Чаусов Николай Константинович

Степкина правда

есной 1943 года, будучи военным корреспондентом фронтовой газеты, я летел на двухмоторном бомбардировщике к партизанам. По обе стороны на скамьях — незнакомые мне люди с парашютными мешками за спиной, сумками, патронташами и автоматными дисками. В ногах — ящики с патронами, разобранными пулеметами, автоматы. Иллюминаторы плотно задраены. Страшно тянет курить, но курить нельзя: под ногами горючка.

Линия фронта. Я не вижу ее, но ощущаю по частым разрывам. Зенитной трескотни не слышно: наш бомбардировщик набрал «потолок». Зато снаряды рвутся справа и слева, сверху и снизу. Секунды кажутся часами.

Но вот разрывы становятся реже, глуше и наконец стихают совсем. Из кабины выходит пилот. Он озорно машет рукой и подмигивает:

— Проскочили!

Теперь можно заглянуть в окна. И хотя над нами висит ясная полная луна, внизу, кроме черных пятен и мглы, я ничего не вижу. Пятна — это уже Брянские леса, мгла — это степи. Тошнотворное ощущение падения: самолет теряет высоту. Значит, скоро посадка. И вдруг где-то в глубине, в бездне, образуя правильный треугольник, вспыхивают три крошечные искорки. Костры! Самолет делает круг, заходит на ветер и стремительно идет вниз. Промелькнул огромный костер, толчок, еще толчок — и, мелко трясясь и содрогаясь всем корпусом, наш бомбардировщик несется по ровной, как пол, огромной поляне.

Откуда-то набежали люди.

У большого огня сидят на поваленных соснах партизаны. Мы знакомимся, заводим беседы, и моя авторучка бегает по листам блокнота. Затем я обхожу землянки, фотографирую командира и комиссара отряда, бойцов и снова сажусь к костру в ожидании самолета.

Чернобородый, широкий в плечах пожилой человек скалит зубы. И эта бородища, и белозубый, как у юнца, рот напоминают мне мое детство.

— Нравится? — улыбается бородач. И в шутку предлагает мне убедиться, что борода у него настоящая.

— Очень, — смеюсь я. — Был у меня в детстве один дружок. Отец у него носил такую же бородищу. Неродной отец. А вот настоящий его родитель — партизан в гражданскую — тот даже кличку имел: Черная Борода! Храбрый, говорят, был партизан. Большие деньги за него колчаковцы обещали. Но погиб… А мы, мальчишки, воюя с нэпманскими сынками, свой тайный отряд так и назвали: «Черная Борода»…

— Слыхал? — подтолкнул бородач соседа. — Выходит, не одна у нас в лесах «Черная Борода», была и другая! — И, видя мое недоумение, пояснил: — Южный отряд у нас так называется. Героический отряд. И командир его, слыхать, дюже храбрый. Из военных он. И вроде как из сибирских…

От неожиданности я даже подскочил. Неужели судьба свела меня с кем-нибудь из друзей детства?.. Нет, нет, конечно, простое совпадение… А, может быть, все же…

Вероятно, мой растерянный вид немало озадачил бородача, и он нерешительно и дружески улыбнулся:

— Вижу, взбаламутил я вас, товарищ старший лейтенант. Мало ли черных да рыжих бород по местам нашим… Конечно, оно всяко бывает…

— Где этот отряд? — перебил я. — Как зовут командира? Его фамилия?!.

— Фамилия? — вдруг посуровел партизан. — Ну, фамилии вам тут никто не скажет. Да у нас ее и не знают. Ни к чему это, — уклончиво заключил он. — А коли интересуетесь, каков он из себя, — начальство наше спросите, может, и скажут…

Я бросился искать комиссара. Чёрт с ним, с самолетом, улечу потом, но если командиром «Черной Бороды» окажется…

Самолет уже догружал раненых, а я метался от костра к костру, от землянки к землянке в поисках неуловимого комиссара. Нашел я его у одной из землянок: он проверял почту…

— Разрешите, товарищ комиссар!..

— А, писатель! — весело усмехнулся тот. — А вы почему не в самолете? Второго ждать долго…

— Скажите, пожалуйста, кто у вас командиром «Черной Бороды»? Вы знаете этого командира?..

Комиссар недоуменно посмотрел на меня и даже отложил почту.

— А что это вас так вдруг заинтересовало, товарищ старший лейтенант?

Я опешил. Действительно, мой неожиданный и, наверное, нелепый вопрос мог показаться по меньшей мере странным. Но раздумывать было некогда, и я торопливо и сбивчиво объяснил комиссару всё.

— А уж я думал, беда какая, — снова подобрел он. — Только ничего я вам не скажу. И не потому, что нельзя, а сам я его никогда не видал и не знаю. И никто у нас о нем ничего не знает. Человек он там новый, года еще не воюет. Да и сам отряд столько же. Мы о нем только с Большой земли по рации слышим, что командир он толковый, народец его отчаянный, фрицам не то что покою — жизни не дает. Вот завтра связного туда пошлем, этот может для вас узнать…

— Товарищ комиссар, разрешите и мне с ним в Южный?.. То есть в отряд «Черная Борода»? Мне обязательно надо побывать там! Обязательно! — соврал я: задания у меня такого не было.

— Ну, что ж, это можно, — подумав, ответил тот. — А на Большую землю когда?

— Это неважно! Я и у вас мог бы пробыть до следующего самолета. Но раз выпал случай…

И в этот момент взревели моторы. Самолет пробежал мимо нас, оторвался и скрылся за чернотой леса.

— На лошадях ездили? — спросил комиссар, внимательно проводив взглядом бомбардировщик.

— Ездил! — опять соврал я. На чем другом, а верхом я за всю свою жизнь не проехал и метра.

— Ну и лады. Синцов! — крикнул в ночь комиссар. — Проводи товарища старшего лейтенанта в гостиницу! — И опять, обращаясь ко мне, шутливо добавил: — Вы-то тоже, видать, отчаянный, а? Ну что ж, может, и верно дружка отыщете. Ступайте, ждут вас. Отдыхайте, как следует, а то завтра раненько подыму… да и путь дальний.

«Гостиницей» оказалась небольшая землянка с двумя свободными топчанами из досок. На одном из них я и расположился.

…Сон не шел. Взвинченный рассказом бородача и надеждой на счастливую и неожиданную встречу с товарищем далекого невозвратного детства, я ворочался с боку на бок, курил, закрывался с головой шинелью, чтобы не слышать голосов за землянкой. Детство все настойчивее напоминало мне о себе, рисовало давно растерянные памятью живые картины. Как наяву, виделись мне булыжные и пыльные улицы старого Иркутска, его Знаменского предместья, наш огромный, забитый домами, домишками и кладовками двор, белая каменная церковная ограда. И уже не в темноту, а в наше кухонное окно вижу я, как бегают по двору босоногие сорванцы-мальчишки, независимый и забавный вышагивает наш сосед по квартире — художник и пианист Елизар Федорович Коленов. И маленький, щуплый, остроносый Яшка Стриж бежит за ним, тычет в него грязным пальцем:

— Мальцы, гляньте, музытер с базара топает!..

Картины наплывают одна на другую, сменяются, и я не могу от них отвязаться, не видеть их. Я мысленно выстраиваю их по порядку и… ухожу в детство…

На новом месте

Вот уже три дня, как мы переехали из города в Знаменское предместье, а я все не решаюсь выйти к мальчишкам.

Ленка, например, сразу завела себе подружек и целые дни играет с ними в самодельные тряпичные куклы. Но ведь Ленка — девчонка, а девчонки не задираются, не разбивают друг другу носы и не придумывают обидные клички. Особенно новичкам. Да и мальчишки не трогают их. Зато уж между собой…

Я вижу в окно, как они то и дело ссорятся и дерутся. Дерутся из-за пустяков, за право первому играть в «чижика» или «бабки», дерутся просто так, полюбовно.

Ленка успела мне рассказать, что здешние мальчишки все лето воюют с «обозниками», то есть детьми рабочих Обозных мастерских, по ту сторону Ушаковки, и что верховодит ими атаман Иван Коровин, такой силач, что может сбить кулаком даже взрослого парня. И страшно злой.

Например, ему ничего не стоит поймать и разодрать надвое кошку. И всех новеньких, которые появляются в Знаменском, он записывает в свое войско и «крестит».

Словом, причин не показываться на улице у меня было много.

Там, на старой квартире, возле ангарского понтонного моста, я чувствовал себя куда лучше. Там и мальчишек было меньше, и знали друг дружку хорошо, и было кому за меня заступиться. А сейчас мой старший брат Юра работает в депо, за понтонкой, и я его вижу только по воскресеньям. А папа еще весной уехал с геологами на север в Якутию на все лето.

Вот и остается жалеть о старой квартире, товарищах да бродить по комнатам в поисках дела или смотреть в окна во двор и на улицу, по которой день и ночь движутся пароконные обозы. Это в Якутск и на Ленские золотые прииски везут грузы.

Первой заметила мое упорное отсиживание дома баба Октя[1]:

— Чего дома сидишь, Коленька? Сходил бы куда, воздухом подышал бы.

— Не хочется.

— Эка! А в этакой духоте чахнуть охота?

— А он не чахнет, он мальчишек боится! — выдала меня бабушке Ленка.

— А чего их бояться? С хорошими поиграй, а плохих сторонкой обойди…

Наивная баба Октя! Думает, если я не подойду к задирам-мальчишкам, так они не подойдут ко мне! Вот если бы Юра хоть раз погулял со мной и пацаны увидели, какой у меня взрослый и сильный брат, мне бы было проще знакомиться.

Там, например, все знали, что мой брат — комсомолец, что в девятнадцатом году он сражался с железнодорожниками Иркутска и Черемхово против колчаковских юнкеров и даже был ранен. А здесь кто знает?

А вечером бабушка пожаловалась на меня Юре:

— Не выгоню никак на улицу твоего братца. Хоть бы сводил его куда, в цирк, что ли.

— Зачем же его водить, бабушка? Разве он сам не может себе найти товарищей? Вон их во дворе сколько, — возразил Юра. И хитровато подмигнул мне: что, мол, брат, страшновато?

— Шалопаев много, а хороших-то, видать, нету, коли дома сидит, — сердилась бабушка. — Голь одна да сорванцы.

— Не голь, а дети рабочих, баба Октя. А мы кто? Я — рабочий, отец — хоть и инженер, а из рабочих. Сама же рассказывала, как вы с дедушкой на господ спину гнули. Так что же Коле чураться таких детей?

Баба Октя всегда сердилась, когда Юра напоминал ей о прошлом. И не любила вспоминать, как ее муж, а мой дедушка, всю жизнь работал грузчиком и умер в бедности, а сама баба Октя стирала на господ белье и, оставшись с тремя детьми, едва не умерла с голоду. И если бы не замечательный голос у моего отца, благодаря которому он с восьми лет пел в хору в Казанском соборе, — не видеть бы отцу ни гимназии, ни тем более университета.

Но об этом нам рассказывала только мама.

— Знаю, нечего мне глаза колоть этим, — отрезала Юре баба Октя. — Ты вон про Коленьку лучше вспомни. Боязно ему, потому и дома сидит. А ты…

Но мама прекратила спор и сказала, что завтра же отправит меня на улицу одного, но только чтобы я не связывался с мальчишками.

— Рисование и книги от тебя не уйдут, Коля, а лето пролетит — не заметишь. Посмотри на себя, какой ты худой, бледный…

Первые знакомства

И вот я впервые один в незнакомом мне огромном дворе.

К моему счастью, ни одного пацана во дворе не было.

Только несколько босоногих, плохо одетых девочек сидели на бревне, увлеченно занятые игрой с тряпичными куклами. И среди них наша Лена.

Я походил возле крыльца, покачался на доске, но дольше торчать на глазах у девчонок посчитал стыдным и отважился пойти за ворота.

И здесь, на набережной Ангары, не было ни мальчишек, ни взрослых. Только по широкой, быстрой и зеленой, как бутылочное стекло, реке тянул баржу буксирный пароходишко, и качались на волнах редкие рыбацкие лодки. От ангарской воды тянуло освежающей приятной прохладой.

Я осмелел еще больше, прошелся над крутым обрывом вдоль берега, бросил в воду несколько голышей-блинчиков и направился к церковной ограде.

Интересно, что это за могилы декабристов, о которых сказала мама? И почему они в церковной ограде, если все революционеры, говорит Юра, были неверующими?..

Но не успел я дойти до конца высокой глухой стены, как навстречу мне из-за угла выбежала ватага мальчишек.

От неожиданности я даже похолодел. А босоногие, запыхавшиеся от бега, с вымазанными грязью руками и лицами пацаны встали передо мной и смотрели на меня, как на чудо.

— Мальцы, гляньте: новенький!

Щуплый, примерно одних лет со мной пацан с птичьим носом подошел ко мне и, широко расставив грязные тощие ноги, нагло оглядел меня всего: от выглаженного отложного воротника до желтых ботинок.

Я запомнил его именно таким, подбоченившимся и наглым, по какому-то недоброму предчувствию выделив его изо всех остальных мальчишек.

— Чиста-ай, — пискляво протянул он. И тут же пояснил пацанам, кивнув на меня вихрастой головой: — Учителки сын это. Отец у его анжинером в Якутске работает, а они тута.

Толпа молчала. А пацан снова стрельнул в меня плутоватыми смешливыми глазками и, слегка коснувшись грязными пальцами воротника, пропищал:

— Беленький, марать жалко. И ремень гладкий, новый, должно. Новый, а?

— Новый, — промямлил я.

— Я жа вижу. И штаны новые. Сразу видать, антиллигент. А как зовут?

— Коля.

— Хе! — неопределенно хмыкнул тот. — А меня Яшкой. Стрижов я. А Стрижом назовешь — во, понял? — поднес он к моему носу кулак.

— Понял, — еще тише ответил я.

— Понятливый, — усмехнулся Стриж. — А дружить хочешь? — неожиданно и уже совсем миролюбиво спросил он и, вытерев о штанину грязную руку, протянул мне.

— Хочу, — обрадованный таким поворотом, выдохнул я и с удовольствием пожал Яшкину руку.

Пацаны захихикали, зашептались, но Стриж сердито оборвал смех:

— Чего скалитесь? Гляди, мальцы: кто Кольку тронет, тому от меня худо будет, понятно? Я с ним дружить буду…

Яшка продолжал вычитывать и грозить пацанам, слушавшим его хмуро, но молча, а я все больше удивлялся этому заносчивому и в то же время тщедушному мальчугану: почему его так боятся мальчишки? Ведь ему не сладить даже с одним из них, а он цыкает на них да еще угрожает!

— Ну, чего встали? Валяйте мыться! — скомандовал Стриж, и вся ватага сорвалась с места, бросилась с обрыва к реке.

А Яшка обнял меня за талию и повел назад, к нашим воротам. И ни противиться ему, ни убрать его грязную руку с моей новой белой рубахи я уже не смог. Так, в обнимку, мы и дошли до ворот.

— А мы счас «обозников» били, — говорил Стриж. — Ух, и дали же мы им, гадам! А после сами утекли, понял?

— А зачем вы с ними деретесь?

— Мы-то? Хе! А у нас с имя завсегда война, понял? У нас и атаман есть. Он во всем Знаменском самый главный. А я — во дворе, понял? Если меня кто тронет или не слушает, Коровин тому, знаешь, прочешет как? Не бойсь, покажу только… — И Яшка, нагнув мне голову, процарапал ногтем от самого затылка до лба. — Ну как?

— Больно, — признался я.

— Это что, я понарошке, а после Коровина цельный день орать будешь, понял?

— Понял.

— Понятливый, — повторил Стриж. — Только ты не бойся, я с Коровиным в дружбе. Со мной будешь дружить — тебя ни одна вша не тронет. Я ведь тоже не нищенский, у меня отец лавкой торгует. Мос-ка-тельной[2] — во какой! А еще одну открывать хочет. Как наторгует деньгу, так и откроет. А у Коровина отец мясником у отцова дружка работает, понял? Меня атаман не шибко-то тронет… Давай метнем? — вдруг предложил он.

— Как?

— Ну обменяемся. На дружбу, а? Ты мне ремень свой, а я тебе свое что… Метнемся?

— Сейчас? — растерялся я.

— А то когда? Матери боишься? Эх, ты! Ну скажи, в речке утопил, понял?

— Понял…

— Вот это по-дружному! — обрадовался Стриж, и сам помог мне расстегнуть пряжку. А заполучив ремень, в один миг свернул его в кружок и сунул в карман своих коротких штанишек.

— Ну, гуляй, Колька! Хошь, к пацанам иди, они не укусят. А мне домой надо. Я тебе опосля подарю что…

И не успел я удержать Яшку, попросить его подарить мне свой поясок, хоть и старенький, как Стриж умчался в ворота и исчез за углом своего добротного дома.

Настроение упало. Да и было от чего: дома меня, конечно, спросят об отцовском подарке, придется врать, выслушивать мамины нотации и обещания обо всем написать отцу и, может быть, лишиться прогулок. И это теперь, когда я могу не бояться мальчишек!

Я постоял, подождал Яшку, но дольше торчать у ворот посчитал стыдным: без ремня рубаха моя повисла мешком, и взрослые удивленно оглядывались на меня, проходя мимо. И зачем я согласился «метнуть»!

По узкой крутой тропе я спустился с обрыва к реке и, усевшись на опрокинутой вверх килем разбитой лодке, стал издали наблюдать за мальчишками, которых Яшка отправил мыться. Они сидели на бревнах, бегали голышом по берегу друг за дружкой, ныряли в холодную, как лед, ангарскую воду, проплывали всего несколько шагов и, как ошпаренные, снова выскакивали на берег. И никто из них не взглянул на меня, будто я стал невидимкой. И вдруг расхватали свои отмытые от грязи и высушенные на солнце штаны и рубахи, оделись, вскарабкались наверх. На берегу остался только один мальчуган с такими светлыми волосами, словно голова его была выбелена известкой. А на темных от загара плечах она казалась даже забавной. Мальчуган сидел на бревне, опустив свою белую голову, и перебирал в руках какую-то тряпку. Вероятно, его тоже обидели, и мне захотелось подойти к нему, как-то утешить его, а заодно поделиться и своим горем.

Я снял рубаху, свернул ее и, словно бы прохаживаясь, невзначай приблизился к мальчугану.

Но он не поднял головы и, не взглянув на меня, продолжал бесцельно теребить порванную, без того сплошь залатанную рубаху. Такую мама давно бы бросила к порогу вытирать ноги или сожгла в печи. А вот мой ремень был совсем новенький…

— Это тебе «обозники» порвали?

— А то кто же.

Разговор не получался. Но и уходить домой не хотелось.

Я присел на бревно и повторил тот же вопрос, что и Яшке:

— А зачем вы с «обозниками» деретесь?

Вот когда я увидел его глаза! Большие и серые, как зимнее безрадостное небо, они смотрели на меня рассеянно и печально.

— А кто с имя драться хочет? Небось пойдешь, когда Коровин приказывает. Яшке — ему что: задрался, нас послал, а сам орет только: «Валяй, мальцы, бей их, гадов!»

— Но ведь Яшка не атаман.

— Ну и что? Коровинский холуй он, вот кто. Да тебе-то что, ты же в дружках с Яшкой…

И в серых глазах белобрысого зажегся недобрый огонек. Вероятно, он хотел сказать больше и резче, но побоялся, что я все передам Стрижу; и умолк, склонил голову над рубахой.

Мне понравился этот белоголовый мальчуган с печальными серыми глазами. Но как подружиться с ним?

— Тебе рубашку жалко? А хочешь, я помогу тебе?

— Как?

— Очень просто. Попрошу сестру принести иголку и нитки. Хочешь?

— Давай, — оживился тот.

— Тогда покарауль это. — Я положил рядом с ним свою рубаху и кинулся наверх, во двор, к Ленке.

Через десять минут мы снова сидели на бревне: белобрысый старательно зашивал дыру, а я смотрел на его работу и ждал, когда теперь он заговорит со мной. Зашив дыры, он аккуратно намотал остаток нитки на иглу и, возвратив ее мне, показал штопку:

— Сойдет?

— Конечно. Даже незаметно, — похвалил я.

Среди множества заплат новый черный шов на выцветшей синей рубахе был действительно не очень заметен.

— Ну и ладно. А меня Сашкой звать.

— А меня Колькой, — подражая Сашиной грубоватости, сказал я. — А как твоя фамилия?

— Седых. А твоя?

Я назвал свою. Нет, Саша Седых мне безусловно нравился больше Яшки, коровинского холуя, хитрого и наверняка злого мальчишки. Даже остроносое, как лисья мордочка, лицо Яшки с нахальными, бегающими по сторонам глазками говорило за это. А Саша совсем не такой. И, наверное, очень бедный.

— Все одно мать увидит, заругается, — тяжело вздохнул мой новый знакомый. — А ты как? — показал он на мою рубаху.

— Что, как?

— Ну без ремня. Ты же его Стрижу отдал.

Мне стало стыдно. Значит, мальчишки видели, как я обнимался с Яшкой и как я подарил ему свой ремень.

— Мы метнулись, — понуро сказал я и отвел глаза от прямого Сашиного взгляда.

— Ну и зря. Думаешь, он тебе что свое даст? Дожидайся. Гад он, гад и есть. Погоди, он еще атаману про тебя набрешет. От того не откупишься…

Я, наверное, покраснел до ушей и хотел тоже сказать что-нибудь обидное Саше, но тот спокойно предложил мне:

— А ты ее в штаны засунь, рубаху-то. Нонче и без ремней ходят. И этот ваш музыкант этак же ходит. Еще и без штанов, так в срамоте одной шастает. Навроде бабьих штанов. На островах его видели…

— Трусы это. В них купаются.

— Все одно страмно, — повторил Саша. И, помолчав, тоскливо добавил: — Эх, жрать как хочется!

— Что же ты не идешь домой? Ты ведь зашил?

— Да нет, так я, — отмахнулся тот. — Да и дома тоже жрать нечего. Вот когда у отца лодка была, мы тогда рыбу ловили. А как лодку увели…

— Как увели?

— Ну, украли… Так и совсем хуже стало. А верно, что у тебя брат с белыми воевал? — неожиданно спросил Саша.

— Не с белыми, а против белых. И ранен был. Вот сюда, — показал я на плечо.

— Здорово! — удивленный, выдохнул Саша. И вдруг придвинулся ко мне, оглянулся, тихо заговорил: — И у Кольки Буряка брата тоже ранили. А у Сережки Щуки отца — того вовсе убили. А живут как — хуже нашего! А эти гады, которые в буржуях были, нонче опять колбасу жрут, пузы — во какие! Вот и у Яшки Стрижа отец лавку заимел, а еще вторую в городе открыть хочет — это как, а? А еще Сеньку Беляка взять: у того отец — верная контра! Еще в царской армии офицером был, у Колчака тоже, а теперь булгахтером на хлебзаводе — во как! Блины кажный день из крупчатки жрут! Это почему, а?

Я не знал, что ответить Саше.

— Не знаешь? — сокрушенно переспросил он. — Вот и другие, которые воевали, не знают. — И, помолчав, уже совсем дружелюбно сказал: — А насчет Коровина ты не бойся, он таких, как ты, мало бьет. Он ваших родителей страсть боится. Его за Яшку отец, знаешь, как порол? Ужасть! А вот крестить — это он всех новеньких крестит. И Стрижа тоже, и Беляка, у которого отец контра… А меня Седеньким окрестил; смешно, правда? Это Яшка все: «Эх, ты бедненький, седенький…» А Коровин и окрестил. Он, Коровин-то, сам не горазд придумывать, у него вот где сила…

Саша не договорил. Над обрывом показалась тоненькая фигурка сестры. Увидав меня, Ленка замахала обеими руками и радостно сообщила мне:

— Коля, к тебе пришли! С понтонки! Иди скорей! И убежала, взмахнув косичками.

Рыжий Степка

Я заправил рубаху в штаны, попрощался с Сашей и поспешил домой.

Кто мог прийти ко мне? Да еще в такую даль, через весь город, мимо наших врагов «обозников», которые не пропустят к нам, знаменским, никого из мальчишек. Я перебрал в памяти всех своих прежних приятелей и знакомых, но так и не остановился ни на ком. А может быть, приехал кто-нибудь с севера? От папы? Ведь обещал же мне он прислать из Якутска живой подарок — лису или белку.

Но едва я влетел в прихожую, как столкнулся с рыжим Степкой. Он жил в одном с нами дворе, но я с ним не дружил, а видел его только тогда, когда его мать стирала у нас белье, а он помогал ей носить его, полоскать или развешивать на веревках. А за то, что он был веснушчатый и огненно-рыжий, мальчишки дразнили его Рыжухой и Конопатым.

— Здравствуй, Коля, — улыбнулся мне нежданный гость своими желтыми, тоже будто веснушчатыми глазами.

Вероятно, я с такой неохотой ответил ему на приветствие и так вяло пожал его крепкую, в крупных веснушках руку, что Ленка, наблюдавшая нашу встречу, фыркнула и ускакала во двор.

Я поспешил увести Степку в комнату, чтобы не увидели меня без ремня мама и баба Октя. И, не зная, с чего начать разговор, небрежно спросил:

— Ты с кем пришел?

— Один, — добродушно улыбнулся тот.

— Совсем один? Через весь город?

— Да нет, зачем, мы теперь от вас близко живем…

— В Знаменском?! — вскричал я, обрадованный такому неожиданному и полезному для меня соседству. Ведь Степка хоть и не был никогда моим другом, но учился вместе со мной, а это уже что-нибудь да значит. И даже заступался за меня в школе. Но Степка охладил мою радость.

— Да нет, я не в Знаменском.

— А где?

— Я в обозных…

Я так и сел. Вот это новости! Степка — и «обозник»! С «обозниками» только что дрались наши знаменские. Значит, он наш враг? И Сашин? И Яшки Стрижа? И мой враг? Вот так штука!..

— Мы еще до вас переехали. Матери работу в обозных мастерских дали, — спокойно объяснял между тем Степка. — У меня отец шорником был, а мать ему помогала. А когда отца юнкера убили…

— Ты зачем пришел?

— Я-то? Мне про тебя Синица сказал. С нами у понтонного моста который жил, помнишь? Отец еще у него хромой…

Синицу я не помнил. Да и не Синица волновал меня сейчас, а Степкина наглость. Надо же: явиться в стан врагов, да еще днем, да еще сразу же после драки!.. А Степка пялил на меня бесстыжие желтые, как у кошки, глаза и рассказывал, как, не замеченный пацанами, перешел он Ушаковку, пробрался огородами по всему Знаменскому к Синице и как тот, тайком от мальчишек, проводил его до самых наших ворот…

— Так ты шпионить пришел? И Синица твой — шпион, да? А ко мне зачем пришел — меня тоже шпионить заставить?! — прорвался я, наконец, готовый налететь с кулаками на своего непрошеного гостя.

Но Степка только широко улыбнулся.

— Да нет, зачем. Я не шпионить. Я и не дерусь с вами.

— А как же?.. — оторопел я.

— Не дерусь — и все. А зачем драться?

Я и сам не знал, зачем обязательно надо драться, но если здесь такой закон, если заставляют…

— Разве у вас нет атамана?

— Атаман есть, — уже мрачно ответил Степка. — И холуи у него, как ваш Яшка, тоже есть. А я все одно не дерусь с вами. А зачем драться? — повторил он, снова улыбчиво посмотрев на меня, сбитого с толку. — А к тебе так я. Повидать зашел. Да и моя мать твоей матери велела кланяться. Будешь, говорит, в Знаменском, к Нине Викторовне зайди, поклон от меня ей…

Степка продолжал говорить о себе и своем новом житье, а я ерзал на своем стуле и не знал, как мне дальше поступить с гостем. Провожать его домой я и не думал. Свои же поймают и изобьют за предательство. Попросить маму, чтобы она проводила его до моста? Тоже глупо. А тут еще ремень… Вот бы Юра пришел скорей из депо, тот бы обязательно проводил Степку…

— Ух, интересная! Это про путешествия? — неожиданно воскликнул Степка, подняв с полу оброненную мною толстую книгу. И, забыв обо мне, стал быстро листать страницы, разглядывать картинки. — Я про Суворова читал — вот тоже интересно! А эту не читал. Это про Кука?

Я утвердительно кивнул головой, хотя думал совсем о другом. Меня поразило не то, что этот полунищий мальчишка, сын прачки, оказывается, так любит читать, а его бесстрашие. Ведь рано или поздно ему придется идти домой, пробираться среди стольких врагов, а он преспокойно листает страницы, любуется картинками и не думает волноваться!

— Как ты не побоялся прийти к нам? В Знаменское? — не утерпел я спросить самого Степку.

Но тот так увлекся книгой, что ответил не сразу:

— Почему не боялся-то? Да ведь разведчики ходят. Мой отец завсегда в разведку к белым ходил. Война была, а тут…

— Но ведь побьют! Еще и убить могут!

— Да нет, зачем. Побить — это, верно, могут… Ух, интересная! Вот бы такую почитать. Дядя Егор меня в городскую библиотеку записал, так я там беру книги. А только хороших мало, про путешествия…

— А кто это — дядя Егор?

— Отцов друг. Вместе на фронте были. И в Белом доме[3], где губернатор жил, вместе от юнкеров отстреливались. Только отца убили, а он… Он сейчас в губкоме[4] работает.

— Большевик?

— Чудак! Нешто в губкоме чужаки работают? — снисходительно улыбнулся Степка и, закрыв книгу, бережно положил ее на мой стол.

Я немного поколебался и решительно предложил:

— Возьми ее себе.

— Кого?

— Книгу, конечно. Тебе же она нравится? А у меня таких еще много…

— Нет, правда?! — подскочил Степка. И спохватился: — А мать? Ругаться будет?

— Своим вещам — я хозяин, — с гордостью сказал я. — И мама никогда не ругается, если я дарю кому-нибудь свои книжки.

— Вот спасибо! — обрадовался тот. И немедленно схватил книгу, прижал ее к себе. — Может, у меня когда будет, я тоже тебе подарю, ладно?

— Ладно, — равнодушно сказал я. Уж хоть бы уходил скорее, пока не пришла мама и не отругала меня при нем за ремень.

Но Степка и не заставил ждать. Он сунул книгу за пазуху, туже подтянул тряпичный пояс, еще раз поблагодарил за подарок.

— Ну, я пойду. А если что надо будет, ты Синице скажи, он передаст мне. Он на Якутской живет, за баней. Да там его все пацаны знают… Ну, держи! — И Степка крепко пожал мою руку.

В прихожей, куда я проводил его, он предупредил меня:

— Ты со мной не ходи, Коля. Я один. Я тут через улицу — и на пустошь. А там близко… Пока!

И наружная дверь со стоном захлопнулась. Я кинулся в детскую и открыл окно. Видел, как из наших ворот вышел на улицу Степка, как, не торопясь, перешел он улицу-тракт и потерялся в бурьяне и кустах пустоши.

Мама

Мама вернулась из города вскоре же после ухода Степки, расстроенная и сердитая.

Я слышал, как она еще в прихожей жаловалась бабе Окте:

— Боже мой, что за жизнь! На базаре ни к чему не подступись, дороговизна ужасная, нищих, калек — на каждом углу… Что за власть! Что за порядки! Пучок луку стоил два, теперь — семь миллионов! Мясо — сорок пять миллионов! Я не знаю, что бы мы делали, если бы не паек в «Лензолоте»[5]!..

Сейчас ее настроение было для меня особенно важным: узнает о ремне…

К счастью, мама ушла на кухню и долго еще говорила о чем-то бабушке. А я плотнее закрыл дверь и, схватив первую попавшуюся мне на глаза книгу, сел читать. Маме всегда нравилось, когда я читаю. В таких случаях она не только сама не беспокоила меня, но и гнала от меня Ленку. Чтобы не мешала. Потому что я вообще читал мало и редко. А это ужасно, как говорит мама. Можно остаться неучем и потом всю жизнь копать землю. Конечно, мама — сама учительница и все правильно понимает. Ведь она кончила гимназию и еще три курса университета. И кончила бы весь университет, если бы не началась война с Японией и не погиб ее отец, капитан канонерки. Но об этом моем дедушке я никому из мальчишек не говорю, чтобы меня не прозвали «беляком».

Я читал и прислушивался к тому, что творилось на кухне. А там все еще звучал мамин сердитый голос и гремела посуда. Мама, когда злится, всегда придирается к бабе Окте и переделывает после нее все. Вот и сейчас, наверное, перемывает посуду.

Как я и ожидал, мама, наконец, хватилась меня. Я уткнулся в книгу и даже зашептал, будто такой интересной книжки я не читал никогда в жизни.

— Слава богу, взялся за ум.

Я зашептал еще громче. Но мама и не думала уходить.

— Чем же ты так увлекся? Я тебя спрашиваю?

Я с трудом оторвался от книги и даже обиженно проворчал:

— Ну, читаю — и читаю. Знаешь, как интересно…

— Странно. Никогда ничего тебе не было интересным, — мягко сказала мама и подошла ко мне, ласково провела ладонью по моим жестким вихрам. И посмотрела обложку книги. — Ты что читаешь?

Я с удивлением посмотрел на маму.

— Книгу.

— Петрографию? Как она к тебе попала? Отец с ног сбился, искал ее перед отъездом, а она вот где…

Мама взяла у меня книгу, полистала те страницы, где я читал.

— Ну и что же ты прочел? Что тебе нравится?

— Все.

— Камни? Ты чего мне морочишь голову?

— Я не морочу… Я читал…

— Хорошо. — Мама уселась против меня, и зеленые глаза ее потемнели. — Расскажи мне, что ты сейчас прочел?

Я обмер. И надо же было этой петрографии попасть мне на глаза!..

— Молчишь? Мать радуется, что он, наконец, взялся за книгу…

Я молчал, моргал и следил за маминой свободной рукой, которая вот-вот могла поймать меня за ухо. А мама стыдила меня, грозила написать обо всем отцу, отдать меня в депо к Юре и вдруг смолкла: в двери, прижав подол фартука к губам, застряла напуганная маминым криком бабушка. Милая баба Октя! Она всегда приходила ко мне на выручку, хотя и не всегда выручала…

— Оставь нас одних, мама!

— Да я что… Водички бы, Нинушка, воды нету…

Мама метнула в бабу Октю зеленые молнии, но не прогнала ее.

— Хорошо, сейчас будет вода. — И приказала мне: — А ну, марш за водой! Потом договорим…

Не помня себя от радости, я кинулся к двери, но мама поймала меня за руку.

— Ты что, в таком виде?

Я вернулся к столику, сорвал со спинки стула рубаху и, в один миг надев ее, растерялся. Да и мама поняла мою растерянность, строго спросила:

— А пояс? Где ремень?

Мысли замелькали в моей голове, как в калейдоскопе. Надо было что-то немедленно придумать, но что?.. Я завертелся волчком, будто разыскивая ремень, перевернул стул, подушку и одеяло, дважды нырнул под стол, заглянул даже на книжную полку…

— Где ремень? Сейчас же скажи: где ремень?! — не спросила — вскрикнула мама. И выставила за дверь бабу Октю.

Я молчал.

— Бог мой, что ты сделал с рубашкой? Я гладила ему… В чем у тебя ворот? Спина? Ты, что, дрался с мальчишками?.. Где ремень?!

— Утопил… Я нечаянно…

— Лгунишка! Шалопай!.. — И мамина рука поймала-таки мое ухо.

Я заорал что есть мочи, но мама оттолкнула меня от себя и неожиданно разрыдалась…

Не знаю, чем бы это все кончилось, если бы не пришел Юра.

— Мамочка, что с тобой? Что случилось?..

Юра всегда был ласковей с мамой и бабушкой, чем со мной и Леной. И даже когда спорил с ними о политике или о чем-нибудь другом, то старался не сердить их, уступал или переводил все в шутку. Вот и сейчас брат увел ее из детской и вернулся ко мне строгий, как отец.

— Как тебе не стыдно врать, Коля! Ты же брат комсомольца, вырастешь — сам будешь комсомольцем… Где ремень?

— Подарил — вот где!

— Кому?

— Другу.

— Вот как? — усмехнулся брат. — Не успел познакомиться, как уже завел друзей и раздаешь отцовские подарки? Что это у тебя за друг? Ну? Я же все равно узнаю…

— А тебе зачем? Я ведь тебя не спрашивал, когда ты дарил своему другу кинжал? Не спрашивал, правда?

— Так то боевому другу. И кинжал мне достался в бою…

— Яшке Стрижу подарил он!

Это уже выпалила Ленка. А я и не заметил, когда она появилась в комнате.

— Что за Стриж? — удивился Юра.

— Стрижов. А кличка у него — Стриж, — тараторила противная Ленка. — У него отец торгаш, лавку содержит…

— Торгаш? Вот ловко! — воскликнул Юра. — Брат комсомольца завел дружбу с нэпманским сынком! Вот порадовал, братец!

— Он сам у меня взял.

— Отнял, что ли? Как же ты позволил ему отнять? Что-то ты, брат, заврался. Говори честно!

Мне было стыдно смотреть в глаза Юре, а тем более сказать всю правду. Да еще при Ленке, которая и без того уже улыбалась. Но в разговор вмешалась баба Октя:

— Ну чего ты пристал к ребенку? Ну, подарил, эко диво! А что лавка у Стрижовых — так дитё тут ни при чем.

— Нет, при чем, бабушка!

— При чем, при чем… Иди-ка вымойся лучше, щи стынут.

А после ужина мама позвала меня в свою комнату и, прижав к себе и лаская, упрашивала:

— Пожалуйста, никогда не лги, Колечка. Ложь — это самое плохое, что может быть… И перестань дружить с сорванцами. Чему они тебя могут научить, кроме грубости и дурных словечек: «факт!», «пацаны»… Ты же культурный мальчик. Хорошо, я сама найду тебе товарищей. Ну, не будешь больше расстраивать меня?

— Не буду.

— Слава богу. А теперь иди читай. И принеси мне петрографию, мы отошлем ее папе.

Опять Яшка

Мама не забыла своего обещания и на следующее утро привела ко мне сразу двух мальчиков.

— Вот тебе товарищи, Коля. Покажи им свои игрушки, книги. Можете погулять.

И ушла, оставив нас одних в детской.

— Вова, — назвал себя тонкий, длинный.

— Федя, — буркнул толстый коротыш. И почесал в ухе.

Я вытащил из-под кровати коробку с оловянными солдатиками, разделил их поровну на три части, отыскал резиновый мяч и объяснил, как надо играть. Но толстый Федя опять почесал в ухе и недовольно сказал:

— Неинтересно в солдатики. Давайте лучше в щелчки.

— А это как? — спросил я.

— Очень просто. У тебя карты есть?

Карты, конечно, у нас были, только не у меня, а у мамы. Но мама строго запретила их брать.

— Вот карты, — пробубнил Вова и вытащил из кармана брюк грязную, очень истрепанную колоду, положил на пол.

Федя перетасовал карты, бросил каждому из нас по три штуки, — приказал мне:

— Набирай очко.

— Как? — не понял я.

— А ты не знаешь? В очко не знаешь?

— Не знаю, — признался я.

— Эх ты! Да в очко все знают!.. Вот смотри…

И Федя подробно рассказал мне, как надо играть в очко.

— А сколько переберешь — столько и щелчков, ясно? — добавил он. И опять заковырял в ухе.

Мы стали играть. Я все время перебирал очки, а Вовка с Федькой с удовольствием отщелкивали мне в лоб мои переборы.

И вдруг чей-то пронзительный свист раздался под окном. Еще. И еще раз.

— Это нас! — вскочил с полу Вовка. И выглянул в окно.

— Кто?

— Яшка. Может, случилось что… Пошли все!

«И тут Яшка! Что ему от нас надо? — невесело думал я, следуя за Вовкой и Федей. — Неужели опять драться с „обозниками“? А вдруг еще поведет к атаману, и тот будет меня крестить?..»

Во дворе уже толпились мальчишки. Стриж подождал нас, потом отвел всех к воротам и таинственно зашептал:

— Этот-то турка, опять на барахолку подался. В мешок чегой-то завернул и тащит. Айда, мальцы, поглядим, чего он такое носит! Вместях веселей будет!

— А «обозники»? Еще побьют, — подсказал Федя.

— Не побьют! — хвастливо заявил Стриж. — Я дорогу окромя знаю. А ты дрейфишь? Вот скажу атаману, что ты паникуешь…

— Я не паникую, я просто так… — струсил Федя.

— А кто это — турка? — спросил я.

— Сосед ваш. Музытер, — пояснил Яшка. — Айда! — скомандовал он. И первый направился вдоль обрыва.

Мальчишки — одни нехотя, другие вприпрыжку — последовали за Яшкой.

— Пошли и мы, а то плохо будет, — потянули меня за ними Федя и Вовка.

Мы миновали церковную ограду, спустились по крутому откосу вниз к Ушаковке и повернули в сторону от моста, к самому мысу. Босоногие задрали штаны выше колен и полезли в речку, а нам, то есть мне, Вовке и Феде, пришлось разуваться и догонять мальчишек.

Ноги мои вязли в черной, как смола, липкой тине, и я то и дело терял равновесие и чуть не шлепался в воду. А Яшка уже махал с другого берега нам руками и торопил. Потом повел нас причалами, по огородам и закоулкам, пока, наконец, мы все не выбрались на главную улицу Иркутска. И стали ждать нашего «соседа со странностями», или «турку», как назвал его Яшка.

Был обычный будничный день, но улица гудела людскими голосами и криками, пестрела нарядными платьями и шляпами, костюмами и «котелками», рабочими спецовками и старыми, грязными юбками, рубахами и штанами. Попадались и совсем нищие, слепые и безногие, в лаптях и лохмотьях. А по булыжной мостовой катились то красивые экипажи, то широкие пароконные платформы и телеги…

— Идет! — вскрикнул обрадованно Стриж и показал рукой на приближавшегося к нам загадочного соседа. Мелкими частыми шажками он шел, вытянув перед собой правую руку с сумочкой-сеткой, а левой прижимал к себе большой квадратный предмет, обернутый мешковиной, — картину, как сразу догадался я. Прохожие шарахались от его вытянутой вперед правой руки, весело оглядывались на него и острили, но сосед наш не обращал на них никакого внимания. На нас он даже не взглянул. А Стриж отскочил в сторону и, пропустив его, заносился, как собачонка: то догонит, завертится перед ним юлой, то вернется к нам и сообщит, что у него на носу от очков ямка, и снова умчится. А мы глазели на вывески и витрины.

Чем ближе к центру, тем больше движения, суеты, шума.

— «Власть труда»! Свежий номер! Чехословацкий эшелон в помощь голодающим Поволжья! — орет мальчишка с газетами.

— Небывалый успех Черной Маски! Борец Черная Маска великодушно дал согласие на реванш! Спешите купить билеты! — взвизгивает из циркового киоска старушонка в чепце.

— Э-эй, поберегись! — гремит бас кучера нарядного экипажа.

— Драю-чищу! За сапог — тыщу! За пару — две! У кого три ноги — скидка! — зазывает прохожих маленький чистильщик сапог.

Яшка подбежал, задрал штанину, поставил на ящик ногу в рваном ботинке.

— Чисть!

— А платить будешь?

— Чисть, говорят!

Мальчик сердито взглянул на Яшку, на стоящих за ним пацанов, принялся чистить. Яшка отдернул ногу.

— Чего это у тебя? Чем мажешь?

— Ваксой.

— А ну покажь! — И, выхватив из рук растерявшегося пацана баночку с ваксой, кинулся догонять художника.

Мальчик не закричал, не стал звать на помощь или ругаться. Испуганно тараща на нас глаза и судорожно обхватив обеими руками ящик со щетками, он прижал его к себе, как сокровище, и сидел так до тех пор, пока мы не прошли дальше.

— Надо отнять у Стрижа ваксу и вернуть мальчику, — сказал я Вовке и Феде.

Но те только пожали плечами и промолчали. Да я и сам понял, что предложил глупость: отнять у Стрижа ваксу — значит, получить от атамана хорошую взбучку. А кому это надо?

Барахолка кишела покупателями и продавцами, гудела, как улей. Старухи, волочившие по земле подолы, и голоногие, в ярких сарпинковых[6] платках, набеленные сметаной девчата, седобородые старики и — сапоги в гармонь, чесучовая[7] рубаха с огненным кушаком — безусая удаль; местные и приезжие, русские и евреи, грузины и греки, широкоскулые буряты и китайцы — все смешались в общем живом котле.

Изо всех сил работая локтями и ныряя под ноги взрослым, мы едва поспевали за Яшкой, пока не выбрались на довольно свободную площадку с двумя рядами торговок тряпьем и размалеванными коврами. В одном из рядов, сдавленный с обеих сторон горластыми бабами, уже стоял наш «сосед со странностями», держа в руках чудесную большую картину. А на разостланной на земле мешковине веером лежали акварельные рисунки. И, уперев руки в бока, выпятив грудь и разглядывая картину, стоял перед ним Яшка Стриж. Значит, я правильно догадался, что в холстине была картина и художник нес ее продавать. Но почему тогда он молчит и прячет глаза, будто ему стыдно продавать свою собственную картину? Да еще такую красивую. Ведь торговки же не стыдятся? А может, он продает чужие картины?..

Все объяснил подскочивший к нам Яшка:

— Видали, мальцы? Рисовалыцик! Сам, говорит, малевал! А ничего, верно? А я-то думал, чего он такое носит? — И снова вернулся к художнику, встал перед ним в прежнюю позу.

Я подошел ближе. Нас то и дело толкали, бабы кричали, чтобы мы убирались по добру или проваливали к чертям, — мы стояли, как вкопанные. Иногда покупатели, подойдя к коврикам, вертели их так и сяк, торговались и, мельком взглянув на картину, шли дальше. Один коврик с черными лебедями был даже продан, а наш сосед продолжал стоять, понуря голову, держа перед собой никем не замеченную картину. Мне даже стало обидно за него. Я сам любил рисовать красками и понимал, что ни один коврик не может сравниться с картиной художника, — почему же никто не покупает его картину?

— Пошли, — подойдя ближе, попробовал я увести Яшку.

— Хе! Вот еще! — огрызнулся тот. И вдруг решительно спросил художника: — Продаешь?

Глаза художника остановились на Яшке. Вот когда я отчетливо увидал их: карие и кроткие-кроткие, как у овечки.

— Да… Но, собственно, вам зачем?

— Вот чудак! А может, пондравилась. Сколько?

— Что — сколько?

— Денег, чего еще! Картина, видать, ничего, стоящая…

— Да гони ты его, мил человек, в шею! — не выдержала соседка с ковриком. — Какие у него, дьявола, деньги!

— Раскаркалась! — взъелся Стриж. — Может, есть, да на твою мазню жалко!

— Брысь, окаянный!

— Сама брысь!..

— Но позвольте, позвольте, — робко вмешался в спор художник. — Быть может, мальчика послали узнать родители…

— Воровать послали! Да мне-то что, вас же колпачат, — обиделась торговка. И залилась: — Эй, кому ковер, красочный, неплитанский!..

— Дура! — сплюнул в ее сторону Яшка. И опять к художнику: — Сколько?

— Я бы мог обменять, мальчик… Желательно на продукты: сало, постное масло…

— А хрукт хочешь?

— Что?..

— Хрукт, говорю. Яблоки, груши…

Художник пожал плечами.

— Видите ли, это для меня роскошь. И потом: пусть все же посмотрят ваши родители…

— А ну, подыми! — неожиданно властно приказал Стриж. — Выше подыми, говорю, видать плохо. Еще! Еще малость! Вот так ничего, ладно.

— Гляди, сейчас начудит Яшка, — толкнул меня в бок толстый Федя.

Художник послушно поднял картину, заслонив от себя Стрижа, и я, несмотря на свою ненависть к Яшке, готов был прыснуть от смеха. А Стриж подбоченился, отошел дальше, прищурился и затакал:

— Так… так… ничего… ладно… — И вдруг подскочил, выхватил из кармана баночку с ваксой и в один миг намалевал на картине черную рожу.

Взрыв хохота, криков и ругани оглушил нас. Бабы сорвались с мест, схватили вопящего Стрижа, потащили. Мы бросились врассыпную. Чьи-то сильные руки поймали меня, поволокли вместе с Яшкой…

…В тесном, прокуренном помещении милицейского участка я оказался рядом с хныкающим Федей и Вовкой. Стриж продолжал истерично орать и ругаться с бабами, а наш бедный сосед сидел у столика и горестно лепетал:

— А ведь я так надеялся заработать…

Дома мне, конечно, попало.

— Что он со мной делает! — кричала мама. — Ты посмотри, на кого ты похож! Где ты оторвал пуговицы?!.

Мама вертела меня во все стороны, как истуканчика, п без конца повторяла, что я не жалею таких дорогих вещей, как ботинки и брюки, что я скоро сведу ее с ума и что она сама пойдет в милицию и заявит на всех уличных сорванцов, которые не дают мне проходу.

— Каких сорванцов! Каких сорванцов! — не выдержал я. — Ты же сама говорила, что они хорошие мальчики!..

— Кто?..

— Твои Федька и Вовка, вот кто! Ты сама привела их ко мне! И велела играть с ними! И гулять!..

— Боже мой! — простонала мама. — Что же это такое? Что за жизнь! Что за дети!.. Будешь всю неделю сидеть дома и читать, читать, читать!

Эх, мама! Думает, мне самому хочется таскаться за Яшкой и удирать по грязи от «обозников». Но разве я виноват, что никому-никому из взрослых нет до нас никакого дела. Даже игрушек не продают в лавках.

А вечером мама пришла ко мне в детскую с Юрой и, застав меня за книгой, ласково прижала к себе и поцеловала.

— Ты прости меня, Колечка. Я, конечно, сама виновата, что нашла тебе плохих товарищей. Но ты уже большой мальчик и сам должен понимать, что хорошо, что плохо. Ведь тебе завтра одиннадцать! Ну? Обещаешь мне не делать больше таких выходок?

А рядом с мамой стоял и как-то особенно улыбался Юра. И держал что-то завернутое в бумагу. Подарок — догадался я. А ведь я и забыл, что завтра у меня день рожденья!

Мама еще раз поцеловала меня и вышла из комнаты, а Юра положил передо мной на столик бумажный сверток и сказал:

— Уезжаю, брат.

— Куда?! — воскликнул я, в то же время косясь на столик.

— В сёла. Кулачье урезонивать. Ни продналога, ни нужды народной признавать не хотят, зерно попрятали. Новых денег ждут да подороже хотят продать, шкуры! Вот мы, комсомольцы, и едем…

— Зерно отнимать?

— Пока уговаривать. А там видно будет. Надо найти у кулаков хлеб и заставить их продать государству. Ну и продналог тоже. Ведь на Волге еще от голода не очухались, Красная Армия еще беляков не добила, вчера только Благовещенск освободила… Вот какое, брат, дело!

Я с гордостью смотрел на своего старшего брата и с нетерпением поглядывал на бумажный сверток — наверняка, подарок.

— Я тебя понимаю, брат, — продолжал Юра, — там, в городе, тебе было легче: знакомых больше, меньше сорванцов, как говорит баба Октя. Только надо быть посмелей, Коля. И советую не забывать, что сам-то ты — брат рабочего. И отец наш — из рабочей семьи. Не чурайся детей рабочих и держи себя смелей с Яшками да маменькиными сынками. Ну, и побьют когда — не велико горе, а честь свою рабочую не роняй! И брось ты эти свои ботиночки, брючки, ходи, как все, проще. И ногам польза, и павлином среди воробьев не будешь. Договорились?

С Юрой я был, конечно, согласен и с удовольствием бегал бы босиком и в заткнутой за штаны рубахе, но вот как договориться с мамой? Но Юра понял мое молчание правильно и сказал:

— С мамой мы уже говорили об этом, и она больше не будет наряжать тебя, как на праздник.

— Нет, правда? — обрадовался я. — И босиком можно?

— И босиком. А вот тебе мой подарок.

И Юра развернул бумагу и торжественно вручил мне игрушечный паровоз и три пассажирских вагона, все сделанные из железа и выкрашенные блестящей масляной краской. Такого дорогого подарка я даже не ожидал!

— Вот смастерил сам, как мог, — чуть-чуть конфузясь, пояснил Юра. — Ты уж, брат, извини, если что не совсем…

Но я бросился обнимать и целовать Юру, не дав ему договорить. Вот уж не подумал бы, что Юра так хорошо может делать игрушки! Да еще из железа! И, как только Юра вышел, сразу же принялся играть в поезд. Я катал его из угла в угол, начертил на полу рельсы, стрелки, железнодорожные станции, а оловянных солдатиков заставил выполнять роль железнодорожников, стрелочников и пассажиров.

Но разве радость может быть полной, если не с кем ею делиться? Как жаль, что уже поздний вечер, почти ночь, и некому показать поезд!

На другой день я проснулся и соскочил с кровати раньше всех, даже бабы Окти. Солнце уже заглянуло в окно, не закрытое ставней, и его первые, еще холодные лучи весело заиграли на голубых с красными колесами вагонах и паровозе. Чтобы не разбудить Лену, я осторожно взял со столика поезд, оловянных солдатиков и на цыпочках вышел из детской, направляясь во двор. Вчера к Вовкиному дому привезли целую кучу песка, и можно построить железную дорогу, как на Байкале: с тоннелями, мостами, крутыми подъемами…

— Ты куда это, Коленька?

— Тсс!.. Я поиграть, баба Октя… Я совсем немножечко поиграю…

— Не терпится? Вона в какую рань поднялся, внучек. Оделся бы, мать-то что скажет.

— Я босиком, баба Октя. Юра сказал, что мне обязательно надо босиком, как все. Он даже с мамой договорился.

— Ну, договорился, тогда ступай. Игрушка-то уж больно хороша, вчерась видела. Я тебя позову.

И баба Октя помогла мне открыть запоры.

С Ангары дул легкий, но такой холодный ветерок, что в одних трусиках и соколке было зябко. А кожа сразу покрылась мурашками. Но мне было не до мурашек. Пока проснутся и набегут со всего двора посмотреть на мой поезд мальчишки, я успею построить и тоннели, и мосты и удивить их еще больше.

Но не успел я построить и половины «пути», как с крыльца позвала меня Ленка:

— Коля, мама зовет!

Пришлось опять собирать игрушки, плестись домой.

— Ты куда так рано? И почему босиком? Этого еще не хватало! — встретила меня в коридоре мама.

— Но ведь ты сама обещала Юре разрешить мне ходить, как все мальчики. А сегодня у меня день рожденья…

— Вот потому, что у тебя сегодня день рожденья, ты и не должен появляться на улице в таком виде, — уже спокойнее сказала мама. — А там поглядим. Ну, поздравляю тебя, Колечка! И пойдем к столу. Баба Октя приготовила тебе свой подарок… Да, да, умойся, конечно, и надень все чистое. Я положила тебе на кровать.

«Ну вот и опять павлином среди воробьев, — невесело думал я, скобля уши и шею. — Как же мне играть во всем чистом? Да еще на песке? Только и смотри, чтобы не испачкаться…»

В столовой меня ждал торжественный торт, испеченный бабой Октей из настоящей белой муки. В середине его было написано чем-то розовым: «С днем рожденья», а вокруг воткнуто одиннадцать восковых свечек. Это было так приятно, что я на минуту даже забыл о поезде. Лена зажгла свечи, поцеловала меня в щеку и тут же больно вцепилась в ухо:

— Расти большой, расти большой, расти большой!.. — трепала она меня и смеялась, пока мама не сказала ей: «Хватит!»

Противная Ленка! Пользуется случаем, что я не могу ей ответить тем же, и мстит мне за все обиды, которые я сделал ей за год. Потом баба Октя первому отрезала мне самый большой кусок торта. И, как будто только этого и ждали, принесли телеграмму от папы. Мама прочитала ее вслух:

Поздравляю Колю днем рожденья крепко целую наши дела тоже идут хорошо целую всех сын муж папа

И ни слова об обещанном подарке! Но все равно мы очень обрадовались телеграмме и тут же принялись писать ответ, только не телеграммой, а письмом. Но о моих злоключениях мама на этот раз умолчала.

И вот я нарядился во все новое, дал маме слово не отлучаться никуда со двора и уже без прежнего удовольствия отправился со своим поездом достраивать железную дорогу, а главное, конечно, похвалиться игрушкой.

Как я и ожидал, поезд мой привел в восторг не только Сашу Седых. Пацаны сбежались к куче с песком, и все вагоны и паровоз немедленно пошли по рукам, причем каждый, прежде чем взять игрушку, тщательно вытирал о штаны пальцы и, насмотревшись, бережно передавал другому. Откуда ни возьмись, прискакал Яшка, увидал мой поезд и запищал:

— Подумаешь! У меня лучше был! А этот самделочный, не фабричный!

Самолюбие мое было задето. Откуда у Стрижа мог быть лучше, если игрушки продают только на барахолке, и те больше тряпичные и плохие. Но вызывать на ссору Яшку не стал.

— Это ему старший брат сделал. Он в депо слесарем работает, — угодливо пояснил Стрижу Федя.

— Хе! Я ж и говорю, что самделочный! А ну, дай!

Яшка бесцеремонно осмотрел паровоз, пошмыгал своим клювом-носиком и поставил на землю.

— А ну, мальцы, тащи проловку, рельсу будем делать для поезда. Эх, семафоров бы!..

И вдруг вскочил, помчался от нас к воротам.

Я посмотрел ему вслед и обмер: в наш двор, как в свой собственный, входил грозный атаман Иван Коровин.

Мы встали. Атаман двигался в нашу сторону. Красные, оголенные до локтей руки его висели почти до колен, из-под узкого лба смотрели на нас медвежьи глазки. За ним шло несколько пацанов его свиты.

Яшка подбежал к Коровину, залебезил. Атаман задержался, пожал Яшкину руку и опять задвигал своими ногами-«обрубышами», не спуская с нас недоброго, тяжелого взгляда.

— А мы в новую игрушку играем! — пищал подле него Стриж. — Ему брат сам в депе сделал!..

Атаман подошел, запустил в расстегнутый ворот рубахи толстую руку, молча вперился в поезд.

— Видал, Вань, это людские. А энтот с товарами. Багажником называется… — не унимался Стриж.

Но Коровин не выразил ни удовольствия, ни любопытства и, медленно подняв глаза, уставился на меня не мигая:

— Кто это?

— Колька. Анжинерихи сын. Его отец на Ленском севере анжинером работает, золото на горах ищет…

— Новенький?

— Ага! Вторую неделю живет. С ангарского моста переехал, — трещал Яшка. — Антилигент он, чистенькай…

— Все одно, — сурово перебил атаман. — Антилигент, значит? Окрестить надо.

— Вот здорово! — взвизгнул Стриж. — Антилигент! Антилигент!

Не в силах двинуться с места, я во все глаза смотрел на страшного, гориллообразного атамана, ожидая, что он еще скажет. Но тот вдруг резко выбросил руку, схватил меня за рукав, притянул к себе.

— Пусти! Как ты смеешь! — закричал я, пытаясь вырваться.

— Пиши: Колька Антилигент. Новенький. Записал?..

Я не видал, кому басил атаман и кто ответил ему: «записано», — жуткая режущая боль обожгла всю мою голову, ото лба до затылка. Вероятно, я заорал бы на все предместье, если бы мой рот не был прижат к коровинскому животу.

Пацаны и приятели Коровина хохотали, а Яшка так визжал от восторга, что звенело в ушах. Плача, я нагнулся поднять с земли свою игрушку, но получил сзади пинок, перелетел через поезд и упал в песок…

…Сидя на земле и плача от обиды, бессильной злобы и боли, я видел удалявшихся атамана и его свиту. Под толстым красным локтем Коровина навсегда уплывал от меня Юрин подарок, а рядом со мной сидел на корточках и смотрел на меня своими печальными серыми глазами Саша Седенький. Ни Яшки Стрижа, ни других пацанов уже не было.

— Он всех эдак крестит, — сочувственно сказал Саша, и от этого мне почему-то стало легче.

— Вот расскажу Юре, он ему покажет, горилле!..

— Зря. Он тогда в школе тебя кажный день мордовать будет. Верь мне. А за игрушку он тебя больше не тронет, это точно. Пошли на Ангару, прохладишься маленько, — вздохнул Саша и поднялся.

Мне ничего не оставалось, как последовать его совету и «прохладиться». Проходя мимо дома Стрижовых, я заметил выглянувшую из-за угла Яшкину веселую рожицу. Стриж показал мне язык и скрылся.

Степка ищет смелых

Мы долго бродили с Сашей по берегу, сидели на плотах, рассказывали друг другу о своей жизни. Вот когда я узнал, почему Саша боится Стрижа больше других мальчишек: Сашина мать моет Стрижовым полы, стирает, а те за это отдают ей свои объедки и обноски. Ведь у Саши четыре сестры и брат, и все мал мала меньше, а одеть такую ораву и прокормить нечем. Этой зимой они все так голодали, что соседи сами приносили им, что могли: куски хлеба, мослы, порченую картошку. Отец у Саши раньше работал грузчиком в пароходстве, а потом надорвался и очень долго болел. И с тех пор работает ночным сторожем, а днями шьет тапочки на продажу. А тут еще «увели» лодку. Вот почему Сашина мама рада даже стрижовским объедкам. А Стриж пользуется этим, командует Сашей, как хочет, а при случае ябедничает на него своей матери. И тогда дома Сашу бьют да еще называют гадиной и кровопийцей. Потому и глаза у Саши такие печальные, будто в них навсегда застыло хмурое, безрадостное небо.

На берегу к нам подошел крепкий, выше нас на полголовы, мальчик, в залатанных, как у Саши, штанах и рубахе и, встав против меня, долго смотрел пристально, но беззлобно. Я не встречал его среди наших мальчишек, но широкое скуластое лицо пацана мне казалось знакомым. Где я его мог видеть?..

— Ну, здравствуй, — сказал он мне наконец и протянул руку.

— Здравствуй, — ответил я, невольно оглядываясь на Сашу.

— Не узнаешь? Да мы с тобой в соседских дворах жили. У понтонки. Синица я. Колька Синица, помнишь?

Вот когда я вспомнил этого крепыша, сына хромого сапожника, с которым дружил рыжий Степка.

— Узнал, — сказал я пугаясь. Неужели послал его ко мне Степка? Уж не собирается ли тот и сам опять явиться ко мне с этим Синицей? А Стриж узнает, что я дружу с «обозниками», передаст атаману — и прощай моя свобода и улица!

— А ну, валяй от нас, малый. После позовем, — приказал Синица Саше Седенькому. И, когда тот послушно отошел, зашептал мне:

— Степка кланяться велел. И матери твоей тоже.

— Он у тебя был?

— А он завсегда у меня бывает.

— А ты у него?

— Я-то? Я— нет, я еще не был… — конфузливо протянул Синица. И, помолчав, сообщил мне так тихо, чтобы не слышал Саша: — Коровин опять поход хочет делать, «мушку» грабить.

— «Мушку?»

— Ну, пацанов, которые на косе рыбу ловят. Они на «мушку» ее ловят, самделочную, так их за это самих «мушкой» зовут.

— А зачем грабить?

— Чудо ты, — как и Степка, насмешливо бросил Синица. — А китайские огороды кто велит грабить? А с «обозниками» драться — кто? Это все атаманы заставляют нас, вот кто! Думаешь, у «обозников» таких нет, как наш мясник Ванька Коровин? Тебе вот с пацанами драться охота?

— Нет, — согласился я. Драться мне ни с кем не хотелось.

— И мне неохота. А зачем деремся? Коровина боимся, вот зачем, верно? А Степка и другие, которые с ним дружат, не боятся! Думаешь, Коровин зачем на «мушку» войной идет? Думаешь, это так просто? Они ему рыбу перестали носить, вот он и озлился. Один с имя не сладит, так он нас… Не пойдем?

— Это тебя Степка научил?

— А тебе что? Грабить охота?

Грабить мне не хотелось, но и получать от Коровина еще взбучку было страшно.

— Это тебя Степка научил, да? Чтобы мы его «обозников» не трогали, да? А потом сами нападут на нас, да? Шпион он, твой Степка! И ты шпион!..

— А пошел ты!.. — презрительно сплюнул к моим ногам Синица. И зашагал от меня берегом, в сторону бани.

Саша немедленно подбежал ко мне:

— Чего он?

Но я так разволновался, что не сразу ответил товарищу.

— А так. Книжку просил. Про шпионов, — сказал я первое, что пришло в голову, все еще глядя на удалявшегося Синицу.

Саша недоверчиво посмотрел на меня, но промолчал. А мне уже было не до Саши. Я прекрасно сознавал, что все, о чем я наговорил Синице, — было ложью. Ни Степку, ни его я и не думал считать шпионами и, как и они, ненавидел Коровина. Но не мог же я сказать Синице, что боюсь коровинских кулаков.

Дома на этот раз все обошлось без маминых возмущений и стонов, хотя Ленка успела-таки насплетничать о моем «крещении» и отнятом у меня Юрином подарке. Мама даже пожалела меня и сказала, что обязательно заставит Юру разыскать хулигана и взять у него мой поезд. Но потом я слышал, как она жаловалась бабе Окте и плакала.

А у меня целый день не выходил из головы обиженный мною Синица. За что я накричал на него? И, может быть, прав Степка, что только войной с атаманами мы можем оградить себя от их преследований и издевательств над нами? А теперь ищет смелых, которые не боятся Коровина. А вот я испугался…

Поход на «мушку»

Ура! Мне наконец разрешили бегать босиком, как все мальчишки! Мама, отпуская меня в старье, без пояса и ботинок, так и сказала:

— Ну, бог с тобой, ходи неряхой. Наверное, так теперь нужно.

И, хотя резало с непривычки босые ноги, мы с Сашей носились по двору и пыльным улицам, как угорелые! Я помогал ему носить с Ангары воду, развешивать на веревках белье, а он бегал со мной в лавки за керосином и спичками или учил меня плавать на Ушаковке[8], чего я никак не мог усвоить. Научил меня плавать, как это ни смешно, Яшка Стриж.

Стоя по пояс в воде, я старательно наблюдал за Сашиными движениями и не заметил подплывшего сзади Яшку. И вдруг почувствовал, как кто-то схватил под водой меня за ноги, оторвал их ото дна и толкнул в спину. Я шлепнулся носом в воду, захлебнулся и бешено заработал руками, изо всех сил стараясь удержаться на поверхности и освободить ноги. А Стриж крепко держал меня за щиколотки и орал на всю Ушаковку:

— Мальцы, гляньте, Антилигент плывет! По-собачьему!

И я плыл. Правда, после такого плаванья я долго не мог прийти в себя, но потом сам попросил Сашу подержать меня за ноги, а там и поплыл один, без поддержки.

В тот же день Яшка передал всем нам приказ атамана: завтра в девять часов утра собраться на Ушаковском мосту, будет поход на «мушку». А кто не пойдет, того Коровин будет судить и накажет «по-страшному».

Сердце мое упало. Вот и начинается то, о чем говорил Синица: грабить у своих же знаменских пацанов для Коровина рыбу! Вот и попробуй не пойди!

На другое утро все наше войско собралось на Ушаковском мосту в ожидании атамана. «Обозники» со своего берега кричали нам всякие гадости и грозились, но ближе подойти к нам боялись. А мы висели на перилах, цеплялись за подводы обозов, швыряли сухой глиной в «обозников» и вообще дурачились, как умели. А я все ждал Синицу: неужели он не побоится Коровина? Но он так и не пришел.

Атаман явился в окружении своей свиты только в десять.

Миновав мельницу и мыловарку, которыми кончалось предместье, мы спустились в глубокий овраг и начали совещаться.

— Надо шпиёнов послать, — пробасил Коровин, оборвав споры. И при этом посмотрел на меня.

— Не шпионов, а разведчиков, — не выдержал я его тяжелого взгляда.

— Все одно, — буркнул атаман. — Вот ты и пойдешь, понял?

— И Седенький пущай с ним идет! Они дружки, пущай вместе топают! — пропищал Яшка.

Атаман поддержал Стрижа, и мы с Сашей отправились в разведку.

Я никогда еще не видел вблизи, как ловят рыбу рулеткой, и с интересом загляделся на это зрелище. Стоя по колена в холодной ангарской воде, маленькие рыболовы забрасывали далеко от берега леску с крючком и наплавом, а когда течение уносило их, наматывали лесу на колесико, подтягивали к себе. И снова бросали. Так повторялось множество раз, пока поплавок не нырял в воду и на вытянувшейся вдруг струною лесе не билась рыба. Я так загляделся, что даже забыл о своей постыдной роли, но Саша подтолкнул меня в спину и прошептал:

— А много их седня. Я двадцать семь сосчитал.

«Мушка» не обращала на нас никакого внимания, продолжая лихорадочно крутить рулетки. Взрослых рыбаков не было, они сидели на якорях в своих лодках, на самой середине реки.

— Разве это ловля: в час по одной рыбе! Охота была ловить, — попробовал я завести разговор с маленьким рыболовом, чтобы тот не мог догадаться, зачем мы пришли.

Но мальчишка только посмотрел на меня и отвернулся. За него ответил сосед:

— Будешь ловить, коли дома жрать нечего. Тебя-то, видать, сладко кормят.

Я понял, что сказал глупость, и отошел. И у такой нищеты Коровин собирается отнять рыбу! Но что поделаешь, если даже бедняк из бедняков Саша Седых и тот вынужден подчиняться Коровину и делать все, что взбредет в голову атаману. А вот Синица не подчинился и не пошел с нами.

Мы еще раз пересчитали всю «мушку», заглянули в садки и вернулись в овраг. Я доложил атаману результаты разведки.

— Ясно, — сказал он. — А теперь айда!

С трех сторон с гиком и свистом мы налетели на рыболовов. Пойманная врасплох «мушка» бросалась то в одну сторону, то в другую, всюду натыкалась на нас и, наконец, прижатая к реке, покорно ждала расправы. И атаман крошил ее своими ручищами, валя с ног, ломая удилища, швыряя, как котят, в воду, рыча от удовольствия и азарта…

…С обильными трофеями мы победоносно возвращались домой. За отличную разведку нам с Сашей дали по хариусу, а весь атаманский «трофей» несла на обломке удилища его свита. Однако у самых ворот Саша остановился и, тяжело вздохнув, протянул мне своего хариуса:

— На, возьми себе.

— А ты?

— А мне все одно дома не поверят.

Я и сам готов был провалиться от стыда сквозь землю вместе с рыбой, а тут Саша свою отдает.

— А мне, думаешь, поверят?

— Тебе, может, поверят. А я где взял? Не купил же…

Да, не радовала нас с Сашей атаманская награда. Зато Яшка Стриж всю дорогу хвастал своим трофеем и подбивал атамана на новый поход на «мушку». Будто ему тоже дома жрать нечего.

— А знаешь, — предложил я, — давай твоей маме отнесем! Скажем, я наловил!..

— Зря это.

— Ничего не зря! Зато сестренки твои, знаешь, как рады будут! Хариус! Лучшая в мире рыба!

Саша заколебался. Ведь такой вкусной рыбы в Сашиной семье не ели с тех пор, как украли лодку. А на рынке поди купи!..

— Ну не бросать же их, верно? — убеждал я. — Да за них любая торговка сто тысяч даст! А то и больше!

— Ладно, давай, — сдался Саша. — Только вместе пойдем, сам скажешь.

Вслед за Сашей я переступил порог его дома и — поперхнулся: в небольшой кухне стоял такой пар и так едко пахло щелочью, какой-то кислятиной, гарью, что трудно было дышать. Кое-как свыкнувшись с вонью и духотой, я поздоровался с Сашиной матерью и, протянув ей рыбу, сказал:

— Возьмите, это я сам поймал.

— Рыба? — удивилась та.

— Ага, хариусы. На уху. Берите, тетенька, а я еще наловлю… — врал я напропалую, видя удивление и нерешительность Сашиной мамы.

Стряхнув в корыто мыльную пену, она протянула ко мне жилистые, красные от кипятка руки и, словно не веря своим глазам, осторожно приняла рыбу. Выбежавшие из-за полога маленькие Сашины брат и сестренка обступили мать, а та повернулась ко мне, отерла о фартук руку, но подать ее все-таки не решилась.

— Спасибочко, Коля, за доброту твою. Мой-то вон целые дни баклуши на реке бьет, — кивнула она на Сашу, — а чтобы рыбу хоть половить…

— А ну, кто тут рыбак? — вышел на кухню хозяин дома. Худой, сморщенный, он больше походил на дедушку, чем на отца Саши. — Сам, говоришь, поймал? Молодец! На что поймал-то?

— На «мушку», — выпалил я, хотя так и не видел, что она из себя представляет.

— На какую? — И, видя мою растерянность, повторил: — На какую мушку, спрашиваю, поймал-то?

Я не знал, что ответить.

— На эту… как ее… самодельную…

— Это как понимать? Смеешься надо мной, парень? — улыбнулся Сашин отец.

Я понял, что попал впросак, и попробовал оправдаться:

— А мы с товарищем ловили. Он ловил, а я веслами греб…

— С лодки, стало быть? Это дело. Была и у меня лодочка, хариусов, линьков брали. Еще и на базар носили, бывало. А вот теперь нет у меня лодочки и купить ее или сделать — сил нету. Видал, руки дрожат как?.. Жила в спине лопнула, а на руки кинулось. А бывало, по десять пудиков по лесенке подымал…

Я облегченно вздохнул. Надо было теперь скорей уйти, чтобы опять не запутаться и не выдать себя и Сашу.

— До свидания… Мне домой надо… — заторопился я. И, не дав опомниться хозяевам, выскочил из душной кухни наружу.

…Ночью мне снился сон. Будто я плыву по реке, а за мной гонится страшная рыбища: величиной с кита, а во рту острые желтые зубы, как у Яшки. Рыбища догоняет меня, вот-вот схватит за ноги, а я не могу удрать: вода густая, липкая, и руки в ней вязнут, как в тесте. Я зову на помощь Юру, а он стоит на берегу и, улыбаясь, говорит: «За тебя заступись, Коля, тебе же потом хуже будет». И вдруг лицо брата меняется, светлые зеленые глаза его темнеют, уходят под узкий, нависший над переносьем лоб… Коровин! Он выбрасывает ко мне толстую красную руку, выхватывает меня из воды и, повернув к скучившимся на косе маленьким рыболовам, хрипло басит: «А ну, вдарь им!» Я, плача, поднимаю на перепуганных мальчиков палку и — просыпаюсь…

А утром на кухне меня вдруг спросила мама:

— Коля, за какую рыбу благодарила меня сегодня Сашина мама?

Мыло птичкой выпорхнуло из моих рук, а я беспомощно оглянулся на бабу Октю.

— Ты что, не понимаешь, о чем я говорю, Коля? Какую рыбу ты дарил ей?

— Хариусов.

— Я не о том спрашиваю: омулей или хариусов! Где ты взял эту рыбу?

Мысли перепутались в моей, как нарочно переставшей соображать, голове, и толкового ответа не находилось. Сказать, что купил? А где взял деньги? Самому подарили? А спросит: кто подарил? И почему не принес домой?.. Хоть бы не ушла сейчас баба Октя…

— Ты что, оглох? Я кого спрашиваю?!

— Меня.

— Дай ты ему мыло-то смыть, — начала было баба Октя, но мама сердито попросила ее оставить нас одних и, повернув меня лицом к себе, строго спросила:

— Я спрашиваю: где ты взял рыбу?

— Пацаны дали… мальчики… Я с ними ловил, а они дали… А Седыхи бедные, ты же знаешь… Ты сама им дарила и картошку, и все…

И замолчал: перед глазами стоял маленький рыболов, горько сказавший мне: «Будешь ловить, когда дома жрать нечего…»

— Ты что-то не договариваешь, — не унималась мама. — Я вижу, что ты скрываешь от меня что-то нехорошее. Ну хорошо, скоро вернется Юра, и я попрошу его все выяснить. Чему ты учишься? «Пацаны»… «Седыхи»… А с этой рыбой… Словом, ни босиком, ни на улицу я больше тебе не разрешаю. Будешь сидеть дома или, в крайнем случае, во дворе, пока я не узнаю все, чем ты занимаешься со своими товарищами. Ты понял меня?

— Понял.

— А сейчас умоешься — и за книгу!

Примирение

Весь день я никуда не выходил из дому, даже во двор. Не хотел видеться с Сашей, со всеми, кто помогал Коровину грабить «мушку», боялся встречи с Синицей. Хоть бы еще подольше не приезжал из деревни Юра, а то узнает, откуда я взял рыбу, и тогда стыдно будет смотреть маме в глаза.

Но даже за книгой, читая и перечитывая одно и то же по нескольку раз, я видел перед собой не джунгли и разукрашенных татуировками индейцев, а перепуганные лица маленьких рыболовов, их сломанные удилища и рулетки, порванные пустые садки, слышал их плач, крики о помощи — и готов был сам заплакать от угрызения совести и позора…

Вечером забежал ко мне Саша. Я обрадовался ему, хотел предложить сыграть в шашки, но он пугливо оглянулся на дверь и прошептал мне:

— Бежим к мыловарке! Наши уже побегли!..

— Зачем?

— Поглядим, как дезертиров судить будут…

— Каких дезертиров?

— Каких-каких… Ну тех, которые в походе не были. И других баламутили. Ды мы только издали глянем… Бежим, что ли!

Вот и решай: слушаться маму и не выходить за ворота или хоть на минуточку сбегать и посмотреть, как атаман будет судить дезертиров? Ведь кто знает, может, когда-нибудь такое ждет и меня?..

Мы выбежали за ворота и во весь дух кинулись догонять пацанов, торопившихся к мыловарке…

Под крутым обрывом, на самом берегу Ангары, уже собралась большая толпа мальчишек. Стояли на мокрой гальке, на кучах мусора, на перевернутой вверх дном, рыбачьей лодке. Мы с Сашей тоже вскарабкались на кучу мусора и только с нее увидели, что происходит внутри плотного кольца зрителей. Атаман стоял возле ящика, лицом к нам, уперев в бока свои огромные красные руки. Его крошечные медвежьи глазки свирепо сверлили окруживших его со всех сторон пацанов и прижавшихся к ним троих дезертиров, в одном из которых я сразу же узнал Колю Синицу. Рядом с Коровиным, тоже подперев тощими руками бока, важно пятил грудь Яшка Стриж. А по другую сторону атамана, сидя за ящиком, что-то писал в толстой ученической тетради его «писарь». Саша зашептал мне, что отец «писаря» — хозяин той самой мясной лавки, в которой работает мясником отец Коровина и что за «писаря» атаман заступается еще больше, чем за Стрижа, но я почти не слушал Седенького и во все глаза глядел на Коровина и Синицу.

— Пиши! — диктовал между тем атаман «писарю». — Не желает. Записал?

— Ишь, не желает, а? — взвизгнул Стриж. — А спроси его, Вань: битым быть желает, а?

— Заткнись! — прицыкнул на Стрижа Коровин. — А вот я счас узнаю, чего он желает. — И он поймал за плечо Синицу, притянул к себе. — Ну, будешь еще дезертирничать, гад?

— Пусти, рубаху порвешь…

— Будешь?! — И железный кулак Коровина сбил с ног взвывшего от боли Синицу.

Атаман одной рукой поднял его с земли, тряханул.

— Будешь?!

— Вдарь ему, Ваня! Вдарь еще! Пущай знает! — пищал Яшка.

Синица закрыл голову руками, затрясся всем телом, но смолчал.

— Молчишь, гад? Пиши: не желает. Записал? А теперь получай…

— Ты что делаешь, парень?! — вдруг раздалось где-то сверху над моей головой.

Коровин выпустил из рук свою жертву, а толпа мальчишек рассыпалась, разбежалась. Сверху на нас посыпались комья земли и мусор, показались огромные рабочие сапоги и широченная спина спускавшегося к нам человека. Раздумывать было некогда, и я прыгнул с кучи мусора, больно ударился об ящик и чуть не накрылся им с головой. Но тут же вскочил и кинулся догонять Сашу…

— Коля! Подожди, Коля! Это я!..

Я оглянулся на крик и только сейчас узнал в здоровенном мужике своего брата. Даже не поверил глазам. И как же я не узнал его голоса?

— Юра! — обрадовался я. — Ты уже приехал? Из деревни? Это ты меня искал, да?..

Юра подхватил меня на руки и, весело рассмеявшись, сказал:

— Как видишь, брат. Не успел появиться во дворе, как меня отправили на твои розыски. Ты же, оказывается, под арестом был, а сбежал… Постой-ка, брат, человеку помочь надо.

А я на радостях и не заметил Синицу. Он сидел тут же, прямо на мусоре, и, закрыв руками лицо, тихо стонал. Юра насильно поднял его голову, оторвал руки и удивленно воскликнул:

— Вот это фонарь! Чем это он тебя так? За что тебя, малый?

Весь левый глаз Синицы заплыл и стал сине-красный, как свекла.

— Это Коровин его. Кулаком, — незаметно подошел к нам Саша. — Он всех эдак бьет, Коровин-то. Он и у Коли игрушку отнял…

— Ну и удар! — продолжал удивляться Юра. — Такого и боксер не сумеет. Давай-ка примочку сделаем, полегчает.

Юра смочил в воде носовой платок и сам приложил его к заплывшему глазу Синицы.

— Ну как, помогло?

— Ага, легче.

— Тогда шагай домой, — сказал Юра. — Или тебя проводить? Боишься, опять побьют?

— Не боюсь я, — сердито проворчал Синица. — Это вон они трусы, коровинские холуи, — повел он на нас здоровым глазом. — Трусы!

Я не выдержал, сорвался с места и побежал.

— Коля! Куда же ты, Коля! — кричал мне вдогонку Юра, но я даже не оглянулся.

На крыльце меня встретила мама.

— Где ты был? Я тебе что сказала?!.

Но я проскользнул мимо мамы в прихожую, чуть не сбил с ног перепуганную бабу Октю и, убежав в детскую, упал ничком на кровать, зарылся лицом в подушку. А следом вбежала мама.

— Колечка, что с тобой? Что случилось?

Я не мог ни говорить, ни плакать, ни стонать, как Синица, хотя мне было в тысячу раз больнее, чем ему. Лучше бы меня тоже побили! А мама трясла мое плечо и сама, чуть не плача, твердила:

— Что с тобой? Что случилось?!.

Я молчал. Я лежал и грыз в бессильной злобе подушку, пока не пришел Юра и не упросил маму уйти из комнаты. Я слышал, как он сердито сказал ей:

— Пожалуйста, оставь нас одних, тут наше мужское дело!

А когда мама ушла, Юра оторвал меня от подушки и, усадив на кровати, сказал:

— Что же ты делаешь, Коля? У своих же товарищей рыбу отнимать! И для кого? Для какого-то атамана Коровина. Кто же вы после этого?..

«Так и есть, — понял я, — Синица рассказал Юре все. Тоже мне, герой! Сплетник! Только ябеды да девчонки жалуются на мальчишек взрослым…»

— Это тебе Синица наболтал? Да?..

Но Юра остановил меня.

— Давай-ка разберемся, брат, что ты сделал. Во-первых, не Синица, а Коля Синицын. И не наболтал, а рассказал правду. Ведь он тебе предлагал не ходить с вашим атаманом на грабеж? Молчишь? А ты смалодушничал, струсил. Скажи, а если бы вернулись в Иркутск колчаковцы и стали расстреливать семьи коммунистов и комсомольцев — ты тоже помогал бы им?

— Нет! Не помогал бы! — вскричал я, пугаясь.

— А если бы тебя заставили? Били?

— Все равно не помогал бы!..

— Врёшь! Ты же трус! Ты же коровинских кулаков побоялся, а уж куда там колчаковцев!.. Не так просто, когда тебе в лоб наставят дуло вот такой штучки. — И Юра вынул из-под полы рабочей куртки настоящий револьвер, покачал им перед моим носом.

А я и не знал, что у него был револьвер. И потрогал черную, блестящую сталь оружия.

— Это тебе, когда ты в деревню поехал, дали?

— Это мне кулак один подарил, — загадочно улыбнулся Юра. — И вот это. — Он наклонил голову, развел пальцами светлые, чуть-чуть рыжие волосы и показал небольшой свежий шрам.

— В тебя стреляли?! — поразился я.

— Вот из этой самой штуки. Мое оружие у меня в ЧК взяли, а это оставили мне. У тебя, говорят, на голове кулацкая памятка, пусть будет и эта. Так-то, брат.

И он рассказал, как еще с одним рабочим из депо они нашли у кулаков хлеб и как потом ночью кулаки стреляли в них, а крестьяне помогли поймать негодяев и отвезли в волость.

Я слушал с разинутым ртом, забыв о своем бесчестии и Синице, но Юра сам напомнил мне:

— А ведь я тоже бы мог испугаться кулацких обрезов и не рассказать про спрятанный хлеб. И другие бы побоялись, а голодающие на Волге не получили бы своего пайка. А Синицын не побоялся, не пошел отнимать рыбу у бедняков… Ну-ка, скажи честно: красиво ты поступил? И кто из вас герой: ты или Коля Синицын? Опять молчишь? Значит, стыдно. Это хорошо, когда стыдно: можешь еще исправиться. Вот подружись с ним и стань таким, как он… Хочешь, позову его?

— А он здесь?..

— У бабы Окти на блины налегает. Не каждый день его блинами кормили, вот наверстывает упущенное, — пошутил Юра. И, пообещав послать ко мне Колю, ушел на кухню.

Синица пришел вскоре же и встал у двери, не решаясь пройти дальше. С минуту мы молча смотрели друг на друга.

— А у меня Коровин поезд отнял, — сказал я, не зная, с чего начать разговор. — Мне его Юра сам сделал…

— А Степка у тебя был? — спросил Синица.

— Нет, а что?

— Так. И у меня не был.

И опять молча смотрели друг на друга. Левый глаз у Синицы заплыл совсем и стал черным.

— Брат у тебя добрый. — Тоже не зная, о чем говорить, выдавил из себя Синица. — И бабушка добрая…

— А как ты домой пойдешь? Не боишься? — перебил я.

— Теперь уже все, больше не тронет. Может, потом когда…

— А ты опять откажешься? Если прикажет?

— А ты?

— Откажусь! — твердо отрезал я.

— И я тоже. Надо, и другие чтоб не ходили, — оживился Синица и подошел ближе ко мне, сел на краешек стула. — Надо так, чтобы… — И, помолчав, тихо, внушительно добавил: — Чтобы ему, гаду, жизни не было!

— Атаману?

— Факт.

— А как? Убить?

— Зачем убивать? — улыбнулся тот одним глазом. — От баловства отвадить. От мордобоя. Ничего, мы еще поглядим, кто кого…

— Кто?

— Так я. Думаю так. Степка когда придет, ты ему скажи, что мы с тобой помирились. А ко мне пускай сейчас не приходит, после когда. Скажешь? Он прийти должен.

— Скажу, — обрадовался я такому доверию. — А ты ко мне еще придешь?

— Приду. Дрова с батей напилим, тогда приду. Только учти: обманешь, опять с Коровиным пойдешь баловать — худо будет. Мы предателей не жалеем, — вдруг пригрозил он мне. И встал. — Ну, я пошел, Коля.

Синица ушел, а я сидел на кровати и думал: с кем собирается он отваживать атамана от мордобоя? Кто это «мы», которые не жалеют предателей? Уж не со Степкой ли они хотят сладить с Коровиным? Да таких, как Степка и даже Синица, атаман отлупит десятерых, а то и побольше! И вдруг стало тоскливо жутко: ведь Коровин не простит мне дезертирства и поставит такой же фонарь. А тут еще Синица обещает отомстить за предательство. Да еще с кем-то. А может, с «обозниками»? Поймают меня на Ушаковке, утащат к себе…

Новые соседи

Весь следующий день я ходил, как вареный. Бродил по комнатам, несколько раз усаживался за книгу, а ни читать, ни идти гулять на улицу не хотелось. Но прибежал Саша.

— Коль, айда! Новые жильцы приезжают!

Опередив Сашу, я кинулся к самому большому и красивому дому, пустовавшему еще до нашего переезда, но Саша догнал меня и потянул совсем в другую сторону, в самый дальний угол двора, к домику, который я даже и не запомнил. С двумя–тремя окошечками без ставень, больше похожий на маленький сарай. Рядом стояла единственная подвода, с которой стаскивали в избу последние вещи. Рослый, широкий в плечах, бородатый мужик в стоптанных сапогах и красной рубахе расхаживал между избой и телегой. Он был заметно пьян и громогласно предупреждал, что всех, кто станет ему поперек, согнет в подкову. При этом он показывал прокоптевшими кулачищами, как это он будет делать. Никто из его домочадцев и даже возница не обращали на него никакого внимания, продолжая вносить в избушку всякую домашнюю рухлядь.

— Вот это бородища! — шепнул мне на ухо Саша.

Я кивнул головой. Борода у мужика была действительно на редкость черная и большая. Смуглый, черноглазый, крепко сложенный паренек вышел из домика и, даже не взглянув на нас, подошел к возу, поднял с него последний огромный узел, вскинул себе на плечо и понес, невзначай зацепив им разглагольствующего бородача. Тот пошатнулся, поймал одной рукой за шиворот мальчугана, притянул к себе и… ласково потрепал за волосы.

— Сынок мой. Волькой[9] звать. Один сынок, а все прочие — девки. Кузнецом будет. Будешь, Воль, кузнецом?

— Буду, — покорно и равнодушно ответил маленький силач и впервые посмотрел в нашу сторону.

— Слыхали? — гордо заявил отец. — Будет он кузнецом! Почище себя мастера сделаю! Во как! — Он повернулся к нам. — Ишь вы, тараканы! Волька, смотри, паря, этих не забижай, ясно? Потому как они твои товарищи, понял? А не то я те, сукин сын… Ну, ну, иди, ладно, — и, подтолкнув сына, сделал к нам несколько шагов.

Мы шарахнулись. Кузнец порылся в своих широченных штанах, выгреб из кармана несколько дешевых конфет и протянул нам:

— А ну, хватай, тараканы!

Но «тараканы» не двинулись с места. Сухая, с уставшим, обветренным лицом женщина подошла сзади, тронула за рукав бородача:

— Будет те народ-то тешить! Ступай в избу!

— Отстань!

— Ступай, говорю! — и так дернула за руку кузнеца, что тот едва удержался на ногах.

Но ни простоволосые, босые девчонки, видимо, младшие сестры паренька, ни его бородатый отец не интересовали нас так, как сам Волик: рослый, стройный, с крепкими мускулами рук и гибкий, как кошка. Какой он? Злой? Добрый? Смелый? Трус? Забияка? Эти вопросы, вероятно, мучили и остальных пацанов, глазевших на новичка, как на чудо.

И новое событие потрясло двор. Мы уже собирались на Ушаковку, как от других ворот примчался Яшка Стриж и торжественно объявил:

— Мальцы, Панковичи едут! Сам видел! Счас тут будут!

Ушаковка была забыта. А в распахнувшиеся настежь ворота уже въехала первая нагруженная с верхом двуконная подвода. Высокие широколистые фикусы и развесистые китайские розы стояли среди тюков, ящиков и корзинок. Краснощекая, здоровенная дивчина в пестрой косынке сидела между пузатыми синими бочонками, держась за стволы деревцев. За первой подводой появилась вторая, третья — целых пять! С некоторых из них на ходу соскакивали рабочие и сразу же приступали к разгрузке. Двор наполнился людьми, телегами, лошадьми, мебелью. Наконец приехали и сами хозяева в экипаже, запряженном парой чудесных лошадей с кожаными наглазниками и в новых, с начищенными до блеска медными бляхами, сбруях. Рядом с бородатым кучером на облучке сидел довольно упитанный мальчик в белом костюмчике и панамке, из-под которой спускались до плеч светлые, чуточку золотистые локоны. Такого я видел только на картинке в альбоме. А позади, в экипаже, сидели родители мальчика: безусый, в черном котелке мужчина с тростью и дама в большой шляпе с пером.

Хозяева сразу же ушли в дом, и во дворе остались только рабочие, возчики да краснощекая дивчина в косынке, продолжавшие сгружать и вносить имущество богатеев. Мы глазели на все, не в силах пошевелиться. Даже Яшка Стриж обалдело таращил глаза и за все время не проронил ни одного слова.

Но вот снова появился мальчик в панаме, держа в руках большую красивую коробку. А за ним вышла на крыльцо его мама. Она нежно погладила голову сына, поцеловала в бледную, довольно пухлую щеку и легонько подтолкнула его в нашу сторону. Так с коробкой в руках он и направился к нам, широко раскрыв свои красивые синие глаза.

— Это вам, дети. Берите же, это конфеты, — произнёс новенький, чуть-чуть картавя и не сводя с нас внимательного и настороженного взгляда.

Никто не решался. Такую огромную коробку конфет, да еще перевязанную голубой лентой, вряд ли кто из нас получал в жизни.

И вдруг Яшка выдвинулся вперед, схватил коробку и потешно раскланялся:

— Мерси вам!

— Не мерси вам, а просто мерси, — поправил Стрижа мальчик в панаме и улыбнулся.

И в этой приятной, в общем-то, улыбке я заметил не то капризную, не то злую гримасу. В самых уголках губ. А может, мне показалось?

Но полакомиться шоколадом нам не пришлось. Откуда ни возьмись, появился Иван Коровин и, подойдя, молча забрал у Стрижа коробку.

Конфеты одна за другой поплыли в его смачно причмокивающий рот, а черные медвежьи глазки спрятались от удовольствия в щелки.

— Приехали, Вань. Богатющие — ужасть! Сынок их, — залебезил перед Коровиным Яшка, показывая на новичка. — А это атаман наш, — кивнул Стриж на Коровина. — Ух, и сильный он!

— Очень приятно познакомиться, — в свою очередь довольно смело произнес новенький и протянул атаману свою руку. — Меня зовут Валентин. Можно и проще— Валя.

К нашему общему удивлению, Коровин переложил коробку в левую руку, вытер о штаны грязные пальцы и даже слегка пожал Валентину белую руку.

— Ой, как вы больно! Вы действительно очень сильный, — сморщился тот. — Такими силачами бывают только борцы или боксеры.

— А у него мускалы, знаешь? Во! — Яшка согнул в локте руку и оттянул рукав.

Но Валентин даже не взглянул на Стрижа. В эту минуту его больше интересовал Иван Коровин.

— Мы с вами будем дружить, правда? Я люблю таких сильных мальчиков, как вы. Хотите, я научу вас играть в пинг-понг?

— Чего?

— Пинг-понг. Очень забавная игра. Шарик и ракетка. Шарик такой легкий…

— Не знаю, — процедил атаман и, поворотясь к Яшке, спросил: — Чей это?

— Да их же, Панковичей, — повторил Стриж. — У них самый главный магазин в городе! А всего — пять! Еще и в Кяхте лавки есть…

— Окрестить бы надо, да ладно, — перебил атаман. — Хлипкий больно. — Он чуть дотронулся до плеча мальчика, и тот в испуге отпрянул. — И пуганый. — И атаман, хмыкнув, зашагал восвояси.

Коробка с конфетами к нам не вернулась.

— Ничего, дети, — после некоторого молчания уже смелее сказал мальчик в панаме. — Потом он будет гораздо вежливей. Когда-нибудь я назначу его моим личным телохранителем и оруженосцем. Он будет моим Санчо Пансо. Вы любите военные игры? — закончил он вдруг вопросом.

Еще бы не любить военные игры! Но игры, а не мордобой с «обозниками» или погром своих же знаменских, вроде «мушки». Да разве мало можно было придумать игр, походов и путешествий, если бы не атаман, у которого на уме только грабежи, драки да лазанья по чужим огородам. Но Валентин понял наше молчание по-своему:

— Вам жаль конфет? Это пустяки. Настя! Настя! — закричал он вдруг требовательно и громко.

Дивчина бросила на полпути узел и повернула к нам свое пышущее здоровьем лицо.

— Настя, попроси у мамы еще коробку. Скорей!

Настя кивнула головой, бросила на землю узел и убежала исполнять просьбу. Спустя несколько минут мы все дружно уплетали конфеты, а Валентин деловито рассказывал нам об удивительных игрушках и играх, пока за ним не прибежала и не позвала домой та же краснощекая Настя.

Вечером я рассказал Юре о богатом и добром мальчике, о его конфетах, игрушках и книгах, о том, как он много знает игр, приключений.

— Гидра недобитая, — мрачно произнес брат.

— Гидра? А это кто? — удивился я.

— Ну, паразиты. Вот клопы, например, пользы никому не приносят, а чужую кровь сосут. Так и эти. Откроет такой паразит лавку и торгует. Сам хлеб не сеет, не жнет, полотен не ткет, не красит, а готовенькое скупает да втридорога продает. И богатеет, и напивается, как клоп, чужой крови.

— Клопов давят, — заметил я.

— Правильно, — рассмеялся Юра. — Это ты верно, брат, заметил. И гидру давили, да не всю; как клопы, в щели попрятались.

— А сейчас почему не давят?

— И то правильно, — улыбнулся Юра своими зеленоватыми глазами. — Вот когда вся вылезет, тогда и раздавим. Всю чужую кровь из гадов выдавим и работать заставим. А пока и без них гари да вони много. Вот с интервентами да беляками покончим… Это, брат, поважнее, чем с торговцами воевать. Подожди, построим и мы магазины: советские! Большие! Красивые!.. А с Валентином этим тебе дружить не след. Держись лучше Коли Синицы, Саши Седых. Ясно?

— Ясно, — промолвил я, стараясь понять все, что сказал Юра.

— Ну? Еще что? Мне ведь заниматься надо, — перебил мои мысли Юра, терпеливо ожидая моего нового вопроса.

— А еще вот что: у Сашиного отца воры лодку украли. В прошлом году. А без лодки он рыбу ловить не может…

— И поэтому ты решил снабжать его рыбой? — улыбнулся брат, весело подмигнув мне. — Ну, ну, не будем больше об этом. А вот насчет лодки — это ты верно сказал: без нее рыбаку не ловля, а без рыбы Седовым — голодно. Тут как-то помочь надо бы Саше.

— Факт! — с удовольствием подхватил я, видя, что Юра отнесся к моему сообщению серьезно. — А как?

— А вот на этот вопрос, Коля, должна вам ответить ваша дружба. Настоящая, боевая, мальчишеская крепкая дружба! А у вас ее нет. Ведь вон вас сколько, бездельников! Взяли бы да помогли Саше: к купцам каким-нибудь подрядились, огороды китайцам полоть — вы же не знаете, куда силу свою девать! А вот чтобы поработать…

— И заработать Саше на лодку? — понял я, к чему клонит Юра.

— Верно! — подтвердил брат. — Сами же вы ее не сделаете? Ну ступай, подумай, с товарищами помозгуй. А мне к экзаменам готовиться надо. Рабфак — это тебе не школа, а почти институт!

Я ушел, заряженный Юриной идеей, как пушка. Но где и как можно заработать на лодку? Вот таких бы, как Синица, пацанов двадцать — тогда бы заработали!

Я ходил по комнате из угла в угол, как папа, когда он о чем-нибудь сильно думал, ложился на кровать, закрывал глаза и сосредоточивался — но ничего не придумал. Хоть бы скорей опять пришел Синица. Или Степка…

Бойскауты

Несколько дней подряд в доме Панковичей шла уборка: развешивались картины и шторы, вытрясались огромные красивые ковры и дорожки, передвигалась с места на место мебель. Краснощекая дивчина в косынке носилась из дома во двор и со двора в дом, как белка. Мы даже посмеивались над ней и свистели, а она не обращала на нас никакого внимания и только шугала тех, кто ей вставал на дороге. Иногда выходила во двор и сама Панковичиха. Показывала рабочим, что надо сделать с крыльцом или штакетником, где еще покрасить или побелить, как и где сделать клумбы и посыпать песком, — и уходила. А Валька не появлялся. Атаман уже трижды навещал нас, прохаживался под окнами Панковичей и уходил восвояси. Напрасно Стриж вертелся возле него юлой и подбивал его на новый поход на «мушку» — конфеты пришлись больше по вкусу Коровину, чем хариусы. И совсем редко показывался во дворе второй новенький — Волик. Мы видели его только с помоями, рваными лоскутными палазами[10], которые он усердно тряс за углом своего домика, да с мокрым бельем или коромыслом. Без дела, как мы, Волик не появлялся. Но и этот новенький нас пока так не занимал, как Панковичи и их Валька. И, хотя Юра и называл их «клопами», которых надо давить, я вместе с другими мальчишками часами простаивал у их дома, поражаясь роскоши и богатству наших новых соседей, и ждал Вальку.

И вот Валентин появился.

Еще до этого мы обратили внимание на подкатившую к Панковичам бричку с запряженным в нее тонконогим, белым, как снег, жеребцом. На облучке брички сидел нарядный кучер в черном длинном кафтане и цилиндре. Кучер привязал жеребца к изгороди, а сам ушел в дом и долго не возвращался.

Но вот снова вышел на крыльцо кучер, а за ним, важно вышагивая и держа в руке длинный посох, показался Валентин. На этот раз на нем была широкополая белая шляпа с тоненькой тесемкой под подбородком, болотного цвета безрукавка, синие трусы и новые желтые сандалии с голубыми, наверное, шелковыми носками. А на груди его сверкал какой-то белый значок.

От удивления мы разинули рты. А когда Валька важно сошел с крыльца и направился к бричке, — попятились и расступились, давая ему дорогу.

— Здравствуйте, — небрежно бросил нам Валентин. И остановился, немедленно окруженный со всех сторон мальчишками. — Вас удивляет моя форма?

Мы не знали, что ответить. О какой форме он говорит? Ведь форму носят только военные.

— Это форма бойскаута! — с гордостью заявил Валентин. И повернулся на пятках, словно давая нам получше рассмотреть его синие трусы и болотную безрукавку. — Вы знаете, кто такие бойскауты? Впрочем, откуда вам знать о бойскаутах, если вы не бываете дальше вашей вонючей Ушаковки. Бойскауты — это боевой отряд мальчиков. Мы изучаем военное искусство. И закаляем себя в походах, военных играх и рассказах о страшных историях. Мы должны стать бесстрашными командирами!..

Валентин рассказал даже, что бойскауты сначала появились в Англии, а потом в других странах, что «бой» по-английски — мальчик, а «скаут» — разведчик, а мы смотрели ему в рот и не шевелились.

— Сейчас нас еще мало. Но скоро нас будет много. И тогда никто не сможет победить нас! — заносчиво заключил Валька.

— А кого примают? В эти… как его… — робко спросил Яшка Стриж и ткнул в белый Валькин значок пальцем.

— Не примают, а принимают, — поправил тот. — Бойскаут должен быть грамотным и состоятельным. Тебя, например, мы в свой отряд не примем. И не только потому, что ты неграмотный мальчик, но не сможешь даже заплатить за обучение.

— А сколь платить? — осмелел Яшка, оскорбленный такой небрежностью к себе.

— По крайней мере, твоих заплат не хватит, — скривил в усмешке пухлый рот Валька.

В толпе рассмеялись, Стриж обиженно надулся и покраснел, а кто-то из пацанов заступился за Яшку:

— А у его отца в городе тоже лавка!

— Вот как? — удивился Валентин. — А ходишь, как босяк. Но все равно тебя могут не принять, пока ты не научишься говорить правильно. А вот этих мальчиков примут. — Показал он своим посохом на Вовку и Федю. — И тебя тоже, — кивнул он в мою сторону.

Потом Валька показал на значок и дал нам всем разглядеть его ближе. Перламутровый, он изображал три листика, с двумя нерусскими золотыми буквами внизу.

— Это знак бойскаута. Его носят только члены отряда. Ну, мне пора.

И Валентин сел в бричку и торжественно укатил в город, в свою бойскаутскую штаб-квартиру. Мы выбежали за ворота и долго смотрели ему вслед, пока бричка не переехала ушаковский мост и не скрылась за обозными мастерскими.

«Вот здорово! — думал я, возвращаясь домой, чтобы рассказать обо всем маме и бабе Окте. — Ведь такому отряду бойскаутов не страшны никакие „обозники“, „знаменские“ и другие мальчишки! А какая красивая форма! И значок! Вот бы вступить в бойскауты и ездить с Валькой Панковичем в штаб-квартиру!»

Но почему тогда Юра запретил мне дружить с Панковичем, а значит, и такими же бойскаутами, как Валька? И если нельзя дружить с Валькой и быть бойскаутом, то почему их разрешают?

Дома я застал… рыжего Степку. А я и не заметил, как и когда он прошел к нам. И хорошо, что никто из пацанов не заметил, а то бы сразу узнали «обозника» и побили.

Я не очень-то обрадовался незваному гостю, тем более, что до сих пор не забыл и «мушку» и то, что называл Синицу его, Степкиным, шпионом. Ведь наверняка Синица рассказал обо всем Степке…

— Здравствуй, Коля, — как и в прошлый раз, дружески улыбнулся мне тот своими веснушчатыми глазами и протянул тоненькую в дешевом переплете книжонку.

— Что это? — даже не ответив на приветствие, спросил я.

— Повесть. Ух, интересная! Это мне дядя Егор подарил.

— Про путешествия?

— Да нет. Тут все про войну. Про Буденного, про Фрунзе…

— А ты как прошел? Тебя никто не видел?

— А кто увидит? Вы же на бойскаута загляделись.

— А ты знаешь бойскаутов? — удивился я.

— Знаю. И штаб-квартиру ихнюю…

— Нет, правда?! Ты их видел? И штаб-квартиру? И отряд?…

— Буржуйские сынки они, вот кто! — одним духом ответил на все мои вопросы рыжий Степка.

— А почему разрешают?

— Кого?

— Бойскаутов.

Степка пожал плечом и неопределенно ответил:

— Мало ли кого еще разрешают. Буржуев тоже ведь разрешают. Потом, может, не разрешат.

«Да, бойскауты — это не для меня, — подумал я грустно. — Вот и Юра, наверное, так же скажет. Ведь у Степки дядя Егор в губкоме работает, тот все знает и Степке говорит…»

— А ты разве их не видел? — оборвал мои тяжелые мысли Степка.

— Бойскаутов? Нет, не видел. А что?

— Хочешь, покажу? И штаб-квартиру ихнюю…

— Нет, правда? А как?

Степка подумал и сказал:

— Сёдня не могу, матери дома помочь надо. А на той неделе у них опять собрание будет… У них завсегда по средам теперь собрания… Сводить?

— Факт! И Сашу тоже, идет? Он не буржуйский, бедный он…

Я обрадовался и рассказал Степке, как Коровин побил Синицу, как спас его Юра и как Синица потом был у меня и велел ему, Степке, пока не приходить. А потом рассказал и про Сашу, про украденную лодку и разговор с Юрой.

— Это верно, помочь надо, — после некоторого раздумья сказал мой рыжий гость. — Добрый ты. И брат у тебя добрый. Он и раньше, помню, за маленьких заступался, а бедным помогал. И нам с мамкой помогал, когда она заболела.

— А как лодку? — спросил я.

— Не знаю. Только у торгашей много не заработаешь, это точно, — мрачно сказал он. — Я у одного купца две недели бочки мыл, а он мне пять миллионов заплатил да еще за харч три высчитал. А что на два миллиона купишь? Ботинки и те пять стоят, — вздохнул Степка. — А у китайцев работы не найдешь, они сами с зари до ночи в огороде. Может, после что придумаем. А помочь надо.

Степка долго еще сидел у меня, рассказывал про «обозников», про дядю Егора и отца, убитого юнкерами, про эшелоны с красноармейцами, которые все еще идут на восток добивать «контру».

— Давай дружить! — предложил я под конец Степке.

— А мы и так дружим, — улыбнулся тот.

— Так по-настоящему! Чтобы на всю жизнь! Мы с Сашей клятву друг другу дали, чтоб не предавать, заступаться!.. И с Синицей тоже! — добавил я, соврав.

— Вот дядя Егор говорит: меньшевики да эсеры тоже клялись дружить с Лениным, а потом буржуям продались. Да еще Лёнина ранили…

Этого я от Степки не ожидал. За кого же он меня принимает?

— А, по-твоему, я тоже меньшевик, да? Буржуям продамся?!

— Да нет, ты еще маленький, — виновато произнес Степка. — Погоди, может, мы еще лучше дружить будем! Только Ленин завсегда сначала в борьбе проверял, а уж потом дружился. И мы будем бороться…

— С кем?

— Чудо ты, Коля. Да с такими, как ваши Яшка Стриж, Валька Панкович… А почему, думаешь, ваши с «обозниками» дерутся? Вот ты почему ко мне не придешь? «Обозников» боишься, верно? А кто их на вас натравлял? Думаешь, сам Коровин это выдумал или наши силачи? А думаешь, пацанам драться охота?..

Степка попал в самую точку. Я и сам мечтал о том, как бы хорошо было подружить всех нас, пацанов, чтобы спокойно ходить за Ушаковку, бывать у Степки, в городе, где захочешь.

— Давай, я познакомлю тебя с Сашей, — сказал я, когда больше, казалось, говорить было нечего.

— Факт! — даже обрадовался Степка. — Знаешь, ты когда еще с кем подружишься, меня с ними тоже знакомь, ладно?

— А зачем? — удивился и даже обиделся я. — Будешь проверять, с кем я дружу? Как Юра?

— Да нет, я так просто. А я тебя со своими буду знакомить…

— С «обозниками»?

— С настоящими пацанами, вот с кем! — недовольно поправил меня Степка. — А бойскаутов смотреть в ту среду пойдем, ладно?

— Обязательно! — подхватил я. И, оставив Степку одного, убежал за Сашей.

На острове

К полудню стало невыносимо жарко. Солнце раскаленным ядром висело почти в зените, а вокруг ни облачка, ни ветерка, как нарочно. Душный зной загнал под крыши старых и малых, настежь распахнул все окна и двери, раскалил железо, дерево, землю. Даже птицы приутихли, попрятались в серые от пыли кроны тополей и черемух. С раскрытыми клювами распластались в тени кладовок индюшки и куры. И дома духота. Мама то и дело обрызгивает мокрым веником полы в комнатах и на кухне, где у плиты обливается потом бедная баба Октя. Единственное спасение от жары — это ангарский берег. Там всегда прохлада и свежесть. Зато и «сгореть» на Ангаре, то есть спалить до пузырей кожу, можно легко: не чувствуешь, как печет солнце.

Я пришел на Ангару как раз вовремя: пацаны раздобыли где-то большую лодку и собрались ехать на острова.

Я еще ни разу не катался на лодке. И не потому, что никогда не было такой возможности, а боялся. Плавать я тогда не умел, а вода в Ангаре холодная, как лед, даже в самое жаркое лето, и не успеешь доплыть до берега, как сведет судорогой ноги и руки. Ведь еще ни один самый лучший пловец не переплывал Ангару! А сколько тонуло! Но мне всегда очень хотелось побывать на зеленых островах и покупаться в чистых и теплых заводях и озерах. Саша потянул меня за рукав:

— А ты, Коль? Айда с нами!

Лодка откачнулась от берега и понеслась вниз по течению, подхлестываемая ударами весел, смехом и криками пацанов. Мимо нас быстро проплывали береговые постройки, плоты, выловленные из воды бревна.

— Гляньте, мальцы, Коровин опять до Панковичей подался!

Мы все посмотрели, куда показывал Стриж. По высокому ангарскому берегу, направляясь к нашим воротам, шел, мелко перебирая короткими ножками, атаман.

— Вот турка! — весело пищал Стриж. — Думает, ему Валька конфетов даст! А он в городе, Валька-то! А Иван опять зазря шлепает. Вот турка!

Мы все смеялись над Коровиным, но крикнуть ему, что он «зазря шлепает», не решились.

Но вот и середина реки. И — о, чудо! Зеленоватая, прозрачная, как стеклышко, вода Ангары вдруг стала желтоватой и мутной. Будто рядом, не смешиваясь друг с другом, текли две разные реки. Саша, заметив мое удивление, сказал:

— Чудно, правда? Это уже Иркут[11]. Он в Ангару вливается. Грязный он, потому как с Саянов текет, с гор таких, слышал?

Про Саяны я слышал от Юры, а вот Иркут, горную большую реку и такую желтую, видел впервые.

— А озера почему чистые? Иркут же у островов течет, а он грязный.

— Ничто. Ангара враз вымоет, чистый будет. Да вон, глянь, чистеет уже.

И в самом деле, граница между водами Ангары и Иркута стала теряться, и в посветлевшей иркутской воде проглянуло каменистое дно.

Начались прибрежные мели. Чаще заработали весла, зашагали шесты. Лодка, неуклюже ворочаясь из стороны в сторону, теперь уже не плыла, а стремительно неслась вдоль длинного острова, норовя проскочить мимо. Последние дружные взмахи весел, удары шестов — и лодка с ходу врезалась в берег. От сильного толчка я повалился на гребцов, а стоявшие на носу попадали на траву и в воду. И снова хохот, шум, крики. Лодку вытянули на берег и для надежности привязали за цепь к ближайшей раките.

Мы отошли от берега и побежали по густой сочной траве, усыпанной ромашками и жарками.

— Пацаны, скидай одежку! Купаться!

Рубахи, ботинки, штаны полетели в общую кучу, и мы наперегонки побежали к озеру.

— Стойте, пацаны! А костер? Кому костер разжигать?

Решили метнуть жребий и послать дежурного к лодке. Я тянул жребий третьим и, на радость всей веселой компании, оказался дежурным. Пришлось возвращаться.

Тщательно осмотрев лодку и закрепив привязь, чтобы не сбило волной, я пошел в тальник[12] собирать хворост. Солнце продолжало палить, обжигать плечи, и потому свежесть зелени и тень были особенно приятны. Кустарник то редел, то становился таким густым, что я с трудом раздвигал ветви и продирался в чаще. Незаметно для себя я ушел так далеко от лодки, что очутился на другой стороне острова. Впереди сквозь заросли тальника поблескивала вода. Осторожно, чтобы не оцарапаться о сучковатые ветви, я выбрался из кустов и чуть не вскрикнул: всего в нескольких шагах от меня, подложив под себя калачиком худые голые ноги, сидел наш «сосед со странностями». Он был в своей фетровой шляпе, в белой сетчатой безрукавке и трусах. Костюм его, аккуратно сложенный, лежал на траве. Тут же на газетном листе валялись тонкие ломтики хлеба, лук и ящичек с тюбиками для красок. В левой руке он держал палитру, а правой быстро-быстро водил кистью по почти готовому рисунку. Я сам рисовал, очень хорошо рисовал Юра, но даже Юрины акварельные рисунки сейчас бы показались мне мазней против этого. Вот это художник! Из-под его кисти, как настоящие, появлялись на бумаге зеленые кусты займища[13], голубое, залитое солнцем, небо, вода. Я невольно потянулся к рисунку, шагнул и наступил на треснувшую под ногой палку, вспугнув художника. Чашечка и тюбик с его палитры скатились и упали в траву.

— Что вам угодно, молодой человек?

— Мне? Мне ничего… Я за хворостом…

Напряжение художника чуточку спало.

— Вам нужен хворост? Но почему именно здесь?

— И совсем не именно, а просто нужен…

— Странно. Как вы попали на остров?..

Карие, почти черные глаза нашего соседа все еще пугливо смотрели то на меня, то на кусты, откуда я появился, но уже не были такими сердитыми, как сначала. Наоборот, теперь они казались вовсе не злыми, даже добрыми. И это окончательно расположило меня к этому человеку.

— А вы здорово рисуете, дядя.

— Вы находите?

— Еще бы! И вода, и все…

— Что вы делаете?!.

Я не заметил, что наступил на упавший с палитры тюбик, отпрянул от него, как ужаленный, но брызнувшая из тюбика краска уже испачкала мою ногу.

— Не смейте подходить! Не смейте! — закричал на меня художник и вдруг кинулся собирать вещи.

В две–три минуты все исчезло в ящике, сетке, и он мелко, по-детски, засеменил к берегу, к спрятанной за кустом лодке. И вдруг снова вернулся ко мне, уже без вещей:

— Позвольте мне считать вас благородным молодым человеком и надеяться, что наше свидание с вами останется тайной для всех ваших товарищей. Могу я на вас положиться?

— Конечно! — едва пролепетал я.

Так вежливо и серьезно, как равный с равным, еще не разговаривал со мной ни один взрослый. Да еще просят меня сохранить тайну!..

— Итак, вы обещаете?

— Факт!

— Прекрасно, молодой человек! Я надеюсь, что вы сдержите свое слово. Прощайте!

Он подошел ко мне, раскланялся, слегка пожал руку и убежал к берегу. А еще минуту спустя его лодочка уже быстро скользила по реке, удаляясь от острова. Я долго стоял, глядя вслед поспешно удравшему от меня нашему «соседу со странностями», пока он не потерялся из виду. Значит, он действительно настоящий художник. Вот бы научиться у него так здорово рисовать акварелью!

Я опомнился, когда где-то над головой глухо прогрохотало небо. Что это? Я задрал вверх голову, но ничего не увидел. И вдруг услыхал отчаянные крики ребят. Ломая кусты, обдирая себе плечи и ноги, я пустился бежать назад, к лодке. Пацаны, прыгая, натягивали на себя штаны и рубашки, вычерпывали из нашей посудины воду.

— Коль! — обрадовался моему появлению Саша. — Айда скорей, сарма[14] будет!

И, словно в подтверждение Сашиных слов, снова проворчало, рыкнуло небо, а по Ангаре прошла мелкая сизая зыбь. В несколько минут лодка была отвязана, спущена на воду и, выйдя на быстрину, оставила остров. Четыре весла и пара шестов дружно несли ее к середине вмиг опустевшей реки. Ни единого парусника, ни одной рыбацкой лодчонки на всей спокойной ангарской глади! Но что заставило их так поспешно убраться и почему так сосредоточенно, изо всех сил гребут пацаны, если гроза еще так далеко и в небе нет даже тучки?

— Сарма идет, — пробурчал Саша.

— Сарма? Где?

— На Байкале, где же еще. Буря такая, слыхал? На Байкале бывает.

— Нет, не слыхал.

— Про сарму-то? Эх ты! Вот погоди, она и до нас дойдет… Ух, и бурища!.. Да вон она, видишь?

Серая, едва приметная дымка висела вдали над городом, ширилась, надвигалась. Неприятный холодный ветерок пробежал над водой, стрелами ряби забросал потемневшую разом поверхность. Легкая хмарь ватой окутала жаркое солнце, город скрылся в сизом тумане, потемнела, нахохлилась Ангара. Злые пенные гребни волн вырвались из черной мглы, ринулись к нашей лодке, ударили, окатили водой. С ревом, свистом обрушился на наши головы ветер, ослепительно сверкнула молния, а следом с оглушительным треском загрохотал гром. Сердце мое, без того сжавшееся в недобром предчувствии, ушло в пятки, и я бы заорал, что было сил, если бы не рявкнул на меня Саша:

— Бери, говорят, банку! Черпай!

Я схватил жестянку и принялся выплескивать со дна воду. Новая большая волна едва не выкинула меня за борт. Дрожа от страха и мокрый, как мышь, я вцепился в доску сиденья, бросив банку.

— Черпай, говорят! Черпай! На дно захотел?!

В налетевших со всех сторон волнах лодку швыряло то вверх, то вниз, захлестывало, заливало водой. Я снова схватил жестянку и, держась одной рукой за борт, принялся за явно бесполезную работу: вода прибывала с каждой секундой, а в довершение ко всему хлынул крупный ледяной ливень.

Темень и нестерпимо режущий свет молний, вой и свист взъяренного ветра и раскалывающие небо раскаты грома обрушились на нашу несчастную посудину, каждую новую минуту готовую нырнуть в воду. Я не видел берега и кричавших на нем людей, как не слышал и подоспевшего к нам на помощь моторного катера. Чьи-то сильные руки подхватили меня за штаны, оторвали от скамьи и швырнули на палубу, как котенка.

Пришли в себя мы уже в маленьком тесном трюме. Где-то за стенкой монотонно стучал движок, а над железной крышей бесилась и выла сарма. Человек в мокрой полосатой тельняшке с трудом выводил искусанным карандашом наши фамилии на бумаге и ругался. А мы все сидели на лавках, дрожали от холода и страха и жались друг к другу.

А дома, переодетый во все сухое, под аханье бабы Окти и мамины вздохи, я с гордостью рассказывал о нашем плавании на острова, о художнике и, главное, о сарме.

Юра чему-то улыбался, качал головой и, когда я закончил рассказ, весело сказал:

— Вот это тебе боевое крещение, брат! Но сарму ты все же не видел. Настоящая сарма только на Байкале бывает. Но, в общем, ты, конечно, герой. Как, Лена, скажешь: герой твой брат?

Сестра промолчала, но в глазах ее я прочел полное согласие с Юрой. Только мама с бабушкой не разделяли Юриного восторга и даже пригрозили мне написать обо всем отцу, если я еще раз выкину такое.

Поражение атамана

— Коля, иди оденься как следует, у нас будут гости, — вернувшись домой, сказала мне на ходу мама. — Да не забудь вымыть шею! — И ушла в свою комнату.

Неужели кто-нибудь приехал от папы? Может, на этот раз я не обманусь и получу обещанный живой подарок? Вот было бы здорово! Тогда все пацаны перебегут ко мне от Вальки Панковича! Но Коровина, Яшку и их подлиз Вовку и Федьку я к себе не пущу. Пусть играют в крокет и пинг-понг со своим бойскаутом Валькой!

Я бросился на кухню, потребовал у бабы Окти теплой воды и заплескался над тазом. А баба Октя старательно терла мне мочалкой шею и уши.

Но каково было мое разочарование, когда к нам пришли… Валентин и его нарядная мама.

— Знакомься, Коля, это твой новый сосед Валя Панкович, — сказала моя мама, в то же время усаживая Панковичиху на всегда свободное за столом папино место.

— А мы уже знакомы, — сердито проворчал я. И даже не пожал протянутую Валькину руку.

— Почему же ты не ходишь ко мне? У меня много игр, — скривил рот в насмешливой улыбке Валька.

— А ты мне не пара, вот!

— Что?! — вскинулась мама. — Что ты сказал?!

— У меня свои товарищи…

— Негодный мальчишка! Как тебе не стыдно так говорить! — И уже Панковичихе: — Представляете, вчера отправился с какими-то сорванцами на лодке, попал в бурю…

— Валек, деточка моя, ступай домой, — неожиданно перебила маму красная от обиды Панковичиха. — Тебе здесь нечего делать.

Мама закусила губу, проводила растерянным взглядом Вальку, а следом выпроводила и меня:

— Убирайся! Видеть тебя не хочу! Невежу!

А потом, когда ушла Панковичиха, прибежала ко мне и, чуть не плача, кричала:

— Бессовестный! Гадкий мальчишка! За что ты обидел мальчика?! Почему он тебе не пара?!

— Это не я выдумал, это Юра сказал, что он мне не пара, вот! — пошел я в контратаку.

— Еще не легче! — простонала мама. — Боже, что творится в семье! Хоть бы скорей вернулся отец… Я отказываюсь понимать, что у нас происходит!..

— Борьба, вот что! Мы должны бороться с бойскаутами и буржуйскими сынками!..

— Что?! — изумилась мама. — И это тоже сказал Юра?

— Да, Юра! И Степка! А ты заставляешь меня дружить с нэпманцами и беляками! А теперь с Панковичем!..

— Боже мой, — опустилась на мою кровать мама. И уже тихо, не крича, стала объяснять мне, что никаких буржуев и беляков у нас нет, все они уехали за границу, а Панковичи такие же люди, как и все, только не работают на фабрике, а торгуют. И что иметь свои магазины и рестораны разрешила им советская власть.

— Как же мне теперь показываться на глаза Панковичам, Володиной и Фединой маме? Ведь я учительница, а получается, что внушаю тебе и всем детям ненависть к таким славным и честным людям. А ведь я было взялась репетировать Валю в пятый класс, хорошо заработать — и вот из-за твоей выходки мне отказали…

Вечером я кое-как дождался Юру и подробно рассказал ему обо всем.

— Хорошо, я поговорю с мамой, — выслушав меня, весело рассмеялся брат, будто речь шла о чем-то смешном и неважном. — Но с Валентином ты все равно не дружи. С торгашами и беляками нам непопутно.

— А наш дедушка? Мамин папа? — осторожно напомнил я ему.

— Что — дедушка? Нашим дедом я горжусь, Коля! Он был старшим офицером военного судна и героем Цусимы…

— Беляком?..

— Беляк — это контра! — сурово оборвал Юра. — Беляками называют только тех офицеров и солдат, которые воюют против революции, против Красной Армии. Это предатели народа, царские и буржуйские слуги. А наш дед был храбрым русским моряком и защищал Россию от самураев. Ну, а теперь иди гуляй, мне надо позаниматься.

Солнце уже висело над голой сопкой, а с Ангары повеяло такой сыростью и прохладой, что стало зябко даже в рубахе. А ведь как было жарко днем!

В палисаде Панковичей шла обычная игра в крокет, стучали молотки, и раздавались веселые крики и смех играющих. А за палисадом, глазея на игру «избранных», толпились оборванные, босоногие пацаны. Жаль, не было во дворе Саши, а к толпе мальчиков я не подошел. Еще увидит Валентин и подумает, что я раскаялся и хочу с ним мириться.

Может быть, я ушел бы к Саше или вернулся домой, но в это время появился во дворе атаман и его нарядненький «писарь». Да и Коровин был на этот раз в красной сатиновой рубахе, подпоясанной кушаком, и в начищенных до блеска ботинках. Я остался посмотреть: примет ли его в свою компанию Валька или не примет? Ведь Коровин тогда обидел Панковича, назвал его хлипким и унес всю коробку конфет. Но Валентин сам вышел к нему навстречу. А за ним выбежали во двор Яшка Стриж и все остальные.

— Я знал, что ты придешь ко мне, Ваня, — обрадованный гостю, но с достоинством сказал Коровину Валентин.

И атаман, наш грозный, неустрашимый и наглый атаман, первый подал бойскауту руку… Да еще стал оправдываться, что он приходил, но не заставал дома.

— Тебе нравится моя форма, Ваня? — спросил Валентин и снова повернулся на пятках, чтобы Коровин мог лучше рассмотреть его форму.

— Ага, ндравится, — буркнул тот.

— Тогда я попрошу папу, чтобы он тоже записал тебя в бойскауты. И купил тебе такую же форму.

«Но ведь Коровин безграмотный, как и Яшка, — мне вспомнились слова Вальки, что в бойскауты принимают только грамотных и состоятельных мальчиков. — И вот все молчат, даже Яшка».

— Ладно, скажи, — пробасил Коровин.

И улыбнулся: широко оскалил свои большие белые зубы. Я ни разу еще не видел его улыбки, скорее похожей на оскал пса, чем на человеческую.

— Я слышал про тебя, — продолжал Валька, — ты очень сильный и смелый и можешь стать хорошим бойскаутом. Мы должны подчинить себе всех слабых и трусов, а ты будешь нам помогать…

Валентин не договорил: с ведрами на коромысле появился во дворе сын кузнеца Волик. Он и сейчас даже не взглянул в нашу сторону и неторопливо прошел к воротам.

— Этот мальчик, — сказал обиженно Валентин, глядя ему вслед, — даже не ответил мне, когда я хотел с ним поздороваться. Его бы следовало проучить за дерзость…

— Проучить, верно! — взвизгнул Стриж и заплясал от предвкушения драки. — Вань, проучи цыганка! Важный шибко!

— Я не люблю прощать дерзость, — добавил Валентин. — Когда-нибудь я жестоко расплачусь со всеми грубиянами! — И он, будто невзначай, посмотрел на меня, стоявшего поодаль от его свиты. Недобрая презрительная усмешка опять свела уголки его пухлых губ, а прекрасные синие глаза его стали темными, злыми.

Все смолкли, когда в воротах снова появился Волик. Он шел, слегка покачиваясь в такт частым пружинистым шажкам и сутулясь под тяжестью больших и полных до краев ведер. Первым заорал Стриж:

— Цыган! Цыган! Крестить цыгана!

Стриж выскочил из толпы, подбежал к Волику и стал, уперев руки в бока и не давая ему пройти дальше. Большие черные глаза Волика сверкнули на Яшку гневом. Но теперь он не обошел Стрижа, а, поставив на землю ведра, спокойно и с ненавистью смотрел на нас.

Яшка забесновался.

— Цыган! В саже мазанный! Важный шибко! Гляньте, мальцы, у него шкура черная, как у барана!..

И запрыгал, заплясал, показывая язык Волику и кривляясь. И, грозно набычив голову, засучивая на ходу рукава, приближался к новичку атаман. А за ним, немного отстав, подходили Валентин и вся его свита.

Коровин поднял руку, чтобы взять Волика за ворот и, как обычно, притянуть к себе, но тот отвел ее коромыслом и тихо сказал:

— Уйди. У меня рука жесткая, кабы не покалечить.

Мы замерли. Умолк Яшка. А Валентин трусливо попятился за мальчишек. Да и как было не замолчать и не испугаться, если ни один смельчак еще не решался такое сказать Коровину! Атаман сплюнул на ладони, потер их одна о другую и вдруг поймал Волика за рубаху, дернул к себе. И тут же, неестественно взмахнув ручищами, отлетел назад и упал на спину, смешно задрав кверху свои обрубыши-ноги. Это произошло так быстро, что я не мог понять, как это случилось. Атаман повернулся на живот, привстал на одно колено и тупо, снизу вверх, смотрел на своего первого победителя. Кровь залила его искаженный от боли рот, подбородок. А новичок спокойно стоял над ним, поглядывал на свой правый кулак и сжимал и разжимал пальцы. И вдруг, дико взревев, атаман вскочил на ноги и ринулся на Волика с. такой стремительностью и силой, будто хотел смять его всем своим тучным телом. И новый удар, удар, который был даже слышен, отбросил назад Коровина, снова заставил его растянуться на земле. Яшка Стриж блохой отскочил в сторону, взвизгнув не то от ужаса, не то от восторга.

И тут произошло самое главное. Валентин вышел из-за укрытия, с достоинством подошел к Волику и, слегка картавя, сказал:

— Ты самый храбрый и смелый мальчик! И даже хороший боксер! Хочешь дружить со мной? Ты будешь моим лучшим другом!..

— Дружить, говоришь? — переспросил Волик. — Сперва крестить хотел, а после дружить? А этого не хочешь? — И Волик схватил Валентина за нос.

— А-а!! — завопил на весь двор Валька.

А Волик вертел его вокруг себя и приговаривал:

— Что, купец, хороша наша дружба?..

А из дома Панковичей уже бежали на помощь Вальке краснощекая дивчина в косынке, Панковичиха, Панкович и еще несколько мужчин и женщин — их гости. Валентина отняли и повели в дом, а Панковичи и гости набросились на Волика и лежавшего в пыли атамана. И, наверное, избили бы их, если б в воротах не появился кузнец. Он только что вернулся с работы и, увидав размахивающих руками и орущих на все лады взрослых, с удивлением и любопытством уставился на их драку. И вдруг черные, как у Волика, глаза его сверкнули белками, и он, бросив узелок, ринулся к свалке.

— Стой! За что сынка бьете, сволочи?!

Взрослые притихли, выпустили из рук Волика и Коровина, а Панковичиха клушкой налетела на кузнеца:

— Это он, твой ублюдок, избил моего сына! Я буду жаловаться в милицию!..

Но кузнец оттолкнул ее в сторону и тучей пошел на Панковича и его гостей, все еще окружавших новичка и ползавшего у их ног атамана.

— А ну, разойдись, гады! Морды перекошу! — взревел он, обнажая могучие руки.

Толпа расступилась, пустилась наутек к дому. И последней, крича и визжа на весь двор, уносила свои толстые ноги Панковичиха.

Выбежавшие на крик взрослые из других домов загоняли по избам своих детей, весело и сердито кричали чернобородому великану:

— Валяй, мужик, коси имя буржуйские хари!

— Своих драчунов мало, еще разбойника бог послал нам!

— Жарь их, кровопивцев, в печенки!..

Штаб-квартира

Два дня я просидел дома, а когда вышел во двор, пацаны рассказали мне, что Вальку после драки увезли в город и он живет у родни, а Сашу дома били.

Сашина мама сама открыла мне дверь, но даже не ответила на мое «Здравствуйте!» и, пропустив меня в избу, занялась стиркой.

Я прошел во вторую половину избы, отгороженную фанерой и оклеенную газетами, и нашел там моего друга. Печальные серые глаза Саши на мгновение осветились радостью и погасли. Я спросил его, за что он наказан.

— Яшка наврал, что я тоже за нос его таскал, — уныло сказал Саша.

— Да ведь тебя тогда во дворе не было! — поразился я такой гнусной Яшкиной выдумке.

— Не было. Я у Синицы был.

— А ты маме сказал?.. — И, не дожидаясь ответа, возмущенный несправедливостью, вернулся на кухню.

— Тетя Маша, его же тогда во дворе не было! Я точно знаю!

— Я сама знаю, милый.

— А за что?.. Он же не виноват, тетя Маша!

Женщина стряхнула с рук мыльную пену, устало разогнула спину и, тоскливо глядя мне в лицо, тихо произнесла:

— Бедность наша виновата, сынок.

Я не понял: при чем тут бедность, если Саша наказан зря? О чем говорит тетя Маша?..

— Ладно, ступай поговори со своим товарищем, — уже ласково опередила она меня. — Он тебе радый.

Я вернулся к Саше.

— А зачем ты к Синице ходил?

— Я-то? А так.

— А Степка у него был?

— Степка? Не, не был.

Разговор не клеился. Я посидел у Саши, понял, что все равно его никуда не отпустят, и, пообещав к нему зайти завтра, ушел.

Мальчишки слонялись без дела по двору, пилили с родителями на дрова выловленные из Ангары бревна, носили на коромыслах воду, мели у своих домиков двор. Ни игр, ни других каких-нибудь забав не было. Не было даже драк или споров. Я потолкался возле них, расспросил про Яшку, Вовку и Федьку, порадовался тому, что их тоже заперли дома, и отправился прогуляться на Ангару.

Утром в среду меня разбудил условный стук в ставню. Я высунулся в окно и увидел притаившихся в нашем палисаде Синицу и Сашу.

— Коль, айда сюда, дело есть! — прошептал Саша.

Тихонько, чтобы не разбудить Лену, я вышел на цыпочках из дому.

Утро было таким ранним, что во всем нашем огромном дворе не было ни души, если не считать стрижовских кур и индюшек. Солнце еще не успело прогреть воздух, и с Ангары дул холодный ветер. И суматошно орали на кустах птицы.

Мы спрятались между кладовками и зашептались. — Степка сейчас был.

— Зачем?

— Дело есть.

— Какое дело?

— После скажем, когда в город пойдем…

— Зачем?

— Зачемкал! Хочешь дружить, тогда слушай! А мы еще поглядим: можно тебе доверять или нельзя, понял?

И Синица с Сашей наперебой объяснили мне, что мы все должны делать.

Я — немедленно начать копить и прятать в Сашиной кладовке сухари, крупу, чай, сахар, то есть самые важные продукты. Синица — картошку, лук, соль, керосин, спички. Саше поручалось достать у отца рыбацкие сапоги, котел, фонарь «летучая мышь», охотничий нож и сетку.

— Пойдем в поход? — спросил я, когда все было перечислено.

— После скажем, — грубовато оборвал Синица. — Гляди, дома не проболтайся, понял?

— Понял! — ответил я, охваченный гордостью и восторгом. Еще бы: затевается что-то большое, таинственное и, может быть, побольше, чем бойскаутские походы, а мне предлагают стать его участником! Значит, меня не считают трусом и маменькиным сынком, как, например, Вовку и Федьку. — А когда в город? — спросил я.

— Сёдня пойдем, — буркнул Саша, подозрительно вглядываясь в мое сияющее лицо. — Мы за тобой зайдем.

За завтраком я ухитрился сэкономить кусок сахару, прихватить еще два куска из общей вазы и сунуть в карман большой кусок хлеба. А когда пришел за мной Саша, у меня под матрацем был уже целый сверток, который мы и отнесли в Сашину кладовку, заваленную всяческим барахлом и хламом. И не видели, когда Панковичам пришел вместе с Валентином целый отряд бойскаутов. Наверное, Валька привел их нарочно, чтобы напугать Волика и всех других пацанов, кто не дружит с ним и его свитой. Бойскаутов было человек двадцать, и все они были нарядными, как Валька. И у каждого был в руке длинный посох, а на безрукавке — перламутровый значок. Бойскауты важно расхаживали по двору и придирались ко всем мальчишкам, пока на крыльце не появилась дивчина в косынке и не позвала их всех в дом.

— А знаешь, почему она завсегда платок носит? — спросил меня молчавший до того Саша.

— Кто — Настя? А почему?

— Она косу парикмахеру продала. А теперь в платке ходит. Яшка рассказывал.

— Зачем? — удивился я.

— Мать у нее помирала, а денег на леченье не было. Вот она косу и продала, — объяснил Саша. — А мать все одно померла, — добавил он глухо.

— Жалко как, — сказал я в тон товарищу.

Мы подождали Синицу, а когда он явился еще с двумя пацанами, отправились в город.

— А «обозники»? — струхнул я, видя, что Синица и Саша смело идут прямо к ушаковскому мосту.

Но те только переглянулись и ничего не ответили.

Мы миновали Знаменское и вышли к открытому месту, откуда хорошо был виден мост и стоявшие на другом конце мальчишки. «Так и есть: „обозники“! — мысленно воскликнул я, и неприятный холодок пробежал по моей спине. — Сейчас будет драка!..» И вдруг узнал в одном из них Степку. Так вот почему Синица не боялся идти мимо обозных мастерских!

Среди «обозников» было несколько «силачей», гораздо больше и старше меня года на два. А один из них даже дымил цыгаркой. Все они поздоровались с нами за руку, и при этом каждый назвал свое имя. И этому, наверное, их тоже научил Степка.

Мимо обозных мастерских мы прошли, как по своему Знаменскому. Никто из мальчишек не задирался, и только некоторые из них смотрели на нас враждебно, показывали языки и шептались. Словом, таким героем, да еще в самом логове врага, я себя не чувствовал никогда в жизни. Вот бы сейчас увидал меня Юра!

Народищу на главной улице было много. Из хлопающих дверей ресторанов неслись буйные и слезные песни, вывертывали коленца гармоники и баяны, надрывна пищали скрипки. Взлохмаченная, с ярко накрашенными губами, худая девица схватила за рукав Сашу и, выпучив на него пьянющие, зареванные глаза, гнусавила:

— Вот ты!.. Что ты понимаешь в жизни? Что?.. Ничего ты не понимаешь в жизни, потому что ты сопляк!

— А ты дура!

— Верно!.. А кто меня дурой сделал? Кто меня…

Свернув с Большой на Мясную, мы наткнулись на похоронную процессию. Три попа в черных рясах, вышагивая перед иконами, громогласно басили на всю улицу:

Веселися да ра-а-адуйся!..

Хороша радость! А за черным катафалком и благообразной процессией ковыляла целая толпа калек, нищих стариков, старух, ребятишек.

— Гляньте, пацаны, кренделев[15] сколько!

Я обернулся на большое окно. За зеркальным стеклом действительно висели самые различные крендели, от крошечных до огромных, обсыпанные маком. Над парадным входом в лавку висела вывеска:

Это была единственная булочная в Иркутске. И та частная. Вот и баба Октя говорила Юре: «Частники-то и кормют, а что с вашего совдеповского пайка толку? Одному на месяц не хватит, ежели досыта».

Мы зашли в лавку, но здоровенный детина в картузе и плисовых шароварах цыкнул на нас с прилавка:

— А ну, вертай назад, бублики!

Даже не дал осмотреть полки.

И снова остановились возле красивого кирпичного здания:

— Вот да-а! — сказал пораженный Саша. — Стал быть, и Валька хозяин, да? Вот это магазинище! Айда, глянем!

В просторном и светлом помещении магазина было людно. За длинными крашеными прилавками суетились франтоватые напомаженные приказчики, на полках, до самого потолка, лежали толстые, тугие тюки чесучи, шелка, льняного полотна, ситца. Откуда это все опять у Панковичей, если, говорят, в революцию у них все отобрали?

— А вам что угодно-с, молодые люди? — заметил нас один из приказчиков. — Ничего-с? В таком случае прошу выйти вон!

Валькиного отца в магазине не было. А, может, он сам и не торгует?

Вот и площадь, где должна быть бойскаутская штаб-квартира, о которой мне дорогой рассказал Степка. По другую сторону площади около небольшого каменного дома стояли мальчишки. Они были в таких же, как мы, штанах и рубахах. Значит, не все бойскауты ходят в формах? Мы пересекли площадь и приблизились к сурово встретившим нас пацанам.

— Чего надо? — спросил один из них, самый рослый.

— А вам что?

— А мы караульщики, вот кто!

— Подумаешь! Мы же вас не трогаем, верно?

Нахохленные, сердитые лица бойскаутских караульщиков подобрели. Да и мы-то не очень боялись их: нас ведь больше.

— А вы там тоже бываете? — показал Саша на загадочную штаб-квартиру.

— Мы-то? Не-е. Караульщики мы. Мы завсегда караулим. Нас еще в бойскауты не прописали.

— А они что делают?

— Бойскауты? В штаб-фатере сидят, книжки слушают. Им их артисты читают — все про страшное!

— А вы почем знаете?

— А мы в окошки глядим. Вон в те, — показал маленький караульщик на самые дальние открытые окна. — Только их еще нету, после придут.

— Ну и мы после придем, — сказал Степка.

Мы вернулись на площадь, заняли пустовавшую сейчас старую серенькую трибуну и стали ждать. А мне не терпелось узнать, для чего так таинственно Степка велел копить продукты и походные вещи. В том, что это все исходило от него, я уже не сомневался. А мой рыжий друг преспокойно щурился на солнце, улыбчиво оглядывал случайных и редких прохожих и молчал. Молчали и мы. Молчал и я, не решаясь спросить, зачем понадобились запасы и вообще зачем мы все торчим на этой трибуне.

— Идут, — сказал один из «обозников».

Из-за угла улицы, на которой была штаб-квартира, показалась большая группа бойскаутов и с ними несколько здоровенных парней и мужчин с бойскаутскими значками на обычных пиджаках и рубахах.

— А разве бойскауты взрослые бывают? — не удержался я от вопроса.

— Это командиры ихние. А вон тот, в котелке, — бывшая контра, — объяснил Степка. И в свою очередь обратился к Синице: — Принес?

— Ага, принес.

Синица нерешительно полез в карман, кивнул на меня и задержал руку.

— Давай, можно, — приказал Степка.

Тогда Синица вытащил из кармана небольшой бумажный сверток и передал его Степке.

— А фитиль?

— Есть тоже. — Синица снова полез в карман, подал Степке небольшой провод. Как электрический, но не сплетенный из двух, а очень толстый и черный.

— Порядок! — похвалил Степка. — Пускай понюхают, гады!

— Взорвете?! — даже испугался я.

— Да нет, мы же не беляки. Попугать только. Они все про страшное читают, храбрыми хотят быть, вот мы им в самую точку…

Степка развернул бумагу, осмотрел какой-то синий, туго набитый пакет и завернул снова.

А бойскауты все подходили и подходили. Пришел и Валькин отряд вместе с Яшкой, Коровиным, Федькой, Вовкой и другими мальчишками. Зазвенел колокольчик, и все бойскауты поспешили в подъезд штаб-квартиры.

— Пора, — сказал Степка. — Сбор у понтонки. А ты, Коля, смотри: сболтнешь кому — будешь предателем. А с предателями мы строго.

— Я не сболтну.

— У понтонки, как соберемся, будем утверждать план. И ты тоже, понятно?

— Понятно, — загорелся я.

— Тогда пошли! Ты же штаб-квартиру хотел посмотреть, верно? — улыбнулся он своими веснушчатыми глазами.

Караульщики теперь встретили нас враждебно.

— Чего опять надо?

— А тебе чего? — передразнил силач-«обозник».

— Я на посту стою. А посторонним сейчас нельзя. Тогда можно было, а сейчас нельзя! — упрямо повторил он.

— А мы тоже караульщики! — сказал Степка.

— Врешь! А пароль?

— Чудо ты: пароль! Вас же на пост ставили, а нас в «секрет», ясно? А ты знаешь, что такое «секрет»? Мы тайные разведчики — вот кто! У нас и пароль свой… Да нас завтра в бойскауты принимать будут!

Караульщики переглянулись и, пошептавшись, пропустили нас к окнам.

— Да слушайте, жалко, что ли.

Я тоже заглянул в окно большого и необычно сумрачного зала. Бойскауты чинно сидели за столами, занимая все первые ряды, а позади них — все остальные. За небольшой, покрытой синим сукном тумбой сидел пожилой человек в пенсне, загробным голосом читавший какую-то страшную историю с летающим гробом. Он все время отдувался, тер платком потную шею и шевелил черными косматыми бровями.

— А тебе страшно? — спросил меня караульщик.

— Что?

— Да что он читает: ведьмы, черти разные…

— Сказка это. Летающих гробов не бывает.

— Сам ты сказка! Это господин Гоголь писал! А прозывается «Вий». Нам про это бойскауты говорили.

Я снова прислушался к тому, о чем читал артист, и мне тоже, по правде сказать, стало жутко. Только в летающий гроб я все равно не поверил.

— Это еще что! А намедни другой артист читал — еще пострашней было! — опять зашептал мне на ухо караульщик, но в этот момент артист захлопнул книгу и прогудел:

— Ну, что скажете, гренадеры?

— Давай! — тихо скомандовал позади меня Степка.

Силачи-«обозники» потеснили караульщиков, заслонили от них Синицу, а тот зачиркал спичками и, когда что-то задымилось, швырнул в окно бойскаутской штаб-квартиры.

— Ложись! Бомба! — заорал Степка и, схватив меня за руку, кинулся догонять Синицу и других наших мальчишек.

Караульщики попадали на дощатый тротуар, а из распахнутых настежь окон штаб-квартиры раздались отчаянные вопли, и повалил дым. Но мы забежали за угол, пересекли булыжную мостовую и скрылись в таком же, как наш, огромном проходном дворе…

Заговор смелых

Через полчаса мы все уже сидели на крутом берегу Ангары у понтонного моста и весело обсуждали случившееся, представляя, какой переполох был сейчас в бойскаутской штаб-квартире. А Степка в моих глазах стал настоящим героем, как Дуглас Фербенкс, которого я смотрел в кино еще с папой.

— А почему взрыва не было? — спросил я Синицу,

— Тебе же говорят: не беляки мы, — все еще смеясь, ответил тот. — Это дымный пакет, а не бомба…

— Дымовой, — поправил Степка. — А теперь давайте утверждать план.

Он вынул из-за пазухи настоящую карту Иркутской губернии и, расстелив ее на земле, стал объяснять значение линий, кружков и точек.

Я много раз держал в руках подобные карты, когда вместе с Юрой искал какой-нибудь город или страну, и брат научил меня понимать значения не только черточек и кружочков, но и множества других знаков и расцветок. Но показывать свои знания перед Степкой не стал — Степка не хуже меня разбирался в карте — и я только удивлялся: откуда он все это узнал? Ведь у него нет такого старшего брата, как у меня, а Степкина мама совсем неграмотная, как баба Октя.

— Вот это — озеро Байкал, — объяснял Степка, обводя стебельком синее пятно на карте. — Его морем потому называют, что он большой. Дядя Егор говорит, что если ученые докажут, что Байкал под землей с океаном соединяется, тогда его морем назовут, ясно? В него триста рек впадают, а вытекает одна Ангара. Вот она.

Я почти все знал, о чем рассказывал пацанам Степка, и ждал, когда он где-нибудь ошибется, чтобы поправить, его. Но Степка не ошибался, а, наоборот, говорил даже о том, о чем я слышал впервые.

— Предлагаю план следования на Ольхон, — заявил вдруг Степка и показал на красную карандашную линию от Иркутска до Хогота, от Хогота до Сахюрты и через Малое море на остров Ольхон. — С дядей Васей доедем до Хогота, а с бурятами как-нибудь договоримся, они добрые. Вопросы есть?

— А когда поедем? — спросил я.

Но пацаны весело переглянулись между собой, а Степка дружески положил мне на плечо руку и сочувственно проговорил:

— Тебе нельзя, Коля. Ты нам только поможешь, ладно? А тебе нельзя, ты слабый…

От такой обиды я чуть не заревел.

— А Сашка не слабый, да? Пускай со мной поборется — кто кого! А, думаешь, ты сильный, да?!.

— Погоди, Коля. Ну чего ты шумишь? Я ведь не про силу сказал, а вообще… Мы привычные, мы и на земле выспимся, и на картошке проживем, а ты нежный…

— Интеллигент, да? Маменькин сынок, да?!

— Да нет, не маменькин. Ленин тоже интеллигентом был — так он выносливый. Он себя вынашивал, ясно? Чтобы в ссылках не умереть…

— И я вынашивал! Я же в сарму на лодке не побоялся? И еще вынашивать буду! И у меня брат комсомолец, и ранен был, а у вас… — И осекся: Степка насупился, уткнул глаза в землю и надолго замолчал.

— Мы тебя не возьмем, Коля. А если хочешь дружить…

— А если не возьмете!.. Если не возьмете!..

— Мамке нажалуешься? — насмешливо перебил силач-«обозник».

Но Степка оборвал его:

— Нельзя над человеком смеяться, ясно? Он, может, по-настоящему хочет, а ты надсмехаешься!..

— А мне и отец разрешил, вот! — подхватил я.

— Отец? А он-то откуда знает?

— Он письмо написал. Он маме, знаешь, что написал? Что он сам путешествовал, когда маленький был! И про меня написал, чтобы я был смелым и выносливым, вот! И чтобы драться не боялся! И путешествовать!.. — врал я напропалую. — А Юра тоже говорит, что пусть лучше буду сорванцом, чем неженкой! И что мне надо всегда с вами быть, а не с Валькой Панковичем! А вы меня не берете!.. Что, я, хуже других, да?

— Погоди, Коля, — остановил меня Степка. И, подумав, спросил «обозников»: — А что, если возьмем Колю? У него брат, правда ведь, ополченцем был. Раненый. А Колю я с понтонки еще знаю…

Я замер. Моя судьба перешла в руки каких-то «обозников» и незнакомых мне знаменских пацанов. Но почему же молчит Саша? И Степка: сказал бы, как командир, чтобы меня приняли в путешественники, — и никто бы не посмел отказать мне…

— Я — за! — поднял руку один из «обозников».

— И я, — нерешительно поддержал второй.

И еще несколько рук вскинулось кверху.

— А ты? — спросил Сашу Степка.

— Не знаю, — мрачно ответил тот.

— Тогда ты мне не друг, вот что! — вскипел я, в один миг возненавидев предателя.

— Не ори! — оборвал Степка. — Мы не торговки на базаре! Говори, Саша.

Саша пошмыгал носом и, не глядя на меня, глухо проговорил:

— Я бы не против, да вот мать его плакать будет. А так я что, я не против.

На мгновение я представил себе плачущую маму, как она, узнав о моем исчезновении, бегает по двору и зовет на помощь всех, чтобы помогли ей найти и вернуть меня, но отступать было уже поздно.

— Я же не насовсем, правда? Мы же вернемся, да?

— Конечно, вернемся! — улыбнулся Степка. И решительно заявил: — Большинство «за». Я тоже. Берем! — сказал он мне и даже пожал руку. — А теперь давайте обсуждать план. Едем на той неделе. Дядя Вася как раз вернется из Качуга… Поедут: я, Саша, Коля Синица, ты, Коля, и ты, Петро, — показал он на силача-«обозника». — Остальные будут продолжать… — Степка запнулся, притворно закашлялся, а я понял, что он опять что-то хочет скрыть от меня. А может быть, и не от меня? И не стал спрашивать. Но самым удивительным оказалось то, что все мы поедем на Ольхон не просто так, а к Степкиной тетке, тете Даше, и не просто в гости, а помогать рыбакам и заработать Саше на лодку. Вот это была неожиданность! Значит, Степка не забыл о моем желании помочь Сашиной семье! И даже о Юрином совете: заработать на лодку!..

На обратном пути я рассказал Степке о драке Волика с атаманом.

— Знаю, — сказал тот. — Только глупый он, один хочет. А нешто ему одному сладить? А с бойскаутами мы еще встретимся. Они нами командовать хотят, чтобы на слабых верхом ездить… Погоди, вернемся — еще не то будет.

Но что именно «не то будет» — Степка не объяснил, а я выспрашивать не решился.

И стал думать о другом. Маму, конечно, мне будет жалко. Но зато как обрадуется отец, когда узнает, что я такой же смелый, как он! И Юра тоже. А женщины — они всегда жалеют и плачут…

Побег

Еще в субботу мама засобиралась в деревню менять белье на продукты, а меня предупредила, чтобы я никуда без спросу не отлучался и во всем слушался бабу Октю. Бедная мама! Она и не предполагала, что я уже накопил уйму сухарей, крупы и других продуктов и через три дня начну такое опасное и великое путешествие.

Вечером мы все помогали маме увязывать вещи. Баба Октя вздыхала и уговаривала маму не дешевить и быть осторожной в дороге, а я вообще не мог понять, зачем ехать за мукой в какую-то деревню, если в городе есть частные хлебные лавки и даже булочная.

— Об этом ты бабу Октю спроси, Коля, — пошутил Юра. — Я, например, тоже так думаю, что куда лучше Попундопуло, чем менять последние штаны на муку. Да еще пополам с отрубями!

— Все ноне хороши, — отрезала баба Октя. — Что частные, а что ваши. Те шкуру с народа дерут, а ваши впроголодь держут.

— Слыхал, брат? — довольный, воскликнул Юра. — Разочаровалась наша бабушка в попундопулах! Этак и в попов веру потерять можно, баба Октя!

— Отстань, сатана! Чего тебе попы сделали? Чего ты мне ими глаза тычешь?..

Но, как всегда, вмешалась мама:

— Юра! Мама! Ну, перестаньте! Дайте хоть спокойно собраться…

Утром, когда мы с Леной еще спали, мама уехала. А потом пришел ко мне Степка. Лицо его было в синяках и ссадинах. Оказывается, избили свои же «обозники» за то, что не пошел с ними воровать огурцы-скороспелки.

— А бойскауты, знаешь, озлились как? — сообщил Степка. — Они с перёпугу-то домой разбежались, палки да шляпы свои бросили, а потом с отцами в милицию, в уголрозыск — весь Иркутск взбаламутили! А теперь отомстить грозятся. А кому отомстить? Мы-то — вот они!

Мы посмеялись над бойскаутами, но потом Степка помрачнел и сказал уже грустно:

— Других пацанов жалко. Они-то не виноватые, а бойскауты атаманов на них натравляют. Огороды воровать заставляют, а после сами в милицию бегут, заявляют. Ну, ты как, едешь? — неожиданно перевел он разговор.

— А когда?

— Завтра. А сегодня ночью ко мне. Я уже с дядей Васей договорился. Вот карту надо еще срисовать, я ее в библиотеку сдать должен.

— С натуры?

— Срисовать-то? Да нет, ее скопировать надо.

— Через синьку?

— Ага. Сможешь? Только гляди: тайно чтобы! — И Степка вручил мне ту самую карту, которую показывал нам у понтонки. — Я за ней в четырнадцать часов приду, ясно?

— А четырнадцать — это сколько?

— Два часа дня. У военных завсегда так считается.

Я сводил Степку в Сашину кладовку, показал спрятанные мною припасы.

— Ух ты! — удивился мой рыжий друг. — Это ты здорово, Коля! Это нам до Хогота во — хватит!

— А до Сахюрты как?

— До Сахюрты буряты прокормят, они добрые.

Сразу же после ухода Степки я пристал к бабушке: — Баба Октя, дай синьку.

— Эка! Чего это ты синить вздумал?

— Да не ту синьку, которой белье синят, а бумагу. Ну, по которой мама рисунки для вышивки переводит.

— На что тебе?

— Надо.

— Вижу, что надо. А на что?

Вот и объясни, да так, чтобы не выдать тайну!

— Вышивать.

— Еще не легче! То по мордам бился, то рисовать, а то вона что выдумал, за бабье дело берешься…

— Ну, баба Октя! Ты же добрая, правда? Ну, хочешь, я для тебя все-все сделаю?..

К четырнадцати часам, то есть к приходу Степки, вся карта была скопирована, а наш маршрут обведен жирной линией. Степка остался доволен и, забрав карту и копию, велел мне сжечь все синьки.

— Все революционеры тоже так делали, чтобы полиции следов не оставить, — пояснил он.

Перед уходом Степка напомнил мне:

— Гляди не усни, в двадцать четыре ноль–ноль за тобой придут, ясно?

— Ясно. Это в двенадцать ночи?

— Ага, в двенадцать, — не сводя с меня желтых глаз, подтвердил Степка.

У меня засосало под ложечкой. Так быстро! А как Юра, бабушка?.. Мама? Приедет, а меня нет… Все будут искать, плакать…

— Ты что? — вернул меня к действительности Степка.

— Я? Ничего…

— Забоялся?

— Ну да! Чего мне бояться!.. — Я смело посмотрел на Степку и невольно замолчал под его пристально-цепким взглядом. Так и глядит в самую душу.

— Я ведь не силком, мы и сами…

— Да не боюсь я! — почти вскричал я. — С чего ты взял, что мне страшно?

— Да нет, я ничего. Это ты шумишь, а я ничего…

В этот памятный вечер я был особенно ласков с бабой Октей, Леной и Юрой: ведь я на всякий случай прощался.

— Ты куда это ехать собрался, нацеловаться не можешь? — спросил брат.

Я обмер: неужели он узнал обо всем? Но Юра пригнул мой вихор и сказал:

— Ну ладно, ладно, шучу. Иди спи, а мне еще почитать надо.

Я ушел в детскую, плотно закрыл за собой дверь, чтобы Юра не услыхал моих сборов, и, пригасив пузатую настольную лампу, не раздеваясь, улегся в кровать. Лена уже спала, баба Октя тоже уже легла в своей комнате, уснул бы скорей еще Юра.

Жуткая, томительная тишина наполнила всю нашу квартиру. И только иногда, приглушенные ставнями, щелкали бичи и поскрипывали телеги: запоздалые пустые обозы возвращались в Иркутск. Серые, черные тени множеством смутных фигур притаились на потолке, шторах, на Ленкином ковре и портьере. Порой мне чудились в них какие-то силуэты животных, людей, мифические страшные морды… Вот-вот оживут, поползут по стенам к моей кровати… Я укрылся с головой одеялом.

Но ведь я не трус. Я же сам напросился ехать на какой-то Ольхон, чтобы не опозориться перед товарищами. Ведь и другие путешественники ездили по ночам, да еще в совсем неизвестные страны. А я еду на Байкал, всего за каких-то сто верст, как сказал Степка, да еще к добрым бурятам…

Я откинул одеяло и чуть не заорал: надо мной стоял какой-то великан… Юра! Его лицо было в тени, я не сразу узнал его, и сам он весь показался таким огромным…

— А лампу кто за тебя гасить будет? Ты почему не спишь?

— Я думал, — как можно спокойней сказал я. И даже улыбнулся.

— Давай-ка лучше спи, мыслитель. Я тоже ложусь, что-то глаза слипаются.

И брат, погасив лампу, так же тихо ушел, как и появился. А я лежал в полной темноте с широко открытыми глазами и ждал, ждал, ждал условного стука в ставню…

А где-то за окнами опять скрипели телеги и щелкали бичи, стучали о булыжную мостовую конские подковы. И когда это успели сделать булыжник, думал я. Неужели пока я был дома? Но ведь я не спал, а все слушал… А почему стало так светло? Ах, эта противная Ленка опять открыла ставни! Всегда нарочно открывает, чтобы я тоже раньше вставал с постели. А какое ей до меня дело? Я же не мешаю ей раньше ложиться спать! Ну, сегодня она от меня получит!.. Я срываю с себя тяжелое одеяло, соскакиваю с кровати и бегу к окнам…

— Коля, смотри, смотри: папа едет!.. — кричит мне с улицы Лена.

Вот здорово! Мимо нашего дома едут на белых конях военные и впереди всех — наш папа! Значит, он не в Бодайбо, а в Иркутске? А почему везут пушки? Война? С кем? С бойскаутами?..

— Папа! — кричу я…

И просыпаюсь от стука в ставню. Неужели я спал? Как же это?.. И опять стук: три раза…

Как ужаленный, я вскочил с кровати, заметался в темноте в поисках спичек, потом снова нащупал кровать; подоконник и тихонько постучал в стекло. Три раза. И вспомнил: спички у меня под подушкой!..

Крадучись, чтобы не разбудить Лену, я собрал все свои припрятанные в шкафу походные вещи и тихонько-тихонько пробрался к наружной двери в прихожую. Проклятые запоры! И зачем только их так много?.. Только бы не проснулись баба Октя и Юра…

Во дворе на меня набросились Синица и Саша:

— Ну и спишь!

— Мы все руки отстукали!

— Вот дать бы тебе, засоне, по шее!.. Ладно, пошли уж. Держи вот это, — сунул мне в руки какой-то тяжелый узел Синица.

Я посмотрел на свои закрытые ставнями окна, тяжело вздохнул и, кинув на плечо узел, поплелся за товарищами полутемным пустым двором к ангарским воротам, к церковному мысу.

Остророгий месяц тускло освещал окраины города, желтыми лимонными корками рассыпался в Ушаковке.

У моста нас встретил силач-«обозник».

— Чего долго так? — проворчал он.

— Да вот, этого будили, — ответил Саша, показав на меня, как на какого-то незнакомца.

— Пошли! — приказал тот.

Миновав проходную будку обозных мастерских, мы пролезли в дыру забора и очутились в каком-то дворе, тоже сплошь забитом кладовками. Степка уже ждал нас, подвел к одной из них и постучал в дощатую дверцу. Изнутри раздался ответный стук — и дверь приоткрылась. Один за другим мы шагнули в кромешную темень.

— Зажигай! — шепотом приказал кому-то Степка.

Ослепительно вспыхнула спичка, и из темноты выросла сердитая физиономия еще одного «обозника», который первым поднимал за меня руку. При свете зажженного огарка я различил стоявший в углу топчан с торчащей из-под лоскутного одеяла соломой, сколоченный из досок столик и полку, сплошь заваленную книгами. Стало быть, Степка летом ночует здесь, а не дома? И не боится?..

— Айдате сюда, — позвал Степка к столу и разложил на нем мою копию-карту. — Обсудить надо.

И Степка вдруг предложил еще один маршрут: по железной дороге доехать до станции Слюдянка, а там пробраться на какой-нибудь пароход или рыбацкое судно — и на Ольхон.

— Тут короче раза в два, но опасней. На станции поймать могут…

Пацаны заспорили, а потом остановились на старом маршруте: дальше, но там нас не будут искать. Степка поставил вопрос на голосование — и мы все проголосовали за первый.

— А теперь спать! — приказал он.

Обозы, обозы…

На рассвете меня растолкали:

— Вставай, соня!

Я вскочил — и снова нырнул под тулуп. Утренняя прохлада показалась мне ледяной. Как тяжело расставаться с теплом, да еще в такую рань! А пацаны уже плескались водой, вместо мыла натирая руки содой. Пришлось плескаться и мне.

Наскоро закусив сухарями, мы с двумя узлами, трепаными стеженками[16] и Степкиной отцовской шинелью покинули кладовую. Заря полыхала, обещая ветреный день, а в обозном транзите уже вовсю кипела работа, щелкали бичи, и ржали кони. Степка взял у нас вещи и вместе с Сашей пошел разыскивать дядю Васю, приказав нам дожидаться здесь, под навесом. Отсюда хорошо была видна транзитная площадь с деревянными пакгаузами-складами, коновязями, кузницей и стойками для подковки лошадей. Грузчики в широченных штанах-шароварах бросали на широкие парные телеги кули, ящики и тюки, а возчики накрывали их брезентами и обвязывали веревкой.

Степка вернулся один.

— Порядок! — шепнул он. — Теперь айда и ты, Андрей, — сказал он «обознику». — А вы тут ждите.

И снова ожидание. И опять вернулся один:

— Пошли все! Скорей!

Мы с Колей Синицей и еще с одним «обозником» побежали за ним, пересекли двор и остановились у самых ворот, у нагруженной огромными тюками телеги.

— Лезь! — скомандовал мне Степка.

— Куда?

— Под клажу[17], куда же еще! Быстро!

Я выбрал побольше щель между тюками и кое-как втиснулся в нее головой до пояса. Дальше мешал мешок. Степка вытащил меня за ноги.

— Чудо ты! Рачком залазь, а то задохнешься! Ну!

Теперь торчали наружу голова и руки, которые некуда было ни деть, ни спрятать. Но Степка уже натянул на меня край брезента и прошептал:

— Лежи, покуда не скажу, понял? После, когда на тракт выедем, пересядешь.

— Ладно, — невесело протянул я в ответ и замер.

Однако лежать пришлось долго, а проклятая телега все еще не трогалась с места. Заныла спина. А сколько еще так, рачком, придется трястись до тракта? Хоть бы уж скорей возчики пришли… Прямо мне в лицо кто-то оглушительно фыркнул. Я чуточку приподнял брезент и в двух вершках от своего носа увидал черную лошадиную морду. Вот так соседство! Это к моей телеге подошла еще одна подвода, а я даже не слышал. Я поежился, изо всех сил раздал в стороны тугие и мягкие, как вата, тюки и постарался втянуть в щель голову. Заныла нога…

Но вот защелкал бич, прозвучал мужской грубый окрик, и телега дернулась, затарахтела по булыжной мостовой, вытряхивая из меня душу. Степке бы такую езду? Небось, сидят с Сашей на возу да посмеиваются!

Вот и мост через Ушаковку. И опять тряска, дробная, мучительная, без передышки: начался подъем в Знаменской. Лошадиная морда отстала, натуженно замоталась, гремя уздой. Сейчас будем проезжать мимо нашего дома. Хоть бы глазком взглянуть, хоть бы кого-нибудь из своих увидеть! Но все, наверное, еще спят. Разве одна баба Октя…

— Ну как? Терпишь? — раздался над моей головой Степкин голос. Он шел рядом с телегой, волоча по земле длинный ременный кнут.

— Те-ер-плю-у… — вытряс я из себя.

— Ну и ладно. Потерпи еще, а как Знаменское проедем, там у Пороховой горы роздых будет.

Легко сказать — до Пороховой! Это же версты три, не меньше!

— Ра-ань-ше-е бы-ы…

— Нельзя раньше, заметят.

— А по-о-то-ом ка-ак?..

— Потом видно будет. А ты до тыщи считай. Я завсегда считаю, когда ждать долго. — И ушел.

Сам бы считал до тыщи, черт рыжий! А тут еще конь опять мордой тычет, того гляди, нос свернет… Ух, как болит нога! Я отвернулся, выглянул из-под брезента и увидал знакомые ворота и наш дом с еще закрытыми ставнями. Из калитки выскочил Стриж, повертел головой, запустил в нашу сторону камнем и смылся.

Небольшие подъемы и спуски следовали один за другим. Лошадиная морда то отставала, то вновь приближалась ко мне, фыркала, обдавая мое лицо желтой пеной. Ног я уже не чувствовал: они затекли и онемели, стали как деревяшки. В животе кололо, урчало, ныло, и я молил бога, чтобы только выдержать до Пороховой. Лишь досчитывая четвертую тысячу, я наконец услыхал долгожданное:

— Тпру! Стой! Закурива-ай!..

И разом прекратилось все: и тряска, и скрипы колес, и щелканье кнутов, а по всему телу разлилась приятная ноющая истома.

— Вылазь! Живо! — прошипел подоспевший ко мне Степка и сам помог мне выбраться.

Возчики собрались в голове обоза, у скрытого за кустами ручья, задымили цыгарками. А еще дальше начинался крутой извилистый подъем на Пороховую.

Мы сошли с тракта, кустарником пробрались к ручью, подальше от возчиков, и уселись за первый дорожный завтрак. Степка разломил на шесть равных частей черствую краюху, разделил на всех большую луковицу, и мы зажевали, черпая из ручья железными кружками прозрачную воду.

— Все в порядке, — сообщил Степка. — Андрея дядя Вася тоже взял. Теперь вас бы. — Он тщательно осмотрел мою курточку, ботинки и недовольно добавил: — Не годятся. Сразу видать, что не бедный. Ты с Сашей пальтом поменяйся, конспиративней будет.

— Это как?

— Тайно, значит. Скидай пальто, быстро!

Я втиснулся в Сашино сплошь залатанное пальтишко и напялил его драный картуз.

— Ну вот, теперь ладно, — заключил Степка. — На Пороховую выедем — там объявитесь.

Над трактом захлопали бичи, загикали возчики. Ветерок подхватил из-под копыт серую пыль, закружил над растянувшимся по горе обозом. Над верхушками хвойных сопок всходило солнце. Сейчас дома уже все встали и, конечно, ищут меня по всем дворам и квартирам…

Обочинами, опередив обоз, мы поднялись на Пороховую и уселись на траве, над обрывом.

— Глянь, что это? — вскричал Саша, показывая вниз, на тракт, по которому вслед за телегами шла цугом целая шестерка коней[18], впряженных… в автомобиль!

Я и раньше видел такие автомобили. Они были с брезентовыми крышами, с колесами, как у тарантасов, и в толстых резиновых шинах, а впереди висели два газовых фонаря.

Автомобиль выбрался на гору, кучер распряг лошадей, сел на одну из них верхом и угнал всю шестерку обратно. А шофер долго крутил какую-то рукоятку и ругался. Но вот затрещал мотор, шофер сел на свое место, и автомобиль покатился по ровному тракту, обдав нас дымом и пылью.

— Вот это да! — восхищенно произнес Степка. — Это не то, что паровоз, а куда надо, туда и поедет. Ну да ладно, пошли к дяде Васе!

С лошадиных боков клочьями свисала белая пена. Степка подвел нас с Колей к телеге, возле которой стоял и попыхивал трубкой худенький старичок. Издали я бы принял его за бурята, так как на голове у него была теплая (несмотря на жару) шапка-треух, а лицо было черным-черным. Так загорать могли только китайцы или буряты.

— А, боровик! А я уж чаю, где ты?

Да, дядя Вася был скорей дедушкой Васей. Теперь, вблизи, я разглядел его лучше. Все будто обугленное лицо его было в глубоких морщинах, седенькая редкая бороденка торчала, как вышарканная щетка, и только глаза молодо и весело выглядывали из-под лохматых, тоже седых бровей.

— Здравствуйте, дядя Вася, — начал было я, но Степка дернул меня за рукав.

— Это еще кто такие? Кого еще привел?

— Бедные они, дядя Вася, — поспешил Степка. — У них бабка в Хоготе живет, так они пешком к ней. А я говорю, может, дядя Вася…

— Ты, гриб-боровик, мне этак до Хогота еще полдюжины насберешь? Опять, поди, сироты?

— Ага, сироты, дядя Вася. Бедные они…

Дядя Вася ощупал нас бойкими цепкими глазками, кивнул на меня:

— Вижу, что бедные. Штаны-то, видать, вчера покупал, сирота? А штиблеты — прямехонько с магазина, а?

Я растерялся. Из-под рваного Сашиного пальтишка торчали, как напоказ, мои добротные, отутюженные бабушкой брюки. Мама совсем недавно сшила их из своей шерстяной юбки. И сияли начищенные ваксой новенькие ботинки. Выручил сам же дядя Вася:

— Али с детдома сбегли?

— Сбежали, — мрачно подтвердил Степка, тоже, видимо, убитый такой оплошностью. — Так ведь они только бабку проведать и обратно…

— Знаю вас, желторотых, — обратно! Словят вас, оденут, обувку дадут, а вы за забор да деру. В такие времена советскую власть обкрадывать!

— Я не обкрадывал…

— Ишь ты! — Старик попыхтел трубкой, пригасил ее черным, как уголь, пальцем, сунул в пиджак. — Ладно, боровик, сажай свою компанию. Только гляди — кормить нечем. Эх ты, безотцовщина горемыкая! Сколь вас еще по свету бродит!..

Мы сорвались с места и бегом помчались к телегам, возле которых ждали нас Андрей и Саша. И обоз двинулся дальше.

На обед остановились у речки. Лошадей выпрягли, стреножили и пустили пастись в долине. У тракта остались одни телеги с задранными к небу оглоблями да кое-кто из возниц для присмотра. Степка раздобыл котелок, насыпал пшена и повесил над костром варить кашу. Солнце пекло нещадно, и тем желаннее было выкупаться в речушке. Вшестером мы барахтались в воде и плескались, а Степка писал на берегу в тетрадке свой «Дневник путешествия» и мешал кашу. Кстати, такой каши, какую сварил он, я не едал еще никогда в жизни, хотя она была и без масла.

И снова в путь. Ровная степная дорога видна вперед на многие версты. Вон и встречный обоз. А позади нас тянется новый. Обозы, обозы!..

Ночь застала нас в открытой степи. Снова задрались вверх оглобли, забелели палатками стянутые с возов брезенты, запылали костры. И от их яркого бело-красного пламени стали еще чернее и степь, и звездное небо. Зато как приятно было тепло костров, вкусна испеченная в них простая картошка! Я готов был проглотить штук двадцать картофелин, но Степка поймал меня за руку и сказал:

— Хватит! Поберечь надо.

Дядя Вася молча жевал своим беззубым ртом лепешку, прихлебывая из кружки горячий чаек, и время от времени подсовывал кусочки маленькой собачонке. «Зачем он возит ее с собой? — подумал я. — Самому еды мало, а он еще собаку кормит…» Только потом понял я, что такое собака в обозе!

Дядя Вася отдал последний кусочек Шавке, подобрал крошки и перекрестил рот:

— Бог напитал — никто не видал. Спаси, господи, и помилуй… Ну, ну, ступай, милая, служи службу, — неожиданно закончил он, обращаясь к собаке.

Шавка вильнула хвостом, облизнулась и убежала.

— Значит, на Ольхон к тетке? — спросил дядя Вася Степку, устраиваясь к огню.

— Ага.

— Дивные дела делались на острове Ольхон в давние времена, — начал старик, заставив нас невольно насторожиться. — Жил о ту пору в Иркутском один такой великий разбойник. Грабил он на этих самых трактах купцов да и в городе промышлял ладно. Ограбит — и пошел с товаришками гулять. Седня в селе, завтра в другом гуляет — поди пымай ветер в поле! Мало, что ограбит купца, еще с собой увезет, за стол на почетное место усадит: пей с нами, ваше степенство, гуляй, твое же добро пропиваем! А утресь — в чем мать родила с богом отпустит. Вот ведь какой был просмешник!

— Дядя Вася, а это взаправду было? — не выдержал Саша.

— Я, гриб-боровик, один раз только соврал, когда в японскую воевал. Генерал, помню, самолично георгиевский мне нацепил и спрашивает: «За кого воюешь, кавалер?»— «За веру, царя и отечество!» — отвечаю. Соврал.

Из темноты выплыла лошадиная морда и потянулась к дяде Васе.

— Ну, чего тебе? Нету овса боле, нету. Все ноне на пайках сидим. Ступай, собирай травку.

Старик ласково потрепал лошадиную морду, и та растаяла в ночном воздухе, как дымок от цигарки.

— И попадись тому разбойнику один купчик. Ограбил его разбойничек, с собой прихватил и за стол усадил, как всех протчих. А тот пьет, песни поет, будто и взаправду в гостях празднует. А после скинул с себя сапоги, одежку (знал, видать, чем эти пиры кончаются), отдал их атаману и говорит: «На, бери, такой-этакой. Только мы теперь с тобой оба братья: я гол, как сокол, да и ты не лучше. А могли бы мы быть знатнющие господа, и все перед нами шапки ломали». Сроду не видал таких атаман, диву дался: «Как, — говорит, — понимать тебя, купецкая морда? Будто не я тебя, а ты меня опростал, да еще и в братья записываешь». А купец ему: «Ничего ты, дурень, не понял. А ты смекни, говорит, какой прок тебе в сапогах моих, ежели ты их не сам одел, а всем роздал? Чуешь?» Крепко запали атаману эти слова в его разбойную душу. «И впрямь, — думает, — пою, кормлю эту братию, а что проку? Это бы все богатство, что с имя пропил, себе одному — вот бы зажил!» И стал он награбленное втихоря от товаришков попрятывать да по ночам на остров Ольхон свозить. Где уж он там его хоронил — неведомо, а только, слыхать, несметное навозил богатство. Жадный стал — что тебе скупой лыцарь. Даст малую толику дружкам, а все протчее — в лодку и в темную, вот что эта, ноченьку на Ольхон. А тут сарма его прихватила — и все, как есть, пошло в лапы царю морскому. Дружки его потом как проведали, так весь Ольхон ископали, а клада не нашли. Только опосля много лет рыбаки начали тайменей с золотишком ловить. Взрежут тайменю брюхо — золотой. Взрежут другому — перстень. Что за притча? Таймень — она рыба дюже жадная и все, что блестит, с лету хватает. Вот и додумались старики: размыло Малое море разбойный клад, и рыба его глотает. Шарили, шарили, тоже, почитай, весь берег изрыли — нет клада. Сказывают, в ту пору вода от берега отошла и заместо заливов озера образовались. Там и клад тот лежит… А теперь вздремнуть малость, — неожиданно оборвал свой рассказ дядя Вася и, притулясь к костру, накрылся с головой брезентовым плащом.

— Вот бы на клад напороться! — прошептал Саша.

— И правда! — подхватил я. — Давайте делать раскопки, как астрологи…

— Археологи, — скучно поправил Степка.

— Все равно! Ведь тогда сколько бы всего накупили!

— Хоть бы перстень найти, — вздохнул Саша.

Но ни Степка, ни «обозники» моей идеи не поддержали, и, хотя спать совсем не хотелось, пришлось, как и всем, привалиться к огню. Я долго ворочался, стараясь улечься так, чтобы грелось все тело, и не мог: если жгло грудь — мерзла спина… И не заметил, как уснул…

— Эй, проснись! Горишь ведь!..

Степка тряс меня за плечо, пока я не очухался и не сообразил, в чем дело. На самом локте уже образовалась дыра, и из нее торчала рубашка. Степка достал из мешка нитки, иглу, темный лоскут:

— На, залатывай. Сможешь?

— Факт.

Вот когда я с уважением вспомнил о Ленкином рукоделье! Сестра заштопала бы эту дыру в одну минуту, а я возился с ней битых полчаса, исколол все пальцы и вдобавок зашил так, что в рукав не просунуть руку.

— Э, тоже мне! Дай-ка! — отобрал у меня куртку Степка. — А говоришь, можешь.

— Я же не девчонка, верно?

— А я девчонка? Я мамке завсегда и кофту и чулки штопаю, а себе и подавно. Все путешественники сами все делают: и чинят, и стирают, и обед варят — все!

Не успел Степка дошить заплату, как прибежала Шавка и с лаем набросилась на спящего дядю Васю.

— Что это она? — удивились мы.

Дядя Вася мычал, отмахивался руками и вдруг быстро поднялся. А собачонка тянула его за штаны, тявкала, убегала и снова возвращалась.

— Худо дело, — сказал дядя Вася. — А ну, хватай головешки, волков отбивать будем! — И сам, выхватив из костра горящую палку, заковылял в степь, загорланил, будя возчиков: — Ого-го-го-го-го!..

Где-то в ночи тревожно заржали кони, заулюлюкали на все голоса разбуженные дядей Васей возчики. Мы повскакивали на ноги и тоже понабрав головешек, побежали за Степкой и Андреем в степь, наугад, в темень. Перепуганные лошади сбились в один табун, а вокруг горели факелы, стреляли ружья, вспыхивали костры. Но где волки? Куда швыряют люди горящие палки? Черное безлунное небо, черная мгла, черная степь. Страх мой мало-помалу прошел, и я вместе с мальчишками тоже стал бросать головешки. И вдруг увидел два маленькие зеленых огонька. А вон еще два. Еще… Волки! Но почему глаза не мигают, не движутся? Иногда они становятся красноватыми… Вот если одному ночью встретиться с такими глазами! Я выбрал из костра головешку покрупней, размахнулся и швырнул в огоньки. Они разом погасли, а через минуту зажглись опять, в новом месте.

— Здорово! — произнес Степка. — А все дяди Васина Шавка: всех разбудила.! А то убег бы табун в поле — и крышка. Видал, сколько их, гадов, шастает?

Только на рассвете погасли огни. Обоз двинулся дальше.

На третий день прибыли в Хогот. Бурятская деревушка сплошь забита обозами. Тут же у тракта, у скрещения Якутской и Сахюртской дорог, шла торговля и мена. Качугские, жигаловские охотники меняли дичь, лисьи, медвежьи шкуры, козье мясо; сахюртские и ольхонские рыбаки-буряты — соленую, вяленую, копченую рыбу; иркутские спекулянты и торгаши — махру, китайский чай и ткани, снасти и посуду, чиненые замки и петли, гвозди и прихватки для белья. Деньги здесь почти не в ходу. Мена с придачами и без придач, оптом и в розницу.

Мы распрощались с дядей Васей и пошли бродить по Хоготу, искать попутных подвод до Сахюрты. И везде, куда бы ни ступали, шла мена.

— Вот паразит, гляньте! — показал на магазин Степка.

Я посмотрел на вывеску и ахнул.

А ниже — длинный список всех обменных товаров. Бойкая торговля шла и в самой лавке, и в ее просторном дворе, и возле ворот, у самого тракта. Меха, пузатые бочки с рыбой и медвежатиной, травяные кули с картофелем вносились, вкатывались в ненасытные брюха амбаров и погребов. Сделки, споры, крики и перебранка. Значит, и сюда добрались Панковичи, перехватывают, ловят с тракта продукты, чтобы потом в Иркутске перепродать их втридорога, как Попундопуло. Так вот почему мама уехала так далеко, где не ловчила еще пронырливая рука Панковичей!

Мы бродили между возами, упрашивая взять нас с собой до Сахюрты, но бесплатно никто не брал. В животе начинало сосать, хотя до положенного «обеда» оставалось часа два, не меньше, а тут еще дразнили сочные, жирные копченые и малосольные омули, свежие огурцы и молочные кринки. А в нашем мешке — штук тридцать картофелин, фунта два сухарей да семь луковиц.

Услыхав, что одного сахюртского мужика назвали Петром Михеичем, Степка улучил момент и подошел к нему, как старый знакомый:

— Здравствуйте, товарищ Петр Михеич!

Мужик повернулся к Степке, сдвинул картуз:

— Здорово. Ишь, товарищ какой выискался! Ты отколь меня узнал, парень?

— А как же! — невозмутимо улыбнулся Степка. — Неужто не помните? Недалече от вас жил, Петр Михеич.

Мужик пригляделся, качнул головой.

— Запамятовал. Да вроде таких рыжих у нас в Сахюртах и не водилось.

— А меня перекрасили, дядя Петра, — обрадовался Степка такой завязке.

— Да ну? Краской, что ль?

— Ага, краской!

— Ну и мотай от меня, крашеный! Мотай, мотай, неча тут, еще вымажешь!

А через пять минут мы все шестеро наседали на сердобольную широкоскулую бурятку:

— Те-оть, возьми до Сахюрты!

— Мы не тяжелые, тетенька! По очереди сидеть на возу будем!

— У нас тетенька родная на Ольхоне живет…

Тетка стреляла в нас узкими глазами, старательно морщила лоб, но мы уже видели, что она вот-вот сдастся.

— Мы тебе помогать будем, тетенька!

— Возьми-и! Нам тут есть нечего!..

— Ай-ай, плохо как, — вздохнув, участливо сказала бурятка. — Однако, у самой девчонки три тоже, мужика нету. Война была, мужика брали, пропал мужик… Ай-ай, плохо как!..

— Возьми-и, тетенька!..

— Ай-ай, делать что будем? Не брать — совсем будет плохо вам. Соседа просить надо, много не возьмет, двоих возьмет, однако… Лошадей надо поить, соседа пойду искать, говорить буду…

Степка и Андрей быстро распрягли тощих монголок и, оседлав, ускакали к речушке, а мы с Колей и Сашей принялись помогать доброй женщине укладывать на телеге опростанные бочонки, мешки, кринки.

С восходом солнца выехали в Сахюрты. Я, Степка и Саша — с буряткой, а наши «обозники» и Синица ехали где-то впереди, на телеге ее соседа.

Теперь дорога была уже и с выбоинами. И шла она лесом, да таким густым, что иногда верхушки сосен сплетались над головой и становилось сумрачно, как после захода солнца. И прохладно. Зато как хорошо было выезжать на прогалины и поляны! Мрак отступал, и яркий солнечный свет слепил глаза и согревал тело. Вот бы никогда не было ночи!

К концу второго дня мы уже подъезжали к Малому морю. Леса стали редкими, холмы и увалы круче. Но радость по случаю конца путешествия была краткой: на последнем привале Степка извлек из мешка черный сухарь и глухо спросил:

— Как делить будем?

— И все?! — ахнули мы хором.

— Все — у вас в брюхе, а этот еще тут, — кисло улыбнулся Степка. — Делите, а я так, на картошке. Я привычный.

Но мы разделили сухарь на всех. Пообносившиеся, прокоптевшие у костров, мы и в самом деле походили на беспризорников, каких в Иркутске было немало. Степка уже хотел бросить в ведро нарезанную картошку, но наша хозяйка порылась в мешке, вытащила из него жирного омуля и, сочувственно поцокав языком, подала Степке: — Бери, мальчишкам свари уж. Сейчас Сахюрты будут. однако.

Уха вышла на славу. Правда, омуль оказался засоленным, и после ухи страшно хотелось пить, но зато надолго отступил голод.

И опять потянулась тяжелая, ухабистая дорога…

Остров Ольхон и тетя Даша

…Представляю, что чувствуют великие путешественники после долгого скитания по морям и пустыням, вдруг увидев то, к чему они так стремились. Мы не были великими и не бороздили морей и пустынь, пробыв всего пять дней в пути на довольно удобном транспорте, но, увидав с холма Малое море, а за ним Ольхон, так громко кричали «ура» и кидали вверх кепки и тюбетейки, что шарахались кони. Удивительная радость охватывает тебя всего, и сразу же забываются невзгоды, проголодь, опасности и несчастья. Все это уже позади, а впереди знаменитый бескрайний степной Ольхон, рыбаки и Степкина тетка!

Поблагодарив добрую бурятку, мы наперегонки бросились с горы к Малому морю. С разбегу влетели в холодную чистую воду, запрыгали, заплескались. Собственно, моря и не было: до Ольхона ближе, чем до любого острова на Ангаре, и я до сих пор не знаю, почему этот пролив называется морем. Может быть, в другом месте он и шире, но здесь его переплыл бы любой хороший пловец.[19]

Напрыгавшись, накупавшись, мы пошли к причалившему к мосткам парому. Паромщик оказался на диво сговорчивым старичком и только предупредил нас не стоять у самого края и не нырять на дно допрежь батьки. Мы уселись на дощатый пол между телегами и с любопытством и трепетом глядели на остров, на разбросанные по нему маленькие избушки, на сгрудившихся у пристани людей и повозки.

— Гляньте, пацаны, милиционер! — тревожно выкрикнул Степка. — А что, как спросит: кто такие, куда, зачем едем?

— Как — куда? А к твоей тетке! — не понял я его беспокойства.

— Вшестером-то? Чудо ты, Коля: кто же вшестером к теткам ездит? Да еще из Иркутска! Ну, да ладно. Только я буду говорить, а вы дакайте, ясно?

Паром легонько стукнулся о бревенчатый настил, и мы спрыгнули на берег. Ольхон! Вот он, конец путешествия! Пусть теперь завидует Валька Панкович и все его холуи! Они только в книжках читали о путешествиях, а мы сами! Да еще без билетов, без денег, зайцами!..

Но не успели мы смешаться с толпой, чтобы не привлечь к себе внимания милиционера, как тот сам подошел к нам, вынул из кирзовой сумки какие-то фотокарточки, посмотрел на них, на нас и, удовлетворенно крякнув, громко сказал:

— Вот вас мне и надо! Кто такие?

Мы оторопели. Что сказать? Как назвать себя? Выручил Степка:

— А мы тутошние, дяденька. Из Сахюрты мы…

— Тутошние, говоришь? — грозно переспросил усатый милиционер. — А вот разберемся, какие вы: тутошние или еще какие. А ну, за мной!

Нас немедленно окружили буряты. Но милиционер приказал им разойтись и, еще раз скомандовав нам следовать за ним, повел в рыбацкий поселок.

Куда он ведет нас? В милицию? Или прямо в тюрьму? Люди оглядывались на нашу процессию, ребятишки таращили глаза и тыкали в нас пальцами…

— Стой! — скомандовал милиционер. — И никуда, ясно? Все одно — словим! — Он еще раз окинул нас строгим взглядом и вошел в небольшую избушку, в одно из окон которой была вделана настоящая тюремная решетка.

Я струсил. Да и Степка, пожалуй, чувствовал себя не в своей тарелке, забыв, наверное, о родной тетке, которая могла бы еще выручить нас из беды. Вернулся наш грозный страж еще с одним милиционером, видимо старшим, так как старательно доложил ему подробности нашей поимки. Но этот второй показался мне не таким страшным. Он даже весело подмигнул нам и шутливо спросил:

— Как оно, беглецы? Нагнали родителям страху?

Мы молчали.

— Значит, Америку прибыли открывать? Ишь вы, Колумбия! А матери, поди, слезы льют, весь Иркутск обежали. Не жалко вам матерей, что ли?

— А мы к его тетке приехали, — жалобно сказал Саша и показал на Степку. — У него тетка родная тут. Тетя Даша… Макарова…

— Слыхал о такой. Тетка, говоришь? — подозрительно прицелился он на Степку.

— Ага, тетя Даша. А вы знаете? — обрадовался Степка, видя, как подобрело безусое лицо старшего.

— А вы к кому? — обратился тот к нам. — С ним, что ли? — кивнул он на повеселевшего Степку.

— Ага, с ним, — поспешил Саша. — Слабый он и дороги один не знает. А мы привычные, дяденька. Отпустите нас…

— Ишь ты! Видал? — обратился старший к помощнику. — Все за одного, один за всех! У нас, Силантий, и то не всегда этак бывает, верно?

Но усатый милиционер только крякнул.

— А врать-то, видать, горазды. Ну, да об этом после. А тетку твою, парень, я знаю. Она, брат, у нас первой рыбачкой значится! Как ее, бишь?.. Дарья Семеновна, во как! Первейший бригадир нашей государственной рыболовной артели!.. Ну, ну, заходи в хату, Колумбия, язви вас! Завтра с вами решать будем… Ишь ободрались-то как, путешественники. Голодные, чать, еще? Ну, ну, смелее!

Мы вошли в избу. В довольно большой комнате с печью-плитой посредине стояли вдоль стен длинные лавки, а в дальнем углу — единственный стол и два табурета. Над столом красочный плакат: красноармеец держит на штыке буржуя в цилиндре. Грозный милиционер остался стоять у двери, а старший уселся за стол и поманил нас к себе пальцем:

— А ну, подходи, Колумбия! А ты, Силантий, шукни-ка насчет пожрать ребятишкам. Вижу, голодные, как волчата.

И этот веселый тон, и забота о нас старшего милиционера снова ободрили меня и моих товарищей. Мы осмелели, подошли к столу и уселись на лавку. Начался длинный допрос и составление протокола, подобно тому, что было уже в Иркутске. Затем каждого из нас заставили подписаться. И тут снова стало не по себе: а вдруг преподнесут маме штраф, как Яшкиному отцу за картину? Перо в моей руке чертовски дрожало и все время втыкалось в бумагу, пока я выводил свою несложную фамилию.

Силантий принес большую рыбину, бросил на лавку:

— Таймень. Почитай, фунтов семь будет!

— Уху варить можем, Колумбия?

— Можем! — обрадовались мы.

— Правильно! Силантий, дай-ка им нож, соли, что там полагается… Постой!.. Тащи-ка из кладовки сюда тулупы да что там есть: путешественники спать будут. Завтра, может, домой поедут.

— Слушаюсь! — рявкнул усач, но задержался у двери.

Это для нас было ударом. Вот тебе и рыбалка! И лодка Сашиному отцу! А как же тетя Даша? Дарья Семеновна, как назвал ее старший? А мы-то уже поверили в его доброту, что попадем-таки к тете Даше, а там видно будет… Даже Степка разинул рот и глядел во все глаза на старшего милиционера, как на какое-то страшилище. А Саша заморгал, захлопал ресницами и заревел, как девчонка.

— Ты чего, малый? Домой ведь, не в каторгу, — удивился старший.

— Нельзя ему домой, — начал было я, но Степка ткнул меня в спину.

— Это еще почему?

— Бить будут… — ревел Саша.

— Правильно, надо драть. Сам бы посек, да разрешения пока нету. Вашего брата не пороть — одна порча… Но, но, хватит, не хнычь, Колумбия, не будут тебя пороть, обещали. Да и мы бумагу дадим, чтоб не били. Дадим, Силантий, бумагу?

— Так точно! Это уж как полагается.

— Ну вот, стало быть, нечего и реветь. А говоришь, отпустили!..

— А вы правда напишете? — обрадовался я за Сашу и снова получил в бок от Стёпки.

— Ишь неверующие какие! А вот сейчас и напишем. Силантий, добавь-ка в чернилку воды… тина одна осталась…

— Не отправите вы нас, дяденька милиционер. Добрый вы. Не отправите, — заговорил вдруг Степка, когда старший уже достал из стола бумагу.

— Это почему? — удивился тот. — А ну, объясни, парень?

Степка набрал воздуху, но сказал еще тише:

— Дело у нас тут есть на Ольхоне.

— Какое дело? Воровать?

— Да нет. Мы тех, кто у бедных ворует, сами будем бить.

— У богатых воровать будете? Так у нас таких нет.

— А мы работать приехали, дяденька. У его отца лодку воры украли, — показал Степка на Сашу. — А у Саши сестренок маленьких четыре, а еще брат, тоже маленький. Голодные они, а отец у него грузчиком работал да надорвался. Сторожем теперь. А получает, сами знаете…

— Знаю. Ну, ну, говори…

Степка осмелел, разошелся. И, по мере того как все больше рассказывал Степка о Сашином житье и житье других бедняков в Иркутске, у которых тоже нет лодок, чтобы ловить рыбу в Ангаре, на лице старшего расплывалась хитроватая, но дружеская улыбка. И, когда Степка объяснил, наконец, что приехали мы не просто к его тете Даше, а пожить у нее, чтобы заработать на лодку Сашиному отцу, милиционер с минуту молча смотрел на нас, а потом сказал:

— Вот это по-нашему! Это дружба! Ладно, малые, завтра все, как надо, обсудим. А бумагу я вам напишу. Не сейчас, так потом поедете, пригодится. — И, почесав лоб, заскреб пером по бумаге. Потом достал из стола настоящую печать и приложил к листу так, что прогнулась столешница.

— Вот, слушай, Колумбия:

«Родителям…

Ввиду сознания побега из дому, а также в целях заработать лодку товарищу, чем самым оказания помощи в пропитании рыбой его семье, податели сего от родительского рукоприкладства полностью освобождаются. Старший уполномоченный Ольхонского волотдела[20] милиции…»

— Устраивает? — спросил старший.

— Устраивает! — заорали мы в шесть глоток.

— Значит, порядок. Получай бумагу, орел. А теперь — уху!

Степка схватил бумагу, перечитал, отдал Саше:

— На, спрячь. Это важно… Ура! Варить уху! Уху!

— Ура! — подхватили мы и принялись за тайменя.

— Эх, золотой бы перстень найти! — сказал я, глядя, как Степка вспарывает толстенный живот рыбине.

Но вместо перстня он извлек из ее брюха целую большую подкову.

Вот так обжора! Железо ест! А старший осмотрел подкову и весело сказал:

— Подкова — это к счастью. Значит, с удачей вас! Нате, спрячьте, потеряете — удачи не будет.

Уха вышла вкусная даже без лука.

— Как уха? То-то! Вот кончайте школу скорей да приезжайте к нам рыбзаводы строить. А то частников развелось много, а рыбку, поди, в Иркутске купить — штанов не хватит.

— А как вы узнали, дяденька, что мы сюда едем? Нас предали, да? — спросил я весело старшего милиционера.

— Ишь ты, слово-то какое страшное, — улыбнулся тот. — Кто из вас карту чертил, тот и предал…

Кусок тайменя застрял у меня во рту. Перестали стучать ложками и мои спутники. Уши мои стали, наверное, как малина, а по всему телу прошел такой холод, будто меня окунули с головой в прорубь. Только с большим трудом я смог наконец выдавить из себя:

— Как?! — и весь сжался.

— Это уж вам дома расскажут… Да ты что?.. Ты что, парень?.. Эк же вы все на слезу горазды! Сущая беда с вами! А еще «лодку хотим зарабатывать…»

— Я не предавал! Я не предатель!! — кричал я, ревя и глотая слезы.

— А кто же тебя предателем называет? Ну, оплошал, значит, проболтался — так ведь по глупости. Да я и сам толком не знаю, о какой карте речь… Ну, не плачь, парень. Завтра поговорим, а мне идти надо. Дела у меня. Да ты успокойся, ну! — И, потрепав меня за вихры, вышел.

Но успокоиться мне уже было трудно. Как же я теперь должен смотреть в глаза Саше, Степке, тем же «обозникам»? С кем останусь я, если во дворе, кроме врагов моих — Вальки да Яшки, никого нет? И причем тут карта? Ведь я сделал все так, как говорил Степка…

Силантий между тем натащил тулупов, овчин и собачьих борчаток[21], расстелил их все на полу и предложил нам ложиться. И, хотя был еще день и солнце высоко висело над Малым морем, после нескольких ночей тряски, бессонницы и прочих мытарств все с удовольствием растянулись на мягких постелях, а через минуту уже спали, как мертвые. Лег и я. Долго ворочался, думал о своем горе и не заметил, как уснул тоже.

«Дружба»

Разбудил нас трубный голос того же Силантия:

— Подымайсь! Ишь ты, заспались как, хлопчики!

Я протер глаза, и первой, кого увидал, была стоявшая над нами высокая здоровенная женщина в брезентовой куртке. Оголенными до локтей толстенными, как у хорошего борца, руками она уперлась в бока и улыбчиво смотрела на нас — сильная, загорелая, удивительно большая.

— А ну, который тут мой племяш? — громко спросила она, оглядывая меня и моих товарищей. — Который из вас Степка-то?

— Я…

Степка поднялся и скорее пугливо, чем радостно, снизу вверх смотрел на тетю Дашу. Глаза женщины-рыбачки спрятались под выцветшими бровями, и все обветренное, огрубевшее лицо ее засияло в улыбке.

— Вот ты какой стал, Степушка! А ведь я-то тебя вот этакусеньким запомнила, — показала она руками. — А ну, дай я тебя на солнышке разгляжу, рыжий. В отца, в отца весь красненький!

Она легонько взяла Степку под мышки, словно перышко, подняла его на руки и поднесла к окну, разглядывая и поворачивая во все стороны, как куклу. И расхохоталась громко, весело, так что засмеялись и мы, и усатый милиционер дядя Силантий, и сам Степка. И поставила на пол.

— Хорош племяш. Заморенный только шибко. Эк тебя подвело, милай. Ну ничего, погоди, хариусом да омульком откормим сперва, а потом уж к мамке отпустим. После ей расскажешь. А сейчас едем. Вон уже солнце как поднялось, а вы все дрыхнете. Рыбаков с моря встречать надо. Намаялись, чать, путешественники?

Пацаны повеселели, повскакивали с тулупов, заплескались под звонким умывальником холодной водой. Одному мне снова стало не по себе: вспомнился вчерашний разговор о предательстве, злополучной карте, о навеки загубленной дружбе со Степкой, Сашей, Колей, «обозниками». Но Степка дружески шлепнул меня по плечу:

— Иди мойся скорей! Поедем к рыбакам! Вот здорово!

Пара крупных лошадей, запряженных в бурятскую плоскодонную телегу с бортами, уже стояла у крыльца, нетерпеливо стуча копытами и бряцая уздечками. А солнце поднялось еще выше, знойными лучами заливая маленький рыбацкий поселок, сверкая в мелкой ряби Малого моря. Значит, мы и в самом деле проспали ни много ни мало, часов двенадцать! Силантий сдал нас под расписку тете Даше, как велел старший, и напомнил ей о каком-то условии в отношении поездки обратно в Иркутск. Но мы уже занимали места на телеге. Тетя Даша уселась впереди, натянув вожжи, взмахнула концами их в воздухе и, как заправский извозчик, гикнула так, что шарахнулись в стороны окружившие нас бурятские ребятишки.

Только к полудню показались на самом краю степи одинокие избушки, бараки, торчащая в небо труба рыбозавода, а затем открылось нашим взорам и само море, но уже не Малое, а настоящее море Байкал, о котором иркутяне часто певали длинную протяжную песню:

Славное море, священный Байкал,

Славный корабль — омулевая бочка…

Вот и Байкал. Тучи чаек кружатся над светлыми пенистыми волнами, над берегом, на котором на высоких жердях развешаны длиннющие сети, или неводы, как пояснила нам тетя Даша. Множество людей, в большинстве женщины, ворочают, перебирают, перевешивают неводы, чинят их, заплетая большие дыры. Нас обступили. Первыми подбежали к нам загорелые девчата в косынках и таких же брезентовых куртках и сапогах, как у тети Даши.

— Девоньки, женишков привезли!

— Марусь! И тебе в масть, рыженького!

— Заморенные шибко! Отколь таких взяла, тетка Дарья?

— Все у них в Иркутском дохлые али получше есть?..

Крики, визг, хохот оглушили нас, таращивших на шумных девчат глаза, как на диво. Тетя Даша отмахивалась, отбивалась от наседавших просмешниц, весела кричала им:

— Пошли прочь, охальницы! После женихов делить будете, кормить надо! Ишь вы, сороки бесхвостые!..

Так в сопровождении девчат нас и подвезли к огромным кострам, над которыми висели круглые большие чаны. Но не успели мы спрыгнуть на песок, как десятки сильных девичьих рук подхватили нас и потащили к воде, к морю:

— Скупать женихов! Крестить малосольных!..

Целые горсти соли посыпались на наши вихрастые головы, за шиворот, за штаны, за рубашки, и не успели мы опомниться, как очутились в холодной воде Байкала. Нас полоскали, как тряпки, окунали, перевертывали за ноги и, наконец, с хохотом, криками выпустили из рук, вышвырнули на берег. Смеялись над нами и бабы, и мужики, и парни, и такие же, как мы, пацаны, набежавшие невесть откуда на зрелище. А потом, с выжатыми кое-как рубахами и штанами, продрогшие и голодные, сидели у костров, уплетая за обе щеки чудесную наваристую уху с целыми краюхами хлеба.

— Наши едут! Рыбаки едут! — раздался чей-то звонкий девичий голос.

И разом зашумели, загалдели все, кто был на берегу: от мала до велика. Мы тоже побросали ложки и встали, вглядываясь туда, куда смотрели все. Однако море было по-прежнему нетронутым и бескрайним: ни паруса, ни корабля, ни лодчонки. Рыжая дивчина, которую называли Марусей, окликнула нас с перевернутой вверх днищем лодки:

— Эй вы, подите сюда, отсель лучше видать!

Мы подбежали к ней, стали рядом на остробрюхой лодке, вгляделись в море. Чуть различимые белые точки проглядывали в дымке, то появляясь, то снова скрываясь из глаз. Но вот точки распухли, расплылись в еле различимые паруса, а под ними зачернели узенькие полоски баркасов. А через час рыбацкие суда пристали к берегу, полные серебряной рыбы и снастей. Никогда в жизни я не видал такого огромного количества рыбы. Тут и головастые таймени, и чернохвостые хариусы, и серебристые, очень похожие на обычных селедок омули.

— Вот это рыбы! — воскликнул пораженный, как и я, Степка. — На два Иркутска хватит!

— А вот и не хватит, — рассмеялась Маруся. — Вашему Иркутску ни одной рыбки понюхать не дадим.

Мы с удивлением взглянули на девушку. Но Маруся вдруг стала серьезной:

— Не верите? Эх вы, чудаки. Ведь на Волге все еще голодуха, верно? И Красной Армии есть что-то надо. Вот Михаил Иванович Калинин и распорядился: всю нашу рыбу волжанам да Красной Армии отправлять.

— Всероссийский староста? — спросил Степка.

— Он самый. А вас и частники пока кормят. Хоть дорого, а все ж кормят. А вот когда у нас все артели будут государственные, тогда частников по шапке, и мы вас будем рыбой снабжать. Ну, идите к кострам, а то уха ваша простынет.

Вечером, отдохнувшие и сытые, мы сидели у костра вместе с тетей Дашей и рыбаками и наперебой рассказывали им о нашем житье в Иркутске, о наших ребячьих делах, бойскаутах и атаманах. Не забыли рассказать и о Сашином горе.

— Тетя Даша, — спросил молчавший до этого Степка, — а можем мы поработать у вас? Мы ведь сильные… Мы ведь помочь можем… И на лодку заработать, а?

Все рассмеялись, а тетя Даша погладила Степку по голове и сказала:

— Уж мы как-нибудь без вас обойдемся, милай. Вас дома ждут, потеряли, а вы помогать… Вот хозяйственник наш дядя Ваня надысь рыбу будет в город сопровождать, с ним и уедете…

— А как же лодка? — упрямо повторил Степка. — Чего мы так сидеть будем? Да и дяденька старший милиционер обещал…

— Это еще зачем? Заработать-то? — будто не поняв, что мы так долго объясняли, переспросила тетя Даша и переглянулась с девчатами.

— Да на лодку же! Сашиному отцу! — повторил Степка. — Мы на то и ехали сюда… тетя Даша!..

И мы все, кроме Саши, опять принялись твердить о том, как долго думали, чем помочь Сашиной семье, и как, наконец, придумали и решились на такое трудное путешествие.

— Эх вы, чудо-юдо, — сказала, смеясь, тетя Даша. — Да чтобы лодку вам купить, надо не два дня, а месяц, а то и боле работать. Лодка ведь не скорлупка, ее тоже долго делают…

— Ладно тебе шутковать, тетка Дарья. Помочь надо, — заговорили девчата.

— И то, Дарья Семеновна, — вставил один из рыбаков. — Тут ведь не в одной лодке дело, а в дружбе. Помнишь, как мы Кривому Петру сообща хату ставили? Такое ведь ценить надо!

— Правильно! — поддержали остальные рыбаки. — Один за другого стоять — великое дело! На том и власть наша держится. Надо дать хлопчикам заработать…

Взрослые долго еще обсуждали между собой вопрос о том, как лучше дать нам заработать, спорили и смеялись, но мы поняли одно: все они хотят нам помочь. Мы обрадовались и готовы были немедленно идти с рыбаками перебирать сети, таскать на берег рыбу, потрошить, солить — что угодно, если бы тетя Даша не отправила нас в барак спать, пообещав пораньше разбудить утром.

Назавтра нас действительно подняли очень рано. Солнце еще не взошло над степью, когда громогласный тети Дашин бас поднял нас с теплых матрацев:

— А ну, артельщики, подымайсь! На работу! Лодку свою проспите!

Работу нам дали, в общем-то, легкую: укладывать в деревянные бочки свежий засол, закрывать крышками, набивать верхние обручи и откатывать бочки от заводика к пристаням. Но к вечеру так разболелись руки и ноги, что еле дотащились до барака. А на другой день едва встали. Зато работа пошла теперь куда быстрее вчерашнего: во-первых, приноровились, а во-вторых, помогли нам девчата, особенно Маруся с подружкой. Эти так ловко укладывали омулей и набивали обручи, что мы вшестером не успевали за ними. А еще через день пришел с моря моторный катер с баржей, и тетя Даша сказала:

— Ну вот, погрузим омуля на баржу, и поедете с дядей Иваном в Иркутский.

— А как же с лодкой? Ведь еще не заработали? — удивились мы.

Но тетя Даша только улыбнулась:

— Ишь вы, шустрые. Дома доработаете. А сейчас поешьте, покупайтесь да готовьтесь к отплытию. Грузить бочки на баржу вам нельзя: дело опасное.

Разочарованные, мы кое-как провели остаток дня и, когда баржа была погружена, собрали свои несложные вещички и пошли искать тетю Дашу.

— А, дружба! — встретили нас рыбаки. — Ну вот вам и ваша лодка. Заработали — получайте!

— Где? Какая лодка?.. — не поняли мы.

— А вон она, к барже привязана. Хоть и не новая, а рыбачить на ней можно. Мы ей и название дали, видите?

Мы бросились к воде и, не веря своим глазам, уставились на привязанную цепью к барже дощатую черную лодку, на носу которой белела крупная надпись:

«Дружба».

— Ура! — заорали мы хором. — Лодка! «Дружба»!!

Мы прыгали по колени в воде, бегали, обнимались и кричали, не щадя глоток. И успокоились только тогда, когда тетя Даша позвала нас к себе и сказала:

— Ну, прощевайте, огольцы. Езжайте себе домой с лодкой и с богом. А ты, Степушка, вот письмишко матушке передай. Дядя Ваня вас до Слюдянки[22] проводит, а там уж встренут. Да — вот и бумага вам на лодку, чтобы в Иркутском не отобрали. Начальник прислал. С печатью.

— Попутного ветра, хлопчики! — хором заговорили, закричали нам рыбаки и девчата. — Приезжайте еще! Не забывайте! Да растите скорей, а то заскучались мы!..

Радости нашей не было предела! Мы еще и еще раз отблагодарили тетю Дашу, девчат, всех рыбаков, попрощались и вошли по трапу на баржу. С капитанского мостика катера раздалась в рупор команда:

— Отдать концы! Малый вперед!..

И катер натянул трос, потащил баржу.

А с берега махали руками, косынками и кепками суровые добрые люди. Катер и баржа отплыли от причала, развернулись и стали уходить в море. А я стоял на палубе возле омулевых бочек, и слезы сами собой текли по моим щекам: как было бы радостно и светло на душе, если бы не эта проклятая карта! Когда и как я мог предать товарищей, выдав нашим родным побег на Ольхон? Ведь я хорошо помнил, что синьку, через которую сводил карту, сжег в печке…

Возвращение

Не буду описывать, как мы возвращались домой уже настоящим морем на барже, ибо ничего интересного для меня в этой плавании не было. Даже сармы, о которой рассказывал Юра. Все время дул ветерок, играли легкие волны, кувыркались в воздухе чайки, и жгло голову горячее июльское солнце. Настроение мое оставалось испорченным даже тогда, когда заговорил со мной Степка:

— Ладно, Коля. Ты же по глупости, верно?

— Почем я знаю, — отмахнулся я.

— Так ведь начальник же сказал. Дядя Егор говорит…

Но о чем говорил дядя Егор, я не стал слушать. За что меня прощать, если я никого не предавал? Стукнуть бы Степку, вот тогда знал бы, как зря считать предателем! Но я только отошел от него к носу баржи и, облокотясь о перила, стал смотреть в зеленоватую бездонную воду.

На пристани среди встречающих я узнал Юру. Видимо, и он узнал меня и замахал над головой кепкой, но я даже не пошевелился… Радость путешествия была отравлена одним страшным словом: предатель!

Мы сошли с баржи и тут же были сданы под расписку встретившему нас слюдянскому милиционеру. А потом я уже попал в руки к Юре, Саша — к отцу, а Степка, Коля и «обозники» — к своим старшим братьям и мамам.

— Да ты что такой кислый? Никто тебя бить не будет, — говорил Юра, продолжая тискать меня в объятьях.

— Скажи, — нарочно громко перебил я, чтобы все слышали, — кто нас предал? Я, да?

— Подожди… успокойся, Коля… О чем ты говоришь? Объясни толком.

Я рассказал обо всем, как мы готовились к путешествию и как меня обвинили в предательстве на Ольхоне.

— Вот теперь понятно, — сказал Юра и, погладив мои вихры, серьезно добавил: — Предатель — это не то слово, брат. Просто по неосторожности ты помог нам найти вас. А как — я расскажу потом, в поезде.

— А лодку! Мы же лодку привезли! — вскричали Степка и Саша.

— Какую лодку? — не понял Юра.

Но дядя Ваня объяснил Сашиному отцу:

— Это тебе. Ребята сами заработали лодку, на то и на Ольхон ездили. Видал, вон та, которая «Дружба»?

Сашин отец тоже не мог понять, о какой лодке ему толковал дядя Ваня, но, наконец, понял все и часто-часто заморгал глазами, как маленький…

— Ах вы, родные мои… Да как же это вы?.. Это что же, ведь…

Было решено так: мы все поедем на поезде, а Саша с отцом одни поедут на лодке до самого дома. Не так уж далеко: шестьдесят верст[23], да по такой быстрой реке, как Ангара, — часов семь–восемь, не больше.

Только в вагоне Юра объяснил нам, почему, я оказался невольным предателем. Утром меня хватилась первой бабушка. Она разбудила Лену, Юру, но те, конечно, ничего о моем побеге не знали. Во дворе меня тоже не нашли, и баба Октя отправилась по квартирам, а Юра перерыл мою кровать, шкаф, тетради и книги и вдруг наткнулся на оставленный мною на столе чистый бумажный лист, на котором я старательно сводил через синьку Степкину карту. Правда, сводил я на другой лист, а на этом остались еле заметные отпечатки всех линий и кружков, даже названий поселков, озера Байкал и Ольхон. А самой заметной был наш маршрут: Иркутск–Хогот–Сахюрты–Ольхон… Вот нас и стали поджидать в Сахюртах и на Ольхоне. В Сахюртах милиционер проспал, а на Ольхоне…

— Ага! А ты считал меня предателем, да? — заявил я Степке.

— Да нет. Я не считал… Ты же по глупости… — серьезно возразил тот и покраснел.

— Значит, ты предатель по глупости, — рассмеялся Юра, — а не настоящий предатель! Просто не умеешь хранить тайны. Разве можно было подкладывать лист? На столе — и то могли быть отпечатки.

«Ну что ж, — подумал я. — Уж лучше быть предателем по глупости, чем настоящим. А все же я тоже ездил на Ольхон, вместе со всеми заработал лодку Сашиному отцу — разве плохо?»

В Иркутске нас встретила только мама. Она даже разрыдалась от радости. А потом мы пешком отправились через весь город.

С каким победоносным видом я проходил по нашему двору мимо вылупивших на меня глаза Стрижа, Вальки Панковича и других мальчишек! Так возвращались домой, наверное, только великие полководцы да покорители океанов!

Естественно, рассказов и вопросов в этот день было уйма. Юра даже рассказал, как он сначала струхнул за меня, как побежал к Сашиной маме, а та сама налетела на него, припомнила ему ворованную рыбу, которую я подарил ей, а потом успокоилась и обещала простить Саше все, лишь бы он вернулся.

А во дворе пацаны рассказали нам свои новости. Оказывается, Коровина, Яшку, Федьку, Вовку и еще нескольких мальчишек тоже приняли в бойскауты, и теперь они ходят в штаб-квартиру все вместе. А еще вчера хотели поймать на Ангаре и избить Волика, но вместо него за водой ходила его мать, тетя Груша[24].

Я болен

В ту ночь мне опять снилось страшное. Меня окружили бойскауты. Они хохочут надо мной и своими длинными палками тычут в мои почему-то дырявые и залатанные штаны и рубаху, а Яшка Стриж, тоже в форме бойскаута, скачет передо мной и пищит:

— Мальцы, гляньте! Антилигент-то нищенский! Лапоть! Лапоть!

И вдруг отбежал в сторону, таинственно зашептал:

— Тише, мальцы, сейчас его судить будут!

Все расступаются, и из темноты появляется Валька Панкович. С посохом и индейскими перьями вместо шляпы он подходит ко мне и, показав на меня притихшим бойскаутам, внушительно заявляет:

— Он предал вас, дети! Он нарочно подложил чистую бумагу под карту, чтобы вас поймали на острове и вернули домой. Надо его сжечь на костре! Как предателя!

Я замираю от ужаса, пытаюсь бежать, но сотни цепких рук ловят меня, колют со всех сторон посохами и поднимают над зажженным кем-то костром. Пламя обжигает мне голые ноги, жар охватывает все тело, а внизу хохочут, визжат, свистят бойскауты. Я задыхаюсь в отчаянии от дыма, изо всех сил пытаюсь вырваться из огня и зову на помощь бегущую ко мне маму…

…Возле меня — Юра, мама и баба Октя. Все они чем-то встревожены, и на их вытянутых лицах трепещет красноватый отблеск зажженных свечей. Нет, это уже не сон.

— Лежи, лежи, мой мальчик, — ласково, с дрожью в голосе говорит мама.

Мне душно. Меня всего бьет озноб, сменяющийся вдруг сильным приступом жара. Что со мной?..

— Да, да, пожалуйста! — оборачивается к двери Юра, и в детской появляется старичок в очках и белом халате.

Он подсаживается к моей постели, берет своей ледяной рукой мою руку. Я уже понимаю, что это врач. Значит, я действительно болен. Доктор долго изучает меня всего, заглядывает в зрачки, горло, заставляет дышать и, повернувшись к родным, просит их выйти из детской.

— Ну вот, молодой человек, — говорит он, когда мы с ним остались вдвоем. — Что же это вас так расстроило?

— Я на море купался… Я простудился, да?

— Возможно, возможно. Но что-то вас еще очень разволновало, молодой человек.

— Разволновало?

— Вот именно. Мы с вами одни, стесняться меня вам не стоит. У вас стряслась какая-то неприятность? Имейте в виду, мне, как врачу, надо знать только правду, ибо в противном случае я могу выписать вам не тот рецепт, и он повредит вашему здоровью. Ну-с, что же вас взволновало?

Я колебался. При чем тут какие-то волнения, если я наверняка простудился. Такой жар у меня был и на старой квартире, когда я упал с мостика в реку… А может, меня взволновало мое предательство?

— Так как же?

— Я товарищей предал. Только я не нарочно…

— Вот как? Это очень печально, молодой человеку но… Как же это случилось?.. Э-э… с вашим предательством?

Постепенно я рассказал доктору все, что произошло на острове Ольхон и как я оказался невольным предателем. Но врач только улыбнулся:

— Ах, вот как! Это, конечно, весьма прискорбно, но нельзя же все так близко принимать к сердцу. Вы сделали ошибку, и ваши товарищи, наверняка, вам ее простили. А вы так… э-э… не пожалели себя…

Доктор выписал мне лекарство, пошептался о чем-то в коридоре с мамой и Юрой и ушел. А я так и забыл спросить его, чем я болен. Не сказала мне о моей болезни и мама.

— Ничего особенного, Колечка. Просто ты немного понервничал. А теперь спи.

Меня и в самом деле потянуло ко сну. Я закрыл глаза и открыл их, когда за окном был уже день. И первое, что я увидел, — это столик с лекарствами, а над ним улыбающуюся веснушчатую Степкину физиономию.

— Степка! — вскричал я, не помня себя от радости.

— Коля! Колечка! Тише, мой мальчик!.. — кинулась ко мне мама, но я уже вцепился в своего друга.

Мама дала нам со Степой наобниматься и сказала:

— А теперь в постель. Тебе надо полежать. Можете поговорить со Степой, но недолго.

Она поцеловала меня в лоб и вышла, осторожно прикрыв за собой дверь. Но я так разволновался, что не знал, с чего начать разговор.

— Бойскауты Волика побили, — выручил меня Степка.

— Когда?!

— Тише ты! Мне об этом нельзя было говорить… Вчера побили. На Ушаковке…

Значит, Степка был прав, что одному Волику будет все равно худо. И вообще худо быть одному…

— В больнице он. Ему железкой голову проломили… А это вот тебе. Ребята послали, — выложил он на стол подкову и письмо старшего милиционера. — У тебя сохранней будет. Да и подкова — она же к счастью, а ты как раз болеешь…

Степка не успел досказать: вошла мама и, несмотря, на все мои протесты, заставила меня расстаться с другом..

— Потом Степа будет приходить к тебе чаще, а сейчас тебя ждет еще один гость.

Опять загадочный гость! Неужели мама снова нашла мне товарищей по своему вкусу?..

Но каково было мое удивление, когда после ухода Степки на пороге появился наш сосед со странностями, художник и пианист Коленов!

— Вот познакомься, Колечка, наш сосед. Елизар Федорович Коленов. Он будет учить тебя играть на рояле..

Я был настолько поражен и, пожалуй, обрадован такому неожиданному и взрослому гостю, что, кажется, даже забыл ответить на его очень вежливое приветствие. А мама ушла, оставив нас двоих, молча разглядывающих друг друга.

— Меня зовут, как вам уже известно, Елизар Федорович. Да-с.

— А меня — Коля.

— Очень приятно.

— И мне.

И снова молчание. Елизар Федорович снял очки и, протирая их стекла застиранным до дыр носовым платком, смотрел на меня ласковыми подслеповатыми глазами и не шевелился. Тонкое, будто изваянное из глины лицо его освещала едва заметная улыбка. «Вот мы и встретились, молодой человек, — говорило оно. — А вы? Рады ли вы нашей встрече?»

— Это вы пишете акварелью? — вдруг обратил внимание гость на мои старые, развешанные по стенам рисунки.

— Я. Только я совсем плохо… — Я хотел повторить это громкое слово «пишу», но удержался из скромности: ведь пишут только настоящие художники, а мы просто рисуем. — А вот вы здорово! — добавил я с удовольствием.

— Ну, положим, не совсем так, — ответил Елизар Федорович, и вытянутое лицо его покраснело. — Хотя кое-что из моих работ на выставке пользовалось успехом.

— В Третьяковской?! — поразился я, вспомнив журнал с красочными картинами самых великих художников России, который однажды приносил Юра.

— Что вы, что вы! — совсем смутился Елизар Федорович. — О такой высочайшей выставке нам, провинциалам, можно только мечтать. Правда, две из них направили в Петербург, но это, мне кажется, просто ошибка. Акварель Конева была значительно ярче. Да-с.

— В Петербург?! Вот да-а!..

— Как видите.

И это сообщение поразило меня не меньше. Но почему он говорит: акварель Конева была ярче? А папа объяснял мне, что яркими бывают только базарные ковры да лубочные картинки. И потом…

— А Третьяковская галерея очень высокая?

— В некотором ином смысле слова — да-с, — потускнев, тихо ответил Елизар Федорович и вздохнул.

Я не понял, в каком другом смысле надо понимать слово «высокая», но смолчал. Как трудно говорить с умными, всезнающими людьми! А Елизар Федорович вгляделся в висевшую надо мной картину и произнес:

— Рисунок есть, но акварель еще слаба. Очень слаба. А рисунок есть, — повторил он. — Знаете, я там, на острове, подумал другое. Простите за откровенность, но я тогда несколько испугался…

— Меня?

— Собственно, и вас, и ваших товарищей. Однажды какие-то шарлатаны мне испортили ваксой картину… Я не смог получить за нее даже миллиона… Простите, я утомил вас разговорами, — вскочил вдруг он со стула. — Ваша мама просила меня давать вам уроки музыки. Но я должен предупредить вас: я проверю ваш слух, молодой человек, а затем уже дам согласие заниматься. Да-с. Это мое правило. До свидания!

И он, откланиваясь до самого порога, вышел из детской.

Три дня я еще пролежал в постели. И еще три дня мне не разрешали выходить на улицу. Даже читать книги. Зато, польщенный Елизаром Федоровичем, я изрисовал все свои и Ленкины тетради по рисованию и в ожидании Коленова развесил отдельными листками по стенам: придет, увидит и, может быть, похвалит за акварель. Но художник не появлялся. Не приходил и Степка. Зато дважды навещал меня Саша. И оба раза приносил нам целые связки хариусов. Это они с отцом наловили на своей «Дружбе».

Лишь к концу недели доктор сказал, что я вполне здоров и могу снова выйти на улицу. А мама предложила мне сходить к Елизару Федоровичу проверить мои музыкальные способности и сразу же начать уроки по музыке. Я, конечно, обрадовался и хотел заодно показать ему и свои новые рисунки, но мама категорически возразила:

— Уж что-нибудь одно: рояль или эта мазня!

Во дворе играли в войну бойскауты и просто мальчишки, у которых не было еще формы.

А Валька Панкович сидел на спине одного из Знаменских силачей и орал:

— Вперед! Вперед! В атаку! Трусы! Трусы!..

Мы с мамой обошли дом, поднялись на прогнившее местами крыльцо и постучались. Елизар Федорович тотчас высунул голову и заизвинялся:

— Простите, пожалуйста, у меня несколько беспорядок… Собственно, мальчик может войти.

Мама сказала Елизару Федоровичу, что подождет здесь, на скамье, а мне велела идти одному.

С волнением я перешагнул порог квартиры художника и пианиста, ожидая попасть в большую светлую комнату, сплошь увешанную великолепными картинами в золотых рамах, уставленную мольбертами, бюстами, статуями и креслами для гостей. Но вместо всего этого я попал на кухню с плитой и простым столиком, на котором лежали уже знакомые мне тонкие ломтики хлеба, черемша и селедка, а рядом с чашкой, на обертке из-под конфет прозрачные крупинки сладкого сахарина. Елизар Федорович провел меня в комнату. Но и здесь, в очень неуютной и, как мне показалось, мрачной комнате с роялем посредине, я не увидел ни дорогих картин, ни кресел. В углу стояли простенький мольберт и этажерка с книгами, а на стене висели обычные акварельные рисунки да грубые, натянутые на палки холсты с какой-то мазней вместо пейзажей. Два обшарпанных венских стула довершали всю обстановку. Видимо, я настолько растерялся, что забыл о присутствии Елизара Федоровича:

— Позвольте, вы на урок или в гости?

— Я?.. Я на урок.

— Тогда прошу!

Елизар Федорович уже сидел за роялем, открыв его черную лакированную крышку, обнажившую, как пасть страшного зверя, белые с черными клавиши-зубы.

— Вот так, сюда, ближе. — Он ударил пальцем по белой косточке, издавшей громкий, но приятный звук, и вопросительно уставился на меня. — Ну-с?

— А что я должен делать?

— Повторите.

Я протянул руку, чтобы ударить по той же косточке, но Елизар Федорович так звонко рассмеялся, что я отдернул руку и посмотрел на свои пальцы.

— Повторите голосом, молодой человек, — сказал пианист, и на лице его все еще дрожала улыбка.

— А-а-а… — пропел я.

— Нет, нет, не то. Вот, слушайте. — И он снова ударил по той же клавише.

— А-а-а… — тянул я.

— Да-с. Попробуем еще. — Елизар Федорович постучал по черной косточке, пропел сам и попросил меня повторить.

— О-о-ю… — пропел я, стараясь угодить в тон.

Елизар Федорович нахмурился и сказал:

— Да-с.

— Что?

— Плохо. Музыканта из вас не выйдет.

— А учиться?

— И учиться не выйдет. Да-с. Поверьте, молодой человек, я очень нуждаюсь в уроках, то есть в заработке, но брать плату ради пустой забавы — увольте, не могу, стыдно. — И белые с черными гладкие клавиши навсегда скрылись от меня под лакированной крышкой.

Несколько секунд я просто не мог понять, что случилось. И почему «не выйдет» учиться даже за деньги, если я еще не пробовал учиться играть? Что же я — такой бездарный тупица, что меня нельзя даже учить?..

Вероятно, я так расстроился, что Елизар Федорович вскочил и засуетился, не зная, как и чем лучше меня успокоить.

— Ну, что вы, что вы, молодой человек!.. Я не думал, что так огорчу вас!.. Значит, вы любите искусство!..

Елизар Федорович бегал вокруг меня, убеждая, что не все люди одинаково талантливы, что у каждого должно быть свое призвание, и наконец вспомнил о моих акварелях:

— Позвольте, ведь вы можете рисовать! Да, да, рисовать! Уж к этому-то у вас непременно есть склонности! Хотите учиться рисовать?..

— Конечно!

Что ж, рисовать так рисовать. Не буду пианистом — буду художником. Это уж не так плохо. Юра рассказывал, что Шишкин за одну картину «Утро в лесу» был достоин звания великого художника, хотя медведей ему написал кто-то другой. Елизар Федорович подвел меня к своим картинам и стал объяснять, какие огромные возможности таит в себе акварель. Он даже обещал брать меня с собой на острова, чтобы учиться рисовать вместе.

— Ведь я, собственно, тоже еще не художник. Я вынужден был бросить Петербургскую академию в самом начале учебы… А вы! Перед вами вся жизнь! Вы столько еще успеете сделать!..

Обрадованный, я выбежал от Елизара Федоровича. Мама, увидав меня, вскочила со скамьи и бросилась мне навстречу.

— Мамочка, музыканта из меня не выйдет!

— Как?! Что?!.

— Я буду учиться рисовать! Вместе с Елизаром Федоровичем! Ты знаешь, какие возможности таит в себе акварель! — и убежал готовить кисти и краски.

Бой

А лето шло. Давно уже миновал июль, самая жаркая пора года, и неумолимо приближалась новая горячая пора — школа. Дни становились все короче, а вечера стали такими прохладными, особенно на Ангаре, что гулять в одной рубашке нечего было и думать. Но мы все еще барахтались в мутной воде Ушаковки, швыряли друг в дружку черной, как вакса, тиной, а потом отмывались и бежали к кострам. И удивительно: прямо против нас, на той же реке купались «обозники». Никто никого не задирал, не преследовал, но и не сходились друг с другом. Все это объяснялось просто: атаманы и силачи теперь играли с бойскаутами, и некому было нас водить в драку. Но свобода и мир наши кончались, едва Валькины дружки появлялись на Ушаковке. Мы и «обозники» выскакивали из воды, подхватывали на бегу свои «одежки» и удирали. А те грозили нам вслед длинными посохами и швыряли камнями.

Однажды я сидел у Елизара Федоровича и карандашом рисовал с натуры кувшин, а он писал масляными красками большую картину, которую заранее назвал «Ангарские зори». По правде сказать, этот кувшин мне надоел до чертиков. Рисовал я его с крышкой и без крышки, с водой и без воды, справа и слева. Но когда художник, похвалив за рисунок, снова заставлял рисовать кувшин и спрашивал: «Как ваше трудолюбие — не иссякло?» — «Не иссякло!» — отвечал я. Ведь без трудолюбия, как объяснил Елизар Федорович, ничего не получалось даже у самых великих художников, а я (чего греха таить!) мечтал стать великим.

Но когда к Елизару Федоровичу пришел на урок музыки Вовка, я быстро собрал все свои вещи и распрощался.

— Куда же вы? — удивился Елизар Федорович. — Вы нам нисколько не помешаете.

— Надо. У меня дома дел много. До свидания!

«Значит, у какого-то Вовки есть способности к музыке, а у меня нет? — думал я, возвращаясь домой и глотая обиду. — Значит, Вовка лучше меня, а я — хуже? И другие лучше, которые ходят к Елизару Федоровичу на уроки?»

Несколько дней я не показывался к Елизару Федоровичу и бегал с мальчишками.

И в этот день, день моего боевого крещения, я тоже поддался искушению и ушел с Сашей и другими мальчишками на Ушаковку. «Обозники» уже купались на своей стороне, и по Ушаковке далеко разносились их веселый визг, смех и крики. А мы метнули жребий, назначили дежурных разводить костры и наперегонки бросились в речку.

Вода в Ушаковке еще больше похолодела. Говорят, что где-то в горах выпал снег, а Ушаковка течет оттуда. И все же мы ныряли, плавали, задевая о дно ногами, и, конечно, дурачились. А когда близко подплывали к «обозникам», то плескались друг в друга и кричали всякие безобидные шутки. Ведь большинство «Знаменских» и «обозников» училось в одной школе и даже в одних классах.

— Коля, айда к нам!

— Колька-а!..

Я обернулся на крик и среди «обозников» увидал Степку и его товарищей Петра и Андрея, с которыми путешествовал на Ольхон.

Я окликнул Сашу, и мы оба запрыгали по мелкой речушке к нашим друзьям-«обозникам». Встреча была такой шумной и радостной, что все мальчишки перестали дурачиться и купаться и, стоя в взбаламученной грязной воде и на обоих берегах Ушаковки, загляделись на нас, как на диво. Ведь никто еще, ни один «знаменский» не чувствовал себя так свободно на чужом берегу, как мы с Сашей. Даже теперь, когда наши атаманы, силачи и другие мальчишки стали бойскаутами и часто уходили в поход или штаб-квартиру, мы все еще побаивались друг друга и не выходили на чужой берег. И слова «обозник» или «знаменский» понимались нами как «враг».

— Вот бы так всегда, правда? — нарочно громко, чтобы слышали все мальчишки, произнес Степка.

Мы, конечно, поддержали Степку, а я спросил:

— А почему бойскаутов не разгонят? Юра говорит, что они буржуйские сынки, а не разгоняют.

— Разгонят, — заверил Степка. — Дядя Егор сказал: как япошек и беляков с востока выгонят, так за новую жизнь примутся. И за нас тоже.

— А как?

— А я знаю? Потом придумают, как. А сейчас у Ленина, знаешь, дела сколько? А потом придумают. Обязательно придумают, — уверенно повторил Степка. И вдруг закричал: — Пацаны, давайте брататься! Знаете, как немцы с нами в германскую братались? Думаешь, им хотелось воевать? Это ихним буржуям да нашему царю воевать руки чесались, а солдатам война на кой? И нам тоже — на кой? Кого нам делить, правда?..

Степка даже поднялся на большой камень, как оратор, размахивал руками и убеждал своих и наших пацанов полюбовно сойтись, побрататься и сообща не уступать ни в чем бойскаутам и их атаманам. Несколько минут на Ушаковке был слышен один Степкин голос. И вдруг…

— Пацаны, брататься!

— Даешь мировую! Айда к нам!

— Ура!..

Мальчишки сорвались с мест и кинулись Друг другу навстречу, поднимая тучи брызг и горланя, как сумасшедшие:

— Братаемся!

— Здорово, друг!

— Мировая! Ура-а!!.

Еще недавние враги, мы обнимали друг дружку, орали и прыгали, не зная, как выразить свое счастье. И замерли: со стороны моста показался большой отряд бойскаутов. Шли ли они сюда купаться или, завидев наше братание, решили разогнать нас и снова завладеть Ушаковкой, но появление их было совсем некстати. Кое-кто из братавшихся присмирел и попятился на свой берег, а самые трусливые даже побежали к кострам, похватали свои одежки.

— Стойте! — закричал Степка. — Эх, вы, браталыцики, буржуйских выродков испугались!

Мы с Сашей поддержали Степку:

— Пацаны, не трусь! Назад! Кого испугались!

Мальчишки опомнились, остановились, а затем один по одному вернулись к нам. А Степка уже спокойно продолжал:

— Подумаешь, их больше! Да у них половина маменькиных сынков, вот кто! Пускай рядом купаются, а полезут — вот им! — И он быстро нагнулся, поднял со дна увесистый комок тины. — Мы им костюмчики так повыкрасим, что и на наши не променяют!

Но бойскауты и не думали купаться.

Выскочивший вперед Яшка Стриж, тыча в нашу сторону длинным посохом, запищал:

— Гляньте, товарищи бойскауты, лапотники на нас войной идти хочут!

И он еще называл их товарищами! Это заметил и Степка:

— Ишь, гады, за «товарищей» спрятались! Это их в штаб-квартире выучили товарищами называть. А сами…

— А ну, мотай отсель, лапти! — завизжал Яшка. — Мы тута купаться желаем!

— Вам что, места мало!

— Катись отсель! — не унимался Стриж, в то же время опасливо поглядывая на зажатую в наших кулаках тину. — Мотай, а то красные сопли пустим!

Коровин и с ним несколько рослых ребят оттеснили Яшку, приблизились к нам и выставили вперед пики-посохи.

— А ну, валяй живо!

— Не уйдем! Там вон купайтесь, места много!

— А вот этого хочешь?

— Лапти!

— Холуи буржуйские!

— Бей лапотников!

Это последнее опять выкрикнул Стриж. Коровин рванулся вперед, но десять рук ухватились за его пику, а в лицо «мяснику» шлепнулся большой комок тины. Коровин взревел, сгреб сразу нескольких пацанов и заработал ручищами. За ним ринулись остальные бойскауты. Я успел увидать, как Степка и другие наши пацаны распластали в самой тине Коровина, как набежали еще бойскауты, — и сам попал в свалку. И уже не крики, а сплошной рев и ругань огласили вспененную множеством ног Ушаковку. Трещали посохи, летели во все стороны комья грязи, охали и выли под ударами те и другие противники…

— Отставить! Не сметь! Прекратить драку!!

А мы и не видели, как над нашими головами, на самом краю обрыва появились еще бойскауты, и среди них Валентин. Это он размахивал посохом и кричал нам:

— Приказываю немедленно прекратить драку! Товарищи бойскауты, сейчас же поднимитесь ко мне!

И удивительно: Коровин и другие бойскауты, перед которыми дрожали все пацаны, послушно подобрали с земли обломки своих посохов, измятые, измазанные в тине широкополые шляпы и полезли на кручу.

— Кто затеял драку? — проглатывая букву «р», выкрикивал Валентин. — Я донесу о вашем поведении в штаб-квартиру, и вас исключат, как недостойных! Я приказываю немедленно назвать мне зачинщиков!..

Мы были поражены Валькиной справедливостью настолько, что забыли о своих разукрашенных «фонарями» и грязью лицах. Валька Панкович, тот самый Валька, который только и делал, что науськивал на нас бойскаутов и подговорил побить Волика, сейчас вдруг выступает нашим защитником да еще грозит наказать зачинщиков драки. Даже Степка задрал голову и удивленно таращил на Валентина залитые тиной глаза.

— Это Стриж первый! — выкрикнул позади меня весь мокрый и вымазанный пацан.

— Не Стриж, а Стрижов, — поправил его Валентин сверху. — Я запрещаю давать клички, это недостойно бойскаутов. И вам тоже! — бросил он вниз. — Вы такие же товарищи, как и мы, только не обученное военному искусству. И вообще необученные. Но вчера на тайном совете командиров и начальников штабов мы решили, что будем принимать всех бедных мальчиков и даже покупать им форму, если вы захотите быть бойскаутами!

Это известие ошеломило не только всех нас, но, по-видимому, и Степку. А Валентин говорил:

— Но для этого вы нас должны слушаться во всем и выполнять все наши приказания, как солдаты… как бойцы Красной Армии, — поправился Валька. — Потому что без дисциплины нельзя выиграть ни одного сражения…

— А ты с кем воевать хочешь, командующий? — неожиданно спросил Степка.

Вопрос застал врасплох Вальку, и Степка воспользовался его замешательством, вызывающе продолжал:

— Может, с буржуями? Которые народ грабят?

— Молчать! — вскричал Валентин. И даже пристукнул посохом. — Тебя, например, мы не примем. Ты бунтовщик. И все время восстанавливаешь против нас таких же, как ты, хулиганов. И твоих друзей не примем! — заносчиво добавил он.

— А ты сперва Стрижа накажи! — наступал Степка. — Ты же зачинщиков искал, вот и наказывай. А мы поглядим, как ты его из бойскаутов гнать будешь!

— Это наше дело, как мы его накажем!

— Не накажете! Ворон ворону глаз не выклюнет! — кричал Степка. — Хочешь своими холуями нас выучить? Приходи ко мне один, хоть и с палкой, так я тебе похолуйствую!

Рассмеялись не только мы, но и бойскауты. Но те спохватились и смолкли, а мы продолжали хохотать над растерявшимся и надувшимся, как индюк, Валькой и кричали ему:

— А почем своим холуям платишь?

— Ворон, ворон!

— Тоже нам, командующий нашелся!

— А нас еще больше будет, вот!..

— Молчать!! — вне себя заорал Валька. — Бойскауты!..

— Ладно, не кричи, сами уйдем, — оборвал Степка. — Ты же драк не любишь. А то придется тебя самого за драку наказывать. Пошли к мосту, ребята! А то им тут места мало! — И, уже обращаясь к Валентину и к нам, тихо, но твердо сказал: — Мы уходим, но не сдаемся. А там поглядим, кто кого!

Конечно, как только Юра пришел домой, я рассказал ему обо всем, что было, на Ушаковке. Но брат слушал меня очень рассеянно, чему-то все время улыбался и повторял:

— А вы? А они? А вы что же?..

Я уже хотел рассердиться, но Юра подхватил меня на руки, подбросил к потолку, потом еще покрутил в воздухе и, опять поставив на ноги, спросил:

— Ну как? Голова кружится?

— Не кружится! — проворчал я.

— А у меня кружится. Можешь меня поздравить, Кегля: я — рабфаковец! Почти студент! Да здравствует наша славная рабочая интеллигенция! Ура!

— Ура! — крикнул я без особого восторга. — Тебя приняли, да?

— Приняли, брат, приняли!

— И ты рад? Ты счастлив?

— Что за вопрос? Конечно!

— А почему я не могу радоваться? Почему мы все, мальчишки, не имеем права быть счастливыми? Почему, а?!.

Юра посерьезнел, взял опять меня за руки и, подумав, сказал:

— Да, обстановка у вас, друзья, неважнецкая. Что же мне с вами делать? Может быть, пойти к Панковичам и просить их уговорить Валю не обижать вас? Вас — детей рабочих, батраков, большевиков, революционеров? А ведь советская власть, разрешив этих ваших бойскаутов, была уверена, что не нэпманские сынки, а вы займете в их рядах главное место. И не дадите себя в обиду… Вы — наследники революции! А вот маменькиных сынков да буржуйчиков испугались. Эх, вы, друзья-путешественники!.. Так что, сходить к Панковичам? Поклониться?

— Тебе смешно, — надулся я.

— А вам грустно? — улыбнулся брат. — Значит, плоха еще ваша дружба.

И, видя, что я окончательно потускнел, примирительно досказал:

— Вот в Москве новая детская организация появилась: пионеры! Уж те не дадут себя в обиду бойскаутам!

— Пионеры? А это кто?

— Такие же ребята, как и вы. Мальчишки, девчонки…

— И девчонки?..

— Да, девчонки. Только вам до этих девчонок далековато. Вы же маменькиных да буржуйских сынков боитесь да жалуетесь, когда они вас побьют или прогонят…

Но я затеребил Юру и заставил его рассказать все-все о пионерах: кто они, чем занимаются, с кем дружат и против кого воюют.

— Да ведь я сам толком еще не знаю, брат. Нам сегодня в депо один товарищ из Москвы рассказал про эту новую детскую организацию. Так и сказал: детскую Ленинскую организацию[25]! А рассказал он нам вот что…

Черная Борода

Ночью, уже лежа в постели, я долго думал о пионерах. Вот бы и у нас поскорее создали такую организацию! Но почему товарищ Ленин, подписав декрет о пионерах, не заставил сразу же создать пионерские отряды! Разве они не помогали бы взрослым воевать против белых генералов и иностранных? Ведь в пионеры принимают самых храбрых и готовых сражаться за дело рабочего класса, как сказал Юра. И еще одно мучило меня: в пионеры будут принимать детей рабочих, крестьян и трудящихся. А интеллигенты — это трудящиеся? А вдруг — не трудящиеся? Ведь когда кого-нибудь называют интеллигентом, то называют насмешливо, как «чистоплюем» и «белоручкой». Значит, я не трудящийся? И меня не примут? Это было так страшно, что я даже побоялся спросить об этом Юру. Ну, что ж, утешал я себя, не примут как интеллигента и белоручку, примут как брата комсомольца и бойца революции…

Утром я немедленно разыскал Сашу. Но тот выслушал меня и сказал:

— А мне уже Степка рассказывал…

— Степка? А почему мне не говорил? Я ему не друг, да?..

— Да нет, — подражая Степке, протянул Саша. — Ты же вчера в баню ходил с матерью, а ему дядя Егор, знаешь, когда сказал?… Это что, — перебил сам себя Саша, — мне Степка еще про Черную Бороду рассказывал, а ему дядя Егор…

— Про кузнеца?

— Про партизана, вот про кого! У него кличка такая была: Черная Борода. А когда Колчак убил его, весь отряд эдак стали звать. Вот здорово, правда?

— Что? — не понял я, чем, собственно, восхищается Саша.

— Да ну как же, — загорелся тот. — Да ты знаешь, он какой был? Он завсегда в разведку ходил! К самоим карателям, вот! А как пойдет, так ихний штаб разобьет, а еще языка притащит, вот! За него каратели, знаешь, сколь денег давали, за мертвого? Сто тыщ, вот! А за живого еще больше!

Теперь удивился и я: какой же он был храбрый, этот Черная Борода, что каратели сулили за него целых сто тысяч! Да еще, наверное, золотом!

— А еще у него сын был, вроде как мы, маленький, так его сын тоже в партизанах ходил, в разведчиках.

— А он жив?

— А я знаю? Степка говорит, что когда его беляки ранили…

— Маленького? — удивился я.

— Факт! А думаешь, контра маленьких не стреляла? Да у Черной Бороды каратели всю семью прикончили: и жену, и старуху, и девчонок маленьких. А мальчишку доктор один взял к себе тайно, чтобы беляки не видели. Он его и лечил…

— И вылечил?

— А кто его знает. Степка говорит: вот бы найти его! А что, ведь можно найти, верно?..

Саша замолчал: мимо нас по двору, держа в руке маленький узелок, прошел Волик. Он и сейчас даже не взглянул в нашу сторону и завернул за угол своего дома. А еще через минуту меня позвала домой Ленка.

Живой подарок

У самого крыльца я чуть не столкнулся с незнакомым мне высоким мужчиной. Он, верно, кого-то искал и потому все время оглядывался, а приглядевшись ко мне, поймал меня за руку и удивленно спросил:

— Эге, да ты, никак, и есть Коля?

— А вы почему догадались, дядя?

— По карточке. Карточки ваши схожие очень: что у тебя, что у твоего папы.

— Так вы от папы?! — И вдруг увидел у него под мышкой ящик с дырками, как для фруктов.

— От него. Ну, веди, Коля, домой, покажи, как вы тут живете.

— Мама! Баба Октя! Лена! К нам от папы приехали! От папы!..

Конечно, все высыпали навстречу гостю, заставили раздеваться. Мама и бабушка потащили его в столовую, но гость поднял с полу ящичек и загадочно улыбнулся.

— Нет, товарищи, прежде выполню самое главное поручение, — и протянул мне торжественно ящик. — За хорошее поведение папа дарит тебе, Коля, настоящего, живого медведя — Мишутку!

Я был вне себя от радости. Но где же Мишутка? И хотя ящичек был тяжел, но не мог же живой медведь уместиться в такой шкатулке. Что это, игрушка? Заводной медвежонок?.. Но гость снова взял у меня из рук подарок, поставил на пол.

— А теперь прошу молочка. И немного хлеба.

Он быстро открыл крышку ящика, и из него высунулась лохматая треугольная голова с крошечными глазенками. Голова повернулась во все стороны, чихнула, и весь медвежонок вывалился из своей клетки. Леночка взвизгнула и отскочила, а мама попятилась от Мишутки, как от страшного зверя. Вдруг кто-то сердита зашипел: это кот Васька, тершийся у моих ног, увидал Мишутку, вздыбил шерсть, выгнул колесом спину и шарахнулся прочь, фыркая и рыча, как сумасшедший. А Мишутка уже лакал молоко и уплетал куски хлеба, тихо урча и переминаясь от удовольствия. Я хотел погладить Мишутку по бурой шерстке, но гость предупредил:

— Не надо, Коля, не надо. Он хоть и маленький, но коготки у него покрепче кошкиных. Пусть он поест как следует, тогда и поиграешь.

И в самом деле, медвежонок проглотил последний кусок, облизнулся и, встав на задние лапы, замотал своей треугольной головой.

— Смотрите, смотрите, Мишутка кланяется! — засмеялась сестра.

— Это он благодарит вас за угощение, — пояснил гость.

Мишутка опустился на передние лапы, обошёл и обнюхал наши ноги, а дойдя до гостя, встал, обхватил его сапог и стал раскачиваться, будто желая повалить на пол.

— Борется. Вот подрастет немного — с вами будет бороться. — И гость ласково потрепал Мишутку за голову. — Ну, Мишутка, прощай. Да смотри не обижай Колю!

Я отнес Мишутку к себе в комнату и вернулся еще раз поблагодарить гостя, но мама с бабой Октей уже утащили его в столовую угостить чаем. И, конечно, расспросить о папе.

— Должен вас огорчить, товарищи, — сказал он, отказавшись от чая, — дела у нас на приисках таковы, что многие из нас там зазимуют.

Мама испугалась, но гость улыбнулся и успокоил ее:

— Нет, нет, ничего там с людьми не случилось, и ваш муж вполне здоров. Но колчаковцы при отступлении разрушили и затопили все шахты…

— Какой ужас! — воскликнула мама.

— А нам приходится их восстанавливать, — вздохнул гость. — Ваш муж — хороший специалист, на приисках его очень ценят, — добавил он. — Так что вы уж не волнуйтесь… А золото для нашей страны особенно нужно. Возьмем золото — будет у нас и хлеб, и машины. Без золота с капиталистами торговли не начнешь… Ну, да вам муж все подробно опишет. А я, прошу прощенья, пойду. Мне спешить надо.

И гость, распрощавшись, пошел к выходу. А я, даже забыв поблагодарить его, умчался к Мишутке.

Медвежонок, оказывается, не терял времени и знакомился с моими вещами: две книжки уже были разодраны в клочья, а Ленкина кукла валялась без головы и платья. Увидав меня, Мишутка подбежал, поднялся на задние лапы и, обхватив мою ногу, стал раскачивать ее изо всей силы. При этом коготков его я вовсе не чувствовал: умный Мишутка их спрятал. Я дал ему побороть себя и лег под ним на обе лопатки. Медвежонок так обрадовался своей победе, что тут же облизал мне все лицо и запрыгал, заносился по комнате. И хрюкал, как поросенок.

Но разве может быть радость полной, если никто, кроме меня, не видит этого! И я, оставив Мишутку, помчался во двор. А через пять минут у меня уже были почти все мои дворовые товарищи.

День прошел в игре с Мишуткой, в хлопотах по устройству его квартиры. Слава о Мишутке загремела по всему двору, а желающих поглазеть на диковинку оказалось уйма. Даже взрослые приходили к нам взглянуть на живого медведя, и я уже стал побаиваться за моего лохматого друга: разозлят его своими ласками, а он возьмет и укусит.

Пришли прсмотреть на медвежонка Валька и его нарядная мама. Я, конечно, показал Мишутку и им, но подумал, что сам бы к ним не пошел, хоть бы у них был настоящий слон или жирафа. А Валька Панкович как ни в чем не бывало поиграл с моим Мишуткой и даже набрался наглости спросить меня, не продам ли я им медвежонка! Я едва сдержался, чтобы тут же не нагрубить Вальке.

А на другой день пришли Коля Синицын, Андрей, Петро и Степка. Все они тоже долго забавлялись и «боролись» с Мишуткой, а Степка сказал:

— Вот бы в школу его отдать, мы бы за ним все доглядывали.

— Подарить? — опешил я.

— А тебе жалко? Зато все бы доглядывали. А тебе одному трудно…

— Вот еще! — обиделся я на Степку: распоряжается, как своими вещами. А Мишутка мой. Мой — и ничей больше!

— Да нет, я ведь так только, — глядя на меня, сказал тот. — Не хочешь — не дари. А мы завтра в город идем, — перевел на другой разговор Степка, — сына Черной Бороды будем разыскивать. Пойдешь с нами?

Еще бы я не пошел!

— А Сашу тоже возьмете?

— Возьмем, — улыбнулся Степка. — Но, смотри, никому больше не говори, понял?

Медный Крудо

Назавтра мы вшестером отправились в город. Знали мы всего-навсего адрес доктора, лечившего когда-то сына Черной Бороды, восьми–девятилетнего мальчика по фамилии Ветров. И больше ничего. День был воскресный, и народищу в городе было уйма у ресторанов и магазинов. Но меньше стало попадаться калек и нищих. Я даже обратил на это Степкино внимание, а тот объяснил нам, что нищих и калек собирают «совдепы» и кормят их за свой счет.

— Гляньте, пацаны! — вскричал Саша. — Потребиловка!

И в самом деле, на другой стороне улицы стояла целая толпа взрослых, в большинстве женщин, а два мужика прибивали над входом в новую лавку огромную свежевыкрашенную вывеску:

«Государственный потребительский магазин».

Мы перебежали улицу и смешались с толпой. Человек в белом халате читал нараспев перечень товаров и цен, по которым будут они продаваться в этой лавке.

— Тетенька, а это чья лавка? — спросил я женщину, не спускавшую глаз с человека в халате.

— Нишкни[26]! Дай послухать!

— Чудак, — шепнул Саша, — не видишь, что ли, написано: государственный. Значит, ничейный. Потребиловка. А ты и не знал, да? Они теперь везде будут.

— Не знал, — признался я. — А в Знаменском тоже?

— Факт!

Человек перестал читать и весело оглядел женщин.

— Ну как, бабоньки, устраивает?

С минуту длилось молчание. А потом заговорили все разом:

— Цены хороши, а товары-то будут ли?

— По сколь давать будете?

— А мясо-то скотское али козье?

— Когда откроете?..

Степка дернул меня за рукав: пошли!

Мы выбрались из толпы и кинулись догонять «обозников», которые уже повернули за угол, в сторону городской церкви, за которой когда-то жил доктор.

Веселый перезвон колоколов возвещал об окончании церковной службы, и с горы посыпали богомольцы. Трое парней в рубахах с кушаками горланили под гармонь вдогонку старухам:

Не ходи, бабаня, в церковь,

Не ходи, тебя прошу.

Лучше я тебя, бабаня,

В комсомолки пропишу…

Старухи плевались, отмахивались от парней руками, а девчата прыскали в платки и разбегались. Мы обогнули церковную ограду и, посоветовавшись, разделились на две группы. Мы с Сашей и Степкой направились к бывшему докторскому дому, а «обозники» и Синица остались ждать у ограды.

На высоком, покосившемся от времени крыльце Степка предупредил меня:

— Ты первый пойдешь. У тебя одежка хорошая.

— А спрашивать кто будет?

— Ты. А скажут зачем, говори: для истории надо. Школьники мы, говори, история сына Черной Бороды нас интересует. Понятно? Стучи!

Я постучал кулаком в дверь. Никто не выходил. Постучались вместе. Тоже тишина.

— Никого, — сказал я.

— Есть кто-то, — возразил Саша.

— А ты почем знаешь?

— А дым из трубы видел? Давай еще поколотим.

И все трое, как по команде, повернулись спиной к двери, забарабанили каблуками. Где-то внутри скрипнула дверь, кто-то прошлепал по сеням.

— Кто там? — раздался за дверью старушечий голос.

— Откройте, пожалуйста! Нам спросить надо! — сказал я.

— Ась?

— Нам спросить надо, бабушка!

— Чего?

Я посмотрел на Степку.

— Ори еще, может, откроет.

Я закричал во весь голос:

— Откроите, пожалуйста!!

Запор щелкнул, и в двери показалась седая, как лунь, голова хозяйки.

— Чего надоть?

— Здравствуйте, бабушка. Нам спросить надо. Про сына Черной Бороды…

Старушонка подслеповато, но внимательно оглядела нас и повернулась ко мне:

— Не пойму я, мил человек, о какой бороде ты толкуешь?

— О Черной, бабушка. Это партизан такой был…

— Чего?

— Партизан, говорю: Черная Борода!

— Чего нету, миленький, того нету. Ни партизанов у нас, ни бороды вашей…

— Так нам сына его надо, бабушка!

— И сына нету, милок. Десятый годок пошел, как последний сынок богу душу отдал, царство ему небесное. Один внучек остался… Да правнучков двое, с имя́ и живу…

— А они дома? — вмешался в разговор Степка.

— Кто?

— Да они ж, правнуки ваши?

— Кто ж, милок, ноне дома сидит? Работают. Одни детишки малые дома… Да уж заходите, что ли, чего этак стоять, — предложила вдруг старушонка и сама первая ушлепала в сени.

Мы прошли за ней в дом. В кухне на некрашеном полу сидел в одной рубашонке кудрявый карапуз. Второй мальчуган, лет пяти, стоял у двери в комнату и сосал палец. Старушонка подбросила в печь, смахнула подолом со скамьи и предложила садиться. Я уже понял, что от нее, как и от этих малышей, нам ничего не добиться, и предложил продолжать разговор Степке. Но и тот тяжело вздохнул, выждал, пока старушка снимала с плиты чугунок, и безнадежно спросил:

— А давно вы тут живете, бабаня?

— Ась? Живу-то? Давно, миленький. До ста еще счет вела, а опосля бросила…

— А в доме этом давно?

— В доме-то? Тоже давно, милок: года два, а то и поболе. Тут, сказывают, дохтур проживал, опосля его Гладких жили, ноне насупротив нас живут, а теперь мы…

— А где они живут, бабаня? — оживился Степка.

— Гладких-то? Да вот же где… Погодите… в поясницу чегой-то ударило…. — схватилась она рукой за спину. — А ну, Васятка, ты… проводи-ка, милок, товарищей, — обратилась старушка к мальчику, сосавшему палец.

У Гладких нас приняли куда строже. Но, узнав, что мы школьники и разыскиваем потерявшегося сына Черной Бороды, или Ветрова, направили к небольшой избенке, через два дома от докторского. Видимо, Гладких опрашивали уже не впервые. В избенке, на которую показали Гладких, действительно помнили о таком мальчике, но люди, жившие до них в этом доме, уехали в какое-то село, а мальчика передали кому-то еще, а кому — неизвестно. Посоветовали нам обратиться еще по одному адресу, где, может быть, о нем что-нибудь знают.

Мы вернулись к церковной ограде и оттуда отправились искать новый адрес.

На этот раз нам открыл дверь могучего роста и сложения пожилой мужчина с красным мясистым носом и одним ухом. От второго уха у него осталась всего-навсего одна мочка. На коротко стриженной голове забавно торчала шлычка[27]. Встретил он нас широко раскинутыми ручищами и громовым басом:

— А-а, поклонники Медного Крудо! Увы, нет больше Медного Крудо! Крудо вышвырнули с ковра, как старую падаль… Прошу! — И великан распахнул перед нами дверь.

Мы все переглянулись.

— Прошу же! Я люблю гостей скромных, но в меру. Ко мне или от меня?

Мы выбрали первое. Великан провел нас полутемными сенями, заваленными дровами, ломаными ящиками и досками, столь же гостеприимно распахнул еще одну дверь, и мы очутились в небольшой комнате-кухне. На столе стоял пустой штоф, валялись рыбьи хребты и несколько печеных картошек. На железную койку поверх подушки наброшено старое одеяло. Табурет. И вся обстановка. Зато стена над койкой сплошь увешана фотографиями полуголых богатырей, портретами, голубыми и алыми лентами и значками.

— Прошу садиться, милорды. Кресел нет, но пусть это вас не смущает. Скоро не понадобится и это… — Он пнул ногой табуретку. — Крудо забывается, уходит, так сказать, в область забвения.

Мы расселись на корточках у стены, а Саша и Андрей — на табурете. Великан, едва не доставая головой потолка, прошелся по комнате, поднял со стола штоф, убедился, что он пуст, и поставил на место.

— Как вам нравится квартира? Скудновато, не правда ли, господа? О, я жил в гостиницах, в фешенебельных номерах со всеми удобствами! С лакеями в накрахмаленных манишках и с черными бабочками вот тут! — Старый богатырь щелкнул себя пальцем по кадыку. — Мне по утрам говорили: «Бонжур, месье Крудо!», «Гут монинг, сэр Крудо!», «Гутен морген, гэр Крудо!» и прочую чепуху. А когда я бывал пьян, меня укладывали в постель, как ребенка, и говорили: «Гуд бай, мистер Крудо»… О, я видел роскошь, синьоры, но за всю жизнь не завел собственного стола. Вот все, что вы видите, — мое! — Он провел рукой по лентам на стене. — Остальное, так сказать, взято напрокат. Но я был молод, господа, и не задумывался над тем, что за молодостью придет горькая старость. Я боролся с Заикиным и Поддубным, дважды прижимал к ковру Черного Лебедя и Франка Гуда!.. Я выходил на ковер под бурю аплодисментов и уходил с цветами…

Крудо умолк и долго не мог продолжать рассказ. Мы молчали. И вдруг снова заговорил, уже другим, глухим голосом:

— Это случилось семь лет назад. Вон там, ниже церкви. Я должен был выйти на ковер против Черной Маски, но почувствовал себя плохо. Я не должен был бороться, синьоры, но Вилли настоял на своем. Вилли делал деньги, господа, и чихал на нас, как на скотину. Он махал перед моим носом контрактом и кричал: «Я не желайт делайт проваль из-за фаша каприса!..» И я вышел… О, вы не знаете, что значит для борца, когда ему кричат: «На конюшню!», «На мыло!» Я тоже не понимал этого, пока кричали не мне. О, синьоры, это ужасно! Это подобно смерти!.. Вилли перевел меня в третий разряд, я дал ему в зубы, и мы разъехались: он в Кузнецовку[28], а я в тюрьму… Нет больше Крудо, господа, есть только жалкая тень Медного Крудо! А ведь эти руки держали в двойном нельсоне Ваню Поддубного, ломали шеи заморским клячам… Вот… это Ваня прислал мне… в знак нашей последней встречи… — Крудо показал на фотографию усатого силача с лентой на широченной груди. — А вот все, что я приобрел, господа. — Он коснулся одной из лент. — Это Москва. Это Петербург. Киев. Одесса. Париж. Лондон. Гамбург. Берлин. Сан-Франциско. Милан… А я с моим сердцем таскаю кули, чтобы не умереть с голоду. Прошу вас, запомните это, господа, и не поддавайтесь соблазну. Цирк — это западня, из которой два выхода: смерть или голод!

— Дядя Крудо, а вы не знаете Черной Бороды? — спросил Степка.

— Я знал лучших борцов России, но не всех. Такого борца я не знаю.

— Это не борец, это партизан, дядя Крудо. А фамилия его Ветров. У него мальчишка был…

— Позвольте, позвольте… Вольдемар?

— Не знаю… Ветров — его фамилия.

— Ну, конечно, Вольдемар! Меня уже спрашивали об этом славном мальчике…

— А где он?! — воскликнули мы все хором.

— Он жил здесь, в этой самой комнате. Его взял к себе клоун Клазус. О, это был очень одаренный ребенок! Но Клазус сорвался с трапеции и сломал себе позвоночник, а Вольдемара увезли с собой братья Форум, акробаты. Из него должен был выйти славный гимнаст…

— Он уехал?!

— Да. Бьюсь об заклад, что это так! Он очень привык к Клазусу, и случай с ним произвел на Вольдемара довольно сильное впечатление. Он уехал, синьоры, уехал.

Ниточка, так хорошо протянувшаяся к цели, оборвалась. Где же теперь искать Вольдемара? Вот тебе и находка!

Горячо поблагодарив знаменитого Медного Крудо, мы отправились по домам. Я предложил Степке написать во все цирки, но тот подумал и сказал:

— Да нет, зря это. Цирков, может, тысяч пять, а то и больше — разве найдешь? Зря это.

Школа

В самый канун первого сентября мы с Леной готовились в школу. Как досадно быстро прошло без того короткое иркутское лето! И вот опять надо искать учебники, чистые тетради (хорошо еще, что у нас мама сама учительница и сумела где-то купить потрепанные учебники и целых пять толстых тетрадей!), сшивать в тетради чистые листы и готовить учителям «пайковую плату». А это самое трудное. Когда я учился в четвертом классе, а Лена в третьем, тогда у меня и у сестры было по одной учительнице, и готовить пайковую плату было легко: насыпал в один кулек муки, в другой проса, в третий еще что-нибудь — и шагай в школу! А теперь у меня будет несколько учителей, и для каждого надо кулечки. Ведь зарплаты учителя не получали, а ученики вместо денег платили им мукой и другими продуктами. Даже керосином и спичками. А в зимние месяцы еще и дровами!

И вот, нагруженные пакетами и кульками, мы отправились в школу. Во дворе меня догнал Саша. У него кульков было меньше и маленькие, но зато он нес несколько связок соленых и копченых омулей, еще с лета наловленных его отцом с нашей «Дружбы». И другие ученики, которые победней, вместо муки и крупы несли лук, сушеные грибы, картошку и другие овощи. Даже квашеную капусту. А зато Валька Панкович и Стриж привезли в школу целые мешки. И учителя их за это очень благодарили. Только один учитель по математике не благодарил. И от нескольких кульков даже отказался. А Вальке и Стрижу сказал:

— Уж если вы так щедры, то отвезите их в детский дом, там этому будут рады.

Вот когда я узнал, что Стриж и Коровин оставлены в пятом классе третий год, что Саша и Степка тоже второгодники, потому что зимой им не в чем было ходить в школу, и они не учились, А Волик хоть и старше меня, а учится в пятом классе: три года он совсем не учился.

Парт было мало, и многие садились за парты по трое, но Коровин сел рядом с Панковичем и никого больше не пустил. А я сел за одну парту с Яшкой и Воликом. А получилось это так. Стриж первым занял парту и позвал меня:

— Антилигент, садись вместях, подсказывать будешь.

Я, конечно, не хотел сидеть рядом с Яшкой, но все парты уже были расхватаны. А когда пришел Волик, Стриж весело запищал:

— Мальцы, не сажай Цыганка, а то замарает!

А Волик подошел к Яшке, подвинул его и сел рядом. Стриж запротестовал, и, может быть, бойскауты и заступились бы за него, но на втором уроке вместе с учителем пришел директор школы и сказал:

— Поздравляю вас с новым учебным годом, товарищи. И могу вас порадовать: после праздников половина учеников перейдет в новую школу, и тесноты такой больше не будет.

А дома я слышал, как мама жаловалась бабе Окте. Оказывается, в ее школе было собрание учителей, и всех их предупредили, что ругать учеников, ставить в угол и оставлять без обеда запрещается и что в крайних случаях можно только вызывать родителей или просить шалунов из класса.

— Ты представляешь, я должна просить! — возмущалась мама. — Совсем по-чеховски: «Прошу вас выйти вон!»

Баба Октя ахала и твердила: «Ах ты, батюшки, как же их не бить-то, бездельников», а я, конечно, обрадовался и решил сразу же после обеда рассказать Саше.

Враги человечества

Но рассказать не пришлось.

После обеда я, как всегда, забежал покормить Мишутку и обмер: дверь в нашу кладовку оказалась незапертой, а медвежонок лежал у самого порога и не шевелился. Я попробовал разбудить его, но он продолжал лежать, как убитый.

— Мишутка! Мишенька! Мишуточка! — звал я медвежонка, тормоша его косматую голову и лапы.

Медвежонок не двигался. Только один раз с усилием он повернул ко мне свою острую мордочку, и в его маленьких, полных страдания глазках стояли настоящие слезы.

Через несколько минут у кладовки собрались ребята и взрослые. Кто-то вспомнил о ветеринаре и побежал за ним в соседний двор, а мы все стояли и не знали, чем помочь нашему косматому другу. Явились посмотреть на умирающего Мишутку и бойскауты: Яшка Стриж, Вовка и Валька. Яшка усмехнулся, шепнул что-то Валентину и увел обоих.

Пришел врач. Он повернул Мишуткину голову, открыл ему пасть, глаза и заявил, что медвежонок чем-то отравлен. Стали гадать, что могло попасть в пищу, но врач сказал, что об этом думать не время, надо скорее дать медвежонку молока. Через несколько минут целая бутылка топленого молока была в распоряжении ветеринара. Он насильно влил Мишутке всего несколько глотков и положил его животом себе на колено. И — о радость! — Мишутку вырвало. Потом доктор достал из чемоданчика прибор и стал промывать Мишутке желудок. Процедура эта длилась мучительно долго. Зато после нее Мишутка сразу почувствовал себя лучше, даже попытался встать, но свалился. Еще раз напоив его молоком, врач разрешил уложить Мишутку на место. Перед уходом он сказал, что жить медвежонок, может быть, еще будет, а пока поить его только водой.

— Гляньте, что это? — Саша нашел на полу смятую жеваную бумагу, на которой еще оставались какие-то липкие желтоватые потеки, и показал ее всем.

Вернули врача, он осмотрел бумажку, понюхал ее и пожал плечом.

— Мед? Странно. Это не то.

— Но я не кормил Мишутку медом! — вскричал я. Меня тоже удивило появление здесь этой бумажки, да еще с медом.

— Вот как? — Доктор еще раз осмотрел находку. — Тогда, позвольте, позвольте… тут какие-то крупинки… Стрихнин! Стрихнин с медом!.. Очень странно! Вероятно, кто-то медвежонка отравил… Но я тут ни при чем… Прощайте! — И ветеринар ушел.

Так вот почему оказалась незапертой дверь в кладовку! Мишутку хотели отравить! Но кто посмел это сделать? Кому из ребят могла взбрести в голову такая жестокая шутка — погубить нашего общего любимца? Уж не Валька ли мстил мне за то, что я не продал ему медвежонка? Но ведь он и все бойскауты были вместе со мной в школе… Кто же отравил?

— Стойте, пацаны! Мы найдем преступника по бумаге! — уверенно заявил вдруг Саша. Он взял из моих рук смятый листок и бережно развернул его на коленке.

Я тоже посмотрел на белую плотную бумагу, вымазанную медом, и чуть не вскрикнул: это был один из моих карандашных рисунков!..

— Это мой рисунок! — схватил я порванный мятый лист и снова вгляделся в него.

Ошибки не могло быть: это рисовал я и даже отлично помнил, что рисовал его у Елизара Федоровича, где потом бросил у печки. Так, значит, Елизар Федорович?.. Голова моя пошла кругом. Это, видно, понял и Саша. Он выпроводил всех ребят из кладовки и, оставшись со мной наедине, попросил хорошенько припомнить, где и когда я мог оставить этот рисунок. Я рассказал, что помнил.

— Чепуха! Это Валька Панкович или Стриж. Только они не сами, а послали… Ну, паразиты, мы им покажем! Надо рассказать Степке…

А к ночи Мишутка умер, и Юра один отнес его куда-то на свалку. Я плакал, как маленький, и все требовал от мамы, чтобы она заявила в милицию и там помогли нам узнать, кто преступник.

На другой день мы рассказали о случившемся Степке. Не сомневаясь, что это сделали бойскауты, Степка сказал:

— Враги человечества они, вот кто!

Кто это дарование?!

Несколько раз я и Стриж пробовали заговорить с Воликом, но мне он отвечал только «да» и «нет», а Яшке не отвечал вовсе. А тот показывал ему язык и на переменах о чем-то таинственно шептался с бойскаутами. Уж не хотят ли они опять побить Волика?

Об этом я сообщил Степке, но тот ничего не мог ответить и только сказал:

— Пускай шепчутся, гады.

На уроке рисования учитель приказал выложить на парты и раскрыть альбомы с рисунками, которые мы должны были нарисовать у себя дома. Волик достал из сумки самодельный альбом, быстро раскрыл его и уронил один лист прямо под ноги педагогу. И не успел Волик нагнуться и поднять лист, как учитель опередил его, посмотрел и удивленно воскликнул:

— Прекрасная акварель!

Весь класс так и замер. Учитель по рисованию еще никого не хвалил за рисунки, а тут…

— Послушай… э-э… Рудых, кажется? Вот уж не думал я, что у тебя такие способности…

— Это не я рисовал, — встал, опустив голову, Волик.

Учитель снова удивился:

— В таком случае, зачем ты носишь в своем альбоме чужие вещи? Да ты понимаешь, что это просто… просто нечистоплотность! Выдавать чужое за свое — это плагиат! Это черт знает что такое!..

— Я не выдавал, — сказал Волик.

— Молчать! Вон из класса!.. Виноват… — вдруг спохватился учитель и деланно вежливо повторил: — Прошу вас выйти вон!

Совсем, как моя мама.

В классе захихикали, а сидевший позади меня пацан прошептал мне:

— Вот, контра, ругается! Он в буржуйской газете художником работал, а в нашей не захотел. Папка рассказывал…

— Не понимаю, для чего носить в учебной сумке посторонние предметы? — все еще возмущался учитель, когда Волик оставил класс. — Они мешают, они отвлекают ваше внимание… А акварель действительно хороша, — неожиданно вернулся он к злополучному рисунку. — Посмотрите, что можно сделать самыми дешевыми акварельными красками!

И рисунок пошел по рукам. Я тоже посмотрел его. И вдруг понял: Волик мог найти его у крыльца Елизара Федоровича! Художник часто бросал свои акварели в ведро и выносил их вместе с мусором…

— Я знаю, чей это рисунок! — вскочил я.

— Чей же?

— Елизара Федоровича Коленова! Он живет в нашем доме… А Волик, наверное, нашел…

— Вот как? В таком случае, возьми и верни акварель ее владельцу, — уже мягче сказал учитель и отдал мне лист. А я немедленно спрятал его в свой ранец.

Урок по рисованию был последним, и я сразу же после звонка помчался домой. Во-первых, у меня теперь есть право снова пойти рисовать к Елизару Федоровичу (я у него не был целых две недели), а во-вторых, обрадую его своей находкой. Ведь рисунок не смят, значит не просто выброшен, а потерян.

Но Елизар Федорович, приняв от меня акварель, долго разглядывал ее, то удаляя от себя, то приближая, и вдруг подбежал ко мне и воскликнул:

— Кто это дарование?!

Я рассказал ему все. Узнав, что Волик живет в нашем дворе, Елизар Федорович едва не вытолкал меня в сени, требуя немедленно привести его сюда, уверяя, что это удивительная находка, редкий дар и что-то еще в этом роде.

Не помню, в каком состоянии я влетел в домик кузнеца, но, вероятно, перепугал своим видом и мать Волика и его младших сестренок.

— Кого надо-то? — уронив ухват и выпучив на меня глаза, спросила оробевшая женщина.

Не ожидал моего внезапного прихода и Волик. Он тоже бросил на пол совок, которым выгребал золу, и уставился на меня.

— Я к вам! Ваш Волик!.. Его зовет Елизар Федорович!.. Он очень просит его к себе! Очень надо!..

— Кто это? — уже несколько спокойнее спросила мать Волика, видя, что ничего такого страшного не случилось.

— Елизар Федорович! Он настоящий художник! И пианист! Он живет, рядом с нами!..

— Еще не легче! Это который в шляпе-то ходит? На что ему?

— Очень нужно! Понимаете — очень! Он только хочет спросить… Тетя Груша, пустите Волика!

Женщина отерла концом передника лоб, взглянула на сына, на меня и уже совсем тихо проговорила:

— Покою мне с вами нету, иродами. Сходи, что ли.

Волик набросил на плечи драную телогрейку, приставил к печке совок и вышел за мной.

— Вот он, Елизар Федорович! Привел! — заявил я с порога, показывая на застывшего у двери Волика.

Елизар Федорович забегал, схватил табурет, подставил его гостю, убежал в комнату за рисунком, снова вернулся, переставил, табурет к столу и схватился за чайник. И снова подбежал к Волику.

— Очень рад, очень рад познакомиться… Вы для меня просто находка!.. Хотите чаю?.. Садитесь, пожалуйста…

— Постою я.

— Да, да, конечно… Впрочем, не то… Вы не представляете себе, как вы меня поразили… Я готов заняться с вами сейчас же, сию минуту!..

Увидав рисунок в руках художника, Волик поднял черные брови и покраснел:

— Откуда у вас… это?

— Как? Что?.. — споткнулся на полуслове Елизар Федорович. — Мне принес его Коля. Разве вы не сами просили его показать?..

— Ничего не сам! — грубо оборвал Волик и так взглянул на меня, что я вздрогнул. — Не я рисовал!

— Вот как? Так кто же?!

— А вам-то что?

— Удивительный вопрос! — всплеснул руками Елизар Федорович. — И меня еще спрашивают! Да-с. Позвольте и вас спросить в таком случае, молодой человек, зачем же вы выдаете чужую работу за свою?

— Я и не выдавал. Наврал он все! — почти закричал Волик, еще раз уничтожающе посмотрел на меня и, выхватив из рук растерявшегося художника рисунок, выбежал в сени.

Я готов был заплакать от досады и еще раз объяснить Елизару Федоровичу, что он меня неправильно понял, что рисовал не Волик, а кто-то другой, но Елизар Федорович не дал мне сказать слова:

— Не расстраивайтесь, мой друг. Вы поступили опрометчиво, но благородно. И, знаете, я не обвиняю Волика. Он сам не сознает того, что он делает, скрывая от нас дарование, будь то чужое или собственное. Искусство для него — это пустышка. Ему внушили, что картины в золотых рамах могут висеть только в богатых домах, а книги пишут для мечтательных барынь. Он даже не представляет того времени, когда кузнец возьмет в руки роман, а пахарь с наслаждением будет слушать Чайковского или Баха! Вы знаете, один раз я был счастлив. Да-с. И, как вы думаете, почему?

Я никак не думал. Мой взрослый друг поднял указательный палец и торжественно произнес:

— Я нашел талант! Настоящий талант! Я нашел его среди многих способных молодых людей, как вы, как сотни других. Но если бы вы знали, каких усилий мне стоило уговорить родителей отобрать у мальчика губную гармошку и отдать его мне в ученики! Я не просил платы и не взял, когда мне потом ее предложили. Моя цель была — вырастить музыканта!

— И вырастили?!

— Собственно, еще нет, пока он только студент Петербургской консерватории, но какие надежды! Какие огромнейшие надежды! Вы не читали «Власть труда»[29] за двадцать первое?.. Впрочем, да-с… Один работник губкома, Егор Васильевич…

— Дядя Егор?!.

— Что?.. Да, возможно… Узнав об этом, сказал мне: «Вы, товарищ. Коленов, для нас тоже находка. Партийное вам спасибо!»

— Елизар Федорович, а ведь это правда: рисовал-то не Волик.

— Верю. Но кто? Кто это дарование?!

— Не знаю.

— В этом и вся беда. Ищите его, мой друг! Ищите!

Смерть буржуям!!!

Поиски автора рисунка начались сразу же. Мы с Сашей и другими мальчишками расспросили во дворе почти всех взрослых, не знают ли они, кто хорошо рисует акварельными красками, но все только разводили руками. И вдруг один пацан прибежал к нам и, протягивая бумажку, таинственно прошептал:

— Вот нашел, гляньте!

Мы выхватили у пацана сильно измятый лист, оказавшийся рисунком, и поразились: Волик, как живой, сидел за столом и читал книжку.

Вот уж не думал я, что так хорошо можно рисовать простым карандашом, да еще портреты! Теперь сомнения не было: дарование живет в избушке Рудых, но кто именно? Кузнец? Тетя Груша? Или сестренка Волика?..

— Давайте в окно поглядим, — предложил Саша.

Это было, пожалуй, лучшее, что можно придумать. К тому же, на дворе уже стемнело, а окна у Рудых без ставен и завешены бумажными шторками только снизу.

Убедившись, что за нами никто не следит, мы подошли к избушке. Я взобрался на Сашину спину и заглянул в окно. Такая же кухонька, как у Саши. А вместо двери в комнату — дверной проем с откинутой в обе стороны ситцевой занавеской…

— Ну, чего долго так? Спину больно! — взмолился подо мной Саша.

Я спохватился и стал присматриваться к обитателям дома. Волик, сидел за кухонным столом, читал книгу. Мать его, тетя Груша, вязала на лавке чулок. Кузнеца не было. Я уже хотел слезть, как вдруг разглядел в самом дальнем уголке комнаты всех трех Воликиных сестренок. Они сидели на сундуке под образами. Красноватый свет от лампады ложился на их простоволосые головы и лист белой бумаги, который одна из них держала перед собой на коленях. Быстро-быстро водя по нему карандашом, она то и дело вскидывала свое хорошенькое лицо на Волика, щурилась и снова чертила карандашом. Она рисовала Волика! От неожиданности я вскрикнул, «опора» моя рассыпалась и разбежалась, а я со всего маха рухнул в грязь, чуть не разбив локтем оконные стекла, и тоже хотел дать стрекача; но чья-то сильная рука поймала меня за шиворот и выволокла из грязи. Это был Волик.

— Ты чего под окнами шаришься, падла?!

Я весь съежился, ожидая удара, но тот так тряхнул меня, что оторвалась пуговица, и потащил к сеням.

— Вот я тебе покажу шариться… А ну, в хату!

Это как-никак было почти спасение. Мешком я ввалился в комнату и предстал перед перепуганной насмерть тетей Грушей.

— Ах ты, батюшки, да кто ж это?!

— А вот спроси его, зачем он под окнами лазит!

Я стоял, опустив голову, весь вывалявшийся в грязи не смея взглянуть в лицо матери Волика.

— И одет-то вроде бы ладно. Да никак это учителки сын?

— Он самый, — сердито подтвердил Волик и, зло глядя на меня, сел на лавку. — Ну?!

Я кое-как пришел в себя, отдышался.

— Не вор я, тетенька.

— Кто тя знает. И воровать-то у нас — поискать надо. Чего опять?

— Позвольте рассказать, тетя Груша?

— А как же? Говори.

— Мы хотели узнать, кто у вас тут рисует…

— Марья вон рисует, а тебе что?..

— Мама! — с упреком перебил Волик, но я уже не обращал на него никакого внимания.

— А это?.. Это тоже она рисовала? — выхватил я из кармана сложенный лист с карандашным портретом Волика.

Тетя Груша посмотрела на протянутый ей рисунок, и темное обветренное лицо ее посветлело.

— Она, Марья. — Но тут же отняла у меня листок и опять сердито сказала: — А вам-то на что? Чего вы к нам пристали: кто да кто?

— Так ведь она и есть дарование, тетенька! — выпалил я, не помня себя от радости. — Понимаете, мы же ее художнику покажем! Настоящему!..

— Глухонемая она, чего ее казать-то? На смех, что ли? Богом дите обижено, вот и тешится. А изгаляться над ней, пальцем чтоб на нее тыкали… Знаю вас, просмешников, хватит!

— Да ведь она великим художником будет! — не унимался я. — Ведь она так рисует, что ее сам Елизар Федорович учить будет! Еще дальше пошлют!

— Это куда дальше-то?

— В академию! — бухнул я. — В Петербургскую!

Женщина отерла подолом глаза и смотрела на меня, силясь понять, в чем я ее убеждаю.

— Диво экое! Не слыхивала я, чтоб девки в художниках ходили. Да и что с него, с рисунка-то, толку? Кабы еще ковры малевала… Да нешто нам по карману… Танюха, а ну, дай-ка сюда Марьино рисование, — вдруг обратилась она к одной из девочек.

Та тотчас принесла листок, а Маша вся вспыхнула и клубочком забилась в угол. Я взглянул на бумагу и ахнул: опять Волик! И опять, как живой, сидит за столом с книгой и сосредоточенно хмурит брови. Как же она здорово и похоже рисует!

— Вот это дарование! Вот это гений! — восхищался я, то приближая, то удаляя от себя портрет, совсем как Елизар Федорович.

— Непонятно ты больно, сынок. Хорошо, что ли?

— Прекрасно! Замечательно! Тетя Груша, дайте мне этот рисунок, я обязательно покажу его Елизару Федоровичу! Он ее бесплатно будет учить! Он сам сказал!..

— Бери уж…

Тетя Груша смахнула рукой навернувшуюся слезинку, а я аккуратно сложил листок и засунул в карман. И посмотрел на Машу. Девочка, видимо, поняла, что рисунок ее очень понравился, и смутилась еще больше.

Волик пошел проводить меня до угла.

— Только ты никому не говори про нее, ладно? — сказал он мне на прощание.

— Клянусь! А почему не говорить?

— Узнают, что глухонемая, опять смеяться над ней будут. Хочешь дружить? — неожиданно и просто предложил он мне, протянув руку.

Еще бы я не хотел!

— Факт, хочу! По-настоящему?!

— Ладно, — весело произнес из темноты Волик. — Дойдешь? А то, может, забоишься, провожу малость?..

— Дойду! — сказал я и убежал к дому.

У крыльца меня окликнул Саша Седенький.

— Побили? — спросил он, сам дрожа от холода или от страха.

— Вот еще! А я с Воликом подружился! — ошарашил я приятеля, умолчав, как обещал, о самом главном: о Маше.

А утром я влетел к Елизару Федоровичу и брякнул с порога;

— Вот оно, дарование! Глухонемая! Маша Рудых!..

Художник с прежним изумлением разглядывал портрет Волика, но вслух восторгаться не стал. А потом сказал:

— Да-с. Это несомненная одаренность. Но до портрета еще далеко. Я с удовольствием займусь ею, но передайте Машеньке, что она должна будет делать все, что ей скажет ее учитель, то есть я.

В школу я пошел вместе с Воликом.

Однако новые большие события заставили меня забыть и о Елизаре Федоровиче и о глухонемой Маше.

На самом первом уроке Яшка Стриж нашел в своем ранце какую-то записку, прочел и, побледнев и трусливо озираясь по сторонам, сунул ее назад в ранец. А на перемене пристал ко мне:

— Это кто писал? Кто писал, знаешь?..

И тыкал мне в нос бумажкой. Нас немедленно окружили, а Яшка размахивал неизвестной запиской и жалобно пищал:

— Гляньте, мальцы, чего мне такое пишут! Чего мне грозятся, когда я невиноватый!

Записка пошла по рукам. Попала и ко мне. На тетрадном листе ровными крупными буквами было написано:

СТРИЖ!

БУДЕШЬ БИТ ЗА МИШУТКУ!

СМЕРТЬ БУРЖУЯМ!!!

ЧЕРНАЯ БОРОДА.

Бойскауты отняли у меня записку и обещали показать ее директору школы. А Валька Панкович заносчиво заявил:

— Мы узнаем, кто это писал, и за клевету на бойскаута будем судить по всей строгости! Нас не запугать!

— Подумаешь, запугали! — поддержал его «беляк» Федька.

— Это они писали! Они, точно! — визжал Стриж, показывая на нас с Воликом.

Бойскауты кричали, размахивали перед нами кулаками и хвастали своим бесстрашием и силой, но всю перемену проходили только кучками и придирались ко всем остальным мальчишкам. А после большой перемены, когда в классе никого не было, кто-то прилепил на доске еще более страшную листовку:

БОЙСКАУТЫ!

ИЩИТЕ СТРИЖА В САРАЕ. ЗА ДРОВАМИ.

СМЕРТЬ БУРЖУЯМ!!!

ЧЕРНАЯ БОРОДА.

И мы, и бойскауты, увидав эту новую листовку, сначала даже опешили. А когда убедились, что Стрижа в классе нет, все бросились на школьный двор искать Яшку.

И действительно, в открытом настежь полутемном сарае, за поленницами свеженапиленных дров лежал на земле связанный по рукам и ногам Яшка Стриж. Во рту у него торчала грязная тряпка.

Когда ее вынули, он завизжал, как ошпаренный поросенок. Но кто и когда мог это сделать, если Стриж всю перемену ходил с бойскаутами и был под такой надежной охраной?

В сарай прибежали напуганные случившимся директор школы и педагоги. Стрижа подняли, отряхнули от мусора и пыли и осмотрели. Весь он был в ссадинах, и из его клюва-носика текла кровь. Трясясь, как в лихорадке, Стриж рассказал директору, что, когда он с товарищами проходил мимо сарая, кто-то сзади зажал ему рот и затащил за дрова, а потом били. Но кто бил и кто писал «приговор» — Яшка не видел.

Стрижа увезли на школьной телеге домой, а директор пообещал найти виновников и «серьезно наказать».

Весь следующий урок только и было разговоров, что о побитом Стриже, неуловимой и страшной Черной Бороде и листовках. Даже девчонки, сидевшие отдельно, все время перешептывались между собой и невпопад отвечали учителю. А Валька Панкович сначала тоже шептался с Коровиным и другими бойскаутами, а потом вдруг побледнел и просидел весь урок, как побитый. И даже не слышал, когда его вызвал к доске учитель.

— Я тебя спрашиваю, Панкович: ты о чем думаешь?

Валентин вздрогнул, встал перед учителем и, оглядываясь на нас, подал ему бумажку.

— Что это? Опять листовка?! — воскликнул тот. — Откуда у тебя эта хулиганская записка, Панкович?

— Не знаю… — чуть слышно ответил Валентин. — Я ее в парте нашел…

— Что за безобразие! Это бурса какая-то, а не школа! Кто это писал, признавайтесь! — поднял учитель новую листовку над головой. — Посмотрите все и вспомните, у кого такие чернила и почерк! — Он пустил бумажку по классу и сел за свой стол, стал ждать когда кто-нибудь вспомнит и выдаст ему виновника.

Прочли листовку и мы с Воликом.

ПАНКОВИЧ, ЖДИ ГОСТЯ!

СМЕРТЬ БУРЖУЯМ!!!

ЧЕРНАЯ БОРОДА.

Никто ничего не вспомнил, и листовка вернулась к учителю. На перемене Валька из класса не выходил и проторчал за своей партой, бледный, как стенка. И вместе с ним остались бойскауты. И тоже притихли, никого не трогая и не задирая. А мы с нетерпением ждали новых событий.

Таинственная Черная Борода не сходила. с языка не только школьников, но и педагогов. Нас с Воликом затаскали в учительскую, расспрашивали о Мишутке и избиении Волика бойскаутами, о наших родителях, товарищах и врагах и тут же говорили между собой о каком-то Кочкине[30], который с другими разбойниками грабил проезжих купцов или похищал их в Иркутске, увозил, а потом брал с их семей большой выкуп.

Домой бойскауты ушли одной кучей, а Вальку Панковича увез тот же бородатый кучер. А мы пошли вместе и всю дорогу смеялись над связанным в сарае Стрижом, перетрусившим Валькой и гадали, какого такого «гостя» хочет послать ему Черная Борода.

А ночью, когда я уже лег спать, меня подняли с кровати отчаянные вопли о помощи. Кричали во дворе, у дома Панковичей. Мы с Юрой тоже выскочили на крики и увидели следующую картину: на крыльце, вся в белом, стояла и орала на весь двор Панковичиха, а вокруг нее толпилось множество людей, взрослых и маленьких, — все наши соседи. Оказывается, кто-то камнями выбил Панковичам незакрытое ставнями окно кухни, а на парадной двери прилепил угрожающую записку, в которой было написано, как потом нам сказал Юра:

ПАНКОВИЧИ!

ЕСЛИ ВАШ СЫН БУДЕТ ЕЩЕ ОБИЖАТЬ БЕДНЫХ И СЛАБЫХ, ПОЛУЧИТЕ ЕЩЕ! СМЕРТЬ БУРЖУЯМ!!!

ЧЕРНАЯ БОРОДА.

В дело вмешалась милиция.

Тайна Волика Рудых

Несколько дней листовки не появлялись, и я упросил Волика сводить его сестру к художнику.

Дважды мы не застали его дома, а на третий Елизар Федорович, увидав нас, обрадовался и потащил в дом, как старых приятелей.

— Наконец-то, наконец-то я вижу вас у себя, — говорил он оробевшей Маше, помогая ей снять старую тети Грушину кофту. — Я очень рад познакомиться с вами… как вас?

— Маша, — ответил за нее Волик.

— Машенька! Чудесное русское имя: Машенька! Я всегда вспоминаю его, когда беру в руки томик Пушкина…

Елизар Федорович суетился и ухаживал за Машей так, что совсем смутил девочку.

— А вас, мои друзья (он так и сказал: «Мои друзья!»), я прошу быть нашими переводчиками… Итак, ближе к делу!

И Елизар Федорович поставил перед Машей тот самый кувшин, который я готов был разбить (так он надоел мне!) и попросил нарисовать его таким, каким она его видит: со всеми тенями, отблесками и бликами. Волик объяснил все это Маше на пальцах, а Елизар Федорович дал ей свой чистый лист бумаги, черный-пречерный карандаш и усадил на стул. Маша уставилась на графин, как на живую натуру. Потом повернула его так, этак, потом опять долго смотрела на него, и вдруг начала быстро-быстро набрасывать контур. Елизар Федорович отошел к своему мольберту и попросил нас тоже не мешать Маше.

— Кстати, подложите в печь одно полено, друзья мои. Только прошу вас, не больше: одно!

Потом я узнал от него самого, что каждый день он сжигает лишь столько дров, сколько считает возможным. И пусть на дворе будет мороз, а в квартире — ужасный холод, он не сожжет ни одного лишнего полена. Так он был беден!

Мы с Воликом ушли на кухню и стали болтать. И тут я вспомнил о Медном Крудо, о наших безуспешных поисках сына Черной Бороды, за поимку которого Колчак обещал…

— Пять тысяч золотом, — улыбнувшись мне, сказал Волик.

— А ты почем знаешь? — удивился я. — И не пять тысяч…

— Это же мой батька был, — сказал Волик.

С минуту я не мог выдавить из себя ни одного слова.

— А ты?..

— А я и есть Вольдемар, — спокойно ответил Волик и опять улыбнулся. — Это меня еще Клазус так назвал. А я — Владимир, Володька…

— И ты настоящий сын?.. Черной Бороды?!.

— А какой же еще?

Теперь я смотрел на Волика, как на чудо. Хотелось немедленно сорваться с места, бежать к Саше, Степке, но Волик положил мне на плечо правую руку и стал рассказывать:

— Батя мой тогда в партизанах был, а мы с мамкой и сестренками в Глазковом[31] жили. На той стороне понтонки, знаешь? Мне тогда девять было. Вот раз пришел к нам один дяденька и с мамкой долго-долго говорил. Не знаю, о чем, а долго. А мамка потом заплакала, слезы вытерла и сказала: «Ладно, сделаю». Позвала меня, погладила по голове ласково так и спрашивает: «Ты, Валек, знаешь, где на кладбище дедушка захороненный?» — «Знаю». — «Ты у меня смышленый, боевой, верно?» — «Верно». — «Так вот, — говорит, — возьми этот цветок и отнеси дедушке на могилку. А вот эту тряпицу за пазуху спрячь и никому ее не показывай, понял? А если спросит кто, скажи: на могилку к дедусе иду, мамка цветок посадить послала. А про тряпочку ни гу-гу, понял ли?» — «Понял», — говорю. — «И закопай тряпицу возле цветка». — «А зачем?» — спрашиваю. — «Так надо, — говорит, — сынок. Бате твоему надо так и всем нам…» А сама плачет, плачет. Помню, темнеть уже начало. За околицей никого, страшно. Где-то издаля из ружей палят, собаки воют, а я бегу: не могу я не идти, раз батька мой в партизанах бьется. И вот уже кладбище близко, за бугром, а тут сразу и дедушкина могилка. Я на бугор — и ка-ак толкнет меня что-то в плечо, да резко так, а не больно. И память разом отшибло…

— Ой, страшно как! А дальше?..

— А потом, помню, глаза открыл и вижу: смотрит на меня откуда-то дедушка. У него тоже борода большая да черная была, как у бати. И лицом они схожие, только батя моложе был, а дедушка старенький. Испугался я. Думаю, на том свете дедушку вижу, да как заору: «Деда!» А это не дедушка был, а мой батя. «Тише, — говорит, — сынок, тише, родной. Я батя твой, узнаешь? Батя…»

— А цветок?

— Постой ты! — оборвал Волик. — Какой там цветок, когда я раненый был. Потом-то мне батя все рассказал: и как партизаны меня увидели, когда я к могилке бег, и как беляки меня подстрелили и упал я. Принесли меня в отряд в бесчувствии. А в тряпице той письмо было с планами. А дальше… Убили опосля моего батьку. А меня к доктору привезли ночью. Беляки прознали и про то, и доктора забрали. А меня успели к соседям отдать. Хорошая была докторша, да уехала она. А то бы и ее забрали. Когда выздоровел я, меня Клазус к себе взял учить. И он помер. Братья Форум тогда в цирке были, акробаты, так меня к себе взяли, в труппу. Только цирк закрылся осенью, уезжать надо было, а я с дядей Степой сдружился, в кузницу к нему бегал — кольца ковал он для цирка, — у него и остался. Дочки его, которые младшие, точь-в-точь как мои сестры были. Привык я к ним, как к своим сестренкам. В деревню с ними уехал, с дядей Степой, а потом худо там стало, вот и опять в город.

Волик расстегнул ворот, обнажил плечо и показал мне большой рваный шрам.

— Вот та рана. Пулей это меня, — пояснил он.

Мне хотелось еще и еще слушать Волика, но из комнаты нас позвал Елизар Федорович.

— Идите, друзья мои, смотрите!

Волик, а за ним я бросились к Маше.

— Посмотрите, посмотрите, что может творить рука таланта! — восклицал художник, бегая вокруг Маши. — Как великолепно передан свет! Сколько солнца!..

Да, кувшин, нарисованный Машей, действительно весь так и сверкал: прозрачный, наполовину заполненный водой, залитый солнцем. Кажется, он сам излучал сияние и был куда красивее настоящего. Елизар Федорович вертел рисунок в руках, бегал с ним по комнате, ставил его к стене и к стулу и, наконец, торжественно произнес, очень волнуясь:

— Поверьте, друзья мои, сейчас я испытываю такое чувство, словно со мной самим произошло что-то необычное, вдохновенное…

Он отвернулся к окну и долго не мог говорить. А мы стояли и ждали, что он еще скажет о Маше. И Елизар Федорович заговорил, но уже без прежнего восторга, а поучительно, строго. Волик едва успевал «переводить» Маше:

— Будем работать, — говорил Елизар Федорович. — Только настойчивая, кропотливая, упорнейшая работа приведет вас к подлинным вершинам искусства! Мы начнем с того, как правильно держать карандаш, руку, как улавливать в предметах то, чего не суждено видеть простому глазу…

Потом художник назначил Маше дни и часы занятий и пошел проводить нас до крыльца, но вдруг вспомнил:

— Печь! Мы забыли закрыть заслонку!..

«Стой, не оглядывайся!»

Помня о своем обещании, данном Волику, я никому не говорил о глухонемой Маше, но не удержался и рассказал Степке о своем новом открытии: о сыне Черной Бороды, хотя Волик тоже просил меня «не трепаться». Степка очень удивился, похвалил меня за открытие и даже назвал меня разведчиком и следопытом. И тут я взял со Степки клятву и рассказал ему все о глухонемой Маше. А Степка обнял меня и сказал:

— Ты молодец, Коля!

Никаких новостей в школе не было. Бойскауты ходили на переменах, как пришибленные, и все время о чем-то шептались, а так и не открытая Черная Борода окончательно замолчала. А жаль. Зато теперь я дружил с Воликом и вместе с ним и Машей снова стал бывать у Елизара Федоровича. Только больше смотрел, как учится рисовать Маша, чем рисовал сам. Да и художник словно бы забыл о моих способностях и почти не отходил от ее стула.

Но вот однажды, придя из рабфака, Юра сообщил мне:

— Ну, Коля, бойскаутам вашим крышка!

— Как — крышка?..

— Закрыли их буржуйскую лавочку!

— Штаб-квартиру?!

— И квартиру, и форму — все! Теперь жди — и у нас будут пионеры!

Я ликовал! Значит, не надо больше бояться бойскаутов, а силачи и атаманы, вроде Коровина, перестанут дружить с Валькой Панковичем и Яшкой. И Коровина нечего бояться: ведь пионеры заступаются за бедных и слабых и никого не дадут в обиду.

А следом прибежала ко мне с письмом Лена:

— Тебе письмо! Пляши, а то не получишь!

Но каково было мое изумление, когда письмо оказалось не от папы, а от самой таинственной и страшной… Черной Бороды!

Если ты смелый и хочешь быть нашим бойцом, то приходи в среду в двадцать часов к памятнику Щапову[32] на Лысой горе.

Письмо сожги, как прочитаешь.

Смерть буржуям!!!

Черная Борода.

Пальцы мои, державшие листок, задрожали, а сам я так растерялся, что никак не мог сообразить, что я должен был сделать. И едва успел сжечь письмо и спрятать под цветком пепел, как вошла мама.

— Коля, сходи… Чем у тебя пахнет? Ты что тут делал с огнем?!

— Ничего…

— Ну, конечно, пахнет паленым!.. Что ты жег?

Но мама обошла комнату, ничего не нашла и, подозрительно оглядев меня, отправила за водой. А мне-то как раз надо было улизнуть к Волику!

С пустыми ведрами я прошел по двору, пока не скрылись за кладовками окна нашего дома, и повернул за угол, к домику кузнеца.

«Кто же такой Черная Борода, — размышлял я, — если своими бойцами он считает мальчишек? Но ведь и Волик был связным у партизан… Значит, это военные? Но разве военные пишут листовки и дерутся с бойскаутами? А если это ловушка, меня хотят поймать и отомстить за Стрижа и Вальку? Интересно, а пошел бы на моем месте Волик? Как об этом спросить его, не рассказав тайны?..»

Я зашел к Волику, когда тот чинил ботинок, и предложил ему сходить за водой.

— Вон она — полна бочка, — ответил тот, продолжая возиться с иглой и шилом.

— Помог бы человеку, — вмешалась тетя Груша.

— Куда ж я в одном ботинке-то?

— Мои надень.

— Не надо, я сам, тетя Груша, — вступился я. И, улучив момент, когда мы с Воликом остались одни на кухне, предложил ему в среду пойти вместе на Лысую гору.

— Это зачем?

— Памятник Щапову поглядим, город. Оттуда, с горы, знаешь, как все видать! В двадцать ноль-ноль пойдем, ладно?

— Это когда?

— В восемь вечера. Это у военных часы такие! — горячо пояснил я, видя, что Волик не отказывает мне моей просьбе.

— А ты что, в военные записался? — улыбнулся тот.

— Да нет, — протянул я, подражая Степкиной манере скрывать главное. — Просто так спрашиваю: пойдешь?

— Темно будет. Кого мы там смотреть будем?

— Надо мне, понимаешь? Я себе слово дал: если я смелый, то обязательно пойду ночью к памятнику Щапову…

— А почему в среду? Чудишь ты чего-то. Надо — так иди сам…

Я обиделся и уже раскрыл рот, чтобы рассказать о письме, но вовремя спохватился: пора же в конце концов научиться хранить тайну! Уж лучше пойду один без Волика. Будь что будет!

В девятнадцать сорок, в среду, я набрался-таки храбрости и вышел из дому. Ветер стих, и морозная луна висела над Лысой сопкой. Будто для того и поднялась, чтобы посмотреть, как и кто меня встретит у памятника…

Вот и последние окраинные домишки, скрывающие меня в тени. А впереди, вся залитая лунным светом, открылась моему блуждающему взору снежная Лысая гора с маячившим над ней черным памятником, обнесенным чугунными цепями. Я шагнул к сопке и… проклятый сучок! Его треск прозвучал в моих ушах будто выстрел. Не отступать! Не отступать!.. Я пошел, проваливаясь по колени в снегу, то и дело сбиваясь с едва заметной тропинки, не сводя глаз с маячившей на горе черной громадины. Ближе, ближе, ближе… Вот уже отчетливо видны чугунные цепи памятника, уже различаются освещенные лунным светом надписи на его пирамиде…

— Стой, не оглядывайся!

Окрик за моей спиной показался мне громом. Я стоил ни жив ни мертв, силясь овладеть собой и не заорать от страха. Помнится, я даже закрыл глаза, чтобы ничего не видеть…

— Ты смел! — раздался за мной тот же глухой, но уже не такой громовой голос. — А теперь отвечай. Только не оглядывайся…

Я не шевелился.

— Готов ли ты помогать Черной Бороде бороться с буржуями, бандитами и всеми, кто против советской власти?

— Готов, — пролепетал я.

— Ладно. А готов ли ты умереть, но не предать товарищей?

— Факт…

— Ты выдержал испытание. А теперь повернись!

Я медленно повернулся и открыл глаза…

— Степка!!

— Я, — весело сказал тот и, не дав мне опомниться, обнял и повел к памятнику, из-за которого выбежала целая дюжина пацанов, и среди них Саша, Синица, Андрей, Петро и другие знакомые мне мальчишки. Вот так ловко! Значит, они давно уже были бойцами Черной Бороды, а делали вид, что ничего не знают…

— Ты не смотри, что нас тут мало. Нас, знаешь, сколько? Пятьдесят три! А ты пятьдесят четвертый, — сказал Степка. — Но, смотри, Коля, не подводи больше. Письмо сжег? Правильно! Мы и Волику хотели писать, да пока нельзя…

Но почему нельзя принимать в отряд Волика, Степка нам так и не объяснил.

— Скажи, а как вы узнали, что Стриж отравил Мишутку? — спросил я, когда мы все расселись на цепях и столбах памятника.

— А мы все знаем, что бойскауты делали, — сказал Степка и, достав из-за пазухи толстую ученическую тетрадь, показал мне. — Тут все ихние дела записаны; пускай попробуют отпереться!

Я ахнул: ведь это была та самая тетрадь, в которую все-все записывал маленький коровинский писарь! Как им удалось взять ее у бойскаутов?..

— У нас там свои глаза и уши. Мы и вперед знаем, что они, гады, против нас замышляют!

— Шпионы?!

— Да нет, — недовольно поправил меня Степка. — Шпионы — это когда враги, а наши бойцы — это разведчики. Ну все, давайте о деле! — заключил он и, опять спрятав тетрадь, рассказал нам, для чего собрал отряд.

Оказывается, хозяин ресторана «Казбек» пригрозил судомойке Беломестной, матери одного из учеников нашей школы, удержать с нее из жалованья за разбитую посуду, хотя разбила ее не Беломестная, а пьяный шеф-повар. А у Беломестной четверо детишек, и все маленькие. А муж у нее, белогвардейский солдат, убит красными.

— Контра белая! — выкрикнули позади меня. — Пускай удерживает!

— Бедные они, все равно жалко! — возразили другие.

— А мы богатые? Откуда мы денег возьмем?..

Завязался спор, но Степка попросил слова, как на собрании у взрослых, и сказал:

— А вот дядя Егор говорит, что многие солдаты по темности своей к белякам шли, и никакие они не контра. Их генералы обманывали. А те, которые правду узнали, — к нашим переходили, вот! И детишки тут ни при чем, если хозяин с их матери деньги удержит и жрать нечего будет, вот! А я так считаю: подождем, а если удержит, мы хозяина припугнем, пускай он все жалованье ей выплатит, верно?

— Верно! — поддержали все.

— Тогда все! — сказал Степка.

А когда мы кучками и поодиночке пошли домой, Степка придержал меня и тихонько сказал:

— Волика сейчас нельзя в отряд: узнают, что он сын Черной Бороды, враз подумают, что наш отряд он придумал. Еще и осудить могут. А он у нас особенный, ясно?

— Ясно. — Я понял, что Степка хочет уберечь Волика от беды в случае провала отряда.

Огненный Дьявол

На воскресенье был назначен новый сбор на Ангаре за мыловаркой, где летом удила рыбу «мушка».

За полчаса до назначенного срока я отправился к мыловаренному заводу. На берегу на полузасыпанных снегом лодках и бревнах уже сидело около дюжины пацанов, среди которых я увидел и Сашу. «Значит, свои, — подумал я с гордостью. — Не знакомые, а самые близкие мне друзья. Разве не здорово?» Двое пацанов остановили меня окриком:

— Пароль?

— Сарма!

Меня пропустили к лодкам.

Степка пришел с Андреем и еще двумя пацанами. По одному, по двое, по трое подходили еще мальчишки. Даже несколько старшеклассников.

— Все? — спросил наконец Степка.

Связные доложили о явке. Не оказалось только троих членов отряда, да и то по уважительным причинам. Степка остался доволен явкой, рассказал, что хозяин ресторана все-таки удержал с Беломестной почти половину жалованья, и теперь семья осталась без денег.

— Набить ему морду, гаду!

— Правильно…

Но Степка покачал головой:

— Да нет, надо листовки повесить. А не послушает, мы ему огненные рожи в окна покажем — такого страху нагоним! — И Степка пояснил, как делать огненные рожи.

Надо взять тыкву, выбросить из нее мякоть, вырезать в кожуре глаза, ноздри, рот, уши, а в середину вставить зажженную свечку. Если такую «рожу» показать ночью в окне, то посетители ресторана перепугаются и разбегутся.

Идею с огненными рожами мы приняли с хохотом и тут же стали составлять текст листовок:

ХОЗЯИН РЕСТОРАНА «КАЗБЕК»!

ЕСЛИ ТЫ НЕ ВЕРНЕШЬ ДЕНЬГИ, КОТОРЫЕ УДЕРЖАЛ С БЕЛОМЕСТНОЙ ЗА ТАРЕЛКИ, БУДЕШЬ ИМЕТЬ ДЕЛО С НАМИ!

СМЕРТЬ БУРЖУЯМ!!!

ЧЕРНАЯ БОРОДА.

Степке такой текст тоже понравился, но слова: «Смерть буржуям» и «Черная Борода» он велел зачеркнуть.

— Больше так не будем писать, а то враз догадаются, что это в нашей школе писали, — пояснил он. — Мы должны менять тактику, ясно? Дядя Егор говорит, что революционеры тоже завсегда меняли тактику…

— А дядя Егор про наш отряд знает? — не удержался я.

Все рассмеялись, а Степка едва улыбнулся и сказал:

— Да нет. Если про нас кто узнает — по головке не погладят. Эх, пионеров бы, тогда бы мы не прятались! — вздохнул он.

Текст листовки переделали:

ХОЗЯИН!

ЕСЛИ НЕ ВЕРНЕШЬ ВСЕ ЖАЛОВАНЬЕ БЕЛОМЕСТНОЙ, БУДЕШЬ ИМЕТЬ ДЕЛО СО МНОЙ!!

ОГНЕННЫЙ ДЬЯВОЛ.

И утвердили голосованием. Распределили и обязанности: кому размножать и вывешивать листовки, кому идти в разведку к ресторану «Казбек», кому доставать тыквы. На мою долю выпало принести к следующему сбору отряда одну тыкву.

Потом Степка говорил о будущей школьной библиотеке, для которой директор обещал купить книги, а шкафы, столы и все прочее мы должны сделать сами в школьной мастерской вместе с нашим учителем по труду. На этом сбор отряда «Черная Борода» закрылся.

Дома я рассказал только о библиотеке, а когда мама ушла в город, немедленно пристал к бабе Окте:

— Баба Октя, свари тыквенную кашу. Помнишь, варила?

— Где же я тебе тыкву возьму, внучек?

— На базаре.

— Эка! Вона мать в город пошла, надо было сказать… Раныпе-то чего думал?

— Забыл. Да я сам куплю, баба Октя! Я хочу тыквенную кашу! Ну, баба Октя, ты у нас такая хорошая!..

И баба Октя дала мне целый пятиалтынный. Мы с Сашей слетали на городской рынок и купили две большие тыквы. Одну из них сразу же отнесли в школьный сарай, а другую — бабе Окте на кашу.

Тыквенная каша появилась к обеду, но есть я ее не мог. Она и раньше не лезла мне в горло. Пришлось выслушать упреки от мамы и бабы Окти.

А в понедельник, сразу же после уроков, Степка, Саша, Петро и я пошли в мастерскую к Акимычу делать мебель для библиотеки. В первый же вечер мы сделали три табуретки и заготовили бруски и филенки для двух книжных шкафов. Акимыч строго проверял нашу работу и приговаривал:

— Делать все надо с чувствием, а не тяп-ляп. Оно, конечно, и быстро надо, а с чувствием.

А еще спустя несколько дней Степка объявил сбор тех бойцов отряда, которых он назначил идти в ресторан. Пришлось опять врать и упрашивать маму отпустить меня в школу делать мебель для библиотеки.

Уже темнело, когда мы собрались в старом школьном сарае. Степка назначил дозорных, зажег свечу и рассказал отряду о результатах разведки, и нашем предупреждении хозяина ресторана «Казбек». Как он и предполагал, листовки на хозяина не подействовали. Он посрывал их со стен и окон, а Беломестной не только не уплатил, но и пригрозил выгнать с работы, если узнает, что это писал ее сын.

— Надо действовать, — заключил Степка. — Давайте тыквы, начнем делать рожи. А ты, Коля, пиши еще листовки. Вот с этой, — передал он мне одну листовку.

ХОЗЯИН!

БУДУ ХОДИТЬ К ТЕБЕ, ПОКА НЕ ВЕРНЕШЬ ВСЕ ДЕНЬГИ БЕЛОМЕСТНОЙ!

ОГНЕННЫЙ ДЬЯВОЛ.

Степка дал мне тетрадь, сам разорвал ее на листы и велел исписать все, пока делают «рожи».

А когда первая огненная рожа была готова, Степка зажег свечу, вставил ее в отверстие в тыкве и сам отошел в темный угол. Получилось здорово! Глаза, широкий рот и ноздри пылали, и оттого вся рожа казалась таким страшилищем, что почище гоголевского «Вия». Потом Степка прикрепил горящую свечу к палке, надел на нее тыкву и поднял к самому потолку. Будто невидимый великан с огненным оскалом огромной пасти стоял в темноте сарая и зловеще ворочал башкой, ища глазищами жертву. Степка снял тыкву, погасил свечу.

— Ну как?

— Здорово! — ответили мы в один голос.

— Пошли!

Шли переулками, растянувшись на целый квартал, чтобы не бросилось в глаза редким прохожим. У главной улицы мы задержались, а Саша, Андрей и Степка ушли в разведку. В ожидании прошло минут двадцать, пока, наконец, снова не появились разведчики и раздалась долгожданная команда:

— Айда!

Какими-то дворами и заплотами[33] мы пробрались к ресторану «Казбек» и очутились во дворе, заставленном ящиками, бочками и всевозможным хламом. Сквозь освещенные, завешенные марлей окна огромной кухни тянуло запахами жареной рыбы и мяса, а из других окон неслась веселая музыка, гудели пьяные голоса мужчин, то и дело раздавался визгливый смех женщин, «стреляли» пробки бутылок. Толстый, как поросенок, повар подошел к окну и, громко сказав «Ух!», вытер фартуком мокрое от пота лицо. Женщины-повара возились у плиты с большими кастрюлями и бачками, крутили мясорубки, чистили рыбу. А там, откуда неслись пьяные голоса и писк скрипок, был самый разгар веселья.

Степка шепотом приказал подпереть доской дверь в кухню и зажечь свечи. Огненные рожи, насаженные на палки, ощерились пастями, запылали глазницами.

— Листовки готовь! Бросайте в окна, как только рожи подымем!

Сердце мое билось пойманной птицей, а секунды казались вечностью. Но вот повар отошел в дальний конец кухни, а мы с тыквами стали выползать из-за углов и подкрадываться под окна.

— Давай! — скомандовал Степка, и семь огненных рож одновременно поднялись перед окнами ресторана.

С минуту было тихо. И вдруг нечеловеческий вопль раздался над моей головой, что-то звякнуло, загремело. А следом послышались крики и визг в самом ресторане, звон разбитой посуды, стук падающих столов и стульев… Переполох был на славу!

— Бросай листовки! — крикнул Степка.

Я не видел, кто и когда отдирал марлю и швырял в окна написанные мною листовки: с тыквой и палкой в руках я во весь дух кинулся прочь и застрял в дыре забора. Кто-то толкнул меня сзади, палка лопнула, а я с тыквой растянулся на земле, уже по другую сторону забора. А сзади неслись крики: «Лови! Держи! Милицию!»

Только пробежав несколько полутемных кварталов, мы кое-как перевели дух и вдоволь насмеялись над перепуганными посетителями. А главное, над хозяином ресторана, которому придется теперь успокаивать пьяных гостей да считать перебитую посуду.

Домой мы возвращались победителями. Тыквы, как приказал Степка, бросили в овраг, а палки и свечи спрятали по пути в том же сарае.

— Ну, как поработали? — спросила встретившая меня на крыльце мама.

— Здорово! — выдохнул я.

Провокация

Незадолго до праздника пятой годовщины Октябрьской революции Степка объявил тайный сбор «Черной Бороды», и в назначенный час мы были на еврейском кладбище, обнесенном высоким железным с каменными столбами забором. Кладбище уже давно было закрыто, так как вокруг него настроили много домов, а летом под его тополями сидели на скамьях и гуляли, как в парке. Но сейчас в нем было тихо и пусто.

Мы сгребли снег со скамеек и каменных плит, оседлали их и приготовились выслушать приказ Степки, но тот подозвал к себе какого-то пацана, которого я раньше и не встречал в школе, и велел ему рассказать о том, что замышляют против нас «бывшаки», то есть бывшие бойскауты. Пацан этот говорил сбивчиво, очень волнуясь, и я многого из его рассказа не понял. Видимо, не поняли и другие, так как за него досказал уже сам Степка:

— Пронюхали, гады, что в праздники нас будут принимать в пионеры. И что не будут принимать, если в школе будет хоть одна драка. А чтобы нас не приняли…

Степка тоже волновался и повторял одно и то же по нескольку раз, но теперь я понял, что «бывшаки» хотят учинить с нами драку и помешать нам стать пионерами.

— А это, знаете, как называется! — говорил Степка. — Это провокацией называется, вот как! А мы не должны драться! А кто не выдержит — тот трус и предатель, вот!

— А если они полезут, тогда как? — спросил один из бойцов.

— Уйди, — сказал Степка.

— А если опять полезут? — не унимался тот.

— Опять уйди.

— А если в ухо даст? Тоже «опять уйди»?

Весь отряд засмеялся, а Степка спросил того, который не унимался:

— А ты пионером быть хочешь?

— Факт!

— И другие тоже. Так что дороже: пионеры или твое ухо?

И снова засмеялись, загалдели, заспорили. Но Степка объяснил спорщикам, что, когда «бывшаки» задумают во дворе драку, весь отряд будет сидеть по своим классам. И незачем будет подставлять уши.

Потом Степка велел проголосовать, и все подняли руки за то, чтобы не поддаваться на провокацию «бывшаков» и сидеть в классах. А когда сидеть — Степка скажет.

Это «когда» наступило вскоре после нашего сбора. На первой же перемене Саша отвел меня в сторону и шепнул, что всю большую перемену мы должны просидеть в классе и никуда не выходить; даже если кто позовет.

Весь урок я не сводил глаз с Коровина, Вальки и других «бывшаков», но они сидели, как паиньки, и не проявляли ни малейшего беспокойства. Даже не перешептывались. Только Яшка, сидевший за Воликом, вертелся на своем месте, строил девчонкам рожицы и царапал пером по парте. Уж не ошибся ли Степка, предупредив нас о сегодняшней большой перемене? Ничего нового я не заметил и на последующих уроках, а когда прозвенел звонок на большую перемену, «бывшаки» преспокойно сложили в ранцы свои учебники и не спеша, кучками, как всегда, вышли из класса. Только мы, «отрядовцы», остались на своих местах, ходили между партами или смотрели в окна на улицу.

И вдруг топот множества ног, приглушенные крики и хлопанье дверьми раздались в коридоре. И не успели мы посмотреть, что случилось, как в класс просунулась искаженная в страхе Яшкина мордочка и жалобно пропищала:

— Мальцы, директор повесился!..

Мы бросились вон из класса. А по коридору уже бежали ученики и перепуганные преподаватели. Не раздумывая, мы, конечно, помчались за ними к выходу, выскочили на крыльцо и — обалдели: по всему тесному школьному двору шла отчаянная драка «отрядовцев» с «бывшаками», а в самой гуще свалки смешно подпрыгивал и тряс в воздухе кулачками… живой директор! Перекошенный от злости Коровин валил с ног пацанов налево и направо, а рядом с ним работали кулаками и другие бойскаутские силачи, не обращая внимания на крики учителей и директора школы. Кто-то сильно толкнул меня в спину, и я тоже оказался в свалке, заколотил по разгоряченным телам и лицам противников, пока страшный удар в шею не бросил меня на снег, как котенка…

Только на другой день узнал я, что про директора выдумали «бывшаки», чтобы выманить всех нас во двор, а потом учинить драку. Весь день нас вызывали в учительскую, допрашивали и ругали и, наконец, объявили о том, что никаких пионеров нам не видать до 1 Мая. А Коровина и еще двоих «бывшаков» исключили из школы.

Машины радости

Прошел еще месяц, и потянулась лютая сибирская зима. Морозы бывали такими сильными, что иногда с треском лопалась земля, а случайные воробьи замерзали на лету и падали ледышками прямо на пешеходов. Несколько дней мы даже не ходили в школу, так как термометр за окном показывал ниже сорока градусов, а над замерзшей Ангарой неслись короткие паровозные гудки: «Не ходите в школу!» А один раз мороз был даже ниже пятидесяти, и Юра сказал, что кое-где даже лопнули рельсы.

В марте 1923 года весенние оттепели неожиданно сменились такими снегопадами и холодами, какие вряд ли бывают где-нибудь в Киеве или в Ростове даже в самые злющие зимы. Метель сменялась ураганом, ураган — метелью. На улицах и во дворе творилось что-то ужасное: кружило, пуржило и наметало такие сугробы, в которые можно было провалиться с головой.

К счастью, начались долгожданные весенние каникулы, и не надо было ходить в школу. Даже обозы перестали выезжать на тракт, и сотни людей уходили из города на расчистку заносов. Такой снежной весны не помнили старожилы.

Зато как часто мы с Машей бывали теперь у Елизара Федоровича! Иногда бывал с нами и Волик и смирно сидел в сторонке, наблюдая за нашим рисованием. А Маша поражала меня все больше. Даже из-под карандаша у нее выходили такие чудесные рисунки, что хоть сейчас в рамку! И все же художник находил в ее рисунках неточности, руками, гримасами объясняя, как нужно лучше делать оттенки. А я с нетерпением ждал того дня, когда Елизар Федорович наконец скажет: «Теперь, мои друзья, пора переходить к краскам».

Ведь новые замечательные акварельные краски, с кисточками, баночками, тарелочками, уже несколько недель лежат на моей этажерке! Даже баба Октя вздыхала, видя, с какой бережностью я снова и снова пересматриваю их и опять прячу в коробку.

— И чего он тебе не велит красками-то? Кому оно, карандашом-то, рисование надо? Так, баловство одно.

Но что понимала в настоящей живописи баба Октя!

В один из таких вьюжных дней Елизар Федорович встретил нас необычно радостно и волнуясь. Он усадил нас всех на стулья, отбежал к печке, снова вернулся, словно собираясь сообщить что-то очень важное, и, наконец, остановился.

— Друзья мои! — начал он с торжественной грустью. — Вчера я пережил счастливейшие минуты! Да-с.

Маша не слышала, о чем говорил нам художник, но, видя его растроганное лицо, смотрела на него участливо, чуть не плача.

— Вчера я показал Машенькины работы в студии. Да-с. И вот что там мне сказали о ее карандаше: «Эта рука будет творить чудеса!» Мне сказали: «Вы нашли бриллиант, товарищ Коленов, одну из граней которого вы уже неплохо отшлифовали!»

И Елизар Федорович опять отвернулся к окну. Маша захлопала длинными ресницами, а я вскочил со стула, обнял ее, готовую разрыдаться, и поцеловал прямо в губы. Затем я жестами и мимикой объяснил ей все, о чем сказал Елизар Федорович. Узнав, что с художником ничего не случилось, что причиной его расстройства явился ее успех, Маша запрыгала и просияла. Потом художник достал откуда-то из-за стола неполную, уже запылившуюся бутылку портвейна и налил нам и себе по полрюмки.

— Друзья мои! Выпьем за нашу общую радость. И пусть никогда не забудется этот день… Да-с!

Мы с Машей тоже выпили и поперхнулись, весело хохоча друг над другом. А Елизар Федорович заявил, что Маше уже пора приниматься за акварель. И это новое сообщение мы приняли тоже шумно и с ликованием. Но кто же Маше купит хорошие краски? И где их купить, если в частных лавках трудно найти даже простую масляную краску? Не рисовать же таланту дешевыми ученическими красками в таблетках! Я сорвался с места, прибежал домой, схватил с этажерки коробку с красками и помчался обратно.

— Как, уже красками? — крикнула мне вдогонку мама, но я даже не успел ей ответить.

Краски я торжественно вручил Маше.

— Это тебе!

Маша не шелохнулась. С Елизаром Федоровичем мы распаковали коробку. Он осмотрел тюбики, сказал, что это весьма удачный и, видимо, дорогой набор и что с моей стороны это очень благородный поступок. А Маша молча следила за нами, и крупные слезы катились по ее щекам.

А через день Елизар Федорович сообщил нам новую радость:

— Чудесно! Чудесно, что вы пришли! В Иркутске открывается школа-интернат для глухонемых детей. Да-с. Там будут учить писать, считать — словом, всему, что в обычной школе. И даже говорить. Да, да, говорить! Говорят, открыть такие интернаты в республике распорядился сам Ленин!

— Владимир Ильич?! И Машу примут?!

— Конечно!

Все трое мы отправились к Рудых передать новость. Дядя Степа, отец Волика, тетя Груша и сам Волик очень обрадовались художнику и усадили его на лучшее место. А я не утерпел и первый изложил суть дела:

— В Иркутске открыли интернат! Там будут учить всех глухонемых девочек! Они там будут жить!..

Кузнец молча разгладил бороду и крякнул, а тетя Груша прижала к себе Машеньку и тихо спросила:

— Это как же? Отбирать, что ли, их куда будут?

Но Елизар Федорович успокоил женщину, объяснив ей, что это все будет с согласия родителей, что учить, кормить и одевать, детей будут бесплатно, а на каникулы они смогут приезжать или приходить домой.

— А рисование-то как? Зазря все, выходит?

— Что вы! Что вы! — замахал на тетю Грушу руками художник. — Она изумительно способна! Ей пророчат большое будущее! Там, в интернате, ее будут учить наукам, но рисовать она будет учиться в студии. Настоящей художественной студии! О, она непременно себя покажет!

— Мама, это же здорово! — вскричал Волик.

Но тетя Груша грубовато оборвала, его:

— Постой, все ажно в голове спуталось… Это ведь радость-то какая… — И зарыдала, закрыв лицо изъеденными в стирке руками…

Яшка не унимается

Однажды, уже поздно вечером, прибежал Саша и сказал, что приходила из школы уборщица и велела нам, то есть мне, Саше и Волику, немедленно идти в школу. К самому директору. Но зачем вызывают нас, да еще почти ночью — ничего не сказала.

Мы все, конечно, струхнули, но сколько ни строили догадок, зачем понадобились директору, так ни к чему и не пришли.

В кабинете директора сидел наш учитель по труду столяр Акимыч.

— Так это вы оставались в столярной мастерской после занятий? Вам доверяют ключи, школьное имущество, а вы… Это черт знает что такое! — встретил нас разгневанный директор.

Мы испуганно и недоуменно переглянулись: о каком имуществе он говорит нам, если после нас все оставалось целым и прибранным, а ключи положены в условленное место? Директор подбежал к нам и закричал еще громче:

— Не желаете отвечать?! Кто вы такие: школьники или хулиганы?! Идите за мной! Все идите!

И он шариком выкатился из кабинета, понесся по коридору. Мы едва поспевали за ним. А он пересек двор, влетел в незапертую столярную мастерскую и, широко распахнув перед нами дверь, сорвался на фальцет:

— Чья это работа? Кто это набезобразил?!

Мы ахнули: по всем верстакам валялись опрокинутые и разбитые банки с красками и олифой, разбросанные рубанки и шерхебели, стамески и долота. Мы стояли как пригвожденные.

— Кто вы после этого?! Кто, я вас спрашиваю?!.

— Это не мы, — чуть слышно, но твердо произнес Волик.

— Ах, вот как?! А кто же, позвольте знать? — Очки директора сорвались с носа. Казалось, он готов был разнести и нас, и всю мастерскую, если бы не очки.

— А может, и правда не они, — осторожно вмешался добрый Акимыч. — Завсегда вроде как аккуратные были…

Но директор закричал и ему:

— Так кто же?! Кто?! Кто позволил себе глумиться над школой, над заботой рабочих?! Ведь, кроме вас и их, никого в мастерской не было!.. — И опять повернулся к нам: — За это надо гнать вас из школы! Гнать! Так вы отказываетесь признаться? Хорошо… Хорошо же!.. Но я это так не оставлю! — И, сунув в карман очки, выбежал вон.

Мы вышли из мастерской убитые горем. Эх, узнать бы, кто это сделал! И что теперь скажет о нас Акимыч?..

Наутро мы с Сашей и Воликом нашли Степку, отвели его в дальний угол двора и заговорили про случай в столярной мастерской. Степка решил, что это дело рук «бывшаков», и сказал:

— Вот кобры! Змеи такие страшные, хуже гадюк. Им хвост отрубят, а у них другой вырастает. Пока голову не убьешь — все жалят…

— Надо Яшку прижать, он враз признается, — подсказал Саша.

А Волик сказал, что Яшку заманить будет трудно, а вот его дружка Семушкина — легко.

— Он за перья душу отдаст — так любит выигрывать у пацанов новые перья![34]

— Ладно, — согласился Степка. — Ты, Коля, его позовешь, а мы на Ушаковке ждать будем.

На большой перемене я нашел Семушкина и тихо, чтобы не слышали другие, спросил:

— Играть в перья хочешь?

— А у тебя есть?

— Гляди, — показал я несколько совсем новых перьев.

Семушкин загорелся:

— Вот да! А когда?

— Сейчас. А у тебя какие? Покажи!

— У меня тоже ладные. Вот, гляди. — И Семушкин показал мне свои старые перья. — А где играть будем?

— В овраге.

— На Ушаковке? Айда!

Мы выбежали за ворота, обогнули школьную ограду и спустились в овраг. Но не успел Семушкин достать свои перья, как к нам сверху спрыгнул Волик. Семушкин понял, что попался в ловушку, и попятился на меня, но я подтолкнул его к Волику.

— За что?.. — едва прошептал он, видя, как сжимаются-разжимаются пальцы правой руки моего друга.

Волик подошел ближе:

— А вот за что… Кто банки ломал в мастерской?

— Я не знаю…

— Знаешь, гад. Говори! Скажешь?

— Не бей! Не бейте! — закричал Семушкин, дрожа от страха.

Но Волик одернул его:

— Замолчь! Кто ломал? — Кулак Волика закачался перед его носом. — До тех пор бить буду, пока вся вонь из тебя выйдет… Ну!

— Скажу! Скажу!.. Только не бейте!.. Яшка ломал банки… Яшка Стриж… Он, когда вы там были, за шкафом спрятался… А после в окно… Сам хвастался… Не бейте только… Не бейте!..

— Гады! — выругался Волик, когда Семушкин замолчал. — Тебя бить не буду, я своему слову верный. Иди, там тебя твои ищут. Да гляди не проболтайся им, ясно?

У ворот Волик подтолкнул Семушкина вперед и приказал ему улыбаться, но улыбка у него получилась кривой и жалкой.

— Ладно, не скалься. Только молчи, понял? Валяй!

Тут же мы с Воликом доложили обо всем Степке, а я предложил написать листовку.

— Не надо, — возразил Степка. — Пускай Семушкин сам все про Яшку напишет и к директору пойдет. А вы с ним, ясно?

— Ясно, — довольный Степкиной выдумкой, сказал Волик.

На следующей перемене мы с Воликом отвели Семушкина в сторонку и приказали ему написать про погром в мастерской, на что он уже охотнее согласился. А после уроков я, Волик, Саша и Семушкин явились к директору.

— Вот кто перебил банки в мастерской, — заявил Волик, подавая заявление Семушкина директору.

— Какое отвратительное злодейство! — воскликнул директор и даже ударил кругленьким кулачком по столу. — Хорошо, я вызову вас. Идите!

А через день мы снова были у него в кабинете. Кроме Яшки и Акимыча, тут же находился и Яшкин папаша. Мы, очевидно, пришли к концу беседы. Стрижов, весь красный от волнения, мял в руках синий треух и писклявил:

— Прошу прощеньица, товарищ директор, но я отвечать могу-с только за домашнее воспитание, как вы изволили сказать. А за воспитание в вашем обзаведении, простите, отвечаете вы-с. Вот и ваше воспитаньице. У меня дома — сынок, как сынок, а тут — пожалуйте-с.

— Лжете!

— Кричать изволите?

— Лжете! Ваш сын набезобразничал в мастерской, свалив вину на этих мальчиков! Ваш сын помогал учинить драку в школе!..

— Ненависть к нам изволите проявлять, уважаемый гражданин директор? Известно-с, мы для вас чужаки, нэпманцы и прочая антисоветская гнида-с…

— Опять лжете!

— Что поделаешь — правда-с…

Директор показал нам глазами на дверь:

— Дети, прошу вас, оставьте нас на минуту. Я вас приглашу потом.

Мы вышли, но директор нас так и не пригласил! А Яшку исключили из школы, хотя, как говорят, ему и дали право перевестись в другую.

Ледоход

Однажды ранним апрельским утром меня разбудил Юра:

— Вставай, брат, ледоход проспишь. Ангара тронулась!..

— Что? Где?!

— Ты же хотел ледоход посмотреть? Одевайся!

Стараясь стряхнуть с себя сонную одурь, я сидел на кровати и долго не мог понять, о чем говорит Юра. Надо же, в такую рань поднял! Самый сон… Но сообразил, схватил рубаху, штаны, загремев стулом.

— Тише! Лена спит! — зашипел Юра.

Но Ленка уже подняла голову.

— Разве этот урод может что-нибудь сделать тихо! Юра, а я пойду с вами?..

Тихо, чтобы не разбудить маму и бабушку, мы все трое вышли из дому. Даже отсюда, с крыльца, было слышно, что на Ангаре творилось что-то ужасное: трещало, лопалось, скрежетало. На берегу мы оказались не одни: посмотреть на ледоход пришли и наши соседи. С ведрами на коромысле появился Волик и тоже присоединился к нам. Рассвело. И, хотя почти не было ветра, казалось, там, внизу, на скрытой за плотным туманом реке, билась и клокотала страшная буря. И шла эта буря с верховья реки, с Байкала, вспарывая на своем пути ледовую толщу со всеми ее бугристыми торосами, потемневшими дорогами и тропами. Не дай бог очутиться в это время на Ангаре зазевавшемуся путнику или подводе! С каждой минутой все новые трещины черными стрелами впивались в нетронутый ледяной покров, ширились, рассыпались, бесчисленными зигзагами, полукружьями нитей, пухли, дыбились, кроша огромные льдины, окутываясь туманом. И тогда отсюда, с берега, трудно было что-либо различить в этом хаосе.

— Туда бы пойти. Поглядеть, как там, — предложил Волик.

Я так загляделся на бунтующую, клокочущую Ангару, что даже забыл о своем друге.

— Юра, — сказал я, осторожно подвинув к нему Волика, — вот познакомься: это тот самый Волик Рудых…

Я так много рассказывал о партизанском разведчике и сыне Черной Бороды Волике, что ожидал от брата удивления и расспросов, а тот только на секунду оторвался от ледохода и совсем равнодушно сказал Волику:

— Ну, здравствуй. — И, чуть пожав ему руку, снова уставился на Ангару.

— А меня почему не знакомишь? — задорно спросила сестра, будто и в самом деле не знала Волика. И рассмеялась, затараторила: — Правда, пойдемте, посмотрим поближе, что там делается. Юра, ну что мы тут увидим?..

Волик улыбнулся ей, как-то виновато взглянул на меня, на Юру и вдруг схватил Ленку за руку, потянул вниз:

— Пошли! Я держать буду, не бойся!..

С хохотом и визгом они сбежали с кручи на лед, и оба почти растворились в тумане.

— Лена! Волик! Вы с ума сошли! — кричал Юра и тоже почему-то смеялся. — Пойдем, брат, спасать сестру, покуда не поздно, — позвал он меня и тоже побежал вниз, осыпая вмерзшие в грунт мелкие камни.

Я кинулся следом. Волика и Лену мы догнали на льду, в самом туманище, в котором за десять шагов не увидишь друг друга. Они стояли недалеко от воды, продолжая держаться за руки. А перед ними стремглав проносились маленькие и большие льдины — просыпалась от зимней спячки бушующая река. Юра попробовал их отозвать подальше от кромки, но Ленка замахала свободной рукой, закричала:

— Нам ничуточки не страшно! Никуда нас не унесет!..

Я осторожно подошел к ним и стал рядом, чтобы тоже не показать себя трусом, а Юра остановился за нами.

— Смотрите, какая огромная! Целый остров! — закричала сестра, показывая на проплывавшую мимо нас льдину. — Вот бы проехать на ней. Кто храбрый?..

И не успела Ленка договорить, как Волик сорвался с места, подпрыгнул и — очутился на льдине, прокатившись по ней на ботинках, как на коньках. Это было так неожиданно и смело, что ни я, ни Юра, ни сама Ленка не успели пошевельнуть и пальцем. Только опомнясь, Юра схватил сестру за плечи и почти отшвырнул назад, приказав немедленно убираться домой, а сам побежал в туман, вдоль ледяной кромки за уносившей Волика льдиной. Через секунду он скрылся в парящих клубах, и надо было видеть, какое бледное, полное ужаса лицо стало у Ленки! Будто не Волик, а она сама прыгнула в бездну. И засияла, запрыгала, когда Юра с Воликом появились, наконец, на берегу, уже вне всякой опасности. Только тогда Ленка ускакала домой.

— Задал же мне страху твой Волик, — сказал брат, поднявшись на берег. — Еще пух на губе, а вон уже какой рыцарь! А что будет, когда усы вырастут?

При чем тут пух и усы, я, конечно, не понял, но вполне согласился с Юрой насчет рыцаря. А Волик пошел один с ведрами к проруби. Эх, если бы все могли видеть с берега, как он прыгнул!..

Пионеры

Они шли мимо нас четкими широкими рядами, все, как один, в красных галстуках, в сиреневых безрукавках и черных трусах, плечо в плечо, нога в ногу. Алое шелковое знамя с золотыми кистями и пятиконечной звездой на древке развевалось над головой колонны. Справа и слева от знамени — по пионеру, а впереди — два барабанщика.

Взвейтесь кострами,

Синие ночи!

Мы пионеры,

Дети рабочих…

Тра-та-та-та-ра-ра-ра-та-та! — вторили барабаны дружной многоголосой песне. Длинные кумачовые полотнища лозунгов над рядами:

«ПИОНЕРЫ! К БОРЬБЕ ЗА ДЕЛО РАБОЧЕГО КЛАССА БУДЬТЕ ГОТОВЫ!»

«МЫ НОВЫЙ, ЛУЧШИЙ МИР ПОСТРОИМ!»

Мальчишки со всех дворов высыпали на улицу, облепили заборы.

В красных галстуках, сиреневых блузках и черных юбках шли за колонной мальчиков пионерки. Короткая команда — и песня оборвалась, ряды перестроились в треугольники и квадраты. Пионеры остановились и стали делать разные гимнастические упражнения.

Это было необычайно красиво! На пионеров смотрели с заборов, из окон домов, даже с крыш. Взрослые толпились на тротуарах вместе с нами. От красных галстуков рябило в глазах — так их было много.

И снова громкая команда — легко и быстро построились ряды, загрохотали барабаны, зазвучала новая песня:

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперед,

Чтобы с боем взять Приморье —

Белой армии оплот…

Мы проводили отряд до самого конца предместья, пока он не скрылся из виду, и, возвращаясь, горланили пионерскую:

Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка!

Подружились мы с тобой-бой-бой…[35]

А сколько было разговоров о пионерах! И у всех нас было одно желание: скорее бы нас приняли в пионеры, в первый школьный отряд, как накануне пообещал наш директор.

А в самый канун Первого мая пионеры пришли к нам в школу. Их было совсем немного, человек десять. Они прошли мимо нас, поднялись на крыльцо и стали, сбившись в одну тесную кучку.

Директор сказал:

— Товарищи! К нам в гости пришли пионеры слюдяной фабрики. Они хотят познакомиться с вами, с вашей библиотекой и рассказать о своих пионерских делах. Давайте же скажем им: «Добро пожаловать, дорогие гости!»

Мы закричали, захлопали, а пионеры вскинули над головой руки, то есть отдали нам салют[36], и ответили хором:

— Здравствуйте, товарищи!

Через несколько минут мы уже плотным кольцом окружили своих гостей и повели их сразу в наш маленький Ленинский уголок, где в сделанных нами шкафах и на этажерках стояли книги. Сколько в этот день было разговоров, вопросов и пожеланий!

Домой я влетел, как сумасшедший:

— Мама! Юра! Баба Октя! У нас в школе будет пионерский отряд! Нас будут принимать в пионеры!..

— Слава те господи! — обрадовалась баба Октя и, перекрестив, поцеловала меня в обе щеки.

А Юра поднял меня к самому потолку и воскликнул:

— Да здравствует наша смена! — И, отпустив, весело поглядел на бабушку. — Теперь бабу Октю бы еще в атеисты записать.

— Это еще куда?

— В безбожники.

— Тьфу, скаженный!

Но на этот раз ссоры не произошло.

— А я, Коля, в борцы записался. У нас в рабфаке секция французской борьбы открывается.

— Правда?

— Да, правда.

— Ух, ты! И будешь с самим Поддубным бороться?

Юра рассмеялся, потрепал меня по голове и сказал:

— Ну, с Поддубным мне не тягаться… А ты откуда знаешь Поддубного?

— Я не знаю, а Медный Крудо знает. Ему Поддубный свою фотографию прислал. У Крудо, знаешь, лент сколько? И медалей?

— Постой, постой, брат, о каком Медном Крудо ты говоришь?

— О борце. О настоящем! Мы у него в гостях были!..

— Ну-ка расскажи о нем, Коля, — заинтересовался Юра. — Нам, понимаешь, хорошего тренера в кружок надо…

— Какого тренера?

— Ну, учителя, который нас бороться будет учить. А раз твой Медный Крудо борец, да еще с лентами, он бы нам как раз пригодился.

— И платить ему будете?

— Будем, — улыбнулся брат. — А ты почему о плате спрашиваешь?

— Он бедный. Его с ковра вышвырнули, он теперь грузчиком работает.

И я рассказал брату о нашем знакомстве со знаменитым борцом Медным Крудо. А Юра сам предложил сходить к нему в ближайшее воскресенье. Я так обрадовался за Крудо, что сейчас же побежал к Саше и Волику сообщить радостную новость.

В воскресенье мы отправились к городской церкви. Крудо нас принял так же радушно, как и в первый раз, а узнав, что ему предлагают настоящую работу в секции французской борьбы, обрадовался, как мальчишка, и так сжал в своих могучих объятиях Юру, что тот долго не мог выговорить ни одного слова. Мы смеялись над Юрой, над забавным и большим, как слон, Медным Крудо, а потом рассматривали все его фотографии и медали.

— Позвольте, синьоры, а Вольдемар? Вы нашли Вольдемара? — спросил нас борец.

Вот когда мы спохватились показать ему Волика! Но Крудо не узнал в нем Вольдемара, он помнил его совсем не таким: маленьким и вихрастым. Только когда Волик сделал стойку на руках, а потом сальто, Медный Крудо захлопал в ладоши и воскликнул:

— Браво, Вольдемар! Узнаю Вольдемара! Ах ты, мой милый скиталец, оба мы с тобой друзья по несчастью!

Возвращались мы домой в таком чудесном настроении, что хотелось петь во всю глотку. И запели бы, если бы не увидели шагавших нам навстречу трех пионеров. Они шли в таких же ярко-красных галстуках и сиреневых безрукавках, как и все пионеры, а увидав у Юры на гимнастерке комсомольский значок, отдали ему салют.

Первые проводы

А дома меня ждал новый, но уже печальный сюрприз. Мама еще на крыльце сообщила, что у нас Елизар Федорович.

— Здравствуйте, — вскочил Елизар Федорович, едва я вбежал в столовую. — Вот пришел прощаться… да-с.

Я онемел. О каком прощании он говорит?..

— Еду в Петербург… к сестре. Она очень больна, и вот я, как видите… еду.

Елизар Федорович очень волновался и без конца мял свою изношенную фетровую шляпу. А я все еще не мог смириться с мыслью о нашей столь неожиданной и, может быть, долгой разлуке и не знал, что сказать или о чем спросить моего взрослого друга.

— А когда вернетесь? — вымолвил наконец я.

— Собственно, никогда. По крайней мере, не раньше, чем выйдет случай. Видите ли, я не успел сделать еще несколько этюдов по Байкалу, но… но вряд ли они уже понадобятся. — И еще тише добавил: — Кажется, нам с вами одинаково не повезло. Я имею в виду — искусство. Да-с.

Проводить на вокзал Елизара Федоровича пошли все: папа, мама, Юра, тетя Груша и дядя Степа, не говоря уже о нас, школьниках. А по дороге в город и в самом городе нас все время встречали и присоединялись к нам еще взрослые и ребята: мальчишки и такие же девчонки, как Маша, — ученики Елизара Федоровича. Елизар Федорович даже испугался таких проводов и от волнения не знал, что говорить и куда девать руки. Он то складывал их на груди и крутил пальцами, то проверял пуговицы и галстук, то совал их в карманы и снова теребил пуговицы. Но вот ударил второй звонок. Елизар Федорович отыскал в толпе Машеньку, поцеловал ее в лоб и долго-долго смотрел на нее, не в силах сказать ни одного слова. И так и убежал в тамбур, не пожав никому руки и не попрощавшись. Когда он снова, уже без очков, показался в окне вагона, все замахали ему кепками и платками. И махали, пока не ушел поезд. А у здания вокзала, прижавшись плечом к каменной цветочной вазе, стояла и плакала навзрыд Маша…

Еще несколько дней спустя Машу приняли в школу-интернат, где она будет жить и учиться. Даже говорить. А учиться рисовать — в художественной студии, куда принимают только самых талантливых, как сказал Юра.

Два события в один день

Нет на земле человека, который бы не знавал и навсегда не запомнил счастливейшего дня в своей жизни. Я не берусь судить, у кого эти дни были счастливее и ярче, но были они у каждого.

Этот день пришел и ко мне. Еще все в доме спали, когда я на цыпочках вышел из детской, прошел в кухню и, отыскав зубной порошок и щетку, принялся чистить зубы. Пришла баба Октя и, увидав меня, всплеснула руками:

— Да ты чего не спишь, внучек? Экую рань поднялся!

— Эх, баба Октя, — обиделся я, — ты даже забыла, что меня сегодня будут принимать в пионеры!

— Ах ты, батюшки! И впрямь запамятовала. Да как же это я! — захлопотала бабушка и начала разжигать плиту, раздувать самовар.

А я тер зубы до блеска, отмывал добела руки и шею, щеткой вычищал из-под ногтей еще, может быть, прошлогоднюю грязь и то и дело теребил бабу Октю. А та через очки осматривала меня со всех сторон и со всей строгостью принимала «работу». И лишь тогда надел новенькие, еще пахнущие утюгом сиреневую безрукавку и черные сатиновые трусы. Не было только галстука.

В школу мы отправились, как на большой праздник: я в безрукавке и трусах, а Саша и Волик в своих обычных штанах и рубахах. Им должны были выдать форму бесплатно. Из-под ворот вывернулся, откуда ни возьмись, Яшка. Стриж пробежал мимо нас во двор и закричал:

— Подумаешь, пионеры! А нам и без галстуков хорошо! Лапотники!

Но нашего самолюбия он больше не задевал. И на него, и на других бывших бойскаутов мы смотрели, как на лежачих. А лежачих не бьют.

Сразу же после занятий мы собрались на школьном дворе, где должен был состояться прием в пионеры. Волнение мое достигло предела, когда нас выстроили в две шеренги, а перед нами стали наши учителя и директор. Когда же пришли пионеры слюдяной фабрики и внесли знамя, у меня захватило дух. Пионер с двумя красными полосками на рукаве вышел на середину и громко, особенно громко в наступившей тишине, произнес первые слова торжественного обещания:

«Я, юный пионер…»

Я не помню, как повторял слова обещания и как звучал в общем хоре мой голос, но, пожалуй, никогда в жизни я не волновался так, как в эти короткие, поистине торжественные минуты. Пионеры подошли к нам, повязали красные галстуки, а потом отдали салют и сказали:

— Пионеры, к борьбе за дело рабочего класса будьте готовы![37]

— Всегда готовы! — ответили мы и тоже отдали им салют.

Тогда пионер с красными полосками вызвал из наших рядов Волика и вручил ему шелковое красное знамя нашего школьного отряда. А потом все строем пошли проводить пионеров слюдяной фабрики.

— А почему знамя вручили Волику, а не Степке? — спросил я молча шагавшего рядом со мной Сашу Седых, когда мы опять возвращались в школу. — Он у нас всегда командиром был.

— Уезжает он.

— Куда?!

— Насовсем. В Читу уезжает.

Это было для меня новым ударом! Давно ли мы провожали Елизара Федоровича, а вот теперь еще одного лучшего друга — Степку. Неужели нельзя жить так, чтобы не расставаться?

А вечером пришел прощаться к нам и сам Степка.

— К маминому брату уезжаем, к дяде Мише. Он в Чите агрономом работает. Нас к себе зовет, — говорил за нашим обеденным столом Степка, а я смотрел на его рыжие прилизанные волосы, веснушчатые нос, щеки, даже глаза, и старался запомнить каждую его черточку. Увидимся ли мы еще когда снова?

Мама и баба Октя угостили Степу пирожками с повидлом, я подарил ему на память две книги, и мы пошли к Саше и Волику. Целый час все четверо в обнимку бродили по берегу Ангары, пели полюбившуюся нам «Картошку» и почти не разговаривали. Что творилось у каждого на душе — я не знаю, но было очень, очень тоскливо. Проводили мы Степу до самых обозных мастерских.

А утром пришел ко мне Волик и сказал, что весь отряд хочет завтра идти на станцию.

…Привокзальная площадь забита повозками, телегами, экипажами. Шумно и людно было и на перроне, особенно когда объявили посадку. Мы переждали суетню и так, колонной, со знаменем впереди зашагали вдоль поезда к Степкиному вагону. Возле подножки его стояли уже Степка, дядя Егор (я сразу догадался, что это он), Степкина мама и еще несколько человек, видимо, знакомые или родные. Степка, увидав нас, от неожиданности разинул рот и вытаращил свои желтые глаза, как на чудо. Удивился нашему появлению и дядя Егор.

— Да никак вся твоя «Черная Борода» пришла на проводы? — громко воскликнул он. — А ну, командир, принимай войско… то бишь провожающих!

Степка сделал салют, потом подошел к нам и каждого обнял, каждому пожал руку.

— Подкову не потерял? — спросил он меня. — Гляди, не теряй, она счастье приносит. Ну, прощай, Коля!

Мы обнялись. Степка поднялся на подножку, но вдруг снова соскочил, подбежал к знамени и поцеловал его угол с кистью. И снова, уже на ходу, прыгнул в тамбур. Вагоны дернулись, жалобно звякнули буферами и стали медленно набирать скорость…

Рано утром меня разбудил человек в ушанке. Я никак не мог сообразить, где я и что это за человек, пока он сам не назвался связным и не напомнил мне о поездке.

Лошади с партизанской почтой уже ждали нас. Я уселся в седло и тут же чуть не свалился: лошадь дернула, а я потерял опору и пополз вниз.

— Хорош наездник, — засмеялся комиссар, удержав лошадь. — Доедете?

— Доеду! — ответил я уверенно и даже дал коню шпоры. И снова чуть не вылетел из седла.

Ехали мы полянами, перелесками и таким дремучим лесом, где можно было проезжать только друг за другом, да и то все время пригибаясь к луке, чтобы не оставить на сучке шапку или голову.

К вечеру следующего дня нас задержал дозор «Черной Бороды» и доставил в штаб отряда. Сердце мое отчаянно забилось. Нас привели к гладко выбритому человеку в треухе и немецкой куртке. Незнакомец поднял на нас глаза и сердито спросил:

— Кто такие?

Связной назвал себя и передал почту. И, пока человек в треухе распутывал бечеву, я, наблюдая за ним, уже каялся, что ради безумной надежды встретить кого-нибудь из друзей детства отстал от самолета.

— А этот товарищ, — связной показал на меня, — корреспондент фронтовой газеты. Приказано его к вам доставить.

— С фронта? — удивился человек в треухе. — Так какого же черта вы молчите, товарищ… товарищ старший лейтенант! — Он только сейчас внимательно разглядел и меня и мои погоны. — Садитесь, рассказывайте, что там на Большой земле?..

— Давно ли вы командир отряда? — спросил я в свою очередь.

Человек в треухе покачал головой.

— Я не командир. Я начальник штаба. А командир будет сегодня к вечеру. Он сейчас в разведке.

И снова застучало, забилось сердце. Значит, надежда еще жива!

До вечера я проговорил с начальником штаба, с партизанами и прилег отдохнуть на услужливо постеленном мне тулупе. Но уснуть не пришлось. Меня окликнули и повели к командиру.

Я вошел в землянку, но снова застал в ней только начальника штаба.

— Сейчас придет. Да вы садитесь, товарищ старший лейтенант. Ишь ведь, как вам не терпится, вижу, — сказал он и, натянув покрепче треух, вышел из «штаба».

Я огляделся по сторонам. Топчан накрыт полушубком. Вместо подушки — ватник. Железная печь «буржуйка», два–три табурета и крошечный самодельный столик — вся обстановка…

С шумом распахнулась дверь, и в землянку просунулась непокрытая рыжая голова, а затем появился и весь рослый, обвешанный гранатами, ремнями, патронными лентами…

— Степка!!

— Колька!!

— Дождались, товарищ старший?.. — вошел и начал было начальник штаба и запнулся: два взрослых человека — командир «Черной Бороды» и корреспондент фронтовой газеты — прыгали и орали, как дети:

— Колька!!

— Степка!!

…Тусклым ленивым огоньком светит с бревенчатой стены, закопченной до низкого потолка, висячая лампа. Тесный дощатый столик завален объедками, грязной жестяной посудой, пустыми кружками и целой горой окурков. Уставшие от жарких расспросов и рассказов, хмельные от крепкого трофейного вина и счастья, мы сидим друг против друга и все еще стараемся наглядеться…

Степа (теперь неловко было бы назвать его Степкой) подвел меня к топчану, над которым я еще раньше заметил скрещенные немецкие кинжалы и пистолеты, показал на приколотые под ними фотографии двух бородачей, вырезанные из какой-то газеты.

— Узнаешь?

В одной из них я сразу же узнал Волика. Другое бородатое лицо мне было незнакомо.

— Родной батя Волика, — подсказал Степа.

— Черная Борода?!

— Он самый. Я этот снимок в архивах Пятой Армии[38] раскопал. А тут Волик мне свою «бороду» прислал. С тех самых Ленских приисков, где когда-то твой папаша трудился. Потом война. Потерялись. И вдруг читаю: «Герой Советского Союза Рудых»…

— Волик?! — не удержался я.

— Ведь это что: династия героев! Вот я и послал туда оба снимка…

С минуту мы оба молча вглядывались в газетные снимки.

— Да, ведь я и Яшку Стрижа раскопал! — неожиданно вскричал Степа.

— Яшку! Где?..

— В одном селе. Под Бежицей. Мы туда к немцам в разведку ходили. Ну и встретились…

— Как же?..

— Представь: полицаем устроился! Помнишь, когда их раскулачивали, лавку отняли, Яшка нам с тобой потроха выпустить обещал? А получилось наоборот… Мы его на березе повесили…

— А я Машеньку видел, — в свою очередь немало удивил я друга. И, достав из планшета цветную открытку, протянул ему. — Вот: Маша!

Степины веснушчатые глаза забегали по открытке. Повернул ее обратной стороной, прочел вслух: «Третьяковская государственная галерея. „Ангарские зори“. Мария Рудых».

— Но ведь «Ангарские зори»… — начал было он.

— Мечта Елизара Федоровича, — понял я его с полуслова. — Умер наш друг. В прошлом году умер. А вот мечту его Машенька воплотила…

Информация об издании

Н. Чаусов

Степкина правда

Повесть

Приволжское книжное издательство

Саратов 1968

Р2

Ч-26

Издание второе

Чаусов Н.

Ч-26

Степкина правда. Повесть. Саратов, Приволж. кн. изд., 1968.

192 с.

Двадцатые годы… Не так давно окончилась гражданская война, жизнь еще тяжела и беспокойна. Но первые пионерские горны уже звучат над страной. В повести рассказывается, как в одном из сибирских городов организовался пионерский отряд, как ребята боролись с бойскаутами, как учились и дружили.

Р2

Николай Константинович Чаусов

СТЕПКИНА ПРАВДА

Редактор В. А. Бахтина

Художник Ю. Н. Бубнов

Художественный редактор П. И. Карчевский

Технический редактор Л. А. Семенова

Корректор О. И. Боим

НГ85873 Сдано в набор 23.1.1968 г. Подп. в печ. 20.V.1968 г.

Бумага 84×108^1/32, газетная. Условно-печ. л. 10,08.

Учетно-изд. л. 9,975. Тираж 50 000.

Приволжское книжное издательство. Саратов, Вольская, 81.

Заказ 157.

Производственное объединение «Полиграфист». Пр. Кирова, 27.

Цена 30 коп., переплет 10 коп.

Примечания

1

Октя — здесь, по-видимому, уменьшительное от имени Октавия. — прим. Гриня

2

Москательный товар — устаревшее название предметов бытовой химии (красок, клеёв, технических масел и др.) как предметов торговли. В москательных лавках ассортимент товаров постепенно расширялся и они впоследствии стали называться хозяйственными магазинами. — прим. Гриня

3

Белый дом в Иркутске — до революции официальная резиденция генерал-губернаторов Восточной Сибири. Во время революции в здании располагался ЦИК Советов Сибири, оно пострадало во время боев, а после ремонта в 1918 году было передано Иркутскому университету. — прим. Гриня

4

Губком — здесь — сокращенное название губернского комитета партии. — прим. Гриня

5

«Лензолото» — основная промышленная золотодобывающая компания русско-английского финансового общества «The Lena Goldfields Co, Ltd», основанного в 1908 году для добычи золота в России. К 1910 году «Лензолото» превратилось в полновластного хозяина Ленского золотопромышленного района. Именно на приисках этой компании произошли трагические события 4 (17) апреля 1912 года, когда солдаты открыли огонь по бастующим рабочим, известные как «Ленский расстрел». В 1920 году компания «Лензолото» была национализирована. — прим. Гриня

6

Сарпинка — лёгкая хлопчатобумажная ткань типа ситца, в полоску или в клетку. Изготовлялась из тонкой, заранее крашенной пряжи, главным образом поволжскими немцами-колонистами. — прим. Гриня

7

Чесуча — плотная шёлковая ткань полотняного переплетения, обычно желтовато-песочного цвета. — прим. Гриня

8

Ушаковка — река в Иркутске, правый (восточный) приток Ангары. До 1693 года носила название Ида; позднее, в связи с появлением на берегу реки мельницы купца Ушакова, прижилось нынешнее название. В районе устья, в описываемый период, река служила естественной границей между Иркутском и предместьем Рабочим. — прим. Гриня

9

Волька — уменьшительное от имени Владимир. — прим. Гриня

10

Палаз — то же, что палас или половик, напольный коврик из грубой шерстяной ткани или как здесь — сшитый из лоскутов разной ткани. — прим. Гриня

11

Иркут — левый (западный) приток Ангары, является естественной границей нынешних Свердловского и Ленинского округов города Иркутска. — прим. Гриня

12

Тальник — кустарниковая ива, её заросли. — прим. Гриня

13

Займище — полоса земли у реки, заливаемая весенним разливом. — прим. Гриня

14

Сарма — местный сильный ветер (типа боры) на западном побережье Байкала. Получил название по реке Сарма, в долине которой он дует с Приморского хребта на поверхность озера с особенно сильными порывами. — прим. Гриня

15

Крендель — мучное кондитерское изделие из сдобного теста, напоминающее по форме восьмерку. Крендельками могут называться и мелкие печенья такой же формы. — прим. Гриня

16

Стеженка (стёганка) — стеганный (имеющий ватную, шерстяную и т. п. прокладку, прошитую насквозь крупными стежками) кафтанчик, фуфайка, поддёвка; теплая, на хлопке, пуху или шерсти одежа. — прим. Гриня

17

Клажа — багаж, поклажа, кладь, груз. — прим. Гриня

18

Цугом — вереницей, гуськом. Здесь лошади запряжены в три пары гуськом. — прим. Гриня

19

Хотя остров Ольхон от материка отделяет широкий пролив Малое Море, однако узкий пролив, отделяющий остров в районе села Сахюрта, называется Ольхонские Ворота. Бурятское название пролива — Аман (Амын), что в переводе означает «рот» или «зев». — прим. Гриня

20

Волотдел — волостной отдел. Волость — до 1929 года административно-территориальная единица в составе уезда. В 1929 году преобразованы в сельские округа в составе районов. — прим. Гриня

21

Борчатка — шуба или полушубок из овчины со сборками по талии. Обычно изготавливалась из крашеных («чернёных») овчин, мехом внутрь. — прим. Гриня

22

Слюдянка — в то время — железнодорожный посёлок на западной оконечности озера Байкал, в 80 км от Иркутска (126 км по железной дороге). Крупный железнодорожный узел на Транссибирской магистрали, получивший статус рабочего посёлка в 1928, статус города — в 1936 году. — прим. Гриня

23

Верста — устаревшая единица измерения расстояния, равнялась 1066,8 метрам. Так что здесь расстояние скорее всего указано в морских милях (1852 метра), да и то от Слюдянки до устья реки Ушаковка получается порядка 80 миль. — прим. Гриня

24

Груша (Груня) — уменьшительно-ласкательная версия имени латинского происхождения Агриппина, которое на Руси приобрело форму «Аграфена». — прим. Гриня

25

Массовая добровольная детская коммунистическая организация в СССР была образована 19 мая 1922 года. С 1922 до 1924 пионерская организация носила имя Спартака и называлась Юными пионерами имени Спартака (сокращенно — ЮП), а после смерти Ленина, 21 января 1924 года, получила его имя и стала называться Детской коммунистической организацией имени В. И. Ленина. Здесь описываются события лета 1922 года. — прим. Гриня

26

Нишкни — возглас в значении: не кричи, не плачь, молчи. — прим. Гриня

27

Шлычка — головной убор замужних женщин-казачек в виде небольшой шапочки, которая надевается на волосы, собранные в пучок на затылке. Получалось вроде украшения-чехла для пучка волос. Носили шлычку под платком. — прим. Гриня

28

Кузнецовка — до сих пор сохранившееся название больницы в Иркутске.

29

Газета «Власть труда» — орган Иркутского совета рабочих и солдатских депутатов, Окружного бюро Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Восточной Сибири. В 1930 году, одновременно с изменением административно-территориального деления Сибири, «Власть труда» изменила название и стала выходить как газета Восточно-Сибирского края — «Восточно-Сибирская правда». — прим. Гриня

30

Кочкин — главарь шайки разбойников. Пойман и расстрелян в 1925 году.

31

Глазковское предместье Иркутска (Глазково) располагалось на левом берегу Ангары, занимая пространство от р. Иркута до района Иркутского технического университета. Возникло на месте деревни Глазково, став частью города — предместьем — к концу XIX века. — прим. Гриня

32

Щапов Афанасий Прокофьевич (1831–1876) — русский историк, этнограф и антрополог, публицист. Специалист по истории раскола Русской церкви. Похоронен на Знаменском кладбище в Иркутске. В 1886 году на могиле был установлен памятник. Сейчас это единственная могила сохранившаяся от Знаменского кладбища. — прим. Гриня

33

Заплот — глухой, плотный деревянный забор, состоящий из горизонтально уложенных или вертикально установленных бревен, досок или теса. — прим. Гриня

34

Здесь имеются в виду стальные сменные перья от школьных ручек для письма чернилами. Выпускались они довольно разнообразными по форме, размеру и гибкости. Вариантов игры «в перышки» также было множество — на точность и дальность броска, на перевороты и т. п. — прим. Гриня

35

Первоначальная версия песни «Картошка» была написана еще до революции одним из лидеров московских скаутов и главным редактором журнала «Вокруг света», просветителем и путешественником Владимиром Алексеевичем Поповым (1875–1942), и соответственно, была скаутской. Но когда была создана пионерская организация, текст песни был переработан поэтом Александром Алексеевичем Жаровым (1904–1984). А музыка окончательного варианта песни (уже «Пионерская картошка», мелодия несколько отличается от первоначальной) написана педагогом, музыкантом и художником Алексеем Филипповичем Шамаковым (1904–1975). — прим. Гриня

36

Пионерский салют «Правая рука, сложенная в ладонь, большим пальцем выносится к себе на уровне лба» был установлен в декабре 1923 года, до этого использовался «Пять пальцев правой руки, плотно сложенных, ладонью вперед прикладываются к плечу». — прим. Гриня

37

Интернациональный девиз пионеров «Будь готов!», заимствованный у скаутов, практически сразу начал видоизменяться: сначала «К борьбе за дело рабочего класса будь готов!», с августа 1924 года — «К борьбе за рабочее дело будь готов!», затем — «К борьбе за дело Ленина-Сталина будь готов!», и наконец, с апреля 1954 года — «К борьбе за дело Коммунистической партии будь готов!». В 1967 году было сделано уточнение и девиз принял окончательный вид: «Пионер, к борьбе за дело Коммунистической партии Советского Союза будь готов!». — прим. Гриня

38

5-я армия была создана по постановлению ВЦИК РСФСР, от 16 ноября 1922 года, путём переименования Народно-революционной армии Дальневосточной Республики. Просуществовала до окончания гражданской войны и интервенции, и в июне 1924 года Пятая армия была расформирована. Командармом был Уборевич Иероним Петрович (1896–1937). — прим. Гриня

Content

Чаусов Николай Константинович Степкина правда

На новом месте

Первые знакомства

Рыжий Степка

Мама

Опять Яшка

Степка ищет смелых

Поход на «мушку»

Примирение

Новые соседи

Бойскауты

На острове

Поражение атамана

Штаб-квартира

Заговор смелых

Побег

Обозы, обозы…

Остров Ольхон и тетя Даша

«Дружба»

Возвращение

Я болен

Бой

Черная Борода

Живой подарок

Медный Крудо

Школа

Враги человечества

Кто это дарование?!

Смерть буржуям!!!

Тайна Волика Рудых

«Стой, не оглядывайся!»

Огненный Дьявол

Провокация

Машины радости

Яшка не унимается

Ледоход

Пионеры

Первые проводы

Два события в один день

Информация об издании

Примечания