Двадцать один день неврастеника

Предисловие[1]

„Собирать эти признания, классифицировать их, регистрировать их в своей памяти с целью превратить их в страшное оружие расплаты, когда настанет час расчета, — это одно из величайших и самых сильных удовольствий моей профессии, это самое драгоценное возмездие за мои унижения“[2].

Так рассуждает в романе Мирбо юное существо, поставленное судьбою на низшие ступени общественной лестницы. Целестина, которой выпала на долю унизительная жизнь горничной, нашла в этой жизни своеобразное наслаждение. Она блаженствовала, когда прислуживала за столом своим господам. В эти моменты они были сами собою. Та ложь, которая опутывает показную сторону их жизни, рассеивалась, грязные и низкие стороны их души открывались во всей своей отвратительной наготе; они говорили, не стесняясь, совершенно забыв, что возле находится посторонний свидетель, отмечающий все нравственные извилины в душе этих так-называемых „порядочных людей“. Целестина сама была отравлена атмосферой лжи и порока, в которой протекает жизнь светского общества. Она ненавидела и презирала своих господ, и в то же время завидовала им и не могла жить без их роскоши и пустоты. В силу своего положения она делит их богатство. Она ходит по тем же коврам, видит те же безделушки, живет интересами своих господ, интересуется их сплетнями, узнает новости об интимных сторонах жизни тех людей, о которых говорят ее господа. У Целестины есть только одно отличие: она умна и склонна к анализу. Она ведет дневник. Она — не только один из элементов изолгавшегося общества, но и сатирик его. Ее дневник пропитан ненавистью к этим людям, но в нем слышится и тайная тоска по тем порокам и наслаждениям, которые составляют привилегию этих людей. И порою трудно различить, где кончается благородное негодование и начинается зависть, где Целестина упивается самым изображением грязи и где она возмущается ею.

В творчестве Мирбо и в дневнике Целестины есть много общего. Он — певец и обличитель порока одновременно. Его романы опасно давать в руки юноши. Они могут доставить болезненную работу его фантазии, разбудить в нем инстинкты зверя, возбудить жажду нездоровых наслаждений. Немногие писатели могут соперничать с Мирбо в увлекательном, изображении порока. Он окружает его яркими цветами в роде тех, которые цвели в фантастическом саду казней[3] среди орудий пытки, среди потоков крови и кусков человеческого мяса. Неопытный взор за ослепительно яркими картинами, нарисованными Мирбо, не рассмотрит серьезного и вдумчивого лица социального писателя и нервного обличителя. Мирбо наслаждается и мучается одновременно. Кажется, что в минуты творчества он переживает чувства, подобные чувствам убийцы, которого неудержимая сила влечет к месту совершенного им убийства. Мирбо шлет проклятия преступному обществу и в то же время он плоть от плоти этого общества, он не может жить без его лжи, без его опьяняющей порочности. Подобно Целестине, он отличается от ненавистных описываемых им людей только умом и талантом, но это не уменьшает того наслаждения, которое он испытывает, погружаясь в глубину общественной грязи. Она тоже с наслаждением подсматривает за людьми, когда они удовлетворяют самые гнусные свои инстинкты, он, как и Целестина, жадно подслушивает их речи в те моменты, когда с них спадает культурная позолота, когда в них просыпаются четвероногие предки, похотливые, злые и алчные. Он заносит эти моменты на бумагу, копит материал, кует „страшное оружие“ для той минуты, когда настанет расплата. Но Мирбо не принадлежит к числу моралистов, которые сумели освободиться от недостатков своего века, возвысились над изображаемым обществом, смотрят на него сверху вниз. Падение этого общества — это картина падения и самого писателя. Мирбо бессилен указать путь спасения. Наша общественная жизнь есть борьба аппетитов. Человека — грубое материальное существо с животными инстинктами. Культура, цивилизация — это внешний лоск, прикрывающий инстинкты. Мирбо — пессимист в этом жестоком воззрении своем на жизнь и человека. Но он в то же время оптимист, потому что сам — раб этих инстинктов, сам любит эту извращенную жизнь, изображает ярко и мощно эту утонченную культуру, часто ослепляется ее блеском, забыв о своей роли обличителя. Он проклинает порок и в то же время его тянет к нему, он погружается в него с каким-то сладострастием, описывает его проявления с подробностями, далеко превышающими цели сатирика.

Он выбирает самые яркие фигуры преступников и самые отвратительные проявления гнусных инстинктов. Но он делает это не для предостережения общества. Он делает это не для того, чтобы показать, чем не следует быть, а для того, чтобы показать, что таковы все. Если Мирбо изобразит вора, то только для того, чтобы сказать миру, что он весь состоит из воров, что банкиры и адвокаты, министры и фабриканты, — все живут одним основным инстинктом, одним стремлением — удовлетворить свои аппетиты за счет своего ближнего. Изображая человеческую похоть, выводя людей, страдающих садизмом и самыми дикими формами извращения полового чувства, Мирбо не оставляет никакого утешения тем, кто считал себя до сих пор чистым от этих пороков. Все общество заражено этим стремлением к больному наслаждению, построенному на мучениях ближнего. И надо отдать справедливость Мирбо: он умеет так же блестяще и остроумно отстаивать эти страшные парадоксы, как и рисовать крайние формы порока. „Мы все более или менее убийцы. Мучительство и убийство — не результат той или иной страсти, не патологическая форма вырождения. Это — жизненный инстинкт, живущий во всех органических существах так же, как и родовой инстинкт. Убийство — это нормальная, а не исключительная функция природы и всякого живого существа. Эту внутреннюю подробность убивать обуздывают, стараются смягчить ее физическое проявление, дав ей законный выход в форме индустрии, колониальной торговли, войны, охоты, антисемитизма и т. д., потому что опасно отдаваться ей без меры, вне законов; кроме того, нравственное удовлетворение, извлекаемое из убийства, не стоит того, чтобы из-за него подвергаться обычным последствиям этого акта: тюремному заключению, судебным прениям, утомительным и неинтересным и, наконец, гильотине“[4].

Мирбо ни в чем не видит спасения. Весь мир преступен в его глазах. Он — анархист в самом широком, смысле этого слова. Полное ниспровержение всего существующего без выбора, без программы — такова практическая задача, вытекающая, как неизбежный выводя, из его миропонимания. За этой разрушительной работой даже в самых неопределенных чертах не намечаются те положительные идеалы, во имя которых изрекается смертный приговор человеческому обществу. Постоянное колебание, влечение к пороку, с одной стороны, и тайная тоска по идеалу — с другой, составляют основной мотив творчества Мирбо. Люди с чистой душой, c умом и талантом, но в то же время безвольные, слабые, бросающиеся в самую глубокую бездну — таковы излюбленные герои Мирбо. Это — нервные, болезненные интеллигенты нашего времени, истинные продукты больших городов, пли потомки тех крупных буржуа, которые затратили колоссальную энергию для накопления своих миллионов и для создания грандиозных предприятий. Этим потомкам миллионы достались без труда, и их энергия ищет выхода в нездоровых удовольствиях, они жаждут острых ощущений. Талант и деньги вступают в союз и растрачиваются в поисках новых средств дли удовлетворения пресыщенного вкуса. Буржуазное общество, в героический период своего существования завоевавшее свободу, мало-по-малу свело эту свободу к свободе конкуренции. Эта конкуренция, вызвавшая колоссальный роста, промышленности, пробудила, с другой стороны, в даровитых и впечатлительных людях жажду обогащения, жажду тех наслаждений, которые даются богатством, о которых цинично кричат газетные рекламы и роскошные палаццо, служащие притонами разврата. Буржуазия, вызвавшая расцвет социальной и реалистической литературы, к концу XIX века вызвала к жизни декадентскую и эротическую поэзию. Она породила богатое научное движение, стремление выяснить природу общественных отношений, она же, наделив известные классы колоссальными богатствами и дав им возможность воспользоваться всеми благами жизни, породила те уродливые явления, которые представляют собою как бы накипь над этой роскошной и праздной жизнью.

Мирбо — по преимуществу поэт этой группы людей. Он распространяет на все человечество то безумие, которое овладело этими представителями вырождения. Ему кажется, что весь мир охвачен тем же опьянением и стремительно катится в бездну. Если Мирбо и преувеличивает в своем пессимизме, то за его произведениями остается, несомненно, крупное социальное и моральное значение. Он устанавливает связь между яркими и болезненными проявлениями преступности и его источниками, он намечает нездоровые зародыши в тех установлениях буржуазного строя, которые считаются устоями нормального и счастливого существования общества. Таких писателей, как Мирбо, трудно включить в ряды определенной партии, им трудно примкнуть к определенному политическому или социальному миросозерцанию. Они остаются в партии до тех пор, пока не убедятся в том что она не знает радикального средства к коренному исправлению мира, что ее идеалы урезываются при своем практическом применении. Такие люди скоро порывают с партией и переходят к другой, которая влечет их критической стороной своей программы, но в которой они быстро разочаровываются, как только ознакомятся с ее положительными стремлениями. Эти измены — не есть обычное ренегатство, за что обыкновенно принимают его люди, не знающие компромиссов в избранной сфере деятельности. Эти измены вытекают из грандиозного характера самых притязаний изменника, из нетерпения, которое мешает недисциплинированному уму и безвольному духу мириться с медленными завоеваниями и частичными улучшениями. В Мирбо много этого безволия, в нем нет нравственной дисциплины и в то же время в нем много чуткой совести. Он рисует падение людей, хотя и безвольных, по совестливых. Они падают и рыдают над своим падением. Сам Мирбо начал свою литературную карьеру в органе бопапартистов L'Ordre. Но вскоре он покидает его; он жадно ищет истины и находить ее у анархистов. Казалось бы, именно эта секта могла удовлетворить писателя, у которого основой миросозерцания служить отрицание и глубокая ненависть ко всем сторонам существующего строя. В девятидесятых годах истекшего столетия Мирбо, действительно, сотрудничает в Revolte. Но когда анархисты убили президента Карно, Мирбо покинул этот орган. Его ум не мог помириться с нелепым преступлением.

В одном из первых своих романов[5] Мирбо разсказал трогательную историю юности с чистой душой, с чутким сердцем, с унаследованной от родителей нервной организацией, с безвольным слабым характером, с художественными вкусами и средним литературным талантом. Истории Жана Ментье развертывается перед читателем с момента его появления в свет до момента его падения. Это — типичный интеллигент большого города, полумыслитель-полуневрастеник, человек настроения, способный одинаково и к возвышенным порывом и к безнравственным увлечениями. Все его существо протестовало против злодеяний окружающей жизни, но его протест мог выразиться только в вопле бессильного отчаяния. Трагизм этой жизни поглощала, постепенно новую жертву; неокрепший ум работал, и печальный вывод складывался сачь собою: человек бессилен изменить мировую неправду, он против воли должен принимать участие в тех преступлениях, которыми полна жизнь, и чуткому сердцу остается только страдать, человеку остается только падать, оплакивая собственное падение.

В детстве он содрогался, когда видел как его отец-охотник для забавы стрелял кошек, и в то же время бессильно любил отца. Юношей он чувствовал отвращение к кутежам товарищей. „И однако однажды вечером, нервно возбужденный, охваченный внезапно плотским порывом, рассказывает он, я отправился в дом терпимости. Я ушел оттуда со стыдом, недовольный собой, страдая от угрызений совести“[6]. Ему казалось, что его кожа осквернена. И снова этот протест чистой души разрешился не активным вмешательством в жизнь, не усилием воли, направленной к борьбе со злом, а бессильной капитуляцией перед ходом вещей, перед силой сложившегося порядка жизни, перед инстинктами человеческой природы.

Началась война и буря новых протестов поднялась в душе Жана. Неумолимый закон всеобщей борьбы заставляет не только народы ополчаться друг на друга; дети одной расы, одной семьи, вышедшие из одного чрева, куют друг против друга оружие. Что это за родина, которой необходимо превращать спокойные воды рек в потоки крови, убивать лучших людей? Убийцу казнят и труп его бросают в бесславную могилу. Но в честь завоевателя, сожигающего, истребляющего целые племена, народы воздвигают триумфальные арки, и преклоняют колена вокруг их могил, и эти могилы, украшенные мрамором, охраняют святые и ангелы. Какое раскаяние грызло сердце Жана за то, что он так мало до сих пор старался проникнуть в тайны этой жизни, полной необъяснимых загадок. Ему хотелось постигнуть смысл правительств, которые угнетают, обществ, которые убивают. Он хотеть стать апостолом мира; его ум создавал фантастическую философию любви, безумную картину вечного братства.

И этот взрыв естественного чувства разрешается тем, что он убил пруссака, который „был поистине прекрасен, чье сильное тело дышало полной жизнью, который смотрел на поле скорее взором поэта, чем солдата, отдавался очарованию этого юного, девственного, ликующего утра“… Он убил того, кому хотел сказать, как хорошо смотреть на это небо и как он любит его за его экстаз[7]. Он не помнил, как это случилось, как убил он того, кого так любил еще за минуту до своего страшного поступка. „За что? Зачем? Ведь я любил его; если бы солдаты угрожали ему, я стал бы защищать его; его, которого я сам убил!“[8]

Жан ищет спасения в любви и затевает роман, который разоряет его и окончательно истощает его физически и нравственно. В конце этого банального до пошлости романа он уже не борется с собою. Он уступает дурным инстинктам, старается не раздумывать и отдается во власть развратной и обаятельной женщины. Его разорение заставляет его брать последние деньги у своего друга, жить на содержании у женщины, которая сама живет на счет своих любовников. Каждая новая ступень падения вызываете в нем приступы отчаяния, но сила его сопротивления ослабевает все более и более, и в конце-концов этот умный и чуткий человек становится игрушкой своих настроений и внешних обстоятельств. Печальная история Жана, это — история всего современного общества. Так думает Мирбо. Эта затаенная мысль автора чувствуется в каждой строке романа. Правда, рядом с Жаном выведен Лира, истинный художник, человек с твердой волей и определенными убеждениями. Но это — бледная фигура по сравнении с Жаном. Всякий художник озаряет жизнь и природу новым, светом, показывает их человечеству с новой, еще неизведанной стороны, и нет сомнения, что взору Мирбо мир открывается прежде всего в тех, болезненных проявлениях, которые он изобразил в истории Жана Ментье. Эти безвольные неврастеники в его глазах не исключительные, редкие характеры, стоящие особняком от остального человечества. Они только более яркое проявление общей болезни века.

Изображать болезнь века, безволие и полную нравственную атрофию человечества, изображать, раскрывая все самые гнойные язвы с мучительным наслаждением — такова художественная миссия Мирбо.

„Le Jardin des supplices“ был написан в 1898–1899 гг., т.-е. почти через пятнадцать лет после появления „Le Calvaire“. В „Le Calvaire“ описана история болезни, в „Le Jardin des supplices“ изображена самая острая форма ее. Трудно передать, какие дикие формы извращения человеческой природы создала фантазия романиста. Мы все время на той грани, которая отделяет возможное от несообразного, действительность от бреда. Поэт показывает нам „страшные вещи, божественные вещи“, „самую глубь тайн любви и смерти“.

В герое этого обвеянного безумием романа исчезает постепенно все, что еще оставалось от старых привычных представлений о долге, о порядочности, о принятом на себя обязательстве. Героиня обещает ему ложь, что-то таинственное и страшное, но в этой лжи есть отвага и красота, одуряющая сила, дающая забвение, усыпляющая совесть, обеспечивающая свободу. Разве он не живет все равно в сетях обмана, но обмана мелкого и гадкого. В Китае, — говорит она, — жизнь свободна, счастлива и цельна, там нет условностей, предубеждений и законов, по крайней мере для нас. Там только одни границы для свободы — это сам человек, и одни границы для любви — торжествующее разнообразие ее желаний. Европа и ее лицемерная, варварская цивилизация есть ложь. „Что делаете вы, как не лжете, лжете себе, лжете другим, лжете перед всем тем, что в глубине своей души признаете правдой. Вы обязаны проявлять внешнее уважение к лицам и учреждениям, которые считаете нелепостью. Вы прикованы цепями к нравственным и общественным условностям, которые вы презираете и осуждаете, в которых не видите никакого основания. Именно этот постоянный разлад между вашими идеями и желаниями, с одной стороны, и мертвыми формами, пустыми призраками цивилизации, с другой, наполняет вас грустью, лишает спокойствия и равновесия. В этом тяжелом конфликте вы теряете всякую радость жизни, всякое ощущение своей личности, потому что каждую минуту гнетут, задерживают, останавливают свободную игру ваших сил. Такова отравленная, смертоносная атмосфера цивилизованного мира. У нас ничего подобного… вы увидите… У меня в Кантоне, среди дивных садов есть дворец, где все приспособлено для свободной жизни и любви“[9]

Эта убедительная речь подействовала на эмбриолога. Он чувствовал, что из глубины души поднимается протест во имя чести и долга. Но разве может думать о чести тот, кто самым наглым образом нарушил ее требования? Разве его экспедиция все равно не была бесчестной авантюрой? Разве поездка в Китай чем-нибудь отличается от поездки в Цейлон? Разве та и другая не будут одинаково нарушением долга? В том-то и горе современного человека, что он весь опутан ложью, и какую ни предложи ему подлость, всегда окажется, что в сущности, и он и все окружающие давно уже совершают ее и только не говорят о ней по молчаливому соглашению между собою. И люди, не умеющие утешать себя казуистическими доводами и снисходительными уступками, либо объявляют решительную войну обществу, либо не останавливаются уже в своем падении и отдаются совершенно во власть порока, не видя разницы между ложью и полуложью. Мирбо — живописец этих людей с их своеобразною правдивостью и циничной откровенностью. Клара — одна из самых ярких фигур этой категории. Ее речь — остроумное оправдание порока, блестящий панегирик циничному эгоизму, и конечно, не ее спутник с своей дряблой натурой мог раскрыть ложь, таящуюся в той положительной картине, которую она нарисовала и такими соблазнительными красками. В жестокой критике, которой она подвергает европейскую цивилизацию, много справедливого. Но Клара знает, повидимому, не все слои, из которых состоит современное общество. Она имеет в виду только жизнь тех классов, которые, подобно ей, обладают огромными средствами и изощряются в изобретении неизведанных наслаждений. Она протестует не против того, что радости жизни являются уделом немногих, а против того, что эти немногие счастливцы поставлены в условия, которые лишают их возможности извлечь квинтэссенцию счастия из своего привилегированного положения. „Вы утратили вкус к жизни, ощущение своей личности, — говорит она европейскому обществу, — потому что каждую минуту что-нибудь гнетет и останавливает свободную игру ваших сил“. Таким образом цель жизни — счастие, проявление личности, свободное от критики, от регулирующего влияния разума и долга, проявление личности одинаково во всех ее свойствах, как прекрасных, так и отвратительных. Эта эгоцентрическая философия не нова. Но раньше она будила энергию и активную силу в своих последователях, она заставляла их отвоевывать свое счастие, бороться и быть на чеку. Теперь она ведет к вырождению и проституции, так как под ее крылья укрылись люди, для которых счастие завоевано другими и которым остается только наслаждаться. Эгоизм воинствующей буржуазии, завоевавшей свои капиталы, дал по крайней мере могучий толчок колоссальному росту индустрии, разбудил в человечестве инстинкт соперничества, стремление к материальным благам, всколыхнул все классы от высших до низших, вызвал грозное движение пролетариата. Потомкам Кардонне и Бендерби, этих миллионеров с железной волей, миллионы достались в готовом виде; они сохранили эгоистические инстинкты предков, но утратили их энергию, как французские дворяне XVIII в. удержали старые рыцарские предания о шпаге и чести, но утратили необходимость прибегать к шпаге среди мирных удовольствий версальского двора. Отец Клары был торговцем, Клара стала декаденткой и отдалась во власть наслаждений. Эта смена — характерное явление нашего времени. Коммерсанты и заводчики оставляют свои богатства эпикурейцам и жуирам, и человечество мало выигрывает от этого. Жизнь, которую Клара в качестве идеала противопоставляет ложной цивилизации, это — беспрерывная оргия обезумевших от разврата людей. Тайны любви, о которых говорила Клара, заключались в диком наслаждении. Она ходила в Китае любоваться муками преступников. Китай — классический край пыток, там палачи-виртуозы, там даются премии и ученые степени за изобретательность в искусстве казней. И вот в Небесной империи Клара открыла сад, где среди дивной зелени и роскошных цветов востока корчатся в ужасных судорогах человеческие тела, раздаются нечеловеческие стоны. Трудно пересказать своими словами те ужасы, которые нагромоздила в этом саду фантазия романиста. Гениальные изобретения для пыток, самое утонченное издевательство над человеческой природой, уменье извлекать из человеческого тела maximum мук, которые оно способно вынести, — это искусство нашло себе применение в такой обстановке, которая кажется волшебным раем. Природа разбросала в этом роскошном саду самые прекрасные свои дары, человек принес сюда самые отвратительные свои создания. В изображении этого фантастического союза красоты и ужаса поэтическая сила Мирбо достигает своего апогея, это картины, рассчитанные на то, чтобы кровь застывала в жилах и волосы вставали дыбом. И в этом уголке мира Клара нашла тот идеал, которого не давала ей ложная цивилизация. Вид человеческих мучений пробуждал в ней жизненную силу, зажигал пламень страсти. Созерцание картины страшных поруганий, которым подвергались люди, заставляло ее бросаться в объятия своего возлюбленного и целовать его с удвоенной страстью.

Таков выход, который нашла эта умная женщина, так ясно и глубоко видевшая ложные стороны современной цивилизации. Она не просто бросалась в омут разврата, она захотела возвести его в догмат, создать для него особую философию, доказать превосходство извращенных чувств над естественными. „Я видела, — говорит она, — как вешали воров в Англии, как убивали анархистов в Испании, как в России солдаты засекали до смерти прекрасных молодых девушек (?). Я видела в Италии живые призраки, голодные привидения, в Индии голых людей, умирающих от чумы, в Берлине я видела, как лев растерзал в клетке юную красавицу. Словом, я видела все ужасы, все муки человечества, но я ничего не видала прекраснее китайских казней“[10]

К странному выводу привел Клару ее пессимистический взгляд на современное общество. Можно при известном уровне нравственных требований относится сурово к современной цивилизации. Но, выхватив самые темные стороны этой цивилизации, возвести их в перл создания, провозгласить их идеалом могла только эта девушка, которая чувствовала, что эта цивилизация ставит известные преграды ее порочным инстинктам. Мы далеки от мысли отожествлять автора с его героями. Но едва ли можно заподозрить Мирбо в том, что он подчеркивает свое несочувствие их воззрениям. Порок обрисован слишком яркими красками. Романист напряг всю силу своего оригинального дарования, чтобы окружить его каким-то особым обаянием. Его герои не жалкие подонки общества; это — умнейшие, и даровитейшие его представители, их критика блещет остроумием и оригинальностью. Словом, Мирбо воплотил порок в такие фигуры, что он кажется чем-то красивым и могучим, а полупорочное европейское общество, чем-то жалким и дряблым перед ним. Это общество остановилось на полпути, оно не дерзнуло довести до крайних выводов требования своей природы, а такие женщины, как Клара, нашли в себе достаточно отваги для подобного шага. Это то же своего рода борцы против современного общества. Они борются против полулжи, во имя и посредством полной лжи, против скрытого разврата посредством разврата открытого и циничного. Если бы это были простые неврастеники и циники, на них не стоило бы обращать внимания, но это обаятельные, даровитые и чуткие люди, часто выстрадавшие свои дикие выводы. Вот почему трудно решить, чего больше в романах Мирбо: идеализации зла или ненависти к нему. Нельзя отрицать их крупного социального и морального значения, так как они выставляют перед всем миром ложь и ужас современной жизни.

Если Мирбо превращается в декадента, яркого и даровитого, в тех романах, в которых он изображает чудовищных людей, бежавших от современного общества, то изображение самого общества в его романах представляет мощную сатиру: „Le journal d’une fempie de chambre“ и „Les vingt et un jours d’un neurastenique“, — эти два романа, появившиеся, первый в 1900 г., а второй — 1901 г., представляют собою галерею современных деятелей и типов. И в этих романах сатира нередко переходить в карикатуру, фигуры озаряются феерическим светом и отбрасывают тени, фантастические и чудовищные, резко отражающие характерные особенности предметов. Но в общем, это глубоко реальные картины государственного, общественного и семейного быта, — картины, в которых ложь жизни раскрыта с каким-то особым нервным сарказмом, составляющим особенность творчества Мирбо. В первом романе тайны парижских семейств, домашние сцены, интимные моменты жизни приобретают особенную яркость благодаря тому, что автор передал роль рассказчика горничной, молчаливой свидетельнице сцен и поступков, которые тщательно скрыты от постороннего взора и в которых люди встают перед нами в своем настоящем неприкрашенном виде. Целестина наблюдает за своими барынями и изучает их внимательно; она входит во все детали их жизни, сравнивает их между собою и испытывает тайное наслаждение, принимая такое близкое участие в их жизни. За их туалетными столиками спадают маски. Когда они возвращаются с бала, она видит, как румяные и цветущие лица становятся поблекшими, а обладательницы красивых, стройных фигур обнаруживают высохшие груди и морщинистую кожу, когда с них спадает все то, что создано соединенными усилиями косметического, портновского и парикмахерского искусства. Целестина любит перебирать их наряды, гладить белье, они становятся почти ее подругами, сообщницами, часто рабынями. Она любит это богатство, которое давит ее, которому она обязана своим унижением, своей ненавистью, своими неосуществимыми мечтами. Она опьянена этой жизнью, в которой занимает такое низкое место. „Когда я нахожусь близ богатого человека, я не могу не смотреть на него как на существо исключительное и прекрасное, как на какое-то чудесное божество и, вопреки своему рассудку и своей воле, я чувствую, что во мне поднимается какое-то благоговейное восхищение, перед этим часто глупым и преступным человеком“[11] перед нами снова колебание между влечением к очарованию лживой богатой жизни, с одной стороны, и критическим отношением к ней — с другой, снова тот разлад, который составляет основную черту героев Мирбо.

В дневнике горничной перед нами интимная жизнь тех, которые на вершинах общественной лестницы. В дневнике неврастеника мы видим министров, миллионеров, людей науки в их общественной деятельности. Это целый калейдоскоп фигур, двигающихся, говорящих, распоряжающихся, и когда смотришь на этих людей, управляющих народом, глазами автора, кажется, будто весь мир охвачен безумием, будто все люди добровольно принимают участие в нелепой комедии. Неврастеник, описывающий свои впечатления, в одном из курортов, встретил много интересных людей. Светило медицинской науки, врач, прославившийся на конгрессе блестящим, но ничего не говорящим докладом, американский фантазер-миллионер, желавший купить Бельгию, точно описанный с пресловутого Лебоди, „императора Сахары“, генерал культуртрегер, открывший новую отрасль промышленности, обработку человеческой кожи, снятой с негров; бессменный министр народного просвещения Лейт, солидарный со всеми кабинетами и имеющий в запасе проекты образовательной реформы от социалистического до клерикального включительно, — эти фигуры, иногда фотографически верные, иногда карикатурные, представляют яркую галерею типов, а вместе с тем отражают темные стороны современной жизни и современного общественного и политического строя. Мирбо любит эффекты и преувеличения. Это дало повод его критикам обвинять его в погоне за тем успехом, который дается скандалом[12]. Но, может быть, именно эта карикатурность изображения обусловливает моральное и социальное значение его произведений. Он пишет в стране, где остроумная фраза и блестящий парадокс действуют часто сильнее тяжеловесных цифр и документов. Французы не любят длинных и утомительных доказательств и предпочитают образы и остроумные сравнения. Самым интересным эпизодом является инцидент с великосветским вором, забравшимся ночью к автору дневника[13]. Этот вор во фраке — образец изящества, человек с тонким вкусом, светски воспитанный. Пойманный хозяином на месте преступления в тот момент, когда он с пониманием тонкого знатока дорогих вещей отбирал их себе, великосветский громила нисколько не смущается. Он ведет себя как в салоне, рекомендует полуодетому хозяину одеться в виду того, что в комнате прохладно, делает замечание относительно мебели, извиняется за причиненное беспокойство, и начинает расставлять по местам отобранные было вещи. Хозяин заинтересовывается странным гостем и вступает с ним в беседу. „Я вор, — сообщает ночной посетитель, — профессиональный вор, вы, вероятно, уже догадались об этом, что делает честь вашей проницательности. Я решил выбрать себе это общественное положение, только после того, как убедился, что в переживаемое нами смутное время оно самое лояльное и честное“. И в блестящей речи, полной остроумных парадоксов и неожиданных сопоставлений, вор отстаивает эту мысль и выясняет достоинства своего ремесла. Воровство не пользуется уважением, а между тем это завидная и почетная профессия. Вор не говорит фраз, а смотрит на жизнь, как она есть. Всякую профессию, какова бы она ни была, люди выбирают потому, что она дает возможность так или иначе воровать что-нибудь у кого-нибудь. Это так ясно, что защитник воровства даже не находит нужным загромождать свою речь примерами. Он сам начал свою карьеру крупным коммерсантом. Но грязные заботы и бесчестный обман не соответствовали его характеру изящному и открытому. Он стал финансовым дельцом, но участвовать в несуществующих делах, выпускать дутые акции, обогащаться путем постепенного разорения клиентов, было еще противнее. Он обратился к журналистике, но шантаж и грязь, царящая в этой сфере, были тем отвратительнее, что даже не обеспечивали приличного существования, словом, эта речь — талантливо составленный обвинительный акт против современного общества, меткая, полная яда, оценка всех профессий. Легко и свободно выносит он наружу ту грязь, которая скрыта в любой из них, и остроумно доказывает, что для человека тонкого и интеллигентного, как он, трудно было помириться с теми сферами деятельности, которые считаются почтенными. Он прав, пока остается критиком существующего порядка. Но как только он извлекает практический вывод, мы узнаем в нем единомышленника любимых героев Мирбо. Клара решила, что полуразврат хуже разврата: если люди не в силах подавить в себе похоти, то лучше предаваться открытому и смелому разврату. Великосветский вор пришел к аналогичному выводу: „Раз человек не может избавиться от рокового закона воровства, то было бы достойнее практиковать воровство на законных основаниях и не окружать свое естественное стремление к присвоению чужой собственности громкими оправданиями и призрачными заслугами, которые никого не обманывают своим кажущимся эвфемизмом“.

Мысль об искоренении порока или социального зла неведома героям Мирбо. Они считают его „роковым законом“ и думают только о том, чтобы внести в него красоту и отвагу. Большинство справедливо будет считать философию Мирбо — философией преступления, а его поэзию — поэзией порока. Но мы не должны забывать, что и в этой философии и в этой поэзии звучит голос чуткой совести, слышится скорбь одаренного духа, жадно ищущего идеала. Только отсутствие дисциплины и воспитании превратило этот талант в орудие зла, направило его творчество по изломанной линии.

П. Коган.

I

Летом нужно путешествовать и поправлять свое здоровье — такова уж мода. Всякий порядочный светский человек считает своим долгом, если только ему позволяют средства, в известное время года бросить свои дела, отказаться от своих постоянных удовольствий и интимных связей, чтобы пошататься по свету без всякой определенной цели. На скромном языке газет и почтенной читающей публики это называется „переменой места“. Выражение это не столь поэтичное, как „путешествие“, но зато гораздо более точное!.. Правда, вы не всегда, или, вернее, никогда не бываете расположены к этой „перемене места“, но вы обязаны принести эту жертву своим друзьям и недругам, своим кредиторам и прислуге. Вам всегда приходится поддерживать свой престиж в их глазах, а путешествие предполагает у вас наличность денег, с деньгами же всегда связано хорошее положение в обществе.

Как бы там ни было, но я путешествую, и это наводит на меня невыразимую тоску. К тому же я путешествую в Пиренеях, и это превращает мою постоянную тоску в мучительную пытку. Пиренеи — горы, и я им не могу этого простить… Не хуже всякого другого, я, конечно, понимаю красоту этих величественных диких гор, но в то же время с ними связывается у меня представление о невыразимо-глубокой печали, безнадежном отчаянии, душной, мертвящей атмосфере… Я восхищаюсь их грандиозностью, световыми переливами… но меня пугает их безжизненность… Мне кажется, что горы представляют собою пейзажи смерти, в особенности такие горы, какие я вижу перед собою, когда пишу эти строки. Потому-то, может-быть, их многие так любят.

Коварный немец Бедекер с необыкновенным лиризмом воспевает идиллические красоты курортного города, в котором я живу. Но вся особенность этого города состоит в том, что это совсем не город. Во всяком городе есть улицы, дома, жители. А здесь, в X…, нет ни улиц, ни домов, ни местных жителей, ничего, кроме отелей… кроме семидесяти-пяти отелей. Эти огромные здания, напоминающие казармы и дома для умалишенных, тянутся бесконечной линией в глубине мрачного, сырого ущелья, в котором кашляет и харкает ручей, как страдающий бронхитом старик. Кое-где, в нижних этажах отелей, мелькают витрины магазинов. Здесь продают книги, открытые письма с видами, фотографические снимки водопадов, гор и озер, альпийские палки и все, что полагается для туриста. Дальше внимание привлекает несколько вилл, разбросанных по склонам гор… и в глубине какой-то дыры виднеется здание вод, ведущих свое начало от римлян!.. ах! да… от римлян!.. И все. Впереди высокая, мрачная гора, сзади высокая, мрачная гора… Справа гора с дремлющим озером у подножия, слева еще одна гора и еще одно озеро… И ни клочка неба… никогда ни клочка неба над головой! Тяжелые мрачные тучи медленно ползут по вершинам гор…

Если так непривлекательны горы, то что же сказать об озерах с их фальшивой и грубой лазурью? Это ни лазурь вод, ни лазурь неба, ни лазурь лазури и совершенно не напоминает всего того, что окружает озера и отражается в них… Так и кажется, что эти озера нарисованы любимцем Лейга, художником Гильомом Дюбюф, в жанре его символических и религиозных картин…

Но я, может-быть, простил бы горам, что они горы, и озерам, что они озера, если-бы они при своей природной неприветливости не завлекали в свои скалистые ущелья и на свои задорные берега целые коллекции столь несносных людей.

В X…, например, все семьдесят-пять отелей переполнены туристами. Трудно было найти свободную комнату. Тут представлены все нации: англичане, немцы, испанцы, русские и даже французы. И все они приезжают сюда не для того, чтобы лечиться от болезни печени, катара желудка или накожных болезней… они приезжают — вы только послушайте — искать здесь развлечений!.. С самого утра до позднего вечера вы можете наблюдать, как они тянутся молчаливыми бандами или угрюмыми вереницами вдоль линии отелей, останавливаются перед витринами или подолгу толпятся на известном месте и рассматривают в лорнетки знаменитую снежную гору, которая но имеющимся у них сведениям должна быть „там“. И она действительно находится „там“, по ее никогда не видно, потому что она вечно покрыта густой пеленой облаков.

Вся эта публика поражает своей особенной курортной уродливостью. Редко когда среди этих жирных физиономий и огромных животов промелькнет красивое лицо и изящная фигура. Даже дети выглядят маленькими старичками. Прискорбное зрелище, говорящее о вырождении буржуазных классов во всех странах; и все эти люди, которых встречаешь здесь, даже дети — эти чахлые растения на гнилом болоте современного брака — все они уже отжили свое время!..

Вчера вечером я обедал на террасе отеля… За соседним столом громко разговаривали.

— Подыматься в горы?.. Что же тут особенного?.. Я на всех высотах побывал… и без проводника!.. Здесь, это пустяки… Пиренеи ровно ничего но стоят… Это не горы… в Швейцарии попробуйте!… Я трижды поднимался на Монблан… как в кресле… в пять часов. Да, мой милый, в пять часов.

„Мой милый“ молча ел, уткнувшись носом в свою тарелку. Первый продолжал:

— Не говорю уже о Мон-Розе… о Мон-Блё… о Мон-Жоне… это не трудно… Да, вот, однажды я спас трех англичан, которые заблудились в снегах Сары-Бернар. Ах! если-бы я предвидел Фашоду…

Он говорил еще, но я не мог расслышать. До меня доносились только непрерывные выкрикивания: „Я! я! я!“. Затем он стал бранить лакея, отослал назад свои блюда, спорил о марке вина и, наконец, снова обратился к своему соседу:

— Помилуйте!.. Я еще не такие вещи проделывал. Я в четыре часа переправился на веслах через Женевское озеро от Территэ до Женевы… Да, я… я… я!..

Нужно ли прибавлять, что это был настоящий француз из Франции?

Цыганская музыка помешала мне слушать дальше. Да, здесь имеется еще и цыганская музыка… видите, какое разнообразие…

Теперь мне остается только представить вам кое-кого из моих друзей, кое-кого из тех лиц, с которыми я здесь ежедневно встречаюсь. Большею частью это смешные и противные типы; да и все они в общем порядочные негодяи, и я не стал бы рекомендовать их вниманию молодых читательниц. „Какие странные знакомые у этого человека!“ скажете вы… Но у меня есть и другие, нисколько не странные, о которых я никогда не говорю, потому что их очень люблю. И я вас прошу, дорогие читатели и целомудренные читательницы, не применять ко мне известной поговорки: „Скажи мне, с кем ты водишься…“ Я покажу вам очень уродливые портреты… я расскажу вам мало назидательные и очень скандальные истории. Но я отнюдь не „вожусь“ со всеми этими господами, о которых у меня будет речь… Я только встречаюсь с ними, а это совсем другое дело и ничего не говорит о моих симпатиях. И я заношу на бумагу эти встречи для вашего развлечения и для своего… да, и для своего…

Из этого предисловия вы поймете, что мой друг Роберт Гагман совсем не друг мне. Я знавал его раньше. Мы с ним на „ты“, и время от времени мы встречаемся, совершенно случайно и без всякого удовольствия…

Впрочем, вы его и сами знаете. Мой друг не индивидуальность, а коллективный тип. На нем широкополая серая фетровая шляпа, черный вестон, розовая рубашка, белый воротничок, светлые брюки с заметной складкой посредине, белые башмаки. Вы встретите десятки тысяч таких, как Роберт Гагман, и в горах и на морском берегу. Можно подумать, что один и тот же портной скроил им костюм и душу… душу в придачу конечно, так как она простого фасона и из дешевой материи.

Сегодня утром, выйдя из буфета, я увидел Роберта Гагмана. На нем был безукоризненный утренний костюм. Но философски-равнодушные платаны трудно было чем-нибудь поразить. Они много таких видали со времен римлян, основателей прекрасных терм и завоевателей мировых источников. Я сделал вид, что меня сильно интересует работа сторожа, который черпал кастрюлей воду из ручья и разливал ее по аллее… это, очевидно, должно было изображать муниципальное орошение! Чтобы дать моему другу время уйти, я завязал со сторожем разговор о его допотопном орудии, но Роберт Гагман также заметил меня.

— Ах, какая неожиданность! — воскликнул он.

Он подбежал ко мне, весь сияя от радости и протягивая мне руки в белых перчатках.

— Неужели это ты?… Что же ты тут делаешь?

Я терпеть но могу рассказывать людям о своих болезнях.

— Путешествую, ответил я… а ты?

— О! я приехал лечиться… врач послал сюда… Расклеился немного, понимаешь ты…

Разговор тотчас же принял банальный характер. Роберт рассказывал о Поль Дешанеле, которого ожидали на другой день, о казино, где в этом году было мало блеска, о плохих делах тира и пр. и пр…

— И нет женщин! — закончил он, — совершенно нет женщин!.. Где они в этом году? неизвестно… Проклятый сезон!..

— Но зато у нас горы! — воскликнул я с ироническим восторгом… здесь чудесно… рай земной. Посмотри на эту растительность… эти флоксы и левкантемы выше буков… А эти гигантские розы!.. Так и кажется, что их вывезли из неведомой сказочной страны в шляпе де-Жюсье.

— Ах, как ты молод!

Я продолжал восторгаться:

— А эти горные ручьи… ледники… разве все это тебе ничего не говорит?…

— Ты меня смешишь… — отвечал Роберт… — не так уж я, право, глуп, чтобы приходить в восторг от таких пустяков. Нашел чем удивить… горными ручьями!.. А что замечательного в этих горах? Тот же Мон-Валериен, только побольше, вот и все.

— Тебе, должно быть, больше нравится море?…

— Ах, и придумал, что сказать!… Море?… Да я вот уж пятнадцатый год каждое лето езжу в Трувиль… и могу похвастать, ни разу за это время не посмотрел на море… Противно… У меня посерьезнее заботы в голове… Не до природы мне… Да и надоело давно это все…

— Значит, ты приехал сюда поправлять свое здоровье. Что же ты, по крайней мере, лечишься?

— Очень серьезно… — ответил Роберт.

— Что же ты делаешь?

— В чем состоит мое лечение?

— Да.

— Да вот… Встаю в девять часов… гуляю по парку, около буфета… Встретишься с кем-нибудь… повздыхаем… поговорим про скуку… критикуем туалеты… Так проходит время до завтрака… После завтрака партия покера у Гастона… В пять часов казино… Сыграешь без азарта — ставка четыре су — в баккара… в семейный банчок… Затем обед… и опять казино… Вот и все… На другой день то же самое… Иногда маленькая интермедия с какой-нибудь Лаисой из Тулузы или Фриной из Бордо… Так-то, милый мой!.. Однако, поверишь ли, этот прославленный курорт, исцеляющий все болезни, нисколько не помог мне… Я такой же развинченный, как и до приезда сюда… Пустая выдумка — эти теплые воды…

Он потянул носом воздух и сказал:

— Вечно этот отвратительный запах… слышишь?..

Запах сернистых кислот доносился из буфета и распространялся по платановой аллее…

— Пахнет, как… ах! вспомнил… пахнет, как у маркизы…

Он громко рассмеялся.

— Представь себе… Однажды вечером я должен был обедать в ресторане с маркизой Турнбридж… Ты помнишь маркизу… высокую блондинку, с которой я жил два года?.. Нет?.. Не помнишь?.. Но, мой милый, весь Париж это знает. Ну, не важно!..

— Что это за маркиза? — спросил я.

— Шикарная женщина… мой милый… Была раньше прачкой в Конкарно. Потом, уж не знаю, по чьей милости, стала маркизой, да еще маркизой Турнбридж… И что за умница это была, скажу тебе!.. Но вдруг маркизе вздумалось обедать дома, вместо того, чтобы идти в ресторан, как было условлено… Хорошо!.. Идем к ней… По когда мы открыли дверь, мы чуть но задохлись от противного запаха, пропитавшего переднюю. „Ах, Боже мой! воскликнула маркиза… опять мамаша постаралась… Ни за что не отучишь ее от этого…“ Дрожа от гнева, она побежала в кухню. Ее почтенная мамаша варила суп из капусты… „Я не позволю тебе варить у меня суп из капусты… Двадцать раз я тебе это говорила… ты мне испортишь воздух в квартире… Что, если-бы я привела с собой не любовника, а кого-нибудь другого, на кого была бы я похожа с такой вонью в комнатах?.. Когда ты это поймешь, наконец?.. И, обернувшись ко мне, она прибавила: „Честное слово, можно подумать, что здесь целый полк кирасир ночевал…”

Ему стало грустно при этом воспоминании.

И все-таки это была замечательная женщина, — сказал он со вздохом… — один шик!.. Так вот, этот запах, который нас преследует здесь, напомнил мне суп матери Турнбридж.

— Воспоминание о маркизе поможет тебе переносить его… — сказал я.

— Ну будь здоров, — прибавил я, — подавая ему руку… Я мешаю тебе заниматься твоим лечением…

— Что ты, что ты? — запротестовал Роберт.

Но я прыгнул на лужайку и спрятался за огромной веллингтонией…

II

Сегодня вечером я пошел, вернее потащился в казино… Нужно же было где-нибудь убить время до сна…

Я сидел в саду на скамейке и рассматривал гулявшую публику. За мной стал следить какой-то толстяк. Вдруг он подошел ко мне и спросил:

— Я не ошибаюсь?.. Ты Жорж Вассер?

— Да…

— А меня ты не узнаешь?

— Нет…

— Я — Клара Фистул, мой друг…

— Не может быть…

— Да… да… ах! как я рад тебя видеть…

Он чуть не раздавил мне руку своим пожатием.

— Как? Разве ты не знал, что я здесь влиятельное лицо… Я заведую рекламой… Можешь располагать мною, черт возьми!..

В порыве дружеских излияний, которые меня впрочем очень мало тронули, он предложил мне свои услуги: бесплатный вход в казино… в театр… кредит в клубе… стол в ресторане и женщин…

— Ах! мы найдем, чем развлечься!.. Вот не ожидал тебя встретить!..

Я поспешил поблагодарить его. Желая показать, что я интересуюсь им, я спросил:

— Давно ты здесь?

— Вот уже десять лет, как лечусь здесь… а последние четыре года служу на водах…

— И ты доволен?

— Ах! мой милый!..

Но прежде чем идти дальше, я хочу познакомить вас с Кларой Фистул. Вот его портрет, найденный мною среди моих заметок.

„Сегодня у меня был Клара Фистул.

Клара Фистул вовсе не женщина, как можно было бы подумать, судя по его имени. Но он и не мужчина, а нечто среднее между человеком и Богам, — сверхчеловек, сказал бы Ницше. Он поэт, само собой разумеется, но не только поэт; он так же и скульптор, музыкант, философ, художник, архитектор, — на все руки… „Я объединяю в себе, — заявляет он про себя, — разнообразные стороны мирового разума, но это утомительно, и я начинаю тяготиться бременем своего гения“. Кларе Фистул еще нет и семнадцати лет, а он ужо давно проник в глубь всех вещей. Он знает секрет источников и тайну пропасти. Abyssus abyssum fricat.

Вы наверно представляете его себе высоким, бледным, с морщинами на челе от постоянных дум и мечтательными глазами. Ничего подобного. Клара Фистул — крупного роста, полный, неуклюжий, с широкими плечами жителя Оверни; его красные щеки так и пышут здоровьем. Он не замечает всей солидности своей фигуры и готов считать себя „бестелесным''. Хотя он и проповедует целомудрие и повсюду кричит о том, как „ужасно быть самцом“ и как „отвратительно быть женщиной“, однако все фруктовщицы его квартала ходят беременными от него.

Вы наверно встречали на художественных выставках молодого человека в сером рединготе и меднокрасном плюшевом жилете. Длинные гладкие волосы покрыты широкополой черной шляпой, обвитой шнурком с семью кисточками в память семи скорбей женщины. Это Клара Фистул. Как видите, гармонии во всей этой фигуре очень мало. Но нельзя же требовать логики от семнадцатилетних гениев, которые все видели, все испытали, все знают.

Я принял Клару Фистул в своем рабочем кабинете. Он окинул быстрым презрительным взглядом украшения на стенах, замысловатое устройство моей библиотеки и мои рисунки… Я ждал комплимента.

— О! меня эти вещи не интересуют, — сказал он… Я живу только в абстракции.

— В самом деле?.. — спросил я, несколько задетый… И это вас не стесняет?..

— Нисколько, мой дорогой. Материальность мебели и грубость стенных украшений производили на меня всегда болезненное впечатление… Поэтому я решил освободить себя от всего осязательного… я уничтожил обстановку… я вычеркнул материю… Моя мебель, мои стены — все это только проекции меня самого… Я живу в доме, который создан моей мыслью и украшен только лучами моей души… Но не об этом речь теперь… Я пришел по более важному делу.

Клара Фистул соблаговолил, однако, сесть на поданный мною стул. Я поспешил извиниться, так как прекрасно понимал, как мало гармонирует этот стул с его бестелесной и лучезарной особой.

— Дорогой мой! — обратился он ко мне с каким-то высокомерно-снисходительным жестом, — я изобрел новый способ воспроизведения людей.

— А?

— Да!.. Эта концепция, которую я назвал стеллогенезисом, очень волнует меня… Я не могу примириться с мыслью, что я… Клара Фистул… явился на свет Божий благодаря животной страсти мужчины и извращенности женщины… И вопреки гражданскому закону я никогда не хотел признать эти два низких существа „своими родителями“.

— Это делает вам честь, — одобрил я.

— Не правда ли?.. Теперь извольте видеть… Я — существо разумное, состоящее только из души, существо высшего порядка, сохранившее от человеческого тела только внешнюю оболочку, необходимую, к сожалению, в нашем несовершенном социальном строе. Допустимо ли после этого, чтобы такой человек, как я, был рожден отвратительными органами, которые одновременно служат и орудиями любви и отводными каналами для грязных выделений?.. Если бы я был уверен, что обязан жизнью такой комбинации ужасов, то я не пережил бы позора своего происхождения… Но я думаю, что я родился от звезды…

— Я тоже так думаю…

— Меня еще более убеждает в этом какое-то особенное сияние, которое по ночам иногда исходит от меня и разливается по комнате.

— Чудеса!..

— И вот, чтобы раз навсегда покончить с этим физиологическим заблуждением, воспроизведением человека человеком… я написал блестящее сочинение, которое я назвал Космогоническими возможностями. Это — трилогия, в которой я пользовался для большей ясности тремя методами изложения: скульптурным, литературным и музыкальным… При помощи скульптурного метода я в геометрических линиях и параллелоидальных кривых изображаю траекторию звездного яйца в тот определенный критический момент, когда оно от соприкосновения с теллурической пылью принимает человеческую форму… Литературный метод дает рифмованную парафразу этой пластики, а музыкальный — ее оркестрованную конденсацию или конденсированную оркестровку… Вы видите, что, несмотря на разнообразие методов, мое сочинение проникнуто единством общей концепции и постоянством символа… Но я не могу найти издателя для него. Другими словами… не одолжите ли мне двадцать франков?“

На этом кончаются мои заметки о Кларе Фистул.

Благодаря этим двадцатифранковым займам, которых он мне никогда не возвращал, мы сделались друзьями… А затем он в один прекрасный день исчез, и я потерял его из виду…

Каким образом мог он упасть с высоты своих грез и дойти до такой позорной действительности? Я выразил ему свое удивление по этому поводу.

— Ты находишь, что я изменился?.. Да, правда… Это целая история… Хочешь, я тебе расскажу?

И, не дожидаясь моего согласия, он рассказал мне необыкновенную историю:

„Лет десять тому назад я заболел и был отправлен на воды в X., который пользуется большей славой, чем другие курорты. И действительно, за шесть лет, в течение которых я лечился его водами, климатом и пользовался советами здешних врачей, я ни разу не слышал ни одного слова о смерти, ни разу не заметил, чтобы кто-нибудь из больных умер. Казалось, что смерть была изгнана из этого уголка французской территории… Правда, ежедневно многие куда-то вдруг исчезали… И когда вы осведомлялись об этом, то получали неизменный ответ: „вчера уехали“… Однажды я обедал с директором курорта, мэром города и арендатором казино. В разговоре я восхищался этим постоянным чудом, но позволил себе также выразить некоторое сомнение в его достоверности.

— Вы можете навести справки, — ответили они все хором… — Вот уж двадцать лет, как у нас не было похорон… и служащие наших похоронных бюро сделались банщиками… крупье… опереточными певцами… Мы даже наше кладбище хотим отвести теперь под голубиный тир…

Только в последний год своего лечения я узнал секрет этого поразительного бессмертия… И вот каким образом:

Однажды я поздно ночью возвращался к себе домой. Все, казалось, спало в этом, блаженном городе бессмертных. Вдруг я услышал в одной из соседних улиц какой-то странный шум… шепот запыхавшихся людей, которые стучали ногами, передвигая какие-то тяжести… Я вошел в эту улицу, которая освещалась единственным тускло горевшим фонарем. И прежде чем я успел что-нибудь разглядеть, я ясно услышал такие слова:

— Молчите же, черт возьми!.. Разбудите туристов!.. Еще вздумают посмотреть, что мы тут делаем… Хорошее дело будет…

Я подошел поближе и неожиданно увидел печальное зрелище: группы людей по четыре человека в каждой несли гробы… Длинная вереница из десяти гробов медленно двигалась вдоль улицы и терялась во мраке… В городе, где никто не умирал, я наткнулся на такое множество гробов… Какая жестокая ирония!

Теперь я понял, почему в X. в течение двадцати лет не было похорон… Покойников увозили тайком!..

Взбешенный таким издевательством над собой со стороны муниципальных властей и администрации казино, я окликнул одного могильщика, рожа которого так и сияла на фоне этой шекспировской ночи.

— Эй, дядя!.. что это такое?.. — спросил я, указывая на гробы.

— Это?.. сундуки, — ответил он… сундуки уезжающих туристов.

— Сундуки?.. Ха! ха! ха!..

— Да, сундуки… на вокзал несем… на главный вокзал.

Ко мне подошел полицейский, который наблюдал за процессией.

— Уходите, пожалуйста, — вежливо обратился он ко мне… — Вы мешаете… И без того запоздали… Сундуки — это сундуки — очень тяжелые… а поезд ждать не станет…

— Поезд?.. Ха!.. ха!.. ха!.. Куда же идет этот поезд?

— Но…

— Он идет в вечность, да?

— Вечность? — спросил холодно полицейский… Я такой страны не знаю…

Ты можешь себе представить, в какой ужас пришли мэр города… директор вод… содержатель казино, когда я им рассказал об этом приключении… Я грозил им разоблачить все… Они мне предложили большую сумму денег и место главного заведующего рекламой на выгодных условиях, и я успокоился… Вот вся история!..

Он хлопнул меня по спине и с добродушной улыбкой спросил:

— Ну, что? хороша?..

— Кстати… — прибавил он затем… — есть у тебя врач?..

— Да.

— Фардо-Фарда?

— Нет… Трицепс… мой друг, доктор Трицепс…

— А! очень хорошо… Потому что Фардо-Фарда… Да… нужно тебе и эту историю рассказать. Ах, и типы же тут водятся!.. Скучать некогда.

И Клара Фистул начал новый рассказ:

Как я уже раньше говорил, меня послали в X. В первый же день своего приезда я отправился к доктору Фардо-Фарда, которого мне усиленно рекомендовали… Это красивый мужчина, небольшого роста, живой, веселый. Несмотря на свою болтливость и смешную жестикуляцию, он внушал к себе доверие.

Он меня очень сердечно и тепло принял и. окинув быстрым взглядом с ног до головы, сказал:

— А! а!.. малокровие… легкие затронуты?.. неврастеник?.. алкоголик?.. сифилитик? Конечно… Посмотрим… посмотрим… Садитесь…

Он стал что-то искать среди беспорядка своего бюро и в то же время с какой-то веселой усмешкой осыпал меня вопросами, не дожидаясь моих ответов:

— Печальная наследственность?.. В семье чахоточные?.. сифилитики?.. Со стороны отца?.. матери?.. Женаты?.. Холостой?.. Женщины, значит… женщины! Ах, Париж!.. Париж!..

Отыскав, что ему нужно было, он начал долго и методично меня расспрашивать, внимательно меня выслушал, измерил мне грудь, как настоящий портной, испытал силу моих мускулов на динамометре и записал в маленькую книжечку мои ответы и замечания. Затем веселым тоном вдруг спросил меня:

— Прежде всего… один вопрос. В случае, если вы умрете здесь… вас бальзамировать?

Я подскочил на своем стуле.

— Но, доктор?..

— Нам еще далеко до этого, — поправился любезный врач… но в конще-концов…

— Я думал… — сказал я, смутившись… — я думал, что в X. никогда не умирают?..

— Конечно… конечно… В принципе, здесь не умирают… Но… какой-нибудь несчастный случай… как исключение… допускаете же вы исключение?.. У вас девяносто-девять шансов из ста не умереть здесь… это само-собой разумеется… Но все-таки?..

— Все-таки… бесполезно говорить об этом, доктор…

— Извините… наоборот, очень полезно… для лечения…

— Во всяком случае, доктор, если бы мне сверх ожидания и пришлось здесь умереть, то я не хотел бы, чтобы меня бальзамировали…

— Ах! — воскликнул доктор с сожалением в голосе… — Напрасно… тем более, что у нас такой удивительный… чудесный… гениальный бальзамировщик… Редкий случай, мой дорогой… Дорого берет… но это совершенство… Когда он вас забальзамирует, то вам кажется, что вы продолжаете жить… Полная иллюзия… Как он бальзамирует… как он бальзамирует!

Я наотрез отказался.

— Не хотите?.. Что же!.. Это, в конце-концов, не обязательно…

В той же записной книжке и на той же странице, на которую он заносил все заметки по поводу моей болезни, он большими красными буквами записал: „не бальзамировать“. Затем он написал очень длинный рецепт и, подавая его мне, сказал:

— Вот, получите… серьезное лечение… Я буду навещать вас каждый день и даже по два раза в день.

Он крепко пожал мне руку и прибавил:

— Ну, довольно!.. В сущности говоря… вы хорошо сделали… До свидания…

Я должен сказать, что мало-по-малу стал ценить его остроумный и тщательный способ лечения. Его оригинальность, его непринужденная, неистощимая веселость, от которой отдавало иногда мертвецом, покорили меня. Мы стали лучшими друзьями.

Шесть лет спустя он как-то раз обедал у меня и с трогательной нежностью заявил, что я окончательно выздоровел…

— А знаете ли? — сказал он мне… — Вам грозила большая опасность, мой дорогой…

— Я был очень серьезно болен, да?..

— Да… но не совсем так… Вы помните, как я убеждал вас согласиться, — чтобы вас бальзамировали?

— Помню…

— Так вот, если бы вы тогда дали свое согласие, то вас теперь на свете не было бы…

— Что вы!.. Почему?

— Потому что…

Он вдруг умолк… и несколько секунд сидел с серьезным, озабоченным видом…

— Потому что… — продолжал он, когда к нему вернулось веселое настроение… — времена были тогда трудные… а жить нужно было… Вот мы и бальзамировали этих несчастных… которые и теперь живы были бы… не хуже нас с вами!.. Что прикажете делать?.. Смерть одних… жизнь для других.

И он закурил сигару.

Клара Фистул умолк. Я был смущен этими признаниями и не в состоянии был отвечать.

— Славный малый… этот доктор Фардо-Фарда, — начал он снова… — только, понимаешь ты… положиться на него нельзя… бальзамирует он… бальзамирует… Ну да все равно… Так ты находишь, что я изменился?

— Еще бы! — воскликнул я… — Ведь пропали космогонические возможности… и стеллогенезис?..

— Вспомнил! — ответил Клара Фистул… — Увлечения молодости… давно прошли…

С большим трудом мне удалось в этот вечер избавиться от моего друга, который хотел затащить меня в игорный зал… и познакомить с очень шикарными женщинами.

— Чем не молодец!..

III

Конечно, доктор Трицепс нисколько не лучше доктора Фардо-Фарда… но доктор Трицепс мои друг… Я его так давно знаю!.. И раз он здесь… если он после всех приключений, осел, наконец, в этом курортном городе… то уж лучше он, чем другой… А без врача и смерть не придет…

Тоже тип, как говорит Клара Фистул.

Это маленький беспокойный, посредственный человек с большим самолюбием и упрямством. Он все знает и обо всем говорит с одинаковой уверенностью. Это он в 1897 году на конгрессе в Фольрате (в Венгрии) открыл, что бедность — невроз. В 1898 году он отправил в Биологическое общество научный доклад, в котором рекомендовал кровосмешение, как лучшее средство для обновления расы. В следующем году со мною произошел далеко незаурядный случай, который внушил мне доверие к его диагностике.

Однажды я — уж не помню зачем — спустился в погреб и на дне старого ящика на толстой соломенной подстилке нашел… кого бы вы думали?.. ежа. Свернувшись в клубок, он спал глубоким зимним сном, морфологию которого нам еще до сих пор не объяснили ученые — впрочем об этом и упоминать не стоит. Меня эта находка не особенно удивила. Еж — зверек смышленый, расчетливый. Зимовать где-нибудь под листьями или в дупле старого дерева и не особенно удобно, и опасно, и он сообразил, что в погребе будет и теплее и спокойнее. Заметьте, между прочим, что в погоне за комфортом он выбрал для зимовки именно этот ящик, который стоял у стены в том месте, где проходила труба от парового отопления. Такая находчивость свойственна ежам, которые вовсе не так глупы, чтобы помирать от холода подобно бездомным бродягам.

При помощи научных приемов мне удалось разбудить животное. Оно, повидимому, не было особенно удивлено присутствием в погребе человека, который бесцеремонно его рассматривал, наклонившись над ящиком, Еж медленно развернулся, осторожно вытянулся, встал на свои маленькие лапки и, изогнувшись, как кошка, стал царапать когтями землю. Удивительная вещь: когда я взял его в руки и поднял, он но только но свернулся в клубок, но не выпустил даже ни одной иглы и не собрал мелких морщин на своем маленьком черепе. Напротив, он стал хрюкать, щелкать челюстями и фыркать носом, видимо выражая этим свою радость, свое доверие и… желание поесть. Бедный зверек! он побледнел и словно поблек, как салат, полежавший долго в темном месте. Его черные, как уголь, глаза светились каким-то странным блеском, какой бывает при бледной немочи, а его влажные, слегка слезящиеся веки ясно говорили моему опытному глазу этолога о прогрессивной анемии.

Я его отнес в кухню, и он тотчас же стал держать себя с поразительной доверчивостью и непринужденностью, как будто он был у себя дома. Он фыркал от голода перед рагу, которое жарилось на слабом огне, и с наслаждением втягивал ноздрями запах соуса.

Я дал ему сначала молока. Он с жадностью его выпил. Затем я положил ему кусок мяса. Он накинулся на него, как тигр на свою добычу. Скрестив свои передние лапки на мясе в знак своего вступления во владение, он стал его пожирать, хрюкая и дико сверкая своими маленькими черными глазками. На челюстях висели красные нити, хоботок был в крови. В несколько секунд мясо было съедено. С картофелиной он справился таким же образом; кисть винограда исчезла в один миг. Большими глотками он выпил чашку кофе… Насытившись, он свалился в свою тарелку и заснул.

На другой день еж стал ручным, как собака. Когда я входил в комнату, где я положил ему теплую подстилку, он выражал живейшую радость, подбегал ко мне и был очень доволен, когда я брал его на руки. Он так искусно прятал свои иглы, что его шкурка становилась мягкой, как у кошки. Ласкаясь, он начинал издавать какие-то глухие короткие звуки, которые скоро переходили в беспрерывное, монотонное мурлыканье.

Да, этот еж мурлыкал, и пусть примут это к сведению гг. естествоиспытатели.

Он очень забавлял меня; я привязался к нему и удостоил чести сидеть со мною за столом. Ему ставили тарелку рядом с моей. Он ел все и очень комично выражал свое неудовольствие, когда уносили блюдо, которого он не отведал. Я никогда не знал существа, менее требовательного в пище. Он ел мясо, овощи, консервы, салаты, фрукты; не было блюда, от которого он отказался бы. Но больше всего он любил кролика. Он нюхом чуял его еще издали, становился каким-то бешеным, и его нельзя было усадить на место. Три раза у него от кролика было расстройство желудка, от которого он чуть не умер, и я должен был дать ему сильно действующее слабительное.

К несчастью, я, может-быть, по слабости или испорченности своей, приучил его к спиртным напиткам. Отведав вина, он потом наотрез отказывался от всякого другого питья. Каждый день он выпивал свою рюмку коньяку, как человек, без всяких неприятных последствий и не пьянея. Он пил солидно и „умел пить“ как старый капитан. Он привык также к абсенту и, повидимому, очень хорошо себя чувствовал. Его шерсть потемнела, глаза перестали слезиться, а от малокровия и следа не осталось. Я стал замечать иногда какую-то странную озабоченность в его взгляде, какой-то сладострастный блеск. Уверенный, что он вернется домой, я в прекрасные теплые ночи отпускал его в лес, на-авось, и на заре он уже дожидался у дверей, пока ему откроют. Почти целый день он спал после этого, как убитый, отдыхая от своих ночных похождений.

Однажды утром я нашел его лежащим на подстилке. Он не поднялся, когда я подошел к нему. Я позвал его, но он не шевелился.

Я взял его на руки. Он был холодный, но дышал еще… Я никогда не забуду взгляда, которым он с таким усилием посмотрел на меня… В этом почти человеческом взгляде было и удивление, и грусть, и нежность и столько глубоких тайн, которые мне так хотелось разгадать!.. Он еще дышал… Слышен был слабый хрип, похожий на бульбульканье воды в опоражниваемой бутылке… затем судорога, крик, опять судорога… и он был мертв.

Я чуть не заплакал…

Я держал его в руке и растерянно смотрел на него. Тельце его сделалось дряблым, как тряпка. На нем не было видно никаких следов насилия. Никаких симптомов болезни я не замечал раньше. В предыдущую ночь он и в лес не ходил, а вечером еще он с удовольствием выпил свою рюмку коньяку. От чего же он умер? Откуда такая скоропостижная смерть?

Я отправил труп Трицепсу для вскрытия. Через три дня я получил коротенькую записку от него:

„Дорогой друг!

Полное отравление алкоголем. Умер от пневмонии пьяниц. Случай редкий, особенно у ежей.

Твой

Алексис Трицепс.“

„D. m. р.“

Как видите, мой друг Трицепс далеко не невежда.

Славный Трицепс!

Ах, как давно это было! Я ездил тогда в X. по семейным делам. Покончив с ними, я вспомнил, что в убежище для душевно-больных у меня есть близкий друг, и что этот друг не кто иной, как Трицепс. Я решил посетить его. Погода в этот день была холодная, морозная; резкий северо-западный ветер хлестал мне в лицо. Вместо того, чтобы зайти в кафе, я позвал извозчика и велел ему ехать в убежище.

Мы проехали торговые кварталы и людные предместья. Дальше шли скучные пригороды. Среди пустырей, огороженных заборами, вырастали вдруг огромные мрачные здания, больницы, казармы, тюрьмы. На одних высились качавшиеся от ветра кресты, на других часовые башни, на которых зловеще каркали вороны с желтыми клювами. Мы пробирались теперь среди высоких закопченных стен, сложенных из тяжелых каменных плит. Кое-где мелькали маленькие четырехугольные окошки с железными решетками. Печальная картина, навевавшая мысли о страданиях, проклятиях и смерти! Наконец, перед сводчатыми воротами, выкрашенными в грязносерый цвет и обитыми большими гвоздями с четырехугольными шляпками, извозчик остановился и сказал:

— Это сумасшедший дом… мы приехали…

Несколько секунд я простоял в нерешительности перед этим страшными порогом. Я был уверен, что мой друг станет осыпать меня нескромными вопросами и всевозможными поручениями. Кроме того я вспомнил, что я не могу выносить взгляда сумасшедшего. Взгляд сумасшедших пугает меня возможностью заразиться. Вид длинных скрюченных пальцев и искривленных гримасами ртов расстраивает меня. Мой мозг скоро становится жертвой их бреда; их безумие сообщается всему моему существу. В пятках появляется какой-то болезненный зуд, и я начинаю подпрыгивать на дворе убежища, как индюк, которого жестокие мальчишки гоняют по раскаленному листу железа,

Я все-таки вошел. Привратник передал меня сторожу. Он водил меня по бесконечным дворам, в которых, к счастию, никого не было в этот час. Дальше мы пошли какими-то коридорами и поднимались по бесчисленным лестницам. На площадках я видел иногда сквозь стеклянные двери большие залы с белыми арками, под которыми появлялись бумажные колпаки и бледные, морщинистые лица. Я старался смотреть только на стены и пол, где в световых пятнах, казалось, прыгали тени заломанных рук. Не помню уж, как я добрался до комнаты, которая была вся залита светом. Мой друг Трицепс бросился мне на шею и воскликнул:

— Скажи на милость!.. Это ты?.. Вот угадал, когда приехать… лучше придумать не мог!..

И без всяких слов приветствия, он зарубил:

— Послушай… окажи мне услугу?.. Я, видишь ли, закончил маленькую работу о „дилетантах хирургии“… Ты, может-быть, не знаешь, что это такое?.. Нет?.. Это новый вид безумия… только-что открытый… Типы, которые разрезают на куски старых женщин… не разбойники… а дилетанты хирургии… Им не срубают головы… их обливают душами… Вместо палача Дейблера, они теперь имеют дело со мной… Так-то… Смешно!.. Но мне это все равно… Этот вопрос у меня подробно разработан в моем сочинении о „дилетантах хирургии“… и — как это не удивительно — я нашел даже мозговую извилину, соответствующую этой мании… Это сочинение я хочу представить в Парижскую медицинскую академию… Так ты уж похлопочи, чтобы мне и приличную сумму получить… и академические лавры… Я на тебя рассчитываю… Повидайся с Лансро, Поцци, Бушаром, Робэном, Дюмонпалье… со всеми поговори… значит я на тебя рассчитываю?.. Хотел тебе, как-раз, об этом написать… Ах, милый мой, как ты во-время приехал… Счастливое совпадение, право…

Я его рассматривал, пока он говорил. Мне показалось, что фигура его стала меньше, голова уже, бородка острее. В своей бархатной ермолке, черной холщовой блузе, которая раздулась у него как шар, со своими резкими жестами, он был похож на детскую игрушку.

— А что ты скажешь про мою комнату? — спросил он вдруг, — Мило здесь у меня?.. А это?.. Что ты на это скажешь?

Он открыл окно и стал показывать:

— Вот эти деревья, тут близко, и эти маленькие, белые штучки — это кладбище… Здесь… направо… большие, темные корпуса — больница… Налево от тебя — следи хорошенько — казармы морской пехоты… Тюрьмы тебе не видно отсюда… во дворе сейчас покажу… Сколько тут воздуху!.. тихо… спокойно… Сойдем вниз… мы там все осмотрим…

Мы действительно спустились вниз… Раздался звон колокола.

— Тебе везет!.. — сказал Триценс… — сумасшедших выводят во двор…

Мы также вышли во двор.

Несколько сумасшедших гуляли под деревьями. Лица у них были печальные или угрюмые. Другие сидели на скамейках, неподвижные, с опущенными головами. В углах несколько человек лежали лицом к стене; одни вздыхали, другие были молчаливые, бесчувственные и более мертвые, чем трупы.

Четырехугольный двор окружен со всех сторон высокими мрачными зданиями, окна которых смотрят на вас, как глаза безумных. Взгляду негде проникнуть на свободу, не на чем отдохнуть; вечно один и тот же квадратный кусок неба над головой. До меня доносятся какие-то глухие жалобные стоны, сдавленные крики, неизвестно откуда вылетающие, не то из застенков, не то из невидимых могил или отдаленных чистилищ… Какой-то старик запрыгал на одной ноге, подобрав тело и прижав локти к бедрам. Некоторые шли быстрым шагом, привлекаемые какой-то неизвестной целью. Другие начинали громко ссориться с самими собой.

Как только мы появились, среди сумасшедших началось какое-то движение. Они стали собираться в группы, шептаться, что-то обсуждать, спорить, искоса бросая на нас злые, недоверчивые взгляды и размахивая в воздухе бледными руками, как спугнутые птицы своими крыльями. Грубые окрики надзирателей заставили их успокоиться. Тогда начались разговоры.

— Это префект?

— Подойди к нему…

— Он но понимает, когда я с ним разговариваю.

— Он никогда не слушает меня.

— Нужно потребовать, чтобы нам не подавали жаб в супе.

— Нужно добиться, чтобы нас водили гулять в поле.

— Ступай ты… И поговори с ним откровенно, как с человеком.

— Нет, ты…

— Я пойду…

Несколько человек отделяются от группы, подходят к Трицепсу и излагают свои основательные или неясные жалобы по поводу пищи, обращения сторожей и своей жалкой участи. Лица у них загораются, шеи вытягиваются, и во всех этих детских испуганных глазах светятся какие-то неопределенные надежды. А рядом с ними, равнодушный ко всему окружающему, скачет на одной ноге старик и прыгает юноша с пылающим взором, протягивая свои костлявые руки и сжимая в своих объятиях пустоту. Трицепс на все жалобы неизменно отвечает: „конечно… конечно“.

— Они очень добрые ребята, — говорит он мне… — только немного не в своем уме… Не бойся их.

— У них не более ненормальный вид, чем у других людей, — отвечаю я… — У меня было другое представление о них… Это мне напоминает палату депутатов; здесь только больше выразительности.

— И живости… И затем, мой друг, ты сейчас увидишь, как это забавно… И не догадаешься, какие у них иногда мысли в голове бывают…

Он остановил проходившего мимо нас сумасшедшего и спросил:

— Почему ты сегодня ни о чем не просишь?

Это бледный, худой и очень грустный маньяк.

— К чему? ответил он, сделав рукой какой-то неопределенный жест в воздухе.

— Ты сердит?.. Чем-нибудь недоволен?

— Я не сердит… Мне грустно.

— Не нужно грустить… Это вредно… Скажи нам, как тебя зовут?

— Что вам угодно?

— Твое имя? Скажи нам твое имя.

Мягко, но с упреком в голосе он отвечает:

— Нехорошо смеяться над бедным человеком. Вам ведь лучше всех известно, что у меня больше нет имени… Пусть этот господин рассудит нас!.. Это наверно префект?

Трицепс сделал утвердительный жест.

— Я очень рад этому, — продолжал маньяк… Видите ли, господин префект… у меня было имя, как у всех людей… Я имел на то право, но так ли? Ведь ничего чрезмерного в этом не было, как вы думаете?… И вот, когда я пришел сюда, этот господин отнял у меня мое имя…

— Ты не знаешь, что ты говоришь.

— Нет, извините, я знаю, что я говорю.

Обратившись снова ко мне, он продолжал:

— Куда этот господин девал мое имя?.. не знаю… Возможно, что потерял… Тысячу раз я заявлял ему об этом… потому что мне необходимо иметь свое имя… Но он никогда не соглашался вернуть мне его… Очень печально… И на каком основании отобрал он у меня мое имя?.. Это, по-моему, формальное превышение власти… Вы должны понять, господин префект, как это меня связывает… Я не знаю теперь, кто я… Не только для других, но и в своих собственных глазах я являюсь… чужестранцем… Я в сущности не существую больше… Представьте себе, что все газеты хотят написать мою биографию?.. Но как это сделать?.. Чью биографию?.. чью?.. У меня нет имени… Я стал знаменитостью; большой, европейской знаменитостью… Но к чему мне эта слава, если она анонимна?.. Должен же быть, наконец, какой-нибудь способ, как вернуть мне мое имя?..

— Конечно… конечно… — уверяю я его… — Я об этом подумаю…

— Благодарю вас! Но если уж вы так добры, так интересуетесь мной, господин префект, то не окажете ли мне еще одной услуги?.. Знаете, прямо невероятные несчастья обрушиваются на мою голову, и я сам не поверил бы, если-бы это случилось с кем-нибудь другим…

— Говорите, мой друг…

— Я был поэтом, — продолжал он конфиденциально… Я задолжал своему портному… Мне нужно было хорошее платье для моих частых визитов к маркизе д’Эсиар, к госпоже Восеан. К тому же я собирался жениться на Клотильде Гранлье… Вся эта история подробно описана у Бальзака… Вы увидите, что я не лгу… Этот злой портной мне покоя но давал… и грубо требовал своих денег… Но у меня ничего не было… Однажды, когда его угрозы перешли всякую меру, я предложил ему взять у меня в счет долга часы… красивые фамильные часы… наконец, все, что он хочет… И знаете, что он взял?.. Это прямо непостижимо… Он взял у меня мою мысль… Да, господин префект, мою мысль… точно так же, как этот господин впоследствии отобрал у меня мое имя… Какой-то злой рок меня преследует!.. И зачем потребовалась моя мысль портному?

— Но как же вы заметили, что портной взял у вас вашу мысль?.. — спросил я.

— Как? Да я видел ее у него в руках, господин префект… Она была у него в руках, когда он забрал ее у меня.

— Как она выглядела?

На его лице появилось какое-то смешанное выражение удивления и нежной жалости.

— Она была похожа на маленькую желтую бабочку, господин префект. Это была красивая, нежная, трепетавшая своими крылышками бабочка, в роде тех, которые прилетают в сады и садятся на розы в солнечные дни… Я просил портного вернуть мне мою мысль… Я боялся, чтобы он ее не ранил своими короткими, толстыми, грубыми пальцами… Она была такая легкая, хрупкая… Он положил ее в карман и, посмеявшись надо мной убежал…

— Это, действительно, необыкновенный случай…

— Не так ли?.. Сначала я письменно требовал у портного вернуть мне мою мысль живой или мертвой… Он мне не ответил… Затем я обратился к полицейскому комиссару, но тот грубо указал мне на дверь и обозвал сумасшедшим… Наконец, однажды вечером ко мне пришли какие-то подозрительные люди и увели меня сюда… Вот уже шесть месяцев, как я живу здесь среди этих грубых и больных, безумных и страшных людей… И вы хотите, чтобы я себя хорошо чувствовал здесь?

— Он вытащил из кармана своей блузы маленькую тетрадь, тщательно завернутую в бумагу, и подал ее мне.

— Возьмите это… — просил он… Я здесь описал все свое горе… Прочтите и примите все законные меры, которые вы найдете нужными.

— Непременно…

— Но должен вам прибавить, что у меня очень мало надежды… Существует какой-то рок, против которого человеческая воля совершенно бессильна.

— Да… да… я вам обещаю.

После короткого молчания, он спросил:

— Не могу ли я вам сказать несколько слов наедине?

— Говорите.

— Это очень любопытно.

И, понизив голос, он начал:

— Сюда прилетает иногда маленькая бабочка… не понимаю уж зачем, ведь здесь нет цветов, и это меня долго беспокоило… Сюда прилетает иногда маленькая желтая бабочка… Она походит на ту, которую я видел в этот ужасный день в грубых и грязных руках портного… Она такая же нежная, хрупкая и красивая… Она так грациозно летает… любо смотреть, как она летает… Но всегда она желтая… Она меняет свою окраску и становится голубой, белой, серой, красной… смотря в какой день… Так, например, красной она бывает только тогда, когда я плачу… Это мне кажется совершенно неестественным, и я думаю… да я внутренне убежден, что эта бабочка…

Он наклоняется ко мне и, почти приложив свои губы к моему уху, таинственно шепчет:

— Моя мысль… Тссс!..

— Вы думаете?

— Тссс!.. Она меня ищет… Вот уже шесть месяцев, как она меня ищет. Не говорите об этом… никому не говорите об этом… Ах, бедняжечка! какой путь ей пришлось проделать!.. Она, может-быть, пролетела через моря, горы, пустыни, через ледяные равнины, прежде чем попасть сюда… У меня сердце разрывается от жалости… Но как же ей найти меня, когда у меня нет имени? Она меня не узнает… Я пробовал звать ее, она улетает от меня… Ясно… Да и что бы вы сделали на ее месте… Потому-то она и исчезает… Вот почему этот господин так плохо поступил со мною.

Он быстро поворачивается.

— Посмотрите… вот она… там над деревьями?

— Я ничего не вижу.

— Вы ничего не видите?.. Вот… там… она спускается.

Бедный маньяк указывает на воображаемую точку в пустом пространстве.

— Она сегодня серая, вся серая… Я ее узнаю по легкому полету… Она меня ищет… но мы с ной никогда не соединимся… Вы обещаете?

Он кланяется и уходит, направляясь к воображаемой точке. Несколько минут он ловит невидимую бабочку, бегает, оборачивается, прыгает вперед и назад, загребая воздух своими руками. Наконец, обессиленный, весь в поту, еле переводя дух, он падает под деревом.

Трицепс улыбается и пожимает плечами.

— Довольно!.. У него, может-быть, не больше безумия, — а может-быть даже и меньше, как знать? — чем у других поэтов, поэтов на свободе, которые воображают, что их души украшены садами, а головы — аллеями, которые сравнивают волосы своих химерических возлюбленных с парусами кораблей, которым оказывают столько почестей и воздвигают памятники… Да!..

Мне стало невыразимо грустно от вида этих несчастных созданий. Я попросил Трицепса увести меня от этого страшного зрелища… Мы проходили через бесчисленные дворы, белые крытые галереи и выбрались на какую-то террасу, где росли несколько поблекших цветов и две чахлые вишни с длинными слезами смолы. Отсюда открывается весь этот трагический пейзаж мрачных стен, угрюмых окон, загороженного света, серенькой зелени, — весь этот пейзаж социального ужаса, жалобных стонов и застеночных криков, на фоне которого жалкие, бедные люди гремят своими цепями, страдают, умирают… У меня сердце сжимается, спазмы подступают к горлу, я стою и молчу, и какое-то невыразимо-тяжелое чувство, какое-то безумие охватывает меня всего.

А маленький комичный Трицепс стоит в своей черной бархатной ермолке и отдувающейся блузе и кричит мне:

— Посмотри, мой друг… Налево от тебя… тюрьма… один шик… последнее слово…

Он увлекает меня куда-то дальше.

— Видишь, — говорит он… здесь хорошо… цветы, открытый вид, зелень… Настоящая деревня!..

А над серыми стенами и над темными стенами на невидимых круговых дорожках мелькает сталь штыков невидимых солдат…

IV

Я сижу в саду отеля и дожидаюсь обеда… И мне грустно, грустно, грустно! Это какая-то гнетущая, мучительная тоска и беспричинная, да, в самом деле, беспричинная. Она навеяна, может быть картинами безумия, этими странными, тревожными лицами несчастных сумасшедших?.. Нет… ведь мне грустно с тех пор, как я здесь… Когда знаешь, почему грустно, то становится почти весело… Но когда не знаешь причины твоей тоски… то нет ничего тягостней…

Я думаю, что эта тоска у меня от гор. Горы давят, гнетут меня, подрывают мое здоровье. По выражению Трицепса, к которому я ходил побеседовать, у меня „фобия”, горофобия. Как это отрадно!.. Приехать сюда искать здоровья и приобрести фобию!.. И как избавиться от нее?.. Впереди, позади, над головой все стены, стены и стены, которые вас отделяют от жизни!.. Никогда никакого просвета, никакого выхода на простор, никакой щели хоть куда-нибудь и ни одной птицы!.. Если-бы я даже был сентиментален, я не мог бы, как Сильвио Пеллико, петь для развлечения:

Hirondelle gentille

Qui voltige à la grille

Du prisonnier!…[14]

Кругом только одни мрачные и угрюмые стены, в которые упирается мой взгляд и не может пробиться, на которые летит моя мысль и разбивается… И не видно неба совсем, никогда не видно неба!.. Понимаете ли вы этот ужас?.. Густые, тяжелые облака падают, падают, покрывают вершины, ползут по склонам, спускаются в долины, и все пропадает… Тьма кромешная, настоящий хаос… Меня бесит это небо, еще более непроницаемое, чем эти сланцевые скалы… Оно никогда не будит грез… отчаяние приносит оно мне и мысль о смерти… Самоубийство витает здесь везде, как радость там, среди лугов и садов… И мне казаться начинает, что меня заперли живым, и не в тюрьму, а в мрачный склеп…

— Не нужно поддаваться… — говорит мне Трицепс… — ходи, ходи побольше… черт возьми!

Удивительно… Но куда ходить?.. К кому ходить?.. Зачем ходить?..

Чем больше я хожу, тем больше суживаются стены, тем больше сгущаются и опускаются облака, над самой головой у меня, как очень низкий потолок… У меня спирает дыхание, ноги подкашиваются, в ушах жужжит.

Я спрашиваю у проводника:

— Откуда здесь столько сверчков?.. Они меня раздражают… Нельзя ли их прогнать?

И проводник мне отвечает:

— Здесь нет сверчков… Это ваша кровь играет…

И это верно… Это мой собственный сверчок так поет, ужасный сверчок моей лихорадки… Да, я теперь узнаю его.

— Замолчи же ты, гадкое создание!..

А он поет все сильней… и терзает мне уши своим жужжанием…

Фобия и лихорадка!.. Чего же больше?

Трицепс мне велел ходить, и я все хожу, хожу… Узкая долина переходит в коридор, коридор в каменную щель… В течение нескольких часов с правой стороны у меня тянется мокрая, холодная стена и такая высокая, что я не вижу ей конца; с левой стороны журчит маленький ручей… Как меня раздражает этот ручей!.. Словно старик тут кашляет и ворчит… Ах! вот мост наконец… Теперь вид изменится… Я перехожу через мост… и картина, действительно, меняется. Теперь слева мокрая стена, а справа журчит ручей… Я хожу… хожу… и так целый день…

Время от времени проводник говорит:

— Это место называется Адской дорогой…

Или:

— Это Чертова дыра…

Или еще:

— Это Двери смерти…

Он называет мне пики, ущелья, проходы. И во всех этих названиях всегда звучит проклятие или брань. Кое-где мелькают небольшие деревянные кресты, чтобы напомнить прохожим о погибших в снегах или скалах.

— Здесь погибло девять медников, шедших в Испанию… — рассказывает мне проводник; он понимает, что мне грустно и что меня нужно развлечь.

— Ну, а вершины… вершины?.. Я хочу взобраться на вершины?..

— Нет вершин…

Проводник прав. Вершин действительно нет… Тебе кажется, что ты поднялся на вершину, а посмотришь — ты еще в тюрьме, в склепе… Впереди еще более страшные, более мрачные стены другой вершины… И чем выше взбираешься с вершины на вершину, тем больше смерти кругом…

Я смотрю на проводника. Он маленький, плотный, гибкий… Но он также грустный… У него нет неба в глазах… В них отражаются только мрачные, безнадежные стены, среди которых мы идем.

— Ах! вернемся, вернемся…

Теперь я не выхожу из сада отеля… Этот сад окружен стенами, в стенах светятся окна, а в окнах я вижу иногда кое-что, что меня успокаивает и почти напоминает жизнь… Да, иногда в этих окнах показываются лица… Теперь я вижу, как какой-то господин завивает себе усы; а другой чистит свой смокинг… Здесь налево горничная затягивает в корсет свою барыню… Я цепляюсь за эти лица, за эти образы… Я цепляюсь за всех, проходящих здесь по саду… за жалкие герани и за озябшие бананы на клумбах, за желтые башмаки, за белые платья, за приторно-почтительных гарсонов… Я цепляюсь за все это, чтобы доказать самому себе, что это жизнь, и что я не умер…

Но у меня появляется другая меланхолия, меланхолия курортов со всеми их несуразными, выбитыми из колеи обитателями… Откуда они пришли и куда они идут?.. Никто этого но знает… и они сами этого не знают… И в смутном ожидании что-нибудь узнать, они, как жалкие животные с завязанными глазами, вертят колесо своей скуки…

Но вот колокол звонит… Наступила ночь… освещаются залы… Подходят знакомые… По чем больше я их знаю, тем более чуждыми они для меня становятся…

— Вы пойдете сегодня в казино?

— Конечно! А вы?

— Увы!..

— Ах! не видеть больше гор!.. Равнины, равнины, равнины!

V

Профессор монтабанского лицея Исидор-Жозеф Тарабюстэн приехал со своей семьей провести лето в X. Сам Тарабюстэн страдает воспалением Евстахиевой трубы, у его жены, Розы Тарабюстэн водянка колена, у сына Луи-Пилата Тарабюстэна искривление позвоночника, — семья, как видите, вполне современная. Кроме этих явных и почтенных болезней у них есть и другие, которые ведут свое начало от самого дня их рождения. В каких низких распутных семьях, среди какого грязного, отвратительного разврата должны были родиться оба супруга Тарабюстэны, чтобы в свою очередь произвести на свет Божий этот последний образен вырождающегося человечества, этого безобразного золотушного недоноска — молодого Луи-Пилата? Посмотрите на его землистый цвет лица, изборожденного морщинами, на эти кривые ноги, согнутую спину и хрупкие кости рахитика, и вы скажете, что ему семьдесят лет. Своей походкой и всем своим внешним видом он напоминает дряхлого, выжившего из ума старика. Так и хочется его убить, когда посмотришь на него, и страдаешь от того, что этого нельзя сделать. Когда я в первый раз увидел всех этих Тарабюстэнов, у меня появилась мысль подойти к ним и закричать:

— Зачем вы омрачаете своим присутствием блеск этих диких гор и грязните своими безнравственными существами эти чистые источники?.. Убирайтесь отсюда… Вы прекрасно знаете, что нет таких чудодейственных вод, которые могли бы когда-нибудь смыть вековую гниль ваших организмов и нравственную грязь, в которой вы родились…

Но я думаю, что Исидор-Жозеф Тарабюстэн был бы очень удивлен моим красноречием и едва ли подчинился бы такому гомерическому приказу.

Каждое утро в определенный час можно встретить в аллеях Исидора-Жозефа Тарабюстэна, гуляющего после ванны. Он торжественно и методично передвигается на своих коротких ножках, выставляя вперед свое угреватое лицо и большой живот, много говорит и сильно жестикулирует. Его сопровождает семья, иногда друг, сосед по комнате, также профессор, у которого от болезни кожи лицо какое-то пыльное, как у балаганного петрушки, напудренного золой. Отрадно посмотреть на них, когда они гуляют по берегу озера и разговаривают с лебедями, а молодой Луи-Пилат бросает в них каменьями…

— Я хотел бы знать, почему этих пернатых называют лебедями? — спрашивает Исидор-Жозеф Тарабюстэн.

На это его друг с саркастической улыбкой отвечает:

— Это те же гуси, только с длинными шеями, вот и все… Один обман.

Вечером, перед сном, Тарабюстэн величественно прохаживается по Испанской дороге вплоть до „последнего фонаря Франции“. Он так и говорить, повышая при этом голос: „пойдемте до последнего фонаря Франции!“ За ним, сильно прихрамывая, плетется его толстая, жирная жена, а за ней их сын, который все время норовить ступать ногами в кучи лошадиного и коровьего помета… Дойдя до последнего фонаря Франции, Тарабюстэн останавливается и долго размышляет или же, смотря по настроению, импровизирует в назидание семье ряд моральных сентенций и глубоко-философских мыслей. Затем все медленно возвращаются в город. Живут они в тесном, сыром доме, густо обсаженном деревьями, которые не пропускают солнечных лучей даже в ясные дни. И в единственной комнате, которую они занимают, нет ни воздуха, ни света. Кровати их стоят рядом, и они спят в тесноте, заражая друг-друга фамильным ядом своих дыханий… Иногда, когда спит их сын, они продаются отвратительной любви, нарушая ночную тишину своими мальтузианскими поцелуями.

Вчера вечером я встретил на Испанской дороге Исидора-Жозефа Тарабюстэна. Он стоял у последнего фонаря Франции. Справа от него была жена, слева — сын. И на фоне гор при серебристом свете луны эта группа казалась пошлым изображением Страстей, балаганной пародией на Голгофу.

На дороге никого больше не было, ни людей, ни животных. В глубине ущелья среди обвалов скал клокотал ручей и с мелодичным шумом катил булыжники. В расщелине между двух гор тихо выплывала луна, освещая окутанные дымкой вершины.

Предвидя, что Исидор-Жозеф Тарабюстэн скоро начнет изрекать великие слова, и желая послушать, я спрятался за откосом дороги, чтобы не спугнуть его красноречия.

— Роза… — сказал он вдруг повелительным голосом… и ты Луи-Пилат… посмотрите оба на этот… осветительный аппарат.

И величественным жестом он указал на фонарь, который экономные муниципальные власти не зажгли в виду лунной ночи.

— Посмотрите на этот аппарат, — повторил профессор, — и скажите мне, что это такое.

Луи-Пилат пожал своими кривыми плечами. Роза почесала свое больное колено и ответила:

— Но это фонарь, мой друг.

— Фонарь… фонарь!.. Это, без сомнения, фонарь… Но это не такой фонарь, как все другие… В нем есть что-то особенное, нечто символическое, — сказал бы я… Когда вы на него смотрите… ты, моя дорогая Роза и ты Луи-Пилат… не испытываете ли вы при этом какого-нибудь необыкновенного чувства… волнения… трепета… чего-то сильного, могучего… религиозного… скажу прямо… патриотического?.. Соберись с мыслями, Роза… Луи Пилат, загляни в свою душу… Неужели он ничего не говорит вашему уму и сердцу?..

Роза вздохнула и почти со слезами на глазах ответила:

— Почему тебе, Исидор-Жозеф, хочется, чтобы я испытывала перед этим фонарем такие чувства, каких я не испытываю перед другими фонарями?

— Потому, дорогая моя жена, что в этом фонаре воплощена идея… святая идея… идея родины… тайна… которой нет ни в каком другом фонаре… потому что… ты послушай только… потому что этот фонарь последний фонарь Франции, потому что за ним… горы… Испания… неизвестное… одним словом заграница… потому что для нашей радости, для наших благодарных душ этот фонарь каждый вечер освещает родину, которая как-будто говорит каждому из нас: „Если ты меня любишь, то ты дальше не пойдешь!“ Вот, что такое этот фонарь…

Госпожа Тарабюстэн долго смотрела на фонарь и прилагала все усилия, чтобы испытать этот божественный трепет Но ей не удалось вызвать в себе возвышенных чувств, которыми была переполнена душа ее мужа. Печальная и удрученная — она вздохнула и сказала:

— У меня нет твоего ума, мой дорогой… К несчастью, я не вижу всех этих красивых вещей в таком простом фонаре… Для меня фонарь всегда остается фонарем, если бы даже он и был последним фонарем Франции…

— Увы! — воскликнул Тарабюстэн с грустью в голосе…

Женщина женщиной и остается… Ты не проникла, подобно мне в глубь вещей… Вещи, мой друг, только внешние оболочки, под которыми скрываются вечные символы… Толпа видит только оболочки… И лишь великие умы, как я, открывают символы под скрывающими их оболочками… Да.

Наступило молчание.

Дыхание Тарабюстэнов оскверняло живительную чистоту ночного воздуха. Аромат дикой гвоздики наткнулся на них, повернул обратно и исчез в долине. Кузнечики умолкли, пораженные дисгармонией профессорского голоса

— А ты Луи-Пилат?

Но мальчик давил ногой светляка, который засверкал в траве… и ничего не ответил.

Обескураженный Исидор-Жозеф Тарабюстзн в последний раз устремил свой восторженный взгляд на последний фонарь Франции и ушел. За ним заковыляла его жена, а сын снова принялся растаптывать навозные кучи по дороге.

VI

Сегодня я сидел в саду казино, слушал музыку, которая играла шумную и докучную увертюру Семирамиды и смотрел на гуляющую публику. Предо мною проходили всевозможные типы, самые разнообразные люди, которых я знал или узнавал, все разновидности парижских знаменитостей, великолепный Жорж Лейг, знаменитый адвокат дю-Бюи, Эмиль Оливье, актеры, поэты, дантисты, гранд-дамы, дамы полусвета, вся эта пестрая и грустная толпа!.. Я с жадностью наблюдаю их. Каждое из этих лиц напоминает мне какую-нибудь историю, и эти воспоминания хоть на один день избавляют меня от гнетущей тоски. Вот генерал Аршинар, маркиза Параболь, полковник Пресало и другие, и еще, и еще…

Но особенно привлекает мое вниманье Жорж Лейг, потому что при виде его мне всегда становиться весело.

Я бесконечно люблю Жоржа Лейга за его чисто южную прямоту и столь редкую у политических деятелей беззаботность в отношениях с людьми. Лейга можно любить с закрытыми глазами. Это даже лучший способ его любить, чтобы не терять иллюзий… Встречи с ним доставляют мне огромную, я сказал бы, национальную радость. Привычка к смене министерств сделала его терпимым человеком, эклектиком, и эта пестрота его души очаровывает вас против вашей воли…

Однажды в Большой Опере, за кулисами он хотел рассказать анекдот и начал так:

— В это время я еще не был министром…

— Не может быть, — запротестовал Гейар.

Лейг усмехнулся и продолжал:

— Пусть будет по вашему! В это время я был уже министром и секретарем судебного пристава в департаменте Тарн и Гаронна.

И он стал рассказывать свои анекдот.

При всей своей банальности он неистощим в своих разговорах и всегда вызывает у своих слушателей самые лестные отзывы. „Какой интересный собеседник“, — невольно скажет всякий, который побывал в его обществе. И, действительно, этот удивительный человек говорит обо всем с одинаковой компетентностью. Никогда, мне кажется, я по встречал в жизни человека с такой универсальной компетентностью. Но настоящими, триумфатором он выступает в вопросах искусства… Кто не слыхал, как он говорит о декоративном искусстве Фламенга, тот ничего не слыхал… А когда он говорит о воспитательном значении оперетки… ах, какой восторг!

Однажды я — из лести — позволил себе отметить в разговоре с ним его очевидное превосходство в этой области.

— Нет, — скромно ответил Лейг… — я не обладаю таким превосходством.

— О! господин министр…

— У меня превосходство во всех областях.

— В добрый час…

— Но не одновременно… а последовательно… смотря по министерству, которым я в данное время управляю.

— А так как вы управляли всеми министерствами, господин министр?.. — сказав я, низко кланяясь.

— Именно… — ответил Лейг, сделав при этом восхитительный пируэт, который убедил меня, что его ноги так же гибки, как и его ум.

Он великолепен…

Когда я за обедом у наших общих друзей смотрю на его череп, словно выточенный из слоновой кости, и на его истинно-французские усы, я, право, начинаю гордиться тем, что плачу налоги.

— Ну, кто скажет, — мысленно спрашиваю я себя, что при его министерстве сгорел театр Француской Комедии и сгорит, наверно, Лувр?.. Ведь в нем нет ни капли гордости… совсем просто держится!..

И я как-то вслух выразил ему свои мысли по этому поводу:

— Нужно полагать, и Лувр сгорит, господин министр?

Это было через несколько недель после катастрофы во Французском Театре.

Лейг со свойственной ему скромностью ответил.

— Что касается Комедии, то это было предусмотрено, и, поверьте, тут нет никакой заслуги с моей стороны. Подобного рода катастрофы, как и наша классическая литература, имеют свои традиции, которых нельзя сразу изменить. И не так уж часто они повторяются, мой дорогой. Они подчиняются известным законам или, если вам угодно, известным ритмам, как эпидемии, всемирные выставки, большие морозы, великие революции и великие войны. Эти ритмы еще нами не изучены, но их проявление обнаружено и почти математически вычислено с точностью до нескольких месяцев. Теперь как раз наступил перерыв на несколько лет.

— Тем лучше… тем лучше!

— Кроме того приходиться считаться также с действием чисто материальных причин. Само собою разумеется, что я большого значения им не придаю, тем не менее некоторое… политическое влияние они оказывают, если только можно вообще говорить, даже о политическом влиянии исключительно экономических причин в виду их случайности и незначительности.

— Каковы же эти причины, дорогой министр?

Очень любезно, как всегда, Жорж Лейг ответил:

— После каждой такой катастрофы вы можете наблюдать следующее: принимают чрезвычайные меры охраны, пожарных держат всегда наготове, ежедневно осматривают железные ставни, спасательные снаряды, паровые трубы, электрические провода и пр. Одним словом, делается все, что рассчитано на грубую случайность явления, и этим успокаивают невежественную публику. Не станете же вы ей говорить о таинственных законах и космических или иных ритмах? Она вас на смех поднимет. Другое дело мы, люди идейные, мыслящие, привыкшие к великим проблемам. Мы знаем, что такое представляет собою великая мировая гармония. И, я повторяю вам, только ее законы, ее ритмы, ее традиции могут вполне успокоить нас и убедить в невозможности повторения в ближайшем будущем подобного бедствия. Именно эта всесильная традиция отбрасывает всякую мысль о немедленном новом пожаре. Вот разве только в Одеоне?.. Впрочем, и до этого еще далеко! Он не находится еще в поле действия ритма. Успокойтесь, мой дорогой, и подумаем лучше о чем-нибудь другом.

— Позвольте, господин министр, — возразил я, — когда нас постигает какое-нибудь личное горе, когда мы, например, теряем близкого человека или деньги, или должность, то мы обыкновенно много думаем, долго копаемся в своей памяти, устраиваем строгий экзамен своей совести… и принимаем, наконец, решение начать новую, лучшую жизнь…

— „И перед его духовным оком прошла вся его жизнь“, — как говорят романисты-психологи…

— Вот именно!.. Разве Французская Комедия не могла также учинить себе такой экзамен и принять такие решения? Нужно отдать ей справедливость… у нее есть и истинное благородство… и хороший тон… и даже редкая скука. Все это очень почтенные качества, к которым я сам очень не равнодушен. По под ее мертвящим дыханием гибнут все красоты наших лучших художественных произведений… Совершенно различные человеческие типы превращаются у нее в одинаковые манекены… Я готов согласиться с вами, что это блестящие манекены с изысканными манерами… Но все-таки безжизненные манекены… Даже в самые бурные, самые страстные моменты она сохраняет свои размеренные, изысканные жесты; она ни на одну минуту не забывает своих декламаторских приемов и сомнительной традиционной дикции, которая сдерживает сильные порывы и убивает лучшие чувства, а вместе с ними и самое искусство…

— Все это черты высшего искусства, — добавил Лейг.

— Нет ни высокого, ни низкого искусства… нет ни старого, ни нового искусства… есть только искусство…

Изложив свое profession de foi, я продолжал:

— Во Французской Комедии никогда не заметишь никакого беспорядка, никакого шума… Неожиданные проявления жизни никогда не отражаются ни на выражении лица, ни на жестах, ни на интонации голоса… Все одни и те же застывшие формы, как для трагических, так и для комических моментов. На этой прославленной сцене никогда не получишь сильного, захватывающего впечатления. Вам кажется, что это не живые мужчины и женщины ходят по подмосткам, плачут, страдают, смеются, а статуи, которые говорят ровным, холодным тоном, как мрамор, из которого они сделаны. Все это условные приемы, которые я хотел бы заменить другими. Я согласен, что в театре все условно. Но нельзя ли в эту условность внести больше логики, красоты, приблизить ее, насколько это только возможно, к природе, к жизни, вне которой нет искусства… нет ничего… Нет, — горячился я, отвечая на какой-то неопределенный жест Лейга, — Французская Комедия в сущности не театр, а музей… Заметьте, что у всех этих артистов — крупные таланты… и если они не могут ими воспользоваться, то в этом приходится винить их воспитание…

— Тогда сожжем и Консерваторию, — весело воскликнул Лейг.

— Нет, мой дорогой министр, я не прошу сжечь Консерваторию. Но ее нужно было бы как-нибудь случайно закрыть и навсегда… Чего стоит одно название „Консерватория“?.. — Подумайте, сколько под этим названием отрывается отживших форм, мертвечины, всякого старого хлама, давно покрытого пылью…

Лейг задумался. В нем происходила жестокая борьба между двумя личностями, которые он объединял в себе.

— Как человек, начал он, я вполне на вашей стороне. Я готов идти даже дальше вас… У меня на этот счет поразительно смелые мысли… самые крайние, революционные, анархистские убеждения… Но человек составляет только половину моего „я“; я в тоже время и министр. И в качестве министра я не мог бы подписаться под теми убеждениями, которые я исповедую, как человек… И не только подписаться, гораздо больше… я должен с ними бороться… Грустно, поверьте мне, и смешно вместе с тем, но это так: в моей душе происходить страшная борьба между человеком и министром… Не забудьте при этом, что я представитель государства… что я — государство… а государство во избежание полного своего распадения может поддерживать искусство только на известной ступени. Оно не может допустить ни всеобъемлющего искусства, ни современного гения. Государство может официально признать только такого гения, слава которого утверждена многими столетиями… В противном случае государство должно считаться с гением, как со своим врагом… Отсюда следует, что в виду всех этих причин я должен восстановить Французскую Комедию по ее прежнему плану, в ее старом стиле. Ясно, что в том конфликте, который я вам только что описал, министр одержит победу над человеком. Иначе и человек не был бы министром… Чем же в таком случае мог бы я быть?…

Я пришел в ужас от этих грустных выводов и, раздумывая над тем, чем мог бы еще заняться такой человек, выразил ему свои опасения по поводу неустойчивости министерства и громко возмущался жестокостью людей, которые хотят его низвергнуть…

— Меня это совершенно не трогает, — ответил равнодушно Лейг… И я такими вопросами нисколько не интересуюсь…

— Как? — воскликнул я… Разве вы не солидарны с вашим кабинетом?

— Я солидарен со всеми кабинетами, — возразил министр… и в тоже время ни с одним из них. Вот это обстоятельство и создает мне исключительное и смешное положение вечного министра… Министерства падают… я остаюсь… Из кого бы ни было составлено министерство — из радикалов, оппортунистов, националистов, социалистов — я все остаюсь… Во главе их стоят поочередно Вальдек, Молин, Рибо, Дюпюи, Мильеран, Дерулед… безразлично… я остаюсь…

И совершено логично он умозаключил:

— Следовательно Лувр может гореть только при моем министерстве…

После короткого молчания я дал волю своему восторгу.

— Ах, господин министр! — воскликнул я. — Пожар в Лувре будет делом нелегким…

— Нет легких дел… Есть только великие министры, — ответил торжественно Лейг и опорожнил бокал шампанского.

Все встали из-за стола. Позже я его встретил в курильной. Его окружала целая толпа людей, которым он горячо обещал ордена Почетнаго Легиона. Мне удалось его увлечь в уединенный угол, и я возобновил наш разговор:

— Вы на меня произвели очень сильное впечатление. Я действительно верю в вашу министерскую несменяемость. Я убежден, что благодаря вашему уму и сердцу ваше положение слишком прочно, чтобы какой-нибудь политический или социальный вопрос мог бы стать на пути… вашего министерского бессмертия, если можно так выразиться.

— Конечно! Благодаря присущей мне известной моральной легкости мне удается парить над всеми этими преходящими и смешными предрассудками…

— Я в этом уверен… Но в человеческой жизни приходится рассчитывать на всякие случайности. Может вдруг что-нибудь произойти — это, конечно, невероятно, но в конце концов возможно — и вы потеряете свой портфель… Вы как-то сами высказывали такие опасения.

— Ироническая манера говорить, мой дорогой… В действительности я ничего подобного не допускаю, это невозможно… Предположите самое худшее — составляется клерикальное министерство… Что же!.. Я и для такой комбинации незаменимый человек… В моем письменном столе лежит заранее приготовленный проект школьной реформы… Превосходный проект.

— Я в этом не сомневаюсь…

— По этому проекту школьное дело передается в исключительное, монопольное заведование иезуитов… Впрочем, у меня есть и другой проект на случай победы республиканцев… там я эту монополию предлагаю передать франк-масонам… я, видите-ли, убежден, что существуют также франк-масоны… Чего же в таком случае опасаться?.. Вы поняли, надеюсь, что те случайности, о которых вы говорили, совершенно недопустимы…

— Все может случиться, господин министр… Такой умный и дальновидный человек, как вы, должен все допустить…

— Ну и что-же?

— Ну вот я часто с болью в сердце и задавал себе такой вопрос: чем могли бы вы быть, если бы по роковой случайности вы перестали быть министром?..

Тень пробежала по лицу Лейга.

— Чем бы я был?… спросил он.

— Да… да… да?

Закрутив усы, подбоченясь и повысив голос, он величественно промолвил:

— Поэтом!… Это было бы еще красивее!…

В этот момент я услышал шум падающего предмета. Оказалось, что это бюст Виктора Гюго, услыхав последние слова министра, упал с своей подставки на пол и покатился… со смеха.

VII

А вот и дю-Бюи.

Иногда дю-Бюи принимает ванну по соседству со мной… и мне слышно, как он разговаривает со слугой…

— Не я… люди более компетентные… А я прибавлю… ванна холодная… а я прибавлю… мало серы… Перед нами поворот истории… и если можно так выразиться… опасный курс человечества… Честь армии… Бетоло… Эти писатели… Борзописцы…

Он сказал еще много прекрасных слов… Даже во время самых обыденных отправлений своего организма он остается оратором… и блещет красноречием…

Мне пришло в голову одно воспоминание… Это был пресловутый процесс Металлического Общества. Он теперь забыт, как и все забывается. Видный адвокат с голым смуглым черепом дю-Бюи защищал тогда, если не ошибаюсь, Секретана. Вот его речь:

„Господа, нас упрекают — скажем прямо — нас обвиняют в захвате медных руд… Медных руд, господа! (Сардоническая улыбка). Странное обвинение. (Покачивается и смело смотрит прямо в лицо прокурору) Грозное обвинение, не так ли?.. Но, господа, я сейчас одним словом, одним только словом (Роется в портфеле с бумагами)… одним только словом, говорю я, я сотру в порошок (С силой ударяет рукой по решетке), сведу на нет… рассею, как дым, ничтожные аргументы наших противников… все эти мнимые вычисления… мнимые доказательства, так тщательно собранные прокурорским надзором… (Вдруг тихо, обрывисто). Достаточно простого сравнения… (Пауза. Переминается с ноги на ногу, быстрым движением закатывает широкие рукава до самых плеч, поднимает вверх вытянутый указательный палец, наклоняется над решеткой, сгибается вдвое, как петрушка). Господа… (Вкрадчивым, тихим голосом) хлебопашец… (Более громким и убедительным голосом) землепашец… (С пафосом) земледелец… (Громовым голосом) крестьянин… (Пауза. Поднятый указательный палец описывает круги в воздухе, дрожит, затем нервно сгибается и разгибается) который сеет свой хлеб… (Постепенно повышает голос) который жнет свой хлеб… который убирает свои хлеб… который молотит свой хлеб… который ссыпает в амбар свой хлеб… (Голос достиг высшего напряжения, ослабевает, падает, как-бы надламывается, звучит глухо). Да, господа, может ли кто-нибудь сказать… (Та же игра, что и раньше) что этот крестьянин… этот землепашец… этот хлебопашец… (Все та же игра) который сеял этот хлеб… который жал этот хлеб… который убирал этот хлеб… который молотил этот хлеб… который ссыпал в амбар этот хлеб… Да, я спрашиваю у всех честных людей… может ли кто-нибудь сказать, что этот хлебопашец… что этот землепашец… что этот земледелец… что этот крестьянин… захватил этот хлеб, который он сеял… который он жал… который он убирал и ссыпал в амбар? Этот хлеб, который состоит из его пота и — я позволю себе безбоязненно и беспристрастно сказать это здесь — и его крови? Нет, господа… (Сгибает указательный палец, сжимает кулак; рука опускается и поднимается, опускается и поднимается, ударяя каждый раз по решетке, как ударник колотушки). Никто но может этого сказать… никто не должен этого сказать… никто этого не скажет!.. (Новая пауза: он слегка вытирает лоб, собирается с силами, поднимает локти, кладет вытянутые, расставленные пальцы на грудь). Заметьте, господа… с точки зрения юридической, гражданской, моральной и, я прибавлю, с точки зрения закона… да, господин прокурор, с точки зрения закона, этот крестьянин… этот хлебопашец… этот землепашец… этот земледелец… который сеял свой хлеб…“

И в таком духе дю-Бюи говорил два дня подряд… И такова была могучая сила этого красноречия, что этот крестьянин… этот хлебопашец… этот землепашец… этот земледелец воплотился, наконец, в живой человеческий образ и один заполнил всю залу своей страшной фигурой. Никто ничего не видел, кроме него. Медные рудники исчезли, как дым.

Судьи были ошеломлены. Во время перерыва заседания адвокаты бегали по коридорам и громко выражали свой восторг.

— Это бесподобно! — раздавались голоса… Слышали ли вы когда-нибудь такую блестящую защиту?

— Никогда… Это напоминает знаменитые речи Берье… Жюля-Фавра…

— И как он освещает вопрос! Поразительно!.. А обратили внимание на прокурора?.. Какой жалкий вид!.. Не сладко ему пришлось!..

Ободренные защитой обвиняемые почувствовали такую твердую почву под ногами, что выглядели обвинителями…

Через несколько недель после этого процесса дю-Бюи единогласно был избран старшиной адвокатской корпорации.

VIII

Я несколько раз видел Эмиля Оливье, и всегда у него было спокойное, улыбающееся лицо… Но это спокойствие и эта улыбка не пугают меня больше, после того как я узнал их причину… после того как я открыл их тайну…

С тех пор прошло четыре года…

Дело было, конечно, в вагоне… С клетчатым пледом на ногах и с шотландской шапочкой, напоминавшей опрокинутый ночной горшок, на голове Эмиль Оливье направлялся в неведомые края, в места искупления. Я, по крайней мере, любил его изображать себе в таком виде…

Я представлял себе, что Эмиль Оливье блуждает по свету, встречаемый везде проклятиями, и, никогда но останавливаясь, проезжает через равнины, горы, леса, моря, меняя поезда на трамваи, трамваи на пароходы, пароходы на верблюдов, верблюдов на сани в вечных поисках за невозможным покоем и еще более невозможным забвением. Сначала его вид, сознаюсь, обрадовал мою патриотическую душу, жаждавшую справедливости — патриотические души всегда чего-нибудь жаждут — и я с умилением подумал об Эльзас-Лотарингии.

Бедный! Он также, должно быть, об этом думал и с большой горечью в душе. Он был очень бледен, веки опухли от бессонницы, и на всем лице застыло выражение страдания. Я ему был признателен за эту пластику, которая так гармонировала с моими предположениями о его душевном настроении. Но вид его против моей воли тронул меня, потому что я принадлежу к тем мечтательным патриотам, у которых патриотизм не окончательно еще вытравил чувства милосердия и великодушия. Да, меня тронул этот человек — потому что, разве он но человек, в конце-концов? Подумайте только! Тридцать лет он ездит безостановочно, без всякого отдыха, то под палящими лучами солнца, то среди нестерпимого холода льдов, вечно бросаемый неумолимой „Ананкэ“ от одного полюса к другому!.. Можно ли себе представить худшую пытку, более мучительную жизнь?.. Ох, бедный малый!..

Мое необузданное воображение толкало меня все вперед и вызывало в моей душе самое благородное великодушие и всепрощение. В восторженном порыве я желал для Эмиля Оливье смерти, которая освободила Базэна. И я горячо взывал ко всевозможным божествам, которые меня не слушали:

— Он довольно блуждал по белому свету, он довольно влачил по земле свое бренное тело. Пощадите его! Пусть он, наконец, остановится где-нибудь, где бы то ни было, под тенью ли ивы или на краю забытого кладбища!..

Два пассажира в нашем вагоне заспорили, должна ли дверь оставаться закрытой или открытой. Этот незначительный инцидент вызвал наше вмешательство и как-раз кстати познакомил нас. Без всяких церемоний мы представились друг-другу. Ах, жизнь!

— Я очень рад…

— Очень приятно…

Но после этих сердечных приветствий нам нельзя было свободно разговаривать друг с другом, потому что эти два пассажира, люди к тому же невоспитанные, оставались здесь и следили за нами. Из вежливости и из чувства сострадания я не хотел оставить без защиты в обществе таких грубых людей, способных может быть на самую дикую расправу, этого джентльмена в шотландской шапочке, этого безоружного жалкого пария, этого печального „вечного жида“, преследуемого мучениями совести. Мне казалось, что я по рыцарски взял под свое покровительство и его самого, и его честь. И чтобы отвлечь внимание этих неприятных спутников, которые заметили нашу уловку и с видимой неприязнью стали смотреть на несчастного человека, я счел нужным громко называть его, обращаясь к нему, господином Кёрлеже и расспрашивать его об урожае винограда, временно принимая его за виноградаря из Шампани. Его удивленный взгляд убедил меня, что его мало утешала моя деликатность, даже наоборот.

Через несколько станций эти два спутника вышли из вагона. Теперь мы были одни, и нам предстояло еще долгие часы, целые ночи катиться по рельсам среди равнодушных пейзажей. Я немедленно стал проявлять свое расположение и внимание к Эмилю Оливье, всячески ему улыбаясь и вызывая таким образом на интимную откровенность. С выражением грусти и мольбы в глазах я сидел и тихо говорил про себя:

— Говори, бедняжечка, и отведи себе душу… Это лучше всего успокаивает, когда страдаешь… И если хочешь плакать, плачь… ах! плачь пожалуйста… уж я-то во всяком случае не стану смеяться над слезами!

Но слышал ли он мой горячий внутренний призыв?

Нет, он не слышал, и вот как сам начал говорить:

— Читал я, знаете ли, сегодня утренние газеты… Ну и плохо… Все хуже и хуже… Нами совсем не управляют… Нами меньше управляют, чем самыми голыми дикарями Африки… Право, я не знаю… нет, я не могу и не хочу знать, куда мы идем… Во Франции нет больше принципов, нет традиций, религии, морали, уважения к законам, патриотизма, ничего нет, ничего, ничего… Ужасно!

— Действительно, — ответил я, разочарованный этими словами, которых я не ожидал от такого человека.

Эмиль Оливье продолжал:

— Ужасно!.. Дезорганизованное, невежественное правительство, набранное из бездарных провинциалов. Парламент, составленный из пиратов, связал вдобавок это правительство конституцией и держит его в плену. И социализм, как общий фон этой картины, социализм с его убийствами, восстаниями, стачками, всеми революционными насилиями, совершаемыми в рамках законности!.. Вот что у нас теперь есть… Если бы еще, по крайней мере оставался резерв, арьергард в политическом персонале… из таких людей как я?.. Ах! увы!.. Никто ничем не интересуется, кроме своего собственного благополучия, никто ни о чем не думает, кроме как о своих карманах, о своем чреве, и все забыли Ламартина… Неслыханный позор! и я не понимаю, как Франция их терпит так долго… Терпение Франции меня возмущает, бесит… Оно приводит меня в отчаяние, я выхожу из себя… И ваше спокойствие изумляет меня…

Так как я молчал, онемев от удивления, то он продолжал упрекать меня:

— Вы не видите, что делают эти преступники? Они роют пропасть, которой нельзя будет никогда засыпать… Еще несколько недель такого правления, самое большое, еще несколько месяцев и… знаете, что будет?..

— Говорите! — ответил я очень холодно.

— Крах, мой дорогой, и — запомните мои слова — распадение отечества… о-те-че-ства!.. ясно?

— Вы очень строги, господин Эмиль Оливье.

Это имя: Эмиль Оливье, произнесенное мною непосредственно после конца его фразы „распадение отечества“, которую он с такой наглостью и бесстыдством подчеркнул, — это имя прозвучало в вагоне как эхо- трагического прошлого. Я весь задрожал при этом имени. В тот самый момент, когда оно слетело с моих уст, я ясно и отчетливо вдруг услышал громкие крики возмущения, плач вдов, проклятия матерей, отчаянные вопли побежденных.

Но, если раньше он не слышал моего страстного призыва к смирению и раскаянию, то и теперь это имя Эмиль Оливье, грубо брошенное ему в лицо, донеслось до него лишь как эхо его собственного тщеславия и непомерного самомнения. Он улыбнулся, услышав свое имя, словно увидев в нем, как в зеркале лжи, свое собственное изображение и остался им очень доволен.

— Нет, я не строг. — ответил он напыщенным тоном. Я справедлив и дальновиден, вот и все… и патриот… Я политик высшей школы, государственный человек с ясным взглядом, я воспитался на великих образцах истории и закалил себя в жестоких боях современной борьбы, прославившей мое имя… Я знаю людей, мой дорогой, и знаю как ими руководить и управлять… Я знаю также политическое положение Европы, ее необузданное властолюбие, ее тайные происки, знаю, чего она ждет от нашей продажной литературы и прогнившего искусства, какие надежды возлагает на наше легкомыслие и наше невежество… Вот почему я вам говорю: „мы идем к нашей гибели, мы идем к распадению отечества… о-те-чества!..“

Великолепным ораторским движением руки он сбросил с головы шотландскую шапочку, которая покатилась по подушкам, заваленным газетами и брошюрами, и продолжал:

— Соглашение заключено между великими державами… раздел предрешен… у меня самые точные сведения на этот счет… я сделал все, что я мог… Но что я мог сделать без полномочий? Я теперь ничто… У меня осталось только мое красноречие и мой политический гений… Меня не послушались… Теперь послушают великих гениев, а красноречие в презрении… И вот что было решено… Ах, мое сердце кровью обливается!.. Испания присоединит к себе Пиренеи; Италия — Пиццу, Савойю и устье Роны; Германия захватит Эльзас, Лотарингию и Шампань… А Англия, ненасытная Англия возьмет, конечно…

И он очертил в воздухе круг, который должен был изобразить земной шар…

Я не слушал больше, я только смотрел на него… И судя по выражению его лица, отнюдь нельзя было сказать, что он смеется надо мной или над самим собой, что вся эта невероятная, циничная мистификация — одна только комедия… Откладывая присоединение Эльзас-Лотарингии к Германии на будущее время, он и не подумал, что это может показаться оскорбительной забавой с его стороны. Он совершенно искренно верил в это непонятное заблуждение, или, может быть, опьянен был своими патриотическими чувствами. И он продолжал говорить с неподдельным гневом, с пророческим огнем в глазах. Он говорил обо всем, судил обо всем, безжалостно, без снисхождения осуждая и людей, и события, подогревая свой пессимизм обвинителя разнузданностью своей речи. Помимо своей воли я уловил еще одну фразу:

— В политике никто не имеет права ошибаться… Ошибка-преступление, ошибка — измена…

Мое изумление было так велико, что я ни на одну минуту не подумал протестовать, заставить его постыдиться себя самого и указать на позорный столб, с которого тридцать лет забвения, но не прощения не могли сорвать его. И зачем было напоминать?.. Ведь он за минуту до этого не вздрогнул, услышав свое позорное имя Эмиля Оливье, и не застучал зубами от страха; он не спрятался с головой под одеяло и не подумал размозжить себе голову, бросившись темной ночью через окно вагона…

Да, это было бесполезно. Я понял теперь страшную тайну его поведения, я нашел объяснение его наглому бесстыдству:

Господин Эмиль Оливье все забыл!

В виду такого странного патологического явления у меня пропал вдруг мой гнев, и я обратился к ному, как к больному или сумасшедшему.

— Будет! — сказал я ему мягким тоном… уж поздно… укройся одеялом, ложись, умолкни, наконец… и усни!

Вчера я увидел в аллее Эмиля Оливье. Он гулял с Оссонвилем и был очень взволнован… И я слышал, как он все предсказывал самые ужасные бедствия для Франции…

— Уверяю вас… дорогой коллега, в самом недалеком будущем наступит это распадение отечества… о-те-че-ства.

— Нам ну ясен король… доказывал Оссонвиль.

— Нет… возразил горячо Эмиль Оливье… император.

— Император-король… согласился Оссонвиль.

Я не слышал дальнейшего разговора… до меня долетало только, как Эмиль Оливье резким голосом выкрикивал:

— …о-те-че-ства!.. о-те-че-ства!

IX

Сегодня утром у меня был Клара Фистул. Он рассказал мне, между прочим, что полковник барон де-Пресале проводит дни и ночи за игрой в баккара… Администрация казино сама оплачивает эту детскую игру полковника… Она ассигновывает ему по одному луидору на каждую ставку и сама потом расплачивается с банкометами…

— Понятное дело… объяснил мне Клара Фистул… Уважение к армии прежде всего… К тому же это сущие пустяки… в общей сумме расходов…

Вчера ему повезло, и бесстрашный полковник выложил на стол стофранковую бумажку и, дождавшись своей очереди, весело крикнул:

— Ставлю все сто!..

Крупье колебался, не зная, что делать…

— Но, полковник?.. — пробормотал он.

Ну, что?.. Что?.. Не знаете, что такое стофранковая бумажка?..

Но в это время как-раз за спиной героя-солдата стоял директор. Он наклонился к нему, осторожно дотронулся до его плеча и очень тихо сказал:

— Осторожней, полковник… вы увлекаетесь…

— Вы думаете?.. — удивился полковник… Ах, черт возьми!..

И, обратившись к крупье, он добавил:

— Только один луидор… трусишка…

Настоящий солдат, как видите…

В самый разгар дела Дрейфуса полковник иногда заходил ко мне по утрам… Он входил в комнату, кашляя, отплевываясь и ругаясь…

И вот наши разговоры с ним:

— Как дела, полковник?

— Да, вот!.. Поправляюсь понемногу, как видите… Трудные минуты пришлось пережить, что и говорить!..

— Ваш патриотизм…

— Тут не в патриотизме дело… речь идет о моем чине…

— Но ведь это одно и то же…

— Конечно, одно и то же…

— Ну?

— Ну вот… целых две недели пришлось дрожать, как бы эти типы не лишили меня моего чина… честное слово!..

— Но теперь дело уладилось?.. Вы успокоились?

— Успокоился… успокоился?.. Дух немного перевел, вот и все… Посмотрим, что еще будет… посмотрим…

Тут полковник задумался и, насупив свои нависшие брови, казалось, проникал своим взглядом в будущее… Я прервал его думы.

— А что, полковник, опять собираетесь ругать штатских в своих приказах грязными свиньями… и грозить космополитам, что распорете им животы вашей славной шпагой?

— Легко вам говорить!.. Нет, я посмотрю — сначала, куда ветер потянет… Если правительство будет стоять в стороне… ах! тогда ручаюсь вам, я заткну глотку этим космополитам приказом поострее…

— Ну, а если правительство проявит твердую власть и примет серьезные меры против преторианского подстрекательства?

— Тогда другое дело… тогда молчок… Или я им даже заявлю, что уважаю их продажные законы… и подчиняюсь их дурацкой республике… Солдат я или нет?.. Значит, руки по швам и налево кругом!..

— Ах! вовсе уж не так сладко живется солдату, — прибавил он с грустью в голосе… Хочешь, но хочешь, а держи саблю в ножнах… Что прикажете делать?.. Патриотизм…

— И полковничий чин…

— Это одно и то же…

— Разумеется…

Бравый полковник шагал по комнате и сосал сигару. Выпуская клубы дыма, он в то же время приговаривал:

— Погибла Франция, честное слово!.. Франция в когтях космополитов…

— Вы вечно говорите о космополитах… Простите за нескромный вопрос, что это, собственно, за люди, по вашему?..

— Космополиты?

— Да, полковник, пожалуйста…

— Почем мне знать?.. Низкие твари… грязные свиньи… проклятые изменники, не знающие отечества…

— Конечно… а еще?

— Предатели… франк-масоны… шпионы… штафирки, да мало ли?

— Точнее, полковник.

— Боже мой! да всякая сволочь.

И полковник снова закурил свою сигару, которая совсем было потухла в бурном потоке филологических объяснений…

— А не слыхали вы? — продолжал он… Говорят, будто Галлифе собирается отменить форму в армии?

— Нет, не слыхал…

— Начнут, говорят, с панталон, и уже на смотру 14 июля можно будет одеть ad libitum: белые, голубые, бархатные, велосипедные… А для командиров будут обязательны цилиндры… Ни белых перьев… ни султанов… Не дурно?.. Уж лучше армию уничтожить немедленно… Ну, что такое армия без султанов?.. Как вы тогда отличите штатских от военных?..

— Мало ли, полковник, как можно отличить штатских от военных?..

— А в газетах, говорят, пишут… будто Дрейфус вернулся во Францию?..

— Совершенно верно, полковник.

— Вот так скоро… Ловко, нечего сказать…

— Но, если он невинен?

— Невинен?.. Жид… невинен? Шутите!.. Да если бы даже и так?.. Что из этого следует?.. Невинен!.. Ну, а дальше?.. Это не резон…

— Позвольте… полковник!..

— Никаких „позвольте“… Дрейфус осужден? — Да. Военным судом? — Да… Жид он? — Да… Ну и довольно… Ах! если бы у нас вместо правительства космополитов было правительство истинных патриотов, его живо вернули бы на его остров, этого негодяя!.. Раз, два… раз, два!.. Арш!.. Невинен!.. Да, если уж позволяет себе быть невинным без разрешения начальства, то это негодяй, слышите вы… сволочь, а не солдат… А как себя держит этот несчастный изменник?

— Говорили раньше, что он очень изменился, угнетен…

— Комедия! Разве невинный человек бывает когда-нибудь угнетен? Разве я угнетен? Помилуйте!.. Если ты уверен в своей невинности, так кричи об этом, труби повсюду! Какого черта бояться! Высоко держи голову… по-солдатски.

— Именно так, полковник, и поступает Дрейфус… Первые сведения оказались неточными… На самом деле Дрейфус очень бодро себя чувствует и готов к борьбе…

— Хвастун, значит?.. Нахал?.. Конечно!.. Разве я не говорил?.. Невинный человек не позволит себе дерзости или бахвальства… Он будет ждать молча, с опущенной головой, руки по швам… по-солдатски… Да и помимо этого… Виновен он или нет, но он осужден… и нечего возвращаться к этому… иначе Франция окончательно погибла… Вот послушайте, какой со мной случай был… На-днях мои друзья, владельцы скаковых лошадей, устроили состязание и на крупную сумму… В виду моего общеизвестного бескорыстия меня выбрали судьей… Пришли мы на место… Лошади бегут… Что случилось со мной, и сам не знаю… помрачение какое-то… но выходило так, что на первое место я ставил ту лошадь, которая приходила последней… Друзья мои подняли шум, крик…

— А вы, полковник?

— А я, мой друг, я настаиваю на своем решении… а их посылаю к черту. „Я ошибся, говорю я, это верно… глаза на затылке были, признаю… а все-таки будет по моему!.. Если бы я был штатским, грязным штафиркой, космополитом, я дал бы первый приз лошади, которая действительно его выиграла… или отменил бы бега… Но я солдат… и сужу по-солдатски. Дисциплина и никаких ошибок… Я считаю бега правильными… убирайтесь!..“ И они ушли…

— Но где же справедливость… полковник?..

Бравый полковник пожал плечами, скрестил свои руки на груди, увешанной крестом и всякими другими знаками отличия, и сказал:

— Справедливость?.. Посмотрите на меня… Разве я похож на грязного штафирку?.. Боже мой! солдат я или нет?

— Ах, полковник! — возразил я… я даже боюсь, что вы больше солдат, чем вам по чину полагается.

— Все равно… кричал храбрый воин.

Он зашагал по комнате, с шумом двигая стульями, и заорал во все горло:

— Смерть жидам!.. Смерть жидам!..

Сегодня вечером полковник барон де-Пресале председательствовал на банкете, устроенном курортными патриотами X. генералу Аршинару, „нашему знаменитому гостю“, как его называет местная газета… Этот блестящий банкет состоялся в ресторане казино. И какие пламенные тосты там произносили! Полковник, по своему обыкновению, был красноречив и лаконичен.

— Да здравствует Франция, черт возьми! крикнул он, поднимая свой бокал…

Если мы одним ударом не захватили Египта, не прогнали англичан из Фашоды, немцев из Эльзас-Лотарингии и всех иностранцев отовсюду… то это вина не наша с вами, господа…

Несколько лет тому назад, генерал Аршинар не довольствуясь своей военной славой, захотел стяжать себе и литературные лавры и поместил в Gazette Européenne ряд статей, в которых излагал свои колонизационные планы. Планы были простые, но грандиозные. Заимствую несколько выдержек оттуда:

„Чем больше будут бить правых и виноватых, тем больше любить будут“

Или вот:

„Шпага и нагайка лучше всяких договоров“.

Или вот еще:

„…Безпощадно убивая в большом количестве“.

При всей своей неоригинальности эти идеи показались мне любопытными, и я отправился к этому бравому солдату с патриотической целью интервьюировать его. Не легко было проникнуть к этому славному завоевателю, в мне пришлось вести долгие переговоры для этого. К счастью мне удалось достать рекомендательные письма из „высших сфер“, перед которыми должен был преклониться даже и этот герой. После некоторых возражений, сделанных только для вида, он согласился, наконец, меня принять… Одному Богу известно, как билось мое сердце, когда меня проводили к нему.

Я должен сказать, что принял он меня с той милою грубостью, которая у господ военных заменяет радушие. Это было какое-то шумное, простое радушие, столь любезное сердцу француза, который читал Жоржа д'Эспарбэса. Одетый в красный бурнус он сидел на тигровой шкуре и по-арабски курил кальян. Его лаконическое приглашение сесть против него на простой бараньей шкуре напомнило мне команду: „раз, два!.. раз, два!“ Повинуясь его приказу, я испытывал глубокое волнение. Эта иерархия шкур навела меня на философские размышления и на мало утешительные для меня аналогии.

— Штатский?.. Военный?.. Кто?.. Кто вы такой?.. осыпал меня вопросами генерал.

— Территориальный! ответил я примирительно.

— Фу! презрительно фыркнул он.

Мне пришлось бы наверно неприятную минуту пережить из-за моего двусмысленного ответа, но в это время как раз вошел в комнату странно одетый маленький негр с подносом, уставленным бутылками и стаканами… Это был мирный момент, когда герои пьют.

И я был рад, что судьба привела меня сюда в адмиральский час.

— Гомм?.. Кюрасо?.. Чего?.. кратко спрашивал достославный воин.

— Чистой, генерал…

По одобрительной улыбке, с которой встречено было мое храброе заявление, я увидел, что мне удалось завоевать расположение и, может быть, даже уважение великого суданского цивилизатора.

Пока генерал с большим благоговением готовил аппетитные напитки, я осматривал комнату. В ней было очень темно.

Окна и двери были задрапированы восточными материями, несколько устаревшими на мой взгляд и напоминавшими улицы Каира. На стенах сверкало своей сталью разнообразное оружие.

На камине между двумя вазами, в которых красовались покрытые волосами скальпы вместо цветов, набитая соломой голова ягуара держала в своих острых клыках хрустальный шар, внутри которого циферблат маленьких часов показывал время через увеличительное стекло. Но больше всего привлекли мое внимание самые стены. Вся их поверхность была обтянута какой-то особенной, тонкой кожей с очень нежной лереей. Темнозеленый цвет этой кожи и темнокрасные пятна производили на меня удручающее впечатление, вызывали во мне необъяснимое болезненное состояние. Какой-то странный запах, сильный, приторный запах, не поддающийся определению, распространялся от этой кожи, — запах sui generis как выражаются химики.

— А! а! любуетесь обивкой?.. — воскликнул генерал Аршинар. Физиономия его вдруг расцвела. Расширенными ноздрями он с видимым удовольствием втягивал этот двойной запах кожи и абсента.

— Да, генерал…

— Что, поражены?

— Совершенно верно, генерал.

— Из кожи негров, милый мой.

— Из…

— …кожи негров… да… Не правда ли блестящая мысль?

Я почувствовал, что бледнею. От сильного отвращения у меня появилась тошнота. Но я постарался скрыть свою мимолетную слабость. Впрочем, глоток абсента скоро восстановил равновесие в моем организме.

— Действительно блестящая мысль… подтвердил я.

— Нужно хоть какую-нибудь пользу из негров извлечь, а то даром пропадают… и наши колонии по крайней мере на что-нибудь пригодятся… Я давно это твержу… Посмотрите, молодой человек, пощупайте… Настоящий сафьян, первый сорт… Пусть кордовские кожевники попробуют такую сделать…

Мы встали со своих шкур и стали обходить комнату, внимательно осматривая тщательно сшитые полосы кожи, покрывавшей стены.

— Блестящая идея! повторял каждую минуту генерал… Пощупайте… Красивая кожа… прочная… непромокаемая… Сколько денег сбережет!.. настоящий клад для бюджета…

Я сделал вид, что хочу познакомиться с выгодами нового способа кожевенного производства и стал ему задавать технические вопросы:

— Сколько негров, генерал, потребуется для обивки такой комнаты?

— Сто девять, ровным счетом… население маленькой деревушки. По, конечно, не все идет сюда… В этих кожах, в особенности женских, есть очень тонкие, нежные части, которые годятся для художественной работы… для изящных безделушек… для портмоне, например… для дорожных чемоданов, несессеров… и даже для перчаток… для траурных перчаток… Ха! ха! ха!

Я также счел нужным засмеяться, хотя в душе у меня поднимался протест против этой людоедской, колониальной веселости.

После детального осмотра мы снова заняли наши места на шкурах, и генерал, удовлетворяя моему любопытству, стал подробнее разъяснять этот вопрос.

— Хотя я не люблю ни газет, ни газетчиков, начал генерал, но я не сердит, что вы пришли ко мне… Вы дадите широкую огласку моей колонизационной системе… В двух словах я вам изложу все дело… Как вы знаете, я не люблю фраз, не люблю лишних слов… Прямо к делу… Слушайте!.. По моему, единственный способ цивилизовать людей — это убивать их… Какую бы систему зависимости вы ни установили для покоренных племен… протекторат, присоединение и пр., и пр… они всегда останутся вашими врагами и всегда будут волноваться… Все излишние затруднения я рекомендую удалить массовым истреблением этих народов… Ясно? Только вот… столько трупов… громоздко и не гигиенично… эпидемии могут развиваться… Что же! я их дублю… выделываю из них кожу… Вы сами видите, какая кожа получается от негров… Роскошь!.. Я резюмирую… С одной стороны подавление восстаний… с другой создание богатой промышленности… Такова моя система… Со всех сторон выгодно… Что вы на это скажете, а?

— В принципе, ответил я, я с вами согласен, насчет кожи… но с мясом, генерал?… что вы с мясом делаете… Вы его едите?

Генерал подумал несколько минут и сказал:

— С мясом?.. К несчастью, негры не съедобны; некоторые из них даже ядовиты… Впрочем, если это мясо известным образом заготовить, то из него, я думаю, можно получать хорошие консервы… для армии… Нужно посмотреть… Я предложу правительству что-нибудь в этом роде… По наше правительство слишком сентиментально…

— Поймите, молодой человек, продолжал генерал более доверчивым тоном, поймите, что эти сантименты нас губят… Мы не народ, а мокрые курицы, блеющие овцы… Не умеем принять решительных мер… С неграми… еще куда ни шло… справляться можно… Избиения среди них не вызывают криков… потому что общественное мнение не считает их за людей, а почти за животных… Но попробуйте оцарапать только белого?.. А! та! та!.. Такая грязная история поднимется!.. Я вас по совести спрашиваю… На что нам нужны наши арестанты, наши каторжники?.. Они нас разоряют, а что мы от их получаем?.. Что?.. Скажите мне, пожалуйста… А как вы думаете, разве из этих каторжных тюрем, центральных и всех других исправительных домов нельзя было бы устроить великолепных казарм?.. А какую кожу можно было бы выделывать из этих пенсионеров!.. Кожа преступника! Да вам все антропологи скажут, что нет лучше ее… Но что говорить!.. Подите, троньте белого!

— Генерал! — прервал я его, — у меня мелькнула блестящая мысль… простая, но гениальная мысль.

— Говорите!..

— Можно красить белых в цвет негров, чтобы пощадить национальную сентиментальность…

— Так… а потом…

— А потом убивать… а потом дубить их кожи!..

Генерал стал серьезным, озабоченным.

— Нет! — воскликнул он, без обмана… Такая кожа была бы подлогом… Я солдат, честный солдат… Теперь убирайтесь… Мне нужно работать…

Я допил свой стакан, на дне которого оставалось еще несколько капель абсента и ушел.

Отрадно время от времени встречать таких героев… истинных выразителей народного духа.

X

Маркиза Параболь положительно революционизирует местное население и всех приезжих своими туалетами и поразительной красотой… Я когда-то знавал ее и даже очень близко — но ничего дурного в наших отношениях не было, как вы сами увидите… Можно бы, пожалуй, возобновить знакомство… Но мне как-то в голову не приходило… Зачем?.. Я даже рад, что мое лицо не напомнило ей о наших прежних интимных отношениях, хотя мы и встречаемся утром и вечером, в буфете, в аллеях, в клубе…

С первым мужем она развелась, второго похоронила. Теперь я не знаю, что с ней, чем она живет и почему называется маркизой Параболь… Да и знать мне это незачем… Здесь у нее много поклонников… Вечные празднества, прогулки… Всегда за ней целая свита обожателей, всех видов животной чувственности.

Но вот, видите ли, курорты оказываются единственным местом, где божественное Провидение еще дает знать о себе.

Несколько дней тому назад по соседству со мной поселился в отеле какой-то господин с очень грустным лицом, или, вернее, совершенно безличный… Седая голова, серое лицо, серый костюм и, наверное, серая душа, все под один цвет… Спина согнута, ноги дрожат… И несмотря на это чувствуется, что это не очень старый человек… У него угловатые манеры и вид маньяка… Несколько раз за обедом, на дворе отеля, на прогулке я замечал, что он упорно смотрит на меня… Его взгляд раздражал меня, хотя в нем не видно было никакой вражды… Но я все-таки уже готов был положить конец этому, как вдруг вчера этот господин совершенно неожиданно вошел в мою комнату…

— Извините… — сказал он мне… но это сильнее меня… Мне нужно, наконец, отвести себе душу… Вы очень хорошо знаете маркизу Параболь… Я вас часто, очень часто встречал с ней… в театре… ресторане…

— Совершенно верно, знал… ответил я холодно.

И я счел нужным по глупости прибавить:

— Ничего дурного между нами не было…

— Я знаю.

Затем после некоторого молчания он представился:

— Я первый муж маркизы…

Я поклонился и вопросительно посмотрел на него.

— Видите ли… Я до сих пор люблю маркизу… Я следую за ней повсюду… По я не осмеливаюсь ни заговорить с ней, ни написать… Поэтому, я подумал…

— О чем?

Он вдруг как-то смутился…

— Ах… — воскликнул он со вздохом… моя судьба поистине необычайна… Вы мне, может-быть, позволите сначала рассказать вам странную историю моего брака?

Я жестом выразил свое согласие.

— Маркиза, начал он, была маленькой женщиной с белокурыми волосами и розовым личиком, когда я женился на ней. Она была очень своеобразная, живая и хорошенькая. Это было оригинальное, подвижное, восхитительное маленькое животное. Она прыгала как козленок в Люцерне и щебетала как птичка в лесу весной. В сущности она не была вполне ни женщиной, ни маленьким животным, ни птичкой. Это было существо более сложное, более оригинальное. В ее уме, шумном веселье, беспечном щебетании, неожиданных капризах, в полном равнодушии к моим вкусам, чувствам, любви, во всех ее проявлениях видны были черты всех этих трех существ. Но любопытнее всего была ее душа, совсем маленькая душа, как у мухи, чувствительная, вздорная, вибрирующая, которая вечно кружилась и билась около меня с криком и смехом, от которых можно было с ума сойти.

Лора была моей шестой женой… Да, верно, шестой! Две первые умерли. Не знаю отчего. Другие меня в один прекрасный пень покинули… Также не знаю почему. И еще менее понимаю, какая тайная, враждебная сила заставляла меня жениться. Ведь я заранее знал, что ждет меня.

Моя жизнь, смею вам сказать, какое-то сплетение противоречий… Мне кажется, что я самый безобидный человек в мире. Я никогда не злюсь, не дуюсь, не нервничаю. Я готов все сделать, чтобы угодить своим близким. Я исполняю все их капризы, как бы вздорны они ни были. Ни жалоб, ни ссор, ни обид, ни приказаний, никогда ничего подобного. Я совершенно отказываюсь от своих желаний, привычек, я готов пожертвовать собой для счастья того, кто живет со мной. И несмотря на эти героические усилия обезличить себя, я не могу удержать около себя женщины больше трех месяцев. Все они совершенно одинаково тяготились мною. Брюнетки, блондинки, маленькие, большие, полные, худые, все одинаково презирали меня. Не проходило и трех месяцев, как они исчезали… Одни умирали, другие без всяких основании покидали меня. Без всяких оснований, уверяю вас, разве только на том единственном основании, что как мужчина и женщина мы были антиподами по отношению друг к другу.

Да, да, я знаю, что мне могут сказать… Скажут, конечно, что я сам был виновником своего несчастья… Но что прикажете делать… Я не могу выносить одиночества. В одиночестве я совсем несчастный человек. Меня заедает тоска, и преследуют страшные образы. Это еще хуже женщины. Мне необходим всегда шум семейной обстановки. Мне уже не важно, будет ли это музыка или скрежет зубовный, лишь бы только что-нибудь было и отгоняло от меня страшные призраки тишины.

Я вам расскажу одну совершенно непонятную историю. Прошу извинить меня. Я буду краток и буду избегать пошлостей.

В первую же ночь после свадьбы со мной произошел странный и неприятный случай. Я сжимал в своих объятиях свою жену со всем пылом своей страсти, как вдруг Лора быстрым движением вырвалась из моих рук и, отбросив меня в сторону, — воскликнула:

— Более мой! какая я беспамятная… Боже мой! Боже мой!., я забыла помолиться святому Жозефу!

Не обращая внимания на мое удивление и непристойный беспорядок, она встала на колени на кровати и с распущенными волосами и обнаженной шеей стала осенять себя крестным знамением.

— Святой Жозеф, молилась она, будь милосерд к папеньке, к маменьке, к сестричке… пошли им счастья и долголетия!.. Будь добр к моим миленьким кошечкам Плюме и Кики и бедному Николаю (это был попугай), — он уже стар, не поет больше и я боюсь, что он умрет… Будь добр также к моему мужу и пусть он не причиняет мне боли.

Затем, приняв более брачную позу, она с улыбкой на устах сказала:

— Ну вот… готово… Теперь можете продолжать…

Но пыл пропал уже у меня… и мне невозможно было вернуть этот момент очарования. Лора не могла скрыть от меня своего чувства досады, которое долго видно было в углах ее рта.

На следующий день мы отправились после завтрака гулять в поле. Она блистала своей красотой. Настроена была весело и даже несколько шаловливо. Каталась по траве, заговаривала с цветами, птицами, бабочками и сама казалась цветком, птичкой, бабочкой… Ее маленькая душа, как у мухи, кружилась и жужжала в солнечных лучах… В каштановом лесу, где мы были одни, я схватил ее в свои объятия… Уже было поздно, и мы решили вернуться. Она была немного утомлена и шла опираясь на мою руку. Я был в восторге от своего счастья и также хранил молчание, в котором слышались громкие слова, шумная музыка и раскаты грома. Вдруг она оставила мою руку и мелкими, осторожными шагами, как сорока, прыгающая утром по влажной траве, выбралась на тропинку, которая вела через дорогу вправо в долину.

— Куда ты идешь по тропинке? — закричал я, куда ты идешь?

— Наш дом как раз напротив, за холмом… Сюда ближе, — ответила она.

Легкая и воздушная она продолжала прыгать по тропинке. Я догнал ее.

— Эта дорога никуда не ведет, моя дорогая… Она выходит к речке…

— Ну что же, — возразила Лора, если она ведет к речке… мы пройдем через мост.

— Но там нет никакого моста…

— Нет моста?.. Зачем ты говоришь, что нет моста?.. Это не любезно с твоей стороны… Зачем же эта тропинка, если нет моста?.. Смешно было бы…

И вдруг строго, повелительным тоном прибавила:

— Я хочу пройти через мост, вот и все!.. Слышишь?.. Иди через деревню, если тебе угодно.

В самых мягких выражениях я попытался разубедить ее, но она заставила меня замолчать своим резким тоном. Я не смел настаивать и пошел за ней по тропинке среди булыжника, который ранил нам ноги, и терновых плетней, которые рвали ее платье…

В конце тропинки протекала широкая и глубокая речка, над которой с другого берега свесились ветви ивы и ольхи. Темно-зеленая поверхность воды напоминала пропасть.

— Вот видишь! — сказал я мягким голосом и без всякого упрека… Нет моста… И ты устанешь.

Она сделала недовольную гримасу, но ничего не ответила. Несколько минут она простояла и смотрела на зеленую поверхность воды, на ивы и ольхи на другом берегу. Мы повернули обратно. Мы оба как-будто стеснялись чего-то. Мы оба были подавлены какими-то новыми предчувствиями, и наш путь стал для нас трудным и тревожным, как восхождение на Голгофу.

Лора еле передвигала ноги от усталости, и я несколько раз предлагал ей опереться на мою руку. Она на-отрез отказывалась.

— Нет… Нет… Я не хочу твоей руки… Я ничего от тебя не желаю… Ты злой человек.

Вечером она не вышла к столу и не хотела впустить меня в свою комнату, заперев ее на ключ.

— Убирайся… — крикнула она мне за дверью… Я очень больна… Я не хочу тебя больше видеть…

Напрасно я умолял, употребив в дело все свое красноречие и заклиная простить невольно причиненную обиду… Я даже стал оправдываться.

— Ну, да, да! — закричал я, поворачивая ключ в замке… Конечно… Там был мост…

Она оставалась неумолимой и упрямо повторяла:

— Нет… нет… слишком поздно!.. Я не хочу тебя больше видеть… Убирайся…

— Боже мой! — говорил я себе, удаляясь в свою комнату, еще одна уходит от меня… И почему? Что с ней такое происходит?.. Не может мне простить, что не было моста через речку?.. Возможно… Ведь покинула же меня Клементина только потому, что, когда она однажды вечером возвращалась с бала, пошел дождь и испортил ей платье… Или она чистосердечно верит в эту минуту, что это я из умышленной жестокости, пользуясь своим авторитетом мужа, заставил ее усталую идти по тропинке и переходить через заведомо несуществующий мост?.. Мне бы хотелось знать это… Может, быть, она сама этого не знает…

— Не правда ли, как удачно все складывалось для меня?

Он замолчал…

— А потом, — спросил я… вы развелись?

— Да… через шесть месяцев… Я был слишком несчастлив.

— А она вторично вышла замуж?

— На следующий год она вторично вышла замуж за красивого молодого человека Жозефа Гардара. Я его хорошо знал…

После некоторой паузы он прибавил:

— Он умер от нее…

— Как же это случилось?

— О! очень комично.

Он слегка усмехнулся.

— Я вам расскажу этот анекдот. Это было через неделю после их свадьбы. Они обедали одни у себя дома. Когда они встали из-за стола, Лора сказала своему мужу:

— Мой друг, я хочу, чтобы ты принял ванну.

Гардар с удивлением смотрел на нее.

— Ванну?.. Теперь?.. Зачем?

— Я так хочу, мой друг.

— Разве я грязен?

— О, нет!.. Но я. хочу, чтобы ты принял ванну сейчас же.

— Но это безумие!.. Вечером, да… но теперь?

— Я так хочу… хочу… хочу…

Она говорила со сложенными руками, с мольбой в голосе.

— Это бессмысленная просьба, моя дорогая… И кроме того, уверяю тебя, это опасно…

— О! сделай мне это удовольствие… Я хочу, мой дорогой…

Она села к нему на колени, нежно обняла его и прошептала:

— Прошу тебя… сейчас!

Они пошли в ванную комнату. Лора сама хотела приготовить ванну и разложила на столике мыло, щетки, волосяные перчатки, пемзу…

— Я сама буду растирать тебя… Посмотришь, как хорошо будет.

Раздеваясь, он продолжал еще протестовать:

— Какая глупая мысль!.. Да и опасно… так скоро после обеда… Знаешь, некоторые умирали от этого.

Она заливалась громким смехом:

— О! некоторые… Никогда не умирают, когда делают удовольствие своей жене.

Он начинал сердиться.

— Но я ведь совершенно чист… Я сегодня утром принял душ… Я совершенно чист.

— Ну! Ну! не злись.

Крайне удивленный он вошел в ванну и опустился в воду.

— Так! — сказала Лора… Разве не приятно? Окунись хорошенько, мой милый… Так!.. Еще!..

Через несколько минут у Жозефа Гардара появилось какое-то странное неприятное чувство. Хотя вода была очень теплая, ему показалось, что ногам стало холодно. Он стал задыхаться. Лицо раскраснелось, в голове появился жар… В ушах зашумело, как от колокольного звона.

— Лора!.. — закричал он, Лора!.. Мне дурно… мне дурно…

Затем глаза его вдруг выкатились, и на белках появились красные жилки. Он попытался подняться, но руки беспомощно опустились в воду. Он поскользнулся и с шумом упал на дно ванны.

— Ах! мой милый, это не хорошо с твоей стороны так делать… прошептала Лора сквозь сжатые, губы.

Она рассердилась, ушла из ванной комнаты и улеглась спать.

На следующий день лакей нашел своего хозяина плавающим в ванне.

Мой собеседник покачал головой и сказал:

— А затем… черт ее знает, что она делала… А черт в данном случае — это вы, я… и другие… и все другие…

Он снова замолчал. На губах его играла какая-то насмешливая улыбка… Так как он оставался неподвижным, то я спросил у него:

— В чем же теперь дело?..

— Да вот видите ли!.. Мне незачем теперь вас беспокоить. Я поговорил о ней, и у меня пропала моя страсть… Странно, но я вдруг стал совершенно равнодушен к ней. Извините меня и не особенно насмехайтесь над моим странным визитом.

Он поднялся. Я проводил его до дверей, где он все продолжал извиняться и кланяться.

Я весь остальной день провел в грезах и воспоминаниях… Комичные воспоминания, печальные грезы!..

Когда я знавал маркизу, она была любовницей моего друга, славного и красивого молодого человека Люсиена Прияна. Теперь Приян стал знаменитостью. Он богат, с большим положением и в короткое время сделал блестящую карьеру по службе в качестве военного шпиона.

Они оба очень скоро меня посвятили в свои любовные отношения не из чувства дружбы, как вы могли бы подумать, а просто потому, что и мог, по их мнению, быть им очень полезным… И кроме того я действительно как-то особенно располагаю людей посвящать меня в тайны… комедии…

Но в то время, о котором я говорю, Люсиен был беден. Он еще не успел выдать иностранным державам тайны нашего вооружения — пресловутые тайны Полишинеля — и наши мобилизационные планы. Он занимал какую-то жалкую меблированную комнату на улице Мартир с крайне бедной обстановкой, мало приспособленной для такого рода любовных отношений…

— Ты понимаешь, — говорил мне Люсиен, — я право не могу принимать у себя моей возлюбленной… Ведь моя квартира ниже всякой критики. Мебель покрыта гранатовым репсом, кресла без ножек… А кровать, трюмо, посмотрел бы ты… И это для нее, такой изящной женщины, привыкшей ко всякой роскоши!.. Непременно сбежит от меня… Для любви нужна красивая оправа!.. Подумай только, мой дорогой, у меня даже нет пианино, а на стенах развешаны эти ужасные литографии: „Возвращение моряка“, „Отдача знамен“, „Повешенный заяц“. Что могут дать эти картины такой богатой женщине, которая обладает художественными произведениями Мориса Дени — потому что она очень религиозная — и заказала свой портрет художнику Больдини!.. Так глупо не иметь теплой уютной квартиры с красивыми обоями, розовыми абажурами… и коврами для маленьких голых ножек!.. Если бы ты только знал, сколько великолепных случаев я упустил из-за этой противной комнаты, сколько денег я мог бы получить у замужних женщин при другой квартире!..

— Но, — возразил я… ведь твоя возлюбленная— вдова и свободна… Почему бы ей тебя не принимать у себя?

— Она не может, мой милый… из-за прислуги… К тому же у нее большие связи в католическом обществе… Она знакома с де-Мэном и Мако… Была продавщицей на благотворительном базаре…

— Какая у тебя прекрасная квартира, — продолжал он с мольбой в голосе… По-английски и в стиле Людовика XVI, как у нее… и так мило… так уютно!.. Как бы мы там наслаждались с ней! Вообрази, я уже готов был сказать моей бедняжечке, что я не могу принимать ее у себя… потому что со мной живут отец, сестра и две старых тетки разбитых параличом… Ведь это ужасно!.. Недоставало только, чтобы упустить еще и этот случай?.. Ах, если бы ты только захотел!..

Я уступил его просьбе. Три раза в неделю я отдавал свою квартиру для свободной любви Люсиена и его дамы сердца. Я сделал даже больше. Я одолжил Люсиену свои туфли, ночные рубашки, духи, ключ от своей тайной библиотеки. В порыве деликатности я приказал приготовить для их rendez-vous кое-что, чем подкрепиться: ветчину, имбирные пирожки, портвейн, чай и пр. Я знал таким образом все их радости.

— Какая у вас красивая квартира!.. говорила мне маркиза вечером в ресторане или театре, потому что на зло де-Мэну и Мако с их благотворительными базарами мы всегда были вместе… С каким вкусом!.. Она создана для любви!

— Правда… вы находите?.. Вы очень любезны…

— Но ваша уборная…

— Не нравится?

— Нет, не то!.. Но… у вас стыда нет… какие непозволительные картины!..

— И вы?..

— И ваши книги… какой ужас!..

— Но вы же их читаете?..

— Да, у вас великолепный вкус!..

Так мы проводили вечера в разговорах на серьезные темы.

Это продолжалось три месяца. В один прекрасный день Люсиен, бледный, убитый, со слезами на глазах пришел сказать мне, что все кончено. Она изменяла ему… Дикая, грубая и страшная сцена!.. Во время объяснения ему понадобилось разбить три моих зеркала и несколько маленьких дорогих безделушек… Он вернул мне ключ от квартиры и ушел.

Несколько лет я его не видел больше и совершенно потерял из виду маркизу Параболь.

Однажды вечером я ее снова встретил у одной австрийской дамы из Галаты, которая принимала у себя самую пеструю публику и каким-то бесцветным голосом пела Шумана. В этом доме никто друг-друга не знал, потому что гости беспрестанно менялись и набирались главным образом в иностранных колониях.

Я подошел к маркизе Параболь. Она была все такая же красивая, молодая, шаловливая, обольстительная и страстная, только волосы ее казались несколько более белокурыми, чем раньше.

— Ах, сколько лет! — воскликнул я… Что же с вами было… после этой катастрофы?

Маркиза Параболь внимательно посмотрела на меня, сморщила лоб, как бы стараясь припомнить.

— Какой катастрофы? — спросила она.

— Но ведь вы маркиза Параболь?

— Без сомнения… А вы кто такой?

— Жорж Вассёр… сказал я кланяясь… Помните?..

— Нет!..

— А Люсиена Прияна?

— Люсиена Прияна?.. Какого Люсиена Прияна?.. А, позвольте… Небольшого роста, блондин?

— Нет, мадам, большого роста, брюнет…

— Совершенно не помню.

— Большого роста, брюнет, которого вы так страстно любили… целых три месяца… у меня… в моей квартире… в прелестной квартире?..

Маркиза Параболь делала все усилия, чтобы вспомнить, перебирала в памяти всех своих любовников и все квартиры своих любовников… и с искренней грустью в голосе сказала:

— Нет, право… высокого брюнета… в вашей квартире… совершенно не помню… Нет, я думаю, что вы просто с ума сошли!..

Неделю спустя я ее снова встретил в другом доме у одной чилийской дамы из Канады, которая пела Шуберта голосом Иветты Гильбер… Она первая подошла ко мне и смеясь сказала:

— Вы наверно сочли меня сумасшедшей… тогда вечером?.. Ну, конечно, я теперь все вспомнила… Люсиен Приян!.. Как же!.. Боже мой, как он был глуп, этот бедный малый!.. И как мы оба ему изменяли!

— Я ему изменял, я?.. подскочил я… Но с кем?

— Да со мной же… Поцелуи… укусы… мои волосы! Ты уже все забыл, неблагодарный?

Теперь была моя очередь удивляться.

— Вы ошибаетесь, мадам… Вы не со мной изменяли моему другу Люсиену Прияну…

— Так с кем же?.. Позвольте!.. Ведь вы же были другом Люсиена Прияна?

— Совершенно верно!

— И я не с вами ему изменяла?..

Она очаровательно надула губки и недоверчиво посмотрела на меня.

В это время в зале поднялся шум. Хозяйка дома собиралась пропеть романс Шуберта, Маркиза Параболь отошла от меня.

Я не видел ее больше.

Я увидел ее только здесь.

Может быть завтра я буду говорить с ней…

XI

Я гулял перед обедом в саду с Трицепсом. Мы встретили очень изящную женщину, которая выходила из буфета. Она улыбнулась Трицепсу и сказала:

— Добрый вечер, мой друг…

— Добрый вечер, моя кошечка, — ответил Трицепс…

— Это Буль-де-Неж… объяснил мне Трицепс… бывшая любовница старого барона Кроппа… знаешь… старого барона Кроппа, который умер в прошлом году… Ах, мой друг, трудно и поверить, что бывают такие люди на свете!.. Вот, послушай…

Трицепс был очень доволен, что может рассказать историю. Взяв меня под руку, он начал:

„Однажды утром ко мне зашел барон и без всяких предисловий задал мне вопрос:

— Правда ли, доктор, что в крови есть железо?

— Правда…

— А!.. А я верить не хотел… сколько тайн в природе!

Губы у старого барона были влажные и дрожали. Глаза казались совсем мертвыми… Кожа на шее висела под подбородком, как плохо подвязанный галстук из мягкого мяса. Он подумал немного и сказал:

— И много железа… много?

— Ах!.. — воскликнул я. — Конечно, не такие заложи… как в Ариеже…

— Что вы этим хотите сказать?..

— Я хочу сказать, что из крови человека нельзя извлечь столько железа, чтобы — ну как бы вам сказать? — ну, чтобы построить, например, вторую Эйфелеву башню… Понимаете?

— Да!. да!.. да!..

Старый барон ритмически качал каждый раз головой, произнося слово: „да“. Он очевидно был разочарован…

— Впрочем, мне не нужно столько… — прибавил он.

Затем, после некоторого молчания он спросил:

— Значит, вы думаете, что можно извлечь железо… немного железа… из моей крови?.. из моей крови?..

— Гм!.. Почему нет?..

Барон улыбнулся и снова спросил:

— А, как вы думаете, золото также есть в крови?

— Ах, нет!.. Вы очень требовательны, дорогой барон. Золото бывает только в зубах… в больных зубах.

— Увы! доктор, у меня нет зубов, даже больных зубов, — сказал старик со вздохом. А если бы и были зубы и золота в зубах, то это все же было бы чужое золото, не мое, не из моего тела. Зачем же оно мне тогда? Значит вы уверены, доктор, что в моей крови нет золота?

— Уверен…

— Крайне досадно… жаль, право… я предпочел бы золото для моего кольца…

Я не стал спорить, так как знал что за бароном водятся странности. Но он опять зашлепал языком по своим слюнявым губам:

— Если бы вы знали, как я люблю Буль-де-Неж… Чего я только ей не дал… дома, лошадей, драгоценности, любовников, от которых она в восторге… У нее есть платья в пятьдесят тысяч франков… У нее есть все, о чем только может мечтать женщина… Но я хотел бы ей дать еще больше, дать то, чего не было никогда ни у одной женщины… Да, дать ей разом в вещественной, осязаемой форме все, что осталось от моей плоти и крови… одним словом, все мое существо, заключенное в ларчик, который был бы украшен самыми красивыми алмазами… Я готов умереть… Да, но хватит ли у меня крови для этого?

— Крови всегда хватит на это, — ответил я небрежно, — Впрочем… что выйдет, то выйдет…

— Ах, доктор!.. я себя плохо чувствую…

Истратив свои последние силы на свое старческое желанье, барон побледнел и упал в обморок. Я уложил его на диване, поднял ему ноги, дал ему нюхать острых солей и стал бить по лицу мокрой салфеткой… Обморок продолжался несколько минут. Когда он очнулся, я распорядился, чтобы два человека довели его до кареты, которая дожидалась его на улице… Еле двигая губами, он начал бормотать:

— Ах!.. Буль-де-Неж!.. Буль-де-Неж!.. Я тебе подарю…

Он лежал на подушках, бессильно свесив свои ноги и опустив голову на грудь и, все продолжал бормотать:

— Да!.. так… все мое существо… я тебе подарю все мое сущ…

На следующий день он отправился к известному в науке химику.

— Я прошу вас, — сказал он ему, — взять из моих вен столько крови, сколько нужно, чтобы добыть из нее тридцать пять грамм железа.

— Тридцать пять грамм?.. — воскликнул изумленный химик… Черт возьми!

— Разве это много? — спросил барон с беспокойством…

— Много…

— Я заплачу, сколько нужно… И берите всю мою кровь, если потребуется…

— Дело в том, что вы очень стары…

— Если бы я был молод, — возразил барон, — я не стал бы дарить моей любимой Буль-де-Неж свою кровь… нашел бы что-нибудь другое…

По истечении двух месяцев химик доставил барону маленький кусочек железа.

— Тут только тридцать грамм… — сказал он ему.

— Какой маленький кусочек!.. — прошептал едва слышным голосом бледный, как полотно, барон…

— Ах, барон!.. Ведь железо тяжелый металл и занимает очень малый объем.

— Какой маленький кусочек!.. какой маленький кусочек!

И рассматривая маленький кусочек железа, который он держал дрожащими пальцами, он говорил со вздохом:

— Итак, вот все мое существо… красоты в нем нет… Однако в этом черном зерне вся сила моей любви… Как Буль-де-Неж будет гордиться этой драгоценностью… драгоценностью из моей плоти… и крови… Ведь в ней моя жизнь!.. И как она будет любить меня!.. И как будет плакать от любви!

Он еле слышно прошептал последние слова, не будучи в силах произнести их громко… И затем стал говорить, как бы про себя:

— Маленький кусочек… однако нет и не было никогда на свете ни у одной женщины ни на шее, ни на пальцах такой большой драгоценности…

Он заснул беспокойным сном, полным кошмаров…

Чрез несколько дней барон лежал в предсмертной агонии. Буль-де-Пеж стояла у его постели и смотрела тоскливым взглядом, который говорил: „Старик меня бесит… никак не умрет… мне хочется уйти…“

Слуга принес ларчик.

— Что это такое?.. — спросил барон задыхаясь.

— Это кольцо… господин барон.

При этих словах у умирающего старика появилась улыбка на устах и глаза засветились…

— Дай… А ты Буль-де-Пеж подойди ко мне поближе… и слушай…

Он с усилием открыл ларчик, одел кольцо Буль-де-Пеж на палец и прорывающимся от хрипа голосом сказал:

— Буль-де-Неж… посмотри на это кольцо… Как видишь, оно из железа… но в этом железе вся моя кровь. Чтобы добыть его, мне вскрыли вены… Я убил себя, чтобы дать тебе кольцо, какого не было никогда ни у одной женщины… Счастлива ли ты?..

Буль-де-Пеж посмотрела на кольцо с удивлением, в котором виден был оттенок презрения, и просто сказала:

А! хорошо… мой старик…но знаешь… я предпочла бы часы.

Трицепс окончил свой рассказ и разразился громким смехом.

— Нет… и смешная же эта Буль-де-Неж!.. Тип!..

XII

Я сделал сегодня важное открытие по вопросу о невосприимчивости ежа к змеиному яду, и я прошу позволения у вас, мои будущие читатели, поделиться с вами моей радостью.

Эта невосприимчивость не является результатом физиологических особенностей, делающих змеиный яд безвредным для организма ежа, как это думают натуралисты, которые никогда не видят дальше кончика своего скальпеля; она объясняется исключительно удивительной приспособляемостью, которой природа наделила это маленькое четвероногое, и поразительной смышленостью, которую оно обнаруживает в борьбе за существование. Я это сейчас докажу.

Я не сообщил о своем открытии так называемому ученому миру. Я знаю, он по природе своей крайне недоверчив к свободным исследователям и возвел в систему свое враждебное отношение к вторжению литераторов в область науки, на которую он смотрит как на свою вотчину. И, смею сказать, совершенно напрасно. К тому же мои прежние труды и последующие исследования могут служить серьезным подтверждением, что я не новичок в этой области человеческого ума. Нужно ли напоминать, что это я установил столь интересный и совершенно новый закон о движении у растений. А мои наблюдения над нервной системой паука революционизировали физиологию этого членистого бескрылого насекомого. Сэр Джон Леббок, которому я послал свой блестящий доклад, пришел по этому поводу в такую ярость, что потребовалось все дипломатическое искусство нашего тогдашнего посланника в Лондоне барона де-Курселя, чтобы помешать Англии наделать еще глупостей в Египте.

К счастью, однако, простые поэты исправляют иногда ошибки ученых. И в каком только ужасном умственном мраке мы блуждали бы, если бы только одним ученым приходилось объяснять нам то немногое, что мы знаем о тайнах природы. Страшно и подумать. Видный для своего времени ученый алхимик Ван Гельмонт, страстный созерцатель и ригорист-экспериментатор в то же время, дал науке теорию самопроизвольного зарождения. Вот как это случилось. Однажды вечером он положил в саду под герметически закрытый горшок из-под цветов несколько сухих орехов. На следующий день он поднял горшок и увидел мышей, которые грызли орехи. Из этого он непосредственно пришел к заключению, что мыши необыкновенным образом самопроизвольно родились от орехов. И эту добрую весть он понес в европейские академии, которые приходили от нее в восторг. Увы! почти все научные опыты представляют такую же ценность, на чем бы основаны они ни были — на современных посеянных на бульоне культурах или на химических печах мистиков средневековья. Все это ложь, как заявляют, по крайней мере, лучшие воспитатели иезуиты. Через несколько-лет наши дети будут смеяться над микробами Пастера, как мы смеемся над самопроизвольным зарождением мышей Ван-Гельмонта, а мозговые центры доктора Шарко покажутся им может быть более смешными и неприемлемыми, чем гомункул Арно де-Вильнева и жабы Брандта. Experientia fallax, как говорил старый Гиппократ.

Сегодня, после полудня, я отправился со своим приятелем Робертом Гагманом гулять в лес… Это старый запущенный парк, который находится в нескольких верстах от города. В этом месте долина, которой как бы надоело быть только щелью в горах, расширяется до иллюзии маленькой равнины… Свободный, почти девственный лес приводит меня в восторг своей тишиной и свежестью. Кругом повсюду цветы всевозможных видов, желтые, красные, голубые, розовые, и, наконец, сквозь листву видишь небо.

После того, как мы долго ходили, я присел отдохнуть на небольшой лужайке, прислонившись спиной к стволу бука. Вблизи меня орнитологи выставляли на солнце свои белые зонтики, а кругом в тени мелькали золотые головки зверобоя… Я ни о чем не думал и только радовался покою и свету, которые мне давала природа. Роберт Гагман заснул тут же на постели из мха. Ах! как я был бы удивлен, если бы мне сказали, что мне сейчас предстоит сделать важное открытие в биологии.

Мое внимание было неожиданно привлечено каким-то сверкающим существом, которое скользило в траве и, отливая серебристым светом, поднимало низкие листья зверобоя. Я узнал змею и, безошибочно можно прибавить, самой опасной породы. Она меня совершенно не видела и свободно, лениво извивалась среди цветов. То она пряталась, то появлялась, то вытягивалась как маленькое лезвие меча, то сгибалась браслетом или струилась, как светлый ручеек во мху. Но вот что меня еще более заинтриговало. Недалеко от беззаботной змеи я заметил маленький клубок сухих листьев. На первый взгляд он ничего особенного не представлял. Но, когда я внимательнее его стал рассматривать, он мне показался подозрительным. В лесу не было ни малейшего ветерка, ни малейшего движения. Маленькие колосья злаков оставались неподвижными. Можно было сказать, что листья на березах были нарисованы. И, однако, этот клубок сухих листьев шевелился. Легкое, но уловимое движение. Он дышал… в нем была жизнь… И от сознания, что в этом клубке сухих листьев была жизнь, мною овладел какой то безотчетный страх. Я напрягал свое зрение, чтобы лучше видеть, чтобы проникнуть взглядом под эти листья, которые очевидно скрывали какую-то тайну, одно из тех многочисленных преступлений, которых полон лес.

Самые тупые животные, самые простые насекомые и самые ничтожные личинки обладают удивительным чутьем к угрожающей им опасности. Они чуют даже скрытого врага благодаря инстинкту, который их никогда не обманывает, хотя и не всегда спасает. Враг, который скрывался здесь под листьями, повидимому не угрожал змее, иначе она не была бы так доверчива, беспечна, не вытягивалась бы и не извивалась с такой сладострастной грацией среди цветов и мягкого мха. Я без сомнения ошибся. Это только мое воображение создало под этими невинными листьями прожорливую пасть и сверкающие глаза. Я решил подождать позади дерева и не шевелиться, чтобы не потревожить змеи. Роберт все спал…

И вдруг, когда змея медленно подползла и задела клубок листьев, я увидел нечто поразительное, я сделался свидетелем необычайной драмы, какую едва ли когда-либо приходилось наблюдать человеку. Сухие листья разлетелись в разные стороны, и из-под них выскочил большой еж с торчащими иглами и высунутым рыльцем. Быстрым прыжком, которого нельзя было и ожидать от такого неповоротливого животного, еж бросился, на змею, схватил пастью ее хвост и крепко сжал его, а сам свернул свое тело в шарик, покрытый многочисленными колючками, словно острыми пиками. Он не шевелился больше.

Змея страшно зашипела. Опа напрягала все свои силы, вытягиваясь и сверкая как клинок ножа и пытаясь вырваться из тисков ежа. Но напрасно. Напрасно она старалась укусить его, набрасываясь своей ядовитой пастью на иглы, которые рвали ее тело. Вся в крови с выколотыми глазами она продолжала биться и кусать непроницаемый панцирь чудовища. Чем больше ярости она проявляла, тем больше ранила она свое тело. Наконец, она в пылу борьбы проколола себе голову и упала мертвой, как небольшая серая лента в кровавых пятнах, рядом с неподвижным шариком.

Еж ждал несколько мгновений. Затем он с удивительной осторожностью и осмотрительностью втянул свои иглы, высунул рыльце, высвободил на половину свое тело, открыл свои маленькие черные, жестокие и насмешливые глаза и выпустил свои лапы. Затем убедившись, что змея лежит мертвая, он стал ее пожирать, хрюкая, как поросенок.

Покончив с змеей, сытый и неуклюжий он потащился на своих коротких лапах и, взрывая землю своим рыльцем, свернулся шариком и спрятался под листьями…

Роберт не получил никакого удовольствия от моего рассказа про борьбу змеи с ежом и на обратном пути стал надоедать мне историями про женщин, игру, лошадей. Когда мы были на расстоянии нескольких сот метров от города, он толкнул меня рукой, указывая на красивый дом, живописно расположенный посредине косогора, с террасами и роскошными садами:

— Знаешь?

— Нет…

— Да ведь это вилла с привидениями, мой милый… Как же не знать?… Удивительная история… Вот как я узнал ее.

И мой приятель стал рассказывать:

„Два года тому назад я хотел нанять здесь виллу… Мне посоветовали обратиться к нотариусу Клоду Барбо, у которого их было четыре, четыре самых красивых и самых живописных во всей местности. Этот чиновник меня принял очень любезно, но его веселый нрав и несколько пошлые манеры мне с самого начала крайне не понравились.

Это был человек небольшого роста, лысый, круглый, с толстыми, но не чувственными губами, с большим, как барабан, животом под поношенным бархатным жилетом старинного покроя. Все в нем было кругло как его фигура, во всем сквозило какое-то вульгарное веселое настроение. Только глаза с белесоватыми мутными зрачками в красных ободках за тройным венчиком жирных век смотрели довольно недружелюбно. Но я так привык к такому выражению в глазах у деловых людей, что и в данном случае не обратил больше внимания, чем на взгляды прохожих на улице. К тому же у меня и большого дела не было с этим провинциальным нотариусом курортного городка. В худшем случае он мог взять с меня лишних несколько луидоров, если бы мы даже и сошлись насчет найма виллы.

В нескольких словах я коротко и холодно изложил ему цель своего визита,

— А! А! — воскликнул он, кладя на свои короткие бедра толстые и волосатые руки… а! а!.. приехали на целое лето отдохнуть в Пиренеях?.. Великолепная мысль… Лучшего места не найдете, и приятно, и полезно…

— Надеюсь, — промолвил я некстати, не зная, что сказать.

Нотариус как-то особенно подчеркивал свой неприятный фамильярный тон.

— Приехали… а! а!.. и пришли теперь к Клоду Барбо, нанять у него маленькую виллу?.. Я думаю! конечно… Ведь мои виллы самые красивые, самые удобные…

— У них, по крайней мере, такая слава…

Мне положительно не везло с моими ответами. Барбо усмехнулся.

— И заслуженная!.. Ну что-же, мне кажется мы можем приступить к делу… Да, да, можем приступить к делу.

Нотариус скрестил свои руки и откинулся па спинку кресла.

— Посмотрим… посмотрим… — сказал он… обсудим дело…

Во-первых… Женаты вы?

— Нет.

— А!.. не женаты… очень хорошо… очень хорошо! Во-вторых… Есть у вас какая-нибудь слабость?.. Я думаю знакомая… Ну просто говоря возлюбленная?..

И добродушно улыбаясь, он прибавил:

— Боже мой! разве мы жизни не знаем… Провинция вовсе не так отстала, как это обыкновенно думают… Пусть себе молодые люди живут… здесь как везде… И плевать на нотариусов!.. А! а!

Так как я удивленный и шокированный тем оборотом, который принял наш разговор, молчал, то Барбо стал объяснять:

— Боже мой!.. извините меня, что я предлагаю такие вопросы… Хочу выяснить, что вам нужно… Это уж хозяйская заботливость… Мои четыре виллы, мой дорогой, отделаны для людей с известным общественным положением… с определенным положением… или неопределенным, на выбор… Понимаете?.. У меня есть одна вилла для настоящих супругов: это — худшая… другая для временных супругов, на одно лето; эта получше… еще одна для одиноких: прелестная вилла, мой дорогой… И так далее… Вы понимаете, то что подходит одному, не подойдет другому… Итак… к какой же категории я должен?..

— Я одинокий, — заявил я.

— Очень хорошо… Очень хорошо сделали… И можете рассчитывать на самую лучшую виллу… Я очень рад, вы мне очень… очень нравитесь…

Я сделал неопределенный жест в знак благодарности… Нотариус продолжал:

— Вас может-быть удивляет, что я предназначаю для одиноких самую красивую, самую богатую, самую роскошную, самую изящную из моих вилл?.. Это моя идея. Я вам сейчас ее объясню… если позволите…

И его взгляд белесоватых мутных глаз исследовал меня, проникал мне в душу. Я чувствовал, как он ощупывал меня, взвешивал, определял мою общественную, моральную и рыночную ценность. Я был во взгляде этого человека, как драгоценный камень в руках еврея!

В этот момент дверь кабинета отворилась, и меня ослепило чудесное явление, дивное сочетание красоты, молодости и любви. Я увидел обворожительное существо в шелку и кружевах с сильным запахом женского тела и цветов, с золотыми волосами, красными губами и сияющими голубыми глазами. Одно мгновение, и видение исчезло, — воскликнув: „Pardon!“

— Моя жена… небрежно объяснил мне Клод Барбо.

— Очень рад! — пробормотал я, не успев еще опомниться от неожиданного появления этого лучезарного создания, которое так быстро промелькнуло в дверях…

После некоторого молчания Роберт воскликнул:

— Ах! мой друг… как подумаешь!.. Какие глаза!.. Какие губы!..

Вилла мне понравилась, продолжал он, Барбо не преувеличил ее качеств. Красивое местоположение, легкий стиль без всяких вычурных украшений, кругом большие толстые деревья, за которыми тянулись сады. Внутренние покои поражали своим ярким освещением и роскошью, но без всяких претензии. Главное место в этой обстановке должны были занимать окружающие пейзажи, зелень, горы, небо.

Я припоминаю одну комнату. Это была желтая комната с белою мебелью. Какие топкие мягкие тона, какая нега, какая радость во всем. От необыкновенного освещения очертания предметов и кожа становились неуловимыми, как греза. На стенах несколько легкомысленных гравюр Жюля Ромэна. Были и совсем неприличные, кажется, Ропа. В разных углах, на камине, на столах, на этажерках расставлены были изящные фигуры из саксонского фарфора. На всем была печать красивого греха…

Мы были с Барбо как раз в этой комнате, когда я, решившись нанять эту виллу, спросил у него о цене.

— Пятьдесят тысяч франков, без всякой уступки… заявил он твердым голосом.

Я подскочил. Но нотариус пригласил меня присесть и, пронизывая меня каким-то странным взглядом своих бесцветных глаз, стал объяснять:

— Пятьдесят тысяч франков… С первого взгляда может показаться дорого? Я понимаю… По я вам одним словом все объясню… Эта вилла с привидениями…

— С привидениями?.. пролепетал я.

— Так точно… Каждую ночь сюда является призрак… О! Это не призрак с голым черепом вместо головы, со скелетом вместо тела, в саване, с косой, с лунным светом и ровно в полночь… Нет… Это призрак, какого не часто увидишь даже во сне, чудный, восхитительный призрак с головой и телом женщины. Золотые волосы, голубые глаза, просвечивающее сквозь прозрачный, надушенный батист тело — соблазнят хоть святого… К тому же этот призрак знает все тайны любви и умеет их изобретать. И скромный при этом, очень скромный… Он является и исчезает, когда только захочешь… И никто ничего не знает… как в могиле… Наконец, можете спать или отказаться… Я сдаю виллу с призраком… без него я никогда, ее но сдаю… Не захотите, я печалиться не стану… Да, я печалиться не стану!

Я посмотрел на нотариуса… Какая-то циничная улыбка играла на его губах и светилась в его зрачках с красными ободками…

— Этот призрак… я знаю, я видел, — воскликнул я… Это…

Барбо грубо прервал меня:

— Призрак, вот и все… Его вы не знаете и ничего вы не видали… Призрак, как призрак… Пойдемте… А по дороге подумаете…

И пожимая плечами он прибавил с выражением глубокого презрения на лице:

— Ах, глупцы! торгуются из-за любви призрака… да еще такого призрака!.. А ищут сильных ощущений, неизведанных удовольствий?.. Литераторы!.. Пойдемте…

Окончив свой рассказ, Роберт вдруг спросил меня, когда мы уже выходили из кареты:

— А знаешь… кто в нынешнем году живет в вилле с привидениями?.. Да этот американский миллиардер Диксон-Барнель… Впрочем, мы как раз с ним вместе обедаем сегодня вечером!..

Какой прекрасный человек этот Диксон-Барнель!..

Не успели мы познакомиться и выпить вместе несколько рюмок перед обедом, как мы стали уже лучшими друзьями…

Это был веселый товарищ — таким по крайней мере он мне показался с первого взгляда. Его веселье было чистосердечное, заразительное… чистое, как золото. Я не замедлил выразить ему свое удовольствие по этому поводу.

— Это очень редкое качество, которое с каждым днем все реже начинает встречаться среди нас, — сказал я несколько аффектированным торжественным тоном, — Только американцы такой веселый народ…

— Действительно… согласился он… я веселый человек, если только верно понимаю это слово… Но это не значит, что я счастливый… Моралисты правы… Богатые не могут быть счастливыми… Богатство еще не есть счастье… Пожалуй, даже наоборот.

Эти меланхолические аксиомы крайне удивили меня.

— Ах! — воскликнул он со вздохом… Такому богатому человеку, как я, удается слишком скоро проникнуть в глубь всех вещей… Жизнь становится страшно монотонной, без всяких неожиданностей… Женщины, вино, лошади, путешествия… картины, книги… если бы вы только знали, как скоро это надоедает… до отвращения… Какую пустоту чувствуешь от всего этого… Vanitas vanitatum.

Я всячески старался польстить этому человеку и сказал ему:

— Золотыя слова, мой дорогой.

— Увы! — ответил просто миллиардер.

Я никогда не забуду той бесконечной грусти, которая сквозила при этом в его жестах.

После нескольких минут молчания он вдруг спросил меня:

— Курите вы?

— С удовольствием…

Он мне протянул сигару. Своими размерами и блеском она напоминала обелиск или золотую колонну.

— Это что за чудо? — удивился я.

Диксон-Барнель улыбнулся. Столько горечи и разочарования могло быть только в улыбке пессимиста Эклезиаста.

— Это моя собственная идея, — объяснил он. — Эти сигары сделаны из листового золота самой чистой пробы. У меня их целые сундуки, длинные и глубокие, как диваны вашего Бодлера… Курить золото казалось мне верхом богатства… И что же! Ничего нет хуже, мой дорогой… Их положительно курить нельзя…

Жестом, полным отчаяния он, казалось, хотел обнять весь мир… И с каким-то символическим тоном в голосе сказал:

— Увы! Ничего на свете курить нельзя…

— С женщинами было тоже самое, — продолжал он… Ах, мой друг… Я могу сказать, что я обладал всеми женщинами… и я могу также сказать, что у меня не было ничего, кроме скуки и отвращения… И вот, мне захотелось осуществить мечту поэтов… Мне хотелось держать в своих объятиях создания художественной фантазии, неземные существа, какие встречаются только в поэмах. Я заказал несравненным художникам изготовить мне женщин, у которых волосы были бы из чисто-пробного золота, губы из чистого коралла, лица из безупречной лилии… груди из настоящего снега и пр. и пр…. Да, дорогой мой… И что же…

— И что же?

— Нельзя было курить…

— О! — воскликнул он со вздохом, — быть богатым… быть очень богатым… печальная участь!.. И эта ужасная уверенность, что все можно добыть при первом желании, все… даже литературный талант… все за деньги!.. У меня и литературный талант есть… Я считаюсь автором нескольких драм, написанных молодым человеком, который меня сопровождает повсюду… Это чудесные драмы, но они мне надоедают… Ужаснее всего то, что я не знаю, насколько я богат. Каждый день я делаю попытки измерить огромное море своих богатств и не могу никак достать дна. Знаете ли вы мои сады?

— Нет… но я очень хотел бы знать!

— Мои сады занимают пятьдесят гектаров. В них представлены все цветы всех флор, и все эти цветы искусственные. В каждой чашечке имеется по электрической лампочке. Когда наступает ночь, я нажимаю кнопку и все цветы зажигаются… Это настоящая феерия, мой дорогой… но вы не знаете, до какой степени это мне надоело… До того надоело, что в своих замках, дворцах, виллах и на яхтах я заменил электрическое освещение дымящимися примитивными лампадками… Ах, мой друг, заклинаю вас, не будьте никогда богатым…

Диксон-Барнель глубоко вздохнул. Он долго ворочался на подушках и никак не мог сесть, чтобы ему было удобно.

— Я брался за науку, — продолжал он жалобным тоном, — брался за философию, фотографию, политику. Я читал без конца всевозможные книги со всего мира. Чтобы усвоить себе идеи Поля Бурже, Рене Думика, Мельхиора де-Вогюэ, я хотел подвергнуть их произведения механическому процессу измельчания и промывки, как золотоносные глыбы, из которых добывают золото.

— Увы! — прервал я его… Эти книги давно уже подвергаются самой жестокой обработке, но до сих пор остаются только глыбами мертвой материи.

— Ведь я же вам говорил!.. жаловался несчастный Диксон-Барнель… Ничего нельзя курить… Да вот!.. Я вел переговоры с бельгийским королем — тоже тип! — хотел у него купить Бельгию… Я задумал воскресить роскошь римских императоров… Мы уже почти сошлись с Леопольдом… как вдруг я увидел Quo vadis в театре Порт-Сен-Мартэн… И я навсегда потерял свое влечение к неронизму… Ничего нельзя курить!..

Мы обедали молча… Роберт Гагман был не в духе… Диксон-Барнель много пил и не проронил ни одного слова… На лице у него появились багровые пятна, глаза стали красными… Напрасно Трицепс, как белка, перебегал от одной темы к другой… Я думал о борьбе змеи и ежа на лесной поляне…

Когда мы поднимались уже из-за стола, я спросил Диксона-Барнеля:

— Ну, а призрак вашей виллы… также курить нельзя?

— Нельзя… — пробормотал глухим голосом американский миллиардер. А затем каким-то неопределенным тоном подвыпившего человека прибавил:

— Ничего… ничего нельзя курить…

Он хотел встать, но ослабевшие ноги не могли выдержать тяжести его тела… и он упал в кресло… повторяя с упрямством пьяного человека:

— Ничего нельзя курить… ку…рить!

Он заснул.

— Как бедный Диксон-Барнель изменился, — сказал Роберт Гагман, когда мы были в курильной комнате. — Каким молодцом я знал его… раньше… Во-первых, пил всегда залпом, а, во-вторых, никогда не жаловался на свою жизнь, как лирический поэт…

— Еще бы! — воскликнул Трицепс, при таком богатстве… можно стать неврастеником.

— Вы помните, конечно, — продолжал Роберт, — его приключение во время утренней прогулки, когда он сам правил четверкою лошадей. Это стало известным во всем Париже. Он возвращался уже домой. Лошади бежали рысью, и на повороте карета сильно ударилась о решетку дома. Диксон-Барнель, как сноп, вылетел из кареты на мостовую и разбился. Его подняли в бесчувственном состоянии. Он был так изуродован, что его считали уже мертвым. И трудно было живым остаться. Череп был в двух местах пробит, три ребра сломано, колени вывихнуты, одна нога раздроблена, а на животе широкая рваная рана, через которую ручьем лилась кровь. С большим трудом его удалось перенести на постель. Весь путь был выкрашен его кровью, лестницы, передняя и прислуга, которая его несла. Спешно вызванный врач, близкий друг Диксона-Барнеля, нахмурил брови, осматривая раны, и стал накладывать временные бинты в ожидании хирурга, за которым он тотчас же послал. — „Он умер?“— спросил вошедший в комнату секретарь, — „Нет еще!“ — ответил врач, „но…“ он покачал головой с таким видом, как будто хотел сказать: „но все равно, что умер“… — „Боже мой! Боже мой!..“ — вздыхал бедный человек… Но врач сурово заметил ему: „Господин Уинуайт… если бы ваш хозяин вас услышал, он не был бы доволен вами“.

Когда повязки были сделаны, раненый очнулся. Он посмотрел на врача чистым, ясным, зондирующим взглядом, которым он тогда смотрел на людей и на все окружающее в жизни. Поняв всю серьезность своего положения, он сухо спросил со свойственной ему манерой коротко выражаться: „Скверно?“ — „Кажется“, — ответил врач, который усвоил этот телеграфный язык, в котором бесполезные слова, даже короткие, опускались и заменялись, так сказать, простыми фонетическими знаками. — „Хорошо“, — сказал Диксон-Барнель… И без всякой нежности к самому себе, как человек, который не привык жаловаться, когда нельзя ничем помочь, он перечеркнул черной линией свою жизнь, как безнадежный долг… — „Однако, мне кажется, — сказал врач, что можно попытаться сделать операцию… хотите?“ — „Какую?“ — спросил Диксон-Барнель. — „Сделать глубокий разрез живота, обмыть внутренности, залитые кровью… зашить“… — „Вижу… вижу“… — живо прервал его раненый и быстро спросил: „Сколько шансов с операцией?“

— „Два на десять'*. —„Хорошо… Сколько шансов без операций?“ — „Ни одного“. — „Операцию“… Это было сказано без жестов, без жалоб, без дрожи в голосе, совершенно спокойно, как будто речь шла о покупке хлеба или биржевой бумаги. Но и короткие слова его утомляли. К тому же ему не о чем было говорить. Несколько минут он пролежал молча. Лицо, окаймленное повязкой, было совершенно спокойно. Пришел хирург и в свою очередь внимательно исследовал раны. После короткого разговора между двумя представителями пауки Диксон Барнель спросил: „Мне нужно пол-часа времени… перед… можно?..“ — „Конечно“, — согласился доктор… За это время мы все подготовим“, — „Хорошо!.. Господин Уинуайт!.. пожалуйста, мое завещание?..“ Уинуайт вытащил из какого-то ящика большой конверт с шестью красными печатями и подал его умирающему. Врачи и их помощники дезинфицировали соседнюю комнату и устанавливали там операционный стол. Диксон Барнель в это время перечитывал свое завещание, отмечал параграфы, вписывал новые распоряжения твердой уверенной рукой. Его страдания ни на одну минуту но могли поколебать его непреклонную волю. Окончив это, он попросил своего друга врача удостоверить на завещании, что он в здравом уме и твердой памяти. Он потребовал также подписей двух его помощников, чтобы засвидетельствовать подлинность этого удостоверения. После этого конверт был закрыт, запечатан, и он ждал ножа… Ночью, после операции, его стала мучить сильная лихорадка и жажда, и он позвал секретаря: „Уинуайт!“ — „Чего?“ — „Воды!“ — „Нельзя“. — „Пятьсот долларов“. — „Нельзя“, — „Две тысячи долларов!“ — „Нельзя“. — „Хорошо“… Врач дремал на диване в этой же комнате. Услышав голос, он подошел к постели больного. — „Вы чего-нибудь хотите?“ — спросил он. — „Да… воды!“ — „Нельзя“. — „Двадцать тысяч долларов!“ — „Нельзя“ —„Пятьдесят тысяч долларов!“ — „Нельзя“. Пораженный этим упрямством Диксон-Барнель посмотрел на своего друга каким-то необыкновенным взглядом. Он как будто взвешивал и оценивал, за сколько ого можно купить… — „Сто тысяч долларов!“ — предложил он, наконец, самую высокую цену. — „Нельзя“. — „Хорошо!..“ Он больше не настаивал. Но, увидев на столе недалеко от кровати свой лорнет, он достал его рукой и поднес к губам. Свежесть стекла немного успокоила его, и он заснул…

Когда Роберт окончил свой рассказ, Трицепс поднял портьеру, которая разделяла эти две комнаты, и мы увидели Диксона-Барнсля. Голова была опущена на грудь, рот раскрыт, руки свесились… Он все сидел развалившись в своем кресле и храпел…

— Красивая картина — богатый человек… — сказал Трицепс.

Он опустил портьеру, закурил хорошую сигару и, выпуская клубы дыма, — сказал со вздохом, подражая голосу бедного Диксона-Барнеля:

— Ничего нельзя курить…

XIII

……………………………………………………………………………………………..

……………………………………………………………………………………………..

……………………………………………………………………………………………..

Мы все были подавлены этими рассказами о России, и весь вечер вышел бы очень грустным, если бы обедавший с нами режиссер театра, дядя Шансон, не вздумал нас развлечь старыми песенками из времен своей молодости… Это был артист хорошей драматической школы… он не допускал, чтобы занавес падал и в театре и в жизни при слишком печальной развязке…

Бедный дядя Плансон!… В то время, как он пел своим козлиным голосом с жестами, напоминавшими скелета… заведующий клубом рассказал мне про него следующую историю:

В один прекрасный день дядя Плансон был торжественно вызван к своему директору.

— Садитесь, дядя Плансон, сказал директор… И побеседуем?

Дядя Плансон был добродушный человек, небольшого роста, тщедушный, невзрачный, плешивый, без усов и бороды. Широкое платье на нем висело, как драпри на пустом месте. У него был жалкий вид. Но привычка к сцене наложила па него какую-то печать карикатурного достоинства, смешной важности, которая удивительно гармонировала со всей его фигурой, придавая ему оттенок комизма и грусти. За свою почтенную роль статиста в театре он получал очень небольшое жалованье. Поэтому он с давних пор стал заниматься выделкой париков и в этом ремесле проявил большое искусство и необыкновенную честность. К несчастью, ремесло оказалось очень трудным и мало доходным, и он оставил его.

— Одна досада, — говорил он… Только и есть, что черные волосы и то одни еврейские… Нигде и но найдешь белокурых… настоящих французских… Что поделаешь с этими полинявшими черными волосами, с волосами иностранцев?… Никакой мягкости… но то, что и говорить!… Дамы не хотят брать моих париков и правы… Разве это парики?…

К тому же и руки дрожали у него, и пальцы немели от картонных голов. Парики выходили неудачными. Тогда он сделался страховым агентом. Но бедный старик не много застраховал… и остался тем же нищим.

Дядя Плансон сел против директора по всем правилам сценического искусства. Корпус наклонен был вперед, ноги расставлены под должным углом, шея прямая, слегка назад, рука на бедре.

— Так хорошо, господин директор? по правилам? — спросил дядя Плансон.

— Вполне… — одобрил директор.

— Я вас слушаю, господин директор.

— Дядя Плансон, обратился к нему директор, — сегодня как раз сорок два года, как вы служите в нашем театре. Мы с вами не помолодели за это время… Да и то сказать… пожили… Вы хороший, честный человек… Вы с честью всегда исполняли свою роль… Все вас уважают здесь… Наконец, вы добросовестный человек, дядя Плансон… Не так ли?…

— Я старался, господин директор, — заявил старик с необыкновенным лиризмом в голосе.

— И еще как старались!… согласился директор… Для фразы: „Мадам, подано к столу“ не было и никогда не будет вам равного… На этот счет все критики согласны… И даже тогда, когда вам ничего но нужно было говорить, когда вам нужно было только подать поднос, погасить лампу, почистить кресло, ввести маленького виконта в комнату маркизы, вы были бесподобны!… Да что и говорить?… Крупный талант, дядя Плансон, очень просто… Конечно, скромные роли… но великий артист, вы были великим артистом…

— Я природу изучал… — объяснил старый статист, польщенный этими комплиментами. И, выпрямив свою согнутую спину, он прибавил:

— Природа и традиции — вот мой секрет…

— О, да, конечно!… Таких слуг, как вы, теперь не найдешь… От них и следа не осталось, ни в театре, ни в жизни. Подите, спрашивайте с нынешних юнцов!… Однако вот что я решил… В будущем месяце мы поставим ваш прощальный спектакль… Пойдет: Слава и Отечество. Это ваша коронная роль… Правится вам?… Льстит вашему самолюбию?…

И, как бы не желая понять печального жеста своего собеседника, директор продолжал настаивать:

— Непременно… Непременно… Это ведь так естественно… Ах, дядя Плансон! Когда вы во втором акте открываете двери и произносите свою фразу: „графиня, подано к столу!“ вы производите ошеломляющее впечатление… Трудно передать, как это захватывает.

И директор с силой ударил себя в грудь.

Но, не смотря на все эти лестные воспоминания, слова директора сильно опечалили дядю Плансона. Он не предвидел, что в один прекрасный день ему придется оставить театр, как он оставил парики. И эта мысль волновала его не потому, что ему угрожала нищета. Вся жизнь его была в театре. Вне театра для него закрывался горизонт, и он ничего по видел, кроме мрака и смерти.

— Мог ли я подумать?… В будущем месяце?… Уже!… бормотал убитый горем старик с театральными жестами, которые соответствовали моменту.

— Как уже?… После сорока двух лет труда и самой добросовестной службы — вы это называете уже? Подумайте, дядя Плансон… вы получите двести франков за спектакль… двести франков… а! это не дурно?… А затем, до свиданья, друзья… свобода, отдых, деревня…

— И везет же вам, дядя Плансон! — продолжал он веселым тоном… Выступить в Славе и Отечестве… ведь это верный триумф… А после триумфа исчезнуть, да еще с двумя сотнями в кармане… И он еще не доволен!… Чего же вы после этого хотите?

Директор ходил по комнате, размахивал руками и повторял:

— Что ему нужно?… Ах уж эти великие артисты!… Все на один лад…

Несколько минут длилось тяжелое молчание. Слезы душили дядю Плансона, наконец, он сказал мягким, покорным голосом:

— Что-ж! Пусть будет но вашему, господин директор… Только вот… я прошу вас сделать мне одолжение, не откажите мне в моей маленькой просьбе… В моем прощальном спектакле… я хотел бы… да… я хотел бы играть маленького виконта…

Директор подскочил на своем месте.

— Вы с ума сошли! воскликнул он. Ведь это же невозможно… Маленького виконта?… Низкую, грязную роль, недостойную вашего таланта… ни в коем случае… никогда я этого не позволю… Я хочу, чтобы вы оставили в публике неизгладимое впечатление, слышите вы?… Я хочу, чтобы через пятьдесят, сто, триста лет говорили: „Никто не умел так, как дядя Плансон, произнести фразу“: „графиня, подано к столу!“ Мне приходится веред вами же защищать ваши интересы… О! бестолковый народ… Им предлагаешь верный успех, аплодисменты, десять, пятнадцать, двадцать вызовов… и деньги вдобавок… А они хватаются за какие-то глупые авантюры… Маленького виконта! Нет!… нет, это было бы слишком глупо…

— Господин директор!

— Нет…

— Господин директор, выслушайте меня, — умолял старый статист, поднявшись со стула и ритмически простирая свои руки к директору… Войдите в мое положение, господин директор, я отдаю в ваши руки свою профессиональную честь… Заклинаю вас, выслушайте меня… Я должен доверить вам свою тайну… Вот уже больше десяти лет, как я изучаю роль маленького виконта, тайно репетирую ее каждый вечор… В этой роли только десять строк, но она великолепна. И какие эффекты я для нее придумал!… Ах, если бы вы только захотели!… Она увенчала бы мою карьеру. Публика увидела бы неизвестные ой стороны моего таланта… господин директор, дайте мне сыграть маленького виконта…

— Нет… нет… и нет!… Ясно?

— Я вас умоляю, господин директор!…

— Неть, говорю вам!… Бесполезно просить…

— Господин директор, я готов отказаться от двух сот франков…

— Ах! оставьте меня в покое, дядя Плансон… вы меня бесите, наконец… Довольно, ступайте!… закричал директор и грубо выпроводил его.

Дядя Плансон чувствовал себя самым несчастным человеком. Каждый день он приходил в театр, бродил по сцене и по коридорам, беспокойный, молчаливый, печальный. На расспросы товарищей он почти ничего не отвечал, и все время сам с собой разговаривал:

— Роль маленького виконта!… Он ровно ничего не понимает… Отказать мне в такой простой роли… И как красиво она вышла бы у меня! Она создала бы мне славу. Для публики и для Сарсэ это было бы откровением!… Что он от этого потерял бы этот негодяй, толстый негодяй? Разжирел от моего таланта, от моих трудов!… Ах! не судьба!… И никто никогда не узнает, что скрыто было во мне, что таилось в этой голове…

Этот добрый, мягкий человек стал подозревать, что против него составлен заговор, и на всех смотрел недоверчиво, злым мстительным взглядом.

Наконец наступил великий день. До последнего момента дядя Плансон надеялся в глубине души на чудо. Сердце у него забилось и слезы появились на глазах, когда он увидел, как занавес неумолимо поднимается перед первым актом Славы и Отечества.

Старик играл только в конце второго акта. Когда момент наступил, он с должным величием появился на сцене, в белом парике и черных чулках, с сознанием своего достоинства раскрыл обе половинки двери в столовую, сверкавшую хрусталем и серебром, и своим козлиным голосом торжественно произнес:

— Графиня, подано к столу!

И вдруг все разбитые надежды, оскорбленное самолюбие, все невзгоды, которые отравляли ему жизнь, поднялись и забушевали в его душе. В этот момент крайнего возбуждения ему захотелось один только раз протестовать против ничтожных, немых ролей и предстать, наконец, перед зрителями в блеске своего красноречия, сильным, страшным, в ореоле величия. Обрывки драм, резкие окрики, грубая брань, тюрьмы, дворцы, подземелья, кинжалы и мушкеты — все это поднялось в его памяти, перемешалось и заклокотало, как огненная лава. Он почувствовал, как в его душе прыгают и рычат родственные ему души Фредерика Леметра, Меленга, Дюмона, Муне-Сюлли, Коклена. Им овладело какое-то опьянение, безумие и толкало на самые героические шаги. Выпрямив свою согнутую спину старого слуги, откинув назад голову с всклокоченными волосами белого парика, тяжело дыша, положив левую руку на сердце и вытянув правую к гостям, он закричал разбитым голосом, охрипшим от усилий показать себя, наконец, героем перед толпой:

— Да, графиня, подано к столу!… Но прежде всего, генерал, позвольте вам сказать прямо в лицо… Тот, кто оскорбляет женщину… негодяй!

И стушевался, чтобы дать пройти смущенным гостям.

Раздался гром аплодисментов. Зрители были в восхищении от этого величественного выхода и без конца вызывали дядю Плансона. Но занавес упорно не поднимался, несмотря на крики, топот, продолжительные и восторжные браво.

А дядю Плансона в это время окружили его товарищи и стали осыпать упреками.

— Что с вами случилось, дядя Плансон? — спрашивала примадонна… Вы с ума сошли?… Или вы больны?…

— Нет, маркиза, — ответил с достоинством дядя Плансон… Но говорите мне никогда о вашей чести… Существует только одна честь… только у людей порядочных…

И, подняв кверху палец, он исчез за кулисы.

А дядя Плансон все еще пел своим козлиным голосом.

XIV

После завтрака я пошел в клуб. Я был погружен в чтение газет, когда неожиданно вошел какой-то господин и радостно закричал, увидев меня…

— Парсифаль!.. — воскликнул я… мой милый Парсифаль!..

— Вот как?… нужно было сюда приехать, чтобы встретиться с тобой?..

Он нежно обнимал меня, Парсифаль добрый малый, в сущности…

— Так то ты меня опекаешь? — сказал он, когда нежные излияния окончились. — Подумай… сколько времени?

Это была правда… Пять лет прошло, как мы не видались с ним.

— Не хорошо, мой милый… — прибавил он, ударяя меня в шутку кулаком… Честное слово, стыдно…

Парсифаль мало изменился… мало постарел.

— Что же ты теперь делаешь?.. — спросил я его.

— Всего понемногу… — ответил он… Что подвернется… Состою сотрудником в газетах… поставщиком шампанского… секретарем велодрома… Поадац привлек меня к устройству народных театров… От всего этого но разбогатеешь… Вернее будет дело, которое я получил в прошлом месяце через Рувье… нашего старого приятеля Рувье… Это место корректора эпитафий для сенского кладбища. Да, мой друг, я теперь буду исправлять могильные надписи!.. Почему бы и нет?.. Шесть тысяч в год… не пустяки…

— И ты окончательно отказался от политики?

— Пришлось… Бился… бился… и надоело… Однако…

Комическим движением он указал на свои карманы:

— Здесь кое-что оставалось!..

Он вздохнул…

— Мне не везет…

— А твоя жена? — осведомился я после некоторого молчания.

Парсифаль сделал такое движение, как будто хотел подальше отстранить от себя неприятную вещь…

— Моя жена!.. умерла, мой друг… вот уж два года… от воспаления легких. К сожалению слишком поздно… ведь из-за нее все мои несчастья… Она никогда ничего не хотела понимать в политике…

Эти воспоминания должно быть опечалили его… Он сел около меня, взял газету… и умолк…

А я думал о прошлом… о прошлом Парсифаля… Помню, однажды утром, в ноябре, он зашел ко мне и стал умолять, чтобы я спас его… Он был тогда депутатом от северо-запада. Я его по обыкновению очень тепло принял.

— Опять, наверное, какая-нибудь грязная история? — спросил, я с добродушной улыбкой, привыкнув уже давно к его образу жизни.

— Конечно, — ответил Парсифаль… Зачем же иначе пришел бы я в такой час к тебе?

— Ну что же! рассказывай.

Я с ним был на, ты, хотя, собственно говоря, друзьями мы и не были. Нет. Он был для меня хуже, чем друг. Его завещал мне Гамбетта. Я сейчас расскажу при каких обстоятельствах это произошло. А вы должны понять, что завещание Гамбетты для меня священно.

Гамбетта призвал меня к себе, когда был уже на смертном одре. В его голосе уже слышалась даль кулис, последних кулис. Вот, что он сказал мне:

— Я тебе поручаю Парсифаля… Парсифаль — не собака, как ты можешь, пожалуй, подумать… Это депутат из моей банды… представитель моей политики на северо-западе… Я тебе рассказываю это потому, что ты не посвящен в мои делишки…

Знаменитый государственный человек но долго распространялся… Он уже чувствовал близость своего конца… После небольшой паузы он опять начал, но уже с менее южным выговором. Смерть сглаживает все акценты.

— Я тебе поручаю Парсифаля… Это порядочный негодяй, не хуже некоторых других моих друзей… но в сущности он все-таки славный малый… Сделай мне одолжение… возьми его под свою опеку… Между прочим, у него есть жена, которая… жена, которую…

И бедный великий человек умер, не докончив фразы…

Что он этим хотел сказать?.. Право, до сих пор не знаю… Исполняя возложенное на меня поручение, я скоро убедился, что Парсифаль действительно был порядочным негодяем. Но его некрасивая, сварливая и деспотичная жена отнюдь не была такой женщиной, про которую умирающий сибарит мог бы вам сказать на ухо, что она та, которая… та, которую… Право, у нее и тени не было той игривости и шаловливости, которую после таких намеков можно было бы заподозрить у людей, которые… у людей, которых… Право, нет!

Согласно воле знаменитого завещателя я опекал Парсифаля. Благодаря любовным отношениям с служанкой одного старого судьи мне пять раз удавалось вытащить Парсифаля из когтей правосудия накануне осуждения. Приговоры были столь же разнообразны, сколь и позорны и более позорны скорее, чем разнообразны. Но во всех случаях грозило десятилетнее заключение. Однажды мне удалось спасти его от вечной каторги. И это не было так легко. Благодаря моей ловкости, видимо инспирированной невидимым духом великого покойника, политическое положение Парсифаля не только не пошатнулось от этих скандальных историй, но, наоборот, с каждым годом все упрочивалось. Но вот в один прекрасный день Парсифаль решил выйти из под моей опеки и самостоятельно „таскать“… свои ноги… и опять покрыл себя позором…

Вот как Пареифаль стал объяснять свой ранний визит:

— Да, опять глупости… На этот раз говорит Артон… слишком много говорит… и даже обо мне. Повсюду только и говорят, что о сорока семи тысячах пятистах франках, которые он передал мне в руки…

— Да, именно об этом все и говорят…

— С каким холодным спокойствием ты говоришь об этой позорной, допотопной истории… Ты не знаешь, какое положение это создает мне в семье?

— В семье… не важно, — возразил я… Но вот в округе положение твое будет отвратительное…

— Ах! Округ!.. И думать забыл об этом округе, — заявил Парсифаль с удивительным презрением в голосе… Но жена моя… это не что-нибудь, это не абстракция, как округ… Ах!.. эти упреки, сцены, скандалы… без конца!..

— С твоей женой, спорил я… дело не серьезное…Что она может сказать?.. Разве она может упрекать тебя за взятку, которой она сама пользовалась. Разве ей не легче жилось, когда вы получили этот неожиданный доход в сорок семь тысяч пятьсот франков, и не тратила ли она больше денег на наряды и обстановку… Ведь она твоя, соучастница…

— Ничего ты но знаешь, мой друг… и говоришь, как экономист… Моя жена ничем не пользовалась… Неужели ты в самом деле считаешь меня таким дураком… Стану я давать своей жене сорок семь тысяч пятьсот франков?.. Ты ее никогда по видел?.. Своей жене я ровно ничего не дал… Эти деньги я прокутил с другими женщинами, получше моей жены… Вот почему упреки… из-за этого и бесится…

— Ты ей признался, что получил эти сорок семь тысяч пятьсот франков?

— Увы!.. Имеются явные улики… мои расписки… Уж лучше теперь, чем после…

— Глупо… Во-первых, кто тебе говорит, что обратят внимание на заявления Артона?.. Это старое дело никого не интересует, никого не волнует… Затем, кто тебе говорит, что Артон действительно разоблачит вашу сделку? Наконец, на кой черт тебе нужно было признаваться? Всегда нужно отрицать, отрицать вопреки всякой очевидности, вопреки всем доказательствам… Каковы бы ни были доказательства, это всегда внушает людям некоторую неуверенность. Ах, Парсифаль!.. Парсифаль!.. Я но узнаю тебя!..

— Ты прав… Но чего же ты хочешь?… С такой фурией, как моя жена, потеряешь голову… О! с парламентами, с судами я бы справился… Из каких только затруднений я не выходил, когда дело касалось округа или правосудия… Но с женой, с моей женой?.. Понимаешь ты?..

— А затем?

— А затем, после признания я прикинулся, понимаешь, дурачком… Я стал утверждать, что раздал эти деньги бедным, на стачки, на памятник Флоке… Не помогло, тем более что Флоке тогда еще не умер, да и сам он… Ах! бедный Флоке!.. Тогда я заявил, что мне стыдно было принести в наш дом, наш чистый и уважаемый дом эти грязные деньги, эту награду за мое бесчестие, за проданную совесть, за мой позор… Это еще меньше подействовало!.. Ах, если бы ты видел физиономию моей жены в эту минуту!.. И как женщины смеются над этими возвышенными чувствами… ужасно, мой друг!.. Моя жена выходила из себя от злости… „Негодяй, бандит!“ ревела она: „ты получил сорок семь тысяч пятьсот франков… продажная душа, изменник, шпион… а у меня ни сантима но было за душой… ни одного сантима!.. Сорок семь тысяч пятьсот франков… а я себе во всем отказывала!.. А я экономила на шляпках, на платьях, на свечах, на газе, на мясе!.. А я отказывалась от гостей… А я ли разу не была в Елисейском дворце… ни в опере… нигде… А я тут торчала, как дура, в своем углу среди этой жалкой мебели… Ах, обжора!… пьяница!.. Пять лет я прошу у тебя английской обстановки, несчастный воришка… и у тебя хватило совести не дать мне денег на это из сорока семи тысяч пятисот франков!.. Так-то!.. В тюрьму, мошенник!.. на каторгу, разбойник!.. Да, да, на каторгу, слышишь, на каторгу! Я тебя на каторгу отправлю!“ Наконец, ты сам догадываешься… Зеркала, посуда, безделушки, портрет Феликса Фора, бюст республики, фотографии царя, Мелина и госпожи Адан, все было разбито, изорвано… К счастью дорогих вещей но было…

И повернувшись на каблуке он веселым тоном прибавил:

— Не на сорок семь тысяч пятьсот франков!

До такой степени развращен Парсифаль. Рассказывая мне эту трагедию, он смеялся от чистого сердца. Это в сущности славный малый. Гамбетта верно читал в его душе.

— Это еще не все, — продолжал он с необыкновенной важностью, как бы ожидая моего удивления… Эти сорок семь тысяч пятьсот франков раскроют правосудию и моей ясене следы других взяток, которые лежат на моей совести… И вот моя жена узнает, что за пятнадцать лет законодательной работы я получил… да, мой друг… я получил двести девяносто четыре тысячи франков?… что Италия, Турция, Россия, Англия, Болгария, Румыния, княжество Монако и другие… платят мне большое жалованье… и что из всех этих денег ни одного сантима… ни даже букета фиалок за два су… не досталось на долю моей жены?… Ты понимаешь, чем это может кончиться?… Да и как я могу хоть один сантим принести в дом, где я так мало живу… где я и двух раз в неделю не обедаю… где я не принимаю своих друзей?… Подумай, разве это было бы справедливо?…

— А теперь, что думаешь делать?… Разводиться?

— Я не могу… она не хочет… и это осложняет мое положение… Моя жена настоящая фурия… Она меня проклинает… да… но в сущности она меня любит… Никогда она меня так не любила, как теперь… „Если он до сих пор получал, — говорит она себе, — то и дальше будет получать… Мне только нужно ухо востро держать и но давать ему уносить денег из дома“. Весь ее гнев и угрозы — одна декорация… Когда комедия будет окончена, она снимет декорацию… и протянет кошелек.

— Тогда, значит, ничего не потеряно…

— Наоборот, все потеряно… Моя жизнь загублена… Получать по сорока семи тысяч франков, чтобы делиться ими со своей женой… Ах! Благодарю покорно!… Я предпочитаю совсем ничего не получать…

Я не знал, что сказать ему, вопрос казался неразрешимым.

— Позавтракай со мной, — предложил я… за десертом может быть найдем какой-нибудь выход.

И под влиянием какого-то внушения я указал ему пальцем на стену. На ней висел портрет Гамбетты и, казалось, улыбался нам, и его красивая фигура, которая… красивая фигура, которую…

Уронив газету на колени, Парсифаль сидел рядом со мной, охваченный, как и я, всеми этими воспоминаниями. Наконец, он глубоко вздохнул и сказал:

— Ах, да!… несмотря на все… это было хорошее время…

Парсифаль, в самом деле, славный малый…

Мы вышли вместе и около четверти часа гуляли в саду. Вдруг я на одной аллее увидела, старика, который оживленно разговаривал с грумом ресторана. Я узнал Жана-Жюля-Жозефа Лагоффена… и задрожал весь, словно меня внезапно стала бить лихорадка.

— Уйдем… сказал я Парсифалю… уйдем скорее!

— Что с тобой? — спросил он, не понимая моего страха… Опять Артон?

— Уйдем…

И я увлек его с собой в другую аллею, из которой был выход в поле…

Парсифаль был очень заинтересован и просил рассказать, что меня так смутило… Я отказался объяснить мое смущение… но вы его поймете, дорогие читательницы, когда узнаете, что за человек был Жан-Жюль-Жозеф Лагоффен… Вот послушайте:

Я потерпел большие убытки в деле, к несчастью менее верном, но столь же темном, как панамские синдикаты, южные железные дороги и другие. Это обстоятельство меня заставило, как говорится, все превратить в деньги. Я сократил свои домашние расходы и штат прислуги до необходимого минимума — я оставил только лакея и кухарку. Впрочем, экономия оказалась небольшая. Эти двое крали у меня но меньше, чем все пять, которых я рассчитал. Я продал лошадей, кареты, мою коллекцию картин и фаянса, партию вина из моего погреба и три оранжереи с редкими растениями. Наконец, я решил отдать в наем небольшой флигель, восхитительный флигель-особняк, специально отделанный для таинственных визитов. Он очень дорого обходился мне, и я должен был отказаться от него. Изолированное положение флигеля в парке и богатая обстановка могли понравиться любому дачнику без различия пола. В нем можно было уединиться на лето холостому или спрятать свою любовь какой-нибудь парочке,

По моим объявлениям, составленным в таком духе, приходило много народа — все какая-то странная и требовательная публика. Я всем расхваливал прелести этого уютного уголка, заросшего девственным плющом с наружной стороны; внутри и в помине не было ни плюща, ни чего-либо девственного. Но эта публика ставила такие невыполнимые требования по части всякого переустройства — то она хотела перенести погреб на чердак, то чердак в погреб — что я не мог на них согласиться. Я уже отчаивался сдать когда-нибудь свой флигель, как однажды после обеда заявился какой-то пожилой уже господин, небольшого роста, гладко выбритый, очень стройный, очень вежливый, со шляпой в руке. На нем был костюм старого покроя, но без единой складки, длинная цепь от часов с причудливыми брелоками и зеленовато-белокурый парик, по своей безвкусице напоминавший худшие времена орлеанистской эпохи.

Этот маленький человек все находил чудесным… и не переставая выражал свой восторг в таких лестных отзывах, что я не знал, как на них ответить. В уборной перед легкомысленными картинами его парик закачался, и он воскликнул:

— Ах! Ах!

— Картины Фрагонара, — объяснил я, не зная, выражают ли эти „ах“ одобрение или неудовольствие. Но я скоро успокоился.

— Ах! ах! — повторял он… Фрагонара?… Неужели?… Чудесно!…

И я увидел, как его маленькие глазки как-то странно закрылись под влиянием недвусмысленного чувства.

Молча и очень внимательно осмотрев картины, он сказал:

— Хорошо… согласен… Я найму этот чудесный флигель.

— И укромный… — прибавил я конфиденциально-шутливым тоном, указывая ему через окно красноречивым жестом на густую, высокую, непроницаемую завесу из зелени, которая окружала нас со всех сторон.

— И такой укромный… конечно!

В виду восторгов, которые так почтительно и вероятно не без „игривости“ расточал перед мною этот сговорчивый квартиронаниматель, я счел нужным под разными благовидными предлогами и без всяких возражений с его стороны поднять на несколько сот франков и без того уже высокую цену за флигель. Я упоминаю об этом ничтожном инциденте исключительно для того, чтобы отдать должное удивительной любезности этого маленького господина, который, с своей стороны, был в восхищении от моего отношения к нему.

Мы вошли в дом, и я занялся составлением домашнего условия. Из расспросов об имени и звании я узнал, что имею дело с старым нотариусом из Монружа Жан-Жюль-Жозефом Лагоффеном. Для большей точности я осведомился также, женат ли он, вдов или холост. Вместо ответа он разложил передо мной на столе пачку банковых билетов, и я принужден был выдать ему квитанцию в получении денег и ответа на заданные вопросы. „Очевидно женат, — подумал я… только не хочет сознаться после… Фрагонара“.

Я стал его внимательнее рассматривать. У него были бы, может, приятные глаза, но в них не было никакого выражения. Они были теперь совершенно мертвые, и кожа на лбу и щеках, землистого цвета, висела, словно разваренная, вся в складках.

Выпив из вежливости стакан оранжада, Жан-Жюль-Жозеф Лагоффен уехал после бесконечных благодарностей, приветствий и поклонов, предупредив меня, что он завтра же переедет — если это меня только не беспокоит — и взял с собой ключ от флигеля.

Ни на второй, ни на третий день его не было. Прошла неделя, другая, а о нем ничего но было слышно. Странно было конечно, но все же объяснимо. Наконец, он мог заболеть, хотя при его исключительной вежливости должен был бы написать об этом. Может быть, его подруга, которую он должен был привезти с собой в маленький флигель, отказалась ехать в последний момент? Это мне казалось самым правдоподобным. Я ни на одну минуту не сомневался, что Жан-Жюль-Жозеф Лагоффен нанял этот восхитительный, укромный уголок исключительно только для своей подруги. Это необыкновенное выражение в глазах и беспорядочное движение его парика при виде обольстительных картин Фрагонара служили для меня формальной уликой против его нескромных намерений. Впрочем, я решил, что мне нечего особенно беспокоиться, приедет, или не приедет он. Ведь мне заплатили и заплатили щедро сверх всяких моих ожиданий.

Однажды утром я пошел открыть окна во флигеле, который оставался закрытым со времени визита Жана-Жюля-Жозефа Лагоффена. Я прошел через переднюю, столовую, залу и при входе в кабинет испустил крик и замер от ужаса.

На подушках лежало голое тело, окоченевший труп девочки со страшно изуродованными и согнутыми членами, как после мучительной пытки.

Первым моим движением было позвать на помощь, позвать прислугу, звать всех. Но когда первое впечатление страха прошло, я подумал, что лучше сначала самому исследовать дело без свидетелей. Из предосторожности я даже крепко запер на ключ входную дверь флигеля.

Это была девочка лет двенадцати, очень худая и напоминавшая мальчика. На шее у нее были следы душивших ее пальцев. На груди и животе длинные узкие и глубокие раны, сделанные ногтями или скорее острыми когтями. Опухшее лицо почернело. Ее бедная одежда, грязное, поношенное платье и порванные юбки были очень внимательно сложены на кресле. А на мраморном туалетном столике на тарелке лежали остаток пирога, два зеленых яблока, из которых одно было обгрызано, словно мыши его ели, и пустая бутылка из-под шампанского.

Я осмотрел другие комнаты. Там не было никаких перемен, все оставалось на прежних местах.

Мысли пробегали в моей голове быстро и беспорядочно, как в лихорадке:

Известить полицию, суд?.. Никогда… что я мог бы сказать судьям?.. Донести на Жан-Жюль-Жозефа Лагоффена?.. Но этот человек очевидно не сказал мне своего настоящего имени, и мне но за чем было ездить в Монруж, чтобы убедиться, что он не жил там… Тогда, зачем же?.. Судьи мне не поверили бы и подумали бы, что это увертка с моей стороны… Они не могли бы допустить, что я не видел и не слышал, как этот человек совершил такое ужасное преступление в двух шагах от меня в этом странном домике, который мне же принадлежал… Рассказывай, мол, кому другому… а над правосудием они не дадут смеяться… С недоверием и с глазами гиены они станут расспрашивать, и я неизбежно попаду в ловушку… Они раскопают всю мою жизнь… Фрагонар изобличит мои бесстыдные удовольствия, мои позорные забавы… Они захотят узнать имена всех женщин, которые приходили сюда, которые еще не приходили или могли прийти… Станут выпытывать все грязные истории с прогнанной прислугой, с рассчитанным садовником, с булочником, которого я уличил в обвешивании, с мясником, которому я отослал испорченное мясо… и со всеми, которые из мести или зависти ко мне рады будут воспользоваться судом, чтобы забросать меня грязью… И, наконец, в один прекрасный день они мои сбивчивые ответы, молчание и страх перед скандалом сочтут за признание и арестуют меня… Ах, нет!… Не нужно ни судей… ни жандармов… ни полиции!.. Только немного земли на этот бедный маленький труп, немного дерна на эту землю, и молчать, молчать, молчать!..

Я взял грязное, поношенное платье, порванные юбки и завернул в них, как в саван, тело маленькой незнакомки… Убедившись затем, что флигель был со всех сторон герметически закрыт от нескромного или случайного любопытства прислуги, я вышел. Целый день я блуждал вокруг флигеля, ожидая наступления ночи.

В этот вечер в деревне справляли какой-то праздник. Я отправил туда прислугу, а сам, оставшись наедине, стал закапывать девочку в парке под буком…

Да! да! засыпать землей и молчать!..

Спустя два месяца я снова встретил Жан-Жюль-Жозефа Лагоффена в парке Монсо. Все также висела кожа на его лице все тот же мертвый взгляд, такой же зеленовато-белокурый парик на голове. Он шел следом за маленькой девочкой, которая продавала цветы. Близ меня беспечно стоял городовой и смотрел на служанку… Но напряженное выражение его лица меня заставило повернуть… Я предвидел неразрешимые осложнения, всякие „что“ да „почему“…

— Устраивайтесь, как хотите, — сказал я себе… не мое дело.

И я быстро убежал от городового, от Жан-Жюль-Жозефа Лагоффена и от продавщицы цветов… которую, может-быть, другой кто-нибудь закопает ночью под буком в парке.

Мы пришли с Парсифалем к воротам дома, не проронив за все время ни одного слова. Парсифаль забыл про мой страх… и думал… Он думал, наверное, о прошлом и, пожимая мне руку на прощание, сказал:

— Да… да… мой друг… правда… это было хорошее время.

XV

Я часто видел эти сны.

Я на вокзале и должен сесть в поезд. Поезд уже здесь и пыхтит передо мною. Мои знакомые и спутники весело садятся в вагоны. А я не могу… Они меня зовут… Я не могу, я прикован к земле. Приходят кондуктора, толкают меня, тащат: „Садитесь же, садитесь!“ Я не могу… И поезд трогается, мчится, исчезает. Железнодорожные диски смеются над моим бессилием, электрический звонок хохочет надо мной. Другой поезд приходит, третий… Десять, двадцать, пятьдесят, сто поездов составляются для меня, предлагают свои услуги… А я не могу… Они уходят, один за другим, а я не в силах встать на подножку вагона и схватиться за ручку двери. Мои ноги приросли к земле, и я стою все на том же месте и злюсь среди этой тысячной толпы людей и чувствую на себе их иронические взгляды.

Или вот. Я на охоте… Из вереска и люцерны на каждом шагу с шумом взлетают куропатки. Я хватаю ружье, прицеливаюсь… мое ружье не стреляет… ни за что не стреляет.

Я с силой нажимаю курок. Напрасно… не стреляет… Зайцы останавливаются на всем скаку и с любопытством меня разглядывают, куропатки словно застыли на лету и также смотрят на меня… Я целюсь, нажимаю курок… но не могу выстрелить… ни за что не могу выстрелить.

Или вот еще. Я подхожу к лестнице… Это лестница моего дома… Мне нужно войти к себе в комнату, подняться на пятый этаж. Я поднимаю одну ногу, потом другую… но не могу идти. Какая-то непреодолимая сила меня держит, и, несмотря на все старания, я не могу взобраться на первую ступеньку лестницы. Я теряю свои силы в попытках двинуться вперед, но бесполезно. Мои ноги топчутся одна возле другой с быстротой вихря… а я остаюсь все на том же месте… Пот градом катится с меня… мне трудно дышать… но не могу сделать ни одного шага вперед… И вдруг я просыпаюсь. Сердце бьется, давит грудь, я весь горю как в лихорадке, как в кошмаре…

И теперь в X. я чувствую, как будто я в таком же кошмаре. Двадцать раз я хотел уехать, но но мог. Словно какой-то злой гений поселился во мне, все больше и больше прикрепляет меня к этой проклятой земле, сковывает и держит меня здесь. Моя индивидуальность подавлена, и у меня не хватает силы воли, чтобы сложить свой чемодан, вскочить в омнибус, а из омнибуса на поезд, который освободил бы меня и увез в равнины… равнины. Столько приволья и жизни в этих милых равнинах с их травами, деревьями, широкими волнистыми линиями горизонта, с их маленькими деревушками и утопающими в зелени городами, с залитыми солнцем дорогами и тихими речками вместо этих ужасных горных ручьев, шумных и бурных потоков…

А здесь все те же тяжелые свинцовые облака над головой, и я непосредственно физически ощущаю этот вечный гнет неумолимого космоса… Я но поправил своего здоровья в X… Мало того, эти целебные воды, сернистые испарения и вся коммерческая мистификация с пресловутыми источниками надломили меня и вызвали неврастению… и я испытываю все муки нервного расстройства и полного упадка сил. Ни живые люди, ни воспоминания не доставляют мне ни удовольствия, ни развлечения, ни отдыха. Меня грызет тоска, и я не могу работать. Книги меня не интересуют. Раблэ, Монтэнь, Ля-Брюер, Паскаль… Тацит, Спиноза, Дидро и другие произведения моих любимых авторов… лежат нераскрытыми… и ни разу я не искал у них ни утешения, ни забвения за все мое пребывание здесь… И Трицепс раздражает меня своим беспокойным нравом и вечными историями… Каждый день, каждый час люди меняются, одни приезжают, другие уезжают… И все одно и то же: и смешные фигуры, и мертвые лица, и блуждающие души, и нервные тики, и альпийские палки, и фотографические аппараты, и подзорные трубы. И направлены эти трубы на те же мрачные тучи, за которыми все надеются открыть эти знаменитые горы во всем их великолепии и со всеми их ужасами, как их описал Бедекер. И все также никто их никогда не видит. Какая блестящая ирония получилась бы, если бы этих гор совсем не оказалось в действительности, несмотря на уверения всех мистификаторов, хозяев отелей, проводников и железнодорожных компаний, что целые поколения продефилировали перед этим географическим обманом… Ах! как я хотел бы этого! Но, увы! не может быть, чтобы у всех этих администраций, вместе взятых, хватило бы столько ума…

Как должно быть приятно быть больным и как легко найти утешение, когда кругом себя видишь ясные предметы, движение, даль, серебристый свет, когда над головой у тебя это большое, легкое, капризное и глубокое небо, по которому бегут облака, скользят, тают и снова набегают, как красивые мысли по легкому, капризному и глубокому небу головы друга… Ах! какое счастье, какая радость быть больным в стране, которую презирает Бедекер, которой не знают туристы, альпинисты… в стране, где нет видов!…

Знаете ли вы что-нибудь ужаснее и тоскливее этих видов… где вы наблюдаете безмерную и однообразную глупость их посетителей, глупость, которая вечно сочится и кристаллизуется в причудливые сталактиты. Вот вам пример. Был когда-то в Дуарнэ старый дуб и около него развалившийся, высохший, старый колодезь… Было также в Дуарнэ прелестное море с бесконечным простором и чудной дымкой, отливавшей всеми цветами… По никто не приходил смотреть на море, потому что там не было классического, рекомендованного вида. Все целыми толпами валили к старому дубу и старому колодцу… „Знаете ли вы этот величественный вид в Дуарнэ?“ — спрашивали друг друга туристы. Его прославляли и художники, которые тысячами садились в не скольких метрах от дуба и безжалостно его рисовали… Его изображение можно было встретить в лавках на камушках, на перламутровых раковинах, на коробках… Этот дуб умер от глубокого отвращения к своей славе и тем пошлостям, которые ему приходилось выслушивать в течение пятидесяти лет… Дубы, по крайней мере, умирают… но горы?

Только вечером в своей комнате я немного оживаю, потому что по вечерам оживают стены… Они начинают говорить… у них появляются голоса… дрожащие голоса, в которых я слышу страсти, увлечения, тайные привычки, недостатки, пороки, скрытую нищету, все треволнения живой человеческой души… И эти голоса людей, поставленных лицом к лицу с самими-собой, а не перед невидимыми, мнимыми горами… Через эти стены жизнь людей доносится ко мне как бы профильтрованной, очищенной от их лжи и лишенной всякой позировки… Эти драгоценные часы вырывают меня из тоскливого одиночества и бросают в это забавное море родной мне жизни!..

Десять часов. Цыгане перестали уже пиликать на своих жалких скрипках. Залы отеля пустеют. Электричество потушено, и только кое-где оставшиеся лампочки бросают желтые блики на маковые цветы, которые нарисованы на стенах в стиле модерн. Все спешат в свои комнаты. Ах! бедные смокинги и бедные светлые платья изящных дам из Тулузы, Бордо и Лейпцига! Они тянутся целыми вереницами, словно идут на похороны Если пищеварение у вас протекало скучно, без всяких радостей, то и ночь вы проведете в тоске и без любви. И сон ваш будет таким же тягостным, как и дневная ваша жизнь, как эти несносные, мрачные горы. Эти горы везде и во всем. Они проникают в вашу запертую комнату с опущенными шторами и даже заполняют ваши грезы своими непроницаемыми тучами… И какие жалкие существа народятся от объятий этой ночи, от этих дряблых бродяг, которые привезли в этот хаос пустоту своей скуки?

Из коридоров доносятся еще иностранные запахи, по которым легче определить национальность проходивших здесь женщин, чем по их языку. Беспрерывно работают подъемные машины, хлопают и запираются двери, скрипят полы, гремят звонки. Наконец, все успокаивается. И во ввей этой огромной казарме сверху до низу начинается шепот стен.

Мои соседи справа только вчера приехали, и я еще их не видел. По жеманному и певучему говору не трудно узнать в них женевцев. Женевцам с Альп приехать сюда лечиться в Пиренеях!.. По трудно догадаться, что это муж и жена. Так и чувствуется, что эти уроды-супруги надоели друг другу до смерти. Голоса уж не молодые, но и не очень старые, как у людей, которым можно дать лет сорок пять. От постоянной привычки разговаривать друг с другом их голоса стали беззвучными и ворчливыми. Они отвратительны, как настоящие, неприкрашенные голоса людей, которые не подозревают, что их кто нибудь слышит. О! сколько бессердечия в таких голосах!

Сначала я не разбираю, что они говорят, — в отеле еще нет полной тишины. Всевозможные обрывки звуков вносят дисгармонию в эту тишину, и голоса стен еще недостаточно отчетливы и смелы. У соседей раздается тихое храпение или скорее какое-то непрерывное и монотонное мурлыканье, которое сопровождается шумом скользящих ног, открываемых и закрываемых чемоданов и звоном фарфоровой посуды. Затем до меня долетает несколько слов более ясных. Это жена говорит, говорит, говорит. Она как будто рассказывает какую-то историю и чем-то недовольна. Она говорит… говорит… говорит… Фразы у нее вылетают в каком то шумном беспорядке, и многие из них ускользают от меня; речь — страстная, и время от времени раздаются негодующие возгласы, за которыми следуют неожиданные перерывы. Судя по всему, должно быть ужасная история. Мне кажется, что я слышал такие голоса, когда рассказывали про одно преступление со всеми его подробностями. И ее женевский акцент перестал быть размеренным и певучим. Словно от кислой отрыжки пропала его звучность и сменилась этим визгом. От горечи и гнева слога как будто сдавливаются и вылетают со свистом. Голос потерял свой местный женевский колорит. Мне кажется, что он сплющивается, оттачивается, утончается и удлиняется, долетая до меня сквозь кирпичную стену.

Я внимательно прислушиваюсь.

И я начинаю понимать, что эта дама злится на свою горничную. Насколько я только мог уследить за крайне неровным течением рассказа и понять его смысл по некоторым отрывочным словам, у этой дамы случилось ужасное, невероятное несчастье: когда она пришла перед обедом переменить платье, горничной не оказалось дома. Она ее искала повсюду, но никто не мог ей сказать, где она. И она вернулась только в половине восьмого!.. Такие названия, как „девчонка“, „мерзость“, „тварь“ так всыпались у нее и произносились при этом с таким презрением, как будто речь шла не о человеческом существе, а об отвратительном животном, грязной болезни, помоях. И как бы в ответ на возражение, которое не дошло до меня, я услышал:

— Не правда… Я ей приказала здесь быть в шесть часов. А если бы я и забыла ей сказать? Разве она не обязана быть здесь, в моем распоряжении, всегда, во всякое время дня и ночи? Не понимаю, почему ты ее защищаешь? Разве это не возмутительно?.. Такая гадость… Да ты сперва…

Мои соседи повидимому переменили свои места, и до меня доходит только какое-то невнятное жужжание.

— Конечно… конечно… раздается через некоторое время голос мужа уже с другого конца комнаты.

— Зачем ты мне это говоришь? — возражает жена. — Что же я, по твоему, не знаю, что я делаю?..

Слышны тяжелые удаляющиеся шаги вдоль стены… Говорит муж, но нельзя разобрать. Это какое-то монотонное завывание, нечто в роде: у-у-у-у-у…

В ответ раздается пронзительный голос жены, словно полотно разрывают за стеной:

— Нет, нет, довольно… Не надо мне этой бездельницы, мерзкой девчонки. Завтра же утром рассчитаю. Подумай только, я сама должна была… слышишь… я сама должна была зашить себе подвязки? Ведь это же не выносимо…

Голос мужа теперь сопровождается дребезжащими звуками заводимых часов:

— У-у-у-у-у.

— Что?.. Что ты говоришь?.. Да ты с ума сошел…

Я приложил ухо к стене, но не могу уловить ответа. Но по мягкой интонации я догадываюсь, что голос защищает горничную:

— У-у-у-у-у!

— Нет, нет… и нет, — трещит голос жены, — Завтра же утром ее ноги не будет здесь.

— У-у-у-у-у…

— За дорогу? Заплатить ей за дорогу? Вот еще выдумал!

— У-у-у-у-у…

— Устроится. Я не за пустяки ее разсчитываю… Пусть на себя пеняет.

— У-у-у-у-у…

— Ты с ума сошел? Я не желаю никаких извинений. Не нужно мне этого…

— У-у-у у-у.

— А! хотела бы я посмотреть…

— У-у-у-у-у…

— Оставь меня в покое!.. Замолчи ты!.. Ложись спать!..

Наступает молчание… но скоро поднимается возня. Слышно, как что то передвигается… шуршит шелк… звенят стаканы… выливают воду из кувшина… что-то снимают и опять ставят па мраморный столик.

Но через несколько минуть после нового у-у-у со стороны мужа жена отвечает еще более пронзительным голосом…

— Бесполезно… Нет хуже этой девчонки… Заболей хозяйка, разве станет опа сторожить день и ночь за дверью? Дождешься, да!

— У-у-у-у…

— Да, так… Я же тебе говорю, что так!..

— У-у-у.

— Да чего ты ее так защищаешь? Право, странно!

— У-у-у?

— О! ты… с твоими страстишками!

— У-у-у… у-у?

— Да, ты… Еще бы… Я давно подозреваю… Ну, теперь конец вашим шашням… Но крайней мере, в моем доме этого больше не будет…

— У-у-у-

— Оставь меня в покое… Не смей мне больше говорить об этом… раздевайся…

— У-у!

— Молчать! свинья!

Опять молчание, Но чувствуется, что муж очень взволнован… Он ходит взад и вперед по комнате и ворчит…

Вдруг раздается голос жены:

— А! Благодарю покорно!.. Опять целую неделю ног не мыл… Вот тоже удовольствие спать с таким человеком!..

— У-у-у…

— Ах, оставь!..

— У-у-у…

— Оставь!..

Затем опять шаги по комнате… Передвигаются стулья, скрипит кровать… и затихает… Наступает глубокая тишина.

После нескольких минут молчания голос жены звучит не так пронзительно… более нежно…

— Нет… оставь меня… Не сегодня… ты сегодня не заслужил… Руки… руки свои!..

Затем слабые вскрикивания… короткие поцелуи… долгие поцелуи… сопение… то вместе… то отдельно… И нежный, очень нежный голос жены:

— Дорогой мой… Ох! да… так… Ах, Боже!..

Еще через несколько секунд крик… и эти слова благодарности:

— Мой дорогой… мой милый мальчик… моя милая крошка…

XVI

Сегодня утром по выходе из бань я встретил Трицепса. С ним был какой-то господин с исхудалым лицом и угловатыми манерами…

— Позволь тебе представить господина Жюля Руффа, — обратился ко мне Трицепс… один из моих клиентов, вчера вечером приехал с рекомендациями от моего друга доктора Юшара… Господин Руффа только что с каторги вернулся; семь лет там пробыл… по ошибке… Да, мой милый… не помолодеешь от такого удовольствия!…

Руффа как-то робко улыбнулся.

— Невинно-осужденный? — продолжал Трицепс… тебе наверно будет интересно, ведь это по твоей части…

Мы пожали друг-другу руки и обменялись обычными приветствиями.

Я заметил, что при всей своей робости и застенчивости Руффа старался придать себе важный вид, как бы выделял себя из всех окружающих… Казалось, что теперь, на свободе — ему не было досадно за ту жизнь, которую он провел на каторге. Даже, наоборот, он как-будто гордился и особенно подчеркивал свое прошлое. Своим громким голосом и вызывающими манерами он как-будто хотел обратить на себя внимание проходившей мимо нас публики…

— Да, да, — говорил он, — я действительно жертва судебной ошибки. И я прожил семь лет на каторге!… Трудно и поверить…

— Ты идешь в отель? — спросил меня Трицепс.

— Да…

— Тогда пойдемте вместе… Господин Руффа тебе расскажет свою историю… Поразительная история, мой друг… Великолепный сюжет для статьи…

Когда мы пришли в отель, я велел подать портвейну и ветчины… Подкрепившись немного, Руффа начал свой рассказ:

Однажды утром я по своему обыкновению гулял по дороге в Труа-Фетю. Вдруг я заметил на расстоянии нескольких сот метров от себя на краю дороги толпу крестьян. Среди них суетился жандарм, а рядом с ним стояли три каких-то господина в черных рединготах и высоких шляпах и сильно жестикулировали, повидимому, чем то взволнованные. Вытянув шеи и наклонив головы, они столпились вокруг какого-то предмета, которого я не мог видеть. Против них на дороге стояла какая-то старинная карета, встречающаяся только в провинциях с децентралистическими тенденциями. Это необычайное сборище меня заинтриговало: дорога эта была глухая, и редко когда можно было встретить на ней извозчика или велосипедиста. Эта пустынность и привлекала меня. К тому же по обеим сторонам дороги росли старые вязы, которых дорожная администрация почему-то никогда не подстригала, предоставив им полную свободу. По мере того, как я приближался к толпе, она все больше оживлялась, и кучер вступил в разговор с жандармом.

— Наверно какая-нибудь межевая тяжба, подумал я… или, может быть, прерванная дуэль?

И я подошел поближе с тайной надеждой, что оправдается мое второе предположение.

Я недавно поселился в деревне Труа-Фетю и никого там не знал. Человек робкий по природе своей, я из принципа избегаю общения с людьми, от которых я никогда ничего не видел, кроме горя и обмана. Только по утрам я ежедневно выходил гулять по этой безлюдной дороге, а целый день проводил, запершись в своем доме, за чтением любимых книг или возился на грядках своего маленького садика, защищенного высокими стенами и густой листвой деревьев от любопытных взоров моих соседей. Меня в этой местности решительно никто не знал, кроме почтальона. С ним я, по необходимости, должен был сталкиваться: то расписываться в книге нужно было, то объясняться по поводу вечных ошибок, которые он делал при исполнении служебных обязанностей. Все эти подробности о моем образе жизни я сообщаю вам исключительно для выяснения дальнейшего рассказа, а отнюдь не из пустого тщеславия, или глупого хвастовства. Боже меня упаси!

Тихими и осторожными шагами, характерными для меня во всех случаях моей жизни, я подошел к толпе и совершенно незаметно, ни обратив на себя ничьего внимания, пробрался в самую средину этого сборища… И моим глазам представилось страшное зрелище, о котором я даже не мог подумать… На траве лежал труп нищего, в грязных лохмотьях вместо платья. Череп превратился в какую-то красную кашу, своим сплюснутым видом напоминавшую тартинку с земляникой. Трава вокруг трупа была смята, притоптана; на склоне откоса валялись маленькие кусочки мозга и дрожали, как цветы на шипах репейника.

— Боже мой! — воскликнул я.

Мне сделалось дурно, и, чтобы не упасть, я должен был собрать все свои силы и схватиться за мундир жандарма.

К несчастно я не могу выносить вида крови. Сердце начинает сильно биться, в голове кружится, шумит, а в ушах словно рой комаров жужжит; ноги слабеют, подкашиваются, а в глазах мигают мириады красных звезд и насекомых с огненными рогами. Редко когда это не кончается у меня обмороком. В молодости я лишался чувств не только при виде крови, но даже при одной мысли о ней. Мне стоило только подумать о какой-нибудь тяжелой болезни или операции, и у меня останавливалось кровообращение и наступала временная смерть, полная потеря сознания. И теперь еще я себя начинаю плохо чувствовать, когда вспоминаю, как меня однажды вечером накормили отвратительным, гнилым мясом какой-то неизвестной птицы.

Я сделал все усилия, чтобы не упасть при виде трупа. Но я сильно побледнел, похолодел весь, и пот градом катился с меня. Я сделал уже движение, чтобы уйти, как человек в черном рединготе грубо схватил меня за плечо и спросил:

— Кто вы такой?

Я назвался.

— Где вы живете?

— В Тру-Фетю.

— А зачем вы сюда пришли?… Что вы тут делаете?

— Гулял по дороге, я каждый день сюда хожу… Увидел толпу людей… и хотел узнать, в чем дело. Но этот вид на меня плохо действует… Я уйду.

Резкими, движением руки он указал на труп:

— Знаете вы этого человека?

— Нет, — пробормотал я… Откуда мне его знать?… Я здесь никого но знаю… Я здесь недавно…

Человек в рединготе косо посмотрел на меня пронизывающим взглядом.

— Вы не знаете этого человека? Но когда вы увидели его, вы страшно побледнели… вы чуть не упали… Что же это все очень просто, по вашему?

— Со мной всегда так… от меня не зависит… не переношу вида крови и мертвецов… у меня часто обмороки бывают… это физиологическое явление…

Человек в черном расхохотался.

— Ну, вот… — сказал он… — теперь за науку взялся… Так и знал… Все это старые сказки… Но дело ясно… доказательство на лицо… Арестуйте этого человека, — приказал он жандарму.

Напрасно я пытался протестовать.

— Но я честный человек, — бормотал я, — бедный человек… Я никому никогда ничего худого не сделал… Со мной всегда обмороки из-за пустяков бывают… из-за пустяков… Я невинен…

Никто меня не слушал. Человек в рединготе стал внимательно рассматривать труп, а жандарм побоями заставил меня замолчать.

Мое дело было действительно ясно. И вели его, впрочем, быстро. За два месяца предварительного следствия я не мог дать удовлетворительного объяснения, почему я так побледнел и смутился при виде трупа. Все доказательства, которые я приводил в свою защиту, казалось, противоречили прочно установленным теориям криминалистской науки. Мои объяснения давали только новый материал против меня и помогли собрать целый „ворох“ явных, очевидных, неопровержимых улик моей виновности… Мое отрицание трактовалось прессой, в особенности психологами юридической прессы, как редкий случай крайнего упрямства. Меня уличали в низости, подлости, непоследовательности и отсутствии ловкости. Меня причислили к вульгарным убийцам, не заслуживающим никакого сочувствия, и требовали моей головы.

На суде жители деревни Труа Фетю давали показания против меня. Все без исключения говорили о моих подозрительных похождениях, о моей необщительности. Мои тайные утренние прогулки находились, по их мнению, в связи с преступлением, которое я должен был совершить с такой рассчитанной, утонченной жестокостью. Почтальон утверждал, что я получал много таинственных писем, книги в странных обложках и какие-то необыкновенные пакеты. Присяжные заседатели и публика пришли в ужас, когда услышали предъявленное мне председателем обвинение в том, что у меня захвачены такие книги, как: Преступление и наказание, Преступность и умопомешательство… произведения Гонкура, Флобера, Золя, Толстого. Но все это, в сущности, были побочные, незначительные обстоятельства в сравнении с этой крупной, прямой уликой против меня — моей бледностью.

Моя бледность выдавала меня с головой. Не могло быть и речи о моем оправдании. Даже мой защитник не настаивал на моей невинности. Он ссылался на мою невменяемость, доказывал, что я совершил преступление под влиянием мании, без всякого злого умысла. Он приписывал мне все виды умопомешательства, объявлял меня мистиком, эротоманом, дилетантом в литературе. Наконец, в блестящей заключительной части своей речи он заклинал присяжных не выносить мне смертного приговора и со слезами сострадания на глазах просил заключить меня в сумасшедший дом и избавить таким образом своих соотечественников от моего опасного безумия.

Меня приговорили к смертной казни при громе рукоплесканий… Но президенту республики угодно было заменить мне эшафот вечной каторгой… Я и теперь был бы там, но в прошлом году настоящий убийца, мучимый угрызениями совести, публично сознался в своем преступлении и подтвердил мою невинность…

Руффа умолк и с видимым удовольствием посмотрел на себя в зеркало… „Да, я действительно благородная жертва“, как будто говорило выражение его лица… „Такие приключения не со всяким бывают“… Затем он подробно и ярко описал нам свое семилетнее пребывание на каторге.

Мне от души было жаль его. Я хотел утешить его и напомнить о других таких же жертвах человеческого правосудия. И я нежно сказал ему:

— Увы!… Не одни вы испытали на себе жестокость нашего общества с его вечными ошибками и сознательными преступлениями… Несчастного Дрейфуса постигла такая же печальная участь…

При имени Дрейфуса глаза Руффа загорелись дикой ненавистью.

— О! Дрейфус… возразил он с ядовитой улыбкой… Это совсем другое дело…

— Почему?

— Потому что Дрейфус изменник… Крайне прискорбно и преступно, что этот негодяй не отбыл до конца своего наказания, слишком мягкого наказания, во имя правосудия, религии и отечества!

Трицепс покатывался со смеху.

— А! видишь, — воскликнул он… Ведь я же тебе говорил.

Руффа встал. Он посмотрел на меня враждебным, почти вызывающим взглядом… и перед уходом громко произнес:

— Да здравствует армия! Смерть жидам!…

Мы были поражены этим возгласом и несколько минут молча смотрели друг на друга.

— Вот мерзавец!… воскликнул я, не будучи в силах сдержать кипевшего во мне негодования…

— Нет… возразил Трицепс… только сумасшедший! Я не дрейфусар и имею на то основание… это, понимаешь ты, может повредить моей практике… Но про него только и могу сказать, что сумасшедший…

И он заговорил на свою любимую тему об умопомешательстве. Это был бесконечный ряд наблюдений и историй, которыми Трицепс старался доказать мне, что Руффа сумасшедший, что я сам сумасшедший, что все люди сумасшедшие… Вот одна из этих историй.

„Жан Локтэ устал от долгой ходьбы и присел отдохнуть на краю дороги под тенью общинного вяза, спустив ноги в канаву, в которой еще было влажно от недавнего ливня. Дорога уже высохла от палящих лучей солнца. Было жарко и душно. Жан Локтэ снял со спины котомку, наполненную булыжниками, разложил их около себя на траве, сосчитал и очень бережно опять собрал.

— Счет верный… ровно десять миллионов… странно, право… я столько раздою всем — при всей своей скупости я ведь добрый богач! — однако все в целости… Десять миллионов… как одна копейка!…

Он взвесил на руке котомку, вытер себе лоб и вздохнул:

— А не легко таскать на себе десять миллионов! Плечи себе стер, ноги плохи стали… Была бы жена, помогать бы стала… Умерла… умерла от большого богатства… Да и сын, уж не знаю отчего, умер… Трудно одному с такой ношей… Тележку бы надо… Сам бы возил или собаку бы запряг… Ах, Боже, как я устал!… Люди и не подозревают, как трудно иногда приходится миллионерам… и жаль их… ах, Господи! как жаль!… Вот у меня десять миллионов… Уж, кажется, верное дело… на спине у меня висят… и все таки шатаюсь по дорогам, как бродяга… Не поймешь ничего.

Он потер свои опухшие от ходьбы босые ноги об мокрую траву.

— Ах! — продолжал он вздыхать… Временами я предпочел бы быть бедняком… нищим… без гроша в кармане… и собирать милостыню… Уж, право, лучше!…

Жан Локтэ ходил почти голый. Вместо платья на нем было какое-то жалкое рубище, или, вернее, какие-то истрепанные лохмотья, склеенные грязью. Сквозь дыры в камзоле видна была кожа, которая покраснела и потрескалась от зноя и ветра. В бороде торчали соломинки, перья, клочки шерсти и придавали ей вид воробьиного гнезда.

Он вынул из кармана ломоть хлеба, жесткий и черный, как кусок угля, и медленно методично стал его есть. Хлеб хрустел под его зубами, как булыжник под ударами кирки.

Время от времени он прерывал еду и начинал говорить с полным ртом, показывая кровоточащие десны.

— Нет… ничего не пойму… Ведь у меня десять миллионов… всегда со мной, только руку протянуть. Могу брать, сколько захочется… Да и глупо было бы не брать… Когда трачу, у меня новые появляются… Уж, кажется, все вышли, а посмотришь… нет, опять есть… Я так много раздаю нищим на дорогах… гуляющим солдатикам… старикам, которые сидят и плачут на порогах своих домов… девушкам, которые поют по рощам… Я их разбрасываю по всей земле… а им все конца нет… И, вот, никак не могу достать себе другого хлеба поесть… Скверный хлеб. От него пахнет грязью, потом… от него пахнет навозом… Чем только от него не пахнет… Даже свиньи не стали бы его есть… Не могу себе объяснить этого… Тут какое-то недоразумение есть… Только никак не пойму…

Он качал головой, ощупывал свою котомку и опять начинал:

— Ведь у меня десять миллионов… Это верно… вот они… рукой нащупываю… Столько денег… и нечего поесть!.. Нет постели, нет крова, чтобы укрыться от зноя и холода… и когда подхожу к какому-нибудь жилью, меня люди гонят и собаки кусают… Тяжело… и как-то не верится… Нет, не хорошо все это на свете делается…

Покончив с едой, он растянулся на траве около канавы, положив свою котомку между ног и заснул спокойным и глубоким сном.

В тот же день его подобрал жандармский патруль на дороге, где он заснул и наверно видел во сне прекрасные дворцы и роскошные столы, уставленные всякими яствами и белым хлебом. Его бессвязная речь казалась большой неожиданностью в устах такого босяка, каким он выглядел. К тому же у него но было никаких бумаг, и жандармы приняли его сначала за пьяницу, потом заподозрили в нем опасного человека, может быть даже разбойника и уж наверно поджигателя. Наконец, они увели его в город и посадили на гауптвахту впредь до выяснения дела. После продолжительного допроса и самых подробных справок о его прошлом, его увели в тюрьму, где он заболел. Оттуда он попал в больницу, где чуть не умер. Когда он выздоровел, врачи на консилиуме установили у него расстройство умственных способностей и решили немедленно поместить в сумасшедший дом. Жан Локтэ все время был деликатен и вежлив, пытался оправдываться, в скромных и изысканных выражениях заговорил о своих десяти миллионах, предложил крупное пожертвование на благотворительные дела. Ио его не слушали, даже грубо заставили замолчать и в одно прекрасное утро заперли в сумасшедшем доме.

В своем новом положении сумасшедшего — официально признанного сумасшедшего — Жан Локтэ оказался очень мягким услужливым, полезным и рассудительным человеком. Сначала его поместили в отделение для спокойных умалишенных. Но в течение двухлетнего испытания с ним не было ни одного припадка опасного помешательства, и ему предоставлена была поэтому некоторая свобода. Из него сделали нечто в роде домашнего слуги и навалили на него всевозможные работы. Ему давали иногда очень тонкие поручения, связанные с моральной ответственностью, и он умно и честно исполнял их.

В начале своего заключения он часто говорил о своих десяти миллионах с видом человека, умного, скромного и готового помочь своему ближнему. Своим несчастным товарищам, которые обращались к ному со своими жалобами, он говорил:

— Не плачь… потерпи… Вот выйду отсюда, отыщу свои десять миллионов и один из них дам тебе…

Он роздал таким образом больше ста миллионов… Но скоро эта мания стала уменьшаться и, наконец, совсем пропала. И директор, и я несколько раз расставляли ему ловушки, но не могли его поймать. Когда директор ловко и осторожно наводил его на пункт его умопомешательства, он улыбался и пожимал плечами, как бы говоря: „Да, я был раньше сумасшедшим… Я действительно верил в эти десять миллионов… но теперь то я прекрасно понимаю, что это были только булыжники“. И за несколько лет он ни разу не был изобличен.

Все уже считали его здоровым, и речь шла о его освобождении. Сам он давно уже тосковал о своих дорогах, о ночлегах по гумнам и придорожным лужайкам под феерическим балдахином звездного неба и многократно в самых трогательных выражениях умолял отпустить его. Но я еще колебался.

Однажды утром я велел позвать его, чтобы подвергнуть последнему испытанию. Тут же заседал директор с необыкновенно важным видом и несколько служащих, которые были специально для этого приглашены мною.

Сумасшедшие проявляют иногда удивительную чуткость. Жан Локтэ уловил неприязненное выражение в моем взгляде и решил, что все эти люди собрались сюда, чтобы поймать его в ловушку… И у него зародился в голове спасительный план.

— Господин доктор, — обратился он ко мне… я хотел бы с вами поговорить наедине…

Когда все другие удалились, он продолжал:

— Господин доктор! Мне необходимо отсюда уйти… но я чувствую, что вы этого не хотите… Так вот послушайте… Если я уйду… вы получите миллион…

— Правда?

— Клянусь, господин доктор… И если вам мало одного миллиона… ну, что ж! я вам дам два…

— Где же ваши миллионы, милейший Локтэ?

— Уж я знаю где, господин доктор… под большим камнем, возле одного дерева… И сколько они новых наплодили за это время!.. Но, тсс!.. директор идет… еще услышит пожалуй…

И в тот же вечер Жан Локтэ был снова переведен в свое прежнее отделение и вздыхал перед своими товарищами:

— У меня очень много денег… У меня их хотят отобрать. У меня очень много денег…

Трицепс вдруг всполошился.

— Ах, черт возьми!.. Совсем забыл, ведь у меня консилиум…

Он встал, повернулся, взял свою шляпу и смеясь сказал:

— Им, по крайней мере, беспокоиться не о чем!..

И подражая голосу и манерам Руффа, он воскликнул:

— Да здравствует армия! Смерть жидам!

И умчался, как вихрь.

XVII

Здесь очень много говорят за последние дни о маркизе Порпиер, и администрация вод пользуется его именем, как хорошей рекламой… Маркиз выигрывает большие деньги в баккара, в покер, в тир… Его автомобиль привлекает всегда целые толпы любопытных… Наконец, его вечные кутежи него роскошь производят настоящую сенсацию… Клара Фистул уверяет, что он получает даровую квартиру в отеле и содержание от казино.

— Посуди сам! — объяснял он мне… человек с таким громким именем… с такими большими связями в политических сферах, с таким видным положением в обществе!.. И славный малый, знаешь!.. простой такой…

Говорят также, что он приехал в X., чтобы быть поближе к Испании, где ему нужно часто видаться по очень важным делам с герцогом Орлеанским… Сюда ожидают также в ближайшем будущем друга маркиза — Артура Мейера, заведующего его денежными делами и развлечениями…

Вот и все, что я знаю о маркизе Порпиер.

Однажды в воскресное утро я приехал с одним своим приятелем в Норфлер. Норфлер очень живописный нормандский городок, почти всецело сохранивший свой старинный облик. Он расположен полумесяцем, в красивой долине реки Трилли; с запада открывается вид на вечно-зеленый ковер убегающих в даль широких низменных лугов, а на востоке и севере вьется изящная волнистая линия покрытых лесом холмов. Здесь сохранились еще руины старинного аббатства, целый ряд готических арок, поддерживаемых обвивающим их плющен, и очень красивая, мало реставрированная церковь XV столетия. А река Трилль, усаженная по берегам тополями, окружает город ажурным поясом, отливающим нежными тонами своих отражений и легкой зыби на поверхности вод… Я нашел город таким же, каким я его оставил двадцать лет тому назад; те же узкие грязные улицы, те же дома с высокими аспидными крышами, только они обветшали немного, осели и согнулись… и такие же сонные, некультурные жители… Норфлер ничем не пожертвовал для прогресса, который постепенно преобразовал города и местечки этого округа… За исключением жалкой механической лесопильни, работавшей, впрочем, только шесть месяцев в году, здесь не было ни одного промышленного предприятия, которое могло бы нарушить покой монотонной жизни этих своенравных и упрямых земледельцев.

Но сегодня на площади у мэрии стояла большая толпа крестьян, разодетых по праздничному и пришедших послушать обедню и потолковать потом о своих делишках. Толпа была очень оживлена и шумела более, чем всегда, в виду избирательной кампании, которая была в полном разгаре… Объединяя или сталкивая групповые интересы и возбуждая страсти, выборы создавали в городе иллюзию движения и жизни. Стены были покрыты разноцветными афишами, белыми, желтыми, красными, зелеными, перед которыми в разных местах стояли группы людей. Заложив руки за-спину и выпучив глаза на афиши, они неподвижно стояли с поднятыми подбородками и сжатыми губами без слов, без жестов, по которым можно было бы догадаться об их мнениях и симпатиях… В одном углу площади крестьянки в ожидании покупателей сидели перед корзинами, набитыми тощей птицей, или перед маленькими лотками с зеленью, успевшей уже завянуть под палящими лучами солнца… Разносчики развозили в ручных плетеных тележках какой-то странный, допотопный товар…

Сопровождавший меня приятель, указал мне на одного кандидата, который стоял среди самой многочисленной и оживленной группы, громко говорил и размахивал руками. Это был крупный землевладелец маркиз Порпиер, блиставший во всей Нормандии своей роскошной жизнью, а в Париже своими безукоризненными ливрейными лакеями и выездами. Член жокей-клуба, любитель лошадей, собак и женщин, премированный стрелок голубиного тира, известный антисемит и воинствующий роялист, он принадлежал, как выражаются газетные литераторы, к сливкам французского общества…

Я был крайне удивлен, когда увидел его в длинной синей блузе и кожаной фуражке. Мне объяснили, что это был его избирательный костюм, который избавлял его от всякой другой политической платформы… Впрочем, все его манеры напоминали настоящего барышника, и совершенно незаметно было, чтобы этот костюм был случайно им одет; это красное, вульгарное лицо хитреца и проныры нисколько не выделяло его из окружавшей публики и менее всего изобличало в нем то, что газетные антропологи называют „породой“.

Я с большими интересом его рассматривал.

Глядя на него, можно было с уверенностью сказать, что никто не сумеет так хитро и ловко обделать свои делишки, сбыть с рук порченую корову или лошадь, проглотить столько литров вина во время торговой сделки и проявить столько опыта во всяких ярмарочных мошенничествах. Когда я проходил мимо него, я слышал как он кричал среди общего смеха стоявшей вокруг него публики:

— Ну, да… да… правительство — корова, и мы потянем ее за рога, отвечаю вам за это… Ах! черт побери!.. Дети мои…

И он действительно себя хорошо чувствовал в этой крестьянской блузе; с каким-то шумных добродушием славного парня, у которого душа на распашку, он с удивительно циничным амикошонством то смеялся, то ругался… но всегда кстати умел пожать руку, обратиться к кому-нибудь на „ты“, похлопать по плечу, или по животу, все время переходя с площади, где он отпускал свои шуточки, в кабачок „Надежда“, где щедрой рукой подносил стаканчики… и грозно потрясал в воздухе толстой нормандской дубинкой, привязанной к руке крепким черным ремнем.

— Ах, черт побери!..

Нужно сказать, что маркиз Порпиер чувствовал себя, как у себя дома, в Порфлере, на который он смотрел, как на свою вотчину, где его хитрость, его барышнические таланты и уменье „надувать людей“, доставили ему огромную популярность. Его грубые торгашеские замашки завоевали ему край, вместо того чтобы бросить ему палки под колеса, и никто и не думал удивляться неожиданным переменам в его костюме во время избирательного периода. Наоборот, все были в восторге от него и говорили:

— Ах! какой славный малый этот маркиз. Вот уж простой человек!.. Вот уж кто действительно любит крестьянина!

До сих пор он сохранил за собой привилегии и почести крепостных вельмож, и никто не думал удивляться этому… Так, например, каждое воскресенье пред концом обедни, у входа в небольшой придел церкви, который „предназначался для замка“, становился швейцар и, когда выходил маркиз со своей семьей и дворней, он на почтительном расстоянии шел впереди, выделяясь своей шляпой с плюмажем и своей красной шелковой портупеей, провожал его до кареты, расталкивая по дороге публику, стуча по церковным плитам своей палкой с золотым набалдашником… и выкрикивая:

— Расступитесь… дорогу… дорогу маркизу!..

И все были довольны, маркиз, швейцар и публика…

— Ах! такого маркиза и днем с огнем не сыщешь…

Были довольны также его замком, который стоял, на косогоре среди буковых деревьев и господствовал над городом, сверкая фасадом из белого камня и высокой аспидной крышей; были довольны его автомобилем, который давил иногда собак, ягнят, детей и телят; довольны окружавшими парк стенами, крыши которых были унизаны бутылочными осколками; довольны его сторожами, которые убили трех браконьеров, застигнутых на месте преступления, когда они беспокоили кроликов и зайцев. И я уверен, что все были бы очень довольны, если бы маркиз соблаговолил восстановить прекрасные аристократические, традиции далекого прошлого, как, например, битье батогами. Но маркиз не соблаговолил… Он был слишком современным человеком для этого… и кроме того, при всей своей знатности боялся суда. Одним словом, это был честнейший человек в мире и не даром пользовался такой популярностью…

Крестьян обыкновенно считают хитрецами, продувными бестиями; а кандидаты очень часто слывут за дураков. В романах, комедиях, в социологических трактатах и статистических исследованиях вы найдете подтверждение этих двух истин. Но всегда случается так, что глупые кандидаты надувают хитрых крестьян. У них есть для этого верное средство, которое не требует от них ни ума, ни подготовки, никаких личных качеств, ни даже тех скромных знаний, которыми должны обладать самые мелкие государственные чиновники. Это средство выражается одним словом: обещать… Чтобы иметь успех, кандидату нужно только с большой уверенностью эксплуатировать самую постоянную, самую упорную и самую неизлечимую человеческую манию — надежду. Возбуждая надежду, он подбирается к самым источникам жизни: к интересам, страстям, порокам. Как принцип, можно выставить следующую незыблемую аксиому: „Будет избран тот кандидат, который в течение избирательной кампании сумеет больше всех наобещать, хотя бы политические убеждения и партии — его собственные и его избирателей — были диаметрально противоположны и находились в непримиримом антагонизме“. Эта операция надувательства, которую ежедневно практикуют на площадях зубодеры, правда, с меньшим шумом и с большей осторожностью, называется на языке избирателей: „диктовать свою волю“, а на языке депутатов „прислушиваться к голосу населения“… в газетах это звучит еще более гордо… И это поразительное явление в политической жизни общественных организмов: вот уже несколько тысяч лет, как этот голос все выслушивается, но никогда не принимается во внимание, а машина вертится, вертится без малейшей трещины в ее механизме, без малейшего замедления ее хода. Все довольны, и все идет как по маслу.

Удивительнее всего в системе всеобщего избирательного права, что народу при всех его суверенных, никем не ограниченных правах, можно обещать всяких благ, которыми он никогда наслаждаться не будет, и не сдержать данных ему обещаний, которые, впрочем, и не могут быть никем выполнены. Из избирательных и психологических соображений даже лучше никогда не исполнять своих обещаний, потому что таким способом можно крепче всего привязать к себе избирателей, которые всю свою жизнь будут бегать за этими обещаниями, как игроки за своими деньгами, и влюбленные за. предметом своей страсти. На выборах или в других областях, но мы все таковы… Достигнутая цель уже не радует нас больше… Мы любим только мечту, вечное и тщетное стремление к чему-то недостижимому.

И важно во время выборов обещать много, обещать безмерно, больше, чем другие. Чем менее осуществимы эти обещания, тем более прочно будет доверие населения. Крестьянин готов отдать свой голос, т.-е. свои симпатии, свою свободу, свои сбережения, первому встречному глупцу или бандиту, но взамен этого он требует таких обещаний, которые стоили бы этого… За свое доверие, которое столь же постоянно, как и его судьба, он требует, чтобы его обманывали.

— Чего хочет крестьянин? — говорил мне однажды один депутат в порыве откровенности. — Он хочет обещаний, вот и все. Эти обещания должны быть огромные, бессмысленные и ясные в то же время… Он не требует их исполнения. При всей своей общеизвестной жадности он не идет так далеко; он хочет только, чтобы они были понятны ему. Он счастлив, когда они напоминают ему его корову, его поле, его избу. С него довольно, если он может говорить о них по вечерам со своими соседями, или по воскресеньям перед церковью и в кабаке. Можно тогда обременять его налогами, удваивать лежащие на нем повинности… При всякой новой подати, при всякой новой административной придирке, он только будет хитро улыбаться и говорить про себя: „Ладно… ладно… тешьтесь. Скоро конец этому будет… Уж наш депутат обещал постараться“.

С маркизом Порпиер раз как-то случилась презабавная история на этой почве.

В его избирательном округе был один дальний уезд, в котором его личное влияние было менее непосредственным, менее постоянным, если можно так выразиться. Нужно сознаться, что там образовалась даже против него сильная оппозиция, которая нисколько, правда, не угрожала его политическому положению, но все-таки доставляла ему неприятности… Эту оппозицию он победил торжественным обещанием добиться от администрации постройки железнодорожной платформы в главном городе уезда, который давно уже и безуспешно добивался этого. Проходили годы, законодательные сессии, а обещанной платформы все не строили… впрочем это не мешало маркизу получать всегда свой мандат.

Не слыша больше ничего по этому поводу, крестьяне послали к нему депутацию, которая почтительно стала расспрашивать о положении дела и добавила, что его противник также обещал добиться…

— Платформы? — воскликнул маркиз… Как?.. Вы еще не знаете?.. Это уже решено, милые люди… на следующей неделе начнут строить. Не так-то легко добиться чего-нибудь… от этого дурацкого правительства… которое ничего не хочет сделать для крестьянина…

Крестьяне в свою очередь заявляли, что это маловероятно… что еще не начаты изыскания… что ни одного инженера не видно было в уезде… Но маркиз не смущался.

— Поймите, мои милые… разве платформа серьезное дело?.. Ведь это сущие пустяки… Станут инженеры из-за нее беспокоиться?.. У них есть планы… и они изыскания делают у себя в кабинете… Но я говорю вам, что это дело решенное… на следующей неделе приступят к работам…

Действительно через пять дней рано утром привезли воз с камнем… а затем другой воз с песком…

— АІ а! это наша платформа, — кричали обрадовавшиеся крестьяне… Теперь нечего сомневаться… маркиз был прав…

И они снова бросили за него свои бюллетени в урну…

Через два дня после выборов приехал рабочий с возами и нагрузил на них камни и песок…

— Ведь это наша платформа!.. протестовали крестьяне.

Но рабочий ударил по лошадям и закричал им:

— Видно, ошиблись… это для другого департамента…

На следующих выборах избиратели этого уезда требовали своей платформы еще с большей настойчивостью, чем раньше.

— Платформу! — воскликнул с величественным жестом маркиз… Кто говорит о платформе?.. К чему вам жалкая платформа?.. Фу! Платформы не соответствуют современным требованиям… Вам нужен вокзал… Хотите вы вокзал? говорите!.. Большой вокзал… красивый вокзал со стеклянной крышей, с электрическими часами… с буфетами… библиотеками?.. Да здравствует Франция!.. Может быть хотите, чтобы боковые ветки провели вам? Скажите только мне… Да здравствует Франция!..

— Большой вокзал? — толковали между собой крестьяне… Это, конечно, лучше…

И они еще раз выбрали маркиза…

В то утро, о котором я говорил, маркиз как-то выходил из кабачка „Надежда“ в сопровождении толпы крестьян, которые вытирали руками свои губы, влажные от красного вина. Мимо них в это время прошел его политический противник… Это был бедный малый, очень худой, очень бледный с прыщеватым лицом. У этого господина явилась странная мысль выступить в качестве социалистического депутата против маркиза… Он был раньше школьным учителем в этом департаменте, но был отрешен от своей должности Жоржем Лейгом за то, что повесил на стене в классе— увы, слишком рано! — декларацию прав человека… Революционный комитет выставил его кандидатом всех реформ, всех протестов, всех требований. Очень интеллигентный, очень убежденный и очень преданный „идее“, он к несчастью лицом не вышел. Его наружность совершенно не соответствовала мощным и гордым заявлениям его афиш… Из уважения к избирателям он одел свое лучшее платье… На нем был черный потертый и поношенный сюртук старинного покроя; несмотря на неприятный запах нафталина, он во многих местах был изъеден молью… Высокая шляпа, порыжевшая, с лоснящимися краями и лентой в жирных пятнах завершала этот убогий костюм… Он был один… и чувствуя враждебное отношение к себе, он растерянно и робко стал искать глазами в толпе своих друзей, которые, очевидно, еще не пришли…

Маркиз с насмешливым видом указал на него концом своей палки…

— Посмотрите на этого франта? — закричал он сопровождавшей его публике, заливаясь громким смехом, в котором слышалась ненависть… И это называется социалист!.. Ах, негодяй!..

Послышались насмешки, потом ропот…

— Вот какой сыскался!..

А маркиз Порпиер выступал с большим апломбом в своих тяжелых башмаках, подбитых гвоздями, сдвинутой на затылок кожаной фуражке и раздуваемой ветром блузе, из под ворота которой торчали концы красного фулярового платка.

— Пришел сюда барина из себя разыгрывать, — продолжал он насмехаться… выставлять на показ свою роскошь… оскорблять народ своим княжеским платьем… Вы посмотрите только на него!.. Ведь это позор!..

И несколько сот человек с презрением и ненавистью смотрели на бедного кандидата…

Ободренный маркиз закричал еще громче:

— И где украл он этот сюртук?.. И кто ему купил эту шляпу?.. Германии кое-что об этом известно… Сволочи… мерзавцы!..

Ропот все усиливался… Какой-то каретник с засученными рукавами, в большом кожаном фартуке воскликнул:

— Дело ясно… Это изменник…

И несколько голосов заревело:

— Долой изменников!..

Маркиз призвал в свидетели свою синюю блузу, свою кожаную фуражку, подбитые гвоздями башмаки и свою суковатую палку.

— Разве истинные друзья народа носят сюртуки… как иностранцы… кутилы, жиды? Разве я ношу сюртук… и глянцевитый цилиндр?.. Что вы на это скажете?..

— Да здравствует маркиз!

— На мне крестьянская блуза… блуза скромного французского крестьянина… блуза честного труженика… блуза бережливого француза…

— Да здравствует маркиз!..

— И я не вижу в этот ничего позорного для себя… Как вы думаете, господа?..

— Да здравствует… да здравствует маркиз!..

— А этот негодяй… этот космополит… этот социалист…

— Да!.. Да!.. Да!..

— …Смеет являться сюда… смеет издеваться над бедностью народа…

— Да… Да… Правда…

— …Честного земледельца… над душой Франции… над самой Францией!.. Ах, черт его бери!..

— Долой изменников!..

Несчастный кандидат остановился… Он никак не мог понять, откуда появилась такая ненависть к нему… Он посмотрел сначала на свой сюртук, как бы для того, чтобы убедиться, нет ли в нем, действительно, чего-нибудь оскорбительного для народа. Затем он хотел говорить, протестовать… Но его голос был покрыт криками…

— Долой изменников!..

— Убирайся назад в Германию…

— В Англию…

— Да… Да… Долой изменников!.. Долой предателей!..

Так как стали подниматься угрожающие кулаки, то он убежал, преследуемый улюлюканием всего города…

Тогда маркиз с триумфом вернулся в кабачок „Надежда“ и среди восторженных криков велел подать еще вина и, ударяя своей палкой по мраморному столу, кричал:

— Черт возьми!… Это действительно какой-то подлый космополит…

Затем поднял полный стакан вина…

— За блузу Франции… друзья мои!… Почет и уважение блузе Франции!…

Приключение с бедными кандидатом возбудило во мне желание поближе узнать маркиза Порпиер… Я стал наводить справки и скоро узнал очень много странных вещей про него… Впрочем, для этого нужно было только обратиться к местным жителям, у которых был неистощимый запас анекдотов о нем; тем более, что сам этот великолепный отпрыск благородной крови был неистощим по части всевозможных подвигов, в которых комический элемент всегда приятно переплетался с ужасными историями… И я убедился, что его тем больше любили, чем меньше порядочности и честности он проявлял во всех этих приключениях… И, действительно, его популярность росла вместе с его наглостью, за которой числилось, по крайней мере, одно чисто-французское достоинство, — это была наглость изобретательная и веселая…

Маркиз очень ревниво оберегал свою охоту. Сторожа его отличались своей силой, жестокостью, грубым обращением и отвратительной внешностью, и с ними было бы неприятно встретиться ночью в лесу. Он их набирал среди унтер офицеров конвойных команд, привыкших к каторжным пыткам. Человеческая жизнь для них ничего не стоила… Естественно, что все трепетали перед ними… Он им щедро платил, выдавал большие награды за каждую поимку вора и отечески заботился о том, чтобы у них не было недостатка в водке.

— Их всегда нужно держать под хмельком, — говорил он по этому поводу… — В таком состоянии они не струсят в трудную минуту, а при случае не задумаются подстрелить человека, как кролика…

Против браконьеров он допускал всякие крутые меры. Он считал священным принципом для себя гонять и травить их, как хорьков, куниц, лисиц, волков и других хищных животных… Впрочем, после нескольких подозрительных драм и кровавых расправ, которые доставили ему еще большую популярность и любовь со стороны населения, браконьеры и не думали посягать на собственность, которую охраняли такие страшные сторожа и при том с таким рвением… Они понимали, что им грозит.

— Странное дело!… — говорили обыватели… — разве зайцы, фазаны, козули, кролики… не принадлежат маркизу?… Зачем же эти глупцы их трогают?… Так им и надо…

Не все подвиги маркиза отличались жестокостью. Он умел также позабавиться и пошутить.

Каждый год в день открытия сезона охоты маркиз еще до зари посылал своих сторожей в коммунальные владения, находившиеся но соседству с его имением. Они выгоняли оттуда всю дичь в его кустарники и леса, где ее оставляли в покое целый день и даже заботливо оберегали… А бедные охотники из Порфлера, прошатавшись целый день по клеверу и люцерне и добросовестно обойдя все кочки, межи и кустики на полях, нивах и перелесках, возвращались вечером домой без ног в отчаянии от своей неудачи… И вешая на гвоздь не нюхавшее пороха ружье и пустую сумку, они громко вздыхали:

— Плохой год… плохой год… Нет ничего… решительно ничего нет…

А когда они на следующий день делились на базаре своей скорбью с маркизом, тот пресерьёзно объяснял:

— Чего же вы хотите?… При этом продажном правительстве… и при этой дурацкой республике я ничему не удивляюсь…

Один раз в год маркиз приглашал к себе на большую охоту на кроликов самых видных норфлерских богачей, которым очень льстило такое внимание с его стороны. По утром того же дня сторожа по его приказанию тщательно обшаривали все норы и забирали всех кроликов, которых выпускали только на следующий день… Вечером за обедом, который завершал это семейное празднество, маркиз извинялся перед обманутыми и озадаченными гостями:

— Мне, право, очень жаль… Сам ничего не пойму… Удивительно капризные животные эти кролики… Иногда хоть ногами топчи, так их много бывает… а на другой день… поди поищи… Ни одного не увидишь… Хитрые бестии, скажу я вам… одна досада с ними…

И буржуа забывали о своей неудаче, запивая ее шампанским…

Таким же безжалостным был маркиз, когда дело касалось рыбной ловли. Хотя он сам ею никогда не занимался, но он считал необходимым укреплять священные права власти и собственности в такое время, когда они так часто не признавались… На другом конце города, не примыкавшем к его владениям, у него были три луга, по которым протекала небольшая речка. Эта речка славилась своей чистой прозрачной водой, которой не загрязняли отбросы фабрик, и своими превосходными раками… К ней строго было запрещено подходить, и ко всеобщему сведению в ее верхнем и нижнем течении были вывешены объявления, указывавшие границы запретной полосы… Однажды маркиз возвращался по долине в замок после осмотра стоявших на корму быков и увидел на берегу речки дядю Франшара, который сидел под ивой и ловил раков… Дядя Франшар был очень старый и добродушный человек с загорелым лицом и совершенно седыми волосами. Лет пятнадцать тому назад он сломал себе руку на мельнице. Потеряв способность к физическому труду, он жил разным мелким промыслом, общественной благотворительностью, а также ловлей раков, когда не было никакой другой работы… Но от всего этого он жил очень плохо…

Маркиз направился прямо к дяде Франшару и веселым тоном сказал:

— Здравствуйте, дядя Франшер… Молодцом, как всегда?… Дела хороши?

— Не особенно… господин маркиз… не особенно… Ах! что и говорить… — отвечал добродушный старик, снимая шляпу и кланяясь.

— Полноте! — возражал маркиз… Вы всегда жалуетесь… а выглядите крепким, как дуб…

Дядя Франшар покачал головой:

— Как дуб… Нет, господин маркиз… Ах! Боже мой!.. Где уж тут…

Расставив ноги, стянутые замшевыми брюками, подбоченясь левой рукой и сбивая тростью, которую он держал в правой руке, траву вокруг себя, маркиз дружеским тоном воскликнул:

— Рассказывайте, дядя Франшар!..

И затем добавил:

— А как ловится?..

— Вы очень добры, господин маркиз… Понемногу… Сегодня жаловаться нельзя…

— А! А!.. Чудесно… чудесно… И много раков вы наловили?

— Не знаю, право… Сотни две, господин маркиз… а может быть и больше…

— Ах черт возьми!.. И хорошие раки?

— Лучше не надо, господин маркиз.

— Сколько же они стоят?

— Такие раки… господин маркиз… стоят по пяти франков сотня… значить десять франков…

— Посмотрите только!.. Вот так денек, дядя Франшар… Это вам все ваши дела поправит, а?

— Ах, господин маркиз!.. Давно, давно уж не было такой удачи.

Маркиз дотронулся концом своей трости до плеча старика… и сказал:

— Если ваши раки такие хорошие… то я их куплю…

— К вашим услугам, господин маркиз…

— Покажите мне их…

И он увидел под ивой полузакрытый травой темный холщовый мешок, перевязанный тростником… Дядя Франшар достал мешок, развязал и открыл его… И раки, отливая бронзой, закишели и зашевелились среди свежих листьев крапивы… Маркиз воскликнул:

— Мошенник дядя Франшар!.. Какой ловкий старикашка!.. Правда, хорошие раки. Что ж… я их куплю…

Он схватил мешок, быстрым движением опрокинул его над водой и стал его встряхивать. Раки выпадали по одному, по два, десятками… пока не выпали все, мягко шлепая по воде… Несколько секунд они плавали на поверхности, а затем исчезали… Скоро остались только листья крапивы, которые унесло быстрым течением.

— Мошенник дядя Франшар!.. — повторял маркиз, бросая под иву в траву порожний мешок…

Дядя Франшар остолбенел от ужаса… Без слов, без криков, без жестов он смотрел на маркиза… Он смотрел на него своими круглыми глазами… в которых показались вдруг две слезы и затерялись в морщинах его желтого старого лица…

Видел ли маркиз эти слезы?.. Может быть. Уходя он не то шутя, не то с угрозой сказал старику:

— Знайте же, дядя Франшар… если я вас еще раз поймаю здесь за кражей моих раков, то я вам не то спою… Плутишка старик! До свидания… Будьте здоровы…

В тот же вечер эта история стала известной во всем Порфлере… и все покатывались со смеху…

— И шутник же наш маркиз! Вот славный малый!

Несколько лет тому назад приехал в Норфлер некий Шомассю, очень славный человек, и приобрел небольшую собственность по соседству с маркизом. Этот Шомассю был фактором на парижском базаре, недавно ликвидировал свои дела и решил провести остаток своей жизни вместе с своей женой в тихой и поэтической деревенской обстановке… Это был толстый, упитанный человек с большим животом, застенчивый и без изящных манер. Сообразив, что на счет нового соседа можно чем-нибудь поживиться, маркиз немедленно завел знакомство с этим Шомассю…

Однажды, когда бывший базарный фактор наблюдал за ремонтом своего жилого помещения, пришедшего в ветхость, маркиз неожиданно представился ему.

— Извините, мой дорогой, за мою простоту… Мы ведь с вами соседями будем… может быть друзьями… Я этому очень рад… И я хотел без всяких церемоний поздравить вас с приездом в наш край… прелестный край, знаете ли?

Шомассю был очень польщен такой предупредительностью и, смущаясь и плохо подбирая слова, очень вежливо благодарил в самых признательных выражениях… Сжимая ему крепко руку, маркиз прибавил:

— И затем… не стесняйтесь… черт возьми!… Располагайте мной, в чем только вам понадобится… не бойтесь надоесть мне…

Бывший фактор был глубоко тронут этим простым сердечным отношением к себе и рассыпался в благодарностях.

— Ведь это так естественно, мой дорогой… уверял его маркиз… помилуйте… между дворянами, черт возьми!

Честный Шомассю сконфужено и робко возразил:

— Но… я не дворянин, господин маркиз… мне очень далеко до этого!

— Да что вы говорите, мой дорогой?… ответил маркиз… Дворянин тот, у кого душа есть… а у вас хорошая душа… черт возьми!… Это сейчас же видно…

И за все время своего посещения он осыпал его дружескими, фамильярными восклицаниями, шутливыми возражениями, которые внушали доверие. Вернувшись к себе домой вечером, добродушный торговец, с восторгом рассказывал своей жене:

— Очень хорошо… все хорошо складывается… Наш сосед маркиз совсем не гордый человек. Ох, какой добряк! Одно удовольствие иметь дело с таким маркизом…

Каждый раз, когда Шомассю выходил осматривать работы по постройке, он был уверен, что встретит там всегда веселого и сердечного маркиза. Ни пыль от штукатурки, ни свежая краска его не пугали, и он все хотел видеть собственными глазами.

— Ах, какая шикарная краска, мой дорогой! У вас прелестный вкус… Меня зависть берет, глядя на ваш дворец, не чета моему…

— О! мой дворец!… говорил извиняющимся тоном Шомассю.

— Ну да… да если это, мой дорогой, не дворец… то уж и сказать нечего.

Он давал ему советы по устройству сада, указывал ему лучших поставщиков в городе и знакомил с местными нравами и обычаями.

— А знаете… в будущем году у нас муниципальные выборы. Я решительно рассчитываю на вас. Вы будете на первом месте в моем избирательном списке… Да… да… непременно… И мы покажем этому предательскому правительству. Надеюсь, вы принадлежите к партии честных людей, истинных французов, к партии Господа Бога… черт возьми!.. Господь Бог не космополит, нет… он француз…

Однажды он пригласил его в замок позавтракать. Шомассю колебался. Маркиз настаивал:

— Без церемоний, мой дорогой, без церемоний. Черт возьми! ведь это пустяки, между дворянами… К тому же и маркиза так много слышала про вас от меня и очень хочет познакомиться с вами.

Несмотря на свою застенчивость Шомассю в конце концов принял приглашение… правда не без боязни, потому что он никогда не был за столом у маркизов… Как он будет держаться? Не будет ли он смешон? И маркиза? и эти важные лакеи? У него сильно забилось сердце, когда он вошел в переднюю, устланную старинными коврами.

Завтрак был на славу. Бедный малый никогда себя так хорошо не чувствовал, в таком веселом, милом обществе, среди таких сердечных людей. Маркиза оказалась простой, гостеприимной хозяйкой и сразу завоевала его расположение. Она очень живо интересовалась женой Шомассю, его семьей, друзьями его семьи.

Все его приводило в восторг: ковры на стенах, серебро в буфетах… ослепительное трюмо, в котором отражалась волшебная феерия цветов и фруктов… и два лакея, которые подливали ему вино из серебряных кувшинов. В восторге он говорил себе:

— Ах! какое счастье, что я приехал в этот край… Оказывается, вовсе не так трудно сидеть за столом у маркизов… Думал ли я когда-нибудь, я, простой базарный фактор, проводить остаток своей жизни в дворцах, среди таких знатных друзей?

Он с гордостью мечтал уже о необыкновенных вещах, о необыкновенных почестях и редких удовольствиях.

Когда подано было кофе, маркиз небрежно спросил Шомассю:

— У вас, конечно, есть кареты?

— Нет, — ответил он, — у меня нет… и я не рассчитываю обзаводиться ими…

Маркиз стал возмущаться:

— Как?… воскликнул он — Ведь это вам необходимо…

Смущаясь и краснея Шомассю стал объяснять:

— С нас достаточно… тележки и осла… для провизии.

— Это невозможно… заявил повелительным тоном маркиз. Я этого не допущу… Вам нужно приобрести карету и кабриолет…

— Это…

— Позвольте, мой дорогой… вы без этого не обойдетесь,

— Вы думаете?… прошептал сконфуженный Шомассю.

— Безусловно, мой дорогой. И знаете… так и быть уж!… Вы мне так нравитесь, я так счастлив иметь вас своим соседом… что я готов на жертву для вас.

— О! господин маркиз!

— На очень большую жертву… У меня есть карета и кабриолет, почти совсем новые, последнего образца, великолепной работы… Если маркиза ничего против этого не будет иметь, что же, мой дорогой, я вам их уступлю…

— О! господин маркиз!

— Какого еще черта! между дворянами… Эти экипажи мне стоили по пяти тысяч франков каждый. На них и не ездили почти. Я вам их уступлю по две тысячи… Это безумие с моей стороны… но решено!… ничего не поделаешь… К тому же… когда я увижу в них вас с вашей женой, мне будет казаться, что они еще мои… Я вам их сейчас покажу. Без выезда, мой дорогой?… Что о вас говорить станут в округе?… Постойте-ка!… У меня еще есть две запряжных лошади. Я их уступлю вам за ничто… почти за ничто…

Он похлопал его по плечу:

— Шикарный выезд, мой дорогой!… Ну что же? Зато мне это будет приятно… У меня всегда так… Увы! в жизни… не часто приходится оказывать услуги порядочным людям.

— Видите ли, — прибавил он с радостным лицом и аффектированными жестами; — в сто раз приятней давать друзьям, чем получать от них… вот, как я думаю.

Шомассю не мог прийти в себя. Он все качал головой… и повторял:

— Наконец… господин маркиз… если вы думаете?…

— Конечно!… Еще бы?… Еще по стаканчику коньяку… и в каретный сарай, мой дорогой… Вот то вы будете поражены… скажу я вам…

Вдруг он принял озабоченный вид…. и, посматривая на жену, которая перелистывала газету, сказал:

— Только бы маркиза не запротестовала?… Эти экипажи предназначались для нее…

С любезной улыбкой на устах маркиза ответила:

— Другому… я отказала бы… сейчас же… но для господина Шомассю… я готова все сделать…

Шомассю оказался в большом затруднении… Ему мало улыбалась мысль приобрести такие дорогие экипажи. К тому же пришлось бы кучера держать… корм покупать для лошадей… платить лишние налоги… Это было слишком тяжело для него, не по карману… Но как упустить такой случай и отказаться от такого любезного предложения… Нужно быть последним грубияном…

— Право, маркиза… вы слишком любезны со мной… благодарил Шомассю дрожащим от волнения голосом, в котором чувствовалось польщенное самолюбие, гордость и желание показать себя вежливым человеком…

— Ба! — воскликнул маркиз… между дворянами!..

И затем прибавил:

— Пойдемте, милый мой…

Взяв его под руку, он вышел с ним из столовой…

У маркиза был очень старый кабриолет и еще более старая карета, и он уже десять лет безуспешно пытался сбыть их как-нибудь с рук… Это были старинные, смешные экипажи, изображения которых можно встретить на гравюрах начала империи. Ими совершенно нельзя было пользоваться. Изношенные, согнутые рессоры не могли выдержать тяжести разбитого и на половину сгнившего кузова. Они каким-то чудом держались на своих осях. При малейшем движении колес эти разъехавшиеся древние колесницы начинали качаться вправо и влево, как старики мотают головой во время ходьбы. При быстрой езде, они должны были описывать невероятные кривые линии, кружась, как в водовороте, и шатаясь, как пьяные. Сукно на подушках, бывшее когда-то синего цвета, стало каким-то неопределенным, не то подозрительно-желтым, не то грязно-зеленым с каким-то отвратительным серым оттенком от бесконечного употребления и накопившейся с незапамятных времен пыли. Порыжевшая кожа потеряла свою прочность и рвалась, как трут. Стекла и шторы нельзя было ни поднять, ни опустить. От полувековой чистки от позументов и следа не осталось. Из-под шелковой тесьмы торчала веревка; шелковые пуговицы истрепались и висели какими-то жалкими фитилями… Самый плохой извозчик не согласился бы ездить на них даже ночью и в самых глухих кварталах города.

Маркиз предлагал их всем за ничтожные деньги, но никто не хотел их купить. В течение нескольких лет они фигурировали в качестве „редкого случая“ в объявлениях специальных газет, которые под рубрикой разведения домашнего скота, акклиматизации и изящной утвари предлагают своим абонентам самые неожиданные обмены и хозяйственные комбинации… Очень богатые и очень знатные люди стараются „надуть“ друг-друга в этих объявлениях, предлагая обменять пару бурых кохинхинок на эрардовское пианино, словари Лярусса на луковицы тюльпанов, старые засаленные наплечники на мандолины, освященные папой четки на хорошо объезженных и безупречных ирландских пони… и т. п.

Когда привлеченный этими восторженными объявлениями, или мало похожими на оригинал фотографиями в замок являлся кто-нибудь для покупки или обмена, то он, при первом же взгляде на экипажи, убегал, иногда громко выражая свой протест при этом.

— Дворяне, а позволяют себе такие шутки… с таким бесстыдством издеваются над людьми, говорил покупатель и сердитый уходил.

Отчаявшись продать когда нибудь эти злополучные экипажи в том жалком виде, какой они имели, маркиз решил починить их немного и слегка покрасить. Затем он покрыл их приличными чехлами и поставил в сарай в ожидании выгодного случая.

— Уж непременно подвернется удобный случай по-королевски „надуть“ кого-нибудь… часто говорил он по это поводу, — лишь бы только терпения хватило выждать…

Всю свою жизнь он на практике применял этот мудрый афоризм и всегда оставался довольным. И теперь, встретившись с Шомассю, он тотчас же почуял своим специфическим дворянским нюхом, что наступил как-раз ожидаемый удобный случай…

По дороге в сарай маркиз без умолку болтал, жестикулировал, рассказывал смешные истории и хлопал по плечу бывшего базарного фактора, который и без того уже был подготовлен ко всяким условиям хорошим завтраком, восхитительной улыбкой маркизы, сердечностью и добродушием маркиза и кроме того тремя веками славы и почестей, которые нашли себе такое красивое воплощение в этом современном и безукоризненном дворянине.

Идя и слушая маркиза, Шомассю любовался на большие лужайки с волнистой травой, на мозаику из цветов, на огромные, толстые деревья и на изящные службы из белого камня и разового кирпича с разными украшениями и грациозно поднимающимися к небу маленькими башенками на крышах. Все, что он видел перед собой, вызывало в нем, мелком парижском торговце, мысль о славе, роскоши, удовольствиях. Проходя мимо площадки для игры в лаун-теннис, маркиз спросил его:

— Вы любите играть в лаун-теннис?.. Ваша жена наверно также любит?.. Предупреждаю, маркиза в нем очень сильна… ее трудно обыграть.

— Ах, мой друг! — воскликнул он, когда они миновали уже эту площадку, — я несказанно рад, что вы воспользуетесь этим „редким случаем“… И нужно же было вам как-раз приехать к такому случаю… Удивительно, какое сильное впечатление вы на меня произвели?.. И чем вы так привязали меня к себе? Ведь вы из меня можете сделать, что захотите… Обворожили, да и только… Мошенник Шомассю!.. Я и опомниться не успел… как все уже готово было… А между тем меня не так-то легко в руки забрать… Я и сам не дурак… знаю, где раки зимуют… Но против вас… не устоишь, черт возьми!..

Время от времени Шомассю прерывал его и благодарил:

— Ах! господин маркиз… господин маркиз…

А маркиз возражал:

— Да и что говорить… очаровали… Вам ни в чем не откажешь… Только вот…

Минуту спустя он сказал:

— Вот что меня немного беспокоит… Все вам будут завидовать, мой дорогой…

— Мне?.. удивился бедняга…

— Ну, да, вам… Я эти дивные экипажи никому не хотел продать… за пять тысяч франков… а вам я их отдаю за две тысячи!.. Они взбесятся все. Впрочем, вам то что за дело до этого? Наплевать вам на них, а?.. А знаете, мой друг?.. Эти экипажи исторические.

Шомассю открыл рот и вытаращил глаза от удивления.

— Исторические?.. воскликнул он… не может быть…

— Ну да. Они имели честь… но поклянитесь мне, что вы никому ни слова, об этом не скажете… ни-ни!..

— Клянусь вам!

Он произнести эту клятву тихим и робким голосом, хотя у него и мысли не было нарушить ее когда-нибудь… Но в этом слове: „исторические“, было так много таинственного и торжественного, что он еще больше смутился… и экипажи показались ему теперь какой-то святыней. Маркиз продолжал конфиденциальным тоном:

— Они имели честь… пять месяцев тому назад… привезти и увезти назад в Гавр… герцога Орлеанского… глядите же… молчок!.. герцога Орлеанского, которому пришла благая мысль провести у меня несколько дней под величайшим секретом.

— Герцога Орлеанского? — пролепетал пораженный Шомассю… Скажите пожалуйста?.. Герцога Орлеанского?

— Да, мой друг… его самого… Я вас ему представлю, когда он еще раз приедет… Но ни слова?..

— О! господин маркиз.

— И знаете, что мне сказал герцог Орлеанский?.. Он мне сказал: „Я так доволен вашими экипажами, мой дорогой маркиз, что мне никаких других не нужно будет, когда я вернусь к своему народу…“ И знаете, что я ответил герцогу Орлеанскому?.. Я ему ответил: „Ваше Величество… это было бы великой честью для моих экипажей… но вы этого не можете сделать… Не в экипаже должны вы вернуться к своему народу… а верхом на лошади… верхом, Ваше Величество!..“ Вы такого же мнения, конечно, Шомассю?

— Конечно… конечно… господин маркиз… Верхом… ясное дело.

— Без сомнения… Я был уверен в этом…

— Затем, — продолжал маркиз, — герцог Орлеанский взял мою руку, пожал ее своей королевской рукой и сказал… дрожащим от волнения голосом: „Да, да… именно верхом я должен вернуться к своему народу… Вы правы… Вы добрый слуга!“ А! что вы на это скажете?.. Вот они какие ваши экипажи…

Они подошли к службам… Маркиз положил свою руку на плечо Шомассю и сказал:

— Почти королевские экипажи… и везет же вам, мой милый Шомассю?..

Шомассю не мог определить, где он находится… Троны, империи, султаны, пурпурные мантии… горностаи… скипетры так и прыгали в его голове в какой-то бешенной пляске… Но так как маркиз продолжал трясти его за плечо, то он со вздохом воскликнул:

— Никогда, господин маркиз… никогда я не осмелюсь сесть в них…

— Полноте, мой дорогой… полноте, ободрял его маркиз… Любо будет смотреть на вас и на вашу жену, когда вы будете сидеть в них… Дайте мне довести дело до конца… Я хочу, чтобы вы поражали всех своим шикарным выездом…

В это время вышел конюх.

— Отопри сарай… приказал, маркиз… каретный сарай с экипажами герцога Орлеанского…

Шомассю волновался. Сердце у него сильно билось.

Он волновался, и сердце у него билось при мысли, что он, наконец, увидит и дотронется руками до этих знаменитых экипажей, в которых везли, правда, только претендента, но в которых чуть не приехал король. Он старался представить себе эти кареты, которые казались ему „почти троном“: еще немного, и эти чудесные кареты прокатились бы от Булони до Парижа при шумных овациях, при восторженных криках всего народа… Они должны были быть великолепными, позолоченными и изукрашенными грозными эмблемами… с широкими и высокими сиденьями, покрытыми, как постель королевы, чехлами с вышитыми на них лилиями… с большими напудренными гайдуками на запятках, с золотыми галунами, с золотыми кантами, с лампионами на голове, с выступающими, как у гладиатора, икрами, затянутыми в тонкие шелковые чулки. А фонари изукрашены наверно, как часы де-Камондо!.. Рессоры изящны, подвижны, упруги и сгибаются, как шея у лебедя… Своей роскошью и блеском эти экипажи должны были напоминать восхитительную коляску герцога Брауншвейгского, которую он когда-то видел на ипподроме; четверка бешеных лошадей привезла в ней тогда на скаковой круг гимнастов и клоунов в серых и розовых костюмах с серебряными звездами… Он их сравнивал также с величавой архитектурной красотой траурных колесниц с их перьями, символическими атрибутами и редкими цветами… когда они везут к роскошным гробницам работы скульптора Сен-Марсо славных генералов и миллиардеров банкиров.

Он до сих пор считал себя надежным республиканцем и всегда голосовал на выборах за Гоблэ. Но теперь он вдруг открыл в себе монархистскую душу. Да, благосостояние Франции… интересы промышленности требовали этого… Необходимо вернуться к декоративным традициям, к придворным празднествам, к блестящим мундирам, ко всей безумной роскоши… К королевской власти… или даже… к империи… В эту минуту он почувствовал сильнейшее презрение к обезличенной буржуазной жизни республиканской эпохи… Как истинный парнасский патриот, он ясно видел теперь жалкую… антикоммерческую бедность кареты Эмиля Лубэ… „Свадебная карета“, мысленно смеялся он…

Вот он сейчас также увидит свадебные кареты… Но для какой свадьбы!.. Для свадьбы Франции и ее короля, не больше и не меньше…

Несмотря на непривычную высоту, на которую карсты маркиза затащили его мысли, он все время не переставал сознавать свое собственное ничтожество. По природе своей он был восприимчив ко всему великому, но он был робок и лишен самоуверенности.

— Маркиз — говорил он себе — очень мил, очень любезен со мной… Он мне отдает за ничтожные деньги — за две тысячи франков — исторические кареты, из-за которых могли бы поспорить все знаменитые европейские музеи… Это большая честь для меня, и я горжусь ею… Но я человек практичный… и нахожу много неудобств в них… Что мне делать с такими каретами… Ведь я никогда не сумею… не осмелюсь ездить в них… Впрочем мне еще… куда ни шло?.. Но моей толстой жене с ее красным лицом и большим животом нечего и думать об этом… Все это очень досадно… Ах! если бы этому добрейшему маркизу, который так благоволит ко мне, угодно было уступить мне английский шарабан… или… маленькую деревянную одноколку с маленьким пони… Это куда выгоднее было бы для меня…

Увидев его задумчивое, серьезное лицо с морщинами на лбу, маркиз слегка толкнул его.

— Что вы… что вы?.. О чем так задумались Шомассю?.. спросил он.

— Да вот, господин маркиз, — ответил Шомассю… думаю, что при нашем положении… деревянная лакированная одноколка с маленьким пони…

Но маркиз прервал его, громко засмеявшись и по-приятельски похлопав его по плечу.

— Мошенник Шомассю!.. — воскликнул он… Странный человек!.. Тут редкий… исключительный случай?.. Какого же черта вам еще нужно?.. Предоставьте это мне мой дорогой… Я знаю, что вам нужно… Внимание!.. Момент наступил…

Момент действительно наступил…

Чехлы были сняты и кареты стояли, наконец, перед ним… во всем своем историческом величии…

Сначала он „не поверил своим глазам“…

— Маркиз, наверно, ошибается, — подумал он про себя… Это какие-то старые истоптанные сапоги… какие-то допотопные рыдваны, которые не мало поездили на своем веку… Поможет быть, чтобы это были… экипажи… чудные экипажи герцога Орлеанского… Нет… это невозможно…

Выпучив глаза и закусив губы, он внимательно рассматривал экипажи и все более и более удивлялся… Затем он вопросительно посмотрел на маркиза, как бы желая вызвать у него протест или, по крайней мере, объяснение… Но лицо маркиза ничего подобного не выражало… Выпрямившись и подбоченясь он покачивался на своих ногах с чисто-аристократической непринужденностью и улыбался, как человек, который любуется очень красивым предметом.

— Ну что, мой милый Шомассю… — спросил маркиз, — что вы скажете про мои экипажи?.. Не правда ли, великолепны?…

Так как смущенный Шомассю не так скоро ответил, как в данном случае требовалось, то он прибавил:

— Вы не находите их великолепными?

— Да… да… с большим усилием пробормотал бедняга… великолепные!..

— Последнего образца, мой дорогой… Таких не больше двадцати в обращении…

— Неужели?..

— Конечно, мой дорогой…

Шомассю осмелился, наконец, взяться за ручку дверцы и слегка потрясти карету… Рессоры заскрипели… кузов затрещал… Ему показалось, что карета сейчас упадет ему на грудь.

— Видите, какие рессоры?.. — воскликнул маркиз… Чудная сталь… Мягкая… как масло… Знаете, в этой карете вы себя чувствуете, как у себя па постели…

— А!.. неужели?..

— Конечно…

Затем, переменив тон, он спросил:

— Но… Шомассю… к чему все эти вопросы?.. Посмотрите на меня, посмотрите мне прямо в лицо… Разве у меня вид человека, который способен провести кого-нибудь?.. Между дворянами — понимаете ли — таких шуток себе не позволяют, мой дорогой…

Шомассю извинился и открыл дверцу… Внутренность кареты показалась ему еще более бедной и ветхой, чем наружный вид…

— Отделка совсем выцвела, мне кажется? — пробормотал он…

— Выцвела?.. — воскликнул маркиз… Да вы с ума сошли, мой дорогой… Совершенно новая… Зеленого цвета… вот и все… Зеленый ампир… Последняя мода…

— А!..

— Последний крик…

— А!..

Произнося это: „А“, он поднял ковер, который покрывал пол в карете… и увидел два железных бруска, скованных в виде креста и предназначенных для скрепления сгнившего и распадающегося дерева…

— Да посмотрите же, господин маркиз… взмолился Шомассю… посмотрите на это…

Маркиз ни на одну минуту не смутился.

— Это?.. воскликнул он… Да ведь это крест Биндера…

— Крест?..

— …Биндера, несносный Шомассю… Вы не знаете ничего про крест Биндера?..

— Господин маркиз?.. умолял бедный базарный фактор.

— Последняя новость Биндера… с клеймом… подписью… Никакой подделки, что и говорить! А!.. а!.. а!.. бедный Шомассю, вам еще многому поучиться нужно!..

Маркиз закрыл дверцу.

— И везет же вам!.. воскликнул он… Вы можете пользоваться моими горбами… я вам даю формальное разрешение на это… Ах, проклятый Шомассю… Ну, посмотрим теперь лошадей…

Шомассю посмотрел лошадей и купил их. Он посмотрел также сбрую и купил ее. По лошади сломали себе ноги при первом же выезде. Сбруя из гнилой кожи искрошилась… А в каретах он сначала переменил колеса, затем ходы, затем кузова. И экипажи ему обошлись в девять тысяч пятьсот франков…

— И все-таки… говорил он про себя… я предпочел бы деревянную лакированную одноколку с маленьким пони…

Он опять стал умеренным республиканцем, возненавидел маркизов, королевскую пышность… роскошные кареты… кресты Биндера и с нежностью думал о Гоблэ. Измученный этим приключением, он часто с яростью говорил:

— Вот как монархия способствует развитию коммерции… покорно благодарю!

И в довершение его несчастья все в Порфлере над ним же смеялись..:

— Ну и шутник же наш маркиз!.. Вот славный малый!

Эти слова здесь у всех на устах; я их слышу от Клары Фистул, от Трицепса, в отеле, где маркиз Порпиер получает даровую квартиру, в казино, где оплачивают его дорогие удовольствия… и дают взаймы тысяча-франковые билеты… И когда он проходит мимо меня, наглый веселый, фамильярный и самоуверенный, я вспоминаю всегда бедного тщедушного социалистического кандидата на площади в Норфлере и эти грубые оскорбительные слова: „Долой предателей“, брошенные ему в лицо этим дворянином барышником, мошенником и патриотом…

XVIII

Я встретил вчера двух довольно беспокойных субъектов: бретонского мэра Жана Трегарек и парижского клубмэна Артура Лебо.

Сначала о мэре.

На бретонском побережье между Лорианом и Конкарно находится деревня Кернак.

Низменные песчаные дюны, поросшие чахлыми одуванчиками и пустым маком, отделяют Кернак от моря. Маленькая бухта, защищенная от юго-западных ветров высокими красными скалами и снабженная сваями и набережной, служит убежищем во время непогоды для рыбачьих лодок и мелких каботажных пароходов. За деревней с ее узкими, крутыми улицами открывается жалкий вид. В котловине, окаймленной холмами ланд, расположены болотистые луга, на которых даже в самое сухое лето застаивается маслянистая, темная вода. С этих лугов поднимаются вредные испарения. Люди, которые здесь живут в грязных лачугах, пропитанных запахом рассола и тухлой рыбы, какие-то жалкие, печальные: мужчины — малорослые, бледные; женщины — прозрачные и желтые, как воск. Это какие-то ходячие скелеты с согнутыми спинами, бледными, худосочными лицами и лихорадочным блеском в угрюмых глазах. В то время, как мужья ездят по морю на своих плохо оснащенных шлюпках в поисках за шальной сардинкой, жены с грехом пополам обрабатывают болотистую землю и песчаные холмы, на которых среди пучков хвороста появляются кое-где жалкие всходы, как лишаи на голом черепе старухи. Словно неумолимый рок тяготеет над этим проклятым уголком земного шара, и когда наступает тихий, угрюмый вечер, вам начинает казаться, будто смерти. витает здесь в воздухе. Осенью, кроме того, свирепствует здесь лихорадка и уносит многочисленные жертвы. Жители еще более сгибаются, бледнеют, высыхают и умирают, как больные растения, разбитые бурей.

В этой атмосфере кладбища, на лоне этой зачумленной природы только два человека чувствовали себя хорошо: священник и мэр.

Священник, или, как говорят в Бретани, ректор, был небольшого роста, сухой, полнокровный и неутомимый человек, который очень ревностно относился к религии и к своим священническим обязанностям. Не в пример большинству своих бретонских коллег, которых всегда застаешь за бутылкой вина или с деревенскими красавицами, этот священник отличался трезвостью, целомудрием и жил аскетом… И каким администратором был!.. При содействии мэра и безжалостно обирал каждый день нищенское население Кернака при помощи самых тяжелых податей и десятин, он построил без всякой помощи со стороны департамента и государства красивую церковь из белого камня с дверями, украшенными скульптурной работой и ажурной колокольней с большим золотым крестом. Странно было видеть этот богатый храм среди отчаянной бедности всего края… По священник не довольствовался этим. Каждое воскресенье он неустанно обращался со своей проповедью к своим прихожанам, взывая к их горячим чувствам, или к их страху — потому что его считали мстительным и влиятельным — и требуя все новых, еще более тяжелых жертв. Однажды он взошел на кафедру, размахивая хоругвью св. Девы.

— Посмотрите на эту хоругвь, — закричал он сердитым голосом… ведь это позор?! Посмотрите… разве это хоругвь?.. Шелк сгнил, бахрома истрепалась, на кисточках стерлась позолота… рукоятка не держит… от вышивок и следа не осталось… А икона св. Девы!.. Ты Шарль Тэр не стал бы чистить ею своей кобылы, а ты, Жозефина Бриак, своих котлов… А! вам до этого дела нет. Вы сами живете в роскоши и довольстве, и вам дела нет, несчастные грешники, до того, что Святая Матерь Божья во время крестных ходов по приходским праздникам разгуливает в грязных лохмотьях с голой спиной!.. Нет, этому нужно положить конец… Богородице надоело ваше преступное равнодушие, ваши тяжкие грехи… Она хочет новой хоругви, слышите вы… блестящей хоругви… самой лучшей… хоругви по крайней мере в двести франков… Слушайте меня хорошенько… и запомните мои слова, если вы не хотите, чтобы самые страшные бедствия обрушились на ваши головы, на ваши поля… на ваши лодки… если вы не хотите превратиться в скотов, в жаб, в акул… Слушайте меня… Ты, Ив Легоннек, дашь пять франков… Что ты говоришь?.. Ничего?.. Тем лучше… Ты сэкономишь на водке, свинья!.. Ты, Роза Керляньо… также пять франков… И если я тебя еще раз поймаю с Керлором за молом… то будет не пять… а десять франков… Ты, тетка Миллинэ, дашь теленка, который вчера вечером родился… И не смотри на меня так, старая воровка… если ты заупрямишься, то ты не только теленка, но… и корову приведешь… Жюль, Пьерр и и Жозеф Ле-Кер, вы принесете ваш улов за один день… И чтобы рыба была хорошая… Ни старой, ни тухлой не возьму… Чтобы была настоящая… палтусы, камбала… Ну что, поняли?..

И в течение четверти часа он определял каждому его дань, которую нужно было выплатить деньгами или натурой, маслом, картофелем или хлебом, перемешивая свои строгие приказания самыми оскорбительными ругательствами…

Старый, седой таможенный досмотрщик, слывший за вольнодумца, стоял внизу у колонны, и видя, что страшный ректор его пощадил на этот раз, усмехнулся себе в бороду… Этот смех не ускользнул от внимания священника. Вытянув свою руку, в которой трепалась хоругвь, как паруса лодки во время бури, он указал на досмотрщика и закричал:

— Ты, борода… грех тебе смеяться… И за то, что ты, набитый дурак, кощунствуешь и смеешься в Божьем храме… ты заплатишь двадцать франков.

Досмотрщик стал протестовать.

— Да, двадцать франков, чертова борода!.. повторил еще громче священник… И хорошенько запомни, что я говорю… Если сегодня же после вечерни ты не принесешь этих двадцати франков… то плохо тебе будет… Я донесу прокурору республики… что ты украл — еще и недели тому нет — вещи, которые выброшены были морем… А! а! ты больше не смеешься, старая борода… Ты этого не ждал, дьявол?

И осеняя себя крестным знамением, он произнес:

— In nomine patris et filii et spiritus sancti… Amen![15]

Затем он сошел с кафедры и направился в алтарь, размахивая хоругвью над головами-ошеломленных прихожан…

Таков был кернакский ректор…

Мэр Жан Трегарек — был другого покроя…

Занимаясь сардиночным промыслом в Конкарно, он в короткое время нажил большое состояние и переехал затем в Кернак, где у него была земля и хороший дом, стоявший на холме. Это был единственный во всей местности приятный уголок, где было хоть кое-что, напоминающее деревья, зелень, цветы, жизнь. Убийственные миазмы малярии не могли подняться на высоту, на которой расположен был этот счастливый дом, а ветры приносили сюда здоровый запах соли с морского простора.

Мэр был очень славный человек; все, по крайней мере, его считали таким в этом крае. Он хотел только быть полезным своему обществу. И он действительно ревностно служил ему. В то время, как ректор построил красивую церковь из белого камня, он выстроил великолепную мэрию в стиле Людовика XIII, затем прелестную школу в стиле Людовика XVI, в которую ни один мальчик не заглядывал. Он должен был прервать начатую постройку фонтана в стиле ренессанс, потому что не хватило денег, и не оказалось воды.

Коммуна была обременена деньгами; жители стонали под тяжестью податей и налогов и всяких мелких поборов, но они смотрели на своего мэра, как на святого, как на героя, и это облегчало их страдания. Окруженный любовью своих односельчан, он восхищался своей общественной деятельностью и спокойно жил в полном согласии со своей совестью.

Так как не нужно было строить больше никаких зданий для блага народа, то он в упоении филантропией мечтал о неожиданных катастрофах, при которых могли бы развернуться все лучшие стороны его души.

— Если бы появилась вдруг какая-нибудь страшная эпидемия в нашей деревне? — говорил он про себя… О! как бы я стал ухаживать за ними, растирать… Они умирают, правда… но они умирают по одному, регулярно, монотонно… Если бы могли умирать по десять, по двадцать, по тридцать человек за раз?.. О! как я мог бы тогда развернуть свои организаторские способности, проявить свою деятельность и свои нужные чувства к этим беднягам!

В такие моменты он чувствовал, что у сего бьется в груди сердце Жюля Симона.

В один прекрасный день его мечте суждено было осуществиться. Это было в 1885 году, когда холера свирепствовала в Марселе и Тулоне. Мэр гулял на кернакской набережной, и его мысль, пролетая через моря и земли, останавливалась на этих пораженных холерой городах. Его воображение рисовало ому переполненные больницы, угрюмые улицы, объятых страхом жителей, извивающиеся в страшных муках тела, недостаток в гробах, огромные костры па площадях, и он говорил про себя:

— Как везет этим мэрам!.. Никогда у меня такого счастья не будет… А что они делают? Ничего… Теряют головы и только. Разве это организаторы? АхІ если бы мне да хорошую эпидемию, я показал бы себя. Меня еще не знают… И чего я добиваюсь?.. Ничего… Мое честолюбие будет удовлетворено, если я только сумею быть полезным… С меня достаточно ордена Почетного Легиона…

В этот момент шлюпка из Киброна вошла в бухту и причалила к набережной у спуска, где остановился мэр. При виде лодки он отшатнулся в ужасе и воскликнул:

— О! Боже мой!

На дне шлюпки, на рыболовных сетях лежал матрос, который, повидимому, страдал какой то ужасной болезнью. Ноги у него были сведены, руки скрючены, все тело вздрагивало от икоты, с уст срывались какие-то жалобные стоны и ругательства. Мэр был очень взволнован и обратился к хозяину шлюпки:

— Этот человек болен?.. У него холера?..

— Холера? — переспросил хозяин, пожимая плечами… — Хороша холера… нечего сказать… Нализался, как свинья…

Матрос продолжал стонать. У него начались конвульсии. Он поднялся немного, опираясь на свои руки, и раскрыл рот. Голова у него качалась, грудь распирало от какого-то внутреннего давления, и его начало рвать.

— Скорей… скорей… помогите… — завопил мэр… — Это холера… холера, говорю я вам… У нас в Кернаке холера…

Несколько человек подошли, другие разбежались… Мэр отдавал распоряжения:

— Карболовой кислоты!.. Горячие компрессы!.. Зажгите костры на площади…

Хозяин шлюпки протестовал и все повторял: — „Да говорю же я вам, что он пьян“. — Но мэр вскочил в шлюпку.

— Помогите мне… помогите мне… Не бойтесь…

Матроса подняли и вынесли на берег. Три человека в сопровождении мэра понесли его по всем улицам деревни в больницу.

— Что такое?.. Что случилось?.. — спрашивали женщины при виде этого необычайного кортежа.

— Ничего… — отвечал мэр. — Ступайте домой… Ничего… не бойтесь… это холера!

Женщины бледнели от ужаса и с воплями разбегались по всей деревне.

— Холера!.. холера!.. у нас холера!

И в то время, когда все разбегались, мэр еще громче отдавал свои приказания:

— Предупредите священника… пусть прикажет звонить в колокола… Посыпайте улицы солью… Не бойтесь… Зажгите костры, как в Марселе…

В больнице мэр сам хотел ухаживать за больным. Он раздел его, обмыл… и ободрял перепуганных сестер:

— Видите?.. я не боюсь… не нужно бояться… ничего… я здесь…

Он положил матроса на постель, устроил ему сухую баню, долго растирал его щеткой и положил ему горячие кирпичи под бока, под ноги, под мышки и на живот.

Матрос мычал, метался, отбрасывал кирпичи, которые ему жгли кожу, жаловался, ругался.

— Корчи… это судороги… скорее рома… — приказал мэр. — Принесите бутылку рома… не бойтесь!

Он всунул пациенту в рот горлышко бутылки. Пьянице это сначала, повидимому, понравилось, лицо его расплылось от удовольствия.

— Ну, видите? — воскликнул мэр. — Он приходит в чувство… ему лучше… Только ром!.. Мы спасем его… помогайте мне…

Быстрым движением он поставил опрокинутую бутылку прямо и еще глубже всадил горлышко в рот матросу.

Вдруг тот стал задыхаться и метаться в разные стороны. Спазмы подступили к горлу. Жидкость потекла назад через рот и нос со свистом и хрипом.

— Ну… пей же… глотай, черт проклятый, — говорил мэр, все глубже засовывая ему бутылку в рот…

Но глаза стали конвульсивно подергиваться и выкатились на лоб. Окоченевшие члены вытянулись, движения прекратились… Матрос умер, задохшись от рома.

— Слишком поздно… — произнес печальным голосом мэр. — Черт его бери!

В тот же вечер барабанщик обходил все улицы, через каждые двадцать шагов бил в барабан и читал следующую прокламацию:

К ЖИТЕЛЯМ КЕРПАКА.

Дорогие сограждане!

У нас холера. Уже были многочисленные жертвы. Будьте спокойны. Баш мэр вас не оставит. Он непрерывно будет заседать в мэрии, готовый ко всяким событиям и принявший твердое решение вырвать вас из когтей смерти. Положитесь на меня.

Да здравствует Кернак!

Но улицы опустели, и все жители уже стучали зубами, запершись в своих лачугах.

А вот парижский клубмэн Артур Лебо.

Однажды ночью прошлой зимой, когда я спал глубоким сном, меня вдруг разбудил сильный стук, как будто в соседней комнате упала какая-то мебель. В это время как раз часы пробили четыре, а моя кошка жалобно замяукала. Вскочив с постели, я быстро, без всяких мер предосторожности, со смелостью, которая объясняется только моими ярыми консервативными убеждениями, открыл дверь и вошел в соседнюю комнату. Она была ярко освещена, и мне прежде всего бросился в глаза какой-то очень изящный господин во фраке и, поверите ли, с орденом в петлице. Он набивал драгоценные вещи в красивый желтый кожаный чемодан. Чемодан мне не принадлежал, но драгоценности были мои. Эта операция мне показалась противоречивой и неблагопристойной, и я готов был уже протестовать. Я никогда не встречал этого господина, но лицо его мне показалось знакомым. Такие лица можно видеть на бульварах, в театрах, в ночных ресторанах. Такие благообразные, выхоленные физиономии бывают у людей, про которых вы непременно скажете: „это должно быть постоянный посетитель клубов!“ Было бы преувеличением с моей стороны сказать, что я нисколько не удивился, увидев у себя в четыре часа утра человека во фраке, явившегося при том без всякого приглашения с моей стороны. Но помимо удивления я не испытывал никакого другого чувства, ни страха, ни гнева, которыми обыкновенно сопровождаются такие ночные посещения. Элегантная наружность этого милого на вид клубмэна тотчас же меня успокоила, потому что, должен сознаться, ничего подобного я не ожидал. Я скорее опасался встретить страшного и грубого грабителя, против которого нужно было бы употребить силу. А к этому я не чувствую никакой склонности, и, кроме того, никогда не знаешь, чем эти меры самозащиты могут окончиться. Увидев меня, элегантный незнакомец прервал свою работу и с благосклонной иронической улыбкой на устах, обратился ко мне:

— Вы меня извините, я вас так невежливо разбудил… По это не моя вина. У вас такая чувствительная мебель, что стоит только прикоснуться к ней самой легкой отмычкой, как она уже падает в обморок…

Тогда я осмотрел комнату. В ней все было перевернуто вверх дном: ящики открыты и опустошены, горки разбиты, маленький письменный стол-ампир, в котором я храню ценные бумаги и фамильные драгоценности, безжалостно опрокинут на ковер… Одним словом, настоящее разорение… И пока я делал свой осмотр, мой слишком ранний визитер продолжал своим приятным голосом:

— О! эта модернистская мебель… Как она хрупка! По моему, она также страдает болезнью века, она также неврастенична, как люди…

Его скромная, милая улыбка нисколько не оскорбила меня и безусловно подтверждала, что предо мной был очень благовоспитанный человек. Я решился заговорить с ним.

— С кем я имею честь говорить? — спросил я, следя менее беспокойным взглядом за работой ночного визитера, в то время как сквозняк из открытой двери смешно раздувал мою ночную рубашку.

— Боже мой! — ответил непринужденным тоном этот безукоризненный джентльмен, — мое имя было бы для вас, может быть, слишком большим сюрпризом в такой момент… Впрочем, вы, может быть, предпочтете отложить наше знакомство до более удобного случая. Я, с своей стороны, буду очень рад представиться вам в самом скором времени, но, должен сознаться, менее всего я рассчитывал сделать это сегодня и хотел бы сохранить пока строжайшее инкогнито, с вашего разрешения, конечно.

— Согласен… Но все это не объясняет…

— Моего визита в такой неурочный час и этого беспорядка?

— Да, именно… И я был бы вам признателен…

— Как же! — успокоил меня элегантный незнакомец — Ваше любопытство вполне законное, и я вовсе не думаю уклоняться… Но, простите!… если вы хотите со мной поговорить, то не найдете ли благоразумным одеть халат… Ваше дезабилье меня беспокоит… Здесь холодно… а при теперешней погоде так легко схватить проклятую инфлюэнцу.

— Вы правы… вы мне простите, я сию минуту…

— Пожалуйста…

Я зашел в свою уборную, накинул на себя халат и тотчас же вернулся к незнакомцу, который в мое отсутствие попытался восстановить некоторый порядок в комнате.

— Оставьте, оставьте, пожалуйста… Мой лакей все это утром уберет…

Я предложил ему стул, сам сел и, закурив сигару, ободряющим тоном сказал ему:

— Я вас слушаю…

Клубмэн мог бы „собраться с мыслями“, прежде чем начать рассказывать свою историю, как это делают все герои в романах. Но он но прибегнул к этой банальности и прямо начал:

— Я — вор… профессиональный вор… Да вы и сами, наверно, догадались?

— Конечно…

— Это делает честь вашей проницательности… Итак я вор. Я решился занять такое положение в обществе только после того, как убедился, что в наше смутное время воровство самое чистое, самое законное, самое честное дело… Воровство — и я говорю воровство, как сказал бы юриспруденция, литература, живопись, медицина — считалось до сих пор позорным занятием, потому что те, которые его выбирали, были отвратительные животные, грязные бродяги, грубые, невоспитанные люди. Вот я и хочу придать ему блеск, на который оно имеет право и создать из него либеральную, почетную и завидную профессию. Не будем тратить лишних слов и посмотрим на жизнь так, как она есть. Воровство больше всего интересует людей. Всякий человек выбирает только такую профессию — и заметьте любую — которая предоставляет ему возможность воровать — больше или меньше — но воровать что-нибудь у кого-нибудь. Вы человек догадливый и сами хорошо знаете, что скрывается под личиной наших добродетелей и чести, и мне нет никакой необходимости примерами и перечислениями подтверждать вам мои слова…

Я действительно претендую — и не без основания, впрочем — на знакомство с психологией и общественными пауками и был очень польщен этими словами.

— Конечно! — ответил я серьезно и решительно.

Поощренный моим замечанием элегантный вор продолжал более интимным и доверчивым тоном:

— Я буду говорить только о себе… и буду очень краток. Я начал с коммерции… Но грязные обязанности, которые мне, по необходимости, приходилось исполнять, злостные мошенничества, низкий обман, обвешивание, обсчитывание… захваты… все это очень скоро внушило отвращение моей инстинктивной деликатности, моей искренней, чуткой натуре… Я оставил коммерцию и взялся за финансовые операции. Но и это мне надоело… Увы! я не мог приспособиться к тому, чтобы создавать дутые предприятия, выпускать фальшивые бумаги и деньги, выдумывать рудники, перешейки, угольные копи… Вечно думать о том, как перевести чужие деньги в мои собственные сундуки и обогатиться на медленном, но неуклонном разорении своих клиентов, обставляя свои вымогательства самыми заманчивыми объявлениями на почве благонамеренности и законности. Моя честная и правдивая душа никак не могла примериться с такой деятельностью… Тогда я подумал о журналистике… Меньше чем в месяц я убедился, что без злостного и сложного шантажа газетная работа не может прокормить человека… К тому же приходилось ежедневно сталкиваться с самыми темными личностями. Я никак не мог успокоиться на мысли, что газеты издаются теперь только обанкротившимися коммерсантами или биржевыми мошенниками, которые рассчитывают таким способом — и вполне основательно — избежать тюрьмы или каторжных работ… Не говорю уже о том, что такому до известной степени культурному человеку, как я, очень трудно быть рабом невежественных и грубых глупцов, большинство которых не умеет ни читать ни писать и с трудом подписывает свои фамилии на своих гнусных квитанциях… После этого я попытал счастья на политическом поприще…

Тут я не мог удержаться от громкого и продолжительного хохота…

— Вот именно, — одобрительно воскликнул обворожительный джентльмен… И говорить не приходится… Затем я решил стать светским человеком… настоящим светским человеком… Я не дурен собой, одарен от природы и умею нравиться… умен… здоров… очень изящен… Мне ничего ни стоило получить приглашения в Эпатан, в клуб на улице Роаяль… и на карминовые вечера де-Монтескью… Но я был слишком щепетилен… Быть шулером за карточной игрой, задержать лошадь — на скачках… Содержать молодых кокоток… и самому быть на содержании у старых… Продать свое имя, свои связи какому-нибудь сомнительному банкиру, торговцу белья для рекламы, фабриканту автомобилей… ростовщику или красивой женщине?… Ах, нет!… В короткое время я исчерпал все приличные занятия, все благородные профессии, которые общественная или частная жизнь может доставить такому деятельному, интеллигентному и воспитанному молодому человеку, как я. Я воочию убедился, что воровство — под каким бы названием оно ни выступало — было единственной целью и единственной пружиной всякой деятельности, но в какой искаженной, скрытой и, следовательно, на сколько более опасной форме оно проявлялось! Я рассуждал так: „Раз человек не может избегнуть этого фатального закона воровства, то уж гораздо приличней честно заниматься им и не прикрывать своего естественного влечения к присвоению чужой собственности смягчающей вину пышностью, громкими, призрачными названиями, благозвучие которых никого уже больше не обманывает“. С тех пор я стал каждый день воровать; я проникал ночью в богатые дома и брал каждый раз из чужой кассы столько, сколько я считал нужным для удовлетворения моих потребностей, для развития своей человеческой личности. Это у меня отнимает несколько часов каждую ночь между разговором в клубе и флиртом на балу. В остальное время я живу, как все люди… Я состою членом очень богатого и благонамеренного клуба; у меня хорошие связи. Министр недавно пожаловал мне орден… И когда мне удается захватить хороший куш, я бываю способен на самые благородные порывы. Коротко говоря, я честно и прямо иду к своей цели, тогда как все люди стремятся к тому же но таким извилистым и позорным путям, что… Одним словом, моя освобожденная совесть никогда меня ни в чем не упрекает, потому что из всех людей, которых я знаю, я — единственный, у которого хватило смелости согласовать свои поступки со своими убеждениями и приспособить свою натуру к таинственным указаниям жизни…

Свечи стали меркнуть, дневной свет врывался сквозь щели ставней. Я предложил изящному незнакомцу разделить со мной мой утренний завтрак, но он отказался, потому что был во фраке и не хотел меня оскорбить такой некорректностью.

Артур Лебо чудный собеседник… он очаровывает меня своим умом и своими манерами… К сожалению, он в X. только проездом… и пробудет не больше недели. Но он скоро вернется сюда…

— Я очень занят… Мне сейчас… некогда… говорит он мне…

Я спрашиваю у него, занимается ли он здесь своим ремеслом…

— Нет, — отвечает он… здесь я отдыхаю… здесь… я живу на проценты…

XIX

Вчера мы обедали у Трицепса, который чествовал своего друга и покровителя доктора Трепана. За столом сидело десять человек, — нее богатые и счастливые люди. Во время обеда и после обеда мы, конечно, разговаривали исключительно о горькой доле бедных людей. Богатые люди с каким-то особенным садическим наслаждением оплакивают бедных после сытного обеда и обильных возлияний… Вкусные блюда, редкие вина, нежные фрукты, цветы и серебряная сервировка больше всего будят в нас социалистические чувства. Разговор, который начался в философии, выродился, наконец, в анекдоты… И каждый рассказал свою историю…

Вот говорит известный писатель, жирный, красный с толстыми губами и мясистыми ушами фавна:

Предместье Клиши в час ночи. Дождь идет. На мостовой грязно, скользко, и трудно идти. По пустынным улицам только изредка пробегают пешеходы с поднятыми воротниками своих пальто. Кое-где проедет извозчик порожняком, или он что-то куда-то везет. Одинокие женщины шагают по тротуару при бледном лунном свете.

— Господин… господин… пойдем со мной.

Приглашения перемешиваются с непристойной бранью и угрозами. Затем тишина… кто-нибудь пробежит… и снова вернется. Эти фигуры появляются, сворачивают, исчезают во мраке, снова появляются и затихают, как вороны в ноле вокруг падали.

Кое-где еще открыты винные погребки, и желтый свет их окон прорезает густую тень заснувших домов. А в воздухе носится запах алкоголя и мускуса — преступления и разврата.

— Господин… господин… пойдем со мной…

Вот уже минут пять, как меня преследует женщина, которой я не вижу. Я слышу только ее шаги — монотонный, жалобный шепот:

— Господин… господин… пойдем со мной…

Я останавливаюсь у фонаря. Женщина также останавливается, но за освещенной полосой. Я, все-таки, могу рассмотреть ее. Она не красавица, ах! нет, и не соблазнительна; всем своим жалким существом она может спугнуть всякую мысль о грехе. Какой же это грех без веселья, без шелка, без духов, без нарумяненных губ, сверкающих глаз и крашенных волос, если тело не разряжено, как алтарь, не вымыто, как бокал, не разрисовано, как идол, если нет этой смеси тоски и богатства, обилия и отвращения, роскоши и лжи, грязи и золота с жемчугом. У этой бедняги ничего подобного не было. Преждевременно состарившись от нищеты, изнуренная голодом и беспросыпным пьянством в своей жалкой конуре, обезображенная страшным трудом своего трагического ремесла, она вынуждена под угрозой самой дикой расправы идти ночью навстречу страсти, которая бродит и ищет, и переходит из рук сутенера, который ее обирает, в руки полицейского, который ее преследует своими вымогательствами от меблированных комнат до тюрьмы. Какой грустный вид! Легкая черная кофта покрывает ее грудь, грязные юбки треплются у ног, на голове огромная шляпа с обвисшими от дождя перьями; на животе она сложила свои руки, жалкие, покрасневшие от холода руки, — о! не уродливые — но неловкие, костлявые и покрытые старыми перчатками без пальцев. В другое время и в другом месте я принял бы её за служанку без места, а не за уличную женщину. Она, конечно, не доверяет своей внешности и понимает, как мало наслаждений может доставить ее тело, потому что все больше и больше прячется в тени и скрывает свое лицо от моего взгляда. Напоминая скорее женщину, просящую подаяния, чем торгующую красотой, она робким, дрожащим голосом, почти конфузясь, повторяет:

— Господин… господин… пойдем со мной… Господин… я сделаю все, что вы захотите… господин… господин!..

Я не отвечаю, не из презрения или отвращения, а потому что как раз в этот момент я рассматриваю коралловое ожерелье у нее на шее.

— Господин… продолжает она еще тише, еще более печальным и жалобным тоном… если вы хотите… господин?.. У меня живет маленькая девочка… тринадцатилетняя, господин… очень хорошенькая… и знает уже мужчин, как женщина… Господин… господин… пожалуйста… Пойдем со мной… Пойдем со мной… Господин… господин!..

— Где ты живешь? — спрашиваю я.

Быстрым движением руки она указывает на улицу против нас, где открывается какая-то темная пасть, какая-то зияющая бездна.

— Очень близко, — отвечает она… вот здесь… в двух шагах отсюда… Вы останетесь довольны! — Она пересекает улицу и бежит, чтобы не дать мне времени передумать, чтобы не дать охладеть моей страсти… Я иду за ней… Ах, бедняжечка!.. На каждом шагу она оборачивается, чтобы удостовериться, что я не ушел, и ее огромное, круглое отражение в луже прыгает, как чудовищная жаба… Люди, которые выходят из кабака, оскорбляют ее при встрече… Мы углубляемся в мрачную улицу, она впереди, а я за ней…

— Вот здесь… — говорит женщина… — Видишь, я не обманывала тебя…

Она открывает дверь, и мы входим в узкий коридор, в глубине которого коптит керосиновая лампа. На стенах мелькают тусклые световые пятна, напоминающие о преступлении и смерти… Мои ноги и руки то и дело задевают за какие-то мягкие, липкие предметы…

— Подожди немного, голубчик… Лестница такая ненадежная!..

Она становится уверенней. Она понимает, что ей но нужно больше унижаться. Ей начинает казаться, что она, может быть, но так уж безобразна, раз я здесь, с ней, и что теперь меня нужно удержать нежными словами и вызвать во мне благородные чувства обещаниями любви… Любви!.. Я уже не колеблющийся „господин“, которого она только что умоляла; я „голубчик“, неожиданная находка, человек, который даст ой, может быть, чем завтра пообедать или напиться, чтобы забыть про голод.

Она зажигает свечу и освещает впереди меня лестницу, по которой мы поднимаемся. Подниматься трудно. Несчастная еле передвигает ноги, тяжело дышит и хрипит. Свободной рукой она поддерживает живот, как очень тяжелый пакет, который мешает ей идти.

— Не сердись, голубчик… Это во втором этаже…

Перила липкие, со стен течет, деревянные ступени трещат под ногами; приходится затыкать рот и нос от отвратительного запаха, который поднимается от занесенной людьми грязи, ядовитой сырости и плохо запертых нечистот. На площадках, против дверей, раздаются голоса, которые смеются, кричат, просят; голоса, которые торгуются, угрожают, требуют, грубые, пьяные задыхающиеся голоса… О, эти голоса! Какая печаль звучит в них в это ночное время, в этом притоне, ужаса, нищеты и… удовольствий!

Мы пришли, наконец. Проскрипел ключ в замке, проскрипела дверь на своих петлях, и мы вошли в маленькую комнату. Здесь стоит только одно рваное репсовое кресло с поломанными ножками и какая-то походная кровать, на которой спит старуха. Заслышав нас, она поворачивается, как призрак, и смотрит на меня круглыми, желтыми, застывшими глазами, как ночная птица в лесу… Против окна развешено белье на веревке, протянутой от одной стены до другой.

— Я же тебе велела убрать это, — упрекает женщина старуху, которая что то ворчит в ответ, снимает белье и складывает его в кресле.

Еще дверь, другая комната… и мы одни.

— Кто эта старуха? — спрашиваю я.

— Это та, у которой я беру девочку, голубчик…

— Ее мать?

— О, нет! Не знаю, где она ее взяла. Она у меня только со вчерашнего дня… Ах! какая это несчастная женщина… Сын ее в тюрьме… Это мой бывший любовник… Обокрал часовщика на улице Блянш… ты, наверно, знаешь этого часовщика?.. Ее дочери служат в домах… и ничего ей не дают… А жить ей все-таки как-нибудь нужно… как ты думаешь, а?.. Только девочку она приводит сюда… потому что у нее…такая бедность, такая бедность, если бы ты видел!..

В комнате почти нет мебели. На всей обстановке лежит печать крайней нужды… Окна без занавесок; камин не топлен. От сырости обои на стенах отклеились и местами висят, как грязные лохмотья… Холодно… Женщина извиняется…

— Не успела запастись дровами… и углем… Зима так рано нынче наступила!.. К тому же с месяц тому назад меня арестовали… и вот только три дня, как освободили…

Через минуту она прибавляет:

— Если бы я могла им хоть двадцать франков дать, они оставили бы меня в покое… Ах, негодяи!.. Ведь но всегда же деньгами… иногда и „поцелуями“ довольствуются… А с меня всегда денег требуют. Разве это справедливо?..

В глубине комнаты стоит широкая кровать с двумя подушками… Сбоку другая, поменьше, где из под одеяла торчит худенькое, бледное личико, с растрепанными белокурыми волосами.

— Это девочка, мой милый… Располагайся, как знаешь… Я сейчас разбужу ее… Вот, ты увидишь, как она умеет… Останешься довольным…

— Нет… нет… оставь ее.

— А знаешь… она не со всяким согласится… она уважает только щедрых людей…

— Нет… дай ей спать…

— Как хочешь, голубчик.

Она не понимает преступности своего предложения, и мой отказ ее удивляет… Я наблюдал за ней, когда она хотела разбудить девочку. Ее рука не задрожала, она не побледнела и не испытывала, повидимому, никакого волнения.

— А что, если полиция найдет ее у тебя?.. Знаешь ли ты, что это грозит судом и тюрьмой? — спрашиваю я у нее.

Женщина делает какой-то неопределенный жест и говорит:

— Э! пусть… А что же мне делать?

По пред моим серьезным и грустным видом она снова теряет уверенность в себе. Она не осмеливается посмотреть на себя в зеркало и не решается показаться мне даже при свече… Капли падают с ее шляпы, как с мокрой крыши… Она ставит свечу на камин, подходит к большой кровати и хочет раздеваться.

— Нет, — говорю я ей… — Не нужно… Я не хочу оставаться у тебя…

Я ей всовываю в руку две золотых монеты, которые она вертит, взвешивает в руке и внимательно рассматривает каким-то тупым взглядом, не говоря ни слова.

Мне также ей нечего сказать. Да и о чем ей говорить? Прочитать ей проповедь о раскаянии и добродетели? Слова, слова и слова!… Не ее это вина. Ее сделало такой самое общество, ненасытные аппетиты которого требуют ежедневно богатых жертв из человеческих душ. Говорить ей о ненависти и возмущении?.. Зачем?.. Опять одни только слова. Нищета слишком труслива, чтобы поднять нож или осветить факелом торжество счастливых эгоистов… Лучше уж молчать!.. К тому же я и не пришел сюда для социалистической пропаганды. Да и время неудобно для бесцельных декламаций, которые никакой пользы но приносят и только с большей выпуклостью показывают пустоту жизни в пустых фразах… Я пришел посмотреть и увидел… Теперь мне остается только уйти… До свидания!..

Девочка все спит в своей кровати, окруженная ореолом белокурых волос. Разврат успел уже иссушить ее детские губы, отравить ее дыхание и положить краски страдания под глазами. Я слышу как в соседней комнате бродит старуха в стоптанных башмаках, и как пол скрипит под ее ногами. Женщина спрятала золотые монеты под подушку и очень тихо говорит мне:

— Старуха будет сердиться за то, что ты не остался у девочки… Дай ей что-нибудь, а то она у меня отнимет все, что я получила от тебя… Она злая старуха и дерется… Обожди, я посвечу тебе, господин… Лестница такая ненадежная!..

А вот говорит другой:

На-днях ко мне пришел столяр починить мою библиотеку. Это очень интеллигентный человек, который любить поговорить.

— Есть у вас дети? — спрашиваю я его.

— Нет… — ответил он глухим голосом…

И спустя немного… более мягким тоном прибавляет:

— Нет больше… Трое было… все умерли…

Он качает головой и продолжает:

— Ах! знаете ли, как посмотришь, что на свете делается, и как трудно жить приходится… то, может-быть, и лучше, что мои бедные малыши умерли… Они, по крайней мере, не страдают…

— Давно умер последний? — продолжаю я свой допрос.

— Десять лет тому назад.

— А затем?.

— А затем, понимаете ли, мы с женой не хотели больше иметь детей…

Я ему изложил сложный закон Пио и объяснил, что за антипатриотическую бездетность ему придется платить налог, если только закон войдет в силу…

Он не выразил особенного удивления, привыкши, повидимому, по-философски смотреть на жизнь.

— Я все готов ждать от законов, — говорит он без всякого раздражения… Знаю я, что такое законы… Они всегда издаются для богатых и против бедных… И все-таки… этот закон, о котором вы говорите… уж слитком строг, право… Ведь это их вина… что у меня детей нет…

— Их вина?.. Чья?..

— Властей… государства… всех этих милых господ, которые фабрикуют законы и всех тех, которые их в жизнь проводят… Все это очень просто… и не ново… Государство — нужно отдать ему справедливость — очень ревниво заботится о птицах, быках, лошадях, собаках, свиньях и очень внимательно следит для этого за прогрессом науки. Способы разведения различных интересных животных покоятся на последнем слове гигиены. По всей территории Франции существуют общества улучшения разнообразных пород домашнего скота. Для него выстраиваются прекрасные хлевы… прекрасные конюшни… прекрасные птичники… прекрасные псарни, которые хорошо проветриваются… хорошо протапливаются… и обставлены не только всем необходимым… но даже с большой роскошью… Там постоянно поддерживают чистоту, предохраняющую от всякой заразы, ежедневно моют, дезинфицируют карболовой, борной кислотой и пр… Мне самому приходилось строить курятники, которые напоминали настоящие дворцы… Все это очень хорошо… Я не завидую животным, пусть их окружают самыми внимательными заботами… Пусть их награждают на конкурсах… пусть им выдают премия… пусть им присуждают денежные пособия на земледельческих съездах, я все это допускаю… По моему, все живые существа имеют право на покровительство, на такую долю счастья, которую им можно дать… Но я хотел бы, чтобы и дети — дети людей — не были лишены всех этих благодеяний… скотолюбия, как это систематически практиковалось до сих пор. Но это, повидимому, невозможно. С детьми совсем не считаются… Эта человеческая сволочь может издыхать, гибнуть… Никому дела нет… Даже административно организуются гекатомбы новорожденных… как будто нам угрожает опасное размножение вида… Сами руководители и хозяева этого прекрасного общества являются, если и не творцами, то, но крайней мере, равнодушными пособниками того зла, которое они так жестоко осуждают в качестве патриотов. И они еще жалуются на постоянно уменьшающееся число детей, которым они мешают родиться или которых они убивают, как только они рождаются, самым верным и быстрым способом… Ведь истинный самоубийца — само наше общество, так страшно преследующее девушек-матерей, которые не могут прокормить своих детей… Нужно видеть, как оно заклинает супругов размножаться или грозит им самыми строгими карами, когда те предпочитают остаться бесплодными, чтобы безжалостно не обрекать своих детей на нищету и на смерть… Нет, ничего знать не хотят…

Все это он говорил спокойным тоном, сидя верхом на двойной лестнице и медленно и методично обтесывая деревянную полку… Когда полка была готова, он скрестил на груди свои руки и, качая головой, сказал:

— А разве все это не правда, что я говорил?.. И что они нам все поют о пресловутом вырождении?.. Когда все эти краснобаи по-совести, честно признают, что зло не в нас… а в самом строе общества… в этих варварских, эгоистических законах, которые покровительствуют только счастливым… тогда, может быть, и поговорить сумеем… А до тех пор мы будем бросать на ветер семена жизни… Какое мне дело до богатства и славы страны, в которой я пользуюсь только правом издыхать в нищете, невежестве и рабстве?..

Я спросил его, отчего и как умерли его трое детей.

— Как умирают все или почти все у нас, — ответил он… Ах, это не длинная история, и такова история всех моих товарищей… По форме своей участь наша бывает различная, но по существу своему она совершенно одинакова… Я уже вам говорил, что у меня было трое детей… Все трое были здоровые, крепкие, хорошо сложены и могли жить счастливой жизнью, уверяю вас… Двое первых, которые родились через промежуток в тринадцать месяцев, умерли от одной и той же причины… У нас редко бывает, когда мать может кормить своим молоком ребенка… Плохое или недостаточное питание… Хлопоты по хозяйству… работа… одним словом, сами понимаете… Пришлось прибегнуть к рожку… и они скоро стали чахнуть… Через четыре месяца они сделались такими худыми, больными, что мы стали беспокоиться. Врач так объяснил: „Конечно! вечная история… молоко никуда не годится… молоко отравляет ваших детей“. „Укажите мне, где можно достать хорошее молоко, я буду покупать“, обратился я к врачу. По врач покачал головой и ответил: „В Париже нет хорошего молока, отправьте своих детей в деревню“. Я отдал своих детой на попечение общественного благотворительного учреждения, которое в свою очередь поручило их кормилице… Через неделю они умерли… Они умерли, как умирают там все, от плохого ухода, от грубого крестьянского обращения, от грязной обстановки… Третьего мы воспитывали дома… Он рос прекрасно… Мы с женой в это время хорошо зарабатывали, и в деньгах недостатка не было… Ребенок был полный, розовый и никогда не кричал… Это был на редкость красивый и крепкий ребенок… Уж не знаю как он схватил какую-то глазную болезнь, которая тогда свирепствовала в нашем квартале. Врач посоветовал поместить его в больницу… Для этой болезни есть специальная больница. О! в больницах у нас недостатка нет!.. Ребенок выздоровел. По когда мать пришла за ним, она нашла его похудевшим и страдающим от поноса… Его и не лечили от этого… Удивленной матери какой-то ассистент объяснил так: „Здесь лечат только глазные болезни… Если вы хотите, чтобы его лечили от поноса, то отнесите его в другую больницу“. Мать просила, умоляла, угрожала, но все было напрасно… Тогда она взяла ребенка и понесла его в другую больницу, которую ей указали… Но по дороге он умер… Вот и все!.. И они еще говорят: „Рожайте детей, черт возьми!.. рожайте детей“… Ах, нет… покорно благодарю…

Пожимая плечами и повысив голос, он прибавил:

— Они великолепны, эти милые господа… Вместо того, чтобы искать средств для увеличения населения, они лучше нашли бы средство поднять его благосостояние… Да… но до этого… им никакого дела нет!..

Окончив свою работу, он стал рассматривать книги, расставленные на полках.

— Вольтер… стал он громко перечислять… Дидро… Руссо… Мишле… Толстой… Крапоткин… Анатоль Франс… Да, все это очень красиво… Но какая от них польза?.. Идеи спят в книгах… Истина и счастье никогда оттуда не выходят…

Он собрал свои инструменты и очень грустный ушел…

Третий, нормандский землевладелец, рассказал следующее:

— У дяди Риволи есть стена, которая тянется вдоль шоссейной дороги. Она сильно обветшала. Дожди и кирка шоссейного сторожа попортила ее основание, выветрившиеся камни выпадают и открывают бреши. И все-таки она красива, напоминая своими видом старинные руины. Верхняя площадка украшена живой короной из ирисов; в пробоинах цветут папоротники, дикий лен, зеленицы; несколько хрупких маков примостились в щелях между каменьями. Но дядю Риволи не трогает поэзия стены. Внимательно осмотрев ее и потрогав камни, которые шатаются как зубы в челюстях бедняка, он решает, наконец, починить се.

Ему не нужен каменщик, потому что он сам все ремесла, знает. Он и цемент умеет приготовить, и доски строгать, и железо ковать, и стропила тесать. К тому же каменщик дорого берет и медленно работает. Дядя Риволи покупает немного извести, немного песку, сваливает на дороге у стены собранные в огороде обломки кирпичей и берется за работу.

По едва он утром успел положить в первую дыру с пол-лопатки цементу и заложить первый кирпич, как вдруг за его спиной раздается суровый голос:

— Эй, дядя Риволи, что вы это тут делаете?

Это шоссейный смотритель совершает свой утренний обход. За спиной у него в сумке землемерные инструменты, а под-мышкой два нивелира, красный и белый…

— Ай! ай! — кричит он снова, заняв позицию на откосе дороги и изображая собою страшную статую административного регламента… Ай! ай! в ваши годы… да еще устав нарушать?.. Что же вы тут делаете?

Дядя Риволи поворачивается к нему и говорит:

— Да вот… починяю свою стену… Видите, совсем разваливается…

— Вижу… отвечает смотритель… Но есть ли у вас разрешение?

Испуганный дядя Риволи поднимается, держась руками за поясницу.

— Разрешение, говорите вы?.. Разве моя стена не мне принадлежит? Мне нужно разрешение, чтобы делать с моей стеной, что мне заблагорассудится… разрушить или поставить, если мне вздумается?..

— Полно хитрить, старый хрыч… Сами знаете, в чем дело…

— Скажите, наконец… сердится дядя Риволи… моя это стена или нет?

— Стена эта ваша… но она стоит у дороги… И вы не имеете права чинить стену, которая стоит у дороги, хотя бы она и ваша была…

— Но вы сами видите, что она плохо держится, и что, если я не поправлю ее, она упадет, как мертвый человек…

— Может быть… но это меня не касается… Я составлю протокол, во-первых, потому что вы починили свою стену без разрешения, и, во-вторых, потому что сложили опять-таки без разрешения материал на общественной дороге, Вам придется за это заплатить штраф в полтораста франков… Что, дядя Риволи?.. будете помнить теперь…

Дядя Риволи широко раскрывает свой беззубый, черный рот… но от удивления не может слова сказать. Глаза вращаются у него в орбитах, как маленькие волчки. Он мнет в руках свою шапку, собирается с духом и, наконец, говорит со вздохом:

— Полтораста франков!.. Господи Иисусе… разве это можно?..

— И это не все, — продолжает смотритель… вам придется починить свою стену…

— Нет, нет… я не стану чинить… Не стоит она полутораста франков… Пусть будет, что будет…

— Вы почините свою стену, — продолжает чиновник повелительным тоном… потому что она может упасть и засыпать дорогу… И запомните хорошенько: если ваша стена упадет, я составлю новый протокол, и вам тогда уже придется заплатить триста франков штрафа…

Дядя Риволи приходит в бешенство:

— Триста франков!.. Вот, напасть!.. Ну и времена наступили!

— Но прежде всего выслушайте меня… Напишите прошение, приклейте марку в 12 су и просите у префекта разрешения…

— Я но умею писать…

Это не мое дело… Одним словом, вот, что я сказал… я буду следить…

Дядя Риволи уходит домой и не знает, на что решиться. Но он знает также, что администрация не любит шутить с бедняками. Если он починит стену, то заплатит полтораста франков штрафа, если не починит, то триста… Ему приказывают починить стену и запрещают это в то же время. В обоих случаях он виноват и должен платить… Мысли его перепутываются, и голова начинает болеть. Сознавая всю свою беспомощность, он с отчаянием вздыхает:

— А депутат на днях еще говорил, что я самодержавен… что без меня ничего не делается, и что я могу делать, что я хочу…

Он обращается за советом к своему соседу, который состоит членом общинного совета и знает законы.

— Так и есть, дядя Риволи… отвечает тот с важным видом. Все это придется сделать… И так как вы не умеете писать, то я вам окажу эту маленькую услугу… и сочиню вам прошение…

Прошение отправлено. Проходят два месяца… Префект не отвечает… Префекты никогда не отвечают… Они сочиняют стихи, флиртуют с женами сборщиков податей или живут в Париже, проводя свои вечера в Олимпии, Амбассадере. Каждую неделю смотритель останавливается перед домом дяди Риволи.

— Ну… где же разрешение?

— Нет еще.

— Нужно послать отзыв…

Отзывы следуют за прошением, написанным на гербовой бумаге, и попадают под зеленое сукно, в канцелярскую могилу.

Каждый день дядя Риволи поджидает почтальона на дороге. По никогда почтальон не останавливается у его дома. А бреши стены увеличиваются; камни выпадают и скатываются по откосу дороги; высохший от большого мороза цемент крошится, и трещины, как язвы, покрывают полуразрушенную стену.

Однажды ночью поднялся сильный ветер и повалил стену. Еще на заре дядя Риволи констатировал этот печальный факт. Во время своего падения стена поломала плодовые деревья, которые давали осенью такие хорошие фрукты. Дом бедного человека остался теперь без всякой защиты. Воры и бродяги могут каждую, минуту прийти, переловить кур, забрать яйца… А тут еще появляется страшный смотритель.

— Что?.. говорил я вам, видите… она, конечно, упала!.. Ну-с, я составлю протокол…

Дядя Риволи плачет.

— Разве я виноват? Разве моя в этом вина? Вы же сами не давали мне починить ее!

— Ну, ну… вовсе уж это не такое большое дело… Вместе с прежним штрафом вам всего придется заплатить четыреста пятьдесят франков и судебные издержки… Соберете.

Но дядя Риволи не может столько собрать. Все свои доходы он черпает из своего садика, который он обрабатывает своими собственными руками. Он становится мрачным и по целым дням сидит с поникшей головой перед потопленным очагом. Два раза был судебный пристав. Он описал дом, описал сад. Через неделю все пойдет с молотка… И вот однажды вечером дядя Риволи встает с своего места у очага и тихо в темноте спускается в погреб… Ощупью он отыскивает среди пустых винных бочек, рабочих инструментов и корзин толстую веревку… Затем он отправляется в сад.

Посредине сада стоит большое ореховое дерево, которое широко раскинуло свои ветви над травой и тянется к небу, озаренному теперь перламутровым светом луны. Он взбирается по сучьям, как по лестнице, и прикрепляет веревку к самой высокой ветке; затем он обвязывает веревку вокруг шеи и прыгает вниз… Веревка скользит по ветке, дерево слегка трещит…

На следующий день почтальон приносит разрешение от префекта… и видит, что в саду среди ветвей качается удавленник на веревке, и две птички над ним щебечут.

Затем рассказывает четвертый:

Уж поздно вечером после неудачного дня Жан Оборванец решил вернуться домой… Домой!.. Он так говорил про скамью в сквере па площади д’Анвор, где он уже больше месяца ночевал под ветвями каштанового дерева… В этот момент он находился на бульваре у Водевиля. Конкуренция с каждым вечером все растет, легкости в ногах уж нет, да и не везет… и вот за целый вечер… два су… да еще два иностранных су, которых нигде не берут…

— Дать два негодных су такому бедняку, как я… а миллионер!.. одна досада…

Он припоминает этого господина… красивая наружность… богато одет… белый галстук… ослепительная грудь… палка с золотым набалдашником… И Жан Оборванец без всякой ненависти пожимает плечами.

А тут еще нужно было тащиться на площадь д'Анвер…

Это было далеко, но его тянуло „домой“, к его скамейке. Да там и не дурно было, и уверен он был, что никто не потревожит… полицейские в конце-концов сжалились над ним и давали ему спокойно спать в сквере…

— Вот так плохой день, черт возьми!.. За три недели первый такой выдался… И то правда, говорят, в торговле застой… И все это от англичан, сказывали… проклятые англичане… чтобы их черти побрали!..

Он пустился в путь, не теряя надежды встретить по дороге доброго господина или щедрого пьяного, который даст ему два су… два настоящих су, и можно будет за них завтра утром купить хлеба…

— Два су… два настоящих су… ведь это же не Перу!.. говорил он про себя, медленно подвигаясь вперед… потому что, кроме усталости, его очень мучила сегодня его грыжа.

Он прошел с четверть часа и уже отчаялся встретить ниспосланного Провидением господина, как вдруг почувствовал под ногами что-то мягкое… Сначала он подумал, что это какие нибудь отбросы… А затем ему пришло в голову, не съедобное ли это что-нибудь… Разве угадаешь когда. Судьба не любить бедняков и не часто готовит им приятные сюрпризы… Однако, вот, раз как-то вечером. он нашел на улице Бланш большой кусок баранины, свежей, вкусной баранины, которую, наверно мясник обронил… А теперь под ногами у него пожалуй что-нибудь получше баранины… может быть, котлета… кусок печени, телячье сердце…

— Надо, все-таки, посмотреть… говорит он про себя.

И он нагибается, чтобы поднять предмет, который у него лежит под ногами…

— Нет!.. восклицает он… не съедобное… подвели меня…

Улица пуста… и полицейских нигде не видно… Он подходит к фонарю, чтобы рассмотреть, что у него в руке…

— Эге!.. да это что-нибудь почище… — громко шепчет он.

Это был сафьяновый бумажник с серебряными углами… Жан Оборванец открыл его и стал осматривать… В одном из отделений оказалась пачка билетов… десять тысячефранковых билетов, скрепленных булавкой.

— Вот так штука… — повторяет он про себя…

И, покачивая головой, он прибавляет:

— Подите вот, бывают же у людей в карманах бумажники с десятью тысячами франков!.. Одна досада…

Он обшарил другие отделения бумажника… Там ничего не было… ни визитной карточки… ни фотографии… ни письма… никакого указания на собственника этого богатства, которое он держал в своих руках.

— Одолжили, нечего сказать!.. — говорил он про себя, закрывая бумажник… Придется отнести полицейскому комиссару. Вот и сворачивай с дороги, а я уже и без того устал… очень устал… Нет, право… не везет мне сегодня…

Улица совсем опустела… Не видно было ни одного прохожего… ни одного полицейского… Жан Оборванец повернул обратно и направился в ближайший полицейский участок.

Жану Оборванцу стоило большого труда пробраться к начальству… По его изорванному платью, исхудавшему, обветренному лицу ого сначала приняли за мошенника и чуть было не арестовали… и не посадили в участок… Но, благодаря его обходительности и настойчивости, ому, наконец, удалось добиться своего, и его ввели в кабинет полицейского комиссара.

— Господин комиссар, — обратился к нему Жан Оборванец, — я вам принес вещь, которую я только-что нашел под ногами, па улице…

— Что там такое?

— Да вот, господин комиссар… — ответил бедняк, протягивая бумажник своими костлявыми руками.

— Хорошо… хорошо… Ну, и, конечно… в бумажнике ничего не оказалось?

— Посмотрите сами, господин комиссар…

Тот открыл бумажник, вынул пачку билетов… сосчитал, и выпучил глаза от удивления:

— Скажите на милость… скажите на милость? — восклицал он. Здесь десять тысяч франков… Ведь это огромная сумма… огромная… сумма… черт возьми!..

Жан Оборванец спокойно стоял на своем месте.

— Подите вот, — произносит он, — бывают же у людей бумажники с десятью тысячами франков… одна досада!

Комиссар не может оторвать глаз от бродяги. Лицо его выражает скорее удивление, чем восхищение.

— И вы это нашли?.. Вот честный человек… молодец… Да вы — герой… Да, да… герой…

— О! господин комиссар…

— Да что и говорить… герой… Ведь, в сущности говоря… вы могли бы… Одним словом, милый человек… вы герой!.. Это удивительный поступок с вашей стороны… героический поступок… Иначе и не скажешь… Вы заслуживаете награды Монтиона… Как вас звать?

— Жан Оборванец… господин комиссар.

Комиссар поднял обе руки вверх, как бы призывая закоптевший потолок в свидетели.

— И его зовут Жаном Оборванцем!.. Поразительно… так и просится на бумагу… Ваше занятие?

— Увы — отвечает нищий… — у меня нет никакого занятия.

— Как, без занятия?.. Вы живете с капитала?

— На счет общественной благотворительности, господин комиссар… если только можно сказать, что я живу.

— Ах! ах!.. Дело, кажется, принимает неприятный оборот…

На лице комиссара появляется недовольная гримаса, и он продолжает допрос в менее восторженном тоне.

— Значит… вы нищий?

— К сожалению… господин комиссар.

— Да!.. да!..

Лицо комиссара становится серьезным… После некоторого молчания.

— Ваше местожительство?

— Какое же у меня может быть местожительство? — отвечает с отчаянием в голосе Жан Оборванец.

— У вас нет местожительства?

— Увы! нет…

— У вас нет местожительства?.. Да вы смеетесь, милейший мой?

— Я вас уверяю, что нет…

— Но вы обязаны иметь местожительство… обязаны по закону…

— А по бедности… я лишен этой возможности… У меня нет никакой работы… нет никакого заработка. А когда я протягиваю руку за подаянием, мне дают иностранные су… К тому же… я уже стар и болен… у меня грыжа…

— Грыжа… грыжа!.. Все это хорошо… Но не в этом дело… Грыжа-то у вас есть, но у вас нет местожительства… Вы бродяга… и вас, очень просто, приходится привлечь к ответственности за бродяжничество… Герой… это так… вы действительно герой… Но вы и бродяга в тоже время… Для героев никаких особенных законов у нас нет… а против бродяг есть… И я вынужден применить закон… Я в большом затруднении… Мне это очень неприятно… потому что вы отлично поступили… Но что прикажете делать?.. Закон остается законом и должен иметь свою силу… Ах, проклятый старикашка!.. Выдумал тоже!..

Подбрасывая в руке бумажник, он продолжал:

— Да вот этот самый бумажник?.. Согласен… На вашем месте и в вашем положении немного нашлось бы таких, которые принесли бы его сюда… Допускаю… Я, конечно, не хочу этим сказать, что вы глупо поступили, доставив нам бумажник… Нет, наоборот… Ваш поступок заслуживает всякой похвалы… он достоин награды… И вы эту награду во всяком случае, я думаю, не меньше пяти франков — наверно получите, если только нам удастся найти собственника этого бумажника и десяти тысяч франков… Да, но отсюда еще не следует, что вам можно на этом основании обойтись без местожительства… а в этом вся суть, Жан Оборванец… Поймите вы меня… В нашем своде законов нет такой статьи, которая вас обязывала бы находить на улицах бумажники с банковыми билетами… Но, с другой стороны, имеется закон, который предписывает вам иметь местожительство… Ах, уверяю вас, уж лучше было бы вам найти себе местожительство, чем этот бумажник…

— Значит?.. — спросил Жан Оборванец

— Значит, — ответил комиссар… — вам уж придется сегодня переночевать в участке… а завтра я вас отправлю в тюрьму…

Он позвонил и сделал жест вошедшим полицейским… и те увели Жана Оборванца…

— Вот те и на!.. — вздыхал бедняга… — Право, не везет мне сегодня… И скажите на милость, что это за проклятые буржуа… не могут хорошенько припрятать своих бумажников?.. Одна досада!..

Наконец говорит пятый:

Вы меня извините, что мой рассказ выйдет не таким веселым… Тут изображали комическую нищету… а я вам покажу трагическую… Она также печальна… хотя и не вызывает смеха…

И он начал.

Однажды утром ко мне позвонил какой-то господин лет пятидесяти с болезненным, истощенным видом и очень бедно одетый. Его резкие движения и бессвязная речь напугали мою прислугу, которая не могла понять его объяснений. Он выразил желание меня видеть… Прислуга не чувствует склонности к таинственности, не любит бедняков и боится страдальческих или суровых лиц… Она ему сказала, что меня нет дома… что я вернусь только очень поздно… и что я, может быть… даже наверно… совсем не вернусь… В первый момент это его, повидимому, расстроило, но он не настаивал и ушел, не сказав ни одного слова…

Через полчаса он снова позвонил… Выражение его лица изменилось… стало более спокойным, почти веселым… Он улыбнулся прислуге очень милой, добродушной улыбкой… и очень вежливым тоном сказал:

— Передайте ему эти четыре листа, которые я только-что написал внизу, у консьержа… Передайте сейчас же, как вернется… Не забудьте… это очень важно…

Затем тихо, почти таинственно прибавил:

— Дело идет о счастье человечества. Вы видите, как это неотложно… Но тсс!.. Не говорите об этом кухарке… Кухарки смеются над счастьем человечества…

Он передал прислуге четыре листа бумаги, исписанной крупным, разгонистым и неровным почерком, то очень твердым, то дрожащим… и без единой помарки… Местами еще чернила не высохли.

— Тсс!.. — повторил он снова… — Я на вас рассчитываю…

И без всяких других объяснений он быстро сбежал с лестницы.

Гость вынул из кармана своего смокинга маленький сверток бумаги и развернул его.

— Если среди нас имеются люди с тонким вкусом, добродетельные люди и водевилисты, то я их прошу не слушать… Вот это письмо…

И он стал читать:

Милостивый государь!

Ах! я очень хорошо знаю, почему вы меня не понимаете… почему вы меня не любите… почему вы никогда меня не будете любить и почему все вы совершенно равнодушно без всякой жалости и даже без всякого любопытства будете смотреть, как я буду погибать на эшафоте или издыхать на каторге…

Все вы, господа, здоровые и крепкие люди, у всех вас цветущий вид, чистые глаза и длинные руки… и животы. Да! животы… Но это ничего не значит… У меня также есть живот… Сподобил Господь!

Все вы, господа, родились… выросли в роскошном крае, где растут повсюду питательные вещества, где растут даже только пищевые продукты… На плодородных полях вашей родины крепли ваши мускулы, горячая кровь текла по вашим жилам, ваши легкие дышали чистым воздухом, и в Париж приехали вы цветущие и красивые и принесли с собой чудный запах свежей травы, аромат чистых источников, тишину и покой густых лесов… запах хлева и сена… о! сено! В Париж… да, в Париж… чтобы покорить Париж, который вы, с позволения сказать, так мало знаете.

Я — парижанин. Ах! я много бы отдал (у меня ничего нет)… чтобы но быть им… У меня, может быть был бы тогда не такой плачевный вид… я, может быть, немного меньше страдал бы, и у меня было бы немного больше волос на голове… Если бы я не родился в Париже, то я, может быть, также родился бы где-нибудь в другом месте, как вы все… А, может быть, совсем нигде не родился бы… и какое это необыкновенное было бы счастье для меня!…

Да, я дитя Парижа… сын несчастных родителей… потомок выродившихся предков… Преступление было моим отцом, нищета — моей матерью… Моими друзьями детства были: Проходимец, Вонючка, Прощалыга, Жулик… Некоторые из этих бедных бездельников умерли на каторге, другие на эшафоте… Такая же смерть, вероятно, ждет и меня… До одиннадцати лет я не видел ни засеянного поля… ни чистого ручейка… ни красивого леса. Пред моими глазами сверкали только ножи и дикие взгляды… красные руки… бедные руки!… они убивали… бледные руки… бедные руки!… они воровали… И что им еще было делать?

Мои глаза в моменты запальчивости, гнева, голода… и даже любви… светятся блеском этих ножей моего детства и вызывают в памяти образ гильотины… А мои руки… ах! мои руки… они видели все… и страшное, и печальное… и до сих пор они скрюченные… жесткие… и не пригодны к труду.

Я бывал на парижских заводах, в мастерских… таскал тяжести… задыхался в дыму… спускался в колодцы… никогда до сыта не ел и не имел друзей среди товарищей… Некогда было… мы черствели душой от непосильного труда… и ненавидели друг друга…

Позднее, в тридцать лет, я попал в другую обстановку… Это был буржуазный дом… и мне не приходилось голодать… Здесь был один хозяин… вместо двухсот… Нужно было повиноваться… я подчинился… мои нервы успокоились… хорошие дни сделали остальное… Это было в деревне, и я до позднего вечера гулял по полям и лесам… разговаривал с родниками… с цветами на лугах и дорогах… Истомившись от труда и состарившись от нищеты, я грезил, как шестнадцатилетний юноша…

Затем я снова вернулся в Париж… шатался ночью по улицам, по кабакам… по притонам… и нашел, наконец, себе товарищей… Это были славные, честные люди, полу-пьяницы, настоящие пропойцы… полу-сутенеры, настоящие сутенеры… печальные и смешные… добродушные и жестокие… и я их любил, потому что у них, по крайней мере… была душа.

Да, но все это не жизнь…

Все понимать и разгуливать нищим с утра и до вечера, с одного места на другое, из кабака в тюрьму, это не жизнь…

И вот, что я хочу теперь сделать, если только меня из ненависти не посадят в сумасшедший дом… в каторжную тюрьму… или в больницу…

Я хочу, наконец, стать общественной опасностью…

И я пойду на защиту парижской черни и крестьян, которых я люблю, я пойду… да я пойду ко всем депутатам и ко всем избирателям, будь их сотни миллионов, и я спрошу у них, когда они, наконец, прекратят свои издевательства над нами.

Для парижской черни и для моих любимых крестьян я пойду… да… я пойду к Лубэ и заставлю его пойти вместе со мной по всем кабакам в день получки по улице Рокет, по улице Шаронь, по Антуанскому предместью… Я поведу его по всем мэриям, где вывешены объявления о спросе на труд, и заставлю его войти во все лачуги, где несчастные бедняки плачут в нищете и горе…

Для парижской черни… и для моих любимых крестьян я пойду… да… я пойду к бельгийскому королю, к принцу Гальскому, ко всем королям, ко всем богатым и ко всем счастливым и приглашу их идти со мной в публичные дома Монмарира, в в остроги, в тюрьмы… чтобы они устыдились своих богатств, своего счастья… чтобы полюбили развратных женщин и сутенеров и всех этих честных людей, против которых они создают законы, сыск и эшафот, вместо того, чтобы воздвигать им дворцы и памятники.

Для парижской черни и для моих любимых крестьян я пойду… да… я пойду и торжественно приглашу Жоржа Лейга и Ружона пойти со мной в парижские театры, в Лувр, в Академии и в Сорбонну… И да будет им стыдно!

Я пойду в Рим и скажу папе, что парижская чернь и мои любимые крестьяне не хотят больше его церкви, его священников и его молитв… Я скажу королям, императорам, республикам, что наступил конец их армиям и массовым убийствам… всем этим слезам и всей этой крови, которой они обагрили весь мир…

И мои красные руки, и мой нож загуляют по всем этим лицам, по всем этим животам…

Так будет исполнена моя роль общественной опасности…

Я надеюсь скоро увидеть вас в такой день, когда вы не будете заняты своими делами, рано вернетесь домой и не будете торопиться…

Я не особенно люблю людей, которые торопятся.

Рассказчик сложил письмо и спрятал его в карман… Наступило молчание, и я почувствовал, как холод пробежал у меня по спине…

Трицепс был весь поглощен своими обязанностями хозяина дома и не проронил ни одного слова во время всех этих рассказов… Но это был не такой человек, чтобы не сделать из них научных выводов.

— Друзья мои, — сказал он, — я внимательно выслушал все ваши истории. И они еще больше подтверждают мой взгляд, к которому я пришел уже давно, еще на конгрессе в Фольрате, мой взгляд на бедность. В то время, как вы считали бедность продуктом несовершенного и несправедливого социального строя, я утверждал, что это ничто иное, как физиологическая аномалия индивидуального свойства… В то время как вы полагали, что социальный вопрос может быть разрешен только политикой, политической экономией и воинствующей литературой, я громко кричал, что это может сделать только терапия… И это очевидно… ясно как день… Ах! Что это за чудесная вещь наука!… Вам известно, какие неопровержимые и точные опыты привели нескольких ученых и меня в том числе к выводу, что гений ничто иное, как ужасный вид умопомешательства?… Гениальные люди?… Маньяки, алкоголики, дегенераты, сумасшедшие… Вот, мы, например, считали Зола человеком с очень здоровым умом; все его книги, повидимому, неоспоримо доказывали эту истину… И что же? ничего подобного… Зола — ненормальный… больной человек; его нужно лечить, а не приходить от него в восторг… и я не понимаю, как его еще до сих пор в интересах народного здравия… не посадили в сумасшедший дом… Заметьте, мои друзья, что это я говорю не только о Зола, но и о Гомере, Шекспире, Мольере, Паскале, Толстом… Сумасшедшие… сумасшедшие… и сумасшедшие. А так называемые умственные способности, так называемые нравственные качества, которыми люди так гордятся, и которые мы по глупости своей воспитываем в себе… Ум, память, храбрость, честность, покорность, признательность, дружба и пр. и пр.?… Все это серьезные физиологические недостатки… аномалии… более или менее опасные проявления великой, единственной, страшной современной болезни — невроза… И вот однажды я поставил себе вопрос: „Что такое бедность?“… И тотчас же ответил себе: „Невроз, конечно“!… Я рассуждал так: „Прежде всего освободимся от всех общих мест, от всех стереотипных истин, которые на протяжении веков владели умами литераторов, поэтов, философов… Каким образом при современном производстве, при наличности такого перепроизводства могут существовать бедняки?.. Можно ли понять, можно ли допустить, чтобы в ваш век, когда выделывается слишком много сукна, бархата, шелка, полотна и бумажных тканей, встречались бы люди в лохмотьях?… чтобы люди умирали от голода и нищеты, когда мировой рынок переполнен пищевыми продуктами и всякой провизией?… По какой непонятной на первый взгляд аномалии мы видим людей, коснеющих в нищете, среди такой расточительной роскоши, среди таких огромных богатств, которые не могут найти потребителей?“… Ответ ясен. „Преступники?… Нет… Маньяки, дегенераты, ненормальные, сумасшедшие?… Да… Одним словом, больные… и я должен их лечить!“…

— Браво!… Браво!… раздался чей-то голос.

— Великолепно!… в добрый час!… поддержал другой.

Ободренный этими восклицаниями Трицепс продолжал:

— Лечить их?… Без сомнения?… Но все эти соображения нужно было перенести из области гипотезы в обстановку точного опыта… из трясин политической экономии и болот философии на твердую почву науки… И это оказалось сущими пустяками для меня, как вы сами сейчас увидите… Я подыскал десяток бедняков со всеми внешними признаками острой нужды… и подвергнул их действию X-лучей. Слушайте же… На желудке, на печени, на внутренностях я обнаружил некоторые функциональные повреждения, но они не показались мне достаточно характерными и специфическими… И только ряд темных пятен, которые я увидел на всей поверхности церебро-спинального мозга, дали существенный материал для решения вопроса… Никогда я раньше не наблюдал таких пятен на мозге богатых или зажиточных больных… С этого момента я нисколько не сомневался, что причиной этого нервного расстройства была бедность…

— Какого свойства были эти пятна? — спросил я.

— Они походили на пятна, которые астрономы открыла в периферии солнца… невозмутимо ответил Трицепс… с той, однако, особенностью, что они были включены в твердую роговую оболочку… И заметь, мой друг, как все между собой тесно связано… как одно открытие влечет за собой другое… Солнце и мозг, ты понимаешь?… Отныне в моих руках было не только решение социального вопроса, но в высшей степени важное разрешение проблемы, над которой я работал около пятнадцати лет, это — объединение всех наук.

— Поразительно!… А затем?…

— У меня нет времени дать вам полное физиологическое описание этих пятен… К тому же это было бы трудно для вас…

Могу только добавить, что после терпеливых гистологических исследований, я точно определил их природу… Остальное уже не представляло никаких затруднений для меня… Я разместил моих десять бедняков в клетки, рационально приспособленные к методу лечения, который я хотел применить… Я предписал усиленное питание, йодистые втирания, целую комбинацию различных душей… и твердо решил продолжать эту терапевтику, до полного излечения… я хочу сказать до того момента, пока… эти бедняки не станут богатыми…

— И что же?…

— Да, вот… через семь недель один из этих бедняков получил наследство в двести тысяч франков… другой выиграл большой куш на панамских облигациях… третий был приглашен Поадатцем составлять отчеты в Matin о блестящих представлениях на родных театрах… Остальные семь умерли… Они слишком поздно попали ко мне!…

Он сделал вдруг пируэт и воскликнул:

— Невроз! невроз! невроз!… Все невроз!… Богатство… посмотрите на Диксона Барнеля… тоже невроз… Конечно!… ведь это очевидно… А рогоносцы, наконец?… Ах! милые мои!.. Пива?… Шартреза?… сигар?…

XX

Я близко познакомился с бретонским мэром Трегареком, о котором я уже вам говорил. Он меня ежедневно посещает… Я люблю этого славного человека за его веселый нрав… Он мне рассказывает истории про свой край… и так искренно и комично всегда говорит: „это было в том году, когда в Кернаке была холера“… что до сих пор еще не надоел мне. Да и как быть неискренним и некомичным, если за „эту эпидемию“, которая унесла одного только пьяного матроса, мой приятель Трегарек был награжден орденом.

Из многочисленных рассказов, которыми он старался рассеять мою скуку, я предлагаю здесь вниманию читателя три с наиболее ясной печатью особого местного колорита.

Первый рассказ.

Выслужив пенсию, таможенный капитан Жан Керконаик решил поселиться в родной Бретани, которую он оставил еще в ранней молодости, но к которой сохранял самую горячую привязанность везде, где ему только приходилось носить свои синие панталоны с красными лампасами. Он выбрал живописное место на берегу реки Гоайен между Одиерном и Понкруа и построил там маленький домик. Его белый маленький домик стоял среди сосен в нескольких шагах от реки, которая во время отлива покрывалась зелеными морскими растениями и напоминала собой луг, а во время прилива превращалась в огромную реку с высокими берегами, поросшими крепкими дубами и черными соснами.

Вступая во владение своим поместьем, капитан говорил про себя:

— Наконец-то я на досуге сумею заняться побережницами.

Может быть, не бесполезно будет напомнить ученым, что „побережница“ народное название маленького моллюска, который наш великий Кювье почему-то назвал „прибрежным палтусом“. Для людей, незнакомых с морской фауной и смеющихся над эмбриологией, я напомню, что побережница маленький брюхоногий, улиткообразный моллюск, который подают в бретонских ресторанах вместо закуски и вытаскивают из его раковины во время еды быстрым вращательным движением булавки. Я не знаю, достаточно ли ясно я выражаюсь.

Поработать над побережницами была давнишняя заветная мысль бравого капитана Керконаика; по словам знавших его людей это была единственная мысль, которая когда-либо появлялась в его голове; недаром его считали прекрасным человеком во всей местности.

Его всегда поражал, как он выражался, чудной вкус моллюска и вместе, с тем его ничтожные размеры, из-за которых его было трудно и утомительно есть. К тому же капитан мечтал сделать из этого местного блюда предмет всеобщего потребления, как, например, устрицы, которые ничего не стоили по сравнению с ним, нет, ни-че-го не сто-и-ли. Ах! — думал он, — если бы побережницу можно было бы довести до размеров салатной улитки. Какой переворот. Он мог бы прославиться и… разбогатеть, очень просто. Да, но как это сделать?

И славный чиновник подолгу бродил во время отлива по мокрым песчаным берегам, где водятся побережницы, изучал их бродячий и оседлый в то же время образ жизни и эластичные ткани их раковин и придумывал способы их откармливания.

— Ведь, вот, откармливают же, — говорил он про себя, — быков, свиней, птиц, устриц и выращивают хризантемы. Их доводят до ненормальных, чудовищных размеров… Зачем же побережнице отставать от прогресса и не приспособиться к культуре?..

Всецело поглощенный своими мыслями он забывал смотреть за берегом, за разгрузкой судов и еженедельными опытами сигнальной пушки. И контрабандисты перестали прятаться, моряки присваивали себе богатую добычу, которую выбрасывало море… Вернулась простота нравов доброго старого времени, наступил золотой век райской свободы.

Однажды ночью, когда он ездил с рыбаками по морю, сети вытащили труп наполовину изъеденного человека. Полости груди и живота были переполнены побережницами. Они кишели, как черви, в складках кожи, висели, жадно присосавшимися гроздями на позеленевших костях, целыми тучами роились в черепе, облепили лицо и влезали через отверстия глаз, ноздрей, ушей. И это не были маленькие, тощие и бледные побережницы, которых собирают по краям утесов среди водорослей. Нет, это были огромные и жирные побережницы, величиной с орех, толстые, с большими животами, торчавшими из перламутровых раковин, которые отливали всеми цветами при лунном сиянии.

Это было настоящим откровением для таможенного чиновника, и он в восторге воскликнул:

— Теперь-то я вижу, что нужно… Нужно мяса!

Он принес к себе домой на следующий день некоторое количество самых жирных моллюсков, взятых с самых питательных мест на трупе, сварил их и съел. Он нашел их очень нежными, вкусными, таявшими во рту. Простым движением губ он легко вытягивал их из раковин; медленный и сложный маневр булавкой становился излишним.

— Мясо, вот что им нужно! — повторял он. — Это ясно…

Капитан Керконаик никому ни слова не говорил про свое открытие, и целую ночь ему снились огромные, чудовищные побережницы, которые появлялись и исчезали в морских волнах, играя и преследуя друг друга, как киты.

Только через несколько лет, когда он окончил службу и выстроил себе дом, он начал свои опыты. Он выбрал в реке углубленное место с каменистым дном, устланным водорослями, и установил там садки, какие устраивают в Голландии для устриц. Это был ряд четырехугольных ванн с невысокими цементированными стенками, снабженными вентилями, при помощи которых вода удерживалась во время отлива или выпускалась, смотря по надобности. Затем он впустил в садки молодых побережниц, тщательно подобрав самых красивых, которым, по его мнению, предстояло „наиболее блестящее будущее“. И каждый день он давал им мяса.

Чтобы кормить своих побережниц, он сделался браконьером. По целым ночам он подстерегал и убивал кроликов, зайцев, куропаток, козуль и бросал их в свои садки. Он убивал кошек, бродячих собак, всех животных, привлекаемых запахом гнили и подходивших на расстояние выстрела. Когда околевала лошадь или корова в этой местности, он их скупал, разрубал на куски и бросал все, мясо, кости, кожу в свои каменные ванны, которые скоро превратились в вонючие клоаки. Каждый день поднималось зловоние, заражало воздух и несло смерть в Понкруа и Одиери. Крестьяне, которые жили в нескольких, километрах от него, начинали вдруг страдать от каких-то неизвестных болезней и умирали в страшных муках. Мухи распространяли заразу среди животных по ландам, берегам и лугам. Лошади спотыкались в испуге от страшного зловония, останавливались или пускались во весь опор. Никто не приходил больше гулять по берегу реки.

Все жаловались… но безуспешно.

А капитан сделался диким, как зверь. Он все время проводил у садков по пояс в гнили, разгребая багром куски падали, которые кишели побережницами. В течение нескольких недель его никто не видел ни в Одиерне, ни в Понкруа, где он обыкновенно по субботам закупал себе провизию. Но никто и не думал беспокоиться о нем. „Он из экономии питается падалью“, — говорили про него.

Однако кто-то решился однажды подойти к садкам. Маленький белый домик был настежь открыт.

— Эй! капитан?

Никакого ответа.

Посетитель спустился вниз по направлению к садкам и все кричал:

— Эй! капитан!

Но никто не отвечал.

И, только подойдя к клоаке, он отшатнулся в ужасе.

На пирамиде позеленевшей и гноящейся падали лежал со скрещенными руками человек, которого нельзя было узнать, потому что все его лицо, глаза, губы, нос были изъедены побережницами.

Это был капитан Жан Керконаик. Он был прав… Им нужно было мясо!..

Второй рассказ.

Госпожа Лешантёр, вдова почтенного и известного в базарном квартале коммерсанта, покинула в начале лета Париж вместе со своей дочерью, хрупкой и нежной шестнадцатилетней девушкой, немного грустной и даже больной, которой врач советовал отдохнуть в течение нескольких месяцев на лоне природы, на широком просторе полей.

— Лучше всего в Бретани… — прибавил он… — Не на самом берегу моря… и не особенно далеко вглубь забирайтесь… где-нибудь посредине…

После долгих поисков за подходящим местом она нашла, наконец, в трех километрах от города. Орэ на берегу Лоша прекрасный старинный дом, утопавший в зелени, с красивым видом на устье реки. Особенно понравилось ей здесь потому, что кругом не было угрюмых ланд, которых она так много видела в окрестностях Ванна. А показывавший ей дом сторож, открывая ставни, прибавил, что в полую воду видно, как плывут суда и все шлюпки из маленькой рыболовной пристани Бонно, расположенной недалеко отсюда при слиянии Лоша и реки Сэнт-Авойи.

— А овощи?.. Много у вас овощей в саду? — спросила госпожа Лешантёр.

— Много фасоли и немного салату… — ответил сторож.

Через несколько дней она поселилась в Тульманаке… Так называлось это поместье…

Уезжая из Парижа, госпожа Лешантёр рассчитала всю свою прислугу, уверенная в том, что в Бретани она найдет сколько угодно всяких слуг и за дешевую плату. Эти надежды основывались на сведениях, которые она почерпнула у каких то мало достоверных историографов.

— Это честные, надежные и бескорыстные люди, — говорила она… — Мало получают и ничего не едят. Люди до-революционных порядков… золотые люди!

Но в течение первого же месяца ей пришлось разочароваться в своих надеждах… У нее перебывало около двенадцати служанок, кухарок и горничных, которых она должна была рассчитывать в первый же день после их поступления… Одни воровали сахар, кофе; другие таскали вино и напивались, как скоты… Та ругалась, как торговка, а другую она застала с работником с соседней фермы… И все требовали мяса, по крайней мере, один раз в день… Мяса в Бретани!.. Последняя ушла добровольно, потому что принадлежала к какой-то конгрегации и считала смертным грехом разговаривать с мужчинами, даже по хозяйственным надобностям, как, например, с почтальоном, булочником или мясником. Госпожа Лешантёр приходила в отчаяние… Очень часто ей приходилось самой стряпать на кухне и подметать комнаты.

— Какое несчастье. Боже мой!.. какое несчастье!.. — вздыхала она… — И это бретонцы?.. Бретонцы?.. Никогда в жизни не поверила бы…

Она рассказала про свое горе лавочнице в Орэ, где она каждые три дня закупала провизию… Сообщив все истории про своих служанок, она спросила:

— Не знаете ли вы кого-нибудь?.. Хорошую девушку?.. настоящую бретонку?

Лавочница покачала головой:

— Очень трудно найти… очень трудно… Неблагодарный край на этот счет…

И, скромно опустив глаза, она прибавила:

— Особенно с тех пор, как здесь войска стоят… Для торговли, понимаете ли… это не дурно… ну, а для служанок… ах! уж лучше и не говорить об этом…

— Не могу же я, все-таки обойтись без прислуги! — воскликнула с отчаянием в голосе госпожа Лешантер.

— Конечно… конечно… Это очень неприятно… Боже мой!.. знаю я одну, Матурину Ле-Горрек… Славная девушка… хорошая кухарка… сорока четырех лет… Только, вот… не в своем уме… Да… ненормальная… как и многие из наших старых дев… В ее возрасте это понятно. Но при всем том, очень кроткая… Она десять лет прослужила у госпожи Креак-Хадик… вашей соседки, на берегу…

— Но если она сумасшедшая? — спросила в ужасе госпожа Лешантер… Как же вы хотите, чтобы я ей свой дом доверила?..

— Не сумасшедшая… возразила лавочница… Слабая она… голова у нее слабая… вот и все… Иногда у нее появляются… понимаете ли… странные мысли… Но это честная девушка… очень проворная… и кроткая… кроткая, как ягненок… Насчет покорности можете быть спокойны… такой не найдете…

— Да… но я все-таки предпочла бы, чтобы она не была сумасшедшей… С сумасшедшими… не уверена бываешь… Наконец… пришлите ее… посмотрю… А жалованье какое?..

— К сожалению… пятнадцать франков… кажется мне…

— Ах! и не дешева же здесь прислуга!

И, возвращаясь в Тульманак, госпожа Лешантер утешала себя:

— Голова слабая? Это еще небольшая беда… Зато послушная!.. И я, наверно, сумею взять ее за десять франков.

На следующий день Матурина Ле-Горрек явилась в Тульманак, когда госпожа Лешантер и ее дочь кончали свой завтрак.

— Здравствуйте, барыня… Эта красивая барышня, наверно, ваша дочь?.. Здравствуйте, барышня!

Госпожа Лешантер рассматривала Матурину. У нее была подкупающая наружность, чистое платье, кроткое, улыбающееся лицо, только глаза были немного странные, бегающие. Она носила чепчик, как женщины из Орэ; на плечах была небольшая лиловая косынка, и кокетливый полотняный нагрудник украшал ее корсаж. Результат осмотра был, повидимому, благоприятный, потому что госпожа Лешантер с улыбкой спросила ее:

— Что же, моя милая, вы в кухарки к нам поступить хотите?

— Да, барыня… Такая красивая барыня и такая красивая барышня уж наверно будут добрыми господами… А я люблю добрых господ…

— Мне говорили, что вы прослужили десять лет у госпожа Креак-Хадик?

— Да, барыня, десять лет… очень добрая барыня… очень богатая… и очень красивая… У ноя была золотая челюсть… она ее клала на ночь в стакан с водой… Это было очень красиво, очень богато… Очень добрая барыня… У вас, барыня, тоже, наверно, есть золотая челюсть, как у госпожи Креак-Хадик?

— Нет, моя милая, — ответила, смеясь, госпожа Лешантер… Что вы умеете готовить?

Но Матурина упорно смотрела на пол. Вдруг она нагнулась, встала на колени, подняла пальцами кусок спички и показали госпоже Лешантер.

— Вот, барыня, спичка, — сказала она… Это очень опасно… Так, барыня, однажды в Геменэ… это истинная правда, что я вам говорю, барыня… это не сказка… В Геменэ раз как-то человек положил спичку рядом с пачкой табаку… Спичка загорелась, пачка с табаком загорелась, человек загорелся, дом загорелся… Потом нашли человека под пеплом, и у него двух пальцев не хватало… Это истинная правда…

— Да… но что вы умеете готовить?

— Я беру, барыня, два свиных уха, две свиных ноги, рубленой петрушки… и долго, долго варю… Меня научил морской офицер, который побывал в Сенегале… Это очень вкусно… и варится, барыня, как масло, как солома… Это очень вкусно…

Она осматривалась вокруг себя и моргала при этом глазами.

— Ах! в каком красивом месте вы поселились… Тут и лес есть… Только я должна вам сказать, барыня, что в лесах очень опасно… В лесах звери водятся… Вот, барыня, — это истинная правда, что я вам скажу, это не сказка — вот, однажды вечером мой отец видел в лесу зверя… И это был необыкновенный зверь… рыло длинное, как вертел, хвост, как метелка, а ноги, барыня, как лопаты… Мой отец не трогался с места, и зверь убежал… но если бы отец только пошевелился, зверь съел бы его… Это истинная правда!.. В лесах всегда так.

И она перекрестилась, как бы отгоняя от себя нечистую силу, которая была в видневшемся из окна зеленом лесу…

— Вы никогда не болели? — спросила госпожа Лешантер, обеспокоенная этими бессвязными речами.

— Никогда, барыня… Вот у госпожи Креак-Хадик мне звонок на голову упал… это истинная правда, что я вам говорю… но я в голове ничего не почувствовала… а звонок с тех пор больше не звонил… это не сказка.

Она говорила приятным, певучим голосом, который мало-по-малу успокоил бедную вдову, несмотря на эту бестолковую и бессмысленную речь… К тому же госпожа Лешантер устала от постоянных хлопот по хозяйству, давно жаждала насладиться деревенскими удовольствиями и нуждалась в человеке, на которого можно было бы оставить дом в свое отсутствие. Сегодня как-раз она собиралась прокатиться по реке, остановиться в Порт-Навело, посетить дольмены Гаврини, веселый залив Морбигана, остров Монахов, берег Аррадона. Лодка уже была нанята и дожидалась ее… Час отлива заставлял торопиться, и она наняла Матурину, распорядилась насчет обеда и уехала.

Было уже восемь часов вечера, когда они вернулись, утомленные и довольные восхитительной прогулкой, и высадились недалеко от их дома, который скрывался за высоким зеленым берегом.

— Любопытно узнать, — весело сказала она, как Матурина справилась с обедом… Она нас накормит, наверно, необыкновенными блюдами.

Затем, потянув слегка воздух, она воскликнула:

— Как пахнет гарью!

И в то же время она увидела над деревьями высокий столб густого, черного дыма, и ей послышались какие-то испуганные голоса, шум, отчаянные крики.

— Что такое могло случиться? — спрашивала она в беспокойстве… Не в Тульманаке ли это?..

Она быстро взобралась на крутой берег, перерезала лес и побежала… Шум приближался, крики становились явственней… И вдруг среди дыма, шума и толкотни она очутилась во дворе и испустила крик ужаса… От Тульманака ничего не осталось, ничего, кроме обвалившихся стен, обгоревших бревен и дымящегося пепла.

Спокойная, с улыбкой на устах, Матурина стояла рядом с хозяйкой в своем белом чепчике, со своей маленькой шалью и в своем чистеньком переднике.

— Это очень любопытно, барыня, — сказала она… Это пчелиное гнездо, представьте себе… пчелиное гнездо… вот что!…

Так как госпожа Лешантер ничего не отвечала и смотрела на нее неподвижными, недоумевающими глазами, то Матурина продолжала своим певучим голосом:

— Это пчелиное гнездо… Хотите, барыня, я вам расскажу? Это очень любопытно… Когда вы уехали, я стала осматривать дом… я поднялась на чердак… у вас хороший был чердак, барыня… В одной дыре, в стене, я увидела пчелиное гнездо. Эти маленькие животные очень злые, барыня, и жалят… В Геменэ, когда находят в стене пчелиное гнездо, то его обкуривают… и все пчелы издыхают и не жалят больше. Вот я и принесла хворосту… и зажгла… а от хвороста загорелась дощатая стена, а затем и весь старый дом. И вот нет больше ни пчелиного гнезда, ни дома, ничего нет… Это очень любопытно…

Госпожа Лешантер не слушала больше… и вдруг глубоко вздохнула, побледнела вся, взмахнула руками в воздухе и без чувств упала на руки Матурины.

Третий рассказ.

Так как у ребенка был очень болезненный вид, то мать не хотела откладывать крестить до своего полного выздоровления.

Однако она дала себе слово, что сама будет присутствовать при обряде и проводит в церковь свою дочь, разряженную в белые ленты. Но эти малютки такие слабенькие, еле дышат; мало ли, что может случиться; каждую минуту можно ждать. Если им умирать, то пусть умирают христианами и прямо летят в рай к ангелам. И ее дочь может умереть. Она родилась уже с землистым, старческим цветом лица, дряблой кожей и складками на лбу. Она не брала грудь и все время морщилась и кричала. Приходилось покориться необходимости. Подыскали среди соседей крестного отца и крестную мать, и однажды после обеда двинулись в Орэ, в приходскую церковь святой Анны, преду вредив еще утром через почтальона священника.

Эти бедные, печальные крестины напоминали похороны бродяги. Ласковая старуха-соседка несла ребенка, который был завернут в пеленки и кричал без всякого повода. Крестный отец в синем камзоле с бархатными обшивками и крестная мать в кокетливом чепчике шли сзади; отец, напяливший на себя свой старинный узкий и лоснящийся сюртук, замыкал шествие. Не было ни родственников, ни друзей, ни бретонской кобзы, ни пестрых лент, ни торжественного и веселого кортежа. Дождя не было, но небо было пасмурно. Какой-то невыразимой грустью веяло от выгоревших кустарников и отцветших утесников.

Священника еще не было, когда они пришли в церковь. Пришлось дожидаться его. Крестный отец и крестная мать преклонили колени перед алтарем св. Анны и шептали молитвы; старуха укачивала кричавшего ребенка, перемешивая молитвы с колыбельными мотивами; отец смотрел на колонны, на своды, на все это золото, на весь этот мрамор в блестящем храме, который, словно по щучьему велению, вынырнул из моря нищеты этого разоренного края. Распростертые у восковых свечей женщины молились, почти касаясь лицом разноцветных плит. Звуки шепчущих губ, напоминавшие вечернее перекликание перепелов на далеких лугах и побрякивание перебираемых четок будили эту угрюмую, торжественную тишину и гулко отдавались под сводами базилики.

Только через час пришел священник, весь красный, и стал нетерпеливо завязывать шнурки своего стихаря… Он был в плохом настроении, как человек, которого внезапно прервали во время обеда… Бросив презрительный взгляд на скромных кумовьев, которые не обещали богатых приношений, он недружелюбным тоном обратился к отцу:

— Как тебя зовут?

— Луи-Морэн…

— Луи-Морэн?.. Морэн… не здешнее имя?.. Луи Морэн?.. Ты не здешний?

— Нет, батюшка.

— Но ты христианин?

— Да, батюшка…

— Ты христианин… ты христианин… и тебя зовут Морэном?.. И ты не здешний? Гм! Гм! Что-то не ясно… А откуда ты?

— Я из Анжу…

— Впрочем, это твое дело… А что ты здесь делаешь?

— Вот уже два месяца, как служу в сторожах у господина Ле-Любека…

Священник пожал плечами и заворчал:

— Лучше бы Ле-Любеку нанимать здешних сторожей… и не заносить к нам заразы из чужих краев… не брать каких-то неизвестных… ведь я же тебя но знаю, наконец!.. А твоя жена?.. Ты женат, по крайней мере?

— Как же, батюшка, женат. Я вам через почтальона отправил свои бумаги.

— Ты женат… ты женат… сказать все можно… Твои бумаги? подделать не трудно. Впрочем, еще посмотрим… А почему тебя в церкви никогда не видно?.. Ни тебя, ни жены, никого из твоей семьи?..

— Моя жена прохворала все время, что мы здесь были, с постели не вставала, батюшка… Да и работы много по дому…

— Ты безбожник, вот и все… еретик… монтаньяр… И твоя жена не лучше!.. Поставил бы дюжину свечой Св. Анне, и жена не хворала бы. Это ты ходишь за коровами у Ле-Любека?

— Да, батюшка, с вашего позволения.

— А за садом?

— Тоже я, батюшка.

— Хорошо… И тебя зовут Морэном?.. Впрочем, это твое дело.

Затем он неожиданно обратился к старухе и приказал снять с ребенка чепчик и нагрудник…

— Что эти девочка, мальчик?.. Что это за ребенок?

— Девочка, — ответила дрожащим голосом старуха, развязывая неловкими пальцами шнурки чепчика, — девочку, бедную крошку Бог послал!..

— А почему она так кричит?.. Она, кажется, больная… Впрочем, это ее дело… Скорей справляйся…

Старуха сняла чепчик и обнажила морщинистые череп землистого цвета с двумя синяками на лбу. Увидев синяки, священник воскликнул:

— Да эта девочка не просто родилась?

— Нет, батюшка, — стал объяснять отец… Мать чуть не умерла… Ей наложили щипцы… Доктор собирался кусками вытащить ребенка… Два дня мы были в большом беспокойстве…

— А домашнее крещение? этот обряд, по крайней мере, вы исполнили?

— Конечно, батюшка. Мы опасались, что она родится мертвой.

— А кто этот обряд совершал?.. Повивальная бабка?

— О! нет, батюшка… Доктор Дюран…

При этом имени священник вспылил:

— Доктор Дюран? А ты разве не знаешь, что доктор Дюран еретик, монтаньяр?.. что он пьянствует и живет со своей служанкой?.. И ты думаешь, что доктор Дюран окрестил твою дочь?.. Ах, ты, набитый дурак!.. Знаешь ты, что он сделал, этот негодяй, этот бандит, знаешь?.. Он нечистую силу вселил в твою дочь… В твоей дочери сидит нечистая сила… Поэтому она и кричит… Я не могу ее крестить…

Он перекрестился и прошептал несколько латинских слов таким сердитым тоном, как будто произносил ругательство. Ошеломленный отец стоял с раскрытым ртом, выпученными глазами и не мог ни слова выговорить.

— Что ты на меня глаза вытаращил, дурак?.. — заворчал священник… Говорю тебе, что я не могу крестить твою дочь… Понял?.. Уноси ее, откуда пришел… Девочка в которой нечистая сила сидит!.. В другой раз будешь умнее и позовешь доктора Маррека… Можешь идти к своим коровам… Морэн, Дюран, Леший и К‭⁰…

Растерявшийся Луи Морэн мял в руках свою шляпу и не переставал повторять:

— Подумать только… подумать только… Что же делать?.. Боже мой, что же делать?

Священник подумал немного и более спокойным тоном сказал:

— Послушай… Еще можно, пожалуй, помочь делу… Я не могу крестить твою дочь, пока в ней нечистая сила сидит… Но, если ты хочешь, я могу выгнать из нее нечистую силу… Только это будет стоить десять франков…

— Десять франков?.. — воскликнул в испуге Луи-Морэн. Десять франков? Это очень дорого… слишком дорого…

— Что же, уступим пять франков на твою бедность… Заплатишь пять франков… а осенью принесешь мне еще меру картофеля и двенадцать фунтов масла… Ну, что? согласен?..

Морэн в нерешительности чесал себе голову…

— И вы окрестите ее в придачу? — спросил он, наконец.

— И окрещу в придачу… Идет?

— Много расходов… шептал Морэн…

— Согласен, что ли?

— Так и быть, согласен… Только, все-таки, слишком дорого…

Тогда священник быстро провел руками по головке ребенка, похлопал слегка по животу, пробормотал какие-то латинские слова и сделал рукой какие-то странные движения в воздухе.

— Ну! — воскликнул он, теперь нечистая сила вышла… Можно крестить ее…

Затем опять стал произносить латинские слова, окропил водой лоб малютки, положил ей в рот крупинку соли, перекрестился и весело сказал:

— Готово! Теперь она христианка и может умереть…

Молча, с опущенными головами они возвращались через ланды домой, смущенные страшными предчувствиями. Старуха шла впереди, держа в руках ребенка, который не переставал кричать, за ней шли крестные отец и мать, а Морэн следовал сзади. Наступал вечер, и в поднимавшемся тумане чудились блуждающие призраки, а с высокой башни смотрело на долину насмешливое чудотворное изображение св. Анны, покровительницы бретонцев.

И, когда мой новый приятель кернакский мэр уходит, я хватаюсь за навеянные им воспоминания, чтобы уйти от самого себя и от этих надоедливых гор. Мое воображение переносит меня в угрюмую Бретань, к пейзажам и образам, которые он описывал мне и которые я сам изучил во время своего продолжительного пребывания там… И другие пейзажи мне приходят в голову… другие образы… и надолго овладевают моими мыслями…

Вот, я вспоминаю, как однажды, в отпускной день, я встретил в Ванне недалеко от коллежа небольшого господина, лет пятидесяти, который нежно вел за руку мальчика лет двенадцати. Так, по крайней мере, я определил возраст каждого из них. У меня мания определять всегда возраст людей, которых я встречаю только мимоходом и никогда, наверно, больше не увижу… И эта мания доходить до того, что я не удовлетворяюсь своими собственными предположениями и обращаюсь к сопровождающим меня приятелям:

— Посмотрите, пожалуйста, на этого человека… Сколько лет вы ему дадите?.. По моему, ему столько-то…

Начинается спор.

Когда возраст установлен, мое воображение рисует для данного лица самые ужасные и драматические положения. И мне начинает казаться, что незнакомые люди становятся для меня менее незнакомыми.

Каждый по своему забавляется.

У маленького пятидесятилетнего господина была сгорбленная, надломленная фигура, очень худое лицо и угловатые манеры. Весь облик его был какой то кроткий и грустный.

У двенадцатилетнего мальчика было жесткое и красивое лицо, прекрасные и злые глаза, грациозные и подозрительные движения куртизанки. Его свободная изящная походка как-то особенно подчеркивала робость, застенчивость и — если так можно выразиться— трогательную наружность отца. Я был убежден, что это отец и сын, хотя между ними не было никакого физического сходства, никакого духовного родства.

Оба носили траур: отец был весь в черном, как священник, сын только с креповой повязкой на рукаве своей ученической куртки.

Мне некогда было подробно рассмотреть их. Они поднимались по улице, которая вела в центр города; я спускался к порту, откуда я хотел отправиться в Бель-Иль. К тому же меня беспокоила мысль, что лодка уже дожидается, и что скоро наступит час прилива. Они прошли, не обратив никакого внимания на мой взгляд, они прошли, как проходят все прохожие. И, все-таки, когда я увидел, что они прошли, мной овладела какая-то болезненная тоска, причины которой я не мог бы объяснить: впрочем, я и не пытался это сделать.

На вокзалах, на пароходах и в еще более скучных, чем вокзалы, отелях городов, в которых приходится останавливаться по пути, я часто испытываю какую-то непонятную, щемящую тоску при виде этих тысяч куда-то едущих незнакомцев, с которыми жизнь меня сталкивает только на один миг. И тоска ли это? Не острая ли форма любопытства, не болезненное ли раздражение оттого, что не можешь проникнуть в тайну этих вечных скитальцев. А эта глубокая скорбь и эти внутренние драмы, которые я как будто улавливаю на загадочных физиономиях? Не просто ли это скука, всемирная скука, бессознательная скука, которую испытывают люди, выбитые из колеи, блуждающие среди природы, которая ничего им не говорит, более испуганные, жалкие и несчастные, чем бедные животные вне их обычной обстановки?

То чувство, которое овладело мною при виде отца и сына было и глубже, и острее. Это было настоящее страдание, словно быстрый электрический ток пробежал между его страданием и моим сочувствием. Но какое страдание и какое сочувствие? Я не знал этого.

Когда они ушли от меня шагов на тридцать, я повернулся, чтобы еще раз посмотреть на них. Несколько прохожих, которые находились между ними и мной, отчасти скрывали их от меня, и только через отверстия, образованные плечами и шляпами прохожих, я увидел спину маленького господина, согнутую спину с печальными углами, с приподнятыми лопатками, страдальческую, трагическую спину, спину человека, который всегда плакал.

У меня сердце сжалось от боли.

В каком-то порыве сострадания или может быть также под влиянием инстинкта жестокости я сначала хотел пойти за ними. Затем, не отдавая себе отчета, было ли бы это хорошо или дурно с моей стороны, я машинально продолжал спускаться по улице. Скоро я увидел мачты и темные корпуса судов; снимался с якоря какой-то тендер с развевающейся в воздухе розовой бригантиной. До меня доносился запах смазочного масла и йодистых испарений морского прилива. Я уже не думал больше о маленьком господине, которого унес вместе с другими великий вихрь забвения. В этот момент я не мог бы даже, мне кажется, восстановить в своей памяти очертания той спины, которая так растрогала меня…

Вечером, когда я, растянувшись на дне лодки и положив голову на связку веревок, ехал в Бель-Иль, образ маленького господина снова предстал пред моими глазами, по это был уже далекий, затянутый дымкой образ, и без малейшего чувства жалости я только подумал при этом:

— Это, наверно, вдовец… А мальчик похож на умершую мать… Ей, должно быть, было лет двадцать…

Я не спрашивал себя, где он теперь, что он делает, и не плачет ли он в одиночестве в номере отеля или в углу вагона. И я заснул нежно укачиваемый зыбью моря, в которое луна, казалось, закинула огромную световую сеть с искрящимися петлями.

Через три месяца я их снова увидел. Это было в вагоне. Я ехал в Карнак. А куда они ехали? Маленький господин сидел в углу вагона справа от меня, а его сын в другом углу против него. Мне показалось, что первый еще больше сгорбился, похудел и выглядел еще более надломленным, застенчивым, а второй расцвел, и глаза его стали еще более злыми. На этот раз мне хотелось внимательней рассмотреть маленького господина, но он прятал свое лицо от моих взглядов, притворно заинтересовавшись пейзажем. Там мелькали сосны, опять сосны и плоские, пустынные, мертвые ланды. Мальчик нервно ерзал на своем месте и косо поглядывал на меня. Вдруг он встал на подушки, открыл дверцы и перегнулся из вагона. Отец вскрикнул от испуга.

— Альберт!.. Альберт!.. Не делай этого, мой милый… ты можешь упасть.

— Я буду это делать… буду… Ты мне надоел… — ответил мальчик грубым тоном и с злой гримасой на устах.

Отец встал и вынул черный шелковый платок из маленького дорожного несессера.

— Ну, так надень этот платок на шею, мой мальчик, — ласково сказал он… — Сегодня холодно… Я прошу тебя, одень этот платок…

Мальчик пожал плечами.

— Посмотри… куры… — заметил он, следя глазами за полетом ворон на сером небе.

— Это не куры, дитя мое, — объяснил маленький господин. — Это вороны.

— А я хочу, чтобы это были куры, — грубо ответил мальчик… — Оставь меня в покое…

И он начал кашлять.

Маленький господин в испуге стал рыться в маленьком несессере.

— Альберт!.. вот твой сироп, мой дорогой… твой сироп… выпей сиропу… Ты меня пугаешь.

Мальчик взял бутылку и выбросил ее за дверь вагона.

— На, вот твой сироп! — воскликнул он с злобной усмешкой… — Поди, поищи, если хочешь…

Отец обернулся в мою сторону с умоляющим взглядом. Ах, какое это было страдальческое лицо! Щеки, изборожденные глубокими морщинами, большие круглые и влажные глаза с красными ободками и коротенькая бородка, серая и грязная, как у мертвеца.

Тогда я встал и решительным движением закрыл дверцы. Мальчик заворчал и забился в угол вагона, Отец поблагодарили меня своим грустным и добрым взглядом… Близко подсев к нему, я очень тихо спросил:

— У вас только он один?

— Да… — ответил он с трудом.

— И… он… похож… на покойницу?

Маленький господин покраснел.

— Да… да… увы!

— Ей должно быть было двадцать лет?

Я увидел выражение испуга в его глазах, его костлявые, хрупкие ноги задрожали… Он ничего не ответил.

До самого Карнака мы больше не обменялись ни единым слоном. Поезд мчался но огромной обнаженной равнине, напоминавшей библейскую пустыню с далекими горизонтами и мучительными тайнами востока… Я хотел поговорить с маленьким господином, утешить его. Ему должно было быть приятно узнать, что есть на свете человек, который ему сочувствует. Может быть, ему легче было бы переносить свою тяжелую жизнь.

Напрасны были мои попытки…

Я вышел из вагона, не оборачиваясь. А поезд умчался дальше, увозя с собой маленького господина, которого я больше никогда не увижу… О! если бы я мог найти слово, которое могло бы облегчить его скорбь!.. Но кто же мог когда-нибудь найти это неуловимое слово?

Четыре часа я бродил по лайдам и песчаному берегу и зашел, наконец, в маленький трактир, где меня накормили свежими устрицами и напоили сидром. Мне услуживали женщины в стиле картин Ван Эйка: та же кроткая серьезность, те же благородные позы, та же красота жестов… и молчание!

В доме было чисто, стены были выбелены. На камине стояли два больших остова морских ежей, напоминавших Альгамбру; а над ними старинная столярная работа. Я забыл век, жизнь, человеческую скорбь, я забыл все и провел здесь восхитительный час и без всяких рефлексов.

В том же самом году я отправился на три дня на острова Сен.

Остров Сен расположен в нескольких милях от материка. С берега Безека и мыса Раза можно видеть в ясную погоду серую колонну его маяка и узенькую желтую полоску его плоских дюн. В этих прибрежных водах океана рассеяны угрюмые рифы, вершины которых даже при полном штиле почти всегда окаймлены бахромою пены, а многочисленные течения, покрывающие зеленую поверхность моря молочными кругами, делают этот путь опасным для судов. Во время отлива рифы выступают из воды в виде четок, протянутых между угрюмыми утесами берега и тоскливым песчаным островом. Можно было бы сказать, что это длинная плотина, размытая кое-где волнами.

Затерявшийся среди так называемого Ируазского моря, которое его с каждым днем все более разрушает, этот жалкий остров Сен своей крайне бедной почвой и примитивными нравами своих обитателей напоминает путешественнику далекие края тихо океанского архипелага и обнаженные коралловые земли южных морей. А между тем, на этом песке и на этих скалах, на булыжниках и валунах живет около шести сот душ населения, разбросанного по убогим деревушкам. Несколько участков под картофелем и тощей капустой и небольшие, испещренные плешами поля гречихи составляют здесь единственную культуру, которая находится в руках женщин. Деревьев здесь нет, и утесник единственное древовидное растение, которое может выжить в этом воздухе, пропитанном йодистыми испарениями, под постоянными порывами морских ветров. Во время цветения он распространяет аромат ванили, заглушая запах отбросов, гниющих водорослей и сушеной рыбы, которые отравляют атмосферу в течение целого года.

Рифы, окружающие остров, изобилуют рыбой, угрями и омарами. Малорослые, тщедушные мужчины, напоминающие своими лицами морских свинок, занимаются рыболовством. Иногда они приезжают продавать свою рыбу в Одиерн и Дуарненэ. Но большею частью они обменивают ее на английских пароходах на табак и на водку. Когда буря задерживает их дома, они предаются пьянству, часто напиваются до потери сознания и без всякого повода хватаются за ножи. Женщины в свободное от земледельческих занятий время вяжут рыболовные сети. Они — высокие, бледные и неподвижные. Благодаря постоянным бракам среди родственников у них тонкие, красивые черты: но это болезненная красота, напоминающая женщин, страдающих бледной немочью. Цвет лица — какой-то перламутровый, поблекший, малокровный. Своими темными суконными костюмами широкого по кроя и длинными, голыми шеями, которые торчат из сердцевидных косынок, как тонкие, гибкие стержни, они напоминают изображения святых дев на церковных окнах.

Большинство из них не видело материка. Многие не уезжали дальше маленькой гавани, из которой ежедневно отправляются в море рыболовы. Все содержание жизни ограничивается для них только тем, что ютится на их бедном острове, выбрасывает бурное море на берег и привозить почтовый катер из Одиерна.

Все это незначительные предметы первой необходимости и туалетные безделушки, которые не могут удовлетворить любопытство. Лет тридцать тому назад один из местных жителей уехал один и много времени спустя вернулся с собакой. При виде ее женщины пришли в ужас. Они подумали, что это дьявол, и с отчаянными криками спрятались в церкви. Священник должен был совершить обряд заклинания и окунуть собаку в святую воду, и только тогда они решились выйти из-за своих баррикад. Но такие события редко случаются в этой монотонной жизни острова, куда смелые колонизаторы не дерзнули привезти ни коровы, ни лошади, ни велосипеда.

Поэтому женщины не без трепета переносятся мысленно через полосу воды, отделяющей их от жизни, и следят в ясную погоду за испещренным голубым пятном неведомой и таинственной земли, где есть города, леса, луга, цветы и не такие птицы, как эти вечные чайки и перелетные буревестники.

Старики, которые уже не могут заниматься рыбной ловлей и целые дни просиживают у моря на порогах своих домов, иногда разговаривают. Когда они были на военной службе, им приходилось видеть необыкновенные, почти непонятные вещи: они видели лошадей, ослов, коров, слонов, попугаев и львов. Беспорядочной мимикой и звукоподражательными возгласами они стараются их нагляднее описать. Вот как рассказывал один из них:

— Представьте себе животное… большое животное, величиною с тысячу крыс… Так вот, это у них там лошадь… запомните лошадь… На ней ездят верхом… или к ней привязывают такой дом на колесах, дилижансом называется… И в один миг… вас увозят далеко, далеко…

— Господи Иисусе! — восклицали женщины и крестились, как бы отгоняя от себя эти страшные дьявольские образы.

Но эти потрясающие формы не принимали ясных очертаний в их уме, который не способен был вообразить что-нибудь вне известных линий- тех предметов и обычных движений тех существ, которые с незначительными видоизменениями всегда были перед их глазами.

Однажды, какая то женщина, страдавшая раком груди, решилась по совету священника поехать помолиться св. Анне в Орэ. Хотя морская администрация содержит на острове хирурга, которому трехлетнее пребывание здесь считается за два дальних плавания и не знаю уж за сколько ран, действительным врачом для населения является священник. Но священник испытал уже на женщине все свои пластыри, заклинания и едкие травы и, в конце концов, решил, что только одна св. Анна сможет справиться, если только, захочет, с этой упорной болезнью. Однажды утром, больная села на маленький катер и так была напугана предстоявшими картинами, что совсем забыла в пути о своих мучительных болях. Но едва она вышла на набережную в Одиерне, как испустила крик ужаса и упала ниц на землю.

— Господи Иисусе! — взывала она… Сколько чертей… сколько чертей!.. с рогами… Святая Богородица сжалься надо мной!..

Она увидела, как нагружали шкуну быками. Они стояли целым стадом с вытянутыми слюнявыми мордами и ревели, размахивая хвостами…

— Господи Иисусе! — повторяла несчастная… У них рога, как у чертей… у них рога!…

С большим трудом удалось объяснить ей, что это совсем не черти, а самые безобидные животные, каких везде можно встретить на материке, и будто сам дядя Миллинэ говорил, что они не только не едят людей, но даже, наоборот, люди их едят с капустой и картофелем… Она встала на ноги и неуверенно сделала несколько осторожных шагов, продолжая удивляться этому невиданному зрелищу.

Но, вот, на другом берегу гавани, на высотах Пульгуазека она увидела ветряную мельницу с большими крыльями, которые быстро вертелись высоко под небом от сильного морского ветра. Она побледнела, опять упала ниц, стала биться руками и ногами и завопила:

— Крест Спасителя вертится… вертится… крест Спасителя свихнулся. Я в аду… скорей спасите… помогите!

С тех пор, всякий раз когда она, скользя взглядом по голубой, золеной или серой поверхности вод, доходит до извилистой линии синеющей вдали бретонской земли, она тотчас же начинает креститься, становится на колени на каменистом берегу и в горячей молитве благодарит небеса за избавление от демонов и от смешного и страшного ада, где сатана заставляет вертеться святой крест Господа, вечно вертеться под непрерывным ветром богохульства и греха…

XXI

Сегодня пасмурный день. Но я бодро себя чувствую, потому что мне остается только два дня еще пробыть здесь, и я беспрестанно об этом твержу себе. К тому же меня посетил знаменитый художник Барнез, Гильом Барнез… А его претенциозное ничтожество и непомерное тщеславие доставляют мне всегда новую радость.

Это приключение случилось с Барнезом… И я рад, что оно попало потом в его биографию.

К вечеру у госпожи Барнез появились последние судороги; она испустила последний вздох и умерла… И долго стоял перед холодеющим трупом знаменитый художник, с убитым видом и безумными глазами, но понимая, не смея верить, что пришла смерть и так быстро унесла его жену… В три дня!.. В три дня такую красавицу с таким чудным цветом лица, с такими правильными чертами, с таким классическим ренессанс!.. В три дня такую дивную, такую академическую натурщицу, которая позировала в качестве императриц, куртизанок, нимф, мучениц… и получила почетную медаль для него за Смерть Агриппины!.. В три дня!.. Еще и недели не прошло, как она лежала на своем ложе натурщицы, позируя в качестве Клеопатры… да, Клеопатры, за которую он, наверно, получил бы место в Институте!.. И Барнез снова видел перед своими глазами упругие опущенные руки в золотых браслетах, густые и тяжелые растрепанные волосы, ослепительную грудь, чудные очертания бедер, атласные ноги… В три дня все это угасло, погибло, исчезло!.. Ужасно, невероятно!

— Матильда!.. милая Матильда! — вздыхал несчастный… скажи мне что-нибудь… Скажи, ведь это неправда, что ты умерла?.. Ты позируешь для Офелии, для Джульетты?.. Но ты не умерла, ты жива… ах! скажи мне что-нибудь…

Но от ее губ веяло холодом смерти, и этот холод обжег его, как раскаленное железо… Тогда он опустился на колени у кровати, спрятал голову в простыни и заплакал.

— Боже мой! Боже мой! — жаловался он… Она не позирует.

Он никому не позволял сидеть у его жены и отказался от всяких посетителей. Он один занимался ее погребальным туалетом. один убрал ее постель цветами, душистыми ветками белой сирени, белыми розами, белыми букетами больших лилий и буль-де-неж. Матильда, как будто, спала в своем белом платье на ложе из белых цветов.

В предыдущем году Барнез потерял своего ребенка, своего единственного сына, здорового, полненького разового, восхитительного мальчика, который позировал уже в качестве маленького мужчины для амуров и ангелов. И, вот, теперь у него отняли жену!.. Отныне ему некого было любить, он был одинок, так одинок, что только мысль о смерти могла его утешить… Зачем жить? Для кого, Боже мой, и для чего?.. Все погибло… все… и даже эгоистические наслаждения искусства, и чудные муки творчества, и божественный энтузиазм, и безумные восторги, которые из тона кожи, из оттенка материи, из солнечного луча на море, из окутанной дымкой дали создают поэмы вечной грезы… медали, казенные заказы, ордена, награды… У него мелькнула мысль заказать двойной гроб, в котором он мог бы лежать рядом со своей дорогой женой… Его дорогая жена… его Клеопатра… его Агриппина… его Ниобея, его царица Савская!.. Боже мой. Боже моги!.. И его маленький Жорж, который так красиво выступал среди цветочных гирлянд, голый, с белокурыми кудрями, с розой во рту и колчаном за спиной… или летал на охровом фоне на голубых крыльях!.. Боже мой!.. Боже мой!..

Утомленный и убитый горем он ночью заснул… Когда он проснулся, комната покойницы уже была залита веселыми лучами солнца… Барнез раскаивался, что поддался сну и упрекал себя:

— И я спал!.. В то время как она… Ах! моя милая, прости! Но она действительно умерла… Что же теперь со мной будет?.. У меня ничего больше не осталось, ничего… Живопись?

На его лице появилось выражение гнева, угрозы.

— Живопись… Да, живопись!.. Я пожертвовал для нее своей женой, своим сыном… Если бы я был не художником, а адвокатом, конторщиком, портным, кем угодно… эти два милых существа, которых я потерял, которых я убил — да, убил — остались бы в живых… Нет, нет, прочь живопись, навсегда… Я сломаю свою палитру…

Бледный, с опухшими веками он долго смотрел на свою жену с глубокой скорбью во взгляде.

— Я негодяй!.. Подлец!.. Я не умел, я не умел… их любить, — рыдал он.

Но мало-по-малу глаза его стали высыхать, и вместо тоски и скорби в них появилось какое-то сосредоточенное, напряженное выражение, какой-то резкий, жесткий блеск, которым озаряется взгляд художника при виде интересующего ого предмета.

— Какой тон! — воскликнул он… ах, черт! какой тон!

Затем он медленно провел пальцем круг, в который вошли лоб, щека и часть уха, и стал громко рассуждать:

— Какая красота… а?.. Нет, но какие странные краски!.. Какие тонкие, нежные, модернистские тона!.. Да что тут говорить… ведь это кисть Манэ!..

Он потрогал нос и натянутые ноздри, которые превратились в два маленьких лиловых пятна.

— Какой тон?.. Поразительно!

Он указал на тень под подбородком, прозрачную тень очень нежного синевато-разового цвета.

— А это?.. Ах, черт возьми!.. Да ведь это настоящее облако.

Его палец вернулся к волосам, лбу и уху.

— А какие тут сочетания!.. Нет, но это изумительно!

Он провел рукой по платью и простыне, усыпанной цветами…

— А эта белизна?.. Какое великолепие! как стильно! И какой фурор это произвело бы на выставке!..

Один цветок соскользнул с простыни, упал на ковер. Барнез его поднял, положил на прежнее место и придал больше виду некоторым другим цветам… Затем он отступил на несколько шагов, прищурил глаза и прикинул руками пространство, которое мог бы занять этот сюжет на полотне.

— Полотно в тридцать… — сказал он… Вышло бы чудесно… чудесно…

Отбивая такт ногой к ритмически качая головой справа налево, он напевал:

Чудесно… чудесно…

Установив в комнате мольберт, он с большим увлечением принялся за работу. И целый день у неподвижного мертвого тела слышен был только шорох мазков по полотну и монотонные, бессвязные обрывки песни, которую Барнез обыкновенно напевал за работой:

Бонна́ сказал Жерому,

Бонна́ сказал Жерому:

Желтого хрому!

Тра-дери-дера… Тра-ла-ла.

На следующий день он с раннего утра с лихорадочной поспешностью снова взялся за работу, проклиная подбородок Матильды, которого он никак не мог „схватить“.

— Из чего же, наконец, сделан этот проклятый подбородок?.. И как он меняется!.. Вчера он был лиловым, а сегодня он уже оранжевый… Мои краски уже не годятся… Посмотри-ка! теперь он стал зеленым… Ах! бедная Матильда… ты уж не позируешь так, как раньше, бывало!.. Бедная малютка… твоя левая щека окоченела… контуры застыли… Ах, Боже! как это надоедает… Это можно было бы в один сеанс окончить… Ловко!.. нечего сказать… у меня нет кадмия…

И он стал рыться в ящике, сердитым голосом напевая:

Бонна́ сказал Жерому,

Бонна́ сказал Жерому:

Кадмию!

Тра-дери-дера…

Вдруг вошел лакей и прервал его.

— Ну?.. в чем дело?.. Я же запретил тебе беспокоить меня.

— Барин, могильщики пришли! — ответил лакей серьезным тоном.

— Могильщики?.. Какие могильщики? — закричал Барнез.

— Сами знаете, барин…

— Ах, да! правда!.. Пошли их к черту.

— Но, барин, — объяснял слуга… — это за барыней!

— Да что там… за барыней!.. Я еще но окончил. Мне еще часа два потребуется… Займи их чем-нибудь… угости вином… покажи ателье… Или вот что… послушай…

Он подозвал слугу и с веселой мальчишеской гримасой, в которой сказалась вся его прежняя богема, приказал ему:

— Ты им скажи, что они не в тот дом попали, что это на соседней улице.

И он опять взялся за кисть.

Вечером, вернувшись с похорон, Барнез заперся в комнате. Подперев голову руками и нахмурив лоб, он долго неподвижно сидел, вперив свой мрачный взор в полотно, это единственное наследство, которое осталось от его дорогой Матильды. Через час, когда наступила ночь, он поднялся.

— Ах! я прекрасно вижу, что еще нужно было бы тут сделать, — сказал он со вздохом… Да что уж!

И, посмотрев на пустую постель, где лежало несколько забытых, увядших цветов, он прибавил с глубокой скорбью в голосе:

— Мне нужна натурщица!

С этих пор Гильом Барнез загрустил. Он поверяет мне свое горе.

— Я не могу больше работать, — рассказывает он мне. — И если бы у меня не было старых полотен в ателье, я право не знаю, как я выжил бы… Ты помнишь мой Ужин у Нерона?.. Да… Так, вот, перед отъездом сюда я его продал для церкви Сакрс-Кёр на Монмартре, за Свадьбу в Кане!.. Что же прикажешь делать?.. Искусство теперь в упадке… Почетом пользуются только такие господа, как Монэ… Ренуар… Сезанн… Один позор!.. Ах! моя бедная Матильда хорошо сделала, что умерла…

Я пытаюсь его утешить…

— Ты жалуешься?.. Ио ты же остаешься все тем же знаменитым Гильомом Барнезом и еще недавно получил место в институте!

— Знаменит?.. Конечно! Несомненно, я знаменит… более знаменит, чем когда-либо раньше… Только вот… если какая-нибудь моя картина и находит случайно покупателя, то цена ей семнадцать франков… вместе с рамой… Говорю же я тебе, что искусство погибло… окончательно погибло!..

И с этим печальным пророчеством на устах он уходить от меня…

Растроганный судьбой Гильома Барнеза, которого я знал когда то в ореоле ого славы, я через несколько минуть отправился к себе, чтобы одеться к обеду. На лестнице меня кто-то окликнули:

— Эй!.. Жорж!.. Милый Жорж… одну минуту!..

Я обернулся. Предо мной стоял Тарт, веселый, напевающий, в костюме для верховой езды, с цветком арники в петлице. Он только-что вернулся с прогулки в порт Венак.

— Добрый вечер!.. — приветствовал он меня… — Я очень рад вас видеть, дорогой Жорж… право, очень рад…

И, сжимая мою руку до боли, он с улыбкой повторял:

— Очень рад… очень рад… Ах, вы не можете себе представить, как вы мне нравитесь, милый Жорж… Право же… я вас считаю другом… истинным другом… Впрочем, сегодня… я люблю всех… понимаете, всех!..

Такие излияния со стороны Тарта меня крайне удивили, потому что они противоречили его постоянному поведению.

Это был какой-то сухой, нервный маньяк, небольшого роста, с беспокойными движениями и грубым голосом. По малейшему поводу он выходил из себя. Он, если можно так выразиться, был кошмаром нашего отеля. Ни один обед не обходился без его споров и криков. Ему ничего не правилось, он всегда выражал свое неудовольствие по поводу хлеба, вина, бифштекса, прислуги, соседей. Его язвительные замечания простирались даже на систему клозетов, которых он находил недостаточно совершенными. Он был настоящей пыткой для всех нас. И вдруг он здесь предо мною с такой шумной радостью, с таким сияющим лицом, какое бывает только у людей, влюбленных или получивших наследство…

Что же с ним случилось?.. Неужели экскурсии по этим мрачным горам так смягчают нравы?.. Меня это заинтриговало, и я хотел узнать причину такой быстрой перемены.

— Ну что, Тарт, приятная была прогулка? — спросил я.

— На славу, дорогой Жорж… прелестная прогулка… прелестная.

Мы в это время проходили мимо его комнаты, и он предложил:

— Сделайте мне удовольствие, большое удовольствие… зайдите ко мне на минуту… о! только на одну минуту, дорогой Жорж… мне нужно, видите ли, рассказать вам про свою прогулку… кому-нибудь рассказать про свою прогулку… какому-нибудь милому человеку… такому, как вы… пожалуйста!

Я люблю оригинальных людей, эксцентричных, чудаков одним словом, дегенератов, как выражаются физиологи… Они, по крайней мере, как настоящие богословы, не похожи на всех других людей… Например, сумасшедшие?.. Я разумею свободных сумасшедших, каких мы иногда встречаем в жизни… увы! слишком редко… как оазис, в этой угрюмой пустыне повседневного буржуазного существования… О! эти милые, чудные сумасшедшие — наше утешение и наша радость. Мы должны поклоняться им, потому что они одни сохраняют в нашем рабском обществе традиции духовной свободы и смелого творчества… одни они еще знают, что такое божественная фантазия…

Я, конечно, принял приглашение Тарта.

— Помилуйте?.. Я очень рад…

И я вошел с ним в его комнату.

Он поспешил пододвинуть мне стул, отличавшийся всеми удобствами, которые только возможны при современном состоянии цивилизации и домашней утвари в Пиренеях, и сам опустился в кресло.

— Ах! дорогой Жорж, — воскликнул он с видимым наслаждением расправляя свои члены… вы но можете представить себе, как я счастлив… счастлив… счастлив! Теперь я могу дышать свободно… Одной тяжестью меньше стало в мозгу, на сердце, на совести… И какая это была тяжесть! Маладетта, неоцененный Жорж… Да, мой мозг избавился от тяжести Маладетты и всей цепи гор Мон-Моди. Я свободен, наконец; мне кажется, что я приобрел способность летать, что я стал легким, невесомым, если можно так выразиться… Словно я проснулся после долгого, тяжелого кошмара, и вокруг меня, надо мною, во мне самом, все залито светом… Наконец-то, я снова увидел свет…

— С вами случилось, наверно, что-нибудь необыкновенное? Что-нибудь невероятное? Какое-нибудь чудо?

Свесивши руки по обеим сторонам кресла и в каком-то приятном томлении вытягивая, как кошка, все свои члены, Тарт с блаженным выражением лица ответил:

— Ах!.. дорогой Жорж… я убил человека!

И в его голосе, и во всем его лице сквозило чувство облегчения, освобождения, опьянения души, из которой изгнали нечистую силу.

— Я убил человека!.. Я убил человека!..

Я не мог скрыть своего замешательства и сделал движение вперед, но Тарт остановил меня.

— Успокойтесь… сказал он, не прерывайте меня… и дайте мне рассказать вам про эту радость освобождения, которую я испытал сегодня, убил — ах! поймите всю прелесть этого слова — убил… человека!..

И короткой, отрывистой речью он рассказал мне следующее:

— Дорогой Жорж, я страдаю хроническим воспалением глотки… До сих пор оно не поддавалось никакому лечению… В нынешнем году врач предписал мне вдыхания на этом курорте… Вы знаете, что это такое?.. Это, повидимому, чудодейственное лекарство… Одним словом, я приехал сюда вдыхать… Когда я в первый раз вошел в комнату для вдыханий, рекомендованный мне аппарат был уже занят… Возле него сидел какой-то господин… Уткнув в трубку нос, рот и подбородок, он вдыхал с убеждением. Я не мог его разглядеть… Я видел только огромный, плешивый, крутой лоб, напоминавший желтую песчаную дорогу среди двух откосов, поросших рыжими волосами… В этом виде он мне показался вульгарным, отвратительным… Я должен был прождать три четверти часа… Я потерял терпение и дал себе слово прийти завтра пораньше… Когда я пришел на следующий день, этот господин уже был там… На третий день я пришел позже… Опять он… „Ах! это уж слишком… воскликнул я, он никогда не выпускают трубки из рук?“ И вы не можете себе представить, как я возненавидел этого человека… Эта ненависть росла с каждым днем: вы не поверите, но это все-таки было так — ни одного раза в течение двадцати пяти дней я не нашел аппарат свободным… Когда я входил в комнату, мне прежде всего бросался в глаза этот лоб… И мне казалось, что этот лоб дразнит меня… смеется надо мной… Да, он, действительно, смеялся надо мной… Я никогда не мог подумать, что простой лоб плешивого человека может быть вызывающим… Этот лоб меня преследовал… Я нигде ничего не видел, кроме него… Несколько раз я уже готов был дубиной расшибить этот иронический, насмешливый лоб, и мне стоило большого труда сдержать себя… Моя жизнь стала невыносима. Ах! дорогой Жорж, двадцать пять дней подряд думать только о том, как бы убить этого человека, и не решаться это сделать — какая это ужасная, мучительная пытка!.. Убийство было во мне… в состоянии смутного желания, но не в состоянии решительного действия… Это ужасное страдание… В таком нравственном состоянии я и предпринял свою прогулку в порт Венак, желая хоть на несколько часов избавиться от преследовавшей меня мысли об убийстве… Я отправился сегодня утром. У меня был хороший проводник… хорошая лошадь… Небо немного хмурилось, но по мере того, как я поднимался в горы, туман рассеивался, и показывалось яркое, ослепительное солнце… Но горы ужасны… Они вызывают только отчаяние и мысль о смерти… Вместо того, чтобы рассеять меня, они только усилили мое мрачное настроение… В одном месте у меня мелькнула мысль, внушенная наверно Провидением, оставить обычную дорогу туристов и взобраться на вершину, на которой сверкал снег, залитый солнечными лучами… Я передал лошадь проводнику и с яростью стал взбираться на скалу по какой-то отвесной тропинке, которая вела по краю пропасти… Трудный подъем… Двадцать раз я уже думал, что лечу в пропасть… но еще с большей яростью продолжал свой путь… Вдруг я лицом к лицу, грудь с грудью столкнулся с человеком, который спускался по этой крутой тропинке… Ах, святые угодники!.. Это был мой враг… человек с трубкой… Вся кровь бросилась мне в голову… На месте нашей встречи тропинка была так узка, что двоим нельзя было разойтись без взаимной помощи и больших предосторожностей… „Дайте мне вашу руку, обратился я к нему… и будьте осторожны… место опасное, пропасть глубокая… и оттуда возврата нет!“ И этот дурак, этот набитый дурак протянул мне свою руку. Один легкий толчок, и он теряет равновесие, падает… „Ах, Боже мой!“ — воскликнул он. „Спокойной ночи, спокойной ночи!“ Я видел, как он покатился, запрыгал но скалам… и исчез в пропасти… Совершенно верно говорят, что пейзажи ничто иное, как различные состояния нашего духа… И, действительно мне тотчас же показалось, что гора сверкает какими-то неведомыми красотами… О! какой упоительный день!.. Какое спокойствие!.. Какая чистота!.. И какая чудная сверхчеловеческая музыка раздастся в пропастях.

Тарт встал.

— Дело чистое, как видите, — сказал он после короткой паузы… Ни крови на пальцах, ни мозга на платье… А пропасть скромна… Она никому не расскажет своих тайн… И счастлив… счастлив… я дышу… Уф!..

И, посмотрев на часы, он прибавил:

— Уже поздно… Идите одеваться, потому что хочу сегодня повеселиться… во всю… Да, милый Жорж, сегодня вечером… шампанское рекой… женщины… Эхма!..

— А завтра?.. спросил я.

— Завтра?.. Завтра я уже не увижу больше этого лба… и преспокойно начну лечиться вдыханиями… Немедленно!..

И с милой улыбкой на устах славный Тарт проводил меня до дверей.

XXII

Я вам не стану рассказывать, при каких обстоятельствах мне пришлось выслушать эту странную исповедь, которую я опубликовываю в виду ее большого драматического интереса. Я не доносчик и из принципа — которым всегда горжусь — предоставляю самому правосудию отыскивать преступников, судить и наказывать их, так как совсем не желаю быть его пособником… даже напротив… Пусть разбирается с Ивом Лагоаннек, как с Жан-Жюль-Жозефом Лагоффеном… Само собою разумеется, что имена в этой истории я переменил… Впрочем, это излишняя предосторожность, так как человек, который мне рассказал ее, находится теперь, благодаря мне, в полной безопасности…

Вот эта исповедь:

Меня зовут Ивом Лагоаннек. Откуда же мне быть с таким именем, как не из Бретани? Я родился в окрестностях Ванна, в самом бретонском из всей Бретани Морбигане — гигане! гигане! Мои родители были мелкие земледельцы, очень бедные, очень набожные и очень грязные. И пьяницы к тому же, разумеется. В базарные дни их подбирали на дорогах, Бог весть в каком виде. И очень часто они целые ночи валялись по грязным рвам. По местному обычаю я рос в хлеву, вместе со свиньями и коровами, как Иисус. В такой неопрятной обстановке я сам был всегда весь в грязи, и отец, приходивший по утрам будить нас, меня и скот, не мог в течение нескольких минут отличить меня от навоза. Меня воспитали во всевозможных суевериях. Я знал по именам всех чертей на ландах и русалок в прудах и на берегу. Отче Наш и Богородица Дево радуйся, несколько гимнов в честь Святой Анны и чудесная история св. Тюжана, вот и все, что я знал. Я почитал также преподобного отца Монуара, который простым прикосновением руки к языку иностранцев сообщал им дар бретонской речи. Это изображено на замечательной фреске, которую всякий может видеть в соборе в Кемпер-Корантэне… Я не без гордости могу заявить, что я был одним из самых образованных и самых ученых мальчиков в нашей местности.

До пятнадцати лет я пас на лайдах маленькую бурую лошадь, лошадь-привидение, у которого от жестких утесников выросли на морде длинные седые усы. И три овцы, черные, как демоны, с красными глазами и длинными козлиными бородками прыгали и блеяли подле меня. Позволительно спросить, чем они питались… Воздухом, конечно… и милостью Божьей, вероятно, потому что травы порядочной на ландах не было, смею вас уверить.

Одним словом, я был послушный и почтительный мальчик, боялся Бога, уважал черта и всегда проводил свое время в одиночестве. Никогда дурные мысли не приходили мне в голову, как это часто бывает с другими детьми. Чтобы быть вполне справедливым, я должен прибавить, что, вообще, ни одной мысли мне никогда в голову не приходило… ни даже по ночам, когда мой отец после смерти матери спал с моей старшей сестрой… Но возмущайтесь и не думайте, что это извращение инстинкта или противоестественный разврат… Нет… Это у нас в обычае и не мешает честно жить, говеть и ходить на богомолье… Напротив… Мой отец прижил с моей сестрой двух детей, которые приходились мне братьями и племянниками в то же время… Они прожили всего только несколько месяцев… Не знаю, право, зачем я вам все это рассказываю. Никакого отношения к моей истории это не имеет… Какое же, в таком случае, вам дело до этого?..

Так же, как и все люди, я был на военной службе, и мне стоило большого труда усвоить несколько французских слов, потому что я говорил только по-бретонски… и не мало получил за это оскорблений и зуботычин. Но читать и писать я при всем своем старании и прилежании так и не мог научиться… В довершение всего я от непомерных усилий заболел воспалением мозга, от которого я чуть не умер тогда. И теперь я иногда чувствую, что в голове у меня но все в порядке. Но я сохранил самые лучшие и приятные воспоминания о моем выздоровлении в брестском госпитале и о сестре милосердия Марии-Анжели, удержавшей своими белыми ручками мою душу, которая уже хотела отлететь. Я часто вспоминаю об этом, как и о том большом лебеде, которого я видел однажды в зимний вечер летящим над ландами… Это, может быть, был не лебедь, а фея… или, может быть, душа такой же святой, какой была красивая сестра Мария-Анжель, спасшая меня от смерти.

Я не знаю такого случая, чтобы бретонец в моем положении не сделался слугой после военной службы. Бретань классическая страна всякой службы. Она служит Богу, отечеству и буржуазии… И я сделался слугой.

Я поступил вторым плужником на большую ферму близ Кемпера. Здесь со мной случилось довольно странное приключение, которое я назвал бы приключением маленького зайца. И мне всегда казалось, что этот случай имел косвенное отношение к моей судьбе… и даже влиял на нее. Дело было так.

Однажды вечером другой работник Жан вернулся домой с инструментами на плечах после тяжелого трудового дня, проведенного в поле… Он с торжествующим видом вошел во двор, показывая какое-то живое существо, которое барахталось у него в руках. Уже становилось темно, и трудно было различить что-нибудь.

— Что это у тебя такое? — спросил хозяин, который мыл руки у насоса.

— Маленький заяц — поймал в кустах рябины, — ответил Жан.

— Плут Жан!.. — воскликнул хозяин… А что ты хочешь делать с этим зайцем?

— Да выкормлю его!

И тут же спросил:

— Вы мае позволите, хозяин, посадить моего зайчишку в сажалку рядом с кроликами… и давать ему по утрам немного молока?..

— Это уж, как хозяйка скажет, милый мой…

— О! хозяйка согласится…

Я распрягал лошадей под навесом.

— Тьфу пропасть!.. — заворчал я сердитым тоном, — Хоть оборотня притащи он с собой, его все благодарить будут… Попробуй я!.. Ах! черти!

Я ударил лошадей и крепко выругался.

— Посмотрите-ка! — крикнул хозяин… Ива уже зависть берет… Молчи ты, скотина. Знаешь, что я этого не люблю — надоели мне твои штуки.

Я вспылил и резко ответил:

— Мои штуки… Я правду говорю и вас не испугаюсь…

Я продолжал еще ругаться под навесом. Хозяин ничего не ответил, пожал плечами и вошел в дом, где уже дожидался на столе горячий суп. Я убрал лошадей и также скоро пришел. Затем явился и Жан, который уже успел пристроить своего зайчика в сажалке. За столом сидели молча… У меня был вид угрюмый, недовольный… А у Жана было очень кроткое выражение на лице; он, должно быть, думал о нежных маленьких животных… Когда мы были у наших кроватей, я подошел к Жану и очень тихо сказал ему сквозь зубы:

— Достанется тебе… подожди… я тебе покажу…

Жан очень спокойно ответил:

— Я тебя не боюсь…

Тогда то я понял, почему я ненавидел Жана. Я его ненавидел, потому что все его любили и на ферме, и во всей местности. Он был мягкий, услужливый, подвижной, трудолюбивый и нравился как мужчинам, так и женщинам. Я не мог выносить его превосходства, потому что меня, уж не знаю почему, все презирали… Всякое доброе слово, всякое приветствие будили во мне глубокую ненависть к нему… Очень часто я затевал ссоры с ним, но он с милой иронией отклонял их. Когда он по воскресным дням вечером возвращался из города, я часто поджидал его, чтобы броситься на него и разбить ему камнем голову… Но я боялся последствий убийства. Я даже не осмеливался заходить слишком далеко в своих оскорблениях, так как прекрасно знал, что хозяин не долго будет выбирать между мной и Жаном.

В эту ночь, когда я лежал на своей жестокой постели в конюшне, во мне злоба кипела больше, чем когда-либо раньше. В груди клокотало, как в паровом котле, и я сжимал в руках свои простыни, словно я душил кого-нибудь… Призрак убийства преследовал меня всю ночь, и я не мог заснуть… О! убить Жана!.. Мне казалось, что тотчас же пропадет вся горечь, которая накипела у меня на душе… Убить Жана… О! убить Жана!.. Мне казалось, что после этого я полюблю всех, полюблю, может быть, моих лошадей, которых я бил, с тех пор как Жан отравил мою душу ядом ненависти. О! убить Жана!.. Вместо того, чтобы отогнать от себя красный призрак смерти, который пробегал предо мной во мраке конюшни, я старался придать ему более определенные очертания, ненавистную форму, тело Жана, зарезанного и хрипящего у моих ног… И я испытывал минутное облегчение… как умирающий от жажды путешественник от капли холодной воды… О! убить Жана!..

Зайчик рос… Каждый день, возвращаясь с поля, Жан относил ему немного молока и менял солому в сажалке. Он с ним нежно разговаривал и пел ему наивные песенки, как ребенку. Вся ферма любила зайца, потому что любила Жана…

— Ну, как заяц? — спрашивали все.

Жан с добродушной улыбкой отвечал:

— Здоров… пьет хорошо… и глаза у него веселые…

Я ненавидел зайца, потому что ненавидел Жана. Каждый раз, когда говорили о зайце в моем присутствии, у меня словно что-то жгло в груди… В такие вечера я говорил Жану, когда мы шли с ним спать:

— Достанется тебе, мерзавец, уж я покажу тебе…

Раз как-то я не мог уснуть в своей постели, встал, зажег конюшенный фонарь и вышел во двор… Я был босиком, в одном белье… Я проходил мимо сарая, в котором находился Жан в это время, остановился на несколько секунд под окном, у которого спал Жан, затем продолжал свой пучь. Сторожевые собаки почуяли меня, но узнали и не залаяли. Мне очень хотелось ударить их ногой, но я боялся шума. Почему? не знаю… Я не знал, куда я шел и чего хотел. Дойдя до сажалки, я снова остановился… затем стал на колени… лег на землю рядом с маленькой проволочной решеткой, из которой торчали пучки соломы и травы, освещенные моим фонарем…

— Мерзавец!.. Подлец!.. — прошипел я сквозь зубы.

Я открыл решетку, раздвинул солому и траву и всунул руку в дыру…

— Уж я найду тебя… постой!.. Уж я найду тебя, мерзавец… не спрячешься…

Порывшись некоторое время, я нащупал, наконец, что-то мягкое и теплое и вытащил на свет бурый клубок… Это был заяц…

— А! а!.. это ты!.. это ты!

И я продолжал очень тихим, задыхающимся, хриплым голосом…

— Да, это, конечно, ты… Наконец-то!.. Скажи мне, что ты Жан, противное животное!..

Зайчик прижал свои уши к спине… Во всем его съежившемся тельце я видел только дрожащий кончик его мордочки и черные глаза, в которых жизнь, казалось, была опрокинута вихрем ужаса.

— Скажи мне, что ты Жан?.. — повторял я… — Жан… Жан… Жан!..

Я поднес зайца ближе к фонарю.

— Дай на тебя посмотреть… посмотреть, как ты умираешь!.. Жан… Жан… Ведь ты Жан, скажи?.. Я узнаю тебя. Ты Жан… Дай посмотреть, как ты умираешь.

И я схватил зайца за горло.

— А! а!.. Давно я собирался помучить тебя… давно хотел убить тебя… Ведь ты Жан… ты его душа, его ненавистная душа… ненавистная…

И я сдавил горло зайцу.

Голова зайца, как будто, непомерно увеличилась… Глаза вышли из орбит… Он пытался царапать мою руку своими лапками… и долго бился в моих пальцах… Жизнь его угасала, движения ослабевали, а я все хрипел:

— А! наконец-то ты в моих руках… Жан. Я покончил с тобой, негодяй… Довольно мне страдать от тебя… И никто тебя больше не будет никогда любить… никогда…

Сладострастный трепет пробегал по моему телу… Я чуть не потерял сознание от внезапно охватившей меня радости…

Я бросил мертвого зайца в сажалку, запер решетку и, вернувшись на конюшню, лег спать…

Весь разбитый и без всякой мысли в голове я заснул глубоким сном, как человек с чистой совестью.

На следующий день я мог спокойно, без всякой ненависти смотреть на Жана… И ни одного раза я не бил больше своих лошадей, до тех пор, по крайней мере, пока оставался на ферме.

Я не долго оставался там.

Я поступил затем на службу к нотариусу в Ванне… потом к врачу в Ренне… Ничего особенного там не случилось, и мною были довольны. Я, действительно, был очень трезвым, послушным, аккуратным слугой и хорошего поведения… а свое полное незнание домашней службы у буржуазных хозяев я маскировал при помощи всяких хитрых уловок. Ни разу я не страдал от ненависти или жажды убийства, как на ферме близ Кемпера. Можно было подумать, что маленький заяц был сам дьявол, и что, задушив его, я убил в себе и низкие страсти, которые он внушил мне… Но я очень мало зарабатывал, и меня тянуло в Париж, где, по слухам, можно было на площадях собирать золото целыми пригоршнями, лишь стоило нагнуться.

После реннского врача, который был президентом конгрегации св. Ива и прописывал своим больным молитвы вместо слабительного, я поступил к одной богатой вдове в Лавале. Я прожил здесь только один месяц, потому что хозяйка была очень скупая и очень набожная и предоставляла нам благочестиво помирать с голоду… Из Лаваля, о котором я ничего больше не могу рассказать, я переехал в Май, к одному инженеру — ах! бедный рогоносец — а из Мана в Шартр к епископу… В это время я еще был целомудренным… Вам это кажется неправдоподобным, но это совершенно верно. Женщины ничего мне не говорили, и я ничего не говорил женщинам. Но кухарка епископа, толстая, дебелая женщина с тройным подбородком и большим животом взялась научить меня любви в одну бурную ночь, заставив меня предварительно выпить пять рюмок шартрезу, от которого я чуть не задохся… Этот старый вампир с такой жадностью набросился на меня, что я, наверно, умер бы от истощения, если бы в один прекрасный день но сбежал от нее… Странные были приемы у этой женщины… Прежде чем предаться любви, она трижды осеняла себя крестным знамением и меня также заставляла креститься, как пред входом в церковь… Из Шартра я попал, наконец, в Париж, в бюро для найма… На этот раз мне казалось, что я завоевал мир.

Как видите, я преследовал свою мысль и, не уклоняясь ни вправо, ни влево, шел по прямой линии к намеченной цели, где сверкало золото…

За время моих странствований я развился и научился своему ремеслу, по крайней мере, настолько, что в Париже мог с успехом занять место кучера или лакея, если не у князей графов, то во всяком случае, в порядочном буржуазном доме.

На третий день после моего торжественного въезда в столицу меня представили одетому в траур старичку, с которым недавно случилось большое несчастье. Его кучер — это место я должен был занять — убил его жену в какой-то загадочной обстановке и по мотивам, которые еще до сих пор остаются неясными для правосудия. Он мне рассказал эту трагическую историю с большой осторожностью и очень грустным тоном. Лицо у него было немного сморщенное и очень угрюмо, одет он был в длинное ватное пальто священника, и руки его были очень белые и слегка хрустели, когда он ими двигал. Читая мои отличные аттестаты, он покачал головой и, посмотрев на меня испуганными глазами, сказал:

— Его аттестаты тоже были отличные…

Затем он робко прибавил:

— Мне нужно, видите ли, навести точные и надежные справки о прислуге, которую я нанимаю… Ведь я теперь один остался… И если я опять нападу на разбойника, то уж не жена будет убита… а я сам… Ах!.. вы сами понимаете, что я не могу нанять первого встречного…

— Вы можете быть уверены, что я не первый встречный… заявил я… Человек с улицы не мог бы служить у епископа…

— Конечно… конечно… Но как знать?..

И его взгляды, казалось, хотели проникнуть в тайники моей души…

— К тому же, — возразил он после небольшой паузы… вы бретонец. Тот также был бретонцем… Согласитесь, что это не прибавляет уверенности.

— Но вы, барин, знаете, — ответил я твердым голосом, который меня самого удивил… вы знаете, что, если не все бретонцы слуги… то все слуги бретонцы…

— Да… да… но это еще не резон… Я теперь совсем одинок; я очень стар… у меня… у меня… много вещей… Покажите мне ваши руки.

Я ему протянул свои руки. Он их внимательно рассматривал, как бы измеряя длину пальцев, отгиб большого пальца, и сгибал суставы.

— Руки неплохие… сказал он… не страшные… это руки…

— Руки труженика… заметил я с гордостью…

— Да… да… да… Что же, посмотрим… подумаем…

Ни аттестаты, ни медицинский осмотр, ни самые подробные расспросы не удовлетворили его. Этот маленький господин пожелал навести справки у всех хозяев, у которых я служил, самые подробные справки о моем характере, умственных способностях, моих явных качествах и возможных недостатках, о моем атавистическом или ином предрасположении к убийству и пр…. Мне нечего было бояться этих справок, и я очень охотно дал свое согласие, потому что, как вы сами догадываетесь, о фермере близ Кемпера я, конечно, не упоминал… Но я был крайне возмущен таким недоверием и своеобразным физиологическим сыском, которому меня подвергали, как преступника, и я чувствовал, что в глубине моей души снова зарождаются какие-то смутные желания, тревожные мысли, пугавшие и опьянявшие меня каким-то острым и сильным запахом.

Через неделю после нашего свидания маленький господин известил меня, что я могу переехать к нему немедленно со своим багажом и занять место кучера.

Я тотчас же отправился к нему…

Мой новый хозяин жил на улице Шерш-Миди, в очень старом доме, который, несмотря на ежегодный ремонт, имел очень запущенный вид. Сам он был старый маньяк и, вообразите, собирал коллекции гасильников!

Я еще вам не сказал, что моего хозяина звали бароном Бомбикс. Я скоро увидел, что это был скупой и мнительный человек. Хотя у него в доме было трое слуг, экономка, лакей и кухарка, он никому но позволил устроить меня. Он мне показал конюшню и старую белую кобылу, которая еле держалась на своих кривых ногах…

— Ее зовут Фидель… сказал он мне… Го! го! Фидель… Го! го!

Он погладил ее по крупу и вошел в стойло.

— Хорошая кобыла… и очень смирная… Девятнадцать лет она уже у меня… Го! Фидель… правда, Фидель?

Фидель повернула свою голову к хозяину и лизнула рукав его пальто.

— Видите?.. овечка… только она с норовом… она не любит, чтобы во время чистки водили скребницей справа налево… а только слева направо… Вот так…

Барон стал показывать — движениями руки по животу лошади, как нужно работать скребницей.

— Такой уж норов… Нужно знать только… Слева направо, вы запомните?

Я осмотрел ноги Фидель, обезображенные шпатом.

— Кобыла должно быть хромает? — спросил я.

— Немного… ответил барон… она немного хромает, это верно… Не молода уж, что и говорить… Но служба у нее не трудная… и уход хороший…

Я сделал недовольную гримасу и заворчал.

— Дело ясное… еле на ногах стоит… старый одер… А если свалится потом с ног, я буду виноват… Ах! знаю я эти штуки…

Мой хозяин искоса посмотрел на меня, прищурив глаза, и сказал:

— Об этом и речи быть не может… Опа никогда не спотыкается…

— Конечно… это я спотыкаюсь… проворчал я сквозь зубы.

Я себя чувствовал очень непринужденно в присутствии этого несчастного человека, который сразу обнаружил передо мной всю свою слабость. Я пугал и подавлял его своей грубостью и испытывал при этом большое удовольствие. Я видел, как в его глазах мелькало выражение упрека… Но он не осмелился ответить на мою дерзость. Он вышел и запер хлев.

— Го! го!.. Фидель… Го!.. го!..

И мы пошли в каретный сарай.

Здесь стояла старая карета, покрытая серым люстриновым чехлом, один из тех допотопных рыдванов, в каких, я помню, в годы моего детства разъезжали в наших краях карикатурные маркизы… В углу были навалены пустые ящики из-под бакалеи и изогнутые жестяные коробки. Я себя почувствовал оскорбленным. Я, конечно, не надеялся, что с первого же раза попаду в самый шикарный дом, одену роскошную ливрею и буду править парой чистокровных лошадей в двадцать тысяч франков, но я менее всего рассчитывал, что в Париже мне придется похоронить себя среди такой пыльной рухляди и любоваться таким допотопным хламом. За неделю моего прибывания в Париже я побывал в самых красивых местах, и у меня в голове зарождались гордые мысли и честолюбивые замыслы. Я чувствовал, что в груди у меня бьется сердце современного человека…

Я стал утешать себя тем, что нужно же было с чего-нибудь начать… подышать, так сказать, воздухом нового края, и дал себе при этом слово не долго засиживаться среди этих развалин… Я поднял чехол и с презрением посмотрел на карету.

— Тоже не первой молодости… сказал я… куда, к черту…

Старый Бомбикс, повидимому, не расслышал моих рассуждений. Он открыл дверь.

— Вот помещение для сбруи, — сказал он.

Это был узкий чулан с кирпичным полом, с обшивкой по стенам из еловых досок, покрытых лаком, или, вернее, со следами лака… Разные принадлежности упряжи разложены были на козлах и, казалось, разговаривали между собой о давно минувших делах. От сырости потемнела кожа и почернели металлические пряжки… Маленькая печка, которой никогда не топили, с лопнувшей трубой, проведенной сквозь стену, как-будто подавала свои реплики старому стулу с прорванным соломенным сидением и поломанной спинкой. На полке, покрытой просмоленной бумагой, сложена была ливрея старого кучера,

— Примерьте ее пожалуйста, — предложил мне хозяин.

— Я не особенно люблю одевать чужое платье, — возразил я.

— Ливрея, — заявил барон, — не платье… Она для всех и ни для кого… Впрочем эта ливрея почти новая. Раз десять он одевал ее, не больше, до того как…

Он скривил рот в гримасу и оборвал фразу…

— Все равно! — настаивал я… но люблю я этого, особенно, после того как…

— Я давал ее мыть…

После короткой паузы он прибавил уже смелее:

— Я хочу, чтобы вы ее носили… На ней нет кровяных пятен… Не могу же я каждый день новые ливреи покупать… У всякого свой расчет.

— Что ж! Пусть будет по-вашему, — согласился я… Но вы должны понять, господин барон, что приятного в этом мало… Если бы он еще не был убийцей!..

— Он был очень чистоплотный… возразил барон… Ну… примерьте ливрею… Она вам будет как-раз впору…

Оп измерил глазами мой рост и ширину плеч и повторил:

— Она должна хорошо сидеть на вас… наверно, хорошо будет сидеть…

Я взял ливрею и развернул ее. Это была очень скромная ливрея, которой трудно было блеснуть: синяя дрогетовая куртка, синий жилет, синие панталоны с красными кантами, кожаная лакированная фуражка с золотыми галунами. Был также жилет для конюшни в черных и красных полосах. Все это, правда, было чисто, как новое. Только локти куртки и колени панталон чуть заметно лоснились.

Я примерил ливрею.

— Я же вам говорил, — воскликнул барон… Она удивительно сидит на вас… Она сидит на вас лучше, чем на нем… как-будто на вас сшита.

— Я не нахожу… сказал я.

— Чего вы не находите? Она как-раз на ваш рост… Да посмотрите в зеркало… На куртке ни одной складки нет… словно вылита на вас… Панталоны лежат очень хорошо… Чудесно…

— Мне не за чем смотреть в зеркало… произнес я серьезно, отчеканивая слова… По росту она может быть и подойдет мне… но не по душе!..

В глазах старого барона промелькнуло выражение испуга, но он овладел собою.

— Что вы этим хотите сказать?.. Зачем вы мне это говорите?.. В ваших словах нет никакого смысла…

— В словах всегда есть смысл, господин барон… И если бы в моих словах не было смысла, вы не задрожали бы так от страха сейчас…

— Я?.. Та-та-та!.. У всех бретонцев в голове не совсем в порядке…

Он не хотел прислушаться к тем голосам, которые, я уверен, поднимались в эту минуту в его душе и громко говорили ему: „Этот человек прав… Купи ему новую ливрею… Сожги эту ливрею, в которой, несмотря на стирку и кислоты красильщика, все еще сидит демон… сожги и не сохраняй даже пепла…“ Он вдруг сделал какое-то судорожное движение, от которого захрустели суставы его длинных белых рук, и сказал мне:

— Пойдемте, я теперь вам покажу вашу комнату.

Комната находилась над конюшней, рядом с чердаком. Туда поднимались по маленькой деревянной лестнице, которая засорена была соломой и сеном. Это была не комната, а настоящая конура, в которую и собака не хотела бы влезть. И я тут же подумал про себя: „погоди, дай мне только подцепить хорошенькую горничную… хорошенькую фруктовщицу… какую-нибудь красоточку… увидишь, долго ли я тут торчать буду“. Железная кровать с отвратительным матрасом, два соломенных табурета, белый деревянный стол и надтреснувшая чашка на нем — вот и вся мебель. Не было даже шкафа в стене. Его заменяла простая вешалка с железным прутом, к которому привешана была на кольцах потертая и сгнившая старая ситцевая занавеска в красных цветах. У кровати на скамейке стоял глиняный ночной горшок, в котором раньше, наверно, держали масло. Из-под пола через щели поднимался запах навоза.

— Вот вы и в своей комнате, — сказал мне старый Бомбикс. — Без роскоши, но все есть, что нужно.

Он уже собирался уходить, но вдруг вспомнил:

— Ах! забыл вам сказать… Я сам закупаю овес, сено и солому… вам этим заниматься не придется… и доходов по конюшне иметь не будете… будете только жалованье получать… Такое уж положение… здесь.

Он вышел из комнаты.

Я бросился на кровать. Со мной происходило что-то странное и страшное. В тот же момент, когда я одел ливрею старого кучера, я почувствовал какой-то зуд в коже… Затем этот зуд стал мало-по-малу проникать вглубь, пропитал мои органы все мое тело и стал меня жечь… В то же время в голове стали появляться какие-то странные, тревожные мысли, мой мозг словно заволакивало красным туманом и парами крови…

— Старый хрыч… заревел я… тебя, вот кого нужно было убить ему…

Я встал… сорвал с себя мое платье и долго, долго ходил совершенно голый по комнате… Наконец, лихорадка прошла… Я повесил ливрею… одел свое платье… и пошел в конюшню к Фидель.

Го! го! Фидель!… Го! го!

При таких-то необыкновенных обстоятельствах я начал свою службу у барона Бомбикса… Мои обязанности были несложные и легкие и я должен сказать, что у меня оставалось много свободного времени. Я должен был только смотреть за Фидель, мыть карету и чистить сбрую. Два раза в неделю я возил по утрам экономку на базар, к поставщикам, а по воскресеньям к обедне. Редко когда нам случалось выезжать из нашего квартала. За восемь месяцев, которые я прожил на этом месте, мы только восемь раз переезжали через мосты.

Зато каждую неделю, по субботам, я целых три часа подряд катал экономку и барона в лесу Со…

Эти прогулки не развлекали меня, потому что мне приходилось из за них выносить много оскорблений. Старая, хромая кобыла, словно пришедшая прямо с символических пастбищ апокалипсиса, старомодная карета, еще более апокалипсическая, чем кобыла, моя ливрея с огромной фуражкой, в которой прятались мои уши и затылок, и на серенном фоне обивки, усаженной мелкими цветками, эти два странных лица, одно — экономки — дряблое, одутловатое, терявшееся в причудливых складках смешного старинного убора, другое — барона — сухое и бледное с вечно испуганными глазами, торчащее из допотопного бархата ватного пальто, как желтая и потертая от времени слоновая кость в черной оправе… все это вызывало смех у прохожих. Нас преследовали, нас осыпали ироническими замечаниями… Как грязные маски в дождливую погоду во время карнавала, мы подвергались самым оскорбительным шуткам… Мое достоинство сильно страдало от всех этих насмешек, в особенности от насмешек над моей ливреей, и я проклинал барона, у которого хватило жестокости одеть ее на меня.

Я никогда не проникал в покои барона. Они, повидимому, сплошь были уставлены ящиками, в которых он старательно и методично, по эпохам и по странам, раскладывал свои гасильники, По словам соседей, у него было их несколько миллионов штук….Миллионы гасильников!… И он все прикупал!… По утрам старьевщики приходили целыми толпами. В полдень после завтрака барон уходил, всегда один и всегда пешком, и до шести часов бегал по лавкам со старым железом и по магазинам редкостей… Я его видел каждый день только в семь часов утра… Он приходил осматривать конюшню и лично удостовериться, „сколько было овса“. Затем он гладил круп кобылы:

— Го! го!… Фидель… Го! го!…

И он уходил всегда, ни слова не сказав мне… не из презрения, а из боязни скорее, чтобы не встретить моего взгляда, который его необыкновенно смущал, как я заметил.

Кухарка, и лакей с самого начала меня плохо встретили. Это были старые люди со смиренными лицами, согнутыми спинами и жестами ханжей. Я тотчас же подумал, что это отъявленные негодяи, которые великолепно спелись между собой, чтобы сообща обкрадывать хозяина и регулярно таскать из дома — все, кроме гасильников. Сидеть с ними за одним столом было очень тягостно. Мы ели молча, торопливо, оспаривая друг-у-друга куски и бутылку вина со страстностью и движениями враждующих животных. И на этих старческих лицах, запыленных как и лестницы, балки и карнизы в этом доме, иногда сверкали глаза, полные глубокой ненависти ко мне…

Но больше всего меня раздражала и выводила из себя моя ливрея. Когда я ее одевал, я становился сам не свой, и но какой-то странной аномалии какое-то непреодолимое извращенное чувство не давало мне снимать ее с себя даже в свободное время. На мое место становился тогда другой человек, который проникал в меня, просачивался через поры моей кожи, разливался по всему моему телу, как едкое вещество, как тонкий, жгучий яд… И этот другой был, без сомнения, никто иной, как старый кучер, кучер-убийца, преступная душа которого оставалась в моей одежде. Из чего состояла эта душа? Я тщетно пытался определить это… Был ли это газ?… жидкость?… слизь?… соединение невидимых организмов?… Я испробовал все средства для того, чтобы убить ее!.. Я употреблял бензин, камфору, порошок против насекомых, керосин, самые верные антисептические средства. Никакого действия. Душа устояла против всех опытов, которые я проделывал над своим телом… И какое страшное чудо! какая ужасная таинственная сила!… Сукно не было прожжено серной кислотой, которой я много раз обливал свое платье, до того материя оказалась пропитанной бессмертием этой упрямой души. И мало того, что сукно не было прожжено, душа становилась от всего этого более активной, пылкой, ядовитой. То, что должно было ее убить, по моему расчету оказалось для нее только питательным и укрепляющим средством… С тех пор я больше не беспокоил ее и себя самого предоставил своей судьбе.

Однако я сделал еще одну попытку. Барон в обычный час пришел в конюшню и стал гладить кобылу в ее стойле:

— Го! го!.. Фидель… Го! го!..

Тогда я твердым голосом заявил ему:

— Вы напрасно, господин барон, не даете мне другой ливреи…

Я особенно подчеркивал свои слова, стараясь придать им таинственный, тревожный и серьезный смысл:

— Напрасно… вы должны, наконец, понять, господин барон, что напрасно…

— Разве она уже износилась? — спросил он.

Я пристально посмотрел на старика Бомбикса.

— Нет, — ответил я, качая головой. — Эта ливрея никогда не износится… ее нельзя износить…

Мне показалось, что легкая дрожь пробежала по его телу под ватным пальто. Его веки замигали, словно решетчатые ставни от порыва ветра…

— Что это значит?.. — сказал он… Зачем вы мне это говорите?

— Я это говорю, господин барон, потому что вам нужно это знать… В ливрее есть душа. В ней осталась душа.

— Осталась… что?.. что?..

— Душа, говорю я вам, душа… Это достаточно ясно…

— Вы с ума сошли…

— С вашего позволения, господин барон… это вы с ума сошли…

Я говорил медленно, уверенно и чувствовал, что подавляю старика своими властными взглядами. Барон вздрогнул, отвернул голову и запахнул полы своего пальто.

— Не будем, мой друг, больше об этом говорить, — сказал он робким голосом. — Это бесполезно… когда вы ее износите, я вам дам другую.

И с бесцветной улыбкой на устах он прибавил:

— Вы, должно быть, франтить любите… Но я не так богат… черт возьми!

Я больше не настаивал.

— Что ж! — воскликнул я враждебным тоном. Как хотите, господин барон… Но если случится несчастье, то, значит, вы его сами хотели… К черту!

Я схватил вилы и с ожесточением стал разгребать солому в стойле.

— Го! го! повернись, Фидель!.. Го! го!.. Фидель!.. Го! го!.. одер проклятый!

Солома разлеталась во все стороны; несколько комков свежего навоза попали в пальто барона. А бедная Фидель, удивленная моими порывами, затопала своими копытами по жесткому полу конюшни, забилась в угол, к яслям, посматривая на меня каким-то странным взглядом, как смотрят на безумных в сумасшедших домах…

Барон прервал меня и спросил:

— О каком несчастье вы говорите?

Несмотря на страх, у него хватило силы пожать плечами.

— А мне почем знать?.. Кто знает?.. С такой дьявольской душой… К черту!.. к черту!..

Старик Бомбикс счел благоразумным уйти из конюшни. И хорошо сделал, потому что в эту минуту я всем своим существом почувствовал, как душа старого кучера заволновалась во мне, разлилась по моим членам, пробралась в мои руки, в рукоятку вил и вдохнула в них непреодолимую, мучительную, красную жажду убийства…

Избегая хозяина, который меня боялся, и прислуги, которая мне не доверяла, и стараясь уйти от самого себя, я очень скоро превратился в неисправимого бездельника. И это произошло совершенно естественно, без всяких усилий и без всякой внутренней борьбы. Я сделался удивительным лентяем, наглым лжецом, пьяницей, развратником, я погряз в пороках и распутстве и проявлял при этом поразительное знакомство с самыми скверными тайнами дебоша, как будто уже давно привык к такой жизни. Мне казалось, что я родился с этими отвратительными и ужасными наклонностями, которые я только унаследовал вместе с ливреей от моего предшественника. Ах! как далеко было то время, когда я был заботливым и старательным слугой славного нотариуса в Ванне, когда я дрожал при мысли, что не сумею достаточно аккуратно выполнить свои обязанности, когда я готов был убить себя, лишь бы только не оставить пылинки на шерсти маленькой лошадки, и изо всех сил своих старался вычистить медные украшения на сбруе или довести до блеска железные удила, давно изъеденные ржавчиной. Ничего больше не оставалось от того деятельного, трудолюбивого, преданного и робкого человека, каким я был, когда был самим собой.

Теперь я крайне небрежно исполнял свои обязанности, хотя служба моя была очень легкая и оплачивалась лучше, чем я надеялся. Я плохо смотрел за Фидолью, и она оставалась грязной, с невычищенными ногами, с неубранной головой, как человек, который не брился целую неделю. Черви у нее завелись в хвосте и гриве, которых я никогда не мыл и не расчесывал. В большинстве случаев я забывал дать ей корму. Очень часто я по целым неделям не пробовал чистить ее. Я даже однажды ее ранил, ударив без всякой причины гребницей но колену. Колено распухло, и ветеринар нашел, что рана очень опасная. Но я не следил за предписанным им лечением и хорошо сделал: бедное животное скоро выздоровело, наверно, потому, что ее не лечили. Всегда видите ли, нужно полагаться на природу… Она одна в точности знает, что скрывается в коленах старых кобыл, в упрямых головах старых Бомбиксов и, в особенности, в таинственных ливреях кучеров…

Из этого, я полагаю, вам ясна стала моя жизнь, и мне незачем рассказывать ее в подробностях. По ночам я проводил время у женщин, из общения с которыми я в короткое время и без всякой предварительной подготовки научился извлекать значительную пользу, а днем в кабаках за игрою в Занзибар в обществе каких-то странных товарищей, каких-то подозрительных бродяг с предместии или из пригородов, откуда они приходили, чтобы высмотреть хорошую поживу в квартале. Впрочем, это были славные люди, по своему благородные и смешные. Они всегда забавляли меня своими старыми клетчатыми английскими костюмами, светлыми суконными шапочками набекрень и своими драгоценностями, из которых каждая имела какую-нибудь кровавую или любовную историю. Они тотчас же поняли, что я „их поля ягода“, и разговаривали со мной совершенно откровенно, по-дружески, по-братски.

— Это чудесный квартал… говорили они. Нигде нет столько сокровищ. Здесь так много живет старых дев, дам и вдов, одиноких или с плохой охраной и чертовски набожных. У них есть над чем поработать: и мешки набьешь и денег возьмешь вдоволь. Много тут также любопытных стариков, рантье, коллекционеров, скупцов и маньяков, у которых можно найти, чем поживиться. Только, вот, со стариками долго возиться приходится, пока их прикончишь… На их костях ножи ломаются… а проклятой кожи ничем и не проймешь. Это все равно, что черта убить!

Они рассказывали дикие истории про страшные и медленные агонии стариков, умиравших под ударами ножа, про ужасные бойни, жестокие преступления. Но ни эти образы, ни их грубые голоса и непристойные насмешки не вызывали во мне ужаса. Наоборот, я восторгался всем этим, как поэт стихами или музыкой, я наслаждался, как пьяница алкоголем, и опьяняющие, горячие пары крови поднимались к моему мозгу.

Много раз мы сидели, опершись локтями на стол и подпоров руками залитые вином подбородки, и спокойно, серьезно рассуждали, как бы ночью забраться к старику Бомбиксу…

— Я его знаю, — говорил один… У него-то уж наверно жесткая кожа! Куда, к черту!.. дубленая!..

— Нужно бы с лакеем поделиться… только не выглядит он честным человеком, сказал другой.

— Можно угадать… можно и прогадать!.. сказал третий; Дело темное.

А четвертый прибавил:

— Гасильники!.. Что мы с его гасильниками станем делать?

Этот проект мне, все-таки, нравился. Раз двадцать я ого предлагал на обсуждение, когда глаза моих милых приятелей разгорались от выпитого абсента. Но дело дальше не пошло.

Вы, конечно, понимаете, сколько неудовольствия вызывала моя служба у старого барона, каким бы он трусом и маньяком ни был… Он в бешенство приходил, но не осмеливался сделать мне ни одного замечания. Когда он заглядывал ко мне в конюшню во время своих ежедневных утренних обходов, я чувствовал, что он заранее приготовился сделать мне выговор… Но, как только он входил, мне стоило только сурово взглянуть на него, и слова замирали у него на устах. Он становился робким и застенчивым и, суетливо бегая по хлеву, бормотал дрожащим голосом какие-то бессвязные слова.

— Очень хорошо… очень хорошо… Да! да!.. хороший навоз… сухой, как будто… но, все-таки, хороший… хороший, хороший навоз…

Чтобы еще больше смутить его, я громко заявлял:

— Овса больше нет…

— Как? овса больше нет?.. Наверно?.. Должно было хватить еще на двенадцать дней…

— Ага!.. кричал я… значит вы думаете, что я съедаю ваш овес?

— Хорошо… хорошо… Я, должно быть, ошибся… сегодня же напишу… хороший навоз… очень хороший навоз… Слишком темный… но хороший… хороший…

Наконец, погладив круп кобылы, по своему обыкновению, он говорил:

— Бедная Фидель!… Го! го! Фидель!

И он удалялся мелкими, нетвердыми шагами.

Однажды утром, вернувшись в пьяном виде домой, я для своего развлечения стал красить в красный цвет гриву и хвост Фидели. Явился барон.

В первый момент он был крайне изумлен, но потом у него хватило смелости спросить у меня:

— Что это вы делаете?

— То, что мне хочется… ответил я… А тебе что за дело, старый хрыч?.. В конюшне я хозяин… твое дело с гасильниками возиться!.. Понял? Ступай… вон!

Старый барон призвал к себе все свое мужество и торжественно заявил:

— Ваша служба мне не нравится… Я объявляю вам расчет… Через неделю вы уйдете…

— Что?… что?.. Повтори-ка… Ну-ка, повтори еще раз…

Я стал искать свои вилы… Но Бомбикс исчез. Когда он уже проходил по двору, я закричал ему вслед:

Хорошо… хорошо… Мне также надоел твой барак… надоела твоя рожа… Слышишь ты?.. Эй!.. слышишь, старый хрыч?

Затем я выбежал из конюшни, наскоро оделся и ушел… Трое суток подряд я беспросыпно пьянствовал.

Только на четвертый день я ранним утром добрался до дома на Шерш-Миди в очень пьяном виде, еле держась на ногах… Я должен был сесть на грязный тротуар в ожидании, пока мне откроют ворота… Я только о том и думал, чтобы поскорее лечь и подольше проспать… Никакой другой мысли у меня но было в голове и не могло быть после такого пьянства, от которого меня так сильно тошнило и кружилась голова…

Дверь своей комнаты я нашел запертой, но чердак был открыт… Я забрался туда и, как сноп, упал на сено, которое мне показалось удивительно мягкой постелью.

Не успел я пролежать и десяти минут, как в дверях показалась сгорбленная фигура старого Бомбикса. Он пришел за вязанкой сена для Фидели, и я понял, что это он в мое отсутствие три дня исполнял мои обязанности… Это мне показалось забавным.

Он не видел меня и не знал, что я вернулся… И, ворча про себя, очевидно, по моему адресу: „Бандит!.. Пьяница!.. Убийца!“, он так близко подошел ко мне, что задел меня своей рукой.

В один миг я протрезвился… Я был охвачен каким-то радостным, почти сладострастным чувством, словно какая-то неведомая сила сделала мои члены гибкими и крепкими. Я схватил старика за руку и резким движением потянул его к себе. Он с криком упал… Своей свободной рукой я заткнул ему рот сеном. Вскочив на ноги, я прижал его коленями и с какой-то невероятной силой сдавил ему горло обеими руками…

Я очень долго так держал его, потому что вспомнил слова своих приятелей: „Со стариком справиться все равно, что черта убить!“ Когда дело было окончено, я засыпал труп сеном и соломой… С облегченным чувством счастливого человека я растянулся на этой горке и заснул глубоким, сладким… и спокойным сном.

XXIII

Прежде чем покинуть Пиренеи и Клару Фистул, и Роберта Гагмана, и Трицепса, всех этих жалких или сметных людей, которые нисколько не рассеяли моей скуки, мне хотелось навестить своего приятеля Роже Фреслу, который уже много лет живот в деревушке Кастера, затерявшейся в ариежских горах.

Это был длинный и трудный путь. После утомительных переходов и тяжелых подъемов, я только на шестой день вечером пришел в Кастера, весь разбитый и измученный. Представьте себе, десятка три домов на узкой площадке, окруженной со всех сторон мрачными горами и снежными утесами. Сначала вид кажется величественным, в особенности, когда поднявшаяся дымка расширяет горизонт, окрашивает его в опаловый цвет и покрывает золотой пылью. Но это впечатление быстро пропадает, вы себя чувствуете, как в тюрьме среди этих высоких стен, и вас охватывает невыразимая мрачная тоска.

На той высоте, на которой построена деревушка, нет деревьев и никаких птиц, кроме угрюмых белых куропаток с мохнатыми лапками. Только несколько чахлых кустов рододендрона могли приютиться на сланцеватой почве, и кое-где попадаются колючники, которые только под полуденным солнцем раскрывают свои большие белые цветы с острыми пестиками. На северных склонах площадки растет низкая, круглая, сероватая трава, на которой пасутся летом стада коров, коз и овец. Все время доносится звон их колокольчиков, который слышишь в наших деревнях, когда священник идет вечером со св. Дарами к больным. Жалкие цветы, которые иногда встречаешь среди этой бесплодной, унылой природы, менее всего похожи на цветы; это какие-то чахлые растения с мохнатыми, белесоватыми листьями и жесткими бесцветными и стекловидными, как мертвые глаза, венчиками. Зимой деревушка окружена снежными сугробами и занесенными пропастями и совершенно отрезана от жизни, от всего остального мира. Стада спускаются в долины; трудоспособные жители уходят иногда очень далеко искать работы или приключений; даже почта не приходит. В течении долгих месяцев остающиеся жители лишены всяких известий о том, что происходит за этим непроходимым снегом. Жизнь замирает, и только старики, женщины и дети прячутся в домах, как сурки в своих норках. Они выходят только по воскресеньям послушать обедню в церкви, состоящей из полуразрушенной четырехугольной башенки и деревянных пристроек но бокам ее. Звон церковного колокола тут же замирает среди снежных заносов.

И здесь однако живет уже двадцать лет мой приятель Роже Фреслу. Маленький домик с плоской крышей, скалистый садик и грубые соседи, с которыми Роже имеет очень мало сношений: это какие-то молчаливые и печальные люди, завистливые и ворчливые, в одежде из грубой шерсти и в больших шапках.

Как он попал сюда, и как он здесь может жить? Право, не понимаю, и он сам, я думаю, не знает. Каждый раз, когда я начинал расспрашивать, почему он ведет такую отшельническую жизнь, он только качал головой и говорил: „Ничего не поделаешь… ничего не поделаешь“. Вот все его объяснения.

Удивительное дело: Роже очень мало постарел. У него ни одного седого волоса на голове и ни одной морщины на лице. Но я с трудом мог узнать его в одежде горца. Глаза его потухли; никогда в них не видно блеска. Его лицо землистого цвета. Это другой человек, совсем непохожий на того, которого я знал раньше. Он живет какой-то новой, неизвестной мне жизнью, которую я тщетно стараюсь разгадать.

Когда-то я его знал восторженным, способным на бурные порывы, очаровательным человеком. Он никогда не отличался экспансивностью ни в речах, ни в жестах; как все молодые люди, которые вкусили яда метафизики, он был меланхоличен. В нашем маленьком кружке, в Париже, ему всегда предсказывали хорошую будущность. Он помещал в молодых журналах литературные этюды, которые не были, правда, безукоризненными шедеврами, но обнаруживали серьезные достоинства, большую любознательность автора, явное стремление к возвышенному. По своему ясному уму, изящному и сильному стилю он принадлежал к тем, которые быстро порывают с узостью небольших кружков и завоевывают себе широкую публику. В искусстве, литературе, философии, политике он не проявлял сектантской нетерпимости, хотя твердо стоял за бунт и за красоту. В нем не было ничего болезненного; ни ненормальной фантазии, ни извращенного интеллекта. Его ум держался всегда твердой почвы… И вот, через несколько месяцев после этого мы узнали, что он живет в горах.

За все время моего пребывания у Роже мы ни разу не говорили о литературе. Я неоднократно пытался перевести разговор на эту тему, которая ему так близка была когда-то, но он тотчас же уклонялся с очень недовольным видом. Он ни о ком не справлялся, и когда я ему упорно называл людей некогда дорогих ему и теперь знаменитых, он не испытывал ни малейшего волнения, даже не пробовал моргнуть глазом. Я не замечал в нем горечи сожаления. Он, повидимому, все это перезабыл; все его прежние страсти, прежние привязанности, как далекие грезы, навсегда исчезли из его головы. О моих трудах, о моих надеждах, отчасти исполнившихся, отчасти обманутых, он не обмолвился ни единым словом. Впрочем, во всем его доме я не видел ни одной книги, ни одной газеты, ни одной картины. Ничего там нет, и его внутренний мир так же чужд всякой умственной жизни, как и окружающие горы.

Вчера, когда я в последний раз стал настойчиво добиваться объяснения этого непонятного отречения, он сказал мне:

— Что ж тут рассказывать?… Я случайно попал сюда летом… Местность мне понравилась своей невыразимой скорбью… или мне, по крайней мере, казалось, что она мне нравится… На следующий год я снова сюда приехал без всяких планов… Я хотел здесь провести только несколько дней… и прожил двадцать лет… Вот и все!… ничего больше не было… Очень просто, как видишь…

Сегодня вечером Роже спросил у меня:

— Думаешь ли ты когда-нибудь о смерти?

— Да… ответил я… и это меня пугает… и я стараюсь отогнать от себя страшный образ…

— Это тебя пугает?…

Он пожал плечами и продолжал:

— Ты думаешь о смерти… и в то же время бегаешь… кружишься… волнуешься?… Занимаешься эфемерными делами?.. Мечтаешь, может быть об удовольствиях… о славе?… Бедный мальчик!…

— Идеи не эфемерны, — протестовал я… они подготовляют будущее, руководят прогрессом…

Медленным движением руки он указал мне на мрачные горы:

— Будущее… прогресс!… Как ты можешь пред их лицом произносить такие слова, в которых нет никакого смысла?…

После короткой паузы он продолжал:

— Идеи!… Ветер, ветер, ветер… Они приходят… дерево на миг задрожит… листья зашелестят… И затем, когда их уже нет… дерево становится таким же неподвижным, как и раньше… Никаких перемен…

— Ты ошибаешься… Ветер приносит зародыши, цветочную пыль, разбрасывает семена… оплодотворяет…

— И создает уродов…

Мы, некоторое время сидели молча…

Мне показалось, что мрачные горы, которые были против нас и вокруг нас, и эти неприступные скалистые и сланцеватые стены давят и душат меня… Я ощущал на своей груди, в своей голове тяжесть этих громад… Роже Фреслу снова начал.

— Когда у меня явилась мысль о смерти, я тотчас же почувствовал всю мелочность, всю ничтожность моих усилий, на которые я так глупо потратил свою жизнь… Но я дал себе отсрочку… я сказал себе: „Я выбрал плохой путь… может быть, нужно было делать не то, что я делал… Искусство — разврат… литература — ложь… философия — мистификация… Я пойду к простым людям, сохранившим девственную чистоту своей души… Существует, наверно, где-нибудь, вдали от городов, в чистых местах, человеческая материя, из которой можно создать красоту… Пойдем туда… будем там искать!“… Но, нет, люди везде одни и те же… Они отличаются друг от друга только своими жестами… К тому же, с той молчаливой вершины, с которой я смотрю, жесты стушевываются… Я, вижу только, как копошится стадо, и куда бы оно ни шло, и чтобы оно ни делало, оно всегда направляется к смерти… Прогрессе, говоришь ты?… Но прогресс есть только более быстрый, более сознательный шаг вперед к роковому концу… Тогда я остался здесь, где нет больше ничего, кроме пепла, голых скал, потухшей энергии, где все уже охвачено великим молчанием смерти!..

— Почему же ты не покончил с собой?… воскликнул я, раздраженный голосом моего приятеля и весь охваченный страхом смерти, которая витала над горами, вершинами, носилась над пропастями и долетала ко мне со склонов площадки в похоронном звоне колокольчиков…

Роже спокойно ответил:

— Не убивают того, что умерло… Уже двадцать лет, как я умер… И ты также давно уже умер… Зачем же так волноваться?… Оставайся там, куда ты пришел!…

Я заказал проводника, который поведет меня к людям, к жизни, к свету… Завтра на заре я отправляюсь в путь.

1

Настоящая статья в измененном виде была напечатана в „Рус. Мысли“. 1905, IX. (П. К.)

2

Octave Mirbeau: „Le journal d’une femme de chambre“, 1900, стр 33.

3

„Le jardin des supplices“. Paris, 1901.

4

„Le jardin des supplices“, IV.

5

Octave Mirbeau: „Le Calvaire“. Paris, 1901.

6

„Le Calvaire“, стр. 45.

7

«Le Calvaire», стр. 98–99.

8

«Le Calvaire», стр. 100.

9

„Le Jardin des supplices“, р. 112–114.

10

„Le Jardin des suppliees“ p. 136–137.

11

„Le journal d’une femme de chambre“, p. 50.

12

См., напр., статью „Paul Plat“ в Revue Bleue, 25 Avril, 1903.

13

„Les vingt et un jours d’un neurasthenique“, стр. 287 и след.

14

Милая ласточка летает у решетки узника.

15

Во имя Отца и Сына и Святого Духа… Аминь!

Content

Двадцать один день неврастеника

Предисловие

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

1