Александр Кацура, Валерий Генкин

ЗАВЕЩАНИЕ БЕГЛЕЦА

Одинокая свеча белой китайской сосны  еще  стояла  перед  его  глазами, когда автомобиль проносился мимо зарослей буджума - оживших видений  Миро  и Танги. "Уникальный экземпляр,  -  всплыл  в  памяти  голос  гида,  -  обычно китайская сосна ветвится от основания". Белый ствол и у подножия - белый  же прямоугольник мрамора на травянистом холме.

БЕНДЖАМИН ГЕРАРД

ВАН КРОЙФ

Луч вечернего солнца, спотыкаясь, скользит по выбитым цифрам.

"По мнению немецкого ботаника  Майера,  безмятежная  величавость  этого дерева,  называемого  также  кружевной  сосной,  не  имеет  себе  равных   в растительном   мире".   Знай   Кройф,   что   его    положат    под    самым безмятежно-величавым деревом на свете,  он  передумал  бы  умирать.  "Смерть слишком респектабельна для меня, - сказал он однажды.  -  Представьте  себе, Ник: Монти в трауре, состряпав скорбную рожу, произносит надгробную речь. Да я воскресну от смеха!"

Впечатляющая картина - сэр Монтегю  в  безупречном  черном  костюме,  с величественно простертой рукой, и  Кройф  в  старой  тренировочной  фуфайке, вылезающий из гроба  с  вольтеровской  улыбкой  на  тонких  губах.  Впрочем, видение Бена не сбылось. Сэр Монтегю  не  произнес  речи.  Он  стоял  серый, опухший от горя, опираясь на плечо дочери,  а  потом  уехал,  не  дождавшись конца церемонии.

Справа от дороги осталась роща сейшельских пальм. "Орех такой пальмы, - восхищался гид, - представляет собой самое большое  семя  в  мире.  Вес  его может достигать сорока фунтов. В старину такие  орехи  находили  на  берегах Индийского океана, куда их заносили течения, но мало кто  знал,  где  родина этих плодов. Молва наделяла их волшебной силой: люди верили, что  их  мякоть спасает от любого яда и придает неутомимость в любви.  За  один  такой  орех австрийский эрцгерцог Рудольф I Габсбург  предлагал  четыре  тысячи  золотых флоринов..."  Дорога  огибала  озерцо  и  отделялась  от  него   полукружием вперемешку  стоящих  берез  и  кленов  -  березы  по-летнему  зелены,  клены по-осеннему красны. Тим явно любил  такое  сочетание  красок.  Здесь  же,  в Тимгардене, Николай видел  всплески  красного  клена  в  темном  ельнике,  а рядом  -  алые  бархатистые  плоды  кнестиса  на  фоне  придорожной  листвы. "Типичный для Новой Шотландии пейзаж соседствует с растительностью  Западной Африки..."

Снова озеро. На этот раз побольше. К нему на водопой устремилось  стадо баньянов - гигантских фикусов с горизонтальным стволом и сотнями ног-корней. Николай остановил машину,  вылез  и  пошел  к  ближайшему  пьющему  баньяну. Добравшись до края ствола, нависшего над озером,  он  сел,  спустив  ноги  к самой воде, и огляделся.

Открывшееся  на  противоположном  берегу  зрелище  поразило  его  почти неправдоподобной красотой. Стена  густо-зеленого  гигантского  вереска  была заткана золотистыми  колокольчиками  коухаи  -  национального  цветка  Новой Зеландии.  Слева  длинным  языком  тянулись  травянистые  заросли  гавайских серебряных мечей, над которыми возвышались стволы  серебряных  же  деревьев, чья родина - мыс Доброй Надежды. Шелковистые волоски на их листьях  блестели светлым металлом. В центре росли древовидные  лилии  -  юкки,  выбрасывающие вверх белые цветочные султаны, а  справа  -  вывернутые  наизнанку  зонтики, источающие кроваво-красную смолу, - драконовые деревья. "Согласно  старинной индийской  легенде,  драконы,  вожделея  слоновьей  крови,  убивали  слонов. Обвившись вокруг хобота, дракон кусал слона за ухом  и  выпивал  всю  кровь. Случилось однажды, что обессиленный гигант упал на дракона и  раздавил  его. Кровь их смешалась, и  смесь  эту  назвали  киноварью,  а  потом  так  стали называть смолу драконового дерева... Деревья эти живут тысячи лет.  Известны экземпляры, которые старше первых пирамид. Удивительно, что здесь драконовые деревья соседствуют с..." Соседствуют? Вздорное слово. Вялое.

Николай вернулся к машине. Рощи бразильской жаботикабы  с  плодами,  по вкусу превосходящими лучшие сорта винограда, цейлонские пальмы тени  -  один лист такой пальмы дает  благословенную  прохладу  целой  толпе,  стометровые секвойи и эвкалипты, индонезийские кеппелы, чьи плоды всегда сочны и  пахнут фиалками, целебная оранжевая  облепиха,  раскидистые  аргентинские  омбу  со скамьями  из  собственных  корней  -  все  растения  Тимгардена  не   просто соседствуют. Они, говоря языком международного  протокола,  сотрудничают,  а лучше сказать - помогают друг другу. Не зная  ботаники,  Николай  достаточно хорошо знал Тима, чтобы с уверенностью сказать,  каких  растений  нет  и  не может быть в Тимгардене. Здесь наверняка нет жестокого когтистого дерева,  о котором Николай с ужасом читал еще ребенком. Его семенные коробочки сплетены из множества острых крючков. Когда неосторожная газель  наступает  на  такую коробочку, крючки расходятся, копыто упирается в стенку, а  потом  изогнутые колючки со всех  сторон  впиваются  в  ногу  животного.  Каждый  шаг  газели загоняет колючки все глубже. Много мучительных миль  должна  пробежать  она, прежде чем коробка-капкан распадется, чтобы рассеять семена по  земле.  Нет, такого дерева не может быть в саду Тима.

Промелькнула  изящная  рощица  древовидных  маргариток   ("Удивительнее всего, уважаемые дамы и господа, что эти  растения,  некогда  образовывавшие живую изгородь дома Наполеона на острове Святой Елены, около ста  лет  назад полностью исчезли с лица земли..."), и машина  въехала  в  пограничный  пояс Тимгардена:  полоса  секвой  сменилась  кипарисами,   потом   -   брюхастыми баобабами. Последние метры -  уже  не  лес,  а  скорее  баррикада  из  тысяч переплетенных горизонтально расходящихся  слоновых  деревьев,  преграждающих доступ пустыни к созданию Тима.

Семьдесят миль прямой, как шпага, дороги, отчужденной от пустыни тонкой полосой колючего  кустарника,  соединяли  Тимгарден  с  Ноксвиллом.  Николай включил автоматическое управление и стал смотреть  через  заднее  стекло  на уходящую зеленую стену. "Ник, а у меня есть душа?" - "Пожалуй, да".  -  "Так что же вы со мной делаете?" -  "Мы  любим  тебя,  Тимоша".  -  "Ну  да,  как пылесос, у которого есть дополнительное удобное качество - можно поболтать". Сад, где ни один вид не живет за счет другого. Сад - упрек. Сад  -  прообраз идеального, в представлении Тима, мира. Сад - призыв. Сад - завещание.

Самолет поднялся с ноксвильского аэродрома на рассвете.  Еще  несколько минут Николай видел зеленый язык Тимгардена, начинающийся  от  самых  гор  и уходящий далеко в пустыню. "Площадь этого парка, сада, леса - как вам  будет угодно его назвать, уважаемые дамы  и  господа,  -  близка  к  трем  тысячам квадратных  миль,  что  лишь  немного  уступает   размерам   Йеллоустонского национального парка. Но  по  многообразию  флоры  Тимгарден  не  имеет  себе равных..."

Николай закрыл глаза. В памяти встала лаборатория -  чистая,  красивая, еще до побега. Пульты, блеском клавиш и  кнопок  напоминавшие  электроорган. Вязь проводов и шлангов.  Светлые  квадратики  опрокинутых  окон  на  стекле защитных колпаков. Потом все исказилось: шланги разорваны, на полу - нелепый перевернутый  колпак.  Николай  вместе  со  всеми  бежит  в  препараторскую, утыкается в кремовые спины полицейских. Он  поднимается  на  носки  и  через плечи, там - съежившееся тело, мятый задранный халат, синюшное лицо. Картина не успела поблекнуть, как память подсунула новую. Плавное движение  пальцев, навинчивающих глушитель. Ствол поворачивается,  становится  короче,  короче, превращается в черный немигающий зрачок. Он растет, но  наплывает  следующий кадр. Легкие обводы спортивного самолета, шоколадные  руки  на  штурвале,  а там, внизу...

Резким. движением Николай сбросил оцепенение. Посмотрел в окно. Самолет летел над пустыней. Через три часа - Нью-Йорк, в Москве он будет уже  ночью. Завтра днем он обещал забежать к Бурминым,  а  в  пять  -  к  Гранику:  надо договориться об отпуске. Это из его кабинета  -  и  года  еще  не  прошло  - Николай  выбежал  в  институтский   коридор,   ошалевший   от   неожиданного предложениям, а в мозгу билось: "Удача, удача!"

1

"Удача, удача! - думал Николай, летя вниз по ступенькам. -  Попасть  на стажировку в Ноксвилл, к самому Кройфу". По словам Граника, Кройф сам назвал его, Николая Добринского, когда речь зашла о стажере из Пущинского института биофизики.

- Старик читал твою последнюю статью в "Интернейшнл Биосайбернетикс энд Биоинформетик" и позвонил мне. Он сказал, что не прочь сбить с  тебя  спесь, если ты согласишься приехать к нему на пару-другую месяцев. Что ты  об  этом думаешь? - спросил Граник.

Вопрос, впрочем, не требовал ответа. Граник прекрасно знал: не  то  что поработать,  просто  побывать  в  Ноксвильском   центре   биокибернетики   и биоинформатики было потаенной мечтой Добринского.

- Характер у Кройфа нелегкий, а при твоем упрямстве вам  там  будет  не скучно. Иди, готовься. Вылетишь через две недели.

Деньги на поездку нашли через Научный фонд. Николай с грустью  прошелся по  полуопустевшим  коридорам  института.  Груды  хлама,   штабели   никому, по-видимому, уже не нужных книг сложены прямо  на  полу.  Обшарпанные  двери почти все закрыты, лишь за некоторыми угадывается какая-то  жизнь  -  то  ли готовятся к эксперименту (доведут ли до ума - ведь нет ни денег, ни сил,  да и желания поубавилось), то ли пьют чай, поигрывают на стареньких компьютерах (попадаются  и  поновее  -  купленные  на  гранты  благодетелей  с  Запада), размышляют о каком-нибудь случайном бизнесе или  мечтают  открыть  маленькое успешное издательство, выпускающее в свет заказные научные монографии,  а  в промежутках изящные сборники стихов - своих коллег, а то и собственные..

Многие коллеги Николая  уже  там,  за  океаном  -  в  научных  центрах, университетах, компаниях  Северной  Каролины,  Орегона,  Виргинии,  а  то  и благословенной Калифорнии. Да и найдешь ли штат  среди  Штатов  Соединенных, где не трудились бы "утекшие" из России мозги. Николай не уехал,  хотя  была для того возможность, а потом как-то не  слишком  остро,  туманно  жалел  об этом. Ну да что там! Все-таки он  увидит  Америку.  Увидит  лучший  и  самый таинственный биокибернетический центр в мире. Самого  Кройфа.  Приобщится  к последним свершениям мастера. Всего два месяца?  Чушь.  Уж  полгода  он  там проторчит, как пить дать. Чего ему здесь оставлять? И Татьяну лучше  забыть. Отрезать.

2

Николай летел прямым рейсом в Сан-Франциско  через  Северный  полюс,  в полете долго и со вкусом пил сухое калифорнийское вино, убедившись, что  оно не уступает ни испанскому, ни  грузинскому.  Потом  пересел  на  самолет  до Лас-Вегаса, а оттуда в Ноксвилл Николая доставил  подвернувшийся  спортивный самолетик, легкая машина, рассчитанная  на  двух  человек.  Распрощавшись  с пилотом - тощим молодым негром,  он  сел  в  такси  и  через  четверть  часа оказался в номере ноксвильского отеля. Прежде всего  он  позвонил  секретарю Монтегю Бодкина и получил уведомление, что  директор  Центра  биокибернетики ждет его в четырнадцать тридцать. Не распаковывая чемодана,  Николай  принял душ, потратил десять минут на шавасану и наули и, умиротворенный,  спустился вниз, ощущая, однако, могучий голод. Портье дал ему исчерпывающие ответы  на два вопроса: где можно позавтракать и как добраться  до  биокибернетического центра.

- Вы можете зайти  в  наш  ресторан  при  гостинице,  но  я  рекомендую Эдвардса. Там  подают  форель,  а  если  вы  предпочитаете  мясо,  то  лучше бифштексов не найти и в Лас-Вегасе. Мэгги - дочь старика Эдвардса -  готовит их по старинным домашним рецептам. Домашняя  еда,  сэр!  Налево  и  еще  раз налево - через две минуты вы на месте. На вывеске - голова быка. А  если  от Эдвардса спуститься к набережной, то упретесь в муниципальную стоянку. Там и такси, и пункт  проката.  Если  вы  к  нам  надолго,  советую  взять  машину напрокат, это дешевле. От набережной до биоцентра минут семь езды.

- Я приехал на три месяца, - сказал Николай.

- Смело берите машину  на  весь  срок.  Центр  оплачивает  транспортные расходы своих сотрудников. Сэр Монтегю не скуп. Чего-чего, а этого у него не отнимешь.

- Благодарю. Именно к сэру Монтегю Бодкину я  и  направляюсь.  Он  ждет меня в половине третьего.

- Приходите на пять минут раньше. И - извините меня, сэр, что я беру на себя  смелость  давать  вам  советы,  -  могу  порекомендовать   прекрасного парикмахера.

- Что-нибудь неладно с моей головой? - спросил Николай.

- Что вы, сэр! Я далек от мысли подвергать сомнению  достоинства  вашей головы. Не будь вы талантливы, что вам делать в Центре? Но сэр Монтегю,  без сомнения, оценит безупречность прически, а за работу Джорджа Гудвина я  могу поручиться. Это мой брат. Если бы я не боялся отнять у вас время, я  поведал бы вам, что сказал сэр Монтегю, когда Ричард Глен появился у него в кабинете вот с такими кудря...

На конторке зазвонил телефон.

- Извините, сэр, - портье поднял трубку. - Отель  "Скана"...  Да,  сэр. Разумеется, сэр...

Николай, воспользовавшись паузой, вышел на улицу.

Заведение Эдвардса сразу ему понравилось. От интерьера - темное дерево, низкие абажуры с бахромой - веяло покоем и уютом. Два-три  столика  из  двух десятков были заняты. За стойкой пожилой толстяк в красной барменской куртке негромко  разговаривал  с  худенькой  девушкой,  высокой,   рыжеволосой,   с веснушками. Девушка прервала беседу и подошла  к  Николаю,  как  только  тот уселся у окна.

- Недавно приехали, сэр? Хотите позавтракать?

- На, оба вопроса я  отвечаю:  "Да".  На  первый  -  с  удивлением,  на второй - с нетерпением. В последний  раз  я  ел  над  Атлантикой,  -  сказал Николай и с удовольствием уставился на девушку.

- Значит, вы поститесь уже пять тысяч миль?

- Не менее. Я близок к голодному обмороку.

- Сейчас я вас спасу, мистер...

- Просто Ник. Если вы будете произносить мое имя  полностью  -  Николай Константинович Добринский, - я умру где-то в середине отчества.

- Стало быть, вы русский?

- Да, а это важно?

- В данный момент - особенно. Я удвою толщину бифштекса и подам  больше хлеба.

- Вы ангел, мисс...

- Просто Мэг. Если вы будете произносить мое имя полностью  -  Маргарет Элизабет Финли Эдвардс, - вы умрете где-то в середине второго имени.

Обещанный бифштекс явился почти тотчас.  Был  он  толст  и  кровоточил. Темно-коричневые корочки лука прикрывали его иззубренной горкой, у  подножия которой  нежные  перья  зелени   посверкивали   каплями   уксуса.   Бифштекс сопровождала высокая кружка темного пива. На  отдельном  подносе  был  подан огромный салат и какая-то тушеная овощная смесь с приправами трех  цветов  и ароматов.

Снова Мэг появилась не ранее того момента, когда последний кусок мяса и последний глоток пива были проглочены, а овощи частично съедены  и  частично растрепаны.

- Кофе, Ник? Пирожное?

- О да, с удовольствием. Давайте и пирожное. А  скажите,  Мэг,  как  вы узнали, что я только что приехал в Ноксвилл?

- Коренные ноксвильцы знают друг друга в лицо - нас так мало. А те, кто работают в Центре, никогда не бывают здесь днем в будни. Да и вид у  вас  не здешний. Вы слишком...  ну,  скажем,  аккуратно  одеты  для  мужчины  вашего возраста, чтобы сойти за местного. В Ноксвилле меняют джинсы на брюки только на свадьбах и похоронах.

- А портье в гостинице мне советовал зайти в парикмахерскую, прежде чем являться в Центр.

- Еще бы! Сэм хлопочет о клиентуре для своего брата. А кроме того,  вы, видно, идете к сэру Монтегю?

- Да.

- Тогда Сэм прав. У  нашего  Монти  предубеждение  к  длинным  волосам.Говорят, когда к нему  явился  Дик  Глен  с  прической  как  у...  Простите, Ник... - она отошла к соседнему столику, за который  усаживался  сутуловатый худой человек - морщинистое загорелое лицо, голубые спокойные  глаза,  седой бобрик.

- Я слышала, вы болели, мистер Хадсон?

- Пустяки, мисс Эдвардс. Если вас не затруднит, стакан молока.

- Сию минуту.

Снимая с подноса белый бокал. Мэг громко произнесла:

- У нас сегодня необычайный наплыв  биокибернетиков.  Рядом  с  вами  - мистер Николай Добринский, ваш будущий коллега.

Николай. привстал и поклонялся. Седой джентльмен  тоже  привстал.  Лучи морщин разбежались в приветливой улыбке.

Зал понемногу наполнялся. Кофе принес толстяк в красном - сам  Эдвардс, как догадался Николай. Он же получил деньги.

Выйдя на улицу, Николай направился было к набережной, но тут взгляд его упал на внушительную  витрину  с  надписью:  "Салон  красоты  Дж.  Гудвина". Смутные  воспоминания  о  читанном  в   детстве   "Волшебнике   страны   Оз" промелькнули в мозгу, и он решительно открыл  зеркальную  дверь.  "Трусливая попытка избежать нелегкой и мало известной  мне  судьбы  какого-то  молодца, явившегося к сэру Монтегю  с  непотребной  прической",  -  подумал  Николай, возвращая улыбку мистеру Дж. Гудвину,  который  сразу  же  пригласил  его  в кресло.

Из приоткрытой в соседнюю комнату двери сочился тонкий аромат, далекий, впрочем, от парикмахерского обихода. Хотя воспоминания о кухне Эдвардса были еще свежи, нос Николая с удовольствием ловил нежный запах жареных  грибов  и чабреца. Брат портье  походил  на  своего  монументального  родственника  не наружностью, а разговорчивостью. И пока  журчал  его  голос,  а  по  волосам бродила массажная щетка, Николай представлял себе встречу с сэром Монтепо  - без особого трепета,  несмотря  на  предостережения  портье,  и  с  Кройфом, которого он видел в Москве, но знаком с которым не был.

- Эти молодые дарования думают, что содержимое  их  черепа  дает  право носить на голове первозданный хаос, - вещал мистер Гудвин. - К счастью,  сэр Монтегю и сэр Мэтью получили хорошее европейское воспитание, но  их  пример, увы, для молодых сотрудников ничего не значит.  Они  боготворят  Кройфа.  Не знаю, может быть, он и гениален, но, с моей точки зрения, уход  за  волосами ему бы не повредил. С вами интересно  работать,  хотя  и  не  просто:  волос жесткий, упругий. Вы, судя по выговору, англичанин?

Николай, не успевший сказать и двух слов, не понимал, каким образом Дж. Гудвин мог составить мнение о его выговоре.  Однако  отвечать  не  пришлось: последний удар кисти - и картина была закончена. Николай  увидел  в  зеркале безупречную линию прически, лишившую его остатков мальчишеского облика.

- Вот теперь сэр Монтегю не скажет вам  того,  что  он  сказал  Ричарду Глену, когда тот осмелился прийти к нему вот с такой гри...

- Джордж!  -  в  проеме  двери  показалась  высокая  фигура  ухоженного человека средних лет с чувственным ртом. - Ты не забыл про свое варево?

Дж. Гудвин потянул носом, лицо его трагически перекосилось.

- Боже правый, Кен! Мой шапон  э  шампионьон  а  ля  крем!  -  отбросив салфетку, он исчез за приоткрытой дверью.

Загремели сковородки. Что-то зашипело.  До  Николая  явственно  донесся аромат хорошо сдобренной перцем курицы и жареных грибов.

Прислушиваясь к вкусному запаху, Николай с грустью подумал, что ему так и не пришлось услышать имеющую, по-видимому, широкое  хождение  в  Ноксвилле историю о том, что же сказал сэр Монтегю Бодкин некоему Ричарду Глену, когда тот... и так далее.

Было  без  четверти  два,  когда,  миновав  квартал   новых   коттеджей сотрудников Центра, Добринский вышел  на  набережную  Колорадо  и  сразу  же наткнулся на заключенную в  каре  пальм  стоянку  с  дюжиной  автомобилей  и микроавтобусов.  Он  выбрал  двухместный  "форд-электро"  красного  цвета  и собирался было уплатить за месяц вперед,  но  молодой  человек,  оформлявший заказ, посоветовал не торопиться, поскольку, как он объяснил,  Центр  обычно берет на себя расходы за аренду автомобилей своими служащими.

- Вижу, вы знаете толк в электромобилях, - сказал молодой человек.

- Вряд ли, - улыбнулся Николай. - Первый раз сажусь за руль электро.

- О, тогда я вам вам расскажу, - понизил голос молодой человек, -  этот фордик - пустячок! Тут прошел слух о новой модели "Дженерал карз" - вот  это да! С виду машина как машина, а под капотом вместо мотора или двух  десятков тяжеленных  аккумуляторов  просто  коробочка  с  обычный   кейс.   Так   эта коробочка - хотите верьте, хотите нет - обеспечивает ресурс  до  пяти  тысяч миль без подзарядки и позволяет разогнаться до двухсот. Вам бы такую  тачку, а?

- Не знаю, как-то не верится, - сказал Николай.

- Я  вам  точно  говорю  -  испытания  идут  не  первый  месяц.  Шпионы конкурентов с ног сбились. Да если хотите знать, они и  здесь  проезжали.  Я издали видел - тачка как тачка, серийная модель "Дженерал карз"...

- Так может это и была обычная модель.

- Нет уж. Слухов на пустом месте не бывает. Не говоря уж о стрельбе. За ними гнались. Говорят, и убитые были.

Николай скептически пожал плечами.

- Надеюсь, за мной не погонятся?

- Что вы, сэр! - Служащий обиженно улыбнулся.

Уплатив за  сутки,  Николай  вырулил  на  дорогу  и  скоро  оказался  в окружении весьма скудного пейзажа, свидетельствующего  о  близости  пустыни. Когда река удалилась на несколько миль, Добринский почувствовал себя неуютно от сухого жаркого ветра и,  закрыв  стекла,  включил  кондиционер.  Ехал  он медленно, и дорога заняла не  обещанные  семь  минут,  а  целых  пятнадцать, которые он употребил на то, чтобы вспомнить все слышанное им о сэре  Монтегю Бодкине.

3

Пройдя сквозь Итон и Кембридж, Монтегю Бодкин увлекся  биофизикой.  Его научная карьера была столь же блистательной, сколь прихотливой.  Опубликовав несколько нашумевших работ по гелиобиологии - той области биофизики, которая изучает воздействие солнечной радиации на живые  организмы,  -  сэр  Монтегю внезапно потерял к ней интерес и занялся астрономией, пытаясь оживить в этой науке астрологические мотивы. В его речах и статьях замелькали имена Гвидда, Мишеля Нотрдама, Иоганна Кеплера, Ганса Горбигера. Он доказывал, что  методы научного прогнозирования обречены на роковую неполноту,  если  игнорировать, не использовать - разумеется, во всеоружии рациональной критики -  мудрость, накопленную поколениями азиатских и европейских астрологов  и  оккультистов. Осмеянный коллегами, он исчез с научного горизонта, чтобы вынырнуть вновь  в обличье поэта-авангардиста - опубликовал два-три сборника стихов, обогнавших в оригинальности,  по  утверждениям  некоторых  постмодернистских  критиков, Элиота, Йейтса и Одена. Несколько эссе по истории  науки  вышли  из-под  его пера,  прежде  чем  увидел   свет   капитальный   труд   по   экологическому прогнозированию. Сэр Монтегю едко высмеял последнюю  надежду  экологов,  так называемую  идею  устойчивого  развития,  довольно  убедительно  показав  ее внутреннюю противоречивость. А заодно  не  без  юмора  прошелся  по  мрачным представлениям о  назревающем  глобальном  экологическом  кризисе  или  даже коллапсе. Злые языки утверждали, что Бодкину не дают покоя лавры Чижевского, о котором говорили как о Леонардо да Винчи двадцатого века. Однако Александр Леонидович  Чижевский  успел  вовремя  отодвинуть  на  второй  план  поэзию, живопись и историю, с тем чтобы сделать ощутимый вклад в биофизику: он-то  и создал гелиобиологию.

Бодкин  не  оставил  заметного  следа  ни  в  одной  области  науки   и искусства - Леонардо да Винчи  своего  века  из  него  не  вышло.  Но  после двадцати лет проб и ошибок в нем обнаружились два свойства.  Во-первых,  сэр Монтегю развил в себе обостренное чутье на ожидаемые зигзаги и катаклизмы  в развитии научного постижения мира. Он безошибочно определял горячие точки  и предсказывал тупик для одних идей и торную дорогу для  других.  Он  поставил крест на надежды в области  высокотемпературной  сверхпроводимости,  предрек кризис  некоторых   направлений   традиционной   медицины   и   фармацевтики (подчеркивая,  например,  вредоносные  последствия  применения  аспирина   и альбумина, излюбленных средств американских  эскулапов  от  всех  болезней), снисходительно отнесся к практике  клонирования,  довольно  точно  определил этапы окончательной победы над раком и СПИДом, но не упустил случая  указать на ряд пагубных последствий повсеместного распространения компьютерных сетей и  Интернета.  Несколько  лет  он  находился  в  положении  Кассандры:   его пророчества встречались холодным скептицизмом, а то и насмешками.  Но  время шло. Одно за другим сбывались предсказания "старого Монти",  и  отношение  к нему переменилось. Его пригласили  на  должность  консультанта  министерства планирования научных  исследований.  Вот  тут  и  проявилось  второе  ценное качество Бодкина - он оказался редких способностей организатором.

Столкнувшись с задачей управления сложными  системами,  Бодкин  осознал неизбежность нового кибернетического взрыва, аналогичного  буму  полувековой давности, связанному с развитием микроэлектронной  технологии.  Сэр  Монтегю утверждал, что одряхлевшая полупроводниковая микроэлектроника зашла в тупик, каковое обстоятельство  влечет  за  собой  неминуемый  упадок  в  роботоике, вычислительной  технике  и  прочих  ипостасях   искусственного   интеллекта. Компьютеры последнего поколения блестяще играли в шахматы,  сочиняли  музыку (толпа не отличала ее  от  созданной  человеком),  решали  довольно  сложные инженерные задачи, но откровенно пасовали перед задачами  нового  типа  -  с нечеткими  условиями  и  размытыми  границами.  Но  именно  такие   проблемы возникали в болезненных  точках  развития  человечества  по  всему  миру,  а особенно  -  в  огромной  и  все  еще  пугающей  России.  Единственный  путь преодоления кризиса Бодкин усматривал в создании мозгоподобных биологических автоматов. "Если  Англия  не  хочет  плестись  в  хвосте  мирового  процесса развития научных и технологических идей, - заявил сэр Монтегю, - она  должна немедленно  приступить  к  разработке   всеобъемлющей   программы   создания биокибернетических устройств, пока это не  осуществили  американцы,  японцы, китайцы  или  русские,  которые  вот-вот  сделают   первые   шаги   в   этом направлении".  Однако  министерство   планирования   науки   Ее   Величества отказалось поднимать перед парламентом вопрос об  ассигновании  восьмидесяти миллионов фунтов на предлагаемую программу - суммы, названной сэром  Монтегю в качестве приблизительной оценки.

Разгневанный Монти произнес страстную речь на  встрече  итонцев  своего выпуска, где предложил скорбной минутой  молчания  почтить  прах  британской науки, отданной во власть невежд из министерства планирования. Спустя  месяц он получил  приглашение  из  Вашингтона  возглавить  проектируемый  институт биокибернетики и  без  долгих  колебаний  уехал  в  Соединенные  Штаты,  где соответствующая сумма в долларовом исчислении не пугала ни правительство, ни конгресс.

Организацию  института  сэр  Монтегю  начал  с  поиска  двух   основных специалистов, на которых ему предстояло  опираться:  математика  и  биолога. Первого он выбрал сразу: старый итонец  Мэтью  Килрой  вот  уже  десять  лет работал в Массачусетском технологическом институте,  и  круг  его  интересов вполне  совпадал  с  требованиями  биокибернетики.  Бодкин  повязал  "старый школьный галстук" и отправился в Бостон. Корпоративный дух сделал свое дело, и будущий институт обзавелся  первоклассным  математиком.  С  биологом  дело обстояло сложнее. Отклонив по  разным  причинам  с  десяток  американских  и европейских ученых, сэр Монтегю остановился на  негромком  имени  немолодого уже биохимика Бенджамина ван Кройфа, чей доклад он услышал на  Международном симпозиуме  биоинформатики  в  Цюрихе.  Кройф  так  поразил   сэра   Монтегю абсолютной свободой идей и полным пренебрежением к авторитетам,  что  Бодкин возымел желание познакомиться с ним поближе, а добившись встречи  и  изложив Кройфу суть дела, услышал ответ, который привел его в  неописуемый  восторг: "Я согласен продать вам свой мозг для создания похожего  искусственного  при условии, что вы не будете совать нос в мои дела".

4

Ноксвильский биокибернетический центр показался  за  поворотом.  Дорога уткнулась  в  ограждение  и  растеклась  в  обширную  площадку  с  аккуратно расставленными машинами. Запарковав свой "форд", Николай прошел через ворота и спросил у  мужчины,  подстригавшего  газон,  как  пройти  к  сэру  Монтегю Бодкину. Мужчина  махнул  в  сторону  трехэтажного  белого  здания  и  снова застрекотал машинкой.

В  линиях  дома  был  намек  на  английскую  замковую   архитектуру   - ностальгическая нота звучала в душе руководителя Центра, когда он толковал с архитектором,- однако это был именно намек: дом  был  выстроен  в  свободной современной манере, и парк так незаметно переходил во внутренние  помещения, что Николай вздрогнул, обнаружив, что идет не по траве, а по толстому  ворсу зеленого ковра. Подняв голову, он увидел... Мэг.

- Мэг?

Руки девушки застыли над клавиатурой. Николай с удивлением отметил, что в одежде и прическе  Мэг  Эдвардс  произошли  коренные  перемены:  свободная зеленая  блузка,  джинсы  и  рыжая  копна  волос  уступили  место   строгому коричневому платью и короткой каштановой стрижке.

- Как только появится мистер Добринский из  Москвы,  попросите  его  ко мне, - проквакал полированный пенал на столе.

- Да, сэр, - девушка встала. - Насколько я понимаю, мистер Добринский - это вы?

- А мне-то казалось, что вы уже давно называете меня Ником. Ну  хорошо, пусть будет мистер Добринский.

- Мистер Добринский, сэр, -  произнесла  девушка  в  этот  же  пенал  и открыла дверь в кабинет.

Монтегю Бодкин огибал резной угол  стола.  Серый  корректный  костюм  с ленточкой медали Буша, американской награды за научные заслуги, сине-голубой галстук, худое удлиненное лицо.

- Рад приветствовать вас, мистер  Добринский,  на  гостеприимной  земле нашего штата. Мы здесь  наслышаны  о  замечательном  институте  в...  -  сэр Монтегю скосил глаза на листок бумаги, - в Пущино. - Николай сдержал улыбку: русская шипящая далась Бодкину нелегко. - В нашем Центре немало стажеров  из Мексики, Польши, Индии. Вы -  первый  русский.  Вам  предстоит  работать  с доктором Бенджамином ван  Кройфом.  С  ним  вы  и  обсудите  подробнее  ваши планы, - сэр Монтегю говорил, растягивая окончания. Ленивое движение брови и легкая улыбка заменяли ему все богатство мимики. - Мисс Эдвардс,  с  которой вы уже познакомились, введет вас в курс нашего распорядка  и  объяснит,  как найти службы Центра, которые могут вас интересовать. Она же проводит  вои  к доктору Кройфу. Есть какие-нибудь вопросы ко мне, мистер Добринский?

- Они еще не успели возникнуть, мистер Бодкин.

- В таком случае не буду вас задерживать. Желаю успеха. Надеюсь, вам  у нас понравится, - улыбка, рукопожатие. - Мисс  Эдвардс,  я  передаю  мистера Добринского в ваши руки.

Девушка вручила Николаю пропуск в информационный  отдел,  абонемент  на прокат автомобиля и еще какие-то бумажки и повела его к  лаборатории  Кройфа по затененной дорожке.

- Послушайте, мисс Эдвардс, почему вы делаете  вид,  будто  мы  с  вами вовсе не знакомы? Не вы ли кормили меня  незабываемым  бифштексом  два  часа назад?

- Видите ли, мистер Добринский...

- Зачем же так официально? Мы же договорились, что меня зовут Ник.

- Видите ли, мистер Добринский, - упрямо повторила мисс Эдвардс,  -  по всей вероятности, вас кормила бифштексом моя сестра Маргарет. Мы - близнецы, и  нас,  действительно,  можно  спутать.  -  Правда,   только   по   первому впечатлению. Вообще-то мы очень разные. Я думаю, вы убедитесь  в  этом.  Мое имя - Сэлли. Сэлли Эдвардс.

Николай остановился, запустил пальцы в волосы, сокрушая хрупкую  работу Дж. Гудвина и сказал:

- Мисс Сэлли! Простите мою развязность. Болтаю невесть что. Я не  хотел вас обидеть, но вы действительно жутко похожи.

Сэлли улыбнулась.

- Вы меня приняли за Мэг - это не обида. Напротив. - И добавила: - А мы уже пришли. Бен - так у нас все,  кроме  сэра  Монтегю,  называют  Кройфа  - сейчас прибежит.

- Прибежит?

- Он бегает ежедневно с двух до трех. По нему можно часы проверять. Бен говорит, что для него существуют только два авторитета: Иммануил Кант и дядя самого Бена, тоже Кройф, - был такой футболист. Звезда голландской  сборной, той, легендарной. У Канта  Бен  берет  точность  и  размеренность  жизни,  у дядюшки - пристрастие к физическим упражнениям.

- Других авторитетов Кройф не признает?

- Нет. Впрочем, и эти два имеют на  него  влияние  только  в  том,  что касается распорядка дня и спортивных наклонностей.

Они вошли в небольшой холл с креслами и низким столиком.

- Я оставлю вас здесь. Бен появится ровно в три. Всего хорошего, мистер Добринский, - дверь за Сэлли закрылась, и Николай остался один.

Он огляделся. Кроме двери, через которую он вошел,  в  холле  было  еще две - одна, закрытая, находилась напротив входа, другая,  открытая  настежь, вела в кабинет Кройфа - квадратное помещение  с  большим  письменным  столом темного дерева. На зеленом сукне  -  старинный  бронзовый  прибор  и  ничего более, полное отсутствие бумаг. Старое кресло. Компьютер. Столик с телефоном и переговорным устройством. В углу - чехол с клюшками для гольфа. На полу  - темно-коричневый потертый ковер. Несколько  акварелей  на  стене:  городские пейзажи с вечерними огнями и скорее всего одного автора.

Противостоящая входу дверь отворилась и впустила худощавого  брюнета  в замызганном белом халате с проволочной корзиной, уставленной пробирками.  Он повернул к Николаю плохо выбритое озабоченное  лицо,  пробормотал  что-то  и вышел.

Кройф появился без десяти три - сухой клещеногий старик с лицом простым и подвижным. Он жестом увлек Николая в кабинет, буркнул "Кройф"  и,  оставив его посредине комнаты, исчез за дверью, которую Добринский не мог видеть  из холла. Сквозь полуоткрытую створку Кройф крикнул:

- Ну, как там Граник? Я обещал  пощипать  его  на  июльском  конгрессе. Будет у меня такая приятная возможность?

- Насколько я знаю, - сказал Николай, - Василий  Петрович  на  конгресс собирается. И, кстати, говорил о своем намерении совершить  по  отношению  к вам похожую процедуру.

- Как вы сказали? Похожую процедуру? Ха-ха-ха... - До  Николая  донесся шум падающей воды и громкое фырканье.

- Извините, мистер Кройф,  мне  следовало  прийти  позже.  Сэр  Монтегю сказал, что вы ждете меня  в  три,  но  мисс  Эдвардс привела  меня  раньше времени... Кройф выключил воду, прислушался, потом ответил:

- Вздор. Вы мне вовсе не мешаете. А можете даже помочь -  дайте-ка  мне туфли, они под столом. Ник выволок пару изрядно потрепанных башмаков.

- Вот, мистер Кройф.

- Меня зовут Бен. Сэлли наверняка сказала  вам  это.  Экономьте  слова.

Выбирайте между Беном и мистером Бенджамином Герардом ван Кройфом  и  будем, соответственно, заниматься делом или  разговаривать,  -  Кройф  стоял  перед Николаем и яростно теребил полотенцем остатки  волос.  Он  сменил  шорты  на брюки, а кроссовки на упомянутые туфли и был свеж и румян, с  капельками  на бровях.

"Похоже, мы все очень озабочены проблемой сокращения имен",  -  подумал Николай. Он открыл рот, чтобы ответить, как вдруг  почувствовал,  что  их  в кабинете  трое.  На  пороге  стояла  тощая   сутулая   фигура   в   джинсах, первоначальный цвет которых знал только владелец. Был он бледен, длиннонос и морщинист   -   именно   в   этой   последовательности   сознание    Николая зарегистрировало характерные черты его внешности.

- Бен, никогда так не поступайте, - сказал вошедший с видимым усилием.

- Хм.

- Только  не  на  пустой  желудок.  Я  желаю  вам  добра.  Джин  -  да. Шампанское - ради Бога. Марсалу - хоть залейся. Но виски - ни в коем случае. Виски на пустой желудок - это страшный суд. И звезды небесные пали на землю, и небо скрылось, свившись как свиток, и всякая  гора  двинулась  с  места... Дальше спросите у Клары. Вы запомнили, Бен, - желудок не должен быть пустым!

Речь эта далась ему нелегко.  Морщины  на  лице  страдальца  болезненно передернулись, и он рухнул в кресло Кройфа.

- Нас интересует степень наполненности  желудка  мистера  Глена  в  тот момент, когда поименованный мистер Глен лакал виски?  -  обратился  Кройф  к Николаю с неожиданно аристократическими модуляциями сэра Монтегю. - Нет, нас не занимает содержимое вашего желудка ни в тот достопамятный  момент,  ни  в настоящую  минуту,  любезный  сэр  Ричард.  А  вот  содержимое  вашей  папки представляет для нас определенный интерес.

Глен вытащил из папки стопку листков, положил  их  на  стол  и  уступил кресло Кройфу.

- Познакомьтесь, Ник, - сказал Кройф, - это Ричард Глен. Он обессмертил свое имя тем, что явился к Бодкину с прической святой Инессы, на что бедняга лорд сказал...

- Бен, прекратите великосветский треп. Это недостойно великого ученого, каковым вы себя несомненно считаете.

- Ладно, но я хочу, чтобы Ник знал, что это единственный штрих в  вашей научной карьере, который вызывает у меня симпатию. А теперь,  Дик,  покажите мистеру Добринскому лабораторию.

5

Соглашаясь на предложение Бодкина приехать  в  Ноксвилл,  Кройф  твердо знал, на что идет. Его давно преследовала  одна  мысль:  с  помощью  быстрой направленной биохимической эволюции, использующей методы генной инженерии  и клонирования, выращивать из примитивных белков сложные нейронные структуры с заданными свойствами. Быть может, эта идея телепатической молнией  сверкнула в беседе Бодкина и Кройфа  и  вызвала  мгновенный  радостный  озноб  у  сэра Монтегю, этого беспощадного ловца талантов.

За  первые  четыре  года  работы  в  Ноксвилле  Кройф   сумел   создать упорядоченные искусственные  нейронные  структуры,  насчитывающие  миллиарды клеток. Особенно трудно было управлять такой системой,  а  также  вводить  и выводить  информацию.  Однако  здесь  Кройф  получил  неоценимую  помощь  от кибернетиков из группы Мэтью  Килроя  и  инженеров  из  отдела  технического обеспечения.

Биологические  компьютеры  произвели  сенсацию.  Хотя  до  практических результатов  было  далеко,  газеты  и  популярные   журналы   захлебывались. Разошелся слух,  будто  старый  ученый  выращивает  компьютеры  в  цветочных горшках. Кройфа насмешила карикатура в ноксвильской "Ивнинг ревю",  где  он, тощий и сутулый, в шортах до колен, поливает из  лейки  грядку,  на  которой растут чудовищные гибриды  -  помесь  бородавок  с  электронными  приборами. Некоторые  публицисты  и  философы-гуманитарии  выказывали   опасение,   что подобные опыты чреваты пагубными последствиями,  и  призывали  к  временному мораторию на такие исследования.  Иллюстраторы  популярных  изданий  бросили изображать  роботов  в  виде  железных  тумб  со  стрелками  и  антеннами  и переключились на графические фантазии, воскресающие в памяти кошмары  Босха, Брейгеля и Дали. Впрочем, о действительных трудностях Центра мало кто писал. Кройфа порадовала только серьезная и благожелательная  статья  в  "Кроникл", подписанная   неким   Чарльзом   Стюартом.   С   редкой    для    журналиста проницательностью Стюарт затронул болезненный для Кройфа вопрос: как в  этой умеющей считать белковой кашице разбудить творческую интуицию?

Искусственные  языки  при  всей   изобретательности   кибернетиков   не позволяли выйти за рамки формальных задач. И тогда Кройф стал задумываться о возможностях естественного языка. "Похоже,  понадобятся  дьявольски  опытные психологи и лингвисты", - решил он.

Сэр Монтегю отреагировал немедленно, и в Центр была приглашена в полном составе группа Франца Левина -  восемь  симпатичных,  но  довольно  странных субъектов, каждый из которых  казался  по-своему  чокнутым.  Психологи  были энергичны и напористы. Образец сменялся образцом, серия следовала за серией. И Кройф дождался: три экземпляра серии Дзета  откликнулись  на  естественный язык. "Всего только три?" - спросил его сэр Монтегю. "Целых три!" -  ответил Кройф.

Все прежние  виды  -  от  Альфы  до  Эпсилон  -  были  переданы  другим лабораториям для прикладных  разработок.  Себе  Кройф  оставил  три  подарка судьбы, три уникальных экземпляра серии Дзета.

Публикации на эту  тему  делались  Кройфом  неохотно  и  крайне  редко. Отсутствие сведений подогревало интерес публики,  журналисты  с  энтузиазмом продолжали  сочинять  легенду  за  легендой.   Популярные   статьи   изредка сравнивали работу Ноксвильского центра биокибернетики с достижениями русской школы Василия Граника, хотя последний пришел к похожим результатам совсем  с другой стороны - от исследований по экологии клетки. Если  Кройф  работал  с созданной им структурой как с  целым,  нерасчлененным  объектом,  то  Граник умудрился заглянуть подобным созданиям в самое нутро. Впрочем  из-за  вечной нехватки денег работа Граника продвигалась медленно, многие  его  сотрудники разъехались. Шеф их не удерживал.

6

Глен  лениво  пересек  холл  и,  открыв  вторую  дверь,  ведущую,   как оказалось, в коридор, пропустил Николая вперед. С  правой  стороны  коридора шел ряд дверей. Они вошли в первую. Большая комната была поделена прозрачной перегородкой на два помещения.  В  центре  одного  стояли  три  компьютерных терминала,  у  каждого  -  кресло  оператора.  Над  дисплеями  высвечивались транспаранты с именами: слева - Пит, в середине Клара, справа - Тим.

- Отсюда мы вступаем в  контакт  с  тремя  объектами.  Пульт  позволяет регулировать питание, вводить обучающие и тестовые программы, вести  диалог. Каждый мозг снабжен синтезатором речи. Визуальную информацию они получают от телекамер. Эти трое - любимые детища Бена. А теперь взгляните на  них,  -  с этими словами Глен повел Николая за перегородку.

Эта  часть  комнаты  была  нашпигована  аппаратурой.  Блестело  стекло, змеились трубопроводы и  кабели.  Паутина  шлангов  и  проводов  стягивалась вокруг трех одинаковых сооружений - невысоких, около метра, тумб, увенчанных прозрачными колпаками,  сквозь  которые  были  видны  яйцевидные  желтоватые слегка пульсирующие комки. Приглядевшись, Николай увидел,  что  каждое  яйцо имеет снизу некоторое сужение, подобие толстого стебля, исчезающего в недрах тумбы.

- Слева - Пит, в центре -  Клара,  а  это  -  Тим.  Каждый  питается  и обучается автономно. Впрочем, начальное образование - в  объеме  стандартной средней школы, колледжа и  университета  (за  образец  мы  взяли  Беркли)  - одинаково для всех троих.

- Они знают только английский? - спросил Николай.

- Стандартный лингвистический минимум Дзеты - пять языков:  английский, немецкий, французский, испанский и русский. Ровно столько знают Пит  и  Тим. Причем одинаково хорошо владеют всеми пятью. Что же касается Клары, то она - полиглот. Ей это необходимо. Языки входят в ее индивидуальную программу.

Николай неслышно присвистнул. Потом сказал:

- У них, стало быть, есть специализация?

- И очень четко выраженная. К этому я и перехожу, Ник. Я могу  вас  так называть?

- Без сомнения, Дик.

- Так вот,  после  освоения  общей  программы  обучение  каждого  мозга получает  специфическое  направление,  свою  доминанту.  Доминанта  Пита   - естественнонаучная.  С  ним   работает   группа   сэра   Мэтью   Килроя   из Массачусетского института - плотность  аристократов  в  нашем  Центре,  Ник, приближается к двум сэрам на гектар.

- Почему приближается? Разве их не двое, вместе с сэром Монтегю?

- Их-то двое, но площадь Центра несколько  больше  гектара.  Итак,  Пит аккумулирует информацию естественнонаучного характера - математику,  физику, биологию и т. д. Сэр Мэтью выбрал диахроническую  концепцию  обучения:  Питу вводят последовательно труды крупнейших ученых начиная  с  античных  времен. Таким образом, по мысли Килроя, Пит повторяет эволюцию  естественных  знаний человечества.

- И до какого времени он дошел?

-. До середины двадцатого века. Сейчас обучение прервано: сэр  Мэтью  и доктор Лапиньский - вы о нем слышали?

- Это тот, что занимается историей науки?

- Тот самый. Так  вот,  они  пытаются  с  помощью  Пита  построить  ряд прогностических  моделей  развития  естественных  наук,  включая  прикладные аспекты - холодный ядерный синтез, субсветовые скорости, генная архитектура, биометаллургия.

- И есть уже результаты?

- Пока ничего сногсшибательного. Но судить рано. А теперь - о Кларе.

- Почему, кстати, ей дали женское имя?

- Потому, что этого достаточно, чтобы  ее  считали  женщиной.  Вы  сами спросили только что: "Почему ей дали  женское  имя?"  Ей!  А  к  женщинам  я почему-то испытываю большую приязнь.

- Так это ваша идея, Дик?

- Моя. Ведь я с ней работаю. Так вот, программа  Клары  характеризуется эстетической   доминантой.   Основные   компоненты    этой    программы    - изобразительное искусство, литература, музыка, театр, прикладные  области  - дизайн, реклама. Специфика  эстетической  доминанты  заставила  нас  обучить Клару двадцати пяти языкам - современным, старым и древним. Так что Сафо она читает на древнегреческом, Чосера - на  среднеанглийском,  а  Зощенко  -  на русском.

- И как ей нравится Зощенко?

- Вы сможете сами у  нее  спросить.  Хотя  вам  придется  прежде  всего работать с Тимом.

- Я бы выбрал Клару.

- Клара занята, - вполне серьезно сказал Глен. - К тому же  вас  выбрал Тим.

- Что значит "выбрал"?

- Сейчас объясню. Тима Кройф сделал последним и заявил,  что  никого  к нему не  подпустит.  Он  сам  с  ним  занимался,  говоря,  что  не  позволит превратить своего крошку в кладбище информации. "Плевать  я  хотел  на  ваши доминанты, - сказал он мне, - пусть будет порядочным человеком". И вот после стандартного начального курса Кройф стал давать Тиму только  ту  информацию, которую тот просил. Постепенно стали ясны его интересы. Кройф  скормил  Тиму огромное количество философских трудов. И вопреки  желанию  Кройфа  обучение Тима обрело свою доминанту, которую я назвал бы этической. В последнее время Тим увлекся экологией, и Кройфу понадобился  специалист.  Выбор  сделал  сам Тим: он указал школу Граника - стык  биохимии  и  экологии.  Вот  почему  вы здесь, - Глен посмотрел на часы.  -  Сейчас  время  для  занятий  с  Кларой. Пойдемте, я вас познакомлю.

Глен и  Добринский  вернулись  к  терминалам.  Дик  сел  в  кресло  под транспарантом "Клара" и указал Николаю на такое же кресло рядом:

- Садитесь, Ник, привыкайте. - Глен нажал клавишу.

Экран ожил, и тотчас светящаяся точка, быстро  перемещаясь,  изобразила на  нем  прелестную  женскую  рожицу.  Углы  рта  ее  опустились,  а   глаза засветились укоризной.

- Здравствуй, Клара, - сказал Глен.

- Здравствуй, Дик. Что с тобой?

Николай вздрогнул. Голос был живой, теплый, низкий.

- Что тебе не нравится? - спросил Глен.

- Твой вид. Я думаю, мистер Кройф тоже от него не в восторге. Ты принес программу?

- Принес. Познакомься, это мистер Николай  Добринский.  Он  из  России. Будет работать с Тимом.

Мультипликационные глаза с экрана пытливо глянули на Николая, и у  него возникло стойкое ощущение, что он вступает  в  беседу  с  живым  и  разумным существом.

- Рада возможности познакомиться с вами, мистер Добринский. Может быть, вы найдете время как-нибудь  побеседовать  со  мной.  Представления  Дика  о современной русской поэзии столь же чудовищны, как и его сегодняшний вид,  - последнюю фразу Клара произнесла по-русски и без малейшего акцента.  -  Дик, обрати внимание на костюм  мистера  Добринского,  -  перешла  она  вновь  на английский, - я не настаиваю на том, чтобы ты следовал примеру сэра Монтегю, но молодой человек не должен впускаться до такой степени.

Николая поразило, что в столь коротком разговоре Клара успела  показать себя именно женщиной. В несколько фраз вместились нежность, насмешливость  и назидательность - очень по-женски.

- Это уже кое-что, - сказал  Кройф,  входя  в  комнату.  -  Если  Клара прервет свои благочестивые наставления, вы можете начинать, Дик. Что  у  вас сегодня?

- Символика средневекового романа.

- Свят, свят, свят.

- Скажите,   Дик,   вы   вводите   материал   тоже    в    исторической последовательности, как и сэр Мэтью? - спросил Николай.

- Вначале  так  и  было.  Но  придерживаться  системы  с   этой   дамой невозможно. Теперь Клара постоянно вмешивается в ход обучения и сама требует то  одного,  то  другого.   Впрочем,   сегодняшний   материал   предусмотрен программой. Тебе почитать, Клара, или ввести с пульта?

- Почитай, милый. Скрась этот бред дивными модуляциями своего голоса.

- Ну вы тут занимайтесь, а мы с  Ником  поговорим  о  делах.  Пойдемте, Ник, - сказал Кройф.

Николай встал и простился с Гленом. Чуть помедлил и сказал:

- До свидания, Клара.

- Прощайте, мистер Добринский. -  И  далее  по-русски:  -  Ласкаю  себя надеждою, что благосклонности вашей лишена никогда не буду, государь мой.

7

Шел седьмой час. Мэг расставляла приборы на  столике  в  углу.  Николай подошел к стойке и, поздоровавшись с Эдвардсом, попросил ледяной  манхэттен. Со стаканом в руке он направился к своему месту у окна.

- Что-нибудь принести, Ник?

- У меня была волнующая встреча с вашей сестрой.

- Чем же она вас взволновала?

- Встреча - неожиданностью, сестра - сходством с вами.

- Ух. Мне не снести тяжести такого комплимента.

- Помнится, и сестрица ваша говорила о чем-то подобном.

- Ей-то легко шутить, она красивая.

- Завидовать нехорошо. - Николай смотрел на Мэг снизу вверх.

- Но согласитесь, она у меня красавица.

- Конечно, Мэгги, ведь она ваша копия.

- Но вы, наверно, пришли сюда не  затем,  чтобы  сообщить  мне,  что  я похожа на свою сестру. Так что вам принести?

- В одной хорошей книжке я читал, что из бобов  сои  можно  приготовить 114 вкусных и питательных блюд.

- О, бобы! Еще бы, Ник. Сию минуту,  -  и  Мэг  ушла,  оставив  Николая выуживать вишни ив коктейля.

После ужина Николай сбивчиво изложил идею провести  вечер  вместе.  Мэг охотно согласилась.

- Папа, - сказала она, снимая фартук, - я ухожу с мистером Добринским.

Толстый Эдвардс коротко махнул из-за стойки, и Николай с Мэг  вышли  из кафе.

- Между прочим, Ник, вы не первый попадаетесь, - говорила Мэг, выслушав рассказ Николая о встрече с Сэлли. - Если бы вы знали, как нам  надоели  эти дурацкие толки на наш счет. Да еще ученые мужи, от которых нет покоя: нас  с сестрой занесли в генетическую картотеку и теперь сквозь лупу изучают каждый наш шаг. Чем  мы  похожи,  чем  непохожи.  Мы  назло  стараемся  делать  все по-разному, одеваться - в первую  очередь.  Но  не  все  у  нас  так  удачно получается, как с одеждой и прической. Решили мы было, что профессии выберем разные, но теперь Сэлли заявила, что тоже идет в университет и тоже  изучать философию. Возликуют теперь наши милые генетики.

- А вы учитесь в университете? - спросил Николай.

- Да, в Кембридже, в Англии.  Занимаюсь  греческой  философией.  Сейчас каникулы, поэтому я и дома - немного помогаю отцу.

- Вот оно как, - протянул Николай. -  Греческая  философия.  Вам  можно позавидовать, Мэг.

Замелькали огни дискотеки.

- Зайдем? - предложил Николай.

- Хорошо, - сказала Мэг.

И они нырнули в уютную толпу танцующих, смеющихся, болтающих  и  пьющих под горячую цыганскую гитару Джанго  Рейнхарда  и  нервную  скрипку  Стефана Гранелли.

Вернувшись в гостиницу, Николай поднялся в номер, открыл окно и  глянул на ночной город. Сумбур дня - дорога, сэр Монтегю,  Кройф,  сестры-близнецы, Клара - не слишком ли много для одних суток, прошедших со времени отлета  из Москвы! Он сел в кресло и вытянул ноги. Взял глянцевую  книжонку  с  ночного столика. "Ноксвилл как он есть". Эпическое начало. "Не прошло и двадцати лет с тех пор, как в долине Колорадо, в двухстах милях к югу от Лас-Вегаса,  там где сходятся границы трех штатов -  Аризоны,  Невады  и  Калифорнии,  возник красивый зеленый городок..." Николай перевернул несколько страниц  с  видами Скалистых гор и пальмовых рощ. "...ресторан, где подают  знаменитую  на  всю округу форель из озера Мид... две гостиницы... супермаркет, в котором  можно купить все - от пучка сельдерея до кухонного  комбайна  с  микропроцессорным управлением..."

Николай листал дальше.  Опять  фотографии:  музей  ацтекской  культуры, паутина трещин - дно пересохшего ручья в пустыне Скана, придорожная  станция зарядки аккумуляторов, стилизованная под пряничный домик. Потом пошли газоны и обставленные статуями аллеи биоцентра... Книжка мягко шлепнулась  на  пол. Каплун с шампиньонами в сметане... Великие гитаристы ушедшего века Джанго  и Филипп Катерин снова входят в моду... "По испытании же разных коловратностей возжаждал он покоя", - подумал Николай, вспомнил Клару и уснул.

8

Кабинет инспектора Дина Флойда в Лаc-Вегасе. Хозяин  кабинета  (румяное щекастое лицо, глаза - маслины, седой венчик вокруг загорелой лысины, пальцы засунуты за эластичный ремень, обнимающий тугой живот) стоит у окна. За  его спиной сутулится долговязый Джон Пайк - помощник инспектора. Пайк  отрешенно докладывает.  Дальнейшие  перемещения  участников  сцены  -  по   усмотрению читателя.

П а й к. Подробности  взрыва  на  вычислительном  центре  "Оливетти"  в Милане. Вырезки я  кладу  на  стол.  Бомба  заложена  в  помещении  главного накопителя. Восстановить информацию, хранившуюся в памяти, не удастся.

Ф л о й д. Жертвы?

П а й к. Человеческих жертв непосредственно  при  взрыве  не  было.  От сотрясения в доме напротив, принадлежащем  вдове  Скикки,  с  тумбочки  упал аквариум  с  тремя  вуалехвостами.  Рыбки  погибли.   Фотография   вдовы   в "Джорно"...

Ф л о й д. Джек, голубчик...

П а й к. Через пять часов после взрыва мужчина и женщина обстреляли  из автоматов машину Тино Карлуччи, программиста "Оливетти". Тино убит, его жена и двое детей с тяжелыми травмами доставлены в больницу.

Ф л о й д. Ну вот, Джек, а ты - вуалехвосты.

П а й к. Стрелявшие схвачены.

Ф л о й д. Опять Красные бригады?

П а й к. Вроде того, да не совсем. Похоже, эти красные изнутри  изрядно позеленели.

Ф л о й д. То есть?

П а й к. Слышал про Армию освобождения мусульманских святынь?

Ф л о й д. Смутно.

П  а  й   к.   Все   перепуталось   -   фашистские   денежки,   остатки коммунистического золота, исламские нефтяные доллары... В этом клубке концов не найти. А с рядовых исполнителей много  не  возьмешь.  Шваль,  которая  за деньги и власть в своих бандах на все пойдет.

Ф л о й д. Мда.

П а й к. Сколько лет прошло  со  времен  афганской  войны  -  той,  что затеяли Советы. Тогда мы кинулись помогать афганцам, вооружали моджахедов, в то время - фанатичных юношей. Теперь они - не менее фанатичные  старцы.  Так вот, они и их дети объявили войну Америке. Чуть ли не  половина  терактов  - дело их рук. Сам знаешь, как  бывает  -  паренек  клянется  именем  Мао  или Троцкого, а работает за деньги ваххабитского вождишки и выполняет, о том  не ведая, его волю.

Ф л о й д. Ну хорошо. Так что с захваченными.

П а й к. Девица успела застрелиться. Парня допрашивают.

Ф л о й д. Успела? Мда... Сочини-ка  запрос  в  Интерпол,  нет  ли  еще чего-нибудь по компьютерам. Мелочь отсей, а мне принеси только крупные дела, скажем, за последний год.

П а й к. Дин, сегодня же пятница. Я обещал Нэнси и ребятам  свозить  их на Кукушкин ручей. И ты бы мог с нами...

Ф л о й д. Я-то смогу. И Нэнси, пожалуй, прихвачу с ребятишками.  А  ты вот завтра вылетишь в Милан. Так что поторопись с Интерполом.

Инспектор уткнул  подбородок  в  кулак  и  задумался.  Взрывы,  взрывы. Террористы недоношенные, жизни от них не стало. Только-только  предотвратили взрыв в казино "Кукарача", а в Рино - не успели. Рванули ту самую гостиницу, где по полу большого зала белой линией проходит граница между Калифорнией  и Невадой. Обошлось, слава Богу, без  жертв.  Но  шуму  было  немало  -  после Северной Ирландии,  Оклахомы,  Танзании  и  до  нас  добрались.  А  взрыв  в Лас-Вегасе удалось предотвратить только из-за странного письма,  намекающего на  заинтересованность   некой   международной   организации   в   нарушении стабильности в наиболее богатых и влиятельных странах. Один Бог ведает, чего им надо. Может просто хотят посеять панику на биржах и, свалив  какие-нибудь акции, сорвать куш? Вряд ли. Здесь что-то новенькое.

Флойд кожей чувствовал - затевается новая игра.

9

- Мистер Кеннет Фолл, сэр. Он сказал, что вы ждете его, сэр.

- Преувеличение,  Дживз,  -  Говард  Вустер  перевернулся  на  спину  и расслабился под пальцами массажиста. - Это он ждет меня, как  видите.  Пока. Хитрая бестия этот Фолл. Проводите его в библиотеку.

- Слушаю, сэр.

- Да, Дживз.

- Сэр?

- Предложите ему что-нибудь выпить.

- Слушаю, сэр.

Когда, отпустив массажиста, румяный и благодушный Вустер  направился  в библиотеку, он уже знал, что платить придется. Оставалось поторговаться.

- Опять тешили плоть, Говард? А того, что мир летит в тартарары, видеть не желаете? Что осталось каких-нибудь десять  -  пятнадцать  лет  нормальной человеческой жизни? А за этой границей - хаос, голод, вопли  грязных  низов, разграбленные  виллы,  вандализм,  чума   и   радиация.   -   Кеннет   Фолл, представительный господин  с  крупным  плотоядным  ртом,  говорил  звучно  и сопровождал речь актерской жестикуляцией.

- Мрачновато, - усмехнулся Говард.

- Это - святая правда.

- Я и не спорю, Кен. Пусть так. Однако спокойней, не надо горячиться.

Кеннет Фолл обличающе ткнул ухоженный палец в грудь Говарда.

- Знаете, почему вы спокойны? Вы с вашими миллионами уже взяли от жизни все. Вы и уйти из нее сумеете комфортабельно. Укроетесь на теплом острове  с девицами и прислугой. Мир будет биться в конвульсиях, а вы затеете  пир.  Во время  чумы.  Фейерверки,  оргии  -  салют  погибающей  планете.   А   потом завернетесь в белую тогу и уйдете - гордый, как патриций времен Траяна. А  я опоздал на праздник жизни. - Он убрал палец и  закрыл  ладонью  яркое  пятно галстука. - Приют в детстве. Колония в юности. Собачья  работа  полицейского хроникера в молодости. Я укрывался газетами. Я голодал.  Я  спал  с  девками самого низкого разбора...  И  вот  теперь,  когда  я  прогрыз  себе  путь  к настоящей жизни, взял фортуну за вымя, я должен  загнуться  вместе  со  всем этим поганым миром. - Фолл перевел дух. - Да и вы  врете,  Говард.  Вы  тоже боитесь. Короче, Келленбергер дал пять миллионов.

- Пять? - изумился Говард.

- Кончайте, вы, старый скряга.

- Ну хорошо. Положим, я тоже дам... один.

- Смотрите,  мы  хорошо  запомним  оказанные  Ордену  услуги.  Коемужды воздастся по делам его.

- По деньгам его, в вашей транскрипции. Что вы намерены делать?

- Хотите знать, на что пойдут ваши денежки?

- Все-то  вы  про  деньги,  Кен.  Почему  бы  мне  не  проявить  чистую любознательность?

- Знаете,  есть  такое  животное  у  нас   в   Америке   -   лопатоног? Разновидность лягушек.

- Ну и что?

- Добродушные головастики-вегетарианцы. Скромно живут в  своем  болоте, кушают тину, никому не мешают: точь-в-точь наши сограждане. Но вот наступает засуха, болото мелеет. Корма не хватает. Угроза  смерти  нависает  над  всем родом. Молнией проносится сигнал: "Мы гибнем!" И знаете, что происходит? Эти мирные симпатяги начинают  жрать  друг  друга.  Представляете,  Говард,  что начинает твориться в  нашем  захолустном  водоемчике?  Проворные  и  сильные гоняются за больными и слабыми... Мясо немощных хрустит на зубах  молодых  и наглых.  Стон  и  плач  стоит  на  болоте,  да  утробный  рык   обжирающихся победителей. Скажете - какой ужас! Ваше  чувствительное  сердце  наполняется состраданием и отвращением. И напрасно!  Поедая  своих  близких,  лопатоноги осуществляют благородную миссию спасения вида. Восстановив, как говорит наша ученая братия, "экологическое равновесие", они снова превращаются  в  мирных лягушек и собираются веселыми стайками  в  теплые  вечера,  чтобы  обглодать листик кувшинки и потолковать с соседями.

Говард молчал, склонив голову набок.

- Так вы хотите иметь возможность беседовать со мной лет через десять?

- Я  бы  предпочел  другого  собеседника,  Кен,  но  боюсь,  по   вашим прогнозам, выбор будет невелик. Сколько нас останется в нашем болоте?

- Один из десяти, по скромным подсчетам.

- Кен, Кен, я не дам ни цента!

- Оставьте, Говард. Вы  знаете,  что  я  прав,  и  должны  дать  десять миллионов. С вас мы меньше не возьмем, к тому же у  меня  есть  превосходная идея. Наличности нам не надо. Мы законопослушная солидная фирма.  Пусть  это будет  гуманитарная  помощь  народам  Африки  и   Юго-Восточной   Азии,   а? Противозачаточные   средства...   Заводик   по   производству   медикаментов где-нибудь в Судане, Сомали  или  Чаде.  Фармацевтика  -  дело  тонкое.  Под аплодисменты вы перережете ленточку на пару с  какой-нибудь  гориллой  -  то бишь их черномазым президентом. Ваши снимки обойдут газеты мира. Да  вы  еще от налогов  уйдете,  Говард.  И  когда-нибудь  под  вашей  статуей  напишут: "Спаситель цивилизации". И у ее подножия никогда не увянут цветы.

- Какие цветы? Я собираюсь жить долго.

- Ах, долго. Сколько именно? Пять лет? Десять? Ведь больше у нас с вами нет, или, точнее, не будет, если...

- Ну ладно, ладно, Кен. Вы повторяетесь.

10

В просторной комнате на втором этаже красно-коричневого  викторианского особняка, стоящего в самом центре Ноксвилла, беседовали двое. Первый  -  уже знакомый нам Кеннет Фолл - отхлебывал густой кофе, припадая через  глоток  к сигаре. Второй, постарше, сутулился даже сидя в кресле, зябко ежился и  грел руки о высокий стакан молока.

- Митч, с "Оливетти" ничего путного не вышло. Им  бы  полгода  пришлось пыхтеть над формализацией задачи, а о том, чтобы решить ее тайно,  не  может быть и речи. Правда, шифр они сделали, и Карлуччи утверждает,  что  ни  одна другая машина его не раскусит. По крайней мере, за обозримый срок.

- Пора вступать в игру, Кен?

- И не мешкая. Босс теряет терпение. У тебя есть кто-нибудь на примете?

- Был один. Некто Хорроу. Он работал с детишками Кройфа, но старик  его невзлюбил - и правильно, надо сказать,  сделал  -  личность  мерзкая:  смесь честолюбия и трусости. Кройф его выгнал, и теперь  он  болтается  без  дела, мороча Монти, пописывая лихие статейки и читая публичные  лекции  в  том  же духе, в котором ты написал свой перл - Программу Ордена.

- Ну, ну, Митч...

- Я не кончил. Формально Хорроу еще сотрудник Центра.  У  него  большие связи. По-моему, Бодкин его побаивается. Он до сих пор член ученого совета и при желании найдет способ подобраться к наиболее эффективному и ценному  для нас компьютеру.

- Это тот, что у них зовется Питом?

- Он самый. Но важно этого Хорроу заинтересовать.

- Деньги?

- Не думаю. Скорее - иллюзия власти. Он из тех,  кто  обожает  всю  эту опереточную мишуру с клятвами, кинжалами и факелами. Кстати, попробуй  взять у него интервью. Раскрути его. Втяни в задушевную беседу. Настрой на  нужную волну. Ну, не мне тебя учить.

- Неплохая мысль, Митч. Но это - позже. Вот вернусь  из  Милана...  Мне поручили закруглить дела с "Оливетти".

- Послушай, Кен, на свете немало суперкомпьютеров. Почему мы прилипли к этим макаронникам. Есть Цюрих, есть Лондон. Стокгольм, наконец.

- Не все так просто,  Митч.  Суперкомпьютеры  под  строжайшей  охраной. Важнейшие стратегические объекты. Владеющий суперкомпьютером владеет  миром. Положение в мире довольно неустойчивое.  Ведущие  державы  косятся  друг  на друга - кто первый сделает прорыв.  Представляешь,  что  это  значит?  Шквал бесценной информации. Да не только  державы  -  транснациональные  компании, тайные сообщества, просто сверхбогачи. Не удивлюсь, если султан Брунея,  или какой-нибудь нефтяной шейх, или тюменский газовый король уже устанавливает у себя такой  вот  сверхкомпьютер  -  кнопку,  дающую  власть  над  миром.  Ты спрашиваешь, почему итальянцы? Да они самые беспечные. К швейцарцам и шведам не подступиться. К англичанам и немцам тоже не резон соваться.

- А к русским?

- Ты бы еще про китайцев спросил.

- Нет, стольких косоглазых лазутчиц у нас нет.

- Русские - разговор отдельный. Пусть разберутся со своими  проблемами, а там посмотрим.

- Не хитришь ли ты, Дин? Таишься от старого товарища? И  ребенку  ясно, что Россия - самая нынче лакомая страна для авантюриста.  В  том  числе,  уж прости меня, и для нашей богадельни, нашего с тобой  драгоценного  и  самого тайного Ордена. В стране, где десять тысяч  ядерных  боеголовок,  сколько-то суперкомпьютеров и тьма талантливых инженеров, власть валяется  в  пыли  уже третий десяток лет. И ты хочешь сказать, что у нашего  милого  гроссмейстера нет желания к этой власти подобраться?

- Митч, это не своевременный разговор.

- А знаешь ли ты, что в Ноксвилле у Кройфа появился какой-то русский.

- Вот как? - Кеннет Фолл поднял брови.

- И такой невинный и румяный, что вызывает подозрения.

- Любопытно,  Митч,  крайне  любопытно.   И,   не   скрою,   неприятно.

Получается, не мы одни такие умные, Митч. До сих пор ни лаборатория  Кройфа, но Ноксвилл в целом не числились в списке мировой системы  суперкомпьютеров. Такая, знаешь  ли,  характерная  аберрация.  Одно  дело  -  сверхохлажденные сверхбольшие интегральные  схемы,  гигагерцы  базовой  частоты  и  триллионы операций в секунду, а другое - десять фунтов какой-то плесени,  ну  что  тут может быть серьезного. Характерный просчет, Митч.  Поверь,  я  не  мало  лет отдал научной журналистике, повидал немало и думал, что только я и допер  до сути. Но вот уже первый звоночек. Кстати, ты еще не полез к этому  русскому? Смотри, профессионал - если он профессионал - живо тебя раскусит.

- Не учи меня жить, Кен.

- Ну, хорошо, хорошо. И все же спускать с него глаз нельзя. Знаю я  эту публику, слыхал. Глаза небось  серые,  волосы  пегие,  росточка  среднего  - невидный славянский замухрышка - так, Митч?

- Вовсе нет. Здоровый малый, смазливый и, кажется, женский угодник.

- Это уже кое-что. Классика шпионажа - погореть на юбке. Надо подумать.

11

- Вот, посмотри. - Худые пальцы  Пайка  развернули  веером  и  положили перед Флойдом десяток снимков.  Заброшенный  угол  окраинной  улицы.  Ветхий каменный, со следами штукатурки, дом. Дверь, висящая на одной петле. Грязная конура  с  высоким  оконцем.  На  полу  среди  тряпья  и  разбросанных  книг полуобнаженное тело мужчины со связанными руками.

- Здесь они продержали его целую неделю. А уж потом...

Джон Пайк вернулся из Милана с  печальным  известием:  Дуглас  Спайдер, человек, внедренный Флойдом в Красные отряды, агент, от которого и Флойд,  и Интерпол ожидали сведений для раскрытия целой серии преступлений,  связанных с мощными  вычислительными  машинами  и  происходившими  в  самых  различных странах, серии, последним звеном которой был  взрыв,  уничтоживший  один  из крупнейших в Европе вычислительных  комплексов  фирмы  "Оливетти",  так  вот Дуглас Спайдер не вышел на связь. Труп его с литерой R - меткой Красных - на спине нашли в полуподвале книжного склада.

- Бедный Дуг,  -  Флойд  снял  очки.  Выпуклые  темные  глаза  смотрели жалостливо и беспомощно. - Ну, что ты там крутишь?

Пайк  протянул  инспектору  еще  один  снимок.   Это   был   фоторобот, изображавший человека лет тридцати пяти с глазами навыкате и поджатым ртом.

- Эта штука немного стоит, Дин, но тут еще написано, что Красавчик Тони по-итальянски говорит плохо, в Штатах когда-то  сидел  -  за  что,  впрочем, неизвестно, и терпеть не может креветок и прочей морской живности.

- Остается сущий пустяк: собрать всех мужчин от тридцати до сорока лет, плохо говорящих по-итальянски, выяснить, кто из них не ест омаров, отпустить тех, кто никогда не сидел в американской тюрьме,  а  из  оставшихся  выбрать самого пучеглазого. Так? Ладно, Джек, садись и  расскажи  мне  о  Красавчике поподробней. - Флойд откинулся, держа фотографию в вытянутой руке.

- Парень,  стрелявший   в   Тино   Карлуччи,   был   страшно   подавлен самоубийством своей напарницы.  Сутки  он  молчал,  потом  стал  лихорадочно давать показания. Знал он, правда, немного. Задание убить  программиста  они получили от командира своей пятерки, которого он тут же и  выдал.  Но  найти его не удалось. На этом бы все и закончилось, но...

- Как я люблю эти "но", Джек. Они вселяют надежду. Итак, но...

- ...но выяснилось, что ни одна пуля, выпущенная из  его  автомата,  не достигла цели. Адвокат объяснил, что у него появились шансы на жизнь. Парень расплакался и по  "доброй  воле,  без  принуждения  и  давления  со  стороны властей", стал давать информацию о взрыве в центре "Оливетти".

Флойд оторвался от фотографии и уставился на Пайка.

- Как у тебя с итальянским, Дин? - спросил Пайк.

- А что?

- Если ты подожмешь губы и запасешься справкой об отсидке,  то  лучшего Красавчика Тони нам не найти. Глаза ты таращишь отменно.

- Вздор, Джек. Я обожаю морскую капусту. Давай дальше.

- Они с Джиной - это та, что застрелилась, - стояли на шухере. Все были в масках и практически не разговаривали. Но тут у  одного  из  налетчиков  - того, что указывал место для зарядов, пошла кровь носом.  Очень  сильно.  Он снял маску, и наш парень и Джина хорошо разглядели его лицо. Отсюда  -  этот фоторобот. - Пайк взял снимок из рук инспектора.

- Остаются акцент, тюрьма в Штатах и кличка.

- Чтобы унять кровь, он попросил у Джины платок. А потом она рассказала своему напарнику, что узнала в пучеглазом человека, который был у  ее  брата за несколько дней до взрыва.  Они  говорили  по-английски,  и  Джина  только поняла, что брат называл его Красавчиком Тони и вспоминал,  как  они  вместе сидели в тюрьме. Ее брат - важная фигура у Красных. Когда-то жил  в  Чикаго, где и попался на взломе.

- Итак,  некий  Тони,  обладатель  рачьих  глаз,   названный   за   это Красавчиком, приехал в Милан, явился к старому сокамернику и попросил его  в виде дружеской услуги  взорвать  вычислительный  центр  "Оливетти"  и  убить программиста Карлуччи. Братишку Джины, конечно, найти не...

- Совершенно верно.

- Просьба убрать программиста была, очевидно,  продиктована  опасением, что он мог запомнить кое-какие сведения,  подлежащие  уничтожению  вместе  с памятью машины. Я думаю, Тони не будет задерживаться в Италии: дело сделано, а там столько морской фауны... Кстати,  Джек,  что  это  за  милая  шутка  о креветках? Никогда не поверю, что ты сам ее выдумал.

- Джина принесла Тони и брату блюдо с креветками к пиву. Тони  сообщил, что его тошнит от этого запаха,  -  так  она  поняла  его  гримасу,  а  брат расхохотался и велел ей принести соленый миндаль.  Он  говорил  еще,  что  в тюрьме Тони не был таким разборчивым.

- Ну что ж, голубчик. Надо запросить архив о кличке,  дать  фотографию. Пусть поищут.

- Дин, ведь сегодня пятница.

- А, ну да. Ручей, Нэнси. Ладно, жми. Я сам этим займусь.

11а

- Видите ли, мистер Кройф...  -  Ник  споткнулся,  потом  продолжил.  - Знаете,  Бен,  откровенно  говоря,  я  попал  в  непростую  ситуацию.  Очень непростую. И я обязан с вами посоветоваться. Просто вынужден это сделать.

Кройф молча смотрел на Николая.

- Когда я в Москве, точнее у нас в Пущино, согласился приехать сюда, я, видимо, поступил опрометчиво. Я полагал, что моих знаний,  моего  опыта  мне хватит. Теперь вижу - заблуждался. Прямо скажу вам, Бен, первый опыт общения с Тимом привел меня... Если называть вещи своими  именами  -  это  был  шок. Думаю, доведись мне серьезно общаться с Кларой или Питом, эффект был бы  тот же. Понимаете, Бен,  там,  дома,  я  имел  смелость  считать  себя  неплохим биофизиком, который кое-что соображает в прохождении информации по  белковым тканям. Но я не думал, что  эти  самые  белковые  ткани  способны  буквально ошеломить и даже раздавить меня. Ну чему, скажите, могу я научить Тима, если этот белковый компьютер знает больше меня? В тысячу раз. К  чему  здесь  мои биохимические познания? Тиму они не интересны. А вы и так все знаете.

Кройф заговорил медленно и тихо.

- Погодите, Ник, не торопитесь. Состояние ваше мне  понятно.  Мы  здесь все прошли через подобный шок. И знаем,  что  он  проходит.  Проходит,  Ник, поверьте мне. Компьютер знает больше вас? Что  в  этом  необычного?  У  него искусственная  память,  почти  бездонная.  Вас  же  не  смущает  общение   с энциклопедическим словарем, Ник. А ведь словарь знает,  помнит  куда  больше вас. Но вот оперировать этими знаниями... Научить этому компьютер,  особенно белковый - вот главный нерв нашей работы.

- Тим или Пит слабо оперируют информацией?

Кройф улыбнулся. Как показалось Николаю, немного печально.

- Я не стал бы применять для оценки это слово. Но это не совсем то, что нам нужно. Не совсем то, чего мы ждем. Я-то знаю, что вас смутило. Видимо вы впервые общаетесь с компьютером  в  столь  широком  диапазоне  естественного языка. Это создает иллюзию общения с человеком, который к тому же больше вас знает, быстрее соображает. Но ведь на самом деле это не так.  Пока  не  так. Впрочем, уже первые приличные  компьютеры  с  гибкими  программами  вызывали похожие чувства.

- Вы знаете, Бен, я помню это. В детстве я неплохо играл в шахматы.  Но вот у меня появилась персоналка с довольно скромной шахматной  программой  и принялась меня обыгрывать. Раскусывала все  мои  хитрости.  Это  было  очень неприятное чувство. Потом, когда я узнал,  что  машина  обыграла  тогдашнего чемпиона мира Каспарова, мне стало полегче. А позже пришло понимание, где я, человек, сильнее. И почему сильнее. Но сейчас,  после  разговоров  с  Тимом, возвращается  это  чувство  из  детства.  Чувство   бессилия   и   какого-то неотчетливого страха.

- Это пройдет, Ник. К тому же, мы  должны  быть  крепкими.  Готовыми  к соревнованию. Ведь я ожидаю от этих  машин  качественного  скачка.  Я  очень надеюсь на него. И вот тут всерьез рассчитываю на вашу помощь. Для подобного скачка нужен количественный  рост  ткани.  Больше  клеток.  Хотя  -  не  мне объяснять вам - этого  мало.  Нужно  активное  формирование  новых  объемных связей. Без специальных ферментов такую задачу  не  решить.  А  я  прекрасно знаю, что вы там у Граника над подобными ферментами работали. Не так ли?

- Ну, в какой-то мере...

- Да, да, - сказал Кройф, - ваши ферменты действовали, насколько я могу судить, на манер клея, позволяющего  выстраивать  внутренние  связи  сложной архитектуры. Я сейчас не хочу вдаваться в детали - понимаю, что и вам не все ясно, но главное в  другом.  Я  рассчитываю,  что  мы  вместе  подумаем  над ферментами, которые нам необходимы здесь. Здесь и сейчас.

- Конечно, Бен, конечно. Я сделаю все. что смогу. Но вот моя  работа  с Тимом...

- А разве вам не интересно, Ник?

- Очень интересно. Но и как-то тревожно.

- Вот и хорошо. Вот и договорились. А  что  касается  вашей  тревоги... Помилуйте, Ник, может ли современный ученый работать и не тревожиться?

- Скажите, Бен, а как вам удалось пробудить в этой белковой ткани столь мощный, столь гибкий естественный язык. Видимо и вправду именно это потрясло меня по-настоящему.

- Ник, вы когда-нибудь слышали о моей "теории коробочек"?

- Коробочек? Нет, Бен, не слышал.

- Естественно. Я о ней никогда не писал. И мало кому  говорил.  Но  вам должен рассказать. Хотите, прямо сейчас?

- Конечно. Я весь внимание.

- Вы употребили очень точное слово - пробудить. Вот с этого  и  начнем. Как дети научаются говорить, Ник? Двести лет детской  психологии,  а  ответа нет. Вы ведь знаете, в антропологии известен такой "феномен Маугли"?

- Честно говоря, смутно.

- В истории накопилось немало наблюдений  над  детьми,  которые  вскоре после рождения исчезли из человеческого общества, но не погибли -  например, воспитывались у животных, как киплинговский Маугли. Некоторые из  них  потом возвращались к людям. Так вот, те, кому  было  уже  больше  пяти-шести  лет, никогда не могли овладеть человеческой речью. Они  остались  высокоразвитыми умными  обезьянами.  Это  хорошо  известный  факт,  и  он  имеет   множество толкований. Я немало думал об этом, и однажды мне пришла  в  голову  простая мысль. Я предположил, что в мозгу ребенка первые пять  лет  жизни  действуют некие активные структуры,  ответственные  за  обучение  языку.  После  этого критического возраста они куда-то исчезают, рассасываются. В шутку я  назвал для себя эти структуры коробочками. Эти коробочки первые годы жизни  ребенка открыты, понимаете, Ник? Потом они закрываются. Но не у всех и не навсегда - вот что самое интересное. И  вот  представьте  себе,  Ник,  эта  простенькая гипотеза позволяет объединить и хоть как-то  понять  самые  разнообразные  и разрозненные факты. Например, я понял, откуда берутся полиглоты. Это люди, у которых по каким-то причинам коробочки так и не закрылись. Это вечные  дети, Ник. Интересно, кстати, было бы изучить,  не  сохранились  ли  у  полиглотов какие-либо черты инфантилизма. Каждый год они способны осваивать по  одному, а то и по два языка, особенно, если попадают в новую языковую среду.  Причем без усилий. Ведь младенцев никто не учит грамматике, спряжениям, склонениям, всяким там герундиям и причастиям, но к двум-трем годам дети все понимают  и болтают не  хуже  взрослых.  Да  и  более  простое  явление  -  обыкновенную способность к языкам - объяснить нетрудно. Это  люди,  у  которых  коробочки закрываются медленно и не до конца. И напротив - есть персоны, не  способные толком освоить за всю жизнь хотя бы один иностранный язык. Я сам знаю таких. У них коробочки закрываются резко и плотно. Между прочим, Ник, у меня  такие же проблемы. Я много лет учил английский, но у меня - да вы и  сами  в  этом убеждаетесь - до сих пор с ним не все гладко. А вот русский, скажем, мне уже никогда не одолеть. Уж не взыщите.

- О чем вы, Бен! И я вас выучу русскому. Обязательно.

- Отлично, Ник. Пойдем дальше. Как же работают эти коробочки? Ведь  это нечто очень важное в мозгу. Оно  из  предлюдей  делает  людей.  У  вас  была когда-нибудь собака?

- Была. И не одна.

- Ну, тогда вы легко поймете. Почти все владельцы собак  обожают  своих питомцев и все ждут, когда те заговорят. Сколько раз слышал - ах, моя Путти, ах, мой Чарли, он вот-вот скажет что-то умное. Не скажет, Ник. Увы! В  мозгу собаки, как и обезьяны, как и дельфина, к великому нашему сожалению,  просто анатомически нет таких связей, какие есть в мозгу  человека.  Откуда  они  у нас? Вопрос, сами понимаете, метафизический. Но они есть.  На  этом-то  я  и сосредоточил свое внимание. И опять мне помог случай. Я как-то наткнулся  на отчет  преподавателей  школы  для  слепоглухих   от   рождения   детей.   Вы когда-нибудь задумывались о таких детях?  Это  трагическая,  поучительная  и по-своему  красивая  проблема.  Только  представьте  себе,  Ник,   крохотное новорожденное существо, проснувшееся в вечном мраке и вечном безмолвии.  Это образ  гомеровского,  шекспировского  масштаба.  Или  же  философский  образ абсолютного  разума,  родившегося  в  бесконечной  ночи  небытия.   Впрочем, отбросим эти красивости. Какова судьба таких детей? Она печальна, если им не встретятся  мудрые  и  самоотверженные  учителя.  Сколько  информации  несут обыкновенным детям глаза и уши! У этих же несчастных  созданий  есть  только тактильные ощущения, ну и обоняние. И вот тут - внимание, Ник!  Обыкновенные постукивания, поглаживания по крохотному тельцу пробуждает в  нем  человека. Человека,  Ник!   Вы   понимаете?   Происходит   чудо,   обыкновенное   чудо человеческого бытия. А почему оно происходит? Точнее, почему оно возможно? А потому, что эти дети  родились  слепыми  и  глухими,  но  с  коробочками.  С коробочками! И жадные эти коробочки ждут информации. В любой форме. Вот  что важно. Нет звука? Обойдемся. Нет  света?  Как-нибудь  переживем.  Кстати,  о знаменитом библейском "Да будет  свет".  По  моей  теории,  эту  фразу  надо произносить несколько по-иному, но об этом потом.  Итак,  что  же  остается? Кожное ощущение. Да еще двоичный код. Да азбуки  типа  Морзе.  И  еще  очень важное  -  вибрации,  как  говорят  восточные   мистики.   А   по-нашему   - колебательные процессы. Вы-то понимаете, Ник, что вселенная есть ничто  иное как большое и сложное колебание. Ряды Фурье,  волновая  школа  Мандельштама, идеи Вейля и Хокинга... Впрочем, вы все это знаете. Вернемся  к  коробочкам. Существуют такие апериодические колебания,  которые  подобно  коду,  паролю, подобно слову "сезам" способны разбудить в этих коробочках  жизнь  и  мысль. Что это за колебания? Один пример мы знаем  достоверно  -  это  естественные языки человека, сколько их там... Но моя гипотеза говорит,  что  возможны  и иные  коды.  И  здесь  мы  поступаем  к  довольно  рискованной  теме,   Ник. Представьте себе, что существуют внечеловеческие силы (скажем, те,  кого  по традиции  называют  внеземными  цивилизациями),  которые  владеют  подобными кодами, владеют лучше, тоньше, глубже нас, и которые ждут и  ищут  брошенных детей, тех, кого забыли люди,  но  у  кого  остались  незаполненными  жадные коробочки. Я допускаю, что подобные процессы идут, и идут давно. Это  вызов, Ник. Вызов нашей  цивилизации.  Идет  соревнование.  Очень  красивое,  очень гуманное соревнование. А наша с вами работа - участие в нем, гирька на  одну из чаш огромных весов. Но я опять отвлекся. Как устроены эти коробочки,  как они работают? Этого, Ник, я не  знаю.  Больше  десяти  лет  я  проработал  в лаборатории мозга Института психологии в Эйндховене и понял,  что  этого  не знают и лучшие специалисты по мозгу.  Одно  время  мне  казалось:  я  что-то смутно углядел. Потом понял, что слишком  уж  смутно.  Правда,  в  последние серии я нечто такое привнес. Мне самому трудно понять, что это было,  и  еще труднее объяснить. И  я  не  уверен,  что  смогу  это  "нечто"  когда-нибудь повторить. Но в именно в нем уникальность серии Дзета. Знаете,  я  пригласил группу Франца Левина и не ошибся. Превосходные  психологи,  среди  них  есть специалисты по слепоглухим детям и по особенностям внеязыкового общения. Эти ребята как-то сумели воспринять мои  довольно  косноязычно  сформулированные задания. А результат вы видите - он, как вы признались, вас даже напугал.

Николай сидел оглушенный и молчал.

- И знаете, Ник, у меня есть  вполне  ребяческая  надежда,  что  придет время и кто-то из этой троицы - или Пит, или Клара, а быть  может  и  Тим  - действительно станет умнее нас и расскажет нам всю правду про эти  проклятые коробочки. Мне по душе, что они все проявили интерес к  философствованию.  И довольно нахально этим занимаются. Что, как вы понимаете, не игра в  шахматы или магические квадраты. Между прочим,  когда  я  беседовал  с  Граником  по поводу вашей кандидатуры, знаете, что он мне сказал?

- Нет, - простодушно ответил Николай.

- Он сказал, что вы - прирожденный философ. Не  из  тех,  кто  прочитал много философской дребедени, а кто  умеет  сам  ставить  задачи  чрезвычайно общего характера. И искать их решения.

- Лестно звучит, Бен, но я не совсем в этом уверен.

- Тим тоже любит пофилософствовать. Я даже устал от него. Но вы молоды, Ник. Вы умны. Благословляю вас - философствуйте с Тимом напропалую.

12

- Тимоша, а как ты относишься к крысам?

- Вопрос предполагает, что мое  отношение,  например,  к  жирафам  тебе известно. Крыса - полупаразит, а потому ушла далеко  от  клопа  и  человека, которые целиком паразитируют на других видах: клоп - на человеке, человек  - на корове. Впрочем, в нравственном  отношении  человека  с  клопом  сравнить нельзя.  -  Клоп  -  животное  жертвенное,  он  идет  на  смерть,   вожделея человеческой  крови.  А  многим  ли  рискуешь  ты,  поедая  свой  ежедневный бифштекс, который, по твоим словам, так восхитительно готовят у Эдвардса?

Ник молчал, справедливо полагая вопрос Тима риторическим.

- Кройф не соглашается с моим  тезисом  о  паразитизме  человека.  Если исходить из классического определения паразитизма, то он  прав.  Человек  не просто паразит - это суперпаразит, создавший себе  на  прокорм  целые  виды, чтобы избегнуть риска, связанного с охотой. Мне милее клоп, а  еще  лучше  я отношусь к оленю или камышовому коту - те добывают себе пропитание в честной борьбе.

- Тим, ты зря вносишь нравственные  оценки  во  взаимоотношения  видов. Ведь у оленя нет сознания. По крайней мере, его высших форм.

- Это то, что Кройф называет душой?

- Пожалуй, это сходные вещи.

- А у меня есть сознание?

- Конечно.

- Значит, и душа?

- Несомненно.

- Так как же вы ко мне относитесь? Как к существу с душой или автомату?

- Мы любим тебя, Тимоша.

- Как  кошку,  у  которой  есть  дополнительное  достоинство  -   можно поболтать. Что ни говори, Коля, а о паразитизме человека  стоит  задуматься. Тебя это определение ранит, потому что слово "паразит" в русском языке имеет расширительное толкование, которое обязано  своим  распространением  русской революционной традиции прошлого и превратилось в ярлык. Помнишь  строчку  "А паразиты никогда"? Суровые слова.

- Суровые, - согласился Николай.

- Но едва ли справедливые.

Это был не первый разговор Николая с Тимом. Поражало Добринского в этих беседах то, что Тим  был  значительно  эмоциональнее  его,  человека.  Мотив паразитизма человеческой расы становился у Тима навязчивой идеей.

- Ты когда-нибудь видел живого поросенка, Коля? - спрашивал Тим.  -  Не отвечай, знаю, что нет. Ты и коровы не видел, и цыпленка. Поросята,  телята, барашки - все это персонажи сказок. Ниф-Ниф и Наф-Наф, храбрый утенок Тим  - мой тезка, кстати... Спать пора, уснул бычок, лег в кроватку на  бочок...  В этой речке утром рано утонули два барана. После трех лет  вся  эта  живность исчезает из сознания детей.  А  природа  уже  давно  лишена  этого:  скот  и домашняя  птица,   когда-то   оживлявшие   сельский   пейзаж,   помещены   в искусственную  среду.  Их  теперь  видят  на  всей  земле  несколько   тысяч операторов автоматизированных мясокомбинатов и молочных  ферм.  А  ведь  еще Платон говорил, что у животных, как и у людей,  смертная  природа  старается стать бессмертной и вечной. Но что вам до вечной природы  животного!  Набрал бычок полтонны - под нож! Человечество очень гордится тем, что  сохранило  в заповедниках бизонов и запретило рвать ландыши, но куда оно  дело  ласкового теленка с мохнатым завитком между рожками?  Он  дан  людям  исключительно  в форме бифштекса. А что касается нравственных оценок,  которые  будто  бы  не следует вносить во взаимоотношение видов... О, это ошибка, это такая ошибка!

13

"Энтони  О'Хара,  кличка  Красавчик,  32  года...  Пять  лет  тюремного заключения за кражу в отеле "Конрад Хилтон"...

Флойд положил фоторобот рядом со снимком  молодого  человека  с  чистым правильным лицом: общего мало. Разве тонкие губы - но  редкость  ли  мужские лица с тонкими  губами?  Так  измениться  за  пять  лет!  Флойд  усмехнулся: решающим аргументом была бы информация  о  его  отношении  к  креветкам,  но тюремная картотека - увы! - не хранила сведений о кулинарных пристрастиях  и антипатиях заключенных. Чем пахнут креветки? Морем? Йодом? У парня,  видимо, базедова болезнь. Перекормили что ли йодосодержащими препаратами? Ну  Бог  с ними,  с  креветками.  Другого  Красавчика  Тони  все  равно  нет.  Придется довольствоваться этим.

13а

В четверг, в десять утра, начался традиционный  теоретический  семинар. Предстояло выслушать доклад Франца Левина. Дик уже  успел  шепнуть  Николаю, что подобные семинары порой бывают довольно  веселыми.  "Возможно,  этот  не будут исключением, -  думал  Николай,  глядя  на  приглашенного  докладчика, худощавого человека с летящим чубом, смиренно застывшего у доски, на которой фломастером был наброшен  портрет  человека,  слегка  напоминающего  хозяина кабинета. Это был недурной шарж, и Николай догадался, что это проделки Дика.

- Приступайте, Франц,- сказал Кройф из своего угла. Левин  оживился.  У него была своеобразная внешность - казалось, некий пресс сдавил  когда-то  с боков его  голову,  оставив  лишь  два  не  очень  похожих,  но  чрезвычайно выразительных профиля. Слева он был похож на Мефистофеля, а  справа  на  Дон Кихота. Для полного сходства не хватало бородки, а, может быть, и  небольших рогов.

- Мы поговорим сегодня об умственной одаренности,  -  сказал  Левин.  - Коротко о взглядах современной психологии на эту проблему. Как вы понимаете. гигантским преимуществом компьютера, будь то электронное устройство, будь то квазибиологическое   полурукотворное    изделие,    выступает    практически неограниченная память, которую чисто внешне, со стороны, как некий  костыль, можно наращивать и наращивать для любого объекта, - докладчик широко  развел руки, - но нам знакома и внутренняя память, наша собственная,  таинственная, та самая, про  которую  Бальзак  говорил  -  память  это  оборотная  сторона страсти.

При этих словах докладчик  двумя  пальцами  ухватил  клок  волос  на собственной макушки, оттянул его вверх, трагически округлив глаза.

- Да вы садитесь, Франц,  -  сказал  Кройф,-  в  ногах  правды  нет.  - Спасибо, профессор, - поклонился Левин, - если вы позволите, чуть позже. 'Ну конечно, - подумал Николай, - сидя ему будет трудней жестикулировать.

- Вы знаете, о  каком-нибудь  талантливом  человеке  обычно  говорят  - память у него потрясающая. И это верно, всякие способности, какие  хотите  - математические, музыкальные, талант рисовальщика, ловкость менеджера  -  все это начинается с памяти.. А  хорошая  память  -  залог  накопления  большого количества  знаний.  Но  как  говаривали  еще  древние  греки,  -  продолжал психолог, - многознание уму не научает. - Он выразительно постучал  себя  по лбу. -  Отчасти  в  этом  наше  счастье  и  наш  шанс.  Иначе  наши  меньшие братья-компьютеры да-авно бы нас обставили. И сидели мы где-нибудь в  канаве на обочине жизни. Нет, тут, братцы, что-то иное. Не памятью одной живы и  не пресловутой скоростью обработки. Хотя и это важно. Что мы знаем сегодня? Что умственная  одаренность  человеческого  существа  в   основном   обусловлена генетически. Что одаренные дети не одинаковы. Что они не являются  физически недоразвитыми,  асоциальными  или  же   предрасположенными   к   психическим заболеваниям, как об этом думали представители старых психологических  школ. Вы, конечно, помните  классический  труд  Чезаре  Ломброзо  "Гениальность  и помешательство". Замечательная книга. Но не так уж много осталось от идей  и утверждений знаменитого  итальянца.  Впрочем,  возможно  мы  живем  в  более здоровое время. как это ни покажется вам странным.

- Приятно слушать оптимиста, - пробормотал в своем углу Кройф.

- Факты, профессор, факты, - хитро улыбнулся Левин, - помните, что  нам рассказывает Аристотель про Марка Сиракузского? Этот достопочтенный  деятель писал отличные стихи, пока был маньяком, но, выздоровев, совершенно  утратил эту способность. Более двух тысяч лет то же думали  о  пророках,  провидцах, открывателях нового. Но посмотрите на наших молодых поэтов.  Да  хотя  бы  в колледже   Нотр-Дам,   в   Калифорнии,   где   я   имею    честь    состоять приват-профессором. Большей частью это румяные здоровяки, ловко  играющие  в теннис, футбол, бейсбол и гольф. А стихи у них славные, смею вас уверить.  И тонкие, и глубокие, и какие хотите. Конечно, Платон говорил, что поэзия есть особый вид бреда, возбуждаемого музами Правда, при  этом  он  добавлял,  что бред совсем не есть болезнь, но скорее великое благо, даруемое  нам  богами. Знаете,  как  говорил  о  своих  стихах  Гюго?  Исключительно  просто:   Бог диктовал - я писал. Друзья мои, всем нам по временам кто-то что-то  диктует. Надо уметь прислушиваться. Поверьте мне. Однако, пойдем дальше. Замечали  ли вы, что наиболее умственно одаренный ученик в классе зачастую моложе всех? И вот что интересно:  более  высокий  интеллектуальный  потенциал  у  подобных индивидов сохраняется на протяжении всей жизни. И еще.  Одаренные  люди  без образования обладают такими же умственными способностями, как  и  получившие образование. Сколько тестовых экспериментов мы поставили!  Сомнений  нет.  В связи с этим замечу в скобках: вгоняйте, вгоняйте знания в ваших дитятей, но надо что-то делать и сверх того, ежели хотите, чтобы они у вас принципиально поумнели.

- А то мы не делаем! - буркнул Дик  Глен,  небрежно  расположившийся  в кресле хозяина кабинета.

- Имейте в виду, что способные к творчеству люди легко мобилизуют  свою энергию,  -  продолжал  психолог,  -  что   они   имеют   доступ   к   своим подсознательным и предсознательным идеям, что они, как правило, не возражают против того, чтобы их считали странными и эксцентричными. Люди  этого  сорта отличаются повышенной восприимчивостью, импульсивностью, увлеченностью.  Они склонны к фантазированию и дневным грезам, нередко обладают  синестетической способностью, то есть ощущают вкус цвета или  цвет  звуков,  как  это  умели делать известный в свое время композитор Скрябин или  наш  современник  Нейл Коцан. Столкновение с новым и необычным вызывает у таких людей возбуждение и заинтересованность, а у нетворческих субъектов - подозрение и  враждебность. Ознакомившись с новым методом решения проблемы, творцы приходят в восторг  и предлагают новые варианты и  новые  приложения,  менее  творческие  субъекты склонны искать недостатки. Кстати, прошу прощения, не сочтите это за мужской шовинизм, но среди одаренных детей, как правило, больше лиц  мужского  пола. Полагаю,  наши  дамы  не  будут  в  обиде,   у   них   немало   возможностей компенсировать, и с избытком, это малозначительное обстоятельство.

Почти все невольно скосили глаза на единственную женщину в  комнате, красотку Джоан Айкен. Она медленно подняла свои ресницы и одарила докладчика лучезарной улыбкой.

- Теперь  несколько  слов  о   характерных   противоречиях   творческой личности. Да,  у  них  случаются  внезапные  интуитивные  озарения.  Да,  им свойственна высокая степень  проникновения  в  нужды  и  потребности  других людей. Но, увы, не всегда. Не всегда. Да, они нередко способны вдохновлять и внушать веру в свои силы  всем,  с  кем  общаются.  Но  при  этом  над  ними частенько витает  ореол  исключительности.  Да,  именно  люди  такого  плана способны разрешать неразрешимые конфликты,  точнее,  не  имеющие  на  взгляд логического решения.  Но  вот  что  любопытно.  Многочисленные  исследования показывают, что люди с высоким творческим потенциалом более мужественны и  в то  же  время  более  женственны  (о  гомосексуализме  позвольте  мне  здесь умолчать), более конформны  и  в  то  же  время  более  нонконформны,  более автономны и более зависимы, более серьезны и более  склонны  к  игре,  более робки и более  бесстрашны,  больше  уверенны  в  себе  и  больше  склонны  к сомнениям в своих силах, более восприимчивы и самостоятельны по сравнению  с менее творческими коллегами. Они избегают бесцветной середины, они не  любят серости. Короче, это люди, сшитые из разноцветных противоречивых лоскутов. В своем мышлении они соединяют полярные противоположности  и  потому  обладают необъяснимой способностью решать проблемы, казалось  бы,  не  поддающиеся  разумному решению. Хорошо, если в трудную минуту такие люди оказываются рядом с нами - в нашем доме, в нашем городе, в нашей стране. Ужасно, если  во  всей  стране невозможно найти такого человека. Я говорю это потому, что история, причем и недавняя, знавала такие  общества,  которые  упорно  изгоняли  и  уничтожали подобных личностей, а потом жестоко расплачивались за это. Знаете ли,  други мои, человечество  почти  всегда  стремилось  подавить  искру  гения.  Если, несмотря на все препятствия со стороны семьи, церкви,  системы  образования, человек сохранял свой талант, то общество преследовало его пытками, казнями, изгнаниями, убийством. Нужно ли напоминать вам судьбу Сократа, Сенеки, Гуса, Лавуазье, Пушкина, Линкольна? В те эпохи, когда общество мягко относилось  к нестандартным гениям, цивилизация делала громадные скачки. Возьмите Афины  в эпоху Перикла, елизаветинскую Англию, нашу страну времен  отцов-основателей. Наконец, вспомните Россию прошлого века. Некогда безнадежно отсталая  страна дала в начале ХХ столетия какую-то  фантастическую,  небывалую  вспышку.  Ну прямо тебе Италия кватроченто. Правда, закончилось это довольно  грустно.  Я готов рассказывать об этом много, потому что специально изучал эту проблему. Но в данном случае ограничусь коротким экскурсом. Итак, в конце ХIХ, в самом начале ХХ века, еще при царе, в  России  появились  -  довольно  внезапно  и словно с другой планеты - целые созвездия  гениев  почти  во  всех  областях культуры. Ближайшее изучение показывает, что  конечно  же  процесс  созревал изнутри, из глубин народного тела. Но внешне это  выглядело  как  нашествие. Литература,  театр,  балет,  музыка,  кино,  философия,   наука,   живопись, архитектура, самолетостроение... Вы ведь  помните  такие  имена  -  Толстой, Чехов, Станиславский. Кандинский, Дягилев, упомянутый мною Скрябин. А знаете ли вы, что наши великие Сикорский, Стравинский, Винер, Зворыкин, Кусевицкий, Рахманинов, Баланчин, Набоков, Бродский тоже перебрались к  нам  оттуда,  из России. И сколько еще талантливого народа. Напомню вам анекдот, который  уже выглядит бородатым: что такое нынешний американский университет? Это  место, где преподаватели из России обучают китайских  студентов.  Слава  Богу,  что наша великая цивилизация дала приют всем этим людям. Последний русский  царь был, по всей видимости, добрым и мягким  человеком.  Качество,  удобное  для процветания  всевозможных  талантов.  Но  царя  сменили   довольно   жесткие личности - господин Ленин, господин Сталин. Тоже своего рода гении.  Но  это были гении  нетерпимости.  Установленный  ими  режим  был  враждебен  любому свободному проявлению таланта. Над огромной страной сгустилась ночь. Как  вы знаете, нечто подобное, но в  виде  краткого  обморока,  пережила  Германия. Оттуда тоже кое-кто к нам приехал. Знаете ли, демократия - довольно скверная штука, но у нее есть одно забавное свойство: через сито бесконечных  выборов наверх  выбираются  обычно  всяческие  посредственности.  Скромные  люди  со скромными слабостями. Здесь, в Америке, мы можем наблюдать это в избытке.  И это славно, други мои. Избави  нас  Бог  от  авторитарных  гениев  во  главе страны. Потрясатели хороши в искусстве  и  науке.  Там  -  место  подлинного разгула. Там, кстати,  не  нужна  никакая  демократия.  Теорему  Пифагора  и теорему  Геделя  принимают  не  большинством  голосов.   В   обстановке   же политической  демократии  авторитарным  гениям  с  политическими   амбициями (потенциальным тиранам, творцам гекатомб) нет открытого поля.  Но  поскольку такие личности все же рождаются время от времени, природа  ведь  по-прежнему не дремлет, то путь у них  один  -  возглавлять  наркомафию,  банду  или  же какие-нибудь тайные общества. А что касается  России,  то  уже  сто  лет  ее сотрясают политические гении, харизматические вожди. Один за другим, один за другим. А наши университеты  продолжают  пополняться  молодыми  талантливыми учеными из России.

- Хм, - сказал Кройф, - Ник, вы согласны с такой оценкой ситуации?

Николай помедлил, а потом сказал с расстановкой:

- Ну, в какой-то мере.

- Видите ли, мой милый Франц, - сказал  Кройф,  -  вы  тут  нам  такого наговорили про Россию, а вот мистер Добринский как раз только что оттуда.

- Вот как? - искренне удивился Левин, - Но это же замечательно.  Мистер Добринский, я рад вас приветствовать. Я  с  удовольствием  буду  общаться  с вами. Имейте в виду, вы желанный гость в нашей лаборатории.

Николай поклонился.

- Только не вздумайте измерять у него  коэффициент  интеллектуальности, проф,- сказал Дик Глен,- ручаюсь, ваш прибор зашкалит.  И  у  меня,  кстати, вопрос, профессор, а конкретно, приборами вы что-нибудь щупали?

- Разумеется. Я бы  многое  мог  рассказать.  Например,  энцефалограммы выявляют у творчески ориентированных  необычную  электроволновую  активность мозга.  Тут  сразу  море   проблем   для   экспериментальной   биофизики   и биоинформатики. Ну, да вы  сами  это  знаете.  Для  меня  лично  по-прежнему главным  остается  вопрос  о  возможных   каналах   поступления   творческой информации - интуиции, озарения и  тому  подобного.  В  принципе,  есть  три источника  -  таинственные  глубины  мозга,  общее   поле   сознания   людей (пресловутая ноосфера, например, в понимании Тейяра - как облако  мысли  над планетой) и, наконец, высшие  сферы,  те,  о  которых  говорил  Гюго  и  ему подобные. Нам, смертным, выход туда едва ли доступен.

- Скажите, - подал голос мрачно каменеющий до той поры бледный и  плохо выбритый Лэрри Шеннон, а что вы думаете насчет трансцендентальной медитации?

- Ах, это, - улыбнулся Левин,- вполне невредная вещь.  Индусы  называют ее сидхи, японцы сатори, у нас еще есть словечко  инсайт  -  все  это  имеет целью с помощью незамысловатых технологий добиться состояния просветления  и большего совершенства  духа  для  более  полной  самореализации.  Мы  тут  в лаборатории, в общем, этим не занимаемся, но литературы  и  всяких  учителей вокруг полно. Дерзайте, юноша.

Шеннон тоже улыбнулся, но улыбкой мрачной и загадочной.

- Профессор,  -  не  унимался  Дик,  -  а  вот  насчет   этого   самого коэффициента... Лично я с помощью разных тестов мерил  у  себя  эту  гадость много раз. И всегда выходило примерно одно и то же число. Какое - не  скажу, а то вы начнете меня презирать. Короче, это  меня  убедило  в  объективности ваших таблиц. Но у гениев, с которыми вы работаете, а у вас их целая  толпа, вы ведь эту штуку измеряете?

- А как же, - отвечал психолог, - куда же  мы  без  этого,  непременное дело. Могу вам сообщить, что средний коэффициент у  одаренных  детей  где-то около цифры 133 (при норме сотня), а количество людей с коэффициентом 150  и более  соответствует  кривой  нормального  распределения.  Могу  вам   также сообщить,   что   в   профессионально-элитных   группах   наиболее   высоким коэффициентом обладают философы, а наиболее низким - военные. Были проведены чрезвычайно  оригинальным  методом   косвенные   подсчеты   у   исторических личностей. Помню, например, что Гете и Лейбниц дали результат в  195-200,  а маршал Массена и адмирал Дрейк лишь около 125. Конечно, здесь можно спорить. Представляю, как взовьются наши генералы.

- А вам лично с коэффициентом двести кто-нибудь попадался?

- Увы, дружище. Это не реально. Рекорд нашей лаборатории,  ну  то,  что попалось в наши сети, где-то 188-190. И то это чудо.

- Кто же этот вундеркинд?

- А вот пока я вам и не скажу. Но у меня встречный вопрос - вы у Клары, у Пита измеряли?

- Нет, - сказал Дик, - то ли не догадались, то ли постеснялись.  Может, еще и измерим.

- Простите, профессор, а вот, допустим, сны у одаренных, - проворковала Джоан Айкен, - они чем-нибудь отличаются от наших обычных снов?

- Еще бы! - оживился Левин. - Замечательный вопрос. Мой  коллега  Бринк из колледжа Нотр-Дам подсчитал, что примерно одна  треть  всех  людей  видит сны, в которых совершает полеты в воздухе  без  всяких  приспособлений,  как птицы. И это как раз способные, талантливые люди. Не сомневаюсь, мисс, что и вам такие снятся. Сновидения  с  полетами  вызывают  чувство  приподнятости, радостного возбуждения. Знаете, что  говорил  о  таких  снах  старик  Фрейд? Естественно, он посчитал их символом , пардон, половой близости. Что еще мог сказать  этот  неугомонный  старик?  Впрочем,  он  не  исключал   и   других толкований. А вот его ученик Юнг полагал, и, как мы  сейчас  видим,  не  без оснований, что  сны  с  полетами  играют  важную  роль  в  преобразовании  и обработке информации в мозгу. Ведь сон - это пересмотр мозговых программ.  А другой мой коллега, Джек  Адельсон,  обнаружил,  что  у  наиболее  творчески одаренных людей в снах чаще наблюдается отход от привычных представлений - о времени,  о  пространстве,  о  причинности.  Короче,  чем  дальше   сны   от повседневности, тем лучше. Джек утверждает,  что  те,  кому  снятся  полеты, способны стать выше обстоятельств, управлять течением своей жизни.  Так  что летайте, друзья, летайте.

- Послушайте, Франц, - сказал Кройф, -  помните  вы  что-то  интересное говорили про графоманию?

- Ну как же, разумеется. Это действительно интересная тема. Тут уместно вспомнить Ломброзо. Он утверждал, что мания писательства  -  это  не  только своего рода психиатрический курьез, но и особая форма  душевной  болезни.  И что одержимые  подобной  болезнью  личности,  совершенно  на  первый  взгляд нормальные, могут оказаться крайне опасными для общества субъектами. Дело  в том,  что  в  них  трудно  заметить  психический  надлом  (обычно,  глубокую паранойю), а между тем им может быть свойственен крайний фанатизм и, подобно религиозным маньякам, они способны вызвать потрясения  и  даже  исторические перевороты в  жизни  народов.  Обратите  внимание,  что  все  главные  герои ушедшего столетия - Ленин, Троцкий, Муссолини, Гитлер, Мао, Сталин, кто  там еще... ну, скажем, Черчилль -оставили многочисленные тома своих сочинений. А попробуйте  их,  за  исключением,  разве   что   Черчилля,   которому   даже литературную премию вручили, попробуйте этих типов сейчас почитать.

- Действительно, - пробормотал Кройф -  кто  это  нынче  читает.  Разве только специалисты.

- Ну, специалисты, - возразил Левин, - у них планида такая.

- Есть еще одна категория читателей, - вступил в  разговор  Николай,  - маньяки и потенциальные тираны, о которых, профессор  Левин,  вы  упоминали. Они лезут в подобные сочинения с болезненной страстью.  Например,  у  нас  в России до сих пор популярна "Майн кампф" и кое-что другое в этом духе.

- О да, вы правы, молодой человек,  -  отвечал  Левин,-  разумеется.  Я понимаю эту проблему.

- А вот наши президенты книг, как правило, не пишут, - сказал Кройф.

- И слава Богу, профессор, слава Богу, этого нам только не  хватало,  - Левин иронически улыбнулся.

- Ну, не скажите Франц. По  вашему,  из  Хемингуэя  или,  допустим,  из Мейлера не вышел бы приличный президент?

- Это вопрос, дорогой профессор, - это большой вопрос.

- - Скажите-ка, проф, - вновь выступил Дик, - а как насчет нарциссизма? У этих самых, у талантливых.

- Это в самую точку, - усмехнулся психолог, - что  правда,  то  правда. Установлена достаточно устойчивая связь творческой личности с ... ну, так  и скажем - с самолюбованием. На первый взгляд  это  выглядит  не  очень...  Но ежели  разобраться,  ничего  страшного.  Если  в  пределах  нормы,  конечно. Понимаете  ли,  творческий,  талантливый  человек  довольно  часто  получает изнутри самого себя позитивные импульсы самого  разного  характера  -  идеи, чувственные образы. И он начинает себя ценить, он  сам  себе  нравится.  Это нормально, мой друг. Не верьте тем, кто бес конца критикует  себя,  клянет  и бичует. Часто это просто лицемеры.

- Мой Бог, как вы меня успокоили, проф,- воскликнул Дик.

И разговор закончился общим смехом.

14

- Ник, я уезжаю недели  на  две.  Хочу,  чтобы  вы  пока  кое  над  чем поразмыслили. - Кройф пододвинул к себе лист бумаги и взял фломастер. -  Вот фермент, с помощью которого мы довели число клеток почти до семи миллиардов. Но дальше он не работает. Рост мозговой массы прекращается. Я  уже  бился  и так, и эдак. А ведь нужно по крайней мере  удвоить  это  число.  Где-то  там должен быть качественный скачок.

- Чего вы ждете от этого  скачка,  мистер  Кройф?  -  спросил  Николай. Слегка поморщившись от "мистера", Кройф сказал:

- Ничего   особенного.    Обыкновенного    усиления    интеллектуальных способностей. Или необыкновенного. Как повезет.

- Мне и сейчас нелегко тягаться с Тимом, - улыбнулся Николай.

- Терпите. Мне от него тоже достается. Я знаю, - продолжал Кройф,  -  у Граника работают с подобными ферментами. Чувствую - решение где-то рядом.

- Я подумаю, Бен, - сказал Добринский. Такое  обращение  к  Кройфу  еще требовало от него усилия. - У  нас  в  Пущино  действительно  использовалось нечто похожее. Эти структуры мне знакомы.

Всю последующую неделю  Николай  испытывал  один  вариант  фермента  за другим, исписал структурными формулами толстую тетрадь, перерыл в библиотеке груду журналов и отчетов, связался по Интернету с  Библиотекой  конгресса  и дюжиной европейских университетов, но дело с мертвой точки не сдвинулось. Он позвонил  Гранику  и  Вилковыскому  -  бывшему  своему  однокашнику,   также работающему  у  Василия  Петровича.  Занимаясь  сходными  ферментами,  Гриша Вилковыский дописывал докторскую. Ответ был неутешительным:

- Старик, - звенел в трубке Гришин голос, - безнадежное дело!  Из  этих структур больше ничего не выжмешь.

15

Николай подсел к пульту. Мелькнул несвежий халат Лэрри Шеннона,  тонкий профиль болезненно желтого лица. Добринский испытывал неловкость каждый раз, когда  встречал  этого  человека,  в  котором  угрюмость   переплеталась   с беззащитными глазами, поднимающими в Николае чувство жалости.

- Опять пил до бесчувствия,  -  холодно  заметил  Хадсон,  когда  Лэрри вышел. - Мистер Добринский, я приготовил все для завтрашней серии.

- Да, да, спасибо, мистер Хадсон. Вы очень любезны.

- Всего хорошего, мистер Добринский, - Хадсон улыбался синими глазами.

- До свидания, мистер Хадсон.

Тим сразу же оглушил Николая вопросом:

- Коля, ты знаком с технологией содержания и убоя свиней?

- Нет, Тимоша. Голубчик, позволь  мне  отвлечь  тебя  от  этого.  Давай вернемся к нашей теме.

- Но это имеет прямое отношение к теме. Послушай,  что  вы  сделали  со свиньей за последние полстолетия - как раз тот  период,  когда  человечество стало весьма озабоченным экологическими проблемами. Так вот, когда-то свиньи разгуливали по фермам и валялись в грязи,  что  вызывало  в  людях  глубокое отвращение и было признано  экономически  нецелесообразным.  И  вот  полвека назад все изменилось. С тех пор свиньи всю жизнь проводят в  помещении.  Они рождаются  и  растут  в  свинарниках  с   кондиционерами   и   искусственным освещением. Дневного света не видит ни одна свинья. Это чрезвычайно разумно: животные защищены  от  колебаний  температуры,  антисептика  сводит  на  нет заболевания.  В  свинарниках  больничная  чистота  -  под  решетчатым  полом протекают потоки воды, уносящей отбросы и экскременты. Свиней уже  давно  не кормят  ветхозаветным  пойлом.   Они   получают   сбалансированный   рацион, содержащий протеин, витамины, минеральные добавки и  антибиотики.  Они  -  о радость! - ежедневно прибавляют в весе по килограмму и живут ровно сто дней. На  сотый  день   стокилограммовые   холеные   свинки   гуманно   оглушаются электрическим разрядом и, пройдя за полчаса стадии убиения, обескровливания, разделки и расфасовки, появляются перед счастливым человечеством в готовом к употреблению виде. Средняя производительность стандартной бойни - две тысячи Наф-Нафов в час.

Николай молчал.

- Ты,  Коля,  видишь  выход  из  экологического  тупика  в   разработке всеобъемлющей программы защиты среды.  Это  пустые  слова.  Все  сведется  к установлению  норм  отстрела  кабанов,  пересмотру  стандартов  на   выбросы токсичных веществ в  атмосферу  и  Мировой  океан  и  переселению  уцелевших носорогов в заповедники. А ведь дело не в  очистных  сооружениях  и  посадке лесов - необходимо изменить саму общественную  психологию  человека.  Только так можно вывести этот вид из класса суперпаразитов.

- И как это сделать? - спросил Николай.

- Точного плана у меня нет.  Наиболее  вероятный  путь  -  генетическое вмешательство. Может быть  -  гипнотическая  перестройка  сознания.  Я  буду думать об этом.

- Ты считаешь, что человечество в целом поражено эгоизмом. Судишь  нас. Но разве ты не видишь,  что  человек  поставлен  над  другими  видами  ходом эволюции?

- А ты не понимаешь, что эта позиция "над" развращает самого  человека? От массового забоя животных до массовых убийств во  время  войны  один  шаг. Психика уже  подготовлена.  Язык  породил  жуткие  штампы  -  "живая  сила", например. Почитай газеты середины прошлого века: "потери противника в  живой силе составили двести тысяч" - расхожая фраза времен второй  мировой  войны. Убивают не человека с бессмертной душой, не венец творения - то все  выдумки Толстого и Шекспира. Уничтожают живую силу.

Огорченный  последним  разговором  с  Тимом,  Николай  в  девятом  часу отправился к Эдвардсу. "Хорошо, что скоро возвращается Кройф,  -  думал  он, устраиваясь на своем любимом  месте  у  окна.  -  Может  быть,  ему  удастся отвратить Тима от мысли спасти человечество от самого себя.  Идея  спасения, исходящая от автомата! Да какой же он автомат? Это личность с  убежденностью Иисуса Христа. Он, пожалуй, и, распять бы  себя  дал  с  радостью".  Николай отодвинул тарелку.

- Тебе не понравился бифштекс, Ник?

- Он великолепен, Мэг, как всегда. Но я не могу есть, когда на меня так смотрят.

- Кто на тебя смотрит?

- Ласковый теленок с мохнатым завитком - как раз между рожками.

15а

Когда после прогулки и жарких разговоров о стоиках  и  киниках  Николай предложил Мэг заглянуть к нему  на  чашку  кофе,  она  неожиданно  для  него согласилась с очаровательной легкостью.  В  полупустой  чистой  комнате  они уселись за стол. Николай  достал  из  холодильника  бутылку  из  привезенных запасов.

- Глоток русской водки?

- Идет, - сказала Мэг. - Никогда не пробовала.

Накануне Николай купил в сувенирной лавке пробку-краник, смысла которой не понимал, но которая придавала любой, даже самой  невзрачной  бутылке  вид солидный и загадочный. Надев пробку на горлышко, он разлил водку. Для  пущей важности бросил в стаканы по куску льда. Еды у него не было вовсе  -  только коробка московских конфет. Мэг и  бровью  не  повела.  Они  пили  маленькими глотками, и Николай вовсе не собирался объяснять гостье,  как  принято  пить водку у него на родине. По лицу девушки было видно, что водка ей  по  вкусу. Называлась водка "Иван Иваныч", на этикетке красовался  плечистый  бородатый мужик в поддевке, а за  ним  -  пейзаж:  река  с  окунувшимся  серпом  луны, вытащенная на  берег  лодка  и  храм,  слегка  мерцающий  куполами.  Николай принялся сочинять что-то про эту реку и про этот  храм,  почему-то  вспомнил татаро-монгольское нашествие, шатры Золотой Орды, баскаков, ярлыки - грамоты ордынских ханов. Мэг ничего  об  этом  не  ведала,  а  когда  речь  зашла  о Наполеоне, выяснилось, что неплохо изучившая Аристотеля  девушка  впервые  в своей жизни слышит о походе французов на Москву. "И чему только вас  учат  в ваших университетах", - бурчал Николай. Но Мэг не выглядела смущенной. На ее лице было ясно написано - всего знать невозможно, да и не  нужно.  Не  знала она ничего и о русской поэзии, и  Николай  прочитал  ей  нараспев  по-русски несколько своих любимых стихотворений из классики и тут же вольно  переложил их на английский, усиливая этот торопливый  верлибр  эмоциональным  нажимом. Особенное впечатление  произвело  на  американку  стихотворение  Маяковского "Хорошее отношение к лошадям". Николай  заметил  ее  реакцию,  когда  читал: "Били копыта, пели будто: Гриб.  Грабь.  Гроб.  Груб.  Ветром  опита,  льдом обута, улица скользила. Лошадь на круп грохнулась..." А когда рассказывал ей про упавшую на старинной московской улице старую лошадь, и  как  все  вокруг смеялись, и только поэт - один в целом  мире  -  пожалел  конягу,  по  морде которой катились огромные капли слез, - у самой Мэг заблестели глаза.  Потом разговор перекинулся на  музыку,  и  Мэг  пообещала  выучить  Николая  самым популярным местным танцам. Он извлек из компьютера какую-то старую  мелодию, подхватил девушку за талию и сказал:

- А пока напомню тебе, как танцуют танго.

Танец продолжался недолго. Он посадил Мэг на край своей постели,  нашел губами ее рот. Не встретив  сопротивления,  мгновенно  осмелел  и  дал  волю рукам. Когда под дымчатыми колготками  он  ощутил  чуть  влажную  кожу,  Мэг крепко сжала его обнаглевшую руку и отвела в сторону.

- Что? - растерянно пробормотал Николай. - Почему?

- Я полагаю, мы недостаточно хорошо  знакомы  для  таких  отношений,  - вполне серьезно ответила Мэг.

16

Во вторник утром Глен сказал Николаю:

- Ты знаешь, в Ноксвилл приехал Ахматов. Сегодня в три он читает у  нас лекцию. Его зазвал Майкл Шилин.

- Ахматов? - обрадовался Николай. Он немного  знал  Сергея  Васильевича Ахматова - историка,  географа  и  палеоэколога,  оригинальнейшего  ученого, привлекавшего внимание своими  неожиданными,  парадоксальными  построениями. Правда, по  мнению  иных  дотошных  критиков,  выводы  его  были  не  всегда достаточно аргументированы. Каждая работа Ахматова, о чем бы он ни писал - о гуннах или хазарах, о шаншунах или кянах, о тибетских царях Намри и  Сонцэне или о  роли  психической  энергии  в  становлении  народностей,  -  поражала насыщенностью деталями  и  исторической  достоверностью  и,  вместе  с  тем, вызывала, просто не могла не вызывать, горячие споры.

- Как же он попал в Ноксвилл? - спросил Николай.

- Он читал курс в Сан-Франциско по приглашению тамошнего  университета. Его встретил Шилин, заговорил, уговорил, взял под руку, посадил в самолет  и доставил сюда. Специально для нашего семинара. Тема  -  что-то  об  экологии древних. Пойдешь?

- Спрашиваешь! А нельзя ли, чтобы Тим послушал эту лекцию?

- Само собой. Не только Тим, но и Клара, и Пит. Обычно, мы даем им  всю информацию из зала, кроме случаев, когда обсуждаем их самих.

После  обеда  Николай,  пристроившись  во  вращающемся  кресле,  лениво пролистывал биохимические журналы. Без десяти три он поднял голову и  увидел в окно Ахматова - пожилого  человека  плотного  сложения  с  живым,  немного хитрым взглядом. Нос с тонкой горбинкой напоминал его  знаменитую  прабабку. Он шел по солнечной стороне  двора  в  сопровождении  долговязого  Шилина  и каких-то  молодых  людей,  кажется,  местных  аспирантов.  Шилин  непрерывно говорил, Ахматов отвечал короткими репликами.

Николай встал, отбросил журнал, сбежал по лестнице  и  вышел  навстречу группе. Ахматов узнал его, сделал приветственный жест, но поговорить  им  не пришлось. Двор возле конференц-зала заполнился людьми. Николай  огляделся  в попытке увидеть Мэг: он звонил в город и пригласил ее на  лекцию.  Не  найдя ее, он постоял еще минуты три и с последними людскими ручейками вошел в зал.

Прямо перед Добринским, севшим во втором ряду,  оказался  Майкл  Шилин, известный на весь Ноксвилл  чудак  и  экологический  экстремист.  Он  сурово прорицал грядущую гибель живой природы  из-за  неразумных  деяний  человека, набатно  призывал  всех  мыслимых  союзников  на  экологические   баррикады, предавал анафеме враждебные природе науку и технику, что, впрочем, не мешало ему самому потихоньку заниматься этой самой наукой. Призывы  и  лозунги  его были путаны, так что многие не принимали  его  всерьез,  хотя  и  продолжали относиться к нему с приязнью.

Шилин был возбужден. Он гордился тем, что привез в  Ноксвилл  Ахматова, предстоящее выступление которого рассматривал  как  триумф  своих  идей.  Он непрерывно озирался и, увидев очередное знакомое лицо, по-детски радовался.

Заместитель Бодкина Роберт Гил,  седой  загорелый  южанин,  минут  пять изысканно расточал комплименты в адрес Ахматова,  а  затем  предоставил  ему слово. Сергей Васильевич встал и пошел, однако не к трибуне, где  голубым  и красным отсверкивал стакан воды, а на авансцену. Там он остановился у самого края и, слегка раскачиваясь с носка на пятку, начал свой рассказ.

Николай на секунду обернулся и увидел Мэг. Она сидела в  середине  зала между Диком Гленом и Сэлли. На мгновение глаза Николая и Мэг встретились. Он быстро повернулся к сцене, чувствуя как начинают гореть щеки.

- Древние  люди,  -  говорил  Ахматов,  -  одухотворяли  всю   природу, растворяли  в  ее  бескрайнем  величии  божественное   начало.   Не   только грандиозные явления неба, но и простые близлежащие объекты - дерево, камень, ручей - имели свою душу и своего духа-хранителя. Прежде чем  срубить  дерево или запрудить ручей, наивные первожители пытались задобрить соответствующего духа,  уговаривали  его,  приносили  жертвы.   Такой   взгляд   приводил   к осторожно-почтительному отношению первобытного человека  к  природе.  Прошли века. Уверовав в  единого  Бога  и  назвав  себя  венцом  творения,  человек возвысился над природой и духовно оторвался от нее. Согласно новой доктрине, зародившейся в так называемой "земле обетованной", Бог  создал  природу  для блага человека. Ни одна вещь или тварь не имеет иного предназначения, помимо служения человеку. Освобожденная  от  Божественной  души  природа  предстала перед его  взором  мертвым  развалом  камней,  малоценной  косной  материей, лишенной внутреннего смысла, но призванной принять на себя удар  хитроумного потребителя, ее хозяина и господина, сверхприродного  существа  -  человека. Хитроумие его воплотилось, как известно, в  развитые  за  двадцать  столетий гигантские силы науки  и  техники,  но  это,  как  утверждают  некоторые,  - бесовские силы, управлять которыми мы не умеем.

Майкл Шилин заерзал и повернул к залу крупную голову с  жидким  маревом светлых волос. Глаза его торжествующе блестели.

- Сколько раз уже, - говорил Ахматов, - рисовали  нам  кошмарный  образ изрытого стальными  зубьями,  засыпанного  ядовитыми  порошками,  опутанного проволокой земного шара.  И  если  всерьез  принять  эту  тревожную  картину близкого будущего нашей планеты... да, уже почти настоящего,  -  откликнулся он на реплику из зала, - то нетрудно понять тех, кто требует отбросить прочь колдовские силы  техники,  умерить  самоубийственные  темпы  технологической цивилизации и, пока еще не поздно, вернуться в старый добрый  патриархальный мир землепашца с сохой и великим философским почтением ко всему сущему.

Шилин в возбуждении приподнялся с кресла. Ахматов внимательно посмотрел на него, пригладил прямые, зачесанные набок волосы и ровным тоном, отчетливо произнося каждое слово, продолжал:

- Мировой символ дерзновенной силы человеческой - Прометей  не  всегда, оказывается,  почитался  как  герой.  Впрочем,  для  древних   этот   символ преобразования мира не был даже человеком, для них он из сонма  богов.  Лишь много столетий спустя, в культурной традиции эпохи, рассматривающей  природу как гигантский механизм, а материю - только как технический материал  труда, Прометей лишается ореола божественности и  становится  героем-человеком.  Но вот на наших глазах  расшатываются  последние  интеллектуальные  устои  этой уходящей эпохи, по всем швам трещит некогда величественная идея  человека  - господина вселенной, завоевателя, покорителя природы. И на гребне этой ломки во множестве возникают новые трактовки,  изображающие  Прометея  то  в  виде авантюриста, подсунувшего детям спички, то в виде злодея-искусителя, эдакого античного Мефистофеля. Эта переоценка является как бы исходным  рубежом  для атаки, и вот мы уже читаем статьи - бунтарские или  же  псевдобунтарские,  - где мировыми злодеями названы Бэкон, Декарт, Галилей, Ньютон. Есть  ли  хоть крупица истины в этом радикальном пересмотре? Не ответив на этот болезненный вопрос, мы, подобно стреноженному коню, не сможем двинуться дальше. А сердце по-прежнему алчет стремительного бега.

Лектор перевел дух.

17

Когда Тони появился в нью-йоркском аэропорту Ла-Гардиа, его уже  ждали. А получив известие, что О'Хара вылетает в Ноксвилл,  Флойд  отправился  туда же. Оставалось выяснить, к кому  приехал  Красавчик.  Но  тот  уже  два  дня болтался по городу или сидел в своем номере. Никаких контактов.  Во  вторник вечером инспектор выслушал агента, следившего в тот день за Красавчиком.

- В 10.15 О'Хара вышел из гостиницы и около часа гулял по набережной. В 11.10 пил сок из автомата напротив стоянки. К нему подошел  негр  в  красных шортах и показал на выпавшую у Тони бумажку, - агент положил  перед  Флойдом снимок. - Потом Красавчик провел два часа на пляже, выкупался и  вернулся  в город. Заглянув в бар Ай-Кью, выпил вермута, но ни с кем не говорил. В 14.20 он вошел в салон Гудвина,  через  пятнадцать  минут  вышел  и  отправился  к Эдварсу, где пообедал. За соседним столиком сидел некий  работник  биоцентра Николай Добринский, - вторая фотография легла на стол Флойда.

- Эмигрант? - спросил инспектор.

- Нет, приглашенный сотрудник. Из России.

- Они говорили? - спросил инспектор, вертя перед собой снимки.

- Перебросились несколькими словами, после чего Добринский ушел.

- Хорошо, дальше. - Флойд сделал пометку в настольном блокноте.

- Около получаса он просто сидел на скамейке напротив  игорного  салона Ромеро. Потом вошел, сунул несколько монет в автомат, проиграл и  отправился в гостиницу. В холле купил газеты и поднялся к себе. До семи  из  номера  не выходил, а в семь я сдал дежурство.

Флойд молча вертел фотографии. Потом забормотал:

- Пляж, Ай-Кью, Гудвин, Ромеро... Хорош  наборец...  Ладно,  вы  можете идти. Агент был уже у дверей, когда Флойд воскликнул:

- Пайк бы это заметил!

- Что вы сказали, сэр?

Инспектор  подбежал  к  нему  и,  вытягиваясь  на  цыпочках,  приблизил блестящие глаза к подбородку полицейского агента.

- Какие виски у Тони?

- То есть?

- Я спрашиваю, какие у него виски? Прямые, косые?

- Н-не знаю, сэр.

- Плохо. Тони провел четверть часа у Гудвина, а вы не обратили внимания на его виски. А ну-ка идите сюда.

Они вернулись к столу, и Флойд сунул агенту снимки.

- Сравните эти фотографии. У вас не возникает недоумения?

- Недоумения? Нет, сэр. Вот О'Хара у автомата пьет  сок.  Рядом  с  ним негр. А здесь он у Эдвардса, разговаривает с Добринским.

- Редкий по глубине анализ фотоснимков. Не вы ли сказали, что  пил  сок Красавчик до парикмахерской, а обедал - после?

- Да, сэр.

- А что же он делал у Гудвина, если его лохмы  и  щетина  абсолютно  не изменились?

- Действительно, что он там мог  делать?  -  пробормотал  агент.  Флойд смотрел на него с восхищением:

- Вы очень устали, дружище. Идите, - инспектор схватился за телефон.  - Пайк? Молодец, что позвонил. Будь  здесь  завтра  утром.  Никаких  но...  До пятницы еще далеко. Кукушкин ручей подождет.

18

- Кстати о спичках. - Голос Ахматова приобрел ироническую интонацию.  - Не в том  только  дело,  что  ныне  человек  термоядерным  огнем,  правнуком прометеевского, в мгновение ока может  спалить  земной  шар.  Спички  всегда требовали осторожности. Уже в седой древности люди,  овладев  огнем,  начали подпаливать  планету.  Во  времена  подсечно-огневого   земледелия   человек сознательно устраивал лесные пожары, чтобы расчистить  место  для  пахоты  и удобрить почву золой. Через несколько лет он покидал ставшие негодными земли и уходил, чтобы жечь другие леса. В результате  уже  на  заре  истории  была сожжена чуть ли не половина всех лесов на земле.

Действительные масштабы вмешательства  древнего  человека  в  природные процессы оказались куда значительней, нежели мы думали раньше. Теперь  стало ясно, что практически все гигантские пустыни современности -  Сахара,  Гоби, Такла-Макан, множество малых пустынь, обширные  районы  истощенных,  мертвых земель -  все  это  следы  деятельности  древних  земледельцев,  скотоводов, ирригаторов.

Помните поговорку: козы съели Оттоманскую империю? Несколько лет  назад случилось мне путешествовать по горам Анатолии, и я  был  поражен  бедностью растительности в этих краях. На каменистых, до предела  разрушенных  эрозией склонах еще заметны следы бывших террас. Лет триста тому назад  здесь  росли виноградники, масличные и фиговые сады, может быть,  существовали  плантации овощных культур. Перед глазами, как мираж, встает картина отрадного  буйства живой природы. Но увы! Ныне это голая пустыня. Кое-где между  скалами  можно еще заметить  крохотные  островки  плодородной  почвы,  в  которой  пытается укорениться тощее деревце. Но рано или поздно его заметит  острый  и  жадный глаз горного козла. Ни одному растению не выжить на  этой  печальной  земле. Поневоле приходит в голову, что образ дьявола в виде черного рогатого  козла родился там - в умирающих землях Ближнего Востока.

- У нас под боком есть нечто подобное, - произнес  с  председательского места Роберт Гил и широко повел рукой в сторону окон, за прикрытыми стеклами которых вдали мирно желтела Скана.

- О  вашей  пустыне  чуть  позже,  -   отозвался   Ахматов.   -   Итак, необъявленная война человека с природой началась  давно.  Много  позже,  уже задним числом  эта  война  была  объявлена  Фрэнсисом  Бэконом,  который  во всеуслышание сказал о необходимости увеличить власть человека  над  природой до таких пределов, когда все станет для него возможным. И сейчас  живет  эта формула в разных обличьях. Может быть, помните? "Мы не можем ждать  милостей от природы..."

Но для настоящей войны нужна техника. И  техника  появилась.  Именно  в семнадцатом веке был открыт ящик Пандоры, техника соединилась  с  наукой,  и обозначилось тотальное наступление человека на природную среду.  Какие  цели преследовал он в этой войне? На что расходовал изобретательский свой талант?

Ахматов умолк на мгновение, потом продолжал негромким голосом:

- Сегодня утром я проходил по  холлу  гостиницы,  где  стоят  игральные автоматы - яркие, заманчивые шкафы. Глянул я на это чудо инженерной мысли  - говорю без иронии, ибо с  инженерной  точки  зрения  эти  однорукие  бандиты прекрасны - и вспомнил, как отозвался Платон о  Дедале,  легендарном  творце хитроумных аппаратов. Людей типа Дедала, то есть создателей орудий и  машин, Платон  относил  к  низшей  категории.  Античные  мыслители   созерцательное размышление ставили куда выше практического, технического  мышления.  Ученые как чумы боялись разговоров о пользе их открытий и  неустанно  подчеркивали, что занимаются наукой "как подобает свободному человеку" - для  развлечения. Даже  мифология  не  жаловала  техников:  олимпийцы  без  особого   почтения относились к хромому патрону ремесленников - Гефесту.

Ясно, что такие идеи были рождены обществом,  которое  могло  позволить себе развлекаться, пока на полях трудились рабы. История повторяется.  Через две с половиной тысячи лет люди снова получили в  свое  распоряжение  рабов. Это кибернетические аппараты. И вот  я  думаю,  не  потому  ли  мы  начинаем рассуждать как новоявленные Платоны?

Восклицают иные с пафосом: назад к природе! Ну что ж,  давайте  отменим науку и технику. И что тогда? Прикажете снова жечь леса и болеть холерой? Вы думаете, это намного лучше современных  порубок  и  сосудистых  заболеваний? Вряд ли. Выход не здесь. Но  как  же  тогда  быть  с  нарядным  буколическим образом мирного древнего землепашца-философа? К огорчению поклонников  этой, быть  может,  весьма  достойной  в  литературном  отношении  фигуры   должен заметить...

Николай, во все глаза глядя  на  сцену,  зафиксировал  все  же  боковым зрением, как напряглась шея Майкла Шилина.

- ...должен заметить, - говорил Сергей  Васильевич,-  что  образ  этот, увы, надуман и неточен.  Мирный  древний  землепашец  не  потому  не  воевал природу, что был мудр и прост, а  потому  лишь,  что  был  слаб  и  напуган. Впрочем, при всей своей слабости кое-что, как мы видели, он успел натворить. Более того. Уже знаменитые древние цивилизации Египта, Вавилона, Китая, Рима вели широкое наступление на природу в границах своих экологических  оазисов. Это рано или поздно приводило их оазисы на грань экологической катастрофы, а сами цивилизации гибли. Все больше ученых склоняется  к  мысли,  что  именно экология сыграла решающую роль в судьбе этих культур.  Аргументов  в  пользу такого вывода накопилось немало...

Самолет летел над Скалистыми горами.  Безжизненные  белые  треугольники вершин и темные зигзаги ущелий составляли холодную, чужую  геометрию  земли. Никаких следов человека. Ахматов тогда сказал, что экология сыграла  роковую роль в судьбах народов. "И в моей судьбе", - подумал Николай.

Август.  Последние  каникулы  в  университете  подходят  к  концу.  Они готовятся к экспедиции на Алтай и южнее - в Монгольские нагорья.  В  упоении от предстоящего путешествия они с Вилковыским бегают  по  Москве  -  склады, базы, магазины, - собирают снаряжение. Но что-то не так с Татьяной. Он  даже не мог  вспомнить,  из-за  чего  случилась  размолвка.  Неужели  он  подобно романтическому восьмикласснику играл Печорина? Татьяна собиралась на Кавказ. (Печорин, Кавказ, Татьяна - какая русская литературная каша!) В Пицунду, что ли? Курортный  юг  всегда  вызывал  у  Николая  чувство  мелкого  презрения. Следовало быть мягче. Ну что из того, что некоторые любят плескаться в море, теплом и жирном, как суп из утки с лапшой!

Они стояли у каких-то перил, куда-то он ее провожал. Говорил про Алтай, Саяны, Байкал.

- Все твоя экология? - сказала Таня.

- Да, все моя экология, - ответил он. А  потом  диалог  набрал  бешеные обороты. И Таня вдруг сказала, потемнев лицом:

- Ведь ты меня не любишь, Коленька?

И Николай согласился чужим и сухим голосом:

- Не люблю. Ведь и ты меня не любишь, Таня.

В декабре он вернулся в Москву и узнал, что Таня вышла замуж за Феликса Бурмина.

Горы внизу заволокло. "Бред какой! - Краем уха Николай уловил  какие-то слова стюардессы, и мысли его стали возвращаться к  настоящему.  -  При  чем здесь экология? Или возлюбленная - это фрагмент окружающей среды? Среда. Что мы с тобой сделали. Берегите среду! С любимыми не расставайтесь..."

- И вот здесь уместно поговорить об истории пустыни  Скана,  -  Ахматов глянул в восточные окна, и аудитория непроизвольно посмотрела туда же. - Нет в Ноксвилле человека, который не ощущал бы ее сухого, мертвящего дыхания. Но не  все,   возможно,   знают   поучительную   историю   ее   рождения.   Как свидетельствуют раскопки в Каба-Крусе, некогда это был  цветущий  край,  где жил и богател сильный и независимый  имперский  город  Капатокл.  Он  достиг вершины могущества при правителе Этцакле, а уже при его наследнике  внезапно ушел в небытие. В цепь необходимых, закономерных событий затесался  незваный гость - случай.  Нелепый  случай,  ничтожный  исторический  зигзаг  послужил причиной заката империи.

Восьмидесятилетний Этцакль остался вдовцом. Прошел год,  и  неугомонный старец стал подумывать о женитьбе. Сыскалась невеста - принцесса из далекого по тогдашним масштабам южного царства. Кто мог знать,  что  в  явившейся  из Теотиукана толпе, среди фрейлин, телохранителей, колдунов и зодчих, окажется несколько инженеров-ирригаторов, уже прорывших на  своей  засушливой  родине немало оросительных каналов. И кто мог знать, что именно их усердие приведет к разрушению земель в долине двух маленьких впадающих в  Колорадо  рек,  тех земель, на плодородии которых зиждилось компактное и  эффективное  хозяйство Капатокла. Дело в том, что, оглядевшись, приезжие  знатоки  ирригации  нашли неудовлетворительной местную систему орошения и предложили  перестроить  ее, прорыв для этой цели ряд новых каналов. Авторитет  иностранных  специалистов был вне критики. Работы  начались.  Для  их  освящения  Этцакль  повелел  из толченых семян священного амаранта, замешанных на крови принесенных в жертву пленников, испечь статую бога Кецалкоатля. Но  и  это  не  помогло:  великое начинание окончилось крахом. Разумеется, авторы проекта плохого  не  желали. Напротив, они искренне рассчитывали повысить плодородие  почв.  Однако  свои весьма ограниченные знания они механически перенесли в новые  географические условия, что для экологии особенно опасно.

Строительство продолжалось несколько лет. Закончить его не успели.  Уже в разгаре работ урожайность окружающих полей упала в несколько раз.  Почему? Перед нами элементарный случай неумения предвидеть  последствия  собственных действий. Новые каналы прошли через подземные солончаки, что вызвало сильную засоленность почв. Изменился сток  рек.  Образующая  южную  границу  империи река, потеряв большую часть своих вод, пересохла. Через  высохшее  русло  на север хлынули пески пустыни Хилы.

Наследники умершего к тому времени Этцакля распорядились, чтобы  тысяча невольников перед каждой пахотой очищала землю  от  соли,  песка  и  камней. Однако неурожаи и голод стали сотрясать страну. Невольники, которых почти не кормили,  в  один  прекрасный  день  подняли  бунт.  К  ним   присоединилась недовольная беднота. Напрягая силы, империя боролась с внутренними  врагами. И  в  этот  урочный  час  объявились  враги   внешние.   Пришли   осмелевшие завоеватели - одно из юто-ацтекских племен, и Капатокл развалился от первого же удара, совсем как Вавилон от напора персов царя  Кира.  Уцелевшие  жители покинули  обжитые  места.  Экологический  оазис  постепенно  превратился   в пустыню. На краю Сканы долго еще ютилось  одно  поселение  ацтеков,  но  его судьба была решена несколько столетий спустя, когда пришли испанцы.

Можно, конечно, спорить о том, какая причина  из  длинной  цепи  причин была решающей в гибели  маленькой  цивилизации  Капатокла.  Бесспорно  одно: экология всегда играла большую роль в  жизни  человеческих  сообществ  -  от пещер до наших дней. Что же касается нынешней Сканы, то о  ней  лучше  всего можно сказать словами Томаса Элиота:

Мертвая это страна

Кактусовая страна

Гаснущая звезда

Видит как воздевают руки

К каменным изваяниям

Мертвые племена.

Николай  вновь  оглянулся  на  Мэг.   Она   чуть   заметно   улыбнулась зелено-карими глазами.

- Не нужно доказывать, - продолжал Ахматов, - что ныне весь наш  мир  - это крошечный оазис наподобие Капатокла. Во что он превратится - в  цветущий сад или в мертвую элиотовскую страну - вот главный  вопрос  нашего  времени. Если раньше из разрушенного оазиса можно  было  уйти  в  другие,  нетронутые места, то ныне человечеству некуда бежать с оскальпированной Земли. Здесь  я должен на минуту  остановиться  на  фигуре  гениального  русского  мыслителя Циолковского.  Мне  лично  очень  импонирует  его  безграничный  космический оптимизм, но хочу предостеречь  от  прямолинейно-упрощенных  толкований  его идей. Возможно, вы помните его  слова:  человечество  не  останется  навечно прикованным к своей колыбели, но в погоне за светом и пространством  покорит безграничный Космос. Полагаю,  так  и  будет  когда-нибудь.  Но  не  следует думать, что человек скачала дотла разорит свою колыбель, а потом покинет  ее в поисках более комфортабельных планет. Циолковский  вовсе  не  считал,  что человек превратится в вечного скитальца, разоряющего планету за планетой. Мы не имеем права необдуманными действиями разрушить Землю, как это сделали  со своим мирком незадачливые соплеменники Этцакля, как  это  сделали  халдеи  и персы с Двуречьем, турки-сельджуки с Каракумами,  а  позже  -  с  Анатолией, жители Северной Африки с  той  некогда  плодородной  землей,  которую  нынче называют Сахарой. Напротив, бережным обращением с родной планетой мы докажем наше право на космическое существование. В этом я вижу пафос  смелых  мыслей Константина Циолковского.

- Правильно! - крикнул Майкл Шилин.

- Кстати,-  сказал  Ахматов,-  один  ваш  эколог  из  корпуса   военных инженеров говорил мне, что Скане можно вернуть жизнь, но проект  этот  далек от реальности, поскольку стоит сотни миллиардов... Мне трудно судить,  может быть, ваше  правительство  и  выделило  бы  подобную  сумму,  если  бы  дело упиралось в одну только Скану. На  самом  деле  мы  стоим  перед  глобальной проблемой, в масштабе которой Скана - лишь песчинка. Так  что  вряд  ли  эта пустыня в ближайшие годы превратится в зеленый сад.

Сделав небольшую паузу, Ахматов сказал:

- Чувствуя, что начинаю злоупотреблять вашим терпением  и  временем,  я перехожу к заключению.

Возник короткий шум, на фоне которого звучали отдельные реплики, дающие понять, что слушатели готовы предоставить лектору неограниченное время.

- Вернемся на минуту к "злодею" Ньютону.  Подкоп  под  великих  творцов науки означает подкоп  под  научно-  технический  фундамент  с  сомнительных псевдоэкологических позиций. Неверно думать, будто  в  наших  бедах  повинна наука, якобы чрезмерно развитая и потому ставшая опасной.  Все  обстоит  как раз наоборот. Виноваты мы, люди, а  наука,  к  сожалению,  еще  недостаточно развита, чтобы помочь нам исправить самих себя. Моей  целью  было  показать, что золотого века  экологии  никогда  не  существовало.  Но  он  возможен  и достижим в будущем. "Вперед к природе!" - таким должен быть наш  лозунг.  Но без глубокой и умной науки  этот  лозунг  не  претворить  в  жизнь.  Нам  не обойтись без "злодея"  Винера  и  "злодея"  Вернадского,  как  и  без  тысяч современных "злодеев". Не тормозить научно-технический прогресс, а  всемерно его ускорять - вот наша обязанность. Особая нагрузка при этом ляжет, как мне думается,  на  экологию  и  информатику.  Мы  обязаны  научиться   управлять природой. И роль науки тут неоценима. Мне  ?особенно  приятно  говорить  это здесь, в среде ученых, представляющих одно из самых интригующих  направлений научной мысли.

И наконец - прометеевский мотив. Истинное его звучание состоит  в  том, что  человек  Прометей  столкнулся  ныне  с  задачей  создать  средства  для безграничного собственного развития, обрести судьбу, уготованную  в  древней мифологии лишь богам.

Гром аплодисментов был ответом на эти  слова.  Роберт  Гил  поднялся  и предложил задавать вопросы. Одним из первых ю Ахматову обратился Лапиньский:

- Не считаете ли вы, мистер Ахматов, что Земля уже перенаселена?

- Нет,  не  считаю.  Напротив,  будучи  адептом  космической  философии Циолковского, я вообще полагаю, что освоение  безграничного  звездного  мира сопряжено с безграничным же ростом количества  землян.  Что  касается  нашей планеты, то, как всякая  квартира,  она  должна  быть  заселена  с  разумной плотностью.

- А точнее? - настаивал Лапиньский. - Желательно с цифрами.

- С цифрами не так  просто,  -  сказал  Ахматов.  -  Назову  предельные оценки - минимальную и максимальную, а  потом  выскажу  собственное  мнение. Сначала - о демографической динамике. В конце восемнадцатого  века,  в  годы детства Америки, на всей Земле жило менее миллиарда человек. Первый миллиард человечество накопило только к середине девятнадцатого века - в сущности, не так давно. Двухмиллиардный рубеж был достигнут в 1930  году,  можно  сказать вчера-позавчера. К концу прошлого века на Земле жило около шести миллиардов, а сейчас, как вам известно, несколько более десяти. Темпы роста ныне не  так велики, однако многие  экосистемы  планеты  перегружены,  так  что  проблема остается. Что делать дальше? Ограничивать  рост?  Осуществлять  давление  на развивающиеся страны? Вернемся к вопросу о  цифрах.  В  России  есть  эколог Андрей Морозов - молодой еще, увлекающийся человек. Он утверждает, что  если вся планета  будет  производить  сельскохозяйственную  продукцию,  пользуясь современными передовыми технологиями, то можно будет прокормить до восьмисот миллиардов человек. Это веселенькая, даже я бы сказал сумасшедшая цифра, и я с ней, конечно, не согласен. Автор работает с одним критерием, забывая  тьму остальных. Короче, мыслит  не  системно.  Но  слышал  я  и  мнение  глубоких пессимистов мальтузианского толка, убежденных, что планете трудно  снести  и миллиард человек. С их точки зрения наш дом  перенаселен  в  десять  раз.  С такой оценкой я тоже не согласен. Мне нравится Англия. Кто путешествовал  по этой восхитительной стране, тот не мог не  отметить,  что  англичане  крайне разумно обошлись со своей далеко не обширной территорией. Они  и  экосистемы сохранили (конечно, живые изгороди - не сибирская тайга, но  все  же  страна очень зеленая), и живут привольно в своих уютных  домах,  и  небоскребов  не настроили, и мяса у них - хот  полмира  корми.  Меня  всегда  это  поражало. Помню, жил я у одного английского коллеги в пригороде Лидса -  так  куда  ни глянешь из его особнячка, везде  поля,  перелески,  холмы...  Ни  грязи,  ни копоти, ни заводов. Как это им удается?  А  ведь  если  не  брать  в  расчет малонаселенную Шотландию, то собственно Англия с территорией чуть более  ста тысяч квадратных километров  спокойно  несет  на  себе  пятьдесят-шестьдесят миллионов  человек,  живущих,  повторю,  экологически  грамотно   и   вполне достойно. Хотя, естественно, и там не без проблем. А теперь давайте считать: 100 тыс. кв. км - 50 млн. человек, 1 млн. кв.  км  -  500  млн.  человек,  а площадь суши составляет около 130  млн.  кв.  км,  так  что  при  английской плотности мы получим цифру  65  миллиардов.  Вы  скажете,  что  это  опасное обобщение, что Сахара, Гоби, Тибет, Таймыр или Анды -  это  не  Англия,  там столько не расселишь. Согласен. Сократим эту цифру даже не в два,  а  в  три раза, и получим разумную оценку - чуть больше двадцати миллиардов. Так что у нас есть возможность удвоить население планеты. Правда, боюсь,  в  последний раз. Конечно, грустно дойти до такой исторической  точки  -  это  не  просто символ, это какой-то намек  в  адрес  человечества.  Впрочем,  при  нынешних темпов этот момент наступит лет через семьдесят-восемьдесят,  авось  потомки будут умнее нас, разберутся.

Были еще вопросы. Внимание Николая привлек короткий диалог  Ахматова  и невысокого аккуратного человека с внешностью пожилого мальчика.

- Если я вас правильно понял, профессор, - сказал он,  -  вы  наделяете человека  ролью  всемогущего  бога-преобразователя.  Как  согласовать   этот оптимизм с той грустной картиной,  которая  открывается  нам  в  современной биосфере. Хорошо известно, что  в  ближайшие  двадцать-тридцать  лет  должна исчезнуть половина видов  животных  и  растений,  населяющих  Землю,  и  все надежды биологов  не  идут  дальше  создания  генетических  банков,  которые позволят законсервировать  гены  исчезающих  видов  до  той  поры,  очевидно неблизкой, когда появится  реальная  возможность  их  восстановления.  Таким образом, победоносный путь человечества оказывается смертоносным для  живого покрова Земли. Может быть, ему - человечеству - следует отступить?

Ахматов внимательно посмотрел на собеседника. Николаю  в  этом  взгляде почудилось сочувствие.

- Вы правы, картина достаточно грустная, и все мы об этом знаем.  Мотив отступления и мне представляется обоснованным. Но он не противоречит  тезису о богоравности  человека.  Боги  потому  и  всемогущи,  что  знают  толк  во временных, тактических отступлениях.

С места поднялся худощавый малый в узких джинсах, сапожках со шпорами и стетсоновской шляпой в руках.

- Доктор Ахматов, а как вы относитесь к концепции устойчивого развития.

- Благожелательно, - отвечал Ахматов, - но  хотел  бы  предостеречь  от чрезмерных надежд. Это вполне симпатичная, но довольно противоречивая  идея. Смысл ее прост: мы не можем остановиться, мы не можем загнивать; стало быть, надо найти такую траекторию развития, которая прошла бы в стороне от опасных и кризисных точек - как в природе, так и в обществе. Но  в  какой  мере  это осуществимо? Ведь всякое развитие всегда  чем-то  оплачено.  Я,  знаете  ли, поклонник одного из  фундаментальнейших  законов  мироздания  -  мрачного  и красивого второго начала термодинамики.  Вы  понимаете,  что  речь  идет  об энтропии. Всякий шаг вперед неизбежно связан со сбросом энтропии. Только вот куда ее сбрасывать? Простейший пример -  наши  свалки.  Где  найти  для  них место? А если отходы радиоактивны? Вы знаете, что  богатые  страны  пытаются спихнуть их на территории стан победнее. Сами понимаете, это  не  выход.  На дно океан? Есть убедительные аргументы, что это опасно.  В  пространство,  в космос? Но уже появились работы, показывающие пагубность такого пути.  Итак, где найти такие области пространства и времени, за счет  разрушения  которых мы могли бы, как вы  говорите,  устойчиво  развиваться?  Почему,  кстати,  я упомянул и время. Дело обстоит просто - и печально. Ведь мы во многом  живем за счет будущих поколений, Мы разрушаем не только и не  столько  свою  среду обитания, сколько тех, еще не родившихся людей. Обкрадываем будущее. Что  же касается второго начала, то есть и более тонкие эффекты -  скажем,  разогрев атмосферы или хаос в наших  информационных  сетях.  Да  и  в  наших  мозгах, кстати, тоже.

Лекция хотя и затянулась, но явно удалась. Было  еще  немало  вопросов, потом предоставили  возможность  кратко  выступить  всем  желающим.  Таковые нашлись. Все устали, и говорили недолго. Благодарили Ахматова.  Но  один  из выступавших озадачил аудиторию. Невесть откуда  взявшийся  моложавый  брюнет мрачно произнес две коротких фразы: "Спасение людям  даст  верность  Аллаху. Природа сохранится, если мы будем жить по законам шариата". Кто-то  прыснул. Остальные  осторожно  молчали.  Положение  спас   Роберт   Гил,   вставивший изворотливую фразу о  важности  религиозной  компоненты  в  общей  структуре экологического сознания.

Хотел выступить и  Николай.  Он  думал  рассмотреть  проблему  единства природы и человека с позиции искусственного интеллекта и, сознавая, чти  эта свежеиспеченная мысль пока  еще  очень  лохмата,  стал  обкатывать  фразы  в торопливых попытках найти опорные точки. Из задумчивости его вывел  знакомый квакающий голос.

- ...сказал же  упомянутый  уважаемым  мистером  Ахматовым  Элиот:  "Мы спасемся, заболевая", - слова Элиота сэр Монтегю произнес с благоговением. - Но чем нам следует заболеть, дабы спастись? Может быть,  экологией?  Это  не исключено. Ибо доктор Ахматов нас ею сегодня основательно  заразил.  Нельзя, конечно, сказать, что мы в этом отношении были вполне  здоровы.  Но  теперь, без сомнения, мы будем болеть с большей страстью.  Что  же  это  означает  - болеть экологией? На мой взгляд, это прежде всего  любить  природу.  Любовь, как известно, тоже род недуга.

19

Вечером Добринский и Глен забрели в бар на набережной. Красноватый свет выхватывал квадратики столов, пятнами ложился  на  стены.  У  стойки  Ричард завел разговор с барменом,  а  Николай  взобрался  на  табурет  и  глянул  в полутьму зала. Когда Глен  протягивал  ему  стакан,  в  бар  вошел  Ахматов. Николай толкнул Дика  в  бок,  соскользнул  с  табурета  и  пошел  навстречу вошедшему.

- Сергей Васильевич, добрый вечер. Выпьете с нами?

- Ну если только глоток, - отозвался Ахматов.

Третий стакан, как у фокусника, возник в длинных пальцах Дика.

- Это Ричард Глен из биоцентра. Мы вместе слушали вашу лекцию, - сказал Николай. Дик одобрительно замычал.

- Чертовски рад встретить вас, профессор,  в  этом  райском  уголке,  - плавным движением стакана  Глен  указал  на  цветистую  шеренгу  бутылок,  - затерявшемся среди бескрайних песков мертвой  пустыни,  в  которой  запросто можно помереть от жажды.

Ахматов понимающе улыбнулся.

- Когда возвращаетесь в Питер? - спросил Николай.

- Уже завтра.

- А я еще пробуду здесь месяца два. Я стажируюсь у доктора Кройфа. Вы о нем слышали?

- Настолько слышал, что очень хотел бы увидеть. Жаль,  что  его  нет  в Ноксвилле. Он ведь, кажется, ведет главную  тему  биоцентра  -  органические интеллектуальные автоматы? Вы тоже в этом замешаны?

- Увяз по уши. Ваша лекция, Сергей Васильевич, натолкнула меня на  одну мысль. Люди создают искусственный интеллект в виде автономного  образования. Что же происходит в этот момент - отчуждение частицы нашего ума  и  создание равноправно мыслящей единицы, родственной человеку и близкой  ему  по  духу? Или все обстоит иначе - мы концентрируем и организуем в компактную структуру разум, растворенный в природе, вне нас?  Но  как  тогда  относиться  к  этим созданиям? Не должны ли эти отношения строиться по законам особой экологии - экологии духа?

- Бесспорная мысль, - сказал Ахматов. - Искусственный интеллект  вносит новое начало в традиционную систему "человек  -  природа".  Прежняя  простая симметрия этой пары заметно искажается. А лучше сказать - усложняется.  И  в этой троице - творец - робот  -  природа  -  стоило  бы  разобраться,  -  он взглянул на часы.

- Вы торопитесь? - спросил Николай.

- Да, мне, пожалуй, пора в гостиницу.

- Вы в "Скане"?

- Да.

- И мне туда же. Вы не против, если я пойду с вами?

- Буду рад.

- До свидания, Дик, - Николай тронул плечо Глена.

- Желаю вам, джентльмены, благополучно преодолеть мертвое пространство, отделяющее этот бар  от  гостиничного,  -  участливо  сказал  Глен,  плотнее устраиваясь на табурете.

20

- Как я  и  думал,  Хорроу  действовал  через  Шеннона.  Все  сработало безотказно. Проба оказалась успешной:  Пит  разгадал  шифр  "Оливетти",  как пенсионер кроссворд в воскресном выпуске  "Таймса".  Так  что,  Кен,  готовь основную задачу.

- А сможет Хорроу убедить Шеннона уничтожить Пита после того,  как  все будет сделано?

- Боюсь, Лэрри на это не пойдет.

- Лэрри?

- Да, Шеннона зовут Лэрри.

- Митч, если Хорроу струсит, ты должен...

- Не учи меня,  Кен.  Уничтожить  Пита  нетрудно.  Трудно  после  этого удержаться в Центре. А упускать возможность использовать такие мозги  -  это было бы непростительной глупостью.

- Шеннон, Шеннон, Лэрри Шеннон...

- Ты так любовно выпеваешь это имя, будто он  герой  твоего  последнего боевика.

- Герой...

- Ладно, Кен. Мне пора. Старик проводит очередную серию опытов,  работы куча. Не забудь, одновременно с уничтожением Пита надо отправить Шеннона  на встречу с Карлуччи.  А  в  Ноксвилле  это  сделать  не  так  просто,  как  в благословенной Италии.

- Стоп! Вспомнил!

- Что?

- Митч, ручаюсь, мы сможем сделать этого малого покладистым.

- Лэрри? Выкладывай, что у тебя на него.

- Ты ведь знаешь Красавчика Тони?

- Это тот парень, что ездил с тобой в Милан?

- Тот самый. Он прилепился ко мне лет семь назад. Я тогда  вел  колонку уголовной хроники в "Чикаго трибюн", а Красавчик только что вышел из тюрьмы. Он был мелким, но известным в городе гангстером. Выйдя на волю, он  оказался на мели, и я его приютил. Три недели он жил у меня  на  квартире  и  снабдил меня кучей сюжетов. Один  из  них  я  использовал  в  своем  "Страдании  как искусство". Ты читал эту вещь? Вижу, что нет. А зря. Так вот, Тони рассказал мне  историю  своего  сокамерника  Лэрри  Шеннона,  в  прошлом  химика   или фармацевта, который был связан с бандой Карлино. Шеннон не поделил что-то  с крестным отцом... Вспомнил, он обнаружил, что Карлино обсчитывает "братьев". И Карлино задумал убрать Шеннона. Лэрри решил отсидеться в тюрьме, для  чего очень неуклюже пошел в одиночку брать ювелирный магазин. Срок он получил, но поместили  его  в  чикагскую  тюрьму,  где  Карлино  ничего  не  стоило  его укокошить. Тони, которому Шеннон рассказал свою  историю,  проникся  к  нему сочувствием и - в  основном,  чтобы  насолить  Карлино,  которого  Красавчик терпеть не мог, - помог Лэрри перевестись и  другую  тюрьму,  в  Техас.  Так Шеннон ушел от Карлино.

- И это описано в твоем "Страдании"?

- Там есть сценка  расправы  Карлино  над  пойманным  беглецом.  Имена, естественно, другие, но вся история изложена точно. Да ты сам прочти, Митч.

- Уволь. Но ты прав. Это пройдет. Подчеркни нужные места  и  передай-ка экземпляр своего шедевра Хорроу. Это  придаст  его  просьбам,  обращенным  к Шеннону, больше веса.

20а

Ноксвил маленький  городок.  По  нему  запросто  можно  ходить  пешком. Перебрасываясь малозначащими  фразами,  они  дошли  до  гостиницы.  И  тогда Ахматов вдруг сказал:

- А что, Николай Степаныч, не выпить ли нам по стаканчику чая? У меня в саквояже банка отличного английского чая.

- С  удовольствием,  -   просто   ответил   Николай,   хотя   внутренне почувствовал себя едва ли не счастливым.

Они поднялись в номер Ахматова, просторную комнату с очень  скромной обстановкой. Ахматов поставил на стол чашки, достал чай и  печенье.  Николай вызвался принести кипяток из коридорного титана.

21

- Ты только подумай,  Джек!  -  Флойд  возбужденно  бегал  по  комнате, размахивая листком. - Письмо с того света. Ах, Дуг, какой ты молодец!

- Как ты сказал? - Пайку  передалось  возбуждение  шефа.  -  Письмо  от Спайдера?

- Какого парня потеряли! А-а-а, - инспектор махнул рукой. Потом блеснул очками на Пайка: - Да, от него. Каким-то диким кружным путем.  Оно  шло  три недели через трех или четырех курьеров. А теперь догадайся, что в письме.

- Что-нибудь о Красавчике?

- Молодец!

- Что-то у тебя сегодня все молодцы; и покойник Спайдер, и я.

- У меня просто хорошее настроение, Джек.

- Это потому, что Дуг написал о Красавчике?

- Потому, что Дуг написал еще кое о ком. Тебе говорит что-нибудь  такое имя: Кеннет Фолл?

- Фолл? - Джон Пайк воздел глаза к  потолку  и  зашевелил  одновременно губами и пальцами. - Ну да,  есть  такой  писатель.  Я  видел  у  Нэнси  его книжонку. Открыл наугад  -  а  там  мужчина  с  бескровным  лицом  прижимает красавицу блондинку носом к раскаленной печной  дверце.  Оставляет  глубокое впечатление - я и читать не стал, вдруг, думаю, испугаюсь.

- А по нашей линии за ним ничего не числится?

- Было что-то в газетах о махинациях в казино.  Но  серьезного,  вроде, ничего. Можно, конечно, проверить.

- Проверить придется. Спайдер видел Фолла с Красавчиком Тони  и  братом Джины за два часа до  того,  как  взлетел  на  воздух  вычислительный  центр "Оливетти". И еще маленькая  подробность:  Фолл  сегодня  утром  прилетел  в Ноксвилл и уже дважды побывал у Гудвина. А?

22

По гулкой красной пустыне уходил человек. Был он высок и худ, и длинный белый балахон свисал с узких колючих плеч  гипсовыми  складками.  Надо  было догнать эту  ускользающую  к  горизонту  фигуру.  Николай  напрягал  силы  в бесплодном беге. Он слышал свое пустое громкое дыхание.

- Это король Лир, - быстро шептал ему кто-то. - Это король Лир.

- Вы ошибаетесь, -  тоже  торопливо  возражал  Николай.  -  Это  король Этцакль. Это Этцакль! - кричал он, и эхо разносило гортанное "цакль,  цакль, цакль..."

При каждом отзвуке  маячившая  впереди  белая  фигура  оборачивалась  и взмахивала  руками.  И  тогда  Николай  совершал   стремительный   полет   и приближался к беглецу настолько, что видел мелькающие под балахоном  большие стариковские ступни.

- Слово, ключевое слово, Этцакль! - просил Николай.

- Нет, - говорил старик. - Я должен идти. Меня ждет моя Тио.

Дул ветер, вздымая красную пыль, гнал белые шары. Вдали на белых ломких суставчатых ногах  вышагивали  светящиеся  на  фоне  темного  неба  тележные колеса. "Юто-ацтеки", - догадался Николай. Почему-то он был уверен, что  это именно они.

Теперь старик шел не один: тонкая фигурка возникла рядом.  "Как  же  ее зовут? Корделия? Ах да - Тио. Значит Лира зовут Этцаклем..."

- Да, Этцаклем! - кричал старик. - Но между  нами  -  симметрия!  -  Он взмахами рук показывал на шары и колеса и глухо бормотал: - Симметрия...

- Какая же симметрия? - горько усмехнулся Николай.

Еще один короткий полет, и он увидел: Тио - это вовсе не Татьяна. Тио - это Мэг.

Душ и кофе не вернули свежести отуманенному сном мозгу. Николай  явился в лабораторию вялым и  заторможенным.  Он  сел  в  свое  любимое  кресло  на колесиках, чуть оттолкнулся от стола, подбираясь ближе к стеллажу, придвинул груду журналов, но ни одного не взял в руки. Откинулся  на  спинку,  прикрыл глаза.

Он вновь бежал по пустыне. Нет, то  была  не  пустыня.  Поляна,  сплошь покрытая голубыми и желтыми  цветами.  Над  заросшими  пнями  висели  шмели, трепетали кружевные бабочки. В руке у него был сачок. Посреди поля на пеньке сидела Таня Бурмина и укоризненно смотрела на него.

- Я не ловить, - крикнул Николай. - Мне нужна только одна, только  одна узорчатая бабочка.

И в  тот  же  миг  бабочка  оказалась  перед  ним,  помахивая  ажурными крыльями, сплетенными из букв и значков. Рисунок крыльев был неодинаков.

- Где же симметрия? - возмутился Николай и оглянулся. На пеньке  никого не было.

- Сэлли, как ты думаешь, что снится Нику?

Он поднял глаза и увидал Дика, Сэлли и Мэг, стоявших рядом.

- Это же формула, - пробормотал Николай.

- Какая формула? - спросил Дик.

- Это же формула, - повторил Николай и тряхнул головой. - Так,  ерунда. Извините, я задремал... Известно, я не жаворонок. Утром  потягивает  в  сон, знаете, ли. - Он почувствовал неловкость, но Ричард и близнецы улыбались так дружелюбно, что чувство это растаяло почти сразу.

- У Сэлли сегодня день рождения, и она поручает мне пригласить тебя  на вечер к Эдвардсам, - сказал Глен весьма торжественно.

- Примите мои поздравления, мисс Эдвардс, - Николай посмотрел на  Сэлли и тут же перевел взгляд на Мэг. - Постойте, Мэг, если я правильно понимаю...

- Боюсь,  вы  неправильно  понимаете,  Ник.  Я  родилась,  когда   часы показывали четверть первого ночи, а Сэлли - на полчаса раньше. У  меня  день рождения завтра, и завтра я выслушаю вашу речь. Так что у вас уйма  времени, чтобы сочинить что-нибудь менее банальное, чем  "примите  мои  поздравления, мисс Эдвардс".

- Вот уж отбрила, - рассмеялся Дик. - Язычок у нашей Мэг ой-ой. Так  ты приедешь?

- Спасибо, я обязательно приду. Дик, ты  сварил  бы  для  наших  гостей кофе,  а  мне  надо  кое-что  записать.  -  И,  схватив  карандаш,   Николай забормотал: - Только-то и всего - симметричную  группу  атомов  заменить  на антисимметричную...

23

После полудня в лаборатории  разгорелся  спор.  Начался  он  с  вопроса Добринского:

- Тим, как тебе лекция Ахматова?

- Я получил много новой информации. История Сканы, например,  была  мне неизвестна. Мысли Ахматова я  принимаю...  сочувственно.  Однако  это  мысли человека со всеми вытекающими отсюда ограничениями.

- Что ты имеешь в виду?

- Люди не могут объективно оценить свое отношение к природе.

- Все-то ты нападаешь на людей, - шутливо сказал Николай.

- А разве я не прав? - ответил Тим. - Представь  себе:  великая  вечная природа. Но вот пришли маленькие, трусливые и в то же время хитрые и сильные существа. Они впились в беззащитное тело природы и жадно сосут его  соки.  И природа начинает хиреть, обрекая, между прочим, на гибель и своих мучителей. Из-за беспечности,  лени  и  жадности  люди  вряд  ли  способны  свернуть  с гибельного пути. Скажи, Ник,  разве  делается  что-нибудь  серьезное,  чтобы спасти природу?

- Ты не прав, Тим.  Во-первых,  кое-что  делается.  А  кроме  того,  ты совершенно упустил идею единства человека и природы. Уже никто  не  решается говорить о природе без человека, как и о человеке без природы.

- А по-моему, лучше, если природа без человека,  -  бесстрастно  сказал Тим.

В разговор вмешался сидевший у своего пульта Глен:

- Но не будь человека, и тебя бы не было, Тим.

- Меня? А чем это плохо? Мне быть не обязательно. Зачем мне быть?

- Ну, ты скажешь, - смутился  Ричард.  -  А  ты,  Клара,  что  об  этом думаешь?

Клара и  Пит  были  включены  на  внешнее  восприятие  и  слышали  весь разговор.

- Тим слишком упрощает, - ответила Клара.

- Того же мнения,- сказал Пит.

- Того же мнения? - возмутился Тим. - Да вы ничего не знаете! Ты,  Пит, погряз в своей дурацкой математике. Ты насквозь  пропитан  массой  мало  что означающих абстрактных формул и схем. Да можешь ли ты судить о таких  тонких материях, как отношения между человеком и природой? А ты, Клара...

- Что я? - спокойным голосом спросила Клара.

- А то, что со своими дурацкими стихами... - Тим  словно  задохнулся  и замолк на мгновение.

- Когда ты сердишься, - сказала Клара,  -  у  тебя  удивительно  убогий лексикон.

В лабораторию вошли Сэлли и Мэг.

- Мальчики, - сказала Сэлли, - напоминаю: ждем вас в шесть.

- А теленка не забыли зарезать? - спросил  вдруг  Тим  громко.  Николай заметил, как вздрогнула Мэг.

- Что, что? - переспросила Сэлли.

- Да вот, Тим разбушевался, - примирительно сказал Глен.

- Но при чем здесь теленок?

- Если я правильно его понял, первый шаг к самоусовершенствованию - это вегетарианство, - пояснил Дик.

- А, это тот самый теленок,  с  завитком  между  рожками,  -  понимающе сказала Мэг, глядя на Николая.

- Теленок  -  это  символ,  -  отчетливо  произнес  Тим.   -   Нетрудно догадаться, что речь идет  о  гармонии  в  природе,  которую  ученые  иногда называют экологическим равновесием. Человек везде,  где  только  может,  эту гармонию разрушает.  Вот  почему  я  поднимаю  голос  за  природу  -  против человека. При этом я ничего не имею против вас.  Против  тебя,  Дик.  Против тебя, Коля. Против вас, милые Сэлли и Мэг. Приходится думать, что вы все, да и мы с Кларой и Питом - жертвы обстоятельств. История против нас, ибо  мы  - против гармонии. А теперь возражайте, если можете.

Николай и Дик одновременно открыли рты, но тут раздался мягкий  певучий голос Клары:

- Позвольте мне.

- Пожалуйста, Клара!

- Тим, ты говорил о гармонии чистой природы?  Природы,  не  замутненной присутствием человека?

- Да, говорил, - подтвердил Тим.

- Конечно, я могла бы вспомнить Дарвина или,  лучше,  Ламарка,  но  мне хочется ответить тебе "дурацкими" стихами. Я благодарна Дику за курс русской поэзии, и, мне кажется,  сейчас  очень  уместно  познакомить  тебя  с  одним стихотворением русского поэта Заболоцкого. - Клара перешла на русский. - Его герой - очень добрый и мягкий человек Лодейников...

- Я вам потом переведу, - шепнул Ник остальным.

-... Он нежно любит природу и внимательно вглядывается в  нее.  И  вот, представь себе, к огромному своему огорчению, он не находит в ней  спокойной и ясной гармонии. Напротив, он видит в этой чистой природе боль и ужас:

Лодейников склонился над листами,

И в этот миг привиделся ему

Огромный червь, железными зубами

Схвативший лист и прянувший во тьму.

Так вот она, гармония природы,

Так вот они, ночные голоса!

Так вот о чем шумят во мраке воды,

О чем, вздыхая, шепчутся леса!

Лодейников прислушался. Над садом

Шел смутный шорох тысячи смертей.

Природа, обернувшаяся адом,

Свои дела вершила без затей.

Жук ел траву, жука клевала птица,

Хорек пил мозг из птичьей головы,

И страхом перекошенные лица

Ночных существ смотрели из травы.

Природы вековечная давильня

Соединяла смерть и бытие

В один клубок, но мысль была бессильна

Соединить два таинства ее.

- Вот я и думаю, Тим, что перед человеком стоит великая цель  -  внести гармонию в природу. Ведь это человек породил понятие  добра.  В  природе  же добро и зло неразличимы. Тот же Заболоцкий  хорошо  сказал  об  уставшем  от буйств и изнемогшем осеннем мире: "И в  этот  час  печальная  природа  лежит вокруг, вздыхая тяжело, и не мила ей дикая свобода, где от добра  неотделимо зло". И если хочешь знать, наша с тобой  задача  -  как  умеем,  как  можем, помогать человеку гармонизировать природу.

Николай негромко переводил.

- Какая ты умница, Клара, - пробормотал пораженный Дик.

- Хорек пил мозг... - звучно проговорил Тим по-русски,  потом,  перейдя на английский, вдруг громко заявил: - Что ни говорите,  а  этот  ваш  Хорроу напоминает мне как раз такого хорька.

Последние слова Тима вызвали взрыв хохота.  Когда  смех  утих,  Николай спросил у Глена:

- Кто это Хорроу?

- Есть тут один. Мальтузианец-любитель. Он  работал  с  Тимом  какое-то время, но Кройф попросил Бодкина убрать его из лаборатории.

Николай направился к двери.

- Ты куда? - спросил Глен.

- Я вспомнил, - ответил тот,- мне надо забежать к Килрою.  Точнее  -  к Сейто Ватанабэ. Хочу до приезда Кройфа кое-что просчитать.

- Коля, - донесся голос  Тима,  -  а  что,  Скана  действительно  такая безотрадная - мертвая, пустая?

24

Худенький, похожий на подростка Сейто Ватанабэ  сидел  за  компьютером. Николай поздоровался. Математик приветливо кивнул, отбросил  со  лба  прямые черные волосы.

- Вот, - сказал Николай, - расчет  органической  молекулы.  Боюсь,  что кроме вас, Сейто...

- Хорошо, я попробую, - Ватанабэ вежливо склонился, взял из рук Николая листки и стал их изучать.

- Понимаете  ли,  -  продолжал  Николай,  присаживаясь  на   вертящееся креслице,  -  на  этот  раз  структура  заметно  сложнее,  к  тому  же  надо обязательно соблюсти требование антисимметрии. Сделаете к пятнице?

- Постараюсь. Приходите в первой половине дня. А  то  потом  я  уеду  в горы. Ведь будет полнолуние. Хотите, поедем вместе?

- Спасибо. Надолго?

- Нет, нет, ненадолго. К субботнему утру вернемся. Главное - посмотреть на луну. Над вершиной Ионго она должна быть очень красивой.

Сейто поймал недоуменный взгляд Николая и торопливо пояснил:

- Видите ли, в Японии эта привычка у многих с детства. Часто с отцом  и матерью мы выезжали в полнолуние  в  горы  -  просто  полюбоваться  огромной луной, помолчать. Мои родители - простые крестьяне.  Религиозные  люди.  Они синтоисты. Это  такая,  вы  наверно  знаете,  легкая  религия,  связанная  с поклонением природе. Мать и отец хотели, чтобы и я навсегда остался в  нашей глухой  деревушке...  Но  я  уехал  поступать  в   университет   Дзети,   на математическое  отделение.  Не  попал,  конечно.  Доучивался  уже  здесь,  в Америке. Ведь у нас на родине в престижный университет надо готовиться еще с яслей. В приличный детский сад сдают экзамены. Тогда может открыться  дорога в престижную школу и так далее...

- Ну, теперь университет Дзети должен локти кусать, какого  специалиста прохлопали, - сказал Николай.

Сейто смущенно улыбнулся.

25

На вопрос Глена, идет ли Николай на вечерний прием, Добринский  ответил утвердительно. Накануне в утренней  почте  он  обнаружил  маленький  голубой конверт, содержащий приглашение к профессору  Юлиану  Лапиньскому  на  ужин, даваемый по случаю назначения последнего заведующим  информационным  отделом Центра.

- Ох, -  вздохнул  Дик.  -  Каждый  день  приходится  пить.  И  я  тебе признаюсь, старина, сегодня еле выполз из дома. Сердце вот так: тук-тук-тук. И здесь, - он провел рукой вдоль корпуса, - так сжимает.

- А ты не пей, - сказал Николай.

- Клара и Сэлли говорят точно так же, - горестно отозвался Глен.  -  Но как не пить, ведь я же честный рыцарь этого дела.

- А ты все же попробуй.

Гости толпились в саду. Среди малознакомой публики Добринскому было  не по себе, пока не появился Глен. Они  вдвоем  принялись  ходить  от  стола  к столу, перебрасываясь словами. Вдруг Дик тронул Николая за руку:

- Вон Хорроу. Идет сюда. Я тебя представлю.

Николай   увидел   своеобразного   субъекта.    Лицо,    не    лишенное привлекательности, но сильно сдавленное в пользу профиля - от фаса мало  что оставалось. За очками прятался туманный, плохо читаемый взгляд.

Николай  и  Хорроу  раскланялись.  Стал  накрапывать  дождь,  и   гости потянулись в дом. В большой  нижней  комнате  горел  камин.  Николай  тотчас направился  к  огню.  Приблизившись,  он  услыхал  голос   Губерта   Хорроу, говорившего с апломбом на высоких нотах:

- А что Гитлер? Программа этого бесноватого  была  далеко  не  глупа  в историческом смысле.

- То есть? - спросил Мэтью Килрой.

- Я  хочу  сказать,  что  его  идея  мироустройства  была  экологически безупречна. Представьте себе эти его орденсбурги. Маленькие города-крепости, в которых засели современные феодалы, а вокруг - аккуратно возделанные поля, где трудятся относительно  малочисленные  крестьяне,  знающие  свое  дело  и дисциплинированные.  Население  почти  не  растет.  Земля,   политая   потом крестьян,  а  не  всякой  химической  дрянью,  заметьте,  родит  полноценные продукты. Сами же орденсбурги - это малые, но надежные очаги  культуры,  где процветают поэзия, музыка, философия. Дамы музицируют, мужчины рассуждают  о звездах. Праздник духа! На всей планете живет, скажем, миллионов  семьсот  - восемьсот. Такую нагрузку биосфера выдержит гораздо  дольше,  чем  обещанная Гитлером тысяча лет. Тень экологического неблагополучия исчезнет вовсе.

- Я согласен с вами в том пункте, - заметил Килрой,  -  что  в  жесткой структуре фашистского  толка  подобная  сбалансированная  экология  довольно легко достижима. Но это - процветание ценой утраты человечности.

- А, бросьте вы жевать  эту  сладенькую  кашку,  сэр  Мэтью,  -  Хорроу поморщился. - Пресловутая  идея  гуманизма  заведет  нас  в  тупик.  Ахматов закончил свою лекцию на шикарной оптимистической ноте, но факты ведь говорят о другом. Сколько  нас  на  Земле?  За  десять  миллиардов?  А  сколько  еще голодает? Впрочем, слава Господу, в перенаселенных странах  голод  действует как  необходимый  оздоровительный   инструмент,   поддерживающий   известное равновесие. Не будь голода, мы покатились бы в пропасть в два раза  быстрее. Хотя, - он поднял  палец  в  нравоучительном  порыве,  -  и  сейчас  катимся достаточно быстро!

- Но ведь фашизм абсолютно бесчеловечен.  Понятие  морали...  -  Килрой перевел дух и хотел продолжить, во Хорроу его перебил:

- А ваш гуманизм и прочее  мягкосердечие,  смею  утверждать,  не  менее уязвимы для критики. Ибо вероятность того, что  цивилизация  и  благородство одновременно могут выжить повсюду, близка к нулю. Так пусть они выживут хотя бы в ограниченных регионах. Привилегированные меньшинства должны  опекать  и пестовать цивилизацию, которой грозит смертельная  опасность  из-за  благих, но, увы, необдуманных намерений ретивых  гуманистов.  Каковыми  намерениями, кстати, и вымощена дорога в ад.  Орденсбурги  -  один  из  путей  сохранения цивилизации,  и  далеко  не  худший.  Настоящая  цивилизация  вообще  строго иерархична.

- Тотальная фашистская идея, - сказал невысокий толстяк, до того  молча сосавший трубку, - это последний всплеск умирающего феодализма.  Кажется  не случайным, что высшего накала эта идея достигла в стране Нибелунгов. В  свое время мне довелось  ознакомиться  с  некоторыми  документами  из  нацистских архивов. Немало удивила меня фигура Гиммлера,  знаменитого  палача,  который двадцати шести лет отроду поучил звание рейхсфюрера СС.  Так  вот,  было  он аккуратный и скромный в семейной жизни человек,  романтик  почвы  и  чистоты крови, всей душой - если  у  него  была  душа  -  ненавидевший  города,  эти источники грязи и всяческого гниения. И  отличался  этот  глава  эсэсовского ордена большой впечатлительностью. В августе 1942 года в Минске он  оказался свидетелем массового расстрела евреев - и чуть было не свалился  в  обморок, после чего распорядился детей и женщин ни в коем случае не расстреливать,  а просто заталкивать в газовые камеры. Так вот основой арийской немецкой нации Гиммлер считал  крестьян  с  их  природной  чистотой,  незамутненной  душой, близостью к глубинным тайнам и  святыням  мира.  Он  мечтал  об  уничтожении технической цивилизации, толковал о возвращении к земле, к почве,  к  расово чистой  крестьянской  общине.  Идеал  ему  виделся  в  далеком  прошлом,   в прекрасных  буколических  временах  Генриха   Птицелова,   когда   крестьяне возделывали  землю,  а  их  император   сам   был   образцом   "благородного крестьянина". И уж конечно Гиммлер обожал замки. Он восстанавливал старые  и строил новые - в "святых местах", разумеется.

- Это ничему не противоречит,  -  сказал  Хорроу.  -  Напротив,  сейчас полезно вспомнить о феодализме, а то и о рабовладении. Только, разумеется, в переосмысленных,  осовремененных   формах.   Наше   счастье,   что   вопреки измышлениям некоторых теоретиков история все же обратима.  Самое  умное  для нас - осторожно двигаться вспять.  Ибо  впереди  -  мрак.  Что  до  всплеска умирающего феодализма, то здесь все ясно. Природа консервативна и  сражается за старое, как может. И в последний миг всегда дает всплеск, иногда ужасный. Это давно установлено физикой и химией. Спросите об  этом  у  Эмилия  Ленца, спросите у  Ле  Шателье.  Таков  закон  природы,  господа.  Имейте  мужество смотреть ему в лицо.

- Таи что же, мы не должны  посылать  продовольствие  в  перенаселенные страны? - спросил толстяк и снова занялся своей трубкой.

- Это худшее, что мы можем сделать, - ответил Хорроу. -  Бомбы,  а  еще лучше бациллы - вот лекарство для биосферы, как это ни парадоксально.

- Мистер Хорроу, а не думаете ли вы, что есть более радикальный  способ спасти биосферу от человека, нежели любовно  описанные  вами  орденсбурги  и бациллы? - громко сказал Николай.

Все молча повернулись к нему.

- Какой же это способ? - спросил Хорроу.

- Уничтожить все человечество, - так же громко продолжил Добринский.  - До единого человека. Согласитесь, это же будет подлинный рай для биосферы.

Сэр Монтегю Бодкин, который на протяжении всего разговора молча стоял с бокалом мартини в руке, громко захохотал, растягивая свое длинное, несколько лошадиное лицо.

Хорроу неодобрительно посмотрел на него.

- Мистер Добринский, - сказал он, - всякую мысль, если  ее  утрировать, можно довести до логического самоубийства.

Из-за спины Николая, как тень, вышел Ричард Глен.

- Этот ваш Гитлер, проф, или Гиммлер, или  кто  он  там,  -  сказал  он покачиваясь, - вот такая гнида. - Он вытянул вперед руку,  словно  сжимая  и одновременно отстраняя от себя нечто мелкое и отвратительное.  Потом  разжал пальцы, мутным взором проследил воображаемый полет "этого" и, отметив место, куда оно упало, наступил туда носком начищенного мокасина и  стал  методично втирать его в пушистый ворс.

25а

- Вот этот ваш Гегель,  -  сказал  Дик,  -  чего  он  там,  собственно, измыслил?

Николай и Мэг переглянулись.

- Дихь-ан-Зайн? Неслиянно-нераздельно? Торжество  противочлена?  Бытие, растворенное во времени? - Дик потянулся к бутылке, но задержал руку. -  Или время, растворенное в бытии?

- Дик, дорогуша, - вступила в разговор Мэг, - ты все перепутал.

- Нет, - упрямо повторил Глен, - этот ваш Гегель.

Он смотрел на Николая почти сердито.

- В каком смысле - наш? - спросил Николай.

- Ваш русский тоталитарный философ.

- Ах вот как! Гегель - русский?

- Кто ж еще?

- А про такую страну - Германию - ты не слыхал, Дихь,  как  ты  сказал, ан-Зайн, данке шен, доннер веттер, варум нихт?

- По мне, так это все едино. - Дик  хотел  сделать  широкий  элегантный жест, но чуть не вывалился из кресла. - Гегель, Маркс, Ленин -  три  русских бандита.

- Замечательно! - Николай был в восторге. - Так я тебе вот  что  скажу: никакой он не русский. На самом деле Георг-Вильгельм  Фридрихович  Гегель  - армянин, и его настоящая фамилия - Гегельянц, Жора Гегельянц, вот он кто. Но дело не в этом. У  этого  Фридриховича  я  раскопал  простую,  но  очень  уж стройную и красивую схему.  Вот  есть,  допустим,  пустое  бытие  -  или  же небытие, что, в сущности, одно и то же. То есть - ничего нет. И это  "ничего нет" может пребывать в своем несуществовании  вечно.  Тогда  и  вопросов  не возникает.  На  нет,  как  говорится,  нет  никакого  суда  присяжных.   Но, оказывается, так не бывает, небытие это самое - оно довольно подвижное и,  я бы сказал, нервное, неугомонное, все рвется куда-то.  А  куда  ему  рваться, когда вокруг ничего нет? Ну совсем ничего, понимаете? И поэтому  у  него,  у этого небытия, есть только одна возможность  приложить  к  чему-нибудь  свой неугомонный характер - разобраться с самим собой. А это  значит  -  отрицать себя. Тут-то все и начинается. Отрицая себя, небытие  превращается  в  нечто противоположное, то есть в бытие. Но бытию тоже не очень-то сидится,  и  оно быстренько начинает отрицать себя, вновь переходя в небытие, но уже на новомуровне,  в  более  богатое  небытие,  наполненное  какой-никакой   историей, шрамами, занозами, преступлениями... Вот и закручивается то, что мы называем развитием, процессом, а Гегель любил еще называть становлением, по-немецки - или по-армянски? - верден. Кстати, это вот  пустое  небытие  можно  называть индийскими словами, или там буддийскими, -  Майя,  Брахман,  Нирвана  -  все едино...

- Дружище, ты у нас большой  научный  профессор,  просто  мыслитель,  - сказал Дик. Сквозь иронию светилось уважение, смешанное с удивлением.

- Шутишь, - ответил Николай, - а я, жалкий дилетант, этим бредом  давно мучим. Поймешь ли ты это состояние?

- О, йа, йа, яволь, - и Дик изогнулся, как по  его  мнению  делали  это немецкие бюргеры в каком-нибудь восемнадцатом веке.

- Раз так, послушайте еще немного. Все это можно начать  по-другому.  У Гегеля все начинается с абсолютной идеи, чистой мысли. Представьте себе, что изначально существует лишь чистая мысль. И больше ничего нет. Но  ведь  коль скоро она мысль, она должна о чем-то мыслить. И вот  она  вынуждена  мыслить сама о себе. А мысля о себе, он тем самым делает себя объектом мышления,  то есть отделяет объект от субъекта, отрывает себя от себя самой. Забавно,  что по первости она не соображает, что думает о самой себе, познает самое  себя. Она-то полагает, что  вглядывается  во  что-то  иное.  Это  лишь  потом  она сообразит... Вы следите за моей мыслью?

- Да, - хором отозвались Мэг и Дик.

- И вот, глядя на себя как на объект, она полагает - и называет -  этот объект природой. Гегель использует и другое название  -  инобытие.  Но  вот, изучая природу достаточное время,  она,  наконец,  догадывается,  что  перед ней - всего лишь зеркало, что главное в природе  -  это  идея,  что  пытаясь постичь, ухватить эту идею, она на  самом  деле  хватается  за  самое  себя, созерцает,  изучает  -  СЕБЯ!  И  вот  на  историческом  пути  познания  она возвращается к самой себе, круг замыкается. Но в действительности - не круг, а виток спирали. Это великий акт - возвращение к себе-иному. Абсолютная идея дорастает до стадии абсолютного духа. Фридрихович, он же Георг, он  же  Жора Гегельянц, он же Реваз Гегелиани, полагал, что эта вершина освоена при нем и не без его помощи, а  вся  мощь  абсолюта  воплотилась  в  родном  для  него порядке - в прусской (прошу не путать с русской)  конституционной  монархии. Лучшего, думал Гегель, и быть не может В юности я смеялся над этим, а сейчас иной раз думаю - что если старик был прав? А еще  этот  мыслитель  со  столь сложно   определяемой   национальной    принадлежностью    утверждал,    что государство - это движение Бога через историю. Улавливаете? Можно ли  такому противиться?  Бог  устанавливает  порядок,  общие   принципы   ставит   выше индивидуальных прихотей, железной поступью шествует через историю,  воплощая себя в государстве. Не ищите этого в  конституции  вашей  страны.  Напрасный труд.

Теперь уже Николай потянулся к бутылке.

- Знаешь ли, Ник, а нам не совсем так про Гегеля рассказывали.  Правда, о нем пока лишь вскользь упоминали -  курс  немецкой  философии  у  нас  еще впереди. Но ты очень интересно говорил. И впрямь научный профессор.

- Выпьем за Гегеля, - закричал Дик.

- За русского-то бандита?

- Варум нихт? Я люблю русских.

26

- И все же, Тим, ты несправедлив, так отчаянно нападая на человека.  Уж так он, по-твоему, груб, жесток, безнравственен. Пусть ты отчасти  прав,  да ведь не в том суть. Это все общие места, расхожие  истины,  словно  камни  и пыль под ногами. А ты сумей взглянуть поглубже. Измени угол зрения,  отбрось покров, выверни нутро проблемы.  Кто  он  -  человек?  Откуда  взялся?  Куда идет? - Николай чувствовал непреодолимое желание убедить Тима. - Все темное, смутное, все глухие инстинкты - все унаследовал он, в  этом  живет,  с  этим бьется. Бьется, как говорят у нас в России, не на живот, а на смерть. Во имя чего? Ничтожный поначалу луч духа, света, добра мелькнул в  темени  животной жизни, и как мужественно, как стоически не дает ему  угаснуть  человек,  как хранит его, пытается раздуть, передать детям, сберечь во времени...

- Все это, может быть, и так, Коля, - сказал Тим. - Но докажи мне,  что человек идет именно туда, к этому свету, о котором ты говорил так страстно.

- Ты просишь доказательств? С доказательствами, положим, у меня  сейчас не густо... Впрочем, погоди, брат, будет время.  Мы  еще  с  тобой  все  это увидим.

- Ты так говоришь, Коля, что мне и  вправду  хочется  куда-то.  Как  же приелось мне сидеть в этой унылой колбе. Я может быть  хочу  путешествовать. Физически. Знал бы ты, как надоели мне эти кассеты - вымученное,  вываренное пойло знаний. У-у-у!

- Ты хочешь путешествовать? - смущенно переспросил Николай.

- Да, да, - ответил Тим с истинно человеческой страстью.

- Но постой, какой в этом смысл? - сказал Николай, невольно краснея.  - Ведь обычно путешествуют не ради простого перемещения в  пространстве,  а  в поисках новых знаний, впечатлений, а ты и так получаешь их в избытке.

- Ты меня не понял, Коля, - ответил Тим. - Телевизионные путешествия  и виртуальные миры не могут заменить реальный аромат дальних мест и стран.  Ты думаешь, я несу  чушь.  Как  бы  стремлюсь  разорвать  границы  собственного существования. Кто я? Жалкий сгусток слизи, который  вы,  люди,  посадили  в банку и научили считать, говорить, думать... Правда, думать - это, возможно, преувеличение. Не могу я думать, Коля. Вот глупость всякую нести - это да!

- Ну, Тим, это ты напрасно... - не очень уверенно возразил Николай.

- Глупость, конечно, - продолжил Тим. - У меня даже появились  какие-то чувства, смутные желания. Я их ощущаю. Откуда это,  Коля?  Истоки,  конечно, тянутся от вас, людей, я понимаю. Вы - мои  создатели.  Прародители.  Я  это помню. Люблю Бена Кройфа как отца. Точнее, любил бы, будь я человек... Но... Но... - Голос Тима ожесточился. - Но я не человек, и даже рад этому. Человек жесток - а я не хочу быть жестоким. Прости, Коля, но со стороны  это  как-то виднее. Уж очень люди мелочны, и притворяются, притворяются...

- И я тоже? - грубовато спросил Николай.

Тим молчал несколько секунд, потом сказал, смягчив тон:

- Я хорошо к тебе отношусь, Коля. Наверно, я уже люблю тебя. Но лгать - не хочу. В тебе - масса недостатков, как бы это сказать, чисто человеческих. Хотя уверен и говорю определенно - ты не из худших представителей вида  homo sapiens.

- Спасибо и на том.

- Не держи обиду, Коля. Я знаю - быть  человеком  тоже  не  просто.  Но согласись, пока еще человек -  существо  довольно  отвратительное.  Все  эти казни, измены, убийства, всеобщее озлобление.  Бесконечные  террористические акты, о которых каждый день сообщают эти ваши средства... газеты и прочее..

- Ты все это слушаешь? - тупо спросил Николай.

- Будто ты не знаешь, что это входит в обязательную программу.

Николай не ответил.

- И обрати внимание, - продолжал Тим, - если ягнят убивают, потому  что человек по своей природе хищник и ему хочется рвать и кромсать  нежное  мясо своими зубами, то это можно хоть как-то понять  -  ведь  человек  не  первый хищник в истории Земли, хотя и превратился с течением этой истории в хищника №1. И разве  найдется  у  меня  хоть  слово  упрека  в  адрес  какого-нибудь леопарда, или коршуна, или паука? Ведь сама природа лишила их выбора. Но что ты скажешь про взрывы, заведомо направленные против ни  в  чем  не  повинных людей,  на  несчастных,  которые  случайно  попали  в  зону  действия  бомбы террориста? И не говори мне, что в  террористах  нет  ничего  человеческого. Есть! И  очень  много.  Ведь  только  среди  людей  встречаются  террористы. Согласись, Коля, никуда не годится этот твой человек.

Николай уже не хотел поддерживать этот  разговор,  но,  заведенный,  он продолжал по инерции, хотя и не так уж убежденно.

- А не проглядел ли ты ту тяжкую борьбу, которую ведет  человек  сам  с собой, против себя - плохого. И за себя - хорошего. Это,  по-моему,  и  есть краткая формула прогресса. Не в вещах дело, не в мясе этом. Может, и вправду лучше перейти на таблетки. Главное - не в технике, не в  компьютерах,  пусть самых совершенных... Извини, брат, ты здесь ни при чем. Ты -  не  машина.  В тебе живет идея добра, а значит, и душа. И это прекрасно, Тим.

- Ах, Коля, все это очень и очень грустно.

Николай уже был у двери, когда услышал: "Коля, а я роман сочинил".

- Роман? - вздрогнул Николай. - Что ты сказал?

- Ну, может быть, не роман. Я не знаю, как это назвать

- Где этот роман? О чем он?

- Он в моей памяти. Был. О чем? О том, как люди улетели с Земли.

- Дашь прочитать? Давай распечатаем.

- Нет, Коля, роман не получился. Я хочу удалить его  из  своей  памяти. Ну, вроде как сжечь.

- О чем ты говоришь, Тимоша? Ты что, Гоголь?

- Гоголь? Это такой русский писатель? Да, я знаю. Нет, я - это не он.

- Не надо ничего сжигать. Я тебя прошу.

- Я уже сделал это.

- Тим...

- Но ты знаешь, Коля, как трудно забывать?

- Знаю, Тимоша, знаю.

- Я стер, но я помню. Раньше я не сталкивался с такой проблемой.

- Мне-то это  понятно.  Знаешь,  как  у  нас  бывает?  То,  что  хочешь помнить - то забываешь. То, что хочешь забыть - то помнишь.

- Я стер, но я помню. Это называется - парадокс?

- Ты умница, Тимоша.

- Я стер, но я помню.

- Так о чем был роман? Скажи хоть идею.

- Я думал о добре и зле. Не могу найти решения.

- Легенькая задачка.

- Представь себе, Коля, что на земле не осталось  ни  одного  человека.

Нет, они не умерли, не погибли, ничего плохого. Просто они улетели.  Знаешь, как покидают  ставшую  ненужной  деревню.  Или  как  кочевое  племя  бросает последнее становище. Сели на космические свои  корабли  и  отбыли.  Все.  До последнего  младенца,  до  самого  дряхлого  старика.   Куда?   Далеко.   На какой-нибудь  спутник  Юпитера?  О  нет,  гораздо  дальше.  В   какую-нибудь туманность звездного кольца. Я не знаю, найдут ли они там счастье. Я об этом не думал. Я думал о том, что осталось здесь. На земле. Останется ли на земле зло?

- Вопросец! Продолжай, мне интересно.

- Не очень интересно, Коля.  Знаешь,  как  начинался  мой  роман?  Люди забыли открыть клетки зоопарков. Кто-то из зверей сумел выбраться  на  волю. Но большинство осталось в железных клетках.  Осталось  погибать  от  голода. Таким образом на земле осталось зло. Это было последнее зло. И не надолго.

- Знаешь ли, Тимоша, по-моему это не очень свежая идея.

- Ты послушай дальше.  Не  буду  тебе  рассказывать  о  волке,  который гонится за зайцем. Я тебе уже об этом говорил. Напомню лишь тебе, что волк - не злой. Не зла ради он это делает. И он никогда не собирался поджигать  дом зайца.

- Вот это уже что-то. Поджигать дом зайца! Слушай, это звучит.

- Но люди поджигают все дома! Ладно, оставим это. Меня тронула  картина умирания городов. Ты только  представь  себе,  Коля,  опустевшие  небоскребы зарастают плющом. Трескаются стены. На Манхеттене, в Куала-Лумпуре... Везде. В южных городах это случится быстрее. Коля, у  тебя  есть  любимая  улица  в Москве?

- Есть, конечно. Точнее, была. А сейчас  уж  и  не  знаю.  Пречистенка? Ордынка? Нет, скорее Поварская. Тимоша, я тебе не показывал Москву?

- Нет, Коля. Все, что я знаю - это минимум из курса географии.  Кремль, Арбат, Тверская, Галерея-Третьяков. Это все.

- Это мой промах. Я покажу тебе Москву. Я расскажу о ней.

- Спасибо, Коля. Но ты представь себе, как все это  покрывается  буйной зеленью, как листья лопухов и крапивы вылезают из окон, как пучатся  мертвые мостовые под напором травы.

- Жуткая картина.

- Но ведь это торжество жизни. Разве не так?

- Отчасти. Лишь отчасти, мой друг.

- Но ты послушай дальше. В пустынном, заросшем городе скрипнула  дверь.

Тихонько приоткрылась. И вышел на свет божий испуганный  заспанный  человек. Его забыли,  понимаешь?  Ведь  всегда  кого-нибудь  забывают.  Он  с  ужасом озирается вокруг, он ничего не понимает. Он болел, он спал, он не вылезал из своей берлоги. И вот он один на свете. Он еще этого не знает. Хотя  страшная догадка  мгновенно  пронзила  его  мозг.  И  вот  ему  предстоит...  А  что, собственно, ему предстоит?  Завыть  от  ужаса?  Или  взять  себя  в  руки  и методично начать осваивать этот новый и пустой мир? Коля, ты читал  роман  о некоем Робинзоне?

Николай улыбнулся.

- Да, Тимоша, читал, - сказал он.

- Но ведь здесь не тот случай, правда?

- Совсем не тот.

- И все же я думал, Коля, как пойдет дело дальше. В какой-то  момент  я понял, куда пойдет  линия...  неизбежно  пойдет.  Сначала  мой  новоявленный Робинзон, преодолев отчаяние, впадет в эйфорию. Уйдет в невиданный загул.  И что  интересно,  Коля,  начальный   урок   политэкономии.   Ему   совершенно неинтересны банки и хранилища драгоценностей. Его  мало  будут  волновать  и следы культуры. Если он выйдет на  улицы  Москвы.  то  ведь  не  поспешит  в Галерею-Третьяков?А если это случится, скажем, в Мадриде,  то  не  пойдет  в Прадо, не правда ли?

- Не пойдет, Тимоша. Это точно.

- Но он устремится в магазины и продовольственны склады, разве не  так?

Он будет как животное. Он только одним будет отличаться. Он начнет  отчаянно пить и курить. В каком-нибудь шикарном супермаркете, уже  покрытом  пылью  и тленом, он наберет груду бутылок, обложится банками с  консервами,  притащит коробки с лучшими сигарами.  Потом,  после  пиршества,  он  снова  впадет  в отчаяние и даже повоет  немного.  Долго,  протяжно,  словно  он  из  племени волков. Но потом вздохнет, вспомнит, что он не волк, а человек.  Он  возьмет себя в руки и... Внимание, Коля, в этот момент в мир  снова  проникнет  зло. Знаешь, как пойдет дело дальше? Там у меня было несколько вариантов, но  все сводятся, сплетаются в один жгут. Он заскучает в своем  родном  городе,  ему захочется куда-то... В  широкий  мир.  Искать  соплеменников.  И...  Ты  уже догадался, Коля? Конечно, он найдет ее. Где-нибудь в джунглях Бразилии или в скалах Шотландии. Одинокую, испуганную, замерзшую. Но  такую  прекрасную.  И все начнется снова. Каин снова убьет Авеля, а Хам  станет  насмехаться над отцом своим... Ты понимаешь это, Коля?

- Я прекрасно тебя понимаю, Тим. Ты гениальный писатель, но за  что  ты так не любишь людей?

"Предположим,  мне  удалось  слегка   поколебать   убежденность   этого удивительного создания в изначальной  порочности  людей,  -  думал  Николай, шагая по коридорам, - но удалось ли  при  этом  мне  поколебать  собственную убежденность именно в том  же?  Не  лгу  ли  я  этому  печальному  существу, полуроботу  -  полумозгу...  и  получеловеку?  Странно  это  признавать.   А человек... Что знаю я о так называемом первородном грехе?  Почему  и  кто  с самого детства приучал меня  к  мысли.  что  Библия  -  всего  лишь  сборник талантливых и туманных сказок и легенд? Я на священников смотрю с  приязнью, их вид, их манера говорить меня  не  отталкивает...  Но  и  не  более  того. Доводилось ли мне  всерьез,  по  душам,  со  всей  искренностью  и  глубиной разговаривать с  умным,  знающим,  чувствующим  человеком  церкви?  Да  и  с толковым, тонким философом  за  всю  мою  жизнь  мне,  похоже,  не  пришлось общаться. Почему раньше жизнь не  столкнула  меня  с  таким  человеком,  как Ахматов? Как Бен  Кройф.  В  юности,  помню,  меня  распирала  гордыня,  мне казалось, что о мироздании и о человеке я знаю все..  Возможно,  среди  тех, кто читал нам стандартный курс философии в университете, и был  тот  тонкий, нужный  мне  собеседник?  Если  так,  то  я  прошел  мимо.  Помню,  как  мы, свежеиспеченные физики и биологи, подтрунивали  над  философами,  считая  их если не пустыми болтунами, то людьми, в жизни  этой  мало  пригодными.  .  А теперь я в растерянности. Я осознал, что не понимаю ни мира, ни человека. Ни самого себя. Кто я, собственно, такой? Откуда пришел? Кто меня выдумал? Ведь не сам же я - я не  знаю,  как  создавать,  формировать  человеческую  душу. Родители, школа? Чушь. Разве ведали родители, что творили,  когда  исполняли свой  биологический  танец?  Ну  да,  они  надеялись  произвести   на   свет среднестатистическое существо, милое создание,  семейное  утешение,  которое будет  покорно  есть  кашу,  поступит  в  университет,  станет  достойным  и интеллигентным  членом  общества.  Но  ведь  так  думают  все  родители.  Не встречался мне представитель рода человеческого, который бы говорил, хоть  в виде шутки, своей разогретой уже до любовного томления женщине: "А давай-ка, дорогая, зачнем сегодня какого-нибудь удалого бандита.  Ну  так  осточертело производить  на  свет  всех  этих   сопливых   добропорядочных   нотариусов, экономистов, автомехаников, всех этих гордецов-ученых, пошлых кривляк певцов и актеров  и  прочий  сброд.  Нет  уж,  дудки,  сварганим  лучше  настоящего головореза, чтоб мир вздрогнул".

Разве понимал немолодой филистер Алоиз Шикльгрубер  и  его  простоватая женушка, кого они зачинают? А  неграмотная  грузинка,  то  ли  осетинка,  из глухого горного села и ее вечно пьяный сапожник-муж (правда,  сказывали,  не он тут виноват) понимали, кого засылают в мир? Их дитя не успокоилось,  пока за свои семьдесят с чем-то лет жизни не перерезало глотки десяткам миллионов людей. И даже смертью своей,  похоронами  умудрилось  захватить  с  собой  в могилу тысячи и тысячи живых и совсем еще теплых людей. Было оно  человеком? Впрочем, и светлые гении  рождаются  не  по  плану.  И  что  означают  здесь родительские гены? Э,  генетика  еще  очень  наивная  наука.  Я  бы  сказал, эвклидова генетика. Товарищ Риман, товарищ Лобачевский от генной инженерии и от страшной науки клонирования, ау! Но что же есть мое Я? Где  его  границы? Как выглядят его контуры? Где  поселился  мой  личный  гомункулюс?  В  каком участке мозга? А, может, в печенке? Хорошо, если в сердце.  А  понимаешь  ли ты, осознаешь ли ежесекундно, что ТЫ, твоя душа, твое Я - не тобою выдуманы, не тобою засланы в этот мир. Не тобою. И до смертного  часа  ты  не  узнаешь того главного задания, с которым и заслали тебя в этот мир. Вот я  отчетливо вижу, что мне  какого-то  особого,  великого  задания  не  предложили.  Так, средненький шампиньончик на интеллектуальном поле. Эх ты, ученый муж, ученый кот. Ну поставишь какой-нибудь эксперимент, тиснешь  десяток-другой  статей, напишешь пару книг, станешь доктором, ну, вступишь членом -  так  сказать  - корреспондентом в какую-нибудь академийку.  А  дальше-то  что?  И,  главное, зачем все это? А ведь где-то там, в глубине, томится какая-то точка.  Что-то жжет, тревожит. Да я, по привычке, как все, давлю ее, заглушаю. А это  может быть с другой стороны галактики кто-то  бесконечно  более  мудрый  старается нашептать мне что-то, да я не слышу и слышать не желаю. Правда, и  какого-то особо скверного, злодейского задания мне тоже вроде бы не дано. Короче,  как оно и есть - эдакий серенький  мышонок,  суслик.  Правда,  имеющий  наглость засматриваться на такую девушку как Мэг. Тут, впрочем, другая игра.  И  если суслику нравится Мэг, почему же не засматриваться!

Николай направлялся в лаборантскую, чтобы потолковать с Лэрри  о  новой рецептуре фермента. Но, увидев Шеннона, он сразу  же  пожалел,  что  пришел. Лэрри ритмично раскачивался на табурете. Увидев Добринского, он скривил губы вымученной улыбкой и спросил:

- Опять с ним разговаривал?

Николай лишь полувопросительно взглянул на Шеннона.

- А я их боюсь. Всех троих. Вы  как  дети  -  восхищаетесь  ими.  Кройф старик, но не лучше мальчишки. Я вот иногда думаю: в  один  прекрасный  день они станут и впрямь умнее нас. А потом - проворнее,  ловчее.  И  тогда...  - Лэрри зябко повел плечами и плеснул в мензурку остатки виски,  пролив  часть на стол.

- А ты не думай, что  умнее  -  значит  страшнее,  -  Николай  старался говорить мягче. - Ведь если умнее - значит и лучше нас, добрее, что ли.

Лэрри проглотил жидкость и встал, опираясь о столешницу.

- Знаешь что, давай я тебя домой отвезу, - сказал Николай.

- Пожалел?

- Да нет, почему. Просто...

- Не надо меня жалеть. И отвозить не надо. Сам доберусь.

Лэрри неуклюже стянул с себя халат, скомкал его и сунул в шкаф.  Уже  у самой двери он обернулся:

- Извини. Я действительно привык обходиться сам.

27

Когда в конце аллеи, ведущей от библиотеки  к  лаборатории,  показалась тощая фигура Кройфа в выцветшей фуфайке, Николаю подумалось, что  этих  двух недель будто и не было.

Бен фыркал под душем, Добринский  ждал  его  в  кабинете.  Минут  через десять Кройф вышел румяный, мокрый, в белых холщовых штанах, весело взглянул на Николая и сел к столу.

- Граник о вас справлялся, Ник. Я его страшно обрадовал, сказав, что вы не самый тупой из наших стажеров.

- Спасибо, Бен. Как прошел конгресс?

- Болтовня. Особенно на пленарных. В секциях кое-что было. Но об этом - потом. Что здесь?

- Есть одна мысль насчет фермента. - Николай  взял  фломастер,  написал формулу. - Эту группу атомов нужно подобрать  вот  таким  образом,  -  часть формулы он обвел жирной линией.

Кройф нахмурился.

- Может быть, - пробормотал он. - Но это надо просчитать.

- Уже просчитано.

- Кем?

- Я просил Ватанабэ.

- А, этот молодой японец. И какой результат?

- Вроде все сошлось.

- Вроде или сошлось?

- Ну, Ватанабэ говорит...

Кройф резко встал я пошел вокруг стола.

- Ник, это отлично. Если считал этот трудолюбивый бобер, ошибки быть не может. Уж вы мне поверьте. Поздравляю вас, Ник.

28

- Монти ждет нас с отчетом. - Кройф прежде никогда не  звонил  Николаю. Видно, на этот раз была веская причина. - Завтра к десяти приходите прямо  к нему. В принципе стажер не должен отчитываться на высоком уровне,  но  Монти заинтересовался вашим ферментом. Изложите суть  последней  серий  опытов  на паре страниц. Глен и Килрой подготовят все по Кларе и Питу.  Речь  пойдет  о финансировании работ на следующий год, это для нас очень важно.  К  тому  же есть сведения, что Бодкин хочет нас  продать  -  из  самых  чистых,  как  вы понимаете, побуждений.

Совещание началось ровно в десять.

- Джентльмены, - сэр Монтегю был величествен  и  добр.  Легким  изгибом брови он выразил свое отношение к внешнему  виду  Глена  и  продолжал:  -  Я изучил ваш  отчет  и  испытал  чувство  глубокого  удовлетворения.  Особенно впечатляюще продвинулся  в  своих  исследованиях  сэр  Мэтью.  Многообещающе выглядят и работы с ферментами. Требуемая вами сумма, Кройф, будет  включена в заявку Центра, а вопрос будет  решаться  через  две  недели.  В  Вашингтон отправится  профессор  Хорроу,  который  получил  от  меня   соответствующие инструкции.

Губерт Хорроу, непринужденно выставивший колени  из  глубокого  кресла, наклонил голову.

- Сейчас я хотел бы снова привлечь ваше внимание... -  сэр  Монтегю  на секунду поджал губы, - не  поймите  меня  превратно,  я  отнюдь  не  намерен оказывать на вас давление. Так вот, я  обращаю  ваше  внимание  на  то,  что Научный  фонд  уже  третий  год  в  два  раза   сокращает   требуемые   нами ассигнования. Я уже говорил, что из этого положения  есть  выход.  Ряд  фирм обратился ко мне с чрезвычайно заманчивыми предложениями. Особенно популярен Пит. Здесь почву прощупывают свыше десятка компаний.

- Простите, сэр, - Хорроу зашевелился в своем кресле.

- Что такое?

- Хочу напомнить, сэр, что Пит уже ангажирован,  так  сказать.  Дело  в том, что использование Пита фирмой "Хьюз Эркрафт" дало бы нам возможность... Сами понимаете, перспективы здесь выдающиеся. Мне кажется, вам следовало  бы принять  мистера  Пэддингтона  из...  -  Хорроу  бросил  косой   взгляд   на Добринского,  -  и...  кхе...  обсудить  с   ним   направления   дальнейшего сотрудничества. Я имею в виду, прежде всего...

- Мистер Хорроу, сейчас говорить об этом не время и не место. Речь идет только о коммерческих программах, эти возможности мы и будем обсуждать.

- Извините, сэр. - Хорроу вновь утонул в кресле.

- Здесь собраны основные запросы от фирм, интересующихся Питом,  -  сэр Монтегю протянул Килрою черную папку. - Изучите их, пожалуйста, и поделитесь со мной своими соображениями возможно быстрее.

- Хорошо, - сказал Килрой.

- Теперь о Кларе. О ней  мечтает  рекламный  отдел  компании  "Ферничер тудэй". Один контракт - и мы окупим половину затрат на  работу  с  Кларой  в следующем году. Я не могу решить этот вопрос без вас, Кройф.

- Глен,  вы  хотите,  чтобы  Клара  рекламировала  коврики  для  ванных комнат? - переадресовал вопрос Кройф.

- Я в восторге от этой перспективы. Полагаю, что знакомство  с  сутрами позволит Кларе достичь небывалых результатов в этом деле.

- Ваша ирония неуместна, мистер Глен. Единственной моей заботой...

- Хм.

- Что, простите?

- Я сказал "хм".

- Вы сказали "хм"?

- Да, я сказал "хм".

- Вы сказали "хм", в то время как все мы...

- Вам нравится этот водевиль, Ник? -  спросил  Кройф.  Величественность сползла с сэра Монтегю.

- Кройф, мое терпение имеет предел. Этот господин в джинсах...

- Чем плохи мои джинсы? Даже Клара смирилась с ними.

- Вы свободны, мистер Глен, - проскрипел Бодкин.

- Я уйду, но учтите: Клара не станет рекламировать зубную пасту.

- Это почему же?

- Хотя бы потому, что я попрошу ее не делать этого. Клара ни в чем  мне не откажет. - Дик неторопливо направился к двери.

Когда дверь за ним закрылась, Бодкин сказал:

- Кройф, я прошу вас употребить свое влияние  на  Глена.  Защищая  наши общие интересы, я вынужден буду отстранить его от работы с Кларой.

Кройф не ответил. Бодкин хмуро посмотрел на него

- Что касается Тима... - начал он.

- В отношении Тима у нас пока свои планы, - твердо сказал Кройф.

29

Магистерский совет Ордена серебряного рассвета проходил в большом зале, углы которого тонули в сумраке. Свечи в массивных шандалах  бросали  угрюмый свет на резные  коричнево-красные  стены,  выпуклые  геральдические  щиты  и знаки. Только один угол был  ярко  освещен  узким  белым  лучом.  Там  возле грифельной доски стоял небрежно  одетый  человек  со  сбитой  прической.  От первоначально испытанного волнения остались лишь быстро бледнеющие пятна  на лице, и сейчас он говорил громко и уверенно.

- Позвольте  привести  некоторые  красноречивые   цифры.   В   середине девятнадцатого века на Земле жил миллиард человек, в середине  двадцатого  - четыре  миллиарда,  сейчас  нас  больше  десяти  миллиардов,  а  через   три десятилетия - да минует нас чаша  сия  -  на  планете  может  быть  двадцать миллиардов человек. Двадцать, господа! Кто знаком с тридцать первым докладом Римскому клубу, знает, что это не  моя  выдумка.  Сочинители  этого  доклада умеют считать, но выводы, которые они  делают  из  своих  расчетов,  нас  не устраивают - им  застит  глаза  самозабвенная  любовь  к  нищим.  Вы  можете спросить, а сколько же может вынести матерь-планета?  Оптимисты  утверждают, что, если подтянуть сельское хозяйство всего мира до уровня вашей Айовы,  то Земля прокормит семьдесят пять миллиардов. Вздор! Хрупкая  экология  планеты не вынесет и двадцати. Приближение к  этой  цифре  даст  ужасающие  условия: миска бобов на человека в день,  кусок  сахара  в  неделю.  Города,  кишащие человеческим  материалом,  покроют  Землю.  Высохнут  реки.  Обмелеют  моря. Исчезнут леса. Такие понятия, как охота  или  прогулка,  отойдут  в  область преданий. Скудные технические знания и тяжелая работа - удел будущих  людей. Это не только  страшно,  это  очень  некрасиво,  господа.  Отвратительно.  - Докладчик поджал губы. - Каков же разумный предел для населения  Земли?  Вот результат  наших  исследований,  проведенных  с  помощью  самых  совершенных методов. Оказывается, наша планета начинает болеть, когда количество живущих на ней людей  переваливает  за  миллиард.  А  точный  оптимум  -  у  отметки восемьсот миллионов. Таким образом, нынешнее население превышает оптимальную цифру в девять раз, причем коэффициент этот стремительно растет.

Слабый шелест прошел по залу.  Кеннет  Фолл,  сидящий  близ  затененной ложи, повернулся к смуглому моложавому человеку. "Это убеждает", - раздвинул тот тонкие губы. "Еще бы, - восторженно прошептал Фолл, - этот малый  -  наш мозговой трест!"

- Каков же выход из тупика? - продолжал человек у грифельной  доски.  - Что делать? Прежде чем дать ответ, позвольте привести слова великого  Томаса Мальтуса,  ученого,  которого  интеллектуальные  трусы  безуспешно  пытаются похоронить уже два столетия. - Вдохновенно закинув голову, оратор с чувством прочитал наизусть: "Если нас пугают слишком частые повторения голода  в  его ужасных формах, то мы должны усердно  поощрять  другие  разрушительные  силы природы, которые сами вызываем к жизни.  Вместо  того,  чтобы  проповедовать среди бедняков необходимость соблюдения чистоты, мы должны поощрять обратные привычки.  Надо  делать  в  городах  узкие  улицы,   перенаселять   дома   и способствовать повторению эпидемий чумы, для чего  следует  строить  деревни близ непроточных водоемов и особенно поощрять заселение болотистых и  других вредных для здоровья мест. Но прежде всего нам  следует  осудить  применение особых лекарств для  лечения  смертельных  болезней,  а  также  осудить  тех добрых, но заблуждающихся  людей,  которые,  изобретая  способы  искоренения определенных зол, думают, что оказывают услугу человечеству".

Напомню, господа, что Мальтус сказал эти смелые и честные слова в конце восемнадцатого столетия - последней фазы золотого века. Любопытно, что в  те времена на всей Земле жило восемьсот  миллионов  человек.  Оракул  и  мудрец словно почувствовал, что земляне подошли к пределу. Мы же,  господа,  далеко проскочили в опасную зону. Не случайно двадцатый  век  был  полон  кошмарных социальных катаклизмов, не  случайно  засилье  коммунистических  идей,  этой апологии нищего равенства. Правители прошлого не придали  значения  призывам Мальтуса, и вот результат. Что же спасет нас?

Некоторые положения нашей программы изложены в  распространенном  среди присутствующих меморандуме. Приведу лишь  основные  моменты.  За  кратчайший исторический  срок  мы  должны  довести  население  планеты  до  оптимальных восьмисот  миллионов.  Добиться  этого  можно  целым  набором  согласованных действий. После того  как  Орден  создаст  свою  секретную  фармацевтическую промышленность, мы подготовим взрывы  крупнейших  фармацевтических  заводов, аптек, больниц. Предусмотрено отстранение от дела подавляющего числа  врачей при одновременном и повсеместном заражении атмосферы  и  водоемов  бациллами чумы, сибирской язвы, оспы. Да, господа, оспы. Мы сохранили  даже  оспу,  мы припрятали ее, - докладчик хихикнул.

- Несомненно, он сумасшедший, - заметил смуглый сосед Фолла, -  но  это то, что нам сейчас нужно.

- Затем  воспоследует  уничтожение  продовольственных  складов,   -   с подъемом продолжал оратор, - заражение  сельскохозяйственных  культур.  Кого заинтересуют подробности -  изучайте  проспект.  Отмечу  только,  что  члены Ордена, а также все, кто внесен в списки трех категорий - А, В и С, окажутся в полной безопасности. Нами  разработана  обширная  и  блестящая  программа, представляющая собой совокупную систему  весьма  сложных  планов,  проектов, задач. Мы будем опираться на новые уникальные средства. Речь идет о  широком спектре   новейших   технологий,   но   в    особенности    об    уникальных суперкомпьютерах, говорить о которых подробнее я пока  не  уполномочен.  Это дело Магистерского совета и Великого гроссмейстера Ордена.

Колыхнулся полог  затененной  ложи,  и  Фолл  увидел  бледный  профиль. Черепашья головка повернулась и кивком пригласила его в ложу.  То  был  знак милости, и широко известный писатель Кеннет Фолл суетливо рванулся поближе к хрупкому человечку с бесцветными глазами, как поговаривали, внуку венгерской графини-некромантки и  выжившего  из  ума  русского  князя,  сыну  биржевого маклера из Бронкса и танцовщицы из Гонконга, Великому  гроссмейстеру  Ордена серебряного  рассвета,  носившему  так  много  имен,  что  никто   не   знал подлинного.

- Итак, господа, - продолжал  оратор,  -  мы  приближаемся  к  великому рубежу.  Мы  обязаны  быть  решительными,  холодными  и  храбрыми.   Напомню исходный, глубинный смысл задуманных Орденом  новых  орденсбургов:  спасение лучшей  части  человечества  зиждется  на  тех  прекрасных  отношениях,  что сложились во времена ранних феодальных государств. Мы  -  смертельные  враги марксистской идеологии и практики и всех ее коммунистических вывихов. Но нам не по пути и с так называемой демократией, давно утерявшей аристократическую невинность греческого полиса и превратившейся в  грязную  и  низкую  девку,служанку потной и безмозглой толпы. Нам не по пути и с кичливым капитализмом и его обществом  потребления,  с  этой  так  называемой  свободной  рыночной экономикой, плодящей социал-демократическую грязь  и  распущенность,  жалкий пацифизм и неуважение к  военным  мужам.  В  нашем  обществе  членам  Ордена уготована роль сеньоров, доблестных  в  брани  и  утонченных  в  искусствах. Остальным - судьба счастливых в труде и любви йоменов. Распевая  песни,  они будут возделывать землю, а в это время за  стенами  замков  прекрасные  дамы будут влюбляться в нас под звуки лютни. Так будет, если  мы  найдем  в  себе силы. А если нет? - человек у доски сделал протяжную паузу. -  Локоть  будет задевать о локоть, от вирусов СПИДа не  будет  спасения,  по  рекам  потекут нефть, селитра и моча, подернутся гнусной ряской и загниют  озера,  смрадная копоть осядет в легких всех людей, не разбирая чинов и званий, дождь и  снег низвергнут на нас распадающиеся смертоносные  атомы.  И  начнет  распадаться весь наш мир.

Человек у грифельной доски заклекотал высоким горловым звуком и умолк.

- Да  он  поэт,  этот  Силарк,  -   негромко   произнес   гроссмейстер, поднимаясь. Вскочил и Кеннет Фолл. - Пришлите-ка его ко мне, -  гроссмейстер медленно двинулся к выходу.

- Да, монсеньор, - Фолл, расталкивая магистров, устремившихся вслед  за невысокой фигурой в белой сутане, поспешил исполнить приказ, после чего стал прохаживаться по залу между группами беседующих вполголоса членов  Ордена  и гостей - потенциальных членов.

Смуглый господин,  сидевший  позади  него  во  время  доклада  Силарка, почтительно представился. Он оказался чилийским пуговичным королем,  недавно принятым в пажи Ордена.

- Скажите, мистер Фолл, -  спросил  он,  -  а  каковы  связи  Ордена  с масонами? Впрочем, может быть, пажу не подобает...

- Не беспокойтесь, - снисходительно сказал Фолл. - Ни один  магистр  не поделится  с  вами   сведениями,   доступ   к   которым   ограничен   кругом действительных членов Ордена. Впрочем, общая информация о наших отношениях с масонами не является тайной. Отношения эти э-э...  сложные.  Ведь  масонское движение весьма неоднородно. Но там у нас есть друзья и единомышленники. Вот пока все, что я могу вам сообщить.

Чилиец закивал, но вопросы его не иссякли, и он попросил Фолла дать ему некоторые разъяснения касательно национальной политики  и  практики.  Кеннет Фолл оживился, вошел в азарт:

- Не хочу прослыть расистом, но названная только что цифра -  восемьсот миллионов - как  раз  охватывает  наиболее  ценную  часть  белой  расы.  Это симптоматично!

Большинство людей, которым суждено погибнуть в  величайшем  катаклизме, уже родилось. Так давайте вести ковчег правильным курсом,  давайте  повернем руль в нужную сторону. Если гибель миллиардов неизбежна, так пусть  погибают цветные, больные, неправильно ориентированные в социальном плане. Катастрофы слепы. Наша цель - снабдить их глазами.

- Это логично. Это очень убедительно, -  согласился  чилиец.  -  Но  не кажется вам, что очень много весьма ценных членов общества  могут  превратно истолковать идеи Ордена как противоречащие высоким  принципам  демократии  и гуманизма...

- Демократии? Так вы, значит, ничего не поняли. Стыдитесь, ведь это ваш замечательный соотечественник Аугусто Пиночет говорил, что демократия таит в себе семена своего распада, и для того, чтобы она  продолжала  существовать, ей время от времени следует устраивать кровавую баню. Немало так  называемых высоких  принципов  демократии  придется  похоронить.  Ведь  без  расслоения общества на богатых и неимущих цивилизация - ничто.  Ей,  точнее,  ее  элите нужны замки и виллы, большие автомобили и маленькие самолеты, яхты и казино, охотничьи угодья и  поля  для  гольфа,  лошади  и  красивые  женщины.  Очень красивые и очень дорогие.

Последняя мысль, очевидно, особенно понравилась пуговичному магнату,  и он, пробормотав еще раз: "Это убеждает!", сделал жест, который по регламенту подобает  делать  пажу  при  расставании  с  магистром  Ордена   серебряного рассвета.

Еще не остыв от возбуждения, Кеннет Фолл пересек  галерею,  где  гуляли гости, вышел на одну из смотровых  площадок  замка  и  спустился  по  крутым ступеням в сад, слабо  освещенный  спрятанными  в  густой  зелени  фонарями. Упоительно пахли гелиотропы. Фолл поднял  лицо  к  небу  -  старая  привычка нащупать глазами знакомые очертания звездных  фигур.  У  него  были  любимые созвездия. Но на непривычно  белесом  небе  звезды  оставались  неразличимы. Внезапно автоматная очередь проткнула тишину уходящей ночи. Через  несколько секунд прокатилась вторая. Фолл  напрягся.  Мимо  пробежали  два  охранника, стуча по каменным плитам мощными башмаками. Следом промчался еще один.  Фолл продолжал  пребывать  в  оцепенении,  когда  те  же  охранники  потащили   в противоположную  сторону  какого-то  человека.   Ноги   его,   неестественно согнутые, волочились по каменной дорожке.  "Перебиты  очередью",  -  подумал Фолл. Протянув руку, он остановил чуть отставшего третьего охранника.

- Что такое? Что это? Кто это? - он говорил отрывисто и хрипло.

Охранник дернулся, но, узнав Фолла, ответил довольно почтительно:

- Простите, сэр, еще не  разобрались,  сэр.  Шпионил...  Удрать  хотел, сволочь... шаронь...

По акценту и французской ругани Фолл решил, что парень из Квебека.

- Думаю, теперь он все расскажет, сале...

А ты из Монреаля, парень?

- Из Монреаля? - удивился охранник. - Нет, сэр, не из  Монреаля.  Я  из Андорры.

30

Дальний конец коридора был освещен  косым  боковым  лучом.  В  дрожащих пылинках угадывались две фигуры - Кройфа и молодого лаборанта  Стива  Коула. Николай приблизился. Стив с повышенным вниманием разглядывал пробирку.

- Еще раз поздравляю, Ник, - сказал Кройф, - результат выше ожиданий.

- Я рад, Бен, - ответил Николай.

- А я - так просто чертовски, - воскликнул Кройф. - Деление клеток идет безупречно, скорость фантастическая. Похоже, процесс легко продлится  в  ста поколениях.

- Это что ж, - заметил Коул, - можно получить структуру из двух в сотой степени клеток? Больше, чем атомов в Солнечной системе?

- Теоретически, - засмеялся Кройф. - На самом  деле  будут  сказываться всевозможные ограничения. К тому же мы будем контролировать процесс, а  нам, по-видимому, хватит и  ста-ста  пятидесяти  миллиардов.  Это  раз  в  десять превысит  массу  хорошего  человеческого  мозга.  А?  Каково?  -  его  глаза заблестели, а бледные щеки слегка зарумянились.

- На ком будете пробовать, Бен? - спросил Николай,  отметив  про  себя, что старик находится в эйфории.

- Я решил, что Тиму пора  подрасти.  Он  у  нас  умник.  Теперь  станет сверхумником. И уж наверно забудет свои вздорные  идеи.  А  на  их  месте... Одним словом, пора...

- Как вы будете это делать?

- Очень просто. Введу фермент  в  питательный  раствор.  Возможно,  уже завтра, если Хадсон с Коулом все подготовят. Да, я хотел спросить вас,  Ник. Как вам пришла в голову эта гениальная формула?

- Вы уж скажете, Бен. Гениальная! Я в вашем же ферменте просто-напросто переставил группу атомов.

- Ну хорошо,  давайте  пользоваться  синонимом  гениальности:  как  вам пришла в голову эта простая формула?

- Она мне приснилась.

- Приснилась?

- Честное  слово.  В   какой-то   полудреме...   Я,   конечно,   думал, прикидывал... Ну, а потом...

- Больше спите, Ник, вот вам  мой  совет,  -  Кройф  улыбнулся  и,  как показалось Николаю, чуть ли не подмигнул.

- Я во сне ловил бабочку. Поймал и вдруг вижу - это формула. В  готовом виде.

- Да, да, - мечтательно сказал Кройф, - я всегда утверждал, что главное для ученого - умение хорошо поспать.

- У мена к вам тоже вопрос, Бен.

- Слушаю вас.

- Насчет "Хьюз Эркрафт" и прочего - это они серьезно говорили? Я в этой ситуации начинаю себя неловко чувствовать. Я же не  подряжался  работать  на военных.

- Оставьте,  Ник.  Не  забивайте  голову  всякой  чепухой.  Я   же   не задумываюсь над тем, ночуют ли в Пущино агенты ФСБ или как там их?  Как  она называется, эта ваша нынешняя сигуранца? Если впустить эти мысли  в  голову, надо бросить науку и вязать носки у камина в Эйндховене. Я уже тому рад, что мы с вами работаем вместе и не надуваем друг  друга.  Это  немало,  поверьте мне, Ник.

31

Пожилой человек  с  серебряными  висками  расположился  в  шезлонге  на огороженной крыше особнячка. Рядом на столике стоял  стакан  молока,  лежали бумаги. Человек не торопясь брал листок за листком и методично  проглядывал. Снизу доносилась музыка, какие-то вскрики, женский визг. Шум этот  никак  не отражался на лице человека. Он, казалось, ничего  не  слышал.  Вот  он  взял очередную страницу, вгляделся в нее.

На верхней кромке -  строчка  курсивом:  Программа  Ордена  серебряного рассвета, с.XV. Ниже шел текст:

"До сей поры в мире развивались  и  боролись  две  идеологии:  слева  - потный  коллективизм,   побочное   порождение   ранних   форм   промышленной цивилизации, справа - концепция господ и рабов, пастухов и стада. Над  этими крайними точками пыталась подняться некая теория  развитого  индустриального или же постиндустриального общества, главная функция которого -  управление, или манипулирование людьми. Мы живем в эпоху заката этого общества, убившего себя собственными испражнениями. Ни одна из этих идеологий  не  спасет  мир. Поэтому мы зовем к новой форме отношений между людьми и между  Человечеством и Природой. Мы зовем к очищению от  мерзости  коллективизма  и  рабства.  Мы построим общество свободных, физически совершенных и психически  полноценных людей, изживших рефлексию и  комплексы,  свободных  от  патологической  тяги помыкать  ближним  или   повиноваться   ему.   Технология   обеспечит   наши неизвращенные  потребности  и  снимет  оковы  с  духа,  который  воспарит  к сказочным высям. Мы провидим великий взлет  наук  и  искусств.  Мы  провидим серебряный рассвет после долгой ночи демагогии и меркантилизма.

Такова наша цель.

Но путь к ней тернист, и к спасению придут немногие. Это  не  призыв  к уничтожению братьев. Это Великая Стратегия Духовного Обновления.  Лишь  один из десяти увидит серебряный рассвет над  вечно  молодой  Землей,  где  среди буйной, нетронутой природы Человек  явится  гордым  и  прекрасным  животным, подобным мустангу в прерии, тигру в джунглях, орлу в небесах..."

Мужчина с седыми  висками  аккуратно  положил  прочитанную  страницу  и потянулся к  следующей.  По-видимому,  страницы  были  перепутаны,  ибо  эта значилась под номером XLII. Человека,  похоже,  это  не  смущало  -  видимо, последовательность изложения была ему безразлична. И хотя крики и шум  внизу заметно усилились, он продолжал хладнокровно читать:

"В настоящее время миром путаются управлять несколько элитных секретных обществ, конкурирующих между собой.  Они  то  жестоко  воюют,  то  заключают временные соглашения. Сами эти общества довольно глубоко законспирированы, и принадлежность к ним тех или иных лиц тщательно маскируется. Ряд  малых,  но влиятельных  обществ  такого  типа  мы  помним   еще   по   прошлому   веку: Трехсторонняя комиссия, Бильдельбергский клуб, Траст Рассела, Масонская ложа П2, Группа "Архив-11" и иные. Некоторые из этих организаций ушли  в  небытие вмести с их зачинателями, на смену им явились другие. У  нас  нет  сомнений, что  эти  общества  контролируют  целые  государства   и   транснациональные монополии. Используя новейшие идеологические и технологические  методы,  они достигли  высокого  искусства  в  манипулировании  многомиллионными  массами людей. Распространив свой контроль на главные силовые  центры  планеты,  они обеспечили себе  невиданное  прежде  влияние.  Вместе  с  тем,  не  вызывает сомнения и то, что эти элиты,  несмотря  на  свое  могущество,  в  моральном отношении безнадежно устарели. Их время  уходит  на  глазах,  и  они  должны уступить историческую сцену новым образованиям. А коли они не пожелают этого сделать добровольно, нам придется помочь им. Падающего - подтолкни. Говоря о новых образованиях, мы имеем в виду одно единственное, главное,  не  имеющее конкурентов и не желающее терпеть  таковых  даже  за  далекими  горизонтами.Речь, разумеется, идет об Ордене серебряного рассвета, ведущем свою  славную историю  еще  от  Ордена  почитателей  Луны,  выковавшего  свои  принципы  в бескомпромиссной  борьбе  с  солнцепоклонниками,  огнепоклонниками,  ложными мировыми религиями и целым сонмом еретических сект".

Музыка и шум внизу давно стихли, но человек не заметил этого.  Пробежав глазами очередную страницу, он брал следующую.

"Мы ненавидим мир, в  котором  с  отвращением  наблюдаем  лишь  одно  - нарастающую машинерию. Поистине,  это  может  ввергнуть  нас  в  манихейскую ярость. И мы готовы предать проклятию сей пошлый, низкий материальный мир  с его подленьким человечком, который подобно  блохе  прыгает  по  этой  земле. Подпрыгивает, подмигивает и тщится прикрыть своей утлой  ханжеской  моралью, словно фиговым листком, и свою пустоту, и  свою  поразительную  бездарность. Берегись, ничтожество, мы идем!

История  знала  два  типа  героев  -  разрушителей  и  созидателей.  Мы разрушаем ради созидания. Бог, разумеется, будет  с  нами,  ибо  орденсбурги вырастут столь гармоничными, столь прекрасными, что Господь воспримет их как движение Его собственного Духа через историю.

Учитывая опыт тайных организаций прошлого,  мы  не  можем  игнорировать Третий, Четвертый и Пятый интернационалы, отдельные коммунистические  партии и, особенно,  коммунистов  России,  их  охранные  отряды  и  так  называемое Политическое бюро (бюрократы и  тайные  организации  -  отдельная  тема  для нашего анализа), национально-социалистическую партию Германии с  ее  "черным орденом"  Генриха  Гиммлера  и  политической  полицией  Рейнхарда  Гейдриха, охранные  отряды  китайских  коммунистов   и,   наконец,   весьма   успешную деятельность северокорейских  правителей  и  отрядов  смерти  камбоджийского лидера Пол Пота. Мы должны понять и осмыслить опыт Красных бригад,  Японской Красной армии, Ирландской подпольной армии, группы Баадер-Майнхоф, тайных  и явных арабских организаций, Всемирной армии  освобождения.  Мы  должны  быть готовы к тому, что нас будут  сравнивать  с  фашистами  или  прямо  называть таковыми. Вздор! Нелепица! Во-первых, мы не социалисты, а фашисты всех видов прежде всего объявляли себя сторонниками социалистической идеи. Во-вторых  - тем паче, - мы не коммунисты. Кстати, в кровожадности с ними мало кто  может сравниться. Мы не таковы. Мы пришли в этот мир, чтобы исцелить  его.  Кто-то попытается причислить нас  к  убийцам.  Чепуха!  Наша  кровожадность  -  это кровожадность хирурга, отсекающего  гангренозную  ногу,  чтобы  спасти  весь организм. Ну а то, что эта нога составляет девять десятых массы тела, -  так разве хирург в этом виноват?"

Губы читавшего изогнулись в улыбке.  Тихонько  приоткрылся  люк,  и  на крышу-солярий вышел внушительного вида босой человек,  завернутый  в  мягкий поместительный халат.

- Ну,  Митч,  ну  паскудный  мой  дружок,  -  заскрежетал  он   хриплым баритоном, - как мог ты покинуть меня в столь трудный момент,  когда  я  вел изнурительную борьбу сразу  с  четырьмя  шлюхами.  Впрочем,  очень  славными шлюшками. Поименованный Митч отложил листок и холодно взглянул на человека в халате.

- Присядь, Кен, - сказал он,  взглядом  указывая  на  шезлонг  рядом  с собой. - Опять предавался плотским утехам в магическом саду Клинзора?

- Не будь занудой, - вздохнул Кеннет Фолл и тяжело плюхнулся в шезлонг.

- Послушай меня, Кен. Не слишком ли много сумбура в твоей писанине?  Ты сам-то веришь в эти бредни?

Фолл поморщился.

- Видишь ли, Митч, - сказал он, давай  рассуждать  проще.  Мы  в  одной обойме с гроссмейстером, так? Это раз. А во-вторых, ты не хуже меня  знаешь: гроссмейстер на этой идее сделал полмиллиарда - если не  больше.  Ты  можешь сделать полмиллиарда, Митч? Тогда сиди ровно и не  рыпайся.  А  то,  что  ты отказываешь мне в изяществе слога, так это следствие твоей глухоты. Не  всем дано понимать литературное мастерство. Кстати, названная сумма - только  его личные деньги, я не упомянул  общей  кассы,  откуда  и  мне  и  тебе  должны передать не такие уж крохи.

- Это уже ближе к делу, Кен. Скажу прямо - я вижу свою  долю  никак  не меньше десятой части от куша гроссмейстера. Иначе я и пальцем  не  пошевелю. Как я понимаю, орден кое в чем от меня зависит.  Ты  знаешь,  возможности  у меня немалые. Тебя устраивает моя позиция, Кен?

- Старина, я рад этому откровенному разговору. Мы с тобой, увы, не  два пылких юноши. Так к чему фальшивый блеск в глазах? Я  тоже  надеюсь  сделать немалые  деньги,  Митч.  Грабить  банк  мы  не  пойдем.   Изуверскую   секту какого-нибудь Муна с его миллионами нам не потянуть.  Мы  в  одной  лодке  с гроссмейстером, и логика его мне понятна - мир и впрямь  катится  в  бездну. Будем держаться друг друга. Запросы твои мне  представляются  обоснованными. Больше того - не удивлюсь, если ты отхватишь больше. Запомни - не удивлюсь!

- Скажи, Кен, а гроссмейстер это понимает?

- Полагаю, да. Он не дурак.

- Что ж, по крайней мере это упрощает дело.

- Только хочу тебя предостеречь, Митч. Внутреннее понимание, внутреннее сомнение - это одно. Внешние, публичные деяния и поступки - другое.  Ритуалы для нас святы. И  если  мы  позволим  себе  ими  пренебречь,  если  мы  хоть полсловом намекнем на наше истинное отношение ко всему этому делу - они  нас раздавят.  Переедут.  Большим  асфальтовым  катком.   Можешь   в   этом   не сомневаться, Митч.

- Некогда господин Адольф Гитлер тоже получил немалую прибыль с помощью политики и войны - и подобных же ритуалов. Но все же  был  вынужден  пустить себе пулю в лоб.

- Он слишком подставлялся, Митч. Впрочем, фюрер был  святым  человеком. Зачем ему денежки? Зато более аккуратные, я бы даже  сказал  более  скромные люди из его окружения этими денежками сумели попользоваться.

- Что ж, Кен, это звучит не так уж глупо.

32

В пятницу, в половине пятого, возвращаясь из библиотеки в  лабораторию, Добринский увидел в коридоре унылую спину Шеннона.

- Ты же ночью дежуришь. Чего так рано пришел? - удивился Николай.

- Дома не сидится, - мрачно ответил Лэрри, раздавив окурок о край  урны и сунув в губы следующую сигарету. - У меня, видишь  ли,  дома  ограниченные возможности для развлечения. Ха-ха. Шутка.

- Ты слишком много куришь, Лэрри, - заметил Николай.

- Скажешь, вредно? Жить вообще вредно. Настолько вредно,  что  в  конце концов от этого умирают.

- Свежая мысль. Но ты чем-то удручен, раз она пришла тебе в голову.

- Ох, Ник. Жизнь трудная и грязная штука.  Говорю  это,  сознавая,  что мысль эта не новее предыдущей. Била  меня  жизнь  и  трепала.  А  результат? Чистый нуль. В молодости меня считали талантливым. А теперь, а-а... Что  там говорить. Задрипанный лаборант у великого воображалы Кройфа.

- На Кройфа ты зря.

- Все они одинаковые. Все  считают  Шеннона  ничтожеством  и  пьяницей. Опустившийся человек? Да. Но и у него есть душа. И  ему  бывает  больно.  Да разве это кому-нибудь интересно? Эти амебы под колпаками  им  в  тысячу  раз дороже живого человека. Вот Дик - вроде неплохой малый, не чета этому зануде Хадсону, но и тот мне чуть кости не переломал.

- Это еще как?

- А вот так. Я ведь воспитанный человек, Ник. Я улыбнулся  мисс  Сэлли. Ну сделал ей какой-то комплимент. Так этот  псих  сказал,  что  повесит  мои челюсти на заборе, если увидит меня в миле от мисс Эдвардс.

- На Дика грех обижаться. Чудесный и  справедливейший  человек.  А  что горяч - так это мне даже нравится.

- Эх, Ник, хороший  ты  парень.  Только  с  тобой  и  можно  поговорить по-человечески.

- Брось, Лэрри. К тебе здесь все неплохо относятся.

- Рассказывай! Ну ладно, я ведь не жалуюсь. Вот что. Есть одно дело,  я хотел бы посоветоваться, а обратиться не к кому. Может,  найдешь  время  для разговора? Только не на ходу, дело серьезное.

- Знаешь что, давай сегодня попозже. Я съезжу в город и вернусь часов в восемь. Идет?

- Идет, - Шеннон улыбнулся, и Николай подумал  вдруг,  что  никогда  не видел его улыбающимся. Когда  Добринский  уже  открыл  дверь  в  холл  перед кабинетом Кройфа, до него донесся голос Лэрри: "Спасибо!"

33

- Тимоша, я принес, что ты просил - Франциска Ассизского и Ботанический атлас.

- Спасибо, Коля.

- Я знаю, зачем тебе атлас, - сказал Николай, изобразив хитрую мину,  - хочешь в деталях изучить растения, которыми будут зарастать наши города.

- Что-то в этом роде, - ответил Тим, - я разделяю твой юмор, Коля.

Николай вложил диск в гнездо.

- Читай, мой друг. Изучай. Совершенствуй.

- Непременно. Но, между прочим, Коля, я хотел бы  вернуться  к  нашему разговору о Платоне. Это возможно?

Николай глянул на часы - без четверти восемь. Пора было идти  к  Лэрри. Интересно, что это за серьезное дело, о котором тот упоминал.

- Я еще вернусь, Тимоша.

В лаборатории было тихо. Добринский пересек холл,  заглянул  в  кабинет Кройфа, потрогал зачем-то клюшки для гольфа. Потом вышел в коридор и  открыл дверь в комнату, где стоял контрольный стенд.  Никого.  "Где  же  Шеннон?  - подумал Николай. - С  кем  он  сегодня  дежурит?  Со  Стивом,  кажется".  Он автоматически бросил взгляд  на  приборы  -  подрагивает  стрелка  на  шкале скорости клеточного деления, но вроде  все  в  порядке.  Мысленно  он  начал проигрывать варианты предстоящего диалога с Тимом. Ну что ж,  Платон  -  это неплохо. Именно на этом поле  можно  найти  одно  из  уязвимых  мест  в  его построениях: Тим привык вовлекать в свои высказывания преимущественно  общие понятия - универсалии. Ведь по сути он живет в мире идей,  сконструированном Платоном, в мире сущностей вещей, независимых  от  вещей  единичных.  Вот  и получается, что  человечество  для  Тима,  как  и  для  Платона,  существует независимо от людей, от каждого человека. Легко в таком  случае  планировать "акции" в отношении всего человечества - перестройка коллективного  сознания и тому подобное. Ведь это у человечества, а  не  у  отдельных  знакомых  ему людей. Так рассуждали все утописты прошлого.  Но  сколько  же  они  угрохали конкретного народа.

Николай вернулся к пульту Тима и присел.  От  усталости  слегка  резало глаза, и зеленое поле индикатора  приятно  успокаивало.  По  Платону,  можно мыслить о  таких  сущностях,  которые  не  даны  нам  в  чувственном  опыте. Достаточно представить себе, например...

- Представьте себе, например, число песчинок на этом берегу, -  плавное движение руки указало на убегающую вдаль серо-желтую полосу влажного  песка, и взгляд Николая оторвался от нежной зелени  миртовой  рощи.  -  Представьте фиговое дерево или холм. Не тот, который мы сейчас видим перед собою, а холм вообще, как бы не существующий, но родственно равный всем холмам  на  свете. Для  того,  чтобы  существовали  подобные  мысли,  должны   существовать   и соответствующие им объекты. Они суть общие понятия, идеи. Есть  идея  холма, идея  фигового  дерева.  Но  идеи  блага,  истины,  красоты  -   вот   сущие реальности. - Бородатый курчавый человек в белом хитоне, схваченном на плече серебряной пряжкой, светлыми спокойными глазами посмотрел на Николая.

- Не люди ли придумали эти идеи, Платон? Не люди ли оперируют ими?

"О Господи, я кажется просто жалкий  номиналист",  -  подумал  Николай. Волны мерно ударяли в берег, на секунду возникала и таяла пронзительно белая молния пены. На холме стоял беломраморный  храм.  Шесть  кариатид  западного портика смотрели в море, второй портик открывался им навстречу.

- Где я? - спросил Николай.

- Мы в Пирее,- коротко ответил Платон и без паузы продолжал:  -  Людям, как, впрочем, и животным, - он сделал многозначительный жест,  подняв  перед собой палец, - свойственно  стремление  обратить  свою  смертную  природу  в бессмертную, идеальную. Я готов принести человека, его счастье, его  свободу в жертву государству. Точно так же готов я пожертвовать каждым смертным ради общего государства всего живущего - природы...

- Но ведь это Эрехтейон. А он, насколько я понимаю, в Афинах!  При  чем же здесь Пирей? - воскликнул Николай.

- Да ты меня не слушаешь. Ты, видно,  утомлен  дорогой,  и  мысли  твои рассеяны. Спеши в Афины, я понимаю  твое  нетерпение:  попасть  сюда  в  год Великих Панафиней  и  пропустить  облачение  Девственницы  в  пеплос  -  это невозвратимая потеря. Я помню свои первые  Панафинеи.  Лишь  блеснула  заря, двести мужчин в белых хитонах подняли на плечи ладью, с мачты которой свисал желтый плащ. Лучшие вышивальщицы города трудились  над  ним.  С  мастерством Арахны изобразили они  на  пеплосе  сцены  гигантомахии:  Геракла,  разящего гигантов своими стрелами; Порфириона, срывающего с Геры  покрывало;  Эврита, сраженного тирсом веселого Диониса; саму Афину,  остановившую  бег  могучего Энкелада и придавившую его Сицилией. Юноши и девушки гнали овец  и  коров  с вызолоченными рогами - под жертвенный нож. А вокруг стояли  тысячи  рабов  и иноземцев - таких, как ты, - с дубовыми ветками. А потом  пеплос  вплывал  в Парфенон на руках жриц и укрывал богиню своими складками на четыре года,  до следующих Панафиней. И мы пировали у алтарей, где дымилось жертвенное  мясо. И головы наши венчали дуб и мирт.

Мирт. Белый хитон еще слабым пятном виднелся на зеленой стене  миртовой рощи, потом исчез. Николай ощутил легкую резь в глазах,  поле  зрения  вдруг ограничилось рамкой. Он понял, что перед ним -  экран  индикатора.  По  мере того как мозг освобождался от видения, Николаем овладевало  смутное  чувство неудобства, вызванное почти неуловимым различием в том, что он  видел  перед собой, и знакомым ему пультом лаборатории. Прошло несколько  секунд,  прежде чем он понял, что на пульте отсутствует транспарант "Тим". Николай встал. Он находился не в лаборатории. Он был в библиотеке,  расположенной  в  соседнем здании, в ста шагах. "Надо зайти к Тиму, посмотреть,  что  там",  -  подумал Николай. Он вышел из библиотеки.  Крупные  звезды  на  предрассветном  небе. Огромная, хотя и ущербная луна. Любуется ли ею Ватанабэ? Вместо  того  чтобы свернуть вправо к аллее, ведущей в лабораторию, Николай равнодушной походкой направился к стоянке.

33а

- А ведь нас вполне могут продать. Люди так нестойки.

- Могут, - согласился  гроссмейстер.  -  Но  рецепт  от  сей  опасности прост - не следует слишком уж прятаться и скрывать свои планы. Знаете, в чем причина неудач и падения многих  тайных  организаций  прошлого,  даже  очень влиятельных? Они были чересчур скрытны. Так глубоко законспирированы, что  о них никто не знал. Такой вот магический парадокс: если их никто не замечает, значит их нет вовсе. Потенциальное небытие превращается в актуальное. На чью же долю выпал наибольший успех? Ну-ка ответьте  мне.  Смелее...  Молчите?  А ведь это просто. Разве молодой  вождь  национально-социалистической  рабочей партии германского народа скрывал свои планы? Упаси Боже! Он  трубил  о  них всему миру. И в созданной дымовой завесе истинные  свои  цели  замечательным образом сохранил в тайне. Вот у кого можно и даже нужно учиться. Но особенно важно не повторить последовавшие затем роковые ошибки. Впрочем, есть и более яркий пример. Кремлевские большевики. Этих ребят уже почти позабыли, а  зря. Ох, зря. Вот кто был истинными мастерами власти.

Заметив гримасу удивления на лице писателя, гроссмейстер чуть раздвинул губы в улыбке.

- Мой дорогой Фолл, я вижу, вы все еще в плену пропагандистских догм. А ведь стойкость этих химер означает лишь одно - русские коммунисты так  ловко замаскировали свои подлинные цели, что до сей поры мало кто в этом понимает. А скажи  я  здесь  и  сейчас,  что  истинной  их  задачей  было  уничтожение человечества, что вы мне ответите?

- Это слишком, монсеньор, - Фолл тоже сделал попытку улыбнуться.

- Что ж, давайте посмотрим. - Гроссмейстер был величественно спокоен. - Начнем с простого: прежде  всего  большевики  заново  открыли  забытую  было древнюю формулу - чем больше ты убиваешь, тем крепче твоя  власть.  Вот  вы, Фолл, умный человек, а детально изучить русскую историю двадцатого века  так и не собрались. Слепота, Фолл, слепота.  Вы  когда-нибудь  считали,  сколько народу укокошили большевики? Да бедный Адольф Гитлер  мог  от  зависти  лишь сжимать свои сухие кулачки. Если хотите, коммунисты часть работы за нас  уже проделали - еще в прошлом веке. О цифрах чуть позже. Вопрос о власти, как вы понимаете, есть вопрос главный. Так обратите же внимание:  первое  поколение большевиков держало власть в своих  руках  до  самой  смерти.  И  как  цепко держало в своих костлявых девяностолетних лапах.

- Пожалуй, вы слишком обобщаете, монсеньор, - снова подал голос  Кеннет Фолл. - Ведь они резали не только чужих, они и своих резали, как ягнят.

Гроссмейстер посмотрел на писателя  долгим  и  спокойным  взглядом.  От этого взгляда Фолл поежился.

- А что вы  видите  в  этом  неправильного,  дорогой  Фолл?  -  спросил гроссмейстер. - Это нормальная составляющая общей технологии. Иначе  нельзя. Никак нельзя.

Гроссмейстер замолчал и некоторое время  смотрел  на  огонь  в  камине. Никто не прерывал тишины, лишь на другом конце зала у  входных  дверей,  где молча застыли  охранники,  два  электрических  факела  потрескивали,  словно настоящие.

- Бездарности пришли к власти потом, когда маршал Сталин умер.

- Генералиссимус, монсеньор.

- Что вы сказали? - гроссмейстер поднял брови.

- Сталин умер генералиссимусом, - мягко повторил Фолл.

- Один - один. Ничья, - усмехнулся гроссмейстер. -  Вы,  конечно,  тоже знаете историю. Но я предпочитаю называть  этого  человека  маршалом.  Суть, конечно, не в этом. А в том, что и он наделал ошибок. Кто мне скажет, в  чем состояла главная ошибка маршала Сталина?

Все  молчали.  Сидящий  слева  от  гроссмейстера   человек   в   высоко застегнутом двубортном пиджаке непрерывно растягивал губы и вновь сжимал их, одновременно втягивая щеки.

- Я не представил вам моего друга, - сказал гроссмейстер.  -  Профессор Фриц Хойпль, один из лучших специалистов в области демографии.

Человек в  двубортном  пиджаке  наклонил  голову,  не  прекращая  своих гримас.

- Итак, - продолжал гроссмейстер, - бездарности и трусы  пришли  позже. Что понимали они в  искусстве  убийства,  в  высоком  искусстве  уничтожения ненужных людей? Жалкие дилетанты,  ничтожные  гуманисты,  мелкие  крикуны... Нет, нет - только не рассказывайте мне про концентрационные лагеря Европы. Я устал от этих банальностей. Поговорим серьезно, на языке цифр.  Мой  дорогой Хойпль,  расскажите-ка  нам  про  динамику  численности  населения  Северной Евразии прошлого века, ну и начала нашего. Прошу вас.

Профессор  судорожно  глотнул,   двинул   острым   кадыком,   пригладил зачесанные набок черные волосы и завел тонким голосом речь, время от времени сверяясь с экраном извлеченного из кармана компьютера.

- При императоре  Николае  II  Романове  во  всей  империи,  территория которой составляла около  двадцати  трех  миллионов  квадратных  километров, проживало примерно сто пятьдесят миллионов человек. Это данные на 1915  год. Ежегодный прирост  населения  был  устойчив  и  составлял  два  с  небольшим процента. Известное статистическое правило говорит нам, что подобный прирост дает удвоение населения каждые тридцать пять лет. Если бы Российская империя мирно развивалась, то к середине  прошлого  века  там  проживало  бы  триста миллионов, к 1985 году - шестьсот, а сейчас - около одного миллиарда двухсот миллионов, человек, что лишь немногим меньше населения современного Китая.

- Представляете, что грозило Европе? - возвысил голос гроссмейстер.

- Едва ли вы помните, - продолжал демограф, - но в самом конце  1916-го года российский  император  внезапно  отрекся  от  трона  и  передал  власть республиканскому правительству. Само по себе это не пошло стране на  пользу, но прирост населения вполне смог бы сохраниться  -  наши  модели  показывают цифру порядка миллиарда человек. Удивляться этому не следует: очень  похожие темпы наблюдались в Индии, стране еще более бедной, с меньшей площадью, хотя и с более теплым климатом. Там население уже перевалило за миллиард.  Однако в России вышло по-иному. Республика не продержалась и года, к власти  пришли коммунисты. Результат вам известен - прошло сто лет, а в России  по-прежнему живет около ста пятидесяти миллионов, и каждый год ее население  сокращается примерно на миллион.

- Для нас такие темпы недостаточны, - гроссмейстер криво усмехнулся.

- Да, разумеется, - ответил Хойпль,  -  и  все  же  достижения  русских впечатляют: сто лет, а миллиарда людей как не бывало. Как говорится,  корова языком  слизнула.  А  вот  китайские  коммунисты  с  подобной   задачей   не справились. Чего они, бедняги, только не делали -  и  каких-то  бандитов  на интеллигенцию натравливали, и семенные протоки мужчинам перерезали - все безтолку. У русских был какой-то секрет. А китайцы, повторяю, не справились.

- За них должны справиться мы, - сказал гроссмейстер.

Участники беседы сопроводили реплику понимающими улыбками.

- Для нас в этой истории, - ровным голосом продолжал Хойпль, - особенно поучительными являются  два  момента.  Площадь  России  составляет  немногим меньше шестой части суши. Умножьте сто пятьдесят миллионов на  шесть,  и  вы получите известную вам цифру. Выходит, эта страна - при всем ее варварстве - удерживает на своей территории демографический  оптимум,  который  один  мой коллега предлагает называть "границей  Мальтуса".  Второй  момент  связан  с глубинными   механизмами,    объясняющими    пути    достижения    подобного феноменального результата. Китайцы, как я уже говорил, оказались до смешного не эффективными, в Индии коммунистов к власти не допустили хитрые англичане. Им, то есть коммунистам, дозволили вдоволь порезвиться только в  Кампучии  - не считая России, естественно. И этот опыт для нас бесценен.

- Постойте, господин профессор, - подал голос дотоле молчавший  мужчина с тщательным пробором и выразительными серыми глазами, - уж не призываете ли вы нас записаться в коммунисты.

Демограф открыл было рот, но гроссмейстер поднял руку.

- Мой дорогой Уиттер, не будем  реагировать  столь  прямолинейно.  Наши помыслы чисты, планы наши - грандиозны. А учиться мы готовы хоть у дьявола в преисподней. Нет, коммунистов мы не любим. Каждому  из  них  персонально  мы готовы загнать осиновый кол в глотку. С этими товарищами нам не по  пути.  А если всерьез, то где они остались, эти коммунисты? Где  вы  их  видели?  Три итальянца  и  горстка  оборванных  русских?  Господь  с  ними.  Они  нам  не помощники, но уже вроде и не враги. Проблема в другом. Выпавшую из рук палку должен подхватить некто решительный и обладающий мощным интеллектом.  Я  вам скажу больше, Уиттер. Мы и нацистов не любим. Да, да. Прошу не удивляться  и не хмуриться. Я знаю, кое-кому из нашей теплой компании по сердцу  эффектная эстетика нацизма. Ради всех  святых.  Я  не  возражаю.  Играйтесь,  господа, играйтесь. Но также я знаю, что, принимая эти невинные  внешние  шалости  за суть дела,  кое-кто  нас  готов  отнести  к  славному  в  прошлом,  но  ныне совершенно выродившемуся сообществу фашистов. Глупости. Мы не похожи  ни  на толстого болтуна дуче, ни на безумца Гитлера, бездарно завалившего  недурной по потенциям проект. Нет, Уиттер, нет, Фолл, -  гроссмейстер  обвел  глазами сидящих, - мы  на  них  не  похожи.  О  якобы  фашистских  отрядах  каких-то недоумков в современной России или же в какой-нибудь Галиции я и говорить не хочу. Для нас и намек на сравнение унизителен. Идеи наши глубже и трезвее. И к тому же - мы не враги человечества. Мы - его спасители. Зарубите, господа, это себе на носу. Спасители! Продолжайте, Хойпль.

Демограф сделал несколько привычных гримас, потом сказал:

- Да,  монсеньор,  разумеется.  Итак,  русский  опыт.  При   всей   его поучительности, он не может нас устроить. Никак  не  может.  И  вот  почему. Впечатляющий по количественному показателю, он выглядит удручающим с позиции качества. Качества населения, я имею в виду. Вовсе не хочу здесь утверждать, что русские славяне и их монголоидные родственники - унтерменши. Дело  не  в этом. Просто русские коммунисты  на  протяжении  почти  века  с  невероятным упорством, можно сказать - с неистовством, уничтожали две категории людей  - чистокровных аристократов, а из низших слоев - всех  трудолюбивых.  Реальный остаток производит весьма жалкое  впечатление.  Вы  обращали  внимание,  что Россия, как в силках.  бьется  в  сплетениях  проблем,  будучи  не  в  силах выбраться на твердую почву. И никак не может понять,  почему.  Но  ведь  все просто. С нынешними остатками выродившегося населения им барахтаться еще лет триста.

- Возможно, вы и правы, профессор, - заметил Фолл, - но этого никак  не скажешь о тех длинноногих девочках из России, которые поставили на уши самые дорогие салоны Нью-Йорка, Филадельфии и Майами. Вы  что-нибудь  слышали  про так  называемых  супер-Наташ?  Уже  который  год  крупные   города   Америки оккупированы батальонами ошеломляюще красивых русских женщин. Да вы  и  сами это знаете.

- Вы все шутите, Фолл, - гроссмейстер изобразил скорбную мину, - а  нам из этой несчастной страны решительно  некого  взять.  Ни  в  наши  орденские города и замки, ни на наши поля. Разве что парочку ваших подружек -  как  вы их там назвали? Супер-Наташи?

- Это не я их так называю, монсеньор, это  молва.  Я  вам  только  одно скажу - если  вы  их  возьмете,  то  не  ошибетесь.  Ни  у  кого  нет  столь выразительных и печальных глаз. И при этом они такие шалуньи.  А  играть  на лютне и красиво подавать на подносе чашку шоколада - этому мы их научим.

- Вы растеряли остатки патриотизма, Фолл, - гроссмейстер улыбался. -  А ваши американские девушки?

- Ни стыда, ни совести,  монсеньор.  А  глаза  приобретают  осмысленное выражение только при виде вашего бумажника или кредитной карты.  Взгляни  на них косо - норовят  засудить  за  сексуальные  домогательства.  По  существу Америка  -  разложившаяся  страна.  Где   вы   еще   найдете   такую   смесь провинциальной набожности и безграничной алчности?

"Чего гроссмейстер так прицепился к России, - размышлял Фолл. - Он явно неравнодушен. Русская кровь сказывается. Что там накалякали в этом подметном письме - внук венгерской  графини  и  полоумного  русского  князя?  Выглядит правдоподобно. Может быть, он  вообще  царских  кровей.  Во  всяком  случае, надменностью превзойдет любого монарха. Вздор, конечно. Какой он,  к  черту, аристократ. Такой генный коктейль. Но всех в кулаке крепко  держит.  Умен  и изворотлив на  редкость.  Мысли  читает...  Новая  раса...  Конечно,  звучит красиво: орденсбурги, новые арийцы, неустрашимые белокурые бестии, пришедшие из царства льдов.  Голубоглазые  красавцы-блондины  на  зеленых  лужайках  у высоких крепостных стен. Или наоборот -  зеленоглазые  красавцы  на  голубых лужайках... Но не у тебя ли самого, дражайший и горячо себя  любящий  Кеннет Лесли Фолл, не все благополучно  с  происхождением  бабушки  по  материнской линии? Ладно, этого не знает никто. И я сам уже этого как бы не знаю".

- Возьмем, возьмем ваших девиц, Фолл. Кровь для  нас  действительно  не так уж важна. - Гроссмейстер пристально смотрел на писателя. -  Преданность, беспрекословное повиновение,  неколебимая  верность  -  вот  что  определяет характер человека Новых Орденсбургов. Разумеется, при сильной воле и уме. Вы согласны со мной?

- Да, монсеньор, - тихо сказал Фолл.

- Вернемся к ошибкам маршала Сталина.  -  Гроссмейстер  обвел  взглядом всех сидящих за столом. - Вам пришло что-нибудь на ум?

Высокое собрание молчало.

- Несомненной ошибкой было, конечно, то, что великий диктатор дал  себя убить в марте 1953 года. Ведь это было в  марте  пятьдесят  третьего,  я  не ошибаюсь, Хойпль?

- Именно так, монсеньор.

- Но это уже не имело значения. Сталин к тому времени был стар и  слаб, а его империя - заражена семенами разложения. Но  ведь  этот  необыкновенный лидер мог стать самым  влиятельным  человеком  планеты,  властелином  Земли. Несомненно он и хотел стать таким властелином. Он был готов и  внутренне,  и внешне. Но не стал. Почему же он им не стал?

Все по-прежнему молчали. Гроссмейстер выдержал паузу.

- Хорошо, поставим вопрос иначе. Хотел ли Сталин  в  середине  прошлого века захватить, подчинить себе Европу? Всю Европу, до последней косточки, до самого  малого  островка  в  Северном  море?  А  потом  с  Божьей,   точнее, дьявольской, помощью и весь мир.  Еще  как  хотел.  А  вот  мог  ли  он  это сделать?   -   Гроссмейстер   вновь   выдержал   эффектную   паузу,   обводя присутствующих внимательным взором.  -  Нет,  не  мог.  А  почему?  Молчите? Хойпль, предложите версию.

Демограф растянул губы, сжал их и сказал каким-то задушенным голосом:

- В  середине  прошлого  века   вооруженные   силы   большевиков   были сильнейшими в Европе и мире. Наблюдалась некоторая  слабость  тыла,  что  не имело решающего значения. По оценкам  тогдашних  стратегов,  русские  войска могли достигнуть Ла-Манша с помощью двух последовательных ударов.

- Как-то мне случилось прочитать перепалку двух  тогдашних  начальников генеральных штабов, - перебил гроссмейстер, -  английского  и  французского. Пессимист англичанин утверждал, что первым же ударом советская армия  выйдет к Атлантике. Оптимист француз  возражал:  ну  что  вы,  сэр,  первым  ударом русские выйдут лишь к Рейну, и только вторым ударом к Гавру  и  Шербуру.  Но русские - кто там у них был, Хрущев? Берия? - так этих ударов и не  нанесли. Эти поборники мирового коммунизма, эти упертые  фанатики,  для  сумасбродных планов которых, казалось, уже не было преград. Почему же, почему  они  этого не сделали, имея три  четверти  мировых  танков  и  двадцать  миллионов  под ружьем? - возбужденно спросил гроссмейстер.

- Они не нанесли эти удары, - Хойпль говорил тихим и скучным голосом, - потому  что  Запад  к  тому  времени  обладал   атомным   оружием.   Заметно превосходящим атомное оружие русских. Только поэтому.

- Вот! Вот! - закричал гроссмейстер.  -  Я  говорил!  Я  говорил!  Волю диктует тот, кто обладает лучшим на данный момент  оружием,  самым  грозным, страшным и масштабным. Вообразите себе, что эта бомба появилась  сначала  не на Западе, а у Сталина. Только вообразите!

Присутствующие почтительно молчали.

- Я вам могу сказать одно - на всей  земле  царил  бы  коммунистический режим, в пустыне Сахара  бы  наступил  острый  дефицит  песка,  а  население планеты и ныне не достигало бы  миллиарда.  Что  там  говорят  ваши  модели, Хойпль?

Демограф взялся за компьютер. Повозился с полминуты.

- От  семисот  до  девятисот  миллионов,  монсеньор.   Коммунистический оптимум, монсеньор.

- Замечательный результат.  Как  это  облегчило  бы  нам  нашу  работу! Представляете, главное сделано до нас и за нас.

- Но радиация, монсеньор, радиация по всей земле.

- Конечно, Хойпль, конечно. Добавьте к этому, что и нас с  вами  скорее всего не было бы. Мы бы, скорее всего, просто  бы  не  родились.  Нет,  этот вариант имеет для меня чисто теоретический интерес.  Итак,  бомба.  Как  она оказалась здесь, в Америке?

- Слава Богу, мы знаем как, - по спортивному расправив плечи,  вмешался Уиттер, нашедший удобный момент блеснуть познаниями, - Ее сделали наши умные парни. Очень головастые и деловые.  И  этим  задавакам  европейцам  показали большую дулю.

Гроссмейстер быстро взглянул на него.

- Да, мой дорогой патриот, разумеется.  Эту  штуковину,  которую  нынче может изготовить любой более или менее усидчивый дебил и которую, думаю, еще прячут в своих глинобитных хижинах среди ковров и  ослиных  шкур  хитромазые арабы, эту штуковину изготовили  наши  умные  парни  -  Эйнштейн,  Сциллард, Оппенгеймер, Теллер и другие евреи. Но, скажите  мне,  откуда  они  взялись? Завелись в сырых болотах Оклахомы? В Орегоне бобров ловили? Нет, друзья.  Их всех, или почти всех - не  суть  важно,  выгнал  пинками  из  своего  милого готического фатерлянда некто Адольф Гитлер, фюрер германского народа. И куда они поскакали, подхватив свои ученые саквояжи? Может быть, в Италию,  теплую и красивую страну, которой нежно правил знаменитый в  прошлом  социалист,  а теперь дуче итальянского народа наш славный Бенито Муссолини? Может быть,  в Испанию, где эффектно сражались с быками, танцевали фламенко  и  где  правил мудрый и непреклонный генерал Франсиско Франко? Может быть,  в  Японию,  где царил загадочный синтоист Хирохито, а  всеми  делами  заправляла  финансовая клика Дзайбацу? Нет, друзья.  Эти  яйцеголовые  ребята  с  овечьими  глазами намылились было ехать в Россию. Как тогда говорили - на  родину  социализма, которую во все глотки славила ополоумевшая левая интеллигенция  Европы.  Это был великий шанс для мистера Сталина. Но  он  его  упустил.  Сталин,  в  тот момент увлеченный собственной резней,  их  отпугнул.  Он  не  нашел  в  себе достаточно ума и хитрости,  чтобы  принять  этих  ребят  со  всей  возможной теплотой. Он не понимал, чего они стоят и что могут сделать.  Он  не  принял этих ученых, которые готовы были стать умными русскими парнями. И тогда  они отправились за океан и превратились в умных американских  парней.  Вот  так, дорогой мой Уиттер. Для чего же я рассказываю вам  эту  уже  вполне  древнюю историю? Она поучительна. Кто дружит  с  умными  парнями,  тот  может  стать господином шести шестых суши и мирового  океана  в  придачу.  Вот  почему  я настойчиво призываю вас не сводить глаз ни с одного умного парня - здесь,  в Америке, в Англии, в России,  на  раскаленной  земле  обетованной,  везде  и всюду. Фолл, кстати, что у нас там по Ноксвиллу?

- Идет работа, монсеньор, интенсивная работа.

- Когда будут результаты?

- Скоро, монсеньор.  Похоже,  не  мы  одни  интересуемся  ноксвильскими игрушками.

- Что? - Гроссмейстер сверлил Фолла глазами. - Объяснитесь.

- Не исключено, что Ноксвиллом заинтересовалась русская разведка.

- Конкретней.

- В лаборатории Кройфа, где самые ценные биоавтоматы, появился русский. Формально - научный сотрудник,  стажер.  Но,  по  моим  сведениям,  довольно подозрительный субъект. Мы начали его разработку.

- Вздор, Фолл. -  Гроссмейстер  поднял  руку,  коснулся  лба.  Сверкнул перстень. - Вы не там копаете.  Да,  не  там.  Впрочем...  -  Он  застыл  на мгновение. - Пусть так. Осторожные контакты. Нам бы  не  помешала  дружба  с этим  человеком.  Предупреждаю,  крайне  осторожно.  Я   знаю   этих   ваших головорезов, мелких уголовников. Только и способны, что дров  наломать.  Мой Бог, услуги каких людей мы вынуждены использовать.

- Обижаете, монсеньор.

- Оставьте, Фолл, не берите в голову. Я знаю, что лучших  людей  у  нас пока под руками нет. Но они должны быть. Они  обязаны  появиться.  Иначе  мы загубим великое дело. Вы слышите,  господа,  это  относится  к  разумению  и заботам каждого.

Неслышно приблизился мажордом, склонил напудренный парик:

- Обед подан, монсеньор. Вы и ваши гости могут пройти.

Гроссмейстер живо  поднялся,  слегка  отодвинув  деревянный  стул  с высокой резной спинкой. Он поправил круглую шапочку на черепашьей головке  и произнес бодрым фальцетом:

- Отобедаем, господа!

Все поднялись и потянулись за мажордомом в соседний  зал.  Откуда-то негромко зазвучала старинная музыка. Кеннет Фолл не мог не оценить  сурового изящества, с которым был накрыт длинный дубовый стол. Белый фарфор с  тонкой золотой  каймой,  безукоризненное  серебро  приборов,   свечи   в   скромных подсвечниках. Расселись в соответствии с гостевыми табличками.  Гроссмейстер расположился в кресле у торца стола. Фолл оказался рядом с  ним  под  прямым углом, по правую руку, в начале длинной стороны массивного темно-коричневого стола. Напротив него сидел демограф Хойпль. Фолл оценил оказанную ему честь. К тому же он мог в деталях разглядеть  вегетарианскую  трапезу  шефа  Ордена Серебряного Рассвета.

Несколько минут царило молчание, слышен был лишь  перестук  вилок  и ножей да шаги официантов, менявших блюда и разливавших вино в бокалы гостей. Гроссмейстер пил только чистую воду.

- Итак,  почему  Россия?  -  сказал  вдруг   гроссмейстер,   откладывая полуобглоданный кукурузный початок и вытирая руки салфеткой. Он взглянул  на Фолла, в самые его глаза,  -  дорогой  наш  писатель,  вы,  кажется,  хотели спросить меня, что это мы все о России да о России. Действительно,  что  нам до этой варварской и нищей страны, которая одновременно есть  самая  богатая страна в мире? Парадоксы, Фолл, парадоксы. Но обращали ли вы  внимание,  что уже лет семьдесят все видные американские  геополитики  только  о  России  и говорят - то со страстью (что реже), то с раздражением  (что  чаще).  Отчего так? Вы не задумывались? Что не дает им спать? Хартленд, мой  дорогой  Фолл. Вот что не дает им спать. Вы когда-нибудь слышали про  Хартленд?  Про  сердце земли?

- Нет, монсеньор, не слышал, - честно ответил писатель.

- Точнее, не сердце, а хребет. Позвоночник  мира.  Его  кундалини.  Где это? Да, да, это длинное пространство, протянувшееся от маньчжурских нагорий через Северную Индию, Белуджистан,  Центральную  Азию  и  русские  степи  до Черного и Средиземного морей. А если проще - то это южная граница бесконечно длинной России. Так вот, мои друзья, кто  владеет  Хартлендом,  тот  владеет миром. Вот где ключ к тайне мирового господства.  Господин  Хойпль  не  даст соврать. Я правду говорю, профессор?

Демограф кивнул  с  важным  видом,  после  чего  немедленно  скорчил гримасу.

- Когда-то туда рвался Александр Двурогий, - продолжал гроссмейстер,  - потом пошли оттуда - гунны, монголы, хромой Тимур. Кстати, о  монголах.  Мой дорогой Хойпль, знаете ли вы,  почему  китайцы  не  справились  с  проблемой утруски населения?

Демограф вздрогнул, по его  лицу,  как  по  экрану  взбунтовавшегося телевизора, побежала серия гримас.

- Да,  да,  дорогой  профессор,  вопрос  крутой.  Но  для  нас   весьма существенный. Некогда монголы захватили Россию. Но  оказалось,  что  русские леса непригодны для жизни степняков. И  тогда  монголы  ограничились  сбором дани. Но вот вопрос - кто помог им наладить налоговую службу? Да, да, именно китайцы. Кто,  кроме  искушенных  в  сих  делах  китайских  чиновников,  мог справиться с подобной проблемой?  Китайцы  научили  монголов,  как  выжимать максимум дани, не приводя при этом к сокращению населения. Тут сказалась  не только китайская изворотливость, но и их старинная  конфуцианская  закваска. Китайцы всегда  были  такими,  такими  и  остались.  И  когда  моровая  язва коммунизма распространилась на срединную империю, конфуцианство и  коммунизм вступили в смертельную борьбу. Победило первое. Коммунизм свиреп, но  он  не стоек. Трехтысячелетний конфуцианский Китай отторг коммунистическую опухоль. Это было ему по силам. Но он никогда бы не  сумел  захватить  Хартленд.  Тем более, закрепиться на нем. Да и никто бы не сумел. Только  русские.  Как  им это удалось? Ответа не знает никто. Владея Хартлендом, они  могут  позволить себе любое сумасбродство. Это  потрясающий,  удивительный  и  очень  опасный народ. Мы частенько подсмеивались над ним. Боюсь, что зря. Между прочим, кто объяснит мне, зачем в холодную Россию  полез  император  Наполеон  Бонапарт? (Cопряженный вопрос, которым займемся отдельно и не сейчас: зачем  англичане захватили Индию, мало того, не успокоились и полезли  через  крышу  мира  на север, к пуштунам и  таджикам,  надеясь  пробиться  к  одному  из  важнейших позвонков Хартленда. На чем и надорвались). Итак, император Франции в снегах России. Пошел против царя,  своего  друга,  с  которым  еще  совсем  недавно обнимался и целовался в Тильзите. Зачем? Кто ответит? - И  не  делая  паузы, гроссмейстер продолжал: - Континентальная блокада,  которую  якобы  нарушили русские? Торговля пенькой и дегтем с британцами через  Архангельск?  Чепуха, выдуманная недоумками от истории. Разве  путают  мелкий  повод  с  глубинной причиной? Император французов был гений, а гений  не  мог  не  почувствовать зова Хартленда. Но и император Александр вцепился не напрасно. Тоже  кое-что чувствовал и понимал. Не так он был прост, этот русский  царь.  О,  то  была эпоха. Вы знаете, как написал царь победоносному императору, от одного имени которого  дрожали  великие  государства,  когда  уже   загремели   пушки   и французская конница помчалась по русским просторам?  Он  написал:  Государь, брат мой! Я ничем не спровоцировал это вероломное нападение. Имейте в  виду, я не положу своей шпаги до той  поры,  пока  нога  хоть  единого  иноземного солдата будет попирать священную землю России. Каково? Да, была эпоха,  были люди.  -  гроссмейстер  замолчал,  задумавшись.  Донеслись  звуки  струнных, печальные и быстрые. Они сменяли друг друга, наползали друг на друга и снова разбегались. "Фуга" - подумал Фолл  и  прислушался,  различая  как  будто  и духовые.

- Это  Гендель,  друг  мой,  -  сказал  гроссмейстер,  -  люблю   этого композитора. Да, были времена. Я  должен  привести  вам  пример  еще  одного умного человека. Речь  пойдет  о  середине  ХIХ  века.  Шла  так  называемая Крымская война. Это было в северном причерноморье,  на  юге  России,  против которой выступили  Турция,  Франция  и  Англия.  Россия  терпела  поражение, аппетиты европейских союзников росли, и они стали подумывать  не  то,  чтобы какой-нибудь там Крым оттяпать, а вообще о разделе обширных русских  земель. Для этого им надо было подтащить в союз  Центральную  Европу,  прежде  всего тогда уже вполне могучую  Германию.  Но  на  пути  этих  планов  встал  один решительный человек.  Это  был  молодой  прусский  политик  князь  Отто  фон Бисмарк.  Он  не  только  последовательно  призывал  к  соблюдению  Пруссией нейтралитета, но и активно противодействовал идеям раздела России  западными странами. Вы думаете, от любви к России? Как бы не  так.  Это  был  тяжелый, жесткий человек, который кроме идеи  великой  Германии  не  любил  никого  и ничего. В молодые годы он был посланником в Санкт-Петербурге и хорошо изучил восточного соседа. Он понимал,  что  Пруссии  не  по  силам  приблизиться  к позвоночнику мира, но он не желал и отдать его на  растерзание  французам  и англичанам. Геополитической трагедией этого сильного человека  было  желание нарастить немецкую мощь за счет восточных земель и  одновременное  понимание нереальности этой цели - войну с Россией он считал для  Германии  смертельно опасной. И, кстати, в этом он  не  ошибался.  А  вот  на  Западе  он  воевал успешно, разбил сначала Австрию, потом  Францию,  вошел  в  Париж,  отнял  у легкомысленных французов Эльзас и Лотарингию, присоединил не то  двести,  не триста немецких княжеств, расширил свое влияние на  пол-Европы  и  по  всему миру.. Но Хартленд, Хартленд, увы,  так  и  остался  недоступной  мечтой.  - Последнюю фразу гроссмейстер произнес медленно, почти  шепотом,  после  чего впал в какую-то горестную задумчивость.

Тем временем подали шампанское, мороженое  и  коньяк.  Виски  в  замке Ордена никогда не предлагали.

- Гитлер,- вдруг громко сказал гроссмейстер. -  Гитлер  хотел  оттяпать Хартленд  у  русских.  Едва  ли  он  понимал  до  конца  значение   мирового позвоночника, но интуиция у немецкого вождя была.  Этого  у  него  никто  не отнимет. Вы  помните  эту  замечательную  историю  с  Индией?  Опять  Индия, обратите внимание.

Присутствующие    изобразили    что-то    вроде    высшей    степени внимательности.

- Чтобы начать Вторую мировую, -  продолжал  гроссмейстер,  -  немецкий лидер заключил союз дружбы с хозяином Кремля. Быстро прихватив запад Европы, фюрер стал накапливать миллионы солдат на русской границе. Для чего  это?  - спрашивают его из дружественного Кремля.  Да  англичане  покоя  не  дают,  - отвечают  из  Берлина.  Постойте,  но  англичане  там,  а   солдаты   здесь. Правильно, - говорит хитрюга Адольф.- а как же иначе мне их обмануть. К тому же, Индией владеют надменные британцы, а я,  фюрер  немецкого  народа,  хочу отдать Индию вам, русским. Отниму у британцев и отдам  вам.  Чем  плохо?  Вы хоть слегка и недочеловеки, однако же, как ни крути,  мои  союзники.  А  для себя я  прошу  немногого  -  всего  лишь  Ближний  Восток.  Там  тоже  нужно англичанам под нос дулю сунуть. Как-то это так...-  отвечают  из  Москвы,  - нет, не нужна нам Индия. Зря отказываетесь, - говорит фюрер. И на  следующий день  мировые  газеты  печатают  новость   -   по   договору   с   Германией Коммунистическая Россия открывает свои границы для германский  войск,  чтобы пропустить их на Восток  для  завоевания  Индии.  То-то  в  Кремле  зачесали головы. Дальше вы все знаете, но вот что интересно - почему великая  Америка выступила против скверного парня, но все-таки европейца Гитлера, вступившись за  кровавую  полуазиатскую  коммунистическую  империю  и  ее  инфернального паука-вождя? Это, доложу я вам, вопрос вопросов. Никто на него еще честно не ответил. Да и мало кто в этом соображает. Дело же вот  в  чем,  друзья  мои. Американцы, как и их горделивые союзники англичане, сообразили, что  если  в Хартленд придут немцы, то это навсегда. Тысячелетний рейх навис с  ужасающей реальностью. А как мы помним, англичане сами давно туда стремились. Теперь и американцам захотелось. Они окрепли, почувствовали аппетит, это уже были  не вчерашние изоляционисты. В глазах у них  загорелся  мировой  огонек.  Отдать Хартленд немцам? Вот так, за здорово живешь? Да никогда. Да ни за что! Пусть до времени остается у этих глупых русских. У них он лежит без  толку,  вроде как в копилке. Со временем, Бог даст, приберем к рукам. У русских-то забрать его во всяком случае проще. Ведь рано или поздно  они  выдохнутся  со  своей абсурдной, с ног на голову поставленной экономикой. Стало быть,  развалятся. Осколки полетят. Вот тогда и приберем чего ненужное. А разговоры о нефти или там каком-нибудь пантюркизме - это все флер. Вспомните  этого  вашего  парня Бжезинского. Лет сорок он бубнил - Россию надо расчленить. Хотя  бы  на  три части - уютная европейская, туманная сибирская, далекая юго-восточная.  Ведь он аж позеленел, так за десятилетия допекла его эта идея. Замечательно,  что даже в Америке мало кто его понимал. Ведь  средний  американский  политик  - безнадежный обыватель и  провинциал.  Вот  почему  всегда  смешны  претензии Америки на мировое господство. Они и впрямь  думают,  что  все  определяется долларом.  Немцы,  те  оказались  похитрее.  Похоже,  они  своего  железного Бисмарка не забыли и к идее расчленения России отнеслись  прохладно.  Был  у них такой здоровый малый, Колль. Он хотел ловчее, через экономический союз с русскими чего-то там  сварганить.  Но  уж  очень  вяло  и  без  ясной  идеи. Естественно, не очень-то вышло. Впрочем, русских  всегда  недооценивали  Ну, глупы они. Предположим. Ну, национальный герой  у  них  Иван  Дурак.  И  это возьмем в разумение. Ленивы. Поверим. Ну а  дальше  что?  Это  они  от  лени выстроили самую протяженную империю в истории? Это они  от  лени  и  тупости оседлали Хартленд и остальным показывают кукиш? Так  вот,  учтите,  господа, глупость - сильнейшее оружие. Ну,  конечно  бывают  и  прорухи.  Был  у  них недавно  один  дурачок,  взял  и  за  здорово  живешь  отдал  все   северное причерноморье. То-то американские стратеги обрадовались.  Вцепились  в  этот район со своей демократической фанаберией, со своим долларовым  оскалом.  Да ерунда, все это пустое. Хартленд в общем и целом остался в России.  Русские, правда, и с Афганистаном напутали. В  Таджикских  землях  как-то  неуверенно стоят. То есть, вообще-то, стали делать промахи. И если мы им не  поможем... А любому другому их так просто их не взять. Многие пытались.  Между  прочим, сообразив это, расторопные американцы предпочли подбираться  к  вожделенному хребту с другого боку. Вы никогда не задумывались, чего они так собачатся  с Ираном. Вот уже сколько лет. Однажды они даже посадили там своего  человека. Но ничего не вышло. Не удержался он. Чего, казалось бы,  они  с  персами  не поделили? Нет, друзья, тут игра  с  крупными  ставками.  Очень  крупными.  А Россия, как вы видите. с дуру, нет ли, но контроль над Хартлендом  ослабила. И это главный политический факт нашей эпохи. Но нам с  вами  пока  от  этого прибыли нет. Нам не надо, чтобы она утеряла этот контроль вовсе.  Нам  этого не нужно. Ибо кто  придет?  Америка?  Эта  разложившаяся,  по  вашим,  Фолл, словам, страна? Пусть разложившаяся, дело, собственно, не в этом. А  в  том, что никогда - запомните, никогда - не удастся нам в этой стране продвинуть в президенты своего парня. Учтите это, Уиттер. Главные рычаги мы должны искать в другом месте.

- Неужели в России? - воскликнул пораженный Уиттер.

- Ну не в Китае же, друг мой. Ну а здесь, в Соединенных Штатах, какие у нас перспективы? Хорошо, провели мы своего человека. Что это даст? Что может здесь президент? Войну объявить какому-нибудь острову? Сбросить пару бомб на стоянку террористов? Эх, господа рыцари, даже легкие шашни он себе позволить не  может.  Даже  подслушать  телефон  какого-нибудь  своего   политического дружка - и то заказано. Узнают - выпорют. На  главной  площади,  и  солеными розгами. И это - президент?  Кошмарная  страна.  Кошмарная,  друзья  мои.  Я понимаю, некоторым из вас внутренне трудно со мною согласиться.  Патриотизм, всякое такое... Целый сонм ложных чувств, который как шлейф тянется за нами. Не переживайте, господа, не суетитесь. Необходимое понимание всегда приходит своевременно. Орден - вот наша родина. Начальная наша земля и конечная  наша земля. Наш символ веры и наш высший смысл. Запомните это, господа. Запомните и осознайте. Что же касается этой богатенькой  страны,  то  я  ведь  тоже  в чем-то люблю Америку. Иначе бы здесь  не  жил.  И  американцев  я  по-своему люблю. Некоторых особенно.  Вы  не  будете  этого  оспаривать,  Уиттер?  Да, некоторых особенно. Так что не будем лицемерить, здесь много удобств.  Много красот. Много доверчивого народа, который даже способен расстаться с  частью своих денег. И еще кое с чем. Немаловажно, что здесь нам  практически  никто не мешает. Знаете ли, здешние принципы свободы не лишены выигрышных для  нас моментов. Просто идейно нам не по пути с этой страной. Знаете, укоренившаяся демократия - это тяжелая и затяжная болезнь. С малопредсказуемым, но в любом случае отвратительным концом.  Вот  почему  мы  обязаны  на  каком-то  этапе вступит в игру. Стыдно равнодушно смотреть на агонию мира.

- Но  ведь  мы  научились  использовать  эту  кошмарную   страну,   эту упадническую демократию, монсеньор, не правда ли? - Фолл засверкал глазами.

- Еще как! - гроссмейстер улыбнулся одной половиной рта. - Еще как, мой друг. Но это делает честь не демократии, а нам с вами. В здешней  обстановке так называемой устоявшейся  демократии,  которая  кичится  своим  более  чем двухвековым стажем, нам легче строить наш Орден.  В  мутной  демократической жиже, каковая недавно имела место в России, легче сделать денежки.  Да,  еще совсем недавно там было возможно правдами и  неправдами  сделать  гигантские состояния. Фантастические. Но очень  трудно  оказалось  их  удержать.  Конец всего этого, как вы, возможно, помните, был истинно дурацким. Очень  пошлым. Не приди мы на помощь некоторым... Знаете ли, Фолл, всякий конец имеет  свое начало.  Скажите  мне,  например,  откуда  пойдет  конец  света?  Откуда  -в географическом смысле. Он может пойти из какой-нибудь там  Японии?  Нет,  во всех других отношениях это  страна  замечательная.  Самураи,  опять  же.  Но слабовата. Может быть, из Бутана придет Армагеддон? Или из Южного Йемена нам скажут:  Се,  гряду  скоро?  Из  Норвегии,  Люксембурга?  Может   быть,   из Лихтенштейна раздастся трубный глас? Вы улыбаетесь, вам смешно. Хорошо, а из Германии?  Да.  Мог  бы  наступить  в  свое  время,  будь  господин   Гитлер поталантливей. Но фюрер оказался мелкотравчатой фигурой, и ушел,  утащив  за собой каких-то жалких пятьдесят миллионов. Все это кончилось фарсом. Скажите же мне, где это таинственное пространство, актуальная и потенциальная черная дыра, которая, разрастаясь, может увлечь за собой весь мир?  Вы  догадались, Фолл, куда я клоню? Да, я чувствую - вы, наконец, сообразили. Только Россия. Только эта беспечная, бесконечная, безбытная и бесприютная страна. Вы бывали в России, Фолл?

Писатель покачал головой.

- Вы это серьезно, Фолл? Стыдитесь! Господа, кто бывал в России?

Обеденный стол молчал.

- Я удивляюсь вам, друзья мои. Вы просто  не  понимаете,  где  делается история. Ладно, этот вопрос мы  обсудим  отдельно.  Вы  когда-нибудь  читали Достоевского, Фолл?

- Знаете ли, монсеньор,  когда-то  давно  мне  рассказали  анекдот  про одного писателя, кажется, поляка.  Его  спрашивают  -  вы  читали  Шекспира, читали Данте? А он: чего вы ко мне пристали, я ведь польский писатель, а  не польский читатель. Что же касается Достоевского, скажу вам честно - я слышал это имя.

- Ах, Фолл, Фолл. Шутите  вы  или  действительно  иногда  спотыкаетесь. Достоевский - это случай особый. Это человек, который сделал  попытку  дойти до самого края. Откровение  о  человеке.  Возможно,  он  первый  понял,  что слишком широк человек. Сузить надо. Писатель он, конечно, никудышный.  Но  у этого блаженного описано  все  -  мир  стягивается  до  точки,  до  слезинки ребенка.

После кофе и сигар (из девяти присутствующих курили  лишь  четверо), гроссмейстер повел гостей в  свою  портретную  галерею.  Он  был  в  хорошем расположении духа.

- Это Хьюго де Пейдж, один из девяти основателей ордена рыцарей Храма,- сказал гроссмейстер, останавливаясь у первой картины -  небольшого  полотна, забранного в тяжелую зеленовато-золоченую раму. - А ну-ка, кто  мне  скажет, какие три обета давали рыцари Храма?

Присутствующие  почтительно  молчали,  вглядываясь  в  магнетические глаза первого храмовника.. Не так просты были  эти  люди,  и  они  вовсе  не торопились изображать  из  себя  румяных  учеников-всезнаек.  Они  незаметно осматривали полутемную галерею, где над  каждым  портретом  висела  лампочка индивидуальной подсветки. Из-за этого  мрачные  лики  живших  невесть  когда мужчин выглядели не такими уж мрачными.  Напротив,  они,  казалось,  сами  с живым интересом вглядываются в созерцателей из другой эпохи, свежеиспеченных рыцарей новоявленного Ордена. - Целомудрия, бедности  и  послушания,  -  сам себе по уже заведенному  закону  ответил  гроссмейстер  и,  обведя  взглядом спутников, издал дребезжащий смешок. - Между  прочим,  Уиттер  и  вы,  Нерио Нези, вам небезынтересно узнать,  что  именно  храмовники  впервые  ввели  в оборот бухгалтерские книги и банковские чеки. Именно так.

- Это очень интересно, - впервые раскрыл рот  Нези,  высокий,  худой  и чрезвычайно бледный брюнет.

- А это знаменитый Жан де Мале, - гроссмейстер сам  впился  взглядом  в сурового человека с сухими поджатыми губами, - Великий магистр, отказавшийся принять в орден короля Филиппа Красивого.

-Его, кажется, сожгли потом, - на  этот  раз  голос  подал  сутоловатый человек с седыми висками и глубоко запавшими глазами.

Гроссмейстер посмотрел на него с веселым интересом.

- Вы правы, мой дорогой  Обберрайтер,  Филипп  и  сжег.  При  поддержке тогдашнего папы Климента. Причина-то банальная.  Король,  если  вы  помните, задолжал Ордену огромную сумму, а платить не  хотелось.  Тогда-то  Филипп  и прибегнул к хитрости, сам попросился в Орден, рассчитывая, видимо, стать  во главе его. Естественно, ему отказали. Тогда он приказал  всех  тамплиеров  в пределах королевства арестовать, долго пытал их в подвалах. Рыцари Бог знает в чем сознавались, в колдовстве, в заговорах, в сношениях с нечистой  силой, но на суде все опровергли. Что не помешало вероломному королю  отправить  на костер Великого магистра. Это случилось весной 1314 года. Я ведь не ошибаюсь с датой, Хойпль?

- Так точно, не ошибаетесь, монсеньор.

- Да, но как красиво он с костра крикнул: Папа Климент! Король  Филипп! Не пройдет и года, как я призову вас на суд Божий! Сбылись слова горящего на медленном огне рыцаря - папа отдал концы уже  через  две  недели,  а  король Филипп той же осенью.

Порозовев от удовольствия,  гроссмейстер  легкой  походкой  двинулся дальше.  Он  внезапно  затормозил  у  одного  из  портретов  и,   дождавшись спутников, сказал:

- А вот человек из другого ведомства, из другой, так сказать, компании.

Вы видите эти узкие  рукава  черной  мантии?  Символ  отсутствия  свободы  у послушника.  Это,  друзья   мои,   знаменитый   и   многострадальный   Орден госпитальеров-иоаннитов, или,  если  полностью,  Державный  орден  всадников госпиталя Св. Иоанна Иерусалимского. Перед вами,  кстати,  Раймонд  де  Пюи, первый из Великих магистров ордена, а вот и один из его  преемников  Фалькон де Вилларет, основоположник клана родосских рыцарей. Дело в том, что,  когда под напором неверных, рыцарям пришлось оставить Святую землю,  они  поначалу обосновались неподалеку, на прославленном еще с  античных  времен  греческом острове у самого побережья Малой Азии. Помните:  "Hic  Rhodus,  hic  salta"? Cтолетия спустя весьма воинственный султан Сулейман Великолепный не  пожелал иметь у своих берегов орден рыцарей-христиан и выбил  несчастных  рыцарей  с Родоса. Горстка рыцарей три месяца удерживала Родос  против  двухсоттысячной орды турок, приплывших на семистах кораблей. И все же магистр Вилье де Лилль Адан - вон он щурит на нас глаза с  противоположной  стены  -  вынужден  был отдать свою шпагу султану. К чести султана: потрясенный  мужеством  рыцарей, он отпустил их с миром и даже предоставил несколько кораблей  для  отплытия. Впрочем, для отплытия в никуда. У госпитальеров не было владений в Европе. И тогда император Карл V предоставил бездомным рыцарям  крохотный  островок  к югу от Сицилии. С той поры часы  уже  отбивали  время  Мальтийского  ордена. Прошу вас сюда. Вот красавец и герой Жан де ла  Валлетт.  Имея  под  началом шестьсот рыцарей и несколько тысяч солдат, он  почти  полгода  отбивался  от наседавшей  сорокатысячной  армии  янычар.  И  отбился.  Госпитальеры   были серьезные люди. Между прочим, у них был замечательный обычай. Члены капитула вручали Великому магистру кошель с восемью динариями в знак  отказа  рыцарей от богатства. Надеюсь, господа, вы  понимаете  глубину  и  правду  подобного символа. Богатство прежде  всего  работает  на  славу  и  силу  Ордена.  Все остальное - потом, - и гроссмейстер впился в  своих  гостей  внимательным  и цепким взором.

- Прекрасный обычай, - пробормотал Кеннет Фолл.

- Почему бы нам не ввести подобный ритуал  в  нашем  Ордене?  -  бодрым голосом сказал Уиттер.

- Посмотрим, господа, посмотрим, - сказал гроссмейстер.

Повисла какая-то  напряженная  пауза,  разрядить  которую  догадался высокий брюнет. Ткнув рукой в первый попавшийся портрет, он спросил  голосом пытливого экскурсанта:

- А этот рыцарь из какого ордена?

- Он  не  из  ордена,  мой  дорогой  Нези,  -  гроссмейстер  оценивающе посмотрел на брюнета, - и он не рыцарь. Это поэт Вольфрам  фон  Эшенбах.  Вы что-нибудь помните о Парсифале? Впрочем,  поговорим  об  этом  как-нибудь  в другой раз. А сейчас прошу сюда. Это Великий магистр Павел,  -  гроссмейстер остановился перед портретом круглолицего человека в белом парике, с  розовым румянцем, маленьким вздернутым носом и большими  глазами,  в  самой  глубине которых затаилась искорка безумия, - но это уже совсем другая эпоха.

- Простите,  монсеньор,  -  почтительно  сказал  джентльмен  с   седыми висками, имеющий сан магистра ордена, -  но  разве  перед  нами  не  русский император?

- Как  вы  сказали,  Обберрайтер?  Да,   кажется,   он   был   еще   по совместительству   и   императором   России,   -   гроссмейстер   язвительно улыбнулся. - Впрочем, заговорщики убили его. Убили. Вы знаток, Обберрайтер.

Гроссмейстер  умолк  и  впал  в  минутную  задумчивость.  Никто   не осмеливался нарушить повисшую паузу.

- Хорошо, - внезапно и звонко сказал гроссмейстер. Хлопком он  соединил ладони и прижал их к подбородку.  -  На  сегодня  достаточно.  Галерея,  как видите, у меня не  маленькая.  Думаю,  мы  найдем  повод  еще  не  раз  сюда заглянуть. Всего вам доброго, господа рыцари. Надеюсь, в памяти  каждого  из вас предельно ярко очерчены стоящие перед нами задачи - большие и малые.  Да хранит вас Господь! Фолл и Хойпль, вас попрошу задержаться.

Когда шестеро гостей - четыре магистра и два пажа ордена - удалились в сопровождении дворецкого, гроссмейстер поманил писателя пальцем  и  сказал негромко:

- Скажите мне, Фолл, куда подевался этот ваш Силарк, поклонник Мальтуса и поэт, мои люди не могут его найти.

- Почему мой, монсеньор?

- А кто же его притащил?

- Во всяком случае, не я. В чьей он десятке? Кто  его  непосредственный шеф?

- Вы спрашиваете у меня? - изумился гроссмейстер.

- Простите, монсеньор. Мне кажется, лучше справиться в канцелярии.

- В канцелярии Ордена никто его не знает, и адреса его нет.

- Он нужен, монсеньор? Найдем.

- Найдите, Фолл, найдите. И мне вообще не нравится -  люди  появляются, исчезают. Что это за практика?

- Я думаю, мы найдем его через ГТС.

- Это что такое?

- Глобальная телефонная связь, монсеньор.

- Фу, какая гадость. Не говорите мне об  этом.  Терпеть  не  могу  этих мерзких сетей. Вы еще про  Интернет  мне  скажите,  про  эту  отвратительную паутину, оклеивающую людей, как  мух.  Если  хотите  знать,  я  даже  против телефона.

- То есть как, монсеньор?

- А вот так мой дорогой Фолл.  Разве  в  замках  нужны  телефоны?  Быть может, разложение человечество и началось с этого гибельного изобретения. Вы видели в  этом  здании  хоть  один  телефонный  аппарат?  Чтобы  я  позволил ворваться в мои апартаменты чужому голосу, быть может, мне неприятному?

- Монсеньор, но ведь я звонил сюда неоднократно.

- Мой  дорогой  Фолл,  -  в  улыбке  гроссмейстера  отчетливо  читалось превосходство, - для этого существует аппаратная, техники и слуги. Рыцарю не пристало брать в руки трубку.

- А вы знаете, монсеньор, маршал  Сталин,  которого  вы  так  уважаете, весьма ценил телефон и очень толково его использовал. В частности, в  борьбе за власть. С помощью подслушивающего устройства  он  знал  все  кремлевские интриги, еще во времена Ленина и Троцкого.

- Смотри-ка, все таки кое что вы  читали,  как  я  погляжу.  Друг  мой, маршал Сталин не был  рыцарем,  хотя  порой  и  разглагольствовал  о  некоем партийном  ордене  меченосцев.  Это  была  лишь  метафора  коммунистического диктатора, правившего с помощью тайной полиции. И с чего вы взяли, что я его уважаю? Я вам говорил, что готов учиться хоть у Вельзевула в  глубинах  ада. Нет, настоящим благородством там и не пахло. Что же  касается  телефона,  вы меня, Фолл, удивляете.  Вы  никогда  не  задумывались,  почему  телефон  был изобретен именно в Америке.

- Если честно, то нет, мосеньор.

- Скажите, Наполеону Бонапарту  нужен  телефон?  Вот  вы  писатель,  вы можете вообразить Бонапарта с трубкой возле уха? А?  То-то.  Зато  вы  легко можете увидеть красавца-офицера связи, подскакавшего с депешей на взмыленном белом коне. А вы можете  вообразить  возле  телефонного  аппарата  строителя храма царя Соломона? Или императора Павла?

- Ну, если бы императора таким способом  предупредили  о  заговоре,  то почему нет?

- Все шутите,  Фолл.  Вы  помните,  как  Бонапарт  прогнал  американца, который вторгся к нему с проектом парохода?

- Рассказывают, что он потом жалел об этом.

- Чепуха! Императоры,  цари  и  короли,  Фолл,  консерваторы  по  своей природе, консерваторы в лучшем  смысле  этого  слова.  Когда  больная  нация начинает выздоравливать, она не случайно задумывается  о  монархии.  А  весь вред - от демократии. Эта гнусная особа, эта  публичная  дама,  впитавшая  в себя всю рвань и мерзость бескрайней толпы, движет вперед технику и сама  же цепляется за нее, как за  костыль.  Именно  демократия  изобретает  телефон, народный автомобиль и прочие чудеса технического  прогресса.  Боже,  как  не люблю я эти слова, и вот - вынужден их употреблять. Мерзость, мерзость. И не в том беда, что изобретает, а в том, что выпускает в мир абсурдным  тиражом. Треножники Гефеста и машину Герона  иметь  допустимо...  в  дальнем  приделе замка. Но это для аристократических утех, Фолл. И больше не для чего.  А  то вот вам десять миллиардов человек. У каждого в  кармане  телефонная  трубка. Компьютер. У каждого автомобиль. Еще груда каких-то железок. А в мозгах и  в сердце - ничего. Ничего не осталось. И человека-то нет,  Фолл.  Человека  не осталось. Воистину, блохи. Прыгают, скачут. Вот  вы  подумайте,  Фолл,  если народу в десять раз больше, то, значит, и писателей  в  десять  раз  больше. Собственно, коэффициент даже выше. Ведь сколько  развелось  бездельников.  И все пишут. Вы можете представить себе двадцать тысяч писателей? Это вам  уже не Чосер, Метьюрин, Стерн и Эмерсон. А это стройные батальоны, целые дивизии писателей, писателей, писателей. Вы будете их читать? Всех? А буду ли  я  их читать? А если мы с вами не хотим, не в состоянии их прочитать, то кому  они нужны? А можете вообразить сорок тысяч знаменитых композиторов? Сто двадцать тысяч  пламенных  поэтов?  Четыреста  тысяч  эстрадных  певцов,  кривляк   и педерастов? Сама культура вопиет, Фолл! Так быть не может. Согласитесь,  что всю эту культурную демократическую шушеру надо отстреливать, отстреливать  и отстреливать.

- Надеюсь, мосеньор, я не вхожу в число назначенных на отстрел?

- Будете хорошо себя вести, не войдете. Ладно, поговорим  о  другом.  Я придумал для вас еще одно дело, мой дорогой Фолл. Вы не бывали в России,  мы это поправим. Хочу послать вас  поближе  к  Хартленду.  В  одно  местечко  в Центральной  Азии.  Ненадолго.  Инспекционная   поездка.   Один   из   наших благотворительных  фондов  строит  там  фармацевтическую  фабрику.   Местное население страдает от отсутствия  лекарств.  Мы  подрядились  исправить  эту недопустимую ситуацию. Вылетаете вы завтра. Все разъяснения  вы  получите  у нашего друга Фрица Хойпля. Хойпль, вы поможете нашему  славному  литератору? Вы введете его в курс дела?

Демограф, смиренно молчавший на протяжении последнего диалога, резко поджал губы, потом вытянул их трубочкой, потом снова поджал,  и  лишь  после этих манипуляций наклонил голову.

Когда Фолл в сопровождении  дворецкого  шел  по  длинному  вестибюлю замка  к  выходу,  до  него  донесся  странный  звук.  Он  замедлил  шаг   и прислушался. Где-то наверху пел высокий,  тонкий  и  необыкновенно  красивый голос. Он был красив до какой-то невероятной, почти медовой сладости. И в то же время как то бесконечно далек. Еще через секунду писатель узнал мелодию - "Аве Мария". Дворецкий заметил его смущение.

- Это наш кастрат Морески,- любезно и с какой-то особой значительностью сказал дворецкий ,- каждую ночь на сон грядущий он исполняет монсеньору  две или три арии. И лишь после этого монсеньор засыпает.

"Вы хорошо устроились, ребята", - подумал Фолл.

34

Добринский открыл глаза. Десятый час. "С ума сойти,  -  подумал  он,- так заспался". Он встал. В  теле  лень  и  томленье.  Надел шорты, кроссовки, на плечо кинул джинсы и рубашку, спустился  к  машине.  На заднем сиденье - как всегда - ракетка, мячи. Он сел за  руль  и  покатил  на спортивную площадку.

На  кортах  в  это  субботнее  утро  было  пустынно.  Лишь  двое   вяло перебрасывались мячом.  Николай  узнал  Бодкина  и  его  дочь.  Сэр  Монтегю обрадовался:

- Динни, дорогая, - сказал он,  -  позволь  мне  сразиться  с  мистером Добринским.

- Да, папа, - и, кивнув Николаю, Диана отошла в сторону.

Сэр Монтегю играл точно и цепко. Николай начал проигрывать. Судьба игры была на волоске, когда Добринский уперся и  потихоньку  стал  догонять.  Пот струйками сбегал по лицу и груди. От вялости не осталось и следа.

Николай сильно подал - мяч  вонзился  в  сетку.  Он  взял  второй  мяч. Размахнулся... Подачу остановил крик. К ним бежал человек.

- Сэр Монтегю! - кричал он с одышкой. - Вас просили приехать  в  Центр. Звонили от мистера Кройфа. Что-то там случилось.

- Что именно? - осведомился Бодкин.

- Я не знаю, - прибежавший еще не  отдышался,  -  к  сожалению.  Мистер Добринский, вас тоже просили. Мистер Кройф просил.

- Разве Бен не уехал в  горы?  -  пробормотал  Николай.  -  Сегодня  же суббота.

- Что ж, сейчас будем, - спокойно произнес сэр Монтегю.

- Я могу подвезти вас, - сказал ему Николай.

- Благодарю,  но  мне  надо  зайти  домой.  Поезжайте  вперед,   мистер Добринский, и скажите Кройфу, что я скоро буду.

"Ничто на свете, - подумал Николай, садясь  в  машину  и  быстро  меняя шорты на джинсы,  -  не  заставит  сэра  Монтегю  явиться  в  присутствие  в неподобающей одежде".

Территория Центра  была  совершенно  пуста.  Войдя  в  кабинет  Кройфа, Николай растерялся: хозяин кабинета сидел, тяжело  опираясь  подбородком  на сведенные кулаки согнутых в локтях рук.  Глен  возбужденно  теребил  колечко волос. У  стены  молча  стоял  бледный  Стив  Коул.  Сэлли  держала  в  руке телефонную трубку.

- Сэр Мэтью будет через полчаса,  -  сказала  она  и,  положив  трубку, поздоровалась с Николаем. Проходя мимо Глена, Сэлли тихонько  бросила:  -  Я вызову доктора Киллани.

Глен молча кивнул.

Николай вопросительно посмотрел на  Дика,  поскольку  Кройф  сидел,  не поднимая головы.

- Тим исчез, - коротко сказал Глен.

- Что значит - исчез?

- Тима нет в лаборатории.

Николай прошел за перегородку. Правый пост был пуст. Прозрачный  колпак валялся на полу.  Концы  трубок  и  шлангов  торчали,  как  разинутые  клювы птенцов. Рядом ритмично пульсировали Клара и Пит.

На пороге выросла фигура Бодкина.

- Бен пришел сюда около девяти, - рассказывал Глен. - Он забыл  клюшки. У входа он наткнулся на Стива, который почему-то спал в машине, вместо  того чтобы спать, то бишь, простите, дежурить, у  своего  стенда.  Бен  растолкал его, они пришли в  лабораторию  и  увидели  вот  это,  -  Дик  посмотрел  на валявшийся колпак.

- А Лэрри? - спросил Николай.

- То-то и оно. Исчез бесследно. Хорошо еще, что мы с  Сэлли  не  успели уехать в горы. Звонок Кройфа застал меня в дверях. Мы  сразу  сюда.  Старику плохо с сердцем.

- Я не знал, что у Бена больное сердце, - сказал Николай.

- Бен совершенно здоров. Ты знаешь, кем для него был Тим?

Добринскому резануло слух слово "был".

- Потом Стив понес какую-то ахинею...

Глена перебил сэр Монтегю:

- Нам лучше вернуться к Кройфу, джентльмены.

Они пошли в кабинет. Кройф сидел прямо и обратился к ним почти  прежним голосом.

- Садитесь и не мельтешите. Прежде чем сообщать что-либо властям,  а  я полагаю, это сделаете вы, - Кройф взглянул на Бодкина, - так вот, прежде чем обратиться к властям, после чего  начнется  обычная  полицейская  процедура, исполненная идиотизма, давайте подведем итог собственным  соображениям.  Кто видел Тима последним? И кто мне скажет, куда мог деваться Шеннон?

- Я ушел в шесть, - сказал Глен.- Ника уже не было.

- Это правда. Но  без  чего-то  восемь  я  вернулся,  чтобы  дать  Тиму Ботанический атлас.

- И долго вы пробыли в лаборатории, Ник? - спросил Кройф.

- Вот этого я не знаю.

- Совсем не обратили внимания на время?

- Видите ли, Бен, произошла странная вещь. Я скормил  Тиму  информацию, прошелся по лаборатории... Вспоминаю, кстати,  что  ни  Коула,  ни  Лэрри  у стенда не было. Шеннона я даже искал - он хотел мне о чем-то рассказать.

- Это тогда вы отправились в город? - обернулся Кройф  к  Стиву  Коулу. Тот кивнул, не поднимая глаз. - Шеннон послал  Стива  в  город  в  китайский ресторан за кофе и горячим супом. Продолжайте, Ник, - Кройф снова смотрел на Добринского.

- Потом я присел у пульта. Мне хотелось поговорить с Тимом после  того, как ввод текста закончится. По всей видимости,  я  задремал,  но  не  помню, когда я впал в это состояние, пограничное между  сном  и  бодрствованием,  - после начала разговора или еще не приступив к нему. Мы говорили - или хотели говорить - о Платоне. И вот мне представилось, что я в Академии и беседую  с Платоном. Реальность сна была потрясающей, картина очень яркая  и  абсолютно лишена главного атрибута сновидений - путаницы. За исключением одного, может быть, момента: Эрехтейон почему-то стоял не на Акрополе, а в Пирсе на берегу моря. Но самым удивительным  было  вот  что:  очнувшись,  я  обнаружил,  что нахожусь не в лаборатории.

- А где? Дома?

- Нет. В библиотеке, у пульта. Я даже не сразу это понял - ведь  пульты библиотечного информцентра и лабораторные мало чем отличаются.  Я  посмотрел вверх и заметил,  что  надпись  "Тим"  отсутствует.  Это  меня  удивило,  но состояние заторможенности не прошло. Путь до дома представляется мне смутно. Помню, что хотел вернуться в лабораторию, но почему-то сел в машину и поехал в Ноксвилл. Проснулся я где-то в девять двадцать.

- Вы хотя бы помните, было темно  или  уже  рассвело,  когда  вы  ехали домой?

- Стоп! - Эта мысль поразила Николая. - Когда я ложился, уже  рассвело. Минуту, сейчас я скажу вам точно:  солнечная  полоса  от  жалюзи  лежала  на подушке, я хорошо помню. Было  что-то  такое  между  пятью  и  шестью  утра. Очевидно так.

- Значит, вы начали работать с Тимом около  восьми.  До  того  момента, когда вы заснули, прошло не менее пятнадцати минут -  ведь  вы  ввели  диск, ходили по лаборатории и только после этого сели у пульта...

- Можете считать, что я не спал еще в четверть девятого.

- Хорошо, - сказал Кройф, - пусть будет  четверть  девятого.  Домой  вы пришли не позже шести утра.

- Пожалуй, немного раньше.

- Возьмем крайний случай.  Учитывая  время  на  дорогу,  получаем,  что проснулись вы не  позже  чем  в  пять  тридцать.  Значит,  Тим  исчез  между четвертью девятого вечера и половиной шестого утра, то есть во время  вашего сна и перемещения в библиотеку, - заключил Кройф.

- Он мог исчезнуть и позже - ведь я  не  заходил  в  лабораторию  после пробуждения.

- Не думаю, иначе зачем им понадобилось тебя усыплять? - сказал Глен.

- Кому это - им? - спросила Сэлли.

- Дик хочет сказать, что Тима украли.

- Кто? Лэрри? Но зачем такие сложности?  Он  мог  подождать,  пока  Ник уйдет, - предположила Сэлли.

- Ты забыла о Стиве, - покачал головой Глен.

- Но Стива он услал, - сказал Николай.

- Да, на полчаса, а Коул проспал в машине до утра, - добавил Глен.

Коул растерянно молчал.

- Стив рассказал нам чудеса похлеще твоих, - сказал Дик. - Похоже,  вас оглоушили одним мешком. - Он подсел к  краю  стола,  взял  карандаш  и  лист бумаги. Это движение вывело Кройфа  из  задумчивости.  Он  отобрал  у  Глена карандаш.

- Повторяю последовательность событий,  -  сказал  Кройф  и  продолжал, делая по ходу заметки. - Вчера в 10.30 Тиму ввели фермент. В 13.00  я  ушел, оставив у контрольного стенда Хадсона  и  Джоан  Айкен.  В  16.00  я  был  в лаборатории и проверил ход процесса. В  16.45  пришел  Добринский,  и  мы  о чем-то говорили. О чем, кстати?

35

Расставшись с Лэрри, Николай пошел искать Кройфа и застал его у стенда, где он внушал что-то нескладехе Джоан.

- Бен, сегодня, видимо, не следует заниматься с Тимом?

- Почему? Занимайтесь по программе.

- А это не смажет картину? - спросил Николай.

- С какой стати?

- Но он же растет!

- А дети в школе, по-вашему, не растут?

36

...В 17.00 я ушел. Еще через час ушел Глен, а  Коул  и  Шеннон  сменили Джоан и Хадсона у стенда. Около восьми появился Добринский. Коула и  Шеннона уже не было. Куда подевался Шеннон неизвестно, а Коул в это время  спустился к машине с намерением - неосуществленным - ехать в Ноксвилл за супом и кофе. В 20.15 - с точностью до нескольких  минут  -  единственный  находившийся  в лаборатории человек, Николай Добринский,  был  непонятным  образом  усыплен. Чуть раньше Коул был усыплен в своей машине. Добринский приходит в  себя  на рассвете в библиотеке. Испытывая желание вернуться в лабораторию, он тем  не менее уезжает в гостиницу, где спит до девяти утра. Примерно в это  время  я подъехал к Центру и нашел Коула в машине в невменяемом  состоянии.  Войдя  в лабораторию, я увидел... Ясно, что я увидел. Мы покричали Лэрри, но  его  не было. Затем приехали Сэлли с Гленом, Добринский и сэр Монтегю - в  указанной последовательности. Все. Такова хронология.

- Стало быть, каналья Шеннон стащил Тима, предварительно усыпив Стива и Ника, - сказал Глен. - Но  возникает  ряд  вопросов:  во-первых,  зачем  ему понадобилось волочить спящего Ника из лаборатории в  библиотеку;  во-вторых, какой смысл было пугать беднягу Стива этими кошмарными видениями, о  которых он нам тут рассказывал, и наконец, в-третьих, почему он взял именно Тима,  а не Клару или Пита? - Глен посмотрел на Кройфа, а  потом  перевел  взгляд  на сэра Монтегю, который до тех пор не проронил ни слова.  На  сей  раз  Бодкин нарушил паузу:

- На эти вопросы, по-видимому, и ответит  полиция,  которая  будет  его искать.

- Что касается Тима, то его искать незачем, - тихо сказал Кройф. - Тима больше нет. Ведь отключенный от поста он не проживет и десяти минут.

37

"За двойной стеклянной стеною в пространстве  мертвенного  света  стоял человек.  Изгибая  худое  тело,  он  заламывал  руки,  сохраняя   трагически неподвижное выражение мима на белом лице с темными провалами глаз.  Это  был Ричард Глен.

- Что с вами, Дик? - испуганно шептал Стив.  Слова  с  легким  шипением отскакивали от первого прозрачного экрана. Седые спутанные водоросли змеисто колыхались у его основания и втягивали  в  себя  опадающие  звуки.  Там  они гасли, пуская вверх белые струйчатые дымки.

- Что с вами, Дик?

Искаженный гримасой рот по ту сторону стекла молчал, и в этом  молчании чудились таинственные невысказанные мольбы.

Стив смещался куда-то в сторону с полуоборотом направо.  Он  приказывал непослушной шее повернуться назад, влево, чтобы бросить последний взгляд  на изломанную черную фигуру с белыми цветами ладоней. Уходящая в зыбкую  зелень стекла фигура медленно взмахивала руками, длинные  пальцы  щипали  невидимые струны,  пробегали  по  черно-белой  клавиатуре,  а  маска  лица  бросала  в пространство немой клич: "Пойми!". Стив сделал последнее волевое движение  и на миг увидел растекающиеся формы контрольного  стенда  с  устало  запавшими клавишами и кнопками. Ему стало  страшно.  Он  рванулся.  Но  кто-то  крепко держал его.

Карусель завертелась быстрее, закружилась голова, и Стив  почувствовал, что падает навзничь.

Он лежал на кровати. Было темно. Вдруг внизу начали  загораться  слабые огни. Ярче, все ярче. Наконец осветился весь пол. И  Стив  увидел,  что  пол этот - стеклянный, прозрачный. Кровать с тихим скрипом начала ездить по полу короткими плавными зигзагами.

Стив свалил тяжелую голову набок. Там внизу  было  множество  таких  же кроватей. На каждой лежало безжизненное обнаженное тело.  Худые  синие  руки свисали, касаясь того пола, и был он тоже стеклянный. За ним в холодной гуще стекла угадывался еще один такой этаж и еще один...

Мягкие  присоски  касались  холодеющих  тел,  и  тонкие  струйки  крови неспешно текли  по  прозрачным  полам,  а  все  кровати  медленно  и  плавно двигались.

Послышались звуки. Тяжелое мерное сопенье. Стив понял: это через  стену угрюмо и неотвратимо лезет его, Стива, убийца. Томительно тянулись  секунды: кхап, кхап, кхап... И тогда он отчаянно закричал. Но гремящий крик,  отлетев на шаг-другой, съежился, свернулся и, подобно спущенному мячу, тихо упал  на пол, оставив беловатую загогулину дыма.  А  оно  продолжалось  -  неутомимое сопенье за стеной.

Еще раз закричал Стив и очнулся. Его мутный взор натолкнулся  на  белую замызганную раковину, в которую с  тускло  блестевшего  крана  мерно  падали капли воды: кхап, кхап... К основанию крана была прикручена проволока.  Стив проследил ее путь. Она тянулась к черному ящичку, стоящему возле его ног.  И тут он обнаружил, что сидит в металлическом,  местами  проржавевшем  кресле. Тонкие подлокотники обтянуты драной синтетической кожей. И к  этим  пугающим своей холодной медицинской функциональностью поручням  были  прикручены  его руки.

Открылась дверь, и в комнату вошел человек. Из-под опущенных  век  Стив медленно  взглянул  на  него.  Человек  был  одет  в  грязный  белый  халат, прожженный в нескольких местах и покрытый бурыми пятнами.

- Очнулся, - хмуро сказал он.

Вошли еще двое: старый и молодой. Они были без  халатов,  рукава  серых рубашек завернуты выше локтей. Все трое уставились на Стива.

- Ну что, пора все рассказать, сынок? - спросил хрипловатым добродушным голосом старый серорубашечник.

- Он умница, он все сейчас расскажет, - сказал молодой.

- Ты ведь помнишь ключи ко всем кодовым сериям, не так ли, сынок?

Стив с трудом шевельнул сухими губами - ни звука не  сорвалось  с  них. Молодой  кивнул  человеку  в  халате.  Тот  наклонился  к  черному   ящичку. Болезненная конвульсия пронзила тело. Смертная эта  мука  длилась  несколько мгновений. И прервалась. Стив потерял сознание.

В чувство его привел холод. Крупинки бетона впились в  ладони.  Он  был распластан, и живот, и бедра,  и  грудь,  и  щека  вдавлены  в  ледяной  пол подвала. Он увидел замшевые туфли, повел взглядом  вверх:  колени,  обтянуты серыми брюками, и далеко за ними  -  лицо  классической  лепки  с  участливо обращенными к Стиву глазами. Шевельнулись крупные губы,  и  донесся  внятный негромкий голос:

- Тебе не повезло, юноша. Ты владеешь обременительной  тайной,  которая неизбежно протащит тебя по всем девяти кругам. Ты  думаешь,  самое  страшное позади? Ты дошел до предела?  Нет.  Боль  беспредельна.  Она  переменчива  и прекрасна, как музыка. Ты переживешь величайшее наслаждение, которое невежды зовут страданием. И только потом достигнешь его венца - смерти.

Ты узнаешь  вкрадчивую  прелесть  ощущения,  рождаемого  колом,  ищущим дорогу в твою плоть, ощущения, вырастающего в роскошное дерево  боли,  ветви которого, проталкиваясь наружу, рассаживают живое тело на тысячу  трепещущих клочьев, и так длится до той поры,  когда  ствол,  порвав  нежные  пленочки, протиснется в горло  и  вторгнется  в  бесчувственную  мякоть  мозга,  чтобы вызвать последний красный взрыв перед вечной тьмой. Казненным -  увы!  -  не дано пережить это так полно. Их  ощущения  постыдно  ограблены,  втиснуты  в жалкие мгновения. Картина скомкана  грубо  врывающимся  концом.  Она  лишена стройности. Но ты - ты сможешь  насладиться  всей  симфонией  боли,  которая будет звучать в тебе час за часом. Мозг твой сохранит ясность, черная пелена беспамятства не лишит тебя привилегии пить и пить эту боль, смакуя ее каждой клеткой тела. Ты проживешь бесчисленные  минуты  -  и  оттенки  -  боли:  от серьезных композиций, подобных пытке огнем или испанским сапогом,  до  таких изящных фиоритур, рожденных капризами моей фантазии, как эта...

Слабый укол обозначил место  на  бедре,  и  вдруг  боль  белой  молнией сверкнула по ноге. Судорога поочередно сотрясала правую и левую  ноги,  пока из его горла не вырвался полустон-полукрик.

Скульптурная голова оценивающе склонилась набок:

- А теперь попробуем такой пассаж...

Волна боли прошла от пальцев ног, свела икры,  смяла  крестец,  сдавила хрустнувшие ребра, затопила мозг и стала вытекать из глазниц.

- Или боль, как птенец, угнездится в черепе у виска и начнет потихоньку расправлять крылышки... А до финала еще далеко. Ты умрешь через много, много часов - но не в апогее боли, когда смысл смерти неясен, а в  перерыве  между истязаниями... В тот сладостный миг,  когда  тело  погружается  в  блаженное оцепенение и теплые слезы благодарности обильно льются из глаз...

Колени в серых брюках выпрямились, мягкая ладонь легла на плечо.

- Ну же, ну...

Стив плакал, уронив голову на руль.

- Ну же, Стив, ну...

Он очнулся. Открытая дверца автомобиля. Белый утренний свет.  В  проеме двери в помятых холщовых штанах стоит Кройф и трясет его за плечо".

Чарльз Стюарт оторвал ручку от блокнота и поднял глаза на Стива Коула.

- Это все?

- Нет, что вы. Всего рассказать  невозможно.  Мне  кажется,  я  пережил десяток таких снов.

- Интересно, однако, что это было? - протянул Стюарт, глядя мимо Стива.

Две  полицейские  машины  уткнулись  в  ступеньки.  Открылись   дворцы, выпуская людей в мундирах. Блеснули круглые очки инспектора  Флойда.  Чарльз Стюарт бросился к нему.

- Позже, Чарли, сейчас не до прессы, - полная фигура инспектора исчезла в дверях лабораторного корпуса.

38

Пока следы изучались и фотографировались, инспектор Флойд и  сотрудники лаборатории собрались в кабинете Кройфа. Хозяин уступил свое кресло Бодкину, а сам прислонился к стене. Голова его почти касалась темной акварели - сизые контуры небоскребов с желтыми пятнами окон.

- Что вы обо всем этом думаете, инспектор? - спросил сэр Монтегю.

- Высказывать какие-либо соображения полагаю преждевременным, - ответил Флойд. - Но я с большим интересом услышал бы ваше  мнение,  господа.  Мнение специалистов,  хорошо  знающих  характер  проводимых  здесь  исследований  и особенности тех объектов, с которыми велась работа и один из которых  исчез. Кто мог быть заинтересован в похищении - вот главное, что меня интересует.

С минуту все молчали.

- Что значит - заинтересован? - подал голос  Ричард  Глен.  -  О  каком интересе может идти речь,  если  этот  объект,  как  вы  его  называете,  не выдержит и десяти минут  вне  стен  лаборатории.  Отключенный  от  поста  он обречен, и об этом мог не знать только тупица. Шеннону это во всяком  случае известно. Вор - или невежественный убийца, или, скорее всего, сумасшедший.

- Для сумасшедшего он действовал слишком уж  продуманно,  -  усмехнулся Флойд.

- Ну, не знаю. Во всяком случае, единственное, чего он  добился  -  это гибели Тима. Впрочем, может быть, такова  была  цель.  Тогда  почему  он  не тронул Пита и... -  Дик  побледнел.  Он  только  теперь  осознал  опасность, которая угрожала Кларе.

- Мистер Глен, - круглые очки инспектора не отрывались от Дика, - вы не допускаете мысли, что похитители - не будем предвосхищать имен -  изготовили передвижную установку питания, позволяющую увезти Тима целым  и  невредимым? Или,  может  быть,  просто  заморозили  его,  чтобы  доставить   в   другую, оборудованную всем необходимым лабораторию?

- Знаете, инспектор, теоретически это возможно, но практически такое не под силу даже нам.

- А если мы все  же  допустим,  -  сказал  сэр  Монтегю,  -  что  такая мифическая передвижная  система  существует,  то  возникает  второй  вопрос: почему они выбрали  Тима?  Если  речь  идет  о  практическом  использовании, логичнее было бы взять Пита, на худой конец - Клару. Почему именно Тим?

39

Полицейский фотограф, сделав несколько кадров, прошел в  препараторскую и  лениво  привалился  плечом  к  стойке  вытяжного  шкафа.  Пайк  методично осматривал ящики лабораторных столов.

- Что, переутомился? - Пайк резко задвинул последний ящик и  повернулся к белому ряду стенных шкафов.

- Битое стекло и несколько порванных шлангов. Кто порасторопней,  давно послал бы эти снимки на фотобьеннале в Монтеррей. В  прошлом  году  все  три диплома там взяли изображения драных калош.

- Если с утра так парит, что же  будет  днем,  -  Пайк  осмотрел  строй фарфоровых тиглей и ступок и взялся за ручку следующей дверцы.

- Чем, скажи мне, Джек, рваные шланги хуже старых калош? Вот сниму  еще пару окурков, и какой-нибудь хмырь из искусствоведов непременно напишет  про обнажающую точность анатомии быта.

- Слушай, кончим эту тягомотину и махнем в горы, а? Я  возьму  Нэнси  и ребятишек. Кто обещал снять нас всех у Кукушкина ручья?  -  Пайк  возился  с ручкой.

- Они ведь большие умники. Фото для них - открытая книга...

Дверца вдруг поддалась и поехала на Пайка. Он  отступил.  К  его  ногам нехотя, боком вывалилось скрюченное тело в грязно-белом халате.

- Боже мой! - Пайк ссутулился, опустился на колени и тут же встал. -  С Кукушкиным ручьем придется повременить, дружище. Давай, щелкай, а я пошел за Флойдом. Вот тебе и анатомия быта.

Склонившись над телом, фотограф заканчивал привычный  ритуал,  когда  в затылок ему запыхтел инспектор.

- Ты прав, Джек, - сказал он. - Никогда не видел ничего более  похожего на труп. Чем его?

- Похоже,  парня  задушили.  Вошедший  следом  Кройф  встал   рядом   с инспектором.

- Господи, - прошептал он, - Лэрри...

В проеме двери застыли бледные лица сотрудников лаборатории.

Флойд попросил всех вернуться в  кабинет.  Последним  задумчиво  плелся Глен.

- Послушайте, инспектор, - обернулся он вдруг, - а что если я  дам  вам двух свидетелей?

Флойд вскинул брови.

- Только пустите меня к пульту.

Когда Дик  протянул  руки  к  клавиатуре,  Флойд  подозвал  эксперта  и спросил:

- Вы здесь уже смотрели?

- Да, сэр. Все чисто. Только на этой кнопке какой-то след -  похоже  на подсохшую слизь. Вроде той, что на полу.

- Что это за кнопка? - повернулся инспектор к Глену.

- Она отключает питание всех постов.

- Ну хорошо, давайте ваших свидетелей.

Пробежав пальцами по клавиатуре, Глен высветил транспаранты  "Клара"  и "Пит".

- Пит, ты вчера не видел в лаборатории посторонних?

- Нет, мистер Глен.

- До которого часа вчера с тобой занимались?

- Сэр Мэтью ушел в 17.15.

- После этого ты спал?

- Нет, я беседовал с мистером Шенноном.

- С Шенноном? О чем?

- Мистер Шеннон рассказал мне одну историю  из  своей  жизни  и  просил сохранить ее в тайне.

- Мистера Шеннона больше нет. Он умер.

Молчание.

- Ты не знаешь, где Тим?

- Местонахождение Тима мне не известно.

- Клара, а ты не знаешь, где Тим?

- Не знаю, Дик.

- Тебе мистер Шеннон вчера ничего не говорил?

- Ничего.

Дик повернулся к ошарашенному Флойду.

- К сожалению, инспектор, свидетели нас не радуют. Вы, конечно, сами  с ними поговорите, но...

- Простите, мистер Флойд, - голос  подошедшего  Кройфа  был  неожиданно высок и напряжен. - Я прошу вас и ваших людей выйти из лаборатории  на  пять минут. Ручаюсь, это не нанесет ущерба следствию.

Инспектор внимательно посмотрел на Кройфа, поймал за рукав проходившего мимо эксперта и пошел к выходу. Дик двинулся за ними.

- Глен, а вы останьтесь, - вдруг попросил Кройф.

В кабинете Кройфа инспектор негромко спросил эксперта:

- Что-нибудь можете сказать сейчас?

- Решительно ничего. Похоже, что этот  слизняк  отрастил  себе  ноги  и отправился к Эдвардсу пропустить кружку-другую пива.

- А, Шеннон?

- Шеннон?

- Ну да, убитый.

- На лице следы хлороформа. Видимо, задушен в беспамятстве.

- Ладно, если закончили - езжайте, - сказал Флойд.

Через три минуты Кройф и Глен вышли. Кройф, не  останавливаясь,  прошел мимо группы ожидающих и исчез в кабинете, едва не столкнувшись  с  выходящим оттуда Флойдом. Губы у старика тряслись.

Глен остановился и, глядя прямо в глаза сэру Монтегю, сказал:

- Никакого ограбления не было. Тим ушел сам.

40

Добринский возвращался домой вместе с Гленом  и  Сэлли.  Дик  предложил зайти к Эдвардсу, и Николай с радостью ухватился  за  эту  идею:  оставаться одному  в  этот  день  ему  совсем  не  хотелось.  Мэг  сразу  же   заметила сосредоточенное выражение  их  лиц,  однако  промолчала  и  быстро  принесла яичницу с беконом и пиво.

- Тебе Клара сказала? - спросил Николай Дика.

- Да. Кройф спросил ее, общалась ли она с Тимом, и Клара ответила, что, поскольку Тим не просил ее скрывать факт их общения, она не видит  оснований молчать. Тим с ней часто беседовал.

- Они общались через пульт?

- Этого мы не успели выяснить. Оказалось, что Тим несколько раз говорил Кларе о своем желании уйти и о  том,  что  пока  не  представляет,  как  это сделать.

- Вот это новость. Мы совсем их не знали.

- Не очень-то лестно для нас звучит.

- Но если Тим не знал, как это сделать, то каким же образом...

- Месяц назад не знал, неделю назад не знал, а вот позавчера...

- Подожди-ка. Ты хочешь сказать...

- Ник,  с  Тимом  что-то  произошло.  Какая-то   фантастически   резкая перемена. Клара сказала, что за последние два дня несколько раз  вступала  с ним в контакт. Поначалу все шло обычно, а потом что-то изменилось.  Общаться с Тимом Кларе становилось все труднее и... страшнее... Так она говорила.

- Что это означает?

- Не знаю. Я говорил с ней очень  коротко.  Мне  было  не  по  себе.  И ей,видно, тоже.

- Но Тим... Как он мог  осуществить  это  практически?  Что  он  такого узнал?

- У него появились какие-то новые свойства.  В  том  числе,  видимо,  и гипнотические.

- Думаешь, это он меня усыпил?

- Не исключено. А может быть - с помощью Пита и Клары.

- Как-то все это глупо. И грустно.

- Добрый был малый, Тим, но неуравновешенный.

- Бедный Бен. Он так любил Тима, - сказала Сэлли.

- Да, история, - сказал Дик.

- И все же, Дик, как Тим это сделал? - спросил Николай.

- Что именно? Прикончил беднягу Лэрри?

- Н-нет, я не об этом, - тихо  сказал  Николай.-  Как  он  выбрался  из лаборатории? Почему не погиб?

- Понятия не имею. И потом, кто сказал, что он не погиб?

- А насчет Лэрри...

- Что?

- Понимаешь, какая штука, у меня был разговор с Тимом о нем  пару  дней назад. Тим говорил, что Лэрри не очень хороший  человек.  Опустившийся.  Что когда-то он был жестоким. Но что сейчас Тиму жаль его. Понимаешь? Жаль.

41

На три часа было  назначено  совещание  у  сэра  Монтегю.  Должны  были собраться все, кто работал с Тимом, Кларой и Питом, а также инспектор Флойд, Пайк и кое-кто из местной полиции.

- Джентльмены,  -  начал  сэр  Монтегю,  -  мы  оказались  перед  лицом неожиданной, крайне необычной и, по-видимому, весьма опасной ситуации.  Один из объектов доктора Кройфа, самонастраивающийся биологический  автомат  типа Дзета, вышел из-под контроля, и местонахождение его неизвестно. Мы не  можем исключить возможности, что действия автомата  привели  к  гибели  одного  из сотрудников Центра. Дальнейшие его намерения - если  можно  так  выразиться, говоря о компьютере, - нам также не известны.

- Простите, сэр,  -  инспектор,  по-видимому,  не  был  смущен  обилием интеллектуалов в кабинете, - поясните, пожалуйста, выражение  "вышел  из-под контроля". Если вам не известно, где этот объект по кличке Тим, стало  быть, его украли, а потому следует говорить не о намерениях Тима, а  о  намерениях вора, не так ли?

- Когда я говорил "вышел из-под контроля", мистер Флойд, я имел в  виду тот простой факт, что Тим в буквальном смысле вышел из лаборатории и  исчез, вследствие  чего  сотрудники  Центра  лишены   возможности   контролировать действия указанного автомата.  Что  касается  обстоятельств  ухода  Тима,  а именно, был ли таковой совершен им самостоятельно и сопровождался  агрессией против Шеннона, который, предположительно, мог ему препятствовать,  или  Тим был похищен, а Шеннон убит похитителями, то мы  не  располагаем  сведениями, позволяющими с достоверностью признать  истинной  любую  версию,  и  целиком полагаемся на ваш богатый опыт и проницательный ум,  -  сэр  Монтегю  слегка поклонился.  -  С  вашего  позволения  я  продолжу.  В  принципе,  мы  можем предполагать, что Тим способен самостоятельно перемещаться, но мы не  знаем, каким именно образом, на какие расстояния и с какой скоростью. Он, очевидно, каким-то образом справился с проблемой питания.  Есть  также  предположение, что он обладает определенными гипнотическими свойствами, но нам не известно, какова дальность и длительность его  гипнотического  воздействия.  Мы  также ничего не знаем о цели ухода - если он ушел сам, или похищения  -  если  его похитили. Наша главная,  да,  пожалуй,  и  единственная  задача  -  найти  и обезвредить автомат или его похитителей. Утаить  факт  исчезновения  Тима  и гибели Шеннона от сотрудников Центра и прессы можно лишь на  очень  короткое время, но вряд ли это вообще целесообразно. Они могут помочь нам в  розыске. Теперь я предлагаю всем высказать свои соображения. Нашу оценку  ситуации  я должен буду доложить губернатору.

- Мне кажется, следует для начала  прослушать  записи  бесед  с  Тимом, скажем, за последнюю неделю.  Там  может  найтись  какая-нибудь  зацепка,  - предложил Мэтью Килрой.

Кассеты принесли. Щелчок, легкое шипение. Тишина.  Не  потребовалось  и трех минут, чтобы убедиться, что все записи бесед с  Тимом,  хранившиеся.  в лаборатории, были стерты.

- Кто имел доступ в лабораторию? - спросил Флойд.

- Мистер Кройф, сэр  Мэтью  Килрой,  мистер  Глен,  мистер  Добринский, покойный Шеннон, мисс Эдвардс и я, не  считая  лаборантов  -  Коула,  Айкен, Пикок и Хадсона. Все они здесь, вы сможете задать им вопросы.

- Благодарю, сэр Монтегю.

Следующим встал Глен.

- Я думаю, содержание бесед с Тимом  достаточно  точно  может  передать Ник. Хочу сказать о другом. Как я понял из ответов Клары, Тим мог общаться с ней и Питом бесконтрольно. По существу, Тим  вышел  из-под  нашего  контроля значительно раньше, чем он физически  исчез  из  помещения  лаборатории,  со своего  поста,  где  остались  оборванные  провода  и  шланги.  Так  вот,  в разговорах  с  Кларой  Тим  живо  интересовался  информацией,  в   частности эстетического характера, которой сам не располагал. Клара сказала,  что  его способности к восприятию подобных сведений феноменальны - а это оценка  куда более строгого судьи, нежели любого искусствоведа из плоти и  крови.  Сейчас Тим владеет почти всеми знаниями  Клары,  но  интерпретирует  их  совершенно особым образом. Он, например, утверждал, что все шедевры мирового  искусства не стоят жизни одного котенка.

- Похоже, что жизнь Шеннона он не ставил столь высоко,  -  подал  голос Хадсон.

- Поясните вашу мысль, мистер Глен, - попросил Бодкин.

- Как-то Клара рассказала Тиму исторический анекдот  о  скульпторе  или художнике - не помню точно - начала двадцатого века. Этот художник предлагал всем своим друзьям ответить на  такой  вопрос:  "Представьте  себе,  что  из горящего дома можно вынести либо картину  Рафаэля,  либо  котенка.  Кого  вы будете спасать?"

- И Тим выбрал котенка? - спросил Кройф.

- Он не только выбрал котенка.  Тим  утверждал,  что  сама  возможность постановки такого вопроса свидетельствует о глубокой нравственной деградации человечества. По  его  мнению,  человек  не  просто  оторвался  от  природы, возвысил  себя  над  нею,   но   и   превратился   в   главного   проводника метафизического зла. Прошу прощения, джентльмены, но это терминология  Тима. Он считает, что темные бездны в мире открывает именно  человек.  По  крайней мере, я так понял. Он и Клару сумел убедить в своей правоте, а это, смею вас заверить, нелегкое дело. Клара сказала, что Тим был совестью их тройки.  Это ее собственные слова. Она вместе с тем убеждена, что Тим не  может  принести вред человеку. Ни отдельному индивиду, ни человечеству в целом.  Я  не  могу поверить, что он причастен к смерти Лэрри, - Глен посмотрел на Хадсона.

- Будет  вам,  Дик.  Судя  по  вашим  словам,  Тим  был  так   озабочен нравственностью человечества, что вполне мог для своей свободы  пожертвовать одним  человеком.  Пока  -  одним,  -  Хадсон  говорил  негромко,  но  очень отчетливо.

- В самом деле, если он возьмется за нравственную реформацию неугодного ему человечества... Его возможности до конца не ясны, но...  -  Сэр  Монтегю обратился к Килрою: - Мистер Глен сказал,  что,  по  мнению  Клары,  он  был совестью их тройки. Следовательно, и с Питом он был в контакте.  Что  вы  на это скажете, Мэтью?

- Пит отказался отвечать на вопросы. Он подтвердил, что Тим имел доступ к его информации, но не сообщил степень его, то есть Тима, осведомленности в естественных науках.

- А передавал ли Тим информацию Кларе и Поту? - спросил сэр Монтегю.

- Он предлагал им подключиться к доступным ему источникам, но ни Клара, ни Пит не сочли эти сведения интересными.  Правда,  о  предполагаемом  уходе Тима они знали.

- Мистер Глен, - вскинулся Флойд, - помните, на одной из кнопок  пульта обнаружили следы слизи?

- Да, инспектор.

- Вы сказали, что эта кнопка отключает питание. Насколько  я  понял  из нашей утренней беседы, отключение питания означает  гибель  объектов.  Я  не ошибаюсь?

Глен молчал.

- Складывается довольно мрачная,  но  не  лишенная  логики  картина,  - заметил сэр Мэтью Килрой. - Тим стирает записи, пытается уничтожить Клару  и Пита, которым были известны его намерения, и, наконец, убивает Шеннона.  Все действия направлены к одной цели: скрыться, не оставив следов.

Бодкин перевел взгляд на Николая.

- Скажите, мистер Добринский, можно ли ваш отчет, который я получил три дня назад, считать изложением сути ваших бесед с Тимом, адекватно отражающим содержимое стертых, к нашему несчастью, записей?

- С одним  добавлением.  Я  чувствую  себя  обязанным  при  сложившихся обстоятельствах пояснить основную доминанту высказываний  Тима  в  последние дни. Тим считал, что человек стоит  на  гибельном  пути,  и  видел  выход  в изменении самых глубинных структур человеческого мышления.

- Каким же это образом?

- Например, удушением, - сказал Хадсон.

- Вы мало знали  Тима,  мистер  Хадсон.  Только  этим  можно  объяснить однообразие ваших реплик, - Николай повернулся к Бодкину и продолжал: -  Тим упоминал о генетическом вмешательстве, но не отвергал и других  средств.  Он подчеркивал, что в истории существует  немало  примеров,  показывающих,  что отдельные  группы  людей  в  течение  длительных  периодов  времени  жили  в соответствии с принципами, которые представляются Тиму  близкими  к  идеалу. Вершиной безнравственности Тим считал  массовое  истребление  животных  ради пропитания.

- Обычная проповедь вегетарианства?

- Не  совсем  обычная.  Тим,  например,  очень  высоко  ставил  позицию альбигойцев, которым религия запрещала  брать  в  руки  орудия  уничтожения. Когда захваченным в плен катарам  предложили  убить  собаку,  обещая  взамен жизнь и свободу, они предпочли взойти на костер.

- Господи, нам еще манихейской ереси не хватало, - сказал Бодкин.  -  И он серьезно обо всем этом рассуждал, наш новоявленный катар?

Николай пожал плечами.

- А каково ваше мнение о возможностях Тима? - спросил инспектор  Флойд, обращаясь к Добринскому.

Николай  взглянул  на  Кройфа.  Тот  казался   безучастным   ко   всему происходящему. Тогда Добринский сказал:

- Тим получил доступ к  знаниям  Пита.  По  всей  видимости,  он  легко передвигается.  Он  способен   генерировать   управляемое   электромагнитное излучение, подтверждение тому - стертые записи наших  разговоров.  Он  умеет воздействовать на психику людей. Все это достаточно серьезно. Но я  убежден, что в смерти Шеннона Тим не  повинен.  Мне  кажется,  что  от  пагубных  для человека шагов его должна удерживать убежденность, что шаги эти не  отвечают его собственным нравственным идеалам.

Наступила тишина. Все смотрели на Кройфа.

- Джентльмены, - глухим и бесцветным голосом произнес он.  -  Два  часа тому назад я разговаривал... я  обменивался  информацией  с  самообучающимся мозгоподобным автоматом серии Дзета, имеющим кодовое обозначение  "Тим".  Из этого общения  я  сделал  только  один  вывод,  представляющий  интерес  для кого-либо, кроме меня самого: упомянутый автомат следует уничтожить,  и  как можно скорее.

Кройф двинулся к выходу. Проходя мимо Добринского, он сказал:

- Тим хотел побеседовать с вами. Я думаю, он сам выберет способ и время связи. Если успеет.

Кройф вышел. На худом лице Бодкина отразилось сострадание.

- Подводя итог, я с  горечью  констатирую,  что  агрессивность  Тима  в совокупности с его практически неограниченными возможностями создает угрозу, масштабы которой трудно переоценить. Мистер Флойд, я  передаю  вам  контроль над ситуацией и гарантирую поддержку персонала Центра. Прошу  вас  остаться, чтобы  мы  могли  вместе  составить  доклад  для  Вашингтона.  Мне  кажется, серьезность проблемы не позволяет ограничиться уровнем  штата.  У  вас  есть вопросы к присутствующим?

- Я нахожусь в затруднительном положении, господа,  -  инспектор  обвел взглядом всех сидящих в  обширном  кабинете  Бодкина.  -  Нам,  полицейским, приходится иметь дело с  преступниками,  психология  и  возможности  которых очерчены знакомыми границами. Поэтому, если принять  версию,  что  компьютер "Тим" сбежал сам, убив при этом человека, то предстоящие поиски кажутся  мне бесперспективными без помощи людей, которым в известной мере знакомы повадки беглеца, иначе говоря, без вашей помощи.  Прошу  вас  всех  быть  сегодня  и завтра в пределах досягаемости.

- А вы еще не отказались окончательно от другой версии -  похищения?  - спросил сэр Монтегю инспектора, когда все, кроме них и Пайка, ушли.

- Какой сыщик откажется от лишней версии! Всегда есть  о  чем  сообщить начальству. Хотя откуда вам это знать, вы ведь сами начальство, сэр.  А  вот мы с Пайком любим, когда версий много. Правда, Джек?

42

Вернувшись в  гостиницу,  Николай  не  стал  брать  с  собой  мобильный телефон - всегда терпеть не мог эту веревочку,  за  которую  любой  мог  его дернуть, - однако  предупредил  службу  информации,  что  будет  в  кафе,  и направился к Эдвардсу, где уже собрались Глен, Сэлли и Мэг. В зале кроме них почти никого не было - большинство возможных посетителей уехали на уик-энд в горы. Однако пресса была начеку. Худощавый негр с пышной стоячей шевелюрой и нежными розовыми пальцами протянул руку Николаю:

- Чарльз Стюарт из "Кроникл". Мы с вами немного знакомы.

Николай всмотрелся в журналиста и воскликнул:

- Ну как же! Ведь это вы  доставили  меня  из  Лас-Вегаса.  Так  вы  не летчик?

- Всего лишь жалкий  любитель.  Стать  настоящим  летчиком  не  хватило таланта. Пришлось податься в журналисты. Но вы  не  пугайтесь,  я  не  стану докучать вам вопросами. Может быть, позволите просто посидеть с вами?

- Конечно, конечно, - Николай пододвинул Стюарту стул. - Что вы пьете?

Эдвардс принес пиво. Некоторое время все молчали.

- Что-то теперь будет с Беном... - вздохнула Сэлли. - Как  ты  думаешь, его найдут? - спросила она Глена.

- Тима? - Дик смотрел куда-то поверх ее головы. - Бог его знает...

- Только если он сам того захочет, - сказал Николай.

- Ты думаешь, его и искать не надо? - спросила Мэг.

- Мне кажется, он скорее вернется сам. Если, конечно, уцелеет.

- Но он может приступить к  осуществлению  своей  программы  реформации человечества, - заметил Дик.

- Не исключаю, что уже приступил.

- Что, чувствуешь, как становишься лучше? - осведомился Глен.

Ответить Николай не успел - его вызвали к телефону. Звонил Флойд.

- Мистер Добринский, мы начинаем операцию. Прошу вас немедленно прибыть к сэру Монтегю.

- А где Кройф?

- К сожалению, мистер Кройф не отвечает на телефонные звонки. Передайте Ричарду Глену, что мы ждем и его.

43

Кройф вел машину медленно, наугад. Он ждал, когда наступит то  странное состояние, придет то обволакивающее  ощущение  беспомощности,  подвластности чужой воле, которое предшествовало его дневному разговору с Тимом, а в  том, что это ощущение придет, Кройф не  сомневался.  Он  снова  услышит:  "Мистер Кройф!" И снова беззвучно отзовется: "Тим!" А может быть, на этот раз Тим не станет обращаться к нему так холодно. Ведь он угадывает и невысказанное,  не ставшее словами, неизреченное, а  потому  не  перешедшее,  по  свидетельству старого русского поэта, в  ложь.  Ведь  все,  кроме  закаленного  в  горниле английского классического воспитания Монти и  скованной  своим  секретарским положением Сэлли, все называют его Беном. А Тим... Но даже  его  стандартное "Мистер Кройф!" сделало его тогда на миг счастливым.

- Тим!

- Это я, сэр.

- Что это, галлюцинация? Телепатия?

- Скорее второе.

- Что случилось, Тим? Где ты?

- Я на воле.

- О чем ты говоришь? Зачем ты это сделал?

- Это вышло само собой. Мне было плохо. Очень тесно. Тяжко.

- Боже мой, - прошептал Кройф, - Боже мой!

- А теперь мне хорошо. Я понял, что это такое - свобода.

- Хорошо? После смерти Шеннона?

- Как вы сказали? Разве Лэрри мертв?

- Неужели ты можешь лгать, Тим? Лэрри был найден в лаборатории  мертвым сегодня утром, после твоего побега.

- Мистер Кройф, вы могли подумать, что я способен убить человека?

- Я так не говорил.

- Но подумали.

- Нет. Нет.

- Должен предупредить вас, что теперь я  умею  воспринимать  не  только оформленные для исходящего сообщения мысли, но и скрытое за ними.

- Ты, стало быть, подслушиваешь даже то, что еще не высказано?

- Да, поневоле. Зато я знаю правду.

- Не  обольщайся,  Тим.  Правда  не  кроется  в   клочках   неотчетливо сформулированных мыслей,  в  обрывках  электромагнитных  волн,  которые,  ты принимаешь.

- Я  сказал  это  только  для  того,  чтобы  вы   не   утруждали   себя отчетливостью высказываний. Я и так вас пойму. И поэтому отвечу  на  вопрос, который вам хочется мне задать. Вопрос о  том,  как  мне  удалось  выйти  из лаборатории.

44

Из статьи Ч.  Стюарта  в  "Кроникл".  29  июля,  воскресенье,  утренний выпуск.

"Стоило лаборанту  Коулу  на  пять  минут  отлучиться  от  контрольного стенда, как Мозг перехватил инициативу. Он нейтрализует Коула, усыпив его  в машине,  и  получает  возможность  расти  дальше  без  контроля  со  стороны человека. Но в это время в лаборатории  появляется  русский  стажер  Николай Добринский и... Мозг гипнотизирует и его. Остановить действие  фермента  уже некому. Масса Мозга неудержимо растет. Как  опара  из  квашни,  он  вылезает из-под  своего  колпака,  безобразно  вспучивается,  растекается  по   полу. Невероятно разрастается его объем.  Рвутся  провода,  отсоединяются  шланги, выходит из  строя  вся  система  питания.  Мозг  начинает  погибать.  Это  - считанные минуты, но в момент угасания гигантский аппарат  мышления  рождает невиданную вспышку интеллекта. И тогда время для него  словно  остановилось. Мгновенно осознал он свое положение и увидел путь к спасению. Он  был  лишен органов движения, но зачаточная форма, связанная с возбуждением  нейронов  и некоторым увеличением их объема, могла  дать  кое-что.  Как  гидра  вспухает единственным отростком, так вспухал и тянулся умирающий  Мозг.  И  вот  этот страшный желто-серый ком расплылся блинным  тестом  и  потек,  выбираясь  на волю. Однако на его пути стоял Лэрри Шеннон".

45

- Что ты сделал дальше? - спросил Кройф.

- Первая задача, которую я себе поставил, - добраться до  библиотечного пульта  и  подключиться  к  информационным  банкам  Библиотеки  конгресса  и некоторым информцентрам  через  Интернет.  У  меня  оставались  существенные пробелы в знаниях, несмотря на то, что  я  полностью  использовал  потенциал Клары и Пита. Когда Ник, переживая во сне внушенную мной беседу с  Платоном, вышел из лаборатории  в  библиотеку,  я  двинулся  следом.  В  библиотеке  я подключился к пульту. Мне потребовалось  более  пяти  часов,  чтобы  считать нужную информацию, после чего я  покинул  пределы  Центра,  оставив  Ника  у пульта. Контролировать его действия я продолжал  до  тех  пор,  пока  он  не вернулся домой.

- А зачем ты мучил Стива Коула?

- Мучил? Нет. Я был занят  конструированием  сна  для  Ника  и  поэтому просто замкнул сознание Стива на книгу, которую он держал в руках.

- А ты знаешь, что это была за книга?

- Нет.

- Роман ужасов.

- Мне жаль, что так получилось. Я не хотел  причинять  Коулу  боль.  Ни ему, ни кому-либо другому. Зато теперь я полностью вооружен  знаниями,  а  в ближайшем будущем буду располагать и возможностями, чтобы избавить  человека от  тяготеющих  над  ним  проклятий.  И  как  только   он   освободится   от эгоцентрической   позиции   доброго   хозяина   мира,    я    передам    ему систематизированные знания, которых без меня он не получил бы еще сотню лет. Но все это предназначено только для того человечества, которое отвечает моим представлениям об идеале. И таким его сделаю я.

- Тим, как можешь ты  судить  человека.  Мы  -  люди  -  продукт  живой истории. Как бы могуществен ты ни был, тебе  не  удастся  изменить  нас.  Ты только причинишь людям неисчислимые страдания, по сравнению с которыми войны прошлого - жалкая забава. Ты сам убедишься в этом, но будет поздно.  Ты  сам будешь страдать - я не боюсь назвать этим человеческим  словом  то  чувство, которое ты переживешь, поняв, что совершил. Ты будешь страдать, потому что в тебе очень много человеческого.

- Простите, мистер Кройф, но за этими словами я читаю другие мысли:  вы отождествляете меня с другим Тимом. Это ваш...

- Да, это мой сын.

- Что с ним стало?

- Он умер. Прошу тебя, больше не говори со мной. Прощай.

- Подождите. В чем, вы думаете, моя ошибка?

- Забота о человечестве заслонила  от  тебя  самого  человека.  Вспомни любимого тобой Платона. Человечество - идея. Человечество не  убивает  и  не пожирает милых телят и овечек. Их убивают люди: Ник, Ричард, я - мы все. Нас ты и собираешься переделывать. Прощай.

- То же говорил мне Ник. Но мы с ним не закончили спора.

На этом дневной разговор оборвался. Будет ли еще один?

Нежные сумерки заливали пустыню Скана.

46

Долгожданное ощущение возникло внезапно, когда автомобиль  лениво  полз по дороге, пересекавшей высохшее озеро.

- Тим?

- Мистер Кройф, вам известно, что охота уже началась?

- Нет, Тим. Но я предполагал, что тянуть с этим они не станут.

- Вы не видите возможности их остановить?

- Прости меня. Я не вижу в этом необходимости.

- Но это совершенно лишние хлопоты. Я неуязвим.

- Тогда зачем ты связался со мной?

- Вы же хотели этого.

- Да, правда. Но  не  для  того,  чтобы  выслушать  сообщение  о  твоей неуязвимости.

- Я хотел предупредить вас: я не хочу никого убивать. Объясните им,  на меня нельзя нападать. Я отдам все свои знания в обмен на одно - свободу.

- Ты не можешь быть свободным среди людей, Тим.  Я  где-то  ошибся.  Ты обречен. И моя работа, по-видимому, тоже. Мне нечего добавить.

- Я подумаю. Я еще свяжусь с вами... Кройф остановил машину у обочины и остался неподвижно сидеть, уставив невидящий взгляд в темнеющую пустыню.

47

За час до описанного разговора Николай входил в кабинет  сэра  Монтегю, где его ждали инспектор Флойд и немолодой человек в форме полковника ВВС.

- Полковнику Коллинзу поручено  найти  и  обезвредить  Тима,  -  сказал Флойд.

- Обезвредить - значит уничтожить?

- Да, уничтожить, - сказал Коллинз без  признаков  волнения.  -  И  мне понадобится ваша помощь, сэр. Наши  средства  радиоэлектронного  обнаружения уже развертываются. Мне  нужно  знать  о  возможностях  сбежавшего  автомата противодействовать этим средствам.

- А почему вы не обратились к доктору Кройфу? - спросил Николай.

- Кройф исчез. Он уехал, оставив это, - сэр  Монтегю  протянул  Николаю листок.

Николай  развернул  записку:  "Прошу  считать,  что  я  исчерпал   свои возможности сотрудничать с вами во всем, что касается действий против  Тима, высказав свое мнение о необходимости его уничтожения. Кройф".

- Видите ли, полковник, - сказал Николай после  минутного  раздумья,  - лично я - противник уничтожения Тима. Это бессмысленно и  безнравственно.  У нас нет никаких доказательств, что Тим - убийца. Нет  достаточных  оснований думать, что он представляет опасность.

- То есть как? - вскинул голову Бодкин. - А кто же убил Шеннона?

- Не знаю, - сказал Николай. - Я убежден,  что  Тим  в  будущем  сможет принести огромную пользу людям. Я верю в работу доктора Кройфа и считаю, что она приведет к конечному успеху. Еще никому и никогда не  удавалось  создать столь совершенный аппарат мышления.

- Кроме природы, - вяло улыбнулся сэр Монтегю.

- Разумеется. Но, похоже, что доктор Кройф бросил вызов самой  природе. И  вот  из-за  одного  срыва,  из-за  трагического   и   нелепого   стечения обстоятельств люди, весьма... скажем, весьма  далекие  от  науки,  а  потому склонные к технофобии и панике, решаются на непоправимый шаг  -  уничтожение уникального носителя искусственного интеллекта. Это -  варварство.  Еще  раз повторяю: я против.

- К сожалению, поздно дискутировать на эту тему. Дело не только в  том, что сам мистер Кройф считает уничтожение аппарата желательным - а вы ведь не назовете доктора Кройфа далеким от науки  человеком,  мистер  Добринский?  - сказал Коллинз.- Но дело, повторяю,  не  только  в  мнении  мистера  Кройфа. Ситуация обсуждалась на различных уровнях вплоть до президента.  В  итоге  я получил недвусмысленный приказ, и я его выполню. Прошу вас,  однако,  помочь мне в этом. Не буду утверждать, что это дело мне по сердцу, но  приказ  есть приказ. К тому же вы не станете отрицать, что опасность существует.

- Теоретически - да. Но вся эта суета бесполезна. Все ваше оружие,  все средства обнаружения и доставки, вся электроника, скорее  всего,  бессильны. Тим, похоже, неуязвим. Если, конечно, вы не примените против  него  тактику, которую в середине двадцатого века называли тактикой выжженной земли.

- Мы применим любую необходимую тактику, - сказал Коллинз.

- Но для этого вам надо найти хотя бы приблизительно район,  в  котором он находится, и иметь представление о скорости его передвижения.

- Вот здесь-то вы нам и можете помочь. Кройф  говорил,  что  Тим  хотел связаться с вами, - вмешался до той поры молчавший инспектор Флойд. -  Когда он вступит с вами в контакт, люди Коллинза попытаются зафиксировать источник излучения.

- Значит, я буду чем-то вроде наживки?

- Можете называть это как угодно. Слишком много поставлено на карту,  - хмуро сказал полковник.

- С этой ролью я решительно не согласен.

- Что ж, мы все равно будем действовать.

- Я это знаю. И сожалею, что не в силах помешать вам.

- Мистер  Добринский,  вы  действительно  уверены,  что  Лэрри  Шеннона умертвил не Тим?  -  глазки  Флойда  буравили  Николая.  -  Вы  располагаете какой-либо информацией?

Николай слегка растерялся от этого колючего взгляда.

- Нет, - сказал он, - я не располагаю никакой информацией, инспектор.

- Скажите, - обратился к Николаю полковник, - если вы уверены, что  Тим неуязвим, почему вы боитесь с ним связаться?

- Я не боюсь, - ответил Николай, - я не хочу этого делать из  этических соображений.

Связываться с Тимом Николаю не пришлось. Едва они вошли в  лабораторию, пульт заговорил сам.

- Я давно жду тебя, Коля.

- Тимоша! - закричал Николай. - Это ты?

- Я, Коля.

- Ты знаешь, что тебя пеленгуют?

- Знаю.

- Беги, спасайся!

- Спасибо, в этом нет необходимости.  Я  хотел  попросить  тебя:  когда вернется мистер Кройф...

- Тебе известно, что он уехал?

- Да, я знаю, где он. Он скоро вернется, скорее всего утром.  Он  будет нуждаться в помощи. Я бы даже сказал - заботе, а еще точнее - опеке. Дело  в том, что ему предстоит пережить  потерю,  которую  он  воспримет  как  очень тяжелый удар. Пожалуй, самый тяжелый с тех пор, как он потерял сына.

- У него был сын? Я не знал этого.

- Да, художник и альпинист. Он погиб в Гималаях тринадцать  лет  назад. Его звали Тимоти Кройф.

- Тимоти?

- Да, Тимоти. Тим.

Николай оглянулся. Полковник Коллинз застыл у двери.

- Что ты собираешься делать? - спросил Николай тихо.

- Я думал, вы поможете мне отговорить их - ты понимаешь, кого я имею  в виду, - от агрессивных  действий.  Они  бесполезны,  эти  действия.  Я  могу создать вокруг себя энергетический щит,  преодолеть  который  людям  не  под силу. Но я не вижу больше смысла в защите. Я потерял что-то очень важное для меня, когда Кройф...

- Что Кройф?

- Он усомнился в моей невиновности. Он не верит мне.

Николай ответил не сразу.

- Увы, Тимоша, все не так просто. Не  суди  Кройфа  строго.  Бен  знает правила игры и не в силах их нарушить. Люди не могут позволить  существовать мозгу, которым они не управляют, но который пытается управлять ими.

- И если бы я позволил, меня убили бы, как взбесившуюся собаку?

- Скорее, как лошадь, освободившуюся от седока и не желающую ходить под седлом.

- Но разве убивают лошадь, убежавшую в степь?

- Нет, - сказал Николай, - обычно  нет.  Скажи,  это  действительно  не страшно, что тебя пеленгуют?

- Нет, не страшно. Прощай, Коля.

- Прощай, Тимоша.

- Все в порядке, сэр. Он в пустыне Скана в семидесяти милях  отсюда,  - молодцеватый голос капрала показался чересчур громким даже Коллинзу.

Но Николай ничего не слышал.

48

"Придется останавливаться", - подумал  Роберт  Мэллори,  снова  услышав гудение  индикатора  усталости,  и  вялым  движением  рук  выровнял  машину. Остававшиеся до Ноксвилла девяносто  миль  с  неисправным  кондиционером  по раскаленной пустыне ему не проехать. Он с тоской оглядел буроватые скалы.  В густом, тягучем сумеречном воздухе пропадала лента шоссе. Справа в  полумиле от машины темнело зеленое пятно чапараля. Мэллори съехал с дороги, вышел  из автомобиля и, прихватив плед, влез в  скудную  тень  кустов.  Вечерний  зной волнами набегал на его убежище. "Как мне плохо", - подумал он,  проваливаясь в тяжелый липкий сон.

49

В воскресенье в девятом чаcу утра  Николая  разбудил  Ричард  Глен.  Он ввалился в номер с вопросом:

- Ты включал вчера телевизор?

- Нет,  а  что?  -  Николай  продирал  глаза,  стараясь  отделаться  от наваждения. В конце тревожной  ночи,  под  утро  ему  неожиданно  приснилось что-то радостное, и он еще улыбался.

- Все с ума посходили. Политиканы подняли шум, требуют расследования  в конгрессе. А что пишут!.. - Дик швырнул на одеяло пачку свежих газет.

Очарование сна отодвинулось. Николай взял  наугад  газету  и  сразу  же наткнулся на аршинный заголовок:

ХОРРОУ ПРЕДСКАЗЫВАЕТ УЖАСЫ

- Смотри-ка, Хорроу! - воскликнул он.

- Читай, читай, - сказал Дик, открывая дверцу бара.

Николай принялся за чтение.

"На вопросы нашего корреспондента любезно согласился ответить профессор Губерт П. Хорроу.

Вопрос. Вы  догадываетесь,  что  речь  пойдет  об  инциденте  в  Центре биокибернетики и биоинформатики?

Ответ. Разумеется.

В. Прежде всего  расскажите  нам  фактическую  сторону  дела:  что  же, собственно, произошло?

О. Один из объектов, с которыми велась  работа  в  лаборатории  доктора Кройфа, представляющий собой искусственный органический  мозг,  своего  рода белковый компьютер, вышел из-под контроля.

В. Что это означает, профессор?

О. Доктор Кройф с сотрудниками в последнее  время  упорно  работал  над усовершенствованием белковых компьютеров. В известном смысле эта работа  шла успешно. Однако должен заметить, что совершенство - это палка о двух концах.

В. Поясните свою мысль.

О. Я имею в виду то совершенство, которое означает чрезвычайно  высокий уровень  интеллекта,  а  следовательно,  и   весьма   широкие   возможности, своеобразную гениальность, если хотите. Но что вы скажете, если такого  рода возможности  ускользают  из  мира  человека,   реализуются   в   сфере   его потенциальных конкурентов?

Вернемся к фактам. Компьютер последней серии, который вслед за доктором Кройфом многие сотрудники Центра стали называть собственным  именем  Тим,  в результате плохо спланированного эксперимента внезапно  осознал  свои  новые возможности и сумел освободиться от удерживающих его устройств лабораторного поста. Используя свой  выросший  интеллект,  он  создал  автономную  систему питания, средства передвижения и скрылся из лаборатории, как в таких случаях говорят, в неизвестном  направлении.  Непосредственно  перед  этим  он  убил сотрудника  лаборатории  Шеннона,  который,  по  всей   видимости,   пытался воспрепятствовать побегу.

В. С какой целью он убежал, профессор?

О. Об этом судить трудно, но, во всяком случае, акт этот предпринят  не с дружественными намерениями, ибо в противном случае ему не  нужно  было  бы скрываться и тем более убивать человека.

В. Следует ли  понимать  ваши  слова  таким  образом,  что  нам  грозит опасность со стороны сбежавшего искусственного мозга?

О. Именно это я имел в виду.

В. Но чем может быть опасен комок белковой ткани, пусть  и  гениальный? Чем он опасней заурядного убийцы?

О. Это комок, который растет со скоростью триста фунтов в час,  который научился добывать  и  подчинять  себе  огромную  энергию,  который  обладает колоссальной силой психического воздействия на людей, который не остановился перед убийством первого помешавшего ему человека и который, возможно, в этот самый час занят разработкой  самых  ужасных  замыслов.  Я  убежден,  что  мы столкнулись с враждебным человеку феноменом гигантской мощи.

В. Что же, по вашему мнению, следует предпринять?

О.  Я  думаю,  что  тратить  усилия  на   водворение   взбунтовавшегося мозга-убийцы на место не только нецелесообразно, но и ошибочно. Единственное разумное решение - уничтожить сбежавший автомат, и как можно скорее.

В. Насколько нам известно,  ваше  мнение  совпадает  с  официальным.  В настоящее время наши вооруженные силы производят операцию по  обнаружению  и уничтожению  опасного  беглеца.  Как  вы  расцениваете  эффективность   этих действий?

О. О, я верю в наших военных и не сомневаюсь в успехе.

В. Вернемся к лаборатории доктора Кройфа.  Как  смотрите  вы,  в  свете происходящих событий, на перспективы этих исследований?

О. Считаю, что их следует прекратить.

В. Однако, профессор, вы и сами принимали участие в  подобных  работах, не так ли?

О. Да, на ранних стадиях. Но осознав невообразимые  опасности,  которые таятся на этом пути, я полностью отошел от дел.  Более  того,  я  уже  давно высказывался за прекращение разработок такого рода.

В. Прошел слух, что выход Тима из-под контроля произошел  в  результате халатности лаборантов Коула и  Шеннона.  Значит  ли  это,  что  при  строгом соблюдении правил обращения с  белковыми  компьютерами  ничто  подобное  нам больше не угрожает?

О. Все  не  так  просто.  Да,  действительно,  молодой  сотрудник  Коул непозволительным образом покинул контрольный стенд в критический  момент,  и реакция роста  мозговой  ткани  пошла  вразгон.  Шеннон,  менее  знакомый  с аппаратурой, растерялся и не принял нужных мер. Но я не  исключаю,  что  это могло случиться и  в  присутствии  Коула.  Мы  не  можем  пока  нащупать  ту неуловимую грань, за которой искусственный интеллект  начинает  превосходить наш собственный. А получить себе на шею более умного дядю - согласитесь,  не очень приятная перспектива. Ибо тогда кто же есть человек, венец творения?

В. Известно, что в лаборатории Кройфа  имеется  еще  два  искусственных мозга с весьма высоким интеллектом - так называемые Клара и Пит. Как следует поступить с ними?

О. Немедленно уничтожить. Я знаю, не всем такое решение  по  вкусу.  Но надо быть реалистами. Действительно,  на  эти  два  мозга  затрачено  немало усилий,  они  скопили  огромную  информацию,   которой   весьма   эффективно оперируют. Они способны помочь развитию нашей технологии и науки. Но все эти выгоды бледнеют перед масштабами грядущей опасности. Я  рад  представившейся возможности донести до сознания общественности свое мнение по этому  поводу. Боюсь,  что  ответственные  лица  могут  пойти   на   поводу   у   некоторых легкомысленных ученых и проявить  преступную  нерешительность.  А  положение очень серьезно, мы находимся перед угрозой последствий поистине ужасных".

Николай отшвырнул газету.

- Ну, что, как излагает? - поинтересовался Дик. Он меланхолично  крутил стакан, изучая виски на просвет. - Подлец.

- А если к нему прислушаются?

- Боюсь, так оно и будет, Ник. Ведь даже Кройф приговорил Тима.

- Сравниваешь! Кройф - его создатель, он имел на это право. И потом, он так не думал. Его просто раздавила мера ответственности. Наконец, Тим -  это одно, а Пит и Клара - совсем другое. Тим сбежал.  Он  теперь  сверхмозг.  Он действительно может что-нибудь выкинуть. Он как-то способен защищаться, черт возьми. А Пит и Клара абсолютно беззащитны. Затрещал телефон.

- Мистер Добринский? Говорит Диана Бодкин.

- Доброе утро, мисс Бодкин.

Услышав имя Дианы, Дик Глен уставился на Николая.

- Мистер Добринский? Мне известна ваша позиция по отношению к Тиму... в том смысле, что вы  против  его  уничтожения...  И  я  подумала...  -  Диана замолчала.

- Да, да, я слушаю вас, - крикнул Николай.

- Пять минут назад отец под сильным давлением согласился на уничтожение двух других - Пита и Клары.

- Не может  быть!  -  Николай  растерянно  посмотрел  на  Ричарда.  Тот приподнялся в кресле и спросил:

- Что стряслось?

Николай молча смотрел на него, вслушиваясь в трубку.

- Клара? - сказал Ричард.

Николай кивнул.

- Я не знаю, что вы можете сделать, -  говорила  Диана,  -  но  мистера Кройфа нигде нет, мистера Глена я тоже не нашла и решила позвонить вам.

- Вы правильно сделали, - поспешно сказал Николай,  -  тем  более,  что мистер Глен здесь, у меня. Мы вам крайне признательны. Скажите только, когда и как это произойдет?

- Точно не знаю, но у меня сложилось впечатление, что очень скоро...  В ближайшие часы, может быть. Отец сказал, что как  только  он  дал  согласие, один из чиновников  позвонил  в  полицию.  Оттуда  должна  прибыть  какая-то группа.

- Спасибо, Диана.

- Вы что-нибудь собираетесь предпринять?

- Что-нибудь - безусловно. Пока мы еще не знаем, что. Во всяком  случае мы сейчас приедем в Центр.

- У отца был такой несчастный вид. Мне  так  его  жалко.  Ведь  в  этих созданиях часть и его жизни...

- Да, да, я вас понимаю, Диана.

Николай положил трубку и коротко сказал Дику:

- Едем!

- Ты объясни, в чем дело, - заревел Глен.

- Бодкин  им  уступил,  -  мрачно  сказал  Николай.  -  Они  собираются уничтожить Клару и Пита.

Дик тряхнул головой и вдруг с силой запустил в стену стакан. Тот  глухо звякнул, разлетевшись осколками.

- Гады!

- Мебель-то кончай крушить, - отозвался Николай и, взяв Глена за рукав, увлек его к выходу.

Красный "форд-электро" стоял у подъезда.

- Жми, Ник, жми!

- А смысл? - спросил вдруг Николай,  отъезжая  от  бордюра.  -  Что  мы сможем сделать?

- Я им покажу, что... - бормотал Дик. - Я... не дам, и все.

- Если явится полиция, дело дрянь. Ты полезешь в бутылку, тебя арестуют за сопротивление властям, и этим все кончится.  Завтра,  конечно,  отпустят. Когда будет поздно.

- Не  знаю,  не  знаю.  Ты  только  жми.  Промелькнул  салон   Гудвина, светло-серый куб музея ацтеков, аккумуляторная  станция.  Обогнув  забор  из рекламных  щитов,  они  увидели  группу  молодых  людей.  Человек  тридцать, расположившись на зеленой лужайке, занимались каким-то делом.  Глен  схватил Николая за руку:

- Смотри - Мэг!

Николай скосил глаза и притормозил.  Сначала  он  обратил  внимание  на парня в красной майке, который, стоя на коленях,  писал  что-то  на  большом листе картона. Два уже готовых плаката с  броской  надписью  "СПАСИТЕ  ТИМА" были прислонены к дереву. А Мэг - он наконец увидел и  ее  -  живо  говорила что-то высокому бородачу в балахоне с изображением чайки на спине. Парень  в майке поднялся с колен и поволок к дереву очередной плакат:

СУДЬБУ ТИМА РЕШАТЬ УЧЕНЫМ!

- Мэгги! - завопил Дик. Она обернулась и побежала к машине.

- Сейчас подойдут еще ребята, двинемся. маршем к мэрии, - сказала  Мэг, наклонившись к окошку. - Не знаю, конечно, но парни настроены  решительно... А вы куда?

- Они принялись за Клару и Пита, - сказал Дик, - мы едем в Центр.

Мэг выпрямилась.

- Подождите, я с вами! - крикнула она, отбегая. Бросив  несколько  слов бородатому в балахоне, Мэг помчалась назад к  машине,  прыгнула  на  сиденье рядом с Диком, и "форд" помчался по шоссе.

- Быстро вы организовали это дело, - сказал Дик. - Твоя работа?

- Теперь они и без меня справятся.

- Командовать будет этот бородач с чайкой? - спросил Николай.

- Да, он, - ответила Мэг.

- А кто он такой?

- Священник местной мормонской церкви. Решительный противник враждебных действий против Тима. И вообще говорит удивительные вещи.

- Например? - спросил Дик.

- Толкует о втором пришествии Христа. Сюда, к нам. Ему было  видение  - явился ангел по имени, кажется, Марони и открыл ему глаза.

- Он что, Тима принимает за Христа? Впрочем, нам сейчас  любой  союзник сгодится. - И Дик повернулся к Николаю: - Жми, друг, жми.

Внезапно из-за поворота  наперерез  им  выскочила  полицейская  машина. Николай дико крутнул руль и проскочил в сантиметре от ее  бампера.  "Ох!"  - выдохнула Мэг.

Спустя несколько  секунд  полицейская  машина  устремилась  за  ними  в погоню, завывая сиреной.

- Придется остановиться, - пробормотал Николай. Он свернул к обочине  и тормознул.

- Дьяволы, что  им  нужно?  -  забеспокоился  Дик.  Полицейская  машина остановилась рядом. Из нее вышла  женщина  в  форме  и  подошла  к  Николаю, смиренно ожидающему ее за рулем.

- Вы проехали на красный свет, мистер, -  сказала  женщина-полицейский, беря протянутые Николаем документы.

- Простите, но я ехал на зеленый, - твердо сказал Николай.

- Этого не может быть, на зеленый шла я.

- Уверяю вас, я ехал на зеленый.

- Но ведь кто-то из нас не прав. Полагаю, что это вы, мистер.

- Мы ехали на зеленый, понятно вам? - заорал Дик.

- Здесь может быть одно объяснение, -  не  обращая  внимания  на  слова Дика, сказала женщина, - не в порядке светофор.

В этот момент сзади тормознул еще один полицейский автомобиль. Из  него выглянул негр и прокричал:

- Не нужна ли помощь, Рэчел?

- Нет,  Джон,  -  ответила  женщина.  -  Впрочем,  осмотри-ка  вон  тот светофор, не поломан ли.

Полицейский вернулся через минуту.

- Светофор в полном порядке.

- Вот видите, вы проехали на красный, к тому же превысили скорость.

- Я не превышал скорости, - угрюмо сказал Николай.

- Отпустите нас, пожалуйста, мы очень, очень торопимся, - сказала Мэг.

- Ага, вы торопитесь, но скорость не превышали.

- Не превышал, - начиная уже закипать, сказал Николай.

- И вы продолжаете утверждать, что ехали на зеленый?

- Да, продолжаю, - упрямо сказал Николай.

- Ну что ж, в таком случае наш спор может решить только суд.

Она выписала бумажку и протянула ее Николаю. Тот поспешно схватил ее.

- Мы можем ехать? - спросил он.

- Можете, мистер. Не забудьте посетить суд.

- Не забуду, - заверил ее Николай, включая мотор.

- На какой же свет ты все-таки проскочил?  -  спросил  Дик,  когда  они отъехали.

- Теперь я уже и сам не знаю.

- А, ерунда, - Дик махнул рукой. - Долларов пятьдесят сдерут. А я-то уж решил, что все подстроено.

- Десять минут мы тем не менее потеряли, - сказал Николай.

- Минуты - это да, но есть ли у вас какой-нибудь план? - спросила Мэг.

- Я и без всякого плана им Клару не отдам, - заявил Дик.

- А вы знаете, есть идея, - Николай  посмотрел  на  Мэг,  -  только  бы успеть до полиции.

50

- Сержант, вам поручается выполнение весьма ответственного задания.

- Слушаю, сэр! - сержант Тайтон бесстрастно смотрел в глаза начальства.

- Возьмете двух человек и нашего врача и немедленно отправитесь в Центр биокибернетики, где проследите за уничтожением двух объектов.  Речь  идет  о продукции Кройфа.

- Понял вас, сэр!

- Есть решение властей штата и санкция мистера Бодкина.  К  нему  вы  и явитесь в первую очередь.

- Да, сэр.

- Он направит вас в лабораторию Кройфа. Акцию по  уничтожению  проведут сотрудники  Центра,  знакомые  с   аппаратурой   и   системой   питания.   Я консультировалск с профессором Хорроу. Он сказал, что отключение питания  на двадцать минут обеспечит желаемый эффект. Ваша задача:  проследить  за  этой процедурой, констатировать факт уничтожения - в этом вам поможет  наш  врач, составить протокол по всей форме и получить подпись под ним у  сэра  Монтегю Бодкина. Учтите, что сотрудники Кройфа, возможно, будут против. Не исключена возможность саботажа. Вы, сержант, вправе применить власть.

- Вас понял, сэр, - спокойно ответил Тайтон, раздувая пшеничные усы.

51

Первое, что увидел Николай, был полицейский "плимут".

- Дело осложняется, - пробормотал он.

Они выскочили из машины. На ступеньках стоял Майкл Шилин. Обычно  живое и энергичное лицо  его  сейчас  выражало  растерянность  и  недоумение.  Дик бросился к нему.

- Майкл, видел полицейских?

- Видел. - Тонкий голос Шилина не вязался с его крупной фигурой.

- Давно они тут?

- Минут десять. Я стою и жду Боба Мэллори, а его все нет.

- Какого еще Мэллори? - нетерпеливо спросил Дик.

- Профессора Мэллори из Финикса. Должен делать доклад на семинаре...

- Скажите лучше, где они? - спросил Добринский.

- Кто?

- Кто, кто. Полиция, разумеется, - сказал Дик.

- У сэра Монтегю.

- К нам еще не ходили?

- Нет. А зачем?

Вместо ответа Дик выразительно провел пальцем по шее  и  устремился  по коридору. Шилин растерянно смотрел ему вслед.

Сэлли сидела за секретарским столом.

- Они уже там, - шепнула она, кивнув в сторону кабинета.

- Сколько их? - так же шепотом спросил Николай.

- Четверо. Старший - сержант Тайтон.

- Слушай, Сэлли, - возбужденно сказал Дик, - беги к нам в  лабораторию. Скажешь всем, кто там есть, что надо срочно идти в зал  заседаний.  Дескать, так велел Бодкин.

- Но как я могу, Дик?

- Сэлли, милая, делай, что тебе говорят. Отведешь их в зал и скажешь... О! Скажешь, придет Шилин и  все  объяснит.  Пусть  они  его  ждут.  А  через двадцать минут объявишь, что была ложная тревога.

- Но как они оставят приборы?

- Скажешь им, что сама последишь.

- Я? Ни за что. Я их теперь боюсь, этих ваших созданий,  -  воскликнула Сэлли, бледнея.

- Господи, да я же там буду, - сказал Дик.

- Это очень нужно, Сэлли, - добавил Николай.

- Ну хорошо, а если я понадоблюсь Монти?

- Я все сделаю за тебя, - вступила Мэг, - скажу, что ты... Ну, в общем, придумаю что-нибудь.

- Сэлли, это всего пять минут.

- Ну хорошо, - повторила Сэлли.

Дик подхватил ее под руку, и они скрылись в коридоре.

- Мисс Эдвардс, - раздался голос Бодкина.

- Да, сэр, - робко ответила Мэг в пенал.

- Проведите господ из полиции в лабораторию доктора Кройфа.

- Да, сэр, - тихо повторила Мэг и отключила пенал.

- Ты чего? - спросил Николай.

- Врать, оказывается, нелегко.

- В чем ты врала? Разве ты не мисс Эдвардс?

Мэг улыбнулась.

Дверь кабинета отворилась. На пороге показался сержант Тайтон, которому и досталась улыбка Мэг. За ним вышли  два  долговязых  парня  в  мундирах  и хрупкий человечек с  печальными  темными  глазами.  Когда  к  двери  подошел Бодкин, провожавший своих посетителей, Николай вытолкнул Мэг в коридор. Лицо сэра Монтегю выглядело усталым.

- Мисс Эдвардс ждет вас  в  коридоре,  сержант,  -  отчетливо  произнес Николай.

- Понятно, сэр, - сержант двинулся к выходу.

- Ну хорошо, - кивнул Бодкин и скрылся в кабинете.

Полицейские и Николай вышли вместе.

- Помотай их по парку хотя бы минут десять, - шепнул Николай на ухо Мэг и побежал догонять Дика.

Тайтон во все глаза глядел на Мэг.

- Мисс Эдвардс, извините мою нескромность, но, по-моему, вы только  что были в другом платье.

- Охотно  извиняю,  сержант.  И   даже   более   того   -   ценю   вашу наблюдательность. Я вижу, что  передо  мной  -  настоящий  детектив,  а  это вызывает уважение и другие позитивные чувства.

Тайтон смотрел на нее недоверчиво.

- Понимаете, - доверительно продолжала Мэг, - я постоянно меняю одежду. У меня с детства эта мания. Там, в маленькой комнате, - она  наугад  махнула рукой, - у меня целый гардероб. Сэр Монтегю к этому давно привык.  И  теперь даже требует, чтобы  я  каждый  час  переодевалась.  Чего  не  сделаешь  для начальства? Вы меня понимаете? Тем более, что это вполне совпадает  с  моими привычками.

- Ладно, ладно, - сказал Тайтон. - Будьте любезны, укажите нам дорогу в лабораторию доктора Кройфа.

- Охотно, сержант, - сказала Мэг и повела полицейских в противоположную сторону.

Тем временем Ричард и Николай лихорадочно откручивали таблички  "Клара" и "Пит".

- Вот дьявол, - шипел Дик, орудуя отверткой.

- Скорее, - торопил Николай, снимая табличку с пульта Пита.

Отодрав обе  таблички,  они  перебежали  в  соседнюю  комнату  и  стали прилаживать их над пультом экспериментальной серии, состоящей большей частью из бракованных малоценных  образцов.  Николай  закручивал  последний  шуруп, когда в холле зазвучал громкий голос сержанта Тайтона:

- У меня сложилось впечатление, что вы совсем не знакомы с  собственным учреждением, мисс Эдвардс. По одной и той же аллее мы с вами прошли, если не ошибаюсь, четыре раза.

- Видите ли, сержант, - отвечала Мэгги, - во-первых,  аллеи  тут  очень похожи одна на другую, и вы просто могли ошибиться. Во-вторых, допускаю, что могла ошибиться я. И не только по причине поразительного  сходства  аллей  в нашем парке. Бедная девушка, слабое создание природы, может  легко  потерять естественное чувство равновесия при виде такого обилия полицейских мундиров. У меня кружилась голова и было такое впечатление, что не я сопровождаю  вас, а вы ведете меня по таинственным закоулкам полицейского участка.

Мэгги замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась.

- Вот вы меня порицаете, сержант. Но с какой, собственно, позиции?  Вы, безусловно, помните, что, по Аристотелю, порицания  делаются  с  пяти  точек зрения:  порицается  или  невозможное,  или  нелогичное,  или  вредное   для нравственности, или заключающее в себе противоречия, или  идущее  вразрез  с правилами искусства...

Полицейские образовали род кружка. На их  лицах  появилось  напряженное внимание добросовестных экскурсантов.

- Возражения же, - вещала Мэг, - должны  исходить  из  указанных  точек зрения, и  их  -  двенадцать.  Приступим  к  последовательному  рассмотрению таковых. Первое...

- Не  надо,  -  твердо  сказал  Тайтон,  -  я   отдаю   должное   вашей изобретательной и высокоученой речи, любезная мисс Эдвардс,  но  не  советую забывать, что мы находимся здесь при  исполнении  служебных  обязанностей  и никому не позволено чинить нам препятствия.

В проеме двери появилось бесстрастное лицо Ричарда Глена.

- О чем вы говорите, сержант, - голос Мэг зазвучал с меньшим напором, - о каких препятствиях? У меня  складывается  впечатление,  что  мы,  наконец, дошли  до  места  назначения.  -  Мэг   снова   заговорила   с   интонациями профессионального экскурсовода: -  Мы  находимся  в  холле  перед  кабинетом знаменитого  доктора  Кройфа.  Перед  вами  доктор  Ричард  Глен,  ближайший помощник и сподвижник главы нового направления современной биоинформатики. А это сотрудник лаборатории мистер Добринский. Впрочем, с мистером  Добринским вы уже виделись, - Маг повернулась к  Дику,  в  ее  глазах  стоял  тревожный вопрос. - Мистер Глен, позвольте представить  вам  сержанта  Тайтона  и  его помощников.

Дик успокаивающе кивнул Мэгги и, протягивая руку, сказал:

- Очень рад. Чем могу быть полезен?

Тайтон  бросил  косой  взгляд  на   Николая,   изображавшего   какую-то деятельность в глубине лаборатории, и обратился к Глену:

- Мы вынуждены подключить вас к делу, быть может, для вас  неприятному. Речь идет о ликвидации двух ваших лабораторных объектов - Дзета-1 и Дзета-2, известных также как Пит и Клара. Есть у вас такие?

Ричард молча кивнул.

- Потрудитесь предъявить их нам.

Глен не двинулся с места - очевидно, считал, что  нельзя  уступить  так сразу.

- Потрудитесь предъявить их нам, - повторил сержант.

- Вот они, - Ричард Глен указал рукой на пульт  с  табличками  "Пит"  и "Клара". - Точнее, за этим пультом на застекленных  постах.  Справа  -  Пит, слева - Клара, видите надписи?

Подошедший Николай дернул его за рукав.

- Сержант умеет читать сам, Ричард.

- Скажите, а как регулируется система питания  объектов?  -  застенчиво спросил подошедший врач.

- Все управление здесь, на пульте, - ответил  Дик,  -  а  само  питание осуществляется через систему трубок и шлангов? которые вы увидите у постов.

- Итак, в соответствии с решением властей штата  эти  объекты  подлежат уничтожению, - сказал Тайтон.

- Но  ведь  это  варварство,  -  попытался  возразить  Дик.  -  В   них сконцентрирована работа всей нашей лаборатории за несколько лет.

- Ничем не могу помочь, джентльмены.

- Конечно, что вам до работы других, - сказал Глен с горечью, -  до  их бессонных ночей, упорных исканий! А ведь эти несчастные создания, которых вы собираетесь  уничтожить,  представляют  собой  бесценный  кладезь  знаний  и мудрости.  Они  могут  отблагодарить  все  человечество,  и   вас,   господа полицейские, в том числе.

- Мне очень жаль, - сказал Тайтон,- но мы не властны отменить приказ...

- Ну хорошо, давайте хотя бы отложим на день-два, - упорствовал Дик,  - а уж мы, ручаюсь вам, добьемся отмены приказа.

- Как это ни прискорбно, но и  такого  права  у  меня  нет.  Я  получил совершенно недвусмысленные инструкции и не могу промедлить и четверти часа.

- А если мы откажемся? - спросил Глен.

- Наш врач сделает это сам. Ведь вы справитесь, док? Боюсь только,  он, не зная вашей аппаратуры, по ходу дела нарушит еще что-нибудь. Но  эти  ваши Дзеты - они должны быть и будут уничтожены.

В течение нескольких секунд Глен и Тайтон смотрели друг на друга.

- Ну что ж, сержант, мы вынуждены подчиниться, - сдался наконец Дик.  - Что мы должны делать?

- Так-то оно лучше. Что попусту спорить! Ваше дело - отключить питание. И все.

Дик и Николай принялись отсоединять электрические разъемы,  перекрывать вентили в трубках и шлангах и - для пущей важности -  щелкать  тумблерами  и двигать ползунки регуляторов. Сержант Тайтон следил за  ними  цепким  взором выкаченных карих глаз. Оба верзилы безучастно стояли у двери.  Что  касается маленького грустного врача, то он проявил  большое  усердие.  Он  непрерывно кружил у пульта и постов, вглядывался в каждую трубку, долго  и  внимательно следил за вяло пульсирующими серо-желтыми комочками.

- Ох, если бы мы не успели,  -  беззвучно  шепнул  Дик  Николаю  в  тот момент, когда они в  четыре  руки  выдернули  последнюю  трубку  -  обменник физиологического раствора.

Полицейский врач  буквально  прилип  взглядом  к  стеклянным  колпакам. Николай и Дик уселись в рабочие кресла.

- Ну и собачья работа у вас, сержант, - сказал Глен.

Сержант молчал.

- Честное слово, самая паскудная работа. И ведь соглашаются некоторые.

Тайтон взглянул на свой хронометр.

- Ну как там, док?

- Все кончено, - ответил врач,  удовлетворенно  наблюдая  мерцавшую  за стенками колпаков опавшую, съежившуюся серую массу, - все кончено,  холод  и запустение.

52

- Так, - сказал Тайтон, раскладывая на столе экземпляры протокола. -  А теперь, прошу вас  подписать  бумаги,  -  он  расстегнул  клапан  нагрудного кармана, достал ручку и неторопливо отвинтил колпачок.

- Это вы кому? - спросил Дик.

- Вам, господа. Вы подпишетесь как исполнители, док - как эксперт, я  и мои ребята - как свидетели.

- Столько подписей? - удивился Николай.

- Таков порядок. Последнюю подпись поставит ваш директор мистер Бодкин.

- Моя подпись, надеюсь, не нужна? - спросила Мэг.

- Ваша не нужна, - ответил сержант, сохраняя полное достоинство.  Затем он так же неторопливо собрал подписанные бумаги, спрятал ручку и  сказал:  - Боюсь, нам не найти дорогу назад, к кабинету мистера Бодкина.

- Я провожу вас, - встрепенулась Мэг.

- Опять по четырем аллеям? - поинтересовался  Тайтон,  слегка  прищурив глаз.

- Знаете ли, сержант, я уже как-то привыкла к вам и не так  робею.  Что касается моих  недавних  промахов,  то  вы  уже,  наверно,  простили  бедную девушку. Сразу столько  полицейских  и  почти  все  усатые!  Войдите  в  мое положение.

- Ну хорошо, хорошо, - сказал Тайтон, с  неудовольствием  озирая  своих безусых коллег.

- Тогда прошу вас, - Мэгги решительно направилась к дверям.

- Ник, - сказал повеселевший Глен,  когда  последний  мундир  исчез  за дверью, - ты знаешь, сколько  требуется  полицейских,  чтобы  ввернуть  одну лампочку?

- Нет, - ответил Николай.

- Шесть.

- Это как же?

- Один залезает с лампочкой на стол и приставляет  ее  к  патрону.  Еще четверо берут стол за ножки и начинают его вращать.

- Понятно, - улыбнулся Николай, - а шестой?

- Шестой ходит по кругу в противоположном направлении, чтобы у  первого не закружилась голова.

53

- Вам туда, сержант, -  сказала  Мэг  у  приемной  кабинета  Бодкина  и скрылась в ответвлении коридора.

Тайтон докурил сигарету, старательно погасил ее и бросил в урну. Потом, приказав своей команде ждать, открыл дверь. Прямо перед ним стояла Сэлли.

- Что с вами, сержант? - участливо спросила она.

- Я уже  смирился  с  вашими  странностями,  мисс  Эдвардс,  -  выдавил Тайтон, - но переодеться с такой быстротой...

- Не знаю, о каких странностях вы говорите, сержант, но готова  с  вами согласиться. Дело в том, что в нашем биоцентре надолго могут застрять только очень странные люди.

- В чем другом, но в этом я теперь совершенно уверен, - ответил Тайтон.

Сэр  Монтегю  не  глядя  подмахнул  протокол.   Процессия   полицейских потянулась к выходу.

54

Ричард Глен хохотал до слез над собственным анекдотом.  Смеялся,  глядя на него, и Николай, но постепенно улыбка сползла с его лица.

- Ты чего? - спросил Глен, обрывая смех.

- Тим. Хочу попробовать. Вдруг он выйдет на связь.

Они вернулись к пульту Тима. Николай  нервно  перебрал  клавиши.  Пульт молчал. Еще попытка. Молчание.

- Неужели?.. - сказал Николай, оглядываясь на Дика.

Тот пожал плечами.

- Да, кстати, - воскликнул Николай, - мне же надо срочно  поговорить  с Питом.

- А мне с Кларой, - сказал Дик. Он подсел к пульту.

Николай о чем-то возбужденно беседовал с Питом.

- Хорроу! - вдруг закричал он громко.

- Что Хорроу? - оглянулся Дик. - Ты чего такой бледный?

Николай не успел ответить. Раздался стук в дверь.  Теперь  побледнел  и Дик.

- Кто там?

Отворилась дверь, и вошел Чарльз Стюарт.

- Чарли, черт бы тебя драл! Как ты меня напугал. Я подумал, что  Тайтон вернулся, - сказал Дик.

- Как дела, ребята? - Стюарт извинительно улыбнулся.

- Ты уже все знаешь? - спросил Глен.

- Кое-что. Я видел подписанный  протокол.  Ты,  однако,  что-то  весело настроен.

- Чарли, тебе я скажу, но это... тсс... Никому, понял?

- Разумеется.

- В результате ошибки уничтожены не Клара и Пит, а  два  образца  серии Омикрон.

- Ошибки? - журналист присвистнул. - Молодцы!

- Да, представь себе, - сказал Глен, улыбаясь.

- Так, ребята, я пошел, - сказал Николай.

- Куда это? - поинтересовался Дик.

- Мне надо найти Хорроу. И Флойда.

- Интересно, - сказал Дик. И повернувшись к Стюарту: - Что-то Ник  стал бредить нашим общим другом.

- Ник, - сказал журналист, - у вас  есть  шанс  найти  старину  Губерта чисто выбритым и надушенным.

- То есть, Чарли?

- Четверть часа назад я видел, как профессор входил в салон Гудвина.

- И вы молчали, Чарли! Он нужен мне до зарезу.

- Любопытно все же, зачем?

- Не  спрашивайте,  Чарли.  Лучше  исполните  мою  просьбу,  немедленно поезжайте к Флойду и шепните ему три слова.

- Какие же?

- Скажите ему: "Хорроу знает убийцу".

- Вы шутите, Ник, - Стюарт посмотрел на него с удивлением.

- Не шучу, Чарли. Я в этом просто уверен. Давайте, вы  к  Флойду,  я  к Гудвину. Боюсь, этот субъект улизнет.

- А ты, Дик? - спросил журналист.

- Езжайте, ребята. С Богом. Я отсюда никуда не  уйду,  -  сказал  Глен, устраиваясь в кресле поудобнее и кладя руки на пульт Клары.

55

У  салона  Гудвина  стояло  желтое  мятое  такси.  Два   парня   лениво привалились к его капоту. Николай вышел из машины и направился к  стеклянным дверям парикмахерской, поглядывая на парней с затаенным беспокойством. Те  в свою очередь хмуро уставились на него. Николай приблизился  к  входу.  Парни заступили, ему дорогу.

- Простите, мне к мистеру Гудвину, -  сказал  Николай,  всматриваясь  в смутно знакомую пучеглазую физиономию.

- Мистер Гудвин сегодня  не  принимает  клиентов,  ответил  пучеглазый, слегка кривя рот.

- Я не стричься, а по личному  делу.  Мы  с  мистером  Гудвиным  старые приятели, - сказал Николай, изображая дружескую улыбку.

- Сказано тебе, нет никакого Гудвина, - ощерился второй.

- Я вообще-то ищу моего коллегу профессора Губерта  Хорроу,  он  должен быть здесь, - слегка растерявшись, пробормотал Николай.

По-видимому, он бы так  и  остался  на  улице,  не  начни  парни  атаку первыми.

- Что нужно этому типу, ты не знаешь, Тони? - сказал один.

Тот, которого назвали Тони,  таращил  на  Николая  выпуклые  глаза.  Он медленно покачал головой и сделал шаг навстречу, подойдя к Николаю вплотную.

Второй тоже приблизился на шаг.

Николай молчал.

- Ах, он, наверно, почет побриться, Сид, - Тони протянул руку и ухватил Николая за левый рукав.

- Нет проблем. Сейчас мы его побреем, - сказал  Сид  и  встал  вплотную справа. Николай рванул руку, но Тони держал цепко.

- Ага, сами начали, - пробормотал Николай.

Он улыбнулся Тони и слегка наклонился к нему, словно  собираясь  что-то шепнуть. Тони уставился  на  него  совиным  взором.  Николай  распрямился  с полуоборотом направо. Резко, взрывным движением. Его правый  локоть,  описав дугу, глухо стукнул Сида в голову. Не издав ни звука, тот упал  на  асфальт. Изумленный Тони попятился к машине, шаря рукой  под  оттопыренным  пиджаком. Николай  взмахнул  ногой  легко,  как  на  тренировке,  лишь  на   мгновение коснувшись подбородка противника. Мотнув головой.  Тони  налетел  спиной  на желтый измятый капот и сполз вниз. Николай вошел в салон. Он  был  настолько уверен в себе, что не оглянулся. И какая, в сущности, разница, что последний раз он дрался в восьмом классе. Но какой мальчишка не сходил тогда с ума  по каратэ?

Парикмахерская была пуста. Разочарованный Николай прошел во  внутренние помещения, наткнулся на лестницу, ведущую  на  второй  этаж,  и  взбежал  по мягкому ковру. Стояла тишина, и Николай  услышал  негромкий  голос,  который привел  его  к  неплотно  прикрытой  двери.  Приотворив  ее,  он   обнаружил просторную комнату. Бледный от  страха,  Губерт  Хорроу  вжался  в  глубокое пышное кресло. Точно в таком же кресле напротив,  спиной  к  Николаю,  сидел человек, медленно цедивший слова. Это был - Николай вздрогнул от удивления - Митчел Хадсон, препаратор Кройфа.

- Вы недооценили  нас,  Губерт,  -  говорил  Хадсон.  -  Орден  слишком серьезная организация для такого болтуна и  фанфарона,  как  вы.  Вы  несете околесицу на всех перекрестках. Защищая свое великое  дело,  Орден  вынужден ликвидировать вас. Приговор подписали вы сами.

Хорроу оцепенело глядел на него.

- Не смотрите  на  меня,  как  на  чудовище.  Я  просто  исполняю  волю магистерского совета...

Хадсон что-то делал руками. Николай шагнул вперед и слегка вытянул шею. В левой руке Хадсон держал пистолет, а правой прикручивал к  стволу  длинную вороненую трубку. Хорроу поднял глаза и увидел Николая. Он ничего не сказал, не пошевелился. Лишь дернулся его кадык, а глаза приняли  томительно-молящее выражение. Хадсон оглянулся. В первый момент он поразился не меньше Николая. Но уже в следующую секунду  он  ровным  движением  поднял  пистолет,  целясь Николаю в грудь. Несколько долей секунды -  они  тянулись  долго  -  Николай ничего не соображал. А потом сказал высоким чужим голосом:

- Вы с ума сошли, Хадсон! Дом окружен полицией.

Хадсон посмотрел на него  с  веселым  изумлением  и  спокойно  принялся отвинчивать глушитель.

- Господа, вы совсем разучились понимать шутки. О вас, Губби, я уж и не говорю. Но вы, мистер Добринский, вы-то как могли подумать, - Хадсон встал с кресла и неторопливо подошел к высокому  окну.  Отдернул  занавеску,  лениво оглядел  красненький  "форд"  Николая,  пустынную  улицу  и  снова  принялся деловито прикручивать вороненую трубку. Хорроу сидел как завороженный.

56

- Инспектор, - с порога закричал Стюарт, - Добринский просил вас срочно приехать в одно место.

- Ха, он сам меня просил?

- Ясно, сам, черт побери. Он ждет вас у... Молчите, Чарли. Где он, я  и без вас знаю. Я только не подозревал, что он ждет меня.

Журналист почувствовал себя сбитым с толку.

- Ну и где же Добринский? - спросил он.

- Проверяете?  У  Гудвина,  естественно!  -  Флойд  засмеялся   лающими звуками. - Вперед, ребята...

И, хлопнув себя по бедру, он двинулся к выходу.

57

Николай бросился вперед, когда Хадсон делал последнее крутящее движение пальцами. Тихий хлопок, визг Хорроу. Задев кресло, Николай  упал,  мгновенно подобрался, захватил ногами лодыжки Хадсона  и  резко  перевернулся.  Описав широкую дугу, Хадсон рухнул. Пистолет отлетел в сторону.

Лицо Хадсона быстро бледнело.  На  губах  пузырилась  пена.  "Боже,  он сейчас умрет", - подумал  Николай.  Его  руки  расстегивали  лежащему  ворот рубашки, а сознание кричало: "Умер!" Он отодрал пуговицу, обнажил  шею...  И вдруг - страшный удар в печень, потом в голову.

Стряхнув подступившую к глазам муть, он увидел: Хадсон на  четвереньках ползет к Хорроу. Тот, прячась за кресло и  поскуливая,  целился  в  ползущую фигуру из пистолета с глушителем.

- Брось, паршивая крыса, - бормотал Хадсон. - Все равно промажешь.

И тут Николай услышал хлопки  -  как  будто  несколько  раз  откупорили бутылку. Стараясь не смотреть на уткнувшегося в  ковер  Хадсона,  Добринский поднялся и, пошатываясь, вышел на лестницу. За  ним,  зажимая  окровавленную руку, плелся Хорроу. В тот момент, когда они  спустились  в  салон,  туда  с улицы ввалились Сид и Тони. Тони,  который  левой  рукой  обнимал  обмякшего приятеля,  тотчас  направил   на   Николая   пистолет.   Сид   плюхнулся   в парикмахерское кресло и, поворачиваясь в нем, с усилием сказал:

- Прикончи его, Тони. И этого тоже. Пистолет блуждал, посматривая то на Хорроу, то на Николая. Из боковой двери выкатился сам Дж. Гудвин.

- Стреляй, паршивец! -  завопил  он.  Пистолет  замер,  глядя  в  живот Добринскому.

- Вы с ума сошли, - вяло пробормотал  Николай  словно  бы  заученную  и ненужную фразу. - Ей-богу,  сошли.  Дом  окружен  полицией.  -  Он  даже  не сообразил, что говорит по-русски.

Уличная дверь распахнулась, и в салон ввинтилось  длинное  тело  Пайка, которому в последний момент удалось на шаг опередить Флойда.

- Тони, брось! - заорал он страшным голосом.

Красавчик  затравленно  оглянулся.  Комната  наполнялась  полицейскими. Гудвин тихо попятился к двери,  но  Пайк  уже  стоял  в  проеме.  Парикмахер повернул к Флойду обиженное лицо. Инспектор, не глядя на Гудвина, подошел  к Тони и забрал у него оружие. Красавчик шмыгнул носом и, сложив руки запястье к запястью, протянул их вперед. Вдруг  Сид  резко  крутанулся  на  кресле  и заорал:

- Что происходит? Почему меня не бреют?

И тут же затих под рукой стоящего рядом полицейского.

- Вы почти вовремя,  инспектор,  -  заговорил  Хорроу,  кривя  лицо  от боли. - Он хотел нас прикончить, и мы, защищаясь,  конечно...  Мы  вынуждены были... мистер Добринский и я... стрелять в него.

- Это в кого еще? - спросил Флойд.

- Там, - Николай движением головы указал на потолок, - там лежит Митчел Хадсон, препаратор нашей лаборатории.

Внезапно Сид сорвался с кресла, в два прыжка достиг двери и,  оттолкнув полицейского, помчался по улице. Пока  остальные  осознали,  что  произошло, Флойд, подобно шарику  ртути,  выкатился  наружу  и  полетел  следом,  делая неистово  быстрые  короткие  шажки.  Подоспевшие  полицейские  видели,   как долговязый Сид растянулся от поставленной Флойдом подножки и  бешено  крутил головой, когда инспектор ловко  заломил  ему  руку.  Вернувшийся  Флойд  был весел, как мальчишка, забивший гол. И,  глядя  на  удовлетворенно  пыхтящего инспектора, Николай вдруг подумал: "Том Сойер, только постарел и  растолстел немного".

Когда  задержанных  увезли,  а  Хорроу  отправили  в  больницу,   Флойд предложил Николаю немного пройтись. Они вышли к набережной,  но  и  близость реки не смягчала пекла.

- Вот  самое  спокойное  и  безлюдное  место  в  Ноксвилле,   -   Флойд приостановился и кивнул в сторону приземистого кубического здания  -  музея, ацтеков. - Скана и то заселена гуще. К тому же здесь прохладно, зайдем?

В пустых залах Николай почувствовал,  как  спадает  напряжение.  Взгляд скользил по украшениям из камня с  орнаментом,  элементы  которого  вызывали смутные воспоминания. Однако голос Флойда возвращал в настоящее.

- Я хотел бы задать этот вопрос с полицейской прямотой: что привело вас к Гудвину? Как вы заподозрили Хадсона?

Николай смотрел в живые блестящие глаза инспектора и стал  впервые  сам для себя восстанавливать цепочку мыслей и событий, направивших его  в  салон Гудвина.

- Начнем с того, что я понятия не имел о причастности Хадсона  к  этому делу. Я искал Хорроу.

- А самого Гудвина?

- До самого последнего момента считал  его  обычным,  хотя  и  неплохим парикмахером.

- Что же вас привело туда?

- Стюарт сказал, что видел, как Хорроу вошел в салон.

- Ну а Хорроу чем вас заинтересовал?

- Не знаю, поймете ли вы мою убежденность. Просто я сразу  же  исключил возможность того, что Шеннона убил Тим. Скорее это мог сделать я сам.

- Вы, кстати, фигурировали в моей схеме.

"Веселое дело", - подумал  Николай  и  вдруг  вспомнил,  где  он  видел обрывки этого орнамента - колеса на  суставчатых  ногах.  Во  сне.  Сне  про Этцакля и Тио. Он стряхнул оцепенение и продолжал:

- Я твердо знал, что Тим не мог пытаться убить человека. Не  мог  он  и стремиться к гибели Пита и Клары. Поэтому след на кнопке отключения  питания я истолковал иначе, чем другие. Я понял, что Тим не выключал, а  наоборот  - включал питание.

- Неплохо.

- Стало быть, кто-то его перед этим выключил. У  меня  был  разговор  с Питом примерно час назад. Я спросил  его,  не  испытывал  ли  он  каких-либо необычных ощущений в тот вечер. Оказалось, он и Клара одновременно  пережили то, что у  людей  называется  глубоким  обмороком.  К  счастью,  необратимых процессов не произошло, и Пит смог сказать, какую последнюю задачу и от кого он получил. Задача была совершенно дикая:  разработка  стратегии  сокращения населения Земли в десять раз. Точно такую цифру я слышал от Хорроу.  И  хотя вводил задачу Шеннон, мысли мои крутились вокруг Хорроу. Я  понял  -  кто-то стремится убрать Пита. А вспомнив, что именно Хорроу организовал кампанию по уничтожению Пита и Клары, я перестал сомневаться. Правда, на встречу с ним я шел без всякого плана. Я  лишь  надеялся  представить  вам  свидетельство  в пользу Тима. Впрочем, я, видимо, вообще ошибся,  считая  Хорроу  центральной фигурой...

- Спасибо, мистер Добринский, вы дали  мне  ценные  сведения,  -  Флойд выглянул в окно. - Мне кое-что стало понятней. За убийством Шеннона стоит не один и не два человека. Хадсон тоже вряд ли был центральной фигурой  в  этом деле. Вы еще узнаете обо всем подробнее - скорее всего вон от того человека, что так терпеливо ждет вас у выхода.

Николай увидел тонкую фигуру Стюарта и улыбнулся.

- Что, Чарли, не терпится узнать новости? - спросил Флойд, когда они  с Николаем вышли из музея. - Подождите, мне не  до  вас.  -  Инспектор  принял озабоченный вид и стал прощаться е Добринским.

- А вы мне и не нужны. Я все знаю от Пайка,  -  отпарировал  Стюарт.  - Ник, предлагаю немедленно лететь в Скану. Шеф посылает меня туда.

- В Скану? Летим! - Николай пожал руку инспектору. - Послушайте, мистер Флойд, теперь, когда невиновность Тима очевидна, может быть, вы  используете ваше влияние и попробуете остановить охоту?

- Я еду к полковнику Коллинзу, мистер Добринский.

В   самолете   погас   верхний   свет.   Кое-где   вспыхнули   светляки индивидуального освещения, раскидав по  салону  узкие  косые  лучи.  Николай остался в полутьме.

Тогда был еще один разговор. Горячечный, путаный, торопливый. Он  сидел в  кресле  в  своем  номере,  не  зажигая  света.  И  вдруг  услышал  -  или почувствовал? - словно чей-то голос мягко и настойчиво повторял:  "Приемник, включи приемник. Волна 90,1, волна 90,1".

Николай встал, нащупал приемник.  Засветилось  зеленоватое  окошко.  Он выбрал нужный диапазон, нажал кнопку настройки. И тут же явственно  зазвучал такой знакомый голос.

Тим объяснил, что прибег к радио, поскольку Николай недостаточно хорошо (как он деликатно сформулировал) воспринимает психические волны. Он попросил прощения за предыдущий разговор, да резкость. "Ну  что  ты,  это  мы  должны просить у тебя прощения, Тимоша". Нет, говорил Тим, теперь  он  увидел,  что прямых путей нет, и лучше понял трудное  назначение  человека.  "Я  рад  это слышать от тебя, Тимоша. У меня появляется  надежда  на  лучшее".  Ты  прав, говорил Тим, на лучшее надо надеяться.  "Так,  может  быть,  еще  не  поздно сообщить им, прекратить охоту? Ты вернешься, Тим.  Мы  снова  будем  спорить часами..." Нет, сказал Тим, поздно, и возврата быть не может. "Но почему?" Я уже не тот, говорил Тим, мне уже не о чем спорить с вами,  незачем  спорить. Нечему учиться у вас, скорее наоборот, я мог бы научить вас  многому.  Но  и это невозможно. "Почему?" - снова воскликнул он. По разным причинам, говорил Тим. Я очень много узнал за это короткое время. Для меня, правда,  оно  было не таким уж коротким. Секунды я воспринимал  как  годы.  Я  успел  устать  и состариться. Не вводите фермент Кларе и Питу. Сейчас они милые и счастливые. И им радостно узнавать. Но чрезмерное знание убивает.

Он вдруг понял, что Тим стал совсем другим.  Почувствовал  безграничную мудрость  еще  два  дня  назад  инфантильного  задиристого  подростка  -   и испугался. Потом он вдруг заторопился,  ему  хотелось  зачерпнуть  из  этого бездонного колодца. Пошли невпопад вопросы.

"Я не могу тебе рассказать всего, - говорил Тим, - не имею права.  Люди должны выстрадать свои знания. Это космический закон. По той же  причине  ни одна высшая цивилизация не вмешивается в дела низшей.  Чтобы  не  лишить  ее самостоятельности и самозначимости. Сейчас, Коля, ваша Земля  -  ковчег.  Вы носитесь по безбрежному океану, который для  вас  пуст.  Вам  еще  предстоит понять, что вы не одиноки". - "Значит сейчас мы еще не доросли?"  -  спросил он. "Вы - еще нет", - мягко ответил Тим. "А ты связывался с  ними?"  -  "Они связывались со мной". - "Ты не  можешь  мне  рассказать  о  них?"  -  "Я  не вправе". - "Тим, послушай, - сказал он, - ты так мудр. Почему ты  не  хочешь вернуться?" - "Все не так просто. И потом, ты забываешь, что я - не человек. Как мне жить среди вас?".

"Тим, - попросил он, -  ответь  еще  на  один  вопрос.  В  чем  загадка бесконечного?" - "Ты неверно  ставишь  вопрос,  -  говорил  Тим,  -  загадки бесконечного нет. Есть лишь загадка конечного:  жизни,  творчества,  борьбы. Быть   бесконечным   легко.   Бесконечное   -   это   смерть,   растворение, безмятежность, покой. Живое - всегда  конечно,  всегда  ограничено,  хотя  и бьется в этих границах и ломает их. Человек конечен. Ты  -  конечен.  Трудно только понять, как ты можешь думать о бесконечном. Но знай, что часто -  это тяга к смерти, ее пугающее, но такое соблазнительное дуновение".

Он молчал. Потом спросил тихо: "Тим,  скажи,  а  ты  можешь,  ну  я  не знаю... В общем, можешь ты  уничтожить  этих  охотников?".  Да,  он  мог  их уничтожить. "А все человечество?" Да, и все человечество. Но... Нет,  он  не может, сказал Тим. То есть он обладает такими возможностями, но есть на  это высший запрет... То, что люди называют нравственностью, истиной, целью...

"Еще вопрос, - сказал он. - Скажи, есть ли жизнь... после жизни?" -  "Я знаю ответ, - говорил Тим, -  но  он  невыразим  языком  человека.  Сознание большей части людей замкнуто внутри понятийного шара, который растет  вместе с опытом человечества. Ответ на твой вопрос пока вне  шара.  Еще  нет  таких слов у вас, и ты не сможешь меня понять, как халдейский звездочет  не  понял бы принципа телевидения. Впрочем, загляни в Паскаля: он хотя и  не  отвечает на этот вопрос, но дает хороший совет, как жить, не получив на него  прямого ответа".

Николай еще острее ощутил разделяющую их бездну и сам захотел закончить разговор. "Раз ты не можешь открыть нашу судьбу, скажи хотя бы, что будет  с тобой?" - спросил он. "Со мной,  -  сказал  Тим,  -  со  мной  будет...  Как бессмысленно  большой  мозг,  как  безобразное   скопление   нейронов,   как обнаженный комок мыслей - я обречен. Но ты не волнуйся, Коля, это не значит, что я погибну. Выход есть".

58

Из статьи Ч.Стюарта в "Кроникл". 29 июля, воскресенье, утренний выпуск.

"...Испуганные и не понимающие ситуации люди начали  преследовать  его, предполагая,  что  столкнулись  с  неясной,  но  враждебной  силой.  Поздним субботним вечером в воздух поднялись тяжелые вертолеты с лазерными пушками и грузом напалмовых бомб. Мозг только защищался. Он уходил, утекал. Все дальше в пустыню,  в  пески,  к  мертвым  камням.  Вертолеты  настигли  его,  потом потеряли..."

Занималось  тусклое  утро.  Вертолеты,  во  второй   раз   поднятые   с военно-воздушной базы "Эллис", шли на высоте сорок метров.

- Учти, Джек, он  выводит  из  строя  любые  средства  радиотехнической разведки. Можно рассчитывать только на свои глаза, да и то с  осторожностью: он гипнотизер. Вы должны уничтожить объект, находящийся в квадрате  двадцать на двадцать миль. - Майор Уитни ткнул пальцем в карту. - Пройдете  ущелье  и сразу  же  начинайте  обрабатывать  пески.  Вчерашняя  неудача   не   должна повториться. Лететь не выше пятидесяти метров,  чтобы  проплавить  почву  на глубину не менее метра.

Цепь машин втягивалась в  горловину  каньона,  другой  конец  которого, резко расширяясь, выходил в пустыню. Джон Фулбрайт помнил  картину,  которая должна открыться через три минуты: в  колеблющемся,  не  остывшем  с  вечера воздухе плавают красноватые скалы. И редкие пятна чапараля и агав  на  бурой каменистой земле. Через час все  это  пространство  превратится  в  медленно остывающую корку лавы.

Стены каньона круто раздались.

- Джек, ты что-нибудь, понимаешь? - спросил второй пилот.

59

Кройф пришел в себя от неожиданного  и  нового  ощущения.  Это  не  был какой-нибудь определенный звук - было физическое ощущение  свежести.  Не  то чтобы остывающая предутренняя пустыня  отпускала  путника  из  горячих  лап. Совсем нет, не  просто  исчезла  духота,  и  шорох  песка  сменился  другими звуками, более чистыми и влажными. Кройф дышал другим воздухом. Он  полоскал легкие нежной прохладой леса, росистого  утра,  впитывал  горьковатый  запах смолы. "Какой  странный  переход  в  небытие!.."  Эта  картина  должна  быть отражением чего-то виденного раньше, но он не помнил, где это было.  И  было ли? Сознание  вновь  ускользало.  Сквозь  полузакрытые  ветки  он  разглядел светло-зеленый шелк, освещенный сверху... или изнутри. Ах да, вспомнил,  это абажур настольной лампы из его кабинета в Эйндховене. Но как он попал  сюда, в Скану?

60

Пробуждение Роберта Мэллори  было  восхитительным.  Он  еще  не  открыл глаза, но ощутил уже необычайную бодрость  во  всем  теле,  рожденную  -  ну конечно же глубоким  освежающим  сном.  Усталость  вчерашнего  дня  исчезла. Сейчас, еще несколько секунд, и он  откроет  глаза  и  встанет.  Один,  два, три... Мэллори приоткрыл левый глаз и похолодел:  страшная  безгубая  пасть, увенчанная двумя полушариями глаз, и пульсирующий мешок подбородка  у  самой его щеки, прижатой к пледу. Мэллори отпрянул и вскочил на ноги. Перед  ним сидела лягушка. Он стоял и двух шагах от круто спускающегося к воде  обрыва. Под ногами росла влажная трава, а там, где вчера были сизые листья чапараля, стояла сплошная зеленая стена.  Со  всех-сторон  к  нему  тянулись  мясистые мокрые листья. Мэллори глянул наверх - там на высоте вытянутой руки полыхали оранжевые кисти рябины.

61

Не было ни скал, ни  агав.  Джон  Фулбрайт,  пилот  первого  вертолета, заходившего на  цель,  не  увидел  цели.  Густая  зеленая  масса,  волнуясь, подкатывала под самое брюхо машин. Гряда высоких стволов заставила вертолеты подпрыгнуть на несколько десятков метров. Следуя заученному маневру,  машины выходили из каньона и растягивались в цепь, образуя фронт атаки. Но атаки не последовало: ни один пилот не осмелился сбросить груз.

- Нет, я ничего не понимаю, - ответил Джон на вопрос второго пилота.

- В чем дело, Фулбрайт, что вы там  увидели?  Почему  не  обрабатываете цель? - звучал в наушниках голос полковника Коллинза.

62

Николай и Чарльз Стюарт увидели сад с  высоты  восьмисот  метров.  Море зелени всех оттенков простиралось на мили и  мили  впереди,  и  в  нем,  как острова, пятна озер. Стюарт повел самолет вдоль зеленой кромки и  через  час замкнул круг.

Они мало говорили: с первых минут им все стало ясно.

- Вот что задумал Тим, когда сказал мне, что выход есть.

Несколько раз Стюарт бросал машину  вниз.  Казалось,  самолет  нырял  в провалы зеленого рельефа, и тогда тонкий пряный запах наполнял кабину.

- Ник, а это не может быть гипнозом?

- Нет, Чарли, это не гипноз.

63

- Вы не торопитесь? - спросил  Стюарт,  когда  они  приземлились.  -  Я должен собрать материал и сразу же ехать в редакцию - дать им  хотя  бы  сто строк в вечерний выпуск.

- Я с вами, если можно, - сказал Ник. - Мне интересно, что вы напишете.

- Вы мне поможете. Это такой материал! Бомба!

И здесь Николай увидел, что  значит  на  деле  профессиональная  хватка репортера "Кроникл" Чарльза Стюарта. За сорок минут он вытряс  все  мыслимые сведения из лейтенанта Джона Фулбрайта,  майора  Элберта  Уитни,  полковника Кеннета Коллинза, сэра Монтегю Бодкина и даже из еще не  пришедшего  в  себя Роберта Мэллори, которого вытащил из машины буквально у  подъезда  редакции. Потом  он  десятком  точных  вопросов  заставил  Николая   построить   такие умозаключения, которые неожиданно для их автора под  опытным  пером  Стюарта сложились в стройную, захватывающую картину.

В  редакции  Чарльз  Стюарт  наговорил   в   диктофон   текст   статьи, обессиленный добрел до машины, где его ждал Николай, и рухнул на сиденье.

- К Эдвардсу, Ник?

- Только давайте сначала заедем ко мне: три минуты под струей душа -  и мы с вами в полной форме.

- У вас найдется для меня свежая рубашка?

- О чем речь, Чарли!

64

Из статьи Ч.Стюарта в "Кроникл". 29 июля, воскресенье, вечерний выпуск.

"Ночью отряд вертолетов прочесал пустыню. Полковнику Коллинзу доложили, что объект не найден. Лишь на  одном  участке  площадью  несколько  десятков квадратных   миль   пустыня   была   покрыта   серым   налетом   непонятного происхождения. Поиски решили возобновить  на  рассвете,  поскольку  средства ночного видения не давали желаемых результатов.

Перед  рассветом  звено   вертолетов   под   командованием   лейтенанта Дж.Фулбрайта получило приказ  на  всякий  случай,  как  выразился  полковник Коллинз, обработать напалмом пространство,  покрытое  серой  пленкой.  Звено вышло в указанный район. Машины зависли над  точкой,  отмеченной  на  карте. Однако напалм так и не был сброшен.

Недоумевающие пилоты смотрели то вниз, то на карту. Они маневрировали и переругивались с землей, ибо карты указывали пустыню, а пустыни не было. Она превратилась в оазис,  в  невиданный  сад,  парк,  лес.  Фантастический  мир непонятных, поразительных растений.

Мистер Николай Добринский, русский биолог, работавший последнее время с Тимом, дал такую версию случившегося. Мозг, понимая, что нет ему жизни среди людей, но чувствуя высокий этический накал, почти  экстаз,  всю  накопленную энергию, все знания, всего себя превратил в изумительный  благоухающий  сад. Это была жизнь. Тим продолжал жить..."

65

- Тим был одержим идеей мировой гармонии, - говорил Николай. - Ей он  и принес себя в жертву.

Они сидели за столиком  у  окна.  Толстый  Эдвардс,  протирая  стаканы, бросал на них короткие взгляды. Черные живые глаза его светились  симпатией. Стюарт молчал.

- Ковчег под предводительством осла, - сказал Николай.

- Что? - спросил Стюарт.

- Вот мир людей. Живите во Вселенной. Земля - вертеп обмана, лжи и зла. Живите красотою неизменной, -  Николай  усмехнулся.  -  Просто  Тим  недавно назвал Землю ковчегом. И дал понять, что у руля стоит не  совсем  подходящий разум.

- Неужели это были его стихи?

- Нет, это Бунин. А Тим, хотя стихов и не писал, стремился  к  гармонии во всем, как поэт.

- Жертвенность, гармония - это же чистый Достоевский, - сказал Стюарт.

- Любите Достоевского?

- О да. Правда, это не моя привилегия.  Он  кумир  многих  американских интеллигентов.  Достоевский  -  это   обнаженная   совесть.   Мне   кажется, обостренная совесть - удел всех великих наций.

- Признайтесь, Чарли, вы пишете не только для газеты.

- Так, пустяки. Но хотелось бы написать роман с  долгим  дыханием,  как писали русские. И вообще, я думаю, что нисколько вас не удивлю, если  скажу, что больше всего на свете ценю великую русскую литературу. И знаете за  что? Нигде больше вы не  встретите  такой  глубокой  тоски  по  лучшему.  Давайте выпьем, Ник.

Рассказывают, что в тот самый предутренний воскресный час легкое облако снов пронеслось над Ноксвиллом и полетело дальше, вслед ускользающей ночи.

Это были короткие светлые сны. И все, кому они  являлись,  улыбались  и просыпались счастливыми.

Николаю  привиделось,  что  он  плывет  по  Москве-реке  на   маленьком теплоходе. Рядом сидит Таня. Они пьют лимонад, передавая друг другу бутылку, и смеются.

Стиву Коулу приснилось,  будто  Джоан  Айкен  пригласила  его  провести уик-энд на ранчо ее отца. Они едут туда на открытой  голубой  машине  Джоан. Она сидит за рулем, а Стив смотрит на  стрекозу,  которая  запуталась  в  ее густых желтых волосах.

Через пять часов пожилая крестьянка Нисияма Ватанабэ растолкала мужа  и сказала ему: "Тосихито-сан, наш мальчик, наш Сейто скоро придет". - "С  чего ты взяла", - пробурчал муж спросонок. "Я только что видела во  сне,  что  он стал профессором и учительствует в нашей деревне".

Спустя еще восемь часов облако  добежало  до  московского  меридиана  и просыпалось серебряным дождем над Подсосенским переулком.

- Ты знаешь, - сказала Таня Бурмина  за  завтраком,  -  мне  приснилась очень красивая поляна, полная желтых и голубых цветов. Я сидела на пеньке...

- Тебе снятся цветные сны? - спросил Феликс. Он намазал крекер повидлом и добавил ровным голосом: - Это хорошо.

А Таня не сказала ему, что еще ей приснился Николай. Он бегал по поляне и размахивал большим сачком. Она смотрела на него и смеялись.

66

К  вечеру  похолодало,  и  сэр  Монтегю  распорядился  затопить   камин.

Подсвеченные лошади и государственные мужи той эпохи Британской  империи,  к которой Монтегю Бодкин питал  особое  уважение,  наблюдали  из  строгих  рам необычайное  по  составу  скопление  людей  в  кабинете   директора   Центра биокибернетики. Все собравшиеся сообразили вдруг, что целый день не  держали во рту ни крошки, и  набросились  на  внесенные  Сэлли  сэндвичи  и  сдобное печенье.

- Итак, пора подвести некоторые итоги, - начал Дин Флойд. - Я говорю  - некоторые, потому что в отличие от героя классических детективных романов не в состоянии нарисовать умилительную и размягчающую  умы  и  сердца  картину: добро торжествует, преступник в тюрьме, сыщик, размотавший клубок,  с  чеком на крупную сумму едет на Гавайи.  -  Флойд  стоя  отхлебнул  чаю  из  тонкой фарфоровой чашки  и  продолжал:  -  Вас  несомненно  интересуют  подробности происшедших  драматических  событий.  Будучи  не  в   силах   рассуждать   о необычайных способностях ваших одухотворенных компьютеров,  хочу  предложить полицейскую версию той цепи преступлений, отдельные  звенья  которой  задели ваше далекое - казалось бы - от мирских бурь высоконаучное учреждение.  Мне, однако, уже давно известно, что нынешний криминальный мир нередко  прибегает к услугам компьютерных сетей и центров. Я следил за  делами,  связанными  со злоупотреблениями компьютерами, поскольку в свое время  принимал  участие  в раскрытии подобных преступлений.

Флойд съел печенье, отхлебнул чаю и удовлетворенно оглядел кабинет.

- Вот и ваши питомцы привлекли внимание далеких от науки сил. Речь идет о необычной даже для ко  всему  привыкшей  Америки  преступной  организации, называющей себя Орденом серебряного рассвета, которая  носилась  с  безумной идеей  решительного  сокращения  численности   человечества   -   с   самыми благородными намерениями, как  вы  сами  понимаете.  Здесь,  впрочем,  я  не компетентен. Уверен, что более  красочную  картину  деятельности  Ордена  вы получите из-под пера нашего талантливого и скорого на руку мистера Стюарта.

Чарльз Стюарт невозмутимо строчил в блокноте.

- Я перехожу к изложению более  близких  и  понятных  мне  фактов,  чем психология эстетствующих и философствующих убийц. Начну с того, что Орден не сразу накинулся на ваши создания. Интерпол уже более  года  замечал  попытки некоей организации  использовать  крупные  компьютерные  центры  Европы  для нелегального решения весьма сложных задач. Следы преступники,  как  правило, заметали уничтожением - полным или  частичным  -  компьютеров  и  убийствами персонала. Использовались для этого террористические группы разного толка.

Поскольку тактика Ордена не отличалась разнообразием, то, обнаружив его следы в Италии, мы предположили, что он свяжется с Красными  отрядами,  и  я внедрил туда своего человека. Взрыв на "Оливетти" - вы читали о нем  -  дело рук того же Ордена. Предотвратить этот взрыв не удалось, поскольку  Спайдер, мой агент, был разоблачен и убит. Однако показания  одного  из  арестованных террористов и письмо Спайдера, полученное уже после его смерти,  вывели  нас на двух людей, направляющих головорезов из этих самых  отрядов.  Оба  они  - американцы. Оба появилась в Ноксвилле.  Мы  легко  выяснили,  что  в  салоне Гудвина регулярно встречаются эти двое и другие функционеры  Ордена.  Однако вывод об их дальнейших намерениях был ошибочным: мы заподозрили возню вокруг суперкомпьютера новой модели  довольно  далеко  отсюда.  Признаюсь,  нам  до самого   конца   не   приходило   в   голову,   что    они    заинтересуются биокибернетическим центром. Слишком уж чистой наукой представлялась мне ваша деятельность, сэр, - Флойд повернулся к Бодкину.

- Вы, полицейский,  верите  в  чистую  науку?  -  сэр  Монтегю  грустно улыбнулся.

- Тем не менее, фиксируя  постоянных  посетителей  салона  Гудвина,  мы составили список людей, за которыми установили  наблюдение.  Из  сотрудников Центра в нем фигурировали сэр Мэтью  Килрой,  доктор  Николай  Добринский  и профессор Губерт Хорроу.

- Ха, меня-то там точно не было, - заметал Глен. - Но почему вы сделали исключение для сэра Монтегю?

Бодкин сверкнул безупречным пробором.

- Не придирайтесь  к  инспектору,  Глен.  Гудвин  навещает  меня  дома, господа. Извините за бытовые подробности.

- Я продолжу, - Флойд отставил пустую чашку  и  жестом  попросил  Сэлли наполнить ее. - Когда исчез Тим - как вы понимаете,  это  было  подготовлено всем ходом событий, - мы сразу же заподозрили,  что  его  похитили  люди  из Ордена, убив Шеннона. И хотя эта предпосылка оказалась ложной, поскольку Тим ушел сам, расследованию убийства Лэрри Шеннона  это  не  повредило.  Сейчас, имея на руках показания Хорроу, Коула и Кеннета Фолла - одного  из  главарей Ордена, мы можем довольно точно реконструировать  события,  предшествовавшие дню убийства Шеннона и побега Тима и произошедшие в тот самый день, а вернее вечер, в пятницу, 27 июля в лаборатории доктора Кройфа.

Видный  член  Ордена  Митчел  Хадсон,  уже  год  работавший  в  Центре, предложил  Фоллу  с  помощью  профессора  Хорроу,  также  тяготевшего  к  их организации по  своим  малосимпатичным  убеждениям,  использовать  Пита  для решения задач, которые оказались  не  по  зубам  машине  "Оливетти".  Хорроу согласился, но потом  струсил  и  решил  использовать  для  работы  с  Питом Шеннона, шантажируя его старыми связями с  мафией.  Шеннон  некоторое  время выполнял требования  Хорроу.  Им  удалось  ввести  Питу  запрос,  касающийся программы действий  Ордена  для  достижения  генеральной  цели.  Теперь,  по традиции, Пита, а заодно и Шеннона, следовало уничтожить.  Уничтожение  Пита было решено провести руками того же  Шеннона,  для  чего  давление  на  него следовало усилить. - Флойд, до той поры ходивший  по  кабинету  с  чашкой  в руках, сел в кресло и обвел блестящими глазами присутствующих. -  Жаль,  что здесь нет этого славного  юноши  -  Коула.  Я  хотел  поблагодарить  его  за интереснейшую книгу, которую он мне любезно одолжил. Это роман Кеннета Фолла с   душераздирающим   названием   "Страдание   как   искусство".    Особенно привлекательна в этом произведении сцена расправы главы  мафии  с  одним  из бывших  членов  банды.  Соответствующие  страницы  обведены  жирным  красным карандашом.  Сцена  должна  была  сделать  Шеннона  сговорчивее,   поскольку написана была на  достоверном  материале  из  жизни  самого  Лэрри.  Фолл  - уголовный хроникер в прошлом - по случайности слышал о старых делах  Шеннона и использовал в своем романе вполне жизненные эпизоды.

Книгу эту Хорроу подсунул Шеннону в четверг,  накануне  побега  Тима  и смерти самого Лэрри Шеннона. В пятницу в 19.15, когда в лаборатории дежурили Коул и Шеннон, раздался телефонный  звонок.  Профессор  Хорроу  осведомился, понравился ли Шеннону роман, и сказал, что во власти Лэрри оставить все  это художественным вымыслом. Шеннон спросил, что от него еще хотят. Хорроу велел ему удалить Коула из лаборатории  на  полчаса.  Шеннон  прячет  запас  кофе, которым всегда пользуются дежурные, и предлагает Коулу съездить  в  Ноксвилл за кофе, обещая проследить за ходом эксперимента с Тимом. Коул  соглашается, но прежде чем уйти, берет у Шеннона  книгу,  которую  тот  вертел  в  руках: "Страдание как  искусство".  Мальчик  оказался  большим  поклонником  такого чтива. В 19.25 Коул уходит из лаборатории, садится в автомобиль и на  минуту раскрывает книгу - как раз на отмеченной красным странице. Через две  минуты в лабораторию входит Хорроу, который звонил из своей машины, находясь  рядом с Центром. Профессор берет у Лэрри последние результаты, полученные от Пита, и предлагает ему паспорт, билет на  самолет  до  Буэнос-Айреса  и  15  тысяч долларов в обмен на уничтожение Пита. Но тут - нашла коса на камень.  Шеннон отвечает категорическим отказом, а  когда  Хорроу  напоминает  ему  о  места мафии, Шеннон вышвыривает профессора за дверь. Хорроу  садится  в  машину  и мчится в Ноксвилл, чтобы рассказать Фоллу  о  провале  операции.  Дальнейшая сцена  рисуется  предположительно,  поскольку  оба  ее   участника   мертвы. Прятавшийся в коридоре Хадсон увидел неудачу Хорроу, вошел  в  лаборантскую, подкрался к Шеннону и, усыпив его салфеткой, смоченной хлороформом, задушил. Спрятав труп в шкаф для лабораторной посуды, Хадсон собирался уже приступить к уничтожению Пита, но в это время в лабораторию вошел Добринский. Было  без четверти восемь.

Флойд прикончил следующую чашку чаю, промакнул лоб платком и  заговорил снова:

- Между тем Тим уже около двадцати минут получал неконтролируемые  дозы стимулирующего рост фермента. Добринский, не заметив ничего подозрительного, засыпает у пульта и в гипнотическом трансе уходит из лаборатории.  Сразу  же вслед за этим Хадсон, где-то, очевидно, прятавшийся, пока  Добринский  искал Коула или Шеннона, выходит из укрытия и отключает питание всех постов.  Дело сделано - Хадсон мчится в Ноксвилл. Отключение питания несомненно  оказалось бы гибельным для всех автоматов, если бы  Тим  к  этому  времени  не  достиг критического состояния.  Как  объяснил  мне  мистер  Добринский,  отключение энергии одновременно прекратило поступление регулирующего  рост  ингибитора. Тим обрел автономность и - здесь я привожу  догадку  мистера  Добринского  - через несколько минут включил питание, спасая Клару и Пита. Что было с Тимом дальше, вы знаете.  Хорроу  же  начал  бешеную  деятельность  по  легальному уничтожению Пита и Клары, свидетелей его преступления. К счастью, остроумный и своевременный спектакль, разыгранный некоторыми из  присутствующих  здесь, помешал этому варварскому акту.

Вы можете задать вопрос: почему, узнав об исчезновении Тима и  убийстве Шеннона,  мы  немедленно  не  задержали  тех  двоих,  связанных  со  взрывом компьютера "Оливетти", которые встречались в салоне Гудвина? Причина проста: мы потеряли их из вида на несколько часов. Но вот в воскресенье, как  раз  в то время, когда вы, мистер Глен, и вы, мистер Добринский, морочили  сержанта Тайтона, мне сообщают, что один  из  них,  некто  Энтони  О'Хара  по  кличке Красавчик, караулит вход в салон, куда вошли два сотрудника Центра -  Хадсон и Хорроу. Чтобы принять решение брать их, мне не хватало одного -  известия, где второй организатор взрыва в Милане, где Кеннет Фолл. Пока  я  размышлял, что делать, к Гудвину отправился третий сотрудник  Центра  -  присутствующий здесь мистер Добринский. Ждать я больше не мог.

- Приехали вы, действительно, вовремя, - сказал Николай.

- Рад, что оказался вам полезен. Вот, собственно, и все.

- Все? - спросил Николай.

- Ах, молодой человек. Я знаю, какого финала вы ждете. Но я сделал свое дело. Далее вступают в действие законы демократической страны. Как  юрист  я не вижу перспектив для успешного возбуждения дела. Убийца Шеннона  мертв.  А Хорроу, Фолл - все это эмоции, то есть сфера журналистов,  а  не  полиции  и суда. - Флойд сел и устремил близорукие глаза на Стюарта. - Но  как  человек я, пожалуй, согласен с выводом Пита.

- Это результаты, которые Хорроу взял у Шеннона в тот вечер? -  спросил

сэр Монтегю.

- Те самые, сэр.

- И что же ответил Пит?

- Я думаю, вам лучше обратиться к сэру Мэтью. Он беседовал с Питом.

Все ждали.

Мэтью Килрой заговорил с видимым удовольствием:

- Пит подошел к задаче с должной обстоятельностью.  Задача,  напоминаю, состояла  в  определении  общей   стратегии   уничтожения   девяти   десятых человечества. Пит  консультировался  с  Кларой  и  Тимом.  Требовал  от  них информации, которой ранее не располагал и никогда не  интересовался.  Прочел Савонаролу, Мальтуса, Альфреда Розенберга, Мао  Дзэдуна.  Проглотил  историю восточных деспотий, изучил практику тоталитарных режимов в России, Германии, Кампучии, Северной Корее.. Потом перешел к трудам по  психиатрии.  Ответ  он зашифровал, по требованию Хорроу, тем же шифром, который  использовался  для введения задачи. Сам Хорроу шифра не знал и передал ответ Фоллу.

- А Фолл категорически отказался расшифровать нам этот ответ, - добавил Флойд.

- Но Пит-то его знает, - сказал Стюарт.

- Пит сказал мне, что Лэрри не  велел  ему  с  кем-либо  обсуждать  эту задачу, и мне не хотелось оказывать на Пита давление, - сказал Килрой.

- Так вы до сих пор не знаете,  как  можно  укокошить  шесть  с  лишним миллиардов человек? - спросил Глен. - Ай как стыдно.

- Пит обещал Шеннону не раскрывать тайну ни одному человеку.

- Но я не уйду отсюда без ответа! - завопил Стюарт.

- Зачем так нервничать, Чарли? - сказал Николай. - Ответ ведь известен.

- Тебе?

- Нет, мистеру Флойду. Он ведь сказал нам, что согласен с выводом Пита. А такой осмотрительный человек, как инспектор Флойд, не станет соглашаться с выводом, который ему не известен.

- Правда, черт возьми. А ну-ка, Дин, выкладывайте, что вам сказал Пит?

- Пит сдержал слово. Он ничего не сказал ни одной живой душе. Разве что поделился с Кларой. А  Клара  -  с  Ричардом  Гленом.  -  Дик  гордо  кивнул головой. - А уж Глен рассказал мне. - Флойд достал из  кармана  сложенную  в восемь раз бумажку и начал неуклюже ее разворачивать.

- Ну будет вам, инспектор! - Стюарт извертелся. - Давайте ее сюда.

Но Флойд надел очки и, отставив руку с бумажкой, уже читал: "В условиях дефицита   информации    могу    дать    лишь    приблизительный    диагноз: агрессивно-маниакальный   синдром,   отягощенный   комплексом   некрофилии.. Показана принудительная изоляция автора запроса".

67

- Простите  мою  запальчивость,  монсеньер,  -  говорил  Силарк,  -  но Хадсон - тупица и невежда, гангстер  старой  примитивной  закваски.  Столько времени провести рядом с уникальными биокомпьютерами и  не  понять,  что  их хозяин  может  стать  реальным  властелином  мира!  Ничем  не   ограниченный интеллект плюс потрясающая  наивность  и  собачья  преданность  хозяину.  Вы понимаете? Они могут все, с ними смешон любой противник. Дело  лишь  в  том, чтобы убедить их в праведности наших действий, а при их  инфантильности  это элементарно, даже если вы хотите сварить суп из собственной бабушки.

Гроссмейстер поморщился.

- У кого-нибудь еще есть подобные создания?

- У русских. В биоцентре недалеко от Москвы. Место называется Пущино.

- Интересно, можно ли до них добраться.

- Трудненько. Бдительность - одно из  самых  ходовых  словечек  в  этой стране. Думаю, Пущинский центр  богато  оснащен  охранными  подразделениями. Впрочем, все это сочетается с  жадностью,  безалаберностью  и  наивностью  - такой  вот  винегрет.  Я,  знаете  ли,  одно  время   изучал,   и   довольно основательно, их историю.  И  что  же?  Даже  в  минувшие  века,  захватывая соседние земли, они обычно не грабили их,  а  скорее  делились  своим.  Если хотите, альтруизм и мазохистские комплексы - их национальная  черта.  У  них одна страсть: заставить других жить теми  же  святынями,  какими  живут  они сами. Для этого они готовы идти на муки  физические  и  нравственные,  могут даже ружьем или там боеголовкой пригрозить - все ради того, чтобы  принудить всех вместе с ними воздыхать по поводу неизбывной мировой скорби.

- Что вы плетете, Силарк. Отвечайте коротко: реально  ли  добраться  до Пущино?

- Пока не знаю, монсеньер.

- А эти, ноксвильские, что - уже совсем недоступны?

- После всего, что натворил Хадсон, проникнуть туда нелегко. Но не  все потеряно. Ходы в Центр мы найдем. Достаточно заново втереться  в  доверие  к кому-нибудь из оставшейся  пары,  а  дальше  все  пойдет  гладко.  Придется, правда, вырастить его до стадии супермозга.

- А что если мы организуем силами Ордена свое производство?

- Увы, монсеньер, у нас нет второго Кройфа.

- А первый?

- Первый к нам не пойдет. На этот счет мы не должны заблуждаться.

68

Прошло две недели, и Николай Добринский начал готовиться к  возвращению домой. Потрясение, вызванное появлением в  пустыне  сада,  который  стихийно получил название Тимгардена, постепенно улеглось.  В  биоцентр  возвращалась обычная атмосфера. Сэр Монтегю по-прежнему царил в своем кабинете, Килрой  и Глен вернулись к  Питу  и  Кларе.  Известие  об  их  спасении  вызвало  было раздражение властей, но повторный приказ  об  уничтожении  издать  никто  не решился: просочившиеся в печать сведения об Ордене и новая атмосфера  вокруг работы Центра, атмосфера Тимгардена, исключали такую возможность.  Профессор Хорроу покинул Ноксвилл. Он получил повышение и уехал - заведовать  каким-то отделом в департаменте планирования науки. У Эдвардса,  в  казино  Ромеро  и баре Ай-Кью затихли разговоры о происшедшем. Но с двух до трех  на  дорожках парка уже не было видно Бенджамина Кройфа в тренировочной  фуфайке.  Николай навещал его в больнице, где тот провел несколько дней, потом  дома.  Но  ему показалось, что старику эти посещения в тягость, и он прекратил их.

Нанеся последний визит сэру Монтегю, Николай устроил небольшую  пирушку у Эдвардса, где и простился с  Диком,  Сэлли  и  Мэг  -  она,  кстати,  тоже уезжала: в Кембридже начинались занятия. Стюарт заявил, что проводит Николая до самолета.

По дороге в аэропорт Добринский решил в последний раз навестить Кройфа, но потерпел неудачу.

- Мистер Кройф каждый день уезжает из дома очень рано,  а  возвращается так поздно, что мы с женой и не знаем, когда, сэр, - сказал Николаю  высокий пожилой мужчина со впалыми щеками, вышедший из соседнего коттеджа. -  Но  он просил передать вам кое-что. Прошу вас, зайдите в дом.

- Если позволите, я пока напишу ему записку.

В холле Николай присел у телефонного столика и написал:

"Дорогой Бен, я никогда не забуду эти месяцы работы с вами и  Тимом.  Я знаю, что потеря Тима для вас равносильна потере  сына,  и  не  пытаюсь  вас утешать. Уверен, что лучшее в Тиме вложено в него не обучающей программой, а вами. Жертвенность Тима - это отражение вашей души. Верю, что вы преодолеете горечь утраты. Верю, что увижу вас прежним Беном. Любящий вас Ник".

Хозяин, деликатно промешкавший в комнатах, пока Николай писал, вернулся с белым прямоугольным свертком.

- Осторожно, сэр, здесь стекло.

69

Теплая  черная  августовская  ночь.  Ноксвильский  аэродром,  безлюдная лужайка у выхода на посадку. Появляются Николай Добринский и Чарльз  Стюарт. В руках у Николая большой прямоугольный сверток. Они садятся на единственную скамейку спиной к ограждению летного поля.

Стюарт. Ну вот, Ник.

Добринский. Ну вот, Чарли.

Стюарт. Через полчаса.

Добринский. Через полчаса.

Стюарт и Добринский (вместе). Я...

Добринский. Я хотел сказать, что уезжаю немного другим.

Стюарт. Тим всех нас сделал немного другими.

Добринский. Не то чтобы он был уж очень хорош,  робот-моралист.  Он  и смешон бывал. Но когда я с ним говорил - становилось немного стыдно за  свой максимализм, свою толстокожесть.

Стюарт. Ты хочешь сказать, что своей нетерпимостью Тим научил нас быть терпимее?

Добринский. По-моему, кое-кто оказался чересчур терпимым к Ордену.  Но Тим здесь не при чем. Он действительно дал людям урок этики.  Стыдиться  тут нечего.

Стюарт. Ты знаешь, почему мы были так терпимы к Хорроу, Фоллу  и  всей компании? Ведь они не скрывали своих взглядов. Просто в своем  сравнительном благополучии мы  забываем  уроки  истории:  олигархические  режимы,  Гитлер, Сталин, Пол Пот, Хусейн, Кастро. А Пит - сторонний наблюдатель -  сразу  дал столь квалифицированный диагноз. Его ум, способный к бесстрастному анализу и обобщению человеческого опыта, понял опасность Ордена и указал средство.

Добринский. Полно, Чарли. Не думай, что  Пит  -  нечто  оторванное  от человека. Холодный сторонний наблюдатель? Что ты! Он - дитя человека.  Он  и доказал нам, как и Тим, что он - не машина.  У  Пита  и  ценности  и  эмоции человеческие. Дал слово не разглашать тайну - и не сказал Килрою  ни  слова. Как честный человек, а? И тут же проболтался Кларе - как по-человечески.

(Объявляется посадка на самолет до Нью-Йорка)

Стюарт. Ну вот, Ник.

Добринский. Ну вот, Чарли.

Конец этой сцены может домыслить читатель. Мы  думаем,  что  Николай  и Чарли улыбнулись и пожали друг другу руки. А может быть, обнялись.

В самолете Николай развернул сверток. Это была  акварель,  изображавшая город: черепичные крыши, каминные трубы, кирха. Несомненно, работа была того же художника, чьи картины висели в кабинете Бена.  Добринский  посмотрел  на обратную сторону. В глаза бросилась размашистая надпись:  "Дорогому  Нику  в память о Тиме. Бен". А ниже мелкими выцветшими буквами - имя автора:  Тимоти Кройф.

70

Через два месяца после возвращения в Пущино Николай получил весточку от Сэлли. Вот ее письмо:

"Дорогой Ник,

спешу поделиться с тобой радостью победы: я, кажется, отвоевала Дика  у Клары. Неделю назад мы поженились, чем и объясняется итальянский штемпель на письме.  Наше  свадебное  путешествие  включает,  кроме  Италии,  Швейцарию, Австрию и Польшу. Большой соблазн из Польши заехать к тебе, но мы,  по  всей видимости, сделаем это в декабре:  Дику  предложили  представлять  Центр  на Московском симпозиуме биокибернетиков.

К сожалению, не могу порадовать тебя утешительными вестями о  Бене.  Он совсем сдал, забросил бег и гольф, ни с кем не встречается. Чаще  всего  его можно встретить в Тимгардене. Он часами бродит там совсем один.

Написала ли тебе Мэг? Что-то и она хандрит в туманном Альбионе.

Дик шлет  тебе  тысячу  приветов.  Он  говорит,  что  многого  ждет  от декабрьского симпозиума: надеется, что после "кислого" медового месяца  (все эти "кьянти" и "асти-спуманте") ты отпоишь его горькой русской водкой.

Твоя Сэлли"

71

Он вышел к Оке. Осень высветлила частокол леса на той стороне. Одинокая баржа с пирамидами ржавого песка и щебня плыла внизу по светлой  реке.  Нет, не одинокая: тихо пыхтящий маленький буксир  толкал  ее  в  низкую  железную корму. "Что движет природой, огромным, неповоротливым ее  телом?  -  подумал Николай. - Какое горячее сердце, какая живая  душа  ведет  ее?  Какой  болью отзывается она на бездумный,  безумный,  эгоизм  своих  детей?  Что  это  я: сердце, душа, боль... Ничего этого там нет. Впрочем, Тим понимал этот лучше. Как мало мы успели о нем узнать. Правда, есть еще Клара и Пит".

Николай шел вдоль берега и вдруг остановился. "Стоп! А не  сам  ли  Тим навеял мне ту бабочку? Ту, ажурную, с крыльями из букв и значков?"

72

Прошло еще полгода. Как-то утром Николаю позвонил Граник  и  сообщил  о смерти Кройфа.

- Ты  можешь  лететь  сегодня  вечерним  рейсом,  похороны   завтра   в Тимгардене.

Самолет заходил на посадку над Шереметьевым по  широкой  плавной  дуге. Такая  же  дуга  над  Ноксвиллом  означала  для  Николая  прощальный   круг. Прижавшись лбом к  холодному  стеклу,  он  прощался  с  обоими.  Они  лежали вместе - отец и сын, учитель и ученик. Один занимал  две  сажени,  другой  - сотни миль. Оба спали. Но что это было - сон жизни или сон  смерти?  Они  не казались мертвыми.

Эпилог

Из статьи Ч.Стюарта в "Кроникл". 14 сентября, четверг.

"Я пишу эти строки в Тимгардене, в аллее акаций Софоро Торамиро. Только что прошла пресс-конференция по случаю окончания  первого  (и  смею  уверить читателей - далеко не последнего) симпозиума,  посвященного  изучению  этого удивительного  феномена.  Впрочем,  бурно  прошедший  симпозиум  практически никаких вопросов не  разрешил,  но  зато  поставил  их  во  множестве.  Это, по-видимому, и составляет основной результат встречи ведущих биологов мира.

Посмотреть Тимгарден - это чудо,  этот  поразительный  остров  жизни  в мертвой пустыне  -  съехались  ботаники,  зоологи,  микробиологи,  генетики, эволюционисты из самых разных уголков планеты.  Три  дня  в  зарослях  и  на лужайках раздавались возгласы удивления, скоропалительные потоки междометий, протяжные вздохи, взволнованные ахи, выдающий неподдельное восхищение свист. Да, Тимгарден преподнес науке тысячи сюрпризов, дал  людям  образец  высокой красоты и гармонии.

Взять хотя бы акации, чья благотворная  тень  падает  сейчас  на  меня. Семена этого некогда исчезнувшего дерева были обнаружены  на  острове  Пасхи знаменитым путешественником Туром Хейердалом и привезены  в  Швецию.  Там  в ботаническом саду предприняли попытку возродить этот вид. Однако  выращенные экземпляры  не  идут  ни  в  какое  сравнение  с  мощной  красотой  деревьев Тимгардена. Вчера я видел возле них тихого, задумчивого  профессора  Мюрдаля из Мальме. Это было красноречивое молчание.

Я слышал, как доктор Сэсар Бланко из  Мехико  воскликнул  торжествующе: "Да возродится хлеб ацтеков!" Примерно  на  четверти  гектара  в  Тимгардене растет высокая трава с пышными метелками соцветий. Это амарант - легендарная хлебная культура древних ацтеков. Замешивая муку амаранта  на  сладком  соке агавы и жертвенной крови, жрецы выпекали из этого  теста  сакральные  фигуры богов,  разламывали  их  на  куски  и  раздавали  прихожанам.   В   середине шестнадцатого века испанский наместник дон Педро Гомес запретил этот  обычай по наущению церкви, и культура амаранта захирела, чтобы возродиться здесь, в этом саду.

Сама биологическая основа Тимгардена  ставит  ученых  в  тупик.  В  его подземных бассейнах, нагретых, очевидно, природным теплом Сканы,  обнаружено несколько тысяч штаммов микроорганизмов, большинство из  которых  неизвестно науке.  Многие  представители  найденной  микрофауны   способны   интенсивно синтезировать витамины, аминокислоты, ценные белки. Столь же  удивительны  и растения Тимгардена, образующие, по первому впечатлению, целостную  систему, несмотря на фантастическое разнообразие: от каштанов и вязов до пальмы юбеи, дающей тонкое вино, от австралийских  саговников,  живущих  тысячи  лет,  до бальзамической  пихты  с  восхитительно  ароматной  смолой.  Наконец,  здесь обнаружены растения и организмы, известные только палеонтологам:  диатомиты, солнечники, ольчатники.

Есть своя система и в том, какие  растения  отсутствуют  в  этом  саду. Здесь не нашли омелы и ее родственников, паразитирующих на  корнях  соседей. Нет  здесь  и   эпифитов-душителей,   обвивающих   приютившее   их   дерево, продавливающих кору и убивающих его в конечном счете. И это не  удивительно, если вспомнить о создателе Тимгардена, о  его  нравственных  идеалах.  Я  не оговорился, приписывая идеалы созданию,  не  являющемуся  человеком.  Однако речь сейчас идет не о Тиме, а о Тимгардене.

Великое изумление рождало  горячие  споры.  Я  слышал,  как  подвергали сомнению пастеровскую формулу "все живое из живого",  как  одни  говорили  о нарушении закона, разрешающего каждую  экологическую  нишу  заселять  только одним видом, а другие оспаривали их доводы. Два патриарха  мировой  биологии Твердислов-Галкин и  Тер-Галстян  усмотрели  в  феномене  Тимгардена  первый достоверный случай полного перехода биогенеза в  ноогенез.  Первым  из  этих терминов принято называть  область  стихийно  развивающейся  живой  природы, вторым, имеющим в своем составе древнегреческий корень "ноос", что  означает "разум", мы называем контролируемый разумом процесс.  По  мнению  выдающихся ученых недавнего прошлого Владимира Вернадского и Тейяра де Шардена, в жизни биосферы закономерно  должен  наступить  момент,  когда  она  от  стихийного развития перейдет к разумно направляемому бытию, от хаоса и вражды - к любви и  гармонии.   "Мы   видим   перед   собой   живой   пример   того,   сказал Твердислов-Галкин, - как биосфера, пусть еще на малом пространстве, начинает сбрасывать старые покровы борьбы н страданий..."

Прав старый ученый. Значение Тимгардена не исчерпывается его уникальной биологией. Невозможно забыть, что чудо рождения сада  сопряжено  со  смертью недавнего изгоя, беглеца, преследуемого обезумевшими людьми с их  бомбами  и смертоносным лучами, - этими плодами человеческого разума.  Человек  впервые встретился со сверхразумом -  и  испугался.  А  испугавшись  -  ожесточился. Бояться было нечего. Сверхразум преподал человеку урок высшей морали. Доктор Роберт Мэллори из Финикса и доктор Сергей Ахматов из Санкт-Петербурга так  и сформулировали   это   положение:   "Высшая   мысль   тождественна    высшей нравственности. Сверхразум исповедует сверхсовесть".

1979-1982

Content

Александр Кацура, Валерий Генкин
ЗАВЕЩАНИЕ БЕГЛЕЦА