Теневик. Конец войны

Глава 1

— Смотрите сегодня на нашем канале… Мы раскроем всю правду про магию Гитлера, — вещали по телевизору.

— М-да… Чем только рейтинги каналу не подымают! Это еще кто-то смотрит?.. — усмехнулся я, вставая с кресла.

Выключив говорильню, я подошёл к окну, провернул ручку стеклопакета, распахивая створку, и не без удовольствия вдохнул половину элементов таблицы Менделеева. Весенний воздух, хоть и точно не свежий, заполнил мои и без того болезненные легкие.

Весна в Москве, как и в любом мегаполисе — обман. Люди сбрасывают зимнюю хандру, радуются первым солнечным дням. Но через пару недель придёт привыкание, и сплин вернётся. Ведь пробки на дорогах никто не отменял, рабочие чаты не забанил, а мысли о деньгах не выветриваются ни с теплым весенним ветерком, ни с пронизывающей январской вьюгой.

Замкнутый круг, колесо, которое крутится тем быстрее, чем активнее внутри него бежишь. Спешим жить завтрашним днём, не останавливаясь. Воспринимаем весну, как нечто сопутствующее, не важное, не радующее душу.

Посмотрев в окно, я с горечью подошёл к кофе-машине. Вот для таких приборов, облегчающих жизнь ещё больше и по крупицам исключающих из неё что-то важное, мы и работаем. Важно сберечь время и ни в коем случае не останавливаться, не думать об отрешённом, светлом, вечном, пока в турке закипает бодрящий напиток. У меня лично кофе-машина предпенсионного возраста, натужно гудит, как старый холодильник, из последних сил выдавливая кипяток. Можно, конечно, поменять аппарат, но для этого нужно потратить драгоценное время, сопоставляя варианты, да и привык. Привычка — вечный враг человечества!

А пока пусть старушка порадует горечью, жжённым сахаром и привкусом пластика. Вот выйду я на пенсию, сделаю себе подарок, куплю молоденькую кофе-машинку, стильную, современную и такую, чтобы пенка из капучинатора была воздушной. Кофейный адюльтер, измена, словно супружеская.

Каждое утро одно и то же… Я ненавижу этот кофе, но и люблю его. Для меня, одинокого человека — эти противоречивые эмоции, наверное, сродни любви и ненависти к сварливой жене. Если не выпью кофе — чего-то не хватает. Как глубоко женатому человеку может не хватать утренней ссоры с женой. И то, и другое может знатно взбодрить и дать заряд на весь день.

И снова на службу… Как же не хватает оперативной работы, щекочущей нервы! Жизнь превратилась в сплошной День Сурка, за очень редким исключением.

Я вышел из подъезда многоквартирного муравейника, на ходу подмечая всё то же, что и вчера, позавчера, месяцем ранее. Дворник лениво шуршал метлой по асфальту, скорее гоняя с места на место весеннюю пыль, чем действительно наводя чистоту. Двое мужчин у остановки курили, переговариваясь о чём-то, но один из курильщиков время от времени поглядывал в мою сторону. Я его не знал. Издержки профессии, вечно замечаешь всякие мелочи и стараешься контролировать поведение всех людей вокруг.

А вот автомобили я люблю, так что сажусь в свой внедорожник всегда с удовольствием. Должно же хоть где-то и что-то меня удовлетворять. Эх, может, и неправ я был, что прожил жизнь без сварливой жены?.. Хотя к чему, это я так… Хандру словил. Ещё и с женщинами могем — как говорилось в одном старом фильме про лётчиков. Правда, с таким юмором да с цитатами из советских фильмов я могу рассчитывать только на дамочек с тонометром в сумочке и валокордином в кармане, то есть на тех, кому далеко за шестьдесят.

— Ну… Давай, родная! — вздохнув, произнёс я своей машинке, с нежностью взявшись за руль и резво трогая с места.

А этот мужик-то всё не сводил с меня глаз, прямо вывернул шею, провожая машину. Вот чудной.

Гул серверов, приглушённый свет, запах бумаги и дешёвого освежителя воздуха. В помещении всё, как всегда: пара стажёров, застрявших взглядами в мониторах, несколько аналитиков, уставших от своей работы, по сути, ещё и не начав ее делать, и я.

Я такой мамонт, что помню времена, когда всё было иначе. Раньше работали живее, хотя бы двигались: информация передавалась лично, агенты выходили в поле, бумажные досье весили килограммы, а по-настоящему важные данные узнавались не через камеры и спутники, а посредством живого общения. Сейчас же вся разведка в компьютерах.

Не моё это, но не уходить же! Привычка — враг человечества. Я привык жить так, как живу.

Проходя мимо стойки ресепшн, на мгновение задержался.

— Доброе утро, товарищ полковник, — звонкий, но чувственный голосок поздоровался со мной.

Алина. Наша красавица. Как всегда выглядит так, что стажёры неизменно выполняют половину её работы, мечтая только лишь об улыбке Алины Олеговны. Чёрное платье подчёркивает изящную фигуру, но не нарочито. Уложенные волосы, лёгкий макияж, достаточно сдержанный, чтобы оставаться в рамках офисного дресс-кода, но с тем намёком, который легко считывается. Она ведь не только сидит на ресепшене, девчонку периодически привлекают к оперативной работе, так как с такой внешностью, а еще с мистическим женским магнетизмом, она способна немало дел провернуть.

— Ты сегодня особенно прекрасна. Потерпи, девочка, говорят, что процедуры омоложения уже способны из старика сделать юношу, так что заберу тебя — и на Бали рванем, будем голышом купаться, места всякие целовать, — усмехнулся я.

— Скажете тоже… — Алина сделала вид, будто смутилась. — С вами и сейчас хоть куда.

— В том-то и дело, Алиночка, что я воспитан немного иначе и хоть куда с девушками не могу, я скучный, по старинке любить привык, — отшутился я.

Девчонка звонко рассмеялась.

Казалось, что такого общения и быть не может между мной, полковником, и молоденькой Алиной, недавно произведённой в капитаны. Но я позволяю и себе, и ей вот так пошутить, разрядить обстановку. При том, как только стрелки покажут девять, все шутки заканчиваются, и наступает время субординации. А мне подобные шутливые пикировки перед рабочим днём — как глоток свежего воздуха.

— Отчёт по холдингу «ЗолРос» готов? — увидев те самые цифры, обозначающие начало рабочего дня, я сменил тон и уже говорил на казённо-деловом.

— Так точно, товарищ полковник, — отчеканила капитан Самойлова.

— Мне на стол, — приказал я и вошёл в свой кабинет.

Хандра прошла, началась служба.

* * *

— Товарищ генерал-майор, по вашему приказанию… — вошёл я в кабинет своего начальника.

— Ну, Юрий Валентинович, я же просил, когда наедине… вы же мой учитель, — усмехнулся генерал-майор ФСБ Волков Андрей Петрович.

— Плохо учил, значит, что позволяешь старикам, кто званием ниже, себе тыкать, — сварливо попенял я ему, — так чего, товарищ генерал-майор, вызывал?

Кабинет Волкова был светлый, стол бежевый, оттого на нём сразу была заметна папка с яркой красной полосой, словно печать приговора или повязка палача.

— Ситуация в Калининграде выходит из-под контроля, Юрий Валентинович, — Волков посмотрел на меня поверх очков, — ты мне нужен, что называется, в поле.

— Я думал, моя работа теперь — это сидеть в офисе и наблюдать. Современные методы и всё такое… — произнёс я, но мысленно уже подобрался.

Неужели смогу сменить хотя бы обстановку?

— Сам понимаешь, чего тут скрывать, что на своём месте службы ты так… чтобы не отправлять на пенсию. У нас просто мало таких опытных сотрудников, — Волков дружелюбно улыбнулся и развёл руками.

— Что-то меня уже давно в академию не звали лекции читать, хоть на молодежь бы посмотрел, кому страну в такую лихую годину оставляю, — проворчал я.

— Брось ты этот тон. Будто я не знаю, что ты ещё способен и к полевой работе. И в этот раз нужна работа по старинке. В одном из складских комплексов идёт передача данных. Нам нужно знать, кто за этим стоит, — сообщил Волков и указал на папку: — Ознакомься!

Я раскрыл папку. Много там собрали фотографий. Калининград. Старые склады у порта. На одном из снимков — Логинов. Тот самый капитан Логинов, который исчез при очень странных обстоятельствах, причем уже полгода тому назад. Я знал этого офицера — он профессионал, вдумчиво работал. Сам его когда-то проверял, когда парень только-только начинал службу.

Я перевёл взгляд на Волкова.

— Что мне нужно сделать? — серьезным тоном спросил я.

— Приехать, осмотреться. Если наши подозрения подтвердятся, действовать по ситуации. Легенду подберем, средств достаточно, — ответил Волков.

— Группа поддержки? — уточнил я, просматривая схематические планы складов.

Я адекватно оцениваю себя, в поле давно не выходил. Всё же для меня нынешнего стрельба, погони, физическое устранение — это всё вполне возможно, но нужно понимать, в каком я возрасте, и что тренировки уже не столь интенсивные, много сижу в офисе.

— Ты работаешь один, — Волков покачал головой и посмотрел на меня с некоторым сожалением.

Я кивнул. Не впервой. Если нужно так, значит, на то есть веские причины. Но что-то в этом задании мне не нравилось. Слишком гладко, если нужно просто осмотреться. Слишком просто. Знаю, как ведут себя люди, когда отправляют кого-то на задание, из которого можно не вернуться. Вот, например, Волков — не стал убеждать, не стал произносить пафосных речей. Просто дал задачу и закрыл папку. Никаких эмоций. И именно это тревожило меня больше всего.

— Ты подал рапорт на пенсию, верно? — после некоторой паузы спросил генерал-майор.

— Да, — сухо ответил я.

— Три недели, и ты официально свободен. Это твоё последнее задание. Выполни его — и можешь жить спокойно, — с каким-то сожалением сказал Волков и тут же встрепенулся, будто бы выдал тайну. — Но я всё равно жду тебя в аналитиках. Нужно же молодёжи показывать и старую школу.

— Понятно, — кивнул я.

— Можете быть свободным, товарищ полковник. Посмотри, подумай, если нужно, придёшь только ко мне за консультацией. Долго говорить о неразглашении не буду, сам всё понимаешь, — произнёс Волков, смотря на меня почти что не мигая.

Подвоха можно ждать от кого угодно, этому меня служба научила. Но ещё было непреложное правило — приказы не обсуждаются, они исполняются. Хотел работы в поле? Получил.

* * *

Самолёт приземлился в тумане. В Москве весна, а в самом западном городе России природа будто забыла об этом. Воздух пропитан сыростью, в нём ощущался слабый привкус соли. При этом ветер пронизывал холодом с Балтики. «Город королей» — так переводится название Кёнигсберг, и встречал он меня недружелюбно. Может, потому, что я упоминал в мыслях старое имя этого города? Могут ли города обижаться?..

Вызвав в приложении такси, я укутался поплотнее в шерстяной, крайне дорогой пиджак. Уже скоро подъехала ауди, и я комфортно расположился в кожаном салоне хорошего автомобиля, на заднем сиденье. Так что почти и не заметил, как такси довезло меня до нужной точки. Я бы в тепле и с приятной легкой музыкой мог проехать и дольше.

Нехотя я вышел из машины и вновь ощутил неприятный холодок. Но подъезжать к самим складам было нельзя. Приходилось ещё минут десять, насколько известно по подготовленному маршруту, идти до пункта назначения.

Старые склады у порта — это длинные кирпичные здания, почерневшие от влаги. Металлические ворота вмяты, крыша местами обвалилась. Легко можно решить, что здесь давно уже никто не появлялся, но изнутри пробивался электрический свет.

Мне дали задачу осмотреться, но самому. Ни коптеры, ни камеры нельзя использовать. Так что я просто шёл мимо, делая вид, что праздно прогуливаюсь. Не так далеко порт, и я мог отыгрывать роль заказчика, который коротает время, пока сухогруз принимает мои контейнеры. Я уточнял, стажёры в моём отделе нашли сухогруз, который будет именно в это время грузиться. Так что я сейчас — представитель «Беларуськалия», присланный компанией проследить за отправкой удобрений в Индию. Могу и прогуляться немного. Что нам, белорусам, сделается?

Туман стелился по земле, цепляясь за потрескавшийся мокрый асфальт. Я то и дело поглядывал на склады — внутри горел яркий электрический свет, пробиваясь сквозь разбитые окна. Тихий гул генератора выдавал, что кто-то здесь работал, а лёгкие вибрации в воздухе говорили о включённой технике. Объект явно был активен.

Я проверил оружие. Пистолет удобно лежал в кобуре, глушитель в кармане, тактический браслет привычно облегал запястье. Всё по стандартной схеме. Я не первый раз работал в таких условиях, но не уходило чувство, что это не мой ход, а чей-то продуманный до мелочей план. Всё выглядело слишком просто, и именно это меня и тревожило.

Странно вот что. Если объект под охраной, то меня должны уже завернуть. Да я бы и сам развернулся, как только увидел любое шевеление у складов. Но… Ничего, только свет внутри, словно там сидит старый сторож и охраняет никому не нужное строение, больше глядя в открытое на телефоне видео, чем следя за периметром.

Я сделал глубокий вдох, изо рта пошёл пар. Остановился и прислушался. Никого, ни единого звука, который можно вычленить за уже привычным гулом. Двинулся вперёд, к двери, явно ржавой, приоткрытой, словно приглашавшей меня внутрь.

Дверь открылась плавно и бесшумно, без скрипа, выпуская запах масла, ржавчины и влажного бетона. Двигаясь в тени, я просчитывал маршрут, подмечая каждую деталь. Где-то дальше, в глубине склада, раздались приглушённые шаги. Кто-то двигался медленно, но уверенно. Вскоре звук шагов стал удаляться. Я ещё около минуты постоял, прислушиваясь. Люди ушли. Тишина, лишь издали послышался протяжный гудок корабля. Пошёл дальше. Второго шанса пройтись по складам и своими глазами всё осмотреть может и не представиться. Увидел выбитый кирпич и решил именно тут оставить свой пистолет, как и браслет.

Если меня поймают, то сперва буду пробовать убедить всех в том, что я случайный человек, любопытный белорус из Солигорска. А в дальнейшем смогу вырваться и уже при отходе взять пистолет — тогда можно будет иотстреливаться.

Вскоре передо мной открылось просторное помещение с высоким потолком и металлическими балками. В центре стоял стол, на нём — старый ноутбук и разложенные папки. И никого не было. Это что, такая удача? Я медленно приблизился, взглянул на фотографии. Секретные объекты, схемы, имена. И одно лицо, которое я слишком хорошо знал. И там же досье.

«Агент… Джон», — мысленно произнёс я.

И фото… Волкова! Твою… Что за чёрт? Мой лучший ученик, сын моего друга, генерал-майор ФСБ Андрей Волков работает на чужих?.. Это не укладывалось в голове. Зачем тогда я нужен был ему? Нет, не это главный вопрос…

Тишина вокруг вдруг стала давящей. Я почувствовал взгляд из темноты. Они ждали. Щелчок взводимого курка раздался слева.

Я сделал резкий шаг в сторону, но тут прозвучал глухой лающий выстрел. В грудь ударила знакомая волна тупой боли, меня словно толкнуло назад, и я не смог устоять, отшатнулся. Спиной врезался в стол, а мир вокруг поплыл.

Ко мне медленно приближались. Тяжёлые шаги, короткие команды. Я пытался поднять руку, но пальцы не слушались.

— Вот и всё, дядя Юра… — полный сожаления голос был мне знаком.

Я поднял взгляд. Генерал-майор Волков смотрел на меня будто бы не живым взглядом, а восковой маской. Холодный и пронзительный взгляд.

— Зачем?.. — это всё, что мне удалось вытолкнуть из своего горла.

Мысли понеслись вскачь, и теперь я не думал ни о своей жизни, ни даже не о том, почему именно я. Я думал только о том, как убить предателя. Он предал память моего друга, своего отца… Он… Предал свою мать, ведь Таня Волкова была единственной женщиной, которую я в своей жизни любил, но она выбрала моего лучшего друга.

Если бы мы с Петром, отцом Андрея Волкова, были верующими, то человек передо мной стал бы моим крестником. Потому теперь так страшно болела душа, и я не понимал, когда упустил Андрея, почему он стал таким.

— Зачем? — сипло повторил я, пытаясь вдохнуть.

— Зачем я тебя послал? — усмехнулся предатель. — Всё донельзя просто. Все знают, что ты мне вместо отца родного, ну а дела таковы, что я должен был выиграть немного времени. Не ты, так пришлось бы посылать лишних людей… Зачем мне этот головняк? Я послал лучшего старика Конторы, своего, считай, что и отца. И ты не беспокойся, твоё тело обязательно найдут, а я такую речь скажу у могилы… Все заплачут.

— И твоя мать, — прохрипел я.

— И она… — нехотя признался Волков.

Но своего чужого взгляда Волков от меня не отводил, смотрел с лёгкой усмешкой, руки спрятаны в карманы пальто, поза расслабленная. Он никуда не торопится.

— Сколько лет ты работал на Систему?.. Думал, уйдёшь чисто? А ещё… кто тебя просил лезть с проверками в «ЗолРос»? Ты дважды подписал себе приговор, Дед… — Волков назвал меня по позывному, который мог знать только мой умерший напарник, отец предателя.

Он возвышался надо мной, а только и мог, что лежать и задыхаться. Пуля промяла лёгкий бронежилет, а кость пропорола лёгкое, тут не нужно и рентгена, чтобы понять, что, скорее всего, до больницы я просто не доеду. Даже если прямо сейчас сюда ворвутся бойцы Центра специального назначения ФСБ.

Я попытался злобно усмехнуться, но вместо этого зашёлся в кровавом кашле.

— Ты был хорош, — Волков встал на корточки рядом со мной и слегка наклонил голову, а его голос стал мягче, нарочито дружеским. — Без обид, дядь Юр, так нужно было, я уже не могу иначе.

Да, я умирал, но, как раненый зверь, я готовился…

— Наклонись… — вымученно просипел я, и предатель, сын моей любимой и моего единственного друга, ещё немного нагнулся, собираясь доиграть свою роль прощающегося со стариком.

Лезвие, вставленное в подгиб рукава пиджака, ловким движением оказалось между моим указательным и безымянным пальцем. Я резко взмахиваю рукой — и со свистящим звуком вспарываю горло названному сыну… Я вижу — губы предателя дрогнули, пальцы дёрнулись, но уже знаю — Андрей обречён. Он отпрянул назад, а после рухнул напротив меня, хватаясь за своё окровавленное горло. Он хрипел и сучил ботинками по бетонному полу, не в силах поверить, что уже мёртв.

Мне было до омерзения горько и больно. Но самой болезненной была слеза, что скатилась по моей щеке в последний раз…

Тьма.

Глава 2

Сознание возвращалось урывками. Сначала боль — тупая, давящая. Она пульсировала в затылке, отдаваясь по всему черепу. Потом ворвались запахи: гарь, масло, сивуха. Гулкий грохот техники, тяжёлые шаги по булыжнику. Кто-то играет вдали на гармони. Я открыл глаза — серое небо, тут и там белые пятна облаков, низко висящие провода. Что за…

Мысли неслись, словно гоночные болиды. Стало понятным, что я — и не я вовсе, что такой какофонии звуков, что врезается в сознание, не может быть в том времени, в том городе, который я оставил. Гусеницы?.. Война? Так быстро я не соображал даже в лучшие свои годы.

— Боец! Ты что, охренел в корень? А ну, встал быстро! Кому говорю? — требование капитана в форме РККА прозвучало громче, чем иные звуки.

Голос у человека в форме был прокуренный, сиплый, в нём чувствовалась не просто злость — это привычка командовать, даже, можно сказать, повелевать. Я глянул на него — лицо в красных прожилках, под глазами мешки, пуговица на кителе расстёгнута, фуражка набекрень. Пьян? Да, сивушное амбре разносилось от капитана достаточно отчётливо. И все так реалистично, правдоподобно.

Нет, нет, этого просто быть не может. Мой мозг отчаянно искал рациональное объяснение происходящего, так что я стал убеждать себя, что, видимо, оказался на съёмках какого-либо фильма. И тут же получил кучу доводов против подобного вывода. Например, почему у у меня так болит затылок? Там явная травма, и на съёмках я уже был бы у врача, или хотя бы режиссер кричал бы, что у него посторонние на площадке.

Тогда напрашивался иной вывод. Хреновый, нужно отметить, но также имеющий право на жизнь: я нахожусь явно не в своей реальности или в прошлом.

Надо же, как легко я принимаю эту новость. Я почти что безэмоционален. А мой мозг спокойно работает, принимает информацию: фиксирует звуки, даже запахи анализирует, а также я чувствую некоторые неудобства одежды и то, как у меня из сапога чуть вылезла размотавшаяся портянка. Так что, да — я в некой иной реальности. Ну или всё же в прошлом.

— А ну, сука, вставай! Чего расселся? — продолжал требовать противным голосом капитан. — У меня взвод лучших бойцов! Слышишь? Лучших!.. Полёг!.. Я один и остался. А ты!.. тут отдыхаешь, когда…

— Хьех! — услышал я выдох и будто почуял, что в меня летит нога.

В этот раз я даже не успел поразиться тому, насколько быстро смог среагировать и сместиться. Нога пролетела мимо цели, а её носитель, не совладав с равновесием, грузно рухнул рядом со мной на брусчатку, словно мешок картошки.

— Ты охренел⁈ Я ж упал! — взревел хриплый голос, который уже не был столь категоричным.

Я привстал, чуть отодвигаясь от лежащего рядом капитана… Окончание Великой Отечественной Войны. Это понимание пришло почти моментально, как только я увидел в небе самолёты, сильно напоминающие Ла-7. Пара таких пронеслась надо мной, если можно так говорить об этих далеко не самых скоростных машинках, покачав крыльями. Я увлекался как-то техникой времён Великой Отечественной Войны, так что знаю, что эта модель появилась на фронте не сразу, только в 1944 году.

— Мля… попал, — вымученно выругался капитан, вставая.

Сумев встать, он начал приводить себя в порядок.

Мне хотелось возразить офицеру, что попал как раз-таки здесь я. А он — так… Хотя бы в своей реальности.

К нам приближался патруль.

— Что здесь происходит⁈ Немедленно подняться и представиться! Военная комендатура! Капитан Евстафьев, — представился офицер.

Я почему-то не спешил подниматься, всё сидел на каменной мостовой. Только снова почувствовал тот же холодок по спине, что и на складах… Мозг уже проанализировал все возможные и, казалось, невозможные данные и вынес определённый вердикт. Я однозначно в прошлом и, судя по всему, либо в Берлине, либо в каком-либо из достаточно крупных немецких городов. Учитывая доносящиеся до моих ушей звуки, вокруг царит радость. Играет гармонь, слышу песни, уже пообщался с пьяным офицером. Так, это что, День Победы настал? Или только какой-нибудь город взяли?

— Капитан Игнатьев, дивизионная разведка! — образцово представилось недавно вдрызг пьяное тело, которое только что пробовало меня пнуть ногой.

А тут даже вытянулся и стоит, почти не шатаясь.

— Сдать оружие, капитан! — с нажимом приказал офицер комендатуры.

Уже поднялся и я, и с открытом ртом, наверное, и с выпученными глазами, рассматривал происходящее. Мозг-то всё уже понял, но я не хотел верить даже фактам.

— Представьтесь! — потребовал теперь и от меня капитан с красной повязкой.

Быстро пришла мысль, что если у меня и есть документы, то они должны быть в нагрудном кармане гимнастёрки. Там и оказалась книжка красноармейца. Извлекая документ, я хотел было быстро прочесть, как именно меня зовут, но офицер перехватив мою руку, силой вырвал документы.

— Я жду, представься, боец! — потребовал офицер комендатуры, упреждающе положив руку на кобуру.

Конечно же, я не мог представиться. Собственное имя называть? Скорее всего, теперь это бессмысленно — почти наверняка оно у меня другое.

— Капитан Игнатьев ударил меня по голове, и от того сейчас не могу вспомнить даже год, у меня сильно гудит в ушах, товарищ капитан, — произнёс я, вырабатывая хоть какую-то стратегию общения.

Нужно же что-то говорить. А то сочтут, что я диверсант или вовсе неучтённая личность. Хотя по взгляду моего визави ясно, что меня всё равно возьмут в оборот.

По каким-то косвенным признакам, а ещё по солоноватому привкусу воздуха стало понятным, что я находился в Кёнигсберге, который ещё не успел стать Калининградом. И чёткого убеждения, что окончена война, у меня не было. Возможно, вокруг ликовали лишь от того, что сам Кёнигсберг пал. Так что, бдительность у комендатуры должна сохраняться, как и у особистов. И сразу после войны наверняка охота на шпионов и диверсантов не закончится.

Интерес комендатуры был теперь сосредоточен ко мне. Офицер так и буравил меня холодным взглядом. Я сказал, что у меня ранение? А разве в книжку оно не записывается? Но что же еще можно было сказать?

— Пройдёмте с нами! — казённым тоном приказал капитан военной комендатуры, а меня вместе с любителем сивухи окружили трое бойцов из его сопровождения.

Промелькнула мысль о том, чтобы убежать. Но как она появилась, так же и потухла. Это было бы нерационально. Так или иначе, но мне необходимо определиться с отношением к властям. Надолго ли я тут? В этом времени, в этой реальности? Без разницы, насколько. Нужно предполагать и действовать с той позиции, что надолго. И пока можно отыгрывать роль контуженного и ударенного по голове. Тем более, что я отчётливо ощущал пульсирующую боль в затылке. Так что, вроде как, и не вру. Ну, а далее — далее уже по ситуации.

Мы шли по мощёной булыжником мостовой, и я волей-неволей узнавал местность. Не сказать, что в Калининграде часто бывал, но память всегда имел отменную, поэтому мог очень быстро сообразить даже, в каком направлении мы движемся.

Понятно, почему мне кажется, что меня то и дело кто-то касается ледяной ладонью — это потому, что мы в том же городе, где я умер.

Или нет?

— Что-то не та-ак, — протяжно, с напряжением сказал один из бойцов, при этом продолжая, будто запрограммированный робот, выполнять свои функции конвоира. — Бе—ежа-ать!

Складывалось ощущение, что происходящее будто бы замедлилось, реальность казалась тягучей, как кисель в детстве. Как же давно было это детство!

— Ах! — жжение под рёбрами, чуть ниже места, где должно было быть солнечное сплетение, застало меня врасплох.

Ощущение, словно меня прижали раскаленной кочергой, а я начал задыхаться под её напором. Не сказать, что боль была невыносима, скорее, она была неожиданной. Ни с того, ни с сего, но солнечное сплетение будто бы подожгло изнутри, а дыхание спёрло.

Шедший недалеко от нашей группы майор, на которого отчего-то не хотелось смотреть, и я то и дело отворачивал голову, резко остановился и уставился в мою сторону. В груди жгло всё сильнее и сильнее. Теперь это жжение распространялось не только на солнечное сплетение, а почти на всё тело, ноги, руки, стало одновременно жечь, а затем я похолодел — будто бы отлила кровь, как когда затекает конечность.

И тут я почувствовал чьё-то присутствие.

Нет, конечно, я понимал, что рядом со мной идут бойцы, которые временами даже тыкали стволами винтовок мне в спину, молчаливо и как-то механически подгоняя, что здесь и офицер военной комендатуры, и тот же неожиданно протрезвевший, наверное, от предвкушения выволочки, капитан. Кстати, и он шёл теперь с остекленевшим взглядом, словно робот. Но дело было не в этом — я чуял кого-то ещё. Именно так, словно сработала какая-то чуйка, предвещающая опасность.

— Капитан, куда ты ведёшь моего бойца? — спросил незнакомый майор, однако смотрел прямо мне в глаза.

Не на капитана военной комендатуры, а на меня. Я — его цель! Ощущалась боль теперь и в голове. Болел не череп, ударенный недавно, такой боли я ещё не ощущал. Словно жгло уже и мозг, а ещё начала кружиться голова.

— Я забираю своего бойца, — каким-то непонятным голосом, словно раздавалось эхо, произнёс майор.

Реакция капитана военной комендатуры, его бойцов, и того капитана, который хотел самоутвердиться за мой счет, поражала. Они просто встали, как вкопанные, и при этом пожирали, не моргая, глазами подошедшего майора. А ещё все вокруг стало каким-то медленным.

— Конечно! Забирайте бойца, он же ваш… — механическим голосом, словно это само собой разумеющееся, произнёс командир патруля.

Я не мог понять, что здесь происходит. Но то, что меня готовы отдать какому-то левому армейскому майору, было слишком неправильным.

А ещё эти шумы в голове. Складывалось такое ощущение, что я борюсь с каким-то паразитом, что проник мне в мозг и мешает мыслить. Между тем, я понимал, что происходит нечто невероятное, абсолютно выбивающееся из понимания человеческой природы.

Гипноз! Наконец-таки уловил ту самую мысль, которая хоть как-то объясняла происходящее. Если бы по долгу своей службы я не встречался с таким явлением, то, возможно, и не смог бы сообразить, так как нечто всё ещё продолжало мешать внятно думать.

— Ты идёшь со мной! — словно внутри огромного колокола, раздавались слова в моей голове.

Голос майора не звучал, он словно полз, растягивался, замедлялся, как и все пространство вокруг. Слова растекались в голове, как чёрная масса, липкая, тягучая. Я посмотрел на офицера комендатуры.

— Това-а-арищ ка-апита-ан, что-о происхо-о-о-ди-ит? — растягивая слова, сумел произнести я.

— Боец, иди с майором! — произнёс офицер комендатуры пусть и словно робот, но четко.

Глаза офицера комендатуры не моргали, взгляд — пустой, мёртвый. Я попытался сказать что-то ещё, но горло перехватило, как будто что-то невидимое сдавило трахею. Передом мной в облике майора не человек.

Это… не человек!

— Нет… — напряжением сил просипел я. — Я не пойду-у!

— Беги-и-ите-е! — продолжал удивлять боец из конвоя, он словно тоже боролся.

Существо со звездами майора на погонах не могло взять под контроль этого молодого парня явно восточной внешности. А ещё я на миг почувствовал в этом парне нечто своё, словно брата или очень близкого друга, с которым мы уже не в одной передряге побывали и помогали друг другу всегда.

Выражение лица у майора можно было бы описать как обескураженное. Он явно удивился и трижды повторил своё требование, обращаясь то ко мне, то к бойцу с раскосыми глазами. Я же трижды существу отказал, а вот боец, видимо, всё же сдался. Я сконцентрировал свой взгляд на существе, ряженом в форму майора. Очертания его лица, плеч, формы офицера, даже оружие — всё начало странно дрожать и смазываться… Будто на только что нарисованный акварелью портрет майора Красной Армии вылили воду, и краски потекли.

Уже скоро передо мной стоял не майор, а невысокого роста щупленький мужчина, в костюме-тройке, абсолютно лысый, глаза у которого светились необычайным огнём. Они были жёлтыми, словно у зверя.

— Ты меня видишь? — на немецком языке спросил меня странный тип.

Этот язык по долгу службы я знал, и не только его, так что понял вопрос.

Враг! Услышав немецкую речь, я твёрдо уверился, что передо мной опасный недружественный… Человек? Почему-то я не хотел его называть человеком. Всё моё естество вопило только об одном: УБИТЬ! УНИЧТОЖИТЬ! СЖЕЧЬ нечестивое существо, чуждое нашему миру!

— Боец, переходишь в подчинение к майору… — безэмоционально талдычил уже в который раз офицер военной комендатуры.

Но я не стану его слушать. Резко перехватываю деревянное цевье винтовки и без особых сложностей выдёргиваю её из рук одного из замерших бойцов, на прицеливание и выстрел времени нет, переворачиваю её и пытаюсь ударить прикладом ксеноса — но его в том месте, куда направлен удар, уже нет.

Мне не нужно было оглядываться, я кожей чувствовал, что существо переместилось мне за спину. Делаю тяжёлый шаг в сторону, мимо меня пролетает, искрясь и ударяясь о брусчатку, будто бы посланный неведомой силы электрошокером заряд. Оживились и мои конвоиры. Офицер комендатуры попробовал подставить мне подножку. Нелепо, медленно, но, если бы мои мысли продолжали быть тягучими и липкими под чужим влиянием, они даже этим примитивным маневром свалили бы меня.

Тем временем, нечисть разорвала дистанцию — вот он направляет на меня переднюю конечность, словно прицеливаясь. Я понимаю, что именно из условной руки электрический заряд и должен исходить. Ещё один шаг, словно через трясину, в сторону, второй шаг. Искры бьют об брусчатку, а камни покрываются трещинами, от булыжников отлетают осколки, которые брызгами летят в стороны, но словно в замедленной съемке. Мелькает мысль, что я перемещаюсь столь стремительно, что, может, мой силуэт бы и не различили, если б кто-либо за этим следил.

— Дай мне уйти! — уже с меньшим напором, словно силёнок у существа осталось не так много, требует некто у меня в голове. — Я не трону тебя, я только хочу выжить!

— Убить! Убить! Убить! — прогоняя чужие мысли, стучит во мне.

Я даже могу этот голос победить, не поддаваться ему. Однако ведь он не призывает меня убить советского офицера или женщину, ребёнка, вот уж тогда я бы сопротивлялся со всей силы. Однако убить врага, чуждое существо — мой долг.

Это что же, я-то тоже — иной? Человек ведь не может так передвигаться, как это делаю я. Ещё шаг, ещё. Искры ударяются в то место, где я только что стоял. Делаю ещё шаг и оказываюсь за спиной лысого.

— Бах-бах-бах! — раздаются выстрелы.

Пришли в себя и красноармейцы. Контроль над их сознанием спал, будто пелена. Бойцы и офицер открыли огонь, и явно не по мне. Но, это существо оказалось не менее быстрым, чем я, и могло уходить от выстрелов.

— Дай уйти! Не держи меня! Или я убью их всех! — голос был уже не в голове, щуплый лысый требовательно вопил, а я просто услышал, как, уверен, и остальные, эти слова.

Очередной заряд молний расколол камень брусчатки рядом со мной, и я изловчился поймать один из крупных осколков плывущих в этом киселе.

— Н-на! — выкрикиваю я и кидаю его в лысого.

Камень, к моему удивлению, летит быстро, даже слишком, но не это самое важное. Я хотел попасть в ухо существу хотя ведь это почти невозможно, так быстро он перемещается — и попал, куда метил.

— А-а! — болезненно выкрикивает существо, замирая на секунду.

— Бах-ба-бах! — не зевают красноармейцы и офицер военной комендатуры.

Лысое существо с яркими желтыми глазами получает в придачу ещё три пули в своё тщедушное тельце и замертво заваливается на землю. Мир вокруг сразу же, как по щелчку пальцев, перестаёт быть тягучим, медленным. Казалось, что я вынырнул из воды, где наблюдал за неспешным подводным миром, а на поверхности — чемпионат по скоростным гонкам на гидроциклах.

Я не знаю, что именно меня сподвигло срочно убегать, но наверняка и мне ведом инстинкт самосохранения. Что бы ни произошло, я не хочу быть арестованным, допрошенным, изученным и расчлененным. Это я, конечно, утрирую, но сам служил, знаю, что такого уникума, чья скорость на порядок превышает любую человеческую, а ещё и самого не знающего до конца своих возможностей… Конечно, такого будут исследовать, с толком, с чувством, с расстановкой, невзирая ни на что, жёстко, если надо, а если сочтут опасным для общества — то и убьют.

Я должен осмотреться, хоть что-то понять из происходящего, а уже потом решать: стоит ли идти на сотрудничество с властями, или сами власти не многим лучше, чем убитое существо… Или… Да как же так получается, что тут, в Кёнигсберге бегают эти желтоглазые существа! А я? Человек ли? ЧЕЛОВЕК!!!

Сделав два столь же быстрых шага, как и в бою с лысым, я оказался за ближайшим домом. Благо, улочки в этом теперь уже советском городе — узкие, а вокруг достаточно мусора, горы кирпичей и обломков. С моей скоростью передвижения скрыться среди всего этого было несложно.

— Бах! — прогремел выстрел, а я видел, как мимо пролетела пуля, только чуть опережая меня.

Я провожал пулю взглядом!

Никто меня не преследовал, хотя это понятно — успеть вряд ли получится. И у меня возник вопрос: а почему же лысый не убежал? А ещё существо что-то говорило, чтобы я его не держал. А я разве держал?

Поняв, что за мной никто не гонится, даже почувствовав это, я, напротив, решил вернуться назад. Чтобы получить хоть какую-то информацию о происходящем, нужно не бегать, а наблюдать.

Я должен был посмотреть, как будут действовать красноармейцы, или, может, какие-то специальные службы, что прибудут на место происшествия. В голове моментально была произведена оценка ситуации, и я увидел место, откуда мог бы безопасно наблюдать за происходящим.

Я мчался, но не чувствовал ног. Пространство вокруг смазывалось, здания дрожали, будто я протискивался сквозь саму реальность. Сто метров? Двести? Чёрт, я не знал, сколько пробежал, но когда остановился, мой след ещё вибрировал в воздухе. И ведь это был бег с препятствиями, так как камней вокруг навалено не на один десяток сломанных или ушибленных ног. На миг подумалось, что неплохо бы мне заняться профессиональным спортом. Куда там Усэйну Болту или другим спринтерам до меня?

Так что скоро я оказался на втором этаже здания с разбитыми стёклами и даже с дырами, зияющими в стенах. Прислушался, но никого не почувствовал, не услышал. Здание было пустым. Понадобилось ещё минуты две, чтобы увидеть и оценить пути отхода и занять наиболее выгодную позицию с хорошим обзором на то место, где было убито существо.

Прильнув в стене, через отверстие от чего-то, похожего на результат работы крупнокалиберного пулемета, я вполне вольготно расположился на кирпичах и стал наблюдать за тем, что происходило снаружи.

Кстати, тот восточного типа парень, который до последнего не поддавался гипнозу лысого, теперь достал чётки и начал что-то приговаривать. Что интересно, капитан военной комендатуры не останавливал этого красноармейца — хотя в эти времена атеизм был, так сказать, государственной религией, а иное каралось.

Так что? В Красной Армии есть такие, как я? А кто я?

Глава 3

Я должен был посмотреть, как будут действовать советские бойцы или какие-то представители спецслужб, что обязаны будут прибыть на место происшествия. Даже то, как скоро появятся следователи, как они станут себя вести на месте, уже покажет, насколько подобные встречи здесь нормальны — или ненормальны.

Прильнув к небольшому отверстию в стене (видимо, по этому дому работал крупнокалиберный пулемет), я вполне вольготно расположился на груде кирпичей и стал наблюдать за тем, что происходило снаружи, концентрируя внимание на том пятачке, где только что я, вместе с красноармейцами, убил некое существо.

Сперва тело лысого существа было взято под прицел винтовок и пистолета офицера комендатуры. Слышались еле различимые выкрики, призывающие всех бойцов и офицеров, что находились рядом, покинуть улицу. Куда-то побежал один из сопровождавших меня конвоиров.

— Эй! Сержант, улицу перекрой и никого не пускай! — слышались приказные выкрики.

Офицер же военной комендатуры уже прильнул к стене дома и держался за голову, его явно терзали боли. А вот тот парень с азиатской внешностью не испытывал дискомфорта. Он зашёл за угол здания и читал молитву, теребя в руках чётки. Я понимал, почему он спрятался от начальства — в эти времена атеизм был, так сказать, государственной религией, а иное каралось. От этого человека веяло… Нет, не тем злом, что я уже научился распознавать, а другой энергией. Это же он больше всех — кроме меня, конечно — сопротивлялся гипнозу лысого.

Никуда не делся и капитан-сивушник, который собирался меня отколошматить ногами, да только сам на ногах не стоял. И он тоже не мучился головными болями, а вот офицер комендатуры и ещё два бойца были буквально недееспособны. Разведчик если чем и мучился, так это похмельем. Орденоносный капитан… У него и Орден Красного Знамени, и Красной Звезды. Да и сам — поджарый, спортивного сложения. Такие не пьянствуют, так как приходится постоянно работать над собой и своим телом.

В голове начали всплывать обрывочные сведения о том, какие различные сказки и чудеса приписывали немцам. То они якобы создали летающую тарелку, то будто бы общались какими-то монахами, которых убитыми находили в различных местах. Говорили, что там проводили ритуалы эсэсовцы и члены организации «Аненербе».

На досуге нужно будет подумать об этом. А также очень важно сравнить два мира. Я пока не могу сформулировать, почему именно, но мне нужно подумать и всё оценить… Хотя кроме того, что я видел некие применения гипноза, выходящие за рамки понимания физики и психологии людей, метание электрических разрядов, ничего более не указывает на то, что мир — иной и тут есть то, что можно назвать магией. Стоп! А молнии?

Хотя… гипнозом можно внушить и не такое. Ведь так?

Достаточно вспомнить ритуалы эсэсовцев и членов организации «Аненербе», эксперименты над людьми в концлагерях и другие зверства. Никогда не думал, что эта информация, где намешано были, россказней и страхов, была бы мне когда-нибудь полезна.

Чёрт возьми, если бы я кому рассказал, что со мной происходит, меня бы закрыли в психушке, ну или точно признали бы профнепригодным. Но, как ни крути, случившееся было фактом. А ведь даже мне, с высокой степенью допуска, не было известно о паранормальных явлениях, хотя никогда мои коллеги не отрицали, что подобное могло бы и быть.

Да, я видел некие эффекты гипноза, выходящие за рамки понимания физики и психологии людей, метание электрических разрядов, но теперь моих исторических знаний о нестандартных явлениях в прошлом, а также увиденных сведений о происходящем не хватало. Сама собой напрашивается версия, что я в прошлом. Но не могу припомнить из курса истории, которую неплохо всегда знал, чтобы там такое было… Ну, так о таких проявлениях и не напишут никогда.

Я-то знаю, как можно хранить информацию и зачищать «хвосты». Разведчики всегда должны были думать широко, не отрицать даже самые неправдоподобные версии, если они так и напрашивались.

Я продолжал наблюдать за передвижениями у трупа лысого чудища. И друг почувствовал нечто схожее с теми ощущениями, какие возникли у меня, когда он только подходил. Я не видел этого, я буквально чувствовал, как в мою сторону смотрит один из сотрудников НКВД.

Прислушавшись к своим позывам и эмоциям, понял, что убивать его у меня нет желания. Нет того иррационального стремления, которое тут же возникло при встрече с существом.

Вместе с тем я чувствовал похожий шлейф эманаций, исходящий не столько от офицера госбезопасности, но уже с той стороны, где начинала работать следственная группа. Это была похожая энергетика, но не такая… Сродни той, что я видел в красноармейце-азиате.

Покинув свой пункт наблюдения, я ощутил зверский голод. Что ж, нужно решить и эту задачу.

* * *

Майора госбезопасности Сенцова подняли ровно через сорок минут после того, как он, наконец, добрался домой и утонул в мягкой постели на кровати с балдахином, что считал не совсем нормальным для мужчин, особенно высоких воинских званий. Не по-пролетарски это, жить в роскоши. Но… майор себе позволил немного иной жизни: спать с балдахином, есть с серебра, пить из фарфора. Хороший дом достался майору госбезопасности и сотрудникам его отдела, многокомнатный, невзрачный внешне, но богатый внутри.

Однако не так чтобы и часто майору выпадало наслаждаться иной жизнью. Два дня и две ночи майор не мог спать. Нет, он не страдал бессонницей. Дело совершенно в другом. Просто по его ведомству проходило очень большое количество дел. С подобным Особый отдел ещё ни разу не встречался.

Что-то произошло в Кенигсберге перед началом штурма, и пришлось встретиться с доселе неведомым числом изменённых. Сколько эти твари уже, и в прямом, и в переносном смысле, попили крови красноармейцам⁈ Да и офицерам досталось… Людей и времени уже не хватало, чтобы залатывать дыры и скрывать многочисленные факты, не укладывающиеся в обыденное миропонимание. Но майор, пусть с надрывом сил собственных и своих сотрудников, делал свою работу.

Сейчас изменённые засели в Башне Дона, последнем клочке «Города Королей», который Красной Армии никак не удаётся взять штурмом. До сих пор, по прошествии уже двух дней после взятия Кёнигсберга, выкурить изменённых из Башни Дона, небольшой цитадели всего-то на одном из многих участков обороны города, никак не получается. Эти твари закрылись каким-то куполом, который ещё ни разу не встречался Сенцову за все его пятнадцать лет исследования различных паранормальных явлений.

И вот он, после того, как лично принял участие в очередном неудачном штурме Башни, решил, наконец, отдохнуть. Не удалось.

— Товарищ майор госбезопасности, — тормошили Сенцова. — Мне приказали вас срочно будить.

— Иди в жопу, боец! — в сердцах выкрикнул Сенцов, обозленный за то, что его вырывают из такого долгожданного и сладкого сна.

Как же эти ненавистные буржуи и нацисты все же любят уют и роскошь! С такой постели майор не вставал бы и неделю. Особенно если бы жена его была под боком. Сколько уже он не видел жену и дочь? Десять месяцев? В последний раз майор общался с женой, когда прибыл по вызову в Москву после освобождения, третьего июля прошлого года, города Минска.

— Товарищ майор…

Олег Кондратьевич Сенцов открыл глаза. Боец, будивший майора госбезопасности, испуганно сделал шаг назад.

«Теряю бдительность», — раздражённо подумал Сенцов.

Майор понял, почему тот испугался — всё его глаза. Глаза, которые, если Сенцов терял контроль, могли ярко, неестественно, светиться. Ничего страшного, в принципе. Всегда можно сослаться на блики солнца, а почти любой человек, прежде всего, ищет рациональное объяснение любой чертовщине. Кроме того, ярко-зелёный цвет глаз встречается у немалого числа людей, даже не обладавших никакими способностями. А майор кое-что умел такое… Впрочем, в том числе и потому он и возглавляет Особый отдел.

Несмотря на то, что Особый отдел был создан сравнительно недавно, Сенцов работал с паранормальными явлениями уже долгое время. Ведь необъяснимое было, неверное, всегда, измененные существовали и в современном мире, их следы, если знать, что и как искать, уходят в седую древность. По крайней мере, об этом масса свидетельств в исторических источниках. Но то, что творится в последний месяц… это уже слишком.

Уже крайне сложно скрывать наличие измененных, которых, как только Красная Армия перешла границу Советского Союза, нацисты стали бросать даже в бой, чуть ли ни в боевых порядках. Так что майор постоянно «в поле», и его Особому отделу работы не просто хватает, её слишком много. Что там, они почти захлёбываются.

При этом пришёл приказ Ставки усилить работу. Но кем? Здесь же простого, даже опытного бойца, не возьмешь в штат. Простые бойцы впадают в первобытный ужас, стоит им приблизиться кб Башне Дона, а на штурм идут, будто не воюют уже годами, а вчера увидели винтовку. Все трясутся, прижимаются, дёргаются и оружие бросают…

— Докладывай… — вздохнул майор госбезопасности, спешно надевая свой китель.

— Приказано проследовать за вами. Из того, что знаю, могу сказать, что офицер военной комендатуры вступил в бой с кем-то, и нападавший сбежал, или драка какая-то была меж своими. Но вам было приказано срочно прибыть на место, — несвязно ответил сержант.

Олег Кондратьевич мельком подумал о том, кто это может приказывать ему, майору госбезопасности, подчиненному лично товарищу Берии? Но эти раздумья его не останавливали — приведя себя в порядок, Сенцов спешно вышел на крыльцо, окликнул своего водителя, дождался троих помощников, и уже через семь минут вся группа была на месте происшествия.

Сон как рукой сняло. Да, это было вновь дело рук изменённых.

— Всех, кто видел необъяснимое, допросить под протокол, изолировать, а после доставить в отдел, — распорядился майор Сенцов, как только бросил взгляд на последствия произошедшего.

Майору не нужно видеть доказательство того, что было применение энергии Альфа, как было принято называть в Отделе это явление. Это была та энергия, что использовалась нацистами и отличалась от другой Альфы, называлась «Альфа наци». Он чувствовал это абсолютное зло.

К Сенцову подошел полноватый сотрудник, с проплешиной, на таком форма НКВД смотрелась, как на корове седло. В руках мужчины в форме не по размеру был некий прибор в открытой коробке, похожий на патефон, но раза в два меньше.

— Профессор, что скажете? — поинтересовался Сенцов.

Иван Егорович Никодимов, интеллектуал, профессор физики, кивнул. Это означало, что его прибор уловил присутствие «Альфа наци».

— Сколько? — спросил майор госбезопасности.

— Шесть и… не могу сказать по второму, он… чистый, — ответил Никодимов и пожал плечами, мол, не виноват, прибор так показывает.

Сенцов задумался. Дело в том, что встретить энергию Альфа чистой — слишком большая редкость, чтобы верить в то, что тут, в Кёнигсберге, она вовсе может быть. Там, где есть «наци», не может быть светлой Альфы. Они просто должны были друг друга уничтожить, так как ненавистны один другому, и носители буквально выискивают свои противоположности, чтобы убить. Иной, тот, кто со светлой Альфой, должен быть рядом…

— Он мне нужен! — выпалил майор.

Конечно, он понял, насколько мог бы быть полезен носитель светлой Альфы в деле окончательной ликвидации сопротивления нацистов в Кёнигсберге, да и после.

— Кто?.. — недоуменно спросил профессор, который все никак не принимал армейское общение, будучи в своей сущности человеком сугубо гражданским, гуру от науки, пусть и носил форму НКВД.

— Светлый, профессор. Мне нужен иной со светлой Альфой. И старайтесь на людях обращаться по Уставу, — в очередной раз потребовал, слегка раздражаясь, Сенцов.

Ну, как потребовал? Скорее, попросил в очередной раз, так как профессор Никодимов был неисправим. Причём его не исправили даже два года лагерей, куда учёный угодил вместе с командой мистика-оккультиста Александра Васильевича Барченко. Так что Никодимова уже ничего не пугало, кроме как-то, что он изменит своим принципам.

Майор госбезопасности увидел, как к нему приближается один из его сотрудников, и жестом показал старшему лейтенанту остановиться. С профессором Сенцов предпочитал разговаривать всегда без лишних ушей.

— Это наш мозговик? Тот, которого получилось не пустить в Башню? — спросил майор.

— Думаю, что да, наверное, стоило бы предположить, с вероятностью… — разглядывая тело лысого, пробормотал профессор, витая в своих мыслях.

— Товарищ Никодимов! — с металлом в голосе рявкнул Сенцов.

— Я понял вас, товарищ майор госбезопасности. С высокой долей вероятности, это тот самый менталист-гипнотизёр. Но в городе есть ещё изменённые. Вы знаете, что мой прибор зашкаливает рядом с домом возле ратуши, — намекнул профессор на нерешённые проблемы.

Сенцов страдальчески потёр виски. У него — почти что неограниченное финансирование, лучшие разработки советских умов, в том числе и оружие, какое только пожелает, хоть в танки сажай сотрудников. Но не хватает этих самых сотрудников как рук, хоть в стену, со всей дурости, головой бейся. Даже некого оставить возле «злого дома», как его прозвали бойцы, падающие без сознания, просто находясь рядом, не говоря уж о том, чтобы зайти внутрь того строения. Простые красноармейцы профессионально непригодны для подобного, даже если они были сообразительными и умелыми бойцами. Двое так и вовсе с ума сошли у того злополучного дома. Сам Сенцов смог пробыть рядом полчаса, и после с сумасшедшей головной болью ушёл. Хотя дом всё равно обследовали позже.

Никодимов отправился со своим прибором отслеживать шлейф, который всегдаа исходит от сильного изменённого, а майор показал жестом своему заместителю, чтобы тот не мялся больше в сторонке.

— Товарищ майор госбезопасности, разрешите обратиться! — к Сенцову подошёл старший лейтенант госбезопасности Илья Вороной.

— Разрешаю, — дал добро майор.

Сенцов был недоволен тем, что не может использовать известные методы принуждения, то есть просто поймать светлого, который убил изменённого, и заставить работать на его отдел. Майор, понимая, насколько нужен Родине сильный носитель светлой Альфы, раздражался своим бессилием.

Охотиться на светлого ещё сложнее, чем на «наци», так как светлый шлейфа почти и не оставляет. Тут нужно договариваться. Вот майор и думал, как поступить с носителем светлой Альфы. Удержать хорошего носителя в узде — крайне нетривиальная задача. А в Ставке сочтут Сенцова профнепригодным, если он упустит такой шанс усилить свой отдел светлым иным.

— У всех свидетелей потеря памяти, кроме двоих. Один, капитан дивизионной разведки Игнатьев Николай Иванович, помнит, что делал, но обрывками. Интерес представляет красноармеец Габышев Уйбаан, — докладывал старший лейтенант госбезопасности.

— Кто? Уибан? — переспросил Сенцов, массируя виски.

Головная боль усиливалась.

— Уйбаан, — повторил Вороной, — он Иван Петрович по красноармейской книжке.

— Так и говори! — раздраженно проворчал майор. — А то… Уибан!

Олег Кондратьевич поймал себя на мысли, что испытывает ощущения сродни тем, что были рядом с башней Дона, части Кёнигсбергской крепости, где до сих пор сидят эсэсовцы, судя по всему, изменённые. Альфа-наци ведь также бывает разная, тут в зависимости от природы происхождения, да и от носителей. И если болит голова, то работал «мозговик», или, как профессор Никодимов говорит, менталист-гипнотизёр…

И тут боли в голове майора будто бы ветром сдуло. Сенцов даже понял направление этого ветра.

— Тут кто-то есть, и он смотрит на меня, — прошептал Сенцов.

Старший лейтенант подобрался и резво расстегнул кобуру.

— Стоять!.. Спугнешь так. В него уже стреляли, толку не было. Да и не рядом он. Всяко успеет уйти, — объяснил Сенцов и, резко выпрямившись, посмотрел в сторону полуразрушенного дома.

Вдруг резко всё закончилось, а майору показалась, что в ста метрах в том направлении мелькнула тень.

— Товарищ Никодимов! — позвал Сенцов профессора.

— А?.. Что? — даже не повернувшись, ответил учёный, увлечённый трупом.

Сенцов сделал серию вдохов-выдохов. Профессор был настолько важен в работе, что приходилось мириться с его вечной рассеянностью, с вот этими «А? Что?». Казалось, что Никодимов знает всё и в истории, и в физике, да во всём. Да и с прибором обнаружения Альфы лучше профессора никто не справляется. И ломали Никодимова, и пытали его, но он только замыкается в себе и молчит, будто временно разум и чувства покидали пожилого учёного. Нет, Никодимов определенно незаменим.

Так что… вынужденное терпение.

— Отследите мне того, кто только что был в полуразрушенном доме напротив! — приказал Сенцов.

* * *

Я ощущал просто-таки зверский голод, но продолжал наблюдать.

Неизвестный майор госбезопасности смотрел именно в мою сторону. Я не просто видел его взгляд — я чувствовал его кожей, мозгом, каждым нервом, покалывало чуть ниже солнечного сплетения. Как ниточка натянулась между нами — холодная, липкая, словно паутина из клейстера.

Он изучал меня, но что хуже — он меня узнал, и внутри меня что-то шевельнулось в ответ. Вместе с тем, никакой опасности я не ощущал, лишь только эманации зла исходили от того места, где лежало существо, рядом с которым стоял этот самый майор госбезопасности. Вместе с тем, и он не прост. Он точно мог бы ответить на мои вопросы. Но я чувствовал, что пока не время, меня словно куда-то тянуло, пока что — подальше от следственной группы.

Напрягая органы слуха, я с удивлением смог услышать часть разговора майора с тем мужиком, на котором висела мешком форма офицера НКВД.

— Он мне нужен! — рявкнул майор, а я отшатнулся и чуть не упал с кирпичей.

Настолько отчетливо я услышал слова офицера, словно он стоял в метре от меня. Что ещё я умею?..

Понадобилось немного времени, чтобы я привык к тому, что слышу разговоры людей, которые находятся за более чем сто метров, будто сам стою в шаге от говорящего. Как будто кто-то или что-то консервировало звуки, подносило их к ушам, и тут консерва взрывалась, наполняя меня не только словами, но и всеми шорохами, окружавшими тех, за кем я наблюдаю.

Самое главное я выяснил: для майора госбезопасности произошедшее не стало таким уж ярким откровением, как это воспринял я. Он явно не впервые такое видит. Вместе с тем, действовали сотрудники НКВД, а к ним ещё подъехали восемь офицеров, державшихся несколько растерянно, они были удивлены, но не обескуражены. И всё это будут держать в тайне, о произошедшем никто, кроме специальной службы, не знает и знать не должен. Так что всё же появление существа, а я как о человеке и не могу думать об этом лысом мужике, метающем молниями, всё же выбивается из общепринятого восприятия и обстановки в городе.

Нужно было решать, что делать дальше. Зверский голод не хотел отступать, а мыслить, как ещё недавно, сверхэффективно и демонстрировать свою силу сейчас невозможно. Понятно, что закон сохранения энергии в силе. Если я потратился, то нужно восполниться. Такой мощный выброс энергии, который я продемонстрировал, нужно подпитывать обильным питанием.

Голод усиливался, и я уже отчетливо понимал, что сравнивать мне не с чем. Настолько сильного желания поесть, я ещё никогда не испытывал. Хотя бывало, что и по нескольку дней не ел. Да… Было что-то ненормальное в этом. В какой-то момент, под впечатлением от увиденного существа, а ещё и наследия памяти прошлой жизни о всяких вампирах и прочих небылицах, подумалось, что я и сам начинаю превращаться в подобную нечисть. Я даже прислушался к чувству голода: нет ли жажды сырого мяса, или… крови? Хвала богам, или кому-нибудь, ничего подобного не было. Напротив, от мыслей о крови меня брезгливо отвернуло.

Я шёл по улицам Кёнигсберга, вдали слышались лающие длинные очереди из пулемётов, а над головой пронеслась ещё одна пара истребителей. И тут… Я не увидел, я снова почувствовал.

Быстро свернув за угол, в небольшой сад, я сразу увидел почти что разорванное тело красноармейца. Его лицо было обглодано, будто дикими зверями, рука, сжимающая цевьё винтовки мёртвой хваткой, была оторвана и лежала чуть вдали от тела. Но не это меня поглотило, заставило даже принюхиваться. Вокруг красноармейца клубился мерзопакостный шлейф ненавистного врага…

Глава 4

Я ощутил связь с этим шлейфом. Она была неприятной, тревожащей, вызывала брезгливость, словно я опускаю руку в гадкую субстанцию. Хотелось высунуть руку, отмыть и больше никогда и ничего не иметь общего с этой грязью.

Я чувствовал зло, которое идет от этих эманаций, частью которых я и сам теперь был, словно подключился, как по блютузу. И отключиться не получалось. Я мог бороться, отказывался подчиниться этой энергии, мог даже и дальше существовать, но связь прервать нельзя… На дистанции нельзя. Но уничтожив то, что хочет меня покорить, я освобожусь окончательно. Или же мне придется и дальше сопротивляться, сил хватит.

Однако от проблем не убежишь, их можно только отсрочить, но без решения не обойтись. Мне было противно осознавать себя частью абсолютного зла. Ведь, будучи в связке со злом, я и сам становлюсь частью скверны.

И мне нужно эту проблему решить.

— Приди ко мне и служи! — раздавалось в моей голове.

Я в очередной раз немного прикусил губу, болезненно сжал кулак, перенаправляя внимание на физические ощущения, и… Голос исчез. Пусть все еще была нить, связывающая меня с этим нечто, со злом, но я могу всему этому противостоять.

Я ясно знаю — мне нужно убить того, кто убил советского бойца, оторвав ему голову. Нашему воину, который не в бою отдал свою жизнь, а тварь забрала у парня будущее.

Нашего… Я же попал в Советский Союз? Вернее, пока еще на немецкие, прусские территории. А о том, что эти земли скоро станут советскими окончательно, пока что знал только я. Или не станут, так как история может пойти иным путем? Или не только я об этом знаю. Будто на быстрой колеснице пронеслись мысли, после которых оставалось только две: убить то, что находится на другом конце шлейфа скверны, и поесть. Но убивать хотелось больше. Вот только сил пока недоставало даже для быстрого бега.

Обнаружив неподалеку поклажу бойца, я забрал её, не думая, правильно ли это, пусть мысленно и попросил разрешения у него. Даже через материю, из которой был сделан вещмешок, даже через жесть консервных банок я чуял еду.

Схватив мешок, я быстро, но не с такой скоростью, какую недавно демонстрировал в бою с существом, ушел вглубь сада. На ходу механически и удивительно ловко развязал завязки на мешке, извлёк оттуда начатую буханку хлеба.

— Мля… Вкусно же! — не мог сдержать я восторга от, казалось, самого вкусного хлеба за всю мою жизнь.

Да простит меня мама, которая пекла превосходный хлеб и пироги!

В какой-то момент пришлось приостановиться и разбить банку с тушенкой какой-то арматурой, а после отогнуть её стенки руками. Не озаботился я ни ножом, чтобы элементарно открыть тушенку, ни более существенным оружием. Впрочем, пока мне оружие не нужно. Мало того, что я сам могу защититься, и без ножа, так ещё стараюсь не нарушать закон. Если я бы взял винтовку у обезглавленного бойца, то как бы это могло быть расценено властями в условиях военного положения? А с властями в любом случае нужно идти на контакт, социализироваться.

Я не делал более остановок. Шлейф моей связи с существом уходил дальше. Редко так в жизни бывает, когда разум и рациональный анализ ситуации не противоречат эмоциям. Я хотел убить то, с чем или с кем я повязан незримой, но четко ощущаемой нитью. Я понимал, что нужно его уничтожить. Потому и шёл, осознанно, оглядываясь, прислушиваясь и осматриваясь.

Выход из-за поворота колонны солдат для меня не был неожиданным, пусть и бойцы, численностью примерно до роты, могли застать меня в такой ситуации, когда и спрятаться почти что негде… Только мусор вокруг да глухая стена длинного дома.

Я не собирался пока ни с кем вступать в контакт. Есть цель — решить вопрос с тем, кто пытается меня контролировать, кто удерживает незримую нить, или, что скорее всего, сам является заложником нашей связи. Потому именно я должен найти своего антагониста, чтобы он меня не нашел, когда я не буду готов к встрече.

Так что я среагировал на появление солдат моментально и схоронился, скрючившись, за кучей мусора. В поле зрения было еще одно место, чтобы там спрятаться, и я мог бы успеть пробежать метров сорок до еще большей кучи обломков, основу которой составлял большой кусок обвалившейся стены. Вот только, если кого и будут искать, то именно там, так я рассудил.

— Рота! Стоять! — приказал капитан.

Я закрыл глаза от негодования. Ну как же так? Вещмешок лежал в паре метров, от меня и офицер направлялся именно к нему. Когда я укрывался в своём убежище, вещмешок был рядом. И тут… Порыв ветра. Это что? Против меня ещё и природа играет?

— Сидоренко, Пырх, Ромашкин. Ко мне! — скомандовал тот, и я услышал, как из колонны выбегают трое бойцов.

Капитан, высунув из кобуры пистолет, взвёл курок и лязгнул затвором, досылая патрон в патронник. Он шёл прямо на меня, и больше всего сейчас мне хотелось остаться незамеченным, испариться. Сил на то, чтобы сбежать, ещё было недостаточно. Я вжался в стену, через которую, увы, проходить я не умею. Напротив уже был капитан. И нет пространства для побега.

Не хочу вот так идти на контакт. Пока я объясню, что меня лучше отвести к тому майору госбезопасности, успеют даже и расстрелять. Ведь я сейчас больше всего похож на дезертира.

— Товарищ капитан, — обратился к офицеру подбежавший боец. — Это вещмешок… Нашего бойца. Его фамилия…

Я видел. Не чувствовал, а именно видел, смотрел на капитана, который водил пистолетом из стороны в сторону, крутясь вслед за оружием. Он должен был увидеть меня, ведь капитан смотрел именно в то место, где я… Слился с тенью стены дома.

Нужно ли удивляться? Или пора уже принимать все происходящее со мной, как данность. Да нет, пора уже работать с новыми вводными, если я хочу выжить. Оказывается, я умею прятаться в тени! Пусть так. И это поможет мне в дальнейшем.

— Товарищ капитан, прикажете рассредоточить роту и прочесать улицу? — спросил подошедший к взбудораженному офицеру старший лейтенант.

— Нет, у нас предписание выйти к порту. Командуй, старлей, идём дальше, — сказал капитан, глядя прямо на меня, но не замечая.

Капитан смотрел на меня… Это тоже факт. Я не чувствовал в нём какого-то необычного человека, как, например, увидел неординарного офицера в том майоре. Но капитан всё равно смотрел прямо на меня, безошибочно. Не потому ли, что в каждом человеке есть чуточка неосознанных сил? Именно так. Косвенные данные, которые приходят в голову, тоже подтверждают мой вывод.

Разве человек не чувствует взгляд спиной? Очень даже. Или мать разве не чувствует эмоции своего ребенка? Много в повседневной жизни такого, что оправдывается шутливыми приметами. Но… разве не случается что-то плохое, если кто-то кого-то проклинает? Ах, да, в том времени, что я покинул, принято уже больше просто посылать нахрен. А когда-то еще и проклинали.

Дождавшись, когда красноармейцы пройдут, и в переулке не будет ни души, я продолжил свой путь. Мне показалось, что шлейф эманаций скверны стал немного размыт, хотя связь не разорвалась. Это… словно толстый канат сменился стальной проволокой. И то, и другое разорвать нельзя, но… получается, что эманации стали концентрированными, спрессованными, а ранее казались размытыми. Примем к сведению, что «след» может быть более тонким, и, чтобы словить его, нужно больше концентрации. Ведь толстый канат всяко заметнее, чем тонкая проволока или леска.

Но мне хватало и связывающей меня с существом нити, чтобы видеть направление, откуда вся эта скверна прёт. Так что я ещё больше ускорился, переходя в тот самый режим, который нормальному человеку недоступен.

Съеденные на ходу хлеб, тушёнка и кусок сала позволили пополнить запасы энергии, и я чувствовал себя полным сил, а голод отступал. След вёл меня к большому дому, который, казалось, не пострадал после взятия Кёнигсберга от советских войск. Где-то прозвучало несколько достаточно громких взрывов, а потом загудело, словно падал самолёт. Кёнигсберг, вроде бы как, взят нашими… Вот оно, подсознательное «НАШИ». Я не могу не осознавать себя, как человек русский, пусть и советский.

Вот он — тот дом, где есть нечто, с чем я связан, тут узел, который нужно разрубить, чтобы обрезать нить.

Странным образом здесь, ни около дома, ни на территории небольшого палисада у него, не было людей. Не наблюдалось и гор обломков, разбросанных вещей. Какой-то уголок, не тронутый войной. Но именно здесь фонило скверной так, что я, вроде бы и не ощущая запахов, морщил нос.

— Ты пришёл? — ворвалось в голову. — Подчин…

Я прикусил губу, напрягся и вышвырнул прочь из своей головы голос. Тут мне решать, вести беседу — или же сразу морду бить.

Я не спешил открыть массивные, наверное, из дуба, двери и шагнуть в дом. Нельзя опрометчиво входить куда-то, не имея представления, как будешь выходить. Так что я, одновременно изучая обстановку, не появился ли кто лишний следом за мной, определил, где у дома окна, какие из них открыты и куда выходят. Если придется в спешке покидать это здание, то уже понятно, в каком направлении отходить.

И вот она, дверь. Я всегда ещё раз думаю, прежде чем начать большое дело. Вот нужно ли мне входить в это здание? Да, очевидно. Еще раз гоночными болидами проносятся мысли, и первой к финишу приходит машина с надписью «Да».

Так что… Шаг, открываю дверь, та подается на удивление легко и без скрипа, вхожу вовнутрь. Понимаю — я там, где и должен быть, если нужно выжить, если нужно принять правильную сторону. Я для того, кто на другом конце «троса», так же узнаваем, и он будет всегда знать, где я нахожусь. Так что, как говорится… Останется только один, мать его, и это будет Дункан Маклауд из клана Маклаудов. И тут музыка группы «Куин»… Какой же я мамонт, если помню этот сериал…

Однако до его создания, если только он здесь возможен, ещё много лет.

Трёхэтажный особняк внутри был в отличном состоянии, будто ещё минуту назад здесь кипела жизнь. На круглом столе, рядом с большим распахнутым окном, стояли фарфоровые чашки, в одной из которых даже остался чай, рядом лежал нарезанный белый хлеб, не успевший заплесневеть, но, конечно, скорее всё же бывший сухарем. Весь интерьер большой комнаты, самой большой на первом этаже, выполнен в светлых тонах, посреди помещения стоял стол, накрытый белоснежный скатертью, край которой был вышит чем-то, похожим на руны. И всё как бы даже и мило, уютно, но настолько отталкивала эта комната! Вопреки внешней привлекательности, это место чуть ли не физически издавало болотное затхлое зловоние.

Я ещё раз огляделся, прикинул, как можно покинуть дом, проверил даже стол на устойчивость, чтобы, в случае необходимости, запрыгнуть на него и уже после сигануть в окно. Прислушался к окружению, при этом не впуская чужой голос в свою голову. Эманации скверны, распространяемые из дома, словно даже приглушали внешние звуки. Звуков взрывов или шум пролетающих самолетов почти что и не было слышно, хотя вон они, «Яки», летят парой. Даже из окна видны.

Пройдя ещё две комнаты, я остановился. «Пуповина» вела за стену. Стал оглядываться. Дверей никаких не нашёл, но взгляд зацепился за висящую на стене картину. На полотне нескромным размером полтора метра на метр был изображен Гитлер и «германский народ, который в едином порыве…». Так захотелось смачно плюнуть в нацистскую рожу фюрера, но лишние звуки тут были явно ни к чему.

Я подошёл ближе, приподнял картину, и… ничего не увидел глазами, но почувствовал, что один участок за стеной несколько отличается от других. Я нажал на это место, но ничего не произошло. Между тем, что-то упрямо подсказывало мне, что именно здесь — ключ, позволяющий проникнуть за стену, куда вёл шлейф скверны. Сильнее, даже, наверное, используя чуть больше силы, чем мог это сделать в иной жизни, я вновь нажал на место, откуда фонило злом.

За стеной что-то заскрипело, скрип усиливался, какой-то механизм пришёл в движение. Нетрудно догадаться, что это сработала система открытия прохода. С грохотом стена подалась вперёд, а после чуть приоткрылась. Этого приоткрытого пространства хватило для того, чтобы я протиснулся вовнутрь. Но…

Я не сразу ощутил присутствие кого-то, понял, что за мной находится человек, только лишь когда он приблизился на расстоянии метров пяти.

— Вы? Русский? Коммунист? С какой целью у нас в доме? — услышал я скрипучий голос за спиной.

Со мной заговорили на немецком языке. И я, конечно, всё понял, так как немецкий — один из трех языков, что я использовал при оперативной работе. Еще в запасе английский и испанский. В такое время начинал деятельность, когда испанский нужен еще был… Знойные кубинки… Сифилис… Антибиотики! Эх, было же время!

Я успевал даже в уме пошутить, так как контролировал ситуацию, был готов сместиться в сторону, чувствовал человека, но голос… таким дряхлым, не нес в себе никакой опасности.

— По форме не видно? — спросил я, но уже на русском.

— Удивительно, вы меня поняли, а я понял вас. Солдат, но знающий иностранные языки, с умными глазами… — старик начал описывать меня вслух, как будто кто-то сидит рядом и фиксирует приметы преступника.

— Замолчи — или умрешь! — резко рявкнул я старику.

Теперь я смог рассмотреть его. Одетый в абсолютно неуместный фрак, с накрахмаленным воротником и манжетами рубашки, до блеска начищенные туфли…

Но всё это вторично… Вот что важно — на незнакомце не было ни пылинки — ни на обуви, ни на одежде. А так не бывает, особенно при открытом окне, при достаточно ощутимом ветре в городе, где и земли не видно, сплошная пыль из извести и штукатурки. И если от старика не фонило силой, то…

Я быстро протянул руку к старику и сорвал с него брошь в виде орла.

— Да что вы себе позволяете⁈ — возмутился он. — Немедленно верните! Вы не какой-нибудь коммунистический мародёр-унтерменш? Вы же к хозяину пришли…

Я позволил ему исходить возмущением. Как только явно золотая вещица оказалась у меня в руках, я разглядел сущность твари. Да, это нечисть. но, такая, слабосилок, что ли. Как шакал рядом с тигром Шер-Ханом. А вот где Шер-Хан, я уже понимаю.

— Ты меня видишь? — удивился и вместе с тем испугался старик.

— А не должен? — спросил я.

— Нет… — тускло проскрипел старик, который на самом деле… СТАРИК.

В том смысле, что я видел перед собой морщинистый клубок, из которого торчали ноги. И эти скелетообразные конечности переступали в сторону стены, явно в надежде на спасение от меня.

— Что это такое? — потребовал я, указывая на брошь, одновременно другой рукой потянув не сопротивляющегося старика за ворот фрака.

— Хозяин дал, чтобы я был больше похож на себя прежнего. Но почему ты не покорился хозяину?.. — старик вдруг выпучил глаза и…

— Помер… — констатировал я факт смерти и отпустил бездыханное тело.

Оно осело на пол.

Вот только верно ли смерть эта была только что… Не умер ли старик раньше? И я почувствовал, что на старика воздействовали оттуда, из-за стены.

Передо мной был слуга, он прекрасно понимал, что я пришёл к некоему его хозяину, но не понял иного… Я не под контролем. Значит, были те, кто приходил сюда под этим самым контролем? И сколько людей? Думаю, что все, или большинство вопросов снимутся, когда я пойду к тому, кто хочет считаться хозяином.

Он уверен в том, что это я в ловушке и должен прийти в качестве самодвижущегося обеда? Пусть… Как это ни странно, но часто нужно поддаться своему противнику, чтобы он думал, что всё идёт так, как задумывалось, а он уже побеждает. Чтобы не сбежал враг, чтобы чуть расслабился. И тогда… Вот я и обязан сделать это самое «тогда». Я уже рассчитал, моих новых умений должно хватить, если встречусь с таким же существом, как тот лысый ряженый майор-гипнотизёр.

Я ещё раз осмотрел комнату, мебель, придумал, чем именно заложить дверь в логово того самого хозяина, чтобы она внезапно не закрылась, проанализировал ситуацию. И… пошёл.

Иначе нельзя!

Глава 5

Темнота. Мои глаза ничего не видят, но я чётко ощущаю, что попал именно в то место, куда меня и влекло. Темнота казалась осязаемой, она обволакивала, сдавливая, как, наверное, может сдавливать вода на глубине. Казалось, что с каждым шагом я погружаюсь ещё глубже, и давление становится всё болезненнее. Где-то капала вода, но капли падали не вниз, а вверх, исчезая в чёрной пустоте. Воздух был нехороший, не затхлый — хуже, как будто что-то умерло, но не разложилось до конца. Пахло могилой… Нет, я не знал, как именно пахнет могила, но ассоциация пришла в голову и не собиралась оставлять меня. Я спускался в могилу!

И ещё много эмоций, ощущений, которые были настолько новыми, ещё не осознанными, что я не успевал думать о том, что именно они мне напоминают, при этом мозг, казалось, работает так, как никогда ранее. Всплывали картинки из кинофильмов, вспоминались строки из прочитанных книг, где могли упоминаться всякого рода подземелья, четко представлялись данные, что были мне доступны из другой жизни, даже что-то из архивов, про подземные бункеры нацистов, про то, что существовали дома с большими подвалами, где происходили обряды…

Неужели всё то, с чем я успел столкнуться, едва осознав себя в прошлом, было на самом деле? И от нас всё тщательно скрывали? И даже моей степени допуска к совершенно секретной информации не хватало, чтобы знать наверняка? Логика подсказывала мне, что не будут заниматься многие и многие богатые и знатные люди мистицизмом, если на выходе их ничего не ожидает. Каббала, масоны, иллюминаты… Разве все они могли бы существовать без какой-то доказательной базы своим паранормальным знаниям?.

Я думал о всяких обществах, умении Конторы скрывать существование необъяснимого, скорее, не для поиска выводов, а потому, что моим мыслям активно пытались мешать… И я нашёл относительно малозатратный способ сопротивления чужому вмешательству. Вот такой лайфхак, как говорится. Думайте, люди, чаще, самостоятельно увлекайте свой мозг, иначе за вас будут думать, а вы — только воспроизводить чужие мысли!

Я продолжал идти. Темнота… она, будто живой организм, сопротивлялась мне и моим мыслям. Борясь со мной, она стремилась поглотить, поработить. Виски сдавливало с новой силой, а чуть ниже солнечного сплетения вновь стало болезненно жечь.

Делаю шаг. Больно, неуютно, чёрт возьми, но я хочу узнать, что там впереди. Мне нужно разорвать связь, мне нужна свобода! Ещё шаг… чуть не падаю: под ногами лестница, явно ведущая вниз. Стал спускаться, отмечая то, насколько быстро глаза привыкают к темноте.

Хотя, казалось бы, для этого нужен хоть какой-то источник света. Но, несмотря на то, что дверь была приоткрыта, свет не пробивался вовнутрь — а всё равно я начинал именно видеть глазами, а не только чувствовать. Видимо, это ещё один из тех нечеловеческих навыков, который стал мне доступен.

— Кто же я такой, чёрт возьми? — возмутился я внутри себя, может, только губами пошевелил, при этом не издавая ни одного лишнего звука.

Эманации скверны усиливались. К головным болям прибавилось и головокружение. Но, при этом я уверенно, только прикусив от напряжения губу, продолжал движение. Глаза не видят, они врут, уши — вообще предатели, так как ничего не слышат, а вот задницей, ну или чем-то ещё, чую, когда что-то не так.

Как это ни странно, но именно задница в деле ощущения опасности зачастую бывает самым чувствительным местом. Так что всем советую… Береги задницу смолоду, но и ум тренируй, чтобы уметь анализировать ситуацию не через пятую точку, а ещё и через голову. Вот и у меня не оставалось сомнений, что мой враг, моя противоположность, тот, кого я должен убить, чтобы разорвать неведомую, но крепкую нить, связывающую нас, находился внизу. Он точно тут!

Неожиданно ступеньки закончились. Я сделал ещё два шага вперёд… Всё пространство вокруг осветилось неярким, но достаточным для любого восприятия светом.

«Что это за хрень? Это какая же тварь такое удумать может⁈». — от злобы мысленно выкрикнул я.

Наверное, такая картина могла существовать только в кино. Хотя… нет, цензура такую жуткую и кровавую сцену не пропустила бы даже в то время, когда и цензуры как таковой не было. За свою профессиональную деятельность я видел немало того, что слабонервным нельзя показывать. Но это… Было слишком даже для тех маньяков, чьи дела я ранее изучал. Впрочем, если бы им кто-то показал такое, думаю, твари в человеческом обличии запросто повторили бы. Я пока всё ещё уверен в том, что нет более совершенного в своём милосердии существа, чем человек! И нет более жестокой твари, чем человек! Но я ожидал увидеть всё же не человека.

Вся комната, большой зал, освещалась электрическим светом, но светильники были стилизованы под факелы. В их тусклом свете я увидел, как в стороне голыми бездыханными мужскими телами была выложена нацистская свастика. А в центре разноцветной плиткой была выложена пентаграмма. В центре этой пентаграммы…

Ублюдки! Я старался не смотреть на мягкие детские кудряшки. Нет, вы не люди, вы гораздо хуже!

Я, стиснув зубы, продолжал рассматривать этот зал смерти. Всё ещё кружилась голова, сдавливало виски, и я испытывал всё более сильное отвращение. Унимать собственные эмоции я умею, и сейчас этот мой навык выдерживал один из экзаменов. Пока что — успешно.

Кругом была кровь, на стенах именно ею были выписаны какие-то руны. Кровью же были сделаны надписи на латинском языке. Причём неразборчиво, будто это делали те, кто уже впал в безумие.

«Где же ты?» — думал я, медленно, но решительно шагая, переступая через человеческие тела.

— Иди ко мне! — в голове услышал я требовательный голос.

Я специально дал слабину, пустил в свою голову голос, чтобы понять направление, где именно мне искать того, кто находится на другом конце этой тёмной пуповины. Дело в том, что в подвале было столько скверны, она так фонила, что найти чёткий след было крайне сложно.

Голос манил, казался притягательным, идеальным. В какой-то момент я чуть не потерял рассудок, и даже сделал два шага в ту сторону, куда и звал меня этот голос. Виски сдавило ещё сильнее.

Подкосились ноги, и я упал навзничь, ударяясь коленями и охватывая голову руками. Боль в голове поднялась на новую высоту и стала невыносимой. Ясно — меня атаковали тем же приёмом, который и убил старика. Своего слугу это чудовище не пожалело, стоит ли сомневаться в том, как оно станет относиться ко мне?

Но я сумел противостоять этому приёму и не поддавался. Сжав зубы, я снова закусил губу — и прокусил её до крови. И когда рот наполнил солоноватый и металлический привкус крови, я смог выкинуть из головы мерзкого вторженца.

— Кто ты? — услышал я уже не только каким-то своим внутренним подсознанием, но и с помощью собственно слуха.

Носитель голоса стоял недалеко от меня.

И передо мной предстал… Сперва казалось — вполне себе нормального вида человек. Тёмные волосы, карие глаза, восточный «орлиный» нос, смугловатая кожа… Такой вот нордический ариец! Если б мог, я бы посмеялся. Ну еврей же, а на тёмном пиджаке свастика вышита. Но это была оболочка. Напрягшись, преодолев мощное сопротивление, я смог увидеть истинный облик твари.

Это существо было бледным. Казалось, что передо мной гипсовая статуя. Причём волосы у существа были не белыми, они точно седые. Лицо же было столь миловидным, какое может быть только у подростка, который только лишь вступает в пубертатный период. И даже пол у существа было сложно определить. Я всегда был против многообразия гендеров, но тут было реальное «оно».

И взгляд этого существа манил к себе, глаза светились красным, даже алым цветом. Мысли, внушаемые мне, я гнал прочь лишь неимоверным усилием воли. Меня так и тянуло подойти к этому существу и безвольной куклой остаться рядом. Я вожделел всего того, что оно со мной может сделать.

Это не было что-то сексуальное, а нечто, что сильнее и эмоционально насыщеннее, чем секс и даже любовь. Хотя, казалось, это и невозможно. Я хотел, жаждал, чтобы меня убили, но только это сделать должно было именно оно, и именно так, как хотел я. Вот только и моё желание убить также никуда не ушло. Противоречивые эмоции устроили собачью свалку в голове. Но я пока умеренно сопротивлялся, ровно столько, чтобы понять, с чем имею дело, как работает внушение и могу ли я сам действовать подобным образом. Нет свою волю я насаждать не могу. Или же существо столько сильное, что не позволяет мне это сделать.

— Ты сопротивляешься? — в замогильном и холодном голосе я сумел прочитать неприкрытое удивление.

— Да, сука! — проревел я, сметя всё постороннее у себя в голове и хватая седого пацана-девку за тоненькое горло.

Решимости и сил придавало то, что я знал и верил — передо мной предстало всё же несовершенное существо, которое может удивляться, весьма вероятно, что может и бояться, и которое столь ценит свою уже не жизнь, а существование, что боится любого, кто сможет хоть как-то воспротивиться воле существа. Я сдавливал горло нечисти со всей ненавистью, раскрывая, как оказалось, ещё один облик. Под этой бледностью то и дело проявлялся образ старика, полностью покрытого морщинами. Чем сильнее я сдавливал ему горло, тем чаще я видел не молодость, а дряхлость.

— Да сдохни ты! — прорычал я, приподнимая на одной руке тварь, что упиралась в стену кровавыми руками.

— Покорись! — нечеловеческим голосом, будто ультразвуком, резануло мне уши.

На миг сознание померкло, и я вновь осознал себя лежащим на холодной кафельной плитке. Существо обходило меня кругом, пристально рассматривая.

— Кто ты? — последовал очередной вопрос от носителя скверны, но это не был уже тот убивающий сознание звук. — Как ты мне сопротивляешься? Как ты видишь меня в истинном облике? Почему?..

Сейчас со мной говорил будто бы человек. Но я не отвечал. Ещё раз он так гаркнет на уровне ультразвука, и я вновь потеряю сознание, а возможно, он меня просто убьёт. Существо хотело найти ответы на свои вопросы, скорее всего, потому, что боялось: вдруг я не один такой, вдруг придёт следующий и тогда уже точно прикончит. Оно ещё не понимало, что второго не понадобится, что я сам способен справиться и убить, разорвать ту нить, что нас связывает.

Я, умеренно, осторожно впустив в свою голову существо, начал театрально дёргаться по полу в припадке, шевеля и размахивая руками. Так я показывал боль, которая должна была меня поглотить. Постепенно, сантиметр за сантиметром, в этих конвульсиях я приближался к лежащему неподалёку на полу подсвечнику.

— Ха-ха-ха! — звонко смеялось чудище, наблюдая за тем, как я корчусь.

И не было в этом смехе ни капли радости. Той радости, которая может испытывать нормальный человек. От всех эмоций, которые показывало существо: будь то удивление или же вот такое веселье, словно бы веяло гнилью и смертью. Впервые я думал о том, что смерть — это прекрасно, именно такую мысль пыталось внушить мне это существо. По долгу своей службы я встречался с маньяками, и некоторые из них смеялись похожим образом.

— Тебе больно! Но почему я не чувствую всю полноту твоей агонии? — вопрошал палач, словно гурман-мясоед возмущался, что мясо плохо прожарено.

Почему-то именно такие ассоциации возникли у меня в голове. Но я не собираюсь быть мясом! Я буду мясником!

Приблизившись примерно на метр к подсвечнику, я неимоверным образом, прямо из положения лежа, резво рванул вперёд. Быстро хватаю подсвечник, и, находясь спиной к существу, со всей доступной силой метаю импровизированный снаряд в голову своего обидчика.

— Покорись! — а ультразвук, как по щелчку пальцев, отключает моё сознание.

Темнота…

Я не знаю, как скоро я очнулся. Возможно, сразу же, через мгновенье после того, как отрубился, может, прошло даже и продолжительное время. Но, не это самое важное. У меня больше не болели виски, голова всё ещё чуть-чуть кружилась, но это казалось столь незначительным, что и обращать внимания не стоило.

Я встал, оглянулся. Почувствовал, что существо сдохло, и только лишь после увидел это глазами. Теперь передо мной не было того подростка с седыми волосами. Вернее, волосы гада остались седыми, лишь приобретя некую ржавчину, но на полу уже лежал старик. Он был весь в морщинах, а его лицо было покрыто какими-то волдырями, фурункулами и струпьями. А воняло… Ужас! Просто неимоверно!

— Урод! — выругался я и со всей своей пролетарской злобой пнул существо носком кирзового сапога. — Да твою ж… мать! — в сердцах выкрикнул я.

Уже можно было немного дать воли эмоциям — в подвале точно больше никого живого, или опасной нечисти, не оставалось.

Вопреки ожиданиям, моя нога не ударилась о тело, погрузилась в мягкую плоть на всю глубину с чавкающим звуком, словно… в мокрую грязь. Я брезгливо сморщился, высунув ногу из мерзкой субстанции, и стал выискивать что-то, чем можно было бы стереть омерзительную трупную субстанцию с сапога.

Невыносимая вонь от разлагающегося тела будто бы выкуривала меня из кровавого зала.

Я огляделся и только теперь увидел небольшую дверцу, из которой, видимо, и вышло это существо. Нужно ли мне что-то сейчас? Оружие? Нет. Я увидел книгу, от которой шёл такой густой фон скверны, что подкатила волна тошноты. Брать в руки зловещий артефакт? С этим фолиантом не побегаешь, с ним ходить сложно.

Мой взгляд то и дело возвращался к ребёнку, которого здесь принесли в жертву. Сволочи, монстры! Как же я их ненавидел! Теперь эти эмоции были вызваны не каким-то там шлейфом, сейчас я чувствовал, как человек.

Мне нужно идти на контакт, я обязан разобраться, что тут происходит. Отсидеться в стороне не получится. И я уже знал, что меня ждут снаружи. Вот только что в дом зашёл носитель энергии, которую я не так давно считал, от кого не чуял угрозы. В доме появился тот самый майор госбезопасности. Пора нам познакомиться.

Вокруг ещё чувствовались эманации скверны, но они казались неопасными. Словно волчица родила волчат и убивала всех, кто приблизился бы к её логову с щенками. И вот я убил волчицу, а волчат, которые слепы и безопасны без матери, уничтожать не хотелось. В конце концов, я уже понял, что совсем рядом работают службы, вот пусть они и думают обо всем этом.

Я ведь помог тому самому майору, который смог понять, что я на него смотрю и что я его слышу. Непростой офицер, занимающийся непростым делом.

Осмотревшись ещё раз и заприметив места, где могут быть предметы, фонящие скверной, я собрался на выход. Боль в висках отступила. Можно было ещё обследовать этот зал, но терпеть вонь от разлагающегося мерзкого существа я больше не мог. И в этом не было ничего мистического. Трупы, знаете ли, не розами пахнут, да и зрелище это отнюдь не приятно глазу.

Ступив на первую ступень лестницы, я замер. Да, меня ждут, и я это чувствовал сейчас. Причём я знал — он здесь один, и даже понимал, где именно майор может дожидаться встречи. Человек находился в той комнате, где стоял фарфоровый набор и в одной из чашек оставался чай. Не допивает ли майор госбезопасности тот самый чай? Неужели так скудно в Советском Союзе со снабжением Народного Комиссариата Внутренних Дел, что нужно за нацистами допивать? Нужно только подобные шутки приберечь, не говорить при беседе с майором.

Я остановился. Стал прикидывать, как часто это делаю перед принятием неотвратимых и важных решений, что же мне делать. Когда я выйду из этого подвала, не получится ли так, что меня обвинят во всех злодеяниях, что тут произошли? Весьма вероятно, хотя я и не чувствовал опасности.

Так ли мне нужно идти на контакт с властями? Мне нужно сделать выбор. Сбежать я смогу, это точно. В конце концов, меня ждёт только один человек — и это всего лишь человек, который, может, и обладает какими-то способностями, но вряд ли они очень сильно выходят за рамки человеческих. А вот то, что в ближайшее время могут обложить дом так, что и я не убегу, факт. Или бежать сейчас, или…

Не мне дают возможность решать, я сам решаю. Я снова вспомнил это существо, которое способно заставлять покоряться себе… менять облики, обманывать, подчинять, овладевать. Убивать без счёта. С такими проявлениями нужно бороться. И майор в этом поможет.

Так что я поговорю с ним, и лучше бы он меня выслушал.

Глава 6

Поднявшись по лестнице, я протиснулся во все еще открытую дверь и направился в комнату, где, как я и предположил, сидел майор.

Ещё пару шагов, и моё решение уже сложно будет изменить. Несмотря на то, что мозг всё ещё выдавал необычайную активность и быстрый анализ данных, я всё же остановился, чтобы ещё раз прокрутить в голове все последствия моего контакта с советской властью.

Во-первых, я уже чувствовал себя сопричастным, частью народа Советского Союза. Без всякого дискомфорта или протеста. А что в этом такого? Собственно говоря, рос я именно советским человеком. Правда, образца восьмидесятых годов, а тут всё иначе. Ну, что ж. Раз я в прошлом, нужно жить и думать реалиями этого времени.

Мысли о том, чтобы рвануть за кордон, не возникало. Я даже специально подумал об этом. Ага, вот здесь протест был. Куда это я побегу? Невозможно оставаться до последних своих дней верным Родине чекистом — и после перехода в прошлое вдруг стать перебежчиком.

Может, я опасаюсь репрессий, сталинщины, как её во многих учебниках рисуют? Этот порядок хаяли все кому не лень, особенно при развале Советского Союза.

Но кому, как не мне, человеку, знакомому с некоторыми секретными документами, знать, что тот хай, что был поднят в самом конце восьмидесятых и начале девяностых годов, — это не что иное, как оправдание прихода новых элит. Если в стране всё плохо, и, хоть и объявили демократию и гласность, а кормить детей нечем, значит, это нужно противопоставлять тому, что было.

Было — всё плохо, людей убивали миллионами. Стало — всё хорошо, миллионами людей не убивают… Они просто сами умирают. Нет, конечно, тридцать седьмой год — не вымысел. Так и американский маккартизм — тоже факт из истории. Мы в этом грехе не одиноки.

Нет, без контакта с властью я не только не разберусь в том, что происходит, но и буду считать себя просто мелким никчемным человеком. Я чувствую, я знаю, что могу помочь своей стране в лихую годину. Значит, должен это сделать. А как уже Родина-мать меня встретит — это вторично. Волков бояться — в лесу не сношаться!

Делал я вполне профессиональный анализ ситуации, а итогом стала такая пошлая поговорка.

— Здравия желаю, товарищ майор госбезопасности! — произнёс я решительно и уже без колебаний, входя в комнату, где майор с любопытством рассматривал дорогой фарфоровый сервиз.

Мы смотрели друг на друга. Я хотел увидеть, скорее, даже почувствовать, чего именно мне ожидать от этого человека. Он, наверное, делал то же самое.

— Я присяду? — поинтересовался я и, не дожидаясь разрешения, отодвинул один из светло-серых стульев, стоявших у круглого стола.

— Вы даже не представитесь, красноармеец? — удивленно спросил меня майор госбезопасности. — И не забывайте о субординации!

Последнее упоминание несколько отрезвило, я не стал усугублять и усаживаться. Да, я в форме рядового красноармейца, а передо мной — полновесный майор госбезопасности. Но и я внутренне не чувствовал себя подчиненным, а то, что решил присесть… Так я чувствовал некоторое опустошение, будто из меня ушла часть жизненных сил. Впрочем, постоять некоторое время я всё же в состоянии.

— Вот, боец, думал трофеем взять фарфор домой, а эти сволочи свастику понарисовывали на чашках и чайнике. Ну, не гады⁈ — в злобе проворчал тот и швырнул чашку в стену.

Тонкий фарфор немедленно превратился в горсточку осколков.

Я мысленно усмехнулся. Интересно начинает наш разговор этот майор. Он будто меня удивляет, ломает стереотипы. Зачем он сделал резкий жест, ну не из-за чашки же не сдержался? Здесь видели вещи похуже, чем свастика на фарфоре.

Чтобы проверить мою реакцию. Я должен был вздрогнуть, начать удивляться. А тем временем последовали бы очередные вопросы, которые ввергли бы красноармейца в полное замешательство. И тогда, сам того не замечая, я бы начал всё рассказывать.

Неплохой ход, я такому своих ребят раньше учил. Но работает данный психологический приём только на неподготовленных людей. Я не хотел показывать себя красноармейцем, иначе именно так ко мне и будут относиться, несмотря на все способности.

Разговор начался не по плану майора, я не стал поддаваться на провокацию. Наступила небольшая пауза, мы всё смотрели друг другу в глаза. И тут глаза офицера НКВД сверкнули ненормальным блеском. Понятно, что и это должно было выбить землю у меня из-под ног, но и сейчас майор прогадал. Удивительным образом я оставался хладнокровным, внимательным и не поддавался на примитивные уловки госбезопасника.

— Кто вы такой? — через некоторое время спросил меня майор.

— Человек, — ответил я, — рядовой Туйманов.

Я специально начал свой ответ так, упомянув, что, прежде всего — я человек. Для того, кто занимается расследованием паранормальных явлений и имеет дело с существами, подобный ответ не должен показаться хамством и попранием армейской субординации.

— Это хорошо, что вы человек, — задумчиво произнес майор, — значит, понимаете, что есть и нелюди.

Он ещё раз бросил взгляд на меня, после посмотрел на стул. Но ничего мне не предложил — видимо, посчитал, что неправильным будет, если я, рядовой, и он, целый майор госбезопасности, будем сидеть за одним столом и беседовать. Может, наш разговор контролируется? Нет, никого больше в доме я не ощущал, не чувствовал и того, чтбы на крыше соседнего дома засел снайпер. А говорили мы у стола, недалеко от окна.

Между тем, уже сам факт, что майор думает, поговорить ли со мной не как с красноармейцем, а как с человеком, кое о чём говорил. Во-первых, майор решил принять иную манеру общения, не с позиции силы, а попробовать разговаривать со мной мягко. И это очень хорошо. Значит, передо мной человек думающий, с таким офицером всегда можно договориться, он не будет стоять на каких-то своих принципах, прикрываясь одними лишь уставами. Во-вторых, майор госбезопасности знает, что я могу в любой момент сбежать.

— Вы участвовали в ликвидации особо опасного нацистского преступника в районе портовых складов, — уведомил меня майор, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Это был не вопрос, потому и никакого ответа от меня не прозвучало. Я решил лишних слов не произносить. Как говорится: «Всё, что сказано мной, может использоваться против меня же».

— Так вы отрицаете то, что вступили в схватку с доктором Хейцем, известным гипнотизёром? — спросил майор.

Гипнотизёром? Пусть так. Гипноз — вполне доказанное явление. То, что я видел некие всполохи, похожие на молнии, можно считать элементом внушения.

— Почему молчишь, боец? — резко повысил голос майор.

— Виноват, товарищ майор госбезопасности! — выпалил я. — Вы не задали мне конкретного вопроса.

— Вот тебе вопрос: что произошло с тобой сегодня, и с чем ты встретился в этом доме? — подобравшись и достав из кармана какой-то значок, спрашивал майор.

— Я не помню, кто я такой, из какой части, документы остались у капитана военной комендатуры. Помню только, что по документам я Туйманов. По мне стреляли, причём, свои же, я убежал и укрылся в этом доме. Мне показалось странным, что дом пустует, несмотря на то, что в нём можно было расположить роту бойцов. Когда я вошёл в дом, то увидел приоткрытую дверь, которая вела вниз. Я спустился, там на меня напал сумасшедший, а мне пришлось обороняться, — выдал я единственную версию, которую мог бы использовать в своём далеко не простом положении.

— Сумасшедший?.. И что же он делал? — у меня сложилось впечатление, что майор не особо поверил в мои слова.

— Он кричал, и этот крик был очень… болезненным. Пришлось ударить сумасшедшего подсвечником, — я по-прежнему настаивал на своей версии.

— Ты, боец… Вы… А какое у вас образование? Университет? Москва? Ленинград? — чуть запнувшись, расспрашивал меня майор. — Ведёте себя уж больно уверенно, будто бы мы с вами в одном звании, или вы и не призванный в армию, а преподаватель или иной гражданский служащий. Да и те… С офицером госбезопасности чаще всего говорят с опаской.

— И вновь скажу: не знаю. Но думать получается быстро, — признался я.

— Быстро анализировать обстановку у вас получалось всегда? — последовал следующий вопрос от майора, который сильно заинтересовался одной из раскрытых ему моих способностей.

Я задумался. На самом деле, такое иносказательное общение могло между нами продолжаться очень и очень долго. Я-то уже чувствовал, как здание со всех сторон обкладывается войсками. Всё ещё будучи уверенным в том, что мне удастся сбежать, я, однако, понимал, что с каждой минутой это сделать будет труднее. Так что решил ускорить наш разговор.

— Я помню, как очнулся на мостовой, меня попытался пнуть ногой какой-то пьяный капитан, а после подошёл патруль военной комендатуры и куда-то меня повёл. Навстречу вышел какой-то ряженный майор и потребовал, чтобы я шёл именно с ним. Военный комендант же без выяснения причин меня передал этому майору. В тот момент заболела голова, словно в моём мозгу копошился вирус или паразит. Я стал оказывать сопротивление майору, после чего сбежал, потому как по мне открыли огонь, — чётко, не вдаваясь в то, что я ощущал и о чём думал, сказал я.

— А вот это уже похоже на правду. Почему же вы решились всё-таки мне хоть что-то рассказать? — с интересом окинул меня взглядом майор.

— Потому что слышу не только приказы офицеров на улице, которые распределяют своих бойцов по периметру здания, но и то, что сюда подъезжает два танка. Я определённо не понимаю, с чем именно это связано, однако заявляю: никакого умысла против Советской власти не имею и не несу, — произнёс я, глядя майору прямо в глаза.

— Говорите, как знающий офицер… «по периметру», «распределяют». Рядовой красноармеец так предложения не строит, — задумчиво потёр подбородок майор, оглядывая меня по-новому.

И тут зрачки нквдшника расширились, заполняя больше половины не только радужки, но и белка, и начали сверкать ярко-зелёным светом, еще более ярко, чем было, даже ослепляюще.

— Вас что же, не пугают мои глаза? — спросил через секунду майор.

— Скорее, удивляют. Но это не самое удивительное, с чем мне пришлось столкнуться за последние пару часов. Впрочем… я лишь эти самые пару часов и помню, — ответил я.

Майор госбезопасности встал, обошёл меня кругом, рассматривая и изучая словно картину.

— Меня зовут Олег Кондратьевич Сенцов. Я возглавляю Особый отдел при НКВД, или Отдел Альфа. Что-то большее рассказать не могу, пока не понял, кто вы такой, и не определил степень допуска к информации. Вы проследуете со мной и не окажете никакого сопротивления. Любая попытка к бегству, проявление неприязни к советской власти и закону, неподчинения будут считаться актом агрессии против Советской власти, и вы сразу же станете военным преступником, — заявил Сенцов, доставая из кармана своих галифе браслет.

— А это что? — спросил я.

— Действуют, как наручники, — майор развёл руками. — Прошу вас, не сопротивляйтесь. Ради собственной безопасности мы обязаны предпринять меры предосторожности. Я понимаю, что вы даже сейчас могли бы уйти, хотя, поверьте, к некоторым подобным фокусам мы готовы. Но я не приказываю, а убеждаю. Вы-то способны это оценить, так ведь?

Я протянул свою руку и дождался, когда майор застегнёт серебряный браслет. Пришла какая-то тяжесть. Уверенность в том, что сейчас мне удастся сбежать, практически испарилась.

— Если вы попробуете снять браслет, то он будет давить на вас с большей силой. Вы же советский человек? Понимаете, какая мерзость исходит от нацистов? Так что не становитесь врагом своей стране! — холодно произнёс майор.

Но я почувствовал и другую эмоцию у Сенцова. Он старался скрыть свою радость. Именно осознание, что майор госбезопасности рад тому, какой я есть, а не самому факту моего задержания, давало надежду, что общение с органами сложится удачно. Ну не могли же меня хоть как-то не попытаться подчинить.

И всё я прекрасно понимал. Пусть вот так, без жести, а даже уговорами, но им ведь себя от меня нужно обезопасить. Хотя я-то мог снять этот браслет. Получилось бы мучительно, болезненно, но я сделал бы это, если бы такая необходимость созрела. Ладно, пусть Сенцов будет спокоен. Мне нужны ответы, социализация и… еда.

Очевидно, что после каждого проявления у меня способностей организм требует восполнения энергии, причём в большом количестве. Я, наверное, сейчас бы килограммов пять чего-нибудь съел. Именно что в килограммах меряю, так как просто хотелось бросать в топку хоть какие калории. Нет… червяков, скажем, не хотел бы есть.

— Сейчас вы с моими сотрудниками отправитесь в дом, в котором расквартирован личный состав Особого Отдела. Там вас ждёт отдых, обильное питание и горячий душ. Не сопротивляйтесь, когда от вас чего-либо потребуют. И последний на данный момент вопрос: согласны ли вы сотрудничать с нами и способствовать Победе Советского Союза над нацистской Германией? — спросил майор и вытянул свою левую руку, на пальце которой был перстень с тёмно-синим камнем.

— Да, — скупо ответил я.

Наперсный камень майора на мгновение сверкнул, вновь возвращаясь к своему первоначальному цвету.

— Это правильный ответ, — кивнул головой Сенцов, подошёл к окну, открыл створку и два раза взмахнул правой рукой.

Меньше, чем через минуту в доме было уже более десяти человек, которые начали рыскать по всем комнатам. Два сержанта НКВД, вооруженные ППШ, сразу же встали у стены, немного смещенной вглубь, которая вела в кровавое подземелье.

Майор еле заметно кивнул подошедшему к нам старшему лейтенанту, и тот, контролируя мои действия дулом пистолета, повёл меня на выход. Чёрная машина с серебристым значком марки «Опель» стояла у самого крыльца.

— Прошу, садитесь! — произнёс старший лейтенант госбезопасности, открывая дверь и указывая на заднее сиденье.

Обратился на «вы» и ещё дверь приоткрыл. Радует, хотя наставленный на меня пистолет не может не огорчать. Одно на другое… И никакой больше эмоции.

Я всё ещё чувствовал себя так, словно на ноги, руки и голову навесили гири, а в остальном — никаких эмоций, ожидания опасности, подвоха. Ничего этого я не ощущал. Может, дело в том браслете, который застегнули на моей руке, а, возможно, пришло некое опустошение и упадок сил. Хотя нет, пистолет ведь меня раздражал.

— Сало с хлебом будете? — спросил старший лейтенант, как только машина тронулась с места.

Вопрос меня несколько удивил. Но я быстро понял: старший лейтенант знает, что в данный момент я очень голоден. После первой своей схватки с лысым существом, которое обладало гипнозом или чем-то более мощным, мне зверски хотелось есть. Теперь же, после схватки с крикуном в кровавом подвале, мне ещё сильнее требовалась пища для восстановления сил.

Они много чего знают. Это я понял и из разговора с майором, и по тому, как ведёт себя старлей. Мало того, со мной общаются на «вы» и вполне уважительно. А я, между прочим, в форме рядового красноармейца. Следовательно, не такой уж я и «рядовой».

* * *

Красноармейца повезли в расположение, а Олег Кондратьевич Сенцов, набравшись решительности, направился в подвал. Он первым должен был всё осмотреть. Такие места всегда содержат не только важную информацию, но даже и предметы, артефакты, которых так не хватает Отделу Альфа.

— Мля, какие же твари! — зло сплюнул майор, когда увидел свастику, выложенную мужскими голыми телами, а после и выложенную плиткой и обведенную кровью пентаграмму.

В центре лежал ребенок…

Прикрыв веки и уняв свои эмоции, Сенцов достал из планшета завернутые в тряпицу фотографии. Когда майор понял, что это за ребенок лежит в центре пентаграммы, он снова выругался. Это была годовалая дочь хозяина дома Отто Гринштейна.

— Обряд Авраама… — констатировал увиденное майор. — И как ты, красноармеец, смог справиться с тем, кто этот обряд провёл?

Когда стало известно, что существует некий дом, рядом с которым людям плохо, а у некоторых чуть ли не в прямом смысле взрывается голова, а вскоре трое младших офицеров вовсе с ума сошли, то поступил приказ к дому меньше чем на расстояние ста метров никому не приближаться.

Блокпосты были расставлены достаточно далеко от дома, и всё это выглядело вполне нормально. В доме могли готовиться к проживанию командующего 3-м Белорусским Фронтом маршала Советского Союза Василевского. Кроме того, среди красноармейцев бытовали сказки про то, что в районе этого дома хранится много золота. Именно поэтому туда не пускают никого.

Так или иначе, но пристальное внимание НКВД к дому, даже к целому кварталу, резко уменьшало желание кого угодно полюбопытствовать, что же там находится. Вместе с тем, специальных приказов не издавалось.

Майор Сенцов днём ранее сам был в этом доме. Он, как умеющий чувствовать наци, понимал, что в доме что-то неладно. Однако обследование всех помещений не выявило ничего особенного. Вместе с тем прибор, созданный Никодимовым, также фонил и показывал наличие альфа-наци.

Теперь всё стало на свои места. Гринштейн, один из членов Аненербе, провёл «обряд Авраама». Жертвоприношение единственного своего ребёнка, что было обязательной составляющей кровавого обряда, должно было наделить Отто Гринштейна небывалой силой. И все этапы обряда были соблюдены, ну, насколько об этом мог знать Сенцов. Нелюдь отдавал тёмным силам самое дорогое, что у него есть, а тёмные силы должны были взамен наделить тварь энергией неведомой мощи.

Исходя же из того, что тот красноармеец смог ликвидировать монстра, он становился крайне нужным не только для Отдела «Альфа», но и для всей Советской родины. Именно поэтому майор Сенцов не стал давить на красноармейца, выпытывать у него всю информацию, даже не заключил его под стражу. И не только потому, что это почти что бессмысленно.

Если красноармеец сбежит, то на его поиски придётся потратить немало своих и без того скудных сил, а потом ещё принудить к сотрудничеству. Потому пока Сенцов решил действовать мягко, понаблюдать, посмотреть на то, как будет вести себя иной. Но рапорт в Москву нужно было писать срочно. Ещё срочнее — отправить шифрограмму.

Осмотрев зал, Сенцов зашёл за ширму, что находилась в затемненном дальнем углу. Его взгляд устремился на небольшую кафедру, стоящую на столе. И тут он увидел такое…

Как вышло, что это может находиться здесь? Такой сильный артефакт… Иной с неопределенной силой, но уже убивший двух измененных, и еще этот артефакт…

— Кабальная книга Тевтонского ордена, — борясь с переполняющими его эмоциями, вслух выдохнул майор госбезопасности. — Так вот ты какая! Вот из-за чего в городе появилось такое количество измененных!

Будто с трудом протянув вперёд чуть порагивающую руку, Олег Кондратьевич закрыл книгу, запоминая, на какой странице Гринштейн её оставил. Тяжелая книга оказалась прижата двумя руками к груди майора, и он ощутил животный страх. Олег Кондратьевич умел бороться с подобными проявлениями «наци». А ещё он понимал: не каждый может прикоснуться к переполненной истинным злом книге. Потому именно Сенцову предстояло вынести книгу самостоятельно. Он сможет это сделать, у него достанет сил.

— Товарищ майор, что это у вас в руках? — спросил профессор Никодимов, когда увидел своего начальника.

— Ты сам это знаешь, — бросил Сенцов, излишне резким движением смахнул со стола фарфоровый сервиз, положил книгу на скатерть и обернул её тканью.

Этот артефакт необходимо срочно доставить в Москву. У майора было строгое предписание, что любые артефакты, которые будут найдены им на немецкой территории, нужно срочно переправлять на исследование в Москву. Там, в столице Советского Союза, работали восемь аналитиков, изучающие различные проявления тёмной и светлой энергии, которые случались в истории, и которые сейчас используют нацисты для своих ритуалов. Чтобы бить врага, нужно знать врага! В полевых условиях, здесь, в Кёнигсберге, досконально изучить Книгу тевтонов всё равно не получится.

А ещё Сенцов знал, что большая часть этих аналитиков призвана доказать, что никаких потусторонних сил не бывает, что всё можно объяснить иными явлениями, как гипноз, массовое психическое расстройство и всё в подобном духе.

Сенцову было несколько обидно, что вот он работает с тварями и артефактами сам и уже точно знает, что энергии существуют, но всё равно ему не верят. Спасибо и на том, что снабжение у отдела более чем хорошее.

— Так это… правда? — спросил профессор Никодимов.

— Научитесь, наконец, соблюдать субординацию! — в сердцах бросил Сенцов, спешно выходя на улицу и садясь в машину.

Олег Кондратьевич Сенцов не обладал академическим образованием, не был специалистом ни каббалы, ни скандинавских рун, ни вуду, ни в чём ином, но, как начальник Отдела Альфа, интересовался всеми этими проявлениями тёмных сил, а также и теми явлениями, которые противостоят тёмным. И понимал, какую мощь сейчас он держит в руках.

Не тамплиеры в Средневековье были главными мистификаторами, хотя практики тёмных энергий были известны и им. Именно Тевтонский орден некогда встал на путь изучения каббалы и тёмных практик. И теперь потомки тех тевтонов, современные нацисты, не только смогли воссоздать многие ритуалы, но также привносят в них что-то своё, ещё более насыщенное злом.

Сенцов положил книгу, завернутую в скатерть, на сиденье и больше не касался её. Но то и дело бросал на неё взгляд. Его не отпускал один вопрос.

, Как вышло, что Гринштейн, будучи евреем, хотя это не мешало ему быть ярым антисемитом, владел подобной книгой? Возможно, именно потому, что он мог многое гитлеровцам рассказать о тайных практиках, Гринштейн и оставался нетронутым нацистской властью.

Серебристый «Volkswagen» гнал по улицам Кёнигсберга, сбрасывая скорость лишь там, где проезду мешали неубранные трупы нацистов или груды обломков. Майор Сенцов, не обращая внимание на то, что его сильно потряхивало на ухабах развороченной мостовой, мысленно составлял текст своего донесения в Наркомат.

Теперь он имеет уже намного больше доказательств существования паранормальных явлений. Их и прежде было много, но всё старались объяснить иначе: законами физики, внушением, совпадениями. Отдел создали, но так… Будто на всякий случай.

Нет, все намного сложнее. И с этим злом пока умеет бороться только майор госбезопасности Сенцов. Нет, не только он, да и не столько, но майор уже многое знает об измененных, как с ними бороться.

А что делать другим, если рядом не окажется никого из «Отдела Альфы»?

Глава 7

Народный Комиссар Внутренних дел Лаврентий Павлович Берия с недоумением смотрел на положенный ему на стол лист бумаги. Он, сняв пенсне, словно гипнотизировал текст, написанный от руки, как будто плавные линии каллиграфического почерка под его взглядом изменят конфигурацию и превратят текст во что-то приятное или хотя бы приемлемое в рамках материализма. Но… ничего не получалось, и буквы все еще были соединены в такие предложения, смысл которых Берия воспринимать не хотел.

То, что казалось странной коллекцией единичных случаев, становится столь массовым, что нарком даже опасается последствий для всего СССР. Что будет с советским обществом, если люди узнают, что существуют различные изменённые существа, способные на такие действия, что ни в сказке сказать, ни пером написать? Сейчас даже у самого Народного Комиссара страдает психика от полученных данных, но он подспудно готов воспринимать всякую информацию. А как быть с простым советским человеком?

И ведь хозяин спросит с него в своей манере: «А что вы, товарищ Берия, уже сделали, чтобы предотвратить последствия?» И Лаврентию Павловичу нужно будет что-то отвечать. Товарищ Сталин никогда не бывает в чем-либо виноват, он не ошибается. Так что, если что… То Берия окажется тем самым «козлом отпущения». Мало того, так ситуация может выйти из-под контроля, когда мировосприятие советских граждан подвергнется метаморфозам. Под сомнение может попасть даже марксизм-ленинизм. И Советского Союза рискует и вовсе исчезнуть, так как рухнет идеологическая опора.

Нарком поднял трубку телефона.

— Круглова ко мне! — проявляя нервозность, сказал Берия.

Народный Комиссар внутренних дел прекрасно знал, что секретарь правильно оценит настроение наркома, и теперь в доску расшибётся, но заместитель Берии будет будет в кабинете наркома не позже, чем через полчаса. Это, если Круглов будет на выезде, и не позже чем через десять минут, если заместитель наркома окажется на своём рабочем месте.

Сергей Никифорович Круглов, как заместитель наркома Внутренних Дел, был одним из тех, кто посвящён в ситуацию с изменёнными. В какой-то момент Берия даже хотел спихнуть на своего зама эту работу. Однако, перед товарищем Сталиным ответ держать именно Лаврентию Павловичу. Поэтому руку на пульсе нужно держать постоянно.

Товарищ Сталин после начала войны стал часто обращаться к разным людям, деятельность которых несколько выходила за рамки материализма. К примеру, уже неоднократно в кабинете главы советского государства был Вольф Мессинг, человек, который вроде бы как обладает некими способностями гипнотизёра. Лаврентий Павлович самолично убедился, что этот гипнотизёр умеет пользоваться своими необычайными способностями, когда Мессинг смог войти и выйти из Наркомата Внутренних Дел, причем сделал это без документов. А потом эти предсказания, которые уже сбываются и по немецким городам едут русские танки.

Круглов явился через пять минут. Секретарь наркома без промедлений впустил в кабинет своего заместителя. Берия всё так же оставался в глубокой задумчивости, и Сергей Никифорович Круглов некоторое время так и простоял у порога, пока Берия призывно не махнул рукой, указывая заместителю на стул рядом с собой.

— Читай! — сказал Берия и бросил лист бумаги в сторону Круглова.

Однако, бумага не полетела ровно в руки заместителя, она закружилась, словно не хотела покидать цепкие пальцы наркома, вновь приземлилась на стол перед Берией. Раздражённый нарком взял бумагу, хотел было даже её скомкать, чтобы бросить комок, но после приподнялся и лично передал в руки своего заместителя шифровку. Круглов стал вчитываться в текст, хмуря брови и перечитывая одну и ту же строчку по нескольку раз, не веря тому, что было написано рукой шифровальщика на белоснежном листе бумаги.

— Сказки какие-то! — с недоумением сказал Круглов, откладывая в сторону лист бумаги.

— А я что, по-твоему, Пушкин или Ганс Христиан Андерсен! — раздражённо спросил нарком. — Что, думаешь, готовится к изданию сборник русских сказок?

— Никак нет. Прошу простить меня, товарищ Народный Комиссар Внутренних Дел? — отчеканил Круглов, понимая, насколько злой сейчас его начальник.

А в таком состоянии Лаврентий Павлович нередко ищет виноватых в своём окружении, в данном случае всё окружение, которое имеет высшую степень допуска к информации, находится в кабинете.

— Значит, это всё же дьявольское, — сказал Круглов.

— Ты мне ещё о Боге расскажи! — воскликнул раздражённый Берия.

— Но мы же с этими явлениями уже сталкивались, — возразил Круглов.

— И ты, товарищ Круглов, был из тех, кто настаивал, что это ни что иное, как массовый гипноз и истерия на фоне войны! — сказал Берия, протирая свой пенсне платком.

Конечно же, чекисты во всём хотели видеть рациональное происхождение. И некоторое явление, действительно, можно было бы объяснить и гипнозом, и истерией, и помешательством на фоне недоедания, страхов, и всего, чего угодно.

Однако, НКВД, столкнувшись с необъяснимыми наукой явлениями, начал заниматься вопросом ещё в двадцатые годы, во времена ЧК. Берия прекрасно знал о том, что есть какие-то предметы, которые называют артефактами, что эти предметы якобы содержат энергию. Есть те учёные, которые эту энергию смогли идентифицировать, распознать. Взять того же профессора Никодимова.

Берия, как и его заместитель, Круглов, уже и сами понимали, что не могут объяснить многие явления психологией. Но никто не забывал о том, как была расформирована группа, занимающаяся паранормальными явлениями в тридцать седьмом году. Пожалуй, что из той группы остался в живых только Никодимов и ещё двое учёных, и те сошли с ума. Только Никодимов и остался в живых и относительно здоровых. Берия был одним из тех, кто обвинял Барченко и его группу в антинаучности и преступлениях простив советской власти.

— Давай, товарищ Круглов, собирай всех этих бабушек, да дедушек, шаманов и колдунов. Нужно что-то делать. Даже не знаю, как товарищу Сталину докладывать. Чего нам стоило то обращение к церковникам, да пролёт иконы над Москвой. Похоже, что придётся идти дальше, — сказал Берия, поднимая трубку телефона. — Товарищу Сталину код Альфа.

— Товарища Мессинга будем посвящать? — спросил с надеждой Круглов, когда Берия уже положил трубку и стал с нетерпением ожидать звонка.

Вольф Григорьевич Мессинг был из тех, чьи способности уже выявлены, но сам же артист оригинального жанра постоянно говорил о том, что он просто владеет техниками распознания по еле заметным мышечным сокращениям, что именно у человека на уме. Может, конечно, и врет и тут нечто мистическое. Однако, с Мессингом было всегда проще объяснить необъяснимое. Но постоянно привлекать гипнотизёра и предсказателя, которого знает весь мир, Берия не хотел, несмотря на то, что товарищ Мессинг никогда не совершал такого, что могло бы бросить на его тень подозрений [из более-менее достоверного предсказаний Мессингом окончания войны, авиакатастрофы].

— Уже как скажет товарищ Сталин, — отвечал Лаврентий Павлович. — Но ты понимаешь, что это выходит за все рамки?

— Множественные случаи и в одном месте? Такого еще не было, — согласился Круглов. — Но не поспешили ли вы, товарищ нарком, звонить товарищу Сталину. Может нужно было обсудить предложения?

Берия пристально посмотрел через пенсне на своего заместителя, хотел его уже и отчитать. Однако, Круглов был прав, к товарищу Сталину нельзя идти без подготовленных предложений. Вместе с тем, хозяин приказал с любой информацией сразу приходить и сообщать.

Убийство командующего 3-м Белорусским фронтом Ивана Даниловича Черняховского заставляет задуматься над тем, что нацисты уже готовы обезглавить советское военное руководство. Снаряд, который убил очень перспективного, грамотного генерала армии Черняховского, был пущен из тыла [реальный факт]. И следствие так и не может объяснить, что произошло, потому как… Есть предположение о помутнении разума у одного офицера-артиллериста, который смог с первого же выстрела положить снаряд в цель, убить Черняховского! Не с чем иным, как с паранормальными явлениями, связать подобное не получается.

Так что, когда секретарь товарища Сталина, Поскребышев, позвонил Берии и сообщил, что наркома ожидают, Лаврентий Павлович не терял времени.

Берия решительно поднялся на второй этаж здания Сената в Кремле. Еще на подходе к кабинету хозяина, нарком увидел немало людей, которым было назначено. Берия знал, что товарищ Сталин пунктуален и не любит сильно тасовать людей, которым назначено. А тут еще и деятели культуры, с которыми хозяину нравилось разговаривать. Так что можно ожидать холодного приема.

— Товарищ Берия! Вас ожидают! — сказал Александр Николаевич Поскребышев, привставая из-за стола и указывая на массивную дверь, ведущую в кабинет главы советского государства.

Не мешкая, Берия вошел в кабинет.

— Что такое, Лаврентий? — недослушав приветствие наркома, спросил Сталин. — Что ты кодом пугаешь? Убили кого? Василевского?

— Никак нет, товарищ Сталин. Но есть важная информация, — сказал Берия и передал лист с шифровкой хозяину кабинета.

Сталин посмотрел, вчитался.

— Объясни! — потребовал он.

— Произошел обряд, предотвратить не успели. Измененных с гипнотическими способностями тринадцать. Они держат оборону в Башне Дона в Кенигсберге, — сказал нарком Внутренних Дел.

— Лаврентий, я читать умею. Ты пересказал то, что написано. Выводы какие? И что имеется в виду под кадровой работой? — потребовал Сталин, доставая трубку и табак Эджеворт.

— Гитлеровцы используют последнее, что может им помочь — мистику… — начал высказывать свое видение проблемы Берия.

— Значит… Ты считаешь, что все устройство страны под угрозой? Материализм? А то, что уже в народ ушла история с Казанской иконой? А Матрона Московская? Что? Мало у нас мистики? — сказал Сталин, откладывая и трубку и табак. — Работай, Лаврентий. И если история с Черняховским повториться еще с кем…

— Мне нужно привлекать больше людей, — сказал Берия, лаборатории, привлечение Мессинга и всех, кто может пригодиться.

— Так делай! Или ты думаешь, что я после всего случившегося тебя остановлю? — Сталин посмотрел на своего наркома знаменитым «тигриным взглядом». — Но секретность соблюдай! Слухи в народе ходить могут, фактов быть не должно!

— Так точно! — сказал Берия, уже предполагая, что нужно вызывать из Кенигсберга майора Сенцова и повышать его, если майор справиться с ситуацией.

Но что за намек на решение кадрового вопроса? Ранее разговор шел о том, что никого из тех, кого можно было назвать человеком со сверхспособностями, не находилось. Или почти никого. А тут… Нашли кого-то?

* * *

Что может быть лучше, чем спать на перине и шёлковых простынях? Наверное, только то, чтобы делать это рядом с красивой женщиной. Правда, спать с красивой женщиной — это какой-то позор для нормального мужчины, красивых женщин нужно любить! Любых женщин нужно любить! А красивых, чаще.

Вот и я отсыпался, а снилось мне то, что я занимаюсь любовью с Алёнкой, той, что в моём офисе, а на это смотрят разные оборотни, вампиры, между нами то и дело проползают змеи. Но мы не отвлекаемся, предаёмся плотским утехам, будто бы, если мы закончим любить друг друга, то нас прямо сейчас и сожрут. Так что задача — как можно дольше жить!

— Товарищ красноармеец! Товарищ красноармеец! — тормошили меня за плечо.

— Ну что ты за человек такой! — в сердцах бросил я. — На самом интересном моменте!

А сам подумал, что, если мне удастся вернуться в будущее, то, какой бы ни была разница в возрасте между мной и Алёной, я уложу девицу к себе в постель. И обязательно прикуплю таких вот шёлковых простыней.

Товарищ Сенцов, — сказал старший лейтенант госбезопасности, при этом он так морщился, настолько ему было некомфортно обращаться ко мне вежливо, что нквдшника явно ломало.

Я встал с кровати, подошёл к стулу, где аккуратно сложил свою одежду. Формы красноармейца на месте не оказалось.

— Товарищ старший лейтенант госбезопасности, прикажете идти к товарищу майору госбезопасности в портках? А нет же, я и вовсе голый, — сказал я, но сразу же увидел ближайшую на кровати цивильную одежду.

Старлей смутился, хотя быстро взял себя в руки и надел маску невозмутимости.

— Оденьтесь в гражданскую одежду, она есть в шкафу. Ваше обмундирование забрали, — сказал старший лейтенант.

— Зачем? — спросил я, подходя к шкафу.

— Не полномочен говорить. Все вопросы можете задать товарищу майору госбезопасности, если он сочтет нужным, ответит, — ответ старлея звучал холодно, но я уловил в тоне какую-то игривость.

Подойдя к шкафу, распахнув дверцы, я замер. Посмотрел на офицера, понял, что и этому, внешне холодному старлею не чужд юмор.

— Тут только платья женские! — сказал я, сдерживая смех. — А вы шутник, товарищ старший лейтенант госбезопасности.

В моей карьере было разное. Одно могу сказать, что рядиться женщиной не доводилось. Я благодарил проведение, что никогда не поступало задания внедряться в разные меньшевистские радужные сообщества, запрещенные законодательством Российской Федерации. Уж и не знаю, как поступил бы, возможно застрелился. Ну не любил я их, не понимал, как можно променять женщину на… На то, что служит для мягкости в положении «сидя».

— Майору, или вам нравится, чтобы красноармейцы обряжались в платье? — все же решил и я пошутить, пусть и на грани фола.

Но в мужском коллективе нужно себя ставить сразу, даже если после прилетит ответка. А то, что старлей ничего не может мне сделать, и у него приказ обходиться со мной вежливо, факт.

— Будьте любезны, — сквозь зубы, словно не вежливые слова звучали, а старлей посылал меня по пешему эротическому путешествию, сказал офицер госбезопасности. — Рядом стоит чемодан, там мужская одежда.

Я только ухмыльнулся. В следующий раз сразу будет говорить про чемодан, а не ждать, пока я начну примерять женские платья. Хотя… платья были красивыми, цветастыми. Вот только даже такие одевать не хотелось. Что же касается одежды в чемодане, то там были несколько рубашек, брюки, пиджак. Но… может все же платья? Или голым пойти? Одежда вся была мала.

Не сказать, что сильно рослый детина. Однако, рост явно около метр восемьдесят. Плечи весьма развиты, в целом тренированное тело. Относительно, конечно, но подтянуться раз пятнадцать на перекладине точно смог бы. Что касается моего внешнего вида, то первым делом, когда я оказался в комнате, то даже не налег на еду, а на столе стояли две банки американской сгущенки и от пиндосов же тушенка, я посмотрел в зеркало. Комната была явно женская и такой атрибут, как зеркало в полный рост тут имелся.

Я, вопреки всем своим знаниям, надеюсь, что устойчивой психики, хотя все психи считают себя устойчивыми, опасался, что, к примеру, не буду отражаться в зеркале. Ну как там с вампирами и всякой нечестью, о которой я редко, но, чтобы мозг отдохнул, читал. Нет, вот он я, во всей красе!

Каково это было считай что и старику увидеть себя молодым! А еще и на вид здоровым, с правильными чертами лица, с выразительными глазами, которые умеют менять цвет только по одному моему желанию, черноволосым с густыми волосами. Отличная внешность для ловеласа, но катастрофически непрофессиональная для работы в поле.

Не бывает агентов, которые работают под прикрытием, излишне красивых, или рослых, с выразительными глазами. Это провал, так как такой человек будет привлекать к себе излишнее внимание. О какой тогда работе говорить, если каждый прохожий, тем более женщины «в поиске» станут смотреть в сторону такого объекта?

Одевшись, кое-как натянув на себя малоразмерную одежду, я выглядел, как говорили когда-то, как пострел. Брюки были мне сильно выше лодыжек, рубашка на рукавах и вовсе не застегивалась. Но не голый и не в платье — это несравненный плюс.

— Пройдемте! — несколько злорадно, будто отомстил мне, сказал старлей, рассматривая, насколько я несуразно одет.

Я пошел. Благо идти нужно было буквально через коридор, в противоположное крыло здания.

Постепенно мое вольное, даже шутливое настроение сменялось тревогой. Будто обручем стало сдавливать голову. Я прикусил губу и напрягся, борясь с тем, что давило на меня. Во-многом повезло. Неужели опять кто-то или что-то? Но в комнате, перед входом в которую я стоял, получилось почувствовать только присутствие людей, причем там был майор. Так что это тогда такое?

Глава 8

— Проверяете? — спросил я, поворачиваясь за спину, где должен быть лейтенант.

Однако моего сопровождающего скрутило так, что он прямо на моих глазах рухнул и скукожился в позе эмбриона. Видимо, тот заслон, который можно было бы назвать ментальным, на него действовал намного сильнее, чем на меня.

Быстро оценив ситуацию, что я ничем не помогу старшему лейтенанту, а внутри комнаты сидит майор, который должен знать, что именно он делает, Я решительно открыл дверь и вошёл внутрь. Пусть мне было нехорошо, всё также приходилось противостоять невиданной преграде, но я сделал всё, чтобы на моём лице не дрогнул ни один мускул. Не хотелось, да и он понимал, что показывать хоть какую-то свою слабость, нельзя.

— Старлею плохо, — сказал я, лишь кивком головы обозначив направление, где должен был до сих пор валяться старший лейтенант.

— Скоро ему станет хорошо, — между тем, с нотками удивления сказал майор госбезопасности.

И, действительно, лысоватый мужик с чуть пухловатым лицом, которого я уже видел на месте работы следственной группы на месте смерти лысого гипнотизёра, щёлкнул каким-то тумблером, и всё давление на мою голову в момент прекратилась.

— Отчего-то у меня складывается уверенность, — начал говорить майор. — что вы должны прекрасно осознавать, что проверки были, и проверки должны быть дальше. Вы слишком удивительный человек, впрочем, наверняка, это уже поняли.

— Это просто замечательно! — воскликнул мужичок с прибором, как экстравагантно это не звучало.

Он быстро передвигая своими короткими ногами засеменил в мою сторону, протянул руку.

— Никодимов! — представился он.

— Боец Туйманов, — представился и я, пожав плечами. — Больше о себе ничего не знаю.

Никодимов повернулся к майору и голосом, полным восхищением, произнес:

— Олег Кондратьевич, он держит седьмой уровень!

— Ведите себя сдержанно, профессор, — сказал майор госбезопасности, которого, по всей видимости, зовут Олегом Кондратьевичем, так как в комнате больше никого не было.

Я посмотрел за спину, где уже, поднявшись, но всё ещё сгорблено, стоял старший лейтенант.

— Старший лейтенант, вы свободны! — сказал майор и пристально посмотрел на меня. — Ну что ж, красноармеец Третьего Десантного Батальона Туйманов Сергей Александрович, тысяча девятьсот двадцать четвертого года рождения, призван на воинскую службу…

Майор заговорщически прищурился и взял паузу. Он давал мне возможность продолжить озвучивание биографической справки, но нечего было сказать.

— Может, всё-таки подскажешь откуда ты? Неужели, не помнишь, не знаешь, где родился, кто твои мама, отец? Сестра? Вот насчёт невесты не удалось узнать. Но запрос я уже в Ленинград отправил. Там, конечно, всё сложно, может, твои родственники и в эвакуации… Ты же не против, если я буду говорить с тобой на «ты»? Или университетское образование не позволяет? — говорил майор госбезопасности.

Он был уставшим, наверняка нормально не спал уже несколько суток. Но куда там спать, если вокруг творятся такие дела! Я уже понял, что все эти гипнотизеры, существа, — все это не данность, а уникальность.

Я видел и чувствовал в майоре большое количество различных эмоций, потому не мог с точностью определить, что именно сейчас доминирует в его тоне: может быть, сарказм, попытка показать мне, что нет смысла препираться, и пора уже сознаваться, кто я есть на самом деле. Здесь же была и некоторая растерянность, даже неуверенность. Он терялся, не знал, что делать со мной. И я понимал коллегу. С одной стороны, я уникальный специалист, с которым необходимо говорить, а не приказывать, несмотря на разницу в званиях. С другой стороны, я уже носитель сверхсекретной информации. Таких или зачищают, или делают своих, без права ухода на пенсию. Впрочем, за всю свою карьеру, с человеком с такими способностями, что я обнаруживаю в себе, общаться не приходилось.

— Товарищ майор госбезопасности, мне, конечно, больше нравилось, когда вы меня называли на «вы». К вам же я не могу обратиться панибратски, субординацию соблюдать намерен. Моё звание не позволяет мне противиться подобному обращению с вашей стороны. Вместе с тем, очень много есть такого, о чём хотелось бы поговорить, — сказал я, глядя в глаза майору.

— Вместе с тем, панибратски… лет десять назад я бы назвал тебя «контрой» только за такие вот интеллигентные слова. Но сейчас я даже горд за советскую власть, что воспитывает людей, способных связывать слова в предложения, — заметил майор.

И всё-таки мне, наверное, необходимо забыть, что я полковник ФСБ, что за моими плечами огромное количество операций. Принять, как данность, что я красноармеец. Правда, и здесь нельзя вести себя подчёркнуто подобострастно. Если бы в Красной Армии все были такими красноармейцами, как я, так мы бы уже не Берлин брали, а в Вашингтоне обедали.

— И все равно, пока ты, красноармеец, рядовой, я буду обращаться к тебе так, чтобы это, как минимум, выглядело уместным. Хватит мне одного профессора. Майор кивнул в сторону Никодимова. — Давно бы пристрелил, но, паскуда такая, полезный!

— Я попрошу вас, Олег Кондратьевич! — возмутился профессор, на что Сенцов только рукой махнул.

— А ты меня, профессор, еще на дуэль вызови! Или ты из дворянчиков будешь? — усмехнулся майор.

По таким вот шуточкам мне было не сложно определить, что Сенцов хочет создать приятельскую атмосферу, будто бы принимая меня в некий закрытый клуб. Может, и правильно, расположить меня к себе ему нужно, чтобы я не взбрыкнул, не подумал, что я всемогущий и не стал вытворять всякие непотребства. А, ведь, у многих людей от осознания в себе сверхспособностей может «поехать крыша».

— Где моя одежда? — решил я перевести тему разговора и уже более предметно общаться.

— Вы даже не представляете, насколько это, на самом деле, сложный вопрос. И, пока не пришло разрешение о твоём допуске к информации, она будет предоставляться тебе дозированно, не более, чем потребуют обстоятельства. Подпиши вот это, — сказал майор и передал мне бумагу.

Это было мое новое назначение, и я подписывался, что ознакомлен с ним. С этого момента я полностью перехожу в подчинение майора госбезопасности. Здесь уже стояли подписи каких-то командиров, которых я, естественно, не знал. Мое предположение, что меня хотят расположить и тут имело доказательство. Ну какое красноармейцу соглашаться или нет с переводом? Перед фактом поставили бы и дело с концом.

— Теперь вот это подписываем, — возле меня лёг ещё один лист бумаги.

И там, и здесь был текст напечатанный на машинке, однако, прямо поверх документа имелись различные черканья, выставленные ручкой запятые, исправленные ошибки. Если это правил майор, то подобная педантичность всегда о многом говорит. По крайней мере, Сенцов склонен к порядку и ценит грамотность. Я в своей жизни также всегда любил читать тексты, в которых нет очевидных грамматических ляпов.

— Если об одежде нельзя говорить, то к чему мне готовиться, как сложится моя дальнейшая судьба? Товарищ майор госбезопасности, не обязательно мне рассказывать прямо сейчас тайны, лишь просветите в общих чертах, чего вы от меня ждёте, — сказал я, протягивая бумагу.

Это была подписка о неразглашении государственных тайн. Причём, составлена в произвольной форме, наверное самим майором. По формулировкам так же я сделал вывод, что маор образованный человек, и нечего тут про интеллигентскую контру мне рассказывать. Сам он, я нисколько не удивлюсь, если из дворян.

Делая вид, что читаю бумагу, хотя мне хвалило и десятка секунд, чтобы прочитать, что именно я подписываю, я прислушивался к своим эмоциям и ощущениям. Кого-то привели в соседнюю комнату и это…

— От тех людей, что за стеной, в соседней комнате, нет угрозы? — решил я уточнить, в курсе ли майор, что носители Силы находятся за спиной.

Точнее сказать, что там четыре человека, но один из них явно больше остальных с силой, хотя… Странная компания собралась в соседней комнате.

Майор с профессором переглянулись. Никодимов развел руками, мол «что и требовалось доказать».

— Если сложится все правильно, то это люди, которые будут с тобой в группе. На одну операцию, так точно, — сказал майор, подумал, и добавил. — И все же про твою одежду… Это нужно тебе, Туйманов, знать… После того, как ты в том обмундировании использовал «альфу», твоя одежда впитала в себя часть энергии. Теперь она… артефакт. Ненадолго, на одну операцию, но мы сможем добавить в группу своего проверенного сотрудника, в твоих портках и гимнастёрке.

— Мда… Так может я бы ходил в трусах, менял их на дню по десять раз… Через сколько дней можно роту солдат вооружить моими трусами? — сказал я.

Никодимов прыснул смехом, майор нахмурился. А я что? Я ничего. Сенцов же хотел атмосферу приятельскую создать.

— Не шути так рядом со мной больше, — жестко сказал майор.

— Пока делать этого не буду. Вы, товарищ майор госбезопасности, человек серьёзный, ясно дали мне понять. Я понятливый, — сказал я.

— Понятливость — это нужна чарта красноармейца. А ты уже понял, что рядом находятся другие люди? Так вот, сейчас тебе предстоит с ними знакомиться. Если что-либо подозрительное увидишь, почувствуешь, дашь знак, от кого именно. Чувствовать нужно… как ты называл, скверну. Большой палец дернется — это Якут, указательный палец — это тот капитан, с которым ты уже успел познакомиться, средний палец — это сержант госбезопасности Воронина Ольга Николаевна, безымянный палец — старшина. Каким пальцем начнёшь дёргать, значит, с ним что-то неладно, — наставлял майор.

«Ольге Николаевне средний палец? Совпадение? Не думаю, » — мысленно усмехался я.

— Товарищ майор госбезопасности, что именно с ними может быть неладным? — спросил я.

Майор переглянулся с профессором. Сенцов задумался, после кивнул Никодимову.

— Есть такие изменённые, которых не всегда сможет уловить мой прибор. Они могут и не знать, что в них есть энергия альфа-наци. Это то, с чем вы, Туйманов, ранее сталкивались. Те два, как вы ранее изволили выразиться, существа — это создания альфа-наци. И эта энергия может проявиться в любой момент. Вот был нормальный человек, а становится изменённым, неуправляемым… Вы же, как уже стало понятно, умеете чувствовать эту энергию, распознавать, потому без вашей проверки эти люди не могут быть допущены к выполнению всех задач, которые перед ними ставит товарищ майор госбезопасности, — ещё немного приоткрыл мне завесу таинственности профессор.

— Но сам ничего не предпринимай. И при то, что все свои действия тебе нужно будет согласовывать со мной. Я подчеркиваю, не выполнять мои приказы, хотя и это придется делать, но согласовывать все свои действия, — сказал майор.

«Как будто у вас много других вариантов, кроме как приводить меня к сотрудничеству, но не покорять» — подумал я, Но вслух решил не говорить, дабы не обострять ситуацию.

Было видно, что майору Сенцову и так нелегко даётся всё то, что он сейчас делает в отношении меня. Привыкнув повелевать и подчинять, со мной майору приходится лавировать. Однако, мне нужно понимать, что если будет возможность, органы госбезопасности смогут меня полностью починить себе, они это непременно сделают. Я обязательно бы это сделал. Мало того, уже сейчас назначил людей, которые только этим бы и занимались: поиском пути подчинения некоего иного, обладающего пока ещё не до конца распознанными сверхспособностями.

Подходя к комнате, где меня и ожидали те самые люди, я уже был уверен, что нет в них гнили. В них — точно нет! А вот на них, что-то такое фонило. Это не была скверна, но… Столько злобы, ненависти…

— Здравствуйте, товарищи, — деловито поздоровался майор госбезопасности Олег Кондратьевич Сенцов, входя в комнату. — Вот, хочу представить вам товарища Тумана.

Я хотел было оглянуться себе за спину, где этот самый «товарищ Туман» находится, но мыслил я быстро, поэтому моментально понял, Туман — это я. А что! Вполне подходящий позывной. Хотя, на мой взгляд, больше подошёл бы позывной «Тень». Однако, если судить по моей фамилии, то Туман более созвучно. Хорошо! Да не очень! Если есть намерение скрыть меня, мои возможности и потенциал, то позывной не должен намекать ни на конкретную личность, ни на способности.

Но, имя прозвучало, майор на меня посмотрел, уловил мой взгляд, Сенцов удовлетворённо кивнул. Видимо, ещё одна проверка на сообразительность и стрессоустойчивость состоялась. И я её прошёл. Складывалось впечатление, что у нас катастрофически нет времени, а меня, между тем, готовят к каким-то действительно важным делам. Вот, проверки различные, не самые глупые, но впопыхах, делают. По крайней мере, прямо сейчас я показал, что способен адекватно реагировать на изменяющуюся ситуацию, подыгрывать, не задавая лишних вопросов, не суетиться.

— Знакомьтесь! И запомните, что сейчас вы все равны. Прежде всего, обращаюсь к капитану. Вопрос со званиями урегулируем после. Но приказы здесь отдаю пока только я, — сказал майор, посмотрел на меня, стал внимательно изучать движение моих пальцев.

А я подумал, вот, если бы у меня начиналась болезнь алкоголизма и тряслись руки, то что бы сделал майор? Дал бы опохмелиться или же счёл, что все присутствующие враги?

Майор, не заметив тремора моих рук, стал водить пальцем по собравшимся, называя из позывные:

— Капитан — ты Игнат; старшина — Дед; красноармеец — Якут! Еще вас ждет сюрприз, скоро будет.

Сказав это, Сенцов, будто убегая, спешно направился из комнаты.

— Боец, это ты что ли? — щурясь, будто не разглядел, ко мне обратился тот самый капитан, который пытался пинать меня ногами на мостовой у порта.

— Я и есть, — ответил я.

— Ты и есть, а я и пить! — сказал капитан, заговорщицки оглянулся по сторонам, достал флягу.

Игнатьев, вроде бы так он представлялся военной комендатуре, стало быть сейчас он Игнат, открутил колпачок фляги и на меня обрушились сивушные пары, аж защипало в ноздрях.

— Будешь? — спросил меня капитан, но я покачал головой, тогда Игнатьев обратился к стоящему в стороне старшине. — Ты будешь? Нет? Этому не предлагаю, он и так дурной.

— Я не дурная! — отреагировал парень азиатской наружности.

А я бы поспорил с Якутом о его адекватности поспорил. Как только майор Сенцов оставил нас одних, этот парень стал все вынюхивать. Тер рукой о стену, после закрывал глаза и нюхал руку.

— Тебе дать чего понюхать? — заржал капитан.

— Чего? — задумчиво спросил Якут.

— Нюхай, нюхай, не отвлекайся! — продолжал балагурить Игнат.

Я пока не вмешивался в ситуацию.

Между тем, наблюдал. Нужно было понять, с кем мне предлагают работать. И пока складывалось впечатление, что те три человека, с которыми мне предстоит идти в бой, мягко сказать, не от мира сего, с более чем надломленными психиками.

Якут остановился возле меня и стал обнюхивать, перебирая четки и что-то бормоча себе под нос. Так и порывало сказать «Фу». Но я с интересом наблюдал за действиями парня, учитывая то, что чувствовал в нем энергию намного больше, чем таковая была у капитана, да и у старшины, так как Дед больше подписывался каким-то артефактом, чем сам бы носителем Силы.

А потом почувствовал, будто какой муравей залез в ухо и пытается пробраться ко мне в мозг.

— Не нужно этого делать! — жестко сказал я, мысленно представляя того самого муравья и как я раздавливаю насекомое.

— Всё! Понял тебя. Я не буду! — поспешил сказать боец, переставая перебирать свои чётки.

А после Якут упал на пол, но быстро поднялся отряхиваясь и обидчиво посматривая на меня. А нечего муравьев в мой мозг засылать.

Мне сразу стало понятно, что это ещё одна проверка, и майор потребовал от азиата попробовать меня прощупать ментально, либо даже подчинить своей воле. А вышло так, что мой ответный удар сбил с ног Якута. Но подчинять его своей воле я не мог, хотя и, опасно для своих малоразмерных штанов, тужился,

— Представься, боец! — потребовал я от того красноармейца, который только что пытался залезть ко мне в голову.

— Моя имя смешно звучит. А по паспорту я Иван Ганышев. Майор сказала… э… сказал, что я буду Якутом, так я вроде и есть якута, — добродушно улыбнулся Ганышев. — Тута много запахов. Мне нюхать нужно.

Якут вновь стал исследовать известным ему способом помещение.

— Майор госбезопасности, конечно, сказал, что мы здесь без чинов, но, почему вопросы задаёшь именно ты? — спросил капитан, когда я сделал пару шагов в сторону стоявшего в самом углу старшины.

— Пусть будет по праву сильного. А ещё, капитан, тебя спокойно под контроль взял гипнотизёр. И даже он, — я указал на Якута. — Сопротивлялся. Но предлагаю не мериться, хм… Харизмами.

— Правильно, проиграешь! — усмехнулся Игнат.

— Да ну? Рискнешь снять штаны и замерить? — в меня будто подросток вселился и вообще накатывало острое желание срочно утереть нос этому капитану, чтобы я оставался тут альфа-самцом.

И не сразу пришло понимание, что эти желания и вызываемые ими эмоции мне навязываются… Я почувствовал приближение еще одной личности. И это девушка, женщина и она сильная, в ней есть энергия. Так что, осознав, с чем именно мне нужно бороться, я стал игнорировать новое действующее лицо.

Дверь распахнулась и на пороге показалась она… паучиха. Нет, это была девушка, красивая, даже кажущаяся идеальной, причем сугубо по моему предпочтению, но от нее будто исходила паутина, которая сразу же заполнила все помещение.

— Барышня… Я встретил вас — и все былое в отжившем сердце ожило… — начал декламировать стихи капитан, чем изрядно меня удивил.

Причем, если еще минуту назад Игнат казался мне быдловатым хамлом с алкоголической зависимостью, причем ничто иное не выдавало в капитане кого-то другого, то теперь я видел интеллигентного пьяницу, где-то даже с дворянскими замашками. И даже с отсылкой на то, что девица явно воздействует на Игната, но все равно уже другой. Где он настоящий?

— Здравствуйте, товарищи! — прозвучал голос девушки, холодный, но этот холод может обжигать и порождать пламя внутри, наверное, почти что каждого мужчины.

Глава 9

Я чувствовал Силу, исходящую от девицы. Но поддаваться ей не собирался, хотя, кажется, напор со стороны девушки усилился. Я с вызовом посмотрел на единственную даму в нашем сугубо мужском коллективе, не смутилась ли.

А она красивая, чертовка! А ещё вся такая внешне строгая, смотрит исподлобья, изучает, злится, что не по ее сценарию все пошло, что в нашем обществе в ее власти только капитан… Нет, еще и Якут закрыл глаза, направил свой нос в сторону вошедшей девушки, что-то все нюхает, и улыбка у него такая… блаженная, будто только что был секс. Или у Якута он уже уже был? В его фантазии у парня все уже произошло. Но быстр тогда, получается, наш «нюхач».

А дамочка явно готовится дать отпор и мне, и кому бы то ни было другому. Я даже представил девушку с плёткой. И ей бы очень подошли кожаные штаны и красный платок. Такая вот ярая революционерка с нотками пролетарского извращения.

У девицы было на что посмотреть и без всяких там сил, что тратит на соблазнение вошедшая революционерка. Форма на ней вроде бы и армейская, но юбочка явно короче уставной, а гимнастерка вроде бы как и мала размером, через нее отчётливо выступали вторичные половые признаки, а также выпирало желание, нереализованная сексуальная энергия.

Эта «Клара Целкин» была черноволосой, брюнеткой, как мне всегда и нравилось, в прошлой жизни я так же бы обратил на нее внимание и без всяких там «суккубских» соблазнений. Стрижку девушки можно было бы назвать «удлиненным каре». Сама, как для женщины, чуть выше среднего роста, явно занимается собой… Вот на этих мыслях меня чуть повело в сторону. Представляю, как именно она может заниматься собой, но, взяв себя в руки, а лучше бы я взял в руки кое-что другое, чем обладает эта революционерка, я смог оценить её натренированное тело не только с позиции слюновыделяемого похотливого животного, но и командира. Пришлось немного потратить времени, чтобы обуздать свои взбунтовавшиеся гормоны.

Девушка, спортсменка, вид спорта явно не шахматы.

— Я Туман, а вы кто? — спросил я у дамочки.

Что-то пока мне группа не нравится. Как можно вместе работать с теми, о ком просто ничего не знаешь? Ладно размер груди у дамочки, он виден, и что скрыто под гимнастёркой угадывается развитой фантазией, но навыки, способности, специализации… Это важнее остального. Придется разбираться.

— Милая барышня, я пленен… — продолжал соловьем петь Игнат.

— Может, хватит уже, гражданка, стращать умы мужские? — строго спросил я.

— Рф… — сморщив носик, недовольно фырчала девица. — Ты почему тут командуешь?

— А ты? Пришла, такая вся… вон и капитана с ума свела и Якута, — усмехнулся я, чувствуя, как пробует на меня воздействовать девица.

— Не смей так с ней разговаривать! — вызверился на меня Игнат.

Я пристально и с укором посмотрел на девушку.

— Если начнется между нами с майором драга, пострадаешь и ты. Мне нужно начать на тебя воздействовать? Превратить тебя в покорную и заставить раздеться? — блефовал я.

Девушка испугалась такой перспективы. Удивительное сочетание в ней: с одной стороны всепозволительный секс, с другой стороны, в ней же была и невинность. Дремучая смесь. Ведь почти каждый мужчина мечтает в своей женщине видеть одновременно и проститутку в постели и невинную монашку на людях.

— Ольга. Меня так называйте. Если вам интересно обо мне узнать другое, то советую обратиться к майору, — строго отвечала девушка.

Да уж! Говорить таким внешне холодным тоном, при этом внутри себя держать другие эмоции — это сильно. Меня попытались обжечь тёмно-карими глазами, при этом Ольга хмурила свой слегка курносый носик и сжимала пухловатые губы.

Не мудрено, что она может свою энергию аккумулировать в соблазнение. Разве найдется тот мужик, который не захочет познакомиться поближе с такой яркой представительницей женского пола, что сейчас стоит передо мной⁈ Стройная, строгая, с нужными выпуклостями. Она мне напоминала чем-то Алину, но только внешне. Лед и пламень.

— У вас ко мне еще вопросы? — спросила ледяная революционерка.

— Не сейчас. Согрейся в доме, может когда твой лед подтает, — сказал я и обратился к старшине. — А ты кто?

— Человек из тех ворот, откуда и весь народ, — сказал старшина, до того, казалось, вообще не проявлявший интереса к происходящему.

Интересно, но на него энергия Ольги никак не подействовала.

Вот, вроде бы шутка от старшины прозвучала, но то, как она была сказана, то, кем она была сказана… Шутка звучала, словно прощальная речь у надгробия погибшего товарища. Старшина был в годах, явно за сорок, не обладал высоким ростом, был далек от того, чтобы считаться мускулистым. Простой русский мужик.

Было видно, что этот мужчина с пышными усами, был их тех воинов, на плечах которых эта война и была выиграна. Он не спецназовец, хотя это я бы категорично не исключал, не спортсмен, но жилист, многомудр и опытен. Я был уверен, что старшина воюет с первых дней войны. Что его пустые глаза — это защитная реакция организма, чтобы не переживать, не чувствовать боль утраты. Возможно, за всё время, более чем за три с половиной года самой ужасный в истории человечества войны, старшина потерял не один десяток товарищей, видел гибель не одной сотни бойцов. Но он живой, а они умерли. И было что-то в этом старшине такое, что хранило его, защищало, не давало сгинуть.

Он вроде бы куда-то и смотрел, но складывалось впечатление, что ничего не видит. Глаза пустые, безжизненные. При этом внутри этого человека бушевала жизнь, но она была не на любви, на ненависти, злобе.

— Старшина Ласточкин, — после продолжительной паузы, пока я рассматривал бойца, он представился.

— Ласточкин, а что у тебя в кармане? — спросил я, определив, наконец, откуда шёл фон сильной энергии.

Эта энергия была злая, похожая на ту, которую майор Сенцов называл «наци». Но скверной она не являлась. Я уже понял, что нет светлой энергии, или темной, есть Альфа и Альфа-наци, последняя словно чужда нашему миру, а первая может быть и злой и доброй, всякой. И сейчас от мужика тянуло энергией зла, ненависти, но той, что сопровождает наш мир с момента его появления.

— Я сам из Гомеля, из Белоруссии. В сорок первом году немцы, на моих глазах расстреляли всю семью, — глаза мужчины приобрели смысл, они будто налились кровью, его губы задрожали, но Ласточкин взял себя в руки и продолжил. — Там, в кармане, фотография моей жены, моих деток, моей матери и старика отца. Я живу только для того, чтобы мстить за их смерть, за то, что не смог тогда успеть вызволить их. Не так быстро, как мог, бежал, долго уговаривал своего командира, чтобы помочь моим родным, всё долго…

Мужчина, казалось, на несколько лет разом постарел. Я уже думал, что сейчас слёзы рекой польются с его глаз, но взгляд вновь стал тем пустым, отрешенным. Вот почему меня насторожила энергетика, которая шла от старшины. Та фотография, что у старшины в нагрудном кармане, была наполнена злобой, жаждой убивать, мстить, она содержит в себе и другую энергетику — горе, которое Ласточкину тяжело нести в себе, потому-то он и отключается от всего.

Поняв природу энергии из фотографий, мне стало очевидно, почему Ласточкин здесь. Он и сам был уже пропитан этой злобой, жаждой убивать. Потому, скорее всего, этот старшина в бою превращается в настоящего зверя, который чует опасность, избегает её, но неизменно наносит свой удар, рвёт в клочья всю ту нацистскую мразь, которая столько горя принесла на наши земли.

— Нам, судя по всему, воевать вместе. И что, никто ничего узнать друг о друге не хочет? — спросил я, не встретив понимания, попросил старшину продолжать.

Якут и Игнат, будто отходили от приема наркотиков, были какие-то вялые и растерянные.

— Ласточкин Петр Иванович, бывший сержант осназа, партизанил в Гомельской партизанской бригаде Большевик, арестован немцами в ноябре 1942 года в Гомеле при подготовке диверсии на электростанции. Бежал при пересылке, зимой переходил линию фронта под Воронежем, хотел в Красную Армию. Попал в штрафбат, отправлен на Брянский Фронт при его формировании. Воевал за Гомель, выжил в рукопашной под Караватичами при Гомельско-Речицкой операции. Нас оставалось тогда чуть больше сотни, из трех батальонов, но остановили фланговый удар фрица, не дали окружить наших у города Речицы. Кровью отплатил, вернулся уже военную часть, но в осназ не брали. Потом 1-й Белорусский… — Ласточкин посмотрел на меня. — Я полно о себе рассказал?

— Более чем, — даже немного растерявшись отвечал я.

Помотало же мужика.

Приходил в себя и капитан. Он смотрел виновато, потому и без прерываний, стал рассказывать и о себе.

— Игнатьев Николай Иванович. Дивизионная разведка. Воюю с зимы 1941 года, еще, когда служил в полковой разведке, шестьдесят семь раз ходил за линию фронта, более ста языков привел… Выживаю всегда, а боевых товарищей теряю, — капитал махнул рукой.

— Да, уж… собрали нас со своими историями, — сказал я, поглядывая на Ольгу, но она не хотела откровенничать.

Команда подбирается еще та. Ну, ничего, повоюем, не можем не воевать.

Приближение майора я почувствовал заранее. Уже стало ясно, что я способен запоминать энергетику людей, особенно, если эта самая энергия в них присутствует больше, чем в других людях. Так что теперь, метров за пятнадцать, может чуть больше я всегда почувствую майора, капитана, а также Ольгу. А вот её я бы хотел бы почувствовать гораздо ближе, чем в пятнадцати метрах от себя.

У меня создавалось ощущение, что кроме обильного и сытного питания, у меня ещё одна обязательная потребность — секс. Однако, прислушавшись к себе, я понял, что всё-таки это не так. Просто молодой организм, в котором достаточно простых человеческих эмоций, спровоцированных выделением гормонов, нормальным образом реагирует на красивую женщину.

— Познакомились? — входя в комнату. — Вот личные дела на каждого из вас, что нужно, главное, что вы можете знать друг о друге.

Хотелось ему ответить, что Сенцов может спросить, что и как тут происходило у того своего сотрудника, который за соседней стеной, используя дыру, что прикрывала картина, слушал наш разговор. Причём, это понял я, это почувствовала Ольга, Якут, так и норовили в ту сторону посмотреть и старшина, и капитан. Не сложно догадаться, что здесь собраны те люди, которые обладают некими особенными способностями. И то, что сейчас собирается довести до нашего сведения майор, невозможно выполнить без нашего участия.

— Вы должны помочь взять штурмом башню Дона! — майор начал излагать суть моего первого задания в этом времени.

Башню? Пусть ее. Я не буду перебирать с заданиями, не стану капризным… кем там? Капитаном Евразии? Я стану тем, кто будет выжигать скверну на нашей планете. А Родина — она всегда одна, пусть и носит различные имена. Сейчас это Советский Союз, — всё едино, всё это наше Богом спасаемое Отечество!

* * *

— Таким образом, если бы мне была поставлена задача изучить психологический портрет человека лет за сорок, имеющего не только боевой опыт, но и командный, носителя высшего образования с гуманитарным уклоном, но последнее и так подлинно известно, я бы обратил внимание на красноармейца Туйманова. На роль командира группы объект изучения подходит… условно, если только не классовый враг. Доклад окончил, — сказал профессор Фридман, но не спешил закрывать свою папку.

И вопросы, конечно же последовали.

— Можете дать оценку его лояльности Советской власти и курсу, по которому нас ведёт товарищ Сталин? — спросил Сенцов.

— Мало данных. Он, словно другой человек, модели поведения разнятся и маркируются на «до и после». На него воздействовала альфа, и теперь это мыслящий человек, чьи процессы познания могут быть ускорены. Но я не вижу отклонений в психологии. Скорее красноармеец имел психические отклонения ранее, о чем свидетельствует… — профессор стал выискивать в своей папке нужный документ. — Вот. У него были три срыва, связанные с гибелью товарищей. Избил важного пленного. Но тот человек, которого я видел, а не работал по бумагам, другой. Он более взвешено подходит к решениям, срывов не должно быть. Шпион ли он, сказать не могу.

Последние слова Фридман сказал неуверенно.

Сенцов неуверенность профессора понял правильно. Сложно утверждать, что кто-то не шпион, когда в тридцать седьмом году этих самых шпионов, казалось, было полстраны. Даже в белорусском Полесье, в деревнях, которые расположены в болотах и соединяются с большой землёй два месяца в году, и то японских шпионов находили [исторический факт]. Так что враг не дремлет и мечтает уничтожить советское государство.

— Что нам от него ожидать? Не случиться ли так, этот вольнодумец просто не захочет служить и сбежит? — спросил Сенцов.

— Однозначно ответить не могу. Но судя по тому, что я слышал, издали наблюдал, могу сказать, что он, будто бы сам сделал свой выбор. А по психотипу, из тех данных, что есть, после принятии решений, он не меняет намерений, — неуверенно сказал Фридман. — Но прослеживается классовое несоответствие образу советского человека.

— Почему в вашем голосе я слышу неуверенность? — спросил Сенцов.

— Ну как же! Он, будто бы… — замялся психолог.

— Прекращайте вести себя жеманно! — раздражённо потребовал майор. — На кону стоит многое, в том числе и наши с вами судьбы. Говорите открыто!

— Словно он не в советском союзе воспитывался. Единоличник, сам решает, а не подчиняется решениям товарища Сталина, партии и народа, — выпалил психолог.

Сенцов подумал, что не стоит быть столь категоричным, и то, что сказал профессор… после таких слов подпускать Тумана и близко нельзя к секретам. Однако в чём-то психолог всё-таки прав. Но товарищ Сталин, который называл психологию лженаукой –прав вдвойне. На этот доклад Сенцов питал избыточные надежды. Фридману так же оказалось не по зубам понять, кто же такой этот самый Туйманов.

— Без его помощи, нам всё равно не удастся прорвать кольцо силы вокруг башни. Мы просто дождёмся того, когда уже не сможем сдерживать все те информационные выбросы, которые сейчас имеют место. В наших войск ах уже и так только и судачат про колдунов да ведьм, — сказал Сенцов, и перешел к сути операции.

В целом, необходимо было только лишь прорвать кольцо Силы, созданное измененными, в дальнейшем дело будет за военными. Вещь ведь достаточно лишь дать зало дивизионом Катюш, чтобы сравнять всю эту башню с землёй, уничтожить все живое и мертвое, но ходячее.

— Старший лейтенант госбезопасности Смирнов, вы с профессором Никодимовым уже обдумали, подготовили все артефакты, которые будут использованы в ходе операции? — спросил майор Сенцов.

Старший лейтенант госбезопасности Валериан Петрович Смирнов поднялся и начал зачитывать свой доклад.

Артефакты — одна из главных палочек-выручалочек для всей команды майора Сенцова. Именно благодаря им, порой, и получалось осуществлять такие операции, на которые неспособны иные, что служат, и служили ранее в отделе Альфа.

Пусть не все, Но многие предметы умеют удерживать в себе Альфу. Одни вещи и материалы способны удержать энергию лишь непродолжительное время, бывает что им секунды, другие материалы, или вещи из них, аккумулирует энергию на более продолжительные сроки, порой и на тысячелетие. Например, бриллианты способные удерживать энергию, может и не вечно, но очень долгое время. Бывает так, что какой-то предмет настолько насыщается альфой, что даже клочок материи может стать весомым артефактом.

Это наотрез отказывается принимать правящие круги в СССР и Сенцов и сейчас используют подобные предметы не афишируя, но намоленные иконы, нательная крестики, Даже камни разрушенных Храмов —это Всё может стать артефактом, с разной силой и с различным воздействием.

Альфа многогранна. До появления альфа-наци энергия была ни доброй ни злой, вернее сказать, она могла быть и злой и доброй, всё зависело от того, что именно вложить в артефакт. Если это будет искренняя молитва, то энергия полна добра, созидание, любви. Но если накопление произошло по причине огромного всплеска негативных эмоций, в ходе явление, повлекших за собой страдания горя, смерть, то и Альфа будет соответствующей.

Однако, нацистам, каким-то образом, удалось найти свой источник, чуждый этому миру. Эта энергия — разрушение, подчинение, без каких-либо скидок на милосердие и добро.

Об этом знал Сенцов, профессор Никодимов, старший лейтенант Вороной Илья Иванович, об этом докладывалось наверх, но там, наверху, верить в подобное не желают.

Ситуация с доверием и осознанием, что в мире есть нечто, что не соотносится с теорией материализма, начала немного меняться, когда, почти что отчаявшись, советское руководство, а по слухам, так и сам товарищ Сталин, разрешило использовать икону Казанской Божьей Матери, чтобы она укрепила линию обороны Москвы. Самолет с этой реликвией пролетел над линией фронта и более эта линия не смещалась на восток.

А после, товарищ Сталин, проявляя мудрость, запретил гонения на церковь.

— Что с обмундированием Тумана, что сняли с него? Проверили? — спросил Сенцов.

— На данный момент, это один из самых мощных наших иных артефактов, что есть тут, если не считать книги тевтонов. Предрасположенность артефактов Тумана не определена. Я бы сказал… Он — Теневик, — встрял в разговор Никодимов. — Встреча с двумя изменёнными не прошла даром. Пуговицы на гимностерке так и вовсе, как бы не седьмым уровнем фонят. А звезда на пилотке — восьмым.

— А что с артефактом старшины Ласточкина? — спросил Сенцов.

— Проверяли. Фотография — сильный артефакт, но при удалении от самого старшины, теряет свои силы, — ответил старший лейтенант.

— Все это понятно. Но что делать с Туманом после операции? Он опасный и мы однозначно ничего не можем сказать, — спросил старший лейтенант Вороной.

— Какие предложения? — с лукавым прищуром спросил майор Сенцов.

— Расстрелять сразу после операции, — сказал Вороной.

Все посмотрели на майора. Он тут главный. У людей выработался инстинкт. Они проголосуют, если голосование пройдет, а Сенцов был любитель таких процедур, так, как скажет командир. Майор не столько разводил демократию в своем Отделе, сколько смотрел на реакцию людей и выявлял кому можно доверять, кому нельзя. Но в этот раз у Сенцова был сюрприз для всех.

Пусть голосуют, все равно главный эксперт, чье мнение будет принято за основу решения, сейчас находится за ширмой и слушает не только слова, что произносятся, но и те слова, что держаться внутри человека.

— Голосуем за расстрел! — сказал Сенцов и поднял руку первым.

Моментально подняли руки и все остальные. Никодимов было дело засомневался, но все же и он проголосовал «за».

— А я, товарищи, против, — сказал всем присутствующим известный человек, выходящий из-за ширмы. — Товарищ Туйманов обладает большой силой, он может стать командиром группы и дальше служить нашей Родине.

— Но как вы тут появились? — удивленно спросил у знаменитости Никодимов.

— Не задавайте вопросов, не называйте имен! Нас интересует другое, товарищи, — майор госбезопасности Сенцов окинул всех собравшихся взглядом.

— Прошу великодушно меня простить, конечно, — с легким акцентом говорил появившийся человек. — Но вы, товарищи, не видите того, что доступно мне.

— Так проголосовали уже, — недоуменно сказал профессор психологии, который почувствовал не то, что дискомфорт, а нагнетающую до боли в весках атмосферу.

— Вольф Григорьевич! — строго произнес имя-отчество Мессинга майор.

— Прошу простить меня, товарищи. Но как же так? Вы огульно взяли и решили убить человека? — возмущался Вольф Григорьевич Мессинг.

— Ты в Советский Союз приехал только в тридцать девятом… Многого не знаешь, — губами, почти беззвучно сказал профессор Фридман.

— Я слышу! — в унисон сказали Мессинг и майор Сенцов.

Вольфа Григорьевича попросил о содействии нарком Лаврентий Павлович Берия. Именно так! Попросил! Мессинг был под личной защитой товарища Сталина, потому к одному из сильнейших иных Союза, может и не только, маскирующегося под артиста оригинального жанра, обращались подчеркнуто почтительно.

— Мы все не спим который день, толком и поесть не получается, и я вижу, сколько работы успели вы все проделать такие короткие сроки. Считаю, что Вы должны знать: когда вопрос с башней Дона будет решён, мы на неделю отправляемся на сборы в Белоруссию, в Гомель. Это непорядок, что группа неподготовлена, не проведено боевое слаживание, что мы просто не знаем до конца всех возможностей новые группы. Именно туда прибудут и две наших других групп. А теперь за работу, товарищи!

Глава 10

— Ольга, От чего вы такая суровая? — спросил я у девушки в своей группе, когда нам дали два часа на отдых, обед и написать письма родным.

— Потому что… Иди в жопу! — вызверилась красотка.

— Интересная причина, — усмехнулся я, заглядываясь на ягодичные мышцы девицы.

— Я лицо тебе расцарапаю, — прошипела девица.

Вот теперь она казалась уже не холодной, скорее слишком горячей, огненной. Но говорила Ольга настолько серьезно и в ее тоне было что-то… Тайна, которую она скрывает. Не буду лезть. Одно дело — флирт, иное, когда я становлюсь назойливым и грубым, а ответить на это девушка может только тем, чем и все другие девицы, ну не действуют на меня ее чары. Точнее, я умею им сопротивляться.

Вместе с тем, я был единственным, кто вообще осмелился заговорить с девушкой. Капитан смотрел на нее настороженно, Якут и вовсе не смотрит, будто Ольга — медуза Горгона и способна превращать в камень всякого, кто на нее направит взгляд. Старшине, Деду, Ольга просто не интересна, он живет местью, ему на весь мир плевать, кроме цели: убивать врага.

— Ну как вы тут? — послышался голос у меня за спиной.

Я резко обернулся, будучи уже готовым действовать, но… До чего же знакомое лицо!

— Узнали? Да? Для артиста очень важно быть узнаваемым, но это большая отвественность и работа, — сказал Вольф Мессинг.

Я читал про этого человека, а моя мама когда-то ходила на концерт Мессинга. Никогда не считал, что он маг-предсказатель, как думали в Советском Союзе. Но, вот он… И я не чувствую присутствия этого человека.

— Вы думаете, почему не почувствовали меня? — спросил с улыбкой Вольф Григорьевич.

Да я вспомнил и его отчество, по крайней, в сериале про этого человека так звали. И сразу же всплыло в памяти немало фактов, которые связывали с Мессингом.

— Вы так же… с Силой? — спросил я.

Ведь все логично. Он актер оригинального жанра, Мессинг читает мысли, он предсказывает будущее, причем, если все иные предсказания можно было как-то «подогнать», объяснить логикой и про окончание войны и про уничтожение фашизма, то что делать с предсказанием Мессинга об авиакатастрофе, в которой погибла целая хоккейно-футбольная команда ЦДКА? Правда этого еще не произошло.

— Да. Мне позволили с вами поговорить и помочь, умеренно, уж простите, но я человек, которые не всегда располагает собой. Более того, Туман… Так же к вам следует обращаться? Я буду вместе с вами в Гомеле, где вы пройдете хоть какое обучение. Так что… что знаю и что можно рассказать, то расскажу, без утайки. А пока вот, — Вольф Григорьевич снял с безымянного пальца левой руки перстень с белым большим камнем и передал мне.

Как только я взял в руки ЭТО, то сразу же стал чувствовать Мессинга, а сам испытал прилив сил, будто выпил сильнодействующий энергетический коктейль.

— Я могу помочь вам только этим. Мне… Нельзя с вами, товарищи, — с видимым сожалением, сказал Мессинг.

— Товарищ Мессинг, вам пора, — сказал один из офицеров госбезопасности, который стоял в стороне и ранее безучастно наблюдал за тем, как мы одевались и снаряжались. Хотя, то и дело, хулиган такой, но бросал похабные взгляды на Ольгу. Ну да кто на нее не будет смотреть? Если смотреть есть на что!

— Будьте сильными, — сказал Мессинг и даже показалось, что смахнул слезу.

Мне Вольф Григорьевич показался как-то даже излишне сентиментальным человеком. Разве человек, обладающий Силой, энергией Альфа, может быть чувственным?

— И да пребудет с тобой Сила! — не сдержался я и сказал девиз джедаев.

— А? Да, да! Пребудет Сила! — сказал Мессинг и вышел из комнаты.

Что происходит со мной? Внутри такие эмоции, что сдерживаться порой очень не просто. Даже с моим опытом это сложно делать. Тут и гормоны молодого тела, влияющие и на сознание, и то, что я назвал Силой. Все это стремится перестроить мою психику, изменить психологические и нравственные настройки. Но я держусь, по большей степени.

У каждого из нас были свои стулья, на которых была экипировка. Логика определенная в то, что мы надевали на себя, прослеживалась, если только видеть, во что именно предлагалось облачаться, и цеплять на себя. Если у меня была форма сержанта госбезопасности, где только одна небольшая иконка в нагрудном кармане излучала Силу, то у остальных таких вот предметов, артефактов, было больше.

Задание, которое нам предстояло выполнить, вроде бы как сложное, опасное, а перед таким часто бойцы пишут письма своим родным. Я в этом не был уверен, но так мне сказал капитан. И кому мне писать? Нет, я мог бы подойти к майору, узнать адрес моей, то есть семьи Туйманова, в тело которого я таким вероломным образом проник, но мало того что почерк должен явно измениться, так ещё и писать-то мне нечего.

Вообще, как бы бесчувственно не звучало, но было бы неплохо, если бы я вроде бы как и умер для родственников красноармейца Туйманова. Да это конечно же ужасно, но с другой стороны… Их сын, действительно, умер. Я уже не он.

А с другой стороны… Как же мне в прошлой жизни хотелось семьи! На сколько же я был, по сути, одиноким человеком на склоне своих лет перед самой пенсией! И насколько бы я мог стать ещё более одиноким человеком, когда на пенсию бы ушёл! И тут есть возможность закрыть этот гештальт, стать частью, как я понял, весьма неплохой семьи, где и родители ученые и петербуржцы… ленинградцы. Люблю я этот город на Неве, думал даже когда-то там пожить, но служба…

Через пятнадцать минут пришел майор Сенцов и сходу начал в очередной раз объяснять задачу.

— Ваша задача — проникнуть за барьер. Измененные выставили ментальную стену. Когда к ней приближаются люди, они умирают, или сходят с ума. Даже самолеты, если летают над Башней Дона, падают, потому что летуны умирают в небе, — давал последние вводные майор. — Снаряды, пущенные по Башне Дона, будто замедляются, почти что все не взрываются, если детонация и случается, то это оставляет только варонку рядом с барьером, но не внутри его.

Задача стояла только проникнуть за барьер, взорвать его изнутри. Как утверждал профессор Никодимов, это возможно. Ну и не дать закрыть этот разрыв. Мы со своей Силой, если станем в разлом, не должны позволить вновь сомкнуться барьеру. Продержать подобным образом разрыв, нам нужно буквально пять минут, может семь. А за это время из минометов, артиллерии, и даже из Катюш, будут накрывать Башню, превращая ее в кирпичную крошку. Отбирались лучшие расчеты, которые не должны были промахиваться и бить по нам. Хотя всякое может случиться. Так что опасно, конечно.

— Держитесь рядом с Туманом. Он должен пройти барьер первым, чем поможет, так как расширит собой проход. Артефактов у вас должно хватать, чтобы не попасть под власть тех тварей, что могут быть внутри… — продолжал накидывать ужасов Сенцов.

Все посмотрели на меня, а Ольга фыркнула, но воздержалась от комментариев. Она тяготилась моим лидерством. И вообще… У нас какая-то химия? Или опять Альфа мешает разделить зерна от плевел и понять, где человеческие чувства, а где что-то иное.

— Вольф Григорьевич дал? — удивился Сенцов, увидев на моем безымянном черный широкий перстень с белым большим бриллиантом. — Не смейте потерять… Нам всем тогда… Товарищ Сталин лично следит за судьбой товарища Мессинга.

— Потерять кольцо можно только с потерей меня самого, — сказал я, пробуя снять перстень.

Странное дело, хотя в моем случае говорить о странностях не совсем и уместно, но все же, перстень я надел на палец легко, а вот снять его сейчас могло бы стать явной проблемой.

Фигура Вольфа Мессинга в Советском Союзе была наполнена каким-то флером, мистицизмом. Вроде бы он делал предсказание о конце войны, предсказывал авиакатастрофы, умел читать мысли, что-то там еще. Никогда подробно не интересовался личностью этого человека, а тут вот оно как… Он сильный, как говорит Сенцов, «иной». И я, вроде бы как не слабый. Но я иду на опасное задание, а Мессинг только слезу смахивает со щеки.

Через двадцать минут нам приказали выходить во двор дома. Туда подъехал тентованый грузовик, в который мы погрузились и отправились на свое задание.

Башня Дона, названная в честь какого-то немецкого генерала, располагалась на берегу Верхнего озера. По сути, это был большой кругляш, напоминающий пресловутый Форт Боярд во Франции, но только в размерах сильно уступала Башня той фортеции. Примерно половина всей крепости омывалась тем самым озером, с другой стороны к Башне премыкало небольшое пространство, огороженное высоким каменным забором с бойницами. Внутри периметра стен располагались ДОТы, там же были и пулеметы, три зенитки. Сама башня имела многочисленные небольшие бойницы, с каждой из которой торчали стволы разных калибров.

Но не это удивляло, а то, что на территории башни и прилегающей к ней прилегающей территории не было видно ни одного живого существа в поле зрения.

— И что, Туман, ты рассмотрел? — с нескрываемой иронией спросил Игнат.

— То, что нужно, то и увидел, — не обращая на тон капитана Игнатова, задумчиво отвечал я.

Метрах в трехстах от Башни Дона начинались посадки и, прежде чем идти к тому барьеру, который простым человеческим глазом не виден, я решил залезть на дерево и посмотреть на объект, к которому подойти.

— Товарищ майор госбезопасности, — обратился я к Сенцову. — Что именно оттуда стреляет? Стволов много, но не видно ни одного расчета.

— Пули будто возникают из ниоткуда, появляются из-за барьера. Но стреляют редко. При последних попытках подойти стрельбы и вовсе не было, — сказал майор, которому явно не понравилось то, как я скептически хмыкнул.

Они просто сами не знают, что находится внутри за барьером. У меня складывалось четкое убеждение, что те, кто барьер создал, показывают нам лишь картинку, будто бы в какой-то момент видеокамера перестала вести запись и прокручивает ранее отснятые кадры. Ведь отчетливо видно, что трава, внутри периметра башни, удивительно высокая для начала апреля, колышется от ветра, ручей, протекающий вдоль стены внутри периметра, также движется. Заметил я и другое: птицы, подлетая ближе к баше, резко отворачивают в сторону.

— Майор, скажи, с чем мы можем встретиться внутри, — с нажимом потребовал я.

— Не забывайся, Туман. Если бы я знал, что точно там будет, то сказал бы тебе. Вам нужно только проползти к барьеру, залечь в траву, доставить внутрь барьера взрывчатку. И, если не получается пять минут продержать барьер открытым в этой точке, если встретитесь там внутри с большим количеством измененных, просто оставите взрывчатку, сами уйдете обратно. Измененные еще ни разу не выходили после того, как установили барьер. Есть все основания предполагать, что они это сделать не могут. А еще, что им самим нельзя приближаться к барьеру. Так что будете стоять у этой невидимой преграды, ничто не должно вас достать, — жестко, чеканя каждое слово, говорил майор, глядя на меня глазами, светящимися ярко-зеленым цветом.

Одна из способностей майора мне стала понятной. От него исходила аура силы, если не противодействовать которой, то невольно подчиняешься. Это не гипноз, это словно властный человек давит на тебя всеми своими возможностями, силой, как моральной, так и физической. Словно маленький мальчик после замечания взрослого здорового мужика сразу же прячет голову в плечи. Такое воздействие должно быть от использовании Силы майором. Вот только я не маленький мальчик, а майор — не тот самый здоровый мужик.

— Выходим! — скомандовал я.

— А чего ты раскомандовался? — возмутилась Ольга.

— Потому что от меня зависит ваша жизнь. Потому что я сильнее. Потому как меня поставили командовать! — сказал я и решительно сделал шаг в сторону башни Дона.

Якут моментально прижался ко мне, даже стал несколько мешать идти. Но я не делал ему замечания, вводные были таковыми, что все члены нашего небольшого отряда должны были держаться рядом со мной. По словам майора, все наши силы должны были в какой-то мере объединиться, и таким образом противостоять воздействию барьера.

До места оставалось ещё сто пятьдесят метров, а капитана начало уже потряхивать.

— Игнат, ближе! Прижмись ко мне! — сказал я.

Капитан подошёл, стал с левой стороны, и ему сразу стало легче. После такой демонстрации возможностей, подошла и Ольга. И вот такой кучкой, мы и передвигались.

А вообще, получается не отряд, а сборище самоубийц. Дисциплины никакой. Ольга продолжает свои непонятные капризы, старшина, вроде бы идёт рядом, как будто его вся эта ситуация вовсе не касается. Взгляд Деда направлен вперёд, по принципу " Вижу цель не вижу препятствий '.

И ещё пятьдесят метров. Я посмотрел на старшину и Якута, которые тянули с собой каждый по две противотанковых мины, оценивая состояние их, и других членов команды.

— Пора залегать, — сказал капитан, и первый лёг в траву.

На самом деле, вопрос с тем, как именно подходить к барьеру, заключался не в том, чтобы оставаться незамеченными. Наше руководство оценило ситуацию, и сделало вывод, что проще всего проникнуть через барьер именно лёжа, так меньше с ним соприкасаешься.

Оставалось почти метров пятьдесят метров, уже всех членов группы начинало потряхивать.

— Что чувствуете? — спросил я.

— Начинает шуметь голова. Терпимо, но болезненно, — Ольга ответила первая, к моему удивлению.

— Дед? — обратился я к старшине.

— Слышу голос жены, как будто издали, — холодным голосом сообщил мужик.

Насторожило, но, наверное, это проявление Альфы в этом человеке. У Деда все завязано на мести за жену и детей.

— Якут?

— Нормальна! — бодро отвечал азиат.

Капитана я не стал спрашивать, и так видел, что ему приходится нелегко. И в этой связи у меня закрадывались мысли: а нужен ли он здесь и сейчас? Но командованию, видимо, виднее. Да и подрывник он хороший, судя по всему.

И вот он — барьер. Я уже не только его ощущал, я видел. Это была скверна, та самая, которая вела меня в подвал. Только здесь она казалась более сконцентрированной, тонкой, Но от этого нисколько не слабее. Напротив, я отдавал себе отчёт, что не чувствую никаких негативных эмоций только лишь по тому, что на моём пальце пресловутый перстень Мессинга. Может быть и потому, что в нагрудном кармане икона.

Как и было нам доведено, я первый стал просовывать голову внутрь периметра.

— Ш-ш-ш! — прошипел я.

Ощущение были не их приятных. Казалось, что голову сдавливают тиски, в какой-то момент мне даже понадобилась сила воли, чтобы бороться с желанием срочно убежать отсюда. Странным образом это желание не противоречило другому — жажде попасть вовнутрь и убить всё то, что причастно к этой злой, неземной энергии.

Как только голова пролезла через барьер, картинка изменилась. Сразу для себя я отметил, что трава уже не такая зелёная, а запах… Если бы меня когда-нибудь спросили как именно должна пахнуть могила, я бы вспомнил именно этот запах.

Мне было больно, но другим членом команды больнее в разы. Я услышал и крик капитана, и стон Ольги и болезненное кряхтение, упоминание каких-то богов дрожащим голосом от Якута. Все они старались не кричать, произносить свои звуки как можно тише, но я уверен, что те, кто здесь, внутри барьера, находится, знают о нашем присутствии.

Сантиметр за сантиметром, я просачивался вовнутрь. Тело стало обжигать, будто я лезу под сконцентрированным огнём, или лазером. Частично получалось отключать эмоции, и чувства. Но боль была настойчивой.

— А! — выкрикнул якут.

На него никто не обращал внимания, каждый боролся со своими болевыми ощущениями. И сейчас, понимая что из нас, наверное хуже всего должно быть Игнату, я зауважал капитана. Шипит, тихо стонет, но ползёт.

И вот я уже внутри, барьер обжигает низ спины, а я ползу дальше. Нет, барьер не разрушается, не случился прорыв этой преграды. Он восстанавливается сразу же за нами.

И вот я уже приподымаюсь на колени, встаю, вижу…

Громкий, казалось что разрывающий барабанные перепонки войск сирены оглушает. Капитан падает без чувств, старшина припадает на одно колено и закрывает уши, якут что-то бормочет, перебирая чётки. Ольга уцепилась ногтями в моё запястье и оттуда уже начинает сочиться кровь. Но девушка стоит, только лишь глаза закрыла и запрокинула в бок голову.

Однако я могу рассмотреть всё то, что пристало моему взору. Сирена, всё так же звучит, но я, словно, вырабатываю к ней иммунитет. На пальце начинает нагреваться кольцо Мессинга. Возможно, частично и оно даёт мне силы уже не обращать внимания ни на сирену, не на боли в голове, которые всё ещё остаются, так как мы продвинулись от барьера внутрь периметра лишь на пару метров.

Всё пространство вокруг было словно выгоревшее, как могло бы быть глубокой осенью, Если вы эта осень наступила внезапно, за одну минуту, моментально выжигая всю весеннюю зелень. Там, за пределами барьера трава, молодые листья на деревьях, здесь же всё пожухлое.

Я не сразу почувствовал присутствие существ. Может меня отвлекали другие переживания и ощущения, или же эти существа приближаются, и от того их скверна начинает становиться различимой. Но к нам приближается нечто…

Глава 11

Мы оказывались в метрах семидесяти от ближайшей стены, и в метрах ста пятидесяти от самой башни. Именно из башни потянулись щупальца той энергии, которую я ненавижу, с которой я должен, обязан, бороться. И теперь это не только иррациональное чувство, это понимание необходимости выжигать всё то, что этому миру чуждо, что принесли откуда-то. Еще бы разобраться, откуда в нашем мире чуждая Сила.

— Игнат? Готовь заряды! — приказывал я.

Почему я? Потому что я единственный, кто из всей нашей команды может это сделать.

— Да быстрей же! Шевелитесь! — потребовал я, понимая, что времени у нас не так много.

Уже скоро нам придётся столкнуться с тем, что пока только изучает нас, но то, что непременно захочет нас убить, сожрать, поглотить, поработить. Стремления наблюдателей были до конца не понятны, но они безусловно не о жизни, они только о смерти. Если я испытываю абсолютную ненависть к носителю скверны, то оно будет испытывать то же самое и ко мне. Это уже аксиома.

— Просчитался майор Сенцов, — констатировал я, понимая, что никакой барьер удержать я не могу.

Оставался один шанс взорвать его изнутри. По словам профессора Никодимова, энергия действует следующим образом: если она внешне сильна, то обязательно должна быть внутри уязвима. Так что взрывной волной, созданной внутри барьера, должно уничтожить это препятствие полностью или частично. И тогда начнётся здесь сущий Армагеддон.

Как могут отработать сразу три Катюши, да ещё с полным боекомплектом, поддержанные миномётчиками и артиллеристами, я догадываюсь. Приходилось бывать под похожими массированными обстрелами. Вот только там я был в убежище, спрятался. Здесь же пока сплошное поле, лишь впереди та самая башня.

— Приготовить оружие! Якут, Ольга и я прикрываем Игната и Якута, Дед смотрит за флангами. У капитана задача подготовить подрыв, задача остальных — не позволить существам этому помешать, — командовал я, чувствуя, что существа закончили нас изучать.

Теперь они собрались нас убивать.

И тут раздался писк, нечеловеческий крик, свист. Звуков было множество, они заполняли всё вокруг и болезненно врезались в уши. И всё звучало на уровне какого-то ультразвука.

Я сразу же посмотрел на членов своей группы. Они держались. Все морщились, испытывали боль, наверняка, более мучительную, чем я, но держались.

— Нечисть! — прошипел Дед, перехватывая пистолет-пулемет Шпагина.

Ещё никого не было видно, но ощущение появления «нечто» витало в замогильном воздухе. Мои товарищи напряглись и чуть приблизились ко мне и к друг-другу. Так, действительно, было легче. Мы, словно делились энергией.

Вместе с тем, большая роль в операции принадлежала Игнату. Именно ему нужно было создать направленный на барьер взрыв. Понимая это, я подошел ближе к капитану и стал рядом. Так что Игнат быстро справился со звуковой атакой, и сейчас что-то «колдовал» со взрывчаткой. А в это время всё пространство вокруг наполнилось ужасом, той самой скверной, которую я так ненавижу. Внутри меня рождалось Зверь. Я противился этому. Возможно, рвущаяся наружу звериная натура могла бы сделать меня намного сильнее, но возникал резонный вопрос: меня ли она будет делать сильнее! И, скорее всего, я как личность, если дам прорваться этому Зверю, умру.

И тут я увидел их… Это не были люди, это не были животные. По крайней мере, среди всех живых существ, которых я знаю, подобные твари водиться не должны. Но также я отчетливо понимал, что это никакая не иллюзия, и то, что сейчас вылезало из всех бойниц башни, из небольших внутренних окнах крепостной стены, — всё это имело плоть, всё это хотело жить. Но, за счёт чего должна продолжаться их жизнь? За счёт того, что тварь сожрет меня и моих товарищей? И не жизнь это. Жизнь — это, что рождается в моем мире, твари же были наполнены скверной, существование которой противоречит и жизни и смерти и всем законам мироздания. Так я видел, так я чувствовал!

— Дед, не спеши! — приказал я, понимая, что старшина уже готов был открыть огонь.

У деда к ППШ было только два запасных диска, у меня пистолет лишь с одним дополнительным магазином. Была винтовка у Акима, пистолет также был у Ольги, капитан и вовсе безоружен. Его главной задача — заниматься взрывчаткой. Вот и вся наша огневая мощь. Но, притащи мы сюда хоть бы и пулемет, то, что-то мне подсказывало, это не давало бы полного преимущества. Тут иные силы бороться должны.

И всё-таки я, наверное, был не совсем справедлив в оценке тех людей, с которыми мне сейчас приходится вступать в бой. Почти любой обыватель, увидев подобную тварь, моментально бы растерялся. И эта реакция разнилась лишь в том: стал бы в ужасе человек убегать или же стоял бы как вкопанный, оцепенев от страха. Но мои товарищи были готовы дать бой.

— Игнат, что по времени? — кричал я, стараясь быть услышанным капитаном на фоне всё более нарастающего визга и лязга вокруг.

— Две минуты, — выдавил из себя капитан.

Боюсь, что минуты у нас не было.

Существа, которые не спеша, словно хищник на охоте, приближались к нам. Уже можно было в подробностях их рассмотреть.

Более всего твари походили на обезьян, которые совокупились с волками, крысами, и получилось вот это… Монстры были с пастями, похожими на волчьи, но в раза так три больше, чем у самых матерых волков, которых я когда-либо видел. Высоким ростом не отличались, выглядели, как низкий человек, но при этом огромный горб выпирал из-за спины. Твари имели отдалённо похожие на человеческие, жилистыми руки-лапы. Цвет кожи коричнево-серый, шерсти почти и не было, или она не заметна.

Передвигались эти монстры, опираясь на мощные задние конечности, которые были чуть изогнуты, что могло позволить существовать мысли, что в роду тварей кто-то еще блудил и с саранчой. При этом для ускорения, существо отталкивалось, подобно гориллам передними лапами. Из их пасти сочилась пена, были видны остро заточенные клыки.

Но главным для меня было даже не то, как выглядели твари. Каждая из них излучала скверну, как будто монстры были искусственно созданы, оживлены и их в подвижном состоянии держит только та самая неземная энергия, столь чуждая нашему миру.

— Пора, — водя стволом из стороны в сторону, сообщил Дед.

— Рано! — жёстко прошипел я.

Для меня было очевидным, что, как только мы откроем огонь по приближающимся тварям, они резко ускорятся. А пока мы выигрывали те самые секунды, ради которых Игнат и Якут, который стал помогать капитану, выставляли взрывчатку, и как-то наклоняли те противотанковые мину, которые мы тащили с собой, в сторону барьера.

Создать направленный взрыв — дело сложное. А, скорее, даже невозможное, так как осколки, так или иначе, будут разлетаться, и мы явно попадаем под их воздействие. Отбежать бы в сторону на метров сто, да залечь в какой ложбине. Но есть ли у нас на это время?

Я размышлял, держа под визуальным контролем приближающихся монстров. И тут одна тварь, присев, резко рванула вперёд, совершая невообразимый прыжок. Было понятно, что это существо способно в конечном пункте своего прыжка достичь нашей группы.

— Бах! — я первым среагировал и нажал спусковой крючок своего пистолета.

На уровне подсознания, я понимал, куда стрелять. Бил в пасть, предполагая, что именно там, в районе головы, у твари единственное место, поразив которое, ее можно отключить. Убить ли? А можно убить то, что уже мертво, но только лишь передвигается?

От пули тварь заваливается на бок и моментально высыхает. Как будто из неё только что невидимые силы высосали всю кровь и подкожный жир. Тварь превращается в сущий скелет, обтянутый серовато-коричневый кожей.

— Бах-бах-бах! — начал работать старшина.

Он бил одиночными, попадал в цель с невероятной меткостью, но это была лишь меткость человека.

Твари пришли в движение и начали ещё быстрее приближаться. Казалось, что их не менее пяти десятков, но мой мозг, начавший лихорадочно быстро работать, дал точную оценку количеству противника — тридцать восемь волко-обезьян. Понимая, что на всю нашу группу достаточно было бы и трех таких тварей, я также включился в отстрел приближающихся монстров.

Разумеется, я стрелял лишь в тех, которые были наиболее близко ко мне и, которые, по моему убеждению, более остальных угрожали товарищам.

— Бах! — стреляю я.

После моего выстрела заваливается ещё одно существо. В этот раз я попал твари прямо в большой глаз с узким, похожим на светящуюся полосу, зрачком.

Стреляли уже все, кроме Игната. Якут также начал использовать свою винтовку и достаточно метко отстреливал тварей. Меньше остальных меткостью отличалась Ольга, однако я заметил, что именно в её сторону, а девушка стояла по правую руку от меня метрах в четырёх, твари даже не смотрят. И всё, я ощутил ту самую ауру любви, или как её ещё назвать, которая исходила от Ольги.

— Дед, я ухожу влево, пристраивайся рядом с Ольгой и веди точечный отстрел. Я буду их уводить! — приказывал я.

Пришло понимание того, что происходило и кто является главной целью для тварей. Именно меня они больше всего хотели заполучить в жертву, ну или в пищу. Возможно потому, что чувствуют во мне больше силы, или по каким-то иным причинам. И этому факту я нисколько не испугался, напротив, обрадовался. Ведь сейчас можно не просто вести отстрел тварей, которым еще нужно попасть в голову, иначе и пять пуль не валят существ. С пониманием того, что Ольга не привлекает тварей, а меня они не отпускают, можно выстроить хоть какую-то тактику. Так, я, отвлекая тварей, могу заполучить минимальное, но преимущество, выиграть время.

Я стал уходить в сторону, а у монстров, как мне показалось, начала струиться из ушей кровь или что-то в этом роде, они устремились следом за мной. Ими кто-то, или что-то, управлял. И я не для тварей был важен, а для того, кто создал этих клыкастых уродов.

Лишь только с десяток волко-обезьян оставались рядом с другими членами нашей группой. И эти твари были растеряны. Наверное, аура соблазнения, исходящая от Ольги, на них действовала частично. А вот автоматная очередь и три выстрела из винтовки подействовали на монстров очень существенно. Половина из них перестала существовать почти сразу, как только долетели пули.

Как же не хватало какой-то шашки или мачете, потому как у меня в какой-то момент пришло понимание, что осталось только три патрона. Конечно, идея рукопашки с такими тварями была так себе, но, если нет иного выхода, и лишь три патрона в последней обойме, а тварей, увязавшихся за мной, не менее двенадцати, ничего не оставалось бы делать, как умирать с достоинством и с острым клинком в руках.

У меня был нож, и это оружие последнего шанса. Можно было, конечно, уйти в сторону, где всё ещё отстреливался Дед, и где была остальная часть нашей группы, но я этого не делал. Нужно не играться в паровозики, пригоняя на убой тварей, а быстрее выполнять задание. Если взрывчатка уже установлена, но товарищам нужно уходить в сторону от скорого выстрела.

И тут я понял, что я не тем оружием пользуюсь. Мне же получилось когда-то спрятаться от пехотного офицера. Так, почему же я этого не могу сделать и в отношении твари?

— Бах-бах-бах! — три метких выстрела упокоили такое же количество тварей.

Все же это отличный навык — попадать всегда, или почти что всегда, туда, куда и метишь.

Я отбежал ещё чуть в сторону, а после замер, достал нож, и всеми фибрами своего сознания приказал стать незаметным. Твари остановились. Своими исковерканными мордами они крутили из стороны в сторону, принюхивались, но ничего не могли обнаружить.

— Готово! Уходим! — прокричал Игнат.

Твари откликнулись на его крик и устремились в сторону Игната и других.

— Я здесь! — прокричал я, выходя из тени.

Твари замялись, остановились и стали смотреть то в сторону остальной группы, то на меня. Выбор для них был очевиден, и они вновь рванули ко мне.

Логично было бы вот так и поступать: прятаться, а когда твари обращают внимание на товарищей, появляться вновь. Я сильно захотел оказаться невидимым, собако-обезьяны остановились, но одна из них, может, не успела притормозить, или ещё по какой причине, но продолжила свое стремительное наступление.

— Мля! — выругался я, отправляясь в полёт.

Туша твари врезалась в меня, сбрасывая полог невидимости и отбрасывая меня на несколько метров в сторону. Ещё в полёте я почувствовал изменение обстановки. Всё пространство стало тягучим, вязким. Удачно сгруппировавшись, я, словно в замедленном действии, приземляюсь на бок, чувствительно ударяясь о землю.

Время замедлилось. Я увидел, как ко мне приближаются твари, но успел осознать своё преимущество. Собако-обезьяны казались ещё более медлительными, чем я. Выставив вперёд нож, мне даже пришлось, по ощущениям, подождать целую секунду, пока лезвие не встретится с противной мордой твари. Следующего монстра я был уже готов встречать стоя. Однако, пуля, видимая мной, медленно, но входила прямо в отверстие, которое, монстру должно было заменять ушные раковины. Выстрелил Якут.

Тут все твари замерли, будто превратившись в изваяния. В голове зашумело, а после в ней зашевелились… Будто ожил муравейник, словно тысячи мелких насекомых начали хаотично бегать в моём мозгу.

— Умри! Ты должен умереть! — безжизненный голос проник в мою голову.

Я видел, как корчатся от боли все члены моей группы. Они уже успели подбежать ближе ко мне, но дальше от взрывного устройства, готового к подрыву. Оставалось лишь нажать редкий для этого времени электронный дистанционный взрыватель. Но Игнат лежал и не подавал признаков жизни. Большой пульт с рычагом и проводом был рядом с ним.

Кольцо на пальце нагрелось, я и сам принимал неимоверное усилие, чтобы противостоять всему тому, что сейчас хочет убить меня и моих товарищей. Я видел, как в метрах ста двадцати на стене стоит то, что я уже отказываюсь считать человеком. Оно раскинуло в сторону руки, неестественно запрокинуло голову назад, и от него исходила та самая скверна, много, много скверны. Это существо было переполнено ненавистной мне энергией, и только большое расстояние, наверняка, не позволяло главной твари убить меня.

Словно в киселе, в клейстере, я начал делать шаг за шагом, подходя к своим товарищам. Это стоило неимоверных усилий, но я, собрав всю волю в кулак, все свои силы, и не только те, которые дарованы мне проведением, но и свои, мужские, волевые, продолжал двигаться к своим товарищам.

Времени оставалось всё меньше. Если бы не тварь, которая сейчас стоит на стене дома, если можно было бы надеяться на то, что она выдохнется, что её силы не безграничны, и уже скоро станет легче… Но, к распластавшему руки в сторону существу подходили другие твари, лишь по недоразумению бывшие в человеческом обличии. Я чувствовал их намного слабее, чем главного своего врага, но чувствовал.

Сквозь вязкую субстанцию я продолжал пробирался вперёд. В какой-то момент я почувствовал, что уже силы мои на исходе, но, сделав неимоверным усилием ещё один шаг, почувствовал, что где-то рядом находятся многочисленные, ещё не успевшие покориться источники силы, моей родной силы. Я чувствовал артефакты своих товарищей, чуть слабее я чувствовал силу, которая ещё окончательно не ушла, не покинула моих союзников. Мотивация возросла. Я не один, у меня есть помощь. И с каждым шагом идти становилось всё легче и легче.

Стала дилемма: я понимал, что сейчас могу вытащить через барьер наружу каждого из своих товарищей, но при этом, с очередным спасенным членом группы, я буду слабеть всё больше. Не будет подпитки от тех артефактов, от той силы, которыми наделены мои друзья. Да, здесь и сейчас нет более надёжных и важных друзей, чем те товарищи, которые лежат в двух метрах от меня.

Пронзительный крик прорывался в мою голову. В какой-то момент я практически не мог уловить ни одной своей мысли, действуя лишь по наитию. Словно был заранее запрограммирован именно на такие действия, неосознанно делал очередной шаг к своим друзьям. Я приблизился к деду. Да, вот фотография с его родственниками, которая наделяла старшину особой силой, злой, наполненной ненавистью, но всё равно, земной, нашей. Этот артефакт ещё больше предал мне сил, пространство уже не казалось таким вязким.

Я даже смог оценить обстановку. На крышу залезли ещё две твари, которые прислонились к главному чудовищу с раскинутыми руками, они подпитывали его скверной, а он начинал слабеть. Я смог анализировать, и понял, что, несмотря на всё ещё существующую опасность разлёта осколков и мощного удара волны, мы находились на том расстоянии, более чем в ста метрах от заложенного фугаса, когда можно было бы рисковать и подрывать взрывчатку. В руках у Игната всё ещё был прибор, больше похожий на телефон без трубки, но с рычагом, провернуть который бесчувственный капитан никак не мог. Я добрался до Игната, взялся за деревянную ручки, нисколько не сомневаясь, крутанул ее в сторону и упал в траву.

Глава 12

Майор госбезопасности Олег Кондратьевич Сенцов не находил себе места. Он всё всматривался в то место, где только что скрылась его группа. Слишком срочная операция, как же не хватало хоть какой-то информации о том, что может ожидать группу за барьером! Сенцов теперь и вовсе думал, что ему осталось служить, а вместе с тем и жить, только лишь до того момента, как информация о провале дойдёт до Москвы, а из столицы в ответ придёт решение: зачистить всю группу Альфа.

В Ставке давно недовольны всем тем, чем занимается Сенцов. Это выбивалось из четкой системы, основанной на материализме и атеизме. Особо сложные отношения складывались с Лаврентием Павловичем Берией, народным комиссаром внутренних дел, который требовал от Сенцова материалистического объяснения всем тем явлениям, с которыми едва ли не ежедневно здесь сталкивался майор.

— Товарищ майор госбезопасности, летуны на подходе! — сообщил младший лейтенант ВВС, отвечающий за связь со всеми подразделениями, что должны участвовать в операции по уничтожению башни Дона.

Сенцов наблюдал за барьером, находясь в это время на крыше командно-штабной машины, которую армейцы некогда затрофеили у немцев и приспособили под собственные нужды.

— Товарищ майор, так что, дать отбой бомберам? — выкрикивал связист, высовывая голову из дверей штабной машины.

Уже потеряно было шесть самолётов, которые пытались бомбить башню Дона. У одного отказал двигатель, в двух других в одну минуту умер весь экипаж, ещё были противоречивые данные, позволяющие сделать вывод — люди на борту сошли с ума. Шесть экипажей погибло, шесть машин было разбито. А связист был именно из лётной части, именно там служат наиболее грамотные специалисты по работе с радиотехникой. Так что он впитал в себя страхи летунов перед Башней, вот и волновался.

— Никаких отбоев! — сказал Сенцов, придавая своему голосу большей мощи, благодаря использованию энергии Альфы.

— Есть никакого отбоя! — воскликнул связист, который теперь готов был хоть глотку зубами перегрызть тому, кто скажет свое слово против слова майора.

Такова была Сила и одна из способностей майора. Он умел убеждать, придавая своим словам дополнительную мощь.

— Всё или ничего… — пробормотал Олег Кондратьевич Сенцов.

Он прекрасно понимал, что если сейчас три пары фронтовых бомбардировщиков и один стратегический бомбардировщик, несущий наиболее мощную бомбу, потеряют управление и упадут, то упадёт не только карьера, но и голова с плеч Сенцова. Такую ошибку ему уже никто не простит.

Но майор рисковал. Это был последний шанс — нужно взорвать барьер изнутри. И именно от этой операции, пусть сырой, неподготовленной, зависит жизнь Сенцова, его людей, да и будущее страны.

Если ничего не делать, изменённые обязательно выйдут из Башни. Когда это произойдёт? Может, через день, через два, через неделю, когда уже определённо нельзя будет скрыть ситуацию даже от самого мало интересующегося красноармейца.

Что тогда произойдёт? Весь 3-й Белорусский Фронт узнает, что существуют изменённые, что есть какой-то там барьер, который нельзя проломить силой оружия. Какие тогда расписки о неразглашении брать, чем угрожать? А если таких говорунов будет и больше, чем шестьсот тысяч человек? Неизбежно слухи и сплетни распространяются и на другие фронты и в скором времени пойдут гулять по всей стране. Сенцов не хотел и представлять, что тогда начнётся. Повальная истерия на фоне мистификации! Так разве уже мало этого по стране гуляет? Сколько шарлатанов и отъявленных мошенников были уже отловлены, в том числе и благодаря особому отделу Альфа? Много, очень много!

А эту волну и вовсе будет не остановить.

Сердце Сенцова забилось чаще. Уже, пусть и вдалеке, видимые лишь в бинокль, но показались самолёты, явно заходящие на Башню Дона. Он смотрел на очертания крыльев в небе и порывался отдать приказ на отбой, но что-то его всё же остановило.

— Всё или ничего… — пробормотал сам себе майор госбезопасности Олег Кондратьевич Сенцов.

— Артиллеристы запрашивают разрешение на удар. Видят бомбардировщики, — сообщил связист, при этом сразу же вновь спрятался в командно-штабную машину — без сомнения, выполнять свою работу.

Всё же энергия майора, хоть её и не столь много, действует.

— Учётное время захода на цель — три минуты! — на разрыв глотки орал из машины связист.

Сенцов, оглянувшись по сторонам, чтобы никто его не увидел, осенил себя крестом и стал бормотать «Отче наш». А ведь ещё не так давно Олег Кондратьевич был убежденным атеистом. Мало того, в двадцатые годы, будучи еще совсем юным, но убеждённым большевиком, он сам принимал участие в разрушении не одного десятка храмов. Но теперь Сенцов знает точно: есть сила в религии, есть нечто в иконах, в крестах, живёт эта искра в людях, которые молятся Богу. Он не мог сказать, есть ли Бог, ибо чуточку в нём ещё оставалось от того, кто вечно ищет объяснение всему с позиции науки и разума. Но он всё равно молился…

— Бах, бах, бах! — прозвучал взрыв, показавшийся самой лучшей мелодией, которую только слышал в своей жизни майор.

Он схватил бинокль, всмотрелся в то место, куда удалось проникнуть группе, которую товарищи уже списали как смертников.

— Спасибо! — растерянно сказал майор госбезопасности Сенцов, посмотрев в небо.

А после он обратил внимание, как большое пространство, окружающее башню, покрылось электрическими всполохами, как эти сполохи стали собираться в небольшие шарики, словно шаровые молнии, а после начали взрываться. Пелена исчезла, открывая взору истинную картину: как именно выглядит сейчас построенная в XIX веке твердыня, которая была облюбована сильными изменёнными.

— Что это? — спросил связист, который успел забраться наверх штабной машины и даже притащить с собой телефон. — Артиллерия просит разрешение, но хотят услышать пароль.

Голос связиста был растерянным, он не отводил взгляд от этой картины и всё смотрел, как красиво исчезает барьер.

— Словно волны расступаются, а еще… Это Северное Сияние, — прокомментировал связист.

Сенцов мельком подумал, что каждый по-своему воспринимает, как разрушается барьер. Ведь майор видел что угодно, но не воду и не Северное Сияние.

Это были молнии. Буйство электричества.

— Дон тринадцать, — выдал ключевую фразу в трубку Сенцов.

— Ох ты ж ***, а это что за упыри? — в ужасе прошептал связной, рассмотрев в бинокль измененных.

Сенцов подумал, что его команде нужен свойспециалист-радиотехник. Да и всё равно, от многих, кто находится теперь непосредственно рядом с башней Дона, невозможно будет скрыть, что на территории этой фортеции происходило нечто необъяснимое.

Так что… В Отделе Альфа — плюс один сотрудник.

* * *

Вспышка от взрыва и грохот случились с разницей в более чем шесть секунд. Здесь и сейчас законы физики были, кажется, лишь условностью. А потом время понеслось вскачь… Резко вязкость пропала. Пелена барьера исчезла, перед тем концентрируясь в энергетические сгустки, падающие на траву неспешно, словно фосфор после подрыва фосфорной бомбы на высоте.

Это могло бы показаться завораживающим, удивительно красивым зрелищем, но я не стал досматривать. Почти сразу я уронил голову на землю, прижимаясь к траве, желая, чтобы ни я, ни мои товарищи не только не получили ранения от разрыва фугаса, но и остались без контузии. Я понимал, что уже скоро здесь начнётся сущий ад. Барьер рухнул, а значит, сюда немедленно полетит всё, что только умеет летать и взрываться, что есть в арсенале Красной Армии.

Но как скоро? Даже для полета снаряда нужно время, за которое может случиться непоправимое. И пока что наибольшую опасность представляют твари.

Я не только услышал свист приближающихся снарядов со стороны артиллерийских расчётов Красной Армии, я почувствовал опасность. Вжал голову в землю, стремясь практически врасти в нее, и, сжав руки в кулаки, со всей силы желал, чтобы вокруг нас образовался какой-нибудь кокон наподобие того самого барьера, который отделял Башню Дона от внешнего мира.

Наверное, это что-то психологическое — ожидать, что всё желаемое обязательно должно сбыться. Но над головой летели снаряды, свистели мины, и я лежал, зная — вот сейчас мою спину изрешетят многочисленные осколки. Я точно не из робкого десятка., но мы едва отразили атаку монстров, теперь же над нами нависла реальная опасность быть разорванным своим же, советским, снарядом. Хочешь не хочешь, а психика начинает давать сбой.

В небе послышался гул самолётов, и в голове возник образ заходящего на бомбардировку ИЛ-2. И всё ещё страшно давило на голову, ведь твари всё ещё здесь. И они пытались что-то сделать, не оставляли попыток влиять на меня, видно, не до конца осознавая, что время их существования закончилось. Именно существования, так как жизнь они закончили ровно тогда, когда насытились скверной.

— Бах, бах, бах, бах! — звуки взрывов заглушили даже нескончаемый вой сирены.

Всю эту мистику можно и нужно бить силой человеческой мысли, гением, который создал столь мощное оружие для убийства себе подобных и, как оказалось, не только себе подобных, но и тех тварей, которые лишь только обликом своим могут напоминать людей. Думая об этом, я нисколько не сомневался, что я — другой, я свой, я за человечество.

И всё-таки замедление времени может ощущаться по-разному: когда на время или на психику и восприятие воздействовали твари, пространство казалось тягучим, словно кисель; а сейчас никакой тягучести не было. Но секунды тянулись, словно минуты.

— Да ***! — выругался я, почувствовав, как по спине черканул какой-то из осколков всего того боезапаса, что сейчас сбрасывался на башню.

Прислушавшись к своим ощущениям, я понял, что никаких жизненно важных органов осколок задеть не мог. Лишь царапнул, рассёк кожу, и спине вдруг стало очень тепло, сочилась горячая кровь.

— Ты должен умереть! — неожиданно в голове возник голос.

Я-то был уверен, что тварям уже не до меня!

И я почувствовал, что кто-то, скорее всего, самый главный из тех существ, что прятались в Башне, стал приближаться ко мне. Безусловно, было опасно даже шевелиться, осколки проносились рядом размолачивая всё совсем близко от меня, но я поднял голову, чтобы оценить обстановку. Да, «оно» шло ко мне, даже, скорее, плыло, будто и не касаясь поверхности земли.

Ах ты ещё и левитириуешь!

— И на хрен же я тебе сдался⁈ — борясь с усиливающейся болью в висках, заорал я.

Патронов не было. Времени на то, чтобы проверить боекомплект у товарищей, что лежали рядом, также не оставалось. Да я и абсолютно был уверен: обычная пистолетная пуля этой твари покажется вряд ли более беспокоящей, чем комариный укус. Ведь вокруг свистели осколки, авиационные бомбы превращали в кирпичную крошку казавшуюся мощной и когда-то даже неприступной Башню. Уже не менее одного боекомплекта выпустили «катюши», прилёты ракет мощными мазками завершали картину хаоса. А тварь всё приближалась, будто происходящее и не касалось ее, будто только меня и видит.

А встречать своего врага, лёжа в траве, я никак не мог. Дождавшись, когда разорвутся последние прилетевшие на данный момент ракеты, когда разлетятся осколки авиационных бомб, я поднялся в полный рост, ощущая, что какую-то жилу под правой лопаткой прилетевший в меня осколок всё-таки подрезал.

Я решительно встретился глазами с тварью. Вблизи «оно» было абсолютно бледным, сверкающим ярким голубым светом. Морда твари в человеческом обличии не давала шанса думать иначе как о том, что передо мной предстал мертвец. Да, не тот, что вылез из могилы. Но этом существе была энергетика смерти. Тварь полностью покорилась старухе с косой, и, видимо, сама старушенция и наделила существо своей Силой. Скверна — это сама смерть!

Нашему миру присуща жизнь. Даже если человек умирает, то всё равно его частичка остаётся в этом мире. Память это, часть души или же ДНК, но это передается детям человека или какого-то другого земного существа. И каждое живое живет столько, сколько жива память о нем и сколь продолжается род. Так что на Земле царит жизнь! А вот то, с чем я столкнулся — это абсолютная смерть!

— Умри! — раздалось у меня в голове, и я почувствовал мощный толчок.

Этот импульс не свалил меня, но будто стена придвинулась, оттесняя меня.

Мои ноги прочертили две дорожки. Внутри, казалось, возник пожар. Я горел, но пламени на мне не было, меня старались жечь изнутри. Я боролся с этим и понимал, что сопротивляюсь не в одиночку.

Ледяным холодом обожгло палец, на который я надел кольцо Мессинга. Я почувствовал эту энергию и даже попробовал её воспроизвести. Чем чёрт не шутит? Не получалось. Я сопротивлялся, я всё ещё смотрел в глаза смерти, а тварь смотрела на меня.

Я терял силы,. Ещё секунд десять, не больше, и старуха с косой, усыновившая эту тварь, наполненную скверной, одержит победу.

Может быть, предвкушение скорой смерти, или ненависть к скверне, желание жить и дать шанс своим товарищам… Скорее, всё вместе взятое, помноженное на еще что-то, чего назвать я не смогу, наполнило меня, и я собрал все свои жизненные силы. Чувствуя Силу в ногах, я подтягивал ее к рукам, как и со всех иных частей своего тела, служащего хранилищем непознанной энергии. Получилось сконцентрировать сгусток энергии — но взамен словно кровь перестала циркулировать, замлели конечности, судорогой скрутило грудь.

— Нет! — заорал я не своим голосом, звонким, от которого разлеталась волна, заставляющая подниматься пыль и даже камни, лежавшие в пожухлой траве.

И всё это устремилось вперед, на моего врага.

— Не-е-е-ет!

Я продолжал кричать, и из меня вытекала сила. Она подпитывалась всеми артефактами, которые были на мне, на моих товарищах. Я понял, что из каждого предмета можно выкачать её без остатка. Но вот перестала помогать икона, которая была у меня в нагрудном кармане. И скоро могло то же самое случиться и с другими артефактами нашей команды.

Существо пошатнулось. Впервые я увидел эмоцию у своего врага — тварь была в недоумении. Наверное, даже в большем, чем я. Ведь у меня самого уже не оставалось сил на эмоции. Я продемонстрировал этой мрази, что могу дать отпор, да и сам ожидал от себя, что могу бить вот так, голой живой энергией, высасывая её из себя и отправляя в сторону врага.

Плечо и ногу почти одновременно обожгло, но уже не тем пламенем, которое продолжало сжигать меня изнутри, исходящее от твари. Это я получил ещё два осколка от разорвавшихся снарядов — они были на излете, но меня достало.

Может, мне показалось, но морда твари словно резко похудела. Глаза, казавшиеся безжизненными, теперь были вполне живы и наполнены страхом. Даже то, что уже умерло как человек, боится прекратить своё существование, будучи тварью!

Мы истощали друг друга, и нельзя было понять, кто в итоге должен был победить. Я не чувствовал силу твари. Она резко посмотрела в сторону Игната, но я почти не отреагировал. Тогда тварь посмотрела на Деда. Я продолжал давить, понимая, что мне нужно закончить дело. И тут…

Тварь рванула в сторону Ольги, выставляя вперед руки, из которых волной исходила скверна. Я понимал, что ничего сделать не успеваю, да и силы на исходе. Быстро согнувшись, я взял камень в руку и швырнул его в сторону твари, что уже нависла над Ольгой. А после я рванул к существу, забыв о боли и о том, что сил уже не осталось.

Я ударил своего врага, и тварь откинуло на метров шесть. Но нет сил, чтобы догнать…

И вдруг всё резко прекратилось. Я ещё какое-то время стоял на ногах и успел заметить, как существо резко повернулось. Осколок от разлетевшегося крупнокалиберного снаряда вонзился в плоть твари. Чудовище отшатнулось, видимо, всё же энергии у твари не хватало, чтобы защищать себя и от моего удара, и от осколков разрушенной башни.

Существо побежало… Человеческим взглядом увидеть, как убегает тварь, скорее всего, было бы невозможно. Даже мне показалось сложно это сделать. Размытая в скорости тень в мгновенье добралась до того, что осталось от башни Дона, сходу перепрыгнула высокую стену, устремилась дальше. Я успел увидеть, как тварь снова перепрыгнула стену, более низкую, ту, что была со стороны озера — и уже оттуда сиганула в воду. Но больше я не видел ничего

Несмотря на то, что всякое давление резко прекратилось, виски уже не сдавливало, шума в голове не было, я почувствовал себя абсолютно пустым.

Заваливаясь на пожухлую траву, встревоженную силой моего удара, я улыбался. Я победил. Ценой своей жизни? Может быть. Темнота…

Глава 13

В госпитале, развернувшемся на месте бывшего немецкого, в самом городе Кёнигсберге, стояла тишина. Нет, это не сверх ответственные пациенты молчали и соблюдали порядок во время тихого часа. Просто из всех больных, что находились здесь на излечении, остался лишь один.

Да и было еще вчера всего пять человек.

Майор госбезопасности Олег Кондратьевич Севцов заранее позаботился о том, чтобы у него был хотя бы небольшой, но свой госпиталь, в котором можно было бы оставить на излечение тех, о способностях которых должен был знать только очень ограниченный круг лиц. Мало ли, какие ещё способности и выверты могут возникнуть во время лечения? Тогда вопрос секретности встанет в полный рост. А он и так стоит столь остро, что уже пришлось подключать часть сотрудников НКВД, которые ранее и не предполагали, что именно творится у них под носом.

И без того уже комиссару госбезопасности Олегу Кондратьевичу Сенцову приходилось применять заветную бумагу от Ставки Верховного командования, которая позволяла ему не объясняться даже с командующим 3-м Белорусским фронтом генералом армии Александром Михайловичем Василевским, а практически приказывать вышестоящим офицерам, пусть и состоящим по ведомству народного комиссариата народного комиссариата внутренних дел.

Четверых членов группы выписали еще вчера. Как выписали? Ни одной бумаги на них не было составлено. Просто они прошли обследования, признаны здоровыми, только лишь у капитана Игнатьева осталась царапина на плече, его осколок задел.

И этот факт сильно удивил самого Игната, ведь он прошел почти всю войну и мог поцарапаться разве что о малину, через которую иногда приходилось тащить языка в белорусские леса. Один раз капитан порезал палец, когда не смог сразу открыть ножом бутылку немецкого трофейного шнапса. И все. А тут… Да еще и боевое ранение…

Но ничего серьезного не было ни у Игната, ни у остальных членов группы, как ни странно, будто бы их накрыли неким спасительным плащом. Люди-иные были опустошены, но им достаточно теперь поспать и обильно есть, чем члены группы сейчас и занимались. Конечно, до и после допросов, которые устроили им люди Сенцова.

А вот с Туманом так не получилось. Он уже второй день не приходил в себя — будто бы впал в кому, но Мессинг определил это состояние иначе. Вольф Григорьевич умел доводить свой организм до такого состояния и без вмешательства извне. Именно в подобном состоянии Мессинг и делал предсказания.

Так что и от Тумана начали ожидать откровений, но он молчал. Только один раз бормотал что-то там про три буквы… Ладно бы знакомые, пусть и матерные, но соединенные в слово. Однако что такое ф-с-б? Никто не мог ни ответить, при даже придумать расшифровку такой аббревиатуры. Причем, думали даже и о том, что это могло бы значить на немецком языке.

— Как он? — спросил подполковник у единственного врача, который имел допуск к секретной информации и хотя бы примерно знал, с чем может столкнуться.

— Я перестал уже удивляться, товарищ комиссар госбезопасности. Регенерация примерно втрое от нормы. Естественно, выше, чем у любого нормального человека. Даже разрезанная на спине мышца уже затягивается и без стрептоцида. В остальном… — врач замялся, пытаясь сформулировать состояние вверенного ему важного больного.

— Ну же? — нетерпеливо спросил Сенцов.

— Он в целом здоров. Ну не вижу я серьезных отклонений. Складывается ощущение, что больной просто истощён, будто долгое время обходился без воды и пищи. А еще у него в таком состоянии мышцы, словно у спортсмена после подходов к какой-нибудь. Из всего лечения больному прописана внутривенно глюкоза, витамины… все, — доктор растерянно развел руками.

— Пенициллин? — спросил Сенцов. — Если ему он нужен, то есть у нас, американский.

— Не уверен, что хоть как-то он изменит состояние больного. Дайте время, товарищ комиссар, и он должен прийти в норму, — сказал врач и вновь замялся.

— Ну же? Мне что, нужно встряхнуть вас, чтобы говорили всё? — выкрикнул Сенцов, сдерживая себя, дабы не выплеснуть часть своей Альфы.

— Да и мне рядом с ним… Вот устал я, не спал почти двое суток, сами знаете — вы же меня вырвали с нескончаемых операций. И… будто бы два дня отдохнул. А ведь провел с больным полчаса, — сказал врач.

— Очень интересно! — с некоей надеждой в голосе сказал комиссар. — Вы свободны.

Доктор ушел, а уставший, уже валящийся с ног Олег Кондратьевич, взял за руку Тумана. И… Ничего. Но Сенцов решил подождать.

— И что же тебе рассказать? — сказал Сенцов. — Ну вот… Родился я, значит, в крестьянской семье… И я тогда в баню зашел, а там бабы, а я… вот которая сильнее остальных и врезала мне, та и женой после стала… дочка есть…

А через полчаса, бодрый, готовый к новым свершениям, Сенцов отправился на совещание.

— Товарищи! Давайте начнём! — сказал Сенцов, зайдя в комнату для совещаний, которой служила гостевая большого дома, используемого Особым Отделом Альфы для своих нужд.

Третий день пошел с того момента успешной операции в Башне Дона. Они уничтожили тех измененных, нет сомнений. Теперь нужно было собрать по крохам всю ту информацию, восстановить до секунды все те действия, которые были совершены особой группой. И только после этого совещание должно было состояться.

Комиссару важно было выработать свой доклад, что прозвучит в высоких кабинетах. Может, даже и сам товарищ Сталин захочет, так сказать, из первых уст узнать о том, что происходит. Это же такое явление, что может перевернуть всё с ног на голову и даже стать серьезной угрозой самому устойчивому государству в мире, Советскому Союзу.

Все сотрудники сработали оперативно, и всё, что можно было узнать, проанализировать, было сделано в течение одних суток. Это при том, что огромный пласт информации был Отделу Альфа неизвестен. Только лишь боец Туман и мог бы пролить свет на происходившее после того, как основная часть особой группы была нейтрализована сильным изменённым. Или измененными.

Несмотря на то, что барьер был снят внутренним взрывом, все равно то, что творилось у Башни, казалось размытым. Начинали болеть глаза и шуметь голова, если попробовать рассмотреть события тщательно.

— Товарищи, со всем тем, что там случилось, мы еще ни разу не сталкивались. О подобном мне не было известно даже от моего учителя профессора Абеля, а он собирал различные сведения о проявлениях энергии, прозванной вами Альфой, — выступал Вольф Григорьевич Мессинг.

По протоколу совещания, заранее составленным и утверждённым Сенцовым, именно Мессингу давалась возможность первым озвучить свою оценку всему происходящему. Товарищ Мессинг присутствовал в особом отделе, являлся своего рода представителем Ставки, хоть и документа такого не имел. Многие знали верно, а остальные догадывались, что Вольф Григорьевич неоднократно бывал на приёме у товарища Сталина, потому и отношение к этому артисту было особым, подчёркнуто уважительным. Ну а то, что от Берии приходила телеграмма со словами «Артиста не обижать», позволяло закрыть глаза на многие формальности в отношении телепата и предсказателя — и кем там еще является товарищ Мессинг.

— Я ранее не говорил о том, сколь сильным артефактом владею, — сказал Вольф Григорьевич и вжал в голову в плечи, будто бы оговорился. — Так вот, моё кольцо теперь почти высушено. Энергии в нём осталось, как в новенькой иконе, на которую ещё и помолиться не успели.

Все присутствующие, в том числе и комиссар госбезопасности Сенцов, посмотрели на Мессинга с некоторой опаской. Ведь артист может на факт утраты артефакта пожаловаться товарищу Сталину, а реакция Верховного порой бывает непредсказуемой. Да и телеграмма Берии может трактоваться по-разному.

— Я замечу, товарищ Мессинг, что вы лично, по доброй воле, даже без учёта наших просьб, передали Туману своё кольцо. В отчёте в обязательном порядке я укажу, сколь большое значение имело в ходе операции то, что вы самым деятельным образом нам помогли, — поспешил сказать Сенцов.

— Не скрою, товарищи, что мне жалко артефакта. Мы с ним… Но вы правы, товарищ комиссар госбезопасности, главное, что кольцо не разлетелось, осталось цельным. И мы уже с профессором Никодимовым, — профессор, словно послушный школьник, встал. — Мы нашли возможность восстановить энергию моего артефакта. Что же касается остального, то я прошу ознакомиться с моим отчётом, который я предоставлю Ставке, как независимый наблюдатель.

С предельно серьёзным выражением лица, обычно ему не свойственным, так как Мессинг был человеком открытым и улыбчивым, Вольф Григорьевич передал два полностью исписанных листа бумаги Сенцову.

На некоторое время установилась тишина — начальник особого отдела вчитывался в текст. Прочитав написанное, Сенцов, преисполненный благодарности, кивнул Мессингу. Из этого отчёта следовало, что группа Сенцова провела высококлассную аналитическую работу и на очень скудных данных смогла выстроить общую стратегию и тактику проведения операции, ставшей успешной.

При этом Олег Кондратьевич Сенцов прекрасно понимал, что операция была мало подготовлена, это вообще была практически авантюра. Скорее всего, лишь только личные качества, проявленная смекалка и мужество красноармейца Туманова позволили операции не стать провальной. Ведь основывалась она только на двух гипотезах, пусть и убедительных: сильные иные могут пройти сквозь барьер; барьер можно уничтожить взрывом изнутри. И все, далее — сугубо предположения, словно вилами на воде.

Далее последовал доклад лейтенанта Панкратова, ответственного за соблюдение секретности. И тут проблем было выше крыши. В любом случае, немало чего просочилось и будет гулять в виде баек из уст в уста. Ну а по самым разговорчивым устам придется и ударить.

Скрывать информацию, что башня Дона была покрыта неким пологом, который никто не мог пробить, было крайне сложно. Приходилось сдерживать слухи и домыслы лишь тем нарративом, что в башне скрывается какой-то высокопоставленный чиновник из Третьего Рейха. И вот его-то и нужно взять живым. Потому, если и стреляют в сторону Башни, то делают это аккуратно, словно предупреждая засевших там. Ну, а то, что в итоге башню сравняли с землёй, превратив её в кирпичную крошку… значит, взять живьём хитрого чиновника не получилось.

Так что у костра на привале солдатские разговоры были уже о том, что, казалось, всемогущие особисты обоср… что даже они могут завалить операцию. Обсудить такое хотелось даже больше, чем некие тайны и теории.

— Старший лейтенант Вороной, доложите своё мнение по поводу действий бойца Тумана! — потребовал Сенцов.

Уже закончилось почти часовое обсуждение мероприятий по организации легенд и объяснений в рамках материализма тем событиям, что связаны с иными и с измененными. Полчаса длились размышления профессора Никодимова о том, чем же на самом деле являлся полог или барьер. Наступило время дать оценку и людям, которые и создали возможность проведения операции.

— Из того, что мы знаем, можно сделать следующие выводы: боец Туманов действовал так, словно имел навыки командования малыми тактическими группами. Без колебаний и, как показывают события, безошибочно принимал решения. Кроме того, он проявил смекалку, когда уводил основную группу повреждённых изменённых в сторону, предоставляя возможность капитану закончить установку взрывного устройства. Мое мнение, что нужно проверить возможности и навыки Тумана, как-то: не одномоментно, а полноценно управлять малой тактической группой. Также выражаю уверенность, что он, после прохождения кратких курсов обучения комсостава, мог бы стать лидером группы не только по наличию у него большого источника Альфы, но и по способности командовать этой группой. Доклад закончил, — сказал старший лейтенант Вороной и направил свой взгляд на Сенцова, ожидая вопросов.

— А мы-то с вами хотели его расстрелять, — с ухмылкой, сказал Сенцов. — Товарищи, вопреки всем сложностям мы смогли провести операцию, о которой мне предстоит в кратчайшие сроки доложить куда следует. На две недели, если обстановка не потребует иного, группа и частично отдел Альфа перемещаются в Гомель, где будет проходить подготовка личного состава сразу трёх боевых групп нашего отдела. Если, конечно, в ближайшее время товарищ Туманов придёт в себя, и в нём не произойдет существенных изменений по насыщению Альфой. Наградные листы я составлю лично. Совещание окончено, товарищи, все вы знаете, что нужно делать.

* * *

Два существа общались одно с другим, при этом даже не смотря друг на друга. Этого не нужно было, так как одно существо было настолько сильным, впитав в себя древнюю энергию, которой уже, казалось, на земле и не существует, что могло разговаривать и на расстоянии, и без использования человеческой речи.

Это сильное существо нельзя было назвать человеком. Ибо после того, как Ульрих фон Югингем, прямой потомок прославленного великого магистра Тевтонского ордена, совершил обряд, он перестал быть человеком. Хотя сам Ульрих так не считал, полагая, что если проигрывает его нация войну, то все средства хороши — и можно продать душу хоть даже и дьяволу, лишь бы это позволило Германии не проиграть. Он, как и другие после обнаружения не так давно способа усиления всех обрядом, словно бы умер.

Часто поступки, которые совершает, вроде бы, и сам Ульрих, направлены не для пользы самого носителя, а для подпитки чего-то, что названо Силой Ариев. Нескончаемые жертвоприношения, кровь, изуверство. Ульрих-то и понимает, что делает, да не может остановиться. И постепенно ему начинает все это нравиться. И жертв становится даже больше, чем требует Сила Ариев.

— Ты сообщал мне, — безжизненным голосом говорил Ульрих, — что в твоем отделе нет действительно сильных носителей Юде Силы. Я чувствую, что ты меня не обманывал. Что же изменилось сейчас?

За массивным забором, не видя своего собеседника, сотрудник особого отдела Альфа при НКВД сморщился от боли. Даже когда сильнейший измененный, потомок великого магистра, просто говорил, не атаковал, с ним было тяжело находиться рядом, уж тем более разговаривать при помощи телепатии.

— Он появился у нас внезапно, четыре дня назад. Кто такой — не помнит, но это красноармеец 3-го десантного батальона Туйманов, — сообщал предатель. — Вся эта операция в Башне была так плохо продумана, я был уверен, что она провалится.

— Потому не сообщил? — послал мыслеобраз своему собеседнику Ульрих.

— Да, — ответил предатель.

Уже год в Анненербе как совместно со службой генерала Канариса искали возможность проникнуть в недавно созданный в Советском Союзе Особый Отдел Альфа. Понадобилось привлечение немалых сил, работа глубоко законспирированных разведчиков и даже тайное сотрудничество с одним из агентов английской разведки МИ-6, чтобы всё же найти и узнать то, что нужно. А также отыскать внутри самого, как оказалось, небольшого и скромного отдела при НКВД, человека, готового к сотрудничеству.

— Какие у него способности — и почему он выдержал мои атаки? — спросил измененный.

— Мне доподлинно известно, что он может прятаться в любом месте, словно сливаясь с окружающей средой, также стреляет настолько метко, что всегда или почти всегда попадает туда, куда метит. А выдержал ваши атаки, наверное, благодаря тому, что у него было кольцо Мессинга, — ответил предатель.

Существо зашипело, распространяя ауру ненависти. Мессинга ненавидели все измененные без исключения. Сам фюрер, на почитании которого, в том числе, и держится немало восстановленных древних, но доработанных под современность обрядов, объявил еврейского предсказателя и человека, наделенного большой Силой, личным врагом.

— Почему ты не сказал мне, что Мессинг здесь? — спросил Ульрих фон Югенгем.

Предатель не сразу смог ответить, ведь ему пришлось напрягать собственные силы, использовать энергию, которой он был наделен. Это не была Альфа-наци, впрочем, сравнительно с Ульрихом, сил у предателя было, как у таракана против тигра.

В какой-то момент Ульрих понял, что ответа нет именно по причине того, что он, ведомый досадой от провала, создал слишком сильное для своего собеседника поле. Но Ульрих даже после той дуэли, которую он чуть не проиграл русскому, настолько был насыщен древней силой, что ему сложно было соразмерять её. Тем более, что после тех событий произошло уже более двух дней, и фон Югенгем сумел и отоспаться, и отъесться, а также совершить сразу три жертвоприношения, что насытило его Силой Ариев.

— У русских были небоевые носители Силы, а теперь у них появляются бойцы, — сказал Ульрих, задумался и добавил: — Ты обязан навести нашу группу на этих бойцов, где бы они ни были. Того, кто смог мне противостоять, нужно убить непременно. Он опасен. Женщину и старика из этой группы не трогать. У них очень интересная сила. Они мне нужны.

Выдав такой приказ, Ульрих фон Югенгем не стал дожидаться ответа. Ему не нужно было знать, что именно думает предатель. Пруссак знал, что этот унтерменш, испытавший абсолютную боль, сделает все, что только скажет барон фон Югенгем. Когда-то Ульрих лично пытал этого человека. Ульрих знал каждый нерв этого человека, мог причинить тому такие муки, чтобы у него не осталось больше преград. Любой убил бы и собственную мать, чтобы только эта абсолютная боль прекратилась.

Мгновение… И потомок Великого магистра Тевтонского Ордена исчез. Ульрих фон Югингем направлялся в Берлин, он еще даст свой бой с другими носителями Силы Ариев.

А предатель вдохнул прохладного балтийского воздуха, вытер пот со лба, проступивший вопреки холодному ветру, и направился в расположение Особого Отдела Альфа, где он и служил

Глава 14

— Туман, я рад, что ты выжил и благодарен за то что ты нас спас, — сказал Игнат, подошёл ко мне, протянул руку для рукопожатия, после ухмыльнулся и обнял. — Пока тебя не представили нашим командиром, можно и обниматься.

— Я Тенгре молиться, с духом разговаривать, чтобы ты выздоравливать, — сказал Якут, также подходя.

Ещё большим откровением для меня стала реакция старшины. Дед не просто кивнул мне знак благодарности, он даже… улыбнулся, что с образом сурового и постоянно грустного мстителя, никак не вязалось.

После мужских объятий с капитаном, я стал посматривать в сторону Ольги. Она также присутствовала в этой комнате, исподлобья посматривала на меня, но не спешила ни благодарить, ни каким-то образом оказывать внимание, реагировать по поводу того, что я пришёл.

— Спасибо, — будто бы выдавила из себя девушка.

— Всегда пожалуйста, красивая, — сказал я, на, что женская часть нашего отряда многозначительно хмыкнула.

Манерная она всё-таки, А ещё колючая. Вроде бы обладает способностью влюблять в себя, а сама, на самом деле, то ли не способна хоть какие-то отношения, то ли боится их. Но, чертовка, нравиться. И потому, что красивая, и, наверное, из-за того, что холодная. Просыпается, что-то вроде охотничьего азарта, когда хочется растопить лед.

— Ты же знаешь, что это я из-за тебя сознание потерял. Если бы не вступился и собой не пожертвовал… — применял я гразные приемы в отношении Ольги.

А пусть считает себя должной, а еще посматривает на меня, как на рыцаря, что спас от дракона принцессу. Как же я соскучился по таким вот играм с женщинами! В прошлой жизни… Ого-го был. И это пьянящее ощущение, когда скидываешь лет пятьдесят, или около того! Вряд ли кто-то поймет каково оно, да еще в купе со сверхспособностями!

Полностью очнулся я только на четвёртый день. Так сказал врач. Хотя, был момент, когда я пошевелиться на мог, но все слышал… Например, как майор Сенцов… со своей женой… Сенцов наверняка был уверен, что его не слышат, выдал такие откровения, что хоть шантажируй. А в его жену я заочно чуть ли не влюбился.

И вовсе странности со мной происходили. Врач говорил про то, что у меня был истощён организм, что кровь почти что перестала циркулировать. На самом деле, я и сам понял, что именно со мной происходило. Мой организм перестраивался. Да, имело место истощение, так как своей энергии я потратил столь много, что уже не мог бы и шагу ступить. А сейчас я стал еще чуть сильнее. У меня появилась даже теория, как именно можно было бы развивать способности и даже приобретать новые.

Суть теории проста: нужно убивать человека, но при этом важно не убить его. То есть, если поставить человека на грань выживания, возле черты, где граничит жизнь и смерть, то человек, наделённый Силой, может перейти на новый уровень своего развития.

Складывалось ощущение, что те ёмкости, сосуды, которые внутри меня находятся, и в которых сконцентрировано собирается Сила, они стали глубже и шире.

Для понимания можно было бы привезти следующую аллегорию: если вдруг, резко осушить какой-то участок реки и, допустим, поставить дамбу, чтобы русло реки не сразу заполнялось водой, а потом разрушить дамбу, то случится эффект, когда вода, вырвавшаяся на свободу, не только заполнит своё старое русло, но и образует дополнительные и ручейки и озера с болотами. Может быть лишь временно, но воды, Силы, будет намного больше.

Я, словно, перешёл на новый уровень.

Ещё находясь в больнице, когда я уже пришёл в себя, смог открыть глаза, то, развлечение ради, попробовал придвинуть стул. Причём сделать это я намеревался не руками, а силой мысли. Нет, стол не придвинулся. Но он пошатнулся! Далее, как я не старался, насколько сильно не желал того, чтобы сдвинуть предметы без физического воздействия на них, из этого ничего не получилось. Сейчас же стул немного, но качнулся!

Это пьянило.

— А ты сообразительный, — сказал Игнат, когда мы стали восстанавливать посекундно то, что произошло за барьером.

— А я удивлён, что никто не показал из нас трусость, все действовали Без паники и суеты, — констатировал я.

— Вот откуда тебе об этом судить? Ты был командиром? С чего столько… хвастовства? — съязвила Ольга. — Может мы чего-то не знаем, но ты, Туман, командиром никогда не был, нам показывали твое дело. Откуда такая уверенность, как правильно себя вести? Да ещё и молодой ты, служишь меньше чем полгода!

Ольга говорила, а я улыбался. Люблю, знаете ли, когда я женщинам не безразличен. И пусть она сейчас даже искренне считает, что меня ненавидит, что я её раздражаю, но это, если есть желание конечно выстроить с женщиной отношения, лучше, чем когда тебя просто не замечают. Важно лишь найти возможность, уличить момент, и постараться из негативных эмоций преобразовать позитивные.

— А вот то, что я командир группы, вам придётся смириться. Решение не моё, но я понимаю всю степень ответственности, — я посмотрел на товарищей, они перестали улыбаться, были предельно серьёзными.

— В каком ты звании сейчас? — спросил капитан.

Да, именно с ним могли бы случиться некоторые проблемы субординации. Всё же из нас он был в самом высоком звании, и по логике, должен был бы возглавить группу. Но этого не случилось.

— Всем звания присвоят по итогам прохождения краткосрочных курсов подготовки. Мы отправляемся на Юго-Восток Белоруссии в город Гомель, — сказал я, смотря прямо в глаза капитану.

— Игнат, ты мой заместитель, — спокойным тоном, после продолжительной паузы, сказал я.

— Когда приказ о твоём назначении придёт, вот тогда, Туман, можешь с меня что-то требовать, — сказал капитан, будто обидевшийся ребёнок.

Начинать конфликт, я был не намерен. Прекрасно понимая эмоции Игната, решил пока не усложнять. Я примерно знал, сколько у него Силы, я понимал, что я намного сильнее. Осознавал я и другое: опыт управления малыми тактическими группами у меня имелся, причём немалый, может даже в какой-то степени в современных условиях, передовой. Всё же я проходил подготовку, когда уже был обобщён и опыт Второй мировой войны, и опыт различных локальных конфликтов. Кроме того, я принимал участие также в ряде тех самых конфликтов, которые были одним из явлений в рамках Холодной войны между Советским Союзом и странами Запада.

Желая сменить тему, а так же еще раз насладиться пикировкой с Ольгой, я сказал:

— Ольга, тебя отдельно поздравляю присвоением позывного. Теперь ты будешь называться Яга, Баба Яга! Можешь не благодарить. Кроме того, по тем водным, что мне уже предоставили, кроме боевой подготовки мы будем учиться жить среди людей и не проявлять себя. У каждого будет своя легенда. Ольга, то есть… Яга — ты моя жена. Подробности узнаешь у старшего лейтенанта Воронова. Только смотри мне! Я ревнивец.

— Ты дурак! — пробурчала Ольга.

Нет, я специально не просил, чтобы при составлении легенд, решили меня и Ольгу поженить. Более того, организационные вопросы по нашему перемещению в Гомель и проживанию там, среди простых обывателей, решились ещё до того, как я очнулся. Но идея мне более чем понравилась.

Из всей группы я Ольге подходил в качестве мужа более остальных. Старшина для неё явно староват, еще он постоянно хмурый, безэмоциональный. Ольга с Дедом слишком подозрительно смотрелись бы рядом друг с другом. Якут… Ну как-то тоже не очень подходит. Несмотря на то, что межрасовые браки в Советском Союзе вполне обыденное явление. Капитан Игнатов для неё староват будет. Так что именно я.

Тем же вечером на четырёх автомобилях, в сопровождении взвода бойцов НКВД, которые передвигались на двух грузовиках и четырёх мотоциклах с коляской, мы отправились в сторону Вильнюса, оттуда ехали на Минск.

Почему мы сразу не перелетели в Гомель на самолёте, я так и не понял. Весьма вероятно, что тому же самому старшему лейтенанту Вороному было просто очень сильно жаль оставлять в Кёнигсберге прекрасные автомобили, которые использовались Отделом после захвата немецкого города.

Утром мы были в Минске. Я читал в прошлой жизни, что Минск был практически полностью разрушен, что даже думали переносить столицу Белорусской Советской Социалистической Республики в какой-нибудь другое место, то ли в Могилёв, то ли в Гомель. Но одно дело слышать, читать, другое — увидеть.

Руины… Было видно, что до войны столица БССР была вполне процветающим городом, Здесь жило немалое количество людей, были широкие красивые проспекты, аллеи и парки. Сейчас же — руины. Или же деревья в них срублены. Но дома… Такое складывалось ощущение, что сейчас из трёх разрушенных домов стараются сделать хотя бы один, в котором можно было бы жить, как в трущобах, обложившись от ветра и дождя барахлом. Так люди и жили.

К слову, Кёнигсберг имел намного меньше разрушений, сравнительно с Минском. А ведь со дня освобождения Минска прошло уже девять, или и того больше месяцев. Дороги от мусора убраны, да и только.

А вот люди, которых удалось увидеть и встретить, были улыбчивыми. Страдания и боль познаются лишь в сравнении. Однозначно можно сказать, если они сейчас радуются, значит жизнь, которая была у них ранее, намного хуже, чем нынешняя.

Пообедав, получив последние инструктажи, сдав своеобразный зачёт по легендам, мы отправились в Гомель. На въезде в город нас высадили из машин, предоставили скудные пожитки, и отправили по адресам. Три дня мы должны были обживаться, общаться с людьми, распознать среди вероятного круга общения тех, кто приставлен за нами следить. Ну и дальше немало попутных незначительных заданий, связанных с социализацией в обществе.

Своего рода это был эксперимент, в ходе которого мы должны были показать, что можем жить среди нормальных людей и той жизнью, как живет большинство советского народа. Думаю, что в противном случае, нам уготован «пансионат с решетками и за колючей проволокой». Впрочем, и оттуда сбежать можно, было бы куда и зачем.

* * *

Комиссар государственной безопасности Олег Кондратьевич Сенцов на подкашивающихся ногах, стоял по стойке «смирно» у кабинета товарища Сталина. Ещё никогда Сенцов не видел вождя советского государства. Откровенно говоря, комиссар сильно мандражировал.

«Нужно будет попробовать как-то вставить поздравления с присвоением товарищу Сталину звания 'маршал Советского Союза», — напоминал себе Сенцов.

Действительно, Сталину буквально на днях присвоили звание Маршала Советского Союза. И Сенцов решил, что просто обязан поздравить, но как это сделать, не понимал. Тут бы хотя бы уверенным голосом, а не дрожащим, прочитать доклад и ответить на вопросы.

— Не беспокойтесь вы так, товарищ Сенцов, присядьте и обождите вызова. Иначе, когда вы войдете в кабинет могут и ноги подкоситься. Всякое бывало, — наставлял посетителя в приемной неизменный личный помощник товарища Сталина, товарищ Поскрёбышев.

И тут из кабинета начали выходить люди. Сегодня, на одиннадцать часов вечера Сталин принимал у себя представителей машиностроительной отрасли. Война подходит к концу. Поэтому, как действительно опытный управленец, смотрящий в будущее, товарищ Сталин поставил вопрос перед машиностроителями о переходе в скором времени на мирные рельсы. Была поставлена задача, чтобы не менее чем через полгода после окончания войны большая часть оборонных заводов начала выпускать сельскохозяйственную технику.

Сенцов смотрел на Поскрёбыва, ожидая, что тот позволит комиссару госбезопасности войти в кабинет Сталина. Там уже должен был быть и народный Комиссар внутренних дел Лаврентий Павлович Берия. Сенцов полагал, что доклад будет считать только для этих двоих.

Однако, только после того, как кабинет Сталина вошли заместитель Берии Круглов и народный Комиссар Государственной Безопасности СССР Меркулов, пригласили и Сенцова.

Товарищ Сталин с безразличием, даже не поднимая глаз на вошедшего, выслушал приветствие комиссара госбезопасности Сенцова. Установилась тишина. Естественно, Олег Кондратьевич, как он считал, не мог проявлять инициативу и сразу же начинать доклад, пока ему не прикажут.

— Может нам пора создать свою инквизицию? Сжигать на кострах всех этих колдунов, — нарушил тишину товарищ Сталин. — Повальная мистика вокруг. Столько предсказателей, магов и колдунов… Чертовщина одним словом.

— Так и есть, товарищ Сталин, у меня имеется аналитическая записка собранная видными психиатрами. Там этот феномен объясняется страхами войны, и последствиями военных действий, — Берия поспешил показать «хозяину», что «держит руку на пульсе» и владеет ситуацией, а также работает и проявляет сдержанную инициативу.

— Товарищ Сенцов, — будто бы и не заметив старания Лаврентия Павловича, Сталин поднял глаза и обратился к комиссару. — Это истерия? Одурманивание народа? Или всё же больше, с чем раньше мы не сталкивались, или на что не обращали внимания? Какое ваше мнение?

— Это больше, чем истерия! — уверенным голосом, несмотря на то, что предательски подрагивали колени, отвечал Сенцов.

— Вот видишь, товарищ Берия, — больше! — сказал Сталин и наставительно поднял указательный палец кверху. — Докладывайте, по существу, товарищ Сенцов!

Комиссар госбезопасности начал по памяти зачитывать свой доклад. Он не менее двадцати раз его переписывал, изменял формулировки, а после не менее ста раз повторил заученный текст. Теперь же оставалось лишь только воспроизвести.

— Как по писанному! Завидная память. Или способность ваша? — сказал Иосиф Виссарионович, нахмурил брови и наделил Сенцова своим знаменитым " тигриным взглядом '.

Ходили слухи, что этот взгляд был наполнен чуть ли не колдовством, но это было не так. Комиссар госбезопасности не почувствовал никакого применения энергии Альфа. Однако, взгляд всё равно был тяжёлым, и Сенцов посчитал за нужное проявить некоторые смущение. Иначе могло возникнуть слишком много вопросов у главы государства. Не оставалось никаких сомнений, что Сталин знает о том, какими способностями обладает Комиссар.

— Это человеческая, доступная всем способность — развитая память, товарищ Сталин, — отвечал Сенцов.

— Память, это хорошо! Но выходит так, что у нас в этом оккультном направлении работа считай и не налажена? Действия врага есть, а как противодействовать мы не знаем? — спрашивал товарищ Сталин, а присутствующие явно стушевались. — На что вы, товарищ Сенцов, рассчитываете в противостоянии с этой чертовщиной? На собственных чертей, магов и колдунов? Не все ли они одинаково опасны для нас? И не слишком ли они вольны в своих поступках?

Подобных вопросов Сенцов опасался более всего. Всё же люди, которые обладают Силой, отличается особым чувством воли и свободолюбием. На них сложно воздействовать привычными методами запугивания. Такова специфика иных — они понимают, что сильнее любого обычного человека, и могут подчиниться лишь тому, у кого энергии и способностей будет больше. Просто взять, закрыть в подвале и выбить зубы, или применить различные виды пыток, чтобы привести к покорности и порядку, — это могло бы иметь воздействие, но любой иной будет искать после этого возможности исчезнуть.

— Нами были созданы три группы, одна из таких групп решила поставленные задачи в ходе операции в Кёнигсберге. Все члены этих групп советские люди, лично преданные вам, товарищ Сталин и нашей Великой Родине, — не найдя нужных слов, Сенцов решил прикрыться пафосными и бравурными речами.

— Будете отвечать головами, за то, чтобы эти все доморощенные колдуны проявляли не меньше лояльности к нашей родине, чем это делает товарищ Мессинг, покупающий уже не самолет, а танк за свои деньги, — строго сказал Сталин.

И вот тут Сенцов почувствовал, что глава Советского Союза всё же имеет какие-то частички Альфы. Товарищ Сталин продемонстрировал что-то вроде похожее на ту способность, что и имеется у Сенцова. По кабинету еле заметной волной раскатилась сила.

Комиссар госбезопасности Олег Кондратьевич Сенцов ужаснулся своей догадке. Сталин явно говорит с пренебрежением о всех тех людях, которые наделены Альфой, при этом и сам «иной». Информация опасная, и нужно держать её в полном секрете. Пусть кто-нибудь другой обнаружит способности Сталина.

— Звание героя Советского Союза я отклонил. Одной такой операции будет мало для того чтобы боец Туйманов получил Звезду Героя. Подписал письмо от своего имени в его адрес с благодарностью. Изучите подробно реакцию на подобное. Важно ли для него письмо от меня, или же будет расстроен? Это важно для определения лояльности. Штат Отдела Альфа будет расширен, финансирование увеличено по мере того, сколько и чего вам будет требоваться, — сказал товарищ Сталин и достал трубку, а также папиросы.

Сенцов продолжал стоять рядом с большим столом, пока Берия, по каким-то знакам товарища Сталина не понял, что больше разговора с комиссаром не будет.

— Все, остальное, в моем кабинете, — сказал Берия выпроваживая Сенцова.

— Справится? — спросил товарищ Сталин, когда за Сенцовым захлопнулась дверь.

— Нам некого больше ставить. Комиссар Сенцов за всеми действиями Сенцова следят и докладывают параллельно, — сообщил Берия.

— По ведомству товарища Меркулова, — Сталин направил трубку в сторону Народного Комиссара Государственной Безопасности. — пришла информация, что и японцы и англичане и американцы… Все занялись изучением феномена. Если бы они не начали так серьёзно обращать внимание на всю эту чертовщину, то я бы разогнал всё к чертовой матери! Устроили здесь! Так что работайте и сообщайте мне о всех изменениях немедленно! Секретность никто не отменял.

Товарищ Сталин, встал из-за стола, подошёл к окну поворачиваясь ко всем присутствующим спиной.

Это означало то, что больше Сталин разговаривает на эту тему не желает. Он и вовсе не хотел поднимать этот вопрос, но, действительно приходят через разные каналы очень неутешительные сведения. Будто бы открылся условно Ящик Пандоры, и оттуда начали вылазить все эти черти, колдуны и маги. Что-то всё-таки нацистам удалось сделать, недаром они сколько десятилетий искали сверхъестественное.

— Тему пока закрыли, докладывайте по иным направлениям! — сказал Сталин.

Глава 15

Гомель оказался полуразрушенным. Но было видно, что война откатилась далеко. В городе отстраивались и восстанавливались дома, улицы были очищены от строительного мусора. В целом, относительно Минска, Гомель выглядел уже менее потрепанным войной, скорее потому, что его освободили на пять месяцев раньше, чем столицу белорусской ССР.

Мы с Ольгой достаточно быстро нашли тот дом, в котором, согласно предписанию, нам предстояло некоторое время прожить.

— Притронешься ко мне, горло перегрызу! — шипела Ольга, когда мы получили разрешительную бумагу на заселение в одну из комнат коммунальной квартиры.

Я не стал отвечать на очередную угрозу со стороны девушки. Я уже почти перестал её подначивать, почувствовав некую боль, связанную со взаимоотношениями с мужчинами. В деле Ольги, вынужденной отыгрывать роль моей жены, был лишь намёк на то, что с ней, грубо говоря, не стоило бы ложиться в одну постель. Учитывая пикантность предупреждения, мне с трудом удалось побороть свое любопытство и не начать настойчиво расспрашивать девушку. И всё равно, было непонятно, почему, если Особому Отделу известно о жизни и способностях Ольги, всё это не отражено в её личном деле. Или из него просто вынули некоторые документы.

Дом, в котором нам приходилось социализироваться, располагался буквально в трехстах метрах от вокзала и был самым, как мне после расскажут, элитным жилым комплексом в областном центре. У нас жилье в так называемом «Доме Коммунаров». Вот только все квартиры, которые были в доме, разделены были перегородками и санированы на более мелкие комнаты, не больше чем в двенадцать-тринадцать квадратных метров каждая.

Наверное, иметь собственную комнату в разрушенном войной городе — на данный момент это то, о чём мечтают многие, но мало кто такое жилье получает. Но мне было сложно сдержать свой скепсис. Нам, людям из будущего, такие стеснённые условия кажутся убогими.

— Вот, прошу вас, товарищ капитан госбезопасности, это на данный момент это единственная отдельная комната во всём доме, — сказала управдом элитного дома, при этом в её тоне прослеживался упрёк, может, где-то и обида.

Наверняка, подобные жилые помещения она имела возможность сдавать с некой прибылью для себя. А тут ей позвонили, что придёт капитан госбезопасности и ему нужно предоставить жильё. И ладно бы какой иной капитан, а не из ведомства НКВД, которому и не намекнешь на некий презент.

Моя форма — это ещё пока только лишь наполнение легенды. Присвоения нового звания пока не было, я предполагал, что меня хотят ещё показать специалистам, инструкторам, чтобы те выявили способности уже не связанные с Альфой, а то, как я могу управлять малой тактической группой. Всё же, если создавать из нашей группы действительно боевое подразделение, способное решать уникальные задачи, то и командовать должен человек знающий и умеющий. Был бы капитан Игнатов чуть более сильным иным, думаю, что у нашего руководства не оставалось бы никаких сомнений, чтобы назначить его командиром. Но я намного сильнее.

Управдом, или как там всё-таки звучит её должность, ушла, чтобы принести нам постельное бельё, одеяла и подушки, а мы так и стояли у порога нашей маленькой комнатушки.

Заметив, куда именно направлен взгляд Ольги, я поспешил сказать:

— Учти, что я спать на полу не буду. Но и настаивать на том, чтобы э… — я замялся, подбирая слова.

Таких слов, как «секс», «трахаться» и им подобным, наверняка, в этом времени нет. «Сношаться» — звучит, как по мне, еще более похабно. Но Ольга прекрасно поняла, что я имею в виду.

— Нам никак нельзя спать вместе. Тем более на такой узкой кровати, — сказала девушка каким-то умоляющим голосом.

— Мы с тобой молодожёны. Если эта кровать не будет скрипеть, если на полу будет свидетельство того, что кто-то на нём спал, — всё это просто выдаст нас, — сказал я и почувствовал, что где-то неподалеку, метрах в десяти от нас кто-то был.

Ольга укоряющим взглядом посмотрела на меня, потом вновь посмотрела на кровать, снова на меня…

— Спим валетом, — решительно прошептала Ольга.

— Как скажешь, любимая! — нарочито громко ответил я.

По привычке, выработанной годами, я сразу же окинул всё помещение взглядом на предмет выявления видеокамер. Но быстро опомнился. В этом времени, наверное, подобных устройств ещё не существует. А вот то, что могут быть какие-то подслушивающие устройства, я был уверен. Но и убирать их никак нельзя, хотя обнаружить было бы правильно, чтобы иметь возможность в какой-то момент не говорить ненужного.

Уже минут через десять мы раскладывали свои два не сильно больших узла, а также два чемодана и вещмешки. И практически всё это было наполнено либо едой, либо женскими вещами.

У капитана госбезопасности должен быть серьёзный продуктовый паёк, а также его жена не может выглядеть неухоженной, и лишь с одним потрепанным платьем. Но, всё равно, все пожитки, которые представлялись как условно неплохими и даже статусными, мне казались почти нищенскими. И всё же, насколько в этом времени люди могут отличаться от тех, кто живёт в будущем? Чтобы у капитана ФСБ жена имела только три платья, и это были не вечерние, купленные в дорогом бутике, а словно шитые самостоятельно — это нонсенс. Или я не о капитане сейчас говорю, а о полковнике ФСБ?

— Так, жена моя ненаглядная, есть хочу! — сказал я, снимая форму, чтобы облачиться в потрёпанные галифе, которые, видимо, по соображениям неизвестных мне «стилистов», должны были быть чем-то вроде домашних треников.

— Это приказ? — процедила Ольга. — Отчего бы тебе самому не приготовить? Или приказывай в письменной форме!

Понимая, что каждое моё слово, каждое моё действие может на постоянной основе оспариваться, что будет вредить и легенде, и даже нормальным рабочим отношениям, я решил превентивно показать, кто в доме хозяин. Это женщин бить нельзя. А когда женщина ещё является и сотрудником спецслужбы, то джентльменство нужно использовать дозированно, пока оно не мешает делу.

Резко схватив за руку девушку, я заломал её конечность за спину, опрокидывая на кровать, возвышаясь над Ольгой сзади.

— Отставить все препирания! Сказано отыгрывать легенду, значит, ты будешь это делать. И я не хочу провалить будь какую проверку, только лишь потому, что ты возомнила себя королевой, — опершись на спину девушке, я шептал ей в ухо.

Впервые я её касался, тем более вот так, налегая сзади всем своим телом. Почти сразу я начал ощущать неимоверное желание сделать с ней то, о чём подспудно не перестаю думать с первой нашей встречи. Оля томно задышала, чем усиливала мое желание.

— Отпусти и отойди! — сжав зубы, будто сдерживая неимоверный гнев, скорее, предупредила, чем попросила меня Ольга.

Я не стал отходить, предполагая, что сейчас могут раскрыться некоторые особенности девушки. Да и было чертовски приятно ощущать страсть. Даже бороться с желанием доставляло мне удовольствие. Люди пожилого возраста меня поняли бы.

Тем временем, тело женщины будто стало нагреваться. Или не «будто», а натурально грелось. Оля пыталась ещё что-то сказать, но не могла этого сделать, что-то из неё рвалось.

— Бум! — отлетев в сторону от мощнейшего ментального удара, я ударился головой о ножку стола, разламывая этот предмет мебели.

Удар был неожиданным, я просто не успел к нему подготовиться, но, не сказать, что я не сдержал бы вырвавшуюся силу девушки, если бы был к этому готов. Я сидел на пятой точке у повалившегося стола, а Ольга встала, и, смотря на меня с укором, начиная плакать. Она в первый раз проявила себя, как девушка, слабая, которую хочется защищать. Вот оно — совершенное оружие женщин — слезы и слабость, которая, на самом деле, сила.

— Ты считаешь, что та Альфа, которая в тебе есть — это дар? — всхлипывая, говорила девушка. — А для меня это проклятие. Я обречена быть одинокой, я убийца! Я должна была это тебе сказать, но только вот после такого случая, когда ты мог бы и не выжить. Это еще один эксперимент. Под внутренней тканью чемодана есть бумага, где описывается, в чем именно моя Сила, в чём моё Проклятие!

Ольга свернулась в клубочек, будто, потрёпанный большими злыми котами, котёнок, и тихо плакала.

— Ты прости, ну и сама виновата, нужно было как-то объяснить, а не постоянно меня раздражать, — сказал я, подходя к чемодану, чтобы найду найти ту самую бумагу.

— А мне запретили. Я ведь была начинающей актрисой, из хорошей благополучной семьи. Меня воспитывали так, что я и не знала, как выглядит голый мужчина А. потом… после спектакля, в гримёрку пришли двое… Они насиловали меня, и никто не откликался на мой крик. Это были какие-то важные люди. Сначала один… потом второй… после… а я их убила, как и всех остальных мужчин, которые прикасаются ко мне и хотят меня, — сказала Ольга и зарылась в подушку, продолжая её увлажнять своими слезами.

— Будет тебе. Вон я прикоснулся. Выжил же! — сказал я.

Ольга повернулась, оценивающе посмотрела на меня, улыбнулась.

— Это ничего не значит. И эксперимент закончился. А то будешь приставать… — сказала девушка, вытирая слезы. — Не надо этого делать.

— Меня оскорбляет даже мысль быть женщиной без ее желания, — сказал я.

Ольга, сморщив лоб, посмотрела на меня.

— А какие женщины у тебя могли быть? Сколько лет-то тебе? Странно все это, — сказала Ольга.

— Сама знаешь, что у нас главнее, что внутри, а не во внешности, — заметил я.

— Скажешь тоже! Была бы я какая дурнушка, так смотрел бы ты таким кабелем! Ладно, п0ойду еду тебе готовить, муж, — с упрёком, при этом, или мне показалось, или игриво сказала Оля.

Выбрав куль с крупой и взяв две банки американской тушенки, Ольга направилась на кухню. Я так же решил, переодеться и осмотреть квартиру, в которой нам довелось жить.

До этого управдом сказала, что собственными примусами нежелательно пользоваться. Да, у нас и не было подобного прибора для приготовления еды. Нужно бы купить примус, чтобы хотя бы чай готовить. А то на кухню не набегаешься, тем более с той сложной системой приготовления еды.

Вообще, благо хоть какая кухня была. Даже, если она такая, что я на ней вряд ли бы что-то без долгой подготовки смог бы приготовить. Эх! И где же ты моя старенькая кофеварка с твоим кофе с привкусом пластика и жжёного сахара⁈ Где ты моя мультиварка, плита⁈ Здешняя кухня на дровах — это, наверное, даже звучит как-то странно. Вот только реальность такова, что странностей в ней больше, чем можно осмыслить.

Вслед за своей супругой вышел и я, так, пройтись по коммуналке, посмотреть вообще, где находятся туалет с ванной, Ну, и на кухню зашёл. Увидел здесь большой агрегат условно на шесть конфорок и печку под ними, куда нужно было кидать дрова, и таким образом, на этом агрегате, готовить еду. Своё холостяцкое мастерство по приготовлению мясных блюд я здесь точно показать не смогу. Огонёк убавляется в течение минут десяти, если не больше, прибавляется примерно так же. И всё несомненно горит. Будем есть варёную пищу, здоровую, ее спалить сложнее, чем жареное.

Вот и не курю я, а вышел на кухню, так секунд за десять, словно скурил сразу несколько сигарет. Дым стоял коромыслом, не помогало даже и открытое окно. Как же, мужики выпивали! А, к слову, по времени где-то полдень.

— Кто такие будете? — спросил меня один из мужиков, который сидел за столом с ещё двумя собутыльниками.

На столе немудрёная закуска из огурцов, сала, хлеба. Ну и бутылка водки, содержимое которой подходило к концу. Я выглядел экстравагантно. Хотя, по местным меркам, вполне себе. Потёртые солдатские штаны галифе, свежевыстиранная гимнастёрка, но никаких знаков различия. Словом, распознать во мне капитана госбезопасности было определенно невозможно. Может потому мужики и вели себя слишком вольготно.

— Да вот, с супругой временно поживём у вас, — не стал я представляться, да и вовсе, демонстрировал, что не очень хочу продолжать общение.

— Ну что на время к нам, то добре. Садись служивый к нам, не тушуйся! Эку кралю отхватил! — мужик смотрел на Ольгу, чуть ли не пуская слюни.

Вот интересно — это постановка такая, чтобы проверить меня на стрессоустойчивость, или же передо мной сидит слегка зарваший бесстрашный мужик, который явно верховодит всей этой коммунальной квартирой? Я активизировал свою Силу, внутренне прислушался… Ни у кого из выпивох Альфы не почувствовал, лишь только я обратил внимание на лежащий на столе серебряный портсигар, от которого исходила слабенькая эманация энергии.

Мужик увидел мой интерес к вещи.

— Друга моего, как под Киевом ранили, так я его на своём горбу из окружения вывел, вот он мне и подарил, — кратко поведал мне историю портсигара мужик.

— Да, жарко было в первые годы войны, — громким голосом сказал один из мужиков.

— Так ты садись. За знакомство выпить надо, проставишься обществу. Временно или нет, всё едино — соседи! — видом столетнего мудреца сказал вожак пьяной стаи.

— Не, мужики, не положено мне. Ещё на службу вызовут, — отказался я, стараясь сделать это предельно дружелюбно.

— А не шибко ли ты молодой, чтобы тебя на службу вызывали! Тебя люди, фронтовые товарищи, за стол приглашают. Оцени, парень, али ты не уважаешь старых фронтовиков? — угрожающе сказал вожак.

Да я собственно и не был особо против с мужиками посидеть. Мне только не нравился тот пренебрежительный тон, которым меня приглашали. А еще, начав уже вторую свою жизнь, я прекрасно понимал, чем вся эта пьянка закончится.

Сейчас они начнут разливать остатки водки, хватит максимум на одного. После начнут напрягать меня, чтобы я принёс проставу за новоселье. Принесу одну бутылку, отправят за другой, и так будут доить, сколько буду носить той самой водки. Как только откажусь, сложится конфликтная ситуация. У меня есть бутылка водки и две бутылки коньяка. Понятно, что в тот паёк, который нам был положен, давали этот самый продукт, без которого социализация в нашем обществе мало возможна. Но не хотел я пить! Я даже подумал, что та Сила, которая внутри меня, протестует против, чтобы я вливал в свой организм яд. Может, где-то оно так и было.

— Да пусть идёт, кралю свою оставит, и идёт! — уже казалось, что третий собутыльник чуть поник, но присутствие женщины его взбодрило.

Ольга молчала и чуть искоса, явно не без интереса, посматривала, как развиваются события.

— Ещё раз кто-нибудь назовёт мою жену кралей, сломаю нос, — с металлом голосе сказал я.

Ольга посмотрела на меня с одобрением, даже, может, с какой-то теплотой. А мне вдруг подумалось: а не применила ли она свою Силу, очарование, что они готовы теперь наплевать на то, что перед ними замужняя женщина, и вступить в первобытную схватку с самцом за самку?

— Краля она и есть краля. А ты молод ещё, чтобы старшим перечить. Я всю войну прошёл! — с вызовом сказал вожак стаи, вставая со своего стула.

Большой он, ничего не скажешь. Как-то не вериться, что так раскормился на войне. Хотя и там люди жили, а те, кто рядом с кухней, так и сытно. Правда, у меня закрались некоторые сомнения, что он всю войну прошёл. Как бы война еще не закончилась, и такие удальцы, если только не на словах, очень пригодились бы в Берлине.

— Фух! — резкий, выверенный удар свалил громилу.

Я ударил вожака в нос, так как обещания свои нужно выполнять.

— Вопросы? — спросил я.

— Нет, — дружно ответили двое оставшихся за столом соседа.

— Пошли, любимый, кастрюлю одолжила, воду поставила. Кашу сварим с тобой, но не обязательно над водой стоять, — сказала Оля, демонстративно взяла меня под руку, и, гадина такая, вильнув задницей, поспешила увести меня с кухни.

— И чего ты с ними не посидел не выпил? — укоряла меня Ольга, как только мы зашли в комнату.

— Иные жёны всегда против таких посиделок. А ты…

— Так и не жена я тебе, — вкрадчиво, будто нас могут подслушивать, сказала Оля.

Хотя могли и подслушивать. Между тем, понимая, что конфликт может разрастись, мужики, особенно на подаче, захотят сатисфакции, я накинул на себя капитанский китель, на котором красовался Орден Красной Звезды, взял бутылку коньяка, и пошёл к мужикам.

— Капитан госбезопасности Александр Иванович Томилин, — представился я по легенде. — Не держите, мужики, обиды. А вот мой вклад в общее дело. Выпейте за здоровье товарища Сталина и за нашу Победу. А я с вами как-нибудь в иной раз. На службу могут вызвать.

— Вот то другое дело, — вытирая кровь под носом, будто бы ничего и не произошло, сказал вожак стаи.

Интересный мужик. Даже получив по морде, всё равно продолжает вести себя как альфа-самец. Ну, да ладно. Разрулил ситуацию и будет. Меня ещё ждёт красавица жена, а минут через тридцать и сытный ужин из гречневой каши с мясом.

А мне определённо начинает нравиться эта жизнь. Уж точно лучше, чем сидение в офисе за монитором. Здесь, несмотря на то, что видны последствия смертоносной войны, настоящая жизнь.

От автора:

Новинка от Дмитрия Иванова

Ещё сегодня ты обычный комерс в Российской глубинке, а завтра ты дворянин, владелец деревни, земель и крепостных, одним словом барин

https://author.today/work/421381

Глава 16

— А ты, оказывается, ещё и неплохая хозяйка? — сказал я, уплетая уже вторую миску удивительно вкусной каши.

— Немудрёная наука кашу сварить, да в доме прибраться. Особенно, если дом, — Оля окинула взглядом наши «хоромы». — Столь маловаты.

— Не скажи. Не все умеют и это, — сказал я, отгрызая кусок от заокеанской коровы.

Ленд-лизовская тушенка была неплохой, с цельными кусками мяса. Или такое качество только в спецпайке, где все лучшее? У нас даже две банки консервированных крабов есть.

— Повезет же кому-то с женой! — сказал я.

— Скажешь тоже! — фыркнула девушка, по после суккуба вспомнила свои особенности и приуныла.

— Все будет! — сказал я, отставляя тарелку.

Ольга взяла посуду и поспешила в ванную ее мыть. Мне и самому не сложно, но если кто увидит, так только лишний повод будет промыть нам кости.

Между тем, было видно, что Ольге похвала понравилась. Ну, да кому не будет нравиться, когда тебя хвалят. Более того, у нее с души слетел груз, получилось рассказать свою самую сокровенную тайну, при этом получить адекватную реакцию на то, что она неким образом, мягко сказать, не простая девушка. Вот и произошли метаморфозы и передо мной уже не Снежная Королева, а нормальная девушка.

Мне нравилось, что у Оли то и дело появлялась улыбка на лице, а брови хмурились все реже. Оказалось, что кроме тех колючек, которые она демонстрировала ранее, у девушки имеется и женский набор эмоций и чувств. Может, в некотором роде в этом и был замысел нашего командования, чтобы именно я или геройски погиб, похабно домогаясь Ольги, или же стал для неё своего рода психиатром.

— Мда, — философски произнес я. — Если так будем есть, то нам пайка дня на два только и хватит.

Оля как-то даже стыдливо потупила глаза. Ведь она съела только лишь ненамного меньше, чем я. Понятно было, что с нашими особенностями полноценное питание может стать определённого рода проблемой. В Советском Союзе нынче не так и хорошо с продовольствием. Более того, я прекрасно знал, что в сорок пятом и сорок шестом годах разразится голод. Не повсеместно люди будут голодать, по масштабам несравнимо с тем, что происходило в тридцатые годы в Поволжье и других чернозёмных районах страны, но всё же ситуация серьезная. Страна не без последствий перестраивалась на мирный лад, ликвидировала последствия ужасной войны. Хотя был ли для Советского Союза за всё время его существования полноценный мир?

Немаленькая кастрюля, в которой был сварен целый килограмм гречки, да ещё с тремя банками тушёнки, более чем наполовину опустела. За окном солнце уже окончательно сдало позиции тьме, да и мы в последнее время крайне мало спали. Вряд ли в скором времени получиться отдохнуть, так что нужно ловить момент.

Я с игривой улыбкой мартовского похотливого кота подошёл к Ольге, обнял её.

— Не делай этого! — прошипела девушка.

— Не бойся меня! Подыграй! Пусть у тех, кто за нами наблюдает в окно проснётся зависть, — сказал я, и с осторожностью прильнул к таким соблазнительным чуть пухловатым губам, совершенной в своём внешнем облике девушки и притягательной своими необъяснимыми способностями.

Оля чуть дёрнулась, однако, то ли чисто практичный интерес, то ли что-то иное, но девушка неловко стала пытаться отвечать на мой поцелуй. С моей стороны, к сожалению, то, что я делал, было сугубо практичным интересом. Нельзя расслабиться и наслаждаться нежными губами девушки, когда от неё начинает распространяться сила, а мне приходится концентрироваться, чтобы заглушить боль в висках, а также держать некий ментальный барьер, чтобы не пропустить удар и не поломать ещё и тот стул, который, если не считать шкафа и кровати, оставался единственным предметом мебели в относительно устойчивом состоянии. Стол-то я худо-бедно починил, но так… будто скотчем перевязал.

— Сейчас ты встанешь и медленно начнёшь раздеваться. А я подойду и задвину шторы на окне, — прошептал я.

Удивлённая, даже можно сказать, что шокированная, девушка, поступила так, как я и просил. Она встала, с какой-то волшебной грацией стала расстёгивать пуговицы на своём платье. Когда пуговицы были уже расстёгнуты, для снятия платья его нужно было задрать, тем самым оголив значительную часть своего идеального тела. Но девушка замерла. Её лицо безмолвно говорило мне, что стоило бы поспешить завесить шторы, так как полноценно раздеваться Оля не собиралась.

Я же замер, и не от того, что залюбовался приоткрытыми плечиками, чуть более открытого декольте, я предвкушал развитие событий. Но желание узреть красоту женского тела перекрыло иное. Я ощутил, как что-то очень далёкое, словно кричащее в километре, когда понимаешь, что человек кричит, но при этом не слышишь его слов, в голову стучались мысли и образы. Что это? Телепатия? Впрочем, как я не силился приблизить эти образы, услышать то, о чём думает Ольга, мне это не удалось. Но… раньше не было и этого!

Я встал, медленно подошёл к окну и, глядя не на то, что происходит за стеклом, а на девушку, зашторил тот вид, который позволял наблюдателям смотреть и видеть, что происходит внутри нашей комнаты.

Подслушивающих устройств в комнате я не обнаружил. Было бы, конечно, неплохо иметь и такие способности, позволяющие чувствовать любую технику и выявлять жучки. Но, увы, ничего похожего я не ощущал. Между тем, наше жилище было столь скудным, что не представляло особого труда проверить каждый сантиметр стены, пола, нехитрую мебель и понять — за нами наблюдают лишь в окно из стоящей напротив каланчи. Периодически подслушивают из соседней комнаты, но и все. И пусть теперь наблюдатели гадают, фантазируют и завидуют, что у меня будет… назовём это «актом любви» с очаровательной суккубой.

— Как? Почему ты даже не упал? Я понимаю — ты сильный, но все равно… После того случая с изнасилованием я пыталась поцеловаться с парнем, который нравился. Его чуть спасли, — говорила Ольга, поглаживая свои губы.

— А вот так! — игриво говорил я. — Представляешь, если тебе будет возможно создать семью только со мной? Придётся смириться!

— Вот ещё! — сказала Ольга, застёгивая пуговицы на платье, скрывая от моего вида плечики и своё соблазнительное декольте. — Есть другие. Вольф Григорьевич Мессинг интересный мужчина.

— Безнадёжно влюблённый в свою жену, — сказал я.

— Игнат? Мужчина достойный, хоть и старше меня, — подхватила мой шуточный разговор Ольга.

Я рассмеялся.

— И чем вызван твой смех? — с весельем в голосе спросила девушка.

— Просто представил, как ты бы сейчас Игната ты тянула пьяного из кухни. Он точно с мужиками не преминул бы выпить за новоселье, — ответил я.

Ольга улыбнулась.

— Ты уверен, что нас все слушают? — спросила девушка, намекая на то, что мы стали слишком громко говорить.

— Нас иногда подслушивают. В соседней комнате, скорее всего, никто не живёт, но туда заходят два человека. Они пробыли в комнате ровно час, после того как мы заселились, и ушли, когда мы поели, перед тем представлением, которое мы показали наблюдателю на каланче напротив наших окон, — выдал я результат своих наблюдений.

— Я была уверена, что за нами будут следить более тщательно, — чуть растерянно сказала Ольга.

— А зачем? Уверен, что старший лейтенант Вороной, или комиссар госбезопасности Сенцов при надобности могут зачистить всю квартиру, — сказал я, пожав плечами.

— Ты меня обвиняла, что я строю предложения не так, как многие. Так у меня семья профессорская. Но откуда у тебя это? — спросил я.

— Семья не профессорская, но… Давай не будем об этом, — сказала Оля, намекая на свое, скорее всего, дворянское происхождение.

Я уже почти был уверен, сто соглядатаев мы пока и не видели. Среди пьянствующих мужиков их точно не было. Женщина-управдом вела себя откровенно трусовато в отношении нас, а ещё и с плохо скрываемой обидой. Такие эмоции можно сыграть, если бы управдомом была, например, Фаина Раневская. У управдома, как и всех жильцов спросят про нас, но после. Так что определённую свободу нам дали.

Причём, я был практически уверен, что командование пошло на подобные вольности сугубо из-за того, что они понимают: если я захочу уйти, я это сделаю. А чтобы не допустить моего бегства, впрочем, и ухода Ольги, им нужно мало того, что привлекать кого-то ещё, обладающего Альфой, или же пробовать брать в осаду то здание, в котором мы будем находиться, с применением чуть ли не артиллерии и авиации. Ну, и смотреть за нами, давая вольность, проверяя степень лояльности, на мой взгляд, вполне профессионально в сложившихся обстоятельствах. Это не может не радовать, что наше командование вполне адекватное и не готово работать только через принуждение.

— Как спать будем? Может, продолжим эксперименты с поцелуями? — не стесняясь девушки, я стал раздеваться.

— Не порти о себе впечатление! — сказала девушка, при этом чувствовалась некоторая недоговорённость.

— Ну же? О чём хотела попросить? — поинтересовался я, беря одну из подушек и перекладывая её в противоположный край кровати.

— А поцелуй меня ещё раз, пожалуйста, — пряча глаза, смущаясь, даже краснея, попросила Ольга.

— Хорошо. Раздевайся! — сказал я, ложась в кровать.

— Забудь! — сказала Ольга, и от нее случился кратковременный, но существенный выброс энергии.

Мне удалось без особого труда отбить этот ментальный удар. Всё же девушка была значительно слабее меня.

— Контролируй себя! — жёстко сказал я. — Помни, что среди нормальных людей, мы обязаны держать под контролем свою Силу. Если на каждого похотливого самца ты будешь реагировать подобным образом, то тебя закроют в какое-нибудь спецучреждение, изолируя от всего мира.

— Кто ты такой? Ты говоришь, будто прожил целую жизнь, а выглядишь, как только что сошедший со школьной скамьи, — спросила Ольга.

— Ложись спать! Как ты и говорила, будем спать валетом. А уже утром я тебя поцелую, — сказал я, поворачиваясь на бок.

Ольга ещё постояла некоторое время, посомневалась. По звукам, доносящимся у меня за спиной, я понял, что она разделась, с десяток секунд постояла вот так, лишь в нижнем белье, после надела ночную рубашку и стала укладываться кровать.

— Ноги с моей подушки убери, бугай, — пробурчала Ольга.

И всё-таки, наверное, за прошлую жизнь я немножечко, но смог разобраться в женской психологии. Девушка сейчас ожидала от меня грязных приставаний, что я обязательно повернусь в тот момент, когда она стояла посреди комнаты почти раздетая. Наверняка, готовилась уже дать мне, такому нахалу, отпор. А тут, облом вышел. Я не повернулся, и оттого неизменно должна была возникнуть некоторая обида на это моё бездействие.

Прав был «наше всё» незабвенный Александр Сергеевич Пушкин: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Но мне стоило определенных усилий умерить собственное либидо и не схватить сейчас в охапку красотку, не зацеловать её до смерти.

В отношениях прекрасной суккубы, «зацеловать до смерти» — отнюдь не метафора. Вопрос стоял только в том, до чьей смерти. Но я хотел поблагодарить наше командование, которое, среди прочих экспериментов, придумала и этот: наши с Ольгой возможные отношения. Хотя, это они должны быть мне благодарны, ведь я мог бы поступить иначе и не пойти на службу.

Уснуть долго не получалось ни мне, ни девушке. И речь даже не о том, что на полуторной кровати сложно спать двум взрослым людям, и что то мои ноги мешали голове Ольги, что её ножки то и дело, но ударяли меня по голове. Мало того, так ещё и ощущалась некая аура, которая возникла вокруг этой кровати. Возможно, мы оба были не прочь углубить, так сказать, эксперимент. Но сон, всё же взял своё.

— Нас утро встречает прохладой, — напевал я, при этом старался не сбить дыхание, во время выполнения зарядки.

Оля ещё спала, а её присутствие позволяло мне проводить более интенсивную тренировку. Вчера я смог отжаться пятьдесят раз, сейчас уже сделал три подхода по семьдесят отжиманий. Прогресс, однако.

Я вот думаю, что, если подростков-спортсменов на тренировках мотивировать тем, что если они будут хорошо выполнять задания тренера, то красивые девушки, наблюдавшие за этим, начнут снимать какой-то элемент своей одежды, то Россия или Советский Союз станет лидером в спортивном мире. Сложно придумать себе наиболее сильную мотивацию, чем инстинкт размножения.

— Вставай, соня, В здоровом теле здоровый дух! — начиная в своей круговой тренировке приседать, говорил я.

— Я и так хорошо выгляжу, — пробурчала Ольга, переворачиваясь на другой бок. — Дай хоть полчаса поспать без твоих ног у моего лица.

Я улыбнулся. Прямо жить хотелось! Я в здоровом молодом не запущенном теле. Рядом в постели нежится очаровательнейшая девушка. Разве же это не жизнь!

Стук в дверь прервал и мою тренировку, и чуть сбавил эйфорию.

— Кого там черти принесли? — недовольно сказала Оля, накрываясь одеялом с головой.

Я отметил для себя, что если есть некоторое увлечение и распыление внимания на девушку и тренировочный процесс, то могу пропустить то, что ко мне могут подобраться. Стук в дверь был для меня неожиданностью. Но это и хорошо. Постепенно, но я признаю свои способности и возможности. А также это и тренировка контроля.

Подойдя к двери, крутанув два оборота ключом, я начал открывать дверь. С удовлетворением заметил, что Ольга, будто моментально проснулась, довела патрон в патронник и была готова стрелять из пистолета по вошедшему. Это хорошо, что она не забывает, что мы на службе. Почему-то за девушку хотелось радоваться. Не сложно догадаться, почему!

На пороге стоял младший лейтенант госбезопасности.

— Товарищ капитан госбезопасности, пакет! — строго сказал младший.

Я взял запечатанный конверт, расписался в получении. Младший лейтенант резко представил руку к виску, по-строевому развернулся и пошёл прочь. Похоже, что долго нам прибивать в неге и радоваться жизни, не придётся.

Закрыв дверь, вновь провернув два раза ключ, я распаковал пакет, стал вчитываться в предписание.

— Что там? Умыться и позавтракать успеем? — недовольным голосом спрашивала Ольга.

— Успеем даже провести серию экспериментов по поцелуям и не только, — сказал я, любуясь валькирией в полупрозрачной ночной рубашке. — Ты должна оценить то, насколько я сдерживаюсь, чтобы не накинуться на тебя, когда ты вот так вся светишься. И грудь у тебя что надо!

Девушка засмущалась, быстро взяла одеяло прикрылась им. А я ещё раз прочитал предписание.

Нам давали два дня личного времени, после нужно прибыть в небольшую деревеньку под названием Ченки. Из того, что мне довели ещё в Кёнигсберге, я знал, что именно там до войны располагался центр ОСНАЗА, бойцы которого после подхода немцев частично влились в партизанский Гомельский отряд «Большевик».

Сейчас на том месте и будет располагаться тренировочная база Особого Отдела Альфа. Временно или на постоянной основе, это мне неизвестно. Комиссару госбезопасности Сенцову приказал проверить местность на наличие источника Альфы. Дело в том, что в Чёнках расположены также и многочисленные расстрельные ямы, в которых фашисты расстреливали большое количество мирных жителей.

По косвенным данным есть предположение, что там не только расстреливали, но и проводились какие-то ритуалы с человеческими жертвоприношениями. Более того, уже когда был освобождён Гомель, и я, кстати, в будущем читал об этом, немцы отправляли своих диверсантов для того, чтобы те замели следы массовых преступлений. И это рвение гитлеровцев скрыть свои зверства вызывало немало недоумений.

Посылать отряды подготовленных и опытных диверсантов в место, которое к тому времени уже находилась глубоко в Советском тылу, за сотни километров от линии фронта… Для чего? Ведь следов преступлений нацистского режима на белорусской земле было более, чем предостаточно и без расстрелов мирных жителей в Чёнках.

Два отряда диверсантов были замечены местными жителями, и не без значительных потерь в рядах милиции и среди советских военных, эти группы были ликвидированы. В плен диверсанты не сдавались. Если удавалось ранить кого-нибудь из диверсионной группы, то подранок раскусывал капсулу с ядом.

Вот такое интересное место, получается.

— На завтрак мы доедим кашу, но на обед я хотел бы чего-нибудь существенного, с нормальным мясом, — сказал я и похабно улыбнулся. — А теперь, моя любимая супруга, мы должны показать всем нашим соседям, что мы молоды и любим друг друга. Раздевайся! Будем делать детей!

— Чего? — недоумённо спросила Ольга.

— Шучу я. Хотя и не против. Давай поскрипим и постучим кроватью, поохаем, а ты постонешь, — сказал я, подойдя к кровати и начав на ней елозить, имитируя страстные любовные игры.

Это было весело. В какой-то момент мы так увлеклись акустической имитацией исполнения супружеских обязанностей, что получилось остановиться только минут через тридцать. Ольга стонала, в какой-то момент начала выкрикивать фразы про любовь, я ей вторил. Я поймал себя на мысли, что если я отпущу своё самообладание, перестану думать рационально, то по уши влюблюсь в эту девчонку.

Выходил я из комнаты с высоко поднятой головой. Нас не могли не слышать. И пусть.

— Вы меня, товарищ капитан, конечно, извините, но понимать должны, что здесь и дети есть, которые всё слышат, — не успел я зайти на кухню, как меня сразу начала отчитывать крупногабаритная женщина.

— Молодость, красота, любовь! — усмехаясь, сказал я.

— Не в лесу живёте! — сказала другая женщина, выглядящая противоположностью первой, сухая, со впалыми щеками и с волосами, словно солома.

Крупная женщина обхаживала того самого мужика, которому я вчера вечером дал в нос. Рядом с большой дамой в замасленном штопаном платье вчерашний альфа-самец уже не был в столь уверенным и имел болезненный вид.

Видя, что я не одёргиваю её, женщина решила продолжить свои нравоучения.

— И жена у вас бесстыжая. Так стонать, словно режут её. Тьфу, срамота, — перешла дамочка на личности.

— Если и завидуете, то завидуйте молча. Жену мою не сметь оскорблять! Хоть звук, хоть ползвука в отношении этой прекрасной, умной, стройной и красивой женщины, воевавшей, то я… — я сделал паузу, чтобы каждый додумал ту угрозу для себя, которую нарисует фантазия. — Уверен, что здесь благоразумные товарищи.

Я закинул пару дров в плиту, поставил наполненный водой чайник и пошёл в комнату. Своим обострённым слухом я слышал, как мамочки начали шептаться, что Оле нужно было сдерживать себя, а то как… Что они, эти морально устойчивые матроны себе не позволяют никогда кричать. Но в голосе и одной и второй женщины чувствовалась тоска по той безудержной страсти, которую мы так правдоподобно с Ольгой сыграли.

— Собирайся, пойдем гулять по городу, а потом что-нибудь купим, побалуем себя, — сказал я, снимая домашнюю одежду.

От автора:

А хотите узнать, как современный политик после своей смерти угодил в тело молодого Александра Третьего и изменил Историю, предотвратив войны и революции? Тогда Вам сюда:

https://author.today/work/430242

Глава 17

Погода стояла замечательная. Светило солнце, грело, но жары не было. Лёгкий ветерок заставал волноваться женские платья. Казалось бы, стоит радоваться жизни. И подобное ощущение добра и радости у меня возникало ровно в тот момент, когда я смотрел на свою спутницу, но положительные эмоции быстро сходили на нет, как только я осматривал город и тех людей, которые, порой словно приведения, ходили по улицам.

Гомель был расчищенным от завалов, чистым, ни кирпичика не валялось, ни бумажки. Только нужно было бы добавить, что расчищен он был ещё и от домов и разного рода зданий, которые в обязательном порядке должны встречаться в центре областного города. Не сказать, что люди ходили в рубище, но большинство людей о моде, даже об опрятности явно не думали. Хотя и встречались барышни в достаточно лёгких, по погоде, платьях, несколько мужчин выглядели вполне респектабельно, как по нынешним меркам. Но большинство встреченных нами мужиков были либо в солдатских одеждах, по крайней мере частично.

Несмотря на то, что уже кое-где начинали отстраиваться дома, ощущение войны присутствовало и здесь. В своей прошлой жизни я после полутора лет участия в боевых действиях, уже в рамках программы «Время героев», посетил немало городов Российской Федерации, которые были и чуть ближе к фронту, и вдали от него. И нигде я не видел признаков, что страна воюет. Лишь только часть баннеров говорила о том, что что-то где-то происходит, ну и полицейские участки обложены. Здесь же ситуация иная. Хотя… кое-какие явления всё-таки заставляли думать, что война для Гомеля уже закончилась.

Мы прогуливались от вокзала в сторону главной достопримечательности города, парка с большим дворцом Румянцевых-Паскевичей.

— Ой, гляди, мороженое продают! — словно маленький ребёнок выкрикнула Ольга, дёргая меня за руку.

В этот момент я почувствовал себя отцом, вышедшим погулять с дочерью. И это чувство мне не понравилось. Не отцовское отношение у меня к барышне, это явно иное.

— Иди и купи себе мороженое! — сказал я.

— Я? Сама? — удивилась Оля.

Я не стал уточнять, чему именно она возмутилась. Но пошёл и купил лакомство. В конце-концов, нам нужно поддерживать легенду любящей семейной пары. А то ещё те два отвратительно работающих топтуна, что топорно за нами следят, запишут в своих отчётах неправильное. Мол, Туман, плохо отыгрывал роль любящего мужа.

Насколько же в Советском Союзе много доверия! Продавщица взяла вафельную пластинку, совочек, мазанула мороженым на вафлю, прихлопнула её другой вафлей, и вот такой вот сладкий бутерброд передала Ольге. Я же, в свою очередь, дал продавщице аж сто пять рублей. И кто его знает, сколько именно должно быть мороженого, какого размера обязана быть вафля? Но цена неизменна, а весов, чтобы взвесить, сколько именно нам дали мороженого, здесь не было. Но никто не станет возмущаться, все же в норме.

— А ты почему себе не купил мороженное? — жадно поедая лакомство, спросила Ольга.

— Потому что — это четыре буханки хлеба по карточкам или почти целая буханка артельного хлеба, — ответил я.

— Вот прям и есть расхотелось, — сказала Ольга, глядя на мороженое уже не с восхищением, а чуть ли не с ненавистью.

— Я больше мяса хочу, а сладкое не люблю, — сказал я.

Если мороженое продаётся, значит, это кому-то нужно. Значит, есть те люди, которые его покупают, иначе не было бы никакого смысла в торговле. Весьма возможно, что ближе к вечеру людей становится больше, и даже выстраивается очередь за мороженным.

— А в Ленинграде… — было хотела сказать Оля, но передумала.

Настроение немного испортилось, и мы мирно, отсчитывая шаги, шли в сторону Гомельского парка. Хотелось немного иной картинки, где не было бы полуразрушенных зданий, а деревья утопали бы в зелени. Краем зрения я заметил, как один из топтунов подошел к продавщице мороженого, показал удостоверение и стал у неё что-то выпытывать.

От вокзала до парка было не больше двух километров, которые мы прошли, даже не заметив. На входе в парк стояла бочка с пивом, — ещё одно свидетельство мирной жизни. Я не ценитель этого напитка, более того, мой организм явно протестует против любых напитков, не несущих в себе пользу. Зачем же тогда рисковать, вдруг крепкий алкоголь, или даже пиво повлияют на мою сил?

— А здесь скоро станет красиво! — сказала Оля, когда мы гуляли по парку.

— Обязательно! — сказал я, также отмечая, что парк был неухоженный, будто бы недавно выровненное кладбище.

Лежащие в сторонке деревянные березовые кресты ответили на все мои вопросы. Логично, что в парке не хоронили советских солдат, а вот немцы могли это сделать. Да и кресты… Красноармейцам не ставили кресты. Более того, я почувствовал эманации Альфы. Нет, не скверны, хотя Сила, что тут была наполнена болью и ненавистью. Наверное, на кладбище всегда так. Нужно будет как-нибудь провести эксперимент с посещением… Может я некромант какой? Боже упаси!

— Ты тоже это чувствуешь? — спросила Ольга.

— Пошли отсюда! — сказал я, увлекая Олю за собой. — Тяжело тут, а я хочу легкости рядом с тобой.

Вот захотят парень и девушка, питающих друг к другу симпатии насладиться общением, но чтобы так… забыться о войне, о сложной экономической обстановке, тяжелом быте, так и не найдётся ни одного романтического места в городе. Думаю, что это не правильно. Но… как есть.

Гулять резко перехотелось, так что мы направились в сторону базара, до того спросив у пробегавшего мимо мальчишки, где находится главная торговая площадка города. Базар был недалеко, рядом с вокзалом.

Тут кипела жизнь. Люди продавали, казалось, все. Книги, сапоги крепкие и даже дырявые, валенки, хотя на дворе солнечно и тепло… картины, чемоданы и сумки, отрезы ткани и многое другое, что было в домах у людей. Но отдельно стояли под навесом «мясники», вокруг которых крутились коты, дети, стояли и принюхивались взрослые.

Когда мы шли по мясным рядам базара, у меня чуть не вырвалась фраза: «Сталина на вас нет!» Вот только, Сталин как раз-таки и был, а совесть не у каждого человека, как и во все времена. Некоторые продавцы мяса вели себя так высокомерно, будто они графья, а вокруг холопы. Правда тон резко менялся, как только ушлые торгаши замечали человека, способного купить по таким конским ценам мясо. Тут графья сами становились челядью, лишь бы кто купил их скоропортящийся товар.

Мясо, куры, яйца, рыба, картошка, хлеб — всего здесь было вдоволь. Однако, некоторая специфика прослеживалась. К примеру, свинины и говядины практически не было, а там, где она была, то стоила аж пятьсот рублей за разруб с костью — скорее это было суповым набором, чем куском мяса. В большей степени же мясная продукция была представлена бараниной, а колбаса в основном продавалась конская. Здесь же торговали тушёнкой, в основном американского производства, рыбными консервами. Словно имелись прямые поставки с армейских складом. Или так оно и было?

Почти сразу мозг выдал объяснение отсутствия привычного для белорусской земли мяса при изобилии баранины и конины, которых в этих местах отродясь не было. Воровство! И не всех, или не тех, пересажали и расстреляли.

Из послезнания мне было известно, что в самом конце войны, как и первые годы после нее, союзные республики Советского Союза, прежде всего, среднеазиатские, поставляли в потерпевшие от войны регионы страны существенную помощь. А что могут везти в Белоруссию из средней Азии, где и так, наверняка, немалые продовольственные, и не только, проблемы? Разве что овец, да баранов. А ещё, только в белорусскую СССР из Монголии было доставлено более шести миллионов коней, большая часть из которых пошла на мясо. И это всё должно было продаваться по низким ценам, но по карточкам. Но, как видно, коммерческая торговля имела доступ к гуманитарной помощи, другим объяснить подобное явление я не мог.

— Баранину готовить умеешь? — спросил я когда понял, что найти нормальную говядину, или свинину не удалось, а конину как-то я не готов пока был есть.

— Нет, не готовила никогда, — ответила Ольга.

— А придётся, — сказал я.

Я присматривал хороший кусок бараньей мякоти, когда появилось чувство тревоги. Я почувствовал на себе взгляд того, или той, но носителя Силы.

— Почувствовала что-нибудь? — делая вид, будто внимательно выбираю мясо, стараясь казаться непринуждённым, спросил я у Ольги

— Нет, — насторожилась моя спутница. — А должна?

— Работай, Яга! — прошипел я.

И не последовало: «Не называй меня так!» Что очень даже хорошо. Значит, что Ольга умеет разделять работу и… Тоже работу, но несколько иную, когда мы играем в семью. Хотя… нет, растерялась Оля, начала делать много лишних дерганных движений.

Внешне стараясь не показывать никаких эмоций, я стал, так сказать, «сканировать» людей и пространство. Уже скоро я смог вычислить того, а, скорее, ту, которая всеми силами старалась продемонстрировать, что смотрит в другую сторону и что я ей не интересен. Между прочим, это стремление показать свою незаинтересованность тем местом, где я стоял, сильно выдавало девушку и без использования Силы.

Я уловил её страхи, волнение. Она боялась не меня, пусть в какой-то момент девушка и смотрела в мою сторону, но сейчас она то и дело порывалась оглянуться, посмотреть, что у неё происходит за спиной.

Нужно не только доверять своим новым способностям, но и обращаться к опыту прошлой жизни. Если бы я искал того, кто пугает девушку, то я бы не смог обнаружить стоявшего за ней в метрах пяти особо ничем не примечательного мужчину.

Вот только повадки этого мужика выдавали в нём агентам куда как более профессионального, чем те топтуны, вились хвостом за нами с Ольгой. Когда-то меня учили таким же уловкам, также, условно, отводить глаза, одеваться непримечательно, в чуть более свободную одежду или даже вовсе безразмерную. По этим признакам, незаметные обывателю, я и определил человека, который, пусть и стоял полубоком к девушке, но не терял с ней визуального контакта.

— Что происходит? — спросила Ольга, взяв меня за руку. — Я чувствую тревогу, но не могу понять почему и откуда.

Как бы не получилось так, что я испортил перспективного сотрудника в лице своей спутницы. Если раньше она вела себя холодно, нарочито сдержанно, то теперь всё больше похожа на девчонку, может, даже перепуганную. Возможно, у Ольги проснулась надежда на нормальную жизнь? Всё же я её поцеловал, при этом не умер. Нужно всё-таки наш эксперимент довести до логического конца. Если даже я умру, то, что может быть лучше смерти от оргазма?

«Они меня всё равно убьют. Они убили бабку, убьют и меня», — услышал я у себя в голове.

Вот тут сдержаться и не показать того, что я обнаружил девушку, более того, что я ее слышу, не смог. От неожиданности вздрогнул и непроизвольно посмотрел сначала в сторону девушки, после на её соглядатая.

«Ну всё, он меня увидел, теперь я им не нужна, они меня убьют», –услышал я чужие мысли у себя в голове.

Не ради успокоения девушки, а дабы ещё раз проверить свои телепатические возможности, я попробовал мысленно достучаться до ведьмочки. Не получилось. Хотя, оказалось, что вот-вот и мне это удастся.

— Оставайся здесь и расплатись вот за этот кусок мяса, — указал я пальцем на баранину, а сам двинулся в сторону сотрудника, контролирующего девушку-телепата.

Подойдя вплотную к мужчине, я сказал:

— Она нам пригодится. Не вздумайте ликвидировать!

Мужчина проявил себя профессионально. Он не вздрогнул, ничем не выдал себя.

— Вы услышаны, — сухо сказал он, делая знак другим сотрудникам.

Да, была здесь и группа прикрытия. Причём, я не сразу их вычислил. Умеют работать, а мне нужно быть внимательнее.

— Кто это такая была? — спросила Ольга, когда я смотрел, как девушку-телепата, взяв чуть под руку, уводили с базара.

И я не понял, чего больше было в вопросе Оли: ревности, или иного интереса.

— Это нас с тобой проверяли. Считай, что ты не прошла проверку. Ты её не почувствовала, — сказал я.

Мы возвращались в своё временное жилище молча. Ольга, будто опомнившись, включила Снежную королеву и, то ли обиделась на меня, то ли злилась больше на себя, оставалась смурной. Я мало обращал на это внимания. Мы не в тех отношениях, чтобы я сильно переживал за пока что свою коллегу. Ну, может, немного больше, чем коллегой была для меня Ольга, боевой товарищ. Какое-то я придумал не очень правильное сравнение. Всё-таки я её хочу. А хотеть товарища — это не по-нашему, не по-советски!

Уже в комнате Ольга слегка растаяла. И мы решили устроить «праздник живота». Приготовить баранину, чтобы в ней не было специфического аромата, сложно, а из овощей у нас была картошка и четыре луковицы. Тут бы помидоров, сладкого перца, специй…

Не самое удавшееся блюдо со специфическим ароматом, компенсировалась зверским аппетитом. Получилось приготовить что-то вроде шурпы, только не с говядиной, а с бараниной, без приправ и специй, без моркови… В целом… Нет, это даже не шурпа. Но мы если

Даже зная, что Ольга обладает Альфой и, что все подобные ей, как и я, много едят, удивила. Она умяла три миски жирнющего густого супа. Сам я сподобился съесть пять мисок. Чтобы нас прокормить, нужно вводить в Особом Отделе особую статью расходов. И это мы еще почти не используем свои способности.

А еще наша семья не умеет распределять деньги. У нас было на двоих десять тысяч рублей, это много, в раз так десять больше, чем неплохая зарплата. И потратили мы почти две с половиной тысячи. Правда, прикупили ещё мне две рубашки, цветастый платок для Оли, и для неё же чулки… платье. Сложно мне пришлось бы, если Оля была моей женой, а при этом деньги нужно было бы зарабатывать, а не получать расходниками с Конторы.

— Будем спать? Валетом? — чуть подрагивающими губами спросила Ольга.

Уже от той интонации, с которой это были произнесены слова, становилось понятным, что она на что-то решается. Некоторые намёки в течение всего дня, то, что девушка украдкой бросала на меня взгляды с глубоко задумчивым выражением лица — всё это говорило о том, что Оля хотела бы продолжить эксперименты.

— Оля, ты хочешь быть со мной или хочешь проверить, можешь ли ты быть хоть с каким-нибудь мужчиной без последствий для него? — начал я откровенный и даже сложный для девушки разговор.

— Мужчине не понять, что может чувствовать женщина, которая понимает, что ей не быть никогда матерью. Тебе не понять, каково это, когда мужчина может нравиться, а ты не можешь к нему прикоснуться, обречена быть грубой и всех унижать, хотя, на самом деле, другая, желающая добра. Если получится с тобой, то может получиться и создать семью, — сказала девушка, потупив глаза, чуть ли не плача. — Я хочу забыть то, что было со мной. Я хочу почувствовать… А ещё мне приказали… С тобой…

И пусть было несколько неприятно, что меня сейчас просто хотят использовать в качестве участника эксперимента. Но осознание того, что наше командование хочет изучить феномен Ольги, не останавливало меня в стремлении реализовать свои желаний. Если буду играть в благородство, показывать себя высокоморальным, так Ольге прикажут лечь с кем-нибудь другим, может, с тем же Якутом или Игнатом. А я останусь и без секса с необычайно красивой женщиной, и покажу себя, как не исполнительный сотрудник. Да и не хочу, чтобы она с кем-то другим ложилась!

Ольга сидела на краю кровати, я подошёл к девушке, начал гладить её голову, пропуская чернявые волосы сквозь свои пальцы. Девушка подняла на меня глаза, но я не хотел смотреть и изучать её взгляд. Я и без того чувствовал страх Оли, а во мне просыпалась совесть, но я отбивался от нее.

Не говоря лишних слов, я приподнял за плечи окончательно растаявшую снежную королеву, начал расстёгивать пуговицы на её платье. Оля стояла, будто парализованная, словно каждая мышца её тела охватила судорога. Платье упало на пол, а после, не теряя времени, я снял с девушки и нижнее бельё. Заминка вышла лишь с тем, чтобы самому раздеться.

Сила начала расходиться по комнате, уже подергивались тяжелые шерстяные шторы, раскачивался стул. Я боролся с чередой тех ментальных ударов, которые последовали один на одним, словно на каждом томном вздохе девушки. При этом, старался своим видом не показать, что мне сложно и болезненно справляться с атаками прекрасной, такой желанной женщины.

Я положил Ольгу на кровать, любуясь её идеальным телом. Внутри уже всё горело, под солнечным сплетением жгло, будто бы туда поместили раскалённый уголь. На моём лице оставалась улыбка, но зубы уже скрежетали от боли. Я хотел её, Ольга применяла свою Силу, которая заставляла меня желать ещё большего. Быть с ней, но умереть — вот чего могут желать мужчины рядом с Ольгой. Они будут терпеть боль, умирая, но не оступятся. Я мог отступиться, но я могу и бороться.

Кровать предательски заскрипела, когда наши тела стали соединяться, дыхание девушки сменялось стоном. Она прикусила губу, и я уже видел небольшую капельку крови, которая стекала по подбородку, но не останавливался. Я отпустил свои эмоции, и теперь не могу, да и не хочу останавливаться. Ольга застонала чаще, потом её тело неестественно так выгнулось и… Мощный ментальный удар поднял меня над полом и ударил о стену.

От автора:

Бизнесмен, циник, везунчик. Таким я был, пока меня не настигла пуля киллера. Но не убила, а отбросила назад, в девяностые. Время, когда я был нищим студентом, получавшим от гопников направо и налево. Но кто сказал, что я собираюсь повторить свою жизнь? Нет, я планирую круто ее изменить! И помогут мне в этом… видеоигры. Серия про 90-е от Савинова и Емельянова — https://author.today/work/370409

Глава 18

Комиссар госбезопасности Олег Кондратьевич Сенцов расположился в большом и добротном доме в деревне Севруки, которая располагалась к Гомелю ещё ближе, чем Чёнки. Именно между этими двумя деревушками и располагалась обновленная база подготовки. Здесь должно было быть организовано обучение сразу трёх групп отдела Альфа.

Сенцов прибыл в Гомель всего четыре часа назад, так и не успев отдохнуть после изнурённой работы в Москве. Сон в гудящем и трясущемся грузовом самолете, не в счет. Дрему в машине, что везла комиссара госбезопасности с аэродрома в Севруки, вовсе можно не упонимать.

Встреча с товарищем Сталиным, две встречи с наркомом Берией, потом плотная работа с заместителем народного комиссара внутренних дел Кругловым — всё это в купе с тем, что не получалось даже нормально поесть, что очень важно любому иному, изматывало Сенцова. Он ведь не только встречался с первыми лицами государства и их заместителями, Олег Кондратьевич ещё занимался и тем, что собирал оружие, обмундирование, выбивал деньги на обеспечение всего особого отдела, проводил собеседование с рядом кандидатов в сотрудники расширяющегося подразделения.

Он только на полчаса встретился с женой и дочерью! Правда скоро они могут приехать в Гомель, но только после того, как, или «если», сработает план по ловли измененных «на живца» в виде иных трех групп.

Но это всё не должно было влиять на работу, которую необходимо было проводить сразу по приезду в Гомель.

— Докладывай! — помассировав виски, приказал Сенцов.

Старший лейтенант Вороной… Нет, уже капитан госбезопасности Вороной, обложился папками и посмотрел на своего начальника, ожидая только отмашки. Информации не просто много, ее очень много. Были просмотрены более сотни людей, которых подозревали в странностях и в наличии Альфы, есть первые результаты слежки за иными, как они ведут себя в обычном советском обществе. Новости и по Ольге…

— Товарищ комиссар госбезопасности, с кого начать? — чуть растерянно уточнил капитан.

— Что это за новую девчонку вы привлекли? — спросил Сенцов, выбрав рандомно одно дело и перелистывая бумажки в нем. — Мне успел доложить Васьков, что был обнаружен с девкой на базаре.

Вороной взял одну из папок, лежащую в стороне от других, раскрыл её, перевернул два верхних листа и начал зачитывать:

— Лидия Ивановна Воробьёва, 1925 года рождения, уроженка деревни Столбун Ветковского района Гомельской области. Потомственная иная. Уровень силы до семи…

— Что? — встрепенулся Сенцов. — До семи? Профессор Никодимов со своими приборами за это ручается?

— Вот его служебная записка, — достал из папки лист бумаги Вороной. — Вот, написано, что у Воробьевой потенциально седьмой уровень силы.

— Твоя оценка девушки? — потребовал Сенцов.

— Не боевая. Её надо отправить в Москву, высшее руководство оценит такой шаг и будет благодарно. Она лечить умеет. Мы уже попробовали её на одном умирающем от рака человеке. Он, конечно, как в библии, не встал и не пошёл, но не умер, а врачи наблюдают изменения к лучшему, — доложил Вороной, будто не замечая строгий и вопрошающий взгляд начальника.

Олега Кондратьевича Сенцова удивило не то, что девушка является хорошим лекарем, а как вольготно стал разговаривать Вороной, ранее бывший предельно дисциплинированным и каким-то слишком «протокольным».

С девушкой, как раз-таки, более-менее понятно. Если она не боевая, то есть, не умеет держать удар, или способности такие, что применить в бою нельзя, но при этом Альфа-энергии у неё аж до седьмого уровня Силы, то в какие-то способности всё же эта энергия должна была уходить.

На практике, после того, как Сенцов возглавил особый отдел Альфа, многие из тех иных, которые попадались в поле зрения отдела, как раз-таки были не боевыми. Большинство — это лекари, ведьмы, да колдуны, которые только и могут, чтобы насылать всякие проклятия и порчи. Словом, чаще всего, мелко пакостить. А вот лекарь с седьмым уровнем Силы, да ещё и у молодой девушки, которая в дальнейшем может даже увеличить источники Альфа внутри себя — это очень сильно, перспективно. Но в Москву эту дамочку Сенцов отправлять пока не собирался.

И без того, когда он пребывал в Москве, ему уже делали намёки, что неплохо было бы иметь постоянный отряд иных в столице. Мессинга им мало… Матроны, опять же, артефактов мощнейших, как икона Казанской Божией матери… В Москве всего хватало, в том числе и привезенного с Сибири, Дальнего Востока. И, когда стало понятно, что война будет развиваться и на магическом поле сражения, ни одного сильного артефакта группе Сенцова не выделяли. Вместе с тем, это даже было бы правильно, если бы целью отряда была защита высшего руководства страны.

Вот только, Сенцов не был столь глупым человеком, чтобы не понимать, чего именно от него хотят. Использование иных во внутриполитических баталиях — это то преимущество, это фора, которая может позволить любому политическому лидеру вырваться вперёд.

Что, если разные политические силы начнут использовать иных? Действие всегда вызывает противодействие. Если появится у Берии команда сильных иных, которая будет делать всё, чтобы Лаврентий Павлович пришёл к власти, то такая же команда может появиться у Маленкова, Меркулова, да у любого из политических лидеров, которые смогут вовремя подсуетиться и найти нужных иных. А не найдут? Так что, они откажутся от власти? Есть такие люди, которые ни перед чем не останавливаются на пути к политическому Олимпу. Такие могут привлечь иностранных иных, как бы не измененных с Альфа-наци, лишь бы получить власть.

И в таком случае вся работа Особого Отдела не просто застопорится, а нужно будет лишь думать о том, как это суметь оставаться вне политики, при этом решая важнейшие государственные задачи.

Так что, нет, — девочку он отдавать не будет. По крайней мере, нужно понять, настолько ли она не боевая. Может какая-то лекарская помощь в бою, как раз и пригодилась.

— Расскажи мне про неё, опиши! — потребовал Сенцов, взяв себе на заметку, подумать на досуге, а насколько Вороной его человек, или же на заместителя выходили люди из Москвы.

Это Сенцов отказал всем, так как чувствовал поддержку и защиту самого товарища Сталина. А его подчиненные могут иметь разные мотивы: страх, деньги, карьера, и уже работать за спиной начальника.

— Девица красивая, имеет выразительные глаза, по-женски развитое тело. По словам её соседей, в частых порочных связях замечена не была, но ухаживала за вернувшимся с войны парнем. Тот был без ноги… — скорее, рассказывал, чем докладывал капитан госбезопасности Вороной.

Из-за этого рассказа следовало, что способности у девочки проснулись не так давно. Вероятно, стрессом стало то, что она сильно хотела вылечить своего жениха, вернувшегося с войны, при этом знала и заговоры и нужные молитвы и в травах разбиралась. Хотя, скорее всего, здесь не обошлось без насилия или трагедии на фоне любви. Чаще всего у женщин, которые обнаруживают у себя необычные способности в возрасте перехода к взрослой жизни, Альфа возрастает именно при любовных переживаниях.

— И что нога парня? — заинтересованно спросил Сенцов.

— Знать бы… Соседи говорят, что культя вроде бы как была меньше. Отрастает может? Его взяли на контроль наши врачи, а Воробьева продолжает свое лечение. Вот и посмотрим. Но я не сказал… Она телепат, может передавать слова на расстояние, причем сразу нескольким людям, — сказал Вороной.

— Капитан… Ну ты же не должен быть дураком! Говоришь, что не боевая… Да, если она сможет держать связь со всеми членами группы, то уже ей цены нет, — Сенцов посмотрел на папку с делом Воробьевой. — Туман передал, как мне сообщили, что она нам пригодится. Завтра узнаем, что он имел ввиду.

Комиссар госбезопасности еще посмотрел дела, поинтересовался еще шестью иными, которых удалось отобрать для более тщательной проверки. После перевел разговор на тему группы, которую, судя по удавшейся операции в Кенигсберге, Олег Кондратьевич планировал делать основной.

— Ну, расскажи мне тогда, получилось усилить Ольгу? — поинтересовался Сенцов.

Олег Кондратьевич всеми силами старался не показать своей заинтересованности в этой теме с Олей. Он давил себе те эмоции, которые испытывал при встрече с этой девушкой. Он прекрасно понимал, что много в тех чувствах ненормального, искусственного, связанного с ее способностями, но при этом Сенцов не переставал желать Олю. Хотя, судя по всем наблюдениям, лишь единицы могли устоять против того очарования, той Силы, которой обладала девушка.

— У них было… — лаконично ответил Вороной.

— Оба живы? Помощь не понадобилась? — оживленно спросил Сенцов, используя всю свою волю, стараясь не поддаться эмоциям.

А хотелось совершить глупость.

— Так точно, живы! Но пока оба не прошли ещё проверку на усиление. Профессор Никодимов предполагает, что если и произошло увеличение Альфы, то только в Ольге, — сказал капитан.

— Так у них получилось? Удара не было, ничего? — спрашивал Сенцов.

Комиссар желал услышать, что и удар был и что вообще кроме Тумана с ней никто не может подступиться. Так легче бороть в себе эту напасть, страсть, рожденную Альфой, когда понимаешь, что связь с девушкой — это однозначно смерть.

— Был удар, мне вот только позвонили перед вызовом к вам. Во второй раз Ольга чуть с ума не сошла, но все обошлось. Через час у вас будет доклад, — сказал капитан госбезопасности Вороной, проявляя нетерпение, будто куда-то спешил.

— Ладно, оставь дела, я всё лично посмотрю. Завтра все должны быть на местах массовых захоронений в Чёнках. Нам нужно выспаться, — сказал Сенцов, подумал, добавил: — И прикажи, чтобы мне принесли ужин… много еды.

* * *

Когда любовники после акта соития говорят, что со мной такого раньше не было, что это лучший секс в моей жизни, они могут и не лукавить, а быть в этот момент искренними. Просто люди поддаются сиюминутным эмоциям, забывая о том, что нечто похожее уже испытывали раньше.

Я же могу сказать с уверенностью — такого никогда не было! И вряд ли бы случилось, если бы не эта красотка, что сводит с ума, но при это дает возможность тренировать свою Силу, волю и умения пользоваться энергией. Ведь даже смотреть на обнаженную Ольгу нужно сконцентрировавшись.

Когда меня отбросило в стену, вся боль резко ушла. Ведь нельзя считать болью то, что я посадил себе шишку на затылке, образовавшуюся от столкновения с кирпичной кладкой, закрытой однотонными обоями. Боль ушла, а эмоции и послевкусие остались. И я даже готов был повторить страстный забег.

Ольга лежала на кровати, смотрела в потолок и улыбалась. Такая вот глупая улыбка от женщины — это лучшая похвала для мужчины, которому удалось…

— Ты как? — продолжая лежать в той же позе, спросила Оля.

— Да лучше всех! — сказал я, присаживаясь на стул и продолжая любоваться этой необыкновенной, во всех смыслах, женщиной.

— Ты на меня смотришь? Я и вправду такая красивая? — поинтересовалась девушка.

— Да, — сухо ответил я.

— Как мы будем дальше? Что, если меня будут принуждать делать это с другими? — встрепенулась Ольга, села на край кровати, её глаза резко увлажнились. — Я же не какая-то ветреная. Я просто хочу быть нормальной.

— А ты и есть нормальная. И не думай о плохом. Мне было с тобой хорошо, хотя и в крайней степени необычно, — сказал я, одевая портки.

Оля смотрела на меня, я не сводил с неё глаз. В голову приходили мысли, что не хочу, чтобы ещё кто-то вот так на неё смотрел. А то, что мне бы пришлось пойти против системы, чтобы её защитить, если всё-таки Особый Отдел решит продолжить эксперименты с девушкой, я старался гнать из своей головы. Будем действовать по обстановке.

Но стоят ли те эмоции, которые я сейчас испытываю, и даже эта милая, с большими психологическими проблемами девушка, того, что моё государство может пострадать? На самом деле, не очень серьёзный выбор, в особенности для меня, бывшего всю свою прошлую жизнь государственником и солдатом империи, хоть советской, хоть и называемой Российской Федерацией. Здесь и сейчас я бы выбрал Родину.

— Я, наверное, всё же чудовище, — сказала Ольга, глядя на меня и начиная тяжело дышать. — Это сильнее меня. Я ещё хочу.

Сказать, что я опешил, ничего не сказать. Когда-то один мой приятель говорил: «Есть одно слово на три буквы, которого больше всего боятся мужчины». И я неизменно смеялся, когда юморист называл это слово: «ещё». Сейчас как-то было не до смеха.

На подкашивающихся ногах Ольга встала и направилась ко мне. От неё исходила аура, если ей полностью поддаться, то можно сойти с ума от того желания, к которому призывала Сила девушки. В конце концов, и мы не из робкого десятка. Слово «ещё» меня не пугает. Не сейчас, не в этом молодом теле, ни с этой необыкновенной женщиной! И я даже перехватив руки Ольги, перехватил и инициативу, почти мгновенно сбрасывая с себя портки и оставаясь голым, но готовым к свершениям.

Удивительно, но во второй раз нашего акта любви, я с самого начала не чувствовал боли, напротив, я словно улетал, пребывал в эйфории и…

Ольга выгнулась дугой, громко застонала, переходя в крик. Я тоже не сдерживался, предположив ранее, что теперь-то все по-другому, нынче только вот такие невероятные ощущения и эмоции…

Меня словно сбросили с облаков на грешную землю. Ольга стала буквально выкачивать из меня жизненные силы, а, возможно, и Альфу, так как я не мог разделять эти понятия. Я стал сопротивляться, хотя и не сбросил с себя Олю, что хотелось сделать в первый миг, когда понял, что происходит. Вот так мы боролись не мнение двух минут. Оля, скорее всего, пусть и не осознанно, стремилась выкачать из меня силы, может, и убить, я же сопротивлялся и не давал ей этого сделать. При этом, я ощущал, что она стала несколько сильнее, чем раньше. Мне казалось, или я ее недооценил?

— А-а! — выкрикнула Оля и обмякла.

— Сук… Сук… Суккуба! — задыхаясь, сказал я, отодвигая Олю к стенке и сползая с кровати.

Вот уж точно, ещё никогда я так не уставал после осуществления полового акта. И было даже несколько обидно, что утомился только я, так как Ольга уже стояла на ногах и хищно облизывалась. Её глаза налились оттенками красного цвета.

— Я, по-твоему, сука? — с хищной улыбкой произнесла Ольга.

Я посмотрел на зарвавшуюся девчонку. Думая, что мне со всем этим делать. Как бы Оля и вовсе не попутала берега и не стала упиваться той Силой, которую сейчас почувствовала. Я уже и сам не знал, действительно ли я в неё чуть ли не влюблён, по крайней мере, в самом ли деле она мне нравится, или же это лишь результат воздействия суккубы.

Почему-то именно воспоминания о демонической мифологии приходили мне на ум. По преданию суккубы могли приходить к мужчинам, соблазнять их, при этом высасывать частичку души, порой, убивая. Суккубе невозможно сопротивляться, если она хочет совокупляться. Ей вовсе сложно сопротивляться, а иные, если верить различным мифам, так и вызывали этих суккуб. Желали, наверное сдохнуть в оргазме.

В переводе суккуба — это та, что возлегает «под». Возможно, это то немногое, что рознит Ольгу и понятие о суккубе. Оля была не «под», Оля была «над», на мне, когда начала тянуть энергию.

— Приди ко мне, хочу ещё! — не своим голосом, каким-то зловещим, сказала Оля.

Я даже присмотрелся к ней, а не появилась ли здесь скверна. Нет, скверны не было, а был прав мой приятель. Бывают и такие моменты, когда слово «ещё» начинает мужчину пугать.

Я начал концентрировать энергию в правой руке, вспомнил всё то, что чувствовал во время поединка с тварью у Башни Дона, я тогда смог ужарить,, могу и сейчас. Словно порыв ветра, в Ольгу влетел поток живой энергии.

— А-а-а-а! — закричала девушка.

И насколько же это самое «а-а» может быть разным. Ещё пять минут назад такой же звук, но с другой интонацией и другим напором, говорил о перевозбуждении женщины. Теперь же то же самое «а-а» говорило о боли. Простой банальной физической боли.

— Пришла в себя? — строго спросил я.

После подошёл к девушке, сдернул с постели одеяло и обмотал им находящуюся в недоумении ведьму. Оля не ответила. Она начала рыдать. Удивительные метаморфозы! Только что она была той, которая желала вытянуть из меня всю энергию без остатка, пусть при этом и подарить минуты страсти.

Теперь же Ольга предстала в образе плаксивой девчонки, которая хотела большой и светлой любви, романтики, а потеряла девственность в подъезде и по пьяни. Может быть, я и должен был сказать какие-то слова утешения, обнять плачущую красавицу. Нужно было переварить то, что произошло, подумать, что с этим делать, а также важно написать подробную должностную записку. Скрывать произошедшее в свете всей этой чертовщины я посчитал невозможным.

Через час молчания, ещё через полчаса извинений и разговоров, мы улеглись спать, стараясь не прикасаться друг к другу.

Глава 19

— Нам встречаться нельзя, тем более вот так, — сказал человек в капюшоне.

— Ты должен дать наводку и помочь вывести команды ваших колдунов на мою группу. Дальше живи спокойно, пока новых заданий не будет, или не живи… экакуируйся, — сказал другой человек, которого зовут Адриан фон Фелькерзам.

— Я принес бумагу, тут все расписано, где живут иные, как и где будут обучаться. Мне опасно покидать базу. Я не смогу больше встретиться, — говорил предатель.

— Бумага… Это дополнительное свидетельство. Не нужно больше писать. Кто-то мог заметить, что ты пишешь, или саму бумагу увидят. Мелочи, но именно они чаще всего и ведут к провалам, — говорил Адриан.

Удивительно, что человек с именем Адриан фон Фелькерзам не просто хорошо говорил на русском языке, но делал это лучше, чем его собеседник. Все дело в том, что один из самых удачливых и профессиональных немецких диверсантов был… Русским.

Адриан родился в Санкт-Петербурге, но после революции уехал сперва просто из города, а потом и в Германию. Так что диверсант первые слова говорил на русском языке, а после он командовал Балтийской ротой полка «Бранденбург-800», где так же все говорили на языке Толстова и Достоевского. Ну и русское дворянское происхождение сказывалось.

— Я понял вас. Но разговор был бы долгим, в бумагах написано немало данных, — даже предателю было несколько обидно, что его поучают.

— Ты сам должен убить того сильного колдуна. Без этого операция может провалиться. Мою группу могут разбить, рассеять, уничтожить. Но знай, что я останусь, чтобы сделать с тобой все то, что ты уже испытал, даже больше, — сказал фон Фелькерзам.

Предателя передернуло, он вновь вспомнил, какая может быть БОЛЬ. Но уже не только страх перед болью заставлял сотрудника Особого Отдела Альфа шпионить в интересах Германии и Англии, но и то, что это входило в привычку. Стоило оступиться раз, второй… Предатель уже рассчитывал на то, что скоро его эвакуируют и даже не в Германию, сотрудник Отдела Альфа сумел войти в контакт с английской разведкой.

— Почему именно я должен убить его? — спросил предатель, и голос был его даже требовательным.

— Тон смени! Ты его убьешь, потому что будешь рядом с ним. Если он раньше не замечал в тебе опасность, значит, не заметит и после. Вот, держи, — один предатель, который изменмил России намного раньше, чем его собеседник, второй предатель, передал пудреницу. — Тебе достаточно помазать свою руку этим порошком и после коснуться какой-нибудь части тела Тумана. Желательно, чтобы это было лицо.

— И меня возьмут, будут пытать, а после расстреляют? И что будет с моими родными? — спрашивал предатель, изменивший своей родине всего год назад. — Мне нужны гарантии.

— Твоих родных из Москвы уже эвакуируют. Они у нас. Тебе же будет достаточно лишь промыть с щёлочью свою руку, — солгал-диверсант.

Впрочем, он не во всем врал. Родных предателя в рядах Особого Отдела действительно взяли под контроль и могут в любой ликвидируют.

— Но я не хочу в Германию, — сомневался сотрудник Особого Отдела. — Я помогаю вам, но Красная Армия под Берлином.

— Ненадолго. Мы тоже были под Москвой. А ты хотел в Англию? Туда и отправишься. Достаточно будет добраться до Карповки. Там тебя будет ждать эвакуационная группа. Отправишься на юг, под Одессой будет баркас, в который ты, твоя семья, как и вся наша группа погрузитесь и отправитесь в Турцию, — озвучил Андреас заранее заготовленную легенду.

— Я всё сделаю, — решительно сказал предатель, вышел из закоулка, где проходила встреча, спешно направился прочь.

Ему ещё нужно было как-то объяснить своё более чем полуторачасовое отсутствие тем сотрудникам, которые выехали с Базы в Гомель для встречи и загрузки на аэродроме всего причитающегося Особому Отделу, как и принять людей на проверку наличия Альфы.

* * *

— Нас утро встречало с прохладой, — напевал я, наблюдая в окно, насколько разительно менялась погода.

Ещё вчера было почти по-летнему тепло, сегодня, почти по-зимнему холодно. Впрочем, снег в апреле — вполне нормальное явление. Тем более, что на улице всё равно было выше нуля, и снег быстро растает. Но пока мокрый снег мог бы навеять уныние. Мог, но не мне, не сейчас, не в этой жизни.

— Проснулась? — спросил я Ольгу, не прекращая выполнять отжимания. — Собирайся! У нас до выхода тридцать минут. Быстро завтракаем консервами, не забываем тебе одеть свитер, мне плащ, уходим.

Уже абсолютно меня не стесняясь, Ольга встала, начала потягиваться своим идеальным пластичным телом, на что я был вынужден более интенсивно отжиматься. Ещё не хватало, чтобы нас накрыл очередной виток страсти и мы опоздали бы к машине, которая должна ждать у вокзала.

— Оля, прикройся! Иначе и тебя, и меня сейчас накроет, и мы будем здесь любить друг друга до полного истощения, — сказал я, отворачиваясь от соблазнительной брюнетки.

Оля что-то фыркнула, но сделала то, что несколько сбило любовный настрой. Она сходила в ведро, а после стала торопясь одеваться. Да, в качестве ночного горшка у нас было, любезно предоставленное управдомом, ведро.

И это для меня, человека из двадцать первого века, это было крайне неудобно, скорее психологически. Однако, как я понял, подобные вёдра стояли в каждой комнате, это было нормальным. Между тем, один туалет работал. Но он был лишь один. А жильцов в коммунальной квартире, как удалось выяснить, было тридцать два человека. И, если каждый пойдёт по своей нужде, а утром эта нужда очевидна, то можно пару часов простоять в очереди. Так что, ведро с крышкой — это вполне рабочий вариант, который в военное время считается весьма даже гигиеничным.

Ещё вчера Ольга стеснялась справлять свою нужду, бегая к ванной комнате, и выстаивая там получасовые очереди, выслушивая сплетни, также перешёптывания с осуждениями наших похотливых игр. Сегодня же моя напарница ведёт себя так, будто мы уже с десяток лет прожили вместе.

Быстро позавтракав, одевшись, мы поспешили к вокзалу. Здесь, у входа в здание, находился пост милиции, а рядом с ним сотрудник НКВД. Он указал, куда именно двигаться. Нас ждала грузовая машина, правда, с пристроенными лавочками вдоль бортов, а сверху был натянут тент. Так что мокрый снег нам был, считай, нипочём.

— Здравия желаю, товарищ командир, — поздоровался со мной Игнат.

— Етить-колотить! А без мордобоя обойтись было никак? Вот, как может человек, одетый в форму сотрудника НКВД быть с таким бланшем под глазом? — возмущался я.

Игнат сидел, потупив глаза… Один, не заплывший глаз, так как второго не было видно из-за обширной гематомы. Наверняка, он и сам понимал, что выглядит сейчас неправильно.

— Завтра все пройдет. Это ночью… упал, — оправдывался Игнат.

— Не ври командиру! — усмехнулся я, но не стал расспрашивать, все равно узнаю позже.

— А Якут с дедом не с тобой, командир, жили? — поинтересовался я у боец в форме старшего лейтенанта НКВД.

— Нет, — ответил я.

Игнат был старлеем, я — капитаном. И закрадывались такие мысли, что подобные звания могут у нас появиться официально. Хотя, из прошлой жизни знаю, что даже при особом желании, наделить вчерашнего рядового офицерским званием — весьма затруднительно. Всё равно необходимо написать какие-то бумаги, руководствоваться какими-то правилами и законами. Но, да не мне об этом думать. Уверен, если моя польза для государства будет оценена в капитанское звание, то найдут, как и почему мне его приписать. В крайнем случае, можно ведь создать легенду, что был ранее сотрудником, был внедрён куда-нибудь.

Вскоре, после нескольких забористых матерков от водителя, на двенадцатый раз прокрутки стартера, наш Студебекер завёлся, и мы поехали в сторону реки Сож.

Когда мы гуляли по парку, я заметил понтонную переправу буквально в километре от себя. Конечно, никаких мостов через реку не сохранилось, но на то, чтобы их отремонтировать или отстроить заново, банально не было ни времени, ни сил, ни инженеров со строителями. Последние, я уверен, все призваны на службу. Инженеры нужны в войсках.

Не без труда, но мы проехали понтонную переправу. Мне казалось, что в какой-то момент грузовик может упасть в воду, настолько было скользко и опасно передвигаться. Но водитель был опытным, сдюжил, и мы направились на юг. Карту Гомеля, а также тех мест, в которых нам придётся проходить краткий курс обучения, или, скорее, знакомство и боевое слаживание, я изучил досконально. Так что быстро понял, что мы ехали в сторону деревни Севруки и Чёнки.

— Приехали! — сказал сопровождающий нас младший лейтенант НКВД.

Он первым спрыгнул с грузовика и осмотрелся. К нам сразу же подошёл наряд из бойцов. Удивительным образом, но они были даже в броне, каждый с ППШ, в белых с пятнами маскхалатах. В стороне я увидел два пулемётных гнезда, а также оборудованный ДОТ. На искусственно сооруженном бугре стояла зенитка. Вполне серьёзное вооружение, если учитывать, что это лишь центральные ворота въезда на Базу, находящуюся глубоко в тылу. Мы спрыгнули с машины, старший офицер наряда принял документы, что-то черканул в журнале, нас обыскали. И только после этого по одному, с интервалом в пять шагов, нас запустили на Базу.

Встречал часть группы старший лейтенант Вороной.

— Туман со мной, остальные за младшим лейтенантом, — строго сказал старлей.

База представляла собой частично разрушенные кирпичные здания, деревянные дома, было видно, что они сколочены буквально недавно, чуть в стороне располагалась спортивная площадка, а больше ничего не было видно. Скорее всего, было здесь и стрельбище, возможно, полоса препятствий. Словом, абсолютно ничего выдающегося, что могло бы привлечь особое внимание.

Зайдя в один из деревянных домов, я увидел сидящего за большим массивным столом, обложенного бумагами, комиссара госбезопасности Сенцова.

— Старший лейтенант, ты свободен! — скомандовал Сенцов, выпроваживая Вороного и указывая рукой мне на стул напротив себя.

— Здравия желаю, товарищ комиссар госбезопасности, — по-уставному поприветствовал я своего командира.

— Рассказывай! Как прошли два дня? Что скажешь об Ольге? — сходу спрашивал Сенцов.

— Вот! — сказал я и протянул четыре листа, списанных мелким почерком. — Здесь отчёт по всем действиям, ситуациям, потраченным деньгам.

Сенцов поднял на меня взгляд, прикусил губу, и стал рассматривать, будто видел в первый раз.

— Ты о себе вспомнил что-нибудь? — после продолжительной паузы спросил комиссар госбезопасности.

— Никак нет, — отвечал я. — Знаю то, что было до меня доведено вами.

— Так откуда, твою мать, у тебя повадки командирские? Какой к хренам отчёт? Как рядовой до этого додумается? Да я по первым строчкам вижу, что пишет человек, который, как минимум, знает, как писать такие бумаги! — закричал Сенцов.

Я стойко и хладнокровного выдержал этот крик, почти не обратил внимания на ту энергию, которая стала расползаться от комиссара госбезопасности. Мне нечего было ему ответить.

Я продумывал модель своего поведения. В какой-то момент даже предполагал, что могу обманывать и себя, и командование, отыгрывая роль дурачка, такого, который интенсивно учится и уже скоро становится матерым оперативником.

Вот только подобная тактика также не выдерживала никакой критики. Дурачок не может командовать особым уникальным подразделением, которое, как я был уверен, уже сформировано. Более того, игры в человека, который понятия не имеет о воинской службе, не знает основных принципов составления документов и формулировок к ним — это будет затруднять работу для всех. А еще сильно преуменьшать и мою значимость и мой авторитет. Так что в данном случае ничего не оставалось, как, по сути, идти ва-банк. Да, я немало знаю о службе, умею составлять рапорт и докладывать. Откуда это у меня? Если не объяснять, что я человек из будущего, так и без понятия что откуда берется.

— Я быстро соображаю, у меня открылись особые возможности работать с памятью. Я видел те документы, которые составлял командир моего батальона, я уже имел удовольствие работать с вашими документами, — говорил я. — Так и учусь.

Единственное, чем могу я прикрываться в данном случае — это напускать туман на свои способности. В конце концов, я и есть Туман!

— Если у тебя такие возможности… — Сенцов задумался. — Так, может, большую пользу ты принесёшь стране, если будешь заниматься наукой? Бомбу какую изобретёшь, или ещё чего…

Я даже слегка испугался. В науке я был так себе… Почти никак. Хотя в школе учился отлично, да и после… Но ученый — это человек особого склада ума, быта, отношения к жизни. Впрочем, строение ядерной урановой бомбы, как и некоторые проблемы, с которыми должны были столкнуться советские учёные на пути создания этого оружия, можно вспомнить. Память, действительно, у меня стала намного лучше. Если сфокусируюсь на какой-нибудь проблеме, то всплывают прямо фотографии из текстов учебников или кадры художественных фильмов.

Да, как это не смешно, но, попав в это время, можно было бы даже в научных целях использовать память о сериалах, и полнометражных картинах, которые в будущем XXI веке представлены в виде развлечения. Там, пусть и без подробных объяснений, чтобы не морочить голову зрителю, но упоминались решения, которые в Советском Союзе были приняты, и в итоге стали успешными. Мол полгода пробуют запустить центрифугу по обогащению урана, а тут опа… Схемка новая, или конструкция, и все заработало. Вот и я, если совмещу знания по физике, пусть и школьные, да наложу это на все иные источники, в том числе и литературные… Нужно только время, чтобы посидеть пару дней, за систематизировать данные.

— Не думаю, что я мог бы стать великим учёным. Скорее, можно попробовать интуитивно, используя свою Альфу, понять, насколько правильно то или иное решение. Так что, товарищ комиссар госбезопасности, если наши умнейшие головы столкнулся с проблемой, которую не могут долгое время решить, можно попробовать им помочь — выдал я.

— Изучить бы тебя хорошенько. Всех вас было бы нужно хорошо изучить, — задумчиво сказал Сенцов. — Только времени на это нет. Война ещё идёт. И она, в том числе, с измененными. Ты сам, капитан, видел, с какими тварями мы встречаемся.

— Видел, товарищ комиссар госбезопасности. И думаю, что с окончанием войны этой… Как бы не началась следующая, — заметил я.

— О том молчи. Мы нынче с союзниками дружим, — сказал Сенцов и резко перепрыгнул на другую тему: — Теперь своими словами расскажи об Ольге.

Он, возможно, решил меня подобным вопросом поставить в неловкое положение. Сенцову, как и всей службе, должно быть прекрасно известно, что секс у нас с Ольгой был. Захаживали некие люди в соседнюю комнату, чтобы нас слушать, не могли они пропустить без внимания громкие звуки, которые мы издавали, когда предавались колдовской страсти.

Но меня этот момент не смутил. Всякое бывало в прошлой жизни. Часто работа в поле была сопряжена со многими весьма пошлыми, в понятии нормального обывателя, явлениями. Не может женщина-агент отказаться лечь в постель даже с самым отъявленным извращенцем, если от этого извращенца и той информации, которой он обладает, может быть существенная польза для государства.

Может быть, потому я и остался к старости одиноким, что выработалось понятие, что привязываться к женщинам было просто опасно для собственной психики и устойчивости.

Там, в нашей комнате, несмотря на то, что я сопротивлялся колдовским чарам своей напарницы, мысль, что она мне была дорога и что я, возможно, даже пошёл бы против системы, лишь бы её защитить, казалась вполне естественной. Сейчас же я более чем уверен, что к Ольге привязываться никак мне нельзя. Просто такую девушку, как она, способную очаровать и уложить в постель любого мужика, обязательно будут использовать по профилю. Ведь империя не знает сантиментов. Какое дело государству до того, о чём мечтает и грезит девушка, если эта девушка способна стать уникальным агентом и выкачивать информацию даже из первых лиц вражеских держав?

— Какие будут твои предложения, чтобы Ольга не выкачивала силы из того, с кем спит, уж тем более, не убивала его, по крайней мере, могла контролировать силу и удар? — спросил Сенцов, когда я описал и то, как у нас было, свои чувства, и дал характеристику поведению девушки.

При этом мне показалось, что Сенцов в какой-то момент сжал пальцы в кулак, нервничая при разговоре об моем интиме с Олей. Мне ещё не хватало иметь своим командиром ревнивца.

— После первого раза изменился характер той Силы, которая применяла Ольга. Думаю, что нужно начать работу с ней, направленную на контроль собственных чувств и эмоций, — высказался я.

— Твою же мать. Ну, у тебя же мать филолог, отец физик и математик. Почём тебе знать ещё и о психологии? — выкрикнул Сенцов, но быстро взял себя в руки.

Я лишь пожал плечами.

— Товарищ комиссар госбезопасности, могу ли я задать вам вопрос? –спросил я, стремясь тему с Ольгой, пусть на время, но оставить в стороне.

— Есть хочешь? — неожиданно для меня спросил Сенцов. — А после я кое-чего тебе расскажу, что было раньше секретным.

Глава 20

Естественно, я не отказался. Вообще, складывалось ощущение, что с нынешним моим организмом, а также с той энергией, которая бушевала внутри, я могу утром начать завтракать, а закончить завтрак глубоко за полночь. При этом, почти уверен, что полного пресыщения так и не случится.

— Твоя группа сейчас также принимает пищу. А то некоторые из них в основном пили водку, забывая о еде, — сказал Сенцов, когда по его требованию нам принесли огромные миски картошки с мясом, и не менее, чем по сто пятьдесят граммов отличного смоленного сала, да ещё и с хлебом, с чесноком.

— Нам с вами плохо не станет? — спросил я, указывая на чеснок.

— С чего бы? Или ты имеешь в виду те мифы и легенды про вампиров, которые боятся чеснока? — Сенцов улыбнулся. — Для нас он, как и для любого человека. Можно чуть обжечь горло и все. А вот нашим измененным врагам будет неприятно. Правда, им нужно скормить, наверное, килограмм десять чеснока, чтобы сдохли. А так, только продрищутся.

От немудрёной шутки мы рассмеялись. Человек часто смеётся в минуты настороженности и волнения. Это одна из защитных реакций организма. А разговор с товарищем комиссаром госбезопасности не то чтобы был сложным, но контролировать себя приходилось. Да и он без застенчивости использовал свою Силу, постоянно пытаясь пробить мою защиту. Хотя, я так предполагаю, что особой защиты у меня и нет. Просто, я существенно сильнее одарён, чем мой командир.

Ели, практически не разговаривая, лишь только нахваливая сало, которое было поистине волшебным. Кстати, я стал замечать, что к некоторым продуктам появляется особая необъяснимая тяга. И вся еда, притягивающая и манящая даже в мыслях, как правило, высококалорийная. Так что сало я ел в первую очередь, почти даже не притрагиваясь к картошке.

— Товарищ комиссар госбезопасности, а зачем нам Игнат нужен, если он Силой обладает несущественной, да ещё и пьяница изрядный? — спросил я, когда мы уже пили чай с баранками.

— А его пули не берут. А ещё, сколько бы Игнат не выпил, а всё равно поднимается и продолжает сопротивление. Мои бойцы, устали бить его, а у Игната ни одной кости поломанной, ни одного зуба выбитого. Только синяки оставались, да и те проходили на второй день. В него даже стреляли, с десяти метров не попадали и меткие стрелки, — сказал Сенцов, а я чуть было не присвистнул.

А еще было понятно, что в бирюльки тут не играют. Вон как проверяли Игната! Жестко, но по ситуации. А со мной почему не так? Сбегу? Особо важный? Или в благодарность, что проявил личное мужество и смекалку при взятии Башни Дона? С Ольгой так же жестоко обходятся, с Игнатом… Но иначе работу не выстроить. Уверен, что подобным же образом будут работать и все другие игроки в этой «колдовской войне». Просто потому, что подобный подобный подход эффективный.

— Лекаря, ну врача со способностями лечить Альфой, нам не хватает и устойчивой связи, — заметил я, проанализировав состав группы.

Ведь, по сути, если брать по аналогии компьютерных игр, которыми на склоне своих лет я иногда увлекался, заполняя пустоту одиночества, то у меня, как минимум, есть танк. Если Игната бьют, а он всё равно стоит, если в него стреляют, но не попадают, то этот человек явно должен идти впереди всей группы. Правда, без моей ментальной поддержки он вряд ли справится даже со средненьким изменённым. Для того, чтобы понять, кто есть кто, и как эффективно работать в группе, нас сюда и привезли. Будем пробовать.

— У тебя в группе, возможно, будет прибавление. И ты опять меня удивил, Туман. Почему ты вспомнил про связь и врача? — спросил Сенцов, но не дожидаясь моего ответа, направился к выходу, увлекая меня за собой.

Вы вышли из дома, направились в сторону кирпичного строения, похожего на казарму, наверняка, так оно и есть, и тут проживает личный состав Базы. Все же и пулеметы в наличии, зенитки, снайперы. Рота, как бы не больше, бойцов, охраняет комплекс.

— Заходи и сам знакомься. Зовут ее Лида, — сказал комиссар, когда мы остановились перед одной из дверей внутри здания.

— Там двое, — сказал я.

— Да? — недоуменно сказал Сенцов и открыл дверь. — Младший лейтенант Коротченко, а ты что тут делаешь?

В небольшой комнате была девушка, та самая, что я видел на базаре и мысли которой я слышал. А еще тут же был сотрудник, который тогда контролировал девушку-телепата.

— Товарищ комиссар госбезопасности, так это моя подопечная, — оправдывался младлей.

— Ты свободен! — резко сказал Сенцов, а Коротченко как-то даже враждебно на меня посмотрел.

Младший лейтенант Коротченко нехотя направился прочь, окинув меня не до конца понятным взглядом, как будто он приревновал меня. Я в это время с интересом рассматривал девушку.

Она выглядела милой, словно с картинки. Такая красавица с густой светло-русой косой. На вид достаточно молодая, если не юная, лет на восемнадцать выглядела по лицу, однако с весьма развитым телом, которое здесь чаще всего воспринимают за худобу, но с видимыми некоторыми выпуклостями. Лицо у Лиды было, словно с картинки обертки шоколада «повзрослевшая Аленка». Она слегка курносая, вся в веснушках, с голубыми выразительными глазами, девушка могла показаться мультяшным персонажем. Таким, который не может быть отрицательным, подсознательно вызывая у мужчины желание ее защитить.

«Я могу подойти к тебе?» — прозвучало у меня в голове.

«Подойди!» — сказал я, и чуть было не стал проявлять излишние эмоции от радости, что получилось вновь телепатически общаться.

Самостоятельные мои потуги в этом направлении пока заканчивались ничем.

Девушка подошла ко мне, неожиданно провела рукой по щеке. Я ощутил явный жар от этого прикосновения, который быстро прошел, оставляя после себя свежесть, будто мятой натер щеку.

— Зачем ты провела рукой по моему лицу? — спросил я, делая шаг в сторону, все же тактильный контакт меня несколько смутил.

Было что-то в этом необычное, тем более, что я почувствовал исходящую от девушки Силу. Большую Силу, которая могла бы причинить мне боль, или даже более того…

— Я только проверила вас, — смущаясь сказала Лида. — Вы полностью здоровый.

Краем зрения я заметил, что Сенцов расстегнул кобуру, будучи готов действовать. Странно, конечно, почему к этой девушке абсолютно нет никакого доверия. Однако, как только я об этом подумал, пришли и некоторые объяснения.

— Туман, ты прочтёшь из её дела, она способна прикосновениями убивать, — сказал Сенцов.

— А раньше предупредить нельзя? — возмутился я.

— Я только два раза так убила, а чаще так лечу, — сказала девчонка, будто бы готовясь сейчас расплакаться.

— У вас получилось? — попросил Сенцов, не обращая внимание на девицу.

— Телепатическая связь? — спросил я. — Да, удалось без каких-либо проблем.

— Всё, Туман со мной, Лида остаётся здесь! — приказал комиссар и вышел прочь.

Понятно было, что знакомство с Лидой было лишь для того, чтобы понять, можем ли мы с ней иметь телепатическую связь. Комиссар госбезопасности говорил о том, что я угадал с двумя словами: «связь» и «лекарь». Со связью всё было понятно. Скорее всего, предполагалось, что Лида сможет служить неким ретранслятором мысле-образов, или прямых слов. Я ей подаю приказы, она их распространяет на других членов команды. Если будет подобное получаться, то это может усилить любую группу.

— Вот, читай! Милое девичье лицо с веснушками не сильно смутило? — спросил Сенцов, подавая мне личное дело.

Я стал вчитываться в те бумаги, которые были в личном деле. Тут же имелись фотографии искаженных лиц, как в военной форме Вермахта, так и красноармейцев. По фотографиям было видно, что из них как будто выпили кровь. Трупы были похожи на мумии.

— Я так полагаю, что это сделала Лида? — спросил я.

Сенцов кивнул головой, продолжая наблюдать за тем, как я знакомлюсь с личным делом девушки. Я читал и смотрел на фотографии, но у меня не возникло никакого отвращения к девушке. Все убийства, которые приписывались Лиде, были совершены в момент, когда девушку пытались изнасиловать.

— Вы не проверяли на наличие Альфа этого одноногого парня, за которым Лида присматривала? — спросил я, показывая пальцем на фотографию. — Если верить тому, что здесь написано, то он преизрядная скотина.

Сенцов не отвечал мне. В принципе, вопрос был скорее риторическим. Безусловно, должны были проверить его. Как я уже понял, любые носители Альфы, как и их ближайшее окружение, тщательным образом проверяются на наличие Силы.

— Любовь, — философски заметил Сенцов после продолжительной паузы. — Они были вместе с тринадцати лет. Он, детина взрослый, соблазнил девчонку. Вот она и с ним, а он пользовался. Она, если уж на то пошло, умудрилась за месяц ему почти что отрастить ногу. И сейчас все время рвется обратно, чтобы завершить работу, пробует убегать.

А вот мне казалось, что как-то не особо это любовь. Но это так, лишь чуйка. Она жила с этим уродом, а тот, кто возьмет девочку в тринадцать лет, урод, однозначно. Так вот, жила она, скорее всего потому, что в ином случае могла бы получить в деревне дурную славу.

— Всё, прочитал? — спросил Сенцов, строго и решительно посмотрел на меня, продолжил. — Кто ты такой, я так и не понял. Но, чтобы твоя группа была действительно лучшая, а ты в ней был настоящим командиром, скрывать свои навыки тебе нельзя. Поэтому тренироваться и действовать нужно в полную силу.

Уже скоро мы оказались в спортивном городке. Погода всё ещё была непонятная: то снег, то дождь. Одним словом — мерзопакостно. И вот в этих условиях от нас требовали показатели физической подготовки. Мы отжимались, приседали, подтягивались, хотя последнее было крайне затруднительным из-за того, что перекладина была скользкой. Потом прыгали, бегали на скорость, причём, без использования способностей.

После этого мы направились на стрельбище и там показывали свои навыки в стрельбе. Даже инструктора удивились, когда я стал без промахов бить из трёхлинейки с трехсот метров в небольшую мишень. Оказалось, что моя меткость неидеальна, потому как с пятисот метров я попал уже рядом с мишенью, но подвело зрение, которое даже пусть и слегка усиленное, но рассмотреть маленькую мишень на пятистах метрах было не способно.

Якут, между прочим, показывал второй результат по меткости. А хуже всего стреляла Лида, у которой скоро забрали оружие. Она вообще не могла даже подтянуться, пару раз отжалась с трудом, приседала из рук вон плохо. Явно девушка не спортивная, хотя имеет весьма физически развитое тело.

— Я ощущаю тягу убить эту девку! — при случае прошептала мне на ухо Ольга.

— Значит, возьми себя в руки, а если не можешь, то сейчас же уйди прочь! — сказал я.

Кстати, когда говорили с Сенцовым, то он оказался весьма подкованным в различного рода мифологии. Наверное, с его службой, это необходимо. Так или иначе, но невольно начинаешь себя сравнивать то с вампиром, то с каким вурдалаком, то ещё с кем-нибудь. Так вот, если верить мифологии, то суккубы очень ревнивые существа. Если они заметят рядом со своим объектом какую-либо иную особь женского пола, то могут эту девушку и убить.

Возможно, именно с этим связано то, что на вышке постоянно дежурят два снайпера, которые чаще всего отслеживали действия именно Ольги. Вероятно, что Лида всё-таки важнее для Особого Отдела. Если она, действительно, умеет лечить неизлечимое, то девушка, скорее всего, стоит всех нас вместе взятых.

— Командир, твою Богу душу мать, ты не чувствуешь себя, как зверёк, за которым следят, и которого дрессируют? — задыхаясь, обливаясь потом, сказал Игнат.

— Делай, что должно! И пить заканчивай! А то уже простых тренировок не выдерживаешь, — отвечал я, подмечая, что с Игнатом так или иначе, но придется разбираться. — Если хватает дыхания и сил разговаривать во время бега, то еще живой.

Уважения ко мне, как к командиру, у него явно не хватает.

— Отдых! — скомандовал главный инструктор.

Ольга, Лида сразу повалились на землю, несмотря на то, что все вокруг было мокрым. Якут выглядел примерно, как Игнат, измученным, но все же не покоренным. А вот Дед, будто бы и вовсе не бегал, не прыгал, не ползал по-пластунски, был свеж и одинаково хмурым, как и до начала тренировки.

Мы сидели на скамейках под навесом, принимали пищу. Следующая тренировка, должная начаться уже через час, предполагалась быть уже с использованием Силы и наших способностей.

Кормили хорошо, сытно, пусть без изысков. Рисовая каша была щедро сдобренная и мясом и еще и сливочным маслом, до того подали наваристый борщ, да все такими порциями, что в прошлой жизни мне хватило бы на два дня, а сейчас как бы не проголодаться через пару часов. Все же использование Альфы сильно возбуждает аппетит.

Когда мы ели, то могли наблюдать весьма веселую картину. Другая группа пыталась показать хоть какой-то результат. Две женщины, явно никак не приспособленные к физическим упражнениям, по причине своей грузности, мужики, среди которых только один был в армейской форме, все они казались беспомощными и явно проигрывали в подготовке нам. По сути, если бы не Лида, то результат нашей группы был намного лучше.

— Поняли? Мы еще результат показали! — сказал я, показывая на одну бабу.

И тут она повернулась в мою сторону. Я ощутил боль в висках. Но удивило не это. Лида резко поднялась, подошла ко мне и погладила по щеке. Воздействие бабы моментально сошло на нет.

— Спасибо! — чуть растеряно сказал я, вынуждено посматривая в сторону Ольги.

Суккуба уже пускала волны ненависти в сторону Лиды. Не хватало мне до полной «радости» еще любовного треугольника. Лекарка так же почувствовала Силу, направленную на нее.

«Он твой,» — передала телепатией Лида, но и я слышал ее связь с Ольгой.

«Я — ничей!» — сказал я, вклиниваясь в этот «разговор».

Хотелось даже немного поиграться с новой способностью, но меня вызвали к инструктору, который зачитал результаты испытаний. Кроме того, мне под подпись предоставили план занятий на ближайшие три дня.

— Она тебе понравилась? — не унималась Ольга, когда мы уже шли от вокзала домой.

— Да! — безмятежно сказал я. — И тебя это не должно волновать. Ты мне не жена.

— Но… Мы же были вместе! — сказала Ольга, начиная демонстрировать предпосылки истерики.

А я заметил, как напряглись двое сотрудников, которые нас «провожали».

— И я не против повторить с тобой близость. Вот только ты должна понять, что вместе нам быть не суждено. Факт. Но найдутся те, кто захочет, — я нарочно говорил обидные слова, выводя Ольгу из себя.

У меня был приказ от Сенцова, или даже просьба, но такая, что отказаться без последствий нельзя. Я должен был поспособствовать «воспитанию» Оли. Она, пусть и контролирует себя, то часто делает это на грани. Если бы рядом не было меня, то могла бы и не сдержаться. К примеру, когда у нас началась вторая часть тренировки, то именно Ольга все сорвала. Она сцепилась с Лидой и девки просто продавливали Силой одна другую. Инструктор долго не давал возможности вмешаться, используя какой-то приборчик. Пришлось в какой-то момент все же вступить в дело мне и ударить живой Силой. Наверное, я на секунды опередил снайперов, потому что инструктор уже лежал без сознания со своим приборчиком в руках. А нечего свой прибор направлять на красивых женщин!

Вот после этого Сенцов и попросил о помощи. В противном случае, если Ольга не научится контролировать себя, то комиссар недвусмысленно намекнул… Ее зачистили бы, как не оправдавшую ожиданий. Никто не позволит разгуливать по улицам городов Советского Союза дамочку, которая убивает своих любовников и уже не может без этой самой «любви». Так что я пытался спасти девушку, которая не была мне безразлична, пусть я и всеми силами старался не привязываться к той, кому суждено быть… Спать со многими за интересы страны.

— Ты… Зачем? Почему так груб? — начала рыдать Ольга и ее Сила моментально схлынула.

— Ты перестала себя держать в руках, — сказал я.

— Думаешь, я не понимаю, что меня ждет? Уже ясно стало, после того, как ты со мной стал грубым. А я же чувствую твое отношение. Мы могли быть вместе, но теперь ты… Предатель! — сказала Ольга, а я чуть сдержался, чтобы не ударить ее.

— Никогда не кидайся такими словами! — прошипел я, слыша, что на кухне нашей коммуналки веселье идет полным ходом.

— О! Сосед! А как, с нами, с народом, с рабочим классом, фронтовиками, не посидишь? — хотел я пройти по-тихому в свою комнату, но был обнаружен нетрезвым пролетариатом.

— Скоро приду. Но ненадолго, мне на службу завтра, — улыбаясь, сказал я.

Наверное и мне и Оле сейчас нужно было расслабиться и побыть в кругу людей, простых, советских граждан, которые и войну выигрывают, которым стран подымать в послевоенное время.

А нормальные они люди, на самом деле. Я, пусть почти и не пил, так, по просьбе трудящихся после третьей рюмки эмитировал употребление, наливая воду, но получил удовольствие от посиделок, пусть и недолгих для нас.

Мы с Олей хотели есть, а употреблять на людях столько пищи, сколько нам нужно, это объедать всех присутствующих. Да и вопросов масса возникнет.

— Что это? — спросил я, скорее сам у себя.

На кровати лежала записка.

Ольга, чуть захмелевшая, первой подошла к бумажке.

— Я знаю кто вы, готов помочь сбежать и жить лучшей жизнью. Деньги, уважение, нормальная жизнь, а не в клетке, — все это вам гарантируется. Достаточно открыть штору ровно в 22.15, чем вы подтвердите свои намерения. Эвакуация родных гарантируется, — прочитала Оля, посмотрела на меня, помолчала, после с опаской спросила: — Что это?

— Топорная работа нашего командования, — сказал я.

Хотя, настолько грубая попытка проверки, что я даже не могу сказать однозначно, что это Сенцов придумал. Командир казался адекватным человеком.

— Что будем делать? — спросила Ольга.

— Сейчас, — сказал я, и направился в соседнюю комнату.

Дверь в нее была закрыта, но я знал, что там двое человек, успели зайти, когда мы сидели с соседями и праздновали День Рождения Светки. Кстати, определить «Светку» получилось, только через полчаса, но это не столь важно.

Я просунул под дверь записку. Пусть разбираются сами. Шторы я не открывал. Зачем? Ведь у нас с Олей запланировано, сугубо в обучающих целях, акт соития.

— Иди сюда! — сказал я, притягивая девушку к себе.

Вновь разошлась кругами Сила, вновь я ее сдерживал, но теперь уже и Ольга старалась не убить меня, а подарить себя. Я буду скучать по такому времяпровождению.

Глава 21

Следующие три дня слились в один. Мы отрабатывали разные схемы и тактики, стреляли, немного, но всё же занимались физической подготовкой. Было бессмысленно из нас сейчас делать спортсменов. Во-первых, наша Сила заключалась совершенно в ином. Во-вторых, просто было крайне мало времени. На всю подготовку нам выделялось две недели, а после должно было быть какое-то задание.

Вместе с тем, у нас уже сложилась система работы, при которой вперёд выдвигался Игнат, причём он держал в руках, как правило, пулемёт. Сил у мужика было не занимать, и он зачастую выглядел, как в дешёвых голливудских боевиках, где главного героя никак не могут подстрелить, несмотря на то, что он стоит на открытой местности и с наигранной яростью мочит своих недругов из какой-нибудь ядрёной пушки. Прикрывал в этом деле Игната Дед. Старшина был всегда хладнокровным, умел грамотно выбрать цель, при этом стрелял почти без промаха.

Ольга, как стало понятно, умеет целенаправленно бить своей силой. Она буквально влюбляла в себя любого, кто находится на расстоянии до ста метров. Таким образом, если говорить терминологией компьютерной игры, она дебаффила противника.

Якут мог быть и снайпером, и, если использовать дополнительные артефакты, умел прикрывать других от ментальных атак и даже физического урона. За три дня тренировок так и не определились, что для общего дела лучше. Чтобы прикрывать от ментальных атак Якуту нужно быть как можно ближе к членам группы, а, чтобы оставаться снайпером — находиться на расстоянии. Так что тут по обстоятельствам и в зависимости от тех задач, что перед нами будут ставиться.

Очень удачно вписалась в команду Лида. Девушка не обладала какими-то физическими особенными способностями, но при этом, даже находясь рядом, от неё шёл какой-то прилив бодрости, порой, она даже могла снять тревожность, помочь сконцентрироваться. Ну, а прикосновениями своих рук, как минимум, снимала синяки или моментально излечивала насморк. Были проведены эксперименты на тяжёлых больных с участием девушки, когда она за три сеанса изменила динамику умирающего от рака человека на положительную.

Не обошлось и без жестокости. Уже на второй день на базу привезли с завязанными глазами какого-то бандита, взятого милицией на мародёрстве, и в него начали стрелять. Вначале прострелили мужику руку, Лида её залечила, потом ногу, она залечила и её. Девушка просила поесть, чтобы восполниться, ведь и до эксперимента она и бегала и ретранслировала мои приказы, но Лиду никто не кормил, командование собиралось проверить предел возможности лекарки.

Так что последовал выстрел в грудь обречённого. И вот здесь сил Лиды не хватило, мужик умер, хотя и кровь она остановила и дважды запускала мужику сердце. Во время этого эксперимента тщательно замерялись показатели, определялся уровень Силы и воздействия Лиды. Да, это жестокость. Однако, теперь мы можем точно быть уверенным, что в двух ранениях Лида может нам помочь и не дать умереть.

Кроме того, девочка в веснушках на «отлично» справлялась с другой своей ролью — быть ретранслятором приказов. Эта возможность группы позволяла реагировать на любые изменения ситуации. Так что связь — едва ли не самая главная способность, которая имелась в нашем отряде. Да, можно было бы пробовать её заменить на какие-то радиопереговорные устройства, которые, возможно, только начинали разрабатываться, но я даже не уверен, есть ли уже в каких-либо войсках элементарная рация. Кроме того, наша связь была абсолютно беззвучной, мой голос слышали лишь те, кому был адресован приказ.

— Что чувствуете? — спросил Сенцов, когда привёл нас на места расстрельных ям.

Они находились в полутора-двух километрах от Базы на юг, в лесу. Причем специально, если не знать наверняка, обыватель прошел бы мимо закопанных ям, на поверхности которых, пусть и редко, но росла трава.

— Скверна! — свозь зубы прошипел я. — Вы правы комиссар госбезопасности тут проводились обряды.

Эманации Альфы, прозванной «наци», были столь очевидны, что все члены группы её почувствовали. Но они лишь осознавали, что здесь какая-то вредоносная Сила. А вот мне было крайне тяжело справиться со своими эмоциями и не превратиться в безумца. Хотелось убить всех и каждого, кто был наполнен скверной. Эти мои эмоции и жажда мести были похожими чем-то с теми силами, с которыми уже начинает договариваться Ольга. И ей было тяжело бороться с соблазном и не повторять секс до тех пор, пока тот, с кем она спит не умирал. Нечто похожее и у меня. Скверна, словно, манит, требует смерти. Вопрос только в способе убийств. Однозначно, у Ольги он приятнее.

Да, секс у нас случается и утром и обязательно ночью. Каждый раз, как в последний. И теперь уже кроме удовольствия, невероятно наполненного эмоциями, перерастающими в эйфорию, я ничего не чувствую. Мне не приходится бороться и побеждать. Я лишь наслаждаюсь моментом.

— Туман, тебе плохо? — спросил старший лейтенант Вороной.

— Нормально всё, — прошипел я.

Однако, понимая серьёзность ситуации и то, что мои эмоции должны быть понятны командованию, чтобы составлять статистику и приближаться к пониманию Альфы, я продолжил:

— Жажда убивать тех, кто это сделал. Повысилась температура и участился пульс, — кратко описал я своё состояние.

Неожиданно старший лейтенант подошёл ко мне, потрогал лоб, прижал сонную артерию, отсчитал секунды и удары моего сердца.

— Да, есть температура и учащённое сердцебиение, — констатировал Вороной, вглядываясь в сторону леса, как будто там кто-то должен быть.

После ко мне подошёл ещё и младший лейтенант Коротченко, также проверил пульс, но уже записал показатели в блокнот.

— Что чувствуешь? — спросил комиссар госбезопасности Сенцов у Вороного.

— Командир, вы же знаете, что уже тот факт, что я чувствую, говорит об опасности, — сказал старший лейтенант.

И тут меня поразила реакция Сенцова. Он моментально направил на Вороного пистолет, который держал в правой руке, а в левой достал ракетницу и пустил в небо красную ракету.

В этот момент я начал чувствовать резкое жжение во лбу, а после стал задыхаться. Пришло понимание, что меня отравили. Постепенно стали неметь конечности. Я стал пытаться противодействовать, купировать распространение яда Силой, но ничего не получалось.

— Стой там, где стоишь! — закричал Сенцов.

— Товарищ комиссар госбезопасности, но объясните! — сказал Вороной и в его голосе я даже услышал нотки обиды.

— Бах! — на грани слышимости прозвучал заглушённый выстрел.

Сенцова отбросило, он картинной развернулся в полете и рухнул на землю.

— Бах, бах, бах, бах! — из своего ППШ открыл беспорядочную стрельбу Дед.

Было сухо во рту, нёбо, словно склеилось, я не мог произнести ни звука, но настойчиво, не обращая внимания, что уже подкашиваются ноги, старался выкрикнуть. Всё же привычка — большое дело. Я не сразу понял, что слова мне никакие не нужны. Ну и соображал как-то медленно, даже для того себя, до обретения Силы.

«Игнат, идёшь на три часа к толстой сосне. Занимаешь оборону. Якут, всеми силами защищаешь Лиду. Лекарка! Не стой сама, беги к Якуту и вместе с ним подходите к Сенцову. Он не должен умереть! Спасай его!» — отдавал я мысленно приказы. — «Яга, Ольга, прячься ща дерево и работай!»

«А как ты?» — прозвучал растерянный девичий голос у меня в голове.

«Лида, твою Богу душу мать! Исполнять приказы! Яга, почему не посылаешь свою любовь в сторону, откуда пуля прилетела?» — мысленно кричал я.

Оказывается, что общаясь с телепатически, можно даже кричать! Или это я так думал, что кричу. Между тем, яд действовал и я вынужденно припал на одно колено. Словно какая-то слизь покрывала мою гортань. И я пробовал мысленно вызвать у себя рвоту, руками себе уже помочь не мог.

«Кто? Какая сука предала⁈» — проносилось у меня в голове.

Мог ли это быть Вороной? Сильно сомневаюсь. Я не чувствую в нем гниль, не наблюдаю того набора действий и поступков, которые обычно совершает предатель. Сейчас старший лейтенант сидел на коленях рядом с Сенцовым, сгорбившись, прикрывая своей спиной командира. Тем же временем он двумя руками зажимал рану на груди Сенцова. Это предатель? Нет, но предательство было.

Кто ещё? Какая-то очевидная мысль крутилась у меня в голове, но никак не могла раскрыться. Будто что-то мешало понять, что может происходить сейчас, или кто-то. Очевидно — чтобы меня отравить, нужно было либо распылить аэрозоль с ядом, либо прикоснуться ко мне, либо накормить меня чем-то.

Да! К моему лицу прикасалась Лида и старший лейтенант Вороной! И всё же, кто-то из них предатель?

— Бах, бах, бах, бах! — раздавались выстрелы.

Я нашёл себе силы и, приподнимая голову, увидел, что пули пролетают в опасной близости от Игната, который вышел на самый край поляны в направлении предполагаемого места стрелка. Теперь мне становится более чем понятно, зачем капитан Игнатов в моей группе. Он отвлекает диверсионную группу, которая пришла, чтобы нас уничтожить.

То, что работает не один человек, а целая группа, стало понятно и без применения способностей. Стрекотали автоматы, раздавались одиночные выстрелы. Против нас работали четыре или пять человек. И никого из них я не мог почувствовать. Мало того, так не сразу и приходили нужные мысли. И это был не ментальный удар. Меня никто не пытался взять под контроль гипнозом. Дело было в чем-то другом.

Тем временем Лида уже топталась за спиной Якута, который закрыл глаза и переминал свои чётки. Редкие пули летели и в их сторону, но они, будто бы вязли, замедлялись, а после и опадали. Может очередью из автомата такую защиту Якута и можно пробить, но пока все держались.

Девушка прикладывала обе руки на рану Сенцова, она будто светилась.

«Туман, без потери времени я больше ничего не могу сделать для комиссара. Десять минут он будет жить. Я иду к тебе» — прозвучало у меня в голове.

Одновременно с этим, у меня начало мутнеть в глазах, вырвало какой-то чёрной желчью, в которой я почувствовал Альфу. Нет, не скверну, но от понимания, что меня травят ядом с Альфой, мне не становилось легче. Я уже лежал на сырой, после утреннего дождя, земли, моё тело скрутило судорогами, уже не мог пошевелить даже пальцем. Я всё, или почти всё, чувствовал, даже понимал, пусть и замедленно, а вот сделать ничего не мог. Казалось, что сейчас яд подойдет к сердцу и, словно рукой рубильник переключить, отрава остановит главную мышцу организма.

И свою боль, и ту энергию, которую распространяла Ольга — все это ощущал. Наверное, Яга-Оля растерялась и била просто по площадям. Как бы не получилось так, что Якут станет оборачиваться на суккубу и не сможет сдерживать пока невидимых мне противников, как и их пули.

«Всем защищать Ольгу. Впереди тот, кто хочет её убить», — ретранслировал я ложный посыл.

Если и случилось так, что Якут с Игнатом резко возжелали Ольгу, то я их направлял в нужное русло — защитить всеми силами свою любимую. Возможно, после моих слов они не будут срываться с мест и отвлекаться от дела, а продолжат свою работу. Хорошо, что Дед полностью невосприимчив к магии суккубы.

Пожил не полный месяц в новой жизни, хватит? Вот так бесславно уйти? Я пробовал сопротивляться яду, но он просто не реагировал на мои потуги. И тут что-то воздушное, словно мягкая перина или пенка молока коснулась моего лба. Не трудно было догадаться, чьи это прикосновения.

«Я не могу сама справиться. Помоги мне! Дай прикоснуться к своей силе!» — услышал я в голове, но уже не мог даже мысленно ответить.

Нежные, ласковые, но всё равно щупальца, потянулись вначале к моей головой, а после к солнечному сплетению. Вероятно, я мог бы сопротивляться этому вмешательству. Вот только даже не помышлял об этом. Только что пришло понимание, что я умираю, а теперь забрезжила надежда, что меня могут спасти. И если без моей помощи спасение невозможно, то эта помощь, безусловно, будет мною предоставлена. Сперва я пошевелил мизинцем правой руки, потом смог согнуть в локте руку. Судороги отходили, в голове переставало шуметь, мысли начали постепенно раскрываться. Вот оно спасение! Ещё несколько минут, и я смогу встать вот тогда всем недругам несдобровать?

— На! — раздался истеричный крик за спиной Лиды.

Я уже смог приподнять голову и увидел, как нож вонзается в ключицу Якута. Он роняет чётки, и тот полог, который ещё недавно держал боец, спадает.

Я осознаю, что следующей на пути убийцы станет Лида, а потом придёт и мой черед. Но как же я не смог это узнать, понять, просчитать? Это же очевидно, что предатель — это Коротченко. Он был самым незаметным среди всех, вроде бы находился везде, но словно его и не было. Здесь явно не обошлось без чего-то магического.

Мои ноги всё ещё отказывали, но я увидел камень, который лежал в полутора метрах от меня. Наверное, на моём лице начали лопаться капилляры от того напряжения, которое появилось. Но я Силой, без физического воздействия, сдвинул с места камень, двигая его к своей правой руке.

— На! — выкрикнул и я, но в отличие от Коротченко, сделал это не до нанесения удара, а когда камень летел прямо ему в голову.

Предатель свалился.

— За меня прячьтесь! Якут, подползай! Как с Силой? Хватит вытянуть Сенцова? — когда в один миг вязкость и липкость во рту спала, я, соскучившись по своему голосу, стал раздавать приказы вслух.

— Поесть бы, — прижимаясь ко мне, скромно заметила Лида.

— Якут, твою Богу душу мать, щит давай! Лида, через меня подпитывай его! — кричал я.

Одновременно я старался рассмотреть обстановку. Трое оставшихся моих бойца заняли вполне удачные позиции и отстреливались. Проблема заключалась в том, что патронов при таком расходе может хватить только на пару минут боя. Пусть мы брали с собой оружие и даже с ним тренировались на Базе, но боеприпасов много не унесешь.

«Вывожу одного из леса!» — торжествующе сказала по телепатической связи через Лиду, суккуба Яга.

И, действительно, безвольным человеком с идиотской улыбкой на лице, из леса вышел мужик с автоматом, но не в руках, а диверсант волок оружие за ремень по земле.

— Лида можешь спросить у него что-нибудь? — спросил я у девушки.

— Нет, я вообще их не чувствую, — растерянно сказала Лида.

— Бах! — выстрелил я в плечо правой руки «влюбленного» диверсанта.

Убивать нельзя, еще спрашивать с них, кто такие.

И тут полетели мины.

— Бах-Бах! — два прилета случились в метрах ста в стороне.

Пристреливались. Следующими выстрелами накроют. Так что нужно действовать.

— Лида, я пошел вперед. Подлечи Якута и вот это… — я передал девушке две плитки шоколада. — Съешь! Работы еще далеко. Но не выпячивайтесь!

Сказав это, я перекатом ушел в сторону. Поле того, как сошли мои судороги, мне не то что хотелось ходить и кувыркаться, мне летать хотелось. Это опасное ощущение, когда перестаешь ощущать реальность и веришь в свою неуязвимость. Но здесь и сейчас я осознано не подавлял в себе такие эмоции.

Резко встаю и рваным бегом, быстро достигаю дуба, где стоял Игнат.

— Ну, как ты тут? — спросил я.

— Они оттянулись. Отрабатывать минометами решили. Нужно брать их, командир, — сказал Игнат.

Его голос звучал с упреком. Хочет обвинить меня в нерешительности? Наверняка, Игнат не понял, что я только что был и вовсе выключен из событий и прощался с жизнью. Но я не ищу оправданий, почему мы все еще не начали наступление. Не зря же Сенцов пускал ракету в воздух. К нам идут на помощь. Так что время на нашей стороне.

Но Игнат прав. Нужно действовать. Пришли явно за нами. Наверное, не получилось взять живыми, теперь будут просто убивать. Но за кем они пришли? За мной? Нет, меня они убивали. За?.. Лидой! Меня убить и забрать лекарку. Если она способна лечить все болезни, то стоит сильно большего, чем мы все, чем жизни тех, кто на нас напал.

И напали же не так и бездумно. Я должен был умереть, Сенцова так же убивали. Были после еще выстрелы снайпера, но уже по Вороному. Так диверсанты могли бы парализовать работу Особого Отдела. И зачем им это нужно сейчас? Скоро мы должны были узнать. А пока нужно решить насущные проблемы.

— Игнат ты идешь вперед, я следом. Постараюсь еще и щит поставить, — приказал я, не почувствовав, а, скорее догадавшись, где засели враги.

ФИНАЛ ГОЛОСОВАНИЯ, ПОУЧАСТВУЙТЕ: https://author.today/post/630126

Глава 22

Мы стали выдвигаться вперед. Находится на поляне, в то время, как противник удивительно ловко скрывается в лесу — неправильное решение.

«Коротков может умереть», — телепатически сообщает мне Лида.

«Проверь Сенцова, а после подлечи Короткова. Можешь сделать так, чтобы он в сознание не пришел?» — успеваю передать я.

«Смогу», — коротко отвечала лекарка.

В то же время по нам стали стрелять настолько часто, что та защита, которую я все таки смог поставить, скоро перестанет спасать. Но пока мы шли вперед. Такая ситуация еще не отрабатывалась на учении, но, как видно, очень даже удачный вариант. Словно по нам стреляли лучшие стрелки и у них была задача максимально близко посылать пули, но только не в нас с Игнатом. И все равно нужны стальные яйца, чтобы идти под пулями и почти не скрываться.

— Командир, что-то мне дурно становится. Как бы не упал! — с тревогой в голосе сказал Игнат.

Я также начинал чувствовать себя не лучшим образом, понимая, что Сила на исходе, а еще предстоит биться. Я не стал отвечать Игнату, не было смысла в этом. Ситуация ясна, но необходимо еще немного продержаться.

Мы прошли ещё метра три, пока я, наконец, не понял наверняка, где расположились враги. Грамотные позиции и качественная у них маскировка. Хотя, не в ней дело, что-то мешало почувствовать противника.

Я вспомнил, как себя чувствовал, что делал, когда бил сгустками Силы. Закрыл глаза, попробовал потянуться к источнику Альфы. Точнее сразу ко всем источникам, так как он не один, хотя и складывается ощущение единения Силы в одном месте. Мне оказалось очень просто это сделать. И ощущение было такое, будто стоит огромный чан с водой или даже какое-то озерцо, где можно зачерпнуть Силу и будто после вылить её, как из ковша.

Такое впечатление, что если попробовать что-то однажды, и это получится, то впоследствии уже не будет особых проблем повторить. С помощью Лиды, когда она занималась моим лечением с использованием моей же Альфы, получилось в первый раз зачерпнуть Силу.

Вот и сейчас я, только пожелав что-то сделать, смог накопить Силу, сконцентрировать её в кулаке правой руки и швырнуть, как камень, в сторону, откуда раздавались автоматные очереди. Деревья не стали преградой для моей силы, две больших сосны с треском и грохотом, частью даже перекрывшими звуки выстрелов, начали заваливаться в сторону, где и находились наши противники. Наконец-таки, можно было уже полноценно чувствовать врага.

— Оставайся здесь, я сам! — сказал я Игнату, видя, что он мне сейчас не помощник.

Не то, чтобы я такой уж безбашенный герой. Однако, когда прошёл удар Силой, и следом завалились две сосны, нельзя было упускать возможность. Наверняка мои противники либо ошеломлены, либо вовсе их прижало деревьями. И теперь, если они придут в себя, то я уже не смогу отражать ни автоматную очередь, ни одиночные выстрелы.

— Всиу! — рядом с моей головой просвистела пуля.

Всё, пора атаковать!

Я вошёл в режим, который позволял мне почти мгновенно перемещаться. Более того, я старался сохранять и полог невидимости, сливаясь с тенью. Насколько получалось оставаться невидимым, судить не могу, однако, несколько пуль вышибали щепу из поваленного дерева в метрах пяти от меня. Я чувствовал их, противников было пятеро. Двоих, действительно, прижало деревьями, ещё один попал под удар моей Силы, и был, может, и на время, но выключен из борьбы. Но я почувствовал вожака, того самого, который привёл эту стаю волков.

Касалось, что меня не может достать брошенный нож, я всяко быстрее его должен перемещаться, между тем, по ноге резануло лезвие. А уже скоро я почувствовал приближение своего противника. Командир диверсионной группы, вопреки моим ожиданиям, не стал убегать, напротив, он приближался ко мне.

— Бах! Бах! — пистолетные выстрелы, но я уже спрятался за деревом.

— Уйди со мной! Ты будешь доволен. Всё будет: и деньги, и женщины, и собственный дом, и машина, — услышал я голос.

«Сюда идут наши бойцы, и мы, и те, кто против нас, все в окружении», — сообщает мне дед посредством телепатии.

— А уйти с тобой — это куда? — спросил я, скорее, чтобы выгадать время.

Если рядом бойцы НКВД, и они пришли по сигналу комиссара госбезопасности Сенцова, то перевес в силах всяко на нашей стороне. Да и не предполагался бой с нашим участием. У нас даже нет толком оружия.

— Ты не хочешь уходить? — констатировал противник.

Я резко смещаюсь в сторону и замираю, будто ухожу в тень, скрываюсь от глаз. И делаю это вовремя, так как туда, где только что я находился прилетают две пули. Ускоряюсь и почти что лечу прямо на своего противника.

Успеваю его рассмотреть. Это достаточно взрослый детина, одетый в маскхалат и с веточками, торчащими по всей спине, будто ёж. Удар… Казалось, противник должен отлететь от такого столкновения, но, наоборот, отлетаю от него я. И сразу же ориентируюсь, уворачиваясь от удара ногой. В лучах солнца мелькает лезвие ножа.

— Бах! — пуля рассекает одежду на плече и болезненно обжигает кожу.

В левой руке у врага пистолет, в правой нож. И он видит меня, он быстр. Но у меня есть еще одна способность. Зачерпываю горсть земли и метаю в противника, целясь и попадая ему в глаза. А после концентрирую Силу в правой руке и посылаю новый заряд в сторону диверсанта. Того отбрасывает на дерево и на сук. Он мёртв.

После такого удара он не мог оставаться живым. Вот только я потерял последние свои силы и, чтобы не рухнуть навзничь, опираясь о ствол дерева, сползаю по нему, распластавшись на мягком мху. Понимаю, что остаются ещё другие противники, они приходят в себя, ещё где-то вдали раздаются выстрелы, наверное была еще и группа прикрытия у этих диверсантов, но это всё происходит будто в кино, не со мной. Да и уходят они. После такого боя на скоростях, невидимых глазу, смерти вражеского командира, наверняка, оставшиеся решили уходить. Тем более, что не только командир был убит, действовал и Дед, Ольга, они в паре еще одного диверсанта угомонили.

— Держи, поешь! — неожиданно за спиной появилась Лида.

В голове возник вопрос, как она это сделала, что я её не почувствовал, а ароматное сало, которое она мне предложила, заставляло думать только о еде. Я никогда так раньше не ел сало, просто откусывая огромные куски от от увесистого шмата сала, не нарезая его. И в этот момент я мог поклясться, что ничего вкуснее в своей жизни не ел. И это, несмотря на то, что сало было плохо просолено и от него исходил небольшой душок.

Медленно, но силы стали восстанавливаться.

— Как ты подошла ко мне? — прожевывая достаточно жёсткое сало, спросил я.

— Не хотела, чтобы меня кто-то увидел, вот и подошла, — с какой-то наивностью отвечала девушка.

Вот и еще одна способность девушки. Что-то она мне начинает казаться самым полезным членом группы, при этом девчонка не боевая. Хотя… Кто, как не лекарь умеет убивать!

Вдали раздавались выстрелы, в небо периодически летели ракеты, скорее всего, таким образом бойцы обозначали, что видят противника и вступают с ним в бой. Меня же в данный момент более остального мучил вопрос, кто нам противостоял. Ведь никакой скверны я не чувствовал, между тем, против нас выступают те, кто наверняка знают Альфа. По крайней мере, их командир точно был иным.

Получалось, что на стороне немцев, а то, что это были гитлеровцы, сомнений не возникало, также есть и те, которые не используют скверну, но при этом обладают силой. И чему тут удивляться?

— У тебя кровь на ноге и из уха течёт кровь. Терпи теперь, а то я уже полностью пустая, всё потратила на комиссара и Якута. Если начну сейчас врачевать, могу свалиться без сил, — сказала Лида и отчего-то засмущалась.

Она смотрела мне прямо в глаза, будто утопала в них.

— Чего ты смущаешься? — спросил я, будто почувствовав настроение девушки.

— Ничего! — сказала Лиза, резко встала и пошла прочь.

— Ты мне тоже нравишься, — несколько шутливо сказал я, но почувствовал, что именно в этом дело.

Лида спешно ушла, а я встал, решив проверить труп командира диверсионной группы на предмет нужного мне. Но не могло быть так, что я его ранее не мог увидел. Если он наделен некой Силой или скверной, я должен был его чувствовать, точно знать, где он находится, определяя не менее, чем за сто метров.

Подойдя к поверженному противнику, я стал осматривать все его карманы, оружие. Пистолет, конечно, забрал, нож тоже. Ничего не указывало на то, что он пользовался каким-то артефактом. Хотя, деньги своего рода тоже артефакт, они позволяют уговаривать людей продать нужное. Так что я стал богаче на пять золотых советских червонцев и прихватил стопку купюр. Ему ни к чему, а мне пригодятся.

Я встал, отвернулся, собирался уже уйти, но что-то меня всё-таки дёрнуло ещё раз посмотреть и ощупать убитого врага. Если он мог скрываться от меня, тот артефакт, которым он пользовался обладает свойством оставаться невидимым. Ну нет иных объяснений.

Крест с дубовыми листьями. Его не было видно глазами, его не обнаружить Силой, лишь при тактильном контакте, когда я проводил рукой по одежде убитого, смог наткнуться на этот артефакт, бывшим нацепленным на плече.

Жаль, но в случае артефакта следовало бы рассказать командованию о находке. Нужно же изучать и противника и понимать, с чем можем столкнуться в будущем. И всей группе не мешало бы заиметь такие артефакты.

У меня зародились смысли о том, что нужно что-то похожее на взятый мною с диверсанта крест посмотреть и у предателя Коротченко. Он же тоже умело прятался, каким-то образом подавлял мысли других, что именно он может быть гнусным предателем. Со своим, казалось бы, ускоренным мышлением, я не смог прийти к выводу, кто именно пытался меня отравить. Тот факт, что Коротченко трогал мой лоб после Вороного просто выпал из памяти.

«Что со старшим лейтенантом Вороным?» — попробовал я телепатически спросить у своей команды.

Но мне никто не отвечал. Пришлось вернуться на поляну и задать в голос свой вопрос.

— Помёр. Изрешетили его пулями, — сказал Дед, баюкавший левую руку.

Вот и чёткий ответ, что Вороной не был предателем. Но у меня возникал другой вопрос: а кого пришли убивать? Мою группу или всё же руководство Особого Отдела? А, может, и всех решили порешить в один момент.

Нападающие не учли только одного фактора — Лиду. Можно было бы спрогнозировать, чтобы произошло, если бы девушки рядом не было. Во-первых, моя вторая жизнь прервалась бы. Комиссар госбезопасности Сенцов, тот, на котором, возможно, держится весь Особый Отдел, также был бы убит. Хотя его состояние и сейчас вызывает опасения. И, если бы не я, и без связи, которую обеспечивала Лида, опять она, то и группа была бы разгромлена, да и вовсе поставлен был бы вопрос о дальнейшем существовании Особого Отдела. А Вороного жалко. Насколько я понимаю, в нашем отделе крайне мало специалистов.

Вскоре на поляне и рядом с ней, в лесу, было не протолкнуться от бойцов НКВД. Нас, в сопровождении целого взвода солдат, сопроводили на базу. Ни о каких тренировках больше речи не шло. Хорошо, что не забыли и обильно накормили. После чего сказали готовиться к отправке по своим временным жилищам.

— Могу ли я с тобой поговорить, командир? — спросила Лида, когда я уже стоял около машины, собираясь залезать в её кузов.

— Отчего бы не поговорить? — сказал я, почувствовав гневный взгляд Ольги.

— Ты должен это знать, командир, — девушка замялась, а потом стала говорить шепотом. — Мой муж — это не совсем муж. Мы с ним не расписаны, и не венчаны. Он когда-то взял меня силой. Теперь я чувствую с ним какую-то связь, если нахожусь вдали, то начинаю тосковать. А Силы мои в это время тают. Его потому и привезли в город. Но я не люблю его. Просто у баб нашего рода так заведено — кто был первый, тот должен и оставаться на всю жизнь. Второго мужчины отродясь в моём роду ни прабабка, ни бабка, ни мамка никогда не заводили. А когда мамку силой взял председатель колхоза, так она потеряла свой дар.

— Почему ты мне это говоришь? — спросил я.

— Потому что я теперь чувствую, что и без тебя мне будет тоскливо — сказала Лида, развернулась и убежала прочь.

Мда… Я, конечно, понимаю, что сейчас выгляжу вполне привлекательным: рослый, сильный, уверенный в себе. К таким должны тянуться женщины, особенно когда наступают тяжёлые времена. Но все равно непривычно, что встречаю вторую девушку и она так же готова быть со мной. Или тут что-то иное? Все обладатели Альфы тянуться друг к другу?

Но, а чего хочу я? Семьи? А сколько за последний неполный месяц я был на грани жизни и смерти. И сколько мне будет сопутствовать удача? Вот я снова пришел к тому же вопросу, который ставил перед собой в прошлой жизни. Тогда я так и не обзавёлся семьёй, считая, что буду постоянно подвергаться опасности, подставляя под удар и собственную семью.

— Я хочу ее убить! — сказала Ольга, когда нас привезли на вокзал и мы уже направлялись к своему дому.

— Не всё, что мы хотим, можно делать. Не со всеми, с кем мы хотим, можно оставаться! — философски заметил я.

Настроение было поганым. С одной стороны, терять в бою товарища, даже если ты с ним не был близко знаком, не самое лёгкое чувство. Как это не звучит кощунственно, но к подобным смертям привыкаешь, если они случаются часто. Но я, признаться, отвык уже от смертей сослуживцев.

В прошлой жизни во всех крайних операциях, в которых я участвовал, долгое время получалось без потерь. Ну, а когда узнаёшь, что кого-то всё-таки пристрелили на задании, а этот человек тебе знаком только шапочно, то эти эмоции слабее, чем если бы человека убили в бою, когда ты мог его спасти.

Но не только смерть Вороного меня заставила испытать некую апатию. Всё вокруг стало казаться, словно унылым, по принуждению, даже слишком жёстким и жестоким. Прошла у меня та, я бы даже сказал, эйфория, когда всё вокруг нравилось, я видел во всём только лишь хорошее. Возможно, история Лиды меня несколько расстроила, а, может быть, и в большей степени даже огорчила. Она говорила о том, что тот безногий боец, еще два года назад взял ее силой, став первым мужчиной Лиды.

История Ольги, на самом деле, намного трагичнее, но она меня так не впечатлила. Не знаю, почему именно, возможно, где-то из-за интонации или степени тоски, которые слышались в словах Лиды. И не хочу я в этом разбираться. Устал, причем эту усталость едой не исправить.

— Пойдем, я хочу быть с тобой! — нетерпеливо сказала Ольга.

Она взяла меня за руку и потащила в комнату. Но как раз-таки сейчас у меня никакого желания заниматься сексом не было. Накатила русская хандра. А что делает русский человек, когда на него накатывает хандра? Правильно, он накатывает что-то покрепче!

Я зашёл в комнату, взял две бутылки, причём, одну водки, вторую коньяка, сразу четыре банки тушёнки, две буханки хлеба.

— Ты куда? — спросила Ольга, начиная уже раздеваться и игриво посматривать на кровать.

— Я должен тебе отчитываться? — грубо отвечал я.

— Нет, — растерянно отвечала Ольга.

— Считай, что мы начинаем новый эксперимент. Два дня я не буду к тебе приставать и спасть раздельно. Кинь одно одеяло на пол! — сказал я, взяв закуску и выпивку, вышел в коридор.

Уже здесь я и услышал про то, что кто-то там «сука», и что она меня отвадила. Говорила Ольга, наверняка, о Лиде. А ещё суккуба попыталась распространить свою ауру, но с этим я уже научился бороться без каких-либо существенных усилий. Тут как бы не задела кого из соседей.

Я подошёл к одной из комнат, постучал. Дверь мне открыла, но далего не сразу, дородная, растрёпанная, запыхавшаяся женщина.

— Чего вам? — недовольным тоном спросила она. — Может люди занятыя. Не только всё вам кричать да стучать?

— Петра позови! — строго сказал я.

Женщина фыркнула, стрельнула недовольным взглядом, но всё же пошла звать мужа, при этом закрыв перед моим лицом дверь.

Понятно, что и как у них происходит. Мы с Ольгой внесли в эту коммунальную квартиру немало любви и страсти. Видимо, жёны терроризируют своих мужей на предмет исполнения супружеских обязанностей, так как завидуют нашему с Ольгой регулярному сексу. И я сейчас помешал.

А что? Может на гражданке мы с Олей можем участвовать в какой-нибудь программе по улучшению демографии в стране? Будем ездить по таким коммуналкам, да «нарабатывать аппетиты» к занятию любовью у советских граждан.

— Чего тебе, капитан? — заговорщицки спрашивал Пётр, после перешел на шепот и боязливо спросил. — Может, скажешь, что я тебе для чего-нибудь сгодился? Спасай, мочи более нет моей!

Впервые, после боя в лесу, я улыбнулся. Получалось, что я сейчас мужика спасаю от исполнения обязанностей, которые для него будто невыносимая трудовая повинность.

— Составь компанию! Хочу выпить! — сказал я, указывая на две бутылки, стоявшие прислонёнными к стене.

— А что так? Есть о чём грустить или с чего веселиться? — резко оживился Пётр.

— Скорее, горевать. Я получил известие, что мой сослуживец погиб, — сказал я полуправду.

Пётр был тем самым мужиком, которого я когда-то, в первый день нашего знакомства, ударил. На деле, насколько я разбираюсь в людях, он оказался вполне нормальным мужиком, фронтовиком, вернувшимся по ранению. Я же не сразу узнал, что у Петра нет левой стопы. Да, спьяну агрессивный, да, заносчивый и любит привирать, но кто из нас без недостатков?

Алкоголь — яд! Это понятно, и сейчас во мне сейчас происходит целое сражение: мой дар, или мое проклятие, категорически против того, чтобы я выпивал. А вот моё сознание, как человека из будущего, как и того, который уже и во второй жизни успел что-то понять и что-то увидеть, говорило, что нужно всё же выпить. Даже не ради пьянки окаянной, а дабы не отвыкнуть, и чтобы жидкость небесная перелилась по периферии телесной. Но это присказка, а правда в том, что поговорить мне хоть с кем-то нужно. С Ольгой разговоров не получается. Там лишь только одно на уме, причём, и у меня, и у неё.

— Ну, говори, что на сердце! Оно же видно, что не всё ладно. А что за до смерти сослуживца, так в сорок втором под Ржевом роту товарищей потерял. Втроём с браткой остались только. Братку убили через месяц, — Пётр вздохнул и махнул рукой. — И потом сколько ещё терял друзей. Адская привычка это — хоронить товарищей. Давай, капитан, ещё по одной.

Выпили. Закусили. А я нашёл для себя отговорку, почему я стал пить сегодня. Нужно же проверить, как влияет алкоголь на такого, как я. И сейчас я точно знаю, что алкоголь, не просто замедляет реакцию, в моем случае даже уменьшает количество Альфы.

— Ну и горазд же ты есть! — удивился Пётр.

— А ты, давай, наливай ещё! — подначивал я собутыльника.

О том, что контроль у пьяного одарённого теряется не меньше, чем у обывателя, стало очевидным, когда я вернулся в комнату. Вот сказал же Ольге, что два дня у нас ничего не будет, а выпимши передумал. Или она заставила меня передумать. Так что вновь было и не раз.

Глава 23

Заседание Ставки Верховного главнокомандующего проходило в напряжении. Ещё четыре дня назад в кабинете товарища Сталина звучали лишь победные реляции и стоял вопрос только о том, успеют ли советские войска взять Берлин до Первого Мая. Было бы неплохо в Первомай отпраздновать и Великую победу. Даже звучали экономические предпосылки подобному явлению, когда можно было бы, совмещая два праздника, экономить на мероприятиях, но при этом сделать их с особым размахом.

И тут… как гром среди ясного неба. Немецкие войска перешли контрнаступление под небольшим немецким городком Баутцен. В целом, могло бы быть не так и катастрофично, советское командование готовилось к подобным вывертам умирающего нацистского зверя. Силы, которыми еще располагали гитлеровцы были не сравнимы с советскими войсками. Так что все ждали лишь агонии нацистского режима.

Немецкое контрнаступление началось стремительно. Но слишком большого ущерба репутации Красной армии не было нанесено. Немцы ударили по польской армии, участвующей в наступлении на Берлин, но прикрывающей фланги. Так что первоначально советские войска и не пострадали. Предполагалось, используя превосходство в небе, бить немцев на марше. А потом показать польским союзникам, что без советской армии они не способны на победы.

Немцы собрали одни из последних своих резервов, укрепили их переросшую в корпус «Дивизией СС Герман Геринг» и ударили по флангам наступающей советско-польской группировки. Проблема заключалась в том, что танковые соединения советских войск ушли далеко вперёд, как и механизированные части. А вот пехота сильно задерживалась, что обусловило разрыв. И тут, как назло, погода сильно осложнила работу авиации, отчего разведка просмотрела концентрацию немецких войск, а также не успела вовремя отработать по наступающим немецким колонам.

Вот это и предполагалось обсуждать на совещании. Угрозы пока не предвиделось, но лишь напрямую, а вот в политическом отношении оттягивание взятия Берлина может сильно навредить Советскому Союзу.

— Товарищ Антонов, доложите обстановку у Баутцена! Что там творится? — начинал заседание Ставки Верховного командования товарищ Сталин.

Начальник Генерального штаба Алексей Иннокентьевич Антонов резко встал со своего стула. Однако, не спешил докладывать. Бывший всегда уверенный в себе и в работе Генерального штаба, сегодня генерал армии Антонов пребывал в замешательстве. Что-то непонятное происходило на фронте.

— Мне что, тянуть из вас слова надо? — проявляя раздражение, сказал Иосиф Виссарионович.

— Никак нет, товарищ Сталин. Но то, что я скажу, выбивается из понимания войны. Мы ещё с подобным не сталкивались, — Антонов сделал глубокий вдох и решительно продолжил. — То, что происходит на флангах немецкой группировки на юго-востоке от Берлина, похоже на применение противником нового вида оружия. Наши самолёты-разведчики не могут определить ни численность группировки, ни предполагаемое направление ударов немецких войск.

Сталин бросил быстрый взгляд на народного Комиссара внутренних дел Лаврентия Павловича Берию.

— О ранении командования уже докладывали и это так же вносит свои проблему в управлении войсками. Однако… не только бойцы, но лётчики сходят с ума, когда прибывают к некоторым участкам немецкой обороны. Предполагаемый удар во фланг немецкой группировки привёл к нашим ощутимым потерям, прежде всего, в технике. Необходима перегруппировка, — продолжал докладывать Антонов. — Более того, имели место просто возмутительные сдачи в плен некоторых наших подразделений. Подобная трусость сродни тому, что было в первые месяцы войны. Сейчас же я не могу ничем объяснить явление. Мы на подступах к Берлину, дело лишь во времени, чтобы закончить эту войну победоносно, в войсках ведется неусыпная работа комиссаров наркомата внутренних дел. И, между тем, я не могу скрывать подобные факты.

— А скрывать ничего и не нужно, — сказал Сталин, резко встал со своего кресла, поднялись и все присутствующие.

Товарищ Сталин являл собой исключительное раздражение. Те, кто знал «хозяина», искренне испугались. Не оказалось бы удивительным, если прямо сейчас в кабинет к товарищу Сталину зашли сотрудники НКВД и арестовали всю Ставку.

Достав трубку и папиросы, хозяин кабинета, не говоря ни слова, начал потрошить табак. Так он думал и успокаивался. Вот только что-то не сильно получалось собрать мысли и эмоции в кулак. Чертовщина вылазила наружу и это угрожало устойчивости Советского Союза как бы не равноценно Гитлеру, когда немцы стояли под Москвой.

— Продолжайте, товарищ Антонов, — после продолжительной паузы сказал Сталин. — И не кажется ли вам, что рано расслабились? Уже победу празднуете? Не время ещё для посещения театров.

Алексей Иннокентьевич Антонов внутренне вздрогнул. Он был известным ценителем и скусства, знатоком театральных подмостков, частым посетителем Третьяковской галереи. И, действительно, в последнее время несколько расслабился, потому как посетил за последнюю неделю сразу два спектакля. Но все решения уже были приняты, даже составлен план штурма Берлина. Генеральный штаб ранее работал, как часы и выдавал объективные рекомендации всем фронтам. Никто не предполагал, что контрнаступление немцев будет столь удачным. Точнее не так… Действия немцев пока не несут существенную угрозу, но проблема в том, что до сих пор эта группировка не разгромлена.

По всем законам военного искусства, по опыту нынешней войны никакое контрнаступление немцев не могло быть угрожающим для советских войск. Но все удары по наступающей немецкой группировке заканчиваются практически ничем. Будто существуют какие-то барьеры, пройти через которые просто невозможно.

— Я осознаю и отдаю себе отчёт, что то, что сейчас скажу, выбивается из понимания материализма, — Антонов замялся и все же добавил. — Я опираюсь на сообщения с фронтов, а вызвать командующих не представляется возможным, по уже озвученным причинам.

— Говорите! — потребовал товарищ Сталин. — И передайте 1-й Белорусский временно Рокоссовскому. Но брать Берлин должен Жуков!

— Так точно, товарищ Сталин. Что по причинам успеха немцем, то есть предположение, что они применяют какое-то психологическое оружие, способное сводить с ума. Первоначально мы думали, что это газы, но догадка не подтвердилась. Ни цвета, ни запаха не было, — скороговоркой выдал генерал армии Антонов.

— Сделаем перерыв, товарищи, — неожиданно для всех собравшихся сказал товарищ Сталин. — Товарищ Берия, останьтесь!

В отличие от других собравшихся на заседании ставки Верховного командования, народный комиссар внутренних дел Лаврентий Павлович Берия и без слов «хозяина» не спешил покидать кабинет. Заседание только началось и сразу же последовал перерыв. Сталину было необходимо получить хоть какие-то ответы на происходящее в зоне ответственности 1-го Белорусского Фронта.

— Что скажешь, Лаврентий? — спросил Сталин, прикуривая трубку. — Чертовщина опять?

Прошло не менее трех минут, прежде чем верховный начал разговор. Вероятно, что хозяин кабинета давал возможность подумать Берии о том, чем можно оправдать появление на фронте чертовщины. Раньше все эти «пляски» с измененными были локальными, почти что для других и не видимыми. Но нацистам удалось добиться распространения Альфы и как бы в итоге не пришлось и вовсе воевать с одними измененными сверхсолдатами.

— Ко мне пришли сведения, что озвучивал генерал Антонов. Ясделал запрос в особый отдел Альфа, но комиссар госбезопасности Сенцов серьёзно ранен, его заместитель убит, — начал оправдываться Лаврентий Павлович Берия. — Да и ответить Сенцов толком не может, кроме того, что эсэсовцы стали каким-то образом инициировать своих приспешников, делая из них тех Чертей, о которых я рассказывал.

— Черти… А мы с тобой, словно ангелы? Да, Лаврентий? Крылья еще не отрасли, чтобы было что отрубить? Говори по делу! Или мне нужно вызывать Мессинга? — потребовал товарищ Сталин.

Сталин, никаких эмоций обычно не проявляющий, несколько скривился. Ему не нравилось, когда кто-то ищет оправдания, вместо того, чтобы действовать. Он ждал от Берии ответа, что уже сделано, а ни оправдание, почему это не сделано.

— Товарищ Сталин, мы столкнулись с необъяснимым. Особый Отдел Альфа работает недавно, мы только собираем информацию о тех явлениях, которые объяснить с позиции материализма крайне сложно, — продолжил свои оправдательные потуги народный комиссар.

— Лаврентий, а сколько ты уже сидишь на своём стуле? Дольше, чем Ежов? — недвусмысленно намекнул «хозяин».

Берия внутри похолодел. Он прекрасно понимал, что за серьёзные промахи, несмотря на прошлые заслуги, именно его, Лаврентия Павловича, и назначат виновным. Да так, по сути и есть. Просмотрели появление множества измененных. Но кто мог предположить такое?

— Ситуация выходит из-под контроля. Уже все, особенно военные, говорят о чертовщине. И я не хочу больше слушать, почему не сделано, мне нужно знать сроки, когда будет сделано, — сказал Сталин и посмотрел на Берию своим знаменитым «тигриным» взглядом.

— Генерал Антонов сам придумал неплохую версию происходящего. Мы можем указать, что немцы распыляют какой-нибудь невидимый для глаза газ, и тем объясним всю чертовщину, — Берия судорожно искал варианты своих будущих действий.

— Объяснение проблемы не решит ее. Как поступать будешь с этими чертями? Если военные пройти не могут в наступление… Есть же Особый Отдел. Наполняй его, ищи сотрудников. Щени дэда шевици… Дай мне результат! — на последних словах Сталин повысил тон, не оставляя никаких сомнений, что прямо сейчас решается судьба народного комиссара внутренних дел. — Или ты её решишь, эту проблему, или её решать будут другие.

— Решу, товарищ Сталин, — поспешил заверить Верховного Лаврентий Павлович Берия. — Предполагаю, что немцы используют изменённых потому примеру, как они это делали в Кёнигсберге в Башне Дона. Есть группа, которая уже справлялась с этой задачей, нет оснований, что они не повторят уже сделанное. Я хотел группу засылать в Берлин, но изменю свои планы.

— Уж постарайся, Лаврентий! Мне ли тебе рассказывать о том, что немцы хотят договориться с нашими союзниками. Уже идут переговоры с Эйзенхауэром. Если у немцев будет шанс показать, что они ещё способны воевать, то английские и американские штыки обратятся против нас, — говорил товарищ Сталин.

Берии оставалось только кивать головой. Он прекрасно знал о всех тех переговорах, которые ведутся уже не на уровне разведок немцев и союзников, в дело вступили, пусть и тайно, но дипломаты. Союзники сильно обеспокоены ростом силы и влияния Советского Союза. Пока сепаратные переговоры тормозит американский президент Рузвельт. Но он смертный, или даже внезапно смертный.

Да, переговорный процесс идёт ни шатко, ни валко, но лишь только потому, что англичане с американцами не готовы принимать Гитлера, как руководителя Германии. Операция в «Валькирия» по государственному перевороту в Германии оказалось провальной. И нарком Берия и Сталин знают, что союзники готовят новое покушение на Гитлера и англичане готовы даже сотрудничать с Герингом.

— Если мы в скором времени не возьмём Берлин, за месяц, максимум за два, то мы получим себе врагами уже и американцев, и англичан. Страна истощена, мы будем вынуждены идти на мирные переговоры. Не допусти этого, Лаврентий! — усталым голосом произнес товарищ Сталин.

В скором времени работа совещания Верховной Ставки главнокомандования продолжилась. Всем собравшимся объяснили происходящее, как вероятное использование немцами некого газа без цвета и запаха. Слухи о том, что Германия разрабатывает различного рода оружие на принципиально новых методах поражения противника, уже давно циркулировали и среди военных, и среди общественности. Так что объяснение было принято.

В свою очередь, народный комиссар внутренних дел Лаврентий Павлович Берия пообещал в ближайшее время послать неких специалистов, которые будут работать над ликвидацией проблемы. Военным предполагалось прогнозировать и составлять планы с учётом того, что может произойти прорыв советских войск на узком участке сопротивления. Кроме того, предполагалось нарастить средства поражения на дальних дистанциях.

Совещание, как это часто и бывало, происходило ночью. И уже под утро НКВД начало действовать.

* * *

И вновь утро не радовало. В который раз я просыпался, как будто после большой и бескомпромиссной пьянки, о которой не хотелось бы вспоминать, потому что было сделано очень много глупостей. Наши отношения с Ольгой вошли в ту категорию, когда мы вынужденно занимались сексом. Когда ночью было приятно, утром — стыдно. И я, и она понимали, что быть вместе нам не суждено.

А после того, как два дня назад Ольга не пришла на ночь, я начал испытывать к ней некоторую брезгливость. Приходящий в себя Сенцов не преминул сказать мне, что Ольгу использовали по тому направлению, по которому ей и суждено было служить. И девушка была вынуждена сделать это. Ладно бы она раскаивалась после этого, но нет. Значит все шло правильно, страна получала уникального агента в лице, или не только в этой части тела, Ольги. И нечего мне переживать.

Предатель Коротченко никак не кололся. Химия, которую применяли к нему для развязывания языка, не срабатывала. Пытки также не возымели нужного эффекта. В итоге только Ольга смогла через свою магию и тело разговорить предателя. Он раскололся только в ходе соития, когда рухнули какие-то установки и защита Коротченко, бывшего так же, как и мы, иным.

В какой-то момент у меня даже закрались мысли, что НКВД плохо работает, ведь Коротченко больше всего всего двух вещей: потерять семью и испытать истинную боль. Ранее его пытали немцы. И вот те пытки были действенными. Он их боялся пуще смерти.

К сожалению, предатель Коротченко чего-то особо полезного и нужного не рассказал, или же мне не довели эту информацию. Немцы мало что ему не рассказывали о своих планах, так и лгали, что готовят эвакуацию. Кстати, из диверсионной группы удалось одного всё-таки взять и разговорить. Но это происходило уже в Москве.

Встав с кровати, я начал делать зарядку. Нужно пользоваться моментом и совершенствовать свой организм. Сегодня был предпоследний день нашего обучения, а что будет дальше — непонятно.

Резкий стук в дверь прервал мои занятия и разбудил Ольгу.

— Капитан госбезопасности, срочно откройте! — кричали за дверью.

— Прикройся! — сказал я Ольге

Она предпочитала теперь спать только обнаженной и не укрываться, так что я бросил девушке одеяло и только после направился открывать дверь.

Одновременно я сконцентрировал силу в своей правой руке и был готов атаковать. Ещё не было такого, чтобы приходили в нашу комнату и требовательно стучали. Так что нужно быть бдительным.

— Срочно собираетесь! На сборы пять минут, — сказал старший лейтенант госбезопасности и бросил взгляд на Ольгу, которая так и не удосужилась прикрыться.

Вот это в ней мне и не нравилось, кроме всего прочего. Сила девушки стала значимо влиять на её характер. Особенно после того, как она переспала с предателем, превратилась просто в распущенную девку. Я понимал, что суккуба не может быть милой и целомудренной. Однако, такие метаморфозы в Ольге я не ожидал. Ощущения были, что я живу с аморальной личностью. Так что восприятие к девушке стало таковым, что я просто утолял с ней свои физические потребности, ну или продолжал эксперимент. При этом, после Гомеля продолжать отношения уже не собирался, даже если бы для этого появились возможности.

— Слово! — потребовал я пароль.

— Это… — замялся старлей. — Ундон.

— Умбон! — поправил я сотрудника НКВД.

Я и сам виноват, что выбрал кодовое слово сложное для восприятия. Зато враг не догадается. А что касается старшего лейтенанта, так видел я его уже, потому не сомневался, что и бумаги у него не поддельные и нас, действительно, требуют срочно куда-то там.

Больше ни слова не говоря, всё-таки мы люди служивые, я быстро оделся, похватал немудрёные личные вещи и еду, стал ждать Ольгу. А та начала свою игру.

— Да прекращай ты уже задом крутить! Одевайся! — сказал я через некоторое время.

Старший лейтенант и три бойца сопровождения не отрывали взгляды от суккубы. А та то грудь, будто случайно, поправляя лиф, покажет, то задницей вильнет. И даже было не понять, зачем она это делает: то ли чтобы позлить меня, по сути, её отвергнувшего, то ли смирилась со своей участью и отыгрывает роль развязной стервы.

Мой окрик повлиял на Ольгу. Она смерила меня взглядом, но после быстро собралась. И мы уже через минут пять вышли из дома, куда, возможно, и не вернемся. А я даже как-то прикипел к соседям, почти что и смирился с нелегким бытом.

Вопреки ожиданиям, мы не направились на вокзал, две машины ожидали у подъезда.

— Куда нас везут? — сделал я попытку узнать чуть больше информации.

— Не могу знать, — сухо отвечал старший лейтенант госбезопасности.

Чутье мне подсказывало, что никакой особой опасности от поездки не следует ждать, по крайней мере, пока не привезут. Вряд ли это был арест. Да и не за что нас арестовывать.

Машина мчалась по городу, дважды чуть не сбив пешеходов. Уверен, что если бы случилось столкновение, то мы бы не остановились, продолжая свой путь. Уже через десять минут мы были на аэродроме. Самолет ожидал, рядом крутились бойцы НКВД. Вот, видимо, оно самое задание, для которого нас пытались за две недели подготовить. Тут бы полгода… Но, враг не будет ждать, пока мы обучимся. Война продолжается…

Необычный взгляд: Наполеон на русской службе, Павел — финский король: «Благословенный» — https://author.today/reader/338924/3146483

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Теневик. Конец войны

Content

Теневик. Конец войны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene