Роберт Грейвс

Белая богиня

Robert Graves

THE WHITE GODDESS

Copyright © by The Trustees of the Robert Graves Copyright Trust

All rights reserved

This edition published by arrangement with A. P. Watt at United Agents LLP and the Van Lear Agency LLC

© В. Ахтырская, перевод, примечания, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство Иностранка®

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013

Издательство Иностранка®

Вместо посвящения

Святые неизбывный, вечный ад

Ей исступленно, пламенно сулят,

А мудрецы пророчат ей позор:

Недаром Аполлона хладный взор —

Един закон для них. Но я решил

Ее искать, насколько хватит сил.

Фата-моргане трепетной сродни,

Она вела меня сквозь льды, огни,

По горным тропам, в сумраке лесов

Под уханье насмешливое сов.

Пшеницей спелой кос она влекла,

Мертвенно-бледным мрамором чела,

Рябиной уст, и омутом очей

Лазоревых, и тайною речей.

Малиновка, синица, дрозд спешат

Весной ее восславить. Звездопад,

Луна, ручьи и яблоневый цвет —

В числе ее живительных примет.

Но полночью предзимней, мертвой я

Дерзну и вне пределов бытия

Земного вызывать ее. Готов

Принять я гнев ее и казнь за то.

Предисловие

Приношу глубокую благодарность Филипу и Салли Грейвс, Кристоферу Хоуксу, Джону Ниттелу, Валентину Айрмонгеру, Максу Мэллауэну, Э. М. Парру, Джошуа Подро, Линетт Робертс, Мартину Сеймур-Смиту, Джону Хит-Стаббсу и многочисленным корреспондентам, обеспечившим меня источниками для написания этой книги, а также Кеннету Гею, который помог мне систематизировать и классифицировать их. Однако со времени первой публикации книги, то есть с 1946 г., ни один специалист по древнеирландскому или древневаллийскому языку не предложил мне решительно никакой помощи в разработке моей главной темы, не указал ни на одну ошибку, из тех, что неизбежно вкрадываются в текст, и даже не ответил на мои письма. Я разочарован, но, в сущности, не удивлен. Книга действительно представляет собой весьма странное чтение, однако иначе и быть не может, ведь это первая попытка создать историческую грамматику языка поэтического мифа, и, чтобы добросовестно выполнить свою задачу, мне пришлось смело искать ответы на «загадочные, но лишь кажущиеся неразрешимыми» вопросы, примерами коих изобилует трактат сэра Томаса Брауна «Hydriotaphia, или Погребение в урнах»: «Какую песню пели сирены и под каким именем скрывался среди девиц Ахилл?» И я действительно нашел недвусмысленные ответы на эти и подобные вопросы:

Кто наградил дьявола раздвоенным копытом?

Когда пятьдесят Данаид, каждая неся решето, появились в Британии?

Какой секрет таился в хитросплетениях гордиева узла?

Почему Иегова сначала создал деревья и травы и лишь потом – Солнце, Луну и звезды?

Где обретается премудрость?

Однако было бы нечестно не предупредить читателей о том, что эта книга не только сложная, но и необычная и ее не стоит читать между делом, для досуга или как строго академическое издание. Мне не удалось избавить ее от длинных доказательств, поскольку некоторые читатели моих недавних исторических романов довольно недоверчиво отнеслись к кое-каким неортодоксальным выводам, не подкрепленным ссылками на авторитеты. Теперь они, возможно, убедятся, что магическая формула «бык – телец» или два алфавита деревьев, приведенные в «Царе Иисусе», – не моя фантазия, а результат логического анализа достойных доверия древних источников.

Я утверждаю, что язык поэтического мифа, существовавшего в древности в Средиземноморье и Северной Европе, был языком магическим, неразрывно связанным с широко распространенными религиозными обрядами в честь богини Луны, или музы, причем некоторые из этих обрядов зародились еще в эпоху раннего палеолита. Этот язык поэтического мифа остается языком истинной поэзии – истинной в современном, исполненном глубокой тоски по прошлому смысле «безупречного изначального истока, а не искусственного заменителя». Этот язык претерпел многочисленные искажения на исходе минойской эпохи, когда пришедшие из Средней Азии завоеватели стали заменять матрилинеарные общественные институты патрилинеарными и перекраивать, а то и фальсифицировать мифы, чтобы оправдать происходившие социальные перемены. Потом пришел черед ранних греческих философов, которые чрезвычайно негативно отнеслись к магической поэзии, так как видели в ней угрозу своей новой религии – религии логики. Под влиянием их воззрений и во славу их покровителя Аполлона был создан и навязан миру как последнее новшество в деле духовного просвещения сугубо рациональный поэтический язык (ныне называемый классическим); эта точка зрения возобладала с тех пор в европейских школах и университетах, где мифы стали изучаться только как странные пережитки младенческого возраста в развитии человечества.

Одним из наиболее бескомпромиссных гонителей ранней греческой мифологии предстает Сократ. Мифы пугали или оскорбляли его; он предпочел отвергнуть их и воспитывать свой ум, взяв за образец строгие научные категории, «исследовать первопричину всего сущего – сущего, а не кажимости, и отринуть все мнения, не подкрепленные знанием».

Вот показательный фрагмент из «Федра» Платона:

«ФЕДР. Скажи мне, Сократ, не здесь ли где-то, с Илиса, Борей, по преданию, похитил Орифию?

СОКРАТ. Да, по преданию.

ФЕДР. Не отсюда ли? Речка в этом месте такая славная, чистая, прозрачная, что здесь на берегу как раз и резвиться девушкам.

СОКРАТ. Нет, место ниже по реке, на два-три стадия, где у нас переход к святилищу Агры; там есть и жертвенник Борею.

ФЕДР. Не обратил внимания. Но скажи, ради Зевса, Сократ, ты веришь в истинность этого сказания?

СОКРАТ. Если бы я и не верил, подобно мудрецам, ничего в этом не было бы странного – я стал бы тогда мудрствовать и сказал бы, что порывом Борея сбросило Орифию, когда она резвилась с Фармакеей на прибрежных скалах; о такой ее кончине и сложилось предание, будто она была похищена Бореем. Или он похитил ее с холма Арея? Ведь есть и такое предание – что она была похищена там, а не здесь. Впрочем, я-то, Федр, считаю, что подобные толкования хотя и привлекательны, но это дело человека особых способностей: трудов у него будет много, а удачи – не слишком, и не по чему другому, а из-за того, что вслед за тем придется ему восстанавливать подлинный вид гиппокентавров, потом химер, и нахлынет на него целая орава всяких горгон и пегасов и несметное скопище разных других нелепых чудовищ. Если кто, не веря в них, приступит с правдоподобным объяснением к каждому их виду, пользуясь какой-то своей доморощенной мудростью, ему потребуется долго заниматься этим на досуге. У меня же этого досуга нет вовсе. А причина здесь, друг мой, вот в чем: я никак еще не могу, согласно дельфийской надписи, познать самого себя. И по-моему, смешно, не зная пока этого, исследовать чужое»[1].

Дело в том, что ко временам Сократа смысл большинства мифов, бытовавших в предшествующую эпоху, был забыт или доступен лишь избранным – посвященным в эзотерические религиозные культы, хотя сюжеты мифов по-прежнему оставались предметом религиозного визуального искусства и встречались в волшебных сказках, откуда их заимствовали поэты. Философ, когда ему предлагали поверить в химер, гиппокентавров или крылатого коня Пегаса – а это сплошь недвусмысленные культовые символы пеласгов, – чувствовал необходимость отвергнуть их, поскольку они не существовали в реальном мире, а не имея представления о том, кто такая на самом деле нимфа Орифия и как исторически складывался древний афинский культ Борея, вынужден был ограничиваться неуклюжим натуралистическим объяснением: Орифию-де не похитил Борей – «порывом ветра ее сбросило со здешних скал, и она разбилась о камни».

Всеми проблемами, что упоминает Сократ, я занимался в этой книге и нашел им, по крайней мере на мой взгляд, удовлетворительное объяснение. Будучи человеком не менее «любопытным и упорным», я не могу согласиться с тем, что мне удалось это сделать, благодаря большему, чем у Сократа, везению или просто от нечего делать, как не соглашусь с тем, что понимание языка мифа ничего не дает для самопознания человека. Из того, сколь раздражительным тоном он говорит о «доморощенной мудрости», я заключаю, что он провел немало времени, ломая голову над существованием химер, гиппокентавров и прочих сверхъестественных созданий, но «первопричины их бытия» ускользнули от него, ибо он не был поэтом и не доверял поэтам, а также потому, что, как он признается Федру, он убежденный городской житель, редко бывающий в деревне: «Местности и деревья ничему не хотят меня научить, не то что люди в городе»[2]. А ведь изучение мифологии, как будет показано ниже, основано именно на преданиях, связанных с деревьями, и включает в себя наблюдения над годичным циклом сельскохозяйственных работ.

Отвергнув поэтические мифы, Сократ на самом деле отверг породившую их богиню Луны, которая требовала от мужчины духовной и сексуальной дани женщине. То, что мы называем платонической любовью, то есть бегство философа из-под власти богини в интеллектуальную однополость, на самом деле было сократической любовью. Сократ не мог в качестве оправдания сослаться на собственное невежество: Диотима из Мантинеи, аркадская жрица, волшебством избавившая Афины от чумы, однажды напомнила ему, что мужчине пристало избрать предметом своей любви женщину и что Мойра, Илифия и Каллона – Смерть, Рождение и Красота – составляют триаду богинь, покровительствующих любым актам зарождения новой жизни: физическим, духовным или интеллектуальным. В том фрагменте диалога «Пир», где Платон передает речь Сократа, излагающего мудрые слова Диотимы, торжество внезапно прерывает появление пьяного Алкивиада, который врывается в зал в поисках прекрасного мальчика по имени Агафон и обнаруживает, что тот возлежит на пиршественном ложе рядом с Сократом. Вскоре он во всеуслышание повествует о том, как однажды склонял влюбленного в него Сократа совершить с ним акт содомии, от коего Сократ, однако, воздержался, как приличествует философу, и вполне удовлетворился тем, что на протяжении всей ночи целомудренно обнимал прекрасное тело своего возлюбленного. Если бы Диотима присутствовала на пиру и слышала эти речи, она сделала бы презрительную гримасу и трижды сплюнула бы себе за пазуху[3], так как, хотя богини Кибела и Иштар и допускали храмовую содомию, идеальный гомосексуализм был куда более серьезным проступком, ведь в нем мужской интеллект пытался достичь духовной самодостаточности. Ее месть Сократу, если мне будет позволено так выразиться, за попытку познать самого себя в аполлоновом стиле, вместо того чтобы предоставить выполнение этой задачи жене или возлюбленной, была весьма характерной: она наградила его сварливой женой, а предметом его идеальной склонности сделала того самого Алкивиада, который опозорил его, ибо вырос порочным, безбожным предателем и себялюбцем – несчастьем Афин. Богиня погубила Сократа, заставив выпить сок цветущей белыми зонтиками, с мышиным зловонием, цикуты, растения, посвященного ее ипостаси – Гекате[4]; на такое наказание обрекли его сограждане за развращение юношества. После смерти последователи превозносили его как мученика, и под их влиянием мифы постепенно обретали все более дурную славу, пока наконец не превратились в объект уличных шуток и не получили окончательного «рационального объяснения» в устах Эвгемера Мессенского и его последователей, заклеймивших их как «искажение истории». Например, миф об Актеоне Эвгемер объяснял следующим образом: Актеон, аркадский аристократ, столь самозабвенно любил охоту, что расходы на содержание своры гончих буквально «сожрали» его.

Но даже после того, как Александр Великий разрубил гордиев узел, совершив тем самым деяние, имеющее куда более серьезные моральные последствия, чем обыкновенно полагают, древний язык, не утратив своей чистоты, продолжал существовать в тайных культовых мистериях Элевсина, Коринфа, Самофракии и других, а когда они были уничтожены первыми христианскими императорами, этому древнему языку продолжали обучать и в поэтических школах Ирландии и Уэльса, и на шабашах ведьм[5] по всей Западной Европе. Трансформировавшийся в народную религиозную традицию, он чуть было не зачах на исходе XVII в., и хотя магические по своему воздействию стихи создаются до сих пор, даже в индустриальной Европе, они всегда оказываются скорее плодом вдохновенного, почти безумного возвращения к подлинному праязыку, словно во время чуда на Пятидесятницу – когда апостолы «исполнились Духа Святого и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать», – чем усердного овладения его грамматикой и словарным составом.

Обучение английской поэзии на самом деле должно начинаться не с «Кентерберийских рассказов», не с «Одиссеи», даже не с Книги Бытия, а с «Песни Амергина», древнего кельтского календаря-алфавита, дошедшего до нас в нескольких намеренно искаженных вариантах и кратко суммирующего исконный поэтический миф. Я могу предложить такую предварительную реконструкцию текста:

I am a stag: of seven tines,

I am a flood: across a plain,

I am a wind: on a deep lake,

I am a tear: the Sun lets fall,

I am a hawk: above the cliff,

I am a thorn: beneath the nail,

I am a wonder: among flowers,

I am a wizard: who but I

Sets the cool head aflame with smoke?

I am a spear: that roars for blood,

I am a salmon: in a pool,

I am a lure: from paradise,

I am a hill: where poets walk,

I am a boar: ruthless and red,

I am a breaker: threatening doom,

I am a tide: that drags to death,

I am an infant: who but I

Peeps from the unhewn dolmen arch?

I am the womb: of every holt,

I am the blaze: on every hill,

I am the queen: of every hive,

I am the shield: of every head,

I am the tomb: of every hope[6].

К сожалению, несмотря на присутствие в христианстве сильного мифического элемента, слово «мифический» постепенно стало синонимом «фантастического, абсурдного, исторически недостоверного», хотя фантазия играла незначительную роль в развитии греческих, латинских, палестинских, да и кельтских мифов до тех пор, пока говорившие на нормандском диалекте французского языка труверы не расцветили и не обогатили их множеством несерьезных деталей, превратив в рыцарские романы. Мифы представляют собой убедительные свидетельства древних религиозных обрядов и практик, и мы, безусловно, можем полагаться на них как на исторические данные, если научимся понимать их язык и примем во внимание ошибки переписчиков, сделанные при их фиксации, ложные прочтения забытых ритуалов, а также сознательные искажения, внесенные в них ради утверждения новой политики и морали. Разумеется, некоторые мифы сохранились в куда более первозданном виде, чем другие; так, «Мифы» Гигина, «Библиотека» Аполлодора и древняя часть сказаний, вошедших в валлийскую книгу «Мабиногион», представляют собой значительно более простое чтение, нежели обманчиво незамысловатые хроники Книги Бытия, Исхода, Книги Судей и Книги пророка Самуила. Возможно, величайшая сложность при решении этих мифологических проблем заключается в том, что

Новый бог, суровый воин,

Имя прежнего присвоит[7] —

и что знать имя божества, почитаемого в конкретный исторический период в конкретном месте, далеко не столь важно, как знать природу жертвоприношения, коего требовал бог или богиня. Магические способности тех или иных богов подвергались постоянной переоценке и пересмотру. Например, греческий бог Аполлон, по-видимому, изначально был демоном Мышиного братства в доарийской тотемистической Европе; постепенно, силой оружия, шантажа и обмана, он поднимался в божественной иерархии, пока не сделался покровителем музыки, поэзии и искусств и, наконец, по крайней мере в некоторых областях, даже потеснил своего отца Зевса и узурпировал его верховную власть над Вселенной. В кельтских местностях его отождествляли с Беленосом, богом света и интеллектуальных способностей. Иудейский Иегова имеет еще более сложную историю.

«А зачем сейчас вообще нужна поэзия? В чем ее смысл?» – вопрос, нимало не утративший своей остроты оттого, что его с вызывающим видом то и дело задают болваны и на него с извиняющимся видом то и дело отвечают глупцы. Смысл поэзии – в призывании, заклинании музы, согласно религиозному ритуалу; поэзия нужна, ибо дает возможность ощутить одновременно восторг и ужас, возбуждаемый присутствием музы. А сейчас? Смысл и назначение поэзии сегодня остаются прежними; изменилось лишь ее конкретное использование. Если раньше поэзия служила предостережением мужчине и обязывала его жить в гармонии с окружающими его созданиями, которых надлежало ему считать своею семьей, кровными родственниками, покоряясь желаниям госпожи, хозяйки дома, то теперь она служит упреком мужчине, не внявшему предостережениям, перевернувшему все в доме вверх дном своими пагубными экспериментами в философии, науке и промышленности и навлекшему несчастья на себя и свою семью. Современная цивилизация обесчестила важнейшие символы поэзии. Змея, лев и орел ныне потешают публику в цирке, быка, лосося и вепря закатывают в консервные банки, на скаковых лошадей и борзых делают ставки на ипподромах и стадионах, а священная роща отправилась прямиком на лесопильню. Ныне Луну пренебрежительно называют потухшим спутником Земли, а женщин именуют «вспомогательным административным персоналом». Ныне за деньги можно купить почти все, кроме истины, и почти всякого, кроме одержимого истиной поэта.

Браните меня, если угодно, лисом без хвоста[8]; я никому не служу и выбрал местом своего обитания окраину горной деревушки на острове Мальорка, католической, но антиклерикальной, жизнь в которой по-прежнему подчиняется древнему земледельческому циклу. Поскольку хвоста, то есть соприкосновения с урбанистической цивилизацией, я лишен, все, мною написанное, поневоле воспринимается как нечто извращенное и ненужное теми из вас, кто до сих пор согласен на роль винтика в промышленной машине, – непосредственно, если вы – рабочий, управляющий, торговец или рекламный агент, или опосредованно, если вы – чиновник, издатель, журналист, учитель или сотрудник широковещательной корпорации. Если же вы – поэт, то для вас принятие моей исторической грамматики мифа будет равносильно признанию в неверности богине, – ведь вы выбрали свою профессию, польстившись на обещание работодателей обеспечить вам стабильный доход и досуг, чтобы в свободное от исполнения профессиональных обязанностей время оказывать обожаемой вами богине ценные услуги. Кто я такой, спросите вы, чтобы предупреждать вас: богиня требует или предаться ей безраздельно, или позабыть о ней вовсе? Но неужели я предлагаю вам бросить работу и, за недостатком капитала, осесть на маленьком клочке земли, превратиться в буколических пастухов на отдаленных, устроенных по старинке фермах, подобно Дон Кихоту, который не смог примириться с необходимостью жить в современном мире? Нет, отсутствие хвоста не позволяет мне давать практические советы. Я осмелился только рассмотреть проблему в историческом освещении, а как вы примиритесь с существованием богини, меня не касается. Я даже не уверен, что поэзия – ваш осознанный выбор.

Р. Г.

Дейя,

Мальорка,

Испания

Глава первая

Поэты и менестрели

С тех пор как мне исполнилось пятнадцать, поэзия стала моей главной жизненной страстью и я совершенно сознательно никогда не предпринимал ни одного начинания и не вступал ни в какие отношения, которые противоречили бы поэтическим принципам, чем заслужил репутацию эксцентрика. Проза давала мне средства к существованию, однако прозу я сочинял, чтобы обрести утонченную чувствительность к принципиально иной по своей природе поэзии, а выбираемые мною темы всегда были связаны с важными поэтическими проблемами. Сейчас мне шестьдесят пять, и меня по-прежнему занимает парадокс: как это, несмотря на все гонения, поэзия умудрилась выжить в современном цивилизованном мире? Хотя писание стихов и признают профессией, его не преподают в высших учебных заведениях, а его совершенство неизмеримо никакими критериями, сколь бы приблизительны они ни были. «Поэтами рождаются, а не становятся». Отсюда неизбежно следует вывод, что природа поэзии слишком таинственна, чтобы стать предметом строго научного анализа, и что она представляет собой тайну даже бóльшую, нежели королевская власть, поскольку королями не только рождаются, но и становятся. А в отличие от поэзии, слова покойного короля, произноси их хоть в церкви, хоть в кабаке, мало кого волнуют.

Этот парадокс можно объяснить высоким официальным статусом, который почему-то до сих пор ассоциируется в равной степени и с поэтом, и с королем. Кроме того, поэзия, презирая и отрицая всякий научный анализ, вероятно, берет начало в некоей магии, а магия пользуется сомнительной славой. Наши знания о европейской поэзии, по сути, действительно основаны на магических принципах, рудименты которых на протяжении веков составляли строго хранимую тайну эзотерических культов, однако в конце концов эти принципы были искажены, подвергнуты сомнению и забыты. Ныне лишь в редких случаях поэтам, стремящимся вернуться к духовным истокам, удается наделить свои строки магической силой, как это бывало в древности. Обыкновенно же современное стихосложение напоминает фантастические и заранее обреченные на неудачу эксперименты средневекового алхимика, который тщится превратить низкие металлы в золото, с тою только разницей, что алхимик, по крайней мере, узнавал чистое золото, когда видел и осязал его. Истина в том, что золото можно выплавить лишь из золотой руды, а стихи – лишь из настоящей поэзии. Эта книга посвящена обретению утраченных основ поэтической традиции и властвующим над ними живым принципам поэтической магии.

В основе моих доводов будет лежать детальный анализ двух необычайных поэм валлийских менестрелей XIII в., в которых хитроумно сокрыты ключи к древней тайне.

Чтобы ввести читателя в курс дела, необходимо для начала сообщить ему ряд исторических сведений, а именно пояснить разницу между придворным бардом и странствующим менестрелем Древнего Уэльса. Валлийские барды, то есть ученые поэты – хранители устной традиции, подобно поэтам ирландским, запоминали и тщательно анализировали целый корпус стихотворных сочинений, а затем передавали его своим ученикам, постигавшим у них тайны поэтического ремесла. Современные английские поэты, язык которых развился из живого разговорного языка позднего Средневековья, когда валлийская поэзия уже имела почтенную многовековую историю, могут задним числом позавидовать валлийским бардам. Ведь молодой бард был избавлен от сомнительной необходимости по крупицам собирать поэтические знания в процессе беспорядочного чтения, обсуждения стихов с друзьями, такими же дилетантами, и экспериментов со стихосложением. Впрочем, впоследствии ситуация изменилась, и только в Ирландии «ученый поэт» мог и даже имел право слагать новые стихи в старинном, исконном стиле. Когда валлийские поэты были обращены в христианство в его весьма жестком, консервативном изводе и вынуждены подчиняться церковной дисциплине (этот процесс, как свидетельствуют тогдашние валлийские законы, завершился к концу X в.), их традиция постепенно приняла закосневшие формы. Хотя от ученых поэтов по-прежнему требовали высокого технического мастерства, а так называемый Трон Поэзии был предметом страстного вожделения и соперничества множества поэтов при дворах различных правителей, они обязаны были избегать того, что Церковь не признавала истинным, то есть не позволять поэтическому воображению черпать темы в мифах и аллегориях. Отныне допускалось использование лишь немногих эпитетов и метафор, сходным образом ограничивалось число разрешенных тем и стихотворных размеров, а кинханед (cynghanedd), аллитеративный консонантный повтор с вариациями гласных[9], превратился в тягостное наваждение. Ученые поэты сделались неким подобием придворных чиновников, в обязанности коих входило, во-первых, славить Господа, а во-вторых – восхвалять короля или принца, который в ознаменование их заслуг воздвиг для них Трон Поэзии в своем пиршественном зале. Даже после падения валлийских принцев в конце XIII в. этих жестких и безжизненных поэтических правил все еще придерживались барды – приближенные валлийских аристократических семейств.

Т. Гвинн Джонс[10] писал в «Трудах Общества по изучению валлийских древностей» («The Transactions of the Honourable Society Cymmrodorion») в 1913–1914 гг.: «Немногие данные, которые мы можем почерпнуть из сочинений бардов, относящихся к эпохе вплоть до падения валлийских принцев, указывают на то, что система, детально описанная в Законах[11], по-прежнему сохранялась, но при этом, вероятно, совершенствовалась. Продолжает разрабатываться свод метрических правил, запечатленный в „Красной книге из Хергеста“ („Llyfr Coch Hergest“), а в XV в. в Кармартене проводится айстедвод (Eisteddfod)[12], непосредственно подготовленный этими реформаторскими усилиями… Существуют убедительные свидетельства того, что традиционный выбор тем, также закрепленный этим сводом правил, фактически ограничивающий творчество бардов написанием панегириков и элегий и налагавший запрет на эпические поэмы, распространялся и на придворных бардов (Cogynfeirdd). Их приверженность тому, что они полагали исторически достоверным, возможно, объяснялась давним и безраздельным владычеством над ними Церкви. Они почти не интересовались традиционными сюжетами популярных рыцарских романов, а имена мифических и псевдоисторических персонажей черпали главным образом из „Триад“… Пейзажная и любовная лирика играет лишь незначительную роль в их творчестве и почти не развивается в этот период… Упоминания природы в поэмах придворных бардов редки и небрежны, а если иногда природа все же изображается, то в самых суровых своих проявлениях: когда речь заходит о соперничестве суши и моря, о буйстве зимних бурь, о сжигании на горах весенней растительности. Характеры героев лишь бегло очерчены с помощью эпитетов, ни одно событие не описано подробно. Чтобы изобразить битву, придворным бардам хватает одной-двух строк. По-видимому, теоретическая основа поэзии, в особенности панегирической, заключалась для них в использовании как можно большего числа эпитетов и аллюзий, а также отсылок к сухим историческим фактам, очевидно известным их слушателям. Их произведения не содержали повествования, очень редко можно найти у них что-то, хотя бы отдаленно напоминающее связное описание отдельного эпизода. Именно такова была сущность большинства валлийских стихов, за исключением народных баллад, вплоть до самого недавнего времени.

Напротив, повести и рыцарские романы весьма красочны и строятся вокруг напряженных сюжетов; в них присутствуют даже характеристики персонажей, а фантазия, не скованная накладываемыми на тему и формальную сторону ограничениями, развивается и дает начало творческому воображению».

Эти повести входили в репертуар гильдии валлийских менестрелей, чей статус не определяли Законы; они не числились в друзьях епископов и сильных мира сего и могли писать на любом языке, на любую тему и любым размером. До нас дошло очень мало сведений о структуре и истории создания их гильдии, однако, поскольку молва наделяла их даром гадания и прорицания, а также способностью наводить порчу, сложив сатиру на оскорбителя, можно предположить, что валлийские менестрели – потомки исконных валлийских ученых поэтов, которые либо отвергли покровительство принцев, либо лишились его после завоевания Уэльса кимрами. Кимры, в которых мы привыкли видеть истинных валлийцев и из числа которых выходили гордые придворные барды, представляли собой племенную аристократию бриттского происхождения, угнетавшую неоднородную массу крепостных крестьян – гэлов, бриттов, племена бронзового и позднего каменного века и автохтонное население Уэльса; кимры завоевали Уэльс, вторгшись из Северной Англии в V в. н. э. Менестрели некимрского происхождения бродили из деревни в деревню, с фермы на ферму, развлекая слушателей летом под древесной кроной, а зимой у камелька. Именно они не дали погибнуть необычайно древней литературной традиции, воплощенной главным образом в фольклоре, где сохранились фрагменты не только докимрских, но и догэльских мифов, иногда уходящих корнями в каменный век. Их поэтические принципы кратко обобщаются в одной из триад «Красной книги из Хергеста» («Llyfr Coch Hergest»):

Поэт богат тремя дарами.

Сие есть мифы, власть над словом, сокровищница древних стихов.

Эти две поэтические школы поначалу не соприкасались, так как сытые и нарядные придворные барды не имели права слагать стихи в стиле менестрелей и подвергались наказанию, если заходили в дома простолюдинов. Тощие менестрели в лохмотьях не получали приглашений ко двору и не имели достаточной «поэтической квалификации», чтобы прибегать к сложным стихотворным формам, требуемым от придворных бардов. Однако в XIII в. менестрелям стали покровительствовать нормандско-французские завоеватели, очевидно под влиянием бретонских рыцарей, которые понимали по-валлийски и, услышав некоторые сказания, осознали, что перед ними – более совершенный вариант тех, что были знакомы им дома, в Бретани. Труверы, или «обретшие», перевели их на современный им французский, видоизменили в соответствии с провансальским кодексом рыцарской чести, и в этом новом облике они покорили Европу.

Представители валлийских и нормандских семейств теперь зачастую соединялись узами брака, и не пустить менестреля ко двору владетельного принца отныне было не так-то просто. В поэме, относящейся к началу XIII в., бард Филип Брэдид запечатлел свои словопрения с некими «невежественными рифмоплетами», оспаривавшими его право первым пропеть рождественский гимн их покровителю, принцу Рису Йейянку (Рису Юному), в Лланбадарн-Вауре, в Южном Уэльсе. Принц Рис был ближайшим союзником норманнов. Две поэмы XIII в., которые будут проанализированы ниже, написаны «невежественными рифмоплетами» – невежественными, по крайней мере, в представлении Филипа, твердо знавшего, что такое аристократический поэт. Они носят названия «Câd Goddeu» («Битва деревьев») и «Hanes Taliesin» («Поэма о Талиесине»).

К концу XIV в. литературное влияние менестрелей начинает испытывать даже придворная поэзия, и, согласно различным версиям бардовского устава XIV в. «Триады ремесла» («Trioedd Kerdd»), «прэдиту» («Prydydd»), придворному барду, дозволялось писать любовные поэмы, но не сатиры, пасквили, заклинания, ворожбу и магические баллады. Лишь в XV в. поэт Дэвид ап Гвилим заслужил одобрение, создав новую поэтическую форму – «кавид» («Kywydd»), которая объединяла традиции придворной поэзии и поэзии менестрелей. Как правило, придворные поэты не желали отказываться от устаревших принципов стихосложения и по-прежнему поносили «лживых рифмоплетов» и завидовали их успеху. Звезда придворных поэтов закатилась с упадком их покровителей, они утратили всякий авторитет в результате гражданской войны, когда валлийцы оказались на стороне побежденных, а вскоре после этого предпринятый Кромвелем завоевательный поход в Ирландию лишил влияния тамошних олламов («ollaves»), или ученых поэтов. Возрождение этого института в виде собрания бардов, «горседа» («Gorsedd»), на национальном айстедводе производило впечатление псевдоантичного театрального действа, тем более что его сопровождали превратно понятые в духе романтизма инсценировки друидических обрядов. Однако айстедвод немало сделал для того, чтобы общество не утратило некогда свойственное ему уважение к поэтам, а бардовский Трон по-прежнему остается для участников айстедвода предметом соперничества.

Английская поэзия знает лишь краткий период подчинения дисциплине, подобной своду правил бардов: это классицизм XVIII в., когда поклонники и подражатели Александра Поупа настаивали на строгой регламентации продуманного во всех деталях стиля, размера и «благопристойности» темы. Это строгое подчинение поэтической дисциплине вызвало яростную реакцию в виде «романтического возрождения»; затем последовало частичное возвращение к дисциплине, викторианский классицизм, затем еще более яростная реакция, «модернистская» анархия 1920–1930-х гг. Очевидно, современные английские поэты подумывают добровольно вернуться к дисциплине – не к смирительной рубашке XVIII в. и не к викторианскому сюртуку, а к логике поэтической мысли, которая придает поэзии силу и изящество. Но где им учиться стихотворным размерам, стилю и поэтическим темам? Где им обрести поэтическую власть, которой они могли бы добровольно присягнуть на верность? Все они, вероятно, согласятся с тем, что стихотворный размер – это закон, с которым поэт сверяет свой личный ритм; это своего рода ученические прописи, копируя которые он постепенно вырабатывает свой собственный неповторимый почерк; если поэт отказывается подчиняться этому закону, то индивидуальные особенности его ритма теряют всякий смысл. Поэты, может быть, согласятся со мною и в том, что стиль не должен быть ни слишком искусственным, ни вульгарным. Но как быть с Темой? Кто хоть раз сумел объяснить, почему эта Тема – поэтическая, а эта – нет, если не принимать в расчет такой критерий, как впечатление, производимое ею на читателя?

Обретая утраченные основы поэзии, мы сможем разрешить и тайну Темы: если они до сих пор привлекают и очаровывают нас, значит они подтверждают догадку валлийского поэта Алана Льюиса, высказанную им незадолго до гибели в Бирме в марте 1944 г.: «Единственная тема поэзии – жизнь и смерть… Вопрос в том, что из любимого нами переживет физическую гибель?»[13] Допустим, что для журналиста, балующегося версификацией, существует немало тем, но для поэта, как понимал его призвание Алан Льюис, нет выбора. Элементы этой единственной, бесконечно многообразной Темы можно обнаружить в некоторых древних поэтических мифах – хотя и искаженные в угоду религиозным воззрениям той или иной эпохи, однако неизменно различимые в их общей структуре (я использую слово «миф» в строгом смысле «вербальной иконографии», вне всяких уничижительных коннотаций «нелепых фантазий», которые оно приобрело). Безусловная верность Теме производит на читателя стихов странное впечатление, сродни одновременно восхищению и ужасу, сугубо физические проявления которого заключаются в том, что волосы буквально начинают шевелиться. А. Э. Хаусман[14] предложил простой практический тест, позволяющий выявить истинность поэзии: приподнимаются ли волоски щетины у вас на подбородке, если вы про себя повторяете стихотворение, пока бреетесь? Однако он не объяснил, почему они должны приподниматься.

Древние кельты неукоснительно отличали от простого менестреля поэта, который изначально был также жрецом и судьей и личность которого была неприкосновенна. По-ирландски его называли «филидом» («fili»), «прорицателем», по-валлийски – «дервидом» («derwydd») – «дубовым прорицателем». Это обозначение, возможно, происходит от слова «друид». Даже правители учились у них добродетели. Когда два войска сходились в битве, поэты враждующих сторон вместе удалялись на холм и там со степенной важностью обсуждали ход сражения. В валлийской поэме VI в. «Гододин» («Gododin»)[15] говорится о том, что «доблести мужей брани дают оценку поэты». Противники, которых поэты зачастую останавливали в битве своим внезапным вмешательством, впоследствии с благоговением и радостью принимали их версию сражения, если оно заслуживало увековечения в поэме. И напротив, менестрель был joculator – шут, а не жрец. Он всего лишь подвизался как клиент военной аристократии и не проходил многотрудного профессионального обучения. Он часто превращал свои выступления в некие цирковые номера, представляя героев, подобно комедианту, и выполняя акробатические трюки. В Уэльсе его называли «eirchiad», или просителем, – человеком, не имеющим ремесла, которое давало бы постоянный доход, и зависящим от случайных щедрот военных вождей. Посидоний-стоик[16] упоминает о том, как в Галлии бросили кельтскому менестрелю кошель с золотом, а это происходило еще в I в. до н. э., когда система друидических верований достигла там наивысшего расцвета. Если лесть менестреля казалась его покровителям достаточно угодливой, а песня – достаточно благозвучной и настраивала их отуманенное хмельным медом сознание на благодушный лад, то менестреля щедро вознаграждали золотыми ожерельями и сладкими пирожками; если же нет – на него обрушивался град обглоданных костей. Но пусть кто-нибудь, даже через столетия после того, как жреческие функции ирландского поэта отошли к христианскому священнику, только попробует нанести ему малейшую обиду, и он сложит на оскорбителя сатиру, от которой тот сплошь покроется черными нарывами, а внутренности его растают, как снег, или бросит в лицо обидчику заговоренный пучок травы или соломы, так называемый «клочок безумия», чтобы свести его с ума. Дошедшие до нас образцы стихотворных проклятий, сложенных валлийскими менестрелями, свидетельствуют, что с ними тоже приходилось считаться. С другой стороны, придворным поэтам Уэльса запрещалось писать проклятия и сатиры, и, если их достоинство было оскорблено, они поневоле искали удовлетворения в суде. Согласно своду Законов Х в., касавшихся валлийских «домашних бардов», они могли требовать в качестве возмещения ущерба «девять коров и, сверх того, девять раз по два десятка пенсов деньгами». Число девять указывает на единую в девяти лицах музу, их прежнюю покровительницу.

В Древней Ирландии оллам, или ученый поэт, на пиру сидел рядом с королем и был наделен правом «носить одеяния шести цветов», которого не имел более никто, кроме королевы. Слово «бард», средневековое валлийское обозначение ученого поэта, в Ирландии имело другой смысл и характеризовало «поэта низшего ранга», не взошедшего по «семи ступеням мудрости», которую обретал оллам в процессе трудного двенадцатилетнего обучения. Положение ирландского барда так определяется в дополнении к «Закону о покупках людьми всех сословий всего на свете» («Crith Gabhlach»)[17] VII в.: «В глазах закона бард не обладает ученостью, но лишь острым умом». Однако более поздняя «Книга олламов» (сохранившаяся в составе «Баллимоутской книги»[18] XIV в.) поясняет, что если ученик семь лет постигал поэтическое искусство, то он получал право на, так сказать, «степень бакалавра искусства в области бардовской поэзии без диплома». Это означало, что он запомнил наизусть лишь половину обязательных преданий и стихов, не уразумел сложные правила просодии и стихотворных размеров и не овладел древнегэльским языком. Впрочем, его семилетнее обучение было куда более суровым и сложным, нежели того требовали наставники в поэтических школах Уэльса, где барды соответственно имели более низкий статус. Согласно «Валлийским законам», верховный бард, «пенкерд» («Penkerdd»), считался при дворе лишь сановником десятого ранга, на пирах сидел ошуюю престолонаследника, и ему полагались те же почести, что и главному кузнецу.

Ирландский оллам главным образом стремился найти единственно верное выражение сложной поэтической истины. Он знал историю и мифический смысл каждого слова, которое использовал, и наверняка нисколько не интересовался тем, как оценит обычный человек его творчество. Его занимало только мнение коллег, с которыми он почти всегда обменивался при встрече целой чередой поэтических острот и стихотворных экспромтов. Однако не станем утверждать, будто он всегда хранил верность той самой единственной Теме. Полученное им чрезвычайно широкое образование, включавшее в себя историю, музыку, право, научные и гадательные знания, искушало его, поощряя стихотворные опусы во всех перечисленных областях. Поэтому часто он более почитал Огму, бога красноречия, нежели Бригиту, триединую музу. Нельзя не отметить и следующий парадокс: в то время как средневековый валлийский придворный поэт, вызывавший восхищение, превратился в клиента правителя, к коему обращал он написанные в соответствии с жесткими правилами подобострастные оды, и почти совершенно забыл единственную Тему, презираемый и не имевший постоянного дохода менестрель, казалось бы только потешавший слушателей, сохранил куда большую поэтическую честность и чистоту, несмотря на техническое несовершенство своего стиха.

Англосаксы не имели ученых поэтов, личность которых была бы неприкосновенна, и знали только менестрелей. Английская поэтическая традиция сформировалась благодаря заимствованиям из вторых рук: из нормандско-французских рыцарских романов, из древних британских, галльских и ирландских источников. Этим объясняется отсутствие в сельской Англии инстинктивного благоговения перед поэтическим призванием, испытываемого даже в отдаленнейших уголках Уэльса, Ирландии и Горной Шотландии. Английские поэты чувствуют необходимость просить извинения за свое поприще везде, кроме литературных кругов, а в бюро записи актов гражданского состояния или будучи вызваны в суд в качестве свидетеля предпочитают указывать свой род занятий как «чиновник», «журналист», «учитель», «романист» и так далее, только не «поэт». Даже звание поэта-лауреата было учреждено в Англии лишь в царствование Карла I. (Джона Скелтона наградили в университете лавровым венком за блестящую речь на латыни, а вовсе не потому, что ему покровительствовал Генрих VIII.) Звание поэта-лауреата никак не позволяет влиять на развитие национальной поэзии и не влечет за собой никаких обязательств хранить ее незапятнанной и незамутненной, да и присуждается оно, без всякого конкурса, первым лордом казначейства, а не каким-то научным обществом. Тем не менее многие английские поэты оставили нам образцы исключительного поэтического мастерства, и с XII в. не было ни одного поколения, которое, пусть с оговорками, не хранило бы верность Теме. Дело в том, что хотя англосаксы и лишили власти древнюю бриттскую аристократию, а с нею и поэтов, они не уничтожили крестьянство, и потому преемственность древней бриттской системы праздников не была прервана, даже когда англосаксы приняли христианство. Основой социальной жизни в Англии была не промышленность, а сельское хозяйство, содержание скота на пастбище, охота, и Тема стала скрыто одухотворять народные обряды по случаю праздников, которые отныне именовались Сретением, Благовещением, Майским днем, Ивановым днем, праздником урожая первого августа, Михайловым днем, Днем Всех Святых и Рождеством. Кроме того, ей не давали погибнуть отвергавшие христианство ведьмы, которые на своих тайных шабашах поклонялись богине. Таким образом, англичане, никогда не испытывавшие уважения к поэту, всегда осознавали важность единственной и великой Темы.

Вкратце, Тема представляет собой древнюю, в тринадцати главах с эпилогом историю рождения, жизни, смерти и воскресения бога наступающего года. Центральные главы посвящены его гибели в поединке с богом убывающего года за любовь своенравной и всемогущей триединой богини, их матери, их невесты и плакальщицы, провожающей их в мир иной. Поэт отождествляет себя с богом наступающего года, а свою музу – с богиней; его соперник – его родной брат, его второе «я», его рок. Любая истинная поэзия, выдержавшая практический тест Хаусмана, воспевает тот или иной эпизод, ту или иную сцену этой древней истории, а три ее главных персонажа стали настолько неотъемлемой частью духовного наследия нашего народа, что постоянно властно напоминают о себе в поэзии и даже, в моменты эмоционального стресса, возвращаются в наших снах, параноидальных видениях и галлюцинациях. Рок, или соперник, часто появляется в кошмарах в облике высокого, стройного, смуглого инкуба, или «князя, господствующего в воздухе»[19], который силится утащить сновидца через окно, а когда тот оглядывается, то видит свое тело, неподвижно замершее на постели; впрочем, соперник способен принимать облик и других существ – злокозненных, дьявольских или змееподобных.

Богиня – пленительная, стройная женщина; у нее нос с горбинкой, мертвенно-бледное лицо, алые, словно ягоды рябины, уста, необычайной голубизны глаза и длинные белокурые волосы. Она может внезапно превращаться в свинью, кобылу, собаку, лису, ослицу, ласку, змею, сову, волчицу, тигрицу, русалку или отвратительную ведьму. Ее имена и эпитеты неисчислимы. В историях о привидениях она обычно предстает в облике белой дамы, а в древних религиях, от Британских островов до Кавказа, почитается как Белая богиня. Не могу вспомнить ни одного настоящего поэта, от Гомера до наших дней, который бы по своей собственной воле не отдал ей дань. Можно предположить, что поэтическое ви́дение проходит некую проверку на прочность, когда поэт пытается максимально точно изобразить Белую богиню и остров, над коим она царит. Когда творишь или читаешь истинную поэзию, волосы шевелятся, глаза наполняются слезами, в горле чувствуется ком, кожа покрывается мурашками, вдоль спины пробегает дрожь, и происходит это потому, что истинная поэзия не может обойтись без заклинания Белой богини, или музы, или матери всего сущего, древней властительницы наслаждения и ужаса – паучихи или пчелиной матки, королевы улья, объятия которых несут смерть. Хаусман предложил второй, вспомогательный, тест на истинность поэзии: вызывает ли она то воздействие, о котором писал Китс: «Все, что напоминает мне о ней, пронзает меня, словно копьем». Это еще одно уместное определение Темы. Китс, чувствуя дыхание смерти, писал о своей музе, Фанни Брон, а копье, «взалкавшее крови», – традиционное оружие темного палача, свергающего героя с престола.

Иногда мы ощущаем, как зашевелились волосы при чтении какого-нибудь фрагмента стихотворения, где нет ни действия, ни персонажей, если о ее незримом присутствии достаточно недвусмысленно возвещают стихии: например, когда ухает сова, луна, словно челн, стремительно и плавно несется сквозь облака, деревья медленно колышутся над низвергающимся со скал водопадом, и откуда-то издалека доносится лай собак; или когда колокольный звон разносит в морозном воздухе весть о рождении нового года.

Несмотря на глубокое чувственное очарование, которое мы испытываем от чтения классической поэзии, она не заставляет волосы шевелиться и сердце сжиматься, разве что в тех случаях, когда ей не удается сохранить благопристойную сдержанность, а причина этого кроется в разном отношении классического поэта и истинного поэта к Белой богине. Это не означает, что я отождествляю истинного поэта с романтическим. Прилагательное «романтический» было удобной характеристикой, пока оно означало мистическое благоговение перед женщиной, некогда забытое и вновь принесенное в Западную Европу авторами стихотворных романов, однако впоследствии оказалось запятнано, так как его стали использовать без разбора. Типичный романтический поэт XIX в. был физически слаб, страдал неизлечимыми недугами, наркоманией или меланхолией, отличался чрезвычайной неуравновешенностью и может считаться истинным поэтом, лишь поскольку, как подобает фаталисту, признавал богиню повелительницей собственной судьбы. Классический же поэт, сколь бы талантлив и усерден он ни был, не пройдет этого испытания, ибо видит себя повелителем богини, – а если и ощущает над собою ее власть, то только как недостойную зависимость содержателя от кокетливой и корыстной любовницы. Иногда он и вправду берет на себя роль ее сводника и пытается на потребу публике расцветить свои строки, обильно уснастив их красотами, позаимствованными из истинных стихов. В классической арабской поэзии существует такой прием, как «воспламенение». Он заключается в том, что поэт создает красочную атмосферу, живописуя в прологе рощи, ручьи и трели соловья, чтобы внезапно, пока очарование не рассеялось, перейти к делу – например, к восхвалению мужества, благочестия и великодушия своего покровителя или к мудрым размышлениям о быстротечности и тщете человеческой жизни. В классической английской поэзии это искусственное «воспламенение» может длиться от первой до последней строки.

В последующих главах мы заново откроем ряд более или менее древних священных заклинаний, которые в сжатом виде воплощают несколько последовательных версий Темы. Готов побиться об заклад, что литературные критики, миссия которых – судить о литературе, как свойственно шуту-менестрелю, то есть в зависимости от того, насколько она способна развлечь публику, будут потешаться над моими измышлениями, которые по-английски принято именовать «гнездом кобылы»[20]. А еще бьюсь об заклад, что ученые воздержатся от любых комментариев по поводу моего труда. Но, с другой стороны, что такое ученый? Человек, которому запрещено мыслить самостоятельно под угрозой изгнания из академического учреждения, членом которого он состоит.

Кстати, а что же такое «гнездо кобылы»? Ответ, хотя и несколько туманный, дает Шекспир, впрочем заменяя Одина, изначального героя баллады, святым Витольдом:

Swithold footed thrice the wold.

He met the Night-Mare and her nine-fold,

Bid her alight and her troth plight,

And aroynt thee, witch, aroynt thee![21]

Более полное описание подвига Одина содержится в «Заклинании против ночной кобылы», сочиненном в Северной Англии, по-видимому, в XIV в.:

Tha mon o’micht, he rade o’nicht

Wi’ neider swerd ne ferd ne licht.

He socht tha Mare, he fond tha Mare,

He bond tha Mare wi’ her ain hare,

Ond gared her swar by midder-micht

She wolde nae mair rid o’nicht

Whar aince he rade, thot mon o’micht[22].

Ночная кобыла – одна из жестоких ипостасей Белой богини. Ее гнезда, иногда являющиеся нам в кошмарах, таятся в расщелинах утесов и на ветвях гигантских дуплистых тисов, они свиты из тщательно подобранных веточек, выложены белым конским волосом и перьями птиц, которым молва приписывает пророческий дар, в них копится сор – челюсти и внутренности поэтов. Пророк Иов сказал о ней: «[Она] живет на скале и ночует на зубце утесов и на местах неприступных… Птенцы [ее] пьют кровь»[23].

Глава вторая

Битва деревьев

По-видимому, валлийские менестрели, подобно ирландским поэтам, декламировали свои повествования о героях, рыцарях и приключениях прозой, изредка переходя к стиху под аккомпанемент арфы ради пущего мелодраматического эффекта. Некоторые из этих повествований дошли до нас в неприкосновенном виде, в том числе и со стихотворными дополнениями. В других стихи не сохранились, а иногда от них остались только стихи, как это случилось с произведениями Лливарха Хена (Лливарха Старого)[24]. Самое знаменитое собрание валлийских повестей – это цикл «Мабиногион», обыкновенно считающийся «книгой для юношества», то есть книгой, которую обязан был знать любой ученик менестреля. Сборник «Мабиногион» включен в состав «Красной книги из Хергеста» XIII в. Почти все стихотворные дополнения в нем утрачены. Повести собрания «Мабиногион» входят в стандартный репертуар менестреля, а язык и сюжетные ходы некоторых из них явно были модернизированы в соответствии с новыми вкусами в литературе и морали.

Кроме того, в «Красной книге из Хергеста» содержатся пятьдесят восемь разрозненных стихотворений под общим названием «Книга Талиесина», в том числе и стихотворные дополнения к прозаической «Повести о Талиесине», не включенной в «Мабиногион». Впрочем, первая часть повести сохранилась в рукописи конца XVI в., именуемой «рукописью из Пениардда» и впервые напечатанной в начале XIX в. в составе сборника валлийских древностей «Myvyrian Archaiology»[25] вместе с большинством тех же стихотворных дополнений, хотя и с отклонениями от принятого текста. Леди Шарлотта Гест[26] перевела этот фрагмент, дополнив его материалом двух других манускриптов, и включила в свое знаменитое издание цикла «Мабиногион» (1848). К сожалению, один из этих манускриптов был заимствован из библиотеки Йоло Моргануга[27], антиквара XVIII в., заслужившего известность «исправлениями и дополнениями» старинных валлийских текстов, поэтому ее версию нельзя считать бесспорной, хотя данную рукопись до сих пор не признали поддельной.

Краткое содержание повести таково. Тегид Фоель, благородный муж родом из Пенлинна, женат на Каридвен, или Керридвен, и имеет двоих детей – Крейрви, самую прекрасную девочку, и Авагду, самого безобразного мальчика на свете. Они живут на острове посреди озера Тегид. Чтобы заставить окружающих забыть об уродстве Авагдду, Керридвен решает наделить его необычайной мудростью. Для этого по рецепту мага и чернокнижника Вергилия Толедского (героя романа XII в.) она сварила котел напитка, дарующего вдохновение и мудрость, который должен был кипеть на медленном огне ровно год и один день. Весна сменяла зиму, лето – весну, осень – лето, а Керридвен все добавляла и добавляла в зелье волшебные травы, собранные под благодетельным влиянием тех или иных планет. Отлучившись за травами, Керридвен велела помешивать зелье в котле маленькому Гвиону, сыну Гуранга из прихода Лланвайр, что в Кэйриньоне. Год близился к концу, и вдруг из котла выплеснулись три капли кипящего зелья и упали маленькому Гвиону на палец. Он пососал обожженный палец, тотчас понял смысл всего сущего в прошлом, настоящем и будущем и уразумел, что должен остерегаться коварства Керридвен, вознамерившейся убить его, как только он завершит порученное. Он бежал от нее, а она кинулась за ним в погоню в облике отвратительной, громко завывающей ведьмы. Вкусив волшебного зелья, он превратился в зайца; тогда она обернулась борзой. Он бросился в реку и принял обличье рыбы, она обернулась выдрой. Он вознесся в воздух малой птицей, она обернулась ястребом. Он превратился в зернышко провеянной пшеницы на полу амбара; она обернулась черной курицей, разгребла пшеницу лапами, нашла его и проглотила. Приняв свой истинный облик, она обнаружила, что носит Гвиона под сердцем, а спустя девять месяцев разрешилась им от бремени. Ей не хватило духу убить его, ибо он был прекрасен, и потому она положила его в кожаную суму, затянула ремни и бросила младенца в море за два дня до майского праздника. Волны унесли его на плотину, защищавшую королевство Гвиддно Гаранхира[28] от вод залива Кардиган, между городами Абердифи и Абериствис, где его спас принц Эльфин, сын Гвиддно и племянник Мэлгуна Гвинеддского (властителя Северного Уэльса), который пришел на плотину ловить сетью рыбу. Эльфин, хотя и остался без улова, счел себя вполне вознагражденным за труды и дал Гвиону новое имя – Талиесин, означающее либо «драгоценность», либо «прекрасное чело» и дающее автору повод для многочисленных каламбуров.

Когда Мэлгун, король Гвинедда, пленил Эльфина и заточил его в столице своих владений Диганви (возле Лландидно), маленький Талиесин отправился его выручать и, проявив сверхъестественную мудрость и посрамив всех придворных бардов Мэлгуна, числом двадцать четыре, – подобострастных бардов Мэлгуна упоминает Ненний[29], британский историк VIII в., – и их предводителя, верховного барда Хейнина, добился его освобождения. Сначала он наложил на бардов магическое заклятие, отчего те принялись оттопыривать пальцами губы и бубнить: «Блерум-блерум», словно малые дети, а потом прочитал вслух длинную поэму-загадку, которую они не смогли разгадать и которой будет посвящена глава пятая. Поскольку в «рукописи из Пениардда» изложена неполная версия повести, не исключено, что в изначальном варианте присутствовала и разгадка, подобно тому как она приводится в историях о Румпельштильцхене, Том-Тит-Тоте[30], Эдипе и Самсоне. Впрочем, судя по другим стихотворным дополнениям к прозаическим валлийским повестям, Талиесин продолжал издеваться над невежеством и тупостью Хейнина и прочих бардов и так и не открыл им отгадку.

В изложении леди Шарлотты Гест история достигает своего апогея, когда маленький Талиесин загадывает бардам другую загадку, начинающуюся словами:

Отгадайте, что это:

Могущественное создание, жившее до Потопа,

Без плоти, без костей,

Без жил, без крови,

Без головы, без ног…

В поле, в лесу…

Без кистей, без ступней.

Оно столь широко,

Что может окутать всю землю,

Никто не произвел его на свет,

Никто не видал его…

Талиесин называет отгадку: «Ветер», и почти одновременно в зал врывается яростный порыв ветра, после чего испуганный король приказывает привести Эльфина из темницы, а Талиесин магическими заклинаниями освобождает его от оков. В более ранней версии буря, видимо, поднималась, едва только взмахивал плащом его сотоварищ Авагдду, или Морвран; точно так же взмахом плаща вызывал бурю его ирландский двойник Марван в раннесредневековых «Трудах Великой академии бардов»[31], имеющих большое сходство с «Повестью о Талиесине». «Ветер проник за пазуху каждому барду и поднял их на ноги». В сжатом виде эта загадка приведена в сочинении «Flores» Беды Достопочтенного[32], автора, удостоившегося похвалы в одной из поэм «Книги Талиесина»:

«Dic mihi quae est illa res quae caelum, totamque terram replevit, silvas et sirculos confringit… omnia-que fundamenta concutit, sed nec oculis videri aut [sic] manibus tangi potest.

[Ответ] Ventus»[33].

Здесь невозможно ошибиться. Однако, поскольку этому изречению Талиесина не предпослан формальный императив «Dychymig Dychymig» (загадай загадку) или «Dechymec pwy yw» («Отгадай, что это»)[34], то комментаторы просто отказываются интерпретировать его как загадку. Некоторые полагают, что это таинственный набор бессмысленных словес, некий средневековый опыт в жанре нонсенса, предвосхищающий Эдварда Лира и Льюиса Кэрролла и призванный насмешить читателя. Другие придерживаются мнения, что ему все-таки свойствен какой-то мистический смысл, связанный с друидическим учением о переселении душ, но смиренно признают, что им его не разгадать.

И тут я должен попросить извинения за свое безрассудство, ведь я избрал тему, заниматься которой, возможно, не имею права. Я не валлиец, в лучшем случае я могу считать себя почетным валлийцем, так как ел лук-порей в День святого Давида, когда служил в полку Королевских валлийских стрелков[35]. Хотя я с перерывами прожил в Уэльсе несколько лет, я не владею даже современным валлийским, и я не историк-медиевист. Однако мое призвание – поэзия, и я согласен с валлийскими менестрелями, что первый дар, который судьба приносит поэту, – знание и постижение мифов. Однажды, когда я мучительно старался понять, в чем же заключается тайна древневаллийского мифа «Битва деревьев» («Câd Goddeu», «Кад Коддай»), в котором Араун, владыка Аннуна («Неизмеримой Бездны»), выступил против двух сыновей богини Дон, Гвидиона и Аматона, я испытал озарение, подобное выпавшему на долю Гвиона из Лланвайра. Из котла вылетели несколько капель волшебного зелья, дарующего вдохновение, и я внезапно осознал, что если снова возьмусь расшифровывать загадку Гвиона, которую не перечитывал со школьной скамьи, то увижу в ней какой-то новый смысл.

Битва деревьев «началась по вине чибиса, оленя и пса из Аннуна». В древневаллийских «Триадах», собрании нравоучительных или традиционных афористических сентенций, каждая из которых основана на сходстве трех понятий, битва деревьев названа «одной из трех потешных битв Британии». А «Повесть о Талиесине» включает в себя длинную поэму, или несколько поэм, объединенных под названием «Битва деревьев» («Câd Goddeu»), которые кажутся не менее бессмысленными, чем «Поэма о Талиесине», ибо их фрагменты сознательно перетасовали. Привожу поэму в переводе Д. В. Нэша, выполненном в середине Викторианской эпохи и хотя, насколько мне известно, не заслуживающем доверия, но единственно доступном мне в настоящее время. Оригинал написан короткими рифмующимися строками, причем одна рифма повторяется на протяжении десяти – пятнадцати строк. Из них в поэму, давшую название всей «сборной конструкции», непосредственно входит менее половины, и их необходимо скрупулезно вычленить из пестрого целого, чтобы объяснить их связь с загадкой Гвиона. Запаситесь терпением!

Câd Goddeu (Битва деревьев)

Каких только обличий я ни принимал,

Прежде чем обрел подходящий облик.

Я был узким лезвием меча.

(Я поверю в это, когда узрю его пред собою.)

5 Я был каплей в воздушной стихии.

Я был сияющей звездой.

Я был словом, написанным в книге.

Изначально я был книгой.

Я был светом лампады.

10 Полтора года.

Я был мостом

Через трижды двадцать рек.

Я взмывал в поднебесье орлом.

Я был ладьей в море.

15 Я был полководцем в битве.

Я был завязкой на свивальнике младенца.

Я был мечом в руке.

Я был щитом в сражении.

Я был струной арфы,

20 На целый год заключенной колдовством

в пену на воде.

Я был кочергой в огне.

Я был деревом в лесной чаще.

Нет ничего, чем бы я ни побывал.

25 Я сражался, хотя и мал был,

В битве, именуемой Годдай Бриг,

На глазах властителя Британии,

Повелевающего множеством кораблей.

Жалкие барды притворяются,

30 Они притворяются ужасным чудовищем,

Стоглавым,

Одна кровопролитная битва

У корней языка,

А другая —

35 В глубине мозга.

Жаба, лядвеи коей

Усеяны сотней когтей,

Пятнистый змей с гребнем на спине,

Наказующий во плоти

40 Сотни душ за грехи.

Я был в Каер Февэннедд,

Туда устремились травы и деревья.

Их видели странники,

А воины дивились

45 Возобновлению боев,

Подобных тому, к которому подстрекал Гвидион.

К небесам,

И к Христу, Всемогущему Господу,

Возносят они мольбы

50 О спасении.

Если бы Господь ответил,

Посредством заклинаний и магического искусства,

Примите облик главных деревьев,

Постройтесь для битвы

55 И удержите от сражения

Неопытных воинов.

Когда на деревья наложили заклятье,

У них появилась надежда

Отвратить от себя коварный замысел,

60 Вырваться из окружения огней…

Лучше приходится тем трем, кто в полном согласии

Веселится в тесном кругу,

Пока один повествует

О Всемирном потопе,

65 И распятии Христа,

И близящемся дне Страшного суда.

Ольховые деревья в первом ряду

Бесстрашно бросились на врага.

Ива и рябина

70 Медлили стать в строй.

Слива – дерево,

Которое невзлюбили люди.

Такова же и мушмула,

Изнемогающая от тяжкого труда.

75 Бобы, скрывающие под своей сенью

Сонмы призраков.

Малиною

Не насытиться.

Укрыты от бед надежно

80 Бирючина и жимолость,

А в свое время и плющ.

Храбро бьется утесник.

Вишней пренебрегли.

Береза, хотя и великолепна,

85 Поздно явилась на поле брани;

Однако не из трусости,

А из-за богатырского роста.

Облик… —

Поистине дикарский и варварский.

90 Сосна в суде,

Несравненная воительница,

Восхваляемая мною

В присутствии королей,

Вязы – ее подданные.

95 Она ни на фут не отступает,

Но бросается в гущу сражения,

Там наносит удар и последние ряды сокрушает.

Орешник – судья,

Плоды его – твое приданое.

100 Бирючина благословенна.

Несокрушимые полководцы —

… и шелковица.

Благоденствие – удел бука.

Темно-зеленый остролист

105 Был очень храбр:

Защищался шипами и справа и слева,

Ранил руки.

Тополям-долготерпеливцам

В битве нанесли ужасные увечья.

110 Ограбленный папоротник;

Ракитник и его потомство:

Дрок не знал приличий,

Пока его не усмирили.

Вереск подавал утешение

115 Страждущим.

Черешня преследовала.

Быстроногий дуб,

От его поступи дрожали небо и земля,

«Страж врат, заступник от врагов», —

120 Именуют его повсюду.

Сноп дикой гвоздики

Был предан огню.

Других отринули

По причине ужасных ран,

125 Нанесенных им

На поле брани.

Преизрядно гневался…

Жесток угрюмый ясень.

Робок каштан,

130 Отвергающий блаженство.

И настанет кромешная тьма,

И содрогнутся горы,

И разверзнется очищающее огненное горнило,

Но сначала восстанет из пучины неизмеримая волна,

135 А когда раздастся крик —

Оденутся новой листвой кроны буков,

Преображаясь, вновь оживая;

Спутаны ветви в верхушке дуба.

Из песни о Мэлдерве[36]

140 Улыбалась в тени утеса

Весьма бесстрастная груша.

Не смертной женою

От смертного мужа

Рожден я;

145 Из девяти различных даров,

Из плода плодов,

Из плодов Господь сотворил меня,

Из цветов горной примулы,

Из почек деревьев и кустарников,

150 Из земли земной стихии.

Создавая меня из цветов крапивы,

Из воды девятого вала,

Мат вызвал меня волшебством,

И тогда я

155 Стал бессмертным.

Волшебством создал меня Гвидион,

Великий маг бриттов,

Ирис, Ирун,

Ирон, Медрон[37],

160 Постигнув мириады тайн,

Я стал равен ученостью Мату…

Я знаю, когда кесарь был

Наполовину сожжен.

Я владею исчислением звезд,

165 Живших до того, (как была создана) земля,

Из которой я появился на свет,

Я знаю, сколько существует миров.

В обычае всякого искусного барда —

Восхвалять свою родную землю.

170 Я играл в Ллухауре,

Я почивал на королевском пурпуре,

Не я ли делил уютное ложе

с Диланом Эйл Мором[38],

Меж колен

175 Принца,

На двух тупых копьях?

Когда с небес низверглись

В пучину потоки,

Обрушились яростно.

180 (Мне ведомо) четырежды по двадцать песен,

Дарующих им наслаждение.

Нет никого, ни юнца, ни старца,

Ни одного певца,

Никого, ни одного барда, кроме меня,

185 Кто знал бы все девятьсот,

Что известны мне и повествуют о мече, испившем крови.

Честь ведет меня.

Полезная ученость – дар Господа.

(Мне ведомо) убийство вепря,

190 Его появление, его исчезновение,

Языки, что ему известны.

(Мне ведом) свет, коему имя – Великолепие,

И число всевластных огней,

Что испускают пламенные лучи

195 Высоко над пучиной.

Я был пятнистой змеей на холме;

Я был гадюкой в озере;

Я побывал и злосчастной звездой.

Я был мельничным жерновом (?).

200 Мой плащ ал.

Я не изрекаю злых пророчеств.

Четырежды двадцать облачков дыма всякому,

Кто возжелает унести их:

И миллион ангелов

205 На острие моего ножа.

Прекрасна соловая лошадь,

Но в тысячу раз лучше

Моя чалая,

Быстрая, словно чайка,

210 Которая не может миновать меня

Меж морем и берегом.

Не превосхожу ли я всех на кровавом поле?

Доля моя в добыче стократна.

Венец мой – из красных каменьев,

215 Из золота обод моего щита.

Не было и не известно никого,

Кто бы сравнялся со мною,

Кроме Горонви

Из долин Эдриви.

220 Белоснежны и долги мои персты,

Давно прошло время, когда я был пастухом.

Я странствовал по всему миру,

Прежде чем обрел ученость.

Я путешествовал, я обошел всю землю,

225 Я засыпал на множестве островов,

Я обитал во множестве городов.

Ученые друиды,

Вы пророчествуете об Артуре?

Или вы превозносите меня,

230 И распятие Христа,

И близящийся день Страшного суда,

А один повествует

О Всемирном потопе?

Золотое ожерелье, оправленное в золото,

235 Даровано мне;

И я наслаждаюсь им, благодаря

Утомительному труду златокузнеца.

Проявив немного терпения, можно отделить большинство строк поэмы о битве деревьев от составляющих четыре или пять других стихотворений, вместе с которыми они были ошибочно переписаны. Ниже я в виде эксперимента предлагаю свою реконструкцию сравнительно простых для понимания фрагментов поэмы, оставив пропуски на месте более сложных. Почему я выбрал такой, а не иной вариант, станет ясно в свое время, когда я начну обсуждать смысл аллюзий, содержащихся в поэме. Я использовал балладный размер как наиболее подходящий английский эквивалент оригинала:

Битва деревьев

Из замка Февэннедд               (строки 41–42)

Я взирал, онемев,

На дивное войско

Трав и дерев.

Сие чудо исторгло               (строки 43–46)

У ратников стон:

«Уж не начал ли снова

Войну Гвидион?»

Разгорелись две битвы:               (строки 32–35)

У корней языка

И глубоко в мозгу.

Чья победа близка?

Ольху – нет ей равных –               (строки 67–70)

Не устрашить,

Ива, рябина

Медлят в битву вступить.

Остролист не отступит               (строки 104–107)

В бою ни на шаг;

Шипами его

Поражен грозный враг.

Дуб только шагнет –               (строки 117–120)

И дрожит небосвод.

Повсюду зовется

Он «стражем ворот».

И плющ, и утесник –               (строки 82, 81, 98, 57)

Крепкий воинам щит.

Орешник-судья

Судьбы брани вершит.

Необузданна [пихта?],               (строки 88, 89, 128, 95, 96)

Ясень в битве жесток.

Один остановит

Вражьей рати поток.

Как знати пристало,               (строки 84–87)

Береза на бой

Явилась последней,

Не спеша стала в строй.

У вереска тополь               (строки 114, 115, 108, 109)

Утешенья просил,

От ран изнемог он,

Лишившийся сил.

Тополя-братья               (строки 123–126)

Как один сметены

Сталью холодной

И вихрем войны.

Средь вязов-дружинников               (строки 127, 94, 92, 93)

На врага виноград

Бросается яро,

Увенчан стократ.

Робеют, в укрытье               (строки 79, 80, 56, 90)

Таясь дотемна,

Жимолость, бирючина

И с ними сосна.

Маленький Гвион пояснил, что описывает не изначальную битву деревьев, но некое ее продолжение:

«Уж не начал ли снова

Войну Гвидион?»

Комментаторы, приведенные в замешательство этими внешне бессвязными стихами, обыкновенно довольствуются следующим объяснением: кельтская традиция наделяла друидов магической способностью превращать деревья в воинов и отправлять их на битву. Однако, как впервые заметил в своих «Кельтских исследованиях» (1809) преподобный Эдвард Дэвис, блестящий, но безнадежно запутавшийся валлийский ученый начала XIX в., битва, изображенная Гвионом, – это не потешный бой, да и вообще не реальное сражение, а некая интеллектуальная схватка, происходящая в сознании и на устах ее хорошо образованных участников. Дэвис также подчеркнул, что во всех кельтских языках одним и тем же словом обозначаются деревья и буквы, что друидические школы располагались в лесах и рощах, что значительная часть друидических мистерий предполагала манипуляции с прутиками различных деревьев и кустарников и что древнейший ирландский алфавит Бет-Луш-Нион («Береза-Рябина-Ясень») назван по трем наименованиям деревьев, начальные буквы которых образуют последовательность алфавита. Дэвис двигался в правильном направлении, и хотя вскоре он начал заблуждаться, поскольку не осознал компилятивный характер поэм и перевел их, абсолютно исказив смысл в соответствии с собственными представлениями о здравом и логичном, его наблюдения помогут нам реконструировать текст фрагмента, описывающего спешащие на битву деревья и травы:

Отречься от счастья               (строки 130 и 53)

Судьба им велит,

Превратившись в магический

Алфавит.

В следующих строках, по-видимому, содержится вступление к описанию битвы, какой ее увидел Гвион:

Буки оделись               (строки 136–137)

Зеленой листвой,

Забыв зимний холод

И плен снеговой.

Если бук торжествует,               (строки 103, 52, 138, 58)

Хоть в плену колдовства

Дуб, сильный воин, —

То надежда жива!

Если это хоть что-то означает, то только то, что в Уэльсе возрождаются литература и ученость. Слово «beech» («бук») традиционно использовалось в качестве синонима слова «литература». Например, английское слово «book» («книга») происходит от готского слова, означающего «буквы», и, как и немецкое существительное «Buchstabe» («буква»), этимологически родственно слову «beech» («бук»), поскольку таблички для письма изготавливались из букового дерева. Как писал Венанций Фортунат[39], епископ и поэт VI в.: «Barbara fraxineis pingatur runa tabellis» («Да будут варварские руны нанесены на буковые таблички»). «Дуб в плену колдовства» – это, видимо, указание на древние тайны поэзии: как я уже упоминал, слово «derwydd», или «друид», или «поэт», первоначально значило «дубовый прорицатель». В одной древней корнуэльской поэме описывается, как друид Мерддин, или Мерлин, ранним утром отправился вместе со своим черным псом на поиски «glain»[40], или волшебного змеиного яйца (возможно, окаменевшего морского ежа наподобие тех, что находят в захоронениях железного века), кресс-салата и северницы (herbe d’or) и срезал самую высокую ветку в кроне дуба. Гвион, в строке 225 обращающийся к своим собратьям-поэтам «друиды», говорит здесь: «Древние тайны поэзии едва не погубила длительная враждебность Церкви, однако теперь, когда литература процветает вне монастырских стен, у них появилась надежда».

Он упоминает других участников битвы:

Несокрушимые полководцы —

[?] и шелковица…

Вишней пренебрегли…

Черешня преследовала…

Весьма бесстрастная груша…

Малиною

не насытиться…

Слива – дерево,

Которое невзлюбили люди…

Такова же и мушмула…

С точки зрения поэзии все эти характеристики кажутся бессмысленными. Малиной вполне можно насытиться; сливу любят; древесина груши горит столь ярко, что на Балканах ее часто используют вместо кизила для разведения сигнальных огней; из шелковицы не изготавливают никакого оружия; вишней никогда не пренебрегали, а во времена Гвиона она ассоциировалась с Рождеством в широко распространенной версии Евангелия Псевдо-Матфея. Черешня никого не «преследовала». Совершенно очевидно, что эти восемь наименований садовых фруктовых деревьев и еще одно, утраченное, вместо которого я подставил «пихта», были коварно изъяты кем-то из следующего загадочного фрагмента поэмы:

Из девяти различных даров,

Из плода плодов,

Из плодов Господь сотворил меня… —

и заменены названиями девяти лесных деревьев, которые действительно вышли на поле брани.

Трудно сказать, является ли история «плодового человека» частью «Битвы деревьев» или это некая речь персонажа, поэтическая попытка представиться, подобная четырем другим, в жестоко перепутанном виде вошедшим в состав «Битвы деревьев»: их явно произносят Талиесин, богиня цветов Блодуэд, мифический предок кимров Ху Гадарн[41] и бог Аполлон. В целом я склонен считать, что история «плодового человека» на самом деле неотъемлемая часть «Битвы деревьев»:

Девять даров               (строки 145–147)

Ниспослал мне Господь:

Девяти деревьев

Я кровь и плоть —

Сливы, айвы,               (строки 71, 73, 77, 83,

Шелковицы, рябины,               102, 116, 141)

Черешни, черники,

Вишни, груши, малины.

Внимательно изучив деревья, составляющие ирландский алфавит Бет-Луш-Нион, с которым, очевидно, был хорошо знаком автор поэмы, нетрудно восстановить исходные названия девяти деревьев, замененных фруктовыми. Разумеется, трудно «насытиться» невкусными терновыми ягодами. Это бузина, печально известная тем, что плохо горит, зато с давних пор славящаяся в народной медицине как средство от лихорадки и различных ожогов, «весьма бесстрастна». Это приносящий несчастье боярышник и «подобный ему» терновник – «деревья, которые невзлюбили люди», и вместе с тисом, деревом лучников, они составляют триаду «несокрушимых полководцев». По аналогии с дубом, из древесины которого вырубали наносящие сокрушительные удары палицы, с тисом, из древесины которого вытачивали смертоносные луки и рукояти кинжалов, с ясенем, из древесины которого вырезали разящие без промаха копья, и с тополем, древесина которого шла на изготовление крепких щитов, я предположил, что вместо «преследующей» черешни в оригинале был упомянут «беспокойный тростник», из стеблей которого выходили древки стремительных стрел. Ирландские поэты считали тростник деревом.

«Я», которым пренебрегли, ибо он мал, – это сам Гвион, над его детским обликом насмехались Хейнин и его сотоварищи-барды. Впрочем, возможно, он произносит эту речь от имени еще одного дерева – омелы, которая в древнескандинавском мифе убивает солярного бога Бальдра за то, что ею пренебрегли, сочтя ее слишком юной, чтобы поклясться не причинять ему вреда. Хотя в древнеирландской религии нет никаких свидетельств существования культа омелы и омела не включена в древесный алфавит Бет-Луш-Нион, для друидов Галлии, которые заимствовали принципы своего учения из Британии, омела была важнейшим деревом, а следы омелы обнаружены вместе с дубовыми ветвями в гробе из выдолбленного дерева в погребении бронзового века в Гристорпе, возле Скарборо, в графстве Йоркшир. Следовательно, Гвион мог опираться скорее на британскую традицию первоначальной «Битвы деревьев», нежели на познания, почерпнутые в среде ирландских ученых.

В поэме упоминаются еще три дерева:

Ракитник и его потомство…

Дрок не знал приличий,

Пока его не усмирили…

Робок каштан…

Дрок усмиряют разжигаемыми весной кострами, чтобы его молодые побеги могли щипать овцы.

Робкий каштан не входит в ту же категорию деревьев-букв, что и участники битвы; не исключено, что строка, в которой он упомянут, есть часть другой поэмы, включенной в «Битву деревьев» и описывающей, как прелестная Блодуэд («обликом подобная цветку») была сотворена из цветов и бутонов магом Гвидионом. Эту поэму нетрудно выделить из состава «Битвы деревьев», хотя одна или две строки в ней, по-видимому, утрачены. Их можно восстановить, используя параллельные строки:

Из девяти различных даров,               (строки 145–147)

Из плода плодов,

Из плодов Господь сотворил меня.

«Плодового мужчину» создают из девяти различных фруктов и ягод, а «цветочную женщину» соответственно из девяти различных цветов. Пять из них названы в «Битве деревьев». Еще три – ракитник, таволга и цветок дуба – упомянуты в повествовании о тех же событиях в сказании о Мате, сыне Матонви. Девятым, вероятно, был боярышник, поскольку Блодуэд – это другое имя Олуэн, королевы мая, согласно повести о Кулухе и Олуэн, дочери Боярышника, или Майского Дерева. Впрочем, не исключено, что это был клевер с белыми цветами.

Поэма о Блодуэд

Не смертной женою               строка 142

От смертного мужа               строка 144

Рождена я, но магом               строка 156

Гвидионом премудрым               строка 157

Из цветов, чудных, ярких,               строка 143

Сотворена:               строка 149

Из примулы горной,               строка 148

Ракитника, таволги, из дикой гвоздики               строка 121

Создана,

Из бобов, таящих               строка 75

Под сенью своею белых призраков сонм,

стихии земной               строка 76

Племена.               строка 150

Девятью дарами девяти цветов –               строка 152

Крапивы, дуба, терна,               строка 129

Робкого каштана –               [146

Я наделена.               145]

Из цветов мое тело маг Гвидион создал.               строка 149

Персты мои долги и белы,               строка 220

Словно девятый вал.               строка 153

В Уэльсе и в Ирландии примула считается растением эльфов и фэйри, а в английском фольклоре символизирует распутство (сравните «the primrose path of dalliance»[42], «тропу праздности, утопающую в примулах», в «Гамлете», «the primrose of her wantonness», «примулу ее распутства», в стихотворном сборнике «Золотое руно» Брэтвейта[43]). Точно так же Мильтоновы «yellow-skirted fayes»[44], «феи в желтых одеяниях», носили цвета примулы. «Дикая гвоздика», собственно «куколь посевной», – это «плевелы» из притчи, что диавол посеял между пшеницей[45]. Бобы традиционно ассоциируются с призраками: недаром Плиний в «Естественной истории» замечает, что души умерших переселяются в бобы, и посему в Древней Греции и Риме существовало гомеопатическое средство защиты от привидений – в них полагалось плеваться бобами. По словам шотландского поэта Монтгомери[46] (1605), ведьмы отправлялись на шабаш, оседлав стебли бобов или фасоли.

Но вернемся к «Битве деревьев». Хотя ирландские поэты считали папоротник «деревом», «ограбленным» папоротник стал, видимо, потому, что у него похитили фантастические папоротниковые семена, которые могут сделать своего обладателя невидимым и наделить его другими магическими способностями. Вызывает сомнения дважды упомянутая «бирючина». В ирландской «поэтической дендрологии» бирючина не играет особой роли и не именовалась «благословенной». Возможно, во второй раз, в строке 100, в облике бирючины скрывается дикая яблоня, дерево, которое скорее склонно улыбаться в тени утеса и служит эмблемой защищенности, укрытия, ибо с дикой яблоней всегда ассоциируется Олуэн, веселая Афродита валлийской легенды. Строка девяносто девять («Плоды его – твое приданое») никак не может относиться к орешнику. Согласно воззрениям, бытовавшим во времена Гвиона, лишь два фруктовых дерева наделяли невесту приданым: кладбищенский тис, ягоды которого осыпали церковную паперть, где всегда совершалось венчание, и кладбищенская рябина, часто заменявшая тис в Уэльсе. Полагаю, речь в «Битве деревьев» должна идти о тисе; его ягоды высоко ценились за сладкий, вяжущий вкус. В ирландской поэме Х в. «Отшельник и король» Марван, брат короля Гуйре Коннахтского, восхваляет их как чудесное яство.

Оставшиеся строфы поэмы в виде эксперимента можно реконструировать так:

Ограбил я папоротник,               (строки 110, 160, 161)

Я все тайны постиг,

Мудрый Мат ап Матонви

Не столь был велик.

Прославились в битвах               (строки 101, 71–73, 77, 78)

Терн, чьи горьки плоды,

И боярышник, сходный с ним,

Вестник беды.

Тростник быстроногий,               (строки 116, 111–113)

Ракитник, его чада,

И дрок, прежде буйный,

А ныне – отрада.

Наделявший приданым               (строки 97, 99, 128, 141, 60)

Тис стоял в стороне,

С бузиною, что долго

Не сгорает в огне,

И с яблоней дикой

В тени под скалой –               (строки 100, 139, 140)

Из «Песни о Мэлдерве»

Насмешницей злой.

Хоть со мной не считались –     (строки 83, 54, 25, 26)

Так я был мал, —

Я в битве деревьев

Славу снискал.

Хотя ракитник не кажется воинственным, древнеримский поэт Граттий[47] утверждает, что из древесины высокого ракитника с белыми цветами, вида «Genista Altinates», в древние времена часто изготавливали древки копий и дротиков: именно они и составляют, по-видимому, его потомство. Дословное название битвы деревьев «Goddeu Brig», упомянутое в последней строфе, означает «древесные кроны». Оно весьма озадачивало комментаторов, полагавших, что «Câd Goddeu» – битва деревьев – происходила на территории графства Шропшир (по-валлийски «Goddeu», Годдай, дословно «деревья»). «Песня о Мэлдерве» («Gorchan Maelderw», дословно «Заклинание Мэлдерва») – длинная поэма, приписываемая поэту VI в. Талиесину, который, по преданию, настоятельно рекомендовал ее в качестве классического произведения коллегам-бардам. Яблоня в поэзии была символом бессмертия, и потому здесь она изображена вырастающей из заклинаний Талиесина.

Ниже, предвосхищая на несколько глав свои выводы, я привожу последовательность, в которой деревья вступали в битву:

Следует добавить, что в оригинале между строками 60–61 находятся восемь строк, по мнению Д. В. Нэша не поддающихся интерпретации: начиная с «вожди погибают» и заканчивая «в крови по ягодицы». Трудно сказать, входят ли они в состав поэмы.

Пусть остальные фрагменты, включенные в этот пестрый текст, вычленяет кто-то другой. Кроме монологов Блодуэд, Ху Гадарна и Аполлона, в поэме содержится сатира на монастырских богословов, которые, рассевшись кружком, испытывают угрюмое наслаждение от собственных мрачных пророчеств Судного дня (строки 62–66), предрекая кромешную тьму, содрогнувшиеся горы, очищающее огненное горнило (строки 131–134), проклятия, на которые обречены сотни душ (строки 39–40), – и ломают головы над абсурдными проблемами, тревожившими средневековых школяров:

Место тысяче ангелов               (строки 204, 205)

Даст ножа остриё,

А скольким мирам –               (строки 167, 176)

Тупое копье?

На их фоне у Гвиона есть повод похвалиться собственной ученостью:

Предрекаю я благо,                    (строки 201, 200)

В алый плащ облачен.

Девять раз по сто песен             (строка 184)

Знаю, мудр и учен.

По словам поэта XII в. Кинделу, красный цвет слыл наиболее почетным у древних валлийцев; недаром Гвион противопоставляет свое алое одеяние жалким рясам монахов. Из «девяти раз по сто песен» он упоминает только две, причем обе они вошли в «Красную книгу из Хергеста»: это «Охота на Турх Труита» (строка 189) и «Видение Максена Вледига» (строки 162, 163).

Строки 206–211, по-видимому, относятся к «Песне о конях» («Can y Meirch», «Кан и Марх»), другой поэме Гвиона, речь в которой идет о состязании в беге коней Эльфина и Мэлгуна, описанном и в «Повести о Талиесине».

Один из наиболее интересных фрагментов поэмы можно реконструировать по строкам 29–32, 36–37 и 234–237:

Жалкие барды притворяются,

Они притворяются ужасным чудовищем,

Стоглавым,

Пятнистым змеем с гребнем на спине,

Жабой, лядвеи коей

Усеяны сотней когтей,

Золотое ожерелье, оправленное в золото,

Даровано мне;

И я наслаждаюсь им, благодаря

Утомительному труду златокузнеца.

Поскольку Гвион отождествляет себя с этими бардами, вероятно, они названы «жалкими» только иронически. Стоглавый змей, стерегущий чудесный сад Гесперид, и жаба с сотней когтей, таящая в голове драгоценный камень (упоминаемая изгнанным Герцогом в комедии Шекспира «Как вам это понравится»), есть вершители древних мистерий, участники которых опьянялись галлюциногенными поганками и адептом которых, вероятно, был Гвион. Европейские мистерии подобного рода исследованы хуже, чем их мексиканский аналог, однако Роберт Гордон Уоссон и его супруга Валентина[48], а также профессор Роже Жан Эйм[49] доказали, что мексиканскому богу доколумбовой эпохи Тлалоку, властителю галлюциногенных грибов, изображавшемуся в виде жабы в зубчатой, подобной гребню змея короне, на протяжении тысяч лет посвящались общинные ритуалы поедания галлюциногенных грибов рода псилоцибе. Стоит вкусить их, как они вызывают видения сверхъестественной красоты. Европейский аналог Тлалока, Дионис, слишком многими чертами напоминает его, чтобы это можно было счесть простым совпадением. Вероятно, они представляют собой разные ипостаси одного и того же божества, хотя трудно сказать, к какому именно историческому периоду относятся культурные контакты Старого и Нового Света.

В своем предисловии к исправленному изданию «Мифов Древней Греции» я предположил, что тайный дионисийский культ грибов был заимствован ахейцами Аргоса у автохтонных пеласгов. Участники дионисийского культа – кентавры, сатиры и менады – по-видимому, предавались ритуальному вкушению ядовитого пятнистого мухомора (Amanita muscaria), который наделяет невероятной физической силой, обостренной чувственностью, бредовыми видениями и пророческим даром. Участники элевсинских, орфических и других мистерий, может быть, употребляли также Panaeolus papilionaceus, панеолус мотыльковый, маленький гриб, произрастающий на навозных кучах, до сих пор используемый португальскими ведьмами и производящий примерно то же воздействие, что и мескалин. В строках 234–237 Гвион намекает, что есть только один драгоценный камень, который может «размножиться», превратившись под чарами «жабы» и «змея» в целую сокровищницу. Его заявление, что он-де ученее Мата и владеет мириадами тайн, возможно, также объясняется воздействием жабы и змея; в любом случае грибы рода псилоцибе дают ощущение вселенского просветления, как я могу засвидетельствовать сам. «Свет, коему имя – Великолепие», возможно, сказано не о солнце, а о фантастически ярком видении.

В «Книге Талиесина» содержатся несколько подобных очень перепутанных фрагментов или поэм, ожидающих возрождения. Это чрезвычайно интересная задача, однако сначала нужно восстановить и правильно перевести исходные тексты. Предпринятые мною усилия ни в коем случае нельзя счесть окончательными.

Câd Goddeu (Битва деревьев)

Буки оделись

Зеленой листвой,

Забыв зимний холод

И плен снеговой.

Если бук торжествует,

Хоть в плену колдовства

Дуб, сильный воин, —

То надежда жива!

Ограбил я папоротник,

Я все тайны постиг,

Мудрый Мат ап Матонви

Не столь был велик.

Девять даров

Ниспослал мне Господь:

Девяти деревьев

Я кровь и плоть —

Сливы, айвы,

Шелковицы, рябины,

Черешни, черники,

Вишни, груши, малины.

Из замка Февэннедд

Я взирал, онемев,

На дивное войско

Трав и дерев.

Отречься от счастья

Судьба им велит,

Превратившись в магический

Алфавит.

Сие чудо исторгло

У ратников стон:

«Уж не начал ли снова

Войну Гвидион?»

Разгорелись две битвы:

У корней языка

И глубоко в мозгу.

Чья победа близка?

Ольху – нет ей равных —

Не устрашить,

Ива, рябина

Медлят в битву вступить.

Остролист не отступит

В бою ни на шаг;

Шипами его

Поражен грозный враг.

Дуб только шагнет —

И дрожит небосвод.

Повсюду зовется

Он «стражем ворот».

И плющ, и утесник —

Крепкий воинам щит.

Орешник-судья

Судьбы брани вершит.

Необузданна пихта,

Ясень в битве жесток.

Один остановит

Вражьей рати поток.

Как знати пристало,

Береза на бой

Явилась последней,

Не спеша стала в строй.

У вереска тополь

Утешенья просил,

От ран изнемог он,

Лишившийся сил.

Тополя-братья

Как один сметены

Сталью холодной

И вихрем войны.

Средь вязов-дружинников

На врага виноград

Бросается яро,

Увенчан стократ.

Прославились в битвах

Терн, чьи горьки плоды,

И боярышник, сходный с ним,

Вестник беды.

Тростник быстроногий,

Ракитник, его чада,

И дрок, прежде буйный,

А ныне – отрада.

Наделявший приданым

Тис стоял в стороне,

С бузиною, что долго

Не сгорает в огне,

И с яблоней дикой

В тени под скалой —

Из «Песни о Мэлдерве»

Насмешницей злой.

Робеют, в укрытье

Таясь дотемна,

Жимолость, бирючина

И с ними сосна.

Хоть со мной не считались —

Так я был мал, —

Я в битве деревьев

Славу снискал.

Глава третья

Пес, олень и чибис

Наиболее полно, хотя чибис там и не упомянут, исходный вариант «Битвы деревьев» изложен в «Мивировых древностях». Это совершенный образец загадочной в своем лаконизме мифографии, запечатлевший, по-видимому, наиболее важное событие в религиозной жизни дохристианской Британии:

«Вот энглины [эпиграмматические стихи], что были пропеты во время Кад Годдай, битвы деревьев, или, как некоторые именуют ее, Кад Ахрен, случившейся из-за белого оленя и пса; а пришли они из Аннуна [потустороннего мира], и привел их Аматон ап Дон. И посему стали биться Аматон ап Дон и Араун, владыка Аннуна. И сражался в той битве муж, коего нельзя было одолеть на поле брани, пока неизвестным оставалось его имя. А на противной стороне билась жена по имени Ахрен [ «Деревья»], и, пока неизвестным оставалось ее имя, над ее войском нельзя было взять верх. А Гвидион ап Дон отгадал имя мужчины и пропел два энглина, которые мы тут и приводим:

Не споткнется мой конь, коего я пришпориваю;

Длинными ветками ольхи украшен твой щит,

Браном зовешься ты, Браном сияющих ветвей.

Не споткнется мой конь, несущий меня на битву:

Длинные ветви ольхи – в руке твоей:

Ты Бран, судя по ветви, что ты держишь, —

Аматон Добрый победил».

Сюжеты, подобные отгадыванию имени Брана, хорошо известны антропологам. В древности, если тайное имя бога становилось явным, враги его народа могли воспользоваться им, чтобы творить с его помощью против него злокозненное колдовство. У римлян существовал известный как elicio (выманивание) обычай узнавать тайные имена богов тех народов, с которыми они воевали, и соблазнительными посулами зазывать их в Рим. Иосиф Флавий в сочинении «Против Апиона»[50] приводит описание подобного магического ритуала, совершенного в Иерусалиме во II в. до н. э. по настоянию царя Александра Янная Маккавея; призывали же бога едомитян в облике осла, почитаемого в Доре, неподалеку от Хеврона. Тит Ливий («История Рима от основания города», V, 21) излагает заклинание, посредством коего надеялись привлечь Юнону Вейскую в Рим[51], а Диодор Сицилийский[52] (xvii, 41) пишет, что жители Тира имели обыкновение приковывать статуи богов к пьедесталам, дабы никто их не умыкнул. Естественно, римляне, подобно иудеям, скрывали тайное имя своего бога-заступника и берегли эту тайну как зеницу ока; тем не менее некий Квинт Валерий Соран, сабинянин, был казнен на закате республики за то, что легкомысленно открыл его. Племена Аматона и Гвидиона в сражении, описанном в «Кад Годдай», столь же страстно стремились сохранить тайну Ахрен, то есть, возможно, деревьев или букв, которые обнаруживали тайное имя их собственного божества, сколь и узнать тайное имя божества, покровительствовавшего их противникам. Таким образом, этот миф повествует о борьбе за религиозное господство между войсками Дон, народа, который в ирландской легенде назван Туата Де Дананн, «народом бога, чьей матерью была Дану», и войсками Арауна («Красноречия»), владыки Аннуна (или Аннувна), потустороннего мира или национального некрополя бриттов. В «Повести о Пуйлле, принце Диведа», Араун предстает охотником на могучем бледном коне и преследует оленя со сворой белых собак с красными ушами[53] – сворой адских псов, известных по ирландскому, валлийскому, британскому фольклору и фольклору Горной Шотландии.

Туата Де Дананн были племенным союзом, в котором королевский титул наследовался по материнской линии. Некоторые из этих племен вторглись в Ирландию из Британии в середине бронзового века. В конце концов богиню Дану превратили в мужское божество, бога Дона, или Донна, и стали почитать как первопредка, давшего свое имя союзу племен. Однако в исходном варианте «Повести о Мате, сыне Матонви» она – сестра Мата, короля Гвинеда, а Гвидион и Аматон представлены ее сыновьями, то есть племенными богами союза Детей богини Дану. Согласно имеющей археологические подтверждения ирландской традиции, Туата Де Дананн были изгнаны из Греции в результате вторжения сирийских захватчиков, направились на север и в конце концов прибыли в Ирландию через Данию, которую они наделили своим собственным именем («Дания», «Королевство Туата Де Дананн»), и Северную Британию. Датой их появления в Британии считается 1472 г. до н. э., хотя это весьма и весьма сомнительно. Возможно, на сирийское завоевание Греции, которое заставило их двинуться на север, указывает Геродот в первой книге «Истории», говоря о захвате «финикиянами» в Аргосе, тогдашней религиозной столице Пелопоннеса, святилища Белой богини Ио, почитаемой Туата Де Дананн. Критяне колонизовали его около 1750 г. до н. э. Геродот не датирует это событие, а лишь относит его к эпохе до экспедиции аргонавтов в Колхиду, которая, по мнению греков, состоялась в 1225 г. до н. э., и до отплытия «Европы» из Финикии на Крит в процессе миграции племен, возможно происходившей несколькими столетиями прежде и предшествовавшей разграблению Кносса в XIV в. до н. э. В «Книге захватов»[54] содержится упоминание еще об одном завоевании Ирландии, случившемся двести лет спустя после появления Туата Де Дананн и подтвержденном Бедой[55] в «Церковной истории английского народа». Эти завоеватели, приплывшие в Атлантический океан с востока, из Фракии, по Средиземному морю, высадились на берегу Вексфордского залива, где вступили в конфликт с детьми богини Дану. Однако в конце концов их убедили отправиться дальше, в Северную Британию, именовавшуюся тогда Альбан. Они известны как пикты, или «татуированные», носители странных общественных практик: экзогамии, тотемизма, публичных совокуплений, людоедства, нанесения татуировок и участия женщин в сражениях. Подобные обычаи были распространены в Фессалии до появления ахейцев, а в классические времена приняты у первобытных племен на южном побережье Черного моря, в заливе Большой Сирт у берегов Ливии, на Мальорке (заселенной в бронзовом веке ливийцами) и на северо-западе Галисии. Потомки этих племен во времена Беды все еще говорили на языке, не относящемся к кельтской группе.

По преданию, имя Аматон (Амэтон) происходит от валлийского слова «amaeth» («земледелец»), однако не исключено, что, напротив, земледельцы пользовались особым покровительством бога Аматона. Возможно, это племя изначально породила Аматаунта, богиня моря, почитаемая на эгейских берегах. Другое племя с таким же названием, героем-первопредком которого был Геракл, переселилось с острова Крит в Аматуc (Амафунт) на Кипре в конце второго тысячелетия до н. э. По легенде, именно Аматон обучил Гвидиона волшебству, коим тот впоследствии прославился. Отсюда мы можем заключить, что Гвидион появился в Британии позднее, очевидно, его почитали как племенное божество белги, вторгшиеся в Британию в IV в. до н. э., и он был объявлен «почетным сыном» богини Дану лишь спустя несколько столетий после первого завоевания Ирландии Туата Де Дананн. Аматон с материнской стороны приходился племянником Мату Хену (Мату Старому), то есть Мату, сыну Матонви. «Мат» означает «сокровище»; однако поскольку легенда приписывает обучение Гвидиона волшебному искусству также и Мату, возможно, «Мат, сын Матонви» – усеченная форма имени «Аматус, сын Аматуанты». Часть этого племени, по-видимому, перебралась в Сирию, где основала город Аматус (Хамат) на реке Оронт, а другая часть – в Палестину, где основала другой город Аматус на узкой полоске земли между реками Иордан и Иавок. В родословии главы 10 Книги Бытия представители указанного народа упомянуты среди потомков Ханаана в конце списка, вместе с детьми Евея, Гергесея и другими племенами несемитского происхождения. Согласно Четвертой книге Царств (17: 29–31), эти племена емафян основали колонию в Самарии, где по-прежнему поклонялись богине под именем Ашима[56].

Гвидион угадал имя Брана по ветвям ольхи у него в руке, поскольку, хотя имя Бран и слово «гверн» (Gwern), которым названа в поэме ольха, звучат по-разному, он знал, что имя Брана, означающее «ворона» или «ворон», также имеет значение «ольха» (ирландское слово для обозначения ольхи – «fearn», причем «ф» произносится как «в») и что ольха – священное дерево. Третьего из четверых сыновей Партолона Милезия[57], легендарного правителя Ирландии бронзового века, звали Фёрн; известен также юный Гверн, король Ирландии, сын сестры Брана, Бранвен («Белой Вороны»). Как будет показано ниже, догадка Гвидиона находит неоднократное подтверждение в «Повести о Бранвен». Однако имя, складывающееся из наименований деревьев-букв, сражавшихся на стороне Аматона и Гвидиона, так и не было открыто.

По-видимому, культ Брана также пришел с берегов Эгейского моря. Существует немалое сходство между ним и пеласгийским героем Асклепием, который, подобно убитому Гераклом царю Корону («Вороне»), был вождем фессалийского племени лапифов, избравшего ворону своим тотемом. Асклепий был вороной и по отцовской, и по материнской линии: матерью его считалась Коронида («Ворона»), возможно, некая ипостась богини Афины, которой была посвящена ворона. Отец Церкви Татиан в своем «Слове к эллинам» предположил, что Асклепий мог быть сыном Афины:

«После того как была обезглавлена горгона… Афина и Асклепий поделили между собою ее кровь, и, в то время как он при помощи колдовской крови спасал человеческие жизни, она употребляла ее для убийства и разжигания войн».

Отцом Асклепия был Аполлон, знаменитое Темпейское святилище которого располагалось в царстве лапифов; Аполлону также была посвящена ворона. Аполлон изображается как отец другого Корона, царя сицилийского города Сикиона. Согласно легенде, Асклепий, посвятивший всю жизнь врачеванию, воскресил из мертвых Главка, сына коринфского царя Сизифа, и за это Зевс, возревновавший к его славе, испепелил его перуном. Младенцем он был спасен из пламени, поглотившего его мать и ее возлюбленного Исхия («Мощь»). Точно так же Брана уничтожил его завистливый враг Эвниссиен, товарищ Матолуха, короля Ирландского, которому Бран даровал волшебный котел для воскрешения погибших воинов. Однако в валлийском варианте легенды непосредственно после коронования в пламя бросают и сжигают заживо юношу Гверна, племянника и тезку Брана. Бран же ранен в пятку отравленной стрелой, подобно Ахиллу-минийцу, ученику кентавра Хирона, и самому Хирону, а потом обезглавлен; после смерти голова его продолжала петь и изрекать пророчества. (Ирландский Асклепий носил имя Миах и был убит после второй битвы при Мойтуре своим отцом Диан Кехтом, Аполлоном Целителем, преисполнившимся зависти к его способности врачевать.) Асклепий и Бран были полубогами, имевшими многочисленные святилища, и оба покровительствовали врачеванию и воскрешению. Кроме того, оба они чрезвычайно любвеобильны: Асклепий в одну ночь разделил ложе с пятьюдесятью девами, а Бран совершает подобный подвиг на острове Женщин, одном из трижды пятидесяти островов, где он побывал во время своего знаменитого плавания. Греческая иконографическая традиция изображает Асклепия в сопровождении пса, сжимающим в руке жезл, обвитый вещими змеями.

Похищение Аматоном пса и оленя из подземного царства подтверждает ирландскую гипотезу о том, что племена богини Дану пришли из Греции в середине второго тысячелетия до н. э., поскольку существует несколько подобных греческих легенд бронзового века. Например, это миф о Геракле, герое, которому посвящались дубовые ветви и которому его повелитель, царь Микен Эврисфей, приказал похитить у владыки подземного царства адского пса Цербера, а из священной рощи богини Артемиды, что на горе Керинея в Аркадии, – белую лань с медными копытами. Кроме того, среди приключений Геракла числилось следующее. Геракл похитил у Герофилы, дельфийской прорицательницы, отцом которой (согласно Клименту Александрийскому) был Зевс, принявший облик чибиса, а матерью – змееподобная богиня Ламия, треножник, на котором она вещала свои пророчества, но был принужден вернуть его. Среди любимых сюжетов греческого и этрусского искусства можно назвать Геракла, увлекающего из Аида Цербера, и борьбу Геракла со стражем пифии-Ламии, мешающим ему завладеть ланью и треножником. Не стоит думать, будто этим стражем был Аполлон, поскольку в те времена Аполлон являлся не солярным божеством, а вещим героем, обитателем подземного царства. Смысл этих мифов, по-видимому, заключается в том, что попытка заменить в Дельфах культ вещего лавра культом вещего дуба не удалась, однако адепты дуба сумели захватить святилища на Керинейской горе в Аркадии и на мысе Тенар в Лаконии, где большинство мифографов помещают вход в Аид, которым воспользовался Геракл. Другие мифографы полагают, что вход в Аид располагался возле озера Ахерузия в Вифинии (неподалеку от древнего города Гераклеи, нынешнего анатолийского Эрегли) и что там, где на землю упала слюна Цербера, вырос излюбленный ведьмами аконит, содержащий сильный яд, который вызывает паралич и излечивает от лихорадки. Однако этот миф восходит к иному историческому событию, а именно к захвату энетами знаменитого святилища в Вифинии.

Но откуда же взялся пес? Откуда взялся олень? Откуда взялся чибис?

Пес, с которым изображают Асклепия (подобный псу Анубису, спутнику египетского Тота, и псу, сопровождавшему Мелькарта – финикийского Геракла), – это символ подземного царства, а также жрецов-псов, энареев[58], служивших Великой богине Восточного Средиземноморья и участвовавших в содомических оргиях в так называемые собачьи дни, самые жаркие дни августа, когда на небе царит «собачья звезда» из созвездия Большого Пса. Образ пса в «Битве деревьев», как и сходные образы перечисленных легенд, наделен особым поэтическим смыслом, передаваемым краткой формулой «Храни тайну!» – главную тайну, от которой зависит верховная власть правителя. Очевидно, Аматон соблазнил какого-то жреца Брана (существовало ли гомосексуальное жречество, я судить не берусь) и вырвал у него тайну, позволившую Гвидиону угадать имя Брана. Геракл победил Цербера, бросив ему пирог с наркотической начинкой, усыпившей его бдительность; к какому средству прибегнул Аматон, не засвидетельствовано.

Чибис, как замечает Агриппа Неттесгеймский, оккультный философ начала XVI в., в своем труде «О тщете наук» (переведенном Джеймсом Сэнфордом в 1615 г.), «весьма возможно, есть птица королевской крови, ибо носит корону». Не знаю, серьезно ли Агриппа намеревался включить чибиса в число царственных птиц, но если так, то он мог полагаться на авторитет Книги Левит (11: 19). Там чибис упомянут среди птиц нечистых, то есть табуированных, в изысканной компании орла, сипа, ибиса, кукушки, лебедя, сокола, ворона, совы и филина, рыболова (под ним в Книге Левит понимается не северная олуша, а казарка)[59], аиста, цапли и благочестивого пеликана. То, что данное табу имеет несемитское происхождение, доказывается географическим распространением перечисленных птиц: некоторые из них не встречаются в климатической зоне, совпадающей с родиной семитских племен, и все они были посвящены тому или иному главному божеству в Греции или Риме, а иногда и там и там. Библеистов смущала «нечистота» чибиса, и потому они сомневались, что в этом списке действительно упомянут чибис, а не, допустим, удод или еж, но каждый раз, когда нечистота означает святость, разгадку нужно искать в сфере естествознания. Греки называли чибиса «polyplagktos», «завлекающим обманщиком», а говоря о хитрых нищих, употребляли идиоматическое выражение «умоляет, словно чибис». Мальчиком, в Уэльсе, я научился уважать чибиса за восхитительное хитроумие, с которым его самочка маскирует и прячет свои яйца в чистом поле от случайных прохожих. Сначала она долго дурачила меня тревожными вскриками «пи-вит!», «пи-вит!», доносящимися совсем не с той стороны, где скрыто ее гнездо, а иногда, поняв, что я покушаюсь на ее кладку, она принималась метаться по земле, как будто у нее перебито крыло, и почти давалась в руки. Но как только я находил одно гнездо, мне с легкостью удавалось найти и другие. Поэтический смысл образа чибиса выражается формулой «Придай тайне ложный облик!». Именно необычайная осторожность чибиса позволяет ему притязать на святость. Согласно Корану, чибис хранит тайны царя Соломона и слывет мудрейшей из множества вещих птиц, которые ему служат.

Если говорить о белом олене, сколько королей в скольких волшебных сказках преследовали его в заколдованных лесах и так и не догнали? Поэтический смысл образа оленя сводится к формуле «Сокрой тайну!».

Поэтому можно предположить, что в поэме «Битва деревьев» элементы греческого мифа о Геракле, в котором описывается, как ахейцы из Микен захватили наиболее важные племенные святилища какого-то другого греческого народа, возможно данайцев (племен богини Дану), использованы для изображения сходных событий, происшедших в Британии много веков спустя. Чтобы хотя бы приблизительно датировать эти события, требуется дать краткий обзор доисторического периода развития Британии. Хронология, разделяемая большинством исследователей и опирающаяся на археологические свидетельства, выглядит так:

6000–3000 до н. э.

Охотники эпохи палеолита, весьма малочисленные, основали отдельные поселения в различных регионах Британских островов.

3000–2500 до н. э.

Постепенно, через неравномерные промежутки времени, на Британских островах появляются охотники эпохи неолита, а вместе с ними – полированные каменные топоры и искусство изготовления грубой глиняной посуды.

2500–2000 до н. э.

Регулярные контакты жителей Британских островов и племен, живущих на континентальном берегу Ла-Манша. В эпоху неолита на Британские острова вторгаются относящиеся к долихоцефальному типу земледельцы, которые приручали животных, в больших количествах добывали кремень и изготавливали грубую глиняную посуду, украшенную узорами и весьма напоминавшую образцы глиняных кувшинов и чаш, найденные в захоронениях на острове Борнхольм и на Аландских островах в Балтийском море. Они пришли из Ливии, через Испанию, Южную и Северную Францию или через Испанию, Португалию и Бретань; некоторые из них из Франции мигрировали далее на восток, на территорию Прибалтики, а оттуда переселились в Восточную Англию, предварительно установив торговые контакты с Причерноморьем. Вместе с ними в Британию пришли мегалитические захоронения в виде «длинных курганов» (long-barrow), подобные тем, что обнаружены под Парижем, в которых умерших предавали земле с весьма малым числом погребальных предметов. Исключение составляли листовидные наконечники стрел, изготовление которых восходит к палеолиту. Им придавалась форма листьев ивы ломкой, ивы пурпурной или бузины. Иногда листовидное отверстие прорубали меж двумя смежными каменными плитами погребальной камеры, очевидно копируя бузинный лист.

2000–1500 до н. э.

В Британию из Испании, через Южную Францию и Прирейнскую область, вторгаются относящиеся к брахицефальному типу племена, которые владеют бронзовым оружием, изготавливают колоколовидные кубки и устанавливают «стоячие камни». Продолжается переселение в Британию долихоцефальных племен из Прибалтики и из Юго-Восточной Европы через Прирейнскую область. Появление кремации и менее эффектных, но содержащих более утонченные погребальные предметы «круглых курганов» (round-barrow). Жители Британских островов по-прежнему изготавливают листовидные наконечники стрел, подобные тем, что обнаружены в захоронениях на территории Франции, где они исчезают лишь в начале имперского периода. Однако преобладают уже черешковые наконечники стрел с шипами, формой напоминающие очертания ели.

1500–600 до н. э.

Развивается культура бронзового века. Контакты жителей Британии и племен по ту сторону Ла-Манша. Каких-либо крупных вторжений не отмечено, однако на юге Британии примерно с 800 г. до н. э. обнаруживаются поселения людей, имеющих железное оружие и прибывших с континента. Северную Британию захватывают пикты. В 1380–1350 гг. до н. э. в Уилтшир в больших количествах ввозились сегментированные синие фаянсовые бусины, изготавливаемые в Египте. Язык, на котором говорят в это время в Британии все народы, кроме пиктов и аборигенов палеолита, предположительно, можно считать «пракельтским».

600 до н. э.

В Британию вторгаются гэльские племена, отличительная черта которых – изготовление керамических изделий с геометрическим орнаментом, покрытых обмазкой, с гравированным или штампованным узором. Гэлы вышли с территории современной Германии, с побережья Балтийского моря, поселились в Прирейнской области, где переняли гальштатскую культуру железного века, а затем вторглись в Британию, но были вынуждены остаться в ее юго-восточной части.

400 до н. э.

Первое завоевание Британии и Ирландии белгами, носителями латенской культуры (350–300 до н. э.). Племена белгов были неоднородны в своем этническом составе и включали в себя как германцев, так и бриттов («p-кельтов»). Они заняли бóльшую часть Британии. Именно они были древними бриттами, которых знали римляне. Друидическую культуру Галлии можно считать латенской.

50 до н. э. – 45 н. э.

Второе завоевание Британии белгами. Среди этих племен особенно влиятельным были атребаты, уроженцы Артуа, исторической местности на северо-востоке Франции: их происхождение удалось установить на основе образцов чаш, по краям украшенных бусинами. Столицей белгов в Британии стала Каллева Атребатум (Силчестер) в Северном Гэмпшире, а завоеванные ими земли простирались от Западного Суррея до долины реки Бисс возле города Траубридж в Уилтшире и включали равнину Солсбери.

Если в поэме «Битва деревьев» речь действительно идет о захвате национального некрополя на равнине Солсбери одними племенами у других, то, вероятно, это произошло либо во время первого, либо во время второго завоевания Британии белгами. Ни появление строителей круглых курганов, ни вторжение гэлов в Юго-Восточную Британию, ни завоевательный поход императора Клавдия, непосредственно предшествовавший нападению саксов, не соответствуют описанным в поэме событиям. Однако, согласно «Истории бриттов» Гальфрида Монмутского, за власть над Британией в IV в. до н. э. боролись два брата, Белин и Бренний. Бренний был повержен и принужден бежать на север в Нортумбрию, за эстуарий Хамбер. Чаще всего полагают, что Бренний и Белин – это боги Бран и Бели, а Бели в «Валлийских триадах» описан как отец Арианрод («Серебряного Колеса»), сестры Гвидиона и Аматона. В конце концов Аматон вышел на битву деревьев как доблестный воин, отстаивающий честь своего отца Бели, высшего бога света.

Таким образом, можно интерпретировать поэму «Битва деревьев» как повествование об изгнании из национального некрополя давно укоренившейся в Британии жреческой касты бронзового века союзом земледельческих племен, издавна живших на Британских островах и поклонявшихся богу Туата Де Дананн Белу (Бели, Белию или Беллину), и пришельцами – племенами бриттов. Сторонники Аматона посвятили своих бриттских союзников (профессор Джон Рис[60] полагает, что Гвидион – германо-кельтское божество, и отождествляет его с Воденом) в сакральную тайну, знание которой позволило Аматону занять место Брана, бога воскрешения, некой ипостаси Асклепия, а Гвидиону – место Арауна, владыки Аннуна, бога вещих пророчеств, и вместе они смогли основать новую систему религиозных верований, потеснив старую. На то, что именно Гвидион сверг Арауна, повелителя Аннуна, и узурпировал его власть, указывает сходный миф в «Повести о Мате, сыне Матонви», где Гвидион похищает священную свинью у Придери, короля «малого», пембрукского Аннуна. Так были посрамлены ветви ольхи, носимые Браном, а пес, олень и чибис, похищенные из Аннуна, поставлены стражами новой сакральной тайны. Почему приверженцы Аматона предали своих родичей, вступив в союз с иноземными завоевателями, будет объяснено в главе восьмой.

По-видимому потерпев поражение в духовной сфере, воины Брана не отступили и продолжали оказывать врагам вооруженное сопротивление, так как, по преданию, после разоблачения его тайны на поле брани погибла семьдесят одна тысяча человек.

Что же это была за тайна? Цезарь отмечает, что кельты Галлии, по их собственным словам, вели свое происхождение от бога мертвых, соответствующего Дису (Диту, Dis) древнеримского пантеона, а также поклонялись божествам, сходным с Минервой, Аполлоном, Марсом, Юпитером и Меркурием. Поскольку он также сообщает, что друиды Галлии получали религиозное образование в Британии, естественно предположить, что и главное святилище Диса находилось в Британии. Захват этого святилища племенем из материковой Европы был эпохальным событием, так как из рассказа Цезаря явствует, что друидический Дис был трансцендентальным божеством, более могущественным, нежели Минерва, Аполлон, Марс, Меркурий, Венера и Сатурн (древнеримский Вороний бог, сходный с Асклепием) и даже Юпитер. А Лукан, современник Нерона, в своей поэме «Фарсалия» особенно подчеркивает, что, согласно верованиям друидов, после смерти души не нисходят в мрачное подземное царство римского Диса, а продолжают существовать в ином месте и что смерть «лишь середина долгой жизни».

На самом деле британский Дис был не каким-то незначительным Плутоном, а вселенским божеством, весьма близким Иегове иудейских пророков. Сходным образом можно утверждать, что, если главный религиозный ритуал друидов, «служащих самому богу», как отмечает Плиний, предполагал использование омелы, «которую нарекли они на своем языке всеисцеляющей и которая ниспадает на дуб прямо с небес», именем Диса не могло быть Бран, так как нет никакой мифической или ботанической связи между ольхой и омелой. Поэтому весьма вероятно, что угадывание имени Брана было лишь ступенью на пути к угадыванию имени верховного божества: ни Гвидион, ни Аматон не стали Дисом, но сообща свергли служителей Диса – Брана (Сатурна) и Арауна (Меркурия), заняли их место и заново пересмотрели и переоценили роль бога Бели. Но если это так, не был ли Дис изначально Донном, или Дану?

Случилось так, что нам стало известно древнескандинавское имя коня Гвидиона, если Гвидион действительно был Воденом, или Одином. Он носил имя Askr Yggr-drasill (Аскр Иггр-Драсиль), или Иггдрасиль, «Ясень – конь Иггра» (Иггр – одно из имен Одина). Иггдрасиль был зачарованным ясенем, священным деревом Водена, а его корни и ветви, согласно скандинавским мифам, простирались далеко-далеко в просторах Вселенной. Если бы Бран проявил достаточно проницательности во время битвы деревьев, он бы первым произнес энглин со словами:

Не споткнется мой конь, несущий меня на битву:

Длинные ветви ясеня – в руке твоей:

Ты Воден, судя по ветви, что ты держишь.

Таким образом, битва деревьев завершилась победой бога Ясеня и его союзника над богом Ольхи и его союзником.

Докельтский Аннун, из которого Гвидион, по преданию, похитил священную свинью короля Придери и в котором, согласно «Повести о Пуйлле, принце Диведа», царствовал Араун, располагался в горах Преселли, на территории современного графства Пембрукшир. Однако весьма вероятно, что существовали по крайней мере два Аннуна и что битва деревьев произошла в Аннуне, что в графстве Уилтшир, до того как войско Гвидиона захватило Южный Уэльс. Было бы ошибочно считать Стонхендж святилищем Брана, ибо это неподходящее место для поклонения Ольховому богу. Более древний, более крупный, более величественный кромлех в Эйвбери, в тридцати милях[61] к северу от Стонхенджа – там от реки Кеннет отходит один из ее притоков – больше подходит на роль святилища Брана. К тому же, судя по артефактам, извлеченным из ямы неподалеку, в нем постоянно, с бронзового века вплоть до римских времен, совершались некие ритуалы. Все доступные свидетельства указывают на то, что Стонхендж был святилищем не Брана, а Бели; Стонхендж спланирован как храм солнца, святилище в утонченном аполлоновом стиле, разительный и странный контраст которому являют грубые древние камни Эйвбери.

Гальфрид Монмутский отмечает, что Бран и Бели (от имени которого, по его мнению, происходит топоним «Биллингсгейт»[62]) впоследствии примирились и вместе сражались на континенте. Не исключено, что британские войска приняли участие в победоносном походе галлов против Рима в 390 г. до н. э. Предводителем галлов был Бренн (кельтские правители обыкновенно нарекали себя во имя своих племенных богов), а в основе безнадежно запутанного повествования Гальфрида о последующих континентальных войнах, которые вели Бран и Бели, явно лежит рассказ о галльском завоевании Фракии и Греции в 279 г. до н. э., когда галлы под командованием другого Бренна разграбили Дельфы. Так или иначе, ольха оставалась в Британии священным деревом спустя много столетий после этой битвы деревьев; еще в V в. н. э. король Кента именовался Гвернген, то есть «сын Ольхи». Ответ на одну из загадок в пестром хаосе «Талиесина», называемую «Angar Cyvyndawd» («Ангар Кивиндод», «Союз врагов»): «Почему у ольхи древесина красноватого цвета?» – несомненно, звучит: «Потому что Бран носил королевский пурпур».

Исходное происхождение бога Бели определить не удается, однако, если мы отождествим британского Белина (или Бели) с Белом, отцом Даная (как это делает Ненний), то далее можем отождествить его и с Белом, вавилонским богом Земли. Бел был одним из триады мужских божеств и унаследовал власть и волшебную силу куда более древнего месопотамского божества – матери Данаи, своего рода «женского двойника» отца Даная. Это была Белили, шумерская Белая богиня, предшественница Иштар, богини Луны, Любви и Подземного мира. Она была сестрой и возлюбленной Дуузу, или Таммуза, бога Пшеницы и Гранатов. От ее имени происходит библейское наименование духа небытия и лжи – Велиал: характерно, что иудеи переосмыслили несемитское имя Белили, превратив его в семитское словосочетание «Beliy ya’al», то есть «из которого не возвращаются», «подземный мир», дух разрушения. Славянское слово «белый» и латинское «bellus» («прекрасный») в конечном счете тоже связаны с ее именем. Изначально ей принадлежали все деревья, и такие слова, как гэльское «bile» («священное дерево»), среднелатинские «billa» и «billus» («ветвь, ствол дерева»), английское «billet» («полено, палка, факел»), хранят память о ее имени. Прежде всего она была богиней Ивы, а также Колодцев и Источников.

Ива играла важную роль в иерусалимском культе Иеговы, а праздник Кущей, с его обрядами огня и воды, именовался Днем ив. Хотя ольха и ива на древнееврейском именуются одинаково, – они относятся к одному семейству[63], – традиция таннаев[64], сложившаяся еще до разрушения Храма, предписывала брать для составления тирсов из пальмовых, айвовых и ивовых ветвей, которые надлежало повсюду носить с собою во время праздника, иву с красноватыми ветками и ланцетовидными листьями, то есть пурпурную иву. Если же таковую найти не удавалось, можно было довольствоваться ивой с круглыми листьями, то есть «козьей ивой», «брединой», или пальмой, но брать разновидность ивы с зазубренными листьями, то есть ольху, строго воспрещалось, вероятно, потому, что ее ветви использовались в языческих ритуалах в честь Астарты и ее сына – бога Огня. Хотя иудеям вменялось в обязанность появляться на празднике с тирсом, поскольку они заимствовали его вместе с ханаанскими ритуалами праздника Кущей и сделали его частью Закона Моисеева, ива (или пурпурная ива) впоследствии стала вызывать сомнения у наиболее мудрых из них. Согласно одной аггаде, ива в тирсе символизировала «израильтян недостойных и невежественных, лишенных праведности и познаний, подобно иве, не имеющей ни вкуса, ни запаха»: фактически это означало, что даже жалких и презренных Иегова не оставит своею милостью.

Свергнув с престола царицу Белили, Бел сделался верховным правителем Вселенной, отцом бога Солнца и бога Луны, и стал притязать на роль бога-творца; впоследствии подобного признания добился выскочка – вавилонский бог Мардук. Бел и Мардук в конце концов стали отождествляться, а поскольку Мардук был богом весеннего солнца и грома, Бел, еще до того, как европейцы переняли его культ у финикийцев, также превратился в некое подобие солярного Зевса.

По-видимому, Бели изначально был богом Ивы, вещим сыном Белили, но затем стал богом Света, а в Британии в IV в. до н. э., во время битвы деревьев, его сын Аматон взывал к его могуществу, чтобы низвергнуть Брана Ольхового, двойника которого, вероятно, подобным же образом уже лишили власти в Палестине. В то же самое время Гвидион Ясеневый низвергнул вещего бога Арауна, дерево которого осталось неизвестным. Все детали этого процесса обмена божественными функциями будут рассмотрены ниже.

Автор «Легенды о Талиесине», вероятно, идентифицировал Аматона с Ллеу Ллау, бриттским Гераклом, поскольку в «Песне о детях Лира» («Cerdd am Veib Llyr») он говорит:

Я сражался в битве деревьев вместе с Ллеу и Гвидионом,

Тем, кто преобразил лес, землю и растения.

Ситуация осложняется тем, что барды иногда упоминают Бели, описывая море, и поэтому возникает соблазн предположить, что он был морским божеством, волны – его конями, соленая вода океана – его вином. Однако подобные упоминания, возможно, всего-навсего воздают ему должное как богу – покровителю Британии, его «медового острова», как наречен он в одной из «Триад», – ни один бог не сможет царить над островом, если не подчинит себе омывающие его воды, – и одновременно намекают на то, что, будучи солярным божеством, он каждый вечер на закате «пьет воды Запада» и что белые кони традиционно посвящены солнцу.

Последний вариант знаменитого боя Бели и Брана – это изображенная Мэлори в «Смерти Артура» история братьев Балина и Балана, которые по ошибке убивают друг друга. Однако, как указывает Чарльз Сквайр в своем труде «Кельтский миф и легенда», Бран появляется в этом путаном романе и в других обличьях. В образе короля Брангориса (Брана из Гауера) он приводит на поле брани пять тысяч верховых, готовых сражаться под его началом против Артура. Но в облике сэра Бранделя, или Бранделиса (Брана из Гвейлса), он мужественно бьется на стороне короля Артура. В образе Бана, короля Бенвика (короля «четырехугольника», именуемого «Каер Педриван» («Caer Pedryvan») в поэме «Песнь об Аннуне» (или «Сокровища Аннуна», «Preiddeu Annwn»), которая будет подробно рассматриваться в главе шестой), он – иноземный союзник Артура. В образе Лодегранса, по-валлийски Огира Врана, он – тесть Артура. А в образе Утера Бена («чудесной главы»; намек на поющую голову, погребенную на Тауэр-Хиллском холме) он – отец Артура. Нормандско-французские труверы и Мэлори, собиравшие и сличавшие Артуровы романы, не осознавали исторического и религиозного значения мифов, не интересовались ими и поступали с ними весьма вольно. Они позволяли себе «усовершенствовать» повествование в соответствии со своим новым кодексом рыцарской чести, принесенным из Прованса, и, ни перед чем не останавливаясь, грубо разрушали модели древних мифов. Валлийский менестрель не смел о таком и помыслить.

Злоупотребление творческой свободой, в котором повинны современные романисты и новеллисты, уверяющие, будто вправе подчиняться лишь собственному воображению, не дает изучающим мифологию осознать, что в Северо-Западной Европе, незнакомой с греческим романом эллинистической эпохи, рассказчики не выдумывали сюжетные ходы и персонажей, а всегда лишь заново излагали одни и те же традиционные повествования и начинали импровизировать, только когда их подводила память. До тех пор пока перемены в сфере религии или в структуре общества не вынуждали их видоизменять сюжет или осовременивать эпизод, их аудитория ожидала знакомых, исполняемых по старинке сказаний. Почти все эти повести содержат объяснения теории ритуала или религии, с вкраплениями исторических данных, иными словами, они есть корпус наставлений, напоминающий священные писания иудеев и имеющий с ними много общего.

Глава четвертая

Белая богиня

Поскольку постулируемое здесь предположение о тесной связи между религиями Древней Британии, Греции и Иудеи явно вызовет протест, я предпочел бы немедленно заявить, что я не британский еврей и никак не отстаиваю позиции иудаизма. Я лишь утверждаю, что в различные периоды второго тысячелетия до н. э. пришедшие с северо-востока и с юго-востока завоеватели вытеснили с берегов Эгейского моря союз занимавшихся торговлей племен, которых египтяне называли «народами моря», что некоторые из этих племен отправились на север по давно установленным торговым путям и в конце концов достигли Британии и Ирландии и что другие двинулись на запад, тоже по уже известным торговым путям, и пришли в Ирландию через Северную Африку и Испанию. Часть этих рассеявшихся племен вторглась в Сирию и Ханаан, в том числе филистимляне, которые отняли Хевронское святилище в Южной Иудее у едомитян Халева. Однако халевиты («кениты», «люди-псы»), союзники иудейского колена Иудина, отвоевали его два столетия спустя и одновременно переняли значительную часть религиозных верований филистимлян. Эти заимствования были окончательно систематизированы в Пятикнижии вместе с корпусом семитских, индоевропейских и малоазиатских мифов, охватывавших религиозные традиции неоднородного в этническом отношении союза иудейских племен. Таким образом, связь между древними мифами иудеев, греков и кельтов основана на том факте, что все эти народы были цивилизованы одними и теми же эгейскими племенами, которые они когда-то завоевали и которые затем растворились в их составе. А это, в свою очередь, может быть интересно не только любителю древностей, так как привлекательность современного католицизма для широких масс, несмотря на патриархальную Троицу и исключительно мужское священство, зиждется скорее на эгейской традиции матери и сына, к которой медленно вернулся католицизм, чем на элементах культа арамейского или индоевропейского бога-воина.

А теперь стоит подробно остановиться на деталях исторического развития данайцев (Туата Де Дананн). Богиня Дану, Даная, или Дон, в римских источниках предстает как бог Донн, божественный отец Коттия, священного царя коттиев – конфедерации лигурийских племен, давших имя котским Альпам. Коттий, Котий или Котис – широко распространенное имя. Котиями именовалась фракийская династия IV в. до н. э. и I в. н. э., а каттины и аттакотты Северной Британии и многие племена, в названиях которых фигурировал корень «катт-» или «котт-» и которые расселились на самых разных территориях между Фракией и Британией, по-видимому, ведут свое происхождение от Коттия, царя коттиев. В Пафлагонии, на южном берегу Черного моря, также существовала династия Котиев. Все они, по-видимому, были наречены в честь богини Котис, или Котито, или Котитто, оргиастический культ которой бытовал во Фракии, в Коринфе и на Сицилии. Согласно Страбону, ее ночные оргии, котитии, совершались так же, как и оргии во славу Деметры, древнегреческой богини ячменя, и Кибелы, фригийской богини, владычицы львов и пчел, в честь которой ритуально оскопляли себя молодые люди. На Сицилии участники котитий носили ветви, на которых развешивались плоды и ячменные лепешки. В классической легенде Котт выступает сторуким братом сторуких великанов Бриарея и Гия, союзников Зевса в войне с титанами, происходившей на границе Фракии и Фессалии. Этих чудовищ называли гекатонхейрами («сторукими»).

Детали этой войны с титанами становятся понятны только в свете греческой истории древнейшего периода. Первыми греками, появившимися на территории Греции, были ахейцы, которые вторглись в Фессалию около 1900 г. до н. э. Это были скотоводческие племена, жившие по законам патриархата и поклонявшиеся индоевропейской триаде мужских божеств, изначально, видимо, Митре, Варуне и Индре, которых митаннийцы Малой Азии еще помнили около 1400 г. до н. э.; впоследствии ахейцы нарекли их Зевсом, Посейдоном и Аидом. Постепенно они завоевали всю Грецию и попытались уничтожить полуматриархальную цивилизацию бронзового века, которую они там обнаружили, но затем примирились с ней, приняли наследование по материнской линии и объявили себя сыновьями Великой богини, имеющей множество имен. Они заключили союз с этнически неоднородным населением материковой Греции и островов, частью долихоцефальным, частью брахицефальным, которое они стали именовать пеласгами, или мореплавателями. Пеласги утверждали, что происходят из зубов мирового змея Офиона, с которым соединилась Великая богиня в образе Эвриномы («властительницы всего сущего»), тем самым совершив космогонический акт творения. Однако «Офион» и «Эвринома» – греческие варианты исходных имен. Пеласги могли именовать себя и данайцами, в честь Данаи, другой ипостаси той же богини, на сей раз покровительствующей земледелию. В любом случае ахейцы, занявшие Арголиду, теперь заимствовали наименование «данайцы» и тоже стали мореплавателями, а те, кто остался к северу от Истма, получили известность как ионийцы, дети Коровьей богини Ио. Некоторые из тех пеласгов, что были изгнаны из Арголиды, основали города на островах Лесбос, Хиос и Книд; другие бежали во Фракию, в Троаду и на острова, расположенные в северной части Эгейского моря. Некоторые племена остались в Аттике, Магнесии и других местах.

Наиболее воинственными среди них были кентавры Магнесии, избравшие своими тотемами вертишейку и горного льва. Кроме того, они поклонялись лошади, вероятно не азиатской, привезенной с берегов Каспийского моря в начале второго тысячелетия до н. э., а более древней и не столь совершенной породе европейских лошадей, напоминающих дартмурского пони. Кентавры во главе со священным царем Хироном с благодарностью приняли помощь ахейцев в войне с врагами-лапифами, жителями Северной Фессалии. Имя Хирон, очевидно, этимологически связано с греческим «cheir» («рука»), а слово «кентавры» – с «centron» («коза»). В своей статье «Чем питались кентавры» я предположил, что они погружали себя в состояние наркотического транса, поедая мухоморы (Amanita muscaria), «жабу с тысячей когтей»: именно такой мухомор красуется у ног мифического предка кентавров Иксиона, вырезанного на обороте этрусского зеркала. Нельзя ли считать гекатонхейрами кентавров горной Магнесии, поддержка которых была стратегически необходима ахейским пастухам Фессалии и Беотии? Богиня-мать племени кентавров по-гречески именовалась Левкофеей, Белой богиней, но сами кентавры называли ее Ино или Пластеной, а наскальный рельеф с ее изображением до сих пор показывают на труднодоступной горе Сипил, в предполагаемом царстве древнего Тантала[65]. Кроме того, она стала «матерью» Меликерта, или Геракла – Мелькарта, бога древних полусемитских захватчиков.

Греки уверяли, будто сохранили в памяти дату победы Зевса в союзе с гекатонхейрами над фессалийскими титанами: хорошо осведомленный Татиан приводит подсчеты историка I в. н. э. Таллоса[66], согласно которым эта битва произошла за триста двадцать два года до длившейся десять лет осады Трои. Поскольку датой падения Трои тогда неоспоримо считался 1183 г. до н. э., выходит, что Зевс победил гигантов в 1505 г. до н. э. Если счесть эту дату более или менее точной[67], то легенда рассказывает о реальных исторических событиях – об усилении ахейской власти в Фессалии и о поражении пеласгийских племен, вынужденных отступать все далее на север. История гигантомахии – битвы олимпийских богов с гигантами, – изложенная в «Библиотеке» Аполлодора, возможно, восходит к подобным, но значительно более поздним событиям, когда греки решили покорить воинственных магнесийцев, удерживающих могучие твердыни Пелион и Оссу, видимо, потому, что практикуемая ими экзогамия противоречила олимпийской теории патриархата и создала им незаслуженную славу сексуальных маньяков. Аполлодор отмечает также роль доблестного Геракла, ставшего едва ли не магическим амулетом против напасти гигантов.

Ахейцы поселились на Крите в XVII–XV вв. до н. э., в конце минойской эпохи, которую в Греции именуют микенской, по названию Микен, столицы государства Атрея. Греки-эолийцы вторглись в Фессалию с севера и сумели далее завоевать Беотию и Западный Пелопоннес. Они легко поладили с ахейскими данайцами и стали известны под именем минийцев. Не исключено, что оба этих народа в XIV в. до н. э. приняли участие в разграблении Кносса, положившем конец господству Крита на море. Ослабление Крита, бóльшая часть населения которого к этому времени говорила по-гречески, вызвала мощную микенскую экспансию: завоевание территорий в Малой Азии, Финикии, Ливии и на островах Эгейского моря. В середине XIII в. до н. э. наметилось различие между ахейскими данайцами и менее цивилизованными ахейцами Северо-Западной Греции, которые завоевали Пелопоннес, основали новую патриархальную династию, отринули верховную власть Великой богини и учредили олимпийский пантеон, где боги и богини были представлены в равной мере, а главенствующая роль принадлежала Зевсу. Мифы о раздорах Зевса с супругой Герой (ипостасью Великой богини), с братом Посейдоном и с Аполлоном Дельфийским доказывают, что данайцы и пеласги поначалу ожесточенно сопротивлялись религиозной революции. Однако союзные греки победили Трою – город, открывавший доступ к проливу Дарданеллы и взимавший пошлину с греков, которые торговали с Причерноморьем и Востоком. Спустя поколение после гибели Трои еще одна волна индоевропейских захватчиков обрушилась на Малую Азию и Европу, в том числе дорийцы, которые наводнили всю Грецию, убивали, грабили и жгли, и беженцы нескончаемым потоком хлынули из Греции во все стороны света.

Таким образом, мы можем, не испытывая никаких сомнений и колебаний, свойственных историкам, отождествить Дану, богиню Туата Де Дананн, то есть пеласгов бронзового века, изгнанных из Греции в середине второго тысячелетия до н. э., с доахейской аргосской богиней Данаей. Ей поклонялись в Фессалии, она стала прародительницей древней ахейской династии – дома Персея (правильнее «Птерсея» – разрушителя). Однако ко временам Гомера Данаю превратили в мужское божество Даная, сына Бела, который якобы привез своих дочерей в Грецию из Ливии через Египет, Сирию и Родос. Имена трех дочерей – Линда, Камира и Иалиса, – очевидно, представляют собой эпитеты богини, которую также величают «Ламией, дочерью Бела, царицей Ливийской». В хорошо известной легенде об убийстве в первую брачную ночь дочерьми Даная, или Данаидами, сыновей Эгипта число их увеличено с трех до пятидесяти, возможно, потому, что таково было постоянное число жриц, посвящавшихся в культ богини-матери в тайных школах Аргоса и Элиды. Исторические Данаиды действительно могли явиться на берега Эгейского моря с озера Тритон в Ливии (ныне это заливаемый морской водой солончак), следуя указанным в легенде маршрутом, хотя маловероятно, что они именовались Данаидами до того, как добрались до Сирии. Тот факт, что коттиев, пришедших в Северную Грецию из Причерноморья через Фригию и Фракию, также считали потомками Дану, подтверждает, что они появились там до эолийцев, которых не причисляли к потомкам Дану. А. Б. Кук в своем труде «Зевс» убедительно доказывает, что греко-ливийские и фракийско-фригийские племена находились в тесном родстве и что обе эти племенные группы были связаны родственными узами с критянами.

Далее, мы можем отождествить Дану с богиней-матерью племени данунов, которое в XII в. до н. э., согласно египетской надписи того времени, вторглось в Угаритское царство вместе с прочими «народами моря» – шерданами и закалами из Лидии, шакалеша из Фригии, пелесетами из Ликии, акайваша из Памфилии и другими захватчиками из Восточного Средиземноморья. Для египтян все они были «народами моря» (акайваша – это ахейцы), вынужденными под давлением новых индоевропейских завоевателей оставить прибрежные районы Малой Азии, а также Грецию и острова Эгейского моря. Пелесеты впоследствии стали филистимлянами Южной Финикии; они объединились с керетиянами (критянами), а некоторые из керетиян служили телохранителями царя Давида и, по мнению сэра Артура Эванса, говорили на греческом языке. Один из народов, вынужденно покинувший берега Средиземного моря, покорил хеттов, стал известен ассирийцам под именем «мушков», а грекам – «мосхов» и осел в верхнем течении Евфрата, где основал город Гиераполь. Приводимое Лукианом в сочинении «О богах сирийцев» описание древних ритуалов, все еще совершаемых во II в. н. э. в их храме Великой богини, как нельзя ярче представляет религию эгейского бронзового века, которую удалось сохранить. Племена или кланы «народов моря» направились на запад – на Сицилию, в Италию, в Северную Африку, в Испанию. Закалы впоследствии превратились в сикулов, жителей Сицилии, шерданы дали имя Сардинии, а турша – это тирсены (или тиррены) Этрурии.

По-видимому, некоторые племена Туата Де Дананн двинулись на запад, так как Силий Италик, латинский поэт I в. н. э., очевидно испанец по происхождению, записывает предание, согласно которому Балеарские острова – центр мегалитической культуры и одно из главных месторождений олова в античную эпоху – впервые обрели царскую власть в лице представителей Туата Де Дананн Тлептолема и Линда. Линд – это мужской вариант имени Данаиды Линды. По крайней мере какая-то часть этого народа осталась в Малой Азии. Недавно в предгорьях Тавра возле Александретты был обнаружен город данунов (Туата Де Дананн), а при его раскопках (еще не расшифрованные) – надписи хеттским и арамейским письмом, относящиеся к IX в. до н. э. Предполагают, что они написаны на ханаанском языке, а скульптурам, найденным во время раскопок, свойственны черты ассиро-хеттского, египетского и эгейского стиля. Все вышеперечисленное подтверждает греческий миф о Данае, сыне Агенора (Ханаана), который пришел на север из Ливии через Египет и Сирию.

Миф об оскоплении Урана его сыном Кроносом и о мести, впоследствии обрушенной на Кроноса его собственным сыном Зевсом, который изгнал его на запад, в подземный мир, где его неусыпно сторожили сторукие, истолковать довольно трудно. Исконный смысл этого мифа – ежегодная смена власти, когда царя дуба свергал его преемник. В давние времена Зевс был вещим героем скотоводов и пастухов, связанным с дубовым культом Додоны в Эпире: прорицания в Додоне произносились жрицами-голубками Дионы, лесной Великой богини, лучше известной как Диана[68]. Предложенная Фрэзером в «Золотой ветви» теория достаточно хорошо известна, чтобы останавливаться на ней подробно. Впрочем, Фрэзер не объясняет, почему срезание с дуба омелы друидами олицетворяет оскопление прежнего царя его преемником, поскольку омела – фаллический символ. После кастрации тело царя поедалось в виде причастия, как свидетельствуют несколько легенд о Пелопидах. Однако, по крайней мере на Пелопоннесе, этот культ дуба стал частью культа ячменя, героем которого был Кронос и который предполагал человеческие жертвоприношения. В культе ячменя, как и в культе дуба, преемник царя наследовал расположение жриц своей матери-богини. В обоих культах жертва обретала бессмертие, а ее вещие останки переносились для погребения на какой-либо священный остров, такой как Самофракия, Лемнос, Фарос неподалеку от Александрии, островок Ортигия возле Делоса, другая Ортигия[69] – у берегов Сицилии, Левка в устье Дуная, где находится святилище Ахилла, Эя Кирки (ныне остров Лошинь в Адриатическом море), Элизий Атлантики, куда душа Менелая переселилась после смерти, и далекая Огигия – возможно, остров Торри у западного побережья Ирландии. На всех этих священных островах останки жертвы бережно хранили жрицы, совершающие магические ритуалы и участвующие в оргиастических культах.

Кронос-оскопитель был свергнут с престола своим сыном Зевсом, и в этом мифологическом событии можно увидеть некую экономическую подоплеку: ахейские скотоводы, которые, появившись в Северной Греции, стали отождествлять своего бога неба с местным героем священного дуба, заняли более привилегированное положение, нежели земледельцы-пеласги. Однако обоим культам удалось достигнуть компромисса. Диона, или Диана, богиня лесов, стала отождествляться с Данаей Ячменной, а тот факт, что галльские друиды впоследствии срезали омелу не кремневым или обсидиановым кривым ножом, а неудобным золотым серпом, доказывает, что ритуальное почитание дуба отныне сочеталось с ритуальным почитанием ячменного царя, которого богиня Даная, или Альфито, или Деметра, или Церера, сжинает серпом в форме полумесяца. «Сжать» означало «оскопить»; сходным образом воины абиссинской народности галла идут в бой, взяв маленькие серпы, которыми затем кастрируют поверженных врагов. В латинском варианте бог Кронос именовался Сатурном, а статуи часто изображают его с садовым ножом, кривым, точно вороний клюв: возможно, это своеобразный ребус, отсылающий к его истинному имени. Ибо хотя впоследствии греки стали полагать, что это имя означает «chronos» («хронос», «время»), потому что всякого дряхлого старика шутливо именовали Кроносом, разумнее было бы видеть в этом имени дериват того же корня «cron» или «corn», от которого образуется греческое и латинское слово «ворона» – «corone» и «cornix». Ворона слыла птицей, полет которой часто толкуют авгуры, и в Греции и Риме символизировала долголетие. Таким образом, не исключено, что Кронос, спящий титан, коего неусыпно стережет сторукий Бриарей, имел и другое имя: Бран, Вороний бог. В любом случае миф о Кроносе весьма амбивалентен: с одной стороны, он свидетельствует о свержении и ритуальном убийстве священного царя в конце срока его правления как в культе дуба, так и в культе ячменя; с другой – о победе ахейских скотоводов над земледельцами доахейской Греции. Участники римских сатурналий республиканской эпохи, праздника, напоминающего старые английские Святки, на время забывали обо всех правилах приличия в память о золотом веке – господстве Кроноса.

Я называю Брана богом вороны, однако ворона, ворон, ворона серая и другие крупные птицы-падальщики в древности зачастую именовались одинаково. Словом «corone» древние греки обозначали не только ворону, но и «corax» – вóрона, а латинское наименование «corvus» («ворон»), образовано от того же корня, что и «cornix» («ворона»). Ворóны Брана, Кроноса, Сатурна, Асклепия и Аполлона одновременно и вóроны.

Пятьдесят Данаид упоминались в истории Древней Британии. Джон Мильтон в своей «Древней Британии»[70] обрушивает немало весьма тяжеловесных по стилю насмешек на передаваемую Неннием легенду, согласно которой Британия получила свое древнейшее имя, под которым она была известна Плинию, от Альбины (Белой богини), старшей из Данаид. Имя Альбина, вариантом которого была названа река Эльба (по-латыни «Albis») и от которого образовались немецкие слова «Elven» («женщина из племени эльфов, эльфийка»), «Alb» («эльф»), «Alpdrücken»[71] («кошмар, вызванный демоном-инкубом»), родственно греческим словам «alphos» со значением «матово-белая проказа»[72] (по-латыни «albus»), «alphiton» («пивоваренный ячмень») и «Alphito» («Альфито»), «Белая богиня», в классическую эпоху превратившаяся в чудище, которым пугают детей, но изначально почитавшаяся в Аргосе племенами Туата Де Дананн как богиня ячменя. Сэр Джеймс Фрэзер видит в ней «Деметру или ее двойника Персефону». Само слово «Argos» означает «ослепительно-белый» и, будучи употребленным как прилагательное, обыкновенно описывает белоснежные жреческие облачения. Также оно означает «быстрый, как молния». Мы вправе рассматривать сторуких великанов в связи с Белой богиней Аргоса: это доказывает миф об Ио, той же богине, нянчившей младенца Диониса; ее стерег Аргус Панопт («Недремлющее Око», «Всеглаз»), стоглазое чудовище, возможно изображавшееся в облике белого пса. Знаменитого пса Одиссея звали Аргус. Ио в образе белой коровы была ипостасью богини ячменя, в свою очередь слывшей воплощением богини. Она также почиталась в облике белой кобылы, Левкиппы, и белой свиньи, Керы или Форкиды, которую вежливо именовали также Марпессой («похитительницей»).

Но и в нашей «Повести о Талиесине» Каридвен, или Керридвен, ненавистница Гвиона, возможно, выступает как Белая богиня – свинья. Такого мнения придерживается в своей работе «Религия древних кельтов» Джон Арнотт Маккаллох, который, опираясь на свидетельства Гальфрида Монмутского и французского кельтолога Тома, утверждает, что валлийские барды описывали ее как богиню Пшеницы. Маккаллох отождествляет ее с вышеупомянутой Деметрой-свиньей. Ее имя представляет собой композит и состоит из корней «cerdd» и «wen». «Wen» означает «белый», а «cerdd» в ирландском и валлийском имеет значение «обретение», а также «вдохновенные, или священные, искусства, в особенности поэзия». Их можно уподобить греческим словам «cedos» и «cerdeia», откуда происходит латинское «cerdo» («искусный мастер»). В греческом языке слово «ласка», облик которой особенно любили принимать фессалийские ведьмы, часто употреблялось с эпитетом «cedro», который обычно переводят как «лукавая», а в Испании древним словом неясного происхождения «cerdo» называют свинью[73]. У Павсания Кердо – супруга героя Форонея, брата Ио и Аргуса Панопта, культ которого существовал в Аргосе и который научил людей пользоваться огнем; в главе десятой он будет отождествлен с Браном. Знаменитая серданья испанских Пиренеев – пляска по случаю сбора урожая, – может быть, впервые была исполнена в честь богини, которая дала имя лучшей житнице этих мест – долине Сегре в графстве Серданья, с главным городом Пуигсерда, иными словами, «Холм Сердо». Слог «серд» встречается в именах иберийских правителей, из которых наиболее известен упоминаемый Ливием Сердубел, престарелый вождь, пытавшийся примирить римлян и иберийский город Кастуло. Керридвен – явно Белая Свинья, богиня Ячменя, Белая дама Смерти и Вдохновения; более того, она – Альбина, или Альфито, богиня Ячменя, именем которой была названа Британия. У маленького Гвиона есть все основания ее опасаться; с его стороны было большой ошибкой схорониться в куче зерна на ее собственном гумне.

Римляне поклонялись Белой богине в образе Кардеи, а Овидий в «Фастах» приводит о ней путаную историю, ассоциируя ее имя с обозначением дверных петель – «cardo». Он говорит, что она была возлюбленной Януса, двуликого бога дверей и первого месяца года, и что она покровительствовала дверным петлям. Она также хранила младенцев от ведьм, принимавших облик зловещих ночных птиц, выхватывавших детей из колыбели и пивших их кровь. Овидий утверждает, что вначале она властвовала над городом Альбой («белым городом»), колонизированным выходцами из Пелопоннеса в эпоху рассеяния народов и впоследствии в свою очередь колонизовавшим Рим, и что главным орудием, которым она отвращала зло, слыл боярышник. Овидий все вывернул наизнанку: Кардея была Альфито, Белой богиней, причинявшей в обличье птицы или зверя зло детям, а ее священное растение, боярышник, нельзя было приносить в дом, чтобы не подвергнуть детей опасности. Именно Янус, «стойкий страж дубовой двери», не пускал в дом Кардею и ее ведьм, ибо в действительности Янус был богом дубов Дианусом, воплощенным в римском царе, а затем – в жреце Юпитера, его духовном преемнике, а его божественная супруга Яна была Дианой (Дионой), богиней лесов и луны. Удвоенная буква «п» в латинском варианте имени Юпитера – Juppiter – заменяет выпавшую букву «н»: он был Jun-Pater, то есть отцом Диануса. Однако прежде чем Янус, или Дианус, или Юпитер, взял в жены Яну, или Диану, или Юнону, и подчинил ее своей воле, он был ее сыном, а она была Белой богиней Кардеей. И хотя он сделался Дверью, стражем народа, она стала дверной петлей, крепящей его к дверному косяку; важность подобной связи будет объяснена в главе десятой. «Cardo» («дверная петля») и «cerdo» («искусный ремесленник») – это одно и то же слово; в ирландском языке бог ремесла, знавший толк в дверных петлях, замках и заклепках, носил имя Кредне (Credne), искусный мастер, изначально просивший покровительства богини Кердо, или Кардеи. Таким образом, когда Кардея стала возлюбленной Януса, ей вменили в обязанность не пускать за порог злокозненную ведьму, вредящую детям, каковой она сама, вселяющая благоговейный ужас, была во времена матриархата, когда ее полагалось умилостивлять во время бракосочетания, возжигая факелы из ветвей боярышника. Овидий говорит о Кардее, явно приводя религиозный догмат: «В ее власти отмыкать закрытое и закрывать то, что отомкнуто».

Овидий отождествляет Кардею с Карной, праздник коей отмечался в Риме первого июня, когда ей приносили в жертву свинину и бобы. Это разумно, поскольку ассоциирует Белую богиню со свиньями, однако римское объяснение этимологии ее имени («Карна наречена так, quod carnem offerunt, ибо в жертву ей приносят мясо») представляется бессмысленным. Более того, как отмечалось применительно к «Битве деревьев», в классическую эпоху бобы использовались в качестве гомеопатического средства против ведьм и привидений: боб брали в рот и выплевывали его, целясь в выходца с того света, а во время римского праздника лемурий всякий отец семейства, не оглядываясь, бросал себе за спину бобы черного цвета, предназначавшиеся лемурам, или призракам, приговаривая: «Сим искупаю себя и своих близких». Мистики-пифагорейцы, заимствовавшие свое учение из пеласгийских источников[74], давали неукоснительно соблюдаемую клятву не вкушать бобы и цитировали приписываемое Орфею стихотворное изречение, смысл коего сводился к тому, что вкушать бобы означает поглощать головы предков[75]. Цветок бобов – белого цвета и расцветает в ту же пору, что и боярышник. Боб посвящен Белой богине; отсюда его связь с шотландским ведьмовским культом; в первобытные времена только жрицы Белой богини имели право сажать бобы или варить их. У жителей аркадского города Фенея бытовало предание, будто богиня Деметра, придя в их город во время своих странствий, позволила им возделывать любые зерновые и бобовые культуры, кроме собственно бобов. В таком случае орфический запрет вкушать бобы, по-видимому, объясняется тем, что стебель боба обвивается вокруг жерди по спирали, знаменуя собою воскресение, и что духи умели возрождаться в облике смертных, переселяясь в бобы (об этом упоминает Плиний), которые вкушали женщины. Таким образом, мужчина, проглотивший боб, возможно, святотатственно покушался на замысел своих покойных предков. Римские отцы семейств во время лемурий бросали бобы в призраков, чтобы дать им возможность возродиться, и приносили бобы в жертву богине Карне в ее праздник, ибо она владела ключами от подземного мира.

Карну обыкновенно отождествляют с римской богиней Кранаей, на самом деле Кранеей («жестокой» или «каменной»), – греческий эпитет богини Артемиды, которую приходилось постоянно умилостивлять, чтобы она не проявляла враждебности к детям. Кранее был посвящен храмовый холм возле Дельфов, в котором обязанности жреца, назначавшегося на пятилетний срок, всегда исполнял мальчик, и кипарисовая роща Краней, прямо под стенами Коринфа, где располагалось святилище Беллерофонта. «Краная» означает «скала» и этимологически родственно гэльскому слову «cairn», которое ныне употребляется в значении «груда камней, сложенных на вершине горы».

Я описываю ее как Белую богиню, поскольку белый – ее главный цвет, цвет первого воплощения в ее лунной триаде, но, когда автор византийской энциклопедии Су́да[76] пишет, что Ио была коровой, менявшей цвет – от белого к розовому, а затем к черному, – он имеет в виду, что новая луна – белая богиня рождения и роста; полная луна – красная богиня любви и битвы; луна на ущербе – черная богиня смерти и прорицаний. Легенда, изложенная в энциклопедии Суда, подтверждается приводимым Гигином мифом о телке, родившейся у Миноса и Пасифаи: трижды в день она подобным же образом меняла цвет. Отвечая на вопрос оракула, некий Полиид, сын Керана, справедливо сравнил ее с шелковицей – священной ягодой триединой богини. Три стоячих камня, в иконоборческом XVII в. низвергнутых с холма Мелтри-Хилл возле валлийского местечка Дуигавалхи, возможно, символизировали триединую богиню Ио. Один был белым, другой – красным, третий – темно-синим, и в них видели трех женщин. Местные монахи измыслили предание: якобы три женщины, облаченные в наряды этих цветов, когда-то были обращены в камень за то, что веяли зерно в воскресенье.

Наиболее исчерпывающее и вдохновенное во всей античной литературе повествование о богине содержится в «Золотом осле» Апулея, где Луций призывает ее из бездны отчаяния и духовного падения и она не остается глуха к его мольбам. Кстати, оно позволяет предположить, что богиня, коей поклонялись на холме Мелтри-Хилл, была едина в трех ипостасях: белая выращивала пшеницу, красная жала, а черная веяла.

«Около первой ночной стражи, внезапно в трепете пробудившись, вижу я необыкновенно ярко сияющий полный диск блестящей луны, как раз поднимающейся из морских волн. Невольно посвященный в немые тайны глубокой ночи, зная, что владычество верховной богини простирается особенно далеко и всем миром нашим правит ее промысел, что чудесные веления этого божественного светила приводят в движение не только домашних и диких зверей, но даже и бездушные предметы, что все тела на земле, на небе, на море то, сообразно ее возрастанию, увеличиваются, то, соответственно ее убыванию, уменьшаются, полагая, что судьба, уже насытившись моими столь многими и столь тяжкими бедствиями, дает мне надежду на спасение, хотя и запоздалое, решил я обратиться с молитвой к царственному лику священной богини, пред глазами моими стоящему. Без промедления сбросив с себя ленивое оцепенение, я бодро вскакиваю и, желая тут же подвергнуться очищению, семь раз погружаю свою голову в морскую влагу, так как число это еще божественным Пифагором признано было наиболее подходящим для религиозных обрядов. Затем, обратив к богине могущественной орошенное слезами лицо, так начинаю:

– Владычица небес, – будь ты Церерою, благодарною матерью злаков, что, вновь дочь обретя, на радостях упразднила желуди – дикий древний корм, – нежную приятную пищу людям указав, ныне в Элевсинской земле ты обитаешь; – будь ты Венерою небесною, что рождением Амура в самом начале веков два различных пола соединила и, вечным плодородием человеческий род умножая, ныне на Пафосе священном, морем омываемом, почет получаешь; – будь сестрою Феба, что с благодетельной помощью приходишь во время родов и, столько народов взрастившая, ныне в преславном Эфесском святилище чтишься; – будь Прозерпиною, ночными завываниями ужас наводящею, что триликим образом своим натиск злых духов смиряешь и над подземными темницами властвуешь, по различным рощам бродишь, разные поклонения принимая, о Прозерпина, женственным сиянием своим каждый дом освещающая, влажными тучами питающая веселые посевы и, когда скрывается солнце, неверный свет свой нам проливающая; – как бы ты ни именовалась, каким бы обрядом, в каком бы обличье ни надлежало чтить тебя – в крайних моих невзгодах ныне приди мне на помощь, судьбу шаткую поддержи, прекрати жестокие беды, пошли мне отдохновение и покой; достаточно было страданий, достаточно было скитаний! Совлеки с меня образ дикий четвероногого животного, верни меня взорам моих близких, возврати меня моему Луцию! Если же гонит меня с неумолимой жестокостью какое-нибудь божество, оскорбленное мною, пусть мне хоть смерть дана будет, если жить не дано.

Излив таким образом душу в молитве, сопровождаемой жалобными воплями, снова опускаюсь я на прежнее место, и утомленную душу мою обнимает сон. Но не успел я окончательно сомкнуть глаза, как вдруг из середины моря медленно поднимается божественный лик, самим богам внушающий почтение. А затем, выйдя мало-помалу из пучины морской, лучезарное изображение всего тела предстало моим взорам. Попытаюсь передать и вам дивное это явленье, если не помешает мне рассказать бедность слов человеческих или если само божество ниспошлет мне богатый и изобильный дар могучего красноречья.

Прежде всего густые длинные волосы, незаметно на пряди разобранные, свободно и мягко рассыпались по божественной шее; самую макушку окружал венок из всевозможных пестрых цветов, а как раз посредине, надо лбом, круглая пластинка излучала яркий свет, словно зеркало или скорее – верный признак богини Луны. Слева и справа круг завершали извивающиеся, тянущиеся вверх змеи, а также хлебные колосья, надо всем приподнимавшиеся. Одеяние ее было многоцветное, из тонкого виссона, то белизной сверкающее, то, как шафран, золотисто-желтое, то пылающее, как алая роза. Но что больше всего поразило мое зрение, так это черный плащ, отливавший темным блеском. Обвившись вокруг тела и переходя на спине с правого бедра на левое плечо, как римские тоги, он свешивался густыми складками, а края были красиво обшиты бахромою. Вдоль каймы и по всей поверхности плаща здесь и там вытканы были мерцающие звезды, а среди них полная луна излучала пламенное сияние. Там же, где волнами ниспадало дивное это покрывало, со всех сторон была вышита сплошная гирлянда из всех цветов и плодов, какие только существуют. И в руках у нее были предметы, один с другим совсем несхожие. В правой держала она медный погремок, узкая основа которого, выгнутая в кольцо, пересекалась тремя маленькими палочками, и они при потряхивании издавали все вместе пронзительный звон. На левой же руке висела золотая чаша в виде лодочки, на ручке которой, с лицевой стороны, высоко подымая голову, – аспид с непомерно вздутой шеей. Благовонные стопы обуты в сандалии, сделанные из победных пальмовых листьев. В таком-то виде, в таком убранстве, дыша ароматами Аравии Счастливой, удостоила она меня божественным вещанием:

– Вот я пред тобою, Луций, твоими тронутая мольбами, мать природы, госпожа всех стихий, изначальное порождение времен, высшая из божеств, владычица душ усопших, первая среди небожителей, единый образ всех богов и богинь, мановению которой подвластны небес лазурный свод, моря целительные дуновения, преисподней плачевное безмолвие. Единую владычицу, чтит меня под многообразными видами, различными обрядами, под разными именами вся Вселенная. Там фригийцы, первенцы человечества, зовут меня Пессинунтской матерью богов, тут исконные обитатели Аттики – Минервой Кекропической, здесь кипряне, морем омываемые, – Пафийской Венерой, критские стрелки – Дианой Диктиннской, трехъязычные сицилийцы – Стигийской Прозерпиной, элевсинцы – Церерой, древней богиней, одни – Юноной, другие – Беллоной, те – Гекатой, эти – Рамнузией, а эфиопы, которых озаряют первые лучи восходящего солнца, ари и богатые древней ученостью египтяне почитают меня так, как должно, называя настоящим моим именем – царственной Изидой. Вот я пред тобою, твоим бедам сострадая, вот я, благожелательная и милосердная. Оставь плач и жалобы, гони прочь тоску – по моему промыслу уже занимается для тебя день спасения. Слушай же со всем вниманием мои наказы. День, что родится из этой ночи, день этот издавна мне посвящается. Зимние непогоды успокаиваются, волны бурные стихают, море делается доступным для плавания, и жрецы мои, спуская на воду судно, еще не знавшее влаги, посвящают его мне, как первину мореходства. Обряда этого священного ожидай спокойно и благочестиво…»[77]

Весьма схожая латинская молитва содержится в английском травнике XII в. из коллекции Харли (Brit. Mus. MS Harley, 1585, ff 12v—13r)[78]:

«О божественная Гея, о богиня, о матерь-природа, дарующая жизнь всему сущему и заново выводящая на небо солнце, что ниспослала ты всем народам… Хранительница небес, и моря, и всех богов, и всех сил… По мановению длани твоей вся природа затихает и погружается в сон… Да и радостный солнечный свет пробуждаешь ты по воле своей и лелеешь все живое с материнской заботливостью… А когда смертный покидает сей мир, дух его возвращается к тебе. Воистину справедливо наречена ты Великой матерью богов; ты победительница, имя тебе – Виктория. Ты наделяешь силой смертных и богов… Без тебя ничто не появляется на свет и не обретает совершенства; могущество твое безгранично, о царица богов. Богиня, я преклоняюсь пред тобою, я взываю к тебе; соблаговоли ниспослать мне то, о чем я умоляю, дабы я возблагодарил тебя, о божественная, с тою верой, с коей надлежит чтить тебя.

А ныне я обращаю мольбы и к вам, силы и травы, и к вашему могуществу. Заклинаю вас, тех, кого породила Гея – Матерь Всего Сущего, и кого даровала как целительное средство всем смертным, и кого наделила властью, – окажите свои благодеяния смертным. Вот о чем молю, вот как заклинаю вас: явите нам свои добродетели, ибо создавшая вас сама дозволила мне взывать к вам, заручившись спасительной помощью владеющего искусством врачевания; а посему, о травы, ниспошлите исцеление милостью божественных сил…»

Трудно сказать, как именовали английские язычники XII в. бога врачевания, однако его явно связывали с богиней, к которой обращена молитва, те же отношения, что и Асклепия с Афиной, Тота с Исидой, Эшмуна с Иштар, Диан Кехта с Бригитой, Одина с Фрейей, Брана с Дану.

Глава пятая

Загадка Гвиона

Медленно обдумывая свои сложные мифологические построения, я вновь вернулся к «Поэме о Талиесине» («Hanes Taliesin»), загадочному стихотворению, с которым Талиесин в начале «Повести» обращается к королю Мэлгуну. К этому времени я уже подозревал, что Гвион называет в качестве повода к войне деревьев пса, чибиса и оленя, чтобы скрыть в этой загадке новую, Гвидионову тайну деревьев, в которую ему каким-то образом удалось проникнуть и которая наделила его несказанным поэтическим мастерством. Внимательно перечитав стихотворение, я вскоре осознал, что здесь, как и в «Битве деревьев», Гвион предстает не легкомысленным витией, а истинным поэтом и что, если Хейнин и его собратья-барды, как утверждается в «Повести о Талиесине», владели только «латынью, французским, валлийским и английским», ему, по его собственным словам, были также хорошо знакомы ирландская классика, греческая и древнееврейская литература:

Tracthator fyngofeg

Yn Efrai, yn Efroeg,

Yn Efroeg, in Efrai.

Кроме того, я осознал, что под маской шутовства он скрывает святотатственную с точки зрения Церкви древнюю религиозную тайну, но утаивает ее не настолько тщательно, чтобы ее не разгадали хорошо образованные собратья-поэты.

Вместо имени «Талиесин» я использую здесь «Гвион», подчеркивая, что Талиесин из «Повести о Талиесине» и исторический Талиесин конца VI в. для меня разные лица. Первый – чудесное дитя, второй – подлинный автор нескольких поэм в «Красной книге из Хергеста»; Ненний, излагая родословие королей саксов VII в., отметил его в числе тех, кто «прославился стихами на языке бриттов». Первый Талиесин в конце VI в. немало времени провел при дворе различных правителей и принцев: Уриена Кинварха, Оуэна ап Уриена, Гваллага ап Лэнега, Кинана Гарвина ап Брохвайла Искитрога, короля Поуиса, и верховного короля Риана ап Мэлгуна, пока того не убили в пьяной драке Койлинги[79]; всем им он сочинял панегирики. Вместе с Рианом Талиесин участвовал в первом походе против северян, поводом для которого послужило убийство Рианом Элидира (Гелиодора) Мвинваура и ответное нападение на владения Риана Клидно Эйддина, Ридерха Хела (Хена) и других, после чего мстительный Риан предпринял полномасштабную кампанию против северных соседей. Талиесин называет англичан «инглами» («Eingl») или «дейрианцами» («Deifyr»)[80] и столь же часто именует их «саксами», а валлийцев – не «кимрами», а «бриттами».

В своих «Лекциях по древневаллийской поэзии» Ивор Уильямс, величайший из ныне живущих текстологов, исследовавших поэмы Талиесина, в результате анализа их стиля приходит к выводу, что фрагменты «Повести» в своей оригинальной форме существовали в IX в. Я не стану оспаривать ни это мнение, ни заключение, что автор был клириком, испытывавшим симпатии к язычеству и хорошо знавшим ирландскую культуру. Однако я вынужден не согласиться с его точкой зрения, согласно которой поэмы лишены «даже тени мистицизма, а все их пустое многословие с легкостью можно объяснить тем, что Талиесин просто рисуется, – ни дать ни взять Кенгуру из сказки Киплинга. Ему просто не оставалось ничего иного! Приходилось играть эту роль».

Как ученому Уильямсу, безусловно, ближе более древний Талиесин, прямой и недвусмысленно выражавшийся придворный бард, который напоминал скандинавского скальда. Однако для меня главное в «Повести о Талиесине» – не всеведение, которым шутливо похваляется псевдо-Талиесин, а удивительный факт: некто, называющий себя Маленьким Гвионом, сыном Гуранга из Лланвайра в Кэйриньоне, бедный и незнатный, случайно открывает для себя древние тайны и мистериальные культы и, став их адептом, преисполняется презрения к профессиональным бардам своей эпохи, ибо они забыли даже начала своих многовековых поэтических знаний. Объявив себя ученым поэтом, Гвион взял псевдоним Талиесин, подобно тому как честолюбивый греческий поэт эпохи эллинизма мог бы поименовать себя Гомером. Возможно, и «Гвион, сын Гуранга» – псевдоним, а не имя, полученное автором «Повести» при крещении. Имя Гвион представляет собой эквивалент имени Фионн (Финн; «гв» соответствует «ф»), которое носил герой сходной ирландской легенды. Фионну, сыну Морны, дочери верховного друида, некий друид, также носивший имя Фионн, повелел зажарить лосося, выловленного из глубокого омута на реке Бойн; одновременно он строго-настрого запретил Фионну, сыну Морны, пробовать эту рыбу. Однако тот, переворачивая лосося на сковороде, обжег большой палец, пососал его и так обрел дар вдохновения, ибо лосось был лососем познания, вкусившим орехи, которые падали с девяти орешин поэтического искусства. Эквивалентом имени Гуранг можно считать имя Франн, более распространенный вариант имени Фёрн, означающего «ольха». Таким образом, Гвион притязает на пророческий дар как духовный сын Брана, Ольхового бога. Подобное использование псевдонима оправдано традицией. Герой Кухулин («пес Кулана») при рождении получил имя Сетанта и считался реинкарнацией бога Луга, а сам Фионн («Светлый») изначально был наречен Демне. Бран оказался наиболее подходящим отцом Гвиону, поскольку ко временам Гвиона стал известен как великан Огир Вран, отец Гвиневеры. От его имени, означающего «Бран Злокозненный» («Оcur Vran»)[81], очевидно, через посредство сказок Шарля Перро происходит английское наименование людоеда «ogre», а барды приписывали ему изобретение поэтического искусства и владение котлом Керридвен, из которого, как они утверждали, родилась триединая муза. Матерью же Гвиона была сама Керридвен.

Жаль, что без ответа навсегда останется вопрос, можно ли приписывать авторство манускрипта «Повести» из собрания Йоло Моргануга некоему «Томасу ап Иниону Офириаду, потомку Грифидда Гвира», как это сделало опубликовавшее его Общество исследования валлийских рукописей. Сам манускрипт, получивший наименование «рукопись Энтони Пауэлла из Льюдарта», производит впечатление подлинного, в отличие от других вариантов «Талиесина», которые напечатала леди Шарлотта Гест с благословения Йоло Моргануга в заметках к «Повести о Талиесине»:

«Талиесин, верховный бард, сын Хенуга Святого из Каерлеона на реке Оска[82], был приглашен ко двору Уриена Регедского в Аберлухур. Однажды, когда он и Эльфин, сын Уриена, ловили в море рыбу с обтянутого кожей ивового коракла, их захватили ирландские пираты и увлекли с собою на корабле в Ирландию. Однако Талиесин, воспользовавшись тем, что пираты, утратив бдительность, пируют и пьянствуют, спустил свой коракл на воду и потихоньку сел в него, а грести стал щитом, каковой нашел на корабле. И так он греб и греб, пока лодка его не коснулась земли. Но тут поднялся шторм, он выронил щит, и ему ничего не оставалось более, как отдаться на милость волн. И так его коракл носило по морю, пока он не сел на шест на плотине во владениях Гвиддно, лорда Кередигиона[83], в Абердифи. И в сем бедственном положении обнаружили его во время отлива рыбаки Гвиддно и отвели к своему господину, а тот, допросивши его по всей строгости и узнав, что ремеслом он бард и учитель Эльфина, сына Уриена Регедского, сына Кинвраха, рек: „Есть и у меня сын по имени Эльфин, стань же при нем бардом и учителем, и я дарую тебе земли в ленное владение“. Принял Талиесин сии условия и на протяжении нескольких последующих лет делил время свое между дворами Уриена Регедского и Гвиддно, по прозванию Гаранхир, властителя низинного королевства Кантред. Однако, когда владения Гвиддно затопило море, Талиесин был приглашен ко двору короля Артура в Каерлеоне на реке Оска, где был весьма ценим за свой поэтический дар и похвальное знание множества наук. После смерти Артура он удалился в имение, дарованное ему Гвиддно, взяв с собою принца Эльфина, сына означенного Гвиддно, коему сделался он опекуном и защитником. Из этих-то источников и почерпнул Томас, сын Иниона Офириада, потомок Грифидда Гвира, свою повесть о Талиесине, сыне Кариадвен, об Эльфине, сыне Годдноу, о Риане, сыне Мэлгуна Гвинеддского, и о волшебном котле Керидвен».

Если это подлинный средневековый документ, а не подделка XVIII в., то в нем излагается путаная история поэта VI в. Талиесина и рассказывается о нахождении чудесного младенца на плотине в Абердифи, а не в каком-либо ином месте. Однако не исключено, что под именем Гвион скрывались несколько лиц, так как «Поэма обо всем на свете» («Yr Awdyl Vraith»), полностью цитируемая в главе девятой, в «рукописи из Пениардда» приписывается жившему в XIII в. Джонасу Атро, ученому-богослову из Меневии (ныне город Сент-Дэвис). Подобную гипотезу подтверждает похвала в адрес архиепископства Святого Давида, в завуалированной форме включенная в «Поэму о Талиесине». (Меневия – латинский вариант первоначального названия города, «Hen Meneu» («Хен Менай», «старый куст»), а это опять-таки наводит на мысль о культе Боярышниковой богини.)

Ивор Уильямс объясняет запутанность и сумбурность поэм, входящих в «Повесть о Талиесине», тем, что они якобы представляют собой сохранившиеся произведения поэтов-авениддион (Awenyddion) XII в., упоминаемых Гиральдом Камбрийским:

«Есть в Камбрии некие люди, подобных коим не сыскать более нигде, называемые „авениддион“ („Awenyddion“), или вдохновенные. Когда их вопрошают о чем-либо загадочном и необъяснимом, они испускают пронзительные крики, бьются в судорогах, точно бесноватые, и ведут себя так, словно одержимы злыми духами. Ответ на вопрос они излагают путано и бессвязно. Однако человек, внимательно подмечающий все особенности их поведения, постигнет, что, многократно начиная свой ответ, а затем прерывая, произнося речи столь же бессмысленные, сколь и бессвязные, хотя и обильно уснащенные риторическими красотами, они все же дают чаемый ответ, хотя и лишь косвенно. После того они приходят в сознание, точно пробудившись от глубокого сна и словно их силою заставили прийти в себя. Дав желанный ответ, они продолжают пребывать в состоянии отрешенности и ясновидения, пока кто-нибудь хорошенько их не потрясет. Не в силах они вспомнить и ответ, данный вопрошателю. Ежели повторить один и тот же вопрос дважды или трижды, они каждый раз ответят на него совершенно по-разному и в разных выражениях; возможно, ответы внушают им злобные и невежественные демоны. Обыкновенно вдохновение нисходит на них в сновидениях; некоторым снится, как на уста их изливаются молоко и мед; другим же видится, будто они говорят как по писаному, а по пробуждении объявляют, что им была дарована сия чудесная способность… Прорицая, они взывают к Господу единому, истинному и живому и к Святой Троице и возносят мольбы, дабы грехи их не воспрепятствовали им узнать правду. Таковые пророки встречаются лишь среди тех бриттов, что происходят от троянцев».

Авениддион – менестрели из народа, – возможно, действительно скрывали свои тайны, притворяясь одержимыми духами, подобно тому как ирландские поэты, по преданию, таили свои секреты под маской шутовства; авениддион могли черпать вдохновение во вкушении галлюциногенных грибов. Однако «Битва деревьев», «Союз врагов» и другие загадочные поэмы из пестрой и бессвязной «Книги Талиесина» производят впечатление бессмыслицы лишь потому, что их тексты подверглись намеренному искажению, а их фрагменты сознательно поменяли местами, разумеется, для того, чтобы поэты могли избежать обвинения в ереси со стороны какого-нибудь бдительного церковника. Этим объясняется также включение в неоднородный по своему составу текст «Книги» примитивных и скучных религиозных поэм, призванных обеспечить религиозное алиби. К сожалению, бóльшая часть оригинальной «Книги» утрачена, а это существенно затрудняет осмысленную реконструкцию оставшихся фрагментов. Пока я не располагаю ни заслуживающей доверия редакцией оригинального текста, ни его переводом на английский, иначе бы я ими воспользовался. Когда они будут опубликованы, все станет значительно проще. Однако важно, что, по мнению Гиральда, авениддион происходили от троянцев; иными словами, он подразумевает, что они унаследовали свои таинственные способности не от кимров, а от более древних жителей Уэльса, побежденных кимрами.

Контекст версии «Повести» XIII в. можно воссоздать по сведениям, сообщаемым Гвинном Джонсом о Филипе Брэдиде из Лланбадарн-Ваура, и по стихотворению, в котором Филип Брэдид упоминает свой спор с «beirdd yspyddeid», вульгарными виршеплетами, о том, кто более достоин первым сложить рождественскую песню принцу Рису Йейянку:

«Это стихотворение представляет собой чрезвычайно ценное свидетельство, поскольку убедительно доказывает, что к этому времени низшее сословие валлийских бардов так или иначе добилось для себя права появляться при дворе и разрешения состязаться с членами более закрытой поэтической корпорации. Необычайно трудно с уверенностью восстановить смысл поэмы, однако, по-видимому, бард сетует на несоблюдение или отмену старинного обычая, которого неукоснительно придерживались ранее при дворе Тувдуров [впоследствии английской королевской династии Тюдоров], где после битвы никто не оставался без вознаграждения и где и сам он нередко бывал оделяем дарами. Если хвала была данью храбрости, то тогда он мог рассчитывать на вознаграждение хмельным медом, в противном случае его могло ждать „ermid“, отшельничество. Кроме того, бард упоминает некоего Блиддрива, который не пожелал воздать ему должное, и, по-видимому, намекает, что Блиддрив запятнал себя кропанием лживых стихов; Блиддрива он бранит „twyll i gwndid“ [дословно – извратителем поэтических обычаев]. Следовательно, в поэме содержится намек на то, что осуждаемый Блиддрив написал песню, не соблюдая каноны. Далее, Филип говорит, что Трон Мэлгуна Хира (Мэлгуна Высокого) предназначен бардам, а не виршеплетам, кропающим стишки противно всем обычаям, и что, для того чтобы заслужить Трон верховного барда, состязаться за право его занять дóлжно, только получив благословление святых, не согрешив против истины и соблюдая установленный сословный порядок. Пенкерддом („Penkerdd“, бардом, относящимся к высшему поэтическому сословию) не мог быть избран „неискусный поэт“. Во втором стихотворении поэт просит своего покровителя, возможно также из династии Тюдоров, не обойти вниманием словопрение бардов и рифмоплетов, а также упоминает о появлении Эльфина на бардовских состязаниях при дворе Мэлгуна. Бард говорит о том, что, если пустая болтовня стала причиной множества долгих размолвок, если в Гвинедде [Северном Уэльсе] стала слышаться речь чужеземцев, если женщины сделались порочны, а люди готовы внимать глупым сказкам, то повинны в том песни недостойных «лжебардов», не знающих грамматики и не ведающих чести. Филип торжественно заявляет, что негоже смертному посягать на установленный Господом сословный порядок, в коем надлежит ему видеть дар Небес. Он оплакивает упадок сословия бардов и описывает свою собственную песню как „древнюю песню Талиесина“, которая, говорит он, и это важно, „сама пленяла новизною девять раз по семь лет“. „И пусть, – добавляет он в конце, – погребут его в могиле, в сырой земле, – пока не нарекут белое черным и черное белым, поэты не перестанут служить музе, как Солнце и Луна не перестанут двигаться на кругах своих; и пока ложь не одолеет истину или Господь не отвратит от нас свою милость, эти вульгарные виршеплеты будут посрамлены на поэтическом состязании: Господь не попустит их тщеславия и надменности“.

Следует заметить, что в этих стихотворениях излагается очень интересная точка зрения на причины раздора между разными сословиями бардов. Очевидно, что песнь Талиесина и поэтическое состязание бардов при дворе Мэлгуна Хира задают своеобразные стандарты, что стандарты эти, по мнению поэтов XII в., устанавливались в соответствии с волей святых, как того требует истина, с соблюдением сословного порядка, что к состязаниям не допускались барды низшего сословия и что „неискусный поэт“ не мог сделаться Пенкерддом. Утверждается, что чужеземная речь, пороки женщин и глупые сказки пришли даже на землю Гвинедда, где некогда покровительствовал поэтическим состязаниям Мэлгун, – и все из-за недостойных „лжебардов“, не знающих грамматики. Вероятно, с точки зрения Филипа, песнь официального или придерживающегося традиций барда – дар Божий, а суть таковой песни – истина, тогда как более современные песни ложны, и Филип Брэдид, отстаивая свое право на истинный поэтический дар, был готов, так сказать, умереть под забором. И тем не менее мы видим, что рифмоплетам позволили в Рождество слагать песни при дворе Риса Йейянка.

Следует указать также, что в первом стихотворении Филипа Брэдида упоминается некий Блиддрив, не пожелавший оказать ему должные почести. Его собственную песнь, если я правильно интерпретировал чрезвычайно эллиптический синтаксис стихотворения, Филип описывает как стихотворение с неурегулированным размером или с нетрадиционным ритмом. Нельзя исключать, что речь здесь идет о печально известном Бледри, которого описывает Гиральд Камбрийский: он-де был „знаменитый сочинитель небылиц, живший совсем незадолго до нас“. Возможно, Бледри был одним из тех, кто декламировал валлийские сказания по-французски и тем самым способствовал их укоренению в других языках. Гастон Парис[84] еще в 1879 г. высказал мнение, что Бледри – это Брери, которому приносит долг благодарности Томас[85], автор французской поэмы о Тристане, описывая его как человека, знавшего „les histoires et les contes de tous les rois et comtes qui avaient vécu en Bretagne“[86]. Филип Брэдид, по преданию, жил и творил в 1200–1250 гг. Поскольку Рис Йейянк, его покровитель, умер в 1220 г., Филип, вероятно, родился до 1200 г. Сам Гиральд Камбрийский умер в 1220 г. Это означает, что они были примерно современниками и потому могли говорить об одном и том же Бледри. В любом случае это единственное известное мне упоминание в валлийском источнике некоего Бледри, потенциально соотносимого с тем, кого описывает Гиральд. Однако я не буду класть в основу своих рассуждений гипотезу о том, что это – один и тот же человек. Если Блиддрив, герой поэмы Филипа, – другое лицо, факт остается фактом: его считали бардом низшего сословия, а Филип, член признанного сословия бардов, в любом случае обвинял его и ему подобных в унижении возвышенного поэтического языка и в выборе „лживых“ поэтических тем и сюжетов.

В чем же тогда заключается „лживость“ поэтической темы или сюжета? Если проанализировать это слово в свете средневековых валлийских законов и содержания стихотворений, написанных самими придворными бардами, я утверждаю, что под „лживостью“ следует понимать всего лишь вымысел. Официально признанным бардам запрещалось писать на вымышленные сюжеты и прибегать к вымышленным образам; им полагалось славить Господа и деяния храбрых и милосердных. Так они и слагали стихи с обилием красочных эпитетов и в чрезвычайно архаичном стиле, которого придерживались совершенно сознательно».

Сетования Филипа на то, что его противник Блиддрив «лишен чести», означают, что он не принадлежит к привилегированному сословию свободных кимров, из числа коих избирались придворные барды. В «Повести о Талиесине» эта ситуация показана уже с точки зрения менестреля, но менестреля необычайно одаренного, который получил образование за границей, среди людей, намного превосходивших ученостью всех валлийцев, и настаивал, что придворные барды забыли суть и смысл поэзии, которую некогда творили. То и дело в стихах Талиесина повторяется презрительный возглас:

Неужели не ждет меня слава, достойная хвалебной песни?

Прочь, хвастливые барды…

Этот менестрель, не входящий в сословие профессиональных бардов, горделиво заявляет, что Трон Поэзии принадлежит ему по праву: он, а не подобный Филипу Брэдиду поэт, который может похвалиться лишь ученостью, – истинный наследник Талиесина. Однако, чтобы избежать скандала, история Гвиона и Керридвен излагается языком не XIII, а VI в. «Чужеземная речь», которая, как скорбит Филип, развратила Гвинедд, это, по всей вероятности, ирландский язык, поскольку талантливый и просвещенный принц Грифидд ап Кинан, получивший образование в Ирландии, в годы своего правления, в начале XII в., пригласил ко двору ирландских бардов и менестрелей. Возможно, именно в этой ирландской литературной колонии, а не в самой Ирландии Гвион обрел свои несравненные познания. В свите Грифидда были и скандинавы. Тщательно разработанные им предписания, посредством которых регулировалась деятельность бардов и музыкантов, вновь обрели силу на айстедводе, состоявшемся в Кэрвисе в 1523 г.

Вот, наконец, и стихотворная загадка под названием «Поэма о Талиесине». Она приводится в переводе леди Шарлотты Гест. В ней маленький Гвион отвечает на вопросы короля Мэлгуна, кто он и откуда явился:

Я – верховный бард Эльфина, нет мне равных,

Родился я в стране летних звезд;

Идно и Хейнин называли меня Мерддином,

Но отныне все правители будут именовать меня Талиесином.

5 Я пребывал с Господом в вышних,

Когда Люцифер был низвергнут в ад;

Я гордо нес знамя пред лицом Александра;

Мне ведомы имена всех звезд от севера до юга;

Я пребывал на Млечном Пути у престола Творца;

10 Я пребывал в Ханаане, когда был убит Авессалом;

Через меня Святой Дух снизошел в долину Хеврона;

Я был принят при дворе Дон еще до рождения Гвидиона;

Я наставлял Илия и Еноха;

Крылья даровал мне гений великолепного епископского посоха;

15 Сначала я научился бойко лепетать, а уж потом обрел дар речи;

Я присутствовал при распятии Милосердного Сына Божия;

Я трижды был заключен в темницу Арианрод;

Я надзирал за строительством башни Нимрода;

Я чудо, коему нет объясненья;

20 Я побывал в Азии в Ноевом ковчеге;

Я узрел разрушение Содома и Гоморры;

Я был в Индии, когда возводили Рим;

Теперь я стою на развалинах Трои.

Я лежал с Господом в яслях осла;

25 Я укреплял Моисея, переводя его чрез воды Иорданские;

Я пребывал на тверди небесной вместе с Марией Магдалиной;

Я обрел музу из котла Каридвен;

Я был бардом и арфистом у Леона Лохлинского.

Я был на Белом холме, при дворе Кинвелина,

30 Ровно год и один день провел я в колодках и в оковах,

Претерпевая голод во имя Сына Девы;

Я был взращен в земле бога;

Я наставлял всем премудростям,

Я стану учителем всей Вселенной.

35 Я не исчезну с лика земли до Судного дня;

И неизвестно, что есть тело мое – плоть или рыба.

Некогда девять месяцев

Провел я во чреве ведьмы Каридвен;

Когда-то был я маленьким Гвионом,

40 Наконец я стал Талиесином.

Вот и опять вскрикивает чибис-обманщик! Гвион был не столько неосведомлен в вопросах Священной истории, сколько притворялся: он наверняка знал, что Моисей никогда не пересекал Иордан, что Мария Магдалина никогда не возносилась на твердь небесную и что низвержение Люцифера в ад было засвидетельствовано пророком Исаией за много веков до Александра Великого. Не поддавшись на уловки, которыми он, нагромождая на первый взгляд бессмысленные стихи, пытался отвлечь меня от своей тайны, я начал медленно разгадывать ее, по порядку ища ответы на следующие вопросы:

Строка 11. Через кого Святой Дух снизошел в долину Хеврона?

Строка 13. Кто наставлял Еноха?

Строка 16. Кто присутствовал при распятии?

Строка 25. Кто действительно перешел через Иордан, когда Господь воспретил Моисею переходить чрез воды Иорданские?

Я был совершенно уверен, что вот-вот замечу белый проблеск в густой древесной чаще, где скрылся олень.

Дело в том, что, согласно Пятикнижию, Моисей умер на горе Фасги, так и не перейдя Иордан, и «никто не знает [места] погребения его даже до сего дня», а из сынов Израиля, вышедших с ним вместе из рабства в пустыню, только двое, Халев и Иисус Навин, увидели Землю обетованную. Будучи посланы соглядатаями, они уже достаточно набрались смелости, чтобы пересечь Иордан и вернуться. Именно Халев, как заповедал Бог Израиля, завоевал Хеврон, отняв его у сыновей Енаковых, и получил его в удел от Иисуса Навина. Поэтому я осознал, что пес зубами растерзал всю поэму в клочья, а самочка чибиса хитроумно смешала их, так чтобы получился хаос; что-то подобное она уже проделала с «плодовым фрагментом» «Битвы деревьев». Изначально обсуждаемое место читалось так: «Я перенес Дух Святой чрез воды Иорданские в долину Хеврона». «Я», по всей вероятности, Халев.

Если подобная манипуляция проделывалась со всеми строками «Поэмы о Талиесине», то, пожалуй, я сумею немного продвинуться в чаще. В таком случае я мог бы рассматривать поэму как своего рода акростих, состоящий из двадцати-тридцати загадок, каждая из которых требует своего собственного решения. Совокупные ответы на все вопросы предвещали разгадку тайны, над которой не жаль было поломать голову. Но вначале мне предстояло выделить и заново скомпоновать конкретные загадки.

Изъяв из строки 25 вводящее в заблуждение словосочетание «чрез воды Иорданские», получаем в остатке «Я укреплял Моисея». Так кто же укреплял Моисея? И где это происходило? Я вспомнил, что Моисея на исходе битвы с амаликитянами укрепляли двое его соратников, поддерживавших его под руки. Где произошла эта битва и кто были эти соратники? Она произошла в Иегова-Нисси, неподалеку от скалы Хорив, а поддерживали Моисея Аарон и Ор. Поэтому я смог заново переформулировать загадку так: «Я укреплял Моисея в земле Бога». А ответ – «Аарон и Ор». Если бы потребовалось только одно имя, то этим именем, вероятно, было бы Ор, так как только в этом контексте он упоминается в Пятикнижии.

Подобным же образом в строке 26 из предложения «Я пребывал с Марией Магдалиной» пришлось вычленить таинственное словосочетание «на тверди небесной», а оставшуюся часть загадки искать в другом стихе. Я нашел ее еще раньше, подробно изучив список тех, кто присутствовал при распятии: святой Симон Киренский, апостол Иоанн, святая Вероника, Дисмас – благоразумный вор, Гестас – безумный вор, центурион, Дева Мария, Мария Клеопова, Мария Магдалина… Однако я не забыл и о женщине, которая, согласно Протоевангелию от Иакова, была первой, кто поклонилась младенцу Иисусу, первой, кто свидетельствовала его девственное рождение и стала его наиболее преданной последовательницей. Согласно Евангелию от Марка (глава 14), она стояла рядом с Марией Магдалиной. Получаем: «Я рядом с Марией Магдалиной присутствовала при распятии милосердного Сына Божия». Ответ – «Саломея».

Кто наставлял Еноха? (Илий явно попал в эту загадку совершенно случайно.) Я согласен с Чарльзом, Бёркиттом, Эстерли[87], Боксом[88] и другими библеистами, что нельзя даже надеяться постичь изречения Христа, не прочитав Книгу Еноха, не включенную в число канонических апокрифов, но внимательно изучавшуюся первыми христианами. Случилось так, что я читал Книгу Еноха и знаю, что это Уриил наставлял Еноха о «низвержении Сатаны в бездну адову». Любопытная историческая деталь: стих о наставлении Уриилом Еноха опущен и во фрагментах греческой Книги Еноха, приводимых византийским историком IX в. Синкеллом, и в Ватиканском манускрипте 1809 г., и в цитатах из Книги Еноха, содержащихся в Послании святого апостола Иуды. Он встречается только в тексте, обнаруженном при раскопках в египетском Ахмиме в 1886 г., и в коптском переводе более древнего греческого текста, который, видимо, представляет собой единственную версию Книги Еноха, известную в XIII в. Откуда Гвион взял эту историю? Неужели среди множества талантов и достижений он мог похвастаться и знанием коптского? Или он нашел полную греческую рукопись Книги Еноха в библиотеке какого-нибудь ирландского аббатства, пощаженного беспощадной войной, которую викинги объявили книгам? Привожу фрагмент Первой книги Еноха (18: 11; 19: 1–3):

«И я увидел глубокую пропасть со столбами небесного огня; и среди них я увидел столбы огненного потока, которые сверх меры схожи и по высоте, и по глубине…И (Ангел) Уриэль сказал мне: „Здесь будут стоять ангелы, которые соединились с женами (демоны), и их духи, принимающие много различных видов, оскверняют людей и введут их в заблуждение, чтобы они приносили жертвы демонам, как богам, – (здесь они будут стоять до дня великого суда, в который они будут осуждены – пока им не будет положен конец)… Так же и женщины их, которые сбились с пути (соблазнили ангелов Неба), станут русалками“. И (только) я, Ханох [Енох], один видел это видение, конец всего: и ни один человек не увидит так, как я видел».

Благодаря этому открытию я несколько продвинулся в своих изысканиях и перешел к строке седьмой: «Я гордо нес знамя пред лицом Александра». Среди поэм, приписываемых Талиесину в «Красной книге из Хергеста», встречается фрагмент под названием «Y Gofeisws Byd» («Краткий обзор всего, что есть в мире»). В нем содержится панегирик историческому Александру Великому, а также версия «Anrhyfeddonau Alexander» («Лжеподвигов Александра»), высмеивающих испанский рыцарский роман XIII в., где Александру приписываются приключения, выпавшие на долю Мерлина. В частности, в этой пародии в издевательском духе повествуется о том, как Александр опустился на дно морское и был принят там «созданиями, имеющими самое высокое происхождение среди рыб». Но ни одна из этих поэм не дала мне ключ к разгадке. Если понимать строку седьмую буквально, то ответ, возможно, должен звучать как «Неоптолем», один из ближайших соратников Александра, первым вступивший на стены Газы во время штурма. Однако более вероятно, что Александр понимается здесь как своего рода реинкарнация Моисея.

Согласно Иосифу Флавию, когда Александр в начале своего Восточного похода вошел в Иерусалим, он воздержался от разорения Храма, но преклонил колени перед Тетраграмматоном[89], начертанным на золотой налобной повязке первосвященника. Один из его спутников, Парменион, немало изумившись, вопросил его, почему повел он себя столь нецарственно. На это Александр ответствовал: «Я почтил не первосвященника, но Господа, который удостоил его сего высокого сана. Дело же в следующем: еще находясь в македонском городе Дия, я узрел во сне сего мужа, облаченного в те же одеяния. Во сне я не мог решить, как же мне завоевать Азию, и сей муж надоумил меня не медлить. Мне надлежало смело перейти пролив вместе с моим войском, ибо его бог будет идти впереди меня и споспешествует мне победить персов. А посему ныне я уверился, что Иегова простер надо мною длань свою и приведет меня к победе». Первосвященник и далее обнадежил Александра, показав ему пророчество в Книге Даниила, где возвещалось, что он будет царствовать над Востоком. Тогда направился он во Храм, совершил жертвоприношение Иегове и великодушно заключил мирный договор с иудеями. Пророк Даниил говорит об Александре как о «двурогом царе», а впоследствии он повелел двурогим изображать себя на монетах. В Коране он появляется как Зу-Л-Карнайн, «двурогий». «Двурогими» слыли также Моисей и Аль-Хидр, вечно юный пророк арабских легенд, в прошлом солярный герой Синая, подружившийся и с Моисеем, и с Александром там, где «встречаются воды двух морей». Следовательно, высокоученый Гвион отождествлял знамя, несомое пред Александром, со штандартом Моисея, а святой Иероним или его иудейские наставники уже поэтически приравняли рога Александра к рогам Моисея.

Штандартом Моисея был «Нехуштан», Медный Змей, коего воздымал он в пустыне, дабы отвратить чуму. Поступая так, Моисей превращался в «Александра», то есть «защитника от бед». Поэтому ответом на загадку будет «Нехуштан», или, если прибегнуть к греческому написанию, принятому в Септуагинте[90], которой, видимо, пользовался Гвион, – «Неештан». Стоит напомнить также, что в Евангелии от Иоанна (3: 14) и в апокрифическом Послании Варнавы (12: 7) Медный Змей символизирует Христа. Варнава говорит о Змее, «подвешенном на дереве» (то есть на кресте) и обладавшем властью воскрешать из мертвых. В Книге Чисел (21: 9) он описан как «серафим», именем, данным пророком Исаией «летучим змеям», которые предстали ему в его видении как приближенные к престолу Бога и прилетели к нему с «горящим углем с жертвенника».

Следующая загадка, которую мне предстояло разрешить, касалась комбинации девятой и двадцать шестой строк: «Я пребывал на тверди небесной, на Млечном Пути». По легенде, Млечный Путь возник, когда молоко Великой богини Реи Критской обильно пролилось на небо после рождения Зевса. Однако, поскольку имя Великой богини разные мифографы приводят по-разному (Гигин, например, колеблется, называть ли ее Юноной или Опс (Изобилием)), то Гвион поступает очень осмотрительно, дав нам другую подсказку: «Когда был возведен Рим». Он справедливо отождествляет критскую богиню с римской и, что еще более удивительно, узнает в Ромуле латинское божество той же религиозной системы, что и критский Зевс. Мать Ромула тоже звали Реей, и ее постигло то же несчастье, что и Рею Критскую: молоко ее пролилось, не насытив близнецов Ромула и Рема, ей пришлось спешно отнять их от груди, чтобы скрыть их рождение, подобно тому как Рея скрыла рождение Зевса. Главное отличие римского варианта мифа от критского состоит в том, что Ромул и Рем были вскормлены волчицей, тогда как Зевса (а в некоторых легендах и его молочного брата Пана) вскормила коза Амалфея, шкуру которой Зевс потом носил вместо плаща. Существует также версия мифа, согласно которой Зевса вскормила белая свинья. И Ромула, и Зевса воспитали пастухи. Поэтому получается: «Я пребывал на тверди небесной, на Млечном Пути, когда был возведен Рим». Ответ – «Рея», хотя на Млечный Путь вступила не сама Рея, а брызнула струя (по-гречески «rhea») ее молока. Оказывая Рее, матери Ромула, большее почтение, нежели знатоки классической мифологии, Гвиона предвосхитил Ненний. Ненний называет ее «святейшей царицей».

Загадка намеренно вводит нас в заблуждение. Единственная легенда о Млечном Пути, которую могли знать Хейнин и другие барды при дворе Мэлгуна, – это легенда о Блодуэд, созданной Гвидионом невесте Ллеу Ллау Гифеса. Ллеу носил также имя Хиан, а Блодуэд была превращена в сову и наречена «туилл хиан» («Twyll Huan» – «обманувшая Хиана») за то, что погубила Ллеу. Валлийское слово «сова» – «тиллиан» («tylluan»). Легенда о Блодуэд и Млечном Пути приведена в «рукописи из Пениардда»:

«Супруга Хиана ап Дон была причастна к его смерти. Она объявила, что он уехал на охоту, далеко-далеко. Его отец Гвидион, король Гвинедда, объездил весь свет, разыскивая его, и в конце концов проложил Каер Гвидион (Caer Gwydion), Млечный Путь, чтобы по нему вознестись на небеса и искать там его душу, где и нашел ее. В наказание за преступление Гвидион превратил Блодуэд в сову, она в страхе улетела от своего свекра и поныне зовется „туилл хиан“. Такие истории и сказки некогда рассказывали бритты в подражание грекам, чтобы навсегда сохранить их в памяти».

Кроме того, употребление формы «Каер Гвидион» («Caer Gwydion») вместо «Каер Видион» («Caer Wydion») доказывает, что миф этот имеет позднее происхождение. Блодуэд (как было показано в главе второй) была Олуэн, «нимфой Белой Тропы», поэтому Гвидион справедливо рассудил, что искать ее нужно на Млечном Пути: Рея с ее чередой белых звезд была небесным двойником Олуэн – Блодуэд с ее тропой белого клевера.

Кто в строке двадцать первой узрел разрушение Содома и Гоморры? Лот или, возможно, безымянная жена Лота.

Кто в строке восемнадцатой надзирал за строительством башни Нимрода? Я понял, что здесь опять проказничает чибис. На самом деле вопрос звучал так: «За строительством какой башни надзирал Нимрод?» Ответ – «За строительством Вавилонской башни». Я много лет мысленно повторял строки Гауэра о недоумении, которое испытали Нимрод и его каменщики, когда началось вавилонское смешение языков:

Один кричит: «Камней!» – другой

Ему приносит черепицу,

А Нимроду безумье мнится[91].

Кто в строке двадцать четвертой «лежал с Господом в яслях осла»? Можно ли ответить «свивальники»? Потом кто-то обратил мое внимание на Евангелие от Луки (2: 16): «И, поспешив, пришли и нашли Марию, и Иосифа, и Младенца, лежащего в яслях». Гвион шалил: дословно предложение читается так, словно в яслях пребывали и Мария, и Иосиф, и Младенец – все вместе. Ответ на загадку, очевидно, «Иосиф», поскольку в описанном эпизоде Иосиф переживал момент наивысшего торжества.

Кому в строке двадцать третьей принадлежат слова «Теперь я стою на развалинах Трои»? Согласно Неннию, Сигеберту из Жамблу[92], Гальфриду Монмутскому и другим, внук Энея Брут вместе с немногими спасшимися троянцами высадился в девонском Тотнесе в 1074 г. до н. э., то есть спустя сто девять лет после общепризнанной даты падения Трои. Народ, примерно через семьсот лет переправившийся через Северное море (Mor Tawch, Мор Таух) и присоединившийся к троянцам, принято называть кимрами. Они пребывали в убеждении, что происходят от Гомера, сына Иафета, приплыли прямо с острова Тапробана (Цейлон, см. триаду 54) через Малую Азию и в конце концов выбрали местом жительства Лидоу в Северной Британии. Отсюда получаем: «Я побывал в Индии и Азии и теперь стою на развалинах Трои». Ответ – «Гомер».

Судя по строке восьмой: «Мне ведомы имена всех звезд от севера и до юга», речь идет об одном из трех блаженных звездочетов Британии, упомянутых в «Триадах», а если посмотреть на строку «Родился я в стране летних звезд», то есть на Западе, видимо продолжающую эту мысль, выходит, что Гвион говорит не о греческих, египетских, арабских или вавилонских звездочетах. Поскольку первым из трех блаженных звездочетов в «Триадах» назван Идрис, отгадка, возможно, «Идрис»[93].

«На Белом холме, при дворе Кинвелина (Цимбелина)» в строке двадцать девятой явно составляет одно целое с «Я был принят при дворе Дон еще до рождения Гвидиона» в строке двенадцатой. Ответ – «Врон» (или Бран), голова коего после его смерти, согласно «Повести о Бранвен», была погребена на Белом холме (Тауэр-Хиллском холме) в Лондоне, дабы отвращать чужеземные завоевания. Подобным образом голова царя Микенского Эврисфея была захоронена в узком ущелье, единственном месте, по которому можно было проникнуть в Афины, а голова Адама якобы покоилась на северной границе Иерусалима, пока ее не извлек из могилы король Артур. Ибо Бран был сыном Дон (Дану) задолго до появления белга Гвидиона[94].

Ответ на загадку в строке десятой: «Я пребывал в Ханаане, когда был убит Авессалом», совершенно очевидно, «Давид». Царь Давид перешел через Иордан, чтобы найти убежище в ханаанском городе Маханаиме, пока Иоав сражался в лесу Эфраимовом. Там, в воротах Маханаима, он и получил весть о смерти Авессалома. Чтобы польстить архиепископству Святого Давида, Гвион объединил это высказывание с «Крылья даровал мне гений великолепного епископского посоха» (подобно тому как мы, королевские валлийские стрелки, первого марта демонстрируем верность нашему небесному покровителю, добавляя к каждому тосту: «И за святого Давида!»). Одной из главных целей принца Ллюэллина и других валлийских патриотов, современников Гвиона, было избавить валлийскую Церковь от английского влияния. Гиральд Камбрийский (1145–1213), воинственный и неуживчивый клирик, потратил бóльшую часть жизни на то, чтобы сделать епископский престол Святого Давида независимым от Кентербери и назначить туда епископа-валлийца. Однако Генрих II и оба его сына неусыпно следили за тем, чтобы сан епископа получали в Уэльсе только политически благонадежные клирики нормандского происхождения, а мольбы валлийцев, обращенные к папе римскому, не были услышаны, ибо с могущественными Плантагенетами в Ватикане считались больше, нежели с далеким, бедным и разъединенным Уэльсом.

Кто же в строке двадцатой, если убрать сбивающие с толку слова «в Азии», «побывал в Ноевом ковчеге»? Догадываюсь, что это был Ху Гадарн, который, согласно «Триадам», привел кимров с Востока. Кстати, он пахал на волах и этим привлек из глубин волшебного озера аванка – чудовище, которое, поднявшись на поверхность, вызвало наводнение и в конце концов Всемирный потоп. Он был «взращен меж колен Дилана во время Всемирного потопа». Однако позднее я установил, что чибис намеренно поменял местами Дилана и Ноя. Место Ною – в строке тринадцатой, где речь идет о наставлении Еноха. Обсуждаемая загадка должна звучать как «Я был взращен в ковчеге». Однако ее можно дополнить изречением из строки тридцать третьей: «Я наставлял всем премудростям», ибо Ху Гадарн, Ху Могущественный, отождествляемый с Хоу, древним богом Нормандских островов, был для кимров тем же, что и Менес для египтян или Паламед для греков: он научил их землепашеству там, «где ныне располагается Константинополь», а также музыке и пению.

Кто в двадцать седьмой строке «обрел музу из котла Каридвен»? Сам Гвион. Однако котел Каридвен не был всего лишь банальным ведьмовским котлом. Не будет преувеличением сравнить его с котлом, изображавшимся на греческих вазах, и тогда именем, начертанным над головой Каридвен, будет «Медея», коринфская богиня, подобно богине Фетиде убившая своих детей. В этом котле она сварила дряхлого Эсона, дабы вернуть ему юность; ее котел даровал возрождение и духовное просветление. Однако когда другая Медея, супруга Ясона, согласно Диодору Сицилийскому, сыграла чудовищную шутку с Пелием, царем Иолка, убедив его дочерей разрубить его на куски и сварить в котле в надежде, что он воскреснет юношей, а потом хладнокровно обвинив их в отцеубийстве, она скрыла свое коринфское происхождение и притворилась, будто она – гиперборейская богиня. Пелий явно слышал о гиперборейском котле и доверял ему больше, нежели коринфскому.

«И неизвестно, что есть тело мое – плоть или рыба». На эту загадку в строке тридцать шестой ответ найти нетрудно. Я вспомнил нескончаемый средневековый церковный диспут по поводу того, можно ли есть мясо казарки по пятницам и другим постным дням. Казарки не гнездятся на Британских островах (мне довелось держать в руках первую кладку казарки, привезенную в Британию с архипелага Шпицберген в Северном Ледовитом океане). Существовало распространенное поверье, будто казарки выводятся из рачков, называемых «морскими уточками», или, как гласит «Оксфордский словарь английского языка», «рачков с белым панцирем подотряда стебельковых отряда усоногих». Длинные «стебельки», выступающие из панциря, напоминают оперение. Гиральд Камбрийский однажды видел больше тысячи крошечных морских уточек, свисающих с прибитого к берегу куска дерева. Кэмпион[95] в «Истории Ирландии» писал: «Казарок тысячами можно заметить на морском берегу, где они на своих клювах свисают с трухлявых древесных стволов, приносимых прибоем… Постепенно, оживляемые благодетельным теплом солнечных лучей, они превращаются в водоплавающих птиц». Поэтому многие считали белощекую казарку рыбой, а не птицей, и полагали, что монахи могут вкушать ее по пятницам. Само слово «barnacle» («казарка»), как утверждают некоторые этимологические словари, происходит от валлийского «brenig» или ирландского «bairneach» со значением «морское блюдечко» (моллюск) или «морская уточка». Более того, другое наименование этой птицы, «brent» или «brant», явно образовано от того же самого слова. Киз[96], натуралист Елизаветинской эпохи, называл эту птицу «Anser Brendinus» («гусь брендинский») и писал о ней так: «„Bernded“ seu „Brended“ id animal dicitur»[97]. Отсюда мы можем сделать вывод о родстве слов «bren», «bairn», «brent», «brant», «bern» и имени «Bran» («Бран»), который, как явствует из «Битвы деревьев», был богом подземного царства. Ибо в диких гусях, перелетающих на север, британская легенда видит души прóклятых и некрещеных младенцев, увлекаемые в ледяной северный ад. В Уэльсе распространено поверье, что доносящиеся с небес крики в действительности издают не дикие гуси, незримо проносящиеся над головами, а «Кум Аннун» («Cwm Annwm») – адские псы, белые с красными ушами. В Англии они известны под именами адских псов (Yell Hounds, Yeth Hounds), псов – вестников несчастья (Wish Hounds), псов Гавриила (Gabriel Hounds), гончих Гавриила (Gabriel Ratchets). Охотника называют то Гвином (Gwyn, «Белый») – культ Гвина существовал в дохристианском Гластонбери, – то Хёрном-охотником, то Гавриилом. В Шотландии его именуют Артуром. Не исключено, что Артур в данном случае – вариант имени Ардду (Arddu, «Темный»), которое носит в валлийской Библии Сатана. Однако изначально в Британии охотник был наречен Браном, а в Уэльсе – Вроном. Таким образом, загадка о «плоти или рыбе» составляет единое целое с уже обсуждавшимися загадками о Бране.

Альтернативный вариант «Поэмы о Талиесине» был опубликован в «Мивировых древностях» в переводе Д. У. Нэша. Вот как предстает в нем текст загадки:

1 Я – беспристрастный верховный бард

При дворе Эльфина.

Обыкновенно я пребываю

В Стране херувимов.

2 Иоанном Прорицателем

Нарек меня Мерддин,

В конце концов всякий король

Назовет меня Талиесин.

3 Почти девять месяцев

Носила меня во чреве ведьма Каридвен;

Сначала был я маленьким Гвионом,

Наконец я – Талиесин.

4 Я пребывал с Господом

В вышних,

Когда Люцифер был низвергнут

В адскую бездну.

5 Я нес знамя

Пред лицом Александра.

Мне ведомы имена звезд

От севера до юга.

6 В Каер Бедион

Я был Тетраграмматоном;

Я принес Хеон [Божественный Дух]

В долину Хеврона.

7 Я пребывал в Ханаане,

Когда был убит Авессалом;

Я был принят при дворе Дон

Еще до рождения Гвидиона.

8 Я сидел на коне

Позади Илия и Еноха;

Я был на кресте

Милосердного Сына Божия.

9 Я был главным надсмотрщиком

Над возведением башни Нимрода;

Трижды пребывал я

В замке Арианрод.

10 Мне нашлось место в ковчеге

С Ноем и с Альфой.

Я узрел разрушение

Содома и Гоморры.

11 Я побывал в Африке [Азии?]

Еще до основания Рима;

Ныне я стою здесь,

На развалинах Трои.

12 Я лежал с моим Царем

В яслях осла;

Я перевел Моисея

Чрез воды Иордана.

13 Я вознесся на твердь небесную

Вместе с Марией Магдалиной;

Я обрел вдохновение

В котле Каридвен.

14 Я был бардом и арфистом

У Деона Лихлиннского;

Я претерпевал голод

Вместе с Сыном Святой Девы.

15 На Белом холме,

При дворе Кинвелина,

В колодках и в оковах

Провел я полтора года.

16 Я побывал в кладовой

В стране Троицы;

Неизвестно, какие хранятся там

Мясо и рыба.

17 Мне открыто все

Тайное знание о Вселенной.

До Судного дня

Буду я бродить по земле.

18 Я восседал на неудобном троне

Над Каер Сидин,

И недвижимо вращались вокруг меня

Три стихии, сменяя друг друга.

19 Неужели это не чудо, коему нет равных,

Коего никто не разгадает?

Последовательность элементов в переводе Нэша иная, и чибис опять-таки приложил к ней крыло. Однако из этих вариантов я почерпнул весьма многое. Вместо «Страны летних звезд» упомянута «Страна херувимов». Однако смысл этих обозначений одинаков. Из псалма 18, стих 10, явствует, что херувимы – ангелы, сотканные из облаков[98], и, следовательно, для валлийцев они пребывают на Западе, откуда приходят девять бурь из десяти. Летние звезды находятся именно в западной части небосвода.

Мне очень помогли две первые строки строфы восемнадцатой: «Я восседал на неудобном троне над Каер Сидин». На вершине горы Кадер-Идрис существует подобие каменного трона Идриса, где, согласно местной легенде, достаточно провести ночь, чтобы к утру умереть, помешаться или обрести поэтический дар. Первая часть этого предложения явно относится к загадке об Идрисе, хотя в «Песне о детях Лира» («Cerdd am Veib Llyr») Гвион упоминает «совершенный трон» в Каер Сиди («Caer Sidi», во «вращающемся замке»), своего рода укрепленном элизиуме, где хранится котел Каридвен.

Часть текста второй строфы («Иоанном Прорицателем нарек меня Мерддин»), по-видимому, была намеренно искажена, поскольку в книге «Мабиногион» смысл ее таков: «Идно и Хейнин нарекли меня Мерддином». Поначалу я решил, что исходно эти строки читались как «Нарекли меня Иоанном и Мерддином Прорицателем», и пока оказался прав. Мерддин, называемый в средневековых рыцарских романах Мерлином, был самым знаменитым пророком в истории Британии. Очевидный смысл строфы заключается в следующем: Хейнин, верховный бард Мэлгуна, нарек Гвиона Мерддином, «обитателем моря», ибо, подобно изначальному Мерддину, тот появился на свет при таинственных обстоятельствах и, будучи ребенком, посрамил всю «коллегию бардов» в Диганви, подобно тому как Мерддин, согласно Неннию и Гальфриду Монмутскому, посрамил мудрецов Вортигерна; далее, его называли также Иоанном Крестителем («Но ты, дитя, будешь наречен пророком Величайшего»); наконец, все назовут его Талиесином («сияющим челом»), главой поэтов. Джон Арнотт Маккаллох предположил, что существовал более древний Талиесин, предшественник барда VI в., и что он был кельтским Аполлоном. Пожалуй, это объясняет эпитет «сияющее чело» и появление этого «прото-Талиесина» среди поблекших богов и героев при дворе короля Артура в «Повести о Кулухе и Олуэн». (Сам Аполлон некогда обитал в море, ему посвящен дельфин, а первые египетские христиане, сторонники религиозного синкретизма, как ни странно, отождествляли Иоанна Крестителя с халдейским богом Оаннесом, который, по словам Бероса[99], имел обыкновение изредка выплывать из Персидского залива в облике водяного Дагона и возобновлять проповедь откровения своим адептам.) В этой игре смыслов скрыто присутствует и миф о Хиане, жертве богини цветов Блодуэд, который был одновременно Ллеу Ллау, еще одним «обитателем моря».

Мне потребовалось немало времени, чтобы осознать тайный смысл второй строфы; для его восстановления пришлось исказить текст, и заключается он в еретическом парафразе фрагмента трех синоптических Евангелий: от Матфея (16: 13–14), от Марка (15: 14–15), от Луки (9: 7–8):

Одни говорили, что Ты – Иоанн Креститель, другие – что Ты Илия, а иные – что один из древних пророков, воскресших из мертвых. Но Симон Петр сказал: Ты Христос.

Дополняет эту строфу сравнение с Илией, и встречается оно в строфе восьмой[100]. Божественный младенец говорит здесь от имени Иисуса Христа, как и в строфе четырнадцатой: «Я претерпевал голод вместе с Сыном Святой Девы». Иисус пребывал в пустыне в одиночестве, рядом были только искушающий Его дьявол и дикие звери. Однако дьявол не голодал, а дикие звери, по мнению наиболее проницательных библеистов: Э. Э. Бивана[101], Т. К. Чейна[102], – в контексте искушения скорее склонны были поддерживать дьявола. По версии книги «Мабиногион», строка тридцать первая читается как «Я претерпевал голод во имя Сына Девы», а смысл ее тот же: Иисус постился по собственной воле. Ответ на загадку – «Иисус», подобно тому как «Талиесин» был ответом на загадку «я был наречен Иоанном, и Мерддином Прорицателем, и Илией».

Часть строфы десятой («Мне нашлось место в ковчеге с Ноем и с Альфой») и фрагмент строфы шестой («В Каер Бедион я был Тетраграмматоном»), видимо, должны восприниматься как единое целое и относиться к «священному непроизносимому имени Божьему». Обозначение «Альфа и Омега» служило парафразом имени Божьего и могло употребляться вслух, а слово «Тетраграмматон» иудеи использовали как некую криптограмму тайного имени посредством четырех букв JHWH (Иегова). Поначалу я решил, что «я был в Каер Бедион» относится к загадке о Лоте, поскольку «Лот» – нормандско-французский вариант имени короля Луда, основавшего Лондон, а Каер Бедион – это Каер Бадус, или Бат, который, согласно Гальфриду Монмутскому, был заложен отцом Луда Бладудом. Однако для валлийца Гвиона Луд не был «Лотом», да и нет никаких свидетельств, что Луд когда-либо жил в Бате.

На время я оставил загадку о Каер Бедион и загадку об «Альфе Тетраграмматоне»: если такое объединение двух частей из разных строф вообще имело смысл, ответом на него явно было четырехбуквенное имя Божье, начинающееся с буквы А. Между тем, кто же был бардом и арфистом у Деона, или Леона, Лохлиннского, или Лихлиннского? (См. строку двадцать восьмую и строфу четырнадцатую.) Деон, король Лохлина и Дублина, – персонаж, странным образом составленный из нескольких. Деон – это вариант имени Дон, которая, как уже указывалось, была Дану, богиней Туата Де Дананн – племен, вторгшихся в Ирландию. Ее имя было переосмыслено так, что получился Деон, король Лохлина (или Лохланна) и Дублина. Лохланн был мифическим подводным царством фоморов – захватчиков Ирландии и противников Туата Де Дананн, с которыми те вели кровопролитную войну. Правил им бог Тетра. Нельзя исключать, что легенды о войне этих племен впоследствии были переработаны поэтами в циклы баллад, воспевающих события IX в. – войны ирландцев с данами и пиратами-викингами. Поэтому пиратов стали называть «лохланнах» («Lochlannach»), а короля Дублина, родом дана, величать «королем Лохлина». Когда в Ирландии получил распространение культ скандинавского бога Одина, изобретателя рун и великого волшебника, его стали отождествлять с его двойником Гвидионом, который в IV в. до н. э. принес в Британию новую систему письменности и удостоился признания как сын богини Дану, или Дон. Более того, по легенде, дети богини Дану пришли в Ирландию из Греции через Данию, которой они дали имя собственной богини, а в средневековой Ирландии детей богини Дану и данов (датчан) стали путать и даже полагали, что даны IX в. н. э. возвели монументы бронзового века. Таким образом, «Деон Лохлинский» означает «даны из Дублина». Эти пираты с их знаменем, на котором был изображен «морской ворон», поморник, наводили ужас на валлийцев, а менестрелем дублинских данов, возможно, был «морской ворон», поморник, посвященный Одину и хриплым карканьем встречавший каждую новую жертву. Если так, то ответ на загадку – «Морвран» («морской ворон», поморник), сын Каридвен и, согласно «Повести о Кулухе и Олуэн», самый безобразный из смертных. В «Триадах» говорится, что он выжил в битве при Камлане, еще одной из трех потешных битв Британии, потому что все отшатывались от него в ужасе. Его необходимо отождествлять с Авагдду, сыном Каридвен, которому в «Повести о Талиесине» принадлежит пальма первенства в уродстве и которого она попыталась сделать столь же мудрым, сколь он был безобразен.

Рассмотрим, нельзя ли принять версию «Леон Лохлинский», предлагаемую «Мивировыми древностями». Двор Артура располагался в Каерлеоне на реке Оска (Аск), и обыкновенно полагают, что слово «Каерлеон» означает «лагерь легионов». Названия двух Каерлеонов, упоминаемых в валлийском «Списке городов» VII в., – Каерлеон-на-Оске и Каерлеон-на-Ди – объясняются одинаково: они-де оба восходят к «Castra Legionis», «лагерю легионов». Если Гвион соглашался с подобной этимологией названия, то загадка будет читаться как «Я был бардом и арфистом для легионов Лохлина», и ответ будет тем же. Имя Леон встречается в приписываемой Гвиону поэме «Королевский трон» («Kadeir Teyrnon»): «пронзенное копьями тело одетого в латы Леона». Однако контекст его употребления непонятен, а само слово могло служить не именем собственным, а всего лишь характеризовать какого-нибудь «принца львиное сердце».

Кроме того, нельзя было оставить загадку в строфе восьмой: «Я сидел на коне позади Илия и Еноха», представляющую собой альтернативный вариант таинственной фразы «Я наставлял Илия и Еноха», по версии сборника «Мабиногион», ответом на которую, конечно, будет «Уриил». В обоих текстах Илий – часть еретической загадки об Иоанне Крестителе, от которой всеми силами старалась отвлечь нас самочка чибиса; она чрезвычайно хитроумно предложила нам ложное прочтение «Илию и Еноха»[103], поскольку двух этих пророков объединяют в различных апокрифических Евангелиях – в «Книге Иосифа Плотника», в «Деяниях Пилата», «Апокалипсисе Петра», «Апокалипсисе Павла». Так, в «Деяниях Пилата», известных в Уэльсе в латинском переводе, встречается стих:

Я есмь Енох, перенесенный сюда по Слову Господню, и со мною

Илия Фесвитянин, вознесшийся на огненной колеснице.

Однако истинной загадкой, по версии книги «Мабиногион», оказывается строка «Я наставлял Еноха и Ноя». В другой версии – «Я сидел на коне позади Илии[104] и Еноха» – упоминание Илии представляется бессмысленным: Илия был взят живым на небо, на колеснице огненной, запряженной конями огненными. Поэтому ответ – опять-таки «Уриил», поскольку «Уриил» означает «пламя Господне». Возможно, «Уриил» будет и ответом на загадку «Я был в Каер Бедион». Ибо, согласно Гальфриду Монмутскому, в храме Каер Бедион, или Бата, горел неугасимый священный огонь, подобный тому, что был зажжен в Доме Божьем в Иерусалиме.

Кое-что в текстах различается. Строка тридцатая звучит так: «Ровно год и один день провел я в колодках и в оковах», а строфа пятнадцатая – «В колодках и в оковах провел я полтора года». «Полтора года» – очевидная бессмыслица, но «ровно год и один день» можно сопоставить с тринадцатью крепкими замками, за которыми томился в темнице Эльфин, если каждый замок соответствует месяцу из двадцати восьми дней, а освобожден он был в «лишний» из трехсот шестидесяти пяти дней года. В древности, согласно «Комментариям» Блэкстоуна (2, IX, 142)[105], неофициальный месяц в Британии длился двадцать восемь дней, если это не оговаривалось особо. Именно такую продолжительность имеет и народный лунный месяц, или лунация, хотя истинный лунный месяц, от одного новолуния до другого, длится примерно двадцать девять с половиной дней, а тринадцать слывет несчастливым числом. На смену дохристианскому календарю, предусматривавшему тринадцать лунных месяцев по четыре недели в каждом и один лишний день, пришел юлианский календарь, не имевший недель и в конечном счете основанный на годе из двенадцати тридцатидневных египетских месяцев с пятью лишними днями. Автор Книги Еноха в своем трактате по астрономии и календарным исчислениям также утверждал, что год состоит из трехсот шестидесяти четырех дней, хотя и обрушивал проклятия на всякого, кто отказывается считать, что в месяце – тридцать дней. Создатели древних календарей, по-видимому, помещали день, не принадлежащий ни к одному месяцу и посему не считавшийся частью года, между первым и последним из искусственных двадцативосьмидневных месяцев, поэтому крестьянский год, с точки зрения автора календаря, длился ровно год и один день.

В валлийских повестях-мабиноги постоянно повторяется число тринадцать: «Тринадцать сокровищ», «Тринадцать чудес Британии», «Тринадцать королевских драгоценностей». Таким образом, тринадцать крепких замков были тринадцатью месяцами года, а Эльфин обрел свободу в лишний день – День освобождения, День божественного дитяти. Естественно, этот день выпадал тотчас после зимнего солнцестояния, за два дня до Рождества, когда римляне отмечали середину зимы. Я осознал, что если правильное прочтение – «провел в колодках и в оковах ровно год и один день», то эту часть фразы нужно перенести к предложению «Я – верховный бард Эльфина», ведь именно Эльфин был заточен в темнице.

А теперь стоит отметить, что Гвинн Джонс не разделяет общепринятого мнения, согласно которому слово «Мабиногион» означает «повести для юношества». Он полагает, что по аналогии с ирландским эпитетом Мак-ин-ок (Mac-ind-oic), традиционно характеризующим Энгуса, владетеля Бруга[106], слово «мабиноги» означает «сын девственной матери». Далее Гвинн Джонс утверждает, что термин «мабиноги» первоначально употреблялся только по отношению к четырем повестям о Придери, сыне Рианнон. Рождение этого «сына девственной матери» во всех источниках приходится на зимнее солнцестояние. В свете гипотез Гвинна Джонса кажется вполне осмысленной история о соперничестве Филипа Брэдида с менестрелями за право в Рождество первым сложить песнь принцу Рису Йейянку, а также упоминание им в этом контексте Мэлгуна и Эльфина.

Ответом на загадку в шестнадцатой строфе («Я побывал в кладовой»), будет «Кей», ибо Кей, как сенешаль, ведал всем хозяйством при дворе короля Артура, включая кладовые. Эта строка, хитроумно объединенная с загадкой о казарке так, чтобы получилась нарочитая бессмыслица, наверное, должна была относиться к «Я пребывал с Господом в вышних» или, скорее, «Я пребывал с моим Повелителем среди знати» в строфе четвертой, поскольку в «Триадах» Кей предстает «одним из трех увенчанных полководцев», а еще наделен магическими способностями. В «Повести о Кулухе и Олуэн» содержится описание Кея:

«Он мог задержать под водой дыхание на девять дней и ночей и все это время спать блаженным сном. Ни один врачеватель не в силах был исцелить рану, нанесенную его мечом. По своей воле мог он преобразиться и сравняться ростом с самым высоким лесным деревом. От его тела исходил такой жар, что во время проливного дождя предмет, каковой держал он в руке, оставался сухим, точно не упало на него ни одной капли. В самый хладный день был он для своих спутников словно раскаленная печь».

Это описание весьма напоминает изображение солярного героя Кухулина, когда на поле брани его охватывала ярость. Однако в более поздних легендах артуровского цикла Кей совершенно переродился, превратившись в шута и главного повара.

Память о годе, состоящем из тринадцати месяцев, продолжала жить в сельской языческой Англии по крайней мере до XIII в. «Баллада о Робин Гуде и монахе» начинается так:

Веселых месяцев в году

Тринадцать, говорят,

А самый буйный – летом,

Он маю друг и брат.

В значительно более позднем варианте баллады эти строки звучат уже иначе:

Веселых месяцев в году

Двенадцать, говорят,

А самый буйный – май шальной,

Вину и пляскам рад.

Глава шестая

Посещение Спирального Замка

Пока я могу предложить следующие ответы на загадки «Поэмы о Талиесине»:

Далее я не смог продвинуться, иначе мне пришлось бы прибегнуть к методу решения кроссвордов, состоящему в использовании уже имеющихся ответов в качестве подсказки для решения более сложных загадок, однако я кое-чего добился, поломав голову над предложением «Трижды пребывал я в замке Арианрод».

Арианрод («Серебряное колесо») упоминается в сто седьмой триаде как «объятая сиянием дочь Дон», она становится главной героиней «Повести о Мате, сыне Матонви». Ни один читатель, знакомый со множеством вариантов той же легенды в корпусе любых европейских мифов, не может испытывать никаких сомнений относительно ее происхождения. Она – мать известного по многим мифам божественного младенца, человека-рыбы Дилана. Дилан, убив опять-таки известного по многим мифам крапивника (подобно тому как накануне Нового года, в День святого Стефана, его убивает малиновка)[107], становится Ллеу Ллау Гифесом («Львом, бьющим без промаха»)[108], известным по многим мифам прекрасным и наделенным талантами солярным героем, которого сопровождает известный по многим мифам божественный близнец. Впоследствии Арианрод принимает облик Блодуэд, известной по многим мифам богини цветов. Она коварно (как бывает во многих мифах) губит Ллеу Ллау (эта история такая же древняя, как и вавилонская легенда о Гильгамеше). Затем ее превращают сначала в сову мудрости, известную по многим мифам, а потом в свинью, пожирающую своих поросят и опять-таки хорошо известную в мифологии многих европейских народов, и она питается плотью мертвого Ллеу. Однако Ллеу, душа которого, как обычно, воплощается в образе орла, как обычно, воскресает. Вся эта история подробно излагается в главе семнадцатой.

Другими словами, Арианрод – еще одна ипостась Каридвен, или Керридвен, Белой богини Жизни-в-Смерти и Смерти-в-Жизни, а проникнуть в замок Арианрод означает попасть в королевское чистилище и ожидать там воскресения, ибо, согласно первобытным европейским верованиям, заново возродиться к жизни было даровано только правителям, вождям, поэтам и волшебникам. Бесчисленные души не столь изысканных и утонченных смертных безутешно скитались в ледяном замковом дворе, пока не ободряемые христианской надеждой на всеобщее воскресение. Гвион наглядно показывает это в «Плаче на смерть тысячи детей» («Marwnad y Milveib»):

Неисчислимы были они,

Томящиеся в хладном аду,

Пока не наступит пятый мировой век,

Пока Христос не освободит страждущих узников.

Где же находится это чистилище? Его следует отличать от кельтских Небес, располагающихся прямо на Солнце и представляющих собой, как известно из одной бретонской легенды, вспышку света, порожденную мириадами воссиявших чистых душ. Ну и где же искать чистилище? На холодном Севере. Далеко ли на Севере? За обиталищем Борея, северного ветра; по словам Пиндара, «за спиной северного ветра». До сих пор у кельтов популярно такое обозначение потустороннего мира. Но где именно находится обиталище северного ветра? Только поэт окажется достаточно настойчив, чтобы задать последний вопрос. Поэт – дитя, не довольствующееся малым и осмеливающееся задать сложный вопрос, который возник из ответа учителя на его простой вопрос, а потом еще более сложный вопрос, который возникает из последнего ответа. Как ни странно, на последний сложный вопрос найдется готовый ответ. Каер Арианрод (не затонувший приморский городок неподалеку от Кернарвона, а настоящий Каер Арианрод) – это, согласно «Словарю валлийского языка» Оуэна, созвездие, называемое Corona Borealis. Не Corona Septentrionalis (Северная Корона), а Корона Северного Ветра (Corona Borealis)[109]. Возможно, мы получили ответ на вопрос, занимавший Геродота: «Кто же такие гиперборейцы?» Были ли гиперборейцы, «живущие за спиной северного ветра», адептами культа Борея, подобно фракийцам, живущим на побережье Мраморного моря? Верили они, что после смерти Гермес Психопомп перенесет их души в тихий, окруженный серебряным сиянием замок за спиной у северного ветра, который хранит звезда Альфета?

Я бы не стал делать столь фантастические предположения, если бы схолиаст к «Аргонавтике» Аполлония Родосского не упомянул Энопиона и Тавропола. Созвездие Корона Северного Ветра, иначе называемое Критской Короной, в древности было посвящено Критской богине, супруге бога Диониса и, согласно схолиасту, матери, то есть объекту поклонения, Стафила, Фоанта, Энопиона, Тавропола и других. Все они стали прародителями пеласгийских и фракийских кланов или племен, принявших их имена, расселившихся на островах Эгейского моря Хиос и Лемнос, на полуострове Херсонес Фракийский и в Крыму и по своей культуре близких племенам Северо-Западной Европы. Богиня носила имя Ариадна («святейшая») или Альфета, причем «альфа» и «эта» были соответственно первой и последней буквами ее имени. Она была дочерью или юным воплощением древней критской богини Луны Пасифаи, «Той, кто сияет для всех», а греки превратили ее в сестру своего древнего героя виноградной лозы Девкалиона[110], пережившего Всемирный потоп. Ариадна (от этого имени, по-видимому, и происходит имя Арианрод) – богиня оргиастического культа, а из легенд, бытовавших на Лемносе, Хиосе, фракийском Херсонесе и в Крыму, известно, что неотъемлемой частью ритуалов в ее честь было принесение в жертву мужчины; такой жертвы требовала от своих адептов в доримскую эпоху и Белая богиня Британии. Сам Орфей, «живший среди диких кавконов»[111], неподалеку от обители Энопиона, пал священной жертвой ее ярости. Он был растерзан толпой обезумевших менад, опьяненных плющом и, вероятно, посвященными Дионису галлюциногенными грибами. Эратосфен Александрийский, цитируя «Вакханок» Эсхила, замечает, что Орфей отказался принять местные религиозные культы, но «поклонялся солнцу, которое он именовал Аполлоном, и полагал его величайшим божеством. Поднимаясь засветло, он до рассвета восходил на Пангейскую гору, дабы первым узреть солнце. Посему Дионис пришел в ярость и наслал на Орфея безумных менад, и те растерзали его…» Эратосфен излагает историю гибели Орфея очень небрежно. Прокл в своих комментариях к Платону ближе подходит к сути вопроса: «Орфей, верховный жрец дионисийского культа, по преданию, разделил судьбу своего бога». Однако голова Орфея продолжала петь и пророчествовать и после его смерти, подобно голове бога Брана. По словам Павсания, Орфею поклонялись пеласги, а окончание имени «eus» («Orpheus», Орфей) – свидетельство его глубокой древности. Орфей (Orpheus) и Эреб (Erebus), наименования подземного царства, над коим властвовала Белая богиня, по мнению грамматистов, есть производные корня «ereph» со значением «укрывать, таить». Изначально вдохновение Орфею даровала богиня Луны, а не бог Солнца.

Наиболее очевидное свидетельство того, что Арианрод – триединая богиня времен матриархата, или Белая богиня, заключается в том, что именно она дает имя своему сыну Ллеу Ллау Гифесу и наделяет его оружием. В патриархальном обществе и то и другое сын получает от отца. В «Повести» отца у Ллеу Ллау нет, и он остается безымянным до тех пор, пока его мать обманом не заставляют совершить над ним обряд инициации.

Поначалу я думал, что загадку Гвиона о замке Каер Арианрод следует дополнить строками «и недвижимо вращались вокруг меня три стихии, сменяя друг друга». Три стихии – это, разумеется, огонь, воздух и вода, а Корона Северного Ветра вращается по значительно меньшей орбите сравнительно с южными созвездиями. Однако таинственные наставники, очевидно, объяснили Гвиону, что «Замок Арианрод», в отличие от Большой и Малой Медведицы и созвездия Страж Медведицы[112], не находится внутри Северного полярного круга и что Солнце, войдя в знак Рака, начинает опускаться за горизонт Северного полушария и продолжает свое нисхождение до конца лета. Было бы весьма неточно описывать этот процесс как «недвижимое вращение»; так ведет себя только Малая Медведица, вращающаяся вокруг Полярной звезды. (Как я покажу в главе десятой, вращение – часть загадки, ответ на которую – «Рея»; однако пока я не буду предвосхищать события.)

Впрочем, даже если бы я знал, за что кто-то «трижды был заключен в темницу Арианрод» и сколько длился срок этого заключения, мог бы я решить загадку? Да и вообще, кто же был там заточен?

Нескончаемые цепочки бытийных предложений по типу «Я был» или «Я есмь» (наиболее древние – явно дохристианского происхождения), встречающиеся во многих валлийских и ирландских бардических поэмах, по-видимому, имеют несколько различных, но взаимосвязанных смыслов. Первобытная вера, находящая в них отражение, отнюдь не предполагала индивидуального метемпсихоза в духе вульгаризированных индийских представлений о том, что можно сначала заново родиться трупной мухой, потом цветком, потом быком зебу, а потом женщиной, в зависимости от собственных грехов и добродетелей. «Я» поэмы – это не сам поэт, а подобный Аполлону бог, от имени которого вдохновенный поэт слагает стихи. Этот бог может говорить о себе в мифическом ключе: иногда как о странствиях солнца, совершающего свой дневной цикл от рассвета до рассвета, иногда – имея в виду годовой цикл от одного зимнего солнцестояния до другого, с месяцами – остановками в пути, а иногда даже – великий цикл, составляющий двадцать пять тысяч восемьсот лет, за которые он проходит весь зодиак. Всем этим циклам присуща одинаковая природа, подобно тому как мы до сих пор называем «вечером» или «осенью» жизни старость.

Наиболее часто встречающийся зачин «Я был» отсылает к годичному циклу, а если проанализировать эти сезонные соответствия зачинов (хотя порядок их следования сознательно нарушали, дабы уберечь тайну от любопытства непосвященных), то можно обнаружить, что они содержат весь ряд годичных символов.

Я есмь вода, я есмь крапивник,

Я есмь пахарь, я есмь звезда,

Я есмь змей;

Я есмь келья, я есмь щель.

Я есмь хранилище песен,

Я есмь книжник.

Хотя ученые выдвигали гипотезу о том, что в ирландской легенде о Туане Мак Кайриле, одном из представителей испанского королевского рода, эмигрировавших на Британские острова, различимо пифагорейское учение о метемпсихозе, заимствованное у греков-колонистов из Южной Франции (Туан Мак Кайрил, прежде чем родиться человеком, успел побывать оленем, вепрем, ястребом и лососем), это чрезвычайно маловероятно: четыре упомянутых животных – все без исключения символы времен года, как будет показано в дальнейшем.

Поэтический язык мифа и символа в древней Европе, как правило, был несложным, однако с течением времени оказался затемнен по причине частых изменений, вносимых вследствие религиозных, общественных или лингвистических преобразований, а также из-за склонности истории пятнать чистоту мифа. Например, случайные события из жизни правителя, носившего божественное имя, включались в мифы о временах года, дававшие ему право на корону. Далее, анализ поэтического языка мифов осложняется тем, что, судя по ирландской «Книге из Баллимоута», содержащей среди прочего справочник по тайнописи, в древности значительная часть образования поэта состояла в обучении языку необычайно темному и загадочному, дабы сохранить его сущность в тайне. За первые три года своего обучения будущему олламу в Ирландии полагалось овладеть ста пятьюдесятью вариантами криптографических алфавитов[113].

Как замок Каер Сиди связан с замком Каер Арианрод? Это одно и то же место? Думаю, нет, потому что Каер Сиди ученые помещали на острове Паффин неподалеку от Англси или на острове Ланди на реке Северн[114], типичных островных элизиумах. Ключ к разгадке таится в следующем: хотя Каер Сиди (Caer Sidi), или Каер Сидин (Caer Sidin), означает «вращающийся замок», а вращающиеся острова во множестве встречаются в валлийских и ирландских легендах, «сиди» («Sidi»), или «сид», – это явный перевод гэльского слова «Sidhe», означающего крепость в виде круглого кургана, обитель так называемых ис ши (для краткости – ши или сиды), главных волшебников Ирландии. Там сохранились несколько «крепостей сидов», наиболее известные – Бруг-на-Бойне (ныне курган Ньюгрейндж), Наут и Даут, также на северном берегу реки Бойн. Эпоху их создания и религиозное назначение необходимо детально проанализировать.

Ньюгрейндж – самый большой из них. По преданию, в нем обитал сам Дагда, бог-отец племени Туата Де Дананн, соответствующий римскому Сатурну, а впоследствии – его сын Энгус, Аполлон кельтского пантеона, который отобрал Ньюгрейндж у Дагды с помощью юридической уловки[115]. В момент своего появления в Ирландии Дагда явно был сыном триединой богини Бригиты («Величайшей»); но потом миф вволю исказили несколько последовательных редакторов. Во-первых, он якобы сочетался браком с триединой богиней. Затем выяснилось, что он имел только одну супругу с тремя именами: Бриг, Менг и Мибел (Ложь, Коварство и Позор), которая родила ему трех дочерей, носивших имя Бригита. Впоследствии стали утверждать, будто не он, а трое его потомков – Бриан, Иухар и Иухарба – взяли в жены трех принцесс, которым принадлежала вся Ирландия, – Эриу, Фодлу и Банбу. Он считался сыном Элаты, имя которого ирландские составители глоссариев и комментариев трактуют как «наука» или «познание». Однако не исключено, что это вариант греческого имени Элат («пихта» или «ель»), его носил древний ахейский царь Киллены, аркадской горы, посвященной Деметре, а впоследствии прославившейся высокоучеными и неприкосновенными вестниками божественной воли. Таким образом, Дагду и Элата можно отождествить с Осирисом, или Адонисом, или Дионисом, который родился из ели[116] и был взращен рогатой богиней Луны Исидой, или Ио, или Хатор.

Ньюгрейндж – круглый курган с плоской верхней насыпью окружностью примерно четверть мили[117] и высотой пятьдесят футов[118]. Он возведен не из земли, а главным образом из щебня, которого ушло на строительство примерно пятьдесят тысяч тонн. Изначально он был покрыт белой кварцевой галькой в честь Белой богини – таков был погребальный обычай бронзового века, отчасти объясняющий легенды, в которых правители после смерти переселяются в стеклянные замки. Десять гигантских каменных герм, каждая весом от восьми до десяти тонн, расставлены полукружием вокруг южного основания кургана, а одна некогда его венчала. Неизвестно, сколько именно герм было удалено из полукружия, но, судя по оставшимся ямам, изначально их было двенадцать. Основание кургана защищает ограждение из примерно ста длинных плоских камней, уложенных вплотную. В глубине кургана находится коридорная гробница докельтской эпохи, построенная из каменных плит, некоторые размером семь на четыре фута[119].

В плане Ньюгрейндж имеет форму кельтского креста. Внутрь попадают через дверь дольмена в основании поло́го ведущего вверх прохода. Сам проход узок, примерно шестидесяти футов[120] длиной, и так низок, что по нему приходится ползти на четвереньках. Он ведет в маленькую круглую камеру-толос, выстроенную по принципу ложного свода, высотой примерно двадцать футов[121], откуда отходят три тупиковые ниши, составляющие бревно и перекладины креста. Когда гробницу обнаружили в 1699 г., в ней нашли две большие пустые каменные чаши в форме челнов, стенки которых украшали выгравированные полосы, два неповрежденных скелета, лежавших у главного алтаря, оленьи рога, кости, и ничего более. Впоследствии не в самой погребальной камере, а на холме были обнаружены римские золотые монеты IV в. н. э., золотые ожерелья-торквесы и фрагменты железного вооружения. Курган разграбили даны, однако нет никаких свидетельств, что они или более древние осквернители как-то потревожили его погребальное убранство. Каменные плиты у входа и внутри украшены спиральным узором, а на притолоке вырезана раздвоенная молния. Поскольку древние поэты замечают, что над каждым магическим фортом властвовала волшебница и поскольку, как будет показано далее, сиды (ши) были столь искусными поэтами, что даже друиды обращались к ним за нужными заклинаниями, нельзя исключать, что первый Каер Сиди, где хранился котел Вдохновения, напоминал курган Ньюгрейндж. Ибо эти курганы представляли собой надземные крепости и подземные гробницы. Ирландская фэйри банши – это в действительности бан-ши («Bean-Sidhe», «женщина-из-кургана»). Будучи жрицей культа великих мертвых, она, наделенная даром предвидения, заранее оплакивала обреченных смерти представителей королевского рода. Судя по одному из эпизодов ирландской саги «Детские подвиги Фионна», в Самайн, то есть в канун Дня Всех Святых, который и в Греции считался праздником мертвых, входы в эти погребальные камеры открывались, дабы выпустить духи героев подышать, а внутренние помещения освещались факелами до первого крика петуха.

На восточной стороне кургана, прямо напротив входа, в 1901 г. был обнаружен камень с вырезанными на нем тремя солнцами; два из них вместе с лучами были замкнуты окружностью, словно заточены в темницу, третье осталось свободным. Над ними выгравировано еще одно, значительно более грубо изображенное «свободное» солнце, а над ним высечены поперек прямой линии буквы огамического алфавита B и I, то есть, как вскоре будет показано, первая и последняя буквы древнеирландского алфавита, символизирующие соответственно начало и смерть. Все предельно ясно: в курганах хоронили священных правителей Ирландии бронзового века, солярных царей самого примитивного толка, если судить по табу, которые они не смели нарушать, и по зависимости урожая и охоты от их, мягко говоря, своеобразного поведения. Однако их духи устремлялись в Каер Сиди, Замок Ариадны, а именно в созвездие Корона Северного Ветра. Таким образом, ирландцы-язычники могли именовать Ньюгрейндж «спиральным замком» и, вращением указательного пальца наглядно демонстрируя, как это происходит, говорить: «Наш король переселился в спиральный замок», то есть опочил. В гэльских легендах часто упоминается вращающееся колесо, закрывающее вход в тот или иной замок. По словам Китинга[122], магическую крепость волшебницы Бланад на острове Мэн защищало именно такое колесо: никто не мог проникнуть в крепость, пока оно не остановится. Перед входом в Ньюгрейндж установлена широкая каменная плита с вырезанными спиралями, составляющая часть ограждения. Спирали двойные: если вы обведете пальцем линии одной, двигаясь от внешнего края внутрь, то, когда дойдете до центра, обнаружите там внешний виток второй спирали, свитой в противоположном направлении; двигайтесь по ней, и она выведет вас из лабиринта. Таким образом, этот узор символизирует смерть и возрождение, хотя, согласно поэме Гвиона «Preiddeu Annwn» («Сокровища Аннуна»), «только семерым удалось вернуться из Каер Сиди». Не исключено, что эти гробницы когда-то стерегли вещие змеи, впоследствии изгнанные святым Патриком: впрочем, возможно, это только метафора. Гробницей и прорицалищем подобного рода некогда были Дельфы, святилище Аполлона. Там обитал змей Пифон, спиральными кольцами обвивавший треножник, там вещала жрица богини Земли, там омфал, или «пуп земли», где изначально жил змей, был построен под землей, как и Ньюгрейндж, в стиле толоса, идущем от африканских масабо, или домов для призраков. Найденные в погребальной камере в Ньюгрейндж оленьи рога, возможно, были частью головного убора священного царя, подобно рогам галльского бога Цернунна, рогам Моисея и рогам Диониса и Александра Великого, судя по его изображению на монетах.

Происхождение гробницы-толоса с коридорным впуском, где наличествуют боковые тупиковые ниши, не представляется таинственным. В конце третьего тысячелетия до н. э. ирландцы через посредство жителей Испании и Португалии заимствовали ее у народов Восточного Средиземноморья. Крыша, возведенная по принципу ложного свода, встречается также в неолитических захоронениях в Тирбраддене, Дауте и Сифине. Однако восемь двойных спиралей у входа, просто помещенных рядом, а не хитроумно переплетенных в критском стиле, находят параллель в микенской Греции. А это, в свою очередь, наводит на мысль, что резьба по камню была выполнена представителями Туата Де Дананн, когда они заимствовали святилище у прежних жителей острова, то есть у племен Партолона и Немеда, захвативших Ирландию соответственно в 2048 и 1718 гг. до н. э. и пришедших из Греции через Испанию. Если так, это объясняет легенду об Энгусе, который отнял священный холм у своего отца Дагды. Как отмечалось в главе третьей, появление в Ирландии племен Туата Де Дананн, согласно «Книге захватов», относится к середине XV в. до н. э. Это вполне разумно: тогда они окажутся последними из племен – строителей круглых курганов, которые впервые пришли в Ирландию из Британии около 1700 г. до н. э. То, что они пытались умилостивить богов прежнего культа, хорошо доказывают сосуды для погребальных приношений, найденные в коридорных гробницах.

Р. С. Макалистер[123] в своем труде «Древняя Ирландия» (1935) предлагает оригинальный взгляд на гробницу Ньюгрейндж. Он полагает, что Ньюгрейндж возвели милезии, появление которых он относит к X в. до н. э. и которые, по его мнению, приплыли не из Испании, а из Британии. Свою позицию он обосновывает тем, что на одном из украшенных узорами камней, находящихся в «коридоре» и погребальной камере Ньюгрейнджа, узор намеренно искажен и нанесен словно наугад и что на нескольких камнях резьба сбита кайлом, а точно так же резьба повреждена на трилитах Стонхенджа. Отсюда Макалистер делает вывод, что Ньюгрейндж представляет собой сознательную и ироничную стилизацию под образцы сооружений, создававшиеся более древней культурой за несколько сот лет до этого, однако теорию Макалистера, по-видимому, не поддержал ни один известный археолог. Впрочем, судя по наблюдениям Макалистера, милезии заимствовали гробницу – святилище пророческого культа – у Туата Де Дананн и подлатали ее там, где она несколько пришла в упадок, используя узорные камни из других захоронений. Более убедительным кажется предположение Макалистера о том, что «Бруг», дворец Энгуса, – это не Ньюгрейндж, а гигантский круглый огороженный участок у излучины реки Бойн – возможно, амфитеатр, где проводились погребальные игры по покойным, захороненным во множестве соседних гробниц.

Насколько я знаю, большинство ирландских археологов ныне разделяют мнение, что Ньюгрейндж был воздвигнут придерживающимися матриархата строителями коридорных гробниц, которые впервые появились в Ирландии около 2100 г. до н. э. Однако, прежде чем они смогли к нему приступить, им потребовались еще пятьсот лет, чтобы упрочить свое положение на новых землях и освоить сложную технику строительства. Украшающие камни спирали, хотя и сходны с обнаруженными в микенских шахтовых гробницах 1600 г. до н. э., могут иметь более древнее происхождение, так как подобные спиральные узоры, возраст которых не установлен, найдены и на Мальте. На одном из внешних камней вырезан символ, напоминающий критскую идеограмму: это кораблик с высоким носом и высокой кормой, с одним большим парусом; рядом с ним процарапаны несколько вертикальных линий и маленький кружок. Кристофер Хоукс[124], мой главный эксперт по истории Ньюгрейнджа, писал мне, что скелеты и оленьи рога – едва ли ровесники гробницы; скорее всего, они появились там значительно позднее, а до их упокоения Ньюгрейндж, видимо, неоднократно разоряли. О том, каково было изначально погребальное убранство Ньюгрейнджа, нам остается только гадать, поскольку за последнее время нетронутых погребений обнаружено не было. Нам придется дожидаться раскопок кургана королевы Мэв. Он возвышается над заливом Слайго, на его сооружение пошло около сорока тысяч тонн камня, а вход в него утрачен. Возможно, ждать нам придется долго, так как жители графства Слайго суеверны и могут счесть осквернение кургана недобрым знаком, ведь Мэв – это Мэб, королева фей (или фэйри).

О том, что находилось в чашах, можно судить по Книге Исход (24: 4–8). Моисей, установив двенадцать камней, или столпов, у подножия священной горы, совершил жертвоприношение тельцов и окропил половиной жертвенной крови тринадцатый столп в середине круга или полукружия; остаток жертвенной крови он разлил в чаши, видимо немалых размеров. Затем он, его соратник Аарон и семьдесят два спутника на пиру вкусили мясо жареных тельцов. В данном случае кровью из чаш окропили сыновей Израилевых, производя обряд освящения. Однако в гробнице, святилище пророческого культа, кровью обыкновенно питали дух покойного героя, дабы он вернулся из замка Каер Сиди или Каер Арианрод и дал вещий ответ смертным вопрошателям.

В этом смысле нужно трактовать и нисхождение в подземный мир Энея с ветвью омелы в руке – там он намеревается вопрошать своего отца Анхиза. Эней приносит в жертву тельцов и собирает их кровь, а дух Анхиза (некогда сочетавшегося браком с Венерой Эрикинией[125] и сраженного перуном священного царя обычного гераклова типа), испив крови, любезно пророчествует о грядущей славе Рима. Разумеется, дух не пил кровь, но во мраке слышался звук лакания. Это сивилла, которая низвела Энея в Аид, пила кровь и пришла в необходимое состояние профетического экстаза. О том, что сивиллы вкушали жертвенную кровь, известно из рассказа о жрице Матери-Земли в ахейской Эгире («осокоре», «черном тополе»; дерево, посвященное героям). Писк и лепет духов в таких случаях вполне объяснимы: в Библии неоднократно упоминается о странных звуках, подобных писку летучей мыши: их издают жрецы и жрицы, когда их устами пророчествуют демоны или духи предков. Бычья кровь слыла могущественным магическом средством и, разбавленная огромным количеством воды, использовалась для орошения фруктовых деревьев на Крите и в Греции. В неразбавленном виде она считалась ядом, губительным для любого, кроме сивиллы или жрицы Матери-Земли; родители Ясона умерли, едва пригубив ее. Такая же судьба постигла Мидаса, царя Фригии[126], которого Аполлон наградил ослиными ушами.

В Древней Ирландии бычья кровь также использовалась для гадания и пророчеств, и это не беспочвенная гипотеза. В «Книге бурой коровы» упомянут ритуал, названный «Пиром после заклания тельца»:

«После заклания белого тельца выбирали мужа, коему надлежало вволю наесться мяса и напиться бульона; после того он засыпал, а над ним произносилось „заклятие истины“. В сновидении представал перед ним в истинном своем облике тот, кому судьба была сделаться королем, и представал за тем занятием, коим он в то мгновение был поглощен наяву».

Белый телец напоминает священных белых быков галльского ритуала омелы, белого быка, на котором скачет Дионис Фракийский, белого быка, приносимого в жертву на Альбанской горе и в римском Капитолии, а также белого быка, символизирующего истинное семя Израилево в апокрифической Книге Еноха.

Теперь становится понятнее загадочный текст «Сокровищ Аннуна» («Preiddeu Annwn»), в котором насмешки Гвиона в адрес невежественного Хейнина и его собратьев – придворных бардов чередуются с сетованиями некоего Гваира ап Гейриона на свою тяжкую долю: он не может бежать из Каер Сиди. Рефреном в поэме служит изречение: «Кроме семерых, никто никогда не возвращался из Каер Сиди». Нам известно по крайней мере о двоих: это Тесей и Дедал, аттические солярные герои. Истории о походе Тесея в Аид и о его подвигах в критском лабиринте в Кноссе – на самом деле части одного путаного мифа. Тесей («установитель», «созидатель») обнаженным, прикрывшись одной львиной шкурой, отправляется в центр лабиринта, там убивает чудовище – человека с головой быка, вооруженного двойной секирой-лабрисом (от ее названия образовано слово «лабиринт»), и благополучно возвращается. А богиня, которая помогла ему выдержать это испытание, – Ариадна, по-валлийски Арианрод. Во второй части мифа вылазка в Аид заканчивается для Тесея неудачно: его вынужден спасать Геракл, а его товарищ Пирифой, подобно Гваиру, навеки остается в подземном царстве и томится, тщетно ожидая освобождения. Миф о герое, бросившем вызов смерти, греческие мифографы соединили с описанием исторического события – разграбления племенами богини Дан дворца-лабиринта в Кноссе около 1400 г. до н. э. и поражения царя-быка Миноса. Дедал («искусный») сходным образом бежит из критского лабиринта, ведомый и оберегаемый богиней луны Пасифаей, хотя и не прибегает к насилию. Дедал был солярным героем эгейских колонистов в Кумах, на острове Сардиния и в Афинах.

В каждой из семи строф «Сокровищ Аннуна» замок Каер Сиди перифрастически обозначается с помощью все новых синонимов. Он предстает как Каер Ригор («королевский замок»; Caer Rigor; здесь можно расслышать и каламбурное обыгрывание латинского термина «rigor mortis»[127]), Каер Кулур (Caer Colur, «мрачный замок»), Каер Педриван (Caer Pedryvan, «четырехугольный замок»), четыре раза оборачивающийся вокруг своей оси; Каер Ведивид (Caer Vediwid, «замок совершенных»), Каер Охрен (Caer Ochren, «наклонный замок», то есть замок, врата которого располагаются на склоне холма), Каер Вандви (Caer Vandwy, «замок в поднебесье»).

Не знаю, кого у валлийцев было принято считать вернувшимися из потустороннего мира, но, по-моему, на эту честь могут притязать Тесей, Геракл, Аматон, Артур, Гвидион, Гарпократ, Кей, Оуэн, Дедал, Орфей и Кухулин. (Совершив набег на ад, Кухулин, упомянутый в поэме Гвиона, вернулся оттуда с добычей – тремя коровами и волшебным котлом.) Вряд ли в число этих семерых входил Эней. В отличие от других, он не умер, а всего-навсего пришел в пещеру прорицательницы за советом, как царь Саул в Аэндорскую пещеру или Халев – в пещеру Махпела. Замок, в который они проникали, – вращающийся, далекий, королевский, мрачный, неприступный, величественный, хладный, обитель совершенных, четырехугольный, замок, куда ведет темная дверь на склоне холма, – это замок смерти, или Гробница, Темная башня, «на которую наехал» Чайлд Роланд в известной балладе[128]. Описание вполне соответствует облику Ньюгрейнджа, за исключением четырехугольной формы, характерной для погребальных «каменных ящиков», изобретенных доэллинскими обитателями Северной Греции и Кикладских островов с центром Делосом и оттуда пришедших в Западную Европу с переселенцами бронзового века, строителями круглых курганов. «Каменный ящик» – это небольшое прямоугольное сооружение из каменных плит, в которое помещали умершего в согнутом положении, обыкновенно на боку. Можно сказать, что Одиссей трижды пребывал в замке Арианрод, ибо вместе с двенадцатью спутниками он проник в пещеру циклопа, однако сумел из нее спастись; Калипсо пленила его на Огигии, и опять-таки он сумел освободиться от ее чар; в конце концов, Кирка удерживала его на Эе, еще одной «островной гробнице», однако он сумел ускользнуть. Тем не менее маловероятно, что речь идет об Одиссее: мне кажется, Гвион говорит об Иисусе Христе. В поэме валлийца Дэвида Бенвраса Христос нисходит в кельтский Аннун и спасается из мрачной пещеры на склоне холма, где был погребен Иосифом Аримафейским. Но как Иисус мог «трижды» пребывать в замке Арианрод? Возможно, это еретическое утверждение, предполагающее, что Иисус, новый Адам, был реинкарнацией Адама, а будучи «сыном Давидовым» (Лк. 3: 23–38) – еще и реинкарнацией Давида. Эпоха Адама и эпоха Давида подробно обсуждаются в поэме Гвиона «Века прошедшие и грядущие» («Divregwawd Taliesin»). Иисус в ней представлен ожидающим на небесах рассвета седьмого века: «Не в небеса ли вознесся он, покинув земную юдоль? А в Судный день он вернется к нам. Ибо воистину блаженным был пятый век – Век пророка Давида. Шестой век – Век Иисуса, и продлится он до Страшного суда». В седьмой век будет он наречен Талиесин.

Preiddeu Annwn (Сокровища Аннуна)

Хвала Господу Вседержителю,

Простершему могущество свое вплоть до берегов мира сего.

Нет Гваиру исхода из темницы в замке Каер Сиди,

Куда привело его коварство Пуйлла и Придери.

Никто до него не познал, сколь крепки ее засовы;

Прочная синяя цепь сковывает юношу,

И поет он мрачно о том, что претерпевает ради сокровищ Аннуна,

И будет петь о своем злом роке до смертного часа.

Нас прибыло сюда столько, что трижды вместил корабль Придвен,

Но, кроме семерых, никто не вернулся из Каер Сиди.

Неужели не ждет меня слава, достойная хвалебной песни?

Когда в замке Каер Педриван, четырежды обращающемся вокруг собственной оси,

Было изречено первое слово, вознесшееся над котлом?

Дыхание девяти дев согревает волшебный котел.

Разве это не котел владыки Аннуна, искусно отделанный

По краю драгоценным жемчугом?

Не будет варить он мясо ни трусу, ни предателю.

Сияющий меч будет принесен ему

И оставлен в руках Лемнога,

А у врат этого хладного ада воссияют рога, словно лучи света.

Вместе с Артуром отправились мы на подвиги,

Но, кроме семерых, никто не вернулся из Каер Ведивид.

Неужели не ждет меня слава, достойная хвалебной песни?

В четырехугольной твердыне, на острове за крепкими засовами,

Где сливаются сумерки и ночной мрак,

Пурпурное вино пили смелые воины.

Нас приплыло сюда столько, что трижды вместил корабль Придвен,

Но, кроме семерых, никто не вернулся из Каер Ригор.

Я не стану воспевать прославленных поэтов.

За стенами Каер Видр они не зрят доблести Артура.

На стене стояли трижды по две тысячи воинов.

Трудно было говорить с их стражем.

Нас прибыло сюда столько, что трижды вместил корабль Придвен,

Но, кроме семерых, никто не вернулся из Каер Кулур.

Я не стану воспевать воителей, щиты коих волочатся по земле.

Они не ведают, в какой день, от кого

И в какой час благословенного дня родился Гваи

И кто не пустил его в долины Деви.

Неведом им пятнистый бык, в тяжелом налобнике

И в ожерелье со ста сорока золотыми желудями.

А когда мы выступили в поход с Артуром, коего не устаю я оплакивать,

Никто, кроме семерых, не вернулся из Каер Вандви.

Я не стану воспевать малодушных,

Им неведомо, в какой день поднялся на бой вождь,

И в какой час благословенного дня родился властитель,

И какое животное с серебряной головой они стерегут.

Когда мы выступили с Артуром в злосчастный поход,

Никто, кроме семерых, не вернулся из Каер Охрен.

Пуйлл и Придери – отец и сын, правившие «африканцами», древнейшими завоевателями Уэльса, в пембрукширском Аннуне; после смерти они, подобно критским Миносу и Радаманту, стали властителями царства мертвых. Именно у Придери, сына Рианнон, Гвидион похитил священную свинью, а Гваир отправился в подобный захватнический поход с войском Артура, поскольку темница, именуемая в триаде шестьдесят первой «замком Ойта и Анойта», – то же узилище, из которого, согласно триаде пятидесятой, Артура спас его паж Горай, сын Кустеннина. Таким образом, Гваир, навеки остающийся в потустороннем мире, – это своего рода кельтский Пирифой при кельтском Тесее Артуре, а Горай, вызволяющий Артура из мрачных чертогов, – своего рода кельтский Геракл. Возможно, Гвион из «Повести» рассчитывает, что придворные барды разгадают загадку «Я трижды побывал в замке Арианрод». Это не «Иисус», а «Артур», так как в триаде пятидесятой говорится, что все тот же Горай спас Артура из трех темниц: из замка Ойта и Анойта, из замка Пендрагона («Повелителя Змеев»), из Темного Узилища под Скалой, и все это – темницы царства мертвых. Или он украдкой пытается представить Иисуса как воплощение Артура?

Придвен – это волшебный корабль Артура. Лемног, коему Артур, умирая, доверил сияющий меч, появляется в «Смерти Артура» Мэлори под именем сэра Бедивера. Каер Видр – это Гластонбери, или Инис Гутрин («Inis Gutrin»), по преданию, стеклянный замок[129], в который переселилась после смерти душа Артура, а Гластонбери – это, кроме того, остров Авалон (Яблоневый остров), куда фея Моргана перевезла тело Артура. Массивная синяя цепь – это вода, окружающая остров Мертвых. Миф о Гваи, как и миф о Гваире и Артуре, до нас не дошел, однако «животное с серебряной головой» – возможно, белый олень, которого мы ищем, а название налобника быка – одна из главных тайн барда, в незнании которой Гвион насмешливо обвиняет Хейнина в поэме «Упрек бардам» («Wy’r Beirdd»):

Имя небесной тверди,

Имя стихий,

Имя языка,

Имя налобной повязки

Тебе неведомы, Хейнин!

Прочь, барды.

Примерно за сто лет до того, как Гвион написал эти строки, монахи аббатства Гластонбери на глубине шестнадцати футов[130] откопали дубовый гроб, в котором, как они уверяли, покоился король Артур, и вырезали фальшивую готическую надпись на свинцовом кресте длиною около фута[131], который, по их словам, нашли в гробу. Гиральд Камбрийский видел ее и счел подлинной. Мне кажется, Гвион говорит здесь: «Ваши барды убеждены, что Артур обрел упокоение в этом дубовом гробу в Гластонбери. Но мне лучше знать». Надпись гласит: «Здесь, на острове Авалон, покоится славный король Артур со своей второй супругой Гвиневерой».

Можно возразить, что мужчина имеет столь же неотъемлемое право на божественность, сколь и женщина. Однако это верно лишь отчасти; он божествен не как отдельная личность, а лишь в своей двойственной природе. В ипостаси Осириса, духа наступающего года, он всегда соперничает со своим зловещим двойником Сетом, духом уходящего года, и наоборот. Он не может одновременно быть тем и другим, если не предпримет интеллектуальное усилие, которое лишит его всех человеческих свойств, и в этом кроется фундаментальный порок культа Аполлона, Иеговы и им подобных. Мужчина – всегда полубог, потому что одной ногой всегда стоит в могиле. Женщина совершенна в своей божественности, ибо обеими ногами прочно стоит на земле, где бы она ни находилась: в небесах, в подземном мире или в посюстороннем. Мужчина завидует ей, убаюкивает себя ложью о своей самодостаточности и оттого чувствует себя несчастным; если он видит себя божественным, то она в его глазах даже не приближается к полубогам, она всего лишь нимфа, а его любовь к ней перерождается в презрение и ненависть.

Женщина боготворит младенца мужского пола, но не взрослого мужчину, поскольку младенец – свидетельство ее божественной природы, ее способности давать жизнь мужчине. Однако ее страстно влекут взрослые мужчины, так как любовь и ненависть, которую из-за нее испытывают друг к другу Осирис и Сет, – дань ее божественности. Она пытается удовлетворить обоих, но может сделать это, лишь периодически убивая то одного, то другого, а мужчина убеждает себя, что это доказательство ее фундаментального коварства, а не его собственных взаимоисключающих требований, которые он к ней предъявляет.

Как ни странно, но, по-видимому, монахи действительно обнаружили тело Артура, Гвина или героя с острова Авалон, как бы его ни назвали. Кристофер Хоукс в своем труде «Истоки доисторической Европы» так описывает этот вид погребения:

«Предание земле (реже захоронение кремированных останков в выдолбленном стволе дерева в погребальном кургане) практиковалось в Шлезвиг-Гольштейне уже в начале бронзового века… Возможно, гроб изначально представлял собой выдолбленный из древесного ствола челн и таким образом воплощал представление о смерти как о переселении в потусторонний мир по воде, чему имеется немало свидетельств в Скандинавии позднего бронзового века и опять-таки железного века вплоть до его знаменитой кульминации – культуры викингов. А здесь можно распознать зарождение этой идеи, вероятно заимствованной из Египта через посредство жителей Южной Европы, познакомившихся с Востоком благодаря торговле на Янтарном пути. Одновременно тот же ритуал погребения в челнах – выдолбленных стволах появляется в Британии в середине второго тысячелетия до н. э., когда достигает расцвета торговый путь по Северному морю и властно заявляет о себе в уэссекской культуре, вдоль южного побережья. Там этому типу погребения соответствует захоронение в Хоув, известное своим сходством со скандинавскими могилами [в нем была обнаружена чаша с ручками, выточенная из балтийского янтаря]. Однако особенно яркие его образцы можно наблюдать на восточном побережье, в первую очередь в Йоркшире, где на море завершался путь из Ирландии через Пеннинские горы [по которым везли ирландское золото в обмен на балтийский янтарь]. Классическим примером захоронения в выдолбленном древесном стволе-ладье может служить погребение в Гристорпе, возле Скарборо [в дубовом гробу лежал скелет старика, укрытый ветвями дуба и, вероятно, омелы]. Впрочем, недавно обнаруженное в кургане Луз-Хоу на Кливлендских пустошах более древнее захоронение, содержащее не менее трех гробов из выдолбленных древесных стволов, должно рассматриваться как первое в своем роде. Оно доказывает, что один и тот же погребальный ритуал в 1600–1400 гг. до н. э. был воспринят мореплавателями вдоль северной и южной оконечности Северного моря».

Девять хранительниц котла напоминают девять девственных жриц с острова Иль-де-Сен в Западной Бретани, описанных в начале V в. н. э. Помпонием Мелой. Они обладали магическими способностями и могли дать совет тем, кто приходил вопрошать их[132].

Таким образом, священный царь – это солярный царь, после смерти он возвращается к Вселенской Матери, Белой богине Луны, и она заточает его в темницу на Крайнем Севере. Почему на Севере? Потому что это страна света, откуда никогда не светит солнце и откуда ветер приносит снег; в холодных полярных широтах, на Севере, можно найти только мертвые солнца. Солярный бог рождается в середине зимы, когда Солнце всего слабее и занимает относительно Земли самое южное положение. Поэтому его заместителя, солярного царя, убивают в день летнего солнцестояния, когда Солнце занимает самое северное положение. Соотношение между замками Каер Сиди и Каер Арианрод, по-видимому, заключается в том, что гробница царя располагалась в кургане на острове посреди моря или реки, где его дух продолжал жить под благодетельной опекой вещих жриц оргиастического культа. Однако душа его возносилась к звездам и там блаженно ожидала перерождения в теле другого царя. А дубовый гроб, обнаруженный на острове Авалон, недвусмысленно свидетельствует о том, что культ Артура пришел из Восточного Средиземноморья, по Янтарному пути, через Прибалтику и Данию, в 1600–1400 гг. до н. э., хотя культ других вещих героев в Британии и в Ирландии может быть на семь-восемь веков старше.

В Британии память о спиральных замках сохранилась в пасхальных «танцах в лабиринте», причем сам лабиринт в Англии и Уэльсе называют одинаково – «городом Троей» (соответственно «Troy Town» и «Caer-droia»). Римляне, возможно, назвали их так в честь «троянской игры» – малоазиатского танца, в котором цепочка пляшущих изгибается и вьется, точно в ходах лабиринта; в ранней Римской империи его исполняли молодые аристократы в память о своей древней прародине – Трое. Впрочем, Плиний замечает, что его танцевали и римские дети. На острове Делос его называли журавлиной пляской и исполняли в честь Тесея, спасшегося из лабиринта. Очевидно, «танец в лабиринте» принесли в Британию из Восточного Средиземноморья неолитические завоеватели в третьем тысячелетии до н. э., поскольку древние лабиринты, выложенные грубыми камнями и повторяющие тот же узор, что и английские, встречаются в Скандинавии и на северо-востоке России. На скале возле местечка Босинни в Корнуолле вырезаны два лабиринта, а еще один – на гранитной глыбе из Уиклоу-Хиллс, что в горах Уиклоу, ныне хранящейся в Национальном музее Дублина. Все эти лабиринты обнаруживают тот же рисунок, что и древние критские монеты, – это лабиринт Дедала.

Глава седьмая

Загадка Гвиона решена

Гэльский алфавит, огам, стал использоваться в Ирландии и Британии за несколько веков до латинского. Средневековая ирландская «Баллимоутская книга» приписывает его изобретение «Огме Солнцеликому, сыну Бреса», одному из древних гэльских богов. Согласно Лукиану (II в. н. э.), Огму обыкновенно изображали в облике престарелого Геракла с палицей, облаченного в львиную шкуру и ведущего за собою толпы пленников, причем влекущего их на золотых цепях, которые протянулись от кончика его языка к их ушам. Древнеирландский алфавит состоял из двадцати букв: пятнадцати согласных и пяти гласных, очевидно соответствующих азбуке глухонемых.

Многочисленные образцы огамического письма сохранились в виде надписей на камнях в Ирландии, на острове Мэн, в Северном и Южном Уэльсе, в Шотландии, одна – на территории графства Гэмпшир, в местечке Силчестер, столице атребатов, которые участвовали во втором завоевании Ирландии белгами, приходившемся как раз на период между британскими походами Цезаря и Клавдия. Здесь мы приводим два варианта огама: первый – по монографии Бринмора Джонса и Риса «История валлийцев»[133], второй – по работе Макалистера «Тайные языки Ирландии»:

Следует заметить, что оба этих алфавита – Q-кельтские, или гэльские, так как в них есть буква Q, но нет буквы P. Гэлы (древние ирландцы) из континентальной Европы поселились в Юго-Восточной Британии за двести лет до того, как в IV в. до н. э. туда вторглись белги (P-кельты) из Галлии. По-видимому, общим языком и в Британии, и в Ирландии бронзового века был древний вариант гэльского. Единственная версия огамического алфавита, приводимая в «Оксфордском словаре английского языка» (как будто иных не существует), отличается и от варианта Риса, и от разновидности Макалистера, поскольку последний ряд согласных в ней читается M. G. Y. Z. R. Буква Y, несомненно, включена туда по ошибке, вместо NY, варианта написания Gn, как, например, во французском слове «Catalogne». В еще одной версии, опубликованной в «Мифологии Британских островов» Чарльза Сквайра, четырнадцатая буква указана как ST, а вместо буквы P дан знак X.

Роберт Александр Макалистер доказал, что в Ирландии огамическое письмо стало употребляться для составления обиходных надписей, только когда друидизм начал клониться к закату: его держали в строжайшей тайне, а если один друид и отправлял другому послание, высеченное огамическим письмом на деревянных брусках, его обыкновенно шифровали. По предположению Макалистера, четыре ряда по пять букв в каждом играли роль пальцев в азбуке глухонемых: чтобы передать любую букву огамического алфавита, достаточно было вытянуть соответствующее количество пальцев одной руки, при этом указывая в одном из четырех различных направлений. Однако такой метод коммуникации представляется не очень-то удобным. Значительно быстрее, незаметнее и проще было бы пользоваться левой рукой как клавиатурой пишущей машинки, а клавишами, на которых изображены буквы, считать кончики, средние суставы и основания всех пяти пальцев. Все буквы огамических надписей делаются с помощью насечек числом от одной до пяти, наносимых резцом вдоль края грубо обработанного камня четырехугольной формы; насечки бывают четырех видов, что в совокупности составляет двадцать букв. Полагаю, число насечек в той или иной букве указывало на тот или иной палец, считая слева направо, которому буква соответствовала в пальцевой азбуке, в то время как вид насечек указывал место буквы на этом пальце. Существовали и иные способы использования этого алфавита для передачи тайных посланий. В «Баллимоутской книге» упоминается так называемый «ножной огам» («Cos-Ogham»): автор послания садился и показывал пальцами воображаемые огамические насечки на голени, служившей вместо края камня, на котором производились насечки. При «носовом огаме» («Sron-Ogham») вместо края камня использовался нос. Эти альтернативные способы хорошо подходили, если послания передавались на некотором расстоянии; метод с использованием «клавиатуры» предполагал тесное общение. Вопрошая среди прочего: «Зачем носу спинка?» – гордящийся своими познаниями Гвион явно имеет в виду «носовой огам»; ответ на загадку – «Чтобы легче было пользоваться огамом».

Вот как, по Макалистеру, выглядят насечки огамического алфавита:

Кроме этих двадцати букв, пять сочетаний гласных использовались в языке глухонемых для передачи пяти иностранных звуков. Это были диграфы:

Ea    Oi    Ia    Ui    Ae,

призванные обозначать соответственно

Kh    Th    P    Ph    X.

В надписях эти буквы высекались очень сложным способом, с использованием насечек, совершенно отличных от остальных букв. Kh изображалась в виде креста святого Андрея, Th – с ромбиком, к P добавляли подобие решетки, к Ph – спираль, а к X – что-то вроде опускной решетки средневекового замка.

Мне кажется, древние ирландцы пользовались пальцами как клавиатурой пишущей машинки, причем гласные были удобно размещены в центре:

Юлий Цезарь в «Записках о галльской войне» отмечает, что друиды Галлии пользовались «греческим письмом» в официальных документах и в частной корреспонденции, однако никогда не фиксировали свое тайное учение в письменной форме, чтобы их ученики, «слишком полагаясь на запись, обращали меньше внимания на укрепление памяти». Макалистер предположил, что огамический алфавит в своей полной форме, с дополнительными буквами, довольно точно соответствует одному древнему, сохранившему следы семитского влияния варианту греческого алфавита. Он известен как алфавит из Формелло-Черветери и процарапан на двух вазах: вазе из Кере и вазе из итальянского города Вейи[134]. Обе они относятся к V в. до н. э. Буквы начертаны по образцу семитских народов, справа налево, и начинаются с ряда A. B. G. D. E. Макалистер полагает, что «греческое письмо» друидов было алфавитом из двадцати шести букв, на четыре буквы больше, чем в классическом греческом, хотя одну они выбросили за ненадобностью. Думаю, Макалистер прав.

Но точно ли друиды изобрели свой «язык пальцев» до того, как познакомились с греческим алфавитом? Макалистер считает, что нет, и я готов был бы с ним согласиться, если бы не два серьезных обстоятельства. Во-первых, последовательность букв в огамическом алфавите коренным образом отличается от греческого: если бы греческий алфавит был первым, который увидели друиды, то можно было бы ожидать, что они заимствуют у греков и порядок расположения букв. Во-вторых, если бы пять иностранных букв изначально входили в огамический алфавит, почему нельзя было придать им форму, сходную с прочими? Для них с легкостью можно было бы выбрать следующий облик:

И почему в «пальцевом алфавите» их не изображали с помощью максимально близких эквивалентных сочетаний согласных: CH вместо Kh, CS вместо X и так далее, – а передавали опосредованно, в виде сочетаний гласных?

То, что сочетания гласных выражают чужеземные согласные опосредованно, легко понять, глядя на приведенную выше схему пальцев. Чтобы передать звук Kh греческой буквы chi («хи»), друиды использовали сочетание латинских букв C и H, однако изображали его опосредованно, как Ea, отсылая к безымянному пальцу E, на котором располагается буква C, и к большому пальцу A, на котором располагается буква H. При этом звук H в кельтских языках не произносится, буква H имеет всего-навсего вспомогательный, служебный характер, а используется она здесь лишь для того, чтобы создать сочетание гласных A и E. Th изображается на письме сочетанием Oi, а Ph – сочетанием Ui, поскольку Th – шумный вариант D (греческому «theos» соответствует латинское «deus», «бог»), а Ph – шумный вариант F (греческому «phegos» соответствует латинское «fagus», «бук»). D располагается на пальце O, а F – на пальце U. Поэтому для того, чтобы отличить Th от D, а Ph – от F, гласные O и U в обоих случаях дополнили I, ведь I в ирландском языке используется для передачи шумных согласных. И наконец, P на письме передается как Ia, потому что буква B, которая в кельтских языках изначально произносилась как звук P (валлийцы по привычке путают эти звуки), расположена на пальце A; I указывает на то, что P и B в иностранных языках – разные звуки.

Я заключаю, что двадцать букв огамического алфавита существовали задолго до того, как алфавит на вазах из Формелло-Черветери был принесен в Италию из Греции, и что галльские друиды добавили к этим двадцати пять иностранных букв из чистого пренебрежения, дабы отказать им в мало-мальски приличном месте в алфавите. Дело осложняется тем, что древние ирландцы обозначали алфавит словами «Бет-Луш-Нион»: отсюда можно сделать вывод, что изначально последовательность букв в алфавите соответствовала ряду B. L. N., хотя она превратилась в B. L. F., прежде чем был снят запрет делать огамические надписи. Кроме того, общепринятая ирландская традиция настаивает, что алфавит родился не в Финикии, а в Греции и попал в Ирландию через посредство не Галлии, а Испании. Как указывает в своем сочинении «Взгляд на нынешнее положение дел в Ирландии» («View of the Present State of Ireland», 1596) Эдмунд Спенсер, «по-видимому, ирландцы унаследовали эти буквы от какого-то народа, пришедшего из Испании».

В своем трактате XVII в. «Огигия» Родерик О’Флаерти[135] приводит названия букв алфавита B. L. F. со ссылкой на Дуальда Мак-Фёрбиса[136], потомственного барда семьи О’ Брайен, имевшего доступ к древним рукописям:

Спросив недавно в письме наиболее авторитетного из ныне живущих специалистов по огаму Роберта Александра Макалистера, как он расценивает предположение О’Флаерти, я получил ответ, что не стоит относиться к алфавиту О’Флаерти серьезно: «По-моему, все это позднейшие изобретения, измышления досужих педантов, ничуть не лучше причуд сэра Пёрси Шафтона[137] и ему подобных». Честно говоря, я оставил это предупреждение без внимания, ибо ход моих мыслей опирается на версию алфавита, предложенную О’Флаерти, а Макалистер достаточно уважаем в научном мире, чтобы у него нашлось вдоволь сторонников, считающих, будто я пишу вздор. Однако вся эта книга родилась из предположения, что в своей поэтической загадке Гвион зашифровал тайный алфавит. А ответы на загадки, если я правильно их выбрал (хотя «Морвран» и «Мойрия», «Неештан» и «Неиагадон», «Рея» и «Рубен» на первый взгляд не очень-то похожи), настолько близко подошли к алфавиту Boibel Loth (Бойбел-Лот), что я полагаю себя вправе заявить: О’Флаерти зафиксировал подлинную традицию, восходящую по крайней мере к XIII в., а ответы на до сих пор не решенные загадки дадут пока не объяснявшиеся названия букв алфавита Boibel Loth.

Мы начинаем вторую стадию разгадывания Гвионовых тайн, поставив имя «Идрис» на место «Идра» – четырнадцатой буквы и удалив букву J из имен Jose (Joseph, Иосиф) и Jesu (Jesus, Иисус), ни одно из которых, как было прекрасно известно владеющему древнееврейским Гвиону, в своем исконном варианте не начиналось с J. Кроме того, мы можем поменять местами «Uriel» («Уриил») и «Hur» («Ор»), поскольку средневековый ирландский давным-давно утратил придыхательный звук «H» и «Ора» и «Урию» в нем легко было перепутать. Затем, если искать ответы на наши нерешенные загадки в неиспользуемых буквах алфавита Boibel Loth (Бойбел-Лот), мы получим ACAB (Акав) и JAICHIM (Иахим) и пять нерешенных загадок:

Я пребывал у престола Творца,

Сначала я научился бойко лепетать, а уж потом

обрел дар речи;

Я Альфа Тетраграмматон.

Я чудо, коему нет объясненья —

Я не исчезну с лика земли до Судного дня.

«Moiria» («Мойрия»), эквивалент имени Морвран в алфавите Бойбел-Лот, видимо, отсылает к дубравам Мамре, или Море, в Книге Бытия, где Иегова заключает завет с Авраамом, обещая благословить и возвеличить его и отдать великие земли его потомкам. Горой Мория именуется и гора Сион, а в Книге пророка Исаии (глава 18) гора Сион упомянута как «престол высокий и превознесенный» Господа, окруженного серафимами, – Господа, что рассеивает, сокрушает и попирает. «Мойрия» также напоминает греческое слово «мойра» (moira), означающее долю, жребий или распределение. Если ответ на первую из нерешенных загадок – «Мамре», или «Море», то его нужно объединить с «Я был бардом и арфистом у Деона Лохлиннского». Тогда мы должны предположить, что высокоученый Гвион сумел интерпретировать это слово как «Mor-Iah» («Мор-Иах») или «Mor-Jah» («Мор-Ях»), «бог Моря», причем слово «Mor» представляет собой эквивалент древнееврейского «Marah» – «соленое море». Фактически Гвион отождествляет Яха, бога древних иудеев, с Браном, который был не только богом Ольхи, но и богом Зерна. Это сравнение вполне оправданно. Одним из древних божеств, которым поклонялись в Иерусалиме и которых впоследствии включили в синтетический культ Иеговы, был бог урожая Таммуз. На праздник Таммуза ежегодно доставлялись из Вифлеема («града хлеба») первые снопы пшеницы. Во дни Исаии коренные жители Иерусалима все еще оплакивали его на празднике опресноков, а, согласно святому Иерониму, в Вифлееме ему была посвящена роща. Следует напомнить, что Иерусалимский храм был возведен «на гумне Аравны»[138] – имя чрезвычайно похоже на «Араун». Более того, ворон Брана был также и священной птицей Иеговы. Еще более убедительным представляется притязание Иеговы на собственный священный день – седьмой день недели. В соответствии с астрологической системой того времени неделя была разделена между Солнцем, Луной и семью планетами, а происходившие с островов Эгейского моря сабеи, жители Харрана в Месопотамии, отдали все дни недели под покровительство семи божеств: Солнца, Луны, Нергала (Марса), Набу (Меркурия), Бела (Юпитера), Белет-или (Венере), Кроносу (Сатурну). Таким образом, бога Иегову, наисвященнейший день коего – суббота, дóлжно отождествить с Кроносом, или Сатурном, то есть с Браном. Следует предположить, что Гвион отдавал себе в этом отчет и осознавал, что Уриил и Урия – одно и то же имя, а Эль и Иах (Ях) – взаимозаменяемые имена иудейского Бога.

Согласно списку названий букв по О’Флаерти, божественное имя Альфы, начертанное четырьмя буквами, – Акав. По-видимому, оно отсылает к Ахаву, царю Израильскому, или к пророку Агаву, упомянутому в Деяниях святых апостолов. Имя Агав как раз и объясняет производную от исходных загадку «Сначала я научился бойко лепетать, а уж потом обрел дар речи», поскольку Агав, согласно Псевдо-Дорофею, один из семидесяти учеников Христовых, дважды появляется в Деяниях святых апостолов. Вначале, в главе одиннадцатой, говорится, что Агав «предвозвестил Духом, что по всей Вселенной будет великий голод». Гвион притворяется, что воспринимает сочетание «предвозвестил Духом», как если бы в этом случае Агав пророчествовал безмолвно, знаками, изображая некое подобие пантомимы, тогда как позднее, в главе двадцать первой, он во всеуслышание объявил: «Так говорит Дух Святой». Однако Ахав – не божественное имя, в древнееврейском оно означает всего лишь «брат отца». Впрочем, древнееврейское слово «Acab» («акав») означает «саранча», а золотая саранча у греков Малой Азии считалась божественным символом Аполлона, бога солнца[139]. Еще в одной поэме, включенной в «Повесть», – «Века прошедшие и грядущие» («Divregwawd Taliesin») – Гвион величает Иисуса «Сыном Альфы». Поскольку в древнеирландском алфавите «Акав» является эквивалентом Альфы греческого алфавита, это означает превратить Иисуса в сына Акава, а поскольку Иисус – Сын Божий, имя Акав становится синонимом имени Бога.

Что касается обозначения «Иахим», или «Иахин», то это название получил один из двух загадочных столпов храма Соломонова; второй именовался «Боаз». (Раввины учили, что «Боаз» означает «в нем сила», «Иахим» («yikkon») – «он упрочит» и что они символизируют соответственно солнце и луну. По-видимому, эту традицию заимствовали масоны.) Как именно Соломон установил по обеим сторонам от входа в Храм два столпа под названием «Боаз» (это слово, по мнению гебраистов, изначально произносилось с согласным «l» в середине) и «Иахим», сейчас не должно нас интересовать. Нам следует лишь заметить, что «Иахим» («Jaichim») – последняя буква алфавита и что «I» в кельтской мифологии – буква смерти, ассоциирующаяся с тисом. Таким образом, «Иахим» («Jaichim») – это синоним Смерти. Еврипид в трагедии «Неистовый Геракл» использовал то же слово, «iachema», чтобы описать смертоносное шипение змеи, а как в мире появилась Смерть и что грядет после Смерти – издавна горячо обсуждалось богословами и философами. Согласно христианскому учению, смерть пребудет на земле до Судного дня.

Итак, перед нами хитроумная загадка Талиесина, разъятая на фрагменты и тщательно скомпонованная заново, с ответом на каждую из ее составляющих:

Я был башней, за возведением коей надзирал Нимрод. – Вавилон (Babel)

Я узрел разрушение Содома и Гоморры. – Лот (Lota)

Я был принят при дворе Дон еще до рождения Гвидиона; моя голова упокоилась на Белом холме, при дворе Цимбелина; неизвестно, что есть плоть моя – мясо или рыба. – Бран (Vran)

Вместе с Марией Магдалиной я узрела распятие Милосердного Сына Божия. – Саломея (Salome)

Я был штандартом, что несли пред лицом Александра. – Неештан (Ne-eshtan)

Я укреплял Моисея в земле Божества. – Ор (Hur)

Я пребывал в Ханаане, когда был убит Авессалом; крылья даровал мне гений великолепного епископского посоха. – Давид (David)

Я – верховный бард, коему нет равных, при дворе Эльфина, что ровно год и один день провел в колодках и оковах. Когда-то был я маленьким Гвионом и обрел вдохновение в котле Керридвен. Затем почти девять месяцев провел я во чреве Керридвен. Наконец я стал Талиесином. Нарекли меня Иоанном, и Мерлином Прорицателем, и Илией, но в конце концов всякий король назовет меня Талиесином. Мне открыто все тайное знание о Вселенной. – Талиесин (Taliesin)

Я пребывал с моим повелителем в Высших сферах, а потом был низвергнут в кладовую. – Кей (Kai)

Я перенес Божественный Дух чрез воды Иордана в долину Хеврона. – Халев (Caleb)

Я был престолом Господа Вседержителя; Я был бардом и арфистом у данов Лохлинна. – Мория (Moriah)

Я был взращен в Ноевом ковчеге и наставлял всем премудростям. – Ху Гадарн (Hu Gadarn)

Я некогда побывал в Индии и Азии. Теперь я стою здесь, на развалинах Трои. – Гомер (Gomer)

Я восседал на неудобном троне; мне ведомы имена звезд от севера до юга; родина моя – Страна херувимов, земля летних звезд. – Идрис (Idris)

Я пребывала на тверди небесной, на Млечном Пути, когда возводили Рим; и недвижимо вращалась вместе с тремя стихиями, сменяющими друг друга. – Рея (Rhea)

Я сначала научился бойко лепетать, а уж потом обрел дар речи; я Альфа Тетраграмматон. – Агав (Acab)

Я лежал с Господом в яслях осла. – Иосиф (Jose)

Когда Люцифер был низвергнут в ад, я наставлял Еноха и Ноя; я сидел на коне позади Илии и Еноха. Я побывал и в Каер Бедион. – Уриил (Uriel)

Я претерпевал голод вместе с Сыном Девы; Я был распят на кресте в стране Троицы; трижды я был заточен в замке Арианрод, над замком ши. – Иисус (Jesus)

Я чудо, коему нет объясненья. Я не исчезну с лика земли до Судного дня. – Иахин (Jachin)

Таким образом, ответом на загадку Гвиона будет алфавит бардов, весьма напоминающий алфавит О’Флаерти, но содержащий вместо «Мойрия» (Moiria) – «Морвран» (Morvran), вместо «Неиагадон» (Neiagadon) – «Неештан» (Ne-eshtan), вместо «Рубен» (Riuben) – «Рея» (Rhea), вместо «Салия» (Salia) – «Саломея» (Salome)[140], вместо «Гат» («Gath») – «Гадарн» (Gadarn), вместо «Урия» (Uria) – «Уриил» (Uriel), вместо «Телмон» (Teilmon) – «Талиесин» (Taliesin).

Возможно, результат разочаровывает. Что же мы установили, кроме возраста алфавита Бойбел-Лот (он примерно ровесник «Красной книги из Хергеста» XIII в., в которой приведена «История Талиесина»), и что же доказали, кроме того, что этот алфавит – не выдумка досужего педанта и не фантазия О’Флаерти?

Что ж, ко времени публикации алфавита О’Флаерти его тайну, очевидно, давным-давно утратили, и потому не было смысла и далее скрывать названия его букв. Более того, его уже обнародовали в Х в. в учебнике для начинающих бардов. Однако нельзя сомневаться, что Гвион со своим псом, оленем и чибисом не стали бы предпринимать столь невероятные усилия, дабы смешать отдельные элементы своей загадки, если бы за ней не скрывалась и в самом деле великая тайна, несравненно более важная, нежели простой алфавит. Впрочем, единственная надежда хоть сколько-то продвинуться в поисках – это установить, каков был истинный смысл букв, ведь не сводился же он к именам собственным, упоминаемым с ними вместе в загадке. Не таился ли в огамических буквах какой-то религиозный догмат?

* * *

Решив главную загадку, я осознал, что неправильно интерпретировал ее составляющую: «Я был верховным надсмотрщиком при возведении башни Нимрода», хотя и дал на нее правильный ответ. Она отсылает к тому фрагменту «Введения в науки», где строительство Вавилонской башни трактуется как лингвистические исследования (см. главу тринадцатую), проводимые в Вавилоне Фениусом Фарсой[141] и его семьюдесятью двумя учениками. Во «Введении в науки» говорится, что башню возвели из девяти различных материалов:

Глина, вода, шерсть и кровь,

Древесина, известь, целый клубок льняной нити,

Камедь, горная смола без изъяна —

Вот девять веществ, из коих была возведена башня Нимрода.

Эти «девять веществ» преподносятся во «Введении в науки» как поэтические аллегории

существительного, местоимения, [прилагательного,] глагола,

наречия, частицы, [предлога,]

союза, междометия.

Двадцать пять наиболее доблестных из семидесяти двух соратников Фениуса Фарсы, по преданию, удостоились чести дать свои имена буквам огамического алфавита. Имена эти

Стоит отметить, что этот список несколько несовершенен, в нем вместо Ора (Hur) упомянут Ирод (Herod), а вместо Неештана (Ne-eshtan) – Навуходоносор (Nabgadon). Последние пять имен символизируют пять «чужеземных букв», отсутствующих в каноническом варианте алфавита. «Верховным надзирателем за возведением башни» в загадке предстает не Фениус Фарса, как можно было бы ожидать, и не его главные соратники Гадел и Кей, а Babel (Вавилон), поскольку в том же разделе книги поясняется, что Babel (Вавилон) передает букву B (Б), что соответствующее им дерево – береза (Birch) и что на березовой ветке было начертано первое огамическое послание в Ирландии, а именно пять букв B (Б). Это было предостережение Лугу, сыну Этне, гласившее: «Жену твою семь раз похитят у тебя и унесут в волшебную страну или иное место, если за ней не присмотрит береза». Луг догадался, что семь букв B (Б) семь раз символизируют березу, но, чтобы восстановить смысл послания, ему пришлось превратить семь букв B (Б), изображаемых одинарными насечками, в две другие буквы той же группы, S и F (соответственно из четырех и трех насечек), начальные буквы ключевых слов послания – «sid» («волшебный») и «ferand» («страна»).

Эта загадка – убедительное доказательство, рассеивающее последние сомнения в том, что Гвион знал тайную поэтическую традицию бардов того времени.

Глава восьмая

Геракл на лотосе

Обобщим результаты наших исторических изысканий.

«Гвион» – живший на исходе XIII в. клирик из Северного Уэльса, истинное имя которого до нас не дошло и который отстаивал честь и достоинство менестрелей низкого звания в словопрениях с придворными бардами, – написал собственную или заново переосмыслил уже существующую повесть о чудесном дитяти, обладателе тайного знания, доступного лишь ему одному. Это тайное, возможно религиозное, знание воплощено в цикле мистических поэм, включенных в повесть. В основе повести – значительно более древний образец IX в. н. э., где Крейрви и Авагдду, дети Тегида Фоеля и Каридвен, играют куда более важную роль, нежели в версии Гвиона. (Этот исходный образец не сохранился, но, как ни странно, в драме Шекспира «Буря» мы видим тех же действующих лиц: Просперо, подобно Тегиду Фоелю властвующего над волшебным островом, омерзительную ведьму Сикораксу, «не то свинью, не то ворону», мать Калибана, самого безобразного человека на свете, дочь Просперо Миранду, прекраснейшую девицу, которую Калибан пытался обесчестить, и Ариэля, чудесное дитя, заточенное ведьмой Сикораксой в древесном дупле. Не исключено, что Шекспир слышал эту сказочную историю в Стратфорде из уст своего школьного учителя-валлийца, послужившего прототипом сэра Хью Эванса из «Виндзорских проказниц».)

Чудесное дитя задает слушателям загадку, ни составить, ни разгадать которую нельзя, не зная бриттской и ирландской мифологии, греческого Нового Завета и Септуагинты, древнееврейских Ветхого Завета и апокрифов, греческой и римской мифологии. Ответом на загадку будет список имен, весьма напоминающий тот, что, по мнению историка и филолога XVII в. Родерика O’Флаерти, наперсника ирландского ученого-антиквара Дуальда Мак-Фёрбиса, представлял собой оригинальные названия букв огамического алфавита, запечатленного во множестве надписей в Ирландии, Шотландии, Уэльсе, Англии и на острове Мэн. Некоторые из этих надписей имеют дохристианское происхождение. Ирландская традиция приписывает изобретение огамического алфавита богу гэлов (древних ирландцев) Огме Солнцеликому, которого, по словам Лукиана Самосатского, жившего во II в. н. э., в кельтском искусстве принято было изображать как нечто среднее между Кроносом, Гераклом и Аполлоном. Ученые доказали родство этих огамических надписей с греческим алфавитом V в. до н. э., обнаруженным в Этрурии, в местечке Формелло и городе Черветери. Тем не менее существуют свидетельства, что более древняя разновидность огама с несколько иной последовательностью букв была распространена в Ирландии еще до того, как друиды Галлии познакомились с алфавитом из Формелло-Черветери. Не исключено также, что она была известна и в Британии, куда, согласно Юлию Цезарю, друиды Галлии отправлялись получать «высшее образование» в сфере тайных наук.

Впервые я стал подозревать, что в загадке Гвиона зашифрован алфавит, когда принялся восстанавливать намеренно искаженный, с переставленными фрагментами текст древней бриттской эпической поэмы «Битва деревьев», речь в которой идет о том, как можно овладеть святилищем вещего божества, отгадав его имя. По-видимому, эти события относятся к IV в. до н. э. В ту пору бриттское племя белгов, поклонявшееся богу ясеня Гвидиону, заручившись поддержкой земледельческих народов, поселившихся в Британии еще до них, силой отняло национальное святилище, возможно Эйвбери, у правящей жреческой касты, богами которой были Араун и Бран. Бран – кельтское имя древнего бога Ворóн, который был также известен как Аполлон, Сатурн, Кронос и Асклепий и слыл богом врачевания; поклонение ему сочеталось с поклонением богу Грома, изображавшемуся в облике барана или быка и именуемому Зевсом, Танталом, Юпитером, Теламоном и Гераклом. Названия букв в алфавите Гвиона, очевидно, скрывают имя потустороннего бога, которого Цезарь называет Дисом и которого почитали в Британии и Галлии. Можно сделать вывод о том, что последовательность обозначений букв в более древнем алфавите, содержащем тайную религиозную доктрину добелгского происхождения, отличалась от указанной в загадке Гвиона, что этот алфавит начинался не с букв B. L. F., а с букв B. L. N. и что после захвата святилища Божественное имя поменяли на другое.

Теперь осталось ответить на следующие вопросы:

– Что означали имена букв в алфавите Гвиона «Бойбел-Лот»?

– Имя какого божества они скрывали?

– Как изначально именовались буквы «древесного» алфавита Бет-Луш-Нион?

– Что они значили?

– Имя какого божества они скрывали?

Теперь, когда мы возобновили охоту на оленя, Гвион дает нам первую подсказку, включив в «Повесть» «Элегию на смерть Геракла», которую я вскоре процитирую. Впрочем, Геракл – имя, которое носило множество героев. Цицерон различает шесть легендарных персонажей по имени Геракл, Варрон[142] – сорок четыре. Его имя по-гречески означает «слава Гере», а Гера была древней богиней смерти, ей вверялись души священных царей, и она превращала их в героев пророческих культов. В сущности, Геракл – божество, состоящее из образов множества героев, которым были посвящены вещие культы у многих народов на различных стадиях религиозного развития; некоторые из них впоследствии превратились в богов, в то время как другие так и остались героями. Поэтому, как ни один персонаж классической мифологии, Геракл сбивает с толку исследователей, ведь правитель династии Пелопидов, живший за одно поколение до Троянской войны, вобрал в себя черты множества одноименных героев и божеств, а те, в свою очередь, оказались спутаны друг с другом.

Геракл впервые появляется в легендах как священный царь пастушеского народа и, возможно, потому, что пастухи видели в рождении ягнят-близнецов добрый знак, имеет брата-близнеца. О том, каков он и что совершил, позволяет судить множество легенд, народных обычаев и мегалитических сооружений. Он способен вызвать для своего племени дождь и являет собою грозу в человеческом облике. Легенды часто переносят его в Ливию и Атласские горы; возможно, там и родился его образ во времена палеолита. Жрецы египетских Фив, отождествлявшие его с богом Шу, относили его рождение «за семнадцать тысяч лет до правления фараона Амасиса». Он вооружен дубовой палицей, ибо дуб дает корм его скоту и его племени и привлекает молнию более всех прочих деревьев. Его символы – желудь, сизый голубь, гнездящийся на дубах и в расщелинах утесов, омела (loranthus) и змея. Все эти символы имеют сексуальную природу. Голубь был посвящен богине Любви в Греции и Сирии, змея почиталась как древнейший из фаллических тотемов, желудь в шляпке ассоциировался у греков и римлян с головкой полового члена (glans penis), омела считалась целительным средством от всех болезней, а ее латинское (viscus) и греческое (ixias) названия отсылают соответственно к латинскому и греческому словам «vis» и «ischus» со значением «сила», возможно из-за напоминающей сперму вязкости ее ягод, ведь сперма слыла источником жизни. Геракл возглавляет оргиастические мужские культы, его сопровождают двенадцать спутников, вооруженных луками, включая и близнеца-копьеносца, выполняющего роль его заместителя, помощника и выборного наследника. Ежегодно под покровом зеленого леса Геракл вступает в священный брак с лесной владычицей, двойником девы Мэриан из английских легенд. Он – могучий охотник и наделен способностью в случае необходимости вызывать дождь. Для этого он либо оглушительно грохочет дубовой палицей в дупле дуба и мутит пруд дубовой ветвью, либо гремит камешками в священной тыкве-колоцинте (согласно более позднему варианту мифа, черными метеоритными камнями в деревянной шкатулке) и так привлекает грозу посредством имитативной магии.

Обстоятельства его смерти можно реконструировать по многочисленным легендам, фольклорным обычаям и другим реликтам древних культов. В середине лета, когда завершается его полугодовое царствование, Геракла, напоив допьяна крепким медом, приводят в центр круга из двенадцати каменных столбов, установленных вокруг дуба, перед коим воздвигнут каменный алтарь; ветви же дуба обрезаны таким образом, дабы придать ему форму буквы Т. Его привязывают к дубу ивовыми прутьями, «пятикратными узами» соединяя запястья, шею и лодыжки. Засим его соратники сдирают с него кожу, ослепляют его, оскопляют, насаживают на омеловый кол и, наконец, разрубают на части на алтарном камне[143]. Кровь его собирают в чашу, а потом окропляют ею все племя, дабы наделить его силой, здоровьем и плодовитостью. Фрагменты разрубленного тела жарят на дубовых ветвях, на двух неотличимых друг от друга, точно близнецы, кострах, зажженных от священного огня, который сберегли, когда молния поразила дуб, или добыли трением изготовленной из древесины ольхи или кизила палочки о дубовое бревно. Засим ствол дуба выкапывают из земли и рассекают на щепки и также бросают их в огонь. Двенадцать товарищей Геракла, напоминающих веселых спутников Робин Гуда, точно обезумев, пляшут вокруг костров, описывая в хороводе подобие восьмерки, распевая в каннибалистическом экстазе и зубами отрывая куски поджаренной плоти. Окровавленные останки, кроме гениталий и головы, предают огню. Гениталии же и голову кладут в ладью ольхового дерева и по реке пускают плыть на остров, хотя иногда голову коптят на огне и сохраняют, дабы вопрошать ее как оракула. Его заместитель наследует ему и правит остаток года, пока новый Геракл подобным же образом не принесет его в жертву.

Такого Геракла можно увидеть в столь разных мифологических персонажах, как Геракл на Эте, критский охотник Орион, циклоп Полифем, Самсон, сын Маноя из колена Данова, ирландский солярный герой Кухулин из Муртемне, царь лапифов Иксион, которого всегда изображают прикованным «пятикратными узами» к вечно вращающемуся солнечному диску, Агаг-амаликитянин, Ромул – основатель Рима, Зевс, Янус, Анхиз, Дагда и Гермес. Этот Геракл неизменно возглавляет свое племя на войне и охоте, а двенадцать его спутников приносят ему клятву верности, однако в его имени запечатлена его подчиненная роль по отношению к богине – владычице лесов, жрица которой является законодательницей племени и дарует все радости жизни. Здоровье и благополучие племени зависят от здоровья и благополучия Геракла, а значит, над ним тяготеют многочисленные присущие царю табу.

Согласно классическому мифу, освящающему его власть, Геракл – чудесный младенец: он появляется на свет под струями золотого дождя, он удушает змея в колыбели, символизирующей также и ладью, ему (как и Зевсу) приписывается создание Млечного Пути: Млечный Путь возник, когда на небесный свод брызнули капли молока Геры, к груди которой Геракла приложил Зевс. В молодости он непобедимый истребитель чудовищ, коему нет равных: он убивает и расчленяет чудовищного вепря, он зачинает множество сыновей, но не имеет дочерей (титул все еще передается по материнской линии), он с готовностью принимает на плечи бремя гиганта Атланта. Вооруженный дубовой палицей и стрелами, он совершает бесчисленные подвиги, усмиряет дикого коня Ариона и приводит из Аида пса Цербера. Его предает его прелестная супруга, он заживо сдирает с себя кожу, пытаясь совлечь с себя отравленный хитон, в невыносимых муках взбирается на гору Эта, сам валит и разрубает на дрова дуб для своего погребального костра и поглощается пламенем. Затем он с дымом погребального костра возносится на небеса в облике орла, и богиня Мудрости вводит его в сонм бессмертных.

Весьма вероятно, что имена божеств Брана, Сатурна, Кроноса также связаны с этим древним религиозным культом. Ими нарекается дух Геракла, уплывающий на ольховой ладье после жертвоприношения в период летнего солнцестояния. Его заместитель, его второе «я», появляющийся в греческой легенде в образе Пеанта, который поджигает погребальный костер Геракла и наследует его стрелы, занимает его место на весь остаток года. Перед этим он обретает царское достоинство благодаря браку с царицей, представительницей Белой богини, и вкушению какой-либо части тела покойного царя – сердца, лопатки или лядвея. Под новый год ему наследует другой Геракл, реинкарнация убитого: он обезглавливает «заместителя» и, очевидно, съедает его голову. Эти сменяющие друг друга жертвоприношения и причащения поедаемой плотью обеспечивали непрерывность престолонаследия, а каждый царь в свою очередь становился солярным богом, возлюбленным царствующей богини Луны.

Однако, когда эти каннибалистические ритуалы отвергли, а религиозную систему постепенно изменили таким образом, чтобы один царь правил в течение многих лет, Сатурн – Кронос – Бран был низведен всего-навсего до положения духа уходящего года. Над ним неизменно торжествовал победу Юпитер – Зевс – Бели, но его ежегодно призывали для ублаготворения во время сатурналий или святочных празднеств. Теперь наконец мы можем догадаться, руководствуясь каким политическим мотивом Аматон в «Битве деревьев» выдал имя своего кузена Брана своему другу Гвидиону: а что, если родичи Аматона, племена бронзового века, поклонявшиеся бессмертному Бели в храме Стонхенджа, осознали, что у них меньше общего с их повелителями, адептами культа Белой богини, нежели с захватчиками-белгами, племенами железного века, бог которых Один (Гвидион) уже освободился от верховной власти Белой богини – Фрейи? Как только жрецы Брана будут изгнаны с равнины Солсбери на север, племя Аматона сможет основать несменяемую королевскую династию всей Южной Британии под покровительством Бели. Судя по всему, именно так оно и поступило, заключив дружественное соглашение со жрецами Одина, под контроль которых передало национальную святыню в обмен на помощь в бою.

Существовал и другой Геракл, царь не только пастушеских, но и земледельческих племен, в особенности благоволивший возделыванию ячменя, отчего его часто путают с элевсинским Триптолемом, сирийским Таммузом и египетским Манеросом. В городах Месопотамии обнаружены древние изображения подобного Геракла, в львиной шкуре, с палицей и с вырастающими на плечах пшеничными колосьями; данные изображения относятся к третьему тысячелетию до н. э. В Восточном Средиземноморье он и его брат-близнец правят, чередуясь на троне; так бывало в Аргосе, Лакедемоне, Коринфе, Альба-Лонге и Риме. У многих царей есть подобный соправитель, брат-близнец: у Геракла Тиринфского – Ификл, у Кастора – Поллукс, у Идаса – Линкей, у Зета – Калаид, у Ромула – Рем, у Триптолема – Демофонт, у Зары – едомитянин Фарес, у Каина – Авель; список можно продолжить. Этот другой Геракл становится возлюбленным пятидесяти жриц Горной богини, в честь которой облачается в львиную шкуру. Чередуясь, царственные близнецы правят восемь лет, очевидно, потому, что каждый сотый лунный месяц приблизительно совпадают исчисления времени по солнцу и луне. Этому типу полностью соответствует Ллеу Ллау Гифес («Лев, бьющий без промаха»), который в «Повести о Мате, сыне Матонви», намереваясь навестить свою мать Арианрод, берет с собой в качестве брата-близнеца Гвидиона. За каждый год, что этому земледельческому Гераклу дозволено пребывать на троне, он совершает жертвоприношение ребенка, искупая им себя. Так объясняются греческие мифы о Геракле, убивающем детей случайно или в приступе безумия, а также гибель в огне после недолгого царствования различных злосчастных юных принцев, в том числе Гверна, племянника Брана, Фаэтона, сына Гелиоса, приблизившегося к солнцу Икара, сына Дедала, Демофонта, сына царя Элевсинского Келея, которого Деметра пыталась закалить в огне, дабы даровать ему бессмертие, и Диониса, сына Зевса Критского. Этот обычай также проливает свет на жертвоприношение детей в Финикии, в том числе Иегове – Мелькарту в долине Хинном (или Геенне), обиталище бессмертного змея, где горел неугасимый огонь.

Сожжение детей в качестве ежегодной заместительной жертвы, искупающей священного царя, хорошо иллюстрирует миф о Фетиде, Пелее и Ахилле. Пелей был изгнан с острова Эгина за нечаянное братоубийство и вместе с соправителем Акастом стал царем Иолка, сменив на троне царей Пелия и Нелея. Фессалийскую морскую богиню Фетиду мифографы описывают либо как дочь кентавра Хирона, либо как одну из пятидесяти нереид, из коих она была выбрана в супруги Зевсу. Зевс отверг ее, ибо оракул предрек этому союзу несчастливую будущность, и отдал ее в супруги Пелею, которому она родила семерых детей, причем шестерых из них сожгла. Седьмого, Ахилла, Пелей в последнее мгновение сумел спасти, подобно младенцу Асклепию. Семерых старших Фетида сожгла, пытаясь даровать им бессмертие; седьмой, Ахилл, почти достиг бессмертия, уязвимой осталась только его пята. Фетида покинула Пелея, а тот отдал Ахилла на воспитание кентавру Хирону; впоследствии Ахилл стал править мирмидонянами Фтии и привел их войско под стены Трои. Когда ему было предложено выбрать жизнь краткую и славную или долгую, но ничем не замечательную, он избрал первую.

Этот миф в общих чертах неплохо сохранился, хотя позднейшие комментаторы уже не осознавали, в чем заключается система наследования по материнской линии. В Иолке, главном порту Южной Фессалии, существовало святилище богини Луны Артемиды, или Нереиды, или Фетиды, а при нем – коллегия из пятидесяти жриц. Эта Артемида покровительствовала рыбакам и мореплавателям. Каждые пятьдесят месяцев одну из жриц, возможно победительницу состязания в беге, избирали воплощением богини. На год она сочеталась браком с мужчиной, который становился царем дуба, или Зевсом, всей этой местности и приносился в жертву, когда истекал срок его правления. К тому времени как ахейцы утвердили в Фессалии олимпийскую религию (известно, что все боги и богини присутствовали на бракосочетании Пелея и Фетиды), этот срок был продлен до восьми, а возможно, семи лет, а в каждое зимнее солнцестояние, пока этот срок не завершался, приносили в жертву ребенка. (По-видимому, семь лет вместо восьми, то есть великого года, – это ошибка мифографов, однако, судя по шотландской балладе о ведьмах «Верный Томас», супруг королевы Эльфландии обыкновенно действительно правил семь лет, а шотландский культ ведьм имеет много общего с древней религией фессалийцев.)

Ахилл, седьмое (или восьмое) дитя, которому посчастливилось, ибо вместо него пришлось умереть самому Пелею, видимо, был одним из кентавров, живших по соседству на горе Пелион. С ними нереид Иолка связывала давняя экзогамия, из их числа Пелей, естественно, выбирал дитя для жертвоприношения, ведь это были не его сыновья, рожденные Фетидой. Когда Ахилл вырос, он сделался царем мирмидонян во Фтии, возможно благодаря женитьбе на женщине, почитавшейся своим племенем как воплощение богини. Едва ли он мог унаследовать этот титул от Пелея. («Мирмидон» означает «муравей», поэтому можно предположить, что их местной тотемной птицей была вертишейка, которая питается муравьями и вьет гнезда на ивах – священных деревьях богини; с вертишейкой традиционно ассоциируется Филира, мать кентавра Хирона.) Установлено, что культ Ахилла существовал в Греции задолго до того, как разразилась Троянская война, поэтому краткая, но славная жизнь, по-видимому, выпала на долю царя-домоседа со священной пятой, который обрел бессмертие после смерти, став вещим духом-прорицателем. Фетиде приписывается чудесная способность принимать любой облик: ей и в самом деле служили различные жреческие коллегии с различными тотемными животными и птицами – кобылой, медведицей, журавлем, рыбой, вертишейкой и т. д.

Этот миф многократно искажали, произвольно его истолковывая. В некоторых версиях подчеркивается шутовской характер брачного союза, который был неотъемлемой составной частью обретения царской власти. Аргосский миф о пятидесяти Данаидах, выданных за пятьдесят сыновей Эгипта и убивших всех своих мужей, кроме одного, в первую брачную ночь, и бытующий у персов, египтян и греков миф о Товии и дочери Рагуила, семерых мужей которой в первую брачную ночь последовательно умертвил демон Асмодей, по-персидски Айшма Дэва, в сущности, идентичны.

Различные противоречивые версии мифа о Данаидах помогут нам понять ритуал, из которого он произошел. Пиндар в «Четвертой пифийской оде» говорит, что Данаиды были прощены, что Гермес и Афина даровали им очищение и отдали их в награду победителям публичных состязаний. Более поздние авторы, такие как Овидий и Гораций, утверждают, что они были не прощены, а, напротив, обречены вечному проклятию и осуждены вечно наливать в Аиде воду в дырявый сосуд. Геродот пишет, что они принесли в Аргос мистерии Деметры и посвятили в них пеласгийских женщин. Другие говорят, что четырех Данаид почитали в Аргосе, ибо они дали городу воду. В действительности Данаиды, по-видимому, составляли в Аргосе коллегию пятидесяти жриц в святилище Ячменной богини Данаи, ниспосылавшей посевам дождь и почитавшейся в Аргосе под четырьмя различными именами. Наливать воду в дырявый сосуд, держа его на весу, словно играя в дождик, – обычный пример имитативной магии, которую они практиковали. Каждые четыре года, в пятидесятый лунный месяц, устраивалось состязание с целью избрать на следующие четыре года Геракла, или Зевса, возлюбленного пятидесяти жриц. Впоследствии этот срок был продлен до восьми лет, а раз в год по-прежнему приносили в жертву ребенка. Данайский Аргос был захвачен сыновьями Эгипта, вторгшимися на Пелопоннес из Сирии, а многие данайцы, которые оказали им сопротивление, как уже упоминалось, вытеснены из Греции на север.

В Книге Товита Товия – восьмой по счету, счастливчик, новый Зевс-жених, который избегает злой судьбы, когда по завершении срока вынужден умереть Зевс-правитель. Асмодей – персидский двойник Сета, ежегодно убивающего Осириса, однако его козни удается рассеять с помощью дарующей бессмертие рыбы, и он бежит на юг, в пустыню. Собака Товии – еще одна подсказка: собака всегда сопровождает Геракла – Мелькарта, персидского Геракла Сраошу и греческого Асклепия, куда бы они ни шли.

Стандартный набор табу, которые обязан соблюдать Геракл, приводится сэром Джеймсом Фрэзером в труде «Золотая ветвь»: эти табу налагались на Фламина Юпитера (Flamen Dialis, жреца Юпитера), преемника священного царя Рима, чьи функции полководца после основания республики унаследовали два консула:

«Фламину Юпитера воспрещается ездить верхом и даже прикасаться к лошади, воспрещается видеть войско, выступающее в поход, не дозволяется носить кольцо, если оно не разомкнуто, не дозволяется носить одеяния с узлами. Никакой огонь, кроме священного, не может быть вынесен из дома его; ему воспрещается притрагиваться к пшеничной муке или к дрожжевому хлебу; он не должен прикасаться к козлу, псу, сырому мясу, бобам и плющу или даже именовать их; ему не дозволяется проходить под виноградной лозой; ножки его ложа следует обмазать грязью; волосы ему имеет право стричь лишь свободный и лишь бронзовыми ножницами, а остриженные волосы и ногти его надлежит зарывать под счастливым деревом; ему не дозволяется прикасаться к мертвым и пребывать в местах, где погребены мертвые тела; воспрещается взирать на работу, выполняемую в священные дни; ему нельзя находиться в общественных местах с непокрытой головой; если в дом его приведут пленника в путах, следует освободить пленника от оных, извлечь их сквозь дыру в крыше и оттуда спустить на улицу».

Фрэзер мог бы добавить, что Фламин был обязан своим возвышением браку с Фламиникой: Плутарх в «Римских вопросах» (50) отмечает, что он не мог развестись с нею, а в случае ее смерти должен был оставить жреческую должность.

В Ирландии этого Геракла именовали Кен Круах, Повелитель Могильного Холма («Cenn Cruaich»), однако после того, как его потеснил более милосердный священный царь, его нарекли Кром Круах, Согбенный из Могильного Холма («Cromm Cruaich»). В христианской поэме, включенной в «Лейнстерскую книгу» XI в., он описан следующим образом:

На сем месте некогда обитал

Воинственный и величественный демон,

Именуемый Кром Круах,

И ни одно племя не знало от него покоя.

В честь него бесславно

Несчастные приносили в жертву чад своих,

Горестно стеная, оплакивая их, но не смея ослушаться,

И обагряли кровью их холм Кром Круаха.

Млеко и зерно

Умоляли они его подать им

Взамен трети их здоровых отпрысков —

Столь великий ужас внушал он.

Перед ним падали ниц

Благородные ирландцы;

В память кровавых жертв, приносимых ему,

Наречена была равнина «Равниной Поклонения».

Забыв о добродетели,

Они рвали на себе волосы, терзали грудь свою ногтями,

Вознося мольбы к демону, что поработил их,

Непрестанно проливая слезы.

В ряд были расставлены

Двенадцать каменных идолов;

Дабы околдовать несчастных,

Идол Кром Круаха отлит был из золота.

Со времен царствования Эремона,

Благородного и милостивого,

Так поклонялись здесь идолам,

До тех пор, пока не пришел добрый Патрик из Махи.

Весьма возможно, что этот культ получил распространение в Ирландии в правление Эремона, девятнадцатого короля всей Ирландии, дату восшествия которого на престол обычно указывают как 1267 г. до н. э., хотя заслуживающий доверия современный историк Джойс[144] склонен считать ее 1015 г. до н. э. Эремон, один из завоевателей-спутников Миля Испанского, стал единоличным правителем всей Ирландии, победив войска Севера и обложив противников тяжкой данью.

(Как гласит ирландская легенда, милезии вышли из Греции в начале второго тысячелетия до н. э., долго странствовали по Средиземноморью и спустя много поколений достигли Ирландии. Как гласит греческая легенда, милетцы[145] утверждали, будто происходят от Милета, сына Аполлона, в глубокой древности переселившегося с острова Крит в Карию и основавшего там город Милет. Другой город с таким же названием расположен на Крите. Сходным образом ирландские милезии уверяли, будто побывали на Крите, оттуда приплыли в Сирию, а оттуда, через находящуюся у берегов Малой Азии Карению, в Гетулию, что в Северной Африке, затем в Баэльдуно, или Баэло, порт возле Кадиса, и Бреагдун, или Бригантий (ныне Сантьяго-де-Компостела)[146], в Северо-Западной Испании.) Среди их предков были Гадел – вероятно, божество реки Гадил в Южном Причерноморье возле Трапезунта, «Ниул, или Неол, аргивянин», Кекроп Афинский и «Скота, дочь египетского фараона».

Если в этом повествовании есть хоть какой-то смысл, то оно описывает переселение ряда племен из бассейна Эгейского моря на запад, в Испанию. Оно было вызвано в конце XIII в. до н. э. вторжением с севера индоевропейцев, в том числе греков-дорийцев, которые стали медленно вытеснять микенских «людей моря» из Греции, с островов Эгейского моря, из Малой Азии.

Нелей (если таково истинное имя «Ниула, или Неола» ирландской легенды) был минийцем, эолийским греком, и правил Пилосом, Пелопоннесским царством, которое вело обширную торговлю с Западным Средиземноморьем. Ахейцы победили его войско в битве, из которой вышел живым только его сын Нестор (ко времени Троянской войны превратившийся в болтливого старика). Нелей считался сыном богини Тиро, а Тиро – матерью еще и минийца Эсона, который возродился в колдовском котле и обрел вторую юность, и Амифаона, то есть, возможно, опять-таки Аматона. Не исключено, что Тиро поклонялись тирренцы, спустя сто-двести лет изгнанные из Малой Азии и переселившиеся в Италию. Эти тирренцы, обыкновенно именуемые этрусками, известны как народ с 967 г. до н. э. Согласно греческим мифам, Кекроп – первый царь Аттики, учредивший обычай приносить в жертву Зевсу ячменные лепешки. Скота, которую ирландские легенды смешивают с прародительницей коттиев, – это, судя по всему, Скотия (темная), каковым эпитетом греки нарекли кипрскую Морскую богиню. Естественно, милезии принесли культ Морской богини и ее сына Геракла в Ирландию, где им оставалось только совершить жертвоприношение на уже установленных алтарных камнях.)

На Пелопоннесе смерть земледельческого Геракла и избрание его наследника приурочивались к Олимпийским играм. По легенде, они были учреждены в честь оскопления Зевсом Кроноса. Поскольку гробница древнего ахейского царя дубов Пелопа находилась в Олимпии, можно предположить, что культ дуба стал частью пеласгийского культа ячменя. Наиболее древней составляющей игр было состязание в беге пятидесяти юных жриц богини Геры за право стать верховной жрицей. Геракла, как и прежде, расчленяли и поглощали в виде ритуального причастия, до тех пор пока более цивилизованные ахейцы не отвергли этот культ, однако в течение многих столетий он сохранял некоторые свойства царя дубов и был известен под именем «зеленого Зевса». Принесение в жертву земледельческого Геракла или его «заместителя» по-прежнему происходило в круге камней, посвященных Ячменной матери. В Гермионе под Коринфом каменный круг принимал жертвоприношения вплоть до христианских времен.

Геракл Канопский, или Геракл Небесный, – некий собирательный образ, объединяющий черты первых двух Гераклов с характеристиками Асклепия, бога врачевания, в свою очередь сочетающего свойства бога Ячменя и бога Огня. Мифографы описывают Асклепия как сына Аполлона, отчасти потому, что в классическую эпоху Аполлон отождествлялся с богом солнца Гелиосом, отчасти потому, что жрецов культа Асклепия, обязанного своим возникновением культу египетского бога врачевания и изобретателя письма Тота, изгнали из Финикии (ок. 1400 до н. э.?) и они нашли прибежище на островах Кос, Фасос и Делос, где к тому времени Аполлон уже почитался как верховное божество. Когда Геродот в V в. до н. э. попытался узнать что-то о Геракле Канопском у египетских жрецов, они сообщили ему, что родина Геракла Канопского – Финикия. Известно, что финикийский Геракл, Мелькарт («Царь Города»), умирал каждый год и что ему был посвящен символизирующий воскресение бога перепел, так как эта перелетная птица, возвращаясь с юга, каждый год появляется в Финикии в начале марта: в то же время дуб покрывается листьями, а новый царь вступает в священный брак. Мелькарт возродился к жизни, когда Эшмун («Тот, кого мы призываем»), местный Асклепий, поднес к его носу перепела. Перепел приобрел дурную славу драчуна и сластолюбца. Однако в Канопе, в дельте Нила, культы Мелькарта и Эшмуна, или Геракла и Асклепия, по-видимому, были объединены египетскими философами: Геракла почитали и как целителя, и как исцеленного. По преданию, сам Аполлон родился на острове Ортигия («Острове перепелов»), неподалеку от острова Делос, поэтому Геракл Канопский в каком-то смысле еще и Аполлон, а также Асклепий (иначе называемый Кроносом, Сатурном и Браном), Тот, Гермес (которого греки отождествляли с Тотом), Дионис (предстающий в древних легендах двойником Гермеса) и Мелькарт, жрецом которого был царь Соломон, на каковую должность ему давало право родство с царем Хирамом, его тестем, и который сжег себя на погребальном костре, подобно Гераклу на Эте. Гераклу – Мелькарту поклонялись также в Коринфе под именем Меликерта, сына пеласгийской Белой богини Ино Пелионской.

В своей ипостаси Геракла Небесного Геракл снискал еще большую славу. Мифографы отмечают, что он одолжил золотой челн Гелиоса в форме лилии или лотоса, дабы вернуться на нем домой после совершения одного из подвигов. Именно на этом челне Гелиос-солнце, зайдя на западе, еженощно снова приплывал на восток по водам потока Океан, окружающего земной диск. Лотос, цветущий в период разлива Нила, символизировал плодородие и потому сделался неотъемлемой частью египетского культа солнца. В сущности, в классической Греции имя Геракл стало синонимом солнца. Геракла Небесного почитали и как бессмертное солнце, и как бесконечно умирающего и бесконечно возрождающегося духа года, то есть одновременно как бога и полубога. Именно такому Гераклу друиды поклонялись в образе Огмы Солнцеликого, облаченного в львиную шкуру изобретателя алфавита[147], бога красноречия, врачевания, плодородия, вещих пророчеств; именно такого Геракла греки почитали как «наделяющего званиями и правами», как властителя зодиака, распорядителя празднеств, основателя городов, целителя недугов, покровителя лучников и атлетов.

В греческом искусстве Геракла принято изображать могучим героем, воплощением мужественности, а по любым практическим соображениям его можно отождествить с полубогом Дионисом Дельфийским, тотемом которого считался белый бык. Плутарх Дельфийский, жрец Аполлона, в своем сочинении «Об Исиде и Осирисе» сравнивает ритуалы культа Осириса с ритуалами культа Диониса. Он пишет:

«Гибель Диониса от рук титанов и ночь свершения соответствует тому, что обыкновенно называют „растерзанием“, „воскресением“ и „возрождением“ в ритуалах культа Осириса. Сие касается и погребальных обрядов. Во многих городах Египта можно узреть саркофаги Осириса; мы в Дельфах также настаиваем, что останки Диониса захоронены возле самого прорицалища. А жрецы наши, посвященные культа Диониса, совершают тайное жертвоприношение в святилище Аполлона, когда фиады[148] пробуждают божественное дитя».

Таким образом, Геракл – это еще одно имя Осириса, ежегодную смерть которого до сих пор оплакивают в Египте, несмотря на длящееся вот уже тысячу триста лет господство ислама. Ныне традиционный символ плодородия изготавливается из резины; чудесно увеличиваясь в размерах, он исторгает у участников празднеств те же крики радости и скорби, что и во дни Иосифа Патриарха и Иосифа Обручника.

Плутарх неукоснительно отличает Аполлона (Геракла-бога) от Диониса (Геракла-полубога). Этот Аполлон никогда не умирает, не принимает иных обличий; он вечно юн, силен и прекрасен. Дионис способен бесконечно менять свой облик, подобно богу пеласгов Протею, минийцу Периклемену, сыну Нелея, или древнеирландскому Уату мак Имоману («Ужасу, сыну Страха»). Поэтому Пенфей в «Вакханках» Еврипида умоляет его явиться «[белым] быком, многоглавым змеем или огнедышащим львом», в любом образе, как ему заблагорассудится, – почти дословно повторяя цитату из валлийского барда Киндделу, современника Гриффида ап Кинана: «Yn rith llew rac llyw goradein, yn rith dreic rac dragon prydein».

Выходит, что в Британии Гераклом – Дионисом был Аматон, а Гераклом – Аполлоном – его отец Бели.

В своем сочинении «О „Е“ в Дельфах»[149] Плутарх осмеливается едва заметно приоткрыть покров тайны орфического культа:

«При описании различных превращений Диониса в ветры, воду, землю, звезды, в растения и животных орфики прибегают к загадочным выражениям „растерзать“ и „разорвать на части“. А бога именуют „Дионисом“, или „Загреем“ („Растерзанным“), или „Ночным Солнцем“, или „Беспристрастным Подателем“, отмечая в мифах и легендах бесчисленные примеры гибели, исчезновения, воскресения и возрождения, вследствие каковых и произошли эти удивительные метаморфозы».

Гвион отдавал себе отчет в том, что Геракл – другое имя Огмы Солнцеликого, создателя огамического алфавита: это ясно из «Плача по Эркофу», где алфавит представлен как четыре столпа, по пять букв на каждом, поддерживающих все здание литературы:

Плач по Эркофу

Земля вращается,

И посему ночь сменяет день.

Когда жил славный Эркоф, Креститель?

Эркоф изрек,

Что презирает смерть.

Щит Мордай

Сокрушил он.

Эркоф установил,

Дерзкий, неудержимый,

Четыре столпа равной высоты,

Покрытые червонным золотом,

Не было равных этому чуду,

Чуду этому не было равных.

Жар солнца не досаждал ему;

Никто не вознесся к небесам

Ближе, чем он.

Эркоф, сокрушивший стену,

Ты упокоился, скрытый песками;

Да ниспошлет тебе Троица

Милосердие в Судный день.

«Щит Мордай» – отсылка к знаменитой битве при Кэттрик-Бридж в конце VI в. н. э.:

Ym Mordei ystyngeo dyledawr.

В битве при Мордае поверг он смелых воинов.

«Он» – это бриттский герой Эртги, возможно, реинкарнация Эркофа, который, «обликом подобен принцу, с рассветом отправился на поле брани, скрытое стеною щитов». Эпитет Геракла «Креститель» отождествляет его с Иоанном Крестителем, в честь которого во времена Гвиона возжигали костры двадцать четвертого июня, на Иванов день. Как указывает сэр Джеймс Фрэзер, Иванов день, вершина лета, всегда был праздником не только огня, но и воды. В пожелании «Да ниспошлет тебе Троица милосердие в Судный день» отражается вера Гвиона в то, что Геракл пребывает «in limbo patrum», то есть в обители праведных, умерших до пришествия Христа. Крещение водою, разумеется, не было изобретено христианами. Они переняли этот ритуал у Иоанна Предтечи, а тот, в свою очередь, у гемеробаптистов[150] – таинственной иудейской секты, обыкновенно рассматриваемой как разновидность пифагорейцев-ессеев, которые поклонялись Иегове в его ипостаси бога Солнца. Следует заметить, что в культе фракийской богини Котитто, праматери коттиев, существовали мистагоги, которых нарекли «баптистами», поскольку они совершали либо обряд погружения адепта в купель перед оргиями, либо обряд ритуального окрашивания одеяний или волос погружением в обрядовую чашу – трудно судить. Кроме того, обряд очищения в купели был известен древним бриттам и ирландцам до появления христианства. В частности, он запечатлен в ирландских легендах о Конале Дерге и о Конале Кернахе, а также в валлийской о Гури Златовласом.

«Талиесин» на валлийском языке означает «сияющее чело», однако слог «Тал» часто встречается в древних, восходящих к первобытному обществу именах Геракла. На Крите он Талос, бронзовый великан, которого убивает Медея. У пеласгов он страждущий Тантал, от имени которого образован английский глагол «tantalize» – «терзать», «мучить», «мучиться». Ирландские игры в Тайльтиу, возможно, получили название по имени земледельческого Геракла, первым слогом которого был «Тал». В Сирии он именовался Телемом. В Греции имя его было Атлас Теламон, причем имя Атлас, как и Теламон, образовано от корня «Tla» или «Tal» со значением «брать на себя», «осмеливаться», «претерпевать». Джон Арнотт Маккаллох утверждает, что «Талиесин» также божественное имя и что в «Легенде о Талиесине» черная курица склевала Гвиона-зернышко неспроста: это доказывает, что Талиесин был богом Ячменя.

Пришло время окружить плотным кольцом рощу, где скрылся белый олень. А вот и охотничья песнь из поэмы Гвиона «Angar Cyvyndawd» («Союз врагов»):

Bum Twrch ym Mynydd,

Bum cyff mewn rhaw,

Bum bwall yn llaw.

Я был оленем на горе,

Я был древесным пнем на лопате,

Я был топором в руке.

Однако мы должны поменять местами две строки, поскольку с точки зрения логики сначала мы берем топор, а уж потом рубим дерево, и дубовый пень не поместится на совке, пока он не сожжен и от него не осталась одна зола, которой удобряют поля. Поэтому в итоге получаем:

Я был оленем на горе,

Я был топором в руке,

Я был древесным пнем на лопате.

Если внимательно посмотреть на названия пятнадцати согласных в алфавите Boibel-Loth (Бойбел-Лот), или Babel-Lota (Бабель-Лота), можно заметить отчетливые их соответствия греческим мифам. Не только кельтский «Талиесин» («Taliesin») тождествен греческому «Талосу» («Talos»), а «Тейлмон» («Teilmon») – «Теламону» («Telamon»), но и «Мойрия» («Moiria») – мойрам («Moirae»), трем богиням судьбы, а «Калеп» («Cailep») – Калипсо («Calypso»), дочери Атласа, чей остров Огигия, по мнению Плутарха, расположенный в Ирландском море, оберегало то же волшебство, что и Авалон феи Морганы, Каер Сиди Керридвен или Страну вечной юности Ниав Златоволосой. Превратите весь ряд названий букв в греческие слова, имеющие хоть какой-то смысл, используя латиницу и учитывая различие греческих и ирландских гласных (вспомогательная буква I в ирландском употребляется для передачи долготы предшествующей гласной) и перенос букв. Сохраните дигамму (F или V) в словах, где она изначально использовалась, таких как ACHAIVA или DAVIZO, а вместо долгой Е, например в словах FORĒMENOS, NE-ĒGATOS, GĒTHEO, употребляйте эолийскую А.

Согласные представят знакомую историю Геракла в трех главах по пять слов в каждой:

1 [151]

Гласные не поведают историю, однако охарактеризуют процесс движения Геракла от одной годичной фазы к другой, символизируемой пятью лепестками лотоса, – от рождения к инициации, браку, отдохновению от трудов и смерти:

ACHAIVA (Ахайва) – Пряха, культовое обращение к Деметре, Белой богине (сравните с Аккой древнеримского мифа о Геркулесе, и Акко, древнегреческим чудовищем, пожиравшим новорожденных младенцев).

OSSA (Осса) – Слава (также название священной горы в Магнесии и священного холма в Олимпии).

URANIA (Урания) – Царица Небес. Возможно, это слово образовано от «ouros» («гора») и «ana» («царица»). Однако «Ura» («oura») – это и хвост льва (посвященного Анат, богине Гор, царице Небес), а поскольку разгневанный лев бьет хвостом, это слово, вероятно, означает «царица с львиным хвостом». Известно, что греки называли украшенную змеем-аспидом диадему египетских фараонов, наследуемую по материнской линии, словом «урей», означающим «из львиного хвоста», причем аспид был посвящен той же богине.

(H)ESUCHIA (Эсихия) – Отдохновение. Это слово, возможно, было сокращено в честь кельтского бога Езуса. На одном галльском барельефе он изображен обрывающим ветви, предназначенные для священного празднества, левой рукой, которая у него помещается на месте правой.

IACHEMA (Иахема) – Крик или Шипение.

Boibalis (boibalus), также именуемой boubalis (boubalus, бубалид) – это свирепая ливийская белая антилопа leucoryx, или аравийский орикс, из рогов которой, по словам Геродота, финикийцы делали изогнутые стойки лир, а играя на этих лирах, прославляли Геракла – Мелькарта.

Предложенный Гвионом вариант алфавита, в котором имя «Riuben» заменяет «Rhea», древнее алфавита О’Флаерти, если «Riuben» у О’Флаерти означает «Rymbonao» («Я снова раскачиваюсь»), глагол, впервые встречающийся во II в. н. э. У Гвиона мы находим «Salome», а у О’Флаерти – «Salia», и это различие также позволяет предположить, что версия Гвиона древнее. Тот факт, что Гвион поменял «Telamon» на «Taliesin», наводит на мысль, что он предлагает расшифровывать это название как «Talasinoös» («тот, кто осмеливается принять страдание») в качестве альтернативы к «Telamon», имеющему то же значение. Удивляет использование в качестве эквивалента «ne-āgaton» обозначения «Ne-eshtan» (Неештан), встречающейся в Септуагинте греческой транслитерации имени «Nehushtan» (Нехуштан) (2 Цар. 18: 4). Однако, поскольку Nehushtan (Нехуштан) – уничижительное наименование Медного Змея, или серафима, призванного отвращать чуму (так, «медью немыслящей», нарек Медного Змея царь Езекия, когда иудеи впали в идолопоклонство и стали совершать жертвоприношения и кадить ему), не исключено, что Гвион интерпретировал изначальное священное имя как греческое «Neo-sthenios», или «Neo-sthenaros», то есть «с новыми силами», пародией на которое явилось иудейское «Nehushtan». Это позволяет догадаться, что уничижительное обозначение изобрел не царь Езекия, а некий иудей эллинистической эпохи; исторически это логичнее, чем библейское повествование, так как маловероятно, чтобы Езекия стал возражать против идолопоклонства, а иудеи попытались изгнать идолов только после Вавилонского пленения.

Однако, хотя мы узнали тайную историю духа года, имя потустороннего божества до сих пор скрыто от нас. Естественно искать его среди гласных, которые отделены от согласных, поведавших историю Геракла. Впрочем, пес, чибис и олень, вероятно, многому научились в битве деревьев и сокрыли эту тайну куда основательнее, чем прежде.

Гвиону явно было ведомо это имя, а сие тайное знание обеспечило его первенство при дворе Мэлгуна. Недаром в поэме «Cyst Wy’r Beirdd» («Упрек бардам») он говорит:

Если тебе неведомо могущественное имя,

Храни молчание, Хейнин!

Что же касается возвышенного имени

И могущественного имени…

Если мы надеемся разгадать его, то должны задаться вопросом, в тайну какого имени проник Гвидион с помощью Аматона и как усовершенствовал свое открытие.

Глава девятая

Ересь Гвиона

Квинтэссенцию друидического учения, разновидности философии древнегреческих орфиков, можно выразить словом «Rhea» («я теку»), обозначающим у Гвиона букву R; «Panta Rhei», «все течет». Словом «Riuben», альтернативным наименованием буквы R, выражена главная проблема язычества, если слово «Riuben» равнозначно «Rymbonao»: неужели все сущее обречено вечно претерпевать круговращение метаморфоз? Можем ли мы избежать колеса перемен? Мысль об этом терзала ослепленного солярного героя Самсона, закованного в цепи и вращающего мельничные жернова в темнице Газы, а следует заметить, что термином «мельница» греческие философы обозначали вращение созвездий на небесах. Самсон великолепно разрешил загадку, обрушив два столба храма, низвергнув крышу на своих врагов и не пощадив себя. Орфики предложили другое, не столь радикальное решение проблемы; его они вырезали тайнописью на золотых табличках, которые надевали на шею своим умершим близким. Оно гласило: не предавать забвению собственное «я», сколь бы невыносимая жажда ни мучила, не пить воды Леты, протекающей в тени кипарисов, испить воды лишь из священного (таящегося в тени орешника?) источника Персефоны и таким образом превратиться в бессмертных повелителей мертвых, над коими не властны законы последующего расчленения, уничтожения, воскресения и перерождения. Кипарис был священным деревом Геракла, который сам посадил знаменитую кипарисовую рощу в Дафне, и символизировал перерождение, а само слово «кипарис» образовано от названия острова Кипр, нареченного по имени Афродиты Киприды, его матери. Культ священного кипариса имеет минойское происхождение и, видимо, был перенесен на Кипр с Крита.

Подобный Гераклу бог мистического учения орфиков назывался Аполлоном Гиперборейцем, а римский историк IV в. н. э. Элиан отмечает, что гиперборейские жрецы регулярно совершали паломничество в Темпейскую долину в Северной Греции, дабы поклоняться Аполлону. Диодор Сицилийский, цитируя Гекатея, говорит, что в VI в. до н. э. «страной гипербореев», где родилась мать Аполлона Латона и где Аполлона почитали превыше остальных богов, слыла Британия. Это не противоречит ни рассказу Геродота о совершенно иных гиперборейских жрецах, возможно албанских, которые жили где-то возле Каспийского моря, ни бытовавшему во времена Элиана мнению, будто Ирландия, расположенная за пределами Римской империи, – это Гиперборея, ни предположению, что изначальные гипербореи – ливийцы, которое я обосную позднее.

Эдвард Дэвис[152] справедливо видел в этих бриттских жрецах подобие орфиков: одеяния, основные положения вероучения, ритуалы и питание тех и других весьма и весьма схожи. А поскольку «Битва деревьев» оказалась, судя по всему, битвой букв, его гипотеза, что знаменитый танец деревьев под звуки лиры Орфея следует воспринимать, скорее, как танец букв, с точки зрения истории и поэзии не лишена смысла[153]. По мнению Диодора, Орфей пользовался алфавитом пеласгов. Гвион отождествлял Геракла Небесного алфавита Бойбел-Лот с орфическим Аполлоном: это явствует из совершенно прозрачного фрагмента, выделяющегося на фоне таинственного лабиринта «Битвы деревьев»:

Давно прошло время, когда я был пастухом.

Я странствовал по всему миру,

Прежде чем обрел ученость.

Я путешествовал, я обошел всю землю,

Я засыпал на множестве островов,

Я обитал во множестве городов.

Ученые друиды,

Вы пророчествуете об Артуре?

Или вы превозносите меня?

Лирическим «я» этого фрагмента может выступать только Аполлон. Именно он служил пастухом у Адмета, царя минийцев, в фессалийских Ферах и лишь спустя несколько веков стал почитаться в Дельфах под именем Мусагета, предводителя муз. А будучи догреческим вещим героем, он обрел покой на сотне священных островов. С тех пор как греки сочли уместным принять его в свой пантеон и провозгласить богом музыки и врачевания, он ежедневно и ежегодно совершает обход неба в образе различимого оком солнца-Гелиоса. Гвион намекает Хейнину и другим придворным бардам, что за героем, которого они легкомысленно прославляют как Артура, в действительности скрывается Геракл – Дионис, rex quondam, rex-que futurus (король в прошлом и в грядущем), который по своем втором пришествии станет бессмертным Гераклом – Аполлоном. Но где же бардам понять… Строка «Давно прошло время, когда я был пастухом» напомнит им всего-навсего триаду 85, где описываются три пастуха племен Британии, то есть Гвидион, который пас стада племени Гвинедда, Беннрен, коему поручено было стадо Карадока, сына Брана, состоящее из двадцати одной тысячи дойных коров, и Лаунроддед Вараук, что стерег столь же многочисленное стадо Нудда Хэля. Гвион приобщился к высокой учености в Ирландии, а возможно, и в Египте, однако перенес ее на бриттскую почву, ибо, хотя друидизм как организованная религия перестал существовать в Уэльсе уже за несколько веков до описываемых событий, пережитки друидических знаний все еще были различимы в корпусе поэзии менестрелей и в народных религиозных обрядах. Первобытный же друидический культ, который включал в себя акт ритуального поедания жертвы, по агонии которой делались важные пророчества, был искоренен в 61 г. до н. э. римским полководцем Светонием Паулином, завоевавшим остров Англси и приказавшим вырубить священные рощи. Континентальный друидизм, уже распространившийся к этому времени по всей Британии к югу от Клайда, предполагал благопристойное, в духе кельто-фракийских верований, поклонение Бели, или Аполлону.

С точки зрения имперского Рима, с тех пор как перестало созываться верховное собрание друидов в Дрё – главный орган власти у кельтов, – почитание Бели уже не являло никакой политической угрозы; когда Цезарь нанес поражение Верцингеторигу, влияние друидизма ослабело, а человеческие жертвоприношения сменились жертвоприношениями животных. Римляне не стали насильственно обращать жрецов бриттов в свою веру, ибо римский пантеон и без того весьма напоминал бриттский, а поклонение Митре, практиковавшееся римскими легионерами, представало в глазах друидов восточным вариантом их собственного культа Геракла. Единственной возложенной на них религиозной обязанностью было почитание римского императора в качестве конкретного воплощения солярного божества, которое могло носить различные имена, и, вероятно, эта обязанность их не тяготила. Когда официальной религией Рима стало христианство, не было предпринято никаких попыток силой обратить коренных жителей Британии во всеобщую веру, и даже в городах церкви оставались маленькими и бедными, тогда как в большинстве языческих храмов по-прежнему творили обряды старым богам. В отличие от Иудеи, в Британии не было столкновений на религиозной почве, пока римские гарнизоны не покинули остров и с востока не обрушились полчища варваров – ютов, англов и саксов, а цивилизованным бриттам пришлось бежать в Уэльс или на континент. Однако присутствие в Британии этих варваров, по крайней мере, уберегало Церковь Уэльса и Ирландии от любого серьезного вмешательства в их религиозные дела со стороны континентального католицизма, и архиепископство Святого Давида оставалось совершенно независимым от Рима вплоть до XII в., когда норманны провозгласили верховенство архиепископа Кентерберийского и его право подчинить себе все церкви Британии. Следствием этой религиозной политики стали англо-валлийские войны.

Наиболее дьявольской и непростительной ересью первым церковным соборам представлялось отождествление быка, ипостаси Геракла – Диониса – Митры, живую плоть коего участники орфических мистерий разрывали и поглощали во время церемонии инициации, с Иисусом Христом, живую плоть коего символически разрывали и поглощали во время Святого причастия. Появление этой ереси, зародившейся во II в. н. э. в Египте, сопровождалось отождествлением Девы Марии с триединой богиней. Копты даже осмелились воображать «трех Марий», свидетельниц распятия, в облике одной богини, причем в Марии Клеоповой видели что-то вроде Блодуэд, в Деве Марии – Арианрод, а в Марии Магдалине – третью составляющую этой древней триады, которая в кельтских легендах носила имя феи Морганы, сестры короля Артура. В ирландских легендах Моргана – это Морриган, что означает «Великая Королева», богиня смерти, принимающая облик вóрона, а «фея», «le Faye», означает «судьба». Согласно «Глоссарию Кормака»[154], Морриган призывали во время битвы, выдувая на военных трубах звуки, напоминающие воронье карканье. Она нисколько не походила на нежную героиню рыцарских романов, знакомую читателям по «Смерти Артура», но была подобна «омерзительной ведьме Керридвен» из «Легенды о Талиесине», «с огромным ртом, смуглолицей, словно запачканной сажей или золой, стремительной, хромой, косой на левый глаз».

Всюду в средневековой Европе, где сохранялись эти еретические воззрения, Церковь карала их столь жестоко, что британские и ирландские поэты, вероятно, испытывали наслаждение, смешанное с ужасом, облекая их, подобно Гвиону, покровом причудливых загадок. Можно только посочувствовать поэтам, ведь их предшественники приняли Иисуса Христа без принуждения и никто не покушался на их право толковать христианство в духе собственной литературной традиции. Они видели в Иисусе последнее явление человеку того же страждущего священного царя, которому они поклонялись с незапамятных времен под самыми разными именами. Как только Рим и Кентербери стали грозить им дубиной непреложных догматов, их охватило простительное негодование. Первые христианские миссионеры с безукоризненной вежливостью вели себя по отношению к адептам языческого культа солнца, с которым их мистическая доктрина имела много общего. Кельтские и докельтские боги и богини превращались в христианских святых, например в святую Бригиту, неугасимый священный огонь в честь которой неукоснительно поддерживали в монастыре в Килдэре до эпохи Генриха VIII, а языческие празднества христианизировались при самом незначительном изменении ритуалов. Согласно «Календарю Энгуса», святая Бригита сохранила свой древний праздник огня, Feile Brighde (Феле Брегуду), отмечавшийся вечером первого февраля. Она внушала такое благоговение, что епископы считались своего рода экспертами в ее культе: когда один из них, Коннла, ослушался ее, по преданию, она повелела бросить его волкам. Святой Броккан в своем «Гимне» величает ее «матерью моего Господа», а святой Ультан – «матерью Иисуса». (Некогда ее почитали как мать Дагды.) В «Лисморской книге»[155] она названа «пророчицей Христа, царицей Юга, Марией Ирландской». Тот же самый процесс происходил в Греции и Италии, где языческая богиня Венера превратилась в святую Венеру (Венеранду), богиня Артемида – в святую Артемиду, Меркурий и Дионис – в святого Меркурия и святого Дионисия, бог солнца Гелиос – в пророка Илию. Когда святой Колумба основал церковь в ирландском Дерри («дубовой роще»), он не пожелал срубить несколько священных деревьев и предпочел обратить свою часовню алтарем не на восток, а на север, то есть к Каер Арианрод. А будучи в Шотландии, он объявил, что, хотя и «страшится смерти и ада, ничто не вселяет в него такой ужас, как стук топоров в дубовой роще в Дерри». Однако эпоха религиозной терпимости длилась недолго; как только принцы утратили привилегию назначать епископов из своих собственных кланов, а борцы с идолопоклонством почувствовали себя достаточно могущественной политической силой, чтобы в праведном гневе обрушиться на «язычников», топоры застучали на каждом священном холме.

Несправедливо было бы называть поэтов-еретиков «отступниками». Их в большей степени интересовали поэтические ценности и литературные взаимосвязи, нежели прозаическая догма. Вероятно, им очень досаждало, что на их поэтическое творчество пытаются наложить церковные ограничения. «Да разумно ли это? – наверное, восклицали они. – Папа, хотя и позволяет нам символически изображать Иисуса в виде рыбы, солнца, хлеба, виноградной лозы, агнца, пастыря, камня, героя-победителя, даже в образе крылатого змия, грозит нам геенной огненной, если мы осмелимся почитать его так, как поклонялись освященным веками богам, коим он пришел на смену и из культа коих переняли все эти символы. И горе нам, если перепутаем хотя бы один догмат сложнейшего афанасьевского Символа веры![156] К чему напоминать нам из Рима или Кентербери, что Иисус был величайшим из священных царей, отдавших жизнь свою на древе ради спасения людского, бросивших вызов аду и восставших из мертвых, и что в нем исполняются все пророчества? Однако притворяться, будто он первый, великие чудеса и подвиги коего прославляли поэты, – значит показать себя лицемером или невеждой. А посему при втором его пришествии мы оставляем за собою право нарекать его Бели, или Аполлоном, или даже королем Артуром».

Наиболее добродетельный и просвещенный из ранних римских императоров, Александр Север (222–235 н. э.) почти в точности придерживался подобных взглядов. Он считал себя реинкарнацией Александра Великого и, по свидетельству его биографа Лампридия, числил среди своих домашних богов Авраама, Орфея, Александра и Иисуса Христа. Упоминание Александра Севера как адепта перечисленных богов позволяет пересмотреть принятую негативную точку зрения на термин «гелиоаркит» («Helio-Arkite»), который использовался в начале XIX в. для описания приверженцев гипотетического языческого культа, якобы возрожденного бардами в виде христианской ереси, где главными объектами поклонения были солнце-Гелиос и Ноев ковчег (Ark). Слово «аркит» («Arkite») без компонента «Helio-» было впервые употреблено антикваром Джейкобом Брайантом в сочинении 1774 г. «Анализ древней мифологии». Однако это слово, если оно, по мнению Брайанта, долженствует означать «Arcian», или «Arcensian», то есть «имеющий отношение к Ноеву ковчегу (Arc)», образовано неправильно, поскольку «-ite» – суффикс со значением «соплеменник» или «соотечественник», а не «единоверец». Возникает впечатление, будто Брайант заимствовал это слово из какого-то древнего религиозного труда и не до конца уяснил себе его смысл.

История религии знает только одного знаменитого «аркита» – все того же Александра Севера, который был прозван «аркитом», ибо родился в храме Александра Великого в городе Арка в Ливане, куда его родители-римляне отправились на религиозное празднество. Его мать Мамея исповедовала некую разновидность христианства. Аркеи, то есть потомки Аркея, названного среди сыновей Ханаана в родословии Книги Бытия (10: 17), а также упомянутого на табличках из Амарны в 1400 г. до н. э., – древние племена хананеев, известные своим поклонением богине Луны Астарте, или Иштар, которой был посвящен ковчег из дерева акации. Впрочем, Арка, именуемая на табличках из Амарны «Иркатой», может быть, и не связана с индоевропейским корнем «arc» со значением «защищать», откуда происходят латинские слова «arceo» («я отвращаю»), «arca» («ковчег») и «arcane» («сверхъестественные тайны, магические загадки»). Аркеи упомянуты в родословии в главе 10 Книги Бытия вместе с емафянами, ливийскими евеями (возможно, ахайфитянами, или ахейцами) и гергесеями Южной Галилеи, которые, вероятно, происходят из Гергитиона под Троей и представляют собой народ, который Геродот именует «тем, что осталось от древних тевкров». Культ аркитов, или аркеян, впоследствии превратившийся в «аркитскую», или «аркейскую», ересь, был синкретический религией, созданной Александром Севером, и в этом смысле слова Гвиона можно считать аркитом. Солнце-Гелиос и Ноев ковчег (Ark) действительно есть важнейшие элементы мифа о Геракле, а Иштар в посвященной Потопу части вавилонской легенды о Гильгамеше предает Гильгамеша так же, как Блодуэд – Ллеу Ллау Гифеса в сборнике повестей «Мабиногион», Далила – Самсона в Книге Судей, Деянира – Геракла в классическом мифе. Жаль, что восторженные последователи Брайанта попытались обосновать разумный тезис легкомысленными и даже фантастическими измышлениями.

Хвалебное упоминание в загадке Гвиона архиепископства святого Давида (следует заметить, что святой Давид сам слыл чудесным младенцем, рожденным целомудренной монахиней) и антианглийские пророчества также именующего себя Талиесином поэта Х в., которые вместе с поэмами Гвиона были включены в состав «Красной книги из Хергеста», позволяют судить о том, что Гвион надеялся возродить аркитскую, или аркейскую, ересь и возвысить ее до положения всенародной панкельтской религии, исповедуемой также кельтизированными данами Дублина и его окрестностей и объединяющей бретонцев, ирландцев, валлийцев и шотландцев в политическом союзе, который противостоит англо-норманнам, вторгшимся из Франции. Если это так, его надеждам не суждено было сбыться. Плантагенеты оказались слишком могущественными: к 1282 г. Уэльс превратился в английскую провинцию, норманны прочно обосновались в Дублине, а голова Ллюэллина, принца Северного Уэльса, лидера нации, привезена в Лондон и, увитая плющом, выставлена на всеобщее обозрение на Тауэр-Хиллском холме. Так англичане-победители надсмеялись над пророчеством, согласно которому Ллюэллину предстояло короноваться в Тауэре. Тем не менее легенду Гвиона по-прежнему читали вслух, а валлийский национализм пережил подъем в конце XIV в., в правление Оуэна Глендовера, который без достаточных оснований провозгласил себя потомком того самого принца Ллюэллина, последнего представителя королевской династии, правившей Уэльсом с III в. н. э. Глендовер, сторонником коего объявил себя новый самозваный Талиесин, вел с помощью французов то разгорающуюся, то затухающую войну против англичан до самой своей смерти в 1416 г.

Примерно в это время доктор Шон Кент, приходский священник из Кентчёрча, сетовал на распространение, вероятно, той самой аркитской, или аркейской, ереси, поскольку ее приверженцы прославляли как аллегорического защитника валлийской свободы Ху Гадарна, мифического героя, который привел кимров в Британию с острова Тапробана (Цейлон):

Воистину два рода вдохновения

Существуют и нисходят к смертным на этой земле:

Одно – праведное и веселящее душу,

Ниспосылаемое милосердным Христом,

А другое – исполненное безумия,

Ищущее ложных и порочных пророчеств,

Коего жаждут приверженцы Ху (Гадарна),

Властолюбивые валлийские барды.

«Ложные и порочные пророчества», очевидно, касались грядущего изгнания англичан из Уэльса и восстановления независимости валлийской Церкви. Доктор Кент, судя по его фамилии не валлиец, естественно, опасался за судьбу англичан, в особенности потому, что национализм означал открытое возвращение его паствы ко многим языческим суевериям, которые он всячески искоренял бóльшую часть жизни; кроме того, будучи поэтом, он мог испытывать зависть к менестрелям, имеющим немалое влияние на его прихожан.

Менестрели по-прежнему, даже после падения Оуэна Глендовера, возмущали народ Уэльса антианглийскими прорицаниями. В частности, это доказывает принятый в 1402 г. Генрихом IV репрессивный закон, который гласит: «Дабы воспрепятствовать бедствиям и злодействам, до сего дня во множестве случавшимся в земле валлийской по вине бродяг, рифмоплетов, менестрелей и праздношатающихся бездельников, воспрещается кому бы то ни было оказывать означенным бродягам, рифмоплетам, менестрелям и праздношатающимся бездельникам любую помощь и содействие в созыве кимортай (то есть «kymhorthau»), или собраний простолюдинов, живущих по соседству». Пеннант в своих «Путешествиях»[157] высказывает предположение, что истинной целью «кимортай» было «собрать как можно больше крепких мужчин для возмущения против английского владычества».

Не исключено, что первый Гвион, возрождавший в Уэльсе друидизм как политическое орудие панкельтского сопротивления англичанам, жил еще в царствование принца Оуэна Гвинедда, сына высокоодаренного принца Грифидда ап Кинана, который впервые пригласил ирландских бардов в Северный Уэльс. Оуэн правил в 1137–1169 гг. и отражал атаки короля Генриха II с куда большим успехом, нежели скотты, бретонцы и ирландцы. Кинделу, в поэмах которого впервые встречается слово «друид», обращался к Оуэну как «Дверь Друидов», причем «дверь» представляет собой синоним «княжеского дуба» в «Битве деревьев». Возможно, Оуэн был также героем, воспеваемым в «Песне о Даронви» из «Книги Талиесина», дошедшей до нас в искаженном виде:

Изгнав угнетателей за море,

Какое же из дерев прославилось более, чем он, Даронви?

«Даронви» означает «громовержец», еще один синоним «дуба», а Оуэн отразил нападение флота Генриха II на остров Англси в 1157 г. и нанес англичанам ощутимые потери.

Если кто-нибудь еще сомневается в том, что Гвион во время своего пребывания в Ирландии мог выучить греческий и древнееврейский, потребные для сочинения загадки, то вот фрагмент комментария Ч. С. Босуэлла к его изданию «Fis Adamnain» («Видения Адамнана»)[158] Х в.:

«В то время как христианская Церковь тевтонской Англии в значительной мере была обязана своим существованием римским миссионерам, куда более древние кельтские церкви, в особенности же ирландская, сохранили тесные связи с Галлией и с Востоком. Именно галлы изначально обратили Ирландию в христианство, а отношения между этими странами никогда не прерывались и не ослабевали. Однако Церковь юга Галлии, а именно юг сохранил в начале Средневековья высокую культуру и занимался миссионерством, с самого своего основания поддерживала тесные связи с церквями Востока. Великий монастырь Леринских островов, где, по преданию, постигал богословие святой Патрик, был основан миссионером из Египта; Коптская церковь в течение столетий живо интересовалась всем, что происходит в Галлии. В самом деле, Леринские острова, а также Марсель, Лион и другие провинции Южной Галлии никогда не утрачивали связи с Египтом и Сирией. Естественно, что многие церковные установления Галлии создавались по образцу восточных, невзирая на властное вмешательство в ее церковные дела Рима, неуклонно усиливавшееся с 244 г. Поэтому, благодаря тесным контактам с Галлией, ирландские клирики и ученые не могли не узнать египетских и сирийских братьев и не воспринять догматы и обряды, бытующие в этих церквях.

Впрочем, отношения Ирландии с Востоком складывались не только при посредстве Галлии. Паломничества ирландцев в Египет продолжались до конца VIII в., а Дикуйл[159] отмечает, что двое ирландцев, Фиделис и его спутник, создали топографическое описание этой страны. Однако существуют и документальные свидетельства, что даже ирландцы, не покидавшие пределов своей родины, имели представление о Востоке. В состав „Saltair na Rann“[160] входит ирландская „Книга об Адаме и Еве“, перевод коптского сочинения V–VI вв., о коем неизвестно нигде более за границами Египта. Труд Адамнана „De Locis Sanctis“[161] содержит рассказ о монастыре на горе Фавор, который одновременно дает представление и об ирландских монастырских общинах того времени. В самом деле, вся система отшельнической и иноческой жизни в Ирландии точно соответствует той, что преобладала в Египте и Сирии; монастырские общины, состоящие из отдельных хижин, отшельнических хижин-ульев и древних образцов ирландской церковной архитектуры, весьма напоминают Сирию, а Д. Т. Стоукс придерживается мнения, что „ирландские монастыри, где процветала ученость, были созданы по образцу египетских лавр и согласно принятым там правилам“.

Однако, поддерживая отношения с Южной Галлией, Ирландия испытывала на себе влияние не только Сирии и Египта. Цивилизация Южной Галлии, в сущности, была греческой и оставалась таковой на протяжении многих веков после принятия христианства, и это, без сомнения, способствовало хорошо известному сохранению греческой культуры в среде ирландских ученых монахов, хотя в остальной Западной Европе ее к этому времени уже забыли. Не следует думать, будто знание древнегреческого языка и древнегреческой литературы было детальным и точным или предполагало широкое знакомство с античной литературой, однако оно не ограничивалось начатками языка или цитированием фрагментов и изречений, заимствованных из вторых рук. Иоганн Скот Эриугена переводил произведения Псевдо-Ареопагита, Дикуйла и Фиргила (Вергилия, архиепископа Зальцбургского), изучал греческую науку; Гомер, Аристотель и другие классические авторы были известны некоторым ирландским писателям; несколько ирландских богословов знали греческих Отцов Церкви и другие теологические труды. Да и сами греки бывали в Ирландии. Многие греческие священники нашли в Ирландии убежище от преследований иконоборцев и оставили на своей второй родине след, еще различимый во времена архиепископа Ашшера[162], а в одной старинной поэме говорится, как на ярмарку в Кармане приехали торговать греческие купцы.

Поэтому очевидно, что у ирландского писателя было немало возможностей познакомиться с устной и письменной традицией греческой и восточных Церквей. Приобретенные таким образом знания простирались вплоть до знакомства с Видением Апокалипсиса, что доказывается существованием ирландских Видений, которые, с одной стороны, прямо упоминают Видение Апокалипсиса, а с другой стороны, имеют сходное содержание. Предстоит еще выяснить, насколько на пристрастие ирландских писателей к подобному жанру и те специфические особенности, которые он обрел в Ирландии, повлияли эсхатологические идеи, бытовавшие в ирландском обществе до принятия христианства.

В описываемый период традиционная литература Ирландии уже стала частью национальной жизни в не меньшей степени, чем в самой Греции. Более того, в некоторых отношениях она была теснее связана с жизнью народа и устройством общества, нежели в Греции, поскольку писатель в Ирландии существовал на своего рода общественные пожертвования, сравнимые с пожертвованиями на нужды официальной Церкви Ирландии, а ее столпы составляли подобие подчинявшейся закону касты и занимали высокое положение в государстве».

Повторяющийся зачин «Я есмь» и «Я был» в таинственной «Поэме о Талиесине» позволяет предположить, что алфавит Бойбел-Лот, то есть разгадка, изначально состоял из двадцати мистических титулований одного изменчивого, подобно Протею, мужского божества, соответствующих его годичным метаморфозам. Эти титулования держались в тайне, вначале из-за их магической силы, способной вызвать божество, а затем из страха перед христианской Церковью, признавшей их еретическими. Однако почему же в алфавите Бойбел-Лот столько, пусть и неточно переданных, библейских имен из Книги Бытия и Книги Исхода, которые в христианскую эпоху утратили свою религиозную значимость: Лот, Телем, Иахин, Ор, Халев, Неештан, – исключительно имен, связанных с Синаем, Южной Иудеей и населенным едомитянами побережьем Мертвого моря?

Именно в этом регионе в период примерно со 150 г. до н. э. до 132 г. н. э. селились религиозные общины ессеев. По-видимому, ессеи были разновидностью терапевтов, или целителей, аскетической иудейской секты, жившей на озере Мареотис в Египте. Плиний называл их самой странной религиозной общиной на свете. Хотя они исповедовали иудаизм, к тому же иудаизм фарисейского толка, они верили в существующий где-то на Западе рай, который Иосиф Флавий, подробно описавший верования ессеев, изображал теми же словами, что и Гомер, Гесиод и Пиндар. Кроме того, они, как и впоследствии друиды, верили в возвращение чистых душ на Солнце и каждое утро встречали его молитвой. Они также избегали приносить в жертву животных, облачались в льняные одеяния, практиковали гадания, медитировали в магических кругах, детально разбирались в целебных свойствах растений и драгоценных камней и посему слыли последователями философии аскета Пифагора, ученика гиперборея Абариса. Они отказались посещать богослужение в Иерусалимском храме, возможно, потому, что молящиеся там перестали класть поклоны, обратившись на восток на рассвете. Кроме того, ессеи требовали казнить всякого, кто богохульствовал, понося Бога или Моисея.

Поскольку иерусалимские фарисеи воспринимали Моисея как человека, а хулу в его адрес – всего лишь как поношение, а не святотатство, остается предположить, что для ессеев он был чем-то вроде божества. История Моисея, как она излагается в Пятикнижии, – это знакомый миф о Геракле Небесном, боге, колыбелью которого стал ковчег на реке Нил, который совершил великие подвиги, умер таинственной смертью на вершине горы, а затем сделался героем и судией. Однако вполне очевидно, что ессеи отличали исторического Моисея, который вывел израильтян из Египта, от полубога Моисея, подобно тому как греки отличали исторического Геракла, правителя Тиринфа, от Геракла Небесного. В главе двадцать пятой я докажу, что хотя ессеи сделали частью своего культа полубога Моисея представление греков о Геракле Небесном и хотя они на первый взгляд предстают учениками Пифагора, все происходило как раз наоборот: это из иудейского источника VI в. до н. э. пифагорейцы заимствовали новое священное имя Бога, поклонение которому племена Аматона и Гвидиона принесли в Британию ок. 400 г. до н. э.

Посвящаемые в культ ессеев, согласно Иосифу Флавию, давали обет хранить в тайне священные имена подчинявшихся Богу и управлявших Вселенной сил. А что, если эти Божественные силы – буквы алфавита Бойбел-Лот и, собранные воедино, они повествуют о житии и смерти полубога Моисея, почитаемого ессеями? Буква «Давид», возможно, отсылает к более позднему историческому контексту, однако «Давид» как царский титул упомянут в одной надписи XVI в. до н. э., а Пятикнижие написано спустя столетия после правления царя Давида. Более того, для ессеев «Давид» было именем обетованного мессии.

Если поставить «J» перед всеми обозначениями гласных в алфавите Бойбел-Лот, не ограничиваясь «Иахином» («Jaichin»), они превратятся в ряд «Jacab», «Jose», «Jura», «Jesu», «Jaichin», то есть «Jacob» (Иаков), «Joseph» (Иосиф), «Jerah» (Иерия), «Joshua» (Иисус Навин), «Jachin» (Иахин); все это названия племен, упомянутых в Книге Бытия. Наименования букв, принятые у ессеев, до того, как Гвион в своей загадке поменял некоторые из них на заимствованные из Нового Завета, Книги Еноха, из валлийской и римской мифологии, можно реконструировать следующим образом:

Только четыре из перечисленных названий и имен не относятся к кланам или племенам, а именно: Вавилон – дом мудрости; Мория – священная гора Иеговы; Салим – его священный город и Неештан – его священный змей. Поэтому нельзя исключать, что принятые у ессеев наименования букв алфавита Бойбел-Лот были принесены в Ирландию в начале христианской эпохи александрийскими гностиками, духовными наследниками ессеев, после того как император Адриан запретил секту ессеев в 132 г. н. э. П. В. Джойс в своей «Социальной истории Древней Ирландии» («Social History of Ancient Ireland») отмечает, что, будучи преследуемы, коптские монахи зачастую искали убежища в Ирландии и что некий Палладий был назначен по велению папы епископом ирландских христиан задолго до святого Патрика.

Очевидно, что сам алфавит изобретен не иудеями: он представлял собой формулу календарного исчисления, придуманную греками Канопа и заимствованную говорящими по-гречески иудеями Египта. В своем романе «Царь Иисус» я предположил, что, по воззрениям ессеев, каждая буква превращалась в Божественную силу, служащую сыну человеческому, то есть Моисею – Гераклу Небесному, в свою очередь служащему Предвечному, то есть Иегове, трансцендентному, превосходящему всякое бытие Богу. Есть свидетельства, что новообращенные у ессеев носили голубые хитоны, а адепты – белые. Не потому ли, что новообращенный все еще «был несом лотосом», то есть не посвящен во все тайны? Египетский лотос – голубого цвета. В «Царе Иисусе» я также предположил, что два ответвления секты ессеев, практиковавшие мистерии, – самсонеи и геликеи – были адептами календарных тайн и получили названия соответственно в честь солярного героя Самсона и в честь Геликса, или космического круга. (Ессей, желающий медитировать, уединялся от мира в центре круга, очерченного на песке.) Очевидно, именно эти двадцать Божественных сил алфавита Бойбел-Лот святой Павел в Послании к галатам (4: 9) пренебрежительно нарек «немощными и бедными вещественными началами» («stoicheia»). Иудеи из Галатии, вернувшиеся к язычеству, вновь стали обожествлять подобные силы, тщательно соблюдая календарные обряды. В Первом послании к коринфянам (15: 24–25) святой Павел утверждает, что они были упразднены Христом, который един предстательствует перед Господом. Павел оказал решающее влияние на развитие религиозных взглядов: для придерживающейся канонических взглядов Церкви они скоро перестали быть посланниками Божественной воли и превратились в демонов.

Во время своих мистерий ессеи призывали ангелов. Но вот какая странность: «псы Хёрна-охотника», или «псы Аннуна», стремительно проносящиеся по небосводу и охотящиеся на души, в британском фольклоре часто именуются также «гончими Гавриила» или «псами Гавриила». Почему Гавриила? Не потому ли, что Гавриил, которому был посвящен понедельник, выполнял поручения Шеола[163] (иудейской Гекаты) и был послан призвать души на Страшный суд? Нечто подобное входило в обязанности Гермеса, а Хёрна, британского бога дубов, память о котором жила в Виндзорском лесу вплоть до XVIII в., принято отождествлять с Гермесом. Над вратами церкви XIII в. в деревушке Стоук-Гэбриел в Южном Девоне помещены резные фигуры Гавриила и Хёрна; средневековый мастер явно воспринимал их как равнозначные. Архангел Гавриил взирает на входящего сверху, однако справа прихожанина встречает предводитель дикой охоты с ниспадающей на лицо прядью волос, оскаливший зубы в злорадной усмешке, сопровождаемый сворой гончих. Но Гермес Египетский, хотя часто представал в образе бога Тота, являлся и в ипостаси собакоголового бога Анубиса, сына Нефтиды – египетской Гекаты, поэтому Апулей так изображает его в финале «Золотого осла»: «С величественным ликом, то темным, то золотым, высоко возносит свою песью голову Анубис»[164]. Таким образом, мы можем приравнять Гавриила, Хёрна, Гермеса и Анубиса. Но точно ли в древности Гавриила отождествляли с Анубисом? Благодаря счастливой случайности удалось обнаружить медальон, на лицевой стороне которого изображен Анубис с пальмовой ветвью и кошелем, а на обратной – архангел Гавриил с надписью «GABRIER SABAO», то есть «Гавриил Саваоф», поскольку египтяне, как обычно, поменяли L на R. (Эта драгоценность описана в «Иллюстрированном атласе» Де Хааса[165].) Тогда не является ли кельтский потусторонний мир Аннун («Annwn», «Annwfn») кельтским вариантом «Анубиса», ведь для валлийцев естественно было передавать B как F?

Такой вздор понаписали о ессеях люди, не удосужившиеся прочесть у Иосифа Флавия, Плиния Старшего, Филона Библского и других, кем были ессеи и какую религию исповедовали, что я не стал бы подробно говорить о них, если бы не Гвионова «Поэма обо всем на свете» («Yr Awdyl Vraith»). Текст ее привожу по «рукописи из Пениардда», где он сохранился не полностью, но вариант некоторых строф предпочтительнее, нежели данный в «Красной книге из Хергеста»:

1 Всемогущий

В долине Хеврона

Слепил из глины

Прекрасное тело Адама.

И пятьсот лет,

Оставленный без помощи,

Пролежал он там,

Лишенный души.

И снова слепил Он,

В тихом раю,

Из ребра, извлеченного из левого бока,

Трепещущую от блаженства Еву.

Семь часов

Пребывали они в райском саду,

Пока не пришел раздор с Сатаной,

Повелителем ада.

5 Из рая были они изгнаны,

Дрожащие от холода,

Снискивать себе пропитание

В земной юдоли.

В муках рожать

Сыновей и дочерей,

Дабы завладеть

Землей Азиатской.

Дважды пять, десять и восемь

Родила она и приняла сама у себя,

Разрешилась от бремени плодом

Мужчины и женщины.

А однажды, не таясь,

Разрешилась она Авелем

И Каином, убийцей,

До того неизвестным миру.

Ему и жене его

Дана была лопата,

Дабы рыть землю, —

Так снискивать хлеб свой.

10 Пшеницей чистой и белой

Засеять поле,

Кормить всех

До великого праздника Рождества.

Ангельская длань

По произволению Отца Небесного

Принесла семена,

Дабы могла посеять их Ева.

Однако она утаила

Десятую часть дара

И не все посеяла

На вспаханном поле.

И тогда на вспаханном поле выросла черная рожь,

А не белая пшеница,

Дабы изобличить злодейство ее,

Воровство.

Дабы искупить сей грех,

Положено всем

Приносить

Десятину Господу.

15 Хмельным вином

От лозы, посаженной в солнечный день,

И белой пшеницей,

Посеянной в новолунье.

Тучная пшеница,

Красное вино, льющееся плавной струей, —

Сие есть чистое тело

Христа, Сына Альфы.

Облатка – плоть,

Вино – пролитая кровь,

Слова Троицы

Освятили их.

Тайные книги

Из рук Иммануила

Были принесены Рафаилом

В дар Адаму.

В старости,

Погрузившись до подбородка

В воды Иордана,

Адам постился.

20 Двенадцать юношей,

Четверо из них – ангелы,

Принесли ветви,

Восприняв их от Цветущей Евы.

Дабы отвратить

Любое зло,

Избежать любого притеснения,

Пока они странствуют.

Немало род людской

Приложил усилий,

Дабы узреть

Знамение благодати.

В беде великой

Моисей обрел

Силу трех Господних

Жезлов.

В Вавилонской башне

Соломон обрел

Всю мудрость

Земли Азиатской.

25 Так и я обрел

В тайных книгах бардов

Всю мудрость Азии

И Европы.

Я знаю искусства,

Судьбы народов,

Рождение и гибель

До скончания веков.

О, какое горе, какие страдания,

Обрушатся,

Согласно пророчеству,

На потомков троянцев!

Змей, надевший на себя драгоценные цепи,

Безжалостный ястреб,

С крылатыми копьями,

Придут из земли Германской.

Логрия и Британия

Падут,

От Лихлиннского побережья

До берегов Северна.

30 Тогда бритты

Будут порабощены

Чужеземцами, приплывшими

Из земли саксов.

Своего Господа будут они прославлять,

Свой язык они сохранят,

Свои земли они утратят,

Кроме неукротимого Уэльса.

Так будет длиться, пока

Бритты не искупят свою вину долгим покаянием

И пока не воздастся им

По праву рождения.

Тогда бритты вернут себе

Землю и корону,

А чужеземное войско,

Исчезнет, точно и не бывало.

И тогда все обетования ангела

О мире и войне

Исполнятся

Для народа Британии.

Удивляет сотворение Адама не в Южной Месопотамии, а в Хевроне, поскольку многие библеисты сейчас склонны считать первые три главы Книги Бытия легендой племени иерахмеилитов из иудейской пустыни Негев, впоследствии заимствованной израильтянами и «перенесенной на вавилонскую почву» во время Вавилонского пленения. Иерахмеил («возлюбленный Луны») – еще одно имя Геракла Небесного. Т. К. Чейн реконструирует текст Книги Бытия (2: 8), как «Яхве насадил сад в Эдеме Иерахмеиловом». Он пишет:

«Иерахмеилиты, у которых иудеи заимствовали эту легенду, возможно, помещали рай на огромной горе, иногда посреди сада, где-то на подвластных им территориях. Гора с расположенной на ней священной рощей куда-то исчезла из главы 2 Книги Бытия, однако засвидетельствована в Книге пророка Иезекииля, а в главе 24 коптской Книги Еноха древо жизни находится на горной гряде, уходящей на юг. Что же касается точного расположения рая, то, если под иудейским определением „в ней подлинно течет молоко и мед“ (Числ. 13: 28) изначально понималась часть пустыни Негев, мы можем заключить, что эта плодородная земля с ее виноградными лозами, гранатами и смоковницами (Быт. 3: 7) в какие-то древние, сказочные времена была раем иерахмиелитов».

Долина Хеврона находится на высоте четыре тысячи футов[166] над уровнем моря и, до того как интенсивное земледелие вызвало процесс сильнейшей эрозии (который, по результатам недавних геологических изысканий Уолтера Клея Лаудермилка в Палестине, в среднем уменьшил слой плодородной почвы на три фута[167]), вероятно, была благодатным местом для любых посевов. Т. К. Чейн, по-видимому, не читал этой поэмы Гвиона, основное содержание которой могло быть заимствовано только из иудейского источника, не затронутого вавилонским эпосом, который иудеи переняли во время Вавилонского пленения. Трудно предположить, у кого, кроме ессеев, Гвион мог его заимствовать, особенно если учесть, что, по словам Гвиона, книги, откуда он почерпнул тайную мудрость, были изначально переданы Адаму в Хевроне архангелом Рафаилом. В Книге Товита и в Книге Еноха Рафаил предстает как ангел исцеления и поэтому, очевидно, считался главным покровителем ессеев-терапевтов. «Иммануил» указывает на пророчество Исаии о рождении девственницей божественного младенца, Иисуса – Геракла.

История об Адаме, по подбородок погрузившемся в воды Иордана и так постящемся, встречается в «Псалтыри песен» («Saltair na Rann») Х в. и в «Житии Адама и Евы», на котором основана указанная «Псалтырь»: согласно «Псалтыри», когда Адам воздерживался от пищи, Господь даровал ему прощение. Однако нет никаких источников, в которых упоминалось бы наделение мудростью Моисея посредством трех жезлов: любопытно, что в оригинале в отношении жезлов использовано слово «dominical», то есть не только «господний», но и «воскресный». Возможно, это отсылка к верованиям ессеев, так как ессеи почитали воскресенье священным днем, а может быть, здесь содержится намек на три ветви рябины в одном из манускриптов Йоло Моргануга, который сэр Джон Рис считает подлинным:

«Потом Мену ап Тейргваедд[168] взял три рябиновые ветви, растущие из уст Эйнигана Гавра[169], и обрел мудрость и ученость, начертанные на них, и сделал оную мудрость и ученость всеобщим достоянием, кроме ИМЕНИ ГОСПОДА, В КАКОВОМ СКРЫВАЛАСЬ ТАЙНА БАРДОВ, да будет благословен тот, кто владеет им».

Финал поэмы, начиная с двадцать седьмой строфы, – это отдельный фрагмент, не принадлежащий перу Гвиона и созданный около 1210 г., когда в царствование короля Ллюэллина ап Иоверта английский король Иоанн Безземельный вторгся в Северный Уэльс и на некоторое время покорил его.

Ивор Уильямс выразил удивление по поводу того, что в середине «Битвы деревьев» у Гвиона встречается триада:

Три великих потрясения в прошлом и будущем:

Потоп, распятие и Страшный суд.

По-видимому, это вариант строк, которые я цитировал по переводу Нэша и которые дважды повторяются в поэме:

Пока один повествует

О Всемирном потопе,

И распятии Христа,

И близящемся дне Страшного суда.

Вариант Уильямса представляется вполне разумным также и в алфавите Бойбел-Лот, излагающем историю Геракла: его плавания по океану в золотой ладье, его жертвенной гибели на вершине горы, его превращения в судью и законодателя. На самом деле апостольский Символ веры повествует о том же, то есть о Его зачатии от Святого Духа и рождении Девой Марией, о Его страданиях и распятии и о Его пришествии, когда Он будет судить живых и мертвых.

Нельзя исключать, что апостольский Символ веры, древнейшую латинскую версию которого цитирует во II в. Тертуллиан, изначально был создан каким-то христианином-гностиком в Египте в качестве синкретического религиозного текста, по образцу геракловой формулы. Ибо «зачатие от Святого Духа», если интерпретировать его в традициях гностиков, имеет непосредственное отношение к Потопу. В гностическом учении (секта гностиков впервые появляется в I в. до н. э.) Иисус был зачат в сознании Святого Духа Божества, который в древнееврейском языке обозначался существительным женского рода, и, согласно Книге Бытия (1: 2), «Дух Божий носился над водами». В Деве Марии физически воплощен этот замысел, а само имя Мария гностики толковали как «морская». Святой Дух мужского пола – результат использования латинской грамматики (слово «spiritus» в латыни мужского рода) и недоверия первых христиан к женским божествам и мифологическим героиням. Рождение от мужского принципа нелогично и является единственным подобным примером во всей латинской литературе. Немалую роль в маскулинизации Святого Духа сыграло и замечание в Первом послании Иоанна, что Иисус будет выступать параклетом, или заступником, рода человеческого перед лицом Бога Отца, а в Евангелии от Иоанна та же фигура речи вкладывается уже в уста самого Иисуса, который возвещает, что Господь пошлет страждущим параклета (обыкновенно это слово переводится как «утешитель») после его смерти на кресте. «Параклет» – слово мужского рода, интерпретируемое как мистическое воплощение Христа в менее совершенном, материальном теле, – стал безосновательно ассоциироваться с архаическим Духом, «носившимся над водами». Гностики, родным языком которых был греческий, отождествляли Святой Дух с Софией Премудростью, а «премудрость» женского рода. В древней христианской Церкви Символ веры произносили только во время обряда крещения, который представлял собой ритуал инициации в христианские мистерии и поначалу применялся только ко взрослым. Сходным образом крещение водой являлось предварительной стадией участия в греческих мистериях, по образцу которых создавались христианские, а также в друидических мистериях.

Греческий город Элевсин, в котором совершались самые знаменитые мистерии, по легенде, получил название в честь аттического царя Элевсина. «Элевсин» означает «пришествие», и потому это слово было воспринято в христианских мистериях для обозначения рождения божественного младенца; в английском обиходе это слово, «Advent», употребляется по отношению к Рождеству и четырем предшествующим ему неделям Рождественского поста. Матерью Элевсина была Дайра, дочь Океана, «Мудрая из Моря», отождествлявшаяся с Афродитой, минойской богиней-голубкой, которая ежегодно выходила из волн морских в Пафосе на Кипре, возрождаясь девственницей. Царь Элевсин был неким воплощением Диониса Ячменного, в честь которого в конце сентября устраивались Великие Дионисии, благодарственный праздник урожая, а отцом его иногда называли фиванского царя Огига, или Огигия, в правление которого произошел потоп, погубивший житницы Беотии. В начале ежегодных элевсинских мистерий мистагоги в пастушеских одеяниях выносили к участникам мистерий для поклонения божественного младенца, сына Мудрой, Вышедшей из Моря. Он сидел в ликносе – ивовой корзине для сбора урожая. Судя по сходным мифам о Моисее, Талиесине, Ллеу Ллау и Ромуле, мистагоги объявляли, что нашли его на берегу реки, куда его вынесла вода Потопа в этой самой корзине, щели которой заткнуты осокой. Следует отметить, что ликнос использовался не только в качестве корзины для урожая, яслей и колыбели, но и примитивной веялки: зерно вместе с мякиной лопатой засыпали в ликнос, когда дул сильный ветер, и просеивали через ивовые прутья; мякина улетала, а зерно горкой падало наземь. Возможно, мистерии начинались как празднество веяния, поскольку они совершались спустя несколько недель после жатвы и приходились на период сильных ветров.

Интересный пережиток этого мистериального праздника веяния – мальоркские свистульки «сиурель» («xiurell») из белой глины, раскрашенные красным и зеленым и традиционно изготовляемые вручную в форме русалки, свернувшейся кольцами змеи, человека с головой быка, женщины в длинной юбке и в круглой шляпе, укачивающей младенца, а иногда прижимающей к себе вместо младенца цветок, той же женщины, но с лунным диском, увенчанным коровьими рогами, мужчины в высокой островерхой шляпе, молитвенно воздевшего руки, крохотного человечка верхом на безрогом, остроухом, длинноногом животном с очень короткой мордой. Эти свистульки, наряду с айвовыми и рябиновыми ветвями, являются неотъемлемой принадлежностью церковного праздника в местечке Бонанова, возле Пальма-де-Мальорки, во время которого жители совершают обход холма ночью, в первое воскресенье после двенадцатого сентября, Дня Святого Имени Марии, соответствующего двадцать третьему сентября по старому стилю. Свистульками изначально, видимо, вызывали северо-восточные ветры, потребные для веяния зерна, которые, согласно старинному местному альманаху, начинают дуть в это время, а в конце месяца приносят с Атлантики тучи, проливающиеся дождем над озимой пшеницей, посаженной в начале месяца.

Однако этот обычай забыт: нынче на Мальорке веют зерно в любое время после жатвы, и никаких празднеств по этому поводу не предусмотрено. Русалка, которую местные жители называют сиреной, очевидно, призвана изображать Дайру (Афродиту), мать-луну Элевсина (Диониса Ячменного, младенца, которого укачивает «сиурель»-женщина). Человек с головой быка – это повзрослевший Дионис. Человек в шляпе – наставник, или «главная маска». Крошечный всадник, видимо, опять-таки Дионис, однако на каком крупном животном он восседает, трудно сказать. Ветви айвы и рябины, как и белая глина свистулек, призваны почтить богиню, на сей раз призываемую в образе Девы Марии. Змея – воплощение ветра. Поскольку это единственное время года, когда жители Мальорки ждут не дождутся ветра, свиста на острове, кроме как на празднике «сиурель», не услышишь (они разводят фруктовые деревья и оливы и потому в обычные дни боятся сирокко как огня; кошель крестьянина, по их словам, висит на дереве). Крестьянин напевает, погоняя мула, а мальчишка – возвращаясь домой из школы; в остальное время на острове царит тишина: «furbis, flabis, flebis» – «свистни пронзительно, и наплачешься»[170]. К связи Белой богини и магических свистков, которыми вызывают ветер, я вернусь в двадцать четвертой главе.

«Царь Огиг» – это персонаж, выдуманный специально для того, чтобы объяснить, почему Элевсина именовали Огигиадом. В действительности такого царя, как Элевсин, никогда не существовало: словом «Элевсин» со значением «пришествие» описывается появление божественного младенца. А сам младенец не был сыном Огига: он был сыном правительницы острова Огигия, то есть Калипсо. Калипсо же, в свою очередь, была Дайрой, или Афродитой, Мудрой, Вышедшей из Моря, дух которой «носился над водами». Дело в том, что Элевсин, подобно Талиесину, Мерлину, Ллеу Ллау, а изначально, видимо, и Моисею[171], не имеет отца, а только девственную мать; он родился до того, как был установлен институт отцовства. Грекам, у которых был принят патриархат, это представлялось постыдным, и они придумали ему отца – либо Огига, либо Гермеса, но более склонялись к кандидатуре Гермеса, потому что на празднестве полагалось предъявлять толпе священные фаллосы, насыпанные во все ту же удобную корзину-ликнос. Кстати, у Диониса – Виноградной Грозди тоже не было отца. Миф о его появлении на свет сплетается с мифом о более древнем Дионисе, боге Поганок, ибо греки верили, что грибы и поганки зарождаются от удара молнии, а не вырастают из семян, подобно другим растениям. Узаконив поклонение Дионису в своих городах, тираны Афин, Коринфа и Сикиона запретили наиболее грубые проявления его оргиастического культа, заменив поганки и мухоморы вином. Таким образом, Дионис – бог Поганок сделался неотличим от Диониса – Виноградной Грозди, который отныне стал сыном Семелы Фиванской и Зевса-громовержца. Однако Семела была сестрой Агавы, в приступе дионисийского безумия оторвавшей голову собственному сыну Пенфею. В глазах ученого Гвиона Дионис – Виноградная Гроздь и Дионис Ячменный явно олицетворяли Христа, Сына Альфы, то есть сына буквы А:

Тучная пшеница,

Красное вино, льющееся плавной струей, —

Сие есть чистое тело

Христа, Сына Альфы.

Согласно талмудическому «Таргуму Ионафана»[172] на Книгу Бытия (2: 7), Иегова взял пыль из центра земли и со всех концов земли и смешал ее с водами морей, дабы сотворить Адама. Пыль собирал архангел Михаил. Поскольку иудейские раввины предпочитали не столько разрушать, сколько видоизменять древние предания, несовместимые с их новым культом трансцендентного Иеговы, можно предположить, что изначально в мифе был упомянут не Михаил, а Михаль Хевронская, богиня, от которой Давид получил царский титул, сочетавшись браком с одной из ее жриц. Именно Михаль тогда сотворила Адама. Давид взял в супруги Михаль в Хевроне, а именно Хеврон мог называться центром мироздания, поскольку расположен у слияния двух морей и на стыке трех древних континентов. Отождествление Михали с Михаилом могло бы показаться искусственным, если бы имя Михаил встречалось в иудейских текстах, относящихся к эпохе до Вавилонского пленения, и потому являлось бы частью древней иудейской традиции. Подтверждением моей догадки служит также фрагмент «Слова об Успении Богородицы» Кирилла Иерусалимского, напечатанный Баджем[173] в «Сборнике коптских текстов»:

«В Евангелии от евреев [утраченном Евангелии от эбионитов[174], по преданию послужившем основой для Евангелия от Матфея] говорится, что, когда Христос пожелал снизойти на землю к роду людскому, Всемилостивейший Отец призвал могущественную силу небесную, коей имя было Михаил, и препоручил Христа заботам ее. И сила сия снизошла на землю и была наречена Марией, и Христос пребывал во чреве ее семь месяцев, после чего Она родила Его…»

Ессеи-эбиониты, мистики I в. н. э., верили в женскую природу Святого Духа, а те члены секты, что приняли христианство и во II в. н. э. стали гностиками-климентианами[175], изображали в своей доктрине Деву Марию сосудом Духа Святого и нарекли ее Михаилом («Кто уподобится Богу?»). По словам климентиан, религиозное учение которых в доступной форме представлено в романе «Узнавания»[176], истинность религии во все времена зависит от ряда воплощений Премудрости Божьей, из коих первым был Адам, а последним – Христос. В процитированной поэме Гвиона сотворенный Адам лишен души до тех пор, пока душу в него не вселяет Ева.

Однако, согласно загадке Гвиона, Халев принес Дух Святой в Хеврон, во времена Иисуса Навина изгнав из святилища Махпела сынов Енаковых. В пещере Махпела – выдолбленном в скале вещем святилище – был погребен Авраам, и Халев отправился туда, дабы вопрошать его тень о пророчествах. Вероучитель-«издатель» Книги Бытия описывает пещеру Махпела также как место погребения Сары и Иакова (Быт. 23: 19; 25: 9; 50: 13), а в Книге Бытия (24: 29) намекает, что там упокоился и Исаак. Утверждению о том, что там покоится Иаков, противоречит Книга Бытия (50: 11), где говорится, что он был погребен в Абель-Мицраим. Более того, изначально Исаак жил в Беэр-лахай-рои (Быт. 24: 62; 25: 11), где, возможно, находилось его вещее святилище, так как «Беэр-лахай-рои» означает «источник антилопьей челюсти», а если Исаак был boibalos (бубалидом), царем антилоп, то его дарующая пророчества челюсть (челюсти были непременным атрибутом пророческих святилищ и обыкновенно хранились там, нанизанные на пуповину героя), естественно, дала имя источнику. Рядом с этим источником находилась пещера, впоследствии превращенная в христианскую часовню. Таким образом, крайне маловероятно, что изначально Исаак, или Иаков, или их «жены» как-то ассоциировались с пещерой Махпела. История ее покупки у Ефрона («Ephron»; на мой взгляд, одной из магических букв алфавита Бойбел-Лот) и сыновей Хетта, хеттеян, то есть, как принято полагать, хеттов, излагается в главе 23 Книги Бытия. Хотя эта глава имеет сравнительно позднее происхождение и явно неоднократно подвергалась редактуре, в ней отмечается дружеское согласие, царившее в отношениях адептов Сары, богини племени Исаака, и его союзников, адептов богини Хетты (Хатор? Тефиды?), которой принадлежало святилище. Сара была изгнана из Беэр-лахай-рои другим племенем и вынуждена искать прибежища в соседнем Хевроне. Поскольку Сара считалась «смеющейся богиней», а ее потомство – многочисленным, «точно песок морской», она явно была Морской богиней, напоминающей Афродиту.

Единственное, чего недостает, чтобы положить конец всем сомнениям и восстановить поэтическую логику, – это женить Халева иудейской традиции на женщине по имени Михаль, воплощении местной Морской богини. Он поступил даже лучше: он сочетался браком с Мариам[177]. (Согласно талмудической традиции, она «была нехороша собой и нездорова».) Отсюда следует тождество: Мариам I = Святой Дух = Михаль = Михаил = Мариам II. В таком случае Михаил считалась орудием, избранным для сотворения первого Адама, и создала его из хевронской пыли и морской воды. А Иисус был вторым Адамом, и Михаил, или Мариам («морская вода»), Дева Мария, сходным образом может рассматриваться как орудие его сотворения.

По преданию, Иисус также исполнил пророчество, содержащееся в псалме 109:

Клялся Господь и не раскается: Ты священник вовек

по чину Мелхиседека.

Об этом подробно повествуется в Послании к евреям святого апостола Павла. Мелхиседек (Быт. 14: 18–20), царь Салима и священнослужитель Бога Всевышнего, который благословил Авраама при вступлении его в Ханаан (под «Авраамом» здесь следует понимать племя, после долгих странствий, в конце третьего тысячелетия до н. э., пришедшее в Палестину из Армении), «не был ни от кого рожден». Принято полагать, что Салим – это Иерусалим, и не исключено, что «Салим» включен в алфавит Бойбел-Лот в знак уважения к Мелхиседеку, священнослужителю Всевышнего. Однако Дж. Н. Скофилд в своем труде «Исторический фон Библии» замечает, что жители Хеврона до сих пор не могут простить царю Давиду переноса столицы в Иерусалим («Священный Салим»), который они именуют Новым Иерусалимом, словно истинный Иерусалим – Хеврон. В Талмуде упомянута еретическая иудейская секта мелхиседекиан, члены которой часто приезжали в Хеврон поклониться праху (вопрошать дух?) Адама, погребенного в пещере Махпела. Если эти мелхиседекиане поклонялись Адаму, еще одному персонажу Библии, «ни от кого не рожденному», то они, без сомнения, отождествляли царствование Мелхиседека с правлением автохтонного Адама. Адам («красный»), по-видимому, изначально был вещим героем святилища Махпела; скорее всего, Халев вызывал тень не Авраама, а Адама, если только «Авраам» и «Адам» не были титулованиями одного и того же героя. Элия Левита[178], еврейский толкователь Ветхого Завета, в XV в. указывал на традицию, согласно которой идолы, похищенные Рахилью у ее отца Лавана, были мумифицированными вещими головами и среди них находилась голова Адама. Если Элия Левита был прав, то в Книге Бытия речь идет о завоевании у потомков Халева Хевронского святилища коленом Вениаминовым под предводительством Саула.

Халев был едомитским кланом, и потому возникает соблазн отождествить «Едом» с «Адамом»: это одно и то же слово со значением «красный». Однако если Адам на самом деле был Едомом, то где-то должно было сохраниться предание о том, что голова Исава, прародителя едомитов, или эдомитян, также погребена в Хевроне, и такую легенду приводит Талмуд. Там дается надуманное объяснение, как же голова Исава упокоилась в Хевроне. Исав-де и его сыновья воспротивились погребению Иакова в пещере Махпела по той причине, что она принадлежит эдомитянам; Иосиф-де объявил, что эдомитяне утратили на нее право собственности, когда Иаков выменял право первородства у Исава и послал в Египет за соответствующими грамотами, подтверждающими сделку; последовала драка, в коей одержали верх сыновья Иакова, а Исава обезглавил одним ударом немой из колена Данова; затем тело Исава его сыновья унесли для погребения на гору Сеир, а голову его Иосиф похоронил в Хевроне.

Отсутствие у Мелхиседека отца понятно, но почему у него не должно быть матери? Может быть, это объяснят истории Моисея, Ллеу Ллау, Ромула и Зевса Критского. Всех их отбирают у матери тотчас после рождения, поэтому, в сущности, у них нет матери; обыкновенно их вскармливает коза, волчица или свинья, после чего о них начинают заботиться наставники. Это ситуация характеризует переход от матриархата к патриархату. В элевсинских мистериях божественного младенца предъявляли верующим пастухи, а не мать или кормилица.

Седьмая и восьмая строфы «Поэмы обо всем на свете» производят самое странное впечатление:

Дважды пять, десять и восемь

Родила она и приняла сама у себя,

Разрешилась от бремени плодом

Мужчины и женщины.

А однажды, не таясь,

Разрешилась она Авелем

И Каином, убийцей,

До того неизвестным миру.

Я полагаю, это означает, что Ева родила двадцать восемь детей, сама принимая у себя роды, потом Каина и Авеля, а потом… Из текста поэмы изъяли одно четверостишие, явно содержащее Сетову ересь, хорошо известную модификацию синкретической теории климентиан, согласно которой Сета следует считать предшествующей инкарнацией Иисуса[179]. Следует напомнить, что Рея названа в загадке «Поэмы Талиесина» одновременно матерью Зевса Критского и матерью Ромула. По легенде, она родила нескольких детей, которых пожрал ее возлюбленный Сатурн, пока не произвела на свет Зевса; Зевс избежал злой участи и отомстил Сатурну за смерть братьев, оскопив его. Гвион намекает, что Ева, отождествляемая им с Реей, родила в общей сложности тридцать детей, а потом божественного младенца Сета. Число ее детей равняется тридцати, несомненно, потому, что «царство Сатурна» длилось тридцать дней и достигало апогея на празднестве середины зимы, которое впоследствии превратилось в Рождество или Святки. Буква R (названная «Riuben», или «Rhea», или «Reu» в алфавите Бойбел-Лот и «Ruis» в алфавите Бет-Луш-Нион) отводится последнему месяцу года. Таким образом, царствование Сатурна соответствует христианскому Рождественскому посту, предшествующему рождению Божественного Младенца. Сэр Джеймс Фрэзер приводит детальное описание этого тридцатидневного периода в «Золотой ветви», излагая житие мученика IV в. святого Дасия. Климентиане отвергли принятую официальной Церковью историю грехопадения, как унижающую достоинство Адама и Евы, и Гвион в своей поэме возлагает вину за их изгнание из рая исключительно на Сатану.

«Двенадцать юношей, четверо из них – ангелы» (то есть благовествователи) – это явно двенадцать колен Израилевых, по четырем из коих – колену Иосифа, колену Симеона, колену Иуды и колену Левия (Матфея) – были названы канонические Евангелия древнего варианта Нового Завета. Не исключено также, что они символизируют двенадцать знаков зодиака в синкретической доктрине климентиан.

Строфа

В Вавилонской башне

Соломон обрел

Всю мудрость

Земли Азиатской —

требует тщательного разъяснения. Вавилонские иудеи полагали, что «смешение языков после падения Вавилона» – это разрушение знаменитого зиккурата, или вавилонских «висячих садов». Однако строительство зиккурата, в отличие от башни, было завершено. Скорее всего, этот миф берет начало в «смешении языков», которое произошло в начале второго тысячелетия до н. э., когда индоевропейские племена завоевали Библ – столицу «людей моря», испытавшую сильное влияние Египта. Несомненно, «смешение языков» в Вавилоне наблюдалось, однако оно произошло не вследствие внезапной катастрофы, да и собеседники, в конце концов, могли общаться на официальном ассирийском языке. Я не знаю, точно ли жители Библа начали возведение огромного храма и не успели его завершить, когда город штурмом взяли войска неприятеля. Однако, если это так, столь крупную неудачу естественно было приписать божественной зависти к подобному новшеству.

Более того, Азией звали супругу Иапета (выступающего в Книге Бытия как Иафет, сын Ноя), родившую ему «пеласгов» Атласа и Прометея; таким образом, «земля Азиатская» в строфах шестой и двадцать четвертой – это Восточное Средиземноморье, хотя точнее было бы сказать «юг Малой Азии». Царь Соломон, правивший спустя тысячу лет после первого падения Библа (за это время его несколько раз разоряли и вновь возрождали), возможно, постиг религиозные тайны и обрел высокую ученость именно в Библе, по-древнееврейски Гебале, так как именно жители Библа помогали ему строить Храм. Об этом упоминается в Третьей книге Царств (5: 18), хотя в авторизованной версии Библии короля Якова обозначение «уроженцы Гебала» неправильно переведено как «каменотесы»[180]:

«Обтесывали же их [камни] работники Соломоновы и работники Хирамовы и гивлитяне и приготовляли деревья и камни для строительства дома».

«Гебал» означает «горная вершина». Мудрость Библа (от названия этого города образовано греческое слово «книга» и английское «Bible», «Библия») Иезекииль, пророк, которому ессеи, по-видимому, были обязаны более прочих, сравнивает с мудростью Хирама Тирского (Иез. 27: 8–9); Тир в древности был центром торговли с Критом. Соломон, конечно же, возвел свой храм в эгейском стиле, и он весьма напоминал храм Великой богини в Гиераполе, описанный Лукианом в «De Dea Syria»[181]. Неподалеку от Библа находилась колония данайцев, основанная в XIV в. до н. э.

Не исключено, что, хотя халевиты толковали имя Адам как семитское слово «едом» («красный»), изначально героем Хеврона был данайский Адамос (Adamos), или Адамас (Adamas), или Адамастос (Adamastos), «Непобедимый» или «Беспощадный», каковым эпитетом Гомер наделяет Аида, заимствуя это определение у его матери, богини Смерти.

Глава десятая

Алфавит деревьев (1)

Впервые я обнаружил алфавит Бет-Луш-Нион в «Огигии» Родерика О’Флаерти; вместе с алфавитом Бойбел-Лот О’Флаерти приводит его в качестве подлинного реликта друидических верований, в течение столетий передававшегося из уст в уста. В конце концов «древесный алфавит» якобы стали использовать только для гадания. Он состоит из пяти гласных букв и тринадцати согласных. Каждая буква носит название дерева или кустарника, которое с этой буквы начинается:

Наименования букв в современном ирландском алфавите тоже заимствованы из мира флоры, и большинство из них соответствуют указанным О’Флаерти, хотя буква T стала утесником, O – ракитником, A – вязом.

Я почти тотчас заметил, что согласные этого алфавита образуют календарь годичной дендрологической магии и что все упомянутые в нем деревья играют важную роль в европейском фольклоре.

B – Beth (Береза)

Первое дерево ряда – самораспространяющаяся береза. Березовыми ветвями, соблюдая старинный обычай, по всей Европе отмечают границы земельных участков во время молебственных дней и праздника Вознесения, секут преступников, а прежде секли еще и безумцев с целью изгнать из них злых духов. Гвион, упоминая в «Битве деревьев» о том, что «береза на бой / Явилась последней», имеет в виду, что березовые ветви приобретают прочность только к концу года (подобным же образом он описывает иву и рябину, также используемые в магических обрядах). Кроме того, березовыми розгами изгоняют дух уходящего года. На церемонии вступления в должность консулов, которая выпадала опять-таки на конец года, сопровождавшие их ликторы несли пучки березовых розог. На каждого консула приходилось по двенадцать ликторов, и, таким образом, вся группа состояла из тринадцати участников церемонии. Береза – древо начала, почина, начинания. В самом деле, это дерево первым в лесу (за исключением таинственной ольхи) покрывается листьями (в Англии это происходит примерно первого апреля, в начале финансового года), а в Скандинавии ее распускающиеся листья знаменуют начало сельскохозяйственного года, так как при их появлении крестьяне приступают к севу яровой пшеницы. Первый месяц начинается непосредственно после зимнего солнцестояния, когда день, достигнув минимальной продолжительности, вновь начинает прибывать.

Поскольку в алфавите тринадцать согласных, логично считать древесный месяц, в соответствии с британским общим правом, лунным месяцем из двадцати восьми дней, которому дал определение Блэкстоун. Как я указывал выше, в солярном году таких месяцев тринадцать плюс еще один день. Цезарь и Плиний отмечали, что друидический год исчислялся по лунным месяцам, но ни один из них не уточняет, какова была продолжительность лунного месяца друидов, и нет никаких доказательств, что это была лунация, длившаяся примерно двадцать девять с половиной дней, каковых на год выпадает двенадцать, да еще остается десять и три четверти дня неприкаянных. Дело в том, что календарь из Колиньи I в. до н. э., исчисляющийся по лунным месяцам, больше не считается друидическим. Он выгравирован римскими буквами на медной табличке и ныне рассматривается как свидетельство романизации религии, исповедовавшейся местным населением в ранний имперский период. Более того, из двадцати восьми дней истинный лунный месяц состоит не только в астрономическом смысле, то есть в смысле обращения Луны вокруг Земли за двадцать восемь дней, но и в мистическом, если учитывать, что Луна, будучи женским божеством, имеет нормальный женский менструальный цикл из двадцати восьми дней[182] (слово «менструация» («menstruation») родственно слову «луна» («moon»))[183]. Календарь из Колиньи, возможно, появился в Британии вместе с легионерами Клавдия, а, по словам Т. Гвинн Джонса, память о дополнительных календарных днях до сих пор жива в валлийском фольклоре. Однако тот факт, что в древнейших мифах Ирландии и Уэльса постоянно используется формула «год и один день», позволяет предположить, что календарь, соответствующий алфавиту Бет-Луш-Нион, включал в себя триста шестьдесят четыре дня плюс один. Поэтому мы можем утверждать, что березовый месяц длился с двадцать четвертого декабря по двадцатое января.

L–Luis (Рябина)

Второе дерево – это рябина, «древо жизни». В древности из ее гибких ветвей сплетали круглые каркасы, обтягивали их шкурами только что освежеванных быков, и друиды погружались на получившихся круглых ложах в вещий сон – таков был последний мыслимый способ вопрошать демонов в надежде получить у них чаемый ответ. Отсюда ирландская поговорка «Отправляться на прутья познания» («To go on the wattles of knowledge»), означающая «предпринять все усилия, чтобы узнать что-либо». Кроме того, рябину чрезвычайно широко используют в Британии, дабы защититься от удара молнии и злых козней ведьм: например, околдованную лошадь можно было усмирить только рябиновым хлыстом. В Древней Ирландии друиды противоборствующих войск зажигали костры из рябиновых дров и произносили над ними заклинания, дабы привлечь духов на свою сторону. В ирландской легенде о Фраоте ягоды волшебной рябины, которые стерег дракон, насыщали не менее девяти обильных пиршеств, исцеляли раненых и прибавляли отведавшему их человеку год жизни. В легенде о Диармайде и Грайнне ягоды рябины, вместе с яблоком и «красным орехом» (разновидностью каштана), описываются как пища богов. Эпитет «пища богов» наводит на мысль, что табу, запрещавшее простолюдинам вкушать что-либо красное, стало результатом расширительного толкования табу на вкушение красных мухоморов, поскольку именно мухоморы, согласно процитированной Нероном греческой пословице, слыли «пищей богов». В Древней Греции любые яства красного цвета, как то: омара, копченую свиную грудинку, морского окуня, крабов и креветки, алые ягоды и плоды – разрешалось вкушать только во время погребальных трапез. (В бронзовом веке красный в Греции и Британии считался цветом смерти, а в мегалитических захоронениях и в горах Преселли, и на равнине Солсбери была обнаружена красная охра.) Рябина воскрешала, рябина возвращала к жизни. Ее ботаническое название Fraxinus (или Pyrus) aucuparia дает представление о том, что ее использовали для гадания. Еще одно ее наименование – «ведьма»; с помощью вырезанной из рябины раздвоенной лозы некогда искали металлы рудознатцы. Поскольку рябина обладала способностью возвращать к жизни, то могла применяться и с противоположной целью. В Ирландии эпохи Туата Де Дананн тело умершего иногда пронзали рябиновым колом, дабы помешать его духу смущать покой живых, а в саге о Кухулине три ведьмы проткнули заостренными рябиновыми колышками пса, священное животное Кухулина, дабы навлечь на того гибель.

Использование рябины в пророческих ритуалах объясняет странное существование больших рябиновых рощ на острове Рюген и других островах Балтийского моря, которые прославились своим янтарем и в прошлом служили вещими святилищами, а также отмечавшееся Джоном Лайтфутом[184] в труде «Flora Scotica»[185] 1777 г. частое соседство рябины и древних каменных кругов. Второй месяц длится с двадцать первого января по семнадцатое февраля. Важный кельтский праздник Сретения приходился как раз на середину этого месяца (второе февраля). Он отмечал пробуждение жизни и был первым из четырех «вершин четвертей года», когда ведьмы Британии слетались на шабаш: остальными были Вальпургиева ночь, праздник урожая (второе августа) и канун Дня Всех Святых (тридцать первое октября), когда год умирал. Эти дни соответствуют четырем великим праздникам костров, о которых в X в. писал Кормак, архиепископ Кешэлский. В Ирландии и Северной Шотландии на второе февраля очень изящно приходится праздник святой Бригиты, некогда почитавшейся как Белая богиня, пробуждающая к жизни триединая муза. О связи рябины с одним из праздников костров, Сретением, свидетельствует включенное в состав «Баллимоутской книги» огамическое стихотворение Моранна Макманна. Поэтическим эпитетом рябины в нем выступает «Свет очей», дословно «Luisiu», «пламя».

N – Nion (Ясень)

Третье дерево – ясень. В Греции ясень был посвящен Посейдону, второму богу ахейского триединства, а мелийские нимфы (мелиады), духи ясеня, пользовались большим почетом; согласно Гесиоду, они появились на свет из крови Урана, оскопленного Кроносом. Древо Торту, древо Дати и раскидистое древо Уснеха, три из пяти магических древес Ирландии, обрушение которых в 665 г. н. э. символизировало победу христианства над язычеством, были ясенями. Потомок священного древа из Кривны, еще один ясень, по-прежнему рос в Киллуре в XIX в.; его древесина служила оберегом от смерти в водной стихии, и потому ирландцы, эмигрировавшие после Великого голода в Америку, по кусочкам увозили ее с собой. В британском фольклоре ясень – древо возрождения; Гилберт Уайт в своей «Истории Селборна»[186] описывает, как в старину нагих детей перед рассветом передавали с рук на руки сквозь ствол расщепленного ясеня с подстриженной вершиной, дабы исцелить от грыжи. Этот обычай сохранялся в отдаленных местностях Англии до 1830 г. Украшенный спиралями друидический жезл из недавно обнаруженного на острове Англси клада начала I в. н. э. выточен из ясеня. Великий ясень Иггдрасиль, посвященный Водену, или Вотану, или Одину, или Гвиону, уже упоминался в контексте «Битвы деревьев»; Одину он служил скакуном. Однако Один захватил священное дерево у триединой богини, трех вещих норн, которые, согласно скандинавской легенде, вершили под ним суд. Когда ахейцы научились плавать по морю, Посейдон, сохранив власть над лошадьми, стал и богом мореплавателей; подобный путь прошел и Один. В Древнем Уэльсе и в Ирландии все весла и сиденья кораклов, а также рукояти лошадиных кнутов изготавливались из ясеня: впрочем, последние могли вытачиваться из смертоносного тиса. Жестокость ясеня, упомянутая Гвионом, заключается в том, что его тень вредна травам и зерновым; напротив, в тени ольхи травы и злаки прекрасно произрастают. Да и в руническом алфавите Одина все буквы сплетены из ясеневых ветвей, поскольку корни ясеня душат корни других лесных деревьев. Ясень – дерево, символизирующее власть над морем, или власть водной стихии, а один из эпитетов Одина, «Иггр», от которого образовано слово «Иггдрасиль», явно связан с греческим «hygra» – «море» (дословно «влажная стихия»). Третий месяц – месяц наводнений, половодий и проливных дождей, он длится с восемнадцатого февраля по семнадцатое марта. В первые три месяца года ночи длиннее дней, а солнце, по преданию, все еще находится под властью ночи. По этой причине тирренцы не включали их в священный год.

F – Fearn (Ольха)

Четвертое дерево – ольха, дерево Брана. В битве деревьев ольха сражалась в первых рядах; это иносказательно указывает на высокое положение буквы F, одной из первых пяти согласных в алфавитах Бет-Луш-Нион и Бойбел-Лот, а в ирландской «Песне о лесных деревьях», написанной оссиановой ритмизованной прозой, ольха изображается как «истинная ведьма – воительница лесов, дерево, неудержимо рвущееся в бой»[187]. Хотя, подобно иве, тополю и каштану, на растопку она не годится, ее весьма ценят углежоги, так как из нее получается лучший уголь. Связь ольхи с огнем прослеживается в «Повести о Бранвен», где Гверна («Ольху»), сына сестры Брана, сжигают на костре, а в сельской Ирландии срубить священную ольху означает совершить жестоко караемое преступление: у преступника могут сжечь дом. Кроме того, ольха легко противостоит воде. Ее слегка клейкие листья лучше сопротивляются зимним дождям, чем листья других деревьев, а древесина не подвержена гниению и прослужит сколь угодно долго, если пустить ее на водоводы или сваи. Мост Риальто в Венеции, а также некоторые средневековые соборы стоят на ольховых сваях. Римский архитектор Витрувий упоминает, что на болотах Равенны прокладывали ольховые гати.

В этом смысле связь Брана с ольхой хорошо заметна в эпизоде «Повести о Бранвен», где свинопасы (вещие жрецы) короля Матолуха Ирландского видят в море лес и не в силах понять, что же это такое. Бранвен объявляет им, что это корабли Брана Благословенного пришли к берегам Уэльса отомстить за нее. Когда корабли бросают якорь в открытом море, Бран по мелководью переходит на берег, перенося на сушу оружие и войско; после этого он наводит мост через реку Линон, улегшись поперек реки и повелев положить сверху деревянный настил: реку не спасло даже колдовское заклятие. Иными словами, на ольховых сваях построили причал, а потом мост. О Бране ходила поговорка: «Его не вместит ни один дом». Загадку «Что не вместить ни одному дому?» решить очень просто: сваи, на которых этот дом стоит, ибо первые дома в Европе строились на ольховых сваях по берегам озер. С одной стороны, «поющая голова» Брана представляла собой мумифицированную, изрекающую пророчества голову священного царя; с другой стороны, это была «голова» ольхи, то есть верхняя ветвь. Из свежесрезанных ветвей ольхи выходят неплохие свистульки, а по словам моего друга Риккардо Сикре-и-Серда, мальчишки в пиренейской Серданье распевают старинную песенку:

Бернг, Бернг, а ну сбрасывай кожу,

Выходи посвистеть, —

когда ивовым колышком выбивают сердцевину ольховой ветки, чтобы, не повреждая, снять кору. «Бернг» (или «Вернг» на мальоркском диалекте родственного испанскому каталанского) – это опять-таки Бран. Бернга призывают, следуя велению Ивовой богини. Кору ольхи снимают не ольховым, а ивовым колышком, и это наводит на мысль, что некогда в такие свистульки дули ведьмы, чтобы вызвать ветры разрушительной силы, особенно северные. Однако дудочки с несколькими отверстиями можно сделать так же, как свистульки, а поющую голову Брана в этом смысле можно считать ольховой свирелью. В Харлехе, где голова пела на протяжении семи лет, есть мельничный ручей, текущий мимо утеса, на котором расположен Харлехский замок, и это место хорошо подходит для священной ольховой рощи. Нельзя исключать, что легенда о том, как Аполлон содрал кожу с флейтиста Марсия, хранит память об изготовлении свирелей, для которых с древесины снимают кору.

Кроме того, в Ирландии из ольхи делались подойники и другая посуда для молока; отсюда поэтическое наименование ольхи в «Баллимоутской книге»: «Comet lachta» – «стерегущая молоко». Эта связь Брана – Кроноса с Реей – Ио, белой лунной коровой, очень важна. В Ирландии Ио нарекли «Glas Gabhnach» («Дойная Яловица»), потому что, хотя из ее вымени текли реки молока, она ни разу не отелилась. Карлик-кузнец Гавида, наделенный способностью летать, похитил ее в Испании; за день она обежала всю Ирландию, а стерегли ее семь сыновей Гавиды (возможно, символизировавших семь дней недели); в ее честь был назван Млечный Путь («Bothar-bó-finné», «Тропа Белой Коровы»). Согласно «Трудам Великой академии бардов», она была убита Гуйре по требованию жены Шенхана Торпишта, а согласно «Истории Ирландии» Китинга, в 528 г. отомщена. Диармайд, король всей Ирландии, погиб от руки своего старшего сына: тот отомстил ему за убийство другой священной коровы.

Связь Брана с Западным океаном доказывает название самого западного холма в Британии, Каер-Бран, возвышающегося над мысом Лендс-Энд[188].

Ольха редко появляется в греческих и римских мифах, поскольку как вещее древо ее, видимо, сменил дельфийский лавр. Однако в «Одиссее» и «Энеиде» содержатся два интересных упоминания об ольхе. В «Одиссее» ольха – первое из трех поименованных деревьев возрождения (два другие – белый тополь и кипарис) в лесу, скрывавшем вход в пещеру волшебницы Калипсо, дочери Атласа, на ее элизийском острове Огигия; в лесу гнездились шумные поморники, которые в Британии посвящены Брану, соколы и совы. Это объясняет вариант метаморфозы сестер солярного героя Фаэтона, предложенный Вергилием в «Энеиде»: он утверждает, что, оплакивая погибшего брата, они превратились не в тополиную, как говорили Еврипид и Аполлоний Родосский, а в ольховую рощу на берегах реки По, очевидно на другом элизийском островке. Принято считать, что греческое слово «ольха», «clēthra», происходит от «cleio» («я закрываю», «я утаиваю»). По-видимому, это означает, что ольховые рощи скрывали героя на острове вещей пророчицы, обрамляя его берега плотным кольцом. Пожалуй, острова вещих святилищ поначалу были речными, а не морскими.

Ольху превозносили и превозносят за то, что из нее можно получить три прочных красителя: красный из коры, зеленый из цветов и коричневый из ветвей, символизирующих соответственно стихии огня, воды и земли. В «Глоссарии Кормака» Х в., дающем толкование устаревших слов, ольха названа «ro-eim», а к этому обозначению предлагается глосса «окрашивающая лицо в красный цвет». Отсюда можно сделать вывод, что «отмеченные пурпуром» герои валлийских триад, то есть священные цари, были адептами ольхового культа Брана. Ольха слывет священной еще и потому, что, когда ее рубят, ее древесина, поначалу белая, приобретает красный оттенок, словно истекая человеческой кровью. Зеленый цвет ассоциируется в британском фольклоре с одеяниями фэйри: если рассматривать фэйри как потомков побежденных древних племен, вынужденных укрыться в холмах и лесах, зеленый цвет одежды можно считать неким камуфляжем – в Средневековье его носили также лесники и разбойники. По-видимому, ольха использовалась в качестве красителя издавна. Но главным образом она – древо огня, способного спасти землю от воды, а ольховая ветвь, по которой узнают Брана в «Битве деревьев», – знак воскресения: ее почки расположены по спирали. Спираль – символ еще допотопный: древнейшие шумерские святилища – это «дома для призраков», подобные тем, что существуют в Уганде, а обрамляют их столбы с выточенными спиралями.

Четвертый месяц длится с восемнадцатого марта, когда впервые расцветает ольха, до четырнадцатого апреля и знаменует воцарение весеннего солнца, осушающего землю после зимних дождей и наводнений. На него выпадает весеннее равноденствие, после которого дни становятся длиннее ночей, а солнце вступает в фазу зрелой мужественности. Если можно поэтически сравнить ясеневые деревья с веслами и сиденьями коракла, на котором дух года переправляется по водам Потопа на сушу, то ольховые деревья можно уподобить сваям, возносящим его дом над водами Потопа. Фёрн (Fearn, Бран) в греческой мифологии предстает царем Форонеем, правителем Пелопоннеса, которому поклонялись в Аргосе – по преданию, им основанном. Согласно Гелланику Митиленскому, ученому современнику Геродота, Фороней – отец Пеласга, Иаса и Агенора, разделивших царство после его смерти; иными словами, культ Форонея в Аргосе уходит корнями в незапамятную древность. Павсаний, нарочно ездивший в Аргос для получения достоверных сведений, пишет, что Фороней был супругом Кердо (ипостаси Белой богини – музы), а родителями его были речной бог Инах и нимфа Мелия («Ясеневая»). Поскольку ольха в календаре деревьев приходит на смену ясеню и растет по берегам рек, это вполне разумная родословная. Павсаний ставит точку в отождествлении Форонея с Фёрном, отвергая легенду о Прометее и делая Форонея открывателем огня. Гигин указывает, что имя его матери было Аргея («Ослепительно-белая»), то есть опять-таки Белая богиня. Поэтому Фороней, как и Бран и прочие священные цари, был рожден Белой богиней, сочетался браком с Белой богиней и был приготовлен для погребения Белой богиней. Его тело обмыла и уложила на погребальное ложе богиня смерти Гера Аргея, которой он, по преданию, первым учредил жертвоприношения. В таком случае Фороней – это Ференей, бог Весны, в честь которого совершались ежегодные жертвоприношения на горе Кроний в Олимпии в весеннее равноденствие[189]. Его поющая голова напоминает поющую голову Орфея, имя которого, возможно, представляет собою сокращенное «Orphruoeis», «растущий на берегу реки», то есть «ольха».

В некоторых областях Средиземноморья вместо ольхи, по-видимому, использовался кизил или дёрен. Их латинское название «cornus» происходит от «corax», посвященной Сатурну или Брану «вороны», которая кормится их красными «вишнями», подобно тому как у Гомера ими кормились свиньи Кирки. Овидий объединяет их с дубом, съедобными желудями которого люди питались во времена Сатурна. Как и из ольхи, из кизила получают красную краску. Кизил почитали священным в Риме, ибо дротик с кизиловым древком, брошенный Ромулом, указал место, где надлежало основать город. Кизилу или дёрену также уместно посвящать этот месяц, поскольку они покрываются белыми цветами к середине марта.

S – Saille (Ива)

Пятое дерево – ива. В Греции оно было посвящено Гекате, Кирке, Гере и Персефоне, то есть воплощениям триединой богини Луны, связанным со смертью, и весьма почиталось ведьмами. Как лапидарно выражается Калпепер в «Совершенном травнике»[190]: «Она принадлежит луне». В Северной Европе ива столь прочно ассоциируется с ведьмами, что именно от древнего слова «willow» («ива») образованы слова «witch» («ведьма») и «wicked» («злобный, порочный»). От слова «willow» происходит и слово «wicker» («прутья для плетения, лоза, ивняк»). В сельской Англии ведьмина метла до сих пор делается из ясеневой ручки и березовых ветвей, стягиваемых ивняком: из березовых ветвей – потому, что при изгнании злых духов некоторые из них запутались в березовых прутьях, из ясеня – потому, что он уберегает от смерти в воде, а ведьм можно было лишить колдовской силы, столкнув с метлы и бросив в реку, из ивняка – в честь Гекаты. Человеческие жертвы, в полнолуние приносимые друидами, помещались в ивовые корзины, а кремневым наконечникам стрел, погребальным дарам, придавалась форма ивового листа. Ива (по-гречески «helice», по латыни «salix») дала название Геликону, пристанищу девяти муз, жриц оргиастического культа богини Луны. Весьма вероятно, что изначально предводителем муз считался не Аполлон, а Посейдон, подобно тому как изначально именно он был стражем Дельфийского оракула; не случайно одна роща на горе Геликон была посвящена ему еще в классические времена. Согласно Плинию, у входа в критскую пещеру, где родился Зевс, росла ива, а судя по ряду монет, обнаруженных в критском городе Гортине, А. Б. Кук в своем труде «Зевс»[191] делает вывод о том, что Европа, изображенная на этих монетах сидящей на ивовом дереве, с плетеной ивовой корзинкой в руках и целуемой орлом, это не «Евр-опа», то есть «широколицая», или полная луна, но «Ев-ропа», то есть «повелительница цветущих ив», или Геката, сестра Амалфеи. По-видимому, некогда отвергнутые возлюбленные стали носить веточки ивы на шляпе, дабы отвратить ревность богини Луны[192]. Ива посвящена ей по многим причинам: это дерево, чрезвычайно любящее воду, а богиню Луны принято считать подательницей росы и вообще влаги; кроме того, листья и кора ивы – источник салициловой кислоты, как нельзя лучше помогающей от ревматических болей, по преданию вызываемых колдовством ведьм. Главная оргиастическая птица богини, вертишейка[193] (иначе «змеиная птица» или «подруга кукушки»), – перелетная птица, появляющаяся в Греции весной. Она шипит как змея, лежит, распластавшись, на ветвях деревьев, поднимает хохолок, если ее разозлить, как угодно выгибает шею, откладывает белые яйца, питается муравьями, имеет на перьях отметины в форме буквы V, подобные узору на чешуе вещих змей, почитаемых в Древней Греции, – и всегда гнездится на иве. Более того, ликносы, одновременно корзины и сита, использовавшиеся для отвеивания мякины, плели из ивовых прутьев. Именно в таких ситах-веялках, как признавались Якову I ведьмы из Северного Бервика, они плавали по морю на шабаш. На знаменитой греческой фреске, написанной Полигнотом в Дельфах, Орфей прикасался к ивам в роще Персефоны и обретал мистическое красноречие. Сравните содержащееся в «Песне о лесных деревьях» предостережение: «Не топи печь ивой, это священное дерево поэтов». Ива – колдовское дерево, пятое дерево календаря; пять (V) было числом римской богини луны Минервы. Этот месяц длится с пятнадцатого апреля по двенадцатое мая, и на самую его середину выпадает Майский день, известный своими оргиастическими пиршествами и волшебной майской росой. Нельзя исключать, что, отмечая Вход Господень в Иерусалим[194], переходящий праздник, который обыкновенно выпадает на начало апреля, верующие исконно несли в храм не пальмовые, а ивовые ветви. Так изначально могло праздноваться начало ивового месяца.

H – Uath (Боярышник)

Шестое дерево – боярышник, который обязан одним из своих наименований месяцу маю[195]. Обыкновенно он считается деревом, приносящим несчастье, а название, под которым он упомянут в ирландских «Законах брегонов», – «sceith» – явно происходит от индоевропейского корня «sceath» («sceth»), то есть «вред»; отсюда же и английское слово «scathe» («вред», «ущерб»), и греческое «a-scethes» («невредимый»). В Древней Греции, как и в Британии, этот месяц проходил под знаком старых лохмотьев, которые надлежало носить, не притрагиваясь к новым одеяниям. Об этом гласит пословица «Пока длится май, обноски не бросай», смысл коей – «не надевай новых одежд, пока не истек месяц, приносящий несчастье», а вовсе не в том, что в мае погода в Англии непостоянна. Эта пословица бытует и в Северо-Восточной Испании, где чаще всего продолжительная жара приходит на Пасху. Кроме того, древние греки и бритты воздерживались в этом месяце от сексуальных отношений – вот почему заключать брак в мае считалось дурной приметой. В Греции и Риме в мае полагалось выметать сор из храмов и совершать омовение статуй богов, подготавливая их к празднику летнего солнцестояния. Имя греческой богини Майи, хотя она и изображается в английской поэзии «вечно юной и прекрасной», происходит от слова «maia» («бабушка»), она была злокозненной старой ведьмой, а ее сын Гермес сопровождал души умерших в Аид. На самом деле она была Белой богиней и под именем Кардеи налагала заклятия боярышниковой ветвью. Греки умиротворяли ее во время свадеб (а согласно распространенному поверью, свадьбы богиня ненавидела), зажигая пять факелов из древесины боярышника и осыпая свадебные покои боярышниковым цветом до того, как начнется приносящий несчастье месяц.

Плутарх в «Римских вопросах» интересуется, почему римляне не вступают в брак в мае, и совершенно правильно отвечает: «Не оттого ли, что на этот месяц выпадает величайший обряд очищения?» Он поясняет, что именно в этом месяце куколок, называемых «argeioi» («белые человечки»), бросали в реки, творя жертвоприношение Сатурну. Овидий в «Фастах» говорит о пророчестве по поводу замужества его дочери, которое дала ему жрица Юпитера: «До июньских ид [то есть до середины месяца] да не ожидают счастья женихи и невесты. До тех пор пока мусор, выметенный из храма Весты, желтые воды Тибра не унесут в море, мне воспрещается расчесывать кудри, что обрезала я коротко в знак траура, стричь ногти и надлежит воздерживаться от объятий моего супруга, хотя он и жрец Юпитера. Не спеши. Твоей дочери скорее посчастливится в браке, когда огонь Весты будет гореть на алтаре, прошедшем обряд очищения»[196]. Неблагоприятные дни завершались пятнадцатого июня. В Греции месяц, приносящий несчастье, начинался и заканчивался чуть ранее. Согласно Созомену, церковному историку V в. н. э., на это же время приходились мамврийские празднества, включавшие в себя ярмарку и сопровождавшиеся таким же запретом на новые одеяния и проявления чувственности; целью их было все то же омовение и очищение священных образов.

В валлийской мифологии боярышник принимает образ коварного повелителя великанов, Испададдена Пенкаура, отца Олуэн («Девы Белой Тропы»), еще одного воплощения Белой богини. В «Повести о Кулухе и Олуэн» – Кулух получил такое имя потому, что родился в свином загоне, – великан Испададден чинит всевозможные препятствия браку Кулуха и Олуэн и требует от жениха в качестве свадебного выкупа тринадцать сокровищ, добыть которые совершенно невозможно. Великан жил в замке, охраняемом девятью привратниками и девятью сторожевыми псами: и те и другие символизировали силу заклятия, запрещавшего браки в боярышниковом месяце.

Вырубке древнего боярышника в Ирландии неизменно сопутствуют самые ужасные несчастья. Э. М. Халл в «Фольклоре Британских островов» приводит два подобных случая, которые произошли в XIX в. Виновные навлекли на себя страшную кару судьбы: потеряли весь свой скот, всех детей и все имущество. В работе «Исторически значимые боярышниковые деревья на Британских островах», основанной на обильных документальных материалах, Воэн Корниш[197] пишет о священных боярышниках, которые росли в Древней Ирландии над источниками. Примером может служить «боярышник святого Патрика» в местечке Тинахели, в графстве Уиклоу, где «адепты этого культа четвертого мая приходили к источнику, обходили его кругом с подобающим благочестием, а затем отрывали лоскутки от своих одежд и вешали их на ветви боярышника». Затем он добавляет: «Церемония эта совершается в День святой Моники, однако я не вижу между ними связи». Разумеется, поскольку День святой Моники по новому стилю приходится на пятнадцатое мая по старому стилю, когда-то это был обряд в честь начала боярышникового месяца. Адепты отрывали клочки своих одежд в знак траура и с целью умиротворить боярышник.

В таком случае боярышник – древо насильственно навязываемого целомудрия. Его месяц начинается тринадцатого мая, в разгар его цветения, и заканчивается девятого июня. Однако необходимо отличать аскетический боярышник культа богини Кардеи от более позднего оргиастического боярышника культа богини Флоры. В обрядах в честь Флоры берет начало средневековый английский обычай утром первого мая выезжать в лес за цветущими ветвями боярышника и танцевать вокруг майского дерева[198]. Для многих мужчин цветы боярышника в сильной степени ассоциируются с женской сексуальностью, поэтому в Турции ветвь боярышника считается эротическим символом. Воэн Корниш доказывает, что этот культ Флоры в конце I в. до н. э. принесли на Британские острова белги, участники второго завоевания, и что прославивший Гластонбери колючий куст, который цвел пятого января (на Рождество по старому стилю) и который срубили пуритане во время революции XVII в., был почковой мутацией боярышника. Монахи Гластонберийской обители сохранили его и нашли оправдание обрядам в его честь, а дабы пресечь оргии вокруг боярышника, который обыкновенно расцветает не ранее Майского дня (по старому стилю), сочинили морализаторскую небылицу о посохе Иосифа Аримафейского и о терновом венце.

Вероятно, старый куст, который вырос на месте, где впоследствии возвели собор Святого Давида, был боярышником оргиастического культа; его существование могло бы объяснить таинственное безотчее рождение святого Давида.

D – Duir (Дуб)

Седьмое дерево – дуб, дерево Зевса, Юпитера, Геракла, Дагды (главы древнеирландского пантеона), Тора и всех богов-громовержцев, Иеговы (настолько, насколько он был «Эль» – «Богом», являвшим себя пророкам), а также Аллаха. Нет нужды распространяться о королевском достоинстве дуба: большинство читателей знакомы с размышлениями сэра Джеймса Фрэзера о приносимом в жертву в середине лета Немийском царе дубовой рощи[199], изложенными в труде «Золотая ветвь». Костры середины лета всегда разводят на дубовых поленьях, священный огонь в римском храме Весты всегда питали дубом, а трением добывали огонь всегда из дубового бревна. Говоря в поэме «Битва деревьев» о дубе «Повсюду зовется / Он „стражем ворот“», Гвион имеет в виду, что двери обычно изготавливаются из дуба, самого прочного и крепкого дерева, и что «Duir», обозначение дуба в алфавите Бет-Луш-Нион, во многих европейских языках означает «дверь», причем и древнеирландское «dorus», и латинское «foris», и греческое «thura», и германское «Tür» происходят от санскритского «Dwr», и что еврейская буква «Daleth» (D) тоже означает «дверь», а первоначально в этом слове вместо l употреблялась r. Середина лета – пора цветения дуба, дерева стойкости и торжества, которое, как и ясень, «привлекает молнию». По преданию, его корни уходят столь же глубоко в землю, сколь ветви простираются в небеса (об этом упоминает Вергилий), и потому дуб можно считать эмблематическим изображением бога, закон коего распространяется и на Небеса, и на подземный мир. Некогда и бог ясеня Посейдон, и бог дуба Зевс были вооружены перунами; однако, после того как ахейцы победили эолийцев, перун Посейдона превратили в трезубец или острогу, а исключительное право низвергать перун на непокорных получил Зевс. Высказывались предположения, что дубовые оракулы были принесены в Грецию ахейцами: поначалу они, как и франки, испрашивали пророчества у буков, но, не обнаружив их в Греции, поклялись в верности ближайшему подобию бука – дубу со съедобными желудями, который они нарекли «phegos», то есть тем же словом, каковым римляне именовали бук, «fagus». В любом случае вещий дуб в Додоне был «fegos», а не «drus», а вещий корабль Арго, согласно Аполлонию Родосскому, был построен из его древесины. Однако более вероятно, что дубовый оракул Додоны существовал задолго до вторжения в Грецию ахейцев и что прав был Геродот, когда, ссылаясь на египетских жрецов, утверждал, что культ Зевса – Аммона в Ливийской пустыне и культ Зевса Додонского, атрибутами которых выступают черный голубь и вещий дуб, – ровесники. Флиндерс Питри выдвинул гипотезу, что между Ливией и материковой Грецией существовал священный союз, основанный, возможно, в начале третьего тысячелетия до н. э. Дубу-Аммону поклонялось племя гарамантов; греки знали, что их прародитель Гарамант был «первым человеком на земле». Зевс – Аммон был неким подобием Геракла с головой барана, напоминавшим бараноголового Осириса и Амона-Ра, солярное божество с головой барана, особо почитаемое в египетских Фивах, откуда, если верить Геродоту, вылетели черные голубки в Ливию и в Додону.

Этот месяц, названный по имени бога дуба Юпитера, начинается десятого июня и заканчивается седьмого июля. На середину его выпадает Иванов день, четырнадцатое июня, когда царя дубовой рощи приносят в жертву, сжигая заживо на ритуальном костре. Кельтский год был разделен пополам, вторая его половина начиналась в июле – очевидно, после недельных поминок или погребального пира в честь царя дубовой рощи.

Сэр Джеймс Фрэзер, подобно Гвиону, указал на сходство слова «дверь» во всех индоевропейских языках и подчеркнул, что Янус – «крепкий страж ворот», с двумя ликами, обращенными и в прошлое, и в будущее. Однако, как обычно, Фрэзер не доводит мысль до логического завершения. «Дур» («Duir»), бог месяца дуба, взирает в прошлое и в грядущее, ибо воцарился на границе двух половин года, а это позволяет отождествить его с богом дубов Гераклом, который после смерти стал привратником на Олимпе. Кроме того, его, вероятно, можно отождествить с бриттским богом Лиром, или Ллудом, или Нуаду, богом моря, то есть богом племен мореплавателей бронзового века, который стал отцом Крейддилад (Корделии), ипостаси Белой богини, так как, согласно Гальфриду Монмутскому, гробница Лира (Леира) в Лейстере располагалась в подземелье, посвященном Янусу. Гальфрид пишет:

«А Кордейла, дочь Леира, взяв в свои руки бразды правления, погребла отца в подземелье, которое приказала соорудить под рекой Сорой, в городе Легецестрия. Это подземелье было посвящено двуликому Янусу. Все городские ремесленники приступили к работам над этим сооружением, которое было завершено лишь по прошествии года, накануне торжеств в честь упомянутого божества»[200].

Поскольку Лир был доримским божеством, это означает, что он был двуликим, подобно Янусу, и покровительствовал наступающему году; однако кельтский год начинался летом, а не зимой. Гальфрид не указывает, когда именно проходила траурная церемония, но изначально, видимо, она выпадала на конец июня.

Старинные «ярмарки работников»[201], приуроченные в сельской Англии к престольным праздникам, проводились в разное время, с марта по октябрь, в зависимости от дня почитания того или иного местного святого. («Ярмарка в Бенбери – пора косить райграс и клевер, ярмарка в Ренбери – пора собирать ранние яблоки» – так гласит «Словарь английских диалектов»). Однако изначально все они, видимо, были приурочены к празднику урожая, первому августа, то есть приходились на период между сенокосом и жатвой. То, что «Wakes»[202], «ярмарки работников в престольные дни», одновременно представляли собой «траурные церемонии по покойному королю», будет доказано в главе семнадцатой. «Lughomass», англо-саксонский вариант слова «Lammas» («праздник урожая»), то есть «месса по покойному богу Лугу, или Ллеу», таит в себе форму «hlaf-mass», «хлебная месса», отсылающую к празднику жатвы и убийству царя зерна.

Гальфрид Монмутский в заключительном фрагменте пророчества, произнесенного Мерлином перед языческим правителем Вортигерном, на мой взгляд, говорит о Лире в образе Януса:

«После сего не будет более жрецов у Януса. Дверь его затворится, и очертания ее навеки сокроются в трещинах Ариадны»[203].

Иными словами, древнюю религию друидов, основанную на культе дуба, сметет христианство, а бог Лир (дверь) будет томиться, забытый, в Замке Арианрод, то есть в созвездии Короны Северного Ветра.

Это поможет нам понять отношения, установившиеся в Риме между Янусом и Белой богиней Кардеей, упомянутой в четвертой главе под именем богини Дверных Петель и заимствованной римлянами у города Альба-Лонга. Она была петлей, на которой висел год-дверь – древний год латинян, а не этрусков, – и эта ее важная миссия засвидетельствована в прилагательном «cardinalis»: от него происходит английское выражение «of cardinal importance», то есть «исключительно важный». Кроме того, прилагательное «cardinal» употребляется в английском языке применительно к четырем основным ветрам, дующим соответственно с севера, юга, запада и востока, ибо до классической эпохи ветры считались слугами Великой богини и никто, кроме нее, не смел им повелевать. В своей ипостаси Кардеи она властвовала над небесной осью за спиной у северного ветра, на которой, согласно трактату «О сельском хозяйстве» Варрона[204], вращается жернов Вселенной. Подобная идея лежит и в основе древнескандинавской космогонии: в «Младшей Эдде» указывается, что холодной полярной ночью гигантский жернов Гротти вращают великанши Фенья и Менья, которые олицетворяют две взаимодополняющие ипостаси Белой богини – созидательницы и разрушительницы. В остальных произведениях скандинавской мифологии богиня предстает в девяти образах: космический мельничный жернов вращали также девять великанш – матерей героя Рига, то есть Хеймдалля, прародителя сословий в Скандинавии. Изначально Янус, возможно, не был двуликим: он мог лишь позаимствовать эту особенность у самой богини, которую во время карменталий – празднеств в честь Карменты – участники религиозных обрядов величали «Поствортой» и «Антевортой», то есть «вглядывающейся в прошлое и в грядущее». Впрочем, Янус, с длинными кудрями и с крыльями, изображен на статере из Малла, критской колонии в Киликии. Исследователи отождествляют это изображение с солярным героем Талосом, а на реверсе монеты представлена бычья голова. На сходных монетах, относящихся к концу V в. до н. э., он держит в руке диск, из которого исходят восемь лучей, а над его двуликой главой возносится спираль бессмертия.

Наконец, я могу завершить здесь свои размышления о Замке Арианрод и о «недвижимо вращающихся трех стихиях, сменяющих друг друга». Священного царя дуба убивали в ходе ритуального жертвоприношения в середине лета, после чего он переносился под власть Белой богини в созвездие Короны Северного Ветра (Corona Borealis), которое в это время как раз опускалось за горизонт Северного полушария. Однако, судя по песне, приписываемой Аполлонием Родосским Орфею, Царица Вселенского Круга Эвринома, или же Кардея, была тождественна Рее Критской; таким образом, Рея жила не только на Млечном Пути, но и вращалась на мельничном валу, не совершая движения, «недвижимо». Это позволяет предположить, что, согласно более поздним мифологическим свидетельствам, священный царь отправлялся служить ей не в Замке, а на Мельнице, подобно тому как ослепленный и лишившийся силы Самсон вращал мельничный жернов в темнице Далилы.

Еще одно имя Мельничной богини – Артемида Каллиста (или Каллисто), «прекраснейшая», которой в Аркадии была посвящена медведица. В Афинах, на празднестве Артемиды Бравронии, две девочки, десяти и пяти лет, облаченные в шафранно-желтые хитоны в честь луны, исполняли роль священных медведиц. Большой Медведицей и Малой Медведицей до сих пор именуются созвездия, вращающие мельничный жернов Вселенной. По-гречески Большая Медведица Каллисто называлась также Геликой: это означает одновременно и «вращающая», и «ивовая ветвь», в знак того, что ива была посвящена той же богине.

В конце главы шестой, в контексте поэмы Гвиона, обсуждались свидетельства того, что культ дуба пришел в Британию из Прибалтики в 1600–1400 гг. до н. э. Они позволяют предположить, что алфавит Бет-Луш-Нион, главное дерево которого – Duir (дуб), до 1600 г. до н. э. мог пребывать лишь в зачаточном состоянии, хотя рябина, ива, бузина и ольха, возможно, уже почитались как священные деревья. Гвин («Белый»), сын Лира, или Ллуда, в честь отца был погребен в выдолбленном дубовом стволе в форме челна: он напоминал Осириса (а его соперник «Победитель, сын Невыносимого Зноя» был схож с Сетом) и стал отождествляться с королем Артуром. От его имени происходит начальный элемент многих британских топонимов – «Win».

T – Tinne (Остролист)

Восьмое дерево – остролист, цветущий в июле. Остролист играет важную роль в поэме «Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь», имеющей ирландское происхождение. Зеленый рыцарь – бессмертный великан, палица коего выточена из остролиста. Зеленый рыцарь и сэр Гавейн (в ирландском варианте – Кухулин), узнаваемый Геракл, заключают договор, согласно которому будут попеременно обезглавливать друг друга в новый год, то есть в дни летнего и зимнего солнцестояния, однако в конце концов царь остролиста сохраняет жизнь царю дуба. В балладе о Робин Гуде под названием «Свадьба сэра Гавейна» король Артур, резиденция которого на сей раз располагается в Карлайле, произносит:

Меж сени пышной дуба

И остролиста стрел

Я леди в алом платье

Прекрасную узрел.

Эта леди (ее имя не упомянуто), вероятно, богиня Крейддилад, за благосклонность которой в валлийском мифе каждый год первого мая сражаются и будут сражаться до Судного дня царь дуба и царь остролиста. Поскольку в средневековой культуре титулы и эпитеты царя дуба и связанные с ним обычаи перешли к казненному в день середины лета Иоанну Крестителю, наименованиями и эпитетами царя остролиста естественно было наделить Иисуса, милосердного преемника Иоанна. Тем самым остролист удостоился большей чести, нежели дуб. Так, «Рождественская песнь об остролисте» гласит:

Над всеми лесными деревьями

Царствует коронованный остролист.

Эта мысль восходит к «Песне о лесных деревьях», где провозглашается, что «из всех деревьев ни одно не сравнится с остролистом». В каждой строфе песни с уместным припевом «Солнце встало, белый день, вот и прячется олень» то или иное свойство остролиста: белизна его цветов, пурпур ягод, острота шипов, горечь коры – уподобляется Рождеству или Страстям Христовым. «Holly» («остролист») означает «holy» («святой»). Однако весьма маловероятно, что остролист, произрастающий на Британских островах, был изначально упомянут в алфавите. Скорее всего, остролист включили в состав алфавита вместо вечнозеленого дуба шарлахового, с которым его объединяет многое, включая родовое ботаническое наименование «ilex», и который был привезен на Британские острова не ранее XVI в. Дуб шарлаховый, иначе дуб кермесоносный, иначе дуб каменный, – вечнозеленый близнец обычного дуба, а «prinos» и «hysge», его обозначения в классическом греческом, используются в современном греческом языке и для именования остролиста. У дуба шарлахового зубчатые листья, ими кормится кошениль, или кактусовая ложнощитовка, – алое насекомое, напоминающее ягоды остролиста (и некогда слывшее ягодой), из самок которого в древности получали драгоценный пурпурный краситель для царских одеяний и афродизиак. В авторизованной версии Библии короля Якова слово «дуб» иногда переводится как «теревинф», иногда как «дуб шарлаховый»[205], а в религии палестинцев эти деревья составляют священную пару. Хулители, насмехаясь над Иисусом, как над Царем Иудейским, облачили его в багряницу (Мф. 27: 28), то есть в царский пурпур.

Мы можем считать буквы D и T близнецами, «лилейно-белоснежными чадами в зеленых одеяниях», как поется в средневековой песне «Зеленые камыши». D – дуб, который властвует над прибывающей частью года, священный дуб друидов, дуб «Золотой ветви». T – вечнозеленый дуб, который властвует над клонящейся к ущербу частью года, кровавый дуб: не случайно роща вечнозеленых дубов на берегах реки Асоп в Коринфе была посвящена фуриям. Кельтским словом «Dann» или «Tann», эквивалентом «Tinne», обозначается любое священное дерево. В Галлии и Бретани эти слова означали «дуб», в кельтской Германии – «ель»; в Корнуолле сложным словом «glas-tann» («священное зеленое дерево») обозначали вечнозеленый дуб каменный, а английский глагол «to tan» («загорать») появился в языке потому, что кору каменного дуба использовали для дубления (tanning). Впрочем, в Древней Италии во время сатурналий земледельцы украшали дома не вечнозеленым дубом, а остролистом. Галльского бога-громовержца звали Таранисом, а этрусского, заимствованного у кельтских племен, среди которых в древности поселились этруски, – Тином, или Тинией, или Тиной.

Отождествление отвергающего всякое насилие Иисуса с остролистом или кровавым дубом может показаться явной поэтической неудачей, если не принять во внимание Его собственное заявление, что Он пришел принести не мир, но меч. Выборный наследник священного царя изначально и приносил его, своего брата-близнеца, в жертву; на кресте в форме буквы «тау» распинали не царя остролиста, а царя дуба. Лукиан в «Суде гласных» (ок. 160 н. э.) прямо говорит:

«Стонут люди и сетуют на свою судьбу и частенько проклинают Кадма за то, что он ввел Тау в семью букв: ибо ее наружный вид, как говорят, тираны приняли за образец, ее очертаньям подражали, соорудив из дерева такую же Тау, чтобы распинать на ней людей. От нее же их гнусное изобретенье получило и гнусное свое названье. Итак, каков же будет ваш приговор? Скольких смертей достойна Тау за все свои злодейства? Что до меня, то я считаю возможным и справедливым ограничиться для Тау одним наказаньем: Тау уже в самой наружности своей несет заслуженную кару: Тау создала крест, а люди в ее честь назвали его с-тау-рос!»[206]

А в гностическом Евангелии от Фомы, созданном примерно в то же время, букве «тау» посвящено словопрение Иисуса и Его школьного учителя. Учитель бьет Иисуса по голове и предрекает, что Он рано или поздно будет распят. Во дни Иисуса иудейская буква «тав» («Tav»), последняя буква алфавита, писалась так же, как греческая «тау» («Tau»).

Остролист властвует над восьмым месяцем, а восемь, число прироста и увеличения, весьма подходит месяцу, когда поспевает урожай ячменя, – месяцу, длящемуся с восьмого июля по четвертое августа.

C–Coll (Лесной орех)

Девятое дерево – лесной орех в пору созревания его плодов. Орех в кельтских легендах всегда выступает как символ самоуглубленной мудрости, недаром он таит под твердой скорлупкой сгусток питательной сладости. Не случайно мы говорим: «This is the matter in a nut-shell» («В двух словах, все обстоит так», дословно – «В ореховой скорлупке все обстоит так»). В реннской редакции Диншенхас[207], важном древнеирландском топографическом трактате, описывается прекрасный источник возле Типперери, называемый ключом Коннлы, над которым низко свисали ветви девяти орешин поэтического искусства. Они цвели и плодоносили (то есть дарили красоту и мудрость) одновременно. Падающими в воду источника орехами кормились лососи, которые в нем плавали, и сколько орехов они проглотили, столько на их шкурке появлялось цветных крапинок. Вкусивший этих орехов овладевал всеми искусствами и обретал знание всех наук, как уже отмечалось в связи с мифом о Фионне, имя которого взял себе Гвион. В Англии раздвоенный ореховый прутик до XVII в. применялся в качестве «волшебной лозы» чаявшими не только найти скрытую воду или сокровища, но и установить личности истинных убийц и татей. А в «Сент-Олбенсской книге»[208] (в издании 1486 г.) дан совет, как сделаться невидимым, словно бы проглотил папоротниковое семя: для этого достаточно повсюду носить с собою ореховую палку длиною полтора фатома[209], с вставленным в него свежесрезанным прутиком орешника.

Буквой «Coll» барды обозначали число девять, ибо число девять посвящено музам и орешник начинает плодоносить, достигнув возраста девяти лет. Орешник именовался «Bile Ratha» – «почитаемым деревом волшебного холма», то есть холма, в котором обитали поэтические сиды. Орешник также дал имя богу Мак Коллу, или Мак Кулу («Сыну Лесного Ореха»), который, как гласит «История Ирландии» Китинга, был одним из трех древнейших правителей Ирландии, а его братья носили имена Мак Кехт («Сын Плуга») и Мак Грайнне («Сын Солнца»). Они заключили тройственный брак с тремя богинями Ирландии: Эриу, Фотлой и Банбой. На первый взгляд может показаться, что эта легенда засвидетельствовала свержение матриархата племенами захватчиков, приверженцев патриархата. Однако, поскольку Грайне, Солнце, была богиней, а не богом, а земледелию и мудрости в равной мере покровительствовала триединая богиня, захватчики, без сомнения, сами почитали богиню и всего-навсего принесли клятву верности триединой богине своей новой страны.

В легенде о «старом орешнике, роняющем капли», входящей в цикл легенд о фениях, орешник предстает древом мудрости, которое можно использовать и во зло. Он источал ядовитый млечный сок, сбросил листья и служил пристанищем вещим птицам – стервятникам и во́ронам. Он раскололся пополам, когда в его развилке погребли мертвую голову бога Балора, а когда Фионн вышел на битву со щитом из дерева этого орешника, то его ядовитые испарения убили тысячи врагов. Ореховый щит Фионна – эмблематическое изображение сатирической поэмы, содержащей проклятие в чей-либо адрес. Будучи геральдическим древом друидов, орешник «вершит суд» в поэме Гвиона «Битва деревьев». В Древней Ирландии знаком отличия герольдов служил белый ореховый жезл. Орешник – древо мудрости, а его месяц длится с пятого августа по первое сентября.

M – Muin (Виноградная лоза)

Десятое дерево – виноградная лоза в пору сбора урожая. Хотя исторически лоза не произрастала в Британии, она представляет собой важный мотив в искусстве бронзового века. Поэтому нельзя исключать, что данайцы, племена богини Дану, принесли с собой на север не только узор из виноградных листьев, но и саму лозу. В Британии лоза неплохо плодоносила на нескольких укрытых от ветра южных склонах. Однако, поскольку в диком виде лоза в Британии не существовала, ее, видимо, заменили ежевикой: она созревает примерно в то же время, что и виноград, имеет примерно такой же цвет и сходную форму листьев, а вино из ежевики получается весьма и весьма крепкое. (Во всех кельтских странах бытовало табу на вкушение ежевики, хотя это полезная и питательная ягода. В Бретани причину подобного запрета объясняли как «a cause des fées», «из-за фей». На Мальорке это табу толковалось иначе: из стеблей ежевики сплели венец Христа, а ее ягоды – капли крови Христовой. В детстве, в Северном Уэльсе, меня всего лишь предупреждали, что ягоды ее ядовиты, никак это не поясняя. В Девоншире ежевику запрещается есть только по истечении сентября, когда «ее ягодами овладевает дьявол»; это подтверждает мое предположение о том, что в Юго-Западной Британии ежевика в народном сознании вытеснила виноградную лозу.) Лоза была посвящена фракийскому Дионису и Осирису, а узор из золотой лозы служил одним из главных украшений Иерусалимского храма. Это дерево радости, веселья и гнева. Месяц его длится со второго по двадцать девятое сентября. На него выпадает осеннее равноденствие.

G – Gort (Плющ)

Одиннадцатое дерево – плющ в пору его цветения. На октябрь во Фракии и в Фессалии приходились ежегодные вакхические празднества, когда опьяненные менады-бассариды[210], словно безумные, метались по горам, потрясая тирсами из еловых ветвей Царицы Артемиды (или Ариадны), обвитыми спиралями плюща с желтыми ягодами в честь Диониса (Диониса осеннего, коего должно отличать от Диониса зимнего солнцестояния, то есть от Геракла), с оленем, вытатуированным на правом предплечье. В вакхическом экстазе они растерзывали оленят, козлят, младенцев и даже взрослых мужчин. Плющ был посвящен не только Дионису, но и Осирису. Виноградная лоза и плющ соседствуют в конце года и вместе символизируют воскресение, видимо, потому, что из всех деревьев алфавита Бет-Луш-Нион только они способны обвивать опору, поднимаясь по спирали. Лоза служит символом воскресения еще и потому, что ее сила сохраняется в вине. В Англии ветка плюща украшала вход в трактир, отсюда пословица «Доброму вину плющ ни к чему», а в Тринити-колледже Оксфордского университета в память о студенте, убитом однокурсниками из Бейллиол-колледжа, до сих пор варят эль из плюща, весьма хмельной средневековый напиток. Возможно, бассариды пили «хвойное пиво», сваренное из живицы пихты белой и приправленное плющом; не исключено также, что они жевали листья плюща для усиления наркотического эффекта. Однако главным образом они опьянялись Amanita muscaria, мухомором: лишь мухомор придавал им сверхъестественную силу. И здесь мы можем вернуться к Форонею, Дионису весеннему, открывателю огня. Он основал город Аргос, эмблемой которого, согласно Аполлодору, служила жаба, а Микены, главный город Арголиды, по мнению Павсания, получил имя потому, что Персей, ставший адептом культа Диониса, нашел мухомор на том месте, где Микены впоследствии и были возведены. Дионису посвящались два празднества – весенние антестерии, или «Пробуждение цветов», и осенние мистерии, возможно искаженное «микостерии», то есть «пробуждение грибов», слывших амброзией – пищей богов. Не стал ли Фороней также открывателем божественного огня, заключенного в мухоморе, а значит, не только Феарином («весенним»), но и Фринеем («жабьим»)? Мухомор растет под деревом: к северу от Фракии и кельтских стран вплоть до полярного круга – под березой, а к югу от Греции и Палестины до экватора – под елью, пихтой или сосной. На Севере он алый, на Юге рыжеватый. Не объясняет ли это первенствующее положение буквы A – пихты белой, возглавляющей список гласных, и буквы B – березы, возглавляющей список согласных? И не потому ли Христос назван «Сыном Альфы»?

(Соперничество остролиста и плюща, упоминаемое в средневековых рождественских песнях, – это не борьба дерева убийства с деревом воскресения, как можно было бы ожидать, не борьба Тифона – Сета с Дионисом – Осирисом. Оно всего-навсего символизирует противостояние мужчины и женщины. В некоторых областях Англии сноп, который последним в церковном приходе поднимали на телегу, перевязывали посвященным Осирису плющом и нарекали подружкой урожая, невестой урожая или подружкой плюща. Крестьянину, убравшему урожай последним, в наказание вручали подружку плюща, и весь год до следующей жатвы ему сопутствовала неудача.) Тем самым плющ стал обозначать ведьму, сварливую жену – сравнение тем более оправданное, что плющ губит деревья, вокруг которых обвивается. Однако оба дерева, и плющ и остролист, ассоциировались с сатурналиями, причем из остролиста вырезалась палица Сатурна, а в плюще вил гнездо крапивник – птица, посвященная Сатурну[211]. В первое утро после Рождества, последнее утро веселого царствования Сатурна, первым должен был переступить порог его «уполномоченный», черный человек, именуемый Юнцом-Остролистом, и предпринимались все усилия, дабы дорогу ему не перешла женщина. Таким образом, Девица-Плющ и Юнец-Остролист стали соперничать, а впоследствии их вражда породила святочный обычай: юнцы-остролисты и девицы-плющи играют в фанты, с нетерпением ожидая, кто победит, и распевая друг про друга насмешливые песни.

Месяц плюща длится с тридцатого сентября по двадцать седьмое октября.

P – Peith (Калина) или NG – Ngetal (Тростник)

Двенадцатое дерево, указанное в списке О’Флаерти, – это Peith, то есть калина обыкновенная, или калина гордовина, называемая иногда по-английски «водяной бузиной»: «водяной бузине» весьма пристало возвещать о начале последнего месяца, то есть месяца собственно бузины. Однако буква Peith поначалу не фигурировала в алфавите; ею кельты заменили включенную в исходный вариант алфавита букву NG, которую ни бритты, ни (если уж на то пошло) гэлы не могли использовать в своей письменности, но которая была неотъемлемой частью оригинального алфавита. Растением буквы NG считался Ngetal, тростник, а рубили его в ноябре. Папирус, или папирусная осока, или бумажный тростник, с мощными, словно у дерева, корнями, был в Восточном Средиземноморье древним символом царского достоинства. Скипетры фараонов изготавливались из тростника (посему пророк Исаия обличает Египет как «тростник надломленный»), и, облачив Иисуса в багряницу, в руку Его мучители вложили царскую трость. Из тростника вырезали стрелы, и потому фараону, как солярному богу в человеческом образе, рассылавшему стрелы во все части света в знак своего неограниченного господства, весьма подобало появляться с тростью. Число двенадцать символизирует установленную власть, что подтверждает использование тростника в Ирландии: им кроют крыши, а дом не считается достроенным до тех пор, пока не положили крышу. Этот месяц длится с двадцать восьмого октября по двадцать четвертое ноября.

R – Ruis (Бузина)

Над тринадцатым месяцем властвует бузина, дерево, ассоциирующееся с ведьмами, растущее у воды и усыпанное ягодами даже в декабре. Старинное британское суеверие гласит, что, если младенца положить в бузинную колыбель, он либо зачахнет, либо фэйри защиплют его до смерти, – обыкновенно колыбели вырезались из березы, древа начинания, изгонявшего злых духов. А в Ирландии ведьмы чаще летают на шабаш, оседлав не ясеневое, а бузинное помело. Хотя бузинный цвет и внутренняя сторона коры издавна высоко ценились как лекарственные средства, запах бузинной рощи, по преданию, способен был убить или вызвать недуг. Бузина как дерево, приносящее несчастье, имела столь недобрую славу, что в «Видении о Петре Пахаре» Ленгленда Иуда вешается именно на бузине. Спенсер уподобляет бузину траурному кипарису, а Т. Скот в своей «Филомифии»[212] (1616) говорит о бузине так:

А ведьмовская бузина и смертоносный тис

Таят рябину и паслен под сенью риз.

Король Вильгельм Рыжий[213] был убит лучником, скрывавшимся в тени бузины. По преданию, из бузины был сделан крест, на коем распяли Иисуса, а кремневые погребальные приношения мегалитических «длинных курганов», выточенные в форме бузинного листа, позволяют сделать вывод о том, что бузина уже в древности ассоциировалась со смертью и потусторонним миром. В английском фольклоре «топить печь бузиной – зазывать дьявола в дом». Белые цветы бузины, особенно прекрасные в середине лета, превращают бузину еще в одну ипостась Белой богини; то же самое относится и к рябине. Бузина – древо рока (и потому слывет несчастливым число тринадцать), а ее месяц длится с двадцать пятого ноября по двадцать второе декабря, день зимнего солнцестояния.

А как же быть с лишним, «неприкаянным» днем? Он не входит в год из тринадцати месяцев, и потому над ним не властны никакие деревья. Мне кажется, естественно ожидать, что этот день будет помещаться между месяцами под буквами R и B, то есть окажется днем после зимнего солнцестояния, когда день вновь начинает прибывать. Он будет примерно совпадать с сочельником, кануном Рождества божественного младенца. Начальные буквы R. B. напоминают латинское слово «robur», означающее и «дуб», и «сила», а также кельтское слово «robin» («малиновка»). Ибо именно в это время года красногрудая малиновка – в британском фольклоре дух наступающего года, – вооружившись березовым прутом, отправляется убивать своего предшественника крапивника, духа уходящего года, и обнаруживает его в плюще, где тот пытается затаиться. Сэр Джеймс Фрэзер доказал в «Золотой ветви», что рождественский обычай охотиться на крапивника с березовыми прутьями, до сих пор бытующий в Ирландии и на острове Мэн, некогда существовал также в Древней Греции и Риме. Орнитологи хорошо знают, что под Рождество крапивник прячется в плюще. По преданию, «малиновка убила собственного отца», отсюда и ее красная грудка. Гвион явно отсылает к этой истории в строках своей поэмы «Angar Cyvyndawd» («Союз врагов»): «Keing ydd ym Eidduw Bum i arweddawd» («Меня повсюду носили, таящегося в плюще»). Ряженые мальчишки-малиновки в Ирландии часто расхаживают не с веткой плюща, а с веткой остролиста, поскольку остролист – древо выборного наследника священного царя, а выборный наследник убивает царя дуба в день летнего солнцестояния. Крапивник считается неприкосновенным в прочее время года, а того, кто разорит его гнездо, ждет несчастье. В Девоншире крапивника иногда величают «the cuddy vran», то есть «воробей Брана», а в Ирландии его объединяют с Брановой вороной, или вороном, вещей птицей. Р. И. Бест[214] в VIII томе журнала «Эриу» за 1916 г. опубликовал собрание суеверий, связанных с крапивником и вороном. Бран, как было показано выше, – это Сатурн.

Возможно, наиболее древнюю традицию, связанную с крапивником, приводит Павсаний в своем «Описании Эллады»: Триптолем, элевсинский двойник египетского Осириса, был аргосским жрецом мистериального культа по имени Трохил; он бежал из Аргоса в Аттику, когда власть в Аргосе захватил Агенор. Трохил означает «крапивник», но также и «относящийся к колесу», видимо, потому, что на крапивника охотятся, когда колесо года совершает полный оборот. Связь крапивника с колесом до недавнего времени была засвидетельствована в сельских обычаях графства Сомерсет. Свенсон отмечает в «Птицах» (1885)[215]: «Существует обычай на Крещение носить по домам крапивника в шутовском домике со стеклянными оконцами, на крыше которого укреплено колесо с разноцветными лентами». В более поздней версии мифа Триптолем предстает сыном Пика (Дятла, еще одной вещей птицы), то есть тождественным Пану или Фавну. Миф в изложении Павсания, очевидно, сохранил память об изгнании из Аргоса сирийскими завоевателями жрецов Кроноса, которому был посвящен крапивник.

Человек, овладевший элементарной грамматикой мифа, умеющий различать его второстепенные, случайные проявления, усвоивший его небольшой словарный запас и не путающий календарные мифы с историческими и иконотропическими[216], уже не удивляется тому, как близко к поверхности лежит утраченное еще в догомеровские времена объяснение легенд, до сих пор благоговейно сохраняемых как часть нашего европейского культурного наследия. Например, это легенда о зимородке, как и крапивник ассоциирующемся в греческих мифах с днем зимнего солнцестояния. На каждый год выпадали две недели «зимородковых», безмятежных, солнечных, безветренных дней[217]: одна неделя заканчивалась ко дню зимнего солнцестояния, а другая начиналась тотчас после оного. Море в эти дни было гладким, словно тихий пруд, а самочка зимородка вила плавучее гнездо и высиживала птенцов. Согласно Плутарху и Элиану[218], она также имела обычай носить на спинке по морю тельце своего покойного супруга и оплакивать его, издавая особый горестный крик.

Число четырнадцать – лунное, эти дни приходятся на счастливую первую половину лунного месяца. Поэтому легенда, не имеющая никакого естественно-научного обоснования, так как зимородок не вьет гнезд, а откладывает яйца в ямках у воды, явно описывает рождение нового священного царя в день зимнего солнцестояния, после того как его мать, богиня Луны, перевезла тело прежнего царя на остров-гробницу. Разумеется, зимнее солнцестояние не всегда совпадает с одной и той же фазой Луны, а потому «каждый год» надо понимать как «каждый великий год», на закате которого солнечное и лунное исчисления примерно совпадали и завершалось правление священного царя.

Гомер связывает название птицы-зимородка, «halcyon», с титулом супруги Мелеагра Клеопатры – «Алкиона» – или с именем более древней Алкионы, дочери Эгиалы, «отвращающей ураганы», и Эола, предка названных в его честь эолийских греков. Следовательно, слово «halcyon» не может означать «hal-cyon» («морская собака»), как обычно полагают, но должно восприниматься как «alcy-onе» («правительница, избавляющая от зла»). Подобное происхождение слова подтверждается преданием о более древней из двух Алкион, излагаемым Аполлодором и Гигином и кратко упоминаемым Гомером: Алкиона и ее супруг Кеик («чайка») осмелились именовать себя Герой и Зевсом, за это Зевс покарал Кеика, утопив его, после чего Алкиона сама утопилась от горя. Кеик был обращен богами в чайку или, согласно Алкману, в гагарку, а она – в зимородка. Не стоит подробно останавливаться на превращении Кеика в чайку, однако эта птица, издающая печальные крики, посвящена морской богине Афродите. С исторической точки зрения эти метаморфозы можно объяснить тем, что в конце второго тысячелетия до н. э. эолийцы, согласившиеся почитать как свою прародительницу и заступницу доэллинскую богиню Луны, были покорены ахейцами и вынуждены принять культ олимпийских богов.

Плиний, подробно описавший то, что считалось гнездом зимородка, то есть, судя по всему, зоофит, названный Линнеем «альционеем», сообщает, что увидеть зимородка трудно, что он показывается только в дни зимнего и летнего солнцестояния и когда опускаются за горизонт Плеяды. Это подтверждает, что первоначально Алкиона-зимородок была воплощением богини Луны, почитаемой в дни обоих солнцестояний как богиня Жизни-в-Смерти и богиня Смерти-в-Жизни. В начале ноября, когда заходят Плеяды, она призывает умереть священного царя (как будет установлено в главе двенадцатой). Еще одна Алкиона, дочь Плейоны, «Царицы Мореплавания», и героя-дуба Атланта, была мистической предводительницей семи Плеяд. Спиральный восход Плеяд в мае знаменовал начало мореходного сезона; их заход осенью, когда, как отмечает Плиний во фрагменте об Алкионе, дует особенно холодный северный ветер, знаменовал конец мореходства. Обстоятельства смерти Кеика свидетельствуют о том, что именно эолийцы, знаменитые мореплаватели, дали богине титул Алкиона, ибо, будучи Морской богиней, она защищала их от штормов и подводных скал, ведь Зевс, досадуя на могущество Алкионы, потопил корабль Кеика, обрушив на него перун. Зимородок много веков слыл своеобразным средством, усмиряющим морские бури, а его высушенное тельце считалось амулетом против молний Зевса, видимо, на том основании, что молния бьет в одно и то же место только один раз. Дважды (с большим промежутком) мне приходилось видеть зимородка, плавно скользящего по поверхности одного Средиземноморского залива, оба раза в середине лета, когда морская гладь кажется безупречной: его удивительные ярко-голубые с белым перья превращали его в незабываемый символ богини Безмятежных Морей.

Гомер объяснял связь супруги Мелеагра Алкионы с зимородком-алкионой следующим образом: когда ее мать Марпессу Аполлон похитил у ее любимого супруга, аргонавта Идаса, она оплакивала свою судьбу столь же горько, сколь древняя Алкиона Кеика, и потому дала новорожденной дочери прозвище Алкиона. Все это вздор. Жрица по имени Клеопатра, с которой вступил в брак истинный Мелеагр, могла носить божественный титул «Алкиона», однако более вероятно, что Алкиону назвали дочерью Марпессы («Похитительницы»), поскольку Марпесса была Белой богиней в облике Старой Свиньи, властвовавшей над глухой зимой, и поскольку безмятежные, «алкионовы» зимние дни выпадают как раз на зимнее солнцестояние. Кстати, это объясняет, почему Плиний рекомендовал высушенного и истолченного в порошок зимородка в качестве лекарства от проказы; по легенде, молоко свиньи вызывало проказу (связь Белой богини с проказой подробно обсуждается в главе двадцать четвертой), а Алкиона, кроткая и ласковая, благожелательная дочь Марпессы, не была подвержена этому заболеванию. Похищение Аполлоном Марпессы в Мессене, как и попытка совершить насилие над Дафной («кровавой») в Дельфах, отражают древние исторические события из жизни греческих племен, а именно захват вещих святилищ ахейцами – адептами культа Аполлона.

Глава одиннадцатая

Алфавит деревьев (2)

Гласные алфавита Бет-Луш-Нион дополняют календарный ряд и, подобно гласным алфавита Бойбел-Лот, символизируют важные даты года. Я полагаю, что всё это деревья, посвященные Белой богине. Недаром она покровительствовала году, а ее священным числом было пять, ибо Гвион в своей поэме «Престол Талиесина» («Kadeir Taliesin»), то есть престол, на который он сам притязал, будучи верховным бардом Уэльса и посрамив Хейнина и других бардов, описывает котел Вдохновения, котел Керридвен, так:

Сладостный котел пяти дерев[219].

На Крите, в Греции и во всем Восточном Средиземноморье священные деревья упрощенно представляли в виде столпов, поэтому эти пять деревьев могли быть столпами с вертикальным и спиральным выточенным узором, пред которыми преклоняет колени человек, изображенный на микенской цилиндрической печати[220]. В недавно обнаруженном гностическом Евангелии от Фомы упомянуты пять райских дерев, однако они представляют собой аллегории пятерых бессмертных, а именно Авраама, Исаака, Иакова, Еноха и Илии.

A – Ailm (Пихта белая)

Первое дерево – пихта белая, связанная с женскими культами, игольчатые листья (хвоя) которой напоминает хвою тиса. Она посвящена в Греции богине Луны Артемиде, заступнице рожениц; пихта – главное дерево, ассоциирующееся с родами в Северной Европе, известное в контексте Рождества. Согласно «Общественной жизни в Шотландии»[221] Роджерса, на Оркнейских островах во время обряда очищения, совершаемого над матерью и младенцем вскоре после родов, вокруг постели трижды обносили зажженную пихтовую ветку. Любопытно, что в древнеирландском словом «ailm» обозначалась также пальма, дерево, не растущее в Ирландии (хотя оно вполне прижилось в поместье моего деда в графстве Керри). Пальма, древо рождения в Египте, Вавилоне, Аравии и Финикии, дала свое название «phoenix» («кровавая») Финикии – стране, некогда занимавшей все Восточное Средиземноморье, и птице феникс, рождающейся и возрождающейся на пальме. Пальма в поэзии ассоциируется с рождением, поскольку море – Вселенская Мать, а пальма прекрасно чувствует себя возле моря, на песчаных почвах с высокой примесью соли; если корни молодой пальмы не будут получать достаточно соли, она не достигнет положенного роста. Пальма – древо жизни в вавилонском саду Эдемском. Иудейское название пальмы – «Тамар»; Тамар была иудейским аналогом Великой богини Иштар, или Астарты, а аравийцы Наджрана[222] поклонялись пальме, точно богине, ежегодно облачая ее в женские одеяния и развешивая на ее ветвях украшения. И делийский Аполлон, и набатейский Дузарес родились под пальмой. В современном ирландском языке слово «ailm» под влиянием классической латинской литературы стало означать «вяз» («elm»), так как в Италии именно к «вязу» («elm», «ulmus»), не произраставшему на Британских островах, подвязывали молодые побеги виноградной лозы, и потому он сделался «кормилицей» («alma mater») бога Вина. Взаимозависимость виноградной лозы и вяза подтверждается упоминанием в раннехристианской книге «Пастырь» Гермы[223].

Однако пихта белая, также любящая соленые почвы и морской бриз, – столь же древнее древо рождения, сколь и пальма, ибо именно под нею появился на свет бог Библа, прототип додинастического Осириса Египетского. Греки обозначали пихту словом «elate», а Павсаний приводит интересную легенду об Элате Аркадском. Он был «отцом Исхия, возлюбленного матери Асклепия, и Киллена, по имени коего была наречена Килленская гора, до сего безымянная», где впоследствии родился Гермес. У других мифографов Киллен превращается в нимфу Киллену, супругу Пеласга, прародителя данного народа. По-видимому, изначально Элат был Элатой («Надменной»), то есть носил имя Артемиды. Имя Элата затем перешло к посвященной Артемиде увитой плющом и увенчанной шишкой ветви, которой в ее честь размахивали во время Дионисий, а другим ее эпитетом было наименование «Киллена» («Cylle Ana»), «согбенная царица». Сходным образом пихту богини Рождения наследует ее сын в мифе об Аттисе, сыне Наны, фригийском Адонисе. По легенде, влюбленная в него богиня Кибела превратила его в пихту, когда он умирал от раны, нанесенной посланным Зевсом вепрем. Согласно другому варианту легенды, Аттиса смертельно ранил фригийский царь, которого он оскопил и который в свою очередь оскопил его самого.

Троянский конь, умилостивительная жертва Афине, изначально представлявшей собой ипостась Белой богини, был сделан из пихтового дерева, а конский облик был придан этому дару, поскольку лошадь посвящалась луне.

В музее Ньюкасла-на-Тайне можно увидеть алтарь эпохи римского завоевания Британии, посвященный неким Юлием Виктором «Матерям»[224]. Он изображает стоящий на основании треугольник, в центре которого помещена пихтовая шишка. Хотя имя галльской богини Пихты, Друантия, не содержит отсылок к ее священному дереву, оно означает «королева друидов», а значит, мать всего древесного календаря.

Пихта белая властвует над первым днем года, над рождением божественного младенца, над дополнительным днем зимнего солнцестояния. Эти даты в каждом случае разделяет период в тринадцать недель, а завершающая, тринадцатая неделя была посвящена смерти и сопровождалась кровавыми жертвоприношениями.

O – Onn (Дрок)

Второе дерево – дрок колючий, символизирующее своими золотистыми цветами и шипами юное солнце весеннего равноденствия, когда дрок поджигают на холмах. Старые шипы сжигают, чтобы на стебле им на смену скорее выросли молодые, более нежные, которые жадно щиплют овцы, а также для того, чтобы гуще росла трава, отсюда у Гвиона «И дрок, прежде буйный, / А ныне – отрада». Ритуальное значение дрока, или утесника, который, согласно валлийскому фольклору, прекрасно отвращает колдовство ведьм, возрастает оттого, что его цветы привлекают первых весенних пчел, подобно тому как цветы плюща – последних. Он-ниона (On-niona), имя богини, которой галлы поклонялись в ясеневых рощах, состоит из компонентов «Onn» и «Nion», то есть даты праздника в ее честь, а именно весеннего равноденствия на исходе ясеневого месяца.

U – Ura (Вереск)

Третье дерево – вереск, посвященный в Риме и на Сицилии богине любви Венере Эрикинии, а в Египте и в Финикии – Исиде, брат которой, Осирис, был заточен в стволе вереска в Библе, куда она отправилась его искать. Эта легенда об Исиде, приводимая Плутархом, представляется поздней и искусственной, однако сохранила память о жертвоприношении детей в честь Осириса.

Антиквар XVIII в. Уинслоу пригласил Джонатана Свифта в путешествие по Лохкрю[225] с целью записать местные ирландские легенды о триединой богине. Среди них оказалось и предание о смерти Гарв Ог, вечной, нестареющей великанши, жившей в Лохкрю с незапамятных времен. Ее колесница была запряжена лосями, она питалась оленьим молоком и грудками орлов и охотилась на горных ланей со сворой из семидесяти псов, откликавшихся на птичьи имена. Она собрала камни, дабы насыпать себе тройной курган, и, «установив свой трон в подземном гроте под холмами в пору цветения вереска, испустила дух».

О существовании галльской богини вереска Уроики свидетельствуют надписи в тех местностях Швейцарии, что побывали под властью римлян; ее имя напоминает и «Ura», и греческое обозначение вереска – «ereice».

Вереск цветет в середине лета, он ассоциируется с красным цветом и страстью, с горами и пчелами. Сама богиня – пчелиная матка, царица пчел, вокруг которой роятся в середине лета трутни, и в своей ипостаси Кибелы изображается именно так. Экстатическое самооскопление жрецов Кибелы подобно оскоплению трутней маткой в процессе полового акта. На горе, под жужжание пчел, Венера соблазняла Анхиза – ему же на беду. Однако белый вереск слывет счастливым, ибо усмиряет страсть. Сицилийская гора Эрикс прославилась тем, что ее посетил Бут, повелитель пчел, сын северного ветра Борея, святилище которого возвели и почитание которого установили там нимфы богини Эрикинии. Говоря в «Битве деревьев» о вереске, утешающем израненные тополя, Гвион имеет в виду вересковый мед, любимое укрепляющее средство валлийцев.

У авторов любовной лирики в Германии и на севере Франции издавна пользовались популярностью липы, видимо, потому, что заменили им горный вереск, не растущий на плоских равнинах. Липы цветут с середины мая до середины августа. В Британии, где, вероятно, изначально росла только мелколистная разновидность липы, они не принадлежат к числу священных деревьев. Однако в Фессалии мать кентавра Хирона, богиня, ассоциировавшаяся с эротической вертишейкой, носила имя Филира («Липа»).

E – Eadha (Тополь белый)

Четвертое дерево, покровительствующее осеннему равноденствию и старости, – дерево, у которого верхняя сторона и испод листьев разного цвета. Это тополь белый, или же тополь осинообразный, дерево оружейников, изготовляющих щиты. Согласно Павсанию, впервые в Грецию из Эпира его принес Геракл (но какой из Гераклов?), а римская легенда гласит, что Геракл украсил свое чело венком из тополиных ветвей, торжествуя победу над великаном-разбойником Каком («злодеем») в его пещере на Авентинском холме. Сторона листьев, соприкасавшаяся с его челом, побелела от нестерпимого жара, который он излучал. Возможно, этот миф объясняет разный облик листьев и разную ритуальную роль осинообразного тополя и черного тополя, осокоря, – погребального дерева, посвященного Матери-Земле в доэллинской Греции. В комедии Плавта «Касина» упоминается гадательное значение осокоря, черного тополя, и пихты белой, причем пихта, очевидно, предвещала надежду, а осокорь предрекал безнадежность начинания[226], подобно тому как в графстве Пембрукшир девица дает поощряемому воздыхателю березовую щепку («Дерзай»), а отвергаемому – ореховую, именуемую «collen» («Будь благоразумен и не настаивай»). Геракл победил смерть, а в Древней Ирландии «fé», или рейка, которой гробовщики измеряли тела умерших, вытачивалась из осины или тополя осинообразного, видимо, дабы напомнить душам покойных, что смертью не все кончается. Диадемы из золотых листьев осины или тополя осинообразного обнаруживали в Месопотамии, в захоронениях 3000 г. до н. э.

I–Idho (Тис)

Пятое дерево – тис, дерево смерти во всех европейских странах. В Греции и в Италии оно посвящено Гекате. В Риме, принося в жертву Гекате черных быков, дабы духи умерших могли вволю напиться хлынувшей крови, их украшали венками из тисовых ветвей. Павсаний говорит, что рядом с тисовым деревом Эпаминонд нашел на горе Итома бронзовую урну, в которой покоился оловянный свиток с начертанными на нем тайнами Великой богини. Рядом с урной произрастал мирт, греческий эквивалент бузины, смертоносной буквы R (как будет показано в главе тринадцатой), что можно счесть весьма уместным соседством. Любопытно, что свиток был отлит из олова, поскольку греки импортировали его из Испании и Британии. В Ирландии тис нарекли «гробом лозы»: винные бочки изготавливались из тисовых досок. В ирландской легенде о Дейрдре и Найси мертвые тела любовников пронзают тисовыми колами, дабы навеки разлучить их, но колы прорастают, и тисовые деревья в конце концов сплетаются ветвями над Армахским собором. В Бретани говорят, что корни любого кладбищенского тиса уходят в уста покойника. Из тиса вырезают самые лучшие луки – римляне узнали это от греков, – отчего смертоносность тиса во мнении древних народов только возрастала. Весьма вероятно, что латинское слово «taxus» («тис») происходит от греческого «toxon» («лук») и «toxicon» («яд»), которым смазывались наконечники стрел. По преданию, древние ирландцы пропитывали кончики стрел составом из ягод тиса, морозника и сивца лугового («сатанинского корня»). Джон Ивлин в трактате о лесных деревьях «Silva» (1662) указывает, что тис не заслужил репутации ядовитого растения, «сколь бы ни порицал Плиний его вредоносную сень, сколь бы ни удивляло нас предание об отравленном воздухе, окружавшем Фасос, или судьба Кативулька, упоминаемая Цезарем[227], а равно и все слухи, что ходят о тисовых ягодах среди простолюдинов Франции, Испании и Аркадии». Ивлин уверяет, что коровы и лошади щиплют тис без всякого ущерба для себя, однако далее предполагает, что «истинный taxus» и в самом деле «смертоносен». О том, какое применение нашли тису английские ведьмы, можно судить по шекспировскому «Макбету», где в котле Гекаты оказывается

Тис, наломанный в безлунье[228].

В другом месте Шекспир называет его «дважды смертоносным тисом», а в трагедии «Гамлет» Клавдий отравляет короля, влив ему в ухо тисовый сок, называемый «hebenon». Тис делит с дубом славу наиболее медленно растущего дерева, но живет даже дольше дуба. Высушенный на воздухе и отполированный, тис сохраняется как никакое другое дерево.

Одним из пяти магических деревьев Ирландии был тис, дерево из Росса. Его описывали как «стойкое и стройное божество» (ирландский тис отличался от британского, поскольку имел коническую форму, а ветви его поднимались прямо вверх, а не росли горизонтально). Также его именовали «славой Банбы» (Банба была богиней Смерти в триаде ирландских богинь). Кроме того, его нарекли «Заклинанием Знания и Королевским Колесом», то есть буквой смерти, заставляющей колесо жизненного цикла совершить полный оборот; каждый ирландский король носил брошь в форме колеса, призванную напоминать ему о его грядущей судьбе и переходившую по наследству к его преемнику. Мне кажется, тису принадлежит последний день года, канун зимнего солнцестояния. Ailm – пихта белая, древо рождения, и Idho – тис, древо смерти, – сестры: они соседствуют в годичном цикле, а их листва очень похожа. Пихта соотносится с тисом так же, как серебро со свинцом. Средневековые алхимики, продолжая древние традиции, полагали серебро металлом Луны, властвующим над рождением, а свинец – металлом Сатурна, властвующим над смертью; оба металла они выплавляли из одних и тех же смешанных руд.

Пихта в стылом серебре

И в свинцовой скорби тис —

Ведьмы. В темном декабре

Их не отличить. Повис

В серой кроне саркофаг

Зевса – или колыбель?

Зимний то скрывает мрак…

Ассирийская скульптура, описанная Феликсом Лажаром в монографии «О культе Митры» (1847), символически представляет год как дерево с тринадцатью ветвями. Ствол дерева охватывают пять широких лент. Напоминающие скипетры ветви расположены симметрично, по шесть с каждой стороны, а одна венчает ствол. Очевидно, что сельскохозяйственный год Восточного Средиземноморья, начинающийся осенью, был соотнесен здесь с солярным годом, начинающимся в день зимнего солнцестояния. Об этом можно судить по маленькому шарику, символизирующему нарождающийся солярный год и виднеющемуся в небе над верхними тремя ветвями. Эмблематическое дерево поддерживают две поднявшиеся на задние ноги козы. Справа изображен козел, который повернул голову так, что его единственный рог образует прибывающий месяц. Он ставит переднюю ногу на верхнюю из трех ветвей, тогда как другая коза (именно коза, а не козел) повернула голову в противоположную сторону так, что ее рог образует убывающий месяц; она опирается на три нижние ветви. У нее полное вымя, что соответствует этому времени года, поскольку первые козлята рождаются в период зимнего солнцестояния. Новорожденный месяц, подобно ладье, плывет над деревом, а рядом с козой изображено созвездие семи звезд, причем седьмая значительно ярче остальных. Это доказывает, что перед нами не просто коза, но Амалфея, мать рогатого Диониса. Козел же – ассирийский аналог Азазеля, козла отпущения, приносимого иудеями в жертву в начале сельскохозяйственного года. Пять лент на дереве, из которых одна охватывает ствол почти у корней, а другая – вверху возле кроны, – это пять главных дат года. На вавилонском «годичном» дереве, приводимом в той же монографии, их символизируют пять пальмовых ветвей.

В свете вышесказанного мы можем еще раз проанализировать диаграмму, представляющую ладонь как своего рода клавиатуру, которая использовалась друидами для передачи сообщений, и понять загадочные древние наименования четырех пальцев: указательного, «fore-finger» (дословно – «переднего пальца»), «пальца шута», «пальца-лекаря, или пальца-целителя» и «ушного пальца», учитывая мифическую ценность начертанных на них букв.

Небольшие различия в последовательности букв, как она дана в алфавите Бет-Луш-Нион и в алфавите Бойбел-Лот, не играют роли для моих доводов. Впрочем, я полагаю, что в основе анализируемой системы – значения букв в алфавите Бет-Луш-Нион, поскольку в одном древнем сказании кромешная ночь описывается поэтом как «тьма, в которой не отличить дубового листа от орехового и даже не разглядеть перстов собственной вытянутой руки». На указательном, «переднем» персте помещается буква «Duir» – «бог дуба, властвующий над всеми деревьями», а венчает его «Luis» – рябина, отвращающая удар молнии. Перст шута украшен буквой «Tinne», царем-остролистом, или зеленым рыцарем, который предстает как Шут в старинной английской рождественской мистерии, пережитке cатурналий: его обезглавливают, но он как ни в чем не бывало оживает. На персте-лекаре, или персте-целителе, начертана буква «Coll» – мудрый орешник, признанный врач. В основании ушного перста, по-французски «doigt auriculaire», – буквы смерти «Ruis» и «Idho», и потому он наделен пророческим даром: как говорят во Франции о человеке, получившем сведения из некоего таинственного источника: «Son petit doigt le lui dit»[229]. Название «ушной перст» обыкновенно объясняют тем, что мизинец проще всего просунуть в ушной проход, однако первоначально слово «ушной» («auricular») значило «тайно нашептываемый кому-либо на ухо». Возможно, ушным пальцем друиды Галлии и Британии зажимали уши, дабы тем надежнее отрешиться от внешнего мира и обрести вдохновение. Его пророческий дар был издавна известен в Западной Европе, и потому во многих сказках появляется мотив утраты мизинца на руке или на ноге: его лишается дочь людоеда, а находит герой, что позволяет ему просить дочь людоеда в жены и добиваться желаемого. Подобные сказки существуют в Бретани, в Лотарингии, в Северо-Западной Шотландии, в испанской Бискайе и в Дании. В «Повести о Талиесине» супруга Эльфина лишается мизинца: его отрезают посредством волшебства.

Безымянный палец – еще одно обозначение перста-лекаря, перста-целителя. Римляне и греки на большом пальце, посвященном Венере, носили перстни с печаткой, обыкновенно железные; они служили профилактическим средством защиты мужественности, поскольку большой палец воспринимался как символический аналог фаллоса, а железо было посвящено супругу Венеры Вулкану, богу-кузнецу. Однако обручальные кольца они носили на безымянном пальце левой руки. Макробий, писатель II в. н. э., объяснял этот обычай двояко: во-первых, тем, что из десяти это наименее используемый палец и потому почти не шевелится, а значит, драгоценное кольцо на нем можно носить без боязни потерять, а во-вторых, ссылаясь на авторитет историка I в. Аппиана, тем, что от этого пальца проходит артерия прямо к сердцу. Хотя малая вена, которую древние не отличали от артерии, и в самом деле заметна у нижнего сустава безымянного пальца, артерия, идущая непосредственно к сердцу, – это не столько анатомическое, сколько астрологическое наблюдение, поскольку на исходе классического периода органы человеческого тела было принято соотносить с влиянием тех или иных планет. В частности, Аполлон, бог солнца и целитель, властвовал над сердцем, Венера – над почками, Меркурий – над легкими, Диана (Луна) – над головой и т. д. Выходит, на безымянном пальце кольцо носили потому, что профилактическое обручальное кольцо, отлитое из золота в честь Аполлона, влияет на сердце, обитель верной любви. Легенду об артерии цитирует в медицинском контексте и немецкий гуманист XVI в. Левин Лемний[230], отмечающий, что «древние врачеватели, давшие этому персту наименование „целителя“, смешивали им свои снадобья и зелья, полагая, что никакой яд не может пристать даже к самому его кончику, не оповестив о том непосредственно сердце».

Совершенно та же система взглядов сохраняется и в современной народной хиромантии, зародившейся на исходе классической древности. С точки зрения хиромантов, указательный палец посвящен Юпитеру, богу дуба, средний – Сатурну, Рождественскому Шуту, безымянный (в Германии именуемый также «золотым») – Солнцу, ибо бог солнца Аполлон в конце концов стал покровителем врачей и богом мудрости в принципе, а мизинец – Меркурию в его ипостаси проводника душ умерших в потусторонний мир. Луне посвящено основание ладони, поскольку она – богиня подземного мира, у которой Меркурий черпает вдохновение, Венере – большой палец (фаллический символ), Марсу – середина ладони, охватывающая рукоять оружия: не случайно основные линии ладони образуют начальную букву его имени – М. Вотивное приношение из Фригии – бронзовая рука, посвященная крестьянскому Юпитеру Зевсу – Сабазию, – держит на ладони маленького человечка во фригийском колпаке и штанах. Ноги его покоятся на бараньей голове, а большой, указательный и средний пальцы сложены в так называемом «римском благословении»: большой палец Венеры символизирует преуспеяние, указательный палец Юпитера – благое водительство, средний палец Сатурна – дождь. Человечек повторяет жест руки, которая его держит, а на указательном пальце «большой руки» восседает орел Юпитера. Пальцы, сложенные таким образом, следует расценивать не как благословение, а, скорее, как умиротворяющий жест оратора перед началом речи или чтения стихов. Греки и римляне никогда без него не обходились. Для «дьявольского благословения», которое до сих пор в ходу у жителей Фризских островов, требуется поднять указательный палец и «ушной палец» – мизинец правой руки, а большой, средний и безымянный прижать к ладони. Так ведьмы призывали рогатого бога, а его приносящий счастье правый рог и несчастливый левый символизировали его власть творить соответственно добро и зло.

Связь аполлонова пальца с тополем обнаруживается в мифе о боге солнца Фаэтоне, сестры которого горько оплакивали его гибель. Они были обращены в тополя, а их слезы – в янтарь, посвященный Аполлону.

А о связи сатурнова пальца с вереском свидетельствует легенда об Осирисе, египетском Сатурне. Осирис был заточен в ствол вереска, а нижний согласный на сатурновом пальце, тростник, был посвящен Осирису в его ипостаси египетского фараона. Согласно ученому антиквару XIV в. Ричарду Сайренсестерскому, в III в. до н. э. богатые жители Южной Британии носили золотые кольца на «шутовском персте»; в алфавите B. L. F. этот перст принадлежал Брану, которого к этому времени бритты, вслед за римлянами, научились отождествлять с Осирисом. Носить кольцо на «шутовском персте», естественно, означало надеяться на воскресение и вечную жизнь.

Большой палец Венеры ассоциировался также с пальмой, так как пальма считалась атрибутом оргиастических культов Исиды, Латоны, или Лат. Лат была матерью набатейского Дузареса, бога виноградной лозы, почитаемого в Египте, а нижний согласный на большом пальце – виноградная лоза.

Палец Юпитера дал приют букве «дрок», поскольку весной в честь Юпитера – пастушеского бога зажигают костры из побегов дрока.

Связь пальца Меркурия с тисом объясняется тем, что Меркурий сопровождает души умерших в подземный мир, где царствует богиня смерти Геката, она же мать Меркурия Майя, которой посвящен тис.

Весьма уместно то, что самая чувствительная часть ладони – кончик указательного пальца – принадлежит вещей, пророческой букве «Luis». Впрочем, все деревья, помещающиеся на кончиках пальцев, – рябина Luis, ясень Nion, ольха Fearn и ива Saille – использовались для гадания. Возможно, это обстоятельство прольет свет на ирландский поэтический ритуал, называемый «Dichetal do Chennaib» («Декламация по кончикам перстов»), которым олламу полагалось владеть в совершенстве и который Джойс описывает как «произнесение импровизированного пророчества или поэмы, по-видимому совершаемое с помощью некоего мнемонического метода, в котором главную роль играли пальцы». Изгнав два других поэтических ритуала, «Imbas Forosnai»[231] («Имбас Форосна»), «чтение ладони ради духовного просветления», и еще один, подобный, поскольку они требовали предварительных жертвоприношений демонам, святой Патрик дозволил «декламацию по кончикам перстов», ибо обращения к демонам она не предполагала. В «Глоссарии Кормака» «Dichetal do Chennaib» объясняется так:

«Я был свидетелем тому, как поэт совершает ритуал сей по кончикам перстов: едва завидев человека или предмет, он тотчас сочиняет о нем стихотворение на кончиках перстов, или в уме, никак к тому не приуготовляясь заранее, и в одно и то же время сочиняет оную поэму и повторяет ее».

Скорее всего, поэты прибегали к пальцевому алфавиту не как к мнемоническому приспособлению, а как к потенциальному стимулятору, погружающему в транс; кончики пальцев превращались для них в прорицателей. К такому выводу можно прийти, учитывая, что «Dichetal do Chennaib» всегда упоминается в контексте двух других пророческих ритуалов, имеющих сходную природу.

[И тут у меня самого зачесались кончики пальцев, а когда я вручил им перо, они реконструировали исходное заклинание следующим образом:

Сила деревьев в кончиках перстов,

Первая пятерка из четырех,

Откройте же все, о чем молит поэт,

Постукивающий себя по челу.

Березовый колышек, пульсирующий большой перст,

Заклинаю тебя пророческой силой,

Береза, подай ему весть от его милой;

Послушай, как бьется его сердце.

Рябиновый прут, указательный перст,

Заклинаю тебя пророческой силой,

Разгадай ему загадку,

Ибо ключ к ней утрачен.

Ясень, средний перст,

Заклинаю тебя пророческой силой,

Даруй ему, сведущему лишь в предсказании погоды,

И ни в чем ином, ветры.

Ольха, перст целителя,

Заклинаю тебя пророческой силой,

Распознай все болезни

Тревожимого сомнениями духа.

Ивовый жезл, ушной перст,

Заклинаю тебя пророческой силой,

Вырви признание из уст

Разлагающегося трупа.

Кончики перстов, пять веточек,

Деревья, ниспосылающие вещее знанье,

Откройте же все, о чем молит поэт,

Постукивающий себя по челу.]

Судя по тому, что дьявол оставлял свои меты на ладонях ведьм, пальцевый алфавит был знаком адептам ведьмовских культов Британии. В трактате Джозефа Гленвила «Sadducismus Triumphatus»[232] (1681) подробно описываются два шабаша, на которые устремлялись ведьмы графства Сомерсет: один, в коем участвовали тринадцать ведьм, в Брюеме, другой – в Уинкентоне, причем любопытно, что оба этих местечка расположены примерно в четырнадцати милях[233] от Гластонбери. В графстве Сомерсет преобладало население не саксонского, а кельтского происхождения, и в XVII в. Гластонбери еще почитался как центр древней языческой религии. Если учитывать признания участвовавших в этих шабашах ведьм во время судебного процесса в 1664 г., предводитель, или бог, этих ведьм, носил имя Робин и скреплял сделку с ведьмой, вверяющей ему свою душу, уколом иглы между верхним и средним суставом «перста-целителя». Именно такого выбора и следовало ожидать, ибо ведьмы на шабашах практиковали и черную и белую магию: верхний сустав – место орешника, Coll, древа белой магии и исцеления, а нижний – место терновника, Straif, который, как я покажу в главе четырнадцатой, слыл древом черной магии, наводящим порчу. Шипами терновника эти ведьмы пронзали по велению Робина восковые фигурки своих врагов.

В Шотландии метка дьявола наносилась на «шутовской перст», и, хотя ее точная локализация не установлена, она явно располагалась ниже, поскольку Маргарет Мак-Левин из Бьюта жаловалась, что дьявол едва не отрезал ей палец. Нижний сустав «шутовского перста» – вереск, Ur, весьма уместное растение при инициации шотландских ведьм, согласно Шекспиру встречавшихся на «увядших вересковых пустошах»[234].

Двух нортгемптонских ведьм, Элинор Шоу и Мэри Филлипс, приговоренных к смерти в 1705 г., дьявол колол иглой в кончики пальцев: к сожалению, мы не знаем, в какой именно, однако не исключено, что это был палец, увенчанный буквой «Saille», ивой, священным деревом Гекаты, матери ведьм[235].

Р. А. С. Макалистер говорит об ирландском древесном огаме почти столь же пренебрежительно, сколь и о таких системах шифров, засвидетельствованных в «Баллимоутской книге» как «свиной огам», «огам замков» и «огам плодов». Однако тот факт, что название алфавита B. L. N. (по общему признанию значительно более древнего, нежели алфавит B. L. F.) начинается с имен трех деревьев, доказывает, что исходный огам был древесным, а круг мифологических ассоциаций, в который вовлечены упомянутые в списке О’Флаерти деревья, столь древен, широк и представляет собой столь стройную систему, что невозможно попросту отмахнуться от древесного огама как от «измышлений досужих педантов» позднего Средневековья. По-видимому, древесный огам – это и в самом деле изначальный алфавит, изобретенный Огмой Солнцеликим. Р. А. С. Макалистер недооценивает значение огама, полагая его изобретение детской игрой, недостойной божества, однако поступает так исключительно потому, что считает Бойбел-Лот единственным истинно огамическим алфавитом, а Бет-Луш-Нион – его экспериментальной модификацией; кроме того, он придерживается мнения, что оба они – плагиат, «списанный» с греческого алфавита. Он убежден, что у них нет иных достоинств, кроме очевидной роли букв алфавита.

Те, кто не желает видеть в Бет-Луш-Нион полноценный алфавит, приводят следующий аргумент: в нем-де всего тринадцать согласных, причем одна из них, NG, совершенно ненужная, тогда как две древние буквы, Q и Z, наличествующие в алфавите Бойбел-Лот и известные в огаме как «Quert» и «Straif», опущены. «Straif» – терновник, а «Quert» – дикая яблоня, кислица: оба дерева играют важную роль в мифах. Если Огма Солнцеликий возвел пять столпов равной высоты, то исходная система, вероятно, содержала пять гласных и три набора согласных по пять в каждом. Эти доводы я полностью опровергну в главе тринадцатой. Пока довольно заметить, что О’Флаерти был не единственным, кто указывал вариант алфавита B. L. N. с тринадцатью согласными. Огам О’Салливана, приведенный в «Ирландских древностях» Ледиджа[236], содержит то же число согласных и также опускает Q и Z, хотя вместо NG упоминает P. О’Салливан добавляет несколько дифтонгов и другие таинственные символы, например «eg», «feo» и «oai», однако в основе его огама лежат те же критерии, что и в основе обсуждаемого нами.

Эдвард Дэвис полагал, что алфавит Бет-Луш-Нион получил название по B. L. N., корневым согласным имени Белина, кельтского божества солярного года. Эта гипотеза не лишена смысла, так как предполагает отождествление тринадцати согласных, то есть тринадцати месяцев года, с различными мифологическими союзами тринадцати: здесь можно вспомнить Артура и двенадцать рыцарей Круглого стола, Бальдра и двенадцать его судей, Одиссея и двенадцать его спутников, Ромула и двенадцать пастухов, Роланда и двенадцать пэров Франции, Иакова и двенадцать его сыновей, Хрольва Датчанина и двенадцать его берсеркеров. Кроме того, тринадцать согласных, тринадцать месяцев года, можно отождествить с головой и двенадцатью частями тела Осириса, которые Исида, плывя в ладье по Нилу, выловила из воды, а ведь Осирис изначально был почитаем как древесное божество. Пять гласных, соответствующих временам года, мы можем приравнять и к таинственной пентаде бриттских богинь, deae matronae[237] (клану фэйри y Mamau), упоминаемых в латинских надписях, и к различным растениям с пятиугольными листьями, посвященным Белой богине, особенно к плющу, виноградной лозе, ежевике, инжиру и платану[238]. Кроме того, с пятью гласными можно отождествить посвященные богине пятилепестковые цветы, например эротический шиповник и примулу, а также губительный синий барвинок, «vincapervinca», который итальянцы именуют «цветком смерти» и в венках из которого в средневековой Англии шли на виселицу осужденные.

Но откуда же ведет свое происхождение алфавит Бет-Луш-Нион? Следует заметить, что в нем упомянуты только лесные деревья, кроме виноградной лозы. В его состав не вошло ни одно садовое дерево, и это заставляет предположить, что в глубокой древности он был принесен из какой-то северной местности с густыми лесами, где растет дикий виноград. Единственный регион, соответствующий данному описанию, – это, насколько мне известно, участок Южного Причерноморья, простирающийся между Пафлагонией и Понтом[239]. Критское происхождение алфавита необходимо тотчас же исключить: главные деревья, изображенные на многочисленных священных фресках и петроглифах, недавно обнаруженных на Крите, – инжир, олива, платан, кипарис, виноградная лоза, сосна и пальма.

Р. А. С. Макалистера нельзя осуждать за то, что он подверг сомнению древность алфавита Бет-Луш-Нион, приводимого О’Флаерти, поскольку в средневековой Ирландии бытовали несколько систем классификации деревьев. Например, в «Законах брегонов» (IV, 147) деревья подразделялись на четыре разряда, причем в зависимости от принадлежности дерева к той или иной категории за незаконную порубку налагался больший или меньший штраф:

(1) Семь властительных деревьев

Дуб – dair

Орешник – coll

Остролист – cuileann

Тис – ibur

Ясень – iundius

Сосна – ochtach

Яблоня – aball

(2) Семь крестьянских деревьев

Ольха – fernn

Ива – sail

Боярышник – sceith

Рябина – caerthann

Береза – beithe

Вяз – leam

? – idha

(3) Семь кустарников

Терновник – draidean

Бузина – trom

Калина – fincoll

Тополь белый – crithach

Земляничное дерево – caithne

? – feorus

? – crann-fir

(4) Семь кустарников, подобных ежевике

Папоротник – raith

Восковница – rait

Дрок – aiteand

Шиповник – dris

Вереск – fraech

Плющ – eideand

Ракитник – gilcoch

Крыжовник – spin

Этот закон значительно позднее был увековечен в «Ирландских триадах», требующих смертной казни за незаконную порубку двух властительных деревьев, орешника и яблони:

За три неодушевленных создания придется заплатить

жизнью одушевленному:

За яблоню, за орешник и за священную рощу[240].

Отчасти это положение проясняет поэма VII в., помещенная в конце «Crith Gabhlach», «Закона о покупках людьми всех сословий всего на свете». В ней перечислены семь властительных деревьев, однако вместо ясеня, тиса и сосны там фигурируют ольха, ива и береза, штраф за беззаконную порубку любого из этих деревьев определен в одну корову, а за порубку целой священной рощи – в три. Однако я полагаю, что поэма написана позднее «Триад», хотя и прежде «Законов брегонов», и что смертная казнь за порубку орешника и яблони была заменена более мягким наказанием – уплатой штрафа в одну корову, как и за прочие деревья. Эпитет «Neimhead» («немед», «благородный» или «неприкосновенный») характеризовал правителей, поэтов и священные рощи, а в производном значении «достойный» мог описывать музыкантов, кузнецов, плотников, коров и высших духовных лиц.

Автор комментария к «Законам брегонов» поясняет «благородство» семи властительных деревьев в следующих глоссах:

Дуб: его рост, великолепие и желуди, которыми кормятся свиньи.

Орешник: его орехи и прутья.

Яблоня: ее плоды и кора, пригодная для дубления.

Тис: его древесина, идущая на изготовление домашней утвари, нагрудников и т. д.

Остролист: его древесина, из которой вырезают дышла колесниц.

Ясень: его древесина, на которой покоятся лядвеи короля (то есть служит королевским троном) и из которой вытачивают древки копий.

Сосна: ее древесина, из которой изготовляют бочки.

Победа Гвидионова ясеня над Брановой ольхой в битве деревьев, между прочим, показана и здесь: ясень, первоначально не входивший в число деревьев священной рощи, теперь оказывается единственным деревом, упомянутым в связи с королевской властью, тогда как статус ольхи понижен до крестьянского дерева. Сугубо утилитарное суждение о благородстве, которое демонстрирует комментатор, свидетельствует о кардинальных изменениях в религиозном сознании, ведь если соотносительную ценность деревьев можно выразить суммой штрафа, уплачиваемого за их незаконную порубку, то роща лишается своего священного статуса, а поэзия переживает упадок. Впрочем, пока «Законы брегонов» не утратили силу, ученику оллама полагалось запомнить наизусть древнее учение о деревьях в форме вопросов и ответов. В частности, вариант его дает «Введение в науки» в издании Колдера[241], содержащее еще одну классификацию деревьев:

Перед нами деревья из алфавита Бет-Луш-Нион, приводимого О’Флаерти и не приютившего неуместные земляничное дерево, вяз, калину и прочих. Непоименованные «кустарниковые деревья», очевидно, включают бузину, тростник или калину, ракитник и жимолость. Что касается распределения «благородных» и «неблагородных» деревьев, то доводы автора нелепы, и непонятно, почему он не включает в число властительных деревьев яблоню и остролист. Вообще же данное расположение деревьев, возможно, связано с тем, что в его основе – не огамический алфавит из двадцати букв или его расширенный вариант из двадцати пяти, а греческий алфавит из двадцати четырех букв.

Тайное учение о деревьях весьма и весьма сложно, а ирландские олламы не стремились открывать его непосвященным.

Глава двенадцатая

Песнь Амергина

В первой части своих размышлений я предположил, что повторяющиеся бытийные конструкции с зачином «Я есмь» («Я…») или «Я был», которыми изобилует древневаллийская и древнеирландская поэзия, – варианты одной и той же «календарной темы». К их числу можно отнести, например, «Песнь Амергина» (или Аморгена), по легенде пропетую верховным бардом завоевателей-милезиев, когда он впервые ступил на землю Ирландии, в 2736 г. от Сотворения мира (в 1268 г. до Р. Х.). К сожалению, единственная дошедшая до нас ее версия представляет собой перевод на разговорный ирландский с древнегэльского. Р. А. С. Макалистер провозглашает «Песнь Амергина» «пантеистической концепцией мироздания, где божественное начало вездесуще и всесильно», и предполагает, что «Песнь Амергина» – литургический гимн, столь же хорошо известный в свое время, сколь и начальные суры Корана или апостольский Символ веры. Он замечает: «Не об этом ли гимне или о содержании этого гимна в чьем-то пересказе думал Цезарь, когда писал: „Учение друидов трактует звезды и их движения по орбитам, Вселенную, географию, натурфилософию и природу богов“». Макалистер добавляет, что та же поэма «в искаженной форме» вложена в уста ребенка-барда Талиесина, повествующего о своих многочисленных воплощениях в предыдущих существованиях. Как указывал сэр Джон Рис в своей Хиббертовской лекции[242], многие конструкции с зачином «Я был», повторяющиеся в поэме Гвиона, призваны передать не «реальную метаморфозу, а всего лишь сходство и только вызывают впечатление метаморфозы, поскольку сказуемое в них выражается примитивно, без использования сравнительного союза».

«Песнь Амергина» открывается тринадцатью утверждениями, которые сопровождают средневековые глоссы. За этими тринадцатью утверждениями следуют шесть вопросов, также снабженных глоссами. За ними в версии Джона Макнилла следует «посылка», в которой друид советует людям моря призвать поэта из священного холма, дабы тот даровал им поэму. А сам он даст поэту необходимый материал, и вместе они сочинят заклинание.

Песнь Амергина

* * *

* * *

Призовите, призовите же поэта, люди моря, дабы сочинил он для вас заклинание.

Ибо я, друид, учредивший огам,

Я, разводящий противников в битве,

Я, пришедший к волшебному холму сидов, дабы вызвать оттуда

искусного поэта, с коим вместе мы сочиним заклинание.

Я – ветер моря.

Тетра был правителем подводного королевства, откуда, согласно более поздней легенде, и происходят люди моря. Не исключено, что его имя – мужской вариант женского имени Тефида, которое носила морская богиня пеласгов, известная также под именем Фетиды, с которой, подобно дожу, обручился в фессалийском Иолке Пелей-ахеец. Фольклорная традиция видит в сидах (ши) фэйри, однако древнеирландская поэзия рисует их реальными людьми, представителями постепенно вымирающей высококультурной расы воинов и поэтов, обитающих в волшебных холмах или укрепленных фортах, самый знаменитый из которых – Ньюгрейндж на реке Бойн. У всех сидов были голубые глаза, бледные лики и длинные волнистые белокурые волосы. Мужчины шли на битву с белыми щитами и сражались в отрядах по пятьдесят человек. Над сидами властвовали два короля, рожденные девственницами, сиды вступали в беспорядочные сексуальные отношения, однако не ведали «ни ревности, ни стыда». На самом деле они не кто иные, как пикты («татуированные»), и все, что можно о них узнать, соответствует приводимым Ксенофонтом в «Анабасисе» наблюдениям о первобытных причерноморских племенах моссинеков («обитателях деревянных башен»). Моссинеки покрывали тела замысловатыми татуировками, были вооружены длинными копьями и щитами в форме листьев плюща, изготовленными из белой бычьей кожи, обитали в лесах и, не таясь, совокуплялись. Они жили в укрепленных фортах, откуда название их племени, а во времена Ксенофонта населяли территорию, которую древнегреческая легенда отдавала амазонкам, сторонницам матриархата. Мне представляется, что «синие глаза» сидов создавала татуировка, обводившая, охватывавшая глазницы, словно маска; подобная татуировка украшала лица фракийцев в классическую эпоху. Их бледность, вероятно, тоже была рукотворной и представляла собой белую «боевую раскраску» в честь Белой богини мелом или толченым гипсом. Сходная белая краска, судя по той сцене в «Облаках» Аристофана, где Сократ осыпает белым порошком Стрепсиада, использовалась в орфическом ритуале инициации.

Слив-Миш – гора в графстве Керри.

«С рогами о семи отростках» означает «имеющий по семь отростков на каждом роге», то есть в совокупности четырнадцать. Это означает, что речь идет о «королевском олене». Однако «королевским оленем» допустимо считать и оленя с рогами о двенадцати отростках, а поскольку, прежде чем у оленя появятся двенадцать роговых отростков, он должен достичь возраста семи лет, «семь битв» может относиться и к «семи годам».

Весьма вероятно, что поэма была абсолютно зашифрованной и не открывала своих тайных смыслов непосвященным; ее автор намеренно «перетасовал» ее фрагменты, подобно тому как Гвион по соображениям безопасности «перетасовывал» отрывки своих поэм. А потому попробуем заново расположить утверждения героя в форме календаря из тринадцати месяцев, опираясь на принципы алфавита Бет-Луш-Нион и воспользовавшись тем, что мы узнали о мифическом значении каждой буквы, соответствующей тому или иному месяцу:

Подобное расположение фрагментов представляется весьма и весьма логичным. B – олень (или дикий бык) Геракла, открывающий год. Семь битв, или семь роговых отростков, – это грядущие и прошедшие месяцы, ибо «Beth» – седьмой месяц после дубового месяца «Duir», который также будет седьмым месяцем, если отсчитывать от «Beth», двигаясь вперед. «Boibalos», бубалид Гераклова заклинания в алфавите Бойбел-Лот, – дикая антилопа. Орфического «быка семи битв» имеет в виду Плутарх в «Исиде и Осирисе», описывая, как в день зимнего солнцестояния позолоченную корову Исиду, окутанную черным покровом, семь раз обводят вокруг святилища Осириса, которого Плутарх отождествляет с Дионисом. Эта круговая процессия называется «поисками Осириса», ибо зимой богиня жаждет воды солнца. И совершает она этот ритуал семь раз, поскольку именно на седьмой месяц Осирис переходит от зимнего солнцестояния к летнему. Вероятно, Плутарх исчислял месяц, исходя из двадцати восьми, а не тридцати дней, иначе для ритуальной процессии Исиде потребовалось бы шесть кругов.

L – февраль, наполняющий запруды, месяц наводнений.

Середина месяца N приходится на начало марта, «врывающегося, словно лев» и приносящего с собою ветры, осушающие воду потопов.

F передается настроением хорошо известной средневековой рождественской песни:

Явился неслышно,

Без мук был рожден,

Как росы на травах

Апрельские, он.

Ибо на апрель выпадает истинное начало священного года, когда рождаются оленята и телята и когда появляется на свет младенец Геракл, зачатый во время оргий середины лета. До сих пор он плавал в ладье-коракле, преодолевая разлившиеся потоки весенних половодий; ныне же он, поблескивая от влаги, возлежит на траве.

S – месяц, когда птицы вьют гнезда. В Гвионовой «Песне о конях» («Can y Meirch», «Кан и Марх») часть бытийных конструкций со значением «Я был» представляет собой интерполяцию. Одна из них гласит: «Я был журавлем на стене, чудесным зрелищем». Журавль был посвящен Аполлону Делийскому, а прежде Аполлона – солярному герою Тесею. Кроме того, он изображен на одном галльском барельефе в Париже и на другом – в Треве, вместе с богом Езусом и с быком. Так какая же это птица? Журавль, ястреб или гриф? Это важный вопрос, поскольку от ответа на него зависит происхождение поэмы. Под «ястребом» – если это не царственный сокол египетского Гора, – видимо, стоит понимать коршуна, посвященного северному ветру Борею. Согласно греческой легенде, его сыновья, фракийцы Калаид и Зет, облачались в коршуново оперенье и могли принимать облик коршунов. Эти птицы – и ястреб, и сокол, и коршун – в сфере мифов объединены египетским иероглифом для обозначения северного ветра, который представляет ястреба. По-валлийски они обозначаются словом «barcut», по-персидски – «barqut», и это совпадение доказывает гипотезу Плиния («Естественная история», XXX, 13) о глубоких связях персидских и британских солярных культов. Другая черта сходства заключается в том, что Митру, персидского солярного бога, рождество которого приходится на день зимнего солнцестояния, почитали в облике быка с семью роговыми отростками: адепты его культа, прежде чем на чело им возлагалась печать «испытанных воинов Митры», проходили семь ступеней посвящения. В эпоху империи митраизм был излюбленным культом римских легионеров, но в Ирландии они так и не высадились, а «Песнь Амергина» явно была создана задолго до завоевания Британии Клавдием. Гриф – это, видимо, сип белоголовый, священная птица Осириса и этрусских авгуров, имеющая куда более широкий размах крыльев, чем беркут. В Песне Моисеевой (Втор. 32: 11) с подобной птицей[243] отождествляется Иегова: это доказывает нашу гипотезу о том, что «нечистота» ряда животных и птиц, упомянутых в Книге Левит, означает святость, а не мерзостность. Геральдический грифон – лев с крыльями и когтями птицы гриф, то есть воплощение бога Солнца как царя земной и воздушной стихий. Нормативное валлийское слово для обозначения сокола, ястреба и беркута – «Gwalch», образованное от латинского «falco» («сокол»), и придворные барды всегда уподобляли соколу своих царственных покровителей. Мистические имена «Gwalchmai» («Гвалхмай», «майский сокол, майский ястреб»), Gwalchaved («Гвалхавед», «летний сокол, летний ястреб»), более известный как сэр Галахад, Gwalchgwyn («Гвалхгвин», «белый сокол, белый ястреб»), более известный как сэр Гавейн, становятся понятнее в свете этой календарной формулы.

Буква H, открывающая вторую половину мая, – время цветения, и властвует над ним боярышник, или майское дерево. Мы уже упоминали об Олуэн, дочери великана Боярышника. Волосы у нее белокурые, словно цветы ракитника, персты прозрачные, словно ветреница, ланиты словно розы, а там, где она ступит, из земли вырастает белый клевер, призванный показать, что Олуэн – ипостась триединой богини. Эта особенность отражена в ее имени: «Олуэн», «Дева Белой Тропы». Кстати, валлийские барды превозносили клевер сверх всякой меры. Гомер называл его «лотосом» и полагал его отличным кормом для лошадей[244].

Над обозначающей «макушку лета» буквой D царствует дуб. На мой взгляд, соответствующие строки «Песни Амергина» означают, что едкий дым свежесрубленного дуба дарует вдохновение тем, кто пляшет меж двух жертвенных костров, зажженных в канун Иванова дня, знаменующего середину лета. Сравните с «Песней о лесных деревьях»:

Теплей всего горит зеленый дуб;

Неосторожность с ним ведет к ожогу.

Любовь к нему – лишь головная боль,

От едкого угля глаза слезятся.

T – месяц копья; месяц выборного наследника священного царя. Бардической букве T придается вид копья с шипами.

C – месяц орешника. Лосось был и остается царем речной рыбы. Его трудно поймать, когда он затаивается в речной заводи, и это удачная метафора философского уединения. Так, Локи, древнескандинавский бог хитрости и коварства, скрылся в облике лосося от собратьев-богов, и его удалось выловить из заводи лишь особой сетью, которую он сам же когда-то и сплел. Выше я уже объяснял связь лосося с орехами и мудростью.

M – начальная буква имени Минервы, древнеримской богини мудрости и изобретательницы чисел, Мнемозины, матери греческих муз, самих муз и мойр, или судеб, которым ряд мифографов приписывает изобретение алфавита. Виноградная лоза, главное дерево из посвященных Дионису, везде служит символом поэтического вдохновения. Вино – истинный напиток поэтов; об этом, без сомнения, вспомнил Бен Джонсон, потребовав выдать крепленым вином вроде хереса вознаграждение, причитавшееся ему как поэту-лауреату. Низменный Колли Киббер[245] вместо вина попросил выплатить ему наличные, и ни один поэт-лауреат после него не настаивал на возрождении старинной формы оплаты.

«G» – месяц плюща и месяц вепря. Египетский бог солнца Сет, приняв облик вепря, убивает бога плюща Осириса, возлюбленного богини Исиды. Греческий бог солнца Аполлон, приняв облик вепря, убивает Адониса, или сирийского Таммуза, возлюбленного богини Афродиты. Финн Маккул, приняв облик вепря, убивает Диармайда, возлюбленного ирландской богини Грайнне (Граньи). Неизвестный бог, приняв облик вепря, убивает аркадского царя Анкея, адепта культа Артемиды, в его винограднике в Тегее, а согласно несторианскому «Саду наслаждений» («Gannat Busamé»)[246], так был убит и критский Зевс. В октябре охотились на кабанов, на октябрь выпадали пиршества увитых плющом менад-бассарид. Вепрь – зверь смерти, а закат года начинается именно в месяце вепря.

«NG» – месяц, когда на берег с грозным рокотом обрушиваются пенистые волны, а морская галька на Атлантическом побережье под их ударами не то скрежещет, не то рычит; все это вызывает ужас, да и печальный свист ветра в речных камышах не прибавляет веселья. В Ирландии бытовало поверье, что рев морских волн предвещает смерть короля. Подобное несчастье предрекал и пронзительный крик малой ушастой совки. Совы особенно говорливы в лунные ноябрьские ночи, а потом замолкают до февраля. Именно эта повадка вкупе с неслышным полетом, запахом падали, исходящим от их гнезд, поеданием мышей и светящимися в темноте глазами превращает сов в посланниц богини смерти Гекаты, или Афины, или Персефоны, верховных пророчиц, которые якобы и наделили сов мудростью.

«R» – месяц, когда волна возвращается в море, а конец года – к своему началу в водной стихии. Морская волна в ирландской и валлийской поэзии метафорически именуется «морским оленем», поэтому год открывается и завершается белым оленем. В ирландских мифах такие сезонные божества, как Кухулин и Фионн, бьются с волнами, вооружившись мечом и копьем.

Соответствующий фрагмент «Повести о Талиесине» скорее «перетасован», нежели искажен:

B – Я был ярым быком и золотистым оленем.

L – Я был ладьей в море.

N – Я бежал в безумном страхе… по морской пене.

F – Я был каплей в воздушной стихии.

S – Я взмывал в поднебесье орлом.

H – Господь сотворил меня цветком.

D – Я был древесным пнем на совке.

T – Я летел боевым копьем, неся несчастье тем, кто накликал на себя несчастье.

C – Я был голубым лососем.

M – Я был пятнистым змеем на холме.

G – Я щетинистым вепрем искал укрытья в лощине.

NG – Я был волной, обрушивающейся на берег.

R – По безбрежному морю носило меня.

Ключ к подобному расположению фрагментов таится в упоминании Амергином дольмена. Данный вариант алфавита легче всего объяснить, вообразив его дольменом, возведенным из согласных, с порогом из гласных. В легенде о бегстве Диармайда и Грайнне от Фионна Маккула дольмены тесно связаны с сезонными мифами. Их бегство продолжалось год и один день, и каждую ночь влюбленные проводили, устроив ложе под сенью нового дольмена. В графствах Корк, Керри, Лимерик, Типперери и на западе Ирландии показывают многочисленные «ложа Диармайда и Грайнне», каждое из которых отмечено дольменом. Поэтому этот дольменный алфавит может служить и календарем: один столп будет весной, другой – осенью, притолока – летом, а порог – днем нового года. Таким образом, получаем:

Тотчас становится ясно, почему буква S названа «ястребом» или «грифом на скале», M – «холмом поэзии», зиждущимся на буквах смерти R и I и увенчанным C, буквой мудрости. Значит, текст первой части «Песни Амергина» можно дополнить следующими фрагментами:

Бог отверз уста и рек:

Я – олень о семи роговых отростках.

Над землею, скрытою волнами Потопа,

Несет меня ветер.

Я нисхожу в слезах, словно в росе, я возлежу, поблескивая от влаги,

Я возношусь в воздушной стихии, словно гриф, в гнездо свое на скале,

Я распускаюсь средь прекраснейших цветов,

Я и дуб, и молния, что поразит его.

Я вселяю мужество в копьеносца,

Я учу мудрости советников,

Я дарую вдохновение поэтам,

Я скитаюсь по холмам, словно голодный вепрь,

Я наполняюсь рокотом, словно морская волна зимой,

Я вновь возвращаюсь в море, подобно удаляющейся волне.

Кто, как не я, способен открыть тайны скального дольмена?

Ведь если поэма и в самом деле состоит из двух строф по две триады в каждой, завершающихся властным, не терпящим возражений утверждением, то первый зачин «Кто, как не я» (не согласующийся с остальными пятью) представляет собой финал второй строфы, а произносит его бог Нового года. Это Дитя символизирует священный порог дольмена, главная триада гласных, а именно O. U. E. Однако, дабы эта последовательность гласных обрела смысл, ее надо читать в обратном порядке, двигаясь за солнцем. В таком случае перед нами священное имя Диониса, EUO, в английском языке обыкновенно транскрибируемое как «EVOE».

Совершенно очевидно, что «бог» – это опять-таки Геракл Небесный и что поэту-младенцу Талиесину более пристало произносить эту песнь, нежели предводителю милезиев Амергину, если только Амергин не вещает устами Геракла.

Таинственной представляется строка «Я – сияющая слеза солнца», ибо «Дер Грене», «слеза солнца», – это имя Ниав Златоволосой, пленительной богини, упомянутой в мифе о Лойгайре, сыне Кримтана. Вступая в месяц F, месяц Брановой ольхи, Геракл Небесный превращается в деву. Это напоминает истории таких солярных героев, как Ахилл[247], Геракл и Дионис, которым довелось жить в дворцовом гинекее среди дев, прясть и ткать. Кроме того, она объясняет повтор фразы «Я был девой» в сходных с «Песнью Амергина» изречениях, приписываемых Эмпедоклу, греческому философу-мистику V в. до н. э. Смысл ее в том, что половину этого месяца солнце все еще пребывает под покровительством женских божеств (критские мальчики, еще не достигшие того возраста, когда смогут носить оружие, именовались «Scotioi»[248], то есть «обитатели гинекея»), а затем, подобно Ахиллу, получает оружие и горделиво улетает к себе в гнездо, словно гриф или ястреб.

Но зачем объяснять алфавит, используя образ дольмена? Дольмен – погребальная камера, «лоно Земли», состоящая из замкового камня, который опирается на два-три вертикальных столба; герой покоится в этой погребальной камере в позе младенца в утробе матери, ожидая перерождения. В спиральном замке (коридорной гробнице) вход во внутреннюю камеру-толос всегда узок и низок, ибо призван символизировать вход в женское лоно. Однако, по мнению У. Х. Р. Риверса[249], в Меланезии дольмены служат священными вратами, проползая сквозь которые участник ритуала инициации в тотемный клан словно бы перерождается. Если сходная ритуальная практика бытовала и в Древней Британии, то Гвион перечисляет фазы своих прошлых перерождений и объявляет о своих грядущих реинкарнациях. На горе Слив-Миш сохранился аккуратный ряд дольменов. Они установлены меж двух бетилов с огамическими знаками, по легенде посвященных богине милезиев Скоте, якобы погребенной на горе. Другая версия легенды, засвидетельствованная Борлейсом в «Дольменах Ирландии»[250], гласит, что они посвящены «королеве Бере, пришедшей из Испании». Впрочем, по-видимому, Бера и Скота – один и тот же персонаж, ведь милезии переселились в Ирландию из Испании. Бера известна также под именем «Старуха из Бере».

Пять оставшихся вопросов соответствуют пяти гласным, однако, против ожидания, их произносит не единая в пяти лицах богиня Белого Листа Плюща. Видимо, их включили в текст поэмы вместо исходного фрагмента, повествующего о рождении, инициации, любви, отдохновении и смерти и относятся они к более позднему бардовскому периоду. В действительности они весьма напоминают «предисловие» к первому разделу ирландской «Псалтыри песен» Х в. («Saltair na Rann»), которое, по-видимому, представляет собой христианизированную версию языческих стихов:

Для каждого дня пять знаний

Требуются от каждого обладающего ученостью,

От каждого, кто не хвастает

И кто рукоположен.

День по солнцу, возраст луны,

Прилив-отлив моря – безошибочно,

Дни недели, а также месяцеслов, когда надлежит

почитать совершенных святых, —

Ясно, со всеми особенностями[251].

Замените «совершенных святых» на «благословенных божеств», и более никаких модификаций не потребуется. Сравните процитированный отрывок «Псалтыри» с фрагментом «Песни Амергина»:

Кому, как не мне, ведомо, где зайдет солнце?

Кто предскажет возраст луны?

Кто пригонит скот из дома Тетры, каждую корову своему хозяину?

Кому улыбнется скот Тетры?

Кто кует и вытачивает оружие, от холма к холму, волну

за волной, букву за буквой, острие за острием?

Первые два вопроса в «Песне Амергина» – вопрос о дне солярного месяца и вопрос о возрасте луны – совпадают с первыми двумя «приметами дня» «Псалтыри». Вопрос «Кому ведомо, когда зайдет солнце?» означает и «кто знает, сколько продлится световой день в любой конкретный день года?» (проблема, детально исследованная в Книге Еноха) и «кто знает в любой конкретный день, сколько продлится солярный месяц, на который он выпал?».

Третий вопрос: «Кто пригонит скот Тетры (небесные тела) из океана и поместит в полагающемся ему месте?» Ответ на него предполагает знание о том, что пяти планетам – Марсу, Меркурию, Юпитеру, Венере, Сатурну, а также Солнцу и Луне – вавилонские астрономы посвятили конкретные дни недели, поныне сохранившие эту древнюю память во всех европейских языках. Выходит, что в «Псалтыри» ему соответствует вопрос о дне недели.

Четвертый вопрос, по мнению автора глоссария, означает: «Кого ждет удачный улов рыбы?» Он соответствует вопросу о «состоянии прилива или отлива», ибо рыбак, не знающий, какого ожидать прилива, останется и вовсе без улова.

Пятый вопрос, если исходить из его толкования в глоссарии, примерно равносилен вопросу «Кто устраивает календарь как переход от прилива B к отливу R, от одного календарного месяца к другому, от одного времени года к следующему?» (три времени года – весна, лето и осень – отделены друг от друга гранями, или углами, дольмена). Значит, он совпадает с вопросом «Псалтыри» о месяцеслове, «когда надлежит почитать совершенных святых».

Еще одна версия, содержащаяся в «Книге Лекана»[252] и в «Книге О’Клери»[253], если реконструировать ее должным образом, звучит так (глоссы во всех вариантах совпадают, хотя в «Книге О’Клери» они более пространные):

B → Я – семь дружин или Силою я равен быку – сила

L → Я – разлив в долине – широта

N → Я – ветер моря – глубина

F → Я – луч солнца – чистота

S → Я – сокол на скале – ловкость

H → Я – искусный кормчий —

D → Я – боги, способные принимать любой облик – Я бог, я друид, я человек, созидающий пламя из магического дыма, дабы изничтожить все, и творящий волшебство на вершинах холмов

T → Я – великан с острым мечом, сражающий целое войско – месть

C → Я – лосось в реке или в заводи – проворство

M → Я – искусный художник – власть

G → Я – ярый вепрь – доблесть, присущая вождям

NG → Я – рокот моря – ужас

R → Я – волна моря – могущество

По-видимому, это поздняя версия, так как месяцу «T» вручен меч, а не традиционное копье, исходная формулировка строки «D» повторяется в глоссе, а строка «Кому, как не мне, ведомы тайны скального дольмена?» опущена целиком. Другое важное изменение касается буквы H: она описана с помощью морских, а не цветочных метафор. День четырнадцатого мая, когда прекращались равноденственные штормы и выходить в открытое море в кораклах, обтянутых бычьей шкурой, становилось сравнительно безопасно, отмечал начало путины, однако аскетический боярышник напоминал о запрете брать женщин на рыбную ловлю. Дополнения к поэме еще более недвусмысленно, нежели текст Макалистера, свидетельствуют о том, что «майская» строка буквы H представляла собой заклинание, призванное обеспечить удачный улов в реке и на море: рыбаки платили друидам за то, что те повторяли его и грозили морю «местью на остриях копий», если погибнет хотя бы один челн:

Куда же нам направиться? Где найти место нашему спору,

в долине или на горном пике?

Где же обитать нам? Сыщется ли для нас пристанище более благородное,

нежели остров Заката?

Где же, как не там, будем мы умиротворенно прохаживаться,

на плодородной земле?

Кто, как не я, может привести вас туда, где, ниспадая с холмов,

бежит прозрачнейший поток?

Кто, как не я, способен открыть вам возраст луны?

Кто, как не я, способен пригнать вам скот Тетры из укромных

морских бухт?

Кто, как не я, способен приманить скот Тетры к берегу?

Кто, кроме меня, в силах изменить облик холмов, гор и морских мысов?

Я искусный поэт, что произносит волшебное пророчество, снисходя

к мольбам мореплавателей.

Если море поглотит хоть один из наших челнов, на него обрушится

месть наших копий.

Я пою хвалу, я предрекаю победу.

Завершая свою поэму, я жажду иных отличий и непременно

удостоюсь их.

Исходное добавление к поэме из пяти строк могло иметь следующий облик:

A     Я лоно всякой рощи,

O     Я пламя на всяком холме,

U     Я матка-королева всякого улья,

E     Я щит всякому воину,

I     Я могила всякой надежды.

Как и почему этот алфавит из тринадцати согласных сменился алфавитом из пятнадцати согласных – уже иной вопрос, и ответить на него поможет изучение легенд о создании греческого и латинского алфавитов.

Первая строка «Песни Амергина» имеет два варианта – «олень о семи роговых отростках» и «бык семи битв», и это заставляет предположить, что в Ирландии бронзового века, точно так же как на Крите и в Греции, и олень и бык были посвящены Великой богине. В минойском Крите бык обрел важное значение в ипостаси Минотавра (Миноса Бычьего), хотя существовали и культ Минелафоса (Миноса Оленьего), игравший определенную роль в поклонении богине луны Бритомартис, и культ Минотрагоса (Миноса Козьего). Оленьи рога, обнаруженные в погребальной камере кургана Ньюгрейндж, вероятно, свидетельствуют о том, что олень был королевским символом у Туата Де Дананн, к тому же олень занимает значительное место в ирландских мифах: в одном эпизоде «Похищения быка из Куальнге», саги из цикла о Кухулине, появляется коллегия жрецов оленьего культа, именуемая «Прекрасными Счастливыми Арфами» и располагавшаяся в Ассароу, в графстве Донегол. Ойсин, сын Оленьей богини Сайв (Сау), в конце жизни, сев на волшебного коня позади Ниав Златоволосой, уносится, сопровождаемый жалобными стенаниями фениев, на ее райский остров, где ему ниспосылается видение: безрогий олененок, преследуемый по волнам моря сворой белых красноухих адских псов. Этот олененок – он сам. Данный сюжет повторяется в «Повести о Пуйлле, принце Диведа»: отправившись на охоту, Пуйлл встречает Арауна; верхом на бледном коне тот со сворой белых борзых с красными ушами преследует оленя. Араун отправляет Пуйлла в Аннун, ибо олень – его душа, однако, в знак признания его учтивости, позволяет ему править в Аннуне вместо него. Другую параллель обсуждаемому сюжету можно увидеть в «Повести о Мате, сыне Матонви»: Ллеу Ллау вместе с изменницей Блодуэд глядит, как псы затравили оленя: это его душа, и спустя мгновение он погибает от руки возлюбленного Блодуэд Грону.

Судьба царя с оленьими рогами, наиболее известным примером коего выступает галльский рогатый бог Цернунн, отражена в архаическом греческом мифе об Актеоне, превращенном Артемидой в оленя и растерзанном собственными собаками. Она совершила этот акт колдовства во время своего ежегодного возрождения, «anodos», когда вновь обретала девственность, купаясь обнаженной в священном источнике, после чего выбирала очередного возлюбленного. Ирландская Гарв Ог с ее гончими – та же богиня, а вкушает она оленину и орлиные грудки. Любопытно, что древний миф об обманутом царе-олене сохранился в популярном и в Британии, и на континенте обыкновении изображать обманутого мужа с раскидистыми рогами. Ряженые в карнавальных костюмах и в масках оленей в стаффордширском Эббот-Бромли, участники празднеств по случаю Майского дня, почти неотличимы от «ряженых оленей» Сиракуз в древней Сицилии, а если судить по дошедшему до нас фрагменту эпической поэмы о Дионисе, первоначально одного из ряженых, представляющего оленя-Актеона, загоняли, убивали и пожирали. В священной роще на аркадской горе Ликей обычай преследовать, убивать и пожирать человека, облаченного в оленьи шкуры, сохранялся и во времена Павсания, хотя объясняли его уже наказанием за непрошеное вторжение в святыню. На Сардинии была обнаружена статуэтка бронзового века, изображающая человека-оленя с коротким хвостом и рогами, похожими на дубовую листву. В одной руке он держит стрелу, а в другой – лук, превратившийся в извивающуюся змею. Его рот искажен, взор выражает вполне понятный ужас при виде столь жуткого зрелища, ведь змея – это смерть. О том, что олень был неотъемлемой частью элизийского вещего культа, свидетельствует история плавания троянца Брута на остров Леогреция, где луна ниспослала ему пророческое видение, пока он спал, завернувшись в шкуру только что освежеванного белого оленя, кровью коего окроплялось жертвенное пламя.

Культ оленя значительно древнее культа критского Минелафоса: его существование доказывают палеолитические рисунки в пещерах Альтамиры в Испании и в пещере «Три Брата» в Арьеже, во французских Пиренеях, относящиеся по меньшей мере к 20 000 г. до н. э. Рисунки в пещерах Альтамиры созданы представителями ориньякской культуры, которые оставили свидетельства своих ритуалов в пещерах Домбошавы и других местностях Южной Родезии[254]. На обнаруженной в Домбошаве наскальной росписи изображены десятки фигур, а ее центральный сюжет – смерть царя в маске антилопы и подобии широкого пояса, стягивающего грудную клетку. Он умирает, вскинув руки и подняв одно колено. Умирая, он извергает семя, превращающееся в груду зерна. Старая жрица, лежащая у котла, либо подражает его предсмертным мукам, либо вызывает их посредством имитативной магии. Рядом юные жрицы танцуют у реки, окруженные грудами плодов и переполненных корзин, вдаль уходит скот, нагруженный плодами, а гигантского бизона умилостивляет жрица в компании стоящего на хвосте питона. Культ оленя и культ быка в Домбошаве явно составляли единое целое, однако олень, очевидно, почитался выше, поскольку основное внимание уделяется именно умирающему царю. Эти культы были неотделимы друг от друга и в ориньякской культуре. Рисунок в одной из пещер департамента Дордонь[255] изображает человека-быка, танцующего и играющего на музыкальном инструменте в форме лука для стрельбы.

Критский культ козла-Минотрагоса, по-видимому, занимает некое промежуточное положение между культом Минелафоса и культом Минотавра. Зевса Критского выкормила коза Амалфея. Атрибутом богини Афины считалась эгида («козья шкура») – щит из шкуры Амалфеи, которую вначале отец Афины Зевс носил вместо плаща, дабы отвратить злые чары. На берегах озера Тритон[256], когда буря выбросила «Арго» на мель, Ясону предстала в триедином облике богиня Ливия, облаченная в козьи шкуры. Тем самым она отождествила себя с Эгой, сестрой Гелики («ивовой ветви») и дочерью царя Крита, – с другой Эгой, Амалфеей в человеческом облике, – и с самой Афиной. Предание о ливийском происхождении Афины подтверждается сравнением способов гадания у греков и римлян. В Ливии год начинается осенью, в сезон зимних дождей, с появлением перелетных птиц с севера, однако в Северной Европе и Причерноморье год начинается весной, с появлением перелетных птиц с юга. В большинстве греческих полисов год начинался осенью, а греческие жрецы-авгуры, созерцая полет птиц, оборачивались к северу, месту рождения Афины, ибо ей были обязаны своим искусством прорицания. С другой стороны, римские авгуры во время гаданий оборачивались на юг, поскольку дарданцы (потомки которых, патриции, были в эпоху ранней республики единственными, кому дозволялось совершать пророчества) некогда переселились на Апеннинский полуостров из Причерноморья, куда птицы из Палестины и Сирии прилетают весной. Римский год начинался весной.

Дионис Козий, или Пан, был могущественным палестинским божеством. Он мог прийти в Палестину из Ливии через Египет или окольным путем – с севера, через Крит, Фракию, Малую Азию и Сирию. Козел отпущения, на коего иудеи возлагали все свои грехи в Судный день, был завуалированной жертвой Пану под именем Азазеля, а исток реки Иордан находился в гроте, посвященном Ваал-Гаду, козьему царю, первопредку, давшему имя колену Гадову. Приводимый в главе 14 Второзакония запрет варить козленка в молоке его матери удивляет только в том случае, если мы воспринимаем его как сентиментальность. Однако он излагается в том же суровом стиле, что и остальная часть главы, открывающейся запретом наносить на теле своем «нарезы» в знак скорби по умершему, и явно обращен против причастного ритуала, который отвергли священники культа Иеговы. Ключ к нему можно найти в хорошо известной формуле орфиков:

Подобно козленку, я попал в молоко, —

представляющей собой пароль, произносимый посвященными, когда они, достигнув Аида, ответствовали на оклик стражей царства мертвых. Еще в земной жизни они сделались едины и с козленком, то есть с бессмертным Дионисом, изначально критским Загреем, или Зевсом, вкусив его плоти, и с богиней-козой, его матерью, в котле и в молоке которой он варился[257]. Песнь о рождении богов, записанная на одной из недавно обнаруженных в Рас-Шамре табличек, содержит недвусмысленный запрет варить козленка в молоке его матери.

С помощью данного запрета, приводимого во Второзаконии, можно объяснить пространный и явно надуманный миф об Исаве, Иакове, Ревекке и благословении Исаака, который включен в главу 27 Книги Бытия, дабы оправдать захват коленом Иакова царской и жреческой власти, до того принадлежавшей едомитянам. Религиозный иконотропический[258] образ, призванный подтвердить данный миф, по-видимому, иллюстрирует вкушение козленка в честь Азазеля. Два участника ритуала, облаченные в козьи шкуры, показаны возле кипящего котла, за которым следит жрица (Ревекка). Один из них (Исав) изображен с луком и колчаном, другого (Иакова) посвящает в тайны престарелый глава братства (Исаак), который нашептывает заклинания ему на ухо, благословляет его и передает ему (а не получает от него) кусочек козлятины. Эта церемония, возможно, включала в себя имитацию убийства и воскрешения посвящаемого в тайный культ: подобная гипотеза, пожалуй, объясняет фрагмент в конце главы, где Исав преследует Иакова с намерением убить, Ревекка направляет события, а участницы оргиастического культа, «дщери Хеттейские» в критских одеяниях, безучастно созерцают все это. Два козленка, возможно, ошибка: один и тот же козленок изображен дважды – сначала его отбирают от матери, а потом бросают в котел с молоком.

Поэт-орфик Нонн объяснял переход от жертвоприношения козла к жертвоприношению быка, совершившийся на Крите, тем, что один день трон Зевса занимал рогатый младенец Загрей, или Дионис. После того как он стремительно менял свой облик, являясь то Зевсом в козлиной шкуре, то Кроносом, вызывающим дождь, то вдохновенным отроком, то львом, то конем, то рогатым змеем, то тигром, то быком, его разрывали и поглощали титаны. Они пожирали его именно в облике быка. Такая же судьба выпадала на долю быка-Митры.

По-видимому, культ козла существовал и в Ирландии, еще до вторжения племен богини Дану и милезиев, поскольку в одном фрагменте «Книги бурой коровы» упомянуты некие «козлоголовые» демоны, ассоциирующиеся с лепрехунами, пигмеями, фоморами и африканцами[259]. Однако ко временам ольстерского героя Кухулина, датой смерти которого обыкновенно считают 2 г. н. э., культ царственного быка в Ирландии уже упрочился. Судьба Кухулина была неразрывно связана с участью бурого теленка, сына знаменитого Бурого Быка королевы Мэв. Богиня судьбы Морриган, впервые встретив Кухулина, предрекла, что жить ему отпущено лишь до тех пор, пока бычок не достигнет годовалого возраста. Центральный эпизод саг о Кухулине – это «война из-за быка», в которой принимают участие воины королевы Мэв и ее супруга короля Айлиля; поводом для нее стал пустой спор о достоинствах двух быков. В финале битвы Бурый Бык, второе «я» Кухулина, убивает своего соперника, Белорогого, который, полагая, что ему не пристало служить женщине, некогда покинул стадо Мэв и присоединился к стаду Айлиля; после этого гордость затмевает Бурому разум, он бросается на скалу, надеясь поразить ее рогами, и разбивает себе голову. Ему наследует его теленок, а Кухулин погибает.

В глубокой древности в Уэльсе также был учрежден культ быка. В поэтическом диалоге, приводимом в валлийской «Черной книге из Кармартена»[260], Гвиддно Гаранхир, отец Эльфина, так описывает героя Гвина: «Бык битвы, стремящийся рассеять построенное войско противника», – а «бык битвы» и здесь, и в более поздних поэмах, по-видимому, не хвалебная метафора, а священное титулование, подобное величаниям «сокол», «ястреб» и «орел».

В «Войне из-за быка» содержится пример сложного языка мифа: на самом деле Бурый Бык и Белорогий Бык – это королевские свинопасы, наделенные способностью принимать любой облик. Вероятно, в древности свинопасы имели статус, совершенно отличный от того, который присущ им в притче о блудном сыне: в давние времена пасти свиней означало быть жрецом культа богини Смерти, которой и посвящалась свинья[261]. «Война из-за быка» включена в состав «Трудов Великой академии бардов», сатиры VII в. на алчное и кичливое правящее сословие бардов, явно сочиненной адептом более древнего вещего братства, лишившегося власти с воцарением христианства. Главный герой этой сатиры – Марван, свинопас короля Гуйре Коннахтского; его можно отождествить с Морвраном («морским вороном», «поморником»), сыном Керридвен, богини в облике белой свиньи, который в сходной валлийской сатире «Повесть о Талиесине» носит имя Авагдду. Вознамерившись отомстить бардам за утрату волшебного белого вепря, который одновременно был его целителем, музыкантом и гонцом и которого Гуйре, следуя совету бардов, повелел забить, Марван обрушивает на них град язвительных насмешек, заставляет их пристыженно замолчать и проникнуться ощущением собственного позора. Шенхан Торпишт, главный ирландский бард, величает Марвана «верховным пророком небесным и земным». В «Повести о Бранвен» содержится намек на то, что свинопасы Матолуха, короля Ирландии, были волшебниками, наделенными способностью предсказывать будущее. Этот намек несколько проясняет триада пятьдесят шестая, согласно которой Колл ап Коллфрур, волшебник и «один из трех могущественных свинопасов Британии», научил британцев выращивать пшеницу и ячмень. Однако ему не стоит приписывать чужие заслуги. Имя белой свиньи, которую он пас в корнуэльском Даллуре и которая бродила по Уэльсу, наделяя валлийцев дарами – пшеницей, пчелами и собственными поросятами, – было Хен Вен («Белая Старуха»). Мэс-Гвенит («Пшеничному Полю») в графстве Гвент она даровала три пшеничных зернышка и трех пчел. Разумеется, это была богиня Керридвен, принявшая облик животного. (Эта история упоминается в трех группах триад, включенных в «Мивировы древности».)

Впрочем, она проявляла себя и не с лучшей стороны, например подарив жителям Аврона свирепого котенка, который вырос и превратился в кошку Палуг, «одно из трех бедствий острова Англси». В таком случае Керридвен предстает в облике не только богини-свиньи, но и богини-кошки. Выходит, что ее можно отождествить с кошкой – духом зерна, культ которой, по мнению сэра Джеймса Фрэзера, до сих пор прослеживается в праздниках урожая в Северной и Северо-Восточной Германии и на большей части территории Франции, а также с чудовищным котом Шапалю, персонажем французского варианта артуровых легенд.

Культ кошки существовал и в Ирландии. «Изящная черная кошка, возлежащая на троне старинного серебра», до появления святого Патрика пророчествовала в пещерном святилище в Коннахте, в Кло-ма-ри-кат (ныне Клок). Эта кошка давала весьма язвительные ответы тем просителям, кто пытался ее обмануть, и, очевидно, являла собою ирландский эквивалент египетской богини кошек Баст. Египетских кошек отличала стройность, черная масть, длинные лапы и маленькие головки. Другое ирландское кошачье святилище – Наут, курган в графстве Мит, относящийся примерно к той же эпохе, что и Ньюгрейндж. В «Трудах Великой академии бардов» говорится, что курган Наут был обиталищем короля кошек Ирушана, размерами подобного тягловому волу: однажды, в отместку за сатиру, он унес на спине поэта Шенхана Торпишта, верховного оллама Ирландии. Гигин в «Поэтической астрономии» отождествляет Баст с Белой богиней, отмечая, что, когда Тифон внезапно обрушился на Грецию (впрочем, из текста Гигина непонятно, идет ли речь о чужеземном завоевании или об извержении вулкана, разрушившем бóльшую часть острова Санторин), боги спасались бегством, приняв облик животных: «Меркурий обратился в ибиса, Аполлон – во фракийскую птицу журавля, а Диана – в кошку».

Жителям Ривгивертуха Старая Белая Свинья даровала волчонка, которому также суждено было сделаться знаменитым. Волк – дух зерна – почитаем примерно в тех же местностях, что и кошка – дух зерна, а на острове Рюген крестьянка, связавшая последний сноп, именуется «волчицей» и обязана укусить хозяйку дома и экономку, а те в свою очередь должны умилостивить ее, дав ей большой кусок мяса. Таким образом, Керридвен была и Волчьей богиней, подобной Артемиде. По-видимому, она появилась в Британии в XXV–XX вв. до н. э., в эпоху неолита, вместе с долихоцефальными земледельцами из Северной Африки.

Нетрудно установить, почему именно кошка, свинья и волчица были посвящены богине Луны. Волки воют на луну, кормятся падалью, глаза их светятся в темноте, они любят поросшие лесом горы. И у кошек глаза светятся в темноте, они кормятся мышами (символом моровых поветрий), не таясь совокупляются и неслышно передвигаются, они очень плодовиты, но иногда поедают собственное потомство, и окрас их может быть разным, как цвет луны: белым, рыжим, черным. Свиньи также бывают белыми, рыжими и черными, они кормятся падалью, они плодовиты, но иногда поедают собственное потомство, а их клыки имеют форму полумесяца.

Глава тринадцатая

Паламед и журавли

Более всего в моих изысканиях меня интересуют постоянно обнаруживающие себя различия между поэтическим и прозаическим образом мыслей. Прозаический образ мыслей был изобретен греками классической эпохи, чтобы уберечь разум от натиска мифографических фантазий. Сегодня он остался единственным законным способом передачи полезных знаний. А в Англии, как и в большинстве других стран, одержимых соображениями мелкого расчета, ныне восторжествовала точка зрения, согласно которой единственные признаки поэзии, отличающие ее от прозы, – это «музыкальность» и старомодный стиль; кроме того, любое стихотворение якобы имеет, или должно иметь, точный однозначный эквивалент в прозе. Вследствие этого, если образованный человек сознательно, невзирая на все препоны общества, не воспитывает в себе поэтическое чувство, то утрачивает способность воспринимать поэзию, подобно тому как аравийские бедуины утратили способность воспринимать живопись. (Т. Э. Лоуренс однажды показал карандашный портрет некоего арабского шейха воинам его собственного племени. Они передавали портрет из рук в руки, однако никак не могли взять в толк, что же перед ними, а ближе всех к истине оказался тот, кто принял ступню шейха за рог буйвола.) Неспособность же мыслить поэтически, то есть претворять язык в оригинальные образы и ритмы и заново сочетать эти образы и эти ритмы одновременно на нескольких уровнях мышления, создавая новые, сложные смыслы, порождает неумение мыслить ясной, прозрачной прозой. Прозаическое мышление всегда одноуровневое и не требует никаких многозначных сочетаний смыслов. Однако слова и в прозе обязаны точно передавать таящиеся в них образы, чтобы текст обрел хоть какую-то живую плоть. Эта очевидная необходимость забыта, а то, что в наши дни принимают за незамысловатую прозу, есть лишь механическое нанизывание шаблонных словосочетаний, без всякого внимания к их образной составляющей. Подобный механический стиль, некогда зародившийся в канцеляриях и конторах, ныне проник в университеты, а наиболее ужасающие его примеры, ни дать ни взять словесные зомби, пятнают труды известных ученых и духовных лиц.

Мифографические утверждения, представляющиеся вполне разумными немногим поэтам, которые до сих пор сохранили способность мыслить и выражаться посредством емкой и краткой, но по-своему загадочной «поэтической стенографии», покажутся бессмысленными или по-детски наивными почти всем литературоведам. Я имею в виду утверждения вроде: «Меркурий изобрел алфавит, глядя на летящий клин журавлей» или «Мену ап Тэйргваедд взял три рябиновые ветви, растущие из уст Инигана Гаура, и обрел мудрость и ученость, начертанные на них». Лучшее из того, что до сих пор сделали ученые для стихов Гвиона, – это отметили их «чар высоких постоянство»[262]. Литературоведы и историки никогда не сомневались в том, что сам Гвион, его собратья по цеху и его аудитория были людьми либо с неразвитым, либо с не привыкшим ни к каким усилиям интеллектом.

Впрочем, вот в чем заключается истинный курьез: чем прозаичнее мыслит ученый, тем более он, по мнению научного мира, способен интерпретировать древние поэтические смыслы. Ни один ученый не осмелится полагать себя специалистом в более чем одной области, опасаясь вызвать недовольство и подозрение своих коллег. Детально знать что-то одно – признак варварства: цивилизованность предполагает, что все разнообразие опыта изящным образом соотносится со всей системой человеческих знаний. Нынешний век отличается особым варварством: представьте, скажем, гебраиста ихтиологу или специалисту по датской топонимике, и у них не найдется ни одной общей темы для обсуждения, кроме погоды или войны (если в это время где-то будет происходить война, а так в наш варварский век обычно и бывает). Среди ученых немало варваров, однако это не так уж важно, коль скоро отдельные из них готовы помочь своими узкоспециализированными знаниями немногим независимым мыслителям, то есть поэтам, пытающимся сохранить цивилизацию. Ученый – каменотес, а не архитектор, и единственное, что от него требуется, – это аккуратно обтесывать камень. Задача ученого сводится к тому, чтобы уберечь поэта от фактических ошибок. В наш безнадежно запутавшийся и склонный к неточности век поэту легко увлечься ложной этимологией, анахронизмами и математическими нелепостями, если он попытается взять на себя не свойственную ему роль. Его цель – установить истину, тогда как цель ученого – выявить факты. Факт неопровержим; факт – словно народный трибун, не имеющий законодательной власти, а лишь право вето. Факт – это не истина, однако поэт, своевольно пренебрегающий фактами, никогда не достигнет истины.

История о Меркурии и журавлях упомянута в «Мифах» Гая Юлия Гигина. Согласно хорошо осведомленному Светонию, он был уроженцем Испании, вольноотпущенником императора Августа, хранителем Палатинской библиотеки и другом поэта Овидия. Подобно Овидию, Гигин окончил свои дни в опале. Если он и в самом деле был ученым автором приписываемых ему «Мифов», то их с тех пор изрядно укоротили и исказили невежественные издатели. Впрочем, нельзя отрицать, что они содержат важные древние мифологические сведения, которые невозможно почерпнуть из других источников.

В своей последней «Фабуле» Гигин сообщает:

1) что парки изобрели семь букв: «альфа», «[омикрон]», «ипсилон», «эта», «йота», «бета» и «тау»;

или, в качестве альтернативного варианта, что Меркурий изобрел их, «смотря на полет журавлей, которые в полете чертят буквы»;

2) что Паламед, сын Навплия, изобрел остальные одиннадцать;

3) что Эпихарм Сицилийский добавил к ним буквы «тета» и «хи» (или «пси» и «пи»);

4) что Симонид присовокупил к ним буквы «омега», «эпсилон», «зета» и «пси» (или «омега», «эпсилон», «зета» и «фи»).

Хотя буквы греческого алфавита, несомненно, заимствованы из финикийского, Гигин не упоминает Кадма-финикийца, которому обыкновенно приписывается изобретение греческого алфавита. Утверждение, что некоторые греческие буквы изобрел Эпихарм, – бессмыслица, если не предположить, что «Сицилийский» – вторгшаяся в текст ни на чем не основанная глосса издателя. Симонид был известным греческим поэтом VI в. до н. э., пользовавшимся алфавитом Кадма и действительно добавившим к нему в своих рукописях несколько букв, которые впоследствии были приняты всей Грецией. Эпихарм Сицилийский, хорошо известный комедиограф, который жил несколько позже указанных исторических личностей и принадлежал к роду Асклепиадов с острова Кос, представляется издателю «Мифов» возможным соавтором Симонида. Однако исходная легенда, вероятно, повествует об ином, значительно более древнем Эпихарме, предке комедиографа. Род Асклепиадов возводил свою родословную к Асклепию, или Эскулапу, богу-целителю, почитаемому в Дельфах и на Косе, и утверждал, будто унаследовал от него важные врачебные тайны. Гомер упоминает в «Илиаде» двух Асклепиадов, врачевателей ахейского войска во время осады Трои.

Что касается Паламеда, сына Навплия, то именно ему Филострат с Лемноса и автор схолий к «Оресту» Еврипида приписывают изобретение не только алфавита, но и маяков, мер и весов, диска и «обычай назначать часовых». Он принял участие в Троянской войне на стороне греков, а после смерти как герой удостоился святилища на мизийском побережье Малой Азии, напротив острова Лесбос.

Парки – три ипостаси триединой богини, в греческой мифологии они также появляются под именем трех грай и трех муз.

Получается, что в первых двух утверждениях Гигин объясняет изобретение «тринадцати букв», которые, по мнению некоторых авторов, например Диодора Сицилийского, составляли алфавит пеласгов до того, как Кадм добавил к нему еще три. Диодор явно имел в виду тринадцать согласных, а не тринадцать букв, коих в любом случае было бы недостаточно. Другие мифографы полагали, что этих согласных было двенадцать. Аристотель в любом случае сообщает, что первый греческий алфавит состоял из тринадцати согласных и пяти гласных, а его перечень букв точно соответствует алфавиту Бет-Луш-Нион, вот только вместо придыхательной «эты» он приводит «зету», а вместо дигаммы – «фи», хотя сохранившиеся древние надписи, вопреки его доводам, не засвидетельствовали буквы «фи». Это не единственное упоминание алфавита пеласгов. Византийский филолог Евстафий, цитируя древнего автора схолий к «Илиаде» (II, 841), говорит о том, что пеласгов нарекли «божественными» («Dioi»), ибо они единственные из всех греков сохранили письменность после того Потопа, который, по мнению греков, пережили только Девкалион и Пирра. Пирра («рыжая») – возможно, богиня-мать пелесетов, или филистимлян.

Геродот описывает ликийцев как племена, некогда переселившиеся с Крита; таково же было и происхождение их соседей карийцев, которые полагали себя в родстве с лидийцами и мизийцами и говорили на том же варварском, то есть негреческом, языке. Карийцы, в прошлом входившие в состав Минойского царства, властвовали над Эгейским морем между падением Кносса в 1400 г. до н. э. и дорийским завоеванием 1050 г. до н. э. Согласно Геродоту, из этих четырех народов ликийцы испытали на себе наименьшее влияние критской культуры и вели родословную не по отцовской, а по материнской линии. Все народы критского происхождения отличала независимость женщин от мужской власти и матрилинеарная система наследования; эти социальные особенности кое-где сохранялись на Крите и после греческого вторжения. В IV в. н. э. об этом сообщал Фирмик Матерн[263]. Другим пережитком этой древней системы был широко распространенный обычай добрачной ритуальной проституции; деньгами, нажитыми подобным способом, и собственной судьбой девицы распоряжались, как считали нужным.

В таком случае Паламед правил мизийцами, происходившими с острова Крит, однако его отец был греком; его имя, возможно, означает «неусыпно помнящий о древнем», и он помогал трем паркам (трем музам) в изобретении алфавита. Однако древние, как и мы, прекрасно знали, что все изобретения, приписываемые Паламеду, родились на Крите. Следовательно, греческий алфавит, созданный по образцу не финикийского, а критского и включавший в себя пять гласных и тринадцать согласных, был расширен до пяти гласных и пятнадцати согласных Эпихармом, древним представителем рода Асклепиадов.

Но почему же Гигин не указал, какие именно одиннадцать согласных изобрел Паламед, хотя привел исходные семь букв и дополнения Эпихарма и Симонида? Сначала мы должны понять, почему он приписывает трем паркам не только изобретение пяти гласных, но и согласных «бета» и «тау».

Симонид, уроженец острова Кеос, ввел в Афинах, куда он переселился, употребление двойных согласных «пси» и «хи» и установил различия между гласными «омикрон» и «омега» (кратким и долгим «о») и гласными «эта» и «эпсилон» (долгим и кратким «э»). Однако эти нововведения были приняты в обществе лишь при архонте Евклиде (403 г. до н. э.). Букву «эта», начав отличать ее по признаку долготы от буквы «эпсилон», стали писать как знак «Н», до того означавший придыхательный «Н». Придыхательный же «Н» превратился во всего-навсего «густое придыхание», обозначавшееся крошечным месяцем на ущербе, тогда как его отсутствие в слове, начинавшемся с гласной, отмечалось «тонким придыханием» и крошечным прибывающим месяцем. Дигамма «F» (обозначавшая звук «в») исчезла из употребления в Аттике задолго до Симонида и во многих словах была заменена буквой «фи», изобретенной для передачи звука «FF», каковой прежде писался «PH». Однако эолийские греки еще несколько поколений сохраняли дигамму, а последними ее утратили дорийцы при том же архонте Евклиде – в сущности, примерно в то же время, когда Гвидион и Аматон одержали победу в битве деревьев в Британии.

Странно как-то. Хотя нельзя исключать, что звук «в» полностью исчез из повседневного греческого языка и потому необходимость в дигамме «F» отпала, никакой уверенности в этом у ученых нет, а придыхательный «Н» по-прежнему оставался неотъемлемой составной частью языка. Почему же тогда этот придыхательный согласный вытеснила буква «эта»? Почему нельзя было придумать новую букву для передачи звука «эта»? Почему одновременно в языке были введены в употребление ненужные двойные согласные: «пси», прежде писавшаяся как «пи-сигма», и «кси», прежде писавшаяся как «каппа-сигма»? Все эти громоздкие изменения способна объяснить только религиозная доктрина.

Одна из причин указана Гигином в той же «Фабуле». Гигин связывает четыре дополнительные буквы Симонида с кифарой Аполлона: «Apollo in cithaera ceteras literas adjecit»[264]. Я полагаю, это означает, что отныне каждая струна кифары, изначально изобретенной на Крите, но привезенной в Грецию из Малой Азии около 676 г. до н. э. Терпандром Лесбосским, стала именоваться по своей собственной букве, а двадцать четыре – новое число букв алфавита – обрело священный смысл в целительной музыке, исполнявшейся в честь Аполлона и его сына Асклепия в их островных святилищах. Необходимо отметить, что Симонид принадлежал к «кеосской гильдии бардов», в чьи обязанности входило воспевать Диониса, который, согласно Плутарху, жрецу Аполлона Дельфийского, «царствовал и в Дельфах». Как мы видели, и Аполлон, и Дионис – божества солнечного года. То же можно сказать и об Асклепии и Геракле; это была эпоха слияния религий.

Гигин утверждает, что Меркурий принес исходный алфавит из тринадцати согласных в Египет, откуда Кадм принес его обратно в Грецию, из которой Эвандр Аркадский перенес его в Италию, где его мать Кармента (муза) уже видоизменила его в соответствии с особенностями латинского языка, дополнив еще двумя буквами. Одновременно Гигин описывает Меркурия как изобретателя спортивных состязаний: иными словами, он был критянином или происходил от критян. А в Египте Меркурий носил имя Тота, бога, символом которого считался напоминающий журавля белый ибис; Тот изобрел письменность и усовершенствовал календарь. Легенда об изобретении алфавита начинает обретать ясные исторические очертания. Возможно, Гигин почерпнул ее в этрусских источниках, ибо этруски, или тирренцы, происходили с острова Крит и почитали журавля. Журавли летают V-образным клином, а буквы любых древних алфавитов, вырезанные ножом на коре ветвей, подобно тому как Гесиод писал свои поэмы, или проведенные палочкой на глиняных табличках, естественно, предполагают начертание углов.

Поэтому Гигин знал, что пять гласных аркадского алфавита принадлежали более древней религиозной системе, нежели семь гласных классического греческого алфавита, что в Италии эти пять гласных были посвящены богине Карменте и что в Италии священный алфавит из пятнадцати согласных использовался примерно за шесть столетий до греческого «дорийского», состоявшего из двадцати четырех согласных, от которого, если верить преданию, происходят все италийские алфавиты: этрусский, умбрский, оскский, фалискский и латинский. Мнение Гигина поддерживает Плиний, однозначно утверждающий в своей «Естественной истории», что первый латинский алфавит был заимствован у пеласгов. Он не ссылается на конкретных авторов, однако, возможно, почерпнул эти сведения у историка II в. до н. э. Гнея Геллия, высказывание которого о том, что Меркурий впервые изобрел письменность в Египте и что Паламед придумал меры и весы, Гигин цитирует в том же фрагменте. Судя по отсутствию надписей, которые могли бы подтвердить точку зрения Гигина, следует предположить, что поначалу этот алфавит, подобно алфавиту Бет-Луш-Нион, использовался как азбука глухонемых. О Карменте историк Дионисий Периегет говорит, что она изрекала пророчества Гераклу и дожила до ста десяти лет. Сто десять было каноническим числом, тем идеальным возрастом, достичь которого надеялся всякий египтянин и в котором, например, скончался патриарх Иосиф. Сто десять лет состояли из двадцати двух пятилетий, называемых по-этрусски «люструм» («lustrum»), и образовывали цикл, заимствованный римлянами у этрусков. В конце каждого цикла римляне исправляли неточности солнечного календаря, прибавляя дополнительные дни, и устраивали Секулярные игры. Тайный смысл числа двадцать два – а священные числа никогда не выбирались наугад – заключается в том, что это длина окружности круга, если диаметр равен семи. Эта пропорция, давным-давно утратившая обаяние религиозной тайны и ныне известная как число пи, сегодня используется только как эмпирическая формула приближенных чисел, а истинная математическая величина пи – десятичное число, которое никто до сих пор не смог определить, ибо дробь эта бесконечна, как двадцать две седьмых, и последовательность чисел точно повторяется в ней снова и снова. Семь пятилетий составляет тридцать пять лет, а тридцать пять лет в Риме считались возрастом, когда мужчина достигал зрелости и мог быть избран консулом. (Тот же минимальный возраст участники Филадельфийского конвента[265], хорошо знавшие классическую историю, установили для выборов на пост президента Соединенных Штатов.) Нимфа Эгерия, царица дубовой рощи, наставлявшая Нуму, царя Рима, была «четвертой Карментой». Если каждая Кармента, жрица-сивилла, достигала возраста ста десяти лет, то Нума правил не ранее чем спустя триста тридцать лет после появления в Италии Эвандра, которое, по легенде, приходилось на 1243 г. до н. э., то есть за шестьдесят лет до падения Трои.

Эвандр был изгнан из Аркадии за убийство отца, и это косвенно доказывает, что триединую богиню, Карменту или Фетиду, сменил Зевс Олимпийский. Фетидой эолийские греки нарекли Карменту, по наущению коей Эвандр и нанес роковой удар, а в тот период в Италии и Греции царь обыкновенно убивал своего отца (или своего предшественника на троне), повинуясь велению богини-матери. По преданию, и завоевание Ирландии данайцами под предводительством Партолона, и вторжение в Британию дарданцев под предводительством Брута имели одну и ту же причину: изгнание их лидеров за отцеубийство. Дата 1243 г. до н. э. соответствует той, которую греки впоследствии считали датой ахейского завоевания, то есть 1250 г. до н. э. В этом году произошло не первое ахейское завоевание, а скорее продвижение ахейцев, поселившихся на северо-западе Греции, на юг под давлением дорийцев. История сыновей Посейдона Пелия и Нелея, лишивших власти минийцев фессалийского Иолка и мессенского Пилоса, описывает вторжение захватчиков, в результате которого был учрежден культ олимпийских богов.

Но разве история изобретения докадмова алфавита, принесенного в Италию Эвандром Аркадским до завоевания Греции дорийцами, не была все это время скрыта в изобилующем иконотропическими деталями мифе о Персее и горгоне Медузе? Нельзя ли восстановить целостность мифа о Паламеде, просто реконструировав иконографическую составляющую мифа о Персее и повторно ее истолковав?

Согласно мифу, Персей был послан отсечь голову горгоне Медузе, змееволосой сопернице богини Афины, зловещий взор которой обращал смертных в камень; он не мог выполнить поручение, не прибегнув к помощи трех грай, трех древних сестер-горгон, у которых было только одно око и один зуб, и, похитив око и зуб, вынудил их открыть, где находится роща трех нимф. От трех нимф он получил крылатые сандалии, подобные сандалиям Гермеса, суму, в которой ему надлежало схоронить голову горгоны, и шлем, делающий своего обладателя невидимым. Гермес любезно вручил ему серп, а Афина – зеркало; кроме того, она показала ему изображение Медузы, дабы он смог ее узнать. Персей швырнул зуб, а согласно некоторым вариантам мифа, и око трех грай в озеро Тритон, дабы лишить их волшебной силы, и улетел в Тартесс, где горгоны обитали в роще на берегу океана. Там он отсек серпом голову спящей Медузе, сначала глядя на нее в зеркало, дабы ее взор не обратил его в камень, бросил отрезанную голову в суму и полетел восвояси, преследуемый остальными горгонами.

Трех нимф дóлжно воспринимать как трех граций, то есть как триединую богиню Любви. Граи были известны также под именем Форкиды, Дочери Форка (Орка), и, согласно автору схолий к Эсхилу, принимали облик лебедей. Возможно, в действительности они принимали журавлиный облик и это всего-навсего неверная интерпретация священного изображения, поскольку и лебеди, и журавли, в равной мере почитавшиеся как священные птицы, летают V-образным клином. В сущности, они были тремя мойрами. Имя Форк, или Орк, стало синонимом подземного царства и, возможно, представляет собой вариант существительного «porcus» («свинья», животное, посвященное богине Смерти) и наименования «парки», титула трех судеб, обыкновенно величаемых мойрами («доля, участь»). «Оrc» («орк») – по-ирландски «свинья», поэтому Оркадские, или Оркнейские, острова считались обителью богини Смерти. По легенде, Форк также был отцом горгоны Медузы, которую аргивяне во времена Павсания описывали как прекрасную царицу Ливии, обезглавленную их предком Персеем после битвы с ее войсками. Следовательно, ее можно отождествить с ливийской змеиной богиней Ламией (Нейт), покинутой Зевсом и превратившейся в убивающее детей чудовище.

Представьте себе изображения на вазе. На первом обнаженный юноша осторожно подкрадывается к трем окутанным покрывалом женщинам, и та из них, что стоит посередине, протягивает ему око и зуб; две другие воздели руки, указывая на трех журавлей, V-образным клином пролетающих над их головами справа налево. Рядом другое изображение: тот же юноша, в крылатых сандалиях, с серпом в руке, в задумчивости стоит под ивой (ивы – священные деревья богини, а журавли гнездятся в ивовых рощах). На следующем изображении три прекрасные молодые женщины бок о бок сидят в роще, а перед ними стоит все тот же юноша. В небесах над ними три журавля летят в противоположном направлении. Одна из красавиц вручает ему крылатые сандалии, другая – суму, третья – крылатый шлем. Следующая роспись изображает всевозможных морских чудовищ и Морскую богиню, в шлеме, с трезубцем, держащую в руке зеркало, в котором отражается лик горгоны; а рядом юноша, с сумой и серпом в руках, летит по направлению к роще, не отрывая взора от зеркала. В сумке виднеется голова горгоны. Неестественно большие зуб и око изображены справа и слева от него, и это, по-видимому, долженствует означать, что он от них избавился. Его с угрожающим видом преследуют три крылатые демоницы-горгоны.

Эта роспись на вазе замыкает круг, и мы вновь возвращаемся к первому изображению.

Миф в его знакомом облике, например миф об измене Зевса Ламии, в действительности описывает свержение аргосской триединой богини первой волной ахейских захватчиков, в мифе эмблематически представленных Персеем-«разрушителем». Однако исходное значение этого иконографического ряда, по-видимому, было следующим: Меркурию, или Гермесу, или Кару, или Паламеду, или Тоту, как бы он ни звался в первоначальной версии мифа, Скрытые под Покрывалом (его мать Кармента, или Майя, или Даная, или Форкида, или Медуза, как бы ни звучало ее имя в оригинальной версии мифа, в ее ипостаси Трех Вещих Судеб) ниспосылают дар поэтического вдохновения, способность пророчески толковать полет птиц, а также умение проникнуть в тайну алфавита, начертанного журавлиным клином. Как свидетельствует обыкновение Фионна, отведавшего лосося мудрости, прикусывать большой палец всякий раз, когда он нуждался в магическом озарении, зуб служил средством гадания. Кармента придумала алфавит, однако приписывает изобретение тринадцати согласных своему сыну, оставляя за собой создание пяти гласных, которые отныне посвящены ей. Он улетает, вооружившись серпом, которому в ее честь придана форма месяца (впоследствии таким серпом верховный друид Галлии стал срезать омелу), и вот-вот срежет им первую алфавитную ветвь в священной роще. У входа в эту рощу на него благосклонно взирает богиня, теперь совлекшая с себя покрывало и представшая уже не старой ведьмой, а нимфой. В качестве царских регалий она передает ему крылатый шлем и крылатые сандалии, символизирующие быстроту поэтической мысли, и суму, где надлежит таить буквы.

На следующей росписи она являет себя Афиной, богиней мудрости, которая родилась на берегах озера Тритон в Ливии и изначально, до своего чудовищного вторичного появления на свет из головы Зевса, была ливийской триединой богиней Нейт, нареченной греками Ламией, или Ливией. Из сумы Персея выглядывает голова горгоны, всего-навсего уродливая маска, которую жрицы надевали во время тайных ритуалов, дабы отпугнуть любопытствующих непосвященных; одновременно они шипели, подобно змеям, что объясняет «змеиные локоны» Медузы. На самом деле горгона никогда не существовала (как первой указала Дж. Э. Харрисон[266]); существовала лишь ее безобразная маска, призванная предотвратить профанацию священных тайн. Уродливая личина, взирающая из сумы, символизирует ее истинное содержимое – тайны алфавита, кои надобно беречь и коими опасно злоупотреблять. В Древней Греции голова горгоны обыкновенно украшала дверцы домовых печей и печей для обжига, дабы отвратить призраков и отпугнуть любопытных детишек, которые могли испортить выпекаемый хлеб или обжигаемые горшки. Крылатые «горгоны» на вазе не преследуют, а сопровождают Меркурия: они вновь являют собою триединую богиню, которая, надев ритуальную маску, уберегает его от взоров непосвященных. Она также изображена на земле, с зеркалом в руках, где отражается лик горгоны, и тем самым защищает Меркурия в полете поэтического вдохновения. Он приносит суму в Тартесс, эгейскую колонию на Гвадалквивире, откуда милезии, возможно, доставят ее в Ирландию. Гадиры, современный Кадис, столица Тартесса, по словам историка эпохи Августа Веллея Патеркула, были основаны в 1100 г. до н. э., за тринадцать лет до североафриканской Утики. Изображение полета Персея было инкрустировано серебром и золотом на щите Геракла и пышно и многословно описано Гесиодом, который помещает указанное описание между сценой, где музы поют под звуки лиры на фоне моря с резвящимися дельфинами, и сценой, где три мойры стоят у стен многолюдного семивратного города. Если город – это семивратные Фивы, родина Гесиода, то образ, который он неверно интерпретировал, представляет собой беотийский вариант мифа о Меркурии, а герой, влекущий за собой украшенную кисточками суму с алфавитом и сопровождаемый горгонами, – Кадм-фиванец.

Меркурий благополучно прилетел в Тартесс, судя по таинственному замечанию Павсания (I, 35, 8), есть в Гадирах дерево, принимающее разнообразные формы; по-видимому, речь здесь идет о древесном алфавите. Гадиры (Кадис) были построены на Леоне, острове посреди реки Тартесс; более древняя часть города помещалась на его западном берегу, именно в ней был возведен знаменитый храм Кроноса, упоминаемый Страбоном. Весьма вероятно, что этот остров, подобно Фаросу, был и погребальным святилищем, и факторией. Ферекид высказал предположение, что это и есть истинный «Красный Остров», Эрифия, царство трехтелого Гериона, однако в качестве доводов приводит всего лишь два весьма шатких: там-де тучные пастбища, а на восточном берегу воздвигнуто святилище Геракла. Павсаний (X, 4, 6) цитирует более логичный вариант мифа, согласно которому остров Леон некогда принадлежал великану Титию, который, как будет показано в главе шестнадцатой, на самом деле был воплощением Кроноса, бога среднего, или шутовского, пальца, низринутого в Тартар Зевсом. (Титий, убитый Гераклом, и Титий, убитый Зевсом, совершенно сходны.)

Около 1100 г. до н. э., примерно за четыреста лет до того, как в Испанию из Тира прибыли финикийские колонисты, святилище Геракла, вероятно, было воздвигнуто греческими переселенцами, которым вещий оракул повелел поселиться возле Геркулесовых столбов. Впоследствии финикийцы стали поклоняться Кроносу под именем Молоха, а Гераклу – под именем Мелькарта. Ссылаясь на Посидония, Страбон утверждает, что Геркулесовы столбы – это не вершины Гибралтар и Сеута, как принято полагать, а два столпа, установленные возле святилища Геракла. В романе «Царь Иисус» я предположил, что эти столпы хранят тайну алфавита пеласгов. Поэтому нельзя исключать, что дофиникийский Геракл, почитаемый в Тартессе, – это Паламед или облаченный в львиную шкуру бог Огма, которому ирландцы приписывали создание алфавита, «пришедшего к ним из Испании», и которого Гвион в «Плаче по Эркофу» величает зиждителем алфавитных столпов. Жители Тартесса в классическую эпоху прославились уважением к пожилым людям, а Огму, согласно Лукиану, изображали в образе престарелого Геракла. Горгоны обитали в тартесской священной роще, и это означает лишь, что там они стерегли тайну алфавита. Гераклу – Огме в древности поклонялись также латиняне. Плутарх в «Римских вопросах» (59), ссылаясь на царя Мавретании Юбу II, почетного дуумвира Гадир, говорит, что Гераклу и музам некогда был посвящен один алтарь, ибо Геракл научил народ Эвандра азбуке. Это согласуется с повествованием Гигина о том, как Кармента, триединая муза, научила азбуке Эвандра, и с рассказом Дионисия Периегета о том, как она «изрекала пророчества Гераклу».

Исидор, архиепископ Севильский, умерший около 636 г. н. э., написал энциклопедический труд в двадцати книгах под названием «Этимологии, или Начала», основанный на широком, хотя и несколько наивном изучении христианской и языческой литературы и представляющий собой наиболее ценное собрание иберийского фольклора. В «Этимологиях» Исидор Севильский обсуждает и изобретение алфавита. Он не приписывает это исходное благодеяние ни Паламеду, ни Гераклу, ни Огме, ни Меркурию, ни Кадму, но утверждает, что его совершила сама богиня и что изначально алфавит появился в Греции:

«Aegyptiorum litteras Isis regina, Inachis [sic] Regis filia, de Graecia veniens in Aegyptum repperit et Aegyptis tradidit.

А египетские буквы царица Исида, дочь царя Инаха, явившись из Греции в Египет, принесла с собою и даровала египтянам».

«Этимологии, или Начала» (I, iii, 4–10)

Инах, речной бог и легендарный правитель Аргоса, был отцом богини Ио, которая, достигнув Египта, превратилась в Исиду, и героя Форонея, прародителя народа пеласгов, которого мы уже отождествили с богом Браном, или же Кроносом. Исидор был соотечественником Гигина (который приводит легенду о возвращении Меркурия с алфавитом пеласгов в Грецию из Египта); он отличает египетский алфавит и от иероглифической, и от демотической письменности и утверждает, что обычный греческий алфавит изобрели финикийцы.

Из чего была сшита сума Меркурия, можно понять, обратившись к двум во многом сходным мифам. Это миф о Мананнане, сыне Лира, гэльском солярном герое, предшественнике Фионна и Кухулина: он унес Сокровища Моря (то есть тайну алфавита «народов моря») в суме из кожи журавля. Существует и миф о Мидире, гэльском боге потустороннего мира, соответствующем бриттскому Арауну («Красноречию»), правителю Аннуна; он жил в замке на принадлежавшем Мананнану острове Мэн, а вход в замок неусыпно стерегли три журавля, коим вменялось в обязанность отпугивать странников хриплыми криками: «Не приближайся! Не подходи! Ступай мимо!» Сума Персея, видимо, была сшита из журавлиной кожи, так как журавль считался священной птицей Афины и Артемиды, ее двойника в Эфесе, а также ниспослал вдохновение Гермесу, который придумал алфавит, глядя на журавлиный клин. В таком случае летающие горгоны – это журавли с ликами горгон[267], они оберегают тайну журавлиной сумы, в свою очередь хранимой головой горгоны. Неизвестно, как именно исполнялся журавлиный танец, согласно Плутарху принесенный на Делос Тесеем; мы знаем лишь, что танцующие кружили вокруг алтаря с установленными на нем рогами и что в танце они описывали сложные сплетающиеся и расплетающиеся витки, символизирующие ходы лабиринта. Полагаю, они подражали журавлям, порхающим во время брачных игр, а каждое движение включало в себя девять шагов и подскок. Как говорит Полворт в «Дуэли с Монтгомери» (1605)[268]:

Журавль девять раз шагнет

И лишь потом вспорхнет.

О том, что журавль посвящен триединой богине, свидетельствуют и девять шагов, и шея, покрытая белыми и черными перьями, с просвечивающей из-под них красноватой кожей, а у нумидийского, или балеарского, журавля – с красноватой бородкой. Дважды в год журавли совершают весьма впечатляющий перелет из тропика Рака за полярный круг и обратно. Они летят на огромной высоте, выстроившись остроконечным клином и оглашая небеса трубными кликами; видимо, поэтому они сделались частью гиперборейского культа, который видит в них посланников, летящих в потусторонний мир за спиной северного ветра. Однако символом Тота, изобретателя иероглифов, слывет другая болотная птица – ибис, также посвященная луне, а греки отождествляли Тота с Гермесом, проводником душ в царство мертвых и вестником богов, которого Ферекид называл «сходным обличьем с ибисом». Поэтому Гермесу приписывается изобретение алфавита, вдохновленное созерцанием летящих журавлей, а к журавлю переходят атрибуты ученого ибиса, не встречавшегося в Греции.

Таким болотным птицам, как журавль и цапля, свойственна интересная особенность: нанизав на клюв и собираясь отнести в гнездо птенцам достаточное количество мелкой речной рыбешки, они укладывают ее на берегу, соединяя хвостами, так что получается подобие колеса, некогда символа солнца и жизни царя. Древних это, вероятно, удивляло не меньше меня: мальчиком я наблюдал, как цапля проделывает этот фокус на реке Нэнтколл в Северном Уэльсе. Натуралисты объясняют такое поведение только тем, что рыбу-де так удобнее захватить и перенести в гнездо. В Древней Ирландии о связи журавля с тайнами поэзии косвенно свидетельствует та роль, которая придавалась его внезапному появлению: считалось, что оно предвещает конец войны, – подобно тому как важной миссией поэта было разведение враждующих сторон, а сам он не принимал участия в битве. Греческий миф об Аполлоне, «превращающемся во фракийскую птицу журавля», то есть в нумидийского журавля с красной бородкой, который прилетал на северное побережье Эгейского моря, – не единственный, где журавль ассоциируется с поэтическим искусством. Как гласит легенда, поэт VI в. до н. э., автор эротических стихотворений Ивик, который провел бóльшую часть жизни на острове Самос, стал жертвой нападения разбойников в некоем глухом месте возле Коринфа и был ими смертельно ранен. Он призвал пролетавших журавлей отомстить за его гибель, и вскоре журавли уже парили над головами зрителей, собравшихся в коринфском театре, а один из убийц, присутствовавший на представлении, воскликнул: «Глядите, они прилетели мстить за Ивика!» Он был схвачен и во всем сознался.

Обобщим результаты наших исторических изысканий. Греческий алфавит, поначалу состоявший из тринадцати согласных и пяти гласных, а позднее – из пятнадцати согласных и пяти гласных, посвященный богине и в конечном счете происходивший с острова Крит, получил распространение на Пелопоннесе незадолго до Троянской войны. Он был перенесен в Египет – впрочем, может быть, только на египетский остров Фарос, – где финикийские купцы видоизменили его сообразно особенностям семитских языков и вновь принесли в Грецию спустя несколько столетий, когда дорийцы почти уничтожили микенскую культуру. На сей раз буквы с семитскими названиями опять-таки видоизменили, приспосабливая к существующей эпихармовой системе, воплощенной в так называемой азбуке пеласгов. Алфавит пеласгов обыкновенно именовали Кадмовым, возможно, потому, что он был распространен в беотийской Кадмее. Впоследствии Симонид, адепт культа Диониса, видоизменил Кадмову азбуку в соответствии с некой невразумительной религиозной теорией.

Все вышеперечисленное представляется вполне логичным. История греческого алфавита стала известна только в последние годы. Ныне мы располагаем сведениями, что он происходит из критских иероглифов, которые к концу минойской эпохи выродились, превратившись в нечто среднее между алфавитной и слоговой письменностью из пятидесяти четырех знаков. Это только на четыре знака больше, чем в санскритской системе, которую якобы изобрела богиня Кали и в которой изначально каждая буква была черепом из ожерелья богини. Микенцы заимствовали азбуку у критян и приложили немало усилий, дабы видоизменить ее в соответствии с особенностями греческого. Джон Чедвик и Майкл Вентрис в 1953 г. расшифровали микенское линейное письмо B, относящееся к середине XV–XIV вв. до н. э. и состоящее из восьмидесяти восьми фонетических знаков. Более древний и более громоздкий его вариант был заимствован на Кипре, в Карии и в Ликии. (В песне VI «Илиады» излагается история о том, как Беллерофонт покинул Аргос и передал царю Ликии некие таблички, испещренные знаками.) Начиная с XVI в. до н. э. были предприняты три или четыре попытки упростить бытовавшие на Ближнем Востоке системы слогового письма до уровня обычных алфавитов. Наиболее успешную из них осуществили финикийцы, у которых греки заимствовали «Кадмовы» буквы. Семитские правители Сирии в официальной переписке с египетскими фараонами до XII в. до н. э. пользовались ассирийской клинописью. Однако сирийские купцы к этому времени уже давно освоили финикийский алфавит, в котором треть букв была заимствована из критской системы (неизвестно, непосредственно ли с острова Крит или косвенно, через посредство Греции или Малой Азии), а остальные две трети составляли египетские иероглифы.

Нет никаких доказательств, что финикийцы изобрели принцип упрощения слогового письма до алфавитного. Кроме того, по мнению Юстаса Глотца, высказанному в труде «Эгейская цивилизация»[269], обозначения таких финикийских букв, которые не являются семитскими названиями предметов, изображаемых соответствующими египетскими иероглифами, нельзя объяснить, исходя из особенностей семитских языков, а их форма явно заимствована из критского линейного письма. Семиты, хотя и отличные предприниматели, не отличались изобретательностью, и потому загадочные названия их букв, скорее всего, имеют греческое происхождение. Греки-данайцы, вероятно, упростили критское слоговое письмо, создав на его основе священный алфавит, и передали его финикийцам, хотя открыли им только сокращенные названия букв и изменили их последовательность, чтобы не обнаружить таящийся в этих буквах загадочный религиозный догмат. Древнейшая финикийская надпись на черепке, обнаруженная в палестинском Бейт-Шемете, датируется XVI в. до н. э. Палеосинайский алфавит и алфавит из Рас-Шамры, возможно, были созданы по образцу финикийского; в основе их лежит клинопись, а не критские или египетские иероглифы. Египтяне разрабатывали алфавитное письмо одновременно с критянами, и трудно сказать, кто кого опередил: вероятно, первыми решили эту задачу египтяне.

Любопытно, что названия нескольких букв ирландского алфавита Бет-Луш-Нион более напоминают их соответствия в древнееврейском алфавите финикийского происхождения, чем их эквиваленты в классическом греческом.

С другой стороны, остальные греческие буквы весьма точно соответствуют своим иудейским аналогам, в то время как ирландские буквы сильно от них отличаются.

По-видимому, ирландский алфавит был создан до классического греческого, а названия его букв соответствуют Эпихармову алфавиту, который Эвандр принес в Италию от греков-данайцев. Не исключено даже, что в нем сохранилась исходная последовательность букв.

В «Истории Ирландии» Китинг приводит древнюю легенду, дополняющую миф об изобретении огамического алфавита Огмой Солнцеликим:

«Фениус Фарса, внук царя Магога и царь Скифии, желая овладеть семьюдесятью двумя языками, кои зародились после Вавилонского столпотворения, разослал во все концы света семьдесят два своих приближенных, дабы они обучились сим языкам. Он учредил университет в Маг-Шенар, возле Афин, и вместе с Гаделом и Кеем стал его главою. Они создали греческие, латинские и иудейские буквы. Гадел упорядочил гэльский язык, даровав пять наречий: воинам – фенианское, шанахи и бардам – соответственно поэтическое и историческое, врачевателям – медицинское и простонародью – обиходное».

На первый взгляд эта история может показаться бессмыслицей, набором пестрых монашеских легенд вроде повествования о чудесном переводе Ветхого Завета: его якобы выполнили независимо друг от друга семьдесят два книжника, каждый семьдесят два дня трудясь в одиночестве на острове Фарос, и переводы их по произволению Господню совпали. Однако чем пристальнее мы к ней присмотримся, тем более интересной она предстанет. Упоминание о «Маг-Шенар возле Афин» заставляет предположить, что, прочитав о Вавилоне, какой-то монах решил отредактировать малопонятный текст и перенес действие на месопотамскую «равнину Шенар», а заодно разместил на ней еще одни Афины. «Введение в науки» настаивает, что алфавит был изобретен в Греции (Ахайе), хотя в одних рукописях топоним «Ахайя» искажен и превратился в «Аккад», в других – в «Дакию», а у всей этой истории появился специфический монашеский привкус. Полагаю, в оригинале значилось «Магнесия возле Афин», то есть Магнесия в Южной Фессалии. «Магнесией возле Афин» ее именовали для того, чтобы отличить от Магнесий пеласгов: Магнесии Карийской на реке Меандр и упоминаемой в мифе о титане Титии Магнесии Лидийской на берегах Герма, откуда Геракл отправил колонистов основать испанские Гадиры. Троих героев этой истории – Фениуса Фарсу, Гадела и Кея – можно узнать, если перевести их имена на греческий. Кей – это гипербореец Кой, дед Аполлона Дельфийского. Гаделы – племя, жившее на берегах реки Гадил, или Газель, что в Пафлагонии, откуда начал свои странствия Пелоп-ахеец. Фениус Фарса – это Foeneus ho Farsas («Человек виноградной лозы, объединитель»), или Схеней, отец Аталанты, первым посадивший лозу в Греции. Как гласит греческая легенда, этот Феней, или Эней, как он стал называться, когда имя его утратило начальную дигамму, был сыном Эгипта и происходил из Аравии, то есть, видимо, из Южной Иудеи. Точно так же ирландские барды представляют жизнеописание Фениуса Фарсы: он был изгнан из Египта за то, что отказался преследовать «сыновей Израиля» и странствовал по пустыне сорок два года. Затем он отправился на север к «алтарям филистимлян возле Озера Ивового», то есть, вероятно, в Хеврон в Южной Иудее, знаменитой своими рыбными прудами и каменными алтарями, а оттуда в Сирию, после чего появился в Греции. Супругой Фенея была Алфея, покровительница родов, ассоциирующаяся с Дионисом. Кроме того, известно, что слово «вино», «foinos», – критского происхождения.

Почему предка ирландских милезиев Фениуса Фарсу описывали как скифа и внука Магога? Гог и Магог – тесно связанные имена. Гогмагогом, то есть «Гог, сын Гога», звали великана, которого, по преданию, Брут Троянец победил в девонширском Тотнесе, вторгшись в Британию в конце второго тысячелетия до н. э. Но откуда вообще взялся Гог Мак Гог? Ответ на этот вопрос дает родословие в Книге Бытия (10: 2), где Магог назван сыном Иафета (фигурирующего в греческом мифе под именем титана Иапета, супруга богини Азии, которая родила ему Атланта, Прометея и Эпиметея) и братом Гомера, Мадая, Иавана, Фувала, Мешеха и Тираса, то есть, по мнению большинства ученых, киммерийцев, мидийцев, ионийцев, тиваренов, мосхов и тирренцев. Мосхи и кузнецы-тиварены были племенами, заселявшими Юго-Восточное Причерноморье. Кочевники-киммерийцы, странствовавшие по тому же региону, впоследствии стали кимрами. Ионийцы в историческую эпоху считались греками, но, видимо, были эгейским племенем, переселившимся в Грецию из Финикии. Тирренцы тоже были эгейским племенем; одни его представители перебрались из Лидии в Этрурию, другие – в Тарс (родной город святого Павла) или в испанский Тартесс. Мидийцы утверждали, будто происходят от богини пеласгов Медеи. Гога отождествляют с северным племенем гагов, упомянутых в одной египетской надписи эпохи Аменхотепа III, а Гогареной во дни Страбона именовалась часть Армении, находившаяся к востоку от земель мосхов и тиваренов. Дедом Магога был Ной, а Ноев Арарат располагался в Армении, поэтому обыкновенно считалось, что племенами Магога были армяне, хотя Иосиф Флавий интерпретирует сочетание «племена Магога» как «скифы», а скифами в те времена называли все без исключения народы Причерноморья. «Гог[а], княз[я], <…> Мешеха и Фувала» в Книге пророка Иезекииля (38: 3) ныне чаще всего отождествляют с Митридатом VI Понтийским, царство которого включало земли мосхов и тиваренов.

История Фенея повествует о массовых миграциях из Ханаана. Ханаанеяне упомянуты в греческом мифе об «Агеноре, или Хнасе, царе Финикийском», брате Пеласга, Иаса и Бела, отца Эгипта и Даная. Агенор вторгся в Грецию и стал царем Аргоса. Возможно, именно его войска изгнали из Греции Туата Де Дананн. Кроме Фенея, Эгипта и Даная, у Агенора были и другие сыновья, или дружественные племена. К их числу относится Кадм (семитское имя со значением «восточный»), который захватил часть земель, впоследствии ставших Беотией, Килик, который дал название Киликии, Феникс, оставшийся в Финикии и принявший образ жизни и культуру семитских племен, Фасос, который переселился на остров Фасос, возле Самофракии, и Финей, поселившийся в Финии, неподалеку от Константинополя, где, по легенде, аргонавты спасли его от терзавших его гарпий. Аморреяне, часть которых жила в Иудее и, согласно главе 10 Книги Бытия, числилась среди потомков Ханаана, во времена иудейских пророков еще сохраняли старинные эгейские обычаи: мышиные празднества[270], распятие царей, поклонение вещим змеям, выпекание ячменных лепешек в честь Царицы Небесной и добрачную проституцию. Однако они очень быстро заимствовали язык семитского происхождения. Как гласит Книга Бытия, исконное Ханаанское царство простиралось на юг вплоть до Содома и Гоморры на дальних берегах Мертвого моря. Видимо, это очень древняя легенда, так как, согласно четырнадцатой главе Книги Бытия, ханаанеяне были изгнаны из своих южных земель еламитянами, видимо, около 2300 г. до н. э.

Историческую основу мифа об Агеноре можно истолковать следующим образом: в конце третьего тысячелетия до н. э. союз индоевропейских племен – часть неисчислимых орд, покинувших Среднюю Азию и обрушившихся на Малую Азию, Грецию, Италию и Северную Месопотамию, – прошел по Армении и вторгся в Сирию и Ханаан, по пути обретая новых союзников. Некоторые племена, известные египтянам под именем гиксосов, около 1800 г. до н. э. вторглись в Египет и были с трудом вытеснены оттуда лишь два столетия спустя. Приливы и отливы этого гигантского переселения народов, в котором приняли участие и семитские завоеватели, перешедшие Иордан, заставили покинуть Сирию, Ханаан и дельту Нила многочисленные народы, которые поклонялись Великой богине под именем Белили, Белет, Данаи или Фениссы (Кровавой). Один из этих народов, религиозным символом которого была виноградная лоза, двинулся по суше или по морю вдоль южного побережья Малой Азии, остановился в Милиаде, как тогда именовали Ликию, вторгся в Грецию незадолго до появления там индоевропейских ахейцев с севера и занял пелопоннесский Аргос, главное святилище рогатой богини луны Ио. Затем последовало завоевание Греции племенами Кадма: по-видимому, ханаанский народ, изначально известный как кадмейцы, или «люди с востока», занял горную местность на границе с Ионией и Карией, которую нарек Кадмеей. Оттуда представители этого народа, переплыв Эгейское море, достигли побережья Греции напротив острова Эвбея, захватили эту удобную морскую базу и впоследствии также нарекли ее Кадмеей.

В ирландском мифе Кей назван иудеем. Видимо, это ошибка: в действительности он принадлежал не к числу «хабиру», как египтяне именовали иудеев, а, вероятно, к числу пеласгов и был одним из хорошо известных жрецов культа кабиров[271] с острова Самофракия. Таким образом, речь в мифе идет, по-видимому, о том, как покорившие Грецию ахейцы в лице Гадела, ханаанеяне-завоеватели в лице Фениуса Фарсы и автохтонные пеласги в лице Кея договорились в Магнесии в микенскую эпоху использовать один и тот же алфавит. Объединяло их поклонение виноградной лозе. Число семьдесят два позволяет предположить, что в основе алфавита лежала какая-то религиозная тайна; это число тесно связано с алфавитами Бет-Луш-Нион и Бойбел-Лот и в обоих случаях ассоциируется с числом пять (числом наречий).

Следует напомнить также, что самой знаменитой древнегреческой школой считалась школа кентавра Хирона, располагавшаяся на склонах горы Пелион в Магнесии. Среди его учеников были сын морской богини Фетиды Ахилл Мирмидонянин, аргонавт Ясон, Геракл и все остальные известнейшие герои поколения, которое непосредственно предшествовало Троянской войне. Хирон прославился искусством охоты, врачевания, музыки, атлетических упражнений и прорицания, коим его обучили Аполлон и Артемида. Хирона случайно убил Геракл, а после смерти он становится знаком Стрельца греческого зодиака. Очевидно, он унаследовал критскую культуру, распространившуюся в Фессалии через надежно укрытый порт Иолк, а также независимую элладскую культуру. Его величали «сыном Кроноса».

Пожалуй, можно отождествить также Фениуса Фарсу с Амфиктионом, основателем Амфиктионии, или «союза соседей». Магнесия была участницей древней федерации двенадцати племен, из которых афиняне обладали наибольшим могуществом. Представители Амфиктионии каждую осень собирались в селении Анфела возле Фермопил, а каждую весну – в Дельфах. Амфиктион был сыном Девкалиона («Сладкого вина»), сына Пасифаи – почитаемой на Крите богини Луны, и Пирры («Рыжая»). Иными словами, Амфиктион происходил из семьи греческого Ноя. Он сам слыл «первым, кто разбавил вино водой». Характерно, что он сочетался браком с унаследовавшей Аттику Кранаей, которая уже упоминалась как ипостась Белой богини, изгнал своего предшественника и воздвиг алтари фаллическому божеству Дионису и нимфам. Мы знаем, что Амфиктион не было его истинным именем, поскольку на самом деле союз был основан в честь ячменной богини Деметры, или Данаи, в ее ипостаси Покровительницы Добрососедства (Амфиктиониды), и жертвы во время осенних собраний приносились именно ей. Однако в Греции классической эпохи, как и в Британии и Ирландии этого периода, было принято отрицать самый факт, что женщина способна изобрести или открыть что-либо важное. Поэтому Амфиктиониду превратили в мужчину Амфиктиона, подобно тому как ирландскую богиню Дану стали величать «Доном, правителем Дублина и Лохлина». Видимо, такая судьба постигла и Самотею, ставшую благодаря усилиям комментаторов-мужчин великаном Самотом, который дал Британии ее древнейшее имя – Самотея, ибо именно Самоту британские историки, цитируя вавилонянина Бероса, приписывают изобретение алфавита, астрономии и других наук, обыкновенно считавшихся заслугой Белой богини. А поскольку Амфиктион «объединял» различные полисы и символизировал виноградную лозу, мы можем именовать его Фенеем или Дионисом.

Самое древнее дошедшее до нас свидетельство появления лозы встречается у Павсания (X, 38): во времена Оресфея, сына Девкалиона, белая сука вместо щенят принесла прут, этот прут Оресфей воткнул в землю, и из него выросла виноградная лоза. Белая сука – это опять-таки триединая богиня Амфиктионида. Восемь племен из числа входивших в Амфиктионию были пеласгами, а согласно Страбону, Каллимаху и автору схолий к «Оресту» Еврипида, первые законы Актифионии были приняты в царствование Акрисия, деда Персея. Однако в классическую эпоху обыкновенно считалось, что состав Амфиктионии сложился около 1103 г. до н. э. и включал ахейцев Фтиотиды, которые во времена Акрисия еще не существовали. Предполагается, что четыре племени пеласгов были изгнаны из Амфиктионии в результате следовавших одно за другим ахейских завоеваний.

Святой Павел цитирует греческую пословицу: «Все критяне – лжецы». Их почитали за лжецов по той же причине, что и поэтов: они видели мир иначе, чем большинство. Особую же неприязнь критяне вызывали потому, что успешно сопротивлялись олимпийской пропаганде, на протяжении примерно тысячи лет настаивавшей на существовании вечного, всемогущего, справедливого отца Зевса, который поразил перуном всех злобных прежних богов и навеки установил свой сияющий трон на Олимпе. Истинные критяне говорили: «Зевс умер. Его гробница – на одной из наших гор», причем говорили без всякой горечи. Они лишь хотели сказать, что, до того как сделаться вечным и всемогущим богом Греции, Зевс, обыкновенный солярный царь, служитель культа Великой богини, много сотен лет в первобытном Крите ежегодно приносился в жертву и что, по обычаю, его останки хоронили в гробнице на горе Юхтас. Они не были лжецами. Минойский Крит не знал Бога Отца, и слова древних критян подтверждаются археологическими находками, недавно обнаруженными на этой самой горе. Пеласги острова Лерос имели ту же репутацию, что и критяне, однако более упорно придерживались древних традиций, судя по эпиграмме: «Так говорит Фокилид: негодяи-леросцы! Не кто-то – / Все! Исключение – Прокл. Впрочем, леросец и Прокл»[272].

Древневаллийских и древнеирландских историков также принято считать лжецами, на том основании, что предлагаемые ими хроники начинаются неудобно рано. К тому же приводимые ими даты якобы не совпадают с традиционными библейскими и не подтверждают упорно цепляющуюся за жизнь теорию, будто до римского завоевания на Британских островах обитали злобные дикари, не имеющие совершенно никакого представления о литературе и искусстве и раскрашивающие тела синим. Пикты и бритты, а также даки, фракийцы и мосcинеки, разумеется, покрывали себя татуированными узорами. Для татуировок они использовали вайду, и это свидетельствует об их высоком культурном уровне, поскольку получение из вайды синего красителя, практиковавшееся и древними ирландцами, – чрезвычайно сложный химический процесс. Синие татуировки они, возможно, наносили в честь богини Ану[273]. Я вовсе не хочу сказать, что эти свидетельства на разных этапах религиозного развития общества не подвергались массированному редактированию невежд, святош или подлецов, но они, по крайней мере, не менее достоверны, чем греческие, и уж во всяком случае значительно достовернее иудейских, хотя бы потому, что Древняя Ирландия меньше пострадала от войн, чем Греция или Палестина. Если ученый с пренебрежением отвергнет древних ирландцев и валлийцев как несмышленых детей, недостойных внимания, то ему, и без того обремененному множеством знаний, хотя бы не придется изучать еще и древнеирландский и древневаллийский.

В нашей цивилизации едва ли не единственное место, где можно заниматься наукой без помех, – это университет. Однако и в университете приходится проявлять осторожность, во всем разделять мнение коллег и не публиковать теории, противоречащие общепринятым. Ортодоксальные мнения в целом основаны на теории политической и моральной целесообразности, которая оформилась благодаря олимпийской религии и являет собой самый ценный дар язычества христианству, да и не только христианству. Двадцать пять лет тому назад, когда я был профессором Королевского Каирского университета и преподавал английскую литературу, мой коллега, слепой профессор арабской литературы, имел неосторожность в одной из лекций предположить, что в Коране содержатся доисламские стихотворные фрагменты. Это утверждение было сочтено святотатством, а нерадивые студенты воспользовались им как предлогом объявить профессору бойкот. Поэтому ректор вызвал его и потребовал либо отказаться от своего мнения, либо уволиться. Он покаялся. Подобное часто случается в американских университетах «библейского края»[274]: допустим, некий неосторожный доцент неосмотрительно заявит, что кит не проглатывал библейского Иону, и в подтверждение своей точки зрения сошлется на авторитетных зоологов. К концу семестра, если не раньше, его заставят уйти. В Англии дело обстоит не так скверно, но и там особо не приходится радоваться. Сэр Джеймс Фрэзер до смерти сумел сохранить за собой прекрасные комнаты в Тринити-колледж Кембриджа, осторожно и методично обходя любую опасную тему, словно бы он наносил на карту очертания запретного острова, но при этом не признавал вслух его существования. На самом деле он деликатно утверждал, что христианское предание, догматы и ритуалы – утонченный и облагороженный вариант первобытных и даже варварских верований, а едва ли не единственная оригинальная составляющая христианства – это личность самого Иисуса. Для меня такими опасными областями оказались изучение истоков христианства, истории американской революции и частной жизни Мильтона. До чего же расчетливо вводят в заблуждение учебники! Пес, чибис и олень давно-давно перешли на службу новым олимпийцам.

Однако вернемся к Р. А. С. Макалистеру, который не признает ирландский алфавит с тринадцатью согласными и полагает, что свой первый алфавит друиды создали по образцу алфавита BLFSN из Формелло – Черветери. Он готов заниматься вопросом о том, почему все ирландские алфавиты было принято называть «Бет-Луш-Нион», в знак того, что изначально последовательность букв в них была BLN, а не BLF, – но выдвигает для его объяснения сложную теорию, не подкрепленную данными эпиграфики. Он считает, что друиды Южной Галлии выбрали из алфавита Формелло – Черветери буквы:

B. L. N. F. S.,     M. Z. R. G. NG.,     H. C. Q. D. T.,     A. E. I. O. U. —

и что этот первый алфавит просуществовал достаточно долго, чтобы дать имя ирландскому алфавиту. Он также (не опираясь ни на какие древние надписи), предполагает, что некий хитроумный фонетист изобрел промежуточный алфавит:

B. F. S. L. N.,     M. G. NG. Z. R.,     H. D. T. C. Q.,     A. O. U. E. I. —

имевший хождение до тех пор, пока не был принят (по крайней мере, в Ирландии) следующий вариант:

B. L. F. S. N.,     H. D. T. C. Q.,     M. G. NG. Z. R.,     A. O. U. E. I. —

плюс пять «дифтонгов», как он не вполне правомерно называет «соотносительные» сочетания гласных, которые отсылают к алфавитам других народов и начертание которых было заимствовано у пяти из шести дополнительных букв алфавита из Формелло-Черветери. Он не отрицает, что Бет, Луш и Нион – названия деревьев, однако настаивает, что, будучи зашифрованными аналогами названий букв алфавита из Формелло-Черветери, которые, как он полагает, сохраняли свою исходную семитскую форму еще в V в. до н. э., обозначения Бет, Луш и Нион были выбраны только потому, что начинались с нужной согласной, и утверждает, что буква L, Luis («луш»), «рябина», могла обозначать и L (larch) «лиственницу».

Эти выводы можно было бы принять, если бы друиды не прославились своими священными рощами и культом деревьев и если бы древняя последовательность «древесных букв» не имела столь важного религиозного значения, что более поздний алфавит B. L. F. S. N., с буквой N явно не на месте, не мог уничтожить память о ней. Пусть Р. А. С. Макалистер считает древесный огам Бет-Луш-Нион «надуманным»: названия деревьев в нем расположены в строгом соответствии с временами года, а их сезонная последовательность подкреплена данными мифологии, тогда как исходный порядок расположения букв в алфавите Макалистера совершенно лишен смысла, не считая первых пяти букв, следующих друг за другом в традиционном порядке. Что касается меня, я никак не могу согласиться с его рассуждениями; дуб и бузина не могут поменяться местами; нельзя просто пренебречь латинской пословицей «Не из всякого дерева можно вырезать статую Меркурия», и как прикажете срывать орехи, Coll, и ломать боярышник, Uath, холодным, морозным утром?

Когда-то, по-видимому в V в. до н. э., друиды Южной Галлии заимствовали начертания букв алфавита из Формелло-Черветери, чтобы фиксировать надписи, на которые не распространялось табу, и передали этот алфавит друидам Британии и Ирландии. Встречающиеся в нем иноязычные буквы были добавлены к уже существующему тайному алфавиту Бойбел-Лот, названия букв в котором составляли заклинание в честь Геракла Канопского. Однако это не доказывает, что друиды не владели иным, более древним алфавитом, который открывался последовательностью букв B. L. N. и в котором совершенно иные названия букв обнаруживали связь с более варварским религиозным культом, увековеченным в «Песне Амергина» и запечатленным в легендарной последовательности деревьев «береза, рябина, ясень, ольха, ива и т. д.». Иначе остается предположить, будто вызывающее снисходительную улыбку Р. А. С. Макалистера исторически сложившееся мнение, что буквы были известны в Ирландии за много веков до того, как в Италии появился алфавит из Формелло-Черветери, – позднейшая выдумка. Если мы сможем показать, что алфавит B L F S N был логическим продолжением древесного алфавита B L N F S, и связать его с появлением новых религиозных заповедей, не изобретая промежуточных вариантов алфавита, не засвидетельствованных никакими источниками, то наша теория обретет и поэтический, и прозаический смысл. Объяснять изменения в алфавите религиозной необходимостью всегда куда более разумно, нежели фонетической теорией, которая, по мнению Р. А. С. Макалистера, вызвала гипотетические трансформации алфавита Бет-Луш-Нион. Недаром все здравомыслящие люди, где бы они ни жили, неизменно противятся попыткам ученых-фонетистов усовершенствовать алфавит их родного языка – основу всех знаний и первое, чему учат в школе.

Но нельзя ли найти ответ на наш вопрос в «Битве деревьев»? Вариант BLFSN отличается от варианта BLNFS тем, что буква N, Nion – ясень, священная буква бога Гвидиона, изъята из месяца смерти и бесплодия, когда на ветвях ясеня еще только виднеются черные, нераспустившиеся почки, и перенесена на два месяца вперед, когда ясень покрывается листьями, а буква Fearn – ольха, священное дерево бога Брана, знаменующее освобождение солнечного года из-под власти ночи, поставлена на место буквы Nion. Алфавит BLNFS – свидетельство победы Гвидиона над Браном. И не странно ли, что за несколько лет до того, как в Британии произошла битва деревьев и была посрамлена буква F, греки ополчились на свою букву F и оставили ее только для обозначения числа шесть? За изменением порядка букв в алфавите последовали более существенные события: N, ясень Гвидиона, занял место пятой согласной буквы, ивы, Saille, S, естественно, посвященной Меркурию, или Арауну, и после этого Гвидион сделался вещим богом. Кроме того, Аматон, который, очевидно, был Ивовым богом, S, занял место Брана в букве F и стал богом Огня, служителем своего отца, бога света Бели. В этих непрекращающихся перемещениях[275] Брану оставалось только превратиться в морской ясень, отринутый Гвидионом, и отправиться в прославленное плавание к ста пятидесяти островам; однако плавать по морю случалось ему и раньше, ведь предание, сохраненное Вергилием, гласит, что первые ладьи, когда-либо спущенные на воду, были выдолблены из ольховых стволов.

Глава четырнадцатая

Олень в чаще

Необходимо объяснить отсутствие в алфавитах Бет-Луш-Нион по версии О’Флаерти и по версии О’Салливана двух деревьев, играющих важную роль в мифах, а именно яблони Quert и терновника Straif. Видимо, дело в том, что, хотя календарь Бет-Луш-Нион – солярный, так как он отражает годичный путь Солнца, над ним властвует Белая богиня Луны, священные числа которой – тринадцать, ибо именно столько ее циклов соответствуют солярному году, – и пятнадцать, ибо полнолуние приходится на пятнадцатый день каждого лунного месяца. Кроме того, пятнадцать – произведение трех и пяти: число три отражает три фазы Луны и три ипостаси богини как девы, нимфы и старухи, а число пять – пять главных событий ее года: Рождение, Инициацию, Осуществление Брака, Отдохновение и Смерть. Таким образом, поскольку пятнадцать букв требуются для того, чтобы представить богиню в триедином и пятиедином облике и отразить все дни месяца вплоть до полнолуния, а год может вместить только тринадцать месяцев продолжительностью по двадцать восемь дней, два месяца придется поделить между парами деревьев.

Судя по тому, что ирландские олламы иногда писали Q как CC (такой вариант встречается в алфавите О’Флаерти), мы можем заключить, что Z сходным образом писалась как SS; подобная фиксация на письме Z наблюдалась в латыни на протяжении почти всего республиканского периода. Это означает, что дикая яблоня Quert делит месяц с орешником Coll, так как яблоки и орехи созревают в одно и то же время, и что терновник Straif делил месяц с ивой Saille, так как Белая богиня должна была предстать весной в облике дерева, – недаром во Франции терновник называют «матерью леса» («La Mère du Bois»).

Терновник (по-латыни «bellicum») – дерево, приносящее несчастье. Сельские жители Голмптона и Диттишема в Южном Девоне до сих пор остерегаются «черных терновых палок», на которые вместо трости опираются местные ведьмы и которые способны вызывать выкидыши. Когда сторонника Ковенанта майора Уэйра[276], признавшегося в колдовстве, сожгли на костре в Эдинбурге в апреле 1670 г., с ним вместе был предан огню и жезл из терновника – главное орудие его колдовских манипуляций. Из терновника также принято вырезать дубинки, которыми на сельских ярмарках дерутся воинственные ирландские лудильщики (хотя шилела, «shillelagh», вопреки всеобщему убеждению, вытачивается из дуба). Слова «strife» («борьба, несогласие, усилие») и «strive» («бороться, не соглашаться, прилагать усилия»), созданные по образцу франко-нормандских слов «estrif» и «estriver», возможно, происходят от бретонского «Straif». По крайней мере, никто до сих пор не предложил другой разумной этимологии. Гилберт Уайт пишет в «Истории Селборна»: «Терновник обыкновенно цветет, когда дует северо-восточный ветер, и посему сопровождающееся холодами ненастье, которое устанавливается в эту пору, сельские жители именуют „терновой зимой“». Терновник имеет также, по его ягодам, название «sloe», а слова «sloe» («терновник») и «slay» («убивать») в древнеанглийском родственны. Поскольку на этот месяц приходится Страстная пятница, венец, которым издевательски короновали Иисуса, иногда называют «терновым»[277]. Поэтому монахи и объявили терновник «деревом, приносящим несчастье». Существует поверье, что боярышник колючий («the whitethorn»), древо целомудрия, задушит любой терновник («the blackthorn»), посаженный рядом с ним.

Буквы Coll и Quert делят между собою месяц, и это вполне уместно. Орешник – древо поэтов, а магическая сила яблока, способного спасать поэтов, засвидетельствована в предании о Шоне Кенте[278] (его строки я цитирую в главе девятой), которого попытался унести «князь, господствующий в воздухе». Кент умолил сначала разрешить ему «отведать яблочка», а затем схватился за ствол яблони, то есть «укрылся» в убежище, из которого силы зла уже не могли его похитить. Посему, «будучи слишком грешным для Небес, но спасенным от ада, он обречен бродить по земле, словно блуждающий огонек». Иными словами, он обеспечил себе поэтическое бессмертие. Quert и Coll также ассоциируются в «Старине мест» («Dinnschencas») с дубом, царем деревьев: Великому Древу Мугны были свойственны добродетели яблони, орешника и дуба, ибо каждый год «оно приносило по урожаю чудесных яблок, кроваво-красных орехов и желудей в заостренных шляпках, крона его закрывала собою всю равнину, ствол его составлял тридцать локтей в обхвате, а в высоту – триста локтей». Оно обрушилось с приходом христианства.

В «Песне Амергина» есть упоминание о «тайнах скального дольмена». Следует отметить, что место для дополнительной буквы есть на каждом углу арки дольмена, которую я выстроил, чтобы нагляднее показать смысл этих строк: огамические знаки не наносились на поверхность камня краской, а вырезались на его ребрах.

Необходимо обратить внимание на то, что седьмая – одиннадцатая буквы этого алфавита, повторяющие сходный ряд в алфавите Бойбел-Лот, – это буквы H. D. T. C. Q. С этих букв, как указывал сэр Джон Рис, начинаются обозначения гэльских чисел от одного до пяти: a hoina, a duou, a ttri, a ccetuor, a qquenque, – точно соответствующие латинским unum, duo, tres, quattuor, quinque. Этим можно объяснить, почему создатели алфавита Бойбел-Лот сделали главными пятью буквами алфавита H. D. T. C. Q. и поместили Z между NG и R. Однако древность гэльских чисел заставляет предположить, что в исходном пальцевом алфавите Бет-Луш-Нион первая группа согласных, символизирующая весенние месяцы, включала не шесть, а пять букв, чтобы H. D. T. C. Q. могли составить вторую, или летнюю, группу, и что поэтому Z, как предвестница «терновой зимы», причислялась к последней, то есть зимней, группе. Таким образом, получаем:

Значит, в каждой группе пять полноценных букв, а совокупное число насечек в каждом случае – пятнадцать.

Однако, хотя это расположение букв, вызванное совпадением начальных букв первых пяти чисел в латинском и древнегэльском, представляется вполне логичным, чувство математической соразмерности требует, чтобы на каждой стороне дольмена было вырезано по одной группе букв. Это значит, что буквы Z и Q нужно поменять местами, и тогда яблоня и ива, орешник и терновник будут делить между собою месяцы (как было показано выше).

Это расположение букв кажется осмысленным с точки зрения смены времен года, ибо дикая яблоня цветет в ивовом месяце, а ягоды терновника созревают одновременно с орехами. С точки зрения поэзии оно тоже не лишено смысла, ибо Яблочная Белая богиня, возвещающая приход лета, – куда более благое и милосердное божество, нежели Терновая Белая богиня, а враждебный терновник с его терпкими ягодами дополняет яблоко в ореховом месяце, символизируя поэта-сатирика. Полагаю, оба этих расположения букв использовались в огамической письменности, обеспечивая необходимую амбивалентность поэтических смыслов, ведь можно принять без доказательств, что Белая богиня одновременно прекрасна и жестока, безобразна и добра.

А теперь необходимо отметить, что остались еще два незанятых угла на пороге дольмена, который представляет дополнительный день календарного года. Можно поместить туда J (произносимое как звук Y) и долгую O: Y в этом случае будет удвоенной гласной смерти I, а O – удвоенной гласной рождения A. Хорошо известно, что и в латыни, и в греческом J и Y обозначались одной и той же буквой и что тесная связь долгой О (омеги) и А встречается и в ионийском греческом, где омега часто заменяла на письме «альфу» (вместо «aristos» писали «ōristos» – лучший), и в дорийском греческом, где альфа часто заменяла на письме «омегу» (вместо «prātistos» писали «prōtistos» – первый).

По-видимому, «омега» («большая О») символизировала мировое яйцо орфических мистерий, которое Демиург раскалывал, чтобы сотворить Вселенную, ибо прописная греческая буква «омега» представляет мировое яйцо, водруженное на наковальню, а строчная греческая буква «омега» – мировое яйцо, уже расколотое пополам. Прописная и строчная буквы «омикрон» («малая о») изображают годовое яйцо, ожидающее, когда же из него вылупится птенец. Glain, или «красное яйцо морского змея», играющее немаловажную роль в друидических мистериях, можно отождествить с орфическим мировым яйцом, ибо Сотворение мира, согласно орфикам, произошло в результате соития Великой богини с Мировым Змеем Офионом. Великая богиня сама приняла облик змеи, дабы соединиться с Офионом, а совокупление змей в Древней Греции слыло запретным зрелищем: на мужчину, ставшего его свидетелем, обрушивалась кара «женского недуга»; в женском обличье ему предстояло прожить семь лет, и такое же наказание постигло скифов, разграбивших храм Великой богини в Ашкелоне. Кадуцей, церемониальный жезл Гермеса, с которым он сопровождал души в Аид, изображал совокупляющихся змей. Затем богиня отложила мировое яйцо, содержащее бесконечное множество возможностей, которые не могли реализоваться до тех пор, пока его не расколет Демиург. Демиург был богом солнца Гелиосом, с которым орфики отождествляли бога Аполлона, что представляется вполне естественным, ибо змееныши действительно вылупляются из яиц под теплыми лучами солнца, а вылупление мира из яйца ежегодно встречали весенним праздником солнца, которому в алфавите посвящена гласная буква «омикрон». Поскольку орфики считали петуха птицей возрождения, посвященной сыну Аполлона врачевателю Асклепию, в более поздних друидических мистериях место змеиных яиц заняли куриные; они окрашивались в алый цвет в честь солнца, а впоследствии превратились в пасхальные яйца.

Однако «малая о» – это не «большая О». «Большая О», «омега», должна рассматриваться как своеобразное усиление «альфы», символизирующее рождение рождений. В таком случае вот новое изображение дольмена:

И наконец, мы можем завершить наш календарь Бет-Луш-Нион и соотнести с каждой буквой ее собственное, неповторимое дерево, а для удвоенной I, или J, мы скоро найдем буквенное дерево, символизирующее день освобождения, который стоит особняком на фоне трехсот шестидесяти четырех дней тринадцатимесячного года. Сложите все требования, предъявляемые к этому дереву, в бардическую загадку, и получите единственно верный ответ:

День – и не день, я – древо и не древо,

Возвышенно и низко, а когда

Царица осени, бледна, листву

Роняет – я листвой украшу

Ее нагие ветви. Я плодами

На яблоне зимою обернусь.

Узри столпы, зелено-золотые,

У входа в храм и белоснежный свод.

Я здесь сияю, в злате, белизне

И зелени, но если к ветвям царским

Привить меня – могу я расцвести,

Могу внезапно ослепить царя.

Это объясняется тем, что омела, ягоды которой прежде ценились как целебное средство от всех болезней и как афродизиак, в строгом смысле слова не дерево, – она не растет на земле, а питается соками других деревьев. Существуют два вида омелы, собственно омела (viscum) и ремнецветник (loranthus). Греки различили их соответственно под названиями «hypear» и «ixos» («ixias»). Ремнецветник встречается не в Западной, а только в Восточной Европе и, в противоположность собственно омеле, растет на дубах. Он также питается соками тамариска, а его огненно-алые листья, возможно, породили представление о «неопалимой купине», в которой Иегова явился Моисею. Трудно сказать, был ли когда-то ремнецветник аборигенным растением Западной Европы, или кельтские друиды принесли его туда с берегов Дуная, где впервые появилась их религия, или они прививали собственно омелу, росшую на тополе, яблоне или ином растении-хозяине, к своим дубам. Судя по исключительно важной роли, которую омела, опутывающая дуб, играет в скандинавских мифах, вероятнее всего, друиды прививали ее к дубу. Вергилий отмечает, что омела – единственное дерево, как ни в чем не бывало зеленеющее зимой. Цвета ее – белый, зеленый и золотой – это цвета столпов и свода в древнем храме Геракла Тирского, показанном Геродоту. В Древней Европе в день летнего солнцестояния око года выкалывали омеловым колышком, ведь все остальные деревья, согласно скандинавской легенде, отказались дать свою древесину, чтобы сотворить орудие этого жестокого деяния. Ныне дозволено украшать христианские церкви остролистом и плющом, однако духовные власти по-прежнему отвергают омелу, как языческий символ. Впрочем, несмотря на все попытки лишить ее власти, омела по-прежнему царствует над серединой зимы, а под ее ветвью, если на ней остались ягоды, разрешается целоваться, хотя во все остальные времена года на поцелуи распространяется запрет. Химики попробовали выяснить, почему омела считалась панацеей, проанализировав содержащиеся в ней алкалоиды. Им не удалось обнаружить никаких целительных свойств, хотя это не свидетельствует о том, что омелой нельзя ни от чего вылечиться. Например, ромашка с успехом используется в медицине, а из нее нельзя извлечь никаких алкалоидов. Растению редко приписываются мистические достоинства, если оно совершенно лишено пользы для человека. Однако стоит признать, что вид зеленых листьев и белоснежных ягод на голом дереве мог быть настолько необычным, что заставлял поверить в их мистические свойства. Кстати, древесина омелы чрезвычайно твердая и упругая: омеловое копье Хёда, пронзившее грудь Бальдра, – отнюдь не поэтическая фантазия. Однажды я сам вырезал такое копье из омелы в Бретани[279].

Этот календарь объясняет содержащееся в поэме Гвиона «Preiddeu Annwn» («Сокровища Аннуна») упоминание «быка <…> в ожерелье со ста сорока золотыми желудями». Бык – первая группа из пяти месяцев, состоящая из ста сорока дней. За ним, предположительно, следуют лев из ста двенадцати дней и змей той же длительности, подтверждая два уже процитированных в главе восьмой источника – Еврипида и валлийского поэта Киндделу; оба они возносят мольбы к богу Года, призывая его предстать в облике дикого быка, огнедышащего льва и многоглавого змея. Гриф или орел, видимо, создание, властвующее над дополнительным днем, поскольку именно в этом облике бог обретает бессмертие. Год Быка, Льва, Змея и Орла имеет вавилонское происхождение: календарное чудовище Сируш изображено на Драконьих Вратах Вавилона[280] с телом и рогами быка, передними лапами и гривой льва, головой, чешуей и хвостом змея, задними ногами и когтями орла. Календарь скрывает в себе несколько тайных свойств. Одно из них заключается в том, что число гласных в нем увеличено до семи, собственного числа оленя. Еще одно состоит в том, что знак II в огамическом письме требует нанесения десяти зарубок, а для знака AA потребны две насечки. Таким образом, чтобы начертать все двадцать две буквы алфавита, в целом необходимо нанести семьдесят две насечки, а семьдесят два – число, постоянно встречающееся в древних мифах и ритуалах, ибо семьдесят два – произведение девяти (мудрость в девятом доме лунара) и восьми (увеличение достатка в восьмом доме соляра)[281]. Исходя из данных астрономии, Клайд Стейси полагает, что над числом семьдесят два также властвует богиня: семьдесят два дня длится период, на протяжении которого Венера движется из максимальной восточной элонгации к нижнему соединению (максимальному сближению с Землей), а затем к максимальной западной элонгации. Третье тайное свойство заключается в том, что соотношение всех букв алфавита к гласным составляет двадцать два к семи, то есть, как уже отмечалось выше, образует математическую формулу соотношения длины окружности к ее диаметру, в древности скрывавшуюся от непосвященных.

Прежде чем обратиться к четвертому и наиболее важному для нас свойству календаря, необходимо рассмотреть поэтическую связь орешника и яблони. Мы уже установили, что Олень, изначально Белая Лань, таится в чаще двадцати двух священных дерев. Естественно, что поэт тотчас задаст вопрос: «А где именно в роще укрылось это создание?»

«Где?» – этот вопрос не может не иметь первостепенного значения для всякого поэта, над коим тяготеет бремя единственной поэтической темы – темы жизни и смерти. Как указывал Ивор Уильямс, непрестанно повторяющая «где? где?» кукушка заслужила в валлийской поэзии репутацию брюзги, которая отравляет всем удовольствие, ибо «cw-cw», произносимое «ку-ку», означает: «Где? Где?» Кукушка вопрошает: «Где скрылась моя любовь? Где мои исчезнувшие друзья?» Любопытно, что схожим настроением проникнута элегия Омара Хайяма, в которой «одинокая горлица» предается печальным размышлениям в развалинах дворца, повторяя: «Ку? Ку? Ку? Ку?», – ведь вопросительное слово в персидском и в валлийском совпадает, а в греческом мифе удод Терей кричит: «Pou? Pou?» («Пу? Пу?» – «Где? Где?»), оплакивая своих супруг. Вопросительное слово «where» в английском языке, согласно «Оксфордскому словарю английского языка», происходит от вопросительной основы «qua». Почти все вопросительные слова в индоевропейских языках начинаются с Q (кроме тех случаев, когда Q, как в греческом, превратилась в P или, как в немецком, в W), а в древнешотландском диалекте английского языка это вопросительное слово пишется «Quhair». Q – воистину буква вечных вопросов. В латыни существует целый набор вопросительных слов, начинающихся с буквы Q:

Quare? Quis? Quă? Quid? Qualis? Qui? Quo? Quomodo? Quando? Quorsum? Quoties? Quantum? Quot?[282]

А коварный вопрос змея «Quidni?» – «Почему бы и нет?»

«Где?» по-латыни «Quă?».

Однако муза пообещала поэту: «Ищи терпеливо, и обрящешь», ибо где еще укрыться белой лани, как не под древом буквы Q, то есть под дикой яблоней?

Поэт Валентин Айрмангер подтвердил мою догадку, процитировав «Введение в науки»:

Queirt dano is o chrand regainmnighead.i. abull ut dicitur clithar boaiscille.i. elit gelt quert.i. aball.

«Буква Q выросла на древе, именуемом Quert, то есть на яблоне. Говорят: „Quert – прибежище дикой лани“, разумея под сим прибежищем яблоню».

В том же «Введении в науки» встречается интересное толкование «прибежища дикой лани»:

i. boscell.i. gelt. basceall. i. is and tic a ciall do in tan degas a bas.

«О слове же boscell, „безумец“, надлежит сказать, что оно образовано от слова basceall, „ощущение близкой смерти“, ибо пред кончиной к безумцу возвращается разум».

Это означает, что любовь к богине сводит поэта с ума: он погибает и в смерти обретает мудрость.

Quert – не только одно из «семи благородных священных дерев рощи», но и, согласно «Ирландским триадам», одно из двух священных дерев (второе – орешник, Coll), самовольная порубка которых грозила смертью. Яблоко в европейской литературе и фольклоре – символ вступления в брачный союз, подобно тому как яйцо – символ инициации. Сто двенадцать дней, составляющих львиную группу месяцев в алфавите Бет-Луш-Нион, длятся «ab ovo usque ad malum» – от яйца до яблока, с конца месяца Saille, когда птицы вьют гнезда, до конца месяца Quert, когда созревают яблоки. Поэтому, когда Северная Европа узнала библейскую легенду об Адаме и Еве, плод древа познания добра и зла был сочтен не фигой, а яблоком, невзирая на упомянутый в этом же контексте фиговый лист. Адам вкусил от запретного плода, дарующего мудрость и врученного ему Евой, «матерью всех живущих», и потому барды стали переводить «плод» как «яблоко».

«Семь благородных дерев рощи», удостоившихся отдельного поименования в стихотворении VII в., которое служит приложением к древнему ирландскому «Закону о покупках людьми всех сословий всего на свете» («Crith Gabhlach»), – это береза, ольха, ива, дуб, остролист, орешник, яблоня. Beth, береза, приносящее удачу древо месяца рождения, занимает место Huath, несчастливого боярышника колючего, но в остальном деревья чинно следуют друг за другом, начиная с весеннего равноденствия и заканчивая урожаем яблок. Береза в «Битве деревьев» Гвиона именуется «знатной», но благороднейшей из благородных слыла яблоня, древо бессмертия. Валлийские поэты всегда осознавали ее духовное превосходство, а прелестная средневековая поэма «Afallenau»[283] («Яблоневые деревья»):

Чудесное яблоневое древо в темно-розовом цвету,

Тайно возросшее в Келидонском лесу… —

повествует не о садовом дереве, а о яблоне священной рощи, приютившей под своей сенью лань. Как пишет Гвион, «я бежал, словно олень, спасаясь в густой чаще».

Куда отправился король Артур, дабы исцелиться от терзающих его ран? На потаенный «яблоневый остров» Авалон. Каким амулетом Белая богиня завлекала Брана в Страну вечной юности? Серебряной, усыпанной белоснежными цветами ветвью с острова Эмайн, и «трудно было различить, где кончалось серебро ветви и где начиналась белизна цветов»[284]. Остров Эмайн, гэльский элизиум, так описан в поэме Рагналла, сына Годфри, правителя Королевства Островов[285]:

Эмайн – чудесный, несравненный край,

Ему подобных в целом свете нет,

Волшебный холм превыше всех холмов,

Его приветен яблоневый цвет.

Ойсин, последовав в ту же Страну вечной юности за Ниав Златоволосой, вначале зрит своего зловещего двойника в облике безрогого олененка, за которым стремительно несется свора белых красноухих борзых, а затем в своем собственном образе: в королевских одеяниях, верхом на белом коне, он преследует прекрасную деву на вороном коне, держащую в руке золотое яблоко. Обе череды призраков скользят по морской глади, он не в силах понять, что значат эти видения, однако Ниав мягко, но решительно отказывается отвечать на его вопросы. В одной из сносок в главе двенадцатой[286] я уже высказывал предположение, что богиня островной гробницы Алискан на реке Роне носила имя Алис («Alys») и что испанская ольха, «aliso», была наречена в ее честь. Французский лингвист Доза в «Этимологическом словаре» связывает слово «alisier», название рябины домашней, с «aliso», «ольха», заросли которой укрывали от взоров любопытных островные некрополи. Подобное сходство можно различить и между скандинавским и северонемецким «els», или «Elze» («рябина домашняя»), и «Else» («ольха»). Вариант имени Алис (Alys), по-видимому, засвидетельствован в названии реки Ильза (Ilse), текущей c гор Брокена и впадающей в Окер, где некогда утонула принцесса Ильза[287]. Поскольку плод и средиземноморской, и северной разновидности рябины домашней напоминает маленькое яблочко, не исключено, что именно он играл роль яблока бессмертия в дохристианской Франции, Испании и Скандинавии. Если это так, названия «елисейские поля» или «Алискан» можно воспринимать и интерпретировать как «Авалон, яблоневый сад». Девиз рябины домашней – «сквозь порчу к сладости»: плод ее нельзя есть до тех пор, пока он не подпортился и не приобрел красновато-коричневого, словно труп, оттенка. Возможно, поэтому указанное дерево упомянуто во «Введении в науки» как эвфемистический, не столь зловещий заместитель древа смерти тиса. Впрочем, их родство объясняется тем, что они-де «древнейшие деревья» в лесу. Однако «древнейшая» в применении к рябине домашней может означать только «издревле славная», поскольку к числу деревьев-долгожителей она не относится.

Кеннет Датфилд в недавнем письме в литературное приложение к газете «Таймс» выдвигает разумную гипотезу о том, что Авернское озеро[288], обитель мертвых, название которого латиняне несправедливо считали производным от греческого «a-ornis» («лишенный птиц»), на самом деле Авалон. Их наименования этимологически родственны. Это означает, что с Аверном можно отождествить и елисейские поля. Озеро Аверн возле Кум, очевидно, заслужило дурную славу и эпитет «лишенный птиц» из-за миазмов, источаемых близлежащими болотами, и располагающегося рядом с ним святилища Сивиллы Кумской, вызывавшей духи умерших.

Тринадцатого августа в дохристианской Европе отмечался праздник богини-матери Дианы, или Весты, во время коего надлежало совершать возлияния сидром, вкушать мясо козленка, жаренного на ореховых прутьях, и яблоки, гроздьями висящие на ветвях. Кроме того, эта богиня-мать носила имя Немесиды (от греческого «nemos», «роща»), которое в греческом языке классической эпохи стало синонимом божественного возмездия, настигающего нарушителей табу. Ее статуи часто ваялись с яблоневой ветвью в руке, а христианский поэт V в. Коммодиан отождествляет ее с Дианой Арицийской (Дианой Лесной)[289], адепты коей «поклоняются срезанной ветви и именуют это полено Дианой». Однако и Немесиду, и Диану Арицийскую принято связывать не с культом козы, а с культом оленя. Подобно египетской Исиде или римской Фортуне, Немесида часто изображалась с колесом, знаменующим годичный цикл, однако этот ее атрибут интерпретировали как неизбежность отмщения, которое неотвратимо настигает грешника, подобно колесу, рано или поздно описывающему полный круг[290]. В Галлии она именовалась Дианой Неметоной, от слова «неметон» («nemeton»), обозначения священной рощи, и изображалась с яблоневой ветвью, чашей сидра с написанными на ней фигурками эфиопов и грифоном, полульвом-полуорлом, символом времени года, на который приходится ее праздник. В Средние века этот праздник превратили в Успение Девы Марии (пятнадцатое августа). Если учесть предпринятую в XVII в. реформу календаря (о которой я уже говорил в связи с боярышником), он приходится на шестое августа, начало месяца Quert. По преданию, Дева Мария упокоилась тринадцатого августа, воскресла и на третий день вознеслась на небо. Поскольку для древней христианской Церкви Дева Мария ассоциировалась с Премудростью, Святой Софией, или Святой Премудростью кафедрального собора в Константинополе, выбор дня для праздника в честь Обретения Премудростью Бессмертия оказался как нельзя более удачен.

В литании Пресвятой Деве Марии содержится молитва «Sedes sapientiae, ora pro nobis» («Престол мудрости, молись о нас»), ибо святой Петр Хрисолог в своей «Проповеди об Успении» аллегорически представлял Деву Марию как храм о семи столпах, который Премудрость (Притчи Соломона, 9: 10) возвела для себя. Поэтому теперь нетрудно понять смысл средневековой аллегории: белоснежного единорога может поймать только целомудренная девственница. Единорог – это олень в чаще. Он нашел пристанище под яблоней, древом обретения-премудростью-бессмертия. Поймать его под силу лишь целомудренной деве – самой Премудрости. Целомудрие девственницы олицетворяет духовную чистоту. Единорог опускает голову ей на колени и плачет от радости. Впрочем, в провансальской версии легенды единорог трется мордой о грудь девы и позволяет себе другие вольности, после чего дева нежно берет его за рог и отводит к охотникам: таким образом, в провансальской легенде он выступает символом плотской любви, отринутой любовью духовной.

Дикость и необузданность единорога вошли в пословицу еще в раннехристианскую эпоху благодаря Книге Иова (39: 9):

Захочет ли единорог служить тебе и переночует ли у яслей твоих?

А этот библейский единорог (как неправильно переведено в Септуагинте[291] слово «rem», означающее иудейского тура или дикого быка), стал отождествляться с иркоцервусом, или козлооленем, или трагелафом[292], дионисийских мистерий, другим диким и необузданным животным. Чарльз Даути в своей книге «Arabia Deserta»[293] высказывает предположение, что библейский «ре’ем», «rem» – это не тур, а крупная, очень свирепая антилопа, которую арабы именуют «диким быком» («wothyhi»). Вероятно, Даути прав, и я полагаю, что «wothyhi» – бубалиды, «ории <…> величиной с быка», упомянутые Геродотом в «Истории» («Мельпомена», 192) и описанные Марциалом как свирепые животные, выпускаемые на арены римских амфитеатров. Даути пишет: «Рога у него тонкие и изящные, с такими мы в детстве видели на картинках единорога». В Книге Чисел (23: 22) говорится: «Бог вывел их из Египта, быстрота единорога у него», а в благословении Моисеевом двум коленам Иосифа, долженствующим произойти от двух его сыновей, они уподобляются двум рогам этой свирепой дикой антилопы[294]. В подтверждение своей гипотезы Даути приводит зарисовку рога «wothyhi» длиной почти два фута[295], несколько изогнутого и с выпуклыми кольцами в основании. Он добавляет: «Как это не знающие естествознания невежественные средневековые монахи додумались нахлобучить один рог сразу на два лба?» Это несправедливо по отношению к монахам: первой дикому быку один рог дала дохристианская Септуагинта. Не исключено также, что александрийские книжники неправильно перевели «rem» как «единорог», глядя на рисунок на полях иллюстрированного иудейского Пятикнижия, – а такие рукописи существовали. В контексте благословения Моисеева Иосиф «с буйволовыми рогами», естественно, будет изображаться в облике двух его сыновей, Ефрема и Манассии, совокупно именуемых «Иосифом», как близнецы-буйволы, каждый с одним рогом. Наличие одного-единственного рога, да еще одновременно у двух созданий, рисовало в воображении переводчиков существо, описанное Ктесием в книге «Об Индии»[296]. Его рог считался целебным средством от всех болезней и в особенности непревзойденным противоядием.

Издавна в разных странах Европы яблоня слыла символом бессмертия. Но что означает слово «apple», «яблоко»? Согласно «Оксфордскому словарю английского языка», его этимология неизвестна, однако это слово, впервые появившись где-то на Балканах, распространилось на северо-запад вплоть до Ирландии, более или менее сохранив свой изначальный облик, и во всех европейских языках ныне произносится примерно как «Apol».

Очевидно, что древний образ триединой богини, с яблоком в руке, в сопровождении юного пастуха с гор Иды[297], подвергся иконотропическому искажению по вине какого-то древнего женоненавистника и был превращен им в историю о яблоке раздора (о том, как Парис присудил яблоко богине Любви). Изначально этот образ имел совершенно иной смысл. Присудить яблоко богине Любви было бы со стороны пастуха непростительной дерзостью. Все яблоки по праву принадлежали ей. Неужели Мерддин дерзнул подарить Олуэн яблоневый сад? Неужели Адам посмел вручить яблоко матери всего живого?[298] Вполне очевидно, что три богини – это не ревнивые соперницы, а, как обычно, три воплощения древней триединой богини, и столь же очевидно, что богиня Любви не получает яблоко из рук пастуха (пасущего овец или коз), а вручает яблоко пастуху. Это яблоко бессмертия, а он – юный Дионис, бог, поминаемый за трапезой с вкушением фаршированного яблоками козленка, ибо, согласно Гесихию и Стефанию Византийскому, одним из эпитетов Диониса был «Эрифос» («Козленок»). Вергилий в «Георгиках» ошибочно полагает, что козленка, насаженного на вертел из ореховых прутьев, приносили в жертву Дионису якобы потому, что и коза, и орешник враждебны виноградной лозе. Трудно сказать, по чистой ли случайности слово «Apol» («яблоко») напоминает имя бога Аполлона, бессмертной ипостаси Диониса, или яблоко действительно было названо в его честь. Однако любопытно, что в греческом и коза, и овца, и яблоко обозначаются одним и тем же словом – «mēlŏn», а в латыни – «mālum». Геракла, соединяющего в себе свойства Аполлона и Диониса, нарекли «Mēlon» («Мелон»), ибо адепты его культа приносили ему в жертву яблоки, а три Геспериды, то есть опять-таки триединая богиня, вручили ему ветвь с золотыми яблоками; эти яблоки даровали ему бессмертие. Завершение истории о яблоке раздора (повествование о том, как Парис в награду за вынесенный приговор обрел Елену) явно обязано своим возникновением еще одному иконотропическому искажению визуального образа, сопутствующего суду Париса и запечатлевшего юного пастуха рука об руку с Еленой. Но Елена – не смертная женщина, она Хель, Персефона, богиня Смерти и воскресения. Геракл, Тесей, Кастор и Поллукс неоднократно изображались рядом с нею на древних произведениях искусства.

Хотя яблоко было самым вкусным из диких плодов, растущих на деревьях, стоит ли придавать мифам о яблоке столь важное значение? Ключ к разгадке – в легенде о душе Курои, сокрытой в яблоке; как только Кухулин рассек его мечом, «Курои объяла ночь». Ведь если разрезать яблоко поперек на две половинки, в середине каждой из них обнаружится пятиконечная звезда, символ бессмертия, олицетворяющий богиню на пяти этапах от рождения к смерти и затем снова к рождению. Кроме того, яблоко символизирует планету Венера, было посвящено Венере, и потому одна половинка яблока представляла почитание Венеры – вечерней звезды, а другая – утренней звезды Люцифера, сына зари[299].

По-видимому, яблоко фракийского орфического культа было не айвой, не яблоком-кислицей и не обычным яблоком, а плодом рябины домашней, ибо Орфея, имя и поющая голова которого позволяют отождествить его с ольховым богом Браном, величают сыном Эагра, а «Эа Агрия» («Oea Agria») означает «дикорастущая рябина домашняя».

Глава пятнадцатая

Семь столпов

Поскольку иудейские мистики видели в семи столпах Премудрости семь дней творения и семь дней недели, возникает искушение предположить, что у астрологической системы, отдающей любой день недели во власть того или иного небесного тела, есть своего рода древесный эквивалент. Обсуждаемая астрологическая система столь древняя, столь широко распространена и столь последовательна в отстаивании своих ценностей, что нелишним будет привести здесь ее различные варианты. Возможно, она возникла в Вавилоне, хотя это и не доказано. Ниже во втором списке перечислены божества, почитаемые сабиями Харрана, одним из «народов моря», который участвовал в завоевании Северной Сирии в XII в. до н. э. Этот список представляет собой некое промежуточное звено между вавилонским и западным.

В списке Аристотеля среде покровительствует попеременно то Гермес, то Аполлон, поскольку ко временам Аристотеля Аполлон превзошел Гермеса мудростью, вторнику – то Геракл, то Арес (Марс), поскольку Геракл слыл более благосклонным божеством, нежели Арес, а пятнице – то Афродита, то Гера, поскольку Гера точнее, нежели Афродита, соответствует Иштар, вавилонской Царице Небесной.

В число семи священных деревьев ирландской рощи, как уже упоминалось, входили береза, ива, остролист, орешник, дуб, яблоня и ольха. Эта последовательность вполне применима и к дням недели, ибо мы можем с уверенностью отдать ольху под власть Сатурна (Брана), яблоню – под покровительство богини любви Венеры, или Фрейи, дуб – под власть бога грома Юпитера, или Тора, иву – под власть Луны (Кирки или Гекаты), остролист – под покровительство Марса, красноликого бога войны, а береза, естественно, открывает неделю, как и солнечный год[300]. Можно предположить, что древом среды, посвященным богу Красноречия, станет ясень Водена, но у древних ирландцев древом красноречия и мудрости считался орешник, поскольку бог белгов Один, или Воден, пришел на землю Ирландии довольно поздно. Таким образом, перед нами семь деревьев, с их планетами, днями и буквами:

Нетрудно реконструировать на классической латыни уместную молитву, ежедневно от всего сердца обращаемую верующим Отцу Небесному:

Benignissime, Solo Tibi Cordis Devotionem Quotidianam Facio.

(Всемилостивейший, к Тебе от всего сердца каждодневно возношу я молитвы.)

Греческому, который утратил буквы Q (коппа) и F (дигамма), придется довольствоваться второй C (каппа) и Ph (фи):

Beltiste Soi Tēn Cardiān Didōmi Cathēmeriōs Phylaxomenēn.

(Совершеннейший, всякий день я вверяю Тебе сердце свое.)

Поэтому поэтический ответ на поэтическое вопрошание Иова: «Но где премудрость обретается? И где место разума?» (Иов 28: 12), который ему помешал дать благоговейный трепет перед Иеговой, – это «Под яблоней обрету мудрость, посредством самоуглубленного созерцания, вечером пятницы, во время урожая яблок, в полнолуние». Однако обрести мудрость сможет лишь родившийся в среду.

О священной роще, возможно, говорит пророк Иезекииль (Иез. 47: 12–13), и фрагмент этот цитируется в гностическом Послании апостола Варнавы. Иезекиилю предстает видение обильных рыбой священных вод реки, изливающейся из-под порога Дома Божьего и текущей на восток: «У потока по берегам его, с той и другой стороны, будут расти всякие деревья, доставляющие пищу, листья их не будут увядать, и плоды на них не будут истощаться; каждый месяц будут созревать новые, потому что вода для них течет из святилища; плоды их будут употребляемы в пищу, а листья на врачевание. […В]от распределение, по которому вы должны разделить землю в наследие двенадцати коленам Израилевым: Иосифу два надела». Упоминание не двенадцати, а тринадцати колен и древесных «месяцев» позволяет предположить, что иудеи пользовались тем же древесным календарем. Более того, образы оленя (лани) и яблони встречаются в Песни песней.

Песнь песней, хотя это всего лишь собрание деревенских любовных напевов, мудрецы-фарисеи во времена Иисуса официально истолковали как воплощение мистической сущности Соломоновой мудрости и постановили считать, что речь в ней идет о любви Иеговы к Израилю. Потому-то и в англиканской Библии Песнь песней интерпретируется как аллегория «любви Христовой к Церкви Его». На самом деле в Песне песней изначально воспевались мистерии ежегодного священного брака Салмааха, царя года, и царицы цветов. В Песне песней различимо также сильное влияние эллинистической культуры.

Фрагмент второй главы Песни песней гласит:

«Я нарцисс Сарoнский, лилия долин!

Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами.

Что яблоня между лесными деревьями, то возлюбленный мой между юношами. В тени ее люблю я сидеть, и плоды ее сладки для гортани моей.

Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною – любовь.

Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви.

Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня.

Заклинаю вас, дщери иерусалимские, сернами или полевыми ланями: не будите и не тревожьте возлюбленной, доколе ей угодно.

Голос возлюбленного моего! Вот, он идет, скачет по горам, прыгает по холмам.

Друг мой похож на серну или на молодого оленя <…>

Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему; он пасет между лилиями».

«Лилии» – это красные анемоны, выросшие там, где упали на землю капли крови Адониса, бок коего пронзил клыками вепрь. Яблоко – это сидонское, то есть критское, яблоко, иными словами, айва, посвященная богине любви Афродите, а айву первыми в Европе стали выращивать критяне. Обычное яблоко не было известно в Палестине в библейские времена, и лишь недавно там стали выращивать несколько сортов яблок, годных для продажи. Однако в древности дикая яблоня росла на южном побережье Черного моря, откуда происходят и остальные деревья этого ряда, а в окрестностях Трабзона до сих пор встречаются небольшие рощи диких яблонь. Кроме того, яблоня произрастала в Македонии, на родине муз, и на острове Эвбея, где Геракл получил рану, заставившую его добровольно взойти на погребальный костер на горе Эта; впрочем, в обоих случаях речь может идти о деревьях, привезенных в Грецию издалека.

По-видимому, существует связь между древесным календарем и ритуалами праздника Кущей в Иерусалиме, уже упоминавшимися в связи с ивой и ольхой. Участникам церемоний полагалось нести в правой руке этрог – разновидность сладкого лимона, а в левой – лулав, некое подобие тирса, сплетенного из ветвей пальмы, ивы и мирта. Этрог изначально не рос в Иудее; он был привезен из Индии после Вавилонского пленения и, по преданию, заменил айву, которая вызывала эротические ассоциации. В процессе реформации религии, совпавшей по времени с Вавилонским пленением, иудеи приложили немалые усилия к тому, чтобы порвать все связи с оргиастическим культом. Иудеи заимствовали ритуалы праздника Кущей вместе с другими обрядами в честь богини Луны, а учреждение этих таинств стали приписывать Моисею в процессе коренного пересмотра единобожия в свете Второзакония, якобы осуществленного царем Иосией, однако, возможно, состоявшегося во времена Вавилонского пленения. Я уже цитировал уничижительное мнение об иве, высказанное в одной аггаде; на мирт также стали смотреть по-иному: если ранее он слыл «смертной сенью», то отныне сделался приветной тенью, укрывающей от летнего зноя, ибо его восхвалял такой авторитет, как пророк Исаия (Ис. 41: 19; 55: 13).

Праздник Кущей начинался в первое новолуние года, когда созревала айва. Буквы и ивы, и яблони в огамическом пальцевом алфавите наносятся пятью насечками, а число пять отличается особой сакральностью в культе богини Луны. Мирт не входит в состав алфавита Бет-Луш-Нион, однако вполне мог служить греческим эквивалентом оставшейся согласной этого алфавита, также наносимой пятью зарубками, то есть бузины. По всему Средиземноморью мирт был посвящен богине любви Афродите, отчасти потому, что пышнее всего он произрастает на морском побережье, отчасти из-за его благоухания, однако он слыл древом смерти. Богиня Любви имела эпитеты Мирто, Миртея и Миртоэсса, а изображения богини Любви и Адониса под сенью мирта поэты классической эпохи сознательно интерпретировали превратно. Она вовсе не домогается его, уступая низменной страсти, как они уверяли, но обещает ему жизнь-в-смерти, ибо мирт – вечнозеленое растение и служит символом воскресения мертвого царя года. В греческой мифологии появление мирта знаменует смерть царей: Миртил, сын Гермеса (Меркурия), возничий царя Элиды Эномая, вытащил чеки из колес колесницы своего повелителя и тем самым погубил его. Пелоп, сочетавшийся браком с вдовой Эномая, проявил черную неблагодарность, сбросив Миртила со скалы в море. Умирая, Миртил проклял дом Пелопа, и отныне дух того стал преследовать всех монархов династии Пелопидов. «Колесо» – это жизнь царя; R, последняя согласная алфавита, «вытаскивает чеку» последнего месяца его царствования. Династия Пелопа захватила власть в Элиде, но все его потомки неотвратимо погибали в месяце буквы R. (Миртил превратился в созвездие Возничего в Северном полушарии, Auriga.) Листья и ягоды мирта обладают целебными свойствами, весьма схожими со свойствами бузины; ягоды мирта созревают в декабре, месяце буквы R. Греческие переселенцы, вознамерившись основать новую колонию, ходили с миртовыми ветвями в руках, словно бы говоря: «Прежний цикл завершен. Мы надеемся начать новый, если будет на то благоволение богини Любви, властвующей над морем».

Таким образом, тирс праздника Кущей состоял из ветвей трех деревьев, каждое из которых символизировало группу из пяти календарных букв, или треть года, кроме пальмы, представлявшей дополнительный день (или пятидневный период), когда появлялся на свет бог Солнца. Соответственно число пятнадцать играло исключительную роль на празднике Кущей: левиты пели пятнадцать песен восхождения[301], приписываемых царю Давиду, на пятнадцати ступенях, ведущих из женского двора храма во двор Израиля. Число пятнадцать также неоднократно упоминается в описании «дома из дерева Ливанского» (3 Цар. 7: 1–12), который возвел для себя царь Соломон и который более чем в два раза превосходил размерами Дом Божий. Он был построен на трех рядах кедровых столпов, по пятнадцати в каждом, имел в длину пятьдесят локтей, в высоту тридцать локтей и тридцать – в ширину, с притвором тридцать локтей в ширину, пятьдесят локтей в длину, высотой – точно не указано, возможно, десять локтей.

Нетрудно воссоздать семь столпов Мудрости, то есть иудейский канон деревьев, соответствующих дням недели. Березу, которая не встречается в Палестине, иудеям, судя по всему, заменял retem, или дикий ракитник, под которым пророк Илия отдыхал на горе Хорив («горе, пышущей жаром») и который, вероятно, был посвящен Солнцу. Как и из березы, из ракитника вязали веники для изгнания злых духов. Ива остается ивой. Вместо остролиста в иудейский канон деревьев включен дуб кермесоносный, уже упоминавшийся в главе десятой в связи с получением пурпурного красителя для царских одеяний. Древние посвятили дуб кермесоносный Нергалу, или Марсу, что подтверждается характерным фрагментом «Золотой ветви» Фрэзера:

«Язычники Харрана приносили Солнцу, Луне и планетам человеческие жертвы. Они избирались на основе их предполагаемого сходства с небесными телами, которые они должны были умилостивить. Так, жрецы в алых одеяниях, окропив себя кровью, приносили рыжеволосого, краснощекого мужчину в жертву „красной планете Марс“ в храме, стены которого были окрашены красным и задрапированы красными коврами».

Орешник иудеи заменили миндалем: именно из этого дерева Аарон выточил магический жезл, а стволы меноры, семисвечника в святилище Иерусалимского храма, были выполнены в форме ветвей миндального дерева и символизировали жезл Аарона, когда он покрывался почками. Именно такая ветвь предстала в видении Иеремии в знак того, что ему дарована пророческая мудрость. Стволы символизировали семь небесных тел, покровительствующих семи дням недели, центральным стволом был четвертый, а именно посвященный Премудрости, он и дал имя всем остальным; его основание – ручка светильника. Дуб заменили терпентинным деревом, посвященным Аврааму, яблоню – айвой. Вместо ольхи, поскольку мы знаем, что ольху изгнали из храмовых ритуалов, в календарь включили гранат, из которого, как и из ольхи, получают красный пигмент. Гранат был священным деревом Саула, а кроме того, посвящен Риммону, то есть Адонису, из капель крови которого он, по легенде, и вырос. Кроме того, на вертела из гранатового дерева насаживали пасхального жертвенного агнца. Гранат был единственным плодом, который дозволялось вносить в святая святых, и первосвященник ежегодно вступал туда в одеяниях, расшитых маленькими гранатами. Поскольку седьмой день был посвящен Иегове, а Иегова представляет собой некоего двойника Брана, Сатурна, или Ниниба, все указывает на то, что гранат был деревом седьмого дня[302]. Таким образом, получаем:

Солнце – ракитник

Луна – ива

Марс – дуб кермесоносный

Меркурий – миндаль

Юпитер – терпентинное дерево

Венера – айва

Сатурн – гранат

Сомнения здесь вызывает ракитник, или его ирландский аналог береза. Семь деревьев ирландской рощи властвуют над летними месяцами, кроме B, березы, занявшей место H, боярышника, и явно выбранной потому, что это начальная буква первой группы из пяти деревьев, подобно тому как H – начальная буква второй. Однако, как будет показано в следующей главе, B использовалась в качестве тайного зашифрованного обозначения буквы H не только в двести семьдесят первой фабуле Гигина, но и в огамической надписи III в. н. э. на камне с горы Каллан[303]. Поэтому можно предположить, что изначально буквой воскресенья была не B, а H, иудейским деревом-символом которой, соответствующим боярышнику, был кустарник «сант», акация нильская, разновидность кустарника с золотистыми цветами и острыми шипами, более известная читавшим Библию как древо «shittim», то есть «кипрское». Именно из его водонепроницаемой древесины были выстроены ковчеги солярного героя Осириса и его двойников Ноя и армянского Зиусудры[304], а также ковчег Завета, засвидетельствованные размеры которого подтверждают, что он был посвящен Солнцу. Это растение-хозяин, дающее приют подобному омеле ремнецветнику, вещая неопалимая купина Иеговы, источник манны.

Использование буквы H в качестве воскресной проливает свет на удивительный рассказ Лукана о священной роще в Массалии, современном Марселе, которую вырубил Юлий Цезарь, ибо она мешала ему возвести городские укрепления. Марсель был греческой колонией, центром пифагорейства, и Цезарю пришлось взять в руки топор и самому нанести удар одному из священных дубов: лишь после этого его воины решились участвовать в святотатстве. В этой роще, согласно Лукану, росли дуб каменный, вещие дубы, подобные произрастающим в Додоне, и ольха – T, D и F. Лукан не уточняет, какие еще деревья росли в вырубленной Цезарем роще, называя лишь кипарис, который массалийцы привезли из своего родного полиса Фокея, где он был посвящен Артемиде. Трудно ожидать появления кипариса в подобной роще, однако повсюду в Греции, особенно в Коринфе и Мессении, он был священным деревом Артемиды Кранаи (Карназии) и, таким образом, превратился в дерево H, вечнозеленый заменитель боярышника, также посвященного Кранае (Карнее). Поэтому кипарис, дерево воскресенья, приходящее на смену субботней ольхе, сделался в орфических мистериях символом возрождения, бегства солярного героя с укрытого зарослями ольхи острова Калипсо, и стал атрибутом культа Геракла Небесного. Кипарис – до сих пор главный символ воскресения на средиземноморских кладбищах[305].

Вполне очевидно, что этот древесный канон совпадает с семью днями творения, как они изображаются в главе 1 Книги Бытия:

Солнце – свет

Луна – отделение твердью воды от воды

Марс – суша, трава, деревья

Меркурий – светила и звезды, времена, дни и годы

Юпитер – рыбы морские и птицы

Венера – звери земные, мужчина и женщина

Сатурн – отдохновение от трудов

Может показаться нелогичным, что свет, и даже трава и деревья, были созданы прежде светил, и звезд, и времен, и дней, и годов, хотя Эрнст Шифф остроумно предположил, что светила оставались невидимыми до четвертого дня творения из-за «влажного тумана», который упоминается в стихе 9[306], и не были сотворены в том смысле, что никак себя не являли, однако этот кажущийся алогизм объясняется властью, которой наделены божества, покровительствующие тем или иным дням недели. Богу Солнца подвластен свет, Луне – воды, Марсу – травы и деревья, а Меркурий – бог Астрономии. Совершенно очевидно, что легенда, излагаемая в Книге Бытия, возникла как следствие установления канона планет, дней и божеств. Сотворение рыб морских и птиц на пятый день представляется вполне естественным, ибо бог дуба или теревинфа, как правило, считается сыном Морской богини, которой посвящены голубь, орел и другие птицы, и сам способен принимать облик морских существ. Указание мужчине и женщине «плодиться и размножаться», как и всем созданиям, над которыми им надлежит «владычествовать», вполне соответствует дню Венеры. Приятный покой Сатурна, в золотой век которого, согласно античным поэтам, люди питались медом и желудями в земном раю и были избавлены от тягостной необходимости не только пахать землю, но даже охотиться, поскольку земля давала им все в изобилии, естественным образом воцаряется в седьмой день творения. Иудейское апокалиптическое пророчество о Царствии Небесном Иеговы, которое Иисус воспринял буквально, предрекало возвращение именно такого золотого века, при условии, что человек забудет о войнах и трудах, ибо Иегова требовал опочить от трудов в седьмой день. Как уже говорилось выше, земной рай глубокой древности помещали в самых разных местах. Вавилоняне полагали, что он находился в дельте Евфрата, для греков он располагался на Крите, для иудеев в эпоху до Вавилонского пленения – в Хевроне на юге Иудеи.

С точки зрения богословия чрезвычайно важно, что Иегова открыл себя Моисею как «Я есмь сущий» (или, более буквально, «Я есмь тот, кем мне заблагорассудилось быть») из нильской акации, а не из какого-то иного дерева, ибо это устанавливало характер его божественности. Если бы он явил себя из теревинфа, подобно тому как более древний Иегова явил себя в Хевроне, это означало бы, что он открывает себя как Бел или Мардук, бог четверга и седьмого месяца, арамейский Юпитер, пеонийский Аполлон. Однако из акации, древа первого дня недели, он явил себя как бог Меноры, сверхъестественный, не постигаемый опытом, и тотчас рек: «Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим <…> Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель». В самом деле, акация – колючее, ревнивое, самодостаточное дерево, оно довольствуется малым количеством воды и, подобно ясеню Одина, душит своими корнями любые деревья, выросшие поблизости. В месяце Uath, посвященном акации, проводилась ежегодная Хевронская ярмарка. Этот месяц окружал такой ореол святости, что, как уже упоминалось в главе десятой, пока он длился, строго воспрещалось вступать в сексуальные отношения и чем бы то ни было украшать себя: это был месяц ежегодного ритуального очищения храмов в Греции, Риме и на Ближнем Востоке.

Еще не завершившаяся череда веков мироздания, приводимая Гвионом с опорой на Ненния, основана на том же планетарном каноне:

[Воскресенье]

«Первый век мироздания длится от Адама до Ноя».

Адам был первым смертным, узревшим свет солнца, или Славу Господню. Воскресенье – день света.

[Понедельник]

«Второй век мироздания от Ноя до Авраама».

Начало века Ноя ознаменовал Потоп. Понедельник – день воды.

[Вторник]

«Третий век мироздания от Авраама до Давида».

Авраам был знаменит своими овечьими отарами и коровьими стадами, а также тем, что его потомкам была обетована плодородная земля Ханаанская. Вторник – день деревьев и трав.

[Среда]

«Четвертый век от Давида до Даниила».

Третий век на самом деле должен был бы длиться от Авраама до Соломона, а четвертый – от Соломона до Даниила. Изменения были внесены явно ради того, чтобы почтить святого Давида, поскольку во вступлении Ненний утверждает, что тысяча сорок восемь лет прошли от Авраама до возведения храма Соломонова, который должен был бы построить Давид, если бы не согрешил. Премудрость Соломона воплощена в Храме. Среда – день Премудрости.

[Четверг]

«Пятый век от Даниила до Иоанна Крестителя».

Во вступлении Ненний указывает, что шестьсот двенадцать лет прошли от «Соломона до восстановления Храма, завершившегося при Дарии, царе Персидском». Здесь Даниил заменен Дарием (который повелел бросить его в ров львиный в Вавилоне), как правителем, пользующимся особой благосклонностью Бога. Однако в мифе об Ионе власть Вавилона символизирует кит, проглотивший, а затем извергший избранный народ на сушу, когда он воззвал из чрева кита. Четверг – день морских существ и рыб.

[Пятница]

«Шестой век от Иоанна Крестителя до Судного дня».

Ненний говорит, что со времен царя Дария до пастырства Иисуса Христа прошли пятьсот сорок восемь лет. Поэтому Иоанн Креститель упомянут здесь как принимавший участие в крещении Иисуса. Целью пастырства Иисуса являлась Заповедь Любви, отделение овец от козлищ, умиротворение льва, коему надлежало ходить с агнцем, убеждение смертного в том, что ему должно родиться заново, а Новому Адаму – искупить грехи Ветхого Адама. Пятница – день зверей земных, человека и любви.

[Суббота]

«В седьмой век Господь наш Иисус Христос придет судить огнем живущих и мертвых и все сущее на земле».

В нынешний век, шестой, в девятьсот семьдесят третий год которого писал «Историю бриттов» Ненний, смертным должно радостно ожидать наступления седьмого века, когда смогут они наконец отдохнуть душою. Суббота – день отдохновения от трудов[307].

Талмудическое истолкование меноры в терминах сотворения мира за семь дней явно ошибочно: символическое отождествление главной ветви меноры с субботой, священным днем отдохновения, противоречит описанию четвертого дня творения в Книге Бытия, гласящему: «Да будут светила!» Более древняя традиция, запечатленная в книге «Зогар»[308], согласно которой «этим светильникам, подобным семи небесным планетам, дарует свет Солнце», восходит к культу солнца, бытовавшему у иудеев до Вавилонского пленения. Менору ставили в святая святых Храма таким образом, чтобы она была обращена к западу-юго-западу, в сторону города Он, называемого также Гелиополем, древнего святилища бога Солнца, жрецом которого был Моисей.

Иосиф Флавий в «Иудейских древностях» (кн. 3, 7, 7) пишет о трех чудесах святилища, имея в виду Менору, хлеба предложения и курильницу:

«Семь лампад, на которые разветвлялся светильник, обозначали семь планет, двенадцать хлебов на столе – зодиак и год, курильница, наполненная тринадцати родов курильными веществами, взятыми из моря, необитаемых пустынь и обитаемой земли, указывала на то, что все исходит из Бога и Богу же принадлежит»[309].

Тринадцать благовоний (а не четыре), видимо, пережиток не упомянутой во Второзаконии древней традиции, ровесницы указаний по поводу жертвоприношения тринадцати тельцов в первый день праздника Кущей, приводимых в Книге Чисел (29: 13). (Кстати, совокупное число тельцов, которых надлежало принести в жертву, начиная с торжественного ознаменования начала переломного седьмого месяца и до конца семи дней праздника Кущей, – опять-таки священные семьдесят два. Жертвоприношение одного-единственного тельца в восьмой день рассматривалось отдельно.) Иосиф Флавий намекает, что число тринадцать связано с Раав, богиней Моря и пророчицей, стражем Шеола («необитаемых пустынь»), на которые Бог все же заявляет свои права.

Тремя рядами драгоценных камней, перечисление которых весьма напоминает перечисление деревьев в Книге пророка Иезекииля, был украшен золотой наперсник первосвященника, называемый по-гречески «логион» («logion»), «краткое изречение» (Исх. 28: 15). Он был изготовлен египетскими ювелирами, а царь Тирский носил схожий наперсник в честь Геракла – Мелькарта (Иез. 28: 13). Драгоценные камни, которые давали вещие ответы вопрошателям, внезапно засияв во тьме святилища, возможно, были полыми, а за ними был установлен маленький барабанчик, слегка смазанный фосфором. Когда барабанчик начинали вращать, послание вопрошателю передавалось, словно на спиритических сеансах, с помощью планшетки, по мере того как смазанный фосфором барабанчик останавливался за той или иной буквой.

В описании наперсника, данном в Книге Исход, упоминаются двенадцать драгоценных камней, с нанесенными на них именами двенадцати колен Израилевых, вставленных в золотую пластину в пядень длиной и в пядень шириной. Однако существует и тринадцатый драгоценный камень, которому в прочих книгах Библии, например в Книге пророка Исаии (54: 12), придается столь исключительно значение, что, вероятно, он входил в исходную группу. Это кадкод, название которого неправильно переведено в авторизованной версии Библии короля Якова как «агат», хотя, скорей всего, это красный карбункул. Мы можем считать его камнем колена Гадова, которое рано исчезло из иудейской истории. Все драгоценные камни в авторизованной версии Библии короля Якова названы неправильно, а несколько иной их набор появляется в Откровении Иоанна Богослова (21: 19): из них выложено основание стен Небесного Иерусалима. Во времена Иосифа Флавия наперсник первосвященника все еще существовал, но более не сиял, и, возможно, на нем сохранились все изначально оправленные в золотую пластину камни, кроме кадкода. Используя описание наперсника и опираясь на серьезные исследования Дж. А. Майерса в области минералогии, мы можем выстроить свою последовательность драгоценных камней в максимально логичном соответствии с временами года. Ведь можно предположить, что порядок следования драгоценных камней в Библии, как и порядок следования стихий в «Песне Амергина», был сознательно нарушен по соображениям безопасности.

Мы знаем, что аметист, ahmalah, – винный камень, его греческое название означает «волшебство, уберегающее от опьянения», поэтому его можно счесть камнем месяца М – месяца виноградной лозы. Сходным образом желтый змеевик, tarsis, естественно принадлежит месяцу G, когда созревают желтые ягоды плюща. Ленточный красный агат, sebo, знаменует С, месяц перед сбором винограда, когда гроздья еще красные. Белый сердолик, yahalem, и желтый дымчатый топаз, lesem, могут символизировать невыносимую жару месяцев D и T, кроваво-красный карбункул kadkod – S, месяц облав и набегов, а лазурит, sappur, – H, первый месяц лета, поскольку цветом напоминает ярко-голубое небо. Название «sappur» в авторизованной версии Библии переведено как «сапфир», а в Книге пророка Иезекииля говорится, что именно такого цвета престол Господень. Светло-зеленая яшма, yāsepheh, и темно-зеленый малахит, soham, подходят NG и R, палестинским месяцам летних дождей. Nophek, огненно-красный гранат, или пироп, судя по всему, соответствует F, месяцу весеннего равноденствия. Ржаво-красный эдомитский сард, odem, открывает год, чествуя Адама, «красного», или «рыжего», ибо «Эдом», «Адам» и «Одем» – варианты одного и того же слова, означающего «ржаво-красный»; камню odem пристало находиться в месяце B. Оставшиеся два драгоценных камня, соответствующие L, месяцу золотого челна Геракла, и N, месяцу его плавания по морю, – это pitdan, прозрачно-желтый хризолит, и bareketh, зеленый берилл, название которого по-гречески означает «морской драгоценный камень».

Мы можем сделать следующий шаг: с помощью имен, нареченных коленам Израилевым матерями в главах 29 и 30 Книги Бытия, а также с помощью пророческих благословений, данных им же, или проклятий, обрушенных на них же Иаковом в главах 48 и 49, мы можем определить букву и месяц каждого колена. Ефрему («плодовитому») и Манассии («забывчивости»), двоим сыновьям Иосифа, «обильной виноградной лозы», мы можем отдать месяцы C и M, а В – Рувиму, первенцу Иакова, породнившемуся с племенем едомитян. Четверым родным братьям Рувима: Гаду («шайке разбойников»), Левию («выделенному»), Асиру («царские яства на блюде его») и Симеону («кровожадному брату, неистовому в гневе») – месяцы S, H, D и T. Гаду присужден месяц набегов, когда нивы соблазнительно тучны. Левию принадлежит месяц H, ибо это месяц особой святости. Асир властвует над важным царственным месяцем D, ибо его имя связывает его с посвященными богине Ашере теревинфовыми рощами, где совершается жертвоприношение в честь летнего солнцестояния. Симеону отдан убийственный месяц T, когда солнце светит немилосердно. Иссахару, «ослу крепкому меж двумя ношами», можно приписать L, месяц покоя меж севом и жатвой. Завулону («меж кораблями») принадлежит месяц мореплавания N. Иуде («молодому льву») – месяц F, на который выпадает весеннее равноденствие, Неффалиму («тому, кто старался») – месяц пахоты R. А «маленькому Вениамину, что властвует над ними», – день нового года, день божественного младенца. Присудив Дану («подобному змию») змеевидный месяц G, мы, естественно, отдаем месяц NG, единственный оставшийся неприкаянным, колену Дины, ибо племя Дины, сестры-близнеца Дана, было еще одним коленом, быстро исчезнувшим и не оставившим следа в истории (Быт. 34). Поскольку месяц NG знаменует начало дождей и возобновление годичного цикла роста, вполне логично передать его женщине.

В своем романе «Царь Иисус» я попробовал реконструировать гимн Гераклу – Мелькарту, на котором, возможно, основано «Благословение Иакова». В нем слова благословения сочетаются с традиционными объяснениями имен различных колен, а открывается он образом Геракла, покачивающегося на волнах в золотом челне. Я воспользуюсь случаем и исправлю свою оплошность, поменяв местами братьев Левия, Гада и Асира:

Рувим – B

УЗРИ СЫНА, качающегося на волнах,

Верх достоинства и верх могущества.

Иссахар – L

Покоясь от трудов меж совершенным и грядущим подвигом,

Он сполна внес корабельщику ПЛАТУ.

Завулон – N

ОБИТАЕТ внутри корабля, в безопасности,

Пока ветры не унесут его домой.

Иуда – F

Внемли, как рычит он, словно молодой лев,

Внемли, как братья его СЛАВЯТ его имя…

Гад – S

Хоть и повергла его наземь ШАЙКА разбойников,

Он повергнет их наземь в свой черед.

Левий – Н

Он ВЫДЕЛЕН от всех братьев своих

И поставлен служителем при святилище.

Асир – D

БЛАГОСЛОВЕН он; хлеб его тучен,

Царские яства на блюде его и т. д.

Что ж, как бы там ни было, теперь перед нами список драгоценных камней, соответствующих месяцам и коленам. (Наперсник был отлит из чистого золота в честь Солнца, однако, если последовательность пяти металлов совпадала с пятью гласными A. O. U. E. I., то, судя по традиционным планетарным знакам, до сих пор ассоциирующимся с металлами, нельзя исключать, что наперсник был отлит из серебра, золота, меди, олова, свинца.)

Драгоценный камень дополнительного дня, 23 декабря, посвященного Вениамину, «Сыну правой руки», то есть «правителю юга» (ибо Солнце пребывает в своей крайней южной точке в середине зимы) – янтарь. Согласно Иезекиилю, янтарный – цвет верхней половины тела Иеговы (нижняя половина – огненного цвета). Растение Вениамина – иссоп, дикий каперсник, укореняющийся поверху стен, в трещинах и чаще всего использовавшийся иудеями в качестве кропила в очистительных обрядах, или священный ремнецветник, паразитирующий на пустынном тамариске.

Глава шестнадцатая

Священное непроизносимое имя Божье

Древесный огам, Ogham Craobh (огам Крейов), приводимый в «Ирландских древностях» Ледиджа и подтвержденный алфавитом на камне с горы Каллан в ирландском графстве Клэр (около 295 н. э.), выглядит следующим образом:

В     L     N     T     S

В     D     Т     С     Q

M     G     Ng     Z     R

Это обычный вариант огамической азбуки, как ее дает Макалистер; вот только там, где можно было бы ожидать появления букв F и H, мы видим T и B, те самые согласные, которые странным образом появляются у Гигина в списке семи согласных, изначально изобретенных тремя парками. На горе Каллан на употребление букв F и H, очевидно, налагалось табу, и потому их приходилось заменять буквами T и B. По-видимому, что-то подобное произошло и с греческим алфавитом с пятнадцатью согласными, известным Гигину; он воздержался от упоминаний о том, какие конкретно из одиннадцати согласных изобрел Паламед, поскольку не хотел привлекать внимания к повторению B и T.

Если это так, то алфавит Паламеда в огамическом варианте можно реконструировать следующим образом:

В     L     N     F     S

Н     D     Т     С

М     G     [Ng]          R

Нет никаких свидетельств существования буквы Ng в греческом алфавите, поэтому я взял ее в квадратные скобки, однако следует помнить, что автохтонные пеласги говорили на языке, не родственном греческому. Он почти исчез к V в. до н. э., но, согласно Геродоту, сохранился по крайней мере в одном святилище Аполлона, а именно посвященном Аполлону Птойскому в Беотии. Геродот повествует о том, как некоему Мису, посланному зятем Дария, царя Персидского, вопрошать греческих оракулов, предстали трое беотийских жрецов с треугольными табличками для письма в руках. Жрица дала ответ на непонятном варварском языке, и Мис, выхватив табличку у одного из жрецов, записал ее слова. Оказалось, что жрица говорила на карийском наречии, которое Мис понимал, будучи по происхождению «европейцем», то есть критянином, ибо Европа, дочь царя Агенора, приплыла на остров Крит из Финикии на спине быка. Если критский относился к семито-хамитской языковой семье, буква Ng вполне могла занимать в критском алфавите четырнадцатое место. Греческий алфавит не знал буквы Ng, а Р. А. С. Макалистер указывает, что даже в древнегэльском языке ни одно слово не начиналось с буквы Ng и что такие слова, как «ngomair» или «ngetal», служащие в огамическом алфавите обозначениями буквы Ng, – всего-навсего совершенно искусственные варианты слов «gomair» и «getal». Однако в языках семито-хамитской семьи начальная буква Ng встречается очень часто: достаточно бросить взгляд на карту Африки.

Существование весьма сомнительной пеласгийской буквы Ng, которую не стали заимствовать создатели Кадмова алфавита, может пролить свет на то, сколько в действительности букв, «двенадцать или, по словам некоторых, тринадцать», как говорит Диодор Сицилийский, изначально входили в состав пеласгийского алфавита. Кроме того, оно может пояснить, почему буква Ng в середине греческих слов писалась как Gg, например в слове «Aggelos» вместо ожидаемого «Angelos», а ведь G была буквой, непосредственно предшествовавшей Ng в алфавите Бет-Луш-Нион. Однако, сравнив азбуку Паламеда с алфавитом Бет-Луш-Нион, можно заподозрить, что алфавит Паламеда содержал две тайные буквы, то есть совокупное число букв вместе с ними равнялось пятнадцати. В любом случае в латинский алфавит изначально входили пятнадцать согласных и пять гласных, и «Кармента» расположила их в следующем порядке:

B     L     F     S     N

H     D     T     C     Q

M     G     Ng     P     R

Ведь римляне и в республиканскую эпоху продолжали использовать звук Ng в позиции начала слова, они даже писали слово «natus» как «gnatus», а «navus» («прилежный») как «gnavus» и, возможно, произносили этот звук как «gn» в середине таких французских слов, как «Catalogne» и «seigneur».

Складывается впечатление, что именно грек Эпихарм изобрел древний вариант Кадмова алфавита, который, согласно Диодору, состоял из шестнадцати согласных, а именно из тринадцати согласных Паламедова алфавита, приведенного выше, за вычетом Ng и с добавлением «дзеты» (Zeta) и «пи» (Pi), заменившей «коппу» (Q). Кроме того, он прибавил еще буквы «хи» («Chi») и «тета» («Theta»). Однако Гигин приписывает Эпихарму изобретение только двух букв, и самые авторитетные источники полагают, что это «хи» и «тета». Поэтому тайными буквами Паламедова алфавита, скорее всего, были «пи» (или «коппа») и «дзета», подобно тому как Quert и Straif были сокрытыми буквами алфавита Бет-Луш-Нион. Гигин не упоминает их, поскольку они писались как удвоенные C и S.

Мы знаем, что Симонид впоследствии изъял из алфавита придыхательный H и дигамму F, которую заменила «фи» (Phi), и добавил «пси» (Psi), «кси» (Xi) и две гласные – долгую Е, «эту» (Eta), которой он придал свойство придыхательного H, и долгую О, «омегу» (Omega). В совокупности это увеличило число букв в алфавите до двадцати четырех.

Видимо, все эти азбуки были тщательно продуманными священными алфавитами, а не избирательной греческой транскрипцией коммерческого финикийского алфавита из двадцати шести букв, начертанного на вазах из Формелло-Черветери. Одно из достоинств Эпихармова алфавита заключается в том, что он состоит из шестнадцати согласных, а шестнадцать – число, символизирующее прирост, и двадцати одной буквы в целом, а двадцать один – число, посвященное Солнцу со времен фараона Эхнатона, который около 1415 г. до н. э. учредил в Египте монотеистический культ солнечного диска. Эпихарм, представитель рода Асклепиадов, был потомком Солнца.

Следует отметить, что введенные Симонидом согласные имели искусственный характер (ранее «кси» писалась как сочетание «хи» и «сигмы», а «пси» – «пи» и «сигмы»). На деле в них не было никакой нужды, по сравнению, например, с необходимостью введения новых букв, чтобы отличать долгий вариант А и I от краткого. Подозреваю, что Симонид сочинил на основе алфавита тайное заклинание, состоящее из привычных названий букв греческого алфавита, используя и согласные, и гласные, которые он расположил в три ряда, по восемь букв в каждом, а каждая буква представляла в заклинании одно слово. Например, «кси» и «пси» могут составить «xiphon psilon», «обнаженный меч». К сожалению, аббревиатуры большинства названий греческих букв слишком кратки, чтобы я мог как-то подтвердить свою гипотезу. Завесу этой тайны иногда приоткрывают названия некоторых букв – например, «ламбда» («lambda»), по-видимому означавшее «lampada» («факелы»), или «сигма» («sigma»), означавшее «sigmos» («шипение „Тише! Ш-ш-ш!“»).

Но можем ли мы догадаться, почему Симонид исключил из алфавита буквы F и H? И почему Гигин-испанец и ирландский автор надписи на Калланском камне скрыли эти две буквы под начертаниями B и T? Мы можем начать с того, что этрусский календарь, заимствованный римлянами во времена республики, состоял из нундин, или периодов по восемь дней в каждом, которые греки именовали «огдоадами», и что римской богине мудрости Минерве было посвящено число пять (писавшееся как «V»). Мы можем отождествить Минерву с Карментой, поскольку именно ей в Риме приписывали изобретение искусств и наук и поскольку наполненные цветами ладьи, возможно выточенные из ольхи, спускали на воду в ее празднество, квинкватры. «Квинкватры» («Quinquatria») означает «пять палат», видимо в честь пяти времен года, и отмечались они спустя пять дней после праздника весеннего нового года в честь календарной богини Анны Перенны. Следовательно, мы можем предположить, что эти пять дней – остаток от деления года на пять времен по семьдесят два дня в каждом, ведь святость чисел пять и семьдесят два сходным образом устанавливает система Бет-Луш-Нион.

Алфавит-календарь, в основе которого лежит подобный принцип разделения гласных и согласных, предполагает год, состоящий из трехсот шестидесяти дней, с пятью гласными – временами года, каждое продолжительностью по семьдесят два дня, с пятью днями вне рамок этих времен года. Каждое время года поделено на три периода по двадцать четыре дня. Кроме того, год, состоящий из трехсот шестидесяти дней, может быть поделен в честь триединой богини на три времени года по сто двадцать дней в каждом, а каждое из этих времен года может состоять из пяти отрезков равной продолжительности, по двадцать четыре дня, с теми же «неприкаянными» пятью днями. Именно такое годичное исчисление бытовало в Египте. Египтяне полагали, что именно эти пять дней бог Тот (Гермес, или Меркурий) выиграл в шашки у богини луны Исиды, составив их из семьдесят второй части каждого дня года. В эти пять дней последовательно праздновались рождения Осириса, Гора, Сета, Исиды и Нефтиды. Мифический смысл легенды заключается в том, что смена религии требует и непременной смены календаря, что на смену прежнему году богини Луны, состоявшему из трехсот шестидесяти четырех дней с одним дополнительным днем, пришел год, состоящий из трехсот шестидесяти дней с пятью дополнительными днями, и что с введением новой календарной системы первые три периода года стали принадлежать Осирису, Гору и Сету, а последние два – Исиде и Нефтиде. Хотя под влиянием ассирийцев каждое из трех египетских времен года было поделено не на пять периодов по двадцать четыре дня, а на четыре периода по тридцать дней, время года продолжительностью семьдесят два дня фигурирует в египетско-библейском мифе о том, как богиня Исида укрыла своего сына Гора, или Гарпократа, от гнева ослоухого бога солнца Сета на семьдесят два дня, самые жаркие дни года, то есть третье из пяти времен года, над которым с точки зрения астрономии властвовали такие звезды, как «пес» Сириус и Северный и Южный Осел. (По-видимому, утаить Гора помогала Исиде птица чибис, игравшая немалую роль в этрусской науке прорицания, которую заимствовали римляне. В любом случае Плиний дважды упоминает в «Естественной истории», что чибис бесследно исчезает и не показывается, пока на небе виднеется Сириус.)

Однако наши размышления необходимо подкрепить рассказом о Сете и его культе.

Греческая легенда о том, как бог Дионис поместил Ослов в зодиакальное созвездие Рака, позволяет предположить, что Дионис, побывавший в Египте и принимавшийся не кем иным, как Протеем, царем Фароса, на самом деле был Осирисом, братом бога гиксосов Тифона, которого называют также Сетом. Гиксосы, пастушеские племена несемитского происхождения, выйдя из Армении или Азербайджана, устремились в Каппадокию, Сирию и Палестину и около 1780 г. до н. э. заняли Египет. Основав свою столицу Пелузий на Канопском рукаве Нила[310], они с легкостью утвердились в Северном Египте, видимо, потому, что заключили союз с жителями финикийского Библа. Библ, издавна существовавший протекторат Египта, был той самой «страной Негу» («страной деревьев»), откуда египтяне импортировали древесину, а на одной цилиндрической печати эпохи Древнего царства бог Библа Адонис изображен вместе с рогатой богиней Исидой, или Хатор, или Астартой. Жители Библа, которые вместе с критянами вели для Египта фрахтовую торговлю (египтяне терпеть не могли море), в древние времена основали фактории в Пелузии и других местностях Нижнего Египта. Судя по приводимой Гомером легенде о царе Протее, первые пеласги, поселившиеся в дельте Нила, основали вещее святилище на знаменитом своим маяком острове Фарос, расположенном неподалеку от города, который впоследствии был назван Александрией. Протей, вещий морской старец, был царем Фароса и обитал в пещере, где его вопрошал о пророчествах Менелай. Подобно Мерддину, Дионису, Атавиросу, Ллеу Ллау, Периклимену и всем солярным героям такого типа, Протей обладал способностью принимать облик любых существ. Фарос явно был для него чем-то вроде острова Авалон. Апулей говорит о фаросском происхождении систра Осириса, которым тот отпугивал бога Сета, из чего можно заключить, что Протей и Осирис считались одним божеством. Согласно Вергилию, еще один остров, Карпатос, лежащий между Критом и Родосом, был посвящен иному, фессалийскому Протею. Существовал и еще один, аркадский Протей, имя которого обыкновенно писалось «Прет».

Было бы ошибкой воображать Фарос уединенным островным святилищем, единственными обитателями которого были храмовые служители: приплыв на Фарос, Менелай привел свою эскадру в крупнейший порт Средиземноморья[311]. Гастон Жонде в своем труде «Затопленные порты древнего острова Фарос» («Les ports submergés de l’ ancienne Ile de Pharos», 1916) установил, что на Фаросе даже в доэллинскую эпоху существовала гигантская система гаваней и портовых сооружений, ныне ушедших под воду, но некогда превосходивших по площади сам остров. Эти портовые сооружения включали в себя внутреннюю акваторию площадью более ста пятидесяти акров[312] и внешнюю акваторию площадью вполовину меньше, массивные дамбы, молы и причалы, возведенные из огромных камней, некоторые весом по шесть тонн. Строительство гаваней производилось в конце третьего тысячелетия до н. э. египетскими рабочими, по планам, представленным местным властям критскими и финикийскими архитекторами, специалистами по морским сооружениям. Широкая пристань у входа в порт была сложена из грубых каменных плит до шестнадцати футов[313] длиной, покрытых шахматным узором из пятиугольников. Поскольку вырезать пятиугольники гораздо менее удобно, чем, например, квадраты или шестиугольники, возникает вопрос: не играло ли число пять важной религиозной роли? Не был ли Фарос центром календарной системы, предполагающей пять времен года?

Как ни странно, в начале христианской эры на острове пользовались особым почитанием числа пять и семьдесят два: александрийские иудеи имели обыкновение приплывать на остров для (пятидневного?) празднества, под предлогом того, что Пятикнижие Моисеево было чудесным образом переведено там на греческий, причем семьдесят два книжника и знатока Закона Моисеева (Септуагинта) трудились над его переводом семьдесят два дня, каждый пребывая в затворничестве, и по завершении перевода результаты их усилий в точности совпали. В этом мифе есть доля истины. Все подобные празднества в древности устраивались в память заключения какого-либо племенного договора или союза. По какому поводу был учрежден обсуждаемый праздник – неизвестно, если только фараон, сочетавшийся браком с Сарой, богиней-матерью племени Авраамова, которое ненадолго поселилось в Египте в конце третьего тысячелетия до н. э., не был царем – жрецом Фароса. Если это так, праздник был призван увековечить память о священном браке: благодаря ему предки иудеев присоединились к великому союзу «народов моря», важнейшим оплотом которых служил Фарос. Видимо, иудеи постоянно проживали в Нижнем Египте в течение следующих двух тысячелетий, и смысл празднества ко времени перевода Пятикнижия на греческий мог уже забыться.

В «Одиссее», популярном эпосе, которому не стоит слишком доверять, ибо детали мифов в нем воспроизводятся неточно, Протей принимает облик льва, дракона, пантеры, вепря, воды, огня и «дерева густовершинного». Это весьма пестрый список[314], напоминающий намеренно перетасованные зачины «Я был…» в поэме Гвиона. Вепрь – символ месяца G, лев и змея – символы времен года, пантера – мифическое животное, полулеопард-полулев, посвященное Дионису. Жаль, что Гомер не указывает, в какое именно «дерево густовершинное» превращался Протей: поскольку оно упомянуто в контексте огня и воды, можно предположить, что дерево это – ольха или кизил, посвященные Протею, богу, подобному Брану, хотя у Гомера Протей низведен до положения простого пастуха тюленьих стад, служителя ясеневого бога Посейдона.

Эсхил именует Нил Огигом, а византийский филолог Евстафий утверждает, что Огигия было древнейшим названием Египта. Отсюда можно сделать вывод, что остров Огигия, царство волшебницы Калипсо, дочери Атланта, на самом деле был Фаросом, где находилась вещая гробница Протея, он же Страдалец или Атлант. Фарос запирал вход в устье Нила, а греческие моряки предпочитали говорить не о «плавании в Египет», а о «плавании в Огигию». Часто случается, что маленький островок, служащий перевалочным пунктом, дает имя целой области, как, например, это произошло с Бомбеем[315]. Гесиод называет огигийскими и воды Стикса, не потому, что «огигийский» (как полагают Лидделл и Скотт) примерно означает «относящийся к седой древности», но потому, что истоки Стикса находились возле города Лусы в Аркадии, обители трех вещих дочерей Прета, мифического двойника Протея.

Когда жители Библа впервые принесли в Египет культ сирийского бога Бурь, того, кто в облике вепря ежегодно убивает своего брата бога Адониса, всегда рождающегося под пихтой, они отождествили его с Сетом, египетским богом пустыни, священным животным которого был дикий осел онагр и который каждый год убивал своего брата Осириса, бога нильской растительности. Вероятно, именно это имел в виду Санхуниатон-финикиянин, когда говорил во фрагменте, сохраненном Филоном-Библским, что финикийские мистерии были заимствованы египтянами. Он сообщает, что два первых изобретателя, которых знало человечество, Гипсураний и его брат Усой, посвятили два столпа огню и ветру, то есть, вероятно, установили некий вариант столпов Иахин и Боаз, однако символизирующих Адониса, бога наступающего года и новорожденного солнца, и Тифона, бога уходящего года и неумолимых ветров. Цари гиксосов под влиянием библян также превратили своего бога Бурь в Сета, а его новоявленный брат, гиксосский Осирис, иначе Адонис, иначе Дионис, нанес визит вежливости своему пеласгийскому двойнику Протею, царю Фароса.

В додинастическую эпоху Сет, вероятно, считался в Египте главным божеством, поскольку знаком царской власти, принадлежностью всех династических богов, был тростниковый скипетр Сета, украшенный ослиными ушами. Однако культ Сета утратил свое значение, пока гиксосы не возродили его в Пелузии, а когда гиксосы примерно два столетия спустя были изгнаны из Египта фараонами Восемнадцатой династии, вновь предан забвению[316]. Египтяне отождествляли его с длинноухим созвездием Орионом, «Властителем Палат Южных», а «дыханием Сета» именовался ветер пустынь, который и в древности, и ныне провоцирует волну насильственных преступлений в Египте, Ливии и Южной Европе. Культ ослоухого Сета в Южной Иудее подтверждается рассказом Апиона о золотой ослиной маске, захваченной царем Александром Яннаем в едомименском городе Доре и хитроумно вновь выкраденной из Иерусалима неким Завидоном. Осел встречается во многих иконотропических сюжетах Книги Бытия и древних исторических книгах Ветхого Завета. Так, Саул был призван на царство, когда искал пропавших ослиц Киса, на осле Авраам приехал к месту жертвоприношения Исаака, ослиной челюстью Самсон побил филистимлян, ослица Валаамова говорила человеческим голосом. Более того, о дяде Иакова, Исмаиле, сыне Агари, и его двенадцати сыновьях в Книге Бытия (16: 12) говорится: «будет между людьми, как дикий осел», – поэтому мы можем предположить, что тринадцать племен Южной пустыни, поклонявшихся богине, заключили религиозный союз под предводительством племени, почитающего Сета. Вероятно, «Исмаил» означает «возлюбленный», то есть любимец богини.

Легенда о фригийском царе Мидасе, награжденном ослиными ушами, – свидетельство отождествления Диониса и Сета, ибо Мидас, сын богини-матери, был адептом культа Диониса. Легенда о Мидасе носит явно иконотропический характер, а в Мидасе можно с уверенностью увидеть Миту, царя мосхов, или мушков, народа, происходившего из Фракии, а изначально из Понта, который покорил хеттов около XII в. до н. э., захватив их столицу Птерию. Мита – династическое имя и, по преданию, на языке орфиков означало «семя». Геродот упоминает о розовых садах Мидаса на горе Бермий в Македонии, посаженных до вторжения мосхов в Малую Азию. Вероятно, их греческое наименование «Moschoi», «люди-тельцы», отсылает к их культу духа года в облике тельца. Подобный золотой телец, по утверждению израильтян, благополучно вывел их из земли Египетской.

В Египте не сохранилось никаких свидетельств существования года с пятью сезонами, который существовал бы одновременно с трехсезонным годом, однако не исключено, что исчисление года с пятью временами бытовало в среде поклоняющихся Осирису. Кстати, никакие официальные грамоты фараонов, удостоверяющие строительство и даже существование порта на Фаросе, до нас тоже не дошли, хотя порт запирал устье Нила, контролировал морские пути всей юго-восточной оконечности Средиземноморья и активно использовался по крайней мере тысячу лет. Население дельты Нила поклонялось Осирису с додинастических времен, однако официальным статусом этот культ не обладал. Древнеегипетские тексты и фрески заслуженно пользуются дурной славой, ибо скрывают или искажают запечатленные в них народные верования. Даже в Книге мертвых, которая, как принято считать, отражает реальные верования египтян, редко можно встретить упоминания о широко распространенной вере в Осириса, ведь аристократические жрецы официальной религии стали переписывать любимый народный миф еще в 2800 г. до н. э. Один из наиболее важных элементов культа Осириса, почитание деревьев, был узаконен не ранее 300 г. до н. э., в царствование македонской династии Птолемеев. В Книге мертвых многие первобытные верования подверглись иконотропическому искажению. Например, на исходе двенадцатого часа тьмы, когда солнечная ладья Осириса приближается к последним вратам потустороннего мира, чтобы затем вновь явить себя солнцу, Осирис изображен выгнувшимся, так что его тело описывает окружность, ладони его вознесены над головой, а пальцы ног касаются затылка. Официальное объяснение этого изображения гласит: «Осирис, чей предел – потусторонний мир», иными словами, приняв эту акробатическую позу, Осирис очерчивает пределы потустороннего мира как кольца, расположенного за горной грядой, которая окружает земной мир, а двенадцать часов тем самым превращаются в подобие двенадцати знаков зодиака. Здесь явно различимо коварное стремление жрецов скрыть истинный смысл древнего религиозного изображения: Осирис побежден своим соперником Сетом и, подобно Иксиону или Кухулину, связан «пятикратными узами», соединяющими запястья, шею и лодыжки. «Осирис, чей предел – потусторонний мир», – это лапидарный парафраз отождествления бога со змеем Офионом, кольцами обвившимся вокруг обитаемой земли, символом вселенского плодородия, рождающегося из смерти.

«Эркоф» (Геракл) Гвиона явно опирался на концепцию трехсезонного года, устанавливая «четыре столпа равной высоты», Бойбел-Лот, в следующем порядке:

Гласные представляют пять дополнительных дней, вход в год, а два столпа и перекладина над ними – по сто двадцать дней в каждом камне. Однако у букв Q и Z в алфавите Бет-Луш-Нион нет собственных месяцев, а появление их в качестве двадцатичетырехдневных периодов во второй части года Бойбел-Лот превращает в центральную, властительную букву алфавита Tinne, а не Duir, как это было в системе Бет-Луш-Нион. Тин, или Тан, становится верховным богом, как у этрусков и у друидов Галлии. Приведенную схему нетрудно трансформировать в диск:

Подобно тому как восемь является священным числом месяца Tinne, а в имперском календаре Рима верховным месяцем считался восьмой, именуемый «севастом» (греческим аналогом титула «август»), в календаре главенствует восьмидневный период. На самом деле Тан сменяет своего брата-близнеца Дура, повелителя дубов, по-видимому оказывая ему великое благодеяние, сходное с тем, что Геракл Небесный оказал Атланту, избавив его от тяжкой ноши. Число восемь уже играло определенную роль в жизни этих божественных близнецов, ибо их царствование длилось восемь лет, а предел ему устанавливало (как мы уже видели) приходящееся на каждый сотый лунный месяц совпадение лунного и солнечного времени. Подобный календарь бытовал в Древней Ирландии: об этом свидетельствуют многочисленные круги солнца, состоящие из пяти стоячих камней и одного алтарного, в центре между ними. Подтверждением его существования служит и деление Ирландии на пять пятин: Ольстер, два Мунстера, Лейнстер и Коннахт, сходящиеся посредине, на территории нынешнего графства Уэстмит, отмеченном Камнем Раздела[317]. (Два Мунстера слились воедино еще до времен короля Туатала Техтмара, правившего в 130–160 гг. н. э.; он отделил часть каждой из четырех провинций и создал из этих территорий собственное владение, Мит.) Кроме того, недвусмысленные указания на подобную календарную систему содержит «Псалтырь песен» («Saltair na Rann»), где Небесный Иерусалим описывается как сооружение с пятнадцатью бастионами, восьмью вратами и семьюдесятью двумя видами плодов, произрастающих в садах за крепкими стенами.

Итак, мы знаем, что бог Бран владел тайным алфавитом, но затем Гвидион с помощью Аматона похитил у него эту тайну в битве деревьев, в процессе первого вторжения белгов в Британию. Нам также известно, что между пеласгами и бриттами бронзового века существовали тесные религиозные связи и что пеласги использовали алфавит того же типа, что и британский древесный алфавит, причем деревья пеласгийского алфавита происходят из Малой Азии.

Как и следовало ожидать, миф о тайном алфавите Кроноса, двойника Брана, существует во многих вариантах. Речь в нем идет о дактилях (пальцах), пяти демонах, сотворенных Белой богиней Реей, «пока младенец Зевс пребывал в Диктейской пещере»[318], и отданных ею в услужение ее возлюбленному Кроносу. Кронос стал первым царем Элиды, где, согласно Павсанию, дактилей почитали под именами Геракла, Пеона, Эпимеда, Иасия и Идаса, или Акесида. Им также поклонялись во Фригии, на Самофракии, на Кипре, на Крите и в Эфесе. Диодор, цитируя критских историков, повествует о том, как дактили произнесли магические заклинания, переполошив всю Самофракию, и называет их учеником Орфея, пользовавшегося пеласгийским алфавитом. Их именуют прародителями самофракийских кабиров, а их изначальной обителью слыла либо Фригия, либо Крит. Их также отождествляли с тайнами кузнечного ремесла, а Диодор приравнивал их к куретам[319], воспитателям младенца Зевса и основателям Кносса. В Элиде их имена точно соответствуют пальцам. Геракл – это фаллический большой палец, Пеон («избавитель от зла») – приносящий удачу указательный, Эпимед («задним умом крепок») – средний палец, палец шута, Иасий («врачеватель») – палец целителя, Идас («уроженец горы Ида, царства Реи») – вещий мизинец. Слог «Акес» в варианте «Акесид» означает, что он отвращает беду, а орфическая ива, древо кончика мизинца, по легенде, росла прямо у входа в Диктейскую пещеру, которую, возможно именно по этой причине, нарекли также Идейской пещерой.

Александрийский автор схолий к Аполлонию Родосскому называет имена трех дактилей: Акмон («наковальня»), Дамнаменей («молот») и Кельмис («плавильный котел»). Возможно, это названия первых трех пальцев, творивших фригийское (или «римское») благословение: ибо грецкие орехи кололи меж большим и указательным пальцем, а средний палец, «плавильный», соответствующий гласному чувственности U, до сих пор сохраняет древнюю непристойную славу «воспламеняющего страсть женщин». В Средневековье его именовали «digitus impudicus» или «obscenus», ибо, по словам медика XVII в. Исбранда де Димербрука[320], именно им в насмешку бесстыдно указывали на мужей, «не сумевших прочно привязать к себе жен». Аполлоний называет имена двоих дактилей: Тития и Килления. Я уже говорил, что Киллен (или Киллений) был сыном Элаты, «Артемиды-Пихты», так что дактиль Киллений, вероятно, был большим пальцем, ведь именно на нем помещается пихтовая буква А. Титий же был царем племени мариандинов в Вифинии, откуда Геракл похитил Пса. Геракл убил Тития во время погребальных игр. Согласно некоторым мифографам, Титий был отцом Мариандина, эпонимического основателя города. Поскольку Геракл считается богом наступающего года, который открывается буквой А, большим пальцем, Титий неизбежно должен быть богом убывающего года, который открывается буквой U, то есть пальцем шута, убитого Гераклом в день зимнего солнцестояния. Имя Титий, очевидно, основано на удвоении буквы Т – буквы шутовского пальца, а тезка дактиля Тития – великан Титий, которого Зевс убивает и навеки заключает в Тартар.

И здесь наша поэтическая логика обнаруживает свою слабость: если дактиль Киллений – еще один псевдоним Геракла, Геракл – большой палец, а Титий – палец шута, то в мифе о Геракле и Титии необходимо отыскать имя пальца-посредника, указательного пальца, чтобы завершить триаду фригийского благословения. Поскольку последовательность чисел «Heis, Duo, Treis» («один, два, три») в греческом, латыни и древнегэльском соответствует последовательности букв H. D. T., представляемой верхними суставами пальцев, которые требуются для жеста фригийского благословения, то весьма вероятно, что пока не обнаруженное имя начинается с буквы D и как-то отражает религиозные ассоциации указательного пальца. По-видимому, ответом будет Даскил. По словам Аполлония, он был царем мариандинов и председательствовал на играх, когда Геракл убил Тития, ведь имя Даскил этимологически родственно обозначению указательного пальца и означает «стрелка, указатель» (греч. «didasco», лат. «disco»). Указательный палец председательствующие на играх торжественно воздевали, предостерегая от нарушения правил. Корень «da», от которого образовано имя Даскил, – это также индоевропейский корень, обозначающий гром, весьма уместный для характеристики буквы D, которая принадлежит богу Грома и Дубов. И отец, и сын Даскила носили имя Лик (волк); волк был тесно связан с культом дубов.

Наши рассуждения можно продолжить. В главе четвертой упоминалось, что Пифагор был пеласгом с острова Самос и свою доктрину переселения душ детально разработал после странствий в чужих краях. Согласно его биографу Порфирию, он отправился на Крит, в сердце орфического культа, дабы идейские дактили посвятили его в свои тайны. Они совершили над ним ритуал очищения, символически убив его перуном, то есть символически поразили его либо метеоритным камнем, либо неолитическим топором, который в народе воспринимался как перун. После этого, укрытый овчиной черного агнца, он целую ночь лежал вниз лицом на морском берегу. Затем он провел «трижды девять священных дней и ночей в Идейской пещере» и, явившись из пещеры, был посвящен в тайны дактилей. Возможно, он, по обыкновению орфиков, выпил на рассвете чашу козьего молока с медом (питье Зевса Критского, рожденного в этой самой пещере), и на его главу возложили венок из белых цветов. Порфирий не уточняет, когда это произошло, но Пифагор увидел, что престол украшен цветами в честь Зевса, как это происходило каждый год. Это означает, что двадцать восемь дней, которые отделяли его «смерть», причиненную перуном, от возрождения после выпитой чаши молока с медом, – это дни месяца R, месяца смерти, над коим властвует бузина или мирт, и что Пифагор возродился к новой жизни в праздник зимнего солнцестояния как воплощение Зевса, своего рода орфического папы римского или Ага-хана[321], и пережил обычную череду подражательных метаморфоз, побывав быком, ястребом, женщиной, львом, рыбой, змеем и т. д. Так можно объяснить, почему он впоследствии удостоился столь великих почестей в Кротоне, где орфический культ пользовался небывалым почтением, а также почему необычайная слава выпала на долю его ученика Эмпедокла, который, по его собственным словам, испытал ряд ритуальных превращений. Дактили в данном случае – куреты, совершающие обрядовые пляски жрецы культа Реи и Кроноса. Они посвящают младенца Зевса в тайны пеласгийского календаря-алфавита Бет-Луш-Нион, древесные ряды которого были привезены в Грецию и на острова Эгейского моря из Пафлагонии через вифинские области Мариандину и Фригию и там согласованы с принципами устройства алфавита, придуманными на Крите «Паламедом». Климат на Крите и во Фригии различен, и потому древесный алфавит, проповедуемый критскими дактилями, вероятно, отличался от древесного алфавита дактилей Фригии, Самофракии и Магнесии. В последней дактилей почитали под именем одного героя, а пеласг Хирон («Ладонь»), сын Кроноса и Филиры (Реи), воспитал поочередно Геракла, Ахилла, орфического героя Ясона и множество иных священных царей.

Однако складывается впечатление, что Пифагор[322], овладев критским календарем-алфавитом Бет-Луш-Нион, в основе которого – год из трехсот шестидесяти четырех дней и еще одного дополнительного дня, осознал, что календарь Бойбел-Лот, состоящий из трехсот шестидесяти и еще пяти дополнительных дней, куда более соответствует его глубоким философским размышлениям о священной тетрактиде – пяти чувствах и стихиях, музыкальной октаве и Огдоаде, – нежели Бет-Луш-Нион.

Но так ли необходимо было менять алфавит и календарь, чтобы сделать наиболее важным не число семь, а число восемь? Как было показано выше, алфавит Симонида был расширен до двадцати четырех букв, то есть до трех групп по восемь букв в каждой. Возможно, это было сделано, дабы осуществить бытовавшее в классическую эпоху зловещее пророчество о том, что Аполлон обречен оскопить своего отца Зевса тем же серпом, коим некогда Зевс оскопил своего отца Кроноса. Этот серп покоился на алтаре в одном из храмов «серповидного» острова Дрепана, нынешнего острова Корфу[323]. Поскольку верховным божеством друидов было Солнце, это пророчество ежегодно исполнялось во время ритуального оскопления дуба, когда друиды золотым серпом срезали с него омелу, олицетворяющую способность к размножению, а золото было металлом, посвященным Солнцу. Семь считалось сакральным числом недели, над которой властвуют Солнце, Луна и пять планет. Однако в Вавилоне, Египте и Аравии Солнцу посвящалось число восемь, ибо оно было символом удвоения: 2 × 2 × 2. Поэтому царский солнечный диск часто изображают с крестом о восьми перекладинах, наподобие упрощенной версии щита Британии[324], а жертвенные ячменные лепешки выпекают со сходным узором.

А теперь обратимся к знаменитой цитате из историка VI в. до н. э. Гекатея, приводимой Диодором:

«Из тех, кто писал о древних мифах, Гекатей и некоторые другие говорят, что в регионах за пределами земли кельтов лежит в океане остров не меньший, чем Сицилия. Этот остров находится на севере и населен гипербореями, именуемыми так потому, что они живут за тем местом, откуда дует северный ветер. Почвы этого места хороши и так замечательно плодородны, что дают два урожая в год. Следующий миф рассказывает о том, что Лето родом оттуда, и по этой причине Аполлон почитается среди них выше всех других богов, и все они, так сказать, жрецы этого бога: каждый день они поют гимны в его честь. И есть на острове великолепный священный участок Аполлона и великолепный храм, имеющий сферическую форму и украшенный множественными приношениями. Город на острове также посвящен Аполлону, а большинство его жителей играют на кифаре; они непрерывно играют на этом инструменте в храме и поют хвалебные гимны богу, прославляя его деяния.

Гипербореи говорят на своем языке и наиболее дружественно относятся к грекам, в особенности к афинянам и делийцам, добрую волю к которым они унаследовали с древнейших времен. Существуют мифы о том, что некоторые греки посетили гипербореев и оставили там дорогостоящие жертвы с надписями на греческом языке. Также гипербореец Абарис посетил в древности делийцев, проявляя добрую волю и родство. Говорят также, что луна видна с этого острова на очень малом расстоянии и зримы отдельные, подобные земным выступы. Говорят также, что бог посещает остров каждые девятнадцать лет, когда звезды возвращаются на свои прежние места на небесах, осуществляя тем самым девятнадцатилетний период, называемый у греков год Метона. Во время этого явления бога они играют на кифаре и танцуют непрерывно ночь напролет, от весеннего равноденствия до восхода Плеяд, выражая таким образом свое восхищение его успехом. И цари этого города, и руководители священного участка называются Бореями, так как они являются потомками Бореев и придерживаются этой традиции в своих семействах»[325].

Гекатей явно полагал, что гипербореям добелгского периода был известен девятнадцатилетний цикл, позволяющий приравнять солнечное и лунное исчисление времени, если поместить в конце девятнадцатилетнего периода дополнительные семь месяцев. Официально этот цикл был принят в Греции лишь примерно столетие спустя после смерти Гекатея. Девятнадцать, «золотое число», согласующее солнечный и лунный календари, можно вывести из тринадцатимесячного календаря Бет-Луш-Нион, содержащего четырнадцать солярных кардинальных точек (а именно первые дни каждого месяца и один дополнительный день) и пять лунарных кардинальных точек. Возможно, именно в честь этого Аполлона (Бели) главный каменный круг в Пензансе был установлен из девятнадцати камней[326], а Корнуолл в древности именовался Белерием. История о том, как гиперборей Абарис наставлял Пифагора в философии, явно имеет под собою основание. Складывается впечатление, будто народы бронзового века, которые около 1350 г. до н. э. привезли на равнину Солсбери египетские бусины из недолговечной столицы Эхнатона, «города солнца» Амарна, чрезвычайно усовершенствовали там свое знание астрономии и даже предвосхитили изобретение телескопа. Поскольку, согласно Плинию, кельтский год, как и афинский, в его время начинался в июле, утверждение о том, что в стране гипербореев собирали два урожая в год – один в начале года, а другой в конце – представляется вполне разумным. В таком случае сенокос приходился на старый год, а жатва – на новый.

Повелителем семидневной недели был Дис, трансцендентальный бог гипербореев, тайное имя которого было открыто Гвидиону. Но разве мы уже не обрели волею случая разгадку этой тайны? Разве это имя не поведали нам семь гласных, вырезанных на пороге трижды девятью священными зарубками и читаемых в направлении движения солнца?

Или латинскими буквами:

J I E V O A Ō

Если это так, связь между Британией и Египтом очевидна: Деметрий, александрийский философ I в. до н. э., обсудив в своем трактате «О стиле» элизию гласных и хиатус и подчеркнув, что «от элизии речь делается глуше и неблагозвучнее», так иллюстрирует употребление хиатуса, или зияния[327]:

«А, например, у египтян в гимне, который поют жрецы, прославляя богов, следуют друг за другом семь гласных звуков. И звучание этих гласных в результате создаваемого ими благозвучия воспринимается как звучание флейты или кифары. Поэтому уничтожающий зияние совершенно уничтожает не что иное, как саму музыку и поэзию речи. Но сейчас не время продолжать рассуждение об этом»[328].

Деметрий не уточняет, какие это были жрецы и каким богам они возносили гимны, но можно с уверенностью предположить, что это были боги семидневной недели, составляющие одно-единственное, непостижимое божество, что этот гимн содержал семь гласных, включенных в греческий алфавит Симонидом, и что ему приписывалось целительное воздействие на слушателей.

Открыв тайное имя, Гвидион и Аматон учредили новую религиозную систему, новый календарь, новые названия букв и повелели псу, оленю и чибису неусыпно стеречь не прежнее, уже отгаданное, а новое имя. По-видимому, секрет нового имени заключался в том, что в основе его лежало уже не священное число семь, а священное число восемь, а на использование в обычном алфавите букв F и H было наложено табу. Не состояло ли новое имя не из семи, а из восьми букв? Нам известно из «Мифов» Гигина, что Симонид добавил к исходным буквам AOUEIFH, по преданию изобретенным парками или Меркурием, «омегу» (долгую О) и «эту» (долгую Е) и что он изъял из алфавита придыхательную Н, передав ее свойства «эте». Если он сделал это по религиозным соображениям, то состоявшее из восьми знаков имя Божье, которое включало в себя дигамму F (V) и придыхательную Н, Возвышенное Имя, наделившее Гвидиона ощущением силы и могущества, возможно, было

J E H U O V A Ō,

хотя, по соображениям безопасности, оно писалось:

J E B U O T A Ō.

В отличие от его вариантов «Яху» и «Яхве», звучит оно, без сомнения, торжественно и, если я правильно его отгадал, означает «восьмистенный Град Света», по преданию, обитель «Слова», то есть Тота, Гермеса, Меркурия, а с точки зрения гностиков – Иисуса Христа. Но почему парки первыми изобрели буквы F и H?

JIEVOAŌ, более древняя семибуквенная форма имени, напоминает о том, сколь упорно множество ученых, священников и магов древности ломали головы над загадкой «Благословенного Имени славы Царства Его». Это имя дозволено было произносить только первосвященнику, раз в год, вполголоса, когда он вступал в святая святых; его не разрешалось изображать на письме. Как же тогда один первосвященник передавал имя другому? Очевидно, описывая алфавитные трансформации, с помощью которых его получали. Иосиф Флавий уверял, что знает имя, хотя он не мог услышать его или увидеть на письме. Главы фарисейских школ также утверждали, что им известно имя. Климент Александрийский не знал его, однако вывел изначальную последовательность букв имени IAOOUE. Ее можно найти в иудейско-египетских папирусах по магии и интерпретировать как «Зевс, Громовержец, Царь Адонаи, Господь Iaooue», она встречается также в расширенном варианте IAOUAI и IAOOUAI. Тайная официальная формула, JEHOWIH или JEHOWAH, кратко записывавшаяся как JHWH, позволяет предположить, что ко временам Иисуса иудеи приняли исправленный вариант имени. Самаритяне писали его IAHW и произносили IABE. Догадка Климента, разумеется, представляется вполне логичной, так как I. A. O. O. U. E – это имя, состоящее из гласных пятисезонного года, если исчислять его с начала зимы, то есть сельскохозяйственных работ[329]. Имя, которому учили в школах фарисеев, видимо, было длинным и состояло из сорока двух или семидесяти двух букв. Обе эти формы Роберт Айслер[330] обсуждает в юбилейном номере журнала «Ла ревю дез этюд жюиф» («La Revue des Études Juives»), посвященном главному раввину Франции. Календарная тайна числа семьдесят два уже обсуждалась, календарная тайна числа сорок два является частью системы Бет-Луш-Нион[331].

В главе девятой я цитировал римского историка I в. н. э. Элиана, говорившего, что гиперборейские жрецы регулярно совершали паломничество в Темпейскую долину. Но если они приезжали туда поклоняться Аполлону, то почему не посещали его более знаменитое святилище в Дельфах? По Темпейской долине, древней обители Аполлона, протекает река Пеней, она располагается между горами Осса и Олимп и, по-видимому, сделалась центром культа пифагорейского бога, который во всем следовал олимпийским божествам. Кое-что нам известно о пифагорейском культе благодаря Киприану, епископу Антиохийскому (III в. н. э.), который был посвящен в пифагорейские мистерии в возрасте пятнадцати лет. В своей «Исповеди» он вспоминает, как был приведен на Олимп, где провел сорок дней и где семеро мистагогов наставляли его в тайных смыслах звуков музыки, причинах рождения и смерти трав, деревьев и всего сущего. Ему предстало видение высоких деревьев и волшебных трав, он узрел смену времен года и представляющих их богов вместе с их свитой, сонмом различных духов, а также взирал на ожесточенную борьбу демонов. В египетском магическом папирусе, опубликованном Партеем[332] в 1866 г., тесная связь между наставлениями, напоминающими учение друидов, и мистицизмом ессеев обнаруживается в следующих строках:

Приди же, первый ангел великого Зевса IAO [Рафаил]

И ты, Михаил, держащий небосвод [управляющий движением планет]

И ты, Гавриил, архангел с Олимпа.

Гавриил, как было показано выше, – иудейский аналог Гермеса, провозвестник воли богов и проводник душ, олимпийский бог.

Может быть, Стонхендж был храмом Аполлона Гиперборейского? В плане Стонхендж – круглая площадка, обнесенная земляным валом, – напоминает круглое зеркало с ручкой. Внутрь, где располагался сложенный из камней круглый храм, вел узкий проход. Внешнее кольцо храмовых камней некогда образовывало непрерывную окружность, состоящую из тридцати арок, каждая из гигантских отесанных глыб; итого – тридцать столбов и тридцать перекладин. Это кольцо охватывало сооружение эллипсоидной формы, с одной стороны разомкнутое наподобие подковы и состоявшее из пяти отдельных дольменов, каждый из двух столбов и перекладины, возведенных из тех же гигантских каменных глыб. Между внешним кольцом и каменной подковой был зажат еще один круг, из тридцати столбов значительно меньшего размера, а внутри подковы находилась другая подкова, из пятнадцати сходных небольших столбов, установленных пятью группами по три столба и соотнесенных с пятью дольменами.

Возможно, древние строители взяли за образец не конскую, а ослиную подкову: уж очень узка она для лошадиного копыта. Если Стонхендж был храмом, посвященным Аполлону, и если Пиндар в «Десятой Пифийской оде» говорит о тех же гипербореях, что и Гекатей, то это, видимо, была ослиная подкова. Не случайно Пиндар утверждает, что гипербореи поклонялись Аполлону так, как принято поклоняться Осирису или Дионису, торжество которого над его врагом Сетом, ослиным богом, ежегодно отмечалось гекатомбой ослов. Однако совершенно очевидно, что к середине V в. до н. э. все связи между Элладой и Гипербореей давно прервались, видимо, из-за того, что подступы к Британии захватили племена белгов.

Пиндар совершил серьезную ошибку в «Третьей Олимпийской оде», посылая Геракла к истокам Истра[333] за ветвью дикой оливы, которую надлежало принести обратно в Олимпию от гипербореев, жрецов Аполлона. Из других источников мы знаем, что он принес ветвь тополя белого, а не оливы, которую к тому времени выращивали в Греции уже много столетий и которая не встречается в верховьях Дуная. Мы уже отмечали связь тополя с янтарем, который привозили в Элладу из Прибалтики по Дунаю, через Истрию, и который был посвящен Аполлону. Ошибка Пиндара объясняется тем, что он перепутал Гераклов: того, что принес тополиную ветвь из Эпира, и более древнего, что принес оливковую ветвь из Ливии на Крит. Пиндар пишет в «Десятой Пифийской оде»:

Но ни вплавь, ни впешь

Никто не вымерил дивного пути

К сходу гипербореев —

Лишь Персей,

Водитель народа,

Переступил порог их пиров,

Там жертвенным приношением богу закалывались ослы,

Там длящимся весельям и хвалебным словам

Радуется Аполлон

И смеется на ослиную встающую спесь,

Не чуждается их нрава и муза:

Хоры дев, звуки лир, свисты флейт

Мчатся повсюду,

Золотыми лаврами сплетены их волосы,

И благодушен их пир <…>

Без мук, без битв

Живут они, избежавшие

Давящей правды Немезиды.

Смелостью дыша,

Это в их счастливые сборища

Шагнул, проводимый Афиною,

Сын Данаи.

Он убил горгону,

Он принес островитянам

Ту голову…[334]

По-видимому, Пиндар ошибается, говоря о горгоне и о листьях лавра, посвященных Аполлону только на юге, а поскольку он не упоминает, в какое время года совершалось жертвоприношение, то мы не можем сказать, что же это за листья. Если оно происходило в середине зимы, то его участники могли носить венки из бузинных листьев. В любом случае в фольклоре, особенно французском, ослы предстают как непременный атрибут сатурналий середины зимы, которые выпадают на бузинный месяц и которые завершаются убийством ослоухого бога, или рождественского дурака, шута; он погибал от рук своего соперника. Это объясняет не объяснимое иным образом сравнение глупца с ослом, которое часто приходится слышать и в Италии, и в Северной Европе, а ведь ослы умнее лошадей. Существование в Древней Италии культа осла подтверждают имена почитаемых римских родов – Азина и Азелл; кстати, их носили не патрицианские, а плебейские роды; патриции были пришельцами с Востока, поклонявшимися лошади и поработившими плебеев. Участники италийских сатурналий носили ветви остролиста: это еще одно доказательство моей теории, поскольку остролист был деревом ослиного бога, а дуб – посвящен его брату-близнецу, дикому быку, ставшему главным божественным символом патрицианского Рима.

Плутарх в своем труде «Об Исиде и Осирисе» пишет: «Иногда, во время неких празднеств, они (египтяне) унижают побежденного и лишившегося власти Сета, всячески его позоря, например даже вываливая в грязи рыжих, то есть мастью подобных Тифону, и гоня в пропасть ослов». Под «некими празднествами» он, видимо, понимал победу божественного младенца Гарпократа над Сетом, поскольку в честь этого события устраивались египетские сатурналии. Таким образом, Сет, рыжий осел, стал олицетворять плотские наслаждения, которым безудержно предавались во время сатурналий и которые отвергали прошедшие очистительные обряды посвященные. Более того, «дух – всадник, и тело – осел», – одобряемая Церковью христианская аллегория. Превращение в осла Луция Апулея должно воспринимать в этом смысле: такова была кара, постигшая его за то, что он пренебрег советом своей благовоспитанной родственницы Биррены и попытался проникнуть в тайны эротического культа фессалийских ведьм. И только вознеся из глубины страданий своих мольбу к Белой богине (процитированную в финале главы четвертой), он избавился от позорного обличья и сделался посвященным в ее чистые орфические тайны. Подобным же образом, когда Харита («Духовная Любовь») возвращалась домой верхом на осле из логова разбойников, празднуя триумф добродетели, Луций высмеял сие событие как необычайное происшествие: вот, мол, дева одерживает верх над своими плотскими желаниями, невзирая на все опасности и домогательства. Унижение осла в орфическом мистицизме проливает свет на фрагмент комедии Аристофана «Лягушки», действие в котором, как указывает Джейн Эллен Харрисон, происходит во вполне орфической преисподней. Харон выкликает: «Есть тут кто на равнины Леты? Есть тут кто на Ослиный Настриг? В рощу Цербера? На мыс Тенар? К ворóнам не желает кто пожаловать?» Под ворóнами, очевидно, понимается потусторонняя обитель Сета-Кроноса, куда греки обыкновенно посылали своих недругов, произнося проклятие: «Пошел ты к ворóнам!» Ослиный же Настриг слыл уголком Аида, где преступников, обросших грехами, остригали, вместе с «шерстью грехов» чуть ли не сдирая кожу. В глазах орфиков лошадь была чистым животным, тогда как осел – нечистым. Эта традиция из всех стран Европы лучше всего сохранилась в Испании, где слово «кабальеро», дословно «всадник», означает «человек благородного происхождения» и где ни одному сыну кабальеро не дозволяется сесть на осла, даже в случае крайней необходимости, чтобы не потерять положение в обществе. Древнее благоговение испанских простолюдинов перед ослом извращенным образом воплощается в слове «carajo» («карахо»), великом оплоте арсенала испанских ругательств: это слово используют без разбору как существительное, прилагательное, глагол и наречие. Его назначение – отвратить недобрый глаз или беду, и чем чаще вы уснащаете им брань, тем лучше. Прикоснуться к фаллосу или амулету в форме фаллоса – испытанное средство от сглаза, а «карахо» означает «ослиный фаллос». Иными словами, восклицание «Карахо!» – это призыв умерить гнев к зловещему богу Сету, звездный фаллос коего украшает созвездие Ориона.

Большие дольмены Стонхенджа, сплошь из местного камня, выглядят так, словно их возвели, чтобы подчеркнуть значение более древних малых камней и каменного алтаря, расположенного в центре. Высказывались предположения, что малые камни, как известно привезенные издалека, из гор Преселли в графстве Пембрукшир, изначально были расставлены в другом порядке, а затем установлены заново теми, кто возвел более крупные трилиты. Эта гипотеза представляется убедительной. Любопытно также, что эти привезенные из Уэльса камни были обтесаны только на месте, в Стонхендже. Алтарный камень доставили из той же местности, возможно из Милфорд-Хейвена. Поскольку доставка камней из Уэльса завершилась более чем за тысячу лет до завоевания Британии белгами, совершенно очевидно, что Гвидион никоим образом не ответствен за возведение Стонхенджа.

План установки пяти дольменов точно соответствует дисковому алфавиту, поскольку между двумя дольменами, непосредственно обрамляющими проход, оставлен широкий промежуток (подобный тому, что вмещает пять священных дней египетского или этрусского календаря). Между этой брешью и проходом стояла группа из четырех небольших необработанных камней, соответствующих группам из трех камней во внутренней подкове, однако, в свою очередь, с брешью посредине, а далеко позади, в самом проходе, гигантский необтесанный камень Хилстоун[335] составлял пятый и последний в этой череде столбов. Это не означает, что Стонхендж был построен по образцу дискового алфавита. Календарь мог быть старше алфавита на несколько столетий. Ясно лишь, что формулу греческого алфавита, из которого были заимствованы названия букв в алфавите Бойбел-Лот, вывели по крайней мере около 600–500 гг. до н. э., то есть за сто – двести лет до битвы деревьев, происшедшей в Британии около 400 г. до н. э.

Формула проста. Солнечный бог Стонхенджа был повелителем дней, а тридцать арок внешнего кольца и тридцать столбов внутреннего кольца символизировали дни обычного египетского месяца. Однако тайна, скрываемая этими кругами, заключалась в том, что солнечный год был поделен на пять времен, каждое время года, в свою очередь, на три периода по двадцать четыре дня, олицетворяемые тремя камнями дольмена, а каждый из этих периодов – на три огдоады, воплощаемые тремя меньшими столбами, которые установлены перед дольменами. Ибо место для строительства круга было выбрано таким образом, чтобы на рассвете в день летнего солнцестояния солнце взошло точно в конце церемониального прохода, оказавшись на одной линии с алтарем и камнем Хилстоун. К тому же один из четы сохранившихся необработанных камней (всего таких камней было четыре) отмечает восход солнца в день зимнего солнцестояния, а другой – заход солнца в день летнего солнцестояния.

Но зачем было везти алтарный камень и столбы за тридевять земель, из Южного Уэльса? Пожалуй, для того, чтобы лишить религиозной власти царствующую в Пембрукшире, докельтском Аннуне, богиню Смерти, захватив ее священнейшие необработанные камни, перевезти их в Уилтшир, обтесать и установить их на равнине Солсбери. Согласно Гальфриду Монмутскому, это сделал Мерлин. Гальфрид, ошибочно относящий это событие ко временам Хенгиста и Хорсы, утверждает, что Мерлин нашел камни для строительства Стонхенджа в Ирландии, однако фольклорная традиция говорит о стране Эрин, а Эрин (или Эйре, или Эриу, или Эрью) была докельтской богиней Судьбы, ставшей эпонимом Ирландии. Может быть, «Эрин» (обычно эту форму объясняют как дательный падеж имени «Эриу») – это греческая триединая богиня судьбы Эринния, известная нам в облике трех фурий. Янтарь, обнаруженный в курганах возле Стонхенджа, – по большей части не золотистый, а красный, подобный тому, что находят на побережье Финикии.

Видимо, каноническим числом Стонхенджа было семьдесят два, хотя бы потому, что семьдесят два дня длилась середина лета. Семьдесят два считалось величайшим числом Солнца; восемь, помноженное на девять, – число дарующей плодородие Луны. Луна – это Латона, мать Аполлона Гиперборейского; именно она определяла, сколько продлится правление священного царя. Приблизительное совпадение солнечного и лунного календаря каждые девятнадцать лет – каждые девятнадцать оборотов Солнца по орбите, каждые двести тридцать пять лунных месяцев – требовало от Аполлона заключения нового брака и нового коронования каждые девятнадцать лет в день летнего солнцестояния, после которого он семь месяцев предавался отдохновению в честь богини Луны. Число девятнадцать увековечено в Стонхендже девятнадцатью лунками, вырытыми полукружием к юго-востоку от арочного кольца[336]. Прежнего царя, может быть, постигала на вершине холма печальная судьба Аарона и Моисея, зловещий намек на которую содержится в Книге Исход, и судьба Диониса Дельфийского: с него совлекал одеяния, затем расчленял его преемник, а потом его останки собирали и тайно хоронили в ларце, обещая им грядущее славное воскресение.

Ныне большинство ученых полагают, что Стонхендж был возведен в 1700–1500 гг. до н. э. брахицефальными пришельцами-захватчиками бронзового века. Камни столь тщательно обтесаны и пригнаны друг к другу, что достойный доверия археолог, сотрудник Британского музея Дж. А. Кендрик высказал предположение, что их не могли установить до прихода в Британию белгов. Однако более логичным представляется, что архитекторы Стонхенджа обучались в Сирии или в Египте.

Если бог Стонхенджа находится в родстве с Иеговой Фавора и Сиона, то можно предположить, что на его адептов и в Палестине, и в Древней Британии налагались одинаковые табу, касающиеся вкушения и убийства некоторых животных, поскольку соблюдать табу куда легче, нежели догму. Проверить эту гипотезу несложно: достаточно выяснить, были ли съедобные, но табуированные животные Книги Левит, встречающиеся в обеих странах, табуированы в Британии. Таких животных только два: это свинья и заяц, поскольку «кролик», упомянутый в Книге Левит, – это не британский кролик[337], а даман, животное, встречающееся в Сирии и посвященное триединой богине, так как у него остроконечные, треугольные зубы, а в его помете бывает по три детеныша. И заяц, и свинья считались в Древней Британии табуированными животными: из сочинений Плиния нам известно о табу на употребление в пищу зайца, а предание, гласящее, что Боадицея взяла на битву зайца, свидетельствует об исключительном статусе этого животного. Крестьяне графства Керри до сих пор испытывают отвращение к зайчатине: по их словам, есть зайчатину – все равно что пожирать собственную бабушку. Полагаю, заяц имел статус священного животного потому, что он чрезвычайно проворен, чрезвычайно плодовит (зайчиха, согласно Геродоту, беременеет, уже имея приплод во чреве) и открыто совокупляется без всякого смущения, подобно горлицам, собакам, кошкам и татуированным пиктам. Положение созвездия Зайца у ног созвездия Ориона позволяет предположить, что заяц обладал статусом священного животного и у пеласгов Греции. Свинья также считалась в Британии священным животным, и до недавнего времени в Уэльсе и Шотландии бытовало табу на употребление свинины. Однако в Египте и, по словам Исаии, среди иерусалимских хананеев это табу отменялось единожды в год – в середине зимы, в праздник жертвоприношения свиньи, иначе праздник Головы Вепря. Запрет на вкушение рыбы, в Книге Левит касавшийся лишь некоторых ее видов, был в Британии и среди египетского жречества полным и, видимо, чрезвычайно неудобным. В некоторых местностях Шотландии он сохранялся до недавнего времени. В Британии и Ханаане существовали также многочисленные запреты на вкушение мяса тех или иных птиц, как уже говорилось в связи с чибисом. Морская свинья, дельфин (это название неправильно переводили как «барсук»), из кожи коего был изготовлен покров на ковчег Завета, в Британии всегда считался одной из трех королевских «рыб». Двумя другими были кит, первое существо, сотворенное Иеговой (причем «киты» включали в себя и нарвалов), и осетр, который не водится в реке Иордан, однако почитался священным у греческих пеласгов и у скифов. Согласно Элиану, рыбаки, в сети которым попадался осетр, возлагали на головы венки и украшали цветочными гирляндами свои лодки. По словам Макробия, осетра подавали на стол, увенчав цветами, под звуки флейты.

Видимо, иудеи заимствовали эгейскую культуру, объединяющую их с британскими потомками завоевателей бронзового века, отчасти у данайцев Тира и сабиев Харрана, но в первую очередь, как я уже предположил в главе четвертой, у филистимлян, данниками которых они были на протяжении нескольких поколений. Филистимляне же, или пелесеты, были переселенцами из Малой Азии; их народ слился с критянами, которые говорили по-гречески. Филистимляне Газы принесли с собой культ Зевса Марны[338] (по преданию, этот эпитет на языке критян означал «рожденный девой»), существовавший и в Эфесе, и продолжали еще некоторое время использовать эгейское письмо, когда жители Библа уже перешли на вавилонскую клинопись. По словам лидийского историка Ксанфа, город филистимлян Ашкелон был основан неким Аскалом, дядей Пелопа, уроженца Энеты на южном побережье Черного моря, полководцем царя Акиама, происходившего из тех же мест. Среди филистимлян, упомянутых в Библии, названы Фирам и Ахиш, которых можно отождествить соответственно с троянцем Приамом и дарданцем Анхизом. Дарданцы входили в коалицию племен под предводительством хеттов, потерпевшую поражение от Рамсеса II в битве при Кадеше в 1335 г. до н. э. Не исключено, что приводимый в Книге Левит список табуированных животных, птиц и рыб был заимствован израильтянами у филистимлян и запечатлен в IX в. до н. э., когда ликийскую легенду о Прете, Антее и Беллерофонте включили в совершенно не соответствующую ей по тону историю Иосифа, превратив Антею в жену Потифара.

Неолитический комплекс Эйвбери, без сомнения, был создан в конце третьего тысячелетия до н. э. Он представляет собой круглый земляной вал, окружающий кольцо из ста столбов, а те, в свою очередь, окружают два отдельных храма; все камни – массивные необработанные глыбы. Храмы состоят из установленных кольцами столбов, точное число которых неизвестно, так как многие из них не сохранились, а оставшиеся зачастую имеют столь разную высоту и ширину, что говорить об их изначальном количестве не приходится. Однако, по-видимому, в каждом храме насчитывалось не менее тридцати столбов. Внутри каждого храмового кольца располагалось каменное кольцо из двенадцати столбов: внутри одного кольца стоял один алтарный камень, внутри другого – три.

Сто – число лунных месяцев великого года пеласгов, который завершается совпадением лунного и солнечного календаря, хотя оно куда более приблизительно, нежели в финале девятнадцатилетнего цикла. Каждый из царей-близнецов правил по пятьдесят месяцев, и это объясняет существование в Эйвбери двух храмов. Если в одном храме внешний круг состоял из двадцати девяти камней, а в другом – из тридцати, значит они символически представляли чередование двадцатидевяти– и тридцатидневных месяцев, как в афинском календаре, ведь продолжительность лунного месяца составляла двадцать девять с половиной дней. По аналогии с повествованием Книги Исход (24: 4), мы можем предположить, что внутренние кольца олицетворяли царя и его двенадцать племенных вождей, хотя в одном случае главный алтарь расширили, добавив еще два камня, возможно в честь Гериона с тремя телами.

Извилистый узкий проход ведет к земляным валам Эйвбери с юго-востока и юго-запада, обвивая два кургана: один – в форме фаллоса, другой – в форме мошонки. За ними, южнее, вздымается Силбери-Хилл, крупнейший искусственный курган в Европе площадью пять акров[339], с плоской вершиной того же диаметра, что и Ньюгрейндж, но выше на тридцать футов[340]. Полагаю, Силбери – это древнейший спиральный замок Британии, подобный ирландскому спиральному замку Ньюгрейндж. Силбери – вещее святилище Брана, а Ньюгрейндж – вещее святилище Дагды. В Эйвбери никогда не совершались ритуальные захоронения.

Интересный повод для поэтических раздумий: почему последовательность гласных A. O. U. E. I., приводимую в алфавите Бет-Луш-Нион и с точки зрения фонетики великолепно отражающую возрастание и ущерб года, с гласной U-апогеем, в Кадмовом и в латинском алфавитах заменили на A. E. I. O. U.? Ключ к разгадке – в числовых значениях, как известно приписываемых гласным в средневековой ирландской литературе, а именно A – один, E – два, I – три, O – четыре. Числовое значение пять приписывалось букве B, первой согласной алфавита; отсюда можно сделать вывод, что изначально таково было значение оставшейся гласной U, лишенной числового значения в этой системе, но выражающей латинское число пять. Если рассматривать гласные как смену времен года, с A – Новым годом, О – весной, U – летом, E – осенью, I – зимой, то исходные числовые значения обретают поэтический смысл. А будет единицей, богиней Нового года, богиней Творения, E – двойкой, Осенней богиней, коей посвящены двое, потребные для совокупления и поединка, I – тройкой, Зимней богиней Смерти, изображаемой в облике трех богинь Судьбы, трех фурий, трех грай или трехглавой суки, O – четверкой, Весенней богиней приумножения, U – пятеркой, Летней богиней, зеленеющей серединой года, царицей всей пентады. На основе этих умозаключений можно сделать вывод, что, опираясь на числовое значение гласных пеласгов: A – один, E – два, I – три, O – четыре, U – пять, создатели Кадмова алфавита расположили гласные буквы логически, в виде натурального ряда чисел от одного до пяти.

Числовые значения, приписываемые ирландцами оставшимся буквам алфавита Бет-Луш-Нион с тринадцатью согласными, таковы:

B – Beth – Пять

L–Luis – Четырнадцать

N – Nion – Тринадцать

F – Fearn – Восемь

S – Saille – Шестнадцать

H – Uath – Не имеет числового значения

D – Duir – Двенадцать

T – Tinne – Одиннадцать

C–Coll – Девять

M – Min – Шесть

G – Gort – Десять

P – Peth – Семь

R – Ruis – Пятнадцать

Почему согласные обладали именно этими числовыми значениями, можно обсуждать бесконечно, но в ряде случаев в выборе явственно различим поэтический смысл. Так, число девять традиционно ассоциировалось с орешником, Coll, древом мудрости. Число двенадцать соответствовало дубу: у царя дуба было двенадцать веселых спутников. Пятнадцать – число месяца Ruis, последнего месяца, потому что это последняя согласная полного алфавита. Числа восемь и шестнадцать, соответствовавшие согласным F и S, которые следуют за весенней гласной О, или числом «четыре», вполне понятны в контексте возрастания и прироста. Буквы U и H не обладали числовыми значениями, видимо, потому, что были исключены из календарно-буквенной последовательности по религиозным причинам. Ведь U была гласной богини Смерти-в-Жизни, которую лишил власти бог Солнца, а H – это согласная приносящего несчастье или сверхблагочестивого месяца мая, «Uath».

Если эта числовая система обязана своим появлением культу Аполлона и относится к тому периоду, когда ирландцы стали испытывать влияние греков, весьма вероятно, что в честь Аполлона буква P наделялась значением «семь», буква L – «четырнадцать», а буква N – «тринадцать». Ведь если мы припишем эти числовые значения буквам его семибуквенного греческого имени, то превратим его в некое подобие краткого календаря: P окажется семью днями недели, LL – двадцатью восьмью днями месяца, основанного на общем праве, N – тринадцатью месяцами года, исходя из общего права. Довершат картину гласные: А – это единственный дополнительный день года, О – четыре недели месяца, исходя из общего права, долгая О – две половины года: APOLLŌN.

Подобная изысканная игра с буквами и числами весьма характерна для кельтских поэтов. Как же они, должно быть, веселились в своих лесных школах! А фрагменты их устной традиции, которые удалось реконструировать по сохранившимся отрывочным письменным свидетельствам, есть нечто большее, чем просто загадочные древности. Они дают представление о методе поэтического мышления, который до сих пор не изжил себя, сколь бы ни злоупотребляли им называвшие себя мистиками шарлатаны с тех пор, как от нас сокрылась ирландская поэтическая традиция.

Обратимся хотя бы к птичьему огаму и цветовому огаму, приведенным в «Баллимоутской книге». Авторам двух этих шифров приходилось учитывать не только начальную букву каждого слова, но и его поэтическую связь с уже установленной буквой-месяцем. Так, ни одна перелетная птица не упомянута в списке зимних месяцев, а «samad» («щавель») не появляется, как можно было бы ожидать, в месяце S, поскольку щавель обретает свой типичный цвет только в конце лета. Эти каталоги еще выиграли бы в поэтическом отношении, если бы создатели огамов могли забыть о начальной букве комментируемых слов: например, малиновка, без сомнения, возглавила бы год, если бы ее название начиналось с буквы B, а не с буквы S («spidéog»). В распоряжении авторов огамов не было ни одного наименования совы, которое позволило бы поместить ее в месяц NG, когда совы ухают беспрерывно и чувствуют себя вольготно.

Самое разумное, что я могу сделать для доказательства своей позиции, – это предложить собственные глоссы к каждому зашифрованному имени, подражая стилю самой «Баллимоутской книги» и опираясь каждый раз на устную традицию бардов.

День зимнего солнцестояния – А – aidhircleóg, чибис; alad, черно-белый.

Почему чибис возглавляет гласные?

Нетрудно сказать. Это напоминание о том, что тайны алфавита Бет-Луш-Нион надлежит скрывать, прибегая к наименованиям обманчивым и уклончивым, подобно тому как самка чибиса прячет свои яйца. А пестрый, черно-белый, – цвет середины зимы, когда мудрые люди сидят дома у камелька, дымоход которого почернел от сажи, а на улице белым-бело от снега, и одновременно цвет богини Жизни-в-Смерти и Смерти-в-Жизни, вещая птица коей – черно-белая сорока.

День весеннего равноденствия – О – odorscrach, баклан; odhar, серовато-коричневый.

Почему за чибисом следует баклан?

Нетрудно сказать. Это время Великого поста, когда по причине налагаемого Церковью запрета вкушать мясо и скудости иной пищи люди жаждут рыбы, подобно бакланам. А серовато-коричневый – цвет только что вспаханного поля.

День летнего солнцестояния – U – uiseóg, жаворонок; usgdha, цвет золотистой смолы.

Почему в этот день главенствует жаворонок?

Нетрудно сказать. В это время года солнце поднимается выше всего над горизонтом, а жаворонок взлетает в небеса, дабы поклониться ему. Из-за жары деревья трескаются и истекают смолой, и цвет золотистой смолы обретает вересковый мед.

День осеннего равноденствия – Е – ela, лебедь-кликун; erc, рыжевато-красный.

Почему за жаворонком следует лебедь-кликун?

Нетрудно сказать. В это время года лебедь и его птенцы готовятся улететь в теплые страны. А рыжевато-красный – цвет папоротника-орляка и лебединой шеи.

День зимнего солнцестояния – I – illait, орленок; irfind, белоснежный.

Почему за лебедем следует орленок?

Нетрудно сказать. Зоб орленка ненасытен, подобно пасти смерти, властвующей над этим временем года. Белоснежными костями усеяно гнездо его, и белоснежный снег лежит на утесах.

* * *

24 декабря – 21 января – В – besan, фазан; bán, белый.

Почему фазан возглавляет согласные?

Нетрудно сказать. Это месяц, о котором Амергин сложил строки: «Я олень о семи роговых отростках», а подобно тому, как оленина – изысканнейшая дичь, фазан – изысканнейшая птица. А белый – цвет этого оленя и этого фазана.

22 января – 18 февраля – L – lachu, утка; liath, серый.

Почему утка следует за фазаном?

Нетрудно сказать. Это месяц разливов, когда утки плавают по лугам. А серый – цвет паводковой воды и набухшего дождем неба.

19 февраля – 18 марта – N – naescu, бекас; necht, прозрачный.

Почему бекас следует за уткой?

Нетрудно сказать. Это месяц бешеного мартовского ветра, что вихрем кружится, точно бекас в воздухе. А прозрачный – цвет ветра.

19 марта – 15 апреля – F – faelinn, чайка; flann, пурпурный.

Почему чайка следует за бекасом?

Нетрудно сказать. В этом месяце чайки слетаются на вспаханные поля. А пурпурный – цвет glain, магического яйца, которое находят в этом месяце, и ольхового красителя, и Юного Солнца, пробивающегося сквозь туман.

16 апреля – 13 мая – S – seg, ястреб; sodath, разноцветный.

Почему ястреб следует за чайкой?

Нетрудно сказать. Амергин сложил об этом месяце строки: «Я – ястреб на скале». А разноцветными делаются луга в этом месяце.

Те же дни – SS – stmolach, дрозд; sorcha, яркий.

Почему дрозд примкнул к ястребу?

Нетрудно сказать. Дрозд поет в этом месяце сладостнее всего. А молодые листья ярки.

14 мая – 10 июня – H – hadaig, ворона, накликающая беду; huath, ужасный.

Почему за ястребом и дроздом следует ворона, накликающая беду?

Нетрудно сказать. Это месяц, когда мы воздерживаемся от плотских наслаждений из-за ужаса, именуемого по-ирландски uath, а ворона, накликающая беду, вселяет ужас. Ужасен цвет ее.

11 июня – 8 июля – D – droen, крапивник; dub, черный.

Почему над этим месяцем властвует крапивник?

Нетрудно сказать. Дуб – древо друидов и царь над всеми прочими деревами, а крапивник, Drui-én, – птица друидов и царь над всеми прочими птицами. Крапивник – душа дуба. Черный – цвет дуба, когда поражает его молния, и черны лица тех, кто перепрыгивает через костры праздника середины лета.

9 июля – 5 августа – Т – truith, скворец; temen, темно-серый.

Почему за крапивником следует скворец?

Нетрудно сказать. Амергин сложил об этом месяце строки: «Я – копье, жаждущее крови». Это месяц воинов, а хорошо обученное войско скворцов будет проворно и плавно описывать круги над облюбованным местом, кренясь плотной тучей то налево, то направо, не требуя ни приказов, ни увещеваний; именно так и выигрывают битвы, а не вступая в поединки и не смешивая ряды. А темно-серый – цвет железа, металла воинов.

6 августа – 2 сентября – C — [corr, журавль]; cron, бурый.

Почему журавль следует за скворцом?

Нетрудно сказать. Это месяц мудрости, а мудрость Мананнана Мак Лира, то есть Бет-Луш-Нион, была скрыта, окутанная журавлиной кожей. А бурый – цвет орехов, растущих на орехе лещине, древе мудрости.

Те же дни – Q – querc, курица; quair, мышиный.

Почему курица примкнула к журавлю?

Нетрудно сказать. Когда снопы увезены с поля, а сборщицы колосьев уже ушли, курицу выгоняют на поле – пусть кормится тем, что найдет, и тучнеет. Потихоньку на поле прошмыгивает и ее соперница мышиного цвета.

3 сентября – 30 сентября – M – mintan, синица; mbracht, пестрый.

Почему за журавлем и курицей следует синица?

Нетрудно сказать. Амергин сложил об этом месяце строки: «Я – холм поэзии», и это месяц поэта, самого неустрашимого из людей; синица же – самая неустрашимая из птиц. И поэты, и синицы в этом месяце держатся стайками и странствуют по стране в поисках щедрой руки, а подобно тому, как синица, словно описывая спираль, взбирается по стволу дерева, поэт по спирали восходит к бессмертию. Пестро оперенье синицы и платье поэта.

1 октября – 29 октября – G – géis, лебедь-шипун; gorm, синий.

Почему за синицей следует лебедь-шипун?

Нетрудно сказать. В этом месяце он готовится присоединиться к своему собрату, лебедю-кликуну. А синий – цвет марева на холмах, цвет дыма от сжигаемых водорослей, цвет небес до затяжных ноябрьских дождей.

30 октября – 25 ноября – Ng – ngéigh, гусь; nglas, зеленый как стекло.

Почему гусь следует за лебедем-шипуном?

Нетрудно сказать. В этом месяце домашних гусей пригоняют с туманных пастбищ в хлев – откармливать к празднику середины зимы, и дикий гусь оплакивает товарища. А зеленая, как стекло, волна, обрушивающаяся на скалу, – напоминание о том, что год клонится к закату.

26 ноября – 22 декабря – R – rócnat, грач; ruadh, кроваво-красный.

Почему грач занимает последнее место?

Нетрудно сказать. Он носит траур по году, умирающему в этом месяце. А кроваво-красный цвет имеют исхлестанные ветром и дождем листья бузины – символ этого жестокого убийства.

* * *

Фазан прекрасно подходил месяцу В, тогда как ворону («bran») и выпи («bunnan») уместнее властвовать над последующими месяцами. Автор статьи о фазанах в «Британской энциклопедии» утверждает, что фазаны, священные птицы Древней Греции, – аборигены Британских островов и что разновидность белого, или «богемского», фазана, часто встречается среди птиц с оперением обычной расцветки.

Возможно, изначальным цветом S был «serind», бледно-желтый цвет примулы, однако, дабы избежать нежелательных эротических ассоциаций, вызываемых примулой, его заменили эвфемизмом «sodath».

Журавль, «corr», в месяце C не упомянут совершенно намеренно: содержимое сумы из журавлиной кожи было строжайше хранимой тайной, и любые отсылки к ней не поощрялись.

А как же быть с 23 декабря, дополнительным днем года, когда юного царя, или духа года, торжественно короновали и даровали ему орлиные крылья; с днем, представленным полугласной J, которая фиксируется на письме как удвоенная II? Естественно, над этим днем властвовал орел, по-ирландски «iolar», название которого начинается с нужной буквы. Ирландские поэты настолько опасались упоминать этот день, что мы до сих пор не знаем, какое дерево ему покровительствовало. Однако поэты считали его днем орла; не случайно букве I соответствовал орленок, «illait», то есть уменьшительное от «орел». Иными словами, если бы дополнительному дню, обозначаемому удвоенной II, в тайном языке не соответствовал «iolar», то не было бы никакой необходимости посвящать предшествующий день зимнего солнцестояния, то есть одну букву I, «illait», орленку, ведь букву Е не обозначает лебеденок, а букву А – птенец чибиса.

Эти шифры использовались для того, чтобы мистифицировать и вводить в заблуждение непосвященных. Например, если один поэт при посторонних вопрошал другого: «Когда мы снова увидимся?» – он ожидал получить ответ, состоящий из элементов различных тайных алфавитов и, кроме того, зашифрованный: слова в нем могли следовать в обратном порядке, он мог произноситься на иностранном языке, а иногда и сочетать все эти стратегии. Например, он мог ответить, комбинируя цветочный огам, птичий огам, древесный огам и огам крепостей:

«When a brown-plumaged rook perches on the fir below the Fortress of Seolae».

«Когда грач с бурым оперением сядет на ветвь пихты под стенами крепости Шолье».

Расшифрованный, этот ответ предстанет латинским «CRAS» – «завтра».

Кроме ста пятидесяти обычных тайных алфавитов, которыми надлежало овладеть кандидату на звание оллама, существовало множество других приемов сбить с толку любопытствующих профанов. Так, вместо нужной буквы можно было поставить ту, что предшествовала ей или следовала за ней в алфавите. Часто вместо названия дерева из тайного древесного алфавита употреблялся его синоним: например, вместо «Beth» («береза») говорилось «главная надзирательница над возведением башни Нимрода», вместо «Saille» («ива») – «блаженство пчел», вместо «Straif» («терновник») – «волчья стая» и т. д.

В одном из тайных алфавитов дерево «Luis» указывается как «вяз», потому что ирландское слово для обозначения вяза, «lemh», начинается с буквы L. «Tinne» в этом варианте алфавита соответствует бузина, так как ирландское слово «бузина», «trom», начинается с буквы T. Сходным образом «Quert» замаскирована под «quulend», «остролист». Возможно, этот фокус объясняет, почему «Ngetal», «тростник», часто интерпретируют как «n’gilcach», «ракитник». Впрочем, эту замену могли производить и с практическими поэтическими целями. В «Баллимоутской книге» ракитник поэтически величают «искусством врачевателя», пожалуй, потому, что его горькие побеги, обладающие мочегонным действием, ценились как «средство от переедания и всех недугов, от сего переедания проистекающих». (Отвар ракитника был любимым лекарством Генриха VIII.) Дерево с целебными свойствами как нельзя лучше подходило ноябрю, когда год умирал, а состоятельные люди, спасаясь от холодных ветров, сидели в четырех стенах, не зная, чем еще развлечь себя, кроме пиров и обильных возлияний.

Глава семнадцатая

Лев, бьющий без промаха

Ллеу Ллау Гифеса (дословно «Лев Верная Рука»), двойника почитаемого в Древней Британии Диониса или Геракла Небесного, обыкновенно отождествляют с Лугом, гэльским богом солнца, в честь которого названы города Лан, Лейден, Лион и Карлайл (Каер-Лугубалион). Возможно, имя Луг происходит от латинского «lux» («свет») или латинского же «lucus» («роща»); не исключено также, что оно образовано от шумерского «lug» («сын»). Ллеу – имя иной этимологии, оно родственно «leo» («лев»), эпитету Луга. В Ирландии его нарекли Лугом Длинная Рука[341], победителем африканцев, древнейших переселенцев в Ирландию. Он обладал волшебным копьем, которое жаждало крови, вспыхивало огнем и рокотало во время битвы. Кроме того, он был первым, кто научил ирландцев сражаться верхом на лошади. Когда он явился с Запада на битву при Мойтуре, Брес (Борей?) Балор, одноглазый царь прежних богов, впоследствии ставший именоваться дедом Луга, воскликнул: «Уж не взошло ли сегодня солнце на западе, изменив своему обычаю?» Его друиды ответствовали: «Хотели бы мы, чтобы это было так. Однако это сияющий лик Луга Длинная Рука!», – и никто не в силах был взирать на него, ибо сияние его ослепляло. Согласно другому варианту его родословной, процитированному Мари Анри д’Арбуа де Жюбенвилем в монументальном исследовании «Кельтский мифологический цикл»[342], он – не сын дочери Балора Этне от некоего Киана, но сын Клотру (очевидно, воплощения в одном лице триединой богини Эриу, Фодлы и Банбы) от троих внуков Балора: Бриана, Иухара и Иухарбы. Два ряда красных кругов на его шее и животе отмечали части тела, которые соответственно зачали трое его отцов. Его смерть выпадала на первое воскресенье августа, называемое Лугназад («Lugh nasadh», «Поминовение Луга»). Впоследствии оно превратилось в «Lugh-mass», или «Lammas» («Ламмас», «праздник урожая»). До недавнего времени Ламмас в Ирландии отмечался траурной процессией, подобной церемониям Страстной пятницы, и слыл Днем поминовения усопших, а возглавлял траурную процессию непременно молодой человек с круглым венком. Ламмас также считался днем траура в большинстве местностей средневековой Англии, что объясняет необычайную многочисленность желавших отдать последний долг Вильгельму Рыжему, тело которого доставили из Нью-Фореста[343] для похорон в Винчестерском соборе. Крестьяне оплакивали мифического Луга, как вдруг на телеге для снопов к ним вывезли тело их собственного рыжеволосого короля. Ныне Ламмас в Англии отмечают только во время Недели бдений, «Wakes Week», в Ланкашире, однако ее скорбный смысл давным-давно забыт, а ее участники предпочитают поминовению Луга праздничные развлечения в Блэкпуле[344].

Знаменитые ирландские игры в Тайльтиу, изначально погребальные игры в этрусском стиле, с состязаниями колесниц и поединками на мечах, приходились на Ламмас. Ирландское предание, согласно которому они были учреждены в память Тайльтиу – покойной кормилицы Луга, имеет позднее происхождение и в принципе дает ошибочную версию событий. Игры, которые пользовались в эпоху раннего Средневековья такой популярностью, что на подъезде к равнине Тайльтиу колесницы занимали шесть миль дороги, были ознаменованы заключением тайльтиуских (тельтаунских) браков в честь Луга и его своенравной невесты. Они представляли собой пробные браки, которые длились «год и один день», то есть триста шестьдесят пять дней, и могли быть расторгнуты только там, где были заключены. Мужчина и женщина становились спиной к спине на вершине волшебного Черного холма и расходились в противоположных направлениях: он шел на север, она – на юг. Луг перевоплотился в знаменитого ольстерского героя Кухулина: в обличье мухи-однодневки он залетел в уста матери Кухулина Дехтире и был проглочен ею. Кухулин многое унаследовал от бога Солнца: например, стоило ему опуститься в холодную воду, как она с шипением закипала. Магическим оружием Луга было копье, поэтому мы можем заключить, что он принадлежал к племени, вторгшемуся в Ирландию ранее, в бронзовом веке; захватчики более поздней эпохи уже были вооружены мечами. Его можно отождествить с Герионом, царем Запада, «имеющим три тела», у которого Геракл угоняет стада рыжих коров, охраняемых двуглавым псом, и которого убивает на Эрифии («Красном острове»).

Согласно мифографам, Геракл отплыл из Греции на Запад, собрав флотилию критских кораблей, и отправился в сторону Северной Африки, через пролив Гибралтар, в Тартесс и Галлию (где сделался прародителем кельтов). По тому же маршруту приплыли в Ирландию милезии, а десятый подвиг Геракла[345] весьма напоминает еще одно повествование о поражении, понесенном захватчиками неолита, то есть племенами Партолона и Немеда, от захватчиков бронзового века, пришельцев из Испании. Однако не исключено, что Эрифия – это Девоншир, знаменитый своим красноземом и рыжим скотом, а Девоншир племена бронзового века также отвоевали у племен каменного века. Именно во время совершения этого подвига Геракл одолжил челн – золотой лотос у Гелиоса-Солнца, и заскользил в нем по волнам, словно в чашечке цветка. По-видимому, Герион – западный аналог ведического бога Агни, древнейшего индийского триединого божества, трижды рожденного и имеющего три головы. Будучи рожден водой, Агни воплощался в тельца, который ежегодно вырастал и превращался в быка, «вострящего рога». Будучи рожден от трения двух кусочков дерева при добывании огня, Агни воплощался в прожорливое создание с огненным языком. Будучи рожден высочайшими небесами, Агни воплощался в орла. В ведических гимнах он, кроме того, воспевается как опора небес, то есть облачный столп, вздымающийся от костров, зажженных в его честь, и как всеведущий бессмертный, обитающий среди смертных. Таким образом, Геракл, убив Гериона и угнав его скот, одержал победу над одной из своих собственных инкарнаций.

В некоторых местностях Уэльса Ламмас празднуют до сих пор. Сэр Джон Рис отмечает, что в пятидесятые годы XIX в. множество скорбящих по Ллеу Ллау высыпали на холмы Фан-Фах и Сауз-Баррул в графстве Кармартеншир в первое воскресенье августа под тем предлогом, что они-де «пришли на горы оплакать дщерь Иеффая». Как ни странно, сходным образом иудейские девицы эпохи после Вавилонского пленения и реформ Второзакония скрывали свое истинное намерение, говоря, что скорбят по «дщери Иеффаевой», а на самом деле оплакивая Таммуза, палестинского двойника Ллеу Ллау. Однако во времена Валлийского возрождения[346] этот обычай был объявлен языческим, а траурные церемонии в память Ллеу Ллау прекращены.

Вот как выглядит история самого Ллеу Ллау (в переводе леди Шарлотты Гест), составляющая вторую часть «Повести о Мате, сыне Матонви». Хотя повесть о Ллеу Ллау не героическая сага в духе сказаний о Кухулине и отчасти искажена вторжением бога Водена (Гвидиона) в область, изначально ему не принадлежавшую, это одно из лучших кратких изложений единственной поэтической Темы, которые существуют на сегодняшний день.

В первой части повести речь идет о том, как Гвидион похитил для Мата, сына Матонви, короля Северного Уэльса, священных свиней у Придери, правителя пембрукширского Аннуна. Мат изображается в повести как священный царь, подобный владыкам глубокой древности, сила которых таилась в их ступнях. Кроме тех случаев, когда на его королевство нападали враги и он был вынужден сесть на коня и возглавить свое войско в битве, Мату предписывалось ставить ноги на колени жрицы. Должность «держателя царственных ступней» сохранилась в Уэльсе при королевских дворах до начала Средневековья, однако исполняла ее уже не женщина, а мужчина. В королевстве Мата власть передавалась по женской линии, то есть его наследниками были сыновья сестры, иными словами, мужья племянниц. Один из них, Гильветви, попытался захватить трон, соблазнив королеву, «держательницу ступней Мата», пока Мат воевал с врагами. Мат наносит ему ответный удар, используя все свои магические средства, уничтожает своего противника, а затем решает взять в жены свою племянницу Арианрод. Держать королевские ступни, без сомнения, означало беречь царственную особу от зла, поскольку пята была наиболее уязвимой частью царственного тела. Подтверждения тому – Ахиллесова пята, пронзенная стрелой Париса, пята Талоса, пронзенная булавкой Медеи, пята Диармайда, пронзенная щетиной вепря Бенн Гульбана, пята Гарпократа, ужаленная скорпионом, пята Бальдра, в датском варианте мифа пронзенная омеловой стрелой, которую бог Хёд выпустил в него по наущению Локи, пята Ра, ужаленная волшебной змеей, которую подослала Исида, пята Мопса – Лапифа, ужаленная ливийским черным полозом, пята Кришны в Махабхарате, пронзенная стрелой его брата, охотника Джары. В версии мифа, которую приводит Аполлодор, Талос напоминает Ахилла, так как, по Аполлодору, Талос умирает от раны в ступне, нанесенной стрелой Пеанта, наследника Геракла.

Недавно я, по несчастью, наступил на пиренейскую гадюку, считающуюся в восемь раз более ядовитой, нежели ее английская родственница, и потому могу продолжить свою мысль и с уверенностью утверждать, что «Серебряный Остров», или «Белый Остров», или «Вращающийся Остров», куда священный царь отправляется после смерти, предстает ему в пророческом видении после того, как его ужалит в пяту змея или скорпион или поразит отравленная стрела. Пережив первый приступ боли и рвоты, я почувствовал, что постепенно теряю зрение. Перед глазами у меня появилась крошечная серебряная точка, она росла и росла, пока не превратилась в остров, окруженный четко очерченными крепостными стенами, берега его делались все шире и шире, словно я подплывал к нему по морю. Попробовав добраться до дому, я обнаружил, что не разбираю дороги, а остров тем временем стал вращаться по часовой стрелке. Не знаю, смог бы он обернуться вокруг своей оси четыре раза, как того требуют мифы, если бы яд оказался сильнее или если бы меня охватило ощущение близящейся смерти, подобное тому, что испытывали обреченные властители; видение рассеялось задолго до того, как мне ввели противоядие. Я был благодарен судьбе за то, что я не родился в день зимнего солнцестояния, как мой младший сын, которого я в тот момент нес на руках. Опухоль на ступне не проходила несколько месяцев, и я едва ковылял. В конце концов один доктор-каталонец прописал мне горячие припарки из листьев дикой оливы, и отек прошел через три дня. Традиционное средство оказалось действенным не только в чисто практическом, но и в мифологическом смысле: из ствола дикой оливы была выточена палица Геракла, а потому она великолепно изгоняла упорно не желающий покидать тело яд.

Конечно, мне следовало бы вспомнить об особом указе императора Клавдия, цитируемом Светонием: «Нет лучшего средства от укусов гадюки, нежели тисовый сок». Это правильно выбранное гомеопатическое лечение; дикая олива была аллопатическим средством. Я обнаружил, что Топселл в трактате о змеях (1658)[347] рекомендует в качестве другого гомеопатического средства барвинок, так как барвинок – «цветок смерти».

Повесть о Ллеу Ллау Гифесе

…Мат, сын Матонви рек:

– Посоветуй, какую деву взять мне в жены?

– Мой повелитель, – ответствовал Гвидион, сын Дон, – нетрудно дать тебе совет, проси руки Арианрод, дочери Дон, своей племянницы, дочери своей сестры.

И привели Арианрод в покои Мата, и предстала дева пред очи его.

– Скажи мне, девица, точно ли ты целомудренна?

– Не ведаю, мой повелитель, как может не быть сего.

Он взял свой волшебный жезл и низко опустил его.

– Переступи через него, – велел он, – и я тотчас пойму, целомудренна ли ты.

Она переступила через волшебный жезл и сей же час родила хорошенького розовощекого белокурого мальчика. Мальчик тотчас заплакал, а она кинулась к двери. И тут выпало из нее какое-то крошечное создание, однако, прежде чем присутствующие успели разглядеть его, Гвидион схватил его, укрыл бархатным плащом и утаил от глаз любопытствующих. А сокрыл его Гвидион на дне ларца, что стоял в изножье его ложа.

– Воистину, – рек Мат, сын Матонви, разглядывая белокурого мальчика, – я повелю окрестить его и нареку ему имя Дилан.

Так они окрестили мальчика, и немедленно после обряда крещения он бросился в море. И тотчас сроднился с морской стихией и плавал и нырял проворнее морских рыб. А посему стали именовать его Дилан, сын Волны. Любая волна с легкостью держала его. А удар, от коего приключилась его смерть, был нанесен ему его дядей Гованноном. И именуется он третьим смертельным ударом.

Когда Гвидион пробудился однажды утром от сна на своем ложе, он расслышал плач, доносившийся из ларца, что стоял у него в изножье, и, хотя был он негромок, он достиг ушей Гвидиона. Он поспешно поднялся со своего ложа и открыл ларец, а открыв его, узрел младенца, протягивающего к нему ручки из складок плаща и совлекая его с себя. И он взял младенца на руки и передал его кормилице, наказав присматривать за ним хорошенько. И та целый год пестовала его.

К концу года стал он так велик, что все принимали его за двухлетнего. А на второй год так вырос, что смог сам отправиться ко двору. И когда появился он во дворце, то снискал расположение Гвидиона, и Гвидион дарил его своей любовью, как никого иного. И так мальчик воспитывался во дворце до достижения четырехлетнего возраста, когда он обликом своим стал уже подобен восьмилетним.

И однажды Гвидион вышел за стены замка, и мальчик последовал за ним, а отправился Гвидион в замок Арианрод, взяв мальчика с собою. А когда пришли они в покои Арианрод, то она поднялась ему навстречу и, приветствуя его, пожелала ему здравствовать.

– Да будут благосклонны к тебе Небеса, – ответствовал он.

– Что это за мальчика привел ты? – спросила она.

– Сей отрок – сын твой, – промолвил он.

– Увы мне, – принялась горько сетовать она, – не иначе как в тебя вселились демоны, если ты так поносишь меня, вознамерившись опозорить перед всем светом, и для того оставил его у себя.

– Не изведаешь ты бесчестья большего, нежели проистекает оттого, что я дал воспитание этому мальчику. Разве какой тягчайший позор постигнет тебя.

– И как же зовут его? – спросила она.

– Воистину, – ответствовал он, – у него еще нет имени.

– Что ж, – молвила она, – тогда я налагаю на него заклятие: быть ему безымянным до тех пор, пока я сама не дам ему имя.

– Призываю Небо в свидетели, – воскликнул Гвидион, – что поступаешь ты недостойно! Однако у мальчика будет имя, сколь бы ты ни ярилась и ни злобствовала. А все потому, что утратила ты славу девственницы!

И так он удалился, разгневанный, и вернулся в Каер Датил, и заночевал там.

Проснувшись поутру, он взял с собою мальчика и отправился на морской берег, что простирается между Каер Датил и Абер Менай. Там узрел он заросли осоки и морские водоросли и превратил их в ладью. А из хвороста и осоки наколдовал он лучшей кордовской кожи, весьма немало, и столь яркой и разноцветной, что никто никогда не видывал кожи прекраснее. Затем он поставил на ладье парус, и они с мальчиком вышли в море и причалили к замку Арианрод. И он стал тачать и шить башмаки, пока его не заметили в замке. А он, поняв, что замковая челядь за ним наблюдает, принял иной облик и преобразил мальчика так, что никто не в силах был узнать их.

– Что это за люди в ладье? – осведомилась Арианрод.

– Искусные башмачники, – ответствовали челядинцы.

– Ступайте же, поглядите, из какой кожи тачают они башмаки и какова их работа.

И так слуги Арианрод отправились к Мату и его воспитаннику. А когда они явились к нему, то застали его за крашением и золочением лучшей кордовской кожи. Посланцы Арианрод возвратились к ней и повествовали о том, что узрели на морском берегу.

– Что ж, – молвила Арианрод, – снимите мерку с моей ноги и велите башмачнику сшить мне башмачки.

И так он сшил ей башмачки, но не по мерке, а куда больше. Челядинцы принесли ей башмачки, и гляди-ка! – башмачки оказались ей велики.

– Они мне велики, – молвила Арианрод, – но я вознагражу его за работу. Пусть сошьет мне другую пару, меньше этой.

Тогда он сшил ей башмачки много меньше первых и послал ей новую пару.

– Передайте ему, что эти мне слишком тесны, – молвила Арианрод.

И слуги передали ему это.

– Воистину, – посетовал он, – я не сумею сшить вашей госпоже башмачки впору, до тех пор пока сам не сниму мерки с ее ножек.

И челядь передала его слова Арианрод.

– Что ж, я приду к нему сама, – решила она.

И так она пришла на берег к их ладье и узрела, как он тачает башмаки, а мальчик сшивает их дратвой.

– Ах, благородная госпожа! Желаю тебе здравствовать! – поприветствовал он ее.

– Да ниспошлет тебе Небо всяческих благ, – молвила она. – Странно, что ты не можешь сшить башмачки по моей мерке.

– Не сумел, госпожа, – ответствовал он, – но теперь сошью.

Тут на корму их ладьи опустился крапивник, мальчик выпустил в него стрелу и пронзил его лапку точно меж сухожилием и костью. Узрев это, Арианрод улыбнулась.

– Воистину, – молвила она, – крепкой лапой, без промаха, нанес удар лев.

– Да не вознаградит тебя Небо, но теперь у него есть имя, и недурное! Пусть зовется он отныне Ллеу Ллау Гифес!

При сих словах башмаки и кожа исчезли, как и не бывало, превратившись в осоку и водоросли, и Гвидион и думать о них забыл, по каковой причине именуется он третьим Искусным Башмачником.

– Клянусь, – вознегодовала она, – не принесет тебе удачи то зло, что ты причинил мне.

– Пока я не причинил тебе зла, – молвил он.

И тут он вернул мальчику его прежний облик.

– Что ж, – изрекла она, – я налагаю на этого мальчика заклятие: да не владеет он оружием и доспехами до тех пор, пока я сама не вручу их ему.

– Клянусь Небом, – произнес он, – сколько бы ты ни чинила нам ковы, будет у отрока оружие.

Засим отправились они в Динас Диллев, и там он воспитал Ллеу Ллау Гифеса, и тот научился укрощать любого коня и сделался совершенным и чертами лика своего, и станом, и силой, и проворством. И не укрылось от взора Гвидиона, что томится его воспитанник, не имея ни коней, ни оружия. И тогда призвал он его к себе.

– Что ж, юноша, – рек он, – завтра нам предстоит отправиться на подвиги. А посему возвеселись!

– Обещаю, – ответствовал Ллеу Ллау.

На следующий день поднялись они рано, на рассвете. По берегу моря прошли они до Брин Ариен. А на вершине Кефин Клидно они сели на заранее приготовленных для них коней и поскакали в замок Арианрод. И приняли они иной облик, и пришпорили коней, торопясь в замок, в облике двоих юношей, хотя Гвидион и казался из двоих более степенным.

– Привратник, – потребовал он, – ступай и объяви своей госпоже, что прибыли барды из Гламоргана.

Привратник передал приказание своей госпоже, как велел ему мнимый бард.

– Да благословят их Небеса, – молвила Арианрод, – пусть взойдут.

Их встретили с великой радостью. Вскоре челядь приготовила все для пиршества и подала им самые изысканные яства. После же пира Арианрод стала беседовать с Гвидионом о сказаниях и стародавних повестях, а Гвидион был рассказчиком, каких мало. Когда же подошло время сна, им отвели прекрасные покои.

Едва забрезжил рассвет, как Гвидион встал с ложа и принялся читать заклинания, призывая себе в помощь волшебные силы. А когда совсем рассвело, владения Арианрод огласились шумом, и криками, и звуками труб. А когда настал полдень, в дверь их покоя постучали, и это Арианрод умоляла впустить ее. Юноша встал и отворил дверь, и она взошла со своей служанкой.

– Ах, добрые юноши, – взмолилась она. – Великая беда постигла нас.

– Воистину так, – отозвался Гвидион, – ибо мы слышали трубы, и крики, и шум. Что же значит сие смятение?

– Не солгу, если скажу вам, – простонала Арианрод, – что волн морских не разглядеть из-за множества кораблей, идущих на нас корма к корме. Они несутся, словно ураган. И что же делать нам, несчастным?

– Госпожа, – ответствовал Гвидион, – не могу дать иного совета, кроме как запереть врата замка и обороняться всеми силами.

– Воистину, – молвила Арианрод, – да вознаградят тебя Небеса, добрый юноша. Защищайте же замок. А оружия для вас найдется у меня в избытке.

И тотчас удалилась она за оружием и, гляди-ка, вернулась с двумя служанками, неся доспехи.

– Госпожа, – произнес Гвидион, – помоги облачиться в доспехи этому отроку, мне же споспешествуют твои служанки. Подумать только, шум и крики все ближе и ближе!

– С радостью помогу я тебе, – ответствовала Арианрод.

И так облачила она в доспехи отрока, с превеликой радостью и воодушевлением.

– Завершила ли ты облачение в доспехи сего отрока? – спросил он.

– Завершила, – отозвалась Арианрод.

– И я облачился в доспехи, – промолвил Гвидион, – а теперь давайте же снимем их, ибо нет в них нужды.

– Как так? – изумилась Арианрод. – Ведь замок окружило огромное войско.

– Нет, госпожа, – возразил Гвидион. – Никакое войско не осаждало твой замок.

– Откуда же тогда, – вскричала Арианрод, – этот шум, и трубные звуки, и смятение?

– Их сотворил я силой волшебства, дабы снять твое заклятие и наделить оружием твоего сына. И он обрел оружие, впрочем я не благодарю тебя за это.

– Клянусь Небом, – возопила Арианрод, – беспредельно твое коварство! А из-за твоих чар многие юноши могли лишиться жизни в этом кантреве[348]. Но я наложу заклятие на этого отрока, – прибавила она, – да не станет ни одна смертная дева ему женою.

– Воистину, – молвил Гвидион, – ты от века была исполнена злобы, и никому не след помогать тебе и поддерживать тебя, однако будет у него жена.

Засим отправились они к Мату, сыну Матонви и горько сетовали на злонравие Арианрод. Гвидион поведал ему, как он наделил юношу оружием.

– Что ж, – ответствовал Мат, сын Матонви, – мы попытаемся чарами и ворожбой создать ему жену из цветов. Ныне он сравнялся ростом со статными воинами, и свет не видел юноши пригожей.

И так взяли они цветы дуба, и цветы ракитника, и цветы таволги и сотворили из них деву, самую прекрасную и стройную на свете. А потом они окрестили ее и нарекли ей имя Блодуэд.

После обряда бракосочетания и пышного пира Гвидион рек:

– Нелегко жить мужу, если нет у него земли.

– Истинно говоришь ты, – откликнулся Мат, – я дам нашему воспитаннику в ленное владение лучший кантрев.

– И какой же кантрев, господин, ты ему пожалуешь?

– Кантрев Динодиг, – ответствовал он.

Ныне именуют сии места Эйвиниод и Ардидви. А своей обителью в дарованном ему кантреве избрал Ллеу Ллау Гифес замок Мир-и-Кастелл, на границе с Ардидви. Там жил, там вершил суд и оказывал милость и снискал своим мудрым и справедливым правлением любовь подданных.

Однажды отправился он в Каер Датил навестить Мата, сына Матонви. Оставшись в одиночестве, Блодуэд прогуливалась по замковому двору. Внезапно услышала она звуки рога, а тотчас засим узрела усталого оленя, коего преследовала целая свора борзых, а засим показались и всадники, а за псами и всадниками – множество пеших.

– Пошлите пажа, – приказала она, – пусть разузнает, чья это свита.

Паж в точности выполнил наказы госпожи. Он спросил у охотников, кто их повелитель, и услышал в ответ: «Грону Пебир, лорд Пенллина», и передал это госпоже.

Грону Пебир долго преследовал оленя, нагнал его у реки Кинваел и затравил. А пока свежевал оленя и бросал псам потроха, он и сам не заметил, как день стал клониться к закату. На исходе дня, в сгущающихся сумерках, вновь вернулся он к вратам замка.

– Воистину, – молвила Блодуэд, – худую славу снищем мы, если не предложим сему достойному лорду остаться на ночлег в замке.

– Справедлива речь твоя, госпожа, – откликнулись ее челядинцы, – нам приличествует пригласить его в замок.

И тогда Блодуэд отправила слуг к Грону Пебиру, и те от имени своей госпожи пригласили его переночевать в замке. С радостью принял он сие приглашение и прискакал в замок, и Блодуэд вышла встречать его и просила его пожаловать.

– Госпожа, – поблагодарил ее Грону Пебир, – да вознаградит тебя Небо за твою доброту.

Когда Грону Пебир со свитой, отложив оружие и смыв с себя пыль, явился в пиршественный покой, Блодуэд, едва взглянув на него, преисполнилась к нему необоримой страсти. И он только устремил на нее взор, как уже не в силах был отвести его снова и не мог скрыть, какою страстью воспылал к ней, но признался, что любит ее более всего на свете, отчего Блодуэд весьма возрадовалась. И ни о чем ином не говорили они в этот вечер, кроме как о своей любви, которая постигла их столь внезапно. И провели они этот вечер, ни на миг не разлучаясь.

На следующий день он хотел было ее покинуть, но она стала умолять его:

– Заклинаю тебя, побудь еще со мною.

И так он остался в замке еще на один день, а вечером принялись они думать и гадать, что же сделать им, чтобы никогда более не расставаться.

– Могу дать тебе лишь такой совет: попытайся разузнать у Ллеу Ллау Гифеса, как извести его, однако притворись, будто движима заботой о нем, дабы он не заподозрил недоброго.

На следующий день Грону хотел было ее покинуть.

– Воистину, – взмолилась Блодуэд, – не уезжай, побудь со мною еще немного.

– Если ты молишь меня о том, – ответствовал Грону, – я останусь, однако нам грозит опасность, ибо господин твой во всякое время может вернуться в замок.

– Завтра, – промолвила Блодуэд, – клянусь тебе, я отпущу тебя.

На следующий день Грону хотел было ее покинуть, и она не стала более его удерживать.

– Не забудь же, что я сказал тебе: притворись, что заботит тебя его участь, и выведай у него, как погубить его.

Вечером вернулся в замок Ллеу Ллау Гифес, и они беседовали, и слушали песни менестрелей, и пировали. А когда наступила ночь и удалились они в свою опочивальню и обратился Ллеу Ллау Гифес к Блодуэд с ласковыми словами, ничего не промолвила она в ответ. Тогда заговорил он с нею во второй раз, и вновь не проронила ни слова Блодуэд.

– Что томит тебя, – приступил к ней Ллеу Ллау Гифес, – уж не приключился ли тебе какой недуг?

– Думала я о том, о чем ни разу не довелось нам говорить. Печалит меня, что станется со мною, если тебе суждено умереть прежде меня: сколь великая скорбь охватит меня.

– Небеса да вознаградят тебя за такую заботу, – молвил Ллеу Ллау Гифес, – однако, пока не будет на то произволения Небес, не так-то легко извести меня.

– Ради Небес и ради меня, – взмолилась Блодуэд, – открой мне эту тайну. Моя память сбережет ее лучше, чем твоя.

– С радостью поведаю ее тебе, – рек Ллеу Ллау Гифес. – Убить меня можно, только нанеся мне рану. А копье, способное поразить меня, должно закаливать в кузнечном горне не менее года, и прикасаться к нему можно лишь в часы воскресной мессы.

– Возможно ли такое? – изумилась она.

– Воистину так, – ответствовал Ллеу Ллау Гифес, – и нельзя убить меня ни в доме, ни вне стен оного. Нельзя убить меня ни конного, ни пешего.

– Как же тогда, – вопросила она его, – можно убить тебя?

– Я поведаю тебе, – молвил Ллеу Ллау Гифес, – убить меня можно, если поставить чан для омовений на берегу реки, возвести над ним крышу, хорошенько покрыть ее тростником, и привести козла, и привязать его возле чана для омовений. И если я поставлю одну ногу на спину козла, а другую – на край чана, тот, кто метнет в меня это копье, поразит меня.

– Что ж, – произнесла она, – хвала Небесам, ибо этого легко избежать.

Едва выведала она тайну Ллеу Ллау Гифеса, как тотчас послала гонца к Грону Пебиру. Грону принялся выковывать копье, и ровно через год изготовил смертоносное оружие, и в самый день и час, когда закалил он его в горне, отправил к ней нарочного.

– Лорд мой и повелитель, – молвила Блодуэд, – не дают мне покоя мысли о том, что ты мне поведал. Не покажешь ли ты мне, как стать одной ногой на край чана, а другой – на спину козла, если я приготовлю для тебя омовение?

– Я покажу тебе, – ответствовал он.

И тогда послала она за Грону Пебиром и наказала ему схорониться в засаде на холме, именуемом ныне Брин-Кивергир, на берегу реки Кинваел. А еще повелела она собрать всех коз, какие только были в кантреве, и пригнать их на берег реки, насупротив холма Брин-Кивергир.

А на следующий день обратилась она к Ллеу Ллау Гифесу с такой речью:

– Лорд мой и повелитель, я велела приготовить тебе чан для омовений под тростниковым навесом, и подумать только! – он уже ждет тебя.

– Что ж, – ответствовал Ллеу, – с радостью взгляну на него, пойдем же на реку.

На следующий день они отправились взглянуть на чан для омовений.

– Не хочешь ли ты совершить омовение, лорд мой и повелитель? – вопросила Блодуэд.

– С радостью совершу я омовение, – молвил он.

И так он сел в наполненный водою чан и умастил себя благовониями.

– Лорд мой и повелитель! – воскликнула она. – Узри же тех созданий, коих именовал ты козлами.

– Что ж, – произнес он, – вели поймать одного из них и привести сюда.

И привели под навес козла.

Тогда Ллеу поднялся из воды, и облачился в штаны свои, и стал одной ногой на край чана, а другой – на спину козла.

И тут Грону бросился к Ллеу Ллау Гифесу из-за холма, за которым скрывался, опустился на одно колено и метнул в него отравленное копье, так что копье пронзило бок Ллеу Ллау Гифеса и острие его осталось в ране, а древко торчало наружу. И Ллеу Ллау принял облик орла и, издав жалобный крик, улетел. И никто более не видел его.

Едва исчез он, как Грону и Блодуэд рука об руку прошествовали в замок. А на следующий день Грону захватил власть в Ардидви. А подчинив себе весь народ его, стал править там, и оба кантрева, и Ардидви и Пенллин, отныне сделались его владением.

Вести об этом достигли Мата, сына Матонви. Скорбь и печаль охватили Мата, сына Матонви, а еще более – Гвидиона.

– О повелитель, – простонал Гвидион, – не знать мне покоя до тех пор, пока не выведаю я, что сталось с моим племянником.

– Воистину, – молвил Гвидион, – да споспешествует тебе Небо.

И посему Гвидион отправился в путь. Он исходил вдоль и поперек Гвинедд и Поуис и в конце концов пришел в Арвон и попросил приюта у одного королевского вассала в Менаур-Пенардде. И остановился он в этом доме на ночлег. У очага собрались хозяин дома, его домочадцы, а последним явился свинопас. И хозяин дома вопросил свинопаса:

– Скажи мне, отрок, вернулась ли сегодня твоя свинья?

– Вернулась, – ответствовал тот, – и я только что загнал ее в свинарник вместе с прочими.

– Где же скрывалась сия свинья? – полюбопытствовал Гвидион.

– Всякий день, как только открывают свинарник, она стремглав убегает и исчезает бесследно, и никто не в силах сыскать ее. Она точно сквозь землю проваливается.

– Не окажешь ли ты мне услугу и не отомкнешь ли завтра утром свинарник не ранее, чем я приду к тебе?

– Сделаю, как ты пожелаешь, – пообещал свинопас.

Затем отошли они ко сну, а с первыми лучами рассвета свинопас разбудил Гвидиона. И Гвидион встал с ложа, и облачился в свои одежды, и отправился вместе со свинопасом к свинарнику. Затем свинопас отомкнул свинарник. И сей же миг свинья вырвалась оттуда, и бросилась бежать, и скрылась из глаз. И Гвидион кинулся за нею, а свинья переплыла реку и потрусила к ручью, который именуется ныне Нант-и-Ллеу. И там остановилась она и принялась пожирать что-то на земле. И Гвидион решил поглядеть, что же поглощает свинья под деревом. И понял он, что пожирает она разложившуюся плоть, кишащую червями. Тогда возвел он взор к древесной кроне и узрел на верхней ветви орла, и всякий раз, когда этот орел отряхивался, на землю падали куски разложившейся плоти, кишащие червями, и свинья пожирала их. И снизошло на него озарение, что орел этот – Ллеу. И пропел он энглин:

Дуб, что растет на островке,

Тьма воцарилась на небе и на холме!

Неужели по ранам не узнаю я

Ллеу Ллау Гифеса?

Тут орел перелетел с верхней ветви пониже. А Гвидион пропел еще один энглин:

Дуб, что растет на холме,

Не увлажнил ли его дождь? Не промочили ли его

до корней

Девять раз по двадцать бурь?

На его ветвях нашел приют Ллеу Ллау Гифес!

Тут орел перелетел на самую нижнюю ветвь, а Гвидион пропел третий энглин:

Дуб, что растет под небесами,

Статный и величественный!

Или мне не восхвалять его

В ожидании, когда ко мне слетит Ллеу?

И орел слетел с дуба и опустился на колено Гвидиона. И Гвидион дотронулся до него своим волшебным жезлом, и Ллеу снова принял человеческий облик. Он являл собою жалкое зрелище, ибо остались от него лишь кожа да кости.

Гвидион отправил его в Каер Датил и призвал к нему лучших лекарей, каких только можно было сыскать в Гвинедде, и не прошло и года, как они совершенно исцелили его.

– Лорд, – обратился он к Мату, сыну Матонви, – настало время мне обрушить возмездие на того, кто причинил мне столь ужасное зло.

– Воистину, – объявил Мат, – не суждено ему удержать в руках власть, что принадлежит ему не по праву.

– Что ж, – промолвил Ллеу, – чем скорее я востребую свое право, тем бóльшую радость испытаю.

И они созвали народ всего Гвинедда и двинулись на Ардидви. А Гвидион, опережая войско, первым достиг Мир-и-Кастелла. А Блодуэд, прослышав о его приближении, собрала своих служанок и кинулась искать убежища в горах. И перешли они реку Кинваел и бросились бежать, надеясь достичь маленькой горной крепости, но от страха то и дело оглядывались, и потому, не разбирая дороги, прислужницы Блодуэд оступились, упали в озеро и все до единой, кроме Блодуэд, утонули. А Блодуэд настиг Гвидион. И изрек он над нею свой приговор: «Я не казню тебя, но уготовлю тебе худшую участь, нежели смерть. Ибо я превращу тебя в птицу, а из-за постыдной своей измены Ллеу Ллау Гифесу ты отныне не посмеешь показаться при свете дня, иначе все остальные птицы заклюют тебя. Ибо от рождения своего будут они ненавидеть тебя, и нападать на тебя, и преследовать тебя повсюду. И ты не утратишь имя свое, а и впредь будешь называться „блодуэд“». Вот почему сова стала называться по-валлийски «блодуэд», вот почему ненавидят ее все остальные птицы, вот почему до сего дня именуют сову «Блодуэд».

Тогда Грону скрылся в своем владении Пенллин и выслал оттуда нарочных к Ллеу Ллау Гифесу. И его посланцы вопросили Ллеу Ллау Гифеса, не согласен ли он взять его земли, и его поместье, и золото, и серебро в возмещение того ущерба, что причинил ему Грону. «Нет, клянусь Небом, – объявил Ллеу. – Одного лишь возмещения я требую: чтобы стал он на то место, где стоял я, когда он ранил меня копьем, и чтобы я стал там, откуда он пронзил меня копьем, и чтобы я метнул в него копье. И лишь это приму я в качестве воздания».

Эту речь посланцы передали Грону Пебиру.

– Воистину, – возопил он, – неужели не сыщется среди моих верных воинов, и моих домочадцев, и моих названых братьев никого, кто подставил бы свою грудь копью Ллеу Ллау Гифеса?

– Нет, не сыщется никого, – ответствовали они.

А оттого, что отказались они подставить свою грудь под удар ради своего лорда и повелителя, до сего дня именуют их «третьим племенем изменников».

– Что ж, – молвил Грону, – да свершится моя судьба.

И пришли они на берег реки Кинваел, и Грону стал там, где стоял Ллеу Ллау Гифес, когда он пронзил его копьем, а Ллеу – там, где некогда стоял Грону. И рек Грону Пебир Ллеу:

– Хитрость и коварство женщины повинны в том, что я поступил с тобою бесчестно, а посему заклинаю тебя Небесами: позволь мне укрыться от твоего копья за тем камнем, что виднеется на берегу реки.

– Я не откажу тебе в этой просьбе, – заверил его Ллеу Ллау Гифес.

– Что ж, – молвил Грону, – да благословят тебя Небеса.

И так взял Грону гигантский камень и закрыл им грудь от удара Ллеу Ллау Гифеса.

И Ллеу метнул в него копье, и копье пробило камень, и пронзило грудь Грону, и вышло из спины его. И так встретил смерть Грону Пебир. И до сего дня на берегу реки Кинваел, в Ардидви, можно увидеть камень, что был пронзен копьем Ллеу Ллау Гифеса. И до сего дня именуют его Ллех Грону – камнем Грону.

А Ллеу Ллау Гифес во второй раз вступил во владение своими землями и правил ими со славой. А предание гласит, что впоследствии унаследовал он и Гвинедд.

Глава восемнадцатая

Бог с бычьей ногой

Поэты, увлеченные единственно важной поэтической Темой, не должны лицемерно разграничивать Священную историю и «профанный миф», как это обыкновенно делают; в противном случае им придется отвергнуть Священное Писание как не имеющее решительно никакой поэтической значимости. Жаль было бы утратить его для поэзии, и в наш век религиозной терпимости мне решительно непонятно, почему поэты придерживаются столь вызывающе неисторичных взглядов на авторство, происхождение, датировку и источники текстов Ветхого Завета, что тесная связь его с Темой расторгается окончательно и бесповоротно. В следующей главе я попытаюсь восстановить целостность еще нескольких распавшихся связей.

Миф о Ллеу Ллау Гифесе неплохо сохранил свою изначальную структуру, хотя и подвергся тщательному редактированию, дабы волшебство предстало в нем прерогативой мужских божеств, хотя, как мы знаем из других сходных мифов, волшебство изначально творили богини. Например, божественный младенец Ллеу Ллау был рожден девственницей, но появился на свет через посредство магии Мата, и Арианрод не только не осознает, что произвела дитя, но и справедливо негодует, когда ее начинают обвинять в том, что она родила ребенка вне брака. В ирландском же варианте мифа о Ллеу мать Кухулина Дехтире беременеет, проглотив муху-однодневку, то есть без всякого вмешательства волшебства. А Нана, которая представляет собой фригийский аналог Арианрод и сын которой Аттис разделяет участь Ллеу Ллау, беременеет по собственной воле, положив за пазуху миндальную или, как полагают некоторые мифографы, гранатовую веточку. Блодуэд, жену Ллеу, Гвидион опять-таки создает из цветов дуба, ракитника, таволги и еще шести трав и деревьев, тогда как в более древней версии легенды она – Кибела, матерь всего живого, и совершенно не нуждается ни в каких демиургах-мужчинах.

Персты Блодуэд белее, «чем девятый морской вал», и это доказывает ее связь с луной: девять – главное число луны, луна управляет приливами, а девятый вал, по легенде, самый высокий и ужасный. Так, Хеймдалль, двойник Ллеу, страж радужного моста, ведущего на скандинавские небеса, и соперник Локи, был «сыном волны», ибо родился от девяти волн под заклинания, произносимые Одином (Гвидионом). После битвы с Локи, во время коей оба они облачаются в тюленьи шкуры, Хеймдаллю даровала яблоко жизни-в-смерти Идунн, созданная из цветов и сходная с Блодуэд, и на своем коне Златогривом он ускакал по Млечному Пути, упомянутому и в мифе о Локи. Однако скандинавские скальды немало потрудились, искажая миф: они присудили победу Хеймдаллю и скрыли, что Локи дважды соблазнил невесту Хеймдалля Идунн.

Когда Блодуэд изменила Ллеу, Гвидион покарал ее, превратив в сову. Здесь мы наблюдаем еще одно вторжение в миф патриархальной идеологии. За тысячи лет до того, как Гвидион появился на свет, Блодуэд была той самой совой, символом Афины, богини мудрости, что отчеканена на афинских монетах, что дала имя первой жене Адама, Лилит, и что в облике синеликой ведьмы Аннис пьет кровь детей в древнем британском фольклоре. Сохранилась поэма Дэвида ап Гвилима, посвященная сове-Блодуэд: в ней Блодуэд клянется святым Давидом, что она – дочь правителя острова Мона, не уступающего величием самому Мейрхиону[349]. Сказать так о себе означает примерно то же, что назваться дочерью Протея (Мейрхион мог по желанию принимать любой облик) и, возможно, подчеркнуть свою связь с древней кровавой религией друидов, искорененной Паулином на острове Англси в 68 г. н. э. Дэвида ап Гвилима, наиболее любимого читателями валлийского поэта, чрезвычайно угнетало отношение его современников к женщине, и он не жалел усилий, убеждая монахиню, в которую был влюблен, бежать из монастыря.

В «Повести о Ллеу Ллау Гифесе» только над пожирающей падаль свиньей из Менаур-Пенардда не властен магический жезл волшебника-мужчины. Свинья – это еще одно тайное воплощение Керридвен, Белой богини. Следует отметить, что Арианрод, богиня рождения, Арианрод, богиня инициации, дарующая Ллеу имя и оружие, Блодуэд, богиня любви, Блодуэд сова, богиня мудрости, и Керридвен, старая свинья из Менаур-Пенардда, составляют пентаду. Это одна и та же богиня в пяти инкарнациях, соответствующих пяти временам года и пяти гласным календаря Бет-Луш-Нион: Ailm, Onn, Ura, Eadha, Idho. Две Арианрод и две Блодуэд не различаются в повести, потому что пентада может рассматриваться и как триада: чтобы сохранить отчетливую сюжетную линию, автор излагает повесть о Ллеу Ллау Гифесе, взяв за основу год с тремя временами.

Сходным образом в зависимости от времени года Ллеу Ллау меняет имя. Дилан Рыба – это новогоднее имя, хотя в некоторых вариантах мифа Дилан и Ллеу – братья-близнецы. Ллеу Ллау Лев – его весеннее и летнее имя. Осеннее имя в повести утаивается. В середине зимы он – Орел Нант-и-Ллеу. В повести он изображен как великолепный всадник, подобный Гераклу, укротившему дикого коня Ариона, и Беллерофонту, усмирившему Пегаса. В ирландской версии легенды его двойнику Лугу приписывается изобретение верховой езды.

История о том, как Блодуэд предала Ллеу, весьма напоминает измену Иштар Гильгамешу и Далилы – Самсону. Самсон был палестинским богом солнца, вопреки логике включенным в корпус иудейских религиозных мифов; его значение всячески преуменьшали, пока не превратили всего лишь в израильского героя эпохи Судей. Он был представителем племени, придерживающегося экзогамии и потому ведущего родство по материнской линии, – об этом свидетельствует тот факт, что Далила после заключения брака осталась со своими собственными родственниками, ведь в патриархальном обществе жена переходит в племя мужа. Имя Самсон означает «Солнечный», а его происхождение («из колена Данова») отсылает к эпитету ассирийского бога Солнца. Самсон, подобно Гераклу, голыми руками убил льва. Его загадка о рое пчел, вылетающем из трупа мертвого льва, если вернуться к ее иконографически прообразам, заставляет вспомнить о том, как Аристей, Геракл пеласгов (отец Актеона, священного царя оленьего культа, и сын кентавра Хирона), убивает на Пелионе горного льва, из раны на теле которого вылетает первый пчелиный рой. В ирландском варианте мифе о Ллеу Ллау Гифесе Блодуэд носит имя Блатнат, а у своего супруга Курои, единственного, кто побивал Кухулина, выведывает тайну: душа его сокрыта в яблоке, таящемся в желудке лосося, который раз в семь лет приплывает в ручей, текущий по склону горы Слив-Миш (где возведен дольмен Амергина). Это яблоко можно рассечь только его собственным мечом. Ее возлюбленный Кухулин, прождав семь лет, завладевает яблоком. Затем Блатнат готовит чан для омовений и привязывает своего супруга за длинные волосы к столбикам и изголовью ложа, захватывает его меч и передает этот меч Кухулину. Тогда ее супруг лишается силы и в муках восклицает: «Не доверяйте тайну женщине, а драгоценности – рабам!» Кухулин отрубает ему голову. Эта легенда упоминается в одной из поэм Гвиона. В греческом ее варианте действие перенесено в минойскую эпоху: у Ниса, царя Нисеи, древнего города возле Мегары, впоследствии разрушенного дорийцами, дочь Скилла вырывает «пурпурный локон», ибо жаждет убить отца и выйти замуж за критского царя Миноса. Греки присочинили этой истории совершенно неправдоподобный морализаторский финал: Минос-де повелел утопить отцеубийцу Скиллу, бросив ее в море с кормы собственной галеры. В любом случае генеалогия царей Нисеи недвусмысленно свидетельствует, что власть передавалась там по женской линии. Еще одна версия легенды о Ллеу Ллау Гифесе сохранилась в средневековом латинском пересказе истории Троянской войны «Excidium Troiae» («Гибель Трои»), компиляции из множества древних источников. В нем тайну уязвимой пяты выведывает у Ахилла его супруга Поликсена, «ибо нет такого секрета, который не выманила бы женщина у мужчины, требуя доказательств любви». Можно предположить, что в первоначальном варианте мифа об Осирисе Исида добровольно оказывает пособничество Сету, каждый год убивающему Осириса. Подобный сюжет различим и в древнейшей версии мифа о Геракле: Деянира с радостью готова была помочь его убийце Ахелою или кентавру Нессу, ежегодно его губящему. Во всех версиях мифа убийство совершается, когда жертва принимает ванну. Так, Минос во время омовений погибает от рук жрицы царя Кокала, убивающих его по наущению Дедала. Агамемнона по наущению Эгисфа убивает в ванне Клитемнестра. Впрочем, Осириса в широко распространенном варианте мифа недруги завлекают не в чан для омовений, а в гроб. Шакалы, посвященные в Египте Анубису, стражу царства мертвых, ибо они питаются падалью и ведут таинственный, ночной образ жизни, видимо, знали все о неблаговидной роли Исиды в убийстве Осириса.

Шакалы – Исиде

Внемли сынам Анубиса, позволь

Осириса и нам оплакать, боль

Утраты разделив с тобою. Сколь

Удел ваш женский горек: сотворить

Мужчин, их судеб резать нить.

Давно среди шакалов не секрет,

Кем рыжий, ослоухий, злобный Сет

Был подстрекаем к лютости такой

И кто в слезах скорбеть принес обет,

Чтоб дух Осириса обрел покой.

Когда же, грозен, яростен, карать

Отца убийцу, отомстить за мать,

Твой сын, владыка Гор, сюда нагрянет —

Уж верные шакалы тут как тут:

Сидят в сторонке, смирно пира ждут,

Ослятины, пожалуй, всем достанет.

Ханаанская версия мифа в иконотропической форме изложена в явно антиисторичной Книге Иудифи, созданной во времена Маккавеев[350]. По-видимому, иудеи всегда клали в основу своих религиозных преданий уже существующие легенды или визуальные образы, но никогда не создавали художественную прозу в современном смысле слова. Соотнесем отдельные этапы повествования о Иудифи, Манассии, Олоферне и Ахиоре с иллюстрациями и расположим эти эпизоды в правильном порядке. Царица привязывает своего царственного супруга за волосы к столбикам в изголовье ложа, дабы он не мог пошевелиться, и обезглавливает его мечом (Иудифь 13: 6–8). Служанка приносит его голову избранному царицей возлюбленному, которому суждено стать новым царем (Иудифь 14: 6). После траурных обрядов, сотворенных, дабы умилостивить дух прежнего царя, бога злаков Таммуза, умершего во время жатвы ячменя (Иудифь 8: 2–6), она совершает очистительные омовения в проточной воде и облачается в подвенечный наряд (Иудифь 10: 34). Вскоре собирается свадебная процессия (Иудифь 10: 7–21), а заключение брака сопровождается весельем (Иудифь 12: 15–20), разжиганием костров (Иудифь 13: 13), религиозным празднеством (Иудифь 16: 20), танцами, участники которых размахивают ветвями (Иудифь 15: 12), вручением даров (Иудифь 15: 2), жертвоприношениями (Иудифь 15: 5) и ритуальным обрезанием жениха (Иудифь 14: 10). Царица возлагает на себя венок из ветвей оливы, символ плодородия (Иудифь 14: 13). Голову прежнего царя вывешивают на стену, дабы она уберегала город от напастей (Иудифь 14: 11), а богиня предстает в облике триады: старой ведьмы, новобрачной и девы (Иудифь 16: 23).

Богиня Фригг повелела всем оплакивать Бальдра, и это позволяет предположить, что она каким-то образом причастна к его гибели. На самом деле она – Нанна, невеста Бальдра, соблазненная его соперником Хёдом, однако, подобно египетским жрецам, скандинавские скальды извратили содержание мифа в интересах укрепления супружеской нравственности. В какое именно место пяты или ступни нанесли смертельную рану Талосу, Брану, Ахиллу, Мопсу, Хирону и остальным? Ключ к разгадке таится в мифах об Ахилле и Ллеу Ллау Гифесе. Когда Фетида подняла младенца Ахилла за ножку и окунула в котел бессмертия, часть ступни, закрытая ее большим и указательным пальцем, осталась сухой и, соответственно, уязвимой. Возможно, именно это место меж ахилловым сухожилием и лодыжкой, как я указываю в своем романе «Царь Иисус», пронзали гвоздем, чтобы прибить ногу казнимого к боковой стороне креста при совершении римского ритуала, заимствованного у карфагенян Ханаана, ибо распинаемый изначально был священным царем, которого каждый год приносили в жертву. Маленький Ллеу Ллау точно поражает птицу, удостоившись похвалы своей матери Арианрод, поскольку, будучи Новогодней Малиновкой, то есть Белином, он пронзает «меж сухожилием и костью» лапку своего отца Крапивника, то есть Брана, которому посвящен крапивник.

Арианрод вручает своему сыну оружие, что вполне типично для кельтов; о том, что наделение юношей оружием было прерогативой женщин, упоминает Тацит в своем труде о германцах, а Германию в его дни населяли кельты, ее еще не успели завоевать патриархальные «квадратноголовые», которых мы сегодня именуем германцами[351].

Грону Пебир, названный в повести «лордом Пенллина» или «владыкой озера», каковой титул носил также Тегид Фоель, супруг Керридвен, – на самом деле близнец, заместитель и выборный наследник Ллеу. У Ллеу нет недостатка в близнецах: иногда Грону заменяет Гвидион, например, проникающий вместе с Ллеу в замок Арианрод. Грону правит во второй половине года, совершив ритуальное убийство Ллеу, то есть жертвоприношение. Усталый олень, которого он затравил и освежевал у стен замка Ллеу Ллау Гифеса, символизирует самого Ллеу («оленя семи битв»). Постоянное смещение символических значений затрудняет восприятие аллегории прозаически мыслящим читателем. Однако поэту, помнящему о судьбе Геракла Пастушеского, смысл повествования ясен: поразив Ллеу копьем с холма Брин-Кивергир, Грону сдирает с него кожу, разрубает его тело на куски и раздает их своим веселым спутникам. Ключ к разгадке – фраза «бросал потроха собакам». Сходным образом в начале повести Мат превратил в оленя своего недруга Гильветви. Возможно, средневековому преемнику Ллеу, рыжему Робин Гуду в облике оленя, некогда поклонялись адепты тайных культов. Иначе трудно объяснить его участие в Плясках с Рогами в Эбботс-Бромли[352]. Плаун булавовидный, иногда именуемый «оленьим мхом», называют также и «лентой на шляпе Робин Гуда». В мае олень покрывается новой рыжей шерстью.

Ллеу приплывает в замок Арианрод в коракле из водорослей и осоки. Коракл – все тот же ликнос, корзина для сбора урожая, в которой совершает свое новогоднее странствие почти каждый древний бог Солнца, а девственная царевна, его мать, всегда ожидает его на берегу. Как уже указывалось выше, в Дельфах единожды в год устраивался ритуал в честь новорожденного младенца, Диониса Ликнита, «дитяти из ивовой корзины». Сам же ликнос имел форму черпака, был сплетен из камыша и ивовых прутьев и использовался в качестве корзины для сбора урожая, колыбели, яслей и веялки: подбрасывая в ликносе зерно против ветра, его отделяли от мякины.

Культ божественного младенца утвердился в минойскую эпоху на Крите, сделавшемся наиболее знаменитым местом его почитания. В 1903 г., на месте храма Зевса Диктейского, ежегодно возрождавшегося в пещере Реи на горе Дикте возле Кносса, где пифагорейцы проводили «священные трижды девять дней» обряда инициации, был обнаружен гимн. По-видимому, он сохранил изначальную микенскую формулу приветствия куретов: покрыв лица слоем гипсовых белил, Куреты, или наставники, исполняли танцы с мечами и произносили хвалы божественному младенцу в день его рождения. В этом гимне куреты именуют Зевса «потомком Кроноса», ежегодно взъезжающим на гору Дикте верхом на свинье, в сопровождении сонма духов, и молят его ниспослать мир и изобилие в награду за их радостные прыжки. Приводимое Гигином в «Поэтической астрономии» предание о созвездии Козерога[353] гласит, что Козерог изначально был молочным братом Зевса Эгипаном, козленком козы Амалфеи, рог которой Зевс также поместил среди звезд. Предание свидетельствует о том, что Зевс родился посреди зимы, когда солнце вступает в знак Козерога. Эта дата подтверждается альтернативным вариантом мифа, согласно которому Зевс был вскормлен свиньей, явно той самой, верхом на которой он въезжает в Диктейскую пещеру, поскольку в Египте свинину и молоко свиньи разрешалось вкушать только раз в году – в праздник середины зимы. Хорошо известно, что такие солярные боги, как Дионис, Аполлон и Митра, родились в день зимнего солнцестояния, а христианская Церковь поначалу, в 273 г. н. э., отнесла Рождество к тому же периоду. Спустя столетие Иоанн Златоуст объявил, что сделано это было «с тем, чтобы, в то время как язычники заняты нечестивыми обрядами, христиане могли безмятежно исполнять свои священные ритуалы», однако оправдывал выбор этой даты тем, что она наиболее подходит Тому, кто есть Солнце Праведности. С другой стороны, Зевс, видимо, появился на свет в день зимнего солнцестояния, потому что он – сын Кроноса, которого мы однозначно отождествили с Ферном, или Бранном, богом месяца F календарного алфавита Бет-Луш-Нион. Если отсчитать назад от дня зимнего солнцестояния двести восемьдесят дней, то есть десять месяцев календаря Бет-Луш-Нион, период нормальной человеческой беременности, получим первый день месяца Fearn. (Точно так же, если отсчитать вперед от дня зимнего солнцестояния двести восемьдесят дней, получим первый день месяца G, Gort, посвященного Дионису; Дионис, бог виноградной лозы и плюща, антипод бога Солнца, был сыном Зевса.) Кухулин родился после того, как его мать проглотила муху-однодневку, но в Ирландии мухи-однодневки часто появляются в конце марта, поэтому его рождение, возможно, также выпадало на день зимнего солнцестояния.

Душа Ллеу ускользает в облике орла, подобно душе Геракла, и орел этот опускается на ветвь дуба. Подобный апофеоз вполне соответствовал древней царской традиции. Души не столь важных особ могли оставлять тело, улетая в облике белых птиц или золотистых бабочек, однако душа царя непременно наделялась крыльями орла или величественного грифона. Орлы с львиными головами изображены на печатях минойского Крита. Вознесение после смерти души императора Августа на небеса и его превращение в главное божество Римской империи имело необычайное политическое значение, а римский патриций, под присягой подтвердивший, что он видел, как душа императора возносится с погребального костра в облике орла, был щедро вознагражден вдовой Августа Ливией. Ганимед в изначальном варианте легенды предстает фригийским царевичем, вознесшимся на небо в обличье орла, а вовсе не был унесен на Олимп орлом-Зевсом, дабы сделаться там виночерпием богов, как хотели бы считать гомосексуалисты. Весьма вероятно, что, подобно критскому сыну Зевса Дионису, сыну Дедала Икару, сыновьям Аполлона Фаэтону и Асклепию, сыну Келея Демофонту, сыну Афаманта Меликерту, сыновьям Ясона Мермеру и Ферету, сыну Матолуха Гверну, сыну Авраама Исааку и многим иным несчастным царевичам, сыну Троса Ганимеду царская власть была дарована на один день, после чего его сожгли на костре[354]. Как я уже показал применительно к Пелею, Фетиде и Ахиллу, подобный Миносу священный царь пеласгов не мог занимать трон долее десяти месяцев, установленных законом, но ему дозволялось стать преемником собственного сына, возводимого на трон номинально, сроком на один дополнительный день, не считавшийся частью года. Пока длилось царствие сына, прежний правитель, судя по легенде об Афаманте, притворялся мертвым и вкушал пищу, предназначавшуюся покойным; как только этот день истекал, он снова вступал на престол и заключал брак со своей овдовевшей невесткой, ибо власть передавалась по женской линии. Когда установленный законом срок правления продлили до ста месяцев, прежний царь еще увеличивал его, похищая ближайшую наследницу, зачастую свою собственную дочь, как это было в случае с царем Кипра Киниром. В свете этих размышлений следует воспринимать легенды о Сексте Тарквине и Лукреции, Давиде и Вирсавии, Мате и Арианрод.

Последующее воскресение Ллеу происходит в самую глухую зимнюю пору под властью старой свиньи, когда афиняне традиционно приносили свиней в жертву Ячменной богине, ее дочери Персефоне и Зевсу: «девять раз по двадцать бурь», то есть сто восемьдесят дней, прошло с убийства, случившегося в середине лета. Пробитый камень Ллех Грону, камень Грону, возможно, один из множества доисторических «громовых» камней с отверстиями, явно символизировал уста богини-матери, из которых в облике ветров вырывались духи и проникали в лоно проходивших мимо женщин. Иными словами, поставив камень меж собственным телом и копьем Ллеу, Грону обеспечил себе реинкарнацию.

Гибель прислужниц Блодуэд в водах озера олицетворяет изгнание жриц старого культа новым Аполлоновым жречеством и потому напоминает миф о Мелампе, излечившем от безумия дочерей Прета посредством очистительного омовения в источнике возле города Лусы. Однако существует и другая, более наглядная параллель: пятьдесят афинских жриц Паллантид[355], которые предпочли броситься в море, но не принимать новую патриархальную религию.

Повесть завершается гибелью Грону от рук воскресшего Ллеу, который отныне снова правит Гвинеддом. Подобный финал представляется вполне естественным, вот только Ллеу Ллау в конце, когда он обрушивает возмездие на Грону, подошло бы иное имя, ибо Грону – двойник Сета, убившего и расчленившего Осириса, а также аналог греческого Тифона и ирландского Финна Мак Кулла, весьма и весьма сходных меж собою богов. Осирис умирает, но возрождается в облике Гарпократа («младенца Гора») и мстит Сету так же, как Вали мстит Хёду за убийство Бальдра. Кстати, египетские фараоны имели почетный эпитет «Гор», их величали «вскормленные Исидой».

Осеннее имя Ллеу, не упоминаемое в повести, можно восстановить, следуя логике мифа. Его соперничество с Грону, лордом Пенллина, также притязающим на благосклонность Блодуэд, – того же свойства, что и ожесточенная борьба Гвина с Гвитиром ап Грейдаулом за сердце Крейддилад; их сходство доказывает триада четырнадцатая, где Арианрод описывается как мать близнецов – героев Гвенгвингвина и Гваната. Имя Гвенгвингвин означает просто «трижды белоснежный», или «„Гвин“, повторенный трижды», а в обязанности Гвина, как мы уже видели, входило сопровождать души в замок Арианрод, подобно Гермесу Трисмегисту. В сущности, Гвин, наряду с Диланом и Ллеу, – сын Арианрод. Однако Дэвид ап Гвилим сообщает, что преображенная Блодуэд, осенняя сова, была посвящена Гвину. Следовательно, открыв год в облике Дилана, поднявшись на холм Брин-Кивергир, где паслись козы, в день, когда лето достигло апогея и должно клониться к закату, и погибнув от руки своего соперника, «Победителя, сына Невыносимого Зноя», он исчезает из поля зрения и вскоре превращается в Гвина, предводителя осенней Дикой Охоты. Подобно Белой богине, единой в трех ипостасях и попеременно принимающей облик Арианрод – серебряного колеса, Блодуэд – белых цветов и Керридвен – призрачной белой свиньи, он также был трижды белоснежным: попеременно то Диланом – серебряной рыбой, то Ллеу – белым оленем, то Гвином – белым всадником на бледном коне, за которым несется свора белых красноухих псов. То, что отцом Гвина был Нуд или Луд, а отцом Гвенгвингвина – некий Ллиавс, совершенно не отменяет наших выводов. В Греции также бытовали различные версии происхождения Гермеса.

Ларец, в котором прячет Ллеу Гвидион, – амбивалентный символ. Это и ларец возрождения, напоминающий те, в коих хоронили критян. Это и ковчег, в котором девственницу и ее дитя (наиболее известным примером каковых могут служить Даная и Персей) обыкновенно отдавали на волю волн враги; именно в таком ковчеге из дерева акации Исида и ее сын Гарпократ плыли по водам затопленной дельты Нила, разыскивая фрагменты тела убитого Осириса. Но в нашем случае Арианрод не попадает в ларец вместе с Ллеу. Автор предпринимает все усилия, дабы богиня в ее ипостаси матери не играла в легенде никакой роли; она даже не кормит Ллеу грудью.

Мир-и-Кастелл, ныне Томен-и-Мир, – это средневековое бриттское укрепление, искусственный курган внушительных размеров, окруженный защитной стеной и расположенный на холмах Фестиниог в графстве Мерионет. Его возвели вокруг северных ворот римского военного лагеря, а впечатляющие развалины римских терм, вода в которые подавалась из реки Кинваел, видны по соседству до сих пор. Судя по всему, валлийские язычники заняли лагерь в V в., когда римские легионы ушли из Британии, и он, подобно основанным римлянами Лану, Лиону и Карлайлу, сделался центром культа Ллеу Ллау, если уже не был таковым до ухода легионов. Система терм явно заслуживает отдельного обсуждения. Курган мог быть погребальным, насыпанным над руинами римских ворот и давшим последнее пристанище останкам языческого правителя.

История убийства Ллеу во время омовения, как я уже говорил, известна по самым разным мифам. Подобный конец ожидал многих священных царей: именно во время омовений Минос, критский бог Солнца, погибает в сицилийском Агригенте от рук жрицы Кокала и ее возлюбленного Дедала, а Агамемнон в Микенах – от рук Клитемнестры и ее возлюбленного Эгисфа. Это омовение сопоставимо с очистительным обрядом, совершаемым при помазании на царство: недаром Ллеу в чане для омовений умащается благовониями. «Веселые спутники», свита царя, обыкновенно изображаются в облике сатиров. В «Повести о Ллеу Ллау Гифесе» их, на сей раз в образе козлов, также призывают принять участие в жертвоприношении их повелителя.

Выбор башмачного ремесла производит странное впечатление, но проливает свет на загадочную французскую балладу XII в. о молодом башмачнике:

Sur les marches du palais

L’est une tante belle femme.

Elle a tant d’amouroux

Qu’elle ne sait lequel prendre.

C’est le p’tit cordonnier

Qu’a eu la preférence.

Un jour en la chaussant

Il lui fit sa demande:

«La belle si vous l’vouliez,

Nous dormirons ensemble.

Dans un grand lit carré.

Orné et têle blanche,

Et aux quatre coins du lit

Un bouquet de pervenches.

Et au mitan du lit

La rivière est si grande

Que les chevaux de Roi

Pourroient y boire ensemble

Et là nous dormirons

Jusqu’à la fin du monde»[356].

Красавица, у которой множество возлюбленных и огромная четырехугольная постель, застланная белыми простынями, – это, несомненно, богиня, а юный башмачник – Ллеу Ллау. Реплики героев переставлены. В строфе второй «Elle a tant d’amouroux» ради сохранения рифмы должно было бы звучать «Elle a tant d’enamourés». В четвертой строфе «еn la chaussant Il lui fit sa demande» следует читать как «sur la chaussée Elle lui fit sa demande». В пятой строфе вместо «La belle» должно стоять «Bel homme», в девятой строфе вместо «roi» – «rei», а в последней строфе «nous dormirons» должно читаться как «vous dormiriez». Букеты барвинков свидетельствуют о том, что «река» (а так до сих пор именуется вмятина, оставленная посреди постели телами любовников), из которой могут пить все королевские кони, – это река смерти и что юный башмачник никогда больше не поднимется с брачного ложа. Его невеста привяжет его к столбикам постели и призовет его соперника, которому суждено убить его. Во французском, итальянском и британском фольклоре барвинок считался цветком смерти. В Средневековье венки из барвинков возлагали на головы осужденных, идущих на казнь. У цветка барвинка – пять лепестков, и потому он посвящен богине, а его упругими, прочными зелеными стеблями она, возможно, связывала свою жертву. Об этом можно заключить из его латинского названия «vincapervinca» («связывать»), хотя средневековые грамматисты объясняли его происхождение не столько латинским глаголом «vincire» («связывать»), сколько латинским глаголом «vincere» («завоевывать»), и потому «pervinke» стало означать «всепобеждающий». Но смерть всепобеждающа, так что в конце концов все вернулось на круги своя. Весьма вероятно, что обычай венчать барвинками осужденных на казнь берет начало в ритуале жертвоприношения в честь Ллеу Ллау башмачника. Совершенно очевидно, что магическая власть Арианрод, подобно волшебному могуществу Мата, таилась в ее ступнях и что как только Ллеу взял в руки ее ножку, словно бы намереваясь снять мерку для башмачка, он подчинил ее своей воле. Возможно, сказка Перро о туфельке Золушки – искаженная версия того же мифа. Фетишисты, одержимые страстью к женским ножкам, отнюдь не перевелись в наши дни, – эти извращенцы тратят все свое свободное время на покупку или похищение женских туфель на высоких каблуках, чтобы испытать приступ болезненного восторга, который дает им обладание этими туфлями. Более того, нельзя исключать, что фетишизм, сосредоточивающийся на женских ножках, был возведен в ранг культа в Ардидви, месте действия повести, хотя я не уверен, существуют ли тому свидетельства. В нескольких милях от Мир-и-Кастелла, на холмах между Харлехом (где я жил в детстве) и Лланваером, виднеются развалины гэльского городища – несколько сбившихся в стайку круглых хижин, относящихся, возможно, к IV в. н. э. Неподалеку, ближе к Лланваеру, на большом плоском камне сохранился след женской ножки глубиной примерно дюйм. Его местные жители именуют «следом Девы Марии», а другой, по соседству, – «отпечатком большого пальца дьявола». Камень лежит в дальнем левом углу поля, если идти по дороге из Харлеха. В Южной Индии до сих пор существует поклонение подобным священным следам.

Почему башмачники тачают башмаки из «кордовской» кожи? Может быть, потому, что культ Ллеу пришел а Британию из Испании вместе с котурнами[357]. В испанском городе Уксаме[358] была обнаружена надпись, посвященная гильдией башмачников «Lugoves», то есть Лугам[359]. А почему котурны шили из крашеной позолоченной кожи? Потому что они были символом королевской власти у кельтов. Их надевали и английские монархи во время церемонии коронации, однако со времен Георга II они вышли из употребления. Хотя они официально именовались сандалиями, на самом деле они представляли собой не очень высокие сапожки из позолоченной кожи и напоминали пурпурные сапожки, в которых короновались византийские императоры, – с пурпурными подошвами и деревянными каблуками, обтянутыми алой кожей. Алый краситель получали из червеца, обитающего на дубе кермесоносном. Каблуки, несомненно, тоже вытачивались из дуба. В «Повести о Ллеу Ллау Гифесе» цвет башмачков не уточняется, однако здесь содержится еще одна скрытая отсылка к Испании, где «boszeguis de piel colorado» означает не «сапожки из крашеной кожи», а «сапожки из алой кожи». Ученые полагают, что подобные котурны были частью коронационного царского облачения в Древнем Риме, поскольку в республиканские времена котурны носили триумфаторы, а их одеяния создавались по образцу царских. Сандалии упоминаются также в легендах о солярном герое Тесее, которому богиня-мать вручает их вместе с оружием, посылая его на борьбу с чудовищами, в мифах о Персее, еще одном истребителе чудовищ, и о Меркурии.

По-видимому, интерпретируя эту часть «Повести», мы можем заключить, что Ллеу Ллау оставил третью пару позолоченных сапог себе. Он был одним из «Троих кроваво-красных» Британии, как явствует из триады двадцать четвертой[360]; еще одним был король Артур. Этот цвет приличествовал облеченным священной царской властью: в Риме на лицо и руки триумфатора наносили красную краску в знак временного наделения его царскими полномочиями. Вероятно, священным царям запрещалось ставить пяты на землю; напротив, им полагалось ходить на цыпочках, подобно хананейскому Агагу[361]. Только так можно объяснить, почему бог Дионис носил котурны – сапожки на высоких каблуках, хотя греки впоследствии намеренно распространили ложное толкование этой детали: котурны-де носят, чтобы увеличить рост.

В Книге Бытия (32: 25–32) Иаков всю ночь борется с ангелом в Пенуэле и обречен всю жизнь «хромать на бедро свое», ибо «Некто <…> коснулся состава бедра его» и «повредил жилу на составе бедра его». Иаков получил повреждение, некогда часто встречавшееся у борцов, – внутреннее смещение тазобедренного сустава, которое впервые описал Гиппократ. Смещение тазобедренного сустава происходило, когда борец слишком широко расставлял ноги. В результате нога травмированного оказывалась неестественно выгнута, отведена от тела и прогибалась вовне. Иными словами, если он вообще мог ходить, то лишь заваливаясь набок или вперевалку, да еще на цыпочках. Поврежденная нога удлиняется из-за специфического положения шейки бедра или по крайней мере кажется длиннее. Удлинение ноги вызывает напряжение сухожилий бедра и спазмы мышц: возможно, так следует понимать слова «повредил жилу на составе бедра его». Поскольку Иаков жил во времена матриархата, а свое священное имя и наследие, даровать которые ему могла только женщина, обрел в борьбе с ангелом, история этой борьбы явно подверглась искажению в руках патриархальных цензоров Книги Бытия. Однако арабские лексикографы соглашаются с тем, что в результате травмы Иаков мог наступать лишь на кончики пальцев поврежденной ноги, а уж им-то это должно быть известно.

Еще в утробе матери Иаков хитростью занимает место своего брата-близнеца Исава, «запинав» и тем самым лишив царских привилегий. В Книге пророка Осии (12: 4) тот факт, что Иаков запинал Исава, ассоциируется с борьбой Иакова с ангелом, а это позволяет предположить, что истинное имя Иакова было «Jah-aceb» («Ях-акев»), «Пяточный бог»[362]. В авторизованной версии Библии короля Якова имя Иаков переведено как «supplanter», то есть «Тот, кто запинал», схватил кого-либо рукой за пяту, «sub plantam alicujus», и поверг противника наземь. В Септуагинте в этом месте используется еще более точный глагол «pternizein» – «запнуть стопы»», который впервые засвидетельствован в этом значении. Иаков – священный царь, пришедший к власти, «поставив подножку» своему сопернику и «запнув его»; однако за победу он платит немалую цену тем, что более не имеет права поставить священную пяту наземь. Книга Бытия так комментирует хромоту Иакова: «Поэтому и доныне сыны Израилевы не едят жилы, которая на составе бедра, потому что Боровшийся коснулся жилы на составе бедра Иакова» (32: 32). У деда Иакова Авраама также было священное бедро, и в Книге Бытия (24: 2) он заставляет служителя принести клятву, положив бедро под его бедро, подобно тому как в Книге Бытия (47: 29) Иаков повелевает сделать это Иосифу[363]. Гермиона Эштон отмечает, что у нескольких племен Южной Аравии существует обычай в знак вассальной верности целовать бедро эмира. В частности, она была свидетельницей того, как этот обряд совершали арабы племени кутейби, жившего в ста милях[364] к северу от Адена и вместе с тремя другими принадлежавшего к народу Амири, который горделиво именовал себя сыновьями страны Майн и древнейшим народом на земле.

Мелкие шажки, или величавую поступь священных царей, либо вызванную смещением тазобедренного сустава, либо имитирующую его последствия, заимствовали греческие трагические актеры, которые носили на сцене котурны в честь Диониса. Вне театральных подмостков греки чаще всего воспринимали подобную манеру поведения как некий эротический призыв. Сочетание букв SALM, встречающееся в именах нескольких древних царей, содержит скрытую отсылку к слову «saleuma», что значит «колебание» или «покачивание». Если добавить или подразумевать «бедрами», то это слово описывает намеренную демонстрацию прелестей. Блудницы в Греции именовались «сальмакидами». Пророк Исаия бранит дочерей Сиона за то, что они «ходят, подняв шею и обольщая взорами, и выступают величавой поступью» (Ис. 3: 16).

Плутарх в «Греческих вопросах» недоумевает: «Почему жены Элиды в своих гимнах призывают Диониса прийти к ним с бычьей ногой?»[365] Недурная загадка, но, как замечала Дж. Э. Харрисон, Плутарх куда более преуспел, формулируя вопросы, нежели давая ответы. И все же почему Дионис явится с бычьей ногой? Почему не с бычьими рогами, не с бычьим гневным челом, не с бычьими плечами, не с бычьим хвостом, которые куда в большей степени символизируют ярость и неукротимость быка, нежели нога? И почему с «ногой», а не с «ногами»? Плутарх даже не пытается предложить какой-то ответ, но, к счастью, цитирует ритуальный гимн, который пели во время интересовавших его мистерий. Судя по этому гимну, «жены Элиды» изображали в мистериальной драме харит, трех граций, которым в Элиде был посвящен общий с Дионисом алтарь. По-видимому, ответ гласит: «Потому что в древности священный царь мистериальной драмы, внемлющий призывам трех граций, и в самом деле являлся с бычьей ногой». Иными словами, из-за смещения тазобедренного сустава одна его нога напоминала бычью, пятка походила на щетки[366], он неуклюже ковылял среди Харит, заваливаясь набок и постукивая каблуками котурнов. Плутарху следовало бы вспомнить о том, что на пеласгийском острове Тенедос «для Диониса» некогда держали священную корову; со стельной священной коровой обращались как с беременной женщиной. Если она приносила тельца, на него надевали котурны и разрубали его на части жертвенной секирой-лабрисом, словно разрывая Загрея, младенца Диониса, что свидетельствует о ритуальной связи бычьих ног с котурнами. Впрочем, Элиан, прекрасно осведомленный о мельчайших деталях этой церемонии, не упоминает о том, что новорожденного тельца облачали в царские одеяния, короновали или удостаивали каких-то иных церемоний. Возможно, стоит отметить, что в испанской корриде[367], привезенной из Фракии в Рим императором Клавдием, а из Рима заимствованной испанцами, матадора, который проявил в бою с быком мужество и поразил его с особым изяществом, председательствующий награждает pata, или бычьей ногой.

Связь котурнов с сексуальностью проясняют египетские и кипрские надписи. Имя кипрской богини Мари передается сочетанием идеографического знака «опоясанный столб», символизирующего крытую тростником хижину и означающего «обитание», и идеографического знака «котурн». Тем самым выходило, что богиня Мари живет в сапожке-котурне, подобно богине Исиде, носившей свое имя Ашт на голове вместе с котурном. В обоих случаях из голенища сапожка выглядывает какой-то предмет вроде палки, в котором Э. М. Парр видит символ оплодотворения, поскольку иероглиф «сапожок или котурн» читается как «Ush», «мать». Это проливает свет на формулу священного брака в элевсинских мистериях, вступив в который посвященный, по преданию, произносил: «Я облек в то, что хранилось в ларце, то, что скрывалось в корзине-ликносе»[368]. Мы знаем, что в ликносе был таим фаллос, а по аналогии с котурнами, при заключении брака торжественно вручавшимися священному царю, можно предположить, что в ларце лежал котурн, куда посвященный вставлял фаллос, тем самым символически воспроизводя процесс совокупления.

Обряд призывания божества, весьма напоминающий ритуал в Элиде, который описывал Плутарх, упомянут в Третьей книге Царств (18: 26), где жрецы Ваала «пляшут» у алтаря, восклицая: «Ваале, услышь нас!» – и моля его разжечь весенние костры и спалить тело ушедшего года. В авторизованной версии Библии короля Якова они «скачут», однако оригинальное древнееврейское слово, употребленное для описания этого обряда, имеет корень «PSCH», который означает «плясать, прихрамывая» и от которого образовано название еврейской Пасхи, «Pesach». По-видимому, изначально это был хананейский праздник весны, а колено Иосифа заимствовало его у хананеев и переосмыслило, превратив в поминовение Исхода евреев из Египта под предводительством Моисея. На горе Кармил пляски, воспроизводившие движения хромого, видимо, были некой имитативной магией, призванной обеспечить нисхождение божества с бычьей ногой, подобно Дионису вооруженного факелом. «Ваал» означает просто «Господь». Хронист предпочитает не упоминать его истинного имени, однако, поскольку жрецы Ваала происходили из среды израильтян, видимо, оно звучало «Яа-акев», или «Иаков», то есть бог Пяты. Возможно, Яа-акева почитали также в Бет-Хогле, «Святилище хромого», в местечке между Иерихоном и рекой Иордан к югу от Гилгала. Епифаний[369] отождествил Бет-Хоглу с гумном Атада в Книге Бытия (50: 11), где Иосиф оплакивал Иакова[370]. Иероним пишет, что на этом месте водили хороводы, очевидно в честь критского солярного героя Талоса (по словам Гесихия[371], «Талос» означает «солнце»), которому была посвящена куропатка. Согласно афинскому варианту легенды, Талос был сброшен Дедалом с Акрополя и еще в воздухе превращен Афиной в куропатку. Арабский глагол со значением «ковылять, прихрамывать», давший имя селению Бет-Хогла, образован от названия куропатки; следовательно, мы можем предположить, что танцоры, водя хоровод, имитировали неровную походку хромых. Куропатка – перелетная птица, появляющаяся весной, она посвящена богине Любви, поскольку отличается необычайной похотливостью. Пляшущие, видимо, подражали любовному танцу самца куропатки, который он, подобно вальдшнепу, исполняет на специально выбранной «танцевальной площадке». Это воинственный танец, призванный произвести впечатление на зрительниц-курочек: петушки порхают кругами, совершая неровные движения, при этом одну лапку они всегда держат наготове, чтобы молниеносно нанести удар сопернику. Курочки взирают на эту демонстрацию мужественности и кудахчут от волнения. Цитируемая пророком Иеремией пословица «Куропатка садится на яйца, которых не несла» (Иер. 17: 11) означает, что иудеев обоего пола привлекали чужеземные оргиастические культы. Подобным образом можно трактовать и куропатку, видимую на картине Тициана[372] за окном покоя, где нагая богиня Любви сладострастно замышляет новые победы[373].

Связь ковыляющей куропатки и хромого царя подтверждают мифографы Гигин и Овидий, отождествляющие героя Пердикса («куропатку») с Талосом. У Аполлодора и Диодора Сицилийского Пердикс – женщина, мать Талоса, однако это означает, что Талос был рожден девственницей, поскольку, согласно Аристотелю, Плинию и Элиану, самка куропатки способна понести от призывных криков самца или от его запаха, навеваемого ветром. Плиний говорит, что «нет на свете ни одного живого существа, столь падкого на сладострастные утехи», и добавляет, что, пока курочки высиживают птенцов, петухи удовлетворяют свою похоть, предаваясь содомии. Возможно, наблюдение над этой повадкой куропаток породило организованную содомию в храмах сирийской богини Луны, хотя посвященные ей собаки и голуби ведут себя так же. Более всего славился куропатками эгейский остров Анафа, на котором направлявшиеся домой аргонавты впервые высадились на берег после Крита, где Медея погубила великана Талоса; Аполлона Эглета, Сверкающего, почитали на Анафе, совершая примерно те же ритуалы, что и иудеи во время праздника Кущей, но с эротическим подтекстом. Аполлон был богом солнца, а не подземного царства.

Куропатки столь увлекаются своим воинственным танцем, что человек может подойти к ним вплотную и даже убить одного из танцоров, а другие как ни в чем не бывало продолжают танцевать; древние люди беззастенчиво пользовались этой особенностью их поведения. В брачный период они помещали подсадного петушка куропатки в клетку в конце длинной узкой извилистой аллеи, обсаженной переплетающимся кустарником, и насыпали ему зерна. Его жалобные крики, одновременно эротические призывы и обещания корма, привлекали курочек, и те прибегали к нему по этому импровизированному туннелю. Когда же они добирались до клетки под непрекращающиеся призывы заточенного в клетке петушка, являлись и петушки-соперники; стоило им показаться из туннеля, как затаившиеся охотники выскакивали из укрытий и забивали их палками. Так, в Первой книге пророка Самуила (26: 20) Саулу бросают насмешливый упрек в том, что он ведет себя не подобающим царю образом: выслеживает Давида, который не только мал, как блоха, но и поймать его не труднее, чем горную куропатку[374]. Подсадная куропатка – это куропатка, которая повредила сустав, когда пыталась освободиться из силка конского волоса, затянувшегося вокруг ее лапки. Эту хромую и потому легко приручаемую подсадную куропатку откармливали в клетке, как священного царя во дворце, – оба были почетными узниками, – и чем больше жертв ей удавалось заманить, тем радостнее она пищала. В Книге премудрости Иисуса, сына Сирахова (11: 30) куропатке в клетке уподобляется гордец, радующийся несчастиям, которые он навлек на соседей[375]. Подобным образом до сих пор охотятся в Средиземноморье, вплоть до его западной окраины – острова Мальорка.

Складывается впечатление, что в иудейской Пасхе культ быка стал частью культа куропатки и что Минотавр, которому приносили в жертву юношей и дев из Афин и других греческих городов, некогда играл роль подсадной куропатки в центре лабиринта из вьющегося кустарника. Туда он заманивал несчастных, и там им предстояло исполнить свой последний предсмертный танец. В сущности, Минотавр был главным действующим лицом ритуальной драмы, изначально разыгрываемой в честь богини Луны, сладострастной куропатки, которую в Афинах и в некоторых городах Крита считали матерью и возлюбленной солярного героя Талоса. Однако впоследствии танец петушков куропаток с неуклюжими подскоками был истолкован как пантомима в честь богини луны Пасифаи, коровы в течке, матери и возлюбленной солярного героя быкоголового Миноса. Это означает, что «троянская игра», хоровод, в котором цепочка танцующих вьется лентой и который на Делосе именуют «журавлиной пляской», потому что там он стал частью культа богини Луны в облике журавля, имеет то же происхождение, что и иудейская Пасха. Подобную гипотезу подтверждают строки Гомера:

Там же Гефест знаменитый извил хоровод разновидный,

Оному равный, как древле в широкоустроенном Кноссе

Выделал хитрый Дедал Ариадне прекрасноволосой[376], —

стих, в котором, по мнению автора схолий, речь идет о танце, повторяющем изгибы и извивы лабиринта. В пользу нашего предположения свидетельствуют и трактат Лукиана «О пляске», истинный кладезь мифологической премудрости: «Перенесемся мысленно на Крит, – и здесь искусство пляски соберет себе богатую добычу: Европу, Пасифаю, двух быков, Лабиринт, Ариадну, Федру [дочь Пасифаи], Андрогея [сына Миноса], Дедала, Икара, Главка [воскрешенного из мертвых Асклепием], дар прорицателя Полиида и волшебство Талоса, медного сторожа, обходившего Крит»[377]. «Полиид» означает «способный принять любой облик», а поскольку коринфский герой, носивший то же имя, никак не связан с Критом, «танец-лабиринт», возможно, исполнялся в честь принимающего любой облик Загрея во время критских Леней[378].

И здесь мы наконец можем разрешить некоторые сомнения. Мы доказали, что извивы лабиринта символизируют спиральный замок или «город Трою», куда священный царь, жрец культа Солнца, переселяется после смерти и откуда, если ему посчастливится, он возвращается. Весь этот миф в ясных и недвусмысленных деталях представлен на этрусской ойнохое из Тральятеллы, относящейся к VII в. до н. э. На росписи мы видим двух конных героев. В руках у их предводителя – щит с изображением куропатки, за ним на крупе коня примостился демон, обликом напоминающий обезьяну. В руках у его спутника – копье и щит с изображением утки. Они едут из лабиринта с надписью «TRUIA» («Троя»). Судя по всему, священный царь, хотя и обреченный погибнуть, подобно куропатке, в кустарниковом лабиринте и уступить престол выборному наследнику, на сей раз избежал этой участи. Как ему это удалось, показано на другой росписи того же кувшина для вина: невооруженный царь возглавляет двигающуюся по солнцу процессию из семи пеших воинов, каждый из которых несет по три дротика и по огромному щиту с изображением вепря. Замыкает шествие вооруженный копьем наследник и заместитель царя, эмблемой которого и служит вепрь. Эти семь пеших воинов, очевидно, олицетворяют семь зимних месяцев наследника и заместителя царя, которые приходятся на период с урожая яблок до Пасхи. Царя предупреждают о том, что вскоре он будет принесен в жертву. Царя встречает ужасная жрица луны в темном одеянии; угрожающе подбоченясь, она протягивает царю яблоко, открывающее для него врата рая. Дротики сулят ему гибель. Однако царя ведет другая женщина, маленькая фигурка в таком же одеянии, что и жрица: если царь – Тесей, мы можем назвать ее Ариадной; она помогла царю спастись из лабиринта. А он храбро показывает на ладони амулет, позволивший отвратить насланные на него чары, – пасхальное яйцо воскресения. На Пасху «троянские танцы» исполнялись в вырезанных из торфа лабиринтах Британии. Такие танцы бытовали и в Этрурии, где знаменитый царь Ларс Порсенна, владетель Клузия, повелел соорудить свой собственный мавзолей в виде лабиринта. (Подобные гробницы-лабиринты знала и доэллинская Греция: они существовали возле Навплии, на островах Самос и Лемнос.) Найденное в Перудже этрусское яйцо из полированного черного трахита, опоясанное рельефно выточенной стрелой, – все тот же священный амулет. Рядом с копьеносцами красуется надпись «MAIM», рядом с царем – «EKRAUN», рядом со жрицей – «MITHES. LUEI». Если, как можно предположить, это надпись на каком-то западном диалекте греческого языка, то данные слова можно расшифровать соответственно как «Зима», «Я властвую», «Провозгласив, она освобождает». Буквы рядом с Ариадной прочитать не удается.

Хромой царь часто олицетворяет в мифах тайны кузнечного ремесла. Образ Иакова был частью культа бога-кузнеца у кенеев. Талос, согласно одним источникам, был сыном кузнеца Дедала или его племянником по матери, а согласно другим – выкован в кузнице бога Гефеста. Дионис носил эпитеты «pyrigenes» и «ignigena», которые означали «порожденный огнем» и содержали намек на появление на свет осеннего Диониса Поганки от удара молнии. В этом смысле Диониса можно отождествить с Талосом. Скандинавский бог кузнечного мастерства Вёлунд охромел из-за коварства женщины.

Но существуют ли доказательства хромоты Диониса? Неужели он не мог носить котурны просто для того, чтобы казаться выше ростом? Вправду ли он надевал некое подобие ортопедических сапожек, помогавших преодолеть физический недостаток? Лучшее тому свидетельство – его имя, «Дио-нис», обыкновенно трактуемое как «бог Света с горы Ниса», но скорее означавшее «Хромой бог Света». «Нис» на сиракузском диалекте значило «хромой», а поскольку Сиракузы были заселены выходцами из Коринфа, это слово, возможно, имеет коринфское происхождение. Однако, как указывал мне Э. М. Парр, Дионис действительно мог получить имя по топониму Ниса, Нисса или Нисия – названию одного из многочисленных святилищ в тех местностях, где почиталась священная хромота. В Малой Азии существовали три Ниссы, во Фракии – три Нисии, неподалеку от Мосула – Низа, а в Аравии – Нисия, где, согласно Диодору, родилась Исида. Это позволяет предположить, что обозначение «Ниса» было эпитетом Исиды и что, поскольку имя Дионис служило эпитетом ее хромого сына, ливийско-фракийского Гарпократа, коринфские греки воспринимали «Нис», то есть его наименование по матери, как прилагательное со значением «хромой». Э. М. Парр пишет: «По-видимому, когда принятый эпитет божества заимствовался носителями иного языка, неизбежно возникала путаница. Так, Аполлона Агийея Афинского называют в колониях „предводителем“, однако более вероятно, что греческие колонисты заимствовали Аполлона с Крита, где он изображался в венце („aga“, „agu“)». Дионис, которого греки классической эпохи считали фракийским божеством, по преданию, пришел во Фракию с Крита, подобно тому как его двойник, царь Протей, явился во Фракию с Фароса. На Крите не страдали хромотой ни Дионис, ни Велханс, критский демон в петушьем обличье, который, когда его культ был перенесен в Италию, превратился в Вулкана. Однако в Италии, как гласит легенда, Вулкан уже хромал и был облачен в высокие позолоченные сапожки на каблуках, поскольку стал отождествляться с Гефестом[379], божеством пеласгов острова Лемнос, который, подобно Талосу, был низвергнут в воздушную бездну. Значит, традиция священной хромоты имеет не древнекритское, а данайское происхождение. Согласно Гомеру, супругой Гефеста была Харита, которую в иных фрагментах своих эпических поэм он именует Афродитой. Таким образом, три грации воспринимались как три ипостаси богини любви Афродиты, а заклиная Диониса Элейского, три грации призывали своего хромого супруга совершить с ними акт любви.

И здесь следует пересмотреть еще один эпитет Диониса, «Меротраф», который обыкновенно переводят как «выкормыш бедра», приняв на веру глупую олимпийскую сказку о том, что Зевс якобы зашил младенца Диониса в свое бедро и так выносил его, спасая от гнева ревнивой Геры. Проще было бы истолковать его как «тот, о бедре коего должным образом пекутся». А как же быть с крылатыми сандалиями Меркурия, Тесея и Персея? Меркурия (Гермеса) обыкновенно изображают стоящим на цыпочках не потому ли, что он не мог опустить пяту на землю? Весьма вероятно, что орлиные крылья на его сандалиях были не символом быстроты и проворства, но знаком святости его пяты и тем самым, как это ни парадоксально, символом хромоты. На хеттской цилиндрической печати, приведенной в качестве иллюстрации в моем романе «Царь Иисус», пяту царя, в преддверии коронации застывшего у трех ступеней трона, оберегает демон в облике пса. На латыни подобные сандалии именовались «talaria» (от слова «talus»), что значит «пята», а игральные кости назывались «tali», поскольку изготовлялись из пяточных костей овец или коз, посвященных Меркурию, хотя люди просвещенные более ценили выточенные из костей ливийской антилопы бубалид.

Меркурий не только слыл покровителем игроков в кости, но и пророчествовал по брошенным игральным костям. Для гадания он брал пять игральных костей с четырьмя знаками на каждой, в честь своей матери. Подобные кости были дарованы некоему индийскому царю во время коронации как атрибут культа матери. Если, как я предполагаю, Меркурий прибегал к гаданию на буквах, то алфавит его составляли пятнадцать согласных и пять гласных. В Великобритании до сих пор сохранилась традиция играть в бабки набором из пяти костей. Однако, гадая на шестигранниках, в древности ограничивались набором из трех костей; они давали гадателю восемнадцать букв, как в алфавите Бойбел-Лот с тринадцатью согласными.

Но вот что любопытно: избирали ли священного царя потому, что он случайно получил увечье, или увечье наносили ему, уже избрав по каким-то более разумным соображениям? Ключ к ответу – эпизод «Повести», в котором Ллеу Ллау с трудом удерживает равновесие, став одной ногой на край священного котла, а другой – на спину козла. В противном случае этот эпизод вообще не имеет никакого смысла. Заключив брак с Майской Девой Блодуэд, Ллеу сделался священным царем, из числа тех, что осторожно ступают в золотых сапожках или пурпурных котурнах. Однако, чтобы обладать всей полнотой царской власти, ему недоставало увечья вроде того, что было нанесено Иакову и что отныне не позволит ему, даже случайно, коснуться пятою земли. И это увечье ему наносили намеренно, хитроумно сымитировав несчастный случай во время обряда венчания на царство. Невеста заставляла его стать одной ногой на край чана для омовений, другой – на лядвие священного животного, привязав его за волосы к дубовой ветви над его головой. И тут его подвергали жестокой пытке. У. Х. С. Романис и Ф. Митченер в своем труде «Хирургия»[380] так описывают увечье, полученное Ллеу: «Подобные внутренние или передние смещения тазобедренного сустава происходят, когда кто-либо слишком широко расставляет ноги, например будучи не в силах решить, садиться в отплывающую лодку или остаться на берегу». Не важно, идет ли речь о береге и лодке или котле и козле. Ллеу не мог спастись, бросившись вперед, потому что был привязан за волосы к ветвям дерева. В результате у него происходит переднее смещение тазобедренного сустава, но, когда он падает, его священная пята не касается земли, ибо его удерживают волосы: именно это случилось с Авессаломом («отцом Покоя»), когда мул кинулся из-под него прочь в дубовой «роще Ефремовой». Я утверждаю, что главным источником сюжетных фрагментов древних книг Библии послужил ряд изображений, захваченных израильтянами в Хевроне и иллюстрирующих ритуальную судьбу священного царя. Одна часть этих визуальных образов искажается в иконотропическом ключе как история Саула, другая, столь же искаженная, предстает в истории Самсона, третья – Авессалома и четвертая – Самуила. Исходный смысл этих визуальных образов я попытался восстановить в главе «Царь Адам» своего романа «Царь Иисус».

Следует заметить, что все эти имена кажутся исковерканными вариантами слова «Салма» или «Салмон», царского титула кенеев, предков царя Давида. У финикийцев этот титул звучал как «Селим», у ассирийцев – «Салман», у данайцев Греции и минойского Крита – «Салмоней». Соломон также принял этот титул. По-видимому, изначально он был наречен «Иедидиа» (2 Цар. 12: 25), а если бы не провозгласил себя «Соломоном», то имел бы куда меньше прав на престол, нежели Адония. Нареченное при рождении имя Авессалома неизвестно, однако он был фаворитом, а не сыном Давида, разве что тот усыновил его из особого расположения; об этом свидетельствует Вторая книга Царств (12: 11), где Авессалом назван «ближним» Давида. Два разных варианта его происхождения, данные во Второй книге Царств (3: 3; 13: 37), позволяют предположить, что его истинное имя было Фалмай, сын Емиуда, царя Гессурского, одного из союзников Давида, и что он сделался Авессаломом, только захватив престол Давида и заключив в Хевроне брак с царским гаремом наследниц. Бог Салма отождествляется с Ресефом, хананейским Осирисом. Среди фресок или скульптур, захваченных израильтянами в Хевроне, одна, видимо, изображала Авессалома, привязанного за волосы к ветвям дуба. На самом деле это эпизод царского бракосочетания. Убить царя во время этого этапа церемонии было нетрудно, однако участники обряда стремились не покончить с царем, а освятить его власть. Согласно А. М. Хокарту[381], церемония венчания на царство во всем Древнем мире символизировала брак солярного царя с царицей земли, а также его смерть для собственного племени и возрождение в племени его царственной супруги, сопровождавшееся наречением нового имени. В таком случае ритуал, на котором основаны все эти мифы, вероятно, включал в себя пантомиму убийства царя во время омовений. Это доказывают заместительные жертвоприношения животных во многих подобных известных нам ритуалах. Другой вариант этого ритуала составляют размещенные в неверной последовательности элементы мифа о Гефесте, который вступил в брак с богиней Любви, стал жертвой ее измены, охромел, внезапно низвергнутый с Олимпа богиней Герой, и вызвал целый град насмешек у сонма олимпийских божеств. Изначально царь умирал насильственной смертью тотчас после соединения с царицей, подобно тому как трутень погибает, оплодотворив матку – царицу улья. Впоследствии смерть заменили оскоплением и нанесением увечья, вызывающего хромоту, затем оскопление – обрезанием, а увечье – предписанием носить котурны.

Теперь, когда мы знаем, что священному царю причиняли ритуальное увечье, вызывающее хромоту и заставляющее его ходить на высоких каблуках медленно и величественно или скособочившись, неверной поступью, мы можем понять смысл нескольких древних изображений. Тантала, подвешенного над вечно отступающей водой под ветвью плодового дерева, очевидно, калечат так же, как и Ллеу Ллау. Изначально его представляли привязанным за волосы к ветви, одну ногу поставившим на берег, а другую – на какой-то предмет в воде, возможно чашу для омовений в форме челна, и челн выскальзывает из-под его ступни. Тантал являет собой совершенное воплощение Диониса: он был женат на богине луны Эврианассе (вариант имени Эвринома), низвергнут с горы Сипил в пеласгийской Лидии, там он впоследствии был погребен, там ему было посвящено святилище и героический культ. Он пожрал собственного сына Пелопа, он помог похитить пса из пещеры на Крите, а от его имени происходят три других греческих слова, означающих «ходить медленно и величественно, расхаживать с важным видом» или «ходить, перекосившись, шаткой, нетвердой походкой». Это глаголы «tantaloein», «tantaleuein» и полученный посредством метатезы глагол «talantoein», синонимы «saleuein», от которого образовано «saleuma».

Подобно Иксиону и Салмонею, Тантал принадлежал к древней системе религиозных взглядов, вытесненной олимпийскими верованиями, а жрецы олимпийских богов немало потрудились, заведомо превратно толкуя изображения Тантала, дабы показать в выгодном свете отца-Зевса и выставить Тантала мерзостным преступником. Злодеяние Тантала, по мнению мифографов, заключалось в том, что он, получив в знак особой милости право вкушать за пиршественным столом богов амбросию, их пищу, впоследствии предложил ее простолюдинам. «Амбросиями» именовались осенние празднества в честь Диониса, во время которых, как я полагаю, приверженцы его культа опьянялись ядовитой поганкой, приходя в божественное неистовство. В своей работе «Чем питались кентавры» я доказываю, что перечислявшиеся грамматистами классической эпохи ингредиенты амбросии, нектара и кикеона (напитка Деметры, вкушаемого во время элевсинских мистерий) представляют собой пример «огама яств», так как их начальные буквы составляют греческое слово «гриб». История злодеяний Тантала, видимо, получила распространение, когда вино во время вакханалий сменило поганки. Поганку же – возможно, не ядовитый пятнистый мухомор (Amanita muscaria), а ее более нежную, погружающую в более глубокий транс разновидность панеолус мотыльковый (Panaeolus papilionaceus) – вкушали адепты элевсинских, самофракийских и критских мистерий, уподобляясь богам благодаря сверхъестественным видениям, которые она даровала. Каким бы образом ни наносилось увечье (а существует вероятность, что другой вариант подобного ритуала практиковали не у реки, а на вершине холма), в Ханаане бытовало табу на вкушение мяса вокруг тазобедренного сустава. Это особо подчеркивается в повествовании о борьбе Иакова с ангелом в Пенуэле, излагаемом в Книге Бытия. Робертсон-Смит[382] справедливо связывает это табу с принятым во всех средиземноморских странах обычаем посвящать богам тазовые кости жертвенных животных и мясо на них: сначала их сжигали на алтаре, а затем участники церемонии вкушали остальную часть туши. Но и к нему применимо правило антропологов: «Не бывает табу без исключений». В глубокой древности мясо на тазовой кости царя, вероятно, съедало его окружение. Подобного обычая до недавнего времени, по словам католического миссионера монсеньора Терхорста, придерживались молодые воины центральноафриканского племени багишу из народности банту, среди которых он проповедовал. Они вкушали плоть на тазовой кости собственного умершего старейшины или убитого в битве вождя вражеского племени. Монсеньор Терхорст подчеркивает, что это совершалось для того, чтобы обрести мужество покойного, с точки зрения багишу обитающее в его бедре, и что другие части тела оставались неприкосновенными. Багишу, подпиливающие передние зубы и придающие им треугольную форму, в иных случаях не практикуют каннибализма.

В своем романе «Царь Иисус» я высказываю предположение, что иудейское предание, включенное в состав трактата «Санхедрин» Вавилонского Талмуда[383] и «Толедот Йешу»[384], согласно которому Иисус охромел, когда пытался взлететь, на самом деле повествует о тайной церемонии венчания Иисуса на царство, происходившей на горе Фавор, где Он претерпел ритуальное увечье, охромел в борьбе с ангелом и в конце концов сделался Новым Израилем. Это предание подтверждается ссылкой на Евангелие, которую я привожу, и замечанием святого Иеронима, что Иисус был калекой. Гора Фавор была одним из главных святилищ Иеговы. Как признает Септуагинта, гору Фавор нарекли в честь Атавироса, сына Евриномы и внука Протея, а нам многое известно об этом боге, которому было посвящено также святилище на одноименной горе на острове Родос, возведенное неким Алфаменом-критянином. «Алфамен» означает «почитающий богиню Алфею», а Алфея («Подательница прироста») – еще одно имя матери Атавироса Евриномы, богини луны орфиков. Алфее был посвящен алтей лекарственный, по-валлийски – «hocys bendigaid» («алтей священный»), и она любила бога виноградной лозы Диониса. От него она родила Деяниру, которая изменила Гераклу при тех же обстоятельствах, что и Блодуэд – Ллеу Ллау, а Геракл покончил с собой на Эте. Атавирос, будучи одним из критских тельхинов, обладал способностью принимать любой облик, а в святилище на Родосе в честь него были установлены медные быки, которые издавали громкий рев, предрекая всякое необыкновенное событие, и весьма напоминали медного быка, отлитого Дедалом для царя критского Миноса. Мы также знаем, что бог Атавирос, почитавшийся в облике золотого тельца, по словам израильтян, вывел их из Египта. Однако окончание «вирос» схоже с царским титулом Бурна-Буриаш, который носил один из (индоевропейских) представителей Третьей касситской династии Вавилона, правившей с 1750 по 1173 г. до н. э. Атавирос, очевидно, был не критским и не семитским, а касситским божеством, пришедшим в Сирию в начале второго тысячелетия до н. э. Как и когда его культ распространился по Фракии, Родосу и Криту – неясно, однако, видимо, его принесли в Египет гиксосы. Его также именовали Тесупом.

Все эти мифологические хитросплетения сводятся к отождествлению израильского Иеговы горы Фавор, или Атавироса, с данайским богом – белым быком Дионисом, причем это отождествление обосновано на мнениях уважаемых авторов классической древности. В частности, Плутарх в «Застольных беседах» устами одного из пирующих утверждает: он-де сумеет доказать, что Бог иудеев – это Дионис Сабазий, ячменный бог Фракии и Фригии. Сходным образом Тацит отмечает в «Истории» (кн. 5): «Некоторые полагают, что религиозные обряды иудеев учреждены в честь Диониса». Кроме того, историк Валерий Максим[385] сообщает, что около 139 г. до н. э. Гней Корнелий Гиспалл, претор по делам чужеземцев, изгнал из Рима неких иудеев, якобы «пытавшихся развратить римлян, основав мнимый культ Юпитера Сабазия». Подразумевается, что претор повелел изгнать иудеев не за узаконенное поклонение этому богу, а за то, что они обогатили фракийский культ нововведениями, возможно ритуальным обрезанием, которое римляне считали членовредительством и в котором видели угрозу нравственности, ибо иудеи допускали к участию в священной субботе и неиудеев. Согласно «Справочнику по археологическим памятникам христианства» Леклерка, на кладбище Претекстата в Риме сохранились надгробия, свидетельствующие о существовании культа Зевса Сабазия. Тот факт, что иудеи диаспоры могли, руководствуясь ложной этимологией, приравнять «Сабазия» к «Саваофу», поскольку Иегова был Господом субботы («Sabbath»), а также Саваофом («Sabaoth»), «Повелителем Воинств, или Сонмов», никак не влияет на изначальную тождественность двух богов.

Зевс Сабазий и Дионис Сабазий – различные имена одного и того же мифологического персонажа – сына Реи. Это означает, что культ его зародился на Крите. Фригийцы нарекли его Аттисом и полагали, что он – сын Кибелы, однако это не опровергает наших рассуждений, а в Риме было обнаружено иудейское посвящение: «Аттису, всевышнему богу, удерживающему Вселенную от распада». У Сабазия была змея. Она напоминает Медного Змея – Серафима Неештана, или Нехуштана, который служил штандартом Моисея и которого, по легенде, «добрый царь» Езекия приказал уничтожить как идола, ибо перед ним воскуряли благовония, словно перед богом[386]. Однако иудейская секта офитов с центром во Фригии во времена раннего христианства поклонялась Змею и верила, что Иегова эпохи после Вавилонского пленения был всего-навсего демоном, захватившим власть и свергнувшим Мудрого Змея, помазанника. Диониса Сабазия принято было изображать с бычьими рогами, так как он был первым, кто поставил быков под ярмо и научил греков хлебопашеству, то есть научил сажать ячмень. Поскольку Иегова считался в первую очередь защитником ячменных посевов, а иудейская Пасха была празднеством жатвы ячменя, Плутархов гость на пиру без усилий докажет свою точку зрения, тем более что, согласно легенде, титаны растерзали Сабазия на семь частей. Семь слыло мистическим числом Иеговы, как и сорок два, ибо ровно столько букв составляло полную версию его имени, а по критской разновидности мифа, на сорок две части разорвали титаны бычьего бога Загрея.

Дионис Сабазий – изначальный Иегова иудейской Пасхи, а Плутарх отождествляет Иегову, божество праздника Кущей, с Дионисом Либером, или Лисием («Освобождающим от вины»), богом вина, высказывая гипотезу, что наименование «левит» образовано от эпитета «Лисий». Он добавляет, что иудеи воздерживались от употребления свинины, поскольку их Дионис – одновременно и Адонис, а Адонис погиб от клыков вепря. По словам Плутарха, ритуалы в честь Иеговы и Диониса обнаруживают черты разительного сходства: и те и другие сопровождаются мистериями ячменных снопов и молодого вина, танцами с факелами до первого крика петуха, возлияниями, жертвоприношением животных, религиозным экстазом. По-видимому, беспорядочные совокупления в духе хананейских ритуалов, хотя и строго наказывались в Иерусалиме эпохи после Вавилонского пленения, по-прежнему бытовали среди крестьян, приходивших на праздник Кущей. Храмовые священнослужители во времена Иисуса признавали изначально оргиастическую природу праздника, но провозглашали, что сущность его изменилась, объявляя в его финале: «Наши праотцы в месте сем обращались спиною к Алтарю Господню, а ликом – на восток, творя молитвы солнцу; мы же обращаемся к Господу», ибо солнце олицетворяло бессмертную ипостась Диониса, тогда как ячмень и виноградная лоза – смертную.

Тождество Иеговы и Диониса подтверждают даже данные нумизматики: в «Каталог греческих монет Палестины» Г. Ф. Хилла включена найденная возле Газы серебряная монета V в. до н. э. На ее аверсе изображен лик бородатого божества, напоминающего Диониса, а на реверсе – бородатое божество на крылатой колеснице, с иудейской надписью «JHWH» – Иегова. Разумеется, этим далеко не исчерпывается история Иеговы, сходство которого с другими богами, особенно с Кроносом (Браном), мы уже показали. Пожалуй, легче всего писать о нем в терминах дней недели. Его первое изображение было обнаружено в медных рудниках Рас-Шамры на Синайском полуострове[387] и представляет собой петроглифы, относящиеся к XVI в. до н. э. На них Иегова предстает как Элат-Иаху, кенейский бог кузнечного ремесла, бог – покровитель среды, возможно, возлюбленный Ваалит, местной Афродиты и богини – покровительницы пятницы. В праздниках богоявления в долине Мамре, в Хевроне и в Офре, он принимал облик бога теревинфового дерева Бела, покровителя четверга. Историю посрамления пророков Бела на горе Кармил можно рассматривать как победу над Иеговой в ипостаси Бела, одержанную Кроносом, богом субботы, в облике пророка Илии. Бел и Кронос неизменно противостоят друг другу, причем Бел зачастую именуется Бели, а Кронос – Браном, как уже было показано выше. Пока «Израиль пребывал в пленении египетском», Иегова был Сетом, богом воскресенья. Во время иерусалимского праздника Кущей, в день ив, он был богом понедельника и носил имя Эль, связанное с дубом шарлаховым и доказывающее, что он был и богом вторника. Таким образом, его универсальный характер, усматриваемый фарисеями и олицетворяемый семисвечником-менорой, имеет весьма солидное мифологическое обоснование.

Более того, имя Иаху возникло и получило широкое распространение не в XVI в. до н. э., а значительно раньше. Оно засвидетельствовано в Египте Шестой династии в середине третьего тысячелетия до н. э. как титул бога Сета, а «Аккадско-шумерский глоссарий» Даймеля приводит его в качестве одного из имен Исиды. По-видимому, того же происхождения и греческое имя Иакх, величание принимающего любой облик Диониса Лисия в критских мистериях. Таким образом, хотя I. A. U. – последовательность гласных трехсезонного года, соответствующих Рождению, Священному Браку и Смерти, и открывается гласной смерти I, поскольку в Восточном Средиземноморье c сезона I начинался сельскохозяйственный год, она, видимо, образована из имени, существовавшего задолго до того, как был изобретен первый алфавит, и состоящего из компонентов «IA» и «HU». В шумерском «IA» означает «Возвеличиваемый», а «HU» – «голубь»; египетский иероглиф «HU» также обозначает голубя. Богиня Луны средиземноморской Палестины изображалась с голýбками, как и ее аналоги в египетских Фивах, Додоне, Гиераполе, на Крите и Кипре. Однако ее почитали и в облике длиннорогой коровы Хатор, Исиды или Астарты-Карнаим[388]. Само имя Исида малоазиатского происхождения и по своей сути звукоподражательное; малоазиатское «Иш-Иш» («Ish-Ish») означает «Плачущая», ибо под Луной, по преданию, выпадают обильные росы, а Исида, исконная дохристианская Mater Dolorosa[389], оплакивала Осириса, убитого Сетом. Исида – это одновременно и белая или, согласно Мосху[390], золотистая лунная корова Ио, которая нашла приют в Египте после бегства из Аргоса и долгих странствий. «О» в имени Ио – это греческая омега, часто использовавшаяся в Греции вместо буквы «альфа».

Следовательно, «Иа-Ху» – это сочетание компонента «Иа» («Ia»), «Возвеличиваемой», Коровьей богини Луны, и компонента «Ху» («Hu»), той же богини в облике голубки. Согласно Плутарху, во время мистерий зимнего солнцестояния Исида, золотистая лунная корова, семь раз обходила саркофаг Осириса, в ознаменование семи месяцев, которые прошли между двумя солнцестояниями, а апогей оргиастического дубового культа, включавшего в себя почитание богини-Голубки, приходился на летнее солнцестояние. Таким образом, «Иа-Ху», («Ia-Hu») – обозначение богини Луны, царящей над всем течением солярного года. Это был почетный титул, и Сет, по-видимому, пытался его присвоить, сделав свой ослоухий скипетр египетским символом фараоновой власти. Однако младенец Гор, реинкарнация Осириса, ежегодно одерживает над Сетом победу, а утверждение о том, что «новый бог, суровый воин, / Имя прежнего присвоит», – банальность из банальностей. Значит, Гор был также Иаху, подобно тому как его двойники критский Дионис и хананейский Бел соответственно получили имена Иакх и (судя по египетским источникам) Иаху-Бел. Не исключено, что валлийский бог Ху Гадарн и бог острова Гернси Хоу, или Хар Хоу, – то же самое божество: Хоу был богом-дубом, недаром его призывали во время средневековых ритуалов той же магической формулой, что и баскского бога-дуба Яникота, или Януса.

Титул Иеговы «Иаху» делает его властителем солярного года и, вероятно, может представлять собой трансцендентальное сочетание ипостасей Сета, Осириса и Гора (или же Эли-Яху, Иаху-Тельца). Однако слог его имени «Ху» обрел важное значение в христианстве: ибо, когда Иоанн Креститель совершал над Иисусом очистительный обряд в водах Иордана, раздался псалом венчания на царство, а с небес слетел голубь[391]. В этом символе должно видеть Ка[392], царственного двойника, снизошедшего на Иисуса с небес в луче света от отца Его Иаху. Подобным же образом Ка в облике сокола нисходил на фараонов во время коронации от их отца, бога солнца Ра.

До сих пор никто не интересовался религиозным значением кедра, превозносимого в Ветхом Завете как самое высокое и величественное дерево: «древа Господни, кедры Ливанские, которые Он насадил» (Пс. 103: 16). Кедр вкупе с «лучшей пихтой»[393] использовался при возведении трех смежных храмов, кои посвятил Соломон Троице – Иегове и двум богиням. Истинное назначение второго храма всячески скрывали фарисеи-редакторы, выдавая его за «дом из дерева Ливанского» (3 Цар. 7: 1–12), хотя в действительности это был храм богини Гор, Любви и Битвы, царствующей над самой жаркой порой лета. Третий храм якобы предназначался супруге Соломона, «дочери фараоновой» (3 Цар. 9: 14), которая, если судить по истории Моисея, была богиней Рождения, властвующей над периодом зимнего солнцестояния. Зная, что пихта была посвящена богине Рождения и что пол Храма был настелен из пихтовых досок[394], мы можем сделать вывод, что кедр столпов и потолочных балок был посвящен Астарте или Анат, богине Любви и Битвы, властвующей над горами Ливанскими. Кедру соответствовала гласная U, «вересковая гласная» Библа и Западной Европы. Единственное дерево, употреблявшееся при возведении храмов Соломоновых, кроме упомянутых выше, – «масличное дерево». Оно уже обсуждалось в связи с Гераклом и дактилями и символизировало весеннее солнце, то есть Иегову – Мардука, или Аполлона Пеонийского.

Кедр объединен с иссопом (возможно, с диким каперсником, яркая зелень которого в Египте и Палестине оживляет трещины на стенах, расщелины скал) в сценах двух древнейших жертвоприношений, описанных в Ветхом Завете. Это жертвоприношение рыжей телицы (Числ. 19: 6) и жертвоприношение «воробьев»[395] (Лев. 14: 4). Очевидно, изначально они были призваны умилостивить не Бога, а богиню. Иссоп был палестинским аналогом омелы, дерева дня освобождения, и напоминает омелу тем, что растет в трещинах старых деревьев, где кормится гниющими прошлогодними листьями, поэтому мифологическая связь кедра и иссопа представляет путь солнца от его младенчества в день зимнего солнцестояния до зрелости в день летнего солнцестояния и обратно. Иными словами, когда в Третьей книге Царств (4: 29–33) упоминается о том, что:

«<…> дал Бог Соломону мудрость и весьма великий разум, и обширный ум <…> И была мудрость Соломона выше мудрости всех <…> И говорил он о деревах, от кедра, что в Ливане, до иссопа, вырастающего из стены <…>» —

это означает, что Соломон владел тайным знанием древесного алфавита. Однако иссоп был древом зимнего солнцестояния, IA, а кедр – древом летнего солнцестояния, HU, поэтому Соломону приписывается знание Божественного имени, а величание «IAHU» было синонимом имени, который дозволялось употреблять публично.

Предположительно, древнейший масоретский[396] титул бога JHWH звучит «К’ре Адонай» («Q’re Adonai»), «Господь К’ре», хотя некоторые комментаторы предпочитают видеть в нем арамейский призыв «Читай „Адонай“», то есть «прибавь к согласным JHWH те же гласные, что в слове „Адонай“». Имя К’ре – совершенно критское. Карийцы, лидийцы и мидийцы, происходившие с острова Крит, основали в карийском городе Миласа общее святилище Зевса Кария, которого их близкие родственники тирренцы привезли в Италию под именем Кару и который одновременно был Каром, основателем Мегары. Римский бог Квирин происходил из сабинского города Куры, очевидно названного в его честь или в честь его матери Юноны Куритис, упоминаемой Плутархом. Возможно, от него унаследовали имя и куреты Делоса, Халкиды, Этолии и Крита, хотя для греков, которые не в силах были понять варварское слово «К’ре», «куреты» означало всего лишь отроки, принесшие в жертву на алтарь божества пряди волос («Kourai», «куре»). Павсаний отождествляет этих куретов с детьми Анакса, сына Урана, рост коего составлял десять локтей. Кариец Анакс правил Милетом до того, как его захватили критские милезии, дал ему название Анакторий и породил Астерия, рост коего также составлял десять локтей. Павсаний упоминает Анакса в контексте самофракийских мистерий пеласгов. Дети Анакса в Библии описаны как исполины, сыны Енаковы и обитатели Хеврона, изгнанные Халевом и впоследствии поселившиеся в Газе и по соседству. Иными словами, это были малоазиатские «народы моря», которые поклонялись К’ре, или «Великому богу Керу», как было принято именовать его в Сирии эпохи правления Тутмоса, фараона Среднего царства. Его главным карийским эпитетом был «Панемерий» («день длиною в жизнь»), – по крайней мере, так звучал греческий вариант исконного карийского наименования. Видимо, его можно причислить к богам солярного года: подобно Самсону Тирскому или Нису Нисейскому (Мегарскому), его волосы каждый год остригала богиня Луны, лишая его власти; мужчины, адепты его культа, посвящали ему пряди волос в знак траура на празднестве, называемом «Комирия». О том, что Иегове – К’ре, как и его карийскому аналогу, отрезанные пряди волос продолжали приносить в жертву вплоть до реформации иудаизма во время Вавилонского пленения, свидетельствует содержащееся во Второзаконии предписание: «Не выстригайте волос над глазами по вашим умершим» (Втор. 14: 1). Корневые согласные его имени – Q (яблоня, айва или этрог) и R (мирт) – были символически представлены в тирсе-лулаве, служившем во время праздника Кущей напоминанием о ежегодной смерти и переселении в Элизий. Действительно, этим празднеством луны открывалось время года, длившееся от Q до R.

Однако К’ре, по-видимому, получил титул от своей лунной матери или, как полагали позднее, в Греции, от своей сестры-близнеца – Белой богини Артемиды Кариатиды («ореховой»), самый знаменитый храм которой был возведен в Кариях, в Лаконии. Она считалась богиней врачевания и вдохновения, ей служили жрицы-кариатиды, ее отождествляли с нимфой Филлидой[397], обращенной во времена Тесея в миндальное дерево: возможно, Филлида – греческий вариант имени Белили. В любом случае он на время сделался Набу, Мудрым богом Среды, символом которого был ствол миндального дерева – ручка семисвечной меноры. Именно к нему взывал Иов, восклицая: «Но где премудрость обретается?» (Иов. 28: 12), – поскольку именно он измерял, взвешивал и провозглашал полномочия каждого из шести своих собратьев-божеств, таких как бог Дождя и Понедельника Син, бог Четверга, Грома и Молнии Бел, бог Субботнего Покоя и Повелитель Хтонических Ветров Ниниб. Артемиду Кариатиду можно отождествить с Карментой, музой и матерью Эвандра Аркадского, который модифицировал алфавит пеласгов в соответствии с особенностями латыни. Ее имя, которое Плутарх в «Римских вопросах» совершенно нелепо образует от сочетания «carens mente», то есть «не в своем уме», по-видимому, представляет собой сложное слово и состоит из частей «Car» и «Menta». Первый слог ее имени, возможно, отсылает к имени бога К’ре, а второй – к «Mante», что означает «совлекающая покровы, открывающая». Плиний приводит предание, согласно которому «Кар, по имени коего наречена Кария, изобрел гадание». Этого Кара, очевидно великого бога Кера, которому поклонялся фараон Тутмос, Геродот упоминает наряду с его братьями Лидом и Мизом, эпонимическими предками лидийцев и мизийцев. Другой Кар, сын Форонея и брат Пеласга, Европы и Агенора, по словам Павсания, в древние времена царствовал в Мегаре, где в его честь был поименован акрополь. Этот «Кар», видимо, изначально был не богом, а богиней, ведь карийцы, лидийцы и мизийцы вели родство по женской линии, а Мегарский акрополь наверняка был наречен в честь Белой богини, ибо она властвовала над всеми важными холмами и горами. Богиня Кар, очевидно, дала имя реке Инах, которая до того, как царь Инах, отец Форонея, обезумел и бросился в ее воды, именовалась Карманор.

И здесь мы можем подвергнуть критическому пересмотру приводимый в «Мивировых древностях» вариант «Битвы деревьев», восстановив первоначальный текст, а вместе с ним и смысл:

«И сражался в той битве муж, коего нельзя было одолеть на поле брани, пока неизвестным оставалось его имя. А на противной стороне билась жена по имени Ахрен [„Деревья“], и, пока неизвестным оставалось ее имя, над ее войском нельзя было взять верх. А Гвидион ап Дон, наставляемый братом своим Аматоном, отгадал имя женщины».

Ибо я уже показал, что битва деревьев произошла меж Белой богиней («женой»), за благосклонность которой соперничали бог наступающего года и бог уходящего года, и «мужем», Бессмертным Аполлоном, или Бели, пытавшимся оспорить ее власть. Иными словами, священное имя IEVOA, или его полная форма JIEVOAO, которые Аматон открыл Гвидиону, дабы низвергнуть Брана, было именем пятиединой богини Дану. От ее имени, нарекая себя IEVOA или JIEVOAO, Бран имел право вещать в ее царстве Дисе, ибо познал все пять ее ипостасей: он был рожден ею, посвящен ею в священные тайны, выбран ею возлюбленным, убаюкан ею и, наконец, ею же убит. На смену имени богини пришло новое, восьмибуквенное имя Бели – Аполлона, его собственное, никак не связывавшее его с богиней. Поэтому тем удобнее было впоследствии мифографам забыть, что свое исходное имя Бран, К’ре или Иаху носили только по воле женщины, только потому, что были рождены ею, избраны ею в мужья и убиты ею. Эдгар Стертевант[398], крупный специалист по хеттскому языку, переводит «К’ре» («Q’re») как «Каримни» («Karimni»), что означает просто «богу». Однако, как указывает Э. М. Парр, «Эль» – это одновременно и нарицательное обозначение божества в Сирии, и собственное имя бога-дуба Эля. Он придерживается мнения, что другие формы того же слова – Гор, или Курос, бог острова Санторин, а семитский вариант имени «Гор» звучит как «Куру». О том, кто же такой бог К’ре, нам пришлось догадываться, поскольку боги Нергал и Мардук нарекли себя тем же именем (Кару): Мардуковы аморреяне именовали его «Гиш Кару», «К’ре трав и дерев», чтобы отождествить его с Нергалом, богом Вторника, дня, когда были сотворены деревья и травы.

Глава девятнадцатая

Число Зверя

Малютка Гвион, милый, но назойливый, по обыкновению малых детей, не давал мне покоя, как раз когда я был слишком поглощен другой книгой, чтобы отвлечься на что-то иное. Он упорно не желал от меня отстать, хотя я и объявил, что отнюдь не намерен вторгаться в сферу бардической мифологии и не обладаю для этого необходимыми научными знаниями. Это сегодня я произвожу впечатление человека, прекрасно знающего кельтскую литературу, а в то время я бы не смог ответить ни на один каверзный вопрос «Поэмы о Талиесине» (на первый взгляд напоминающей «премилую загадку, всю в стихах – и всю сплошь о рыбах»[399], которую Белая Королева задает Алисе на последнем пиру в Зазеркалье), если бы задолго до этого большинство ответов не подсказала мне поэтическая интуиция. В самом деле, единственное, что мне оставалось сделать, – это проверить их с текстами в руках, и хотя из большого числа в моей крошечной библиотеке были всего лишь одна-две нужные книги, остальные мне вскоре совершенно неожиданно и непрошено прислали друзья-поэты, а некоторые с готовностью спрыгнули с полок приморских букинистических магазинов прямо мне в руки. За каких-нибудь полтора месяца я в первом приближении написал около половины этого тома, а потом вернулся к прерванной работе, но потратил шесть лет, доводя до ума первоначальный замысел книги.

Череда совпадений, сделавших возможным мой труд, без сомнения, будет знакома поэтам. А что, в конце концов, означает «совпадение»? Что означал этот термин для Евклида? Он означал, что если, например, в определенных обстоятельствах вы накладываете треугольник Альфа-Бета-Гамма на треугольник Дельта-Эпсилон-Дзета, то углы Гамма и Дзета более или менее совместятся. Точно так же я, заранее зная ответы на загадки Гвиона, предположил, что сумею почерпнуть необходимые для их подтверждения сведения из книг, и потому нужные мне книги явились из небытия, оказались доступны и дали научно обоснованные ответы, вполне совпадающие с моими поэтическими предчувствиями. Дзета и Гамма нежно соприкоснулись, и мне осталось лишь облечь в логичную форму размышления, к которым я пришел вопреки всякой логике.

Однажды, когда Уильям Роуэн Гамильтон шел по дублинскому Феникс-парку, на него снизошло предвидение «четырехчленных чисел», позднее названных им «кватернионами» (в 1943 г. Ирландская Республика в честь столетнего юбилея этого открытия выпустила марки с его портретом). Данная идея настолько опередила современные ему исследования в области математики, что лишь недавно несколько поколений ученых преодолели этот разрыв. Все выдающиеся математики обладают способностью мысленно совершать огромные прыжки во тьму и точно приземляться на ноги. Наиболее яркий подобный случай – Джеймс Кларк Максвелл: он невольно открыл секрет своих ненаучных методов, ибо совершенно не умел производить расчеты. Он мог вывести правильную формулу, но для ее доказательства был вынужден полагаться на рутинные вычисления коллег.

Точно так же, интуитивно, определяют природу заболевания самые выдающиеся врачи, впрочем, потом они подтверждают поставленные диагнозы, прибегнув к логическому анализу симптомов. В самом деле, без преувеличения можно сказать, что все оригинальные открытия и изобретения, музыка и стихи рождаются благодаря пролептическому мышлению, то есть предвидению результата, к которому нельзя прийти путем логической индукции. Важную роль играет и аналептическое мышление, позволяющее выйти за пределы времени и восстановить утраченные события.

Это означает лишь, что время, хотя и представляет собой весьма и весьма полезную условность, обладает не большей истинной ценностью, чем, скажем, деньги. Кроме того, мыслить категориями времени трудно и неестественно; многие дети овладевают иностранными языками и математическими теориями задолго до того, как у них появляется ощущение времени и они принимают легко опровергаемый тезис о том, что причина предшествует следствию.

Несколько лет тому назад я писал в одном стихотворении о музе:

Могилы ли исторгнут мертвецов,

Грядущее ли обернется лоном

И породит младенцев, чудеса ль

Случатся – ни к чему дивиться: то

Ее присутствия и власти знаки.

Водовороты в неподатливой

Стихии времени, не ведая покоя,

Взбивают лопасти ее ума.

Поэты смогут подтвердить правоту этих слов по собственному опыту, а поскольку с тех пор, как я сочинил эти строки, книга Дж. У. Данна «Эксперимент со временем»[400] содействовала широкому распространению той точки зрения, что время – не устойчивый эскалатор, как столетиями убеждали нас прозаически настроенные умы, а совершенно непредсказуемые шаткие качели, даже прозаически настроенные умы с легкостью поймут, к чему я клоню. В акте поэтического творения время перестает существовать, а детали грядущих событий и впечатлений часто материализуются в стихотворных строках, подобно тому как это бывает во снах. Теперь становится понятно, почему первая муза греческой триады была наречена Мнемозиной, «Памятью»: можно помнить не только прошлое, но и будущее. Память о грядущем, которой обладают животные, называется инстинктом, а та, что свойственна людям, – интуицией.

Очевидная разница между стихотворениями и сновидениями заключается в том, что, сочиняя стихотворение, вы сохраняете (или должны сохранять) контроль над ситуацией, тогда как в сновидении вы – параноик, всего-навсего созерцатель мифографического события. При этом ни в стихах, ни во снах время не существует. Поэтому, когда ирландские поэты писали о зачарованных островах, где триста лет пролетают, словно один день, и объявляли эти острова царством музы, они лишь подтверждали факт. Внезапный шок, испытываемый при возвращении к привычному ощущению времени, символизирует в мифах подпруга, лопающаяся как раз тогда, когда герой возвращается домой с такого острова. Его нога касается земли, и чары тотчас рассеиваются: «И тут на него всею своею силой обрушились старость и недуги».

Поэты постоянно ощущают неоднозначность времени, и это ощущение помогает им избавиться от всяких надежд на будущее и связанных с будущим страхов, а также отрешенно сосредоточиться на конкретном мгновении настоящего. Пролептически предчувствуя грядущее, я писал об этом в стихотворении 1934 г. «Обрушение башни Силоамской»[401]:

Если здание покачнется, бросайся под арку!

Однажды мы так уж спаслись…

Однако интересное свойство пролептического предвидения и аналептического воспоминания состоит в том, что мысленный образ и реальность никогда не совпадают полностью: Гамма и Дзета совмещаются, но не настолько, чтобы потерять свою идентичность. Они совпадают примерно так же, как совпадают ноты си и до-бемоль, для которых ради экономии в фортепиано предусмотрена одна струна. Звучание их немного различается, однако лишь самое чуткое ухо способно это услышать. Другим примером такого «почти полного совпадения» могут служить дробь 22/7 и число пи: если вы хотите подсчитать, скажем, сколько тесьмы взять для пола круглой палатки диаметром три ярда[402], то дробь 22/7 для этого вполне подойдет.

В сентябре 1943 г., когда я не в силах был удержать свою мысль, денно и нощно рыщущую в поисках оленя столь стремительно, что мое перо не могло за ней угнаться, я пытался сохранить некоторую отрешенность и критически смотреть на себя со стороны. Я сказал себе: «Утомила меня эта долгая охота. К чему мне эта таинственная страна, над которой моя мысль несется, словно на помеле. Не знаю, стоит ли усилий обозначать ее на карте». А потом я обратился к самому себе, как истинный шизофреник: «Вот что я тебе скажу, Роберт. Я задам тебе простую, хорошо известную, до сих пор не разрешенную загадку, и, если ты проникнешь в ее суть, я посмотрю и на другие твои открытия».

Загадка, которую я предложил самому себе, содержится в последнем стихе главы 13 Откровения Иоанна Богослова:

«Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число Зверя, ибо это

число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть».

Со школьной скамьи я смутно помнил две традиционные разгадки криптограммы святого Иоанна Богослова. Обе они основаны на предположении, что, поскольку и греческие, и древнееврейские буквы могли выражать числа, шестьсот шестьдесят шесть – это сумма, полученная при сложении всех числовых значений букв, которые составляют имя Зверя. Древнейшая разгадка, предложенная епископом II в. Иренеем[403], – «LATEINOS», то есть «латинский»; она указывает на национальную принадлежность Зверя. Абсолютное большинство современных ученых разделяют предположение (я забыл, кем именно оно было выдвинуто) о том, что имя Зверя – NERON KESAR, то есть император Нерон, считавшийся воплощением Антихриста[404]. Ни одно из этих решений нельзя признать удовлетворительным. «Латинский» – слишком расплывчатая характеристика Зверя за номером 666, да и греки писали титул императора не «KESAR», а «KAISAR». Кроме того, возможные сочетания числовых значений букв, составляющие в сумме шестьсот шестьдесят шесть, и возможные анаграмматические перестановки внутри каждого набора этих буквенно-числовых комбинаций столь многочисленны, что в совокупности едва ли не бесконечны.

Откровение было написано по-гречески, однако мое творческое «я», привыкшее восстанавливать прошлое, упрямо настаивало на том, что хочет в данных обстоятельствах думать на латыни, и тут на меня снизошло видение: на стене моей комнаты замелькал ряд римских цифр. Вместе они составляли что-то вроде объявления:

D. C. L. X.

V. I.

Когда они перестали подрагивать и обрели отчетливые очертания, я взглянул на них под другим углом. Всякий поэт поймет, что я имею в виду: это значит проникнуть взором в суть сложного слова или фразы так, чтобы сделался ясен скрывающийся в них потаенный смысл. Меня осенило: да ведь это «объявление» – римская предсмертная табличка, так называемый titulus, крепившийся над головами осужденных на лобном месте и содержавший описание их преступления. Я обнаружил, что читаю вслух:

DOMITIANUS CAESAR LEGATOS XTI

VILITER INTERFECIT

«Император Домициан подло убил посланцев Христа». «I. N. R. I.» – это titulus Христа, тогда как «D. C. L. X. V. I.» – titulus Антихриста.

Единственное слово, на котором я споткнулся, было «viliter»; очертания его казались какими-то размытыми.

Преследования христиан при Нероне и Домициане никогда меня особо не интересовали, и потому я подверг свой ум совершенно банальному испытанию. Так произносишь скороговорку вроде: «Карл у Клары украл кораллы»[405], подозревая, что изрядно пьян. Однако я не был движим никакими историческими предрассудками и предпочтениями, и потому моим беспристрастным наблюдениям над странными латинскими буквами можно было доверять.

Прежде всего, я и раньше отдавал себе отчет в том, что большинство ученых-библеистов относят создание Откровения не к царствованию Домициана (81–96 н. э.), а к правлению Нерона (54–67 н. э.), поскольку самый настрой видений можно счесть антинероновым. И все же мой взор читал «Domitianus». Далее, я осознал, что «viliter» в серебряный век латыни[406] означало «дешево» и потому его производное значение «подло» предполагает не «злобу», а «ничтожность». И все же мой взор читал «viliter».

Лишь спустя несколько недель я стал осознавать смысл этого парадокса. До этого мне казалось, что мое «я» проделало вполне разумную аналептическую работу по восстановлению прошлого: «D. C. L. X. V. I.» – что ж, текст прочитан правильно, да и решение загадки найдено правильное. Однако мой взор под влиянием моего рационального «я» явно совершил ошибку: он неверно прочел надпись, подобно тому как по утрам, пока я еще окончательно не проснулся, он часто неверно прочитывает заголовки газет. В действительности надпись звучала так:

DOMITIUS CAESAR LEGATOS XTI

VIOLENTER INTERFECIT

Но поскольку с точки зрения моего рационального «я» «Domitius Caesar» было совершенной бессмыслицей и даже императора такого никогда не существовало, мое рациональное «я» услужливо исправило ошибку, прочитав «Domitianus». И тут я вспомнил, что это Нерон носил имя Домиций до того, как был усыновлен императором Клавдием, стал членом императорской семьи и был наречен Нероном Клавдием Цезарем Друзом Германиком. Он терпеть не мог, когда ему напоминали о его плебейском происхождении (кажется, о том, насколько обидчиво Нерон реагировал на упоминания о его «низком» родовом имени, где-то говорит Светоний). Принимая поздравления с рождением ребенка, преступный отец Нерона Гней Домиций Агенобарб холодно заметил, что любой отпрыск его и жены его Агриппины Младшей способен ввергнуть отечество в бездну. Поэтому язвительная насмешка «Домиций Нерон» как нельзя лучше подходила для криптограммы, подобно тому как противники Гитлера в 1933 г. делали политический капитал, именуя его «канцлером Шикльгрубером». Евангелист Иоанн, создавая Откровение, явно не стремился уважать чувства Нерона, а замена букв «N. C.» сочетанием «D. C.» вполне позволяла скрыть его намерение.

«Violenter» – слово куда более сильное, нежели «грубо» или «порывисто», ему присущ оттенок святотатственной ярости и неистовства. По-видимому, мой взор, самозваный корректор, перенес сочетание букв «EN» из слова «VIOLENTER» строкой выше, в слово «DOMITIENUS», достаточно похожее на «Domitianus», чтобы не вызывать подозрений, а бессмысленное «VIOLTER», оставшееся внизу, и было тем размытым пятном, которое я, запинаясь, прочитал как «VILITER», увидев в нем выражение осуждения.

(Я вовсе не пытаюсь утверждать, что, предложив такую интерпретацию, открыл кладезь тайных смыслов, я лишь говорю, что она разумна с исторической точки зрения. Кто знает, задумал ли такой вариант прочтения евангелист Иоанн, так сказать, ради меня, или я задумал такой вариант ради евангелиста Иоанна? Могу только уверить, что я расшифровал эти слова легко и бездумно, ни дать ни взять армейский цензор, без труда разгадывающий криптограмму в конце солдатского письма: «X. X. X. – W. I. W. R. D. D. Y.?» – как «Kiss-kiss-kiss – wish it was real, darling, don’t you?».)[407]

Это еще не все. Внимательно вчитываясь в текст Откровения, я обнаружил на полях перекрестную ссылку на главу 15, стих 2, который гласил:

«И видел я как бы стеклянное море, смешанное с огнем;

и победившие зверя и образ его, и начертание его и число имени

его, стоят на этом стеклянном море, держа гусли Божии…»

Здесь явно имеется в виду «образ», упомянутый выше: речь идет о христианах, принявших муки за то, что, следуя своей вере, отказались поклоняться статуе Нерона. Поэтому «победившие Зверя и образ его, и начертание его и число имени его» – это посланцы Христа, которые стойко противились навязываемому им поклонению императору, за что были подло убиты и вознеслись прямо на небеса.

И тут возник вопрос: почему мои глаза упорно прочитывали «Домициан», а не «Домиций»? На этот вопрос непременно нужно было ответить, ибо мои глаза были убеждены, что в тексте говорится не о Нероне, а о Домициане и быстренько внесли в текст коррективы, чтобы подкрепить свое предвзятое мнение. Может быть, мой взор все-таки служил тому из моих безумных «я», которое было занято аналептическим воскрешением прошлого. Может быть, речь шла об обоих сразу: и о Домициане, и о Домиции. Нельзя исключать, что Откровение было написано во времена преследований христиан Нероном, однако расширено и усовершенствовано в эпоху Домициана, который возобновил преследования христиан и имя которого означает «подобный Домицию». Взять хотя бы стихи:

И видел я, что одна из голов его как бы смертельно была ранена,

но эта смертельная рана исцелела. И дивилась вся земля <…>

<…> и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему

и кто может сразиться с ним?

И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно,

и дана ему власть действовать сорок два месяца.

И дано ему было вести войну со святыми и победить их.

Здесь подразумевается хорошо известная тогдашнему читателю легенда о том, что Нерон якобы грядет вновь, пережив нанесенные мечом смертельные раны, и естественное для христиан предположение, что он возродился в телесном облике Домициана.

[Прекрасно: я обнаружил, что именно к такому заключению приходит Т. У. Крейфер[408] в своем последнем труде, посвященном Откровению.]

Сорок два года (54–96 н. э.) прошли со дня восшествия на престол седьмого императора Нерона до смерти от меча последнего, двенадцатого императора Домициана. В подобных пророчествах годы обыкновенно передаются как месяцы, а месяцы – как дни. Фраза «и дана ему власть действовать сорок два месяца», по-видимому, позднейшая вставка, отсылающая к исходному пророчеству о том, что Домициан, святотатственно именовавший себя Господом Богом, умрет насильственной смертью. При преемнике Домициана, Нерве, христианская Церковь вела относительно спокойное существование.

Мои выводы нисколько не опровергает тот факт, что в некоторых рукописях число Зверя указывается не как шестьсот шестьдесят шесть, а как шестьсот шестнадцать. Это всего лишь означает, что интерпретаторы не учитывают число «L», соответствующее слову «legatos». Если прибегнуть к словам святого Павла, «DCXVI» означает, что Зверь «снова распинает <…> Сына Божия»[409].

Результат этого испытания вполне удовлетворил меня и, полагаю, удовлетворит других: выходит, я не впал в паранойю и меня не объявят невменяемым.

Однако следует добавить, что, поскольку глава 11 Откровения содержит пророчество о том, как «отверзнется» Храм, первоначальный вариант Откровения, вероятно, был написан после гибели Нерона, но до разрушения Храма, когда ходили особенно упорные слухи о его воскресении во плоти. Еще следует сказать, что еврейские буквы TRJVN, в сумме составляющие число шестьсот шестьдесят шесть (Тав («Tav») = 400, Йод («Yod») = 10, Вав («Vav») = 6, Нун («Nun») = 50), образуют распространенное в талмудической литературе зашифрованное обозначение Нерона («trijon» означает «зверек») и что авторы Талмуда едва ли могли заимствовать его у христиан, то есть неевреев. Поэтому не исключено, что первый вариант Откровения представлял собой иудейский националистический трактат, написанный по-арамейски около 70 г. н. э. Число шестьсот шестьдесят шесть выступало там зашифрованным именем «Зверька», то есть Нерона. Однако он был переписан по-гречески и расширен для читателей-христиан в конце I в. н. э., а к этому времени обращенные в христианство святым Павлом неофиты, не знавшие древнееврейского, изо всех сил старались доказать, что Иисус отверг Закон Моисеев и перенес благословение Иеговы с иудеев на них самих. Не исключено также, что в этом втором варианте, со множеством интерполяций и некритическим сохранением устаревшего материала, шифру «шестьсот шестьдесят шесть» был придан новый смысл, который любой разумный человек способен угадать, даже не зная древнееврейского, а именно DCLXVI. Если это так, надпись никогда не гласила «Император Домиций и т. д.», однако мой взор, во что бы то ни стало стремившийся аналептически оживить прошлое, когда именно так прочитал ее, оказался прав, ибо изначально иудейские буквы расшифровывались как «TRIJON»; низменный и коварный дух Домиция таился и в Домициане.

И пролептическое провидческое, и восстанавливающее прошлое аналептическое мышление необходимо поэтам, врачам, историкам и всем остальным. Однако их столь часто путают со вздорными догадками или заключениями из недостаточных данных, что лишь немногие поэты, врачи и историки признаются в своем умении мыслить пролептически и аналептически. Сколь бы основательно я ни укреплял свои доказательства бастионами и крепостными валами цитат, ссылок и сносок, признание в том, как ко мне пришел замысел этой книги, отвратит от нее взоры ученых, исповедующих общепринятые взгляды: они не могут опровергнуть мои выводы, но не осмелятся их принять.

Глава двадцатая

Беседа в Пафосе, 43 г. н. э

Вкруг хладной рыбы, хладны и чисты,

В безмолвии монахини кружат,

Не знающие чувственных услад…

Эти строки послужат примером того, сколь странными путями движется поэтическая мысль. Они пришли ко мне ниоткуда и напоминали начало рифмованной строфы в эпиграмматическом стиле валлийских энглинов, а значит, требовали для завершения еще двух. Их очевидный смысл – в том, что монахини, безмолвные и целомудренные, молча творя молитву и перебирая четки, обходят круглый бассейн; рыба столь же безмолвно описывает круги в бассейне. Рыба, как и монахини, являет собою символ бесстрастия и холодности, и мать-настоятельница позволила держать ее в монастыре вместо домашнего питомца, потому что она едва ли способна пробудить чувственность девиц, вверенных ее духовному попечению[410].

Точное наблюдение, но пока еще не стихотворение; истина, но не полная. Чтобы изречь всю истину, мне пришлось, во-первых, задуматься о феномене монахинь, добровольно отказывающихся от наслаждений плотской любви и материнства и превращающихся в целомудренных, подобно весталкам, невест Христовых, а затем и о феномене священной рыбы всевозможных видов и размеров, от гигантской рыбы, проглотившей Иону, до маленьких пестрых рыбок в колодцах желаний, до сих пор дарующих возлюбленных или детей крестьянкам отдаленных приходов. Да, не забыть еще о «могущественной и незапятнанной Рыбе из источника, пойманной целомудренной девственницей» в эпитафии епископа фригийского Пентаполя[411] Авириция, жившего в конце II в. Лишь задав себе несколько десятков дразнящих и манящих вопросов и найдя на них ответы, я обрел четвертую и пятую строку и завершил стихотворение простым средоточием сложных смыслов.

Для начала я обратил внимание на одну странность: титул верховного понтифика, который епископ Римский, преемник святого Петра Рыбаря, стал носить спустя два века после того, как христианство сделалось государственной религией, был заимствован у язычества. Ведь верховный понтифик в республиканскую и раннюю имперскую эпоху нес личную ответственность перед Капитолийской триадой (Юпитером, Юноной и Минервой) за целомудренное поведение весталок, подобно тому как его преемник ныне отвечает перед христианской Троицей за целомудрие католических монахинь. Тогда я погрузился в транс, приказав своему сознанию аналептически восстановить утраченное прошлое. Я обнаружил, что подслушиваю беседу на латыни, ее участники для объяснения вещей особо сложных время от времени переходили на греческий, а я прекрасно понимал и его. Постепенно я стал различать голоса: они принадлежали Теофилу, хорошо известному греко-сирийскому историку, и Люцию Сергию Павлу, наместнику римской провинции Кипр во времена императора Клавдия.

Павел довольно напыщенно говорил:

– Мой ученый друг, нельзя же, в самом деле, перевозить столь сложную систему праздников из страны в страну на торговых кораблях вместе с тюками тканей, предназначающихся для натурального обмена. Ее, пожалуй, еще могли навязать завоеватели, но если бы существовала когда-либо Европейская империя, включающая в себя все те отдаленные земли, которые ты упоминал…

– Я забыл прибавить к ним Португалию, – вставил Теофил.

– …мы бы, без сомнения, о ней слышали. Однако походы вели Александра только на Восток; он не осмелился бросить вызов могуществу республиканского Рима.

– Вот что я разумел, – откликнулся Теофил. – Я допускаю, что в древние времена племена, обитавшие на южном побережье Черного моря, постоянно куда-то переселялись и что процесс этот завершился лишь столетие или два тому назад. Климат там недурен, люди сильны и умеют объединяться, однако прибрежная полоса узкая. Каждое столетие земля эта, я полагаю, оказывалась перенаселенной и то или иное племя отправлялось искать счастья и освобождало место остальным. Не могу исключить также, что они вынуждены были покидать родные места из-за натиска кочевых орд с Востока, с равнин Азии, из-за Александровых ворот[412], что в горах Кавказа. Некоторые из этих причерноморских племен двинулись на юг через Малую Азию и, пройдя Сирию, отважились проникнуть в Египет (здесь мы можем положиться на знания Геродота). Но были и те, кто направился на запад, переплыл Босфор, пересек Фракию и пришел в Грецию, Италию, Галлию и даже, как я уже говорил, Испанию и Португалию. Кое-кто пробился на юго-восток, в Халдею, через горы Тавра, другие двинулись на север, вдоль западного побережья Черного моря, а потом по Дунаю дошли до Истрии и так и продолжали путь по Европе, пока не достигли северо-западной оконечности Галлии. Оттуда некоторые, по преданию, переправились в Британию, а из Британии – в Ирландию. Эту систему праздников они и распространили повсюду.

– Весьма смелая теория, – заметил Павел, – но не могу припомнить ни одного предания или неписаного закона, который сохранил об этом память.

Теофил улыбнулся:

– Ты истинный римлянин, о достойный наместник: «Нет истины, не освященной преданием». Что ж, тогда скажи мне, из какой страны явился ваш герой Эней?

– Он правил Дарданией на Босфоре, а потом переселился в Трою.

– Хорошо, Дардания-то вон как далеко расположена от Рима, зато Черное море там совсем близко. А еще поведай мне, какую же бесценную реликвию Эней привез с собой из Трои? Молю, прости мне мой диалектический метод.

– Верно, ты разумеешь палладий[413], наиученейший Сократ, – ответствовал Павел ироничным тоном учителя Академии, – от сохранности коего некогда зависела судьба Трои, а ныне зависит судьба Рима.

– А что же такое палладий, славный Алкивиад?

– Всеми почитаемая статуя Афины Паллады.

– Да, но кто такая Афина Паллада?

– Сегодня утром, когда мы упражнялись в гимнасии, ты предположил, что изначально она была морской богиней, наподобие нашего собственного кипрского божества, а мифографы засвидетельствовали, что она родилась в Ливии, на берегах озера Тритон.

– Воистину так. Но кто же или что же такое Тритон, если не название некогда обширного озера, ныне превратившегося в солончак?

– Тритон – это морское божество с рыбьим хвостом, Тритон сопровождает Посейдона и его супругу, морскую богиню Амфитриту, и трубит в их честь в раковину. По легенде, он их сын.

– Ты даешь мне весьма полезные ответы. Но что означает «Паллада»?

– И сколько же еще продлится этот перекрестный допрос? Уж не хочешь ли ты снова послать меня в школу? Паллада – один из эпитетов Афины. Я никогда не соглашался с Платоном, который возводил его к глаголу «pallein», «потрясать»: знаешь, он утверждает, что она наречена Палладой, ибо потрясает щитом-Эгидой. Этимология, предлагаемая Платоном, всегда вызывает подозрения. Однако меня весьма озадачивает, что Паллада первоначально было не женским, а мужским именем и произносилось «Паллант».

– Надеюсь, что смогу объяснить этот парадокс. Но прежде скажи мне, что тебе ведомо о мужчинах, нареченных Паллантами?

– Паллантами? Их было великое множество, от легендарного титана Палланта до нынешнего вопиюще бездарного главы императорского секретариата[414]. На днях император рассмешил весь сенат, объявив, что эта бездарь происходит из славного рода, давшего название Палатинскому холму.

– Не уверен, что это замечание столь бессмысленно, сколь могло показаться. Клавдий, несмотря на всю эксцентричность своего поведения, – недурной историк, а будучи верховным понтификом, имеет доступ к древним религиозным манускриптам, сокрытым от глаз непосвященных. Что же, достойный наместник, давай же просмотрим череду древних Паллантов. По твоим словам, существовал титан Паллант, брат Астрея (звездного) и Перса (разрушителя), который вступил в брак с аркадской рекой Стикс, что бы это ни означало. Дети его – Зел (рвение), Кратос (власть), Бия (сила) и Ника (победа). Теперь ты в силах вообразить его мистическую природу?

– Сожалею, но боюсь, что нет. Можешь считать меня глупым римлянином, склонным все воспринимать буквально и лишенным воображения.

– Если достойный наместник и далее будет предаваться самоуничижению, то пусть пеняет на себя, тогда я начну восхвалять его элегию, посвященную нимфе Эгерии. Элегия эта недавно была послана мне из Рима одним нашим общим другом. Что ж, далее следует упомянуть Гомерова Палланта, коего поэт нарекает отцом Луны. А затем и титана Палланта, с которого содрала кожу Афина: от этого Палланта она, если верить легенде, как раз и получила свой эпитет.

– Никогда не слышал этой истории.

– А ее приводят многие ученые мужи. Был еще Паллант, основатель Паллантия в Аркадии, сын Эгея Пеласга, давшего имя Эгейскому морю, а нас он интересует постольку, поскольку его внук Эвандр переселился в Рим за шестьдесят лет до Троянской войны и принес с собою ваш священный алфавит. Именно он заложил новый Паллантий на Палатинском холме в Риме, давным-давно ставшем частью города. А еще он учредил поклонение Нике, Нептуну (ныне отождествляемому с Посейдоном), Пану Ликейскому[415], Деметре и Гераклу. У Эвандра были сын Паллант и две дочери, Рома (сила) и Дина (власть). И я чуть было не забыл еще одного Палланта, брата Эгея и Лика, а значит, дядю Эвандрова деда Палланта.

– Преизрядный урожай Паллантов мы собрали. Но я все же не постигаю, к чему ты клонишь.

– Что ж, я не виню достойного наместника. Я и сам пока теряюсь в догадках. Однако я взываю к твоему терпению. Ответь мне, из чего изготовлен палладий?

Павел призадумался.

– Признаться, я порядком подзабыл мифологию, мой дорогой Теофил, но мне смутно помнится, что из костей Пелопа.

Теофил поздравил его.

– А кто такой был Пелоп? Что значит его имя?

– Совсем недавно я читал Аполлония Родосского. Он утверждает, что Пелоп пришел во Фригию из пафлагонской Энеты и что пафлагонцы до сих пор именуют себя пелопидами. Аполлоний служил хранителем знаменитой Александрийской библиотеки, а его история Древнего мира чудо как надежна. Что касается имени Пелоп, то оно значит «смуглоликий». Его отец Тантал убил его и подал жаркое из его тела на пиршестве богов, но они вовремя успели понять, что перед ними – нечестивая снедь. Лишь одну лопатку Пелопа съела Деметра, а по другим источникам – Рея, и боги заменили ее на выточенную из слоновой кости, а Пелопа воскресили.

– И в чем же, по-твоему, смысл этого мифа о каннибализме?

– Ни в чем. Единственное, к чему мы пришли: если священный палладий был выточен из костей предка дарданцев Пелопа Энетcкого, то этот народ пришел с берегов Черного моря.

– А если я предположу, что Пелоп и Паллант – различные титулы царей одной и той же древнегреческой династии, поможет ли это достойному наместнику?

– Нисколько. Молю, вытащи меня из этой трясины.

– Позволь задать тебе загадку. Что это со смуглым ликом и лопаткой слоновой кости стремительно приплывает по реке, словно торопясь на свадебный пир, исполненное Рвения, Силы и Властности, а шкура его так и просится то ли на кошель, то ли на сандалии?

– В мифологии я не силен, а вот загадки отгадываю неплохо. Это какая-то рыба. Полагаю, морская свинья. Морская свинья – не обычная рыба, ибо самцы ее совокупляются с самками, подобно существам теплокровным. А сколь царственно она бросается из морских вод в воды речного устья! Живот у нее белый, а спина темная, морда тупая и словно бы смуглая. А еще у нее прекрасные белоснежные лопатки, широкие, точно лопасть весла. А из кожи морской свиньи выходят самые ноские башмаки на свете!

– Морская свинья не имеет к рыбам никакого отношения. Это теплокровное создание, кетос (cetos), морская тварь с легкими, а не хладнокровная рыба, ихтос (ichthus), с жабрами. К тому же семейству, согласно Аристотелю, относятся киты, тюлени, косатки и дельфины. К сожалению, мы в Греции без разбора именуем одним и тем же словом и остроносых дельфинов, и тупоносых морских свиней, и хотя «морской конь» Ариона, столь любивший музыку, скорее всего, был обыкновенным дельфином, трудно сказать, нарекли Дельфы в честь дельфина или морской свиньи. Слово «Паллант» по-гречески некогда означало «сладострастный юноша», и я полагаю, что оно стало титулом пелопоннесских царей, священным животным коих слыла сладострастная морская свинья, когда племя Пелопа переселилось в Грецию с берегов Черного моря. Помнишь ли ты эпитет, даваемый Гомером Лакедемону: «Cetoessa», то есть буквально «морская тварь», – из-за которого сломано столько копий?

– Что ж, я попытаюсь следовать тем путем, что ты для меня наметил, – произнес Павел. – Разумеется, Пелопоннес часто именуют Землей Посейдона, ахейского бога морских тварей и рыб. Аркадия в центре Пелопоннеса, ею и Лакедемоном некогда правил Паллант, бог морских тварей. Позволь мне самому обрести истину. Итак, Паллант сочетался браком с рекою Стикс: это означает, что морская свинья в брачный период стремительно заплывает из реки Крафис в Стикс. – (В устье Крафиса находится город Эги – я когда-то служил в этой части Греции, – что объясняет связь Эгея с Паллантом. Насупротив Эг, на другом берегу Коринфского залива, стоят Дельфы, посвященные Аполлону, богу-дельфину или богу – морской свинье.) – Впоследствии, примерно во времена великого ахейского завоевания, Эвандра, внука Палланта, вместе с сыном, также нареченным Паллантом, изгоняют из Аркадии, и он переселяется в Рим. Здесь он заключает союз с племенем Энея, уверяя, что находится с ним в родстве, ибо у них общий предок – Пелоп. Так ты трактуешь историю?

– Именно так. Эвандр, может быть, изначально также носил имя «Паллант», но сменил его после отцеубийства, дабы мстительные фурии потеряли его след.

– Очень хорошо. Он устанавливает поклонение морскому богу Нептуну, Нике, дочери первого Палланта, и Гераклу. А почему Гераклу?

– Как объект поклонения, он прельщал своим сладострастием, к тому же он был не только потомком Пелопа, но и союзником энетов, изначальных пелопидов.

– А почему он учредил культ Деметры?

– Дабы спасти ее от Посейдона, бога ахейцев, который, по легенде, подверг ее насилию. Возможно, ты помнишь, что она устремилась прочь от него вверх по течению реки Крафис, пока не достигла Стикса и не прокляла его воды. Деметра – это древняя Део, богиня-мать данайских жителей Аркадии, научившая их выращивать ячмень. Некоторые мифографы величают ее Реей, и это доказывает ее критское происхождение. Знаменитая статуя Деметры с кобыльей головой, установленная в Фигалии, на берегу реки Неда в Западной Аркадии, в одной руке держала морскую свинью, а в другой – священную черную голубку, вроде тех, что жили на Додонском дубе-оракуле.

– А почему с кобыльей головой?

– Лошадь была ее священным животным, а супружеские узы, неоднократно связывавшие пелопидов с автохтонными аркадянами, нашли отражение в мифах как брак Пелопа и Гипподамии, «укротительницы коней», которую мифографы иногда именуют Данаидой. А среди их детей были Хрисипп («золотой конь»), Гиппалким («дерзновенный конь»), Никиппа («кобыла-победительница»), давшие имена новым кланам.

– Понятно. Это не столь бессмысленно, сколь может показаться. Что ж, теперь я могу восполнить недостающее в нашем рассказе. Богине-матери служили дочери Прета, или Протея[416], обитавшие в пещере возле города Лусы, у истоков Стикса. Жрицы ее культа имели право вкушать лопатку священной морской свиньи во время жертвенного пиршества. Мясо морской свиньи весьма и весьма вкусное, особенно если как следует его провялить. А Протей, согласно Гомеру, стал пастухом на службе у Посейдона и присматривал за стадами его морских тварей. Видимо, это произошло после того, как Посейдон победил богиню, в честь чего и присвоил себе эпитет «усмиряющий кобыл». Полагаю, Протей – просто иная форма имени Паллант («морская тварь»): на самом деле ахейцы поработили пелопидов, которые теперь назывались данайцами, а Посейдон захватил власть и титулы Палланта.

– Поздравляю достойного наместника. Очевидно, ты согласишься со мной и тоже отвергнешь ложную точку зрения, согласно которой Пелоп был ахейцем, если, конечно, когда-то в глубокой древности, за много веков до интересующих нас событий, орды ахейцев не вторглись в Грецию вместе с эолийцами. Полагаю, подобное ошибочное мнение родилось потому, что Пелопу некогда поклонялись в северной области Пелопоннеса, ныне называемой Ахайей. Ибо порабощение пелопидов ахейцами подтверждает другой, довольно непристойный миф: согласно этому мифу, Посейдон влюбился в Пелопа, подобно тому как Зевс влюбился в Ганимеда, похитил его и сделал своим виночерпием. Ты, конечно, не станешь спорить, что Нептуна, переселившегося в Италию, нельзя смешивать с Посейдоном, как обыкновенно делают. Но я подозреваю, что Протей – общее обозначение бога, выступающего в мифах как сын, возлюбленный и жертва богини-матери и способного принимать любой облик. Он не только Паллант, «морская тварь», но и Салмоней, царь-дуб в человеческом обличье, и Хрисипп, «золотой конь», и так далее.

– Но как же быть с Паном Ликейским? Как Эвандр связан с ним?

– Его предок Пелоп, возможно, принес этот культ с берегов малоазийской реки Лик, которая впадает в Черное море неподалеку от Энеты. Пан – еще один сладострастный бог. Ты, верно, помнишь, как он плясал от радости, когда боги заменили Пелопу лопатку выточенной из слоновой кости. Кстати, а не запамятовал ли ты различные истории, повествующие о происхождении Пана?

– Обыкновенно его считают сыном Гермеса и нимфы Дриопы.

– И как же ты расцениваешь эту версию?

– Я никогда о ней не задумывался. «Дриопа» означает «Дятел», вроде тех, что гнездятся на дубах, громко стучат, долбя клювом трещины в древесной коре, и взбираются по стволу, поднимаясь словно по спирали. У него шершавый язычок, он предвещает дождь, подобно тому как дельфины и морские свиньи, резвясь в волнах, предвещают шторм. А нимфа Дриопа связана с культом Гиласа, фригийским двойником Геракла, ежегодно приносимым в жертву. Гермес – главный фаллический бог и одновременно бог красноречия, а его фаллические статуи принято вырезать из дуба.

– Древа пастухов, древа Геракла, древа Зевса и Юпитера. Однако Пан, сын дятла, вылупляется из яйца.

– Постой-ка, постой! – встрепенулся Павел. – Я вспомнил что-то важное. Наш римский бог Фавн, коего обыкновенно отождествляют с Паном, богом пастухов, по преданию, некогда был царем Лация и принимал у себя на пиру Эвандра, только что приплывшего в Италию. А Фавн слывет сыном Пика, то есть «Дятла». Очевидно, еще одно племя пелопидов, выйдя с берегов Черного моря, достигло Лация задолго до Эвандра или Энея. Фавна почитают в священных рощах, где он дает пророческие ответы вопрошающим; чаще всего проситель, заснув на священном руне, слышит некие голоса, вещающие истину.

– Значит, мы можем установить связь между Паном, дубом, дятлом и овцой. Я когда-то читал и другую легенду о его рождении: он якобы был сыном Пенелопы, супруги Улисса, от Гермеса, явившегося к ней в облике барана. Барана, а не козла. Это странно, ведь и у аркадского Пана, и у его италийского двойника Фавна козлиные ноги и тело. Полагаю, я догадываюсь, в чем причина такого несоответствия. Титан Паллант, царственная морская тварь, был сыном Крия (Барана). Это означает, что пелопиды, переселившиеся в Аркадию из Энеты, заключили союз с древними аркадянами, которые поклонялись Гермесу-барану, и признали в нем отца своей морской твари, царя Палланта. Подобным образом козье племя эгейцев вступило в союз с теми же аркадянами и признало в Гермесе отца своего Козьего бога Пана, матерью которого была Амалфея и который превратился в знак зодиака Козерог.

– Изящное доказательство, – усмехнулся Павел. – Значит, можно забыть другую непристойную легенду о том, что Пенелопа якобы родила Пана от всех своих женихов в отсутствие Улисса.

– Откуда ты это взял? Очень интересно.

– Не помню точно. У какого-то грамматика, наверное. По-моему, полная бессмыслица.

– Я знал, что Пан – сын Пенелопы, но твоя версия несравненно более совершенна. Видишь ли, Пенелопа – не супруга Улиссу, это всего лишь фигура речи: она – священная птица, «penelops», или утка с фиолетовым зеркальцем[417]. Как и в той версии мифа, где матерью Пана названа Дриопа, он опять-таки рожден птицей. Поэтому становится понятно, отчего он появился на свет вполне развитым физически, словно вылупившийся из яйца цыпленок. Объяснить же, почему Пенелопа родила Пана сразу от всех женихов, боюсь, будет значительно труднее и потребует больших усилий. Прежде всего, я допустил, что палладий был выточен из костей Пелопа, то есть из белоснежных, как слоновая кость, лопаток морских свиней, весьма подходящего, прочного материала, и что это фаллическая статуя, а не статуя богини. Свое утверждение я подкрепляю фактом: до недавнего времени другая священная лопатка Пелопа хранилась в храме, который правнук Пелопа Геракл возвел в его честь в Олимпии. Однако, согласно мифу, у Пелопа была всего одна священная лопатка, правая. Впрочем, никто никогда не подвергал сомнению подлинность олимпийской реликвии или палладия. История олимпийской лопатки такова. Во время осады Трои оракул предрек грекам, что единственный вид магии, который помог бы наступающим одолеть магию палладия, хранящегося в Трое и покровительствующего ее защитникам, сокрыт в лопатке Пелопа, которую пелопиды некогда забрали с собою в италийскую Пизу. Поэтому Агамемнон спешно послал за этой священной реликвией, но перевозивший ее корабль затонул у берегов Эвбеи. Спустя много поколений какой-то эвбейский рыбак вытянул ее в своих сетях и тотчас уразумел, что перед ним, ибо на ней были вырезаны какие-то знаки. Он принес лопатку Пелопа в Дельфы, и Дельфийский оракул присудил ее жителям Олимпии, которые назначили рыбака ее хранителем и выделили ему денежное содержание. Если эта лопатка принадлежала не человеку, а священной морской свинье, то становится понятно, почему у Пелопа были две правые лопатки. Если учесть, что адепты культа Део каждый год ловили и ритуально съедали в Лусах морскую свинью, становится понятно также, почему воскресал Пелоп, сваренный и съеденный богами. Разумно ли все это?

– Это значительно более разумно, чем обычная фантастическая история, хотя в существование каннибализма в Древней Аркадии нетрудно поверить. А если палладий и вправду не статуя богини, а фаллическая статуя, становится ясно, почему ее облик окутан тайной и почему он сокрыт от глаз людских во внутреннем святилище храма Весты. Да, хотя твой тезис поражает и на первый взгляд даже кажется непристойным, он весьма и весьма убедителен.

– Благодарю. Что ж, продолжим: ты помнишь, что у двоих или троих из древнеримских царей не было отцов, по крайней мере, о них ничего не известно?

– Помню. Я сам нередко дивился, как такое возможно.

– Ты также помнишь, что власть в царскую эпоху передавалась по женской линии: мужчина становился царем, лишь заключив брак с царицей или будучи сыном дочери царицы. Наследник престола на самом деле был не сыном царя, а сыном либо его младшей дочери, либо его младшей сестры. Отсюда слово «nepos», означающее и племянника, и внука. Средоточием общинной жизни стал в буквальном смысле слова «focus», или очаг, царского дворца, а за огнем в очаге следили царевны, то есть девственницы-весталки. Им на хранение палладий был передан как «fatale pignus imperii», то есть дарованный парками залог непресекаемости династии.

– И они хранят его до сих пор. Однако, если ты прав и природа статуи воистину столь непристойна, то девственные весталки в роли ее хранительниц – выбор довольно странный, ибо любые проявления чувственности им строжайше запрещены!

Теофил в задумчивости потер подбородок и промолвил:

– Парадокс любой религии заключается в том, что всякое «nefas» – беззаконие, нечестие и грех – в особых, священных случаях превращается в свою противоположность, «fas» – благочестие, добродетель и строгое следование закону. Египтяне взирают на свинью с отвращением и полагают, что от одного лишь прикосновения к ней можно заразиться проказой. В самом деле, египетская свинья, питающаяся падалью и пожирающая трупы, заслуженно вызывает такое отвращение, однако высокородные египтяне с удовольствием вкушают свинину во время мистерий зимнего солнцестояния, ничего не опасаясь. Говорят, что прежде так поступали и иудеи, хотя ныне отвергли этот обычай. Точно так же девственным весталкам не всегда отказывали в естественном праве на чувственные наслаждения, ибо нет религии столь варварской, чтобы обречь зрелую женщину на вечное целомудрие. Полагаю, в середине лета, во время Альбанского праздника[418] в честь бракосочетания царицы дуба – прелестной нимфы Эгерии, воспетой достойным наместником, – с правителем года царем дуба, участники религиозных церемоний вступали в беспорядочные половые связи. Шести же весталкам, родственницам царицы, дозволялось соитие с шестью из двенадцати приближенных царя дуба. Как тут не вспомнить двенадцать пастухов Ромула? Однако они соединялись безмолвно, во тьме священной пещеры, и потому никто не знал, с кем он или она творили чувственный обряд и кто отец ребенка, если таковой рождался. Точно так же весталки соединялись с шестью другими приближенными царя дуба во время зимних сатурналий. В подобном случае, если царица дуба не родила сына, его избирали из числа детей, рожденных весталками. Так можно объяснить рождение Пенелопой сына от шести женихов. Бог сладострастия, как бы мы его ни нарекли: Геракл, Гермес, Пан, Паллант, Палес[419], Мамурий[420], Нептун или Приап, – пробуждал чувственную силу юношей, когда они впервые плясали вокруг яркого костра, а в центре празднества была фаллическая статуя – сам палладий. А посему и вправду случалось, что царь бывал рожден девственной матерью и не имел отца или же слыл сыном бога.

– Ты час от часу удивляешь меня все более и более, – возразил Павел, – и мне представляется, что у тебя нет тому никаких доказательств, да и объяснить, как весталки из нимф любви превратились в бесплодных старых дев, тебе тоже не удастся.

– Прекращение царских оргиастических празднеств, – промолвил Теофил, – является логическим следствием тех исторических событий, которые мы вчера обсуждали: срок царствования в древности увеличился сначала с одного года до четырех лет, потом с четырех до восьми, потом с восьми до девятнадцати, и в конце концов царская власть сделалась пожизненной. Хотя народные культовые оргии не запрещены, до сих пор существуют в Риме и по-прежнему устраиваются в праздник летнего солнцестояния и на исходе зимы – они утратили свою значимость для престолонаследия. Как нам ведомо, после этих празднеств часто рождаются дети: их появление на свет считается счастливым знаком, их с радостью признают законными, однако прав на престол они уже не имеют, ибо их матери не царевны, как прежде. По-видимому, первым, кто обязал весталок вечно хранить целомудрие, был царь Тарквиний Старший, и сделал он это, опасаясь, что весталки родят новых претендентов на престол. Точно известно, что именно он назначил для нарушившей обет целомудрия весталки такую кару, как закапывание в землю заживо, но даже ныне, насколько я знаю, безбрачие весталок не длится вечно: ибо после тридцати лет жречества весталка вправе сложить с себя священные обеты и выйти за кого пожелает.

– Сие случается редко; после тридцати лет почетного безбрачия женщине трудно найти хоть какого-то мужа, и вскоре жизнь в миру прискучит ей, и она умрет от раскаяния, что оставила жреческое поприще.

– Вот, кстати, и еще одно доказательство, что Девам иногда дозволялось испытывать чувственные наслаждения: верховный понтифик, посвящая послушницу от имени бога, обращается к ней «амата», то есть «возлюбленная», ей даруют головной убор, отделанный чистым пурпуром[421], белую шерстяную ленту и белое льняное одеяние – царственное подвенечное облачение невесты божьей. И второе доказательство: Сильвия, мать Ромула и Рема, была девственной весталкой города Альба-Лонга и неожиданно обратила на себя взор Мамурия, или Марса, в ту эпоху – краснолицего сладострастного пастушеского бога, и ее не похоронили заживо, как поступили бы с весталкой, если бы обнаружилась ее беременность, хотя бы она и утверждала, что бог овладел ею силой.

– Во всяком случае, Сильвию утопили в реке Анио.

– Это всего лишь фигура речи. Родив близнецов и положив их в корзину из ивовых прутьев и осоки, неизбежный и банальный атрибут всех мифов о рождестве, и отдав их на волю волн, она совершила очищение водой и обрела новую девственность, подобно тому как из года в год жрица Афродиты здесь, в Пафосе[422], обретает девственность в голубых волнах моря, а нимфа Дриопа – в своем источнике в Пегах.

– Согласен, римская и аркадская девы очень и очень похожи. Пастушеский бог подсылает к Сильвии волка, lycos, волк пугает ее, спасаясь от него, Сильвия прячется в пещере, и там ею овладевает бог. А когда рождаются близнецы, их выкармливают волчица и дятел. Кстати, не объяснишь ли мне ты, как волк мог оказаться в свите Пана, если Пан – пастушеское божество?

– Возможно, это был волк-оборотень. В Аркадии бытует легенда о том, как некоего человека направили посланником к волкам. Он на восемь лет превращается в оборотня и весь этот срок убеждает волков оставить в покое стада и не трогать детей. Обычай брататься с волками, по преданию, учредил Ликаон Аркадский, и весьма вероятно, что из твоей древней коллегии жрецов-луперков[423] произошла и римская волчица. Но вернемся к Сильвии. Бог не только овладел ею в темной пещере, таящейся в священной роще, но и воспользовался полным затмением солнца. Полагаю, он скрывал свой истинный облик – облик морской твари.

– Да ты, кажется, и в самом деле продумал все до мелочей. Пожалуй, ты даже объяснишь мне, почему весталкам остригают волосы на свадьбе, а потом запрещают их отращивать?

– Вероятно, это мера предосторожности, предпринятая царем Тарквином. Женщины, коли они острижены, не способны творить магические заклинания. Несомненно, он опасался, что они отомстят ему за неоправданную суровость. В те дни он единственный осуществлял надзор за поведением весталок. Именно ему, а не верховному понтифику принадлежало право бичевать весталку, если по ее вине гас священный огонь, и даже запороть ее до смерти, если она отдавалась простому смертному.

– А можешь ли ты объяснить мне, почему во время жертвоприношений они смешивали родниковую воду с измельченной и очищенной морской солью?

– Скажи мне сначала, каковы целебные свойства воды с морской солью?

– Это сильное рвотное и слабительное.

– Подходит ли оно для очищения участников празднеств в зимнее и летнее солнцестояние? Я как-то и думать забыл об этом дополнительном ее назначении. Полагаю, что когда двенадцать юных пастухов, пляшущих жрецов Мамурия или Палланта, часами исполняли оргиастические танцы вокруг пылающих костров, то исходили пóтом и едва не падали от изнеможения.

– Я понял, к чему ты клонишь. Крестьяне во время жатвы всегда подкрепляют себя не пресной водой, а морской: она восполняет соль, потерянную с потом. Морская вода, приносимая весталками во время оргий летнего солнцестояния, вероятно, восстанавливала силы пастухов не хуже волшебства. И все же у меня остался еще один вопрос, в отместку за все, которыми ты меня забросал: как случилось, что Тритон слывет сыном Посейдона?

– Точно так же, как сделался пастухом Протей. Изначально Посейдон не был богом моря. Крафийскую морскую свинью, дельфийского дельфина и фокейского тюленя представители древней цивилизации почитали задолго до появления Посейдона. Посейдон присвоил их, захватив Пелопоннес и противоположные берега Коринфского залива и сочетавшись браком с морской богиней Амфитритой. Тритон был ее сыном, рожденным, вероятно, от Гермеса. Возможно, он правил «Лакедемоном-Морской Твари». В любом случае Посейдон становится его отчимом, взяв в жены Амфитриту: полагаю, имя Амфитрита было одним из изначальных титулов Афины. (Кстати, древний царь-тюлень Фокей, давший название области Фокида, был сыном Орнитиона, что означает «Сын птенца», а птенец этот, я думаю, – Пан, вылупившийся из яйца то ли дятла, то ли утки-свиязи.) В одном я твердо уверен: если мы откажемся увидеть в Тритоне, Палланте и Пелопе исконную морскую тварь, воплотившуюся в династии древних царей, легенды о героях, спасающих девиц от морских чудовищ, лишатся для нас всякого смысла. Герои – это царевичи, они вызывают на поединок царя – морское чудовище – и убивают его, а затем вступают в брак с наследницей царской власти, которую царь – морское чудовище заточил в темницу, и занимают его трон по праву супруга наследницы. Она – дочь царя, но вместе с тем воплощение Луны, что объясняет Гомеров эпитет: «Паллант, отец Луны». Эта история лежит в основе мифа о том, как Пелей сочетался браком с морской богиней Фетидой, убив Фока, тюленьего царя Эгины. Имя Пелей означает «грязный». Возможно, это вариант имени Пелоп. Еще одной формой имени Пелоп является имя Пелий: земли Пелия захватил Пелей. Морское чудовище угрожало Трое; Геракл, в компании все с тем же Пелеем, убил его, спас царевну Гесиону и стал править в Трое. А еще очевидно, что, судя по многочисленным историям о царевичах, спасенных дельфинами от гибели в волнах, существовали священные изображения этих героев, плывущих на спине дельфина, и эти изображения призваны были подтвердить их право на власть. Арион, Икадий, Энал…

– Конечно, Тесей…

– А еще Койран, Тарант и Фалант. Простолюдины всегда предпочитают занятные истории, сколь бы неправдоподобны они ни были, мифу, сколь бы прост он ни был: увидят царевича верхом на дельфине, воспринимают это буквально и давай искать объяснение такому странному выбору скакуна.

– Однако в начале нашей беседы ты обещал объяснить мне и так и не объяснил, почему главный эпитет богини Афины – мужское имя.

– Она обрела свойства андрогина; немало есть подобных божеств. Например, Син, семитское божество луны, и финикийская Ваалит, и персидский Митра. Сначала народы поклоняются богине, она всемогуща, затем равной властью наделяют бога, и они либо обожествляются как близнецы – помнишь, Артемида согласилась разделить Делос со своим братом Аполлоном Темпейским? – либо сливаются, превратившись в одно двуполое существо. Потому-то в орфическом гимне Зевс воспевается одновременно как Отец и как Вечная Дева. Ваш собственный Юпитер – такое же божество-гермафродит.

– Наш собственный Юпитер? Ты меня удивляешь.

– А ты разве не знаешь стишок Квинта Валерия Сорана, которого Красс превозносил как мудрейшего из всех, кто когда-либо носил тогу? Нет? Вот как он звучит:

Juppiter Omnipotens, rerum regum-que repertor,

Progenitor genetrix-que Deum, Deus unus et idem.

Начало всех начал, опора и покров,

Юпитер нас создал, отец и мать богов.

А Варрон[424], соперничающий с ним ученостью, рассуждая в одном своем трактате о Капитолийской триаде, согласился, что она составляет одно-единственное божество, причем Юнона олицетворяет Природу как материю, Юпитер – Природу как творческий импульс, а Минерва – Природу как разум, направляющий творческий импульс. Минерву, как тебе ведомо, часто изображают с Юпитеровыми перунами, а посему если Юпитер – Вечная Дева, Минерва в равной степени – Вечный Отец. Вот мы и завершили круг: Минерву обыкновенно отождествляют с Афиной Палладой, богиней мудрости. Афина соотносится с Палладой, или Паллантом, так же, как Минерва с Юпитером: она – его лучшее «я».

– Мой ум уже не в силах отличить всех этих богинь друг от друга. Неужели все они – одна?

– Изначально так и было. Она древнее всех богов. Может быть, самая архаичная ее ипостась – богиня Ливия. Если ты недавно перечитывал Аполлодора, то помнишь, что на берегах озера Тритон она явилась Ясону в триедином облике, облаченная в козьи шкуры.

– Двуполое божество естественным образом сохраняет целомудрие, насколько я могу судить по Минерве, – молвил Павел.

– Чем уподобляется целомудренной рыбе.

– Но когда Юпитер только предстал нам, он был разнуздан в своем сладострастии, не хуже какой-нибудь морской твари.

– Минерва его перевоспитала.

– Полагаю, потому-то она и зовется его дочерью. Моя дочь Сергия перевоспитала меня. Все дочери перевоспитывают отцов. Или, по крайней мере, пытаются. В молодости я был такой морской тварью, безудержно ищущей наслаждений.

– Таков был и Аполлон, пока его не перевоспитала его сестра Артемида: он некогда был похотливым дельфином. А ныне в его храмах в Мире и Гиераполе держат в его честь целомудренных рыб.

– Кстати, ты напомнил мне вот о чем: хочу узнать что-нибудь о морских тварях и рыбах в иудейской религии. Тебе о них ведомо? Я слышал, ты внимательно читал их священные книги.

– Давно это было. Но насколько я помню, у иудеев, в Торе, или Законе, существует частичное табу на употребление рыбы. Возможно, оно было введено под влиянием египтян. Однако табу не распространяется на рыбу в чешуе, только на лишенную оной. По сему запрету можно сделать вывод, что некогда иудеи поклонялись морским тварям вроде дельфина и морской свиньи. Более того, их священный ковчег, ныне утраченный, был обтянут кожами морских созданий, а это важно. Иудеи когда-то платили дань филистимлянам, поклонявшимся морской твари Дагону, способному принимать любой облик, а происходили филистимляне с Крита, даром что говорили на семитском языке. Если я правильно помню, филистимляне победили иудеев и установили ковчег в храме Дагона перед его фаллической статуей, однако заключенный в ковчеге бог вступил в единоборство с Дагоном и разбил его статую. Да, а легендарного героя, который привел евреев в Иудею, звали Иешуа, сын Рыбы.

– Ага! Вот это я хотел узнать. Знаешь ли, на днях произошло что-то очень странное. Мне передали донос о том, что некий иудей по имени Варнава проповедует в иудейской синагоге на другом конце острова новую мистическую доктрину; мой осведомитель, сирийский грек из Антиохии, мать которого – иудейка, описывал эту доктрину как угрожающую миру на острове. Я тотчас послал за Варнавой и его последователем, решив их допросить. Забыл, каково его истинное имя, но он уже получил римское гражданство и испросил у меня разрешение именоваться Павлом, на что я малодушно согласился. Не буду излагать детали; достаточно сказать, что Варнава проповедовал учение нового полубога, насколько я помню, реинкарнации того самого героя Иешуа. Я только сейчас узнал от тебя, что Иешуа считался сыном Рыбы, вот это, верно, и будет разгадкой тайны. В любом случае мой секретарь, уроженец Ближнего Востока, тщедушный безобидный человечек по имени Менахем, неожиданно горячо вступился за Варнаву, по-моему даже слишком горячо, а на второго напустился с таким бешенством, коего я в нем и не предполагал.

– Я знаю Менахема; он ведь до тебя служил при дворе Антипы Галилейского, так?

– Именно так. Он сейчас отпросился в отпуск в Александрию. Что ж, когда разбирательство кончилось и Варнаву и его последователя выслали за пределы острова, запретив раз и навсегда возвращаться, я вызвал Менахема в свои частные покои и поделился с ним кое-какими соображениями. По природе я не наблюдателен, но долгий опыт магистрата научил меня внимательно следить за всем, что происходит в суде, и я заметил, как Менахем украдкой подает Варнаве знаки: мол, «положись во всем на меня». Он словно обводил ногой на полу очертания рыбы. Я нагнал на Менахема страху и даже пригрозил ему пыткой, если он не откроет мне тайный смысл рыбы. Он тотчас во всем сознался и умолял простить его. Знак рыбы – это, по-видимому, пароль секты, в которой состоит Варнава и которая проповедует вселенский пацифизм в духе полубога по имени Иешуа, по-гречески Иисуса, величаемого Помазанником Божиим. Паролем пользуются иудеи, говорящие по-гречески, и означает он, по словам Менахема, «Jesus Christos Teos», то есть первые буквы слова «ichthus», «рыба». Однако, как мне представляется, это далеко не все.

– Слыхал я об этой секте. Они еженедельно устраивают вечерю братства, во время которой вкушают хлеб и рыбу и пьют вино, но склонны к пифагорейскому аскетизму. Можешь быть уверен, что Иешуа – Рыба весьма и весьма целомудренная. Основавшего эту секту Иешуа казнили в царствование императора Тиберия, и, как ни странно, его матерью была девственница при Иерусалимском храме, а рождение его окутано тайной.

– Да, Менахем открыл мне это, взяв с меня слово хранить тайну. Ты прав относительно чистоты этого бога. Чувственная религия во всем мире выходит из моды, она противоречит социальной стабильности государства и может быть терпима разве что в крестьянской среде. Знаешь, Теофил, в моем сознании возникает странный образ, почти видение. Я зрю облаченных в белое девственниц-весталок, в храмовом саду возносящих смиренные молитвы целомудренному Юпитеру, одновременно Отцу и Деве, коему они служат. Я зрю, как они благоговейно кружат вокруг бассейна, в котором, в свою очередь, описывает мистические круги священная рыба – холодная, целомудренная, бледная, как они…

Тут Теофил вставил:

– Молитву за молитвою творят…

– Удел их рыбий – бремя немоты… – заключил Павел.

* * *

Теофил был не прав, когда предположил, что герой спасает прикованную к скале деву от морского змея или дракона мужеского пола. Морская тварь – женского пола, это богиня Тиамат, или Раав. Бог Бел, или Мардук, который наносит ей смертельные раны, свергает ее и захватывает власть, сам приковал ее в обличье девы к скале, дабы всецело подчинить своей воле. Когда этот миф приходит в Грецию, Беллерофонт и Геракл уже предстают в нем скорее как рыцарственные герои, спасающие ее от чудовища. Высказывались даже гипотезы, что изначально богиня изображалась не в оковах, а в ожерельях, браслетах, ножных цепочках, а морская тварь была ее порождением.

Глава двадцать первая

Воды реки Стикс

В подготовленном Парри издании писем главы Англиканской церкви в Ирландии в царствование Карла I ученого-архиепископа Ашшера, который датировал сотворение Адама 4004 г. до н. э., упоминается о том, что ирландский антикварий Лэнгбейн передал Ашшеру следующую бардическую легенду:

Когда некий книжник из саксов упрекнул Немнина[425] в том, что он-де, будучи бриттом, не владеет и начатками учености, тот по наитию изобрел этот алфавит, дабы избавить народ свой от обвинений в тупости и невежестве.

Совершенно очевидно, что Немнин сыграл с глупым саксом шутку, ибо барды бриттов пользовались алфавитом еще за несколько столетий до того, как на острова вторглись саксы. Но что означают эти «изобретенные по наитию» обозначения букв? Поскольку единственный доступный глупому саксу алфавит был латинским, с принятым в нем порядком расположения букв, а об иных алфавитах он и ведать не ведал, попытаемся восстановить огамическую последовательность букв BLFSN в этом алфавите Alap-Braut-Curi. А поскольку мы также можем быть совершенно уверены в том, что Немнин хвастливо выставлял напоказ свою ученость, и в том числе знание греческого, чтобы подразнить глупого сакса, владевшего только азами церковной латыни, попробуем написать названия букв в его алфавите по-гречески и посмотрим, не получим ли, к собственному удивлению, знакомые сочетания букв.

Это настоящая головоломка, потому что дополнительные слова «KENC», «ELAU» и «ESTIAUL» были включены в число названий букв без всяких объяснений и гласные оказались перетасованы. (Если «E» – это «OFR», то «OR» – «ER».) Тем не менее последовательность названий «DEXI-TRAUS-KAM-PARTH» производит глубокое впечатление и являет собою египетский христианский догмат. Памятуя о религиозной лексике, разработанной Климентом Александрийским, мы можем прочитать их так:

DEXITERAN TRAUSEI PARTHENOMETRA KAMAX

«Копье пронзит Деву Марию, стоящую одесную Его». Этот стих, в английском варианте представляющий изящный пентаметр («The spear will wound the Virgin Mother as she stands at his right hand»), – реминисценция Евангелия от Луки (2: 35)[426]. «Kamax» означает по-гречески и копье, и колышек для подвязывания виноградной лозы и, соответственно, как нельзя удачнее вписывается в этот контекст. Оружие, упоминаемое евангелистом Лукой, – меч, но в глазах христианских мистиков пророчество осуществилось, когда бок Иисуса во время распятия пронзило копье. И поскольку мне в конце концов удалось установить восьмибуквенную последовательность Священного имени, Небесные Перекладины (OPHREA OURANEIA) не могут не возвещать (IACHESTHAI) о «Силоме»[427] (JEIL), ибо рыба любви (EROS ALABES) уже приблизилась (EGGIKEN) к стране Он (AUNAN). Аунан, т. е., тот Он, который известен грекам под названием Гелиополь, поскольку нельзя исключать, что этот древнейший город Египта был центром культа Христа-Осириса. Согласно коптской легенде, в «Ауне» Дева Мария стирала свивальники младенца Иисуса в источнике Айн-Шамс, некогда посвященном богу солнца Ра. Из капель воды, упавших на землю с завязок свивальников, вырос священный бальзамник. Не исключено, что первоначально в этой легенде повествовалось об Исиде и младенце Горе. Полагаю, именно эту легенду имеет в виду Гвион, говоря в «Câd Goddeu» («Кад Годдай», «Битве деревьев»): «Я был завязкой на свивальнике младенца», а в «Angar Cyvyndawd» («Ангар Кивиндод», «Союзе врагов»): «Откуда сие благоухание у бальзамника?» «Alabes» – греческое название почитаемой в Ауне нильской полосатой зубатки.

Однако я отклонился от избранной темы, и пусть любой специалист по древнегреческому завершит анализ этого заклинания. Я не буду мешать ему своими догадками.

Из множества задач, которые я поставил себе в главе восьмой, одна еще не решена: мне еще предстоит установить, что значат названия букв в алфавите Бет-Луш-Нион. Мы можем предположить, что исконно они означали не деревья, а что-то иное, поскольку ирландские названия деревьев, за исключением «Duir» и «Saille», образованы, вопреки нашим ожиданиям, от иных корней, нежели существующие в греческом, латинском и славянских языках.

Как оказалось, гласные в алфавите Бойбел-Лот символически представляют этапы в бытии духа года, инкарнацией которого был священный царь, а деревья, соответствовавшие гласным алфавита Бет-Луш-Нион, сходным образом таят в себе последовательность времен года. Нельзя ли предположить, что отделение гласных от согласных произошло в этих алфавитах довольно поздно и что изначально гласные были распределены среди согласных через равные промежутки, как, например, в греческом и латинском алфавитах? Что, если в таком случае алфавит открывала буква рождения A, а не буква начала B? Не была ли формула «Ailm-Beth» более древней, нежели «Beth-Luis-Nion»? Поскольку ирландские легенды о возникновении алфавита упорно настаивают на том, что он был изобретен в Греции, а среди ирландских крестьян бытует неискоренимое мнение, что Туата Де Дананн говорили по-гречески, почему не перевести «Бет-Луш-Нион» на древнегреческий и не расположить гласные в их сезонной последовательности среди согласных так, чтобы буква А сделалась гласной зимнего солнцестояния, О – весеннего равноденствия, U – летнего солнцестояния, Е – осеннего равноденствия, I – опять-таки зимнего солнцестояния, а заодно, чтобы «Straif» возглавляла, а «Quert» завершала летнюю череду гласных? Не составят ли они тогда иную магическую формулу?

Таким образом, получаем:

Ailm, Beth, Luis, Nion, Onn, Fearn, Saille, Straif, Huath, Ura, Duir, Tinn, Coll, Quert, Eadha, Muin, Gort, Ngetal, Ruis, Idho.

«Ailm-Beth» – не слишком многообещающее начало, но можно вспомнить, что слово «Ailm» (пихта белая) произносится как «Alv» («Альв») или «Alph» («Альф»). Корень «alph» («альф») одновременно означает белизну и передает идею порождения, создания, прироста; так, «alphos» («альфос») – это матово-белая проказа («albula» по-латыни), а «alphе» («альфе») – «достижение, завоевание, выигрыш», «alphiton» («альфитон») – «пивоваренный ячмень», а Alphito («Альфито») – Белая богиня Зерна, или свинья-Деметра, она же Кердо (что также означает «достижение, завоевание, выигрыш»), на связь коей с Керридвен, валлийской свиньей-Деметрой, она же Старая Белая Свинья, мы уже указывали. Главная река Пелопоннеса – Алфей. «Beth», или «Beith», – березовый месяц, а поскольку «береза» по-латыни – «betulus», мы можем транслитерировать ее название на греческом и получим «Baitulus». У нас тотчас же начинается складываться заклинание. Alphito-Baitule – сложное слово вроде Alphito-Mantis («та, что прорицает будущее по пивоваренному ячменю») – позволяет предположить, что она напоминала богинь Ашам Вефильскую и Анат Вефильскую, двух супруг иудейского Иеговы, культ которого существовал в V в. до н. э. в египетской Элефантине. Бетил (baitulos) – это священный камень, в котором сокрыто божество; по-видимому, это слово родственно семитскому «Бейт Эль», или «Вефиль» (Bethel, «Дом Божий»), но какое слово от какого произошло, сказать трудно. Львиная богиня Анат Вефильская – не семитского происхождения и почиталась в Армении под именем Анаит.

«Луш», следующая буква алфавита Бет-Луш-Нион, возможно, отсылает к прилагательному «Lusios» («Лисий»), эпитету многочисленных божеств, означающему «смывающий вину». Особенно часто эпитет «Лисий» использовался применительно к Дионису. Его латинским эквивалентом было «Либер» («Liber»). Однако в орфических гимнах Дионис нарекается также «Luseios» и «Luseus», а значит, это прилагательное было образовано не непосредственно от глагола «louein» («мыть», «смывать»), но от названия аркадского города Лусы, где особо почитали Диониса. Лусы располагаются у подножия огромной горы Ароания, ныне называемой Хельмос. Поблизости лежат долины реки Ароаний, впадающей в реку Алфей, и долины реки Стикс, впадающей в реку Крафис. Стикс («Отвратительная») – это река смерти; Стиксом, по преданию, клялись боги, Стикс прокляла ячменная мать Деметра, когда ее стал домогаться Посейдон, возможно во время вторжения ахейцев в долину Крафиса.

ALPHITO-BAITULE LUSIA (АЛЬФИТО-БЕТИЛА ЛИСИЯ)

Белая Ячменная богиня, Избавляющая от Вины

Вот оставленное Павсанием описание города Лусы и его окрестностей:

«Дорога, идущая из Фенея на запад в левую сторону, ведет в город Клейтор… к тому каналу, который сделал Геракл, чтобы он был руслом для реки Ароания. <…> Под самым городом нужно переходить речку Клейтор, которая впадает в Ароаний в 7 стадиях за городом. Между прочими рыбами в Ароании есть так называемые пеструхи (пикилии), о которых говорят, будто они издают звуки, похожие на птицу дрозда. Я видел их пойманными, но не слышал никакого голоса, хотя стоял у реки до захода солнца, потому что говорили, будто эти рыбы большею частью в это время поют. <…> Замечательные храмы в Клейторе: Деметры, Асклепия и третий – Илитии. <…> Древнейший поэт Олен Ликийский, написавший много гимнов для делосцев и говорящий о многих богах, Илитию называет „благопрядущею“, что равносильно Судьбе, и считает ее старше Времени (Кроноса).

<…> Правая [дорога идет] в город Нонакрис и к водам Стикса. Нонакрис в древности был укреплением аркадским и название получил от жены Ликаона».

Ликаон Пеласг, сын медвежьей богини Каллисто, предавался каннибализму и, видимо, был богом дубов, так как погиб, пораженный перуном. Тотемом его клана считался волк, и Ликаон правил девять лет в облике волка (или волка-оборотня). Выбор царя совершался во время пира, на котором вкушали человеческое мясо. Его супруга Нонакрис явно была девятиединой богиней, а его описывают как первого культурного героя, цивилизовавшего Аркадию.

«Недалеко от этих развалин [Нонакриса] находится высокий обрыв скалы, такой высоты, какой я еще не видал. С этого обрыва каплет вода, которую эллины называют „вода Стикса“ <…> При клятве Геры [Гомер] говорит:

Да будут свидетелями и эта земля,

И широкое небо, и каплющие воды Стикса.

Очевидно, Гомер говорит это так, как если бы сам видел каплющую воду Стикса <…> [У Гомера] Афина… говорит:

Если б я это наперед знала своим вещим сердцем,

Когда он [Эврисфей] посылал его [Геракла] к крепко

запертым дверям Аида,

Чтобы из мрачного Эреба вывел пса Аидова,

То не спасся бы он от ужасных волн Стикса.

Та вода, которая каплет со скалы, что при Нонакрисе, падает опять на высокую скалу, а затем исчезает под этой скалой и впадает в реку Крафис. Она имеет такую силу, что приносит смерть и человеку, и всякому живущему существу. <…> И вода Стикса бессильна распустить конское копыто: если в копыто налить этой воды, то вода держится и нисколько его не разъедает. <…> Роговые и костяные предметы, железо, медь, свинец, олово, серебро и янтарь эта вода разъедает. То же самое бывает и с золотом, хотя лесбосская поэтесса и говорит, что золото никакая ржавчина не покрывает, что подтверждает и само золото. Говорят, что и Александр, сын Филиппа, был отравлен этой водой, но так ли это, не знаю.

За Нонакрисом идут горы, называемые Ароанийскими, в них есть пещера. В эту пещеру скрывались бешеные дочери Прета, пока Мелампод своими священнодействиями и очищениями не вывел их оттуда и не привел в Лусы. <…> При мне не осталось даже следов Лус. А Мелампод, когда привел дочерей Прета в Лусы, бешенство их врачевал в храме Артемиды. Оттого и богиню Артемиду клейторейцы называют Утоляющею (Имерисия)»[428].

«Мелампод» означает «Черноногий». Он был сыном Амифаона и нимфы Меланиппы («Вороной кобылы»). В легенде о том, как он исцелил дочерей Прета морозником черным и жертвоприношением свиней, а затем омыл их в источнике, воды коего унесли их безумие, возможно, повествуется о захвате этого данайского святилища ахейцами, хотя Мелампода и принято считать эолийским минийцем. Он также завоевал Аргос, центр данайского культа. Три дочери Прета являют собою триединую богиню Деметру Стигийскую, вероятно с кобыльей головой, иначе лошадиное копыто не служило бы противоядием от губительной воды Стикса. Однако, согласно Филону Гераклейскому и Элиану, рог скифского осла-единорога также спасал от яда, а Плутарх в жизнеописании Александра говорит, что кубки, единственно способные уберечь от яда, вытачивают из ослиного копыта. Поблизости, в Стимфале, располагалось тройное святилище, основанное Теменом («Священным участком»)[429], сыном Пеласга, в честь Геры-девы, Геры-новобрачной и Геры-вдовы, и этот культ можно считать любопытным реликтом исходной триады. Стимфалийцы объяснили Павсанию, что именуют Геру «вдовой», ибо она, повздорив с Зевсом, удалилась в Стимфал; вероятно, здесь перед нами возрождение древнего культа, бросающее вызов почитанию олимпийских божеств.

Сэр Джеймс Фрэзер побывал в Лусах в 1895 г. и оставил замечательное их описание, из которого следует, что Нонакрис – название череды из девяти пропастей на Ароанийских горах, обрывающихся над узким ущельем, по которому течет Стикс. Даже в конце лета в расщелинах, которые он именует «самыми ужасными пропастями», что ему доводилось видеть, лежит снег. Стикс наполняется талой водой и, стекая по скалам, по-видимому, из-за темных отложений приобретает черный цвет, а затем, стремя свои струи по сланцевым породам ущелья, – ярко-синий. Череду девяти пропастей испещряют вертикальные полосы, красные и черные, древнегреческих цветов смерти, и Фрэзер поясняет, что «серебряные столпы» Стикса, о которых пишет Гесиод, – это гигантские сосульки, нависающие над ущельем зимой. Он замечает, что химический анализ стигийских вод не показал никаких ядовитых веществ, однако они необычайно холодны.

Поскольку следующая буква алфавита Бет-Луш-Нион – «Нион», мы можем продолжить наше дактилическое заклинание:

ALPHITO-BAITULE LUSIA NONACRIS

(АЛЬФИТО-БЕТИЛА ЛИСИЯ НОНАКРИЯ)

Белая Ячменная богиня, Избавляющая от Вины,

Владычица Девяти Вершин

Фрэзер обнаружил, что жители Лус до сих пор верят в существование пятнистых поющих рыб, напоминающих пятнистых рыб поэзии из источника Коннлы[430], и что в Лусах и поныне живо предание о змеях, коим Деметра поручила стеречь воды Стикса. Он побывал в пещере безумных дочерей Прета над стигийской бездной и увидел, что в ней есть дверь и окно, промытые водой в скальной породе.

Следующая буква – «Onn». Поскольку А и О легко перепутать в любом языке, мы можем продолжить перечисление:

ANNA (АННА), —

исходя из того, что пеласги почитали богиню Анну, сестру Бела, которую италийцы именовали Анной Перенной, или «Вечной Анной»[431]. Овидий в «Фастах» упоминает о том, что Анну считали воплощением и богини луны Минервы, и Фемиды, и аргосской Ио. Он также говорит, что ей посвящались ячменные лепешки. Празднество в честь Анны Перенны приходится на пятнадцатое марта, то есть как раз на месяц Onn календаря Бет-Луш-Нион. Возможно, «Анна» означает «царица» или «богиня-мать». Слово «Ana» Сапфо использует в значении «Anassa» («царица»). В ирландской мифологии она предстает под именем богини Туата Де Дананн Аны, или Анан, известной в двух ипостасях. Первая соответствовала милосердной Ане – эпитету богини Дану, значение которого толкуется в «Глоссарии Кормака» как Буан-анн («Добрая Мать»). Она родила трех богов племен Туата Де Дананн: Бриана, Иухарбу и Иухара – и вскормила и выпестовала их столь безупречно, что отныне имя Ана стало обозначать «изобилие». Как богине Изобилия ей поклонялись в Мунстере. Две горы в графстве Керри наречены в ее честь «Сосцами Ану». Э. М. Халл также отождествил ее с Ани из Нокейна, мунстерской богиней Луны, покровительствующей посевам и стадам, дарующей благоухание таволге и почитающейся во время празднеств середины лета, когда разжигали священные костры. Злокозненная Ана главенствовала в триаде судеб над Бадб и Махой, а вместе они были известны как Морриган, или Великая Королева. Имя Бадб, «кипящая», явно отсылает к волшебному котлу, а имя Маха поясняется в «Книге Лекана» как «ворон».

В британском фольклоре Ана носит имя Черной Аннис, ее пристанище таится в холмах Дейн-Хиллс (уж не Туата ли Де Дананн они принадлежали?), она имела обыкновение пожирать детей и развешивать на ветвях дуба содранную с них кожу. Еще одно имя этой ведьмы – Кошачья Анна («Cat Anna»), однако, по мнению Э. М. Халла, Аннис – сокращенная форма имени Ангнесс или Агнес, что позволяет отождествить ее с Ингоной, «Анной племени англов», хорошо известной богиней данов. Черная Аннис имела отношение к устраивавшейся накануне Майского дня охоте на зайцев, впоследствии перенесенной на Пасхальный понедельник, и потому могла принимать облик не только ведьмы, но и юной нимфы. Разумеется, Ингона была одновременно и Нанной, дарившей своей благосклонностью Бальдра и его темного двойника Хёда, и Ангрбодой, ведьмой Железного леса, матерью Хель. Однако нельзя исключать, что эта ведьма обитала в Лестере задолго до того, как в принадлежавшую ей часть Мерсии вторглись даны, и что, прежде чем превратиться в Агнесс, она почиталась племенами Туата Де Дананн как богиня Ану. В христианскую эпоху она приняла монашество, а в ризнице свитлендской[432] церкви изображена в монашеском облачении. Она – Синяя Ведьма, воспетая Мильтоном в «Потерянном рае» и в «Комосе»[433]: по ночам она пьет кровь детей в облике малой ушастой совы. Ирландская старуха из Бере тоже приняла монашество; богиню Смерти нетрудно было обратить в христианство, ибо лик ее уже был сокрыт. В главе третьей я упоминал о том, что Бели считался сыном богини Дану, а тождество Аны и Дану однозначно подтверждается родословием в относящемся к XIII в. Манускрипте № 20 библиотеки колледжа Иисусова[434]. Бели назван там сыном Дану, а та, в свою очередь, как бы абсурдно это ни показалось, именуется дочерью римского императора. В другом месте генеалогия принца Оуэна, сына Хоуэла Доброго, прослеживается до «Aballac filius Amalechi qui fuit Beli Magni filius, et Anna mater ejus»[435]. К этой странной характеристике добавлена неменьшая бессмыслица: «quam dicunt esse consobrinam Mariae Virginis, Matris Domini nostri Jhesu Christi»[436].

Овидий и Вергилий знали, что Анна Перенна была сестрой Бела, мужской ипостаси шумерской богини Белили, подобно тому как бог Ану, наряду с Эа и Белом составляющий триаду мужских божеств, являлся мужским воплощением шумерской богини Анна-Нин, имя которой обыкновенно сокращенно передают как «Нана»[437]. Супругой Бела была Белит, а супругой Ану – Анату. Супругой Эа, третьей богиней шумерской триады женских божеств, была Дамкина; первый слог ее имени свидетельствует о том, что она стала праматерью данайцев. Кроме того, Я. Пржебуски в журнале «Ревю дель истуар де релижион» («Revue de l’Histoire des Religions», 1933) отождествил Анну-Нин с авестийской Аннахит, которую греки называли Анаитис, а персы – Анаит, то есть именем, данным ими планете Венера.

Э. М. Парр написал мне, что «An» («ан») – шумерское слово со значением «небо» и что, с его точки зрения, богиня Афина («Athene») была еще одной Анной, то есть Аф-инной («Ath-enna»), «Анат» («Anatha»), в имени которой переставлены буквы, или ливийской Нейт. Э. М. Парр также указывал, что слог «Ma» («ма») – это укороченное шумерское «Ama» («ама»), «мать», и что «ma-ri» («ма-ри») означает «плодовитая мать», от глагола «rim» («рим») – «родить дитя». Мари – богиня, в честь которой египтяне около 1000 г. до н. э. нарекли Кипр Ай-мари и которая правила также в расположенном на Евфрате городе Мари, разграбленном Хаммурапи около 1800 г. до н. э., и в Амари в минойском Крите. Поэтому «Ma-ri-enna» («Ма-ри-енна») – «Плодовитая Матерь Небесная», она же Мириам, она же Мариана племени мариандинов, она же «пляшущая Миррина» Троянская, она же Мариамна: в этом имени таится тройное могущество. Однако главный его компонент – «Анна», он наделяет божественностью сам факт родов и, по-видимому, представляет собой часть имени Арианрод. Действительно, имя Арианрод, возможно, восходит не к искаженным «argentum», «rota» («серебро, колесо»), а к «Ar-ri-an» («Ар-ри-ан»), имени Великой Плодовитой Матери, вращающей колесо небес. Если это так, то критским двойником Арианрод будет «Ar-ri-an-de» («Ар-ри-ан-де»), причем слог «de» («де») означает «ячмень», как в имени Деметры. В упрощенной форме «Ана» это имя носит племя хорреян в тридцать шестой главе Книги Бытия; хотя в двух случаях из трех «Ана» предстает здесь мужчиной, она восхваляется главным образом как мать Оливемы («шатра на высоте»), наследницы, которую взял в жены Исав, когда пришел на пастбища Сеира. (Ана якобы обнаруживает в пустыне мулов, но это явная ошибка переписчика[438].) Джеймс Джойс шутливо превозносит вездесущность и вселенское значение Анны, создав Анну Ливию Плюрабель[439]. И в самом деле, если мы хотим дать Великой богине всего одно простое, но емкое имя, Анна подойдет как нельзя лучше. Для христианских мистиков она – «бабушка Господа».

Следующая буква, «Fearn», свидетельствует о том, что «Перенна» – это искаженное «Fearina» («Феарина»), адъективированная форма существительного «Feär» («eär») или «фер» («ер»), «весна». В латинском это слово сохранило дигамму и пишется «ver». Отсюда следует, что греческое имя Брана Фороней, варианты которого Вронт, Бернг и Эфрон мы уже отметили выше, представляет собой модификацию имени «Fearineus» («Феариней») и что изначально он был духом года в его весенней инкарнации обреченного сластолюбца. По-видимому, латинский вариант этого имени звучал как «Веран», а от него, возможно, произошли плебейское родовое имя Вераний и неправильный глагол «vernare» («возрождаться весной»), который, как полагают, образован от существительного «ver, veris», но может являться и сокращенным вариантом глагола «veranare».

ANNA FEARINA (АННА ФЕАРИНА)

Царица Весны

Следующая буква – «Saille» Мы уже убедились, что в алфавите Бойбел-Лот буква «Saille» связана с Салмонеем, Салмаахом и Салмоном, а значит, соответствующим словом в заклинании будет Салмона, еще один эпитет богини. Поэтому получаем:

SALMAONĀ (САЛМАОНА)

В Восточном Средиземноморье существовали несколько мест, названных в ее честь, включая мыс Салмоне на Крите, город Салмона в Элиде и деревушку Салмона неподалеку от Лус. Эпитет богини Салмаона явно имеет сложную словообразовательную структуру и состоит из корней «Salma» («Салма») и «Onë» («Она»), наподобие имени Гесиона. По преданию, «Гесиона» означает «азиатка», а смысл слова «Салма» можно вывести из упоминавшихся топонимов. «Салма» – слово эгейского происхождения, чрезвычайно широко распространенное и передающее идею принадлежности к Востоку[440]. Салма были племенем, обосновавшимся у южной границы Иудеи к востоку от минойской колонии Газа; название Салма носил один из перевалочных пунктов в Центральной Аравии, на караванном пути меж Средиземноморьем и Персидским заливом. В Салмалассе, в Малой Армении, останавливались караваны, направляющиеся из Трапезунта на Дальний Восток. Салмидесс был самым восточным городом Фракии, выходившим на Черное море, Салмоне – самым восточным мысом Кипра, Саламин – самым восточным городом Кипра. Остров Саламин находится к востоку от основанного критянами Коринфа, а гора, посвященная Саламену (по-ассирийски Салману), расположена к востоку от великой речной долины, которая раскинулась за Антиохией. Как я уже указывал, именем Салма в Палестине стали величать божества, а Соломон, Салмон и Авессалом – его варианты. Салма – божество, которому изначально был посвящен иерусалимский холм; это место упоминается в египетских табличках из Амарны (1370 до н. э.) как «Уру-Салим», а в ассирийских памятниках – как «Ур-Салиму». В 1400 г. до н. э. им правил вождь, носивший семитское имя Абд-Хиба, вассал Египта, утверждавший, подобно Мелхиседеку, царю Салимскому, что не унаследовал престол свой ни от отца и ни от матери, а получил по воле Господней. Арчибальд Сейс[441] переводит название «Иерусалим» как «град бога Салима». Иосиф Флавий замечает, что исконное название его – Солима. Салма, или Салим, очевидно, был семитским богом восходящего или возрождающегося солнца, а Салмаона – эгейской богиней, от которой он получил все свои титулы, подобно Салмонею-эолийцу, который бросил вызов ахейским захватчикам более позднего времени и упорно вызывал грозу, сотрясая медную колесницу и тем самым покушаясь на прерогативу Зевса Олимпийского. Однако нельзя исключать, что Салма, полубог возрождающегося солнца, получил титулы от своей возлюбленной, Кирки-Луны, или Белили, или Ивовой матери, Сал-Ма, на празднестве в честь которой в это время года размахивали ивовыми ветвями, а значение «происходящий с востока» вторично.

ANNA FEARINA SALMAONĀ

(АННА ФЕАРИНА САЛЬМАОНА)

Царица Весны, Ивовая мать

Следующая буква – «Straif». Чтобы перейти ко второй группе букв, потребуется смысловой глагол. Глагол «strebloein», или «strabloein», образованный от глагольного корня «streph» («скручивать», «искажать»), означает «накручивать на ворот», «выдергивать», «выкручивать», «искажать, извращать», «смещать», «вздергивать на дыбу», что неизбежно наделяет «Straif», терновник, весьма мрачными коннотациями.

Далее следует «Huath». Буква «u» показывает лишь, что согласный «h» произносится с придыханием. Мы не имеем представления об имени того или тех, кого богиня пытает на дыбе, возможно выточенной из дуба, «Duir», но я полагаю, что это Атанеатиды (Афанеатиды, Хафанеатиды), представители одного из четырех древнейших царских родов Аркадии. Весьма вероятно, что это слово, как и «athanatoi», означает «бессмертные», поскольку греческое слово «thnētos» («смертный») – сокращенная форма «thaneātos». Род, из представителей которого выбирался священный царь, жертва в излагаемом здесь повествовании, естественно, получал титул Бессмертного, ибо он один обретал вечную жизнь, очистившись страданиями, а не столь значительные его сородичи были обречены на существование невнятно лепечущих призраков в Аиде.

STRABLOE [H]ATHANEATIDAS URA

«Ura» – следующая буква алфавита, буква середины лета, буква Венеры Урании, наиболее жестокой ипостаси триединой богини. Как уже указывалось, «Ура» означает «лето». Кроме того, этим словом обозначается хвост льва или медведя; хвостом они бьют в ярости; от этого же корня образовано слово «ouraios» («урей»), царственный змей Египта. Очевидно, Уран, согласно греческой классической мифологии, отец титанов, изначально был им не отцом, а матерью, Ура-аной, царицей Ура. Однако не стоит ограничиваться одним или даже двумя значениями слога «ur»; чем больше поэтических значений удается сосредоточить в священном имени, тем выше его могущество. Авторы ирландского «Введения в науки» связывали букву середины лета «Ur» со словом «ur» («земля»), а мы можем вспомнить, что этот корень встречается в латинских словах «area» («участок земли»), «arvum» («вспаханное поле»), «urvare» («проводить плугом ритуальную борозду вокруг предполагаемого места основания города»). В этом смысле в гомеровский период употреблялось и слово «ouron» («граница, проведенная плугом»). Грамматисты полагают, что к этому гнезду слов относится и архаическое греческое «ӗra» («земля»), откуда можно сделать вывод о том, что Эрана (Арана, Урана) была богиней земли, благосклонностью которой заручались перед пахотой или основанием городов («urves» или «urbes») и брак с представительницей которой давал вождю право властвовать над ее землями. Если это так, то uraeus (урей), украшавший корону фараонов, символизировал и морского змея, который опоясывает землю, и вещих пятнистых змей богини. Однако нельзя исключать, что ее имя еще в большей степени насыщено смыслами. Оно может означать «богиня Гор» (от «ouros», «гора», употреблявшегося в гомеровскую эпоху). Это указывает на ее тождественность музе, «Mousa» (титул «муза» имел тот же смысл), и «царице Ветров» (от гомеровского «ouros», «ветер»). Поэтому uraeus (урей) можно интерпретировать как знак ее власти над ветрами, свернувшимися в ее горной пещере кольцом, подобно змеям. Выходит, что Урана – многозначное имя: это и Мать-Земля, и владычица Лета, и богиня Гор, властительница Ветров, богиня с Львиным Хвостом. Равным образом оно может означать «Царица-Хранительница» (от «ouros», «хранитель») или, в честь ее ипостаси лунной коровы, «Повелительница Диких Быков» (от «ouros», латинского «urus», «дикий бык»), подобная ирландской богине Буане. Не следует забывать также о санскритском слове «varunas», означающем «ночное небо» и образованном от корня «var» («покрывать»), который дал имя Варуне, третьему богу арийской триады. Когда первая волна ахейцев вторглась в Грецию и была вынуждена признать власть триединой богини Аны, или Де-Аны, или Аф-Аны, или Ди-Аны, или Ур-Аны, царствовавшей не только над дневным, но и над ночным миром, слово «varunas» утратило свой специфический смысл. Из «varun-» его превратили в «uran-» в честь богини, и оно стало обозначать «небо» вообще. Отсюда классический эпитет Анны – Урания, «небесная».

STRABLOE ATHANEATIDAS URA DRUEI

«Ура, привяжи Бессмертных к дубу своему»

Следующее слово – «Tinne», или «Tann», можно дополнить до «Tanaous», «простертый», в память о предложенной Гесиодом этимологии слова «титан», с его точки зрения образованного от «titainein», «протягивать». Гесиод говорит, что титаны получили такое имя, поскольку простирали руки, однако, возможно, дает такое объяснение с целью скрыть истину, ведь титаны, подобно Иксиону, были растянуты, или распяты, на колесе. Фрэзер замечает, что Лусы украшают величественные рощи дуба каменного, Tinne, и что долину Стикса обступают заросли тополя белого, Eadha, священного дерева Геракла.

Вторую группу букв завершает «Coll». «Kolabreusthai» или «kolabrizein» – греческий глагол, означающий «исполнять в насмешку над поверженным противником „kolabros“, необузданную фракийскую пляску, подобную танцу богини Кали на черепах врагов»:

DRUEI TANAOUS KOLABREUSOMENĀ

«Их, распростертых, ты готова унизить в неистовой пляске»

Эта пляска, очевидно, имела отношение к свиньям, поскольку «kolabros» означает также «поросенок». В древнеирландской поэзии черепа только что убитых воинов именовались «желудями Морриган», то есть богини судьбы Анны в облике свиньи. Как будет показано далее, поросенок изображен рядом с девятью танцующими жрицами луны на палеолитических пещерных рисунках в испанском Когуле.

Следующие слова – «Quert» («Kirt»), «Eadha» и «Muin». Я предлагаю вариант:

KIRKOTOKOUS ATHROIZE TE MANI

«И призови к Луне всех детей Кирки»

Кирка, «дочь Гекаты», была богиней погребального острова Эя в Северной Адриатике. Ее имя означает «соколиха», поскольку появление сокола считалось дурным предзнаменованием, а также связано с существительным «circos», «круг», ибо сокол имеет обыкновение кружить, а в сотворении заклинаний большую роль играет магический круг. Имя Кирка обнаруживает звукоподражательную природу, ведь сокол издает крик «кирк-кирк». По легенде, она обращала мужчин в свиней, львов и волков, а дочерьми Кирки слыли женщины, представляющие свиней на празднестве полнолуния в честь Кирки и Диониса. Геродот описывает этот ритуал, подчеркивая, что он существовал как у греков, так и у египтян. Во время персидских митраистских оргий, имевших то же происхождение, что и оргии Деметры, и предполагавших жертвоприношение быка и его поедание сырым, мужчины-участники именовались «Leontes» («львами»), а женщины – «Hyaenae» («свиньями»). Не исключено, что мужчины-львы, дети Кирки, также принимали участие в пляске «kolabros».

Последние буквы – «Gort», «Ngetal», «Ruis», «Idho». Здесь нам приходится блуждать в потемках. Единственный ключ к букве «Idho» – это совпадение ее иудейского варианта «iod» («йод») с вариантом «iota» («иота») из Кадмова алфавита. Единственное греческое слово, начинающееся с буквы «gort», – это «Гортин», имя легендарного основателя Гортины, города в Южной Аркадии, расположенного на притоке Алфея реке Гортиний (называемом также «Лусий»). Не исключено, что все они восходят к обозначению знаменитого критского города Гортина, представляющего собой некий эпитет богини. Однако, возможно, вместо сокращения «Gort» следует выбрать «Gorp». «Gorgōpa» («Горгопа»), «Ужасноликая», эпитет богини смерти Афины, отнюдь не лишен смысла. Чтобы сохранить размер, нужно писать это слово «Grogopa», подобно тому как вместо «kirkos» часто пишется «krikos».

GROGŌPA GNATHŌÏ RUSĒIS IOTĀ

«Ужасноликой богиней Судьбы ты заскрежещешь зубами»

«Iotes» (по-эолийски «Iotās») – слово гомеровской эпохи со значением «Божественная Воля» или «Божественная Заповедь». Возможно, именно от него происходит это обозначение богини Судьбы. Оно напоминает имя Ананке (Неизбежность), первый слог которого, вероятно, отсылает к имени богини Анна или Анан, и имя Фемида (Закон). Оба этих имени относятся к женскому роду. Еврипид называет Ананке самым могущественным божеством, а Зевс получил право вершить судьбы именно от Фемиды: согласно Гомеру, Фемида была матерью мойр и созывала собрания олимпийцев. Как я только что упомянул, Овидий отождествляет ее с Анной.

Поэтому получаем:

Белая Ячменная богиня, Избавляющая от Вины, Владычица Девяти Вершин, царица Весны, Ивовая мать,

Ура, привяжи Бессмертных к дубу своему, их, распростертых,

Ты готова унизить в неистовой пляске,

И призови к Луне всех детей Кирки, Ужасноликой богиней Судьбы

ты заскрежещешь зубами.

Возможно, в этом случае богиня представала в облике трехглавой суки, Гекубы или Гекаты, ибо глагол «ruzein» использовался преимущественно по отношению к собакам. Однако, поскольку Керридвен обыкновенно присутствует при гибели солярного героя, под этим звуком можно понимать и жалобное похрюкивание старой свиньи из Менаур-Пенардда, для которой «черепа – желуди».

От столь древних времен не сохранилось ни одного греческого стихотворения, которое могло бы подтвердить использование выбранного нами для этой условной реконструкции поэтического размера и глагольных форм. Однако, по крайней мере, несмотря на все мои первоначальные опасения, она сложена логично, поэтому я не могу считать ее плодом собственного воображения. Слова, метрически соответствующие анапесту (  _) или ямбу ( _), сами собой вытеснили во второй половине песни дактилические ( _ ), а я даже не заметил, насколько это важно. Дактилическая и хореическая стопа изначально выражали в Греции хвалу и благословение, анапестом и ямбом писались сатиры и проклятия, а спондеем ( _ _ ) – плачи по умершим[442]. (Использование ямба впоследствии стало допускаться и в трагедии, так как ее основной конфликт вызван божественным проклятием, обрушившимся на смертного, и в комедии, ибо по своей творческой интенции комедия приближалась к сатире.) Обсуждаемая песнь, видимо, исполнялась двенадцатью участниками обряда и сопровождалась танцем вокруг двенадцати стоячих камней – в каждом ее полустишии двенадцать ударных мест, – а на каждой второй сильной доле стиха танцор ударял по ближайшему камню ладонью или свиным пузырем. В центре круга к обрубленному стволу дуба был ивовыми ветвями с пятью узлами привязан священный царь, ожидающий своей жестокой участи.

Согласно некоторым мифографам, существовали двенадцать титанов, мужчин и женщин; свое каноническое число они передали олимпийским божествам, пришедшим им на смену. Геродот отмечает, что пеласги не почитали богов и приняли олимпийский культ, лишь уступая строгому велению Додонского оракула, и произошло это, я полагаю, когда оракул, прежде вещавший волю царствовавшей в лесах пелопидов богини Дионы, был захвачен ахейцами. По всей вероятности, Геродот прав: пеласги поклонялись только богине и ее сыну-полубогу, занимавшему царский престол. По-видимому, в Аркадии он носил оленьи рога. У меня хранится гемма позднеминойской эпохи – подвеска белого полосчатого сердолика с изображением оленя, затаившегося возле леса, в позе, которую геральдика именует «regardant»[443]. Возможно, десять отростков его рогов символизируют десятый месяц, М, месяц луны, под которой собирают виноград; молодой месяц пляшет в небе над оленем. То, что титаны названы в греческих мифах детьми Урана, возможно, означает всего лишь, что они были спутниками священного царя, получившего титул от богини Урании. Другие титаны, числом семь, властвуют над священной неделей.

Если, как предполагали ученые, Пифагор был посвящен в тайны алфавита дактилями, то, возможно, дактили передали ему и теорию мистических коннотаций числа. Сомнения рассеиваются, если пронумеровать исходные буквы заклинания от одного до двадцати:

Эта таблица куда ближе к поэтической истине, нежели приводимая в конце главы шестнадцатой ирландская бардическая система букв-цифр, которая основана на иной алфавитной последовательности и отрицает всякую значимость букв H и U. Здесь же составляющие главной пентады гласных занимают, как можно было ожидать, первое и последнее место, а также пятое, десятое (соответственно «рощу чувств» и «совершенство» в философской системе Пифагора) и исполненное восторженного экстаза пятнадцатое, апогей полнолуния в иерусалимских песнях восхождения. Второе, четвертое, шестое и восьмое места (четные числа в пифагорейской системе мужского пола, нечетные – женского) отданы B (началу), N (разливу), F (пламени), Z (яростной страсти). Эта череда букв представляется приливом мужского желания, которое сначала сдерживается буквой H, или числом девять, буквой добрачного целомудрия, предписываемого девятиединой богиней, а затем достигает удовлетворения в букве U, или числе десять, где сливаются мужской и женский принципы. Промежуточные буквы – это L, три, буква освещаемого факелами возрождения, над коим властвует Геката с тремя факелами; O, пять, буква посвящения в тайны любви; S, семь, буква женских колдовских чар («Афина» в пифагорейской системе). Одиннадцатое и двенадцатое места занимают соответственно буквы D и T, близнецы, предводительствующие отрядом из двенадцати букв (ирландский вариант алфавита дает их в обратной последовательности). Тринадцатое место принадлежит C, букве священных и неприкосновенных волшебников-свинопасов, служащих богине, а девятнадцатое место – R, букве смерти, как нельзя более уместной в конце девятнадцатилетнего цикла. Расшифровать числовые значения остальных букв столь же просто. Так как заклинание, которому учили дактили, имело оргиастическую природу, оно, соответственно, включало в себя двадцать элементов, ибо столько перстов у женщины и ее возлюбленного; впрочем, Пифагор довольствовался размышлениями о тетрактиде своих собственных десяти перстов, не нуждаясь ни в чьих более.

Подведем итог. Состоящее из двадцати слов греческое заклинание дает нам названия букв алфавита, использовавшегося в Аркадии позднеминойской эпохи вплоть до второго ахейского завоевания потомками первых захватчиков-ахейцев, которые отвергли своих изначальных богов и стали поклоняться Белой богине. Их культ включал в себя разработку искусственного солнечного календаря из тринадцати месяцев, причем каждый месяц представляло особое дерево, связь дерева с конкретным месяцем была установлена ранее, вне зависимости от календаря, и ее знали самые широкие круги. Можно доказать, что некоторые календарные элементы алфавита относятся к додинастической эпохе, и хотя деревья в единственной, полностью сохранившейся до наших дней ирландской версии позволяют предположить, что календарь создавался под влиянием понтийских или пафлагонских культов, он мог быть изобретен также в бассейне Эгейского моря, в Финикии или в Ливии, где бытовал несколько иной канон деревьев. Кроме того, маловероятно, что алфавит и календарь появились на Британских островах одновременно. Календарь неолитические племена, тесно соприкасавшиеся с эгейской цивилизацией, возможно, принесли в Британию в конце третьего тысячелетия до н. э. вместе с земледелием, разведением пчел, танцем в лабиринте и другими достижениями культуры. С алфавитом британцев в конце второго тысячелетия до н. э. могли познакомить беженцы из Греции.

Поскольку Гилгал[444], или круг для жертвоприношений, всегда состоял из двенадцати камней, следующим этапом нашего предприятия будет мысленная охота на белого оленя вокруг двенадцати зодиакальных домов.

Когда и откуда произошел зодиак, точно не известно, однако большинство ученых полагают, что представление о нем постепенно сформировалось в Вавилоне из двенадцати эпизодов в жизнеописании героя Гильгамеша: из убийства тельца, из посвящения в любовь Девой, из встречи с людьми-скорпионами (один из них так и остался Скорпионом, другой впоследствии превратился в Весы), Потоп (соответствует Водолею). Календарные таблички VII в. до н. э. не противоречат этим легендам, но сам эпос о Гильгамеше не относится к очень древним. Бытует мнение, что Гильгамеш происходил из среды гиксосских (касситских) завоевателей Вавилона XVIII в. до н. э.; ему стали приписывать подвиги более древнего героя, подобного известному Таммузу, уже занявшему свое место в числе знаков зодиака.

Если судить по астрономическим данным незапамятной древности, приводимым эллинистическим греческим поэтом Аратом[445], зодиак в его изначальном виде получил распространение в конце третьего тысячелетия до н. э. Скорее всего, зодиак был зафиксирован в следующие периоды: когда Солнце всходило в созвездии Близнецов во время весеннего равноденствия, отмечавшегося пастушеским празднеством; когда Солнце во время летнего солнцестояния всходило в созвездии Девы, обыкновенно отождествлявшемся с богиней любви Иштар; когда во время осеннего равноденствия, в традиционный сезон охоты, Солнце всходило в созвездии Стрельца, в котором видели Нергала (Марса), а впоследствии кентавра Хирона; когда Солнце во время зимнего солнцестояния, в период самых сильных дождей, всходило в созвездии Рыб, которые ассоциировались с воскресением. (Следует помнить, что превращения солярного героя Ллеу Ллау Гифеса начинаются во время зимнего солнцестояния, когда он принимает облик Рыбы.)

Египтяне заимствовали у вавилонян знаки зодиака не позднее XVI в. до н. э., несколько их модифицировав. Так, Рака они заменили Скарабеем, Скорпиона – Змеей, Козерога – Зеркалом и т. д., однако к этому времени феномен, известный как предварение равноденствий, уже исказил изначальную картину. Примерно раз в две тысячи лет Солнце всходит не в ожидаемом созвездии, а в предшествующем ему. Поэтому около 3800 г. до н. э. Телец стал вытеснять Близнецов из дома весеннего равноденствия, и с ним воцарилась эпоха, которую Вергилий в своем повествовании о появлении человека описывал так:

Чуть лишь Телец белоснежный своим позолоченным рогом

Год приоткроет…[446]

Одновременно хвост Льва вторгся во владения Девы в летнем солнцестоянии: отсюда ведет свое происхождение эпитет богини «Oura», «Львинохвостая». Постепенно во владения Девы проникло и все тело Льва, и на какое-то время она обрела львиный облик, сохранив лишь девичью голову. Подобным же образом Водолей сменил Рыб в зимнем солнцестоянии и изливал воды, по которым отныне мог плавать ковчег-колыбель духа года.

В XVIII в. до н. э. Тельца самого вытеснил из весеннего дома Овен. Так можно объяснить редактирование зодиакальных мифов в честь Гильгамеша, пастушеского царя данной эпохи: именно он был Овном, уничтожившим Тельца. Точно так же Рак вытеснил Льва из летнего солнцестояния, поэтому богиня Любви стала морским божеством, а ее храмы воздвиглись вдоль всех морских побережий. Козерог также сменил Водолея в зимнем солнцестоянии, поэтому духа нового года стала рождать Коза. После этого жившие в Египте греки нарекли Овна «золотым руном» и пересказали зодиакальный миф применительно к плаванию аргонавтов.

Самый большой недостаток зодиака в том, что он не является календарем на все времена, в отличие от древесного календаря Бет-Луш-Нион, не соотносящего равноденствия и солнцестояния с двенадцатью зодиакальными созвездиями. Возможно, в основе зодиакального мифа лежит легенда об олене, ассоциирующаяся в «Песне Амергина» с календарной чередой деревьев, которую немного усовершенствовали в соответствии с последними веяниями тогдашней науки, ибо годом из тринадцати месяцев, с равноденствиями и солнцестояниями, выпадающими через неравномерные промежутки времени, оперировать труднее, чем годом из двенадцати месяцев с равными промежутками в три месяца между всеми четырьмя кардинальными точками. В любом случае архетипом зодиакального героя Гильгамеша выступает «Таммуз» – персонаж древесного культа, способный принимать любой облик, а древесный календарь из тринадцати месяцев отражает более древние воззрения, чем год из двенадцати[447]. Конечно, соответствующая ему легенда кажется более логичной, чем повествования о подвигах Гильгамеша или Ясона. Это миф в чистом виде, не связанный с историей. Так уж сложилось, что древесный алфавит, с Близнецами, составляющими один знак, действительно совпадает с нынешним положением знаков зодиака, при котором знак Рыб пребывает в доме весеннего равноденствия (см. рисунок ниже).

Однако мы до сих пор не ответили на вопрос: почему Гигин полагал, что буквы F и H изобрели парки?

Ключ к разгадке – мнение Гигина, что диск изобрел Паламед, особенно если справедлива точка зрения О. Рихтер[448], согласно которой кипрские женские фигурки позднего бронзового века с дисками в руках предвосхищают Афину с ее эгидой (следует отметить, что размеры этих дисков позволяют соотнести их с Фестским диском[449] семи дюймов[450] в диаметре). Из легенды о младенце Эрихфонии нам известно, что эгида была сумой из козьей шкуры и в щит ее превратили лишь впоследствии, натянув на круглую основу. А вдруг она служила своеобразным футляром для священного диска, наподобие сумы из журавлиной кожи, где хранились пеласгийские буквы алфавита, изобретенного Паламедом-пеласгом, и ее, как и алфавит, стерегла маска горгоны, которая угрожающе ощеривалась на всякого, осмеливавшегося развязать ее узлы? Если это так, весьма вероятно, что на потаенный диск спиральной лентой было нанесено собственное священное и непроизносимое имя богини в ее ипостаси ливийско-пеласгийской богини Мудрости. Если оно было увековечено не иероглифами, а буквами, то могло состоять из пяти букв и звучать как «IEUOA» или состоять из семи букв и звучать как «JIEUOAŌ», образованное посредством удвоения первой и последней буквы имени «IEUOA». Или, будучи триединой богиней Луны, то есть тремя парками, которые изобрели пять гласных и согласные F и H, она могла носить девятибуквенное имя «JIEHUOV(F)AŌ», состоящее не только из семи букв Имени, но также и двух согласных, которые символизируют первый и последний день недели, а они, в свою очередь, являют в ней Мудрость, вырезавшую семь столпов. Если она носила имя «JIEHUOVAŌ», Симонид (а скорее всего, его предшественник Пифагор) поступил весьма неизобретательно, когда провозгласил каноническим восьмибуквенное имя «JEHUOVAŌ» в честь бессмертного бога солнца Аполлона, отвергнув гласную смерти I и сохранив Y, полугласную возрождения.

Глава двадцать вторая

Триединая муза

Почему поэты призывают музу?

Мильтон в начальных строках «Потерянного рая» подводит краткий итог классической традиции и заявляет о своем намерении, будучи христианином, превзойти ее:

Пой, Муза горняя! Сойди с вершины

Таинственных Синая иль Хорива,

Где был тобою пастырь вдохновлен,

Начально поучавший свой народ

Возникновенью Неба и Земли

Из Хаоса: когда тебе милей

Сионский холм и Силоамский ключ,

Глаголов Божьих область, – я зову

Тебя оттуда в помощь; песнь моя

Отважилась взлететь над Геликоном,

К возвышенным предметам устремясь,

Нетронутым ни в прозе, ни в стихах[451].

Гора Геликон, «Аонийская гора»[452] в Беотии, в нескольких милях к востоку от Парнаса, в классическую эпоху была известна как место обитания муз. Прилагательное «аонийский» отсылает к памятной строке «Георгик» Вергилия:

Aonio rediens deducam vertice Musas[453],

которую произносит Аполлон, бог поэзии, считавшийся во времена Вергилия также богом солнца. Строка означает: «по возвращении я низведу муз с вершины горы Геликон». Аполлон говорит о том, что поклонение музам было перенесено из городка Аскра на гребне горы Геликон в Дельфы, на гору Парнас, ставшую его собственным святилищем. Гора Геликон славилась источником Иппокрены, «лошадиным ключом», струившимся из отверстия в форме лошадиного копыта. По легенде, его выбил из скалы конь Пегас, имя которого означает «источник воды». Поэты пили из источника Иппокрены, дабы обрести вдохновение. Отсюда строки Скелтона в сатире «На Гарнеша»[454]:

Я дал ему воды испить

Из Геликона чистых струй.

Однако в равной мере можно предположить, что Гиппокрена и Аганиппа были выбиты луноподобным копытом Левкиппы («белой кобылы»), самой богини-матери с кобыльей головой, и что легенда о том, как Беллерофонт, сын Посейдона, укротил Пегаса, а затем уничтожил Химеру, соединявшую в своем облике черты льва, козы и змеи, в действительности повествует о том, как ахейцы завладели святилищем богини: Пегас на самом деле носил имя Аганиппы. С помощью прилагательного «aganos» Гомер описывает стрелы Аполлона и Артемиды; оно означает «милосердно дарующий смерть». Поэтому имя Аганиппа можно истолковать как «кобыла, милосердно дарующая легкую смерть». В пользу подобного предположения свидетельствует греческий миф о том, как ахейский бог Посейдон преследовал Деметру, ячменную мать. Дабы избегнуть его домогательств, Деметра обратилась кобылой и укрылась среди лошадей Онкия Аркадского, но Посейдон превратился в жеребца и покрыл ее. Гнев, охвативший богиню после столь возмутительного насилия, был увековечен ее статуей в Онкее, нареченной Деметрой Эринией – Деметрой Гневной.

Деметра в ипостаси кобылы широко почиталась галльскими кельтами под именем Эпоны или Триединой Эпоны, а Гиральд Камбрийский в своей «Топографии Ирландии» приводит любопытное свидетельство того, что реликты этого культа сохранялись в Ирландии вплоть до XII в. Речь в нем идет о коронации некоего ирландского царька в Тирконнеле, которой предшествовало его символическое появление на свет из чрева белой кобылы. Он подползал к ней обнаженным, на четвереньках, изображая ее жеребенка. Затем ее забивали и варили в котле. Он усаживался в котел, пил бульон и вкушал конину. После этого он становился на камень, знаменующий посвящение, ему вручали прямой белый жезл, и он трижды поворачивался, сначала слева направо, потом трижды справа налево, «в честь Троицы», однако изначально, без сомнения, в честь триединой Белой богини.

Лошадь (или пони) считалась в Британии священным животным с доисторических времен, задолго до бронзового века, когда в Британию завезли более выносливых лошадей азиатской породы. Единственное изображение человека, сохранившееся в Британии от эпохи палеолита, запечатлело мужчину в вырезанной из кости лошадиной маске на стене пещеры Пин-хоул-Кейв в Дербишире; это отдаленный предок ряженых, оседлавших лошадок на палочках в английской рождественской мистерии. Саксы и даны почитали лошадь не меньше, чем их предшественники кельты, а табу на вкушение конины сохраняется в Британии в виде стойкого к ней отвращения, невзирая на попытки популяризировать конину во время Второй мировой войны. Однако в Британии бронзового века табу на вкушение конины, вероятно, утрачивало силу во время ежегодного октябрьского праздника лошади, подобно тому как это происходило в Риме. В средневековой Дании экстатический трехдневный праздник лошади, запрещенный Церковью, по-прежнему отмечался крепостными крестьянами, сохранившими многие пережитки язычества; Иоганнес Йенсен в своем «Падении короля»[455] дает его подробное описание. Он упоминает о том, что священник сначала кропил конской кровью из чаши юг и восток, а значит, конь почитался как воплощение духа солярного года, сын Кобыльей богини.

В «Повести о Пуйлле, принце Диведа» богиня предстает в образе Рианнон, матери Придери. «Рианнон» – это искаженное «Ригантона» («великая царица»), а королевство Дивед включало в себя бóльшую часть Кармартена и весь Пембрукшир, в том числе архиепископство Святого Давида; центральная часть Диведа носила название Темные Врата и слыла входом в потусторонний мир. Впервые узрев Рианнон и влюбившись в нее, Пуйлл («Осторожность») преследует ее на самом быстроногом скакуне, но не в силах догнать; очевидно, в первоначальном варианте повести она принимала облик белой кобылы. Наконец, соблаговолив уступить, она спустя год выходит за него и рожает ему сына по имени Придери («тревога»), который исчезает тотчас после рождения; ее служанки совершают навет, обвинив ее в том, что она сожрала его, и запятнав ее лицо кровью убитых щенков. В наказание ей повелевают стать у конской колоды возле ворот замка Пуйлла и, словно кобыле, переносить гостей Пуйлла на спине[456]. Жизнь ее сына Придери тесно связана с судьбой волшебного жеребенка, спасенного от гарпии; все остальные жеребята, рожденные той же кобылой, были похищены в канун Майского дня и исчезли бесследно. Придери, божественный младенец, из числа тех, что, подобно Ллеу Ллау, Зевсу или Ромулу, отняты у матери, впоследствии, как это обычно бывает в таких мифах, получает от нее имя и оружие, садится на волшебного коня и в конце концов становится владыкой царства мертвых. Таким образом, в Рианнон можно увидеть Кобылью богиню, но одновременно она богиня-муза, ибо сладкоголосые сирены, упоминаемые в «Триадах», а также в «Повести о Бранвен», именуются «птицами Рианнон». Печальная участь щенков приводит на память римский обычай весеннего жертвоприношения щенков, которое совершали, дабы отвратить засуху, насылаемую злокозненной «собачьей звездой» на посевы; на самом деле жертва предназначалась Ячменной матери, которой служила «собачья звезда». В сущности, Рианнон – Деметра-кобыла, пришедшая на смену Керридвен – Деметре-свинье. Деметра-кобыла, подобно Деметре-свинье, пожирала детей. Это доказывает миф о Левкиппе («белой кобыле») Орхоменской, которая вместе с двумя своими сестрами обезумела и пожрала своего сына Гиппаса («жеребенка»), а также приводимый Павсанием миф о Рее: родив Посейдона, Рея вместо него отдала своему возлюбленному Кроносу на съедение жеребенка, а дитя тайно взяли на воспитание пастухи из аркадской Арны.

Как свидетельствует эпитет муз «Пиэриды», гора Геликон вовсе не была древнейшим местом их обитания. Слово «муза» большинство ученых ныне возводят к корню «mont» со значением «гора». Поклонение музам пришло в Беотию в героический век вместе с переселенцами с горы Пиэрия, что в Северной Фессалии. Однако, чтобы перенесенным на новое место музам полюбилось их новое святилище Геликон и чтобы сохранить прежнее волшебство, беотийцы стали именовать географические особенности горы – ее источники, ее вершины и гроты – старыми, пиэрийскими названиями. В ту пору существовали три музы, неделимая триада, и это ясно осознавали средневековые католики, построившие собственную церковь Святой Троицы на месте заброшенного святилища муз на горе Геликон. Три изначальные музы носили весьма уместные имена: Размышление, Память и Песня. Поклонение музам на Геликоне (и, возможно, также в Пиэрии) непременно включало в себя магические заклинания – проклятия и благословения. Геликон славился своими целебными травами, применявшимися в качестве дополнения к заклинаниям, в особенности девятилистным морозником черным, которым Мелампод в Лусах исцелил дочерей Прета и который мог излечить от безумия или вызвать безумие, а также стимулировал сердечную деятельность, подобно дигиталису (наперстянке). Кроме того, Геликон был известен своими эротическими плясками на празднестве плодородия, исполнявшимися жрицами муз вокруг каменной гермы в Теспиях, городке у подножия Геликона. Спенсер называет муз «девами Геликона», но столь же оправданно мог величать их и «ведьмами», ибо в его дни ведьмы поклонялись той же Белой богине, именуемой Шекспиром в «Макбете» Гекатой, исполняли на шабашах все те же эротические обрядовые пляски и были все так же искусны в магических заклинаниях и в исцелении травами.

Жрицы муз на горе Геликон, возможно, использовали в качестве возбуждающего средства слизистые влагалищные выделения кобылы в течке и так называемый «hippomanes», мясистый нарост на лбу новорожденного жеребенка, который кобыла, согласно Аристотелю, обыкновенно поедает, отчего проникается материнской любовью к новорожденному. Дидона в «Энеиде» применяет «hippomanes» как приворотное зелье.

Скелтон в «Лавровом венке» так описывает триединую богиню в ее ипостасях богини Неба, богини Земли и богини Потустороннего Мира:

Диана в зелени ветвей,

Луна в сиянии лучей

И Персефона, что царит

Там, где свой бег стремит Коцит.

В ипостаси богини Потустороннего Мира триединая богиня ведала рождением, размножением и смертью. В ипостаси богини Земли она ведала тремя временами года: весной, летом и зимой, – она будит деревья и травы и властвует над всеми живыми существами. В ипостаси богини Небес она – луна, в трех фазах зарождающейся, полной и ущербной луны. Это объясняет, почему столь часто богиня представала не в триедином, а в девятиедином облике. Однако нельзя забывать, что триединая богиня, в том образе, в каком ей поклонялись, например, в Стимфале, была воплощением первобытной женщины, созидательницы и разрушительницы. В облике новой луны или весны она представала девой; в облике полной луны или лета она представала женщиной; в облике ущербной луны или зимы она представала старой ведьмой.

В галло-римском «галерейном захоронении»[457] в Трессе, возле бретонского города Сен-Мало, на одном из мегалитических стоячих камней вылеплены две пары девичьих грудей, на другом – две пары материнских; навершие третьего мегалитического камня не сохранилось, но В. К. Ч. Коллам[458], руководившая раскопками гробницы, предполагает, что его венчала третья пара грудей – изможденные груди старухи. Очень интересной находкой в том же захоронении, датируемом по обнаруженной в нем бронзовой монете эпохой правления Домициана, то есть концом I в. н. э., был кремневый наконечник стрелы в стандартной форме ивового листа, на котором были вырезаны полумесяцы. Ива, как мы уже видели, посвящена луне, а в алфавите Бет-Луш-Нион ее представляет «Saille», буква S. Наиболее древний греческий знак для начертания буквы S – это С, заимствованный из критского линейного письма. Сэр Артур Эванс в своем труде «Дворец Миноса» приводит таблицу, показывающую постепенное формирование критских букв из идеограмм, а знак С трактуется в ней как ущербная луна, Лунная богиня в ипостаси старухи. Наконечник стрелы, в римской Бретани использовавшийся лишь в ритуальных целях и являвшийся таким же анахронизмом, как меч королевы, который несут перед нею во время торжественных процессий, или посох епископа, видимо, был приношением третьей составляющей женской триады[459]. В. К. Ч. Коллам приложила немалые усилия, чтобы выполнить химический анализ угля, обнаруженного под мегалитами, видимо остатков погребального костра, на котором сожгли тело умершего. В костре оказался ивовый, дубовый и ореховый уголь, который мы можем трактовать как триаду волшебства, царственности и мудрости.

Поначалу в Европе не было мужских божеств – современников богини, которые могли бы поставить под сомнение ее авторитет или власть, однако у нее был возлюбленный, попеременно представавший в двух обликах: милостивого Змея Мудрости и милостивой Звезды Жизни, ее сына. Сын воплощался в мужских демонах различных тотемных сообществ и в образе демона участвовал в эротических плясках, исполнявшихся в честь богини. Змей, инкарнацией которого являлись священные змеи – духи мертвых, посылал ветра. Сын, нареченный также Люцифером или Фосфором («Светоносным»), поскольку в образе вечерней звезды он предварял воцарение лунного света, ежегодно возрождался, мужал по мере созревания года, убивал Змея и добивался благосклонности богини. Ее любовь оборачивалась для него гибелью, однако из его пепла рождался другой Змей, на Пасху откладывавший красное яйцо «glain», которое она вкушала, после чего вновь рожала сына, появлявшегося на свет в облике младенца. Осирис был ее звездным сыном, и, хотя после смерти он обвил земной шар наподобие змея, во время праздничных процессий его пятидесятиярдовый[460] фаллос несли, увенчав золотой звездой; эта звезда указывала на то, что Осирис возродился в облике младенца Гора, сына Исиды, которая до того уже соединилась с ним узами брака и уже обмыла и предала погребению его тело, а ныне снова произвела его на свет. Ее абсолютная власть находила ежегодное подтверждение в огненных жертвоприношениях в честь Владычицы Диких Тварей, когда заживо сжигали тотемных животных и птиц всех кланов.

Поэтому наиболее известным визуальным образом эгейской религии можно счесть Владычицу Луны, ее звездного сына и мудрого пятнистого Змея, собравшихся под фруктовым деревом, то есть Артемиду, Геракла и Эрехфея. Звездный сын и Змей враждуют, один обретает любовь Владычицы Луны, сменив в ее сердце другого, подобно тому как лето сменяет зиму, а зима приходит на смену лету, рождение сменяется смертью, а смерть – рождением. Лучи солнца тусклее или ярче в зависимости от времени года, ветви деревьев то отягощены плодами, то голы, но свет луны пребывает неизменным. Она беспристрастна, она убивает и созидает с равной страстью. Вражда близнецов оригинальным образом разрешается в сказании «Кулух и Олуэн»: Гвин («Белый») и его соперник Гвитир ап Грейдаул («Победитель, сын Невыносимого Зноя») вечно сражаются за благосклонность Крейддилад (она же Корделия), дочери Луда (он же Ллир, Лир, Нудд, Нуаду, Ноденс), и каждый из них похищает ее у своего противника, пока об их противоборстве не сообщают королю Артуру. Тот выносит весьма ироничное решение: Крейддилад дóлжно вернуть отцу, близнецам надлежит «сражаться за нее в каждый первый день мая, до Страшного cуда», и она достанется победителю.

Пока мифы не знают отцов, ибо Змея можно счесть отцом звездного сына в той же мере, что и звездного сына – отцом Змея. Они близнецы, и тут мы возвращаемся к нашей единственной поэтической Теме. Поэт отождествляет себя со звездным сыном, а своего ненавистного соперника – со Змеем, и только если он пишет сатиры, он играет роль Змея. Триединая муза – женщина в ее божественной ипостаси: волшебница, очаровывающая поэта, и единственная тема его песен. Не следует забывать, что некогда Аполлон ежегодно погибал в борьбе со Змеем, ибо Пифагор вырезал на его надгробном камне в Дельфах надпись, согласно которой он пал, сражаясь с местным Пифоном, а ведь Пифона ему надлежало убить с легкостью. Звездный сын и Змей – пока всего-навсего демоны, а на Крите богиня даже не изображается с божественным младенцем на руках. Она – мать всего сущего; ее сыновья и возлюбленные приобщаются к божественной сущности только ее милостью.

Революционный институт отцовства, принесенный в Европу с Востока, означал и учреждение индивидуального брака. До сих пор европейская цивилизация знала только групповые браки всех женщин одного тотемного сообщества со всеми мужчинами другого; всегда можно было сказать, кто мать того или иного ребенка, но отцовство было сомнительным и не играло значительной роли. После революции социальный статус женщины изменился: мужчина отнял у нее многие священные функции, выполнение которых до сих пор запрещалось ему в силу его половой принадлежности, и в конце концов объявил себя главой семьи, хотя значительная часть имущества по-прежнему передавалась по наследству матерью дочерям. Вторая стадия революции, олимпийская, потребовала изменений в мифологии. Недостаточно было ввести принцип отцовства в обычный миф, подобно тому как это сделано в орфической формуле, цитируемой Климентом Александрийским: «Телец – отец Змея, а Змей – отец Тельца». Возникла необходимость в новом младенце, который сменил бы и звездного сына, и Змея. Поэты воспевали его как младенца-громовержца, младенца-с-топором или младенца-с-молотом. Существуют различные легенды о том, как он уничтожил своих врагов. Он либо одолжил золотой серп у Владычицы Луны, своей матери, и оскопил звездного сына, либо низверг его в бездну с вершины горы, либо оглушил топором, повергнув в вечный сон. Змея он также обычно убивал без долгих размышлений. Затем он присваивал себе титул бога-отца, или бога-громовержца, сочетался браком с матерью и зачинал с нею божественных сыновей и дочерей. Дочери на самом деле являли ее копии, но не были наделены ее могуществом, а лишь представали в разных обликах молодой и полной луны. В образе ущербной луны она становилась собственной матерью, бабушкой или сестрой, а в ее сыновьях, опять-таки утратив часть своей власти, воскресали убитые звездный сын и Змей. Среди ее сыновей был и бог поэзии, музыки, искусств и наук: в конце концов в нем увидели бога Солнца, а во многих странах он перенял божественные функции своего дряхлеющего отца, бога-громовержца. Иногда он даже свергал его. Греки и римляне достигли этой стадии развития с приходом христианства.

Третья стадия культурного развития, исключительно патриархальная, вовсе не предполагавшая существования богинь, различима в позднем иудаизме, в иудеохристианстве, исламе и протестантизме. Эта стадия была достигнута в Англии лишь во времена республики[461], поскольку в средневековом католицизме Дева и ее Сын, удостоившиеся тех же обрядов и почестей, что и богиня Луны и ее звездный сын, играли несравненно более важную религиозную роль, нежели бог-отец. (Змей превратился в дьявола, и это вполне уместно, ведь в Евангелии от Матфея (7: 10) Иисус противопоставил рыбу змею, а Его последователи символически представляли в облике рыбы Его самого). Валлийцы поклонялись Деве и ее Сыну на пятьдесят лет дольше англичан; жители Ирландской Республики поклоняются до сих пор. Эта патриархальная стадия культурного развития оказалась неблагоприятной для поэзии. При всей восторженности и велеречивости, характерной для славословий в честь солярных богов, гимны, превозносящие бога-громовержца, даже великолепный «Гимн богу-отцу» Скелтона, – стихи неудачные, поскольку тот, кто наделяет бога неограниченной и непререкаемой властью, предательски нарушает клятву верности музе. Бог-громовержец обрел репутацию далеко не бездарного законника, логика, оратора и даже прозаика с недурным стилем, но никогда не был поэтом и не имел представления о том, что такое истинная поэзия, ибо отринул покровительство Матери.

В Греции, впервые подчинившись богу-громовержцу и став его супругой, владычица Луна передала власть над поэзией своей так называемой дочери, триединой музе, и, по мнению греков, ни одно стихотворение не могло рассчитывать на счастливую будущность, если оно не открывалось призывом к музе и мольбой о даровании вдохновения. Так, древняя баллада «Гнев Ахиллеса», вступление к «Илиаде» Гомера, начинается словами «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына»[462]. Ахилл именуется в балладе «Пелеевым сыном», а не «сыном Фетиды», и это доказывает, что патриархальная система уже утвердилась в Греции, хотя тотемное сообщество продолжало существовать для удобства социума, ведь Ахилл был священным царем фессалийских мирмидонян, очевидно клана Муравья, почитавшего богиню в образе вертишейки. Однако богиня, призываемая Гомером, – явно триединая муза, а не одна из упомянутых в не столь древнем фрагменте «Илиады» девяти музочек, которых Аполлон низвел с Геликона и привел на Парнас, согласно гимну «К Аполлону Пифийскому»[463], отняв у местной богини Земли ее святилище в Дельфах, «пуп земли». Аполлон («Разрушающий» или «Отвращающий») в те времена считался братом-близнецом богини-дочери Артемиды; они изображались как дети бога-громовержца, рожденные на острове Ортигия (острове Перепелов) неподалеку от Делоса, богиней Лето Гиперборейской, дочерью Фебы и Коя («Лунного Света и Посвящения»).

Здесь мифы начинают путаться, поскольку Лето, недавно появившаяся на Делосе, поначалу не была признана местной триединой богиней, а имя сестры-близнеца Аполлона Артемиды в Греции первоначально носила сама триединая богиня. Возможно, «Артемида» означает «подательница воды», от «ard-» и «themis». Можно предположить, что Аполлон пытался упрочить свое положение, убедив сестру заимствовать знаки и эпитеты ее предшественницы: сам он принял знаки и эпитеты «Отвращающего» или «Разрушающего» бога пеласгов и в одной своей ипостаси (как свидетельствует его эпитет Сминфей) стал критским Мышиным демоном. Затем Аполлон и Артемида сообща переняли у триединой богини (в данном случае у своей матери Лето) власть над поэзией, однако Артемида вскоре утратила статус покровительницы искусства, уравнивавший ее с Аполлоном, хотя по-прежнему продолжала почитаться как богиня заклинаний. В конце концов она стала наделять силой одни лишь проклятия. Поэтому Татиан в «Слове к эллинам» говорит: «Артемида – отравительница, Аполлон – целитель». В Ирландии сходным образом бог Огма затмил богиню Бригиту. Кормак в «Глоссарии» счел нужным так пояснить, кто же она: «Бригита, дочь Дагды, поэтесса, то есть богиня, почитаемая поэтами, ибо дарует им свое высокое и блестящее покровительство». В ее честь оллам носил золотую ветвь со звенящими колокольчиками, когда покидал пределы Ирландии.

Около VIII в. до н. э. триада муз под влиянием фракийско-македонской культуры была расширена до трех триад, и муз стало девять. Здесь уместно вспомнить о девяти жрицах оргиастического культа богини на острове Иль-де-Сен в Западной Бретани и о девяти девах в поэме «Сокровища Аннуна» («Preiddeu Annwn»), своим дыханием согревающих котел Керридвен. Девятиединая муза лучше выражала универсальность власти богини, нежели триединая. Однако жрецы Аполлона, ведавшие греческой литературой классического периода, вскоре стали использовать ее метаморфозу как средство ослабить ее власть, приписав каждой музе «узковедомственные» обязанности. Гесиод пишет о девяти дочерях Зевса, под покровительством Аполлона получивших следующие имена и сферы ответственности:

Эпическая поэзия – Каллиопа,

История – Клио,

Лирическая поэзия – Евтерпа,

Трагедия – Мельпомена,

Танцы и хороводы – Терпсихора,

Эротическая поэзия и пантомима – Эрато,

Священная поэзия – Полигимния,

Астрономия – Урания,

Комедия – Талия.

Имя Каллиопа («Прекрасный лик») носила изначальная муза в ипостаси полной луны. Кроме нее, в древнюю триаду входили Эрато («Возлюбленная») и Урания («Небесная»). Впервые Эрато упоминается в греческих мифах как царица дуба, с которой сочетался браком Аркад; он дал имя Аркадии и был сыном медведицы Каллисто и отцом Афиданта. Остальные имена, очевидно, отсылают к искусствам, которыми ведали музы. Следует отметить, что хотя культ муз по-прежнему носил оргиастический характер, главная сфера их деятельности – наложение проклятий и исцеление посредством колдовских заклинаний – была отнята у них в период воцарения олимпийских божеств. Она перешла к Аполлону и его заместителю, богу врачевания Асклепию.

Однако Аполлон, хотя и почитался как бог поэзии и предводитель муз, все-таки не притязал на роль вдохновителя стихов: по-прежнему бытовало мнение, что вдохновение дарует муза или музы. Изначально он был всего лишь демоном[464], которому его мать-муза ниспосылала поэтическое безумие; теперь же он настаивал, чтобы она, в облике девяти муз, в его честь ниспосылала поэтам вдохновение, но отнюдь не поэтический экстаз. Этих поэтов, если они в роли его служителей сумели доказать свою верность и усердие, он вознаграждал лавровым венком, по-гречески «дафной» («daphne»). Связь поэзии с лавром обусловливается отнюдь не только тем, что лавр – вечнозеленое растение и потому может служить эмблемой бессмертия; лавр также содержит опьяняющие вещества. Участницы празднеств в честь триединой богини в Темпейской долине жевали листья лавра, чтобы испытать приступ поэтического и эротического безумия, подобно тому как вакханки жевали побеги плюща. Слово «daphne», возможно, представляет собой сокращенный вариант прилагательного «daphoine», «кровавая», эпитета богини, а когда Аполлон захватил Дельфийский оракул, жрица-пифия, по-прежнему вещавшая в святилище, научилась жевать листья лавра для достижения вдохновенного транса. Лавр стал священным растением Аполлона (в легендарном преследовании Аполлоном нимфы Дафны запечатлен захват Аполлоном святилища богини в Темпе, возле горы Олимп), однако отныне он был богом разума и провозгласил девиз «Во всем соблюдай меру», а посвященные его культа, сплошь мужчины, носили лавровые венки, но не опьянялись листьями лавра. Эмпедоклу, полубожественному преемнику Пифагора, опьянение лавром внушало не меньший ужас, нежели вкушение бобов. Поэзия как совокупность магических практик неудержимо клонилась к закату.

Римляне, завоевав Грецию, принесли Аполлона с собой в Италию. Они были воинственным народом, стыдились собственной грубой и примитивной поэзии, но некоторые из них серьезно занялись греческими стихами, повышая уровень своего образования и совершенствуясь в искусстве политической риторики, необходимом для сплочения завоеванных земель под властью Рима. Они обучались у греческих софистов и так узнали, что высокая поэзия обладает куда более музыкальной и философичной риторикой, нежели доступно прозе, и что умение слагать «легкие стихи на случай» – достоинство образованного, утонченного патриция. Истинные поэты согласятся, что поэзия – это духовное просветление, которое поэт открывает равным, а не хитроумное средство добиться расположения толпы или развлечь полупьяных гостей на званом обеде, и тотчас вспомнят о Катулле как об одном из немногих, кому удалось выйти за пределы греко-римской поэтической традиции. Причина, возможно, в том, что по рождению он был кельт; в любом случае он обладал бесстрашием, оригинальностью и душевной чуткостью, в принципе совершенно несвойственной римским поэтам. Он был единственным, кто испытывал искреннюю страсть к женщинам, прочие довольствовались воспеванием верности в дружбе или игривого мужеложства. Его современника Вергилия следует читать отнюдь не ради поэтических качеств: их у него просто нет, он не призывает музу. Филологи-классики восхищаются его музыкальными и риторическими ухищрениями, благозвучными перифразами, плавными периодами, однако «Энеида» задумана ослеплять и ошеломлять, а истинные поэты полагают, что следовать примеру Вергилия означает изменить своему предназначению. Они более почитают Катулла, ибо он никогда не призывает их, потомков, рукоплескать проявлениям его бессмертного гения; скорее он видит в них современников и обращается к ним с вопросом: «Вы со мной согласны?» Они могут ощущать некое расположение к изящному стихотворцу Горацию и ценить его намерение избегать слишком сильных чувств и естественного для римлянина тяготения к вульгарности. Однако при всем его остроумии, учтивости и искусном сложении виршей поэтического в нем они увидят не больше, чем, скажем, в Калверли или в Остине Добсоне[465].

Обобщим все, что мы знаем о греческих музах.

Триединая муза, или три музы, или девятиединая муза, или Керридвен, как бы мы ее ни именовали, – изначально Великая богиня, коей подчинены поэзия и сфера колдовских заклинаний. У нее есть сын, одновременно ее возлюбленный и жертва, то есть звездный сын, демон наступающего года. Добиваясь ее благосклонности, он вечно борется со своим наследником и заместителем Пифоном, Змеем Мудрости, демоном убывающего года, своим темным двойником.

Затем ее домогается бог-громовержец (ее бунтующий звездный сын, соблазнившийся восточной патриархальностью), она рожает от него близнецов, мальчика и девочку, называемых в валлийской поэзии Мерддином и Олуэн. Оставаясь богиней колдовских заклинаний, она, однако, уступает богу-громовержцу часть своих полномочий, в первую очередь законодательство и право свидетельствовать при принесении клятв.

Затем она наделяет способностью творить поэтические заклинания своих близнецов, символами которых становятся утренняя звезда и вечерняя звезда, причем девочка олицетворяет ее саму в ипостаси ущерба, а мальчик – возрождающегося звездного сына.

Затем ее ипостаси умножаются, одновременно утрачивая могущество, теперь она – стайка второстепенных богинь, ниспосылающих вдохновение; каждая ведает какой-то одной, узенькой его сферой; всего таких богинь девять, и они всецело подчиняются своему бывшему брату-близнецу.

Наконец, Аполлон, их брат-близнец, провозглашает себя Вечным Солнцем, а девять муз превращаются в его свиту. Он передает их полномочия мужским божествам, которые есть не что иное, как его собственные уменьшенные зеркальные отражения.

(Японская мифология описывает происхождение поэзии из словесного поединка богини Луны и бога Солнца, которые обходили небесный столп, двигаясь в противоположных направлениях. Первой отверзла уста богиня Луны, промолвив стихотворные строки:

Прекрасен мужа лик,

Сей осветивший миг!

Бог Солнца разгневался, оттого что она столь возмутительным образом нарушила правила приличия, заговорив прежде него. Он повелел ей вернуться и вновь двинуться ему навстречу. На сей раз он первым промолвил:

Сей осветивший миг

Прекрасен девы лик!

И таковы были первые стихи, когда-либо сочиненные на свете. Иными словами, бог Солнца лишил музу власти над поэзией, притворившись, будто сам породил поэтическое слово, и эта ложь нанесла непоправимый вред японским поэтам.)

Отныне поэзия превращается в академическое поприще и постепенно угасает до тех пор, пока муза не соблаговолит заново утвердиться в своей власти в периоды так называемого романтического возрождения.

В средневековой поэзии Дева Мария однозначно отождествлялась с музой, поскольку именно она хранила котел Керридвен. Д. В. Нэш в своем издании поэм Талиесина отмечает:

«Христианские барды XIII–XIV вв. неоднократно называют саму Деву Марию котлом, или источником, вдохновения, – по-видимому, отчасти потому, что в Средневековье получило распространение каламбурное использование слова „pair“ („котел“), а также производная форма этого слова, образованная в результате палатализации начального согласного и звучавшая как „mair“, что по-валлийски означает также „Мария“. Мария была „Mair“, матерью Христа, мистическим вместилищем Святого Духа, а „Pair“ был котлом, или вместилищем и источником христианского вдохновения. Поэтому Дэвид Бенфрас писал в XIII в.:

Crist mab Mair am Pair pur vorhedd.

Христос, сын Марии, мой котел незапятнанного рождения».

В средневековой ирландской поэзии Марию сходным образом однозначно отождествляли с Бригитой, богиней Поэзии, ибо святая Бригита, муза-девственница, была широко известна как Мария Гэльская. Бригита предстает в легендах триединой богиней: богиней Поэзии, богиней Врачевания и богиней Кузнечного Ремесла. В гэльской Шотландии ее символом была Белая Лебедь, там она почиталась под именами Златовласой Невесты, Невесты Белых Холмов, Матери Царя Славы[466]. На Гебридах она покровительствовала роженицам и новорожденным младенцам. Видимо, ее эгейским прототипом была Бризо Делосская, богиня луны, в жертву которой приносили маленькие лодочки, а имя которой греки возводили к глаголу «brizein» («околдовывать»). Как свидетельствуют многочисленные посвятительные надписи, Бригита в римскую эпоху высоко почиталась в Галлии и Британии. В отдельных местностях Британии святая Бригита продолжала восприниматься как муза вплоть до пуританской революции. С призывом исцелить недужных к ней чаще всего обращались, читая заклинания у священных колодцев. Лондонский Брайдвелл, знаменитый женский исправительный дом, некогда был женским монастырем Святой Бригиты[467].

Вот как звучит корнуолльское заклинание, призывающее местную триединую Бригиту:

Три леди с Востока спешат,

С одной грядет пламя, с двумя грядет хлад.

Изыди, пламя, вниди, хлад.

Это колдовство против ожога от воды или пара. Читающий его опускает девять ежевичных листьев в воду источника, а затем прикладывает их к обожженному месту; чтобы заклинание помогло, следует трижды повторить его над каждым листом. Дело в том, что ежевика посвящена и триединой, и пятиединой богине, поскольку число листьев на одном черенке может достигать от трех до пяти, отчего в Бретани и некоторых областях Уэльса существует строжайшее табу на вкушение ежевики. В этом заклинании богиня явно выступает как властительница времен года: богиня лета приносит пламя, а ее сестры – хлад. Обычно к трем вышеприведенным добавляют рифмующуюся с ними четвертую строку, демонстрируя желание угодить духовенству: «Вознесем хвалу Господу стократ».

Средневековая Бригита делила статус музы с другой Марией, Марией Цыганкой, или Марией Египетской, в честь которой произносили клятву «Marry!» или «Marry Gyp!». Очаровательная Дева в синем плаще и с жемчужным ожерельем была древней языческой морской богиней Мэриан, лишь слегка обманчиво изменившей свой облик, – и одновременно Мэриан[468], Мириам, Мариамной («морским агнцем»), Мирриной, Миртеей, Миррой[469], Марией или Мариной, покровительницей поэтов и влюбленных и гордой матерью Лучника, поражающего стрелами любви. Робин Гуд в балладах неизменно клянется ее именем. Она была смуглолицей, а согласно средневековой «Книге святых» («Book of Saints»), оплатила плавание в Святую землю, где много лет ей предстояло прожить отшельницей в пустыне, отдаваясь команде единственного корабля, который туда ходил. Поэтому, оказавшись на небесах, она проявляла особую снисходительность к плотским грехам.

Бывает, что Мэриан принимает облик русалки, «mermaid», или «merry-maid», как некогда писалось это слово. Традиционное изображение русалки как прекрасной девы с круглым зеркальцем, золотым гребнем и рыбьим хвостом отсылает к «богине Любви, восстающей из вод морских». Над любым посвящаемым в элевсинские мистерии, обязанные своим возникновением пеласгам, совершался обряд инициации: после купания в котле, подобно Ллеу Ллау, он соединялся с одной из ее жриц. Возможно, с круглым зеркальцем, столь же непременным ее атрибутом, сколь и гребень, ее стали изображать после того, как в незапамятные времена какой-то художник принял за зеркальце айву, любовный дар, который Мэриан держала в руке на любых картинах и рисунках. Однако зеркало играло роль и в элевсинских мистериях, где, возможно, символизировало самопознание. Первоначально она держала в руке не гребень, а плектр, которым перебирала струны лиры. Греки нарекли ее Афродитой («Пеннорожденной») и использовали посвященных ей тунца, осетра, морского гребешка и барвинок в качестве афродизиака. Самые знаменитые ее храмы были возведены на морском побережье, и потому нетрудно понять ее символический рыбий хвост. Ее можно отождествить с богиней луны Эвриномой, деревянная статуя которой в Фигалии Аркадской изображала русалку. Повсюду ей были посвящены мирт, мурекс украшенный[470] и мирра, а также пальма, прекрасно растущая на соленых почвах, голубь, хранящий верность в любви, и цвета: белый, зеленый, синий и алый. «Рождение Венеры» Боттичелли – точное иконографическое отражение ее культа. Высокая, золотоволосая, голубоглазая, бледноликая богиня Любви пристает к берегу в раковине морского гребешка, и здесь, в миртовой роще, богиня Земли в ярком наряде спешит окутать ее алым плащом с золотой каймой. В английских стихотворных балладах русалка олицетворяет сладость и горечь любви, а также опасность, которой доверчивые моряки подвергались в чужеземных портах: ее зеркальце и гребень символизируют тщеславие и жестокость.

Первый христианский император Константин официально упразднил культ Марии, однако значительная часть древних ритуалов сохранилась в церкви: например, среди коллиридиан[471], членов арабской секты, которые приносили в жертву Марии в ее святилище те же лепешки и вино, что и некогда Астарте. Кроме того, они возлагали на алтарь Марии благовонное миро, но это уже в большей степени соответствовало общепринятому канону, ведь святой Иероним восхвалял Деву Марию как «Миро Морское», «Stilla Maris». Святой Иероним приводит каламбур, связывая звучание имени Мария с иудейскими словами «marah» («горькая [вода]»)[472] и «mor» (миро), а также напоминая о дарах, принесенных младенцу Иисусу волхвами[473].

Завоевав Святую землю, прочно обосновавшись и построив замки, крестоносцы обнаружили там ряд еретических христианских сект, живших под покровительством мусульман, и эти еретики вскоре отвратили их от ортодоксальных религиозных взглядов. Вот так культ Марии Цыганки достиг Англии, принесенный через испанский Сантьяго-де-Компостела бедными паломниками с пальмовыми ветвями в руках, с апокрифическими Евангелиями в дорожных сумах и с раковинами посвященного Афродите морского гребешка, пришитыми к шляпам, – паломниками, увековеченными в песне Офелии в «Гамлете». Перебирающие струны лиры трубадуры в красных чулках, из коих в Англии лучше всего помнят Ричарда Львиное Сердце, сделались восторженными последователями культа Марии. Их французские песни породили главное украшение старинной английской поэзии – лирику поэтов, имена которых до нас не дошли, подобно тому как самые совершенные рождественские песни – спасибо паломникам – происходят из апокрифических Евангелий. Самым значительным результатом Крестовых походов стало появление в Западной Европе идеи романтической любви, которая обрела поэтические формы согласно канону древневаллийских менестрелей и преобразила разбойников-баронов и их беспутных жен в утонченное куртуазное общество. Из феодальных замков, из королевских дворцов изящные манеры и учтивость постепенно распространились и в сельской Англии. Так из всеобщего восторженного почитания Марии, «Mary-worship», родилась «веселая Англия», «merry England».

В сельской Англии Марию Цыганку вскоре стали отождествлять с богиней любви, известной саксам под именем Майской Девы, ибо она издавна ассоциировалась с культом майского дерева боярышника, принесенным в Британию племенами атребатов в период с I в. до н. э. по I в. н. э. Народное сознание дало ей в мужья Мерддина, к этому времени получившего христианское имя Робин Гуд, очевидно некий вариант его саксонского имени Rof Breoht Woden («Сияющее Могущество Водена»), но эвфемистически заменявшееся на Робин Добрый Малый. Во французском языке слово «Robin» («Робен»), которое чаще всего считается уменьшительным от «Robert» («Робер»), но, возможно, имеет догерманское происхождение, означает одновременно и «баран», и «дьявол». «Robinet» («робине»), водопроводный кран, получил свое название потому, что в сельской местности ему придавали форму бараньей головы. Как свидетельствует иллюстрация к опубликованному в 1639 г. в Лондоне памфлету «Робин Добрый Малый, его безумные проказы и веселые выходки», свойства барана и дьявола объединял в себе один персонаж, Робин. Он изображен в облике фаллического бога ведьм, с челом, увенчанным рожками молодого барана, с бараньими копытами, с ведьмовским помелом, торчащим из-за левого плеча, и с зажженной свечой в правой руке. За его спиной кружатся в хороводе ведьмы и колдуны в пуританском платье, черный пес склонился перед ним в почтительном поклоне, музыкант дудит в трубу, а над головой его парит сова. Следует вспомнить, что сомерсетширские ведьмы именовали своего бога Робином, а Робин, сын Арта, – дьявол, соблазнивший леди Алису Китлер[474], знаменитую ведьму начала XIV в. из Килкенни; время от времени он оборачивался черным псом. Классическим примером дьявола-барана может служить тот, кого епископ Ковентри[475] почтил черной мессой в 1303 г. и кого приветствовал поцелуем в зад. В Корнуолле «Робин» означает «фаллос». «Робин Гуд» – народное название дремы двудомной, «red campion» («campion» означает «champion» – «защитник», «поборник», «отважный воин»): раздвоенный лепесток дремы двудомной, может быть, напоминает баранье копыто, а бог ведьм носил прозвище Red Campion. Возможно, это всего лишь совпадение, но «баран» на санскрите – «huda». Мифология приравнивает Робина-барана к Робину-малиновке (по-латыни «rubens»).

И здесь история усложняется. Веселые подвиги Робин Гуда, знаменитого разбойника из Шервудского леса, который, как доказал Дж. У. Уокер[476], был историческим персонажем, родившимся в йоркширском Уэйкфилде в 1285–1295 гг. и в 1323–1324 гг. служившим королю Эдуарду II, начинают сближаться с майскими празднествами. Возможно, это происходит оттого, что отец, лесник Адам Гуд, окрестил будущего разбойника Робертом, да к тому же, прожив двадцать два года под пологом леса и наслаждаясь волей, он предпринял дополнительный шаг, дабы отождествить себя с Робином: переименовал свою жену Матильду в Деву Мэриан. Судя по старинной балладе «Изгнанник», Матильда, желая войти в мужское братство, остригла волосы и облачилась в мужское платье, подобно тому как в Албании молодые женщины до сего дня участвуют в охоте наравне с мужчинами; при этом они надевают мужской костюм и с ними обращаются как с мужчинами. Вероятно, поведенческим прототипом для них послужила Аталанта, участница охоты на калидонского вепря. В таком случае разбойничья шайка составляла сборище тринадцати потенциальных колдунов с Мэриан в роли «pucelle»[477], девы ведьмовского шабаша. Возможно, она облачалась в обычные женские одеяния во время майских оргий, на сей раз исполняя роль невесты Робин Гуда. Успешно сопротивляясь церковникам, Робин Гуд обрел такую популярность, что со временем стал считаться основателем особого культа, древнейшие формы которого трудно установить. Впрочем, слово «Гуд» («Hood»), а также «Год» («Hod») и «Гад» («Hud») означало «полено», задвинутое к задней стенке очага, и именно в этом полене, отколотом от священного дуба, как полагали в древности, обитает Робин Гуд. Отсюда «скакун Робин Гуда» – наименование мокрицы, выползающей из святочного полена в очаге. Согласно народному поверью, Робин Гуд сам спасался через дымовую трубу в облике малиновки (Robin), а когда Святки подходили к концу, в образе Белина выступал против своего соперника Брана, или Сатурна, главы рождественского «пира дураков». Бран, приняв облик крапивника, таился от преследователя в зарослях плюща, однако Робин-малиновка рано или поздно настигал его и вешал. Потому и в песенке поется:

«„Так кто поймает Крапивника?“ – воскликнул Робин-малиновка»[478].

Поскольку Дева Мэриан играла роль распорядительницы рождественского «пира дураков» и бросала Робина ради его соперника, нетрудно понять, отчего она заслужила столь дурную славу, а ее имя сделалось синонимом измены. Поэтому ее часто называли не «Maid Marian» («Дева Мэриан»), а «Maud Marian», ведь Мод («Maud») – это кающаяся Мария Магдалина. В «Песне Безумного Тома из Бедлама» («Tom o’Bedlam’s Song»)[479] она предстает музой Тома – «веселой и безумной Мод» («Merry Mad Maud»).

Рождество в Средние века справляли весело, но Майский день – еще веселее. Это было время увитых лентами майских деревьев (Maypoles), любимой жертвы коллиридиан – пирожков и пива, венков и букетов, подарков, которыми обменивались влюбленные, состязаний в стрельбе из лука, качелей (merritotters) и огромных бочек с молочным пуншем (merribowks). Однако самым любопытным его элементом были «веселые и безумные майские свадьбы» («mad-merry marriages») «под пологом зеленого леса», когда танцоры, держась за руки, уходили с зеленой лужайки в чащу, сплетали себе из зеленых ветвей гнездышки и с надеждой слушали веселые соловьиные трели. «Безумный и веселый» («mad merry») – это еще один распространенный вариант написания имени Дева Мэриан («Maid Marian»), а в функции прилагательного он стал постоянным эпитетом волшебника Мерлина, «Старого Мура» популярного альманаха[480] с предсказаниями, который за пенни-другой продавали разносчики на ярмарках и деревенских празднествах. Изначально, как показал Спенсер в «Королеве фей», Мерлин был кельтским Мерддином, однако его место рядом с возлюбленной, Девой Мэриан, занял Робин Гуд, а он превратился в дряхлого седобородого прорицателя. Качели получили название «merritotters» в честь весов (символически представляющих осеннее равноденствие) в руке зодиакальной Девы, которая упоминалась в альманахе безумного и веселого Мерлина: благочестивые читатели, естественно, увидели в ней святую Марию Цыганку, ибо судьбы возлюбленных лежали на колеблющихся («tottering») чашах ее весов, то поднимаясь, то опускаясь.

Многие из этих «браков под пологом леса», благословленных беглым монахом, который именовал себя «брат Тук», впоследствии подкреплялись венчанием на церковной паперти[481]. Однако частенько отцы не желали признавать детей, «зачатых веселой майской порой» («merrybegots»). На импровизированном маскараде в честь шервудских разбойников, по старинному обычаю, заместителем Робин Гуда, «Маленьким Джоном» («Маленьким Дженкином») выбирали самого высокого и самого сильного деревенского парня. Именно поэтому к числу самых распространенных ныне в Англии фамилий относятся «Джонсон», «Джексон», «Дженкинсон» – «зачатые Маленьким Джоном веселой майской порой» («Little John’s merrybegots»). Однако Робин ни в чем не уступал ему, зачав немало Робсонов, Хобсонов, Добсонов (все это сокращения имени Робин), Робинсонов, Ходсонов, Хадсонов, Худов и Гудов. Кто отец Гринвудов и Меррименов – сказать трудно. После рождественского веселья («merrimake»), как отмечает сэр Джеймс Фрэзер в «Золотой ветви», на свет тоже появлялся целый выводок детей. Как знать, сколько Моррисов и Моррисонов получили имя от сладострастных участников пантомимы, изображавших шервудских разбойников («morrice-men»[482]), веселых спутников («merry-weathers») Мэриан? А сколько «Принцев», «Лордов» и «Кингов» – от «принца», «лорда» или «короля» буйных рождественских увеселений?

Театрализованное действо рождественской ночи («Christmas merry-night play») было важной частью английских святочных празднеств; до нас дошли семь или восемь его вариантов. Главный сюжет его составляет казнь через отсечение головы и последующее воскрешение Рождественского Царя, или Рождественского Шута. Здесь мы видим один из наиболее ярких пережитков дохристианской религии, и свое происхождение он ведет с Древнего Крита. Фирмик Матерн[483] в своем сочинении «О заблуждениях языческих религий» повествует о том, как критский Дионис (Загрей) был убит по велению Зевса, сварен в котле и съеден титанами. По словам Фирмика Матерна, критяне ежегодно отдавали дань памяти Диониса на траурном празднестве, во время которого устраивали театрализованное представление страданий отрока, показывали, как он принимал облик различных существ, и в конце концов съедали заменяющего его живого быка. Однако он не погиб, ибо, согласно Эпимениду[484], цитируемому святым Павлом, Минос написал ему панегирик:

«Ты не умрешь, но пребудешь в вечности».

Святой Павел цитировал схожий фрагмент поэта Арата:

«Ибо мы Им живем и движемся и существуем»[485].

В Афинах то же празднество, именовавшееся Ленеями («празднеством исступленных женщин»), отмечалось в день зимнего солнцестояния; Ленеи точно так же сопровождались театрализованным представлением смерти и возрождения младенца Диониса. В изначальном варианте мифа растерзали и пожрали Диониса не титаны, а обезумевшие женщины, девять жриц богини луны Геры. Во время Леней поглощали не быка, а козленка. Аполлодор, говоря, что Дионис был превращен в козленка Эрифоса, дабы спасти его от гнева Геры, имеет в виду, что Гера уже однажды поглотила его в облике дитяти, но, когда к участию в празднестве были допущены мужчины (титаны или куреты), они съедали не младенца, а заместительную жертву – козленка.

Наиболее древнее свидетельство европейских религиозных обрядов – это наскальные рисунки в Когуле, на северо-востоке Испании, относящиеся к ориньякской культуре и изображающие Ленеи палеолита. Юный Дионис, с огромным фаллосом, безоружный, одинокий, измученный, окружен девятью танцующими женщинами; они расположились полумесяцем, их лица обращены к нему. Он обнажен, не считая подобия узких сапожек, зашнурованных до колена; они в закрытых одеяниях и в маленьких островерхих колпаках. Если осмотреть полумесяц, двигаясь по часовой стрелке, девы среди этих обезумевших «менад», различающихся как по возрасту, так и по отделке наряда, постепенно «взрослеют» и сменяются старухами. Справа ряд открывают три юные девы, первые две в длинных юбках, а замыкают его слева две исхудавшие темные пожилые женщины и изможденная старуха на краю. Лик старухи напоминает ущербную луну, она танцует, кружась против солнца. Между девами и старухами помещаются три золотоволосые женщины во цвете лет, одна из них – в яркой короткой юбке колокольчиком. Совершенно очевидно, что они призваны олицетворять триады молодой, ущербной и полной луны, а древняя старуха – Атропос, самая старшая из триады ущербной луны.

Перед повелительницей триады молодой луны стоит животное, голову и передние ноги которого скрывает ее юбка, по-видимому черная свинья. А на переднем плане наскального рисунка, за спинами полных лун, большими прыжками бросается прочь существо, представшее в видении Ойсину, когда Ниав Златоволосая увозила его в Страну вечной юности, – безрогий олененок. На шее олененка, держась прямо и оглядываясь назад, стоит бесенок или дух в мальчишеском обличье: совершенно очевидно, что это ускользающая душа обреченного Диониса. Ибо неистовствующие жрицы теснят его, вскоре растерзают и поглотят окровавленные куски его плоти. Хотя ни одна деталь рисунка не указывает на конкретное время года, можно с уверенностью сказать, что ритуал приурочен к зимнему солнцестоянию.

Таким образом, мы еще раз вернулись к драматической истории Гвиона, мальчика, который был проглочен злобной ведьмой Керридвен и возродился чудесным младенцем Талиесином, и к спору Филипа Брэдида с «вульгарными виршеплетами» (см. главу пятую) о том, кто из них более достоин первым сложить рождественскую песнь своему принцу. «Повесть о Талиесине» – некий вариант рождественской мистерии, в которой в виде загадок представлены страдания младенца, способного принимать любой облик. Эта версия древнее христианской и отражает религиозную теорию европейского общества на ранних этапах его развития, когда женщина властвовала над судьбой мужчины: была преследовательницей, а не жертвой, подвергала насилию, а не подвергалась ему. Так мы можем истолковать полузабытые легенды о Дриопе и Гиласе, о Венере и Адонисе, о Диане и Эндимионе, о Кирке и Улиссе. Если мужчины осмеливались высадиться на острова, где властвовали женщины-жрицы, им грозила опасность подвергнуться сексуальному насилию и пасть жертвой их гнева. Подобное наказание рискуют навлечь на себя мужчины Северо-Западной Меланезии, посмевшие покуситься на привилегии женщин, как гласит «Сексуальная жизнь дикарей» Б. Малиновского[486]. В раннем Средневековье в Южном Уэльсе существовала по крайней мере одна коллегия из девяти безумных жриц-менад. Старец святой Самсон Дольский[487], странствуя со своим юным спутником, имел несчастье случайно переступить границы их владений. Внезапно их оглушил пронзительный вопль, и откуда-то из рощицы на них кинулась седовласая старуха-ведьма в красном одеянии, потрясая окровавленным трезубцем. Святой Самсон мужественно встретил нападение, а его спутник бросился в бегство, но был настигнут и пронзен трезубцем. Ведьма отвергла все попытки примириться, отмела все упреки святого Самсона и объявила ему, что она одна из девяти сестер, живущих на острове со своей матерью, очевидно богиней Гекатой. Возможно, если бы первыми обнаружили странников младшие сестры, молодой человек перед смертью стал бы жертвой группового изнасилования. Девять беспощадных ведьм в черных одеяниях упоминаются в исландской «Саге о Тидранди»: однажды ночью герой услышал стук в дверь, отворил ее, не послушав мудрых советов, и тут на него обрушились примчавшиеся с севера ведьмы. Он отбил нападение, но получил смертельные раны.

Метаморфозы Гвиона следуют в строгом соответствии временам года: осенью, в сезон охоты с гончими «по-зрячему», он – заяц; в сезон зимних дождей он – рыба; весной, в период возвращения перелетных птиц, он – птица; и наконец, летом, во время жатвы, он – пшеничное зернышко. Фурия бросается за ним в погоню сначала в облике борзой, затем в облике выдры, затем в облике соколихи и наконец настигает его в обличье черной курицы с высоким гребнем; ее черные перья и красный гребешок свидетельствуют о том, что она – богиня Смерти. В этом варианте солярный год завершается в сезон веяния зерна, ранней осенью, что указывает на восточносредиземноморское происхождение мифа. В классическую эпоху критский, кипрский и дельфийский, а также малоазиатский и палестинский годы завершались в сентябре.

Однако, когда победа индоевропейских патриархальных воззрений в корне изменила социальную систему Восточного Средиземноморья, миф о сексуальном преследовании был радикально переиначен. Греческая и римская мифология включает в себя бесчисленные сюжеты, сводимые к следующей схеме: боги в образе животных преследуют ускользающих богинь или нимф и совершают над ними насилие; особенно прославились этим два верховных бога, Зевс и Посейдон. Сходным образом европейский фольклор знает десятки вариантов сюжета, представляющего противоборство волшебника и волшебницы: волшебник после безумной погони превосходит волшебницу в колдовстве и лишает ее девственности. В английской балладе «Чумазый кузнец», как нельзя лучше иллюстрирующей этот новый, переосмысленный вариант погони, сезонная последовательность событий нарушена, поскольку забыт изначальный контекст повествования. Она обращается рыбой, он – выдрой, она превращается в зайчиху, он – в борзого пса, она – в муху, он – в паука, ловит ее в свои сети и утаскивает в свое логово, она превращается в перину на его постели, он – в одеяло и засим одерживает верх. Во французском варианте этого сюжета, еще более непристойном, она заболевает, он превращается в лекаря; она становится монахиней, а он – священником и исповедует ее днем и ночью, она оборачивается звездой, он – облаком и окутывает ее своим облачным телом.

В британском ведьмовском культе главной фигурой выступал колдун, хотя в некоторых местностях Шотландии до сих пор властвовала Геката, или Королева Эльфландии, или Королева эльфов и фэйри. Упоминавшуюся балладу «Чумазый кузнец», видимо, пели во время театрализованных представлений погони на шабашах ведьм; кузнецы вызывали ассоциации с рогатыми богами еще в глубокой древности, когда кенеи поклонялись козьему богу Тувалкаину. Рогатый дьявол, председательствующий на шабаше, вступает в плотские отношения со всеми своими последовательницами, но, вероятно, использует огромный искусственный пенис. Энн Армстронг, уже упоминавшаяся нортумберлендская ведьма, в 1673 г. подтвердила, что на весьма многолюдном шабаше в Алленсфорде одна из ее товарок, Энн Бейтс из Морпета, сначала принимала облик кошки, затем – зайчихи, затем – борзой, затем – пчелы, чтобы своими искусными превращениями порадовать дьявола, «высокого черного человека, их властителя, коего они именуют „богом“». Сначала я полагал, что он преследовал Энн Бейтс, явно игравшую роль Девы, или повелительницы шабаша, в круге обступивших их ведьм и что она по очереди подражала движениям и крикам указанных животных, а он настигал ее, имитируя поведение различных зверей в соответствии с выбранными ею. В балладе «Чумазый кузнец» повторяются заклинания: «он превратился в пса борзого», «он превратился в бурую выдру», «он вернул ей прежний облик»[488]. Не случайно Изобел Гауди из Олдэрна, которую судили по обвинению в колдовстве в 1662 г., процитировала заклинание, позволяющее обернуться зайцем:

Во имя беса, зайцем косым

Я поскачу по лужайкам лесным,

Но образ свой обрету я опять,

Верну себе прежний лик свой и стать.

Из ее последующих показаний становится ясно, что ведьмы не перевоплощались, они лишь подражали поведению животных и птиц, а стихи позволяют предположить, что ведьмы исполняли некую пантомиму. Теперь я понял, что Энн Бейтс показала своего рода «сольный номер», поочередно изображая жертву и преследователя, а дьявол удовольствовался аплодисментами. Возможно, череда этих образов была основана на сезонных символах: зайца и борзой, лосося и выдры, пчелы и ласточки, мыши и кошки – и унаследована от более древней формы погони, когда кошка-Деметра преследовала и в конце концов душила мышь-Сминфея на гумне, во время веяния зерна. Песню нетрудно восстановить целиком в ее исходном виде[489].

Существует и некая промежуточная разновидность мифа о двух волшебниках, цитируемая, в частности, Диодором Сицилийским, Каллимахом в «Гимне Артемиде» и мифографом II в. н. э. Антонином Либералом в его «Метаморфозах»[490]; действие этого мифа у разных авторов происходит в разных местностях. Миф сводится к тому, что богиня Артемида, она же Алфея, Диктинна, Бритомартис, Атаргатис, подвергается преследованию влюбленного бога, пытается спастись от него и в конце концов принимает облик рыбы. Преследователь у Каллимаха – царь Крита Минос, преследуемая жертва – целомудренная Бритомартис, а погоня длится девять месяцев, от начала сезона дождей до веяния зерна. Назначение мифа – объяснить, почему в Ашкелоне, Фигалии, Крабосе, на островах Эгина и Кефалления, на горе Диктинней на Крите и во многих других местностях статуя богини установлена с рыбьим хвостом, а также найти оправдание местным адептам ее культа, сохранившим верность своим доэллинским обычаям и брачным нравам. Значительную роль в этом мифе играют рыбаки: «Диктинна» означает «сеть», а рыбаки известны своим упрямым консерватизмом в вопросах веры. Согласно Афинею, в филистимской версии мифа, действие которого перенесено в Ашкелон, богиня носит имя Деркето, а домогается ее некий Мокс, или Мопс: возможно, это Мосх, предок племени царя Мидаса, который разбил войска хеттов. Созвучна этому мифу и легенда о неудачной попытке Аполлона овладеть нимфой Дафной.

Как ни странно, любовные домогательства лежат и в основе родившейся в городе Ковентри легенде о леди Годиве. Ключ к ее разгадке – в откидном стуле на хорах местного собора. Его украшает гротескное, типичное для средневековой английский резьбы по дереву изображение того, что путеводители именуют «эмблемой распутства», то есть длинноволосой женщины, окутанной сетью, боком сидящей на козле и предшествуемой зайцем. Гастер в историях иудейского Таргума[491], собранных по всей Европе, приводит предание о женщине, которая, когда ее царственный возлюбленный вознамерился ее испытать, а именно велел «явиться к нему не обнаженной и не одетой, не пешком и не на лошади, не посуху и не по морю, не с дарами и не без даров», явилась закутанной в сеть, верхом на козле, волоча одну ногу по земле и выпустив у него на глазах из-за пазухи зайца. Ту же самую историю с небольшими изменениями в конце XII в. приводит Саксон Грамматик в «Деяниях данов». Аслауг, последняя из Вольсунгов, дочь Брюнхильд от Сигурда, жила на ферме Спангерейд в Норвегии, выдавая себя за кухонную прислугу-замарашку по прозвищу Краке («Ворон»). Но, невзирая и на такое ее обличье, свита героя Рагнара Кожаные Штаны столь пленилась ее красотой, что он решил взять ее в жены. Желая испытать ее ум, он приказал явиться к нему не пешком и не верхом, не обнаженной и не одетой, не постясь и не пируя, не со спутниками и не в одиночестве. Она приехала на козле, волоча одну ногу по земле, окутанная только собственными волосами и рыбачьей сетью, прижимая к устам луковицу, сопровождаемая одной лишь борзой.

Если соединить обе истории, так чтобы возник один визуальный образ, то «воплощение распутства» предстанет нам темноликой, с длинными волосами, над головой ее летит ворон, перед нею бежит заяц, ее сопровождает охотничья собака, к устам она подносит некий плод, вместо одежды на ней – рыбачья сеть, сама она верхом на козле. Теперь в ней нетрудно узнать Майскую Деву, ипостась богини любви и смерти Фрейи, она же Фригг, она же Хольда, Хельд, Хильда, Года или Остара. В неолитическую эпоху, а может быть, в начале бронзового века она пришла на Север из Средиземноморья, где ей поклонялись под именем Диктинны (вспомним о ее сети), Эгеи (вспомним о ее козле), Корониды (над ее головой летит ворон), а также Реи, Бритомартис, Артемиды и так далее, и принесла с собой «танец в лабиринте».

Плод, который она прижимает к устам, – это, возможно, яблоко бессмертия, а ворон символизирует смерть и пророчество: ворона-провидца одолжил у Фрейи Один, подобно тому как Бран одолжил ворона у богини Дану, а Аполлон – у Афины. Богиню стали почитать в Британии под именами Рианнон, Арианрод, Керридвен, Блодуэд, Дану или Анна задолго до того, как саксы, англы и даны принесли с собой очень похожий культ. Хильда царствовала на Млечном Пути, как и Рея Критская и Блодуэд (Олуэн) Британская, которым был посвящен козел. А на праздновании Майского дня на Брокене козла приносили ей в жертву. В облике Хольды она ездила на козле в сопровождении своры из двадцати четырех охотничьих собак – своих дочерей, символизирующих двадцать четыре часа Майского дня, и иногда изображалась черно-белой, что долженствовало свидетельствовать о ее амбивалентном характере: она была одновременно черной Матерью-Землей и истощенной уродливой Смертью – Хольдой и Хель. В ипостаси богини саксов Остары, в честь которой была названа Пасха (Easter), она председательствовала на шабаше Майского дня, когда ей приносили в жертву козла. Ее священным животным был заяц: он до сих пор откладывает пасхальные яйца (Easter eggs). Козел призван магически обеспечить плодовитость скота, заяц – удачную охоту, сеть – обильный улов, длинные волосы – хороший урожай.

Майский козел, как явствует из английских ведьмовских обрядов и шведского театрализованного майского действа «Бюккервизе», соединялся с богиней, был приносим в жертву и снова воскресал. Иными словами, жрица публично совокуплялась с «царем одного года», облаченным в козьи шкуры, а затем его либо убивали и он возрождался в облике своего преемника, либо вместо него приносили в жертву козла, а его царствование продолжалось. Эти обряды плодородия послужили основой для малых элевсинских мистерий с чрезвычайно сложным философским содержанием. Малые элевсинские мистерии совершались в феврале и представляли брак Диониса Козьего и богини Тионы (Фионы), «Неистовой Царицы», его гибель и воскрешение[492]. В Ковентри богиня явно отправлялась на священную церемонию верхом на возлюбленном, в знак своей власти над ним, подобно Европе, оседлавшей быка-Миноса[493], или Гере, оседлавшей льва.

Заяц, как указывалось в главе шестнадцатой, считался священным животным у пеласгов Греции и в Британии, поскольку он проворен, плодовит и без стеснения совокупляется у всех на глазах. В связи с этим мне следовало бы упомянуть также, что древнебританское табу на заячью охоту, за нарушение которого виновного постигала кара – непреодолимая трусость, – первоначально утрачивало силу на один день в году, в Майский день, подобно тому как запрет охотиться на крапивника дозволялось нарушать один день в году – в День святого Стефана. (Боадицея во время битвы с римлянами выпустила зайца, очевидно надеясь, что они пронзят его мечами и оттого утратят мужество.)

Ритуальная охота на зайца приурочивалась к Майскому дню. Вырезанная на откидном стуле в соборе Ковентри «аллегория распутства», достаточно точно изображающая богиню во время майских обрядов, выпускает зайца, которого будут преследовать ее дочери. В народной песне «Если зайцами юнцы…» явно описываются игры Майского дня:

Если зайцами юнцы устремятся в лес,

Девы бросятся им вслед с ружьями наперевес.

«С ружьями» – интерполяция XVIII в., в исходной версии текст читался «Девы бросятся с борзыми им наперерез». Есть в песне и другие куплеты:

Если рыбами юнцы поплывут в затоне,

Девы тотчас кинутся за ними в погоню.

С сетями? Как мы знаем из повести о принце Эльфине и младенце Гвионе, Майский день как нельзя лучше подходил для того, чтобы забросить сети на плотине, а богиня неспроста являлась на шабаш с сетью:

Если тростником юнцы встанут у реки,

Девы косы навострят наперегонки.

Вот и опять перед нами домогательство и преследование: душа священного царя, окруженного жрицами оргиастического культа, пытается спастись в облике зайца, рыбы или пчелы, но они безжалостно преследуют его и в конце концов настигают, разрывают на куски и пожирают. В одном из вариантов народной песни мужчина из жертвы превращается в преследователя:

Зайчихами девы устремились в лес, —

Вот бы сбросить пару лет,

Кинулся бы я им вслед

С ружьем наперевес.

История леди Годивы в изложении Роджера Вендоверского, хрониста XIII в. из аббатства Сент-Олбенс, звучит так: незадолго до Нормандского завоевания Британии саксонка леди Годива (Годгифу) умолила своего супруга Леофрика, графа Мерсии, избавить жителей Ковентри от непомерных податей. Он согласился при условии, что она проскачет обнаженной по многолюдному рынку в ярмарочный день; она послушалась, причем ее сопровождали рыцари, ехавшие слева и справа, а из скромности она прикрылась своими длинными волосами так, что из-под волн волос виднелись лишь ее «белоснежные» ноги. Эта легенда, героями которой молва иногда делала также графиню Херефордскую и «короля Иоанна» и в которой речь шла уже не о «непосильных налогах», а о раздаче хлеба и сыра неимущим в городке Сент-Бревелсе в графстве Глостершир, исторически недостоверна, поскольку Ковентри во дни леди Годивы был деревушкой, где ни о податях, ни о ярмарках и слыхом не слыхивали. Однако бесспорно, что в 1040 г. она убедила Леофрика возвести в Ковентри бенедиктинский монастырь и пожертвовать ему земли и имущество. По-видимому, это благочестивое деяние имело интересное продолжение: после Нормандского завоевания монахи-бенедиктинцы превратили местную майскую процессию в честь богини Годы, во время которой всем набожным христианам ранее предписывалось сидеть по домам, в шествие в честь своей высоконравственной благодетельницы, а заодно и придумали о ней морализаторскую историю, опираясь на сочинение Саксона Грамматика. То, что история о леди Годиве – монашеский вымысел, доказывает существование в Сауземе, городке в двенадцати милях к югу от Ковентри, также входившем во владения Леофрика, праздничной процессии, во время которой по улицам проносят две фигуры, белую и черную, богини Хольды и богини Хель, то есть богини любви и богини смерти. Роджер Вендоверский не упоминает о подглядывавшем за Годивой портняжке Томе, но нельзя исключать, что такое предание существовало издавна, а не было домыслено в Средневековье. Описанный обряд в Сент-Бревелсе (как и в Сауземе и в Ковентри) приурочивался к празднику Тела Христова, когда в Йорке и Ковентри неизменно ставились мистерии, и, по легенде, был призван увековечить память о том, как жителей городка избавили от налога на собирание хвороста в близлежащих лесах. Праздник Тела Христова всегда приходится на пятницу, священный день богини, и примерно совпадает с Майским днем. Таким образом, нельзя исключать, что мистерии родились из обрядов Майского дня, Бюккервизе, в честь богини Годы, или Доброй богини, Бона Деа. Если мужчинам было запрещено присутствовать при шествии, как при обрядах в честь римской Доброй богини, Бона Деа, или, если верить Тациту (см. главу сороковую «Германии»), при ежегодном омовении богини германских кельтов Херты после ее возвращения в священную рощу, или при купании греческой Артемиды в лесном озере во дни Актеона, Том, подглядывавший за леди Годивой, мог быть неким реликтом этих запретов.

Британцы – народ смешанного происхождения, но поклонение богине негерманского пантеона пользуется среди них наибольшей популярностью. Культ богини объясняет, почему авторская поэзия, сочиняемая по-английски, упорно не желает отказываться от язычества. Библейское представление о непреложном главенстве мужчины над женщиной чуждо британскому уму: все британцы, наделенные умом и вкусом, в любой ситуации общения неизменно придерживаются правила «леди – первые». Рыцарь скорее умрет за королеву, нежели за короля: более того, саморазрушение – признанное свидетельство глубокой страсти:

Ради прекрасной Энни Лори

Я готов умереть[494].

Британцы бессознательно чают возвращения богинь, если не столь властной богини, как древняя триединая богиня, то, по крайней мере, присутствия богини, которое позволило бы смягчить характер исключительно мужской по своему составу христианской Троицы. Мужская Троица все более противоречит британской социальной системе, в которой женщина, получившая ныне право владеть собственностью и голосовать, почти вернула себе положение, которое она занимала до пуританской революции. Разумеется, Троица, представляющая исключительно мужское начало, существовала задолго до пуританской революции, но воспринималась как богословская концепция и не притязала на вторжение в души британцев: как уже было показано, Царица Небесная, окруженная святыми девами и женами, между эпохой Крестовых походов и гражданской войной властвовала над воображением британцев куда прочнее, нежели Отец или Сын. Одним из следствий разрыва Генриха VIII с Римом явилось то поклонение, которого впоследствии, взойдя на престол и став главой Англиканской церкви, удостоилась в народе его дочь королева Елизавета: поэты не только видели в ней музу, но величали ее Фебой, Виргинией, Глорианой, тем самым отождествляя ее с богиней Луны, а необычайная любовь, которую она снискала у своих подданных, не в последнюю очередь объясняется этим культом.

Временное восстановление в правах бога-громовержца и наделение его исключительными религиозными прерогативами во времена Английской республики – чрезвычайно важное событие в новой истории Британии. Причина этих изменений кроется в религиозном брожении, вызванном Библией короля Якова в сознании буржуазии крупных городов и некоторых местностей Шотландии и Англии, население которых имело самую слабую примесь кельтской крови. Первая гражданская война в значительной мере явилась противостоянием рыцарской аристократии и ее приверженцев, с одной стороны, и не разделявших рыцарские ценности буржуазии и поддержавших ее ремесленников – с другой. Англосаксонский и датский по своему происхождению юго-восток неизменно поддерживал республиканский парламент, тогда как кельтский по своему происхождению северо-запад сохранил верность королю. Поэтому совершенно не удивляет тот факт, что в битве при Нейсби, решившей исход войны, солдаты парламентской армии бросались на противника с кличем «Бог нам прибежище и сила!»[495], а роялисты – с возгласом «За королеву Марию!». Королева Мария была католичкой, а ее имя вызывало в памяти Царицу Небесную, Царицу Любви. Бог-громовержец тогда одержал победу и выместил свой гнев не только на Деве Марии и ее святых, не только на Деве Мэриан и ее веселых майских спутниках, но и на триединой богине, культ которой все еще продолжал тайное существование во многих уголках Британских островов, переродившись в ведьмовские шабаши. Однако торжество его оказалось недолговечным, ибо он сверг с престола главного наместника на земле – короля[496]. Поэтому он был ненадолго смещен во время Реставрации, а когда вернулся в 1688 г., его наместником на земле оказался король-протестант, а его громогласной ярости, громам и молниям был положен предел. Он еще раз обрел могущество во время религиозного возрождения, движимого восторженностью среднего класса и сопровождавшего промышленную революцию, но вновь утратил власть в начале нашего века.

Елизавета была последней королевой, сыгравшей роль музы. Королева Виктория, подобно королеве Анне, предпочитала роль богини войны, вдохновляющей войска, и успешно заменила в этом качестве бога-громовержца. В годы правления ее внука солдаты Восемьдесят восьмого Карнатакского полка индийской армии все еще пели:

Куч парвани[497],

Близятся добрые времена!

Королева Виктория —

Очень хороший человек!

Встань пораньше

Поутру.

Никогда, никогда, никогда

Англичанин не будет рабом!

Однако Виктория ожидала, что англичанки будут почитать своих мужей, подобно тому как она почитала своего рано умершего супруга, и не обнаруживала никакой склонности к женскому кокетству, интереса к любовной лирике и учености, без которых королева не может превратиться в музу поэтов. И королева Анна, и королева Виктория дали имя хорошо известным периодам английской поэзии, но с первой ассоциируется воцарение в стихах бесстрастной величественности и благопристойности, а со второй – торжество дидактического начала и вычурного украшательства.

Любовь британцев к королевам, по-видимому, основана не только на расхожем мнении, что «никогда Британия не достигает такого расцвета, как в правление женщин». В основе ее лежит и неискоренимая вера в то, что их страна – Мать, а не Отец своим детям (греки классической эпохи отмечали подобную особенность мировоззрения критян) и что главное назначение короля – быть супругом королевы, но не править.

Из таких опасений, убеждений или наваждений в конечном счете и рождается любая религия, мифология и поэзия, и потому их нельзя искоренить огнем и мечом или преподаванием наук.

Глава двадцать третья

Фантастические животные

С точки зрения индийских мистиков, для того чтобы достичь наивысшего религиозного просветления, нужно сначала отринуть все плотские желания, включая желание жить. Однако это абсолютно неприменимо к поэзии, ибо поэзия укоренена в любви, любовь – в желании, а желание – в надежде, что жизнь будет продолжаться. Однако, чтобы достичь наивысшего поэтического просветления, следует сначала избавиться от немалого интеллектуального «багажа», от догматизма и доктринерства. Принадлежность к политической партии, к религиозной секте или к литературной школе искажает поэтическое мировосприятие, словно бы вторгаясь в облике чуждой стихии в пределы магического круга, который поэт очертил рябиновым, ореховым или ивовым прутиком, дабы уединиться для совершения поэтического акта. Любой ценой он должен добиться социальной и духовной независимости, научиться мыслить не только в рациональных категориях, но и в категориях мифа и никогда не удивляться, обнаруживая в магическом круге загадочных зверей, коих невозможно вообразить на страницах учебника по зоологии. Их нужно не пугаться, а вопрошать.

Если, например, поэту явилась Химера («коза»), он узнает в ней по голове льва, телу козы и змеиному хвосту карийскую календарную тварь, некий вариант крылатой козы, верхом на которой, согласно Клименту Александрийскому, Зевс вознесся на небеса. Химера была дочерью Тифона, бога разрушительных бурь, и Ехидны, зимней богини-змеи; хетты заимствовали ее у карийцев и установили ее резное изображение в храме Каркемиша на Евфрате. Кербер, сука, которую принято ошибочно именовать псом, также может переступить границу магического круга и также напоминает Химеру тремя головами – львиной, рысьей и свиной. Рысь – осеннее животное, очевидно упоминаемое Гвионом в «Песне о конях» («Can y Meirch», «Кан и Марх»), хотя не исключено, что он имеет в виду кошку Палуг, Деметру-кошку острова Англси: «Я был кошкой с пятнистой головой, что примостилась в развилке дерева».

Поэта может озадачить появление единорога. Однако единорог, как его описывает Плиний и как он запечатлен в королевском гербе Великобритании (за исключением того, что на гербе он с прямым белым витым рогом), вполне подходит на роль календарного животного: он олицетворяет солярный год с пятью временами, соответствующий алфавиту Бойбел-Лот. Рог единорога указывает на «собачьи дни» и представляет собой символ власти: «А мой рог Ты возносишь, как рог единорога»[498]. Рог его знаменует начало времени года под буквой Е, подобно тому как голова оленя означает время года под буквой I, в начале которого, в октябре, в Риме приносили в жертву коня. Ноги слона символизируют сезон О, когда земля набирает полную силу, а хвост льва («Ura», «Ура») – время года U. Вероятно, эта рогатая тварь изначально представала в облике носорога, самого страшного зверя в мире («Кто Тома-носорога разозлит, тому сам черт не брат, на это и пантера не решится…»[499]), однако, поскольку раздобыть рог единорога было невероятно трудно, торговцы-мошенники во времена Плиния выдавали за него длинный изогнутый черный рог сернобыка орикса. Плиний, подобно большинству римлян не любивший фантастических животных и не доверявший им, но упоминавший единорога среди реально существующих зверей, вероятно, видел такой рог псевдоединорога. Однако в Британии в качестве рога единорога получил распространение бивень нарвала: причиной тому стал его белый цвет, исключительная твердость, опоясывающие его спиральные кольца – символ бессмертия, а также то, что бог Года, какое бы имя он ни носил, неизменно выходил из моря. Как говорит Гвион в поэме «Союз врагов» («Angar Cyvyndawd», «Ангар Кивиндод»): «Из глубин восстал он во плоти». Соответственно нарвала именуют «морским единорогом». Тем не менее некоторые британские мифографы, например Томас Бормен[500], приняли точку зрения Плиния. Бормен писал: «Рог его тверд, как железо, и прочен, как напильник, он витой, как пламенный меч[501], совершенно прям, остер и весь черен, кроме самого кончика». Интересная разновидность единорога – единорог-онагр (дикий осел), который, по мнению Геродота, существовал на самом деле. Онагр посвящен Сету, зенитом его времени года, одного из пяти, считается середина лета, и, таким образом, «рог его вознесен». Однако не следует забывать, что историк V в. до н. э. Ктесий – первый грек, писавший о единороге, – изображает в своей книге «Об Индии» его рог как трехцветный, бело-красно-черный. Это цвета триединой богини Луны, как было показано в приведенной в конце четвертой главы загадке из энциклопедии Су́да о телке цвета шелковицы, а именно ей подвластен бог Года.

Единорог, возможно, символизировал как время, так и пространство, хотя пространство всегда было поделено на четыре стороны горизонта, а не на пять. Прямой крест простой формы, или превращенный в свастику, или с маленькими крестами на концах, с незапамятных времен представлял абсолютную степень власти; сам по себе или вписанный в круг, он был древнейшим символом на минойском Крите и олицетворял богиню и ее властительного сына, царя. В некоторых областях Индии почитают Кали, совершая в ее честь обряды, весьма напоминающие ритуалы в честь Великой богини критян и пеласгов, и поклоняются ей как самому могущественному из пантеона пяти божеств, объединяющего, кроме нее самой, Шиву, Вишну, Сурью и слоновоголового бога Ганешу, которые примерно соответствуют древнеегипетским Осирису, Гору, Исиде, Сету и Нефтиде. Число пять там, безусловно, наделено глубоким пространственным смыслом. В Индии в одном из ритуалов коронования царя совершавший обряд возрождения жрец, окутывая царя священной мантией, которую именуют «лоном», вручает ему пять игральных костей со словами: «Ты – повелитель; да выпадут тебе на долю эти пять сфер». Пять сфер – это четыре стороны света и зенит.

Таким образом, единственный высоко воздетый рог единорога символически представляет «столп», непосредственно связывающий царя с зенитом, то есть с точкой, находясь в которой солнце изливает на землю самые жаркие лучи. В египетской архитектуре рог единорога узнаваем в обелиске. У обелиска квадратное основание, он сужается, заканчиваясь пирамидальным навершием, и призван выражать власть над четырьмя сторонами света и зенитом. Если вытесать обелиск более приземистым, мы получим пирамиду, а она изначально олицетворяла власть не бога Солнца, никогда не светящего с севера, а триединой богини, беломраморный треугольник которой со всех сторон защищает гробницу ее властительного сына.

Кали, подобно ее двойнику Минерве, посвящено число пять. Поэтому поэт-мистик Рампрасад[502], один из величайших почитателей Кали, так призывает ее, в безумном экстазе пляшущую на распростертом теле Шивы:

Сердце мое – пять цветков лотоса. Ты вложила их мне в грудь,

ты танцуешь во мне и переполняешь мое сознание.

Он имеет в виду культы пяти божеств, в действительности сводимые к культу Кали. Следует вспомнить о том, что, по преданию, Дионис и священная белая корова Ио Аргосская, в конце концов превратившаяся в богиню Исиду, побывали в Индии.

В Дионисиях иркоцервус, или козлоолень, считался символом воскресения, надежды на бессмертие, и гиперборейские друиды, прибыв в Фессалию, по-видимому, узнали в козлоолене, ассоциировавшемся с яблоками, своего собственного белого оленя (или лань), также ассоциировавшегося с яблоками. Ибо яблоня, ut dicitur[503], есть прибежище белой лани. Именно от козлооленя единорог унаследовал бородку, с которой его иногда изображают на рыцарских гербах и в средневековых манускриптах, однако христианские мистики внесли в его образ дополнительные смыслы, превратив некогда безобидную тварь в воинственного греческого единорога-козла из видения Даниила[504].

В Британии и во Франции единорог не сумел вытеснить белого оленя и белую лань; они по-прежнему пользовались популярностью в фольклоре, а в средневековых рыцарских романах служили аллегорией тайны. Король Ричард II избрал лежащего белого оленя своей личной эмблемой, и потому белый олень красуется на вывесках множества английских трактиров. Иногда его изображали с крестом между рогами: таким он предстал святому Юлиану Странноприимному и святому Губерту, небесному покровителю охотников, который несколько недель преследовал его в лесной чаще, не зная отдыха. Значит, образы единорога пустыни и белого оленя леса наделены сходным мистическим смыслом, однако во время всеобщего увлечения герметической философией в XVII в. стали противопоставляться, соответственно, как дух и душа. Герметисты были неоплатониками, наставившими на свои философические плащи заплаты из остатков полузабытых бардических учений. На одной гравюре в «Книге Лэмспринга»[505], редком герметическом трактате, изображены олень и единорог, стоящие в лесу. Гравюру сопровождает следующая подпись:

«Истинно говорят мудрецы, что в сем лесу обитают два создания: одно славное, прекрасное и проворное, величественный и сильный олень, а другое – единорог… Ежели мы применим к ним эмблемы и аллегории нашего искусства, то можем поименовать лес телом… Единорог всегда олицетворяет дух. Олень желает быть нареченным не иначе как душою… Того, кто сумеет подчинить их себе силою своего искусства, скрестить их, приводить их в лес и вновь выводить из оного, воистину можно величать Магистром».

Поэту может предстать тварь без имени, с головой оленя, увенчанной короной, с телом лошади и хвостом змеи. Она выйдет из гэльского стихотворения, опубликованного Кармайклом в сборнике «Carmina Gadelica»[506] и содержащего диалог Новобрачной и ее безымянного Сына:

НОВОБРАЧНАЯ: Черен тот город,

Черны те, кто живут в нем.

Я – Белая Лебедь,

Я царствую над ними.

СЫН: Во имя Господа, я приму

Облик оленя, облик коня,

Облик змея, облик короля.

При мне он достигнет высшего могущества,

чем при всех остальных.

Как свидетельствует череда превращений в оленя, коня и змея, сын – бог убывающего года.

А еще в магический круг поэта может влететь феникс. Феникс – хотя римляне считали его реальной птицей, так как, по преданию, его появления в Оне-Гелиополе были столь редки и кратки, что никто не мог усомниться в его существовании, – также относился к календарным созданиям. Ведь египтяне не знали високосного года. Ежегодно частичка дня, оставшаяся лишней в новый год, присовокуплялась к прочим таким же, пока наконец спустя тысячу четыреста шестьдесят лет, именуемых «сотическим циклом»[507], собранные частицы не составляли целый год, пока приуроченные к конкретным датам празднества, с каждым столетием смещавшиеся все больше и доставлявшие египтянам те же неудобства, что и новозеландцам их летнее Рождество, не совпадали вновь со своим изначальным положением, а в анналы не добавлялся целый год. Это служило поводом для великого ликования, а в Оне-Гелиополе, главном храме солнца Египта, чтобы отметить это событие, по-видимому, сжигали заживо в наполненном специями гнезде из пальмовых ветвей орла с раскрашенными крыльями.

Этот орел символизировал бога Солнца, а пальма была посвящена Великой богине, его матери; Солнце завершило великий круг, и потому прежний солнечный орел возвращался в гнездо, дабы торжественно освятить начало новой эры Феникса. По легенде, из пепла Феникса рождался маленький червь и вскоре превращался в настоящего Феникса. Этот червь был шестью часами и несколькими минутами, оставшимися, когда завершился год Феникса: через четыре года они дорастут уже до целого дня – птенца Феникса. Судя по бессвязному повествованию Геродота о Фениксе, в Оне-Гелиополе всегда держали священного орла, а когда он умирал, его тело бальзамировали в круглом яйце из мирры, навсегда сохранявшем его нетленным, а после освящали следующего орла. Возможно, эти яйца из мирры сжигались вместе с прежним орлом, уступившим место новому. Феникс прилетал из Аравии, но для египтян это означало всего лишь, что солнце восходит из Синайской пустыни. По иронии судьбы первые христиане продолжали верить в существование птицы феникс и даже отождествляли с нею воскресшего Христа, хотя феникс давным-давно был убит. Его непреднамеренно убил император Август, в 30 г. до н. э. упорядочив египетский календарь[508].

В магический круг может ворваться и свора крупных белых с красными ушами и розовыми носами призрачных псов, преследующих некрещеную душу и иногда называемых псами Гавриила. Невзирая на свой демонический облик и дурную славу в британских мифах, это вполне реальные животные. Таких охотничьих собак древние египтяне изображали на фресках в гробницах, и хотя в самом Египте их уже не сыскать, на острове Ибица, куда они были привезены карфагенскими колонистами, их разводят до сих пор. Возможно, они появились в Британии в конце второго тысячелетия до н. э. вместе с голубыми египетскими бусинами, которые обнаруживают в захоронениях на равнине Солсбери. Они крупнее и проворнее грейхаундов и охотятся как по следам, так и «по-зрячему»; заметив добычу, они издают своеобразное повизгивание, которое напоминает клики диких гусей, особенно белощеких казарок, по ночам долетающие из поднебесья: на севере и западе Англии этот звук считают предвестием близкой смерти. Анубис, бог-бальзамировщик, сопровождавший душу Осириса в подземный мир, изначально имел облик трусливого и злобного шакала, но впоследствии стал изображаться в облике благородного охотничьего пса, сохранив на память о шакальем прошлом лишь пушистый хвост.

А иногда поэту является херувим. Херувима, упомянутого в первой главе Книги пророка Иезекииля, вероятно, тоже можно отнести к календарным существам. Это тетраморфное создание, и четыре его составляющие символизируют «четыре новых года» иудейской традиции: Лев олицетворяет весну, Орел – лето, Человек – осень, на которую приходится главный Новый год, а Телец – зиму, когда у иудеев начиналась пахота. Этого херувима Иезекииль отождествляет с огненным колесом, которое столь же очевидно является колесом солярного года, сколь и Бог, его владыка, – Солнцем Праведности, эманацией Ветхого Днями. Более того, каждый херувим – а их четверо – есть колесо колесницы этого Бога и катится прямо вперед, не отклоняясь от заданного направления. Иезекииль завершает свое видение формулой: «И по виду их и по устроению их казалось, будто колесо находилось в колесе»[509], вошедшей в пословицу как воплощение темного и непонятного изречения. Однако, если истолковать ее в свете простых календарных терминов, все встанет на свои места. Каждое колесо в колеснице Господней – это годичный цикл (или колесо), состоящий из четырех времен года, а прибытие колесницы торжественно открывало цикл, или колесо, из четырех лет. В действительности каждый год вращается внутри колеса из четырех лет от Сотворения мира до конца времен, а Вечный Колесничий – это Бог Израиля. Сделав херувимов колесами, то есть движущей силой колесницы, Иезекииль избежал решения щекотливой проблемы: ему не пришлось ставить между дышлами колесницы ангельскую лошадь, ведь он помнил, что вотивные колесницы, в которые полагалось впрягать лошадей и которые были установлены в Иерусалимском храме царем Манассией, были вновь вынесены оттуда по приказу «доброго царя» Иосии, увидевшего в них проявление идолопоклонства. Однако вместо Орла Иезекиилю следовало бы назвать Барана или Козла, а вместо Человека – огненного Змея с человеческим ликом и дать орлиные крылья каждому из четырех созданий. Почему он неверно представил образ херувима, станет понятно в последней главе книги.

Эти сияющие облакоподобные херувимы цветом своим напоминали Аполлонов янтарь; таков же был цветом и Человек, которому они служили. Возможно, херувимы были жрецами культа Аполлона Гиперборейского, бога солнца, которому был посвящен янтарь. Более того, каждая золотая спица колеса оканчивалась копытом тельца, а золотой телец был священным животным Бога, который, согласно царю Иеровоаму, вывел евреев из Египта, а также бога Диониса – бесконечно изменчивой ипостаси неизменного Аполлона.

Несомненное сходство Иеговы и Аполлона, по-видимому, чрезвычайно встревожило фарисеев, хотя они и не осмелились отвергнуть видение Иезекииля. По преданию, отрок, догадавшийся при чтении книг пророков о значении слова «hashmal» («янтарь»; в современном иврите словом «hashmal» обозначается электричество, а слово «электричество», в свою очередь, происходит от греческого названия янтаря) и проговорившийся об этом, был поражен молнией[510] (Хагига, 13. В.)[511]. Посему, согласно Мишне, мистическую доктрину «Маасе Меркава» («Ma’aseh Merkabah», «Деяние колесницы») дозволялось изучать в совершенном одиночестве лишь тому, кто «мудр и может понять своим умом [гносис]. Всякий, кто размышляет над четырьмя предметами – о том, что наверху, о том, что внизу, о том, что прежде, о том, что после, – лучше бы ему было не появляться на свет»[512]. В целом полагали, что безопаснее всего и совсем не трогать «Маасе Меркава», тем более что существовало пророчество, согласно которому, «когда исполнятся сроки, Иезекииль явится вновь и отворит для Израиля Чертоги Колесницы» (Cant. Rabbah, I, 4)[513].

Потому лишь немногие раввины и лишь немногим избранным осмеливались преподавать это тайное учение; среди них были раввины Иоханаан бен Заккай, Иехошуа (заместитель главы синедриона Гамлиэля), Акива и Нехуния. Раввин Зера говорил, что даже названия глав «Маасе Меркава» можно сообщать лишь занимающему пост главы Бейт-Мидраш («дома учения») и отличающемуся осторожностью и осмотрительностью. Раввин Амми объявил, что тайную доктрину «Маасе Меркава» можно доверить только человеку, обладающему всеми пятью качествами, которые перечисляет Исаия (3: 3): «пятидесятник[у,] и вельмож[е,] и советник[у], и мудро[му] художник[у,] и искусно[му] в слове». Постепенно прошел слух, что постигшему тайны «Меркава» явится Иегова. «Раввин Иоханаан бен Заккай ехал по дороге на осле, а за ним следовал ученик его, Елеазар бен Арах. Рек раввин Елеазар: „О премудрый, посвяти меня в тайны «Деяния колесницы»“. Равви Иоханаан отказался сделать это. Тогда раввин Елеазар попросил разрешения повторить в его присутствии одно заклинание, которому раввин Иоханаан бен Заккай уже научил его. Раввин Иоханаан согласился, но спешился, завернулся в плащ и уселся на камне под оливой. Он объявил, что невместно ехать верхом, когда ученик его глаголет столь великую тайну и когда при сем незримо присутствуют Шехина (Облако славы) и Малахей ха-шарет (Ангелы-служители). Едва раввин Елеазар произнес несколько слов, как с небес низринулось пламя и объяло их обоих и все поле, на коем пребывали они. Ангелы собрались слушать его, подобно тому как сыны человеческие сходятся поглядеть на празднование свадьбы, а из теревинфового дерева раздалось пение: „Славьте Господа на земле, драконы и твари глубин морских, смоковницы, и лозы виноградные, и кедры, славьте Господа!“ Когда Елеазар завершил чтение, раввин Иоханаан встал, приблизился к нему и поцеловал в лоб со словами: „Да славится Бог Авраама, Исаака и Иакова, ибо он послал нашему праотцу Аврааму мудрого сына, умеющего превозносить Отца нашего Небесного“».

Нечто подобное испытали также раввин Иосе ха-Коен и раввин Иехошуа. А однажды, когда раввин Бен Аззай предавался размышлениям о Священном Писании, его вдруг объяло пламя. Ученики его бросились к раввину Акиве, тот поспешил к Аззаю и стал вопрошать его: «Уж не тайны ли „Меркава“ ты изучаешь?»

Этой тайной обладали не только иудеи. Согласно Макробию[514], оракул Колофона, одного из двенадцати ионийских городов Малой Азии, определил природу трансцендентного бога Иао как включающую в себя четыре элемента. Зимой он – Гадес, или Кронос, весной – Зевс, летом – Гелиос (Солнце), осенью – Иао, или Дионис. Подобные знания, видимо, были частью упомянутых в главе пятнадцатой наставлений, полученных Киприаном Антиохийским на горе Олимп от семи мистагогов. В орфической религии Иао предстает также как Фанет («явленный», от «phaino», «я являюсь») с четырьмя очами, первенец богов. В шестьдесят третьем орфическом фрагменте он описан как существо с золотыми крыльями и с головами барана, тельца, змея и льва. Головы тельцов, носимые им на боку, были призваны подчеркнуть главную его природу, а змеиная корона, украшавшая его главу, «напоминала всевозможных диких зверей».

И здесь мы можем взять на себя смелость отождествить херувима с вращающимся колесом, охраняющим райские врата кельтских легенд, ибо, согласно Книге Бытия (3: 24), херувимы стояли на страже у восточных врат Эдема. Чтобы никто не смел проникнуть туда, они были вооружены «вращающимся мечом Иеговы»[515], коим, согласно Книге пророка Исаии (27: 1), он убил Левиафана, подобно тому как Мардук убил Тиамат. Рай, каким он предстал Иезекиилю (28: 13–16), – это многоводный сад у подножия холма, куда время от времени наведываются герои, например царь Тирский. Он сияет драгоценными каменьями, в нем слышатся звуки труб и барабанов. Как мы уже видели, Гвион помещает его в долине Хеврона. Серафимы, «огненные змеи», подобно херувимам, выполняют обязанности стражников и, видимо, по-своему также олицетворяют священные спирали, вырезанные в знак предостережения любопытным на вратах священного сада. Поскольку херувимы явно чем-то отличались от серафимов, они, очевидно, представляли собой свастики или огненные колеса.

В царе Тирском, как его изображает Иезекииль, нетрудно узнать Геракла Канопского, в своем изначальном воплощении – эгейского солярного героя, сделавшегося объектом почитания у семитских племен под именем Мелькарта, главного божества Тира. Маленький островок у берегов Тира, вероятно, использовался «народами моря» во втором тысячелетии до н. э. как перевалочный пункт в торговле с Сирией, подобно тому как Фарос служил им перевалочным пунктом в торговле с Египтом. Иезекииль, отдавая себе отчет в глубинном сходстве культов Иеговы и Мелькарта, объявляет, что между Иерусалимом и Тиром отныне невозможно никакое религиозное сближение, существовавшее во дни Соломона и Хирама. Хирам, царь Тирский, подобно Соломону, с которым он не только сравнялся, но которого даже превосходил мудростью, был жрецом Мелькарта, и Иегова признает это, устами Иезекииля говоря: «Ты печать совершенства, полнота мудрости и венец красоты»[516]. Однако Иезекииль обвиняет своего современника царя Тирского в совершении греха, ибо тот возжелал именоваться богом, Мелькартом Бессмертным, а за подобное высокомерие и гордыню его ожидает расплата – смерть. Это можно истолковать как косвенное предостережение собственному царю Иезекииля, Седекии Иудейскому, потомку Соломона, не соблазняться примером царя Тирского и не пытаться дерзновенно уподобиться Иегове. (Седекия не послушал предупреждений и, «недостойный, преступный вождь»[517], окончил дни свои, ослепленный, закованный в цепи, в темнице в Ривле Сирийской, главном городе своих врагов-халдеев. Он был последним царем Иудейским.) Поэтому Иезекииль, оплакивая Мелькарта, говорит, что тот, как Адам, был, невзирая на свою изначальную мудрость и святость, изгнан из рая херувимом и ныне должен сгореть заживо. Разумеется, Мелькарту это было предопределено: в греческом варианте мифа он отправился в яблоневый сад на запад, то есть в сад Гесперид, однако, повинуясь приказанию глашатая Копрея, оставил его приветную сень и в конце концов сжег себя на погребальном костре на вершине Эты.

Существует поэтическая связь херувима с самосожжением Геракла – Мелькарта: его погребальный костер разжег именно херувим, то есть вращающееся огненное колесо в форме свастики, присоединенное к так называемому сверлу – палке для добывания огня. Такой способ добывания огня, предполагающий «сверление» дубовой доски, до XVIII в. сохранялся в горных районах Шотландии, но использовался только для разжигания костров Белтайна, которым приписывались волшебные свойства. Для получения огня часто применяли боярышник, древо целомудрия. Сэр Джеймс Фрэзер подробно описывает в «Золотой ветви» церемонию добывания огня трением и доказывает, что изначально апогеем ее становилось жертвоприношение мужчины, символически представлявшего царя дуба. В некоторых приходах Шотландии жертву даже нарекали Ваалом, то есть традиционным титулом Мелькарта.

Поэтому очевидно, что Иезекииль великолепно умел делать двусмысленные заявления. Судьбу Геракла он толкует как символ близящейся гибели Тира в борьбе с царем Вавилонским Навуходоносором в наказание за грех гордыни, которая, с тех пор как Тир добился экономического процветания («обширност[ь] торговли твоей, неправедная торговля»[518]), развратила его правителей.

Не всех существ, обнаруживающих черты нескольких созданий, можно отнести к типу календарных. Например, Сфинкс с ликом женщины, телом львицы и крыльями орла – это богиня Ура, или Урания, повелевающая воздуху и земле и передающая полномочия своему властительному сыну, Царю, а двойником Сфинкса в патриархальной культуре становится ассирийский крылатый бык с головой мужчины. Не исключено, что неверная, иконотропическая интерпретация облика крылатого быка послужила основой для любопытных деталей в описании безумия царя Навуходоносора, приводимых в Книге пророка Даниила:

– Отец, что это?

– Это древняя статуя, сын мой, изображающая царя Навуходоносора, который более трехсот лет тому назад увел в рабство наших предков, ибо они прогневили Господа. Засим, как гласит легенда, он на сорок девять месяцев утратил разум и бродил по своим прекрасным дворцовым садам, точно бессмысленная тварь.

– Он и в самом деле имел такой облик?

– Нет, сын мой. Эта статуя – всего лишь аллегория его глубинного сходства с теми созданиями, из частей коих составлено его тело и конечности.

– Выходит, он и вправду щипал траву, словно бык, хлопал руками, словно птица крыльями, и выкапывал ногтями из земли червей, и не искал убежища от дождя, и более не стригся?

– Господь выказывает свое неудовольствие и более удивительными способами, сын мой.

Египетский Сфинкс сделался существом мужеского пола, подобно ассирийскому крылатому быку, ведь культ фараонов был патриархальным, хотя власть и передавалась по женской линии. Однако Сфинкс пеласгов сохранил принадлежность к женскому полу. «Сфинкс» означает «душительница», а на этрусских вазах она обыкновенно изображается бросающейся на жертвы или припавшей к их распростертым телам, ибо она совершенно обнаруживала свою природу только на исходе правления царя, прервав его дыхание. После того как она уступила права владычицы года Зевсу или Аполлону, названные художественные условности стали ассоциироваться в Греции с болезнью и смертью, а сама она стала восприниматься как дочь Тифона, дыхание которого – ветер сирокко – несет мор. Аполлон подтверждал свои притязания на титул владыки года, восседая в Амиклах на троне, покоящемся на сфинксах, якобы в ознаменование своей победы над Тифоном; такой же трон был установлен в святилище Зевса в Олимпии. Однако сфинксы по-прежнему украшали шлем Афины, ведь некогда она сама была одной из них.

В магический круг поэта может влететь и стайка крылатых сирен. Уже попытавшись ответить в главе двенадцатой на вопрос о том, под каким именем скрывался среди дев Ахилл, я, как поэт, чувствую себя обязанным искать ответ и на другой вопрос сэра Томаса Брауна, связанный с первым: «Какую песню пели сирены?» Сирен («вовлекающих», «увлекающих»)[519] было три, а вначале, возможно, девять, поскольку они вступили в неудачное соперничество с девятью музами. Обитали они на острове в Ионическом море. Согласно Платону, они были дочерьми Форкия (то есть Форкиды, Деметры-свиньи), по другим источникам – дочерьми Каллиопы или другой музы. Овидий и Гигин связывают их с сицилийским мифом о Деметре и Персефоне. Их имена приводятся по-разному: иногда «Сладкоречивая», «Сияющеликая», «Околдовывающая», иногда «Девственноликая», «Пронзительноголосая», «Набеленная». Возможно, у них были совиные крылья, поскольку Гесихий упоминает различные виды сов, называемых «сиренами», и поскольку, согласно Гомеру, совы, вместе с вещими поморниками, обитали на Огигии – острове Калипсо, скрытом зарослями ольхи. В классическую эпоху возле Суррента еще сохранялся посвященный им храм.

Все перечисленное свидетельствует о том, что они составляли коллегию из девяти жриц оргиастического культа луны, а местом их служения был островной оракул. Их песню из девяти строф можно реконструировать, не обращаясь к написанному весьма энергичным слогом стихотворению Сэмюэла Дэниела[520] «Улисс и сирена». Для этого достаточно вспомнить древнеирландские песни, например «Бог моря Брану», включенную в «Плавание Брана, сына Фебала», и «Призыв Мидира к Бевин» в «Сватовстве к Этайн». Оба стихотворения – несколько христианизированные варианты одного и того же древнего сюжета и повествуют о плавании ольхового и вороньего героя Брана (Кроноса) на его островной элизиум. Первое стихотворение, вероятно, изначально было написано от лица женщины, царицы острова, а не от лица бога моря. Во втором стихотворении Бевин и Мидира, совершенно очевидно, поменяли местами: это принцесса завлекала в нем героя, а не наоборот. Излагаемая Гомером история данайца Одиссея и сирен позволяет предположить, что имя Одиссей (согласно Гомеру, «гневный») было титулом Кроноса и дано ему из-за пурпурного цвета лица, раскрашенного соком священной ольхи. Повествование о том, как Одиссей залепил уши воском, чтобы не слышать призывного пения сирен, – в действительности свидетельство того, как в XIII в. до н. э. священный царь Итаки, воплощение бога Кроноса, отказался умирать на исходе срока своего правления. Пожалуй, это объясняет, почему он убивает всех претендентов на руку своей жены Пенелопы, предварительно, во время своего временного отречения от власти изменив до неузнаваемости внешность, запачкавшись и облачившись в лохмотья.

Сирены – Кроносу

К нам, Кронос-Одиссей, направь корабль,

На Острове Серебряном останься

У нас, сирен-волшебниц, навсегда.

Здесь, скрытые ольховой рощей, мы

Незримы, но всевидящи:

Сюда, сквозь золотую дымку, к нам, сюда.

Под стать пшенице спелой наши кудри,

А очи – голубей яйца дрозда.

Поспорит с асфоделем хлад ланит.

Здесь яблони в цвету, на серебром

Блестящих ветках щебетом своим

Крапивник торжество тебе сулит.

Здесь боли нет, страданий тоже нет.

К нам, Кронос-Одиссей, направь корабль,

К нам, в царство безмятежных этих вод.

Здесь каждую из нас познаешь ты

На ложе из травы зеленой. Здесь

Тебя, о Кронос-Одиссей, блаженство ждет.

Здесь места нет ни горю, ни беде.

Здесь не сыскать ни злобы, ни печали,

Ни мрака, ни враждебности слепой.

Элиды ли долинам с сим сравняться

Чудесным островом? Воспомни, где царил ты

Над дикою, бессмысленной толпой.

Приди же и увенчан будь звездами,

Вкуси свинины, молока отведай, браги

Испей хмельной.

Сирены – это птицы Рианнон; они пели в Харлехе, согласно мифу о Бране.

Но что, если в магический круг поэта забежит старая Ночная Кобыла, воплощение Кошмара? Тогда поэту внутри магического круга придется написать стихотворение, которое я передаю здесь прозой.

Если поэту явится Та, Кошмарная, он узнает ее по следующим признакам. Она предстанет ему в облике небольшой резвой кобылки, не выше тринадцати ладоней в холке, породы наподобие той, что изображена на мраморах Элгина: чалой масти, хорошо сложенной, с удлиненной головой, голубоватыми глазами, с шелковистыми гривой и хвостом. Девять ее отродий последуют за ней в облике девяти молоденьких кобылок, весьма напоминающих ее самое, вот только копыта у них будут самые обычные, а не разделенные, как у нее, на пять пальцев: такие были и у скакуна Юлия Цезаря. На шее у нее будет сияющий конский нагрудник, из тех, что археологи именуют «маленькой луной», «lunula», тонкий диск уиклоуского[521] золота в форме полумесяца с более широкими, чем можно ожидать у молодой луны, и высоко поднятыми концами, завязанный сзади, на ее горделиво изогнутой шее, льняной тесьмой алого и белого цветов. Как говорит о ней Гвион во фрагменте «Песни о конях» («Can y Meirch», «Кан и Марх»)[522], по ошибке включенном в «Битву деревьев» (строки 206–209) и задуманном как часть монолога самой Белой богини:

Прекрасна соловая лошадь,

Но в тысячу раз лучше

Моя чалая,

Быстрая, словно чайка…

Ее бег, когда она прижимает уши, воистину ни с чем не сравнится, ни один крупный чистокровный скакун не выдержит долгого состязания с нею, чему свидетельство – плачевное состояние, в котором утром, при первом крике петуха, пребывали в стойле бедные лошади, в полночь уведенные ведьмами для безумной полуночной скачки: шкура их блестит от пота, бока вздымаются и опадают, морды в пене, они едва держатся на ногах.

Поэту надлежит обращаться к ней «Рианнон, великая королева» и отнюдь не позволять себе грубость, каковую обнаружили при встрече с нею Один и святой Витольд, и приветствовать ее с тем же уважением и любезностью, какую Кемп Оуэн выказал в балладе Отвратительному Дракону[523]. Она отплатит любезностью и проведет его по своим гнездам.

Но я бы хотел задать ей очень личный вопрос: не случалось ли ей добровольно предлагать себя в жертву себе самой? Полагаю, в ответ она лишь с улыбкой покачает головой: «Нет, не случалось», – ибо примеры ритуального убийства женщин в европейской мифологии редки, и большинство из них относятся к эпохе осквернения ахейскими завоевателями святилищ богини. О том, что ахейцы насиловали и вырезали Ее жриц, свидетельствуют битвы Геракла Тиринфского с амазонками, с самой Герой (он ранил ее в грудь) и с девятиглавой Гидрой, чудовищем, изображаемым на греческих вазах в облике гигантского осьминога с головами на конце каждого щупальца. Едва Геракл отрубал Гидре одну голову, как тотчас вырастала новая, пока он не догадался прижигать каждое обезглавленное щупальце: иными словами, нападения ахейцев на святилища, в каждом из которых им оказывали сопротивление девять вооруженных жриц оргиастического культа, оканчивались неудачей до тех пор, пока ахейцы не сожгли священные рощи. «Гидрия» – это жрица культа воды с гидрией, то есть с ритуальным сосудом для воды, а осьминог был морским животным, запечатленным не только на посвященных богине крито-минойских предметах искусства, но и в бретонских скульптурах бронзового века.

Легенды о царевнах, подобно Ифигении или дочери Иеффая, приносимых в жертву богам, повествуют о пришедшей на смену матриархату патриархальной эпохе, а судьба, якобы ожидавшая Андромеду, Гесиону и других царевен, которых в последнюю минуту спасают от неминуемой гибели герои, возможно, результат иконотропического искажения дошедших до нас фресок, скульптур и росписей. Царевна отнюдь не приносится в жертву морскому чудовищу или дикому зверю; нагую, ее приковывал к прибрежной скале Бел, Мардук, Персей или Геракл, уже победивший чудовище, ее порождение. Однако табу на убийство жрицы теоретически могли отменять в очень редких случаях, например в конце каждого периода, именовавшегося «saeculum» и длившегося от ста до ста десяти лет, когда, согласно Дионисию Периегету[524], оканчивала свои дни жрица Карменты и вносились изменения и исправления в календарь.

По-видимому, немецкие народные сказки «Спящая красавица» и «Белоснежка» изображают ту же ритуальную смерть. В первой сказке двенадцать ведуний приглашают на празднество по случаю рождения принцессы; одиннадцать осыпают ее благословениями, тринадцатая, по имени Хельд, не приглашенная потому, что во дворце всего двенадцать золотых блюд, обрушивает на нее проклятие, предрекая, что, достигнув пятнадцати лет, она уколет палец веретеном и умрет. Однако двенадцатой удается избавить принцессу от проклятия, заменив смерть сном длиною в столетие, от которого ее поцелуем пробуждает герой, прорвавшийся сквозь ужасные заросли колючего боярышника, где погибли его предшественники на этом доблестном поприще: заросли терновника обращаются в розы, едва он к ним приближается. Хельд – древнескандинавский двойник Геры, от имени которой образовано английское слово «hero» («герой»), подобно тому как немецкое обозначение героя, «Held», – производное от имени богини Хельд. Тринадцатый месяц – это месяц смерти, над коим властвуют три мойры, богини судьбы, пряхи, поэтому принцесса, вероятно, уколола палец веретеном, выточенным из тиса. Пятнадцать, как было показано выше, – число совершенства и завершенности: трижды по пять.

В сказке «Белоснежка» завистливая мачеха, являющая собой зрелую ипостась богини, пытается погубить деву-принцессу. Вначале ее уводят в лес, где намереваются убить, однако охотник, на которого была возложена эта миссия, приносит своей госпоже легкие и печень дикого поросенка; согласно одному из вариантов мифа, на алтаре вместо Ифигении в Авлиде оказалась лань. Затем мачеха, зачернившая лицо, дабы показать, что отныне она – богиня Смерти, тщится убить Белоснежку, подарив ей поясок, способный сдавить и сломать ребра, гребень с впивающимися зубцами и, наконец, отравленное яблоко. Белоснежку, которую все полагают мертвой, опускают в хрустальный гроб, а гроб устанавливают на вершине поросшего лесом холма, но вскоре ее спасает принц. Семь гномов, верно служащих ей золотых дел мастеров и ювелиров, которые предотвращают первые попытки ее убить и напоминают тельхинов, вероятно, олицетворяют семь деревьев священной рощи или семь планет. Хрустальный гроб – это уже знакомый нам стеклянный замок, куда отправляются герои, дабы наслаждаться обществом богини Жизни-в-Смерти, а гребень, зеркальце, поясок и яблоко, играющие важную роль в сказке, – ее привычные атрибуты. Сова, ворон и голубь, оплакивающие принцессу, – ее священные птицы. Следовательно, все эти смерти – лишь маскарад, своего рода игра в смерть, поскольку очевидно, что богиня бессмертна, и представляют собой подобие театрализованного действа, пожалуй разыгрывавшегося в дополнительные дни или часы года в конце священного периода «saeculum» и сопровождавшегося ритуальным жертвоприношением поросенка или олененка. Но затем ритуальная драма возобновляется, юный влюбленный ропщет на аскетические ограничения, налагаемые боярышником, но ничто более не сдерживает его в месяц дубов, когда цветет шиповник, а его невеста благоволит распахнуть полузакрытые глаза и улыбнуться.

Глава двадцать четвертая

Единственная поэтическая тема

Поэзия как совокупность всех проявлений, из которых каждый новый поэт выводит для себя свое собственное представление о поэзии, неуклонно прирастала новыми стихами в течение многих веков. Эти проявления столь же многочисленны, разнообразны и противоречивы, сколь и проявления любви; однако, подобно тому как, подчиняясь могущественной магии слова «любовь», истинный влюбленный забывает обо всем низменном и ложном, что может таиться в этом слове, слово «поэзия» имеет непреодолимую власть над истинным поэтом.

В глубокой древности поэт возглавлял тотемное сообщество танцоров, почитавших богов ритуальными плясками. Его стихи, по-английски «verses» (а латинское слово «versus» – эквивалент греческого «strophe», что означает «поворот»), исполняли, танцуя вокруг алтаря или в священном храмовом пространстве. Каждый новый стих начинался новым поворотом или танцевальным движением. Того же происхождения и слово «баллада»: это «танцевальное» стихотворение, от латинского глагола «ballare» – «танцевать». Над всеми тотемными сообществами Древней Европы властвовала Великая богиня – повелительница диких тварей; танцы имели сезонную природу и соответствовали ежегодной схеме, из которой постепенно родилась Единственная Великая Тема поэзии: жизнь, смерть и воскресение духа года, сына и возлюбленного богини.

И здесь позволено задать вопрос: «Подходит ли поэту христианство? И если нет, какую же религию ему выбрать?»

Европа официально исповедует христианство последние тысячу шестьсот лет, и хотя три главные христианские конфессии ныне разобщены, все они в равной мере настаивают на том, что именно их конфессия – от Иисуса Христа, одинаково признаваемого ими Богом. На первый взгляд это представляется чрезвычайно нечестным по отношению к Иисусу, который однозначно отвергал идею своего Божественного происхождения: «Что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог»[525], «Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?»[526] Кроме того, христиане отказались подчиняться Закону Моисееву в том виде, в каком его уточнил и разработал Гиллель[527] и его собратья-фарисеи, хотя Иисус считал его соблюдение непременным условием спасения души. Вместо этого христиане, сохранив этические нормы фарисеев, сделали частью своей религии древние языческие празднества, отражающие Единственную Великую Тему, и стали почитать Иисуса как «воплощенное Слово Божие» в духе дохристианских гностиков и как «Солнце Праведности» – распятого Богочеловека доисторического язычества.

Однако, хотя Иисус отверг Тему – он хранил непоколебимую верность единственному современному ему Богу, отринувшему всех богинь, и объявил войну женщине и любым ее деяниям, – христианский культ в значительной мере заслуживает исторического оправдания. Иисус происходил из царского рода, был тайно коронован и возведен в достоинство Царя Израиля с произнесением древней формулы, сохранившейся во втором псалме. Тем самым он получил титул сына бога Солнца и сделал вывод, что его судьба – стать избранным Мессией. Во время Тайной вечери, пытаясь исполнить парадоксальное пророчество Захарии[528], он стал евхаристической жертвой для своего народа и велел Иуде спешно подготовить все ввиду его близкой смерти. В результате он был распят, как бог урожая Таммуз, а не пронзен мечом, как надлежало встретить смерть Мессии, а поскольку проклятие Иеговы, ложившееся на распятого, лишало его доступа в иудейский потусторонний мир, нет никаких причин не почитать его ныне как бога неиудеев. В самом деле, многие поэты и святые, не отдававшие себе отчета в его бескомпромиссном иудаизме, поклонялись ему как еще одному Таммузу, Дионису, Загрею, Орфею, Гераклу или Осирису.

ACHAIFA (Ахаифа), OSSA (Осса), OURANIA (Урания), HESUCHIA (Есухия) и IACHEMA (Иахема) – пять кардинальных точек, через которые дух года проходит в культе Геракла Канопского, – можно выразить следующей формулой:

Он будет обретен.

Он сотворит чудеса.

Он будет править.

Он изведает покой.

Он удалится.

Климент Александрийский приводит изречение из Евангелия от евреев, по-видимому представляющее собой модификацию процитированной выше формулы в соответствии с потребностями христианских мистиков:

Да не оставит усилий тот, кто ищет, и обрящет.

Обретя, он сотворит чудеса.

Сотворив чудеса, он будет править.

Завершив правление, он упокоится.

Поскольку мистик, причащаясь солярному Иисусу, вместе с ним торжествовал над смертью, он был избавлен от необходимости проходить пятую кардинальную точку. Иисус приравнивался к Есухии (покою), четвертой точке, когда деревья сбрасывают листья и погружаются в сон до первых примет весны. Весьма вероятно, что заклинание, произносимое мистагогами при посвящении в дохристианский культ Геракла, звучало так:

Ищите Повелителя, возлюбленного Великой богини.

Когда волны вынесут его на берег, вы обретете его.

Когда он совершит великие подвиги, вы будете поражены.

Когда он взойдет на трон, вы причаститесь его славы.

Когда он упокоится, вы погрузитесь в сон.

Когда он удалится, вы отправитесь вместе с ним

На Западный Остров, в рай блаженных.

В утраченном Евангелии от евреев встречается фрагмент, дошедший до нас благодаря Оригену:

«…Моя мать, Дух Святой, взяла Меня за волос и перенесла на гору Табор»[529].

Табор (Фавор), как было показано выше, был древним центром поклонения золотому тельцу, то есть Атавиросу, духу года, сыну богини Ио, Хатор, Исиды, Алфеи, Деворы, – как бы мы ее ни нарекли. Отсюда можно сделать вывод, что связь греко-сирийского христианства с единственной поэтической Темой в начале II в. была очень тесной, хотя впоследствии Евангелие от евреев и было запрещено как еретическое, очевидно, потому, что слишком снисходительно трактовало языческие оргиастические культы и, возможно, не стало бы препятствовать их возвращению.

Ныне христианство – единственная сколько-нибудь значимая европейская религия. Иудаизм важен лишь для евреев, а неудачная попытка Людендорфа[530] возродить древнегерманскую религию была исключительно делом внутренней политики. Греко-римское язычество ушло с исторической сцены до конца первого тысячелетия н. э., язычеству Северо-Западной Европы, сохранявшему свои позиции вплоть до XVII в. и даже закрепившемуся в Новой Англии, положила конец пуританская революция. Император Константин, объявив христианство государственной религией римского мира, обеспечил его окончательное торжество. Он пошел на этот шаг неохотно, уступая требованиям своего войска, набранного среди представителей низших слоев, которые с радостью восприняли благоволение Церкви грешникам и отверженным, а также под давлением своих чиновников, восхищавшихся энергией и дисциплиной церковного аппарата. Аскетическая доктрина, главный элемент изначального христианства, утрачивала силу лишь постепенно, и потому только в XI в. прежнюю девственную богиню Рею, мать Зевса, отныне отождествляемую с матерью Иисуса, начинают почитать со всеми древними титулами и атрибутами и величать Царицей Небесной. Этот процесс восстановления Реи в ее божественных правах завершился лишь в XII в., однако его предвосхитило решение императора V в. Зенона заново освятить во имя Девы Марии храм Реи в Византии.

Пуританская революция стала реакцией на почитание Девы Марии, которое во многих местностях Британии обернулось веселым и безумным оргиастическим культом. Хотя пуритане и разделяли мистическую идею непорочного зачатия, они считали Деву Марию всего лишь смертной, религиозная значимость которой исчерпывалась рождением Иисуса, и предавали анафеме любой церковный ритуал или доктрину, заимствованную скорее у язычников, нежели у иудаистов. Безудержное иконоборчество, мрачная сосредоточенность на собственных грехах и неуклонно, в угрюмом унынии соблюдавшееся воскресенье, которые принесли с собой пуритане, потрясли католиков. Они увидели в подобных религиозных взглядах своего рода предостережение и осознали, что отныне должны не столько ослабить, сколько усилить праздничность своего культа, приникнуть к Святой Деве, источнику своего религиозного блаженства, и как можно менее подчеркивать ортодоксальный иудаизм Иисуса. Хотя последние папы и отвергли «разделение домов»[531] Веры и Истины, то есть попытку верить в то, что, как известно верующему, не соответствует истории, образованные католики на практике отвращают взгляды от исторических Иисуса и Марии и благоговейно устремляют взор на Христа и Святую Деву. Они готовы предположить, что Иисус не столько пророчествовал во имя Иеговы, сколько говорил о себе, объявляя: «Я есмь пастырь добрый», «Я есмь Истина», обещая жизнь вечную всем, кто уверует в Него. Тем не менее они уже давно навели в собственном доме порядок: если многие представители средневекового духовенства не только потворствовали распространению народного язычества, но и деятельно восприняли его, ныне культ Царицы Небесной и ее Сына уже изгнал все языческие обряды, некогда совершавшиеся в их честь. И хотя официально признано, что Иисус сошел во ад, подобно тому как Геракл, Орфей и Тесей совершали набеги на Аид, хотя важной частью христианской доктрины в рамках любой конфессии по-прежнему остается мистический брак Агнца с Церковью Христовой, отождествляемой со Светлой Царевной язычества, история Самсона и Далилы не включена в число христианских мифов, а старого козлоногого дьявола, его заклятого врага, более не рассматривают как его брата-близнеца. Древняя религия по своей природе была дуалистична: обнаруженная в Рас-Шамре резьба по слоновой кости, относящаяся к XIV в. до н. э., изображает богиню в минойском одеянии, со снопом из трех ячменных колосьев в каждой руке. Она дарит своей благосклонностью показанного слева от нее барана с человеческой головой, бога наступающего года, и козла, представленного справа, бога уходящего года. Козел блеет в негодовании, ибо лик богини отвращен от него, и настаивает, что сейчас его черед получить свою долю ласк. В христианстве овец неизменно предпочитают козлищам, а Тема принимает искаженные формы: церковная дисциплина становится антипоэзией. Жестокую, капризную, переменчивую Белую богиню и милосердную, постоянную, целомудренную Святую Деву можно примирить лишь в контексте Рождества.

Разрыв между христианством и поэзией, в сущности, аналогичен тому, что разделил иудаизм и культ Астарот после религиозной реформации, последовавшей за Вавилонским пленением. Различные попытки сократить его, предпринятые климентианами[532], коллиридианами, манихеями и прочими раннехристианскими еретиками, а также почитавшими Святую Деву паломниками и трубадурами эпохи Крестовых походов, не могли не повлиять на церковный ритуал и доктрину, однако неизменно вызывали сильную пуританскую реакцию. Отныне невозможно было сочетать некогда тождественные поприща священника и поэта, не вступая в противоречие с законами Церкви или поэзии. Об этом свидетельствует жизненный путь англичан, которые не перестали сочинять стихи после рукоположения: Джона Скелтона, Джона Донна, Уильяма Крэшоу, Джорджа Герберта, Роберта Геррика, Джонатана Свифта, Джорджа Крэбба, Чарльза Кингсли, Джерарда Мэнли Хопкинса. Только там, где священнику указывали на дверь, поэт, сильный и уверенный в себе, оставался в живых. Таковы, например, были Скелтон, в ознаменование своей независимости от церковных законов носивший на рясе вышитое шелками и золотом имя музы Каллиопы, или Геррик, который доказывал свою приверженность поэтическому мифу, совершая возлияния из серебряного кубка девонширским ячменным элем избалованной белой свинье. В душе Донна, Крэшоу и Хопкинса война между поэтом и священником велась на уровне возвышенной мистики, но можно ли предпочесть «Божественные стихи» Донна, сочиненные после смерти его единственной музы Энн Мор, его любовной лирике из сборника «Песни и сонеты»? И можно ли похвалить самоистязателя Хопкинса за то, что он смиренно каялся в своих поэтических восторгах отцу исповеднику?

В главе первой я отмечал, что о поэтах можно судить по тому, насколько точно они изображают Белую богиню. Шекспир знал ее и опасался ее. И пусть нас не обманет игривая легкость некоторых фрагментов его ранней поэмы «Венера и Адонис» или невероятная мифографическая путаница «Сна в летнюю ночь», где Тесей предстает остроумным елизаветинским кавалером, три мойры, богини судьбы, «Fates» – от имени которых образовано слово «fay» («фея»), – капризными эльфами: Душистым Горошком, Паутинкой и Горчичным Зернышком, Геракл – проказливым Робином Добрым Малым, Лев, бьющий без промаха – столяром Пилой, а, самое ужасное, дикий осел Сет Дионис и Царица Небес в звездной короне – ослоухим ткачом Основой и Титанией в мишурных блестках[533]. В трагедии «Макбет» он куда искреннее изображает ее в облике триединой Гекаты, властительницы, склонившейся над ведьмовским котлом, ведь именно ее дух овладевает леди Макбет и подстрекает убить короля Дункана; столь же убедительна шекспировская богиня в образе великолепной, сладострастной Клеопатры, любовь к которой губит Антония. В последний раз она появляется у Шекспира в облике «ужасной колдуньи Сикораксы»[534] в «Буре»[535]. Шекспир под маской Просперо уверяет, будто подчинил ее себе с помощью магических книг, лишил ее власти и поработил ее чудовищного сына Калибана, но прежде обманом, притворной добротой выведал у него его тайны. Однако он не в силах скрыть от читателя, что Калибан – законный правитель острова, как не в силах утаить, что у Сикораксы были голубые глаза, хотя «голубоглазый», «blue-eyed», на сленге елизаветинских времен означало то же, что и «blue-rimmed with debauch», то есть «с глазами, обведенными темными кругами от бессонных, разгульных ночей». Сикоракса, на сходство которой с Керридвен указывалось выше, в главе восьмой, вместе с Калибаном приплыла на остров в утлой лодке, подобно Данае, прибитой волнами к берегам Серифа с младенцем Персеем, или Латоне, нашедшей убежище на Делосе с Аполлоном во чреве. Сикоракса была богиней, «столь искусной, что луна / Служила ей покорно, вызывая / Приливы и отливы ей в угоду»[536]. Шекспир говорит, что она была изгнана из «Аржира» (Аргоса?)[537] за колдовство. Однако он воздает поэтическую справедливость Калибану, вкладывая в его уста едва ли не самые чудесные строки драмы:

Be not afeared; the isle is full of noises,

Sounds and sweet airs that give delight and hurt not,

Sometimes a thousand twangling instruments

Will hum about mine ears; and sometime voices,

That if I then had wak ‘d after long sleep

Will make me sleep again: and then in dreaming

The clouds methought would open and show riches

Ready to drop upon me; that, when I wak ‘d

I cried to dream again[538].

Следует заметить, что совершенное нелогичное использование глагольных времен создает ощущение абсолютной отмены времени.

Донн безраздельно поклонялся Белой богине в облике женщины, которую избрал своей музой, и был столь ослеплен любовью, что единственной чертой возлюбленной, которую он мог припомнить, был его собственный обезумевший от страсти взор, отраженный в ее глазах. В стихотворении «Лихорадка» он именует ее «душой мира», ибо, если она оставит его, мир превратится в ее хладный труп. Потому:

И облик твой пребудет вечен,

Как неизменный свод небес.

Джон Клэр[539] писал о ней: «Эти сновидения, в которых мне являлась она, таинственная и неземная, прекраснейшая богиня, открыли моему воображению, что значит утонченная красота. А прошлой ночью, когда она вновь предстала мне во сне, а потом покинула меня, я запомнил ее столь живо, был столь преисполнен сна о ее сновидческих явлениях, что более не мог сомневаться в ее существовании. Потому я записал их, чтобы продлить это очарование и не лишиться веры в моего божественного гения, мою божественную путеводную звезду».

Китсу Белая богиня предстала в облике «прекрасной, жестокосердой дамы», «the Belle Dame Sans Merci». Волосы у нее были длинны, шаги ее легки, а взор ее безумен, но Китс, что весьма характерно для него, перенес лилию с ее чела на чело ее жертв. В его стихотворении рыцарь сажает ее на своего коня, а не садится на ее коня, подобно Ойсину, увлекаемому в Страну вечной юности Ниав Златоволосой. Точно так же, сочувственно, словно о несчастной Гретхен или Гризельде, Китс писал о змеиной богине Ламии.

Стихотворение «La Belle Dame Sans Merci» требует детального анализа в свете Темы. Вот оно в том виде, в каком впервые увидело свет, с несколькими шутливыми строками в конце, которые Китс добавил в письме брату Джорджу в Америку, а потом внес в свой дневник:

Среда, вечер[540]

La Belle Dame Sans Merci

О What can ail thee Knight at arms

Alone and palely loitering?

The sedge is withered from the Lake

And no birds sing!

О What can ail thee Knight at arms

So haggard and so woe begone?

The squirrel’s granary is full

And the harvest’s done.

I see [death’s] a lily on thy brow

With anguish moist and fever dew,

And on thy cheeks a fading rose

Fast Withereth too —

I met a Lady in the [Wilds] Meads

Full beautiful, a faery’s child

Her hair was long, her foot was light

And her eyes were wild —

I made a Garland for her head,

And bracelets too, and fragrant Zone,

She look ‘d at me as she did love

And made sweet moan —

I set her on my pacing steed

And nothing else saw all day long,

For sidelong would she bend and sing

A faery’s song —

She found me roots of relish sweet

And honey wild and [honey] manna dew,

And sure in language strange she said

I love thee true —

She took me to her elfin grot

And there she wept [and there she sighed]

and sighed full sore,

And there I shut her wild wild eyes

With kisses four —

And there she lulled me asleep

And there I dream ‘d Ah Woe betide!

The latest dream I ever dreamt

On the cold hill side.

I saw pale Kings, and Princes too

Pale warriors death pale were they all

Who cried La belle dame sans mersi

Thee hath in thrall.

I saw their starv ‘d lips in the gloam

[All tremble]

With horrid warning [wide agape] gaped wide,

And I awoke, and found me here

On the cold hill’s side

And this is why I [wiher] sojourn here

Alone and palely loitering;

Though the sedge is withered from the Lake

And no birds sing —…[541]

«„Почему же, – спросишь ты, – он поцеловал ее всего четыре раза, а не покрыл ее уста и ланиты бесчисленными поцелуями?“ Да потому, что хочу сдержать безрассудную страстность своей музы: уж она бы облобызала рыцаря не четыре, а сто четыре раза, не нарушив при этом рифмы. Однако нам должно смирять воображение, как сего требуют критики, налагая на него узду разума. Мне пришлось выбрать число, чтобы каждому оку честно досталось поровну, и, по правде говоря, полагаю, что по два поцелуя на брата – будет вполне довольно. Вообрази, что было б, если б я написал „семь“, по три с половиной на каждое, – право, выходит решительно неловко, и было б с моей стороны изрядной пакостью…»

Обстоятельства создания стихотворения подробно обсуждает сэр Сидни Колвин в «Жизнеописании Китса». Китс перечитывал перевод стихотворения Алена Шартье[542] «La Belle Dame Sans Merci», авторство которого в ту пору приписывалось Чосеру и в котором «джентльмен, не встречающий взаимности у леди, умирает от горя». В переводе содержатся следующие строки:

Цветущею долиной ехал я,

Не погонял усталого коня…

Отчаянье меня объяло вдруг

От страсти безответной и, маня,

Мой разжигало сладостный недуг.

Удалось обнаружить и другие литературные источники баллады. В поэме Спенсера «Королева фей» (II, 6) рыцарь Кимохил в задумчивости бредет по берегу реки и созерцает катающуюся на лодке волшебницу Федрию. Принимая ее приглашение, он садится в лодку, и они прекрасно проводят время. Она поет, шутит, возлагает на свои кудри цветочные венки, надевает сплетенные из цветов ожерелья, к немалому удовольствию рыцаря. Они пристают к островку на «озере Праздности», где она отводит «злосчастного пленника своих чар» в тенистую долину, убаюкивает его, положив его голову на колени, а затем покидает. Точно так же в «Смерти Артура» Мэлори (IV, 1) поэт и пророк Мерлин был очарован и пленен волшебницей Нимуэ. Она завлекает его в грот и там посредством колдовства заключает навеки.

Эми Лоуэлл[543] указала еще на один источник баллады Китса: это рыцарский роман «Пальмирин Английский». Китс знал его и с жадностью перечитывал. Пальмирин страстно влюблен в некую Полинарду, которую, как он опасается, он оскорбил, и предается скорби у реки, под сенью дерев… «И посему страсть столь властно овладела им, что храброе сердце его не выдержало, гибельные эти фантазии столь безраздельно подчинили себе его душу, что он, подобно мертвецу, лежал под ивами, не шевелясь и не издавая ни звука…» В другом эпизоде Пальмирин «узрел деву на белом коне, что приближалась к нему; волосы ее, неубранные, ниспадали на плечи, а одеяния пребывали в беспорядке, она непрестанно вскрикивала в горести и то и дело предавалась жалобным сетованиям, оглашая воплями окрестности». Она оказывается посланницей волшебницы Евтропы, и ей поручено завлечь его в сети колдовства. В финале романа содержится описание забальзамированных тел королей и принцев, покоящихся в гробнице храма на «Гибельном острове»; вот откуда у Китса «pale Kings, and Princes too», «бледные короли и принцы».

В стихотворении «La Belle Dame Sans Merci» можно увидеть реминисценции «Кубла Хана» Кольриджа, с его поющей девой и поэтической медовой росой (у Китса она превращается в «сладкий корешок <…> манну, дикий мед»), аллюзии на стихотворение Вордсворта «Взор ее безумен…» («Her eyes are wild») и отголоски одной из «Пасторалей» Уильяма Брауна, «Пусть все умолкнут птицы» («Let no bird sing…»)[544]. Однако, пожалуй, наиболее важным источником оказываются для Китса баллада «Томас Рифмач», один из вариантов которой незадолго до написания «La Belle Dame Sans Merci» опубликовал Вальтер Скотт в «Песнях приграничного шотландского края»[545], а другой – Роберт Джеймисон в «Народных балладах»[546]. Королева Эльфландии на белоснежном скакуне увозит Томаса из Эрсилдуна в приветный сад, где угощает хлебом и вином, убаюкивает, положив его голову себе на колени, и наделяет даром поэтического озарения. Однако она предупреждает, что если он дерзнет отправиться «вниз по склону нашего заснеженного холма», то может стать очередной жертвой аду, из тех, что приносятся раз в семь лет.

Ко времени создания анализируемой баллады Китсу исполнилось двадцать четыре года, он пребывал в смятении и нерешительности. Бросив занятия медициной ради литературы, он сомневался, сможет ли прожить на литературные гонорары; с недавних пор его объяло «тягостное томление и бесцельная праздность», не дававшие ему сосредоточиться на литературном труде. Его охватила страсть к «прекрасной и изящной, грациозной, глупенькой, следящей за модой, странной и дерзкой… КОКЕТКЕ» Фанни Брон, и к страсти этой примешивались безумная ревность, желание во что бы то ни стало подчинить ее своей воле. Очевидно, ей льстило его внимание, и она готова была видеть его в числе своих поклонников, однако ее легкомыслие с течением времени стало причинять ему тем более глубокие страдания, что Китс осознавал: он не может предложить ей руку и не имеет права настаивать, чтобы она хранила ему верность. «Четыре поцелуя», упомянутые в стихотворении, скорее всего, не преобразование балладной условности «три поцелуя» рифмы ради, а автобиографическая подробность. Однако, по-видимому, Фанни, негодуя на его собственнические притязания, часто обходилась с ним неласково и даже, как он сетует в одном из писем, превратила его сердце в футбольный мяч, флиртуя с его другом Брауном. Поэтому «прекрасная жестокосердая дама» в каком-то смысле предстает эльфической Фанни Брон: ее он, если прибегнуть к метафоре, посадил впереди себя на Пегаса. Неоспоримо также, что она восхищалась некоторыми его стихами и даже переписала два-три из них себе в альбом.

Отправляя письмо брату Джорджу, оказавшемуся без гроша вдали от дома, Китс изо всех сил пытался скрыть и глубину своей страсти к Фанни, и состояние здоровья, только усугублявшее другие его огорчения. В это время он находился в начальной стадии чахотки, открывшейся за полгода до этого после утомительного пешего путешествия по Шотландии. Вернувшись, он обнаружил, что его старший брат Том умирает от той же болезни. В прошлом Китс изучал медицину и потому отдавал себе отчет в том, что исцеления не существует. Он видел лилии на «влажном», «в росе», челе Тома, «увядшую» розу лихорадки на ланитах, «жадные, разверстые» истомленные уста, словно изрекавшие: «Надежды нет!», и, когда его «безумный взор» померк, закрыл глаза его не поцелуями, а медяками.

Посылая брату «La Belle Dame Sans Merci», Китс в том же письме упоминает, как возле Хемпстедских прудов столкнулся с Кольриджем и Грином, своим бывшим профессором медицины. Сохранился рассказ Кольриджа об этом эпизоде: Китс попросил разрешения на память о встрече пожать ему руку, а когда они расстались, Кольридж сказал Грину: «В этой руке смерть». Она показалась ему «горячей и влажной», но сам Китс сказал бы: «роса лихорадки», «fever dew». Таким образом, «La Belle Dame Sans Merci» – это в каком-то смысле и чахотка, жертвы которой предупреждали его, что скоро и он пополнит их ряды. Хотя прошло не менее года, прежде чем чахотка вручила ему «смертный приговор», вызвав сильнейшее легочное кровотечение, Китс, вероятно, уже осознавал, что даже если бы он смог содержать Фанни, то поступил бы бесчестно, попросив ее руки. Ведь болезнь легких усугублялась венерическим заболеванием, которым он заразился за два года до этого, во время поездки в Оксфорд к своему другу студенту-богослову Бейли. Поэтому черты прекрасной, жестокосердой дамы были столь странно тонки, как у Фанни, лицо заливала мертвенная, как у Фанни, бледность, но в облике ее читалось что-то жестокое и насмешливое. Она олицетворяла для него жизнь, которую он любил (в письмах он называл Фанни «жизнью» и «любовью»), и смерть, которой он боялся.

У этого зловещего образа есть и третья составляющая: «прекрасная, жестокосердая дама» – это дух поэзии. Первым утешением Китса в любых бедах, его всепоглощающей страстью и главным оружием, с помощью которого он надеялся завоевать любовь Фанни, было поэтическое честолюбие. Однако Поэзия оказалась неблагодарной возлюбленной. В смятении духа, в сердечной тоске, он не мог заставить себя взяться за сочинение романтического эпоса, которым, в подражание Мильтону, чаял снискать себе славу. Незадолго до этого, написав две с половиной книги «Гипериона», он бросил поэму и, как признавался своему другу Вудхаусу, был столь недоволен ею, что не в силах продолжать.

«Прекрасная, жестокосердая дама» олицетворяла любовь, смерть от чахотки (как раньше смерть от проказы) и поэзию: это легко доказать, обратившись к рыцарским романам, сюжеты которых послужили основой баллады. По-видимому, Китс не столько знал из истории, сколько ощущал, что все они опираются на один и тот же древний миф. Королева Эльфландии в балладе «Томас Рифмач» – средневековая наследница докельтской Белой богини, уносившей священного царя по истечении его семилетнего правления на свой остров Элизиум, где он превращался в вещего героя. То же происхождение имеют легенда о провидце Мерлине и волшебнице Нимуэ, рассказ о Пальмирине и фее на белом коне, сюжет Спенсера, в котором фигурируют Кимохил и чаровница Федрия. Все эти колдуньи – воплощение смерти, однако они даруют своим жертвам, соблазненным их любовной магией, поэтическое бессмертие.

Особого внимания заслуживает судьба Томаса Рифмача, или Томаса[547] из Эрсилдуна. Поэт Томас жил в XIII в. и уверял, что получил поэтический дар от королевы Эльфландии, или, иначе, Эльфхейма, которая внезапно предстала перед ним на берегу реки Хантли и избрала его своим возлюбленным; именно по этой причине его пророчества пользовались у шотландцев таким доверием. (В 1870 г. Томас Чэмберс[548] писал, что его предсказания «до сих пор хорошо помнят многие крестьяне».) Поначалу возникает впечатление, будто Томас просто заимствовал гэльский миф об Ойсине и Ниав Златоволосой, артуровский вариант которого повествует об Ожье Датчанине и фее Моргане[549], и пересказал его применительно к собственной персоне, но на самом деле это не так. По-видимому, на берегу Хантли Томаса окликнул не призрак, а смертная, носившая титул королевы Эльфхейма, тогдашнее воплощение Гекаты, богини ведьм. Она повелела ему отречься от христианства и посвятила в ведьмовской культ, дав ему новое имя Верный Томас.

Как известно из шотландских процессов по делу ведьм, триста-четыреста лет спустя та же участь постигла других напоминающих Томаса молодых шотландцев. Так, в 1597 г. в Абердине Эндро Мэн показал на допросе, что вступил в плотскую связь с королевой Эльфхейма, «искусной во всяком волшебстве» и явившейся в том году на праздник урожая в Бинхилл и Бинлохт верхом на белом коне. «Она весьма учтива и может принимать облик старухи или девицы, как пожелает. Своим королем она избирает, кого пожелает, и предается чувственным утехам, с кем пожелает». (Естественно, она могла являться и старухой, и девицей, поскольку представляла богиню Луны в ее последовательных фазах.) Через некоторое время возлюбленным королевы, согласно его признанию на допросе в 1655 г., стал Уильям Бартон из Кёрклистона: он отверг христианство, получил новое имя Иоанн Креститель и был отмечен печатью дьявола. Однако уже в XIII в. жертвоприношение царя на седьмой, саббатический год его правления, по-видимому, не требовалось или осуществлялось только символически, ибо королева, приведя Томаса из Эрсилдуна в прекрасный сад, предупредила его, чтобы он под страхом смерти не рвал там яблок, обычного яства вещих мертвецов. Если бы Томас отведал их, не рассказать бы ему о своей участи, не носить бы «зеленых бархатных башмаков и зеленого бархатного камзола», приличествующих ему как супругу королевы. Его собственный мистический опыт в его изложении вполне согласуется с предполагаемыми ритуалами инициации в ведьмовской культ. Подобно Ожье Датчанину, он, совершив простительную ошибку, поначалу принял ее за Деву Марию, ибо (согласно показаниям ведьмы Мэрион Грант из Абердина, пособницы Эндро Мэна) ведьмы обращались к ней «Владычица Небесная» и она представала новообращенным в облике прекрасной дамы в «роскошном белом платье».

Китс в письмах к Фанни дает ей понять, что, дабы предаться ей безраздельно, как Томас из Эрсилдуна – королеве Эльфхейма, он с радостью примет печать и своей кровью подпишет договор, согласно которому душа его после смерти отправится в ад. Он не был христианином. «Моя религия – любовь, а ты – ее единственный догмат», – писал он ей. Однако Фанни не была создана для роли, которую он ей навязывал. Хотя вначале, подобно королеве, когда Уильям Бартон встретил ее по дороге в Квинсферри[550], она «притворилась весьма разгневанной, напустила на себя негодование и ответила на его знаки внимания деланой скромностью», а затем, снисходя к его печали, внушила ему некоторую надежду, совершенно очевидно, что она «не позволила ему совершить с нею то, о чем не пристало слышать ушам христианина».

Кольридж в лучших своих произведениях бывал более суров к себе и честен, нежели Китс. Хотя вторая часть поэмы «Кристабель» отрицает лунную магию первой, изображение в «Сказании о Старом Мореходе» демоницы, играющей в кости со Смертью на призрачном корабле, – самое точное свидетельство о встрече с Белой богиней во всей мировой литературе:

Her lips were red, her looks were free,

Her locks were yellow as gold,

Her skin was white as leprosy.

The Nightmare Life-in-Death was she,

Who thicks man’s blood with cold[551].

Авторы английских баллад, чьи имена до нас не дошли, неизменно воспевают красоту богини и ее ужасную власть. «Песнь Тома из Бедлама» навеяна непосредственно ею:

Так ночь я коротаю

Под уханье совы,

Под карканье вороны,

Луна любимая, увы,

Моим внимает стонам.

Это справедливо и по отношению к анонимной балладе «Паломничество в Вальсингам»:

– Леди с ангельским ликом я вправду встречал,

С королевой иль нимфою схожа.

Ее сладким, учтивым дивился речам,

С ней иных и сравнить негоже.

– Но она отвергла меня, пилигрим,

Хоть клялась горячо, что любит.

Я покинут, отчаяньем горьким томим,

Безответная страсть меня губит.

Изображение возлюбленной героя в «Паломничестве в Вальсингам» напоминает исполненное нежности описание богини в древнеирландской саге «Кухулин на одре болезни». Его произносит Лаэг, посетив волшебный холм сидов:

Есть дева в благородном доме,

Превосходящая всех женщин Ирландии.

Никто не сравнится с нею, золотоволосой,

Прекрасной, владеющей многими дарами.

Ее беседа с каждым

Безупречна, чудесна.

В сердце у всякого поселяется

Тоска по ней и любовь.

Ибо хотя богиня любит, дабы погубить, она губит, дабы воскресить.

Упоминая о проказе, Кольридж на удивление точен. Белизна богини никогда не была однозначной. С одной стороны, это ласкающая взор белизна пивоваренного ячменя, женского тела, молока или свежевыпавшего снега, с другой – ужасающая белизна трупа, призрака или проказы. Так, в Книге Левит (14: 10) благодарственная жертва прокаженного после исцеления, изначально предназначавшаяся богине-матери, включает меру ячменной муки[552]. Как было показано выше, имя богини Альфито объединяет в себе три спектра значений: слово «альфос» («alphos») служило наименованием белой проказы наподобие лишая, поражающей лицо, словом «альфитон» («alphiton») обозначается ячмень, а обитала богиня Альфито на покрытых вечными снегами вершинах скал в Нонакрисе. Павсаний связывает проказу, лепру, название которой переводится как «чешуйчатость» (симптом истинной проказы), с названием города Лепрея, расположенной неподалеку от реки Алфей в местности Трифилия («клевер», «трилистник») колонии прокаженных, которая была основана богиней по имени Лепрея. Впоследствии этот город перешел под покровительство Зевса Тополя Белого, ибо иным наименованием лепры было «левка» («leuce»), также служившее обозначением тополя белого. Таким образом, мы разрешаем сразу несколько загадочных вопросов. Белый клевер, вырастающий там, где ступит богиня любви Олуэн, можно описать как «белоснежный, словно проказа». Мы можем предположить также, что листья тополя белого (осеннего дерева алфавита Бет-Луш-Нион), до сих пор растущего в долине Стикса, служили для предупреждения всех видов проказы, ибо латинские прилагательные «albus» и «albulus» родственны греческому «alphos». Переселившись из Аркадии в Италию, Эвандр принес с собою название реки Алфей, передав его главной реке Италии: в древности Тибр именовался Альбула, хотя из-за его желтоватых вод ему более пристало бы название Ксанф или Флавий. Впрочем, на переселение в Италию греков вдохновила Белая богиня.

В древности жрицы Белой богини, видимо, покрывали лицо меловыми белилами, в подражание белому лунному диску. Возможно, остров Самофракия, прославившийся мистериями в честь Белой богини, обязан своим названием чешуйчатой проказе, ибо известно, что «Samo» означает «белый» и что древнегэльское слово для обозначения этого вида проказы звучало как «Samothrusc». Страбон подтверждает это предположение, цитируя в своих «Георгиках» Артемидора, который говорит об «острове у берегов Британии, где в честь Цереры и Персефоны совершаются те же обряды, что и на Самофракии».

В «Сказании о Старом Мореходе» кошмарная ночная демоница, Жизнь-в-Смерти, выигрывает в кости у Смерти:

«The game is done, I’ve won, I’ve won»,

Quoth she and whistles thrice[553].

Она свистит, призывая магический ветер, коему надлежит спасти жизнь Старого Морехода. И здесь Кольридж вновь обнаруживает восхитительную точность. Белая богиня Кардея, как упоминалось выше, властвует над четырьмя главными ветрами, дующими с севера, юга, запада и востока. В мифах важнейшую роль играет северный ветер, за спиной которого, возле полярной оси Вселенной, возвышается ее звездный замок. Это тот самый ветер, что подул, давая ответ на последнюю загадку Гвиона в «Повести», и освободил Эльфина, тот самый ветер, что, согласно Гекатею, пожаловал свое имя гиперборейским жрецам Аполлона. Трижды свистнув в честь Белой богини, ведьмы обыкновенно поднимали ветер, и потому «кукареканье курицы и свист девицы» вошли в пословицу как недобрый знак. «Тебе я ветер подарю./ Благодарю. / А я – другой./ Остальные – под рукой» – так колдуют ведьмы в «Макбете»[554]. О власти богини над ветрами свидетельствует широко распространенное поверье, согласно которому ветер способны увидеть лишь свиньи и козы, издавна слывущие священными животными богини, а также убеждение, что кобылы могут понести, всего лишь подставив зад ветру.

Древнейшее упоминание этого поверья в литературе классической эпохи встречается в «Илиаде» Гомера, где говорится, как Борей воспылал страстью к трем тысячам кобыл Эрихфония, сына Дардана; он видит, как они пасутся на равнине неподалеку от Трои, и овладевает двенадцатью из них. Филологи-классики обыкновенно довольствуются тем, что трактуют этот эпизод как аллегорию проворства и быстроты двенадцати коней, посвященных Борею, однако миф значительно более сложен. Борей обитал со своими тремя братьями – южным, западным и восточным ветрами – в священной пещере на горе Гем во Фракии, находящейся прямо к северу от Трои, однако почитался и в Афинах. Афиняне наградили его почетным титулом «свойственника», а уважение, которое они издавна к нему испытывали, лишь возросло, когда он внезапно обрушился с горы Гем на угрожавший грекам персидский флот и потопил большинство кораблей Ксеркса у мыса Сепий. На знаменитом резном ларце Кипсела[555] Борей был изображен в облике получеловека-полузмея в память о том, что ветры находятся под властью богини Смерти и вылетают из вещих пещер или расщелин в земле. Резьба представляла похищение Бореем нимфы Орифии, дочери другого Эрихфония[556], первого царя Афин (который ввел там в употребление колесницы-квадриги); Орифию Борей унес в свое горное обиталище во Фракии.

Все перечисленное позволит нам установить происхождение культа северного ветра. Кобылы Эрихфония в действительности принадлежали самому Борею, ибо Эрихфоний также был получеловеком-полузмеем. Эрихфоний (Эрехфей), именуемый «автохтоном», то есть «рожденным землей», поначалу считался сыном Афины от демиурга Гефеста, но затем, когда афиняне стали настаивать на незапятнанной девической чистоте Афины, сделав ее предметом гражданской гордости, Эрихфония объявили сыном Гефеста и богини земли Геи. Имя Орифии, нимфы, которую похитил Борей, означает «неистовствующая на горах». Очевидно, она – богиня Любви в божественной триаде, где Афине принадлежит роль богини Смерти; в таком случае понятно, почему Борей считался ее «свойственником», а значит, и «свойственником» всех афинян, издавна, по словам Гекатея, поддерживавших дружеские отношения с гиперборейскими жрецами Борея. Однако, поскольку северный ветер не может обратиться вспять, легенда о том, как Борей унес Орифию во Фракию, видимо, на самом деле имеет иное содержание. Она повествует о том, как оргиастический культ триединой Козьей богини и ее возлюбленного Эрихфония, иначе Офиона, распространился по Фракии и соседней Трое и стал там частью местного оргиастического культа триединой Деметры-кобылы. Двенадцать священных коней Борея составляли три ее квадриги. Так как Эрихфоний вскоре после своего появления на свет укрылся от преследователей в эгиде Афины, то есть в суме из шкуры козы Амалфеи, он, видимо, пришел из Ливии вместе с Афиной. Вероятно, в Ливии его ценили больше, чем в Греции: летом северные ветры приносят ранним утром прохладу на всем ливийском побережье. Не случайно Гесиод называет Борея сыном Астрея («звездного») и Эос («утренней зари»). Варрон, Плиний и Колумелла[557], учитывая крайне западное положение Португалии, ошибочно полагают, будто португальских кобыл оплодотворяет Зефир. Философ Птолемей справедливо приписывает «оплодотворяющие ветры» влиянию лишь планеты Зевс (Юпитер), властвующей над севером, а «Борей» был одним из титулов Зевса[558]. Лактанций, христианский богослов конца III в., уподобляет оплодотворению кобыл таинственное зачатие Девы Марии от Святого Духа, и в ту пору этот комментарий никто не счел вульгарным.

Согласно «Одиссее», обитель ветров, то есть центр культа Борея и его братьев, располагался не на горе Гем, а на одном из островов, подвластных Эолу. Возможно, это был находящийся непосредственно к северу от Делоса остров Тенос в Эгейском море, где, по преданию, Гераклом в честь героев Зета и Калаида, сыновей Борея и Орифии, был установлен гигантский качающийся мегалитический валун. Однако культ Борея распространился не только к западу, но и к северу от Афин – известно, что Борею поклонялись жители италийских Фурий, – и, возможно, с другими греческими колонистами[559] достиг Испании. На исходе классической эпохи «Эолийский остров» Гомера стали отождествлять с островом Липара, колонизованным эолийскими греками. Липара находится прямо к северу от Сицилии, где, вероятно, и зародилось это поверье.

В несколько христианизированной версии ирландского языческого стихотворения, напечатанной во втором томе «Публикаций Оссианова общества»[560] за 1855 г., перечисляются свойства, которые даруют новорожденным четыре главных ветра. В этом стихотворении показана связь ветров с Судьбой, а ребенок, рожденный при северном ветре, наделяется некоторыми чертами Геракла.

Ветры судьбы

Мальчику, родившемуся, когда дует западный ветер,

Пожалуют одеяния, пожалуют яства;

Более ничего не получит он, говорю я,

От своего повелителя, кроме одеяний и яств.

Мальчик, родившийся, когда дует северный ветер,

Одержит победу, но испытает поражение.

Он будет ранен и ранит других,

Прежде чем вознестись на Небеса, к ангелам.

Мальчик, родившийся, когда дует южный ветер,

Добудет мед, плоды добудет.

Он будет принимать в своем доме

Епископов и прекрасных музыкантов.

Ветер, дующий с востока, сулит золото,

Это лучший ветер из всех, несравненный,

Мальчик, родившийся, когда дует восточный ветер,

Никогда, никогда не изведает нужды.

Младенец же – мальчик ли, девочка, —

Который родится,

Когда ветер не колышет траву на равнине или горный вереск,

Воистину вырастет глупцом.

И здесь мы можем решить несколько головоломных загадок. Если в глубокой древности афиняне поклонялись северному ветру и заимствовали этот культ из Ливии, то изначальные гипербореи, «живущие за спиной у северного ветра», жрецы культа северного потустороннего мира, были ливийцами. Тем самым можно объяснить ошибку Пиндара, полагавшего, будто Геракл принес ветвь дикой оливы с далекого Севера. На самом деле он принес ее с Юга, возможно, даже из самых египетских Фив, где во времена Плиния она еще росла вместе с дубом и персеей[561], подобно тому как южной, ливийской богиней Нейт была горгона, убитая Персеем во время его путешествия к гипербореям, которые приносили в жертву Аполлону осла. Ветвь оливы принес в Грецию не Геракл, герой дуба, а другой Геракл – фаллический большой палец, предводитель пяти дактилей. Это он, согласно легенде, обнаруженной Павсанием в Элиде, принес из Гипербореи такой ворох оливковых ветвей, что, после того как он увенчал победителя состязания в беге, в коем участвовали и его братья, оливковых ветвей осталось столько, что все заснули на ложах из свежих листьев. Хотя Павсаний перечисляет участников состязания, он умалчивает о том, кто же одержал победу. Очевидно, это Пеон, указательный палец, неизменно оказывающийся лидером, если вам придет в голову перебирать пальцами по столу, устроив комический забег, а «пеан», или «пеон», – это славословие в честь победителя. Более того, Павсаний говорит, что во время этих состязаний Зевс боролся с Кроносом и победил его; Зевс – бог указательного пальца, а Кронос – бог среднего пальца, или пальца шута. Вторым явно пришел к финишу шут Эпимед («задним умом крепок»), ибо Павсаний перечисляет имена в следующем порядке: Геракл, Пеон, Эпимед, Иасий и Идас.

Выходит, ветвями дикой оливы был увенчан Пеон – указательный палец; иными словами, гласная буква указательного пальца «О», передаваемая в алфавите Бет-Луш-Нион дроком «Onn», в греческом древесном алфавите была представлена дикой оливой. Этим объясняется роль оливы во время древнего празднества весны и его преемника – испанского праздника ветвей Рамос. Из дикой оливы выточена палица Геракла – ведь солярный герой впервые вооружается во время весеннего равноденствия. Лист оливы, символизирующий победу весеннего солнца над волнами зимних наводнений, приносит в клюве Ноев голубь. Отсюда и «Пеон», эпитет Аполлона – Гелиоса, бога весеннего солнца: впрочем, он, по-видимому, заимствовал его у богини Афины Пеонии, которая первой принесла оливу в Афины, и «пион» («paeonia»), название цветка, расцветающего только во время весеннего равноденствия и быстро увядающего.

Белая богиня Спенсера – это «леди озера», героиня артуровского эпоса, называемая также Белой Змеей, Нимуэ, и Вивианой, которую Джон Рис в своем труде «Легенда о короле Артуре»[562] отождествляет с Рианнон. Она – возлюбленная Мерлина (Мерддина) и коварно заточает его в волшебном гроте, после того как он, словно Ллеу Ллау – Блодуэд, Самсон – Далиле или Курои – Блатнат, открывает ей свои тайны. Однако в древнейшем валлийском варианте этого сюжета, «Беседе Гвенддидд и Мерддина», она велит ему распахнуть двери темницы и «бесстрашно открыть Книги Вдохновения». В этом валлийском памятнике она именует его «братом-близнецом», тем самым обнаруживая свою истинную природу: она – Олуэн, но названа также «Gwenddydd wen adlam Cerddeu», «Белой Леди Дня, прибежищем стихов», то есть музой, Кардеей – Керридвен, вдохновляющей на создание стихов, «cerddeu», или, по-гречески, «cerdeia».

Поэты, и не только поэты, постоянно задают вопрос: «Что есть вдохновение?» В происхождении этого слова таятся два взаимосвязанных ответа. «Вдохновение» можно понимать как вдыхание поэтом опьяняющих паров из котла – например, «авен» («Awen»[563]) из котла Керридвен, где кипел отвар ячменя, желудей, меда, бычьей крови и таких священных трав, как плющ, морозник[564] и лавр. Поэт мог также вдыхать ядовитые пары из глубокой расщелины, как, например, в Дельфах, либо пары, проникающие в ноздри при жевании поганок. Они вызывают параноидальный транс, но не усыпляют сознание, и потому испытавший его вполне способен отразить в стихах навеянные этими субстанциями прозрения или яркие картины. Однако слово «вдохновение» может также характеризовать погружение в транс того, кто вслушивается в священной роще в шум ветра, посланника богини Кардеи. В Додоне поэтические прорицания угадывались по шелесту дубов, а жрицы черных голубок, поначалу царившие в святилище, погружались в провидческий транс, вкушая желуди. В любом случае один из авторов схолий к Лукану отмечает, что так впадали в священный транс галльские друиды. В Ханаане главным оракулом была акация – неопалимая купина, обсуждавшаяся в главе пятнадцатой; упоминание о подобной разновидности вдохновения можно найти в Первой книге Паралипоменон (14: 15):

«И когда услышишь шум как бы шагов на вершинах тутовых дерев, тогда вступи в битву…»

Вместо «тутовых дерев» здесь следовало бы назвать акацию. В этом ветре ощущалось дыхание Иеговы, а исторический фон указанного мистического события, «поражения Давидом стана Филистимского, от Гаваона до Газера», доказывает, что ветер дул с севера. Речь здесь идет о временах, когда Иегова еще не стал трансцендентальным богом, а, подобно Борею, обитал на далеком Севере, на вершине горы. В ту пору он был богом – белым быком, Ваал-Цефоном («Владыкой Севера), получившим титул от богини-матери Баалат-Цапуну, имя которой засвидетельствовано надписью из Гесема, где некогда поселилось колено Иосифа. Ханаанеяне поклонялись ему как властителю северного потустороннего мира, а филистимляне Аккарона переняли у них этот культ; Ваал-Цефон считался богом пророчества и плодородия. Другой его титул звучал как Ваал-Зевул («Владыка [Северной] Обители»), и от него произошло наименование колена Завулонова, почитавшего его на горе Фавор. Обратившись к его Аккаронскому оракулу, царь Охозия заслужил упреки пророка Илии (2 Цар. 1: 1–4)[565], с точки зрения коего ему следовало испросить вещего ответа у собственного оракула израильтян, возможно на горе Фавор. Подозреваю, что Ваал-Зевул был Дионисом осенним, а его адепты опьянялись мухомором (Amanita muscaria), который растет там до сих пор. В Библии эти грибы обозначаются либо как «эрмроды», либо как «лисички»[566]. Ко временам Иисуса, обвиненного в поклонении Ваал-Зевулу, царства Израильское и Филистимское давно уже были порабощены, а святилища Аккарона и Фавора – разрушены. Функции же Ваал-Зевула перешли к архангелу Гавриилу, после чего Ваал-Зевул превратился в дьявола, издевательски называемого Вельзевул, «повелитель мух». Однако иудейские резники из числа левитов еще долго обращали голову предназначенного к закланию животного на север.

В пустынных районах Аравии акация до сих пор считается священным деревом, а всякого, кто сломает хотя бы одну ее веточку, согласно арабскому поверью, в течение года ждет смерть. Широко известное изображение музы, нашептывающей стихи поэту, напоминает о вдохновении, ниспосылаемом шумом деревьев: муза – это дриада («dryad», нимфа дуба), мелия («mӗlia», нимфа ясеня), мелия («mēlia», нимфа айвы), кариатида («caryatid», нимфа орешника), гамадриада («hamadryad», лесная нимфа вообще), геликония («heliconian», нимфа горы Геликон, получившей название и от «helicë», ивы, священного дерева поэтов, и от омывающей ее реки).

Ныне поэты редко прибегают к подобным искусственным способам обретения вдохновения, хотя шум ветра в ивах или в лесной чаще до сих пор как ничто иное настраивает их сознание на лирический лад. Поэтому словом «вдохновение» и обозначается любой метод погружения в поэтический транс. Впрочем, шарлатаны и малодушные часто пользуются автоматическим письмом и практикуют спиритизм. Между тем древнееврейского разграничения законного и беззаконного пророчества («пророчество» означает «вдохновенная поэзия», а иногда предполагает и прорицание будущего) следовало бы придерживаться и поныне. Если пророк погружался в провидческий транс, но впоследствии не мог вспомнить, о чем же он вещал, его пророчества считались беззаконными. Если же, напротив, он сохранял ясное сознание в течение транса и по прошествии оного, пророчества его полагали законными. Благодаря «провидческому духу» его способности многократно возрастали и обострялись, отчего в его слове огромный опыт представал словно в облике одной-единственной поэтической жемчужины. Однако, милостью Божьей, он оставался неоспоримым, реальным, земным автором своих стихов, которые творил по собственному разумению. С другой стороны, медиум-спирит, душа коего на мгновение ускользнула, дабы в его тело могли вселиться могущественные демоны и глаголать его устами, хотя бы и издавая лишь невнятный писк, отнюдь не считался пророком. Если же становилось известно, что он умышленно симулировал транс, его изгоняли из религиозной общины. Возможно, такой запрет налагался и на автоматическое письмо.

Глава двадцать пятая

Война в небесах

Должна ли поэзия непременно быть оригинальной? Согласно Аполлоновой, или классической, теории, в этом нет нужды, ибо хороший поэт узнается по своей способности выражать освященные временем чувства в освященных временем формах, обнаруживая большее изящество, плавность, высокопарность и ученость, нежели его соперники; по крайней мере, наличие всех вышеперечисленных свойств обеспечит поэту звание барда. Аполлонова поэзия, в сущности, поэзия придворная, сочиняемая ради сохранения тех прав, которыми наделил поэтов король (воспринимаемый как «король-солнце» наместник Аполлона), при условии, что они воспевают и увековечивают его великолепие и внушаемое им благоговение. Посему они, дабы не уронить достоинства своего поприща, тяготеют к архаичному языку, обилию риторических украшений и регулярному размеру, сдержанной интонации и отточенному стиху и часто с похвалой поминают деяния и установления древности. Их панегирики отличаются удивительным однообразием: ацтеки прославляли своего верховного правителя как «откормленного ястреба, всегда готового к войне», этот образ заездили до смерти и валлийские барды раннего Средневековья.

Классическая техника стиха, которой в совершенстве владели эти барды, а также французские стихотворцы эпохи Людовика XIV и английские поэты начала XVIII в., «нового века Августа», – верный признак политической стабильности, основанной на силе оружия, а быть оригинальным в подобные времена означает либо объявить себя изменником, либо добровольно отправиться в изгнание.

«Новый век Августа» именовался так потому, что его поэты воспевали возрождение твердой центральной власти после смуты, которая привела одного короля на эшафот, а другого – в изгнание, подобно тому как римские поэты века Августа (по приказу Мецената, своего рода министра пропаганды и искусств) восхваляли триумф Августа, завершивший гражданские войны. Новая техника стиха опиралась отчасти на тогдашнюю французскую поэзию (золотой век французской литературы едва начался), отчасти на золотой век латыни. Из Франции пришла мода на гармоничное, строящееся на хитроумном использовании большого числа антитез десяти-двенадцатистопное ямбическое двустишие, подобие французского александрийского стиха. У римлян было заимствовано обилие «поэтических перифраз», призванных украшать стих: от поэта ожидали, что море он, например, будет именовать «уделом Посейдона» или «царством рыб», а пламя – «жадной стихией». Исходная причина, по которой надлежало прибегать к подобным условностям, была уже забыта, но коренилась в древнем религиозном табу на прямое упоминание опасных, могущественных и приносящих несчастье сил. (Подобное табу до недавнего времени сохранялось на оловянных рудниках Корнуолла, где страх перед пикси заставлял рудокопов воздерживаться от упоминания «сов, лис, зайцев, кошек или крыс или именовать их только на своем профессиональном жаргоне», а в Шотландии и Северо-Восточной Англии – среди рыбаков, которые, боясь разгневать пикси, прямо не называли свиней, кошек или священников.) Поскольку у древнеримских поэтов бытовал собственный поэтический язык, лексику и синтаксис которого не дозволялось использовать прозаикам и который весьма помог им приспособить латынь к условностям греческого гекзаметра и элегического дистиха, английский «век Августа» постепенно разработал сходный поэтический язык, избавлявший его от досадных метрических затруднений.

Использование причудливых перифраз получило дальнейшее распространение в середине эпохи викторианского классицизма. Льюис Кэрролл удачно пародировал поэтов этого времени в стихотворении «Poeta Fit, Non Nascitur»[567] (1860–1863):

– Простым и ясным слогом

Описывать предмет —

Уныло и убого,

Достоинства в том нет.

Смотрите словно «сбоку»

На запах, звук и цвет!

– Сэр, не «с бараниной пирог»,

А «сонм рунных стад

В темнице теста». Сей намек

Удачен, на ваш взгляд?

– Да, вы усвоили урок,

Я очень, очень рад!

А романтизм возродил и ввел в моду чрезвычайно архаичную манеру. Романтики полагали неуместным писать без затей, например:

Где ветер западный родится,

Ты не желаешь знать, девица.

Надлежало выражаться так:

Отколь Зефир берет свое начало,

То ведать, дева, не стремишься ты нимало.

И чем затейливее выбиралась рифма, тем лучше. Однако репутацию викторианского классицизма подорвало тяготение к идеалам прогресса. Скучный, абсолютно предсказуемый александрийский стих и героический дистих, словно повторявшие ритмы детской лошадки-качалки, отвергли после того, как против них выступил Китс: отныне поэта следовало всячески поощрять в его стремлении экспериментировать с любыми стихотворными размерами и писать на любую тему. Эти перемены отражали нестабильность в обществе: Англии угрожал чартизм, монархия утрачивала популярность, а на привилегии старинной земельной аристократии непрестанно покушались крупные промышленники и магнаты Ост-Индской компании. Оригинальность превратилась в достоинство: быть оригинальным в середине Викторианской эпохи означало созерцать мир «словно сбоку», «искоса», тем самым расширив сферу поэтических тем и воспевая обаяние таких полезных, но прозаических вещей, как пароходы, пироги с бараниной, торговые выставки и газовые фонари. Это означало также заимствовать темы персидской, арабской и индийской литературы и перенести на английскую почву сапфическую и алкееву строфу, рондель и триолет.

Истинный поэт обязан всегда быть оригинальным, но эта оригинальность по своей природе проще вышеописанной: он должен служить не королю, не верховному барду и не народу вообще, а музе и изрекать ей истину о себе и о ней, собственными вдохновенными и неповторимыми словами. Муза – богиня, но одновременно она женщина, и если ее адепт добивается ее внимания, повторяя те же избитые фразы и затейливые словесные фокусы, которыми он тешил ее сына Аполлона, то она отвергнет его даже более решительно, чем косноязычного и робкого неудачника. Разумеется, муза никогда не бывает удовлетворена всецело. Лора Райдинг[568] произнесла от ее имени достопамятные строки:

Прости же мне, даритель, если дар

Твой я разрушу, в глазах моих столь близкий к совершенству:

Его обязана я завершить.

Поэт перестанет быть поэтом, если решит, что навеки завоевал музу и что стоит ему ее поманить – и она уже рядом.

Ирландцы и валлийцы неукоснительно различали поэтов и сатириков: назначением поэта было творить и исцелять, назначением сатирика – разрушать и отравлять. Ирландский поэт мог сочинить «эр» («aer»), или сатиру, от которой урожай сгнивал на корню, коровы переставали доиться, лицо оскорбителя покрывалось нарывами, а его репутация оказывалась погублена навеки. Согласно «Введению в науки», синонимом слова «сатира» выступало «Bri món smetrach», то есть «словесное поношение с выкручиванием уха»:

«Безобидная шалость, которой поэты обыкновенно сопровождали чтение своих сатир: они теребили жертву за мочку уха, а та, поскольку в мочке уха нет костей, не могла потребовать возмещения ущерба за бесчестие», —

как она, несомненно, поступила бы, если бы поэт дернул ее за нос. Сопротивляться она тоже не могла, ведь поэт считался неприкосновенным. Впрочем, если обида оказывалась мнимой и жертва не заслуживала сатиры, нарывы покрывали уже лицо поэта и могли убить его на месте, как случилось с поэтами, оклеветавшими неких Луана и Какира. Эдмунд Спенсер во «Взгляде на нынешнее положение дел в Ирландии» («View of the Present State of Ireland») пишет об ирландских поэтах своего времени:

«Никто не дерзнет разгневать их, опасаясь сим оскорблением навлечь на себя дурную славу и стать притчей во языцех».

Шекспир говорит об их умении «хулительными виршами изводить крыс»[569], однажды услышав где-то о Шенхане Торпиште, верховном олламе VII в., который, обнаружив, что крысы съели его обед, вместо возмездия произнес сатиру:

У крыс острые морды,

Но воины из них никудышные, —

убив десяток на месте.

В Греции сатирику отводились стихотворные размеры, представлявшие собой словно бы зеркальное отражение, противоположность лирических. Сатиру можно охарактеризовать как «поэзию, написанную левой рукой», «поэзию, движущуюся против часовой стрелки», «поэзию левого хода». Луна путешествует по небу, двигаясь слева направо, подобно солнцу, но, старея и слабея, она каждую ночь восходит немного левее, а поскольку при прибывающей луне любые посевы растут дружнее и быстрее, чем при убывающей, правая сторона всегда ассоциировалась с приростом и силой, а левая – с дряхлостью и ущербом. Само слово «left» («левый») в древнегерманском означает «слабый, старый, парализованный». Потому адепты культа луны исполняли благие, приносящие удачу танцы, двигаясь слева направо, по часовой стрелке, чтобы обеспечить процветание, а в хороводах, призванных наказать или погубить, танцоры двигались, наоборот, справа налево, против часовой стрелки. Точно так же полагали счастливым огненное колесо, или свастику, с концами, направленными по часовой стрелке. Свастика с концами, направленными против часовой стрелки, которую объявили своим главным символом фашисты, по преданию, приносила зло. В этом же контексте можно рассматривать культ индийской богини Кали: правая сторона ее тела символизирует благодеяния и материнскую любовь ко всему мирозданию, а левая – гнев кровожадной фурии. Английское слово «sinister» ныне означает не только «расположенный слева», но и «зловещий», поскольку в классическую эпоху авгуры видели в птицах, появляющихся слева, недобрый знак.

Слово «curse» («проклятие») происходит от латинского «cursus» («движение», «путь»), особенно часто использовавшегося применительно к кругу, который проходит колесница на ипподроме во время состязаний, и представлявшего собой сокращенное «cursus contra solem»[570]. Потому-то в XVII в. в Шотландии Маргарет Бэлфер на процессе против ведьм обвинили в том, что она, раздевшись донага, обошла в танце, двигаясь против солнца, домá нескольких своих соседей, а мой друг А. К. Смит, бывший чиновник индийской колониальной администрации, однажды случайно увидел на юге Индии, как обнаженная ведьма совершала сходный ритуал, налагая на чей-то дом проклятие. Вероятно, жрицы муз на Геликоне или в Пиэрии, придя в мрачное расположение духа, девять раз в танце обходили против солнца несчастного или его изображение.

Большинство английских поэтов, в том числе Скелтон, Донн, Шекспир, Кольридж, Блейк, время от времени предавались сочинению «левой рукой», то есть писанию сатир. Тех же, чья репутация в первую очередь зиждется на сатире или на пародии, как, например, Сэмюэла Батлера, Поупа, Свифта, Калверли, – можно именовать поэтами лишь с большими оговорками. Однако ничто не сравнится с язвительной манерой ирландского сатирика, кроме стиля сатирика англо-ирландского. Пародист пользуется приемами, напоминающими уловки русской ведьмы: та неслышно идет следом за своей жертвой, в точности подражая ее походке, а затем, словно верная тень, воспроизводя каждое ее движение, внезапно спотыкается и падает, стараясь не удариться, в то время как ее жертва набивает изрядные синяки. Искусная пародия способна сделать посмешищем в глазах читателей, иногда навеки, как это произошло с хрестоматийными детскими стихами, спародированными Льюисом Кэрроллом в «Алисе в Стране чудес».

Назначение сатиры – искоренять напыщенное, изжившее себя и скучное и расчищать почву для новых посевов. Выходит, что киприоты, описывая бога Года с помощью прилагательного «amphidexios», которое объединяет в себе значения «ambidextrous» («одинаково владеющий правой и левой рукой»), «ambiguous» («двусмысленный», «неоднозначный»), «ambivalent» («амбивалентный», «двойственный»), и вкладывая оружие в обе его руки, постигли его тайну. Он одновременно и он сам, и его второе «я», царь и его преемник, жертва и убийца, поэт и сатирик, и его правая рука не ведает, что творит левая. В Месопотамии, в облике Нергала, он был и Сеятелем, дарующим плодородие полям, и Жнецом, богом Смерти, однако остальные религии, стремясь упростить миф, разделили функции Нергала между двумя богами-близнецами. Это упрощение впоследствии, через посредство дуалистической теологии, привело к рождению теории, согласно которой смерть, зло, распад и разрушение – ложные идеи, и бог, Добро, Правая Рука, рано или поздно их опровергнет. Аскетические богословы пытаются обездвижить или отрубить левую руку к вящей славе правой, однако поэты сознают, что каждый из близнецов должен побеждать и уступать в свой черед, ведя вечную рыцарственную войну за благосклонность Белой богини, подобно Гвину и Гвитиру ап Грейдаулу, сражающимся за руку Крейддилад, или Муту и Илу, единоборствующим за любовь угаритской Анат. Вот уже две тысячи лет, как между добром и злом ведется недостойная и жестокая война, поскольку теологи, не будучи поэтами, отказали богине в праве выступать в этой войне беспристрастным третейским судьей и заставили бога предъявить дьяволу условия безоговорочной капитуляции.

«Женщину нельзя исключать из сообщества поэтов!» – таково было одно из мудрых правил, принятых в «Таверне дьявола» на Флит-стрит[571], перед самой пуританской революцией, когда Бен Джонсон изложил законы поэзии для своих молодых современников. Он отдавал себе отчет в том, какому риску подвергаются поэты, адепты Аполлона, стремясь избыть любую зависимость от женщин: их прибежищем становится сентиментальная однополость. Едва только однополость начинает задавать тон в поэзии и получает распространение «платоническая любовь», то есть однополый идеализм, как богиня обрушивает на отступников месть. Не забудьте, Сократ жаждал изгнать поэтов из своей скучной республики. Альтернативный отказ от любви к женщине – монашеский аскетизм, правила коего скорее исполнены трагизма, нежели комизма. Впрочем, женщина – не поэт: она либо муза, либо ничто[572]. Это не означает, что женщина не имеет права писать стихи, вот только писать она должна, ощущая себя женщиной, а не почетным мужчиной. Поэты изначально были мистами, экстатическими посвященными культа музы, а женщины, причастные ее культу, были ее представительницами, подобно девяти танцовщицам на Когульских фресках или девяти девам, согревающим своим дыханием котел Керридвен в поэме Гвиона «Сокровища Аннуна» («Preiddeu Annwn»). Поэзия в своих архаичных формах действительно являла либо моральные и религиозные законы, установленные для мужчины девятью музами, либо экстатический гимн, произносимый мужчиной в знак признания этих законов и прославления музы. Именно подражание поэзии мужчин ощущается как некий болезненный диссонанс в стихах большинства женщин. Женщине, которую занимает поэзия, по-моему, надлежит стать безмолвной музой, вдохновляющей поэтов одним лишь своим присутствием, как королева Елизавета или графиня Дерби[573], или музой в полном смысле слова: ей надлежит по очереди принять ипостаси Арианрод, Блодуэд и старой свиньи из Менаур-Пенардда, пожирающей своих поросят, и в каждом из этих обличий она должна писать, обнаруживая от века присущую ей властность. Ей следует взойти на небо луной: беспристрастной, любящей, суровой, мудрой.

Такую ответственность взяла на себя Сапфо: нельзя верить злокозненной клевете, распространявшейся о ней аттическими комедиографами, которые выводили ее на сцене в карикатурном образе ненасытной лесбиянки. Ее поэтическое мастерство позволяет видеть в ней истинную Керридвен. Однажды, еще в Оксфорде, я спросил своего так называемого наставника, филолога-классика и адепта Аполлона: «Скажите, сэр, а правда ли, что Сапфо была хорошим поэтом?» Он опасливо огляделся, словно желая убедиться, не подслушивает ли кто, и честно признался: «Увы, Грейвс, в том-то и беда, она была очень, очень хорошим поэтом!» По-моему, он искренне радовался тому, что из ее стихов сохранились лишь немногие. Валлийская поэтесса XVI в. Гверфил Мехайн[574], по-видимому, тоже играла роль Керридвен: «Я хозяйка безупречной таверны „Переправа“, луна в белом одеянии, и привечаю всякого мужчину, приходящего ко мне с серебром».

Главная тема поэзии – это, строго говоря, не отношения двоих мужчин, как хотелось бы приверженцам Аполлона и классического стихосложения, а отношения мужчины и женщины. Истинный поэт, приходящий в таверну и платящий серебром дань Керридвен, переправляется через реку в царство мертвых. Как гласит повесть о Ллеу Ллау: «И ни о чем ином не говорили они в этот вечер, кроме как о своей любви, которая постигла их столь внезапно». Райское блаженство длится лишь от Майского до Иванова дня. А потом созревает коварный замысел, и вот уже летит отравленное копье, и поэт осознает, что ему не избежать своей участи. Для него не существует иной женщины, кроме Керридвен, и одного лишь он жаждет превыше всего на свете: ее любви. В ипостаси Блодуэд она с радостью дарит его своей любовью, но требует единственной платы: ему придется отдать за ее любовь свою жизнь. Эту плату она взыщет в свой срок и ни за что не пощадит его. Другие женщины, другие богини на первый взгляд представляются более милостивыми. Они продают свою любовь за разумную цену, иногда довольно только попросить. Но не такова Керридвен, ибо вместе со своей любовью она наделяет мудростью. И как бы горестно и непристойно поэт ни поносил ее в час своего унижения (наиболее известный пример оскорбленного поэта – Катулл) – он сам виноват в том, что она ему изменила, и не имеет права сетовать.

Керридвен соблюдает правила. Поэзия берет начало в эпоху матриархата и обязана своим волшебством не солнцу, а луне. Ни один поэт не приблизится к осознанию истинной природы поэзии, пока ему не предстанет видение обнаженного царя, распятого на очищенном от веток дубе, и его пляшущей свиты, с покрасневшими от едкого дыма жертвенных костров очами, отбивающей такт безумного танца, неуклюже склонившейся к земле, монотонно повторяющей: «Смерть! Смерть! Смерть!» и «Кровь! Кровь! Кровь!».

Невежды превратили фразу «добиваться благосклонности музы» в избитый штамп, и это затемнило ее поэтический смысл, а ведь изначально она описывала приобщение поэта к тайнам Белой богини, в коей видели источник истины. Поэты изображали истину в облике обнаженной женщины, отринувшей любые одеяния и украшения, которые указывали бы на ее принадлежность к определенной эпохе или стране. Точно так же, нагой, представляли сирийскую богиню Луны: главу ее венчала диадема из змей, призванная напомнить ее адепту, что она – Смерть в женском обличье, а у ног ее приготовился к прыжку лев. Поэт влюблен в Белую богиню – Истину: сердце его замирает от тоски по ней. Она – богиня цветов Олуэн или Блодуэд, но она также Блодуэд-сова, с огромными, как плошки, глазами, жалобно ухающая, с отвратительным грязным гнездом в дупле засохшего дерева, и Кирка, безжалостная соколиха, и Ламия, с подрагивающим раздвоенным змеиным жалом, и богиня в облике свиньи, клацающая челюстями, и Рианнон, с кобыльей головой, кормящаяся сырым мясом. «Odi atque amo»: любить означает одновременно ненавидеть. Решив во что бы то ни стало избегнуть этой дилеммы, адепт Аполлона приучает себя презирать женщину, а женщину – презирать себя саму.

Убийственно остроумен и горестно краток был Соломон, сказавший: «У ненасытимости две дочери: давай, давай!»[575] Ненасытимость – конская пиявка, мелкая пресноводная тварь, напоминающая пиявку лечебную, и на челюстях у нее тридцать зубов. Когда какое-нибудь животное опускает в воду морду, чтобы попить, пиявка заплывает ему в рот и присасывается к слизистой оболочке задней стенки гортани. Затем она чудовищно раздувается от выпитой крови, доводя животное до исступления, и потому, сделавшись символом неутолимой алчности, дала имя Алуке, ханаанской Ламии, известной также как Суккуба или Вампир. Две дочери Алуки ненасытны, подобно ей самой, а имена им – Шеол и Лоно, то есть Смерть и Жизнь. Иными словами, Соломон изрек: «Женщины жаждут иметь детей; они лишают мужчин силы, словно Вампир; их чувственность не знает насыщения; они напоминают конских пиявок в пруду, терзающих лошадей. А к чему мужчинам рождаться от женщин? Ведь в конце пути их неизбежно ждет смерть. Могила и женщина в равной мере ненасытны». Однако Соломон Притчей был скептическим философом, а не галилейским романтическим поэтом, каковым он представал в Песни песней, то есть Салмаахом, кенейским Дионисом, обольщающим стихами в эллинистическом стиле свою сестру-близнеца, Майскую деву Суламифь.

В наши дни лишь немногие поэты продолжают печатать стихи, перешагнув двадцатипятилетний рубеж, и причина этому – не в отсутствии покровителей-меценатов и не в невозможности заработать на жизнь стихотворством, как я полагал раньше. Существуют поприща, никак не препятствующие писанию стихов, а опубликовать стихотворение не так уж трудно. Причина в том, что что-то умирает в самом поэте. Возможно, он изменил своему поэтическому призванию и предпочел ему какой-то иной опыт: литературный, религиозный, философский, драматический, политический или социальный. Однако не исключено, что он также перестал видеть смысл в поклонении Белой богине: женщина, которую он принял за свою музу или которая в самом деле была музой, превращается в хозяйку дома и точно так же стремится приручить его и «одомашнить». Чувство чести не позволяет ему бросить ее, в особенности если она родила ему детей и гордится славным именем матери семейства, но постепенно, по мере того как блекнет муза, умолкает и поэт. Английские поэты начала XIX в., когда читательская аудитория, живо откликавшаяся на стихи, была необычайно велика, осознавали этот тревожный разрыв, а многие из них, например Саути и Патмор, попытались окружить домашний быт лирическим ореолом, хотя и не преуспели. Белая богиня враждебна всякому проявлению быта; она неизменно являет собою «другую женщину», а любой глубокой и психологически утонченной женщине трудно играть ее роль более нескольких лет, ибо в царстве незамысловатого быта ею, менадой и музой, слишком легко овладевает искушение покончить с собой.

Неудачное решение этой проблемы было предложено в Коннахте в VII в. н. э., Лиадан из Коркагини, аристократкой и поэтом-олламом. Со свитой из двадцати четырех учеников-стихотворцев она, согласно древнему обычаю, отправилась в поэтическое турне, «cuairt» («куорт»), посетив, наряду со множеством других, поэта Куритира. Куритир устроил в ее честь пир, на котором рекой лился эль. Она влюбилась в него. Он ответил ей взаимностью и сказал: «Почему бы нам не пожениться? Если у нас родится сын, он обретет невиданную славу». Она ответила: «Не сейчас, не то мне придется прервать поэтическое турне. Приезжай потом ко мне в Коркагини, и я разделю твою судьбу». После этого она принялась размышлять над его словами, и чем долее она их обдумывала, тем менее они приходились ей по вкусу: он говорил не об их любви, а всего лишь о славе и о сыне, который, быть может, когда-нибудь у них родится. Почему сын? Почему не дочь? Неужели он ценит собственный талант выше ее таланта? И уместно ли думать о появлении на свет еще не рожденных поэтов? Неужели ему мало того, что сам он – поэт и будет жить с нею, другим поэтом? Рожать детей такому мужчине означает совершить грех по отношению к себе самой; и все же она любила его всем сердцем и торжественно поклялась разделить его участь.

Поэтому, завершив поэтическое турне по замкам королей и правителей Коннахта, почитав стихи местным поэтам и обсудив их стихи, приняв дары от пригласивших ее властителей, она принесла обет безбрачия. Нарушить его означало навлечь на себя гибель; и поступила она так не по религиозным мотивам, а лишь осознавая себя поэтом и отдавая себе отчет в том, что если бы она вышла замуж за Куритира, то оба они предали бы объединяющее их поэтическое призвание. Вскоре он, повинуясь ее велению, явился за ней, однако, во исполнение своего обета, она отказалась разделить с ним ложе. Охваченный горем, он принес такой же обет. Затем оба они избрали своим духовным наставником сурового и подозрительного святого Куммиана, который предложил Куритиру на выбор либо видеть Лиадан, но не говорить с нею, либо говорить с нею, не видя ее. Истинный поэт, он избрал второе. Отныне то Лиадан бродила вокруг сплетенной из ивовых прутьев хижины-кельи Куритира в монастыре Куммиана, то Куритир – вокруг сплетенной из ивовых прутьев хижины-кельи Лиадан, но встречаться им не дозволялось. Когда Куритир стал было убеждать Куммиана смягчить строгие правила, тот немедля обвинил его в распутстве и изгнал из монашеского поселения. Куритир отрекся от своей возлюбленной, сделался паломником, а Лиадан умерла от раскаяния, одержав победу, которая не принесла ей счастья.

Ирландцы еще в дохристианские времена осознавали, насколько счастливая любовь несовместима с поэтическим поприщем. В саге «Кухулин на одре болезни» Кухулин, не только славный воин, но и поэт, покинул свою жену Эмер, очарованный сидой Фанд, владычицей волшебного холма. Когда-то Эмер сама была его музой, и при первой встрече они обменялись поэтическими посланиями, столь темными, что никто из присутствующих не понял ни слова. Однако, вступив в брак, они постепенно отдалились друг от друга. Разгневанная Эмер направляется к волшебному холму, чтобы потребовать возвращения Кухулина, и Фанд вынуждена отречься от него, признавая, что в глубине души он ее не любит и что лучше ему вернуться к Эмер:

О благородная Эмер, он твой,

Он отверг меня,

Но все же я обречена жаждать того,

Что не в силах удержать мои руки.

Кухулин возвращается к Эмер, однако ее победа приносит ей радости не более, чем Лиадан из Коркагини. Справедлива древнеирландская триада: «Гибельно – насмехаться над поэтом, гибельно – любить поэта, гибельно – быть поэтом».

Остановимся подробнее на образе Суибне-гельта, поэта и короля Дал Арайде, героя анонимной ирландской саги IX в. «Безумие Суибне», включающей в себя ряд стихотворных монологов и диалогов, в основе которых – оригиналы VII в., приписываемые самому Суибне. Согласно саге, как она дошла до нас, Суибне охватило безумие, поскольку он дважды оскорбил святого Ронана. Сначала он помешал святому, когда тот размечал место для возведения будущей церкви, не имея на то дозволения короля, и бросил его псалтырь в реку, а затем метнул в него копьем, когда он, накануне битвы при Маг-Рат, пытался примирить верховного короля Ирландии и сюзерена Суибне. Копье ударило в его алтарный колокол и отскочило, не причинив ему вреда. Засим святой Ронан проклял Суибне, обрекая его летать по всей Ирландии в безумии, не зная покоя. Три более древние хроники свидетельствуют, что во второй раз Суибне нанес оскорбление не святому Ронану, а неприкосновенному поэту-олламу, накануне битвы при Маг-Рат тщившемуся примирить полководцев враждующих армий: Домналла – короля скоттов и Домналла – верховного короля Ирландии. В VII в. подобное миротворчество входило в обязанности не священника, а оллама. Возможно, копье Суибне ударилось о ветвь с золотыми колокольчиками, знак священной власти оллама, и тот из мести бросил ему в лицо так называемый «клочок безумия» (заговоренный пучок соломы), после чего Суибне охватило безумие и он бежал, а точнее, улетел с поля битвы. Так или иначе, проклятие не пало на Эран, жену Суибне, которая пыталась удержать его от этого безрассудного деяния. «Безумие летающего скитальца» описывают следующим образом: тело несчастного становилось невесомым, отныне он мог, как птица, опускаться на вершины деревьев и совершать отчаянные прыжки с высоты ста и более футов, не подвергая себя опасности. (Средневековые латинские философы именовали это состояние «spiritualizatio», «agilitas» и «subtilitas» и полагали, что именно его испытывали святые в процессе левитации.) Затем тело Суибне покрылось перьями, и он стал жить подобно неразумным тварям: питаться плодами терна и ягодами остролиста, жерухой обыкновенной, вероникой поточной, желудями, спать в ветвях тисового дерева и в расщелинах увитых плющом утесов и даже в колючих кустах боярышника и ежевики. При любом шорохе он взлетал в воздух и, в силу своего проклятия, был обречен не доверять никому на свете.

Был у Суибне друг Лонгсеахан, который искал его по всей Ирландии, пытаясь поймать и исцелить. Трижды Лонгсеахану это удавалось, но Суибне неизменно бежал из-под стражи: фурия, называемая «Старухой с мельницы», вводила его в искушение, требуя показать ей небывалые прыжки. Семь лет владело им безумие, а на седьмой год, во время просветления, он явился к Эран, которую вынуждали вступить в брак с его преемником, новым королем. Их беседа запечатлена в трогательной драматической поэме:

СУИБНЕ: Эран Светлоликая, радость в душе у тебя,

Ты направляешься в постель к своему возлюбленному.

Не такова участь Суибне, коего зришь ты пред собою, —

Давно скитался он, не зная пристанища.

Как легко некогда, славная Эран,

Ты прошептала слова, что польстили мне.

«Я не смогла бы жить, – сказала ты, —

В разлуке с тобой, Суибне».

Ныне же ясно как божий день,

Сколь безразличен тебе Суибне;

Ты возлежишь в тепле, на пуховой перине, —

Он голодает и до рассвета дрожит от холода.

ЭРАН: Добро пожаловать, мой простодушный безумец,

Ты, кто дороже мне всех на свете!

Хотя я лежу на мягкой постели, чахну я

С тех пор, как постигло тебя проклятие!

СУИБНЕ: Милее тебе, чем я, тот принц,

Что сопровождает тебя на пир.

Он твой избранник, он предупреждает каждое твое желанье,

А прежнего своего возлюбленного ты забыла.

ЭРАН: Хотя принц сопровождает меня

В сияющий пиршественный зал,

Я предпочла бы спать в тесном древесном дупле

С тобою, Суибне, муж мой.

Если бы могла я избрать самого доблестного

Воина Ирландии и Шотландии,

Я стала бы жить с тобой, не зная вины,

Вкушать лишь жеруху, пить лишь воду.

СУИБНЕ: Не пристало Суибне

Вести возлюбленную тропой мук, по которой он обречен идти;

Он страдает от холода в Ард-Абхла,

Устраиваясь то в дуплах, то в расщелинах скал.

Лучше тебе глядеть благосклонно

На принца, коему ты жена ныне,

Чем на безумца, внушающего жалость,

Измученного голодом, нагого.

ЭРАН: Я скорблю по тебе, страждущий безумец,

Грязный, отверженный,

Тяжело взирать на тебя, дождь поливает тебя, тебя жжет солнце,

Язвят твое тело шипы терна и ежевики.

О, если бы разделила я твою участь,

Если бы и я покрылась перьями;

При свете и во тьме я скиталась бы

С тобою, вечно!

СУИБНЕ: Одну ночь провел я в приветном краю Мурна,

Другую – на сладостных берегах реки Банн.

Из конца в конец Ирландии я пронесся…

Продолжение саги таково.

Едва Суибне произнес эти слова, как целое войско откуда ни возьмись устремилось к королевскому двору Эран и окружило его. Суибне в страхе взвился в воздух и улетел, как случалось и прежде, а вскоре, когда он опустился на верхнюю ветвь дерева, увитую плющом, рядом с ним примостилась Старуха с Мельницы. И тогда сложил Суибне стихи, описав деревья и травы Ирландии:

Тенистый дуб, раскидистый дуб,

Ты возвышаешься над всеми деревьями.

Орешник, невеликое дерево, твои ветви

Отягощены сладкими плодами!

Ты не жестока, ольха.

Восхитительно блестят твои листья,

Ты не рвешь тело бедного скитальца, не колешь его шипами

Там, где стоишь ты.

Терновник малый, усеянный шипами,

Податель черных плодов.

Жеруха, с зелеными листьями,

Возле ручья, из которого пьют дрозды.

О яблоня, хранящая верность своим обетам,

Частенько обтрясают тебя люди.

О рябина, дарительница спелых гроздьев,

Сколь прекрасно твое цветенье!

О шиповник, изгибающий надо мною ветви,

Ты ни разу не пожалел меня.

Всякий раз ты пронзал мое тело,

Вдоволь напиваясь крови.

Тис, тис, верный обетам,

На кладбище возрос ты.

О плющ, оплетающий растенья,

Глухая чаща – родимый дом твой.

Остролист, прибежище безумцу,

За коим укроется он от ветра;

О ясень, мрачный и угрюмый,

Из тебя выточат древко убийственного копья.

О береза блаженная, гладок ствол твой,

Сладостен шум твоей кроны, горделиво возвышаешься ты,

Чудесна каждая пушистая ветвь

На вершине твоей…

Однако несчастья его все множились и множились, и наконец, когда Суибне собрался было нарвать жерухи на берегах ручья в Рос-Корнайн, его прогнала жена монастырского управляющего. Засим собрала она всю жеруху, повергнув его в отчаяние:

Печальна жизнь моя,

Нет у меня мягкого ложа,

Терзает меня холод, от коего немеет все тело,

Порывы ветра бросают в лицо мне снег.

Хладный ветер, ледяной ветер,

Блеклая тень тусклого солнца,

Пристанище – одно-единственное дерево

На вершине пологого холма.

Под проливным дождем

Пробираюсь ланьими тропами,

Крадусь по дерну

В день, когда выпал иней.

Крик оленей

Разносится по лесу,

Я взбираюсь по утесам, словно горная коза,

Рокот пенящегося моря…

Растянувшись на топком берегу

Озера Лох-Эрне,

Я жду рассвета и встану

С первыми лучами солнца.

Потом Суибне снова вспомнил об Эран. Далее произошло следующее.

«А затем Суибне отправился к Эран и остановился на пороге дома, где пребывала она со своими приближенными женщинами, и снова изрек:

– Отрадна жизнь твоя, Эран, но мне нет отрады ни в чем.

– Воистину, – молвила она. – Войди же.

– Никогда не соглашусь, – ответствовал он, – а не то войско окружит меня и заточит в этом доме.

– Вижу я, – возразила она, – время идет, а от безумия ты не исцеляешься. Оставь же нас и не возвращайся более, ибо стыдно нам зреть тебя в сем облике, когда прежде зрели мы тебя в облике твоем истинном.

– Воистину тягостно слышать это, – рек Суибне, – горе тому, кто поверит женщине».

Суибне снова сделался бесприютным скитальцем, пока не завел дружбу с женой скотника, и та стала украдкой наливать ему молока в след от своей сандалии, оставленный в хлеву на коровьем навозе. Он с благодарностью лакал это молоко, но однажды скотник принял его за возлюбленного жены, метнул в него копьем и смертельно ранил. Тогда к Суибне вернулся рассудок, и он упокоился с миром. Он погребен под прекрасным камнем, а камень тот повелел установить на его могиле великодушный святой Молинг…

В этом безумном повествовании таится другое, истинное повествование о поэте, одержимом Старухой с Мельницы, то есть Белой богиней. Он именует ее «женщиной, белой от муки», подобно грекам, называвшим ее «Альфито, богиней ячменной муки». Поэт повздорил и с Церковью, и с официально признанными бардами, и объявлен этими общественными институтами вне закона. Он утрачивает всякую связь со своей куда более практичной женой, в прошлом своей музой, и, хотя, сочувствуя его страданиям, она признается, что до сих пор его любит, он уже не может вернуть ее. Он не верит никому, даже своему лучшему другу, и радуется лишь обществу черных дроздов, оленей, жаворонков, барсуков, лисят и лесных деревьев. В финале саги Суибне теряет даже Старуху с Мельницы: она ломает шею, пытаясь совершить такой же прыжок, как и он, и все это, видимо, означает, что он утрачивает поэтический дар, не в силах вынести одиночества. В отчаянии Суибне возвращается к Эран, но сердце ее уже умерло, и она холодно велит ему уйти навсегда.

Вероятно, эта сага была задумана как своего рода иллюстрация к триаде «Гибельно – насмехаться над поэтом, гибельно – любить поэта, гибельно – быть поэтом». Гибелью обернулась для Суибне насмешка над поэтом, гибель принесло ему собственное поэтическое призвание, гибелью стала для Эран любовь к поэту. Только окончив свои дни в страданиях, Суибне вновь обрел поэтическую славу.

Не исключено, что сага «Безумие Суибне» содержит самое жестокое и горестное во всей европейской литературе описание печального жребия поэта. Участь женщины-поэта столь же наглядно представлена в обсуждавшейся выше саге «Любовь Лиадан и Куритира», и она столь же невыносима.

Однако не будем бесконечно предаваться горю и уподобляться «летающим безумцам». Как правило, поэт пишет стихи, пока молод и очарован Белой богиней:

Моя любовь возвышенна и скорбна,

Отчаяньем и тщетною надеждой

Порождена, – царит в пределах горних,

Разлучена со мною, как и прежде[576].

В результате он, как справедливо опасался, либо совершенно утрачивает предмет своей любви, либо женится и все равно утрачивает ее лучшую часть. Судите сами. Если она станет ему хорошей женой, стоит ли ему лелеять и пестовать свою одержимость поэзией, себе же на горе? С другой стороны, если женщина пожертвует поэтическим даром, чтобы родить здорового ребенка, стоит ли ее обвинять? Властительная Белая богиня с едва заметной презрительной улыбкой повелевает обоим отступникам удалиться, но, насколько мне известно, не обрушивает на них никакой кары. Впрочем, она не расточала им похвалы, не ласкала и не награждала их, пока они ей служили. Нет ничего предосудительного в том, чтобы отвергнуть поэтическое поприще, только отречься от него нужно навсегда, подобно Рембо или (сравнительно недавно) Лоре Райдинг.

Однако так ли непреодолимо противоречие между служением Белой богине, с одной стороны, и участью почтенного обывателя – с другой, как представлялось ирландским поэтам? Суибне, герой саги, одержим всепоглощающей страстью к поэзии; то же можно сказать и о Лиадан. Но обладали ли они чувством юмора? Без сомнения, нет, иначе они бы не наказали сами себя столь жестоко. Юмор – единственный дар, помогающий и мужчинам и женщинам преодолеть стрессы городской жизни. Сохранив чувство юмора, поэт сумеет с достоинством сойти с ума, с достоинством перенести разочарование в любви, с достоинством отвергнуть притязания на его душу господствующей Церкви и социальных институтов, с достоинством умереть, не вызывая общественных потрясений. К тому же ему не следует предаваться жалости к себе и огорчать тех, кому он дорог; это касается и женщины-поэта.

Конечно, юмор вполне примирим с ревностным служением Белой богине, точно так же как он сочетается с саном католического священника, на каждый шаг которого налагаются ограничения куда более строгие, чем на мысли и поступки поэта, а во всей Библии – от Книги Бытия до Апокалипсиса – не найти ни одной улыбки. Эндро Мэн говорил о королеве Эльфхейма в 1597 г.: «Она может принимать облик старухи или девицы, как пожелает». И в самом деле, богиня вознаграждает чудесным девическим смешком всякого, кто не дрогнет, встретив обыкновенно присущий ей взор мраморного изваяния, и не обманется властной зрелостью ее облика. Более того, богиня может даже позволить поэту вступить в счастливый брак, если в юности он с легкостью, без злобы воспринимал собственные неудачи. Ибо хотя она по определению не имеет человеческой природы, она не лишена всецело человеческих чувств. Суибне сетует на то, что метель застала его, нагого, в развилке дерева:

Сегодня ночью я терплю муки,

Порывы ветра пронзают мое тело;

Мои ноги изранены, лик мой бледен.

Господь, мне ли не сокрушаться?

Однако описанием его страданий содержание саги не исчерпывается. Он вполне наслаждался жизнью в хорошую погоду: вкушал лесную землянику и чернику, стремительно перелетал с места на место, обгоняя вяхирей, путешествовал, восседая на рогах взрослого оленя или на спинке тонконогого, стройного олененка. Он мог даже сказать: «Скучна беседа влюбленных; мне более по сердцу песнь черного дрозда». Нельзя обвинять Эран в том, что она вежливо просит Суибне уйти, если уж он достиг такого отчаяния и столь наслаждается своим одиночеством. Не спасало ли ее чувство юмора, коего он был лишен? Прежде Эран мечтала покрыться перьями и улететь вместе с ним, а значит, начинала свое поприще как поэт, однако поступила вполне разумно, отвергнув поэзию, когда исчерпала свои поэтические возможности.

А нельзя ли здесь поставить точку? Имеем ли мы право ставить точку именно здесь? Преследуя оленя, мы

промчались милю не одну и славно порезвились,

подобно трем веселым охотникам[577]. Достаточно ли весьма приблизительно описать престранный образ мыслей поэта, одновременно отметить древние темы и идеи, продолжающие свое существование в поэзии, или даже предложить новый философский подход к мифам и религиозной литературе? А что дальше? Не следует ли задуматься над созданием поэтической веры и обсуждать ее с поэтами до тех пор, пока они не решат, что она соответствует их непосредственным поэтическим потребностям и что ее готов принять каждый? Но кто осмелится созвать такой поэтический синод или председательствовать на таких заседаниях? Кто дерзнет притязать на звание верховного поэта и облачиться в расшитую церемониальную мантию, которую древние ирландцы именовали «tugen»? Кто может хотя бы претендовать на титул оллама? Олламу в Древней Ирландии надлежало владеть ста пятьюдесятью вариантами огама, или тайного языка, которые позволяли ему беседовать с собратьями-поэтами, не опасаясь, что их подслушают невежественные зеваки. Ему надлежало уметь без подготовки продекламировать любую из трехсот пятидесяти древних повестей и сказаний вместе с входящими в их состав стихами, сопровождая чтение игрой на арфе. Ему надлежало помнить наизусть огромное количество иных стихов различных жанров. Ему надлежало владеть философскими знаниями, хорошо разбираться в гражданском праве, знать историю современного, средне– и древнеирландского языка, этимологию и изменение значения каждого слова, владеть искусством музыки, проявить себя искусными авгурами и предсказателями будущего, быть искушенными в медицине, математике, географии, всемирной истории, астрономии, риторике и владеть иностранными языками. Также ему в обязанность вменялось сочинение стихов с использованием более пятидесяти сложных стихотворных размеров. Удивительно уже то, что кто-то вообще соответствовал всем перечисленным требованиям, тем не менее существовали целые семьи олламов, заключавшие между собою браки, а новозеландские маори, которые предъявляли к поэту требования, чрезвычайно напоминавшие ирландские, своим умением запоминать, постигать, интерпретировать и импровизировать стихи поражали губернатора Грея[578] и других британцев, впервые столкнувшихся с их культурой.

С другой стороны, если на это гипотетическое собрание пригласят только поэтов, чей родной язык английский, сколько поэтов, обладающих необходимым терпением и преданностью делу, чтобы создать авторитетный документ, откликнутся на призыв? И даже если таковой синод собрать удастся, не обнаружится ли тотчас непреодолимое расхождение во мнениях между приверженцами Аполлона и адептами Белой богини? Наша цивилизация принадлежит к аполлоническому типу. Безусловно, в англоязычных странах социальное положение женщины за последние пятьдесят лет необычайно улучшилось и, судя по всему, будет улучшаться и далее, особенно теперь, когда в руках женщин сосредоточена значительная часть национального богатства, а в Соединенных Штатах даже более половины. Однако эпоха религиозных откровений, по-видимому, завершилась, и социальная защищенность – даже там, где преобладают браки, регистрируемые только в бюро записей актов гражданского состояния, – столь неразрывно связана с заключением брака и семейной жизнью, что у Белой богини в ее оргиастической ипостаси нет шансов вернуться, пока женщинам самим не сделается нестерпим нездоровый патриархат и они вновь не превратятся в бассарид. Пока это маловероятно, хотя архивы психиатров, изучающих различные виды извращений, содержат немало историй болезни, симптомы которых напоминают поведение бассарид. Англичанка или американка, переживающая нервный срыв на сексуальной почве, зачастую инстинктивно точно воспроизводит отвратительные детали древнего дионисийского ритуала. Я сам наблюдал это, пребывая в беспомощном ужасе.

Аскетический бог-громовержец, вдохновивший пуританскую революцию, снова уступил свое почетное место Гераклу Небесному, древнему покровителю английской монархии. Все популярные праздники христианского календаря посвящены либо Матери, либо Сыну, а не Отцу, хотя с молитвами о дожде, победе и ниспослании здравия королю или президенту с некоторой неохотой по-прежнему обращаются к нему. Только безраздельная преданность Иисуса, запечатленная в Евангелиях, спасла Отца от участи, которая постигла Его предшественников Сатурна, Дагду и Кея[579] и не дала Ему обратиться в главного повара и шута на зимнем карнавале. Однако не исключено, что, если религиозные тенденции в обществе станут развиваться в описанном направлении, именно такая судьба ожидает Отца в Британии. Зловещий знак – превращение святого Николая, покровителя мореходов и детей, день памяти которого, вообще-то, приходится на шестое декабря, в седобородого Санта-Клауса, фиглярствующего заводилу праздничных развлечений. Рождественским утром, спозаранку, Санта-Клаус, в старом красном халате, наполняет детские чулки орехами, изюмом, сладким печеньем и апельсинами, а пока вся семья в церкви поет гимны в честь новорожденного царя, он в кухне следит за приготовлением индейки, ростбифа, сливового пудинга, винного крема, пирожков с начинкой из миндаля и изюма и в конце концов, когда погаснут свечи на елке, исчезает в пелене метели или за завесой дождя с пустым мешком, по-стариковски кряхтя на прощание.

Наша цивилизация – это цивилизация городских низов, и самые обычные упоминания птиц, зверей и трав в традиционной поэзии, создававшейся сельскими жителями для сельских жителей, становятся непонятны большинству читателей. Едва ли один из пятидесяти английских поэтов сумеет определить деревья, упомянутые в алфавите Бет-Луш-Нион, и отличить оленя от лани, борец – от дикой гвоздики, а вертишейку – от дятла. Лук и копье как оружие вышли из употребления; корабли перестали быть «игралищем ветра и волн»; призраков и гоблинов боятся только дети и старые крестьяне; журавли больше не «чертят в небе буквы, пролетая высоко над нашими головами», – последний английский журавль был убит на острове Англси в 1908 г.

Мифы также утрачивают свою значимость. В эпоху зарождения английского языка всех образованных людей объединяло знание цикла христианских мифов, иудео-греческих по своему происхождению, с многочисленными языческими вкраплениями, выдаваемыми за жития святых. Протестантская революция изгнала почти всех святых, а рост рационализма со времен теории Дарвина настолько ослабил церковные позиции, что библейские мифы перестали служить основой для поэтических реминисценций: многие ли сегодня способны узнать библейские цитаты в викторианской проповеди 1860-х гг.? Более того, греческие и римские мифы, столь же важные для поэтов (по крайней мере, в профессиональном отношении), сколь и христианские, также теряют свою силу. Лишь неукоснительное обучение греческому и латыни, а также классической литературе способно поселить их в сознании ребенка столь прочно, чтобы сделать частью внутреннего мира, а эти предметы уже не входят в число обязательных ни в Великобритании, ни в США. Не существует даже официального канона, состоящего из двухсот-трехсот книг, которые необходимо внимательно прочесть всякому образованному человеку, а неофициальный канон содержит многие книги, которые не читал почти никто, например «Видение о Петре Пахаре» Ленгленда, «Утопию» сэра Томаса Мора, «Эвфуэса» Лили.

Единственные два английских автора, обладавших необходимой ученостью, поэтическим талантом, сочувствием к человеку, достоинством и независимостью ума, которые позволили бы им с честью занять трон верховного поэта, – это Джон Скелтон и Бен Джонсон; оба они по праву были увенчаны лаврами. Скелтон, связанный дружескими отношениями с Генрихом VIII, своим бывшим учеником, полагал, что как ученый и поэт он духовно превосходит своего начальника, превосходящего его церковным саном полуобразованного выскочку кардинала Вулси, на которого он, подвергая себя смертельной опасности, публиковал язвительные сатиры. Потому-то он и провел последние годы жизни преследуемым, найдя приют в стенах Вестминстерского аббатства, но не отрекся от своих взглядов и не покаялся. Джонсон предпринимал поэтические турне, подобно ирландскому олламу, иногда сопровождаемый учениками, «запечатленными из колена Бенова»[580], а к его профессиональному мнению о стихах прислушивались с большим почтением. Не случайно один из его высоких покровителей, принимавших его в своем доме, второй лорд Фолкленд[581], писал о нем:

Младенца веру, юноши задор

Он сочетал, судьбе наперекор,

Со старца мудростью, но без его тревог:

Не опрометчив, не тщеславен, мог

Учить он и учиться ежечасно,

Снискав венец поэта не напрасно.

Эти строки весьма достопамятны, поскольку содержат обобщенное представление об идеальном поэтическом темпераменте. Со времен Джонсона не было верховных поэтов, заслуживающих этого титула, – ни официально признанных, ни вознесенных на этот пьедестал почитателями.

Единственным поэтом, который, насколько мне известно, предпринял серьезную попытку учредить в Англии институт бардов, был Уильям Блейк. Свои «Пророческие книги» он задумывал как полный корпус поэтических аллюзий, но, за отсутствием одаренных собратьев, был вынужден сделаться целой коллегией бардов в одном лице, не имея ни одного последователя, которому мог бы передать свою поэтическую систему после смерти. Не желая стеснять себя белым стихом или героическим двустишием, он предпочел в качестве стилистического образца верлибры, которыми Джеймс Макферсон перелагал гэльские «легенды Оссиана», и книги ветхозаветных пророков, столь же звучно и величественно переведенные в авторизованной версии Библии. Некоторые из мифологических персонажей Блейка, например гигант Альбион, Иов, Эрин и архангел Уриил, – излюбленный «стаффаж» средневековых бардов. Другие – анаграммы ключевых слов в многоязычной Библии, например «Лос» вместо «Сол» (от Sol – имени бога Солнца). Он всюду строго придерживался добровольно избранных правил, и лишь изредка в его стихотворных пророчествах встречаются образы, созданные его собственным сознанием, а не почерпнутые из мира литературы. Однако, как говорит один ведущий английский литературный обозреватель о читателях Блейка, восхищающихся его «Песнями невинности и опыта»: «Редко кто осмелится погрузиться в глубины его пророческих поэм и поплавать хотя бы немного в море его ускользающих символов и сложных притч». Он цитирует строки «Иерусалима»:

Хладный, покоится на скале Альбион, укрываемый снегом, тревожимый бурей,

Над ним же – горнила, колеса звездные, и гробница бессмертная:

* * *

Ладони, ступни его оплетают траурных трав кольца, непрестанно колеблемые

И омываемые покоя не ведающими волнами морскими, пенящимися вкруг

Белого Утеса. Англия, жена, тень, обременяя его наподобие ядовитых испарений

На рудниках Корнуолла и Дербишира, возлежит, тяжкая, на груди его,

Осаждаемая ветром, плотными тучами, отстраняется и возвращается, обвивая руками

Чресла и грудь его, не дрогнув пред бурями грозными и рокотом

Грома. Вкруг них колеса звездные Сынов их Могучих

Вращаются, над ними – горнила Лоса, Гробница Бессмертная, в коей

Эрин восседает, созерцая непрестанную смену дня и ночи:

И тело Альбиона упокоилось вдали от прочих народов.

Над ними воплями оглашает небеса гладом истерзанный орел с костлявыми крыльями,

Волк завывает, волк голода, тяжко вздымается Океан кромешный, рокочущий…

Этот стихотворный фрагмент он комментирует так: «Блейк жил и чувствовал, как подобает ремесленнику, рабочему, привыкшему к ручному труду. Он разделял взгляды класса, мирному существованию и благополучию которого смертельную угрозу представляло появление машин, который был порабощен в результате победы промышленного капитала. Вспомните образы колес, кузниц, горнил, дыма. „Сатанинские мельницы“ ассоциируются в „Пророческих книгах“ Блейка с горем и страданиями. Вспомните, что на протяжении почти всей жизни Блейка Англия вела нескончаемые войны. Очевидно, образы этого фрагмента, как и многих других, имеют скрытую политическую подоплеку и вырвались на свободу из подсознания Блейка. Альбион как мифический персонаж может символизировать что угодно, но это не имеет отношения к делу. Обратите внимание на образы войны и машин…»

Призвание популярных английских публицистов – судить о любой поэзии по меркам менестреля. Поэтому весьма характерно, что такой публицист с досадой отмахивается от явно древних образов, использованных Блейком как «от не имеющих отношения к делу», и обвиняет Блейка в том, что он якобы не понимал, о чем писал. И Звездное Колесо Белой богини, размноженное у Блейка до двенадцати плывущих по небу знаков зодиака, и горнила Аполлона (Лоса), в которых выплавляется интеллект, и Гробницу Альбиона, то есть Ллеу Ллау Гифеса, предстающего у Блейка еще и измученным голодом орлом с костлявыми крыльями, критик интерпретирует как темные, механистические образы капиталистического общества, угнетающего несчастных. Совершенно ясное разграничение древнего Альбиона и современной Англии критик просто не замечает. А Блейк ведь читал тогдашние трактаты о друидизме.

Живших на Британских островах поэтов дохристианской эпохи связывал обет, приносимый всеми членами традиционных поэтических коллегий: они клялись никогда не открывать свои профессиональные секреты. Однако, едва пес, олень и чибис перестали бдительно охранять поэтические тайны и во имя всемирного просвещения позволили обнародовать секреты алфавита, календаря и абака, век учености подошел к концу. Вскоре меч, подобный оружию Александра Македонского, разрубил сложнейший гордиев узел, «царя всех узлов»[582], коллегии поэтов были распущены, служители культа объявили, что им одним принадлежит право формулировать и интерпретировать религиозные мифы, поэзия менестрелей стала вытеснять ученую поэзию, а поэты, отказавшиеся стать придворными, или церковными льстецами, или льстецами толпы, обрекли себя на изгнание и удалились в пустыню. Там они, с редкими перерывами, пребывают до сих пор, и, хотя иногда после их смерти совершаются паломничества к их вещим гробницам, никто их возвращать пока не собирается.

В пустыне многие изгнанники оказались не в силах противиться искушению маниакальным бредом, паранойей и эксцентричностью поведения. Нет более ни верховного поэта, ни странствующего оллама, который сурово предостерег бы их, указав, что доброе имя поэзии только пострадает от их наигранных безумств. Они упиваются своим притворным бредом, словно елизаветинские нищенствующие юродивые, пока бред не превращается для них в подобие ремесла, а вся современная поэзия не утрачивает хоть какой-то литературный или даже медицинский смысл. Ныне мы наблюдаем, как поэты и художники словно поменялись ролями: если в древности художники черпали темы в творчестве поэтов, хотя и воплощали их с долей вымысла и декоративных деталей, представлявшихся им уместными, то впоследствии неспособность поэтов сохранить главенствующее положение заставила художников выполнять любые заказы меценатов, обращаться к первому попавшемуся сюжету и, наконец, экспериментировать с чисто декоративными мотивами. В наши дни наигранное безумие поэтов оправдывают ложными сравнениями поэзии с художественными экспериментами в области абстрактной формы и цвета. Потому-то Сашеверелл Ситвелл[583] писал в журнале «Вог» за август 1945 г.:

«Мы вновь подаем пример Европе в области изобразительного искусства…»

Он перечисляет модных художников и скульпторов и добавляет:

«Нетрудно найти стихи, сравнимые с обсуждаемыми картинами и скульптурами. Дилана Томаса[584] вполне можно счесть абстрактным художником в поэзии… Он может даже не объяснять образы своих стихов, ведь он задумывал их как труднопостижимые…»

Дело не в том, что так называемые сюрреалисты, импрессионисты, экспрессионисты и неоромантики скрывают великую тайну, подобно Гвиону притворяясь безумцами; дело в том, что они скрывают жалкое отсутствие всякой тайны.

Ибо ныне нет более поэтических тайн, конечно за исключением тех, что обыватель не может постичь просто потому, что не понимает стихов, и не может уважать просто потому, что получил образование, враждебное всякой поэзии (за исключением, быть может, дикого Уэльса). Подобные тайны, даже Деяния Колесницы, можно спокойно открыть в переполненном ресторане или кафе, не опасаясь карающего удара молнии: гром оркестра, стук тарелок и гул сотни одновременно ведущихся бесед заглушит слова, и потом, все равно никто не станет слушать.

* * *

Если бы это была обычная книга, она бы завершилась здесь, на этой пессимистической ноте, и поначалу, не желая предстать скучным брюзгой, я задумывал поставить тут последнюю точку. Однако вмешался дьявол и не оставлял меня в покое, пока я, как он выразился, не воздам ему должное. Среди поэтических вопросов, на которые я не ответил, был и «Кто наградил дьявола раздвоенным копытом?», занимавший Донна[585]. А дьявол, назубок знающий Священное Писание, язвительно упрекал меня в том, что я слишком поверхностно прочел видение Иезекииля с его колесницей и уклонился от любого обсуждения единственной тайны, все еще вызывающей в западном мире подобие благоговения. Поэтому, как я ни устал, мне пришлось вернуться к колеснице и ее историческому влиянию на битву деревьев и к проблемам поэзии, очерченным в начале этой книги. Не отделываться от дьявола полуправдой или ложью – вопрос чести для поэта.

Иезекиилю в видении предстало «подобие человека»[586], окруженное радугой, семь цветов которой соответствуют семи планетам, властвующим над семью днями недели. Четыре из этих планет символизируют четыре спицы колесничных колес: Ниниба (Сатурна) представляет спица зимнего солнцестояния, Мардука (Юпитера) – спица весеннего равноденствия, Нергала (Марса) – спица летнего солнцестояния, Набу (Меркурия) – спица осеннего равноденствия. А что же с тремя другими небесными телами: Солнцем, Луной и планетой Иштар (Венерой), – отождествляемыми с капитолийской триадой и с триадой, почитаемой в Элефантине и Гиераполе? Следует напомнить, что, согласно метафизическому толкованию божественного триединства подобного типа, принесенному в Рим орфиками, Юнона олицетворяла физическую природу (Иштар), Юпитер – оплодотворяющий или одухотворяющий принцип (Солнце), а Минерва – мудрость, управляющую Вселенной (Луну). Подобная концепция божества явно пришлась не по душе Иезекиилю, так как сводила предназначение Иеговы всего лишь к выполнению отцовских функций. Поэтому, хотя Солнце в его видении предстает крыльями Орла, там нет ни Луны, ни Иштар.

Дьявол был прав. Видение нельзя объяснить полностью, не открыв тайны Святой Троицы. Как мы помним, в древних религиях всякая тайна, всякая мистерия предполагала наличие мистагога, который в устной форме посвящал неофитов в ее скрытые смыслы. Не исключено, что зачастую он давал ложное или иконотропическое, но, по крайней мере, исчерпывающее объяснение. Читая трактат Оригена «Против Цельса» (II в. н. э.)[587], я убедился, что раннехристианская Церковь посвящала в некоторые тайны лишь избранных. Не случайно Ориген пишет: «Почему же нам не утаить тайны наши? Ведь вы, язычники, именно так и поступаете», а логическое объяснение Троицы, внешний алогизм коей рядовым христианам полагалось, не раздумывая, принять на веру, вероятно, было самой ответственной задачей мистагога. Сама по себе эта тайна доступна, она точно сформулирована в афанасьевском Символе веры, как и ее «производная» – тайна искупления мира воплощенным Словом Божьим в образе Иисуса Христа. Однако, если только коллегия кардиналов на протяжении всех этих веков не проявила исключительную сдержанность, изначальное объяснение тайн, не нуждающееся в постулате «Credo quia absurdum»[588], давным-давно утрачено. Впрочем, как мне представляется, утрачено не навсегда, поскольку христианская доктрина, несомненно, развилась из иудео-греческой мифологии, в основе которой в конечном счете – единственная поэтическая Тема.

Религиозная концепция свободного выбора между добром и злом, объединяющая пифагорейскую философию и иудаизм пророков, обязана своим возникновением сомнительным манипуляциям с древесным алфавитом. В древнем культе богини, Властительницы Мироздания, ключом к которому служит древесный алфавит, не существовало пространства выбора: ее адепты принимали любые события, в равной мере радостные и горестные, как естественные проявления бытия, посылаемые богиней. Причина обсуждаемых философских изменений – в том, что богиню сменил бог, Властитель Мироздания. Кроме того, они исторически связаны с насильственным изъятием из состава греческого алфавита согласных букв H и F и включением их в тайное восьмибуквенное имя этого бога: несомненно, пифагорейские мистики, инициировавшие эти изменения, заимствовали иудейский миф творения и сочли две указанные буквы наделенными особой святостью, ибо они остались не запятнаны греховностью материального мира. Ведь хотя в прежней мифологии буквы H и F обозначают месяцы, посвященные соответственно жестокой боярышниковой богине Кранее и ее обреченному возлюбленному Кроносу, в новой мифологии они представляют первое и последнее дерево священной рощи, первый и последний день творения. В первый день был создан лишь бестелесный свет, а в последний – вообще ничего. Таким образом, три согласные Логоса, «восьмикрат града света», где J – буква новой жизни и неограниченной власти, H – буква первого дня творения, провозглашающая «Да будет свет», F – буква последнего дня творения, провозглашающая «Да будет отдохновение от трудов», замененная на W в Тетраграмматоне JHWH. Любопытно, что эти буквы-месяцы посвящены трем коленам Иудейского царства: коленам Вениамина, Иуды и Левия. Столь же любопытно, что камни, соотносимые с этими коленами в списке месяцев и драгоценных камней, – янтарь, огненный гранат (пироп, «изумительный кристалл»)[589] и сапфир – именно те, что Иезекииль упоминает в связи с сиянием Господним и с его престолом. «Подобие человека» на престоле – это не Господь, как можно было бы предположить: Господь не предстанет никому из смертных, не погубив его. Это подобие Господне, отраженное в человеке духовном. Следовательно, Иезекииль, хотя и сохраняет традиционный образ вечного и неизменного бога Солнца, правящего с вершины конуса света всеми четырьмя сторонами круглой Вселенной, орла, восседающего превыше четырех животных, а также образ вечно изменчивого тельца, Геракла Небесного, – изъял Иегову из древней триады Кере (Солнца), Ашимы (Луны) и Анат (Иштар) и переопределил как бога, который требует совершенства от целого народа, подобие которого – священное создание, отчасти Иуда, отчасти Вениамин, восседающее на престоле Левия. Это объясняет, почему во Второзаконии, созданном примерно в тот же период, что и видение Иезекииля, израильтяне названы «особым народом»[590], поклоняющимся «особо» святому Богу, который носит новое имя, созданное в соответствии с новой поэтической формулой, провозгласившей жизнь, свет и покой.

Иными словами, я предполагаю, что религиозная революция, вызванная изменениями в греческом и британском алфавите, имела иудейское происхождение, была инициирована Иезекиилем (622–570 до н. э.), подхвачена говорящими по-гречески иудеями Египта и заимствована у них пифагорейцами. Биографы Пифагора, который впервые снискал известность в Кротоне в 529 г. до н. э., полагают, что он учился не только у греков, но и у иудеев и, возможно, был греком, впервые познакомившим мир с восьмибуквенным именем. В Британию же имя, вероятно, пришло через Галлию, где пифагорейцы утвердились достаточно рано.

Результаты попыток представить Бога как чисто умозрительную данность, Вселенский Разум, каким он до сих пор является для большинства значительных современных философов, и вознести его как совершенную истину и совершенное благо на недосягаемую высоту над природой, оказались не совсем удачными. Многие пифагорейцы, подобно иудеям, стали испытывать постоянное чувство вины, а древняя поэтическая Тема вновь утвердилась в извращенном облике. Новый Бог объявил, что отныне он – Альфа и Омега, Начало и Конец всего сущего, совершенная Святость, совершенное Благо и чистая Логика. В этой схеме женщина оказывается лишней. Одновременно естественно было увидеть в нем одного из принципиальных противников Темы, а в женщине – союзницу его извечного врага. В результате появился философский дуализм со всеми трагикомическими бедами, неизменно сопровождающими духовную дихотомию, ведь если Истинный Бог, Бог Логоса, есть абсолютная мысль и абсолютное добро, то откуда же взялись зло и несовершенство? Волей-неволей пришлось предположить, что творений было два: истинное, духовное, и ложное, материальное. Если этот философско-религиозный конфликт выразить языком небесных тел, то Солнце и Сатурн сообща противостоят Луне, Марсу, Меркурию, Юпитеру и Венере. Эта оппозиция из пяти небесных тел образовала могущественный союз, в котором женщина соответствовала началу и символизировала конец. Юпитер и богиня Луны соединились как правители материального мира, возлюбленные Марс и Венера – как воплощение сладострастия плоти, а между этими парами оказался Меркурий – дьявол, космократор и лжетворец. Именно эти пять божеств составили так называемую пифагорейскую «hyle», или рощу, пяти чувств. Алчущие духовного познания, которые отныне видели в них источник несовершенства, пытались возвыситься над ними посредством медитативных практик. Крайние формы эта доктрина обрела у богобоязненных ессеев, которые жили в монашеских сообществах, отделенных от внешнего мира изгородями из акаций. За эти изгороди не допускались женщины. Ессеи вели аскетический образ жизни, всячески культивировали болезненное отвращение к естественным функциям собственного организма и тщились не обращать взор свой на мир, плоть и дьявола. Хотя они не отвергали сохранившийся от времен Соломона миф о тельце как символе духовной жизни смертного и ассоциировали этот миф с семибуквенным именем бессмертного Бога, очевидно, что посвященные высшей ступени почитали восьмибуквенное имя или расширенный вариант имени, состоящий из семидесяти двух букв, и самозабвенно предавались религиозному созерцанию, над коим властвуют акация и гранат, воскресенье и суббота, просветление (первого дня творения – дня создания света) и отдохновение (последнего дня творения).

Отныне в небесах была объявлена война, а Михаил и архангелы сражались с дьяволом-космократором. Ибо, согласно новым религиозным представлениям, Бог не мог уступить дьяволу всю рабочую неделю, поэтому он назначил своих представителей-архангелов, почитавшихся ессеями, присматривать за днями недели, выделив каждому свой. Михаилу была поручена среда, и, соответственно, в его обязанности входило не только собирать пыль для истинного сотворения Адама, но и бросить вызов дьяволу, притязавшему на этот день недели. Дьявол был Набу, изображавшимся в облике крылатого козла летнего солнцестояния, а значит, ответом на вопрос Донна: «Кто наградил дьявола раздвоенным копытом?» – будет: «Пророк Иезекииль». Победу Михаила над дьяволом дóлжно воспринимать не как сообщение о действительном событии, а как пророчество, которое Иисус пытался претворить в жизнь, проповедуя совершенное смирение перед волей Господней и непрестанное сопротивление миру, плоти и дьяволу. Самаритянку в Сихаре в весьма туманных выражениях, смысл которых она, быть может, и не поняла, Он упрекал в том, что у нее было пять мужей, то есть пять чувств, и в том, что ныне, в пятый раз, она замужем за тем, кто на самом деле ее мужем не является, то есть за космократором, или дьяволом. Он предрек ей, что спасение придет не от бога в облике тельца, идола – которому ее предки поклонялись на соседних горах Гевал и Гаризим, но от Всевышнего Бога иудеев, то есть Бога Иуды, Вениамина и Левия. Он верил, что если весь народ раскается в греховной привязанности к материальной Вселенной и воздержится от любых проявлений чувственности, то победит смерть и проживет тысячу лет, по истечении коих сольется с истинным Богом.

Однако, хотя многие иудеи теоретически одобряли это учение, они еще не были готовы совершить такой шаг, а консервативное меньшинство – офиты – по-прежнему отвергало новую веру, полагая, что истинный бог – это бог среды, изображая его в облике не козла, а доброго змея и видя в боге Логоса самозванца. Их религиозные воззрения были основаны на внешнем виде Меноры, как она почиталась до Вавилонского пленения: с семью ветвями, исходившими из ствола миндального дерева, который был призван олицетворять среду. Действительно, новая, засвидетельствованная Талмудом точка зрения, согласно которой ствол Меноры символизирует субботу, лишена всякого поэтического и исторического смысла. Змей изначально был Офионом, с ним, в соответствии с мифом творения орфиков, Белая богиня соединилась в облике змеи, и посему Меркурий Космократор украсил свой церемониальный жезл изображением совокупляющихся змей. Теперь становится понятно, отчего Иезекииль представил двух созданий, олицетворяющих планеты, в несвойственном им облике, запечатлев в своем видении вместо козла с орлиными крыльями орла, а вместо змея с человеческим ликом – человека. Он решил во что бы то ни стало исключить демиурга из своей религиозной системы – не важно, в обличье ли козла или обличье змея. Весьма вероятно, что именно Иезекииль дополнил миф творения, изложенный в Книге Бытия, иконотропической историей о соблазнении Адама и Евы змеем, и с тех пор, как она была признана канонической, то есть с IV в. до н. э., воззрения офитов считались еретическими. Необходимо подчеркнуть, что повествование о семи днях творения из Книги Бытия основано на символическом облике Меноры, реликте египетского культа солнца, а не заимствовано из вавилонского эпоса, в котором Творцом выступает бог-громовержец Мардук, побеждающий морское чудовище Тиамат и разрубающий ее надвое. Богом четверга был именно Мардук (или, согласно более древнему варианту мифа, Бел), а не бог среды Набу или бог воскресенья Шамаш. Сходство между двумя мифами весьма поверхностное, хотя эпизод с Потопом был заимствован непосредственно у вавилонян и, видимо, подвергся редакторской правке Иезекииля[591].

В соответствии с талмудической традицией, древо познания добра и зла, плодом которого змей в Книге Бытия искусил Адама и Еву, совмещало в себе признаки нескольких. Иными словами, хотя изначально Адам и Ева были невинны и святы, змей открыл им чувственные наслаждения. Ива понедельника и дуб кермесоносный (или остролист) вторника не имеют съедобных плодов, однако они, вероятно, вкусили миндаля (или лесного ореха) среды, фисташек (или съедобных желудей) четверга и айвы (или диких яблок) Пятницы. Поэтому Господь изгнал их из райского сада, опасаясь, что они могут покуситься на древо познания, вероятно воскресную акацию, к которой был привит субботний гранат, и тем самым в своем безумии приобщиться бессмертию. Подобное толкование мифа подтверждает и впервые напечатанная в журнале «Эриу» («Eriu», IV, часть 2) древнеирландская легенда о великане Трефойлниде Треэокойре («трижды страже трех ключей»), очевидно ирландском двойнике Гермеса Трисмегиста. Он явился в Ирландию в начале I в. н. э. с великом блеском и пышностью и присутствовал на одном из великих советов в Таре. В правой руке он держал ветвь из Ливана с плодами трех видов: орехами, яблоками и съедобными желудями, – которые всегда служили ему едой и питьем. Он объявил ирландцам, что, пожелав узнать, почему в тот день солнце на востоке объяла тьма, он выведал, что распяли великого человека (Иисуса) и оттого солнце не вышло не небосклон. Удаляясь, великан уронил со своей ветви несколько плодов. Из них в Восточной Ирландии выросли пять деревьев пяти чувств, которым суждено было зачахнуть, когда восторжествует христианство. Эти деревья уже упоминались при обсуждении древесного алфавита. Великое древо Мугны, подобно своей материнской ветви, приносило один за другим урожаи яблок, орехов и съедобных желудей. Остальные четыре, видимо, аллегорические толкования, добавленные каким-то поэтом в более позднюю эпоху. Древо Торту и Раскидистое Древо Дати были ясенями, вероятно олицетворявшими ложную магию ясеневого культа, распространенного у бриттов и данов. Древом Росса был Тис, символизировавший смерть и разрушение. Я не смог выяснить, какое дерево выросло в Уснехе: видимо, терновник, олицетворявший вражду.

Догмат о Пресвятой Троице был дохристианским, основанным на видении Иезекииля, а сама Троица состояла из трех основных элементов Тетраграмматона. Первое Лицо Троицы было истинным Творцом, Отцом Всего Сущего, повелением «Да будет свет», олицетворяемым буквой H, акацией, древом воскресенья, древом Левия, лазуритом, символизирующим голубое небо, еще не населенное небесными телами. Иудейские апокалиптики отождествляли его с «Ветхим Днями» из видения пророка Даниила, сравнительно позднего и второстепенного по своему значению пророчества, относящегося к эпохе Селевкидов. Второе Лицо представлял «Человек на престоле» из видения Иезекииля – воплощенный Дух, созданный по образу Божию, человек, который безмятежно воздерживался от опасных наслаждений лжетворения и которому суждено было править на земле вечно. Ему соответствовала буква F, огненный гранат (пироп) и плод гранат – древо субботы и Иуды. Апокалиптики отождествляли его с Сыном Человеческим из видения пророка Даниила. Однако лишь часть тела «Человека на престоле», «от вида чресл его и ниже»[592], «мужская часть», была из огненного граната, верхняя же часть тела, «от вида чресл его и выше»[593], – из янтаря[594]. Именно верхняя, янтарная, царская часть тела связывала его с Третьим Лицом, ибо Третье Лицо объединяло оставшиеся шесть букв Тетраграмматона, а шесть было числом света в пифагорейской философии. Эти буквы изначально посвящались Белой богине и представляли собой гласные A O U E I; они олицетворяли Дух, носившийся над водами в Книге Бытия, однако гласная смерти I была заменена в священном непроизносимом имени царской согласной J, янтарем, буквой Вениамина, буквой Божественного Младенца, родившегося в день освобождения. Кроме того, вместо гласной рождества «альфа» в имени стала употребляться гласная рождества «омега». Таким образом, Третье Лицо обрело андрогинный характер и превратилось в «деву с младенцем», что, очевидно, проясняет смысл удвоения буквы H в Тетраграмматоне J H W H. Вторая буква H – это Шехина, Слава Господня, мистическая женская эманация H, то есть мужского Первого Лица. Она не имеет самостоятельного существования вне его, но отождествляется с Премудростью (славой и сиянием разума Его), которая «вытесала семь столбов»[595] истинного творения и из которой исходит «Мир Божий, который превыше всякого ума»[596], когда Свет соединяется с Жизнью. Смысл этой тайны передает благословение Аарона (Числ. 6: 22–27)[597], которое дозволялось произносить только служителям Господа:

Да благословит тебя Господь и сохранит тебя!

Да призрит на тебя Господь светлым лицем Своим и помилует тебя!

Да обратит Господь лице Свое на тебя

и даст тебе мир!

Это четырехкратное благословение, видимо созданное одновременно с видением Иезекииля, толкуется в последнем стихе главы как заклинание, воплощающее Тетраграмматон:

«Так пусть призывают [Аарон и сыны его] имя Мое на сынов Израилевых, и Я благословлю их»[598].

Первые два благословения – в действительности одно, и вместе они символизируют Третье Лицо, Жизнь и Сияние Премудрости, JH. Третье благословение символизирует Первое Лицо, Свет, H. Четвертое благословение символизирует Второе Лицо, Мир, W. Эта Троица – один неделимый и безраздельный Бог, ведь, если опустить хотя бы одну букву, имя утрачивает силу, а три Лица Троицы взаимозависимы. Второе Лицо «рождено от Отца прежде всех веков»[599], то есть прежде лжетворения. Эта интерпретация имени J H W H как «Света и Славы, Жизни и Мира» далее объясняет, почему служители культа Иеговы иногда дополняли его до сорока двух букв. В пифагорейской системе семь, изображаемое на письме придыхательной H, было числом Света, а шесть, фиксируемое на письме дигаммой F (в древнееврейском W), – числом Жизни. Однако число шесть также символизировало Славу, а число семь – Мир и Покой, то есть седьмой день недели. Посему шестью семь, то есть сорок два, означало Свет, Славу и Мир, помноженные на Жизнь. Хотя в обиходных целях иудеи пользовались финикийской письменностью, где буквы могут служить и цифрами, в таинствах они, видимо, прибегали к архаическому греческому, подобно тому как в качестве календаря использовали греческий алфавит «Бубалид».

Менора (Menorah) символизировала полноту Творения Иеговы, однако ее название не содержало ни первой, ни четвертой буквы Тетраграмматона, а ее светочи напоминали не восьмибуквенное, а семибуквенное имя. Впрочем, во время праздника обновления (иначе именуемого праздником огней, или Ханукой (Chanukah), и упомянутого в Евангелии от Иоанна (10: 22) и в «Иудейских древностях» Иосифа Флавия (XII, 7.7)), древнееврейского праздника зимнего солнцестояния, зажигали так называемый ханукальный светильник с восьмью ветвями, который до сих пор можно увидеть в синагогах. Согласно талмудической традиции, этот длящийся восемь дней праздник начинается в двадцать пятый день месяца кислев и был учрежден Иудой Маккавеем[600] в ознаменование чуда: во время заново совершенного освящения Маккавеями Храма обнаружился кувшинчик чистого масла, некогда сокрытый первосвященником, и этого масла чудесным образом хватило на восемь дней. Излагая эту легенду, авторы Талмуда пытались утаить древнее происхождение праздника, изначально установленного в честь рождества Иеговы, бога солнца, и отмечавшегося еще во дни Неемии (1 Мак. 1: 18). Антиох Эпифан совершил в Храме жертвоприношение Зевсу Олимпийскому за три года до того, как Иуда Маккавей возродил этот праздник на том же самом месте и в тот же самый день: рождество Зевса тоже приходится на зимнее солнцестояние, как, впрочем, и рождество персидского бога солнца Митры, культ которого произвел большое впечатление на иудеев во времена их защитника Кира. Согласно талмудической традиции, ветви ханукального светильника зажигали по одной в день на протяжении всего праздника, пока не загорались все восемь. Более древний ритуал предполагал, что сначала следует зажечь все восемь ветвей светильника, а потом гасить по одной в день, пока не потухнут все.

В ханукальном подсвечнике, который у марокканских евреев (исповедующих наиболее древний и наименее подвергшийся чужеземным влияниям вариант иудаизма) увенчан маленьким гранатом, восемь светильников расположены в ряд, каждый на своей ветви, как и на меноре. Центральный ствол возвышается над основанием, заканчиваясь отдельным светильником, от которого зажигают остальные. Восьмой светильник долженствует олицетворять дополнительный день года, день буквы J, добавленный во время зимнего солнцестояния, ибо гранат, символ не только седьмого дня недели, но и планеты Ниниб, властвующей над зимним солнцестоянием, свидетельствует о том, что этот подсвечник – менора с увеличенным числом ветвей, содержащая все буквы Тетраграмматона, то есть фактически тот самый «Восьмикрат Град Света», в коем пребывало Слово. Число восемь – число прироста и увеличения, подвластного богу Солнца, – приводит на память повеление Иеговы «плодиться и размножаться», а кроме того, восемь светильников (это будет показано далее) можно истолковать как восемь основополагающих заповедей.

Ханукальный подсвечник был единственным, который дозволялось использовать в синагогальных обрядах эпохи диаспоры, поскольку по закону, принятому синедрионом, запрещалось воспроизводить облик меноры или любого иного предмета, хранимого в святая святых. Этот закон задумывался для того, чтобы воспрепятствовать возведению Храма, который стал бы соперничать с Иерусалимским храмом. С другой стороны, он мог быть направлен и против офитов, оправдывавших свои еретические религиозные воззрения центральным положением четвертого светильника (светильника Мудрого Змея Набу) в семисвечной меноре, а уж в ханукальном подсвечнике центральную ветвь офитам было не найти. Отдельный светильник, возможно, символизировал единосущность Иеговы, в отличие от многообразия Его творений, и доводил общее число светильников до девяти, представляя трижды Святую Троицу. Смысл граната, венчающего ханукальный подсвечник, марокканские евреи забыли и стали рассматривать его всего лишь как декоративную деталь, однако сходились на том, что она очень и очень древняя. Евреи Центральной Европы заменили гранат навершием со звездой Давида. Марокканские евреи также изображают гранат на валиках, к которым прикреплен свиток Торы, а сами валики именуются «ацей хаим» («древо жизни»). У евреев Центральной Европы от граната осталась лишь его увядшая чашечка. Талмуд прозаически объясняет святость граната тем, что это единственный плод, который не едят черви.

Десять заповедей, из числа позднейших добавлений к Пятикнижию, задумывались как пояснения тех же таинств. По-видимому, они представлялись Иисусу весьма странными, если уж он процитировал наставления «Возлюби Господа Бога твоего» и «Возлюби ближнего твоего» из других мест Пятикнижия как более значимые духовно. Однако заповеди подобраны с куда большим тщанием, чем может показаться на первый взгляд. Заповедей на самом деле не десять, а восемь, и это соответствует числу букв имени. Заповеди распадаются на две группы: в первую группу входят три предписывающие и трактующие истинное творение. Ко второй группе относятся пять запрещающих и трактующих ложное творение. Каждой группе предшествует предостережение. Как и следовало ожидать, их последовательность намеренно нарушена.

Первая группа соответствует буквам Тетраграмматона, и потому в качестве предостережения здесь нужно привести третью заповедь: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно».

Пятая заповедь: Почитай отца твоего и мать твою (JH: Жизнь и Слава Господня).

Четвертая заповедь: Помни день субботний, чтобы святить его (W: Мир и Покой).

Первая заповедь: Я Господь, Бог твой, да не будет у тебя других богов пред лицом Моим (H: Свет).

Во второй группе перечисляется злокозненное влияние планет, не включенных в состав имени, и потому в качестве предостережения здесь уместна вторая заповедь: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, что на земле внизу и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им».

Десятая заповедь: Не колдуй (речь о Луне, богине волшебства).

Шестая заповедь: Не убивай (речь о Марсе, боге войны).

Восьмая заповедь: Не кради (речь о Меркурии, боге воров, похитившем человека у Бога).

Седьмая заповедь: Не прелюбодействуй (речь о Венере, богине чувственной любви).

К восьми заповедям были добавлены еще две, видимо, потому, что в первоначальном варианте, включенном в Книгу Исход (34: 14–26), их было десять.

Согласно талмудической традиции, новые десять заповедей были вырезаны на двух скрижалях из саппура (лазурита), а, в соответствии с Книгой пророка Исаии (54: 12), врата небесного Иерусалима были выточены из «огненных камней»[601] (пиропов, огненных гранатов). Поэтому поэтическое заклинание должно звучать так:

Свет был мне первым днем творенья,

Отдохновенье от трудов – Мой день седьмой,

Жизнь и Слава – вечный день Мой.

Я вырезал закон Мой на скрижалях лазуритовых,

Врата из пиропа огненного сияют в Иерусалиме,

Четыре херувима принесли Мне с севера янтарь,

Из древа акации – ковчег Мой,

Гранатами расшит хитон Мой царский,

Моим иссопом окропляют всякий дом.

Свято, Свято, Свято имя Мое.

Этот мистический бог отличался не только от вавилонского Бела или Мардука, но и от Ормузда, верховного божества персидских зороастрийцев, с которым его отождествляли некоторые иудеи, тяготевшие к синкретизму, поскольку он отделил себя от греховного материального мира и удалился за прочные стены умозрительного града света. Ормузд был подобием Гериона с тремя телами, типичным мужским божеством ариев. Этот бог сначала вступил в брак с триединой богиней, а затем лишил ее власти и облекся в одеяния трех посвященных ей цветов: белого, красного и темно-синего, – словно телица из загадки, приводимой в энциклопедии Су́да, и стал самовластно исполнять роль богини. Таким образом, Ормузд представал в белоснежном священническом облачении, когда (возможно, заново) создавал мир, в пурпуре полководца, когда сражался со злом, и в темно-синем хитоне пастуха, когда «даровал земле и земным созданиям плодородие».

Дохристианские иудейские апокалиптики, возможно под влиянием религиозной теории, привезенной из Индии вместе с этрогом иудейскими купцами, ожидали рождения божественного младенца. Его появление на свет предрекла сивилла и провозгласила, что он избавит мир от греха. Это пророчество означало, что Михаил и архангелы, которым новый идеалистический Бог поручил непосредственное попечение о человечестве, отступили перед миром, плотью и дьяволом – грубыми силами, которые Он отверг. Единственный выход заключался в следующем: Князь Мира[602], то есть Второе Лицо, Сын Человеческий, до сих пор не знавший самостоятельного существования[603], должен был воплотиться в совершенного человека, Мессию, рожденного из колена Иудина, Вениаминова и Левиина. Изобличив тщету материального творения, он заставит покаяться весь Израиль и тем самым положит начало победившему смерть тысячелетнему Царству Божию на земле, куда в конце концов войдут не только иудеи, но и прочие народы. Такова был вера Иисуса из колена Иудина, Вениаминова и Левиина; Он был вторично рожден как Сын Божий во время ритуала венчания на царство. Иисус полагал, что тотчас после Его смерти на Масличной горе, которая, согласно пророчеству, должна воспоследовать от меча, действительно явится исторический Сын Человеческий, и уверял своих учеников, что многие из ныне живущих не умрут, но войдут живыми в Царствие Божие. Пророчество не исполнилось, так как в нем не различались поэтический миф и исторические события, и всеобщие надежды на тысячелетнее царство не оправдались.

Впоследствии греки объявили, что подобные ожидания все-таки не были преждевременны, что Иисус действительно был Вторым Лицом Троицы, что близится Царствие Божие, а очевидные признаки, предвещающие его наступление, так называемые муки Мессии, заметны всякому. Однако когда христианская Церковь полностью отделилась от иудаизма, а представление об Иисусе как о Царе Иудейском стало смущать христиан, желавших избежать любых подозрений в том, что они симпатизируют иудейскому национализму, было решено, что он рожден как Второе Лицо Троицы не при венчании на царство, но при фактическом появлении на свет, хотя и рожден в Духе Святом «от Отца прежде всех времен». Таким образом, Мария в своем человеческом облике превращалась в непорочное вместилище Жизни и Славы Господней, Третье Лицо Троицы, для чего пришлось предположить, что и она была непорочно зачата матерью, святой Анной. Это открывало возможности для измышления всяческих ересей, и, таким образом, мы вновь возвращаемся в своих рассуждениях к народному представлению о Деве Марии как о Белой богине, об Иисусе как о прибывающем солнце и о дьяволе как о солнце убывающем. Места для Бога Отца в этой концепции просто не оставалось, разве что христиане видели в Нем мистического помощника Иисуса («Я и Отец – Одно»)[604].

Глава двадцать шестая

Возвращение богини

Так какая же судьба ожидает религию на Западе?

Сэр Джеймс Фрэзер всецело возлагал вину за недостатки европейской цивилизации на «эгоистические и безнравственные восточные вероучения, насаждавшие взгляд на слияние души с Богом и на ее вечное спасение как на единственно достойные жизненные цели». Подобные воззрения, как он полагал, разрушили альтруистический идеал греческого и римского общества, который ставил благо государства превыше личного. Впоследствии Адольф Гитлер высказался по этому поводу не столь пространно: «Во всех наших бедах повинны евреи». Впрочем, оба этих утверждения с исторической точки зрения неверны.

Фрэзер, крупный специалист по древнегреческой религии, не мог не знать, что одержимость спасением души, свойственная греческим орфикам, пришла не с Востока, а из Фракии и Ливии и что задолго до того, как евреи диаспоры познакомили греческий мир с фарисейской доктриной слияния человеческой и Божественной природы, идеализм полиса был уничтожен изнутри. Едва спекулятивная философия превратила в скептиков всех образованных греков, не исповедовавших орфическое или иное мистическое учение, устои и общественной, и личной веры оказались подорваны, и, невзирая на удивительные военные победы Александра, Грецию с легкостью завоевали полуварвары-римляне, которые сочетали религиозный консерватизм с esprit de corps[605]. Затем римские патриции стали постигать философию в греческих школах и заразились «философическим недугом»; бастион их собственного идеализма рухнул, и лишь полковой esprit de corps невежественных легионеров да почитание императора по восточному образцу удерживало Рим от политического коллапса. В конце концов к IV в. н. э. натиск варваров на границы Римской империи сделался столь мощным, что римляне осознали: спасти их и то, что еще осталось от Европы, может только новая, более суровая, чем прежняя, христианская вера.

Совершенно неоригинальное замечание Гитлера относилось к еврейскому экономическому рабству, от которого якобы испытывает невыносимые страдания Европа. Гитлер просто лгал: при христианах евреям на протяжении столетий запрещалось владеть землей или состоять членами ремесленных гильдий и они были вынуждены жить плодами своего ума. Они выбирали поприще ювелира, медика, ростовщика и банкира и становились основателями новых, требующих высочайшего профессионализма отраслей промышленности, например производства линз или лекарств. Неожиданным экономическим подъемом в XVII в. Англия была обязана голландским евреям, которых пригласил в Лондон Кромвель и которые привезли с собой передовую для того времени банковскую систему. Если европейцам не по душе их неограниченный капитализм и промышленный прогресс, пусть винят самих себя: изначально евреи стали полагаться на власть денег лишь для того, чтобы избежать преследований со стороны христиан. Законы Моисеевы запрещали им давать деньги под проценты своим единоверцам или бессрочно требовать возврата долга: раз в семь лет полагалось прощать должнику долг, и не их вина, что деньги перестали быть практическим средством обмена товаров и услуг и обрели в христианском мире недопустимый статус божества.

Однако и Фрэзер, и Гитлер были не столь уж далеки от истины, которая заключалась в том, что первые христиане, не евреи по происхождению, заимствовали у иудейских пророков две религиозные концепции, до того неизвестные на Западе, главные причины всех наших бед. Это представление о патриархальном Боге, который отказался поддерживать любые отношения с богинями и провозгласил себя самодостаточным и всезнающим, а также идея презирающего мирскую славу и мирские блага теократического общества, в котором всякий достойно исполняющий гражданские обязанности есть «Сын Божий» и может чаять спасения, вне зависимости от того, какое положение он занимает и богат ли он, просто потому, что непосредственно обращается к Отцу.

Однако обе эти концепции со времен первых веков христианства ожесточенно оспаривала сама Церковь. Сколь бы искренне христиане Запада ни восхищались безраздельной преданностью Иисуса далекому Всевышнему, Вселенскому Богу иудейских пророков, лишь немногие из них честно принимали непримиримое противоречие духа и плоти, лежащее в основе его культа. И хотя новое божество представлялось неопровержимым с точки зрения философии, с тех пор как воинственный и непрестанно гневающийся Юпитер – Зевс, нисколько не скрывающий своих любовных связей и обремененный недружным олимпийским семейством, перестал пользоваться уважением образованных людей, раннехристианские богословы быстро сообразили, что человек еще не готов к полной анархии: Отцу Всего Сущего, исключительно абстрактному патриарху, никоим образом не вмешивающемуся в дела мира, пришлось взять в руки молнии Зевса, чтобы добиться уважения смертных. Даже принцип разделения имущества внутри христианской общины, за несоблюдение которого Господь покарал смертью Ананию и Сапфиру[606], отвергли как нежизненный. Едва папская власть стала признаваться превыше власти светских князей, как папы окружили себя неслыханной мирской роскошью, стали принимать участие в борьбе за политическое могущество, вести войны, вознаграждать богатых и высокородных индульгенциями за грехи, совершенные в посюстороннем мире, и обещаниями лучшей участи в загробном и предали анафеме эгалитарные принципы своих скромных предшественников. В Риме иудейский монотеизм подвергся существенным изменениям и постепенно стал включать в себя культ Девы Марии; кроме того, обыкновенному католику-мирянину уже давно было запрещено всякое непосредственное приобщение к Богу: ему полагалось исповедоваться в грехах и постигать смысл слова Божьего только через посредничество священника.

Протестантизм представлял собой решительное восстановление обоих вышеупомянутых принципов, коими пренебрегала Католическая церковь, но всегда дорожили иудеи и коим сохранили почти такую же верность мусульмане. Гражданскую войну в Англии выиграл воинственный пыл пуритан-индепендентов[607], ненавидевших культ Девы Марии и мечтавших об идеальном теократическом обществе, в котором не будет места роскоши епископов и священства и всякий будет иметь право читать и толковать Священное Писание так, как подсказывает ему сердце, непосредственно обращаясь к Богу Отцу. Пуританизм укоренился и расцвел в Америке, а принцип религиозного равенства, подразумевавший право на свободомыслие, породил принцип равенства социального, или демократию, теорию, до сих пор преобладающую в западном обществе. Ныне мы достигли стадии социального развития, на которой обыкновенные христиане, подстрекаемые религиозными демагогами, столь преисполнились гордыни, что более не соглашаются быть руками, ногами и торсом «политического тела», но притязают на роль интеллекта, во всяком случае, настолько, насколько это позволило бы им удовлетворять свои простые потребности. В результате огромное большинство христиан – и католиков, и протестантов – изжили собственный религиозный идеализм и втайне пришли к выводу, что только в деньгах, хотя они и есть корень всего зла, выражается на практике ценность человека, что только деньгами определяется общественная значимость, что единственно точные методы описания феноменов внешнего мира дает наука и что мораль, основанная на обычной человеческой честности, неприменима к любви, войне, предпринимательству или политике. Однако они ощущают свое отпадение от веры как некую вину, посылают детей в воскресные школы, жертвуют деньги на церковь и с тревогой глядят на Восток, откуда угрожает более молодая и более фанатичная религия.

Сегодня беды христианства происходят оттого, что это не религия, основанная непоколебимо и непреложно на одном мифе, а комплекс юридических решений, принятых под давлением политических обстоятельств в ходе древней судебной тяжбы по поводу религиозных прав между приверженцами богини-матери, некогда верховного божества западного пантеона, и адептами бога-отца, лишившего ее власти. Различные церковные суды выносили в рамках этого процесса различные решения, и более нет верховной инстанции, которая взяла бы на себя ответственность за окончательный вердикт. Теперь, когда даже иудеи испытывают искушение отвернуться от Закона Моисеева и припасть к лжебогам, христиане более, чем когда-либо, отдалились от аскетической святости, которую проповедовали миру Иезекииль, его адепты ессеи и Иисус, последний из иудейских пророков. Хотя Запад формально до сих пор считается христианским, на практике нами сегодня правит триада злобных божеств: Плутос, бог богатства, Аполлон, бог науки, и Меркурий, бог воров. Еще того хуже, между ними царит открытая вражда, подогреваемая завистью и соперничеством. Меркурий и Плутос поносят друг друга, пока Аполлон, словно молниями, потрясает атомной бомбой, ибо с тех пор, как философы XVIII столетия провозгласили «век разума», он, как регент и глава новой триады, занял опустевший престол Зевса (временно отошедшего от дел по болезни).

Пропагандистские службы Запада то и дело заявляют, что единственный выход из создавшегося тупика – это возвращение к религии, однако полагают, что религии нельзя давать хоть сколько-нибудь точное определение. Иначе не будет толку от публичного обсуждения противоречий между главными богооткровенными религиями и их враждующими друг с другом сектами, а также от обнародования фактических несообразностей, которыми изобилуют их догмы, и постыдных деяний, которые все они скрывали в те или иные периоды своей истории. В действительности нам предлагают озаботиться проблемами нравственности на национальном и международном уровне, а не вернуться к вере нашего детства: если бы, преисполнившись подлинного религиозного восторга, нам удалось осуществить последнее, в мире, очевидно, снова разгорелись бы религиозные войны, а служители соперничающих культов стали относиться друг к другу с некоторой долей добродушия лишь после того, как позиции веры повсеместно ослабели. Если понятно, что писатели и политики, за малым исключением, сами не имеют сильных религиозных убеждений, тогда почему бы не говорить о морали? Да потому, что мораль, по всеобщему мнению, обязана своим возникновением богооткровенной религии, в первую очередь десяти заповедям (внешне безнравственное поведение коммунистов объясняют их полным разрывом с религией), а также потому, что сосуществование различных конфессий в одном государстве антикоммунисты полагают свидетельством его политического здоровья, и, наконец, потому, что крестовый поход против коммунизма можно объявить только с религиозных позиций.

Коммунизм – это вера, а не религия, это псевдонаучная теория, превращенная в «дело рабочего класса». Это простое учение о социальном равенстве, изначально великодушное и лишенное националистических черт. Однако его представители, подобно первым христианам, были вынуждены перенести на неопределенный срок свои надежды на близкое наступление тысячелетнего царства и осуществлять прагматическую политику, которая по крайней мере гарантирует им выживание во враждебном окружении. Коммунистическая вера всячески поддерживается Кремлем, а поскольку славяне во многом таковы из-за их безжалостного климата, партия с легкостью стала насаждать тоталитаризм, милитаризм и политические репрессии, естественно повлекшие за собою искажение исторических фактов, вмешательство в дела искусства, литературы и даже науки. Впрочем, все это, по уверениям идеологов коммунизма, лишь временные оборонительные меры.

Что ж, если коммунизм, какой бы фанатизм ни проявляли его сторонники, не религия, а догматы современных религий противоречат друг другу, сколь бы вежливо ни обсуждали свои разногласия их служители, можно ли предложить хоть какое-то определение религии, имеющее практическую значимость для решения современных политических проблем?

Словари указывают, что этимология этого слова «сомнительна». Цицерон связывал его с глаголом «relegere» («читать надлежащим образом, читать внимательно»); отсюда «впитывать» религиозное учение, вникать в него. Спустя примерно четыреста пятьдесят лет Блаженный Августин возводил его происхождение к глаголу «religare» («связывать», «привязывать») и предполагал, что оно подразумевало благочестивый долг подчиняться Божественному закону, и с тех пор религию воспринимают именно в этом смысле. Догадка Августина, как и предположение Цицерона (хотя Цицерон был ближе к истине), не учитывала долготу первого гласного слова «religio», как его писал Лукреций в «De Rerum Natura»[608], или альтернативный вариант «relligio». «Relligio» могло возникнуть только из словосочетания «rem legere», то есть «делать правильный выбор», а для греков и римлян архаической эпохи религия означала не покорность законам, а возможность защитить свое племя от зла, деятельно противопоставляя ему добро. Религия в те времена находилась в руках владевших магией жрецов, обязанностью которых было решать, что же позволит снискать благоволение богов в особенно счастливых или особенно трагических случаях. Когда, например, на Римском форуме внезапно разверзлась ужасная бездна и жрицы провозгласили, что таким образом боги требуют в жертву лучшее, что есть в Риме, некий Курций Меттий решил спасти отечество, «сделав правильный выбор»: в полном вооружении, верхом на коне, он низринулся в бездну. В другой раз на форуме, где вершил правосудие претор по делам римских граждан Элий Туберон, появился дятел, уселся претору на голову и даже позволил взять себя в руки. Поскольку дятел был посвящен Марсу, его неестественное смирение поразило авгуров, и они изрекли пророчество: если отпустить дятла, на Рим обрушатся несчастья; если же убить его, нечестивца покарают боги. Элий Туберон, проявив патриотизм, свернул дятлу шею и заплатил за это жизнью. Эти неправдоподобные истории, видимо, измыслила коллегия авгуров в качестве примера того, как следует толковать знамения богов и как римлянам надлежит вести себя в ситуации выбора.

Пример Элия Туберона хорошо иллюстрирует не только смысл понятия «relligio», но и различие между табу и законом. Табу заключается в том, что, согласно пророчеству жреца или жрицы, те или иные деяния могут оказаться гибельными для определенных людей при определенном стечении обстоятельств. Впрочем, другие люди, совершив те же самые деяния при том же стечении обстоятельств, возможно, не пострадают, да и указанные лица, совершив то же деяние при иных обстоятельствах, останутся невредимы. Наказание же за нарушение табу в архаичном обществе назначалось не судьями племени – его избирал себе сам преступивший запрет: осознав свое прегрешение, он либо умирал от горя и стыда, либо бежал в другое племя и отказывался от собственной личности. В Риме полагали, что дятла, священную птицу Марса, не вправе убить никто, кроме царя или того, кто взял на себя ритуальные царские функции в республиканскую эпоху, и что сделать это можно только один раз в году – во время искупительного жертвоприношения богине. В не столь архаичном обществе над Элием Тубероном был бы устроен публичный суд, он был бы обвинен, согласно таким-то и таким-то законам, в убийстве неприкосновенной священной птицы и либо казнен, либо заключен в тюрьму, либо присужден к уплате штрафа. Однако в Древнем Риме нарушившему табу предлагалось самому выбрать себе участь, сообразно собственному представлению о божественном возмездии.

Архаичная римская религия была неотделима от священной монархии: над царем тяготели многочисленные табу. Их целью было умилостивить известную под множеством имен богиню Мудрости, которой он служил, и ее божественное семейство. По-видимому, в обязанности его свиты, двенадцати жрецов-ликторов («избирающих»), по числу месяцев года, входило оберегать его от несчастий и осквернения и внимательно следить за удовлетворением всех его потребностей. Так, ликторам надлежало осуществлять «relictio», то есть тщательно истолковывать знаки, знамения, чудеса и пророчества, а также «selectio», то есть выбирать оружие, облачения, яства, траву и листья для его «lectum», или ложа[609]. Когда монархическая форма правления сменилась республиканской, чисто религиозные функции царя были переданы жрецу Юпитера, исполнительные перешли консулам, а ликторы превратились в их почетную стражу. Отныне слово «ликтор» в общественном сознании стало ассоциироваться с глаголом «religare» («связывать»), поскольку в обязанности ликторов входило связывать смутьянов, сопротивлявшихся власти консулов. Изначально ни Законов двенадцати таблиц, ни какого-либо иного кодифицированного права в Риме не существовало: их заменяло устное предание, основанное на интуитивном восприятии добра и особых магических изречениях жрецов. Судя по приводимым легендам, никакие законы не обязывали Курция Меттия и Элия Туберона поступать так, как они поступили: они совершили индивидуальный свободный выбор, руководствуясь соображениями нравственного порядка.

Необходимо пояснить, что латинское слово «lex» («закон») поначалу имело значение «избранное слово» или «магическое заклинание» и, подобно слову «ликтор», впоследствии стало неправильно интерпретироваться как производное от «ligare» («связывать»). Римские законы родились из религии: случайные заклинания и пророчества со временем становились общеизвестными и обретали силу, превращаясь в юридические установления. Однако, едва религию в ее архаичном смысле начинают воспринимать как обязанности человека перед обществом и определять в соответствии с кодифицированным правом – иными словами, едва Аполлон Организатор, бог науки, лишает власти свою мать, богиню вдохновенной истины, мудрости и поэзии, и пытается связать ее адептов силой закона, – вдохновенное волшебство уходит, оставив после себя богословие, церковные ритуалы и поведение в соответствии с заповедями негативной этики.

Следовательно, чтобы избежать душевного разлада, скуки и уныния в любых социальных ситуациях (да и в литературе), необходимо считать всякую проблему уникальной и решать ее, совершая свободный выбор и руководствуясь интуитивным пониманием добра, а не официальными законами и устоявшимися обычаями. Если же наше спасение от политических неурядиц действительно лежит в сфере религии, придется как-то избавить ее от теологических наслоений. Свободный, основанный на принципах нравственности выбор в рамках позитивной этики должен прийти на смену уважению к законам в рамках негативной этики, поскольку эти законы, хотя и опирающиеся на силу, столь непомерно разрослись и усложнились, что даже профессиональный юрист способен разобраться лишь в какой-либо одной их области. Желание поступать согласно принципам нравственности можно внушить абсолютному большинству, если начать сыздетства, однако лишь немногие способны сделать подлинно нравственный выбор между внешне равнозначными обстоятельствами или поступками. Поэтому основная религиозная проблема Запада, коротко говоря, состоит в том, чтобы сменить «демагогократию», выдающую себя за демократию, ненаследственной аристократией, лидеры которой, вдохновленные религией, будут поступать высоконравственно в любой ситуации, а не слепо следовать тоталитарным курсом. Этот идеальный образ сильно дискредитировала Коммунистическая партия Советского Союза, заявившая о себе как о подобной аристократии и уверявшая, что «вдохновлена» на выбор своей политики. Однако ее действия никак не свидетельствуют о мудрости, добродетели или поиске истине, они абсолютно укладываются в тоталитарную схему и направлены лишь на то, чтобы наконец осуществить экономические пророчества Карла Маркса.

* * *

Существуют два несхожих, но взаимодополняющих языка: древний, интуитивный язык поэзии, отвергаемый в коммунистических странах и всего лишь искажаемый во всем остальном мире, и более современный, рациональный язык, или проза, распространенный повсюду. Миф и религия облекаются в поэтический язык; наука, этика, философия и статистика довольствуются прозой. Ныне мы достигли исторического состояния, когда все признают, что эти два языка нельзя объединить в рамках одного высказывания, хотя доктор Барнс, либеральный епископ Бирмингемский, и сетует[610], что большинство реакционных епископов хотели бы и далее настаивать на том, что даже истории Ноева ковчега и проглоченного китом Ионы следует понимать буквально. Епископ совершенно справедливо сожалеет о ложном толковании почтенных религиозных символов в дидактических целях и тем более о желании Церкви во что бы то ни стало увековечить небылицы под видом непреложной истины. Повествование о Ноевом ковчеге, возможно, обязано своим возникновением малоазиатской росписи или фреске, на которой дух солнечного года изображен в лунном челне и переживает ряд обычных новогодних превращений в быка, льва, змея и т. д. История о ките родилась из сходной росписи или фрески, на которой того же духа проглатывает на исходе года богиня Луны и Моря в облике морского чудовища, и вскоре, при наступлении нового года, он будет заново рожден ею в облике рыбы или козла с плавниками. Образ морского чудовища Тиамат, которая, согласно древним вавилонским мифам, проглотила бога солнца Мардука (но которую он, по его утверждениям, рассек мечом), автор Книги Ионы использовал, чтобы создать символ Вавилона, города грехов, блудницы и матери нечестия, проглатывающей, а затем извергающей из уст своих иудеев. Это изображение, широко распространенное в Восточном Средиземноморье, сохранилось в орфическом искусстве, где оно было призвано показать ритуальную церемонию инициации: посвящаемого в таинства проглатывала Вселенская Мать, морское чудовище, после чего он возрождался в облике бога Солнца. (На одной греческой вазе напоминающий Иону персонаж назван Ясоном, поскольку история его плавания на корабле «Арго» к тому времени стала ассоциироваться со знаками зодиака, у которых гостит Солнце во время своего ежегодного странствия.) Иудейские пророки знали Тиамат как богиню Луны и Моря Раав, но отвергли ее как воплощение плотских наслаждений и разврата, потому в аскетическом Апокалипсисе верующим и обещано, что моря более не будет[611].

Доктор Барнс приводил истории Ноева ковчега и Ионы, проглоченного китом, как пример очевидной бессмыслицы, одновременно предупреждая своих коллег-епископов, что лишь немногие образованные люди буквально воспринимают рассказ о чудесах Иисуса. Чисто агностическая точка зрения: «Может быть, он и вознесся на небо, это нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть» – сменилась пусть не высказываемой открыто, но однозначно враждебной: «С точки зрения науки это невозможно». Физик-ядерщик из Новой Зеландии недавно уверял меня, что непоправимый удар христианству был нанесен в 1945 г.: один из фундаментальных догматов Церкви, а именно догмат о том, что физическое тело Иисуса утратило материальную природу при вознесении, по словам физика-ядерщика, был однозначно опровергнут бомбардировкой Хиросимы и Нагасаки – всякий знакомый хотя бы с азами науки поймет, что подобный распад вещества вызвал бы взрыв, способный уничтожить весь Ближний Восток.

Теперь, когда о противоречиях науки и религии заговорили ученые, у христианства остается мало шансов сохранить контроль над правящими классами. Единственный выход для него заключается в том, чтобы отделить историческую часть церковной доктрины от мифической, то есть отличить исторического Иисуса Назаретянина, Царя Иудейского, от столь же значимого мифического Христа, Сына Человеческого, который единственно придает неопровержимый смысл догмату о непорочном зачатии, о вознесении и представлению о чудесах. Если это произойдет, христианство превратится в религию, основанную исключительно на таинствах, а Христос, избавленный от преходящей исторической сущности, столь же благоговейно преклонится перед Святой Девой, Царицей Небесной, сколь и исторический Иисус Назаретянин – перед своим Непостижимым Отцом. Вероятно, ученые будут приветствовать эти кардинальные изменения, так как они удовлетворят психологические потребности большинства, позволят избежать всяческого антинаучного абсурда и принесут цивилизации успокоение, ведь христиан неизменно тревожило приближение конца времен, постулируемое Евангелием и вызывающее у человечества чувство духовной бесприютности. Путая языки прозы и мифа, авторы Евангелия объявили, что христианам наконец даровано последнее откровение: все должны покаяться, презреть мир и смириться пред Господом в ожидании близящегося Страшного суда. Мистический Христос, рожденный Девой и рассматриваемый вне контекста иудейской эсхатологии и Палестины I в. н. э., может вернуть религии самоуважение.

Впрочем, в нынешних условиях такие изменения невозможны: любая неоарианская попытка увидеть в Христе не Бога, а всего лишь человека, вызовет сопротивление, ибо в какой-то мере лишит значимости его этическое послание любви и мира. Кроме того, миф о Матери и Сыне столь тесно связан с природным годом и его циклом повторяющихся явлений, наблюдаемых в животном и растительном мире, что вряд ли придется по вкусу убежденному горожанину. Ведь ему о смене времен года сообщают лишь возросшие или уменьшившиеся счета за газ и электричество, он реагирует на нее, лишь надевая или снимая теплое белье. Он рыцарственно относится к женщинам, но мыслит исключительно прозаически; единственная разновидность религии, способная чем-то его привлечь, отличается логичностью, высокой нравственностью и высоким же уровнем абстрактности, которая льстит его интеллектуальной гордыне и чувству превосходства над дикой природой. Богиня – не горожанка: она повелительница диких тварей и обитает на вершинах поросших лесом холмов, она – Венера Клуакина («очищающая миртом»), а не Венера Клоакина («покровительница сточных труб»), каковой она впервые сделалась в Риме, и хотя горожанин стал настаивать на том, что не всю землю следует отдавать под застройку, и готов обсуждать децентрализацию (возведение вместо больших городов множества мелких населенных пунктов на значительном расстоянии друг от друга), цель его – в том, чтобы урбанизировать сельскую местность, а не придать деревенский облик городу. Сельское хозяйство быстро переводится на промышленные рельсы, а в Англии, социальной лаборатории, где проводятся самые хладнокровные и бестрепетные эксперименты в мире, невзирая на протесты защитников «зеленых поясов», парков и частных садов, уничтожаются все заповедные места, хоть сколько-нибудь напоминающие о древних празднествах в честь Матери и Сына. И только в глухих уголках Южной и Западной Европы, в сельской местности, до сих пор живо ощущение их непреходящей значимости.

Нет, выхода из этого кризиса не будет, пока по какой-то причине не произойдет коллапс промышленной системы, как это уже чуть было не случилось во время Второй мировой войны, и природа снова властно не заявит о себе, скрыв руины прежнего мира под травами и деревьями.

В то время как протестантские церкви в муках выбирают или либеральное богословие, или фундаментализм, власти Ватикана решили нынешние проблемы следующим образом. Внутри Католической церкви они поддерживают два противоположных направления мысли: авторитарное, то есть основанное на непререкаемой власти отца, то есть логическое, необходимое священнику для того, чтобы управлять паствой и не допускать свободомыслия, и мифическое, то есть основанное на благой власти матери, то есть надлогическое, необходимое как уступка богине, без которой Протестантская церковь постепенно утрачивает романтический ореол. Католические иерархи признают в ней живое, изменчивое, издревле существующее наваждение, глубоко укорененное в коллективной памяти европейских крестьян и не изгоняемое никакими силами; однако в равной мере они осознают, что нынешняя цивилизация по сути своей городская, а посему авторитарная и патриархальная. Без сомнения, в последние годы почти во всем западном мире женщина сделалась главой семьи, она распоряжается домашним бюджетом и может выбрать едва ли не любую карьеру и занять едва ли не любой пост, однако крайне маловероятно, что она отвергнет современную общественную систему, в основе своей патриархальную. При всех недостатках этой системы женщина пользуется в ее рамках большей свободой действий, чем та, что осталась у мужчины, и хотя она, быть может, и чувствует, что эта общественная система должна коренным образом измениться, она не торопит и не предвосхищает эти изменения. Ей проще и дальше вести придуманную мужчинами игру, пока эта игра окончательно не утратит смысла или пока не прискучит ей и она не сбросит маску покорности и любезности. Ватикан настороженно выжидает.

Между тем наука тоже переживает трудности. Научные исследования сделались столь сложными и требуют столь великого арсенала технических средств, что только государство или сказочно богатые спонсоры могут оплатить их, а на практике это означает, что бескорыстному стремлению к знаниям мешает вынужденная нацеленность на результат, который оправдает затраты: ученый должен превратиться в шоумена. Кроме того, чтобы претворить в жизнь идеи ученого, требуется множество администраторов и организаторов, которые тоже считаются учеными. Однако, как указывает[612] Ланселот Хогбен[613] (едва ли не единственный член Королевского научного общества, обладающий достаточными знаниями в области истории, философии и литературы, чтобы судить о науке объективно), они – не более чем «попутчики»: карьеристы, беспринципные приспособленцы и сторонники авторитарной власти, которым пришлось по вкусу чиновничье поприще. Некоммерческие благотворительные организации вроде фонда Наффилда[614], говорит Хогбен, обращаются с учеными столь же бесцеремонно, сколь и любой контролируемый казначейством департамент правительства Великобритании. В результате единственной свободной сферой науки осталась чистая математика. Более того, объем научных знаний, как и объем юридических сведений, настолько вырос, что большинство ученых не знают даже основ других областей за пределами своей узкоспециализированной. Они не в силах следить за публикациями в своей собственной сфере и потому вынуждены принимать на веру данные, которые им следовало бы перепроверить в ходе самостоятельно проведенных экспериментов. В самом деле, Аполлон Организатор, утвердившийся на престоле Зевса, начинает осознавать, что его министры не выполняют приказания, что его придворные – невыносимые зануды, что его регалии безвкусны и пошлы, что его почти царские обязанности утомительны, что система управления вот-вот обрушится из-за невообразимого бюрократизма. Он сожалеет, что до абсурда расширил пределы своего царства и наделил полномочиями своего дядю Плутоса и сводного брата Меркурия, но не смеет спорить с этими ненадежными мерзавцами, опасаясь худшего, и даже не дерзает переписать с их помощью конституцию. Богиня с мрачной усмешкой глядит на его злоключения.

Это и есть «дивный новый мир», сатирически изображенный Олдосом Хаксли, поэтом, который отверг поэзию ради философии. Но что же он может предложить взамен? В своей книге «Вечная философия» он превозносит безгрешный мистицизм небытия, в котором женщине отводится всего лишь роль символа смирения души перед сладострастием Бога в акте творения. В сущности, Хаксли говорит следующее: Запад потерпел неудачу, так как религиозные чувства слишком долго ассоциировались там с политическим идеализмом или с приверженностью земным наслаждениям; ныне ему надлежит обратить взор на Индию, проникнуться ее бескомпромиссным аскетизмом и учиться у нее. Разумеется, индийские мистики не знают ничего, что не было бы известно Хони, Чертящему Круги[615], или иным ессеям-терапевтам, столь напоминающим Иисуса, или исламским мистикам, однако политическое примирение Востока и Запада – модная тема, и потому Хаксли предпочитает именовать себя последователем Рамакришны, самого знаменитого современного индийского мистика.

Рамакришна заслуживает отдельного обсуждения. Всю жизнь он провел при храме Белой богини Кали в Дакшинешваре на Ганге, а в 1842 г. в возрасте шести лет лишился чувств, узрев красоту журавлиной стаи, пролетающей на фоне грозовых облаков (журавли – священные птицы богини). Поначалу он, подобно своему предшественнику Рампрасаду Сену (1718–1775), отдался служению Кали с истинно поэтической, восторженной преданностью. Однако, достигнув зрелости, он впал в искушение: индуистские брамины неожиданно объявили его воплощением Кришны или Будды и убедили вернуться к традиционным формам религиозного поклонения. Он стал аскетом и святым, каковых много знала индийская культура, у него появились благоговейные ученики и последователи, посмертно была опубликована его этическая доктрина. Ему посчастливилось вступить в брак с женщиной, которая испытывала такие же мистические озарения, что и он, и, согласившись воздерживаться от супружеских отношений, помогла ему доказать возможность сугубо духовного союза полов. Хотя он не видел нужды объявлять войну женщине, как это сделал Христос, он решил любой ценой «избавиться от видения богини», дабы достичь высшего блаженства самадхи, или слияния с Абсолютом, поскольку полагал, что богине, одновременно и очаровывающей мужчину, и освобождающей его чувственное начало, не пристало пребывать на этих далеких эзотерических небесах. Впоследствии он заявлял, будто установил опытным путем: христиане и мусульмане могут достичь того же блаженства, что и он. Для этого он сначала принял христианство и углубился в таинства католической литургии, после чего ему было ниспослано видение Иисуса Христа, а затем перешел в ислам, и ему было ниспослано видение пророка Мухаммеда, и каждый раз он возвращался к попыткам обретения самадхи.

Что же в таком случае следует понимать под «самадхи»? Это психопатическое состояние, духовный оргазм, неотличимый от невыразимо прекрасного мгновения, которое, по словам Достоевского, предшествует эпилептическому припадку. Индийские мистики обретают его посредством поста и медитации. К таким же практикам прибегали ессеи, первые христиане и исламские святые. На самом деле Рамакришна отверг поэзию и превратился в патопсихолога и идеолога, предающегося самой утонченной форме духовной мастурбации, какую только можно вообразить. В отличие от него, Рампрасад устоял перед искушениями, не изменил своей преданности богине и не соблазнился духовным честолюбием. Он даже отверг традиционную надежду достичь «небытия» через мистическое слияние с абсолютом, ибо не мог примирить ее с ощущением своей неповторимой индивидуальности, своей роли сына и возлюбленного богини.

Я люблю сахар, однако не желаю

Стать сахаром, —

писал он, ожидая смерти с достоинством, как приличествует истинному поэту:

Как можешь ты в ужасе отшатнуться от смерти,

Ты, дитя матери всего живого?

Неужели ты, змея, боишься лягушек?

Однажды в праздник Кали он последовал за ее изваянием в воды Ганга, и так шел и шел, пока воды не сомкнулись над его головой.

Благоговение Рампрасада перед богиней Кали близко западному романтическому сознанию, и даже западный горожанин сочтет нерыцарственным отрицание богини, самадхи. Впрочем, и другие попытки возродить культ бога-отца, аскетические или эпикурейские, авторитарные или коммунистические, либеральные или фундаменталистские, не решат наших проблем. Предвижу, что-то изменится к лучшему, лишь когда все сделается значительно хуже. Только после периода политической и религиозной анархии наконец осуществится потаенное желание западных народов возродить культ богини, в котором ее любовь к своим адептам не будет ограничена материнской добротой, а потусторонний мир не лишится моря.

Как же будет выглядеть поклонение богине? Ответ на этот вопрос предвосхитил Донн в своем раннем стихотворении «Первоцвет». Он знал, что первоцвет посвящен музе и что «таинственное число» его лепестков символизирует женщин. Неужели ему надлежало поклоняться шести– или четырехлепестковой диковине, уродцу, богине, которая была больше или меньше истинной женщины? Он избрал пятилепестковый первоцвет и доказал с помощью нумерологии, что женщина, если ей заблагорассудится, полностью подчинит себе мужчину. Однако задолго до того, как максима «Служение Ему есть совершенная свобода»[616] стала употребляться применительно к богу-отцу, воплощению вселенского добра, ею призывали увенчанную лотосом богиню, в честь которой устраивались Коринфские мистерии. Воистину, не в обычае ее было принуждать, но только даровать свою милость или лишать ее сообразно тому, что возлагали на ее алтари сыновья ее и возлюбленные; избирали же они свои приношения сами, а не выполняя повеление богини. Ее надлежит почитать, пересчитывая лепестки лотоса или первоцвета, в древних ее пяти ипостасях: Рождения, Посвящения, Осуществления, Отдохновения и Смерти.

Очень часто ее власть отрицали. Примером тому может служить стихотворение «Богиня праздных» из сборника «Кроткий пастырь» (1725) Аллана Рэмси[617]:

Богиня праздных! Храмов, алтарей

Языческих кумир, где в жертву ей

Приносят мирру, ладан и елей!

Но то не храмы – мерзости сосуд,

Там похоть и разврат богиню чтут,

Там издавна в почете гнусный блуд.

А ты, богиня! Дабы не предстать

В глазах людских как сладострастья мать,

Готова ты порокам потакать!

Ты разрушаешь души и тела

Рассудку вопреки, во славу зла,

Ты из Эреба плевелом взошла!

Ты Океана дочерью слывешь

Коварного, способного на ложь,

Бросающего землю, звезды в дрожь!

Ты исторгаешь водопады слез

У жертв своих, в бесчувственный утес

Ты превращаешь тех, кто перенес

Недуг любовный. Разжигаешь ты

В покинутых ревнивые мечты.

Ты – не любовь, но бес нечистоты!

Ты, всемогущей мнящая себя,

Умы, сердца злокозненно губя,

Свершаешь грех. Падет он на тебя.

Однако чем долее откладывается час ее возвращения и, следовательно, чем более святотатственное неблагоразумие человека истощает природные богатства земли и моря, тем более жестокими впоследствии предстанут пять ликов ее маски и тем менее свободы дарует она тому полубогу, коего соблаговолит избрать на некий срок своим супругом. Что ж, попытаемся заранее умилостивить ее, вообразив ее беспощадной и карающей:

Под звездным небом, у гнилого пня,

В болоте, среди зарослей ольхи,

Ее жестокость в памяти храня,

Лягушки молятся в преддверии дня

Расплаты, наказанья за грехи.

Беззвучно в небесах парит сова.

Родит трясина тупо пузыри.

Их царь, чурбан, упал, гласит молва,

И канул в глубину. Таит трава

Трепещущих лягушек до зари.

Но чуть рассвет – она свершит свой суд

В обличье цапли с красным хохолком,

И в хищном клюве молча пропадут

Они, изведав вечности уют,

В желудке у нее уснув рядком.

А еще мы обязаны преподнести ей сатиру, высмеивающую память того, кто первым нарушил равновесие европейской цивилизации, возведя на престол беспокойную и непредсказуемую мужскую волю под именем Зевса и свергнув с престола женское ощущение порядка и подчинения законам бытия – Фемиду. Греки знали его как Птерсея Разрушителя, азиатского принца и полководца, убившего горгону, отдаленного предка таких разрушителей, как Александр, Помпей и Наполеон:

Узкобедр и узколиц,

Ум как лезвие клинка,

Взором повергаешь ниц,

Мановением перста:

Воин, ты себе снискал

Славу, что приносит сталь.

В крайний западный предел

Вторгся ты, неумолим.

Власти начал передел,

Сверг избранника Луны

И обрек забвенью с ним

Тайный культ его страны.

Ты отринул алтари,

Потушил ее огонь…

Ныне некому дарить

Плодородие полям.

Ржавый меч: «Его не тронь!» —

Все, что ты оставил нам.

Насмехается Луна

Над паденьем жриц своих:

Ублажать, все как одна,

Торгаша они спешат,

А священник, бледен, тих,

Женщине пророчит ад.

Глава двадцать седьмая

Постскриптум 1960 г

Часто спрашивают, как у меня родился замысел «Белой богини». Вот история ее создания.

Хотя и поэт по призванию, я вынужден зарабатывать на жизнь прозой – биографиями, романами, переводами с нескольких языков и т. д. С 1929 г. я живу на Мальорке. Изгнанный оттуда испанской гражданской войной, я странствовал по Европе и Соединенным Штатам, а Вторая мировая война застала меня в Англии, где я и пробыл до ее окончания, после чего смог вернуться на Мальорку.

Когда в 1944 г. в девонширской деревушке Голмптон я торопился завершить исторический роман об аргонавтах, мною внезапно овладело подобие наваждения, которому я не в силах был противиться. Оно приняло облик непрошеных сведений по теме, почти незнакомой мне. Я перестал наносить на свою большую адмиралтейскую карту Черного моря маршрут, которым, согласно мифографам, «Арго» плыл из Босфора в Баку[618] и обратно. Вместо этого я предался размышлениям о таинственной битве деревьев, случившейся в доисторической Британии, и мое сознание всю ночь и весь следующий день летело над полем битвы столь неудержимо, столь стремительно, что мое перо не могло за ним угнаться. Спустя три недели я завершил примерно двухсотстраничную книгу под названием «Олень в чаще».

Я не мистик. Я избегаю любых соприкосновений с колдовством, спиритизмом, йогой, гаданиями, автоматическим письмом и тому подобным. Я веду простой, размеренный, по-крестьянски незатейливый образ жизни в окружении своей семьи и большого числа душевно здоровых, рационально мыслящих друзей. Я не исповедую ни одну религию, не состою ни в каких тайных обществах или философских сектах, да и своей интуиции в вопросах истории доверяю ровно настолько, насколько это доказуемо фактами.

Работая над книгой об аргонавтах, я обнаружил, что Белая богиня Пелиона день ото дня играет все более важную роль в моем повествовании. Дело в том, что в моем кабинете стояли несколько медных фигурок из Западной Африки, купленных у лондонского антиквара, – гирек для взвешивания золотого песка, по большей части изображающих животных, но был среди них и горбун, играющий на флейте. Еще у меня была маленькая медная шкатулка с крышкой, предназначенная, как сказал мне тот же антиквар, для хранения золотого песка. Горбуна я посадил на крышку шкатулки. Вообще-то, он и до сих пор там сидит, но целых десять лет я ничего не знал ни о нем, ни об узорах на крышке. Потом я выяснил, что горбун – вестник, служитель Царицы-Матери, властительницы одного из государств аканов[619], и что всякая Царица-Мать аканов (а несколько цариц правят племенем аканов и сегодня) объявляет себя воплощением триединой богини луны Нгаме. Узор на крышке шкатулки – спираль, конец которой плавно переходит в обрамляющий ее четырехугольник, а на самой рамке с каждой стороны нанесены по девять зубцов – означает: «Нет во Вселенной никого превыше триединой богини Нгаме!» Эти гирьки для взвешивания золота и шкатулка были отлиты мастерами, служившими богине, до того, как британцы захватили Золотой Берег[620], и предание наделяло эти предметы волшебной силой.

Хорошо, можете объяснить это совпадением. Можете отрицать любую связь между горбатым вестником, сидящим на шкатулке, провозглашающим власть триединой богини луны аканов и окруженным тесным кольцом медных животных, тотемов аканских кланов, и мной самим: я внезапно сделался одержим европейской Белой богиней, я писал о ее клановых тотемах в контексте плавания аргонавтов, а теперь мне чуть ли не силой открыли древние тайны ее культа в Уэльсе, Ирландии и не только. Я совершенно не осознавал, что изображение на шкатулке прославляет богиню Нгаме и что греки, представители элладской культуры, включая архаичных афинян, имеют с народами Нгаме общие этнические корни: ливийские берберы, известные под названием гарамантов, в XI в. переселились с юга Сахары на берега Нигера и там породнились с чернокожими племенами. Не ведал я и того, что Нгаме была богиней Луны и что Белую богиню Греции и Западной Европы отличают те же характерные черты. Я знал лишь, что Геродот видел в ливийской Нейт Афину.

Вернувшись вскоре после Второй мировой войны на Мальорку, я вновь приступил к работе над «Оленем в чаще», который теперь именовался «Белой богиней», и в частности стал подробно анализировать образ священного царя, божественной жертвы Лунной богини, полагая, что любой поэт, поклоняющийся музе, в каком-то смысле должен умирать за богиню, подобно тому как умирает за нее священный царь. Старый Георг Шварц, немецкий еврей, коллекционер древностей, завещал мне еще несколько аканских гирек для взвешивания золотого песка, в том числе и напоминающую мумию фигурку с одним огромным глазом. Впоследствии специалисты по западноафриканскому искусству отождествили ее со жрецом окрафо[621] царя аканов. В своей книге я высказал предположение, что в архаичном средиземноморском обществе царя приносили в жертву по истечении срока его правления. Однако позднее (судя по греческим и римским мифам) он добился исполнительной власти в качестве главного служителя культа богини и привилегии приносить в жертву кого-то вместо себя. Впоследствии я прочел, что те же изменения в структуре управления государством произошли у живущих по законам матриархата аканов, когда они переселились на Золотой Берег. В регионах Боно, Асанте и на соседних территориях заместительная жертва именовалась «жрецом окрафо». Знаменитый датский специалист по африканскому искусству Кьерсмейер[622], через руки которого прошли десятки тысяч подобных гирек для золота, говорил мне, что никогда не видел ни одной, хотя бы отдаленно напоминающей моего одноглазого жреца. Можете, если угодно, считать совпадением, что фигурка окрафо стояла рядом с вестником на шкатулке, пока я писал о жертвах богине.

Когда «Белая богиня» вышла в свет, некий антиквар из Барселоны прочитал мои романы о Клавдии и предложил мне выбрать камень для перстня из недавно купленной им коллекции древнеримских гемм. Среди них затесался чужеземец – печать из полосчатого сердолика эпохи аргонавтов с резным изображением благородного оленя, устремившегося в чащу, и месяца на ободе! Можете, если угодно, и это счесть совпадением.

Цепочки совпадений, являющих собою нечто большее, чем совпадения, происходят в моей жизни так часто, что я не смею назвать их «вторжением сверхъестественного», уж лучше именовать их «привычкой». Кстати, я не люблю слова «сверхъестественный»: по-моему, эти события вполне естественны, хотя и в высшей степени ненаучны.

С точки зрения науки нельзя доказать существование бога, можно лишь констатировать наличие веры в тех или иных богов и влияние той или иной веры на ее последователей. Христианские богословы изгнали саму концепцию Сотворения мира богиней почти две тысячи лет тому назад, а иудейские богословы – и того раньше. Большинство ученых по соображениям социального конформизма говорят о себе как о верующих в Бога, хотя мне невдомек, почему бог-отец в роли творца Вселенной и ее законов представляется им фигурой более рациональной, нежели богиня-мать, которая могла с таким же успехом вдохновить эту искусственную систему. Если первое утверждение – метафора, второе логически вытекает из первого – конечно, при условии, что это всего лишь метафоры…

Истинное поэтическое творчество предполагает ум, пребывающий в состоянии столь чудесной гармонии, столь чудесного просветления, что из слов, представляющих собой отнюдь не результат простых совпадений, он может создать нечто живое, то есть стихотворение, способное существовать самостоятельно (например, спустя много веков после смерти автора) и очаровывать читателей заключенной в нем магией. Поскольку источник поэтического дара – не научное мышление, а вдохновение, как бы ни объясняли его ученые, то его можно с уверенностью приписать благосклонности лунной музы: под этим, самым удобным, именем она издавна известна в Европе. По древнему преданию, Белая богиня воплощается в одну из своих смертных представительниц: в жрицу, в провидицу, в царицу-мать. Ни один поэт, поклоняющийся музе, не в силах осознать ее иначе, как через посредство женщины, в которую в той или иной мере вселилась богиня, подобно тому как ни один поэт, поклоняющийся Аполлону, не может выполнить своего истинного предназначения, если живет не в монархическом или квазимонархическом государстве. Поэт, преданный музе, влюбляется, совершенно отдаваясь своей страсти, и его возлюбленная превращается для него в воплощение музы. Как правило, способность всецело отдаваться страсти вскоре исчезает, чаще всего потому, что женщину смущает та магическая безраздельная власть, которую она имеет над своим возлюбленным-поэтом, и она отвергает его. Он же, разочарованный, обращается к Аполлону, который, по крайней мере, становится для него источником средств к существованию и интеллектуального досуга. Достигнув двадцатипятилетнего рубежа, поэт отрекается от своего прежнего призвания. Однако истинный, вечно одержимый музой поэт отличает богиню, воплощение высшей власти, славы, мудрости и женской любви, от смертной, которая может стать орудием богини на месяц, год, семь лет или даже более долгий срок. Богиня неизменна и вечна, и, возможно, он вновь познает ее через любовь к другой смертной.

Влюбленность поэта не ослепляет и не должна ослеплять поэта, ему не следует забывать о жестокости женской природы, и множество стихов посвящены музе мужчинами, ставшими беспомощными свидетелями ее беспощадности и снедаемыми безответной страстью:

– Много миль ты прошел, пилигрим,

Возвращаясь из Вальсингама,

Я любовью жестокой язвим и казним:

Не встречал ли ты моей дамы?

– По пути в Вальсингам и обратно видал

Я немало красавиц, не скрою.

Но какая из них твоя боль и беда,

Какова твоя леди собою?

– Не черна, не бледна, словно яблони цвет,

Словно ангел небесный, прекрасна.

Хоть всю вечность ищи, обойти хоть весь свет,

Ты такую искал бы напрасно.

– Леди с ангельским ликом я вправду встречал,

С королевой иль нимфою схожа.

Ее сладким, учтивым дивился речам,

С ней иных и сравнить негоже.

– Но она отвергла меня, пилигрим,

Хоть клялась горячо, что любит.

Я покинут, отчаяньем горьким томим,

Безответная страсть меня губит.

– В чем причина, скажи, отчего же она

Отреклась от тебя навсегда?

Отчего отдалилась, тебе неверна,

Отчего не придет никогда?

– Ныне дряхл я и стар, затуманился взор,

А над леди не властвует время.

Немощь – старцу от юной жестокий укор,

А года – одинокого бремя.

Следует заметить, что поэт, совершивший паломничество в Вальсингам, к Марии Египетской, средневековой покровительнице влюбленных, всю жизнь обожал одну женщину и ныне уже стар[623]. Но почему же не состарилась она? Потому что он описывает, скорее, не смертную, а богиню. Или возьмем Уайетта:

Они бегут меня, те, кто порой

Безмолвно, трепеща, ко мне входили…

Уайетт пишет: «Они бегут меня…», а не «Она бежит меня», имея в виду женщин, которых для него поочередно освещал лунный луч, властвовавший над его любовью, таких как Анна Болейн, злосчастная супруга Генриха VIII.

Пророк, подобный Моисею, Иоанну Крестителю или Мухаммеду, глаголет от имени мужского божества, повторяя: «Такова воля Господа!» Я не пророк Белой богини и никогда бы не дерзнул провозгласить: «Такова воля Госпожи!» С тех пор как на земле появилась поэзия, все истинные поэты, поклоняющиеся музе, безмолвно или во всеуслышание просто признавались ей в любви: «Нет никого во Вселенной превыше триединой богини!»

Примечания

1

Платон. Федр / Перев. А. Н. Егунова // Платон. Избранные диалоги. М.: Эксмо, 2007. С. 494–495.

2

Там же. С. 496.

3

Древнегреческое и римское суеверие, уберегающее от сглаза. – Примеч. перев.

4

О чем было известно Шекспиру. См. «Макбет», IV, 1, 25. – Примеч. авт.

5

Р. Грейвс заимствовал идею «шабаша ведьм» в современной Европе у знаменитой исследовательницы египетских древностей, а впоследствии сторонницы давшего начало неопаганизму «культа ведьм» Маргарет Мюррей, идеи которой частично повлияли на содержание книги «Белая богиня». – Примеч. ред.

6

Я олень: о семи роговых отростках,

Я поток: на равнине, все сметая,

Я ветер: над озера глубиной,

Я слеза: что уронило Солнце,

Я ястреб: над утесом,

Я шип: под ногтем,

Я чудо: среди цветов,

Я волшебник: кто, как не я,

Воспламеняет хладный ум?

Я копье: взалкавшее крови,

Я лосось: в заводи,

Я зов: из рая,

Я холм: прибежище поэтов,

Я вепрь: рыжий и ярый,

Я пенная волна: злой рок,

Я прибой: влекущий на дно,

Я младенец: кто, как не я,

Выглядывает из-под свода скального дольмена?

Я лоно: всякой рощи,

Я пламя: на всяком холме,

Я матка: королева всякого улья,

Я щит: всякому воину,

Я могила: всякой надежды.

7

Грейвс перифразирует известный англиканский церковный гимн, в котором содержатся строки «Conquering kings their titles make/ From the lands they captive take» (курсив перев.), а ветхозаветные цари, величаемые по завоеванным ими землям, противопоставляются кроткому Иисусу, величаемому по освобожденному им миру. – Примеч. перев.

8

Аллюзия на басню Эзопа, в которой лиса (лис), лишившаяся хвоста в ловушке, лицемерно призывает своих собратьев последовать ее примеру и избавиться от «бремени хвостов», однако оказывается посрамлена, когда прочие лисы разгадывают ее намерения. – Примеч. перев.

9

В английском языке использование кинханеда можно проиллюстрировать следующим примером:

Billet spied,

Bolt sped.

Across field

Crows fled,

Aloft, wounded,

Left one dead.

Впрочем, попытка рифмовать слово «across», произносимое с конечным «с», и «crows», оканчивающееся на «з», оскорбила бы слух ревнителя поэтической чистоты. – Примеч. авт.

Око узрело,

Стрела пропела.

Воронов стая,

Во мраке растаяв,

Кровью алой

Снег запятнала. —

В оригинале кинханед (дословно «гармония») создается чередованием аллитеративных консонантных повторов в начале строк и на цезуре; при этом Грейвс дважды прибегает к приблизительной «парарифме», предполагающей вариацию гласных, – на цезуре, создавая некое подобие внутренней рифмы, – и в конце строки. – Примеч. перев.

10

Томас Гвинн Джонс (англ. Thomas Gwynn Jones, 1871–1949) – английский (валлийский) поэт, литературный критик, переводчик, специалист по литературе и культуре Уэльса.

11

Валлийские законы (Валлийское право) – древняя валлийская система обычного права, многократно совершенствовавшаяся и дополнявшаяся. Бытовала в Уэльсе еще до завоевания Англией, но впервые была зафиксирована в XIII в. Аналог ирландских «Законов брегонов».

12

Айстедвод (валл. «Eisteddfod») – состязание бардов. – Примеч. перев.

13

Курсив в оригинале. – Примеч. перев.

14

Альфред Эдвард Хаусман (англ. Alfred Edward Housman, 1859–1936) – известный английский поэт и филолог-классик, автор стихотворного сборника «Юноша из Шропшира» (англ. «A Shropshire Lad», 1896).

15

«Гододин» (обычно «Гододдин», валл. «Gododdin») – средневековая валлийская поэма, представляющая собой цикл элегий, которые увековечивают память воинов бриттского государства Гододдин, погибших в битве с англами в VI в. н. э. Традиционно приписывается знаменитому валлийскому барду Анейрину, однако, вероятно, создана несколькими авторами. – Примеч. перев.

16

Посидоний (ок. 135–51 до н. э.) – древнегреческий философ, историк, географ и астроном. Автор сочинений «Всемирная история», «Об океане», сохранившихся лишь в отрывках. – Примеч. перев.

17

«Закон о покупках людьми всех сословий всего на свете» (ирл. «Crith Gabhlach», дословно: «Разветвленная покупка») – средневековый ирландский закон о владении имуществом и привилегиях, зафиксированный в знаменитой юридической рукописи «Законы брегонов». – Примеч. перев.

18

«Баллимоутская книга» (книга из Баллимоута, ок. 1390) – памятник средневековой ирландской литературы, объединяющий под одним переплетом ветхозаветные предания, жития святых, исторические хроники, юридические документы, трактат по стихосложению, школьные учебники, отрывки литературных произведений на латыни и древнегреческом. – Примеч. перев.

19

Послание к ефесянам (2: 2). – Примеч. перев.

20

В оригинале «mare’s nest». Ср. также англ. «nightmare» – кошмар, страшный сон, ужас, дословно – «ночная кобыла». – Примеч. перев.

21

Три раза Витольд им грозился святой.

И топал на ведьм и кикимор пятой,

И сбросил их с метел,

И их отохотил

Проказить, прикрывшись ночной темнотой.

Сгинь, ведьма! Сгинь, рассыпься!

В оригинале святой Витольд изгоняет «ночную кобылу» и «девять ее отродий». – Примеч. перев. Цит. по: Шекспир В. Король Лир / Перев. Б. Пастернака // Шекспир В. Собр. избр. произв. СПб.: Изд-во КЭМ, 1993. С. 154.

22

Скакал по пустоши ночной

Могучий муж, стремясь на бой

С чертовкой Марой, ведьмой злой.

Он ведьму Мару отыскал,

Ее смирил, связал, заклял

Смущать покой, чинить разбой

Во тьме кобылой вороной. – Примеч. перев.

23

Отсылка к Книге Иова (39: 28–30). В действительности речь идет об «орлице» (в английской традиции) и об «орле» (в русской). Цит. Грейвсом фрагмент представляет собой ответ «Господа Иову из бури». – Примеч. перев.

24

Лливарх Хен (Лливарх Старый, валл. Llywarch Hen, VI в. н. э.) – полулегендарный средневековый валлийский бард, правитель королевства Регед. – Примеч. перев.

25

«Myvyrian Archaiology» (арх. англ. «Мивировы древности») – трехтомный сборник литературных произведений на древне– и средневековом валлийском языке, опубликованный в 1801–1807 гг. ревнителями литературы и культуры Северного Уэльса, Гвинеда. Название сборника восходит к валлийскому псевдониму одного из издателей, Оуэна Джонса, – Мивир (Myvyr). – Примеч. перев.

26

Леди Шарлотта Гест (англ. Lady Charlotte Guest, 1812–1895) – популяризатор валлийского языка и культуры; переводила на английский язык средневековую валлийскую литературу. – Примеч. перев.

27

Йоло Моргануг (валл. Yolo Morganwg, наст. имя Эдвард Уильямс, 1747–1826) – валлийский антиквар, поэт, собиратель древностей, издатель, автор литературных фальсификаций. – Примеч. перев.

28

Гвиддно Гаранхир (валл. Gwyddno Garanhair, Гвиддно Длинноногий) – властитель королевства Кантрер Гвэлод (валл. Cantre’r Gwaelod), «Королевства ста низменностей», кельтской Атлантиды, затопленной водами прорванной плотины. – Примеч. перев.

29

Ненний (лат. Nennius, VIII–IX вв.) – валлийский историк. Главное произведение – «История бриттов», хроника, охватывающая период вплоть до правления короля Артура. – Примеч. перев.

30

Румпельштильцхен и Том-Тит-Тот – соответственно герои одноименной сказки братьев Гримм и одноименной английской народной сказки со схожим сюжетом. Злобные и коварные гномы, они заставляют героиню сказки угадывать их истинное имя, угрожая в противном случае забрать ее дитя, однако ей удается их перехитрить. – Примеч. перев.

31

«Труды Великой академии бардов» (англ. «Proceedings of the Grand Bardic Academy», правильно «Proceedings of the Great Bardic Institution», 1860) – сборник средневековой кельтской поэзии, изданной и прокомментированной известным ирландским филологом, популяризатором ирландского языка и культуры Оуэном Коннелланом (англ. Owen Connellan). – Примеч. перев.

32

Видимо, речь идет о приписываемом средневековому английскому богослову и историку Беде Достопочтенному труде «Collectanea et Flores» (лат. «Сборник изречений и цитат», 735 н. э.). – Примеч. перев.

33

«Скажи мне, что это: охватывает небо и всю землю, вырывает с корнем леса и ветви, сотрясает все до основания, без глаз – а видит, без рук – а трогает? (Ответ: ветер)» (лат.). В латинском тексте следует читать «surculos». – Примеч. перев.

34

Встречается и другой вариант этого зачина, «dychymig dameg» («загадку, загадку»), к которому, по-видимому, восходит таинственное междометие «ducdame, ducdame» в комедии Шекспира «Как вам это понравится». Герой пьесы Жак описывает его как «греческое заклинание, которым глупцов зазывали в заколдованный круг». Возможно, здесь Шекспир приводит любимую шутку своего школьного учителя-валлийца, запомнившуюся ему причудливостью и странностью. – Примеч. авт.; использован перевод комедии Шекспира «Как вам это понравится» (перев. П. Вейнберга). См.: Шекспир В. Как вам это понравится / Перев. П. Вейнберга // Шекспир В. Избр. соч.: В 3 т. Т. 3. М.: Литература, СПб.: Кристалл, 1999. С. 440. – Примеч. перев.

35

1 марта, в День святого Давида, небесного покровителя Уэльса, солдаты и офицеры валлийских полков по традиции едят лук-порей, одно из растений – символов Уэльса (второе – нарцисс). – Примеч. перев.

36

«Песнь о Мэлдерве» (валл. «Gorchan of Maelderw») – элегическая поэма на смерть мужественного воина; часть поэмы «Гододдин» (см. примеч. на с. 24). – Примеч. перев.

37

Две загадочные строки, не поддающиеся однозначному прочтению. Можно предположить, что речь идет о топонимах или персонимах. Известный викторианский историк и знаток кельтских древностей У. Ф. Скин (William Forbes Skene, 1809–1892) в своем труде «Четыре древневаллийские книги» («Four Ancient Books of Wales», 1868) читал указанные строки как «of Eurys, Euron, / Euron, Modron» и полагал, что в поэме упомянуты таинственные волшебницы. Последнюю, Модрон, Скин предлагал отождествлять или с матерью героя Мабона, или с женой Уриена и матерью Оуэна. В таком случае Модрон – аналог галльской богини Матроны или кельтской Рианнон. – Примеч. перев.

38

Дилан Эйл Мор (валл. Dylan Ail Mor, «Дилан – Сын Моря») – персонаж валлийской мифологии, герой «Повести о Мате, сыне Матонви» из книги «Мабиногион», морское божество, полубог, способный принимать облик морских обитателей. – Примеч. перев.

39

Венанций Фортунат (лат. Venantius Fortunatus, ок. 530 – ок. 600) – латинский поэт и католический богослов, автор светских стихов и католических гимнов, любопытных в историко-культурном и эстетическом отношении. – Примеч. перев.

40

От валлийского «glain» – «драгоценность». – Примеч. перев.

41

Ху Гадарн (валл. Hu Gadarn) – мифический предок валлийцев, культурный герой, в частности обучивший их земледелию. Ассоциируется с галльским Цернунном. – Примеч. перев.

42

В переводе М. Л. Лозинского – «цветущею тропой утех» («Гамлет», I, 3). – Примеч. перев. Цит. по: Шекспир У. Трагическая история о Гамлете, принце Датском / Перев. М. Лозинского // Шекспир У. Гамлет. Избранные переводы. М.: Радуга, 1985. С. 348.

43

Ричард Брэтвейт (Richard Brathwait (Brathwaite), 1588–1673) – английский поэт, известный своей любовной лирикой и сатирическими посланиями, в том числе латинскими. – Примеч. перев.

44

Цитируется стихотворение Джона Мильтона «Ода утру Рождества Христова, писанная в лето Господне 1629» («On the Morning of Christ’s Nativity. Compos’d 1629»). – Примеч. перев.

45

Евангелие от Матфея (13: 24–30, 36–43). – Примеч. перев.

46

Александр Монтгомери (англ. Alexander Montgomerie, 1550–1598) – шотландский поэт Елизаветинской эпохи. – Примеч. перев.

47

Возможно, речь идет о латинском поэте I в. до н. э. – I в. н. э. Граттии Фалиске (Grattius Faliscus), авторе поэмы «Cynegeticon», посвященной охоте. Источником информации послужил для Грейвса трактат английского писателя, садовода и мемуариста Джона Ивлина (англ. John Evelyn, 1620–1706) «Sylva, или Рассуждение о лесах» (англ. «Sylva, or a Discourse of Forest-Trees», 1662), из которого данные сведения заимствованы дословно. Родовое латинское название «Genista» во времена Ивлина объединяло дрок, утесник, ракитник. – Примеч. перев.

48

Роберт Гордон Уоссон (англ. Robert Gordon Wasson, 1898–1986) – американский этноботаник, этномиколог, исследователь элевсинских мистерий, и его супруга Валентина Гёркен (англ. Valentine Guercken, 1901–1958). – Примеч. перев.

49

Роже Жан Эйм (фр. Roger Jean Heim, 1900–1979) – французский ботаник, миколог, специалист в области фитопатологии. – Примеч. перев.

50

Иосиф Флавий (лат. Iosephus Flavius, 37–100 н. э.) – иудейский историк. Автор сочинений «Иудейская война» и «Иудейские древности», написанных по-гречески. «Против Апиона» – памфлет, в котором Иосиф Флавий полемизирует с александрийским греком Апионом и ставит своей целью защиту культурных и философских основ иудаизма. – Примеч. перев.

51

Римский историк Тит Ливий (лат. Titus Livius, 59 до н. э. – 17 н. э.) излагает в своем главном сочинении «История Рима от основания города» один из эпизодов войны между Римом и могущественным этрусским городом Вейи, божественную покровительницу которого, Юнону, римляне хотели умилостивить, дабы она отвратилась от их врагов-этрусков, и тем самым повлиять на исход войны. – Примеч. перев.

52

Диодор Сицилийский (др. – греч. Διόδωρος Σικελιώης, ок. 90–21 до н. э.) – эллинистический историк, автор «Исторической библиотеки», дошедшей до нас в отрывках. – Примеч. перев.

53

В ирландской традиции эти собаки наполовину белые, наполовину черные и имеют красные уши. С помощью этих трех цветов назначался центр мира и магически объединялось прошлое (белое), настоящее (красное) и будущее (черное). – Примеч. ред.

54

«Книга захватов» (ср. – ирл. «Lebor Gabála Érenn») – анонимная мифическая история Ирландии от сотворения мира до Средневековья, излагаемая стихами и прозой; создана около XI в. – Примеч. перев.

55

Беда (Беда Достопочтенный, лат. Bēda Venerābilis, 672/673–735) – средневековый английский историк и богослов. Упомянутая Грейвсом «Церковная история английского народа» (лат. «Historia ecclesiastica gentis anglorum») считается первым историческим исследованием в английской традиции. – Примеч. перев.

56

В авторизованной версии Библии короля Якова они названы «Hamathite» (Book of Genesis 10: 18); в синодальном переводе Библии – потомками «химарея» (Быт. 10: 18). О «емафянах», поклонявшихся богине Ашиме, речь идет в Четвертой книге Царств (17: 30). – Примеч. перев.

57

Партолон Милезий – в интерпретации Грейвса, один из мифических правителей Древней Ирландии, «пришелец из Греции». Он и его раса, по преданию, были уничтожены таинственной болезнью. «Милезиями» обыкновенно принято именовать потомков Миля Испанского, легендарного завоевателя Ирландии более позднего периода. – Примеч. перев.

58

«Энареями» Геродот именует женоподобных жрецов-предсказателей у скифов (см. «Историю», кн. 4 «Мельпомена», гл. 68). См.: «Энареи – женоподобные мужчины – говорят, что искусство гадания даровано им Афродитой». Цит по: Геродот. История. Кн. 4. Мельпомена / Перев. Г. А. Стратоновского. М.: Аст; Хранитель, 2006. С. 279. – Примеч. перев.

59

Казарки в царстве ветра злого —

Оркадах – станут рыболовы.

Сэмюэл Батлер, ироикомическая поэма «Гудибрас». – Примеч. авт.

Батлер имеет в виду восходящее к средневековому историку Гиральду Камбрийскому поверье, что казарки вырастают на деревьях, словно плоды, и, только упав в воду, превращаются в птиц. На Оркнейских (Оркадских) островах на северо-западе Шотландии находятся крупные гнездовья казарок. См. также с. 93–94. – Примеч. перев.

60

Джон Рис, сэр (Sir John Rhys, 1840–1915) – британский (валлийский) филолог-кельтолог, профессор Оксфордского университета. – Примеч. перев.

61

Примерно в 48 км. – Примеч. перев.

62

Биллингсгейт – исторический рыбный рынок в восточной части Лондона, в течение нескольких веков – самый большой рыбный рынок в мире. – Примеч. перев.

63

Ольха относится к семейству березовых, ива – к семейству ивовых. – Примеч. перев.

64

Таннаи (от арам. глагола «тни», «тна» – «учить», «повторять») – в иудаизме титул законоучителей I–II вв. н. э. – Примеч. перев.

65

Рельеф на горе Сипил (ныне гора Манизадаг в турецкой Анатолии), где, согласно греческому мифу, располагалось царство Тантала, по мнению большинства ученых, изображает Кибелу. – Примеч. перев.

66

Таллосу принадлежит первое историческое свидетельство о распятии Христа. – Примеч. авт.

67

А. Р. Бёрн в своем труде «Минойцы, филистимляне и греки» предлагает приблизить все даты до 500 г. до н. э. на шестую часть срока, отделяющего их от этого рубежа, поскольку греки приравнивали столетие к жизни трех поколений, а более достоверным представляются четыре. Тем не менее Уолтер Лиф согласен считать датой падения Трои 1183 г. до н. э., так как тысячелетнее проклятие, обрушившееся на город Аякса за насилие, совершенное им над троянской жрицей Кассандрой, было искуплено в 183 г. до н. э. Дата, которую ныне предпочитает большинство историков, – 1230 г. до н. э. – Примеч. авт.

68

В Додоне (Эпир) располагался знаменитый оракул (прорицалище) Зевса. Его волю жрицы угадывали либо по шелесту священного дуба, либо по полету голубок, птиц богини Дионы, одной из супруг Зевса и, согласно некоторым мифам, матери Афродиты. – Примеч. перев.

69

Существовала и третья Ортигия («место, где водятся перепела»). Согласно Тациту, эфесцы, обратившиеся к императору Тиберию с ходатайством предоставить им право убежища в храме Артемиды, утверждали, что культ их Великой богини Артемиды (называемой римлянами Дианой) был учрежден на острове Ортигия, где Артемиду поначалу почитали под именем Лето. Д. Г. Хогарт помещает Ортигию в долине Арвалия, к северу от горы Солмиссос, однако это мнение представляется необоснованным, если не принимать во внимание, что весной там отдыхают перепела во время своего перелета из Африки. – Примеч. авт.

70

Труд Джона Мильтона называется «История Британии» («History of Britain», 1670). «Древность» («Antiquity») – название книги первой этого произведения. – Примеч. перев.

71

Правильно «Alpdruck». – Примеч. перев.

72

Белый холм, или Тауэрский холм, в Лондоне хранит память об Альбине, а крепость, возведенную в 1078 г. епископом Гундульфом, до сих пор именуют Белой башней. Герман Мелвилл в романе «Моби Дик» посвящает весьма красноречивую главу двойственным ассоциациям, которые вызывает слово «белый»: изяществу, великолепию и чистоте белоснежных коней, белым жертвенным быкам, белоснежной подвенечной фате и белым жреческим облачениям, противопоставляя их неизбывному ужасу, внушаемому альбиносами, прокаженными, закутанными в белые куколи выходцами с того света и т. д. Мелвилл отмечает также, что американцы, посещающие Тауэр, склонны испытывать страх при осмотре Белой башни, а не Кровавой башни. – Примеч. авт.

73

Бытует мнение, что слово «cerdo» происходит от латинского «Setula» («свинка»). Однако, чтобы согласиться с подобной интерпретацией, мы должны принять и насильственную перестановку согласных, которая не наблюдается ни в одном обозначении домашних животных. – Примеч. авт.

74

По преданию, Пифагор был тирренским пеласгом с острова Самос в северной части Эгейского моря. Пожалуй, этим можно объяснить тесную связь его философии с орфическим и друидическим учением. Пифагор якобы воздерживался не только от бобов, но и от рыбы и, по-видимому, усовершенствовал унаследованный им от предков пеласгийский культ, странствуя по землям других народов. Пифагорова теория переселения душ имеет скорее индийское, нежели пеласгийское происхождение. В Кротоне Пифагор, как и его последователь Эмпедокл, были объявлены воплощением бога Аполлона. – Примеч. авт.

75

Платоники объясняли свое воздержание от бобов той рационалистической причиной, что они-де вызывают повышенное газообразование. Но, в сущности, это все то же мистическое объяснение. Жизнь есть дыхание, а выпустить ветры после вкушения бобов означало получить доказательство того, что поглотил живую душу: в греческом и в латыни для обозначения порыва ветра, дыхания и духа использовалось одно и то же слово, соответственно «pneuma» и «anima». – Примеч. авт.

76

Сýда (устаревшее название «Свида») – знаменитая византийская энциклопедия X в., содержащая сведения по мифологии, истории, географии и пр. Название представляет собой византийскую глоссу со значением «крепость», хотя на протяжении столетий считалось именем автора-составителя. – Примеч. перев.

77

Цит. по: Апулей. Метаморфозы в XI книгах // Апулей. Метаморфозы, или Золотой осел / Перев. М. А. Кузмина, ред. С. П. Маркиша (кн. I–III, VII–XI) и А. Я. Сыркина (кн. IV–VI). М.: Изд-во АСТ, 2001. С. 287–290.

78

Речь идет о богатейшей коллекции средневековых манускриптов, собранной Робертом Харли, первым графом Оксфордом, графом Мортимером (англ. Robert Harley, 1st Earl of Oxford and Earl Mortimer, 1661–1724), и его сыном Эдвардом, вторым графом Оксфордом, графом Мортимером (англ. Edward Harley, 2nd Earl of Oxford and Earl Mortimer, 1689–1741). В 1753 г. была передана государству и стала частью рукописного собрания Британского музея, с 1973 г. в составе Британской библиотеки. – Примеч. перев.

79

Койлинги – наименование потомков бриттского короля Койла Старого, предположительно жившего в V в. Его королевство, возможно, находилось на территории Нортумбрии. – Примеч. перев.

80

По названию англосаксонского королевства Дейре (Deira), располагавшегося на северо-востоке Англии, примерно в пределах современного графства Йоркшир. – Примеч. перев.

81

Слог «ocur», подобно староиспанскому обозначению демона-людоеда Хуэрго (или Уэрго), возможно, родствен латинскому «Орк» («Orcus»), имени древнеримского бога мертвых, мужскому варианту женского имени Форкида, которое носила греческая Деметра-свинья. – Примеч. авт.

82

Латинское название современной реки Аск в Великобритании. – Примеч. перев.

83

Современное графство Кардиган. – Примеч. перев.

84

Гастон Парис (фр. Gaston Paris, 1839–1903) – выдающийся французский ученый-медиевист, литературовед, автор научных трудов о «Песне о Роланде», кельтской литературе, «Романе о Розе». – Примеч. перев.

85

Томас Британский (XII в.) – предположительно, придворный поэт Генриха II Плантагенета и Элеоноры Аквитанской, автор знаменитой поэмы на старофранцузском языке о Тристане и Изольде, положившей начало «придворной» традиции литературы о Тристане. – Примеч. перев.

86

Истории и сказки обо всех королях и графах, живших в Британии (фр.). – Примеч. перев.

87

Роберт Генри Чарльз (англ. Robert Henry Charles, 1855–1931) – английский ученый-библеист, богослов, переводчик и комментатор апокрифов.

Фрэнсис Кроуфорд Бёркитт (англ. Francis Crawford Burkitt, 1864–1935) – английский ученый-библеист, специалист по изучению Нового Завета.

Уильям Оскар Эмиль Эстерли (англ. William Oscar Emil Oesterley, 1866–1950) – английский ученый-гебраист. – Примеч. перев.

88

Дж. Х. Бокс (англ. G. H. Box) – ученый-гебраист, переводчик «Авраамова Завета» с греческого на английский язык (1927). – Примеч. ред.

89

Тетраграмматон (греч.) – в иудейской религиозной и каббалистической традиции четырехбуквенное непроизносимое имя Господа. – Примеч. перев.

90

Септуагинта (греч. «перевод семидесяти толковников») – собрание переводов Ветхого Завета на греческий язык, выполненных в III–II вв. до н. э. в Александрии. – Примеч. перев.

91

Неточная цитата заимствована не из произведений английского поэта Джона Гауэра (англ. John Gower, 1330–1408), а из поэмы сэра Дэвида Линдси (Sir David Lindsay, 1490–1555) «Mesopotamia: Babylon. The Building of the Tower of Babel, and Confusion of the Tongues» («Месопотамия: Вавилон. Возведение Вавилонской башни и смешение языков»). – Примеч. перев.

92

Сигеберт из Жамблу (лат. Sigebertus Gemblasensis, 1030–1112) – средневековый бельгийский монах, автор всемирной хроники, охватывающей период с 381 по 1111 г. – Примеч. перев.

93

Идрис – герой валлийских легенд, великан. Поэт, философ и звездочет, наблюдавший светила с вершины горы Кадер-Идрис. Возможно, имел исторический прототип. – Примеч. перев.

94

Погребение головы Брана на Белом холме, возможно, объясняет постоянное присутствие в лондонском Тауэре ручных воронов, которых солдаты Тауэрского гарнизона почитают с суеверным благоговением. Существует даже легенда, что королевской власти в Англии не будет конца, пока из Тауэра не улетят вóроны; это своеобразный вариант легенды о Бране. Ворон (или ворона) считался вещей птицей Брана. – Примеч. авт.

95

Эдмунд Кэмпион (англ. Edmund Campion, 1540–1581) – английский священник-иезуит, католический мученик. Оставил ряд сочинений научного характера, в том числе труд «История Ирландии» (1569–1571). – Примеч. перев.

96

Джон Киз (англ. John Caius, 1510–1573) – знаменитый елизаветинский врач и ученый-естествоиспытатель, один из зачинателей современной зоологии. Сооснователь Колледжа Гонвилла и Киза (The Gonville and Caius College) в Кембридже. – Примеч. перев.

97

«Одно и то же создание именуется „Bernded“ или „Brended“» (лат.). – Примеч. перев.

98

В русском переводе Библии – псалом 17: 11 и псалом 103: 3–4. – Примеч. перев.

99

Берос – вавилонский жрец Мардука (III в. до н. э.). Автор истории Вавилона на греческом языке, сохранившейся в отрывках. – Примеч. перев.

100

По-видимому, речь о двух ветхозаветных персонажах: Илии (англ. Eli), судье и вожде народном, и пророке Илии (англ. Elias). В тексте «Поэмы о Талиесине» упомянут Илий (англ. Eli), а не пророк Илия (англ. Elias). – Примеч. перев.

101

Энтони Эшли Биван (англ. Anthony Ashley Bevan, 1859–1933) – английский ученый-арабист и библеист, специалист по Ветхому Завету, профессор Кембриджского университета. – Примеч. перев.

102

Томас Келли Чейн (англ. Thomas Kelly Cheyne, 1841–1915) – английский богослов и ученый-библеист, англиканский священник. – Примеч. перев.

103

В тексте «Поэмы о Талиесине» упомянуты «Илий и Енох» (англ. «Eli and Enoch»). – Cм. c. 108 и примеч. 2 на c. 120. – Примеч. перев.

104

В тексте «Поэмы о Талиесине» назван Илий (см. выше). – Примеч. перев.

105

Речь идет о юридическом трактате «Комментарии к английским законам» («Commentaries on the English Laws»), изданном в 1765–1769 гг. известным юристом сэром Уильямом Блэкстоуном (англ. Sir William Blackstone) и посвященном вопросам общего права. – Примеч. перев.

106

Бруг (ирл. brugh) – крепость, укрепленный холм. – Примеч. перев.

107

Речь идет о кельтском языческом обычае, сохранившемся и после принятия христианства. В День святого Стефана, отмечаемый Католической и Англиканской церковью 26 декабря, ряженые ходят по домам, собирая деньги на поминки по крапивнику (англ. Wren) – символу уходящего года, убитому малиновкой (англ. Robin), символом наступающего года. В историческое время ряженые расхаживали по улицам с живым Крапивником, а затем – с его изображением. – Примеч. перев.

108

Дословно «Лев с твердой рукой». – Примеч. перев.

109

Речь идет о разных названиях одного и того же созвездия. – Примеч. перев.

110

Существует мнение, что имя Девкалион образовано от греческих корней: «deucos» (вариант «gleucos» – сладкое вино нового урожая) и «haliéns» («мореплаватель»). – Примеч. перев.

111

«Кавконами» древнегреческий географ Страбон называет ряд народов Малой Азии. – Примеч. перев.

112

Стражем Медведицы, Арктофилаксом, древние греки называли созвездие, известное в русской традиции как Волопас. – Примеч. перев.

113

«Тринадцать сокровищ», «Тринадцать королевских драгоценностей», «Тринадцать чудес Британии», упомянутые в книге «Мабиногион», видимо, символизируют наборы криптограмм, соответствующие тринадцати согласным бриттского алфавита Бет-Луш-Нион. – Примеч. авт.

114

Остров Ланди находится не на реке Северн, а в Бристольском заливе. – Примеч. перев.

115

По легенде, Энгус попросил Ньюгрейндж у Дагды на «один день и одну ночь», а затем отказался его покинуть, мотивируя это тем, что «в мире только и есть что день и ночь», а обещание Дагды равносильно магическому заклятию. – Примеч. перев.

116

Миф о рождении Диониса из ели не обнаружен. Традиционно менады носили тирсы, украшенные еловой шишкой или сделанные из елового дерева, в память матери Диониса Семелы, испепеленной Зевсовым огнем. – Примеч. перев.

117

Около 85 м. – Примеч. ред.

118

13,5 м. – Примеч. ред.

119

210 × 120 см. – Примеч. ред.

120

19 м. – Примеч. ред.

121

6 м. – Примеч. ред.

122

Джеффри Китинг (англ. Geoffrey Keating, 1569–1644) – ирландский католический священник, историк и поэт, автор «Истории Ирландии» (1634) на ирландском языке. – Примеч. перев.

123

Роберт Александр Стюарт Макалистер (англ. Robert Alexander Stewart Macalister, 1870–1950) – ирландский археолог, занимавшийся раскопками в Палестине и на Британских островах; исследователь огамического письма и магических практик кельтов, переводчик и издатель кельтских мифов. – Примеч. перев.

124

Кристофер Хоукс (англ. Christopher Hawkes, 1905–1992) – английский археолог, профессор Оксфордского университета, специалист по доисторической и римско-кельтской Британии. – Примеч. перев.

125

Эрикиния – эпитет Венеры по названию посвященной ей горы Эрикс на Сицилии. – Примеч. перев.

126

Мидас – царь Фригии, сын Гордия. – Примеч. перев.

127

Трупное окоченение (лат.). – Примеч. перев.

128

Речь идет о балладе викторианского поэта Роберта Браунинга «Childe Roland to the Dark Tower came…» (1855), навеянной одноименной песней Эдгара из трагедии Шекспира «Король Лир». Использован фрагмент перевода трагедии «Король Лир», выполненного Б. Л. Пастернаком. – Примеч. перев.

129

Каер Видр (стеклянный замок) – это каламбур, посредством которого Гвион демонстрирует свою ученость. По словам Вильгельма Мальмсберийского, город Гластонбери был назван в честь своего светского основателя, некоего Гластинга, который пришел с севера вместе с двенадцатью братьями до 600 г. н. э. Латинский эквивалент прилагательного «gutrin» – «vitrinus», а англосаксонский – «glass». Данное слово описывало все оттенки цвета от темно-синего до светло-зеленого и могло равным образом использоваться для изображения кельтской темно-синей эмали и римского бутылочного стекла. Таким образом, «стеклянные» замки ирландских и валлийских легенд и фольклора острова Мэн – это либо островные гробницы, окруженные зеленой, словно стекло, водой, либо темницы-звезды, виднеющиеся, точно острова, на темно-синем ночном небе. Однако, согласно средневековым легендам, они возводились из стекла, а их связь со смертью и богиней Луны сохранилась в распространенном поверье, что нельзя смотреть на луну сквозь стекло – это приносит несчастье. – Примеч. авт.

130

5 м. – Примеч. ред.

131

30 см. – Примеч. ред.

132

Остров Иль-де-Сен, расположенный недалеко от великого святилища в Карнаке и, вероятно, предназначенный для совершения сходных ритуалов, до недавнего прошлого сохранял славу волшебного места. Он чрезвычайно долго не изменял язычеству и только в XVII в., последним в Европе, был обращен в христианство стараниями иезуитов. Жительницы острова, возможно по обычаю девяти жриц, носят самые высокие головные уборы в Бретани и до недавнего времени имели славу ведьм: они будто бы завлекают проплывающие корабли на скалы и губят посредством колдовства. На острове, совершенно лишенном деревьев, есть два мегалитических менгира, однако никакие археологические раскопки там до сих пор не проводились. – Примеч. авт.

133

Точное название – «Валлийцы» (David Brynmor Jones, John Rhys. The Welsh People. 1900). – Примеч. перев.

134

Алфавит из Формелло-Черветери – термин Грейвса, относится к двум надписям на вазах, одна из которых была обнаружена в местечке Формелло, неподалеку от этрусского города Вейи, а другая – в городе Черветери (этрусском Кере). – Примеч. перев.

135

Родерик О’Флаерти (англ. Roderick O’Flaherty, ирл. Ruaidhri o’Flaithbheurtaigh, 1629–1718) – ирландский историк, главное его произведение – труд по истории Ирландии «Огигия» (1685), написанный на латыни. Остров Ирландия О’Флаерти аллегорически уподобляет острову Огигия – царству волшебницы Калипсо, возлюбленной Одиссея. – Примеч. перев.

136

Дуальд Мак-Фёрбис (англ. Duald Mac Firbis, ирл. Dubhaltach MacFhirbhisigh, 1643–1671) – ирландский историк, переводчик, специалист в области генеалогии. – Примеч. перев.

137

Речь идет о герое романа Вальтера Скотта «Монастырь» («The Monastery», 1820), напыщенном и склонном к аффектации елизаветинском придворном. – Примеч. перев.

138

В русском переводе Ветхого Завета: «на гумне Орны Иевусеянина» (2 Цар. 24: 16–24). – Примеч. перев.

139

Возможно, изначально саранча была лишь заимствована Аполлоном у женских божеств. Как символ разрушения она, видимо, была посвящена богине Луны, священным атрибутом которой, судя по библейским Раав и Тамар, была алая нить. Любопытно, что три саранчи и алая нить упоминаются в коптской «Кебра Нагаст» («Kebra Nagast», «Книге о славе царей») в качестве волшебных средств, коими дочь фараона соблазнила царя Соломона. Миф о Тифоне и Авроре, вероятно, обязан своим возникновением ложной интерпретации священного изображения, на котором богиня Луны предстает рука об руку с Адонисом на фоне восходящего солнца, символа его юности, и саранчи, символа его скорой гибели. – Примеч. авт.

140

Я обнаружил, что в рукописной версии «Ученых слушаний», хранящейся в Библиотеке коллегии адвокатов в Эдинбурге, имя этой буквы указано как «Salamon». – Примеч. авт. «Учеными слушаниями» («The Hearings of the Scholars») Грейвс называет знаменитую средневековую ирландскую рукопись, которую принято именовать «Введением в науки» (англ. «The Scholar’s Primer», ирл. «Auraicept na n-Èces»). «Введение в науки» было создано, вероятно, в VII в. н. э. и содержит частью фантастические сведения по истории, литературе, возникновению письменности в Ирландии. – Примеч. перев.

141

Фениус Фарса (Фений Фарсайд, англ. Feniusa Farsa) – легендарная фигура, появляющаяся во многих ирландских мифах под несколько видоизмененными именами. Где-то он – первый ирландец, где-то – создатель огамического письма. Иногда он странным образом превращается в скифского царя, и тогда его имя Фарса (Фарсад) можно трактовать как «прекраснодушный». Во «Введении в науки» он и его 72 ученика отправляются из Скифии в Вавилон и оказываются там уже после смешения языков. Тогда Фарса ставит перед своими учениками задачу восстановить все самое лучшее, что было в языках до смешения, и на этой основе создать гэльский язык. – Примеч. ред.

142

Марк Теренций Варрон (лат. Marcus Terentius Varro, 116–27 до н. э.) – римский ученый-энциклопедист, автор утраченных сочинений «Человеческие и божественные древности» («Antiquitates rerum humanarum et divinarum»), «Образы» («Imagines»), сохранившихся трудов «О сельском хозяйстве» («De re rustica») и «О латинском языке» («De lingua Latina»). – Примеч. перев.

143

Применение «пятикратных уз» засвидетельствовал арабский купец Сулейман в 851 г. н. э. во время своего путешествия в Китай. Он пишет, что, «связав подобным образом приговоренного к смерти и нанеся ему определенное число ударов, его, едва заметно дышащего, передают тем, кому предстоит пожрать его». – Примеч. авт.

144

Возможно, упомянут Патрик Вестон Джойс (англ. Patrick Weston Joyce, 1827–1914) – специалист по истории Ирландии, фольклорист, исследователь топонимики и народной музыки. – Примеч. перев.

145

По-английски милезии, легендарные завоеватели Древней Ирландии, и милетцы, жители Милета, древнегреческой колонии в Малой Азии, обозначаются одним и тем же словом – «Milesian». – Примеч. перев.

146

Античный Бригантий – ныне французский город Бриансон. – Примеч. перев.

147

Обезьяна, священное животное, присутствие которого позволяет отождествить Геракла с Тотом, изобретателем алфавита, по-видимому, не прижилась в Западной Европе. В Египте Тота иногда изображали в облике обезьяны, в Малой Азии он всего-навсего вел обезьяну за собой. Эта традиция явно зародилась в Индии. – Примеч. авт.

148

Фиады («неистовые», по имени древнегреческой нимфы Фийи (Фийя (Тийя, греч. Θυία)) – менады, жрицы культа Диониса, совершающие оргии на Парнасе. – Примеч. перев.

149

В храме Аполлона в Дельфах были вырезаны знаменитые изречения «Познай самого себя», «Во всем соблюдай меру», «Ни за кого не ручайся», а также установлены таинственные изображения греческой буквы Е («эпсилон»), деревянное, бронзовое и золотое, смысл которых не разгадан до сих пор. – Примеч. перев.

150

Гемеробаптисты (от греч. «hemera» – «день» и «baptizō» – «погружаю в воду, крещу») – иудейская секта, члены которой давали обет чистоты, в том числе ежеутренних омовений. – Примеч. перев.

151

Если мы заменим сочетание «Ng» диграфом «Kn», а букву Y – буквой J, выйдет изящное английское стихотворение, заклинание Геракла с использованием согласных огамического алфавита:

152

Эдвард Дэвис, по прозвищу Кельт (англ. Edward «Celtic» Davies, 1756–1831) – валлийский писатель, англиканский священник, автор работ, посвященных происхождению кельтских языков и кельтской мифологии. – Примеч. перев.

153

Впрочем, не исключено, что существует и более простое объяснение танца деревьев. По словам Аполлония Родосского, дикие дубы, которые спустились с гор Пиэрии под звуки Орфеевой лиры, даже в его время высились стройными рядами в Зоне Фракийской. Если они стояли так, словно вот-вот пустятся в пляс, то едва ли образовывали строгий геометрический узор, наподобие каре, треугольника или двух параллельных рядов, а скорее описывали какую-то дугу, изгиб. Само название «Зона» («женский пояс») наводит на мысли о хороводе в честь богини. Однако дубы, поставленные в круг, который напоминает неразомкнутый пояс, не производят впечатление танцующих: скорее они покажутся стражами, обступившими место для танцев. Танец в Зоне, возможно, был частью оргиастического культа «распущенного пояса», ибо слово «zone» означает по-гречески и заключение брака, и сексуальный акт – лишение девственности. Поэтому можно предположить, что широкий пояс из дубов, расставленных двойным рядом, извивался так, что дубы словно танцуют, описывая спираль: то приближаясь к центру, то удаляясь от него. – Примеч. авт.

154

«Глоссарий Кормака» (ирл. «Samas Chormaic») – ирландско-латинский и ирландско-ирландский словарь, содержащий этимологию и толкование трудных слов. По преданию, был составлен в Х в. Кормаком, архиепископом Мунстера. – Примеч. перев.

155

«Лисморская книга» (англ. «The Book of Lismore») – ирландская рукопись XV в., получившая название по замку Лисмор в графстве Уотерфорд, где была обнаружена. Содержит разнообразные фрагменты, приписываемые разным авторам, в том числе агиографические повествования и легенды из жизни фениев. – Примеч. перев.

156

Афанасьевский Символ веры – система основополагающих догматов христианского вероучения, предложенная св. Афанасием Александрийским, архиепископом IV в. Принята Римско-католической, Англиканской и Лютеранской церковью. – Примеч. перев.

157

Томас Пеннант (англ. Thomas Pennant, 1726–1798) – известный валлийский натуралист, путешественник, писатель и антиквар. Автор многотомных записок, озаглавленных «Путешествия» и посвященных природе и истории различных регионов Британских островов. Видимо, Грейвс упоминает «Путешествие по Уэльсу 1770 г.» («A Tour in Wales 1770»). – Примеч. перев.

158

«Видение Адамнана» (ирл. «Fis Adamnain») – анонимное ирландское религиозное сочинение X–XI вв., представляющее картины ада и рая. Приписывается средневековому ирландскому святому Адамнану, епископу Ионы (ок. 628–704). Возможно, послужило одним из литературных претекстов «Божественной комедии» Данте. – Примеч. перев.

159

Дикуйл (ср. – ирл. Dicuil, VIII в.) – средневековый ирландский монах и географ. – Примеч. перев.

160

«Saltair na Rann» (ср. – ирл. «Псалтырь песен») – анонимное изложение в стихотворной форме Священной истории; относится к X в., включает также несколько поэм религиозного содержания. – Примеч. перев.

161

«De Locis Sanctis» (лат. «О святых местах») – трактат св. Адамнана о центрах христианского паломничества. – Примеч. перев.

162

Джеймс Ашшер (англ. James Ussher, 1581–1656) – архиепископ Армахский, глава Англиканской церкви Ирландии, известный богослов, специалист по библейской хронологии. – Примеч. перев.

163

Шеол – в мифологии иудаизма подобие ада, «нижний мир», где томятся грешники. Иногда аллегорически представляется в обличье чудовища, пожирающего осужденные души. – Примеч. перев.

164

Цит. по: Апулей. Метаморфозы в XI книгах // Апулей. Метаморфозы, или Золотой осел / Перев. М. А. Кузмина, ред. С. П. Маркиша (кн. I–III, VII–XI) и А. Я. Сыркина (кн. IV–VI)) М.: Изд-во АСТ, 2001. С. 293. – Примеч. перев.

165

Очевидно, речь идет об «Иллюстрированном атласе по истории религии» Ханса Д. Хааса: Haas H. D. Bilderatlas zur Religionsgeschichte. Leipzig, 1924–1934. – Примеч. перев.

166

1200 м. – Примеч. ред.

167

Около метра. – Примеч. ред.

168

Мену ап Тейргваедд (Мену фаб Тейргваедд) – один из воинов Артура, умевший накладывать заклятие невидимости. – Примеч. ред.

169

Эйниган Гавр (Эйнигид Великан) – по преданию, создатель букв коэлбрена. – Примеч. ред.

170

Грейвс приводит перевод загадочной, не имеющей однозначного толкования латинской фразы. Она представляет собой аллюзию на рассказ о привидениях «Ты свистни, тебя не заставлю я ждать» (1904) английского готического писателя Монтегю Родса Джеймса (англ. Montague Rhodes James, 1862–1936). В рассказе Джеймса фрагменты латинской фразы, которые можно истолковать как «Вор, если свистнешь в этот свисток, раскаешься» или «Свистни, и пожалеешь, тебя ждет безумие», начертаны на бронзовом свистке, которым вызывают демонов. – Примеч. перев.

171

Сэр Флиндерс Питри полагает, что «Моисей» – египетское слово, означающее «безотчий сын царевны». – Примеч. авт.

172

«Таргум Ионафана» («Таргум Псевдо-Ионафана»; от др. – евр. «targum» – «перевод», «толкование», «пояснение») – бытующие в иудаизме толкования и переводы Ветхого Завета, преимущественно на арамейский язык; создавались главным образом в Средние века. Указанный Таргум приписывался средневековому еврейскому ученому Ионафану бен Узиелю. – Примеч. перев.

173

Эрнест Альфред Томпсон Уоллис Бадж, сэр (Sir Ernest Alfred Thompson Wallis Budge, 1857–1934) – выдающийся английский египтолог, ориенталист, филолог, хранитель рукописного отдела Британского музея, писатель. – Примеч. перев.

174

Эбиониты (эвиониты, евиониты; др. – евр. «ebjonim» – «бедные») – иудеохристианская секта I–IV в. н. э., представители которой чтили Евангелие, но продолжали придерживаться Закона Моисеева, тем самым создав синкретический вариант иудеохристианства. Эбионитам приписывается авторство ряда ранних христианских апокрифов. – Примеч. перев.

175

«Климентианами», или «последователями Климента», некоторые представители секты гностиков называли себя, ошибочно полагая, что почитаемые ими сочинения агиографического характера «Климентины» («Псевдо-Климентины», IV в.) созданы христианским мучеником святым Климентом Римским (папой римским Климентом I). «Климентины», включающие в себя части «Проповеди» и «Узнавания» и описывающие странствия апостола Петра и его ученика Климента, построены по литературным канонам античного романа, содержат отсылки к греческой мифологии и потому вызывали недовольство наиболее нетерпимых церковных иерархов. – Примеч. перев.

176

Вольтер написал по образцу «Узнаваний» повесть «Кандид»; в Мильтоновой «Ареопагитике» они, наряду со «Стихотворениями» Джона Скелтона, удостоились чести попасть в список избранного, заслуживающего вечного проклятия. – Примеч. авт.

177

Подобный брак был заключен также между Иисусом Навином и Раав, Морской богиней, которая в Библии названа «Раав-блудницей». Согласно Сифрей, древнейшему Мидрашу, от этого союза родились только дочери, ставшие прародительницами множества пророков, включая Иеремию; Анна, мать Самуила, была воплощением Раав. История рождения Самуила заставляет предположить, что «дщери Раав» были коллегией вещих жриц, титул в которой передавался по женской линии; благодаря заключению брака с одной из них Иисус Навин обрел право властвовать над долиной Иерихона. Поскольку Раав, по легенде, также вышла замуж за Салмона (и таким образом стала праматерью царя Давида и Иисуса), нельзя исключать, что «Салмон» – это титул, который Иисус Навин получил при заключении брачного союза, ибо брак царственных особ предполагал ритуальную смерть и возрождение, сопровождающееся сменой имени, подобно тому как Иаков, взяв в жены Рахиль – богиню-голубку, – был наречен «Иш-Рахиль», или «Израиль» – «муж Рахили». – Примеч. авт.

178

Элия (Элиас) Левита (Elia (Elias) Levita, 1469–1549) – известный еврейский филолог и поэт эпохи Возрождения, популяризатор еврейской культуры в странах Западной Европы. – Примеч. перев.

179

Гностическая доктрина ясно различима в коптских «Легендах о Царице Небесной», переведенных Бриджем. Мать Девы Марии Анна, «Храм о двадцати столпах», была одной из трех сестер. Двумя другими были еще одна Мария и София. «Вначале снизошла Дева в тело Сетово, сияя словно белоснежная жемчужина». После того в свой черед вступила в Еноса, Каинана… Иареда, Еноха, Мафусаила, Ламеха, Ноя… Авраама, Исаака, Иакова… Давида, Соломона… и Иоакима. «И рек Иоаким жене своей Анне: „Я узрел, как небеса разверзлись и вылетела оттуда белоснежная птица и стала порхать над главою моей“. Сия птица предвечная… Сие есть Дух Жизни в облике белоснежной птицы… Он облекся плотию во чреве Анны, когда жемчужина вышла из чресл Иоакимовых и понесла Анна ее в теле Девы Марии. Белоснежная жемчужина – символ чистоты, а белоснежная птица упомянута, поскольку душа Марии существовала в незапамятные времена у престола Предвечного… Посему птица и жемчужина сходны и тождественны». Затем из тела Марии, белоснежной жемчужины, белоснежная птица Духа вошла в Иисуса при крещении. – Примеч. авт.

180

Неприменимо к русскому переводу Библии; см. цитату. – Примеч. перев.

181

«О сирийской богине» (лат.); историографический очерк в духе Геродота, изображающий культы и религиозные практики сирийцев. Традиционно приписывается Лукиану Самосатскому (ок. 120–190 н. э.). – Примеч. перев.

182

Вопреки устоявшемуся мнению, менструальный цикл даже у здоровых женщин может иметь разную продолжительность: от двадцати одного до тридцати пяти дней. – Примеч. авт.

183

Широко распространено и глубоко укоренилось представление о магической связи Луны и месячных кровотечений. Губительная «лунная роса», колдовское средство фессалийских ведьм, – по-видимому, первая менструальная кровь девицы, собранная при затмении Луны. Плиний посвящает этому вопросу целую главу «Естественной истории» и подробно перечисляет, какой благодетельной и какой злой силой наделяет Луна женщину во время месячных. От ее прикосновения увядают виноградные лозы, плющ и рута, выцветает пурпур, темнеет белье, замоченное в кадке для стирки, тускнеет медь, пчелы покидают ульи, а у кобыл случается выкидыш. Однако она может также избавить поле от саранчи и других вредителей, если обнаженная обойдет его перед рассветом, может успокоить морскую бурю, если совлечет покровы со срамных частей, а также может исцелить от нарывов, рожистого воспаления, бешенства и бесплодия. Согласно Талмуду, если женщина во время месячных пройдет между двумя мужчинами, один из них непременно умрет. – Примеч. авт.

184

Джон Лайтфут (англ. John Lightfoot, 1735–1788) – англиканский священник, известный натуралист, специалист в области ботаники и конхиологии. – Примеч. перев.

185

«Флора Шотландии» (лат.). – Примеч. перев.

186

«История Селборна» Гилберта Уайта (правильнее «Естественная история и древности Селборна», англ. «The Natural History and Antiquities of Selborne», 1789) – одно из популярных английских краеведческих сочинений. Гилберт Уайт (англ. Gilbert White, 1720–1793) – англиканский священник, натуралист, орнитолог и писатель; всю жизнь прослужил викарием в деревне Селборн. – Примеч. перев.

187

Э. М. Халл включил ее в «Антологию гэльской поэзии» («Poem Book of the Gael») в переводе Стэндиша О’Грейди. Изящную, хотя и выхолощенную версию этого стихотворения до сих пор можно услышать в Дартмуре. В ней рассказывается, какими породами деревьев стоит топить печь, а какими нет:

Дуб, коль был он стар и сух,

В печке – благодать.

От сосны – чудесный дух,

Искры не унять.

Прогорит береза вмиг,

А каштану – лень.

Коль боярышник не сник,

Режь в осенний день.

Воском белым оплывать

Остролист горазд.

Вяз же тлеет, льну под стать,

Пламени не даст.

Бук и тис согреют дом,

А за бузину

Отомстят – и поделом —

Ведьмы шалуну.

Запах чудо как хорош

Яблоневых дров,

А вишневых дров похож

На аромат цветов.

Ясеневых дров купи —

Тут не прогадать.

Будешь ими печь топить,

Лето вспоминать.

188

Лендс-Энд (англ. Land’s End, «Край земли») – мыс на юго-западной оконечности полуострова Корнуолл; крайняя западная точка Великобритании. – Примеч. перев.

189

Впрочем, афиняне славили Кроноса на празднестве в начале июля, называвшегося Кронионом, или Гекатомбионом («Сотней мертвых»), а также именовавшегося в древности критянами – Некусионом (месяцем трупов), а сицилийцами – Гиацинтионом (по двойнику Кроноса Гиацинту). Урожай ячменя собирали в июле, и потому афинский Кронос носил имя Сабазий (Джон Ячменное Зерно). Сабазий впервые появился на поверхности земли в весеннее равноденствие, а его смерть в многочисленных образах радостно отмечалась афинянами в ячменных житницах. Он давно утратил свою связь с ольхой, хотя по-прежнему делил в Афинах храм с Реей, охраняемой львами царицей года, его невестой середины лета, которой в Греции был посвящен дуб. – Примеч. авт.

190

«Совершенный травник» (англ. «The Complete Herbal», 1653) – труд английского медика, ботаника, популяризатора медицинских знаний Николаса Калпепера (Nicholas Culpeper, 1616–1654). – Примеч. перев.

191

«Зевс» (англ. «Zeus», 1914–1925) – трехтомный труд английского филолога-классика, специалиста по истории религии и археологии, представителя кембриджской ритуальной школы Артура Бернарда Кука (англ. Arthur Bernard Cook, 1868–1952). – Примеч. перев.

192

Даже в современном английском языке выражение «носить иву» означает «носить траур». – Примеч. ред.

193

Дионис имел эпитет Иинкс («Вертишейка»), поскольку вертишейка слыла древним магическим средством привлечения любви. Поэт III в. до н. э. Каллимах говорит, что вертишейка стала посланницей Ио, призывавшей Зевса в ее объятия. Современник Каллимаха Никандр из Колофона отмечает, что девять пиэрийских девиц, осмелившихся соперничать с музами, были превращены в птиц, причем одна из них обернулась вертишейкой. Это означает, что вертишейка была посвящена первой богине Луны, царившей в Пиэрийских горах Северной Фессалии (см. главу двадцать вторую). Кроме того, вертишейка считалась священной птицей в Египте и в Ассирии. – Примеч. авт.

194

По-английски христианский праздник Входа Господня в Иерусалим, или Вербное воскресенье, называется дословно «Пальмовым воскресеньем» (Palm Sunday). – Примеч. перев.

195

По-английски боярышник именуется не только «hawthorn» и «whitethorn», но и «may». – Примеч. перев.

196

Дочка есть у меня (пусть меня долголетнее будет!

Коль она будет цела, счастлив я буду всегда).

Если ее захочу я замуж выдать, для свадьбы

Время назначу я сам благоприятное ей.

Благоприятен июнь после ид для свершения брака

Как для невест молодых, так и для их женихов.

Первая месяца часть, напротив, неласкова к свадьбам —

Вот что супруга рекла главного фламина мне:

«Вплоть до того, пока грязь, у троянской омытая Весты,

В медленном Тибре мутясь, не доплывет до пучин,

Запрещено мне чесать самшитовым волосы гребнем

И подстригать мне нельзя острым железом ногтей,

Мужа и то касаться нельзя, хоть Юпитера жрец он

И нерушимый навек отдал его мне закон.

Не торопись же и ты. Будет лучше, коль дочь твоя замуж

Выйдет, когда в чистоте Веста заблещет огнем».

Цит. по: Овидий. Фасты / Перев. Ф. Петровского // Публий Овидий Назон. Собр. соч.: В 2 т. СПб.: Биографический институт «Студиа Биографика», 1994. Т. 2. С. 479. – Примеч. перев.

197

Воэн Корниш (англ. Vaughan Cornish, 1862–1948) – известный английский географ. – Примеч. перев.

198

Майское дерево (англ. maypole) – украшенный цветами и лентами столб, вокруг которого в Средневековье было принято плясать первого мая, празднуя приход лета. – Примеч. перев.

199

Речь идет о жреце Дианы Немийской, святилище которой располагалось в дубовой роще на озере Неми, возле города Ариция. Каждый жрец погибал в результате ритуального убийства от рук своего преемника, занимавшего его жреческую должность. Тот, в свою очередь, также был приносим в жертву. – Примеч. перев.

200

Гальфрид Монмутский. История бриттов. Жизнь Мерлина / Подгот. изд. А. С. Бобовича, А. Д. Михайлова, С. А. Ошерова. М.: Наука, 1984. С. 25. – Примеч. перев.

201

Традиция «ярмарок работников» в Ирландии просуществовала весь XIX век. На таких ярмарках за гроши дети, достигшие 12-летнего возраста, нанимались на сезонные работы сроком до шести месяцев. – Примеч. ред.

202

Название ярмарок восходит к древнеанглийскому слову со значением «зрелище», «то, что привлекает». – Примеч. ред.

203

В русском переводе: «[Плеяды] не вернутся к своим обязанностям, и, затворившись в своем чертоге, скроется Ариадна».

Цит. по: Гальфрид Монмутский. История бриттов. Жизнь Мерлина. С. 81.

204

«О сельском хозяйстве» (лат. «De re rustica») – трактат римского ученого-энциклопедиста Марка Теренция Варрона (116–27 до н. э.). – Примеч. перев.

205

В русском переводе Библии в данном контексте упоминаются теревинф (терпентинное дерево), дуб и кедровое дерево. – Примеч. перев.

206

Лукиан Самосатский. Суд гласных / Перев. Н. П. Баранова // Лукиан Самосатский. Соч.: В 2 т. / Под общей ред. А. И. Зайцева. СПб.: Алетейя, 2001. Т. 2. С. 8.

207

Диншенхас (др. – ирл. «Dinnshenchas», дословно «старина мест») – жанр древнеирландской литературы, представляющий собой рассказы о том, почему тот или иной город, река, брод, холм был назван так или иначе и какие истории с ним связаны. – Примеч. перев.

208

«Сент-Олбенсская книга» (англ. «Book of Saint Albans», 1486) – компилятивный трактат о досугах истинного джентльмена. Содержит разделы, посвященные охоте, в том числе соколиной, и геральдике. Именуется по названию города Сент-Олбенс, в котором располагалась одна из первых английских типографий, выпустившая книгу. – Примеч. перев.

209

Фатом (англ. fathom) – старинная английская мера длины, около шести футов, то есть около 1,83 см. Соответственно, речь о палке длиною около 2,7 м. – Примеч. перев.

210

Бассариды (от греч. «βασσαρις» – «лисица») – эпитет менад, видимо носивших длинные одеяния из лисьих шкур. Эпитет «Бассарей» («Лисий») имел и Дионис. – Примеч. перев.

211

Птицей Сатурна, бога убывающего года, Грейвс попеременно называет то крапивника (англ. «Wren», лат. «Troglodytus troglodytus»), то желтоголового королька (англ. «Gold Crest Wren», лат. «Regulus regulus»). При этом автор следует старинной традиции, объявляющей самозваным «царем птиц» то крапивника, то королька и основанной на одинаковом обозначении этих птиц в английском фольклоре словом «Wren». – Примеч. перев.

212

«Филомифия», или «Филомифология» (англ. «Philomythie», «Philomythologie», 1616) – стихотворный трактат Томаса Скота (англ. Thomas Scot), посвященный экзотическим растениям и животным. – Примеч. перев.

213

Король Англии Вильгельм II Рыжий (англ. William II Rufus, 1056/60–1100) погиб в результате несчастного случая на охоте. – Примеч. перев.

214

Ричард Ирвин Бест (англ. Richard Irvine Best, 1872–1959) – известный ирландский филолог-кельтолог, специалист по кельтской мифологии, участник Ирландского национального возрождения. – Примеч. перев.

215

Видимо, речь идет о монографии английского орнитолога, зоолога, писателя и художника-анималиста Уильяма Джона Свенсона (англ. William John Swainson, 1789–1855) «О зоологических особенностях и классификации птиц» («On the Natural History and the Classification of Birds», 1836–1837). – Примеч. перев.

216

Иконотропический миф (от греч. eikōn – «образ», «изображение» и «tropos» – «поворот») – миф, основанный на превратном, искаженном толковании древних изображений, как правило осовременивающий их и затемняющий их суть в духе господствующей идеологии. Термин Грейвса. – Примеч. перев.

217

В английском языке для описания птицы зимородка и безмятежных, солнечных зимних дней используется одно и то же слово греческого происхождения – «halcyon». – Примеч. перев.

218

Элиан (лат. Aelianus Claudius, ок. 200 н. э.) – писавший по-гречески римский историк, естествоиспытатель, автор труда «О природе животных» («Peri zoon idiotetos»). – Примеч. перев.

219

Не исключено, что Гвион представлял себе, сколь важное значение придают числу пять пифагорейцы и их последователи. Пифагорейцы приносили клятвы на «священной тетрактиде» – фигуре из десяти точек, составляющих пирамиду следующим образом:

●

● ●

● ● ●

● ● ● ●

Верхняя точка символизировала положение в пространстве; две точки ниже – протяженность; три точки под ними – поверхность; четыре точки в основании пирамиды – трехмерное пространство. Пирамида, древнейшая эмблема триединой богини, с точки зрения философии интерпретировалась как Начало, Зрелость и Конец. Центральная точка тетрактиды образует пятеричный ряд с любыми четырьмя точками сторон пирамиды. Число пять символизировало цвет и разнообразие, даруемые природой трехмерному пространству и воспринимаемые пятью чувствами, которые обозначались техническим термином «лес», то есть «пять деревьев, расположенных в шахматном порядке». Считалось, что этот яркий и разнообразный мир создается пятью стихиями: землей, воздухом, огнем, водой и квинтэссенцией, или душой, – а эти стихии, в свою очередь, соответствовали временам года. Символическое значение приписывалось также числам от шести до десяти, которое считалось числом совершенства. Тетрактиду можно истолковать самыми разными способами: например, учитывая, что три угла треугольника окружают гексагон точек, а шесть является числом жизни, с точкой посередине, увеличивающей их общее число до семи, обозначаемого техническим термином «Афина», – числа ума, здоровья и света. – Примеч. авт.

220

Судя по стеклянному блюду эпохи Селевкидов с изображением фасада Храма Соломонова, восстановленного Зоровавелем по оригинальной финикийской модели, колонны со спиральной резьбой соответствуют Боазу, правому столпу, посвященному росту и прибывающему солнцу, и Иахину, левому столпу, посвященному упадку и солнцу на ущербе. Эти символы утратили свой точный смысл, когда иудеи перенесли Новый год, приурочив его к осеннему празднику сбора винограда, ибо эти колонны стали отныне именоваться не «Боаз» и «Иахин», а «Иахин» и «Боаз». Однако первоначальное символическое значение столпов сохранила пословица: «Боаз да Иахин что Гаризим да Гевал: одно – благословение, другое – проклятие». Гаризим и Гевал – два горных пика, скрывающие святилище Шехем колена Ефремова. Если, стоя у святилища Шехем, оборотиться на восток, то Гаризим окажется справа от Шехема, а Гевал – слева. В Шехеме родился культ терпентинного, или теревинфового, дерева. Во Второзаконии (11: 29–30) приводится пророчество, приписываемое Моисею: «…тогда произнеси благословение на Гаризим, а проклятие на горе Гевал. Вот они за Иорданом, по дороге к захождению солнца, в земле Хананеев, живущих на равнине, против Галгала, близ дубравы Море».

Все так, как должно было быть. Терпентинное дерево [в русском переводе Библии – «дуб»; см. цитату], отличавшееся твердостью древесины, ханаанский эквивалент Duir, дуба, естественно, помещалось посередине, между горой Гевал слева, на неблагоприятной стороне, и горой Гаризим справа, на счастливой стороне. – Примеч. авт.

221

Видимо, речь идет об исследовании «Шотландия, ее общественная жизнь и обычаи» (англ. «Scotland – Social Life and Customs», 1886) англиканского священника и историка Чарльза Роджерса (англ. Charles Rogers, 1825–1890). – Примеч. перев.

222

Наджран – южная провинция Саудовской Аравии. – Примеч. ред.

223

«Пастырь» Гермы («Пастырь» Эрмы, греч. «Πoiµήν τoυ Ερµά») – раннехристианское сочинение I–II вв. н. э. апокалиптического содержания; описывает видения, ниспосланные вольноотпущеннику Герме (Эрме). – Примеч. перев.

224

В прованском Арле, пусть и в христианизированном варианте, до сего дня сохранился культ богини в образе триединой или пятиединой матери. Ее праздник приходится на двадцать четвертое – двадцать восьмое мая, то есть на середину месяца Боярышника, или месяца Целомудрия, однако адептами ее культа в настоящее время являются в большинстве своем цыгане. В облике триады она получила имя «Трех Марий Прованских» или «Трех Марий морских», а пять матерей составили те же Марии плюс Марфа плюс апокрифическая служанка Сара. По-видимому, этот культ возник в процессе христианской интерпретации языческих барельефов на саркофагах Алисканского некрополя в Арле, где на одной могильной плите высечены три или пять богинь-матерей, а на другой могильной плите, под ними, – воскресающая душа. Эту сцену обыкновенно толковали как воскресение Лазаря. Еще во времена Данте погребения в этом некрополе совершались по языческим обычаям. Тело покойного опускали в ладью вместе с деньгами, называемыми «drue de mourtilage», и отправляли в Алискан по реке Роне. Название «Алискан» интерпретировали как «Campi Elysiani» («елисейские поля»), однако весьма вероятно, что имя Алис (Alys) в древности носила богиня. Не исключено даже, что Гомерово прилагательное «элизийский» («Elysian», с долгим «е») образовано от ее имени. О богине Алис напоминают многие французские топонимы с компонентом «alise» или «alis». «Этимологический словарь» Доза́ в соответствующей статье толкует «alis» («alise») как «уединенный залив» и возводит его происхождение к галльскому слову «alisia», возможно еще докельтскому, сохранившемуся во множестве топонимов и, может быть, давшему название испанской ольхе (aliso). С точки зрения мифов это вполне логично, ибо Огигию, погребальный остров Калипсо, скрывали ольховые рощи. Галис, или Алис, – название крупнейшей реки в Малой Азии, а судя по тому, что на ее берегах, как раз там, где она поворачивает на север, к месту своего впадения в южные воды Черного моря, был основан город Алиассос («-ассос» – критское окончание), это название имеет доэллинское происхождение. Кроме того, существуют две реки под названием Галет (Hales), одна – в Ионии, другая – в Лукании. Возможно, обе они были названы в честь одной и той же богини. В немецком языке есть существительное «Else», соответствующее скандинавскому «elle». Датский «Ellerkonge» – Ольховый Царь, Бран, похищающий детей и уносящий их в потусторонний мир; но «elle» означает также и «эльф», под коим следует понимать «clēthrad», или ольхового фэйри. Таким образом, в знаменитой балладе Гёте, основанной на «Голосах народов в песнях» его предшественника Гердера, обозначение «Ellerkonge» правильно переведено как «Erlkönig» («Лесной царь»): чаще ольха в немецком языке именуется «Erle». – Примеч. авт.

225

Лохкрю (англ. Loughcrew) – местность в ирландском графстве Мит, знаменитая своими мегалитическими сооружениями, в том числе курганом Ведьмы (ирл. Slieve na Caillí), по преданию обитавшей в этих краях. – Примеч. перев.

226

Sed manendum, tum ista aut populina fors aut abiegina est tua. (Act II.) – Примеч. авт. В русском переводе: «Но постой-ка: твой / Жребий этот не еловый? Или же из тополя?» Цит. по: Тит Макций Плавт. Касина / Перев. А. Артюшкова // Тит Макций Плавт. Комедии. М.: Книжный Клуб Книговек, 2010. С. 122. – Примеч. перев.

227

В «Записках о галльской войне» Цезарь сообщает о самоубийстве вождя кельтского племени эбуронов Кативолька, потерпевшего поражение от римлян и отравившегося ядом тиса. – Примеч. перев.

228

Шекспир У. Макбет / Перев. М. Л. Лозинского // Шекспир У. Отелло. Макбет. СПб.: Азбука, 2000. С. 256. – Примеч. перев.

229

«Слухом земля полнится»; дословно: «Ему поведал об этом мизинец» (фр.). – Примеч. перев.

230

Левин Лемний (лат. Levinus Lemnius, 1505–1568) – голландский врач и писатель, известный своим латинским трактатом «Тайные чудеса природы» («Occulta naturae miracula», 1559). – Примеч. перев.

231

«Imbas Forosnai» (ирл. «Светоч Предвидения») – загадочный поэтический ритуал «обретения вдохновения», туманно описанный в «Глоссарии Кормака». Видимо, предполагал погружение в глубокий транс и состояние медитации, возможно, требовал предварительного поста и уединения. – Примеч. перев.

232

«Sadducismus Triumphatus» (1681) – компилятивный трактат Джозефа Гленвила (Joseph Glanvil), призванный убедить читателя в существовании ведьм и призраков и необходимости борьбы с ними. Латинское название можно перевести как «Побежденные, или посрамленные, саддукеи». Под саддукеями, представителями иудейской секты, отрицавшими бессмертие дущи и сверхъестественное, автор подразумевает скептиков в целом. – Примеч. перев.

233

Около 22,5 км. – Примеч. перев.

234

«Blasted heaths» – «Макбет», акт I, сц. 3. В переводе М. Л. Лозинского – «в пустой степи». Шекспир У. Макбет / Перев. М. Л. Лозинского // Шекспир У. Отелло. Макбет. СПб.: Азбука, 2000. С. 195. – Примеч. перев.

235

Британские моряки прежде татуировали звезду на ладони, между большим и указательным пальцем, и этот обычай сохранился в некоторых портах. В давние времена подобная татуировка означала обращенную к богине моря Венере и богу воздушной стихии Юпитеру мольбу о благополучном возвращении на берег; звезда считалась символом надежды и мудрого водительства. – Примеч. авт.

236

«Ирландские древности» (англ. «Antiquities of Ireland», 1804) – труд ирландского историка, антикварий, топографа Эдварда Ледвича (англ. Edward Ledwich, 1737?–1823). В настоящее время отвергается большинством историков и искусствоведов из-за значительного числа ошибок, однако представляет собой ценный источник изобразительных материалов, поскольку содержит множество изящно и точно выполненных гравюр. – Примеч. перев.

237

Deae matronae (лат.) – богини-матери. – Примеч. перев.

238

Еще одно растение с пятиугольными листьями – это лапчатка, основной ингредиент мази, позволявшей средневековым французским ведьмам летать по воздуху. В качестве альтернативы в одном из заклинаний упоминается лист тополя, без сомнения также пятиугольный. Как и ирис флорентийский, используемый для изготовления того же снадобья, видимо из-за трилепестковых цветов и красных семян, созревающих в треугольной семенной коробочке, лапчатка не производит токсического воздействия, однако, возможно, была сделана неотъемлемой составляющей магического ритуала в честь богини. Вместе с загустителем зелья – сажей и растительным маслом, а то и жиром младенца – лапчатка призвана усилить эффект других ингредиентов, а именно вызывающей выкидыши петрушки, помогающей ночью подняться в воздух крови летучей мыши, а также крайне ядовитых аконита, красавки, болиголова и цикуты. Рецепты колдовских мазей приводятся в исследовании М. Мюррей «Ведьмовские культы Западной Европы». Тревор Фёрз дал мне еще два рецепта подобных мазей, использовавшиеся в Англии: 1. Жир новорожденного младенца, eleoselinum (валлиснерия, называемая также «водным сельдереем», средневековое средство против судорог и мышечных спазмов), поручейник (листья которого считались ядовитыми, но использовались как снадобье для припарок), сажа. 2. Кровь летучей мыши, взятая сразу после новолуния, pentaphyllion (лапчатка), листья тополя, сажа. Возможно, «петрушка» во французском рецепте – «водная петрушка», или валлиснерия, призванная уберечь ведьм от судорог во время полета. – Примеч. авт.

239

Пафлагония и Понт – древние области Малой Азии. – Примеч. перев.

240

В Риме во II до н. э. наказание за вырубку священной рощи было куда мягче и предполагало уплату штрафа – принесение в жертву одной свиньи. Катон Старший, автор трактата «О сельском хозяйстве» («De agri cultura»), приводит умилостивительную молитву, которую жадному до древесины крестьянину надлежало произнести, дабы успокоить соответствующее божество. – Примеч. авт.

241

Речь идет об издании «Введение в науки» («The Scholar’s Primer», «Auraicept na n-Èces»), подготовленном Джорджем Колдером (англ. George Calder, 1859–1941), шотландским филологом-кельтологом, профессором Университета Глазго, англиканским священником. – Примеч. перев.

242

Хиббертовские лекции – лекции известных философов, историков, богословов по различным вопросам религии. Ежегодно с 1878 г. организуются фондом Хибберта, основанным благотворителем и просветителем Робертом Хиббертом (англ. Robert Hibbert, 1769–1849). В 1886 г. лекцию «О происхождении и развитии религии на примере кельтского язычества» (англ. «On the Origin and Growth of Religion, as Illustrated by Celtic Heathendom») читал британский (валлийский) филолог-кельтолог, профессор Оксфордского университета сэр Джон Рис (англ. Sir John Rhys, 1840–1915). – Примеч. перев.

243

В русском переводе Библии Иегова отождествляется с орлом (Втор. 32: 11). – Примеч. перев.

244

В «Илиаде» («Песнь вторая. Сон. Беотия, или Перечень кораблей») Гомер говорит: «Рьяные кони вождей при своих колесницах стояли,/ лотос один и селину болотную щипля» (перев. Н. И. Гнедича). Цит. по: Гомер. Илиада / Перев. Н. И. Гнедича. Подгот. изд. А. И. Зайцева. Л.: Наука, 1990. С. 35. Очевидно, речь здесь идет о напоминающем клевер растении лядвенец, как и клевер, принадлежащем к семейству бобовых. Его латинское обозначение – «lotus», греческое – «λωτος». – Примеч. перев.

245

Колли Киббер (англ. Colly Cibber, 1671–1757) – английский режиссер, актер, драматург, поэт-лауреат. – Примеч. перев.

246

«Сад наслаждений» (арам. «Gannat Bussame», у Грейвса «Gannat Busamé») – памятник христианской сирийской литературы VIII–X вв., комментарий к различным главам Ветхого и Нового Завета, созданный представителями секты несториан. Сохранился в копиях XIV–XV вв. – Примеч. ред.

247

Сэр Томас Браун в своем трактате «Погребение в урнах» великодушно заметил: «Вопросы о том, какую песню пели сирены и под каким именем скрывался среди дев Ахилл, хотя и представляются весьма и весьма загадочными, лишь кажутся неразрешимыми». Согласно Светонию, различные ученые, у которых просил разъяснения по этому поводу император Тиберий, предлагали такие имена, как Керкизера (от «kerkis» – прялка, ибо Ахилл в гинекее занимался прядением), Исса (от «aisso» – «я бросаюсь, я лечу стрелой», ибо Ахилл был быстроног и проворен), Пирра, ибо он был рыжеволос. Гигин предпочитает имя Пирра. Я полагаю, что среди дев Ахилл носил имя Дакриоэсса («Плачущая, печальная») или, еще лучше, Дрозоэсса («Росистая»), поскольку существительное «drosos» было метафорическим синонимом «слез». По мнению Аполлония, первоначальное имя Ахилла, Лигурон («Скорбящий»), сменил его воспитатель кентавр Хирон. Это означает, что культ Ахилла пришел в Фессалию из Лигурии. Гомер предлагает каламбурную интерпретацию: имя Ахилл-де происходит от «achos» («горе»), а Аполлодор толкует его как состоящее из компонентов «a» («не») и «cheile» («уста»), каковое объяснение сэр Джеймс Фрэзер считает вздором, хотя «тонкогубый» – весьма уместное имя для вещего героя. – Примеч. авт.

248

«Scotioi» (греч.) – от «scotos» («тьма»), то есть дословно «пребывающие во тьме». – Примеч. перев.

249

Уильям Холс Риверс Риверс (англ. William Halse Rivers Rivers, 1864–1922) – английский антрополог, этнолог, врач-психоаналитик. – Примеч. перев.

250

«Дольмены Ирландии» (англ. «Dolmens of Ireland», 1897) – труд английского историка и археолога, представителя известной династии антикваров Уильяма Коупленда Борлейса (англ. William Copeland Borlase, 1848–1899). – Примеч. перев.

251

Перев. ред.

252

Видимо, речь идет о «Книге Лекана» (англ. «The (Great) Book of Lecan», ирл. «Leabhar (Mór) Leacain», 1397?–1418?) Адама О’Кирнана (ирл. Adhamh ÓCuirnín). Включает в себя разделы, посвященные топографии, мифологии, юриспруденции. – Примеч. перев.

253

Возможно, Грейвс упоминает «Родословие О’Клери» (англ. «Ó Clérigh Book of Genealogies», ирл. «Cú Choigeríghe Ó Clérigh»), составленное в середине XVII в. – Примеч. перев.

254

Ныне на территории Государства Зимбабве. Рисунки в пещерах Домбошавы (в переводе с местных языков – «Красная Гора») сегодня датируются 4-м тыс. до н. э. – Примеч. ред.

255

Знаменитая пещера Ласко в департаменте Дордонь, Франция. – Примеч. ред.

256

У Геродота – озеро Тритонида. – Примеч. ред.

257

Я обнаружил, что здесь мои изыскания предвосхитил Маймонид (Рамбам), испанский еврей XII в., совершивший реформацию в иудаизме; кстати, он был лейб-медиком Саладина. В своем «Путеводителе растерянных» Маймонид толкует этот запрет как предостережение от участия в поклонении Астароту. – Примеч. авт.

258

В предисловии к роману «Царь Иисус» я определяю иконотропию как прием умышленного искажения древних визуальных священных образов с целью инкорпорировать их в принципиально иную систему религиозных взглядов. Обыкновенно иконотропия знаменует переход от матриархата к патриархату. При этом исходный миф насыщается новыми, изначально чуждыми ему смыслами. В качестве примера я ссылаюсь на мифы о Пасифае, Эдипе и Лоте. – Примеч. авт.

259

Демоны и призраки неизменно оказываются униженными богами или жрецами прежней, отвергнутой религии. В качестве примера можно назвать греческих эмпуз и ламий, которые в эпоху Аристофана считались посланницами триединой богини Гекаты. Ламии, в облике красавиц соблазнявшие и лишавшие сил странников, а то и пившие их кровь, были жрицами оргиастического культа ливийской богини-змеи Ламии, а эмпузы – демоны с одной медной, а другой ослиной ногой – представляли собой пережиток культа Сета, – лилим, или дети Лилит, почитающие иудейскую богиню-сову, первую жену Адама, имели ослиные лядвеи. – Примеч. авт.

260

«Черная книга из Кармартена» (валл. «Llyfr Du Caerfyrrdin», ок. 1250) – сборник поэтических произведений, включающий образцы религиозной поэзии, оды, героические сказания, поэмы на сюжеты артуровского цикла. Получил название по цвету переплета и Кармартенскому аббатству, где, видимо, был создан. – Примеч. перев.

261

В архаической Греции свинопасы выполняли сходные обязанности жрецов, если судить по традиционному эпитету «dios» («божественный»), характеризующему в «Одиссее» свинопаса Эвмея. Поскольку стада свиней у египтян и иудеев вызывали ужас, а у европейцев – презрение (воспринятое через притчу о блудном сыне), это слово обычно неверно интерпретируют и переводят как «честный» или «достойный», хотя и признают, что в корпусе гомеровских текстов оно встречается всего один раз. Нельзя отрицать, что, кроме единственной ночи в году, когда полнолуние выпадает близко к зимнему солнцестоянию и в жертву Осирису и Исиде приносят свинью, а свинину ест каждый египтянин, на любое соприкосновение со свиньей налагалось столь строгое табу, что свинопасов, хотя те и были чистокровными египтянами, согласно Геродоту, боялись как чумы, и они вынуждены были заключать браки внутри собственной касты. Впрочем, такова скорее была дань их святости, нежели ужас перед их ремеслом. Точно так же во Франции и в Англии избегают палача, совершающего публичные казни, ибо он, в интересах общественной морали, мужественно возлагает на себя бремя особенно жуткого и неблагодарного ремесла. – Примеч. авт.

262

Неточная цитата из стихотворения Эдгара По «Страна снов»: «From a wild weird clime that lieth, sublime, / Out of Space – out of Time». В переводе К. Бальмонта: «Где чар высоких постоянство, / Вне Времени – и вне Пространства». Эти слова превратились в расхожие эпитеты поэзии. – Примеч. ред.

263

Сегодня добрачная связь на Крите может окончиться либо кинжалом между лопатками безрассудного влюбленного, либо немедленным венчанием. В поисках сексуальных развлечений личному составу немецкой мотопехотной части, расквартированной на Крите в годы Второй мировой войны, приходилось отправляться на Афон. – Примеч. авт.

264

«Аполлон добавил остальные буквы, придумав их во время игры на кифаре» (лат.). – Примеч. перев.

265

Филадельфийский конвент (амер. Constitutional Convention) – законодательная ассамблея выборных представителей американских штатов, созванная в 1787 г. в г. Филадельфии для пересмотра ряда статей американской Конфедерации и фактически принявшая Конституцию США. – Примеч. перев.

266

Джейн Эллен Харрисон (англ. Jane Ellen Harrison, 1850–1928) – выдающийся английский историк античности, лингвист, представительница феминистского движения. – Примеч. перев.

267

А возможно, и с женской грудью, подобно изображенным на печати среднеминойского периода, которая воспроизведена в труде сэра Артура Эванса «Дворец Миноса». – Примеч. авт.

268

Видимо, Грейвс упоминает «Поэтическую дуэль Монтгомери и Полворта» («The Flyting Betwixt Montgomerie and Polwarth», 1583), язвительную стихотворную переписку шотландских поэтов Елизаветинской эпохи Александра Монтгомери (см. примеч. на с. 52) и Патрика Хьюма, владетеля Полворта и Редбреса (Patrick Hume of Polwarth and Redbraes, 1550–1609). – Примеч. перев.

269

Очевидно, имеется в виду труд французского историка Античности, специалиста по экономике Древней Греции Гюстава Глотца (фр. Gustave Glotz, 1862–1935). – Примеч. перев.

270

Речь идет об архаическом культе Аполлона Сминфея, особенно широко распространенном в Малой Азии, в частности в Троаде. Аполлон считался одновременно хтоническим покровителем мышей, плясавших под звуки его флейты, и их истребителем, к которому возносили мольбы об избавлении от мышиной напасти. Существуют свидетельства, что участники мышиных празднеств вкушали жареных мышей. – Примеч. перев.

271

Кабиры (кавиры) – загадочные хтонические божества, почитавшиеся главным образом в Малой Азии и на острове Самофракия. Считались богами плодородия и мореплавания. – Примеч. перев.

272

Фокилид. Эпиграмма / Перев. с др. – греч. М. Л. Гаспарова. Цит. по: Гаспаров М. Л. Древнегреческая эпиграмма // Гаспаров М. Л. Об античной поэзии. СПб.: Азбука, 2000. С. 254. – Примеч. перев.

273

По-видимому, именно в честь этой богини темно-синего ночного неба и темно-синего моря матроны и девы Британии, по свидетельству Плиния, «дабы принять участие в неких обрядах», раскрашивали тело вайдой, пока не делались подобными эфиопкам; затем они публично являлись обнаженными. Один эпизод средневекового Жития святителя Киерана доказывает, что в Ирландии получение вайдового красителя было женской тайной и мужчинам строго воспрещалось даже присутствовать при нем. Если подобное правило соблюдалось также во Фракии и на северном побережье Эгейского моря, это объясняет отвратительный смрад, согласно Аполлодору сопровождавший появление лемносских женщин и столь сильный, что мужчины спасались от них бегством, ведь получение и использование вайдового красителя – ремесло настолько зловонное, что семьи красильщиков в Линкольншире были обязаны заключать браки только с представителями других семей красильщиков. – Примеч. авт.

274

Библейский край (библейский пояс, англ. «Bible Belt») – юг и юго-восток США. – Примеч. ред.

275

В оригинале «General Post» (дословно «почта») – игра, представляющая собой нечто среднее между жмурками и музыкальными стульями, когда участники рассаживаются на два ряда стульев и каждый из них получает название того или иного города. Один играющий, с завязанными глазами, водит, а другой, «почтмейстер», объявляет названия городов, из которых и в которые приходит почта. Услышав свои названия, участники меняются стульями, а водящий старается занять освободившееся место. По возгласу «почтмейстера»: «General Post!» («Почта!») – все вскакивают с мест и бросаются на освободившиеся стулья, а водящему в возникшем беспорядке особенно легко вытеснить кого-то из играющих, кто и становится водящим. – Примеч. перев.

276

Речь идет о шотландском дворянине Томасе Уэйре (англ. Thomas Weir, 1599–1670), одном из пресвитериан, в 1643 г. подписавших антироялистскую Торжественную лигу и Ковенант (договор), то есть соглашение между английским парламентом и шотландскими пресвитерианами. Будучи известны как убежденные, высоконравственные и придерживающиеся аскетического образа жизни христиане, Уэйр и его незамужняя сестра в 1670 г. неожиданно объявили себя колдунами и чернокнижниками, продавшими душу дьяволу. Впоследствии были казнены. – Примеч. перев.

277

В английской традиции терновый венец принято именовать «the Crown of Thorns», то есть дословно «сплетенный из ветвей любого колючего растения». – Примеч. перев.

278

Шон Кент (альтернативные варианты имени «Шон Гвент», «Джек Гвент», англ. Siôn Kent, 1367–1430) – валлийский поэт и ученый-богослов. – Примеч. перев.

279

В оригинале мифа Бальдр погибает не от копья, а от стрелы. Размеры омелы таковы, что сделать из нее копье весьма затруднительно. – Примеч. ред.

280

Драконьи Врата, более известные как «Врата Иштар», – восьмые врата Вавилона, построенные по приказу царя Навуходоносора в 575 г. до н. э. – Примеч. ред.

281

Ямвлих в трактате «О Пифагоровой жизни» отмечает одержимость орфиков, у которых Пифагор заимствовал основные положения своей доктрины, священными числами: «Орфей учил, что вечная сущность числа есть самый чудесный принцип, лежащий в основе Вселенной, небес, земли и природы, посредницы меж оными; и более того, что на числе зиждется постоянство и непреходящие законы, коим подчиняются боги, и демоны, и все, в чем есть искра божественного духа». У пифагорейцев бытовала пословица «Все вещи уподобляются числу», а Ямвлих, цитируя «Священное слово» Пифагора, говорит, что «число – властитель всех форм и идей, причина бытия богов и демонов». Числа восемь и девять – любимые объекты поклонения у пифагорейцев. – Примеч. авт.

282

Почему? Кто? Где? Что? Какой? Который? Куда? Каким образом? Когда? Как часто? Зачем? В какой степени? Сколько? (лат.) – Примеч. перев.

283

«Afallenau» (валл. «Яблоневые деревья») – приписываемая легендарному магу, волшебнику и поэту Мерлину элегическая поэма, вошедшая в состав «Черной книги из Кармартена». – Примеч. перев.

284

Использован перевод: Плавание Брана, сына Фебала / Перев. А. Смирнова // Ирландские саги. М.; Л.: Гос. изд-во худож. лит., 1961. С. 141. – Примеч. перев.

285

Возможно, речь идет о представителях скандинавской династии, царствовавшей в VIII–XIII вв. в Королевстве Островов (англ. «Kingdom of the Isles»), то есть на Гебридах, на островах залива Фёрт-оф-Клайд, на острове Мэн. Король Годфри и его сын Рагналл правили Островами в X в. Принц Рагналл был адресатом элегических стихов, однако образцы его собственного поэтического творчества нам обнаружить не удалось. – Примеч. перев.

286

Указанная сноска помещается в главе одиннадцатой. – Примеч. перев.

287

Принцесса Ильза – персонаж немецкого фольклора, эпоним реки, протекающей в горах Гарца. Привлекала внимание различных поэтов и писателей, от Генриха Гейне до Марии Петерсен. В некоторых вариантах легенды горные духи мстят принцессе Ильзе за разглашение их тайн, превратив ее в реку. – Примеч. перев.

288

Аверн – кратер, который считался входом в царство мертвых. См. Вергилий. Энеида (VI, 126). – Примеч. ред.

289

В оригинале «Diana Nemorensis» (лат. «Диана из рощи»); традиционно именуется Дианой Арицийской, по наименованию города Ариция, возле которого находилось посвященное ей озеро Неми, нареченное Лесным озером (лат. «Lacus Nemorensis») или Зеркалом Дианы (лат. «Speculum Dianae»). Ее культ сопровождался человеческими жертвоприношениями. – Примеч. перев.

290

Вещие Колеса Фортуны, приводимые в движение веревками и до сих пор сохранившиеся в нескольких древних европейских церквях, обязаны своим происхождением вещим колесам в форме распустивших хвосты золотых вертишеек, которые назывались, в честь тех же вертишеек, иингами (от греч. «iynx», «вертишейка») и были посвящены Белой богине. Подобные колеса в том числе украшали храм Аполлона в Дельфах. Филострат в «Жизни Аполлония Тианского» высказывает мнение, что изначальный вариант подобных колес создали вавилонские маги и что они были установлены в египетских храмах III в. до н. э. Живший на территории современного графства Керри знаменитый ирландский друид Маг Руд, согласно «Cóir Anmann», трактату «О правильном наречении имен», получил свое имя, означающее Magus Rotarum, Чародей Колес, ибо при посредстве указанных колес осуществлял магические манипуляции. В трактате «Silva Gadelica» O’Грейди содержится повествование о том, как дочь Маг Руда отправилась вместе с ним на Восток постигать тайны магии и там изобрела гребное колесо. – Примеч. авт.

291

Септуагинту должно понимать как перевод Ветхого Завета на греческий, выполненный не семьюдесятью, а семьюдесятью двумя александрийскими иудеями. – Примеч. авт.

292

Иркоцервус (от лат. «hircus» – «козел» и «cervus» – «олень»; иначе козлоолень, трагелаф) – фантастическое животное, герой средневековых бестиариев. – Примеч. перев.

293

Очевидно, речь идет о путевых заметках «Странствия по Аравийским пустыням» (англ. «Travels in Arabia Deserta», 1888) английского поэта, писателя и путешественника Чарльза Монтегю Даути (англ. Charles Montagu Doughty, 1843–1926). «Arabia Deserta» (дословно лат. «Аравия пустынная») – принятое со времен Крестовых походов латинское наименование внутренних районов Аравийского полуострова. – Примеч. перев.

294

В русском переводе Библии (Втор. 33: 17): «Крепость его [Иосифа] как первородного тельца, и роги его как роги буйвола; ими избодет он народы все до пределов земли: это тьмы Ефремовы, это тысячи Манассиины». – Примеч. перев.

295

Около 61 см. – Примеч. ред.

296

«Об Индии» (др. – греч. Ϊνδικά, «Индика») – яркий, но недостоверный исторический труд грека Ктесия Книдского (др. – греч. Κτησίας ο Κνίδιος, 2-я пол. V в. до н. э. – начало IV в. до н. э.), написанный по воспоминаниям побывавших в Индии персов. Сохранился в отрывках. – Примеч. перев.

297

Ида (здесь) – горный массив на северо-западе Малой Азии, возле предполагаемого местонахождения Трои. Именно на Иде Парис присудил золотое яблоко Афродите. – Примеч. перев.

298

История Адама и Евы подверглась в Книге Бытия серьезнейшему иконотропическому искажению. Естественно, Иегова не упоминался в изначальном варианте мифа. Именно мать всего живого, являющаяся своим детям как триединая богиня, изгоняет Адама из своих плодородных, омываемых широкими реками уделов, ибо он покусился на какое-то из ее исключительных прав, – трудно сказать, попытался ли он искусственно опылять фиговые деревья или посадить пшеницу, – дабы он не посягнул на ее власть вершить судьбы и произносить пророчества. Она отсылает его пахать и сеять в ином, не столь изобильном краю. Это напоминает промежуточную версию того же мифа: Триптолем, любимец ячменной богини Деметры, послан ею в аттический Элевсин с сумой, полной семян, – научить весь свет земледелию – и уносится на колеснице, запряженной змеями. Проклятие, налагаемое на женщину в Книге Бытия и обязывающее ее враждовать со змеем, явно обращено не по адресу: оно должно касаться древнего соперничества священного царя Адама и Змея за благосклонность богини. Адам обречен нанести Змею удар по голове, а Змей – ужалить Адама в священную пяту, и так оба они ежегодно губят друг друга, осуществляя некое подобие ритуала. Библейская история сотворения Евы, «матери всего живого», из ребра Адама, по-видимому, представляет собой ложное толкование древнего изображения, на котором нагая угаритская богиня Анат взирает, как Алиййану – Баалу вонзает лезвие кривого ножа под пятое ребро своего брата-близнеца Муту. Это убийство было иконотропически истолковано как удаление Иеговой шестого ребра из груди Адама и сотворение Евы. Близнецы, боровшиеся за ее благосклонность, были богами нарождающегося и уходящего года. – Примеч. авт.

299

В эпоху Античности планета Венера была предметом двоякого поклонения: как вечерняя звезда, или Геспер (лат. Hesperus, указанное наименование в русской традиции не принято), и как утренняя звезда, или Веспер, или денница, иногда называемая и Люцифером (Светоносным). – Примеч. перев.

300

В североанглийской балладе «Крестьянка из Ашерс-Уэлл» темной, печальной, зловещей зимой мертвые сыновья являются матери, украсив шляпы березовыми листьями. Анонимный автор замечает, что древо, с которого они сорвали листья, растет у врат рая, где и пребывают их души, как и можно было ожидать. Пожалуй, березовые листья выступают в балладе как знак блаженных душ, которым дозволено явиться оставшимся на земле близким, а не коварных духов, творящих зло смертным. – Примеч. авт.

301

Пятнадцатью песнями восхождения принято именовать псалмы Давидовы со 119-го по 134-й. Происхождение этого наименования неясно; Грейвс разделяет распространенную точку зрения, согласно которой они исполнялись левитами на пятнадцати ступенях, связывающих дворы храма. – Примеч. перев.

302

Ниниб, ассирийский Сатурн, был богом юга и, соответственно, полуденного солнца, а также середины зимы, когда Солнце находится в крайней южной точке и замирает на один день. В обеих своих ипостасях он был богом отдохновения, ибо полдень в жарком климате – время покоя. О том, что Иегову открыто отождествляли с Сатурном – Нинибом в Вефиле до Ассирийского пленения, свидетельствует Книга пророка Амоса (5: 26), где говорится: «Вы вносили [в святилище] скинию Молохову и звезду бога вашего, Ремфана, изображение, которое вы сделали для себя», – а Книга пророка Иезекииля (8: 3; 5) подтверждает, что подобное поклонение образам до Вавилонского пленения совершалось и в Иерусалиме и что идол Сатурна – Ниниба, «идол ревности, возбуждающий ревнование», был установлен у северных врат храма, так что адепты его культа, поклоняясь ему, могли обратиться на юг, а рядом сидели женщины, плачущие по Адонису (Иез. 8: 14). – Примеч. авт.

303

На горе Каллан (англ. Mount Callan) в ирландском графстве Клэр находится камень с загадочной огамической надписью, до сих пор не поддающейся однозначной расшифровке, возможно увековечивающей память «храброго и быстроногого героя Конана (Конафа?)». – Примеч. перев.

304

Зиусудра – мудрый и благородный правитель, «Ной» шумеро-аккадского эпоса. – Примеч. перев.

305

Кипарис упоминается в загадочном перечислении, приводимом в Книге премудрости Иисуса, сына Сирахова (24: 13–17) (я цитирую текст по варианту, восстановленному Эдерсхаймом), где Премудрость так описывает себя:

«Я возвысилась, как кедр на Ливане и как кипарис на горах Ермонских.

Я возвысилась, как пальма в Енгадди и как розовые кусты в Иерихоне.

Я, как красивая маслина в долине и как платан, возвысилась.

Как корица и аспалаф, я издала ароматный запах и, как отличная смирна, распространила благоухание, как халвани, оникс и стакти и как благоухание ладана и скинии.

Я распростерла свои ветви, как теревинф, и ветви мои – ветви славы и благодати.

Я – как виноградная лоза, произрастающая благодать, и цветы мои – плод славы и богатства».

Иисус, сын Сирахов, объединил деревья алфавита с благовониями-афродизиаками и с деревьями, не имеющими никакого отношения к делу. Однако кипарис H и виноградная лоза M позволяют предположить, что последние из упомянутых деревьев или единственно упомянутые деревья в стихах 13, 14, 16 и 17 составляют иудейское слово «Chokmah» («хохмá»), означающее «мудрость»: Ched («хет»), Kaf («каф»), Mem («мем»), He («хе»). (Гласные в древнееврейском и в современном иврите не фиксируются на письме.) Если это так, «теревинф» – CH, а платан заменяет миндаль К, который, сам по себе будучи древом мудрости, не может фигурировать в загадке о деревьях, ответом на которую он является. Во времена Иисуса, сына Сирахова, платан уже давно ассоциировался у греков с обретением мудрости. Остальные четыре дерева (кедр, пальма, роза и маслина) аллегорически представляют соответственно владычество, материнство, красоту и плодовитость – характеристики Премудрости как некой богини. – Примеч. авт.

306

В русском переводе Книги Бытия (1: 9): «И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так». – Примеч. перев.

307

Отголоски предания Ненния о семи веках сохранились в английской народной поговорке:

Век трех плетней равняется веку пса,

Век трех псов – веку коня,

Век трех коней – веку мужа,

Век трех мужей – веку орла,

Век трех орлов – веку тиса,

Век тиса – длине горного хребта,

Семь горных хребтов от Сотворения мира

до Судного дня.

Плетень (изгородь) может продержаться три года, следовательно, пес проживет девять лет, конь – двадцать семь, муж – восемьдесят один, орел – двести сорок три года, а тис – семьсот двадцать девять. «Длина горного хребта» – очевидная ошибка: плохо владея средневековой латынью, переводчик поговорки принял слово «aevum» («год») за «arvum» («горный кряж»). Если один век продлится семьсот двадцать девять лет, то совокупная продолжительность семи веков составит пять тысяч сто три года, что вполне соответствует подсчетам Ненния. – Примеч. авт.

308

«Зогар» (от др. – евр. «Zohar», «сияние») – главная книга каббалы, средневекового мистического учения в иудаизме; толкование Торы. Была создана, предположительно, во II в. н. э. раввином Шимоном Бер Йохаем, хотя первые упоминания о ней относятся к XIII в. – Примеч. перев.

309

Цитата заимствована из труда Иосифа Флавия «Иудейская война» (кн. 5, гл. 5, разд. 5). См.: Иосиф Флавий. Иудейская война / Перев. Я. Л. Чертка. Подгот. текста, предисл. и примеч. К. А. Ревяко, В. А. Федосика. Минск: Беларусь, 1991. С. 338.

310

Пелузий располагался на восточном, Пелузийском рукаве Нила, а не на Канопском, западном. – Примеч. перев.

311

Гомер утверждает, будто до Фароса от устья реки Египет плыть целый день. Как бы нелепо это ни казалось, реку Египет принято отождествлять с Нилом, однако в действительности это река, «поток Египетский» (Иис. Нав. 15: 4), представляющий собой южную границу Палестины и прекрасно известный ахейцам – участникам набегов.

Сходную ошибку совершил средневековый издатель коптской Библии «Кебра Нагаст». Он описывал бегство похитивших ковчег Иерусалимский как чудесное, ибо они преодолели расстояние между Газой и рекой Египет за один день, тогда как каравану, по средним подсчетам, требуется для этого 13 дней. Отсутствие каких бы то ни было следов доисторической жизни на острове позволяет предположить, что всю его территорию, кроме береговой, занимало скрытое деревьями вещее святилище, посвященное Протею, прорицателю и подателю ветров. – Примеч. авт.

312

Более 60 га. – Примеч. ред.

313

Около 5 м. – Примеч. ред.

314

Сравните его со столь же пестрым перечислением метаморфоз Загрея, даваемым Нонном: «Зевс в плаще из козьей шкуры, Кронос, вызывающий дождь, вдохновенный отрок, лев, конь, рогатый змей, тигр, бык». Фетида, дабы избежать бракосочетания с Пелеем, согласно различным авторам, от Пиндара до Цецеса, превращалась в пламя, воду, ветер, дерево, птицу, тигрицу, львицу, змею, каракатицу. Метаморфозы Тэм Лина в шотландской балладе включают в себя змею или тритона, медведя, льва, раскаленную кочергу и уголек, который нужно остудить родниковой водой. Зоологические элементы, в равной мере присущие этим четырем версиям изначального мифа, а именно змея, лев, какое-то иное злобное животное (медведь, пантера или тигр), позволяют увидеть в этих превращениях последовательность трех времен года, соответствующих Льву, Козе и Змее карийской Химеры или Быка, Льва и Змея вавилонского Сируша. Если это так, то огонь и вода могут символизировать солнце и луну, которые властвуют над годом в промежутках между этими сезонами. Впрочем, не исключено, что создания из списка Нонна – бык, лев, тигр, конь и змей – есть часть фракийско-ливийского календаря с пятью, а не тремя временами года. – Примеч. авт.

315

Бомбей – ныне Мумбаи. – Примеч. ред.

316

Двойником Тифона в санскритской «Ригведе», созданной не позднее 1300 г. до н. э., выступает Рудра, предшественник индуистского Шивы, злокозненный демон, отец богов Бурь. Его эпитет – «ярый божественный вепрь». – Примеч. авт.

317

Камень Раздела на холме Уснех, символически отмечающий место схождения областей Древней Ирландии; мифический центр острова, упоминавшийся Птолемеем; существует до сих пор в комплексе древних сооружений. – Примеч. перев.

318

На горе Дикта, в восточной части острова Крит, располагалось знаменитое святилище Зевса (Юпитера). – Примеч. перев.

319

Куреты – в греческой мифологии загадочные демонические существа, сходные с кабирами и дактилями; пестовали младенца Зевса, укрывая его от гнева Кроноса. Считались детьми Геи, обладали одновременно функциями культурных героев (научили греков земледелию и скотоводству) и свойствами хтонических божеств. – Примеч. перев.

320

Видимо, речь о голландском медике, анатоме, профессоре Утрехтского университета и знаменитом борце с чумой Исбранде ван Димербруке (голл. Isbrand van Diemerbroeck, 1609–1674). – Примеч. перев.

321

Ага-хан – наследственный титул главы мусульманской религиозной общины исмаилитов. – Примеч. перев.

322

Пифагор оказал сильное влияние на мистиков Северо-Западной Европы. Бернар Клюнийский (ок. 1140), автор исполненной самозабвенного восторга латинской поэмы «De Contemptu Mundi» («О презрении к миру»), писал: «Прислушайтесь к наделенному опытом… Деревья и камни научат вас большему, нежели то под силу доктору богословия». Бернар родился в Бретани в семье англичан, а его стихи воплощают ирландскую поэтическую традицию. Свое экстатическое видение Небесного Иерусалима он предваряет следующей строкой:

Ad tua munera sit via dextera, Pythagoraea.

Да будет благословен наш путь к пифагорейским блаженствам.

Он не был пантеистом, но полагал, что мифические свойства избранных деревьев и драгоценных камней, как учили пифагорейцы, скорее помогут постичь тайны христианства, нежели святому Афанасию это могло хотя бы помниться. – Примеч. авт.

323

Древнегреческое название острова Корфу, употребляемое до сих пор, – Керкира. Дрепаном (от греч. «drepanos» – «серп») именовался город и порт на северо-западном побережье Сицилии. Соответствует нынешней сицилийской провинции Трапани. – Примеч. перев.

324

Грейвс говорит об аллегорическом изображении Британии в виде статной, величественной воительницы в коринфском шлеме, вооруженной трезубцем и щитом греческого пехотинца-гоплита. Оно бытовало еще в Античности, но получило широкое распространение в XIX в., когда на щите Британии стали помещать «Юнион Джек» – флаг Соединенного Королевства с крестом о восьми перекладинах. – Примеч. перев.

325

Цит. по: Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Кн. II, гл. 47 / Перев. О. Цыбенко. СПб.: Алетейя, 2005. – Примеч. перев.

326

Сегодня в реконструированном варианте круга стоят 22 камня. – Примеч. ред.

327

Фонетические термины «элизия» и «хиатус» могут иметь различное наполнение. Грейвс противопоставляет их соответственно как «выпадение, исчезновение гласных» и «слияние» гласных. – Примеч. перев.

328

Деметрий. О стиле / Перев. Н. А. Старостиной и О. В. Смыки // Античные риторики. Собр. текстов, статьи, коммент. и общ. ред. проф. А. А. Тахо-Годи. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1978. С. 250. – Примеч. ред.

329

Климент весьма близок к истине в другом смысле: в финикийском и древнем иудейском письме не фиксировались никакие гласные, кроме «алеф», принятой в греческом алфавите, с которым финикийский и иудейский были тесно связаны. Включение в иудейский алфавит чистых гласных, изображаемых точками, приписывается Ездре, который вместе с Неемией учредил Новый Закон ок. 430 г. до н. э. Весьма вероятно, что гласные были изгнаны из алфавита примерно в то время, когда священное имя божества, властвующего над годом, состояло из одних лишь гласных, а доказательство того, что Ездра не изобрел точечные знаки для написания гласных, а просто обнаружил безобидный способ фиксации священной последовательности букв, издавна известной в устной традиции, – это порядок их употребления, а именно I. Ē. E. U. O. A. O. U. Ō. Это Паламедовы гласные I. E. U. O. A., с добавлением еще трех, чтобы число их равнялось восьми, мистическому числу прироста. Поскольку точки, которые он использовал для передачи гласных, не входили в состав алфавита и не имели никакого значения, пока их не добавляли к согласным, их можно было употреблять, не рискуя нанести кому-либо оскорбление. Тем не менее любопытно, что согласные, составляющие Тетраграмматон, а именно «йод», «хе» и «вав», могут утратить свои консонантные свойства, если добавить к ним знаки для обозначения гласных, так что JHWH превратится в IAŌOUĀ. Это особое качество, которым не обладает ни один иудейский согласный, кроме «аин», а согласный «аин» наличествует далеко не во всех иудейских наречиях. Климент неправильно приводит последний гласный, он указывает Е вместо А, поскольку, возможно, знал, что буква Н в иудейском языке имеет название «хе». – Примеч. авт.

330

Роберт Айслер (нем. Robert Eisler, 1882–1942) – австрийский (еврейский) искусствовед и библеист, приверженец философии Карла Юнга. – Примеч. перев.

331

Медведицы растерзали сорок два ребенка, когда на них обрушил проклятие пророк Елисей. Очевидно, это иконотропический миф, основой которого послужил образ распространенного у ливийцев, фракийцев и пеласгов культа Артемиды Бравронии. В его ритуалах две девочки в желтых одеяниях, исполнявшие роль медведиц, в притворной ярости бросались на отроков, пришедших на празднество. Этот обряд был посвящен Артемиде Каллисто, богине не только медведей, но и луны, а поскольку в жертву ей приносили козу, видимо, он приходился на середину лета. Сорок два дня проходят от начала месяца «Н», то есть от начала приготовлений к свадебному обряду и оргиям смерти середины лета, до дня летнего солнцестояния. Сорок два присяжных в потустороннем мире выносят приговор Осирису, именно сорок два дня проходят между его смертью в день летнего солнцестояния и концом месяца Т, когда он приплывает на остров Калипсо, хотя в Книге мертвых жрецы, выражающие официальную точку зрения, предпочли обойти этот эпизод молчанием. Согласно Клименту Александрийскому, «Герметика» состояла из сорока двух книг. – Примеч. авт.

332

Видимо, речь идет о немецком ученом Густаве Партее (нем. Gustav Parthey, 1798–1872), филологе и историке искусств, собирателе и издателе древних манускриптов. – Примеч. перев.

333

Истр (греч. «Ιςτρος») – древнее название реки Дунай. – Примеч. перев.

334

Пиндар. <«Персей Гиперборейский»>. Гиппоклу Пелиннейскому // Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты / Подгот. изд. М. Л. Гаспарова. М.: Наука, 1980. С. 109–110. – Примеч. перев.

335

Хилстоун (англ. Heelstone) – название камня во внешнем круге Стонхенджа чрезвычайно многозначно. Иногда его называют «Камнем пяты монаха» (от англ. «Friar’s Heel»), поскольку, как гласит средневековая английская легенда, дьявол, раздосадованный молитвами особенно твердого в вере монаха, низверг на него этот гигантский камень, но был посрамлен, ибо едва задел им пяту монаха. Более древний, кельтский вариант названия камня – «Freyja’s Heol», «Путь Фрейи», предполагающий, что по церемониальному проходу скандинавская и древнегерманская «Афродита» Фрейя являлась адептам своего культа в Стонхендже. Менее поэтичная гипотеза связывает наименование камня с его положением: камень немного покосился, стоит неровно, а такое положение можно описать в английском языке глаголом «to heel». – Примеч. перев.

336

Это число запечатлено также на двух королевских фибулах, «королевских колесах», обнаруженных в 1945 г. в «иберийском» погребении бронзового века в Льюке на острове Мальорка, центре культа Черной Девы, и относящихся к 1500 г. до н. э. Первая из них представляет собой диск семи дюймов в диаметре, предназначалась для закалывания плаща и украшена рельефным солнцем с девятнадцатью лучами. Солнце обрамляют две полосы, причем внешняя декорирована тринадцатью сорванными листьями пяти различных деревьев, возможно призванными изображать дикую оливу, ольху, дуб кермесоносный, плющ и розмарин. Некоторые из них обращены по часовой стрелке, а некоторые – против, и все они, кроме двух, с почками или с полураспустившимися цветами, расположенными ровно посередине стебелька. На внутренней полосе размещены через равные промежутки пять медальонов, а сами промежутки заполнены соединенными по два листьями тех же деревьев, что и во внешнем кольце, вот только ольха на ней не показана. Формула гласит: тринадцать месяцев, пентада богинь года, правление, длящееся девятнадцать лет. Другой королевский диск, несколько меньшего размера, обнаруженный в том же погребении, обрамлен каймой из девятнадцати полукружий, в центре его изображено солнце с двадцать одним лучом, отделенным от солнца, а пространство между солнцем и каймой заполняют ленты. Внутреннюю ленту покрывают сорок пять маленьких розеток, внешнюю – двадцать сердец. Головка булавки выполнена в форме головы лебедя; головка другой, ныне утраченная, возможно, выглядела так же. Формула гласит: правление продолжительностью девятнадцать лет, с новой жертвой (вот к чему двадцать сердец), приносимой в начале каждого года, а сам царь – двадцатая жертва. Белая Лебедь, его Мать, отнесет его в свой гиперборейский рай. Двадцать один луч имел солнечный диск Эхнатона. Сорок пять – это пентада богинь-матерей, помноженная на девять, чтобы показать: каждая из них – ипостась богини Луны. Насколько мне известно, кузнецы бронзового и раннего железного века, которые, подобно поэтам и целителям, пользовались непосредственным покровительством музы, никогда не украшали свои изделия просто ради придания им привлекательного внешнего вида. Любой изготовленный ими предмет: меч, наконечник копья, щит, кинжал, ножны, фибула, кувшин, уздечные кольца, кружка, бадья, что бы это ни было, – обладал магическими свойствами, о которых свидетельствовала форма и число украшений. Почти никто из археологов не интересуется магией, и потому так скучно читать большинство путеводителей по музеям. Так, иллюстрация номер сто сорок в «Путеводителе Британского музея по древностям раннего железного века» («British Museum Guide in the Antiquities of the Early Iron Age», 1905) изображает украшенную бусами бронзовую пектораль из Лохар-Мосс в графстве Дамфрисшир. Единственный комментарий издателей касается формы бусин, напоминающих очертаниями дыню и, по их мнению, весьма схожих со стеклянными бусинами бирюзового цвета, которые часто находят при раскопках населенных пунктов римской Британии. Вместе с тем следовало бы отметить, что эту пектораль украшают тринадцать бусин, каждая с семью гранями, что жесткую, негнущуюся основу пекторали, имеющую форму полумесяца, декорирует узор из девяти переплетающихся букв S: пектораль олицетворяет лунный жребий. Сходную картину мы можем наблюдать и в ином случае: ажурный бронзовый диск (ил. 122), который был обнаружен на дне Темзы в Хаммерсмите, интересен тем, что солнце, изображенное в его центре, имеет восемь лучей и пронзено мальтийским крестом. Однако искусствовед останавливается лишь на стилистическом сходстве его ажурной металлической работы с украшениями ажурных бронзовых конских нагрудников, найденных в галльском «колесничном» захоронении в Сомм-Бьон (вклейка III), на одном из которых изображены пронзенные кресты. Все это бессмысленно, если не учитывать три свастики на этом нагруднике и числа девять и тринадцать, а именно столько раз повторяются детали на недоуздке, приведенном на той же вклейке. – Примеч. авт.

337

В русском переводе Библии – «тушканчик» (Лев. 11: 5). – Примеч. перев.

338

Зевс Марна (от арам. «Marnā» – «господь», «владыка») – почитавшееся в Газе божество, которое иногда отождествляли с западносемитским Дагоном, богом плодородия, земледелия и рыболовства, подателем дождя. – Примеч. перев.

339

2 га. – Примеч. ред.

340

9 м. – Примеч. ред.

341

Иногда прозвище Луга переводят как «мастер на все руки», «всеискусник». – Примеч. перев.

342

Речь идет о труде «Кельтский мифологический цикл» (фр. «Cycle Mythologique Irlandaise») французского историка, археолога, филолога-кельтолога Мари Анри д’Арбуа де Жюбенвиля (фр. Marie Henri d’Arbois de Joubainville, 1827–1910). – Примеч. перев.

343

Нью-Форест (англ. The New Forest) – живописный лесистый район на юге Англии, простирающийся на территории графств Гемпшир, Уилтшир и Дорсет. В Средние века – охотничьи угодья английских королей. – Примеч. перев.

344

Блэкпул (англ. Blackpool) – столица графства Ланкашир на северо-западе Англии. – Примеч. перев.

345

Захват скота и убийство Гериона. – Примеч. перев.

346

Валлийское возрождение (англ. The Welsh Revival) – всплеск христианского благочестия, пришедшийся в Уэльсе на начало ХХ в. (1904–1905) и сопровождавшийся значительным притоком верующих в валлийские христианские церкви, прежде всего методистскую. – Примеч. перев.

347

Видимо, речь идет об английском священнике и писателе Эдварде Топселле (англ. Edward Topsell, 1572–1625), авторе знаменитого «Бестиария» (1608), содержащего, наряду с научными данными, описания фантастических существ и богато иллюстрированного гравюрами. – Примеч. перев.

348

Кантрев (валл. Cantrev, Cantref) – единица административного деления в средневековом Уэльсе. – Примеч. перев.

349

Мейрхион Гул (бритт. Meirchion Gul, V в.) – правитель бриттского королевства Регед, занимавшего часть Северной Англии и Шотландии. – Примеч. перев.

350

Династия Маккавеев (Хасмонеев) правила Иудеей со 152 по 37 г. до н. э. Тем самым Грейвс намекает на позднее происхождение Книги Иудифи. – Примеч. перев.

351

«Квадратноголовые» – презрительное название народов Северной Европы, возникшее в франкофонной среде. – Примеч. ред.

352

Пляски с Рогами в Эбботс-Бромли (англ. The Abbot’s Bromley Horn Dance) – ритуал, существующий, предположительно, с XI в. в деревушке Эбботс-Бромли в английском графстве Стаффордшир. Включает в себя праздничную процессию, в которой участвуют исключительно мужчины: «северные олени с ветвистыми рогами», юноша, вооруженный луком и стрелами (Робин Гуд?), Дева Мэриан, Шут, игру на скрипках и флейтах и пантомиму. Точный смысл обряда неясен. Возможно, восходит к языческим молениям об удачной охоте. – Примеч. перев.

353

В египетском варианте зодиака Козерога изображают с рыбьим хвостом, соответственно включая его в одну группу с Водолеем и Рыбами. Все вместе они – знаки трех месяцев Потопа. Однако в Египте паводки начинались летом, в период таяния абиссинских снегов, поэтому этот вариант изображения зодиакальных созвездий, вероятно, был откуда-то заимствован. – Примеч. авт.

354

Рафаэль Патай в своей работе «Церемонии введения в должность у древних иудеев» («Hebrew Installation Rites», Cincinnati, 1947) высказывает предположение, что предпринятая Саулом попытка убить своего сына Ионафана, не состоявшаяся лишь благодаря заместительной жертве (1 Цар. 14: 15), и сожжение двоих сыновей Аарона пред алтарем огнем Господним в день помазания Аарона в первосвященники (Лев. 10: 1–2), были не чем иным, как ритуальными жертвоприношениями. Если он прав относительно Аарона, то этот эпизод несколько «сократился»: видимо, одного из его «сыновей» сжигали на исходе каждого года его пребывания в должности первосвященника, а не обоих одновременно при помазании в должность. – Примеч. авт.

355

Паллантидами принято именовать пятьдесят сыновей Палланта, боровшихся за власть над Афинами со своим двоюродным братом Тесеем. – Примеч. перев.

356

«На ступенях дворца – / несравненная красавица. / Возлюбленных у нее столько, / Что она не знает, которого выбрать. / И она предпочитает / Юного башмачника. / Однажды, обувая ее, / Он спросил: / „Прекрасная, если вам угодно, / давайте спать вместе. / На огромной четырехугольной постели, / Застланной белыми простынями. / А в каждом углу постели – букет барвинков. / А посреди постели – столь широкая река, / Что кони короля / Могли бы пить из нее. / И в этой постели мы будем спать / До конца времен“» (фр.). – Примеч. перев.

357

Под «котурнами» в английском языке понимается множество различных видов обуви, основными признаками которой являются толстая подошва и наличие шнуровки. – Примеч. ред.

358

Ныне город Бурго-де-Осма-Суидад-де-Осма. – Примеч. ред.

359

Lugovas (у Грейвса «Lugoves») – форма множественного числа. Некоторые ученые считают, что богу Лугу поклонялись как триединому божеству, отсюда и множественное число. – Примеч. ред.

360

Точного перевода этого валлийского эпитета не существует. Исследователи валлийских триад переводят этот эпитет по-разному. Версия Грейвса стоит несколько особняком. – Примеч. ред.

361

В Ветхом Завете (1 Цар. 15) упомянут Агаг, царь амаликитян, противник иудеев. – Примеч. перев.

362

В русском переводе Книги пророка Осии (12: 3): «Еще во чреве матери запинал он [Иаков] брата своего, а возмужав, боролся с Богом». – Примеч. ред.

363

В русском переводе Ветхого Завета в обоих случаях говорится о том, что приносившие клятву, соответственно раб и сын, должны были «положить руку <…> под стегно» соответственно господина или отца (Быт. 24: 2; 47: 29). – Курсив перев.

364

В 200 км. – Примеч. ред.

365

В действительности цитата заимствована из трактата Плутарха «Об Исиде и Осирисе». В русском переводе: «…элейские женщины во время молитвы призывают бога „прийти к ним бычьей стопой“». Цит. по: Плутарх. Об Исиде и Осирисе / Перев. Н. Н. Трухиной // Плутарх. Исида и Осирис. М.: Эксмо, 2006. С. 43. – Примеч. перев.

366

Щетки – сустав лошади и парнокопытных, образованный слиянием берцовой кости и бабки; по внешнему облику сопоставим с лодыжкой человека, хотя в действительности представляет собой пальцевый сустав. – Примеч. перев.

367

Однако нельзя исключать, что корриду еще до этого, в 3-м тысячелетии до н. э., привезли в Испанию иберийские переселенцы, культура которых обнаруживает черты сходства с фракийской. Археологические находки на Крите свидетельствуют о том, что фиеста зародилась из ритуала укрощения быка богиней Луны, совершавшей акробатические трюки. Бык в этом ритуале должен был предварительно утомиться, преследуя и убивая мужчин, и символически представлял священного царя. Впрочем, ни одна фреска или скульптура минойской эпохи не изображает финального эпизода фиесты, когда быка поражают мечом, и потому нельзя исключать, что на Крите ритуал укрощения быка не предполагал его убийства. Подобная бескровная коррида принята в Провансе. Даже в Испании, где быка всегда убивают и где фиеста считается непременным атрибутом королевской власти, призванным прославить мужественность (а таковая, по народному убеждению, обитает в тестикулах) и возвеличить сидящих возле ложи председательствующего дам, прежде всего королеву, а Изабелла II не постыдилась взять в любовники наиболее выдающегося матадора своего времени, – до сих пор существуют женщины-матадоры. Когда принц Чарльз в 1623 г. отправился в Мадрид свататься к инфанте, он посетил корриду, во время которой женщина-матадор поразила быка умело и изящно. И в наши дни ремесло матадора выбрали две-три женщины. – Примеч. авт.

368

Грейвс передает вариант загадочной формулы посвящения в элевсинские мистерии, известной отрывочно, главным образом по сочинению Климента Александрийского «Увещание язычникам» («Protreptikos»). Судя по всему, участник мистерий после поста и, возможно, употребления галлюциногенных субстанций производил некие манипуляции с точно не известным содержимым ларца и корзины-ликноса, видимо перекладывая его из одного вместилища в другое. В ларце и корзине могли находиться предметы, символизирующие вагину и фаллос, змея, хлебцы, испеченные в форме мужских и женских гениталий. Манипуляции с ними аллегорически представляли священный брак и были призваны умилостивить богиню Деметру, дарующую плодородие. – Примеч. перев.

369

Епифаний, епископ Саламина (Констанция) (ок. 315–403) – раннехристианский писатель и богослов, автор труда «Panarion» («Ларец с целебными снадобьями»), борец с язычеством, враг античной культуры. – Примеч. перев.

370

В русском переводе Ветхого Завета: «И дошли они до Горен-гаатада при Иордане и плакали там плачем великим и весьма сильным» (Быт. 50: 10). – Примеч. перев.

371

Гесихий Александрийский (греч. Hesychios) – греческий филолог V в., лексикограф, создатель словаря редких слов и диалектов. – Примеч. перев.

372

Речь идет о картине Тициана «Венера с Амуром и куропаткой» (ок. 1550), хранящейся в галерее Уффици. – Примеч. перев.

373

Перепела, посвященного Аполлону Делийскому и Гераклу – Мелькарту, приманивают так же, как и куропатку; подобно куропатке, он олицетворяет сладострастие. Моральное послание истории о стае перепелов, опустившейся на стан Израильский в пустыне, весьма недвусмысленно прочитывается в Книге Чисел (11: 33–34). Если в Книге Исход (16: 13), описывающей более древний вариант этого эпизода, иудеи вкушали мясо перепелов без каких-либо печальных последствий, по обетованию Господню, то у автора Книги Чисел они даже не притрагиваются к мясу. Он отмечает, что «Господь поразил народ весьма великою язвою» (11: 33) и что место, где это случилось, было наречено Киброт-Гаттаава, «могила сладострастия». Посредством этой аллегории он предостерегает иудеев эпохи после Вавилонского пленения от участия в почитании Мелькарта. – Примеч. авт.

374

В русском переводе Ветхого Завета: «Ибо царь Израилев вышел искать одну блоху, как гоняются за куропаткою по горам» (Первая книга Самуила, 26: 20). – Примеч. перев.

375

В русском переводе Ветхого Завета: «Как охотничья птица в западне, таково сердце надменного; он, как лазутчик, подсматривает падение» (Сирах. 11: 30). – Примеч. перев.

376

Гомер. Илиада / Перев. Н. И. Гнедича. Подгот. изд. А. И. Зайцева. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1990. С. 272. – Примеч. перев.

377

Лукиан Самосатский. О пляске / Перев. Н. П. Баранова // Лукиан Самосатский. Соч.: В 2 т. / Под общ. ред. А. И. Зайцева. СПб.: Алетейя, 2001. Т. 2. С. 41. – Примеч. перев.

378

Ленеи (от греч. «lenos» – «виноградные грозди») – праздник молодого вина, посвященный Дионису и сопровождавшийся театрализованными представлениями и пением гимнов. – Примеч. перев.

379

Согласно Гесиоду, Гефест – сын одной лишь Геры, рожденный ею без участия мужского божества. Иными словами, он принадлежал доэллинской цивилизации, и даже авторитет Гомера, полагавшего, что Гефест – сын Зевса, не убеждал более поздних греческих и латинских мифографов. Сервий ясно и недвусмысленно высказывается по сему поводу в комментариях к «Энеиде» (VIII, 454). – Примеч. авт.

380

Возможно, упомянут труд «Теория и практика хирургии» У. Х. С. Романиса и Ф. Митченера (W. H. C. Romanis, Mitchener Ph. Science and Practice of Surgery. London, 1937). – Примеч. перев.

381

Артур Морис Хокарт (англ. Arthur Maurice Hocart, 1883–1939) – английский антрополог, специалист по культуре Полинезии, Меланезии и Шри-Ланки. – Примеч. перев.

382

Уильям Робертсон-Смит (William Robertson-Smith, 1846–1894) – шотландский священник и ориенталист, автор многочисленных работ по интерпретации Ветхого Завета и древнееврейской культуре. – Примеч. перев.

383

Трактат «Санхедрин» Вавилонского Талмуда (англ. «Talmud Babli Sanhedrin») – часть созданного в VI в. в Вавилонии варианта Талмуда, содержащая свод предписаний и правил иудаизма; в особенности посвящена вопросам юриспруденции. – Примеч. перев.

384

«Толедот Йешу» (арам. «Toledot Yeshu» – «Родословие Иисуса») – средневековое еврейское фольклорное жизнеописание Иисуса, написанное в пародийном ключе. В нем Иисусу отказано в Божественном происхождении, воскресении и вознесении; он изображается как мудрец, маг и волшебник. – Примеч. перев.

385

Валерий Максим (1-я пол. I в. н. э.) – римский писатель, автор «Достопримечательных деяний и высказываний» (лат. «Factorum et dictorum memorabilia»), содержащих ценные исторические сведения. – Примеч. перев.

386

Дж. Н. Скофилд в труде «Исторический фон Библии» (Schofield J. N. «Historical Background to the Bible») высказывает предположение, что Езекия уничтожил Медного Змея по политическим причинам: Медный Змей был принадлежностью египетского культа, а Езекия стремился подчеркнуть свое возвращение к вассальной зависимости от ассирийцев. – Примеч. авт.

387

В настоящее время холм Рас-Шамра, где находилась столица Угаритского царства, расположен на берегу Средиземного моря, на севере современной Сирии. – Примеч. перев.

388

Возможно, Грейвс образует имя богини, Астарта-Карнаим, по аналогии с ветхозаветным топонимом Аштероф-Карнаим, названием города, упомянутого в Книге Бытия (14: 5). – Примеч. перев.

389

Скорбящая Мать (лат.); в католичестве традиционное обозначение Девы Марии, оплакивающей Христа. – Примеч. перев.

390

Мосх (ок. 150 до н. э.) – греческий грамматист и поэт-буколик, автор эпиллия «Европа». – Примеч. перев.

391

В русском переводе Нового Завета: «Отверзлось небо, и Дух Святый нисшел на Него в телесном виде, как голубь, и был глас с небес, глаголющий: „Ты Сын Мой Возлюбленный, в Тебе Мое благоволение!“» (Лк. 3: 21–22). – Примеч. перев.

392

Ка – в египетской мифологии «двойник» каждого человека, некое подобие души, наделенное бессмертием. – Примеч. перев.

393

В русском переводе Ветхого Завета пихта не упомянута; кроме ливанских кедров, при возведении храма Соломонова, согласно русскому переводу Ветхого Завета, использовалось «масличное дерево» (3 Цар. 6: 32). – Примеч. перев.

394

В русском переводе Ветхого Завета: «…покрыл все полы кедром» (3 Цар. 7: 7). – Примеч. перев.

395

В русском переводе Ветхого Завета – «двух птиц живых чистых» (Лев. 14: 4). – Примеч. перев.

396

Масоретский (от др. – евр. «масора» – «предание») – относящийся к масоретскому, то есть признанному каноническим, тексту иудейского Священного Писания – Танаха. Масоретский текст назван по наименованию ученых писцов-масоретов, создавших этот вариант Танаха в VIII–X вв. в Иудее и Вавилоне. – Примеч. перев.

397

Гауэр образует существительное «filbert» («фундук») от имени Phyllis (Филлида), хотя в ученом мире утвердилась точка зрения, что это название происходит от имени святого Филиберта, день поминовения которого приходится на 22 августа по старому стилю, а к этому дню как раз созревают орехи. – Примеч. авт.

398

Эдгар Стертевант (англ. Edgar Sturtevant, 1875–1952) – американский лингвист, исследователь языков американских индейцев, специалист по хеттскому языку и индоевропейским взаимосвязям, автор первой грамматики хеттского языка. – Примеч. перев.

399

Кэрролл Л. Алиса в Зазеркалье // Кэрролл Л. Алиса в Стране чудес. Алиса в Зазеркалье / Перев. Н. М. Демуровой. М.: Наука, 1990. С. 219. – Примеч. перев.

400

Речь идет о книге англо-ирландского инженера-авиастроителя и специалиста по парапсихологии Джона Уильяма Данна (англ. John William Dunne, 1875–1949) «Эксперимент со временем» (англ. «Experiment with Time», 1927), посвященной феномену сновидений, и в частности способности предвидеть будущее во сне. – Примеч. перев.

401

Аллюзия на слова Христа в Евангелии от Луки: «Или думаете ли, что те восемнадцать человек, на которых упала башня Силоамская и побила их, виновнее были всех, живущих в Иерусалиме?» (13: 4). – Примеч. перев.

402

Около 2,75 м. – Примеч. ред.

403

Иреней, епископ Лионский (лат. Irenaeus, II в.) – деятель Церкви и богослов, автор теологического труда «Разоблачение и опровержение гносиса» («Adversus haereses»). Оставил важные свидетельства церковной истории. – Примеч. перев.

404

Эта гипотеза основана на значениях еврейских букв. Буква «Нун» («Nun») соответствовала числу пятьдесят, буква «Реш» («Resh») – числу двести, буква «Вав» («Vav») – числу шесть, еще одна буква «Нун» («Nun») снова давала пятьдесят. Таким образом, получаем «Neron». «Коф» («Koph») – сто, «Самех» («Samech») – шестьдесят, «Реш» («Resh») – двести; получаем «Kesar». Однако имя императора и на латыни, и на древнееврейском пишется одинаково – «Nero», а слово «Kaisar» (означающее на латыни «пышные кудри», а на древнееврейском – «венец»; возможно, они имеют общее эгейское происхождение) следует писать с буквой «Каф» («Kaph») – двадцать, а не с буквой «Коф» («Koph»); значит, сумма букв имени Зверя составляет шестьсот двадцать шесть. – Примеч. авт.

405

В оригинале цитируется скороговорка «The Leith police dismisseth us», которую можно перевести как «Полиция Лиса велит нам удалиться». Лис (англ. Leith) – небольшой город в Шотландии, ныне северный район Эдинбурга. – Примеч. перев.

406

Серебряный век латыни – хронологический термин, используемый различными исследователями по отношению к римской литературе начала новой эры; обыкновенно серебряный век латыни указывается в пределах 14–117, 14–180 гг. н. э. Термин впервые был предложен немецким филологом-классиком Вильгельмом Сигизмундом Тойффелем (нем. Wilhelm Sigismund Teuffel) в 1870 г. По мнению ряда исследователей, для латинской литературы серебряного века характерна нарочитая краткость и лапидарность изложения, тяготение к архаизмам и поэтизмам, большое число греческих заимствований, сознательное использование литературных аллюзий, внимание к коллоквиализмам. Данное перечисление свидетельствует о расплывчатости и неточности определения «серебряный век латыни». Кроме того, в этот период творили столь разные авторы, как Апулей, Марк Аврелий и Тацит. – Примеч. перев.

407

«Целую, целую, целую, скучаю, а ты?» (англ.) – Примеч. перев.

408

Видимо, имеется в виду американский ученый-библеист Томас Уилфрид Крейфер (англ. Thomas Wilfrid Crafer, 1870–1949), автор работ по христианской экзегетике и агиографии. – Примеч. перев.

409

Послание к евреям (6: 6). – Примеч. перев.

410

Грейвс повсюду величает рыбу «he» – «он»; см. далее по тексту. – Примеч. перев.

411

Название «Пентаполь», дословно «пятиградие», в Античности носили различные политические союзы. В частности, кроме фригийского, существовали ливийский и палестинский Пентаполь. – Примеч. перев.

412

Александровы ворота (более распространенное современное обозначение – Каспийские ворота) – узкая прибрежная полоса между западным берегом Каспийского моря и горами Кавказа. По легенде, представляют собой оборонительные укрепления, выстроенные Александром Македонским для защиты от варварских племен Гога и Магога. В современной науке часто ассоциируется с городом Дербентом на территории России, крепость которого, однако, была возведена значительно позже, в Средневековье, при персидской династии Сасанидов. – Примеч. перев.

413

Палладий (лат. palladium) – статуя богини Афины в полном вооружении, со щитом и с воздетым копьем. Считалась покровительницей города, в храме которого была установлена. Античность знала несколько палладиев, в том числе афинский. Самый знаменитый, якобы ниспосланный небесами, находился в Трое, а впоследствии был перевезен Энеем в Италию и установлен в римском храме Весты. – Примеч. перев.

414

Речь идет о вольноотпущеннике Марке Антонии Палласе, занимавшем в правление императора Клавдия (41–54 н. э.) высокий пост главы одной из коллегий в составе императорского секретариата и ведавшем финансовыми вопросами. – Примеч. перев.

415

Ликей – горная гряда в Юго-Западной Аркадии, место особого почитания Пана. – Примеч. перев.

416

«Прет» – изначальный вариант этого имени, означающего «древний человек» и образованного от наречия «proi» или «pro». – Примеч. авт.

417

Очевидно, Грейвс говорит об утке вида свиязь; латинское ее обозначение – Anas penelope. – Примеч. перев.

418

Видимо, Грейвс имеет в виду так называемые латины (лат. «Feriae Latinae») – общелатинские празднества в честь Юпитера, ежегодно, в апреле, устраивавшиеся на Альбанской горе (лат. Mons Albanus, совр. Монте-Каво). – Примеч. перев.

419

Палес (лат. Pales) – древнеиталийское пастушеское божество, известное в мужской и женской ипостаси, покровительствовавшее козам и овцам. – Примеч. перев.

420

Мамурий Ветурий Мамурий (лат. Mamurius Veturius) – легендарный этрусский кузнец, прославившийся изготовлением щитов. Почитался как ипостась бога войны Марса. – Примеч. перев.

421

Латинское слово «purpureus» есть удвоение «purus», то есть означает «чистейший». – Примеч. авт.

422

Афродита упорно не желает покидать Пафос. В деревушке Конклия, называемой так в честь раковины, в которой волны вынесли ее к берегу, на месте ее древнегреческого святилища до сих пор стоит грубый аниконический камень, ее изначальный неолитический образ; его до сих пор благоговейно почитают местные жители. Неподалеку возвышается романская церковь, перестроенная по образцу православных греческих церквей около 1450 г. в честь златовласой красавицы Панагии Хрисополитиссы, «Золотой Городской Святой», по облику совершенной Афродиты с младенцем Эротом на руках. Кристофер Кининманс, сообщивший мне все эти сведения, замечает, что побережье там особенно красиво и что римляне, выстроившие на месте древнего греческого здания свой собственный, массивный и безвкусный, храм Венеры, отнюдь не пренебрегли коническим камнем, но перенесли его в свое святилище. – Примеч. авт.

423

Луперки (от лат. «lupus» – «волк») – жрецы римского культа Фавна Луперка, Фавна Волчьего, в честь которого в Риме устраивался праздник очищения и плодородия, так называемые луперкалии, когда жрецы-волки облачались в шкуры козлов, принесенных в жертву Фавну. – Примеч. перев.

424

Марк Теренций Варрон (ок. 116 до н. э. – 27 н. э.) – древнеримский ученый-энциклопедист, автор трудов по филологии и истории, антиквар. Основное его произведение, «Человеческие и божественные древности» (лат. «Antiquitates rerum humanarum et divinarum»), ныне утрачено. – Примеч. перев.

425

Немнин (лат. Nemninus) – бриттский ученый, по-видимому известный лишь по трудам архиепископа Ашшера. Возможно, легендарный персонаж, поскольку его имя упоминается только в контексте изобретения древней бриттской азбуки. См., в частности: Sketches of Hebrew and Egyptian Antiqiuty intended as an Introduction to the Pentateuch. By John Walsh, M. R. I. A., Vicar of the United Parishes of Cloncurry and Kilcock in the Diocese of Kildare. Dublin, MDCCXCIII. P. 54–55. – Примеч. перев.

426

В авторизованной версии Библии короля Якова: «Yea, a sword shall pierce through thy own soul also» (St Luke’s Gospel, II, 35), в русском переводе Нового Завета: «И Тебе самой оружие пройдет душу» (Лк. 2: 35). – Примеч. перев.

427

Силом (Shiloh) – ветхозаветный город, игравший большую роль в религиозной жизни иудеев. В частности, в нем некоторое время хранился ковчег Завета. Обыкновенно этимология этого названия трактуется как «Посланник», или «Мессия», и, соответственно, ассоциируется с Христом. – Примеч. перев.

428

Павсаний. Описание Эллады. Кн. 8. Аркадия (XVIII–XIX) / Перев. Г. Янчевецкого // Павсаний. Описание Эллады. Книги V–X / Перев. с др. – греч., прилож., примеч. Г. Янчевецкого. М.: Книжный Клуб Книговек, 2010. С. 210–215. – Фрагменты указанной книги цитируются Грейвсом в иной последовательности, нежели у Павсания. – Примеч. перев.

429

От греч. «τέµενος» – «огороженное место, обнесенная оградой территория»; чаще всего о храме. – Примеч. перев.

430

Павсаний явно выбрал для наблюдения за рыбами реки Ароаний неподходящее время года: когда роятся мухи-однодневки, форель, в исступлении выбрасываясь из воды и ощущая жабрами воздух, действительно издает некий звук, то ли писк, то ли скрип. Ирландская легенда о «поющей форели», очевидно, повествует об эротической весенней пляске в честь Белой богини, исполняемой нимфами-рыбами, которые подражают прыжками попискивающей форели, ибо ирландская принцесса Дехтире понесла сына Кухулина, реинкарнацию бога Луга, проглотив муху-однодневку, а Кухулин, едва появившись на свет, резвился в волнах, подобно форели. Греческий двойник Кухулина – Эвфем («Учтивый»), знаменитый пловец, сын богини луны Европы: он родился на берегах реки Кефис в Фокиде, однако святилище, где его почитали как героя, располагалось на мысе Тенар, главном пелопоннесском входе в преисподнюю. Эвфем плавал, выпрыгивая из воды как рыба и скользя с одной волны на другую, а в классическую эпоху отцом его считался Посейдон. – Примеч. авт.

431

От лат. «perennis» – «вечный, непрерывный». – Примеч. перев.

432

Свитленд (англ. Swithland) – деревня в графстве Лестершир, которую обыкновенно считают местом обитания Черной Аннис. – Примеч. перев.

433

В русском переводе «Потерянного рая», выполненном Арк. Штейнбергом (II, 662–666), – «ночная колдунья»; в русском переводе поэмы «Комос», подготовленном Ю. Корнеевым, – «бесовки-ведьмы». – Примеч. перев.

434

Речь идет о Манускрипте № 20, хранящемся в Бодлианской библиотеке колледжа Иисусова (the Jesus College) Оксфордского университета. Рукопись была создана, видимо, в конце XIV в. Содержит родословие валлийских правителей до конца XIII в. – Примеч. перев.

435

Это странно. Если речь об Авимелехе, сыне Амалека, сына Ваалова, и Анат, то здесь запечатлено предание о том, что данный род некогда властвовал в ханаанском Сихеме. Когда в городе Сихеме, согласно Песне Деворы, изначально принадлежавшем племени амалекитян, обосновалось иудейское колено Ефремово, союз двух народов был скреплен браком Гедеона, вождя колена Ефремова, который засим принял имя Иероваал, то есть «противоборствующий Ваалу», и местной наследницы, возможно жрицы львиной богини Анат. Ее сын унаследовал трон по материнской линии, предварительно вырезав всех иных претендентов на власть, и получил ханаанский титул Авимелех, укрепив свое положение с помощью материнского клана и вознеся мольбы богу Ваалбериту. – Примеч. авт.

436

Абалака, сына Амалеха, сына Бела Великого, и Анны, коего Абалака называют двоюродным братом по материнской линии Девы Марии, Матери Господа нашего Иисуса Христа (лат.). – Примеч. перев.

437

В начале главы одиннадцатой я описывал Аттиса, сына Наны как фригийского Адониса, а в начале главы восемнадцатой упомянул о том, что девственная Нана понесла его, проглотив либо зрелый миндальный орех, либо гранатовое зернышко. Здесь важно учитывать некоторые мифологические различия. Гранат был посвящен Аттису в ипостаси Адониса, Таммуза, Диониса, Риммона, а в Иерусалиме, как я показал, культ граната стал частью поклонения Иегове. Однако миндальный орех был также посвящен Аттису, но Аттису уже в ипостаси Набу, Меркурия, Гермеса, Тота, культ которого также сделался неотъемлемой составляющей поклонения Иегове. Опираясь на эти сведения, можно объяснить цитируемый сицилийским скептиком Эвгемером миф о том, что Гермес отнюдь не установил орбиты планет, а лишь был наставляем в астрономии своей матерью Афродитой, то есть своей матерью Наной, давшей имя планете Венера. Таким образом, в Нане, матери Иеговы в обеих его ипостасях, можно увидеть бабушку как с материнской, так и с отцовской стороны единственного зачатого Иеговой Сына. – Примеч. авт.

438

В русском переводе Книги Бытия (36: 24): «Это тот Ана, который нашел теплые воды в пустыне, когда пас ослов Цивеона, отца своего». – Примеч. перев.

439

Анна Ливия Плюрабель – персонаж последнего романа Джеймса Джойса «Поминки по Финнегану» (англ. «Finnegans Wake», 1939), жена дублинского трактирщика, воплощение реки Лиффи, на которой стоит Дублин, и всех возможных рек и вод мира. – Примеч. перев.

440

Антонимом эгейского слова «Salma» («Салма»), видимо, выступало слово «Tar» («Тар»), означающее «запад», «закат». Город Тартесс на побережье Атлантического океана был последним торговым партнером эгейских греков на Западе, подобно тому как Салмидесс – на востоке. Тарракон был портом на крайнем западе Средиземноморья, а Тарра – главным портом Западного Крита. Повтор «тар-тар», означающий «далеко-далеко на западе», очевидно, дал название Тартару, потустороннему миру, поскольку, хотя Гомер в «Илиаде» и помещает Тартар «на глубине такой же под землей, на какой высоте над землей небеса», у Гесиода Тартар предстает обителью Кроноса и титанов, которые, по преданию, отправились на запад, потерпев поражение от Зевса. Таранис – галльское божество, согласно Лукану требовавшее еще более жестоких ритуалов, нежели даже Диана Скифская, или Артемида Таврическая, наслаждавшаяся человеческими жертвоприношениями. Несмотря на то что римляне отождествляли Тараниса с Юпитером, изначально он имел женский облик, являлся богиней Смерти и звался Тар-Анис – Аннис с Запада. – Примеч. авт.

441

Арчибальд Генри Сейс (англ. Archibald Henry Sayce, 1846–1933) – английский ученый, лингвист, специалист по древнеегипетскому и хеттскому языкам, зачинатель британской ассириологии, профессор Оксфордского университета. – Примеч. перев.

442

Англосаксонское происхождение английского языка препятствует использованию в стихе классической дактилической стопы. Стихотворения Байрона, Мура, Гуда, Браунинга и некоторых других поэтов, написанные дактилем или анапестом в начале и середине XIX в., кажутся слишком пышными и цветистыми, едва ли не вульгарными, хотя и нравятся школьникам. Принято считать, что характерный размер английской поэзии постепенно сложился в результате некоего компромисса между ямбом, заимствованным у французов и итальянцев, то есть в конечном счете у греков, и англосаксонским тоническим стихом, подсказанным ритмом поднимаемых из воды и вновь опускаемых весел. В этом смысле показательно, как Шекспир видоизменял десятистопную ямбическую строку, унаследованную им от Уайетта и графа Сарри.

Первые строки «Короля Иоанна» звучат так:

KING JOHN: Now say, Chatillon, what would France with us?

CHATILLON: Thus, after greating, speaks the King of France,

In my behaviour, to the majesty,

The borrowed majesty of England here…

КОРОЛЬ ИОАНН:

Так что же, Шатильон, сказать нам хочет

Французский брат наш?

ШАТИЛЬОН:

Вот что мне велел

Король Французский передать с приветом

Назвавшемуся королем Английским (перев. Н. Рыковой).

Спустя пятнадцать лет, в «Буре», после вступительной сцены, написанной почти исключительно прозой, Миранда так обращается к Просперо:

If by your art, my dearest father, you have

Put the wild waters in this roar, allay them!

The sky, it seems, would pour down stinking pitch

But that the sea, mounting to the welkin’s cheek

Dashes the fire out. O, I have suffered…

О, если это вы, отец мой милый,

Своею властью взбунтовали море,

То я молю вас усмирить его.

Казалось, что горящая смола

Потоками струится с небосвода;

Но волны, достигавшие небес,

Сбивали пламя. О, как я страдала (перев. Мих. Донского).

Высказывались предположения, что Шекспир сознательно двигался к созданию ритмической прозы. Мне кажется, приняв эту точку зрения, мы припишем ему ложные намерения: основательно разрушив десятистопную ямбическую строку, он вновь возвращался к ней, словно напоминая себе, что все-таки пишет стихи и не в силах их отвергнуть. В процитированном мною примере Миранда, пережив первый приступ ужаса и излив его, завершает свой монолог с метрической сдержанностью. – Примеч. авт.

443

«Оглядывающийся, смотрящий назад» (фр.). – Примеч. перев.

444

Гилгал (в русском переводе Библии «Галгал») – в Ветхом Завете наименование нескольких сакральных мест; наиболее известный Гилгал (Галгал), круг из двенадцати камней, установленных по велению Иисуса Навина в память Исхода евреев из Египта, упоминается в Книге Иисуса Навина (4: 19–20; 5: 9). Современная археологическая наука видит в Гилгалах неолитические сооружения, приспособленные для более поздних культов. – Примеч. перев.

445

Арат (ок. 310–245 до н. э.) – греческий поэт, уроженец Киликии; наибольшую известность получила его поэма «Явления» («Phainomena»), поэтическое изложение мифов о звездах. – Примеч. перев.

446

Вергилий. Георгики. Кн. 1 / Перев. С. В. Шервинского // Публий Вергилий Марон. Буколики. Георгики. Энеида / Перев. с лат. М.: Эксмо, 2007. С. 79. – Примеч. перев.

447

О том, что год Осириса изначально состоял из тринадцати месяцев по двадцать восемь дней в каждом, с одним дополнительным днем, свидетельствует легендарная продолжительность правления Осириса, а именно двадцать восемь лет – годы в мифологии часто заменяют дни, и наоборот, – а также число фрагментов, на которые его тело было разрублено Сетом, а именно тринадцать, за исключением фаллоса, который символизирует дополнительный день. Когда Исида собрала части его растерзанного тела, оказалось, что фаллос исчез, проглоченный нильским карпом. Этим объясняется налагавшееся египетскими жрецами табу на вкушение рыбы; указанный запрет утрачивал силу на один день в году. – Примеч. авт.

448

Видимо, речь идет о Гизеле Мари Огасте Рихтер (англ. Gisela Marie Augusta Richter, 1882–1972) – англо-американском археологе и искусствоведе, специалисте по древнегреческому, критскому, этрусскому искусству. – Примеч. перев.

449

Фестский диск (диск из Феста) – обнаруженный в 1908 г. в ходе раскопок в критском городе Фесте терракотовый диск с нанесенными на нем загадочными письменами, не расшифрованными по сей день. Предположительно, артефакт минойской культуры позднего бронзового века; его назначение и точная датировка не установлены. – Примеч. перев.

450

16 см. – Примеч. ред.

451

Мильтон Дж. Потерянный рай / Перев. Арк. Штейнберга // Мильтон Дж. Потерянный рай. Возвращенный рай. Поэмы. М.: Эксмо, 2007. С. 28. – Примеч. перев.

452

В оригинале у Мильтона – «the Aonian mount», дословно «Аонийская гора», то есть гора в Беотии (Аонии). Аонидами именовались в Древней Греции и музы. – Примеч. перев.

453

«Милых мне муз приведу, возвратясь с Аонийской вершины» (Вергилий. Георгики. Кн. 3 / Перев. С. В. Шервинского // Публий Вергилий Марон. Буколики. Георгики. Энеида / Перев. с лат. М.: Эксмо, 2007. С. 104). – Примеч. перев.

454

Речь идет об одной из язвительных сатир английского поэта эпохи Ренессанса Джона Скелтона на придворного Генриха VIII Кристофера Гарнеша (Гарнеса), представлявших собой часть стихотворной переписки. «Ответные удары» Гарнеша не сохранились. – Примеч. перев.

455

Иоганнес Вильгельм Йенсен (дат. Johannes Vilhelm Jensen, 1873–1950) – датский писатель и поэт, лауреат Нобелевской премии (1944). Исторический роман «Падение короля» (дат. «Kongens Fald», 1900–1901) посвящен событиям XVI в., драматическому правлению Кристиана II Датского. – Примеч. перев.

456

Пережитки этого волшебства различимы в североанглийском ведьмовском культе. В 1673 г. нортумберлендская ведьма Энн Армстронг на суде призналась, что ее хозяйка, Энн Форстер из Стокфилда, превращала ее в кобылу, набросив ей на голову уздечку, а затем верхом на ней отправлялась на шабаш ведьм в Райдинг-Милл-Бридж-Энд, где встречались пять сборищ ведьм по тринадцать в каждом. – Примеч. авт.

457

«Галерейное захоронение» (фр. «allée couverte») – тип мегалитической гробницы, в которой погребальная камера и ведущий туда коридор имеют равную длину. Более всего распространен во Франции и в Каталонии. – Примеч. перев.

458

Вера Кристина Чьют Коллам (англ. Vera Christina Chute Collum, 1883–1957) – британский археолог, исследовательница культа богини-матери. – Примеч. перев.

459

Недостаточное внимание уделялось сложной форме кремневых наконечников стрел, а ведь она явно придавалась им не с утилитарными, а с магическими целями. Например, требуют объяснения черешковые наконечники стрел с шипами, очертаниями напоминающие очертания ели. Вероятно, их было очень трудно выточить, не отколов шипы или черешок между ними, и у подобной стрелы нет никаких преимуществ перед обычной, в форме ивового или ольхового листа. Ведь хотя узкий бронзовый наконечник с четырьмя шипами нелегко извлечь из раны, поскольку ткани над ним смыкаются, широкий кремневый наконечник с двумя шипами извлечь из раны не труднее, чем наконечник в форме ольхового или ивового листа, если стрела выпущена в животное с той же силой. Поэтому очертания ели, по-видимому, придавались наконечникам стрел с магическими целями, это была своего рода мольба о ниспослании удачного выстрела, возносимая Артемиде Элате – Диане-охотнице, богине ели или пихты. Наконечник, возможно, смазывали парализующим ядом, тем самым превращая стрелу в «несущую легкую смерть», способность даровать которую приписывалась Артемиде. У меня хранится ирландский наконечник стрелы в форме ели, обнаруженный в захоронении железного века; он явно не использовался ни в бою, ни на охоте. Обломок белого кремня, из которого он выточен, искривлен и явно неудобен для любой работы, «ударный бугорок» так велик, а черешок, с трудом разделяющий шипы, так короток, что на древко стрелы его просто не насадить; очевидно, он изначально задумывался как погребальное приношение. – Примеч. авт.

460

46-метровый. – Примеч. перев.

461

Речь идет о буржуазной английской республике (англ. Commonwealth), созданной в результате революции XVII в. – Примеч. перев.

462

Гомер. Илиада / Перев. Н. И. Гнедича. Подгот. изд. А. И. Зайцева. Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1990. С. 5. – Примеч. перев.

463

«К Аполлону Пифийскому» – один из тридцати трех так называемых Гомеровых гимнов, обращенных к различным античным божествам. Их авторство неизвестно; созданы в VII–VI вв. до н. э. Гомеровыми именуются по формальному сходству стихотворной строки с гекзаметром «Илиады» и «Одиссеи». – Примеч. перев.

464

Древние греки и римляне прекрасно осознавали, как часто Аполлон менял сферу своей божественной ответственности. Цицерон в сочинении «О природе богов» приводит четырех Аполлонов в порядке убывания их древности: Аполлона, сына Гефеста; Аполлона, сына критских Корибантов; Аполлона Аркадского, даровавшего Аркадии законы; и, наконец, Аполлона, сына Лето и Зевса. Впрочем, он мог расширить этот список до двадцати-тридцати мифологических персонажей. – Примеч. авт.

465

Речь идет о викторианском поэте, переводчике с греческого Чарльзе Стюарте Калверли (англ. Charles Stuart Calverley, 1831–1884) и викторианском и георгианском поэте, прозаике, авторе художественных биографий Остине Добсоне (англ. Henry Austin Dobson, 1840–1921). – Примеч. перев.

466

См. псалом 23: 10. – Примеч. перев.

467

Святая Бригида, или Биргит, шведская святая XIV в., основательница ордена Святой Бригиды, разумеется, была не первой носившей это имя, хотя некоторые обители данного ордена с радостью вернулись в язычество. – Примеч. авт.

468

Древнейший вариант произношения имени Святой Девы, засвидетельствованный в Англии, – «Мэрианн», а не его греческая форма «Мариам», приводимая в Евангелиях. – Примеч. авт.

469

Мирра была матерью Адониса, поэтому александрийский грамматик Ликофрон называет Библ «градом Мирры». – Примеч. авт.

470

Мурекс украшенный (лат. murex pecten) – брюхоногий моллюск, обитающий в южных морях и славящийся красивыми раковинами; другое название – гребень Венеры. – Примеч. перев.

471

Коллиридиане (от греч. κολλυρίς – «пирожок», «рогалик») – раннехристианская секта, объединявшая поклонение Марии с языческими верованиями. Зародилась, предположительно, во Фракии или в Скифии, получила наибольшее распространение в Аравии. – Примеч. перев.

472

Книга Исход (15: 23): «Пришли в Мерру – и не могли пить воды в Мерре, ибо она была горька, почему и наречено тому [месту] имя: Мера». – Примеч. ред.

473

Согласно Евангелию от Матфея, волхвы принесли в дар младенцу Иисусу «золото, ладан и смирну» (Мф. 2: 11). – Примеч. перев.

474

Алиса Китлер, леди (англ. Dame Alice Kyteler) (1280 – после 1325) – ирландская аристократка, в 1324 г. обвиненная в колдовстве, героиня первого процесса против ведьм на Британских островах. Во время допроса показала, что отдавалась демону-инкубу Робину, сыну Арта (англ. «Robin Arteson»), имевшему над нею неограниченную власть. – Примеч. перев.

475

Видимо, Уолтер Лэнгтон (англ. Walter Langton, ум. 1321), в 1296–1321 гг. епископ Ковентри и Личфилда, лорд, верховный казначей Англии. Обвиненный в 1301 г. в колдовстве, поклонении волу, нарушении обета целомудрия, Лэнгтон впоследствии был оправдан. – Примеч. перев.

476

«Йоркширский археологический журнал» (Yorkshire Archaeology Journal. 1944. № 141). – Примеч. авт.

477

Девственница, дева (фр.). – Примеч. перев.

478

В оригинале – «„Who’ll hunt the Wren?“ cries Robin the Bobbin». – Примеч. перев.

479

Анонимную «Песню Безумного Тома из Бедлама» («Tom o’ Bedlam’s Song»), предположительно написанную в 1615 г., Грейвс издал со своими комментариями. Любопытно, что, увидев сходство «песенного творчества» выдающего себя за «Безумного Тома» Эдгара, героя «Короля Лира», и анонимной поэмы, Грейвс счел ее вышедшей из-под пера Шекспира. – Примеч. перев.

480

Так называемый «Альманах старого Мура» (англ. «Old Moore’s Almanac»), астрологический календарь, издавался в Ирландии лингвистом, математиком и астрологом «ирландским Мерлином» Теофилом Муром (Theophilus Moore) по образцу средневековых сборников пророчеств с 1764 г. – Примеч. перев.

481

Примерно до середины XVI в. венчание в большинстве европейских стран происходило не в самом храме, а на паперти. – Примеч. перев.

482

Слово «morris», в качестве первого компонента сложного слова «morris-pike» («мавританское копье»), вначале писалось «maris», поэтому весьма вероятно, что изначально «участники шервудской пантомимы», «morrice-men», были не «moriscoes», или «маврами», как обыкновенно полагают, а «Mary’s men», или «спутниками Марии». Невинное прилагательное «merry» («веселый») ввело в заблуждение составителей «Оксфордского словаря английского языка». Они возводят его к индоевропейскому корню «murgjo» со значением «короткий», «краткий», утверждая, что, когда мы веселимся, время пролетает быстро, однако не настаивают на этой этимологии, признавая, что «murgjo» не дает подобных производных ни в одном другом языке. – Примеч. авт.

483

Фирмик Матерн (лат. Firmicus Maternus, ум. ок. 348 н. э.) – ритор, уроженец Сиракуз, оставил как языческие сочинения по астрологии и философии, так и, после своего обращения, христианские, в частности упомянутый труд «De errore profanarum religionum». – Примеч. перев.

484

Эпименид (греч. Epimenides, ок. 500 г. до н. э.) – легендарный критский жрец, живший в Афинах. Разделял воззрения Орфея, Эмпедокла и Пифагора, верил в переселение душ. – Примеч. перев.

485

Деяния святых апостолов (17: 28). – Примеч. перев.

486

Речь идет о книге английского антрополога польского происхождения Бронислава Малиновского (пол. Bronisław Malinowski, 1884–1942) «Сексуальная жизнь дикарей Северо-Западной Меланезии» (англ. «Sexual Life of Savages in North-Western Melanesia», 1929). – Примеч. перев.

487

Самсон Дольский (англ. St Samson of Dol, кон. V в.) – валлийский святой, миссионер, именуемый по городу Доль-де-Бретань (фр. Dol-de-Bretagne) в Бретани, где он обращал язычников в христианство. – Примеч. перев.

488

В английском оригинале используются диалектно окрашенные, архаичные выражения «home (hame) again», «to fetch home (hame)», «to come home (hame) again», означающие «стать самим собой, снова обрести свой облик» и обыгрывающие метафору «дома» («home»). – Примеч. перев.

489

Он ловок, лукав, на проделки горазд,

Но только она ему спуску не даст.

Во имя беса, зайцем косым

Я поскачу по лужайкам лесным,

Но образ свой обрету я опять,

Верну себе прежний лик свой и стать.

Заяц косой, берегись борзой,

Она полетит за тобой стрелой.

Во имя Девы Святой, опять

Верну тебе прежний лик твой и стать.

Он ловок, лукав, на проделки горазд,

Но только она ему спуску не даст.

Во имя беса, лососем отныне

Я буду плескаться в речной стремнине.

Но образ свой обрету я опять,

Верну себе прежний лик свой и стать.

Лосось, укройся на дне реки:

Не то в тебя выдра вонзит клыки.

Во имя Девы Святой, опять

Верну тебе прежний лик твой и стать.

Он ловок, лукав, на проделки горазд,

Но только она ему спуску не даст.

Во имя беса, за роем подруг

Пчелой унесусь на цветущий луг.

Но образ свой обрету я опять,

Верну себе прежний лик свой и стать.

Пчела, хоронись-ка от злого рока,

От жадной ласточки круглого ока.

Во имя Девы Святой, опять

Верну тебе прежний лик твой и стать.

Он ловок, лукав, на проделки горазд,

Но только она ему спуску не даст.

Во имя беса, в мельничный ларь

Дыру прогрызу я мышью, как встарь.

Но образ свой обрету я опять,

Верну себе прежний лик свой и стать.

Юркая мышь, затаись и замри:

Кошке велели стеречь лари.

Во имя Девы Святой, опять

Верну тебе прежний лик твой и стать.

Он ловок, лукав, на проделки горазд,

Но только она ему спуску не даст.

490

«Метаморфозы» – произведение греческого грамматика I–III вв. н. э. Антонина Либерала (лат. Antoninus Liberalis); 41 краткий прозаический рассказ о превращениях, которые претерпели смертные по воле разгневанных богов. – Примеч. перев.

491

Известный англо-румынский ученый, филолог, гебраист Моисей Гастер (англ. Moses Gaster, 1856–1939) неоднократно комментировал и издавал те или иные части Таргума, поэтому о каком из его трудов идет речь, сказать трудно. Возможно, Грейвс имеет в виду изданный Гастером сборник сказок и легенд «Ma’aseh Book of Jewish Tales and Legends Translated from Judeo-German» (1934). – Примеч. перев.

492

Соответствующие мистерии Древней Британии, по-видимому, включали формулу посвящения в культ богини, произнося которую богиня лукаво обещала вступившему с нею в священный брак, что он не умрет «ни пешим, ни конным, ни в воде, ни на суше, ни на земле, ни в воздухе, ни в доме, ни вне стен дома, ни обутым, ни босым, ни одетым, ни нагим». Затем, демонстрируя свое могущество, она создавала ситуацию, в которой ее обещание утрачивало силу, как это происходит в легенде о Ллеу Ллау и Блодуэд, где Ллеу убивают на спине у козла. Частично эта формула сохранилась в ритуале масонского посвящения. Ученика «не обнаженным и не одетым, не босым и не обутым, не имеющим при себе никаких металлических предметов, с завязанными глазами, с веревкой на шее подводят к двери ложи, причем он должен идти неверными шагами». – Примеч. авт.

493

Так в оригинале. – Примеч. перев.

494

Грейвс цитирует строки стихотворения «Энни Лори» (англ. «Annie Laurie»), написанного на шотландском диалекте поэтом, воином, якобитом Уильямом Дугласом (англ. William Douglas, 1672?–1748) и посвященного им своей возлюбленной, браку с которой препятствовали ее родные. – Примеч. перев.

495

См. псалом 45: 2. – Примеч. перев.

496

Странно, что Мильтон, первый поэт-республиканец, оправдывавший казнь Карла I, поэт-лауреат самого бога-громовержца, впоследствии был околдован чарами «Северной музы» Кристины Шведской, а в своей «Второй защите английского народа» превозносит ее безудержнее, чем елизаветинцы – королеву, и притом, по-видимому, совершенно искренне. – Примеч. авт.

497

Куч парвани – «любой приказ» («парвани» – персидское заимствование). – Примеч. ред.

498

Псалом 91: 11. – Примеч. перев.

499

Речь о Безумном Томе из Бедлама. См. примеч. на с. 559. – Примеч. перев.

500

Томас Бормен (англ. Thomas Boreman, XVIII в.) – издатель детских книг, в частности «Описания трехсот животных» (англ. «Three Hundred Animals», 1730). – Примеч. перев.

501

Книга Бытия (3: 24). – Примеч. перев.

502

Рампрасад – бенгальский мистик и поэт XVIII в., стихи которого пользуются огромной популярностью до сих пор. – Примеч. перев.

503

Как говорится (лат.). – Примеч. перев.

504

Книга пророка Даниила (7: 7–8; 19–24). – Примеч. перев.

505

Приписываемая некоему Абрахаму Лэмспрингу, предположительно созданная в конце XVI в. книга, включающая 15 барочных алхимических эмблем и стихотворные комментарии к ним. Известна в латинском переводе Николя Барно. Оригинал, если он существовал, не сохранился. – Примеч. перев.

506

«Carmina Gadelica» (лат. «Гэльские стихи») – сборник молитв, гимнов, стихов, заклинаний, песен, пословиц, в 1869–1909 гг. записанных в кельтских местностях Шотландии и подготовленных к печати фольклористом Александром Кармайклом (англ. Alexander Carmichael, 1832–1912). – Примеч. перев.

507

«Сотический цикл» (от греческого наименования созвездия Сириус «Sothis») – год, состоящий из 1461 дня по египетскому календарю или 1460 дней по юлианскому. Ориентирован на гелиакический восход Сириуса, происходивший через указанный промежуток времени. – Примеч. перев.

508

Царь Птолемей Эвергет («Благодетель») осудил Феникса на смерть в 264 г. до н. э., однако жрецы не подчинились его повелению и не стали менять календарь, поэтому сомнительная честь стать убийцей Феникса выпала на долю Августа. – Примеч. авт.

509

Книга пророка Иезекииля (1: 16). – Примеч. перев.

510

В русском переводе Ветхого Завета – «сияние» (Иез. 1: 4). – Примеч. перев.

511

Хагига («Hagigah») – талмудический трактат II–III вв., посвященный иудейским религиозным празднествам и толкованию отдельных мистических понятий. – Примеч. перев.

512

Мишна, Хагига II, 1 – Примеч. ред.

513

Аггадический мидраш на Песнь песней. – Примеч. перев.

514

Амвросий Феодосий Макробий (лат. Ambrosius Theodosius Macrobius, IV в. н. э.) – латинский писатель, автор сочинения «Сатурналии» в жанре застольной беседы, где обсуждаются проблемы грамматики, логики, риторики, философии. – Примеч. перев.

515

В русском переводе Ветхого Завета – «пламенный меч обращающийся» (Быт. 3: 24). – Примеч. перев.

516

Книга пророка Иезекииля (28: 12). – Примеч. перев.

517

Книга пророка Иезекииля (21: 25). – Примеч. перев.

518

Книга пророка Иезекииля (28: 16–18). – Примеч. перев.

519

Ученые до сих пор не договорились об этимологии слова «сирена». Наиболее убедительно выглядит теория, согласно которой это слово восходит к иудейским словам со значениями «песнь» и «колдовство». – Примеч. ред.

520

Сэмюэл Дэниел (англ. Samuel Daniel, 1562–1619) – английский поэт, драматург, историк; известен «Сонетами к Делии» (англ. «Sonnets to Delia», 1592), поэмой «Сетования Розамунды» (англ. «The Complaint of Rosamond», 1602–1603). – Примеч. перев.

521

Уиклоу (англ. Wicklow) – графство в Ирландии; известно найденными на его территории кельтскими артефактами I в. до н. э. – I в. н. э., в том числе украшениями и загадочными вотивными предметами. – Примеч. перев.

522

Эта песня – часть повествования о скачках, помещенного в конце «Повести о Талиесине»: Талиесин помогает наезднику Эльфина обойти на равнине Рианнон двадцать четыре наездника короля Мэлгуна, вручив ему двадцать четыре обожженные в костре веточки остролиста, которыми тот по совету Талиесина стегает по крупу каждую обгоняемую им лошадь, пока не обходит всех. Побежденные лошади символизируют двадцать четыре часа уходящего года, над которым властвует король остролист, и божественный младенец при помощи вредоносной магии обгоняет этих лошадей одну за другой, «оставляя двадцать четыре часа в прошлом». Следует помнить, что действие «Повести о Талиесине» приходится главным образом на зимнее солнцестояние. – Примеч. авт.

523

«Кемп Оуэн» (англ. диал. «Kemp Owyne») – анонимная средневековая баллада, различные варианты которой известны на севере Англии и в Шотландии. Рыцарь Кемп Оуэн вступает в единоборство с Отвратительным Драконом (англ. диал. «Laidley Worm», «Laidly Worm», англ. «Loathly Worm»), который оказывается принцессой, превращенной в чудовище коварной мачехой. Кемп Оуэн снимает с нее заклятие, не побоявшись трижды поцеловать ее, несмотря на ее ужасный облик. – Примеч. перев.

524

Дионисий Периегет (греч. «Periegetes» – «обводящий кругом»; II в. н. э.) – греческий поэт; автор дидактической поэмы «Periegese» – описания мира в форме путевых заметок. – Примеч. перев.

525

Евангелие от Марка (10: 18). – Примеч. перев.

526

Евангелие от Матфея (27: 46). – Примеч. перев.

527

Гиллель (англ. Hillel, 2-я пол. I в. до н. э – 1-я пол. I в. н. э.) – знаменитый иудейский законоучитель, толкователь Торы. – Примеч. перев.

528

Книга пророка Захарии говорит об «Иисусе, великом иерее, стоящем перед Ангелом Господним» (Зах. 3: 1), содержит указания на «тридцать сребреников» (Зах. 11: 12–13), упоминания о том, что «Господь изольет на дом Давида и на жителей Иерусалима дух благодати и умиления» и что они «воззрят на Него, Которого пронзили, и будут рыдать о Нем» (Зах. 12: 10)». – Примеч. перев.

529

Ориген. Комментарии к Евангелию от Иоанна (Commentarii in Joannem) (11; 12). – Примеч. ред.

530

Речь идет об основанном в 1930-е гг. немецким военачальником и политическим деятелем Эрихом фон Людендорфом (нем. Erich von Ludendorff, 1865–1937) «Союзе познания бога» (нем. «Der Bund für Gotterkenntnis»), пропагандировавшем «истинно германское» пантеистическое мировоззрение и ставившем своей целью борьбу «с влиянием евреев, масонов и католиков». – Примеч. перев.

531

Евангелие от Марка (3: 25). – Примеч. перев.

532

Сторонники Климента Александрийского (ок. 150–215), настаивавшего на познании Бога не только в Писании, но и в «гносисе». – Примеч. ред.

533

При передаче имен персонажей комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь» использовались переводы, выполненные М. Л. Лозинским и Т. Л. Щепкиной-Куперник. – Примеч. перев.

534

Шекспир В. Буря / Перев. Мих. Донского // Шекспир В. Собр. избр. произв. СПб.: Изд-во КЭМ, 1993. С. 227. – Примеч. перев.

535

По-видимому, в основе «Бури» – чрезвычайно яркое и абсолютно индивидуальное сновидение Шекспира, собранное из осколков путаных литературных реминисценций: не только «Повести о Талиесине», но и 29-й главы Книги пророка Исаии, рыцарского романа «Зерцало княжеских деяний и благородства» испанца Диего Ортуньеса Калаорры, трех повествований о плавании в открытый незадолго до этого Новый Свет, различных современных Шекспиру гугенотских и антииспанских памфлетов, латинского трактата о волшебстве под названием «Stenographia», написанного неким монахом из Шпанхайма, пьесы немца Айрера «О прекрасной Сидее». Калибан – это одновременно и Авагдду «Повести о Талиесине», и подстрекаемый иезуитами Равальяк, убийца Генриха IV, дьявол Адриатического моря из романа Ортуньеса Калаорры, и морское чудовище, «обликом своим напоминающее человека», которое видел на Бермудах адмирал Соммерс, и собственный «malus angelus» Шекспира. – Примеч. авт.

536

Шекспир В. Буря // Шекспир В. Собр. избр. произв. СПб.: Изд-во КЭМ, 1993. С. 364. – Примеч. перев.

537

В русском переводе, выполненном Мих. Донским, назван «Алжир». – Примеч. перев.

538

Ты не пугайся: остров полон звуков —

И шелеста, и шепота, и пенья;

Они приятны, нет от них вреда.

Бывает, словно сотни инструментов

Звенят в моих ушах; а то бывает,

Что голоса я слышу, пробуждаясь,

И засыпаю вновь под это пенье.

И золотые облака мне снятся.

И льется дождь сокровищ на меня,

И плачу я о том, что я проснулся.

Цит. по: Шекспир В. Буря // Шекспир В. Собр. избр. произв. СПб.: Изд-во КЭМ, 1993. С. 311. – Примеч. перев.

539

Джон Клэр (англ. John Clare, 1793–1864) – английский поэт-фермер, известный главным образом своей пейзажной лирикой. Страдал тяжелым душевным заболеванием, значительную часть жизни провел в психиатрической лечебнице. – Примеч. перев.

540

Возможно, 28 апреля 1819 г. – Примеч. авт.

541

«Зачем, о рыцарь, бродишь ты,

Печален, бледен, одинок?

Поник тростник, не слышно птиц,

И поздний лист поблек.

Зачем, о рыцарь, бродишь ты,

Какая боль в душе твоей?

Полны у белок закрома,

Весь хлеб свезен с полей.

Смотри: как лилия в росе,

Твой влажен лоб, ты занемог,

В твоих глазах застывший страх,

Увяли розы щек».

Я встретил деву на лугу,

Она мне шла навстречу с гор.

Летящий шаг, цветы в кудрях,

Блестящий дикий взор.

Я сплел из трав душистых ей

Венок, и пояс, и браслет

И вдруг увидел нежный взгляд,

Услышал вздох в ответ.

Я взял ее в седло свое,

Весь долгий день был только с ней.

Она глядела молча вдаль

Иль пела песню фей.

Нашла мне сладкий корешок,

Дала мне манну, дикий мед.

И странно прошептала вдруг:

«Любовь не ждет!»

Ввела меня в волшебный грот

И стала плакать и стенать.

И было дикие глаза

Так странно целовать.

И убаюкала меня,

И на холодной крутизне

Я все забыл в холодном сне,

В последнем сне.

Мне снились рыцари любви,

Их боль, их бедность, вопль и хрип:

«La belle dame sans mersi

Ты видел, ты погиб!»

Из жадных, из разверстых губ

Живая боль кричала мне,

И я проснулся – я лежал

На льдистой крутизне.

И с той поры мне места нет,

Брожу, печален, одинок,

Хотя не слышно больше птиц

И поздний лист поблек.

Цит. по: Китс Дж. La Belle Dame Sans Merci / Перев. В. Левика // Китс Дж. Стихотворения. Поэмы. М.: РИПОЛ КЛАССИК, 1998. С. 213–215.

542

Ален Шартье (фр. Alain Chartier, ок. 1385–1430) – французский поэт; автор стихов на латыни и на французском, а также политических трактатов. – Примеч. перев.

543

Эми Лоуэлл (англ. Amy Lowell, 1874–1925) – американская поэтесса, популяризатор дальневосточной поэзии и верлибра, автор стихотворных сборников «Мужчины, женщины и призраки» («Men, Women and Ghosts», 1918), «Образы изменчивого мира» («Pictures of the Floating World», 1919), «Легенды» («Legends», 1921). – Примеч. перев.

544

Речь идет о сборнике «Britannia’s Pastorals» («Британские пасторали», 1616) английского поэта Уильяма Брауна (англ. William Browne, ок. 1590 – ок. 1645). Обсуждаемое стихотворение – элегия на смерть друга поэта, Уильяма Феррара, утонувшего в море. – Примеч. перев.

545

«Песни приграничного шотландского края» (англ. «The Minstrelsy of the Scottish Border») – трехтомное собрание народных баллад, песен, стихотворных сказаний, подготовленное к печати и изданное сэром Вальтером Скоттом в 1802–1803 гг. – Примеч. перев.

546

Шотландский антиквар, собиратель английского, шотландского и скандинавского фольклора Роберт Джеймисон (англ. Robert Jamieson, ок. 1780–1844) в 1806 г. выпустил издание народных шотландских и датских баллад, с добавлением стихов собственного сочинения, «Popular Ballads and Songs» (англ. «Народные баллады и песни»). – Примеч. перев.

547

Томас принадлежал к древнему шотландскому роду Лермонтов, который существует до сих пор. Русский поэт М. Ю. Лермонтов – его потомок. – Примеч. ред.

548

Томас – вероятная ошибка автора. Роберт Чэмберс (англ. Robert Chambers, 1802–1871) – влиятельный общественный деятель Шотландии, знаменитый издатель, друг Вальтера Скотта, автор нескольких книг о шотландских древностях и нашумевшей книги о Сотворении мира. В 1870 г. опубликовал новые поэтические предсказания Томаса Рифмача. Нельзя исключить, что это была литературная мистификация издателя. – Примеч. ред.

549

Возникшая на исходе Средневековья легенда об Ожье Датчанине доказывает, что авторы артуровских романов воспринимали Авалон как остров мертвых, ибо в ней говорится, что Ожье провел в «замке Авалон» двести лет, до того совершив великие подвиги на Востоке. Затем, во дни Филиппа I, он вернулся во Францию, подобно аргонавту Мелеагру сжимая в руке горящую головню, от которой зависела его жизнь. Впрочем, король Филипп правил спустя двести лет после Карла Великого, сюзерена Ожье, согласно романам каролингского цикла: иными словами, второй Ожье был реинкарнацией первого. Ожье Датчанину и прежде случалось жить на Авалоне. Его имя – всего лишь искаженный вариант имени «Огир Вран», которое, как я предположил в главе пятой, означает «Бран Злокозненный» или «Бран, бог мертвых». Его скандинавский двойник Огир («ужасный») был богом моря и смерти, жил на острове со своими девятью дочерьми и играл там на арфе. – Примеч. авт.

550

Квинсферри (англ. Queen’s Ferry, Queensferry, полное название South Queensferry) – небольшой шотландский город, ныне район Эдинбурга. Название дословно переводится как «переправа королевы» и может быть значимым в контексте мифов о королеве эльфов. – Примеч. перев.

551

Кровавый рот, незрячий взгляд,

Но космы золотом горят.

Как известь – кожи цвет.

То Жизнь-и-в-Смерти, да, она!

Ужасный гость в ночи без сна,

Кровь леденящий бред!

Цит. по: Кольридж С. Т. Сказание о Старом Мореходе / Перев. В. Левика // Кольридж С. Т. Стихи / Подгот. изд. А. А. Елистратовой, А. Н. Горбунова. М.: Наука, 1974. С. 13. – Примеч. перев.

552

В русском переводе Ветхого Завета: «и три десятых ефы пшеничной муки, смешанной с елеем» (Лев. 14: 10). В авторизованной версии Библии короля Якова упомянута «мука тонкого помола». – Примеч. перев.

553

И с хохотом вскричала та,

Чьи красны, точно кровь, уста:

«Моя взяла, моя!»

Цит. по: Кольридж С. Т. Сказание о Старом Мореходе / Перев. В. Левика. С. 14. – Примеч. перев.

554

Шекспир У. Макбет / Перев. М. Л. Лозинского // Шекспир У. Отелло. Макбет. СПб.: Азбука, 2000. С. 192. – Примеч. перев.

555

Ларец Кипсела – описанный Павсанием драгоценный предмет искусства из кедрового дерева, инкрустированный золотом и слоновой костью. В качестве жертвенного дара был принесен в олимпийское святилище тираном Коринфа Кипселом (от греч. Κύψελος – «ларец», «шкатулка»; VII в. до н. э.) в благодарность за чудесное спасение от наемных убийц: младенец Кипсел был сокрыт от них в этом ларце. До наших дней не сохранился, однако о нем можно судить по многочисленным изображениям на античных вазах. – Примеч. перев.

556

Этот Эрихфоний, иначе Эрехфей, появляется в запутанном и бессмысленном мифе о Прокне, Филомеле и фракийском царе Терее, правителе Давлиды. По-видимому, этот миф был выдуман фокийскими греками, чтобы дать какое-то объяснение ряду фракийско-пеласгийских религиозных изображений, которые они обнаружили в одном из храмов Давлиды и не могли понять. Согласно мифу, Терей взял в жены Прокну, дочь царя Аттики Пандиона, она родила ему сына Итиса, а затем он заточил ее в сельской глуши, чтобы сочетаться браком с ее сестрой Филомелой. Филомеле он сообщил, что Прокна умерла, а когда та узнала правду, вырезал ей язык, чтобы она не разоблачила его. Однако Филомела вышила рассказ о его злодеянии на пеплосе, и Прокну вовремя удалось освободить. Вернувшись из заключения, Прокна, мстя супругу за вероломство, убила их сына Итиса и накормила Терея его мясом. Между тем Терей успел посетить оракула, и оракул предрек ему, что его сын Итис будет убит. Подозревая в этом преступном намерении своего брата Дрианта, Терей убил его. Сестры бежали, Терей кинулся было за ними в погоню, но боги превратили их в птиц: Прокну – в ласточку, Филомелу – в соловья, Терея – в удода. У Прокны и Филомелы остались братья-близнецы, Эрихфоний и Бут.

Если мы восстановим этот иконотропический миф, представив его в виде ряда визуальных образов, то получим поучительные изображения различных способов гаданий.

Терей вырезает Филомеле язык: в действительности изображение жрицы, погрузившейся в пророческий транс после жевания лавровых листьев. Лицо ее искажает гримаса не боли, а экстаза, а то, что представляется вырезаемым языком, – на самом деле лист лавра, который подает ей служитель.

Филомела вышивает на пеплосе послание: в действительности изображение жрицы, бросившей на белую ткань пригоршню гадательных палочек, – согласно Тациту, по образцу кельтов. Они упали на ткань, сложив подобие букв, которые ей предстоит истолковать.

Терей пожирает Итиса: в действительности изображение жреца, прорицающего будущее по внутренностям принесенного в жертву ребенка.

Терей обращается к оракулу: в действительности изображение Терея, спящего на овчине в храме и погруженного в вещее сновидение; эту сцену греки не могли понять превратно.

Терей убивает Дрианта: в действительности изображение жрецов, толкующих предзнаменования под дубом по конвульсиям принесенного в жертву, как это делали друиды.

Прокна превращается в ласточку: в действительности изображение жрицы в одеянии из ласточкиных перьев, прорицающей по полету ласточки.

Так же можно воспринимать изображения Филомелы, превращающейся в соловья, а Терея – в удода.

Есть еще два изображения вещего героя со змеиным хвостом вместо ног, которому в благодарность за прорицание приносят кровавую жертву, и юноши, вопрошающего вещих пчел. Разумеется, это Эрихфоний и Бут (самый знаменитый пчеловод Античности), братья Прокны и Филомелы. Их матерью была Зевксиппа («усмирительница лошадей»), очевидно Деметра с кобыльей головой. – Примеч. авт.

557

Луций Юний Модерат Колумелла (I в. н. э.) – римский писатель и агроном, автор ценных сочинений «О сельском хозяйстве» («De re rustica»), «О деревьях» («De arboribus»). – Примеч. перев.

558

Следы палестинского культа северного ветра различимы в Книге пророка Исаии (14: 13), в Книге пророка Иезекииля (1: 4), в псалмах (48: 2) и в Книге Иова (37: 29). Гора Господа располагается далеко на севере, и слава его, воплощенная в дуновении ветра, исходит оттуда. Согласно древнейшему распределению сторон света между божествами, Бел получил Северный полюс, а Эа – Южный. Бел был Зевсом – Юпитером, богом четверга, часто отождествлявшимся с Иеговой, однако власть над севером он унаследовал от своей матери Белили, Белой богини. – Примеч. авт.

559

Грейвс говорит о «других греческих колонистах», поскольку город Фурии в Италии в V в. до н. э. на месте разрушенной греческой колонии Сибарис также основали греки. – Примеч. перев.

560

«Труды Оссианова общества» (англ. «Transactions of the Ossianic Society», у Грейвса – «Ossianic Society Publications»). Оссианово общество, названное в честь легендарного древнеирландского поэта Ойсина (Оссиана) было основано в 1853 г. в Дублине для изучения ирландского языка, литературы и истории. – Примеч. перев.

561

Персея (лат. Persea) – род вечнозеленых деревьев и кустарников семейства лавровых. – Примеч. перев.

562

Полное название – «Легенда о короле Артуре: исследования и изыскания» (Sir John Rhys. «Studies in Arthurian Legend», 1891). – Примеч. перев.

563

Поэтическое вдохновение (валл.). – Примеч. перев.

564

Английское название морозника, «hellebore», возможно, исконно означало «Helle-bora», то есть «яства богини Геллы». По имени богини пеласгов Геллы назван Геллеспонт. – Примеч. авт.

565

Четвертая книга Царств (1: 1–4). – Примеч. перев.

566

Ни в одном переводе Библии на английский или на русский язык грибы не упомянуты. В сборнике эссе «Сложные вопросы, простые ответы» («Difficult Questions, Easy Answers», N. Y., 1973) Грейвс называет «эрмродами» (англ. «ermrods») галлюциногенные грибы, якобы взятые Ноем в ковчег вместе с галлюциногенной же манной. С точки зрения Грейвса, библейский эпизод, повествующий о том, как Самсон направил «триста лисиц», привязав к их хвостам горящие факелы, на посевы и сады своих врагов филистимлян (Суд. 15: 4–5), дóлжно воспринимать опять-таки в контексте употребления наркотических субстанций: «лисичками» якобы были особого рода грибы, которые вкусили 300 бесстрашных воинов Самсона, прежде чем совершить набег на недругов. Отсюда их метонимическое обозначение. – Примеч. перев.

567

«Поэтами становятся, а не рождаются» (лат.). – Примеч. перев.

568

Лора Райдинг (англ. Laura Riding, 1901–1991) – американская поэтесса, писательница, эссеистка; в 1929–1936 гг. – гражданская жена Грейвса. – Примеч. перев.

569

Точная формулировка «rhyming rats to death» («хулительными виршами изводить крыс») – английская поговорка, основанная на суеверии, особенно распространенная среди поэтов. В комедии Шекспира «Как вам это понравится» («As You like it», ок. 1599), в реплике Розалинды, потешающейся над посвященными ей скверными стихами (д. 3, сц. 2), содержится загадочный фрагмент: «I was never so be-rhymed since Pythogoras time, that I was an Irish rat…» В переводе П. Вейнберга: «Меня не воспевали так сильно со времени Пифагора, когда я была ирландской мышью…» Цит. по: Шекспир В. Как вам это понравится / Перев. П. Вейнберга // Шекспир В. Избр. соч.: В 3 т. Т. 3. М.: Литература; СПб.: Кристалл, 1999. С. 456. – Примеч. перев.

570

«Движение против солнца» (лат.). – Примеч. перев.

571

В XVII–XVIII вв. на лондонской Флит-стрит в «Таверне дьявола» (полное название – «Дьявол и святой Дунстан») располагался литературный клуб «Оракул Аполлона» («Oracle of Apollo»), членами которого в разные годы состояли Бен Джонсон, Джон Обри, Джон Ивлин, Сэмюэл Пипс, Сэмюэл Джонсон. – Примеч. перев.

572

В английской литературе засвидетельствованы всего несколько упоминаний музы-мужчины. В большинстве своем они встречаются в стихах гомосексуалистов и будут любопытны психиатрам, изучающим различные виды извращений. Впрочем, Джордж Сэндис в своих путевых записках «Рассказ о начале путешествия» («A Relation of a Journey Begun», 1615) называет Якова I «коронованной музой», возможно, потому, что в отношениях со своими придворными фаворитами Яков принимал роль скорее королевы, нежели короля, или потому, что он опубликовал трактат о началах стихосложения. А Мильтон в элегии «Ликид» пишет:

Пусть муза нежная

Почтит мой хладный прах,

Пусть, обернувшись, он, с улыбкой на устах,

Мне вечности блаженной пожелает.

Однако это всего лишь причудливая риторическая фигура. «Муза» означает у Мильтона «поэт, одержимый музой», ведь перед этим он обращался к музе, воспринимаемой вполне традиционно как женское божество, со следующими строками:

Воспойте, сестры вещего ключа… – Примеч. авт.

573

Алиса Спенсер Дерби, графиня (англ. Alice Spenser, Countess of Derby, 1559–1637) – английская аристократка, покровительница искусств и литературы. – Примеч. перев.

574

Гверфил Мехайн (валл. Gwerfil (Gwerful) Mechain, 1462–1500?) – валлийская поэтесса, автор религиозных и эротических стихов, пародировала приемы поэзии бардов. – Примеч. перев.

575

Книга притчей Соломоновых (30: 15). В авторизованной версии Библии короля Якова, цитируемой Грейвсом, данный фрагмент звучит как «The horseleech has two daughters: „Give! Give!“» – дословно «У конской пиявки – две дочери: „Давай! Давай!“». Отсюда образ «конской пиявки», анализируемый далее Грейвсом. – Примеч. перев.

576

Начальная строфа стихотворения английского поэта Эндрю Марвелла (англ. Andrew Marvell, 1621–1678) «Определение любви» («The Definition of Love»). – Примеч. перев.

577

Грейвс цитирует «Трех веселых охотников» (англ. «Three Jovial Huntsmen», 1880) – подобие викторианского комикса, в котором красочные гравюры иллюстрировали известную фольклорную песню о приключениях трех друзей, не сведущих в охоте и находящихся под воздействием винных паров. – Примеч. перев.

578

Джордж Грей, сэр (англ. Sir George Grey, 1812–1898) – британский военный, исследователь и писатель, в разные годы занимавший пост губернатора Южной Австралии, Кейптауна и Новой Зеландии. – Примеч. перев.

579

Вулкан – еще один пример бога, «отправившегося путем всякой плоти» перед окончательным исчезновением из пантеона. Последние штрихи в биографию Вулкана вносит Апулей: в «Золотом осле» Вулкан «готовит кушанья» для брачного пира Купидона и Психеи. – Примеч. авт.

580

Отсылка к Откровению Иоанна Богослова (7: 5–12). – Примеч. перев.

581

Люциус Кэри, второй виконт Фолкленд (англ. Lucius Cary, 2nd Viscount of Falkland, 1610?–1643) – английский писатель и политик, высокообразованный меценат, в имении которого Грэнд-Тью в графстве Оксфордшир неоднократно гостили поэты Бен Джонсон, Эдмунд Уоллер, Абрахам Каули и устраивались поэтические чтения. – Примеч. перев.

582

Крепость Гордий находилась в Восточной Фригии, и, согласно местной легенде, тот, кому удавалось развязать узел, становился властителем над всей Азией. Александр, не обладавший ни ученостью, ни терпением, ни изобретательностью, чтобы достойно справиться с этой задачей, разрубил узел мечом. Узел этот был завязан на воловьем ярме из сыромятной кожи, которое принадлежало крестьянину по имени Гордий, а Гордий был избран на царство богами, ниспославшими ему знак: на его ярмо из сыромятной кожи опустился орел. Вступив в брак со жрицей святилища в ликийском Тельмессе, он обрел статус мелкого царька и постепенно подчинил себе всю Фригию. Возведя крепость Гордий, он, по легенде, посвятил ярмо царю Зевсу и торжественно возложил его на алтарь в своей твердыне. Владея крепостью Гордий, можно было контролировать главный торговый путь, пролегавший по Малой Азии и соединявший Босфор с Антиохией, поэтому фактический смысл пророчества заключался в том, что никто не в силах властвовать над Азией, не подчинив себе Гордий. Именно из Гордия Александр начал свой второй поход на Восток, апогеем которого стал разгром Дария у стен Исса. Однако, поскольку Гордий был отцом Мидаса, который, как уже упоминалось, был посвященным культа Диониса Орфического, ярмо возложили не на алтарь отца Зевса, а на алтарь царя Диониса. А тайна узла, вероятно, имела религиозную природу, ибо еще одним широко распространенным древним способом передачи сообщений, кроме зарубок на палочках и процарапывания букв на глине, было завязывание узлов на веревке или полосках сыромятной кожи. «Развязать» гордиев узел означало на самом деле прочитать зашифрованное в нем послание, то есть, судя по всему, божественное имя Диониса, записанное гласными буквами алфавита Бет-Луш-Нион. Разрубив узел, Александр отверг древние религиозные законы, а поскольку его деяние, кажется, осталось безнаказанным – впоследствии он завоевал весь Восток до самой долины Инда, – он создал прецедент, и воинская доблесть отныне стала цениться превыше религии и учености, подобно тому как галльский вождь Бренн, взвешивая римский выкуп золотом, бросил на чашу весов меч: тем самым он показал, что воинская доблесть может цениться превыше справедливости или чести. – Примеч. авт.

583

Сашеверелл Ситвелл (англ. Sacheverell Sitwell, 1897–1988) – английский аристократ, писатель, художественный и музыкальный критик. – Примеч. перев.

584

Дилан Томас (англ. Dylan Thomas, 1914–1953) – английский (валлийский) поэт и прозаик сюрреалистического направления. – Примеч. перев.

585

«Кто наградил дьявола раздвоенным копытом?» («Who cleft devil’s foot») – строка из стихотворения Джона Донна «Песня» («В звездопад поймать звезду…») («Go and catch a Falling Star…», 1635). – Примеч. перев.

586

Книга пророка Иезекииля (1: 26). – Примеч. перев.

587

«Против Цельса» (греч. «Κατα Κελσον», лат. «Contra Celsum»; 249 н. э.) – трактат раннехристианского богослова Оригена, представляющий собой полемику с критиком христианства, римским философом-платоником Цельсом. – Примеч. перев.

588

«Верую, ибо абсурдно» (лат.). – Примеч. перев.

589

Книга пророка Иезекииля (1: 22). – Примеч. перев.

590

В русском переводе Библии: «ибо ты народ святой у Господа Бога твоего, и тебя избрал Господь, чтобы ты был собственным Его народом из всех народов, которые на земле» (Втор. 14: 2); «род избранный» (1 Петр. 2: 9). – Примеч. перев.

591

В вавилонском мифе Потоп наслала на землю именно Иштар, а не какое-либо мужское божество. Гильгамеш (Ной) до отказа заполнил ковчег всевозможными животными и устроил корабелам новогодний пир с обильными возлияниями, поскольку начало нового года приходилось на осень, сезон молодого вина. Видимо, это иконотропический миф, так как рассказ об обильных возлияниях в Книге Бытия (морализаторское повествование об опьянении Ноя и недостойном поведении его сына Ханаана (Хама)) напоминает миф о боге вина Дионисе. Захваченный тирренскими пиратами, Дионис превратил мачты их корабля в змей, себя – во льва, а пиратов – в дельфинов и обвил все плющом. Изначальное малоазийское изображение, которому, может быть, обязаны своим возникновением оба мифа, очевидно, представляло бога в челне-полумесяце на празднике сбора винограда, последовательно переживающего череду обыкновенных новогодних метаморфоз и превращающегося в быка, льва, змея и т. д. Отсюда и вавилонская история о множестве животных в ковчеге. Корабль пиратов, возможно, сочли тирренским потому, что нос его украшала резная фигура Тельхина или пса с плавниками вместо лап, спутника богини Луны. – Примеч. авт.

592

Книга пророка Иезекииля (1: 27). – Примеч. перев.

593

Там же.

594

В русском переводе Библии речь о «пылающем металле, некоем огне и сиянии» (Иез. 1: 27). – Примеч. перев.

595

Книга притчей Соломоновых (9: 1). – Примеч. перев.

596

Послание к филиппийцам святого Апостола Павла (4: 7). – Примеч. перев.

597

В русском переводе Библии – Книга Чисел (6: 24–26). – Примеч. перев.

598

Книга Чисел (6: 27). – Примеч. перев.

599

Никео-цареградский Символ веры. – Примеч. перев.

600

Иуда Маккавей (погиб в 161 до н. э.) – представитель иудейской священнической династии, возглавивший национально-освободительную борьбу против сирийского царя Антиоха Эпифана (215–164 до н. э.) и его политики эллинизации Иудеи. – Примеч. перев.

601

В русском переводе Библии в данном контексте назван «жемчуг» (Ис. 54: 12). – Примеч. перев.

602

Книга пророка Исаии (9: 6). – Примеч. перев.

603

Подобные воззрения были осуждены как «бериллианская ересь» в 244 г. на церковном Соборе в Бостии. – Примеч. авт. На Аравийском соборе 244 г. в Бостре был изобличен Оригеном лжеучитель епископ Берилл (Евсевий. Церковная История, VI, 33). – Примеч. ред.

604

Евангелие от Иоанна (10: 30). – Примеч. перев.

605

Дух общности, кастовый дух (фр.). – Примеч. перев.

606

Анания и Сапфира – персонажи новозаветной Книги Деяния святых апостолов (4: 34–35), супружеская чета, которую Господь покарал внезапной смертью за то, что она утаила от своих единоверцев, членов раннехристианской общины, часть денег, полученных от продажи имения. – Примеч. перев.

607

Индепенденты (англ. от лат. «Independent» – «независимый») – наиболее радикальное крыло пуритан, требовавшее отмены монархии, самостоятельности церковных общин, возвращения к принципам раннего христианства; наиболее известный его представитель – Оливер Кромвель. – Примеч. перев.

608

«De Rerum Natura» (лат. «О природе вещей») – дидактическая поэма римского поэта Лукреция Кара (96–55 до н. э.) в духе философии Эпикура, с материалистических позиций трактующая устройство мироздания. – Примеч. перев.

609

Английское слово «litter», образованное от латинского «lectum», означает не только «постель», «ложе», но и «подстилка», «матрац», а замок Отерарси во времена Плантагенетов был пожалован лорду, его владетелю, за исполнение должности королевского постельничего, ибо он «приготовлял королевское ложе на матраце летом из трав и целебных растений, зимою – из соломы». – Примеч. авт.

610

В феврале 1949 г. – Примеч. авт.

611

В русском переводе Библии: «И моря уже нет» (Откр. 21: 1). – Примеч. перев.

612

В лекции памяти Монкюра Дэниела Конвея «Новый авторитарный строй» («The New Authoritarianism»), 1949. – Примеч. авт.

613

Ланселот Томас Хогбен (англ. Lancelot Thomas Hogben, 1895–1975) – известный английский зоолог, биолог, популяризатор науки. – Примеч. перев.

614

Фонд Наффилда (англ. The Nuffield Foundation) – английская благотворительная организация, основанная Уильямом Моррисом, лордом Наффилдом, в 1943 г. и существующая до сих пор. Ставит своей целью поддержку образования, просвещения, помощь в решении социальных проблем. – Примеч. перев.

615

Хони Амеагель («Амеагель» дословно – «чертящий круги»; I в. до н. э.) – знаменитый иудейский мудрец и чудотворец. Получил прозвище, поскольку имел обыкновение обращаться к Господу, став в середине начертанного им круга, и не выходить из него, пока его просьба не будет услышана, что зачастую воспринималось его единоверцами как признак гордыни. – Примеч. перев.

616

Блаженный Августин заимствовал ее из мольбы Луция к Исиде, приводимой в «Золотом осле» Апулея; впоследствии она стала частью протестантской литургии. – Примеч. авт. В русском переводе Библии – «закон совершенный, закон свободы» (Иак. 1: 25). – Примеч. перев.

617

Аллан Рэмси (англ. Allan Ramsay, 1686–1758) – шотландский поэт, писатель, драматург и библиотекарь. – Примеч. перев.

618

Появление в тексте Грейвса неожиданного на первый взгляд топонима Баку объясняется тем, что страна Эя, куда за золотым руном отправились аргонавты, по мнению некоторых британских мифографов, – «страна огней», то есть современный Апшерон, известный своими естественными выходами нефти и газа. Отсюда – Баку. – Примеч. ред.

619

Аканы – этническая общность, проживающая в Западной Африке, главным образом на территории Ганы. – Примеч. перев.

620

Золотой Берег – название Ганы в колониальную эпоху. – Примеч. ред.

621

Окрафо (от «окра» – «человек») – персонаж религиозных воззрений, основная функция которого заключалась в ношении царской души. – Примеч. ред.

622

Карл Людвиг Кьерсмейер (дат. Carl Ludvig Kjersmeier, 1889–1961) – датский юрист, поэт, коллекционер африканской скульптуры. – Примеч. перев.

623

Баллада обыкновенно приписывается сэру Уолтеру Рейли (англ. Sir Walter Raleigh, 1554?–1618), елизаветинскому придворному, поэту, мореплавателю и пирату. – Примеч. перев.

Content

Роберт Грейвс
Белая богиня

Вместо посвящения

Предисловие

Глава первая Поэты и менестрели

Глава вторая Битва деревьев

Câd Goddeu (Битва деревьев)

Битва деревьев

Поэма о Блодуэд

Câd Goddeu (Битва деревьев)

Глава третья Пес, олень и чибис

Глава четвертая Белая богиня

Глава пятая Загадка Гвиона

Глава шестая Посещение Спирального Замка

Preiddeu Annwn (Сокровища Аннуна)

Глава седьмая Загадка Гвиона решена

Глава восьмая Геракл на лотосе

Плач по Эркофу

Глава девятая Ересь Гвиона

Глава десятая Алфавит деревьев (1)

Глава одиннадцатая Алфавит деревьев (2)

Глава двенадцатая Песнь Амергина

Глава тринадцатая Паламед и журавли

Глава четырнадцатая Олень в чаще

Глава пятнадцатая Семь столпов

Глава шестнадцатая Священное непроизносимое имя Божье

Глава семнадцатая Лев, бьющий без промаха

Глава восемнадцатая Бог с бычьей ногой

Шакалы – Исиде

Глава девятнадцатая Число Зверя

Глава двадцатая Беседа в Пафосе, 43 г. н. э

Глава двадцать первая Воды реки Стикс

Глава двадцать вторая Триединая муза

Глава двадцать третья Фантастические животные

Сирены – Кроносу

Глава двадцать четвертая Единственная поэтическая тема

La Belle Dame Sans Merci

Ветры судьбы

Глава двадцать пятая Война в небесах

Глава двадцать шестая Возвращение богини

Глава двадцать седьмая Постскриптум 1960 г

Примечания