Журнал «Полдень XXI век»

2005 № 3 (17)

*

Главный редактор Борис Стругацкий

© ООО «Издательство «Вокруг света»; Москва; 2005

Содержание

Колонка дежурного по номеру. Самуил Лурье

ИСТОРИИ, ОБРАЗЫ, ФАНТАЗИИ

Алексей Лукьянов. МИЧМАН И ВАЛЬКИРИЯ. Повесть

Валерий Брусков. ДАР МЕФИСТОФЕЛЯ. Рассказ

Яков Ланда. КАРТИНКИ С ВЫСТАВКИ. Science fiction farce

Геннадий Прашкевич. ДЫША ДУХАМИ И ТУМАНАМИ. Повесть

Александр Резов. ИЗНАНКА. Рассказ

Евгений Лукин. ЧУДОТВОРЦЫ. Отрывки из цикла

Александр Чураев. ЗАДЕРЖИ ДЫХАНИЕ. Повесть

ЛИЧНОСТИ, ИДЕИ, МЫСЛИ

Святослав Логинов.

«КОГДА ЧЕЛОВЕЧЕСТВО РЕШИТ ВСЕ ПРОБЛЕМЫ,

ЕМУ ОСТАНЕТСЯ ТОЛЬКО УМЕРЕТЬ»

Алан Кубатиев.

«ЧТО ДАЛИ ЕМУ ВИЗАНТИИ ОРЛЫ ЗОЛОТЫЕ?..»

Раздумья над столом, замусоренным книгами

Аркадий Рух.

К ВОПРОСУ ОБ ОПРЕДЕЛЕНИИ ПОНЯТИЯ

«ФАНТАСТИКА»

ИНФОРМАЦИЯ

«АБС-премия» по итогам 2004 года

Наши авторы

Колонка дежурного по номеру

Самуил Лурье

В этой маленькой корзинке есть помада и духи: говорящие деревья; дрессированные барабашки; кот-инопланетянин; демон, торгующий оружием; неандерталка, оплодотворенная сексотом.

Действующая гипношкола атлантов, или даже кого-то подревней; железнодорожный состав, мчащийся по Европе мимо рельсов и границ; взорванный московский Кремль.

Счастливое будущее без войн, типа коммунизм; страшное будущее, наподобие внезапной победы исламского фашизма; тревожное настоящее с бандитскими разборками; смешное настоящее с невежеством и воровством; и странная-престранная загробная жизнь — сплошь из отрывков обычной реальности, но сложенных в каком-то другом порядке.

Трагифарс, он же — апокалиптическая притча. Комический боевик с дьяволыцинкой. Философский детектив. Педагогическая поэма. Плюс теория придуманных империй.

Что угодно для души. Очередная порция литературы невозможного. Стоящей на том, что невозможного нет. Что правдоподобие — не критерий ценности, а часто — враг занимательности. Все, имеющее быть рассказанным, обладает чем-то вроде бытия.

Небылицы в лицах. Скоропись воображения: сюжет передвигается прыжками, глотая обстоятельства целыми звеньями. От причин к последствиям и обратно. Не обращая внимания на работу всяческих приводных механизмов.

Все дело, видите ли, в том, чтобы создать ожидание непредсказуемой развязки.

Это вам не жизнь — где, наоборот, события большей частью предсказуемы, но наступают почему-то когда не ждешь, причем никакое из них не прекращает течения остальных.

Жизнь пользуется исключительно запятыми да двоеточиями. Точка — сугубо литературный прием.

А любимая наша — игра разогнуть вопросительный знак: пусть восклицает.

То есть присутствующие здесь авторы, как правило, не просто балуются повествовательной магией — разными эффектами ложнотекущего времени, — а создают иносказательные смыслы. Чтобы, значит, вывести на поверхность силы, действующие в непостижимой глубине. Исторические, космические, подсознательные, потусторонние силы. Злые или просто аморальные, в любом случае — опасные.

Нас потихоньку предупреждают, слегка пугают, помаленьку поучают, уверенно смешат — развлекают, короче, изо всех сил.

Плотный такой томина нескучных, да еще и приличных текстов — чего еще надо человеку на случай паузы в житейском распорядке? Скажем, для поездки в электричке на дачу и обратно — самое то.

ИСТОРИИ, ОБРАЗЫ, ФАНТАЗИИ

Алексей Лукьянов

МИЧМАН И ВАЛЬКИРИЯ

Повесть

Художник Дмитрий Горчев

1

За что купил — за то и продаю, а если и совру где, так не со зла, а по незнанию обстоятельств, так что не любо — не слушай, но и врать не мешай.

Так было: жила-была Татьяна Константиновна, и была у нее дочь Аня. Фамилия их была Абрамовы.

Мама главбухом работала, а дочка только-только институт закончила, Нижнемогильский государственный, который педагогический. Получила там специальность художник-педагог и полгода уже учителем в школе оттарабанила.

И вот раз, в канун новогодья, числа двадцать пятого декабря, сидит мама Татьяна Константиновна дома, работает, дебет-кредит, баланс-декаданс… словом, подбивает бабки под конец двухтысячного, а дочка сидит — телек смотрит в другой комнате. И вечер, одиннадцатый час вроде как уже.

Анна вся из себя такая расслабленная, распаренная — ванну принимала со всякими травами и полезными минералами, голову помыла настоем крапивы, и волосы у нее в огромном полотенце на голове Останкинскую башню изображают. Аня в кресло с ногами забралась, и не просто так, а вместе с прелестными полными ножками забившись под мохеровый халатик, который в обычном своем состоянии едва-едва Аннушке до середины бедра достает. Торчат из халатика розовые пяточки и филейные части, смотрит Анюта какой-то триллер, хорошо Ане: сегодня пятница, завтра не на работу…

Вдруг — звонок в дверь. Через пару секунд — опять. Аня затуманенным взором посмотрела на настенные часы — и ужаснулась. Заглянула в телепрограмму — и ужаснулась еще больше. Выскочила в прихожую, порылась в кармане своей черной кроличьей шубы, висевшей на вешалке, извлекла оттуда какую-то смятую бумажку, разгладила, внимательно ее перечитала — и только тогда ужаснулась окончательно.

А звонок-то не унимается, видимо, тот, кто звонит, по жизни упертый субъект.

Анна вбежала к маме в комнату в превеликом волнении, однако мама, сидевшая к двери спиной и чрезвычайно поглощенная своей работой, волнительного состояния дочери не ощутила и бросила через плечо:

— Аннушка, открой, пожалуйста, это Душейко, видимо, кассеты принесла, надрывается сейчас.

Дочь на мамину просьбу не отреагировала решительно никоим образом. Она подошла к маме поближе, и ласково так, с любовью дочерней в голосе, повела свой разговор издалека.

— Мамочка, ты только не волнуйся…

А в прихожей по-прежнему es leutet[1].

Мамочка, погруженная в свои дела, по-прежнему безмятежно отвечала дочери:

— А я и не волнуюсь. Аня, будь добра…

— Я… — Аня собралась с духом. — Мама, я… В общем, я вышла замуж.

— Ну, вышла и вышла, давно пора… — пробормотала Татьяна Константиновна, переписывая что-то с калькулятора в блокнот, и сломала ручку пополам.

Дочка зажмурилась.

Мама медленно развернулась на своем вертящемся — звонок — «компьютерном» кресле к Ане, задумчиво помассировала свои совсем еще не поседевшие виски и спросила-, уже собравшись с мыслями:

— Так куда ты, говоришь, вышла?

Сцена была достойна того триллера, который только что смотрела Аня.

— Замуж, — растерянно пролепетала она, и реклама пива «Толстяк», звучавшая в телевизоре, — звонок — резюмировала ситуацию: «Мужики-то не знают…»

Теперь ужаснулась уже вся семья Абрамовых.

Звонок.

— Как это понимать? — вопрос Татьяны Константиновны относился не к звонку, а к замужеству.

— Мамочка, ты только не волнуйся.

— Анечка, девочка моя, я совсем не волнуюсь, — успокоила любящую дочь Татьяна Константиновна.

(«Меня просто мандраж колотит», — продолжила Татьяна Константиновна, но не вслух, а так, для отчета самой себе.)

— И кто же твой муж?

Звонок.

— Вот, — невпопад ответила Анюта и кивнула на дверь.

Мама посмотрела на входную дверь, и в ней что-то зашевелилось. Возможно, это была прическа.

— Это он? — паника.

Звонок.

Паника.

Звонок.

Па…

Зво…

ни…

нок.

ка.

— У нас же срач в квартире, — бедная мама металась по квартире как электровеник, не зная, куда и спрятаться.

К слову, квартира Абрамовых была заботливо вылизана хозяйкой до зеркального блеска паркетных полов, однако сама Татьяна Константиновна так не считала. Она ужасно тяготилась теми двумя пылинками, что развалились под полкой для обуви, неровной складкой на — звонок — шторе, и (о, ужас) мусорным ведерком в туалете, которое уже на четверть было заполнено.

Вновь прозвенел звонок. Он вывел маму из состояния паники, она взяла себя в руки и прекратила метания, вошла в большую комнату, села на диван, как заправская леди, и сказала не без восторга:

— Уже пять минут трезвонит. Упорный у тебя жених.

— Муж, — потупясь, поправила Анна.

— Ну да, ну да, муж, — как китайский болванчик, закивала мама. — Как зовут-то героя твоего? И когда произошло столь знаменательное для нашей семьи событие?

Аня торопливо стала излагать:

— Геной его зовут. Гена Топтыгин, он на курс младше меня учился, но он старше меня, после армии. Мам, он хороший, красивый…

— Когда? — Звонок. — Вот зараза. Когда?

Звонок.

— Полтора года назад, — сдалась Аня.

— ????? — воскликнула теща со стажем аж в полтора года. — ?????

Звонокзвонокзвонокзвонокзвонокзвонокзвонок.

— Мама, — разрыдалась дочь. — Он там стоит уже долго, мама.

— О, господи, — вздохнула Татьяна Константиновна. — Иди, открывай.

И Анюта, вся в слезах и в растрепанных чувствах, побежала открывать дверь.

Щелкнул замок, дверь распахнулась, и тут же с воплем: «О, я только-только собирался вам позвонить, а вы уже открываете», в квартиру влетел действительно красивый, высокий, смуглый брюнет с напомаженными волосами и высоким, чуть-чуть с хрипотцой, но без фальцета голосом. Несмотря на сорокаградусный мороз, одет он был лишь в ослепительно белый шелковый костюм, под которым зияла глухая черная сорочка с узким, похожим более на шнурок или удавку, золотым галстуком. Обут был Гена в черные лакированные туфли, которые, как чувствовал бухгалтер в Татьяне Константиновне, стоили не одну сотню даже не рублей, а по меньшей мере марок.

Двадцать лет назад Татьяна Константиновна была по профсоюзной путевке в Германской тогда еще Демократической Республике и заходила там в магазины, и видела подобную обувь. Ее не смог купить даже особист, прикрепленный к их бухгалтерской компании.

Да, туфли у Гены были самой обалденной частью его гардероба, вычурного и нелепого в условиях суровой уральской зимы.

— Здравствуйте, мадам, — воскликнул зять и неуловимым движением проскользнул от двери к дивану, в центре которого, как заправская, повторяю, леди, сидела мама Татьяна Константиновна. Он жадно припал тонкими теплыми губами к руке обомлевшей от такого напора тещи, и после этого сладострастного и целомудренного в то же время поцелуя выпалил: — Я безмерно счастлив и польщен личным знакомством с вами, о несравненная… — он вопросительно уставился на Татьяну Константиновну.

— Татьяна Константиновна, — выдавила та, и зять облегченно закивал головой.

— Ну конечно же, Татьяна Константиновна. Пожалуй, сразу перейдем к нашим делам? — утвердительным тоном решил этот апогей страсти (а именно так про себя назвала зятя младая, всего-то сорока одного годочка, теща), после чего столь же стремительно оказался опять у дверей в гостиную и достал буквально из небытия небольшой потертый кожаный саквояжик цвета беж.

Тут как раз подоспела Анна.

— Ну, Нюришна, — в голосе мамы мешались восторг и ужас, ибо выбор дочери потряс ее до глубины души, — ну и темперамент у твоего супруга.

(«Я аж в подмышках вспотела», — заметила Татьяна Константиновна, но не вслух, а так, для отчета самой себе.)

— Мама, — дрожащим и испуганным голосом пролепетала Аннушка, тыча пальцем в пришельца, — это не Гена. Это… это псих какой-то.

Тут незваный гость в ослепительно белом шелковом костюме и оскорбительно дорогих лакированных туфлях не на шутку обиделся.

— Сударыня, — понизив голос до проникновенного баритона, по-итальянски быстро проговаривая слова и бешено жестикулируя, обратился к Татьяне Константиновне, как бы даже не замечая Нюриного присутствия, несбывшийся муж и зять. — Я вполне допускаю, что манера моего поведения может показаться вам несколько наигранной и крайне навязчивой, но это ничто иное, как издержки моей сложной и опасной профессии, ибо я, как вы, наверное, успели заметить, являюсь коммивояжером, причем самой высшей квалификации, у меня даже документ есть. — Коммивояжер высокой квалификации сунул руку во внутренний карман пиджака и на секунду показал уголок огромного сертификата, подтверждающего эту квалификацию. — Но — и тут я говорю совершенно серьезно и честно — при всей моей импозантной внешности и вычурной речи я не страдаю и не болею ни одним из известных современной медицине психических заболеваний и расстройствами нервной системы тоже. Поэтому прошу не отвлекать меня досужими домыслами, ибо я при исполнении. — Голос его потерял нарочитую строгость и вновь обрел то непосредственное обаяние и тембр, что с самого начала так ошарашили и, что греха таить, приятно удивили маму. Он преданно взглянул в глаза Татьяне Константиновне и продолжил: — Мадам, у вас располагающая внешность потенциальной убийцы. Наша фирма в моем лице имеет предложить вам… — коммивояжер элегантно, не без опереточной манерности, щелкнул замочками саквояжа, — …предложить вам имеет… — помимо замочков обычных на саквояже оказался еще и электронный замок, и теперь пальцы гостя, тонкие и сильные, бегали по сенсорной панели этого замка. Раздался писк — и саквояж распахнулся, — …ряд последних разработок наших лабораторий.

Из недр саквояжа с необычайной, нечеловеческой быстротой пришелец стал извлекать и раскладывать по всей комнате на заведомо незнамо откуда появившиеся стеллажи, обитые бордовым бархатом, всякие непонятные, сверкающие хромированными и воронеными причиндалами штуки.

Это было оружие.

Помимо желания Татьяна Константиновна испустила невольный восторженный вздох. Вся комната напоминала сейчас арсенал из какого-нибудь фантастического фильма.

— И это лишь сотая доля процента от общего количества выпускаемой нашей фирмой продукции. Тому, кто впервые знакомится с нашими товарами и покупает одну из этих милых, но грозных и безотказных безделушек, фирма предоставляет сорокапроцентную скидку. Во всем, от честного клинка до оружия массового уничтожения, наша фирма не знает конкурентов ни в одной точке обитаемого мира. Для постоянных клиентов скидка в пятьдесят процентов.

— На это я могу взглянуть? — самым невинным и заинтересованным голосом осведомилась Татьяна Константиновна, кивнув на нечто среднее между миксером и феном для волос, и коммивояжер тут же услужливо протянул ей эту игрушку, веса в которой оказалось чуть меньше килограмма.

— У вас прекрасный для непрофессионала вкус, любезная Татьяна Константиновна, — произнес гость. — Это оружие ближнего боя, бьет практически без отдачи, для веерной стрельбы и стрельбы по-малоазиатски — идеальный вариант. Пользуется спросом у наемных убийц. Система «Муравей», калибр тридцать шесть и шесть, обойма семьдесят патронов, скорострельность — семь патронов в секунду. От себя добавлю, что машинка эта нешумная и уже великолепно была пристреляна в полевых условиях нашими ведущими специалистами. Стоимость порядка трех с половиной обобщенных единиц. Кроме того…

Речь коммивояжера пусть не совсем, но заглушила автоматная очередь протяженностью в десять секунд. Когда «Муравей» оттарахтел и Аня наконец приоткрыла глаза, которые зажмурила, едва мама начала стрелять поверх головы нежданного гостя, взору любящей дочери предстала мама, аккуратно сдувающая дым, струящийся из ствола.

— …и очень кучная при линейном бое, — закончил тираду продавец и обернулся, демонстрируя справедливость своих слов. На бетонной стене семьдесят аккуратных дырочек образовывали компактную композицию, напоминающую контур сердца, пронзенного стрелой.

— Благодарю вас, несравненная Татьяна Константиновна, ответ ваш на мое предложение весьма красноречив, и я склонен полагать, что мы с вами сторгуемся, — коммивояжер двумя пальчиками извлек оружие с дымящимся стволом из нежной ладони хозяйки. — Вот вам моя визитка, всегда к вашим услугам, до скорого свидания.

И он исчез вместе с образцами продукции своей фирмы. Свидетельством пребывания незваного гостя в квартире Абрамовых служили только пулевые отверстия в стене («Действительно, кучно», — заметила Татьяна Константиновна, но не вслух, а так, для отчета самой себе), запах сгоревшего пороха и странная визитка в руках мамы. Это был какой-то мятый, весь изжеванный газетный обглóдыш, на котором детским почерком было написано: «В 15 часов».

Анна стояла и невидящим взором сверлила маму, которая вертела в руках «визитку», и за этим занятием их застал молодой человек лет двадцати пяти, одетый столь же безлико и безвкусно, сколь и все прочие молодые люди его возраста. Единственной отличительной чертой немудреной одежонки были клевые, хотя и изрядно потертые жизнью замшевые мокасины с медными клепками и острыми носами. Еще молодой человек был дико красив собою и держал в фиолетовых с мороза руках огромный полиэтиленовый пакет, в котором явно что-то лежало. Под курткой у молодого человека шуршал целлофан.

— Я, кхм, прошу прощения, — молодой человек явно пытался сдерживать колотившую его крупную дрожь, поскольку одет был хоть и чуть теплее предыдущего визитера, однако все равно не по сезону. — Я поднимаюсь, слышу — стреляют, гляжу — а у вас дверь нараспашку… Вот… Дверь открытая… Я думаю: может, случилось у вас что-то… блин… у вас это… все в порядке?

Аня плавно обернулась к очередному гостю, и лицо ее умудрилось выразить одновременно и радость, и досаду, и недоумение.

— Гена, — сказала она.

— Да? — в голосе Татьяны Константиновны звучала железная ирония.

Гена разоблачился и вручил Татьяне Константиновне в процессе знакомства большой букет пунцовых роз. Пожаловался на долгий путь транзитом из Сверловска через Западноуральск до самой Зари (а именно в городе с красивым названием Заря и проживали Татьяна Константиновна с Аней). Из пакета извлек бутылку шампанского нижегородского розлива и коробку конфет и вручил гостинец жене. Наконец, все трое тесным кружком расселись в гостиной. Там же вдруг возникли усилиями мамы горячий чайник и заварник, розеточки с разнообразными вареньями, сахарница, корзиночка с печеньем и «всяким местом», как обозвала сдобу собственного производства Татьяна Константиновна, чашки, фужеры, открытая коробка со сверловскими конфетами «Катюша», на крышке которой был изображен, естественно, не гвардейский миномет времен второй мировой, а портрет почему-то не Екатерины Первой, а Екатерины Второй Великой, а также бутылка шампанского «Выстрел по-зимнему» с изображением крейсера «Аврора», бабахающего фейерверками. Кроме этого, Татьяна Константиновна выставила на столик маленькую бутылочку с ромом, которую берегла только для особенных случаев.

Гена открыл шампанское парой скупых, отработанных, видимо, не одним застольем движений, и обошелся совершенно без выстрела, пусть и по-зимнему, а потом еще и, не расплескав ни капли, наполнил фужеры: сначала тещин, потом жены, а напоследок свой.

— За нашу случайную встречу, — торжественно произнесла Татьяна Константиновна.

Едва пригубив вино, Гена вдруг осознал смысл слов, сказанных тещей, и чуть не поперхнулся.

— Как? — с недоумением уставился он на супругу. Переведя взор на Татьяну Константиновну, Гена продолжил: — Право же, мама, неужели Аннушка ничего не сказала вам о моем визите?

(Сразу стоит отметить, что подобный стиль изложения своих мыслей для Гены не является нормой, он разговаривал так в минуты крайней душевной волнительности, да и то не всегда. Так что это не треп и не ошибка рассказчика.)

— Эвона как вы меня, Гена, сразу мамой называть стали, — добродушно изумилась новоиспеченная теща. — Да еще так естественно и непринужденно.

— Помилуйте, Татьяна Константиновна, вы ведь мама моей жены, а значит — и моя тоже. Отныне мы дети ваши, — проникновенно изложил Гена свой взгляд на эту проблему и с тем же недоумением заглянул в глаза маме. — Или я не прав?

— Боже упаси, — успокоила Татьяна Константиновна внезапно обретенного сына, не без восхищения оставшись от его красноречия. — Но Анюта мне действительно ничего не рассказала. Что побудило вас покинуть Нижний Могил, ехать в Сверловск, а потом сюда… Вы ведь сейчас на худграфе учитесь, правда?

— Так она что, совсем ничего вам не говорила? — казалось, что Гена потрясен до глубины души.

— Ни слова, — лицо Татьяны Константиновны выражало живейшую заинтересованность судьбой сына и зятя.

Над столом нависла нехорошая тишина. Теща смотрела на зятя, муж — на жену, дочь — на маму. Потом цепочка взглядов поменяла вектор, и теперь уже Аня смотрела на Гену, Гена смотрел на Татьяну Константиновну, а сама она смотрела на свое ненаглядное чадо.

Молчание прервал исполненный хором тяжелый вздох.

— Я… кхм… прошу прощенья, — повторил Гена давешнюю фразу. — У меня проблемы с жильем и работой…

— А из института его отчислили, — легко прощебетала Анюта. — Три года назад…

Голос ее угас под орудийными залпами взглядов Гены и мамы.

— Так, — Татьяна Константиновна взялась сама контролировать ситуацию, ибо по праву считала себя наиболее опытной в житейских вопросах. — Сейчас мы ничего решать не будем, двенадцатый час уже. Завтра суббота, выспимся как следует, позавтракаем и обсудим сложившуюся ситуацию, после чего вместе, — она интонационно выделила это слово, — решим, что делать дальше. А пока пьем шампанское, смотрим телевизор… Гена, налей, голубчик, еще. Хорошее вино.

Когда все было выпито и съедено в меру возможностей собравшихся, когда глаза у всех уже слипались, встал новый щекотливый вопрос.

— Как спать будете, молодые люди? — с самым невинным видом спросила Татьяна Константиновна. — Як тому, что у Ани постель рассчитана не то что на две, но даже не на полторы персоны.

Зять залился густой краской, за что сразу получил от тещи плюсик, а Нюра решила за двоих:

— Думаю, что пока порознь.

Татьяна Константиновна легко согласилась.

— Ну, так ладно, — сказала она. — Я думаю, Гена с дороги о горячей ванне мечтал. Аня, дай ему большое полотенце, а я твоему мужу пока диван застелю.

Так они и сделали.

Пока Гена стоял и фыркал под душем, Татьяна Константиновна с Аней убрали со стола, перемыли всю посуду и даже пропылесосили комнату.

За все это время они не обменялись друг с другом ни единым словечком.

Наступила ночь.

Пока в большой комнате пусть не очень громко, но при этом недвусмысленно ритмично поскрипывал новый диван-трансформер, Татьяна Константиновна лихорадочно придумывала способ поприличнее выпроводить из квартиры покойной Аннушкиной бабули вьетнамцев, за съём квартиры плативших щедро и аккуратно и чистоту в квартире соблюдавших.

И когда часа в два ночи мимо комнаты мамы якобы бесшумно пробиралась на цыпочках из ванной Аня, наша неожиданная теща уже приняла все важные решения касаемо будущего своих детей.

С тем она заснула со счастливой улыбкой на губах и уже не слышала, что через час диван в гостиной заскрипел с еще большим энтузиазмом.

Едва первый луч декабрьского солнца проник в комнату Татьяны Константиновны, а произошло это около половины десятого утра, она легко и просто проснулась, оделась, сделала пару упражнений из хатха-йоги, заправила постель и пошла умываться.

По дороге в ванную комнату она тактично не заметила полуприкрытый обнаженный торс дочери, бережно обнимаемый за плечи сильной жилистой рукой Гены. Они мирно почивали на диване, и поэтому мама осторожно прикрыла дверь в комнату, а потом нарочито громко умылась и почистила зубы. Выйдя из ванной, она услышала в комнате шепот, поэтому отправилась на кухню готовить завтрак и готовила его достаточно долго и громко, чтобы дочь могла незаметно, как ей казалось, проскользнуть в свою комнату и одеться.

Через десять минут Аня вплыла на кухню, отчаянно зевая и потягиваясь.

— Доброе утро, — поздоровалась мама, на что получила маловразумительный зевковый привет.

— Выспалась? — Татьяна Константиновна взбивала яйца, на плите в сковородке уже шкворчала колбаска с луком, поэтому вопрос ее казался чисто ритуальным, без умысла.

Между тем умысел был. Если выспалась сама — значит, и муж вы-спался, и пора ему тоже вставать.

— Вроде бы, — все еще позевывая, ответила Анна.

— Ну, тогда буди Гену, завтракать будем.

Анюта озадаченно посмотрела на маму.

— Мама, — голос Ани был полон горечи разочарования. — Человек вчера ехал больше двенадцати часов, намерзся, устал, как собака, неужели его так необходимо будить в десять часов, да еще и в выходной. Я сама хотела поспать еще чуток.

— Нюришна, — голос Татьяны Константиновны понизился, и вследствие этого температура на кухне упала до минусовой. — Отныне я не желаю слышать в этой квартире ничего подобного. Что это еще за истерика? Ты теперь… не первый день уже замужем, как оказалось. А это значит, утром проснулась за час до мужа, приготовила завтрак, разбудила, накормила, проводила до дверей на работу. Дети-пеленки-кухня, ясно?

На лице Ани отразился неподдельный ужас.

— А ты что думала, в сказку попала? — продолжила пламенную речь мама. — Нет, любовь прошла, началась семейная жизнь. Домой раньше мужа, приготовила поесть, детей из садика, семеро по лавкам. Муж пришел — поцелуй, накорми, расспроси, как дела на работе. Дома чтоб полный порядок. А за это он горой за тебя, на руках носить будет. Цветы-подарки-любовь-морковь.

Тут Татьяну Константиновну и вовсе понесло. Брошенная мужем, когда Аньке было только полгода, она воспитывала дочь в гордом одиночестве, изредка только обращаясь к матери, чтобы та сидела с Аней, если в садике карантин. И она продумала будущую семейную жизнь своей дочери до мельчайших подробностей, включая месяц зачатия ребенка, чтобы в счастье дочери воплотилось ее нереализованное женское счастье.

Нюришна слушала с открытым ртом и думала, всерьез это мама, или это свойственный ей мрачный юмор.

— Ма, ты что, и вправду так думаешь? — наконец осмелилась спросить дочка.

— А когда я тебя обманывала? — Татьяна Константиновна даже задохнулась от возмущения. — И ты будешь так жить, я костьми лягу, но будешь.

Всё, это был клинический случай. Если Татьяна Константиновна собиралась лечь костьми — она ложилась. И, разумеется, добивалась своего.

Именно поэтому Аня находилась сейчас в предобморочном состоянии, ибо представила, что ожидает ее. А ожидало ее семейное ярмо, под тяжестью которого вся Аннушкина карьера художника накрывалась большим медным тазом, в котором она, так и не достигнув творческого апогея, будет стирать пеленки, носки и иногда варить варенье.

Анна готова была идти на скандал. Татьяна Константиновна — аналогично. Но если вы думаете, что скандал в этом благородном семействе явление беспрецедентное, то вы в корне не правы. Две женщины на одной кухне — это уже притча во языцех, а две одинокие женщины — тем паче. Пусть редко, пусть раз в год, но мать с дочкой скандалили, поэтому никакого вреда, кроме пользы, от этого не было. Итак, вот он, скандал.

Но скандала не вышло. Вышел Гена.

Дико красивый, заспанный, но счастливо улыбающийся, как улыбаются люди, обретшие наконец-то смысл существования, Гена с любовью посмотрел на жену и тещу.

— Здравствуйте, милые женщины, — сказал он.

Только теперь Татьяна Константиновна увидела, что рубашка на Гене почти прозрачная. Причем не по причине природной прозрачности материи. Это была не импортная сорочка, а советская кондовая рубаха семидесятого года выпуска, с широченным воротом, только застиранная до полной прозрачности. Плотные льняные волокна истерлись за тридцать лет перманентной эксплуатации вышеназванного предмета одежды. Кроме всего прочего, рубаха была заштопана в самых неожиданных местах самым неожиданным способом, и все пуговицы, кроме двух верхних, отсутствовавших напрочь, были друг другу даже не дальними родственниками, а, скорее, кровными врагами.

Гена обратил внимание, что теща разглядывает его внешний вид как бы даже излишне подробно, и смутился. Спросил:

— Что-нибудь не так, мама?..

— Да нет, Гена, все хорошо, здравствуй. Садитесь, ребята, сейчас завтракать будем.

Ребята уселись, Татьяна Константиновна подала каждому по неглубокой тарелке с омлетом, разлила по стаканам шиповниковый чай и села завтракать сама.

Обещанного три года ждут. Именно поэтому после завтрака Татьяна Константиновна не стала проводить обещанный вчера вечером брифинг на тему «Как жить будете», а нагрузила детей работой по дому, а сама пошла утрясать возникшую жилищную проблему по знакомым.

На это она потратила времени раза в три больше, чем предполагала: ввиду аварии на АТС Татьяне Константиновне пришлось лично обходить всех знакомых, так или иначе владеющих недвижимым капиталом, но все знакомые жили как-то некомпактно, поэтому нужно было ездить то в Южную слободу, то в обратно в Северную, на которые Заря и делилась. А автобусы ходили худо. Объяснялась транспортная аномалия очень просто. Еще неделю назад в Заре стояла довольно мягкая погода, не ниже пяти градусов. Водители автобусного парка поддались на провокацию природы и однажды, понадеявшись на русский авось, не слили воду.

На следующий день после рокового проступка ударило под минус тридцать. И ровно у половины автобусов порвало радиаторы.

Именно поэтому Татьяне Константиновне пришлось шляться по Заре почти до вечера, но труд ее был вознагражден: одна из ее старых товарок как раз распрощалась с постояльцами, отбывшими в родной Узбекистан.

Забронировав запасной аэродром для своих квартирантов, Татьяна Константиновна пришла к ним (точнее, к себе, ибо фактически квартира Аниной бабушки принадлежала Татьяне Константиновне) домой и предложила довольно удобный для них вариант. Что и говорить, удаленность от рынка имела значение для торгашей, а квартирка, которую Татьяна Константиновна отыскала, была от него буквально в ста метрах, и стоимость постоя тоже оказалась невелика.

Часам к пяти, условившись с постояльцами о переезде в недельный срок, мама пришла домой.

Как и ожидалось, все ее ценные указаний были выполнены молодыми лишь на две трети, но неожиданно скорое разрешение жилищного вопроса сгладило это недоразумение.

— Итак, — начала из глубокого мягкого кресла тронную речь Татьяна Константиновна, мать теперь уже двоих взрослых детей, едва посуда после позднего обеда была вымыта и кухня засияла первозданной чистотой, а все трое переместились в гостиную для военного совета, — позвольте, молодежь, я объясню вам, что происходит, поскольку вы еще, как мне видится, не научились адекватно оценивать ситуацию и свою роль в этой ситуации. Что мы имеем…

Две пары преданных глаз жадно смотрели на маму, но вряд ли понимали, что сейчас будет происходить. Точнее, что будет происходить, они понимали, но не догадывались, чем это чревато.

— Сначала о том, что мы имеем в активе, — Татьяна Константиновна перешла на скупой бухгалтерский лексикон. — В активе у нас учитель рисования Анюта Абра… простите, Топтыгина, и ее безработный… кстати, Гена, что вы умеете делать? Только, пожалуйста, не говорите «копать».

— Ни-че-го, — против своей воли выдавил Гена, и комок застрял в его горле, закупоривая собой выход остальным словам.

— Какая прелесть, — в очередной раз восхитилась Татьяна Константиновна зятем. — Продолжим: безработный муж безо всякой специальности Гена Топтыгин и двухкомнатная бабушкина квартира. Через неделю вы туда переезжаете. Так, теперь пассив. В пассиве у нас работа для Гены. Работы для Гены у нас нет.

— Совсем? — казалось, Гена очень изумлен этим фактом.

— Абсолютно, — без тени иронии ответила мама. — Потому решаем так… — и после грамотно выдержанной паузы мама произнесла: — Завтра утречком, Гена, ты пойдешь искать работу…

— Завтра же воскресенье, — Гена произнес эту фразу почти гневно, но с тем же изумленным выражением на лице, к которому мы уже начинаем привыкать.

— Именно завтра, — повторила теща свою мысль, и Гена умолк, уразумев, что дальнейший спор дорого обойдется. — Я знала, что сумею тебя убедить, — продолжила Татьяна Константиновна, — но это еще не все. Аннушка, оставь нас с Геной наедине.

Анна вспыхнула. Анна возмутилась. Анна обиделась.

Но все же покинула комнату.

— Надеюсь, Гена, этот разговор останется между нами? — брови мамы сложились знаком вопроса.

Гена изобразил знак восклицательный, причем всем своим телом.

— Аня — моя единственная дочь, — проникновенным, почти влюбленным голосом сказала теща. — Живите с ней дружно и счастливо, внуков рожайте, я всегда помогу. Но если ты обидишь Анюту, как когда-то меня обидел ее отец…

Гене показалось, что его протыкают шампуром, настолько тверда и остра была речь мамы.

— …в таком случае, Гена… Ты заметил, что мы небогаты, что мы зарабатываем не очень большие деньги, но, милый мой зять, если ты хоть раз обидишь Аню, я все продам, всего лишусь, но я найду тебя и убью.

Реакцию Гены на мамины слова описывать, пожалуй, было бы лишним. Я думаю, что мы с вами уже поняли, насколько серьезная и целеустремленная дама наша героиня.

Теща же, как ни в чем не бывало, встала с кресла и включила телевизор.

— Все нормально? :— спросила она у зятя.

Тот кивнул. Вошла Аня. Она села рядом с Геной и демонстративно приобняла его за шею так, что он даже чуток посинел. Было уже семь часов, показывали какой-то фильм, и вечер прошел очень даже мило.

На ночь молодые вновь легли порознь. Татьяна Константиновна спросила все же, может, они будут спать вместе, но Анна сказала решительное «нет».

Ночью диван не скрипел, хотя Аня — и Татьяна Константиновна это явственно слышала — несколько раз ходила к Гене.

О причине отсутствия скрипа Татьяне Константиновне как-то даже и не думалось.

Было бы совершенно несправедливо утаить от вас, дорогие слушатели, историю Аниного замужества, тем паче, что нижнемогильское студенчество явно воспылает праведным гневом, если я отважусь-таки скрыть все обстоятельства того всепоглощающего чувства, что охватило однажды Аннушку и Гену.

Любовь была, что и говорить, страшная, полная подозрений и переживаний, ревности и чувственных желаний. Одним словом, если бы мама узнала, что было с ее дочерью в далеком Нижнем Могиле, она бы…

Впрочем, мама так ничего и не узнала, а иначе истории никакой и не было бы.

Как уже было сказано выше, Гена Топтыгин был дико красив. Но кроме того, был он еще и дикорастущ. Старший брат Гены заменял ему и отца, которого Топтыгины, к счастью своему, не знали совсем, и мать, которая оставила их в раннем детстве и объявилась в жизни братьев, едва те встали на ноги и почти оперились. Жизнь была у них, конечно, не сгущенкой намазана, но они выкарабкались, хотя и не без потерь. Старший брат потерял печень (точнее, не потерял, но посадил он ее крепко, причем не по пьянке, а из-за нездорового питания, вследствие чего получил инвалидность), а младший, то есть Гена, — честное имя. Гена приворовывал, совершал незначительные правонарушения, словом, был шпана шпаною, поскольку старший брат вследствие бесконечных поисков пропитания воспитанием младшего заниматься просто не имел сил.

И вот однажды, будучи уже в призывном возрасте, Гена спорол крупный косяк — он отметелил молодого человека, имевшего неосторожность прогуливаться по Куштану (а что такое Куштан, мы еще узнаем) и нелицеприятно отозваться о рубашке Гены, той самой, в которой он в начале нашей истории явился к Абрамовым, только тогда эта рубашка висела на худющем Геннадии, словно знамя на флагштоке в безветренную погоду. Отметелил он молодого человека, несмотря на свою щуплость, сурово, по-мужски, сломав пару ребер, и за этим занятием его схавал новый куштанский участковый, которому Гена стоял как кость в горле.

И быть бы Гене в местах не столь отдаленных, если бы не дефицит в армейском наборе, а у Гены уже и повестка из военкомата в кармане той самой рубашки лежала, через две недельки — на защиту Родины. Словом, армия отмазала Гену от тюрьмы.

А тут еще накануне маман вернулась. Где маман до сей поры без малого тринадцать лет провела — это разговор отдельный и нас не касающийся, но как только она объявилась, жизнь братьев вдруг обрела смысл и цель: мамочке нужно то-то, мамочка нуждается в сем-то. И хотя ребята знали, что мама прожила без них довольно нескучную и нескудную жизнь, сам факт обретения того, что, казалось, потеряно было навсегда, приводил их в состояние дикой эйфории.

Тут надо сказать, что у братьев Топтыгиных было-таки богатство, которое они не додумались в свое время продать, и правильно сделали. Это была огромная четырехкомнатная квартира в доме сталинской постройки, с высокими потолками и просторными комнатами. Правда, требовала квартира капиталовложений, требовался ей текущий ремонт. По достижении осьмнадцати годков Валера, старший брат Гены, приватизировал жилплощадь и начал сдавать две комнаты из четырех в наем студенткам, среди которых, забегая в будущее, нашел себе жену.

Так вот, когда маман объявилась, у Валеры уже была жена и намечалась месяцев этак через пять-шесть лялька. И хотя жена Валеры, Дора, давила изо всех сил на мужа, что нельзя отдавать матери часть квартиры, сыновья любовь оказалась сильней, и мама вселилась к сыновьям в квартиру, вследствие чего оставшимся студенткам пришлось отказать в приюте, и дополнительный источник доходов накрылся вульвой, как говаривали нижнемогильские биологи.

Итак, братовья встретили маму с распростертыми объятиями, а через неделю Геннадий был призван в ряды доблестных Вооруженных Сил. Вернулся он оттуда только через три года: окромя двух лет службы в доблестных Вооруженных Силах, годик он провел на «дизеле», что наложило определенный отпечаток на поведение: Гена бил в морду любому по тенциальному противнику не задумываясь, а если при этом учесть, что служил он морским пехотинцем и морды умел бить отменно, то потенциальным противникам Геннадия можно только посочувствовать.

Вот вернулся Гена в родной Нижний Могил, а квартира их с братом уже продана, деньги поделены на три части: на маму, которую хочется назвать маман и которая уже обрела к тому времени личное счастье с жирным директором муниципального лабаза где-то под Могилом, на Валеру, у которого за время отсутствия брата родилось двое детей, а жена донашивала третьего, и на самого Гену. И Гениных денег как раз на то и хватает, чтобы шумно отметить возвращение в родные пенаты. Что он и не преминул сделать. А уже наутро перед Геной остро встал вопрос, беспокоивший российскую интеллигенцию без малого полтора века: что делать?

И худо бы ему пришлось, если бы-не Эра Васильевна Грубых.

(Это, стоит заметить, была женщина, То есть, конечно, ее половая принадлежность ясна и так, но это была Женщина…)

Эра была подружкой маман. Они одно время вместе в общепите работали. Так вот, Эра держала одноименный магазинчик, который самым; чудесным образом оставался не затронутым волной преступности, захлестнувшей, казалось, все торговые точки города. Объяснялось это экономическое чудо очень просто: Эра была сестрой местного авторитета по; прозвищу Шамот. Даме этой исполнилось пятьдесят с хвостиком, живого весу в ней было полторы тонны, и она безумно любила Геннадия. До армии оказывала Гене всяческие знаки внимания, помогала материально и тяжело вздыхала, глядя на дикого красавца. В ту пору Гена не задумывался над этими вздохами тети Эры, относя их скорее к нерастраченным; материнским чувствам, нежели к половому влечению. Но сейчас-то Гене пошел третий десяток, и самых разнообразных историй о взаимоотношениях полов в армии он наслушался… Словом, теперь наш юный мот понимал истинную причину всех этих вздохов и решил цинично сыграть на чувствах влюбленной женщины. Он пришел к ней в магазин, тихий и скромный, и повинился, мол, так и так, тетя Эра, профукал денежки, не устроите ли на работку?

Тетя Эра растаяла. Как не растаять, когда дико красивый вьюнош, сирота казанская, при живой матери, челом бьет, скупую мужскую слезу проливает на застиранную до прозрачности рубаху с широким воротом? Взяла она его, болезного, на работу. Грузчиком.

Будем откровенными до конца: с Эрой Гена в интимных отношениях не состоял и работал на совесть. Но от подарков не отказывался, а подарки были щедрыми, речь о них еще зайдет.

Не проработал Геннадий в ЧП «Эра» и полутора месяцев, как пришла осень, и с каникул в институтскую общагу, в районе которой и стоял магазинчик, вернулись иногородние студенты и студентки. Главным образом — последние. В «Эру» потянулись стройные от вечного недоедания грызуны педагогической науки. Объяснялось массовое паломничество студенчества тем, что цены у Эры Васильевны были ниже рыночных (рэкету ведь платить не надо, цены раздувать тоже, а чем ниже цены — тем выше спрос, чем выше спрос — тем больше покупателей, чем больше покупателей — тем больше прибыль, чем больше… и так далее), и на свою крохотную стипуху студенты затаривались очень даже неплохо.

А в чем-то — например, макароны, консервы, шоколад и презервативы — очень даже хорошо.

И вот однажды вечером в «Эру милосердия», как прозвали студенты магазин, вошли две девушки: Анюта Абрамова и Даша Кузьмина. Так произошла встреча двух миров: Аня с Геной увидели друг друга и, как это называется в молодежной среде, запали. Даша только хлопала глазами.

Ой, что потом было… держите меня трое, нет, трое не удержат, держите семеро. Подобной страсти нижнемогильский худграф, на котором училась Нюра, никогда и не видывал, и долго еще студенты будут изустно передавать легенды о любви Гены и Ани. Скромная девушка Аня даже и не предполагала, каким зарядом и диапазоном чувств владеет. О Гене и говорить нечего. Гудёж после армии, в результате которого Гене пришлось идти в грузчики, оказался жалким пшиком по сравнению с тем взрывом материальных затрат, которым обернулась его любовь. Правда, в конечном счете все проказы молодых оплачивала щедрая Эра Васильевна.

Девчонки завидовали Анюте со страшной силой. Стоило Ане с Геной отправиться на прогулку по набережной, взгляды всех прохожих были устремлены на эту пару, причем большего внимания удостаивался все-таки Гена. Женщины и девушки долго провожали влюбленных взглядами, задумчиво терзая сумочки, перчатки, блузки, рукава кавалеров и прочее, — впечатление после себя избранник Аннушки оставлял неизменное: человек-мечта.

С Геной можно было не бояться хулиганов. Вся местная гопота избегала не только самого Гены, но и тех, кто хотя. бы раз здоровался с ним за руку. А как же не избегать, когда всем было известно, что пластался Гена в уличных побоищах с такой самоотдачей и вдохновением, что побивал семерых одним махом. Свою рубаху, ту самую, он носил с таким видом, как будто все вокруг козлы, а он один — Паганини. И Анна ревновала его ко всему, что было женского рода.

Жил наш Ромео в Куштане, самом злодейском районе Нижнего Могила, там даже днем передвигаться было небезопасно, особенно — девушкам, однако Анюта, заручившись поддержкой своей подруги Даши, проклинающей при этом всё и вся, а особливо — свою девичью честь, терять которую в трущобах Могила ох как не хотелось… так вот, заручившись поддержкой подруги, Аня отправлялась в эту клоаку порой даже в самую глухую полночь, при этом яростно шипя на ухо подруге: «Я знаю, он там опять со своими шалавами. Сволочь, гад», — и вся куштанская шушера разлеталась, как кегли, от напора Аннушки и Даши, и Анюта в абсолютной темноте нижнемогильских улочек по запаху безошибочно находила свое счастье. Вот он, Гена, пьет пиво в компании корешей. Анна подлетает к нему и тут же разрывает на его груди многострадальную рубаху и ка-ак шарахнет по физиономии: где шляешься? Ка-ак шарахнет по морде: чё за дела? Ка-ак двинет по рылу: где они? Гена, разумеется, в непонятках: кто — они? Бляди твои, ревет в голос культурная Анна. Гена хватает ее за руку, кореша рассыпаются, Даша робко семенит рядом — Гена провожает их через весь Могил до общаги.

Чтобы быть все время у Ани на глазах, Гена через год после знакомства поступил на худграф, проучился с превеликим скрипом два семестра и вылетел, аки пробка из бутылки с подогретым шампанским. С появлением Гены в институте у всех преподавательниц старше пятидесяти лет как-то вдруг, сам собой, без хирургического и медикаментозного вмешательства, прошел климакс, и они зацвели, словно розы, не хуже первокурсниц, ей-богу, а те, в свою очередь, невзирая даже на жесткий Нюрин патронаж, повисали на Гене, как новогодние гирлянды. После этого кошмарного года Анюта в ультимативном порядке велела Гене уйти из института, что он с удовольствием и сделал, так как пары пропускал безбожно, преподавателей и в хрен собачий не ставил, все время дрался с гопниками и практически ничего не рисовал.

На плотскую сторону отношений нашей возлюбленной пары собиралась смотреть вся общага, и даже молодежь из окрестностей не ленилась, подгребала часам к одиннадцати вечера. Анина мастерская располагалась на первом этаже общежития, и любовью с Геной она занималась зачастую именно там. Природная ее лень, а также забывчивость так и не позволили Нюре обзавестись если не шторами, так уж хотя бы занавесочками, или, на худой конец, прикрыть окна крупноформатными листами ДВП. Увы и ах. И — ого-го. То, что Гена и Анна проделывали, забывая обо всем, на глазах изумленных студентов, будущих художников, историков и трудовиков, не снилось во сне даже самым безбашенным порнорежиссерам.

Даша, Аннушкина подруга, из своей природной тактичности никак не решалась завести разговор об этих безобразиях. Хотя порой очень хотелось. Случалось это в тот момент, когда Анна отчитывала свою подругу за непристойное поведение, как то — долгое отсутствие по вечерам вместе с Ромой Адальянцем (это был парень Даши) или висящие на батарее трусики и лифчики, которые Даша забыла прикрыть шторами. Ханжество Ани выводило Дашу из себя, но в конце концов побеждала врожденная тактичность, и Даша просто молча сносила нотации.

О подарках. Помимо неплохой зарплаты, Гена получал их от Эры Васильевны в виде огромных коробок с копченой рыбой разных сортов, шоколадом и марочным вином. Худграфом Гена был причислен к лику святых, да святится имя его всеми поколениями студентов. Самым мощным аккордом этой поэмы экстаза оказалась свадьба Гены и Анны, проспонсированная Эрой Васильевной. Целый день, веселый день десятого мая катал молодых по всему Могилу ее личный «мерседес», сто человек гуляли на свадьбе два дня, маман Гены охренела до конца своих дней, оценив масштабы празднества, после чего навсегда же поссорилась со своей товаркой Эрой, которая год назад отказалась дать взаймы три тысячи. Сама Эра была и свидетелем, и тамадой, и ответственным арендатором ресторации «Седой Урал», что в самом центре Нижнего Могила. При этом она часто плакала в туалете, но все думали, что от счастья.

На церемонии брачевания не обошлось без легкого инцидента. От великого волнения Анюта уронила обручальное кольцо на пол. В зале прошелестело: «Примета-то плохая». Аня поспешила сама поднять кольцо, и в этот момент молния на ее свадебном платье разошлась, и акт регистрации законного брака едва не закончился конфузом и истерикой, если бы Гена не поднял кольцо, а Эра Васильевна не поправила неприятность с молнией, на мгновение прикрыв своей широкой конституцией несчастную невесту.

Всю брачную ночь молодые продрыхли в мастерской у Ани.

Вот они и поженились, однако дальше было еще лохмачее. Находясь в эйфории от сознания, что он сейчас семейный, серьезный мужик, Гена нарвал в городской оранжерее красивых цветов и принес их молодой жене в постель. Но потом оказалось, что зря он это сделал, потому что среди прочих цветов букет украшали очень редкие уральские орхидеи, за которые Гене, практически моментально приведенному за хобот в милицию, корячилось до двух лет лишения свободы. Эра ради своего протеже расстаралась и тут: где-то подмазала, где-то поднажала, напомнив, что она сестрица всем известного Шамота, которого вообще-то звали Владилен Васильевич, и Гену простили. За сумму, равную месячному доходу магазина «Эра». И из чувства глубочайшей благодарности Гена начал работать на Эру бесплатно, в счет погашения долга…

Через год, когда долг Гена почти что погасил, Анна получила высшее образование в соответствии с учебным планом, ей выдали диплом об окончании Нижнемогильского государственного педагогического института, и возникла самая главная проблема: чё маме-то говорить? Ведь до сих пор далекая теща Гены пребывала в счастливом незнании. Анюта приезжала на каникулы домой, но о Гене даже не заикалась, да и не до того было. Неприятный холодок прошелся по коже непутевой дочери теперь, когда, хочется того или не хочется, а придется давать отчет в своих действиях не только себе, но и самому близкому человеку. Да и Гена еще не отработал все деньги, необходимо было пахать еще месяца три. И супруги пришли к такому выводу: Нюра едет в Зарю одна, готовит маму к появлению зятя, а Гена скоренько отрабатывает долг и на крыльях любви прилетает к жене и теще.

На том и порешили.

И вот, с июля по декабрь сего года Ане с Геной пришлось расстаться. Аннушка, вернувшись в Зарю, в срочном порядке бросилась искать работу, ибо мама тунеядства не терпела в принципе, а после — планы, конспекты, то да сё, открытые уроки и методические советы… словом, забыла Аня маму подготовить. И о замужестве рассказать тоже забыла.

А с Геной получилось так. Вдруг в Нижнем Могиле сменилась власть, и тут же была объявлена бескомпромиссная борьба с преступностью, в результате которой Шамот спалился и загремел на нары. Вслед за падением Шамота без надежной «крыши» погорел и магазин его сестры, и Гена как раз по осени оказался на улице, свободный и от внешнего, и от внутреннего долга, однако при этом без гроша в кармане. На перекладных Гена добрался до Сверловска, где через армейских дружбанов находил какие-то разовые заработки аккордного типа, дававшие весьма солидный куш. Однако, за неимением новостей от жены, все средства пропивались. И вскоре Гене обрыдла такая жизнь. Он скопил средств, отбил телеграмму в Зарю: «Буду 25 декабря тчк Гена» и рванул в Зарю, к жене и теще.

Анна телеграмму получила, испугалась, положила в карман — и снова благополучно забыла. Никогда никуда не торопясь, Нюра терпеть не могла принимать скоропалительные решения, в частности и решения вообще, рассчитывая, что все решится и без ее участия.

Разрешилось все уже известным нам способом.

Воскресным утром, когда Татьяна Константиновна встала с постели и после зарядки пошла умываться, взору ее предстала пустая гостиная. То есть гостиная без Гены. Диван был собран, подушка, одеяло и простыня аккуратно лежали на столике, а зятя и след простыл.

Татьяна Константиновна почувствовала себя неуютно. Почитай, запугала вчера зятя, в угол загнала. Конечно, сначала она заглянула в комнату к Анне, затем вышла на лестничную клетку: вдруг курить вышел? — и только выскочив на улицу и пять минут простояв под жутким декабрьским ветром, всматриваясь в предрассветные сумерки, Татьяна Константиновна поняла: ушел.

Остро запахло неприятностями.

Аннушка проснулась и вышла на кухню, когда Татьяна Константиновна в дурном настроении нарезала батон.

— Мам, а Гена где? — спросила дочь, не обнаружив своего мужа.

— Не знаю, — раздраженно ответила мама, не глядя на дочь, — работу, наверное, пошел искать.

Ссоры вновь не вышло. В полном молчании позавтракав, женщины разошлись по комнатам. Прямо скажем, что отсутствие скандала атмосферу отнюдь не разрядило. Татьяна Константиновна напряженно думала, где же она допустила ошибку, и никак не могла понять, где именно. За всю свою жизнь, если, конечно, не считать неудачного замужества, Анина мама не допустила ни одной ошибки, а тут вдруг, ни с того ни с сего, какой-то Гена испугался суровой тещи. Да и Аня в результате оказалась таким же таинственным овощем, как и ее муж. Это удивляло Татьяну Константиновну больше всего: уж кого-кого, а свою дочь она знала как облупленную. По крайней мере, до последнего времени.

К обеду Гена по-прежнему пребывал незнамо где. Нюра вошла в мамину комнату и тихо спросила:.

— Ма, что ты вчера сказала Гене?

— Ничего особенного, — ответила мама, ничем не выдавая своего волнения.

В глазах Анюты читалось недоверие, и Татьяна Константиновна посчитала возможным частично посвятить ее во вчерашний приватный разговор с Геной:

— Попросила не обижать тебя, вести себя достойно…

— Это правда?

— Правда.

Нюра всхлипнула:

— Тогда почему он ушел? — и слезы хлынули из глаз полноводной рекой.

Мама собрала в кулак всю свою волю и не заревела вслед за дочерью. Вместо этого она сказала:

— Нюришна, мужчины делятся на тех, кто любит, и на тех, кто уходит. Если он ушел — значит, и не любил.

— Может, ты ему не понравилась? — не унималась Аня. — Мамочка, ну зачем ты с ним сразу так строго?..

Татьяна Константиновна хотела было ответить, но Аня даже слушать не стала — убежала в свою комнату.

Но как только панцирная сетка Аннушкиной кровати панически взвизгнула после падения в оную кровать тела, в дверь позвонили. Мама и дочь пришли к финишу одновременно, но отпирать бросилась сама Аня. Руки ее тряслись от волнения, она теребила замок и никак не могла его открыть. В результате мама решительным движением корпуса оттеснила Нюру от двери, и дверь открылась.

Разумеется, что это был не Гена, а ожидаемая еще в пятницу Душей-ко с видеокассетами.

С половины десятого до десяти вечера Татьяна Константиновна и Аня мерзли у автостанции, выглядывая, нет ли Гены среди пассажиров последнего на сегодня автобуса до Западноуральска. Не увидев никого, кто хоть чем-нибудь походил бы на пропавшего мужа и зятя, две одинокие женщины вернулись домой и, не поужинав и не пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по своим комнатам.

Всю эту ночь мама не сомкнула глаз, прислушиваясь к звукам, доносящимся из комнаты Ани: как бы девка руки на себя не наложила. Поэтому утром она встала невыспавшаяся, в плохом настроении, с твердым намерением отчитать на работе всех подряд. Татьяна Константиновна обожглась чаем, раскокала блюдце, порезалась осколком и порвала колготки на самом видном месте под коленкой. В самом дурном расположении духа она разбудила дочь на работу, велела приготовить на сегодня что-нибудь на свое усмотрение и выскочила из квартиры. И едва не упала с лестницы, потому что запнулась о спящего на коврике под дверью Гену.

— Ты где был? — сурово спросила мама у хлопающего заспанными глазками и истово стучащего зубами зятя. — Только не надо говорить, что пиво пил.

— Так я это… работал, — виновато пролепетал Гена. При этом от зятя действительно разило пивным перегаром.

А было так: весь на нервах от тещиной речи, Гена ни свет ни заря отправился на поиски работы. А так как все, что умел Гена — это грузить, он отправился по магазинам в поисках вакансий.

В первых двух магазинах, которые назывались «Эдем» и «Космос», ему отказали в конституционном праве на труд, причем заведующая «Эдемом» сделала это в такой резкой форме, что, покинув помещение, Гена долго стоял у входа и несколько раз вслух повторял только что услышанное, чтобы крепче запомнилось. По силе воздействия эту фразу можно было бы сравнить разве что с ракетой СС-20, а приложить кого-нибудь столь витиеватым матом Гена всегда был готов и не стеснялся учиться у других. Люди сторонились матерящегося молодого человека, некоторые, с опаской оглядываясь на Гену, переходили на другую сторону улицы.

Впрочем, он этого не замечал, поглощенный повторением урока.

Потом Гена еще посетил несколько магазинов, пока не набрел на «Эдельвейс», салон модной мебели. Мебели там было действительно много, насколько она модная — сказать трудно, ибо Геннадий в этом вопросе, как и в большинстве других, не разбирался и разбираться не хотел.

Не долго думая, он вошел внутрь.

По торговому залу с зеркальными потолками и мраморным полом сновала, элегантно лавируя между диванами, креслами, тахтами, барными стойками и барными стульями, а также между прочей дребеденью из семейства мебели, женщина средних лет, размеров и внешности.

— Галочка, Мила, ну сделайте же что-нибудь. Ну, парней своих позовите. Мила, у тебя папа еще очень здоровый…

— Вам грузчики не нужны? — обратился к женщине Гена, безошибочно опознав в ней заведующую.

Та замерла, осмотрела Гену и завороженно прошептала:

— Есть бог…

Оказывается, уже сорок пять минут на улице ждет «КамАЗ», груженный итальянскими кухнями, а грузчиков нет. Один с перитонитом вчера попал в больницу, второй в отпуске в Москве, третий — выходной, на рыбалку уехал с самого утра, четвертый забухал — позавчера ушел куда-то в гости и до сих пор не вернулся… Конечно, виноват был сам «КамАЗ», его ведь вчера ждали, а он, скотина, по дороге сломался, но ведь разгружать его надо.

Позвонили сторожу, и вскоре Гена с Петром Сергеевичем, как звали оного сторожа, вносили ящики с итальянскими кухнями в магазин, а водитель за свой брак в работе был прикомандирован в помощники.

Разгружали до обеда. Галина Борисовна, заведующая, успела оформить Гену грузчиком официально, а девчонки-продавщицы разглядывали Геннадия с нескрываемым интересом.

А потом из продмага напротив прискакал дяхон вида прохиндейского и жалостного одновременно, которого Галина Борисовна называла Борис-Борисычем, и попросил гаврика на помощь — кулинарию выгружать.

— У него ж санитарной книжки нет, — с насмешкой в голосе сказала Галина.

— Галиночка, ну что ты в самом деле, — плаксиво забубнил Борис-Борисыч, — выходной же, кто у него санитарную книжку спрашивать будет?

Он осмотрел Гену вроде придирчиво, но бегло и спросил:

— Ты, случайно, дриспепсией не болен?

— Чё? — не понял Гена.

— Жидкий стул на нервной почве не беспокоит? — рявкнул дяхон.

— Не… — протянул свежий, с пылу с жару грузчик.

— Вот видишь, он здоров, — с видом победителя повернулся Борис-Борисыч к Галине Борисовне. — Давай, не жадничай, одолжи ослика покататься.

— Вы бы, дяденька, не обзывались, — Гена не на шутку обиделся. — Щас, небось, не крепостное право, мое желание тоже спрашивать полагается. А если обзываться будете — я ради вас и на унитаз не сяду, так ходить буду.

— А за деньги? — спросил дяхон.

— Конечно, — легко согласился Гена.

И после обеда он добросовестно выгрузил лотки с кулинарными изделиями, а потом двигал коробки, бочки и ящики, долбил лед и подметал крыльцо.

А потом настал момент реванша, потому что мебельный «Эдельвейс», продуктовый «Эделина» и упомянутый уже выше «Эдем», в котором продавалось все для ремонта и благоустройства жилища, суть одной конторой оказались. И часов в пять к Галине Борисовне позвонила Клавдия (с ударением над «и»), та самая, что так сурово отбрила Гену на первом этапе его поисков, и попросила Галю, чтобы та припрягла кого-нибудь из своих мальчиков помочь унести домой пять банок акриловой краски, после рабочего дня, разумеется. Галина согласилась, причем сама вызвалась проводить до Клавдии мальчика. Мальчиком, естественно, являлся Гена. Галина подкатила к нему на мягких тапках и сказала:

— Ну, Гена, ты молодец. Считай, что сегодня ты набрал недельную норму очков.

Гена зарделся.

— Только давай-ка после работы ты еще поможешь одному человеку, — улыбнулась Галина Борисовна.

— А чё делать-то?

— Помочь слабой женщине тяжелые сумки донести. Бесплатно. Ты ведь не откажешь?

Ну и, разумеется, Гена не отказал. После семи вечера Галина взяла Гену под локоток и по темным улицам Зари, лишь кое-где подсвеченным одинокими галогеновыми фонарями, повела его на помощь слабой женщине.

Уже на подходах к магазину, где его так грубо обидели, Гена заподозрил неладное.

— Это мы куда? В «Эдем»? — спросил он провожатую.

— Да. А что такое? — Галина вздернула свои тонкие, профессионально подкрашенные бровки вверх.

— Да нет, ничего, — Гена нахмурился. — Все нормально.

Клавдия Гену узнала. И тоже нахмурилась.

— Так чё делать-то? — спросил Гена, когда дамы обменялись условными поцелуями.

— Вот эти банки унести… — кивнула на акриловую краску, стоявшую в коробке, негостеприимная Клавдия.

— Да? — удивился Гена и далее слово в слово повторил для заведующей «Эдема» ее воскресную нравственную проповедь. У дам отвисли челюсти. И если подобная реакция для Галины была естественна — еще бы: привела помощника, а он совершенно незнакомой женщине такую руладу загнул, то Клавдия опухла от феноменальной памяти народного мстителя Гены Топтыгина.

— Гена, ты чего? — всплеснула руками Галина Борисовна, когда дышащая праведным гневом речь нового работника подошла к концу.

— А чё она… — буркнул Гена, понявший, что, пожалуй, слегка перегнул палку — ведь Клавдия, похоже, была лучшей подругой Галины.

В ответ на вопросительный взгляд подруги Клавдия лишь пожала плечами:

— Суровые у тебя кадры, Галя. Поделишься?

А после добавила для Гены:

— Всё, квиты. Бери коробку.

Часов до одиннадцати Гена был в гостях у Клавдии, вместе с Галиной, конечно. Мужа у хозяйки не было, так что весь вечер Гена был в центре внимания. Пили пиво, ели пельмени, смотрели видик. В двенадцатом часу Гена, слегка пошатываясь от выпитого, стал собираться домой. Дамы встретили новость о семейном положении красавца мужчины со странной грустью в глазах, но домой отпустили, и около часа ночи Гена, наконец, добрался до дверей Татьяны Константиновны. Еще полчаса он решал сложную этическую проблему: будить или не будить жену и тещу? В конце концов Гена пришел к выводу, что в том некондиционном состоянии, в котором сейчас находится, он доставит мало удовольствия своим возвращением как суровой маме, так и не выносящей пьяных Ане, и, устроившись на коврике под дверью, заснул.

Татьяна Константиновна в спешном порядке загнала его в горячую ванну, после налепила на мощную грудную клетку Гены весь перцовый пластырь, имевшийся в доме, поясницу велела обмотать своей шалью, а на ноги обалдевшему от такого внимания зятю были напялены шерстяные носки с горчицей. Потом этот стихийный перформанс был водворен в Аннушкину кровать и оставлен в состоянии покоя.

Анюта умчалась на работу на крыльях любви. Татьяна Константиновна — та просто упорхнула, освободившись от того камня на душе, с которым провела эту впервые за последние два десятилетия бессонную ночь.

А Гена в этот день на работу не пошел.

После Нового года молодые съехали от Татьяны Константиновны на свою квартиру. Сопровождалось сие некоторыми неприятными событиями, а именно: первого января Татьяна Константиновна пошла по подружкам, коих у нее было не очень много, но зато по всей Заре, а ее чада остались дома, что само по себе неприятным событием не было, но послужило косвенной причиной для оных. За каким-то чертом вдруг Гене для сушки волос понадобился фен. И этот фен сгорел прямо в руках нашего героя. Хотя, конечно, не сразу. Сначала фен просто не хотел работать. Гена помнил, что вчера, накануне праздника, теща совершенно спокойно им пользовалась. Он несколько раз пощелкал переключателем скоростей, но безрезультатно. Тогда он решил реанимировать скоропостижно почивший предмет бытовой техники, тем более что в общаге он чинил девчонкам утюги, магнитофоны, те же самые фены и прочую электротехнику. Нет, он не был электриком, но на уровне интуиции и здравого смысла мог разобраться в устройстве того или иного нехитрого электроприспособления.

Но на сей раз то ли факир был пьян и фокус не удался, то ли фатум Гены решил, что достаточно уже Топтыгин пожил в комфортных условиях, пора уже ему двигать сюжет нашей истории, но починка не заладилась. После получаса копания в чреве фена Геннадий решил, что Лазарь воскрес, и вставил вилку в розетку. Раздался хлопок, ослепительная бело-голубая вспышка озарила лицо Гены, и удушающе завоняло пластмассой — фен «Rowenta» умер.

На этот звук в комнату вбежала Нюра, вся бледная. Гена уже выдернул вилку из сети и стоял посреди комнаты с мокрыми волосами, совершенно ошарашенный. Вид умершего фена Анюту не воодушевил, но делать было нечего. Фен был аккуратно уложен в свою коробку и оставлен на видном месте, дабы предъявить тело маме, как только она вернется.

Некоторое время молодые люди спокойно сидели и смотрели телевизор, поедая остатки новогоднего пиршества, но тут на Аннушку напал странный жор — такое с ней иногда случалось — и она решила немедленно, то есть сразу, здесь и сейчас, организовать оладушки. Тесто для оладушек в семье Абрамовых готовилось в маленьком кухонном комбайне не импортного, но достаточно качественного отечественного производства. И вот, когда в емкость, в коей обычно производился замес жидкого теста на оладьи и блины, были низвергнуты все необходимые для этого замеса ингредиенты, а сама емкость водружена на свое место, Анна нажала кнопку.

Аппарат нехорошим голосом взревел и моментально взбитая масса из яиц, молока, соли, сахара и муки взлетела к потолку, правда, не достигнув его на какие-то жалкие двадцать сантиметров. Один из ножей взбивательной системы неведомым образом вылетел из своего паза, пробил пластмассовый бок емкости и улетел в раковину, где вдребезги разбил большое фаянсовое блюдо. Нюра в панике нажала кнопку «выкл.» и тихо села на табурет.

На шум, естественно, прилетел Гена, протянул ноту «ля», произведя upgrade в виде второй буквы русского алфавита перед упомянутой выше нотой, и стал оглядывать молодую жену на предмет обнаружения каких-нибудь механических повреждений кожного покрова.

— Ой, Гена… — скулила Аня. — Ой, Геночка…

Гена произвел быструю уборку места аварии, кое-как отмыв от кафельных стен несостоявшиеся оладушки, отпоил Аннушку пустырником и взялся за ремонт комбайна.

Комбайн не чинился. Гена сидел над ним уже второй час, а проклятый кухонный агрегат не хотел открывать свой секрет. Несколько раз разобранный и собранный, комбайн все так же страшно ревел, а когда Гена разобрал и собрал его еще один раз, комбайн замолчал, и не реагировал уже ни на какие внешние раздражители.

С проклятиями Гена схватил непокорный комбайн и швырнул его в коридор, где спустя пару мгновений настиг несчастную технику и в особо циничной форме окончательно расправился над ней.

Именно за этим занятием и застала его любимая теща.

— И чем же ты занимаешься, Гена? — сурово спросила Татьяна Константиновна.

Гена мгновенно остыл.

— Комбайн чиню, — ответил он.

Татьяна Константиновна широко открыла глаза: такого ответа она ожидала в последнюю очередь. Но решила держать удар и сказала в свою очередь:

— Тебе, Геннадий, не кажется, что это несколько… хм… необычный способ починить комбайн?

Гена понял, что сморозил глупость, поэтому попытался оправдаться:

— Ну а чё он, как этот самый… то работает, то не работает. Я же его всё нормально, а он, блин… Сначала фен, потом он.

— Ты и фен подобным образом чинил? — совершенно обалдела от полученной информации теща.

— Нет, он сам сгорел.

— Слава богу, — перевела дух Татьяна Константиновна.

Но лиха беда начало. Если этот день закончился более или менее мирно, то на следующее утро, когда Татьяне Константиновне понадобился утюг, оказалось, что он тоже не работает. То есть холодный, как могила. Как назло, на глаза Татьяне Константиновне попались наглаженные брюки Гены, и она кликнула зятя:

— Гена, тебя можно на минуту?

Зять тотчас явился пред светлые очи мамы и сделал стойку.

— Ты вчера гладил?

— Не-ет, — протянул Гена, чем вызвал у тещи еще большие подозрения.

— Так ведь у тебя брюки наглажены.

— Они у меня с Нового года наглажены, — более резко, чем следовало, ответил Гена.

Тут Татьяна Константиновна приняла решение. Она не стала вступать с зятем в дальнейшие споры, а просто за столом, когда все сели чаевничать, сказала:

— Ну, что же, пора вам, ребята, выходить в автономное плавание. Квартиру уже освободили, так что завтра будем переезжать.

Анна восприняла сказанное как месть за вчерашнюю аварию. Но проглотила пилюлю, потому что мама предупредила о переезде уже давно. На следующий день молодожены перевезли свои нехитрые пожитки на квартиру Аниной бабушки, и жизнь потекла своим чередом. Впрочем, продолжалось это недолго.

Удивительное природное явление имеет место быть в районе Зари. Называется оно телевизионным резонансом. Собственно, ничего особо невероятного в нем нет — обычная передача центрального телевидения. Однако… Что бы вы сказали во время своей очередной прогулки на лыжах в районе камня Палёного, что в трех километрах южнее Зари, числа этак двадцатого марта, если бы буквально в пяти метрах от вас абсолютно из ничего появилось вдруг в теплом весеннем воздухе, напоенном ароматом хвои и оттаявших почек, телевизионное изображение, живая картинка, представляющая, например, путешествия Юрия Сенкевича где-нибудь в Мексике или на Аравийском полуострове, и с легким ветерком понеслось бы вам навстречу? Ясен перец, что вы бы не обрадовались, а даже наоборот, испугались бы за свою нервную систему, перекрестились бы, зажмурились и… услышали бы, как с ветром уносится в сторону города подробный рассказ знаменитого путешественника об ацтекских пирамидах и обычаях бедуинов. Но я все же увлеку вас вслед за аномалией-эндемиком.

Сначала нас, конечно, некоторое время потаскает по округе, пока ветер не окрепнет и не сумеет вырваться из чаши, которую образовывают камни Палёный и Большой и Малый Столбы. Однако часам к шести вечера усиливаются потоки воздуха с юга, и наш воздушный телевизор, стремглав промчавшись над медвежьей берлогой и разбудив зверя раньше срока, через пять минут врывается на окраины Зари.

Здесь мы распугиваем стаю воробьев и голубей, проносимся по главной улице Набережной, которая до революции носила название Спасской, над открытым канализационным люком, и оттуда струей теплого воздуха нас вместе с выпуском новостей подбрасывает вверх метров на десять, где нами играют порывы ветра то с запада, то с юга, то с востока, поднимая все выше и выше. Так мы минут пятнадцать-двадцать будем болтаться над центром города, потом ветер разом утихнет, и мы опустимся почти до самого тротуара, и легкая-легкая поземка понесет нас вдоль по Мясной, то бишь М<алой> Ясной улице, в это время уже почти совсем безлюдной, если не считать пожилого гражданина, выскочившего из своего «жигуля» за сигаретами в ларек. Нас неспешно несет к нему, но как только он соберется оглянуться и спросить у девушки, приятным голосом уведомляющей, что на севере Пермской области ожидается резкое похолодание до минус двадцати градусов, когда именно это произойдет, резкое дуновение ветра позволит нам незамеченными проскользнуть у него за спиной, чтобы вырваться на площадь Михаила Малеина, бывшую площадь Ленина, закружиться в вихре вокруг одноименной церкви того самого Михаила и зацепиться за антенну на доме номер пятьдесят, чтобы нас всосало в нее и протащило, скручивая изображение в тугой жгут, по кабелям мимо чьих-то квартир и в итоге выплюнуло электронно-лучевой трубкой на внутреннюю сторону экрана цветного телевизора «LG». Отсюда, слегка сплюснув свой нос, мы, пусть смутно, но смогли бы наблюдать финальную семейную сцену четы Топтыгиных.

— Где ты был? — сквозь слезы спросила Аня драгоценного супруга.

— На работе. Машину разгружал, — хмуро ответил муж. Гене, похоже, эти разговоры были не впервой и изрядно надоели своей однообразностью.

— У вас рабочий день сегодня до четырех, ты сам говорил.

— Я чё, виноват, что фура поздно пришла? Я не буржуй, собой распоряжаться не могу. — Гена заметно повысил голос, что повергло Нюру в новый приступ слезоизвержения.

— Я звонила, мне сказали, что ты ушел.

— Никто тебе не мог ничего сказать, никого там было.

— Так, значит, я, по-твоему, вру? Значит, я обманываю тебя, наговариваю? — в порыве гнева Анна даже не заметила, что Гена себя выдал. — Ты обо мне так думаешь?

— Да, ё-моё, ты что орешь? — взвился соколом Геннадий. — Я тебе только говорю…

— Я давно знала, — Анюта забегала по комнате. — А еще так перед мамой пресмыкался, лишь бы только его не выгнали. Мы тебя на работу устроили, живи и радуйся, а он еще и нос воротит.

— Да достала меня уже ваша интеллигенция, мне аж противно вашу трепотню слушать, кто сколько получает, ах, мы бедные.

— У других так мужики как мужики, все в дом тащат, на диван лягут — и ни ногой, чего тебе-то не хватает?

— У кого это — у других?

— Да у всех.

— Так у всех и всё как у всех, а я рубашки сам, джинсы сам, все сам… Задолбала уже меня жизнь такая.

Последнюю фразу Гена произнес с такой болью и надрывом, что мы чуть не умираем от сочувствия к его нелегкой семейной жизни.

— Не нра-авится? — в голосе Ани послышалась боль за всех обманутых и оскорбленных женщин мира. — Ну и вали к своей мамочке, она тебя приголубит. Всю жизнь шлялась где-то…

Вот это она сказала зря. Мамы лучше было не касаться. Разумеется, что Гена не подарок, равно как и сама Аня, но уж тут-то правда стояла на его стороне: маман, какой бы она ни была, являлась самым родным человеком на всей Земле, да и в галактике, пожалуй, тоже. О Вселенной уже и говорить не приходится.

Гена, так и не успевший разуться после возвращения из сауны с пивом и девчонками, накинул свою теплую куртку, которой успел разжиться за два с половиной месяца работы в «Эдельвейсе» и в которой у него всегда с собой были документы, а иногда и деньги, около пяти сотен, как, например, в данный момент, схватил с вешалки кепку и вышел, хлопнув дверью, и больше Гена и Анна друг друга не видели.

Спустя час Анюта плакала на груди у мамы и рассказывала, какой тяжелой была ее жизнь с этим бабником, как он больно ее предавал еще там, в Нижнем Могиле, и как коварно пользовался ее доверием здесь, в Заре. И что смеялся над ее кулинарными способностями и называл отравой ее еду, что заставлял стирать свои носки и высушивать стельки из его ботинок.

— Мы ему покажем… — успокаивала Татьяна Константиновна дочку. — Вот заявится домой…

(«Я отомстю, и мстя моя будет страшна», — поклялась Татьяна Константиновна, но не вслух, а так, для отчета самой себе.)

Но Гена не заявился. Мало того, он позвонил как-то ночью, пьяный, и заявил, что он сейчас в Питерё, и живет превосходно, и что в интимной жизни у него тоже все в порядке, чего и Ане желает.

В маме Татьяне Константиновне что-то вскипело. Мама Татьяна Константиновна вспомнила, что она обещала зятю, если он обидит ее единственную дочь. А ведь он ее даже не обидел, а обесчестил.

— Не реви, — резко оборвала она стенания Ани над пиликающей телефонной трубкой. — Он, видимо, думал, я с ним в бирюльки играть буду. Ну ладно, сынок, жди маму.

С этими словами она пошла в себе в комнату, включила настольную лампу и, перерыв все ящики своего письменного стола, нашла наконец-то то, что искала.

Это был газетный обглодыш, на котором детской рукой было написано: «В 15 часов».

Татьяна Константиновна была прекрасна.

2

Татьяна Константиновна ни в коем случае не собиралась искать того типа, что пытался впарить ей за какие-то обобщенные единицы скорострельный пистолет-автомат неизвестного производителя. Она решила, что ровно в три часа пополудни он сам явится пред очи ее.

Однако ни в этот день, ни назавтра, ни через неделю обещанный в 15 часов визит не состоялся.

Нюра уже успокоилась и теперь думала, как оформлять развод, спрашивала у знакомых юристов, можно ли развестись в отсутствие супруга. Пожалуй, успокоиться стоило и Татьяне Константиновне, однако мы бы очень ошиблись, предположив именно этот вариант. На самом деле мама кипела. В ней накопился такой заряд праведного гнева, что если бы эту энергию преобразовать в электричество, Татьяна Константиновна могла бы снабжать электроэнергией всю Пермскую область в течение трех месяцев. Дома устойчиво пахло озоном, напряжение в сети скакало так, что трансформатор не справлялся с выпрямлением переменного тока.

Первого апреля день начался, что и говорить, весело. Спервоначала в шесть или около шести утра зазвонил телефон, что, в принципе, было совершенно нормально, если не учитывать того факта, что в этот день был выходной, то есть Абрамовы собирались поспать подольше. Тем не менее Татьяна Константиновна сняла трубку, и чрезвычайно нетрезвый мужской голос задал ей вполне дружелюбный вопрос: мол, как жизнь, подстилка? Мама не растерялась, она сказала, что жизнь, собственно, сложилась весьма неплохо, можно даже сказать — удачно, если не считать, что с утра звонят неизвестные граждане и обзывают ее подстилкой. Мужчина на том конце провода смутился и уточнил телефонный номер. Как и следовало ожидать, он позвонил не туда, куда хотел. Минуты три он дико извинялся, сославшись на то, что очень переживает разрыв с женой, который случился десять лет назад как раз в этот день. Татьяна Константиновна сказала, что это был самый неожиданный розыгрыш в ее жизни. В том смысле, что не разрыв неизвестного гражданина с супругой, а этот утренний звонок. И на этой мажорной ноте положила трубку.

Но не успела она лечь в постель, как снова раздался звонок, на этот раз — в дверь. Татьяна Константиновна в гневе подорвалась с места и в одной ночной рубашке устремилась к двери. Не успел визитер позвонить еще раз, как дверь распахнулась…

— Целый час вам звоню, а вы все спите, — проворчал нежданный гость в ослепительно белом шелковом костюме, безумно дорогих лаковых штиблетах, все в той же черной сорочке с золотым галстуком-шнурком, разве что к гардеробу давешнего коммивояжера добавилась лихо заломленная назад соломенная шляпа, а в левом глазу сверкал монокль. В руке он держал все тот же потертый бежевый саквояж. Не обращая внимания на то, что Татьяна Константиновна перед ним неглиже, торговец оружием вошел в квартиру и моментально очутился в гостиной. Сам собой зажегся свет. Маме ничего не оставалось делать, как закрыть дверь, поскорей накинуть поверх ночнушки халат и присоединиться к гостю, который, как нам известно, не был таким уж нежданным.

— Простите, — не преминула попенять визитеру Татьяна Константиновна, — вы, кажется, обещали прибыть ровно в пятнадцать часов…

— А сейчас сколько? — испуганно спросил он и посмотрел на настенные часы.

На часах было ровно три. Видимо, ночью они по какой-то причине остановились, а тут вдруг снова пошли.

— Эти часы неправильно показывают время, — поторопилась сказать Татьяна Константиновна. — А на моих…

Что за черт. Электронные часы на руке Татьяны Константиновны показывали ровно пятнадцать ноль-ноль.

— Ничего не понимаю… — покачала она головой.

— Вы меня не путайте, — сурово заявил торговец. — У нас с вами сугубо деловые отношения, так что давайте не будем отвлекаться. — Он раскрыл свой саквояж и спросил, роясь в его недрах: — В прошлый раз мы остановились, насколько я помню, на системе «Муравей»?

— Да, — сказала мама. — Ноя хотела бы ознакомиться и с другими образцами.

— Ах, вот даже как? Я знал, что с вами будет очень приятно работать, но чтобы настолько…

Тут же комната наполнилась разнообразным металлическим ломом, сияющим хромированными боками, и началась экскурсия, повторить которую даже пытаться не стоит: настолько она была длинной и нашпигованной различными терминами, на слух не воспринимаемыми и языком не воспроизводимыми. В конце концов, уже окончательно запутавшись, Татьяна Константиновна спросила:

— Мне нужно что-нибудь такое… чтобы в клочья, в лоскуты порвало.

— Тогда вот это, — торговец извлек из оружейных завалов огромную черную трубу полутора метров длиной, с диаметром не менее двадцати сантиметров. — Гранатомет класса Эй-Зет, укомплектован четырьмя зарядами с общей разрушительной силой в тротиловом эквиваленте одна килотонна.

— Это как? — не поняла Татьяна Константиновна.

— Это четыре заряда, мощность взрыва каждого из которых равна мощности взрыва двухсот пятидесяти килограммов тринитротолуола.

— Тротила, что ли?

— Да-да, все время это название забываю.

— Э, нет, — не согласилась Татьяна Константиновна. — Это, значит, если я промахнусь, то я сто человек поубиваю?

— Да нет, что вы, — замахал руками коммивояжер, — не сто, а девятьсот тридцать семь с половиной.

— Еще лохмаче, — возмутилась мама. — Нет уж, мне чего-нибудь менее радикальное.

— Ну, если вы мыслите не так масштабно, то этот боекомплект можно заменить на четыре заряда с меньшей убойной силой. Что вы скажете о трех килограммах в тротиловом эквиваленте?

— Ив клочки?..

— Даже пыли не останется.

— Годится, я покупаю.

— Прекрасно. Значит, вы готовы продать всё? — и торговец извлек из кармана пиджака купчую.

— В каком смысле — «всё»? Сколько это стоит? — спросила Татьяна Константиновна.

— Ноль целых семьдесят пять сотых обобщенных единиц.

— А это как? — спросила бухгалтер Татьяна Константиновна.

— Валовой галактический продукт делится на валовой планетарный продукт, потом на валовой национальный продукт, потом на количество жителей конкретной страны, гражданином которой является клиент.

— А в наших это сколько? — с замиранием сердца спросила мама.

— Сущие пустяки — пятьсот тысяч рублей.

— А подешевле в вашей коллекции что-нибудь есть?

— Есть, но стоить это будет дороже, — отрезал торговец.

Руки Татьяны Константиновны опустились, не успев подняться. Но тут она воспряла духом.

— Извините, нам с вами не по пути, — сказала она. — За такие деньги я могу нанять взвод киллеров.

— Вот, значит, какая вы, — возмутился гость. — Я летел к вам сквозь Млечный Путь, я спешил, чтобы утолить вашу жажду мести, а за это удовольствие, скажу я вам, многие платят гораздо большие деньги, они жизнь на это кладут, а вы, значит, как услышали про цену, так и забыли свои слова, мол, я все продам, но найду тебя и убью.

Татьяна Константиновна даже рот открыла: откуда содержание ее конфиденциальной беседы с зятем стало известно этому вселенскому проходимцу?

— Во-первых, не вселенскому, а пока только галактическому, и вовсе не проходимцу, и это во-вторых. Ну, а теперь в-третьих: содержание вашей конфиденциальной беседы с зятем написано у вас на лице, — ответил на незаданный вслух вопрос торговец. — Да не смотритесь вы в зеркало, я образно выражаюсь.

Он прогарцевал по комнате из конца в конец.

— Конечно, вы можете отказаться от моих услуг, купить охотничье ружье у кого-нибудь из ваших алкоголиков, которые забыли, когда в последний раз на охоте были. Но как вы в глаза дочери смотреть будете? Лучше уж тогда совсем откажитесь от мести и доживайте ваш век спокойно, не обагрив рук своих кровью…

Вот уж нет. Отговаривать Татьяну Константиновну было совершенно бесполезно. Видимо, коммивояжер об этом догадывался и продолжил свою речь в том же ключе:

— Поймите, любезная Татьяна Константиновна. Мстить почти незнакомому человеку за то, что он бросил вашу дочь, и тратить на это деньги, силы и время — это же глупо. Это же средние века, Корсика, вендетта. Одним словом, чушь собачья. И ведь вас не поймет никто, вас покажут в передаче «Человек и закон» и заклеймят махровой уголовницей.

— Не ваше дело, чем меня заклеймят, — вспыхнула Татьяна Константиновна. — Я его предупреждала, а он решил, что я слова на ветер бросаю.

Она выхватила из рук коммивояжера купчую, внимательно ознакомилась с условиями покупки и подписала.

— Прекрасно, — бумага выскользнула из-под руки Татьяны Константиновны и вернулась в руки торговца оружием. — Вы просто образцовый покупатель. Остаются последние формальности. Естественно, что, отправившись на поиски своей жертвы, вам придется всюду таскать этот убойный агрегат за собой. Чтобы у окружающих, а особенно у блюстителей порядка, не возникало совершенно ненужных вопросов относительно функционального назначения этого предмета, создателями гранатомета предусмотрен способ компактной транспортировки товара. Для этого в ложе приклада помещена кнопка «Мини-габарит». Достаточно легкого прикосновения, и… — на глазах Татьяны Константиновны гранатомет съежился до размеров небольшой дамской косметички. — При хоть сколько-то сильном ударе об твердую поверхность гранатомет принимает свои естественные размеры и готов к работе. Деньги переведете на этот счет… — гость оставил на столе какой-то газетный огрызок и исчез. На огрызке все тем же детским почерком было написано… да, именно: «В 15 часов».

Желая проверить справедливость слов насчет гранатомета, Татьяна Константиновна взяла уменьшенное орудие двумя пальцами и уронила на пол. Оно с лязгом грохнулось, подпрыгнуло, что-то оглушительно клацнуло, щелкнуло — и гранатомет тяжело рухнул на ковер.

Тут же в Нюркиной комнате послышалось кряхтенье-кровати — дочь проснулась.

— Ма, — крикнула дочь, — что у тебя там грохнулось? С кем ты разговаривала?

— Ни с кем, телевизор включала, — поспешила ответить Татьяна Константиновна, нагнулась, и нажала кнопку «Мини-габарит», после чего гранатомет вновь превратился в малопонятную металлическую конфигурацию размером пятнадцать на семь сантиметров.

На улице постепенно светало.

В понедельник на работе была тихая паника, люди сновали из отдела в отдел и никто толком ничего не мог объяснить, говорили, что кто-то хочет сожрать «Уралалмаз». Татьяна Константиновна поинтересовалась у девочек из отдела кадров, что случилось. Оказалось, что акции «Уралалмаза», единственного на весь Западноуральский регион предприятия по добыче технических и ювелирных алмазов, по качеству не уступающих якутским и южноафриканским, до сих не очень котировавшиеся на рынке ценных бумаг, вдруг весьма ощутимо подорожали — до семисот рублей. Работники-акционеры, которым вначале зарплату выдавали именно этими акциями, ошалели от перспектив быстрого обогащения. Дирекция тоже ошалела, но уже по другому поводу. Видимо, кто-то решил прибрать акционерное общество к своим загребущим рукам. У нас же люди начинают избавляться от акций, как только они начинают дорожать. И хотя контрольный пакет принадлежал администрации, что-то всех начало поколачивать: а вдруг зам. директора по коммерции свои акции спустит, или сам директор, или главный инженер… Тогда пищи пропало — уйдет предприятие на торги, а самое главное — алмазы утекать будут в «Де Бирс консолитейтед майнс», потому что… да потому что только эту алмазную корпорацию и знают все.

Сама Татьяна Константиновна тоже владела акциями «Уралалмаза» и даже покупала их с лишних денег, так что сейчас в ее активе было около тысячи акций.

(«Лучшего момента не будет», — решила Татьяна Константиновна, но не вслух, а так, для отчета самой себе.)

Да, трудно представить себе ситуацию, когда паника на рынке ценных бумаг обещала столько простому акционеру. Татьяна Константиновна собрала свою волю в кулак и пошла на прием к директору.

— Виктор Семенович занят, — сказала секретарша Роза Худойназаровна, пышная такая казашка. Или киргизка? Да кто ее разберет.

— Он мне назначил, — без зазрения совести соврала главный бухгалтер и вошла в кабинет.

Виктор Семенович держался за голову. Она у него трещала по всем швам.

— Здравствуйте, Виктор Семенович, — бодро поздоровалась Татьяна Константиновна. — Вы разрешите?

— Роза Худойназаровна, я ведь просил никого не впускать до летучки, — взвыл директор. — Что вам нужно?

Последний вопрос относился уже к главному бухгалтеру.

— Я с деловым предложением, — взяла быка за рога Татьяна Константиновна. — У меня возникла мысль относительно наших ценных бумаг. Я хотела бы их продать…

— Идите, продавайте, — вскричал Виктор Семенович. — Вот уж от кого не ожидал предательства, так это от вас, Татьяна Константиновна…

— Вы не дослушали, Виктор Семенович. Я хотела бы продать свои акции вам.

Брови директора поползли вверх. Пока железо было горячо, главный бухгалтер принялась ковать деньги.

— Скупить все акции у рабочих, наверное, не удастся, — продолжила речь Татьяна Константиновна. — Однако администрация и совет акционеров могут скупить половину этих ценных бумаг, в результате чего и контрольный пакет, и большая часть остальных акций останутся в нашей собственности.

— Гениально, — выдохнул Виктор Семенович и упер со лба пот. — Розочка, чаю нам организуйте, пожалуйста.

— Извините, Виктор Семенович, я не хотела бы вас обижать, но мне необходим срочный отпуск…

Все уладилось даже лучше, чем можно было себе представить. Оказалось, что Татьяна Константиновна за все то время, что работала в «Уралалмазе», не отгуляла больше месяца. Еще бы, все время отзывали из отпуска, авралы у них какие-то постоянно были… И вот за светлую мысль Татьяне Константиновне дали отгулять три недели. А акции у нее купил на свои деньги сам директор. Все акции. Шестьсот тысяч получилось. Трехкомнатная квартира со всей обстановкой.

Ни на секунду не задумалась Татьяна Константиновна, что тратит такие огромные деньги на какую-то дикую выходку. Да и не нам, собственно, считать ее деньги. Она ими могла и туалет обклеить, и никто бы и слова не посмел сказать.

Дня два Татьяна Константиновна обменивала четыреста пятьдесят тысяч на доллары — оплатить услуги коммивояжера. Остальные деньги оставлять дома она не решилась, тем более что в поездке могли возникнуть непредвиденные расходы. В конце концов, она должна была продать всё — и она продала всё свое богатство в ценных бумагах. И она потратит эти деньги, чтобы отомстить за честь дочери.

— Мама, ты куда-то собираешься? — спросила Аннушка, когда увидела, что Татьяна Константиновна упаковывает чемодан.

— У меня отпуск недогуляй, — объяснила мама. — А в профкоме путевка горит в Адлер, вот я и решила отдохнуть немного.

— А я? — надулась дочка. — Что мне делать?

— Нюришна, ты что — маленькая? — рассердилась Татьяна Константиновна. — Сама не проживешь три недели? Я оставила пару тысяч, уж как-нибудь протянешь. Да у тебя и работа еще. Или мне отдать путевку тебе, а самой идти оболтусов твоих рисованию учить?

Дочь обиделась и ушла в свою комнату.

(«Ничего, скоро ты поймешь, для чего я уезжаю», — извинилась перед Аней Татьяна Константиновна, но не вслух, а так, для отчета самой себе.)

По междугородней дозвонилась на ближайший железнодорожный вокзал, который был в Солнцекамске. Там ей сообщили, что поезд до Санкт-Петербурга отправляется в ноль часов сорок пять минут по московскому времени от Перми-второй. Чтобы добраться к этому времени до Перми, нужно было выехать из Зари на пермском автобусе около трех часов дня. Автобус прибудет в Пермь примерно в восемь вечера по местному времени, придется шесть часов париться на вокзале, но это ничего страшного для такой решительной женщины, как Татьяна Константиновна.

Пятого апреля 2001 года, в четверг, Татьяна Константиновна Абрамова покинула свою квартиру с небольшим клетчатым чемоданом на колесиках, плотной капроновой сумой и дамской сумочкой через плечо. В чемодане были вещи и деньги на прожитье в Петербурге, в суме — деньги за гранатомет и еда в дорогу. В сумочке лежал гранатомет и энная сумма для текущих расходов. Маму сопровождала дочь.

Едва они вышли из подъезда, улицу сотряс подземный толчок. Потом еще один. Потом серия. Вскоре толчки слились в сплошную вибрацию асфальта и всей городской архитектуры, и Татьяна Константиновна вместе с Аней поспешили встать в угол, образуемый капитальными стенами их дома. И в распахнутую дверь своего подъезда они увидели совершенно дикую картину.

По улице мчался, сминая автомобили и автобусы, заблаговременно покинутые водителями и пассажирами, огромный паровоз, из трубы которого вырывались клубы густого черного дыма с ярко-белыми электрическими искрами. Паровоз был настолько огромен, что занимал собою чуть ли не всю проезжую часть. С гулом и ревом пронеслась эта махина мимо подъезда Татьяны Константиновны, и вдруг раздался зубовный скрежет начинающего тормозить состава.

Тормозил состав долго. Татьяна Константиновна успела насчитать не менее семидесяти пяти вагонов, потом сбилась со счета, а они все мелькали и мелькали перед глазами, правда, ощутимо замедляя свой ход. Воздух наполнился каким-то отвратительным запахом: скорей всего, это была смесь запахов пыли, в которую колеса искрошили асфальт, горелой резины, поскольку некоторые транспортные средства от удара взорвались, и теперь из покрышки смердели дай бог… точнее, не дай бог, и еще пахло сероводородом. Это от страха протухли в пакете со снедью вареные яйца.

Наконец сухо лязгнули тормозные колодки, и как раз перед подъездом Татьяны Константиновны оказалась распахнутая дверь в вагон. Проводник в бритвенно-остро отутюженных брюках и белой рубашке с золотой эмблемой Министерства путей сообщения, а также в безумно дорогих лаковых штиблетах, которые Татьяна Константиновна уже где-то видела, опускал подножку.

— Просьба не задерживаться, — даже не поздоровался проводник. — Давайте вещи, я помогу.

Он выхватил из рук ошеломленной Татьяны Константиновны ее нехитрый багаж и внес в тамбур, умудрившись неуловимым движением извлечь кулек с протухшими яйцами и выбросить его вон.

— Побыстрее, сударыня, поезд не должен опаздывать, — поторопил он.

— Мама, что это? — широко распахнув глаза спросила Аннушка.

— Поезд до Адлера, видимо, — ответила мама. — Поцелуемся, что ли?

Они поцеловались. Аня сквозь слезы пожелала маме счастливого пути, мама тоже чуток всплакнула, пока поднималась в вагон.

— Будь умницей, — срывающимся голосом напутствовала она дочь. — Я скоро.

Разве могла Татьяна Константиновна знать, что никогда уже не вернется в Зарю? Нет, не могла.

Состав дернулся.

— Разрешите, я дверь закрою, — поинтересовался проводник у Татьяны Константиновны, и она молча уступила ему место у двери.

Поезд постепенно набирал ход. Анна осталась стоять у подъезда, и теперь перед глазами Татьяны Константиновны замелькали дома ее родного города. Не прошло и пяти минут, как Заря осталась где-то позади. Сине-зеленой полосой потянулась уральская парма.

— Итак, сударыня, настало время платить по счетам, — обратился к Татьяне Константиновне проводник, один в один похожий на коммивояжера.

Татьяна Константиновна взглянула на часы. Было ровно пятнадцать ноль-ноль.

— А сколько стоит билет?

— Стоимость билета взяла на себя наша транспортная компания, — сказал проводник. — Мне сообщили, что вы должны иметь при себе сумму, которую нужно перевести на счет некоего господина с саквояжем.

— Да, — согласилась Татьяна Константиновна, — но я почему-то думала, что вы — это он.

— Не имею чести знать этого господина, хотя не исключаю, что могу чем-то напоминать его.

— Вы похожи, как две капли воды. Если бы не ваши усы…

— Ни в коем случае. Это моя гордость. Итак — деньги.

Татьяна Константиновна открыла суму и передала сверток с деньгами проводнику.

— Пересчитывать не будем, мой клиент утверждает, что вы порядочный человек. Ваше купе предпоследнее.

С этими словами проводник исчез в недрах служебного купе, а Татьяне Константиновне не оставалось ничего, кроме как подхватить чемодан с сумой и направиться к своему месту.

На своем месте ее ждал сюрприз. Не то чтобы уж совсем неприятный, но все же… Во-первых, купе было двухместным. Просторным, светлым, с удобными полками, с багажным отсеком и даже шкафчиком для одежды. Это относилось к приятной стороне дела. Во-вторых, в купе уже был пассажир. Мужчина. Вот это и было не совсем приятным обстоятельством.

— Здравствуйте, — приподнялся мужчина.

Мужчина был не особенно высок, но подтянут и собран, и тельняшка на его могучей грудной клетке почти трещала.

— Разрешите помочь? — спросил он.

— Да, пожалуйста, — несколько смущенно позволила Татьяна Константиновна.

Но то, что сделал в следующее мгновение ее сосед, повергло ее еще в большее смущение. Он помог ей в первую очередь снять плащ. К вещам он и не притронулся.

— Если вы желаете переодеться, я выйду, — продолжил мужчина после того, как повесил плащ Татьяны Константиновны в шкафчик.

— Если это вас не затруднит, — пролепетала Татьяна Константиновна.

Мужчина вышел.

Татьяна Константиновна тряхнула головой, чтобы избавиться от непонятной слабости, и тут же поняла, почему странный сосед не принялся засовывать вещи в багажный отсек. Тогда бы бедной женщине пришлось залезать наверх, доставать свои чемоданы, извлекать из них все необходимое и снова запихивать обратно.

Татьяна Константиновна скоренько переоделась, достала из пакета съестное, кружку, ложку, и выставила это хозяйство на стол. Суму она аккуратно свернула и засунула на дно чемодана. Привела себя в порядок и открыла дверь:

— Спасибо, я уже переоделась, — сказала она.

Мужчина вернулся и деловито водрузил закрытый уже чемодан Татьяны Константиновны в багажный отсек.

— Будем знакомиться? — предложил сосед.

— Татьяна, — представилась Татьяна Константиновна.

— А по отчеству?

— Можно и без отчества, — махнула рукой на формальности Татьяна.

— В таком случае меня зовут Владимир, можно просто Володя, — улыбнулся сосед. — Далеко едете?

— В Петербург, — ответила Татьяна и достала из пакета яблоко. — Будете?

— С удовольствием, — согласился Володя. — А я дальше, в Стокгольм.

— Да? — Татьяна удивилась. — А если не секрет — зачем?

— Наш сейнер сейчас там на ремонте. Потерпели крушение, заблудились, ближе всех Стокгольм оказался. Вот ребята там сейчас в порядок себя и приводят. А я во Владивостоке у своих гостил, из отпуска возвращаюсь.

— Так вы матрос?

— Почему матрос? Мичман. Хотя это воинское звание. А должность моя — боцман.

— А это как?

— Непосредственный начальник палубных матросов. Надсмотрщик, в общем.

За неспешным сгрызанием яблок соседи долго беседовали о Володиной работе. Татьяна узнала, что сейнер занимается ловом рыбы кошельковым неводом.

— Как в кино…

— Да уж, кино, — поворчал Володя. — Хотя… Хорошая работа, мужская.

— Странно, а от вас совсем не пахнет рыбой.

Володя расхохотался.

— Смешно, ей-богу. Мы же и моемся иногда, не только рыбу ловим.

— А вы кого ловите?

— Да кильку, сельдь. Гляньте, подъезжаем куда-то…

Подъезжали к Солнцекамску. Мимо их окна проплыли церкви с колокольней, рынок, полный зевак, затем паровоз громко прогудел и начал тормозить. Вагон Татьяны Константиновны замер перед памятником Ленину.

Тут же понавалило народу — видимо-невидимо. Все, от мала до велика, буквально запрудили улицу.

— Чего это они? — удивился Володя. — Как будто в первый раз поезд увидели.

— Просто по этой улице у них поезда не ходят, — объяснила Татьяна. — У них вокзал на другом конце города.

— Не понял, — нахмурился мичман. — А как же мы едем?

Татьяна пожала плечами с девичьей непосредственностью, мол, сама удивляюсь. И вообще она ощущала себя как-то странно. Как будто двадцать лет жизни куда-то делись, и в голове не ветер, конечно, а так, легкий сквознячок. И отчество Татьяны как-то отступило от имени и спряталось до лучших времен. Лет на двадцать спряталось.

(«Я как будто влюбилась», — со смехом воскликнула Татьяна, но не вслух, а так, для отчета самой себе.)

— Я что-то смешное сказал?

— Да нет, — смутилась Татьяна — впервые за много лет то, о чем она подумала, хоть как-то вырвалось на поверхность. — Просто смешно, что вы задумались об этом только теперь.

Поезд вновь отправился в путь. Замелькали километры, проводник пошел по вагону, но оказалось, что во всем вагоне едут нынче только два пассажира — Татьяна и Володя.

— Чай, кофе, кроссворды, — начал проводник.

— Пожалуйста, чаю — и все, — попросила Татьяна.

— И все? — изумился проводник. — Нет, так не бывает. Если уж отправились в путешествие, так будьте добры, отдыхайте по полной программе. Все равно на халяву едете.

— И чего это МПС такое щедрое стало? — пробурчал Володя. — Я пока во Владивосток ездил — три шкуры драли и на четвертую еще заглядывались. А тут — бесплатно… Знаете что? — осенило вдруг мичмана. — Вы нам шампанского обеспечьте, а?

— Что ж вы так мелко плаваете, товарищ мичман? — укоризненно покачал головой проводник. — Пожалуйте в вагон-ресторан. Татьяна Константиновна, вас можно на минуту? — и он заговорщицки подмигнул.

Татьяна пожала плечами и вышла в коридор. Дверь в купе закрылась, и проводник жарко зашептал Татьяне на ухо:

— Вам ни в коем разе нельзя идти в вагон-ресторан в таком затрапезном виде. Вы должны выглядеть сногсшибательно, и я вам в этом помогу.

— Что?

От этого шепота у Татьяны Константиновны вдруг закружилась голова, ноги стали ватными, и сама она как-то обмякла телом и душой.

— Вам совершенно необходимо надеть вечернее платье. Вот такое… — с этими словами проводник распахнул двери соседнего купе, и Татьяна ахнула. Проводник тактично исчез, легонько подтолкнув перед этим Татьяну Константиновну в купе и прикрыв за ней дверь.

Когда Татьяна. Константиновна, облаченная в умопомрачительного фасона платье, вошла в свое купе, она чуть не упала в обморок. Володя стоял перед зеркалом, поправляя на себе парадный мундир, и показавшаяся за отъехавшей дверью Татьяна явно смутила его своим внезапным появлением. А как только он увидел, в каком виде она пред ним предстала, сердце у Володи сладко сжалось и опустилось аж ниже диафрагмы.

— Таня, вы просто… — хрипло выдавил из себя мичман, но закончить фразу, полную восхищения, не сумел — пересохло в горле.

Татьяна порозовела от удовольствия. Так на нее мужчины не смотрели со дня… да, почитай, никогда они на нее так не смотрели. Кому она нужна была с маленькой Анькой на руках? А потом было некогда. Только сейчас Татьяна почувствовала себя красивой женщиной, хотя, если посмотреть правде в глаза, она никогда и не переставала быть красивой.

— Володя, с вами все в порядке? — спросила Татьяна спустя минуту. Все это время Володя стоял по стойке «смирно» и не отводил от Татьяны Константиновны глаз. Даже не моргал.

— А? — очнулся он. — Да-да, простите. Просто…

Володя вновь впал в ступор.

— Что? — губы Татьяны помимо желания расползались в улыбке.

— Ничего, — мичман отмахнулся от наваждения. — Разрешите взять вас под руку?

Татьяна взяла свою сумочку, и они отправились в ресторан.

Как ни странно, Татьяне и Володе не пришлось шляться по вагонам в поисках ресторана, из тамбура они попали прямиком в неярко освещенный вытянутый зал с зашторенными окнами, здесь практически не ощущалось покачивание поезда и не слышен был стук колес. Играла негромкая музыка, посетителей не было.

— Знаете, — робко прошептала Татьяна Володе, — мне кажется, что в этом поезде едем только мы вдвоем.

— Добро пожаловать в наш ресторан, — громко поприветствовал клиентов метрдотель, которого Татьяна Константиновна приняла сначала за проводника. — В этот чудный вечер вы — наши первые посетители, вам — лучший столик.

Лучший столик был отгорожен от всего зала невысокой ширмой, расписанной в розовом колорите какими-то цаплями, бамбуком и райскими птицами. Не успели Татьяна и Володя сесть за стол, как зал наполнился шумом — пассажиры потянулись в ресторан по одному, парами и целыми компаниями. Володя выглянул из-за ширмы и присвистнул.

— В чем дело? — полюбопытствовала Татьяна.

— Можете быть спокойны — в поезде мы не одиноки, — с улыбкой посмотрел на спутницу мичман. — Народ валом валит, боюсь, что места не хватит.

Рядом вновь возник метрдотель. Как уже упоминалось выше, он был как две капли воды похож ка проводника, если бы не стильная небритость и не белый френч.

— Что будем заказывать? — спросил он.

— А… — начал Володя, и тут же перед ним на белую льняную скатерть легла винная карта и список блюд.

Мичман углубился в его изучение, проигнорировав вина самым решительным образом.

— Вы не пьете? — осведомился метрдотель.

— С дамами — только шампанское, — не глядя на распорядителя, ответил Володя.

— А вы? — распорядитель обернулся к Татьяне.

— Я тоже.

— Что тоже? — метрдотель округлил глаза. — Вы тоже с дамами?..

— Я вообще из вин предпочитаю шампанское. Оно Новым годом пахнет.

Двойник проводника исчез. В низком толстостенном стакане в самом центре столика, занятого Татьяной и Володей, ярко горела витая свеча лилового цвета. Язычок пламени стоял, не дрожа, высотой он был не меньше двух дюймов. Шум за ширмой улегся и превратился в обычный фон, слившись с музыкой.

Молчание между нашими путешественниками затягивалось, и Володя, не зная, как поступить, выпалил:

— Таня, давайте потанцуем.

— Я не умею… — покраснела Татьяна.

— Так ведь и я тоже, — признался мичман. — Мы тихонько потопчемся на месте — и все.

Володя помог своей спутнице выйти из-за стола, и они не спеша прошли к небольшому пространству перед крохотной сценой. На сцене стояло фортепиано, и пожилой пианист наигрывал какую-то нехитрую джазовую мелодию. Ритм задавал мужчина с контрабасом. Платиновая блондинка средних лет в строгом брючном костюме играла на кларнете, и сама была похожа на свой инструмент, так что не совсем было понятно, кто на ком играет.

Татьяна положила руки на плечи Володе, он, немного стесняясь, приобнял ее за талию, и они действительно начали топтаться на месте.

— По-моему, — тихо сказала Татьяна партнеру по танцу, — мы похожи на двух слонов. Сейчас над нами будут смеяться.

— Глупости, — ответил Володя. — Ресторан — это место, где людям совершенно наплевать, кто как танцует. Здесь на вас посмотрят только затем, чтобы оценить ваш наряд и украшения.

— У меня нет украшений, даже бижутерии, — спохватилась Татьяна.

— Зато какое платье. Это ничего, что я вас держу за талию?

Они покачались так еще немного, музыка затихла, и Володя проводил Татьяну за столик. Там уже стояло ведерко с шампанским, высокие фужеры чуть ли не в обнимку, в неглубоких тарелочках дожидалась своего часа немудреная еда для утоления первого голода: небольшие кусочки какой-то белой рыбы, усыпанные петрушкой. Чуть в стороне от стола услужливо стоял распорядитель.

— Давайте без тостов, — предложил Володя. — Я больно косноязык, когда дело до застолья доходит.

— Давайте, — легко согласилась Татьяна.

Володя выразительно посмотрел на распорядителя — и фужеры наполнились.

Пить шампанское Татьяне сейчас не особенно хотелось. В голове шумело, сердце отчаянно колотилось. Ей хотелось… она и сама не знала, чего именно.

— Знаете, о чем я сейчас подумала? — спросила она Володю и, не дожидаясь ответа, продолжила — Я ведь больше двадцати лет не танцевала. Смешно, правда?

— Честно говоря, не особенно, — слегка улыбнулся Володя. — Я танцевал регулярно, хотя так и не научился этого делать хорошо. Даже плохо, если вы успели заметить. Вы не танцевали по не зависящим от вас причинам?

Это был вопрос, не требующий ответа, но Татьяна кивнула.

— Неужели никто не мог пригласить вас на танец?

Татьяна покраснела:

— С маленькой девочкой на руках не особенно растанцуешься.

— У меня все-таки родился тост, — вдруг воодушевился Володя. — Давайте выпьем за то, чтобы в любой жизненной ситуации всегда нашелся человек, который мог бы, а главное — хотел пригласить вас на танец.

Они чокнулись.

Немного поковыряв вилкой в рыбе, Татьяна призналась:

— Я не хочу есть. Давайте вернемся в купе?

Володя не возражал. Видимо, ему этого приключения в ресторане тоже было более чем достаточно.

Метрдотель проводил их до дверей, об оплате не сказал ни слова, но от чаевых не отказался, ощерился ослепительно-белыми зубами и сказал:

— Всегда рады услужить, заглядывайте почаще.

Попутчики вернулись в свое купе, и тут обнаружилось, что уже совсем темно и как Татьяна, так и Володя смертельно устали. Они по очереди переоделись и совсем уже было собрались улечься по полкам, как Татьяна узрела, что сумочка лежит на столике.

— Володя, будьте добры, положите мою сумочку наверх, — попросила она мичмана.

— Угу, — кивнул он, взял сумочку и почти положил ее на верхнюю багажную полку, как та по какой-то причине расстегнулась, и из нее вывалился гранатомет класса Эй-Зет. Стукнувшись об пол, он с клацаньем и хищным щелканьем приобрел свои естественные размеры.

— Блин, — чертыхнулся Володя: махина упала ему на ногу.

— Ой… — прошелестела Татьяна. — Простите.

Володя внимательно осмотрел машину смерти, покачал головой и спросил:

— Э… Извините, Татьяна, я, может быть, покажусь вам бестактным… но зачем вам в Петербурге базука?

Татьяна не ответила. Гранатомет после нажатия кнопки вновь уместился в сумочке, а сумочка аккуратно была уложена наверх. Через десять минут случайные попутчики уже спали.

Татьяна Константиновна проснулась среди ночи оттого, что ей приснилось, как Володя нависает над ней, прицеливаясь из базуки.

Резко открыв глаза, Татьяна обнаружила, что Володя действительно нависает над ней. Заметив испуг в глазах проснувшейся соседки, Володя поспешил ее успокоить:

— Ради бога, извините, что я вас напугал, но тут такое дело… Таня, вы когда-нибудь были в Париже?

— Нет, — Татьяна резко села. — Но почему вы так внезапно решили поговорить со мной о Париже среди ночи? Это пугает меня гораздо сильнее.

— Ну… — Володя смущенно поджал губы. — Я проснулся минут пять назад, когда поезд остановился, решил посмотреть, где стоим.

Отдернув занавеску, Володя продемонстрировал Татьяне, где остановился поезд. За окном купе стояла, горделиво упираясь в звездное небо, ярко освещенная Эйфелева башня. Вид у Володи был такой, будто он сам ее построил, причем буквально пять минут назад.

— Если вы не против и если при этом испытываете хоть малейшее желание погулять по столице Франции — я вас приглашаю.

Пока Татьяна собиралась на неожиданную ночную прогулку, Володя успел сбегать к проводнику и узнал от него, что стоять в Париже будут не менее четырех часов. Сама же Татьяна Константиновна была в серьезных раздумьях относительно того, не специально ли все это подстроено, не вводит ли Володя ее в заблуждение? Однако выглядело все за окном настолько по-настоящему, что Татьяна сдалась без боя.

Стоит ли говорить о том, что это был действительно Париж? Правда, прогулка была какой-то дурацкой.

Долго бродили по Марсову полю вдоль бесконечного состава, разглядывая Эйфелеву башню, затем, не зная языка, пошли, куда глаза глядят, точнее — вдоль Сены, иначе рисковали заблудиться. Впрочем, была ли эта река Сеной? Наверное, все-таки была, потому что в итоге они добрались до Нотр-Дам де Пари.

— Никогда бы не подумал, что он на острове стоит, — сказал Володя, глядя на величественный даже издали собор.

— А я знала, — похвасталась Татьяна. — На острове Сите.

— А вы вообще кем работаете? Не учителем, случайно?

— Почему сразу учителем?

Володя пожал плечами, видимо, понял, что предположение глупое.

— А на том берегу Лувр, только надо обратно вернуться, — Татьяна посмотрела в небо, потом — в реку, потом повернулась к спутнику. — Никогда бы не подумала, что окажусь в Париже.

— А откуда же знаете, где Лувр?

— У нас в отделе висит карта Парижа со всеми достопримечательностями. Лет десять уже висит, вот я и запомнила.

— А что за отдел? — поинтересовался Володя.

— Бухгалтерский, — призналась Татьяна. — Я главбухом работаю.

— Ну и как?

— Да никто пока не жаловался, — Татьяна громко рассмеялась. — Знаете, я почему-то очень легко себя чувствую, как будто совсем молоденькая стала.

Володя густо покраснел, даже в желтовато-оранжевом свете фонарей набережной было заметно его внезапное смущение.

— Что с вами? — Татьяне стало еще веселее.

— Так… вы, по-моему, еще достаточно молоды, — морской волк стал похож на вареную свеклу.

— Наверное, раз кокетничаю с вами напропалую, — выпалила Татьяна и тоже зарделась.

Они пошли в обратную сторону, и Татьяна даже примерно показала то место, где должен находиться Лувр, потом в полном молчании следовали еще какое-то время, как вдруг кто-то из них заметил вывеску на русском языке: «Анатоль Франс». Подойдя ближе, они увидели, что это — кафе.

— Оказаться в Париже и тут же наткнуться на русскую забегаловку… — Володя покачал головой.

— А давайте зайдем? — предложила Татьяна. — Что-то я проголодалась, а языка-то мы не знаем. Тут хоть по-русски говорят. У вас деньги есть?

Они вошли в помещение с невысоким потолком, но, собственно, кроме русской речи, ничего русского в кафе не было. Да и как иначе могло быть в кафе с названием «Анатоль Франс»? Татьяна и Володя заняли столик ближе к двери и осмотрелись.

Столиков было с десяток, не больше, и все они стояли вдоль огромного, во всю стену окна. Напротив окна располагалась стойка бара, возле которой, впрочем, никто не стоял. Зато столики были заняты все. На них стояли лампы с шелковыми абажурами под китайскую роспись, в целом же в зале царил не то, чтобы полумрак, но слишком светло не было.

На русском языке здесь не только говорили, но и пели. Какой-то молодой человек с пушистой, похожей на одуванчик прической, сидел на маленькой сцене с аккордеоном, рядом с ним сидел на высоком стуле флегматичный гитарист. Сходство молодого человека с одуванчиком усиливалось еще и тем, что он как-то застенчиво и в то же время открыто улыбался, и вся его тонкая фигурка под шапкой курчавых волос покачивалась, словно от ветра.

Подошел официант, вежливый молодой человек, явно француз.

— Доброй ночи, — поприветствовал он наших путешественников на русском, пусть с акцентом, но не путаясь в падежах. — Что будете заказывать?

— Что-нибудь не очень дорогое, пожалуйста, — попросила Татьяна. — Мы не знаем ваших цен, а у нас только двадцать долларов.

— На легкий ужин с десертом вполне хватит, — успокоил их официант и удалился.

Молодой человек запел:

В твоем окне звучит «Дюран-Дюран»,

Твоя маман поет шарман-шарман…

А ты ждешь меня, я не допил еще портвейн,

Моя любимая, в моих глазах еще так мало звезд,

Ей-ей, дудам-дудам…

— Красивая песня, — тихо сказала Татьяна. Володя промолчал.

В твоих руках уснул не мой кот,

Я вижу где-то в нем мою роль,

Мур, мон амур,

Не хватит струн мне спеть о ней,

Так пой, трубадур, в твоих глазах уже довольно звезд,

Ей-ей, дудам-дудам…

Вдруг Татьяна почувствовала на своей руке ладонь Володи. Гитара вела под аккомпанемент одуванчика столь же нехитрое, сколь и негромкое соло, и сухая, немного шершавая ладонь мичмана казалась настолько к месту и ко времени, что Татьяна сильно сжала ее своими пальцами.

После аплодисментов, коротких и робких, одуванчик со своим другом ушли, зато появился официант с заказом.

— Кто это был? — спросила Татьяна.

— Это Поль, — ответил официант. — Он русский. У него фамилия такая… у вас так народное блюдо называется.

— Пельмени? — взлетели вверх брови Володи.

— О, нет, конечно, нет, — улыбнулся француз. — Еще пословица есть…

Но вспомнить он не мог и быстро оставил эту затею[2]. Володя расплатился тут же, а потом спросил:

— А почему русское кафе называется «Анатоль Франс»? Я ожидал чего угодно: ну, «Тройка», например, или «Распутин»… «Гагарин», наконец…

— Это оттого, что так набережная называется, — объяснил, не моргнув глазом, официант.

— Так просто, — хихикнула Татьяна. — А почему русское кафе?

— Хозяин русский, — шепотом ответил француз. — Тоже просто, да?

Едва уставшие от ночного бдения туристы вернулись к поезду (вдоль подвижного состава уже собралось, несмотря на поздний час, весьма приличное количество парижан), паровоз дал сигнал, зеваки отскочили подальше, и путешествие продолжилось.

Таня и Володя пали на свои места и провалились в глубокий сон, теперь уже — до самого утра.

Утром объявили Стокгольм.

3

Глупо было бы полагать, будто с отъездом Татьяны Константиновны жизнь Ани остановилась. Совсем наоборот — все вдруг пришло в движение, или, как сказал бы великий русский сатирик — «и все заверте…»

Первым делом стоит рассказать о том, как Анюта вышла замуж во второй раз.

Едва Татьяна Константиновна умчалась на поезде в нежданный отпуск, Анна вернулась домой и уселась в кресло. Надо было что-то делать. Мысль для Ани, конечно, крамольная, однако сделать хоть что-нибудь хотелось так сильно — аж зуд по коже, — что она принялась за генеральную уборку.

Свелась уборка, справедливости ради стоит отметить, только к протиранию и без того чистого кухонного стола и вытряхиванию на балконе и без того вытряхнутого коврика из прихожей. Но, тем не менее, даже этот невеликий труд слегка встряхнул Нюру. Тут же зазвонил телефон.

— Да, — протянула она в трубку.

— Здравствуй, Аня, — услышала она знакомый голос, но никак не могла вспомнить, кто это. — Не узнаешь? Это Слава.

И Аня тотчас вспомнила.

Лет двадцать назад Абрамовы дружили с Бекетовыми. Анька ходила в одну группу с их Димкой, где они были просто не разлей вода, а Татьяна Константиновна с Марьей Борисовной в ту пору работали в бухгалтерии гороно. Вместе все праздники встречали, вместе на работу ходили, вместе с работы. Летом по грибы, по ягоды ходили, осенью за клюквой на дяди Колином «уазике» ездили. Муж у Марьи Борисовны, дядя Коля, являл себя настоящим джентльменом, он ведь военным был, майором. Завсегда мог Нюрку вместе с Димкой из садика забрать, деньжат подкинуть до зарплаты, то да сё. В общем, дружили они, дружили, да вдруг дядю Колю на повышение взяли, и подняли аж до самой Перми.

Что делать, переехали Бекетовы в Пермь, однако дружба, видимо, крепкой оказалась, потому что хоть переписка и взаимное гостевание угасли уже года через три после переезда, как вдруг совершенно недавно, когда Аннушка закончила четвертый курс института и вернулась домой на каникулы, из Перми позвонила Марья Борисовна и пригласила Татьяну Константиновну с Анькой на свадьбу Димки.

Дядя Коля к этому времени стал уже генерал-майором, Бекетовы переехали в новую квартиру, Димка учился на экономическом в ПГУ, а женился он на дочери какой-то шишки, чуть ли не губернаторской. Нет, не губернаторской, а начальника какого-то департамента. Словом, Аннушке казалось, что брак rio расчету. Однако оказалось, что Димка и Рада действительно очень красивая пара, и вместе чуть ли не с десятого класса.

Слава, невысокий худощавый молодой человек, сидел за свадебным столом по левую руку от Ани и ухаживал за нею целый вечер.

— А вы кто? — спросила она у Славы.

— Я сын друга Николая Степановича, — ответил Слава. — Я тут случайно оказался, только что из рейса, за компанию с папой.

Он кивнул на мужчину, толкающего тост.

Мужчина был в белой рубашке с галстуком-бабочкой и напоминал Славу с поправкой лет на тридцать: с брюшком, небольшой лысиной, похожей на тонзуру, и с красной морщинистой шеей.

— А вы, значит, моряк?

— А почему не летчик? — усмехнулся Слава.

— Не знаю, — растерялась Анюта. Она и в самом деле не знала, почему вдруг решила, что Слава — моряк.

— Да моряк я, моряк, — Слава широко улыбнулся. — Просто здесь город сухопутный, люди думают в первую очередь о водителях или о летчиках.

— Неправда, — воскликнула Анна с чувством. — У нас речное пароходство есть.

Наверное, по большому счету Ане было все равно, имеет ли Пермь хоть какое-то отношение к водному транспорту, однако непонятный патриотизм всколыхнул тогда ее девичью грудь, и она гордо рассказала, как ездила с мамой на теплоходе аж до самой Астрахани. Слава выслушал ее самым внимательным образом, а потом сказал невпопад:

— Конечно, Димке сейчас легко жениться, у них и квартира есть, и обставлена уже неплохо… Я вот женюсь тогда, когда у меня тоже будет квартира со всей обстановкой, машина, какой-то начальный капитал…

И пошло-поехало, кто в лес, кто по дрова. Анюта о своем, а Слава — о своем. И, что самое интересное, в конце беседы оба составили друг о друге самое лестное мнение. Танцевала Аннушка весь вечер только со Славой, хотя многие кавалеры не прочь были пригласить ее «на медляк».

На следующий день ни свет ни заря Слава заявился в гости к родителям Димки, у которых и остановились Нюра с мамой, и позвал Аню погулять по Перми. В общем-то, все было как обычно, то есть стандартный набор зоопарк-цирк-кино-ресторан, и вернулась Анюта заполночь, и ничего путем маме рассказать не могла, потому что по сравнению с Геной Слава был какой-то чересчур уравновешенный, не без чувства юмора, конечно, но того половодья чувств, который захлестывал Анну в институте, как-то не ощущалось. Но Татьяна Константиновна тогда подумала, что у дочери возник мимолетный роман, и на долгое отсутствие пенять не стала.

Утром они сели на автобус и уехали восвояси, и Анюта забыла о Славе так легко, что он, наверное, никогда бы вновь не позвонил, если бы знал, насколько мимолетным был его образ в жизни прекрасной северной девушки, на которую он вдруг запал.

— Ой, — воскликнула Нюра. — А как…

— Я тут перед твоим подъездом стою, в гости пустишь?

Аня ахнула. Аня вспыхнула. Аня покрылась холодной росой. Ей захотелось вдруг спрятаться и одновременно предстать перед всем миром во всей своей красе: в коротком халатике и пушистых тапочках, со слегка растрепанными волосами.

— Э… Ну, поднимайся.

А сердцу в груди так тревожно и мягко. А в голове такой гул…

Ужас, как хорошо.

— Иду, — весело сказал Слава и дал отбой. Мгновение спустя на улице пиликнула автомобильная сигнализация, и Аня, выглянув в окно, узрела «десятку» цвета «зеленый металлик» и Славика, прячущего в карман куртки мобильный телефон.

Собственно, потом ничего не произошло. Не было страстных поцелуев, признаний и прочее. Молча сидели они на кухне и пили чай с кексом «Дан кейк», за которым проворно сбегал Славик, когда оказалось, что к чаю дома ничего нет. И только когда все имеющиеся в доме запасы съестного были ликвидированы за этим чаепитием, Слава признался в любви:

— Выходи за меня замуж, я всего добился.

Кажется, он все продумал.

И Аня легко согласилась. Заручившись ее обещанием, Слава наскоро попрощался и уехал обратно, в Пермь.

Через месяц, снова в мае, она вышла замуж. Ее жизнь не стала счастливее, и она вспоминала Гену, засыпая и просыпаясь, но их со Славиком дочь не давала соскучиться. В конце концов Слава оказался самым надежным человеком из всего мира мужчин.

Вторым делом стоит рассказать, как не вернулась домой Татьяна Константиновна.

Тревожной предмайской ночью, когда на Аннушку надвигались атмосферные фронты и второе замужество, вдруг истошно зазвонил телефон. Этого звонка Анюта ждала уже десятый день: она подала в розыск.

Оказалось, что мама не уезжала в Адлер. С работы позвонила мамина заместитель и осведомилась, нельзя ли позвать Татьяну Константиновну к аппарату для небольшой консультации. Анна сказала, что она не вернулась еще из Адлера, где находится по профсоюзной путевке. Заместитель мамы удивилась до крайности и сказала, что никакой профсоюзной путевки не было, и что мама просто решила отдохнуть. И Аня обратилась в милицию.

Описывать подробности отъезда мамы Нюра не решилась, подумав вполне здраво, что рассказ ее оперативники всерьез не воспримут. Кроме того, что мама внезапно уехала в неизвестном направлении, ничего значимого Анна поведать не могла. Однако оперативники легко узнали, куда звонила накануне отъезда Татьяна Константиновна, и им стало известно, что собиралась она в Питер. Из долгого нудного разговора с Аней стражам законности удалось выяснить, что из Питера незадолго до маминого исчезновения звонил некто Топтыгин Геннадий Вячеславович, бывший супруг Аннушки, чем вверг в состояние душевного неравновесия как саму бывшую супругу, так и бывшую тещу. Стало очевидным, что в северную столицу Татьяна Константиновна могла отправиться только с одной целью — отомстить за оскорбление. Отрабатывались, конечно, и другие версии, но работники угрозыска придерживались все же мнения, что теща сдвинулась по фазе и рванула убивать зятя.

Однако следствие зашло в тупик. Оказывается, что Абрамова Татьяна Константиновна не была зарегистрирована ни на один поезд из Перми. Проделав титанический труд в кратчайшие сроки, оперативники выяснили, что Татьяна Константиновна вообще ни на одном из уходящих из Пермской области поездов не уезжала. Оставалось одно — разыскать в Петербурге Геннадия Топтыгина и предупредить о грозящей ему опасности.

В ночь с тридцатого на первое, когда над Зарей сгущались тучи и сверкали молнии, зазвонил телефон. Анна пулей достигла аппарата и сорвала трубку еще до второго звонка.

— Алло? — тревожно спросила она.

— Анечка, у тебя все в порядке? — спросила мама.

— Мамочка, — закричала Аня. — Мама, где ты? Ты не из Питера? Ма, ты не убила Гену? Мамочка, не делай глупостей, тебя разыскивает милиция…

— Перестань молоть чепуху, — отрезала Татьяна Константиновна. — Я спрашиваю — у тебя все хорошо?

— Да, — всхлипнула Нюра. — Ма, я замуж выхожу.

— Какая прелесть, — восхитилась мама. — Нюришна, с тобой не соскучишься. За кого опять?

— За Славу. Ты его помнишь?

На том конце трубки раздался громкий смех.

— Что я смешного сказала? — обиделась Анюта.

— Нет, ничего. Будь счастлива, — мама замолчала.

— Ма, ты где? — снова забеспокоилась Аня.

— В Стокгольме, — ответила мама. — Аня, я, наверное, уже не вернусь, передай на работе, что я увольняюсь.

— Мама, что случилось, как ты оказалась в Стокгольме?

В трубке что-то отчетливо прогудел паровоз.

— Аня, прости, у меня время на исходе. Ты уверена, что со Славой тебе будет лучше, чем с Геной?

— Ма, ты его не убила? — похолодела дочь.

Сквозь шум внезапных помех ей показалось, что с мамой вместе смеется какой-то мужчина.

— Мама, мама…

Ударила молния, и связь прервалась.

На следующий день Анна забрала заявление о пропаже человека. Но с мамой она больше никогда не встретилась.

Гена времени даром тоже не терял.

Первым делом, прибыв в стольный град Питер, Геннадий пошел гуливанить. Смысл той грандиозной оттяжки, которую устроил Гена всем фартовым питерским кошёлкам, состоял в том, что за время пребывания в Заре он сошелся с неким типом по имени Авессалом (престранным, следует отметить, субъектом), который разгуливал в тридцатиградусный мороз в каких-то безумных лаковых штиблетах, белом костюме с импозантным галстуком, сверкающим на черной рубашке. Этот Авессалом, появившийся внезапно и внезапно же исчезнувший, поведал Гене, что недалече от Зари, близ города Красновишенска, велись не так давно взрывные работы. И, ежели Геннадию интересно будет узнать, от этих работ осталось около километра новехонького медного кабеля толщиной, чтоб не соврать, с Генино запястье. Вся байда состоит только в том, где достать бульдозер и грузовик, чтобы оный кабель изъять. На резонный вопрос Гены, а почему, собственно, этот ценный кабель не забрали подрывники, Авессалом без обиняков сообщил, что взрыв был ядреный, то бишь ядерный, и забирать с места взрыва всякую железку было накладно и небезопасно. Сейчас тоже не фонтан, но есть спецкостюмы, и если Гена…

Гена был готов уже при упоминании ничейного медного кабеля. На Урале уже вовсю вошла мода на сдачу цветных металлов в многочисленные пункты по их приему, и сам Гена принимал уже участие, тайком, разумеется, от супруги, в некоторых рискованных криминальных эскападах, например, такой, как похищение огромной трехтонной стелы, выполненной из титана и уведомляющей автомобилистов, что они въезжают в город Березники. Правда, вскоре распиленная стела была обнаружена работниками ФСБ, но похитители к тому времени уже успели получить деньги и замести следы. Так что выгоды с километра медного кабеля виделись немалые.

Операция заняла времени неделю, с мужиками из леспромхоза, с которыми Гена договорился за мебель и ящик водки, рассчитался Авессалом, а Гена свои девятьсот тысяч получил уже в Питере, где в камере хранения его ожидала электронная банковская карта с вышеупомянутой суммой.

Не прошло и недели, как деньги практически все улетучились. В это трудно поверить, но Геннадий в вопросах траты финансов был феноменом еще тем, и результатом валтасаровых пиров осталась какая-то вшивенькая тысчонка, на которую в Питере трудно прожить полноценный день. Гена с горя потратил вышеупомянутую тысячу на две бутылки хорошего коньяка и распил оные с какими-то бичами.

Но тут на жизненном пути нашего героя возникла Лера, Валерия Михайловна Роу, без двух годов опять ягодка. Гена понял, что женщины этого типа — его карма (словечко подцепил в каком-то из ночных клубов), и отдался судьбе в лице Леры. Впрочем, в достаточно милом лице.

Валерьянка, как звали ее коллеги, владела небольшой сетью аптечных киосков, имела она за плечами фармакологический институт и срок за фарцовку при советском режиме — торговала импортными противозачаточными средствами. Лера узнала о Гене от своей дочери Кати, которая гуливанила с ним в одной компании. Широта души простого уральского пацана чем-то умилила Леру, и она разрещила Кате привести рубаху-парня в гости.

Катя привела Гену в шикарную квартиру на Васильевском, и Гена произвел на Леру неизгладимое впечатление… да-да, своей знаменитой прозрачной рубахой. И остался там жить.

Нет, Лера не отбила Гену у дочери, Кате Гена был совершенно по барабану, она творила музыку в стиле соул, а Гена не рубил, чем отличается регги от джаза, что уж там говорить про соул. Личная жизнь мамы дочку никогда не интересовала, у них были чисто деловые отношения.

А Гена почувствовал, что наконец-то устроился с комфортом, и попросился у Леры работать. Она устроила его в свою фирму водителем. И он возил ее по всему Питеру, летая на ее «Дэу эсперо» как птица. Лера смотрела на Гену и была счастлива. Похоже, ему было все равно, с кем спать, возраст значения не имел, и Валерьянка наконец-то забыла, что ей не двадцать, и даже не тридцать лет. Даже не сорок.

Проходил апрель. Двадцать шестого или двадцать седьмого числа в квартиру Валерьянки позвонили по обычному телефону. Было это так необычно, ибо звонили в основном на сотовый, что Лера никак не могла отыскать спросонья старый аппарат.

Между тем телефон надрывался, как духовой оркестр апокалипсиса.

Обнаружил его Гена на антресолях в прихожей. Валерьянка сняла трубку и хриплым от недосыпания голосом спросила:

— Господи, кто в такую рань?..

Официальный, прямо таки казенный голос холодно заметил:

— Доброе утро. Вообще-то уже восемь часов.

— У меня выходной.

— Прошу прощенья, не знал. Могу я узнать, это не Валерия Михайловна Роу у аппарата?

— Вы будете смеяться, но это именно я. С кем имею удовольствие разговаривать?

— Капитан Ларин говорит, уголовный розыск. Не проживает ли у вас некто Топтыгин Геннадий Родионович?

Лера окаменела. Про похождения своего возлюбленного она уже многое знала и вполне допускала, что тот легко мог пойти на уголовщину.

— Да, это мой муж, — тем не менее ответила она, и Гена чуть не упал.

— Насколько я могу судить — неофициальный, — не преминул уточнить Ларин.

— Мы с ним любим друг друга.

— Прошу прощенья. Вы не могли бы пригласить его к телефону.

Гена выхватил трубку у изумленной Леры из дрожащих ухоженных рук. Если бы трубка была шеей какой-нибудь змеи, Гена задушил бы ее насмерть.

— У аппарата, — как можно спокойнее сообщил он.

— Доброе утро, молодой человек. Вам говорит что-нибудь такое имя — Татьяна Константиновна Абрамова?

Гена покрылся холодным потом. На самом деле он никогда не забывал о тещиных словах, хотя и всерьез их воспринимал не до конца. Но что-то в голосе капитана Ларина заставило Гену вспомнить тот злополучный вечер, когда Татьяна Константиновна обещала…

— Она что, действительно все продала? — прошептал он в ужасе.

— Не понял, — смутился Ларин.

— Мне угрожает опасность, — Гену охватила паника.

— А, так вы уже знаете? — спокойно спросил капитан.

— Давно. Защитите меня, это же маньяк. Она вбила себе в голову, что я ее дочь обидел.

— А вы не обижали? — тут же задал вопрос Ларин.

— Нет, — выкрикнул Гена и разбил трубку об телефон. По паркету рассыпались осколки пластика.

Он тупо смотрел на останки аппарата и шептал:

— Она все продала. Она все продала. Она меня убьет…

— Кто? — Лера сквозь слезы смотрела на такого жалкого и такого любимого Геночку и никак не могла понять, за что его можно убить.

— Моя теща, — раскачиваясь из стороны в сторону ответил Гена.

Лера рассмеялась.

— За что, глупый? За что?

— За Аньку.

— Ты думаешь, она всерьез?

— А зачем бы тогда мент звонил? Черт, даже не спросил, может, они ее поймали?

Надежды оказались пустыми. Ларин отыскал Леру по сотовому и сообщил, что теща Гены отбыла в неизвестном направлении, и скорей всего — именно в Питер.

Гена впал в отчаяние.

— Успокойся, — сказала Лера. — Она просто не сможет тебя найти, у нас многомиллионный город.

— Сможет, — покачал головой Гена.

— Почему?

— Потому что она смогла продать все. Ты бы смогла?

— Не знаю, — растерялась Валерьянка.

— А она — смогла, — как-то патетически повторил Гена и замолчал.

Молчал он ровно полминуты. Потом сказал:

— Мне нужно оружие.

4

Сейнер Володи они нашли быстро. На палубе курили рыбаки, лениво выпуская в ярко-голубое небо зыбкие колечки дыма.

— Ну, вот я и пришел, — сказал Володя и весело помахал друзьям. — Рад был познакомиться…

— Мне тоже было приятно, — тихо ответила Таня. — Всего вам доброго.

Теперь только и оставалось — повернуться и уйти. Так она и сделала.

Пирс задорно щелкал под набойками, и пока досада на такое дурацкое расставание не совсем овладела Татьяной Константиновной, каковой она себя вновь начала ощущать, наша валькирия поспешала на поезд, который остановился в Королевском парке Стокгольма. Проводник уверял, что простоит состав до вечера, так что можно не торопиться…

Однако Татьяна Константиновна спешила, чтобы не оглянуться, не ляпнуть что-нибудь… что-нибудь… она и сама не знала, что могла ляпнуть в такой момент.

Запнувшись об кролика, Татьяна Константиновна упала на четвереньки. Кролик трепыхнулся, царапнул лапой по и без того порванным колготкам, тихонько пыхтя, начал выкарабкиваться из-под упавшей женщины и, выбравшись, направился к своим собратьям, которые мирно паслись на клумбах. Длинноухих было столько, что непривычный к таким вольностям человек спокойно мог подумать, будто где-то неподалеку только что разорилась кролиководческая ферма. А Татьяна Константиновна осталась сидеть на коленях и плакать.

И не то чтобы было больно, хотя и было. Обидно было тоже, но только потому, что так нелепо грохнулась, да и то — внимания никто не обратил. А почему плакала, Татьяна не призналась бы и себе самой.

Чьи-то сильные руки… впрочем, руки были не чьи-то, а Володины… да, Володины сильные руки подняли Татьяну Константиновну с асфальта и поставили на ноги.

— Процтите… — почти твердым голосом сказала она. — Не стоило беспоко…

— Хватит, — отрезал Володя. — Поехали.

Он уже повлек ее прочь из порта, но Татьяна встала, как вкопанная.

— Не надо. Мы с вами приятно провели время, спасибо, — слова слетали с языка ровно и холодно, Татьяна Константиновна дала себе полный отчет в происшедшем[3] и была исполнена решимости оборвать эту идиотскую сцену.

— Чушь нести прекрати, — процедил Володя, схватил Татьяну под руку и потащил за собой. — Люди кругом.

Татьяна закрыла рот. Потом вдохнула, чтобы возмутиться: людей было, конечно, много, но ведь они все шведы и, следовательно, ничего не могли понимать из ее слов. Однако Володя как будто предчувствовал этот демарш со стороны своей спутницы, поэтому схватил ее на руки и с диким криком поскакал в направлении приближающейся открытой коляски, запряженной гнедой лошадью:

— Извозчик. Извозчик. В Королевский парк, быстро.

Несмотря на то, что кричал Володя по-русски, возница его непостижимым образом понял и остановился. Володя с испуганной Татьяной на руках вскочил в коляску и страшным голосом приказал:

— Гони.

Извозчик щелкнул бичом, лошадь пошла, коляска тронулась следом.

— Теперь поговорим, — сказал Володя, обращаясь уже к Татьяне, и поцеловал ее в губы.

Если честно, то чего-то подобного Татьяна Константиновна в равной степени как боялась, так и ждала. Володя же, смутившись, оторвался от уст Татьяны и, слегка прокашлявшись, рискнул предположить:

— Я, наверное, не очень тактично себя вел?

Татьяна часто дышала, не то от волнения, не то от гнева, и никак не могла ответить.

— Простите… прости меня, — продолжил Володя. — Глупость я сморозил.

— Какую именно? — вспыхнула Татьяна. — За последние пятнадцать минут ты нагородил столько глупостей, что…

Татьяну Константиновну понесло. Она говорила, размахивала руками, обличая себя и Володю, по щекам ее текли слезы, но она не плакала в полном смысле слова. Ни всхлипов, ни срывающегося голоса, ни шмыганья носом — ничего подобного.

— Ты думаешь, что я в тебя влюбилась? — закончила свою тираду Татьяна.

— А разве нет? — тихо спросил Володя.

В который раз за сегодняшний день Татьяна осталась с открытым ртом. Володя, ничтоже сумняшеся, снова припечатал Таню поцелуем, на этот раз — более продолжительным. Оторвался он только для того, чтобы сказать:

— Ты мою фамилию возьмешь или с девичьей останешься?

Таня ничего не ответила. Она поцеловала Володю.

«Какие все-таки русские страстные люди», — улыбаясь, думал извозчик.

— Где вы пропадаете? — сурово спросил проводник, едва Таня и Володя сошли с коляски у своего вагона. — Поезд должен вот-вот отправиться, а у меня пассажиров некомплект.

— Так ведь еще не вечер, — хором возразили наши герои.

— Ишь, спелись, — пробормотал проводник. — Это еще как посмотреть. Вот нынче, по-вашему, какое число?

Вопрос очень не понравился Татьяне Константиновне. Дело в том, что она точно знала, что сегодня должно было быть шестое апреля, она только вчера села в этот странный поезд. Но поскольку поезд был странный, то и со временем могли произойти странные вещи.

— Сегодня должно быть шестое апреля, — сказала она.

— Совершенно верно, — согласился проводник, — должно. Однако сегодня уже тридцатое апреля, как это ни прискорбно.

— То есть как — тридцатое? — не понял Володя.

— Я должна позвонить домой, — коротко потребовала Татьяна.

Проводник достал из кармана сотовый телефон.

— Можно напрямую, — сказал он.

Татьяна Константиновна набрала пятизначный номер, трубку сняли после первого гудка.

— Алло? — услышала Татьяна голос дочери.

— Анечка, у тебя все в порядке?

Взволнованный голос Ани обрушился на Татьяну Константиновну с такой силой, что она сразу поняла — дома ее не было больше двух недель как минимум.

— Перестань молоть чепуху, — прервала она дочку. — Я спрашиваю — у тебя все хорошо?

Весть о том, что Нюра опять выходит замуж, не то чтобы огорошила, но с толку все-таки сбила. Татьяна посмотрела на Володю и ответила:

— Какая прелесть. Нюришна, с тобой не соскучишься. За кого опять?.

Услышав имя избранника, Татьяна громко рассмеялась. Этого молодого человека она видела всего один раз, и она ни за что бы не подумала, что Аня выйдет за него.

Анюта на том конце обиделась на смех, Татьяна спохватилась и вдруг совершенно отчетливо поняла, что она стала для дочери чужим, нереальным человеком. И Аня для нее тоже всего лишь абстракция.

— Нет, ничего. Будь счастлива.

Помолчав немного, Татьяна ответила на очередной вопрос далекой и совсем ненастоящей Аннушки:

— В Стокгольме.

Еще раз посмотрела на Володю и вдруг сказала:

— Аня, я, наверное, уже не вернусь, передай на работе, что я увольняюсь.

Паровоз прогудел, проводник постучал по запястью, мол, время поджимает.

— Аня, прости, у меня время на исходе. Ты уверена, что со Славой тебе будет лучше, чем с Геной?

— Ма, ты его не убила? — этот вопрос услышали все.

— За что меня убивать? — удивился проводник. — Это не я расписание составляю.

Володя с Татьяной рассмеялись.

— Мама, мама… — вопрошала трубка.

Связь оборвалась.

— Быстро в вагон, — скомандовал проводник.

Володя помог Татьяне подняться по ступенькам, запрыгнул следом, последним в тамбур поднялся проводник и закрыл дверь.

— Простите, — обратилась к нему Татьяна. — Я все забывала спросить. Вас как зовут?

— Авессалом, — отрекомендовался проводник.

— Авессалом, — представился Валерьянке мужчина, очень похожий на итальянца. Белый костюм, черная рубашка, безумно дорогие лаковые туфли и золотой шнурок галстука, сияющий на черном шелке рубашки. Волосы гладко зализаны назад, в глазу сверкает монокль. Пожалуй, только эта деталь заставила Валерию насторожиться.

— Геннадий дома? — осведомился гость, оттирая хозяйку в прихожую с наглостью бульдозера.

— А вы по какому вопросу? — попыталась сопротивляться Валерьянка.

— О, смею вас заверить, вопросов я не задаю, — рассмеялся Авессалом.

В конце концов он проник в гостиную и расположился на диване.

— Итак, можно звать Геннадия, — кивнул он.

— Кто там, Лера? — послышался из ванной голос Гены.

Авессалом хитро подмигнул Лере моноклем и прошептал:

— Скажите, что это насчет медного кабеля в Красновишенске.

— Что за бред? — вспыхнула Валерьянка, но гость обворожительно улыбнулся, мол, свои люди, и Лера как под гипнозом пошла в ванную и сказала Гене: — Там какой-то Авессалом, насчет медного кабеля в Красновишенске.

Реакция Гены потрясла Валерьянку до глубины души. Сначала он побледнел, потом покраснел, вода высохла на нем практически моментально. Он выскочил из ванной в чем мать родила и ворвался в гостиную с видом разъяренного павиана.

— Не комильфо, — покачал головой гость, критично оглядев внешний вид Геннадия. — Я понимаю, что вы рады меня видеть, но я предпочитаю выходить к желанным гостям хотя бы в банном халате. Да не волнуйтесь, молодой человек, я никуда не исчезну.

Гена убежал обратно в ванную комнату и вернулся практически через секунду, накинув на себя длинный махровый халат тропической расцветки.

— Какое именно оружие вам нужно и сколько вы готовы заплатить? — сразу взял быка за рога гость.

Гена не был поражен. Гена даже не задал совершенно резонный в данной ситуации вопрос о том, каким образом Авессалом его вычислил. Внезапное спокойствие охватило Геннадия, и он сказал:

— Откуда я могу знать?

Авессалом согласно кивнул головой.

— Пожалуй, вы правы. Оружие стоит выбирать согласно той стратегии и тактики, которой вы собираетесь придерживаться. Насколько я понимаю, единственная для вас приемлемая стратегия — это остаться в живых?

Лера взглянула на Гену. Тот хладнокровно закрыл и открыл глаза, что означало: «Да, черт побери, я хочу выжить».

— В выборе тактики я вам могу помочь, — продолжал Авессалом. — Первый вариант — это бегство до тех пор, пока милейшая Татьяна Константиновна не откажется от своих кровожадных планов. Вас подобный вариант устраивает?

— Нет, — хором ответили Гена с Лерой.

— Ишь, спелись, — улыбнулся Авессалом. — Ну, пусть так. Вариант второй: вы уходите в глухую оборону, нанимаете телохранителей и ждете, пока грозная мстительница пойдет приступом на вашу крепость, во время которого ее возьмут стражи порядка. Ваш ответ?

На этот раз и Валерия, и Геннадий задумались не на шутку. На лицах их отражалась напряженная работа мысли и духа, и первым ответил Гена:

— А если ее не возьмут?

— Риторический вопрос с частицей «не» стоит воспринимать как отрицательный ответ? — уточнил гость, и на кивок Леры продолжил: — Ну что же, остается последний вариант — нападение. Решить проблему сразу, одним махом. Но и тут есть два варианта: первое — искать как объект угрозы, так и удобный случай для его ликвидации, и второе — выступить в открытую.

— То есть?.. — не поняла Валерия.

— Он имеет в виду забить стрелу, — объяснил Гена.

— Не комильфо, — вновь покачал головой Авессалом. — Это называется не «забить стрелу», а «принять вызов».

— Как — принять? — не поняла Лера. — Он что, с этой мегерой стреляться будет?

— Я склонен называть ее валькирией, но это не принципиально.

— Минуточку, — Лера недобро прищурилась. — Речь идет о жизни человека, который мне дорог. Мне плевать, кто она, мегера или валькирия, просто избавьте нас от нее.

— Наша фирма помогает решать вопросы, а не решает их за клиента, — Авессалом развел руками. — К тому же встреча лицом к лицу с противником дает неплохой шанс. Даже два шанса: первый — вы договариваетесь полюбовно, а второй — вы успеваете выстрелить первым и попасть в цель.

Лера побледнела, но не сдалась:

— А каким образом вы собираетесь сообщить этой… валькирии? Вы знаете, где она находится?

Авессалом улыбнулся:

— Знаю. Но вам не скажу.

— Почему?

— Потому что вы постараетесь вызвать милицию, а это решение архинеправильное и может повлечь за собой ненужные жертвы.

Не зная, что и сказать, Лера в поисках поддержки посмотрела на приумолкшего Гену. Тот сосредоточенно ковырял пальцем в носу, что было явно не комильфо, и думал.

— Вам не известно, сколько времени у меня в запасе? — спросил он наконец у Авессалома.

— Навалом, вся жизнь, — успокоил его гость. — Но есть небольшая загвоздка: жизнь может внезапно прерваться выстрелом из-за угла.

— А как она меня найдет? — попытался спорить Гена.

— Этого я знать не могу, — Авессалом замахал руками. — Но мне думается, ваша теща… бывшая, разумеется… Татьяна Константиновна… она ведь очень целеустремленный человек. Что сумел сделать капитан Ларин, то сумеет сделать и главбух Абрамова.

— А ее можно найти? — спросила Лера.

— Боюсь, что нет, — покачал головой Авессалом. — Она в грядущем.

У Леры заболела голова. Она уже успела устать от Авессалома на неделю вперед и сама ощущала себя в грядущем, то бишь совершенной развалиной.

— Короче, что вы предлагаете? — бросила она, может быть, резче, чем следовало бы.

— Принять вызов и встретиться на нейтральной территории. Оружие я вам предоставлю на месте, о цене договоримся сейчас.

— Я что, тоже должна продать все? — ужаснулась Лера. Мысль о том, что ей придется в который раз строить свою жизнь заново, вовсе не улыбалась Валерьянке.

Авессалом с укоризной посмотрел ей в глаза.

— О вас, сударыня, и речи быть не может. Это дело сугубо личное, касающееся исключительно Геннадия и его бывшей тещи.

— Но живет-то Геннадий со мной, — Лера грозно сдвинула брови, и слова ее звенели металлом, выбивая искры подлежащими об сказуемые. — Я дала ему кров и работу, он спит со мной в одной постели, он водит мой автомобиль. Он ровным счетом ничего продать не может.

Смотреть на Гену в этот момент было жалко. Дело в том, что он и сам понимал, что живет за счет Валерьянки и ничего за душой не имеет. Поэтому он тупо пялился в пол и решал безумной сложности задачу.

— Когда? — спросил он в итоге.

— Что — когда? — удивилась Лера.

— Лера, помолчи, пожалуйста, — совершенно спокойно и без обиняков предложил Гена. — Когда она здесь появится?

— Она уже здесь, — сказал Авессалом. — Только тремя сутками позже. Сегодня у нас двадцать девятое апреля. Значит, она во втором числе мая.

— Вы понимаете, что несете? — заорала пришедшая в себя от Гениного выпада Лера. — Как человек может находиться тремя сутками позже? А где он сейчас?

— Я же объяснял — в грядущем, — терпеливо разъяснил Авессалом.

— Гена, у твоего друга сдвиг по фазе, — не снижая голоса, продолжила Лера. — Уходите, пока я не вызвала «скорую».

Авессалом встал и направился к выходу. Вслед за ним пошел Гена.

— Яс вами, — сказал он твердо.

— В таком виде? — брови Авессалома взлетели чуть ли не к корням волос.

Гена задумчиво осмотрел себя. Потом ушел в комнату. Спустя пять минут он вышел одетым, и первое, что бросилось Лере в глаза… вы угадали — это была знаменитая Генина рубашка. Остальные предметы одежды оказались более соответствующими требованиям моды и погоды.

— Как только смогу — отдам, — коротко бросил Гена, обулся и вышел вместе с Авессаломом из квартиры. Лера даже слова произнести не успела.

На улице Гена крупно пожалел, что ушел, но, справедливо полагая, что назад дороги уже нет, спросил у Авессалома:

— Ну так что?

— Вы имеете, что продать?

И это прозвучало настолько недвусмысленно и зловеще, что Гена понял: покупают у него душу.

5

Восемь часов вечера, второе мая, Дворцовая площадь, народу практически никого, и Володя в нерешительности, совершенно ему несвойственной, огляделся вокруг.

— Мы кого-то ждем? — спросил он, никого не обнаружив.

— Да нет, — ответила Татьяна. — Я просто в Питере никогда не была, куда идти-то?

Поезд высадил их у Александровской колонны минут десять назад и тут же укатил. Проводник Авессалом лишь помахал на прощанье белым платочком и прокричал, перекрывая гудок паровоза: «Счастливо отстреляться». И вот теперь одни, в незнакомом городе…

— А вот, кажется, и встречающие, — присвистнул Володя, и Таня повернула голову в сторону Невского (правда, она не знала, что это Невский).

К ним, размахивая руками и радостно крича, бежал человек, в облике которого Таня без труда узнала торговца оружием.

— От поезда отстал, что ли? — пробормотал Володя.

Между тем старый знакомый Татьяны Константиновны, запыхавшийся и счастливый, достиг-таки зоны слышимости и, задыхаясь, произнес:

— Здравствуйте, милейшая Татьяна Константиновна, слава богу, успел…

— Вы же никогда не опаздываете, — чуть насмешливо изумилась Татьяна.

— Это все общественный транспорт, — пожал плечами коммивояжер. — Сколько раз говорил себе — лучше выйти за час и дойти пешком, чем нервничать в такси. Но все же я успел, — он посмотрел на часы. — Так, тут недалеко, берем вещички — и за мной.

Далеко — не далеко, но идти пришлось не менее получаса. Прошли канал Грибоедова, дошли до Садовой, свернули направо, прошли еще немного и вошли во двор какого-то углового дома с барельефами комсомолок-кариатид по цоколю. В доме, как оказалось, была расположена недорогая гостиница, очевидно, когда-то бывшая ведомственной.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, продавец нажал на кнопку звонка.

Пока с той стороны шли открывать, он поинтересовался у Татьяны:

— Вам двухместный?

— Да, — ответил вместо нее Володя.

— Я так и думал. Пожалуйста, дайте ваши документы.

Володя, видимо, решил до самого конца ничему не удивляться и протянул свой паспорт продавцу, по-прежнему принимая его за проводника, почему-то сбрившего усы. Татьяна тоже извлекла из сумочки документ, правда, вручила она его менее решительно, чем Володя. В это время дверь распахнулась.

— Мест нет, — сердито сообщила показавшаяся в дверном проеме женщина в строгой белой блузке и черной юбке ниже колен, поверх которых был надет голубоватый передник.

— Налоговая полиция, — рявкнул продавец и продавил женщину в тускло освещенный холл. Дверь за ними закрылась.

Оставшимся на лестничной площадке Тане и Володе пришлось только ждать.

— Интересный тип, — усмехнулся Володя. — Как он умудряется быть в тысяче разных мест?

— Почему ты так решил?

— Да это он мне во Владивостоке на перроне билет продал. Сказал, прямой до Стокгольма.

— Вот тебе и раз, — растерялась Татьяна. — А если бы он был мошенником?

— А кто сказал, что я у него что-то купил? — широко улыбнулся Володя. — Он как-то умудрился билет мне в бумажнике поменять. Я же его послал подальше, а через минуту подъезжает поезд, он выходит из вагона, в усах, и говорит: «Ну, и долго вы будете стоять?». Я отвечаю, что, мол, пока поезд не придет. А он: «А это, по-вашему, сейнер?». Я опять же возражаю, что билет у меня на другой поезд. И вот тут-то и выясняется, что на вагоне надпись: «Владивосток — Хабаровск», и проводник смотрит на меня, как на идиота. Я извинился, полез в бумажник, а там какая-то портянка от газеты, и на ней написано…

— В пятнадцать часов, — закончила Татьяна.

— Точно, — все-таки растерялся Володя. — У тебя что… то же самое?

Она мигнула.

— Поцелуй, — еле слышно попросила Татьяна Володю.

— Потом, — прикрикнул через приоткрывшуюся дверь продавец. — Все потом. Быстро заходим, расписываемся, получаем ключи и инструкции.

Дама, исполняющая обязанности портье, сидела за письменным столом. Поджатые губы свидетельствовали о том неприятном разговоре, который только что организовал продавец оружия. Она недружелюбно оглядела мичмана и валькирию, открыла рот, чтобы что-то сказать… закрыла… снова открыла и закрыла…

— Комната два-а, — наконец выдавила она. — Когда будете уходить, ключ оставляйте в замке.

— Простите… — начал Володя.

— Ах, да, документы… — дама-портье достала из ящика амбарную книгу и раскрыла на последней странице. Там лежали паспорта. — Татьяна Константиновна. Владимир Александрович. Распишитесь, пожалуйста.

(«Как в загсе, осталось только кольцами обменяться», — усмехнулась Таня, но не вслух, а так, для отчета самой себе.)

Они расписались напротив своих паспортных данных и направились в номер, то есть в комнату номер 2-а, и услышали вслед:

— Счастливого медового месяца.

У Тани засосало под ложечкой. Сладкая тоска, в которую она погружалась в жизни только раз и обернувшаяся для нее тогда весьма тяжело, подкатила спустя двадцать четыре года. Пожалуй, она и вправду влюблена.

— Татьяна Константиновна, голубушка, на пару минут, — возник из глубины коридора продавец. — А вы, Владимир Александрович, ступайте… ступайте… никуда я вашу супругу не дену.

Володя недоверчиво прищурился, но Таня мягко тронула его за плечо, мол, все в порядке, и он вошел в комнату.

— Татьяна Константиновна, — вкрадчиво начал продавец, усадив Таню в обшарпанное кресло. — Вы хорошо подумали?

— О чем?

— О Володе.

— Не поняла… — Таня подозрительно прищурилась. — Что вы хотите этим сказать?

— Любезная Татьяна Константиновна, двадцать четыре года назад вы вышли замуж в возрасте семнадцати лет за Виктора, отца Нюрки… Это ведь закончилось очень плохо. Между тем вы знали его чуть ли не с детства.

Витька казался самым надежным. Не сразу, конечно, а после того, как схлынула первая любовная горячка. Чуточку ниже Тани, Витька казался ей великаном. Она потом долго думала, почему он казался ей таким большим, и не могла понять причину этой аномалии.

А сначала Витька просто открыл дверь. Они тогда в трудовом лагере были, после девятого класса, и парни ради шутки закрыли дверь туалета на щеколду. Таня была внутри. Если бы парни об этом знали… но они считали, что засадили в сортир комсорга Ветеркова.

Ломиться и кричать Таня не могла — стеснялась. Ребята в лагере были незлобивые, но позубоскалить любили, а тема туалета — жуткого сарая с огромной дырой в полу, из которой вылетали огромные волосатые с изумрудным отливом мухи, — была самой любимой.

Таня не плакала. Она молча старалась расшатать доску в стене туалета, но злополучный сортир, хоть и казался снаружи хлипким и готовым развалиться от малейшего дуновения ветерка, усилиям Тани не поддавался. Воняло жутко. И Таня совсем уже отчаялась, как дверь открылась.

— Кто здесь? — послышался голос.

Таня затаилась. Голос принадлежал Витьке Абрамову, ее однокласснику. Он сейчас зайдет…

— Кто сральню ломает? — сердито переспросил Витька, и в темноте астраханской ночи вспыхнул свет электрического фонарика.

— Я, — поспешила ответить Таня.

— И чё ты тут делаешь? — удивился Витька, мазнув по ее физиономии лучом.

— Закрыли… — прошептала Таня.

В темноте со стороны лагеря послышался топот добрых двух десятков ног. Минуту спустя пространство возле сортира было оккупировано неудавшимися шутниками.

— Вы чего это? — Витька, видимо, решил удивляться до последнего.

— Кто тут был? — спросил его тезка, Витька Переслегин.

— Где?

— В сральне… прости, Таня, — Переслегин осекся, разглядев в темноте светлый сарафанчик Тани.

— Никого, — совершенно спокойно ответил Витька.

— Мы же дверь за кем-то закрыли… — возмутился явной ложью некто в темноте.

— Вот теперь по запаху и ищите, — пошутил Витька. Все засмеялись — сказано было в тему.

— А вы чего… — некто в темноте не отставал от Витьки.

— Гуляем, — с вызовом ответил Абрамов.

Попробовал бы кто-нибудь посмеяться. В свои шестнадцать Витька был боксером-разрядником и мог дать в зубы легко и просто, стоило только над ним посмеяться. Он комплексовал из-за маленького роста и всем своим поведением старался показать, что его нельзя недооценивать.

Вот и в тот момент никто не пошутил… да, впрочем, почти все с кем-нибудь гуляли в темноте, даже комсорг Ветерков.

Таня и вправду догуляла с Витькой до полуночи, правда, они почти ни о чем не говорили, так, о прошедшем дне. А на следующее утро Витьку Абрамова, Витьку Переслегина и Сашку Лыткина, того самого, кто задавал вопросы из темноты, отправили с бригадой девочек на помидоры — сколачивать ящики.

Помимо желания Таня нет-нет да поглядывала на Витьку, ловко сколачивающего новые ящики из обломков старых. Технология была простая: Переслегин расчленял сломанную тару на составляющие (Переслегин говорил — комплектующие), так как всю жизнь свою прожил под знаменем деструкции (он легко разбивал в пух и прах любую конструктивную идею, третировал комсорга почти антисоветскими настроениями, саботировал работу, если план был уже выполнен, поскольку считал, что внеплановый труд подрывает экономику, и в чем-то был прав), Сашка выдергивал из дощечек гвозди, выправлял их на небольших тисочках молотком и сортировал комплектующие (Лыткин стремился к упорядочиванию и планированию, любил строить схемы и графики, деструктивную деятельность Переслегина всерьез не воспринимал, может быть, потому они и были лучшими друзьями), а Витька — тюк да тюк — клепал ящики (дела в руках Витьки Абрамова всегда горели ярко и живо, и, естественно, не синим пламенем, ведь Витька мог оживить любую, самую дохлую вещь). И каждый из этих троих был по-своему красив и интересен, но Витька не только спас Таню от насмешек, но и открыто заявил, что он с ней гуляет. И Таня смотрела на него. И чем больше смотрела, тем больше понимала: под палящим солнцем близкого Каспия ей становится холодно и зябко от одного только Витькиного взгляда, смазанного, как луч его фонарика.

Потом Витька заодно с парнями пластался с местной шпаной, когда те подвалили на танцы, и Витька сплевывал кровавой слюной, и разбитые губы у него почти не шевелились, но бланш под глазом весело сиял, когда комсорг Ветерков, шепелявя из-за двух выбитых зубов, объявлял всей бригаде благодарность уже на следующий день после драки за досрочное завершение работы на полях Родины, а Витьке — за ударный (Ветерков улыбнулся — дрался Витька, как лев) труд. И Таня влюбилась.

После десятого класса встал вопрос — что делать? Танина мама, Роза Фридриховна, работавшая в столовой поваром, любила говаривать: «Главное — не заходить слишком глубоко», имея в виду, очевидно, необходимость держать ситуацию под контролем, хотя, возможно, еще и потому, что первый ее муж, который был до Таниного отца, утонул в реке. Именно мама посоветовала Тане выйти замуж.

Пожалуй, иного выхода действительно не было. Любовная лихорадка мешала трезво смотреть на жизнь как Тане, так и Витьке, вследствие чего выпускные экзамены грозили обоим жуткими аттестатами зрелости.

— Если сдадите экзамены хорошо — поженим, — согласились с Розой Фридриховной Витькины опекуны, и на выпускном Таню похвалили за отличную учебу, а Витьку, в который раз, за ударный труд — он сдал на кандидата в мастера спорта.

Нюрка родилась в апреле следующего года, Витьке дали отсрочку… но тут его побили. Побили мужики из другой весовой категории, не боксеры — рабочие с драги. Вечером он шел домой, те, пьяные, попросили прикурить, а Витька послал их на хутор, бабочек ловить. И один из мужиков дал ему в зубы. Как пьяный мог сломать челюсть боксеру-камээсу, навсегда останется тайной, но Витьку с тех пор как подменили. На ласковые слова Тани «маленький мой» или «котик» Витька, обычно терпеливый и внимательный, теперь отвечал грубой бранью, а иногда и поколачивал.

Потом вдруг начал пить, спутался с какой-то бабой и ушел к ней, забрав из дома все, что было.

Все рухнуло в одночасье, так же быстро, как и возникло, и осталась только Нюрка да Роза Фридриховна («Таня, я же говорила — не надо слишком глубоко…»). Таня оказалась вновь запертой в сортире: без профессии, без денег, с маленькой девочкой на руках, и мама нянчиться с Анькой наотрез отказалась: она вновь выходила замуж, в шестой раз.

Плакать было бесполезно, как и тогда, в Астрахани. Таня прищурилась — и стала Татьяной Константиновной.

— И чего вы хотите? — Таня посмотрела на продавца, глаза ее сверкнули. Послышался сдавленный вскрик дамы-портье: «Чертова розетка…» — и по холлу разлился запах горелого полимера.

— Простите? — переспросил продавец.

— Чего вы от меня хотите? — стиснув зубы, процедила Таня. Пока Таня. Еще Таня.

— Ммм… эээ… — продавец на секунду стал похож на козла, потом его временное замешательство прошло, и он сказал: — То есть вы уже все решили?

— Да, — рявкнула Таня, и лампочки в тускло освещенном коридоре перегорели все до одной.

— Поединок завтра, в пятнадцать часов. Гена будет вас ждать, — скороговоркой оттарабанил продавец и сгинул в темноте.

Володя выскочил из комнаты.

— Что случилось?

— Ничего, — тяжело поднялась с кресла Таня. — Завтра все закончится.

Володя пристально посмотрел на нее, обнял и увел в номер.

Он знал, что завтра ничего не закончится.

6

…Гена внимательно разглядывал мавзолей. Не то чтобы его так интересовала работа архитектора Щусева, просто он уже третий день находился в Москве и, чтобы как-то убить время, знакомился с достопримечательностями.

Например, все тридцатое апреля он убил на зоопарк и Третьяковскую галерею, а Первое мая провел в компании членов компартии, шатаясь по центральным улицам и распевая забывшиеся уже песни своего пионерского детства. Взвейтесь, как говорится, кострами… Завершился праздник в гостях у какого-то ветерана, который затащил к себе Гену, накормил, напоил до бесчувствия, показывал фотографии и приглашал заходить к нему даже просто так, не по партийным вопросам.

Второго он отмокал после первого и практически не покидал квартиру, но на жизнь в обиде не был, потому что, если посмотреть правде в глаза, жизнь все-таки продолжала улыбаться Гене. Улыбка, конечно, не сверкала зубами в количестве, кратном двум, четырем, восьми и шестнадцати, однако уголки губ были ласково приподняты вверх, а это, согласитесь, тоже греет душу.

А ведь еще двадцать девятого апреля, покинув квартиру Валерьянки, Гена был в полной уверенности, что счастья в жизни нет и быть не может. Он стоял под холодным утренним дождем, ежился и с тоской думал, что сейчас ему придется совершить последнюю в своей жизни ошибку — продать душу.

И ничего. Сделка прошла успешно, Гена получил такой кредит, что не смог бы его прогулять за всю свою жизнь, Авессалом посадил его на поезд и отправил в Москву.

— А оружие? — вспомнил Гена уже на вокзале.

— О боже, — воскликнул Авессалом. — Неужели я хоть раз не выполнил данных мною обязательств?

Гена пристыженно умолк, хотя подозрения не рассеялись, а даже наоборот — удесятерились. Впрочем, с такой суммой он мог бы нанять взвод отъявленных головорезов, вооружить их по последнему слову боевой техники и завоевать Европу и всю Южную Америку, так что вопрос вооружения сейчас так остро не стоял.

Прибыв в Москву, Гена, уже совсем успокоившись, хотел было пойти в какой-нибудь ресторан, дабы разогнать тоску, и даже добрался до «Будапешта», как вдруг понял, что у него нет денег. Гена тщательно обыскал себя в поисках хотя бы жеваной десятки, нашел только жетон на десять поездок в метро — и расстроился.

Подземка неожиданно вынесла его на станцию «Баррикадная», и уж как-то само собой вышло, что он выбрался из-под земли и направился к зоопарку.

Вообще-то он не собирался смотреть на животных, тем более что ни копейки у него не было, поэтому, потоптавшись с минуту у ворот зверинца, Гена на всякий случай еще раз обыскал карманы, ничего не нашел и побрел прочь, и вот тогда какой-то мальчик лет семи-восьми, вырвав свою руку из маминой, подбежал к Геннадию и сказал:

— Молодой человек, у вас что-то выпало из кармана.

— Авессалом, — прикрикнула на сына молодая и очень симпатичная мама. — Зачем ты пристаешь к человеку? Извините его, пожалуйста.

Гена, обомлев, проводил взглядом маму и мальчика Авессалома, посмотрел под ноги и узрел у мыска левого полуботинка билет.

Точно так же, не потратив ни цента, Гена приобщился к великой русской культуре в Третьяковской галерее, правда, одолел он ее к самому закрытию, и вышел из дверей музея, шатаясь из стороны в сторону: неокрепший организм столько прекрасного за один присест переварить не смог, и в себя Гена пришел только тогда, когда от переполнявших его чувств мочился на стену в какой-то подворотне.

Стало значительно легче.

Однако за этим противоправным действием Гену прихватил милицейский патруль. Милиционер в погонах старшего прапорщика мрачно попросил предъявить удостоверение личности.

Гена запаниковал, поскольку точно знал, что паспорт его остался у Валерьянки. Да и тот был старого образца. Он в отчаянии стал хлопать себя по карманам, отчего стал похож на уголовника, отплясывающего «цыганочку». Милиционеры плотоядно переглянулись.

И тут рука Гены скорей интуитивно, чем тактильно, ощутила, что во внутреннем кармане пиджака что-то есть. Надеясь, что это пачка долларов и сейчас все проблемы разрешатся с помощью изобретателя громоотвода, изображенного на зеленоватой банкноте, Гена углубился в недра пиджака и вытащил на свет…

Правильно, свой паспорт.

В результате выяснилось, что, судя по вышеупомянутому документу, Гена неведомым образом оказался не только гражданином России, но еще и прописанным в самом центре Москвы.

Старший патруля откозырял, забыв почему-то о противоправном действии, и вскоре Гена был дома.

Сегодня Гена чуть ли не с самого раннего утра путешествовал по Красной площади, слушал куранты, глядел на развод, постоял у Лобного места, обошел пару раз вокруг Василия Блаженного и снова встал у мавзолея в томительном ожидании.

Позади кто-то деликатно откашлялся.

Утро выдалось туманное и сырое. Таня открыла глаза и увидела нос. Нос то раздувался, то принимал исходные размеры, и только минуту спустя она поняла, что нос принадлежит Володе. Сама Таня тесно прижималась к Володиному торсу, потому что в окно всю ночь жутко сифонило, и теперь изо рта шел пар.

Сначала Тане захотелось встать и торопливо, пока Володя спит, одеться. Потом ей показалось, что этого мало, и надо по крайней мере убежать. А потом Володя проснулся, и Таня поняла, что в голову ей до сих пор приходили одни только глупости.

Часа через полтора они оделись, по очереди сходили в душ и отправились куда-нибудь позавтракать.

— Так зачем тебе базука? — спросил Володя.

— Стрелять буду, — ответила Таня, отпивая горячий кофе из пластикового стаканчика.

Они сидели в пиццерии, расположенной в «Гостином дворе», ели пиццу с грибами и запивали растворимым кофе.

— Понятно, что не рыбу ловить, — легко согласился Володя. — А куда стрелять будешь?

— В зятя.

В голосе Тани что-то зубокрошительно проскрежетало, давая понять, что дальнейший разговор на эту тему не принесет ничего хорошего, кроме плохого. Однако Володя этого как бы не заметил и продолжил:

— А зачем?

Таня поставила стаканчик на стол и, четко разделяя, слова ответила:

— Потому что я ему это обещала. А я слов на ветер не бросаю.

— И что, до смерти застрелишь? — сочувственно покачал головой Володя.

— Да. Да. Да, — закричала Таня. — Ну что ты из меня жилы тянешь?

Володя замахал руками.

— Я? Ни за что. Тебе секундант нужен?

Лицо Тани красноречиво говорило о том, что она не только удивлена подобным предложением, но и уверена в том, что оно содержит в себе издевательский подтекст.

— Не, я серьезно, — продолжал между тем Володя. — Это ведь будет убийство, если ты его убьешь.

Логика была прямо-таки смертоносной. Убийственной.

— А если ты вызовешь его на дуэль… думаю, это будет справедливо.

— Ты в своем уме? — Таня чуть не перевернула стол. — Какая дуэль, какие секунданты? Я его просто порву, как кильку.

— Ну, его еще надо найти… — мягко заметил Володя.

— У меня времени навалом, — отрезала Таня. — Ты со мной?

— Не стоило так резко ставить вопрос, чтобы услышать положительный ответ, — Володя подался вперед и жарко прошептал: — Я даже рвать его помогу, только чтобы вместе с тобой.

Таня вздернула брови. Володя несколько раз бодро кивнул с самым преданным видом.

Так началась охота на Гену. До пятнадцати оставалось четыре часа без малого.

С малым — еще сорок две минуты.

Первым делом они зашли в ближайшее отделение милиции, где Володя вежливо поинтересовался у дежурного:

— Здравствуйте. Мы хотели бы найти человека.

— Когда пропал? — поскучнел лейтенант по ту сторону стеклянной перегородки.

— Хм…

В бой вступила Таня. Она нежно оттерла Володю от окошечка и ска-. зала:

— Дело в том, что это мой зять. Он месяц назад уехал в Питер… ну, к вам… и пропал.

— Дело практически глухое, — посетовал лейтенант. — Морги, больницы, тюрьмы проверяли?..

— Даже по два раза, — заверила, не моргнув глазом, Таня. Володя тактично промолчал.

Тяжело вздохнув, лейтенант выложил пред очи безутешной тещи бланк формата А4 на четыре полосы, дабы она заполнила его на предмет установления фамилии, имени и отчества пропавшего без вести, его особых примет, обстоятельств исчезновения… Узрев этот лист, Таня отчетливо поняла, что с помощью милиции она Гену не найдет. Но так как первый шаг уже был сделан и отступить так, чтобы не вызвать подозрений у стража порядка, никак не получалось, Тане пришлось заняться заполнением документа.

— Вы координаты свои на всякий случай оставьте, — попросил лейтенант, пока Таня аккуратным бухгалтерским почерком вписывала в графы примет внешний вид подлого зятя. — Мало ли что…

— Да-да, — покивала она. — Обязательно.

Заполнив бланк, она вернула его лейтенанту, тот внимательно прочел, подписал и сказал:

— Будем искать, всего доброго.

— Вы только скорей найдите, — попросила Таня и, взяв Володю за локоток, покинула отделение.

В дверях на них налетел мужчина средних лет, весь внешний вид которого говорил о том, что ему некогда. Он извинился, бочком протиснулся мимо, и они расстались.

— Заварзин, мне никто не звонил? — спросил мужчина у лейтенанта.

— Дукалис звонил, велел передать, что застрял на обходе.

Мужчина расстроился: вероятно, он ждал не этого.

— Андрей, тут заява…

По тону лейтенанта капитан Ларин (а это был он) понял — очередной «глухарь».

— Ты что, отшить их не мог? Давай сюда.

Уже с первых строчек Ларину стало совсем нехорошо. Он торопливо просмотрел документ, прильнул к окну и спросил:

— Где она?

— Вы ведь с ней в дверях столкнулись… — проблеял дежурный.

— Молодец, Заварзин, — похвалил Ларин лейтенанта. — Будешь классным сыскарем.

И выскочил вон.

Разумеется, тещи-убийцы простыл и след, можно было и не метаться вдоль улицы туда-сюда. Ларин сосредоточился и отчетливо представил себе лицо женщины. Да, похвалил дежурного, а сам-то плохим сыскарем оказался: фото ведь по интернету высылали, в нескольких ракурсах, а вот не признал. Правда, в дверях темновато было, да и женщина на самом деле гораздо моложе выглядит. Опять же мужик с ней какой-то… Сообщник?

Что же она решила помощью милиции воспользоваться?

Эту мысль Ларин тут же отмел: она не подозревает, что ее ищут. Дилетантка, откуда ей знать, что за ней тянется заметный след? Адрес гостиницы — это хорошо, сегодня же вечером наведаемся…

Надо бы еще предупредить этого… как его… Потапова? А, Топтыгина.

Лера находилась в глубочайшей депрессии. Сорок три года навалились на нее удвоенным сроком, едва Гена ушел с этим проходимцем. Господи, почему он такой ребенок, почему эту проблему нельзя было решить легко и просто…

Она очень полюбила Гену. Ему ведь действительно было плевать, что она ему в матери годится, он и не гордый был совсем. Пока не пришел Авессалом.

Запиликал сотовый. Она взяла трубку, и знакомый уже голос сообщил:

— Здравствуйте, Валерия Михайловна, это…

— Капитан Ларин, я узнала, — сказала Валерьянка зареванным голосом.

— Что случилось? — насторожился капитан.

— Какая вам разница?

— Ну, разницы, может, и никакой, но вот бывшая теща вашего мужа буквально полчаса назад была в нашем отделении милиции и написала заявление о пропавшем без вести Геннадии Родионовиче Топтыгине.

Лера обомлела. Потом вспомнила, что сотовый жрет слишком много денег, и велела:

— Приезжайте.

Повезло в этот день не только капитану Ларину, но и Тане Абрамовой. На ловца, как говорится, и зверь бежит.

Нельзя сказать, что Тане так уж нравилась молодежная культурна, но группа молодых людей, лабающих на Невском какую-то музыку, привлекла внимание Володи. Играли молодые люди не то чтобы супер, но и не сказать, что плохо. Средне. Володя постоял-постоял, поморщился-помор-щился, потом подошел к самому здоровому среди подростков лбу и попросил:

— Дай дяде лопату ненадолго, цыпа.

Лоб смерил Володю взглядом и счел разумным отдать свою гитару незнакомцу. Володя кивнул, подстроил гитару пониже и заиграл.

Это был блюз, чернокожий и белозубый, с сигаретой, готовой выпасть изо рта, фляжкой виски в заднем кармане джинсов, которую белый коп то ли не заметил, то ли не посчитал нужным отобрать. Блюз лился из-за решетки, змеясь и петляя меж чугунных питерских оград, и невская пацанва потускнела: они ожидали, что дядя споет что-то из репертуара Розенбаума.

— Простите… — тихо извинился Володя, когда затихли последние такты. Впрочем, Таня не была уверена, что верно расслышала мичмана, вполне возможно, что это было напутствие: «Растите».

— Вы из какой команды? — изумленно спросил лоб.

— Да на сейнере промышлял, — ответил без утайки Володя.

Прокатился гул: никто из присутствующих о таких блюзменах не слышал.

— Да нет, я и вправду боцман, — успокоил ребят Володя. — И рыбу ловлю.

— А где ты так наблатыкался? — удивился лоб.

— Вы, — поправил Володя.

— Что?

— К старшим обращаются на «вы».

— А… — протянули все разочарованно.

— Я в Пермском музыкальном училище учился.

— Это под Москвой, что ли?

— Это Западный Урал, молодые люди, — вступила в разговор Таня, которую информация, только что вываленная Володей, сразила наповал.

Молодежь переглянулась — и дружно захохотала.

— Что смешного я сказала? — насупилась Таня.

Вот ведь как бывает. Никогда не думал Володя, что в жизни порой бывают правы и глубокие старики. Бабушка долго настаивала, чтобы маленького Володю отправили учиться в музыкалку, и Володя оттрубил на кларнете все шесть курсов музыкальной школы. У бабушки была идея фикс: Володя должен играть в Пермском оперном. Мама с папой ее всецело поддерживали, потому что не поддержать бабушку — испортить себе жизнь. Поэтому жизнь портили Володе.

По окончании восьмого класса общеобразовательной школы Володя собрался идти в мореходку, но семья взбунтовалась: или музыкальное училище, или ПТУ.

Володя затаил обиду и в отместку научился играть на саксофоне, контрабасе и гитаре, а вскоре начал выступать на джазовых вечерах в составе джаз-банды музыкального училища. На один из таких полулегальных сейшнов он пригласил и всю свою семью. И там исполнил блюз собственного сочинения, вариации на тему песни «Прощайте, скалистые горы». Родители и бабушка вежливо досидели до конца и ушли, не сказав ни слова. Когда Володя вернулся домой, его ждал собранный рюкзак и записка: «Иди, куда хочешь».

Так Володя стал моряком.

Подростки во всех деталях расписали, почему они так развеселились. Тут недели три назад или больше чувак один приехал, тоже с Урала. Деньги текли ручьем, отвисали все чуть ли не неделю подряд, нон-стоп. Геной его звали.

Услышав имя, Таня сделала стойку: куда делся потом? И среди молодежи оказалась одна информированная особа, которая знает Катьку-соул, вроде он у нее сейчас квартирует, на Васильевском.

Адрес Катьки не знал никто, но та же информированная особа сообщила, что ее мать — хозяйка аптек «Эскулап», там, в аптеках, наверное, можно узнать.

Не долго думая, Таня с Володей поблагодарили ребят и отправились на поиски ближайшей аптеки «Эскулап» и буквально через час они не только знали, где живет Валерия Михайловна Роу, но и кто у нее личный шофер. Информация эта только прибавила Тане решимости довести начатое дело до конца.

7

Капитан Ларин и Лера сидели на кухне и пили чай.

— Говорите, ушел двадцать девятого утром с подозрительным человеком… Вам не показалось, что они знакомы?

— Они знакомы, но мне показалось, что Авессалом знает о Гене и этой женщине все, а Гена о нем, видимо, ничего, — Лера старалась отвечать подробно и без эмоций.

Ларин потер подбородок. Дело на глазах запутывалось, обрастало новыми подробностями и персонажами. По описанию тип, с которым Гена ушел из дому, не совпадал с человеком, которого сегодня видел Ларин. Кроме того, если человек этот увел Гену специально для того, чтобы выдать убийце, Татьяне Константиновне Абрамовой не имело смысла обращаться в милицию три дня спустя, это уж совсем ни в какие ворота.

А вдруг Гена убежал?

Тогда сдвинутая теща с подельником придут на эту квартиру.

А зачем?

А потому что сумасшедшим домом это все попахивает.

— Дорогая Валерия Михайловна, — Ларин сделал проникновенное лицо. — Мы у вас на всякий случай оставим засаду: вдруг этот тип вновь захочет вас навестить? Не надо волноваться, все будет нормально, я вам обещаю.

В дверь позвонили.

— Извините, это моя дочь, — сказала Лера.

Ларин встал вместе с ней.

— На всякий случай, — сыщик подошел к двери и выглянул в глазок.

На пороге стояла теща-мстительница. Ларин неслышно уступил место хозяйке и вынул из кобуры пистолет.

Лера все поняла и спросила:

— Что вам нужно?

— Здравствуйте. Вы не подскажете, Гена Топтыгин здесь живет? — судя по голосу, женщина за дверью не нервничала.

— Его сейчас нет. Ему что-то передать?

— Извините, а вы не впустите меня ненадолго? — попросила гостья. — Вы ведь Валерия Михайловна, да?

Лера растерянно посмотрела на Ларина. Тот отчаянно закивал.

— Минуточку, — и замки, общим количеством три штуки, начали открываться.

Первый — Ларин снял пистолет с предохранителя.

Второй — встал поудобнее.

Третий.

Дверь отворилась.

— Входите, — Лера заслонила собой гостью, на мушку ее сейчас не возьмешь, поэтому Ларин торопливо спрятал ствол.

Дверь закрылась. Таня огляделась в полумраке прихожей — и узнала мужчину, с которым столкнулась в милиции. Пустая кобура ясно свидетельствовала, что ее здесь ждали.

— Здравствуйте, Татьяна Константиновна, — Ларин обворожительно улыбнулся. — Вы знаете, вас ведь дочка потеряла.

Оперуполномоченный тяжело соображал, как теперь быть. Состава преступления не было: ни угроз, ни провокационных действий со стороны задержанной, оружия при ней тоже не оказалось, так что повода для задержания гражданки Абрамовой, кажется, нет. Отпускать тоже нельзя, потому что тетка исчезнет и затаится, а такой противник Ларину не нужен.

— Вы меня долго так будете держать? — поинтересовалась сумасшедшая мстительница.

— Нет, — ответил Ларин. — Сейчас вызову машину, и вас проводят в гостиницу. Завтра мы купим билет на поезд, и вы отправитесь с нашим человеком домой. Извините, Гену вам отыскивать не придется, но успокойтесь, он жив-здоров. Кроме того, вы ведь должны знать, что он вам уже не зять.

— Хорошо, — легко согласилась Таня. — Пусть будет машина, только избавьте меня от вашего общества. Я хотела поговорить с Валерией Михайловной и никак не ожидала подобной встречи.

В чем подвох, думал Ларин. Ведь что-то не так…

У гостьи не было сумочки. Не факт, что сообщник дамочки не бродит под окнами с дамской сумочкой в руке и пистолетом в кармане.

Снова звонок в дверь.

— Сидите на месте, — приказал Ларин, увидев, как напружинилась Татьяна Константиновна. — Валерия Михайловна, вам придется присмотреть за нашей гостьей. Думаю, если это ваша дочь, я ее узнаю.

За дверью действительно стояла девушка, похожая на Леру.

Сколько раз предупреждали Валерьянку: вставь призматический глазок, чтобы всю площадку видно было. Всё руки не доходили.

Из-за этой оплошности Ларину не поздоровилось.

Он открыл дверь, и в лоб капитану уперлось огромное дуло гранатомета.

— Девочка, можешь быть свободна, — человек по ту сторону ствола явно привык отдавать команды. Но, вопреки ожиданиям, Катя бросилась не прочь из дому, а ворвалась в квартиру.

Мужчина с гранатометом продолжил:

— Товарищ, вас я попрошу отбросить пистолет в глубь квартиры, предварительно достав обойму. Только без шуток: могут пострадать люди, и не только мы.

Ларин исполнил приказание.

— Теперь поднимите руки вверх и осторожно войдите в квартиру, не нервируя мой уставший организм.

— На что вы рассчитываете? — поинтересовался опер, когда Таня со всей аккуратностью приковала его наручниками к столу.

— На амнистию, — ответил Володя.

— Вы оставили в милиции все свои координаты.

— Какие? — удивился Володя. — Таня уже фантом, ее нет, а обо мне вы ничего не знаете. Отпущу бороду, покрашу волосы хной, надену очки — и что вы сможете обо мне рассказать? Так что, товарищ оперативник, ничего у вас не выйдет. Тем более что пистолет ваш в разобранном виде в кухонном шкафчике лежит, и патроны там же. Вы уж извините, мобильники ваши придется с собой забрать, я их в почтовый ящик положу, все будет в порядке.

Таня уже была готова уходить. Володя нажал на кнопку «Мини-габарит», и на глазах изумленной публики гранатомет съежился до размеров портмоне. Ключи от наручников он выбросил в форточку.

— Извините, пожалуйста, — попросила Таня прощения. — Честное слово, не знали, что так получится…

Гости исчезли в прихожей.

— Мам, ты куда? — крикнула Катька, когда Лера соскочила с табурета и помчалась вслед за террористами.

Кто удирает от погони на метро?

Вот они, герои нашего повествования. Лица сосредоточены, смотрят друг на друга понимающими взглядами бывалых разведчиков-нелегалов, которым не раз уже приходилось ускользать из цепких лап гестапо.

Они меняют вагоны, станции и направления, и вскоре часы на руке Тани показывают четырнадцать пятьдесят пять. Она тянет Володю к эскалатору.

— Могу помочь, — в зеркале заднего вида Лера увидела хитрую мину Авессалома.

Валерьянка уже несколько минут без видимого результата пыталась завести автомобиль, опасаясь, что вот-вот из подъезда покажется Ларин… почему она боялась, Лера, пожалуй, не смогла бы ответить, но ее не покидало ощущение, что капитан только помешает.

— Чем же? — Лера резко обернулась.

— Советом, — Авессалом сосредоточенно чистил ногти маникюрной пилочкой. — Отправляйтесь на Дворцовую площадь, у вас совсем мало времени.

— Что я там буду делать? — возмутилась Лера.

— Что посчитаете нужным.

Лера подумала, что рискует немногим. Где искать этих психов, она не знает, Ларин сейчас на хвост сядет — тоже неприятно, а тут хоть конкретный маршрут намечается.

— А машина умерла, так что давайте-ка общественным транспортом, — посоветовал Авессалом напоследок, и машина рассыпалась в прах.

Интересные дела, подумала Лера. Денег у нее с собой было только-только на метро.

— Тебе ничего не кажется странным? — Володя покрепче сжал Танину руку.

— А что?

— Чего так пусто вдруг стало?

Эскалатор нес их наверх.

В зените подземки, словно газ, скопилась тишина, готовая взорваться от малейшей искры. Такая тишина повисает над футбольным полем, когда должны бить решающий пенальти.

— Бегом на выход, времени мало, — поторопила Таня. Ей было жутко, но до пятнадцати оставалось совсем немного, и она верила, что сейчас все закончится.

Когда они вырвались на поверхность, куранты начали бить полдень.

— Молодой человек, — мент с сержантскими лычками старался говорить уважительно, но Гена прекрасно видел, что сержант его презирает. — Освободите, пожалуйста, площадь, с двенадцати до трех она закрыта.

— Почему? — удивился Гена.

— Просто освободите площадь, и все.

Гена огляделся. Да, народ уходил, но как раз в это время часы на руке отчаянно запиликали, хотя он их не заводил.

— Да пошел ты, — отмахнулся Гена от навязчивого мента.

— Не понял… — только и успел протянуть сержант. Куранты начали бить полдень, двери мавзолея распахнулись, и оттуда выскочили, судорожно глотая воздух, мужчина и женщина. Мужчина огляделся, увидел часовых и поздоровался:

— Здорово, орлы.

— Мать твою, — чертыхнулся Гена. Он узнал тещу.

Мент забыл, что хотел сделать. Он тоже заметил невесть откуда взявшихся туристов. Хотя откуда они взялись, было достаточно очевидно: из мавзолея.

— Вы кто такие? — с вызовом крикнул сержант, чем привлек внимание как к себе, так и к скромно потупившемуся Гене.

Взгляд Татьяны Константиновны обратился к вопрошавшему, но зацепился на лице зятя.

— Дратуйтэ… — зять шаркнул ножкой.

Откуда-то возник звук бьющих курантов. Лера бежала со всех ног к Александровской колонне, в воздухе висел тягучий заунывный звук, отсчитывающий, казалось, последние секунды всему сущему.

Потом более пятидесяти человек могли подтвердить, что в двенадцать часов дня среди Дворцовой площади испарилась в никуда женщина. Она просто бежала — и вдруг пропала. Кое-кто слышал при этом бой кремлевских часов.

— Отстают, — покачал головой Авессалом, стоящий на трибуне мавзолея. Посмотрел вниз и предостерегающе прикрикнул: — Татьяна Константиновна, минуточку, не торопитесь.

Спустившись вниз, он посоветовал часовым и сержанту-менту:

— Будет лучше, если вы удалитесь прочь.

Как ни странно, дважды повторять не пришлось, Красная площадь опустела в мгновение ока. Куранты отбили уже шесть ударов из двенадцати.

— Стреляемся с пятидесяти шагов, по четыре выстрела каждому, до полного поражения, — громко объявил продавец оружия. — Не угодно ли вам примириться?

— А я могу отказаться от поединка? — спросил Гена.

— Трус, — рыкнула Таня.

— Стойте, — послышалось издалека, и все повернули головы в сторону собора Василия Блаженного. Оттуда спешила, путаясь в полах плаща, Лера.

Едва она добежала, Авессалом продолжил:

— Итак, одна из сторон не хочет принимать вызов.

— Я его и без вызова ухлопаю, — успокоила Таня. — Я предупреждала.

— Да за что? — рассердился Гена. — Если хотите знать, она виновата не меньше меня.

— Знаю, — согласилась Таня. — Даже предполагаю, что Анюта начала первая. Но ты мог со мной поговорить…

— Я с вами сейчас говорю. А вы не хотите меня понять.

— Весьма сожалею, — пожала плечами Таня. — Все надо делать вовремя.

В перепалку вступила Лера:

— Согласитесь, вовремя надо было воспитывать дочь.

Таня обернулась к Лере.

— Пожалуй, вы правы. Но назад ходу всё равно нет.

— Хватит, — психанул Гена. — Авессалом, оружие.

— Наконец-то, — Авессалом пошарил в саквояже и достал знакомый нам гранатомет класса А, зеркальное отражение Таниного. — Конфликт считается исчерпанным после последнего выстрела вне зависимости от того, погиб один противник, оба, или же никто не пострадал. Условия дуэли ясны?

Таня и Гена решительно кивнули. Володя оперся о металлическое заграждение и отрешенно смотрел на серое московское небо. Лера нервно курила.

Авессалом отшагал пятьдесят шагов, отметил мелом на брусчатке исходные позиции и провозгласил: — К барьеру, — после чего смутился, ибо барьера-то и не было. Спешно пришлось исправиться. — К делу.

Таня встала в центр мелового круга и водрузила на плечо базуку. Она ожидала, что будет страшно и тяжело, но ничего подобного не ощутила. Единственное, что огорчало — Володя: из-за базуки на правом плече его не было видно.

Гена прижался к гранатомету щекой, краем глаза глянув на Леру. Что она здесь делает, как нашла?.. В груди стало мягко, и страх, такой колкий и холодный, исчез: Гена вспомнил, как он пластался на улицах родного Нижнего Могила.

Первые два выстрела раздались одновременно. Таню смело отдачей метра на три, и она упала на мокрый булыжник, пребольно ударившись затылком. Благодаря какому-то черепашьему инстинкту голова успела втянуться в плечи за секунду до удара, иначе череп просто раскололся бы, как грецкий орех. Кряхтя и постанывая, валькирия встала на ноги и, пошатываясь, пошла на исходную позицию. Встав в круг, она оглянулась. Кремлевская стена за спиной оказалась разрушена до основания и восстановлению уже не подлежала. Некстати вспомнилось, что в стене был замурован прах Юрия Гагарина. За руинами все полыхало и рвалось. Чудом уцелела только могила Неизвестного солдата.

— Вот ведь… — послышался смущенный голос Авессалома. — А заряды-то я, кажется, поменять забыл.

Гена на ногах устоял, но убежал по инерции шагов на десять назад. Он видел, как снаряд просвистел в полуметре от головы Татьяны Константиновны, вспыхнул оранжевым на кремлевской кирпичной кладке, и стены не стало. Мало того, кладка вековой крепости шрапнелью пронеслась по территории Кремля, сметая все на своем пути.

Сила взрыва настолько потрясла Гену, что он чуть не отбросил оружие в сторону, однако вид поднимающейся на ноги тещи вернул присутствие духа, и он твердым шагом вернулся в круг.

Четверть ГУМа исчезла с лица земли. Все звуки вокруг были убиты насмерть. Тишина притаилась, чтобы и ее случайно не прихлопнули.

Второй выстрел первым успел сделать Гена, и волосы на его голове зашевелились, когда сквозь завихрения горячего воздуха он разглядел, как Татьяна Константиновна увертывается от летящего прямо на нее реактивного снаряда и стреляет под неестественным углом Гене в корпус. На этот раз Гена тоже решил упасть, и успел это сделать на десятые доли секунды раньше, чем снаряд занял его место в пространстве.

Едва за их спинами прогремели взрывы, зять и теща вскочили на ноги и с диким воплем бросились навстречу, нажимая гашетки своих гранатометов. На этот раз промахнулись они очень серьезно, и результатом трех выстрелов с одной и с другой стороны могли считаться взорванный к чертям собачьим ГУМ, покосившаяся Спасская башня, стертый с лица земли мавзолей и руины Кремля.

Придя в себя от вспышки охватившей обоих ярости, Таня и Гена обнаружили, что занимают места друг друга… точнее — враг врага. Осталось сделать по последнему выстрелу.

Таня поняла, что сейчас они не промахнутся. Сейчас никто не уступит, они тщательно прицелятся и выпалят на поражение.

— Бедный Володя… — прошептала она.

Гена был спокоен, он знал, что рядом Лера, что она соберет его даже из тысячи тысяч мелких ошметков, и поэтому смерти не боялся. Он боялся другого — попасть. Бог троицу любит, больше трех раз стрелять нельзя…

Выстрелили оба одновременно.

Эпилог

Сначала разжмурился Володя. Он открыл сперва левый глаз, затем правый и понял, что смотрит не туда: перед ним красовался собор Василия Блаженного, а дуэль происходила за спиной. Повернуться лицом к полю боя он не решался, тем более что эта женщина, Лера, плакала навзрыд.

Потом открыла глаза Таня и поняла, что случилось непоправимое: Гены нигде не было. Валерия рыдала, стоя на коленях, более душераздирающего крика Таня, казалось, никогда не слышала.

Следом открыла глаза Лера. Она не переставала рыдать с момента последнего выстрела, сил смотреть на это смертоубийство не было, но не знать, чем все закончилось, оказалось еще тяжелее. Где ты, Гена?

Последним распахнул шары Гена и сразу понял, что у него все получилось. Незнамо как, но он очутился во время последнего выстрела почти плечом к плечу с тещей, и они в едином порыве сравняли с землей остатки Кремля.

— Мир? — Гена склонился к сидящей на мостовой Татьяне Константиновне.

Она резко повернула к нему свое чумазое, в потеках слез лицо.

— А где твоя рубашка? — Таня нашла в себе силы улыбнуться.

— Продал… — повинился Гена. — Вон ему.

Там, куда показал ухоженным пальцем невоспитанный Гена, стоял, счастливо улыбаясь, Авессалом. Из-за здания Исторического музея опасливо выглядывали часовые и сержант-патрульный. Им довелось увидеть, как сквозь марево пожара уходят прочь с поля боя две пары. Одна растворилась в питерском мираже, а другая укатила на паровозе по Москве-реке.

— Теперь у меня ничего не осталось своего, — Гена обнял Леру. — Кроме тебя.

Валерий Брусков

ДАР МЕФИСТОФЕЛЯ

Рассказ

Художник Людмила Милько

Самовар булькал и пыхтел так яростно, что его жар чувствовался почти в каждом углу маленькой комнаты. Любовь Владимировна выключила его из сети, чтобы он не возмущался, поставила на покрытый старенькой скатертью стол две кружки — для себя и для Усса — и одну розетку с вареньем — только для себя. Усс любил очень сладкий чай, но терпеть не мог варенья любого сорта. Это была одна из его многочисленных странностей, часть из которых Любовь Владимировна успела понять, а часть — нет. Непостижимым для её ума было и пристрастие Усса к чаю — единственному из земных блюд, которое он мог потреблять в неограниченных количествах.

— Кушать подано! — сообщила Любовь Владимировна. — Прошу всех гостей к столу!

Усс покинул свой рабочий угол, где, как всегда, колдовал над чем-то, не видимым глазу, плавно пересёк маленькую комнату по воздуху и опустился на стул перед своей любимой, почти литровой кружкой. Лицо его, как обычно, было спокойным и маловыразительным, когда дело не доходило до общения, и Любовь Владимировна уже начала привыкать к созданному Уссом образу молодого и молчаливого мужчины.

В самом начале их знакомства были перепробованы разные варианты — хозяйке дома не очень нравился сгусток тумана, плавающий по квартире, и она, уже информированная инопланетянином о его безграничных возможностях в области трансформации внешнего облика, попросила Усса придумать что-нибудь пооригинальнее.

С первой попытки у него получилась старая женщина, весьма схожая с Любовью Владимировной, поскольку та для него была единственным образцом, но она тут же забраковала этот вариант. Ей было совсем не интересно общаться со старушенцией, думая при этом, что сама выглядишь не лучше.

Вторым был пожилой мужчина, но и его заказчица забраковала через день. Мужчина-ровесник для женщины автоматически превращается в некий секс-символ и в потенциального жениха, что отрицательно сказывалось на подсознании.

Один за другим Любовь Владимировна отмела варианты с девочкой и мальчиком. Она никогда не имела своих детей, поэтому так и не смогла осознать себя бабушкой.

Девушку она стойко терпела целую неделю, называя её дочкой, но в конце концов поняла, что плохо переносит присутствие рядом другого существа своего пола.

Вот тогда-то и появился молодой мужчина — для Усса смена внешности была делом обычным и довольно быстрым. И голос он себе подобрал соответствующий вкусам хозяйки дома: мягкий баритон с лёгким придыханием. Усс объяснил ей, что это точечный природный мазер, зафиксированный в границах субтела, с возможностью управления девиацией частоты…

Любовь Владимировна слушала его, согласно кивая совершенно белой головой, и делала вид, что абсолютно всё понимает.

Она почти не называла Усса по имени, хотя он и сказал ей его. Зачем имя, если другого собеседника в доме просто нет, а гости к Любови Владимировне давно уже не приходили. Она никогда не имела семьи, родственники жили очень далеко, а надоедливые подружки давно уже отправились в мир иной, терпеливо дожидаясь её там…

Усс достал свою заветную трубочку-фильтр, позволявшую ему усваивать земную органику, сунул её в кружку и надолго присосался к чаю, совершенно игнорируя его температуру, близкую к точке кипения.

— Сахар возьми! Сахар! — напомнила Любовь Владимировна, хотя Усс уже насыпал в кружку несколько ложечек.

Он кивнул и придвинул поближе к себе сахарницу. За почти год гостевой жизни здесь он прекрасно освоил человеческую мимику и, чтобы не раздражать гостеприимную хозяйку, состыковал артикуляцию своих искусственных губ с речью. Для него и это было сущим пустяком.

Любовь Владимировна отпила глоточек, внимательно глядя на Усса, и положила себе в рот ложечку клубничного варенья.

Сегодня гость был слишком молчалив. Даже чрезмерно. За многие месяцы, прошедшие с его появления здесь, она очень хорошо изучила манеры инопланетянина и уже знала, что молчаливость гостя связана с его сильными душевными переживаниями. Она понимала, почему тот так замкнут, и решила избавить его от тягостной необходимости начинать разговор на больную тему. Эмоции землян были выражены в гораздо меньшей степени.

— Ты улетаешь?.. — деликатно спросила она.

— Да… — сказал он, благодарный ей за оказанную помощь. — Сегодня… Это уже крайний срок, я и так слишком затянул с этим. Завтра канал перехода окончательно закроется, и я самостоятельно уже не смогу просчитать другие варианты возвращения домой.

— Скучаешь по дому-то?..

— Этого не передать… — Усс тяжко вздохнул — человеческий псевдооблик почти стал его сутью.

— Я тебя понимаю, — она тоже вздохнула. — Очень жаль, что ты меня покидаешь…

— Мне тоже невыразимо жаль. Вы так много сделали для меня! Если бы не вы, я попросту сгинул бы на этой планете без следа.

Она улыбнулась, вспоминая.

— А какой ты был маленький тогда, когда я нашла тебя на своём огороде. Совсем кроха. Я боялась на тебя даже дышать.

— Тогда, после аварии моего корабля, я потерял слишком много энергии и был почти на грани полного распада, — сказал Усс. — Зато теперь… — он шутливо превратил себя в атлета с гипертрофированной мускулатурой.

— Это всё от чая, — сказала она всё тем же насмешливым тоном. — Чай не пил — какая сила?

— Мне ТАМ будет очень не хватать этого удивительного напитка. Я к нему так пристрастился…

— Я дам тебе на дорожку из своих запасов.

— Сожалею, но вынужден отказаться от столь щедрого подарка, — Усс говорил, одновременно всасывая в себя чай через трубочку, и Любовь Владимировна старалась пореже смотреть на это противоестественное явление. — Я не смогу переместить в свой мир ваши материальные объекты.

— Ну хоть что-нибудь! — попросила она печально. — На долгую и добрую память…

— Память останется… — Усс выпустил из губ трубку и впервые за последние полчаса посмотрел хозяйке дома в глаза. — Во мне останется… А что я сам могу сделать для вас за вашу безграничную заботу обо мне? Я благодарю судьбу за то, что потерпел аварию поблизости от вашего загородного дома.

— Я тоже её за это благодарю… Вы подарили мне то, что я так и не смогла реализовать в себе до встречи с вами. Я никогда не любила детей и не хотела семьи, но как оказалось, инстинкт материнства не умер во мне с моим рождением…

Она отхлебнула уже остывающего чая.

— А как забавно ты тогда учился нашему языку! Ну совсем как земной ребёнок!

— И всё-таки… — сказал Усс настойчиво, — могу ли я что-нибудь для вас сделать? Мне не хотелось бы улетать неблагодарным…

Она грустно улыбнулась.

— В моём возрасте уже ничто не имеет цены, дорогуша. Молодость и красоту не вернёшь, а для женщины нет ничего более ценного.

— Молодость я вам, конечно, вернуть не смогу, — согласился Усс. — Я не волшебник. Однако…

— Усс, дорогуша моя, что может означать твоё ОДНАКО?.. — вдруг оживилась она.

— Я могу сделать другое. За это время я на вашем примере достаточно хорошо изучил человеческую анатомию и физиологию. Я излучаю нечто такое, что позволяет мне сделать это. И ещё я способен перестроить ваш организм, слепить из него облик женщины любого выбранного вами возраста и настроить его на режим поддержания этого образа.

— Ты шутишь… — она скептически улыбнулась. — Это же невозможно! За эти вещи обычно продают душу дьяволу!

— Как сказать… Я могу это сделать, однако…

— Опять ОДНАКО?! — звонко засмеялась она. — Усс, дорогуша, а ты, оказывается, большой интриган!

— Да… Иными словами, я подарю вам молодость ценой сокращения срока вашей жизни. Дело в том, что вы будете находиться в таком состоянии до тех пор, пока не выработаются все ваши внутренние жизненные силы. Вы согласны?..

Она посерьёзнела.

— Ты действительно не шутишь? Это была бы очень злая шутка с твоей стороны. И очень жестокая…

— Нет, — сказал он. — Я вполне серьёзно, и если вы согласны, мы могли бы приступить к делу прямо сейчас.

— Я не раздумывая говорю ДА!!! — Любовь Владимировна вдруг ухватилась за фантастическую идею. — Чего бы мне это ни стоило! Лучше прожить год в молодости, чем ещё десять лет в старости!

Усс по воздуху отплыл от стола и остановился возле её заправленной кровати.

— Тогда прошу! Сейчас я попрощаюсь и усыплю вас. Когда вы проснётесь, меня здесь не будет, а сами вы уже будете другой.

— Я спешу! — воскликнула она, неожиданно легко вставая со стула вместе со своим радикулитом. — Я очень спешу! В мои двадцать лет!

— Хорошо! — сказал Усс. — Двадцать так двадцать. Я помню ваши фотографии из альбомов…

…Её разбудило пение птиц. Они надрывались от летнего счастья, и Люба, ещё не открыв глаз, поняла, что это утро. В теле была необыкновенная лёгкость: не ныла радикулитным голосом спина, не подрагивала в ритме застарелого тика жилка под левым глазом, и даже не побаливала голова от постоянной мигрени.

Руки лежали вдоль тела. Люба положила их себе на грудь и почувствовала под ладонями два упругих бугорка.

По телу пробежал лёгкий озноб — обещанное чудо казалось слишком невероятным. Люба открыла глаза и рывком села на продавленной панцирной кровати.

Комната была пуста, на столе стояли две кружки и давно остывший самовар. Люба опустила взгляд и увидела, что её упругие груди яростно рвут заношенное старушечье платье. Она спрыгнула на пол, торопливо стащила через голову это жуткое рваньё, которое ещё вчера так любила, а сегодня уже ненавидела, и подбежала к пыльному трюмо, в которое не смотрелась неделями.

Она была молода и прекрасна! Невероятно молода и неслыханно прекрасна! Ей было не больше двадцати! Всё в ней было свежо: и ясные голубые глаза, и пышные тёмные волосы, и дивное тело!

Она повертелась перед зеркалами, разглядывая себя и вспоминая давно забытое, и вдруг осознала, что не хочет надевать на себя ничего из того, что у неё было. Этому дивному телу претило всё, что имелось в доме, оно хотело быть обнажённым и ещё больше хотело просто любоваться собой!

День пролетел незаметно. Уже глубокой ночью, устав наконец от избытка радостных впечатлений, Люба, всё так же прекрасно нагая, юркнула под одеяло и быстро заснула в мечтах о том, что завтра утром найдёт в доме что-то более-менее приличное, возьмёт отложенную на чёрный день и похороны пенсию и купит в ближайшем промтоварном магазине что-нибудь молодёжное и сверхмодное.

…Она умерла во сне, так и не проснувшись — ресурсов её изношенного организма хватило лишь на один день.

Она лежала мёртвая и прекрасная в своей бессмертной молодости, и на губах её навечно застыла улыбка безграничного счастья.

Яков Ланда

КАРТИНКИ С ВЫСТАВКИ

Science fiction farce

Художник Игорь Куприн

Стенды и экспонаты, логотипы и слоганы. Тема выставки неясна: причудливо сочетаются термины и понятия из разных областей техники и масс-медиа. На стенде фирмы, представляющей интересы ряда компаний, собираются их сотрудники, говорящие по-русски, пусть с акцентом, и местные служащие представительства. Первыми приходят на время выставки приглашённые девушки. Протирают столы, варят кофе.

Стенд двухэтажный: на первом этаже есть стойка бара, столики — «почти для всех»; на второй ярус поднимаются для переговоров уже только потенциальные заказчики. Действие происходит и в гостинице рядом с выставкой.

Диктор (задушевно):

— Уважаемые дамы и господа, сегодня последний день нашей международной выставки. Мы уверены, что вы сможете узнать ещё очень много нового для себя и успешно завершить все ваши дела.

* * *

— Ой, поздно уже — проспали! Я же говорила… А вы — «просыпаюсь по заказу»… Это мы всё с вами вчера вдвоём выпили… С ума сойти… Запах… я как Змей Горыныч сегодня буду — ой, девчонки же спросят обязательно… Вы проснулись?

— М-м-м…

— Ясно. Я в ванную… Вы вставайте, опоздаем же!

— Умираю, спать хочу. Опять «вы»?

— Ну «ты», ты… Вставай же… Всё-таки давайте на «вы». А то я ещё на стенде скажу при всех… Вставайте! (краткая борьба за одеяло, затем схватка продолжительнее.) — Это вы так умираете? Ну вот — совсем опоздали! Девчонки голову оторвут. Вставайте! (Уходит.)

Он, вспомнив, свешивается с кровати, шарит руками под ней. Ищет. Не находит. Ищет в ужасе. Возглас отчаяния. Она прибегает:

— Что случилось?

— Где… (Не в силах говорить, показывает руками очертания чемоданчика.)

— Да вот он, здесь. С моей стороны…

— Ты что, открывала?! Иди сюда! Ты с ума сошла — это ты это вот до отказа закрутила? Ты знаешь, что может быть?

— Так уже было… И вчера, и сегодня. Вы же рассказывали вчера — тенденция, потенция…

— Господи, полный идиот… Что я тебе рассказывал?

— Ну про это… Про потенциометр… Что сначала изобрели, чтобы измерять, а оказалось, что можно усиливать…

— Тенденциометр… Какая потенция? Я про потенциал… Для примера: потенциометр — он потенциал меняет… напряжение… Ты в школе училась?

— Не только в школе… Студентка уже… А напряжение было — во!

— Когда ты это успела?

— Вчера… Когда вы в бар за шампанским бегали… Завтра, думаю, же последний день… Я же видела, как вы на меня смотрите всю неделю. Пусть, думаю, тенденция усилится, и потенция тоже, а то так и улетите… (Одевается.)

— До отказа…

— Ну. Чтоб наверняка. А то вам же и хочется, и колется… У вас — комплекс, да? Я — малолетка невинная, а вы — старик, да?

— До отказа…

(С порога): — Ну до отказа… Зато подействовало же… Вставайте… Я бегу… (Убегает.)

— До отказа… (обхватывает руками голову).

* * *

Подходит группа мужчин в штатском, но с очевидно военной выправкой. Начальник мал ростом, пузат, чрезвычайно властен; остальные сдержанны. Их проводят наверх. Напитки, кофе.

— Ладно, хватит звездеть… А кто будет переводить?

— У них свой переводчик, товарищ генерал…

— Дай бумаги…

— Виктор, ты знаешь кого я внизу видел? По-моему, это тот — помнишь, из академии, ну, с двойной фамилией… Вольф-Абрамович… Умник был… Вообще-то его тогда некрасиво выставили…

— Стоп. Умным еврей не бывает, еврей бывает начитанным… Ты по нему уже соскучился?

— Ну почему… Идеи у него были классные и работы неплохие…

— Толя, идеи у меня неплохие. А умный еврей должен подхватывать и реализовывать. Сильно умный был — как чукча… Потому и вылетел.

— Не… Знаешь, как его выставили? Тогда (показывает на Главного у себя за спиной) как раз академию принял. Увидел его и говорит: «Здание у нас, конечно, высокое. Но — не синагога…» И нагнал… А перед этим список посмотрел и говорит: «Ну ладно ещё — Вольф… А Абрамович тут что делает?..»

— А тебе жалко…

— Ну при чем тут жалко, он, кстати, если сейчас на таких, как эти, работает, зарплата у него больше, чем у нас с тобой…

— Да пошёл он…

— Я сказал, хватит звездеть… Что вы там шепчетесь?

— Обсуждаем, товарищ генерал… Товарищ генерал, а если мы опытный комплект развернём, а денег в этом году не дадут… А применить в этом году…

— Ну ты, полковник, пацан… Дадут — не дадут… Если развернём, куда оно потом от нас денется… Кто его вывезет из страны, кто разрешит… Вы давайте — вопросы решайте… А мы применим… Ты эту хохму помнишь? «Ты укрепи, а мы — направим…»

— Товарищ генерал, они уже тут…

Переводчик:

— Здравствуйте, господа. Знакомьтесь — господин Вернер. Из Мюнхена. Господин Вернер говорит по-русски… Он хорошо знает вашу страну… Господин генерал… (Главный жестом показывает: не надо имен и званий)…начальник Главного Управления министерства… (Главный жестом показывает: не надо).

— Начнём господа. Мы все говорим по-русски. Правда, не так хорошо, как господин Вернер… Так что переводчик нам не нужен… Пожалуйста, господин ге… господин начальник…

— Пусть господин Вернер начинает… Вы ж тут хозяева…

— Гм… Пожалуйста, господин Вернер…

(С акцентом) — Я, мои партнёры и сотрудники, мы очень рады встречать у нас на стенде таких высоких гостей. Я знаю, что вы ведете уже переговоры, я буду очень рад, если наша встреча приблизит результат…

— А откуда господин Вернер так хорошо знает русский язык? Учились у нас здесь?..

(Улыбается) — Нет, я учился в Мюнхене, потом ещё в Сорбонне… У вас учились те, кто из восточной части… vor der Wende… Но я всегда интересовался культурой… И я всегда рассматривал вашу страну, как огромный и перспективный рынок… Раньше ещё… давно…

— Так как же раньше…

(Улыбается) — Да, было нельзя… И меня иногда там у нас спрашивали: мы видим иногда случайно — или те, кому положено было видеть… Мы видим эти вещи — откуда они там взялись? Кто их поставляет? Я отвечал: я не знаю… Мы поставляем в другие страны… Я не знаю, как это там попало туда… (Улыбается.)

— Ага. Хорошо. Гут. Вери-вери гут. Как думаете, в этом году запустим?.. Я уже обещал… И ещё вот что: у нас будет полный переход на отечественные системы… В нашем министерстве — прежде всего. А как это всё у вас сделано? Опять этот «Майкрософт»? На каком языке все эти программы там написаны?

— Господин начальник управления, я отвечу… Программное обеспечение у нас — очень сложная структура. Там гигантская экспертная система… Потом подсистемы…

— Я спрашиваю, на каком языке это всё написано?

— На разных. «Си», «ассемблер»…

— А на русский язык это всё переводится?..

— Но это — языки программирования…

— Ну. А русский чем хуже? Нам нужно, чтобы всё было на русском языке.

— Herr Wolf… Ich habe eine Idee… Извините… Разрешите, я приглашу господина Абрамовича?

— Да-да… Конечно… Позовите… И у вас Абрамовичи есть… С идеями…

— Что касается русского языка, конечно… Мы всё это обсудим с господами из академии и…

— Можете и со мной обсуждать. Я всё-таки как-никак доктор технических наук… А почему у вас тут рельсы такие со стрелами, рамы… Это что — на рамах этих всё стоять будет?..

— Рельсы? А это… Понимаете, это просто потоки информации, информационные шины…

— Значит, на шинах этих всё стоять будет?..

— Товарищ генерал, не будет… У нас напольный вариант… (Переглядывается с коллегами.)

— А-а-а… ну так бы и сказал…

Диктор (задушевно, заглушая диалог):

— Уважаемые дамы и господа, сегодня последний день нашей международной выставки. Мы уверены, что вы сможете узнать ещё очень много нового для себя и успешно завершить все ваши дела.

(Разговоры внизу на стенде могут перемежаться с разговорами на верхнем ярусе.)

— Доброе утро. Оля, кофе уже готов?

— Сейчас принесу. Не много будет?.. Вы плохо выглядите. Вчера столько выпили, ну и…

— Тс-с… Вы же знаете, это единственное, что меня примиряет с жизнью, — я кофе имею в виду…

— Игорь, а вы женаты?

— Нет. Был женат… Жена не захотела уезжать… А вы, Жиль?

— Да.

— Знаете, мне когда-то казалось, что все французы — холостяки…

— Вот моя жена (достаёт фотографию).

— А почему она в платке?

— Мусульманка…

— Правда?

— А почему нет?

— Да нет, просто… А какие у вас в семье порядки? Ну, как вы живете — по-мусульмански или по-христиански?

— Не знаю… Я — по-христиански, она — по-мусульмански…

— То есть вам можно всё, что христиане себе позволяют, ну, то есть все… а ей как мусульманке ничего нельзя, да?

— Посмотри: вот у Вилли сестра за мусульманина замуж вышла. И сама в ислам перешла — добровольно…

— Жиль, поймите, это — капитуляция… Они создали себе сами этот дикий напряг — всё на равных, эмансипэ эти… Дамы здешние… И не все тянут… Так это — капитуляция, понимаете… Вообще тут сплошная капитуляция… Христианства перед исламом… Запада перед… Ну смотрите — кто у нас здесь шеф представительства? Бывший шпион, да… Военный атташе в советском посольстве… Ему и сейчас ещё к нам въезд запрещён, персона нон грата… И босс берёт его тут шефом представительства — такого человека… Ну, если бы он ещё был незаменимым спецом… Но толку с него… Или наоборот, потому и взял, что он… Посмотрите, с кем мы торгуем… Да, знаю, молчу… Страна южнее Мальты… Ливия. Позор… Или эти вот… Тоска, Жиль. Уехал от всего этого, теперь опять… Тут эта гебня — как мафия — бессмертна…

— Вы, Игорь, идеалист. Настоящий русский идеалист… Говорят, вы по ночам готовите какое-то открытие… Расскажите про ваше открытие… Как вы до всего этого додумались?

— Вы знаете, я не до этого додумался. То есть я совсем недавно это понял… Случайно. Понимаете, у нас ведь, в Союзе, тогда — ну, какие там масс-медиа, откроешь «Правду», что в ней, то и в остальных… По телевизору… Знаете, был анекдот: смотрит один, как Брежнев доклад читает, переключил на другую программу — там то же, ещё переключил, а на экране появляется мужик и кулаком ему: «Я тебе попереключаю»… Ну а с 86-го, кажется, пошло тогда это… Перестройка, гласность. Друг другу звонили: «Приезжай, тут в «Правде» такая статья, это не для телефона…». Так это — в «Правде»… А уж в других газетах… А я тогда как раз над экспертной системой своей работал… Была у меня идея… Там граф образуется, сложный очень… Я научился мерить тенденцию в развитии описываемого процесса… Ну и попробовал применить к масс-медиа… Потом начал этот граф усложнять… В девяносто первом эт. о было. Ну, потом я же уехал… А в августе… А в девяносто третьем, помните, первый раз сюда приехали? Всё тогда же только начиналось… Я к телевизору подключился; пресса — самое интересное… Несколько дней всё это варилось, казалось, как-то рассосётся… Я домой улетел, вхожу в квартиру — телевизор включён, на экране… танки… Вон там, с моста, по Белому дому стреляют… Опять я не понял… Притом, у меня же не было никакого контура связи… Я думал, просто анализ… Потом же уволил меня этот араб… А когда я к вам попал, снова работать начал, не до того было, так, по вечерам иногда… Ну и сюда ездил… В августе девяносто восьмого был в Питере… Ну, интересно же, что пишут… И тут, и на Западе… Утром в день отъезда хотел деньги обратно поменять, смотрю — очередь… Прилетел — там уже дефолт… Потом опять был этим чёртовым проектом занят. Ну так, иногда, по вечерам… Ну и надо же было что-то вводить, я взял тему «антиамериканизм»… Мне самому было интересно… Знаете, как говорят, во что мутирует социализм — в антиамериканизм… Ну и было интересно… Знаете, когда я понял? Одиннадцатого сентября… Представляете, что я наделал…

— Игорь, но это всё только говорится и пишется… При чём тут реальные события? И при чём тут вы? Ну вы фантазёр…

— А как это происходит, я и сейчас плохо понимаю… Хотя… Есть одна идея… Теперь я понимаю, что получилось. Знаете, я в детстве читал один рассказ, science fiction, там про поезд в метро, он пропал, его ищут… А причина в том, что в метро переключили какой-то семафор, и вся схема метро стала на мгновение графом с неведомым свойством — тут поезд и вышел в другую структуру… Они все в вагоне думают, что минуту, а снаружи уже год прошёл… Это я недавно вспомнил. Понимаете, у меня ведь граф не простой, да ещё к Интернету подключён… Но как именно это происходит — не знаю… Нас же с детства учили: действительность объективна, а это все… так… отражение… Но ведь это происходит… Я с сентября ничего уже не трогал…

— А информацию вводили ещё?

— Так у меня же на входе — интернет, телевизор, радио… Но она фильтрует… Тему-то я задаю…

— И что вы последний раз задавали?

— Сейчас посмотрим… Ага… Тогда я к вам приезжал, помните, вы мне Париж показывали?..

— Что я тогда… А что вы так смотрите?

— Потому, что я понял, какая тема. Выборы…

— Ох, Жиль… Я тоже понял… Ле Пен… А потом я же уехал, ну и…. Слава Богу…

— Что у вас там ещё есть?

— Вот… «Антисемитизм сегодня»… Господи, она же там крутила…

— Кто крутил?…

Диктор (задушевно):

— Уважаемые дамы и господа! Сегодня последний день нашей международной выставки. Мы уверены, что вы сможете узнать ещё очень много нового для себя и успешно завершить все ваши дела.

Как всегда, мы придаём особое значение обеспечению вашей безопасности на территории нашей выставки. Сегодня, в заключительный её день, проверку и адресную вычистку будут производить наши гости из Святой земли. Пусть богатый опыт этих первоклассных профессионалов послужит залогом вашего спокойствия и хорошего настроения. И они сегодня вправе рассчитывать на вашу помощь и содействие.

Я рад передать микрофон одному из наших гостей. Расскажите о вашей трудной и опасной работе. Откуда у вас такой хороший русский язык? Вы учились у нас раньше?

— Мы все у вас учились… И раньше… В Союзе… И тем более, когда возникло, наконец, наше палестинское государство, и тот всем надоевший гадючник по воле всех передовых народов рассыпался, но уцелевшие гады расползлись по всему свету и попрятались, тем более… Но мы их выловим, рано или поздно, всех до одного. С нами ведь не только наши собратья по вере, но и вот — вся просвещённая Европа: журналисты, учёные, политики, молодёжные организации…

— Успешной вам сегодня вычистки. И объявляем заключительный день работы нашей выставки открытым…

На стенде:

— Слышишь? Ты слышала? Включи телевизор!

Теледиктор (хорошенькая, в платке):

— Сегодня в Соединённых Эмиратах Америки должны быть объявлены результаты всенародного референдума о государственном языке. Возможно, как и в Европе, им станет арабский…

— Переключи программу…

— А над мечетями Кремля сегодня торжественно взвилось…

— Переключи…

— Скорее… Где он… Ну, скорее…. не включить приставку… Батареи разрядились — всю ночь включен был… Где розетки? Шнур… Собака, в гостинице остался… Подключите к сети…

— Вы смотрите «Евроньюс» — европейские новости… В связи с предстоящим открытием памятника-мемориала замученному в застенках Адольфу Эйхману Евросоюз направил…

— Господи, что это… Жиль, что делается… Переключите…

— «Судите теперь сами, каково было нам жить с ними целых двести лет вместе…» — подводит великий писатель окончательный итог в конце третьего и теперь уже последнего тома…

— Переключи на «Евроньюс»…

— Новый президент США прежде всего занялся справедливым переводом неправедно нажитых за столетия средств малоимущим странам. Избрание правозащитника Фаркана президентом резко изменило политический ландшафт не только Америки, но и всей планеты…

— Европарламент рассматривает призывы общественности всех стран последовать примеру вот уже пятьсот лет свободной от этой заразы Испании. Франция и Италия…

— Жиль, вы видите, что делается… А у нас…

По радио звучат слова на музыку старого советского гимна (финал песнопения):

— Славься в веках, наш президент… Наш до-ро-гой президент… Слава в веках… Слава в веках… Слава-а-а…

Подходят гости из Палестины. Арабская внешность, тельняшки, пулемётные ленты и красные банты.

— Всех прошу оставаться на местах… Вычистка… Просим предъявить документы. А мужчины по одному, пожалте сюда — в гардероб… Проверка… Проходите, расстегните пояса…

— Мы не пойдём… Мы — иностранцы… А это — вообще немцы…

— Ничего… Немца поскребёшь, глядишь — еврей покажется… Всех проверять будем… А вы там, наверху — свободны… пока… А вы оба кто?

— Я француз… А он — вот он, по-моему, еврей…

Игорь поднимает компьютер над головой и с силой швыряет оземь. Из обломков — странный звук. Дальше все развивается ускоренно. Некий абсурд. Палестинцы вдруг — как кукйы в колонну по одному и уходят, маршируя с песней:

— Мы синеблузники, мы профсоюзники, мы не баяны-соловьи… мы — только гайки в единой спайке усех трудящихся Земли…

Сверху спускаются военные в костюмах опричников, с топорами. Почетный караул. Затем — важно — немцы в древних хламидах. Шеф представительства (в кольчуге) — немцам:

— Земля наша всё ещё обильна, а порядка — как не было, так и нет… Ступайте княжить и володеть нами… (Уходят. Странный звук утих. На стенде тишина.)

По телевизору:

— Главы государств склонили головы и возложили венки к руинам гетто в Риме и Париже… «Такое никогда не должно опять повториться» — вот вывод и итог для грядущих поколениий, говорят европейские интеллектуалы…

— Генеральная Ассамблея ООН обсуждает сегодня возможность создания еврейского государства из уцелевших австралийской и новозеландской общин на гостеприимных берегах Гренландии…

Диктор (задушевно):

— Уважаемые дамы и господа, сегодня последний день нашей международной выставки. Мы уверены, что вы сможете узнать ещё очень много нового для себя и успешно завершить все ваши дела…

Геннадий Прашкевич

ДЫША ДУХАМИ

И ТУМАНАМИ

Повесть

Художник Владимир Камаев

_____

Лучше не скажу я, что потом…

Зинаида Гиппиус

Глава первая

МАДАМ ГЕНОЛЬЕ

1

Жили-были брат и сестра.

Неважно жили, без родителей.

Ко всему прочему началась перестройка.

Известно, что каждый четвертый на планете — китаец. Теоретически получалось, что только китайцев в большом КБ и сократили. Но в их число попали Антон и Инна. К счастью, Инну заметили люди из модельного бизнеса. А брат занялся торговлей. По дешевке скупал на разоренной швейной фабрике стеганые одеяла, телогрейки, на бывших военных заводах — титановые лопаты по бросовым ценам, алюминиевую посуду, арендовал простаивающий в порту теплоход (везде безработица) и на все лето спускался по большой реке на Север. Вырученных денег хватало расплатиться с арендой, подобрать новую партию товаров, кое-что оставалось.

Потом оставаться стало больше.

— Но живем скромно, — заметила мадам Генолье, обдув чудесный сиреневый маникюр.

Замечание не относилось к машине («Линкольн»), к наряду (лучшие дома), к шляпке (ее ведь не обязательно носить). Мой вид тоже подчеркивал скромность происходящего. Когда Роальд позвонил («Срочно. Она уже где-то рядом. Пять минут разговора, и ложись спать — утром тебе отплывать на теплоходе. Старушка торопится»), я ставил плов. Кружок электроплиты алел. Заправив скороварку мясом, морковкой, луком, рисом, залив в нее литр воды, я в домашних тапочках (еще спортивные брюки, клетчатая рубашка, мобильник в кармане) выскочил на улицу. Никогда не знаешь, с каких пустяков начинаются необыкновенные события.

Я был уверен, что действительно увижу пожилую даму, старушку с душком, так сказать, и она сразу начнет канючить, что потеряла козу, а потом предложит небольшое вспомоществование на ее поимку. Старушки Роальда всегда начинают в МГИМО, а заканчивают в пригороде. Короче, существо, пораженное вечностью, как грибком, — вот что я собирался увидеть, но мадам Генолье оказалась совсем другой.

Ей все шло. И шляпа с траурными перьями, и в кольцах узкая рука.

Это раньше бедность не считалась пороком, не казалась унизительной на общем невыразительном фоне, даже пользовалась неким романтическим уважением. Теперь бедности конец, ее сторонятся, как грязного колеса, о которое легко испачкаться. Домик на Кипре. Дача на искусственном море. «И никакого кофе! Вы, наверное, растворимый пьете». Это на мои слова, почему бы не зайти в квартиру. Неброская кофточка, как бы мятая юбка. Наверное, в такой приятно подниматься на подиум, придерживая ее полы рукой, показывая точеные лодыжки. И очи синие, бездонные. Волосы схвачены стильным гребнем. Такие женщины не пьют растворимый кофе в чужих квартирах. Сердце у меня стукнуло: как это мы столько лет ходим по улицам одного города и ни разу не пересеклись?

Пестова-Щукина. Инна Львовна.

Сценический псевдоним — мадам Генолье.

Так она представилась. И добавила: «Детей нет. Муж сволочь».

У многих красивых женщин мужья сволочи. Мадам успокаивающе улыбнулась.

Но она менялась непрерывно, как чудесный ручей в переменчивую погоду. Дыша духами и туманами. Все в ней было гармонично. Нет лотоса без стебля. Чтобы голова не кружилась, я уставился прямо на нее. Всегда без спутников, одна. Поступала когда-то в театральное училище, но учиться не захотела, там такие жлобы! Каждую весну муж (раньше с ее братом) фрахтуют (фрахтовали) большой теплоход и спускаются (спускались) вниз по реке. «У нас все продается, — улыбнулась мадам Генолье, Инна Львовна. — Правда, не все покупается». Глухие тайны мне поручены. Мадам позвонила в частное Сыскное бюро не затем, конечно, чтобы увидеть мои домашние тапочки. И не затем, чтобы увлечь меня в романтическое плаванье, как я подумал, внезапно пораженный каким-то легким безумием. Центром мира для нее был подиум. На теплоходах плавают торговцы, коммивояжеры, переселенцы. Они выманивают аборигенов на берег, за дешевый товар берут пушниной и дикоросами. «Хорошее название для политической партии?». В общем, все тип-топ. Сумеречная тайга, затерянные протоки. Бог — наш партнер, любит повторять Роальд. Но я никак не мог допереть, зачем тревожить такого партнера по пустякам?

Инна Львовна вздохнула.

Муж оставляет ее на все лето. Каждый год. А ей скучно.

На Кипре скучно, в городе, на искусственном море. Недавно на Кипр саранча налетела. Противно. На искусственном море чужие, нелепые яхты. Поехать с мужем? Избави Бог! (Она тоже обращалась к нашему партнеру.) «Я мужа не вижу месяцами. Понимаете?»

— Нет, — признался я.

— Он у меня Святой. Брат Харитон. Слышали?

— Не знаю, что и сказать. Мне показалось, что минуту назад вы назвали его сволочью.

— Он такой и есть. — Она поджала прекрасные губки. Чем-то я ей не нравился. — Ваша поездка на север оплачена. — (Роальд доверяет мне только бессмысленные дела.) — Нужные вещи на теплоходе. Там же в сумке спутниковый телефон. Вы единственный пассажир на этом торговом теплоходе, — она критически оттопырила нижнюю губку, — поэтому ведите себя естественно. — Она, наконец, обратила внимание на мои домашние тапочки. — Мой муж не выносит незнакомых людей, попробуйте пробиться к нему. Поработайте с окружением. — Она опять критически оглядела меня. — Историю родного края любите? Нет? Фотографией интересуетесь? Тоже нет? Тогда пейте растворимый кофе с буфетчицами. Мне все равно. Закончив путешествие, выложите мне полную информацию о муже. О его пристрастиях. О его случайных женщинах. О его детях.

— Разве у святых бывают дети?

— Даже у ежа бывают, — ответила она уверенно.

Еще мадам Генолье была уверена, что несколько лет назад брат Харитон убил своего делового партнера (ее брата). Конечно, страшно так думать о собственном муже. «В основном догадки. Доказательства соберете вы». Муж и ее брат несколько лет успешно вели общее дело, сбрасывали на руки таежных мужиков продукцию умирающих сибирских заводов, а потом что-то случилось. То ли Антон заблудился в тайге (она этому не верит), то ли его специально бросили. И муж здорово изменился. Раньше вместе с Антоном орал в ресторанах: «Еду и выпивку для горстки подлецов!» — а теперь основал психоэзотерический центр «Жарки», ведет простую, размеренную жизнь, напрямую общается с неизвестными разумными силами Космоса.

А началось все с того, что в последнюю совместную поездку мужа и брата теплоход посетили какие-то траченные молью старички. Поднялись на борт в одной уединенной протоке. Перебивая друг друга, заговорили о Большой лиственнице. Уверяли, что к волшебному дереву каждое лето собираются различные зверьки, птицы. Лесные прибегают.

— Слышали про лесных?

Я кивнул. Как раз в те дни в молодежных газетах много про них писали.

Якобы к одной домохозяйке в северном городке начал ходить огромный лесной человек. Мохнатый, мускулистый. Отзывался на кличку Иван, пахло от него нефтью и куревом. В другом северном городке, наоборот, молодая женщина бегала к дикому лесному человеку, случайные свидетели слышали, как он матерится. Конечно, нажила мохнатого ребенка. А еще в одном поселке стали пропадать со склада бутылки со спиртом. Потом бутылки находили пустыми. И все такое прочее. Истории о диких северных людях тревожат только моего приятеля биолога Левшина.

Ну да, вранье, наверное, мило согласилась мадам Генолье, пуская зайчиков крупным бриллиантом. Но ее брат запал на тех старичков. Решил спилить указанную Большую лиственницу, а лесных диких выловить. О сути той просьбы как-то не задумывался, но раз просят старички, почему не спилить? Крупные зоопарки охотно откликаются на новые виды. Правда, поход в глухую тайгу совсем не получился. Из сумеречных дебрей вернулся только муж. Уходил в тайгу с Антоном и с местным проводником, а вернулся один. Обдолбанный буратино! Стал впадать в откровения. Прямо страшно, как точно угадывает прошлое и будущее. Ее это нервирует. Она чувствует, что Антон не мог просто так потеряться. Вот какую записку она нашла в бумажнике мужа. Случайно, понятно. «Я может некультурная а мне нравится как ты смотришь. Все говорят это сказка а я все равно хочу».

— Это имеет какое-то отношение к вашему потерявшемуся…

— …убитому…

— …брату?.

— А то!

Мадам Генолье всерьез решила отправить меня на Север.

Видимо, ее желание чудесно совпало с желанием Роальда, а он решил, что их желания совпадают с моими. Уезжая в Китай, сладкая Архиг повна, друг мой, роза и ласточка, сказала: «Вернусь, поженимся». Прозвучало как угроза, я страшно запаниковал. Вот Роальд и решил отправить меня на теплоходе. Не в его правилах отказывать богатым клиентам, если они даже дурь несут. В предстоящем расследовании он не видел никакого риска и надеялся получить с мадам приличные деньги. А сама мадам надеялась узнать правду. Кеша любит Валю, а женится на Тосе. Тося обожает Колю, а ложится в постель с Кешей. Кеша страстно мечтает о ребенке, но рожает Тося от Коли. А если глубже копнуть, Тося крепко влюблена в Валю. Все хотят знать правду, и все от этого страдают.

— Знаете частную клинику Абрамовича?

Я кивнул. Слышал от одной девушки, подобрал по дороге в Томск. Назвалась аспиранткой. По имени Наташа. Будущая специальность — философия. А день как раз выдался душный, к сто семьдесят второму километру Наташа почти разделась. Я, конечно, осуждал себя, но не мог обидеть попутчицу. В конце концов все пройдет, все забудется, Наташа станет доктором наук. «Как в клинике, правда?» — Она считала, что доктора работают непременно в клиниках. Даже уточнила: «В таких, как у Абрамовича. Хорошо бы попасть в клинику, где богатых психов до жопы». И впилась мне в плечо хищными ровненькими зубами.

Еще в одной бумажке (ее мадам Генолье тоже нашла в бумажнике мужа), лежала светлая прядка. И текст соответствующий. «Возврат любимого, предсказания, снятие порчи, депрессии, страха, зависимости, безбрачия, работа по фото, обряд на удачу, целительство головы и ног. Еще всех зовем в народный хор, кто хочет заработать и повеселиться».

— О чем это вы?

— Извините, тут так напечатано.

— Да это же просто старая газета.

— Ах вот как! Значит, дело в волосах? Показывали прядку экспертам?

Нет, ничего такого она не делала. Это я буду делать. Потому она и созвонилась с Роальдом. «Наверное, китаянка. Видите, какая масть?» Почему-то мадам Генолье казалось, что женщина, с которой связался в тайге ее Святой, непременно китаянка. «И никакая не лесная, а просто нелегальная падла из-под Харбина или Чанчуня». Ее это прямо бесило. Она не думала, что с венгеркой или с англичанкой было бы удобнее, но мысль о китаянке ее прямо бесила. Нынче по Сибири нелегалок бродит больше, чем сибирячек. Десятки тысяч. И всех надо удовлетворить. В Китае запрещают иметь нескольких детей, вот они и бегут к нам. Здесь рожают, возвращаются с ребенком. Это проще, чем выпрашивать разрешение на очередную беременность.

2

Размышления мадам Генолье оказались, впрочем, практичными.

В частной клинике Абрамовича, сказала она, побывал недавно один человек. Неважно кто. Сделал интересные фотографии, но, смываясь от охранников, спрятал цифровую камеру за старым гнилым забором. Повесил на какой-то ржавый гвоздь. А вокруг клиники возводится новая бетонная стена. Строители наткнутся на камеру. «Понимаете?»

Я не понимал.

— Брат Харитон поддерживает клинику. Суммы так велики, что я не могу считать их просто благотворительностью.

Я все еще не понимал.

Мадам улыбнулась. Камеру из сада надо забрать.

— Видите?

На заднем сиденье «Линкольна» валялась замызганная синяя униформа.

Я вспомнил о включенной плите, но за час скороварка не должна была выкипеть. У меня не нашлось сил отказать мадам Генолье. Тем более что невдалеке тормознула мусороуборочная машина. Меня явно ждали.

— Вы легко найдете камеру!

Минут через десять водила («Новый сменщик?») подъехал к воротам клиники. Металлические створки разошлись. Охранник смерил нас подозрительным взглядом, но пропустил. Поглядывая на часы, я загрузил машину вонючими баками (лебедкой управлял водила) и отошел за кирпичную пристройку. Мало ли, захотел человек отлить.

За пристройкой никого не оказалось.

Окна клиники забраны решетками. Гнилая деревянная стена наклонена к новой, скоро начнут сносить. Я решил, что мне пошла пруха, но из-за кирпичного здания клиники появились охранники. Может, уже знали об отлучившемся мусорщике. Шли легко, весело. В такт шагам покачивались на поясах удобные резиновые дубинки. Архиповна рассказывала, что на знаменитой Китайской стене могут разъехаться два автомобиля, но Великую стену строили северные соседи, всегда смертельно боявшиеся желтой опасности, а здесь стену поднимали хозяева клиники. Бетон качественный, а по гребню пущена колючка — маленькими радушными звездочками.

Мадам, мадам, мадам, как холодны ваши ладони. Охранники считали меня крысой, нарушителем. Чтобы короче были муки… Они шли прямо на меня. Чтобы убить наверняка… Они нисколько не торопились. Я отдан в собственные руки… Психов в глубину сада, наверное, не пускали. Как в руки лучшего стрелка… Ну, спросят меня охранники, что тут делаю. Отвечу: отошел отлить. Как попал в сад? Да приехал на мусорке. Если совсем достанут, скажу, что хотел добиться до Абрамовича. К нему ведь без больших денег не попадешь, а у меня приятель подает твердые признаки безумия.

— Эй, придурок!

Что для них мусорщик?

Они выкидывали с территории настоящих профессионалов.

Выкидывали, например, известного журналиста из газеты «Век». Сломали ему очки, руку. Выкидывали столичного телевизионщика, утверждавшего, что видел в окне клиники человека, похожего на московского мэра. Выкидывали местного пройдоху, пытавшегося потом судиться с клиникой. Короче, вопли, скандалы. Но меня выкинули молча, как бы даже с презрением. Не задали ни одного вопроса.

Глава вторая

ОБДОЛБАННЫЙ БУРАТИНО

3

В городском парке (он примыкал к территории клиники) я сбросил форму мусорщика и почистил брюки. Камеру (в случае успеха) должен был получить Роальд. Поднявшись в кафе «Цветик-семицветик», попросил кружку пива и вынул мобильник. Роальд откликнулся сразу.

«Уже выкинули?»

«А ты думал!»

«Ты где?»

«Цветик-семицветик».

«Хорошее местечко».

«Забери меня отсюда. Я в тапочках».

«А куда ты в таком виде?»

«Домой, понятно».

«Домой тебе нельзя».

«Это почему?»

«Там пожарники и милиция».

«Тем более!» — я был взбешен.

«А зачем печь оставил включенной? Вечно полотенца валяются, тряпки. Не надо тебе дома светиться. Милиция считает, что ты уже уехал из города. Ей подсказали. Не важно, кто. Спокойно работай, как договорились, и не думай о пожаре. Квартиру мы восстановим. За счет фирмы».

«А мебель? Книги?»

«Про мебель не говори, ее давно нужно было сжечь. И про книги не надо. Напишешь новые».

«Привези хотя бы башмаки».

Но Роальд повесил трубку.

Тогда я позвонил Левшину.

«Знаешь, кафушку в парке?»

«Цветик-семицветик?»

«Ну да. Прихвати мне какие-нибудь башмаки, только не стоптанные. Ходишь всегда криво».

«Выходные башмаки?»

В этом вопросе весь Левшин.

Наплыва посетителей не наблюдалось, только напротив устроились за столиком два типа. Поглядывали с интересом, будто чувствовали, что денег у меня нет.

— Водочки?

— Еду и выпивку для банды подлецов!

— Это вы о чем? — удивился хозяин, а типы переглянулись.

— И ящик включите.

— Что-нибудь такое?

— Конфессионный канал.

Хозяин посмотрел на меня с уважением. Видно, принял за обращенного. Только это могло объяснить домашние тапочки и затрапезный вид. Типы за соседним столиком тоже посмотрели на меня. Но как на ублюдка.

На экран выскочило изображение.

Плотные выпяченные губы. Усики, как черная бабочка, смиренно сложившая крылышки. «Неизвестные разумные силы Космоса». Я решил, что брат Харитон сам все это сочинил, но оказалось — нет. Еще в прошлом веке некий умный человек разработал доступную концепцию всеобщих мировых взаимосвязей. Познав ее, даже даун может разумно распорядиться жизнью. Своей, надо полагать. «На сегодня, — прозрачно намекнул брат Харитон, — я практически единственный пользователь Мирового информационного банка».

Знакомая песня.

Сейчас он заявит, что умеет все.

Неизвестные разумные силы, неисчерпаемая космическая энергия. Сейчас он заявит, что мы прямо окружены всеми этими силами, только друг с другом не умеем ладить.

Но брат Харитон на мелочи не разменивался. На меня ему было наплевать, не стоит тратить время на придурка в домашних тапочках. Если уж спасать, то все человечество сразу. Далеко на Севере он наткнулся на волшебное дерево. Большая лиственница раскинулась над тайгой как живая антенна, принимает целительную энергию Космоса. Под корнями прозрачный ключ, над водой склоняются звери. Волк и зайчонок, лось и медведь, бурундук и сова, дикие лесные люди, гадюки — все там одинаково пользуются мировой благостью. Он сам, благодаря волшебному дереву, установил прямую связь с неизвестными разумными силами Космоса. До указанных событий он вел чисто обывательскую жизнь: дружил с чужими женами, обирал обитателей тайги. Большая лиственница открыла ему глаза и открыла необычайные возможности. Он, например, в первый же год утроил и без того солидное состояние, научился избавляться от простуды, изгнал тараканов из квартиры. У всех в доме тараканы, а у него нет. Запросто расшифровал все арканы Таро и гектограммы Конфуция. Наконец, основал Психоэзотерический центр «Жарки». — «Неустанно ищу людей с талантами. Если мановением руки вы можете вызывать дождь, или двигаете взглядом предметы, или умеете продержаться под водой более трех минут, добро пожаловать в «Жарки». Мы учим добиваться совершенства и удачи. Главное, не комплексовать. Если с первой попытки с неба вместо дождя на вас обрушатся только многочис-г ленные лягушки, ничего страшного».

Рядом с братом Харитоном появилась гостья программы: растерянная, заплаканная женщина, серенькая, как из секонд-хенда.

«Вот вы говорите, что сущность Вселенной — человек, — плаксиво сказала она. — Говорите, что на него надо молиться. А я так думаю, что это неправда. Тварь, а не человек!»

«Приходишь вся никакая, — рассердился брат Харитон, — и засоряешь эфир пустыми звуками. В жизни все кипит, плавится, рвется к совершенству, а ты куксишься. Как микроб».

Сравнение с микробом Машу (так звали женщину) расстроило.

«Я из Искитима, — заплакала она. — У ндс там мало работы, зато все пьют. Хоть бы он сдох, гад, сущность Вселенной! Хоть бы Господь отшиб ему последние мозги!»

«Ты о муже?»

«Ну да».

«Чувствую, чувствую, — покачал головой Святой. — Но тебе повезло. У тебя теперь есть «Жарки». Гони своего гада и приходи к нам. Гад может поднять на тебя руку, изнасиловать подругу или сестру. Уже изнасиловал? Ну вот видишь!»

Щеки брата Харитона порозовели.

Оказывается, он тоже утвердился в новой вере не сразу.

Окончательно утвердиться помогла ему некая Лесная дева. Она одна такая. Умывается росой, чиста помыслами. Страшной, немыслимой красоты дева, живет в тайге, сигает нагишом через кусты, нипочем ей гнус, холод, острая осока по берегам. Медведь пройдет, похотливо прищурится. Для нее это семечки.

«Я тоже хотела бы жить свободно, — призналась заплаканная Маша. — Сидела бы на веточке и грызла орешки».

Она себе это так представляла.

«Да как ты полезешь на веточку? — увещевал брат Харитон. — В этой одежде, мускулы слабые, разум мал. Давай приходи в «Жарки». Там тебя научат осознанности».

«А эта ваша Лесная дева?»

«Ей никакого такого не надо».

«Ну вот. А мне это непонятно, — призналась заплаканная Маша. — Вы с нею часто переговариваетесь? Какой у нее мобильник?»

Усики под носом брата Харитона сердито дрогнули. Лесная дева — чистый свет, объяснил он. У нее не может быть мобильника. Она — чистое дитя энергии. Осознанность ее так высока, что ей даже разума не надо. Хватает обыкновенного понимания вещей.

«А сколько ей лет?»

«А сколько лет мудрости?»

«Я не знаю, — растерялась Маша. — Я думала, что мудрыми бывают только бабки-пердуньи».

«Вот я и говорю: приходи в «Жарки», Маша, — увещевал брат Харитон. — Научим тебя нырять в собственное подсознание».

«А там хорошо?»

«Там по-разному, — ничего лишнего брат Харитон не обещал. — Научим тебя проходить сложные лабиринты. Ты знаешь, что подсознание человека — это, в сущности, совокупное сознание всех клеток организма?»

Нет, этого Маша не знала.

«А ты знаешь, что совокупным сознанием клеток любого организма можно управлять?»

Нет, Маша и этого не знала. Но сразу спросила:

«А я смогу устроиться на работу?»

«С высокой осознанностью можно и не работать».

Сидела перед братом Харитоном простушка из заштатного безработного городка, у нее пьяница-муж, детей кормить нечем, а он ей заливал. Держал прямую связь с неизвестными разумными силами Космоса, умел нырять в собственное подсознание и управлять совокупностью всех клеток человеческого организма, мог помочь Маше, а отделывался обещаниями.

«У нас в «Жарках» ты научишься увеличивать или уменьшать рост, снижать вес, исправлять дефекты зрения и слуха, выращивать новые зубы».

«А жить бесконечно?»

«Тебе что, трехсот лет мало?»

«А я разве проживу столько?»

«Если нарастишь новые зубы».

«А мой гад? Как с ним? Неужто бросить?»

«Приходи в центр. — Брат Харитон, как змей, покачал перед Машиными глазами длинной кистью. — Человек — может все. Он неотъемлемая часть окружающего мира. Надо только научиться улавливать скрытую энергию».

Здорово, прикинул я. Если научиться улавливать скрытую энергию, то все можно делать, не вставая с кресла. Сидишь себе, потягиваешь пиво, а охранники из частной клиники Абрамовича сами с уважением приносят тебе оставленную в саду цифровую камеру. А другие преступники сами занимают очередь в прокуратуру. Ссорятся из-за права первым постучать в дверь. Брат Харитон заинтересовал меня. Но не ко времени задергался, запищал в кармане мобильник.

«Ты работаешь?» — как всегда, спросила Архиповна.

«Отдыхаю, — ответил я. Типы за соседним столиком на меня уставились.

«А я никак не могу уснуть. — Архиповна явно ждала какого-то вопроса. — Ну никак не могу уснуть, Кручинин! Вся извертелась прямо. Ну чего молчишь? Спроси, почему я никак не могу уснуть».

«Почему?» — послушно спросил я.

«Да потому, что у меня есть ты, дурачок!»

Архиповна произнесла это так сексуально, что я сразу возненавидел Китай за его такую ужасную отдаленность. В постели под роскошным балдахином она лежала. Нагие раздвоивши груди. Я вдруг подло заменил это видение на видение мадам Генолье.

«Вернусь, поженимся».

4

— Смотри, Серега, — вздохнул тип за соседним столиком. — Жизнь — абсурд. Подливаешь водочку в пиво, чтобы забыть про жену, а приползешь домой, их там две.

Они встали.

— А платить? — осведомился хозяин.

Оба мрачно кивнули в- мою сторону.

— А у него есть деньги?

— Ты сам разберись, отец.

— Минуточку! Я милицию вызову.

— Не надо милицию, — сказал я, увидев поднимающегося в кафе Левшина. — Я заплачу.

Типы ухмыльнулись. Они все вычислили верно. Человек в домашних тапочках не может быть сильно упрямым, иначе выглядел бы совсем не так. К тому же Левшин, хотя и походил на поправившегося рахита, был в прекрасном темном костюме. Галстук, светлые носки — все подобрано к седеющей бороде. Кристы и форамены через каждое слово, хотя остеология никогда не являлась для Левшина определяющим предметом. В кабинете его я чувствовал себя, как в музее. Гипсовые отпечатки следов таинственного снежного человека. Артефакты со всех углов страны. Препараты мумифицированных мышц, похожие на копченую медвежатину. «Плохой был человек?» — спросил я, впервые увидев эти копченые мышцы. «Да уж! Не зря его гены по-всякому пытались вывести из живой цепочки!» Бывал в разных краях. Дружил с этнографом Поршневым. Часто рассказывал, как с его знаменитого учителя профессора Николая Николаевича Рыбникова снежный человек сорвал шапку. Случилось это давно, еще до Второй мировой войны. В далекой Монголии Рыбников искал каких-то неведомых песчаных жуков, вовремя не вернулся на базу, заночевал у погонщиков скота. Ночью залаяли собаки, раздался свист. Рыбников выглянул из юрты и увидел что-то мохнатое. «Чикемби? Кто ты?» — крикнул по-монгольски, но мохнатое сорвало с него шапку и убежало.

— Много выпил? — тревожно спросил Левшин.

Странное дело. Я появился в кафе в совсем непотребном виде, и меня ни о чем не спрашивали, а благородному Левшину пришлось предъявлять бумажник.

— Слыхал про Лесную деву? — сразу спросил я.

Левшин, конечно, слыхал.

Мы так и уставились на него.

Хозяин кафе при этом ожидал подвоха.

Но Левшин, конечно, вывел разговор на любимого учителя.

Поистине необыкновенный человек. В юности занимался циклами развития тлей и хермесов, сделал в этом деле колоссальные успехи, издал два учебника — по энтомологии и зоологии, даже перевел несколько глав из «Фауста». «Что можешь ты пообещать, бедняга? Дашь золото, которое, как ртуть, меж пальцев растекается; зазнобу, которая, упав тебе на грудь, уж норовит к другому ушмыгнуть; да талью карт, с которой, как ни пробуй, игра вничью и выигрыш не в счет?»

В конце тридцатых (теперь уже прошлого века) молодой профессор МГУ Н. Н. Рыбников был командирован Академией наук в Абхазию. Из-за новых, ранее неизвестных видов жука-древосека задержался на ночь в глухом селении, где местный кузнец Ачба познакомил его с дикой лесной бабой. Два пьяных грузина поймали ее в лесу и за пустую двадцатилитровую бутыль отдали кузнецу. Но как раз перед появлением профессора лесная сорвалась с цепи и умчалась в лес. Кузнец горевал. Угощая гостя молодым вином, все спрашивал, всплескивая сильными закопченными руками: да есть ли на свете такая сила, которая может заставить лесную вернуться? Профессор уверенно ответил: «Есть!» И посоветовал Ачбе на ночь вывесить в кустах свои потные штаны.

Кузнец так и сделал. И получил потерянное обратно.

Кожа у лесной была серая. Волосы по всему телу, особенно ниже пояса, а на голове стояли папахой. Когда кузнец чесал ей большую ступню, лесная улыбалась круглым, поросшим волосами лицом. Пацанов, дразнивших ее, отгоняла камнями. Полюбила сидеть на деревянном крылечке. Ачба, напиваясь, бил дикую. Казалось ему, что, бегая голой по лесу, изменяет она ему со всем окрестным зверьем. Односельчане мирили неукротимых сожителей, угощали вином лесную. Которая, упав тебе на грудь, уж норовит к другому ушмыгнуть. Когда она родила, никто не удивился. Гамас, так назвали ребенка, в тридцать седьмом году все еще не говорил. Основание черепа круглое, затылок плоский. Местный молодой чекист так и говорил: удобный затылок. Он всех и повязал. Сперва кузнеца. За его неустанные похвальбы — живет в мире со всем живым. Потом лесную. За глупую улыбку и нежелание говорить. Потом ребенка Гамаса. Этого — за перспективу. Мало ли что могло из него получиться. Заодно взяли и молодого профессора Рыбникова. Из своей непомерно затянувшейся командировки он вернулся только через двадцать лет. Со стороны Севера.

Левшин заказал еще по рюмочке. Поджимая ноги в тапочках, я раздумывал, можно ли напроситься к нему на ночевку? Получалось, что нельзя. Он чужих людей в доме не терпел, найдет предлог отвертеться. Просто пить всю ночь? А как буду выглядеть утром? А если в милицию попадешь? Несколько часов назад я был обыкновенным свободным чело-, веком в свободном мире, а сейчас ничего у меня не было, кроме мобильника и тапочек. Ах да! Еще прядка, завернутая в бумажку. Ее я и выложил перед Левшиным.

— Что тебя интересует? — сразу оживился он. — Пол? Возраст? Причина смерти?

— А он что, умер?

— Кто?

— Ну не знаю. Этот…

И тут произошло чудо.

Позвонила Маришка Галкина.

У нее кудрявый голосок, играет в ТЮЗе наивных школьниц, мечтает о постоянном богатом друге. Вся такая внезапная. Даже не знаю, почему вспомнила про меня. Может, услышала, что Архиповна уехала в Китай. Сразу спросила: «Кручинин, вы мне, наверное, изменяете?» — «Да ну, — так же сразу ответил я. — Просто у меня активная жизненная позиция». «Смешной пупсик, — обрадовалась Маришка. Она там занималась размножением каких-то документов. Не знаю, каких, но это навело ее на определенные мысли. — Хотите к вам загляну?» — «Да ну, таскаться по городу. Я сам могу заглянуть к тебе».

На этом и порешили.

Отдал Левшину полученную от мадам Генолье прядку — и заглянул.

У Марйшки, как на заказ, работал ящик. Брат Харитон разглаживал указательным пальцем усики, похожие на смирившуюся бабочку. Маришка, оказывается, увлекалась всем новым. «Мы, Кручинин, сильно опустились в последние четырнадцать тысяч лет. А даже скоты стремятся к осознанности». — «Как практически единственный пользователь Мирового информационного банка, — энергично поддерживал ее брат Харитон, — вижу тайное. Вижу, как определенные силы подавляют вас, — он смотрел при этом на меня и на Маришку. — Сам по себе мозг обыкновенного человека генерирует только обыкновенные мысли: попить водочки, почесать ногу, вот определенные силы этим и пользуются». И вдруг выкрикнул: «Знаете, кто первым пришел на занятия в Психоэзотерический центр?».

Конечно, мы не знали.

А первой пришла местная ведьма.

«Явилась силу проверить, сучка, — потряс кулаками брат Харитон. — Ни помела при ней, ни ступы, и выглядела для своих двухсот лет неплохо, но я ее расколол…»

— Ну, заведет сейчас про свою Пукающую корову. — Маришка ревниво выключила телевизор. Она металась между Святым и мною. — Не хочу про Лесных дев. Хочу про активную жизненную позицию.

Я как раз натягивал на плечи ее халатик. И он лопнул между лопаток.

От удовольствия Маришка взвизгнула и вспрыгнула на меня, как на елку. Она всегда такая внезапная. Мы, конечно, упали на диван. Маришка задышала часто-часто, а я подумал: вот сейчас непременно позвонит Архиповна. Женщины чувствуют запах паленого. У меня было, дружил с любительницей мелких зверьков. Не ветеринар, просто много о себе думала. Как-то наступил у нее на хорька, вечно из-под кровати выскакивали мелкие твари, сладко несло мочой, сахаром, опилками. Понятно, хорек пукнул и отключился. «Ой, он умирает, он умирает!» — «Ну и что такого? — удивился я. — Эйнштейн умер. Гоголь умер. Все умрем». — «Ой, он умирает, он умирает! Ну сделай что-нибудь! Хоть искусственное дыхание!» — «Рот в рот?» — «Ну да!» — «А цапнет за язык?» — «А ты его не суй куда не надо». Чувствовала, что я к ней несколько охладел.

Глава третья

ПОБЕДИТЕЛЬ

В БОРЬБЕ ЗА СУЩЕСТВОВАНИЕ

5

В каюте, заказанной на мое имя, действительно нашлась сумка с необходимыми вещами, а в ней спутниковый телефон. Я обрадовался, потому что мобильник (по просьбе Роальда) оставил у Маришки. И тут же разочаровался, потому что обнаружил только вход. То есть по телефону со мной говорить могли, а сам я ни с кем не мог связаться. Роальд все же посадил меня на короткий поводок. Из салона доносилась музыка, но на корму меня не пустили. Буфетчицы, когда я отправился пить кофе, оказались парнями. Бледный утренний свет расползался над рекой, как разбавленная кислота. Но только на реке понимаешь, как обширен мир. Не в том смысле, что никогда не достигнешь края, а в том, что нет у тебя никаких сил достичь его.

«В названной выше земле в пустынных уголках хвойного леса живут дикие (лесные) люди: они совсем не говорят и на ногах совсем не имеют суставов, так что упав, не сразу могут подняться. Однако они сообразительны и умеют ловить зайцев, что помогает им жить в спокойствии, если исключить зимнюю пору, когда живому в тайге приходится плохо».

Это я вычитал в книжке, оказавшейся в сумке вместе с вещами.

Скорее всего, подсунула ее мадам Генолье. Это ведь она спрашивала, интересуюсь ли я историей.

«Чекра пришел к Едигею, затем двинулся вместе с ним в упомянутую выше страну Сибирь, куда они гили два месяца, прежде чем до нее достигли. В Сибири на большой реке стоят черные леса, простирающиеся на север на тридцать два дня неустанной ходьбы. В вышеупомянутых лесах живут совсем дикие люди, не имеющие никаких специально поставленных жилищ. Тело у них, не исключая рук и лица, всегда покрыто волосами. Подобно другим животным, они скитаются по лесам, питаясь всем, чем придется».

А еще один свидетель, уже из наших дней, утверждал следующее.

«На снежном спуске берега сверху покатились камни, я обернулся и увидел двух настоящих волосатых обезьян, самца и самку. Из ружья, которое было при мне, я выстрелил два раза. Самка с громким криком скрылась, а самец остался лежать. Он был весь покрыт серо-желтой шерстью. Стащив тело на дорогу, я погрузил его в сани и погнал в совхоз. По дороге встретил секретаря сельсовета и показал ему добычу, поделившись возникшими в пути сомнениями: а что, если я убил не обезьяну, а просто такого совсем небритого человека? Секретарь сказал мне так: если ты убил человека, то попадешь под суд, а если обезьяну, то тебе придется искать и самку. Согласившись с секретарем, я в тайном месте закидал тело камнями».

Прочитав такое, вполне можно уверовать в Лесную деву.

Черная тайга по берегам тоже настраивала на определенный лад.

«Там все дикое: дикий медведь, дикий волк, дикая лиса, а с ними дикие (лесные) люди».

Туманная кислятина кочкарников.

Рысь прижмет уши с кисточками, белка обронит невесомое облачко хвои.

Оказывается, немалое число свидетелей всегда готово подтвердить самые неожиданные сообщения. Из той же книги я узнал, что на севере, как раз в тех местах, куда шел теплоход, лесные люди не раз выходили к заброшенным в тайге поселкам. Говорить они не умели, да никто с ними и не разговаривал.

6

Где-то за Колпашево с катера, догнавшего теплоход, поднялся на борт жизнерадостный мужичок в штормовке и в густо смазанных сапогах в гармошку. В руке у него был желтый старомодный портфель на замках. Следом за ним влезла девица в голубых джинсах. Носила и с оборками, носила и с воланами, гуляла и с Егорками, играла и с Иванами. Ничего особенного, но скулы косые, разрез хищный. Сразу видно: на теплоходе не в первый раз. Я обрадовался: рассуют гостей по пустующим каютам (одна, кстати, находилась прямо напротив моей), — но их увели на корму.

Зато на берег я обычно сходил первым.

Народ, живший в тайге, многословием не поражал.

«Деньги-та в городе еще ходят?» Оживлялись, узнав, что бутылку «Столичной» можно получить за мешок кедровых орехов или за какое-то количество сушеных белых грибов. Моченая морошка и брусника тоже являлись ходким товаром, как и клюква. Титановую лопату недоверчиво покачивали на ладони: легкая, не погнется ли?

Брат Харитон пугал меня.

Несколько раз он появлялся на берегу.

Таким я его и представлял: живым, но себе на уме. Выходил на берег в шортах, в башмаках. Над головой облаком стоял гнус, но ни одна крылатая тварь не касалась нежной, только-только тронутой загаром кожи. Настоящий поединок определенных сил и осознанности. Местные перешептывались, испуганно отводя глаза. Погоды у Святого не просили (погоды стояли хорошие), но подходили советоваться. «Тут у нас одна гадает по руке…» «А зимой появлялся священник, говорит, часовню ставить…» «Куда же деться, если никому не нужны…»

Бухгалтерией занимался теперь Евсеич — тот самый человек в сапогах гармошкой. Оказывается, каждое лето подсаживается на теплоход. Плавает со Святым уже не в первый раз, начал чуть ли не при Антоне. Матросы и приказчики его недолюбливали. Правда, они и мужиков недолюбливали. «Жизнь во мгле, о презервативах не слышали!» Вечерами меланхоличные звуки рояля мешались с выкриками речных птиц. Рояль терзала Евелина Покушалова — девица с косыми скулами. Мигали звезды. Толстые рыбы всплывали послушать музыку. Матросы вздыхали: «Твою мать!» Нет в России ничего такого красивого, что нельзя было бы выразить матом.

7

Евелина, оказывается, писала книгу о брате Харитоне.

Евсеич работал у него бухгалтером, а Евелина писала книгу. Во всем жеманная девчонка, со сладкой глупостью в глазах, в кудрях мохнатых, как болонка, с улыбкой сонной на устах. Мы с ней подружились. Говорила она немного, чаще ограничивалась мягким «Аха» или совсем уж печальным заявлением: «Ничего на свете мне не надо».

А книга должна была называться «О Святом и Лесной деве». Широкая панорама чудесной жизни Святого. Строгая книга о встрече человечества с истинным Чудом. «Брат Харитон презирает сквозь пласты времени». На обложку планировался рисунок, сделанный самим Святым. Стремительная женская фигурка, прямо как Летящая по волнам, только мохнатая. Специальные стрелки указывают, как через Большую лиственницу — особенную принимающую антенну — в наш мир изливается чистая энергия неизвестных разумных сил Космоса. А другие стрелки указывают, как пытаются ее замутить определенные силы. Замытаренные люди теряются, совершают неправильные поступки. Понаблюдайте за посетителями пивных ларьков, терпеливо советовал брат Харитон. Приходят культурные люди, говорят «здравствуйте», а расползаются совершенные ублюдки. Липкая энергетическая грязь обволакивает души, чудовищной коркой схватывает чувственные центры.

Евсеич намекал: «Евелина сделает!»

Еще намекал: «В одной уединенной протоке такое увидишь!» «Трехрогого лося, что ли?»

«Куда трехрогим? Там люди. С непомерной величины ступнями!».

«Аха, — подтверждала Евелина. — Дети у них при родах идут ногами вперед».

Сам Евсеич считался когда-то принципиально честным руководителем таежного совхоза. Ходил в сапогах, любил ругаться, потому что это действует на людей ободряюще. Тайга, болота, прорва ягод, грибов, орехов. Неподалеку лесные по тайге бегали — без одежд. Евсеич любил, жизнь. Он всегда хотел жить вот такой одинаковой, спокойной жизнью, но определенные силы не спят: грянули сухой закон, ускорение, перестройка. Евсеич всяко пытался зацепиться за жизнь: поддержал ГКЧП (отключил в деревне единственную радиоточку), активно бунтовал против демократии (выгнал с фермы скотников, пожелавших повышения зарплаты), потом, наоборот, всей душой принял демократию (вернул скотников на работу, но перестал им платить) — много чего делал, только жизнь от этого не становилась лучше. Вконец отчаявшись, пошел с намыленной веревкой к одинокому дереву на опушке, перекрестился, но Господь плохого не допустил: шаркнул дурака молнией. Появились проблемы с речью, но выкарабкался, встал на ноги. Отыскивая на ощупь брод, через районные газетки стал оповещать мир о том, что готов поставлять богатым предпринимателям дешевую рабочую силу. Дескать, у него в тайге чуть не дивизия лесных — мускулистые, наивные, не вступают в споры. Заинтересовавшихся (особенно иностранцев) честно предупреждал: «Совсем послушный народец, но пожаров боюсь — они недавно огонь открыли». Уверенный в скором поступлении твердой валюты, заложил казенный скот, полностью разбазарил ферму, технику, недвижимость, сельмаг приватизировал и тоже продал, чтобы оплатить дорогие охотничьи экспедиции. Так считал: наловлю лесных, денег хватит на всю жизнь. А лесные, сволочи, взяли да и откочевали. Раньше Феня-дурочка встречала их следы даже на огороде, а теперь пусто до самого Полярного круга. Вместо лесных стали набегать на бывший совхоз следователи. Евсеич на их глупые вопросы не отвечал. Ушел в молчание, как в неслыханную простоту. Изредка только повторял: «Я тебя вижу! Я тебя вижу!» Сперва думали, что на лесных сдернулся с ума, а на самом деле это он заставлял себя постоянно думать о тюрьме, чтобы не попасть в нее. Однажды так отчаялся, что опять пошел на берег искать одинокое дерево.

К счастью, встретил Святого.

С тех пор вместе.

8

В уединенную протоку вошли в конце месяца.

Сизые ели, как компрессоры, сгущали влажный воздух.

Тут и там торчали зеленые, утопленные наполовину коряги.

Якорь бросили в сумеречном заливчике, над которым звенели богатые застойные комары. По сходням, брошенным с теплохода, сошел на берег брат Харитон. За ним Евсеич, с неизменным желтым портфелем под мышкой, и Евелина — в кофточке с длинными рукавами, в джинсах до самых пят. «Ничего на свете мне не надо». Гнус роился над ними с какой-то ужасной, почти мистической силой. Даже местные жители отмахивались березовыми веточками. Только Святой не скрывал ни лица, ни голой шеи.

Запах смолы, дыма. Низкая вода.

Это здесь в последний раз сошел на берег Антон.

Это здесь поднялись на теплоход траченные молью старички с просьбой спилить Большую лиственницу. Совсем хилые, ничего у них не стояло, даже ноги. Жаловались, что собираются в тайге под загадочным деревом разные пушные зверьки, птицы. А человеку добираться до того дерева сложно. Только манит зря. Спросишь кукушку, сколько жить осталось, а она врет, кукует скудно. Известно, что человек — он брат и кузнечику, и змее, и тебе, юная девушка, и старику, и пернатой птице, и всякому животному, но тут даже привычные деревенские жители поругивались, почесывались, дергались под укусами слепней и комаров (определенные силы), только брат Харитон ничего не чувствовал.

В бревенчатом клубе запомнился веночек из ржавой колючей проволоки.

Человек тридцать мужиков, покашливая, покхекивая, устроились на пыльных деревянных скамьях. Сумеречные взгляды, пегие бороды. Баб почти не было, они высыпали к походной лавке на берегу, но на передней скамье примостились две веснушчатые девки.

9

Брат Харитон сидел в углу, справа от меня. Суетливый старикашка пристроился рядом. Живот круглый, а ножки тоненькие, правда, с такими ступнями, каких хватило бы на троих. Евсеич уверенно поднялся на низенькую сцену. Осмотрелся, кого-то поприветствовал. Мужики курили в ладошку, опустив глаза, скрытно, на приветствие покивали. «Привет, гражданин начальник». А Евсеич спросил:

— Что мы там не успели в последний раз?

Девки радостно откликнулись:

— Про маркетинг!

А мужики потребовали:

— Давай с примерами!

И так и вперились в Евсеича тяжелыми земляными глазами.

— Тогда начнем. Вот ты, Анна, — указал Евсеич на одну из веснушчатых девиц, — приходишь в клуб на вечеринку и видишь там в толпе народа симпатичного парня. Сразу подваливаешь к нему. Привет, дескать! Со мной классно в постели!

Анна вспыхнула.

Мужики оживились.

— А реклама?

— А это когда ты приходишь на вечеринку, а там в толпе народа опять тот симпатичный тебе парень. Сама-то подойти боишься, тогда Светка, — смело указал Евсеич на вторую девку, — подгребает к указанному парню и говорит: «Привет! С моей подружкой классно в постели».

Анна еще сильней покраснела, но сдаваться не собиралась. Прикрывая подолом чуть расставленные ноги (с огромными ступнями), заглянула в какую-то бумажку. Вполне возможно, что вопросы для Евсеича придумывались заранее всей деревней. В долгие зимние вечера при свете керосиновых ламп.

— Давай про черный пиар!

— Ну, видишь ты в толпе народа на вечеринке того симпатичного парня, — промокнул платком мокрую лысину Евсеич. — Кругом девки. Не пробиться никак. Вот ты, Анна, и подкидываешь в толпу пару нехороших слушков, всяко намекаешь на нехорошие обстоятельства, разжигаешь в девках ужасы и сомнения. А когда они, наконец, вцепляются друг другу в волосы, шепчешь тому парню: «Сваливаем отсюда. Со мной классно в постели».

— А узнаваемый брэнд?

Мужики, конечно, не верили примерам Евсеича, но на подружек поглядывали с сомнением. Время-то беспокойное… Мало ли… А Евсеич радовался вопросам. Соскучился на теплоходе. Весь год, наверное, ждал встречи. Дескать, с узнаваемым брэндом — просто. Подваливает к тебе, Анна, все тот же симпатичный парень. Ты думаешь, ну начнет сейчас чепуху нести? А он говорит: «Привет! Это с тобой классно в постели?»

— А директ-мейл? — выпалила обескураженная Анна.

— А это когда в толпе народа ты видишь сразу нескольких симпатичных парней. Жалко терять хоть одного. Поэтому пишешь каждому отдельно: «Привет! Со мной классно в постели!»

— А демпинг?

Вопросы, конечно, готовились задолго до встречи.

Умные девки со словарем (добытым у того же Евсеича) обрабатывали оставшиеся от приказчиков газеты, а мужики им советовали, как красивей спросить. О демпинговых ценах у мужиков, в общем, было представление, но Евсеич их все равно сразил. Вот, дескать, Анна, приходишь ты на вечеринку, а там красивых девок — не протолкнуться. И все вьются вокруг того симпатичного парня. Тогда ты приспускаешь с плеча бретельку и незаметно шепчешь: «Эй, парень, привет! Со мной классно в постели. А шоколада с шампанским не надо».

Мужики обалдели.

— Игра определенных сил, — подтвердил брат Харитон.

От его голоса мужики обалдели еще больше. Старичок-паучок (краем глаза), нашептавшись со Святым, мелко-мелко выбежал из клуба.

— Раскрученная торговая марка? — Евсеич явно был в ударе. — Вот ты, Анна, скажем, не попала на вечеринку, родители тебя не пустили. — Мужики тяжело заворочали кудлатыми головами, отыскивая съежившихся в углу родителей Анны. — Но в клубе только о том и говорят, как с тобой классно в постели.

— А франчайзинг?

Мужики совестливо опустили глаза. Ничего себе дела, да?

Приходит Светка на вечеринку, а там в толпе народа этот симпатичный парень. «Привет от Анны! — говорит Светка. — Знаешь, как с ней классно в постели?» — и делится с Анной шоколадками.

— Истинная игра определенных сил.

Это опять подсказал Святой, и мужики угрюмо засопели.

Ну да, определенные силы, но никто из них не предполагал, что Анна и Светка такие бляди. Да еще Евсеич добавил насчет тендера. Дескать, приходят девки на вечеринку, а там в толпе народа тот симпатичный парень. Анна пробивается к нему и шепчет, как с ней классно в постели, а Светка с другой стороны подсказывает, сколько шоколадок им хотелось бы получить.

Старичок на паучьих ножках вернулся в зал.

Какие-то неясные события происходили вокруг Святого.

Изредка он подавал реплики, но это не было вмешательством в беседу Евсеича. Наоборот, брат Харитон только расставлял акценты. Вот как торжествуют определенные силы, если им не организовать отпор! Евсеич всяко поддакивал. Анна еще только собирается на вечеринку, а шустрая Светка уже занимается пресс-релизом — активно распространяет в клубе слухи о том, как с Анной классно в постели. Ну чем не выполнение чужих программ?

К брату Харитону (краем глаза) в этот момент подсел еще один старичок — сухонький, маленький, лицо с ладошку, а сзади наклонился другой — с руками, огромными, как рукавицы. «Сезонная распродажа? А это, Анна, ты приходишь на вечеринку, а там в толпе народу целая куча симпатичных парней. Доводишь до них, что сегодня переспать с тобой стоит пять шоколадок и три бутылки шампанского. Понятно, что надеешься переспать с самым симпатичным и щедрым, а к концу вечеринки надираешься в ноль и оказываешься в постели с каким-то уродом».

Святой, услышав такое (краем глаза), наклонил голову.

Мужик с большими руками что-то буркнул, но остался на месте.

Вместо него выскользнул из клуба все тот же старичок на кривых ножках.

Никогда бы я не поверил, что замшелых мужиков можно так долго держать в душном клубе вопросами и ответами. Но про «крышу» Евсеич растолковал доступно. «Вот ты, Анна, приходишь на вечеринку. Симпатичных парней там хоть пруд пруди, но наглых девиц еще больше. Могли бы сразу тебя отделать, правда? Только зачем? За косу оттаскивают тебя к порогу и говорят: ладно, Анна, веселись, мы согласны на тридцать процентов от всех заработанных шоколадок и соответственно на сорок процентов от шампанского. Иначе… Сама понимаешь…» Мужики покуривали, косились в сторону Святого. Какие-то волны исходили от него, заставляли девок краснеть, мужиков нервничать.

— А работа с регионами?

— А это когда ты приходишь на вечеринку, а тебя никто не хочет. Одни кричат — дорого, другие кричат, что с тобой в постели не так уж и классно, а третьи вообще не долечились с прошлого раза. Тогда ты спокойненько отступаешь. Есть ведь другой клуб. Уж там-то тебя завалят подарками.

— А креативный подход?

— На вечеринке сама подваливаешь к симпатичному парню. «Слышь! Ты прикинь, что мне снится в последнее время! Будто лежу я на шелковых простынях, все умею, а учить некого. Хочешь брать у меня уроки?»

— А протекционизм?

Девки так и нападали на Евсеича.

— Ну, приходишь ты, Анна, на вечеринку, а там уже знают, что с тобой классно в постели. Но тому, кто угостит тебя швейцарским шоколадом и французским шампанским, ты дашь только один раз, а тому, у кого найдется «Советское шампанское» и плитка «Аленки», — два.

Теперь обалдели девки.

Они не догадывались о таких раскладах.

— Акционерное общество? — гнул свое Евсеич. — А чего сложного? Берешь у Светки платье и немного косметики, а потом отдаешь ей каждую вторую заработанную тобой шоколадку.

В зал (краем глаза) вернулся старичок на паучьих ножках.

— Это кто? — спросил я мужика, сопящего рядом.

— Это-то?

— Ну да.

— Это-то Иван.

— А какой это Иван?

— Этот-то Иван Зоболев.

— А чего он туда-сюда?

— Этот-то? Кума ищет.

— У него кум есть?

— У этого-то?

— Ага.

— У этого-то кума нет.

— Так ведь ищет? Сам говоришь.

— А чего ж не искать. Это не запрещено.

Сказал и отодвинулся. А я вспомнил: там все дикое. Дикий медведь, дикий волк, дикая лиса, а с ними дикие люди.

— Захват новых рынков? — звенел с низенькой сцены раскованный голосок Евсеича. — А это, Анна, когда все симпатичные парни знают, что с тобой классно в постели, а ты еще подпускаешь слух, что готовишь здорово.

Время от времени, выбрав паузу (всегда очень точную), брат Харитон замечал по существу, что именно следует считать протестом против чужих программ, а что — всего лишь попыткой вырваться из их тенет. — «Спланированная утечка информации?» — Анна теперь открыто заглядывала в бумажку. — «Ну, приходишь ты, Анна, на вечеринку, а там симпатичные парни интересуются, правда ли, с тобой классно в постели? По рожам видно, что всё прекрасно знают, но ты держишься гордо, на все вопросы отвечаешь: «Без комментариев». А в это время Светка в буфете рассказывает, сколько ты обычно берешь шоколадок и шампанского». — Мужики, понятно переглядывались. Присутствие Святого заставляло их по особенному прислушиваться. «Неверный выбор целевой группы? — Евсеича ничто не могло смутить. — Приходишь ты, Анна, на вечеринку и шепчешь тому симпатичному парню: «Идем! Ну, идем!» А он мнется. А он морду в сторону. А он никак. Дескать, интересуется мальчиками».

Мужики сдержанно загалдели.

Может, хотели вспомнить, кто долгим зимним вечером придумал такой вопрос.

Но Анна не позволила разгореться страстям. Выкрикнула: «Давай про отмывание капитала». Евсеич на это очень уверенно прищелкнул замками желтого портфеля. Дескать, Анна, на той вечеринке ты даешь всем симпатичным парням, но исключительно за чудесное советское шампанское и отечественные шоколадки. А Светка приносит все это к тебе домой, и вы в компании с мужьями выпиваете и закусываете.

10

Ленивые дни.

У разъездной давки на берегу Евсеич расхваливал товар, мужики покуривали в ладонь, одергивали баб, переглядывались. Местный татарин с черной шевелюрой, раскинувшейся над его головой, как зонтик, пытался что-то опротестовать, его не слушали. Матросы, поругиваясь, катали бочки с моченой брусникой, приказчики оттирали запачканные смолой руки. Вдоль берега тянулся тальник, за ним сразу — зубчатой стеной — сизые ели. Ветерок, заплутавшись в протоках, задирал воду, как подол, гнал рябь к теплоходу.

Меня впервые пригласили на обед к брату Харитону.

Месяц меня никто не замечал и вдруг — обед. Думаю, что это Евелина придумала.

Почему-то я ждал от Святого страстей, наставлений, укоризны, но он был погружен в размышления. Даже черная бабочка усов замерла. Невнимательно цеплял гриб, ловил ложечкой моченую бруснику. В глазах — пепел, как в перегоревшем костре. От Евелины я уже знал, что в юности Харитон Пестов увлекался поэзией, издал две книжки, подумывал о Союзе писателей. Но в одну морозную ночь, находясь в чужом городе на творческом семинаре, в промерзшем гостиничном окне увидел звездное небо.

Вдруг ударило по сердцу: не так живу!

Что на столе? Бездарные рукописи, недопитая бутылка.

Коля Калесник, прозаик, приятель по ремеслу, бормотал невнятно. Где гниет седеющая ива… где был и нынче высох ручеек… девочка на краю обрыва… плачет… свивая венок… Губы обслюнявлены, закуска закончилась. Звезды помаргивают, изливают бездну энергии. Не одни мы! Вот точно, не одни! Но как дозваться, как крикнуть в ответ: «Здесь мы!» Даже Коля почувствовал важность момента. «Вызовем, — спросил, — проституток?»

Подчиняясь нахлынувшей на него волне, Харитон ухватил первую попавшую под руку рукопись, разорвал вчетверо, обрывки запустил под потолок. Чужие, ничтожные мысли, чужие, ничтожные слова, навязанные определенными силами. Термин неожиданно всплыл в сознании. Раньше Харитон так никогда не думал. На фоне разрисованного морозом окна происходящее показалось значительным. Морозные кристаллы складывались на оконном стекле в какое-то волшебное дерево, колючее, покрытое шишечками, мерцающей кристаллической хвоей. Это святая… Или безумная… Еще одна рукопись полетела в потолок. Спасти, спасти… Люстра сквозь обрывки бумаг светилась, как сквозь метель.

— А что мы скажем на семинаре? — вдруг спохватился Коля.

Харитон не ответил. Ответ не имел значения. Но Коля так это и понял:

— Значит, вызовем?

Они спустились в холл. Ночной дежурный прекрасно понимал страсти, колеблющие этот вечно мыслящий тростник. Искомые девицы появились. Их было две. Наглые, маленькие, как овечки. Продрогшие, кинулись к Харитону и Коле, стали прятать озябшие руки под их одеждами, жаловаться на сибирские холода. Девушки без образования ищут работу по специальности. Дежурный смотрел завистливо.

— Ой, а зачем на холод?

Пугались девицы не зря. Улицу мороз прокалил где-то до сорока. Сквозь густой морозный туман еле просвечивали огни коммерческих киосков.

«Пластиковые мешки у вас есть?»— спросил Харитон.

«Для покойников?» — в тот год в продаже было все.

«Давай. Годятся».

Девицы переглянулись.

Поблеивая, как овечки, приволокли купленное в номер.

Там их поразил толстый, ровный слой драной бумаги на полу. Решили, что завалят их сейчас на эти бумажные сугробы, заставят шуршать непристойно. Но Харитон и Коля, ничего не объясняя, кинулись набивать бумагами мешки. Девицы помогали. Готовы были и на мешках, но Харитон опять выпроводил их на мороз. Дежурный жутко обалдел, увидев проституток с пластиковыми мешками на плечах. «Это что же такое делается?» Пришлось сунуть зеленую купюру. Через минуту девицы вернулись в номер. Одежду сбросили еще в коридоре, чтобы не бегать к мусорным ящикам.

Не подходи к обрыву, к краю… Хочешь убить меня, хочешь любить?…

Загнав девиц в постель, Харитон бросил им бутылку коньяка, а сам по-турецки устроился на диване, уставился в волшебно переливающееся стекло. Коля задержался в холле, отпаивал дежурного коньяком. Кристаллическое дерево на оконном стекле выросло. Оно искрилось, переливалось всеми цветами радуги. Вот чистая энергия, способная противостоять определенным силам. Свет звезд вымывает из сознания чужие программы. Мировые пространства показались Харитону преодолимыми, надо только найти настоящее волшебное дерево, принимающее энергию из Космоса. Оно должно, как исполинская антенна, возвышаться над тайгой…

11

Евсеич благостно жмурился.

Прекрасный обед. Понятный круг людей.

Семь российских городов активно спорили из-за Евсеича, как древние греки из-за Гомера, но все это сейчас было далеко. Похрустывая, заедал коньяк огурцами. Отсутствие вкуса никак не сказывалось на его аппетите. «Кума найдем, — пообещал, — яс него сдержу должок».

— А кто этот Кум? — спросил я, косясь на Святого.

— О! Дарвинист, — обрадовался Евсеич. — Победитель в борьбе за существование.

Оказывается, Кум («Аха») вырос в этой деревеньке. В начале тридцатых прошлого века, когда рядом с деревенькой разбили лагпункт, был мальчишкой. Рос лагпункт, рос мальчишка. Голова продолговатая, как еловая шишка, с огромным лбом, а личико небольшое. Занялся новым в тайге промыслом — отстрелом беглых зеков. «Опыта в этом деле у вас нет, конечно, — выступил перед местными охотниками начальник лагпункта майор Заур-Дагир, тигр по национальности. — Это не белке в глаз пальнуть. Но попадаете белке в глаз, значит, и врагу народа попадете».

А как не попасть! За каждого подстреленного на руки 215 рублей!

Незамедлительно. Твердых. Сталинских. Жалеть-то кого? («Аха»). Один — бывший петлюровец с Украины, другой вредитель с ленинградского завода, третий вроде бы совсем простой косторез, а пытался продать Чукотку американцам. («Аха»). Были даже редкие мастера русского позолотного дела — их доставили чуть не из-под Москвы. Шахтеры, плотники, столяры, инженеры, учителя, колхозники, кулаки, подкулачники, просто интеллигенты — а на самом деле враги. Все это, ясный хрен, ярилось, стонало, выплескивалось в слухах. («Аха»). Война еще не началась, а японцы захватили Дальний Восток, немцы вошли в Москву, Сталин застрелился в Куйбышеве, страной руководят Ворошилов и Берия. Самых злостных болтунов майор голыми сажал на скамью посреди лагпункта. Ноги до земли не достают, попытка хлопнуть комара считается побегом. За три часа гнус высасывал человека насухо.

Так шла жизнь.

Через много лет именно Кум явился к Антону со старичками.

«Вот спалить бы Большую лиственницу». — «А чем она вас достала?» — «А молодежь ладится. Дойти до дерева нельзя, а стремятся. Считается, что приложишь руку к коре, ничем больше заниматься не надо, такой дает ум». — «А чего же тут так мало умных?» — удивился Антон. — «А до дерева дойти не просто. Болотная бабка воду мутит». — «Какая еще бабка?» — «Болотная. Вся в шерсти. Под Большой лиственницей звери и лесные общаются, а она этого не любит. Недавно нашли молодого охотника в Мертвой пади. Понятно, шел к дереву, а Болотная бабка голову ему заморочила. Лежит в клюкве, как в кровавой испарине, и лицо такое, будто умер с тоски. Тоска — она ведь ломает почище ревматизма». — «Да если дойти невозможно, зачем пробовать? Тем более мы. Как дойдем?» — «Ну, вы-то просто. Туда и зеков гоняли, они о счастье не думали, поэтому доходили. Чтобы понять — надо духу в осиянности быть. Это не каждому дано. — Переминались, покряхтывали: — Спалить бы дерево. Так сказать, высшую меру. Социальной защиты».

Уговорили. Ушли в тайгу.

Кум — проводником, с ним Антон и Харитон.

Взяли пиропатроны. Не пилой же двуручной бороться с загадочным деревом. Решили, рванем от души, напугаем Болотную, лесных разгоним. Если зеки доходили, то и мы дойдем, это точно. Пройденный путь Антон отмечал вешками. Дарвинисту это не нравилось. Топал большой ступней. «Дорогу подсказываешь Болотной».

Ушли, и нет никого. Девять дней не было.

Потом из утреннего тумана вышел на берег оборванный Харитон.

Молча оттолкнул лодку от берега, погреб к сонному теплоходу. Еще из лодки стал орать: «Снимайтесь с якоря!» — «А хозяин где?» — спросили с борта. — «Теперь я хозяин! Снимайтесь! Нет Антона. Болотная утопила!»

Так поняли, что Харитон только и остался в живых.

Но неделю спустя (теплоход ушел), прихрамывая, выбрался из тайги Кум.

«Где Антон?» — кинулись к нему. А он поморщил огромный лоб, переступил короткими ногами со ступни на ступню: «Болотная бабка утопила». — «Й Харитона утопила?» —, «И его». — «Так уплыл же Харитон! Сами видели!» — «Ну, значит, не утопила, — мрачно согласился Кум. — Вернется».

И оказался прав.

Потеряв партнера, Харитон стал приплывать каждый год.

Теперь, правда, как брат Харитон, но все равно с товарами.

Евелина с печалью («Аха»), Евсеич с гордостью посматривали на Святого. А он вдруг начал бледнеть. Все слышал, может, так слова подействовали. Или коньяк. «Отцы ваши ели сахар, а зубы у вас сыплются…»

Предупреждая меня, Евелина прижала пальчик к губам.

Длинные руки Святого пришли в движение. «Отцы ваши ели сахар…»

Сбив со стола рюмку («Аха»), брат Харитон, как во сне («…а зубы у вас…»), потянулся к замершей Евелине. Пробежал пальцами по длинному ряду перламутровых пуговичек («…сыплются…»). Как по пуговичкам гармоники. А Евелина не отпрянула. Опустила веки, даже подалась навстречу. Перламутровые пуговички покатились по ковру, из распахнувшегося шелка выкатились смуглые груди — в жадные ладони совсем ослепшего брата Харитона. «Левую ногу тебе прострелят…» — Глаза у него выцвели, казались слепыми. — «Пулей?» — закатила такие же сумасшедшие глаза Евелина. — «А то… Терпи… Хромоножкой станешь…»

Глава четвертая

ФИАЛКА ДЛЯ КУМА

12

Легкий туман плыл над протокой.

Дым над трубами. Полная оторванность от мира.

Человек в застиранной рубашке присел рядом на бревнышке:

— Ты чей?

— Да так. С теплохода.

— А я врач.

— Поздравляю.

— Теперь все больше по справкам.

— Здоровые? Мало болеют?

— Да как сказать? Но справки все равно нужны.

— От чего?

— От испуга.

Я посмотрел на врача, и он пояснил. Охотник прицелится в белку, а лесная вдруг выскочит — ухнет. Обделаешься с испугу. В другой раз уснешь у костерка, а она на тебя мокрой травы навалит, ряски. Пахнешь потом. Недавно татарин на мельнице видел лесную. Голышом, мохнатая. Выскочил почернелый, волосы над головой торчат, как зонтик. У лесной, говорит, морда тарелкой. Медная. И волосы по часовой стрелке завернуты. Когтями по паркету тук-тук.

— Какой же паркет на мельнице?.

— Ну, это я так, к слову — признался врач. — Но такую пусти на паркет, точно стучала бы. Я в справках так пишу: «Освобожден от всех видов работ. Даже от подконвойных. Болезненные последствия встречи с Болотной бабкой».

— Антону тоже давал такую?

— Ну, кого вспомнил! — протянул врач. — Я клятву Гиппократу давал. А Антону ничего не давал. Человек тихий, выращиваю свиней, как все. Выделяться не хочу, но свиньи у меня чистенькие, хоть переднички на низ надевай. Сам-то белье ношу черное, чтобы сильно не маралось. Бедный человек обязан хорошо пахнуть, — доверительно выдохнул он. — Это звери бедны. У них никаких вещей нет!

13

На несколько дней обо мне забыли.

Врач таскал меня по домам. Правда, люди на расспросы о лесных отнекивались, а об исчезновении Антона вообще отказывались говорить. Пропал и пропал, чего теперь? Тайга знает, кто ей нужен. Татарину, затащив меня в его избу, врач сказал:

— Вот совсем ничей человек.

Татарин обрадовался, но жена даже не обернулась. Зачем ей ничейный? Никому не принадлежу, значит, и ей не принадлежу. Звали ее Наиля. Жарила яичницу, переступала босыми ступнями по некрашеному полу. Ступни огромные, как ласты. В чугунной сковороде шипело, взрывалось сало. Со стен присматривались к нам лаковые родственники. Эти милые окровавленные рожи на фотографиях. На уровне дриопитеков, только что сочинивших каменный топор.

Татарин похвастался:

— Прошлой зимой умер у нас дед Филипп. Видишь? — выставил ногу с огромной ступней. — Вот ты все расспрашиваешь про Антона. А Антон что? У него и нога была обычная, и сам человек обычный. А вот у деда Филиппа нога была даже больше моей. Сказался фактор, — умно ввернул он, пытаясь пригладить торчавшие над головой черные волосы. — А руки короткие, — огорченно выставил крепкие руки. — Даже короче, чем у меня. Я, конечно, молодой, чтобы давать какие-нибудь полезные советы по здоровью, но дед Филипп прямо говорил: при таких-то ступнях зачем нам длинные руки?

— Сука, — мотнула головой Наиля.

Я посочувствовал. Спросил, страдает ли таким Кум?

Татарин сразу же покосился на жену. Ясный хрен, страдает. Чего бы ему не страдать. На нем тот же фактор сказался. Только Кума тут редко видят.

— Брата Харитона боится?

— В самую точку, — кивнул врач.

— А чего ему бояться брата Харитона? Он же Святой.

Татарин отвел глаза, а Наиля отчетливо щелкнула челюстью.

Не люди, а углы какие-то, неодобрительно подумал я. Не хотели они говорить об Антоне, не хотели говорить о Святом. Все их раздражали. Не хотели даже о лесных говорить. Зато татарин плеснул в стаканы. Волной запаха сбило в полете муху, рожи родственников на стенах оживились. Я так понял, что в деревне Кума не любят. Он дарвинист, он любит цыганские песни. Поты лыты мяты пады. Настоящий мичуринец. Жить ему дают, но без особенной любви. Понятно, лоб у Кума высокий, не сразу поймешь, что творится под таким лбом, но при надлежащем руководстве, в общем, разбирался в окружающей обстановке, увязывал увиденное с линией партии. С шестнадцати лет служба отечеству. Преодолел путь от вольняшки-разнорабочего до старшего конвоира.

— Сука!

Даже бабу имел из Питера.

— Суку! — пояснила Наиля, бросая на стол тарелки.

В правах потребителя ленинградская баба не сильно разбиралась, да и была поражена в правах. Под кличкой Фиалка обслуживала конвой. Тело, как у физкультурницы. Перед самым ее появлением в лагпункте ушел от Кума старый кот с отрубленным ухом, может, заранее почувствовал беду, хотел отвести ее от хозяина. А Кум не понял. Он в тот день стрельнул сразу трех беглых врагов народа («ЧК всегда начеку!») и получил на руки чистыми шестьсот сорок пять рублей. Майор Заур-Дагир всю сволоту к вечеру загнал в бараки. Фиалке подарили лаковые туфли, взятые из вещей одной (суки) лишенки, полностью пораженной в правах. За деревянным столом сели восемнадцать человек охраны — все в отглаженных, перетянутых портупеями гимнастерках, с ромбами в малиновых петлицах, с орденами, с почетными знаками. От души радовались успеху товарища. Только к вечеру спохватились — нет Фиалки!

Вот весь день была на глазах, а сейчас нет.

Прошмонали все бараки. Прошмонали всю тайгу. Нигде ни следа, пусто.

Так и записали ее в беглые, а Фиалка через три года явилась. Без справки об освобождении, но с двумя грудными ребятенками на руках. Ссылалась на лесных, будто они ее утащили силой. По горячке хотели бабу шлепнуть, но майор не позволил; позвонил Вождю. Телефонная линия сюда не дотягивалась, но на деревянном простом столе майора Заур-Дагира с первого дня стоял черный телефонный аппарат с ручкой. По необходимости майор наливался нехорошей кровью, срывал трубку, ручку крутил и кричал в нее: «Барышня! Иосифа Виссарионовича! Срочно!» А дождавшись ответа, лепил в лоб: «Иосиф Виссарионович! Ну что делать с этими врагами народа?»

Вождь дурного не посоветует.

В случае с вернувшейся из тайги лишенкой спросил: «Из города трех революций?» («Сука»). Услышав ответ, подсказал: «Отдайте Фиалку Куму». Дескать, парню в зачет. И служит хорошо, и строгать ребятишек не надо, как бы вот на готовенькое.

Так и поступили.

Кум Фиалку держал в строгости, она от этого умерла.

А вот ребятенки выжили. Такие прусские загривки наели, что Кум стал их побаиваться. Показывал картинки в растрепанной книге «Рукопашный бой с диверсантами». Учил правильно отвечать на вопросы типа: «Эй, пацан, ты с какого района?» или «Закурить не найдется?» Говорили ребятенки плохо, ничему хорошему так и не научились, но не боялись убегать в тайгу. Там чем-то питались. А то загонят в бурелом отчаявшегося медведя. «Ты, пацан, с какого района?»

14

После первых трех стопок Наиля выложила фотоальбом.

Дерматиновый, тяжелый. На подкрашенных фотографиях плаксивые бабы в пуховых платках, в стеганых телогрейках, суровые мужчины в лагерных бушлатах, в ватных штанах. Врач пояснял: «Этому выписывал справку… Лесные его били в тайге… Сильно боялся…» Трудно было поверить, что такие мордастые мужики могут бояться какой-то Болотной бабки. Но врач убеждал: «И этому выписывал… Артист… Болтал, будто бывал в Кремле с концертами. А Болотную увидел, пришлось откачивать…»

— Сука!

Другой небритый мужчина тоже считался у Наили сукой, хотя служил всего только бакенщиком. Каждое утро проверял огни на реке. Однажды утром увидел купающуюся в реке Болотную бабку и к бакенам не поплыл. Дальше хуже: давление, запах изо рта, руки дрожат, отрыжка. Предполагалось, что начальство, прибывшее в этот глухой угол по факту выброса на мель каравана барж с ценным грузом, учтет справку врача, но что-то там не срослось — дали мужику по рогам.

— А лесные?

— Они на фотках не получаются…

— Суки!

— А где они прячутся? Почему с вами не дружат? — засыпал я всех вопросами. — Может, это они увели Антона? А? Если уводили Фиалку, значит, и Антона могли?

— Может, и могли.

Татарин перелистнул лист альбома.

Маленькое хитрое личико, пронзительные глаза, высокий лоб.

— Кум, что ли?

— Видишь, сразу узнал.

— Он-то, наверное, все знает про Антона?

— Может, и знает. Только не скажет. Ты зря не пошел на заимку…

— Сука!

— …поговорил бы с ним?

— Как я один пойду? Как мне узнать дорогу?

— Почему один? С братом Харитоном, — покивал татарин. — Вижу, что ты хорошо питаешься и много спишь. Пошел бы с ним, все бы и прояснилось.

— Как бы это я с ним пошел? Он на теплоходе спит.

— А вот сказался фактор. И на тебе сказался, — умно сказал татарин. — Ушел брат Харитон. Поздно вечером ушел. Сперва ведь на лодке плыть надо. К Большой лиственнице ушел, к волшебному дереву. На этот раз повел девку.

Глава пятая

НАРУЧНИКИ

15

Напился я.

Но утром проснулся, будто толкнули.

Сам проснулся. Собрал рюкзак, сунул в карман спутниковый телефон.

Подумать только, ушел Святой! Тайком! Без меня! Понимал, что ушел он не тайком, да никто и не обещал мне дальних прогулок; тропа виляет по самому краю болота, тянется через сухостой, малинники, кое-где помечена вешками, кое-где подперта болотными «окнами» — эти подробности я выпытал у татарина и у врача. А добраться до начального пункта — скалы на берегу — можно на лодке. Обычно Евсеич привязывал лодку с внешней стороны теплохода. Невидимая, она тыкалась в борт, пускала по воде светлую рябь.

На воде и комаров нет.

16

Плыл.

Взмахивал веслами.

Боялся пропустить песчаную кромку берега и голую треугольную скалу, под которой швартовались когда-то баржи с врагами народа.

17

Песок поскрипывал.

Я знал, что скажу брату Харитону, когда догоню его.

«Привет, — скажу, — обдолбанный буратино! Тебе деньги заплачены за то, чтобы единственный пассажир увидел все, что можно увидеть в путешествии по реке. А я что вижу?» И все такое прочее. Может, про Антона спрошу. Видит Святой сквозь пласты времени, тем лучше. Пусть вычислит определенные силы, пославшие меня за ним.

Лодку я припрятал в прибрежном тальнике.

Взобравшись на косогор, увидел вешки, расставленные давным-давно.

Многие покосились, даже упали. Может, Антон их ставил, я ведь теперь шел по его последнему пути. Под вечными елями царил сумрак. Не к месту вдруг вспомнил, как одному моему приятелю девчонка (он отказался на ней жениться) шепнула на лекции: «Хочешь?.. В последний раз…» Ему бы, дураку, насторожиться, а он попер ночью в чужую общагу. Нежность взыграла. Ведь в «последний раз»! Говорят, это как в первый. Без стука толкнулся в обозначенную девчонкой дверь, воображение рисовало непосильные прощальные ласки. Кричать нельзя, никаких стонов, сжать зубы, молчать! За всеми стенами завистливые уши. В таком ожесточении, в таком неистовстве били моего приятеля сначала в темной общежитской комнатке, зажав потной ладонью рот, затем в женском туалете. Для устойчивости пытались усадить на унитаз. Наконец спустили с лестницы. Ему бы уйти с достоинством, так нет, стал отряхиваться, ворчать, что-то показалось ему обидным. Пошел на поводу определенных сил. Тогда те двое сверху спустились и гнали его еще два квартала.

Чахлая растительность.

Тяжелые, как головы, кочки.

Сыч в отдалении хохотнул: «Ты с какой улицы, пацан?»

Я не успел ответить, потому что метнулась за корявыми остовами сухих елей бесшумная тень. Сгорбленно, легко, с какой-то звериной точностью. Росомахи, кажется, питаются исключительно живым мясом… Бьют жертву так, чтобы ее только парализовало… Может, Антон не погиб, а одичал, кочует по тундре, возвращается в тайгу, купается вон в том озерце… Хотя, вряд ли. Тянуло от того озерца, как от бердского автобуса.

«Кто ел из моей чашки?»

«Кто сидел на моем стуле?»

«Кто спал на моей медведице?»

Надо было уговорить татарина пойти со мной. Или хотя бы врача. Все-таки спутник, все-таки не так страшно. А то ведь мелькает тень, точно мелькает. Я даже не удержался, крикнул:

— Кто ты?

Ответа, конечно, не последовало.

«Около двух часов утра пробудился я от глубокого сна и отчетливо услышал тяжелые шаги по мерзлому снегу. Потом издалека, из таежной чащобы, донесся гортанный звук, ни на что не похожий…»

В таких пересказах лесные (дикие) люди всегда выглядят олимпийскими чемпионами. Бегают, прыгают, взбираются по отвесным стенам — камни, ручьи, заледенелые поверхности им нипочем. Прыгают без шеста, переплывают реки, взбираются по косогору. Блохи не кусают их, мороз не тревожит. Найдя чашку, оброненную человеком, водят по ее дну пальцем: «Отверстия нет». Потом переворачивают: «И дна нет».

— Ты кто?

Сгорбленная тень затаилась.

Лесная дева, подумал я. Можно повесить штаны в кустах, она на них клюнет.

Клюнет, сама пойдет в руки. Привезу деву в Питер. Прямо на «Интерпресскон» — конвент фантастов. Сидорович с дерева упадет, когда такую увидит. Познакомлю ее с Борисом Натановичем Стругацким. С ним Лесная дева разговорится, главное, не оставлять ее потом наедине с Брайдером и Чадовичем. Среди писателей есть всякие, даже врачи, все равно лучше не оставлять Лесную деву с Брайдером и Чадовичем. Пусть поговорит с Борисом Натановичем, этого ей хватит на всю жизнь. Под Большой лиственницей, собрав зверей и соплеменников, будет рассказывать, как Борис Натанович, деликатно посвистывая и постанывая на языке лесных, указал ей на то, что жизнь потихоньку налаживается…

— Ты кто?

Нет ответа.

Я готов был вернуться к лодке.

Холодок страха потом заливал спину.

Я чуть не заорал, когда впервые за последний месяц вдруг затренькал, задергался в кармане спутниковый телефон. Или я вышел из некоей мертвой зоны, или Роальд, наконец, решил дать мне ценные указания.

«Что ж ты, сука?..» — заорал я, включая кнопку входа.

Но откликнулась Архиповна: «Ой, ты чего?»

«Напугала!» — выдохнул я с облегчением.

«А ты ждешь звонка?»

«Конечно».

«А мне не сообщил, что уехал в область. Еле до Роальда дозвонилась. Ты там не пьешь?»

«Нечего тут пить».

А она уснуть не могла в Пекине. Валялась на многих мелких китайских подушечках. Стонала непристойно: «Ох, ты бы видел, Кручинин! Везде шелк, прямо скатываюсь с постели!»

Связь прервалась.

Я вытер вспотевший лоб.

Если поймаю лесную, непременно привезу в Питер.

Володя Ларионов влюбится в деву. Етоев тоже. Он вепс. Этим все сказано. И Романецкий зря говорит про аллергию. У одной девушки, например, была аллергия на мужскую сперму, вот это фокус! Если впереди болото, вернусь. Если гнус навалится, тоже сбегу к реке. Там, у воды, надежнее. У воды всегда надежнее. Кстати, Антон запросто мог воспользоваться водой. Может, его даже не убили. И не потерялся он, а сознательно кочует. В деревне ведь никто не говорил о нем как о покойнике. «Еду и выпивку для горстки подлецов!» Это он хорошо говорил. Войду в Питере в бар под руку с мохнатой Пукающей коровой, так и потребую.

За сухими елями снова мелькала тень, опять неприятно бесшумная.

— Кто ты? — крикнул я в еловый сумрак.

— Я! — ответил заикающийся голос.

— Кто это я? — заорал я в полном ужасе.

— Т-т-ты? — не понял заика. — От-т-ткуда мне знать?

18

Оказывается, меня ждали.

Заика только прикладом меня не подталкивал.

— Ш-ш-шляются, суки!.. Выт-т-таптывают траву!..

Никакой травы под ногами не наблюдалась. Шуршала перепрелая хвоя, заика покрикивал:

— П-п-пошевеливайся!

Многолетнее соседство с лагпунктом не прошло для деревни даром.

Не зря мужики в клубе покуривали в ладошку. Я даже начал подозревать, что заика представляет не что иное, как определенные силы. Но он вывел меня к заимке.

Небольшая изба.

Срублена в лапу. Нижние венцы из лиственницы.

Внутри нары и железная печурка с трубой, выведенной в оконце.

На нарах сидел, откинувшись на стену, брат Харитон. Он обрадовался, увидев меня, черные усики дрогнули. «Видишь, — сказал, — как дух в тебе бродит». Светлые кудри путались с волосами прижавшейся к нему Евелины. «Ничего на свете мне не надо…» В распущенном состоянии волос у нее оказалось так много, что все плечо Святого было покрыто длинными рыжеватыми прядями.

Меня грубо толкнули на скамью, намертво пришитую к полу и к стене кованными железными скобами. Потрескавшееся стекло в оконце с трубой совсем запылилось, но дверь наружу была открыта. Заика буркнул: «Ну я тут рядом».

И вышел.

«Ты, пацан, с какой улицы?» — хохотнул вдали сыч.

— Вот как дух в тебе играет, да? — сказал Святой так, будто перед ним на скамье сидела несчастная Маша. — Наверное, думал, что своей волей идешь? А вот нет, не по своей, — засмеялся, крепче прижимая к себе Евелину. — Определенные силы. Все они. Дунут-плюнут, а люди трясутся, как холодцы.

Евелина прижалась к нему крепче:

— Аха.

— Ничего своего, все чужое, — выдохнул Святой. По-моему, он даже не видел меня. Не знаю, что ему казалось, но обращался он как бы и не ко мне. Даже не знаю, что ему представлялось, когда все-таки вперял в меня взгляд. Может, определенные силы. — Все идут. Только осознанность не всем открыта. Многое увидишь, многому не поверишь. А принесешь новости, кого они обрадуют?

19

— Аха…

Глаза подведены, шея закутана.

Не обязательно от комаров, подумал я. А Святой опять засмеялся:

— Все предадут. Всех обойдешь, все откажутся.

— И она? — указал я на Евелину.

Святой даже не удивился.

Крикнул:

— Артемий!

Заика вошел.

Умело прижал меня к стене. Клочья сухого мха оцарапали щеку. Щелкнули наручники.

— Защита? — выдрался я из его рук, огромных, как рукавицы. — От чужих программ?

Святой покачал головой. Он точно меня не видел. Прижимал Евелину крепко, но и ее не видел. Со сладкой глупостью в глазах, в кудрях мохнатых, как болонка. Наиля точно назвала бы ее сукой.

Глава шестая

ФИОЛЕТОВЫЕ ГАЛИФЕ

20

Все ушли.

Наручники позволяли сидеть или лежать.

Так всегда бывает, решил я, когда выскакиваешь на улицу в домашних тапочках и спортивных штанах. Даже до двери не мог дотянуться. Подозрения мадам Генолье теперь не казались мне безосновательными. Безумно испугался, когда в кармане затренькал, задергался спутниковый телефон.

Роальд? Архиповна?

Но звонила Маришка.

«Кручинин, вы мне, наверное, изменяете?» — тоже грузила меня своей программой.

«Нет, просто у меня активная жизненная позиция», — попытался отбиться я.

«Смешной пупсик! — она, конечно, с меня угорала. — Хотите, зайду?»

Я представил, как она поднимается по лестнице, звонит и, не дождавшись звонка, открывает незапертую дверь. Черная мгла выгоревшей квартиры, вода, налитая пожарниками, запах пожарища. Маришка точно угорит. Когда выскакиваешь на улицу в домашних тапочках, обязательно попадаешь в центр грандиозных событий.

«Где ты взяла этот номер?»

«Заезжала к вам на работу».

«Видела Роальда?»

«Ну да. У него и взяла».

«Разве он не сказал, что я в области?»

«Нет. А вы в области?»

«Вот именно. И не могу дозвониться до Роальда. Позвони ему. Скажи, что я жду звонка».

«А вы зайдете ко мне?»

«Когда вернусь».

21

Не могу сказать, что уснул сразу.

Но уснул. И проснулся только от чужих шагов.

Кто-то кхекал, бродил вокруг избы. Гей-ma гоп-ma гундаала задымила дундала. Дверь была открыта шире, значит, в нее заглядывали, неизвестный знал, что я пристегнут наручниками. «ЧК всегда начеку». Значит, не Антон. Тот потребовал бы еду и выпивку для банды подлецов. Неизвестный вслух дивился следам, оставленным перед заимкой. Вонючий дымок махорки заносило в двери. Известно, что в любой толпе два дурака сразу почувствуют и найдут друг друга. Проём как бы закрыло тучей, и я увидел на пороге сутулого старичка в застиранной лиловой гимнастерке с пустыми дырками на груди, проверченными для орденов, в бесформенных лиловых галифе. Точнее, когда-то они были такими, теперь все выцвело, как чернила. На голове, длинной, как еловая шишка, плоская кепка с коротким козырьком. На ногах обмотки.

— Чего тебе? — погремел я наручниками.

Старичок осторожно приставил к стене карабин. Так, чтобы я до него не дотянулся.

— Фамилия?

— Моя?

— Фамилия!

— Кручинин.

— Инициалы?

— С. В.

— Статья?

Я понял, что вижу Кума.

Дарвиниста из конвойных войск.

Кто бы еще стал интересоваться моей статьей?

Гей-ma гоп-ma. Ноги короткие. Вдвое короче, чем туловище. Ступня огромная, почти как сама нога. И лоб совершенно неожиданный, будто чужой. Сократ с личиком карлика. От такого всякого можно ждать. Гундаала. Галифе делали Кума похожим на флакон. «Общие подконвойные работы». Что-то он там такое напевал, пришептывал. Присев на порожек, вне досягаемости, свернул длинную «козью ножку». Щелкнул бензиновой зажигалкой, явно самодельной, обшарил избу колючими глазками. «Высшая мера социальной защиты». Словарь какой-то нечеловеческий. Курил в ладошку, скрытно. Испугался, услышав телефонный звонок, но виду не подал.

Архиповна все же выспалась. Китайские друзья привели ее в ресторанчик. Конечно, зеленый чай, экзотические закуски, «Большая Тайна Китая», специально адаптированная к желудку белого человека. «Все равно крысячьи хвосты. Меня чуть не вырвало». Зато хвосты подавали на раскаленной сковороде — все шипит, пузырится. У меня слюна потекла. Необычное черное мясо, масса трав, запах навоза. «Много специфических трав, — подчеркнула Архиповна. — Слышь, Кручинин? Некоторые несовместимы с сексуальной сдержанностью».

— Баба? — нехорошо поинтересовался Кум.

Я кивнул.

— Тут к тебе еще лесная заглянет.

Глаза колюче блеснули. Встал и, не оборачиваясь, вышел.

Вернись, падла, буравил я взглядом его удаляющуюся сутулую спину. Прондэ-андэ-дэнти-воля. Вернись, сволочь, дарвинист хренов! Сколько лет этим бывшим лиловым галифе, просторным, как туча? Вернись, сволота, сбей наручники! Тады рунды дундаала. Освободи человека!

Но Кум даже не обернулся.

22

Тут к тебе еще лесная заглянет.

Что он имел в виду? Болотную бабку?

«Я может некультурная а мне нравится как ты смотришь. Все говорят что это сказка а я все равно хочу». Если лесная умеет писать… Вряд ли… Записку, показанную мадам Генолье, написала не лесная. Тут что-то другое. Я много читал про сосквачей, тхлохмунгов, йети, снежных людей, лесных. Про снежных дебилов тоже читал. Трудно ли придумать ужасное волосатое существо, бегающее босиком по снегу? Отгоняя эти мысли, попытался думать об Архиповне, но чудесный профиль обрастал неопрятной курчавой шерстью; попытался думать о Маришке, но смешной пупсик угрюмо хмурился, у него появлялся слишком высокий лоб. «Бесспорно, вырисовывающаяся на фоне неба фигура держалась совершенно прямо, — вспомнил я. — Вся покрыта шерстью, никаких одежд. Отпечатки пяти пальцев и подъема были совсем четкими…»

Никаких одежд.

Почему-то это ассоциировалось с мадам Генолье.

А вдруг сюда правда припрется мохнатое озабоченное существо, оставляя четкие отпечатки пяти пальцев и подъема? В наручниках не отобьешься. Если даже это просто одичавший предприниматель по имени Антон, все равно не отобьешься.

23

Луна вышла, отбросила смутные тени.

За дверью по остывающей поляне потекли нежные полоски тумана.

Весь день без еды, без воды, с пристегнутой наручниками рукой. Голова кружилась. Я нисколько не удивился, расслышав тяжелые шаги. Ну да, Кум предупреждал. Тут к тебе еще лесная заглянет. Но не могла Лесная дева шагать так тяжело, в четыре ноги, дышать громко. Настоящие толстые прусские затылки. Кто там говорил про Фиалку, вернувшуюся из тайги с двумя ребятенками? Ну да, татарин… Когда баба вернулась, Вождь вроде как благословил Кума на все готовенькое… Значит, это те самые ребятенки…

— Чикембе? — осторожно позвал я.

Братаны остановились. Пугливы не по годам.

Торчали над полосками стелющегося тумана, как чугунные суслики.

— Чикембе?

Медленно повернули головы.

— Есть булавка? — показал я жестом. — Или заколка?

Ничего такого у них не было и не могло быть. И я их ничуть не заинтересовал. Может, в здешней тайге часто спрашивают булавку, заколку, окликают по-монгольски, — не знаю. Как бы то ни было, братаны мною нисколько не заинтересовались. Всяких, наверное, повидали, их что-то другое влекло. Опустились на четвереньки, бесшумно нырнули в нежный туман.

Глава седьмая

ЛЮБОВЬ ЗЕМНАЯ,

ЛЮБОВЬ НЕБЕСНАЯ

24

Был у меня приятель.

Из любого пустяка делал трагедию. Как Шекспир.

Часто видел цветные сны, научился их классифицировать. Разделял на нейтральные, страшные и те, которые хочется увидеть еще раз. Любил уют, хорошо приготовленные обеды, модную одежду, а просыпался в прокуренной комнате — на столе носки, тетради с конспектами, китайские кеды. В конце концов, чудесную способность видеть цветные сны он потерял и из замечательного собеседника превратился в нервное, угрюмое, ничем не защищенное существо. То есть полностью подпал под влияние определенных сил.

А мне снилась Архиповна.

Вся в черном — легкая на снеговом, на белом… Идет и черным не пугает белизны…

В темноте бесстыдно шуршала, наклонялась, тяжелые длинные волосы падали на лицо. Теплыми пальцами вела по моему плечу, отдергивала руку, будто обжигалась. Всем существом чувствовал, как Архиповна сильно жалеет меня. Может, при ней и булавка была, но я сдерживался, хотел, чтобы сама догадалась. х<Не бойся», — шепнул, когда пальцы Архиповны коснулись наручников. Вместо ответа она прижалась ко мне небритой щекой. «Лесной травой пахнет…» — неуверенно шепнул я. В ответ она промычала сладко. — «Или дикими ягодами…» — Она опять промычала. Может, хотела спросить: «Кто тебя пристегнул к скобе?»

Я очнулся.

Пахло горьким.

Зудел одинокий комар, и дверь в избу была широко растворена.

— Чикембе? — в страхе закричал я.

Во времена Чехова и Толстого даже самый маленький писатель был больше, чем писатель, а сейчас самый большой — меньше. Я уже не был уверен, что привезу лесную в Питер. Несколько звезд светилось в пыльном оконце. Где взять силы? Если брат Харитон черпал их прямо из Космоса, почему не смогу я? Пещерной мыслью, синей плесенью. До полюса тут ближе, чем до ближайшей железнодорожной станции. Здесь все возможно. Время страшных чудес пришло. В лунном свете я видел иссушенное тельце жалкого лесного цветка, оброненного на пол. Говорят, после секса укорачиваются ноги. Может и так, рулетки при себе я не имел. К тому же, секс во сне — это всего лишь секс во сне. Не больше. Звезда в оконце мерцала. Для чего мы живем? Чтобы получить представление об окружающем мире? Смешно. Изнасиловать могут и в дорожной пробке. Почему Святой сказал мне, что я многое увижу, но многому не поверю, принесу новости, а они никого не обрадуют?

В лесу раздались какие-то голоса.

Гей-ma гоп-ma гундаала?

Нет, только не это.

25

Маленькая плотная мышь суетливо металась по избе.

Почему-то Архиповну это не пугало. «Где ты отрастила волосы, когда успела?» — спросил я во сне. — «В Китае, — нежно выдохнула Архиповна. — Волосы не дети, в Китае их можно выращивать сколько угодно». И спросила жалостливо: «Хочешь пить?» Медленно двумя ладонями опустила мою голову к грудям. Выгнулась. Направляя, шепнула: «Вот так… Так… Будем голодать, всю семью прокормлю…»

Я жадно присосался.

Грудь упруго ходила в моих губах.

Я боялся ее потерять. Нежность молока, сладость млечная. Ничего не бывает лучше. Теперь никаких вин, никакой водки. «Тебя не кормят?» — Мне показалось, что Архиповна жалеет меня. Но женщин не поймешь, их чувства всегда изменчивы. Во сне я жадно ловил губами упругую пушистую грудь. Никогда в жизни не снились мне такие сны. Моя осознанность катастрофически падала, потому что я полностью подчинился желаниям Архиповны. И хотел этого.

«Общие подконвойные работы».

Сыч хохотнул в тайге. Рука затекла.

Я проснулся и с трудом сел на скамье, вслушиваясь в предрассветную тишину.

Распухший язык больше не затыкал рот. Он даже не казался распухшим. И пить совсем не хотелось. Неужели во сне можно утолить жажду? Когда я расскажу этот сон Архиповне, она растрогается. Женщинам нравится спасать мужчин, а она ведь меня спасла, думал я, разглядывая в пыльном окошечке изменившийся рисунок звезд. Даже побряцал наручниками для убедительности.

За избой застонали, и я мгновенно замерз от ужаса.

Медленно провел пальцем по скамье. Влажно. Запах молока.

За открытой дверью в нежнейшем, как бы даже светящемся тумане, доходившем им до бедер, снова появились братаны. Теперь не как суслики, а как доисторические чугунные локомотивы. Маленькие лобики морщили в чело. Ворочали тяжелыми волосатыми головами, как кочками, выслеживали стремительную тень. Мелькнула волосатая нога в лунном свете. Плечи — как в серебристой хвое. В лунном свете все казалось неверным, текло, плавилось, но Кум не зря выкармливал братанов мясом. Один внезапно нагнулся (влажный свет облил его чугунные плечи) и жадно запустил толстую короткую руку в туман. Шарил в нем, как в молочном ручье. Другой тоже насторожился, свистнул. Стремительная тень метнулась из-за ели, прорвала туман, как влажную стену, впилась зубами в шею братану. А может, это был поцелуй. Не знаю. Ночь сразу пришла в движение. Второй братан завыл, зацокал. Бросился на помощь, упал. Все исчезли в тумане.

26

Зато в проеме дверей мелькнула рука.

Курчавая растительность, как на мужике Евтихиеве, много десятилетий украшавшем советские школьные учебники анатомии. Торчащие груди, покрытые шерстью в рыжее долечке. Лицо, как солнышко, в русых завитках, бессмысленная, блаженная улыбка. Я так понял, что Лесная дева явилась окончательно спихнуть меня с ума. Попробовал отодвинуться, отсесть, пополз по скамье, но спина уперлась в бревенчатую стену, оцарапался, пристегнутая к скобе рука повисла в воздухе.

Запах пота и молока.

Запах влажной шерсти.

Лесная дева медленно провела горячими волосатыми пальцами по моему плечу, спустилась по руке, коснулась металла наручников. Толстые губы обиженно вывернулись, раздался негодующий стон.

— Поможешь?

Лесная дева не ответила.

Теплыми пальцами расстегнула пуговицу.

Ни одно дикое существо с таким сложным делом не справится.

Застонала от нетерпения. Груди в кудрявых завитушках. Пряди, падающие на низкий лоб. Круглое лицо, как в капоре, в шапке волос. Рыжеватый пушок, кудрявые завитушки. Вывернутые толстые губы, дымные глаза, в которых ни страха, ни ненависти. Медленно наклонилась, показывая желтые клыки. «Вы мне изменяете?» — спросила бы Маришка. Я леденел под теплыми волосатыми пальцами. Не обгадиться бы. Лесная дева печально поглаживала мое плечо, готовилась, может, впиться в глотку. Я подумал: на этот раз Архиповна меня не простит.

И как накликал: задергался в кармане мобильник.

Лесная дева метнулась к двери. Я выхватил телефон.

«Ты спишь? Алло, алло! Спишь?» — Я даже не сразу понял Архиповну. Пахло влажным. Мягкая рыжеватая прядка осталась на скамье. Я машинально сунул ее в карман, шепнул в трубку: «Сплю… Сны…» — «Страшные?» — сразу успокоилась Архиповна. И ободрила меня: «Вернусь, поженимся».

Глава восьмая

ИНВЕНТАРНЫЙ НОМЕР

27.

В Интернете можно наткнуться на поразительные истории.

В одной таежной деревне женщина носила воду. Муж на охоте, речка на задах огорода. Вернулась, дверь распахнута. С ведром, как была, вбежала в избу, а там «голая дикая женщина с телом, покрытым редкими рыжеватыми волосками, сидит возле кровати и сует младенцу в рот одну из своих длинных грудей. Увидев вбежавшую мать, странное существо прыгнуло в открытое окно и исчезло».

Другая женщина попала в переделку похуже.

Вышла на улицу и пропала. Позже нашли в лесу платок, на нем следы крови. Так и решили — погибла. Даже справили поминки, а женщина вернулась. Правда, почти через год. Понятно, это лесной держал ее при себе, кормил кореньями и сырым мясом. Гей-ma гоп-ma. Накачала мышцы, все, как обычно, вернулась рожать. Узнав о таком, муж убил несчастную. Не знаю, проводились ли повторные поминки.

Но Интернет — жизнь выдуманная.

В Интернете предмет руками не потрогаешь, герои в нем виртуальные.

Они могут, конечно, присесть под кустик, выступить на людном митинге, прочесть полезную лекцию, устроить драку, но ощутить, услышать запах горечи, молока, пота, почувствовать тяжесть и настороженность теплой волосатой руки в выдуманном мире невозможно.

— А вот и я!

Евсеич жизнерадостно помахал на меня всеми руками.

— Сиди, сиди! — будто я мог вскочить. — Не пугайся.

Бросил на нары желтый портфель, поставил ногу на нары, бережно смахнул пыль с сапога, с любопытством осмотрелся, даже понюхал воздух:

— Кум приходил?

Я согласно погремел железами.

Евсеич понял. Извлек из-за пояса булавку, поковырялся в железах.

Я со стоном размял руку. Освобождение всегда прекрасно, но хорошо бы еще и перекусить, а? Молча шарил по нарам, не находя свой рюкзак. Унесли, наверное. Просто не верилось, что такое может произойти.

— Я тоже считал, что нельзя разорить целый совхоз, — без всякой логики сообщил мне Евсеич. — Там было столько умных людей, а я один. Сечешь? На, бери термос. Не обожгись. Выпей одну чашечку. Только одну, а то завернет тебя. — Непонятно осудил, потянув носом: — Любовь, любовь. Сегодня любовь и завтра любовь. Рутина. — Крупная лысина влажно поблескивала. Сразу видно, опытный человек. — К Большой лиственнице идешь?

Я кивнул.

После чашки бульона, вызвавшей резь в желудке, воспоминание о лиловых галифе Кума не вызвало дрожи. Поты лыты мяты пады. Почему надо было цеплять меня наручниками? — удивился Евсеич наивному вопросу. Да по великим законам единого социалистического государства! Места тут глухие. Господь все видит, конечно, но некогда ему, он крутит всю небесную механику. За бывшим лагпунктом есть болото, в нем трупов навалено сверх меры. Как бревен. Лишних врагов народа выкашивали. Так и лежат целехонькие. Спасать их у Господа времени не было, хоть так помог. Возопят иерихонские трубы, они сразу встанут. Колоннами по четыре на Страшный суд! Там разберутся. Справедливость восторжествует. И мы с тобой доберемся до Большой лиственницы! Установим прямую связь с неизвестными разумными силами Космоса. Пора. Из-за меня, пожаловался он, семь сибирских городов спорят. Томск, Новосибирск, Колпашево, Тобольск, Нижневартовск, Кемерово, Стрежевой. Все хотели бы от меня чего-нибудь. Вот я, как брат Харитон, научусь заглядывать в будущее. Получу, так сказать, возможность для маневра. Возвращу людям потерянное. Дома куплю, молодые пусть рожают. А потом, со всеми рассчитавшись, уединюсь лет на триста. Спрячусь в каком дальнем поселке. Домик с садиком, послушная женщина. Портфель у меня уже есть. Знания приобрету.

— А знания-то зачем?

— Вот глупый, — благодушно удивился Евсеич. — Да затем, чтобы дураков ссаживать с цепи, вот как тебя. У меня отец учился в артиллерийском училище. На День победы придумал вывесить звучный транспарант «Наша цель — коммунизм». Понятно, получил срок. По законам единого социалистического общества. Я всех озолочу, всех успокою, а потом уединюсь. Есть одно местечко на Алтае, может, там спрячусь. На горе несколько домиков, внизу скотская ферма. Зона неизвестной природной аномалии, — похвастался. — Спускаются молодые бабы к ферме за каких-нибудь пятнадцать минут, а обратный путь всегда занимает у них чуть не час. А если на ферму наведывается начальство, то вообще приходят только утром.

28

С Кумом сложнее.

Евсеич сам вспомнил о Куме.

В сорок первом, рассказал, лагпункт расширили.

Пришли новые баржи. Врагов народа выгнали на берег, расставили на плотах пулеметы. Раньше только лесные люди здесь по тайге бегали — голые, без кашне, теперь послышались живые голоса. Гей-ma гоп-та гундаала задымила дундала. Все новое, жизнь новая. На вышках «скворцы» в форме, в кабинете — черноволосый майор Заур-Дагир в фетровых бурках. Рядом лысенький приезжий капитан в золотых очках. Лобастому коротконогому Куму оказали доверие («Крепко стоит на родной земле!»). Он единственный из местных присутствовал на многих допросах. Молодой был, нравилось после допросов убирать кабинет. Тянуло поднять тяжелую телефонную трубку, посоветоваться с Иосифом Виссарионовичем, но опасался. Интересно было смотреть, как крутятся на допросах враги народа. Особенно один беспощадный антисоветчик по прозвищу Офицер. Худой, будто начехлили кожу на костяк, а все равно, бывало, обделывался.

«Ты вот скажи, почему лесные нас боятся? Почему бегают? — рассудительно спрашивал майор. — Ты ученый человек. Тебя для чего учили? — повышал голос. — Ты скажи, как нам завести осведомителя среди лесных? Как сделать, чтоб его среди них не опознали? Как из него вытравить лагерный запах? В Москве, — напоминал Офицеру, — ты за неделю до ареста начал сжигать бумаги с собственными записями. Думал, в органах не дознаются?»

Офицер беспомощно кивал.

«О лесных людях было в сожженных бумагах?»

«Не очень много».

«Но было?»

«Да».

«Передать фашистам хотел?»

«Да как же. Я наоборот — сжигал», — крутился антисоветчик.

«Значит, от нас хотел скрыть, — майор прибавлял строгости. — По нашим сведениям ты офицер германской армии».

«Это верно», — соглашался Офицер.

«В конце тридцатых окончил офицерскую Бранденбургскую школу».

«И это верно».

«На Кавказе укрывался от органов. На Алтае и в Сибири агитировал выступать против соввластей».

«И это верно», — безнадежно соглашался Офицер.

Худой, как скелет, написал такое признание: «Я офицер разведывательной службы германской армии, фашист, настоящий националист по своим убеждениям. Тайно закончил офицерскую Бранденбургскую школу. Считал обязанным сделать все возможное, чтобы ослабить мощь великого Советского государства, непримиримого врага фашистской Германии. На Кавказе активно разведывал места для высадки парашютных десантов. На Алтае настраивал местных жителей против соввласти. В Сибири изучал местоположение резервных частей, вербовал лесных для подпольной работы».

В лагпункте масса уголовников.

Социально близкие, а отношение к труду плохое.

Труд — основное условие человеческого существования, а никак им этого не докажешь. Разве только стволом винтовки. А Офицер работал всегда. Неважно, что враг народа, работал. Правда, умудрился старыми газетами оклеить барак так, что статьи скрытых троцкистов постоянно попадались на глаза. Кум, вспомнил Евсеич, об Офицере отзывался презрительно. Какой, к черту, офицер? Фашист, вейсманист-морганист, четыре глаза! Так, кстати, называл Офицера приезжий лысенький капитан НКВД — сам в золотых очках. В лагпункте Офицера всяко третировали, собирались убить, пришлось перевести его в отдельный барак. Кум как ни ворвется с целью противопожарного отношения, Офицер сидит и портит глаза какими-то бумагами.

«Давай подробнее о лесных, — предлагал майор на допросе. — Партия создает тебе условия для работы. Разоружись перед партией. Сперва об этих лесных. Звери они или люди?»

«К человеку, пожалуй, ближе».

«Чем питаются? Почему не замерзают зимой?»

«А ягоды, орехи, грибы? Тут много всего, — чесал худую руку Офицер. — Мелких зверюшек много. А насчет морозов, чего такого? Чукчи веками на льду живут, нисколько не замерзают».

«А почему лесные летом рыжие, а к зиме светлеют?»

«Скорее всего, сезонный окрас меняется».

«Ну, ну, — предупреждал майор. — Знаем мы их окрас! У троцкистов он всегда один!»

Ночи летом в тайге тихие, пустые, как в церкви. Приказ пришел: отловить парочку лесных, отдать худому Офицеру. Лесные, кстати, отличились — тайком унесли с вахты часы-кукушку. Вот зачем им? Мало своей? Каждое утро достает вохру, стучит непрерывно. Сырые болота за бараками тянутся до конца света, там стали искать лесных. Дважды натыкались на Болотную бабку. Эта катает шишки, смеется, все ей нипочем. Могла бы, дура, сдавать орех, ягоду, грибы государству, а она по лужам, задрав подол! Никаких мыслей о классовой борьбе. У Кума мысль появилась: «Может, того? Может, стрельнуть бабку по законам военного времени?» — «А чего она?» — «Разлагает». — «Нет, приказа на бабку не было». — «Так некультурная же!» — возражал Кум. — «Зато социально близкая».

Потом Офицеру стали выдавать коровье масло. Боялись цинги.

Это страшно не понравилось уркам. Стали бить Офицера на прогулках. А он — как скелет, того смотри развалится. По суровым законам военного времени майор двух самых нетерпимых показательно расстрелял под проблемой — железной колючкой, раскатанной между столбами. Было у него такое право. А вейсманисту-морганисту назначил, кроме масла, помощников. Когда-то занимались разведением лошадей, подбирали упряжных пар определенного окраса. Один все знал о собаках. «Вот представь собаку без шерсти, — объяснял Куму. — Кожа у нее синяя, как у вурдалака. От затылка по шее до самого кончика хвоста — вся синяя. И чем синей, тем насыщеннее цвет шерсти. Выявляешь пигментацию головы, груди, горла, ромбика под хвостом — открываешь будущий окрас».

Это какие же невыносимые злодеяния в прошлой жизни нужно было совершить беспощадным интеллигентным очкарикам, что их не поставили к стенке, а наоборот — давали теперь коровье масло? И живучие какие! Ударишь из нагана в затылок, а они все ползают.

«Если в заводской практике ставится задача — вывести породу овец с очень длинной шерстью, — объяснял забитый очкарик Куму, — то берем прежде всего самого длинношерстного барана и самую длинношерстную овцу, их скрещиваем. Среди полученного потометра также отбираем самых длинношерстных. Доходит?»

«А то!» — кивал Кум.

ЧК всегда начеку. В конце концов, поймали лесную бабу.

У Кума ноги короткие, а у нее еще короче. У Кума глаза пронзительные, а взглядом лесной выжигать по дереву можно. Поты лыты мяты пады. У него лоб высокий, а у нее волосы по всему телу. «Как у теленочка», — раскатал губу Кум. Завитушки по животу, в горячем паху, ниже. Наручников стеснялась, шмыгала носом.

«Имя?» — гаркнул майор на первом допросе.

Лесная не ответила. Только повела плечом, на котором под волосами остались синяки от железной хватки Кума.

«Настоящее животное без смысла, — рассердился майор. — Вечно у нас так. В городах мразь, в лесах животные».

«А вы ей водочки плесните, — радостно подсказал Кум, переступая большими ступнями. — Вы не пожалейте, не пожалейте, плесните, — облизнулся. — Животное она или не животное, это дело второе. Водочку-то все любят. Поты лыты мяты пады. Сразу личико просветлеет, слова появятся».

Майор не согласился.

Посадили лесную на цепь.

Скалилась.

29

— Пристегни его!

Кум появился внезапно.

Крутил лобастой головой, водил стволом карабина.

Сердитый. Я успел первым: пристегнул Евсеича. Бульон здорово мне помог. Евсеич даже огорчился: «Самая большая жопа, которая со мной случалась». Потопал сапогами в гармошку, без всякой обиды крикнул вслед: «Зря с Кумом идешь! Стрельнет он тебя под кустиком!»

Но стрелять Кум, кажется, не собирался.

Пришептывал что-то. Было у него свое на уме. Вел под елями, в сухой сумрачности.

Часа через два такой упорной ходьбы слева потянулся слабый кочкарник, впервые возникло над головами низкое небо, пыльная вода блеснула в болотных «окнах». Одуряюще потянуло смородиной. Еще смолой пахло, плесенью, грибами, потревоженной липкой паутиной. Кости, валявшиеся здесь и там, тоже пейзажа не оживляли. Подозрительные, надо сказать, кости. Может, и человеческие.

Смутные тени, неопрятный валежник.

А где кедры, нежные лиственницы, свет осиянный?

Где Лесные девы, под легкими ножками которых не пригибается трава? Где выбеленный временем скелет Антона, прикованный к корням сухой ели? Что скажу мадам Генолье, когда придет время разъяснить судьбу ее потерявшегося брата?

Когда-то вошел пароход в уединенную протоку, представлял я. Колеса шлепали. Свистел пар. Вонючую железную баржу к берегу подогнали. Ставили бараки, гоняли зеков на рубку леса, беспрерывно вращалось колесо времени. Из диких ребятенков вымахивали чугунные братаны. Все росло, двигалось.

А потом враз лопнуло.

Пришел теплоход (не пароход уже), с него спустились веселые люди. Потребовали: «Еду и выпивку для банды подлецов!»

— Эй! — позвал я.

Но Кум исчез. Не было его нигде. Вот только что топтал палую хвою, пришептывал, поругивался, опасно водил стволом карабина, и вдруг — ' нет его!

Останавливаться не стал.

Шел, как шел. Помнил: шаг влево, шаг вправо считаются побегом. Не понимал, чего хочет Кум. Решил бросить меня в тайге, скормить хищникам? Вряд ли. Пихты и ели, сливаясь в мрачный фон, здорово портили настроение. И пейзаж окончательно мне разонравился, когда с каменной гривы увидел я внизу мрачную долину, похожую на овальный кратер.

Вырубка. Пни. Шиповник.

Под низким небом — иссиня-черная стена тайги.

«Тоска — она ведь хуже ревматизма давит», — вспомнил я, глядя на покосившиеся «скворешни», ржавую проволоку, лысую больную землю.

Бараки — в три линии. В стороне отдельный двухэтажный дом. Может, для начальства.

Оглядываясь (куда же исчез Кум?), двинулся вдоль внешней линии бараков.

Углы выщерблены непогодой. Время все вычернило, привело в упадок. Ясно представил, как страшно завывала тут когда-то метель, как били по крошечным окошечкам свирепые снежные заряды.

Передернуло.

Остановился перед крылечком.

На нем стояла рассохшаяся деревянная бочка. Ничего такого особенного, но над ржавым обручем виднелась как бы подновленная надпись — Инв. № 63.

Тихонечко толкнул дверь барака. Ступил в темноту.

И сразу грохнул за моей спиной засов.

Глава девятая

ВЫСТРЕЛ

30

В бараке было сумеречно.

Все равно я разглядел надпись на скамье — Инв. № 52. Черная краска. Нисколько не выцвела. На столе красовалась другая — Инв. № 47. Доски пересохли, покоробились, но краску время не тронуло. Шелк, дощечки для гербария, чайничек, которому сто лет. Ни дощечек, конечно, ни шелка, но вот чайничек был. Закопченный, помятый. На жестяном боку также выведено — Инв. № 43. А на стене, сбоку от кирпичной печи, тяжело рассевшейся, изъеденной трещинами и пятнами обрушившейся штукатурки, — запыленная, потрескавшаяся фанерка.

Скамья деревянная — 2. (На самом деле только одна — под пыльным окошечком.)

Стол деревянный — 1. (Тут все соответствовало списку.)

Сковорода чугунная — 2. (Не видел я нигде сковород.)

Подставка для обуви…

Сейф стальной — 1.

Венок из колючки…

На захлопнутых дверях действительно красовался мученический венок.

Он был искусно сплетен из колючей проволоки. Где-то я такой видел… Точно видел… Ну да, в деревенском клубе…

Чайник жестяной — 1.

Банка заварочная — 1.

Кружки…

Нож…

Нож был вычеркнут красным карандашом.

Стараясь не чихнуть, не закашляться, наклонился к низкому окошечку.

Пыльные лезвия битого стекла мешали видеть, но все было перед глазами: голая земля, сторожевая вышка, на ее окруженной перилами площадке — Кум. По гнилой лесенке, присобаченной к столбу, даже ребенку опасно было подниматься, но Кум каким-то образом поднялся. Привычно водил стволом карабина, не спускал колючих глаз со Святого и Евелины, сидевших внизу на широком обтрухлявленном пне. Появились они явно не сейчас, я их просто не видел, когда поднимался в барак. На моих глазах происходило что-то мне непонятное.

— Где Зиг? — крикнул Кум.

Вопрос Святому не понравился. Он что-то сказал Евелине, до меня донеслось сглаженное расстоянием: «Аха». Карабин не пугал Святого. Узкая ладонь гладила пень, густо, как молоком, облитый белыми лишайниками. Мне показалось, что я слышу, как звенят над Евелиной комары. Но это, конечно, показалось, хотя даже Кум иногда хлопал ладонью по голому лбу.

— Где Зиг?

— В надежном месте.

— Это где? — не принял ответа Кум.

Наверное, в частной клинике Абрамовича, подумал я. Но Святой не собирался ничего пояснять. У него были свои вопросы.

— Где Фрида?

Кум ответил, переняв его манеру:

— В надежном месте.

Но не выдержал:

— Нашел Офицера?

— Помер твой Офицер, давно, наверное, помер. — По лицу Святого было видно, что знает он неизмеримо больше, чем Кум. — Сам прикинь, столько лет прошло.

— Он Большой лиственницы касался, — непонятно возразил Кум.

— Если и так, — брат Харитон погладил прижавшуюся к нему Евелину по плечу. — Зачем он тебе?

— Зига лечить.

— От чего?

— От дикости.

— Это не болезнь.

Кум явно рассердился.

— Сиди на месте! — крикнул он брату Харитону. — Стрельну!

— В меня? — в голосе Святого не было ни удивления, ни упрека. Только вопрос.

— А то! — Кум нехорошо засмеялся, но глаза отвел. Явно не хотел и не мог стрелять в Святого. — Зачем привел новеньких? Одного на подставу, другую бросишь по пути? ЧК всегда начеку! Изучил Фриду, вижу. Вижу, вижу, не вороти морду. Фрида — дура, идет на запах несчастья. Только, — хмыкнул он нехорошо, — спустил я с цепи твою приманку. Сидит на заимке твой шнырь с портфелем. Нынче я с тобой пойду. Никого больше!

Они прекрасно понимали друг друга. Не было смиренности в Святом, не было страха в Куме, но что-то неистово грызло их изнутри. Не болезнь, нет. Болезнь придает бледности, а они побагровели. По каким-то неизвестным мне причинам только двое могли добраться до Большой лиственницы, иначе зачем Куму устраивать хитрости? Неизвестные Зиг и Фрида вне счета. Я даже подумал: не о ребенке ли, увезенном в частную клинику, спрашивает Кум? А Святой — не о Лесной ли деве?

Все выглядело возможным.

Медное кольцо под лампу — 1. (Давно тут не было никакого кольца.)

Щипцы для снятия нагара…

Кадушка…

31

Я потянул дверцу сейфа.

Она отошла со скрипом, на пальцах остались влажные пятна ржавчины.

Женский чулок… Да, чулок… Не шелковый, нет, может, фильдекосовый… Еще какое-то рванье… Частично истлело, частично посеклось… Тут же замызганный влажный паспорт… Щукин Антон Сергеев… Сергеевич, наверное… Номер, серия, дата выдачи… Поселок Сокур… Явно место рождения. Но поселок с таким названием есть на Алтае, есть один в Новосибирской области, еще один — под Иркутском… Все равно сибиряк… Тушь расплылась, фотография пошла пятнами… Не успел Антон по-настоящему порезвиться при капитализме, подумал я. Слишком многого хотел. «Еду и выпивку для банды подлецов!» Такая откровенность, в общем-то, не приветствуется…

Провел пальцем по скамье.

Пыль, везде пыль. Но на скамье — мало.

Я машинально прислушивался к голосам снаружи.

Высоколобый Кум, кажется, сомневался в праве Святого и впредь оставаться единственным пользователем Мирового информационного банка. Твердо считал, что пришла его пора. Ждал всю жизнь. Даже врагов народа доставляли в лагпункт на казенных баржах, а он всегда топал на своих двоих. Ступня, конечно, большая, но сколько можно? Никак не дойдет до Большой лиственницы. А ему надо. Он заслужил. Много знаний — много силы. Он знает. А то всегда за все отвечал. Стрелки НКВД утопят в болоте лесного, а отвечать ему. С приезжим лысеньким капитаном в золотых очках тщетно искал утопленное волосатое тело. Зачем-то понадобилось начальству. Бросал стальную «кошку» в болото, тыкал шестом. Ничего. Снесло подземным течением или забило под корягу. Для стрелков обошлось, а Кума тот капитан бил страшно. Когда Кум упал, все норовил попасть сапогом по высокому лбу, по крошечному личику.

«Так ведь?» — спросил Святой, напомнив про этот случай.

«Ты этого знать не можешь», — мрачно возразил Кум.

«Я знаю. Мне дано, — указал брат Харитон на небо. — Я про все знаю. И про Офицера. И про отдельный барак. И про то, как ты по приказу входил к лесной. И про то, как майор Заур-Дагир хвастался перед капитаном, что, дескать, только в Питере имеется профессор помоложе Офицера, никак до молодого карательные органы не дотянутся».

Кум нервно водил стволом карабина.

Получалось, что Святой действительно много знал. Напомнил вдруг один разговор с майором. Уж про этот разговор только Кум с майором знали. Как докопался до разговора Святой?

«На фронт хочешь?» — спросил Кума майор.

Кум испугался: «Родину защищать?»

«Вот-вот. На передовой».

«Так передовая, она и через лагпункт проходит».

«Считаешь, без тебя не справимся?»

«Да почему?» — забормотал Кум.

«Тогда проявить себя надо».

«Так стараюсь! Всяко стараюсь».

«На фронте больше возможностей. — Куму в тот год стукнуло шестнадцать, майор прекрасно знал 6 его возможностях. Смягчился: — Это ты правильно уловил: передовая через лагпункт проходит. Мы все делаем для Родины. Только не для того, чтобы ты девок гонял по деревне».

«Так природа это… — лепетал Кум. — Я, как все…»

«Сдашь оружие», — распорядился майор.

«Да как на фронт без оружия?»

«Воевать будешь с вейсманистами-морганистами».

«Вот суки! — окончательно испугался Кум. — Это в барак? К троцкистам? Они же нелюди!»

«Поведешь линию партию. Это приказ. По-особому будешь действовать. За всеми следить, в разговорах участвовать. А ночью войдешь к лесной».

«А если она… Если она того?.. Если клыками в горло?»

«Выбор есть, — намекнул майор. — На фронте убивают верней».

Кум все понял. И приказ войти понял. В одном только сомневался: «Она же не говорит. Как ее пойму? У нее и слов нет человеческих». «А то ты не видел, как мы немых допрашиваем!»

«Ну да… Линия партии… Я весь… Только мохнатая… С ней-то как? Вдруг понесет она?»

«Не лошадь, — засмеялся майор. — Но нам и нужно, чтобы понесла. Офицер проследит, ему виднее. Тебе двойной паек усиленный. Нам нужнее, чтобы понесла. Очень нужно. — И вдруг страшно добавил: — Ты постарайся».

К облегчению Кума и к ужасу начальства, весной сорок пятого года лесная баба не только понесла, но сбежала. Вывели подышать эту сволочь за лагпункт, за блестящую железную колючку, на ежовую зеленую травку. Под открытым небом, под влажным ветерком с дальних проток, в облаке смородиновых запахов обычно собирала лепестки, сладостно жевала, мучительно косилась влажным волосатым глазом на Кума, гладила ладонью отяжелевший живот. Зеки со страхом и вожделением издалека посматривали на лесную. Заводились. Знали, что Кум научил ее снимать сапоги с его коротких ног. Вислая грудь, задница в волосах. Что вдруг нашло на лесную? Оттолкнула стрелка, опрометью бросилась в тайгу, как в сизый смолистый омут. Карабины окисли от пороховых газов, а толку?

32

«Где Зиг?»

«Где Фрида?»

Вопросы повторялись.

Я уже понял, что всем идти к Большой лиственнице нельзя. Что-то этому здорово мешало. Но Святой не мог не идти, а Кум стремился к волшебному дереву всю жизнь. Потому и покрикивал: «Пристегнул я твоего шныря. Братаны придут — разберутся. И с этим разберутся, который в бараке. Гони девку, пусть уходит. Не заблудится. Они прямо сейчас. ЧК всегда начеку!»

«Совсем обнищал, — выдохнул брат Харитон. Может, он правда все знал наперед. — Сам стал как зверь. Никакого осознания».

«Будет, — пообещал Кум. — Руку наложу на дерево, все будет».

И потребовал: «Гони девку!»

«Определенные силы…»

«Гони девку!»

Ярость Кума рассмешила Евелину.

«Аха, гони!» — сказала она и ловко вскочила на пень, длинные ноги красиво дрогнули. «Аха, видел!» — исполняла что-то непристойное, ноги так и ходили. Со сладкой глупостью в глазах. «Аха, вернусь!» Как по сердцу ударил грохот выстрела. Дым густо окутал «скворешню». Гей-ma гоп-та гундаала. «Где Зиг?» — Они продолжали торг. — «Мало тебе Антона?» — «Он свое получил». — Дым медленно расплывался. — «Я любого остановлю, — прихвастнул Кум. — Тебе когда-то открыл дорогу, убрал Антона. А теперь эту».

Дым рассеялся.

Евелина лежала, уткнувшись головой в пень.

Теперь комары ее точно высосут, подумал я. «Ничего на свете мне не надо…» Не за час, но высосут. На очереди я. Зачем Святой вел Евелину, если знал, что ей прострелят ногу? Карабин у бедра, узенькое личико Кума улыбалось. «Наживку привел, — ворчал. — Заику уговорил пойти. Я его так пугнул, что не знаю, добежит ли до деревни. А девка подождет. Я ей всего-то в ногу стрельнул, нечего было сюда идти. Отлежится в бараке. Там еще один такой же. Может, и ему сделаю дырку».

«А на Фриду выведешь?»

Кажется, договоренность была достигнута.

Кум осторожно спустился по гнилой лесенке. Ноги короткие, ступня огромная. Сколько ему было? За восемьдесят? С последней ступеньки спрыгнул совсем как молодой. Устойчиво ступал по земле. Будущая встреча с Большой лиственницей грела ему душу. Я невольно заметался между пыльным столом и сейфом. Если он решил не пускать меня к волшебному у дереву, значит, не пустит. Пристрелит под кустом, как предупреждал Евсеич. Или в пыльном бараке. Даже просто отстрелит ногу, чего хорошего? Я вдруг увидел еще одну дверь — в задней стене. Вела, наверное, во внутреннее отделение. Крест-накрест перетягивали ее мощные лиственничные горбыли. Гей-ma гоп-ma гундаала. Сейчас Кум поднимется по крылечку, откинет засов, и воздух опять заволочет кислым дымом.

Но Кум присел на ступеньку и закурил.

Никуда он не торопился. Это зеки на лагпункте (так я понял его бормотание) всегда торопились. Предложи им двойной паек, сразу шевелятся. Как рыбы, когда бросаешь в заводь подкормку. Социально близкими легко управлять несложной системой пайков и премий. Предложи коровьего масла, они горы свернут. Это вейсманистам-морганистам ничто не шло впрок. Настоящие враги народа. Все у них отбери, зубы выбей, залей кровью глаза, они и в карцере будут над чем-то думать. О своем. Осознанность у них другая, умно заметил Кум и потер высокий лоб. Социально близкие без лишней прибавки к пайку ни одного лишнего замаха не сделают, а эти, как полудохлые пчелы: и меда нет, и голова в коросте, а они жужжат. Думают над какими-то своими проектами. Их не заставляют, а они думают. Так интересно, что забывают о пайке. Когда у Офицера закончился первый срок, напомнил Кум, он слезно просил не выгонять его из лагеря. «Права не имею», — отрезал майор Заур-Дагир. — «А кто доведет работу с лесными?» — «У нас незаменимых нет, — резал майор. — Твои собачники доведут. Или привезем профессора из Ленинграда. Он моложе».

Выгнали вейсманиста-морганиста. «Мне же пришлось везти его в город, — жаловался Кум, пуская колечки вонючего дыма. — Я еще в лодке начал отбивать ему почки. Думал — раздавлю под сапогом, ползать будет. А он…»

«Я тоже, когда совхоз разорял…»

Я изумленно прильнул к пыльному окошечку.

Перед Евелиной на корточках действительно сидел Евсеич.

Собственной персоной. Отстегнулся. Не испугался, пришел. «Я тоже, когда совхоз разорял…» Говорил убежденно. Глядел на Кума, но говорил Святому. — «К дереву вместе пойдем. Через кровь — даже троим можно. Я слышал такое. Вернусь, сделаю состояние и все раздам». — «Да кто у тебя возьмет?» — презрительно усмехнулся Кум. Евсеича его тон не смутил. Добыл из желтого портфеля бинт. — «Тут и бинтовать-то нечего! — услышал я его восхищенный голос. — Вон как заговорено!» — «А вы к ночи вернетесь?» — хрипло спросила Евелина. — «А то! Нам посмертная слава не нужна». Не знаю, что Евсеич имел в виду, но Святой тоже кивнул: «Человек по своей природе — существо магическое». — «Аха», — слабо согласилась Евелина. — «Начни со страданий…» — «А вот это зря, — быстро возразил Евсеич. — Начнешь со страданий, ими и кончишь. Я когда совхоз разорял…».

На крылечке раздались тяжелые шаги Кума. Гей-ma гоп-ma. Напевая, пришептывая, передернул затвор.

Ледяным сквознячком потянуло по ногам.

Я оглянулся. Тяжелая, перекрещенная лиственничными горбылями дверь, ведущая во второе отделение барака, медленно, без скрипа отошла от косяка. Мне было все равно, как это получилось. Главное, получилось. Не раздумывая, метнулся в темное пространстве между двумя рядами прогнивших лагерных нар. Задыхаясь, выскочил с задней стороны, прыгнул с разрушенного крылечка, нырнул в ельник, царапая лицо сухими иглами. Упал в мох. Задохнулся. Бледный кустик костяники возник перед глазами, на нем ягодки ссохлись, потеряли цвет. Настоящие троцкистские ягодки. — «А теперь вставай! — крикнул Кум, возникая рядом. — ЧК всегда начеку».

Пуля срезала надо мной ветку.

Пришлось встать.

33

Зеленоватая мгла, как на дне мутного озера.

Под глухими вечными елями, завешенными лишайниками, небо пропало.

Лиловые галифе Кума бесшумно шевелились, как рыбьи плавники. Выгнав меня на тропу, он почувствовал сладкое успокоение, будто снова, как в прежние времена, вел подконвойных на общие работы. Даже кровь в нем бежала быстрее. Из коротких фраз, которыми Кум обменивался со Святым и Евсеичем, до меня дошло, что та беглая все-таки родила. Все же — лесная. Тайга ей — дом родной. Вейсманисты-морганисты знали о появившемся диком ребенке, и майор Заур-Дагир знал, но контроль над лесной утратили напрочь, подманить ее не смогли даже на штаны Кума. «Идеалисты считают, что дух существовал прежде природы, а природа — продукт этого духа, — так сказал майор вейсманистам-морганистам. Твердо сказал. — Ловите и продолжайте. Не то все опять закончится духом». Но саму лесную Кум увидел только через двадцать лет. Не ту уже, конечно, к которой входил. Та давно откочевала, или медведь ее заломал. Теперь сидела на бережку темной протоки лесная девка, шерсть по голым плечам, кудельки на большой голове, по торчащим грудям, глаза стреляющие. Совала ногу в ручей, смотрела, как стекает с волос вода. Кума нисколько не испугалась. Видела, что ступня у него, как у лося. Значит, свой. «Все организмы находятся в кровном родстве и произошли один из другого непрерывным процессом исторического развития», — намекнул Кум и прихвастнул:

— Все лесные девки в тайге от меня, точно.

— И эта от тебя родила?

— А то!

Все окончательно смешалось.

От той первой лесной (к которой входил в барак) у Кума родилась дочка.

Выросла настоящая чмыриха доисторическая — зверей не боялась, любила опускать мохнатую ногу в струи протоки. Запросто помыкала братанами, бегавшими по лесу. Встречалась с Кумом — когда хотела. Он это скрывал. Мычала вместо слов, может, и росой умывалась, как утверждал на конфессионном канале Святой, может, помыслами была чиста. Но с Кумом встречалась. Тайком, вдали от лагпункта. Он ее немного побаивался, но принесла ему то ли сына, то ли внука…

— Я тоже, когда совхоз разорял…

34

Затренькал, задергался в кармане телефон:

Ну все, решил я. Кинутся, отберут. Отстрелят ногу, как Евелине. Никому здесь не нужно вмешательство определенных сил, все лишнее раздражает. Но никто не обернулся, а Евсеич даже обрадовался: «Ты поговори, поговори». Присел на пенек, обмахнул рукой место рядом, пригласил Святого. Радовался, что скоро устроит жизнь, рассчитается с кредиторами. «Тут главное, не промахнуться. Одному лучше дать меньше, чем другому, пусть люди отвлекаются друг на друга. Можно перевести дух, одуматься».

«Вы мне, Кручинин, наверное, изменяете?» — услышал я Маришкин голос.

«Да нет, просто у меня активная жизненная позиция».

«А когда зайдете?»

«А как вернусь, — ответил я неопределенно. — Ты звонила Роальду?» «Даже заезжала к нему. Так и сказала: позвоните Кручинину. А у него ваш бородатый приятель сидел, они Пукающую корову обсуждали. Уу-уу, биология, уууу, анатомия… — память у Маришки была артистическая. Она ничего не понимала, но многое помнила. Популярной песенкой сразу вывела меня на Левшина. — Смешной пупсик. Старичку, его учителю, по статье 39 старого Положения о паспортах негде было остановиться. — Она буквально повторяла услышанное, будто заученную роль. — Старичок отсидел где-то, в тюрьме, наверное, они так непонятно говорили! После этого старичку не позволили селиться в крупных городах, — Маришка была поражена. — Ав маленьких не было работы. Старичок готов был в патологоанатомы, его все равно не брали. Подозревали, наверное, что начнет самовольно вскрывать трупы, вот какой угарный! Кристы и форамены, — повторила она. — Почему он так говорит? Это девки? Вы, Кручинин, от меня не скрывайте! Все равно тот старичок свалил за бугор. В Париже у него умер друг, знаменитый ученый. Я правильно рассказываю, да? Старичок зашел в модную лавку, объяснил на своем тюремном французском языке, что вот он на похороны к другу, что хочет черное — homme — черный костюм, чтобы выразить особенное уважение вдове. А продавец растрогался, губу раскатал. «Какой такт! Как тонко!» И подал старичку черный презерватив. Мадам Генолье очень смеялась».

«Кто?!» — чуть не закричал я.

«Ой, мы так Инку называем. — Маришка вдруг что-то заподозрила: — Вы мне там, наверное, изменяете?»

«Про какую Инку ты говоришь?»

«Про подружку. У нее муж святой, такая сволочь. Мы с ней когда-то поступали в театральное. Она не поступила, сказала, что там все жлобы. Теперь ходит по музеям, скучает, у нее домик на Кипре. Недавно, знаете куда брала меня с собой? С немцем одним, такой смешной пупсик. — Ревнивая игла уколола мне сердце. — Такой музей: Человек алчный. Немец говорит: «Ну, красивые женщины, ответьте, что нас, разумных людей, убивает?» — Я спрашиваю: «Угадать с трех раз?» — Он страшно обрадовался: «Я! Я!» — «Неужели СПИД и все такое прочее?» — Он говорит: «Нет». Но смеяться перестал. Ой, Кручинин, вы тоже не угадаете, что нас, разумных людей, всех убивает».

«Женская глупость», — предположил я.

«Да вы что! — радостно закричала Маришка. — Пампушки с вареньем! Блины с икрой! Пироги с вязигой! Подрумяненные плюшки! — В чудесном овечкином голоске прорезался священный ужас. — Красное сухое вино! Картошка в масле! Копченый балык! Пельмешки! Суп из акульего плавника! А еще суши, устрицы! Ну совсем ничего нельзя больше есть, Кручинин! Поел и отпал! Что бы ни съел, если ты умный человек, — умрешь!»

И не выдержала: «Вы мне там, наверное, изменяете?»

«Просто активная жизненная позиция», — оглянулся я на Кума.

Глава десятая

БОЛЬШИЕ НАЧХОЗЫ

35

— …знал я одного, — косился Евсеич на Кума. Догадывался, что тому не нравится большая компания. — Самые лучшие годы жизни провел в тюрьме. Конечно, вышел на волю с биографией — это плюс. А минус — туберкулез, вечная хромота. Всегда говорил так длинно, что его никто не слушал. Зачем людям длинные рассуждения, правда? Древние, например, сильно не рассуждали. Ну эти, как их… Ненду… Ренто…

— Неандертальцы? — угадал я.

Он изумленно покосился на меня.

А у меня тоже опыт. Попросил как-то одну шпану показать, как проще пройти на соседнюю улицу. Большой индустриальный город, закопченный промышленный район, темные грязные закоулки. А на мне строгий костюм, белоснежная рубашка. Шел на встречу с читателями. Шпана обрадовалась: «Щас покажем». И подтолкнули меня под арку. Я, конечно, уперся. Но неандертальцы так поняли, что стесняюсь. Подняли из лужи. Снова уронили. Наступили на голову. Галстук потом пришлось выбросить, от него несло мочой.

— Умные рассуждения — это для умных, — косился Евсеич. — А неандертальцам было не до этого. Они жили по соседству с нашими предками. Каменный век, известно. Выдумали искусство, топор. Только-только нарисуют мамонта на стене пещеры, а наши ушлые предки уже на всех заборах его перерисовывают. Неандертальцы только-только заикнутся, что красота спасет мир, а наши предки уже ловят и насилуют чужих самок.

Таким видел Евсеич мир.

Считал, неандертальцев погубила романтика.

Кусок мяса — это хорошо, так рассуждал, но искусство лучше. Куском мяса можно кормиться день, два, ну пусть три, а торговлей порнографическими картинками неопределенно долго. Оказывается, из зависти к высокой осознанности наши ушлые предки выбили всех неандертальцев поголовно. Только самые каторжные особи успели свалить в Сибирь, рассеялись по глухой тайге. Дали начало нынешним лесным, собираются у Большой лиственницы, пытаются угадать судьбу. Кум немало им помог в продолжении рода. И майор Заур-Дагир, тигр по национальности, тоже не зря давил на вейсманистов-морганистов. Хотел досрочно рапортовать Вождю о досрочном выведении истинного бессловесного человека.

— Я тоже, когда разорял совхоз…

36

Вверх по косогору.

Ноги вязли в перепрелой хвое.

Тайга древняя, от нее несло древностью, как от влажной медвежьей шкуры.

Смолистая пихта, колючие ели. Может, метеориты когда-то тут падали: сплошные каменистые провалы, замороченные тайгой. Приходилось отводить смолистые лапы, пробиваться сквозь ниспадающую кисею лишайников. Сухая паутина, мертвые стволы, завитки, петли хмеля — с хваткой мертвецов. Даже комаров не было слышно. Только в невероятном отдалении одинокая кукушка пыталась определить, сколько нам осталось жить.

— …надоело судиться, — жаловался Евсеич, заботливо прижимая к боку желтый портфель. Сапоги у него блестели, круглое лицо лучилось в улыбке. О подстреленной Евелине не вспоминал, может, считал, что и не надо. — Сунешь судье штуку баксов, а твой оппонент столько же. Судья никогда не отказывается. Ладно, говорит, будем судить честно.

Вот уж никак не думал, что Маришка дружит с мадам Генолье. Поистине жизнь полна неожиданностей, везде чужие программы. Найдется о чем поговорить по возвращении. Я бы хоть сейчас вернулся. Интересно, что теперь — после выстрела — напишет Евелина Покушалова в своей книге? Изменится ее отношение к брату Харитону, или зажившая рана только пополнит список его чудес?

Больная земля. Ни травинки. Иногда за сизыми стволами в переплетающемся сумраке мелькала бесшумная тень. Видит ее Кум? Я боялся спросить. А Евсеич? Видит ее Евсеич? А Святой? Или тень выпрыгивает из моего воображения?

37

— …и есть принесла?

— Ну да. Грудь сунула.

Щеки Кума порозовели.

— Думал, помру, — оглядывался я на него. — А она спасла. Молока у нее много.

Кум не верил. Тер ладонью высокий лоб, морщил маленькое личико. Не станет его дикая дочка совать грудь первому встречному! Больно прыткий! Много болтаю! Намекал: наверное, не дойду до волшебного дерева. Ну да, известно, жизнь передается половым путем, но груди девкам даны все-таки не затем, чтобы выкармливать брошенных на голодную смерть. Лагпункт, намекал, тоже не был здравницей. Там от всех требовали полной отдачи. Зато за досрочное выполнение задания — добавка к пайке, лишний кисет табака. Выкопал лишнюю яму, пробил траншею, навалил кубов свыше нормы — все учитывалось. Вольняшки даже жаловаться начали. Вроде как неравенство получается. У них, у вольняшек, все как бы разовое: шлепнул беглого — получи на руки. Жди, когда еще кто-то решится сбежать. А враги народа молотят до сумерек. Им срок могли скостить за ударный труд.

«Точно, — опасливо подтверждал Евсеич. — Чем тупее человек, тем легче работает».

Вот и с вейсманистами-морганистами не так просто, намекал Кум. Этих бить — смысла нет. Паек для них не главное. Их заинтересовать надо было. За лишнюю цигарку социально близкие могли вырыть яму до той стороны Земли, навалить бревен под самую небесную верхотуру, но никогда не могли ни по какому принуждению нарисовать красивую картину или изобрести атомную бомбу. Хоть пальцы руби. Обязательно их заинтересовать надо.

«Это точно. Шарашки по интересам, — подтверждал Евсеич. — Я слышал. Мне один начальник хозяйства рассказывал. Когда-то был большим начхозом в лагерном краю. Я тоже, когда совхоз разорял…»

38

Вдруг вышли на пологий склон.

Совсем открытое место, густо иссеченное промоинами.

Колючий малинник, душная смородина. Спелые ягоды сами просились в рот, но никто ни на секунду не остановился. К майору Заур-Дагиру, узнал я из отрывистой переброски фразами между Кумом и Евсеичем, лысенький капитан в золотых очках не просто так приезжал. Они там все спешили. Они там с ума сходили от спешки. Оставаясь один, майор, наверное, не слезал с телефона. Где Новый человек? Вождь умел спрашивать. Страна нуждается в Новом человеке! В таком, который ничем ненужным не интересуется, не преклоняется перед всем иностранным, говорит только по-русски, не пьет, любит трудиться. Гей-ты гоп-ты гун-даала. А в шерсти он или голый, как в бане, это дело второе.

Кум неодобрительно оглядывался на умного Евсеича. Нехорошо косился и в мою сторону. Ждал, наверное, момента, когда можно будет вскинуть карабин. Посматривал на черное крыло тучи, начавшей покрывать небо. Такая огромная птица где-то крылом взмахнула, что закрыла уже полнеба.

Ели. Пихты.

Длинные сухие шишки под ногами.

Евсеич прижимал желтый портфель к боку, давил сапогами перепрелую хвою; Кум шел с карабином наперевес — какая-то работа происходила под влажным сводом его огромного лба; только Святой ничего не замечал.

Еще она не перешла порогу.

Иногда в моем кармане тренькал телефон, но и это никого не интересовало.

Не все ли равно, с кем я разговариваю, если скоро волшебное дерево? В Пекине Архиповне нравилось. Много всякой такой травки, намекала. Спрашивала, как у меня с ремонтом, не подкинуть ли чего-нибудь?

Я отказывался.

39

Потом открылась поляна.

С трех сторон ее окружали какие-то прямо бронебойные сизые ели, а с севера тускло отливало болотце, в котором растворялся ручей, зарождающийся в корнях Большой лиственницы. Само дерево показалось мне исполинским. Метров двадцать пять в высоту, не меньше. Снизу хвоя желтела, осыпалась, высвечивая на земле призрачный рыжий круг, ствол темнел многими платиновыми чешуйками. На ветках — узелки шишечек. Мириады, миллиарды бесчисленных шишечек. Как мушки на траурной кисее. Сотни сучьев пирамидой загибались в небо, уменьшаясь кверху в размерах, а самые нижние распластались чудовищной тарелкой. Живая принимающая антенна, направленная в определенную точку неба. Только такая может питать чистой энергией Космоса.

Впрочем, не каждого. Вровень с болотцем виднелись холмики, над которыми торчали еловые вешки, украшенные снизу лаковыми брусничными листочками. Номера на вешках выглядели подновленными, мрачная усмешка легла на крошечное личико Кума. Наверное, подновление номеров он считал своей прерогативой. Медленно положил карабин на замшелый пень, обтрухлявленный по краям, и я понял, что мы с Евсеичем (может, на время) прощены. Нельзя стрелять вблизи Большой лиственницы, мировой энергии хватит на всех. Маленькое личико Кума сладко морщилось. Нежное тепло исходило от нагревшегося за день дерева. Прикасаться надо осторожно, подумал я. Следует выбрать такое местечко, где кора не залита живицей. Корни прихотливо разбегались по поляне. Они то вылезали из-под усыпанного хвоей жалкого дерна, то вновь под ним прятались. Это еще больше увеличивало сходство Большой лиственницы с принимающей антенной.

Евсеич оглянулся.

Блуждающая улыбка изменила его мятое, как сапоги, лицо.

Замков на желтом портфеле было два. Может, Евсеич забыл про цифровые коды, он не пытался открыть замки, просто рвал их. Притопывал ногами от нетерпения, постанывал. До меня дошло, наконец, почему в редкой траве здесь и там валяются мундштуки, пуговицы, обрывки ремней, совсем не тронутые коррозией пряжки. Добравшись до Большой лиственницы, счастливцы торопились избавиться от всего ненужного. Они не хотели начинать новую счастливую жизнь со старыми, не принесшими им удачи побрякушками. Долой! Из желтого старомодного портфеля выпал моток тонкой веревки (может, намыленной), мятый платок, полетели таблетки в облатках, в баночках, в упаковках. Глаза Евсеича пылали. Зачем ему лекарства? Он добрался до настоящего здоровья. Он теперь выиграет все судебные процессы!

40

Опять треньканье.

Вытащив телефон, я медленно пошел вокруг Большой лиственницы.

Никто меня не остановил. Все, что могло случиться, уже случилось. Никого не застрелили, все добрались до волшебного дерева, гигантская живая антенна готова была питать новых пользователей неистощимой энергией Космоса.

«Этот Левшин совсем обалдел».

Мне было неинтересно слушать обывателя. Я рассмеялся.

«Этот твой Левшин совсем обалдел, — хмуро повторил Роальд. — Все твои приятели придурки. Что за волосы ты передал ему перед отъездом?»

«Просто прядка», — ответил я.

«Чья прядка?»

«Возможно, ребенка. Возможно, его зовут Зиг».

«А где ребенок?»

«Возможно, в клинике Абрамовича».

«Ага! — хмуро выдохнул Роальд. — Значит, возможно, на снимках этот самый ребенок?»

«Вы забрали цифровую камеру из сада?» — догадался я.

«Вот именно. И нашли несколько интересных снимков. Действительно, какой-то ребенок. Высунулся в окно».

«Волосатый?»

«Как медведь. Я такого никогда не видел. Даже на лбу, даже на щеках волосы».

«И ступня большая?»

«Какая еще ступня?»

Я не сердился на непонятливость обыкновенного обывателя.

Не сучок, не листок, а на дереве растет. Это я увидел на корнях целую россыпь грибов-трутовиков.

«Ну, не знаю, — все же ответил Роальд. — Ступня в кадр не попала. Кстати, что такое кристы и форамены?»

Похоже, Левшин достал и его.

Я сперва хотел сказать, что это всякие развратные иностранные девки, но пожалел сыскаря. Он-то чем виноват? Запрограммирован определенными силами. Сам не знает, что делает. Поэтому ответил: «Кости», и сразу увидел под Большой лиственницей человеческий скелет. Височная кость покрылась зеленью, будто ее облили чернилами, сквозь пустую глазницу пробился сухой хвощ. Может, это Антон прильнул к земле, кто знает?

«Все твои приятели — придурки, — хмуро стоял на своем Роальд. — Левшин, например, утверждает, что ему со всего света присылают диковинки. Всю жизнь занимается диковинками и непонятными вещами. Сейчас пишет большую книгу с профессором Рыбниковым. Это его учитель. Недавно с Севера Левшину прислали человеческие копролиты. Если не знаешь, что это такое, то переведу. Человеческое говно. Просто человеческое говно. Левшин называет его копролитами, но на самом деле всего лишь говно. Только окаменевшее. Изучает его под микроскопом, утверждает, что фауна и флора отличаются от наших».

«При чем тут мохнатый ребенок?»

«Да при том, — наконец заорал Роальд, — что этот ребенок в клинике — не совсем ребенок! И прядка, которую ты передал Левшину, не совсем волосы! В них много ланолина. Это такое специфическое вещество. Его так много, что это уже не волосы, а шерсть! Волосы, переданные тобой, просто нашпигованы пористыми клетками с большим количеством линолина! Типичная штука для животных, но перед нами ведь не детеныш, а ребенок!»

«Левшин советовался с кем-нибудь?»

«Конечно. Все с тем же профессором Рыбниковым. С кем еще? Он теперь попал во все энциклопедии, а раньше в Монголии любой дикий человек мог сорвать с него шапку. Живет нынче в Бельгии. Я видел его отчеты в архивах. Да не Левшина, а старика отчеты! И не в научных архивах, а в архивах госбезопасности! Старик не простой, работал в закрытой шарашке, создавал для соввластей Нового человека. Доходит? Неважно, кто подпустил меня к бумагам, это к делу не относится, у меня свои каналы. Важно, что я своими глазами видел постановление Особой комиссии, созданной в сорок втором году при научном отделении Совнаркома. «Опыты межвидовой гибридизации должны быть продолжены». Доходит? «Опыты должны быть обставлены всеми необходимыми мерами предосторожности и протекать в условиях строгой изоляции женщин, исключающей возможность естественного осеменения».

«Ты об Офицере?»

«Я о профессоре Рыбникове».

«Не вижу разницы. Это один человек. Та детская прядка действительно необычна?»

«Если ты срезал ее с живого существа, ученые всего мира с деревьев попадают. Так Левшин говорит. А если с покойника, то укажешь, где зарыт труп».

«Рыбников ответил Левшину? Он что-то написал Левшину?»

«Мы одни. Вот что он ему написал».

«Это что-нибудь значит?»

«Откуда мне знать? Спроси Левшина. Он утверждает, что это глубоко философский ответ. Якобы два этих слова стоят всей мировой философии. А кто ответит на вопросы мадам Генолье? Кстати, — припугнул он меня, — Архиповна тоже скоро возвращается».

«А ты закончил ремонт моей квартиры?»

Роальд грубо хохотнул, и связь оборвалась.

К этому времени я вышел на западную сторону поляны.

Почти горизонтально метрах в двух над землей торчал толстенный, обломанный на конце сук. Сломанная верхушка затекла смолой, а близко к стволу висело лагерное бйло — кусок рельса на обрывке колючей проволоки.

41

Стемнело.

В небе высветились звезды.

В такую ночь, вспомнил я, Харитон Пестов увидел в гостиничном окне зимнее небо. Его тогда будто в сердце укололо. Девочка на краю обрыва. Дальше я забыл. Да и раньше не помнил, знал только со слов Евелины. Я подумал: это святая. О чем Евелина напишет в книге теперь, став хромоножкой? Глядя в замерзшее гостиничное окно, Харитон вдруг увидел чудовищные пространства, пронизанные неведомой энергией. И бездна нам обнажена с своими страхами и мглами. Кристаллическое дерево на оконном стекле переливалось перед ним мерзлыми радугами. Оно показалось ему чудесным. Оно открывало дорогу в небо. Он вдруг понял: только энергия Космоса, ее неизвестных разумных сил способна противостоять определенным силам. Только звездный свет вымывает из сознания густую муть чужих программ.

— Еду и выпивку для горстки подлецов!

Евсеич торжествующе разбрасывал по траве таблетки.

Зачем они ему теперь, когда он добрался до вечной молодости? Годков триста-четыреста ему обеспечено, лишь бы не схлопотать пожизненное. А с остальным он сам разберется. Обязательно разберется. От Большой лиственницы исходил нежный свет. Со всем Евсеич теперь разберется. Большая лиственница рвалась к звездам. Исполинская распахнутая антенна, удерживаемая, как якорем, лишь куском рельса. Колючки проволоки впились в напряженную древесину, сорвали часть платиновых чешуек, выдавили густую живицу — смолистую кровь.

Евсеич сделал шаг.

Кум заворчал и, поглядывая на него, тоже шагнул.

Колыхнулись лиловые плавники галифе. Каждая веточка светилась.

Я посмотрел на Святого. Он показался мне вдруг потухшим. Опять его взгляд обнесло пеплом, как на обеде в салоне теплохода. Будто он увидел только то, что думал увидеть.

42

Я тоже сделал шаг к волшебному дереву.

Увидев это, брат Харитон медленно покачал головой.

Но теперь он не мог меня остановить. Я жаждал. Чужие разочарования меня больше не касались. Не стоит всю жизнь обманываться воздушными замками, чужими обещаниями — ни плохими, ни хорошими. Я вдруг жадно захотел всего. Хвоя, собранная на ветках частыми пучками, показалась мне рыжей шерстью. Под крылом черной тучи, распространяющейся по небу, но еще не закрывшей звезды, ее много нападало на землю. Сделать шаг, положить руки на сплетение ветвей, я даже видел этот смолистый узел, — и все изменится! Совсем не так, как меняется жизнь, когда выскакиваешь на улицу в домашних тапочках. Совсем по-другому! Правда, я пока не знал — как. Ударить камнем по куску рельса. Низкий гул прокатится по тайге. Чудесное миро знаний и энергии изольется из Космоса. Мы вместе! Мы едины! Мы — один мир! Нас много! Никогда не думал, что однажды окажусь рядом с истинным Чудом. Разобраться во всем, нырнуть в неслыханное долголетие, как в бессмертие!

Где-то хохотнула Болотная бабка.

Я сразу вспомнил желтую газетку, в которой писали о том, что лесные люди в тайге при близком изучении могут оказаться дебилами. Сбежали с психи. При железном здоровье ума не надо. Имея железное здоровье, можно оставаться бедным и чистым. Даже хорошо пахнуть.

Я видел, как Евсеич жадно прижался к темному стволу. Одновременно Кум, протянув обе руки, вцепился в толстый смолистый сук. Желтый портфель валялся в траве. Евсеич больше не нуждался в лекарствах. В веревке он тоже больше не нуждался. Ни в чем таком. Раз и навсегда. Где был и нынче высох ручеек. Ручеек не высох. Наклонившись, я увидел в колеблющейся воде свое колеблющееся отражение. Брат Харитон ничего не произносил вслух, но каким-то образом я вдруг стал различать его шепот. Не знаю как. Из головы в голову, наверное, напрямик. Мы одни. Все вранье. Еловые вешки над могилами. Черное крыло закрывает звезды. Но вот Евсеич под Большой лиственницей явно ничего такого не слышал. Он уже коснулся дерева. Он торжествовал. Он теперь со всеми рассчитается! Подхватив с земли камень, он с силой ударил им по билу. Хотел, наверное, чтобы энергия Космоса затопила всю тайгу до далекой тундры. Хотел купаться в кипящих потоках, счастливо вопить, крутиться в сияющих воронках. Девочка на краю обрыва. Что она там делает? — никак не мог вспомнить я. Теперь Евсеич точно со всеми рассчитается. Накачает столько энергии, что сразу возвысится, получит много денег, сожжет хижины, выстроит дворцы.

Но только жалкий звук прокатился над поляной.

«Что можешь ты пообещать, бедняга? Дашь золото, которое, как ртуть, меж пальцев растекается; зазнобу, которая, упав тебе на грудь, уж норовит к другому ушмыгнуть; да талью карт, с которой, как ни пробуй, игра вничью и выигрыш не в счет?»

Ржавый немощный звук просочился с поляны в Космос.

Ущербный, немощный, он беспомощно поплыл под черное крыло тучи.

Тревожа пространство, он затопил его нашей гнилью. Неизвестные разумные силы Космоса могли теперь видеть каждое наше движение, слышать каждый стон. Живая антенна включилась. Но работала она не на нас. До меня сразу дошла усталость Святого. Он знал. Он знал даже то, в чем самому себе, наверное, не хотел признаваться. Мы одни. Он дошел до этого без профессора Рыбникова. Только определенные силы и мы. Никого больше. Совсем никого! Мы ничего не получаем из чудовищных глубин, из храма мира, напротив, это наши жалобы уходят в пространство. Сакральная вокатива Кума жестоко подтвердила это. Поты литы мяты пады. Никаких неизвестных разумных сил, только мы и определенные силы! Ничего больше не произойдет. Начинать надо там, где я выскочил на улицу в домашних тапочках, а не под Большой лиственницей. Жалкий звук, тающий в темном небе, теперь вечно будет слышаться мне. В смутном хаосе светящихся шишечек Евсеич и Кум смотрелись как лобастые уродливые звери. Вот пришли на водопой. Хотели напитаться энергией Космоса.

Девочка на краю обрыва.

Ну да. Она плачет, свивая венок.

Что еще? Вейсманисты-морганисты? Они всегда настороже. Сотрудники ЧК? Они уж тем более. Кого хотел вывести в тайном лагпункте известный профессор по кличке Офицер? Бессловесную тварь, готовую к труду и к обороне? Я, наверное, слишком много читал всякой фантастической дряни, никаких других вариантов в голову не приходило. Мир Офицера, мохнатых лесных, лысенького капитана в золотых очках, майора Заур-Дагира, тигра по национальности, жалкий мир зеков и замордованной профессуры тонул во времени, гасли огни на прогнивших столбах, рассеивалась лагерная пыль. Только Кум беспощадно искал дорогу к Большой лиственнице. Шлепал большими ступнями, обновлял покосившиеся бараки, следил за наличием инвентаризационных номеров. Гей-та гоп-ma гундаала. Мы все умеем. Это с его помощью лепили надмирную красоту. Это его маленькое сердце клокотало в вечном котле творения. Немного коровьего масла… Лишний паек, цигарка… Частная клиника… Психоэзотерический центр… Бездонные океаны энергии бьются в пустынные берега… Неужели правда — совсем ничего, кроме окаменевшего говна и старых анекдотов?

Затренькал телефон.

Звонила Маришка.

Александр Резов

ИЗНАНКА

Рассказ

Художник Людмила Милько

Сладковатый привкус новогодних праздников постепенно сошел на нет, а затем и вовсе сменился терпким вкусом рабочих будней.

И не важно, что погода была по-зимнему великолепна. Что деревья, дома, улицы оставались все такими же праздничными, изящными, сказочными. Что стоявшая неподалеку от вентиляционной будки береза сплошь покрылась сияющим на солнце инеем, столь похожим на кристаллы соли. Именно по этой причине верещащая стайка детворы прибегает сюда изо дня в день, чтобы лизнуть шероховатый ствол, а потом ловить идущий из будки густой белый пар. Что злой и резкий доселе ветер почему-то смягчился, стыдливо прячась в узких переулках; хотя неделю назад он рвал и метал, переворачивал мусорные ведра, воровал с балконов прихваченное морозцем белье, бил в глаза мелким колючим снегом.

Все равно оставалось ощущение легкого беспокойства. Оно кочевало из понедельника во вторник, из вторника в среду, из среды в четверг… и лишь в воскресенье брало выходной. Когда не нужно было вставать в самую рань, брести, оскальзываясь, к метро, протискиваться сквозь толпы таких же ранних, работящих пташек. Пташек всклокоченных, недокормленных и передержанных на воле…

Но был, к сожалению, только вторник.

Работать Антон закончил в шесть, однако еще полтора часа просидел перед погасшим монитором.

В мониторе не было ничего интересного, кроме маленькой овальной наклейки, отковыренной год назад с банана и налепленной тогда же в правый верхний угол экрана. Поэтому Антон смотрел в окно.

А за дверью шумно расходились по домам коллеги. Они шуршали пакетами и смеялись, и складывалось впечатление, будто между этими двумя событиями существовала какая-то связь. Те, кто не был занят ни тем, ни другим, заглядывали к Антону, чтобы попрощаться. Пакеты они застенчиво прятали за спины, говорили с виноватой полуулыбкой, хотя даже себе не могли объяснить причину подобного поведения.

— Антоша, милый, — в дверном проеме появилась Кира Львовна — старенькая повариха, облаченная в длинное серое пальто, доходящее до самых сапог, — пойдем домой, а? Я вот тебе кое-что с обеда приберегла, — и она протянула Антону газетный сверток.

Антон отвел взгляд от окна, рассеянно улыбнулся.

— Да, да, уже одеваюсь, — он поднялся с неудобного деревянного стула, подошел к Кире Львовне и бережно взял сверток. — Спасибо вам огромное.

Сверток был теплый и пахнул хорошими домашними котлетами. Лет десять назад такими потчевали дома, но с тех пор многое изменилось, а пришедшая весной на работу Кира Львовна оказалась единственным мостиком в прошлое.

Она часто и подолгу разговаривала с Антоном — наверное, единственным человеком в офисе, готовым выслушать старую женщину не только с удивительным терпением, но и с явным интересом.

Иногда Антону казалось, что познакомились они еще в середине прошлого века, когда самого Антона не было и в помине… Конечно, казалось. Ведь не мог он увидеть той, настоящей, зимы с резвящимся, разгульным ветром, ворующим с балконов прихваченное морозцем белье; со сладковатым привкусом новогодних праздников, хранящимся теплым комочком где-то на уровне груди весь оставшийся год; со сказочными, изящными домами и деревьями; с покрытыми инеем березами…

Или все-таки мог?

Попрощавшись с охранниками, они вышли на заснеженную улицу.

— Люблю я зиму, — заговорила Кира Львовна, обращая к небу маленькую, чуть подрагивающую ладонь. Сверкающие в фонарном свете снежинки, мягко ложились на морщинистую руку и пропадали, словно по волшебству. — С детства люблю. Тогда мы еще на санках с горы спускались, снеговиков лепили и ни о чем больше не думали. Даже со своим стариком я зимой познакомилась. Молодой он был, безусый. Это теперь его без усов и не вспомнишь… — Она помолчала, а потом неожиданно весело продолжила: — Помню, справляли его шестидесятилетие, один из гостей поднимается и произносит: «Дорогой Виталий Григорьевич, сегодня ты разменял уже седьмой десяток. Можешь ли, наконец, сказать, чего бы ты хотел больше всего в жизни?». И знаешь, что он ответил?

— Нет, — сказал Антон.

— Он ответил: «Разменять свои шесть десятков на три по двадцать», — Кира Львовна весело рассмеялась, протирая лицо мокрой от снега рукой. — Великолепный был человек, необыкновенно милый и остроумный. А еще, году в шестьдесят четвертом…

Антон медленно двинулся вдоль по улице. Рядом, взяв его под руку, осторожно ступала Кира Львовна. Она говорила, и говорила, и говорила, не останавливаясь, не переводя дух; то улыбаясь, то изо всех сил стараясь скрыть волнение. Она говорила обо всем подряд, абсолютно уверенная, что доставляет собеседнику столь же великое наслаждение, сколь и себе. Поднимающиеся от ее рта клубы пара на удивление быстро таяли в морозном воздухе, и Антон неожиданно для себя вздрогнул, испуганно оглянулся, выискивая что-то на освещенной фонарями улице. Но позади оставалось все так же пусто.

На полпути к метро снег внезапно усилился, и тяжелая белая стена заслонила стоявшие по обеим сторонам улицы грузные престарелые здания.

Кира Львовна, продолжая рассказывать о «шестьдесят четвертом», заметно ускорила шаг. «Сейчас спросит, — подумал Антон, — обязательно спросит, не удержится». И она спросила.

— Как там твоя девочка? Не болеет?

— Не знаю, — ответил Антон, — не хожу я к ней больше. Времени нет.

Кира Львовна покачала головой.

— Обманываешь, — сказала она. — А я ведь как лучше хочу. Вот у нас со стариком тоже поначалу не ладилось. Я не знала, чего хотела, он не знал, поэтому и бегали друг за другом. Как дети.

— Позавчера к ней ходил, — признался Антон, смахивая свободной рукой нападавший на голову снег. — До ночи просидели… Вырвался насилу, сказал, что работы много. Поверила, отпустила.

— Ну и как она?

— Нормально, — Антон нахмурился. — Все нормально.

— Привет ей передавай, — Кира Львовна остановилась и посмотрела Антону в глаза. — Если припадок опять случится, ты «скорую» вызывай. Сам не лезь, только хуже будет.

— Не полезу, — пообещал Антон. — Весь день вчера себе клялся, что не полезу.

— Ты и в прошлый раз клялся, а чем все обернулось? Мне тебя в первую очередь жалко. Вдруг что случится?

Антон кивнул, но ничего не ответил.

Когда полчаса спустя Кира Львовна выходила из вагона метро, Антону показалось, будто белая снежная пелена неведомым ему образом проникла сюда, под землю, и невысокая фигура в длинном сером пальто удивительно быстро растворяется в ней, словно те клубы пара, давным-давно растаявшие на морозном воздухе.

Путей, ведущих к дому, было множество, но Антон, выйдя из метро и перебежав через дорогу, выбрал тот, что вел через парк.

Дорогу можно было не перебегать, а пройти чуть дальше, к новому, сверкающему неоновыми вывесками торговому центру. Там, взятый в плотное кольцо газетными, табачными, пиво-водочными и прочими палатками, располагался спуск в подземный переход. Выход из него находился вблизи от дорогого жилого комплекса, перед фасадом которого все еще стояла огромная, увитая километрами гирлянд новогодняя елка. Дом Антона был оттуда в двух минутах ходьбы.

Несмотря на это, Антон из раза в раз перебегал дорогу и шел домой через парк. Сквозь большие, ржавые, распахнутые настежь ворота; по скользким, отполированным гуляющими пенсионерами и молодыми мамашами дорожкам; мимо замерших в полете, покрытых снежными шапками каруселей и округлого маленького здания цирка с яркими расписными стенами; вдоль покатого берега пруда с вмерзшими в него, накренившимися катамаранами; и, наконец, через еще большие, окрашенные черным главные ворота. Путь занимал не менее четверти часа и являлся, наверное, самым длинным из ведомых Антону. Однако лишь этим путем он возвращался с работы изо дня в день. И лишь этот путь проходил через дом Вики — мимо ее подъезда, ее окон, ее балкона.

Антон даже толком не мог объяснить, почему каждый день в течение года он выбирает именно эту дорогу. Почему каждый день, проходя мимо, он смотрит на Викины окна и, не встретив знакомого взгляда, разочарованно вздыхает… Хотя желание Взглянуть на окна можно всегда списать на привычку, а разочарованный вздох — на вздох облегчения.

Он ненавидел Вику больше всего на свете! Она раздражала его, как никто другой! Она мешала спокойно жить, висела неподъемным грузом на шее, и не было ни малейшей возможности его сбросить. Если бы Антон мог, он пожелал бы ей смерти, перерезал туго натянутый канат безо всякого сожаления… Вот только он не мог. Не получалось.

Огромный, невероятной мощи магнит тянул Антона через парк, разрушая данные накануне клятвы.

«Никогда! Больше никогда!», — цедил он сквозь крепко сжатые зубы, но все равно шел. С каждым днем ярость становилась сильнее, и сильнее давило понимание собственного бессилия. «Девчонка! Она же просто девчонка!».

Скоро парк закончился, и впереди, освещенный тусклым оранжевым светом, появился тот самый дом. Это была серая пятиэтажка с пустыми, темными подъездами. Когда-то и Антон жил в такой же, но потом ее снесли, а всех жителей переселили ближе к окраинам. Недавно. Всего год назад.

С трудом вглядываясь в белую пелену, он рассмотрел перед вторым подъездом машину. «Скорая», — понял Антон, и злость постепенно стала утихать, пропуская стоявшее в очереди безразличие. Глухое ко всему, выдерживающее двадцатиградусный мороз.

Он никогда не говорил Кире Львовне, что «скорую» вызывали не раз. Не выдерживали, набирали короткий номер, в надежде покончить с этим навсегда. И машина приезжала, выбегали обеспокоенные врачи: девятнадцатилетняя девочка, не дай Бог, что-то случится. А случалось с пугающей частотой.

Проходя мимо «скорой», Антон бросил взгляд на водителя. Сегодня им был пожилой субъект в черной стеганой телогрейке и выглядывающей из-под нее клетчатой рубашке. Водитель курил длинную женскую сигарету, то и дело с наигранным отвращением сплевывая через открытое окно. В перерывах между затяжками он крутил ручку радиоприемника, отчего последний жалобно трещал и захлебывался популярными ныне песнями. Заметив Антона, субъект поспешно бросил сигарету в сугроб, а уже затем приветливо кивнул.

— Опять к твоей истеричке, — радостно сообщил он. — Давно говорю: забирать ее пора. Так ведь отец — врач, ни за что не позволит.

— Куда забирать? — удивился Антон.

— Ясное дело — в психушку, — хохотнул водитель. — В обычной больнице такие не нужны. У нас, например, даже коридоры все заняты. Не пройти, не проползти.

— Бывает, — согласился Антон. — У вас — это где?

— Там, — водитель неопределенно махнул рукой. — У нас и не такое бывает. Вот в прошлом году, например, один умник… Да ты читал, небось!

— Я считаю, нельзя ее в психушку, — спокойно проговорил Антон. — И в больницу нельзя. У нее отец, сестра. Позаботятся как-нибудь.

— С подобной заботой, — водитель скривился, — я бы и дня не протянул.

Антон хотел ответить, что тянуть на самом деле незачем, но его неожиданно окликнули. Когда он обернулся — точно на автомате; нога в сторону, голова вверх, — то увидел выглядывающую из окна четвертого этажа Алину — сестру Вики.

— Антон, — умоляюще позвала она. — Пожалуйста… зайди. Вика умерла.

Черт! Как же все это надоело!

Зачем он остановился? Зачем заговорил с водителем? Надо было молча пройти мимо, не глядя ни на окна, ни на машину. Хотя бы сегодня он мог посидеть дома. Перед телевизором, перед компьютером, слушая музыку или разгадывая кроссворд. Сегодня он мог выбрать короткую дорогу и не отвечать на телефонные звонки. Настойчивые, изводящие звонки… Нет, лучше просто выключить телефон. И если бы год назад он не встретил на улице Вику, не научил ее в минуты бешенства «маленькой, безобидной шалости», жилось бы сейчас куда спокойнее.

Антон опустил голову и побрел ко входу в подъезд. Его нисколько не волновала Вика, он шел только погреться.

Дверь квартиры оказалась распахнута настежь, и даже в коридоре пахло больницей. Прямо у входа ждала Алина, а позади нее с чашкой в дрожащих руках стоял Георгий Павлович. Они всегда стояли вот так: в дверях — бледная, осунувшаяся Алина, за ее спиной — глядящий с надеждой отец. Антона они воспринимали скорее как должное, чем как спасителя, и были абсолютно уверены, что он обязательно придет. При любых обстоятельствах.

Он вошел и разделся.

— Как она там?

— Не дышит, — прошептала Алина. — Врачи приехали минут десять назад, ты успеешь.

— Я… — Антон закашлялся, зашарил по карманам куртки в поисках носового платка, но кроме свертка с остывшими котлетами под руку ничего не попадало. — Я не пойду за ней.

Они молча смотрели на Антона — отец и сестра, такие непохожие — ни друг на друга, ни на Вику.

— Я не пойду за ней, — громко повторил он, — мне надоело.

— Ты же знаешь, что мы не сможем без нее, — голос Георгия Павловича звучал спокойно. — Ты все знаешь. Пойди за ней и отучи, сделай, чтобы она…

— Она не перестанет, — перебил Антон, захлопывая дверь. — Это как наркотик. Знаете, что такое сила воли? Вика, к сожалению, не знает.

— Антон… пожалуйста, — у Алины задрожали губы. — Антон…

— Нет! — уверенно сказал он. — Пусть хоть на этот раз вернется сама.

— Но ты же говорил… — всхлипнула Алина. — Говорил, будто в первый раз сам еле вернулся… А Вика…

— Говорил, — Антону захотелось убежать, он понял, что вот-вот согласится. — Тем не менее я вернулся. Неужели Вика чем-то хуже меня?

— Ты ведь знаешь, она не вернется, — проговорил Георгий Павлович, крепко сжимая пальцами чашку. — Без тебя — ни за что.

— Когда же меня оставят в покое?!

Он быстро скинул ботинки и повесил куртку в шкаф. Старый, знакомый сценарий: маленькая комната, диван, тишина. И все-таки надо было стоять на своем.

— В маленькую комнату, на диван, — позвала Алина. — Не будем тебе мешать.

Изо всех сил стараясь не обращать внимания на благодарный взгляд Георгия Павловича, Антон прошел в комнату и плотно закрыл за собой дверь.

Прежде чем лечь, он со скучающим видом осмотрелся: книжный шкаф, книжные полки, стопка книг на пианино; покрытый клеенкой стол, заклеенные бумагой окна; на люстре — старый матовый абажур. Между окном и пианино стоял синий продавленный диван с деревянными подлокотниками. Кажется, раньше он находился в комнате Вики, пока не оказался вытесненным оттуда новокупленной кроватью.

Улегшись, Антон долго не мог сосредоточиться: в бока больно давили: выпирающие тут и там пружины, за стеной глухо разговаривали врачи. Любое неудобство значительно замедляло процесс, но Антон все же закрыл глаза. Он всегда пытался вообразить себе удобную софу и абстрагироваться от постороннего шума. Лишь спокойное дыхание и угасающий стук сердца являлись исключением из правил.

Сначала утихли голоса врачей — словно тронулся переполненный лифт, увозя прочь неведомую компанию. Затем диванные пружины сменились мягкими подушками, и тело стало медленно погружаться в теплую вязкую карамель. Ударивший в лицо морозный ветер невыносимо защекотал ноздри, и Антон чихнул несколько раз, и каждый чих, подобно выстрелу из пушки, страшно ударял по ушам, бил мутные, кривые стекла. В разбитое окно нескончаемым потоком полетели сухие желтые листья. Они ложились Антону на лицо, на грудь, на живот, а ноги уже полностью утонули в карамели, и упавшие сверху листья ярко вспыхивали зеленым пламенем, распускаясь огромными розовыми бутонами. Голова погружалась все глубже и глубже, и вот уже наглухо закупорены уши — затихло дыхание, биение сердца. И тогда, чувствуя сжимающую горло карамель, Антон глубоко вдохнул, чтобы было куда возвращаться — вдохнул резко, судорожно, разрывая засохшие легкие, — и умер.

— О’кей, подруга, я все понял, — тараторил румяный карлик, то и дело поднимаясь на цыпочки. — Ты шовинистка! Не любишь маленьких, так и скажи: я тебя презираю. Ну, скажи! Давай: я презираю маленьких, импозантных людей с хорошим заработком и бунгало на самом берегу моря. Ты ведь можешь, я знаю! Давай!

— Да нет же! Нет! — в который раз повторяла Вика. — Я очень уважаю и вас, и ваш заработок, и бунгало, но я не могу с вами пойти.

— Конечно, не можешь! — невозмутимо заговорил маленький человек. — Мы поедем. Видишь машину? Домчит до дома за пять минут. С ветерком. Или с кондиционером, как пожелаешь. Давай руку, не ломайся. Как девчонка, ей-богу.

— Не могу, я здесь человека жду, — Вика посмотрела на часы и широко улыбнулась карлику. — Будет с минуты на минуту.

— Тогда нужно поторопиться! — упав с цыпочек, человек принялся разминать колени. — Готовься, сейчас побежим. Главное — не отставай, а то потеряешься. Ищи тебя потом свищи по всему городу. Готова?

— Нет.

— Почему?

— Не хочу.

— Та-а-ак, — протянул карлик. — Понятно. Начинаем заново: ты — шовинистка! Не любишь маленьких, так и скажи: я тебя презираю! Давай, не стесняйся, чего же ты?

— Хорошо! — не выдержала Вика. — Побежали!

— Серьезно? — не поверил ушам карлик. — Может, все-таки на машине?.

— Меня укачивает, — скривив губы, объяснила Вика. — Но бегаю я быстро, ты не беспокойся.

— Ха-ха! — карлик запрыгал от радости, — Готовься, подруга, скоро будем дома. Итак: на старт, внимание… Марш!

И он рванул с места с невиданной для столь маленького человечка скоростью. Его тельце высоко подпрыгивало над мостовой, а ножки мелькали так быстро, что казалось невозможным за ними уследить. Вика пробежала несколько шагов, пока незнакомец не скрылся за длинным, увитым плющом зданием, поспешно вернулась и спряталась за угол каменного двухэтажного домика.

Минуту спустя машина карлика громко заворчала, запыхтела и стала неспешно разворачиваться. Когда она проезжала мимо Вики, бледный худощавый шофер в черном фраке укоризненно посмотрел на девушку. Хотя, вполне вероятно, это была отличительная черта шофера, и укоризненный вид являлся его неизменным спутником и основным украшением.

За пятнадцать минут, которые Вика провела в ожидании Антона, к ней успело прицепиться немало народу. Помимо сгорающего от страсти карлика, свое почтение не преминули выразить торговец горячими пирожками, строгого вида кавказец с седеющей шевелюрой и пугливый молодой человек весьма отталкивающей наружности.

Торговец, обходя девушку то с одной, то с другой стороны, неожиданно глубоким басом сообщил об исключительной ее внешности. Он даже наградил Вику двумя кулебяками с сыром и лучезарной улыбкой, после чего с извинениями удалился.

Далее следовал седеющий кавказец. Из кармана белого, изрядно выпирающего на уровне пуза пиджака он молча достал визитку и быстро сунул ее Вике. Прошептав нечто малопонятное, кавказец сел в припаркованный неподалеку старенький «Мерседес», который тотчас скрылся за поворотом.

Последним поклонником (ознаменовавшим впоследствии своим уходом появление карлика) оказался длинноносый юноша с крохотными раскосыми глазками, ввалившимися щеками и кривоватым, будто бы расположенным на впалой щеке, ртом. Юноша молча стоял подле Вики, глядя на нее с нескрываемым восхищением. И лишь после того, как из цветочного магазина выскочила разгневанная дама с букетом пионов в руке и начала пинками возвращать молодого человека к жизни, юноша нехотя побрел прочь. В дверях магазина он в последний раз обернулся и сгинул, сопровождаемый очередным пинком.

— Вот ты где, — голос заставил девушку вздрогнуть. — Решила в прятки поиграть?

В шаге от Вики, облокотившись плечом о стену, стоял Антон. Он придумал себе легкие синие кроссовки, потертые на коленях джинсы и белую рубашку с коротким рукавом. Появился Антон недавно — легкий испуг в глазах не успел еще смениться обычным для него спокойствием, лицо постепенно приобретало румянец.

— Антошка! — Вика бросилась к нему на шею. — Как же долго тебя не было! Надеюсь, дома все нормально?

— Как всегда, — пожал плечами Антон. — Отец с Алиной места себе не находят, врачи ждут, когда вернешься. Надеюсь, ты понимаешь, что рано или поздно это закончится?

— Ну вот, опять ты серьезный, — огорчилась она. — Серьезничать можно и дома, а тут… Тут надо гулять, наслаждаться, глазеть по сторонам. Ты разве не любишь глазеть по сторонам? Посмотри во-о-он на то здание…

— Насмотрюсь еще, — мрачно усмехнулся Антон. — Придет время, и ты насмотришься.

— Ужас какой, — засмеялась Вика. — Ив этого мрачного типа я до смерти влюблена! В прямом смысле слова — до смерти.

— Глупости, — оборвал он. — Я был первым, кто с тобой заговорил.

— Ты был тысяча первым, кто со мной заговорил, но единственным, кто заставил меня остолбенеть, — она посмотрела на Антона и вновь улыбнулась. — Протест отклонен. И… может, пройдемся?

Они нырнули в переулок между булочной и цветочным магазином и, перепрыгивая через редкие лужицы, очень скоро вышли на кишащую народом главную улицу. Машин здесь почти не было, зато львиную долю проезжей части занимали велосипедисты. Дети, взрослые, старики не спеша крутили педали, направляясь куда-то по своим делам.

— Живее, чем у нас! — прокричала Вика и бросилась в следующий переулок.

Антон, лавируя между людьми, побежал вслед за ней.

По обеим сторонам переулка вплотную друг к другу стояли двух- и трехэтажные домики. Иногда они плавно переходили друг в друга, образуя ровную стену с редкими разноцветными дверьми. В другой раз дома смещались, и Антон едва не налетал на выпирающий из стены угол.

Низко над головой на протянутых между домами веревках сушилось забытое белье. Оно было здесь и день, и неделю, и месяц назад и, быть может, являлось своеобразным антуражем необычного городка. Казалось, стоит протянуть руку, и пальцы коснутся простыни или выцветшего банного полотенца, покачивающегося на слабом ветру. Но сколько мчащаяся далеко впереди Вика ни подпрыгивала, сколько ни тянула вверх руку, коварное белье оставались вне досягаемости.

Переулок вывел их к небольшой площади с фонтаном посередине. Тонкие струи, бьющие из ртов застывших в изумлении каменных рыб, вырывались за мраморный парапет, оставляя на асфальте темные следы. На стоявших по периметру площади скамейках в полном молчании сидели голые люди с металлическими кружками в руках. Пробегая мимо, Антон заметил, как подошедшая к фонтану старушка зачерпнула полную кружку воды и принялась жадно пить. Лица старушки не было видно, однако Антон вздрогнул, испуганно оглянулся и чуть не врезался в стену очередного дома. Перед глазами возникла темная, занесенная снегом улица, низкая фигура в длинном сером пальто, и он-судорожно захлопал руками по карманам в поисках свертка с котлетами. «Не может быть, — пронеслось в голове. — Не может быть…».

— Не отставай! — кричала размахивающая руками Вика, и Антон поднялся, крепко зажмурился и побежал.

Он бежал по улице, не открывая глаз, не жалея сил. Бежал во весь опор. Мимо выпирающих из стен углов, разноцветных дверей и удивленных прохожих. Под паутиной бельевых веревок и развевающимися на ветру простынями, наволочками, полотенцами. Антон бежал только вперед, не слыша поддразнивающей его Вики, звука ее шагов, шлепая кроссовками по лужам, спотыкаясь на выбоинах. Но силы, как назло, не заканчивались.

Потом вдруг что-то изменилось. Резко и неожиданно — смена кадра в кинофильме.

Открыв глаза, Антон понял, что бежит по аллее: с обеих сторон от дорожки росли высокие деревья с гладкими прямыми стволами, а сама дорожка была выложена мелкой разноцветной плиткой. Вика находилась на расстоянии вытянутой руки и тщетно старалась оторваться от импровизированной погони. Она часто оглядывалась, смотрела на Антона смеющимися глазами и показывала язык.

— Знаешь что?! — Антон рванулся вперед, поймал ее за руку и развернул лицом к себе. — Хватит! Я научил тебя приходить сюда, чтобы избавиться от тебя раз и навсегда! Я даже не собирался за тобой возвращаться!

— Правда? — удивленно спросила Вика. — А я не верю. Ни капельки.

— А теперь, — продолжил Антон, не обращая ни малейшего внимания на ее слова, — я бегаю за тобой, как мальчик! Ношусь по всему городу, пытаюсь зачем-то поймать, вернуть домой! Зачем мне это все надо?!

— Чтобы вернуть меня домой, — весело засмеялась Вика.

— Зачем? — застонал Антон. — Я ведь…

Он внезапно остановился, не зная, что сказать.

— Тогда почему ты каждый раз возвращался? — после некоторого молчания поинтересовалась Вика. — Ведь мог пройти мимо, задержаться на работе… о.

— Не знаю, — признался Антон. — Я не мог.

— Вот видишь, — Вика довольно улыбнулась, крепче сжимая его руку. — Ну, куда мы сейчас? Побежали к водопаду?

Антон хмуро посмотрел на Вику и произнес давно заготовленную фразу.

— Нет, — сказал он. — Я научу тебя возвращаться.

— О-оо, — протянула Вика. — Интересно, каким образом.

— Это проще, чем кажется, — охотно заговорил Антон. — Помнишь, я все время твердил, что у тебя нет силы воли? Так вот, я готов поделиться.

— Ага, — Вика поджала губы. — Может, лучше деньгами?

— Ты согласна или нет? — Антон пропустил шутку мимо ушей.

— Волю навязываешь? — нарочито тихим голосом спросила Вика. — Конечно, согласна… Ты, главное, папе не говори.

Последняя фраза звучала так, словно Вику застукали за курением и она теперь вынуждена делить свой секрет на двоих.

— Хорошо, — Антон сделал шаг назад. — Закрой глаза.

Вика подчинилась.

Сначала не происходило ничего необычного. Потом внезапно засвер-било в носу. Вика несколько раз громко чихнула и открыла глаза.

— Очнулась, дорогуша, — немолодая женщина в белом халате недовольно смотрела на Вику. — В следующий раз не станем нянчиться…

— Где Антон? — перебила ее Вика.

— Кто? — не поняла женщина.

— Антон! — громко повторила Вика. — Надеюсь, еще не сбежал.

Она соскочила с кровати и бросилась в коридор. Куртка Антона все еще висела в шкафу, а перевернутые ботинки валялись у входной двери.

— Не уйдешь! — радостно воскликнула Вика, направляясь к маленькой комнате.

Она осторожно толкнула дверь… и замерла.

На диване, глядя пустыми глазами в потолок, лежал неподвижный Антон.

Тогда Вика закричала, и с кухни прибежали обеспокоенные Алина с отцом. Они долго не могли понять, что случилось — суетились, спрашивали, где болит, — а когда поняли, тут же замолчали и со страхом уставились на диван.

— Мне, — Вика с трудом сдерживала слезы. — Мне нужна тишина… Я вернусь за ним… Уходите…

Она легла на пол и закрыла глаза, пытаясь полностью сосредоточиться…

Антон держался до последнего, но жажда в конце концов победила. Он поднялся со скамейки и направился к фонтану. Оставшиеся сидеть люди смотрели с нескрываемым презрением, всем видом показывая неоспоримое свое превосходство.

Зачерпнув полную кружку воды, Антон еще раз посмотрел на людей. Изможденные, нагие, они теперь отворачивали головы в страхе раньше времени поддаться соблазну.

Антон поднес кружку к губам и стал с жадностью пить, закрыв от наслаждения глаза. И лишь когда он вдоволь напился, кружка опустела.

«Вот и все, — подумал он, разглядывая проявляющуюся на нем одежду. — Где тут, интересно, распределяют жилье?»

Пройдя спокойным шагом мимо бывших соседей по скамейке, Антон завернул в переулок и направился к главной улице.

Как скоро Вика поймет и смирится с тем, что у нее остался один-единственный мир, Антон не знал. Однако он был абсолютно уверен в одном: забрав у нее способность умирать, он позволил Георгию Павловичу и Алине наконец-то вздохнуть свободно.

Евгений Лукин

ЧУДОТВОРЦЫ

Отрывки из цикла

Художник Мария Емельяненкова

ШУТИК

С кем ты мне изменяешь, память?

Великий Нгуен

Глеб Портнягин был свято убеждён в том, что свою ученическую тетрадку в приметной клетчатой обложке он бросил, по обыкновению, нй край тумбочки. Теперь её там не наблюдалось.

Многие полагают, будто забывчивость — следствие скверной памяти. Они ошибаются. Забывчивость, прежде всего, проистекает из неуверенности в себе. Допустим, лезет человек за бумажником и обнаруживает в кармане пустоту.

«Куда же я его дел?» — холодеет один.

«Спёрли!» — мысленно ахает второй.

И, даже если потом выяснится, что спёрли-то как раз у первого, а второй по рассеянности сунул кошелёк не туда, сути это нисколько не меняет. Нашёлся в другом кармане? Ну, значит, спёрли, а потом испугались и снова подбросили. Версия, понятно, сомнительная, но, когда речь заходит о собственной правоте, тут уж, согласитесь, не до правдоподобия.

Думаете, почему женщина отлично помнит то, о чём мужчина впервые слышит? Именно поэтому!

Так вот, склеротиком себя Глеб никогда не считал. С младых ногтей, заметив пропажу какой-либо личной вещи, он брал ближних в оборот — и рано или поздно, но утраченное ему приносили. В крайнем случае, возмещали стоимость.

Сложность, однако, заключалась в том, что, кроме самого Глеба, в узкий снабжённый бойницеобразным оконцем чуланчик, где он обитал на правах ученика, никто с утра не входил — во всяком случае, из материально оформленных сущностей. Волей-неволей пришлось выдвинуть ящичек, потом открыть дверцу тумбочки и, не найдя в её недрах искомого, испить чашу унижения до дна — заглянуть под топчан.

Под топчаном имелось всё, что душе угодно, включая початый ящик водки, принятый позавчера на хранение у склонного к запоям наставника. Не было только тетрадки.

В задумчивости юноша покинул тесное своё обиталище и проследовал в комнатёнку, загромождённую древней мебелью и не менее древней утварью. Старый колдун Ефрем Нехорошев сидел у застеленного газеткой стола, одетый по-домашнему, и сооружал нечто, напоминающее лорнет с закопченным стёклышком. Мастерил по заказу. Покосился из-под всклокоченной брови на вошедшего и снова сосредоточился на рукоделии.

— Ефрем, — сердито сказал Глеб. — Ты мою тетрадку брал?

Чародей восторженно хрюкнул. Вообще он был смешлив.

— Брал, как же, брал! — с язвительной готовностью подхватил он. — Ошибки исправить… Вдруг запятая где не там стоит!

Срезал, что называется. Продолжать дознание не имело смысла. Даже если и вправду брал, попробуй уличи! Память способнейшего из учеников неизменно пасует перед памятью учителя уже в силу возможной выволочки.

Вторым внимание Глеба привлёк распластавшийся на мониторе серо-белый кот Калиостро. Дрых он там чуть ли не со вчерашнего вечера, что, впрочем, ни о чём ещё не говорило, поскольку алиби у кошек нет и быть не может — в связи с их способностью находиться одновременно в нескольких местах. Специальная литература полна историй о котах с двумя, а то и с тремя хозяевами. Проникнуть в запертое помещение для этих тварей тоже не проблема. Однако с лохматой серо-белой бестией Глеб чуть ли не в первый день своего ученичества заключил пакт о ненападении. Допустим даже, что котяра, рискуя испортить отношения, уволок тетрадку из вредности, но ведь не дальше чуланчика! Сквозь дверь он бы её никак не протащил… А чуланчик Глеб только что обыскал.

Ладно, положим, материальные сущности отмазались. А что с нематериальными? Учёная хыка отваживается выходить из-под койки на долгую прогулку только в безлунные ночи при выключенном свете. Днём её вылазки редки, мгновенны и обязательно связаны с изгнанием нежеланного посетителя, дай ему Бог здоровья, если, конечно, получится. Однако с утра в дом кудесника никто самовольно не вламывался, а тетрадка лежала себе на тумбочке. Стало быть, и на хыку стрелки не переведёшь…

Оставался всего один подозреваемый.

Портнягин приблизился к яростно вращающемуся напольному вентилятору, лишённому шнура и мотора.

— Ефрем, — снова позвал учителя ученик. — А он всё время его крутит или как?

— Барабашка-то? — откликнулся тот, склонив над столом редеющие нечёсанные патлы. — Всё время… Никак сам себя, бедолага, не ухватит. Проворный…

— Ис чего его так зациклило?

— Ас чего вас перед игровыми автоматами циклит? — с ухмылкой отвечал колдун. — Вот и его с того же… Азарт, Глебушка, азарт! Вся разница: вам-то, слышь, то поспать надо, то поесть, то на работу сходить… А ему ж ничего такого не требуется. Энергетика… — Ефрем выпрямил хребеток, приставил собранный лорнет к правому глазу, посмотрел на дребезжащий подпрыгивающий ветряк и, судя по гримасе, остался доволен изделием. — Поди взгляни…

Глеб подошёл, взглянул. Обычно старикан запрещал ему баловаться приборами астрального видения: сам, дескать, духовное зрение развивай! Вообще держал в ежовых рукавицах… Но тут, конечно, случай был особый: своей работой — да не похвастаться?

Физический мир сквозь закопченное стёклышко был почти не виден. Зато явственно проступил астрал: в частности, увлечённый ловлей собственной пятки барабашка, заодно приводящий в движение лопасти вентилятора. Строго говоря, барабашки четвероруки, но так уж принято выражаться: за пятку, мол, себя ловит.

— Да, круто подсел пацан… — заметил Глеб, возвращая хитроумное, хотя и простенькое устройство. — А домовые к тебе не заглядывают?

— Гоняю я их… — с кислой миной промолвил Ефрем. — Зверушки ничего, забавные, но линяют. И ладно бы только физически, а то ведь весь эфирный слой от них в пуху…

— Значит, забредают иногда, раз гоняешь?

— А что это ты вдруг про них?

— Тетрадка у меня пропала! — досадливо напомнил Глеб. — Вот думаю теперь, кто взял…

— А чего тут думать? — удивился колдун. — Если нечисть какая спрятала, вежливенько попроси вернуть. А не вернёт — матом обругай, они этого сильно не любят, особенно домовые…

* * *

С лёгкой руки репортёров, введённых в заблуждение недобросовестными свидетелями, принято считать барабашек городской разновидностью домового. Когда подобную нелепость повторяет обыватель, его трудно за это винить, но когда то же самое слышишь от человека, имеющего дерзость называть себя специалистом, право, досада берёт. Невозможно даже вообразить более далёкое от истины утверждение, однако оно уже становится расхожим.

Дальше, как говорится, ехать некуда!

И стоит ли удивляться уровню профессиональной подготовки, если рынок заполонили проходимцы и самоучки, овладевавшие азами ремесла по одноразовым (и, как правило, уже использованным!) учебникам магии, а то и вовсе по комиксам. Будучи прямым наследником заборной живописи, данный вид бумажной продукции, несмотря на отчаянную борьбу министерства просвещения с грамотностью, у нас до сих пор приживается неохотно. И слава Богу! Вся эта эзотерика в картинках и оккультные книжки-раскраски способны лишь ввести потребителя в заблуждение, поскольку астральная фауна представлена в них с вопиющими ошибками.

Между тем достаточно сравнить носопырку домового с дрыхальцем барабашки, чтобы уяснить, до какой степени несходно их строение. То же касается и остальных органалей. Далее. Барабашка — исключительно потустороннее существо, способное, правда, перемещать физические предметы. Домовой, напротив, одинаково хорошо чувствует себя по обе стороны незримой грани, отделяющей грубоматериальный мир от тонкоматериального. Обычно он является нам в виде обаятельного пушистого зверька, но может принять и облик морщинистого карлика в ношеной национальной одежде. И, наконец, главное: домовые, в отличие от барабашек, владеют членораздельной речью.

Происходя от разных корней, принадлежа к заведомо не скрещивающимся видам (барабашки вообще почкуются), и те, и другие, тем не менее, делят один ареал и зачастую ведут себя очень похоже, что, видимо, и послужило причиной досадной путаницы.

* * *

— Шутик, шутик, поиграй и отдай! — вежливо попросил Глеб Портнягин, сильно подозревая, что без мата тут всё-таки не обойтись.

Потом вспомнил, что под приглядом ни барабашка, ни тем более домовой никогда ничего не возвратят, и отвернулся. Выждав с полминуты, украдкой покосился на тумбочку. Там, как и предполагалось, было по-прежнему пусто. Глеб набрал уже воздуху, собираясь приступить ко второму, решающему этапу убеждения, когда заметил вдруг торчащий из-под подушки клетчатый уголок тетради.

Ну то-то же…

Кто бы это, интересно, проказничал?

Созерцать потустороннее, не покидая при этом бренной своей оболочки, Портнягин ещё не умел, так что застукать незримого озорника можно было всего двумя способами. Первый: временно позаимствовать собранный Ефремом приборчик. Второй: возлечь, как полагается, на топчан, отрешиться, сосредоточиться — и выйти в астрал целиком. Посомневавшись, Глеб остановился на втором варианте, поскольку первый был чреват нешуточной разборкой.

Лёг на спину, изгнал мысли — и вскоре ощутил дрожь, сопровождаемую примерно тем же дребезжащим звуком, что издавал разгоняемый зациклившимся барабашкой напольный вентилятор, только гораздо громче, словно вертушку вставили прямиком в череп. Затем ученик чародея почувствовал, как тело его (астральное, разумеется) всплывает над топчаном. Предметы налились тусклым светом неопределённого оттенка, из стены справа вынырнула стайка полупрозрачных удлинённых клочков позитивной энергии и, торопливо пересёкши тесное помещение, сгинула в той стене, что слева. Продолговатики.

Внезапно Глеба с необоримой неспешностью развернуло и поставило торчмя, хотя сам он ничего подобного делать не собирался. На секунду стало страшновато, однако вскоре Портнягин сообразил, что астральное тело просто-напросто выполняет установку, неосознанно данную хозяином перед вылазкой в тонкие миры. А установка была: выйти на виновного. Наконец, невидимая сила уткнула Глеба лицом в простенок между углом и дверью. Всмотревшись, он различил контуры некрупного барабашки, припавшего к эфирной притолоке. Хватательный рефлекс в отличие от логического мышления в астрале не утрачивается — напротив, обостряется, и, прежде чем ученик колдуна успел оценить собственные действия, его пятерня, не дожидаясь приказа, сграбастала прозрачный загривочек твари, сопротивления, кстати, не оказавшей.

Поначалу Глебу почудилось, что барабашка — тот самый, из вентилятора. Хотя их ещё поди различи! Да и Ефрем недавно сказал, что, если зациклился, то навсегда… Или опять пошутил?

Пройдя с неожиданной добычей прямо сквозь хлипкую гипсолитовую переборку, Портнягин вновь очутился в комнате, но учитель был там уже не один. Клиент пожаловал.

Старый колдун бросил неприязненный взгляд на физически незримого питомца, однако смолчал и знака удалиться не подал. Поэтому Глеб счёл себя вправе подождать конца визита, так сказать, инкогнито. Вентилятор трясся и дребезжал, как всегда.

— Ну, что тебе тут можно посоветовать… — неторопливо вещал Ефрем. — Лестница у тебя в особняке как закручена? По часовой стрелке или против?

Клиент был исполнен почтения.

— Если поднимаешься — против… — отвечал он как на духу.

— Вот! — Старый колдун многозначительно поднял палец. — Потому-то у тебя с делами порядок, а дома нелады… Ты ж, Господи прости, в офис-то свой из особняка, получается, по часовой стрелке идёшь, а домой-то возвращаешься — наоборот! Вишь, незадача какая… — Ефрем задумался. Клиент смотрел на него с надеждой. — Слышь! — вскричал осенённый чародей. — А ты возьми и вторую лестницу пристрой! Чтобы, значит, и подыматься так же, как спускаешься, по часовой… Или накладно?

— Что вы, что вы! Какое «накладно»! Да я ради семьи…

— Вот и славно… Теперь паркет. — Колдун опечалился, помотал бородёнкой. — С паркетом — бяда-а…

— А что такое? — всполошился клиент.

— Ну как… Ежели, не дай Бог, хоронить кого, гроб-то положено вдоль половицы ставить! Иначе повымрут все! А как ты его на паркете вдоль половицы поставишь? Крути, не крути — всё поперёк получается!

— И как же тогда? А то линолеум, знаете… несолидно…

— Значит, обычай такой: купи новые тапки, отдай у церкви и, помянув усопшего, скажи: «Нам в разные стороны».

— Вслух?

— Можно и про себя…

Чужой барабашка понуро свисал из ухватистой пятерни Глеба без единой попытки вырваться и лишь иногда вяло поджимал четырёхпалые ручонки. Странно. Ефрем предупреждал: брыкучие, хрен удержишь… Может, больной? Как бы от него ещё инфекцию какую-нибудь астральную не подцепить…

Тем временем владелец особняка расплатился, откланялся и в задумчивости отбыл. Лестницу пристраивать пошёл. Или тапки покупать. Старый колдун с интересом повернулся к энергетической ипостаси ученика.

— Гляди-ка! — одобрительно заметил он. — И впрямь поймал… А чего это он у тебя квёлый такой?

— Да я вот тоже думаю: вдруг заразный… — озабоченно отозвался Глеб.

— Покажи-ка поближе…

Портнягин подплыл к Ефрему, предъявил задержанного.

— Не-е… — приглядевшись, успокоил наставник. — Зараза тут ни при чём. Это, видать, тяпнул его кто-то… Лапка-то, а? Ай-яй-яй-яй…

— Действительно, задняя хватательная конечность потустороннего существа была заметно тоньше, прозрачнее других и вдобавок рахитично скрючена.

— И кто же это нас так тяпнул? — задумчиво продолжал Ефрем. — A-а… Понятно. На хыку нарвался, — сообщил он Глебу. — Может, даже и на нашу…

— А разве хыки негатив хавают? — усомнился ученик.

— С голодухи? Запросто!

— И что с ним теперь делать?

— Ну не наказывать же! — резонно молвил колдун. — И так вон досталось задохлику… Тетрадку, небось, из последних силёнок прятал… Сразу вернул или материть пришлось?

— Сразу.

— Ну вот видишь… Отпусти. Может, ещё оклемается…

* * *

Снова преодолев гипсолитовую перегородку, Глеб Портнягин, колеблясь в обоих смыслах этого слова, завис посреди чуланчика. Отпускать пойманных на месте преступления барабашек ему ещё не доводилось. Просто разжать кулак: ступай, дескать, на все шесть сторон? А ну как не захочет? Ну как останется и опять что-нибудь заныкает?

Однажды Ефрем в присутствии Глеба выхватил из воздуха нечто недоступное глазу и кинул ко всем чертям сквозь стену. Кстати, а вдруг не сквозь? Вдруг именно об стену? Точнее — об эфирный её эквивалент…

Живодёром Портнягин никогда не был. Пусть даже наставник уничтожил в тот раз нечто зловредное, но сейчас-то случай другой… В сомнении Глеб подплыл к внешней капитальной стене и, бережно просунув руку с барабашкой во двор, растопырил пальцы.

Ныне отпущаеши…

Физическое тело Портнягина лежало навзничь на топчанчике и, прикрыв веки, с блаженным идиотизмом улыбалось в потолок. Каждый раз после выхода в астрал, вновь одеваясь, как говорят староверы, в ризы кожаные, Глеб неизменно испытывал неловкость за свою бренную оболочку, хотя прикид у него, конечно, был — позавидуешь: рост, размер, покрой. Да и качество — дай Бог каждому!.

И вот тем не менее…

Совсем уже собравшись вернуться в наш суетный мир, ученик чародея внезапно уловил лёгкое движение в изголовье топчанчика. Вернувшийся со двора барабашка пытался ослабевшей, но всё ещё шаловливой ручонкой запихнуть уголок тетради под подушку. Прятал. Душераздирающее зрелище.

Решительно облачась в грубую материю, Глеб покинул чуланчик.

— Ефрем! — хмуро молвил он, снова появляясь в комнате. — Может, подкормить его сначала? Пропадёт же…

— А что ж? — согласился покладистый чародей, снимая очки ц кладя на стол чёрную книгу. — Подкорми…

— Как?

— А посади вон на плаху…

Оба посмотрели в угол, где стоял набрякший негативной энергетикой замшелый плоский пень, на котором, согласно легенде, простился когда-то с жизнью известный Рафля.

— В самый раз для барабашки, — заверил Ефрем. — Заодно угланчиками подхарчится… Вон их сколько! Роем ходят…

Действительно, даже не навострившийся ещё глаз ученика и то различал слабое поползновение стеклистых пузырьков над трухлявым древесным обрубком.

— Это с тех пор отрицаловка не выдохлась? — недоверчиво хмыкнул Глеб.

— Подновляем помаленьку… — не стал запираться колдун. — Да и начальный заряд сильный был… Мало, что казнили, ещё и надсмеялись! Рафле-то, слышь, стрелецкий полковник предложил: выбирай, мол, сам, что тебе отрубить…

— А он?

— Отрубите меня, говорит, ваша милость, всего сразу.

— Ловко! — восхитился Глеб.

— Чего ловко-то? — насупился колдун. — Всё равно четвертовали… Ироды! Ну давай тащи сюда инвалида своего…

* * *

В отличие от тамтама туттут требует длительного нагрева — и всё равно звучит глуховато. Плотно задрапировав застеклённую бойницу байковым одеялом, Портнягин расположился на коврике в позе астраханского лотоса, зажёг свечи, спиртовку и, сунув руку под топчан, не обнаружил там инструмента.

— Шутик, шутик, поиграй и отдай! — процедил он, нечеловеческим усилием воли смирив соблазн сразу же прибегнуть к матерному ритуалу.

Выждав, взял одну из свечей, посветил под дощатое ложе. Нету.

Встал, включил лампочку. Туттут преспокойно лежал на топчане. И Глеб Портнягин заматерился всуе.

Дверь чуланчика приоткрылась.

— Воюешь? — насмешливо полюбопытствовал старый чародей, окидывая зорким оком спиртовку, свечи, туттут, задрапированное оконце, магические знаки на полу, меловой круг и лежащую посередине финку с наборной рукоятью.

— А чо она! — в остервенении проговорил Портнягин.

— Она? — опешил колдун. — Барабашка? Они ж бесполые!

— Его счастье! — проскрежетал доведённый, видать, до белого каления ученик. — Оторвать нечего, а то бы…

— Опять спрятал что-нибудь?

— Всю медитацию мне сломал! — Глеб задул свечи, погасил спиртовку, сорвал одеяло с окна. — Весь расслабон…

— А чего ты хотел-то? Финку, что ли, на остриё поднять?

— Ну!

— Так вроде уже…

Портнягин обернулся. Холодное оружие стояло отвесно в центре мелового круга — и даже не покачивалось.

— Брысь! — рявкнул Глеб.

Финка упала со стуком.

— Вот ведь дёрнуло меня… — гневно отфыркиваясь, ученик чародея швырнул одеяло на топчан. — Пожалел дистрофика… Нет, но за неделю так обнаглеть, а? Подыхал ведь… А теперь, глянь, отъелся на наших угланчиках — щёки из-за спины видать!

— Щёки? — прыснул колдун. — Откуда?.. Не щёки это, Глебушка, это у них ощущалки такие. Два пузыря, как у лягушки: надует — и всё ими чувствует. Да-а, братец ты мой, — с удовольствием продолжал он. — Прикормил калачом — не отбить кирпичом. Так-то вот… Ну да не кручинься. Шутик твой вроде из перелётных. До октября пошкодит, а там и на юг махнёт… в горячие точки…

— До октября?! — ужаснулся Портнягин. — Да я его в святой воде утоплю до октября! Своими руками!.. — Устыдился, поднял с пола нож, положил на тумбочку. — Может, отнести подальше в астрал да оставить? — понизив голос, озабоченно предложил он.

— Попробуй, — одобрил колдун.

Бородёнка у Ефрема Нехорошева произрастала реденько, поэтому спрятать в ней ухмылку было крайне затруднительно.

* * *

Неизвестно, привёл ли Глеб свою угрозу в исполнение, но, судя по его день ото дня мрачнеющей физиономии, привёл, и не однажды — разумеется, каждый раз при возвращении обнаруживая в чуланчике всё того же Шутика, успевшего вернуться раньше.

Старый колдун Ефрем Нехорошев (сам забавник не хуже барабашки) с наслаждением истинного ценителя наблюдал за развитием непростых отношений воспитанника и приёмыша. Его-то вся эта история, можно сказать, не коснулась. Учёная хыка быстро поняла, что Шутик свой, однако тот, наученный горьким опытом, в комнату кудесника по-прежнему даже и дрыхальца сунуть не смел, предпочитая бедокурить в тесных пределах Глебовых владений.

Так продолжалось около недели. А потом что-то вдруг изменилось. Старый колдун почуял это сразу. Портнягин уже никого не сулил утопить в святой воде, да и сдавленного мата за гипсолитовой переборкой больше не слышалось.

— Помирились, что ли?

— А чего ссориться? — невозмутимо отвечал Глеб. — Нормальная зверушка…

— Не прячет больше ничего?

— Ну так возвращает же…

Наставник мудро ограничился кивком.

И правильно сделал. Загадочной молчаливости Глеба хватило ненадолго.

— Знаешь, Ефрем… — признался он ни с того ни с сего. — А память-то у меня, оказывается, хреновенькая была…

Признание прозвучало неожиданно, поскольку самокритичностью Портнягин не отличался никогда.

— Ну-ка, ну-ка… — с живым интересом поворачиваясь к ученику, подбодрил колдун.

— Достал он меня, — честно сознался Глеб. — Аж зажлобило! Дай, думаю, и я над ним приколюсь. Говорю: «Шутик, шутик, поиграй и отдай…» А всё на месте, ничего не пропадало, прикинь…

— Та-ак… И что?

— Поворачиваюсь, смотрю: лежит на тумбочке сотик — месяц назад на проспекте спёрли… Я опять: «Шутик, шутик, поиграй и отдай!» Приносит цепочку — мне её однажды на Чумахлинке друганы утопить помогли. И началось… Вот не поверишь: что пацаном посеял — всё нашлось. Прямо в чуланчике!

— Я гляжу, богатый ты был пацан, — заметил наставник, кивнув на украсившие запястье Глеба дорогие наручные часы. — Неужто бабушка подарила?

Портнягин замялся.

— Вот насчёт «ролекса»… — удручённо молвил он. — Насчёт «ролекса», Ефрем, чепуха какая-то получается… Ну не было его у меня, не помню! Может, кто другой потерял?..

РЫБЬЕ СЛОВО

Рыбу не так-то легко поймать: рыба хитрая тварь — она не верит в справедливость.

Бертольт Брехт

Несмотря на то, что Соединёнными Штатами втайне сформирована, как говорят, специальная группа войск для защиты свободы и демократии от Божьего гнева в день Страшного Суда, успех этой затеи кажется крайне сомнительным. Чему быть, того не миновать.

Точную дату конца света вычислить никому не дано, однако, мнится, что, скорее всего, он выпадет на выходные. И когда прольются на землю гибельные чаши, и случится битва при Армагеддоне, и будут зачищены те, что со знаком Зверя, тогда с водохранилищ и затонов начнут помаленьку возвращаться любители подлёдного лова, так и не узнавшие, о чём говорили семь громов.

Заметив на обугленной почве обломки снятых печатей, оттиски копыт панцирной саранчи и нисходящий с небес лучезарный четвероугольный Иерусалим, новички, понятное дело, оцепенеют. Ветераны поведут себя спокойнее. Народ тёртый, многое повидавший. Сколько раз уже уходили они на рыбалку при тоталитарном режиме, а возвращались при демократическом! А сколько раз наоборот!

Новичок Корней Челобийцын был из возрастных да поздних. Ему бы по дому что смастерить, пивка попить, с женой у телевизора посидеть. На лёд его сманил сосед Викентий по кличке Дискобол: толстый, шумный, неопрятный, вдобавок неутомимый враль, за что и был столь унизительно прозван. Водкой не пои — дай подбить кого-нибудь из знакомых на совместную авантюру. Одному-то, чай, скучно! И хотя любой знал заранее, что связываться с Дискоболом — себе дороже, тем не менее попадался вновь и вновь. Цыганский гипноз, не иначе.

Пробный выход по перволёдью обернулся для Корнея отмороженной скулой и лёгким вывихом ступни. До конца ему озлобиться помешали новизна впечатлений и приятное открытие, что сам-то Викентий, оказывается, лишь хвастать горазд, а на деле рыбак… Как это говорится? Непоимистый? Неуловистый? Хреновенький, короче.

«Съезжу ещё раз — и обловлю», — решил Корней.

Этого требовали скула, ступня и жажда справедливости.

* * *

Добраться до Слиянки можно было одним способом: пролегала туда ржавая железнодорожная ветка, по которой временами ковыляла грузовая самодвижущаяся платформа, принадлежащая Андрону Дьяковатому.

Зимой она обрастала дощатыми стенками и потолком, и всё же окочуриться в ней было проще простого. Поэтому, выбравшись из навылет просвистанной заиндевевшей хибары на колёсах, рыбаки сразу устремлялись в «грелку» — ветхое строение посреди степи, бывшее когда-то кассой и залом ожидания, а ныне приватизированное тем же Андроном.

В круглой железной печке давно бурлил огонь, стены отдавали влагу, за наполовину стеклянным, наполовину фанерным окошком снежно мутнел четвёртый час утра, а под пухлым простёганным дранкой потолком тлела на кривом шнуре желтоватая лампочка, хотя откуда Андрон брал электрический ток, уму непостижимо. Провода со столбов по всей округе были срезаны и пропиты в незапамятные времена.

Пристроившийся неподалёку от источника тепла Челобийцын огляделся. Отогревшиеся рыболовы священнодействовали — производили таинственные операции с мотылём и вели глубокие беседы, перекладывая слова степенным, неторопливым матом. Не желая чувствовать себя ущербным, Корней тоже достал раскладную шкатулку с мормышками и, прикидывая, что бы с ними ещё такого сделать, вопросительно покосился на густо изрисованную печку, где тут же наткнулся на короткий, бросающий в дрожь стишок, которого раньше не замечал:

Морозцем тронутый прудок

Блестел, как новенький пятак.

Ещё похрустывал ледок.

Ещё побулькивал рыбак.

Видя, что друга хватил столбняк, Викентий по прозвищу Дискобол озабоченно засопел, придвинулся поближе — и чуть не спихнул с лавки. Покачнулась в литровой банке вода, насыщенная нервным серебром мальков.

— Видал? (Видал?) — торопливо спросил ненавистный сосед-искуситель. У Викентия вообще была странная манера речи. Он не просто удваивал слова — он как бы пояснял их в скобках, должно быть, для вящей доходчивости. — Был (был!) у нас тут (у нас тут!) такой Софрон (Софрон!), так вот он (он!) как раз и сочинил (сочинил!). И… (слышь-слышь-слышь!) тут же в полынью (в полынью!) — и с концами… Тпсшь? Так в произношении Викентия звучало звукосочетание «ты представляешь?»

— Могли и сами утопить, — сердито заметил Корней. — За такое стоило…

Но стремительный Дискобол уже напрочь забыл о трагической судьбе охальника, чей стишок, пощажённый, видать, из суеверия, до сих пор красовался на печке. Теперь внимание Викентия привлекла раскрытая шкатулка на коленях соседа и друга.

— А мормышки (мормышки!), — возбуждённо заговорил он. — Мормышки шлифовать надо…

Издав мысленный стон, Корней попробовал прикинуться, что дремлет, однако Дискобол его растолкал.

— Ты слушай (слушай!). Мормышки (мормышки!)…

Но тут, к счастью, всё вокруг, как по команде, зашевелилось, загомонило и дружно подалось на выход. Наверное, клёв объявили.

* * *

Пейзаж… Ну, какой пейзаж может быть ночью в пойме? Так, чернота. Единственно: бледнел вдалеке пласт тумана, то ли подсвеченный невидимой луной, то ли прильнувший к озарённому фонарями шоссе. А ещё, если не обманывало зрение, мерцало впереди среди мглы кромешной нечто крохотное, золотисто-паутинчатое, еле уловимое, возможно, потустороннее. И чем пристальнее всматривался Корней, тем отчётливее оно становилось, нисколько не делаясь от этого понятнее. За свои пять выходов на лёд ничего подобного Челобийцыну видеть ещё не доводилось. На фонарик рыболова — не похоже. Да уж не бродит ли там, чего доброго, призрак беспутного Софрона, начертавшего кощунственный стишок на печке и угодившего за то в полынью?

Нет, не бродит. Мерцающее пятнышко пребывало в полной неподвижности.

Значит, просто стоит. Поджидает.

Корней хотел подумать об этом весело, но весело не вышло. Вышло жутковато. Украдкой бросил взгляд на Викентия — и тут же проклял себя за проявленную слабость. Бывалый Дискобол — тёмная округлая масса на смутном сером фоне — с хрустом, ничего не страшась, пёр вперевалку по насту — и говорил (говорил!). Что-то, видать, плёл о своих рыбацких подвигах.

Может, просто не замечает?

Корнея Челобийцына вновь обуяла лёгкая паника: призрачное золотистое мерцание заметно приблизилось, но так и не пожелало отлиться во что-нибудь привычное, земное.

До разгадки оставалось примерно сорок шагов… тридцать… двадцать… десять…

Ну слава тебе, Господи! Неведомый призрак обернулся всего-навсего полиэтиленовым шалашиком с горящей свечой внутри. Оказывается, они давно уже шли по заснеженному льду, а не по земле. Из полупрозрачного укрытия недвижно торчали наружу два огромных и, кажется, опушённых инеем ботинка. Словно бы владелец их был заживо вморожен в морщинистый подсвеченный с изнанки торос.

Последовала уважительная минута молчания. Затем Викентий, утративший, как злорадно отметил про себя Корней, свою обычную говорливость, огласил предутреннюю мглу угрюмым вопросом:

— Клюет?

Ответили не сразу. Корней уже начал беспокоиться, когда ботинки чуть шевельнулись, и в шалашике глуховато прозвучало:

— Есть немного…

— Всю ночь здесь? — не удвоив и на этот раз ни единого слова, то ли скорбно, то ли ревниво спросил Дискобол.

Из шалаша отозвались утвердительным мычанием, и Корнею Челобийцыну захотелось вдруг обнажить голову.

Постояв, двинулись дальше. Что тут ещё скажешь?

— Слышь-слышь-слышь… — снова становясь самим собою, шумно зашептал неотвязный Викентий, как только они отдалились от осиянной палатки на порядочное расстояние. — Знаешь кто это? Про Портнягина (Портнягина!) слыхал, нет? Колдун… Тпсшь?.. Глеб Портнягин! Вот это он и был…

Челобийцын оглянулся.

— Колдун?

— Если хочешь знать (если хочешь знать!), — обиделся Дискобол, — колдуны (колдуны!) — самые классные рыбаки! Захочет (захочет!) — всех обловит. Рыбье слово знает… Тпсшь?

— Рыбье слово? — переспросил Корней, с новым интересом всматриваясь в мерцающий из тьмы вигвамчик. Тщетно пытаясь обловить Дискобола, он беседовал с бывалыми, выпытывал у них секреты, посещал рыбацкие сайты, листал пособия, просматривал видеофильмы, а вот прибегнуть к колдовству почему-то не догадался.

* * *

Светало. Неподалёку обозначились торчащие изо льда редкие обмороженные камыши. Спрашивается, стоило ли переться в такую даль, чтобы снова выйти к берегу? Изрядно озябший Корней Челобийцын сидел перед лункой на заплечной коробке, сделанной из морозильной камеры бывшего холодильника, и уныло поддёргивал отполированную о валенок мормышку. Непоседливый Дискобол, тряся привязанным к ватной заднице матерчато-проволочным стульчиком, бегал от дырки к дырке. Временами хватал ледобур и просверливал ещё одну — быстро-быстро, пока рыба не уплыла.

Рыба неизменно оказывалась проворнее: на снегу в противоестественных позах коченели всего три весьма скромных окунька, которых Викентий почему-то с гордостью именовал «милиционерами».

— Почему «милиционеры»? — не выдержав, спросил Корней.

— Полосатые (полосатые!), — объяснил тот.

— И что?

— Ну… палки (палки!) у гаишников… тоже ведь полосатые!

Объяснение показалось притянутым за уши, а то и придуманным на ходу. Дискобол — он и есть Дискобол.

Сам Корней, увы, не мог похвастаться даже и такой незначительной добычей. Единственного окунишку размером с мизинец он отпустил, велев ему, как того требует традиция, привести дядю и дедушку. Однако полосатый Павлик Морозов надул — никого не привёл. Хотя, может, и пытался привести, а дядя и дедушка, выслушав, поступили с ним, как с тем пионером.

Надежды обловить Дискобола таяли с каждой минутой. Справедливость упорно не желала торжествовать.

Наконец Корней Челобийцын поднялся и начал собирать свои рыболовецкие причиндалы.

— Хватит! — объявил он. — Иду оттаивать.

Честно сказать, имелось сильное опасение, что не переносивший одиночества сосед увяжется за ним в «грелку», но, слава Богу, Дискоболу померещился клёв. Корней повесил ящик на плечо и, опираясь на пешню, двинулся к темнеющему вдали укрытию. Отойдя шагов на сто, оглянулся и, удостоверившись, что Викентий увлечён бурением очередной лунки, взял курс на серый полиэтиленовый шалашик.

Успел вовремя: колдун уже сматывал удочки.

Был он высок, широкоплеч, а когда обернулся, оказалось, что ещё и очень молод. Молод до неприличия. Конечно, возраст ловца измеряется не годами, а временем, проведённым на льду, но одно дело рыбалка, другое — магия.

Может, потомственный? С трёх лет колдует?

— Ну и как улов? — поинтересовался Корней.

— Так себе… — равнодушно ответил Глеб Портнягин, чем не на шутку озадачил любопытствующего.

— Почему? — вырвалось у того.

Колдун пожал плечами.

— А мне говорили, ты рыбье слово знаешь, — растерянно сказал Корней.

— И не одно, — с прежним безразличием откликнулся таинственный рыбак.

— Это даже со словом улов такой? — ужаснулся Челобийцын.

— Почему со словом? Без…

— Так ты ж его знаешь!

Молодой кудесник с холодком посмотрел на собеседника. Подобным взглядом вас мог бы одарить гроссмейстер международного класса, посоветуй вы ему слямзить с доски пешку противника.

— Я для чего сюда езжу? — бросил он в сердцах. — Отдыхать или работать? Ещё на рыбалке я не колдовал!

Корней почувствовал себя неловко и, чтобы сгладить бестактность, предложил помочь с разборкой шалашика. Портнягин, не ломаясь, согласился, и до «грелки» они добирались вместе. Поговорили заодно…

— Ну, Дискобола ты и без рыбьего слова обставишь, — пренебрежительно усмехнулся Глеб, выслушав сетования Корнея.

— Не обставил же… — вздохнул тот.

— А ловишь давно?

— Да шестой раз уже…

— Но первый-то раз — обловил?

— Нет…

Глеб покосился на спутника, как тому показалось, с сочувствием.

— Это хуже, — подумав, молвил он. — Новичкам обычно везёт. Вернее, не то что везёт… Ну, знаешь, как на лохотроне: сперва выиграть дадут, а увлечёшься — тут же и облапошат. А если сразу ловля не пошла… Тогда тебе и впрямь без рыбьего слова никуда…

— Ну так скажи, — отважился Корней.

Они уже подошли к строению вплотную. Молоддй колдун остановился и весело оглядел попутчика.

— Сказать, что ли?

Тот, не в силах выразить согласия вслух, смог лишь меленько покивать. Портнягин слегка округлил обессмыслившиеся глаза, после чего беззвучно открыл и закрыл рот.

— Примерно так, — пояснил он.

То ли издевался, то ли в самом деле что-то по-рыбьи произнёс. Поди пойми!

* * *

В деревянном продымленном чреве «грелки» они обнаружили ещё человек семь — должно быть, из числа тех, что подобно Глебу Портнягину провели ночь на льду. Отогреваясь — кто из термоса, кто из фляжки — рыбаки внимали очередной байке.

— Молодой был, — снисходительно признавал ошибки юности морщинистый ветеран. — Переходил Ворожейку — слышу: лёд подо мной хрустит, гнётся. Лёг, пополз. А он — сильней. Хотел уже обратно ползти. И тут сзади — треск, грохот… Ну, думаю, всё! Оборачиваюсь… — ветеран неспешно затянулся крохотным окурком, исторг изо рта дымного дракончика и заключил сокрушённо: —…а меня трактор обгоняет…

Судя по выражению лиц, история была давно известна, и тем не менее ржали все громко, долго и самозабвенно.

— Врёт? — тихо спросил Корней, опускаясь на лавку рядом с Глебом.

— Рыбаки не врут, — философски отозвался тот. — Незачем. Ври не ври — всё равно никто не поверит…

— И с трактором — правда?

— Конечно.

— Чудеса! — язвительно произнёс Корней.

— Никаких чудес. Оттепель была, а потом — мороз. Ну и слоёнка вышла: сверху ледок, под ним — вода, а дальше уже настоящий лёд, толстый… Верхний слой трактор ломает, по нижнему — едет… Я смотрю, сильно тебя Дискобол достал?

— Дверь в дверь живём, — сообщила сквозь зубы жертва человеческого общения. — Потому и хочу обловить, чтоб заткнулся…

— У-у… — соболезнующе протянул Портнягин. — Ладно! — решил он, поразмыслив. — Только никому ни слова! А то они с меня с живого не слезут… Мелочь есть?

— Зачем?

— Затем, что бесплатно никакое колдовство не сработает. Давай монетку, а я тебе сейчас заговор на бумажке напишу… Дома его наизусть заучишь…

— На улов заговор?

— Хм… — Портнягин задумался, окинул собеседника оценивающим взглядом. — Нет, языком ты его, понятное дело, так и так не обловишь… Может, не на улов, а? Может, сразу от злого человека-порчельника? Глядишь, отвяжется…

— На улов, — затрепетав, попросил Корней.

* * *

Как и всякий поборник справедливости, Корней Челобийцын был натурой доверчивой, хотя и знал по опыту, что нельзя доверять ни слухам, ни средствам массовой информации, ни, Боже упаси, соседу Викентию. Теперь выяснялось, что нельзя доверять и колдунам.

На следующие выходные Дискобол увлёк жертву своего темперамента аж за Чумахлинку. А тут ещё для полного счастья ударила оттепель. Лужицы на льду, стоило ветерку нажать посильнее, рябили, переползали с места на место. Словно кто-то слегка наклонял затон, сливая воду то в одну, то в другую сторону.

Челобийцын сделал всё, как полагается: трижды повторил затверженный назубок заговор, довольно длинный, временами невразумительный. «Как поп стоит на ердани, не шевелится и не похаживает, так бы и у меня раба Божия Корнея рыба с лучу не шевелилась и не похаживала…»

С какого лучу? И почему бы, интересно, рыбе не шевелиться? Если, конечно, не дохлая!

Поначалу, правда, почудилось, что заговор действует: первую щучку вытянул именно Корней. В предвкушении триумфа исполнил предписанный колдуном обереж, с риском для нижней губы трижды пробормотав в отверстую мелкозубую пасть следующую дурь: «Чур моей рыбы, и чур моего промыслу, чур моей думы, чур меня, раба Божия…»

Но дальше — как отрезало. Поклёвки пошли скупо, реденько. И хотя на сей раз превосходство Викентия выразилось всего в двух рыбёшках, затон Корней Челобийцын покидал в тихом бешенстве. В тихом — потому что положение у него было теперь самое дурацкое. Рассказать кому — на смех ведь подымут! Копеечное колдовство — на копейку и сработало.

Однако досада и жажда правды ворочались в Корнее столь неистово, что, вернувшись в город, он не выдержал: разузнал, где живёт этот самый Портнягин, и пошёл разбираться. Кстати, никакой тот был не колдун — так, ученик колдуна… И здесь наврал! Собственно, наврал-то не он, наврал Дискобол…

Всё равно обидно.

* * *

Обманщика Челобийцын не застал. Встретивший гостя старичок в ветхом халате и не менее ветхих шлёпанцах, оказавшийся впоследствии известным баклужинским кудесником Ефремом Нехорошевым, недружелюбно известил, что ученик его ушёл по вызову.

Что ж, может, оно и к лучшему. Раз учитель — пускай в угол поставит! Корней кратко изложил суть дела, после чего был приглашён в комнату и усажен в облезлое кресло, где подробно, взволнованно обличил неправоту Глеба.

— А чего это ты всё по два раза повторяешь? — хмуро поинтересовался колдун.

Корней прислушался к отзвуку собственной речи — и похолодел.

— Нет (нет!), — поспешил оправдаться он. — Я (я!)…

Ужаснулся — и умолк окончательно. Сволочь Дискобол! Верно говорят: с кем поведёшься…

Старый чародей озадаченно почесал кончик носа.

— Бумажка с тобой? — спросил он.

Притихший Челобийцын вручил ему текст заговора. Старый колдун водрузил очки, углубился в чтение.

— А сам ничего не перепутал?

— Нет, — буркнул Корней. — Могу наизусть…

— А ну-ка!

Ни разу не сбившись, правдоискатель злобно отбил натвердо заученную белиберду.

— Странно… — Кудесник помрачнел. — Может, ты, того… повторить забыл?

— Повторил три раза! — Раздосадованный Корней был неумолим. — И обереж — тоже три раза повторил!

— А рыбачил где?.

— За Чумахлинкой. Напротив Сызново.

Старичок прыснул.

— На! — решительно сказал он, возвращая бумажку. — Нашёл, где улов колдовать! Ничего у тебя в тех местах на заговор не пойдёт. Разве заплывыш какой…

— Почему?

— Это ж красная зона! Там рыба ещё с антирелигиозных времён ни во что не верит. Ни в сон, ни в чох, ни в вороний грай! Ни в наговоры, ни в заговоры, ни в Божью кару…

— До сих пор? — поразился Корней.

— А ты думал! Снежные люди вон на Памире по сей день, говорят, советской власти верны… Не зря ж против них американцы операцию затевают! 1:

ТАЙНА ГНЕЗДОВСКИХ КУРГАНОВ

Карамзин изобрёл только букву «ё». «X», «п» и «ж» изобрели Кирилл и Мефодий.

Венедикт Ерофеев

— Вы?! — не поверил глазам посетитель, когда Глеб Портнягин открыл ему дверь. Причём следует отметить, что невольно вырвавшееся восклицание, уйдя на пять этажей вниз, отдалось в гулком подъезде с прежним изумлением, но куда менее радостно, чем прозвучало на самом деле. Старое правило: если хотите узнать истинные чувства собеседника, вслушайтесь в эхо его голоса.

Несмотря на такое обстоятельство, суровая физиономия Глеба дрогнула и разошлась в улыбке.

— Аркашк, ты, что ли?

— Собственно… — приходя в себя, вымолвил тот. — Як Ефрему Не-хорошеву… Это здесь?

— Так ты ж у нас вроде не суеверный!

— А при чём тут…

Продолжая скалиться, Портнягин распахнул дверь ещё шире.

— Заходи давай.

Так и не уяснив, как ему себя вести, гость перешагнул порог и, озадаченно сдвинув брови, проследовал в комнату. При виде хозяина замер вторично, однако быстро овладел собою и с отменной вежливостью поздоровался, представился. Старый колдун Ефрем Нехорошее в свой черёд окинул взглядом пришельца и, кажется, остался им недоволен.

— Садись, — велел он.

Но тот по-прежнему стоял столбом, вопросительно переводя глаза с Ефрема на Глеба и обратно. Ничего не мог понять.

— А-а… — сообразил он спустя малое время. — Вы — родственники?

— Садись, — повторил колдун. И прибавил ворчливо: — Родственников нашёл… Ученик это мой.

— А мне он сказал, что на какого-то колдуна работает…

— Ну, правильно.

— Так вы что, колдун?!

— А ты к кому хотел?

— Мне вас рекомендовали, — с недоумением признался посетитель, — как лучшего баклужинского эксперта в области палеоинвективной лексики.

В комнате стало тихо. Учитель и ученик зачарованно смотрели на клиента.

— Слышь, ты… Палео… — произнёс, наконец, Ефрем, борясь с улыбкой. — А по-людски?

— Примерно так звучит тема новой моей работы, — пояснил гость. — Вот… — Он достал из папки и протянул Ефрему отпечатанные на принтере листы.

— «Сейчас, когда лишь матерные выражения напоминают нам о далеких временах матриархата…» — заглянув через плечо наставника, прочёл Глеб зачин первой фразы.

— Вона как… — с уважением произнёс кудесник и многозначительно покосился на питомца. Видал, дескать?

Визиты учёных мужей случались чуть ли не ежемесячно. К старому колдуну исследователей гнала одна и та же закавыка: всё правильно, а почему-то не работает! В прошлый раз, к примеру, нагрянула группа медиков, которых угораздило синтезировать идеальное лекарство. Исцеляет всех подряд от любой хвори. Вернее, должно было по замыслу исцелять… Что ж, не они первые! Подобно своим многочисленным предшественникам молодые энтузиасты, как попросту растолковал им Ефрем Нехорошев, не учли изначального свойства панацеи — универсальности. Вместе с больным выздоравливали и микробы.

Но с проблемами палеолингвистики, помнится, никто ещё не обращался.

— Сейчас разберёмся, — пообещал Ефрем. — А вы друг друга откуда знаете?

— Вместе клад искали, — уклончиво отозвался Аркадий.

— Ну, тот, который ты тогда на Дурман-бугре прикопал… — осклабясь, напомнил Глеб. — Заговорённый. На Тридцать три головы молодецкие…

— Чтобы самому не рисковать, меня в раскоп погнал, — скрипучим голосом наябедничал гость.

— Да ты-то чем рисковал?! — возмутился Глеб.

— Ладно, хватит вам! — буркнул колдун. — Кладоискатели… Ну так что у тебя с этим… с палео… Да не маячь ты, как надолба придорожная! Садись давай.

Кандидат филологических наук Аркадий Залуженцев опустился в потёртое гостевое кресло — и усомнился вновь. Встрёпанный старичок в туфлях и в халате мало походил на консультанта. Однако не возвращаться же! Аркадий вздохнул — и приготовился излагать.

— Как вам известно, Ефрем Поликарпович, — повёл он речь по-писаному, — табуированная лексика увеличивает свой объём в основном за счёт эвфемизмов, которые…

— Пого-одь! — выгнув по-мефистофельски брови, зычно возгласил старый чародей. — Ты мне тут эту словесную немчуру горохом не сыпь! Ещё раз услышу — выгоню на хрен… бабушку твою в тридцать три тропа табуированную вдоль и поперёк с присвистом через семь эвфемизмов в толковый словарь!..

Кандидат обомлел.

— С вашего позволения, я запишу… — пролепетал он, извлекая блокнот и гелевую ручку.

Колдун довольно хмыкнул и приосанился. Был польщён.

— Ну, запиши… — благосклонно позволил он.

— Повторите, — с благоговением попросил Аркадий.

— Нешто я помню! — оскорбился кудесник. — С нитофончиком ходи миникюрным, если памяти нет… Ладно, — смягчился он. — Давай всё по новой, только, слышь, попроще, по-человечески…

— Я попробую, — робко сказал Аркадий. — Э-э… видите ли, Ефрем Поликарпович… бывают случаи, когда браниться неприлично, но… желательно… — с запинкой начал Он. — Ну… просто нельзя иначе… Жизнь-то вокруг… сами понимаете…

— Во! — одобрил колдун. — Получается… Дальше давай!

Присевший бочком на край стола Глеб усмехнулся. Ещё бы не получилось — после пяти этажей!

— Выход один… — Аркадий почувствовал себя заметно уверенней, перестал стесняться, родная речь уже не казалась ему свидетельством дремучего невежества. — Следует смягчить выражения, то есть заменить оскорбляющую слух… э-э… часть оборота… — поспешил заранее исправиться он, заметив угрожающее движение бровей колдуна, — сходным созвучием… Но беда в том, что со временем замена тоже обретает оскорбительный смысл. И вместо одного непечатного слова мы уже имеем два…

Глеб Портнягин не выдержал и потряс головой. Хотя Аркадий силою матерного заклятья и перестал нести иностранщину, слушать его было всё равно тяжеловато.

— Скажем, существительное, которым ныне принято называть женщину лёгкого поведения, — как на лекции, разливался тот, — не всегда являлось непристойным. Мало того, оно даже не всегда обозначало женщину. Взять протопопа Аввакума. Вот он приводит мнение Дионисия Ареопагита: «Дитя, али не разумеешь, яко вся сия внешняя блядь ничто же суть, но токмо прелесть, и тля, и пагуба!». В данном случае «внешняя блядь» — всего-навсего планеты, «блудячие звёзды», предмет астрологии, с которой, как вы знаете, Аввакум боролся беспощадно. А само слово происходит от «блудить», «блуждать», «заблуждаться»…

— А что тогда внутренняя блядь? — неожиданно спросил кудесник.

Залуженцев опешил, заморгал.

— Простите… — пробормотал он. — Вот в таком разрезе… мне как-то… ни разу в голову… А вы сами как считаете?

— А ты мозгами-то пошевели, пошевели, — подначил старый чародей. — Если внешняя блядь — это звёзды небесные, то внутренняя — это что? А? Вот то-то и оно, Аркашенька! Это нравственный закон внутри нас. Дальше давай…

Но кандидат филологических наук уже раскрыл блокнот — и строчил, строчил во все лопатки. Записывал услышанное. Меленько и разборчиво. Покуда не забыл. Хоть молотом по нему бей — не почувствует.

— Спасибо… — выдохнул он наконец, пряча стило и вскидывая безумные глаза.

— Ну так… — вернул его на землю Ефрем.

— Возьмём общеизвестное трёхбуквенное или, как его ещё называют, восьмиугольное слово, обозначающее мужской орган, — захлопывая блокнот, отважно предложил Аркадий.

— Давай, — с ухмылкой согласился чародей.

— Когда-то наши предки, стараясь смягчить грубое речение, заменили его славянской буквой «хер». В итоге название буквы стало непристойным. Попытались привлечь по созвучию огородное растение «хрен». И невиннейший овощ тоже стал ругательством. Но мало кто способен осознать, — всё более воодушевляясь, продолжал кандидат филологических наук, — что само исходное наименование также когда-то было эвфемизмом… — Спохватился, закашлялся. — Простите, Ефрем Поликарпович… Не хотел… Нечаянно вырвалось…

— Ничего, — успокоил колдун. — Разок можно… А свари-ка нам, Глеб, кофейку… Ты, Аркаша, говори, говори…

— Разумеется, я не могу рассматривать всерьёз шарлатанское, простите меня, утверждение, — с горячностью объявил Аркадий, — будто слово это имеет латинские корни и возникло чуть ли не в восемнадцатом веке! А объяснение Карамзина, при всём моём к нему почтении, сильно отдаёт народной этимологией…

— Что за объяснение? — заинтересовался Ефрем, пропустив и на сей раз словесную немчуру мимо ушей.

— Наш выдающийся историк, — несколько ядовито сообщил клиент, — считал, что данное существительное возникло от глагола «ховать» в повелительном наклонении. «Совать» — «суй», «ковать» — «куй»… Ну и… сами понимаете…

— А что ж! — заметил кудесник. — Убедительно.

— Внешне — да! — запальчиво возразил Аркадий. — Но я уж скорее приму весьма сомнительное, на мой взгляд, предположение, будто словцо занесли к нам из Китая татаро-монголы. Однако суть-то, Ефрем Поли-карпович, не в этом!

— Так…

— Суть, Ефрем Поликарпович, в том, что в своей работе я хотел бы найти слово-предшественник! То самое слово, которым пращуры именовали мужскую принадлежность изначально. Ну не могли же они, согласитесь, замалчивать эту сторону жизни! В «Судебнике» прямо указано: если мужчина оскорбит женщину (имел я, дескать, с тобой интимную связь), отвечать ему приходилось, как за изнасилование. Но раз оскорблял — значит называл! Всё-таки главное орудие преступления… Между прочим, статья — двенадцатый век… Татарами ещё и не пахло…

— Мудрая статья, — одобрил колдун.

— Собственно… с этим я к вам и пришёл… Помогите, Ефрем Поликарпович! Хотя бы направление укажите… где искать…

Глеб Портнягин вернулся из кухни с дымящейся джезвой, разлил кофе по трём разнокалиберным чашкам. Подсел к столу и с любопытством стал ждать, что скажет Ефрем. А тот, вздёрнув кудлатые брови, медлил, задумчиво разглядывал белую дымку, витающую над чёрным варевом.

— Древние надписи смотрел? — изронил он как бы невзначай. — На стенах, на обломках…

— Конечно! — истово отвечал Залуженцев. — Скажем, надпись на Тьмутараканском камне: «Князь Глеб мерил море по леду». Берестяные грамоты… Нигде ни намёка!

— А самая древняя надпись — какая?

— Самая древняя — первая четверть десятого века. На глиняном сосуде из Гнездовских курганов. Но там всего одно слово…

— Что за слово?

— «Горухща». Некоторые, впрочем, читают: «горушна». Две буквы слились, поэтому, кто прав, судить сложно…

— А перевод?…

— «Горчица». Или «горчичные»…

Старый колдун Ефрем Нехорошее тихонько засмеялся, покручивая всклокоченной головой.

— Это чтобы горчицу с пшеном не перепутать? — не без ехидства осведомился он. — Не смыслили, видать, предки-то в сельском хозяйстве…

— Да, — сказал Аркадий. — Мне тоже это кажется натяжкой. Но, знаете, есть ещё одно прочтение: «Горух пса».

— Это как?

— «Писал Горух».

— Кто такой?

— Неизвестно. Некто по имени Горух. Научился грамоте, обрадовался, а тут как раз горшок… Ну и оставил автограф.

— М-да… — мрачно подвёл итог старый колдун. Затем загадочная улыбка изогнула сухие старческие губы. — Давай-ка, Аркаш, кофейку попьём…

В молчании они выпили кофе. Клиент просто отставил пустую чашку, учитель же с учеником опрокинули гущу на блюдца — и, всмотревшись, неопределённо хмыкнули.

— Короче, так, — решительно молвил Ефрем. — Никакая это не горчица и никакой это не Горух. Это, Аркаша, как раз то, что ты ищешь…

— Почему? — потрясённо вырвалось у того.

— Ну ты же сам сказал! Первая русская надпись. Сделана просто так и на чём попало. Одно-единственное слово. Перевести толком не могут. Ну какое ещё слово можно написать просто так и на чём попало?

— Да, но… Как доказать?

— Ну-у, мил человек… — укоризненно протянул колдун. — Это уж не моя печаль… Тебе что нужно было? Направление поиска? Ну, вот оно тебе, направление поиска… Ищи.

Аркадий Залуженцев поднялся из кресла — и пошатнулся.

— Сколько я вам должен? — еле слышно выпершил кандидат филологических наук. Глаза у него были наивные-наивные, как у боксёра после глубокого нокаута. Маячила впереди мировая известность, а то, глядишь, и Нобелевская премия.

— Нисколько, — сказал чародей. — Деньги я только за колдовство беру.

Проводив клиента, повернулся к ученику.

— Горухща… — с искренним удивлением повторил он, как бы пробуя слово на звук. — Надо же! Никогда бы не подумал…

ГОРИ-ГОРИ ЯСНО

И собственный сказал толкнул в лицо.

Иосиф Бродский

Полупросвеченный утренним солнцем, на Божемойку чуть ли не с ясного неба сыпался быстрый слюдяной снежок. Он ложился на карнизы и асфальты, помаленьку наращивал сугробчик, венчающий покинутое воронье гнездо, а над книжным лотком почему-то замедлял падение и мельтешил, тускло пересверкивая, подобно вытряхнутой в воду рыбьей чешуе.

Молодой лидер баклужинских коммунистов-выкрестов Никодим Людской, кряжистый здоровяк в чёрной заснеженной рясе, перехваченной вервием, остановился перед лотком и бодливо уставил на продавщицу выпуклый лоб, чем сильно её встревожил.

— Вот… не желаете ли? — пролепетала она, торопливо поправляя, а заодно и перекладывая товар: духовное — поближе, бездуховное — подальше, с глаз долой. С тех пор как средства массовой информации оповестили свет о том, что в Мавзолее опять заплакала мироточивая мумия вождя, население Баклужино стало относиться к представителям ком-православия с боязливым уважением.

Правую ладонь подошедший прижимал к груди, как бы пытаясь смирить сердцебиение, поэтому новенький томик Ветхого Завета издательства «Жидопись» он принял левой. Недовольно засопев, взглянул на корешок. «Минздрав Суслова предупреждает: умерщвление плоти вредит вашему здоровью» — было вытеснено там.

«Смотря, чьей плоти», — угрюмо подумал Никодим. Того, кто сочинил предупреждение, он, пожалуй, бы и сам умертвить не отказался. Хотя, строго говоря, последствия такого поступка тоже полезными для здоровья не назовёшь. Отбыв по юношеской бездуховности полтора года за взлом продовольственного склада, Никодим мог утверждать это наверняка.

Как и многие политики-вундеркинды, в лидеры он угодил благодаря своему возрасту — юностью руководителя движение пыталось прикрыть крайнюю ветхость прочих своих идеологов.

Вскоре Никодим уразумел, что ни одна снежная чешуйка так и не опустилась на лоток. А точка-то, получается, заговорённая. Колдуют поганые, колдуют… Ну, это мы сейчас исправим.

Вернул книгу и, медленно усмехнувшись, отнял ладонь от сердца. Продавщица ахнула, округлила глаза. На чёрной рясе пылал искусно выпиленный из фанеры чудотворный Орден Ленина. Вообще-то каждому очередному лидеру коммунистов-выкрестов полагалось носить подлинный переходящий Орден, но в реликвии содержалось золото высокой пробы, а Никодим, ещё будучи комсобогомольцем, дал обет не прикасаться к «жёлтому дьяволу».

Взвизгнув, продавщица кинулась застилать книги плёнкой, но было поздно: не устояв против идеологически выдержанной благодати, заклинание распалось — и весь круживший над лотком снег с шорохом хлынул вниз, присыпая слой за слоем глянцевые яркие обложки.

Никодим повернулся и, снова прикрыв Орден от влаги, тяжкой косолапой поступью двинулся через площадь к магазину «Противотовары», в витрине которого красовались пара антисервизов, контрсервант, три противотумбы бельевые, а в подвале таился конспиративный агитхрам имени царя Давида и всей кротости его.

* * *

Иностранного слова «кандидат» Никодим не любил и предпочитал называть тех, кто горел желанием вступить в Коммунистический союз богобоязненной молодёжи, исконным выражением «оглашенные». Таковых в агитхраме собралось семеро. Когда Никодим вошёл, все встали. Длинное, напоминающее тир подземелье было освещено несколькими лампами дневного света и оснащено двумя лозунгами: «Откровение Иоанна — в жизнь!» и «Вопиющему преступлению — вопиющее наказание!».

Ответив на приветствие, Никодим направился было к кафедре, как вдруг с недоумением заметил, что правый глаз каждого питомца перехвачен наискосок чёрной повязкой.

— В пираты, что ли, собрались? — буркнул Никодим.

Оглашенные переглянулись, помялись.

— Да тут, понимаешь, какое дело… — покашливая, пустился в объяснения сухопарый Маркел Сотов. — В Писании-то как сказано? Если правый глаз твой соблазняет тебя — вырви и брось… Ну, мы тут подумали-подумали, да и того… От греха подальше… А насчёт левого вроде ничего не говорится…

Смутился — и умолк.

— А если воображение соблазняет? — жёлчно осведомился Никодим. — Голову себе оторвать?

Ответом было неловкое покряхтывание. Кое-кто подогадливее уже стянул с головы повязку и сунул в карман.

— Значит, так, — постановил Никодим, бросая тезисы на аналой. — Для особо непонятливых: Писание и вообще труды классиков надо понимать духовно. Соблазнил тебя правый глаз — мысленно вырви и мысленно брось. Тем более что сегодня он вам пригодится… — Дождался, пока все до единой чёрные тряпицы сползут с голов, и продолжил: — Изучаем применение на практике заповеди «не убий». Которую тоже надлежит понимать чисто духовно, то есть наоборот. А если понимать в прямом смысле — тогда и Родину защищать некому станет. Не говоря уже об интересах трудящихся масс… Раздай пособия, Виталя.

Сильно бородатый Виталя раздал пособия.

— Итак, — изронил Никодим, убедившись, что никто не остался обделённым. — «Не убий». Первое упражнение — одиночными, второе — короткими очередями, третье — с помощью взрывчатых веществ… Что непонятно, Маркел?

— Дык… это… — растерянно сказал молодой подпольщик Маркел Сотов. — Ежели с помощью взрывчатых… Это ж не только буржуев да нехристей, это всех подряд поубиваешь…

— А вот Маркса надо внимательнее читать! — вспылил молодой наставник. — История, заруби на носу, всегда происходит дважды. Первый раз — в виде трагедии, второй раз — в виде фарша…

— Фарса… — дерзнул вмешаться кто-то.

— В старых изданиях так оно и было, — одобрительно кивнул Никодим. — Переводчик напутал. Потом исправили…

* * *

К полудню ветхая облачность расползлась окончательно, солнышко малость потеплело, позолотело — и город из слюдяного стал фарфоровым.

Никодим Людской и Маркел Сотов проживали в одном районе, поэтому с занятий возвращались вместе. Снежок перестал, выпиленную лобзиком регалию можно было уже не прикрывать. Никодим шествовал, расправив грудь, и важно поглядывал, как силою чудотворного Ордена разрушаются мелкие бытовые заклятья, призванные хранить в целости кошельки, ширинки и узлы ботиночных шнурков.

Конечно, можно было бы закатать свидетельство народного доверия в пластик, но, как известно, любая синтетика непроницаема духовно. Иконки, например, потому и продают в запаянных пакетиках, чтобы святость раньше времени не выдохнулась.

Сухопарый Маркел Сотов шагал, ничего вокруг не замечая, и, как всегда в минуты напряжённой умственной деятельности, морщил не лоб, а нос. — Не забивал, — ни с того ни с сего веско изрёк Никодим. — И завязывай давай. А то так, глядишь, и свихнуться недолго…

Застигнутый на мысли, Маркел вздрогнул. Сказано: «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём». На женщин Маркел Сотов был не особо падок, зато когда-то в отроческих мечтах тайно представлял себя великим футболистом — и вот теперь ломал задним числом голову: действительно ли забивал он голы бразильцам? В сердце-то своём — забивал…

Я ж вроде ничего не говорил… — опомнился он наконец.

— А не думай так громко, — ворчливо отозвался Никодим.

— Ну ты прямо колдун… — с опасливым уважением пробормотал Маркел. — В мыслях читаешь…

Молодой лидер коммунистов-выкрестов скривился и сердито надвинул поглубже обеими руками чёрный армейский берет, делающий его слегка похожим на Че Гевару.

— Соображай, что говоришь! — одёрнул он. — Нашёл с кем равнять!

— Да я ж в хорошем смысле… Чудо же…

Никодим усмехнулся. Наивность оглашенных временами его удручала, временами приводила в умиление.

— То-то и оно, что чудо! Ты что же, думаешь, я по своей прихоти чудеса творю?

Несколько шагов заединщики одолели в молчании. Маркел страдальчески морщил нос.

— Ну вот сам смотри, — сжалился Никодим. — Колдун, он — кто? Человек без вертикали в голове. Одиночка и паразит трудового народа. А колдовство — это всегда своеволие и гордыня. Колдуешь — значит, обязательно кого-то обуваешь: либо людей, либо природу.

— А чудо?.

— А чудо, Маркел, это воплощение воли народной. То есть той же стихии. Значит, природе оно не противоречит. Велел мне народ читать в сердцах — читаю. Расхочет — перестану. Аминь.

— Весь народ? — усомнился Маркел.

— Весь, — не допускающим возражений голосом приговорил Никодим. — Народ, запомни, это те, кто за нас.

— Так это тебе, выходит, ни вздохнуть, ни кашлянуть… — с сочувствием глядя на молодого лидера, молвил будущий комсобогомолец.

— А ты думал, легко? — хмыкнул тот. — Нет уж! Попал в вожди — о себе забудь. Теперь ты и народ — единое целое. Изволь делать только то, чего остальные хотят!

— А чего они хотят? — рискнул Маркел.

Никодим недоверчиво покосился на спутника.

— То есть как это — чего? — с недоумением переспросил он. — Того, чего хочет вождь. Я ж тебе говорю: единое целое…

* * *

На проспекте их обогнал «мерс» последней модели и, развратно под-’ мигнув левым «поворотом», свалил в переулок. Молодые единомышленники проводили предмет роскоши недобрыми взглядами, ибо заповедь,’, запрещающая желать конфискации имущества ближнего твоего, тоже понималась ими чисто духовно, то есть наоборот.

— А вот, скажем, объявляешь ты кому-нибудь анафему с занесением в личное дело, — предположил Маркел. — Это ведь тоже чудо?

— Ещё какое! — зловеще всхохотнул Никодим.

— Но объявляешь-то — в прямом смысле?

— Вот тут — только в прямом, — посерьёзнев, подтвердил Никодим. — Иначе — ни тебе страха Божьего, ни партийной дисциплины…

У «Трёх волхвов» соратники свернули за угол и умышленно пронизали чёрный рыночек, чтобы причинить максимальный ущерб идеологическому противнику. Всё колдовское отребье Баклужино собиралось тут ежедневно, открыто торгуя своим поганым инвентарём: от пентаклей до саженцев пиар-травы.

— А правду говорят, — помявшись, опасливо обратился Маркел, — будто ты… того… по молодости лет на пару с каким-то колдуном склад грабанул?

Никодим крякнул и сдвинул берет чуть ли не до глаз.

— Ну, во-первых, попытка экспроприации и грабёж — вещи разные, — недовольно заметил он. — А во-вторых, кореш-то мой тогда нормальный был пацан… Кто ж знал, что он потом к колдуну в ученики поступит!

Фыркнул — и умолк. Маркел поморгал — и умолк тоже.

На выходе с базарчика продавали домашнюю живность. Величественная дама в мехах пропускала с надменным видом персидских котят через обручальное колечко. Трюк, понятное дело, невероятный, и без чертовщины тут наверняка не обошлось. Ну и зазевалась, дура — проглядела приближение святыни. Ещё шаг — чары бы распались и пушистое оранжевое тельце оказалось бы передавлено тесным золотым изделием.

Следует сказать, что железный Никодим, ни в чём не давая потачки роду людскому, питал неизъяснимую слабость к невинному в политическом смысле зверью и скорее вышел бы из партии, нежели причинил увечье кому-либо из братьев наших меньших. Поэтому, и только поэтому, а вовсе не из малодушия, узревши пропускаемого сквозь кольцо котейку, он торопливо прижал ладонь к груди, экранируя благодать.

И остановился в остолбенении. Экранировать было нечего. Регалия исчезла.

Обернулся, пристально осмотрел рынок. Клептокинез исключается. Орден — намоленный, колдовством его не возьмёшь. Стало быть, спёрли вручную — карманников у «Трёх волхвов» тоже хватает.

— А знаешь… — недобро прищурясь, обратился он к спутнику. — Поди-ка ты дальше один. Тут у меня дело сыскалось…

Оглашенный конспиративно наклонил голову и, ни слова не говоря, сгинул. Вернувшись шагов на десять, Никодим ещё раз оглядел торгующих. Наивные! Они что же, полагают, если вождя и идеолога лишить Ордена, так он и народной поддержки лишится? Нет уж, дудки! Виновного сыскать? Сейчас сыщем… Вот только не стоило, пожалуй, удалять Маркела — пусть бы воочию убедился, насколько прямой смысл отличается от духовного истолкования.

— На воре шапка горит, — тихо и внятно произнёс Никодим. И, помедлив, добавил: — Из искры — пламя…

Едва лишь прозвучало грозное ключевое слово, как над рыночком порхнул звук, похожий на фырканье множества воробьиных крылышек. Шапки на продавцах и на покупателях задымились, а затем вспыхнули разом. Толпа метнулась, с треском посыпались ящики, лотки, навесы, взмыл людской вопль. Ошарашенный Никодим попятился — и, пока не затоптали, поспешил ретироваться к выходу. Что из-за слишком общей формулировки чудо может принять черты стихийного бедствия, он просто не предвидел.

Приостановившись за углом, отдышался, а затем остолбенел вторично. Из небольшого сугроба на обочине торчал фанерным рёбрышком чудотворный Орден Ленина. Вот тебе и на! Сам, получается, Обронил… Ну ничего! В любом случае — поделом ворюгам! Никодим бережно извлёк за краешек реликвию из снега, промокнул подолом рясы — и не сумел сдержать злорадной улыбки при мысли, что в мечущейся пламенно-шапочной толпе вполне мог оказаться и Глеб Портнягин — тот самый ученик чародея, с которым они в отроческие годы неудачно пытались взять на пару продовольственный склад.

Из-за угла слышались заполошные крики и тянуло запахом палёного тряпья. Никодим водрузил Орден на место, потом вдруг почуял неладное, схватился за темя — и ощутил ожог. Чертыхаясь, как последний беспартийный, чудотворец смахнул тлеющий берет в сугроб, забил огонь ногами и долго потом с удручённым кряхтением рассматривал на свет зияющую, неровно прогоревшую дыру.

Нет, пожалуй, правильно отослал он восвояси Маркела Сотова. Оглашенный запросто мог истолковать случившееся бездуховно. То есть в прямом смысле.

Александр Чураев

ЗАДЕРЖИ ДЫХАНИЕ

Повесть

Художник Светлана Ващёнок

— Ну так что, — спросил Димка прищурившись от яркого солнца. — Слабо тебе?

Игорь оглядел его с легкой насмешкой, и сказал:

— На слабо дураков ловят, понял?

Димка в ответ ухмыльнулся — мол, знаем, стандартная отговорка. Двоюродные братья Сева и Ленька стояли по колено в воде около лодки, с интересом ожидая окончания спора. Только рыжая Аня, отвернувшись от приятелей, наблюдала за скалами, торчащими из моря в сотне метров от берега. Казалось, ее разговор не интересует вовсе.

— Повтори, сколько там? — сказал Игорь, поглядывая на море с видом Колумба, готового открыть Америку.

— Понял, повторяю! — рапортовал Дима, вытянувшись по стойке смирно. — Сто метров длина, ширина — три, глубина — шесть.

— Полная ерунда! — подытожил Игорь. — Если сделаю, берешь вечером машину, и дуем на каналы. Идет?

Дима кивнул с серьезным лицом:

— Какой разговор! Конечно!

Сева, толстый, чернявый, победно глянул на худого, мосластого Леньку.

— Проспорил! — сказал Севка, потирая руки.

Ленька в ответ понуро кивнул. Поспорили они — удастся ли Димке уговорить Игоря на форменную авантюру: проплыть сто метров в затопленной трубе. С задержкой дыхания и без ласт.

Аня повернулась, оглядела всех четверых и резюмировала:

— Идиоты.

— А что такого-то? — заговорил Севка, отводя взгляд. — Я-то что?

Парни замолчали, чувствуя себя немного неловко. Игорь залюбовался стройной фигурой Ани, затянутой в короткий — штанины до середины бедра, рукавов вообще нет — черный гидрокостюм. Вся компания так одета, а у Ани еще и черная повязка на красных, как пламя костра, волосах. Это чтобы под водой волосы не сильно разбрасывало.

Аня поглядела на Севу почти с отвращением, процедила:

— Ты — подлый подстрекатель. А таких в старину за борт бросали, привязав жернова к копытам!

Перевела зеленые злые глаза на Леню:

— Ты — соучастник.

Ткнула пальцем в худоватого, но жилистого Дмитрия:

— А ты — грязный убийца. И тебя будут судить. И вздернут на рее, убийца.

— Игорь, потихоньку разминавший мышцы и с ухмылочкой взиравший на спектакль, спросил:

— А я кто?

Аня повернулась, яростно глянула.

— Ты — глупая жертва, попавшая в лапы аморальных убийц! И еще хвастаешься этим!

Ленька забрел поглубже и гнусаво спросил:

— Нет, Дим, а правда, вдруг что случится?

— Рыбы быстро съедят! А кости тоже быстро растворятся, — сказал Дима, кровожадно глядя на Леньку. — Никаких улик! Нас не обвинят, партнер!

Тот, простодушный, вытаращил глаза и покрутил пальцем у виска. Игорь засмеялся:

— Дмитрий у нас душегуб со стажем!

— Конченые придурки! — сказал Анька. — Сейчас вызову береговую охрану, там ржать будете!

— Ладно, Аннета! — сказал Димка, поигрывая мускулами и глядя как заправский супермен. — Не волнуйся, ведь Капитан Сила с тобой! Я ж за ним с аквалангом поплыву, так что все классно будет!

— Вместо одного утопленника будет два! — огрызнулась девчонка.

— А я с собой «последний вдох» возьму! — встрял Игорь. — О! — С этими словами он указал на оранжевый баллончик, размером с поллитровую бутылку лимонада, лежащий на корме лодки. Загубник торчал прямо из баллончика, безо всяких шлангов.

— Ну что, леди и джентльмены, пираты и висельники! — возопил Димка, сорвал повязку с Анькиной головы, и натянул себе на глаз. — Сокровища, пиастр-р-ры, пиастр-р-ры ждут!!!

Побежал с лихим посвистом и запрыгнул в лодку. Коснулся кнопки стартера, двигатель чуть слышно застучал.

— Редкостная обезьяна! — скривилась Аня. Забираясь в лодку, проигнорировала протянутую руку Димы.

— Вы очень любезны, сударыня! — сказал Дмитрий, отвесив поклон.

Лодка шла плавно, быстро, оставляя легкую волну. Дима держал штурвал, изредка поворачивая, поправляя курс; лишние движения — лишняя дистанция для лодки, повышенный расход горючего. Ленька и Сева сидели на корме, наблюдая за удаляющимся берегом. Игорь с Аней расположились у бортов посередине, друг напротив друга. Девчонка все еще дулась, демонстративно не глядя на Игоря.

Он тоже старался не смотреть на подругу, чувствуя ее настроение. К тому же, его занимали мысли о предстоящем испытании. Сто метров все же не шутка. Он, конечно, нырял без ласт и на все сто тридцать. Но ведь это на открытой воде, при глубине метра три. А там будет…

Темная труба, с наверняка отвратительными, заросшими водорослями и подводным лишайником стенами. И только выход будет виднеться неярким пятном. Если будет.

Опасности нет, понятно — Димка пойдет на страховке следом, «последний вдох» будет на поясе, но страшно проиграть! Вот отчего сейчас^1 слегка ноет в животе. Так всегда бывает, когда ныряешь для показухи, кажется, что и десяти метров не проплывешь, а дышать захочется вообще сразу, как уйдешь под воду. И наблюдатели будут посмеиваться, когда вылезешь почти и не продвинувшись, вместо того чтобы донырнуть до скал или просидеть шесть минут на дне. И обиднее всего — девчонки. Но обычно все шло отлично, вдоха хватало на задуманное, и зрители, будь они неладны, оставались довольны.

Ленька переполз ближе к Игорю, спросил:

— Ну ты как? Готов?

— Всегда готов! — отчеканил Игорь. — А что? Боишься?

— Угу. Мне, кажется, страшней, чем тебе.

Леня с местными развлечениями и нравами знаком не был, потому что приехал к Севе в гости на лето. А вообще жил в далекой от моря зоне. Как он рассказывал, там даже речки приличной нет. Леса и болота в основном.

— А представь, каково будет, — сказал Игорь страшным голосом. — Когда достанут наши посиневшие, изъеденные рыбами тела!

— Да тьфу! — отодвинулся Ленька. Анька посмотрела на Игоря, как на говорящую жабу, постучала кулаком по лбу.

— Эй, штурман! — окрикнул Сева Диму. — А ты сам-то в этой трубе проходил? Может, там сети или еще какая-нибудь дрянь?

— Конечно! — бодро отозвался Дмитрий. — Конечно, не проходил! Тогда подлинного интереса нет! Скажи же, Гошка!

Игорь кивнул, улыбаясь до ушей. Разумеется, Дима там проплыл уже, хотя и с аквалангом, иначе не стал бы предлагать Игорю.

— Команда психов, — только и сказала Анька.

— Так точно, мэм! — откликнулся Дмитрий.

Берег стал туманной полосой, потом и исчез вовсе. Дима вел лодку, не сбавляя хода, изредка сверялся с монитором навигатора, укрепленным возле штурвала. Ленька часто оглядывался, с сожалением проводил взглядом берег.

— А ты тоже через год заканчиваешь? — спросила его Аня. Она видела, что парень, непривычный к морским просторам, нервничает, и старалась отвлечь.

— Да-да, — сказал Леня, с трудом улыбнувшись. — Мы с Севой ровесники.

— Понятно. А кем после школы будешь? — поинтересовалась Анька.

— Не знаю еще толком. Может, в Астронавтическую школу пойду, — Ленька вздохнул. — Но там конкурс слишком высокий. А у меня, кажется, вестибулярный аппарат не очень…

— А еще нервишки шалят! — подколол Сева. — И воды боишься!

— Я вот помню, — сказал Игорь задумчиво. — Как один толстяк побил рекорд по спринту, испугавшись дельфина.

Анька улыбнулась, она тоже этот случай помнила. А вот Сева с покрасневшими ушами огрызнулся:

— Это я-то толстяк? Это вы с Димкой и Анькой — скелеты!

— Ка-а-акой был заплыв! — оглянулся Дмитрий со светлой улыбкой. — В Академию акванавтики взяли бы сразу. Без экзаменов!

— Да на кой она сдалась? — сказал Сева. — Это вы, фанатики, только о ней и мечтаете!

— Точно! — ухмыльнулся Игорь. — Чтобы поступить на факультет строительства приливных станций, у нас массы, то есть ума, не хватит.

— Не ссорьтесь, мальчики! — улыбнулась Аня. — Все равно вам пожизненно светят только водорослевые плантации! И то, если сильно попросите.

— Ну, знаете ли, сударыня, — сказал Дима. — Я женщин не бью, но за такие слова готов поступиться принципами.

— А что такого в этих плантациях? — недоумевал Леня.

— Из наших краев прямиком туда на службу отправляют, если никуда не поступил после школы, — пояснил Игорь. — На три года. Охрана, добыча, технические работы. Понимаешь?

— Ага! — закивал Ленька. — У нас тоже, только на шахты, фермы, заводы.

— У нас тоже много куда, — сказала Аня. — Морских объектов много. Только плантации считаются самым убогим местом службы. Но этим обезьянам и плантации — верх мечтаний.

Ленька обидно засмеялся. Игорь показал Анне кулак, она в ответ — язык.

На горизонте показалась темная точка, Дмитрий кивнул:

— Точно подходим!

— А что это? — спросил Леня, опуская растопыренные пальцы в бегущую за бортом воду. От них летели брызги и вставали маленькие прозрачные стены.

— Скала, конечно, — ответил Сева. — Капитан Блад, сколько глубина?

— Полсотни, — отозвался Дима.

— Глубоко! — изумился Ленька, и опасливо вынул руку.

Игорь поглядел в воду, чуть свесившись за борт. Сказал:

— Мутновато сегодня. Видимость — метров пятнадцать будет.

— Это ничего! — сказал Дима. — Главное, чтоб акулы-людоеды не приплыли.

— Какие еще акулы? — спросили Аня и Сева. Леня настороженно смотрел на них.

— Тут есть такие, — сказал Дмитрий, украдкой подмигнув Игорю. — Опасные твари!

Сева ухмыльнулся:

— Брехня!

Дмитрий пожал плечами.

Крохотный островок с торчащей, как акулий зуб, скалой был покрыт мхом, кое-где пробивалась трава, а около вершины рос чахлый кустарник.

— Прибыли! — сказал Дима. — Приставать, я думаю, не будем.

— Так где эта проклятая труба? — спросил Игорь.

Ленька, Сева и Аня свесились за борт, разглядывая неясное-темное дно. Вода казалась густо-синей, изредка мелькала крупная рыба.

— Черта с два здесь шесть метров! — сказала Анька, выпрямившись. — Все двенадцать! Уговора не было на двенадцать метров. Слышишь, пират?

— Здесь, может, и двенадцать, — возразил Дима. — А там, где труба, — шесть. Ну, в смысле верхний край ее на шести метрах. А дно — около восьми. Она больше чем наполовину в грунт врыта. Сейчас к ней подойдем.

Он тронул рычажок газа, и лодка неспешно двинулась вперед. Дмитрий повел суденышко вокруг островка.

— Я первой спущусь! — сказала Аня. — Проверю глубину. Возражения не принимаются!

Никто и не собирался возражать.

Девчонка спросила:

— Леня, со мной хочешь нырнуть?

Тот отчаянно затряс головой. Сева посмотрел на брата с жалостью. Сухопутный, что тут скажешь!

— Да нырни, — предложил он. — Зря, что ли, я тебе гидрокостюм выдавал?

— Я лучше потом, у берега попробую, — ответил Ленька.

Игорь сидел с отрешенным видом, глубоко и медленно дышал, иногда совсем задерживая дыхание.

— Стоп машина! — скомандовал Дмитрий. — Отдать швартовы… тьфу ты! Отдать якоря!

Сева бросил блестящий якорь с кормы, Дима такой же якорь — с носа.

В этом месте водная толща была светлее, и дно казалось действительно ближе. Аня уже накинула на плечи ремни акваланга, нацепила маску, подводный компьютер, выглядевший, как спортивные наручные часы. Еще раз проверила нож — рукоятка торчала из набедренных ножен, — и кувыркнулась с борта спиной назад.

Не всплывая, ловко перевернулась и пошла ко дну. Ленька наблюдал за ней, вытаращив глаза. Вода временами закипала от воздуха, который выдыхала Анька.

Через две минуты она вынырнула около лодки. Демонстративно показала компьютер. На его табло зафиксировалось шесть с половиной метров.

— Вот так, — сказала она, выплюнув загубник; — Верхний край трубы. Я в нее заглянула. По-моему, лучше туда не лезть. Я бы не полезла, это точно. Выглядит так, точно там морское чудовище живет.

Ленька слушал ее, с опаской глядя в глубину. Севка только посмеивался.

— Какие такие чудовища? — сказал он. — Акулы-людоеды, что ли?

— Если попадется какое-нибудь чудовище, — сказал Дима, схватившись за нож, — мы его добудем. И зажарим на обед! Верно? — спросил у Игоря.

Игорь кивнул, завершая серию глубоких частых вдохов-выдохов животом.

Аня забралась на борт, сняла акваланг, поглядывая на Игоря. Он улыбнулся ей и сказал:

— Готов!

Дмитрий тем временем вытаскивал из рундука грузовые пояса, повязки с налобными плоскими фонарями, кастаньеты, которыми можно отстукивать под водой сигналы для общения. Их металлический стук хорошо слышен в воде, которая вообще далеко разносит звуки.

— Так-с! — сказал он, надевая акваланг. — Я пока нырну, осмотрюсь. А ты спускайся в воду. Всплыву, тогда и пойдем.

Кран на баллоне «последнего вдоха» Дмитрий запломбировал тонкой веревочкой и передал Игорю.

Игорь засунул баллон в набедренный карман, стал прилаживать фонарь на голову.

Дима кувыркнулся за борт. Ленька с Севкой наблюдали за его погружением.

Аня подошла вплотную к Игорю, коснулась его руки.

— Ты там осторожнее, ладно? — сказала она, глядя ему в глаза.

— Все хорошо будет, — улыбнулся он и провел ладонью по ее огненным волосам.

Ленька повернул голову к ним:

— А вообще, зачем нужен грузовой пояс? Не проще ли сразу в костюм утяжелители вставить?

Севка толкнул его в бок:

— А если всплыть быстро понадобится? Как ты эти утяжелители скинешь, а? Вот то-то, сухопутный!

Ленька собрался ему ответить насчет сухопутного, но вода будто взорвалась и что-то схватило его руку, свешенную за борт, словно капканом. Он дико вскрикнул и дернулся, из воды показалось перекошенное в страшной муке мокрое лицо Дмитрия. Он, хватаясь свободной рукой за горло, другой тянул к себе Леньку и хрипел:

— Помоги мне!! А-а-а!!! Ноги, ноги!! Их нет!!!

Ленька едва не визжал, брыкаясь, стараясь освободиться. Анька прыгнула к борту, схватила Диму за волосы, бормоча:

— Ну я те дам…

Дмитрий уже смеялся, отпустив Леню, отбиваясь от Аньки.

— Ой, не могу! — ржал он, пуская пузыри. — Вот это номер!

Леня отодвинулся к другому борту, прижав руки к груди. Лицо его потемнело, губы опустились от обиды.

Сева от хохота катался по палубе, хотя и сам в первую секунду чуть не обмер от страха, бормоча сквозь слезы:

— Акулы-людоеды! Ха-ха-ха…

Анька лупила Дмитрия по голове, приговаривая:

— Шутник чертов! Утопленник, чтоб тебя!

— Ну ладно, ладно! — отсмеивался Дмитрий. — Все живы, все хорошо!

— Я тебя однажды в самом деле убью! — буркнула Аня.

— Не сомневаюсь, — ответил Дима, довольный своей выдумкой. — Игорь! Нырять сможешь после такого цирка?

— Попробую.

— Ну тогда пошли. Жду около входа.

Дима прикусил загубник и пошел вниз, плавно работая ластами. Аня сказал Леньке:

— Не обращай на этого убогого внимания.

— А вы тут все такие? — спросил он, переводя дух.

— Слава богу, нет, — ответил Игорь.

Он плюнул в маску, растер и сполоснул ее за бортом.

— Это зачем? — удивился Ленька.

— Чтобы не запотевала под водой, — ответила Аня. Игорь уже быстро и часто вдыхал, выполняя короткую гипервентиляцию перед погружением. Вдохнул последний раз, широко раздвинув грудь, подмигнул Аньке и аккуратно скользнул за борт. Перед погружением прижал кнопку на подводных часах, активируя секундомер.

Поплыл в глубину, держась вниз головой, размеренно и плавно загребая руками и ногами. Песчаное дно теперь виднелось хорошо, местами поросшее короткими водорослями, похожими на степной ковыль. Изредка попадались двух-, трехметровые плети ламинарий. Игорь увидел Дмитрия и ворох пузырей, идущих из его загубника. Дима висел, распластавшись, около выпуклого участка дна, напоминающего ангар, присыпанный песком. Это, судя по всему, и была труба. Она уходила в туманную синеву, терялась из виду в пятнадцати метрах.

Игорь спланировал к Дмитрию, тот показал загнутый палец — все нормально? Игорь ответил кольцом из большого и указательного пальцев — все хорошо, готов, схватился за верхний край трубы и рывком втянул себя внутрь. В трубе было темно, в направлении дальнего выхода царила тьма. Игорь коснулся повязки, фонарь вспыхнул, осветив чистые светлые стены, уходящие в песчаное дно. Изнутри сооружение тоже напоминало ангар. Игорь двинулся вперед брассом, на лягушачий манер. Рядом по дну скользнул луч света, — это, конечно, Дима заплыл следом.

Игорь плыл, не размышляя ни о чем, представляя себя пучком водорослей, увлекаемых течением. Сердце замедляло ритм, доставляя теперь кислород в основном мозгу и самому себе, а мышцы могут обходиться долго без него. Дно и стены, выхватываемые фонарями, казались потусторонней картиной, словно в видеоигре, наблюдаемой сквозь дрему. Показалось ли ему, или и в самом деле какие-то царапины мелькнули на каменной утробе? Может, надписи? Игорь подавил мысли, сливаясь с морской стихией, стараясь ощутить, как встречное течение проходит сквозь него. Жутковатое чувство отступило, осталась только сдержанная радость скользящего полета. Игорь чувствовал, будто может не дышать годами, и чувство это доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие. Такого не испытаешь, погружаясь с аквалангом, но почти всегда, когда ныряешь с задержкой дыхания. Словно где-то в глубине сознания пронесся шепоток, невнятные слова чужого, но мелодичного языка, будто сама вода заговорила с Игорем. Сейчас этот шепот стал громче, он манил, звал, обещая что-то сказочное, прекрасное…

Второе пятно света плавно перемещалось по стенам, по дну — Дима, державшийся в пяти метрах позади, вертел головой, осматриваясь. В луче проплывали мелкие части мути, похожие на мелкий снег. Игорь, в очередной раз сложив руки перед собой для гребка, мельком глянул на светящееся табло секундомера. Прошла минута, значит, за вычетом погружения, задержки на входе, пройдено уже метров сорок, не меньше. Около шестидесяти осталось. Легкие пока не требовали нового вдоха, хорошо.

Луч Диминого фонаря заметался по стенам, стал слабее. Игорь чуть притормозил, ломая ритм движений, «голос воды» стал тише, и в нем на миг почудилась угроза.

«Что там случилось?» — мелькнула мысль. Пятно света пробежало по своду трубы, исчезло позади, и отчаянная стукотня кастаньет прокатилась в водной толще. «Тревога! На помощь!!» — понял Игорь. Мышцы дернулись, и живот свело. Игорь крутнулся на месте, как мурена. «Доигрались!» Ему на миг почудилась жуткая картина — Дмитрий, опутанный огромными отвратительными щупальцами, и неведомое чудовище, которое они разбудили, волочит его в свою гнусную нору.

Дмитрий опускался спиной на дно, раскинув руки. Фонарь его, тускнеющий на глазах, светил вверх. Игорь поплыл к нему так быстро, как мог, не заботясь уже о ритме и сохранении кислорода. Дмитрий лежал на песке, из загубника пузыри шли почти непрерывным фонтаном и растекались блестящими лужами по своду, словно ртуть.

Игорю подумалось невпопад, что Димка и здесь решил подшутить, сорвать заплыв. Он уцепился за ремни на плече Димы, заглянул ему в маску. Глаза закрыты, а стальные кастаньеты в руке расплющены в страшной хватке. «Что это, а? — подумал Игорь в растерянности, потряс друга. — Азотный наркоз, кислородное отравление? На семи-то метрах? Чушь…»

Резиновый ремень, охватывающий затылок, не дал загубнику выпасть изо рта, поэтому Дима все еще дышал. Они всегда пользовались' этим приспособлением, несмотря на насмешки Аньки, Севы и другихт приятелей. Ведь все боевые пловцы в былые времена пользовались ре-, мешками на заданиях, и Дима с Игорем старались им подражать. Не зря, как оказалось.

Дмитрий все так же лежал без сознания, пуская струи пузырей, а Игорь ощутил первые сокращения грудных мышц и стесненность в легких — признаки подступающего кислородного голодания. Нужно срочно выбираться, а то «будет два трупа вместо одного».

Игорь выхватил баллон «последнего вдоха», крутанул краник, срывая веревку-пломбу. «Обеспечивает выход с глубины пятьдесят, метров» — мелькнула белая надпись на оранжевом боку баллона. «Не выйдем, — подумал Игорь со странным спокойствием, делая вдох из баллона. — Не протащу я его пятьдесят метров с этим наперстком». Оставалась надежда, что Дмитрий не отсоединял добавочный регулятор от баллона.

И так уже едва слышный шепот в сознании стих окончательно, как только Игорь вдохнул.

Он ухватил «последний вдох» зубами, с усилием перевернул Диму на бок. Черный шланг добавочного дыхательного автомата шел вдоль желтого баллона, закрепленный скобами. Игорь отщелкнул их, вытянул шланг, отвернул кран.

«Порядок! Живем!» Игорь стащил ласты с Димы, надел, и, подхватив того за ремни, поволок к выходу, откуда и пришли. Налобный фонарь Димы совсем потускнел и казался теперь старым ночником. Фонарь же Игоря светил как ни в чем не бывало.

«Скорее бы уже выход! — подумал Игорь. — Скорее бы уже выход. Проклятая затея. Только бы не умер!!» Его все еще не покидала мысль, что Димка придуривается. Представилось вдруг, что на месте выхода окажется глухая стена или что эта труба никогда не кончится…

Ленька, оглядывающий горизонт, спросил:

— А зачем он вообще без акваланга ныряет?

Сева ответил:

— Это его любимое увлечение. Он говорит, что нырять с аквалангом — все равно что ходить на костылях.

Аня кивнула.

— Он лучший ныряльщик с задержкой дыхания на побережье, — добавил Сева с гордостью, словно сам натренировал Игоря.

— Его, наверное, в Академию акванавтики вообще без экзаменов возьмут, — сказала Аня с непонятной грустью.

— А то, — согласился Сева. — Конечно, возьмут. Хотя Игорь и в математике-физике хорошо понимает. Мог бы стать ученым-океанологом хотя бы. А то все героизм ему подавай. И Дима туда же!

— Они всегда в чем-нибудь соревнуются, — сказала Аня Леньке. — Кто быстрее проплывет километр, кто быстрее пробежит пять с аквалангом на хребте, кто ловчее пройдет полосу препятствий. Кто кого поборет, кто в стрельбе сто из ста наберет. Как гориллы прямо.

— Понятно, — кивнул Ленька. — Ну, и кто круче?

— Да по-разному, — ответил Сева. — Или точнее — примерно одинаково. Но вот в задержке дыхания с Игорем никому не сравниться. Вот Димка и придумывает разные штуки, чтобы Игоря заставить попотеть.

— Что-то долго их нет, — сказала Аня, поглядывая на воду. — Уже три с лишним минуты прошло! А должны через две с половиной показаться.

— Ясное дело, сожрали их! — хохотнул Сева. — Идея! Давайте отведем лодку за скалу, будто мы уплыли. То-то они страху натерпятся. Или и в самом деле уйдем.

Аня поглядела на него с интересом и сказала:

— Можем и уйти. Они вернутся часа через четыре вплавь, и тогда страху натерпишься ты.

Сева хотел ответить, но у борта послышался плеск и шумный выдох.

— Вот и наши герои, — сказал Сева.

Все втроем бросились к борту. Игорь держал на руках бесчувственного Диму и подкачивал спасательный жилет.

— Парни, кончайте шутить, — крикнула Аня.

Игорь выплюнул загубник:

— Быстрей вытаскивайте, он в трубе отключился.

Сева, побледнев, перегнулся за борт и схватился за ремни. Аня помогла с другой стороны.

— Только бы не помер! — приговаривал Сева, вытаскивая Диму на борт. — Что тогда будет?!

— Не каркай, — одернула Анька.

Игорь выбрался, достал из рундука аптечку.

— Что с ним? — спросил Ленька, склонившись над Аней и Севой.

— Обморок, похоже, — ответила Анька, нахлестывая Диму по щекам.

Игорь вытащил из аптечки стеклянный цилиндр, подбежал к ним.

— Ну-ка разойдись! — И поднес цилиндр к носу Димы, прижав рычажок на крышке.

Дима дернулся, словно его стегнул электрический скат, и закашлялся.

— Живой! — завопил Сева. — Живой, гад!

Аня передохнула с облегчением:

— А что ему будет? Это ж бегемот, а не человек.

Дима сел, опершись спиной о борт, покрутил головой.

— Сволочь ты, Гошка, — пробормотал он. — Садист.

Игорь улыбнулся, погладил цилиндрик. Дима прокашлялся, обвел компанию мутным взглядом:

— Что такое?

Игорь подсел к нему.

— Это у тебя что стряслось? Ты сознание потерял где-то на середине пути, только тревогу отстучать успел. Хорошо, что запасной шланг у тебя был.

— Черт! — сказал Дима. — Мне вдруг страшно стало до одури… Я и начал озираться, а потом дышать нечем стало, и все поплыло.

Он посмотрел вокруг, словно видел друзей первый раз.

— Может, инфразвук? — спросил он слабым голосом. — Как думаешь, Гошка?

— Ерунда, — вмешалась Аня. — Оба тогда сгинули бы.

— Я ничего не почувствовал, — сказал Игорь в задумчивости. — А ты, когда первый раз трубу проходил, ничего?

Дима отвел глаза и долго молчал. Он и не проходил ее. Можно, конечно, сказать, что все было хорошо, но не мог соврать другу, который, к тому же, спас его.

— Не был я в трубе, — буркнул он. — Просто запустил в нее плавучий сканер, а потом запись просмотрел. Чисто, пусто, такой же выход, никаких сетей, заграждений, акул, медуз. Стерильно.

— Понятно, — сказал Игорь, глядя в сторону.

— Предатель ты, — сказала Аня сквозь зубы. — И трус.

Дима не ответил, только склонил голову сильнее.

В поселок возвращались уже без веселых разговоров. Игорь сам повел лодку, а перед отплытием отослал координаты места на свой домашний компьютер. Дима сидел на корме, просматривая запись наручного подводного компьютера, изредка виновато посматривая на Игоря исподлобья. Аня с Димкой не разговаривала демонстративно, даже глядела сквозь него. Зато постоянно крутилась возле Игоря.

— Ладно, не убивайся, — сказал Севка, присаживаясь рядом с Димой. — Хоть и неправильно поступил.

Тот мотнул головой и снова уставился в монитор.

— Утешитель, — бросила Аня со злостью.

— Хватит, ему и так досталось, — сказал Игорь. — В конце концов, он же со мной пошел.

— Тоже мне заслуга! — сказала Аня. — А если бы оба там остались? Он-то отлежался, мы бы вытащили. А вот тебе хана, точно.

— Если бы! — усмехнулся Игорь. — Не случилось ведь? Значит, не считается.

— Значит, никому не рассказываем? — подал голос Леня.

— Конечно! — ответил Сева. — А то всех под домашний арест отправят! И доступ к плавсредствам, аппаратам закроют на год минимум!

К лодочной станции прибыли, когда солнце уже клонилось к горизонту, а море стало темнее, суровее.

Дима накинул гибкий трос на кнехт, замкнул кодовый замок. Спросил:

— Так что, поедем сегодня на каналы?

Анька фыркнула, сверкнула глазищами, явно собираясь высказаться. Но Игорь закрыл ей рот ладонью и прижал ее к себе.

— Не стоит, пожалуй, Димка. Я же не проплыл до конца, — улыбнулся он.

Сева и Леня улыбнулись тоже, да и Дима не выглядел уже, как мученик совести. Только Аня ерзала, пытаясь освободиться, и не казалась хотя бы чуть-чуть веселой.

Дима качнул головой, словно приглашая Игоря. Тот кивнул и попросил подругу, все еще закрывая ей рот:

— Не встревай, ладно? Это наше дело.

Она вывернула голову, внимательно, серьезно посмотрела на него.

— Вот и хорошо, — сказал Игорь, отпуская ее. Вместе с Димой он отошел на край понтонов, у которых ошвартовывались лодки. Аня молча проводила взглядом их фигуры, обтянутые гидрокостюмами.

— Ты извини, — сказал Дмитрий, когда они отошли подальше от остальных. — Это неправильно было… но откуда я знал? Я не хотел тебе зла, правда.

— Ничего, — ответил Игорь. — И я бы так же сделал.

— Что теперь?

— А что? Думаешь, я тебе морду набить хочу? Нет. Я тебе верю. Мы же друзья?

— Друзья, — сказал Дима. Хлопнул Игоря по плечу. — Прости.

Игорь с Анной остались, чтобы сдать акваланги в компрессорную. Севка, Леня и Дима укатили, втроем оседлав несчастный Севкин мотоцикл.

Старый смотритель принял снаряжение. Проверив давление в баллонах, сказал:

— Мало сегодня отныряли. Один аппарат, и тот на треть.

— Еще успеем, дядя Коля, — улыбнулась Аня. — Заправлять устанете.

Они упаковали гидрокостюмы в рюкзаки, переоделись в сухопутную одежду, попрощались со смотрителем и пошли в поселок.

С моря уже тянул теплый вечерний бриз. Аня взяла Игоря за руку.

— Зря ты на Диму набросилась, — сказал он. — Это же он чуть не утонул.

— А что, по голове погладить надо было?

— Ничего такого он не сделал. Сама знаешь, плавучий сканер даже лучше визуального осмотра.

— Знаю, — вздохнула Аня. — Но все равно как-то подло получилось.

Ей не хотелось говорить сейчас об этом. Игорь почувствовал ее настроение и замолчал. Они взошли на холм, увидели светлые крыши коттеджей, выглядывающие из зелени. Деревья и дома не доходили до моря нескольких сотен метров. Там простирался каменистый пляж с несколькими песчаными пятнами. На краю поселка высилась белая башня администрации. Вдалеке, окруженная бетонным полем, поблескивала хрустальная коробка аэровокзала, от нее тянулась дорожная лента к поселку.

— Пусто, — сказал Игорь, чтобы просто развеять молчание. — Грузовой уже улетел.

— Ага, — кивнула Анька. — Как всегда.

Игорь проводил подругу до ее дома, едва видимого с улицы сквозь листву старых дубов. Аня долго смотрела ему в глаза, едва заметно улыбаясь.

И неожиданно поцеловала.

— А все-таки ты герой, — сказала она. И побежала к дому.

По пути домой Игорь размышлял о сегодняшнем приключении. Или, скорее, происшествии. Отчего так получилось? Дима — крепкий тренированный парень, и никаких причин вот так потерять сознание не было. И почему сам Игорь ничего не ощутил?

«Так и ничего?» — подумал он. Ведь был голос, какой-то странный шепот. Конечно, в сознании разное бывает, когда ныряешь с задержкой дыхания, но такого еще не случалось.

— Что-то не так с этой трубой, — сказал Игорь в задумчивости. Вот еще разница: Дмитрий-то плыл с аквалангом, а он — с задержкой дыхания. Может, в этом причина? Как бы так проверить, чтобы ласты не склеить при этом.

В раздумьях он добрался до дома, очень похожего на дом Аньки. В кухонном зале горел свет, и сидели за столом родители.

— Привет! — сказал Игорь. — Папка, ты давно вернулся? Как дела?

Отец, черноволосый, сурового вида, со шрамом на щеке, улыбнулся:

— Привет, бандит. Дела отлично, а твои?

Мать смотрела на Игоря с легким укором.

— Тоже хорошо! — ответил он, чувствуя неладное. Отец обычно так улыбался, когда готовил выволочку. Да и мама не слишком дружелюбная.

И тут Игорь заметил яркую толстую брошюру, лежащую на краю стола. С обложки улыбался крепкий парень в водолазном скафандре с откинутым шлемом.

Игорь глубокомысленно уставился в потолок, стараясь не сравнивать себя с пойманным шпионом. Эту брошюру Игорь приволок неделю назад, пряча ее под школьной курткой. Никогда не оставлял на виду, читал чуть ли не под одеялом. Издание это предназначалось для абитуриентов Академии акванавтики.

Как отец ее нашел, тем более что бывал дома раз в две недели, Игорь не понимал. Видимо, Игорь сам лопухнулся, оставил на видном месте.

Отец взял брошюру, перелистал, любуясь.

— Интересная книженция, — сказал он. — Бумажное издание! Академия хранит верность традициям. Это я понимаю и уважаю.

Он перелистнул еще несколько страниц. Мама молча покачала головой, пригладила светлые волосы.

— Но не понимаю, — сказал отец. — Как это произведение искусства оказалось у нас дома? Может, случайно?

Он глянул на листы.

— Но нет! Тут же отмечен жирным фломастером некий специфический факультет.

Игорь страстно желал очутиться где-нибудь в более спокойном месте, в штормовом океане, например. Подчеркнуть факультет специальных операций оказалось стратегическим просчетом.

Отец захлопнул книжку, ласково посмотрел на сына:

— Юный гражданин, если я все правильно понимаю, вы намерены поступать в это старое, уважаемое заведение, на один из старейших факультетов?

Игорь кивнул, сжав зубы.

— Дельная мысль, — ответил отец. — А еще чего-нибудь более реального не хочется? Например, слетать к звездам?

Игорь помотал головой, намереваясь стоять до конца.

— Когда-нибудь полетим и к звездам, — сказал он, обмирая от собственной смелости.

— Разумеется, — улыбнулся отец. — Но для тебя Академия закрыта.

— Но почему? — спросил Игорь, стискивая кулаки. — Что такого страшного? Ты же сам там учился.

— Вот именно поэтому, — сказал отец уже без улыбки. — Ты плохо себе представляешь, что тебя ждет.

Он постучал пальцем по брошюре:

— Это — просто обложка, здесь нет ни слова правды. Точнее, подана так, что не похожа на саму себя.

— Ты ведь выдержал! — сказал Игорь.

— Зря оглядываешься на меня. В твоем возрасте я командовал взводом морских десантников на войне. И в академию пришел потому, что, по сути, другого мне не оставалось. И я уже был во многом готов. Детство многих моих ровесников совсем не похоже на ваше.

Игорь эти доводы знал, но не хотел соглашаться. Его отец боевой ветеран, а сейчас — начальник охраны крупного островного города. Высокая должность, ответственность. Игорь гордился отцом и не понимал, почему он так сопротивляется его желанию пойти в академию.

— Я ведь могу вас и не предупредить, — глухо сказал Игорь.

— Ты в самом деле так считаешь? — искренне развеселился отец. — Отчаянная храбрость! Эх, молодость.

Игорь опустил голову — от отца просто так не сбежишь, это он понимал. Ближе к выпускному, через год, отец вообще устроит тотальный контроль и визовый режим. Наверное, даже отпуск возьмет ради такого благого дела.

Игорь уже заканчивал серию статических упражнений йоги, когда в комнату неслышно вошла мать.

Он лежал в позе трупа — пятки вместе, носки врозь, руки на полу ладонями вверх, — и медленно дышал, контролируя сердечный ритм.

Мама присела на кровать, не отвлекая Игоря от гимнастики. Игорь выдохнул и сел на полу. Вопросительно взглянул на маму. Она задумчиво глядела на него, засунув руки в карманы домашнего комбинезона.

— Я хочу с тобой поговорить, — сказала она.

— О чем?

— О твоих планах.

— Хорошо, — сказал Игорь. Поднялся и присел на стул напротив матери, разглядывая еще молодое, красивое лицо, ее короткие светлые волосы.

— Почему отец не хочет, чтобы я пошел в академию? — нарушил молчание Игорь.

— Ты хочешь стать воином? — спросила мама, изогнув бровь. Слегка насмешливо, как показалось Игорю. Он кивнул.

— А зачем? — спросила мама.

— Но ведь солдаты нужны. Не всем же быть учеными, космонавтами… И вообще, это же романтика.

Мама слушала с серьезным видом.

— В военной службе нет романтики, мальчик, — сказала она. — Бывает героизм, самопожертвование, но романтики нет. А сейчас и солдаты не очень нужны. Ты станешь ненужным, понимаешь? Когда мы были такими же, как ты, была война. Я была санитаром в той же дивизии, где служил отец, там мы и познакомились.

— Вот видишь… — сказал Игорь.

— Ты не дослушал, парень, — оборвала мама. — Сейчас армии намного меньше, и войны уже не будет. Мы смогли остановиться тогда, не уничтожив всю планету. Даже эти остатки армий существуют только для того, чтобы зло вновь не поднялось. Прошло еще слишком мало времени с той войны. Но скоро, я надеюсь, упразднят и эти крохи. Если попадешь в академию, тебя обучат для войны, дадут, конечно, и гражданскую специальность, но ты будешь сидеть без дела. А решившись уйти, долго будешь искать себе место в гражданской жизни. Возможно, так и не сможешь привыкнуть.

— Но в академии есть не только военные факультеты, — возразил Игорь. — Например, подразделение глубоководных работ и исследований.

— Да, и там готовят хорошие кадры для глубинных станций, заводов, платформ. Но нырять с аквалангом или задержкой в теплом неглубоком заливе и работать на чертовой глубине, в постоянной опасности, в тяжелом снаряжении, на износ, — совсем не одно и то же. Вот в чем дело, сынок. Мы просто не хотим, чтобы ты разочаровался.

— Но как я узнаю, если не попробую? — спросил Игорь.

— Этим вопросом многие задавались, — улыбнулась мама. — А в былые времена люди ломали судьбы, выбрав дело не по душе. Или разочаровывались. Особенно на военной службе. Скажу тебе так: в конце выпускного класса у вас будет двухмесячная практика…

Игорь кивнул, предвкушая необычное предложение.

— Мне удалось уговорить отца, чтобы он определил тебя на практику в свое ведомство, в группу водолазного обеспечения. Знал бы ты, чего это мне стоило! Почти война была, — улыбнулась мама, тряхнув головой. — Нов конце концов убедила его, что это будет очень хорошо для тебя. Посмотришь, окунешься в работу, к которой так стремишься. И что потом скажешь, так и будет.

Игорь обнял мать:.

— Спасибо, мама, большое спасибо.

Мама погладила его черные, как у отца, волосы.

— Не за что. Потом поблагодаришь, когда вернешься.

Когда мама ушла, Игорь некоторое время вышагивал по комнате. Его распирало от желания поделиться небывалой новостью, особенно хотел рассказать Ане.

Что скажешь, подруга? Видала! На серьезное дело ведь возьмут, куда попасть вообще невозможно! А не каким-нибудь помощником матроса или смотрителя.

А Димка — тот вообще от зависти помрет! Ядом исходить будет. Игорю даже жалко его стало.

Правда, где-то через часок успокоился, понял, что Анька не одобрит. Она почему-то тоже не желает, чтобы Игорь поступал в академию. Да и Диме пока лучше не говорить. Вдруг сорвется, — при этой мысли все существо взбунтовалось, — и будет Игорь всеобщим посмешищем.

Он уселся за стол, включил компьютерный терминал. Сейчас нужно поразмыслить над этим странным происшествием, постараться что-нибудь придумать.

Почтовая служба передала файл с координатами трубы, также пришло сообщение от Дмитрия. Это оказалась запись плавучего сканера, который Дима запускал в трубу.

Связавшись с метеорологической и океанологической службами, Игорь запросил данные района вокруг скалы. Ничего необычного, скала, скорее всего, — остаток древнего острова; никаких сооружений — гражданских, военных, античных никогда не было. Откуда же эта труба, врытая больше чем на половину диаметра? Хотя, может, и не труба вовсе. Древняя пещера, некогда бывшая на суше?

— Ерунда, — пробормотал Игорь. Слишком правильна, геометрически точна архитектура. Он рассматривал реконструкцию, снятую со сканера. Длинный, стометровый тоннель над песчаным дном, пустой.

После недолгих размышлений он решил, что сооружение — очень древнее, такое, что даже память о нем не сохранилась. Еще Игорь решил, что Дима нашел ее потому, что недавно был сильный шторм, о котором предупреждали за два дня. Такое бывает, участок дна после бури открывал нижние слои. Иногда даже древние галеры находили после штормов на дне хорошо знакомых заливов.

Ладно, с этим понятно, подумал Игорь, выключая компьютер. Но что делать? Было бы неплохо исследовать самому, а уж потом рассказать ученым.

Сооружение явно опасно, а взрослых привлекать не желательно. Хотелось самому разобраться, понять источник опасности. Вдруг пришла неплохая мысль. Он снова включил терминал и бросил сообщение Дмитрию: «Будь готов на выход завтра в семь. Идем вдвоем, больше никому».

Через пять минут пришел ответ: «Понял. Буду».

Засыпал он спокойно, слегка задерживая дыхание на выдохе, — это, согласно индийскому учению, успокаивало психику.

Снилось ему странное. Будто он плывет без акваланга в темной бездне, не ощущая направлений. Только музыка сопровождает его. Тихая, успокаивающая, похожая на мелодичные ритмы Востока. Дышать совершенно не хочется, но чуть не по себе от мутной бесконечности. Кажется, что далекий, рассеянный, как на большой глубине, свет идет со всех сторон, но слишком слабый, чтобы разогнать синюю туманную мглу. Представилось, будто он оказался в центре огромной вселенной — водяного шара неимоверного размера, окруженного пустотой и бесчисленными яркими, но холодными звездами. И он совершенно один, только эта музыка. И тут раздался шепот, словно эта огромная водяная вселенная заговорила…

В семь часов городок еще дремал по случаю выходного. Дима уже дожидался, притаившись в густых кустах около своего дома. На спине у него висел плоский рюкзак.

— Привет, — сказал Игорь, тихо перепрыгнув ограду.

— Доброе утро. Какие дела?

— Двигаем на станцию, — пояснил Игорь. — Потом к трубе.

Дима внимательно посмотрел на него.

— Ты чего задумал?

— Расскажу по дороге.

Дмитрий кивнул и пошел в глубь сада, поманил рукой Игоря. На заднем дворе, выходящем на пустынную дорожку, уже стоял готовый к выезду спортивный мотоцикл.

— Так быстрее будет, — пояснил Дима. — Только выкатим подальше от дома, чтобы не разбудить родителей.

Дима вел мотоцикл быстро, уверенно, но и без лишнего лихачества. Игорь, держась за друга, вдыхал утренний бриз, поглядывал на море, яркое в лучах утреннего солнца. Легкий прибой набегал на каменистый берег, перекатывая мочалки водорослей.

— Хорошая погода, — крикнул Игорь.

— Ага! — обернулся на миг Дима. — Ты только без экспериментов…

— Почуял неладное? — усмехнулся Игорь. — Все хорошо будет!

На лодочной станции толком еще не проснувшийся дядя Коля выдал им два акваланга, пояса, фонари.

Посмотрел вслед удаляющейся лодке и вздохнул:

— Куда черти несут поутру?

— Так что задумал-то? — спросил Дима, когда берег был уже далекой туманной полосой. Лодку слегка подбрасывало на невысоких волнах, друзей изредка обдавало водяной пылью.

— Значит, я пойду в трубу… — начал Игорь.

— Озверел?!! — охнул Дима. — Не пущу!

Покрутил пальцем у виска.

— Спокойно, мамочка! — улыбнулся Игорь. — Я ж не самоубийца. Я тут кое-что прихватил.

Он достал из рюкзака три черных водонепроницаемых чехла, размером с кубик Рубика.

— Что там у тебя?

Игорь с видом фокусника раскрыл первый, вытянул из креплений нечто похожее на черный мягкий браслет.

— Это браслет-спасатель! — сказал он. — Военный образец.

— Неплохо, — присвистнул Дима. — А где взял?

— У отца позаимствовал. Он его и не прятал. Это же не оружие.

— А в других что?

— Гидрофоны. Обеспечивают двустороннюю связь вода — вода, вода — поверхность. Понимаешь?

— Да, — сказал Дима. — Ты хочешь напялить браслет и поползти в эту дыру? А я чтоб с тобой связь держал?

Игорь кивнул.

— А вот черта лысого! — оскалился Дима. — Я не хочу потом твоим предкам рассказывать, как помог тебе убиться!

— Я еще возьму с собой ходовой конец, пристегну к поясу, — сказал Игорь и показал на прочный металлизированный канат в палец толщиной. Две сотни метров каната обвивались на валу лебедки, укрепленной на корме.

— Ну, знаешь! — вздохнул Дима. — Все равно авантюра.

— В прошлый раз ты так не считал, — напомнил Игорь.

Кто-нибудь на месте Димы, возможно, смутился бы при таких словах, но Дима умел извлекать уроки.

— Тогда мы еще не знали! А теперь знаем. Глупо идти по льду, если знаешь, что он не выдержит!

— В том-то и дело, — парировал Игорь. — Что не знаем точно, выдержит или нет. Но когда пойдешь по такому льду, веревка и помощник совсем не глупая предосторожность.

Дима развел руками, но смотрел с сомнением, явно не желая соглашаться.

— Ладно, это вопрос решенный, — подытожил Игорь.

— Ладно, — передразнил Дима. — А почему остальных не взяли?

— Пусть выспятся, — улыбнулся Игорь. — А серьезно, незачем их еще привлекать. А вот тебя можно, ты и так соучастник.

Дима посмотрел исподлобья, потер кулаки.

— От Аньки нахватался? Ну я тебе припомню!

Когда подошли к скале, солнце уже забралось высоко и пронизало воду до самого дна. Море было прозрачнее и светлее, чем вчера. Игорь обратил внимание друга на это.

— Хороший знак, — сказал он, указав за борт.

Дмитрий посмотрел в воду. Дно виделось отчетливо, и солнечные блики, преломленные волнами, колыхались там, напоминая светлую сеть. Он хмыкнул и вдруг зябко повел плечами. :

— Не нравится мне это, Гошка! Как хочешь, а не нравится!

— Без паники, юнга, — сказал Игорь. Он уже натянул гидрокостюм и теперь крепил на руке браслет-спасатель. Дима наблюдал за приготовлениями.

— Староватая модель, — сказал он, щупая браслет. — Он вообще работает?

— А то! — Игорь надавил черную пластину. — Зараза! Колется! Значит, работает.

Браслет, предназначенный для спасения жизни подводника, по прикидкам Игоря, должен был не дать ему потерять сознание или подвижность в случае паскудных неожиданностей. Хитрый приборчик следил за состоянием пловца, и если что-то шло не так, вводил нужные препараты. От болеутоляющих до антидепрессантов. И мог спасти от кислородного голодания, азотного наркоза, переохлаждения — грозных опасностей, подстерегающих аквалангиста. Отец однажды говорил, что браслет способен защитить даже от психотронного оружия, подавляющего волю. Все-таки эта модель для воинов, а не туристов.

— А по виду не скажешь, — с легкой завистью хмыкнул Дима. — Повязка и повязка. Что еще возьмешь?

— Обычный комплект плюс ходовой и сигнальный концы, гидрофон еще.

— Может, ствол? — спросил Дима. Вытащил гарпунное ружье для подводной охоты и с надеждой посмотрел на Игоря.

— Зачем? — удивился Игорь. — Хищников тут нет, кроме акулы, которая вчера тебе ноги откусила. Только мешать будет.

— Ну, мало ли!

— Если будет в этой трубе какое-то «мало ли», — произнес Игорь учительским тоном, — эта иголка не поможет.

— Не шути, чтоб тебя! — сказал Дима, грозно нависнув над другом. — А то сейчас дам по чайнику, свяжу и увезу на берег!

— Хорошо, — серьезно кивнул Игорь. — Если что случится, вызывай береговую охрану. Они быстро появляются.

Дима, стиснув челюсти, занес кулак для удара.

— Последний раз предупреждаю, без шуток!

— Да понял я, — отмахнулся Игорь. — Просто инструктирую на всякий случай.

— Я буду на подхвате. Слушай, а может, мне тоже под воду пойти, буду контролировать снаружи трубы?

— Нет, в воде опасно. Вдруг труба ни при чем, а по всей округе такое иногда происходит? Может, со скалой что-то творится, движения дна, например. В лодке точно все будет нормально.

— Согласен.

Дмитрий тоже натянул гидрокостюм, подготовил второй акваланг. Игорь тем временем прилаживал на полнолицевую маску гидрофон, пристегивал ремень с ходовым концом и сигнальным — тонкой прочной веревкой, за которую можно тянуть и дергать, и общаться таким образом с тем, кто остался на судне. Надел на запястье компьютер, подсоединил к нему тонкий шланг от баллона.

Дмитрий сам придирчиво проверил крепления и ремни на снаряжении Игоря. Посмотрел на манометр его акваланга — триста атмосфер. Воздуха при таком давлении в десятилитровом баллоне хватит надолго, к тому же Игорь дышит редко. Да и опускается неглубоко; ведь чем глубже, тем быстрее кончается в баллонах воздух.

Игорь устроился на борту, спиной к морю. Шепнул в микрофон:

— Диман — чучело, прием!

— Это ты чучело, глупое притом, — зашелестел шепот в наушнике. — Лезешь, куда не надо.

Игорь кивнул:

— Порядок, связь есть.

Дмитрий подошел к нему, слегка подергал ходовой конец.

— Ну давай, без фанатизма, — сказал он и улыбнулся. — И да пребудет с тобой Сила!

Игорь прыснул в маску и осторожно сполз в воду. Дима вытравливал концы.

Вода напоминала жидкий голубой хрусталь. И дно, светлое, ровное, приветливо пошевеливало водорослями.

— Спускаюсь, — рапортовал Игорь по гидрофону. — Состояние отличное.

— Понял, — прошелестело в ухе.

Игорь спускался по широкой спирали, прислушиваясь к ощущениям. Редко выдыхал, посылая облако пузырей на поверхность. Привычно продувал уши, чтобы компенсировать растущее давление.

— Красота сегодня! — сказал он.

— Да ну? — усомнился голос в ухе.

— Не ну, а так точно! — хмыкнул Игорь, подбираясь к трубе.

Опустился на дно метрах в двух от входа, на песчаный участок, не занятый водорослями. Темная арка и впрямь смотрелась мрачновато, но теперь внутри виднелось мутноватое свечение.

— Стою на грунте, — доложил Игорь. — Вижу другой выход.

— Понял, — откликнулся Дима. — Правильно, сегодня видимость куда лучше.

— Захожу.

— Осторожнее.

Игорь поднялся над дном и поплыл ко входу, включив налобный фонарь. На ходу достал из-за пояса другой, помощнее. Заплыл внутрь, оглядываясь и поводя фонарем. Ровный песок на дне, светлые чистые стены, похожие на мрамор.

«Здесь ничего вырасти не успело, — подумал Игорь. — Ведь шторм недавно был, значит, и труба открылась недавно. А вдруг здесь и расти ничего не может? Но странно, не видно рыб. Они-то любят такие места». Он медленно, осторожно продвигался вперед.

— Ну как дела? — ожил гидрофон.

— Любуюсь. Все нормально.

Игорь оглянулся, вход стал ярче, как обычно бывает, когда углубляешься в темные места. Ходовые концы исчезали там, словно два провода. Прошел он уже метров двадцать. На стенах появились легкие, почти не заметные царапины, на первый взгляд хаотично разбросанные.

Игорь сильнее заработал ластами, осматриваясь. Дальше царапин стало больше, и теперь они казались гуще, четче.

Дальний выход проступил ярче, уже смутно различалась его арка. Конец, с которого зашел Игорь, виделся почти таким же.

«Примерно середина», — прикинул Игорь, оглядываясь.

— Как ты? — опять возник голос Димы.

— Отлично! На середине. Все тихо, никаких галлюцинаций. Ты, может, перетрудился вчера?

— Пошути-пошути, — огрызнулось в ухе. — Сам не зевай!

— Не буду, — пообещал Игорь.

Он осматривал стены, непонятный узор, в который превратились царапины. Подобрался поближе, коснулся гладкой поверхности. Узор не ощущался совсем!

«Что это?» — подумал Игорь. Вдруг пришла идея. Он отсоединил шланг от компьютера и направил воздушную струю на стену. Пузыри потекли по ней, стремясь к потолку. Но неожиданно стали расползаться по узору, он будто магнитом собирал их. Игорь зачарованно смотрел, как воздушные лужи, словно ртутные, растекались, обволакивая узор. Строки непонятных письмен проступали на стене, оживленные воздухом. Очень плавные, похожие на восточную вязь, письмена.

Игорь машинально пристегнул шланг обратно. Воздух, обрисовавший буквы, держался, слегка подрагивая и переливаясь в луче фонаря.

Игорь сделал вдох и привычно, не задумываясь, задержал дыхание…

Что-то грубо схватило его и потащило. Игорь вздрогнул, дернул ластами. Рука сама ухватила рукоятку ножа» а фонарь уже шарил вокруг. Игорь понял, что его тащит металлизированный канат, пристегнутый к поясу.

— Эй, кончай, — крикнул в гидрофон. И едва не оглох от Димкиной ругани.

— Живой, да?! — надрывался наушник. — Живой?! Ну, гад, только покажись!

— Ты чего? — спросил Игорь. Канат ослаб и уже не волок к выходу.

— Чего?! — взревел наушник. — Предупреждал тебя насчет шуток! Вот и не обижайся, когда вылезешь. Отмудохаю, как бог черепаху!

Игорь глянул на компьютер. Датчик паузы между последними вдохами показывал… двенадцать минут. Получается, он даже с Димой сейчас говорил на выдохе, а до того дышал двенадцать минут назад.

— Минут десять надрывался, тебя звал, — верещал Дима. — А ты молчишь! Уж думал, крышка тебе. А теперь и подавно — крышка! Я за десять минут лет на десять постарел, блин!

— Да, ерунда какая-то. Я не придуривался… — сказал Игорь. — Выхожу.

Мощно работая ластами, он поплыл назад. Стены теперь были пусты, воздушные письмена куда-то делись.

Дима вытащил его за акваланг, хотя Игорь и не нуждался в такой помощи. Дима мрачно сопел, раздувая ноздри, и поглядывал на друга, как бык на матадора.

Игорь снял маску, держась подальше от Димы. Тронул браслет-спасатель, который так и не сработал.

— Смотри, — предложил Игорь, протягивая компьютер.

— Зачем? — уже дружелюбно спросил Дима, выпячивая челюсть и потирая кулаки. — Казнь оттягиваешь?

— Нет, ты посмотри.

Игорь бросил ему компьютер. Дима подозрительно глянул на него, тронул кнопки.

— Ну и что? — сказал он. — Время, глубина, профиль, температура, расход воздуха… ни черта себе!!

Глаза, его расширились, он слегка стукнул по корпусу неповинного агрегата.

— Это как?! — спросил Дима, уставившись на друга. — Голову мне морочишь, да? Из «последнего вдоха» хлебал в это время?

Игорь вытащил оранжевый баллончик, бросил его Диме. Тот осмотрел целую пломбу, манометр, указывающий на полную заправку.

— Ничего не понимаю! — сказал Дима. — Ты, конечно, апноист хороший. Но двенадцать минут на восьми метрах… — Он снова тронул кнопки компьютера. — Да еще без гипервентиляции… Невозможно, короче.

— Вот и я о том же, — сказал Игорь. — Я даже не понял, что не дышал!

— А почему браслет не сработал?

— Он не работает, когда нет угрозы, — ответил Игорь.

Дима достал ружье, тревожно осмотрелся.

— Дергаем отсюда, приятель! — сказал он. — Шутки, кажется, кончились.

Игорь уже доставал якоря. Дима запустил двигатель, чуть поддал газу.

— Фу! — выдохнул он. — Я уж боялся, что не заведется. Давай скорее, — крикнул Игорю. — А то сожрут и даже имени не спросят!

Игорь забросил в лодку кормовой якорь, дал отмашку. — Дима сразу выжал полный газ, лодка прыгнула как испуганная лягушка. Игорь едва успел ухватиться за борт, чтобы не вылететь.

— Сюда я больше не ездок! — процитировал Дима, оглядываясь на Игоря. — Да и ты тоже! Хватит экспериментов на живом теле.

Игорь зачарованно смотрел на ярко-синие волны, словно видел что-то другое. Серые его глаза расширились.

— Ты чего, друг? — позвал Дима, ощущая неприятный холодок в груди. — О чем задумался?

Игорь не реагировал. Дима включил автонавигатор, перебрался на корму. Заглянул в лицо другу. От его бессмысленного взгляда, сузившихся зрачков, Диме стало страшно.

— Подъем, — тряхнул он Игоря за плечо. — Очнись.

На миг показалось, что Игорь не выйдет из этого транса, останется таким навсегда. Но он вздрогнул, потряс головой и спросил:

— Что?

— Ничего, — сказал Дима. — Так просто, поболтать захотелось. Голова не болит?

— Нет, — отмахнулся Игорь. — Ты, когда за мной плыл вчера, ничего на стенах не видел?

— Вообще ничего, пусто, — ответил Дима, вглядываясь в лицо друга. — А что? Ожидал похабщину какую-нибудь найти?

— Да так… — сказал Игорь. — Сканер тоже ничего не показал. Странно.

Вернувшись, они сдали лодку и снаряжение дяде Коле и сразу двинули на поселковый пляж. Договорились никому не рассказывать об утренней вылазке, даже Ане и Севе.

Игорь и Дима лежали в тени скалы, слушая шум прибоя. Игорь бездумно смотрел в небо, слабо реагируя на попытки друга втянуть его в разговор.

Коммуникатор Димы, встроенный в часы, запиликал.

— Да, — ответил он. — На пляже. Да ничего, подходите.

— Кто там? — спросил Игорь.

— Анька звонила. Спрашивала, где мы. Сейчас они втроем подойдут. А твой блок где?

— Дома оставил, чтоб не мешал.

Минут через двадцать послышался треск движков. Из-за скалы на мотоцикле лихо вывернула Анька, провела механического коня юзом по песку, заглушив передачей. Следом выпрыгнул мотоцикл, управляемый Севой. Леня держался за поручни с видом ковбоя, оседлавшего дикого быка.

— Как ужасно вы обращаетесь с техникой, леди! — сказал Дима. — Так коробка передач полетит.

— Не страшно, — сказала Анька. — Ты наладишь.

— Привет! — крикнул Сева.

Игорь поднялся, помахал им рукой. Аня подошла к нему.

— Привет, герой, — улыбнулась тихонько. Игорь улыбнулся в ответ. Но Аня почему-то отстранилась, пристально посмотрела ему в глаза. Потом оглянулась на Димку.

Игорю стало вдруг неловко, точно его уличили в обмане. Неужто Анька что-то поняла? Это, наверное, женское чутье, подумал Игорь.

Дима выглядел так невинно, что сразу вызывал подозрение. В страшных преступлениях против человечества.

— Вы что? — спросила Аня. — Поругались? Или еще что-то?

Игорь хмыкнул. Дима тяжело вздохнул:

— Еще что-то.

Игорь украдкой показал ему кулак. Друг чуть заметно кивнул и повторил:

— Да! Еще что-то.

Сева и Леня притихли, ожидая подробностей.

— Мы подрались! — сказал Дима страшным голосом. — Это было какое-то безумие! Игорь вдруг кинулся на меня, — закричал он, хватая Севу за шиворот. — И стал душить, душить, душить!

Ошалевший Сева упирался руками в мускулистый живот Димы, а тот, выкатив безумные глаза, тискал его за шею. Ленька отпрыгнул от них, и даже привычная Аня отшатнулась.

— Я дал ему по чайнику! — ревел Дима, чуть ослабляя хватку. — А он мне по кумполу. По кумполу! Слышишь?! — заорал в лицо Севе, притянув того вплотную.

Игорь сохранял серьезный вид. Аня и Леня выглядели растерянными до глупости, а Дима, сейчас похожий на стопроцентного психа, швырнул Севу на песок, навалился, продолжая бесноваться:

— Мы покатились по песку, сжимая друг друга в стальных объятиях. И ревели, как бешеные слоны! Я видел пелену безумия в глазах моего бедного товарища, и пена выступила у него на губах! И я понял, слышишь ты, толстяк, я понял, что он убьет меня! Убьет!!! Силы уже оставили меня, и я приготовился к смерти, но мы докатились до моря, и огромная волна накрыла нас! И тут он пришел в себя…

Дима встал, рывком поднял оглушенного Севу, заботливо стал отряхивать с него песок.

— Он извинился, и мы пошли загорать, — закончил Дима с улыбкой.

Шумно выдохнул Леня, взиравший из-за плеча Ани. Она сказала:

— Тебе нельзя идти в академию.

Дима вопросительно дернул головой.

— Нельзя губить такие способности, — сказала Аня. — Ведь ты станешь клоуном! Величайшим!

Дима раскланялся, сделал реверанс.

— Аплодисменты! — потребовал он.

Игорь захлопал первым, наконец-то расхохотавшись от души. Дима, присев на корточки и упершись руками в песок, боком побежал к Ане, ухая и корча гримасы, изображая, надо полагать, гориллу.

Девчонка взвизгнула в притворном ужасе и бросилась за спину Игоря. Дима подобрался, потерся головой о руку Игоря.

— Не бойтесь моего ручного павиана, принцесса, — сказал Игорь, похлопав Дмитрия по загривку. — Он добрый и любит играть.

— У, У, У-ух! — загорланил Дима. Вскочил на ноги и, схватив стройную Аню поперек туловища, побежал в сторону каменистых завалов. Она кричала и колотила его по спине, поддерживая игру.

— Правда, сейчас брачный сезон, — крикнул Игорь вдогонку.

— С вами не соскучишься, — сказал Леня.

К обеду на пляж пришли другие ребята и девушки из поселка. Подходили здороваться, поделиться новостями. Но кучковались в основном своими компаниями.

Аня с неприязнью наблюдала за черноволосой и гибкой, похожей на испанку, Викой. Вика считалась первой красавицей в школе, многие парни за ней ухаживали. Даже бесшабашный Дима заглядывался. Но сама Вика поглядывала на Игоря чаще, чем на других. Правда, он нравился многим девушкам, ведь как-никак лучший ныряльщик побережья, победитель региональных чемпионатов по нырянию с задержкой дыхания, но именно ее внимание не нравилось Ане.

— Что в ней особенного? — сказал она вполголоса. Дима, играющий с Севой в слова, услышал.

— О-о-о! — нараспев произнес он. — Ее волосы — жаркая ночь, глаза — огненная страсть, а…

— Замолчи! — посоветовала Аня тихо, и Дима прикусил язык. В отместку помахал Вике рукой, прижав другую к сердцу.

— Ей не нравятся комические актеры, — сказала Аня. — У вас нет шансов, друг мой.

— Зато ей по душе мужественные красавцы! — ответил Дима, принимая позу Самсона, рвущего львиную пасть.

«Вроде Игоря», — подумала Аня и спросила:

— Сева! Ты не видел поблизости мужественных красавцев?

Тот оглянулся, приставив ладонь ко лбу.

— Нет, принцесса, только эта худая обезьяна кривляется, — сказал он. — Одно слово, и я избавлю вас от чудовища!

Дима лег на песок, закатил глаза:

— Я умер! От обиды! Позовите моих вдов, чтобы оплакали меня!

— Где, они, кстати? — спросила Аня, не обращая внимания на Дими-н;ы ужимки.

— Вон там! — Сева указал на две фигурки в воде: Игорь учил Леню основам подводного плавания.

Когда они вернулись, Леня выглядел счастливым и с ходу выпалил:

— Я уже на три метра вглубь ныряю! И минуту могу просидеть!

— Достижение! — сказал Дима. — Еще неделя, и тебе, Гошка, придется сдать титул.

— И все-таки я не понимаю, — посетовал Леня. — Как тебе удается так долго под водой быть!

— Он инопланетянин! — сказал Дима. — Давайте поищем у него жабры!

— Я всю жизнь на море, — улыбнулся Игорь. — Тренируюсь постоянно. И не только в воде. Ведь ныряние с задержкой — целая наука, да еще и искусство в придачу.

— Свисти, птенчик! — улыбался Димка, потирая руки. — Я тебя раскрыл, инопланетный шпион! Сдавайся!

— А почему у других так не получается? — спросил Леня. — Ведь не ты же один тренируешься.

Аня сказала без улыбки:

— Он этим живет.

Все замолчали, будто она сказала что-то страшное. Даже Дима посерьезнел. Игорь посмотрел на них, ощутив вдруг какую-то стену, отделившую его от друзей. Дима заулыбался, стараясь развеять неловкое молчание:

— Конечно, живет! Я ж говорю — он рыба инопланетная.

Дома поздним вечером Игорь сидел в позе лотоса, стараясь сконцентрироваться. Что же произошло утром? Двенадцать минут без дыхания, и когда Димка потянул, дышать совсем не хотелось. Он и не понял, не почувствовал этих двенадцати минут.

«Неплохо, — размышлял Игорь. — Мой рекорд под водой — семь с половиной. И это после предварительных упражнений, подготовки. А тут…»

Он расплел ноги, растянулся на полу. Успокаивая мысли дыхательными упражнениями, старался вспомнить, что случилось. Специально не думая об этом, просто расслабляясь. Так память придет куда быстрее, если вообще придет.

Сознание расплывалось, как бывает перед сном, в полудреме…

…Ртутные письмена вспыхнули перед глазами, расплываясь, увеличивались, словно втягивали в себя. В черной бездне послышались голоса, та самая музыка, что снилась прошлой ночью. Постепенно становилось светлее, и мелодичный женский голос обращался к нему! Мелькнули смутные картины, словно поверхность из-под воды. Огромные волны, берег… Бескрайние поля… стальные пирамидальные строения на скалах, человеческие фигурки… глубина. Множество пловцов двигались в строгом порядке… Гибкие, закованные в серебристую чешую. Ни единого пузырька не поднималось над ними… Следом показались бесчисленные подводные лодки, словно стая барракуд, опасных, стремительных…

Игорь очнулся, не понимая где находится. Нереальные картины еще мелькали перед глазами. Постепенно видение отпустило.

Теперь он знал, что это за труба. Галерея войны, часть храмового комплекса древней, невероятно могучей цивилизации. Такой старой, что даже атланты, если и были, не помнили бы о ней. Возможно, такие галереи были в каждом портовом городе.

Игорь глубоко дышал, стараясь унять дрожь. Он узнал, что случилось тогда. Галерея сделала ему подарок — он теперь может легко стать чемпионом мира в любой категории ныряния. Поставить рекорды, которые никогда не будут побиты.

В этой галерее молодые воины проходили посвящение и затем отправлялись на страшную морскую войну.

Построенная для людей той расы, галерея не принимала чужаков. Вот что случилось с Димкой. Охранная система отключила его, разрядила его фонарь. Но почему приняла Игоря?

Вспомнились слова Анны: «Он живет этим!». Поэтому, просто потому что он действительно любит море и старается достичь единства со стихией? Или за какие-то другие качества?

Игоря передернуло, — он подумал, что ему могли насадить слепую фанатичную любовь к давно исчезнувшей стране и жажду войны. Он мог потерять прежнюю память, стать другим! Не человеком, а… атлантом. (Игорь все же решил называть ту страну Атлантидой, хоть и знал, что это не она.) Но, видимо, они и так любили свою землю, готовы были за нее идти на смерть без искусственной ненависти.

Он вспоминал картины: огромные, фантастические города, счастливые, красивые люди. И потом — разрушения, взрывы, сметающие целые горы, приливные волны выше облаков, смывающие острова и архипелаги. Дым и огонь, крики погибающих. Но лицо врага так и не появилось.

Как понял Игорь, эти видения служили моральным импульсом для воина Атлантиды.

— Ни черта себе! — проговорил он онемевшими губами. Теперь ему было страшно. Как теперь быть? Эти способности нельзя демонстрировать открыто, он с трудом представлял почему, но знал — это ни к чему хорошему не приведет. А вот иногда помогать они способны. Правда, опять же — в чем?

Странно, что я не сошел с ума, подумал Игорь. Хотя тут нет других вариантов — или проходишь посвящение, или галерея просто не пустит. Наверное, потому же там и не гуртовались рыбы.

Этой ночью Игорь спал без снов.

Поднялся рано, на часах было еще шесть. Игорь тихо вышел из дома и побежал на берег. Среди больших камней он долго занимался, отжимался, приседал. Потом зашел в море и поплыл от берега. Часто нырял, уходя глубоко, долго плыл в синей невесомости, изредка поднимаясь для разнообразия.

Он уже проплыл километров пять вдоль берега, когда заметил фигурку на берегу бухточки. Игорь длинным нырком приблизился и чуть высунул голову из воды — только глаза были над поверхностью.

На берегу крутился восьмиклассник Витя, внук смотрителя лодочной станции. На камне лежал чехол от подводного ружья, ласты, маска. Витя что-то делал с черным ружьем грозного вида.

Игорь потихоньку выбрался из воды и пошел к мальчишке. Тот заметил его, помахал рукой.

— Привет, Игорь! — сказал он.

— Привет! Ты что тут делаешь так рано?

Витя шмыгнул носом:

— Да вот, новое ружье хотел попробовать. Что-то не работает. Может, поможешь?

Игорь взял ружье, осмотрел. Такую модель он видел впервые, да и вообще с ружьями не часто общался — не любил подводную охоту. Жалко было стрелять рыб.

Ружье, как определил Игорь, патронное. Ну да, вон и запасные обоймы на камне лежат. Магазин пристегнут перед курковой защитной скобой.

— Что ж ты с заряженным возишься, — сказал Игорь. — Застрелишься еще.

Витя виновато молчал. Игорь отщелкнул магазин, дернул затвор. Вылетел блестящий патрон с пулей, напоминающей длинную толстую иглу.

— Вот инструкция, — сказал Витя, протягивая листок мягкого пластика.

— Не надо пока, — ответил Игорь.

Пальцы его ощупывали соединения, крепеж затворной коробки. Он вставил патрон, взвел механизм и плавно потянул спусковой крючок, направив ствол в море. Осечка. Еще раз. Странный звук, чего-то не хватает.

«Нарушена работа бойка», — понял Игорь неожиданно для себя. Он снова выщелкнул патрон. Глянул на капсюль, так и есть, никаких следов удара. Снял кольцо-уплотнитель, отстегнул раму, извлек затворный механизм. Руки сами развинчивали незнакомое оружие, Игорь на ходу разбирался в конструкции.

Витя следил, затаив дыхание. Игорь аккуратно разобрал спусковой механизм. Чуть тряхнул ударник, на ладонь выпала надломленная ударная пружина.

— Вот так! — сказал Игорь. — Ремкомплект есть?

Витя метнулся к чехлу и достал черный коробок. Игорь заменил пружину, собрал ружье.

— Теперь попробуем, — сказал он, вставляя магазин.

Прицелился по камню в полсотне метров от берега. Грохнул выстрел, около камня плеснул фонтан. Игорь чуть подрегулировал прицельную планку и выстрелил еще раз. Пуля в пыль разбила верхушку камня.

— Порядок, — сказал Игорь. — Автоматика работает. Прицел я тебе поправил. Хорошая у него точность на воздухе! Для такой-то пули.

— Спасибо, — сказал Витя. Он улыбался и нетерпеливо поглядывал на ружье.

— Кстати, зачем тебе такая пушка? — спросил Игорь. — На акул собрался охотиться, что ли?

Витя замялся, не зная что и ответить.

— Ну так… пострелять, — сказал, совсем смутившись.

— Это интересно, конечно. Но зачем по рыбам? Знаешь, рыбу куда интереснее руками поймать, а потом отпустить. Попробуй как-нибудь.

Игорь разрядил ружье, отдал его Вите.

— Ладно, пока. Деду привет!

— Спасибо! Передам!

Игорь возвращался в поселок берегом. «Ловко у меня получилось, — вертелись мысли. — Еще бы понять — как!»

Он, конечно, стрелял раньше, в школьных тирах, наземном и подводном. Но то оружие было простой конструкции, да и сборкой-разборкой учащихся никогда не утомляли. А сейчас…

«Это навыки галереи. Больше неоткуда». Интересно, что еще припасено в закоулках подсознательной памяти? Настроение у Игоря отчего-то поднялось, стало даже весело.

— Эх, — вздохнул он. — Все это хорошо, но лучше бы физике, математике и химии так же научили бы!

После обеда, когда собрались впятером около лодочной станции, Дима предложил отправиться на белые острова.

— А что это? — спросил Леня.

— Красивые места! — сказал Сева. — Белые камни, синеватая трава. И под водой целые леса цветных водорослей. Скажи, Анька!

— Да, там здорово! — сказала она. — Но вы забываете про верхнеморских, адмирал.

— А это еще кто? — спросил Леня, уловив нехорошую интонацию.

— Да есть тут придурки, — хмыкнул Дима. — Из соседнего поселка ватага. Мы не дружим. Да еще у них там компания есть, в пиратов играют. А что, Аннета, боишься, что ли?

— Вот еще! — сказала она. — Просто если появятся, покоя не дадут. Ты ж знаешь.

— Ну да. Тогда переберемся в другое место. Гошка, что думаешь?

— Да поехали! — сказал Игорь. — Ну придут, так придут. В самом деле переберемся.

— А что, драка будет? — спросил Леня с опаской.

— Не дрейфь, партнер! — сказал Дима. — Меня, как шерифа, здесь все бандиты уважают!

— Да не деремся мы особо, — сказал Сева. — Так, если уж специально нарываться.

Вся компания нарядилась в гидрокостюмы, погрузилась в лодку. Через час хорошего хода показались белые острова.

— И правда красиво! — сказал Леня, впрыгнув на белый, как сахар, песок.

— Когда я вижу этот песок, — сказал Дима, — мне хочется его есть!

— А я однажды попробовал, — сказал Сева. — Песок как песок.

Белые валуны, поросшие синеватой густой травой, поднимались на высоту трехэтажного дома. Синяя вода в заливе, белые скалы под голубым небом производили впечатление другого мира.

Игорь сразу прыгнул в воду, нырнул. Скользнул к неровному дну, напоминающему чью-то лохматую цветную голову. Красные, зеленые, синие водоросли развевались от легкого подводного течения. Стайка золотых макрелей крутилась около обросшего валуна.

Игорь вернулся на поверхность, вышел на берег.

— Настоящий рай! — сказал он. — Я и подзабыть успел, как тут что выглядит.

— Будешь меня сегодня учить? — спросил Леня.

— А как же! Готов?

— Всегда готов! — ответил Леня.

— Давайте, парни! — гаркнул Дима. — А мы пока здесь развлечемся.

Аня доставала крохотную плиту, переносной холодильник. Дима сказал, подмигнув друзьям:

— Хорошая хозяйка будет! Только вот говорить бы не умела еще, вообще цены не было бы!

Аня швырнула в него яблоком.

— Вдыхай, начиная с живота, — говорил Игорь Лене. — Держи его слегка напряженным, потом раздвигай ребра, грудь и в конце — чуть поднимай ключицы… Так гораздо больше воздуха наберешь, чем обычно.

Леня краснел, стараясь выполнить условия, стискивал челюсти, выкатывал глаза.

— Тяжело, — пожаловался он.

— А ты как думал! — усмехнулся Игорь. — Но со временем станет легче. Главное, чтобы не было неприятных ощущений. Если появляются — заканчивай дыхательные упражнения. Лицо не напрягай, вообще будь спокоен и расслаблен.

— А живот как?

— А живот должен быть напряжен. Только не сильно!

Ленька задержал дыхание. Игорь расхаживал перед ним, поучая:

— Под водой главное — расслабление и плавность. И еще — никаких рекордов, пока не научишься хорошо себя контролировать. Никогда не терпи до сильного кислородного голодания. Можешь при всплытии сознание потерять. Даже понять не успеешь, раз — и выключился. Да и на суше не стоит перенапрягаться.

Ленька стоял, чуть опустив голову. Постепенно начал осматриваться, двигать плечами, и наконец шумно выдохнул.

— Молодец, — сказал Дима. — Две с половиной минуты.

— Ух, классные ощущения, — сказал Леня.

— Я знаю, — улыбнулся Игорь.

Потом они ныряли около берега. Игорь рассказывал, как компенсировать давление, чтобы не болели уши. Объяснял технику погружения и способы плавания под водой.

— Эй, гуру! — крикнул Дима. — Загоняешь ученика. Идем, перекусим.

— Сытое брюхо к учению глухо, — хихикнул Сева.

Аня, расстилая скатерть на камне, сказала:

— Вот тебе бы не мешало на диету присесть.

— Ерунда! — ответил Сева. — Кто много ест, тот много работает. Вот так!

Они закусывали, пересмеиваясь. Леня вдруг сказал:

— Ого! Кто это? — и показал пальцем на скалы.

Все посмотрели, куда он показывал.

— Вот это да! — сказала Аня тихо. — Не спугните!

На камне сидел большой, крупнее спаниеля, гривастый кот. Его плотная шерсть, напоминающая шубу лаек, была покрыта бело-серыми разводами, неплохо маскирующими хозяина среди скал.

— Что за кот? — спросил Ленька.

— Озерная кошка Ван! — шепотом сказал Дима. — Ее увидеть труднее, чем двухголового теленка!

— Их когда-то, очень-очень давно, завезли сюда, — прошептала Аня. — Они одичали и освоились.

— На ангорского похож, — сказал Ленька. — У меня живет такой. Только мельче намного.

— Эти тоже были мельче, — сказал Сева. — Пока сюда не попали.

Кот поводил ушами, со скукой глядя на компанию.

— А как он на острове живет? Тут же мышей нет, — удивился Леня.

— А он здесь и не живет, — сказал Игорь. — Они плавать умеют лучше нас и ныряют тоже хорошо. А питаются рыбой в основном. Потому и называется — озерный. Вон, даже к морю как-то приспособились.

— Может, логово поблизости? — спросил Дима. — Котята?

— Ну да, — тихонько фыркнула Аня. — Так он тебя и приведет к ним. Я слышала, они довольно агрессивны. Человека не подпускают.

— Это точно, — согласился Сева. — Мне дядька рассказывал. Видел такого же издалека, хотел подобраться. Но кот сразу исчез, будто мысли прочел.

— А хотите, я подойду и поглажу? — сказал Игорь.

Дима, Аня и Сева разом к нему обернулись.

— Ну, ты сказочник! — усмехнулся Дима. — Скажешь тоже — поглажу!

Сева кивнул:

— Если он и подпустит, то шкуру с тебя снимет.

— Давай поспорим, — предложил Игорь Диме. — Если сделаю, то… ты Вику на дискотеку позовешь!

— Она же на тебя западает… — сказал было Дима, но осекся от взгляда Ани. — Ладно, идет! Здесь я могу спорить на все, что угодно! — улыбнулся он. — А ты… чтоб тебе такого придумать? Ладно, пробуй, пока кот не убежал. Я тебе ничего страшного не сделаю.

— Заметано! — сказал Игорь, поднимаясь.

Кот лениво развалился на камне, видно, пришел погреться, не смущаясь людского общества.

Игорь тихо взбирался по камням. Зверь смотрел на него, постукивая хвостом.

Дима кусал губы, глядя на Игоря, все ближе подходящего к коту. Его даже подмывало вскочить, закричать — испугать зверюгу, ибо чувствовал, что может проиграть, а поспорил-то на щекотливую затею. Но сдержался, конечно.

Игорь остановился в метре от камня, на котором лежал кот, позвал. Кот повернул голову, Игорю показалось, что зверь его изучает, решая, подпустить ближе или скрыться.

Котяра сел, переступив большими мохнатыми лапами. Игорь подошел вплотную и осторожно коснулся загривка. Кот шевельнул хвостом, но остался сидеть. Игорь погладил его, потрепал по голове. Кот фыркнул и вспрыгнул на камень повыше, оглянулся и сиганул куда-то.

— Вот это класс! — крикнула Аня. — Молодец!

— Ты его прикормил, да? — угрюмо спросил Дима. — А я попался, как лопух…

— Что ты так расстроился? — поинтересовалась Аня. — Ведь волосы — как жаркая ночь, глаза — огненная страсть?..

Дима взвыл. Сева с Леней засмеялись.

— Фотографировать надо было! — крикнул Игорь. — А не смотреть! Ни у кого ума нет!

— Елки-палки! — взревел Дима. — Вот лопухи!

— Чего уж теперь, — сказала Аня, хотя и сама расстроилась.

Игорь вошел в воду, раздышался и нырнул. Он решил посидеть на дне, пока еще не успел наесться — нырять и плавать на полный желудок вредно, а иногда и опасно. Способности способностями, но отступать от правил Игорь не хотел.

Он поплыл ко дну, неподалеку от берега была семиметровая яма с каменным дном. Игорь опустился в нее, сел, скрестив ноги. Поверхность над ним колыхалась, словно жидкое стекло. Он слегка выдохнул, пузырики неспешно полетели к ней.

Прикрыл глаза, ощущая легкие движения воды. «Не забывайся, — напомнил себе. — Нельзя сидеть слишком долго. А то придется как-то объяснять».

— Пусть эта жаба инопланетная медитирует на дне, — буркнул Дима. — Как меня угораздило подписаться на этот спор? Хотя… зрелище того стоило. Наверное.

— Держи, — сказала Аня, протягивая ему апельсин. — Не переживай так. А будешь хорошо себя вести, еще и банан дам.

С моря донесся стрекот моторов. Сева недоуменно оглянулся. Дима привстал. Четыре лодки, выкрашенные под заросшие камни, подходили к бухте.

— Гости, — хмыкнул Сева. — Верхнеморские.

— Ага, — сказал Дима с кислой миной. — Принесла нелегкая!

— Игоря надо предупредить, — сказал Аня.

— Да ничего ему не будет, — сказал Дима. — Он звук раньше нас услышал. Он не дурак, не станет же всплывать под лодкой.

— А если воздух закончится? — спросил Ленька.

— Не бойся, — успокоил Сева. — Рыбы, как ты уже знаешь, быстро едят…

Аня дала ему подзатыльник.

Лодки уже подошли к пляжу. В каждой сидели четверо парней, примерно ровесники пятерых приятелей. В черных гидрокостюмах, с повязками на головах. На лодке, выбившейся вперед, стоял парень, схожий по комплекции с Димой. Повязка на его голове была красной. На носу лодки трепетал маленький черный флаг — Веселый Роджер.

Когда вся флотилия пристала, парень в красной повязке — явно вождь флибустьеров — спрыгнул на берег.

— Добрый день, дети, — крикнул он. — Чего здесь забыли?

Дима вышел вперед, скептически осматривая наряд главаря.

— Привет, воспитательница Паша, — сказал он. — Загораем помаленьку.

— Понятно! — сказал Паша, оглядев компанию. — Ну, тогда сворачивайтесь в темпе.

— Куда, зачем?! — заголосил Дима. — Неужто в плен?! Или — в рабство?

— Пока нет, — ухмыльнулся главарь. — Но еще раз здесь появитесь, будет и плен, и по башке острогой.

Парни в лодках засмеялись. Кто-то отпустил грубую шутку насчет поселковых. Сева мрачно смотрел на воинство, Леня казался бледным и испуганным. Аня встала рядом с Димой, положив руку на нож.

— Ух ты! — усмехнулся главарь. — Амазонка, что ли? Или просто на голову больная?

— Больная, — кивнула Аня. — Сейчас порежу и даже испугаться забуду.

— Ты, Паша, — сказал Дима, — язык бы прикусил. Настоящие корсары с женщинами так себя не ведут.

— Ясно, — сказал Паша, посмотрел на Леню. — Бандиты, айда на берег! — позвал он своих. Возможно, он не стал бы драться, но ему показалось, что нужно показать силу, особенно при незнакомом.

Пираты повыпрыгивали из лодок, присвистывая. Некоторые прихватили металлопластиковые пруты, черенки от гарпунов.

— Поганые дела, — шепнул Сева Лене. — Уж больно их много. Наваляют нам.

Сева вздохнул и вразвалку пошел к друзьям. Ленька судорожно сглотнул, но двинулся за братом.

— Черт, где Игорь? — сказал Сева вполголоса. — Что-то долго.

— Налетай, — скомандовал Паша.

Пираты с криками кинулись на друзей. Дима бросился вперед, на главаря, но двое подручных заградили путь. Сева, приняв боксерскую стойку, колотил нападающих тяжелыми ударами, отчаянно прыгал, стараясь не пустить их за спину. Один из противников рухнул после удачного хука слева. Леня, чуть попятившись, швырнул песком в глаза одному, и тут же двинул ему стопой в бок. Развернувшись, встретил другого быстрым ударом в лоб.

Дима махал кулаками, отбиваясь от четверых, насевших на него. Анька кинулась одному на спину, повалила на песок, хватанула зубами за нос…

Игорь слышал шум моторов. Уловил его, когда пиратская флотилия была еще далеко, но не встревожился. Он старался услышать воду, стать ее частью. Одинокая рыбешка подплыла к нему, ткнулась в руку и затихла, чуть пошевеливая плавниками.

Шум стал сильнее, гуще, шел, казалось, сразу отовсюду. Игорь открыл глаза, глянул вверх. Темное днище лодки прошло прямо над его ямой. Он увидел пенные волны, расходящиеся от бортов, бурлящую струю от винта.

Что еще такое, подумал Игорь. Глянул на секундомер. Он сидит уже десять минут! Личный рекорд! Дышать не хотелось абсолютно, даже немного не по себе стало. Игорь выдохнул немного и приподнялся. Пора выбираться. Времени много прошло, да и неизвестно, кто там прибыл.

Он вынырнул за кормой пиратской лодки. Заглянул за нее, чтобы увидеть берег…

Сева брыкался на песке, ревел как медведь, стараясь сбросить троих пиратов. Леня уворачивался, прикрывая голову от ударов прутом, пытаясь слабо отбиваться. Диму держали четверо, прижимая к скале, главарь лупил его под дых. Неподалеку билась Аня. Ее держали лицом к камню, вывернув руки.

— Сволочи! — верещала она, пытаясь лягнуть мучителей.

Игорь побежал, стараясь не сильно шуметь. С налету сшиб главаря, попутно приложив двоих, державших Диму. Двигался он быстро, гораздо быстрее, чем раньше случалось в драке, и удары получались какие-то… другие. Один из тех, кто держал Аню, повернул недоуменное лицо. Удар основанием ладони швырнул его на песок, пират даже не пытался подняться.

Аня, освободив руку, сразу же накинулась на второго, со всей силы стукнула об скалу.

Игорь бил жестко, на вынос. Ловко уходил от палок и кулаков, подсекал противников, бросал на песок.

Главарь полз, пытаясь встать. Дима пнул его по копчику и побежал выручать Севу.

Игорь дрался почти бессознательно, дерзко. Но удары его, хоть и жесткие, не наносили непоправимых увечий. Словно что-то в сознании реально оценивало противника и ограничивало выбор приемов.

Главарь, более-менее пришедший в себя, увидел, что всего четверо парней и одна девчонка добивают его армию. Еще он заметил, как ловко и опасно дерется тот, что появился внезапно из-за спины. Из-за него-то они и проиграли. Главарь встал и двинулся к нему, жаждая расправы. Он побежал, оттолкнул рыжую девчонку, пытавшуюся загородить главного врага, и кинулся ему на спину. Но тот резко присел, пропуская его над собой, и подбил ногу. Главарь полетел лицом вниз, острая боль разлилась по лицу. Он вскочил, пошатываясь, плохо соображая, и вытащил нож.

Игорь метнулся к нему, выбил и перехватил клинок. Бросил главаря на камень, прижал голову и… замахнулся лезвием.

Дима прыгнул на спину Игорю, Аня повисла на его руке. Они вырвали нож и с трудом оттащили друга. Игорь не сопротивлялся — понял, что это друзья.

— Ты что?! — кричала Анька. — Ты ж его зарезать мог!

— Гошка, очнись, — говорил Дима, похлопывая Игоря по щекам. — Мы победили. Хватит.

Игорь успокаивался, глубоко дышал. Он был сам испуган этой своей вспышкой. Мог бы он расправиться с противником? «Это рефлексы», — понял он. Подсознание ощутило угрозу — опасное оружие, готовое обратиться против Игоря, — и отреагировало. Хотя главарь, скорее всего, не собирался пускать его в ход.

— Дуйте отсюда, уроды! — крикнул Дима пиратам. — Мы его пока держим. Ну, живо!

Те не собирались снова открывать фронт, прихрамывая и помогая друг другу, грузились на лодки.

Дима отпустил Игоря, только когда серые лодки отчалили.

— Ну, ты дал гари, — сказал он. В его голосе Игорь не уловил восхищения, только опаску. Сева, Леня и Аня сгрудились рядом, посматривая на Игоря.

— Вот это было весело! — сказал Сева, потирая бока. — А ты, Диман, прямо бандит теперь! — Сева показал на здоровенный синяк у Димы под глазом.

У всех имелись теперь боевые отличия, кроме Игоря.

— А ты классно дрался, — сказал Дима Лене. — Не трусил.

Леня кивнул с несчастным видом. Аня присела рядом с Игорем, пристально взглянула.

— Я и не знала, что ты такой боец.

— Я и сам не знал, — сказал Игорь. — А вообще-то мне ваше поведение непонятно.

Дима, потирая синяк, повернулся.

— А что?

— Что! — передразнил Игорь. — У тебя вот, я вижу, коммуникатор. Почему береговую охрану не вызвал? А ты, — обратился к Ане. — Почему этому дуболому не сказала? Тоже мне, спартанцы в Фермопилах!

— Да как-то не привыкли мы прятаться да наушничать, — хмыкнул Дима. Сева серьезно кивнул.

— Переломали бы ребра, — сказал Игорь. — Вот тогда бы и запел!

— А что за история со спартанцами? — встрял Леня. Сева засмеялся:

— Грамотей, однако!

Все, кроме Лени, улыбнулись, и Дима рассказал о трех сотнях спартанских воинов, сдерживавших натиск стотысячной армии персов в Фермопильском ущелье.

— Они все погибли, — добавил Игорь.

— Они и стояли насмерть, — ответил Дима. — Не рассчитывая спастись.

Дома Игорь вспоминал прошедший день. А еще — настороженные взгляды друзей, когда возвращались на станцию.

— Понятно, — говорил Игорь сам с собой. — Следовало ожидать. Ведь это галерея войны, а не науки… Эх…

Он был доволен собой, хотя и переживал немного из-за ножа. И еще немного расстраивало опасливое внимание друзей. Они вчетвером пошли в поселковый медпункт, где ссадины и синяки быстро залечат. Нельзя же, в самом деле, показываться дома с такими «украшениями». Причем пошли они, держась по окраинам, передвигаясь перебежками, чтобы не было Потом разговоров и подколок.

Игорь проводил их и потом вернулся домой.

Уже совсем стемнело, когда под его окном раздался свист. Игорь выглянул, снизу из темных зарослей что-то метнулось прямо в лицо. Он перехватил тяжелый мягкий шарик.

— Отличная реакция, партнер! — донеслось из кустов.

— Ты чего там шаришься? — сказал Игорь. — Мелкий воришка.

— Спускайся, — ответили из кустов. — Биться будем. На граблях!

Игорь выпрыгнул в окно. Эта привычка осталась еще с начальной школы. Тогда они часто выбирались вечерами из домов через окна.

Дима ждал его в кустах.

— Ну как, вылечили рыло? — спросил Игорь.

— А то! — сказал Дима. — Теперь я снова неотразим!

— Это точно.

— Друг мой, не повредились ли вы рассудком? — спросил Дмитрий, с интересом глядя на Игоря.

— А что такое?

— Или у вас память отшибло от свершений, сударь?

— Ты давай не тяни, — сказал Игорь. — А то снова в медпункт пойдешь.

Дима глядел на него в притворном ужасе, зажав ладонями рот.

— Нет, я отказываюсь верить! — трагически прошептал он. — Его подменили! Украли подлые пришельцы. Для несомненно гнусных экспериментов!

Игорь поднес кулак к носу приятеля.

— Через неделю предварительная аттестация в академию, блин! — сказал Дима. — Выездная комиссия будет у нас в поселке. Припоминаешь?!

Офицеры выездной комиссии присматривались к школьникам еще за год, проводили испытания, тесты, проверяли личные дела претендентов. Не участвуя в предварительной аттестации, практически невозможно рассчитывать на успешное поступление.

— Точно! — сказал Игорь. — Как-то забыл вдруг.

— Как-то! — скривился Дима. — Напоминаю, для участия надо подать заявку. Максимум за три дня! Вот завтра и пойдем.

Игорь посмотрел в небо, где уже висели крупные, немигающие звезды.

— Я не пойду, — сказал он.

— Простите, что? — вежливо спросил Дима, приставив ладонь к уху.

— Не пойду, Димка.

— Ты чего, Гошка? — чуть не кричал Дмитрий. — Заболел? Сколько времени, усилий вбухано. Ты даже от родителей скрывал. А-а-а, вот оно что! Они тебя отговорили все-таки?

— Нет, — сказал Игорь. — Даже, можно сказать, разрешили.

— Видишь! Вообще же класс! Со спокойной душой можешь идти.

— Я со спокойной душой не пойду, — ответил Игорь. — Незачем. Да и тебе не советую.

— Ладно-ладно, — примирительно сказал Дима. — Понимаю. Ты это… отдохни, выспись… у нас последние дни очень уж веселые выдались. Меня вот тоже иногда странные фантазии посещают… ну там… стать агрономом, например. Я за тобой в двенадцать завтра зайду. Хорошо?

— Я серьезно, Димка. Не пойду, баста. Аня, кстати, тебе дельную мысль подала. Ты подумал бы серьезно насчет театрального или даже режиссерского.

— Понятно, — протянул Дима. — Издеваешься, да? А я-то, наивный… Ну ладно, зайду, когда серьезность к тебе вернется. А меня еще и клоуном называют! Спокойной ночи!

_____

Дима бесшумно ушел в палисадник, Игорь спустя секунд десять услышал шлепок его сандалий о дорогу — друг перепрыгнул ограду.

К полуночи передали штормовое предупреждение. Весь следующий день море бесновалось, и ветер рвал ветви и даже деревья. Жители сидели по домам.

Через сутки, когда кончилась буря, Игорь с утра взял лодку и поехал к скале. Он нырнул без акваланга, только взял сканер-эхолот, способный показывать структуру дна до нескольких метров вглубь.

Дно походило на пустыню, внезапно ушедшую под воду. Местами водоросли сохранились, и рыбы спокойно скользили, но трубы-галереи больше не было. Игорь проплыл над теми местами, хотя уже трудно было определить, где точно располагалась галерея. Поглядывал на сканер. Ничего. Просто дно, скальное основание, как и было указано в гидрологических документах. Можно было бы успокоиться и считать, что все приснилось. Вот только плыл Игорь под водой уже пятнадцать минут. И выбрался не потому, что хотел дышать, а потому, что здесь уже нечего было делать.

Дима почему-то не появлялся. «Может, обиделся?» — думал Игорь. Вернувшись в поселок, он встретил Аню.

— Привет, — тихо сказала она, глядя в сторону. — Комиссия уже работает. Прием заявлений кончается завтра.

Игорь молчал.

— У тебя отличные шансы, — сказала она без особой радости. — Подготовка, успеваемость. Да еще династия. Они это учитывают, я знаю.

— Ты не хочешь, чтоб я поступил? — спросил Игорь в задумчивости.

— Но ты сам хочешь, — сказала она. Глаза ее стали влажными. — Я все равно буду рада за тебя. Но оттуда не выпускают все шесть лет, мы не увидимся. И неизвестно, куда ты попадешь после.

— Верно, — кивнул Игорь. Аня посмотрела на него с испугом. Ей показалось, что он сказал это с удовольствием.

— Я не пойду туда. Вообще не стану поступать в академию.

Аня теперь смотрела на него почти так же, как Дима, когда Игорь сказал ему, что не пойдет. Ему даже показалось, что она тоже станет его уговаривать одуматься.

— Почему? — спросила она.

«Почему?» — подумал Игорь. Он вспомнил войну, о которой никто не знал. Выжженные острова, огромные боевые корабли, ржавеющие на пустынных берегах, ядовитый ветер с моря, овевающий мертвые деревья.

Война не стоит поклонения, — он это понял. Даже галерея внушала это. Теперь ему незачем идти в академию, он и так получил больше, чем могли дать ему там. Войны нет, и воины не нужны. Как говорят, в будущем вообще не будет армий и государств.

Игоря только интересовало, как отреагируют родители на его решение. Он был уверен, что папа с мамой только поддержат его.

— Я лучше узнаю, какие правила приема на океанологический факультет в Свободном Порту, — сказал он с улыбкой.

Аня тоже улыбнулась, слегка нерешительно, словно еще не веря.

— Это совсем недалеко, — сказала она.

— Точно. Можно каждую неделю бывать дома.

Аня бросилась ему на шею, чуть не задушив.

— Правда?! — спросила она, глядя ему в глаза.

— Правда, — ответил он. — Кстати, ты Димку не видела?

— А! Он с Викой прохлаждается, — засмеялась Аня. — Кажется, она в него влюбилась с первой минуты. Может, ей правда нравятся комические актеры?

Игорь притянул ее ближе, зарылся носом в красные, пахнущие цветочной свежестью волосы. Глубоко вдохнул и задержал дыхание.

— Да, — вдруг сказала она. — Вот что еще…

— Что?

— Я что-то не заметила, чтобы он торопился на пункт аттестационной комиссии.

ЛИЧНОСТИ, ИДЕИ, МЫСЛИ

Святослав Логинов

«КОГДА ЧЕЛОВЕЧЕСТВО РЕШИТ ВСЕ ПРОБЛЕМЫ,

ЕМУ ОСТАНЕТСЯ ТОЛЬКО УМЕРЕТЬ»

1. Тому, кто движет прогресс, хочется странного, а тому, кто дозволяет движение, хочется комфорта

Связаны ли, на Ваш взгляд, понятия «научно-технический прогресс» и «духовный прогресс»?

Они не могут быть связаны по той простой причине, что такого понятия, как «духовный прогресс», не существует. Понятие «прогресс» применимо лишь к обществу, а понятие «духовность» — к отдельному человеку. Хотя вообще научно-технический прогресс влияет на моральный уровень отдельных людей, но влияние это неоднозначно. Технический прогресс в целом повышает жизненный уровень большинства людей, а тот уже способен влиять на духовную жизнь человека. Конечно, многие наши современники придерживаются самых пещерных взглядов, пользуясь при этом всеми благами цивилизации, а вот сидя в пещере или бегая за мамонтом, совершенно невозможно быть гуманистом. Чтобы человек перестал быть каннибалом и начал есть не соседа, а мамонта, ему сначала нужно изобрести модернизированную дубинку, которой этого мамонта можно завалить, но вот беда — этой же дубинкой весьма удобно завалить и ближнего своего, а значит, поначалу мы получим не исчезновение каннибализма, а всплеск его. И ничего с этим не поделаешь: современные технологии в руках людоеда всегда опасны.

В какой степени с ними связан социальный прогресс? Может ли технический прогресс решить социальные проблемы, улучшить взаимоотношения в обществе?

А вот социальный прогресс связан с научно-техническим напрямую. Достаточно было перейти от мотыжного земледелия к плугу — и рабовладение стало невыгодным, оно исчезло, сменившись крепостничеством. Социальный прогресс налицо… а вот духовно крепостник от рабовладельца если и отличается, то в дурную сторону. И всё же, гуманизм возник в ту пору, когда в большинстве стран Европы процветало крепостничество.

Какой Вы видите судьбу человечества в XXI веке? Нас ждет стадия эволюционного развития или очередной этап научно-технической революции?

Очередной этап, конечно, будет, куда он денется… Что касается эволюции, то для развития необходим не искусственный, а естественный отбор, то есть у человека должно рождаться много детей и детская смертность быть на достаточно высоком уровне. Современное человечество на такое не пойдёт, так что на нынешнем этапе нас ждёт не развитие, а вырождение. И чем выше окажется духовное развитие большинства людей, тем надёжнее мы выродимся биологически.

В середине минувшего века научно-технический прогресс представлялся панацеей от всех бед, сейчас же отношение к нему опасливо-осторожное, если не отрицательное. В чем, по вашему мнению, причина таких изменений?

Когда-то величайший гений человечества развёл первый костёр. Поначалу его соплеменникам огонь представлялся панацеей от всех бед. Но когда огонь оказался в руках не Прометея, а простого дикаря, тот устроил пожар и стал относиться к огню опасливо-осторожно, а то и отрицательно. С тех пор ничего не изменилось. Ничего, обожжёмся пару раз и научимся.

Закончилась ли, на Ваш взгляд, эпоха Великих открытий?

А это смотря что считать великим открытием. По-настоящему великое открытие было одно: огонь. А если считать великими открытие колеса, радиоактивности или законов Ньютона, то эта эпоха не кончится уже никогда.

А в чем причина прогресса? Неужели только в стремлении человека к безопасности и комфорту?

Причин две: тому, кто движет прогресс, хочется странного, а тому, кто дозволяет движение, хочется комфорта. Есть ещё люди, думающие о безопасности. Этих называют консерваторами.

Изменится ли, на Ваш взгляд, жизнь людей, если наука откроет некий источник дешёвой энергии?

У нас масса источников дешёвой энергии. Её слишком много, и она слишком дёшева, а второе начало термодинамики никто не отменял. Тепловое загрязнение окружающей среды уже сейчас представляет опасность; куда уж ещё дешевле?

Как вы относитесь к использованию атомной энергии? Не слишком ли велика становится цена человеческой ошибки? Не станет ли еще более опасным овладение возможностями термоядерного синтеза?

Альтернативы атомным станциям у нас нет. От электричества люди всё равно не откажутся, тепловые и гидростанции по большому счёту опаснее атомных, а так называемые альтернативные источники — ещё хуже. Ветровая станция, способная снабдить энергией хотя бы один областной центр, вызовет катастрофические изменения климата, приливные станции полностью уничтожают экологию прибрежной зоны, а уж любимая футурологами, но, по счастью, гипотетическая станция, работающая на стекании зарядов из ионосферы, при достаточной мощности уничтожит всё живое на тысячи километров вокруг себя. Не знаю, сумеем ли мы овладеть термоядерным синтезом и как он поведёт себя в промышленных масштабах, но атомные станции в настоящее время — наиболее чистые и безопасные источники энергии.

Считаете ли Вы, что наука решит в будущем все проблемы человечества? Или, решая одни проблемы, она все время будет создавать новые?

Когда человечество решит все проблемы, ему останется только умереть. Наука, разумеется, будет решать некоторые проблемы (те, что входят в её компетенцию), а новые проблемы будут создавать сами люди, с помощью науки или без неё.

Оправдано ли введение запретов на отдельные направления научных исследований (клонирование человека, новые методы психологической обработки и т. п.)?

Любые запреты на науку недопустимы. Запреты должны существовать лишь на те или иные методы. Опыты, которые нацисты ставили над людьми, очень сильно продвинули медицину, но они, несомненно, преступны. Но, с другой стороны, не запрещать же из-за этого всю медицину? А клонированием человека заниматься надо — это моё твёрдое убеждение.

Как Вы себе представляете мир в 2105 году?

Когда-то я полагал, что доживу и до этой даты, и до многих других. Теперь понял, что ещё сто лет мне, пожалуй, не протянуть, и запретил себе фантазии на тему, каков будет мир, когда меня не будет.

А через тысячу лет?

Аналогично. Единственное, в чём я твёрдо уверен: люди будут жить.

2. Если бы знать, что такое интеллект…

Временный ли характер носит потеря интереса к освоению космоса?

Всё на свете носит временный характер.

Как Вы оцениваете саму принципиальную возможность межзвездных полетов?

Человек привык добиваться своего не мытьём, так катаньем. Поэтому я отвергаю принципиальную невозможность таких полётов.

Существует мнение, что безнравственно выбрасывать деньги на космос, когда на Земле голодают миллионы. А вдруг именно в космических исследованиях отыщется возможность решения стоящих перед человечеством проблем? Правомерна ли вообще постановка вопроса о безнравственности гигантских трат на научные разработки?

А выбрасывать деньги на театр, кино, эстраду, книги, путешествия — нравственно? Человек потому и человек, что тратит ресурсы алогично. Вопрос лишь в том, насколько гигантские эти траты. Пока что на науку тратится неоправданно мало денег.

Как Вы относитесь к мысли, что мы находимся под наблюдением эмиссаров других цивилизаций?

Никак. Я не верю в глупых пришельцев, глупые просто не смогли бы долететь. А умные, если они захотят понаблюдать за человечеством, сделают это так, что мы ничего не заметим, в противном случае результаты наблюдений не будут стоить и гроша.

Войны — неизбежная часть истории человечества. Если человечество расселится по Галактике, то конфликты между различными его представителями кажутся вполне возможными. А как Вы относитесь к возможности межзвездных войн между представителями разных цивилизаций?

Я не хочу допускать такую возможность. А если серьёзно, то межзвёздные расстояния слишком велики, путешествия слишком дороги и длятся слишком долго, чтобы война или даже захват чужой планеты могли их окупить. Единственное, что оправдывает межзвёздный перелёт, — общение с иным разумом. А война — самый худший способ общения.

Как, по Вашему мнению, изменится общество с быстрым развитием нанотехнологий?

Спросите об этом Сергея Переслегина, он всё умно объяснит.

Как Вы думаете, когда будет создан искусственный интеллект? Как это отразится на существовании и развитии человечества?

Если бы знать, что такое интеллект… А на существовании и развитии человечества это отразится не больше, чем существование внутри самого человечества разных рас или культур.

Не станут ли ИскИны новыми рабами?

Зачем? Рабский труд непроизводителен. Если искусственный интеллект будет создан, с ним станут общаться на равных, а иначе овчинка выделки не стоит.

Считаете ли Вы допустимым использование генной инженерии для изменения генома людей, и в какой мере?

Считаю совершенно недопустимым на современном этапе какую бы то ни было модификацию генома человека. Если кто-то хочет ставить подобные эксперименты над собой, он сначала должен позаботиться о том, чтобы не оставить потомства. Если кто-то хочет ставить подобные эксперименты над другими, с ним следует поступать так же, как с врачами-нацистами.

Если научные исследования по клонированию приведут к улучшению биологической природы человека, не станет ли это ударом по религии? И не развяжут ли «защитники Бога» войну против «новых еретиков»?

Клонирование человека не может привести к улучшению его биологической природы, поскольку клонирование является точным копированием и ничего нового в геном не привносит. Именно поэтому я, являясь противником модификации генома, оказываюсь столь же горячим сторонником клонирования. Что касается удара по религии, то так ей и надо. Хотя мне совершенно непонятно, почему церковники так протестуют против работ по клонированию человека. В конце концов, на Земле живут десятки миллионов клонированных людей (все однояйцевые близнецы являются клонами друг друга); что страшного, если среди них появится несколько искусственных клонов? А что касается войны против «новых еретиков», то она не стихала никогда и прекратится, либо когда религия окончательно исчезнет, либо когда человек разумный лишится разума и станет человеком верующим.

3. Война уже идёт, и мы, европейская цивилизация, её уже проиграли

Как Вы оцениваете роль личности в истории? Так ли она мала, как нас учили в советской школе?

Чему нас только в советской школе не учили! И чему только не учат сейчас! А истина, как обычно, лежит где-то посредине. Хотя на самом деле все разговоры о роли личности попахивают альтернативной фантастикой, а реальная история не знает сослагательного наклонения. Что было бы, если бы Чингисхан умер в детстве от рахита, а Володя Ульянов от коклюша? А не всё ли равно? Фантазировать можно сколь угодно; историческим фактом является то, что они дожили до той поры, когда сумели сыграть свою роль в истории.

Великая мечта о всеобщем разоружении, похоже, снята с повестки дня современной истории. Как вы думаете — почему?

Прежде всего, военная промышленность — слишком важная часть мировой экономики, и в случае всеобщего разоружения её надо будет как-то переориентировать, а это тяжёлый и болезненный процесс. Кроме того, военные технологии попадают сейчас в руки дикарей, средневековых фанатиков и прочих пассионариев, которых надо как-то сдерживать. Круг этот порочен, ибо новое оружие очень быстро оказывается в руках новых террористов. Как его разорвать — честное слово, не знаю.

Какими Вы видите гипотетические войны середины нынешнего века?

Эта война уже идёт, и мы, европейская цивилизация, её уже проиграли. Две мировые войны научили человечество, что из всеобщей мясорубки ничего хорошего не происходит. Холодная война, противостояние систем, окончившееся крахом Советской империи, но ничего не давшее победителям, показала порочность и этого пути. Сейчас человечество пытается разбираться с терроризмом и, надеюсь, разберётся с ним, хотя вовсе не теми методами, что практикуют русские в Чечне или американцы в Ираке.

Возможно ли, на Ваш взгляд, мирное сосуществование цивилизаций?

Хотелось бы в это верить, но пока мы видим, что более сильная цивилизация (но не культура!) уничтожает более слабую самим фактом своего присутствия.

Если же человечество свалится в пучину религиозных войн, не кажется ли Вам, что победит ислам? Ведь его носители более пассионарны…

Вне зависимости от того, развернутся ли полномасштабные войны, мир, основанный на христианском менталитете, уже обречён. Цивилизация, придерживающаяся моногамии, не может выдержать демографического давления общества, основанного на нормальных принципах. И это уже давно ясно всем, кроме европейцев. Как сказал покойный Ясир Арафат: «Наше главное оружие — матка арабской женщины». Нас не надо убивать, мы вымрем сами, а они размножатся. Уже сейчас в Париже курдов и арабов больше, чем этнических французов, а ведь процесс только начался. Иной вопрос — победит ли ислам? Ведь существуют Индия и Китай, а их менталитет также основан на полигамной семье.

Многие из нас когда-то верили в светлое будущее, в Мир Полудня. А каково Ваше нынешнее отношение к коммунизму? Может быть, человечество еще не доросло до него?

Это смотря что считать коммунизмом. Я вырос на книгах Стругацких, в том числе на их ранних повестях. Мир Полдня вошёл в мою кровь, мне не хочется расставаться с этой мечтой. А тот откат к феодализму, который осуществила Советская власть, конечно, не мог окончиться ничем, кроме краха. Мы ещё дёшево отделались, крови могло быть много больше.

Немало бед принесло людям собственное стремление к справедливому социальному устройству, к Утопии. Достижима ли она, на Ваш взгляд?

Давайте различать Утопию и справедливое социальное устройство. Полностью заорганизованное фашистское государство вроде тех, что описывали Мор или Кампанелла, вполне достижимо. Достижима и Телемская обитель — счастливое общество для немногих избранных. Но какое отношение всё это имеет к справедливости? Социальная справедливость — это, в первую очередь, умение считаться с мнением меньшинства, а с этим в Городе Солнца было весьма напряжённо. Современная европейская цивилизация пытается организовать своё существование на принципах справедливости, но мы видим, что немедленно появилось множество желающих эту цивилизацию схарчить. Фашисты, имперцы и прочий сброд, они желают свободы для себя и дисциплины для других. Помните, что писал Ленин в работе «О свободе печати»? Если забыли — перечитайте; вождь очень поучительно заголился в этой статье. С тех пор ничего не изменилось.

Какая, на Ваш взгляд, формация придёт на смену капитализму?

Давайте назовём её «чтототамизм»…

Как Вы относитесь к так называемой «теории мировой элиты»? Ведь основной финансовый капитал накоплен у очень ограниченной группы людей, которые вполне могут иметь возможность влиять на положение дел в нашем мире к своей выгоде.

Они не просто имеют возможность влиять на положение дел в мире, они влияют. А вот добавление: «к своей выгоде» кажется мне странным. Неужто кто-то полагает, что Билл Гейтс только и мечтает урвать где-нибудь лишние сто баксов и запрятать их в чулок, лежащий под матрацем? Желание урвать или хапнуть характеризует нищего. Даже какой-нибудь арабский эмир, разжиревший на дармовой нефти, и то начинает хотеть странного. Бен Ладен, например, финансирует или строит в своём эмирате современные автобаны, которые ему лично совершенно не нужны.

Может ли человечество стать в конечном итоге единым без внешней угрозы?

У нас общий генофонд, так что человечество едино с первого мига своего существования. Оно просто ещё не знает об этом. Внешняя угроза может послужить толчком к пониманию этого простого факта, но надеюсь, что когда-нибудь эта мысль проникнет в самые заскорузлые умы и без помощи инопланетных захватчиков.

Какова, на Ваш взгляд, главная опасность для человечества сейчас?

Пока серьёзной угрозы для человечества нет. Мы ещё слишком разные, а Земля достаточно большая, так что отмирание отдельных ветвей, как, например, европейской цивилизации, человечеству в целом гибелью не грозит. Не так давно подобная опасность существовала (я имею в виду угрозу тотальной ядерной войны), но сейчас эта беда отодвинулась, инстинкт самосохранения, к счастью, оказался сильней политических амбиций.

Возможное наступление энергетического кризиса, о котором говорят сейчас, неизбежно приведет к усилению социальной напряженности. Не произойдет ли в результате возврат от демократии к тоталитаризму?

В конце шестидесятых, когда в СССР стало можно говорить о проблемах сохранения природы, нам во всеуслышание объявили, что, если человечество не сократит добычу и потребление нефти, её мировых запасов хватит на сорок лет. С тех пор прошло почти сорок лет, добыча и потребление нефти возросли многократно, но она почему-то не кончилась. Недавно, впрочем, я прочитал, что разведанных запасов нефти хватит всего на пятьдесят лет (если, разумеется, мы не сократим добычу и потребление). Любопытно было бы посмотреть, что на эту тему станут писать в 2060 году… А энергосберегающие технологии, конечно, вводить надо, и они вводятся. Что касается возможного отката от демократии к тоталитаризму, то эта угроза существует вне всякой связи с энергетическим кризисом.

Как Вы считаете, настанет ли когда-нибудь время атеизма? Может быть, именно в атеизме залог победы над религиозной рознью и возникновения единого человечества?

«Покуда есть на свете дураки, обманом жить нам, стало быть, с руки», а поскольку дураков не сеют и не жнут, то всегда найдутся мошенники, желающие погреть руки на чужой глупости. Ещё одна причина живучести религии — неумение и нежелание многих людей самостоятельно решать свои проблемы.*Мы надеемся на добрых американцев, инопланетян, господа бога, которые придут, утрут наши сопли, разгребут дерьмо и сделают нам красиво. Об этом замечательно писал Вячеслав Рыбаков в сценарии к фильму «Письма мёртвого человека», и он же показал, что никто не придёт и никого спасать не станет. С тех пор, правда, Вячеслав Михайлович изменил свою точку зрения… Что делать, человек слаб, так что боюсь, время всеобщего атеизма не наступит никогда. Атеизм — удел сильных.

Не кажется ли Вам, что атеизм, основанный на вере в отсутствие бога, является той же религией? И безбожник практически не отличается от религиозного фанатика?

Атеизм не может быть религией, так же, как не может быть религией богословие. Богословие — система взглядов на религию, исходящая из положения, что бог есть. Атеизм — та же самая система, исходящая из положения, что бога нет. И среди богословов, и среди атеистов могут быть люди толерантные и могут быть фанатики. Более того, может быть неверующий богослов и вполне суеверный атеист. Неужели кто-то поверит, что дьякон Кураев — верующий человек? Уж больно выгодно уверовал этот бывший преподаватель научного атеизма. Так что заявление, что атеизм, по сути, та же религия, — всего лишь полемический ход наших идеологических противников. Удачный ход, должен признать.

А может быть, корень всех бед человечества в национализме? Может быть, будущее человечества возможно только при условии отказа от разделения на нации?

А может быть, корень всех бед в самом человечестве? Не станет человечества, не будет и бед. Мы дети разных народов и ими останемся. Главное, никакую идею не следует доводить до абсурда. Нацизм — абсурд, национализм тоже близко подходит к этой грани, но это не значит, что человек должен отказываться от собственной национальности. В конце концов, хамское безбожие советской поры, со взрывами церквей и насильственным изъятием икон у верующих, тоже был абсурдом, весьма, кстати, повредившим делу атеистического воспитания, но не отказываться же по этой причине от атеизма?

Как может, на Ваш взгляд, измениться система человеческих ценностей, если человек обретет бессмертие?

Бессмертие подразумевает вечность, человек — конечен. Поэтому индивидуального бессмертия быть не может по определению, ни в материальной оболочке, ни в какой иной. Так что даже если встать на точку зрения идеализма, всё равно главный постулат всех религий — индивидуальное бессмертие души — придётся отбросить.

Что победит в конечном итоге — культура или бескультурье?

То, что победит, в конечном итоге и будет называться культурой. Прекрасно то, что считается прекрасным, иного содержания у него нет. Джером К. Джером в шестой главе своего романа рассуждает о судьбе пошленькой фарфоровой собачки, стоящей у него на камине: «Но более чем вероятно, что лет двести спустя, при каких-нибудь раскопках из земли будет извлечена эта самая собачка, лишившаяся ног и с обломанным хвостом. И она будет помещена в музей как образчик старинного фарфора, и её поставят под стекло. И знатоки будут толпиться вокруг неё и любоваться ею». До 2088 года ещё далеко, но зайдите в Эрмитаж и там, на постоянной выставке английского фарфора, вы увидите фарфоровую собачку, над которой так издевался знаменитый сатирик. Но неужто кто-то скажет, что Эрмитаж проповедует бескультурье? Культура постоянно изменяется, ушёл в прошлое жанр оды или высокое искусство перемножать числа, записанные римскими цифрами. Ни один человек на свете не может сегодня умножить MDCLXXXVI на MCCII, не переведя предварительно эти числа в арабскую форму записи. И в пушкинскую эпоху таких людей уже не было. Так что же, будем считать, что бескультурье победило ещё в пушкинскую пору? Могут сказать, что сейчас людей захлёстывает самая низкопробная пошлость, но ведь такое положение вещей было всегда! Русский романс, пошлый и слезливый, ныне считается высоким искусством. «До гроба вы клялись любить поэта! Страшась людей, страшась людской молвы, вы не исполнили священного заве-ета!..» — это как, проходит по разряду культуры? Таки-да, проходит. Романс этот поют уже сто лет и будут петь ещё двести. То же случится и с нынешней попсой. Надеюсь, что «Розовые розы» завяли бесповоротно, но что-то непременно останется и войдёт в общий фонд культуры. Так что хоронить культуру немножко преждевременно.

4. С моей точки зрения, правильное соотношение государственности и гражданского общества демонстрирует нам французская республика

Мы постоянно слышим, что Россия — особая страна, у неё «особенная стать» и свой особый путь. А может быть, мы просто подвержены мании величия?

Нет ни одной не особой страны. Выньте из мировой истории Андорру, и в мире зазияет пустота. Россия в этом плане не исключение. Да, это особая страна, у неё «особенная стать» и свой особый путь. В этом нет ничего необычного, тут нечем гордиться и нечего стыдиться. И тем более не надо ничего исправлять.

Довольно широко распространено мнение о том, что Россия в XXI веке станет собирать «свои» бывшие территории. Что Вы думаете по этому поводу?

Так бывшие или свои? Свои, конечно, соберём, а с бывшими постараемся стать добрыми соседями.

Не кажется ли Вам, что мусульманское давление с Юга с исторической точки зрения — благо, поскольку поневоле активизирует в России центростремительные процессы?

Мне вообще не кажется благом давление одного народа на другой. Впрочем, это давление обусловлено объективными причинами, так что я ничего с ним поделать не могу.

Способно ли религиозное учение стать национальной идеей, объединяющей Россию?

Нет. И дело не в том, что я атеист. Просто-напросто в России слишком много людей, относящихся к самым разным конфессиям. Какое религиозное учение может объединить старовера с суннитом, а ламаиста с католиком? В любом случае это не православие, которое сейчас полупринудительно насаждается властями.

Излишний рост числа чиновников в стране тормозит ее развитие, недостаточное их количество вызывает сбои в управлении. Как найти «золотую середину»?

Если бы я это знал, я бы уже давно осчастливил человечество этим сокровенным знанием.

Исторически национальные интересы РФ и США неизбежно должны противоречить друг другу. Как скоро, на Ваш взгляд, Россия и Америка вновь окажутся по разные стороны баррикады?

Обе страны исторически обречены и могут продлить своё существование, только держась друг за друга. А если минутные интересы, нелепый случай или дурость политиков разведут их по разные стороны баррикады, это лишь ускорит гибель обеих стран.

Существует мнение, что европейские конституционные монархии представляют собой самый подходящий вариант правильного соотношения государственности и гражданского общества. Как считаете Вы?

С моей точки зрения, правильное соотношение государственности и гражданского общества демонстрирует нам Французская республика. А монархическая надстройка на демократическом государстве кажется мне совершенно излишней. Но если англичанам так нравится их королева, то исполать им.

Какой вы видите Россию через 25 лет? А через 100?

Через двадцать пять лет я стану скверным ворчливым старикашкой, недовольным всем на свете. Следовательно, й в России, с моей точки зрения, всё будет плохо. А через сто лет меня не будет, так что можно с лёгкой душой утверждать, что всё будет просто замечательно, даже лопух на моей могиле вырастет удивительно гармоничный. В этом я совершенно твёрдо уверен.

Со Святославом Логиновым беседовал Ник. Романецкий

Алан Кубатиев

«ЧТО ДАЛИ ЕМУ ВИЗАНТИИ ОРЛЫ ЗОЛОТЫЕ?..»

Раздумья над столом, замусоренным книгами

Ибо воля всегда неволе постель стелила,

Властелина всегда сначала лепят из пластилина,

А уж после он передушит нас, как котят, —

Но уж эти лучше, они не убьют хотя б.

И уж лучше все эти Поплавские, Сологубы,

Асфодели, желтофиоли, доски судьбы, —

Чем железные ваши когорты, медные трубы,

Золотые кокарды и цинковые гробы.

Дмитрий Быков

Медленно я всё-таки думаю. Не прошло и трёх лет, и стало понятно, что меня не устраивает в имперской фантастике, однако это не мешает с удовольствием читать наиболее талантливые и беллетристичные воплощения идеи Империи в постсоветской литературе. Собственно, я и собираюсь вслух поразмыслить над лучшими книгами этой темы, а в их числе над несколькими лучшими книгами последнего пятилетия. Так уж совпало. Пригодность этой темы и способность её организовать художественное мышление на выдачу лучших, а равно и худших, книг нашего вида литературы сомнений не вызывает.

Но сама Империя на хрен не нужна.

Что и придаёт совершенно восхитительный привкус книгам Диво-ва, Щепетнева, Рыбакова и Плеханова — их я, по крайней мере, читал. Самый простой способ попытаться разобраться в проблеме — это залезть в первоисточники, лучше в словари. Тацит, Гиббон и Бушков могут увести нас слишком далеко. Начнём с Брокгауза и приват-доцента Ефрона.

«Империя. Сущ. (Срв. англ., франц. Empirie, лат. Imperium — абсолютная власть, империя, фр. Imperare. 1) главная политическая единица, имеющая большую территорию или ряд территорий или народов под единым суверенным правлением; имеющая императора в качестве главы государства; 2) территория такой политической единицы; что-то, напоминающее политическую империю; имперский суверенитет, правление или доминион».

Продолжим достопочтенной Британией.

«Imperial, прил. (Срв. англ., срв. франц., фр., латин. Imperialis)

1) имеющий отношение к империи, подходящий к И., напоминающий об И. или императоре; имеющий отношение к Соединённому Королевству и Британской Империи, являющийся её частью;

2) суверенный, царственный, повелевающий;

3) превосходящего или необычайного размера или исключительности;

4) рыцарь, сторонник или солдат Священной Римской империи, подчиняющийся непосредственно императору;

5) борода фасона, носимого имп. Наполеоном III; заострённая бородка, отпущенная под нижней губой».

Есть ещё «Императорский мотылёк», он явно не отсюда. А вот мой дедушка Иван Васильевич, царство ему небесное, звал «империалами» стальные рубли с ленинским профилем.

Ну и так далее — словарей достаточно, энциклопедий можно тоже набрать изрядно. Академическая добросовестность соблюдена. Реверанс в сторону серьёзнейшего исследования Владислава Гончарова «Если выпало в империи родиться…»[4] сделан. Оно содержит все исторические и теоретические установки для серьёзной научной работы. Здесь же делается попытка передать эмоциональный отпечаток проблемы на ординарном уме.

Для курьёза и в качестве рабочей формулы приведём медленно переходящий в классические кусочек из Андронати и Лазарчука, обильно пропитанный реминисценциями из Стругацких, «Звёздных войн», Эренбурга, Гиббона и Тацита. Потому что за ощущением империи нужно идти как раз к поэтам и писателям.

«Но если отвлечься от кино, что вспоминается нормальному взрослому человеку при слове «Империя»? Орлы и знамёна. Железная поступь легионов, боевые слоны, триумфальная арка, «Звезда Смерти», белый плащ с кровавым подбоем, за гранью дружеских штыков, штурм унд дранг юбер аллее, аве цезарь — и генералиссимус на белом коне, армады «юнкерсов», армады дроидов, чёрные шлемы, кто не сдаётся, того уничтожают, танки, вперёд!» Не прелесть ли? Не очарование? Но на то и мастер, чтобы обаять читателя. Сколько вещей, в реале совершенно непривлекательных, мастер из чистого задора делает обворожительными! Вообще имперский декор куда легче застревает в памяти, чем реальная и трезвая оценка.

Привлекательнее всего в своей непривлекательности идея проработана у Василия Щепетнева. Там Империя существует просто по инерции — потому что не успела распасться. И при всех завитушках и украшениях, подобающих нормальной империи, она оказывается такой же мерзостью, тюрьмой, давилкой всмятку и «разрезалкой пополам» (© Пелевин). Прямо по Шиллеру: «Красота живёт лишь в песнопеньи, а свобода в области мечты».

Идея Империи по Щепетневу — прямая противоположность шиллеровской формуле — это МЕЧТА О НЕСВОБОДЕ. О самой приемлемой её форме, в которой уживутся все — и волки и овцы, и агнцы и козлища, и благородные террористы и не менее благородные жандармы, и которая удержит благодатную среду от расточения. Щепетнев такой же сильный талант, как и Рыбаков, но куда менее публицистически засорённый и куда более недобрый, в самом шекспировском смысле — «I must be cruel only to be kind». И в этой недоброте куда больше жалости и правды, чем во многих других вариациях на эту тему. Фантастика в книгах Щепетнева довольно редкого качества — она и приём, и идея, детерминирующая воссозданный мир. Он непротиворечив, он трагичен, он требует внимания и постижения.

Практически исчезнувший из литературного обихода и совершенно незаслуженно забытый, Василий Щепетнев написал две крайне сильных книги на имперскую тему или даже скорее на её ответвления. «Марс, 1939» — не только о метрополии, но и о её провинции, в силу требований фантастики провинции космической: о Марсе. Планете, ставшей концлагерем, шарашкой и сырьевым придатком в одном концентрированном растворе. Но прежде всего роман — о человеке, которому эта планета выпала на долю, которого этот режим создаёт и который не осознаёт, чем его сделали. Целая планета становится идеальным полигоном, той самой пустыней, по которой новый Моисей водит новых иудеев, милостиво перезаправляя им кислородный прибор, пока они не забудут о возможности иной жизни, о сытом фараоновом житье.

Второй роман, «Седьмая часть тьмы», — снова о человеке, без которого Империя невозможна: шпионе, провокаторе, террористе и жертве в одном лице. Российская империя Щепетнева воссоздана талантливым и убедительным пессимистом, ей некуда деваться от той логики развития, какую предполагает имперское устройство, — саморастление, падение, смерть и полный распад. Упомянутая статья Вл. Гончарова затрагивает тот же вопрос: откуда такое недоброе отношение к самому понятию империи? Правда, ответа на него нет, но вопросы интересны сами по себе.

Мне эта книга ближе многих других именно потому, что в ней постоянно мерцают золотые отсветы русской литературной традиции — её характеры, её движущийся скандал, её «меньшая братия». Похоже, история ефрейтора. Евтюхова и его обречённой семьи, с которой он разлучён навсегда — сперва рекрутским жребием, а потом смертью, — для автора не просто деталь конструкции. Редкая для нашего вида литературы боль, сострадание, гнев раскаляют эту часть романа и становятся тихим, но настойчивым напоминанием о том, чем ВСЕГДА бывает оплачена позолота византийских орлов. В этом романе империя существует, но никто в ней не может быть счастлив — ни гениальный изобретатель, ни полицейский) ни сам император. Читателю требуется усилие, чтобы отвлечься и понять, что это всего лишь книга…

«Гравилёт «Цесаревич» написан Вячеславом Рыбаковым куда радостнее и оптимистичнее. В нём худший вариант развития империи консервируется, как опасная инфекция в микробиологическом хранилище; так сказать, «посадим туда и показывать будем детишкам» (Евгений Лукин). Благодетельно несбывшийся ужас, творимый в питерских пригородах, вовремя показанный главному герою, усиливает его любовь к обеим своим жёнам. Несчастных же, заразившихся исторической инфекцией, добродетельный жандарм и правоверный (sic!) коммунист, разумеется, отсеет в ходе выполнения профессионального долга. Роман заканчивается еловом «Люблю», очевидно, адресованным той модели мира, в которой повезло воплотиться главному герою.

В. Рыбаков талантливо и обворожительно выворачивает наизнанку все былые ипостаси Империи — но советской. Не случайно он никак не выберет название для одного из своих лучших рассказов: то ли «Сказка о добром товарище Сталине», то ли «Упущенные возможности». Жданов, любитель Мандельштама, коммунизм, вывернувшийся в альтруистическую религию, Беня Цын (сами понимаете кто), в этом воплощении профессиональный уголовник…

Щепетнев делает то же самое, но куда более жестоко и педантично, отменяя всё, что может иметь касательство к имперской славе, и тоже амальгамирует туда славу другой империи, советской. Глава имперской службы безопасности и по совместительству один из лидеров антимонархического заговора носит фамилию Гагарин. Мелкий журналист-эмигрант, беспомощный интриган, чья жена шпионит для русской разведки, — Ленин. Самодовольный и почти богемный персонаж, лощёный и щеголеватый, не слишком представляющий, ЧЕМ может обернуться его эксперимент, — ёлки-палки, Эйнштейн… «Цельнотянутую» у Штатов атомную бомбу теперь изобрели в Российской империи и готовятся применить против самих Штатов. Почти не остаётся знаков «плюс», не ставших минусами или вообще некими диакритиками.

Никто из них, включая добрых государей и не расстрелянного, даже более того, почти вылеченного в этой реальности от гемофилии царевича Алексея, не вызывает ни малейшего сочувствия. Хотя интерес привлекает — Щепетнев на редкость изобретателен в сочинении характеров. Особенно интересны их внутренние монологи, где любой персонаж оказывается скрывающим себя от окружающих, даже от самых близких. В этой Империи несчастлив каждый, потому что ни один не может быть самим собой. И только терпеливо умирающий бедняга ефрейтор Евтюхов, словивший от своих чудо-пулю, не лжёт себе, словно князь Андрей, потому что не лгал и до этого…

А, собственно, зачем вам Империя? Чтобы почта лучше работала? Или чтоб гордились граждане? Ну, с введением электронной связи категорическая необходимость почты всё больше и больше возрастает. Мне в моей бывшей колонии нужнее хороший торговец прессой метрополии, коему я бы мог безмятежно заказать любой журнал или газету, о которых я опять же узнаю из сети. Письма писать от руки… ну это, господа, уже перебор. Мой близкий друг жалуется, что последняя по времени дама его сердца требует от него невозможной изысканности, прямо-таки золота кружев розоватых брабантских манжет. Она от него требует ПИСАТЬ ЕЙ ПИСЬМА ОТ РУКИ И ПОСЫЛАТЬ ПО ПОЧТЕ В КОНВЕРТАХ! Интернет для неё недостаточно утончён.

Чем-то взыскующие Империи напоминают мне эту даму.

Но мой друг, изысканностью замученный, вот-вот с нею, с дамой этой, расстанется.

Расстанется ли реальность с господами, взыскующими Империи? Если уже не рассталась.

И гордиться… Все гордящиеся Империей гордятся её прошлым. Все имевшие императоров благополучно с ними расстались: кого выгнали, кому отрубили голову, а кому декапитацию заменили обязанностью разводить истинно имперскую породу собак или там защищать честь страны в конном спорте. Российская имперская гордость имеет кучу изъянов — чуть-чуть не стали первыми в мире по вологодскому маслу и юфти, чуть-чуть не заняли два континента, откусив изрядный кусок у третьего, чуть-чуть не победили всех, кого можно, просто из чистого благородства чуть-чуть не додавили гадов из-за черты оседлости, разрушивших прекрасную мечту…

Альтернативки имеют великую и человечную миссию: заменять в воображении вот эти неприятные «чуть-чуть» на обжелезившийся триумф имперской воли. Чем-то мне всё это напоминает моего соседа, который ловит меня на площадке за пуговицу и долго рассказывает о своём блистательном доперестроечном прошлом. Сочувствовать я ему, конечно, сочувствую, но, во-первых, многие из его бывших коллег совсем иначе рассказывают о его роли в жизни советской империи; во-вторых, дядя Дима — безнадёжный алкоголик с роскошным букетом хронических болезней…

Кстати, о болезнях. В упомянутых романах, уже практически ставших классикой имперской мысли российской фантастики, Россия обязательно чем-то должна отболеть. У Плеханова некоей психодеформирующей или психотрансформирующей болестью, у Дивова эпидемией узаконенных убийств, у Рыбакова… Ну, это вообще отдельный разговор. Чем она у Рыбакова только не болела, начиная с «Доверия» и «Надо успеть». В «Гравилете «Цесаревич» это болезнь времени-пространства, наведенная гениальным болезнетворцем, в редкостно омерзительной форме, хотя и в лабораторных условиях.

Почему империя Рыбакова выглядит игрушечной, несмотря на все титанические усилия автора, так же, как совершенно надуманным выглядит здесь менаж-а-труа? Сразу оговорюсь — эту книгу, «Гравилёт «Цесаревич», я люблю, это последний стоящий роман Вячеслава Михайловича. Но…

В двадцать первом веке монархий быть не может — ни идея aristos’a, ни идея помазанника Божия уже не срабатывает: один пример Николая Второго, не тем будь помянут, развалившего всё, что можно, и не уберегшего даже собственную семью, убедит кого угодно. Все монархии XXI века, за исключением разве что нефтяных, декоративны, приманки для туристов, и ничего более.

В романе Щепетнева именно память о том, что в реальности произошло с альтернативным, тихим, порядочным и самоотверженным царём Алексеем, окрашивает этот характер новыми красками.

Личности, способной оказаться на современном русском троне, в наше время не разглядеть, даже если сажать её туда на, так сказать, британских условиях — сладостно и почётно. Только зачем? Похоже, у России и так будет свой император, без трона и скипетра, без короны и мантии, без всенародного восторга и волеизъявления, но будет. А империя, основанная только на финансовом, экономическом и военном могуществе, ну и, разумеется, на численном и территориальном преимуществе, — это не империя. Просто большое предприятие по распространению и позиционированию себя на рынке мировых ценностей. Империя обязательно аристократична. А аристократия нужна была тогда, когда плебей или разночинец, поднявшийся до вершин, был скорее исключением, чем правилом. Аристократия, помимо прочего, это ещё и система преимуществ, предоставляемых accidence of birth. У плебеев и разночинцев такой системы не было, и они проникали в неё с дикими, отсеивающими усилиями. Возможно, именно потому среди них есть персонажи, пользующиеся симпатией даже хорошо информированных людей.

Русская монархия, несмотря на все усилия историков и публицистов, а также Союза потомков дворянских родов, не одарила нас ни одной личностью, способной вызвать достаточную приязнь у нормального человека. Но, в общем, это не только её беда. Возьмём любую империю, ну хотя бы две самых недавних — британскую и австро-венгерскую, и убедимся, всё равно — через историю ли, беллетристику ли, что в памяти остаётся огромное число скомпрометированных аристократов и крошечная кучка героев.

Русская литература не дала ни одного Киплинга или Конан Дойла, могущих исторгнуть у русского человека слезу восторга перед Империей. «А как там лорд Уорден? А как там наш пролив?..» Не-е-ет, русскому человеку намного меньше импонирует слава, купленная кровью, и полный гордого чего-то там покой… Чёрт его вообще знает, что ему импонирует. Ладно, потом спросим у Жириновского.

Были такие спорадические малые судорожные приступы то у Пушкина, то у Лермонтова, то у Достоевского, но их не учитывают даже горячие патриоты: «В шапке золота литого старый русский великан…» или «Мусью француз, е… Бонапарт!..» Всегда можно припомнить, к какой оценке позже неизбежно переходили великие.

Сладостно и опять же почётно заподозрить, что вот именно сейчас через современную русскую фантастику и начинается возрождение образа Империи, внедрение её в сердца россиян всех кровей (кто только из инородцев у того же Рыбакова не служит в российской тайной полиции!) и укрепление решимости воссоздать её снова! М-да. Очень уж издалека. Напрашивается параллель с анекдотом о проктологе, пошедшем в автомеханики.

Английскую королеву любят все, даже ирландские террористы. Взрывают, пытаются похитить, но это всё прямо-таки сквозь слёзы. Она мудро оставлена как объект народного обожания — не консерваторов же с лейбористами любить, в самом деле. Кого любить россиянам? Хакамаду? Шейка тощенькая, волосики коротенькие, папа самурай, стало быть, наследственность отягощённая… Жалко её. Жириновского? Это будет не любовь, а диагноз. Путина? Ну, есть уже такие, которые, как в «Айдору» Гибсона, пытаются переспать с виртуальным персонажем или даже выйти за него замуж. Удовольствие сомнительное, и потомства нету. А любить хооочется… Заметим — со времён Сталина ни одного персонажа в высших эшелонах власти, способного вызвать народную любовь без раскрутки пиарщиков.

Реальную систему управления Россией, государство, способное «обеспечить гражданам безопасность на большой дороге, равенство всех перед судом, достаточно просвещённых судей, монету должной пробы, сносные дороги, должную защиту гражданина за границей» (Стендаль), будут тачать ещё не один десяток лет, и российского монарха в этой конструкции уместить сложно. Повесить на бюджет ещё один цивильный лист? А если выдумывать монарха, способного реально править Россией, тут, боюсь, не хватит фантазии: параметры такой личности как-то путаются в мышлении. Создавать некий гибрид из Петра Столыпина, Дмитрия Лихачёва, Александра Карелина и маршала Жукова…. Мнэээ… Генетика с клонированием пока что не справляется, даже овечка Долли, как выясняется, всё болела и не блистала даже овечьими талантами.

У Рыбакова произведения альтернативной истории выглядят мрачными сатирами на павшего титана, японскими отработками на чучеле босса, а искренность героев практически в любом изъявлении двусмысленна. Как только подумаешь, где там реально герою справиться с двумя совершенно разными жёнами, одна из которых к тому же законная… И что там в подтексте чувствований у каждой… И как они стремительно ложатся, когда герой изъявляет, и как он умиляется разнице телосложений и манеры… Брррр… Нет, всё же Вячеславу Михайловичу ужасы лучше всего удаются не тогда, когда он над ними усердно трудится («Люди встретились», «Носитель культуры», «Не успеть»), так сказать, «пужает», а тогда, когда он усердно пишет позитив, так сказать, образец добра. Вот поди ж ты, а? Ну не сукина ли дочь эта русская словесность после этого?

Поязвил — и хватит. Честно говоря, самая эта двусмысленность приводит в то отчаяние, которое дороже любого умиления, ибо всё происходит в мире, где лучшие предметы обречены на худшую судьбу. Вячеслав Рыбаков, как бы мучаясь, но не видя другого способа, то и дело напоминает читателю, в пяди от какой пропасти движется любое счастье и любая любовь.

Сильная, взыскующая добра и трагедии фантазия Рыбакова всё время ахает читателя глазами об что-нибудь. Меня вот, к примеру, ахнула об картинку моей обожаемой, духом объятой, немыслимо богатой Вселенной, искоркой кружащей в добротно склёпанном крупповскими умельцами паровом котле с особливой дыркой для наблюдения из другой, более счастливой вселенной… Посильнее будет луны, сделанной гамбургским (опять Германия! Что ж такое-то, граждане и старушки?) хромым, как дьявол, бочаром, и хотя безумно вонючей по составу, но нежной-пренежной по веществу. Чрезвычайно сильная картинка, сказал бы я совершенно серьёзно, способная вызвать чрезвычайно острое вовлечение в неё, и это несомненный признак таланта. Да и прочие картинки вызывают желание спорить только после выхода из них…

Похоже, один из главных дефектов и бывшей, и предполагаемой империи, в первую очередь российской, определяющий невозможность ее продолжения, заключается в том, что, прекрасно зная, как отстаивать свою честь и авторитет, как защищать корону и ее носителя, она никогда не дума-: ла и совершенно не думает о рядовом подданном. У персонажа всё того же Киплинга совершенно естественно вырывается фраза: «If there should follow a thousand swords to carry my bones away…» — «И если тысяча сабель придут, чтоб взять мои кости назад…»[5] — акцент, который невообразим в русской патриотической экзегетике. Идеал подданного в Империи — это, как ни парадоксально, её властитель. С ним должен мочь отождествить себя каждый имперец.

Оттого-то фигура императора у Рыбакова — не грозный богатырь, не Зевес, не Пётр Первый, весь как Божия гроза, мнущий в кулаке подковы. Обыкновенный человечек, в партикулярном платье, незаметно выходящий в незаметную дверцу. Так и хочется прибавить — похожий на эльфа Доби… Вот тут и противоречие продолжающееся — с одной стороны величие и грома, а с другой — «кажинный подданный есть часть империи»… В России имперский стиль означал возвышение власти над подданным, это даже в архитектуре видно. В Америке, как бы я её ни не любил, официальные здания невелики. Прославленные небоскрёбы — это почти всё гражданские и обывательские здания, мегаофисы. В Лондоне одно из самых высоких сооружений, господствующих над мегаполисом, — колесо обозрения, а второе — здание, вмещающее в себе большинство столичных и национальных газет. Символ, однако.

Причисление «Выбраковки» Олега Дивова к имперским романам чрезвычайно условно. Честно говоря, не понимаю, почему дивовскую «сверхдержаву» считают империей. Она ведь даже не вернула себе прежние границы Союза. И выглядит этот шовинистический сплав достаточно мерзко. Пафос книги, справедливо считающейся одним из лучших романов Олега Дивова, на мой взгляд, в другом — в допустимости массового террора, управляемого, подконтрольного, осуществляемого с лучшими намерениями в отношении предположительно худших членов этого общества.

В своё время Дивов крепко надул и читателя, алчущего боевиков, и простодушных фэнов, и поверхностных рецензентов. Самое важное в этой книге — начало, где говорится о том, что это за роман в романе, и кто, возможно, его автор. Способы, которыми Дивов пользуется, чтобы убедить читателя в своём неавторстве, многообразны: верификация, псевдодокументализм, альтернативная история. Но квалифицированнее всего он, так же, как и Василий Щепетнев, оказывается тогда, когда анализирует механизм Великой Русской Исторической Ошибки — возможности существования опричнины без Иванов грозных. Японское правосудие раннего средневековья, немецкие фемы и «Железная пята», особые тройки — это все вариации на тему. Невозможно счесть мечтой писателя-гуманиста слова: «И непередаваемое ощущение комфорта, душевного и физического, который навевал один из самых чистых и безопасных городов планеты»… Скорее это рассказ об одной из технологий, предположительно способных справиться с творящимся в любой стране при любой форме правления. И о тех, кто призван эту технологию реализовать. Сразу скажу, что автор достаточно талантлив, чтобы вызывать сочувствие к этим людям. И даже приписать им какие-то неоспоримые достоинства. Даже создать коллизию, в которой они выглядят жертвами, и почти убедить читателя, что с ними поступлено нечестно. Мне даже вспоминается один мой давний приятель-правозащитник, ещё в советские времена боровшийся за отмену смертной казни. Он говорил, что его подвигнуло на это не осознание жестокости высшей меры социальной защиты, а то, что он видел, в кого превращаются её исполнители. Кстати, во Франции палач очень долго официально именовался «исполнителем высоких дел». Фантастика на то и фантастика, чтобы совершить умственный эксперимент — показать, что новая опричнина возможна, что ни один боярин от неё не защищён, и что при необходимости государство всё равно может управиться с чем угодно. Естественно, вспоминаются чистки ГПУ, штурмовики и прочее: отпала необходимость, и включается «ночь длинных ножей». Но когда побеждают штурмовики и государству приходится устанавливать с палачами договорные отношения…

Гусев и его друзья небезынтересны. Они живое воплощение мечты о железной руке, которой грезит любой обыватель. Обыватель талантливый художественно воплощает эту мечту. Опричь государя, некому… Вот только опричь на старославянском означает «кроме», а слово «кромешник» в русском языке всегда означало «преступник», преступивший черту. В отличных документальных имитациях, приложенных Дивовым к роману, генерируются разные точки зрения на Выбраковку и её героев, в убедительных деталях воссоздаётся мир, породивший Выбраковку, и всё время проводится мысль о том, что её породило не государство и не правительство, а сами обыватели… Значит, они убивают или хотят убивать, мечтая освободиться от той мучительной мысли, что их самих могут при определённых обстоятельствах выбраковать? Выбраковывать, чтобы не быть выбракованным самим? Автор определённо хитрит, заставляя экспертов утверждать, что невозможно понять мотивы, приводившие добровольцев в АСБ. Боюсь, что сам он всё прекрасно понимает.

Андрей Плеханов куда безобиднее своих трагических и кровожадных коллег. Это фантастика приключенческая, хотя и с элементами социальной антиутопии, с линией, гиперболизирующей новейшие приёмы управления общественным мнением и применение криминальной государственной политики. Но этот роман значительно легче вышеупомянутых, даже когда автор выдумывает вполне ужасные вещи. Опасаюсь, что привкус неудовлетворённости, окрашивающий в целом весьма благоприятное впечатление, именно тем и порождён, что автор квалифицированно скрещивает дикобраза и теннисный мяч — получается как раз лишь скачущая подушечка для иголок…

Особая или даже совершенно особая статья — это, конечно же, цзюани быстропрославленного Хольма ван Зайчика, гуманистический сериал «Плохих людей нет».

Оговорюсь сразу: я считаю, что есть, и даже премного, и по должности, и по склонности, и по случаю, и вообще на месте тибетского мудреца я бы озаглавил свою симфонию «Все мы хороши». Но о моей симфонии как-нибудь в другой раз.

Жизнеспособность модели, донесенной до нас консультантами великого старца, Игорем Алимовым и Вячеславом Рыбаковым, у меня, живущего в сердце Центральной Азии, вызывает сильные сомнения. Однако где вы в литературе или беллетризо-ванной утопической философии видели жизнеспособную модель? Но бог с нею, с моделью: она создаётся не для того, хотя историк Михаил Кутузов сказал, что если есть модель, значит, был заказ… Знаю, есть немало людей, мечтающих разобраться с автором, выяснить, кто ему, гадюке, заказал китайско-исламскую утопию… ну это, пожалуйста, на Тибет, консультанты всячески открещиваются, утверждая, что лишь являются передаточным звеном. В литературе куда важнее две вещи — послевкусие и послечтение.

Гурман-читатель, конечно, облизнется и почмокает, хотя и не везде — я, например, никак не могу понять, почему должен радостно смеяться над именем «Мокий Нилович Рабинович». Устают вкусовые сосочки от постоянного упоминания китайских пельменей и фантастических сортов пива, но это уже явно вина консультантов. Через них, гедонистов, сразила великого старца мерзостная болезнь многих современных авторов, которые начинают тонко анализировать кулинарные изыски вроде свинячьей ноги целиком, полагающихся к ней приправ, сорта крепко- и слабоалкогольных напитков именно тогда, когда понимают, что больше объём набрать нечем. Являясь единочаятелем по части чая и пива, могу заметить, что приступы недуга консультантов Хольма ван Зайчика поражают реже прочих и по большей части вполне способны выразить скорее глубочайшее взаимопереплетение великих культур на уровне едальных пристрастий отдельных личностей[6]. Послевкусие остаётся, и это радует. Остаётся и послечтение. Есть эпизоды, которые хочется перечесть, припоминая героев и их деяния. Есть персонажи, которых вспоминаешь, улыбаясь. Один из самых классных — блаженный Хисмулла и даже его облезлый попугай, но только в «Деле незалежных дервишей», в упоительной сцене теста-поединка на знание трактата аль-Газали; в остальных цзюанях он стремительно выцветает и является там, где мог бы, в общем, и не являться. Есть обворожительная, как в новейших гонконгских фильмах, принцесса. Есть — при всех моих скептических поправках по азиатской части — суровый бек, тестюшка Богдана. Есть и многие другие. Величава и сама идея цикла — стать малой каплей в потоке, призванном унести гнусную уверенность в том, что человечество больше и прочнее наделено пороками, чем достоинствами.

Но… тема чаще всего предлагает и решение. К сожалению, мне кажется, что решение в данном случае, несмотря на многочисленные частные удачи, всё же оказывается пластилиновым. Комикс не прикидывается ничем другим — он и есть комикс. Но когда комикс пытаются засерьёзнить, утяжелить, поставить на сцене Большого театра — увы. Представьте себе Фальконетов монумент, даже в натуральную величину, только изваянный в пластилине. Всё почти натурально: и всё равно сальный отблеск, оплывшая деталь, несходство цвета — что-то да выдаст.

Статья «Наблюдение за наблюдающими» вулканического г-на Александра Лурье (не путать с Самуилом Лурье, да, наверное, и не получится), который изо всех сил старается не говорить доброго слова о признанных лидерах отечественной фантастики, имеет выброс и в сторону исторической темы в фантастике. Не имея ни малейшего желания соглашаться с г-ном Лурье во многом, скажу об одном. И вправду — отчего нам так страстно хочется забыть, насколько серьёзная вещь история? И сколько вещей в ней оплачено кровью…

Наиболее вероятно, что оппоненты ответят мне, даже припомнив мои собственные изделия: а кто сказал, что в истории ни над чем нельзя по-стебаться? Да вся русская классическая литература — это маятниковый ход от полного гротеска до сурового прославления и обратно! Да вообще человечество расстаётся с прошлым как? Верно, смеясь. Да вообще в истории всё повторяется как? Дважды: один раз в виде трагедии, а потом в виде фарса! И так далее.

Не споря ни с чем, намекну. Если столько стёбовых моментов проникло, просочилось, проросло в вещах, собирающихся эксплуатнуть настолько серьёзную тему, это означает лишь одно — мы собрались расстаться с нею. Или с её прототипом. А можно и ещё ужаснее — передать её в ведомство фэнтези, что является лучшим способом дереализовать что угодно.

Прощай, Империя. Пусть на задымленном горизонте российской фантастики сверкнут ещё хоть сто пятьдесят романов о тебе — всё равно прощай.

Аркадий Рух

К ВОПРОСУ

ОБ ОПРЕДЕЛЕНИИ ПОНЯТИЯ

«ФАНТАСТИКА»

Количество определений фантастики, как известно, тяготеет к числу определяющих. Столь разительное несоответствие взглядов тем не менее не препятствует оппонентам признавать, что занимаются они, собственно говоря, одним и тем же. Свою лепту в терминологическую путаницу, безусловно, вносит и аморфность литературоведческих терминов: жанр, форма, метод, стиль… При толике желания вполне связное и достоверное суждение о фантастике можно составить, приняв за основу любой из них. Впрочем, оппонент е легкостью разрушит подобное построение именно в силу многозначности данных понятий. Иными словами, существующие мерки «большого литературоведения», действующие, как правило, «по умолчанию» в силу сложившихся правил игры, оказываются неприменимы по отношению к фантастике.

Собственно, именно терминологическая путаница и порождает те бури, что бушуют в стакане с фантастической критикой. Лично мне однажды довелось разнимать двух весьма уважаемых спорщиков, которые, говоря об одном и том же с использованием разных понятий, едва не дошли до потасовки.

Как следствие фантастического литературоведения как такового мы и не имеем: достаточно раскрыть любой посвящённый фантастике журнал или тематический сборник, чтобы убедиться: отведённые критике разделы, в массе своей, заняты либо библиографией-мемуаристикой, либо разбором внутрифэндомных дрязг. Безусловно, и то, и другое, да и третье, разумеется, крайне интересно и небесполезно, однако не способно что-либо объяснить.

Рискну предложить следующий эксперимент: попытаемся выстроить суждение не индуктивным, а дедуктивным методом, то есть не станем в очередной раз притягивать к реалиям существующую терминологию, а попытаемся изучить само явление, дабы в итоге найти для него достойное определение. Безусловно, никто не претендует на обретение в финале некоей окончательной истины. Однако, возможно, шаг на пути к ней будет сделан.

Нет, в самом деле, что же всё-таки объединяет между собой космооперу, киберпанк, городскую фэнтези, сакральную фантастику, хоррор… бранчей существует немало?

Крамольную мысль о том, что фантастическим мы называем произведение, которое содержит в себе события (явления), невозможные априори, отметем сразу. Во-первых, вопрос о возможном не имеет корректного ответа, ибо искусственно ограничивает сферу человеческого познания. Это противоречит самому духу фантастики. Во-вторых, такая позиция противоречит основам мышления, заложенным ещё Аристотелем: «всё помышленное возможно». Кроме того, не следует забывать, что невозможное для автора вполне может существовать вне сферы его эрудиции. То-то удивился Стивен Кинг, когда мальчики из Лэнгли чуть не притянули его за разглашение гостайн! Да и не один он был такой. Ведь, помимо прочего, фантастика несёт ещё и предикторские функции: случаи детальных предсказаний, сделанных тем же Жюлем Верном, общеизвестны.

Попытка же включить в рамки фантастического допущения вообще любой вымысел превращает само это понятие в избыточное: фантастика разворачивается во всю художественную литературу. Неудивительно, что порою раздаются призывы считать фантастами «не только Булгакова, но и Свифта, Гоголя, Пелевина, Гомера, Мильтона и, разумеется, Паниковского»[7].

К тому же, невнятицу в поиски приемлемого критерия определения вносит именно разнообразие существующих направлений в фантастике — от твёрдой НФ до фэнтези.

Так ведь и это ещё не всё! Произведение, содержащее едва ли не образцовое фантастическое допущение, отнюдь не обязательно будет отнесено к фантастике.

Можно сколь угодно изощряться в остроумных насмешках над «боллит-рой» и «букеро-водочными» премиями, или, наоборот, всеми правдами и неправдами стремиться в ряды «мэйнстримщиков» и «магических реалистов», — однако любая модель поведения здесь будет лишь рефлексией, вызванной не выявленным раздражителем.

Нет, серьёзно! Почему «Ульфила» Хаецкой или «Шутиха» Олди — фантастика, а «Римский медальон» Д'Агата или тот же павичевский «Хазарский словарь» — нет? На основании чего из всех фантастов США в «боллитру» был делегирован не Брэдбери или Шекли, а именно Воннегут? Присуждение в нынешнем году «АБС-премии» «Орфографии» Д. Быкова вызвало немало пересудов, а роман О. Дивова «Толкование сновидений» был легко воспринят именно как фантастический, хотя от фантастики в нём, по большому счёту, только талант автора.

Замечу здесь, что «АБС-премия» остаётся, пожалуй, единственной в пространстве Фэндома наградой, доступной авторам, не позиционирующим себя как фантасты. Во всех иных случаях таковые оказываются неизбежно в хвосте итоговых релизов, даже при включении их в номинационные списки. Примеров тому — тьма.

Но и ограничивать фантастику рамками Фэндома также неверно: существует изрядное количество авторов, не имеющих ни малейшего отношения к конвентам и премиям, однако, безусловно, являющихся фантастами. Это, я полагаю, не требует долгого разбирательства.

Принадлежность к фантастике есть факт самоидентификации автора? Похоже, да. Веллер или Пелевин не изменили своему творческому кредо ни на йоту, однако к фантастам себя не относят уже давно. С другой стороны, в цитированном выше сборнике «Перпендикулярный мир» Ю. Буркин и О. Дивов представлены сугубо реалистическими текстами, оставаясь при этом именно писателями-фантастами. В своём эссе «Возможна ли христианская fantasy» Е. Хаецкая замечает: «Переход из одного мира в другой равносилен эмиграции, и писатель-фантаст, оказавшийся в стане «мэйнстримщиков», мгновенно теряет все свои очки»[8]. При этом уровень текста, замечу ещё раз, роли не играет. Срабатывает идентификационная система «свой-чужой», и, не получив должного отзыва, отдаёт команду на уничтожение.

Таким образом, критерий внутренней самоидентификации лишь подтверждает существование проблемы, но не даёт возможностей для её решения.

Что ж, попробуем в поисках ответа погрузиться в историю.

Похоже, «отцом-основателем» здесь всё же является Жюль Верн — графоман-скорописец, вот уж скоро два века владычествующий над душами читателей. Однако. В корпусе написанных Верном текстов собственно фантастические вещи остаются в меньшинстве: «чистых» путешествий и приключений куда больше, да и сам он воспринимался современниками лишь одним из многочисленных авторов романов-фельетонов, пишущим преимущественно для подростков. Отсюда — технические и естественнонаучные подробности взамен альковно-шпажных, предназначенных для более взрослой аудитории.

Почин пошёл на ура. Эпигоны процветали. Читатель рвал газеты из рук мальчишек-разносчиков. Бессмертные академики брезгливо морщили носы и втайне завидовали. В Академию Жюля Верна не приняли.

Примерно в ту же пору, на другом конце света щуплый человечек с тоненькими усиками, бледным высоким лбом и горящими глазами писал совсем иные произведения — не длинные новеллы мистического плана. Звали его Эдгар Аллан По[9]. Его волнующая филигрань была одинаково далека и от европейского романа-фельетона, и от жюльверновского науч-попа, и уж, всяко, от похождений бравого Ната Пинкертона. В основе его творчества лежали, безусловно, готический роман, откровения духовидцев и народные предания.

Эдгар По, разумеется, тоже не обошелся без подражателей. Процесс пошёл.

Верн, таким образом, является родоначальником sciences fiction со всеми более поздними ответвлениями, от космооперы и киберпанка до фантастического боевика, По же — безусловный патриарх fantasy, мистики, хоррора и т. д.

Но. Едва ли уместно относить всех их последователей и восприемников к фантастам. То есть, отнести-то не сложно — в рамках отдельной парадигмы, о чём уже упоминалось выше. Куда труднее в этом убедить тех, кто в данную парадигму не входит. И речь ведь идёт не о ретроградствующих литературоведах и не о снобах-читателях — об авторах, которые руками и ногами отбрыкиваются от сомнительной (с их точки зрения) чести называться фантастами.

И наоборот! Тот же С. Витицкий упорно продолжает самоидентифицироваться именно как фантаст — хотя давно мог бы с лёгкостью занять достойное место в другой лиге.

Вообще, в последнее время становится всё заметнее тенденция патентованных «мэйнстримщиков» к явному усилению именно фантастического элемента в их произведениях, в то время, как у многих фантастов замечается дрейф в сторону фантастического минимализма. Причём, несмотря на подобные эксперименты, ни о каком слиянии фантастики и мэйнстрима речи не идёт.

Разные тусовки? Да, безусловно. Однако, как уже говорилось, фантастика отнюдь не ограничена Фэндомом.

Чёрт возьми, тогда в чём же разница? Где этот клятый Фома, поднимите мне веки! Почему человека, взахлёб читающего какого-нибудь Борхеса, ни за какие коврижки не уговорить прочесть… к примеру, Логинова? А с другой стороны, почитатели «Выбраковки» или «Виват, Император!» крайне неохотно соглашаются хотя бы открыть «Укус ангела». Ей-ей, я скоро умом двинусь, пытаясь понять их логику!

Хотя… Минуточку!

Вот писатель Имярек, житель уездного города N, не входивший доселе ни в какие литобъединения и фракции, только что закончивший дебютный роман. Естественно, встаёт вопрос об издании. «В стол» нынче пишут, кажется, лишь законченные мизантропы и неудачники. Так что, в случае, если рождённый текст того заслуживает, какое-нибудь издательство непременно возжелает выпустить его в свет.

Пожалуй, тут-то и начинается самое интересное. Писатель занимается чем? Творчеством. Логично. А издатель? Правильно, бизнесом. Писатель хочет, чтобы его труд был оценен. Издатель хочет, чтобы выпускаемый им продукт был продан. Так что, покупая глянувшуюся книжку, мы приобретаем не только созданную автором книгу, но и произведённый издателем товар. Это потом, дома, любовно раскрыв принесённый томик, мы становимся читателями. На территории книжного магазина каждый из нас, увы, лишь потребитель определённой группы товаров.

А поскольку книгоиздание, что ни говори, является производством массовым, то и на выходе мы имеет ту самую пресловутую массовую культуру. В противном случае придётся вернуться к временам, когда произведения создавались «на заказ», под конкретного потребителя.

Полагаю, нет нужды напоминать, что рынок в его нынешнем виде складывается из конкурентной борьбы не товаров, а брэндов: именно «лейбл», а не собственно производственные затраты, составляет львиную долю при ценообразовании.

Так вот, фантастика, как ни прискорбно для некоторых сие прозвучит, является нынче точно таким же брэндом, как «Marlboro», «Coca-Cola» или «Nissan». Отсюда — серийность современного книгоиздания. Издательство, как правило, запускает ряд серий, рассчитанных на разные потребительские группы. При этом (внимание!) содержание книги, то есть вклад, внесённый в создание конечного продукта автором, имеет отнюдь не первостепенное значение! Назову, для примера, того же Воннегута и того же Брэдбери, чьи книги одинаково пользуются спросом как в серии «Шедевры фантастики», так и в «Мировой классике». Впрочем, куда чаще судьба того или иного автора определяется издателем раз и навсегда.

Не будем брать времена былинные, советские, — когда в «фантастику» скопом зачислялось всё, не вмещающееся в рамки социалистического реализма. Однако последующая история показала, что новый хрен не намного слаще, чем старая редька. Вместо идеологического формата в силу вошли иные.

«Ты пишешь лучше меня, отчего же у меня тиражи выше???» — сказал, недоуменно разводя руками, один мой добрый знакомец-фантаст другому.

Чего ж ты удивляешься, милый? Тому, что читателей у тебя больше? Так это не от качества текста зависит, и не от увлекательности сюжета даже. Просто чем литературное произведение талантливей, тем труднее втиснуть его в жёсткие рамки одного из брэндов. Эклектизм, будь он сколь угодно оправдан с точки зрения Литературы, издателями вообще не приветствуется. Так что автор, решивший пойти нетореной тропой — не фэнтези, не космоопера, не киберпанк, не… — рискует натолкнуться на некоторое непонимание со стороны издателя. В лучшем случае, ему предложат публиковаться в иной, не фантастической серии, в попытке слепить очередную звезду мэйнстрима — хотя конкуренция там, ввиду куда более узкого слоя потребителей, значительно выше. Эксперимент могут позволить себе едва ли десяток-другой авторов, обладающих устойчивой «харизмой». Под их именем будет иметь успех любой продукт, так как оно само по себе — серьёзная торговая марка. Хуже, если подобное «имя» принадлежит издателю, — в таком случае, в погоне за скорой прибылью, тот буквально наводняет рынок сомнительными опусами, где под «кассовой» фамилией скрывается совершенно непрезентабельное чтиво. Полагаю, многие без труда поймут, о каких случаях идёт здесь речь.

Если кому-то покажется обидным, что Светлую Гэспожу нашу Фантастику вдруг определили в один ряд с прочими товарными знаками от «Adidas» до «Zuko», то обижаться тут следует не на меня, а (в крайнем' случае) на того безвестного шутника, что выдумал массовое производство и, тем самым, массовую культуру. Потребитель же, как известно, и есть тот самый «пипл», который, увы, больше «хавает», чем читает. Причём «хавает» он, зараза, исключительно брэнды. Плевать ему, как правило, хотелось на то, где именно сшит его «Версаче» или собран «Мерседес». Качество для такого потребителя — дело пятое, главное же одеваться в лейбл и ездить на брэнде.

Более того: говоря о фантастике, как об одном из объектов рыночного потребления, следует учитывать, что такими же брэндами являются и её составляющие. Да, читатель «только фэнтези», «только серии «Фантастический боевик» или «только Лукьяненко» — пока редкость. Однако тенденция к расслоению читательской (потребительской) аудитории имеет место. Не так давно мы столкнулись и вовсе с крайне знаковым случаем: сейчас уже совершенно ясно, что предполагаемого всплеска популярности отечественной фантастики, инспирированной показом «Ночного Дозора» Т. Бекмамбетова, не произошло. Ознакомившись с перипетиями противостояния Света и Тьмы, публика с не меньшим энтузиазмом погрузилась в чтение «Московской саги» и «Детей Арбата». Брэнд исчерпал себя. А ведь, казалось бы, совсем ещё свеж в памяти недавний показ «Властелина Колец» П. Джексона, так же вызвавший моментальный всплеск интереса к эпопее Толкина, — но не к другим его работам и не к фэнтези вообще!.

После этого трудно осудить издателя-бизнесмена или литератора-профессионала, основной заботой которых является попадание в формат. Увы, эта история стара, как литература. Ещё пригревшийся у первобытного костра сказитель предпочитал заработать рассказом кусочек мяса с вертела, а не удар чем-нибудь тяжёлым по голове. То есть определённое понятие «формата» существовало уже тогда. Должность придворного поэта в Англии звалась «поэт-лауреат», и лавры те доставались отнюдь не только через умело подобранную рифму. Вспомним, что даже непревзойдённый эпатёр Вийон время от времени вынужден был выдавать на-гора вполне коммерческий продукт, воспевая в балладах не только милых сердцу уголовников и потаскушек, но и «августейшего благодетеля» герцога Орлеанского. Возможно, кто-то и считает, что сокращение читательской аудитории до одного-трёх-десяти человек приведёт к некоему Ренессансу… Так ведь и в те времена количество макулатуры в процентном соотношении к написанному не шибко отличалось от нынешнего.

Впрочем, порою попадание в формат происходит безо всякого нарочитого старания: ну, угадал автор совершенно случайно умонастроение публики, совпало его творение с ее чаяниями — вот вам и бестселлер. Бывает и наоборот. Сказавший некогда «талант всегда пробьётся», очевидно, и не подозревал, какое количество безымянных гениев так и осталось в своих мансардах. Кто знает, рукописи скольких Блейков сгинули без следа за последний десяток веков? Сколько Рэмбо подались в работорговцы, не сумев заработать пером на кусок хлеба?

С другой стороны, собственно «коммерческая», то есть написанная в первую голову ради гонорара, литература далеко не априори является халтурой — как не является халтурой любая работа, сделанная ради денег. Александр Сергеевич, кажется, вполне приличные вещи писал, да и не он один.

Если же подобная практика не устраивает отдельных «творцов» — добро пожаловать в «сетературу», благо, соответствующие сайты всё стерпят. Только вот лично мне не известно ни одного случая, когда «сетератор» отверг бы предложение «бумажной» публикации со всеми прилагающимися пряниками. Да и поиск в Сети непризнанных шедевров — занятие, прямо скажем, неблагодарное для читателя. Издатель — другое дело. Уж если из Иры Денежкиной в своё время слепили не слабый брэнд, то… Для подобного успеха ведь даже таланта не нужно — рекламы достаточно. То есть и здесь мы имеем дело с успехами рыночными, а не творческими.

Что нам это даёт применительно к непосредственной теме разговора?

Во-первых, любые разговоры о фантастике, как о «коммерческой» и, следовательно, «низкой» литературе бессмысленны, так как то же правомочно по отношению к литературе вообще в её нынешнем виде. Любая книга пишется, чтобы быть прочитанной, то есть — купленной. В противном случае, мы имеем то, чему небезызвестный Феликс Сорокин уподобил писание «в стол».

Во-вторых, не следует путать Божий дар с яичницей: последняя куда как предпочтительней с финансовой точки зрения. Впрочем, одно прекрасно совмещается с другим: если примеры Пушкина и Шекспира для кого-то недостаточно убедительны, то этот кто-то — скорее бесталанный сноб, чем непризнанный гений. Нет ничего постыдного в потакании вкусам «толпы» — стыдно называть «толпой» собственных читателей. Нет никаких препятствий в достижении небывалых ранее вершин именно в заданных рамках. Правила игры несколько усложняются — что ж, тем интереснее возможен результат. Вдохновению, породившему рукопись, которую нельзя продать, — грош цена.

В-третьих, если существующие брэндовые рамки для вас тесны — никто не мешает экспериментировать. В случае, если созданное окажется действительно оригинально и свежо, издатель предпочтёт скорее вложить средства в раскрутку очередного проекта, чем отдать конкуренту возможную прибыль. «Славянская фэнтези», «городская фэнтези», «криптоистория», а с недавних пор и «альтернативная география» — яркие тому примеры. Здесь особо интересна была бы работа на грани фантастики и мэйнстрима: при вменяемой издательской политике (например, выпуске подобной книги как в сугубо «фантастической», так и в «интеллектуальной» серии) возможен определённый дрейф читательской аудитории в сторону фантастической литературы. Здесь уместен пример тех же «Бессильных мира сего», разные издания которых нашли свою аудиторию. (Кстати: количество читателей, попросту не заметивших первого, «амфорного», издания этой книги, впечатляет…). Другое дело, тут нужно быть готовым к тому, что подлинное признание вашего таланта (или, если угодно, должная раскрутка созданного «лейбла») будет длиться десятилетиями.

В четвёртых, нынешнее незавидное положение фантастики не в последнюю очередь связано именно с отсутствием профессиональной критики в этой области литературы. На сегодняшний день все усилия по созданию паблисити направлены исключительно на «целевую группу» потребителей фантастики. Именно «Большая критика» способна привести в фантастику новых читателей, способных повлиять потребительским спросом на возникновение новых дочерних брэндов. Главное здесь — не вызвать ещё большее сужение формата, не уступить конкурирующим отраслям книгоиздания ещё ряд авторов, как это уже неоднократно происходило. Впрочем, не менее важно не разорвать исторически сложившийся единый конгломерат направлений, который традиционно и собирательно называется «фантастикой». Иначе через какое-то время автор science fiction, выступивший с романом-фэнтези, будет так же не принят аудиторией, как опыты некоторых наших детективных мэтресс в поэзии или драматургии.

И, наконец, в пятых и в последних, резюмируя всё вышеизложенное. Избрав для себя сферой деятельности фантастику, автор может сколь угодно нарушать, а то и изменять заданные форматом правила. Не следует лишь жаловаться на несправедливое устройство Мироздания.

Говорят, оно этого не любит.

ИНФОРМАЦИЯ

ПРЕМИЯ

Оргкомитет международной премии в области фантастической литературы имени А. и Б. Стругацких («АБС-премии») имеет честь сообщить, что финалистами премии по итогам 2004 года стали:

В номинации «художественное произведение»:

А. Громов, В. Васильев «Антарктида online» — М.: ЭКСМО, 2004;

М. и С. Дяченко «Варан» — М.: ЭКСМО, 2004;

Е. Лукин «Портрет кудесника в юности» — М.: ACT, 2004.

В номинации «критика и публицистика»:

Д. Володихин «Четвертая волна: анатомия творчества» (в сб. «Русский сфинкс») — М.: «Галактос», 2004;

A. Кубатиев «Деревянный и бронзовый Данте, или Ничего не кончилось» (в сб. «Русский сфинкс») — М.: «Галактос», 2004;

B. Точинов «Уравнение с тремя неизвестными» — журнал «Полдень, XXI век», № 2, 2004.

Церемония награждения лауреатов и финалистов состоится 21 июня 2005 года.

Справки по телефонам в Санкт-Петербурге (812) — 323-52-95; 323-18-38; 328-67-08.

НАШИ АВТОРЫ

Валерий Брусков (род. в 1947 г.). Специалист по радиоэлектронике, но несколько лет назад ради творчества покинул завод. Автор и исполнитель собственных песен. Рисует и издает свою графику. Есть авторская книга стихов. Многократно публиковался в коллективных сборниках и журналах «Икар», «Вавилон», «Порог», «Уральский следопыт», «Человек и наука», «ПИФ», «Новый ПИФ», «Финист». В 1995 году выпустил книгу «Иду на Вы». Живет в Екатеринбурге.

Алан Кубатиев (род. в 1952 г. во Фрунзе, ныне Бишкек, Киргизия). Писатель, переводчик, преподаватель университета, журналист. Дебютировал в 1978 году в журнале «Знание — сила» (рассказ «Книгопродавец»). Публиковался в альманахах «НФ» и «Мир приключений», журнале «Сибирские огни», коллективных сборниках. Лауреат нескольких фантастических премий. В журнале «Полдень, XXI век» публиковался неоднократно. Живет в Бишкеке, работает в Американском университете Центральной Азии.

Яков Ланда (род. в 1948 г.). По образованию физик. До 1991 года жил в Ленинграде, потом переехал в Германию. С 1992 по 1994 выступал с репортажами и эссе на радио «Свобода». Публиковался в «Русской мысли», «Гранях», «22», «Культуре», «Независимой газете» и др. изданиях. В 1998 году в Санкт-Петербурге вышла и была номинирована на премию «Северная Пальмира» книжка «Исповедь конформиста». Работает инженером в машиностроительной фирме.

Святослав Логинов (род. в 1951 г. в Уссурийске). Закончил ЛГУ, по образованию — химик. Известный российский писатель. Автор множества книг, лауреат нескольких литературных премий. В журнале «Полдень, XXI век» публиковался неоднократно. Живет в Санкт-Петербурге.

Евгений Лукин (род. в 1950 г., Оренбург). Один из наиболее известных и популярных отечественных писателей, работающих с использованием фантастического метода. До начала 90-х годов прошлого века писал в соавторстве со своей женой Любовью Лукиной. Поэт и бард. Автор нескольких десятков книг. Лауреат множества фантастических премий. В журнале «Полдень, XXI век» публиковался неоднократно. Живет в Волгограде.

Алексей Лукьянов (род. в 1976 г.). Закончил среднюю школу. Публиковаться начал с 1998 года. Повесть «Спаситель Петрограда» (журнал «Октябрь», № 5, 2004) номинировалась на премию им. И. П. Белкина. В журнале «Полдень, XXI век» печатался рассказ «Старый друг» (№ 1 за 2005 год). Работает кузнецом. Живет в городе Соликамск Пермской области.

Геннадий Прашкевич (род. в 1941 г.). Прозаик, поэт, переводчик. Член Союза писателей с 1982 года; Союза журналистов с 1974 года; Нью-Йоркского клуба русских писателей с 1997 года; русского ПЕН-клуба (с 2002 года). Лауреат нескольких литературных премий. Автор детективных, исторических, научно-фантастических, приключенческих повестей и романов и научно-популярных книг. Издавался в США, Англии, Германии и др. странах. В журнале «Полдень, XXI век» публиковался неоднократно. Живет в новосибирском Академгородке.

Александр Резов (род. в 1982 г.). Закончил Московский авиационный институт. Публиковался в коллективных сборниках. Живет в Москве. Работает в издательском доме «Коммерсантъ».

Аркадий Рух (род. в 1974 г. в Белоруссии). Учился в Санкт-Петербургском государственном университете и колледже св. Фомы Аквинского, однако высшего образования не получил. В 90-е выпустил под псевдонимом два сборника стихов. В фантастиковедении дебютировал в марте 2003 года статьёй «Магический Реализм, или Фантастические метаморфозы Фантастики». Автор ряда критических материалов в журнале «ПитерВоок Плюс». С 1994 года проживает в Санкт-Петербурге.

Александр Чураев (род. в 1981 г.). Закончил Самарский государственный аэрокосмический университет. Публиковаться начал в 2004 году. Живет в Самаре.

INFO

ПОЛДЕНЬ, XXI век

Литературно-художественный

и критико-публицистический журнал

Учредитель и издатель:

ООО «Издательство «ВОКРУГ СВЕТА»

129515, Москва, а/я 6

e-mail: vokrugsveta@vokrugsveta.ru

Главный редактор

Борис Стругацкий

www.rusf.ru/abs

e-mail: BStrugatsky@vokrugsveta.ru

Редакция:

Александр Житинский, зам. главного редактора

AZhitinsky@vokrugsveta.ru

Дмитрий Горчев, главный художник

DGorchev@vokrugsveta.ru

Николай Романецкий, отв. секретарь

NRomanetsky@vokrugsveta.ru

Самуил Лурье, редактор отдела прозы

SLurie@vokrugsveta.ru

Елена Минина, редактор отдела критики

EMinina@vokrugsveta.ru

Наталья Левенко, зав. редакцией

NLevenko@vokrugsveta.ru

Ирэна Каспари, технический редактор

Адрес редакции:

199053, Санкт-Петербург, 1-я линия В.О., д. 28

Телефакс (812) 328-63-29

e-mail: polden@vokrugsveta.ru

Общественный Совет при журнале:

Андрей Измайлов

www.litcenter.spb.ru/seminar/izmailov

Святослав Логинов

www.rusf.ru/loginov

Евгений Лукин

www.rusf.ru/lukin

Сергей Лукьяненко

www.rusf.ru/lukian

Сергей Переслегин

okh.nm.ru

Вячеслав Рыбаков

www.rusf.ru/rybakov

Михаил Успенский

www.list.krasline.ru /writers/uspensk

Александр Щёголев

www.litcenter.spb.ru/seminar/schegolev

Информационная поддержка:

Александр Сидорович («ИНТЕРПРЕССКОН»)

Рукописи не рецензируются и не возвращаются.

Тексты принимаются в формате RTF

на дискетах или по электронной почте:

polden@vokrugsveta.ru

Изд. лицензия ЛР № 065684 от 19.02.98

Подписано в печать 07.04.05. Формат 70 х 108 1/16

Гарнитура журнальная. Печ. л. 17. Тираж 14 000

Заказ № 1272

ОАО «Типография «Новости»

105005, Москва, ул. Фр. Энгельса, д. 46

…………………..

Обработка PDF Dmitry7

FB2 — mefysto, 2025

Примечания

1

Звонит звонок (нем.).

2

Вообще-то молодого человека зовут Павел Кашин… Песня, которую он исполнял, называется «Французская», услышать ее можно на альбоме П. Кашина «По волшебной реке».

3

Подробный отчет Татьяны Константиновны самой себе: Господи, ну я и идиотка.

4

Журнал «Полдень, XXI век», 2003, № 3, С. 241.

5

Перевод Е. Полонской.

6

Это, и вправду, глубокая этнокультуральная проблема: знавал я людей, которые лет по сорок жили в Азии и даже чуреков избегали — только формованный хлеб!

7

Березин В. «Грань облака», // «Перпендикулярный мир». М., «Эксмо», 2004 г. С. 11.

8

Хаецкая Е. Собрание сочинений в пяти томах. М., «Терра — Книжный клуб», СПб. «Северо-Запад», 2003 г. T. 1. С. 436.

9

Заманчивая идея в очередной раз объявить основателем фэнтези Николая Гоголя (и тут мы впереди планеты всей!) безосновательна именно потому, что ни «Вечера на хуторе», ни «Миргород» так и не породили сколь-нибудь серьёзной школы — в отличие от «Мёртвых душ», «Петербургских повестей», «Ревизора» et cetera. Кого ни возьми — все из «Шинели», и хоть бы один заявил, что родом из «Вия»!

Content

Журнал «Полдень XXI век»
2005 № 3 (17)

Содержание

Колонка дежурного по номеру Самуил Лурье

ИСТОРИИ, ОБРАЗЫ, ФАНТАЗИИ

Алексей Лукьянов МИЧМАН И ВАЛЬКИРИЯ

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог

Валерий Брусков ДАР МЕФИСТОФЕЛЯ

Яков Ланда КАРТИНКИ С ВЫСТАВКИ

Геннадий Прашкевич ДЫША ДУХАМИ И ТУМАНАМИ

Глава первая МАДАМ ГЕНОЛЬЕ

Глава вторая ОБДОЛБАННЫЙ БУРАТИНО

Глава третья ПОБЕДИТЕЛЬ В БОРЬБЕ ЗА СУЩЕСТВОВАНИЕ

Глава четвертая ФИАЛКА ДЛЯ КУМА

Глава пятая НАРУЧНИКИ

Глава шестая ФИОЛЕТОВЫЕ ГАЛИФЕ

Глава седьмая ЛЮБОВЬ ЗЕМНАЯ, ЛЮБОВЬ НЕБЕСНАЯ

Глава восьмая ИНВЕНТАРНЫЙ НОМЕР

Глава девятая ВЫСТРЕЛ

Глава десятая БОЛЬШИЕ НАЧХОЗЫ

Александр Резов ИЗНАНКА

Евгений Лукин ЧУДОТВОРЦЫ

ШУТИК

РЫБЬЕ СЛОВО

ТАЙНА ГНЕЗДОВСКИХ КУРГАНОВ

ГОРИ-ГОРИ ЯСНО

Александр Чураев ЗАДЕРЖИ ДЫХАНИЕ

ЛИЧНОСТИ, ИДЕИ, МЫСЛИ

Святослав Логинов «КОГДА ЧЕЛОВЕЧЕСТВО РЕШИТ ВСЕ ПРОБЛЕМЫ, ЕМУ ОСТАНЕТСЯ ТОЛЬКО УМЕРЕТЬ»

Алан Кубатиев «ЧТО ДАЛИ ЕМУ ВИЗАНТИИ ОРЛЫ ЗОЛОТЫЕ?..» Раздумья над столом, замусоренным книгами

Аркадий Рух К ВОПРОСУ ОБ ОПРЕДЕЛЕНИИ ПОНЯТИЯ «ФАНТАСТИКА»

ИНФОРМАЦИЯ

ПРЕМИЯ

НАШИ АВТОРЫ

INFO

Примечания