Екатерина Островская

Слезы Вселенной

© Островская Е., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Екатерине Островской в детективных романах удается одинаково живо и колоритно описывать и европейское Средиземноморье, и дождливый Питер, и узбекскую пустыню – а это признак большого мастерства писателя, не ограниченного условностями и опасением ошибиться. У Островской виртуозно получается придумывать невероятные, выдающиеся, фантастические истории, в которые точно можно поверить благодаря деталям, когда-то верно замеченным и мастерски вживленным в текст. Но Екатерина Островская не просто выдумывает и записывает детективные истории. Она обладает редкой способностью создавать на страницах своих книг целые миры – завораживающие, таинственные, манящие, но будто бы чуточку ненастоящие. И эта невсамделишность идет произведениям только на пользу… А еще все книги Островской нравятся мне потому, что всю полноту власти над собственными выдуманными мирами Екатерина использует для восстановления справедливости наяву. Из романа в роман Островская доходчивым и простым языком через захватывающее приключение доказывает нам, что порядочность, отвага, честность и любовь всегда победят ненависть, подлость, злобу и алчность. Но победа легкой не будет – за нее придется побороться! Героям Островской – самым обыкновенным, зачастую невзрачным, на первый взгляд ничем не примечательным людям – приходится сражаться за свою жизнь, преследовать опасного преступника, а потом героически, зачастую на краю гибели, давать последний бой в логове врага без видимых шансов на успех и… брать верх, одерживая полную победу. «И в этой пытке многократной рождается клинок булатный»: закаляется характер, простые люди становятся сильными, бесстрашными и по-настоящему мужественными героями.

Татьяна Устинова

Глава первая

Вероника поднялась с кровати, подошла к зеркалу, взглянула на свое отражение и осталась довольна тем, что увидела: немного всклокоченные волосы, гладкая кожа, блестящие глаза, в которых не осталось и следа сна. Она взяла лежащий на бархатном пуфике невесомый халатик, но потом отбросила его на кровать. Еще раз взглянула на отражение в зеркале и полюбовалась своей фигурой. На туалетном столике стоял флакончик духов с голубками на крышке. Нина Риччи L’Air du Temps – дух времени. Классический и недорогой аромат, но почему-то он нравится мужу. Вероника нанесла духи на шею и за ушами. Сунула ноги в мягкие домашние тапочки с беличьими хвостиками на белых бархатных союзках[1] и вышла в коридор.

Она не знала, который сейчас час, но предполагала, что около восьми утра. Дневной свет за окнами едва брезжил, но горели уличные фонари, в доме было тихо: персонал еще не приходил. Первой обычно появлялась кухарка Светлана Петровна, ровно в восемь на первом этаже звякал дверной колокольчик, извещающий хозяев, что они уже не одни. Как правило, этот негромкий сигнал никого в доме не предупреждал, потому что хозяева почивали – каждый в своей спальне.

Вероника шагнула в коридор, и сразу автоматически включился свет. Потолочные споты желтыми кружками отразились в черном мраморном полу, и как раз в этот самый момент на первом этаже звякнул колокольчик. Значит, ровно восемь утра: кухарка никогда не опаздывала, да и добираться ей труда не составляло – одинокая Светлана Петровна жила в домике для персонала, располагавшемся здесь же, на территории.

Евгений сидел в кресле у стеклянной стены, за которой был балкон, и читал иностранную газету.

– Не помешаю? – спросила Вероника, удивленная тем, что муж не спит в такую рань.

Он кивнул, погруженный в чтение, а она опустилась на его кровать.

– Удивительно видеть тебя с газетой… То есть с бумажной газетой. Сейчас все если и читают какие-то издания, то в интернете.

– Это Financial Times недельной давности, – объяснил Евгений. – В прошлую пятницу заскочил в «Асторию» пообедать с одним заезжим молодцом. Там в фойе газетный киоск. Вот я и прихватил свежий номер. Теперь вспомнил и решил узнать, чем дышит английский бизнес.

– И чем же?

Вместо ответа муж посмотрел на нее: на фигуру, ноги, едва прикрытую топом грудь.

– У тебя что-то важное, что ты ни свет ни заря уже на ногах?

– Хотела только напомнить, что у нас через неделю состоится поэтический вечер. Помнишь, я говорила, что хочу открыть литературный салон?

– В нашем доме? – удивился Евгений Аркадьевич. – То есть помню, конечно. Но в доме-то зачем? А много народу будет?

– В доме я и сама не хочу: разбредутся гости, потом ложечки считай: к каждому ведь сторожа не приставишь. Проведем вечер в павильоне для твоих гостей. Только надо будет поставить там подиум, передвинуть барную стойку и бильярдный стол, чтобы расширить пространство для кресел… Народу будет человек тридцать… Это мои знакомые с мужьями, три популярных поэта, одна из которых женщина. Их привезет сюда литературный критик Чаплинский, который это все организовывает. Ты же его и сам хорошо знаешь: он тебе помогает твои книги по экономике издавать. Я его случайно в городе встретила, речь зашла о современной литературе, и он вдруг предложил…

– Он ничего вдруг не предлагает, – усмехнулся Евгений Аркадьевич. – Пройдоха еще тот.

– Но он и сам теперь популярный, – кивнула жена, – у него своя литературная программа на телевидении.

– Во сколько обойдется все мероприятие?

– Тысяч двадцать, если считать в евро. Поэты запросили по пять тысяч. Чаплинский согласен получить для себя две. Но еще будет фуршет: шампанское, икра, фрукты… Но я билеты – каждый на два лица – отдаю по тысяче…

– Все равно не хватит, – мгновенно подсчитал муж, – там ведь жалюзи висят. А надо бы шторы. Светильники на потолке, бильярдную надо прикрыть, а то как-то неприлично. Поэты могут и в пивной свои стихи читать, но не в бильярдной же. – Сорин усмехнулся своей шутке и кивнул: – Как минимум еще тысяч десять евриков потребуется. Я подкину – так уж и быть.

Вероника выгнула бровь: она надеялась, что муж оплатит все мероприятие – но промолчала.

– Ладно, выделю двадцатку: как-никак поэзия – это дар небес, – смилостивился Евгений Аркадьевич. – Но только и ты там особо не шикуй, а то недоеденные бутерброды с икрой придется потом местным котам раздавать…

Она снова кивнула, словно заранее соглашаясь со всем, что скажет муж.

– Ты перестала улыбаться, – вздохнул он.

– Что? – удивилась послушная жена. – Мне кажется, что я не изменилась. Не понимаю, о чем ты…

– Я как-то не так выразился? Понятно, ведь ты теперь вся в поэзии, а потому я должен был произнести что-нибудь возвышенное. Например: ты перестала одаривать меня улыбкой.

– Ты не прав, – покачала головой Вероника, – и в доказательство – вот тебе моя улыбка. – И она улыбнулась. – А если ты намекаешь на то, что я тебя разлюбила, то ты, дорогой, ошибаешься: моя любовь стала еще крепче.

– Ну ладно, – кивнул муж, – тогда раздевайся.

Была суббота. В девять обычно завтракали, но в выходной день могли изменить привычкам. Вероника нежилась в постели мужа, демонстрируя, что ей спешить некуда.

– А почему когда-то тебя называли Чирик? – вдруг спросила Вероника. – Ты кому-то так сильно мешал, как?..

– Откуда ты взяла это?

– В интернете накопала.

– Копайся в чем-нибудь менее вонючем, – посоветовал Сорин. – А прозвище у меня такое было – Червонец. А Чирик… – это только между своими, самыми близкими друзьями. Тогда у всех были какие-то прозвища. Мы совсем еще детьми были, когда в стране все это началось… Моего друга и вовсе Пятаком кликали в детстве. А потом Хомяком стали называть. И он не обижался. – Евгений Аркадьевич дернул головой, начиная заводиться. – Зачем тебе мое прошлое?

– Один писатель сказал: чтобы узнать будущее человека, покопайся в его прошлом, – объяснила Вероника и поцеловала мужа в плечо.

Насчет того, что Чириком его называли только друзья, да и то в далеком детстве, Сорин лукавил, как делал если и не постоянно, то очень часто, оборачивая свое лукавство в шутку. Шутки не всегда были смешными, но близкие прощали. Правда, людей близких у него было не так много: жена Вероника и мама, которая сейчас жила в Испании – в доме, купленном для нее Евгением. Мама всегда мечтала о доме с видом на море. В конце девяностых Евгений Аркадьевич приобрел для нее небольшую виллу в Каньяде – пригороде Валенсии. Правда, у мамы не получалось выговорить название местечка, в котором она обосновалась, и потому Аглая Виленовна сообщала всем своим оставшимся на исторической родине подружкам, что живет в Канаде. В такую даль никто из ее знакомых ехать не хотел, и поэтому ей там было немного скучно. Чтобы как-то разогнать тоску, она названивала Веронике и каждый раз жаловалась, что жизнь в Канаде просто невозможная: зимой из Африки прилетают песчаные бури, и окна приходится мыть каждый день… Окна, конечно, мыла не она, а немолодая польская вдова, проживающая вместе с Аглаей Виленовной. Полька не только мыла окна, но и готовила еду, прибиралась в доме, стирала, резалась с хозяйкой в подкидного дурака и следила за здоровьем синьоры Сориной. Следила внимательно и профессионально, так как была врачом по образованию, которое она получила в Советском Союзе, вследствие чего прекрасно знала русский язык, особенно его непечатную часть… А потому на лукавство сына хозяйки она порой отвечала резко, однако Евгений Аркадьевич терпел.

Но, конечно, самым близким человеком для Сорина была жена Вероника. До этого у него была другая супруга, о которой Евгений не любил вспоминать вовсе. Однажды, почти четверть века назад, когда Сорины жили еще в городе, Евгений Аркадьевич на пару дней раньше вернулся домой из деловой командировки и застал жену в супружеской спальной с футболистом. Гремела музыка, тяжело дышал задыхающийся футболист, охала Анжелика, мечтательно глядя в натяжной потолок. Евгений Аркадьевич отключил звук, вернее, только музыку, потому что все остальное продолжало еще звучать.

– Эй! – позвал тогда Евгений Аркадьевич. – Дополнительное время закончилось. Пенальти отменяются. Так что стартуй отсюда, паренек, да побыстрее. Сейчас сюда поднимаются специально обученные люди, которые сломают тебе обе ноги в нескольких местах, и тогда трындец твоей карьере.

Футболист вскочил, а Анжелика, оставшись без прикрытия, тут же попыталась накрыть маленькими ладошками пышную грудь.

– Женечка, – захныкала она, – это совсем не то, что ты думаешь.

Но муж даже не посмотрел на нее.

– Бабу с собой забери! – приказал футболисту Сорин и обернулся к жене: – У тебя на все про все одна минута, и время уже пошло.

Первая жена попыталась забрать с собой три шубы, вечернее платье, драгоценности и еще кое-что. Драгоценности Сорин не дал вынести, как и шубы. Он сам облачил жену в свой старый пуховик и дал ей красные валенки своей мамы, которые неизвестно как оказались в их гардеробной. За окнами город умывался осенним дождем. Было начало октября. Именно в тот день в жизни Сорина произошли два знаменательных события: во-первых, без потерь расстался с неверной женой… То есть это было во-вторых. А первым важным событием оказалось то, что именно в тот день стало ясно, что Сорин поступил правильно и даже очень мудро, избавившись от государственных казначейских облигаций, которыми тогда спекулировали все кому не лень. Избавился от них еще в августе, спихнув их коммерческому банку, – не продал, а обменял на участок земли в сорок гектаров. К началу осени государственные облигации не стоили ни копейки, а земля резко подскочила в цене… А тот коммерческий банк, поверивший в обязательства государства, накрылся медным тазом.

Аглая Виленовна и Вероника – вот близкие Сорину люди. Других не было, потому что близкие – это те, с кем можно поделиться самым дорогим – даже деньгами. Конечно, Чириком Евгения Аркадьевича ни мама, ни жена не называли никогда. Чириком в былые годы Сорина называли все кому не лень.

Сразу после окончания десятилетки Сорин подъехал к школьному завхозу с коммерческим предложением, попросив сдать ему в аренду подвал. Завхоз возражать не стал и даже поставил в подвале списанные школьные столы, а Женька принес туда отечественный телевизор «Рубин-Ц 202» с корейским видеомагнитофоном. Так в подвале, в котором прежде хранилась разная несписанная рухлядь, появился видеосалон – первое коммерческое предприятие Женьки. И когда к нему подходили желающие попасть на сеанс и спрашивали: «Сколько это будет стоить?» – Сорин обозначал цену с некоторой печалью в голосе: «Червонец!»

С тех пор так и повелось: Червонец – или Чирик. А завсегдатаи видеосалона стали потом первыми инвесторами будущего финансового гения…

Когда Евгений учился на третьем курсе, он увидел, как на дверь закрытого пару лет назад фотоателье, расположенного в их доме, вешают латунную табличку с надписью: «Тайга-инвестбанк». На табличке был указан номер лицензии Центробанка и разные другие необходимые атрибуты. Шли дни, недели – табличка висела, но никто в небольшом помещении бывшего ателье не появлялся. Окна были грязными, а обшарпанная металлическая дверь оставалась такой же тоскливой.

И Сорин придумал.

Он вспомнил, что на первом этаже институтского здания рядом с гардеробом стоял книжный ларек со стенами из толстого, мутного от пыли оргстекла. Ларек не работал. Евгений отыскал коменданта и предложил сдать ему этот ларек в аренду. Комендант спорить не стал, признавшись, что ларек вообще неизвестно кому принадлежит. Но сто баксов от щедрого студента принял с благодарностью.

Через неделю возле институтского гардероба стоял тот же ларек, но теперь его стены сверкали чистотой и притягивали взгляды волшебной вывеской «Обмен валюты». Под вывеской красовалась латунная табличка «Тайга-инвестбанк» с номером лицензии Центробанка и прочими атрибутами присутствия закона. Стекла ларька были зашторены, а над закрытым окошком висело табло с курсом валют.

Все это было делом рук студента третьего курса Евгения Сорина. Точнее, продуктом мозговой деятельности. Латунная табличка досталась ему даром с дверей канувшего в Лету фотоателье, а вот начальный капитал приходилось собирать. Своих накоплений хватило на полторы тысячи долларов, почти столько же добавил одноклассник Пятииванов, которого Женя позвал в партнеры, что-то он позаимствовал из родительских накоплений, но там были совсем крохи. Пришлось объезжать завсегдатаев закрывшегося за полгода до этого видеосалона и просить вложить кто сколько сможет. Всего набралось рублями и валютой семь тысяч четыреста долларов, и потому Сорин очень боялся прогореть, поскольку расплатиться он не сумел бы, и даже качок Пятииванов не смог бы его спасти.

Но дело пошло. То есть пошли клиенты, и народная тропа к пункту обмена зарастать не собиралась. Продавали валюту в основном студентки в коротеньких юбочках, покупали все остальные: и студенты, и преподаватели, и работники институтской столовой. Сорин обнаглел настолько, что повесил еще одну табличку: «Клиенты, имеющие задолженность по летней сессии, не обслуживаются. Деканат».

Разумеется, Сорин обслуживал всех, только для тех, у кого были хвосты, курс обмена был немного другой – не особо выгодный для клиентов-задолжников, но никто не жаловался. Так прошла неделя, прибыль за которую составила невероятные восемь тысяч американских денег. Теперь можно было рассчитаться с инвесторами, но Евгений не спешил.

Сразу после выходных, ранним утром наступившего понедельника, в окошко заглянул заместитель декана доцент Кухарук.

– Тридцать тысяч примете? – негромко спросил он.

Евгений удивился. Тогда, в октябре девяносто четвертого, тридцать «косых» рублей деньгами не считались, ведь доллар стоил две тысячи. И даже студентки после выходных приносили на обмен сто, двести, а некоторые и триста баксов.

– Тридцать тысяч долларов, – шепнул замдекана и добавил: – Если возможно, то по льготному курсу…

Таких деньжищ в обменнике не было, но Евгений все равно пообещал. Заместитель декана сказал, что он привезет всю сумму после обеденного перерыва. И ушел. А Сорин помчался искать рубли на своем первом к тому времени автомобиле – «Москвиче-412». Как ни странно, но рублевую «тяжесть» он все же отыскал: повезло, что у Пятииванова умерла бабушка. То есть везенья в этом не было никакого, но внук-наследник продал доставшуюся ему от старушки хрущевскую двушку. Продал очень хорошо: за восемь тысяч долларов. А еще немного Евгений стащил у родителей, которые прятали свои накопления под ковром, лежащим в большой комнате. А оставшуюся часть взял у влюбленной в него первокурсницы Анжелы, у которой родители на протяжении долгого десятилетия занимались челночным бизнесом и мечтали открыть собственный магазинчик. Худенькая Анжела была наивной, несмотря на впечатляющий бюст, и совсем тогда не интересовалась футболом.

Заместитель декана спешил и потому еще до обеда прибыл к обменнику, где его поджидал снедаемый жаждой наживы Евгений Сорин. Пятииванов отсутствовал: накануне он отмечал продажу бабушкиной квартиры, и у него болела голова. Потом он вспомнил, что всю выручку отдал Червонцу, и голова стала болеть еще больше.

Замдекана Кухарук сначала осмотрелся – не видит ли кто, – после чего быстро просунул в окошко пакет с долларами, а потом и голову.

– Если можно, по льготному курсу, – напомнил он.

Евгений проверил доллары на детекторе, потом на глазах Кухарука пересчитал на машинке рубли и сказал негромко:

– Я принимаю ваши доллары даже выше курса нашего банка. Если кто узнает, то…

– Ничего страшного, – попытался успокоить его доцент. – Считайте, Сорин, что зимнюю сессию вы уже сдали.

А на следующий день случилось действительно страшное. Произошло ужасное событие – трагическое для всей страны, исключая Женю Сорина. День оказался тем самым вторником, который потом назвали черным. Рубль упал – даже не упал, а рухнул в глубокую пропасть. Утром доллар стоил две тысячи рублей, а вечером только официальный курс вырос до восьми шестисот. Но ко всем обменным пунктам города и страны люди выстроились в огромные очереди, готовые обменять все свои рублевые накопления на валюту, потому что следующий день мог стать концом их жизни.

У ларька возле гардеробной бушевала толпа, состоящая не только из постоянных клиентов, но и из непонятно как оказавшихся в фойе вуза известных артистов, моряков загранплавания, кудрявых пенсионерок и официантов с красивыми прическами. Пришлось вешать табличку: «Валюты нет». Толпа пошумела, кто-то даже попинал ногами стены ларька, и все, негодуя и ругая власть, разошлись. Валюта, разумеется, имелась: те самые тридцать тысяч баксов, которые, на свою беду, обменял на бесполезные бумажки доцент Кухарук. Сорин, конечно же, не собирался их с ходу пускать в оборот: все произошедшее предстояло хорошенько обмозговать. Он начал обдумывать свои будущие действия на рабочем месте, как вдруг в прикрытое окошко осторожно постучали. Евгений поднял глаза и обомлел: у его окна стоял сам ректор – доктор наук, профессор и член-корреспондент Михаил Васильевич Лобогуров.

– И в самом деле нет ничего? – спросил академик, показывая на табличку. – Может, найдется что? Вы уж, уважаемый, посмотрите по сусекам. Может, завалялась у вас какая-нибудь валютка?

Сорин задумался: ссориться с ректором не входило в его планы, тем более что для него совсем недавно небожителем являлся доцент Кухарук, а тут сам академик!

– Есть кое-что, – шепнул Евгений, – но это личный фонд председателя правления нашего банка. Есть тридцать тысяч долларов.

– Ого! – удивился и обрадовался член-корреспондент академии и положил на прилавок свой тяжеленный портфель. – А я даже не знаю, сколько у меня рублей. Просто забрал все, что дома хранилось в разных местах. Я готов взять доллары по двенадцать тысяч за единицу. А вообще, я банкам не доверяю. Сейчас такие банкиры, что…

– И правильно делаете, что не доверяете, Василий… то есть Михаил Васильевич, – согласился предприимчивый студент. – Я и сам из банка решил уволиться…

Он начал пересчитывать рубли и складывать пачки на столе, продолжая увлекательную беседу.

– В банке тяжело. Атмосфера душная. Думал подзаработать там, но ничего не вышло. Богатства это мне не принесло, счастья – тоже. А ведь по ночам надо заниматься наукой, готовиться к лекциям и семинарам: никакой личной жизни… Вот мне нравится одна девушка с первого курса…

Сорин вздохнул.

– Ну, ну, ну, – поторопил его академик, – вы расскажите, как у вас с ней. Не стесняйтесь, можете со всеми подробностями: ведь я тоже мужчина… Хи-хи-хи…

– Да никак, – признался Евгений, – смотрю, как она мимо проходит… вижу ее фигуру, грудь… А времени на все это у меня нет.

Рублей оказалось больше, чем требовалось, с хорошим избытком.

– Мне ведь тоже на первом курсе нравилась одна девушка. Правда, она училась курсом выше, – начал вспоминать свою далекую юность ректор. – Симпатичная была: она уже красила губы и делала химическую завивку. Я боялся к ней подойти…

– У вас не хватает немного, – соврал Сорин.

– Потом началась война, и меня увезли в эвакуацию, а она пошла на фронт, где вышла замуж за своего командира… Что вы сказали?

– Не хватает у вас, – уже громче произнес Евгений, – но я своих добавлю. Вы не переживайте.

– Вы говорили, что готовитесь к лекциям. Случайно не в моем вузе обучаетесь?

– В вашем! И не случайно: я с детства мечтал стать инженером-экономистом.

– Правда? – удивился академик и задумался. А потом вздохнул: – Ну, раз такие вещи в стране происходят, зайдите завтра в ректорат. Секретарю скажите, что я сам вас пригласил. Вместе подумаем над тем, как вам оформить получение диплома экстерном.

Евгений помог донести академический портфель с долларами до служебной «Волги» ректора, потом запер ларек и вдруг замер, подумав: не сглупил ли он, а вдруг завтра рубль обвалится еще больше? И что взамен? Зимняя сессия на халяву или на еще большую халяву диплом. Именно так и подумал он. Диплом – неплохо, разумеется, но денег-то нет, а их еще возвращать надо.

К полудню следующего дня выяснилось, что Сорин не сглупил. Он оказался в числе немногих, блеснувших своей интуицией. К обеду среды курс доллара снизился до пяти тысяч. По радио и телевизору объясняли трудящимся, что доллар возвращает свои позиции и в самые ближайшие дни будет стоить не больше тысячи рублей. И тогда доверчивый народ бросился продавать валюту. Сорин принимал баксы по четыре с половиной, продавал по шесть, и никто не возражал. Он избавлялся от рублей, полученных от ректора, и меньше чем через час касса обменного пункта была пуста, потому что почти всю вчерашнюю валютную выручку Евгений положил на специальный долларовый счет в «Трасткомбанке» под очень выгодный процент. На счету было ровно сто тысяч, еще восемь он оставил в обороте. Претензий к нему не было никаких. Разве что Пятииванов матерно возмущался невесть откуда свалившимся на их голову «черным вторником»: Евгений с грустью сообщил ему, что они потеряли все. Да еще вздыхала Анжелика, которой пришлось объясняться с родителями, почему она продала их доллары по две тысячи, а потом купила ту же сумму по курсу шесть тысяч. Дома у нее был скандал, первокурсница билась в истерике… И родители поняли, что снова придется мотаться по польским и китайским рынкам. И когда они уехали в очередной вояж, Анжелика пригласила Евгения в гости на целую неделю, и как-то так получилось, что эта неделя превратилась в долгие шесть лет семейной жизни до роковой для Анжелы встречи с молодым футболистом.

Глава вторая

Вероника поднялась, надела через голову едва прикрывающий живот топ и направилась к выходу из спальни. Сорин посмотрел на ее длинные ноги, вспомнил ее еще студенткой коммерческого вуза, в котором он вел популярный у студентов курс «Основы биржевой деятельности». Потом этот курс, а вернее сам Сорин, оказался востребованным в другом институте. Преподавание никакого особого дохода Евгению Аркадьевичу не приносило, да и времени отнимало немало, однако имя его становилось популярным, и к нему за советами и рекомендациями обращались представители различных коммерческих структур. А вот советы и рекомендации Сорина стоили недешево. К лекциям можно было не готовиться вовсе – не потому что язык у Евгения Аркадьевича всегда был подвешен как надо, а с годами его ораторское искусство становилось все совершеннее. По теме курса им почти самостоятельно были написаны несколько книг, и те студенты, которые не конспектировали его лекции и не записывали их на свои телефоны, всегда могли приобрести книги своего преподавателя.

Положение известного предпринимателя, пишущего популярные книги по экономике и читающего лекции будущим капитанам российского бизнеса, таило в себе и новые возможности. Он начал преподавать, когда ему еще не было и тридцати, он тогда состоял в браке, но жена надоела ему, как одна и та же каша, подаваемая ею по утрам.

– А почему тебя назвали Анжеликой? – как-то поинтересовался Евгений Аркадьевич у жены.

– Мама очень любила фильмы про Анжелику, – обрадовалась такому простому вопросу жена. – Я тоже их посмотрела. Очень понравились, я даже плакала.

Зачем надо было спрашивать: и без того Сорин знал, что и жена, и теща – обе непроходимые дуры. Тесть тоже это знал, потому и пил. В свое время тесть приобрел магазинчик – с помощью зятя, разумеется. Но дело не пошло. Магазинчик Евгений Аркадьевич прикрыл, а помещение оставил за собой, разместив в нем ненадолго свой офис. Затем в бывшем магазинчике располагался офис финансовой пирамиды «Млечный путь», руководство которой растаяло на просторах Вселенной. Затем достаточно долгое время там находился зал игровых автоматов. Когда игровой бизнес оказался вне закона, на освободившуюся площадь въехала микрофинансовая организация. И ни жена, ни теща, ни уж тем более тесть, который как владелец недвижимости получал арендную плату, не подозревали, что все эти весьма прибыльные предприятия принадлежали Сорину.

На Анжелике он женился по разным причинам: во-первых, на нее на улицах оборачивались мужики; во-вторых, она в постели была готова на все; в третьих, она стала работать в его обменнике, когда Пятииванов решил выйти из предприятия; в четвертых… Причин можно было придумать сколько угодно, но Евгений знал, что была лишь одна настоящая причина, толкнувшая его на это безумие, – его собственная глупость… Конечно, романы у него бывали и при Анжелике. Сначала они были непродолжительными и достаточно редкими, но потом Евгений Аркадьевич разошелся. Случалось даже и со студентками, которые ему улыбались. Каждый раз он обещал себе не делать этого – и слово свое нарушал. Ему даже стало казаться, что он для того и таскается на лекции, чтобы выбрать одну из тех, кто смотрит на него во все глаза с обожанием.

Однажды в мае, по завершении последней лекции, после которой оставался только экзамен по основам биржевой деятельности, к Сорину подошла девушка, на которую он старался не смотреть, потому что это сбивало с мысли.

Подошла и спросила:

– Можно мне получить список литературы для подготовки к вашему экзамену?

Понятно, что это был всего-навсего предлог. Евгений Аркадьевич посмотрел на нее, и сладостная благодать растеклась по всему его телу, обволакивая сердце и делая слабыми ноги.

– Вряд ли вы успеете весь список осилить. Но могу посоветовать проштудировать мои произведения. Они есть в институтской библиотеке… И в магазинах тоже имеются… Сейчас, кстати, вышла последняя моя монография «Бесценный опыт ценных бумаг». – Он заглянул в синие глаза студентки и понял, что тает, как мартовский снег на солнце.

Но был май, и времени оставалось совсем мало.

– Простите, как вас зовут? – поинтересовался Сорин.

– Вероника Левшова, – ответила девушка, немного смущенная тем, что молодой преподаватель интересуется ею.

– Вероника, – повторил он, – кто же вас так оригинально назвал? Мама, наверное, ведь Вероника означает победительница.

– Не совсем так, – поправила его девушка, – Вероника – в переводе с древнегреческого «приносящая победу». Только по-древнегречески имя звучит как Бероника. А вообще, Вероникой звали ту девушку, которая вышла из толпы, когда Христос нес свой крест на Голгофу, сняла с себя платок и вытерла с лица Спасителя пот и кровь. И на платке отпечатался образ Христа.

– Какая вы образованная, – притворно удивился Евгений Аркадьевич, – может быть, отобедаем сегодня вместе?

– Вероникой назвала меня не мама, а бабушка, – словно не услышала его студентка. – Она объяснила, что в ее детстве по телевизору демонстрировали популярный сериал для детей «Капитан Тенкеш». Это венгерский вариант Зорро. И там у главного героя была любимая девушка Вероника, с которой все время происходили какие-то несчастья: то она в яму провалится, то начнет тонуть, то ее куча австрийцев утащит в свой лагерь, чтобы там допросить… А капитан Тенкеш ее все время спасал.

– Какой увлекательный сюжет! – восхитился Сорин. – Так как насчет моего предложения пообедать?

– Нет! – твердо ответила девушка. – И вообще, зря я к вам подошла.

Через два дня была консультация по подготовке к экзамену. Больше половины группы на нее не явились, но Вероника пришла. А он принес свои три книги: «Правила биржевой игры», «Исповедь биржевого брокера» и «Как лучше всего взорвать фондовую биржу и кому от этого станет легче». На последней книге он поставил дарственную надпись: «Веронике от тайного поклонника».

Экзамен она сдала на отлично. Евгений Аркадьевич даже восхитился ее знаниями.

– Не ожидал! – сказал он, улыбаясь, и снова начал таять, как мартовский снег.

На этот раз она не отказалась пообедать вместе. На своем Bentley он довез ее до студенческого общежития, в котором она жила. Подождал, пока она приведет себя в порядок. Вероника выскочила из дверей в белом платье, ослепительно прекрасная в солнечном свете… В ресторане сидели до глубокого вечера, потом поехали к нему – в квартиру на берегу Финского залива, на двадцать третий этаж. В квартире имелась сорокаметровая терраса с видом на морскую гладь, которая в тусклом свете белой ночи переливалась и сверкала, как серебряная парча. Евгений угощал гостью коктейлем из шампанского и мартини с зелеными оливками и что-то рассказывал, изнемогая от желания.

Но первой не выдержала Вероника.

– Я больше не могу так жить, – едва не плача простонала она, – я люблю тебя с первого взгляда…

Он подошел и поднял девушку на руки, а Вероника обхватила его шею и прижалась крепко-крепко.

На террасу спланировали две чайки, нацелившиеся на оставленные на столе бутерброды.

Утром Вероника никуда не уехала, осталась жить у Евгения. К его удивлению, она оказалась девственницей, что весьма немаловажно для первого свидания – в назидание всем вступающим во взрослую жизнь молоденьким девушкам.

Глава третья

Вероника завтракала в столовой. Делала это не спеша: не потому что боялась подавиться пищей, а потому что размышляла. А мыслей было много: о предстоящем литературном вечере, о том, что надеть по этому случаю, какую речь произнести, приветствуя гостей и участников. И о муже тоже думала – в частности, о том, что произошло только что. Физическая близость, конечно, между ними случалась, не так чтобы редко, но хотелось бы чаще… А вот есть ли между ними духовная близость – в этом был вопрос… Когда-то ей казалось, что они понимают друг друга с полуслова, но теперь Вероника не знала, что и думать. Третий год они не спят в одной постели: он сам предложил разойтись по разным спальням, ссылаясь на то, что спит неспокойно и ворочается по ночам, а еще иногда храпит. Это было правдой, но Вероника стерпела бы его храп, если бы была уверена, что муж ее любит… Вот и сейчас она завтракает в одиночестве, а он не спешит, увлеченный общением с английской газетой…

На самом деле Евгений Аркадьевич очень хотел спуститься: ему вдруг нестерпимо захотелось кофе с имбирем и корицей, но не такого, который любят все, особенно люди, следящие за своим здоровьем и прислушивающиеся к советам врачей. Сорин усовершенствовал рецепт борьбы со свободными радикалами в своем организме: он добавлял в чашку ложку меда и чайную ложечку коньяка.

Он побрился, оделся, посмотрел на себя в зеркало… Но тут зазвонил телефон.

Номер вызывающего был незнаком, но зато появилось сообщение, что это звонок из Следственного комитета, а потому Сорин решил ответить.

– По какому вопросу? – поинтересовался он.

– Полковник юстиции Гончаров беспокоит, – прозвучал в трубке мужской голос, – начальник департамента городского управления…

– Я понял, – не дал договорить полковнику Сорин, – я же спросил: по какому вопросу?

– Вам знаком гражданин Степан Пятииванов?

– Знаком. То есть был знаком, но я с ним уже много лет не виделся. А что случилось? Он в очередной раз влип в какую-нибудь нехорошую историю?

– Как сказать, – ответил голос в трубке, – с одной стороны, может, и не влип. А вообще его убили.

– Как? – не поверил Евгений Аркадьевич. – Степку убили?

– Вообще, его застрелили. Это не ограбление, потому что при нем и деньги, и телефон… Выстрела никто не слышал – пистолет, судя по всему, был с глушителем, да и гильза не была найдена… Что мне вам объяснять, тем более по телефону: давайте встречаться.

– А я-то вам зачем?

– Объясню при встрече. – Полковник юстиции помолчал пару секунд и произнес: – Хотя чего скрывать. Он вам вчера названивал, а вы, судя по всему, заблокировали его номер. А разговаривали с ним в последний раз по телефону почти полгода назад…

– Заблокировал, – признался Евгений Аркадьевич, – потому что он денег просил постоянно. И мне надоело это… Я человек небедный. Но я не из тех, кто даст голодному рыбку. Я из тех, кто предлагает удочку. Хочешь денег – заработай, я скажу, как и где. Но ему, видите ли, каждый раз требовались наличные, и суммы были немаленькие…

– К полудню я к вам подъеду, – пообещал полковник юстиции, – постарайтесь на это время не назначать никаких встреч, а если они уже запланированы, то перенесите. Вы мне все расскажете и будете свободны, если и в самом деле ни при чем.

– А вы не могли бы обойтись без своих предположений?.. – попытался возмутиться Сорин.

Но из трубки уже доносились короткие гудки.

Евгений Аркадьевич спустился в столовую, где за столом скучала Вероника. Жена улыбнулась ему, а он махнул рукой – дескать, не до того сейчас. Светлана Петровна начала выставлять перед ним тарелки, но Сорин покачал головой.

– Только обычный мой кофе.

– Я уже переговорила с Колей, – начала рассказывать жена, – по поводу подиума в павильоне…

Коля был управдомом Сориных. Когда дом строился, Николай трудился прорабом, потом сказал, что ищет постоянную работу: может быть водителем, садовником, сантехником и даже телохранителем, если получит лицензию, с чем проблем не должно быть, потому что он воевал и даже был ранен. Но с лицензией ничего не вышло. А вообще, Коля умел делать все: чинить проводку, чистить канализационные трубы, сбрасывать снег с крыши особняка, стричь газоны, отвозить машины на техосмотры и еще многое другое. Но главное – Коля очень умело управлял обслуживающим персоналом, что было неудивительно, потому что он окончил командное военное училище.

Помимо Николая и повара Светланы Петровны, в число постоянного персонала входили еще горничные Люсьена и Маша, а также два водителя, Саша и Паша. Александр возил Сорина, а Паша – Веронику Алексеевну. Постоянное присутствие водителей не требовалось, и поэтому они появлялись в поместье по предварительной договоренности, когда надо было куда-нибудь отвезти кого-либо из Сориных. Но вообще, Вероника и сама любила водить свой автомобиль. А Евгений Аркадьевич был и вовсе асом.

Постоянный персонал проживал в двухэтажном флигеле, в котором располагались четыре небольшие квартирки. Однако Вероника подозревала, что Николай сожительствует с Люсьеной. Она так и сказала об этом мужу, но Евгений Аркадьевич весело рассмеялся и рукой махнул:

– Ну что же: их дело молодое.

Николаю было под пятьдесят, а Люсьене ровно сорок. Принимая ее на работу, Вероника Алексеевна, естественно, поинтересовалась, откуда у претендентки на должность горничной такое экзотическое имя. И та призналась, что ее мать в далекие советские времена была учительницей французского и состояла в переписке с парижанином. Тот однажды приехал в СССР на несколько дней, потом убыл назад, продолжал писать, но когда узнал, что учительница ждет ребенка, стал давать разные советы, в каждом письме новый. То он предлагал, чтобы учительница оставила работу, а он будет помогать материально, а в следующем письме требовал сделать аборт, потому что он сам очень плохо помнит свое проживание в Ленинграде, поскольку находился в состоянии перманентного опьянения и непонятно, кто там еще родится. Потом написал, что лучше бы никто не рождался, потому что он ждет свою «Conte de fée russe[2]» в Париже. А потом признавался, что вообще-то он женат, но они будут жить втроем, его жена не против – она даже сказала, что можно и втроем, но вчетвером как-то веселее… Мама Люсьены читала письма внимательно и по нескольку раз, даже помнила их наизусть, потому что роман по переписке был для нее любовью всей жизни.

Между тем школьная учительница благополучно родила девочку, и переписка сама собой тут же оборвалась. В графе «отец» поставили прочерк, но когда Люсьена получала паспорт, она сама попросила, чтобы ей дали отчество Максимовна, не говорить же незнакомым людям, что ее папа – Дидье. К тому же что это за отчество – Дидьевна? А Максимом звали дедушку.

Вообще, Люсьена была отличной горничной и к тому же в случае необходимости помогала Светлане Петровне на кухне. И, несмотря на прямой доступ к разным продуктам, у нее была отличная фигура. Она обычно подавала на стол, когда к Сориным приезжали гости. Вероника, однажды проводив горничную взглядом, шепнула мужу, что в Люсьене все-таки есть что-то французское.

– Задница! – сказал Евгений Аркадьевич и засмеялся.

Он вообще был веселым человеком, что подтверждало старую истину: богатые люди грустят редко, а если и случается нечто подобное, то исключительно в мексиканских сериалах.

К полудню Вероника отправилась смотреть, как идут работы по подготовке павильона. Рабочие уже устанавливали подиум и тянули провода для софитов, распаковывали ящики с зеркалами, которые планировалось установить в простенках между окнами. Она смотрела на все это с крыльца, чтобы не мешать трудовому энтузиазму узбекских пролетариев. А когда начала спускаться по ступеням, увидела, как раздвинулись ворота с чугунной кованой решеткой и на розовую брусчатку въехал белый Range Rover, за рулем которого сидел молодой мужчина в сером костюме.

Range Rover медленно направлялся к высокому крыльцу дома Сориных. Лицо мужчины, сидевшего за рулем, показалось Веронике знакомым, и она поспешила следом.

Евгений Аркадьевич спустился с крыльца, чтобы встретить гостя, хотел было сопроводить его в дом, и тут как раз подоспела Вероника. Сорин представил ее мужчине, а тот назвал себя:

– Полковник юстиции Игорь Алексеевич Гончаров.

– А я – Вероника, и у меня к вам вопрос…

– Прости, дорогая, но мы заняты, – сказал Евгений Аркадьевич, намекая на то, что жене не стоит присутствовать при мужском разговоре.

И все же Вероника спросила.

– Простите, Игорь Алексеевич, – обратилась она к гостю, – вы случайно не знакомы с Леной Калитиной? Просто я недели две назад заехала на заправку. Вы как раз заканчивали заполнять бак этого «Ренджровера», а рядом стояла девушка, в которой я узнала свою знакомую. Хотела выйти, но не успела: вы с ней сели в свою машину и укатили…

– Знаком с ней, и не случайно, – ответил полковник юстиции, – она моя невеста.

– Надо же, как тесен мир! – обрадовалась Сорина, – мы с ней когда-то жили в одном доме, и даже на одной лестничной площадке. Ее мама приятельствовала с моей, она сильно болела, и, чтобы девочка не скучала и не волновалась, я приходила к ней, и мы играли. Только ей было тогда лет десять, а мне больше… Так что особой дружбы между нами не было. Но я ее вспоминаю всегда с теплотой. Как она сейчас?

– Как жили в одном доме?.. – удивился Евгений Аркадьевич. – Ведь ты из Великих Лук. Ты же в общаге шарилась, когда мы с тобой познакомились.

Его жена немного качнула головой, давай понять, что обиделась на слово «шарилась» и на то, что ей напомнили о ее общежитском прошлом, но объяснила вполне спокойно и даже с улыбкой:

– Когда мне было пятнадцать, мама вышла замуж, а ее избранник как раз из этих Лук, работал там в городской администрации, он убедил маму продать здесь квартиру и перебраться к нему, что мы и сделали, о чем потом пожалели. Особенно я. Я же тебе рассказывала.

– Может быть, – кивнул Евгений Аркадьевич.

– Лена сейчас – кандидат технических наук, – наконец ответил на вопрос Гончаров, – и у нее есть вполне готовая докторская с рецензиями и экспертными оценками.

– То есть она технарь, – вздохнула Вероника. – В тридцать с небольшим почти доктор наук – замечательно! Только мне тогда казалось, что у нее способности к филологии. А теперь, наверное, у нее времени не хватает на книги, на стихи, например. Как и у вас, вероятно.

– Ну почему же? Я, например, люблю поэзию, – улыбнулся Гончаров, – некоторые стихи даже наизусть знаю, хотя специально не разучивал – прочитал несколько раз и запомнил. А вот с современной поэзией совершенно незнаком. Последний из поэтов, которого я ценю, это Заболоцкий.

– Кто? – удивился незнакомой фамилии Евгений Аркадьевич.

– Николай Заболоцкий. Мне все у него нравится. Но особенно на душу легло стихотворение про то, как в поле замерзают два старика, отправленные в лагерь во время раскулачивания.

– Я не помню такого стихотворения, если честно, – призналась Вероника, – да я и Заболоцкого не очень хорошо знаю.

Гончаров кивнул и начал декламировать стихотворение – не читать, а просто рассказывать. Сорин при этом вздохнул и посмотрел в сторону, словно его уличили в отсутствии интеллекта.

А полковник юстиции читал стихи:

Где-то в поле возле Магадана,

Посреди опасностей и бед,

В испареньях мерзлого тумана

Шли они за розвальнями вслед.

От солдат, от их луженых глоток,

От бандитов шайки воровской

Здесь спасали только околодок

Да наряды в город за мукой.

Вот они и шли в своих бушлатах —

Два несчастных русских старика,

Вспоминая о родимых хатах

И томясь о них издалека.

……………………………………

Он закончил и произнес:

– Как-то так.

– А вы с Леночкой приходите к нам в следующую субботу к шести вечера, – предложила Вероника, – мы проводим литературный вечер. Популярные современные поэты будут читать свои стихи.

– С большим удовольствием, – ответил Гончаров.

– Вероника забыла предупредить, что вход платный: на двоих тысяча евро, – напомнил Евгений Аркадьевич, намекая жене, что не хотел бы видеть в своем доме случайных людей, да еще связанных со Следственным комитетом.

– Наскребем эту тысячу как-нибудь, – не смутился полковник юстиции, – я как раз недавно премию получил.

– Прости, дорогая, – произнес Сорин, подхватывая Гончарова под локоть, – но у нас важный разговор, а потом мне надо спешить по неотложным делам.

Они расположились в кабинете на первом этаже в просторной комнате, которую сам Евгений Аркадьевич называл комнатой для деловых встреч. Здесь, помимо рабочего стола хозяина, помещался еще невысокий круглый стол с расставленными вокруг него креслами для дружеских посиделок в перерыве между обсуждением деловых проектов. А вдоль стен располагались стеллажи, где за стеклянными дверцами теснились книги. Гончаров прошел мимо одной из полок и остановился.

– У вас даже есть работы Данцига и Кумпанса по линейному планированию…

– Ничего себе! – искренне удивился Сорин. – Вы знаете, кто это? А у меня большая подборка работ по линейному планированию. Я даже стараюсь развивать идеи Канторовича по этому вопросу. У меня тоже практически готова докторская диссертация, как и у вашей невесты, но только на наиболее актуальную для современной экономической науки тему…

– Давайте перейдем к делу, – не дал ему договорить Гончаров, опускаясь в кресло возле круглого столика. – Нам известно, что вы с убитым Пятиивановым учились в одном классе, потом вместе стали заниматься бизнесом и, по утверждению некоторых, знавших вас в те далекие времена, кинули своего партнера и друга. Но это не моя терминология. А тех, кто делился со мной этой информацией.

– Кто вам сказал такую чушь? – удивился Евгений Аркадьевич. – Мы с ним действительно вложили свои средства в общий бизнес, занимались обменом валюты. Но почти сразу случился обвал рубля… Вы когда-нибудь слышали про «черный вторник», который полностью добил остатки социалистической экономики?..

– Которую потом окончательно похоронила ваучерная приватизация? Слышал, конечно. Но это все не является форс-мажором, на который вы собираетесь сослаться.

– Я не собираюсь ни на что ссылаться, хотя это и в самом деле чистейшей воды форс-мажор. В один день мы с Пятиивановым потеряли все. Да и не только мы: пострадал тогда весь народ, все рядовые труженики… Через какое-то время я вернул Степику все, что был должен, и даже больше, если считать в рублях. Потом подкидывал ему небольшие суммы время от времени. И совсем недавно тоже дал. А потом мне это надоело: я ведь не дойная корова, не золотая антилопа. Так что к убийству своего школьного друга не имею никакого отношения, потому как между нами уже нет не только делового, но и личного общения. Кстати, вы обещали рассказать, как это произошло.

Полковник юстиции посмотрел на Сорина внимательно и ответил не сразу:

– Доподлинно неизвестно, как это произошло… Пятииванова обнаружили вечером. Во дворе возле его автомобиля. Он ехал домой. Поставил машину в соседнем дворе – у него была старенькая «копейка»… Он постоянно там ее ставил, по словам жены, Степан чего-то боялся… Не говорил, что или кто ему угрожает, но она чувствовала опасность, спрашивала мужа, но ваш друг говорил, что у него все нормально. В тот роковой для него вечер ваш бывший одноклассник вышел из автомобиля, начал по старинке запирать машину на ключ, и в этот момент кто-то подошел сзади и выстрелил ему в затылок.

Евгений Аркадьевич вздохнул и посмотрел за окно, на павильон, возле которого стояла «Газель», из которой узбеки выгружали фанерные ящики.

– Жалко парня, – с грустью произнес Сорин. – Ему ведь только-только исполнилось пятьдесят. Жить да жить, как говорится.

– Он в последнее время скрывался от кредиторов. Вы знаете об этом?

– Я ему раза три или четыре давал суммы, которые он просил.

– Вдова показала, что два раза вы давали, на общую сумму около шестисот тысяч.

– Мне кажется, что больше, но все равно: разве шестьсот тысяч – маленькая сумма?

– Для него огромная. Но его общий долг был восемнадцать миллионов. Сумма неподъемная для простого человека, если, конечно, он не возглавляет банк или биржу. Вы же в курсе, что он занял деньги в микрофинансовой организации, чтобы оплатить операцию матери? Операция не помогла. Его мама умерла, потом похороны, потеря работы… Степан пытался договориться с кредиторами, но впустую. Время шло, и долг увеличивался в разы. Квартиру, которую ваш друг унаследовал от матери, забрали за долги, но этого не хватило.

– Он мог бы мне все объяснить, – прошептал Евгений Аркадьевич. – Я бы обязательно помог. Но он говорил только, что очень надо, повторял как заведенный. А на что надо – так и не сообщил. В конце концов, восемнадцать миллионов – хоть и огромная для меня сумма, но я смог бы ее найти… мы ведь дружили когда-то. А что за микрофинансовая организация его так…

– А вы разве не знаете? – удивился полковник юстиции. – Могли бы поинтересоваться. Это компания «Дартс», учредителем которой, что удивительно, являетесь вы, Евгений Аркадьевич. Причем единоличным учредителем.

– Я? – удивился Сорин. – Вы уверены, что это не какая-то ошибка?

– Уверен, потому что проведена необходимая проверка документов: подписей, печатей… Компания учреждена семнадцать лет назад. По бухгалтерским документам, прибыль у компании небольшая, но директор предприятия Фельдман уверяет, что ежеквартально вручал вам двадцать пять миллионов рублей наличными.

– Как вы сказали? Фельдман. Владимир э-э-э… кажется, Евсеевич. Был у меня когда-то такой подчиненный, работал в бухгалтерии, я его с треском уволил и с тех пор даже не слышал о нем…

– И не встречали, я понял вас, – кивнул полковник юстиции. – Однако Фельдман показал, что вы его не уволили, а перевели с повышением в новую контору, которую открыли по совету некоего олигарха.

– Теперь вспомнил, – закивал Евгений Аркадьевич, – но ведь столько лет прошло. Когда-то очень давно мне действительно дал денег на раскрутку известный финансист. Вероятно, он и получал напрямую от этого Фельдмана. Кстати, этот олигарх тоже уже отошел в мир иной…

– Уж не Карпоносенко ли?

– Именно он, – после некоторой паузы ответил хозяин дома. – Всесильный в те далекие годы Лев Борисович не посоветовал, а приказал мне открыть микрофинансовую компанию, которая предоставляла бы населению микрозаймы, а всю выручку я должен был отдавать ему лично, оставляя только необходимую сумму себе и коллективу. Но я ни разу не брал денег для себя лично, потому что компания была открыта на средства Карпоносенко, и к делам этой организации никакого отношения я не имел. Все вопросы к Фридману… то есть к Фельдману… Видите, я даже фамилию его путаю.

– Спросим и с Фельдмана, и с Голубева.

– А это еще кто?

– А это директор другой вашей микрофинансовой конторы и по совпадению тоже бывший ваш сотрудник.

– Как вы сказали? Голубев? Что-то смутно вспоминается. Ведь столько лет прошло.

– Могу дать подсказку. Вы встречались с ним неделю назад в гостинице «Астория», а именно в баре, находящемся на первом этаже. Заканчивался третий квартал, и вы получили от него двадцать миллионов рублей: сорок пачек пятитысячных находились в маленьком кейсе, который вы забрали себе. Вы даже не открывали его, выпили чашечку кофе и ушли, прихватив кейс, с которым на встречу явился Голубев. «Астория» – ваш прокол: не надо было там встречаться – там везде установлены камеры, и доказать, что вы взяли принесенный для вас портфельчик, не составит труда.

– Портфельчик взял. Но там не было никаких денег. Этот Голубев просто оговаривает меня.

– Да и бог с ними, с Голубевым и Фельдманом, речь не о них. А о вашей причастности к убийству Пятииванова…

– Я никак не причастен. Поверьте, каким бы злодеем я ни был, но никогда не смог бы этого сделать.

– А никто не утверждает, что это сделали лично вы. Вы же не зверь!

Сорин кивнул, соглашаясь.

– Но вдове-то надо помочь, – продолжил Гончаров.

– Помогу! Я возьму на себя организацию похорон, вернее, оплачу все расходы.

– И с долгом помогите решить. А то вчера убили Пятииванова, а сегодня с утра уже кто-то позвонил его вдове и сказал, что долг теперь на ней, а потом перейдет и на дочь.

– Постараюсь помочь и в этом, – вздохнул Сорин. – Только как я могу… Ведь это вы правоохранительные органы. Вы должны беречь покой и безопасность граждан…

– Мы только этим и занимаемся, – согласился полковник юстиции, – вот почему я у вас. А вы запишите телефон его вдовы и позвоните прямо сейчас, чтобы я удостоверился, что вы действительно готовы помочь ей.

– Да-да-да, – поспешил заверить сотрудника Следственного комитета Евгений Аркадьевич.

Он записал номер и тут же набрал его. И, когда ему ответили, произнес с печалью в голосе:

– Это Сорин звонит. Только что узнал о страшной трагедии. Ужас какой! Выражаю вам свое глубочайшее сочувствие и со своей стороны обещаю… клятвенно обещаю помочь семье своего лучшего друга. Я только что узнал о его долге и постараюсь погасить в самое ближайшее время… Буквально на днях это сделаю…

Закончив разговор, Евгений Аркадьевич посмотрел на полковника юстиции.

– Вы сказали, что Степан был должен восемнадцать миллионов. Это окончательная сумма?

– Мне кажется, что вы с Фельдманом уладите этот вопрос.

Сорин вскинул руку и взглянул на свой золотой Rolex. Покачал головой и посмотрел на полковника юстиции:

– Ко мне вопросов больше не будет?

– Следствие покажет, – ответил тот.

Игорь достал из кармана визитку и положил на стол:

– Если вспомните что-то еще, звоните.

– Да-да, – закивал Евгений Аркадьевич, – вы уж разберитесь там, пожалуйста… Виновные обязательно должны быть наказаны. Бедный Степик!.. А знаете, почему у него такая странная фамилия? Он рассказывал мне, что его какая-то там прапрабабка жила в Забайкалье и работала в артели. Артель намывала золото, владели ею пятеро друзей, каждого из которых звали Иван. Золота они добывали много, вкладывали в разные предприятия: у артели была в собственности мельница, несколько лавок. И бабка Степана работала в такой лавке, которая так и называлась «Пять Иванов». У нее был роман с одним из пайщиков артели, она даже ждала от него ребенка… Но тут случилась революция, Гражданская война, белочехи украли золотой запас России, и большевикам срочно потребовалось золото… Они, естественно, решили отобрать его у населения, завалились и в эту артель, но добытчики сбежали, прихватив свой золотой запас. А прапрабабка не смогла убежать с ними, потому что только что родила. А когда подросшего мальчика регистрировали, то записали как Пятииванова, потому что его в деревне именно так все и называли. А потом уж ходила у них в семье легенда, передаваемая из поколения в поколение: будто тот сбежавший артельщик вывез с собой в Харбин два пуда царскими червонцами, а потом уж оттуда рванул в Соединенные Штаты, где вложил деньги в дело и зажил на широкую ногу.

– И вы тогда ему поверили, – улыбнулся Гончаров. – Хорошая сказка, конечно.

– Два пуда – это получается… – Сорин начал подсчитывать, – в каждом килограмме сто пятнадцать николаевских червонцев, в тридцати двух килограммах – три тысячи шестьсот восемьдесят монет. Переводим в тогдашнюю мировую валюту – в фунты, – получается более пяти тысяч фунтов стерлингов. По существовавшему курсу переводим в доллары – получается около восьми тысяч баксов с копеечками. Это если по курсу сдавать монеты банку, который обязательно постарается вас облапошить. Но если считать по весу золота и отдать монеты заинтересованному лицу, а цена грамма тогда медленно, но все же росла, то сумма может достигать и десяти тысяч. А это огромные по тем временам деньги.

– Браво! – оценил полковник юстиции. – Хорошо считаете! Теперь я понимаю, что вы и в самом деле классный специалист.

– Спасибо, – отозвался Сорин. – Но вернемся к сказочке семейства Пятиивановых. Не думаю, что артельщик, сельский житель, перебравшийся в Штаты, останется жить в городе. Скорее всего, он купит себе ранчо. Желательно в тех краях, где можно добывать золото. Из Харбина, откуда бежали в то время многие русские эмигранты, пароход тогда прибывал только в Калифорнию. А это благодатный край: я там был однажды. Так вот, съездил на экскурсию на ранчо Keys Desert Queen Ranch – говоря по-русски, ранчо «Королева пустыни». Оно удивительно тем, что там сохранились все хозяйственные постройки столетней давности – ничего не гниет, потому что очень сухой климат. На ранчо в исправности даже древние трактора и комбайны. Но самое удивительное, что основателем и первым владельцем этого ранчо был русский – некий Джон Бард, который убежал из Советской России и сменил имя. Иван, естественно, стал Джоном. А фамилия Бард легко образовалась из русской фамилии Бардин, весьма распространенной в Забайкалье.

– Не думаю, что эта фамилия происходит от русского корня, но мысль интересная, – оценил Гончаров.

– Но это еще не все, – потряс головой Сорин, – там же не только хозяйственные постройки сохранились, но и господский дом с фотографиями на стенах. Даже снимки того самого Джона Барда имеются. Я только сейчас сообразил, и меня распирает от того, что я понял. Этот Джон Бард – огромный силач, ну прямо как Степик. Хотя наш Степан все же немного хлипкий по сравнению с тем, но лицом и светлым цветом волос они схожи. На групповом семейном снимке Джон Бард стоит рядом со своей женой-испанкой, она ему до плеча не достает, а разновозрастные дети ему только до колена или до его пояса. По воспоминаниям местных стариков, Джон Бард хоть и был латифундист в их понимании, но мог и сам пахать и сеять, а с топором управлялся так, что даже местные индейцы прискакивали посмотреть на его искусство… Но самое главное – он если и работал в поле, то только в самом начале своей сельскохозяйственной деятельности, а потом решил проехать вдоль речки, которая протекала неподалеку. Она называлась Американ-ривер. Вам это название ни о чем не говорит?

Игорь пожал плечами.

– На этой речке находилась лесопилка Саттон! – радостно вскричал Евгений Аркадьевич. – Это место, где сто семьдесят лет назад началась так называемая золотая лихорадка. Так вот, этот Джон стал проверять наличие остатков породы и наткнулся на неразработанную жилу. Никому не сообщил об этом, но участок выкупил. Начал добывать там золото, делал это один… Ему помогали лишь несколько преданных ему индейцев племени хупа, которые хранили тайну, потому что мечтали заработать столько денег, чтобы купить себе землю. И мечты их сбылись: земель индейцы купили немало, и теперь их потомки – самые уважаемые люди в восточной Калифорнии. А Джон Бард оставил ферму «Королева пустыни» старшему сыну, а с остальными перебрался в недалекий Сан-Франциско… А потом его следы, как говорится, теряются. Правда, был не так давно сенатор Бард, есть еще один Бард – известный кинопродюсер… Сенатор, впрочем, уверял, что ведет свой род от английского короля Иоанна Безземельного. Врал, вероятно.

– Разумеется, врал, – согласился полковник юстиции, – политик ведь. А вообще великолепную историю вы рассказали. Прямо как лекция.

– Так я и подготовил эту историю для студентов, как лекцию о золотом эквиваленте. В каждой сухой лекции должен быть оживляж – какая-нибудь жизненная история. Я вспомнил эту, но только не думал никогда до сегодняшнего дня, что это может быть как-то связано со Степаном.

– Но я впечатлен, – признался Игорь Алексеевич, – представляю, как студентам нравятся ваши лекции. Я проверил через интернет… То есть навел справки, вы уж не обижайтесь. Но везде говорится, что вы преподаете не только для российских студентов, но и для иностранцев. Один ваш выпускник трудится на бирже в Гонконге, другой на Шанхайской фондовой…

– Еще один работает также в Шанхае на фьючерсной бирже, торгующей цветными металлами, – подхватил Евгений Аркадьевич, – а еще на токийской бирже, которая является второй в мире по капитализации, есть моя выпускница… Правда, она там не работает уже, потому что вышла замуж за одного из девяти директоров Кабусики Гайся.

– Что? – не понял Гончаров.

– Это коллегиальный орган управления токийской биржей. Я летал в Токио, и мы с ним там мило побеседовали… Умнейший человек! Да и Япония мне очень понравилась. Вы там бывали?

Сорин едва сдерживал улыбку, он понимал, что перехватил инициативу.

– Бывал, – кивнул Игорь. – Не в Токио, правда, но зато посещал неоднократно Фусики, Химедзи, Кобе, Китакюсю, Муроран, Кудамацу, Нагою, Осаку, Ниигату, Сиогаму, – он перечислял названия японских портов, загибая пальцы, но те кончились, и Гончаров задумался: – Что-то я забыл. Ну конечно: еще я посетил Сендай, Симицу, Йокогаму.

Евгений Аркадьевич продолжал улыбаться, но улыбка у него уже казалась несколько натянутой.

– Я же окончил Морскую академию и несколько лет ходил на сухогрузе вторым штурманом, – объяснил Гончаров.

– Понятно, – кивнул Сорин, еще раз посмотрел на часы и вздохнул: – У-у-у, я уже опаздываю, вы уж извините, но очень важная встреча. Мне пора выезжать.

– Да и мне пора, – ответил Игорь, – надо еще встречаться по этому делу кое с кем… Так вот и получается, что работаешь-работаешь, сажаешь-сажаешь, а преступлений меньше не становится. Кстати, а куда деньги переводить за билеты на литературный вечер?

Евгений Аркадьевич задумался и ответил:

– Вы же оставили мне визитку, – напомнил он, – там есть номера ваших телефонов и электронный адрес, так что я сброшу реквизиты. И тогда у меня вопрос, на который я сам себе ответить не могу. Почему убийством такого незначительного человека, как Пятииванов, занимается не полиция, а Cледственный комитет, да еще лично начальник департамента по раскрытию особо опасных преступлений. Что такого необычного в убийстве Степана?

– А я разве не сообщил? – удивился полковник. – Во-первых, незначительных людей не бывает, а во-вторых, пуля, убившая Пятииванова, соответствует той, что убила несколько лет назад еще одного человека.

– Так вы думаете, что это серия? – поинтересовался Сорин.

Игорь пожал плечами, еще раз попрощался и вышел.

Он шагал по дорожке не спеша, оглядывая территорию поместья: стриженые газоны и аккуратные туи, цветники с поникшими кустиками роз. Он поравнялся с павильоном, из которого, очевидно, завидев его, вышла жена хозяина.

– Вот, готовимся к вечеру, – произнесла она и показала рукой на открытую дверь: – Хотите посмотреть?

– Нет времени, – отказался Гончаров.

– У нас будут напитки и закуски. Вы какие закуски предпочитаете? Есть какие-то особые пожелания?

– Да я и не закусываю, потому что не пью спиртное. То есть могу, конечно, по важному поводу поднять рюмку-другую, но только в кругу близких и проверенных друзей.

– У нас будут тоже только проверенные люди.

Вероника спустилась с крыльца и проводила гостя до его автомобиля.

– Я нашла Леночку в социальных сетях, – сообщила она, – оставила сообщение на ее страничке. Как выяснилось, у Леночки много друзей, но все почему-то или дети, или подростки. И все обсуждают какой-то летающий велосипед.

– Моя невеста была – впрочем, и остается – заместителем директора лицея для особо одаренных детей,– объяснил Гончаров,– а летающий велосипед – это махолет, продукт их коллективного творчества. Он и в самом деле отрывается от земли, если хорошенько разогнаться с горки. Мне выше одного метра подняться не удается, потому что я тяжелый, почти девяносто кило. А вот Лена – вообще невесомая, и ей удается поймать восходящие потоки воздуха и парить, когда я не вижу[3].

– А я боюсь высоты, – вздохнула Вероника и протянула руку для прощания.

Игорь сел за руль своего автомобиля и направил его к воротам с красивой чугунной решеткой. Ехал, довольный тем, что так удачно вставил в разговор названия японских портов, в которых он не бывал никогда, кроме Йокогамы, где он даже на берег не сходил, потому что в Японии тогда была эпидемия птичьего гриппа.

Евгений Аркадьевич тоже был доволен собой: ему удалось выкрутиться и перевести разговор на другую тему. Хотя ему особо нечего было скрывать, но все же встречи со следователями мало кому приносят удовлетворение.

Сорин вышел на крыльцо, когда навстречу по ступеням начала подниматься Вероника.

– По какому вопросу он приезжал? – полюбопытствовала она.

Евгений Аркадьевич не ответил и посмотрел на Веронику изучающим взглядом, словно подозревая в сговоре с только что уехавшим нежданным гостем. Обнял жену за талию, привлек к себе и потащил ее к двери дома. Наклонился к уху Вероники и шепнул зло:

– Чтобы не было никогда в нашем доме ни твоей подруги детства, ни ее жениха. Ты даже представить себе не можешь, какой это страшный человек! Он ко мне пришел, уже все зная. Он просто поиздевался надо мной.

– А что он знает?

– Все! Сейчас расскажу. Давай в дом зайдем… Что-то вдруг появилась потребность хлопнуть рюмашку-другую, чтобы успокоиться. Чего он вдруг приперся? И почему ко мне? Словно я ему равный.

Они вошли в дом, и Евгений Аркадьевич поспешил в комнату для деловых встреч, которую только что оставил. Он шел так быстро, что Вероника почти бежала за ним. Сорин подошел к книжному стеллажу, открыл дверцу, за которой находился мини-бар. Дверца распахнулась, и тут же запиликала мелодия какой-то старинной шотландской песенки про моряка.

Евгений достал из бара бутылку виски и четырехгранный стакан. Наполнил его на треть, но тут же добавил еще – до половины.

– Погоди! – попыталась остановить его жена. – Я сейчас закусочку принесу.

Но Сорин выпил залпом. Потряс головой. И выдохнул.

И, чтобы успокоить его окончательно, Вероника пропела как раз ту самую песенку про моряка Бонни:

My Bonnie lies over the ocean,

My Bonnie lies over the sea.

My Bonnie lies over the ocean.

Oh, bring back my Bonnie to me.

Она подошла и поцеловала мужа.

– Ты даже не представляешь, что произошло! – начал рассказывать Евгений Аркадьевич. – Вчера застрелили моего бывшего партнера, друга детства Степика… Я не знаю, кто его и за что. Между нами говоря, Степик, которого ты, слава тебе господи, не разу не видела, окончательно опустился и выглядел в последнее время как маргинал… Был всем должен. А теперь появился этот… Ты что, действительно не узнала его?

– Узнала, но не сразу… Так я и видела его всего один раз на заправке.

– Видела ты его и раньше,– скривился Евгений Аркадьевич.– Это одиозный мент, его по ящику часто показывают… Недавно на Московской трассе разбился один мой знакомый… Не хочу сказать, что он был хороший знакомый… Как раз наоборот – лучше совсем его не знать[4]. И опять этот мент давал интервью по этому происшествию. Тогда его называли подполковником Гончаровым. Но еще совсем недавно он был опером, а теперь вдруг перепрыгнул в следователи. Причем сразу в руководство городского управления. Короче, не будет его на твоем литературном приеме.

– Я уже с Леночкой поговорила, только что. Нашла ее страничку в соцсетях… Она так обрадовалась и уже мне по номеру телефона деньги перевела.

– Ты меня поняла: или их не будет – или не будет твоего вечера. Я вообще стихи ненавижу!

– Ну хоть один стишок знаешь?

Сорин усмехнулся:

– Даже два, но они оба неприличные. Не пришла ты ночью, не явилась днем… Это Есенин, кстати.

– Ну а Пушкина помнишь? Его ведь в школе учить заставляли.

– Так я и выучил про птичку. «На волю птичку выпускаю при светлом празднике весны». Я с душой перед всем классом этот стих декламировал, потому что у меня жил тогда волнистый попугайчик, которого я, естественно, никуда выпускать не собирался. А у Степика Пятииванова птички не было, только хомяк, а про него стихов у Пушкина не нашлось. Степик сильно переживал по этому поводу и выучил «Сижу за решеткой в темнице сырой». Так жалобно читал, что весь класс хохотал, за животы хватался. Только Пятииванов не про узника думал, а про своего хомяка, который у него в доме на подоконнике в железной клетке сидел. А когда Степик в бандиты подался, ему погоняло повесили – Хомяк. Но он не обиделся. Он вообще не умел обижаться. А теперь его нет. А этот якобы честный мент разъезжает на «Рендже»… И так просто готов выбросить тысячу евро за литературный вечер для кретинов.

Вероника вспыхнула, но стерпела. Посмотрела в сторону – в окно, за которым вдоль мощеной дорожки тянулся ряд стриженых туй, очень похожих на зеленые новогодние свечки. Там стоял микроавтобус, из которого узбеки в синих спецовках выносили софиты и стеновые панели со шпоном мореного дуба.

Евгений Аркадьевич еще раз налил виски на треть стакана, но на этот раз не стал добавлять, и также выпил одним глотком.

– У тебя ведь дела на сегодня запланированы, – напомнила Вероника.

– Нет никаких дел, – махнул рукой Сорин. – И не было: надоело все!

Глава четвертая

Гончаров въехал в город и почти сразу попал в пробку. Он взял телефон и набрал номер профессора Дроздова.

И, когда тот ответил, поинтересовался:

– Не отвлекаю?

– Нет, конечно. У меня тут только что заседание академической комиссии состоялось. Так устал слушать всякую чушь, захотелось пообщаться с умным человеком. И как раз от тебя звонок прилетел. Как там Леночка?

– С ней все нормально. А я как раз захотел спросить. Вы женились на ее маме, а потом выяснилось, что у нее онкология, и она моталась по больницам…

– Все не так было, – перебил его Дроздов. – Сначала у нее определили онкологию, а потом уж я на ней женился. Забрал ее с дочкой и привез к себе.

– А не помните, кто у вас тогда был в соседях на площадке?

– Те же, что и сейчас… Хотя нет. Там жила еще одна дамочка с дочкой… Если честно, то дамочка была вдовой и порой весьма бесцеремонно подкатывала ко мне. А потом, когда я женился, та женщина при встречах перестала хватать меня за рукав. Мама Леночки и в самом деле скиталась по больницам. И тогда к Лене приходила поиграть дочка той соседки.

– Как звали ту девочку?

– Ей-богу, не помню… Я и дамочку ту забыл как звали: то ли Марина, то ли Мария…

– А дочку – Вероника?

– Вполне может быть… Хотя я не уверен. Может быть, и Вероника, а может, и Вера. Помню, что Леночке было лет восемь, а соседской девочке двенадцать-тринадцать. Но уже тогда чувствовалось, что из нее вырастет красивая женщина. Мать у нее была тоже ничего, но выпивала, к сожалению.

– Фамилию соседей не помните?

– Откуда ж? Хотя погодите! Какая-то эстонская у них фамилия… Женщина та была эстонкой. Точно, она была блондинкой и эстонкой… А девочка – темненькая, вероятно, отец ее был брюнетом. Но я того соседа, то есть ее отца, не помню вовсе. А ты у Леночки спроси, у нее ведь великолепная память…

Профессор оказался прав.

– Девочку звали Вера, – сразу ответила невеста Игоря, – мама ее – Мария Георгиевна. Дедушка был Георг Яныч… Именно не Георгий, а Георг. Он был эстонцем, и фамилия у него, – а следовательно, и у Марии Георгиевны, и у Веры – Кала, что в переводе означает «рыбный». Вера стеснялась своей фамилии. Да и в школе все ее дразнили… Собиралась поменять ее при получении паспорта.

– Это она тебе все рассказывала, и ты помнишь?

– Конечно. Я даже помню, как она рассказала, что ее настоящий отец работает в обкоме партии и потому жениться на ее маме не может. Дедушка ее во время Великой Отечественной был переводчиком на Карельском фронте, а потом работал в советском посольстве в Хельсинки. Умер от сердечного приступа в поезде, когда возвращался в Ленинград. Но это было еще до рождения внучки.

– Я поражен, – удивился Игорь, – как можно помнить то, что слышала и видела в далеком детстве?

– Запоминала специально: для тебя старалась, – объяснила Лена, – предполагала, что познакомлюсь с тобой и когда-нибудь это тебя заинтересует.

Гончаров возвращался домой и думал о разном: об убийстве Степана Пятииванова, о том, что Сорин наверняка что-то знает или о чем-то догадывается, но скрывает, и что жена Сорина уж больно внимательно его разглядывала – смотрела так, будто он если не враг, то человек, от которого можно получить неприятности. Перебирал в памяти все общение с Евгением Аркадьевичем, как сам сегодня начал сыпать названиями портовых городов, которые затвердил наизусть больше двадцати лет назад, учась в Морской академии. И стихотворение Заболоцкого само всплыло в его памяти вдруг ни с того ни с сего. Игорь подумал о возможностях сознания и вспомнил, что есть один человек… вернее, одна женщина, память которой, как казалось знавшим ее людям, хранит все.

Он набрал номер своего бывшего подчиненного – курсанта Грицая.

– Петя, я за рулем, так что давай быстро. Позвони своей маме. И узнай у нее про некоего Степана Пятииванова, семьдесят четвертого года рождения. Он был осужден лет двадцать пять назад… Мне важно знать, кто с ним проходил тогда по делу и был осужден. Ей не надо ничего вспоминать: она же работает секретарем председателя городского суда, и заглянуть в электронный архив ей ничего не стоит.

Не прошло и четверти часа, как Петя Грицай позвонил.

– Записывайте: Партыко Геннадий Сергеевич, того же года рождения, что и Пятииванов… В настоящее время отбывает новый срок… Мама проверила по базе.

Игорь вошел в квартиру и повел носом:

– Что-то вкусное у нас?

– Фунчоза на рыбном бульоне с креветками, сладким перцем и зеленью…

– Нет, не то, – покачал головой Игорь. Он наклонился и понюхал шею Леночки: – Да у нас новые духи!

– Да, – вздохнула его невеста, – дорогущие, правда, но я давно о них мечтала. А тут позвонила подруга детства. Та, которой ты интересовался сегодня. Она позвала меня на литературный вечер, и я решилась… Нравится? Называются духи «Портрет леди», бренд Frédéric Malle. Ты и впрямь уловил аромат из коридора?

Игорь кивнул, хотя на самом деле ничего не почувствовал. Но не хотелось ничего объяснять и говорить об ароматах, в которых он не разбирался вовсе, и, чтобы перевести разговор на другую тему, он сообщил, что, скорее всего, завтра отправится в командировку.

– Ты же еще не приступил к работе, – напомнила ему Лена. – Какая может быть командировка?! И потом, у тебя теперь на это есть люди, которые готовы мотаться по командировкам и которых, по всей видимости, не ждут дома любящие женщины…

– Э-э, – хотел возразить Гончаров, но объяснять, что покидает невесту по собственной инициативе, не очень-то хотелось. – Дело в том…

Но девушка махнула рукой:

– Ладно, потерплю. А как там моя бывшая соседка Вера?

– Теперь она Вероника Сорина. Муж – очень богатый человек. Он, как принято теперь называть таких людей, финансовый спекулянт. Где-то что-то покупает и перепродает. Играет на бирже, которую лет двадцать назад сам же и учреждал в компании себе подобных. Очень осторожный товарищ и, скорее всего, к убийству, которое я сейчас расследую, не имеет никакого отношения.

– Это хорошо, – обрадовалась Лена, – но ты расскажи, как выглядит Вероника Сорина.

– Замечательно! Но у нее есть один недостаток – тебе она и в подметки не годится.

– Не знаю, – засомневалась в искренности Гончарова его невеста, – в детстве Вера мне казалась взрослой и очень симпатичной, разбиралась она во многом – особенно в платьях. У нее была такая двухмерная куколка, вырезанная из картона или пластика. Мы рисовали одежду для нее, вырезали эти наряды, а потом одевали в них куколку. У Веры получались классные платья. Она надевала их на куколку и объявляла: это для встречи с принцем на королевском балу, а это коктейльное, в котором не зазорно пойти в бар, а это для приема иностранных послов. А когда куклу одевали в нарисованное мной, Вера кричала: «Какая прелесть! Какой великолепный и непревзойденный дизайн! Именно в этом мы пойдем доить королевских коров или пасти гусей!» И мы с ней весело смеялись. И я тогда забывала, что моя мама тяжело больна и лежит в больнице, что Владимир Петрович не спит по ночам, переживает и прячет от меня свои слезы… Мне очень нравилась Вера, и мне кажется, что она выросла добрым человеком и не смогла бы пойти на преступление.

– А ее никто и не подозревает. У нас вопросы только к ее мужу, которого мы… то есть я тоже не подозреваю ни в чем.

Гончаров поцеловал любимую девушку и сказал:

– Теперь распробовал, вернее разнюхал. Твои новые духи пахнут рынком юго-восточной Азии. Но только не рыбным или мясным, а теми рядами, где продают цветы и пряности. Распробовал пока только розу, корицу и гвоздику…

– Какой ты молодец! – восхитилась Лена. – А еще и малина, и черная смородина присутствуют. Но базовые ноты – это амбра, сандал, мускус и бензоин.

– Бензо чего? – не понял Гончаров.

– Это смола, которую получают из коры дерева стиракса бензойного, растущего в странах Юго-Восточной Азии, – начала объяснять девушка. – В коре этого дерева делают небольшие надрезы, через которые сочится смола. Под воздействием воздуха и солнечных лучей смола застывает, превращаясь в небольшие душистые кристаллы, обладающие непередаваемым и ни с чем не сравнимым ароматом. Как тебе?

– Не передать как! Не могу надышаться твоей шеей. И у меня сразу родилась идея.

– Какая?

– Завтра я никуда не еду и никуда не иду. Я остаюсь дома, и ты тоже остаешься дома и никуда не идешь. Мы отключаем все телефоны, все телевизоры… Зашториваем окна. Как тебе?

– Мне нравится, но у меня есть встречное предложение. Давай считать, что завтра началось уже сегодня. Я сейчас отправляюсь зашторивать окна, а ты быстро-быстро уминаешь приготовленную специально для тебя фунчозу с креветками. Кстати, я совершенно случайно взяла в магазине две бутылки крымского брюта. То есть три бутылки, их продавали по цене двух, и я не устояла перед этим маркетинговым ходом. Такой вот магазин.

– Я даже знаю, где он находится. Я туда заехал тоже совершенно случайно, и мне предложили взять к Новому году шесть по цене четырех. Я тоже не устоял.

– И что будем делать? – спросила Лена.

– Ты быстро-быстро зашториваешь все окна, а я еще быстрее ем фунчозу, а там подумаем. До понедельника у нас полтора дня. В крайнем случае, могу уехать во вторник или в четверг.

Глава пятая

В комнату для переговоров вошел инспектор по режиму и доложил:

– Осужденный Партыко доставлен.

Тут же другой инспектор ввел мужчину в черной робе и поставил его лицом к стене.

– Когда забирать его? – поинтересовался первый инспектор.

– Сержант, я кнопочку нажму, когда надо будет, вы придете и заберете вашего подопечного. А пока принесите нам два чистых стакана.

Гончаров поставил портфель на стол, открыл, вынул из него контейнер с бутербродами и большой термос. Инспектор не двинулся с места.

– Чего стоим? – обратился к нему Игорь Алексеевич. – Кого ждем?

– Не положено, – ответил сержант, глядя мимо Гончарова.

– Послушайте, – произнес Игорь, меняя тон на начальственный, – сюда приехал не адвокат долбаный, я полковник юстиции, начальник департамента Следственного комитета. Я на генеральской должности. Не хотите вы, тогда пригласите сюда заместителя по режиму. Я его попрошу принести два чистых стакана, и он мне не откажет, уверяю вас. Я прямо с поезда сюда на автобусе. Ни поесть не успел, ни чаю попить. А вообще, здесь на столе уже должен был стоять и графин с водой, и стакан.

Инспектор поспешил удалиться. Осужденный посмотрел ему вслед и усмехнулся.

– Ну, чего стоишь, – махнул рукой Гончаров, – подсаживайся.

– Осужденный Партыко, статья сто шестьдесят вторая, часть четвертая, пункт «в»[5], – представился зэк.

– Полковник юстиции Гончаров, – ответил Игорь и указал зэку на стул. – Я знаю, какая у тебя статья и за что. Почему вдруг предельный срок тебе впаяли? Ты же не сделал пострадавшего инвалидом.

– Так у меня это вторая ходка, а потом посчитали, что два лимона, что мы с подельником взяли, – это очень много. А сломанную челюсть сочли тяжким ущербом.

Все это осужденный произнес, стоя у стены. Появился инспектор со стаканами, чистыми тарелками и с каким-то свертком. Поставил все на стол и угодливо произнес:

– Тут еще пачка с овсяным печеньем вам к чаю. Только уж простите, что пачка вскрытая…

– Свободен, – сказал ему Гончаров.

Инспектор вышел и прикрыл дверь. Зэк тут же подошел к столу и опустился на стул. И только после того, как сел, вспомнил и усмехнулся:

– Можно?

– Расслабься, – махнул рукой Игорь.

Он достал из контейнера и выложил на тарелки бутерброды с бужениной, стал наливать чай, а Партыко вдыхал аромат.

– Это ж надо какой букет! – восхитился зэк. – Что же вас привело ко мне, господин начальник?.. Простите, господин полковник… Только если кого-то сдать надо… то это не ко мне. Чайку я выпью, конечно, и бутербродики ваши схаваю, но никакого базара не будет. Так что можете сразу вызывать конвой.

– Не надо никого сдавать. Я про друга твоего Пятииванова поговорить хочу. Нет его больше: грохнули Степика, сегодня как раз девятый день. На который, как известно, душа приходит к ангелам и те показывают ей, как устроен Божий мир и как радуются души, посвятившие себя добру, – говорил Игорь, наблюдая, как меняется лицо его собеседника. – На девятый день заканчивается траур, друзья и семья поминают усопшего… Только вот к его семье никто не придет, потому что все их бросили, как и Степика, от которого отворачивались, когда он просил о помощи.

– Кто это?.. – едва прошептал Партыко. – Вы нашли того, кто его?..

Гончаров покачал головой:

– Ищем. Но зацепок никаких. Степан был должен микрофинансовым организациям восемнадцать миллионов. Взял у них на похороны матери. А потом остался без работы. С криминалом завязал, обещал жене жить честно. Пришлось выкручиваться, но не получалось. Где-то находил деньги, отдавал, но сумма долга только росла. Эти ростовщики не могли его заказать, потому что он хоть что-то да отдавал и собирался платить и дальше. У него были враги?

– На зоне не было: он со всеми ладил. Он здоровенный как слон, кто против такого попрет? Да он и на воле-то ни с кем не бодался. По-человечески он был добрый. Он когда-то с корешем своим держал обменник, но приятель его кинул на бабки… И Хомяк… простите, Степан пошел в гостиницу для интуристов подносчиком. Сидит с бригадой на входе, подходит автобус с туристами, ну, надо их чемоданы по номерам разнести. Неплохая, если честно, работенка была – дело даже не в зарплате: там на чаевых хорошо имели. Каждый день по десять или двадцать баксов заколачивал. Летом даже больше. Я же тоже там вместе с ним. И вот однажды вышли покурить и видим, как за углом сутенер девушку по щекам лупит. Степик сразу рванул туда и вломил парню. Да так вломил, что тот отлетел метров на пять и затих на полчаса. Степик девушку начал успокаивать… Потом она такси вызвала и укатила. А следующим утром, когда наша смена заканчивалась, она приехала снова, но уже с двумя подружками. Они отозвали Степана и попросили, чтобы он их крышевал. За это они были готовы платить ему двадцать процентов со своего нелегкого заработка. А тот сутенер, которого вырубил Пятииванов, с них половину снимал. Девушки были симпатичные, Степик и согласился. Они признались, что за ночь берут с интуристов по четыреста баксов и в месяц у них получается не менее восьми тысяч баксов на каждую. А когда какой-нибудь международный конгресс, то и до двадцати косых доходит. Хомяк предложил и мне вписаться, потому что у него тогда не было тачки, а у меня почти новая вишневая «девятка».

Партыко взял со стола бутерброд и понюхал его.

– Как же я тебя хотел все эти годы, – обратился он к бутерброду, – какой ты сладкий.

Гончаров не торопил рассказчика, он даже отвернулся к окну, за решеткой которого на землю плавно и медленно опускались крупные пушистые снежинки.

– Через месяц у нас уже было десять девчонок – одна краше другой. Иногда мы ходили с ними в баню… Вру, – засмеялся Партыко, – один раз всего и сходили. У нас в бригаде было уже шестеро бойцов, но быть чисто шмаровозом никто не хотел. Мы решили сколотить свою банду. К нам еще пацаны подгребли, отморозки в том числе, которые нас и подставили по своему тупому беспределу…

– Это я все знаю. Это дела давно минувших дней. Вас постреляли, повязали, упаковали. Пятииванов получил меньше всех. Потом он вышел…

– А потом вернулся, но уже с новой статьей. Сначала на него вешали ту, по которой я сейчас чалюсь. Но на суде адвокат изменил на сто шестьдесят третью. Он ведь после первой отсидки тоже начал вышибать чужие долги. Пару раз получилось выколотить, а потом ему забили стрелку, но там в засаде были менты. Попинали его хорошенько и в «Кресты» отправили. На суде, как я сказал, адвокат помог: заявил протест, мол, что в квартиру потерпевшего Пятииванов не проникал, никого не бил и сопротивления группе захвата не оказывал. Адвокат даже затребовал видео задержания. Короче, дали Степику шесть и отправили сюда. Мы с ним виделись редко, потому что в разных отрядах были. Он мне поведал про жизнь на воле. Мол, там несладко без бабла, а на хорошую работу не берут со справкой об освобождении. Сказал, что попытался опять наладить бизнес с девочками, но теперь там ни воткнуться, ни приткнуться, все поделено. Да и потом, много стало индивидуальных предпринимательниц, которые размещают на сайтах свои предложения и пожелания: сколько и за что, – и никто их не прихватывает. Потом там всякие эскорты организовались со своими службами безопасности. Короче, Хомяк и на гоп-стопе пытался бабло срубить, но это не его. Однажды в темном переулке попросил денег у тетки, та молча отдала кошелек. А потом сказала, что лучше бы он ее изнасиловал, потому что деньги она собирает на операцию маленькой дочке… Муж ее бросил, и помочь им некому… Одним словом, Хомяк вернул лопатник, да еще все свои бабки выгреб и ей всучил… До дому проводил, да там и остался. Рассказала она ему про свою жизнь горемычную, про мужа-подонка, который от нее сбежал, да еще и деньги прихватил. Он ей тоже про себя наплел, как полагается…

Партыко посмотрел на свой пустой стакан, потом на Гончарова:

– Начальник, можно еще чайку с бутербродиком?

За окном уже вовсю валил снег, за решеткой было белым-бело, а под ней у оконного стекла уже образовывался сугробик.

– Короче, – продолжил зэк, – отыскал Степик того беглого мужа, адрес у бабы узнал, проследил, чтобы понять, чем тот хмырь дышит и на что. Короче, выяснил, что тот фраерок по жизни мажор мажором, весь как из журнала, живет с какой-то телкой богатой. Подловил Хомяк эту парочку как-то у входа в ночной клуб и говорит мажору: «Ты когда жене украденные у нее деньги вернешь, гнида?» Телка хотела сразу охрану кричать, а как услышала про жену, просекла все. И спрашивает: «Какие деньги?» Степик отвечает, что три миллиона ваш хахаль стибрил, что на операцию маленькой дочке откладывала его жена. Хмырь тут же стал изворачиваться, сначала отнекивался, что не знает, о чем речь, мол, никакой жены и дочки, потом принялся врать, что взял всего пятьдесят тысяч. Тогда Пятииванов показал фотографию женщины с ребенком и телефон, на котором фамилия женщины указана. Телка реально богатая была, спорить не стала, спросила только, можно ли перевести деньги по номеру телефона. А потом сказала своему хахалю: «Пошел вон отсюда! Мразь! Если хоть раз подойдешь ко мне, тебя на кусочки порубят». Вот так Хомяк решил проблему, пожалел только, что назвал сумму не ту, надо было пять лямов снимать. Но денег на операцию хватило. И жить он остался у той Ани с ее дочкой. И ей потом с кичи приветы слал. И даже вел себя хорошо, режимы не нарушал, чтобы разрешали звонить по телефону и свиданки не отменяли. Она к нему приезжала сюда. Вот такая у них любовь образовалась. И Хомяк дал своей Ане слово, что никогда он не свяжется с криминалом и не будет нарушать закон, потому что очень любит и Аню, и дочку ее. Степик мне это сам рассказывал и плакал… Конечно, это не для слабонервных зрелище, чтобы здоровенный бугай слезу пускал, но, как говорится, из песни слова не выкинешь…

– А ведь с кем-то он корешил на зоне? – спросил Гончаров. – Ведь невозможно без близкого доверительного общения с кем-то.

– Кореш у него был, – согласился Партыко. – Я видел его и даже говорил с ним пару раз. Колей его звали, фамилия то ли Коньков, то ли Кусков… Но как-то так. Он за воинские преступления здесь чалился. На Кавказе будто бы что-то натворил. Но Степик меня уверял, что того парня просто сделали крайним. Он взводным был, его поставили ротного замещать… Ну и чего-то там произошло, и его осудили на двадцать лет.

– Ого! – удивился Гончаров. – По какой же статье? Степик не говорил?

– Сказал, что по триста пятьдесят седьмой, если я ничего не путаю.

– Геноцид? – не поверил Гончаров. – Это что такого надо сделать, чтобы по этой статье пойти? Мирняк пострелял? В смысле, мирных жителей. И где этот Коньков или Кусков сейчас?

– Так, поди, откинулся уж. Отзвонил свое – уж сколько лет он здесь мыкался, отбиваясь от кавказцев разных: его же на перо хотели посадить, Степик помог ему отбиться. Потом уже без Хомяка на мужика налетели, порезали, но тот выжил. Потом там была какая-то бойня то ли с дагами, то ли с чехами. Подробностей не знаю, потому что тех, кто знал, в другие места отправили. А Степику вдруг УДО выписали. Гражданин полковник юстиции, если честно, то я все, что знал, уже выложил как на духу. Рад бы помочь, но не знаю, чем могу, потому что ближе Хомяка у меня друзей не осталось вовсе. Он мне как брат! Даже ближе: родной брат от меня нос воротит, будто я прокаженный какой. Он начальник смены в автобусном парке, в костюмах ходит и в Турциях отдыхает.

– Но хоть что-то вам известно про связи Пятииванова на воле, за что хоть можно зацепиться? Он письма вам писал?

– Одно прислал, сообщил, что все у него хорошо. Живет с Аней, а девочка здоровая, выросла уже.

Партыко замолчал, а потом спросил тихо:

– Как там в Питере?

– Золотая осень заканчивается, листья опадают, – ответил Гончаров, – но тепло пока…

– А здесь холодрыга. Вы бы сказали начальству, чтобы котельную включили как полагается. А то и в кубриках холодно, в робах приходится спать, а на бирже[6] так вовсе загнуться можно – такой колотун, что пар изо рта идет. Сказали бригадиру, а он смеется, мол, лучше работайте, тогда и не замерзнете. Ему хорошо говорить: у него в каптерке электропечка стоит: можно и обогреться, и чайничек поставить.

– Может, Пятииванову ответка прилетела за старые дела? – постарался вернуть разговор в прежнее русло Гончаров.

– Не думаю, – покачал головой Партыко. – Серьезные люди так долго не тянут. Сразу замочат да еще другим расскажут за что, чтобы неповадно было никому. Да и за что его? Мы с блатными не цапались, мы только коммерсантов трясли, а коммерсант ведь овца, сами понимаете, ее надо стричь. Да мы по беспределу не ходили, а так – долю малую просили, да и то если у бырыги крыши серьезной не было. А если и была, то мы просили, скажем, сорок косых зелеными, он к своей крыше бежит. Те к нам. Мы с ними перетрем тему, закроем вопрос, и те своему фраеру говорят, что это, мол, залетные – типа ореховские, которые, ежели что, взорвут тебя на фиг вместе с твоим «Мерседесом» навороченным. Но мы, рискуя своими жизнями, все утрясли с ними: теперь с тебя не сорок тысяч, а всего двадцать. Тот радуется и отстегивает двадцарик. Мы с пацанами делим по-братски: десять косых им, десять нам. Немного, конечно, но курочка по зернышку, как говорится.

– Это-то понятно, но, может, это за девочек ему прилетело?

– Не, с девочками все полюбовно. А если у кого-то предъява была, то почему только одному Хомяку? Мы все в ответе, ведь мы – бригада. И, стало быть, девчонки у нас были общими. Симпатичные все, кстати, и не дуры. Среди них даже студентки были. Девчонки предлагали нам открыть… То есть они хотели сами открыть агентство. Название даже придумали для него – «Элит». Мечтали по миру с богатыми мужиками разъезжать и получать с них за свой отдых. Но Хомяк их отговорил, сказал, что дальше помойной ямы им не уехать. Потому что для такого бизнеса нужен серьезный авторитет, который мы пока не заработали. Они погоревали немного, а потом мы и сами с этой темы слезли. Так, иногда прикрывали их. Пятииванов даже себе персональную девочку завел. Мы с пацанами ни ухом ни рылом. Но потом мне мент знакомый, что в спецуре гостиницы был сменным начальником поста, проговорился, что Хомяк какую-то лярву вытаскивал, она, мол, лопатник стащила у гражданина… Степик примчался. Компенсировал все гражданину… Мы, конечно, Хомяку предъяву, что, мол, за дела: у тебя новая телка, положено делиться, а то не по-пацански как-то получается. Степан спорить не стал: на вечер снял какой-то бар маленький на Петроградской. Привел туда эту девчонку, и мы ее прописали. Нас шестеро было. А девка, я скажу, симпатичная оказалась и совсем молоденькая. Степик признался, что ей семнадцать лет всего и она на первый курс только-только поступила. Это в самом начале осени было, но только недолго наша музыка играла: начались у нас проблемы, а потом и вовсе всех, кто остался, повязали.

– Так, может, она и сдала вас? – высказал предположение Гончаров.

– Не, – тут же ответил Партыко, – не она точно. Она нам адвоката нашла. Хомяк ей сообщил, где общак нашей бригады заныкан. Она на эти деньги нашла дорогого адвоката, который потом отмазал одного Степана. А всем остальным по самый край влепили. Да и Степана-то он не особо отмазал, тот из своих шести четыре года отзвонил. Может, эта телка адвокату мало заслала, себе оставила – типа на учебу. А у нас там двадцать тонн бакинских припрятано было.

– Как звали ее?

– А я помню? – удивился Партыко такому наивному вопросу. – Двадцать лет прошло. Но имя было какое-то нерусское – типа Аманда или Амадея. И фамилия была неруская. Не помню какая, но у меня крутится в башке что-то вроде Вервольф. А такой фамилии ведь не бывает. Не так ли, гражданин начальник?

– Так ведь и фамилию Партыко тоже не встретишь, – напомнил зэку Гончаров.

– Ваша правда! И никто не знает, что это обозначает. И я не знал, пока один зэк с филологическим образованием не объяснил. Он тридцать три года на киче провел и сразу сказал, что Партыко – это погоняло. Какой-то мой предок был бандитом и всех в драке ножом тыкал. Как в песне, если помните: «По карманам часто смыкал, в драке всех ножом он тыкал». А нож на фене – это перо. Но погоняло Пертыко плохо звучит, так ведь и обидеться можно, а вот Партыко – в самый раз. Я понятно объяснил?

– Понятнее не бывает, – усмехнулся полковник юстиции, – так бы складно ты сообщил о тех, кому Пятииванов поперек дороги стоял.

– Знал бы, рассказал. И если чего вдруг вспомню, сразу сообщу местному начальству. Срок все равно мне не скостят, но за лучшего кореша я отомщу.

– Коньков, Кусков? – переспросил начальник колонии. – Вы сказали, что он осужденный за военные преступления? Был такой – лет пять как освободился… Или четыре года прошло. Левченко Алексей – бывший старший лейтенант. Действительно, он отбывал наказание за геноцид. В чеченскую был исполняющим обязанности командира роты. Во время передислокации рота попала в засаду. То есть не вся рота, а часть пулеметного взвода. Рота передвигалась на бэтээрах. А несколько бойцов забрались в кузов «ГАЗ-66» и помчались впереди всех, ничего не опасаясь, потому что территория была под контролем наших войск и никто ничего не ожидал. «Газон» попал в засаду: ребят расстреляли из гранатометов с небольшой высотки, забрали пулеметы и автоматическую гранатометную систему. Когда подошла рота, то увидела горящую машину и тела друзей на дороге. А еще две «Нивы», спешащие поскорее исчезнуть. Погнались за ними и вошли в село, которое считалось мирным. «Нивы» обнаружились сразу в одном из дворов. Когда пошли выяснять, что это за машины и кому они принадлежат, из окон этого и других домов по бойцам ударили автоматы. Два бэтээра были сожжены выстрелами из гранатометов. И тогда старший лейтенант Левченко принял, на мой взгляд, единственно правильное решение: на огонь ответить огнем. Бой был недолгим. Потери роты составили два десятка человек убитыми и еще больше ранеными. Боевиков было убито двенадцать. Но только потом специально созданная комиссия пришла к выводу, что это были не боевики, а мирные местные жители. А найденное возле трупов стрелковое оружие было подкинуто им по распоряжению старшего лейтенанта Левченко, чтобы оправдать свой преступный приказ. Трое из убитых местных жителей были подростками, и еще две женщины. Осужден был не только старший лейтенант, но и командиры взводов и отделений. Потом подчиненные Левченко были освобождены от наказания. Суд высшей инстанции отменил вынесенный приговор на основании того, что командиры подразделений действовали по приказу, преступность которого не смогли определить на месте, а потому являются невиновными. Короче, не повезло лейтенанту: действовал согласно боевому уставу, а вот как оно получилось. Мы тут особо к нему не цеплялись, но у него и своих недоброжелателей хватало: в колонии немало выходцев с Северного Кавказа, которые хотели бы отличиться перед своими земляками.

Начальник колонии посмотрел внимательно на Гончарова.

– И Партыко не верьте: трепло еще то. Но пользуется уважением других осужденных – непонятно только за что.

Глава шестая

Вагон был полупустым. В купе с Гончаровым ехал только один мужчина, да и тот, увидев вошедшего попутчика, тут же заявил, что в соседнем вагоне встретил приятеля, которого давно не видел. Приятель ехал с женой, и потому попутчик отправился к ним, предварительно достав из своего чемодана литровую бутылку водки и банку шпрот.

Перед тем как покинуть купе, попросил Гончарова:

– Последи за моим чемоданом. А можешь и не следить: там все равно теперь нет ничего ценного.

Прошло несколько минут, и в купе заглянула помятая личность явно уголовного происхождения.

– Может, банчок сообразим?

– Можно, конечно, но только моей колодой. А то у тебя все стиры подкованы. И ногти ты должен перед каткой подстричь, чтобы не царапать мои карты, делая на них отметки. А если я тебя поймаю на мухляже, то выброшу в окно. Ты понял?

– А с чего вы взяли, уважаемый, что я нечестно играю?

– А ты сними свои котлы и подними левый рукав повыше.

– А зачем вам?

– Да я не сомневаюсь, что у тебя наколка на запястье: три туза, пробитые стрелой. И ты не сам себе ее сделал, потому что западло в хате своих катать. На пальце наколот перстень с трефовой мастью: прошел через «Кресты». Случайно парусник себе еще не наколол?

Мужчина кивнул:

– Как раз собираюсь, потому что я и есть по жизни вечный бродяга. У меня еще и «кот» наколот.

– Коренной обитатель тюрьмы, – перевел Гончаров. – На зоне родился?

– Почти. Мать на поселение отправили, чтобы она не на киче, а типа на свободе могла родить… А какая там свобода, когда из деревни не уйти никуда: это еще в Казахстане было… Там я на свет и вылез.

– Первая ходка за что у тебя?

– А вы, уважаемый, в нашем мире кто, чтобы я душу открывал перед вами?

– Да я мент, но ты не переживай: я не по твою душу, а по особо опасным работаю. А ты, как мне кажется, начал с того, что валежник собирал[7].

– Ну да,– признался мужчина,– но это еще по малолетке. Меня тогда на спиногрызку отправили. А вторая ходка за то, что брал на бугая[8].

– Сколько всего куполов на твоем храме?

– Малолетку за ходку не посчитали. Но вообще я рассчитываю скоро положенцем стать. Я с ворами знаком.

– Про Хомяка не слышал?

– Так он же не вор. Я с ним в одном отряде был еще лет десять назад. Он, конечно, здоровый мужик. А почему вы спросили? Я вообще не должен с вами базарить.

– Так я же не при делах и не в форме. Я просто спросил: знал ли ты Хомяка. Дело в том, что его застрелили.

Зэк вытаращил глаза, а потом выдохнул, как будто собирался выпить полстакана водки.

– Во как получается! Я даже не знаю теперь, что и думать.

– А Партыко мог иметь к этому отношение?

– Кто?

– Партыко, он же Геныч.

– Он давно уже не Геныч. Он – Джага. Они с Хомяком в корешах были. Хомяк, конечно, погоняло не очень достойное. А вот Джага – уважаемое.

Гончаров удивился, потому что в личном деле осужденного Партыко об этом сказано не было. Возможно, свое прозвище он получил, уже находясь на зоне.

– Джага – это ведь означает «нож». Так он что, с ножом десантировал[9]?

– Ничего говорить не буду. Я вообще не знаю, о чем базар.

– А кто смотрящий на зоне?

– Не знаю, о чем вы.

– А кто зону греет?

– Я даже не понимаю, о чем вы.

– Я не спрашиваю тебя, кто чай и траву поставляет, я хочу через того человека отправить Партыко посылку. Но сам понимаешь, как это будет выглядеть: полковник отправляет на зону…

– Полковник?! – удивился зэк. – Но я все равно не знаю.

– Да ладно! – не поверил Гончаров. – Да чтобы ты, такой уважаемый на киче весь из себя блатной, да не знал. Ты же видишь, что я даже имени твоего не спрашиваю.

– Да я и вправду не знаю. Раньше Каро Седой все поставлял, вернее его люди.

– С Кареном Константиновичем я хорошо был знаком. Брал его как-то. Но он не в обидках был – понимал, что у него своя работа, у меня своя. Так оно по жизни всегда: кто-то бегает, кто-то догоняет.

– Ну да, – согласился зэк. – Но я и вправду не знаю. После того как Каро замочили этим летом, перебои были, но потом… Я не утверждаю, гражданин начальник, но, по слухам, какой-то приблатненный фраер с бабками из Питера под себя это дело взял. Вертухаи приносят, а начальство догадывается, но глаза закрывает, потому как вдруг бунт нарисуется… А так и травка, и чифирь, можно и водяру, можно и внеочередную свиданку организовать… Тут недавно трое мужиков себе лярву выписали…

– На троих одну?

– Одному-то не потянуть – дорого… Вот они скинулись и на троих взяли. От вечерней поверки до утренней. Баба такая вся из себя – не старая еще, – лет сорок пять, но белье с кружавчиками, помада на губах… Только потом сообразили, что ее с женской кичи доставили, а сколько она там своим вертухайкам отстегнула – один бог знает.

– Ты только что освободился?

– Ну да… Хотя лучше бы весной на волю выходить. А теперь-то зима скоро… А вообще, Хомяка жалко, он здоровенный бугай был. Здоровее у нас только Вася-разбойник, но он на всю голову тронутый, скорее всего, шубу с клином себе взял[10]. Он, бывает, сядет на табуретку, она под ним гнется. Подойдешь и спросишь: «Осужденный Карнаухов, ты кто?» Он поднимается и отвечает как ребенок: «Я Вася-разбойник, сижу здесь на табуретке за то, что убил в магазине продавщицу». Очень он был безобидный. Но однажды в соседнем отряде заморочка одна организовалась. Кавказцы наехали на одного вояку бывшего, а Хомяк за него вписался. Кавказцев с десяток, а вояка только с Хомяком: больше никто не захотел с ним пойти. Пришел к нам Хомяк и сказал, что подмога нужна. Пошли только Гена Джага и Вася-разбойник. Так, чтобы не обобщать, скажу: четверо против десятерых. Месилово было приличное. Геныч рассказывал, что Вася пытался всех отговорить, но потом разошелся. Его пять раз в спину пырнули. Вернулись они с Джагой, а у Джаги рука порезана сильно и немного живот. Ну, мы их перебинтовали как могли. Но их утром все равно в больничку увезли. А у кавказцев четверо убитых – причем только двое от ножа, а остальные, как сказали, от удара тупым предметом – у Васи-разбойника кулак был что твоя голова… Короче, у шестерых выживших кавказцев сильно поломанные носы, челюсти и разные другие части тела пострадали, в том числе и от ножевых ран. Приехала комиссия разбираться. Конечно же, сразу все выяснили: виноватыми признали кавказцев, потому что их было больше и они все с ножами были. А вояку того начальство жалело, потому как считало, что его несправедливо упрятали. Васю-разбойника все любили за доброту и силу, Хомяк тоже перед начальством ни разу не запалился на нарушении режима, а Джагу уж за компанию с ними оправдали. Только после возвращения его из больнички сразу в штрафной изолятор определили. А начальству ведь надо отчитываться, какие меры они приняли. И вот решили в лагере устраивать спортивные мероприятия и праздники профессионального мастерства. Победителям обещали внеочередные свиданки давать. Про спортивные праздники все смеялись: мол, будем соревноваться, кто колючку перепрыгнет и кто дальше всех в тундру убежит. А на профессиональных соревновались: кто быстрее бревно распилит и раньше всех кубометр дров наколет…

Раздвинулась дверь, и в купе вернулся попутчик. Он внимательно посмотрел на зэка, потом бросил короткий взгляд на Гончарова, подошел к столику, выдвинул из-под него свой потертый временем чемодан, положил его на постель рядом с зэком, открыл и удивился:

– Ну ексель-моксель! Ну как так можно! Здесь же еще две банки красной икры было и две бутылки коньяка французского «Курвуазье».

Он посмотрел внимательно на Гончарова:

– Кто взял? Это же подарок тещи.

Зэк легонько похлопал возмущенного человека по спине:

– Угомонись, Санек, этого человека трогать нельзя. Нам бы лучше вообще свалить отсюда подальше.

– Понял, – кивнул Санек, – не дурак.

– Не спеши, – остановил его Гончаров. – Ты когда освободился?

Попутчик вздохнул, посмотрел на своего приятеля и признался:

– Почти месяц назад. Мы договорились, что я его в Мурманске дождусь. У меня там заочница[11] имелась. Ну я сразу к ней завалился и понял, что попал. Во-первых, она мне не свои, а чужие фотки присылала, во-вторых, ей не тридцать восемь, а все сорок восемь, а то и пятьдесят. Потом, у нее однокомнатная хрущевка напополам с мамой. Ну мы с заочницей раскатали бутылочку и на диванчике спатеньки пристроились. А мамашку, которой лет восемьдесят, на кухне оставили. Можно было бы ее и в санузле запереть, но там ванна сидячая, а у бабки спина не гнется. Ну на кухне так на кухне: ей там теплее. И только я приступил к исполнению данных в письмах обязательств, как подлая бабка начала на кухне хрипеть. Представьте сами, подо мной заочница стонет, а там бабка хрипит. Я и говорю: «Пойдем посмотрим, а вдруг твоя мамашка уже копыта отбросила». А та отвечает: «Ну помирает так помирает – может, ей срок уже вышел. Она же всю жизнь как заводная носилась, а теперь, видать, у нее завод кончился». Но бабка, не умолкая, хрипит и хрипит – подлая ее душа. И ведь как хрипит – громко и с каким-то даже подхрюкиваньем! Я не выдержал эту муку и пошел проверять. Пошел в чем был – без трусов. А старушка там, оказывается, не помирает вовсе, а колбасу, которую я привез, вытащила из холодильника и лопает. И подавилась, видать, с голодухи. Хрипит, а как меня увидела без труселей, так подавилась еще больше. Я начал ей по спине стучать. Спас бабульку, она благодарить меня начала, обнимать стала и прижиматься… Тут заочница входит и сразу в крик: «За что же мне такое наказание: уже в который раз извращенец попадается!» Кое-как дожил до утра, когда заочница ушла на работу на растворный узел учетчицей, схватил свои манатки и бегом оттуда. А куда деваться? Пошел в хоспис… то есть в хостел, но там дорого – раз, да еще узбеки вокруг, голодными глазами на меня смотрят. Отправился на местный рынок, поспрошал, кто смотрящий за торговой площадью. Указали мне на азербайджанца. Подошел к нему, все объяснил, что освободился, что кореша жду, надо где-то перебиться. Пустил он меня типа сторожем-грузчиком, без платы, само собой, только за ночлег и за пропитание. Очень скоро я познакомился с Мариной, которая там китайскими вещами торговала. За Мариной таскался бывший муж-алкаш, денег требовал и угрожал. Я вступился, тот хоть и пообещал мне ответку прислать, но угрожал с большого расстояния. Короче, сошлись мы с Мариной. Она очень неплохая оказалась, хоть и сидела когда-то на наркоте. Но она сама вылечилась, без разных мутных клиник, которые лишь бабло стригут. Просто хотела очень слезть, а потом к ней бабка на улице подошла и монетку дала, сказав, что теперь сбудется любое желание. Вот она и завязала. А потом, когда поняла, что я все равно от нее уйду, подарила ту монетку мне. Я бы с Маринкой остался, но обещал Толику, что, как он выйдет, отправимся с ним вместе в Ростовскую область, в славный город Аксай, где у меня должна быть дедовская земля: шесть соток, мазанка на три комнатки с кухней, черешни и абрикосы… Я оставил Марине пятнадцать тысяч, которые все-таки заработал на рынке. Взял ту серебряную монетку на память о ней. А еще оставил записку: «Прости за все, любовь моя, но родина дороже!» И на вокзал побежал.

– Как жить собираетесь? – поинтересовался Игорь Алексеевич.

– Как бог на душу положит, – ответил зэк. – Но хотелось бы честно. Можно рыбу коптить, чтобы на трассе продавать вместе с вареными раками. То есть мы с Толиком ловим рыбу и раков, а какие-нибудь вдовушки для нас продают. Но в таком случае выручку на четверых делить надо, а это значит, что бабла хватит только на прокорм…

– Можно на прииск какой завербоваться – золотишко мыть, – подсказал Толик. – Но знающие люди просветили, сказали, что это очень тяжелая работа. А если и расплатятся с тобой налом, то потом на ближайшей станции прижмут местные ухари…

Гончаров закрыл глаза, навалилась усталость, хотелось спать. Издалека прилетел голос Толика:

– Ты ложись, уважаемый, я тебя одеялком прикрою, и в коридоре мы постоим, последим, чтобы никто не зашел.

Ночью Игорь проснулся. Стучали колеса, в купе никого не было, пусто было и в коридоре. Он вернулся в купе, включил свет и увидел на столе свой бумажник, лежащий на белом листе, на котором корявым почерком было написано:

Прости, начальник. Но твой лопатник выпал и валялся на полу, ксива твоя там же была. Мы ничего не трогали. Помоги тебе Бог. Только ты наших там особо не дави.

Толик Тюря и Санек Гаммагон[12].

Мы тебе монетку оставили. Если не пригодится, то отдай ее тому, кому хуже, чем нам.

Гончаров проверил содержание бумажника. Деньги все были на месте, как и обе банковские карты. Там же находились служебное удостоверение, водительские права и технический паспорт автомобиля. А еще там лежал советский серебряный двугривенный, отчеканенный в 1921 году.

Глава седьмая

Утром он позвонил вдове Пятииванова и попросил о встрече.

– Зачем? – спросила та. – Мне уже помочь нечем. Мы вчера похоронили Степана, а на поминки денег не было совсем. Помогли соседи стол накрыть. А что на столе было – стыдоба! Кутья, блины, водка да соленые огурцы на закуску. Все, что я зарабатывала, и то, что дочка получала, уходило на погашение долга.

– Я хочу найти убийцу Степана, – объяснил Игорь Алексеевич.

– Хорошо, – согласилась вдова, – но домой вас все равно не приглашу. Вниз спущусь, и на крылечке мы поговорим.

Разговаривать на крыльце дома Гончаров не собирался. Он подкатил к подъезду и увидел женщину лет сорока пяти.

– Анна Сергеевна, садитесь в машину, не говорить же под окнами у посторонних людей.

В соседнем доме располагалось маленькое кафе. В зале стояло с десяток столиков, и все они были пустые. К ним подошла официантка, но вдова заранее покачала головой, отказываясь. И все равно Игорь взял два кофе и два пирожных.

Увидев пирожные, женщина отвернулась, и на глазах у нее появились слезы. Это заметила официантка и поспешила удалиться.

– Мои соболезнования, – произнес Игорь.

Женщина кивнула, и слеза упала на стол. Вдова прикрыла ладошкой лицо, вдохнула и сказала:

– Вы даже не представляете, каким он был добрым. Я все про него знаю, он все рассказал про себя: про то, как бандитом был, как проституток по заказам развозил… Потом, мы ведь с ним не просто так познакомились.

– Он ведь хотел вас ограбить, – продолжил Гончаров, давая понять, что он тоже владеет информацией, – напал, а потом помог.

– Так оно и было. Но я сразу, как только он вернул мне кошелек, посмотрела на него и влюбилась. А он потом и бывшего мужа от меня отвадил, и деньгами помог на операцию дочке…

Она замолчала и тут же взяла кофе, поднесла чашечку ко рту и стала поддерживать ее двумя руками, словно собиралась согреть пальцы.

– Не мог ваш бывший муж быть причастным к убийству Пятииванова?

– Не знаю, – ответила женщина. – Скорее всего, непричастен. Во-первых, столько времени прошло, и он не давал о себе знать. А во-вторых, мой бывший муж – патологический трус. И за что ему убивать Степана? За то, что его любовница перевела деньги на операцию нашей дочери? Есть еще одно обстоятельство: мой бывший муж женился, и супруга держит его в ежовых рукавицах.

– А с кем-нибудь Степан находился в ссоре?

– Меня об этом уже спрашивали. Мне ничего об этом не известно. Да и с кем он мог находиться в ссоре? Мы почти всегда вместе. Степан если и уходил из дому, то на работу или по делам.

– У него огромный долг образовался, потому что Степан взял деньги в кредит на операцию матери?

Женщина молча кивнула. А потом объяснила:

– Мы собирались отдать быстро, но Степан заболел сам и не работал почти полтора месяца, а там ведь за каждый день проценты щелкают. Пока болел, его уволили. Устроился после этого не сразу, работал на доставке заказов из магазина строительных материалов. Но там платили меньше, чем обещали. Долг рос как на дрожжах… Сейчас не знаю, как дальше платить. Но вчера на его номер позвонили из коллекторского агентства и сказали, что долг Степана погашен полностью. Я не знаю, верить или нет, потому что теперь за нас и заступиться некому… Это розыгрыш, вероятно.

– Это старый друг Пятииванова, когда узнал, что вашего мужа нет в живых, погасил его долг.

– Уж не Сорин ли?

– Да какая разница.

– Большая, потому что Сорин угрожал мужу, сказал, чтобы не беспокоил со своей ерундой, а если и позвонит еще, то проблем не оберется. Степан не испугался. То есть у него не было страха за свою жизнь, а за меня и дочку он, конечно, боялся, потому что этот Сорин – злобное и мерзкое существо. И я не сомневаюсь, что именно он организовал убийство.

– Ваш муж ему больше не звонил: мы проверяли. Так что живите и ничего не бойтесь. А если что, звоните сразу в полицию…

Игорь махнул рукой. Подошла официантка и положила на стол счет. Игорь рассчитался и попросил:

– Контейнер принесите, мы пирожные с собой заберем.

Вдова посмотрела на Игоря и кивнула.

– Постарайтесь вспомнить еще что-нибудь, – попросил ее Гончаров. – Ведь так, ни за что, людей не убивают. Возможно, он что-то узнал.

Женщина покачала головой.

Вернулась официантка с контейнером, поставила его на стол. И тут же ушла.

– Дочке отнесите пирожные, – сказал Гончаров. – Дети ведь их любят.

– Это картошка, – прошептала вдова, – ее самые любимые. Но она их ела в последний раз лет пять назад. Да она и не ребенок уже.

Гончаров положил на стол свою визитку:

– Если что – звоните в полицию, а потом сразу мне.

Он поднялся и вдруг вспомнил. Достал из кармана и положил перед вдовой серебряный двугривенный.

– Случайно встретил вчера друзей вашего мужа. Действительно друзей, а не просто знакомых: они сидели когда-то вместе и помогали друг другу. Я им все рассказал, и они попросили меня передать вам эту монетку, которая, по их уверению, приносит счастье.

– Да какое у меня теперь может быть счастье? – усмехнулась женщина.

– Счастье не счастье, но они говорят, что одно желание она исполняет. Исполнит не исполнит, но передайте ее потом человеку, которому хуже, чем вам.

Гончаров хотел уйти, но вдова остановила.

– Погодите, – сказала она. – Степан за пару дней до того, как его… Он сказал, что знает про Сорина такое, что тот все равно даст денег. Он даже сказал, что не очень хорошо закладывать кого-то, но ситуация поворачивается так, что ничего другого не остается. Я хотела его попросить, чтобы он не связывался, но промолчала, потому что…

– Я понимаю, – кивнул Гончаров, – собственная семья дороже, чем жизнь негодяя. И я бы тоже пошел на все, чтобы ее защитить.

Он сказал, что готов защитить семью, и не солгал, потому что семья для каждого человека выше закона. Потому-то, вероятно, а может, даже наверняка он не сдал свою первую жену[13], хотя семьи у них давно уже не было: он жил с Мариной[14] в одной квартире, но больше времени проводил на работе. Они встречались, а точнее, сталкивались на маленьком пространстве общего бытия, ни поцелуев, ни добрых слов, ни приветливых взглядов. Если жена просила его о чем-то, то он выполнял. Но сам он ее не просил ни о чем. И любви не осталось никакой, да была ли она с самого начала? Страсть имелась, потому что Игорь тогда был молод, в нем все кипело, а ей требовалась защита, которую он дал. Но потом, по прошествии лет, когда он понял… вернее, узнал, что жена и в самом деле была связана с бандой вымогателей, следовало сдать ее сразу, тогда бы не было ни развода, ни раздела имущества. Все пошло бы иначе, и что было бы с ним теперь?

Но теперь у него есть Лена, и, хотя официально они не женаты, теперь она – его семья. Теперь есть ради чего жить и ради кого.

Гончаров подумал о ней, и почти сразу Лена позвонила.

– Что-то случилось? – встревожился он.

– Ничего. Я просто давно не говорила, что я тебя люблю.

Глава восьмая

Евгений Аркадьевич читал лекцию студентам, как вдруг что-то проскользнувшее мимо сознания сбило его с мысли. Он обвел взглядом аудиторию, увидел на последнем верхнем ряду улыбающуюся девушку, которая только что опустила бегунок молнии на своей блузке так, что было видно, что бюстгальтера на ней нет. Девушка улыбалась нагло, но не поэтому он запнулся… То, что сбило с мысли, находилось не вовне, а в нем самом. Но что это было? Что за мысль помешала ему закончить фразу? Он потер виски и задумался, но долго молчать не мог и поэтому обратился к студентам.

– На чем я остановился?

Все стали переглядываться: похоже было, что его никто не слушал.

– Вы сказали, что большая часть инвестиций в золото – это покупки спотов для немедленной передачи их в банк, управляющий чужими капиталами, в котором хранятся драгоценные металлы для инвесторов, – улыбаясь, произнесла та девушка, открывшая ему на обзор свой бюст.

Сорин посмотрел на студентку, пытаясь скрыть удивление. Надо же, она только что продемонстрировала ему свою грудь, и это не помешало ей запомнить сказанную им последнюю фразу.

– Спасибо, что напомнили, – поблагодарил он, чувствуя, что тревога только поднимается в нем и то, чем она была вызвана, уже исчезло в памяти, провалилось в нее так глубоко, что теперь уж не достать и не вспомнить.

Девушка продолжала улыбаться ему, расстегивая молнию все ниже и ниже.

Потянулась вверх рука молодого придурка, и сразу прозвучал его противный звонкий голос:

– А что такое спот?

Евгений Аркадьевич отвел взгляд от девушки и снисходительно улыбнулся:

– Удивительно ваше незнание, а я ведь не раз говорил о спот-сделках на своих лекциях. От английского слова «spot», что переводится буквально «на месте». Спот-контракт и спот-сделка – это форма сделок, которые совершаются здесь и сейчас, в отличие, например, от срочного контракта, который заключается в текущий момент времени, а исполняется через определенный интервал времени. Цена, по которой совершается сделка, называется спот-ценой… Покупки золота осуществляются на товарных биржах. Я, например, это делаю на площадке Credit Suisse в Цюрихе, который стал первым работать с клиентами со всего мира через электронные сети.

Девушка сидела на заднем ряду и смотрела на него блестящими от желания глазами, она расстегнула молнию до конца и распахнула блузку. На мгновение Сорину показалось, что такого не можно быть в реальности, а девушка – всего лишь видение, появившееся внезапно здесь и сейчас и видимое только ему. Но ведь она только что говорила.

Девушка облизнула пухлые губы…

И тут прозвенел звонок.

Студенты поспешили поскорее исчезнуть, освобождая пространство небольшого амфитеатра с круглой сценой и кафедрой у ее подножия. Аудитория опустела, лишь девушка осталась сидеть в последнем седьмом ряду. Он стал медленно подниматься к ней. А она продолжала все так же зазывно и сладко улыбаться. Когда Сорин подошел, на ней уже не было ничего, кроме белых прозрачных чулочков с едва различимым рисунком.

– Чего ты хочешь? – спросил он.

– Я хочу здесь и сейчас, – прошептало Искушение, – я хочу спот-секса.

Она потянулась к его рту пухлыми губами, потом начала опускаться на колени, расстегивая ему брюки.

После светофора он вырулил к обочине и остановился. Ехать домой не хотелось. Что это было? Или кто? Эту девушку он не помнил на своих лекциях. Кажется, она мелькала в коридорах факультета, проходила, или скорее проплывала, ничего не замечая, зная, что перед ней расступаются, а потом смотрят вслед, и не только мужчины смотрят. Он видел ее раньше, но не помнил, потому что не заглядывался, как все остальные, не ведающие, что такое доступность мечтаний.

Сорин набрал номер жены и, когда услышал ее голос, произнес спокойно и равнодушно:

– Не ждите меня к ужину. Я останусь в городе. Нет, у меня нет никаких встреч, просто безумно захотелось лобстера по-китайски… Помнишь, мы в Милане в каком-то китайском ресторане ели лобстеров, а сейчас только вспомнил тот вкус, и мне захотелось снова.

– Так можно заказать с курьером, – напомнила Вероника.

– Это не то. Лобстера надо варить живым и сразу подавать на стол… Только я не знаю, какой ресторан самый лучший.

– Я сейчас узнаю и перезвоню, – пообещала жена.

Он сидел в машине, продолжая думать о той девушке, вспоминал ее губы, волосы, ее запах и шепот. И с каждой минутой все больше и больше понимал, что не сможет теперь жить без всего этого, без этой молоденькой шлюшки с такими прекрасными и призывными глазами.

Позвонила жена, и не хотелось отвечать, но пришлось.

– Я вспомнила тот ресторан в Милане, – доложила Вероника, – это были лобстеры по-кантонски, с имбирем и зеленым луком. Такой же в нашем городе делают в ресторане Гуанчжоу. Это на Васильевском.

– Значит, мне туда. Ты меня знаешь: если чего захочу, то должен это получить.

– Я направлю туда Колю с твоим охранником.

– Зачем?

– Мало ли что. Вооруженное прикрытие не помешает. А если опасности не будет, они даже не подойдут к тебе и вообще не проявят себя никак.

– Не надо никого присылать: у меня есть своя охранная структура, ты что, забыла об этом?

На самом деле забыл он сам. В подобные места он всегда ходил в сопровождении охраны. Разве что днем, когда заскакивал в «Асторию» или в «Европу» пообедать, не брал с собой никого, потому что в таких местах ничего плохого случиться не могло. А китайские рестораны – вообще злачные места, поэтому их любят посещать менеджеры низшего звена, бандиты, проститутки, туристы из провинции, для которых китайская кухня – невероятная экзотика, ну и студенты, конечно, там тоже завсегдатаи.

Зал ресторана был почти пуст, если не считать влюбленной парочки: обоим за сорок – скорее всего, это коллеги по работе. Но зал, к удивлению Евгения Аркадьевича, был оформлен с большим вкусом – очевидно, декоратор сам был китайцем. Возле деревянной стойки с вырезанными драконами стоял китайский юноша в ханьфу[15] золотистого цвета. Он шагнул навстречу и склонил голову:

– Нихао.

– Привет, – ответил Сорин и спросил: – Почему ты в желтом ханьфу? Ты что, император?

– Такой выдали. А в Китае теперь нет императоров. Теперь желтый ханьфу может носить каждый. Какой столик вы предпочитаете?

– В углу. Только скажи тем двоим, чтобы они ушли. Если они уйдут сейчас, то платить не надо: за их креветки с лапшой я заплачу. Если останутся, то придут люди и их вынесут.

Юноша в желтом ханьфу, очевидно, не понял.

– Они еще суп даньхуатан заказали, – сказал он. – Через пять минут будет готово.

– Какая гадость[16], – поморщился Евгений Аркадьевич. – Принеси им суп в контейнере, и пусть уходят. Я заплачу за их стол, хочу побыть сегодня в одиночестве.

Он прошел к угловому столику. Китаец шел за ним, а следом еще семенила молоденькая китаянка в красном женском халатике, стилизованном под ханьфу, без рукавов, с разрезом почти до бедра. Когда Сорин посмотрел на нее, девушка присела и поклонилась.

– Нихао.

Ножка выскочила из разреза платья. Ножка была тонкая и белая.

– Нихао ма[17]? – спросил у нее Евгений Аркадьевич.

– Пять баллов, – ответил за нее юноша и поднял вверх большой палец.

Девушка стала вдруг улыбаться и снова присела, показав тонкую ножку.

– Вы были в Китае? – спросил юноша.

– Был в Дэнфэне, жил на горе Суншань[18]. Изучал там тайцзицюань. А сейчас я хочу лобстера по-кантонски, салат нань, но в нем поменьше кальмаров, а больше креветок…

Он замолчал, потому что не мог говорить: в зал вошла та самая студентка. Теперь на ней было длинное обтягивающее платье, тоже с разрезом до бедра, и широкополая черная шляпа с высокой тульей. Но девушка пришла не одна. С ней был высокий блондин в короткой, искусственно состаренной кожаной куртке. Они подошли к столику в противоположном от Сорина углу. Как эта девушка оказалась вдруг здесь? Случайной встречи быть не может. Если только судьба не предлагает ему увлекательное происшествие. Мистика какая-то!

Евгений Аркадьевич тряхнул головой, сбрасывая наваждение, достал свой телефон и нажал кнопку.

– Мы уже здесь стоим, – отозвался голос в трубке, – впятером на двух машинах. Можно заходить?

– Минуты через две-три. – Сорин посмотрел на стоящую рядом услужливую молоденькую китаянку: – Еще улитки по-кантонски.

– А что пить? – спросила она. – Есть чивас с зеленым чаем, пиво циндао, хризантемовый чай…

Юноша что-то тихо сказал официантке, и та замолчала. Молодой китаец, очевидно, понял, на кого смотрит гость, и спросил тихо:

– Этих тоже убрать?

– Не надо. Этих я сам уберу.

Еще одна молоденькая официантка в красном платье вынесла контейнер с заказанным супом и поставила на стол. Влюбленная парочка изобразила недоумение, и в этот самый момент вошли четверо крепких парней в темных костюмах. Трое остались стоять у дверей, один подошел к столику, за которым сидела парочка сорокалетних, и наклонился к мужчине, что-то говоря ему. Мужчина посмотрел на свою даму, которая тоже все слышала. Дама поднялась первой. Еще двое парней проскользнули мимо барной стойки к входу в подсобные помещения, один из них подцепил двумя пальцами рукав ханьфу молодого китайца и обернулся к Сорину, ожидая приказаний.

– Бутылку Hankey Bannister, – произнес Евгений Аркадьевич, понимая, что такого дорогого виски здесь не будет.

Он поднялся, махнул кистью руки китайской парочке, чтобы поскорее исчезли. Шагнул к столику, за которым сидела студентка с приятелем, и вдруг почти с ужасом понял, что не знает, как ее зовут. Но она, сидя спиной к нему и увлеченная разговором со своим другом, и представить не могла, что он здесь.

Он обошел ее, подвинул к себе стул, стоящий у их столика, и опустился на него. Сел и произнес приветливо:

– Добрый вечер. Какая неожиданная встреча!

Она посмотрела на него. Вернее, увидела его сразу, как он подошел. И немного растерялась, встретив тут. И уж тем более не представляла, что Сорин сможет так нагло вломиться в ее планы, тем более когда рядом с ней высокий и широкоплечий спутник.

Парень посмотрел на Сорина насмешливо:

– Вали отсюда, дядя!

Он не понимал, что Сорин здесь не один, и даже начал подниматься, чтобы продемонстрировать свой рост. И тут же две руки снова прижали его к сиденью, и суровый голос произнес:

– Заглохни, придурок!

Парень посмотрел по сторонам и понял, что шансов противостоять у него никаких.

Девушка тоже посмотрела на людей в темных костюмах:

– Вы кто такие?

– Это мои люди, – объяснил Евгений Аркадьевич. – Мне захотелось лобстера по-кантонски, и я пришел сюда. И потому не хочу, чтобы мне кто-нибудь мешал. Ты остаешься. А твой приятель уйдет.

– Он останется со мной, – твердо сказала девушка и бросила насмешливо и зло: – Ты сегодня уже получил что хотел? А теперь сам уходи!

– Нет, это ты получила все что хотела. Хотела спот-секс, я дал его тебе. А теперь хочу я, и поэтому мы уйдем вместе. Уйдем тогда, когда я скажу.

Он повернулся к блондину и спросил:

– Надеюсь, ты не против?

Парень отвернулся и промолчал.

– Ну вот видишь, твой знакомый не против. Ты сегодня пойдешь со мной и этим спасешь ему жизнь. Его даже доставят до дома.

– Вы ничего не сможете сделать, – поморщилась девушка, изображая отвагу, – здесь везде камеры, везде наблюдение.

– Я эти камеры купил. И кабачок этот куплю без проблем. И с полицией, если потребуется, договорюсь. Хотя сам ничего делать не буду: у меня есть люди, которые решают любые проблемы. Ты хотела посмеяться сегодня надо мной, но что-то пошло не так… Теперь смеяться буду я.

Он повернулся к парню:

– Домой хочешь?

Он кивнул.

– Тогда скажи, как ее зовут.

Парень помедлил. Отвернулся и негромко произнес:

– Весна.

– Громче.

– Ее зовут Весна.

– А теперь встал, тебя отвезут домой, как я и обещал.

– Я сам дойду, это недалеко: общежитие театрального.

Последние два слова предназначались, очевидно, для девушки, и она кивнула, понимая, что он будет ждать ее там.

Подошел молодой китаец и спросил:

– Вам сюда подавать?

– Сюда. Теперь два лобстера и два салата с говядиной.

– Если для меня, то я не хочу есть: у меня пропадает аппетит в твоей компании.

– Хорошо, не ешь. С собой заберешь и попробуешь, когда меня рядом не будет. Тебе понравится.

Девушка промолчала.

Китайский юноша снял с подноса и поставил на стол бутылку «Баннистера», непонятно как оказавшегося здесь, две расписные фарфоровые мисочки с креветками в соусе, два стакана для виски, ведерко со льдом. Бутылку с китайской содовой и палочки для еды. Девушка внимательно наблюдала. Похоже было, что она не ела целый день, заранее зная, что пойдет вечером в китайский ресторан.

– Что у тебя за имя? – вспомнил Сорин.

– Нормальное славянское имя. Оно сейчас популярно. Не слышал никогда разве? А вообще, меня друзья зовут по-разному: Весняна, Веслава, Весея, Веська. Это уменьшительные имена от Весны.

– Я буду звать тебя Веснушка, – предложил Евгений Аркадьевич.

– Так тоже можно, – согласилась студентка, – на Руси девочек с именем Весна так и называли.

Сорин открыл бутылку виски и посмотрел на студентку:

– Будешь?

Она покачала головой.

Тогда он плеснул янтарной жидкости в свой стакан, бросил туда пару кубиков льда, а потом добавил содовой.

– Это лучший сорт виски, – объяснил он, – грех портить благородный вкус шипучкой, но я привык пить его именно так.

– Мне тоже налей, – попросила Весна.

Они выпили, а потом стали есть креветки, цепляя их палочками.

– Ты меня боишься? – спросил Сорин.

– Нет.

– Ты знала, что я не просто преподаватель?

Она подумала и кивнула.

– Зачем ты сегодня так вела себя?

– Мы оба так себя вели. А я начала просто для прикола: ты был такой важный, говорил умные вещи, и я решила поиздеваться, а потом уж сама завелась. Но у меня это впервые.

– Не поверю никогда: у тебя был такой наглый и уверенный взгляд, что я тоже завелся. Иначе бы отчитал тебя на перемене, объявил бы выговор.

– Очень страшно, – улыбнулась девушка.

Принесли лобстеров.

– Может, возьмем их и поедем ко мне, – предложил Евгений Аркадьевич, – у меня тут квартира совсем недалеко – у морского пассажирского терминала. Двадцать второй этаж: весь Кронштадт как на ладони, если смотреть в бинокль. Купол Морского собора на солнце сверкает. А еще Петродворец видно…

– Поехали, – кивнула девушка.

Глава девятая

Ей не следовало так много пить. Но он понял это слишком поздно.

Они приехали в его квартиру около девяти вечера. Целоваться начали еще в лифте. Вернее, начал он, только и она не особенно сопротивлялась, хотя отвечала какими-то вялыми и пресными поцелуями. Но когда вошли в квартиру, Весна обхватила его шею двумя руками, Евгений выпустил пакет с контейнерами, заполненными китайской всячиной, и контейнеры повалились на пол. Девушка тоже потащила Сорина вниз. Они целовались, срывали друг с друга одежду, ползли к спальне, и она направлялась туда так уверенно, словно уже бывала здесь неоднократно.

«Сумасшедшая! – проносилось в его сознании. – Она настоящая сумасшедшая. Нормальные так не ведут себя: девчонка свихнулась от слишком частого безбашенного секса». Но она нравилась ему, как и то, что они барахтались на полу, продолжая обниматься и снимать белье. Он целовал ее шею и грудь и задыхался от страсти. И потом, когда они лежали на спине в кровати, пытаясь отдышаться, он, глядя в знакомый потолок, понимал, что ему всегда была нужна именно такая – красивая и безбашенная. Она забралась на него, и за ее спиной в панорамном во всю стену окне сверкали осенние звезды. Узкий залив уходил в море, за которым был океан, а за тем – вечность, манящая и сладостная.

Вечность уставилась в них, когда они ели лобстеров, запивая калифорнийским шардоне, бутылку которого Сорин приобрел специально для Вероники. Мрак накрывал, когда они занимались любовью, и потом вылавливали из салата нань креветки, и снова занимались любовью, и когда ели улиток. Ели их руками и целовались. Весна вытирала свои пальчики о его плечи…

– Я знала, что встречу тебя там, – шепнула она, – и теперь ты от меня не уйдешь.

«Сумасшедшая, – снова пронеслось в мозгу Сорина, – как она могла знать, что мне захочется лобстера по-кантонски?!»

Ветер прогнал тучи, и на небе засияли звезды, далекие и равнодушные ко всему земному…

Евгений Аркадьевич проснулся ночью от того, что что-то коснулось его головы, он отмахнулся. И тут же опять что-то стало щекотать его шею, он снова отмахнулся, но не попал. Сел в постели и увидел девушку на фоне окна. Убывающая осенняя луна была в левой части панорамы – значит, сейчас четыре часа ночи или около половины пятого. За долгие ночи, что он провел в этой квартире, Евгений Аркадьевич научился определять время по расположению ночного светила.

Силуэт Весны отчетливо был виден на фоне окна, и он восхитился ее фигурой. Она стояла с протянутой в его сторону рукой, в которой был пистолет.

– Это что, игра такая? – спросил он, сбрасывая себя остатки сна.

И вдруг понял, что это все по-настоящему: и его квартира, и эта девушка, сводящая его с ума, и пистолет. Но откуда он взялся? Сумочка-клатч была слишком легкой, да и не влез бы туда пистолет. Может, как в шпионских фильмах, пистолет был за краем ее чулочка? Но он сам снимал с нее чулки… А вот шляпу она снимала сама. Сняла сразу, как только вошла в квартиру, не оборачиваясь, положила на полку для головных уборов – положила так уверенно, словно заранее знала, что полка находится именно там. Потом она обхватила его шею и повалила на пол, как будто боялась, что он проверит, нет ли в шляпе пистолета.

– Подонок! – сказала она. – Сейчас ты умрешь! Я так долго ждала этого момента. Я сейчас нажму курок, и тебя не будет. Не будет мерзкой гадины.

– Если выстрелишь, не сможешь уйти сама отсюда, – сказал Евгений Аркадьевич. – Выстрел услышат соседи и люди, охраняющие каждый подъезд… Но убить меня надо: мне и самому надоело жить. Давай, Веснушка, сделаем так. Я выйду на террасу и встану на парапет, а ты меня столкнешь. А лучше я сам прыгну, чтобы на тебе не было греха. Четыре секунды полета – и меня не будет, двадцать второй этаж все-таки.

Он поднялся и шагнул к балкону. Но девушка явно растерялась.

– Стоять! – крикнула она. – Здесь я принимаю решения.

Он остановился, вздохнул и повернулся к ней. До нее было полтора шага, но она даже не пыталась отступить, продолжая держать пистолет перед самым его лицом. Евгений Аркадьевич левой рукой схватил ствол и сразу правой кистью резко ударил по запястью руки, державшей «ПМ». Теперь пистолет был у него в руке. Он толкнул Весну на кровать. Предохранитель был опущен. Сорин вынул обойму и бросил через открытую дверь в коридор, отдернул затворную раму, проверяя, есть ли патрон в стволе. Посмотрел, куда бы спрятать оружие, и не нашел ничего лучшего, как сунуть «ПМ» под матрас.

– Ты что, была здесь раньше? – спросил он.

– Я здесь жила, – ответила она. – Это моя квартира. То есть квартира моих родителей. Я все детство провела здесь.

– Чушь, – рассмеялся Сорин, радуясь тому, что остался жив, ведь девчонка сдуру могла нажать на курок. – Это была моя квартира. Я приобрел ее давно, когда еще был холостым. Сюда я притащил свою будущую жену и на этой кровати лишил ее невинности. Потом я продал эту хату одному хорошему знакомому, а тот, когда у него были тяжелые времена, заложил ее банку… Я один из акционеров банка, и, когда узнал, что эта квартира в залоге… Однажды меня пригласила сюда жена этого приятеля – красотка с чудным древним именем. Она просила помочь мужу, на этой самой кровати… А квартиру я выкупил у банка.

– Замолчи, – попросила девушка. – Афина – моя мама. А мой папа – Николай Влахов.

– Ну да, – подтвердил Сорин, – конечно, помню его. Мы с ним дружили какое-то время на первых курсах. Он меня даже со своим отцом познакомил. У твоего деда была фамилия Влахос. Коля изменил только одну букву. Но все равно твои родители смеялись, говорили, что у нее греческое имя, а у Коли греческая фамилия. У Коли с Афиной была их любовь, а у меня только бизнес.

– Значит, ты понял, о ком я говорю… Вспомнил, только забыл, что у них была дочь. А может, не знал, потому что люди, с которых ничего нельзя получить, не представляют для тебя никакого интереса. Но теперь их нет. А ты над ними смеялся… Ты обобрал нас, втянул отца в какие-то свои махинации.

Она казалась спокойной, но говорила так, словно хотела вспомнить что-то, но не могла. Потом закрыла лицо руками. Сорин смотрел на освещенное лунным светом тело девушки. Потом лег рядом и обнял… Начал целовать, а Весна не отвечала и не сопротивлялась… Тогда Евгений Аркадьевич понял, что пора заканчивать игру.

Он поднялся с кровати и начал искать свой телефон.

– Я думала, что убить так легко. Надо только нажать на курок, – прошептала девушка, глядя в пустоту. – Так просто это сделать, но я не смогла. Изображать шлюху куда проще, если даже меня тошнит от тебя… Я думала, заманю тебя и убью… Ты должен ответить за все. Но не я смогла… не смогла… и теперь вся в грязи…

– Как ты вообще узнала, что я буду в этой китайской забегаловке? – вспомнил вдруг Евгений Аркадьевич то, что хотел спросить с самого начала, как увидел ее входящей в зал ресторанчика.

Весна не ответила, поднялась и обнаженная направилась к окну. Отодвинула в сторону раму и вышла на террасу. В комнату влетело холодное и влажное дыхание Финского залива.

– Ты куда? – крикнул Евгений Аркадьевич. – Возвращайся и закрой окно.

Девушка как будто не услышала, она встала на перила ограды, протерла ладонями лицо, словно снимая со щек морось, и сделала шаг вперед…

Что-то дрогнуло в сердце, сдавило горло, и в висках застучала кровь.

Сорин поднес руку к лицу и увидел зажатый в кулаке мобильный. Нажал кнопку.

– Мы все видели, – прозвучал в трубку спокойный мужской голос. – Сейчас ребята приберут. А я поднимаюсь к вам.

Евгений Аркадьевич задвинул окно, стараясь не выходить на террасу и даже не смотреть в сторону светлеющего моря, оделся. Потом пошел открывать дверь. В квартиру вошел Михаил – начальник службы безопасности.

– Ребята забрали тело, – доложил он. – Будем надеяться, что никто ничего не видел. Отвезут ее к яхт-клубу, где ваша яхта стоит. Ребята выйдут в залив и сделают все как надо.

Сорин прошел в спальню, достал из-под матраса пистолет, протянул Михаилу:

– Вот с чем она пришла сюда.

Михаил взял в руки оружие, осмотрел его:

– Почти новый, по крайней мере, не потертый. Проверим «ПМ» по номеру, да еще поищем пальчики на патронах: ведь вряд ли наша красавица сама снаряжала обойму. Девушка, как принято говорить, вне всяких подозрений. Я пробил ее по соцсетям. Зовут ее Весна Влахова, сирота. Два года училась в Лондонской школе экономики и политических наук.

– Крутое заведение и очень дорогое, – вздохнул Сорин и обвел взглядом спальню с валяющимися на полу продовольственными контейнерами. – Приберитесь здесь получше. И не забудьте забрать платье и шляпу.

– Все будет чисто. И тело никто не найдет – я ручаюсь. Нет тела – нет дела. – Михаил посмотрел на огромное, во всю стену, окно и вздохнул: – Жаль, очень красивая девочка была. И мой совет вам: примите душ, а лучше сходите в баню. А потом смените белье и одежду полностью. А с постельным мы тут сами разберемся. Потом заскочим в китайский шалман, изымем все записи. Если ее парень скажет, что в последний раз видел гражданку Влахову в вашем обществе, доказать это не сможет. А китайцы умеют молчать.

– Да-да, – вспомнил Евгений Аркадьевич, – в Китае даже поговорка есть: молчание – лучший друг, который никогда не изменит. А если ее в розыск подадут?

– Кто? В розыск могут подать только близкие родственники, а она, как выяснилось, сирота. Но на всякий случай мы поработаем с ее телефоном, чтобы по биллингу нельзя было определить, что девочка могла находиться где-то поблизости.

Начальник службы безопасности оглядел комнату, посмотрел себе под ноги и посоветовал:

– Вам надо тут косметический ремонт сделать.

– Я скажу об этом Коле.

– Не надо никому говорить: это наша забота.

Похоже, Мишаня никогда не терял голову – впрочем, это его работа, и справляется он с ней на отлично.

Евгений Аркадьевич начал приходить в себя и вдруг подумал: «Как это могло произойти?» Откуда Весна могла знать, что ее преподаватель собирается ужинать именно в этом китайском ресторане, в котором до минувшего вечера никогда не был?

Он вспомнил, как Афина привела его сюда, в когда-то его, а тогда еще их квартиру, как они пили вино, и Афина сказала, что он может остаться до утра… Ночью они занимались любовью. А утром она попросила помочь их дочке.

– Я не прошу ни за Колю, ни за себя. Помоги Веснушке.

И тогда он не понял, о ком это она. Какая еще веснушка? И вообще, он понял это по-своему. За гроши выкупил у банка заложенную квартиру, а на счет Николая отправил сотню тысяч евро. И больше о Влаховых ничего не слышал. Не слышал и не хотел слышать, потому что забыл о них навсегда. Теперь он стоял у огромного окна, за которым все бледнее становились звезды. И лишь одна из них вдруг подлетела и застыла над перилами террасы.

«Веснушка», – подумал Сорин и зажмурился, стараясь выбросить из памяти все, что произошло этой ночью.

Глава десятая

Игорь Алексеевич не переставал думать о том, что ему сказала вдова Пятииванова при расставании. Ее муж знал про Сорина что-то такое, чем можно было его шантажировать. Причем узнал про секрет бывшего друга совсем недавно, иначе уже потребовал бы с него деньги за молчание. Полгода до убийства Степана они не связывались, значит, Пятииванов узнал о тайне совсем недавно. И не успел ничего сделать, потому что его убрали. До самого Сорина Хомяк дозвониться не мог, потому что тот заблокировал его номер. А с чужого номера тоже бесполезно звонить, потому что на звонки незнакомых номеров никто не отвечает. Как мог действовать Степан в таком случае? Только искать личной встречи. А где он мог ее добиться? Только если дождаться появления своего бывшего друга Евгения в местах, где тот бывает постоянно: в офисе, в институте, на бирже или возле дома. Но для этого нужно знать расписание его появлений в этих местах, и, кроме того, везде пропускная система. Даже на территорию поместья просто так не въедешь, а вот на подъезде к нему можно поймать Сорина на дороге.

И тогда Гончаров решил позвонить своему заместителю по руководству департаментом полковнику Копылову.

Тот весьма удивился, узнав, что новый начальник интересуется этим делом.

– Я вообще не понимаю, почему на нас это дело повесили, – сказал Копылов, – разве что для снижения показателей. Застрелили бывшего зэка, едва ли не бомжа. Жена уверяет, что убили его за долг перед микрофинансовой организацией. Но ведь за это не убивают. Он худо-бедно выплачивал какие-то суммы, но долг рос… Зачем убивать дойную корову? Если у него была ссора со знакомыми… Но у него нет таких, с кем Пятииванов постоянно общался. А друзей не имеется уже давно. Так, по крайней мере, уверяла его жена. Знакомые были, конечно, но не такие, чтобы общаться с ним постоянно: ведь не каждый захочет пригласить к себе домой бывшего зэка. Почти неделя прошла, другая пройдет – все равно мы ничего не нароем. Пятииванов совсем не употреблял спиртное, и на собутыльников его смерть свалить нельзя. Тем более орудие убийства замазано на другом подобном преступлении.

– Вообще никаких зацепок?

– Майор Егоров этим занимается. Он говорит, что не за что ухватиться. Еще Егоров злится, думает, что ему специально такие дела подсовывают, чтобы не было служебного роста. Тоже не понимает, почему мы этим должны заниматься, а не полиция.

– Потому что это похоже на серию.

– Похоже. Только Бражникова когда убили? Два года назад. За это время пистолет, из которого застрелили его и теперь вот Пятииванова, мог несколько раз перейти из рук в руки. Хотя достаточно один раз его продать на черном рынке… Погоди! – вспомнил Копылов. – Одна зацепка вроде есть. Квартал, где жил Пятииванов, – большой, огромный даже, почти квадратный километр блочных девятиэтажек. Ну, не километр, но около того, а въездов-выездов из него – девять. И на каждом установлены камеры. То есть не на выездах, а на домах, и в обзор этих камер попадают все заезжающие и выезжающие автомобили. Так вот, Егоров обратил внимание на один серый пикап, который въехал на территорию квартала, направлялся в сторону дома, в котором жил Пятииванов, и приблизительно через десять минут после покушения выехал, но с другой стороны квартала. Всякое бывает, конечно. Номера у этих машин разные: на одном городской номер, а на втором областной. А вообще Егорову показалось, что это одна и та же машина: на них одинаковая тонировка и колпаки на дисках идентичные. Он пробил оба номера, и ни один из них не принадлежит пикапу «Мицубиси». В этом квартале зарегистрирован только один владелец такого автомобиля. Его опросили, он продемонстрировал свою машину – не та. Нет тонировки, диски другие, а главное, что в день убийства владелец с друзьями ездил в Карелию за грибами.

– Отследили движение серого пикапа по городу?

– Естественно. То есть пытались отследить. Его вели по записям с камер, но недолго: он въехал в какой-то двор и не выезжал. То есть выехал, но когда – неизвестно. А потом, отслеживать подобные машины – бесполезно: их сотни. У моего приятеля точно такой же пикап – не стану же я его подозревать, как и остальных, у кого такие же тачки. И кто был за рулем той машины, определить не удалось: дело было вечером, как вы помните. Прямой свет фонарей на лобовое стекло не попадал. Лицо зафиксировать не удалось. Единственное, что разглядели: сидящий за рулем был в куртке с большим капюшоном. А почему вас это дело так интересует? Убили человека, от которого нормальные люди шарахались, а теперь забудут о нем очень скоро.

– Он был человек, и этого достаточно. И о нем вспоминают те, о ком он заботился. И не только они. Я смотался на зону, где Пятииванов отбывал срок, и разговаривал с его подельником еще по первому сроку и других видел. Все твердят, что он завязал, мечтал выйти поскорее и не попадать за решетку снова. Да и администрация отзывается о нем положительно. А такого не бывает, чтобы быть хорошим для всех.

– Но он же преступник, рецидивист. И во второй раз он сел за-за того, что по глупости решил помочь знакомому получить долг с мошенника… А потом он и сам взял деньги там, где нельзя их брать в любом случае. Но Пятииванов искал средства на операцию для больной матери. Опять нарвался на мошенников – теперь уже от медицины, – которые не сказали ему, что страховка все оплатит, уверяли, что надо в очереди долго стоять, а его мама долго не протянет… Короче, у меня есть своя версия его убийства, но я пока ее озвучивать не буду. Про оружие что-то выяснили?

– Пистолет у нас числится в базе по одному убийству, о котором вы знаете. Происхождение его неизвестно, скорее всего, со складов стран ближнего зарубежья, где они хранятся, а может, там уже ничего и не хранится с советских времен. Когда найдем его, узнаем серийный номер, тогда выясним точно. Однако убийца по неизвестной для нас причине не хочет избавляться от него.

– Он уверен, что его не найдут, – объяснил Гончаров, – а пистолет еще может ему пригодиться. А если его с ним возьмут, скажет, что в лесу нашел и идет сдавать в полицию. Раньше такое часто случалось. Но это все лирика. У нас в городе есть такой финансовый воротила, Евгений Сорин. С криминалом сейчас вроде не связан, но он учился в одном классе с Пятиивановым, и тот несколько раз обращался к нему за деньгами.

– И я про его знакомство с Сориным слышал от вдовы, только где Сорин и где Пятииванов…

– Где сейчас Пятииванов, мы оба знаем. Мой совет: пусть наш Егоров смотается в поместье Сориных и поговорит с охраной: покажет им фотографию Степана и спросит: не пытался ли тот человек проникнуть на охраняемую территорию, не подходил ли к машине хозяина, когда тот подъезжал к воротам. Только посоветую: лучше прикажи Егорову не просто показать фото, спросить и уехать – пусть он скажет, что есть оперативная информация, раскрывать которую он не имеет права, о том, что этот человек скрывается на территории. Пусть майор Егоров что угодно врет, но он должен предупредить намеками охрану о том, что оперативная группа в большом составе завтра приедет в поместье с ордером и проведет необходимые оперативно-разыскные мероприятия на территории и в домах, которые на ней имеются. Я думаю, что охрана сразу засуетится, потому что как раз завтра у Сориных литературный вечер, на который явится вице-губернатор Марфин с супругой. Хозяевам такой вечер отменять нельзя. Начнется суета, и пусть Егоров с людьми понаблюдают за всем происходящим.

– Понял. Отправляю группу прямо сейчас, а Егорову скажу, чтобы он там носом землю рыл.

В том, что Егоров постарается, Игорь Алексеевич не сомневался: сорокапятилетний майор давно уже должен был стать подполковником юстиции, но представление не отправляли, стимулируя его на более активную работу. Егоров понимал это, но ничего поделать не мог и просто ждал пенсии.

Когда-то и Гончаров ждал звания подполковника, но вторую звезду на погоны кинули бы перед самой его пенсией, до которой по выслуге оставалось уже не так много. К сорока двум годам Игорь уже ни о чем не мечтал, у него была просто работа, хорошая или плохая, но главное – нужная и ему, и людям. Работа была единственной его любовью. Но теперь все изменилось. А ему и сейчас по-прежнему все те же сорок два года.

Снова зазвонил телефон.

– Отправил Егорова, – доложил полковник Копылов. – Он даже обрадовался, ногами сучил, чтобы только быстрее. Признался, что его дочка учится на экономиста и в восторге от книг Сорина. Даже его жена их почитывает, хотя она по профессии логопед.

Гончаров включил телевизор, пощелкал программы и увидел своего хорошего приятеля, тележурналиста Ипатьева[19], стоящего на фоне особняка. Съемка, очевидно, проводилась накануне глубоким вечером, потому что небо над особняком было усыпано звездами.

– …Неожиданное, в том числе и для меня, включение из Москвы, – начал Павел. – Наша программа рассказывает о криминальных новостях Петербурга. Но московские коллеги взяли меня на свой выезд, и я не отказался, тем более что разрешили снимать. Сегодня в одном из элитных коттеджных поселков Подмосковья небольшой переполох. Полиция без предупреждения нагрянула в особняк одной одинокой дамы и застала там… как бы сказать помягче… Решайте сами, как это назвать.

Тут на экране пошло видео с вечеринки. Вернее, видео того, как на территорию проникают, перебираясь через высокий забор, спецназовцы. Гремит музыка, возле освещенного фонарями бассейна мечутся голые мужчины и девушки… Какой-то гражданин, прикрывая руками причинное место, подошел к оператору и наклонился к камере: «Я запрещаю вам снимать! У вас у всех будут большие проблемы! Вы знаете, кто я?!» – «Откуда нам знать, – прозвучал голос Ипатьева, – ведь вы прикрываете свое удостоверение личности».

Снова на экране появился Павел, но уже на фоне ясного голубого неба.

– Это было вчера. Голая вечеринка не вполне состоялась, потому что все самое интересное должно было случиться потом. Владелица особняка – та самая дама, которая очень часто появляется в эфирах разных программ в качестве эксперта, и всегда под ее изображением строка – «светская львица». Лично я не знаю такой профессии и такой должности, но для некоторых это вершина жизненного успеха. Эта дама в свое время начинала как девочка по вызову, о чем свидетельствуют милицейские протоколы тех давних лет, потом она оказалась на содержании одного, второго, третьего… фамилии не будем называть, но они тоже известны… К тому же двоих из этой троицы уже нет в живых, а чудом выживший сбежал в Англию… У дамы нет даже среднего образования, нет профессии, зато есть особняк стоимостью несколько миллионов – не рублей, естественно. Есть большой штат прислуги, четыре очень дорогие иномарки, личный водитель и еще персональный охранник с пистолетом… Почему об этом говорю я, а не мои московские коллеги? Да потому что отснятый ими сюжет был запрещен к показу на центральных и городских московских каналах. Многие считают, что публикация в СМИ или телевизионный сюжет могут являться основанием для возбуждения уголовного дела. Но это, увы, не так… Это не так уже с две тысячи первого года. Теперь информация о нарушениях законодательства может поступить из различных источников, включая средства массовой информации, но ее распространение через СМИ не является достаточным основанием для возбуждения уголовного дела. Вот такая… как бы сказать помягче, казуистика, блин. Задержанные, а затем отпущенные девушки дали показания: все они нигде не работают, наверняка мечтают стать светскими львицами… Завтра они откажутся от показаний… Да и статья двести сорок первая – очень мягкая, особенно в своей части первой: за организацию проституции полагается штраф от ста тысяч до пятисот тысяч рублей. Но светская и, к удивлению многих, пятидесятипятилетняя львица вовсе не заплатит ни копейки. Да еще мне претензии выкатит, и помогут ей в этом посетители ее вечеринок, в том числе и народный избранник, прикрывший свой аусвайс двумя ладошками, к которым никогда и ничего не прилипало. Я готов к борьбе. Мне угрожали, мою программу закрывали, в меня стреляли, убили мою маму и мою бабушку-блокадницу…[20] Сейчас все. До встречи в вечернем эфире.

До вечера еще было много времени. Гончаров снова вспомнил о Сорине. Евгению Аркадьевичу пятьдесят, но выглядит он едва ли на сорок. Подтянутый, спортивный, интеллигентный, образованный, прекрасный собеседник. А скоро он наверняка станет доктором наук, хотя зачем ему это при таких-то деньгах… Его книги, популяризирующие биржевой бизнес, издаются невероятным для экономической литературы тиражом. Их приобретают даже те, кто бизнесом не занимается и не собирается этого делать. Как выяснилось, даже логопеды их читают. Но почему-то Евгений Аркадьевич вызывает неприязнь. Хотя неприязнь он вызывает, возможно, у одного лишь Гончарова, другие отзываются о нем как о прекрасном человеке, а в Гончарове говорит лишь классовая ненависть рядового гражданина к тому, кто взобрался на самую вершину – туда, где деньги лежат.

Позвонил бывший начальник родного РУВД полковник Жаворонков.

– Ты где? – спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: – А я вот, как обычно, в своем кабинете, сейчас обед, и я включил телевизор. Там твой дружок Ипатьев прошелся по этим б… б… бабочкам ночным… вот. Показал он их главную бандершу, то есть содержательницу притона. Ей пятьдесят пять, а еще есть чем торговать… Пятьдесят пять – а есть чем торговать. Почти стихи получаются. Только мы сами виноваты: не додавили в свое время эту поэзию. Я помню, как двадцать с лишним лет назад мы мотались по всяким баням, доставали оттуда всяких расписных уголовников… Один раз я, тогда уже майор, был дежурным по району, вместе с группой захвата помчался ночью по вызову бдительных граждан и на перестрелку нарвался. Мы подъехали, а там как раз без нас уже – бах, бах, бах! Мы дверь вышибли, и мне в грудь тоже бах, бах – две пули в бронежилет ударили. Ребро было сломано, и мне потом медаль повесили как раз на него. А там две преступные группировки сходняк устроили, решили объединиться, но эти уроды Ленина не читали. А я даже конспектировал вождя, в школе учась, готовясь к поступлению в комсомол. А Ленин сказал: для того чтобы объединиться, надо окончательно разъединиться. Ну вот, в процессе этого бандитского разъединения образовался один труп, двое раненых быков и одна подстреленная, так сказать, ночная бабочка. Но ее очень тяжело ранило… Девочка еще совсем: сиськи, прости, еще не выросли, а туда же. Меня на лавку усадили, стали перевязывать, а она на полу стонет: «Дяденьки, только маме не говорите». Это последние ее слова были. Не могу без слез вспоминать. Но это тогда – в период всеобщего обнищания масс, так сказать, когда жрать нечего, не только в баню с мужиками пойдешь… Помню случай: взяли такую же девчонку – но только студентку. Объясняет, что она на учебу копит… То есть она уже учится, мама ее умерла… а квартиру отчим продал, деньги себе забрал. Мы ее в воровстве заподозрили – клиент нас вызвал, сообщил, что у него тысяча долларов из кармана пропали. А у нее ни копейки при себе… Понятно, что врет мужик – наглый такой, – на халяву решил попользоваться девчонкой и денег срубить. А реагировать на обращение граждан мы обязаны: заявление составлено – надо. А девчонка была симпатичная, и в самом деле первокурсница – она нам даже студенческий билет показала. Дали девчонке телефон, чтобы позвонила куда-нибудь: надо ведь деньги возвращать. Тут же прикатил здоровенный бугай, отсчитал этому хмырю пострадавшему тысячу долларов. Тот требовал еще за то, что заберет заявление… Короче, бугай забрал девчонку и увел. Следом смылся хмырь, обещал дежурной службе бутылку коньяка поставить и чебуреков. Но ничего не принес. Потом, уже к вечеру, позвонили из больницы и сказали, что он у них уже несколько часов без сознания, весь избитый и без денег. Потом, когда в себя пришел, сообщил дознавателю, что не помнит, кто его, когда и за что. Дело закрыли.

– Бугая того, случайно, не Хомяком звали?

– Откуда мне знать! Я тогда в дежурку погреться зашел. Зима была. А мы в патрульной машине даже печку старались не включать, чтобы лишнего бензина не расходовать – его ведь за свои покупали. Нам талоны выдавали, но их хватало только на пару смен. Не то что сейчас. Вот такие были времена! А как тебя в следственном управлении встретили?

– Хорошо. Только я еще к своим обязанностям не приступил. Меня представили коллективу департамента и отпустили на пару недель, потому что я в отпуске полтора года не был.

– Да-а,– вздохнул Жаворонков,– я всегда знал, что ты далеко пойдешь. Давно бы уже пошел, если бы не Корень[21], который таким гадом оказался. Но справедливость – она для того и существует, чтобы побеждать.

На этом жизнерадостном утверждении разговор и закончился.

Самое потерянное время – это когда не знаешь, чем можно заняться. С тех пор как восемнадцать лет назад Игорь пришел в милицию, у него не было пустых дней, причем те пролетали один за другим с такой скоростью, словно их выпустили нескончаемой очередью из Калашникова. А сейчас он не знает, что делать. То есть знает, потому что сам уцепился за это дело об убийстве Пятииванова по прозвищу Хомяк.

Заканчивалась неделя, завтра суббота, поэтический вечер, на который они пойдут с Леной. Рядом будут любители поэзии, умные и одухотворенные лица.

Гончаров подошел к полке и снял с нее книгу, открыл.

В этой роще березовой,

Вдалеке от страданий и бед,

Где колеблется розовый

Немигающий утренний свет,

Где прозрачной лавиною

Льются листья с высоких ветвей, —

Спой мне, иволга, песню пустынную,

Песню жизни моей.

Пролетев над поляною

И людей увидав с высоты,

Избрала деревянную

Неприметную дудочку ты[22].

…………………………………………

Опять зазвонил телефон. В трубке снова прозвучал голос полковника юстиции Копылова:

– Докладываю. Майор Егоров прибыл на место дислокации поместья олигарха Сорина, провел разъяснительную работу с охраной, предъявил фотографию Пятииванова. Охранники поломались сначала, а потом вспомнили, что тот дважды подъезжал к охраняемой ими территории, его отгоняли, но он возвращался. Один раз дождался хозяина, но тот даже не притормозил и проскочил в ворота. Потом ему удалось остановить Веронику Алексеевну – жену Сорина – и побеседовать с ней. Беседа длилась минуты две-три, но потом один из тех, кто находился в будке у ворот, вышел, чтобы помочь и убрать приставалу. А хозяйка уже отъехала, а следом восвояси укатил и Степан. Главное, что охранники созванивались с начальством, и то разрешило выдать фотосвидетельства. Теперь у Егорова на руках имеются снимки с указанием даты по времени с точностью до секунд, когда Пятииванов подходил к машинам Сорина и его жены. Только зачем нам это, когда нет ни подозреваемого, ни мотива убийства.

– Скоро будет и то и другое, – пообещал Гончаров, хотя и сам не был в этом уверен.

Время нельзя убить, оно умирает само. Умирает в мучениях от распирающей его пустоты. Ведь что такое время? Это череда событий. Они происходят одно за другим в определенном порядке, и продолжительность их складывается в часы и минуты, в дни и годы.

Игорь взял телефон, не зная даже, кому собирается звонить. Набрал номер Лены, для того только, чтобы услышать ее голос.

– Я ждала твоего звонка, – обрадовалась невеста. – Хотела сама, но не решилась, чтобы тебе не мешать. У тебя какие-то вопросы?

– Нет, – признался Гончаров. – Просто звоню. Я все думаю про ту соседскую девочку, с которой ты играла, когда жила с мамой у Владимира Петровича. Ты помнишь, какой она была?

– Она была веселой… Помню, как однажды мы вытащили книги с полок и построили из них домик. Получился, конечно, не дом, а домище, который потом развалился. И мы с ней хохотали, нам тогда казалось, что это очень смешно… А еще ее мама приходила к нам помогать, когда моя лежала в больницах, но потом у Владимира Петровича появилась аспирантка, которая взяла заботу о нем в свои руки.

Глава одиннадцатая

Из своей городской квартиры, панорамные окна которой выходили на простор залива, Сорин выехал утром – не самым ранним, разумеется. Ближайший огромный торговый комплекс был уже открыт. Евгений Аркадьевич прошелся по ряду с магазинами мужской одежды. Дважды заходил, чтобы посмотреть выставленный товар, и тут же выскакивал. Наконец заглянул в бутик «Корнелиани», почти сразу увидел вельветовый костюм, прошел мимо, но вернулся. Ничего вельветового в его гардеробе не было. Он в принципе не любил подобные вещи. Когда-то, в ранней юности, у него были вельветовые брюки, но они сели при первой же стирке.

Тут же подскочил молоденький продавец с бейджиком «менеджер», прикрепленным к белой рубашке.

– Замечательный выбор, – начал трещать он, – девяносто шесть процентов хлопка и пять процентов шерсти…

– Отвали! – приказал ему Сорин и поинтересовался: – У тебя в школе что было по математике?

Он хотел уйти, уже направился к выходу, но вдруг высмотрел бежевые замшевые ботинки: не туфли, а именно башмаки со шнурками. Подошел и взял один в руки: ботинок был легким, и подошва у него оказалась кожаной.

– Эй, математик, – позвал он продавца, – сейчас будем примерять.

Не прошло и получаса, как он приобрел и костюм, и ботинки, потом еще взял бежевую, в цвет ботинок, рубашку с воротником-стойкой. Старую одежду и туфли упаковали в фирменный пакет магазина. Продавец помог донести все до автомобиля.

– Приходите еще: теперь для вас будут скидки, – начал было парень, но тут увидел сверкающий полировкой Bentley и замолчал, понимая всю ничтожность своего предложения.

Переезжая Неву, Евгений Аркадьевич вырулил в правый ряд, остановился прямо посередине моста, взял пакет со своим костюмом «Бриони», с туфлями «Стефано Риччи», изготовленными из крокодиловой кожи, подошел к парапету и бросил все это в свинцовые воды.

Он заехал в «Асторию» и позавтракал там. Потом решил заскочить на факультет. Поднимался по лестнице и увидел спешащую вниз секретаря кафедры. Даме было под пятьдесят, но все, включая студентов, называли ее Лидочка.

– Как хорошо, что я вас встретила, – обрадовалась секретарь кафедры. – Владимир Захарович ознакомился с вашей докторской и в полном восторге. Он еще сказал, что защиту можно будет провести до конца года.

Владимир Захарович был заведующим кафедрой, и Лидочка по наивности своей считала, что от ее начальника зависит все.

– А что вы такая грустная? – спросил Евгений Аркадьевич.

– Да у нас тут девочка училась… Кстати, она и ваша студентка – Влахова.

Внутри екнуло, Сорин напрягся и покачал головой:

– Не помню такую.

– Так она у нас только с этого года. Она прежде в Англии училась, и ее сразу на третий курс зачислили. Вы должны ее помнить. Симпатичная такая, шатенка.

Сорин пожал плечами, изображая провал в памяти:

– Здесь много симпатичных. А что случилось с этой Влаховой?

– Так она сегодня утром в деканат прислала эсэмэску. Мол, решила прервать учебу, потому что на нашем факультете она ничему новому для себя не научится и сама система образования в России отсталая. А потому решила продолжить обучение в Лондоне.

– Ну захотела и захотела, – отреагировал Евгений Аркадьевич, поражаясь находчивости своего начальника службы безопасности, – это ее личное дело. Нам-то что до этого?

– Так это же плевок во всех нас, в нашу систему образования, во всю российскую экономическую науку… – Лидочка помолчала, потому что мимо прошмыгнули две девушки, и перешла на шепот: – И во Владимира Захаровича, который душу вкладывает в каждого студента.

– Вы, случайно, не на обед спешите? – спросил Евгений Аркадьевич. – Тогда я хочу пригласить вас на бизнес-ланч.

Есть не хотелось вовсе, но пришлось возвращаться в «Асторию». Когда сидели за столиком, Сорин набрал номер телефона жены.

– С тобой ничего не случилось? – спросила Вероника и добавила тихо: – Я всю ночь волновалась, заснуть не могла.

– Прости. Ничего страшного не случилось, кроме того, что я вчера, перед тем как отправиться в китайский ресторанчик, еще раз заехал на факультет, потому что узнал, что защита моей докторской будет в этом году. От радости я забыл там свой аппарат. Но сегодня его забрал. Сейчас сижу обедаю с секретарем кафедры Лидочкой – ты должна ее помнить.

– Передавай ей привет. А как там лобстеры по-кантонски?

– В Милане были лучше. Но я там встретил одного университетского приятеля, и мы поехали к нему, потому что на меня подлец-китаец пролил кисло-сладкий томатный соус. Так что сегодня я купил новый костюм, не знаю даже, как он на мне сидит …

– Ладно, – произнесла доверчивая Вероника, – вернешься, я оценю твой выбор. А пока у меня полно дел в связи с завтрашним вечером. Надеюсь, ты уже не против того, чтобы у нас собрались гости?

– Вообще-то я возражаю, но уж раз ты решила…

– Спасибо, – сказала жена, и было слышно, как она чмокнула трубку.

Сорин закончил разговор и посмотрел на Лидочку. Спросил:

– На чем мы остановились?

– Какой на вас великолепный костюм! – весело воскликнула секретарь кафедры.

В конце дня Гончаров получил распечатки с камер видеонаблюдения за территорией, прилегающей к поместью Сориных. Как и говорил Копылов, время на снимках было проставлено до секунды. И сразу стало понятно, что с Евгением Аркадьевичем Пятииванову поговорить не удалось. А вот с Вероникой он беседовал три минуты четырнадцать секунд. О чем могли так долго говорить незнакомые между собой люди? Возможно, Степан выложил ей компромат на ее мужа. Но это вряд ли, потому что в положении, в котором оказался бывший друг Сорина, он бы не стал ничего выкладывать: денежки, как говорится, вперед. Но что-то он ей, видимо, выдал, а за три минуты четырнадцать секунд можно успеть сказать многое.

Глава двенадцатая

Поэтический вечер все-таки не отменили, несмотря на недовольство Евгения Аркадьевича. Он возражал, но не запрещал, прекрасно понимая, что уже потрачены средства. Да и деньги за проданные билеты придется возвращать, что ударило бы по репутации. Павильон был подготовлен: теперь в большом зале стояли бархатные кресла. На дубовых панелях стен сверкали электрические свечи в бронзовых бра. А на месте, где прежде стоял бильярдный стол, теперь радовала глаз любителей литературы круглая барная стойка, изготовленная из дубовых панелей. Бильярдный стол загнали в отгороженное пространство со стеклянной стеной, впрочем, прозрачную стену завесили зеленым бархатом, но так, чтобы можно было видеть, что происходит в общем зале; на стене в бильярдной установили экран, на который должны были транслировать все происходящее на сцене. Среди приглашенных были двое деловых партнеров Сорина, а также новый вице-губернатор, курировавший финансы. С ним Евгений Аркадьевич еще не был знаком лично.

В пятницу к Веронике приехал литературовед Чаплинский, чтобы проверить подготовку помещения и рассказать о том, каким он видит предстоящий вечер. Он явился с подарками, привез целую коробку с портретами русских поэтов. Вероника позвала управляющего поместьем Николая Левченко, и тот стал развешивать поэтов по стенам: Державин, Пушкин, Тютчев, Лермонтов, Фет, Блок, Есенин, Маяковский, Пастернак…

Одного поэта Вероника не узнала. Она показала на портрет и обратилась к литературоведу:

– А это кто? В очках… на школьного учителя похож…

– Это… так это… как его… – растерялся Чаплинский. – Знаю, конечно… Вот… вот на языке вертится… Но там же с обратной стороны написано.

Вероника попросила Левченко посмотреть, и тот крикнул:

– Николай Заболоцкий!

– Ой! – обрадовался литературовед. – Я только что и сам вспомнил. Мы же с ним один вуз оканчивали. Педагогический. Только он в начале двадцатых, а я в восьмидесятых. А он вам что, не нравится? Может, снять тогда?

– Пусть висит, – махнула рукой Вероника и посмотрела на Чаплинского: – Сколько я вам должна за портреты?

– Да ладно, – скромно улыбнулся литературовед, – чего уж там. Считайте, что это мой подарок вам. Я их, если честно, не покупал. Когда-то я сотрудничал с издательством «Советский писатель», и эти портреты висели там в коридорах. Ровно тридцать лет назад издательство приказало долго жить. Ну и по законам тогдашнего времени некоторые сотрудники решили сохранить издательское имущество у себя дома. Кто-то прихватил кожаное директорское кресло – я даже знаю кто: заместитель главного редактора. Другие сотрудники хапнули обычные офисные стулья, кто-то компьютер, кто-то зеркало из туалетной комнаты… Я пришел проститься с дорогим для меня местом, где, кстати говоря, когда-то была квартира Некрасова, и увидел полное разорение: нет ничего! Нет не только ничего святого, а нет ничего вообще! В коридорах висели портреты великих русских литераторов, которые на голых стенах казались тоже голыми. Вот я и забрал их ради спасения великой русской литературы.

– Давайте я вам все-таки заплачу за ваш бескорыстный подвиг, – предложила Вероника. – Всего десять портретов. За каждый десять тысяч рублей. Такая цена вас устроит?

– Путь будет так, – согласился Алексей Алексеевич.

Вероника решила перевести деньги через мобильный банк, а Чаплинский в это время ей говорил:

– Те поэты, которые у вас будут выступать, когда-нибудь тоже будут висеть на стенах. Это очень востребованные поэты: и Кислевич, и особенно Варвара Колпакова… Что же касается Игоря Лапникова, то он на любителя, потому что творит в классической манере, не особо популярной сейчас: у него каждая строчка зарифмована. Я знаю его давно… Сейчас ведь интерес к поэзии упал. Поэтам приходится выпускать книги за свой счет. А потом еще заниматься реализацией тиража. Поэт Лапников – слабовидящий, можно сказать, он не видит вовсе, и ему труднее других. Поэтому я ему подкидываю время от времени халтурку. Он редактирует книги… В том числе и для вашего мужа. И делает это, очевидно, хорошо, потому что нареканий и рекламаций от Евгения Аркадьевича за двадцать с лишним лет нашего сотрудничества не поступало…

В кармане литературоведа пикнул мобильный. Алексей Алексеевич достал аппарат.

– О, пришли сто тысяч, – объявил он, – спасибо вам. Но у меня там еще портреты прозаиков остались. Толстой. Достоевский, Чехов… Если понадобятся, то обращайтесь. Я сразу их подвезу.

Вероника кивнула, и Чаплинский вздохнул понимающе.

– Муж по-прежнему возражает против вечера? – шепнул он, покосившись на Николая Левченко, который продолжал развешивать портреты.

– Вечер состоится в любом случае, – успокоила его хозяйка будущего салона.

Сорин лукавил, как обычно, возражая против проведения литературного вечера даже в специально оборудованном помещении. На самом деле он хотел, чтобы праздник состоялся, и как можно быстрее, чтобы можно было познакомиться с новым вице-губернатором. Евгений Аркадьевич и сам пытался выйти на него, но как-то не получалось, несмотря на все прилагаемые усилия. Неожиданно выручила Вероника, которая, как выяснилось, с женой вице-губернатора Ириной Ивановной посещала один и тот же парикмахерский салон. Вице-губернаторша оказалась вполне очаровательной женщиной, и подружиться с ней оказалось совсем несложно. Теперь они посещали салон пару раз в неделю в одно и то же время, и кресла их стояли рядом – так что можно было болтать о многом.

Узнав о предстоящем вечере, Ирина Ивановна очень обрадовалась и сказала, что она без ума от поэзии и особенно ей нравится современная поэтесса Варвара Колпакова.

– Ее стихи мне так на душу ложатся, как будто они с меня писаны, – призналась она. – Особенно мне нравится это. – И она продекламировала, немного понизив голос, чтобы звучало как можно чувственней:

И снова заплутало утро,

И снова мы вспотели оба.

Кровать скрипит… Скрипит, как будто

Живой мертвец встает из гроба[23].

– Действительно, – оценила Вероника.

– Ну вы меня поняли! – обрадовалась Марфина. – А может, все-таки перейдем на «ты». Раз мы обе так любим поэзию.

Вероника согласилась, и они расцеловались.

– Я, когда впервые услышала это стихотворение, чуть сознание не потеряла от его достоверности, – призналась вице-губернаторша. – Ведь это точно про меня. Нас после первого курса направили на практику в деревню: я же сельскохозяйственный оканчивала… – Ирина Ивановна вздохнула.

– Вы агроном, – догадалась Сорина. – Очень нужная профессия, особенно в наше время.

– Я еще нужнее, – ответила жена вице-губернатора, – я экономист сельскохозяйственного производства… Так вот о чем это я? Ах да… И вот там, в деревне, был один парень… Вы… то есть ты представить себе не можешь, какой он был красавец: высокий, руки большие, сильные… А главное – он был кудрявый… Нос, правда, длинноват, но это ведь признак достоинства мужчины. Но главное – мне все девчонки с курса завидовали: всем достались какие-то низкорослые пьяницы, которые заставляли их пить самогон… Девчонки давились, но пили, потому что с такими плюгавенькими без самогона никак. И носы у них были маленькие… А еще…

– Вы сказали, что любите Варвару Колпакову, – вернула разговор в нужное русло Вероника, – так она тоже приглашена.

Ирина Ивановна открыла рот и замерла. А потом прошептала:

– Тогда я точно приду… Я ведь даже не мечтала ее вживую увидеть.

– А еще будет поэт-минималист Вадим Кислевич – тоже очень популярный.

– Я слышала, конечно, конечно, но вот стихи его запамятовала.

– Он минималист, – напомнила Вероника, – и потому у него стихи очень короткие. Вот, например: «Пукать вслух нельзя, а только про себя».

– Ха-ха-ха, – рассмеялась вице-губернаторша. – Грубовато, конечно, но очень меткое наблюдение.

– А третьим будет выступать поэт Игорь Лапников.

– Я про такого не слышала даже.

– Я тоже, – кивнула Вероника, – но я погуглила и нарыла на него много чего. Во-первых, он в возрасте…

– Это плохо, – вздохнула Марфина.

– Во-вторых, он со странностями.

– Он на людей бросается? – испугалась жена вице-губернатора.

– Нет, он хотел вовсе отказался от гонорара. Говорил, что если надо выступить перед хорошими людьми, то денег не нужно. Потом ему литературовед Чаплинский соврал, что не все там будут хорошие, и тогда он согласился получить свой гонорар.

– Да-а, – вздохнул Марфина, – очень опасный человек. Такому лучше сразу денег побольше дать, чтобы никогда с ним не встречаться. Кстати, мой муж очень хочет познакомиться с вашим, – призналась Ирина Ивановна. – Он даже сказал, что необходимо наладить взаимодействие по некоторым направлениям финансовой политики. И вообще, надо, чтобы в мэрии время от времени появлялся хотя бы один умный человек…

Они разговаривали, сидя в креслах, посматривая друг на друга и глядя иногда на свои отражения в зеркальных стенах парикмахерского салона. Потом продолжили беседу на улице, но какой там может быть разговор, когда мимо ходят какие-то люди… А потому отправились в ресторан. Марфина на служебном «Мерседесе» мужа, за рулем которого сидел высокий кудрявый блондин, а Вероника на BMW-родстере, подаренном ей Евгением Аркадьевичем после того, как он приобрел себе Bentley Bentayga. Купил не себе, а для себя, потому что за рулем дорогого автомобиля чаще всего сидел водитель. Или Николай Левченко, который помимо всех своих достоинств еще и хорошо управлял автомобилем.

Ресторан находился на верхнем этаже гостиницы. Они расположились у окна, сделали заказ и стали любоваться панорамой города.

Жена вице-губернатора наклонилась над столом и спросила:

– Мы ведь с тобой теперь подруги?

– Конечно, – ответила Вероника и соврала: – Ты у меня теперь самая близкая.

– Тогда расскажи мне про свою личную жизнь. Кто он?

– В каком смысле? – не поняла Вероника.

– Но у тебя же есть любовник: ты ведь такая привлекательная. А если у привлекательной женщины нет любовника, то, значит, она не такая уж симпатичная.

– Логично, – согласилась Сорина.

– У меня тоже нет, – призналась Марфина и притворилась грустной. – Нет, но не потому, что я вся на виду, а потому что я так воспитана. Мне даже мужа отец выбрал. Когда папа стал депутатом, он как-то привел к нам на обед своего молодого помощника. А потом стал допрашивать: нравится ли мне этот парень. Я не знала, что и сказать. Тогда он стал приводить его чуть ли не каждый день. А потом родители улетели отдыхать на Кубу, и Сергей уже пришел сам. Явился, как и положено, с букетом, тортом и бутылкой шампанского, потом выяснилось, что у него в машине еще две лежали. Он позже ночью за ними спускался. Через две недели вернулись родители и застукали нас в ванной… Папа начал возмущаться, но потом успокоился, потому что он очень отходчивый, и сказал, что теперь надо честным пирком и за свадебку. На свадьбе был губернатор одного региона, который в качестве подарка предложил Сергею возглавить тамошнее финансовое управление. Так мы и переезжали из одной области в другую. Сергей у меня очень умный, только не кудрявый, а совсем наоборот. Но я привыкла… А ты как со своим познакомилась?

– Я была его студенткой и сразу поняла, что он ко мне неравнодушен, только не может завязать отношения, потому что преподавателям нельзя заводить романы…

– Конечно, – подтвердила Ирина Ивановна, – я сама в институте училась, и когда… ладно уж, признаюсь… и когда у меня появился доцент с кафедры искусственного осеменения, мы с ним встречались тайно: то в мотелях, то в его гараже. Он хотел развестись со своей женой, но не получилось, потому что у его жены папа был проректором по научной работе… Но главное, конечно, не это. Главное – то, что доцент мне и самой не очень нравился. Особенно после того, как мы попробовали заниматься любовью в машине. Он вдруг как заорет: «Тпрру! Прекращай так брыкаться – ты мне все машину раздолбаешь!» Как будто я виновата, что у него машина маленькая. Мог бы и побольше приобрести.

– Ты с ним сразу рассталась?

– Не сразу, он мне сначала зачет поставил по селекции рогатого скота. Тоже ведь удумали – сдавать всякую ерунду: я же на экономиста сельско-хозяйственного производства училась. Зачем мне какая-то селекция, тем более скота! Вспомнила, – почти закричала Марфина, – кто такой поэт Лапников! Мне как раз этот доцент читал его стихи. Я, конечно, не запоминала, потому что ждала от него другого. Но он, гад, все на поэзию переводил… Помню только несколько строк, которыми он особенно меня мучил:

Все шли домой к своим заботам.

Прощаясь с повседневным злом,

Садилось солнце за болотом,

Ночным укрытое крылом.

Стихало все… Но по субботам

Летали черти над селом[24].

Ирина Ивановна вдруг напряглась, посмотрела на Веронику и выдохнула:

– Ой, я вдруг вспомнила, что про живого мертвеца мне тоже доцент Полушкин читал. А я-то думала, что это стихи Колпаковой. Выходит, оно зря мне нравилось. Просто я такая наивная, что меня легко обмануть.

– Мы должны этому что-то противопоставить, – предложила Вероника.

– Во! – выдохнула вице-губернаторша. – Точно! Это именно то, что нам нужно! Не нас должны обманывать, а мы их! Пусть это будет нашей тайной.

– Я не умею хранить секреты, – призналась Сорина, – я всеми тайнами делюсь с мужем.

Ирина Ивановна посмотрела на нее с сочувствием, постепенно во взгляде появились боль и сострадание.

– Какая же ты несчастная, – прошептала Марфина, – как же тебе тяжело жить! Хотя мой тоже диктатор: запрещает мне носить бриллианты. А для чего вообще нужны драгоценности? Чтобы они в банковской ячейке лежали? Зачем же он мне их покупает… Хотя я сама себе их покупаю, муж иногда только…

Увлекательный разговор длился долго. Вероника вернулась, утомленная советами новой подруги. Муж ожидал ее дома – не ожидал, конечно, а просто изображал, сидя в кресле в гостиной первого этажа. Вечера он обычно проводил или в своем кабинете, или в комнате для приемов. Она подошла, наклонилась и чмокнула его в подставленную щеку.

Евгений держал в руках книгу.

– Просмотрел полки и обнаружил книгу стихов, – укоризненно произнес он. – Откуда?

Он показал на обложку. А потом протянул ей и книгу.

– Это моя, – объяснила Вероника, раскрывая книгу. – То есть не моя, а Виктора Сосноры. Ее я купила лет десять назад у букиниста.

Она посмотрела на страницу и произнесла, но не так, как читают стихи, а обычным голосом, каким всегда разговаривала с мужем:

Мой дом, увы, богат и, правда, прост:

Богат, как одуванчик, прост, как смерть.

Но вместо девы дивной, райских роз

На ложе брачном шестикрылый зверь.

Сорин вдруг почувствовал, как похолодела спина. Почему Вероника вспомнила именно эти стихи: как она может знать, что произошло с ним минувшей ночью в их старой квартире, которую он продал когда-то другу, а тот заложил ее банку. И Сорин опять выкупил, но уже практически за копейки. Выкупил вместе со старой мебелью и той самой дубовой кроватью с резными ножками, на которую он притащил будущую жену двадцать лет назад.

Но сил хватило изобразить недоумение:

– Ты это о чем?

Вероника пожала плечами и спросила:

– А ты как?

– Устал. Встретил в китайском сокурсника – Андрея Шишкова. Он сейчас на Дальнем Востоке. Почти тридцать лет с ним не виделись. Я даже его не сразу узнал. Он сам подошел… Выпили, потом поехали к нему… То есть в квартиру его родителей, а это у черта на куличках. Там он меня с женой познакомил. Там еще выпили… Он предложил мне открыть филиал нашей биржи на Дальнем Востоке. Я ответил, что проще зарегистрировать новое предприятие: это займет время, но имеет больше плюсов… Короче, увлеклись…

– Мог бы позвонить. Ты же с охраной был.

– Я ребят отпустил. А ты чем занималась?

– Готовилась к завтрашнему вечеру. Заказала тридцать бутылок «Дом Периньон» двенадцатого года, брют.

– Зачем столько шампанского? – удивился Евгений Аркадьевич. – Твои дамы упьются в сосиску.

– Жена вице-губернатора точно устоит. Она сегодня за обедом выпила три дайкири… И ничего – стихи читала, и только.

Она еще раз склонилась над ним, Евгений Аркадьевич не успел подставить щеку, и жена поцеловала его в висок.

– Отдохни, – шепнула она. – Ты не спал этой ночью, я вижу, а завтра трудный вечер предстоит.

Он хотел сказать, что ноги его там не будет, но промолчал.

Гончаров с Леной ужинали на кухне. Лена рассказала, как прошел ее день, а потом спросила:

– А ты чем занимался?

– Делом Пятииванова. То есть делом о его убийстве. Появляется новая информация, но насколько она полезна – мне пока неизвестно. Это как иметь рассыпанные пазлы без картинки-образца, которому надо соответствовать. Но если соединятся несколько пазлов, то тогда и вся картина получится. Вот, например, пазл с той девочкой, семья которой жила на одной с вами лестничной площадке. Что это за семья?

Лена не стала спрашивать, почему он все время вспоминает соседскую девочку.

– Я не помню ее семью, только ее маму немного. Она приходила к нам помогать, когда моя лежала в больницах, но потом у Владимира Петровича появилась аспирантка, которая взяла заботу о нем в свои руки… Аспирантка, которая потом стала проректором Полозовой[25], не пускала на порог ни соседскую девочку, ни ее маму. Но с Верой мы все равно встречались во дворе. Я точно не помню, сколько ей было лет, но у нее уже были свидания с мальчиками. Да какие там свидания – ей было-то лет одиннадцать-двенадцать. Но она рассказывала мне с подробностями, как ходила в кино с одним своим ухажером, а потом с другим ездила в зоопарк. Мальчики писали ей письма, то есть бросали записки в почтовый ящик. Девочка их вынимала и читала мне вслух. Мы обе хохотали, потому что мальчики признавались в любви весьма откровенно для их возраста.

– Я отправлю в колонию фото Вероники, чтобы его показали подельнику Пятииванова. Возможно, он ее вспомнит. Поднял старые сводки по городу: в них Вера, или Вероника Кала, не фигурирует.

– А что ты хочешь узнать?

– Когда узнаю, сразу станет понятно, – объяснил Игорь.

– Логично. Был такой немецкий математик Давид Гильберт. В начале двадцатого века он поставил перед математической наукой двадцать три проблемы, которые надо решать. Некоторые эти задачи уже решены, а некоторые решить почти невозможно, потому что Гильберт и сам не знал, чего он хочет. Например, четвертая проблема о прямой как кратчайшем расстоянии между точками. Я попыталась решить эту задачу, но мое решение принять невозможно, потому что у меня получалось, что прямая – не кратчайшее расстояние между точками.

– Вот и я не знаю, – вздохнул Гончаров, – вдруг я определю свою задачу, а потом выяснится, что мое решение принять невозможно. Завтра сяду и подумаю…

– Завтра вечером мы идем к Сориным слушать стихи, – напомнила Лена.

Глава тринадцатая

Вероника поднялась раньше обычного времени. Услышала утренний колокольчик и решила долго не нежиться в постели. Немного привела себя в порядок и спустилась на кухню, где хлопотала у плиты Светлана Петровна. Долго обсуждали, какие закуски приготовить гостям. Потом решили докупить фруктов, и сделать это вместе.

– Вы сами поедете на рынок? – удивилась Светлана Петровна.

– А почему нет? – ответила Вероника весело. – Я что, никогда не была на рынке? Я что, по-вашему, какой-то особенный человек, который думает, что булки растут на дереве?

Вызвали Николая Левченко, и он повез их на «Траверсе» службы безопасности на рынок. С ними отправился один из ребят, охраняющих поместье. Парень взял с собой пистолет, потому что охране стало известно от полиции, что неподалеку несколько раз видели подозрительных людей. А потому он все время был молчаливым и напряженным.

Но когда возвращались, нагруженные виноградом, мандаринами, дынями и хурмой, охранник вдруг спросил:

– Правда, что к вам приедут сегодня поэты?

– Абсолютная правда, – подтвердила Вероника. – А вы тоже хотели бы послушать?

– Не-а, – ответил парень, – не хочу. Просто я к тому, что и сам писал когда-то стихи. Только это было, когда я в армии служил. Стихи сами лезли в голову. Я в нарядах стою, а они лезут и лезут. Пацанам из нашей роты потом читал: им мои стихи нравились.

– А нам почитаете? – предложила Вероника.

– Да почитаю, чего уж там, – согласился охранник. – Только они про любовь.

– Так они и должны быть про любовь, – подключилась к разговору кухарка Светлана Петровна. – Про что же еще писать? Про колбасу, что ли?

– Ну тогда слушайте…

Парень покашлял и произнес проникновенно:

Ты разделась и легла,

Не снимая боты;

У тебя свои дела.

Мне б твои заботы.

У тебя теперь другой —

От друзей я знаю.

Ничего, вернусь домой —

Ноги обломаю.

Охранник посмотрел на Светлану Петровну и выдохнул:

– Все.

– Неплохие стихи, – поддержала поэта-любителя Вероника. – Это вы о своей девушке писали?

– Ну типа того, – кивнул парень и тут же признался: – То есть не совсем. У меня девушки тогда еще не было. Но я стихи сочинял и читал в роте пацанам, чтобы они думали, что у меня девушка есть. Им нравилось мое творчество: некоторые мои стихи даже переписывали и отправляли домой своим подругам, чтобы они им верность хранили.

– Ты, главное, не бросай это дело, – посоветовал сидящий за рулем Николай Левченко, – сочиняй дальше: все лучше, чем в людей стрелять.

Охранник помог им разгрузиться, а когда он уходил, Светлана Петровна посмотрела ему вслед и удивилась:

– Кто бы мог подумать? Такой суровый с виду, а стихи пишет. И ведь не такие уж плохие.

– Главное – жизнеутверждающие, – сдерживая улыбку, поддержала ее хозяйка. – Только вот откуда в нем это?..

– Так наш народ всегда тянулся к прекрасному, – объяснил Левченко, а потом посмотрел на часы: – Неужто уже два часа? Откуда? А ведь скоро и гости потянутся.

Первыми для приобщения к высокой литературе прибыли полковник юстиции Гончаров и его невеста. Их встретила Вероника, которая тут же расцеловалась с подругой детства. Евгений Аркадьевич в своей спальне как раз завязывал галстук. Подошел к окну и увидел, как на брусчатку въехал белый Range Rover. Посмотрел на часы, не понимая, кто это может быть, и сразу вспомнил, чей это автомобиль. Мало сказать, что он опешил: он даже выругался, что делал крайне редко, да и то в минуты чрезвычайного раздражения. «Что себе позволяет этот мент? – подумал он и едва не пнул ногой кресло, стоящее у окна. – Наверняка примчался что-то опять вынюхивать». Вдруг показалось, что пропавшую студентку начали искать и кто-нибудь вдруг вспомнил, что видел Влахову с преподавателем.

Он снова посмотрел в окно, увидел, как жена обнимается с гостьей, как они обе радуются, и успокоился немного. Посмотрел на себя в зеркало и надел новый пиджак. Тот сидел как влитой. Так же сидел и тот – от костюма «Бриони», который он утопил в Неве. «Утопил и утопил – не жалко», – подумал Сорин.

Теперь Евгений Аркадьевич был абсолютно спокоен, он снова взял себя в руки и даже подумал, что это и неплохо, что полковник юстиции подкатил так рано: можно будет расспросить его о ходе расследования убийства Степика Пятииванова – богом обиженного Хомяка – и вообще разговорить на какие-нибудь откровения.

Когда он спустился вниз, то увидел, как Вероника возле крыльца что-то говорит гостям, показывая рукой на дом.

– Женя, – обратилась к нему жена, – я забыла фамилию архитектора, который проектировал здесь все. Сказала, что он из Италии, а его фамилия вдруг выскочила из головы.

– Как ты могла забыть?– притворно удивился Сорин и пошутил: – это же Трезини![26]

– Трезини был швейцарцем, – поправил хозяина полковник Гончаров.

– Вы точно это знаете?

– Да, он мне сам признался на допросе, – совершенно серьезно ответил гость.

Евгений Аркадьевич расхохотался, оценив шутку. Потом поцеловал запястье невесте полковника и пожал руку ее мужчине, сказав при этом:

– Как хорошо, что вы приехали пораньше.

И тут же из уличных динамиков начал растекаться вальс Свиридова из иллюстраций к пушкинской «Метели». Сорин немного приподнял руку с выставленным указательным пальцем и негромко восхитился:

– Моя любимая музыка.

И тут же добавил решительно:

– Давайте в доме поговорим, пусть наши девушки пообщаются без нас.

На самом деле Евгений Аркадьевич был раздражен всем: и тем, что гости, большинство из которых он вообще не хотел видеть, завалились так рано, и тем, что на полковнике из Следственного комитета был дорогой костюм и шикарные ботинки-оксфорды. А главное – что почти выбило Сорина из себя, – знакомая Вероники оказалось очень симпатичной и выглядела, несмотря на возраст, совсем юной, была похожа на девушку-студентку.

Они прошли в комнату для бесед, и хозяин предложил что-нибудь выпить. Но гость отказался, напомнив, что он за рулем.

– Как? – удивился Сорин. – Вы же большой начальник – руководитель департамента. Это генеральская должность, у вас наверняка персональный водитель. Да и вся полиция города вас в лицо знает!

– Если всем запрещено, то и мне тоже, – объяснил Игорь Алексеевич.

Они расположились в креслах, и хозяин продолжил беседу.

– На днях решил позвонить Евдокимову, но странно – совсем не могу дозвониться, – деловым тоном, а потому вполне правдоподобно произнес Сорин.

– Иван Васильевич сейчас в отпуске, – объяснил Гончаров, – вернется через три недели. А по какому вопросу вы решили с ним пообщаться?

На самом деле Сорин никому не звонил и с начальником городского управления Следственного комитета знаком не был, но продолжил на ходу сочинять:

– Все из головы не выходит убийство моего старого школьного друга. Я даже с женой его связывался и перевел деньги на похороны. Потом поговорил с этим… как его… с Фельдманом и убедил его простить долг вдове. Он даже спорить не стал. И кто мог звонить Степику, а потом его жене с угрозами, тоже не знает. Сказал только, что все документы по кредиту были переданы в коллекторское агентство. А как там коллекторы действовали – он не интересовался, потому что это уже не его проблема.

– Я в курсе, – кивнул полковник юстиции, – но вы же не для того собирались общаться с генералом Евдокимовым.

– Нет, конечно. Я просто хотел узнать, как продвигается следствие, а вы мне не оставили своей визитки, вот я и решил спросить у вашего начальства. Зря, разумеется. Ведь он мелкими делами не занимается, и вообще удивительно, что с убийством такого незначительного человека, как Пятииванов, разбирается Следственный комитет.

– Убийство – тяжкое преступление, и нет никакой разницы, незначительный это человек или влиятельное лицо.

Сорин покачал головой:

– Не скажите. Вам ведь наверняка сразу стало известно не только о долгах Степана, но и о том, что в прошлом он состоял в банде и был осужден на восемь лет… Или на шесть…

Гончаров кивнул:

– Я знал это еще до того, как приехал к вам в прошлый раз. Знал и то, что это вы оплатили услуги дорогостоящего адвоката, который защищал вашего друга. Пятииванов вышел по УДО, отсидев половину срока, включая пребывание в СИЗО. Остальные получили от пятнадцати до пожизненного. И ведь не все из его подельников дожили до освобождения.

– Вы считаете, что Пятииванову могли отомстить за то, что он сотрудничал со следствием? – догадался Евгений Аркадьевич.

– Следствие рассматривает разные версии. В том числе и ту, что его застрелили из-за долга, мы тоже не исключаем, хотя, по моему мнению, никто не убивает должника из принципа, когда он уже вернул сумму, в несколько раз превышающую одолженный миллион рублей, и продолжает отдавать последнее. Жена его в надежде на правосудие обращалась за помощью в полицию, но ей там сказали, что коллекторы действуют по закону. Как вы считаете, мог бывший бандит, осужденный по серьезной статье, имеющий криминальные связи, сам разобраться с коллекторами? Что ему мешало, к примеру, приобрести волыну, перестрелять пару-тройку наехавших на него отморозков и предупредить остальных, чтобы они съехали с темы, а то он приведет своих пацанов с калашами, и тогда жмуриков станет намного больше? Коллекторские агентства – это те же группировки, которые были в девяностые: кто-то из прежних отморозков сколотил банду из шестерок и назвал свой коллектив коллекторским агентством. Но Пятииванов почему-то испугался, хотя блатные связи имел. И физически он был сильным человеком.

– Он вольной борьбой занимался и еще качался, – вспомнил Евгений Аркадьевич, – у него дома штанга была. И кто же тогда, по вашему мнению, мог его убить?

– Так мы это и пытаемся выяснить. Убил его профессионал, судя по тому, что до сих пор мы не можем найти свидетелей. Темное время суток, густые кроны деревьев. Никто ничего не видел, никого рядом не было, камеры видеонаблюдения там не установлены, и до ближайшего уличного фонаря было не менее шестидесяти метров, а произошло это вечером. То ли вашего друга там уже поджидали, то ли машина с киллерами шла за ним: это сейчас пытаемся выяснить. Оба выстрела произведены сзади с близкого расстояния и с коротким промежутком: первый в сердце и следом второй в голову. Ваш друг после первого даже упасть не успел. Выстрелы были смертельные: оба чрезвычайно точные. Крови немного, то есть смерть мгновенная.

– Пожалуйста, – попросил Сорин, – без этих ужасных подробностей… Хотя я и сам тоже хорош. Если бы он мне сразу все объяснил, мол, угрожают ему, я бы решил все вопросы. Теперь до конца жизни себе этого не прощу. – Евгений Аркадьевич вздохнул, выглянул в окно, где был виден павильон, к которому выруливал роскошный «Мерседес-пульман», и продолжил почти без паузы: – Какая музыка! Душа отдыхает.

– Ваш друг Ничушкин прибыл, – просветил хозяина Гончаров.

– Да какой он мне друг, – отмахнулся Евгений Аркадьевич, – были когда-то деловыми партнерами… Но жены наши действительно до сих пор тесно общаются.

– А почему были? – удивился Гончаров. – Ведь товарно-сырьевая биржа, которую вы с ним и с другими товарищами-предпринимателями учреждали, работает до сих пор. Кстати, довольно успешно работает.

Сорин удивился такой осведомленности и тут же понял, что гость перед прибытием сюда наверняка посмотрел какие-то материалы на хозяина дома, а таковые наверняка имеются – знать бы какие. А потому решил ничего не говорить, а только пожал плечами. А это могло означать все что угодно.

– На него в прошлом году дело заводили за уклонение от уплаты налогов, но тут же закрыли, потому что Альберт Семенович сразу погасил недоимку. А это как-никак сто тридцать пять миллионов, – продолжил полковник юстиции.

– Я об этом ничего не знаю, – снова пожал плечами Сорин. – Жена общается с его Наташей: у них свои дела, в которые я не лезу. Наташа, кстати, в сериалах снимается.

– Я крайне редко смотрю телевизор: времени не хватает, – объяснил Гончаров. – Иногда спорт: футбол или бокс…

– А разве криминальные новости не смотрите? – удивился Сорин.

– А зачем? Мне хватает информации из оперативных сводок. Да и знакомлюсь с ними только по служебной необходимости, потому что особой радости это не приносит…

– Надо выбираться к гостям, – не дослушав гостя, произнес Евгений Аркадьевич. – Начали прибывать любители поэзии: подкатывают один за другим – черт бы их всех побрал…

Глава четырнадцатая

Горели светильники, стилизованные под жирандоли[27]. Гости расположились в бархатных креслах, выставленных рядами, но так, чтобы между ними уместились и столики. Дамы были в вечерних туалетах с открытыми плечами, поблескивали бриллианты. Жена Ничушкина – актриса Наталья Зазнобина – демонстрировала глубокий вырез декольте, в котором красовалось колье с сапфировыми подвесками в виде перевернутых синих васильков. Она беседовала с Марфиной и старательно делала вид, что не понимает, чего хочет от нее жена вице-губернатора.

– Ах, это вы про постельную сцену в моем последнем… простите, в моем крайнем фильме! – наконец догадалась звезда сериалов. – Так это не я была. Во-первых, я обнаженной никогда не снимаюсь – как можно, чтобы на твою наготу смотрели посторонние! А во-вторых, это была моя дублерша для подобных эпизодов. Хотя и снимали меня сзади… то есть дублершу снимали, но всем же понятно, что это не я: у меня талия потоньше будет, да и грудь поизящнее…

Они разговаривали под портретом поэта Заболоцкого, который сверху через очки рассматривал огромное декольте актрисы.

– Мне тоже не раз говорили, что сзади у меня талия смотрится потоньше, – призналась Марфина.

Сорин встречал входящих гостей, а Гончаров разглядывал их издали. Некоторых он узнавал, хотя лично знаком с ними не был: владелец сети быстрого питания Котов, поставщик бананов из Колумбии Стельмах, кинопродюсер Портнягин… Мимо промелькнуло знакомое лицо – даже два: владельца завода «Промэлектрон» Курочкина держала под руку и тянула в сторону подруга его убитой жены Марина[28]. Они явно стремились к выходу, намереваясь уйти. Но у дверей пришлось снова столкнуться с хозяином.

– Рома, ты куда? – удивился Сорин.

Курочкин растерялся, потому что не знал, что ответить, не врать же, что Марина забыла выдернуть из розетки электрический утюг, а потому вынужден был сказать правду. Произнес эту правду шепотом, словно боялся распугать остальных гостей:

– Женя, у тебя в доме мент. А именно этот мент просто так в домах нормальных людей не появляется.

– Так он не просто так: его невеста дружила в детстве с моей Вероникой. Вон они беседуют с женой Ничушкина. С ними еще жена вице-губернатора.

– Меня, если честно, от этой кинодивы тошнит, – тут же подключилась к мужскому разговору Марина, – как ни включишь телевизор – везде ее задница.

– Так продюсер Портнягин постоянно просит деньги на постановку у Альберта, – объяснил Сорин. – Берет безналом, а возвращает кэшем, да еще с наваром. Для Алика это и не прибыль вовсе, но, может, ему приятно, что Наташка всему миру демонстрирует свои прелести. Кстати, он сам и псевдоним ей придумал.

– Лет десять назад нынешняя кинозвезда Наташа убедила его съездить отдохнуть в Дубровник, – вспомнила подруга Курочкина и объяснила: – Это в Хорватии. Уговорила Альберта, не предупредив, что там при отеле только один пляж, да и тот нудистский. Потом рассказала мне по секрету, что мужу в Дубровнике очень понравилось.

Она посмотрела на своего спутника и шепнула ему в ухо, словно сообщая какую-то тайну:

– Рома, я пойду к дамам, желаю познакомиться с невестой мента, который, если честно, и ко мне подъехать пытался с непристойными предложениями, даже комплименты делал.

– Да у них всегда один и тот же комплимент, – улыбнулся услышавший эти слова хозяин. – Как хорошо смотрится на вас это вечернее платье, но к цвету ваших глаз лучше подошла бы тюремная роба.

– Не смешно, – ответила Марина и стала не спеша удаляться, эстетично повиливая бедрами, улыбаясь приятельницам и просто знакомым дамам.

Сорин с Курочкиным смотрели на ее голую спину.

– И все равно этот мент здесь не просто так, – не мог успокоиться Роман Валентинович. – Он как клещ – если вцепится, то потом его не оторвать. Хотя мне на него, как говорится, грех жаловаться, он мне даже помог в чем-то, но все равно, Евгений Аркадьевич, будь с ним осторожнее.

– А чего мне с ним осторожничать, – попытался отговориться Сорин, – он здесь с невестой. А вообще, пытается что-то разнюхать: неделю назад застрелили моего старого знакомого, о котором я и думать забыл. Когда-то с ним был общий бизнес, но потом этот знакомый решил заняться бандитскими делами: рэкет и все такое… срок мотал… Но я с ним уже лет двадцать не виделся.

– Как его звали? – поинтересовался Курочкин.

– Неважно, – махнул рукой Сорин, – нет человека – нет проблем. А вообще его погоняло было Хомяк. Но тебе это прозвище, судя по всему, ни о чем не говорит.

Гости заполняли зал, приветствуя друг друга, завязались разговоры. На сцену поднялась Вероника и обратилась к присутствующим:

– Друзья, прошу занять свои места, герои нашего вечера уже подъехали, и сейчас они войдут.

– Может, удалимся отсюда? – предложил Евгений. – Распишем пулечку. Можно и вдвоем в так называемый гусарский преферанс. Другими словами, с болванчиком. Карты болванчика открываются, и вистующий ходит за него. Но в такой игре нет смысла: ни торговли, ни подстав… Надо третьего позвать.

– А лучше вчетвером, – предложил Курочкин, – так еще веселее.

Приглашенные гости рассаживались по креслам. Только Сорин и Курочкин пока не двигались с места, оставаясь стоять у стеклянной стены, за которой была бильярдная. Стола с зеленым сукном отсюда не было видно, потому что со стороны бильярдной стену закрывали такие же зеленые шторы. К хозяину не спеша подошел еще один из соучредителей товарной биржи, Ничушкин, кивнул Курочкину и вздохнул, глядя на Евгения Аркадьевича.

– Чувствую, что влип: я в этой поэзии разбираюсь как стриптизерша в розе ветров. А моя Наташка к твоей Веронике пристроилась. А мы сами где-то можем посидеть и провести время с толком?

– Мы с Романом решили партейку-другую в преферанс раскатать.

– О-о! – обрадовался Ничушкин. – Это как раз то, чего моя душа сейчас просит. С удовольствием присоединяюсь. Только посмотрим сначала, каких классиков нам привезли.

В зал вошел известный по передачам культурного телеканала литературовед Чаплинский, за которым следовали трое поэтов, согласившихся выступить сегодня со своими стихами. Первой шла высокая дама лет тридцати пяти, а может, и сорока. Крашенные под вороново крыло волосы были коротко острижены. За ней двигался, повернув голову к присутствующим и широко улыбаясь, популярный длинноволосый поэт Кислевич, а замыкал шествие, не поворачивая головы к залу, седой старичок с белой тростью, какая бывает у слепых. И под руку его держала девушка-поводырь, хотя она была так юна, что походила на девочку-школьницу. Все смотрели на старичка с сочувствием, но никому не было известно, кто он.

Чаплинский с поэтами поднялись на сцену. Звезды современной поэзии уселись за стол.

Литературовед шагнул к краю сцены, посмотрел в зал и, увидев, что ряды переливаются блеском бриллиантов, угодливо улыбнулся.

– Добрый вечер, – произнес он. – Я вижу, что здесь сегодня собрались лучшие представители Северной столицы. Так и я привез вам самых-самых… Это успешные современные поэты с огромным количеством поклонников, к числу которых и вы сегодня, надеюсь, присоединитесь.

Он обернулся к столу и произнес:

– Вадик, начинаем с тебя, как и договаривались.

Длинноволосый поэт вскочил и тоже подошел к краю сцены.

– Здравствуйте, здравствуйте, – произнес он, обвел взглядом зал и восхитился: – Какие умные и одухотворенные лица, а это значит, что всем я известен. А потому представляться не буду. Напомню только, что я – Вадим Кислевич – главный гений современной литературы, поэт-минималист, то есть вкладываю животрепещущие темы в короткие фразы. Стихи пишу давно, хотя сам считаю свои творения не стихами, а откровениями, которые мне открывают небеса. Вот, например, из последних открывшихся мне – о смысле жизни.

Кислевич посмотрел на потолок и произнес:

Все мы ходим под Богом —

Кто-то прямо, а кто-то боком.

Раздались аплодисменты. Кое-кто даже рассмеялся.

– А вот стих для детей:

У котенка мама кошка, а щенку не повезло.

На этот раз аплодисментов было больше.

– А вот целая поэма, – продолжил минималист и покашлял, чтобы самому заранее не рассмеяться.

На заре она разбудит,

Прочь уйдет, легко ступая,

У нее тупые груди,

И сама она тупая[29].

Аплодировать стали все, даже женщины, постаравшиеся придать своим лицам умные выражения.

Сорин подхватил под руку Ничушкина и кивнул Курочкину:

– Пойдем! А ты, Рома, если захочешь приобщения к современной поэзии, так у меня там есть экран, на который транслируется все, что происходит в общем зале.

Они с достоинством покинули благородное собрание, а вслед им со сцены летел бодрый голос юмориста-минималиста:

Все говорят, что я обжора

И брюхо для меня больной вопрос.

Но я всю жизнь страдаю от запора,

Одной семьей с глистами вместе рос[30].

– Кого ты позвал в свой дом, Женя? – рассмеялся Ничушкин.

И втроем они зашли в бильярдную.

Расположились за застеленным зеленым сукном столом, возле которого стояла небольшая грифельная доска с полочкой для мела, чтобы было чем записывать партии. На стене висел огромный экран, но Евгений Аркадьевич не стал его включать.

– Слава богу, – выдохнул Ничушкин, – не будем слышать всякую ерунду.

– Ты не любишь поззию? – с некоторым укором задал вопрос хозяин.

– Нет, – честно признался Альберт Семенович, – хотя в поэзии есть свои прелести. Вот, например, мой любимый стишок:

Ночь, улица, фонарь под глазом.

Мы, как всегда, напали разом…

И он рассмеялся.

– Действительно, поэзию надо постигать с детства, – не улыбнувшись, произнес Сорин. – Я, например, с седьмого класса увлекся литературой по экономике.

– А я в детстве с родителями жил на Васильевском, – начал вспоминать Ничушкин. – В нашем доме обитал поэт – интеллигентный, аккуратный такой, кудрявый, в очках. Мама им восхищалась и говорила, что весь он неземной, его любой обидеть может. А потом я узнал, что это он написал песню «Сижу на нарах, как король на именинах».

– Как его хоть звали? – спросил Курочкин. – Потому что я думал – это народное творчество.

– Да уж не помню,– рассмеялся Ничушкин.– Не знал вовсе, а потому и не помню[31]. Да от меня до поэзии – как до Луны… Даже еще дальше…– Альберт Семенович задумался, очевидно, подбирая, гиперболу[32], но ничего придумать не смог и объяснил: – Я же с детства мечтал стать бандитом.

– И почему не стал? – изобразил недоумение Сорин.

– Почему не стал?– удивился наивности собеседника Ничушкин.– Я еще в школе, то есть на улице, слышал феню и запоминал красивые слова: перо, волына, лавэ… На английском училка меня спрашивает: «Почему ты неправильно читаешь? Тут же не „лавэ“ написано – „лав“. Как это слово переводится?» Ну, я ей и говорю: «Переводится „бабки“, то есть „деньги“». Всему классу весело, а училка громче всех смеется. Она молодая была – сразу после института к нам. В лосинах на уроки являлась, все на ее ноги пялились. А я думал: «Только приди в наш двор, я пацанам скажу, и они тебя вмиг за гаражи затащат». Но не сбылось. Зато после школы вопрос передо мной не стоял: был принят в бригаду. Все в институты подались, а я в рэкетиры… Только очень скоро выяснилось: детские мечты не всегда совпадают с реальностью. Недолго мы резвились: бригаду повязали, но меня никто из пацанов не сдал, а когда на допросах их менты трясли, мол, кто такой Ничушкин, все отвечали, что не знают такого. А когда им предъявляли оперативные снимки, вспоминали: «Кажись, это Алик или Эдик, он для нас за пивом и сигаретами бегал в ларек». Короче, откосили меня.

– А ты про бандита по кличке Хомяк слышал что-нибудь? – вспомнил Курочкин.

– Хомяк… Хомяк… – начал вспоминать Альберт Семенович. – Точно, был такой… Крышевал сутенеров или сам сутенером был… Нет, тот был Суслик… Точно, сутенер. Он начинал с того, что отвез в Турцию свою жену, ее сестру, тещу, подругу тещи с дочкой и сдавал с почасовой оплатой… Свозил их туда раза три-четыре, а потом развелся, кинул всех своих девчонок. Они потом без него по накатанной дорожке летали туда-сюда-обратно. Тещу, как я слышал, там потом украли: наверное, какой-то турок в нее влюбился и решил на халяву пользоваться. А может, она на турецких трассах своим немолодым телом торгует.

– Я про Хомяка спрашивал, – напомнил Курочкин.

– Про Хомяка? – переспросил Альберт Семенович и задумался. – Точно! – наконец вспомнил он. – Был такой. Здоровенный бугай! Тоже начинал как сутенер, а потом в бригаде беспредельщиков оказался. Они его брали на выезды для мебели. Приезжают какого-нибудь барыгу трясти и выставляют вперед этого шкафа. Но ту бригаду вроде местные перестреляли, потому что ты хоть и по беспределу ходишь, но в городской общак скидываться обязан.

– Бригаду Хомяка пересажали всю, – наконец-то вступил в разговор хозяин дома, который закончил раздавать карты. – Хомяк свое оттарабанил. Что с ним было потом – мне доподлинно неизвестно, но он все время просил у меня в долг… А неделю назад его застрелили…

– Значит, я заходчик, – приступил к игре Ничушкин, – мои шесть пик, как положено.

Он заглянул в свои карты и негромко запел:

Когда качаются фонарики ночные

И темной улицей опасно вам ходить,

Я из пивной иду, я никого не жду,

Я никого уже не в силах полюбить.

Мне девки ноги целовали, как шальные,

Одной вдове помог пропить я отчий дом…

– Семь червей, – включился в игру Курочкин.

Ничушкин смотрел в свои карты и размышлял.

– Замочили Хомяка, значит, время ему пришло… То есть срок ему вышел, – пожал плечами Альберт Семенович и продолжил песню:

И мой нахальный смех всегда имел успех,

И моя юность раскололась, как орех.

– Мизер, – наконец произнес Евгений Аркадьевич.

Соперники сбросили свои карты на зеленое сукно стола.

– Что сейчас вспоминать всех этих Хомяков и Сусликов, – поморщился Ничушкин, – мы все живые и здоровые. Слава богу, как говорится.

– Я с Хомяком в одном классе учился, – объяснил хозяин дома. – Потом мы с ним обменник открыли. И меня подхватил Карпоносенко, предложил работать на него. То есть на его банк или на его карман, что одно и то же. Потом уж Лев Борисович меня и с тобой познакомил.

– Да у тебя половина гостей – птенцы его гнезда, – напомнил Ничушкин. – Но тогда, тридцать лет назад, Карпоносенко был звездой. Молодой, богатый, как не знаю кто… Шикарный костюм, золотая цепь на шее… не цепь, а цепище! А еще часы золотые, сверкающий «Мерседес» и личная охрана следом на черном «Тахо». Но ведь и его грохнули недавно. Вечности все равно, кто ты – олигарх Карпоносенко или нищий Хомяк.

Альберт Семенович начал раздавать карты. А хозяин дома взял со стола пульт и нажал кнопку. Вспыхнул экран, на котором появился поэт Кислевич.

Сесть кому-то захотелось

На тебя, как на коня?

Проклинай за мягкотелость

Не кого-нибудь – себя!

Нечего ушами хлопать!

Будешь мягким, так и знай:

Очень скоро чья-то ж…

На тебе поедет в рай[33].

– Это точно, – согласился с поэтом Ничушкин.

– Правда, что тебя жена возила в Хорватию на нудистский пляж? – поинтересовался Курочкин.

– Вранье!– потряс головой Альберт Семенович.– Это я ее возил. Мы с ней заранее договорились, что я вывожу ее на этот нудистский пляж, уж если она себя всем показать хочет, а за это я еду в Кению на сафари один, без нее. Вот это действительно поездка была! Я лично слона замочил! И в бегемота стрелял, попал раза три или четыре, но он нырнул в какую-то лужу, а как его из болота достать, даже негры не знают. А потом я еще мулатку снял… Так она круче слона оказалась, не говоря уже о бегемоте. Такая экзотика, что словами не передать! Рост метр восемьдесят – не меньше, ноги длиннющие и осиная талия… И все время лопочет, сначала на английском, а как поняла, что я в нем ни бум-бум, то на свой родной суахили перешла. Язык у них простой, но все равно не поймешь ни фига. Я помню только то, что она кричала… Хапана, мзунгу![34] А еще на суахили слово «джамбо» означает привет… Короче, мужики, вы попали: у меня тоже мизер.

– А теперь песня! – провозгласил с экрана длинноволосый поэт. – Она называется «Песня корейских партизан».

Он покашлял и пропел на мотив итальянской партизанской песни:

Два партизана собаку съели

Породы чау-чау чау-чау

Чау-чау чау-чау…

Вадим Кислевич закончил выступать и начал раскланиваться. Ему аплодировали. А Вероника Сорина вручила ему букет алых роз.

Она сбежала со сцены и заглянула в бильярдную.

– Ну как вам поэзия? – поинтересовалась она.

– Хиленько как-то, – ответил Ничушкин, – можно и получше.

А Евгений Аркадьевич, глядя в свои карты, молча кивнул.

– Действительно, – согласилась Вероника, – как выяснилось сегодня, один наш охранник пишет лучше.

Она вернулась в зал. На сцене женщины обступили Вадима Кислевича, который раздавал автографы. Потом все спустились в зал. И тут же управляющий домом Николай вынес на сцену, держа над головой, диван-козетку. Литературовед Чаплинский дождался, когда мужчина удалится, и произнес торжественно:

– А теперь гвоздь сегодняшней программы – неповторимая и непревзойденная, всеми любимая и обожаемая Варвара Колпакова.

Поэтесса поднялась из-за стола, на ней было длинное шелковое платье-халат. Колпакова начала бродить по сцене от одного ее края до другого, незаметно расстегивая пуговички платья. Покончив с этим важным делом, Колпакова повернулась к зрителям и отрепетированным многократно движением резко сбросила с себя платье. В зале повисла тишина, женщины напряглись и обернулись на своих спутников, пытающихся казаться равнодушными. Только сидящая перед Гончаровым и Леной жена вице-губернатора вскрикнула испуганно и радостно:

– Ах!

На Колпаковой остались топик от ночного комплекта, ажурное белье и чулочки. Лишнего веса у служительницы Эрато[35] было много.

Поэтесса еще раз прошлась по сцене, стараясь ставить ступни ног по линии, как это делают модели на дефиле. Потом она опустилась на козетку, вздохнула, выгнула спину и медленно легла на диванчик животом вверх. Вздохнула громко, а потом еще громче произнесла нараспев:

Хочешь, я раздвину, пред тобой раздвину…

– Гениально, – прошептал Гончаров, наклонившись к Лене, – можно даже не продолжать.

Но сидевшая перед ними Ирина Ивановна Марфина услышала. Обернулась и тоже прошептала, чтобы не мешать выступающей поэтессе:

– Помолчите! Вы что, красоты не понимаете?

…Горизонт и небо голубое, —

продолжила Колпакова. —

Чтобы ты увидел всю картину,

Ночью нарисованную мною…[36]

Партия закончилась. Сорин подсчитал свой выигрыш и записал на грифельной доске, кто и сколько ему должен. После чего посмотрел на партнеров:

– Продолжим?

– А что мне еще остается, – ответил Курочкин, – на ровном месте почти пятьсот евро потерял.

– Не повезло тебе, Рома, – улыбнулся Ничушкин. – Но это тебе за то, что ты всегда не дозаказываешь: у тебя чистых семь взяток на руках, а то и все восемь, а ты шесть заказываешь, чтобы кому-то в гору пошло. За такие подставы раньше морду били. Карма называется.

– При плохой карме не бывает хорошей ауры, а за плохую ауру бьют по харизме, – напомнил Сорин старую истину.

Он снова включил экран, на котором лежащая на диванчике поэтесса, превозмогая негу, проникновенно читала стихи:

Ты возник в моей жизни внезапно,

Как восклицательный знак в тексте.

Но не обольщайся, милый, завтра

Я буду думать не только о сексе.

Я буду думать, о чем всегда

Люди слагают стихи и песни.

А твои эти туда-сюда

Просто меня бесят![37]

Прогремели аплодисменты.

– Что-то я не понял, – удивился Ничушкин, – чему они аплодируют? Ляхи у нее жирные, но это на любителя. А вот грудь при такой массе могла бы быть и побольше. Кстати, о массе. Вспомнил я твоего Хомяка, Женечка. Только сейчас с подробностями вспомнил окончательно. Ровно тридцать лет назад это было. Как раз мою бригаду в цугундер отправили, а кое-какой общак остался. Вот я его в дело и пристроил. Наладил катран – говоря по-научному, игорный дом, – без лицензии, разумеется. Народ в очередях давился, чтобы ко мне попасть. У меня там еще игровые автоматы стояли. Налички было столько, что этой самой ешь! А тогда у предприятий, у заводов и фабрик проблемы были с наличностью. Вот я и снабжал трудовые коллективы. Обналичивал то, что у них на счетах было. Двадцать пять процентов с клиентов брал за услуги, но по тем временам это было еще по-божески. А потом те деньги, что на мой счет сыпались, отправлял на покупку валюты. Сам знаешь кому – в банк ныне покойного Льва Борисовича… А тогда ты его интересы в нашем городе представлял. Так мы и познакомились, как ты и сам знаешь. И вот как-то раз ко мне ввалилась гоп-компания: типа того, что я делиться должен, потому что будто бы я на их земле катран наладил… Я позвонил людям Карпоносенко, и они тут же примчались. Объяснили быстро твоему Хомяку, что он влезает в бизнес больших людей. Но дело не в этом. Когда они ко мне нагрянули, глянул я тогда на рожу этого Хомяка, и мне сразу показалось, что где-то я его видел. Весь день мучился и, только придя домой, вспомнил, что он мне за полгода до того привозил девку по вызову. Девку не запомнил, хотя она у меня часов пять была, а он в памяти остался, потому как здоровый такой… Простите, господа, я шел на семь червей, а взял девять, но так уж получилось, пишите себе «в гору»… А теперь закончу про того настоящего Суслика, который своих девочек, включая тещу, на бабки опустил. Он набрал новых девок, и таких, чтобы не казались бэушными. Даже конкурс для них устроил, будто бы в модельное агентство набирает. Девушкам потом сказали правду, они хоть и расстроились немного, но потом перестали плакать, потому что он наврал им, что они будут получать две тысячи евро за каждый рабочий день, то есть за каждую ночь. Набрал он с десяток девочек, привез, но… Как оказалось, вывез не для того, чтобы их по баням развозить, по хамамам разным, а с более благородной целью. Он решил их сразу продать: заранее договорился с местными пацанами, что они у него возьмут всех девок оптом по тридцать тысяч баксов за каждую. А это оказалась арабская ментовская подстава. Как только он продемонстрировал товар, получил бабло и пересчитал, его тут же скрутили, объяснили популярно на арабском, что это, мол, контрольная закупка. Потом был суд, по которому ему выписали двести плетей, а в довесок еще пожизненный срок впаяли за торговлю людьми. Так что остался наш несчастный Суслик навсегда в чужеродной климатической зоне, задыхается теперь в душной камере объединенной арабской тюряги вместе с местными пацанами. И так получается, что его бывшей теще еще повезло, потому что она на свежем воздухе работает.

– Вот были времена! – покачал головой Сорин. – Да и люди были! Ничего святого: даже жену с тещей готовы были продать.

– Женечка, у меня к тебе вопрос на подобную тему, – встрепенулся Ничушкин. – У тебя совсем плохо дела пошли, что ты в гости к себе меня и других уважаемых людей зовешь и с каждого за визит по штуке евро сшибаешь?

– Я никого никуда не зову. Это жена решила открыть литературный салон. А деньги, что поступили за распространение билетов, пошли на гонорары. А все остальное: выпивка (там одного французского шампанского тысяч на десять евро), закуска и так далее – это уже за счет Вероники. Я в ее дела не влезаю. Она попросила какую-то сумму, я ей деньги предоставил. А что касаемо стоимости билетов, то это такая мировая практика. Только за границей подобные мероприятия обходятся для гостей куда дороже.

– Да мне, если честно, до этого дела нет, как у них за бугром, – пусть об этом всякие Суслики думают. Но там у тебя в зале был вице-губернатор с бабой. С них тоже деньги взял?

– Я ни с кого ничего не брал. Но если тебя это интересует, я узнаю у Вероники. Включи-ка телевизор!

Загорелся экран, на сцене уже стоял старичок в темных очках. Рядом с ним, приобнимая поэта за плечо, разглагольствовал литературовед Чаплинский.

– Вы даже не представляете, что перед вами легенда, – представлял старичка Чаплинский, – настоящая живая легенда. Сорок лет назад, когда ваш покорный слуга был еще школьником, мне попался самиздатовский сборник… Тогда же все лучшее, все зовущее к свободе зажимали… И вот в том сборнике, на листах с машинописным текстом я увидел поразившее меня стихотворение, которое называлось… – литературовед задумался. – Впрочем, неважно, как оно называлось.

Чаплинский закатил глаза и произнес не торопясь, как будто вспоминал пришедшее на ум только что:

Я, наверное, ослабил вожжу,

Ах, куда мы с тобою заехали.

Но поводья теперь отложу:

Наше счастье коню не помеха ли?..[38]

– В общем, и так далее. Но тогда я был поражен: вот, думаю, какой поэт появился – почти как Есенин пишет! Потом уж узнал, что то стихотворение, которое мне так понравилось, автор написал в шестнадцать лет. Запомнил фамилию поэта – Лапников. Понял, что его творчество – это настоящая поэзия. Это как раз то, что Пастернак определил как слезы Вселенной в лопатках… Стал потом искать стихи Лапникова в других самиздатовских сборниках… И, находя, радовался… Вернее, радовалось мое сердце. Но самое удивительное то, что его стихи всегда были разные… Вот, например:

Нас море качало, и чайка над нами кричала,

И вихрь одичалый… лала лала лала…

– Не помню, как дальше. Но ясно: какой уж тут Есенин – сами видите, самобытный поэтище. Шли годы…

– Хватит, – прервал его красноречие старичок, – лучше я сам прочитаю что-нибудь.

Зачем-то он потрогал свои очки. И начал читать, а девочка, которая привела его в зал, внимательно слушала.

Неизменность мгновенья и неповторимость – пустяк!

Повторимость поступков, но зряшна попытка искать их.

Просто хлопнули двери, и вечность, как легкий сквозняк,

Пробежит по столу и цветы опрокинет на скатерть…

Просто лампа мигнула. Густеет у глаз темнота,

И на окнах оконных ночная уляжется сажа.

Та же улица, даже бредущая женщина та —

Неизменность лица или неповторимость пейзажа.

– Бомжара какой-то, – скривился Ничушкин, – и стихи у него бомжацкие.

– А мне нравятся, – произнес Курочкин, раздавая карты.

– Мои шесть пик, – сказал Сорин.

– Семь бубен, – продолжил Ничушкин.

Игра набирала обороты. Первую раздачу взял хозяин. Он же принял колоду для второй раздачи.

А старичок на экране продолжал:

Все, что было, прошло; все, что быть бы могло, не спасти.

Без взывания к разуму разом уйдешь, разуверясь.

И прошло, и придет, и придется две жизни нести

На себе, разделенные гранью, как аверс и реверс.

Брось монетку! В орлянку судьбу разыграй.

От любви до любви неизменная доля мгновенья,

Как полоска зари, как проулок, где тьмы через край,

Где полшага ступила и вышла из стихотворенья.

Стало знанье врожденным, и стали все книги гнильем,

Съела ржавчина сталь, и рассыпались в прах пирамиды.

Мы не встретились – нет, мы на разных планетах живем.

Переулком идешь, ни на миг не исчезнув из вида.

Тусклый свет за окном: так зеленью кроется медь.

Рукавом потереть – и появится блеск первозданный.

Я могу и догнать, и вернуть, только мне не суметь

В стих тебя запереть и с душой рифмовать неустанно.

На второй партии Курочкин не взял ни одной взятки. В третьей на своем висте не добрал две. После чего откинулся в кресле:

– Не везет мне что-то в последнее время. И в карты, и вообще. Да еще эти стихи проникновенные прямо в ухо. Женя, отключи экран. Достал уже этот бомжара!

На улицу выйду – там дождь.

Хрипит умирающий вечер.

В кармане заточенный гвоздь

На случай нечаянной встречи… —

начал читать старичок.

Курочкин потянулся к пульту.

– Не выключай, – закричал Альберт Семенович, – это наш человек! Он всю мою юность двумя словами описал. Если тебя менты с ножом или кастетом возьмут, то потом проблем не оберешься, а гвоздь – он и в Африке гвоздь: даже если тебя взяли с ним на кармане, то его и скинуть можно легко. А что там под ногами валяется – может, какой-нибудь плотник потерял. – Ничушкин посмотрел в разданные ему карты, покачав головой, и обратился к Курочкину, не глядя на него: – Женя, ты карты вообще мешал? Мне пришли те же, что и в прошлую раздачу.

…Здесь сердце стремится к теплу

В промозглом, холодном подъезде.

И тихо текут по стеклу

Зеленые слезы созвездий…

– Так оно и было, – согласился с поэтом Альберт Семенович, – девчонку провожаешь до подъезда, а к ней нельзя, потому что у нее дома родители, бабушки разные, братья, сестры, кошки, хомяки… Вот и сидим с ней на подоконнике между этажами, целуемся. А за окном дождь моросит, и все равно звезды сквозь эту морось расплываются. Мне одна девка очень нравилась. Я к ней и так и этак подъезжаю, но все равно впустую… Мы тогда вместе в десятом классе учились. Она почти отличница, а я почти двоечник. У меня до нее никого, у нее тоже. Но она объясняет мне, мол, ничего у нас все равно не получится: ты после школы на завод пойдешь, а я в институт. Так что общего будущего у нас нет. Типа того, что у нее требования очень высокие. Короче, недавно совсем – я только-только этот свой «пульман» взял – стою на светофоре, смотрю и глазам не верю – она мимо проходит. Так изменилась, что лучше бы ее не встречать, а ведь любил ее когда-то так, что трясло всего при встрече с ней. Но я не выдержал, выскочил: «Привет, Танюха! – говорю. – Садись ко мне в тачку: поговорить надо». Она отнекивается, испугалась, хотя и сразу узнала, а там уже другие машины сигналят. Втащил я ее в салон и говорю своему водиле: «Шамиль, гони в „Амбассадор“». Она сидит рядом, придавленная антуражем и ароматами. Старая, увядшая – ей ведь, как и мне, полтинник уже. Смотрю на нее и думаю: что же в ней было такого, что меня тогда аж трясло? Подъехали к кабаку, и тут она словно очнулась и сказала, что не пойдет со мной ни в ресторан, ни куда-либо еще, потому что я – сытый, довольный жизнью и наглый. А ей приходится выживать, как и всем людям… То есть у нее, как у всех: долги, кредиты, проблемы, болячки, заморочки всякие. Я спрашиваю: «Сколько тебе надо, чтобы решить все свои проблемы? Если думаешь, Танюха, что я на секс тебя подписываю, то дико ошибаешься: потому что товарного вида в тебе никакого нет уже давно. Я деньги тебе дам в качестве гуманитарной помощи, в память о том счастливом детстве, когда сидели мы с тобой в подъездах, целовались даже, и ты мне разрешила грудь твою потрогать. Только у меня, – говорю, – при себе налички немного, тысяч восемь евро всего. Могу сбросить на карту сколько тебе нужно». Головой затрясла, слезы во все стороны и кричит, что не нужны ей мои деньги! Тогда возьми, говорю, подарок. Снимаю с руки золотой «Ролекс» и ей протягиваю. «Возьми! Хочешь – сама носи, хочешь – мужу подари или продай: часы восемьдесят тысяч бакинских стоят». Она руки за спину спрятала, попятилась. А потом как бросилась прочь, словно черта с рогами встретила… Короче, у меня восемь пик, если не возражаете, откроем карты…

Партнеры бросили карты на зеленое сукно.

– А у тебя, Рома, есть подобная история? – поинтересовался Сорин.

Курочкин покачал головой:

– Такой пронзительной нет. Я в школе учился хорошо и в бандиты не собирался, я занимался спортом – подводным плаваньем. На девочек времени не было, чтобы с ними по подъездам. Но у меня другое… У меня совсем страшная история… Короче, ужас! У меня же месяц назад жену убили. Вы разве не слышали?

Ничушкин посмотрел на Сорина, и оба помотали головами.

– Задушили ее в лесу[39], – объяснил Роман Валентинович. – И никаких концов. Менты не нашли ничего лучшего, как меня обвинить. Потом обвинение сняли. Кстати, тот мент, который сейчас в зале стихами наслаждается, даже помог мне немного. Скорее всего, ему приказали помочь. Да и мой адвокат неплохо поработал. Но у ментов против меня ничего не было и не могло быть: меня и так бы выпустили. Но нервы попортили мне изрядно.

– Мне жена что-то рассказывала, – произнес Сорин, – но как-то мимо ушей проскочило. Только сейчас вспомнил: она сообщила, что твоя жена трагически погибла.

– Да уж куда трагичнее, – вздохнул Роман Валентинович и посмотрел на карты: – Что-то играть расхотелось.

Он обернулся к экрану, где продолжил читать свои стихи старичок в темных очках:

В театре Шекспира сегодня не вышло аншлага,

На рынке в смешной мешанине из воплей и врак.

На лондонском рынке толпе зачитали бумагу,

И сыпался снег на лотки, как обрывки бумаг…

– Так нашли того, кто твою жену грохнул? – спросил Ничушкин.

– Этот мент и нашел, – признался Роман Валентинович, – который здесь сейчас сидит. Почему я и сказал, что он помог мне немного. Сейчас идет следствие, убийца в следственном изоляторе. Его, как выяснилось, давно в Европе разыскивают: он и там убивал женщин. А здесь его обвиняют и в мошенничестве. А еще он под угрозами заставлял богатых женщин перечислять на его счет немалые средства, мол, иначе пришлет их мужьям видеодоказательства их измен.

– Какой хороший бизнес! – восхитился Ничушкин. – Где ж он таких богатых телок нарыл?

– На литературных вечерах, – просветил приятеля хозяин дома и рассмеялся. Потом посмотрел на Курочкина: – Продолжим? – Он начал раздавать карты.

А там, за столом, где от криков проснулся бы мертвый,

Сидели мужчины, друг друга обняв за бока,

И в пиво макая бород разноцветные метлы,

Орали баллады – смотри перевод Маршака…

И гул голосов разносил их мотив на полсвета.

И пиво рекою, и радость бурлит на душе…

В Париже поклоны кладет, как пасьянс, Генриетта,

Не зная, что в Лондоне мужа казнили уже…

А Лондон не спит, и сверкает венец полумира,

Дыханьем эпохи надолго весь город согрет.

Но тридцать три года уже нет на свете Шекспира,

И Айзеку Ньютону пять с половиною лет.

Рассвет не спешил, будто где-то добыл он отсрочку.

И свет от костров и от песен так долго не гас.

А под эшафотом палач пиво пил в одиночку

И радостно думал, что это последняя казнь.

В зале зааплодировали. А Курочкин, взяв карты в руки, вздохнул:

– Жаль, начало прослушал.

– Королю английскому голову отрубили, – объяснил Ничушкин. – Ты лучше скажи: сегодня эти бабы, что мошеннику и убийце давали… в смысле… деньги давали, здесь присутствуют?

Роман Валентинович покачал головой:

– Не могу сказать: я обещал следователю.

– Кому?! – в один голос вскричали Сорин с Ничушкиным. Обернулись, посмотрели друг на друга, удивленные своим единством, и потом продолжил один Альберт Семенович: – Что с тобой, Рома? У тебя какие-то дела с ментами? Ты с ними откровенничаешь? А нам, своим друзьям, ничего сообщить не хочешь? На что они тебя подписали? Сказали небось, ты или с нами сотрудничаешь, или мы начинаем расследования на предмет ваших, Роман Валентинович, махинаций с налогами. Так?

– Да вы что! – возмутился Курочкин. – Как вы могли про меня такое подумать! У меня жену убили… Ну хорошо, я скажу, что здесь есть одна из тех, что с этим мошенником и убийцей крутила… Зовут ее Марлена.

Альберт Семенович посмотрел на хозяина, и тот кивнул.

– Есть такая, – шепнул Сорин и удивился тому, что только что узнал от Курочкина. – Но ведь это жена Эдуарда Львовича Красовского… Других женщин с таким идиотским именем здесь вроде как нет.

Ничушкин сидел и молчал, пораженный. А потом посмотрел на Курочкина:

– Вот как оно получается! Председатель союза предпринимателей считает, что у него весь мир в кармане, раз он много лет дружит с губернатором, в его кабинет дверь он едва ли не ногой открывает. Мне как-то передали, что некая дура с таким же именем распространяет про мою Наташку всякую чушь: мол, моя жена была стриптизершей. Не стриптизершей, во-первых, а танцовщицей. И, кстати, очень неплохой танцовщицей. Я Наташку под свое крыло взял, когда она пожаловалась мне, что владелец клуба ее домогается. Короче, на следующий день я пригласил ее в кабинет директора, где этот урод в кровавых соплях ползал на коленях и умолял меня его простить. За что предлагал долю в своем бизнесе. Она вошла, посмотрела на человека, который для них всех едва ли не богом был. А он пополз к ней на коленях: «Наташенька, защити! Прости меня, дурака подлого!..» Она и попросила за него. Я типа того что простил, но долю его взял. На следующий день меня к Каро Седому на толковище вызвали: мол, я должен ответить за наезд и за беспредел. Я приехал и сказал, что доля мне не нужна, я могу ее самому Каро отдать без компенсации, но дело в том, что тот хмырь – хозяин клуба – стукачок ментовский, и я его наказал и за это, и за то еще, что он девчонками на халяву пользуется… А у каждой из них есть парень, который в общак честно отстегивает. На девчонок Каро наплевать было, но он пообещал помочь. Только мне надо было доказать, что не гоню пургу про владельца клуба и ментов… Что я и сделал. Через пару дней нашли тело этого придурка, а клуб его в скором времени сгорел… Типа того что взорвали его. Жалко, конечно, неплохой шалман был. Наташку я забрал к себе и сказал, что если она мне рога наставит, то я ее или убью, или на трассу поставлю. Она согласилась, сказала только, что лучше смерть, чем трасса, но только она мне изменять не собирается, потому что от добра добра не ищут. Я ее пристроил в актерские мастер-классы. Теперь и фильмы с ее участием оплачиваю. Мне не в убыток – уже хорошо. И она мне почти за двадцать лет ни разу не изменила. У меня все под присмотром: ее водитель-охранник каждый шаг ее стережет, есть и средства технического контроля… Поэтому, Рома, в том, что твою жену убили, – твоя вина во всем. Сам ты это сделал или нанял кого – твоих рук дело. Но я не осуждаю: раз ты на это пошел, значит, было за что. Но я даже думать об этом не хочу: в каждой избушке свои погремушки.

– Хватит на сегодня, – произнес Курочкин, поднимаясь, – у меня действительно горе, а ты, Альберт, зря такое говоришь… Пойду я…

– Твое горе, Рома, с тобой под ручку пришло, – усмехнулся Альберт Семенович, – с тобой и уйдет. А то, что бабу убил, – так с кем не бывает. Не так ли, Женя?

– Я-то тут при чем? – поморщился Сорин.

Роман Валентинович, не прощаясь и не оглядываясь, вышел. На экране было видно, как он остановился в зале, отыскивая взглядом свою подругу, хотел было подойти к ней, но остановился. Седой поэт продолжал читать свои стихи:

Нас море качало, точнее Маркизова лужа.

Но била волна в облака и швыряла ошметки на берег.

Сидящий на веслах бродяга, бывалый и дюжий,

Загар потеряв, был похож на застиранный тельник.

Нас море качало, и чайка над нами кричала,

И вихрь одичалый в борт целился для абордажа…

………………………………………………………

– Почему ты с ним так жестко? – обратился к Альберту Сорин.

– Я говорю так, как считаю нужным. Времена меняются, но мы остаемся прежними, только умнее становимся, хотя и не все. Вон сколько наших с тобой ровесников на кладбищах уже. Твой типа бедолага Рома начал ныть про свое горе, а сам под ручку с любовницей к тебе пришел. Раньше с женой по тусовкам мотался, а теперь непонятно с кем якшается. Шадолба какая-то крашеная.

– Это его партнерша по бизнесу, – объяснил приятелю Сорин.

– А-а-а, – протянул Ничушкин, – тогда понятно. Мне, правда, показалось, что я ее в компании Карпоносенко когда-то видел – лет пятнадцать назад. У меня прекрасная память: я и хорошее помню, а плохое и вовсе никогда не забываю. А теперь сдается мне, что и самого Ромы Курочкина скоро не станет, и дело даже не в том, что кто-то на его бизнес лапу наложит: его жена за собой на тот свет утащит, если в ее смерти есть хоть капля его вины… Ты хорошо знал его жену?

– Вообще не знал. То есть знаком был, в компаниях встречались. Вероника сказала, что они учились на одном факультете, но на разных курсах и специализациях. Сказала, потому что я не помню такую студентку. Прогуливала мои лекции, видать.

…Случайный попутчик ушел, волоча свои клеши.

И птица умолкла, и ветер умчал без оглядки.

В траву упаду, чтобы в небо уставиться лежа,

Чтоб мир за спиной, как рюкзак, упирался в лопатки.

Крик звезд услыхать и услышать, как шепчутся травы,

Как зреет роса и кузнечик поет вдохновенный,

С единственной болью: а что, если скептики правы,

И мы одиноки в огромной пустыне Вселенной…

Находящийся в зале Курочкин потоптался и направился к выходу. Осторожно придерживая дверь, словно боясь, что она громко хлопнет, вышел.

…Я рядом проснусь, обниму, и забудется вскоре,

Что встреча случайна, но мы не расстанемся утром.

Мы к счастью пойдем и дышать будем легкими моря

И к звездам взлетать на суденышке старом и утлом.

– Позовем сюда этого слепого мужика? Уж больно про гвоздь мне понравилось, – предложил Ничушкин и посмотрел на хозяина дома: – Ты не против?

Сорин кивнул.

– Почему-то хочется с ним поговорить, – продолжил Ничушкин. – Про заточенный гвоздь в кармане и вообще, для чего ему поэзия? Кому она нужна? Нальем ему рюмочку. Закуску какую-нибудь организуем, а то когда он еще вкусно поест. Жалко мужика, конечно, вроде что-то по жизни понимает, а выглядит как нищеброд.

Евгений Аркадьевич позвонил на кухню и приказал, чтобы в бильярдную принесли напитки и закуски на троих, а лучше – на четверых человек. Потом он предложил Альберту продолжить партию в преферанс, но уже в гусарика, открыв карты ушедшего Курочкина. Но Ничушкин отказался:

– Да это уже не преферанс получается.

И вдруг Альберт Семенович вспомнил:

– А Рома с нами так и не рассчитался за проигрыш! Мы две партии сыграли. Он оба раза проиграл, я после первой немного поднялся, даже в плюс вышел, а за ним почти две штуки евро. Копейки, конечно, для меня, но я не привык, чтобы меня вот так запросто динамили. Звони ему, пусть вернется и отдаст то, что должен, а то все будут знать, что он жмот и кидала. Звони!

Евгений Аркадьевич посмотрел на экран, на котором любители поэзии – в основном любительницы – окружили Кислевича и Колпакову. Гости о чем-то оживленно беседовали со своими кумирами. Старичок с девочкой скромно сидели в сторонке. Сорин взял телефон и набрал номер Романа Валентиновича. Пошли гудки. Никто не отвечал.

– Он, вероятно, на территории где-то, а телефон в своей машине оставил, ждет свою подружку, – объяснил Сорин приятелю, – никуда он без нее не уедет.

Произнеся это, он поднялся, вышел в зал, приблизился к старичку, наклонился и сказал ему что-то почти в самое ухо. Тот в ответ кивнул и поднялся. Сорин взял его под руку и что-то сказал девочке. Та вздохнула и снова опустилась в кресло. Как раз в это самое время в бильярдную принесли с кухни напитки и закуски. Ничушкин наблюдал за всем происходящим на экране, он даже ближе подошел, чтобы получше разглядеть некоторых женщин. Его Наташа стояла вплотную с поэтессой, которая, судя по всему, узнала ее и потому не пыталась сопротивляться.

– Две звезды, блин! – рассмеялся Альберт Семенович. – Коза и жаба.

Тут стали заносить напитки и закуски, выдвинули круглый журнальный стол и начали выставлять на него принесенное. А следом вошел Евгений Аркадьевич, ведя под руку седого поэта.

– За стол присаживайтесь, – предложил Сорин новому гостю, – у нас тут закусочка неплохая организовалась: есть бастурма – на мой взгляд, она намного лучше хваленого испанского хамона, потому что вялится со специями, которых в Испании нет вовсе. Под хороший коньяк лучше нет закуски, как мне кажется… Кстати, какой коньяк вы предпочитаете: французский или грузинский? Понятно, что коньяк бывает только в провинции. Коньяк, как и голубой сыр, который только из деревни Рокфор… Кстати, этот сыр на столе тоже присутствует…

– Я коньяк не пью, – ответил поэт.

– Так есть и водочка, настоянная по моему пожеланию на семенах петрушки. Не менее восьми месяцев она должна настаиваться. Целебная вещь, вам скажу: я лично ложку-другую ежедневно перед едой принимаю для повышения иммунитета. К водочке есть соленые белые грузди и рыжики…

– Я вовсе не пью, – улыбнулся поэт, – и вкушать ваши яства сейчас, почти ночью, не хочется. Но вы особенно не переживайте по этому поводу, делайте что хотите, но без моего участия.

– И правда, – согласился Ничушкин, – что ты, Женя, суетишься? Давай-ка махнем по рюмашке коньяка.

Сорин наполнил коньяком два небольших пузатеньких бокальчика.

– Господин поэт, за ваше здоровье, – произнес Альберт Семенович.

– И за поэзию, – добавил Сорин.

Осушили бокальчики по-русски, залпом, не смакуя, не пытаясь оценить послевкусие. Закусили бастурмой.

– Вот вы объясните мне, уважаемый, – вновь обратился к старичку Ничушкин, – что такое поэзия и для чего она нужна. Если только для песен, то сейчас и песни не в склад и не в лад, а поцелуй корове зад. Да и вообще не понять, о чем они там мычат перед микрофоном. Книжки со стихами никто сейчас, как мне кажется, не покупает вовсе: никому нет дела до поэзии. Так объясните мне, как же поэты деньги зарабатывают?

– За всех не скажу: я, например, редакторством подрабатываю, порой даже книжки по экономике приходится править, которые мне литературный агент Чаплинский уже лет тридцать подкидывает. Очень слабые рукописи, порой приходится и вовсе все переписывать, но за них и платят неплохо. В трудные годы это помогало выживать.

– То есть вы согласны, что поэзия никому не нужна, потому что она никого еще не сделала богаче и умнее?

– Я о поэзии такого не говорил. К тому же я вовсе не считаю, что цель жизни в том, чтобы стать богаче, – негромко произнес поэт.

– А в чем же? – удивился наивности немолодого человека Альберт Семенович. – Человек, у которого есть деньги, может позволить себе много чего. А у кого много денег, может позволить себе все.

– Это спорный вопрос, – улыбнулся поэт. – Все не может позволить себе ни один человек. Никто не может вернуть себе молодость или жить вечно, как бы богат он ни был. По желанию богача не может пойти дождь, сколько бы дождю денег ни предлагали. Даже кости скелета не могут срастаться по желанию богача. Хотя богатому человеку наплевать на чужие ноги, если, конечно, они не принадлежат танцовщице.

– Что вы сказали? – хотел возмутиться Ничушкин, но тут же взял себя в руки: – Но, возможно, вы и правы в чем-то. Мне даже кажется, что вы что-то понимаете в жизни, потому что ваш стих про заточенный гвоздь дошел до… до меня дошел. Хотел признаться, что до самого сердца достал, но это уже звучало бы двусмысленно. Признаюсь, я и сам в свои молодые годы с таким же ходил. У нас под окном была трамвайная линия. Лет в четырнадцать я положил на рельс сто двадцатый гвоздь, трамвай прошел по нему, гвоздь стал плоским, я еще подточил его напильничком… Потом я из этого напильничка хорошую заточку себе сделал. А тогда мне и гвоздя хватало. Если какая-нибудь заморочка на улице: типа гопота наглая наедет, – достаешь этот гвоздь и раз-раз крест-накрест перед собой махнешь. И все сразу заканчивается: все видят, что ты не лох ушастый, а правильный пацан. Тоже небось с гвоздем ходил?

– Было время, – признался старичок. – Я чем только не занимался: только к поэзии это не имеет никакого отношения. Поэзия – это одно, а заточенные гвозди – совсем другое. В середине пятнадцатого века в Париже жил Франсуа Вийон, он был прекрасно образован, к двадцати годам стал очень популярным поэтом. При этом вел разгульный образ жизни: пьянки, гулянки, женщины с низкой социальной ответственностью. И как-то раз на него с ножом напал священник Филипп Сермуаз. Драка была недолгой. Поэт заколол его заточкой, а может, даже гвоздем.

– Во, это по-нашему! – обрадовался Ничушкин. – И что потом?

– Священник, умирая, признался, что он прощает поэта, потому что виноват сам, напал, мол, из-за женщины. Но Вийону все равно пришлось бежать и скитаться. Поклонниками его поэзии были король и герцоги, которые звали его к себе, обещая деньги и почести, но Франсуа предпочитал бродяжничать. Он связался с бандой, которая занималась грабежами… Его сажали в тюрьму не раз, приговаривали к смертной казни, и каждый раз приходило прощение от правителя. Но один раз за драку с убийством его приговорили к смерти и быстро повесили, чтобы уж наверняка. Однако перед смертью он успел написать четверостишие:

Я – Франсуа, чему не рад,

Увы, ждет смерть злодея,

И сколько весит этот зад,

Узнает скоро шея.

– Жаль мужика, – вздохнул Ничушкин и посмотрел на Евгения Аркадьевича: – Помянем его, что ли, правильного французского пацана.

Они выпили еще.

– Хороший коньячок – французский, кстати, – оценил Альберт Семенович. И обратился к старичку: – Зря ты, уважаемый, от него отказываешься. Когда еще такой благодати отведаешь!

Старичок потряс головой.

– Ну, как знаешь, – сказал Ничушкин. – Тогда почитай стихи того французского висельника.

– С большим удовольствием, – ответил поэт и, не делая паузы, начал читать:

Я душу смутную мою,

Мою тоску, мою тревогу

По завещанию даю

Отныне и навеки Богу

И призываю на подмогу

Всех ангелов – они придут,

Сквозь облака найдут дорогу

И душу Богу отнесут.

– Ну вот! – расстроился Ничушкин. – Что ты нам про Бога! Ты нам что-нибудь этакое изобрази: что-нибудь наше – пацанское…

– Так поэзия – это и есть специальный язык для общения с Богом. Многие люди, к своему несчастью, считают, что Бог – это дедушка с бородой, который сидит на облаке. А на самом деле Бог – это все, что нас окружает, потому что все вокруг нас разумно и все имеет смысл. Бог – это свет, любовь и добро. Свет дает жизнь всему сущему, любовь продолжает жизнь, а добро – это наши дела, направленные на сохранение и приумножение любви.

– Любовь, конечно, дело хорошее, – кивнул Альберт Семенович, – все любят, особенно в детстве: маму, отца… Хотя я своего папашку не очень любил, я его боялся. Он меня лупил, и маму тоже… Но больше всех я любил котенка, которого на улице подобрал. Он со мной спал под одеялом, песни мне пел. Так я любил своего Барсика, что обычными словами не передать. А когда папашка мой котенка того… Я так рыдал, хотел в окно на трамвайные пути выпрыгнуть… Даже вспоминать не хочется. Дал себе слово, что, когда вырасту, оторву голову папашке-гаду, как и он котенку. Но отец не дождался правосудия, сам помер. А может, это Бог его наказал, за смерть единственного существа, что я любил в жизни. Я дважды женат, вторая вон там, за стенкой, с дурой-поэтессой обнимается. Вроде Наташка – красивая баба, но я ни ее, ни первую свою жену не любил так беззаветно, как своего пушистого друга. Почему Бог, если он есть, позволил тогда убить безгрешное существо, которое ничего, кроме радости и счастья…

Он не договорил, взял бутылку коньяка и наполнил свой бокальчик до самого края и тут же залпом выпил, подцепил вилкой сразу два соленых рыжика и отправил в рот.

– Ладно, уважаемый, – обратился он к поэту, – как-то мне не до стихов сейчас – у меня предчувствие нехорошее: что-то точно произойдет. У меня такое уже случалось в жизни: однажды перед покушением на меня, а второй раз, когда менты взяли и в предзак бросили… Два месяца там парился… Потом еще, когда… впрочем, это неважно… И сейчас вот тоже чего-то внутри свербит, а чуйка – она не подводит. Тебе за выступление заплатили?

– Полностью рассчитались, – улыбнулся старичок, – вы не переживайте.

– Я не переживаю: было бы из-за чего – я просто спросил. Если хочешь, еще бабла подкину, для внучки твоей. Она ведь внучка тебе?

– Внучка, – подтвердил поэт, – дочь племянника моего. Сирота, уже четыре года живет у нас, помогает мне. Я же одним глазом только свет вижу, а вторым уже кое-что расплывчатое, да и то лишь при нормальном освещении.

– Я про деньги спрашивал, – напомнил Ничушкин.

– Я помню. Денег мне не надо. Мне хорошо заплатили.

– Ну тогда спасибо, – произнес Альберт Семенович. – Мне твои стихи… в смысле, ваши стихи очень понравились. Короче, если по жизни помощь будет нужна какая, то найди меня: помогу всем, чем смогу.

– Спасибо, – улыбнулся старичок, – храни вас Бог.

Он хотел подняться, но увидел на столе карты:

– У вас, я гляжу, партия незаконченная.

– Партнер сбежал, – объяснил Сорин.

– Он продулся и свалил, чтобы не расплачиваться, – рассмеялся Ничушкин.

Поэт снял очки, протер их рукавом пиджака, снова нацепил на нос, взял карты Курочкина, поднес к своим глазам совсем близко и прищурился.

– Поспешил он… Его карта пришла.

– Тогда доиграй за него, – предложил Альберт Семенович, заглянув в свои карты. – Если возьмешь эту раздачу, то я тому гаврику весь долг спишу.

– Хорошо, – согласился старичок. – Я захожу, и у меня десять пик без козырей и без прикупа.

– Чего-о? – удивился Ничушкин. – Ты меня, братан, прости, конечно, но купи себе очки получше. У меня на руках туз и король прикрытый.

– То есть вы вистуете?

– Естественно. Но ты, уважаемый, не межуйся: мы все на Рому сбежавшего спишем.

Старик открыл карты и положил их на стол.

– Оба-на! – удивился Ничушкин. – Это чтоб мне так карта пришла! Пять пик и пять червей. Я обещал, конечно, Роме простить долг, но он еще в горе, и как-то получается, что Ромочке надо Бога молить, чтобы уважаемому поэту такой же фарт попер… Мне денег не жалко, разумеется. Но лучше закончим партию, чтобы все по закону было.

Через пятнадцать минут партия была завершена. Поэт не только «слез с горы», но и отправил туда обоих своих партнеров.

Молча и Сорин, и Ничушкин достали бумажники, рассчитались с победителем.

Поэт пощупал купюры и удивился:

– Что это за деньги такие?

– Это евро. Пять купюр по пятьсот и одна сотенная, – объяснил Ничушкин, – весь ваш выигрыш, уважаемый. Только не надо отказываться.

– А я и не собираюсь. Я внучке Лизе шубку какую куплю – зима близко.

– Только не ошибись, – посоветовал Альберт Семенович, – а то тут один слепой тоже шубу покупал. Попросил норковую. Ему приносят, он щупает, щупает и спрашивает: «А почему она вся в дырочках?» А ему отвечают: «Это, мил друг, не дырки, а норки».

Ничушкин захохотал.

Старик поднялся, покрутил головой, как будто собирался что-то увидеть. Сорин подошел, взял его за локоть и подвел к выходу. Потом он открыл дверь и произнес в проем:

– Девочка.

Но она, очевидно, не услышала, потому что в зале бушевала женская часть приглашенного общества, наперебой задавая вопросы популярной поэтессе о любви и о ее личной жизни.

Подошел полковник юстиции Гончаров и взял руку седого поэта.

– Я доведу, – сказал он Сорину.

Они вышли в общий зал, где в центре бушевала толпа поклонниц поэтессы Колпаковой, а мужья их сдвинули столики и расселись вокруг, попивая коньяк и виски.

К старичку подошла девочка.

– У тебя очень хороший дедушка, – обратился к ней Гончаров. – И стихи он пишет замечательные. Ты его уж береги, пожалуйста.

Девочка молча кивнула.

Они вдвоем опустились на стоящие в углу креслица. Игорь Алексеевич сел рядом.

– Удивительно, что я никогда не слышал о таком поэте, как Лапников, – сказал Гончаров. – Почему так получилось?

– Не знаю, все в руках Бога, – ответил старичок. – У меня когда-то были публикации. Одно издательство еще в советские времена готово было выпустить книгу моих стихов, даже аванс выплатило, но потом начались другие времена, и сразу стихи и хорошие песни стали никому не нужны.

– А давно пишете?

– Как себя помню. Правда, мой первый опыт получить признание был неудачным. В третьем классе я написал несколько стихотворений, которые посчитал достойными показать специалисту. И вот на перемене я дал тетрадку со своим творчеством учительнице. Следующий урок начался с того, что эта учительница вызвала меня к доске и приказала повернуться лицом к классу. И тут же объявила всем, что Лапников достоин всеобщего презрения, потому что он совершил сегодня и, вероятно, совершает постоянно подлые поступки. Он списал стихи, то есть он украл стихи у известной советской поэтессы Агнии Барто и выдал их за свои. Класс молчал, потому что все решили, что сейчас поступит команда бить меня всем скопом… А училка продолжала:

– Этот малолетний подонок не только совершил уголовное преступление, но и украл у женщины самое дорогое: талант, бессонные ночи творчества и веру в людей.

И она заставила каждого высказаться и осудить меня… Я тихо плакал, а одноклассники, и особенно одноклассницы, бросали мне в лицо гневные слова. Своих слов у них, правда, не было, и все повторяли как заведенные про то, что я ворую у поэтесс их бессонные ночи и веру в людей. Я стоял, плакал весь урок, потому что это продолжалось до перемены. Потом поплелся домой и там плакал. Вернулась с работы мама, и я ей все рассказал. Но она почему-то обрадовалась и обняла меня:

– Значит, ты пишешь очень хорошие стихи! – сказала она. – А люди бездарные всегда завидуют талантливым. Так что привыкай.

Потом уж я узнал, что за несколько лет до моего осуждения всем классом эта учительница, которая была парторгом школы, собрала расширенное партийное собрание, на которое должны были явиться все учителя, работники столовой, уборщицы все, даже беспартийные. На собрании она сообщила, что трудовой коллектив школы должен обсудить антисоветский роман писателя Пастернака «Доктор Живаго», дать ему партийную оценку и обратиться к руководству страны с предложением лишить литературного отщепенца и предателя советского гражданства и посадить его в тюрьму до конца жизни. Самое удивительное, что этой активистке на тот момент не было и тридцати лет. Потом, когда она стала руководить городским отделом народного образования, ее поймали на взятках и на том, что она склоняла к сожительству молодых практикантов обоих полов… Ой! – опомнился старик. – Лиза, ты здесь?

– Я здесь, дедушка, – отозвалась внучка поэта, – но я ничего не слышала.

– А помните свои стихи из той школьной тетради? – спросил Гончаров, чтобы сгладить неловкость.

– Помню, если хотите, могу прочитать какой-нибудь. – Поэт задумался и произнес:

Шила мышь мышонку шубку.

К ней пришила крылья в шутку.

Папа – мастер с давних пор —

К шубке прикрепил мотор.

И мышонок, хоть и мал,

Взял и в Африку слетал.

– Здорово! – высказал свое мнение Игорь.

– Дедушка, когда я была маленькой, читал мне и это, и другие свои детские стихи, – сказала Лиза. – Но больше всего мне нравилось про петуха.

Лишь вечерний свет потух,

В космос улетел петух.

Стартовал петух с забора

И сказал: «Вернусь не скоро».

Но вернулся на рассвете.

Все спросили: «Как там, Петя?

Как живут там, наверху?»

Ничего он не ответил.

Закричал: «Ку-ка-ре-ку!!!»

– У меня все хорошо с личной жизнью! – проорала вдруг поэтесса, перекрикивая поклонниц. – У меня личной жизни даже больше, чем вы можете себе представить. Но почему вы все об одном и том же спрашиваете? Может, у вас самих чего-то не хватает в жизни?

Женщины притихли, обиженные.

Гончаров обратился к поэту:

– У меня к вам один вопрос, который меня терзает с того момента, как я услышал вашу фамилию. Был такой молодой, очень перспективный футболист – Константин Лапников. Это ваш родственник?

Поэт задумался, а потом признался:

– Костя – мой родной сын.

– Как у него со здоровьем?

– Все замечательно, только хромает немного. Работает детским тренером. Он счастливо женат на своей бывшей однокласснице, и я уже трижды дедушка. Старший внук занимался футболом, но бросил. Зато теперь он неплохой боксер – кандидат в сборную страны. А двое младших пацанов в Москве, в футбольной академии, и на них возлагают определенные надежды. А еще…

Он не договорил, потому что к ним подошел вице-губернатор Марфин. Он покосился на Гончарова и наклонился к поэту, словно тот был не слабовидящим, а слабослышащим.

– Простите, что отрываю от разговора, – произнес Марфин, – но меня мучает одна догадка. Когда я был студентом, то подрабатывал, продавая книги у метро. Все расхватывали детективы, но однажды мне вручили для реализации пару пачек тоненькой книжки со стихами. Она называлась «Японский городовой». Так там были вроде как японские стихи, уж не помню какие там… танка или хокку, но написал их наш русский поэт. Уж не вы ли? У меня было две пачки, в каждой не менее шестидесяти книжек. Так я обе пачки за день продал. Только себе одну книжечку оставил. Так это вы, значит, тот самый Лапников?

– Я, – признался старичок, – только там были не хокку, а хайку, но их путают даже специалисты. Хотя это и не хайку, а белиберда разная. А вы, как выясняется, разбираетесь в стихах. Часто читаете?

Вице-губернатор кивнул, но тут же признался:

– Вообще не читаю, не до этого сейчас. Но те стихи помню…

Кончилось саке.

Спит усталая нимфа.

Мудрый самурай

Смотрит на Фудзияму…

– Надо же, – удивился поэт, – я и сам их забыл уже! Просто писал эти хайку, чтобы повеселить сына, у которого был трудный период в жизни… А он потом издал книжку за свой счет.

– А я еще помню, – обрадовался вице-губернатор и произнес, стараясь придать лицу возвышенное выражение:

Скорбит природа.

Девушку из Киото

Унес ураган.

Васей назвали его.

Марфин засмеялся.

– Этот стих мне больше всего нравился, – признался вице-губернатор, – ведь я тоже Вася. Я бы всю книжку наизусть выучил, но у меня кто-то ее украл. Я же тогда в общаге жил. Поставишь на кухне варить макароны, уйдешь к себе за солью, возвращаешься – а кастрюлька пуста: макароны еще свариться не успели, а какая-то гадина их слопала… Совсем как в ваших стихах:

Грустит самурай:

Нет в карманах ни иены —

Гейша стащила.

Сакура буйно цветет.

Марфин засмеялся и объяснил:

– У нас там все воровали: я же учился в Академии государственной службы. Потом один из наших – он на пару курсов старше меня был – работал на Дальнем Востоке, там хотели мост построить: деньги огромные выделили. Короче, денег нет, и моста тоже.

Марфин рассмеялся еще громче. И тут же к нему подошла жена, взяла под руку и покосилась на Гончарова, в котором узнала наглеца, мешавшего ей наслаждаться стихами Колпаковой.

– Закончилось все наконец, – вздохнула Ирина Ивановна. – Варенька очень устала, да и нам пора ехать. – Она обернулась и посмотрела на своего кумира: – Ах, какой замечательный вечер все-таки. Я получила большое удовлетворение.

Взяла мужа под руку и вдруг заметила слепого поэта:

– Мне все сегодняшние поэты понравилась. Но Варя – это что-то!

Тут же подскочила жена Ничушкина.

– А где мой муж? – спросила она, оглядываясь по сторонам в попытках увидеть мужа.

– Был в бильярдной, – ответил Гончаров.

– Так я туда заглянула: там только Сорин, и никого больше. Там ведь еще один выход… Вероники тоже нет. Уж могла бы нас проводить.

Глава пятнадцатая

Гости прощались с хозяевами на автомобильной площадке, рассаживались по своим «Роллс-Ройсам», «Бентли» и «Майбахам». Вероника стояла возле мужа в накинутой на плечи горностаевой горжетке, но все равно ежилась и вообще выглядела очень усталой. Дамы чмокали друг друга, и каждая из них благодарила хозяйку за «волнительный» вечер. Наконец площадка почти опустела, на ней остался лишь хозяйский «Бентли», который должен был отвезти в отель Варвару Колпакову, «Мерседес-пульман» Ничушкина и белый «Ренджровер», возле которого стояли Гончаров и Лена. Сорины подошли к ним. Вероника заглянула в салон и увидела сидящего на заднем диване старенького поэта.

– Спасибо вам, – обратилась она к нему, – вы пишете замечательные стихи. Мы так рады, что пригласили именно вас. Муж в полном восторге.

– Не думаю, что все ему понравилось: он мне в карты проиграл, – ответил старичок и приветливо улыбнулся закрывающей его глаза темноте.

– Как тебе вечер? – обратилась Вероника к Лене, собираясь поцеловать ее и проститься.

– Очень понравился. Огромное спасибо.

– Теперь такие творческие встречи у нас станут регулярными…

Евгений Аркадьевич тоже заглянул в окно и помахал рукой поэту, который в любом случае не мог этого видеть. После чего шагнул в сторону и хотел попрощаться с Гончаровым.

Но Игорь не стал пожимать протянутую ему руку, а, придержав хозяина за локоть, спросил:

– Где мы можем поговорить?

– Давайте как-нибудь в другой раз, – попытался уйти от разговора Сорин, – я очень устал сегодня. И мы вроде сегодня уже о многом поговорили.

– Я устал сегодня не меньше вашего, потому что вытерпеть выступления двух молодых графоманов выше моих сил. Но за Лапникова спасибо. Получил удовольствие, и не только я, но и вице-губернатор, который, как мне казалось, не появится вовсе, а он, как оказалось, все-таки пришел – немного опоздал, правда, но аплодировал, стоя у дверей. Как выяснилось, он с давних пор является поклонником творчества Лапникова.

Сорин удивился, но виду не подал и даже посмотрел в сторону, давая понять, что сегодня он не желает ни с кем разговаривать.

– Просто появилась кое-какая информация, она касается не только вас лично, – продолжал настаивать полковник юстиции. – Разговор не будет долгим, я вас уверяю, нам еще Лапникова с внучкой до вокзала надо подбросить.

Он обернулся к опущенному стеклу задней двери, за которой сидела внучка поэта.

– Ведь так? – спросил ее Игорь.

– У нас поезд в полвторого ночи, – подтвердила девочка.

Евгений Аркадьевич задумался, а потом кивнул зачем-то. Кивнул и сказал:

– Хорошо, можно и поговорить, если только недолго.

– Совсем уж коротко не получится. Тут уж как пойдет.

Игорь Алексеевич посмотрел на Сорина, шагнул к Лене и протянул ей ключ от машины:

– Поезжайте без меня, отвези гостей и домой возвращайся: мне тут придется задержаться на какое-то время. А потом я вызову дежурную машину и на ней вернусь.

Лена завела двигатель, и машина направилась к воротам.

Сорин тем временем посмотрел на часы, потом махнул рукой гостю, указывая на вход в павильон:

– Прошу.

На крыльце павильона поэтесса, взяв под ручку актрису Зазнобину, шептала ей:

– Мне так нравятся фильмы с вашим участием! Особенно симпатичны образы, которые вы воплощаете на экране: смелые, умные, откровенные женщины. Вы сейчас где-то снимаетесь?

– Послезавтра начинаются съемки нового фильма. Я теперь буду не на вторых ролях, а главной героиней. Фильм называется «Овечьи слезки». Очень увлекательный сюжет… У меня главная роль – как раз Овечки… Сюжет такой, что один за другим умирают семь богатых мужчин, но их объединяет лишь одно: они были женаты на скромной девушке, которую сами мужья называли Овцой… А она, как оказалось, была главарем банды киллеров. Каждый раз решала завязать, выйти замуж по любви и начать новую жизнь. Но мужья так доставали ее своими придирками: «Где была? Где была? Почему отключила телефон?» В один прекрасный момент…

Мимо прошли Гончаров и Сорин. Варвара Колпакова проводила их взглядом:

– Какой интересный мужчина! Я про того, который помоложе. Кто он?

– Муж сказал, что он мент.

– Фу, – выдохнула поэтесса, – что-то я лоханулась. Менты меня никогда не привлекали: они так далеки от романтических чувств.

Хозяин с Гончаровым расположились в бильярдной, но не у стола с яствами, а у того, что с зеленым сукном, за которым разыгрывались карточные партии. Евгений Аркадьевич положил на стол телефонный аппарат, и тут же он зазвонил. Сорин посмотрел на экранчик.

– Портнягин вызывает, – сообщил он.

– Вероятно, хочет поблагодарить за приятный вечер, – сказал полковник юстиции и посоветовал: – Отключите телефон на четверть часика, а то нам не дадут поговорить и беседа затянется до утра.

Телефон зазвонил еще раз.

– Ноткин – президент моей брокерской компании, – сказал Евгений Аркадьевич, – но с Олегом я могу и утром.

Сорин отключил телефон и спросил:

– Что вы хотели узнать? Тем более так срочно.

– Начну с того, что расследование убийства вашего одноклассника и бывшего делового партнера продолжается. До сих пор доверительного разговора у нас не получилось. Возможно, по прошествии стольких лет вы запамятовали что-то.

– Возможно, – не стал спорить Евгений Аркадьевич. – А что вам удалось выяснить?

– Начнем с того, что бригада Хомяка была вашей. Начинали они самостоятельно с крышевания сутенеров, потом решили взять проституток непосредственно под свою крышу, чтобы весь навар получать. А вы потом убедили Пятииванова заняться более крупными, то есть куда более доходными, делами. Вам была нужна своя собственная группировка, чтобы кошмарить возможных конкурентов. Бригада зарабатывала наездами на предпринимателей, вышибанием долгов и рэкетом. Возможно, они и сами выбирали объекты, но чаще вы им указывали.

– Ерунда какая! – возмутился Сорин. – Кто вам сказал такую чушь?

– Мне об этом поведал Партыко.

– Кто? – удивился Евгений Аркадьевич, задумался, но тут же рассмеялся. – Даже вспоминать не хочу за отсутствием надобности, не знаю я такого и не знал никогда.

– Геннадий Партыко. Погоняло у него тогда было примитивное – Геныч. Он член той самой бригады Хомяка и единственный, кто остался в живых из всего состава группировки. Кого-то конкуренты-бандиты грохнули, а кто-то сгнил на зоне. Пятииванова, как вы знаете, застрелили недавно: бригада ведь была так себе – всего девять или десять человек. Когда они организовались, у них было всего три ржавых «девятки» – понятно, что непрестижные тачки и никто не поверит, что крутые пацаны на таких рассекают. Но вы подогнали им два внедорожника: один оформили на вашего одноклассника, второй – как раз на Партыко. Через месяц пацаны с вами рассчитались за обе тачки. Половину суммы вы взяли деньгами, а оставшуюся часть – работой. Вы им заказали сделать инвалидом молодого и перспективного футболиста.

– Зачем мне калечить какого-то футболиста?

– Вам лучше знать. Но парень тогда заключил контракт с известным голландским клубом. Об этом везде сообщали. Неужели не слышали про паренька, который с шестнадцати лет играл за смоленский «Днепр» во второй лиге, но в кубковом матче с клубом высшей лиги его команда дважды победила? Причем на поле сверкал лишь один футболист – Костя Лапников. Его пригласила наша городская команда, а когда ему исполнилось восемнадцать, парня призвали в армию и отправили служить в ЦСКА – в Центральный спортивный клуб армии. Его даже заявили на Лигу чемпионов, где он провел две игры. В первой, когда армейцы горели на своем поле, он в самом конце матча вышел на замену и забил два мяча. В ответном матче в Бельгии он забил еще два и сделал голевую передачу… Он забил еще и третий, но его не засчитали, хотя все видели, что никакого офсайда не было.

– Я не могу понять, зачем вы мне это рассказываете? Да еще с такими подробностями? – растерялся Сорин. – Если только для того, чтобы поговорить о футболе, в котором я ничего не понимаю…

– Я хочу вам напомнить о человеке, которому вы сломали судьбу. Я был тогда на первом курсе Морской академии… Матч из Бельгии транслировали поздно, но мы всем курсом сидели перед телевизором… Мы болели за нашу команду, за парня – нашего ровесника, который творил чудеса на поле; его толкали, били по ногам, хватали за майку, а он уходил от всех и забивал. Тогдашний крутой «Аякс» предложил за него такую сумму, что руководство армейского клуба отдало военнослужащего-срочника в страну НАТО, между прочим.

– И все же… – попытался остановить рассказчика Сорин, – я-то…

Но полковник юстиции махнул рукой:

– Это только присказка, и она уже заканчивается. За тур до конца первого круга чемпионата ЦСКА приехал в наш город, где, как напомню, начиналась профессиональная карьера Константина и где у него оставались друзья. Во время матча он получил травму – растяжение задней поверхности бедра, и стало понятно, что несколько матчей он пропустит, а потом улетит в Голландию на медицинское освидетельствование и подписание личного контракта. Друзья-приятели пригласили его в ресторан, где он познакомился с молодой женщиной, которая пригласила его к себе, уверенная, что мужа не будет еще дней десять… Хотя нет – она сказала, что она не замужем и безумно любит футбол. Звали ту женщину Анжелика…

– Заканчиваем разговор! – в раздражении произнес Сорин, поднимаясь с кресла. – Вы считаете, что я приказал сделать того парня инвалидом… Одним этим вы оскорбляете меня. А потому я прошу вас покинуть мой дом и не появляться здесь впредь.

– Конечно, покину, только тогда вам придется посетить мой дом и остаться в нем надолго, по крайней мере, до выяснения всех обстоятельств того старого преступления и еще одного недавнего – убийства Степана Пятииванова.

– Я-то здесь вообще каким боком?

– Вот это мы сейчас и выясняем. Или вы хотели выяснять это в другом месте? Если хотите в другом, то я вынужден буду задержать вас на двое суток, а потом судья вынесет определение о мере пресечения, и, скорее всего, вы будете находиться под стражей до суда. И все это время…

Сорин побагровел, но внешне остался спокойным.

– Хорошо, – наконец согласился он, – давайте все выясним здесь. Только ответьте: зачем мне надо было заказывать избиение футболиста?

– Точно я это знать не могу, – ответил Игорь Алексеевич, – но могу предположить, что, если бы у вас были к нему серьезные претензии, вы бы заказали его убийство. А так решили только наказать за то, что он покусился на чужое. Ваша жена – эта ваша собственность. Собственность, приносящая одни убытки. Хотя, насколько я помню, ей не удалось отсудить у вас половину имущества. Она забрала лишь свои личные вещи, да и то не все… Она потом подала против вас иск за то, что вы присвоили себе ее драгоценности. Но это все к нашему разговору не имеет никакого отношения. Вы хоть и выгнали молоденького футболиста из своей квартиры, но с вашей женой он продолжал встречаться. Мне даже кажется, он ее полюбил, а может, просто испытывал к ней невероятное влечение, называемое страстью. Возможно, она была первой женщиной в его жизни. Потому и не мог он с ней расстаться. Как бы то ни было, он не вернулся домой, а остался в нашем городе. Снял квартиру, в которой начал жить вместе с Анжеликой… Я встречался с ней, и она подробно мне все рассказала. Потом она снова вышла замуж, и у нее…

– Меня это не интересует, – прервал рассказчика Евгений Аркадьевич, – бывшая жена может врать все что угодно. Давайте по существу дела…

– К Константину прибыл отец, чтобы уговорить его вернуться в Смоленск, пусть даже вместе с неразведенной женщиной. И в тот же вечер на обоих Лапниковых напали во дворе дома, в котором Костя проживал с Анжеликой. Сначала бейсбольными битами начали избивать сына, а когда отец бросился на защиту, его тоже ударили по затылку, а потом колотили и по ребрам. Ребра потом срослись, а вот зрение почти пропало… Сыну досталось больше: его били долго. В нескольких местах сломали кости ног, коленные суставы, ребра, руки, которыми он пытался прикрываться, тяжелое сотрясение мозга… Ни в какую Голландию он уже не поехал, да и с футболом все было кончено. Он почти два года передвигался на костылях, да и сейчас хромает.

– Надо же, – удивился Евгений Аркадьевич, – футболист Лапников, а сегодня еще и поэт с похожей фамилией! Хотя какая разница… То, что я застукал этого парня в своей спальне, признаю. Но меня никогда не интересовало, кто этот парень: футболист или космонавт. Он помог мне избавиться от дуры-жены, и за это ему огромное спасибо. И то, что вам рассказал какой-то Партеко…

– Партыко, – поправил Гончаров.

– Да мне трижды плевать на него. Его слово – против моего. Он – уголовник-рецидивист, а я – уважаемый человек. Но предположим… предположим только, хотя это и дико звучит, я действительно приложил руку… не руку… что я заказал то избиение. Предположим! Но ведь прошло столько лет: ведь существует срок давности, и он уже истек.

– Истек, но решение об этом в любом случае принимает судья. Но я, как вы помните, прибыл к вам, расследуя совсем другое преступление. За прошедшее после моего первого визита к вам время я посетил мордовскую колонию, в которой содержится подельник вашего бывшего одноклассника, бывшего друга и бывшего бизнес-партнера Пятииванова. Партыко не сразу пошел на контакт, но когда узнал, что Хомяка завалили, а следствие подозревает вас, то не заговорил, а запел, вспомнив все подробности.

– Но… То есть… Как меня подозревают? И что такого мог сообщить про меня какой-то уголовник?

– Во-первых, он обижен тем, что получил тогда семнадцать лет, а Хомяк всего шесть… Ругал адвоката, он у их банды был самый дорогой… Тогда, может быть, и не самый, но теперь он номер один в нашем городе. Я хорошо знаком с Ларионом Семеновичем, а потому переговорил с ним о том деле. Он сказал, что защиту оплатил молодой предприниматель… Фамилию заказчика адвокат Беседин скрывать не стал и добавил, что тот особо просил за Пятииванова. Он не сказал как, но я предполагаю, что адвокат договорился с прокурором, надзиравшим за ходом следствия, о том, что Хомяк получит ниже низшего, а всем остальным влепят по максимуму. В этом случае он пообещал, что они признают свою вину во время судебного заседания. Партыко признался в причастности к банде, но, услышав приговор, твердо решил, вернувшись, наказать адвоката за такую подставу.

– Это все ваши предположения, – растягивая слова, сказал Евгений Аркадьевич, который уже понял, что ему ничего не угрожает. – Вы же понимаете, что адвокат никогда не признается на судебном заседании, что он договаривался с прокурором. Он вообще не захочет вспоминать то дело, потому что имеет законное право не раскрывать свои взаимоотношения с заказчиком. Давайте лучше вернемся к убийству несчастного Степика. Сами подумайте: какой мне резон убивать бывшего одноклассника, который задолжал крупные суммы микрофинансовым организациям? Признаю, что я хоть и был соучредителем, но участия в деятельности не принимал, не занимал административных должностей, не получал заработную плату и не распределял прибыль. Зачем мне убивать друга, пусть и бывшего, если он мне ничего плохого не сделал?

– Прибыль вы получали, и на этот счет есть показания. Имеются даже видеосвидетельства, потому что ваши компаньоны, понимая, что расписок вы им не даете, решили подстраховаться…

– Если будет возбуждено дело по показаниям моих бывших работников, то я отвечу со всей искренностью и прямотой. Но вы ведь занимаетесь расследованием убийства, к которому я не имею никакого отношения. Я говорю это не в первый раз и повторю еще сколько потребуется, чтобы мне поверили. А у вас, кроме предположений, нет никаких доказательств, да и не может их быть… У вас только ложные показания какого-то рецидивиста Герыча…

– Вы знаете того уголовника неплохо, как и он вас. Партыко, например, вспомнил, как вы заказывали футболиста. Вы назначили Хомяку встречу на Думской возле входа в банк. Пятииванов был, как говорится, с большого бодуна, а потому усадил за руль Геныча. Они подъехали, вы сели в их «Паджеро», приказав Партыко подышать воздухом. Тот вышел, стекло водительской двери не опустил, а потому слышал почти весь разговор, включая то, как вы пообещали за избиение футболиста простить долг за японский внедорожник.

– Не буду спорить, потому что устал повторять: что я не убивал Пятииванова.

– Мы не подозреваем вас в убийстве вашего бывшего бизнес-партнера, мы всего-навсего проверяем вас на причастность к организации этого преступления.

– А в чем, собственно, разница? И при чем тогда та древняя история про футболиста, о которой я и сам постарался забыть. Ну изменила жена – с кем не бывает… И потом, срок давности какой за нанесение тяжких?

– Статья сто одиннадцатая Уголовного кодекса, по ней срок давности – десять лет, – просветил собеседника Гончаров.

– Ну вот, какие ко мне теперь могут быть вопросы? Так что судья примет на основании закона единственно правильное решение. А что касаемо убийства Степана, то время для допросов… – Сорин вскинул руку и посмотрел на свой «Ролекс», – уже истекло. Сейчас начало первого: я обычно в это время уже десятый сон вижу. Так что вам пора уезжать. – Евгений Аркадьевич неожиданно улыбнулся: – Вы знаете, этот наш разговор напоминает мне спектакль одного актера. Я мог бы сразу прервать разговор, потому что это даже не театр, а художественная самодеятельность. Но почему-то мне стало интересно, что вы там нарыли… потому-то я и решил пообщаться с вами, а не вы со мной. Ведь нет никакой записи, нет протокола, куда были бы внесены мои показания. Вы же и сами понимаете это.

Евгений Аркадьевич широко улыбнулся – как студентам на вводной лекции, – давая понять, что он знает все, и продолжил:

– Так вот, я по своим каналам выяснил, что бывший подполковник, заместитель начальника районного управления полиции, который вдруг перешел в Следственный комитет на умопомрачительно высокую должность и даже досрочно был произведен в полковники юстиции, что удивило очень многих, но с этим еще будут разбираться… Так вот, полковник юстиции Гончаров к исполнению своих обязанностей еще не приступил, а следовательно, всякое производимое им расследование является незаконным. Поэтому наверняка будет произведена служебная проверка, результатом которой станет решение о служебном несоответствии, за которым последует отстранение от должности и от кресла, в которое, вы, Игорь Алексеевич, еще даже не присели.

– Возможно, – согласился Гончаров, – но разве вам не интересно узнать то, что уже известно мне?

– Валяйте! – махнул рукой хозяин дома, наливая себе коньяк. Он посмотрел на служителя закона и спросил: – Не желаете?

– Не сейчас, – ответил Игорь. – Мы уже проверяли местонахождение всех близких вам людей на момент убийства Пятииванова: ничего подозрительного. Но зато установили два номера, с которого очень часто абоненты звонили друг другу. Кроме того, хотя орудие убийства, предположительно «ПМ», не было найдено, но эксперты определили происхождение пистолета и его идентичность. Из этого оружия пару лет назад был застрелен некто Бражников… Знаете такого?

– Впервые слышу. А кто это?

– Владелец небольшого охранного предприятия, которое недолгое время осуществляло личную охрану Льва Борисовича Карпоносенко.

– Льва Борисовича знаю хорошо. То есть знал. А о том человеке, которого вы упомянули, впервые слышу… Почему вдруг вы о нем вспомнили? И почему спросили о нем у меня?

– Потому что два года назад он был застрелен из того же самого пистолета, что и Пятииванов. Ошибки быть не может, наши специалисты уверены.

– Во как! – восхитился Сорин. – Выходит, что и Хомяка, и человека Карпоносенко замочил не профессионал. Ведь профессионалы сразу избавляются от орудия убийства. А тут… Если честно, то разговор наш не имеет смысла, вы что-то мне хотите сказать, но я не желаю слушать, потому что я на своей территории и хочу спать.

Евгений Аркадьевич взял со стола мобильный, включил его. Просмотрел на Гончарова.

– У вас все на сегодня?

– Еще пара вопросов, на которые не потребуется долгих ответов. Вы не против?

– Валяйте! – махнул рукой Евгений Аркадьевич.

И снова дал знать о себе мобильный. Сорин посмотрел на экранчик: звонила Аглая Виленовна, как всегда не вовремя. Но если ей не ответить, она будет набирать его номер до тех пор, пока он не откликнется.

– Простите, – сказал он Гончарову, – это мама звонит.

Полковник юстиции развел руки в стороны, давая понять, что Сорин волен делать то, что хочет.

– Да, – произнес Евгений Аркадьевич, – у тебя что-то срочное? У нас ночь уже давно.

– Разве? – не поверила Аглая Виленовна. – Я думала, что у вас на два часа меньше. То есть я, как всегда, все перепутала?

– Это у вас меньше на два часа, – объяснил Сорин. – Но что ты хотела?

– Ну да, – согласилась Аглая Виленовна, – так и есть: перепутала. Послушай, я сегодня поехала в рыбный порт, чтобы купить креветки прямо с корабля… Не знаю почему, но мне вдруг так захотелось самых крупных креветок. Я до сих пор не выучила, как они называются. Такие… с темными полосками. То ли лангостинос, то ли камарон тигре… А они почему-то называли их гамба… Большие и вкусные. Приезжаем, а они у них по шесть евро за килограмм. Ты представляешь?

– Ты только поэтому звонишь?

– Нет, но ты сам не звонишь, и Вероника тоже… Хотя кто я ей… А-а… Вспомнила. Но это очень страшно. Мне тут сон приснился, будто я вхожу в твою квартиру, что была у тебя на Васильевском, с видом на море… Выхожу на этот огромный балкон и сразу подбегаю к перилам… Я никогда туда даже близко не приближалась, потому что там очень страшно – ведь такая высота. А тут я подошла, легко залезла на них, посмотрела вниз, и такой ужас меня охватил, что я заплакала от того, что ничего уже нельзя изменить и все в моей жизни сейчас закончится. Тут я закричала, полетела вниз и проснулась.

Сорин молчал, он не мог ничего ответить, потому что вдруг стало страшно…

– Почему я тебя не слышу? – спросила Аглая Виленовна. – Ты где?

– Я здесь, – ответил Евгений, едва шевеля вдруг ссохшимися губами. – Завтра я тебе позвоню и переведу денег.

Он закончил разговор и тут же снова отключил телефон.

Посмотрел на Гончарова так, словно пытался вспомнить, кто это. Выдохнул и объяснил:

– Это мама. Она живет в Испании, потому что климат у нас… сами понимаете…

– А у меня мама живет здесь и тоже переживает, что я сам ей редко звоню и давно у нее не был.

Сорин вдруг зажмурился, а потом тряхнул головой:

– Задавайте свои вопросы. На те, что касаются меня лично, я отвечу, а на остальные не буду. Насколько я понял, ведь вас тоже ждут.

– Хорошо, спрашиваю только о ваших действиях. Как Николай Левченко оказался в вашем доме?

– Разве я не отвечал на этот вопрос? Он пришел устраиваться водителем, рассказал о себе. Я его сначала пожалел, а потом понял, что это тот человек, что нам нужен.

– Кто ему отдает приказания: вы или ваша жена?

– Я, разумеется, потому что я – его работодатель. А если Вероника напрямую обратится к нему с какой-нибудь просьбой, то он меня предупредит, что сейчас будет по ее просьбе делать то или это.

– Часто это происходит?

– А почему вас это интересует? Сейчас поздний час, мы оба устали, но продолжаем терять время, тратим его на всякую…

Он не договорил, потому что открылась дверь и в бильярдную заглянула Вероника. Посмотрела на мужа и гостя, а потом осторожно и быстро прошмыгнула внутрь. Она казалась растерянной, явно хотела что-то сказать, но не решалась.

– Говори! – не выдержав, приказал Сорин. – Что случилось?

– Большая неприятность, – ответила жена, – то есть не совсем неприятность… Беда случилась. В полукилометре от нас на обочине стоит машина, в которой труп… – Вероника покачала головой, словно не веря в то, что ей сообщили, и продолжила: – …труп Курочкина. Там уже была полиция, и всех задерживали. Сейчас следователи к нам подъедут: уже звонили и просили никого не выпускать.

– Что они еще сказали?

– Ничего не сказали. Со мной жена Ничушкина связалась, сообщила, что там пробка образовалась. Первым ехал Марфин с женой на служебном. Увидели, что стоит «бентли» с открытой дверью. Водитель пошел посмотреть, что произошло: ведь понятно, что это кто-то из наших гостей. А там на водительском кресле Курочкин убитый. Его подруги рядом не было, потому что ее кто-то обещал подвезти. Теперь говорят, что она совсем белая от ужаса: ведь если бы она вместе с ним уехала, ее бы тоже застрелили.

Вероника подошла к накрытому столу и опустилась рядом с ним на кресло, на котором до этого сидел Ничушкин. Посмотрела на молчащего мужа.

– Водитель Марфина позвонил в службу безопасности мэрии, а те сразу связались со Следственным комитетом.

– Ничушкин… Ничушкин… – покачал головой Сорин, – предсказатель долбаный!

– Что? – не поняла Вероника.

– Полтора или два часа назад Альберт сказал Роману Курочкину, что тот долго не протянет, потому что его убитая жена вернется за ним.

Вероника поднесла ладони к горящим щекам, потрогала их и прошептала:

– Какой ужас! Откуда он мог знать? И зачем вообще говорить такое? Вы здесь не ссорились?

Евгений Аркадьевич бросил быстрый взгляд на полковника юстиции и ответил негромко:

– Я вообще ни с кем никогда не ссорюсь. Ты же знаешь.

Гончаров поднялся.

– Вернемся к нашему разговору в другой раз, – обратился он к хозяину, – а сейчас я пойду встречать бригаду.

Когда за полковником закрылась дверь. Евгений Аркадьевич махнул рукой жене:

– Налей-ка мне коньячку. И себе тоже плесни, чтоб успокоиться.

Но Вероника словно не слышала. Тогда Сорин сам подошел к столу. Наполнил свой бокальчик, потом посмотрел на тот, который был поставлен перед поэтом, который выпивать отказался.

– Вот чистый бокал: давай, махни стошечку – сними напряжение.

Он наполнил бокальчик наполовину и протянул жене. Вероника пригубила, поморщилась.

– Мы сегодня с Мариной Сергеевной как раз вспоминали Ларису. Та ведь была ее лучшей подругой. Мариночка даже сказала, что ей тяжело без нее. А еще призналась, что Лариса снится ей едва ли не каждую ночь.

– Погоди! – приказал Сорин.

Жена замолчала. Смотрела, как Евгений набирает номер.

– Мишаня? – поинтересовался он.

– А кто же еще? – ответил начальник службы безопасности. – Я в курсе того, что случилось. Я уже приказал ребятам составить список, кто за кем выезжал. Но получается так, что этот Курочкин убыл первым. Он остановился на обочине и стал ждать… Но следующим ехал вице-губернатор. Не мог же Марфин его застрелить. Тем более в присутствии жены. И что им делить-то было? Но даже если это он, зачем тогда звонить в мэрию своей спецслужбе? Значит, убийца не из вашей компании…

– Понятно, что никто из гостей не мог это сделать, – согласился с этим Сорин, – нас посещают приличные люди. Короче, узнаешь что, сразу звони мне…

Евгений Аркадьевич закончил разговор и задумался. Потом посмотрел на жену:

– Все начали выезжать минут двадцать назад, а почему я узнаю об этом только сейчас и от тебя?

– Я сама только узнала, – ответила Вероника, – мне позвонил Николай и сказал, что его вызвали к воротам, и там уже охранники сообщили. Тебе тоже звонили, но твой аппарат был отключен.

Евгений Аркадьевич замолчал, вспоминая что-то, а потом снова обратился к жене:

– И что она говорит, когда является?

– Кто? – не поняла Вероника.

– Мертвая жена Курочкина, которая является во сне этой его новой подруге.

– Ничего не говорит, просто очень печальная.

Вероника поежилась, поправила горностаевую горжетку, потом поднялась.

– Пойду переоденусь: не встречать же полицию в вечернем платье. Да и прохладно что-то.

Она посмотрела на стол, подняла приготовленный для нее бокальчик с коньяком, пригубила, поморщилась, вернула бокальчик на стол и взяла осторожно кусочек бастурмы.

– Врет твоя Марина Сергеевна! Никто ей не является, – не выдержал Евгений Аркадьевич. – Эта Марина спит с Ромой. Спит давно: это видно не только по ее роже потребительской, но и по тому, как они ходят под ручку. Она его за собой тащит, а так ходят только те бабы, которые уже давно управляют своими мужиками и знают свою власть. Если она так ценила свою подругу, то зачем же спала с ее мужем?

– Это их дела… Я тоже подозревала, что они любовники… Но Марина объяснила, что это только сейчас между ними произошло и она на это пошла для того только, чтобы Романа Валентиновича из гнетущего состояния вывести. А вообще, у них когда-то давно были отношения, но потом Лариса Рому отбила… А сейчас между ними никакой любви особой нет. Как она говорит, с ее стороны это акт милосердия.

– Какой акт, когда он бросил ее здесь, а теперь застреленный отдыхает в своей машине возле кювета… Ему сегодня в карты целый вечер не везло. То есть карта к нему шла, но он как лох подставлялся: все время не с тех заходил… Ничушкин сразу это просек. Потом он еще… Кстати, где сейчас Альберт?

– Не знаю, но они с Наташей уехали, вряд ли их успели задержать. Наверное, уже далеко.

Вероника подошла к мужу и обняла его. Сорину вдруг показалась, что она сейчас прижмется к нему, что-нибудь скажет, может быть, поцелует, но жена отстранилась и направилась к выходу. Он наблюдал равнодушно, как будто видел спину посторонней и чужой ему женщины.

Внезапно он вспомнил, как мама рассказала ему свой сон, вспомнил Весну, вспомнил свежий аромат ее тела… зажмурился и тут же к его глазам приблизилась картинка, оставшаяся в памяти уже навсегда: блеск луны над спящим ночным заливом и девушка, уходящая в серебристое пространство. Отчетливо, до мельчайших подробностей увидел – не вспомнил, а именно снова увидел, как легко взлетела она на высокую ограду террасы… И мир снова наполнился предчувствием беды, да так внезапно и страшно, что нечем стало дышать. Сорин постарался сделать глубокий вдох, потом еще один – воздуха не хватало…

Открылась дверь, и в бильярдную вошел невысокий мужчина в сером плаще.

– Вы Сорин? – спросил он и, не дождавшись ответа, произнес: – Я из Следственного комитета – майор юстиции Егоров. Пройдемте со мной. Нам необходимо ваше присутствие.

Они вышли из павильона. Майор юстиции шел по направлению к воротам и непонятно чему радовался:

– Надо же, почти середина октября, а такая теплынь!

Евгений Аркадьевич брел следом, он не понимал, что происходит в природе, ему было наплевать – тепло сейчас или холодно. Его трясло, и ему очень хотелось одного – пнуть ногой счастливого майора юстиции Егорова.

Глава шестнадцатая

Далеко Ничушкины не уехали. Дорога очень быстро была заблокирована полицейскими. Пропустили только вице-губернатора с женой. Затем после непродолжительных объяснений уехал строительный магнат Карпенко с молодой женщиной, выдающей себя за его невесту. Очень скоро прилетели сотрудники Следственного комитета, прокурорские – и всех оставшихся отправили обратно к Сориным. Осмотрели и автомобиль Гончарова, но после того, как он подошел и предъявил свое удостоверение, обыскивать салон не стали, только фонариком осветили лица Лены и ее пассажиров. Потом подошел майор юстиции Егоров, проверил у старого поэта и его внучки документы, изучающе начал рассматривать Лену и спросил:

– А вы полковнику Гончарову кем приходитесь?

– Прихожусь невестой. В декабре у нас свадьба.

– Свадьба, конечно, дело хорошее, – согласился Егоров и вздохнул: – Хотя для кого как. – И махнул рукой оцеплению: – Пропустите «Ренджровер».

Остальные автомобили вместе с гостями загнали на территорию и выстроили в длинный ряд. Полицейские и следователи шли вдоль этого ряда и проверяли документы, потом проводили осмотр машин, пытаясь найти, судя по всему, орудие убийства. Но очень скоро проверили записи с камер и всех начали отпускать. Многие уезжали, не прощаясь, хотя находились и такие, которые подходили и благодарили Сориных за незабываемый вечер. Правда, лица у них при этом были не самые благостные.

– Какие рожи! – произнес Евгений Аркадьевич одними губами – так, чтобы слышала только жена. – Каждый из них готов сейчас нас зарезать.

– Мне кажется, что мой литературный салон можно считать закрытым, – вздохнула Вероника.

– Не переживай: припрется еще больше уродов, если ты объявишь, что будем принимать ставки на то, кого убьют в следующий раз, – попытался успокоить ее муж, – в этом можешь не сомневаться.

– Несмешная шутка, – ответила жена.

– А я и не шучу: я серьезный человек, как ты знаешь, – спокойно ответил Сорин.

Он начал приходить в себя, понимая, что все произошедшее здесь этим вечером никак ему повредить не сможет.

– Иди переоденься и возвращайся, – посоветовал он жене. – Я не сомневаюсь, что у ментов будут еще вопросы и к тебе, и ко мне. А мы с тобой посидим здесь вдвоем, пока все не разъедутся. Прихвати и мне что-нибудь тепленькое. Как я не догадался в павильоне камин поставить!

Вероника спешила к дому и увидела полковника Гончарова.

– Большая у вас территория, – сказал тот.

– Полтора гектара, – ответила Сорина.

Она взбежала по ступеням, вошла в дом и увидела встревоженных Светлану Петровну и Люсьену.

– Почему вы не спите? – спросила она.

– Да как тут заснешь, – начала объяснять Светлана Петровна, – пришли эти и начали допрашивать. Кто что видел, не ходили ли по территории посторонние…

– Говорят, убили кого-то, – подключилась к разговору Люсьена. – Николай ходит и им все показывает. Так что – точно убили?

– Вроде того, – ответила Сорина, – но не у нас, а на дороге. Но этот убитый был у нас в гостях.

– Ужас какой, – испугалась Светлана Петровна, – теперь точно до утра мурыжить будут. А мне еще завтрак вам готовить. Кстати, что приготовить-то?

Вероника посмотрела, поражаясь спокойствию кухарки, пожала плечами:

– Что хотите, то и готовьте: мы с Евгением Аркадьевичем точно до обеда проспим. Да и вам с утра лучше отдохнуть.

Открылись двери, и в вестибюль огромного дома быстро вошел продюсер Портнягин, за которым семенила хрупкая девушка.

– Простите, – криво улыбнулся Портнягин, – у вас тут есть туалет? Это не для меня… Просто там, в павильоне, идут допросы.

Люсьена взяла девушку за руку и повела в глубь дома.

– Это моя новая актриса, – шепотом начал объяснять Веронике продюсер, – наивная совсем. Мы на дороге остановились, там все забито машинами было… Девушка пошла посмотреть, чтобы узнать причину затора, и увидела труп. Чуть сознание не потеряла от ужаса: это ж страшный удар для неопытного человека, тем более такой тонкой организации… У вас есть успокоительное?

Вероника посмотрела на Светлану Петровну, а та пожала плечами.

– Кажется, нет, но можно дать ей коньяку.

Светлана Петровна направилась в сторону кухни.

– Вероника, – шепотом обратился к хозяйке Портнягин, – вы догадываетесь, кто это мог сделать?

– Нет, конечно, – ответила Сорина, – да и потом, это же произошло за пределами нашей территории. А на дорогах может твориться все что угодно.

– Да, – согласился продюсер. – У меня как раз сценарий на рассмотрении лежит – там сотрудник ГИБДД оказался вампиром… Я, правда, еще не до конца его прочитал.

В фойе вернулась начинающая актриса.

– Ты как? – обратился к ней Портнягин.

– Очень страшно, – вздохнула девушка, – поехали скорее к тебе.

Появилась Светлана Петровна с подносом, на котором стояли бутылка, стакан и тарелка с закусками.

– Может, тебе коньяку выпить в качестве успокоительного? – предложил продюсер своей подружке.

– Коньяка нет, – сказала Светлана Петровна, – есть виски.

– Сойдет, – махнула рукой девушка.

Она наблюдала, как Светлана Петровна наполнила стакан наполовину, начинающая актриса взяла его, выдохнула и осушила одним глотком. Закусила колбасой и крупной оливкой.

– Я чего так перепугалась,– объяснила девушка,– я же на условном сроке по части второй сто пятьдесят девятой[40]. Любая заморочка – и меня до разбирательства опять на кичу… Неохота, сами понимаете. А можно еще вискарика немножко?

Светлана Петровна, пораженная переменой, внезапно произошедшей с наивной девушкой, посмотрела на хозяйку, и Вероника кивнула:

– Да пусть девочка пьет. Мало ей будет, еще принесем… У Евгения Аркадьевича в комнате для приемов в баре много всякого подобного добра. – Она посмотрела на продюсера: – И вы можете поучаствовать. В крайнем случае, останетесь в комнате для гостей.

Портнягин задумался, а потом мотнул головой:

– Ну раз такое дело, можно и нужно стресс снять.

Глава семнадцатая

В бильярдной был только Сорин. Он сидел перед столом с выпивкой и закусками и улыбался. Вероника подошла к нему, положила рядом с ним пакет со свитером, села напротив, посмотрела на бутылки и на мужа, принюхалась.

– Да не пил, – объяснил Евгений, – разве что с Ничушкиным, когда в карты играли.

– Просто ты веселый. У нас тут такое происходит, а тебя это словно и не касается.

– А меня и не касается. А то, что ментами весь дом забит, так работа у них такая. Скоро уедут, да еще извиняться будут. А я все равно жалобу составлю. Убийство произошло на трассе, а следствие проводят у нас, не давая спать ни хозяевам, ни персоналу, ни вообще посторонним лицам. Кстати, мы с Василием обменялись координатами и скоро будем встречаться.

– С кем? – не поняла Вероника.

– С вице-губернатором, – объяснил Евгений. – Ему, кстати, очень понравилось у нас. Он даже сказал, что надо почаще видеться, можно даже без лишнего ажиотажа, просто семьями.

Сорин поднялся, снял пиджак, надел принесенный женой свитер, погладил себя по груди и животу.

– Теперь не замерзну, – произнес он и тут же продолжил без всякой связи: – У старого, мягко говоря, поэта фамилия Лапников, если ты помнишь. Так вот, я только что, чтобы не откладывать в долгий ящик, решил проверить этого рифмоплета через интернет. Набрал просто – «Лапников». И тут мне вывалили столько Лапниковых, что глаза разбежались. Там и учителя, и футболист какой-то… и поэт – тот самый, что был у нас. И ссылка на историю под названием «Из жизни простого учителя». Вот, послушай.

– Может, потом как-нибудь, – попросила Вероника.

– Потом будет поздно, потому что мы не знаем даже, с кем связались. Потому что это объясняет многое, в том числе и то, что случилось с Романом Курочкиным. Слушай – это недолго.

Евгений Аркадьевич, глядя в монитор своего нового айфона, начал читать:

– Некий десятиклассник, сын известного местного предпринимателя, в далекие девяностые был королем школы. Его боялись, ему подчинялись – и не только школьники. Не потому боялись, что он был качок, а потому, что его отец каждый день выделял своих шестерок, которые на джипах привозили пацана в школу и увозили потом. Но однажды в школе появился новый учитель истории. Было ему лет сорок. Первый урок, который вел новый учитель, пацан решил сорвать, показав, кто в школе хозяин. Мальчик стал бросать в учителя скомканные бумажки и громко материться… Преподаватель подошел к пацану и произнес спокойно и негромко: «Выйдем в коридор и потолкуем, как взрослые люди». Когда вышли, пацан сразу полез в драку, ударил раз, другой. Потом попытался ударить ногой, но все время не попадал. А потом и сам нарвался на тычок в печень. От боли опустился на корточки. После чего учитель обратился к нему: «Слушай сюда, петушара. Сейчас ты звонишь своему папашке-сявке, который вообразил себя бугром. Пусть берет своих пацанов и мчится сюда. Я с ними потолкую… Но о чем бы мы ни договорились, папашка уже попал… Он попал, но с тобой тема другая. С тобой я решу отдельно. И твой родитель будет смотреть на то, что я буду с тобой делать… Возможно, он будет плакать, просить за тебя, будет предлагать бабло, которое у него никто не возьмет, потому что тебе цена две копейки… Времени ему добраться – пятнадцать минут. Опоздает – я начинаю воспитательную работу». Ученик позвонил отцу, после чего учитель забрал у парня мобильный и сам позвонил кому-то. Взял непослушного ученика за ухо и потащил к выходу из школы. Предприниматель опоздал, конечно, – может, он деньги считал или заехал к любовнице, а может, заскочил в налоговую с презентом… Но все же добрался, прихватив с собой пару джипов с бойцами, подскочил к школе, в которой учился сын. Бандиты с достоинством вышли и замерли, потому что увидели человека, которого пригласил учитель. Это был смотрящий за городом вор в законе Полторабатько. Барыга обомлел и даже не взглянул в сторону своего сына, с которым учитель проводил воспитательную работу. Учитель читал нерадивому школьнику поэму Лермонтова «Мцыри»:

Старик! я слышал много раз,

Что ты меня от смерти спас —

Зачем?.. Угрюм и одинок,

Грозой оторванный листок…

Предприниматель встал на колени и начал просить прощения у вора, у учителя, у всей образовательной системы.

А учитель продолжал мучить пацана классической поэзией.

…Я никому не мог сказать

Священных слов «отец» и «мать»…

Предприниматель подошел к учителю и попросил прощения. Учитель был очень добрым человеком, а потому простил, как только дочитал до конца поэму. А еще он попросил следить за сыном, чтобы тот всегда делал уроки, ходил на дополнительные занятия, помогал слабым и знакомился с лучшими образцами поэзии.

– Какой поэзии? – поинтересовался отец шалопая. – Русской?

– А другой и не бывает, – ответил преподаватель истории.

Когда два джипа убыли, прихватив с собой пацана с лицом, опухшим от слез, к учителю подошел Полторабатько и спросил:

– В субботу придешь в баню?… Пить не будем, просто чисто только помоемся. И вообще, я с тобой, брателло, больше в карты играть не сяду – тем более на желания. Но ты мне чисто скажи, почему у тебя такая пруха в картах?

Не прошло и недели, как в школе появился новый компьютерный класс, на который городской отдел народного образования обещал выделить деньги, но все не давал. Тот самый пацан в школе больше не появлялся, потому что его приняли в кадетское училище. Директор школы, которая видела из окна кабинета, как во дворе тусуются страшные люди, и не позвонила в полицию, очень скоро стала заслуженным учителем России. А еще раньше заведующую гороно взяли за хищения, взятки и другие еще более неблаговидные дела.

– Это все? – спросила Вероника.

– Тут еще подпись, – подытожил Сорин. – Если это подпись, конечно. «Нос майора Ковалева». А эту историю я нашел, когда открыл страницу поэта Лапникова с его стихами. Там отзывы, и среди них этот рассказ. К чему он там? А еще какая-то старая баба прислала историю про советского мальчика, своего одноклассника, который написал в сочинении, что Чичиков – положительный герой, а Дубровский – отрицательный, потому что он крепостник и не собирается отпускать крестьян на волю: эксплуатирует их, а еще живет за счет грабежей и разбоев. А вот у Чичикова всего один слуга, к которому он относится не как к рабу, а как к своему другу. Чичиков не совершает ничего противозаконного… И вообще, он бедный, хотя служил в самом коррупционном ведомстве – на таможне. За это мальчика вызывали на педсовет и требовали извинений перед Пушкиным и перед всей великой русской литературой.

– Зачем ты мне все это перечитываешь? – удивилась Вероника. – У нас тут такое произошло! Теперь полицейские подозревают всех наших гостей… И почему-то занимаются расследованием в нашем доме. Романа же ведь на дороге убили, а не у нас… Пусть ищут убийцу в другом месте.

– А чего его искать! – воскликнул Сорин, удивленный наивности жены. – Этот старичок и убил – ты что, не поняла? Не своими руками, разумеется, а поручил кому-то. А сам отвлекал внимание своими стихами, а потом со мной и Аликом Ничушкиным в карты играл. Да еще как! А ты можешь себе представить, чтобы слепой играл в карты? Я прочитал про него эту байду и понял сразу, что никакой он не поэт, никакой он не учитель, а авторитет из девяностых… Ведь не случайно этот «Нос» упомянул, что он с каким-то местным бандитом вась-вась… И там тоже карты. А с кем авторитетный вор сядет в карты играть – только с равным себе. Вот и получается, что здесь убийцу ищут, а его нет, потому что на своей машине его увез полковник юстиции из Следственного комитета.

– Я не могу представить, что такой старичок мог… – начала было Вероника. – Такой тихий и приветливый.

Но муж не дал ей договорить.

– Вот именно с такой внешностью благообразной и мог. А кто подумает на старенького, седенького и слепенького?.. Я думаю, что это из-за бизнеса Ромы. У него в собственности завод был, и немаленький. Там много акционеров, но все это миноритарии – шелупонь, одним словом. Основные – Курочкин и его жена, да еще эта подруга, с которой он явился. Жену грохнули, теперь и самого Рому, следующей будет эта… Как, ты сказала, ее зовут?

– Марина.

– Ее или замочат, или предложат скинуть акции государству, а то и отдать кому надо, за копейки с рассрочкой выплаты лет на пять. Она, перепуганная как овца, конечно, это исполнит. С радостью все сделает, и по-быстренькому, чтобы живой остаться. Но ее все равно грохнут, если она не свалит быстренько, в Испанию, например.

– Мне Аглая Виленовна звонила, – сообщила Вероника.

– И что мама сказала?

– Ничего особенного. Сообщила, что у них дожди и все окна в доме покрыты мокрым песком, который приносит ветер из Сахары…

– У нее море рядом и пляж, – кивнул Сорин, – песок оттуда ветер приносит, а она каждый раз про Африку. Одиноко ей там. Давай слетаем туда на недельку. Там сейчас ведь теплее, чем у нас?

– Воздух двадцать два, вода двадцать один градус.

– Вот и отлично. Кстати, а где этот наш въедливый следователь, который хочет хоть что-то накопать на меня? Не уехал еще?

Глава восемнадцатая

Гончаров решил осмотреть территорию поместья. Он шел по дорожкам, вдоль которых стояли на чугунных ногах невысокие фонари. За ними был плотный ряд высоких туй, а дальше темнота. Игорь Алексеевич дошел до вымощенной брусчаткой площадки перед двухэтажным флигелем, оттуда выезд вел к воротам, проходя мимо павильона и домика охраны. А за самим флигелем располагалось еще одно здание хозяйственного назначения. Игорь Алексеевич направился к нему, но вдруг заметил на скамье одинокую мужскую фигуру и решил подойти.

На скамейке сидел Левченко. И смотрел перед собой, стараясь не замечать подходящего к нему следователя.

– Разрешите присесть? – обратился к нему Гончаров и продолжил: – Не помешаю?

Левченко бросил на него быстрый взгляд и ответил:

– Могли бы и не спрашивать: я здесь не хозяин.

И он отодвинулся на самый край скамьи, хотя и без того места было предостаточно.

Игорь опустился, посмотрел на темное безоблачное небо, усыпанное звездами:

– Какая теплынь! Почти середина октября – и плюс пятнадцать.

Левченко молчал.

– Хотя это днем, – продолжил полковник юстиции, – сейчас, конечно же, прохладнее.

– Я, пожалуй, пойду, – произнес Левченко, поднимаясь, – если вы не против.

– Не против, только ответьте мне сначала на несколько вопросов.

Левченко опустился, но без особого желания.

– Это гараж? – спросил Гончаров, показывая на здание хозяйственного назначения.

– Гараж, – ответил его собеседник. – Там три хозяйские машины стоят, и еще один автомобиль для хозработ: если какой груз привезти или вывезти мусор. А еще там мастерская, бытовка, места хранения разного инструмента…

– Автомобиль для хозяйственных поездок – не «Мицубиси L-200», случайно?

– Он самый, – кивнул Левченко. – Но только его там нет: он уже третью неделю в ремонте. Там проблемы с двигателем. Его разобрали. Там под замену практически все: маховик, шатуны, поршневые кольца… Сначала решили заменить детали, заказали их даже, а потом решили, что это не выход – лучше поменять весь двигатель. Заказали – теперь ждем. На следующей неделе обещали машину вернуть. Я хозяину сказал, что тачку надо продавать сразу после ремонта и брать новую… Ну, может, не совсем новую, но только не такую древнюю – этой уже почти пятнадцать лет…

– Новая, конечно, лучше, – согласился Гончаров.

Он снова посмотрел на звезды, а потом на сидящего рядом мужчину.

– Николай Васильевич… Я тут недавно по делам посетил колонию под Оленегорском… Простите, забыл представиться: полковник юстиции Гончаров. Так вот, пришлось мне побеседовать с осужденным, неким Партыко. Его имя всплыло в рамках нового расследования одного старого дела. Помните такого?

Левченко молча смотрел перед собой.

– Должны помнить: ведь вы в одном отряде были?

– В разных, – возразил собеседник. – В каждом отряде почти сто человек. Что, я всех должен помнить?! Но с ним мы встречались в рабочей зоне. Корешами не были, но здоровались.

– А он о вас очень хорошо отзывался… Кстати, он очень помог нашему расследованию. Опасный преступник, который рассчитывал на срок давности, задержан. Я посоветовал Партыко написать ходатайство об условно-досрочном, а я поддержу. Но Геннадий отказался по причине того, что ему и на зоне по кайфу. Не знаю, правда, кому там хорошо… И Партыко, хотя и в авторитетах теперь, тоже хотел бы оказаться на воле… Его теперь называют не иначе как Гена Джага… Джага ведь означает «нож» – не так ли?

Левченко молчал.

– А вообще, это звучит даже романтично, – продолжил Игорь почти весело, – у меня когда-то была пластинка Луи Армстронга, а на ней песня, которую я слышал многократно: баллада о Мэкки Ноже.

Гончаров обернулся к сидящему рядом мужчине и тихо произнес нараспев:

There are some who are in darkness And the others are in light…

Потом снова посмотрел в сторону гаража и произнес уже спокойно, как стихи:

У акулы зубы остры, Нипочем их не сочтешь. А у Мэкки нож как бритва, Только где он, этот нож?

– Хорошая песня, – согласился Левченко, – только мне другие нравятся – про любовь и дружбу. Огромное небо одно на двоих. Слышали такую? И вообще, можно мне уйти? Меня просили вернуться, потому что ваши коллеги приказали далеко не уходить: у них могут появиться новые вопросы.

– Вот я их и задаю. Как вы попали сюда на работу? Ведь с судимостью в такие места не попасть вообще.

– Так и на стройку не брали. Узбеков всяких берут и тех, которые и работать-то не умеют, и по-русски не понимают. А мне отказ. Грузчиком на рынке без оформления вкалывал. А участковый все время пристает, когда, мол, на работу устроишься. Сам он помочь не может. Но я на рынке встретил знакомого – вместе общевойсковое командное заканчивали. Он в сорок пять лет вышел на пенсию подполковником. Квартиру приобрел на армейские жилищные сертификаты. Жена, двое детей… На рынок за мясом заехали. Все у него замечательно. Сказал, что у крутого бизнесмена работает водителем, пообещал и меня устроить. Не обманул. Взяли меня сюда разнорабочим… Потом Ложкарев уволился, и мне предложили совместить…

– А где оформлены?

– В фирме Сорина числюсь системным администратором. Но, если надо, я смогу и на том месте трудиться. Я же еще до училища получил профессию радиомонтажника и даже почти год работал по этой специальности…

– А здесь вы выполняете приказания Евгения Аркадьевича или его жены тоже?

– Если она попросит, то и ее просьбы исполняю. Но она сама редко ко мне обращается напрямую. Вероника Алексеевна просит мужа, а он уж мне отдает распоряжения. Но если кто-то из персонала говорит о какой-то проблеме: кран течет или дымоход в камине засорился, – то я, естественно, помогаю…

– Тут есть еще один въезд на территорию. Свет там не горит сейчас.

– И свет не горит, и камеры отключены… Обрыв. Не так давно старое дерево упало… Дерево распилили. Все было исправно, а сегодня…

– Ключи от вторых ворот у кого?

– У охраны, разумеется, потому что только они могут впускать кого-то и выпускать. У меня тоже есть дубликат, но я каждый свой выезд или въезд через эти ворота должен с ними согласовывать.

– Они вам звонят напрямую?

– Звонят или при встречах говорят.

– А Вероника Алексеевна звонит или вы ей звоните?

– Не понял. Зачем мне ей звонить?

– Да-да, – согласился Гончаров, – я имел в виду Люсьену Максимовну… Просто оговорился, простите.

– С Люсьеной у меня личное, и не надо туда лезть, – сказал Левченко и тоже посмотрел на звезды.

Гончаров поднялся:

– Пойду, пожалуй.

Он направился к будке охраны.

– Прощайте, – произнес ему вслед Левченко.

– Да увидимся еще, – ответил полковник юстиции, не оборачиваясь.

Глава девятнадцатая

Сорин посмотрел на бильярдный стол, на котором уже была выставлена пирамида. Подошел к столу и взял лежащий на нем кий.

– Сколько раз давал себе слово не играть в карты на деньги, но сегодня не сдержался. Много не проиграл, но все равно обидно. Единственная игра, где все зависит от твоего мастерства, – это бильярд.

– А шахматы? – напомнила Вероника.

– И шахматы, – согласился Евгений Аркадьевич. Он наклонился над столом, прицелился и разбил пирамиду, намереваясь положить свояка в левую дальнюю лузу.

Но шар не прошел и застрял между бортов.

– Кому-то подстава, – оценил позицию Сорин. – Но поскольку я играю один, то сейчас аккуратненько положим сюда один за другим восемь шаров – и конец игре. – Он накатил один шар, оставив его у лузы, потом второй. Потом положил кий на сукно стола и вздохнул: – Скучно как-то.

За стеклянной стеной, завешенной шторой, прозвучали шаги. Дверь открылась, и вошли две женщины – супруга Ничушкина и Марина Сергеевна. За ними следовал Альберт Семенович.

– Меня все это уже бесит, – произнес он зло, – ну спросили документы, сверили данные, установили личность, так отпускайте. Нет, заставили чего-то ждать!

– Я-то вообще личность известная, популярная, можно сказать, – поддержала его Наташа, – у меня послезавтра первый день съемок нового фильма. То есть уже завтра. Мне надо выспаться, к роли готовиться. А распечатку сценария я получила только неделю назад – мне надо в образ входить… А какой там образ, если в жизни еще страшнее, чем в кино.

– Жизнь тем и отличается от кино, что в ней может произойти все что угодно, – философски заметил Сорин. И отправил шар в лузу.

Ничушкина вздохнула и посмотрела на Марину Сергеевну, присевшую возле стола.

А та, перехватив ее взгляд, прижала ладони к вискам и прошептала:

– Мне так тяжело: кто бы знал!

– Не сказали, сколько нас еще будут мурыжить? – поинтересовался Сорин, обращаясь к приятелю.

А тот в ответ выругался одними губами.

Но Марина как будто услышала, вскинула голову и гневно посмотрела на Альберта Семеновича.

Он, заметив устремленный на него взгляд, подмигнул женщине. И сказал:

– Ну что – допрыгалась! Тебя же в первую очередь трясти будут.

Марина Сергеевна вскочила и выбежала из бильярдной.

– Зря вы так, – обратилась к Альберту Семеновичу Вероника. – Сейчас все на взводе, а ей тяжелее всех: потеряла близкого человека.

– Найдет другого, – усмехнулся Ничушкин. – У нас ведь как: находок без потерь не бывает. Закон такой в школе все проходили: если в каком месте убудет, то в другом прибудет столько же. А Марина эта одна не останется. Потому что она – богатая баба, да к тому же хорошо знает, как мужика ублажить. Если доживет, конечно.

– Прекратите! – не выдержала Вероника.

Но Альберт Семенович даже не посмотрел в ее сторону. Взял кий и теперь стоял у бильярдного стола, рассматривая позицию.

– Будем считать, что удар мой, – произнес он.

Прицелился, катнул биток, который ударил шар, стоящий между бортов, и оба они упали в лузу.

– Сам себе подлянку кинул, – расстроился Альберт Семенович. – Один надо было у лузы оставлять, и так бы один за одним закатывал. Вот что значит без практики. Ну ладно кого-то мурыжить, но чтобы меня? Я завтра же телегу накатаю в прокуратуру. Надеюсь, Женя, что ты меня понимаешь и поддержишь…

– Обязательно, – поддержал гостя Сорин, – составим коллективную жалобу и непременно укажем, что на литературном вечере присутствовал вице-губернатор с супругой. А то с нами – с уважаемыми людьми – как с шантрапой подзаборной обращаются представители власти…

– Да какие они власти! – поддержала мужа Наташа. – Гопники еще те: я иду, а они все на меня пялятся, на ноги и на все остальное. Понятно, что дома у себя такого не увидишь. Там у них жирные жены в дырявых халатах борщи варят.

– Там командует этот полковник, который непонятно как оказался на твоем, Вероника, вечере, – напомнил Ничушкин. Он наклонился над столом и сделал еще один удар, шары заметались по столу, сталкиваясь и разбивая остатки пирамиды. – О, – обрадовался Альберт Семенович, – дурак закатился: значит, следующий удар в любом случае за мной. Так вот, смотрю я на этого полковника, и сдается мне, что я его рожу прежде видел.

– Его по ящику часто показывают,– объяснил Сорин.– Я уже выяснил, что они с журналистом Ипатьевым большие друзья. Я справки наводил. Помните дело вымогателей, которые трясли бизнесменов по всей стране, а потом и к нам залетели… Под Москвой даже у одного авторитета сына похитили[41]. Тот считал, что блатные помогут все разрулить, а те и сами ни ухом ни рылом. А потом этому терпиле – типа авторитету – ухо сына в конверте прислали, и он сразу несколько лямов евриков похитителям заслал… Там вся Москва на ушах стояла… То есть это я так, образно выразился про уши, но там и ФСБ, и полиция, и еще кто-то пытался банду вычислить. А потом эти орлы к нам полетели. Тоже тут накрутили немало. Так вот, как раз этот Гончаров их выследил и взял. То есть не совсем взял. Главаря застрелил лично, а остальных его бойцы положили.

– Помню, – кивнул Ничушкин, – они мстили за своего начальника, которого бандиты убили.

– Кто им вообще дал такое право! – возмутилась популярная актриса Зазнобина. – Вообще-то разобраться надо сначала, кто их начальника и за что, а потом уж за пистолеты хвататься. Если каждый мент будет направо-налево палить, кто тогда экономику поднимать будет – никого ж тогда не останется. У меня есть один знакомый, не буду говорить, как его зовут, потому что вы все его тоже прекрасно знаете, так он когда-то тоже ментом был. Ну, тогда просто время тяжелое было, сами знаете: девочки – в проститутки, мальчики – в бандиты… А он в бандиты по здоровью не прошел, вот его родители и отправили почти насильно сразу после выпускного в школу милиции, потому что там бесплатно кормят и одевают. А еще у него там тетка арифметику преподавала… Может, конечно, и не арифметику, а что-то другое – я точно не знаю.

– Чистописание и чисточтение, – подсказал Ничушкин и засмеялся.

Жена посмотрела на него с укором и продолжила:

– Но ему только в школе милиции было самое место, потому что они сразу после выпускного пошли гулять всем классом, и он там затащил одноклассницу в кусты и чуть не изнасиловал.

– А почему чуть, – поинтересовался развеселившийся немного Ничушкин, – здоровья не хватило?

– Не знаю, но эта дурочка на него все равно заявление написала. Его сразу в школу милиции отправили учиться, потому что оттуда выдачи нет, а ее хотели на экспертизу, но она сама отказалась. Жора сказал… ой… проговорилась.

– Да ладно, – еле сдерживая смех, махнул рукой Сорин, – мы и так с самого начала поняли, о ком речь. У тебя все?

– Почти. Так вот, Портнягин сказал, что та баба теперь работает муниципальным депутатом и ворует деньги, которые выделяются на благоустройство территории.

– Это потому что Жорик не довел свое дело до конца, – подытожил Ничушкин, – то есть до конца он довел, но закончить не мог. А если бы все не в кустах, а по любви, может, эта баба была бы сейчас честным человеком и снималась в кино в голом виде…

Мужчины засмеялись, Вероника посмотрела на них и обратилась к обоим:

– Вам не стыдно веселиться: совсем недавно убили нашего хорошего знакомого, а вам весело?

– А почему бы нам не веселиться, – улыбнулся Сорин, – мы-то живы. Все у нас хорошо, вот мы и веселимся. Как там в студенческом гимне поется: гаудеамус игитур, ювенес дум сумус. Будем веселы, пока мы молоды. Ты же должна это помнить. Ты же моя студентка.

– Ты меня этому не учил. Мне кажется, что…

За дверью раздались шаги, и на пороге появился полковник юстиции Гончаров. Он зашел в бильярдную и произнес, как будто объясняя причину своей задержки:

– Я тут побродил немного по территории и увидел еще одни ворота и калитку.

– Это технический въезд, то есть если прибывает машина с каким-нибудь грузом: щебенку привезут или песок, грунт или саженцы, – объяснил Сорин. – Этим въездом крайне редко пользуются. Но здесь кратчайший путь до трассы, ведущей в город, и не надо проезжать через шлагбаум и будку охранников на въезде в поселок. Вы же заметили, что наша территория на самом отшибе, хотя мы первыми здесь построились, а потом уже был утвержден генеральный план поселка, в который включили и наше поместье. Я… то есть мы с Вероникой специально так задумали генеральный план, чтобы быть отделенными от всех других домов рощей, в которой жители поселения теперь выгуливают своих собак, а еще собирают грибы. Близких отношений с соседями у нас нет. Здороваемся с ними при встречах, и только. Но случайных людей здесь не имеется, и с уголовным прошлым тоже.

– У кого ключи от вторых ворот?

– Ключи от въезда есть у Николая. У охраны, само собой.

– Камеры там нет?

– Почему? – удивился хозяин. – У нас везде видеонаблюдение.

Открылась дверь, и в бильярдную заглянул майор Егоров.

– Простите, – произнес он, – но тут одна дама требует отпустить ее домой. Я бы выпустил ее, но ваш приказ, господин полковник юстиции… А ей очень плохо, потому что убитый Курочкин – ее близкий друг, и у нее больное сердце.

– А как же она за руль сядет, если ей очень плохо и у нее больное сердце? – удивился Гончаров и посмотрел на Веронику: – У вас комната для гостей найдется?

– Разумеется, – ответила хозяйка. – И даже не комната, а комнаты. И в одной уже сегодня кое-кто останется.

– Тогда, может, и вам не спешить, – обратился полковник юстиции к Ничушкиным. И махнул рукой Егорову: – Заводите сюда эту даму.

Майор юстиции вышел и очень скоро вернулся, медленно ведя под руку подругу Курочкина.

– Посидите пока здесь, сейчас вам полегчает, – ласково произнес Егоров. – Вам же дали таблетку. А потом я лично вас с мигалкой до дома доставлю.

– И спать уложит, – шепнул своей жене Ничушкин.

Но шепнул так громко, что подруга Курочкина услышала, вскинула брови, хотела возмутиться, но передумала, оставшись такой же печальной и слабой.

Гончаров махнул рукой, подзывая к себе подчиненного, и, наклонившись, что-то шепнул ему, но так тихо, что никто не услышал.

Егоров молча кивнул и удалился.

Когда за ним затворилась дверь, Игорь Алексеевич окинул взглядом оставшихся в бильярдной и произнес:

– Господа, я попросил вас задержаться немного, чтобы прояснить некоторые вещи…

– Ни фига себе попросил! – возмутился Ничушкин. – Да вы нас силой заставили! Эти ваши менты… простите, ваши сотрудники чуть ли не силой меня сюда загнали. Да еще сказали, что мне здесь теплее будет. Мне теплее дома, в крайнем случае в моей машине, в которой, между прочим, и спальное место имеется. Теперь, после всей сегодняшней канители, я сюда больше ни ногой, и вообще мне теперь лечиться надо в теплых краях и с вас получать за лечение.

– Сейчас я вам все объясню, – продолжил спокойным тоном полковник юстиции. – Вам в первую очередь объясняю, господин Ничушкин. Пару лет назад был застрелен некто Бражников. Старое преступление, можно подумать, но совсем недавно, и двух недель не прошло, был убит Степан Пятииванов… И, как выяснилось, застрелены оба они были из одного и того же пистолета.

– Ко мне-то какие вопросы? – удивился Альберт Семенович. – Я не знаю этих людей.

– Сейчас вы, господин Ничушкин, намеренно вводите нас в заблуждение. Наверняка помните, как пару десятков лет назад в принадлежащее вам игорное заведение ввалилась толпа рэкетиров, среди которых были Пятииванов (по прозвищу Хомяк), Геннадий Партыко (или просто Геныч), Виктор Коновалец (он же Хромой)… – не буду перечислять всех. Вы позвонили своей «крыше», которую вам предоставил уже тогда всесильный Лев Борисович Карпоносенко. Очень быстро приехали несколько вооруженных не только пистолетами людей, которых возглавлял именно Бражников.

– Может, такое и случилось, – рассмеялся Альберт Семенович, – но когда это было? И что теперь, я должен помнить всех этих хромых хомяков? Кстати, меня о нем уже спрашивал покойный ныне Роман Курочкин, в обстоятельствах убийства которого вы хотите разобраться. Только это не ко мне, господин полицейский, я с Романом едва был знаком, общих дел не имел, и ни он мне, ни я ему не должен ни рубля.

– Знакомы вы с ним были – причем давным-давно познакомились. Он у вас просил денег на бизнес, вы отказали, но свели его с Карпоносенко – популярным в те времена инвестором.

– Не помню такого, чтобы я кого-то с кем-то как сводник… – начал было Альберт Семенович. – Вы уж если что-то заявляете, то предъявите сначала доказательства, а то…

Он замолчал, и Евгений Аркадьевич тут же решил сменить тему.

– Я тут пошустрил по интернету по поводу замечательного слепого поэта, который, между прочим, меня с господином Ничушкиным на преферансе прокатил, – произнес он. – Так вот, сдается мне, что этот божий одуванчик крепко связан с криминалом.

– Именно, – поддержал приятеля Ничушкин. – Говорил с нами на разные регилиозные темы, а сам по фене прекрасно ботает…

– Религиозные, – поправил приятеля Сорин.

– Да какая, к черту, разница! Всех этих Хомяков, Герычей и прочих хромоногих и знать не знаем.

– И в самом деле, – поддержал приятеля Сорин, – к чему сейчас тратить время на незнакомых людей?

– Вам ли говорить… Дело в том, что у божьего одуванчика, как вы выразились, есть сын – некогда подающий огромные надежды футболист, который был уже продан в один из ведущих футбольных клубов Европы. Но туда не доехал, потому что был искалечен бейсбольными битами в нашем замечательном городе. А поскольку бейсбольные биты действуют не сами по себе, то в этом избиении поучаствовали как раз Хомяк, Геныч, Витя Хромой и еще парочка их товарищей. И ведь вся вина восемнадцатилетнего футболиста состояла в том, что ему не повезло оказаться в постели с вашей, Евгений Аркадьевич, бывшей женой, которая его туда и затащила. Вы за эту акцию подарили бандитской группировке «Мицубиси Паджеро».

– Никому я ничего не дарил, и вообще ничего мне не пришьете, – усмехнулся Сорин. – Даже если вы захотите возбудить дело, то существует срок давности. Мы же уже обсудили эту тему: зачем к ней снова возвращаться?

Он посмотрел на Веронику и объяснил:

– Я вообще ни при чем. Это избиение, очевидно, дурочка Анжелика организовала. Она бегала за тем парнем, а когда он ее бросил…

– Хорошо, хорошо, – успокоила его жена, – ты, главное, не переживай.

Она посмотрела на полковника юстиции и попросила:

– Давайте и в самом деле по существу, потому что уже поздно.

– Хорошо, – согласился Гончаров. – Я пытался сегодня поговорить по существу с вашим мужем. Я сообщил ему, что нам известно, кто руководил бригадой изначально и от кого бандиты отошли сами, чтобы не быть бейсбольными битами в чужих руках. Пацаны подмяли под себя бригаду элитных проституток, которые не работали по дешевым баням и по вызовам в спальные районы. У девушек уже была заряженная клиентура, готовая платить немаленькие деньги. Девушки были молоденькие и наивные. У всех имелись разные цели. Кто-то хотел заработать. Кто-то и в самом деле рассчитывал только на то, чтобы обеспечить себе безбедную жизнь на время обучения… Нашлись, разумеется, и такие, кто просто мечтал о богатеньком папике, пытались самостоятельно найти таких в ночных клубах…

– Хватит, – не выдержала Вероника, – это ваши мужские темы, меня лично от них тошнит.

– Меня тоже, – поддержала ее Марина Сергеевна, – про каких-то шлюх нам говорят…

– Можете не слушать, но тогда я расскажу оставшимся здесь любопытным мужчинам, как две юные подружки пришли как-то в дорогой клуб «Конюшенный двор» и сразу попали на прицел к сутенерам, у которых это место было прикормлено. Это было место бригады Хомяка, и оно ей досталось с боем. Новых девочек заметили, отвели в дежурную комнатку и очень быстро уговорили работать под прикрытием опытных людей, у которых все схвачено. Девочки согласились, рассчитывая уйти, но не получилось. Их подсадили к клиентам. Так и пошло. Повезло только, что во вторую или в третью смену они нарвались на двух молодых мужчин… Ну как молодых – один тогда отмечал свое сорокалетие.

Открылась дверь, и вошел продюсер Портнягин, держа в руке бутылку виски. За продюсером в зал прошмыгнула начинающая актриса. Портнягин был заметно пьян, а его пошатывающаяся подруга еще держалась на ногах.

– Я не помешаю? – поинтересовался покровитель начинающих актрис. Потом посмотрел на свою спутницу так, словно видел ее впервые: – То есть мы не помешаем?

– Заходи, – махнул рукой Ничушкин, – повеселимся вместе. Тут и про тебя вспоминали.

– Я, пожалуй, пойду, – прошептала Марина, – а то уши вянут от этой пошлости. Я вообще не понимаю, о чем вы тут… У меня сегодня погиб близкий человек…

– Я что-то не так излагаю? – продолжил Гончаров. – Но ведь я как раз и веду к тому, чтобы сообщить, кто, как и за что убил вашего близкого друга. Разве вас это не интересует? И если вам так тяжело сейчас, то как вы сядете за руль? Майор юстиции Егоров отвезет вас, как и обещал, он женщин никогда не обманывает…

– Он тебя и утешит, – шепнул Альберт Семенович, но и в этот раз достаточно громко, на что, очевидно, и рассчитывал.

Марина Сергеевна обернулась на него и скривилась так, словно увидела перед собой нечто омерзительное.

– Импотент! – бросила она.

– На себя посмотри, коза вокзальная! – ответил Ничушкин, улыбаясь, как будто не обиделся вовсе.

– Господа, давайте продолжим, – произнес Сорин и посмотрел на часы. – И закончим с этим недоразумением поскорее. Я в это время обычно уже сплю. На чем мы там остановились?

Гончаров кивнул, как будто услышал подсказку, и продолжил:

– Итак, в клубе «Конюшенный двор» юные подружки сняли двух солидных молодых мужчин и решили, что их отношения с сутенерами завершились, но они заблуждались. Им объяснили, что, если они хотят уйти, должны заплатить, и сумму обозначили такую, что если не только тело, но и душу продать, то все равно не хватит. Но одна из девушек, которую звали Лариса, обратилась к своим новым сорокалетним знакомым, объяснила, что их преследуют бандиты, которые держат тот самый клуб… А их новые знакомые как раз обхаживали инвестора, который обещал вложить средства в лежащий на боку завод, на котором оба мужчины трудились на руководящих должностях и были основными акционерами. На следующую встречу с инвестором оба прибыли со своими подружками и оставили их у него. Оценив такое доверие, благодарный инвестор связался со своей службой безопасности, которую на тот момент возглавлял уже известный нам Бражников. Тот отправился на стрелку и встретился с уже знакомым ему Хомяком. Худо-бедно, но вопрос был улажен. А Лев Борисович, увлекшись обеими девчонками, инвестировал в предприятие немалые средства и стал владельцем основного пакета. Но по привычке отдал свои акции в доверительное управление не своим новым партнерам, а двум семнадцатилетним девчонкам, еще совсем недавно наивно мечтавшим стать элитными проститутками и не слышавшим таких слов, как «акции», «дивиденды», «эмиссии»…

Гончаров посмотрел на Марину Сергеевну:

– Я ничего не перепутал?

– Все было совсем не так! – вскрикнула Марина Сергеевна. – Хватит на меня наговаривать!

– А я не утверждаю, что было именно так, – ответил полковник юстиции. – Я слышал эту версию от Гены Партыко, отбывающего сейчас очередной срок, и от вашего бывшего мужа Андрея Андреевича, который вместе с Романом отмечал тогда его сорокалетие в клубе «Конюшенный двор». Кстати, Андрей Андреевич, не зная подробностей, высказал в свое время предположение, что свою подругу Ларису задушили именно вы. Задушили не от ревности, а от злобы и зависти потому, что Карпоносенко в свое время выделил ей больше акций, чем вам. Вы же считали себя гораздо симпатичнее подруги, более сексуальной, а потому более достойной. И потому вы, зная, что в случае ее гибели все наследует Роман, ненавидели Ларису все последнее время. Потом, узнав, что дело у Курочкиных идет к разводу, а следовательно, к последствиям неприятным и для вас, решили все закончить радикальным способом. Вы считали, что у Романа Валентиновича нет друга ближе, чем вы, что он у вас под каблуком…

– Ложь!– закричала Марина Сергеевна.– Роман сам вам признался в убийстве жены[42], а вы по какой-то причине не отправили его под суд. Сколько Рома вам заплатил?

– Да я вообще ни при чем, потому что официально этим делом занимались совсем другие люди, – ответил Гончаров. – Господин Курочкин ушел от ответственности только потому, что я не был уверен в его виновности. Он надел акваланг, переплыл озеро, но не для того, чтобы сделать себе алиби, а потому только, чтобы следствие обнаружило некоторую несостыковку в его показаниях… Он хотел привлечь внимание к своей особе, потому что не он…

– А кто же? – спросил Ничушкин.

– Возможно, что находящаяся здесь Марина Сергеевна. Поводов для убийства было немало – не только злоба и зависть. Во-первых, ваша лучшая подруга Ларочка требовала у Романа Валентиновича развода, а значит, и дележа всего имущества. А в таком случае ее доля акций увеличивалась, потому что она стала собственником акций до брака, а Курочкин – после свадьбы, на которой настоял Карпоносенко, да и Роман Валентинович особо не возражал. Так что Лариса, которая, по мнению знавших ее людей, особыми талантами не блистала, после развода становилась фактическим владельцем завода, потому что ни у кого из акционеров не было бы даже блокирующего пакета. И она могла бы распоряжаться предприятием по своему усмотрению: даже продать его, что она, скорее всего, и собиралась сделать. А в этом случае пострадали бы все миноритарии, у которых не стало бы постоянного неплохого дохода. Но даже в случае, если основная владелица организовала бы эмиссию акций, доходы миноритариев стали бы мизерными… Вероятно, не только Марине Сергеевне не нравились подобные перспективы…

– При чем тут я?! – крикнула Марина. – Вы докажите сначала, а потом и обвиняйте публично! Если не будет доказательств, я привлеку вас к ответственности за публичную клевету… Мне надоело слушать всякую чушь про себя и мою лучшую подругу. Я пойду, и не смейте меня задерживать!

– Идите, – спокойно отреагировал Гончаров, – но вас все равно не выпустят.

– Господин полковник, – обратился к Игорю Алексеевичу заинтересованный Ничушкин, – давайте продолжим: очень занятная история получается. Лучше, чем те, в которых снимается моя жена.

Альберт Семенович обернулся, чтобы посмотреть на продюсера, а тот словно и не слышал того, о чем только что рассказывал полковник юстиции.

– Так это только начало, – улыбнулся Гончаров. – Вернемся к нашим баранам. После ссоры с Бражниковым, которому во время последней встречи Пятииванов хорошо приложил по челюсти, у бригады Хомяка начались проблемы. Сначала за них взялись менты, и тут же их начали отстреливать бандиты. Выжили немногие, а те, кто остался, оказались на скамье подсудимых. Девчонки разошлись по рукам. Но это не наша тема – нас интересуют убийства. Возвращаемся к сегодняшнему преступлению. То, что Курочкина убил человек, с которым он был знаком, не вызывает сомнений. Кто-то, кого Курочкин знал, остановил его машину. Этот кто-то подошел к «Бентли», открыл дверь и выстрелил в Романа Валентиновича, плотно прижав ствол пистолета к его груди, поэтому звука никто не слышал. Пуля пробила сердце, смерть была практически мгновенной, контрольного выстрела не потребовалось. Пуля, убившая Курочкина, прошла насквозь и застряла в обшивке кожаного сиденья. Я вытащил ее оттуда и уже отправил на экспертизу. Дежурный эксперт сообщил мне как раз перед тем, как мы собрались здесь, что из этого же оружия были убиты и Бражников, и Пятииванов.

Все молчали.

– Ну и что теперь? – спросил Ничушкин. – Я-то каким боком здесь? Какой-то Бражников, какой-то Хомяк! Где они, а где я?

Произнося последнюю фразу, Альберт Семенович посмотрел сначала в пол. А потом поднял взгляд к потолку.

– А дальше, как говорится, вопрос техники, – объяснил Гончаров. – Мы проверим всех подозреваемых на предмет наличия на руках и одежде микрочастиц пороха. Найдем орудие убийств и тогда предъявим обвинение.

– Так ищите! Но мы-то ни при чем, – обрадовался Альберт Семенович, – мы все слушали здесь эти долбаные стихи. У нас у всех алиби… Я тут в карты играл. И меня обул какой-то слепой старик, который на самом деле профессиональный катала, просто канает под слепого. Ничего, блин, не видит, а что у него на руках, как-то разглядывает. И сразу десять взяток без козырей и без прикупа. Да такого не бывает! Может, он и не убивал, а только отвлекал внимание. А его киллер замочил Рому. Ищите киллера, и он вам сдаст заказчика.

– Исполнителя мы найдем, – продолжил Гончаров. – Я даже в этом не сомневаюсь, но есть еще и заказчик. А еще имеются люди, которые знали о готовящихся преступлениях и не пытались их предотвратить…

– А при чем тут мой дом, моя семья? – удивился Сорин. – Убили Курочкина за пределами моей территории, там и расследуйте, а мы окажем вам всяческое содействие. Вы взяли видео со всех камер?

– Разумеется.

Марина Сергеевна прижала ладони к вискам и начала раскачиваться.

– Господи, – взмолилась она, – за что мне эти муки? Почему я должна все это выслушивать?

Евгений Аркадьевич покосился на нее и продолжил:

– Орудие убийства найдено в моем доме? Если нет, то давайте закончим на сегодня. А потом уж вызывайте нас повестками.

– Логично, я как раз к этому вопросу возвращаюсь, – отозвался полковник юстиции. – Распространено заблуждение, будто убийцы избавляются от орудия преступления тут же. А если уносят его с собой, значит, они не профессионалы. На самом деле все наоборот. Потому что по оружию можно узнать о его происхождении, и о людях, к нему причастных, и по цепочке выйти на преступника, хотя это достаточно сложно. Но все равно киллер хранить пистолет при себе не будет. Постарается уничтожить или спрятать так, чтобы его не могли найти.

Открылась дверь, и в бильярдную заглянул майор Егоров.

– Доставил, – объявил он.

И запустил внутрь управляющего поместьем Левченко.

– Присаживайтесь, – предложил ему Игорь Алексеевич, – у меня к вам будет пара вопросов.

– Готов быстро ответить на все, – отозвался Левченко, – а то прибыла ремонтная бригада, которая должна восстановить подачу электричества… Там еще оптико-волоконный кабель поврежден… Мне просто необходимо быть там.

– Хорошо, – кивнул Гончаров, – начнем со связи. Сейчас все знают, что по телефону, через интернет ничем личным делиться нельзя: узнают злоумышленники, так ведь еще и полиция может нос сунуть не туда, не говоря уже о Следственном комитете. Это вы устанавливали скрытое наблюдение в квартире на Морской набережной?

– Не понимаю, о чем вы.

– Будем считать, что не вы. Просто там недавно произошло убийство, хотя, может, и самоубийство, но возможен и несчастный случай. Подробностей не знаю, потому что факт происшествия нигде не зафиксирован. Но есть видео, которое поступило на некий телефонный номер, неизвестно кому принадлежащий…

– Так что, с проститутками закончили? – очнулся вдруг продюсер Портнягин.

– Почти закончили. Две девушки вышли замуж за солидных бизнесменов… Бригада Хомяка решила расширить сферу влияния и встретила непонимание со стороны других группировок. Стрелки, стычки, пальба… Для Хомяка и Партыко это закончилось зоной. Но все же Пятииванов успел засветиться в милицейской сводке. Одну из его девушек взяли на выходе из гостиницы «Прибалтийская». Клиент обвинил ее в краже тысячи долларов. Ей дали позвонить, она связалась с Хомяком, который привез эти деньги. Девушку отпустили, она уехала на такси. А Хомяк дождался, когда появится придирчивый клиент. Тот направился к стоянке такси, где его и перехватил Пятииванов. Отвез недалеко, на место бывшего гаражного городка, где затевалось строительство большого жилищного комплекса. Там клиент был жестоко избит, долго валялся в больнице, потом пытался возбудить уголовное дело, обвиняя милиционеров в связи с сутенерами… Дело не возбудили, что удивительно, потому что протокол задержания сохранился в компьютерной базе…

– Плохой вы рассказчик, – оборвал Гончарова Ничушкин, – сначала про шлюх, потом про видео на непонятно чей номер, теперь про протокол… Давайте конкретно, потому что время у всех ограничено. А раз уж мы застряли здесь, то давайте сдвинем столы, помянем Рому. Я, правда, не особо его знал.

– И в самом деле, – поддержала его Вероника, – я очень устала, как и все тут. Но я больше недели готовилась к сегодняшнему вечеру, и тут такое… Давайте в другой раз соберемся, и вы продолжите.

– А сейчас помянем Рому, – настаивал Альберт Семенович, – наивный и святой был человек. Все близко к сердцу принимал.

– Зачем же тогда ты наплел ему про меня! – выкрикнула Марина Сергеевна. – Какую-то чушь, что Хомяк меня привозил к тебе…

– Ляпнул и ляпнул. С кем не бывает, – улыбнулся Ничушкин. – Да и когда это было: двадцать лет прошло. Но у тебя на шее под волосами была татуировка бабочки, я еще спросил: не сидела ли ты, потому что на женской зоне колют бабочек те, кто мечтает о свободе. Только они размещают своих бабочек на бедрах, на плечах или на заднице. Покажи всем.

– Да пошел ты! – огрызнулась подруга Курочкина.

– Марина Сергеевна не была осуждена, – закрыл тему Гончаров, – она окончила экономический факультет и всю жизнь трудилась на заводе, акционером которого являлась вместе с Курочкиными – мужем и женой.

– Которых теперь нет, – подала голос Наталья Ничушкина. – Я в одном фильме снималась… то есть я не в одном фильме снималась, но там тоже был случай, как одна солидная баба лично убила сначала жену своего любовника, а потом и самого его, потому что он ей изменял. – Произнеся все это, звезда сериалов выдохнула: – Вот!

Альберт Семенович посмотрел на нее с удивлением, а потом оценил:

– Какая ты умная!

Евгений Аркадьевич вдруг понял, что сейчас должно случиться что-то страшное: ведь не просто так следователь спросил у Левченко про квартиру на Морской набережной. Сказал об убийстве или несчастном случае, но разницы нет никакой, потому что они уже что-то знают и, возможно, уже начали копать. Теперь приходится сидеть здесь пришпиленным к мягкому бархатному креслу, когда хочется бежать отсюда прочь. Все, о чем говорили сейчас, все, что делали эти люди, оказавшиеся в ненужное время здесь, проносилось мимо сознания Евгения Аркадьевича. В голове крутилась лишь одна мысль: как все исправить? Видеозапись, неизвестно кем сделанная в той квартире… Можно даже не гадать, что там запечатлено: наверняка все, что происходило тогда: и то, как они целовались на полу, снимая с себя одежду и путаясь в ней… И что делали в постели. И то, как Весна целилась в него из пистолета… Как она забралась на парапет и спрыгнула с него, без колебаний и криков, в темную пропасть…

Сорин зажмурился и вдруг все это вспыхнуло перед его внутренним взором так ярко, словно в темной комнате внезапно включили свет и все происходящее здесь и сейчас оказалось нереальным сном, неправдой, которая непонятно как забралась в его сознание.

– Вот вы все время с непонятным упорством не даете мне договорить, – донесся до сознания голос полковника юстиции, – вы все время торопите меня, как будто пытаетесь сбить и увести разговор в сторону. Мы вроде бы закончили с проститутками. То есть почти закончили, не упомянув об одной, которую особо ценили в бригаде Хомяка, потому что она была не чужая почти для каждого из членов банды. У нее, как потом оказалось, был фальшивый эстонский паспорт. А девчонку знали под кличками Эстонка и Виру.

– Гостиница была такая в Таллинне, – вспомнил Портнягин.

– А еще тюрьма в городе Йыхви, – проявил свою осведомленность Ничушкин, – и водка у них была «Виру». Я, когда в Усть-Нарве брал ее в магазине, спросил: не заразная ли? Может, отрава какая, раз вирусом называется. А продавщица-эстонка мне лопочет: «Не ната боятса: это по эстонский значит „Пелая“».

– Может, отпустите меня? – попросил Левченко. – Меня там ремонтники ждут, а у вас какие-то истории.

– Подождут немного, – сказал ему Гончаров, – я и сам скорее хочу домой уехать.

– Мы с Юлечкой сегодня ночуем здесь, – объявил продюсер, – и вообще я люблю криминальные истории.

Ничушкин промолчал. Посмотрел на жену, но Наташа не спешила никуда уходить.

– Так вот,– продолжил полковник юстиции,– про эту девушку я спросил у осужденного Партыко. Он признал, что была такая, но в свое время они о ней не очень распространялись, потому что она была несовершеннолетней, а значит, к ним была бы применена двести сороковая часть третья[43], а по ней – от трех до восьми ко всему уже вмененному им. Да и недолго она с ними сотрудничала. Однако Партыко помнил, что девушка была красивой, умной и безбашенной. И когда один из его приятелей на зоне освобождался, он дал ему адрес той ночной бабочки, сказав при этом, что та может и должна помочь. Понятно, что девушка проживала в нашем городе почти два десятка лет и адрес меняла неоднократно, но освободившийся зэк каким-то образом нашел ее. И мы нашли.

В той гостинице, как и в большинстве других, принимающих иностранных граждан, был постоянный пост милиции. В смене, как правило, трое… Старшие смен, разумеется, кошмарили залетных проституток. А своих, которые работали в отеле, постоянно крышевали, получая долю от сутенеров. Время от времени сутенеры устраивали для ментов субботники в банях. Субботники – это бесплатная работа для девочек. Не так ли, господин Портнягин?

– А я-то здесь при чем?

– Но ведь вы в тот день, когда задержали девчонку, были старшим смены. Или старший лейтенант Портнягин Георгий Петрович – это не вы, а ваш полный тезка?

Продюсер задумался и посмотрел на потолок. Потом огляделся по сторонам и пожал плечами.

– Не припомню. Давно это было.

– А я разве вам говорил, когда это произошло. Но будем считать, что старший лейтенант Портнягин Георгий Петрович, которого все проститутки называли Сата Марка[44] и который потом в рабочее время вступил в интимную связь с немолодой иностранной гражданкой… Уволенный из рядов женился на этой гражданке и уехал на ПМЖ в Финляндию, где очень скоро стал вдовцом…

– Она сама умерла, – возмутился Портнягин. – Сиире тогда было почти шестьдесят, и она пила очень сильно.

– Вполне возможно, – не стал спорить полковник юстиции. – Я не знаю подробностей и сейчас расследую другое преступление. Вы, получив законное наследство, вернулись на родину и решили податься в кинобизнес, который тогда загибался без финансовых вложений… Но это было потом, а тогда вы, задержав молоденькую проститутку, которая предъявила вам иностранный паспорт, не отпустили ее сразу, не вызвали эстонского консула…

– Почему? – удивился продюсер. – Я ее тогда отпустил. Проверил личность. Позвонил в посольство… то есть в консульство… да и не помню я сейчас подробностей…

– И потом никогда больше не встречались с ней?

– Нет, конечно. Да я и не узнал бы ее никогда. Видел-то мельком. И потом, там столько валютных проституток прошло через мои руки… В смысле, через наш пост… И зачем об этом вспоминать сейчас? Сегодня здесь на дороге убили человека, а вы какие-то старые истории нам рассказываете.

– Вот и я о том же, – поддержал продюсера Ничушкин.

– Продолжаю, чтобы поскорее закончить, – произнес Гончаров. – Находящийся на зоне Гена Партыко, известный теперь как Гена Джага, сказал мне, что ту девушку звали Аманда Вервольф. Смешно, конечно. В протоколе, который составил старший лейтенант Портнягин, указано Вилма Виру, но, как мы знаем, имя ее оказалось фальшивым, как и паспорт, который она предъявила. Портнягин сразу понял, что ксива левая, и потому решил подзаработать… Найти ту девушку возможностей не было… Но я начал с другого конца. Я проверил номера всех лиц, подозреваемых в причастности к убийству Степана Пятииванова. И вдруг выяснилось, что на телефон молодой и респектабельной женщины пришло видео, на котором некий преподаватель вуза занимается сексом со студенткой в аудитории. Очень четкое и качественное изображение, сделанное хорошей камерой с близкого расстояния. А потом в ответ – на телефон, с которого пришло это видео, – прилетело сообщение: «Огромное спасибо. Надо встретиться, нужна твоя помощь». Но сообщение прилетело уже с другого номера, с которого владелец до этого неоднократно связывался всего с одним абонентом. Встреча, очевидно, состоялась. Потому что после этого было одно сообщение: «Ресторан „Гуанчжоу“ на Васильевском». И все. Мы решили проверить получателя, узнали, что эта девушка – как раз та, что была запечатлена на том видео. Решили ее отыскать, но она пропала. Выяснили по биллингу, где она находилась… После того как она приехала в элитный жилой комплекс на берегу залива, следы ее теряются… Но мы начали отрабатывать все варианты. Комплекс охраняемый, и потому…

Сорин почувствовал, как похолодело лицо… Он потрогал ладонями щеки, то есть хотел потрогать, но понял, что этот жест может показаться подозрительным, и опустил руки, бросил взгляд на жену, но та смотрела на рассказчика и казалась спокойной. Вероника обернулась и посмотрела так, словно она догадалась, о чем сейчас пойдет речь. Она поднялась и пошла к выходу.

– Присядьте, – обратился к ней полковник юстиции. – Я скоро заканчиваю, а там все равно мои люди стоят: им приказано никого не выпускать, возвращать обратно.

Вероника спорить не стала и опустилась на кресло рядом с Левченко.

Сорин наконец пришел в себя и заметил:

– Опять не о том вы говорите. Ведь речь шла об орудии преступления.

– Точно, – улыбнулся Гончаров, – конечно же, мы его не нашли. Но мы обыскали все здесь, и даже гараж. Я обратил внимание на бочку синтетического моторного масла и удивился, зачем хозяйству, в котором всего четыре автомобиля, двести килограммов масла: это же запас на семь или восемь лет вперед. Правда, бочка оказалась неполной, и потому ее удалось отодвинуть. Под ней – вернее, под кафельным полом, на котором она стояла, – обнаружился тайник, в котором находилась коробка с пистолетными патронами, спрей с оружейным маслом для чистки, но самого оружия там не было. Но что касается переписки с неустановленного номера, то она весьма примечательна. На этот номер поступали звонки, например, от управляющего поместьем Левченко, но он уверял меня, что если что-то нужно хозяйке, то она сама с ним связывается. Не сомневаюсь, но вряд ли она пользуется каким-то своим секретным номером. А тут через полчаса после убийства Пятииванова, известного многим здесь присутствующим как Хомяк, пришло сообщение: «Все чисто».

– Да, это мой номер, он у меня давно, и я им почти не пользуюсь, – призналась хозяйка поместья. – А Николай звонил мне тогда… уж не помню… да-да, именно в тот день он должен был почистить газоны от опавшей листвы.

– Не сомневаюсь: ведь вам в окошко не видно, вычищены газоны или нет. А номер у вас действительно давно, потому что два года назад, после того как был застрелен Бражников, на него поступило короткое сообщение: «Убрал». Вероятно, речь шла об уборке снега – ведь был март.

– Возможно, – не смутилась Вероника. – Было давно, и я не помню.

– А два с половиной года назад вам, то есть на тот номер, пришло сообщение «Все чисто» из Великих Лук. Очевидно, и там ваш сотрудник занимался уборкой снега, – продолжил Гончаров. – Но именно в этот самый вечер в небольшом древнем городке был убит предприниматель Левшов – бывший муж вашей мамы. А мама ваша умерла около двадцати лет назад, отравившись суррогатным алкоголем. Вы ведь не сомневаетесь, что именно Левшов и подсунул ей отраву, чтобы завладеть деньгами, вырученными ею от продажи вашей квартиры на Бассейной улице в Петербурге. Возмездие настигло его через восемнадцать лет – возможно, это и принесло вам удовлетворение, но…

– Принесло, – не дала договорить ему Вероника, – он и подсадил маму на алкоголь. Только я не имею отношения к его смерти. Если бы хотела, сделала бы это раньше. Я уехала учиться, и когда звонила соседям, то они говорили, что давно не видят мою маму трезвой. А свой телефон Левшов отключал, чтобы я не могла узнать, в каком она состоянии.

– И сейчас соседи вспоминают о нем недобрым словом. Еще многие говорят, что у него был пистолет, который он постоянно носил с собой. При трупе оружие не было найдено, и в квартире Левшова, которую тогда обыскали милиционеры, пистолета не обнаружили. Возможно, именно из него были убиты Бражников и Пятииванов… Простите, упустил кое-что. Так вот, я отправил в Оленегорскую колонию вашу фотографию, которую продемонстрировали осужденному Партыко. И он признал в вас ту самую, как он выразился, Аманду Вервольф, и отметил, что вы с возрастом даже похорошели…

– Да не знаю я никакого Партыко, – рассмеялась Вероника, – и уж тем более я не Аманда.

Только сейчас Сорин начал понимать, на кого намекает следователь. Евгений Аркадьевич посмотрел на Веронику, уже не сомневаясь в своих догадках, но жена оставалась спокойной. Этот мерзкий полковник юстиции обвиняет ее, чуть ли не в открытую, в том, что она занималась проституцией и была своей для каждого члена банды Степика… Какого там еще Степика – Хомяка, жирного и наглого, всегда чего-то требующего. Не чего-нибудь, а денег, за что и поплатился! Хуже всего то, что догадался не он один. Рядом сидел тупица Ничушкин, за ним притворяющийся пьяным в стельку Портнягин, который еще больше притворяется продюсером – приперся в чужой дом со шлюхой, выдавая ее за актрису… Да и жена Алика Ничушкина – разве актриса? Ее снимают лишь потому, что она всегда готова раздеться, а ее мужа это веселит, и он дает на производство этих сериалов деньги. Все это гнусно, но самая большая подлость в том, что Вероника когда-то притворилась девственницей – вероятно, операцию сделала по восстановлению, потом устроила охоту на него, и он попал в этот капкан. Он, кто в сотню раз умнее и образованнее всех их, собравшихся здесь и слушающих этот бред тупого мента! Он, Евгений Аркадьевич Сорин, вошедший в прошлом году в первую сотню российского списка Форбс со статусом «Новичок» и указанный как частный инвестор, не обязан слушать и выносить этот кошмар – тем более в своем собственном доме.

– Как вы догадались, что девушка с видео – это дочь бывшей вашей подруги Афины? – обратился полковник юстиции к Сориной.

– Я отвечать не собираюсь, – ответила Вероника и поднялась. – Потому что это все бред и наговоры. Предъявите доказательства!

Она шагнула к дверям, но тут же майор Егоров преградил ей путь:

– Оставайтесь на месте до полного разбирательства!

Женщина попыталась обойти Егорова с одной стороны. Потом с другой.

И остановилась возле Левченко.

– Не надо спешить, – посоветовал ей Гончаров, – скоро уже все закончится. Хотя для вас вряд ли. Скажите: зачем вы отправили девушку к своему мужу? Что пообещали ей? Сказали, вероятно, что у нее есть возможность отомстить негодяю и вы полностью на ее стороне? Даже прислали ей сообщение с адресом китайского ресторана, который он должен был посетить тем вечером. Мы же проверили звонки, исходящие из этого дома в тот вечер. Вы думали, что она его там застрелит? Но убить человека – это не так-то просто. Девушка с красивым именем не смогла, а когда она поняла, в какой грязи ее вываляли, то покончила с собой.

– Я никому не звонила и никаких сообщений не отправляла, – ответила Вероника. – Кто-то воспользовался моим аппаратом, о котором я и сама уже давно забыла. Вы сначала докажите, а потом обвиняйте. – Она посмотрела на мужа и усмехнулась.

– Это ты? – прошептал Сорин и повторил уже громко: – Ты! Зачем? Ты хотела меня убить?

– Если бы хотела, то давно бы убила, – спокойно ответила ему жена.

– Ты хотела меня убить? – словно не слыша ее, повторил Евгений Аркадьевич. – Чертова любительница поэзии!

Сорин с ненавистью посмотрел на жену и попытался подняться из кресла.

– Оставайтесь на месте! – приказал ему майор Егоров.

Сорин выдохнул и вспомнил более веский аргумент, чем гневный взгляд:

– Шлюха!

Он выдохнул еще раз, а потом, словно желая перевести разговор на другую тему, обратился к Гончарову:

– Узнали, кто Степика убил?

– По-моему, все ясно: ведь только что говорили об этом, – удивился Игорь Алексеевич. – Пятииванова застрелил присутствующий здесь Левченко. И сделал это по указанию вашей жены. Очевидно, ваш бывший школьный друг и обманутый вами партнер по бизнесу попросил деньги и у нее, шантажируя, что раскроет мужу глаза на ее прошлое. И управляющий вашим поместьем спокойно выполнил приказ, несмотря на то что Хомяк бился за него, когда Левченко на зоне попытались зарезать кавказцы. Короче, он выследил Хомяка, узнал, где тот паркует свой автомобиль, дождался его и выполнил заказ Вероники, в которую ваш управляющий влюблен. И, мне кажется, не безответно. И потому Вероника Алексеевна крутила им как хотела.

– Никакого заказа не было, – крикнула Сорина, – это все ваши домыслы!

Гончаров посмотрел на Егорова:

– Вы его хоть обыскали?

– Лично досмотрел, – отрапортовал майор юстиции.

И тут не выдержала Марина Сергеевна:

– Когда же мне наконец дадут уйти! – громко выдавила она из себя, уже готовая перейти на крик. – Надоела эта ваша комедия. Это ваши разборки, и я в них не участвую.

– Для вас все могло кончиться сегодня, потому что киллер почти наверняка получил заказ не только на Курочкина, но и на вас. Но Роман Валентинович не пожелал дожидаться и уехал один, чем спас вам жизнь. А потом погиб бы Евгений Аркадьевич, и осталась бы молодая и очень богатая вдова с безупречной репутацией. Но, возможно…

Гончаров не успел договорить: Левченко выхватил из бокового кармана пистолет, рванул к себе Веронику, обхватил ее и приставил ствол к ее голове.

– Досмотр произвел, – ухмыльнулся он и посмотрел на майора юстиции. – По карманам похлопал, плохо тебя учили или ты в школе милиции уроки прогуливал. Короче, так: слушайте сюда все! У кого в карманах есть пушки, кладете их на пол и ногой подгоняете ко мне. Достаете свои мобилы – и тем же макаром.

Егоров посмотрел на Гончарова, и тот кивнул:

– Исполняй!

Майор распахнул полы куртки, под которой находилась плечевая оперативная кобура. Расстегнул ее.

– Осторожно, двумя пальцами, достал и положил на пол, – посоветовал Левченко, – иначе стреляю сразу.

– Тут везде полицейские и наши опера, – произнес Егоров, осторожно, двумя пальцами, доставая пистолет.

Игорь снял пиджак и аккуратно положил его на стол. Кобуры у него не было. Он посмотрел на Веронику и объяснил:

– Я же сюда отдыхать приехал, а не работать. Думал, стихи послушаю.

Поднялся Ничушкин и тоже снял пиджак.

– А я свою волыну дома оставил, – улыбнулся он, – а ведь хотел взять. Ну ты, мужик, попал! Тут же ментов немеряно. Тебе не выйти будет. Сказал бы мне раньше, что такая непруха, я бы тебя в багажнике вывез. А теперь уже все.

Альберт Семенович посмотрел на жену и усмехнулся:

– Теперь твой выход.

Наташа взяла со стола свою сумочку, раскрыла и вывалила на стол косметику.

– Пусто, – объявила она. – И под платьем у меня ничего – могу показать.

С Портнягина сняла пиджак его подруга, потому что продюсер путался в рукавах и не мог понять, почему все вдруг стали раздеваться.

– Так мы что, прямо здесь спать будем? – удивился Портнягин, обвел всех мутным взглядом и опустился в кресло.

– Храбрый Портняжка! – оценил Ничушкин. – Ведь трезвый как стекло. Ему бы самому в своих фильмах сниматься.

Он обернулся к Левченко, продолжавшему одной рукой прижимать к себе Веронику, а второй, в которой был зажат пистолет, водил перед собой, направляя то на одного мужчину, то на другого.

– Чего ты на нас-то? – обратился к нему Альберт Семенович. – Ты иди, вон, с ментами перестрелки устраивай. Мы-то тут при чем?

– Заглохни, сявка![45] – ответил Левченко. – Тебе слова никто не давал, и твое место у параши. Сейчас господин полковник возьмет телефон и позвонит своим, чтобы они подогнали сюда микроавтобус со шторками, с полным баком и открыли ворота.

– Подгонят тебе автобус, ну и что? – произнес Гончаров. – Возьмешь этих четырех женщин и будешь ими прикрываться? Тебе же самому за руль садиться, потому что я не стану, майор тоже, продюсеру мы не разрешим – он пьян.

– Сявка за руль сядет, – махнул пистолетом Левченко, – и будет делать все, что я ему скажу: он ведь жить хочет.

Ничушкин обиделся на «сявку», но промолчал. Но и Левченко тоже не выглядел решительным. Он посмотрел на Гончарова:

– Вы все равно ничего не докажете: свидетелей нет.

– Но у тебя в руке пистолет, на котором уже три трупа. Далеко тебе в любом случае не уйти: ты даже с территории не вырвешься. У тебя восемь патронов, возможно, девятый в стволе – толку от них нет никакого. А невинные люди могут пострадать.

– Кто здесь невинные люди? – не выдержал управляющий. – Этот? – он показал на Сорина. – Или этот, который под бандита косит, думая, что его будут уважать и бояться? Или бывший мент, доивший гостиничных проституток? Он, что ли, невинный? Финскую старуху отравил, чтобы хапнуть ее бабло…

За дверью раздались шаги, отворилась дверь, и на пороге появился полицейский.

– А что нам теперь… – начал было он.

– Назад! – крикнул Гончаров. – Здесь вооруженный преступник!

Полицейский быстро шагнул назад и захлопнул дверь.

– Сейчас выставим оцепление! – крикнул он. – А потом вызовем группу захвата!

Управляющий вздохнул, потом обвел взглядом всех присутствующих.

– Ну что, жирные и наглые? Зря радуетесь – я всех вас с собой утащу. Мне-то все равно не жить. Пожизненный срок – хуже смерти. Смерть – это легко: раз – и тебя нет. Чего уж тогда за жизнь цепляться.

Левченко перестал прикрываться Вероникой, но не опустил руку. Погладил Сорину по голове.

– А за меня и помолиться-то некому. Так что не забывай меня, любимая. Но я кое-что для тебя еще сделаю.

Он вскинул руку и почти сразу выстрелил. Пытавшийся вскочить Сорин повалился назад и упал вместе с креслом. Егоров бросился к преступнику и тоже нарвался на пулю. Продюсер Портнягин вдруг очнулся, бросился на пол и попытался уползти за бильярдный стол. Вероника обернулась и обхватила шею Левченко двумя руками.

– Не надо! – закричала она.

За стеклянной стеной в зале раздался топот ног.

Управляющий имением наклонился и поцеловал Сорину. Почти сразу отстранил ее, повернулся к стеклянной стене, прижал ствол к своей груди и выстрелил.

– Товарищ полковник юстиции! – крикнул кто-то за дверью. – Вы как там?

– Заходите, – ответил Игорь Алексеевич, – тут уже все закончилось.

Левченко лежал на спине и незрячими глазами смотрел вверх, на сверкающие холодным светом потолочные споты, которые сам же и устанавливал. Рядом с телом на коленях стояла Вероника, которая словно забыла, что в пяти шагах от нее лежит убитый муж.

Раненный в плечо майор Егоров попытался подняться. Гончаров помог ему и усадил в кресло.

– Это все из-за меня, это я во всем виноват, – начал причитать Егоров. – Я ведь и в самом деле его только по карманам похлопал, а он, наверное, пистолет в рукаве прятал. Что мне теперь будет?

– Получишь вторую звезду на погоны, – успокоил его Игорь Алексеевич. – Главное, никому не говори, что ты его обыскивал. А я в отчете укажу, что ты мирных граждан собой прикрыл. Рана неопасная: сейчас я тебя перевяжу и врачам передам.

И он крикнул полицейским, чтобы принесли аптечку из машины. Потом бросил взгляд в сторону и тут же отвернулся: пуля попала Евгению Аркадьевичу в лоб над самой переносицей. Смерть была мгновенной.

Ничушкин подошел к жене:

– Ну что, мадам, не желаете ли стаканчик виски?

Наташа затрясла головой, отказываясь. И тут же начала быстро кивать.

– Ну да, – согласился Альберт Семенович, – это ж вам не кино!

Он заглянул под бильярдный стол:

– Вылезай, Храбрый Портняжка! Все уж закончилось давно, давай хряпнем халявного виски за упокой души подлеца Женьки Сорина. Да-а, блин. Не думал я, что такая фигня может случиться. – Он протянул руку, помогая Портнягину подняться. – А ты куда-нибудь в кино вставь: зашли стихи, мол, послушать, а тут долбаная проза – разборки по полной.

Они сели за стол, не обращая внимания на присутствие полицейских. Альберт Семенович наполнил два стакана, посмотрел на часы.

– Ого, я думал, что уже утро, а еще всего-навсего полвторого. Как время-то тянется.

– А для кого-то оно уже закончилось, – вздохнул Портнягин, стараясь не смотреть на труп хозяина дома.

– Еще шесть минут до отправления, – сказала Лена, обращаясь к Лапникову. – Хочу спросить то, о чем не решалась. Читала о вас в интернете. Там даже на ваши криминальные связи намекают.

– Да какие там связи, – улыбнулся поэт, – просто жил в районе, где было много подростковой преступности. Вот я и пошел заниматься боксом, чтобы не бояться хулиганов на улице. А там выяснилось, что хулиганы посещают ту же секцию, что и я… А в боксе врагов нет: там все братья. Мы все занимались одинаково: кто-то больше, кто-то меньше. Но только я стал чемпионом города среди школьников, потом среди юниоров… Потом стал призером на первенстве страны. Меня уважали, а мои друзья пошли в бандиты, потому что время такое настало – их боялись и ненавидели. Они шли на преступления, веря в свое могущество и безнаказанность, решив, что это их время, а я подался в учителя, надеясь сеять разумное, доброе и вечное. Тяжелый труд: ты сеешь разумное и доброе, а жизнь удобряет все это навозом. А в поэты я пошел, потому что поэзия – это состояние души: без нее никак нельзя, как и без любви, – не выживем.

Примечания

1

Союзка – часть обуви, закрывающая верхнюю часть стопы.

2

Русская сказка (c фр.).

3

Островская Е. Н. Бабочка, выкованная из стали (Изд. «Эксмо», 2024). – Роман о том, как подполковник Гончаров помог Лене, ставшей впоследствии его невестой, освободить из следственного изолятора ее отчима – профессора Дроздова, попавшего туда по ложному обвинению.

4

Островская Е. Н. Ничто не стоит так дорого (Изд. «Эксмо», 2024). – В конце романа один из героев – коррупционный генерал МВД, бывший приятель подполковника Гончарова, – уходя от погони, попадает в смертельное ДТП.

5

Разбой с незаконным проникновением в жилище и причинением тяжкого вреда здоровью.

6

Биржа (уголов. жарг.) – рабочая зона.

7

Собирать валежник (уголов. жарг.) – обирать валяющихся пьяных.

8

Брать на бугая (уголов. жарг.) – обворовывать, используя для отвлечения внимания жертвы подброшенный кошелек.

9

Выполнял распоряжение вора в законе.

10

Взять на себя чужое преступление.

11

Заочница (уголов. жарг.) – женщина, вступающая в переписку с осужденными.

12

Гнать гамму (уголов. жарг.) – рассказывать небылицы.

13

Островская Е. Н. Девушка вне всяких подозрений (Изд. «Эксмо», 2021). – Первый роман из серии об опере Гончарове.

14

Там же.

15

Традиционная китайская одежда времен династии Хан.

16

Суп готовят путем опускания взбитых яиц в горячий бульон.

17

Как дела? (кит.)

18

Там расположен монастырь Шаолинь.

19

Островская Е. Н. Все, что вы хотели знать о смерти (Изд. «Эксмо», 2023) и др. – Ипатьев – ведущий популярной телепрограммы городских криминальных новостей.

20

Островская Е. Н. Все, что вы хотели знать о смерти.

21

Островская Е. Н. Открой глаза, Фемида!, Все, что вы хотели знать о смерти и др. – Корень – коррумпированный генерал МВД.

22

Николай Заболоцкий.

23

Игорь Рыбинский.

24

Игорь Рыбинский.

25

Островская Е. Н. Бабочка, выкованная из стали.

26

Доменико Трезини (1670–1834) – первый архитектор Петербурга.

27

Жирандоль – старинный канделябр, подсвечник, у которого рожки для свечей располагались по кругу.

28

Островская Е. Н. Ничто не стоит так дорого. – В романе Гончаров расследует убийство жены бизнесмена Курочкина, произошедшее на берегу лесного озера.

29

Вадим Левадный.

30

То же.

31

Глеб Горбовский.

32

Гипербола в литературе – преувеличенное значение чего-либо.

33

Игорь Рыбинский.

34

Нет, белый!

35

Эрато – муза любовной поэзии.

36

Стихи автора.

37

Стихи автора.

38

Здесь и далее – Игорь Рыбинский.

39

Островская Е. Н. Ничто не стоит так дорого.

40

Ст. 159 УК РФ – мошенничество.

41

Островская Е. Н. Девушка вне всяких подозрений.

42

Островская Е. Н. Ничто не стоит так дорого.

43

Ст. 240 ч. 3 УК РФ – вовлечение в занятие проституцией несовершеннолетнего.

44

Сто марок (фин.).

45

Сявка – мелкий жулик (уголов. жарг.).

Content

Екатерина Островская
Слезы Вселенной

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Примечания