Краучер Лекс

Репутация

Originally published in the English language in the UK by Bonnier Zaffre, an imprint of Bonnier Books UK Limited, London.

The moral rights of the Author have been asserted

Text copyright © 2021 by Lex Croucher

© Мельникова М. М., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

* * *

Посвящается Джейн Остин.

Извини, Джейн

Глава 1

Все началось на званом вечере — почти все интересное начинается на званых вечерах.

Званый вечер, о котором пойдет речь, был, спору нет, не из блестящих. Ужин подали определенно скудный. Человек, нанятый играть на альте, причинял инструменту одни страдания. Из-за недостатка свечей — сугубо по причине хозяйского недосмотра, а вовсе не из-за финансовой неспособности обеспечить освещение — в комнатах царила пугающая полутьма.

«Как романтично!» — великодушно воскликнула миссис Бёртон несколькими часами ранее, когда она с племянницей совершала гранд-тур по дому и едва избежала лобового столкновения со служанкой, несущей на подносе разбавленный пунш; та ловко уклонилась в сторону и мгновение спустя растворилась в сумраке.

Романтикой тут и не пахло. Тетя обещала вечер, наполненный искусными танцами, нежными дружескими прикосновениями, а также обилие достойных холостяков с сияющими пуговицами на мундирах и щегольскими усиками. Вместо того чтобы наслаждаться всем вышеперечисленным, Джорджиана сидела в мрачной нише в пустом коридоре, завязывала и распускала узелки на своей второй после лучшей ленте и с тоской думала о похоронном обряде викингов.

Древнескандинавских воинов часто клали на погребальный костер в ладье, наполненной их личным имуществом. Об этом обычае девушка прочла в одной из дядиных книг, и чуть ранее на неделе она долго и оживленно болтала о нем за ужином, пока ела картошку.

Джорджиана только начала рассказывать о том, что жены и рабы отправлялись в мир иной вслед за своим господином, как миссис Бёртон неожиданно властным жестом хлопнула рукой по столу и воскликнула:

— Ты уже все сказала, Джорджиана?

Девушка подняла глаза от тарелки с картошкой и обнаружила, что тетино лицо превратилось в маску абсолютного ужаса.

— Простите, миссис Бёртон, но если вы только позволите мне закончить… Я думаю, жены и рабы были не прочь отправляться вслед за викингами в мир иной. Древние скандинавы верили в некое подобие рая. Если завтра мистер Бёртон споткнется на утренней прогулке и раскроит себе череп, ударившись о камень, разве вам не захочется последовать за ним? Если рай такой чудесный, как все говорят, это будет словно курорт. Вы так ждете сентября, чтобы поехать в Сент-Айвс, вот и получится, что вы как будто отправляетесь туда пораньше. Разве вы бы не бросились на погребальный костер ради того, чтобы завтра оказаться в Сент-Айвсе?

Оказалось, что миссис Бёртон не бросилась бы на погребальный костер. И викинги были исключены из списка тем для светской беседы.

За те тринадцать дней, что Джорджиана успела провести у дяди с тетей, она узнала о них больше, чем за все двадцать лет своей жизни. Она довольно быстро уяснила, что Бёртоны, люди весьма добрые и любезные, были при этом великими умельцами заполнять свои дни всевозможными мелкими домашними делами, которые не доставляли Джорджиане никакого удовольствия. Любое предложение выбраться на свежий воздух или заняться чем-нибудь, хотя бы самую малость отдающим волнением или забавой, отметалось, сопровождаемое торжественным заявлением: пока еще надо помочь ей «укорениться».

Джорджиане казалось, что она уже укоренилась до такой степени, что, заставь ее кто-то укорениться еще сильнее, она потеряет всякую чувствительность и превратится в составную часть дома — человеческий эквивалент несущей балки. Совсем недавно ей пришлось целый день провести в своей новой и довольно тесной спальне за вынужденной примеркой всех имевшихся у нее предметов одежды, пока миссис Бёртон и застенчивая горничная Эммелина проверяли их на предмет необходимой починки и переделки. К тому времени, как они вынесли вердикт последней ночной сорочке, Джорджиана вконец извелась, обозлилась и в глазах ее начало посверкивать безумие.

Вне всякого сомнения, миссис Бёртон полагала, что процедура должного «укоренения» требует длительного периода скуки и одиночества, настолько мучительных, чтобы подвергнутый им субъект пал духом и оттого сделался не в состоянии бунтовать против устоявшейся в доме рутины и лишь снова и снова перечитывал рекламные объявления в местной газете, укладывал сотни вышивальных игл по размеру или обсуждал грядущий обед на три персоны так, словно накормить предстояло пять тысяч человек. Утро, когда соседская лошадь сбежала из стойла и носилась по саду кругами, обалдев от внезапно обретенной свободы, так ярко сверкнуло среди серых будней Джорджианы, что она тешила себя воспоминаниями о нем еще несколько дней.

В романах новая жизнь начиналась не так, а романов Джорджиана прочла немало. Две недели назад она втащила в дом Бёртонов сундук в два раза тяжелее себя, набитый привезенными из дома томами, с которыми не смогла расстаться. Во всех известных ей книгах героиня, переехав в новый город, новую усадьбу или новый замок, тут же либо погружалась в водоворот отчаянных приключений, либо терялась на зловещих пустошах, либо падала без чувств в объятия случайно проходящего мимо — и очень красивого! — джентльмена.

И уж точно ни в одной книге героине не приходилось две недели кряду пялиться на сырое пятно на потолке гостиной, гадая, на что оно больше похоже — на человека, споткнувшегося о табуретку, или на сову, играющую в бильярд.

Джорджиана замучила тетю просьбами хоть куда-нибудь выбраться и теперь полагала, что этот званый вечер — ее наказание. Она уже почти час пряталась в нише, сожалея о том, что не додумалась взять с собой ничего почитать. Из своего укрытия Джорджиана могла с удобством наблюдать за перемещениями гостей, шаркающих из столовой в гостиную, и ловить обрывки их разговоров. К сожалению, хозяева дома, Гэдфорты, похоже, водили знакомство только с особами старше сорока пяти лет и без малейшего проблеска индивидуальности. Джорджиана успела подслушать, как две совершенно разные группки людей вели один и тот же разговор о том, какого цвета шторы в столовой, красного или лилового, и какой вариант явственнее свидетельствует об отсутствии вкуса. В обоих случаях все вовлеченные в беседу лица сошлись на том, что оба варианта неподобающие, но, поскольку в данный момент для окончательного выяснения вопроса слишком темно, надо будет изучить предмет повторно — попозже, в более подходящий день.

— Сливовые они, — пробурчала Джорджиана себе под нос, когда последняя компания знатоков домашнего убранства неторопливо удалилась на достаточное расстояние, и потянулась за своим бокалом.

— Глупости! Они скорее винного цвета.

Эта реплика прозвучала так близко, что от неожиданности Джорджиана в ту же секунду опрокинула бокал. Чувствуя, как непригодный для питья пунш миссис Гэдфорт стремительно пропитывает платье и нижнюю юбку, она обернулась в поисках источника голоса.

Девушка устроилась в нише рядом с гипсовой псевдогреческой колонной; несомненно, кто-то еще мог уже какое-то время незаметно для нее занимать соседнюю нишу. Джорджиана услышала шорох юбок, увидела, как на колонну легла тонкая рука, и, не задумываясь, подвинулась, позволяя непрошеной собеседнице-единомышленнице сесть рядом.

В тусклом свете Джорджиана разглядела стройную фигуру, смуглую кожу и хитроумно зачесанные наверх густые, черные, курчавые волосы. От незнакомки исходил крепкий цветочный аромат, а когда она протянула для пожатия изящную ладонь, Джорджиана заметила, как сверкнули драгоценные камни и блеснуло золото.

— Фрэнсис Кэмпбелл, — любезно представилась девушка и, прежде чем Джорджиана успела что-то ответить, продолжила: — Это, бесспорно, худший вечер из всех, на которых мне доводилось присутствовать. Подозреваю, что, случись здесь что-то хотя бы отдаленно увлекательное, все попадают на пол от душевного потрясения.

— Я Джорджиана, — улыбнулась Джорджиана. — Эллерс.

— Вот как! А меня здесь вообще не должно было быть, но мой отец продал картину этим жутким людям, Гэдфортам. Они были просто вне себя, всё твердили, какой это восторг и какая чудесная дружба у нас, как они надеются, завяжется. Картина была отвратительная — отцу не терпелось от нее избавиться, она досталась ему в наследство за все его грехи. Но, полагаю, здесь она отлично впишется… во все это. — Фрэнсис махнула рукой на безобразные колонны.

— Они Гэдфорты, — сообщила Джорджиана, недоумевая, почему вдруг у нее не получается говорить ни о чем, кроме имен.

Фрэнсис Кэмпбелл, кажется, ничего не заметила. Она опустила руку и тут же отдернула:

— Но что, во имя всего святого, случилось с вашим платьем? — Джорджиана ухитрилась совершенно забыть об опрокинутом бокале, но Фрэнсис, судя по всему, попала пальцами прямо на мокрое. — Надеюсь, это было не ваше любимое. Еще одна несчастная жертва подлого пунша. Ну, не печальтесь, попробуйте-ка этого.

Джорджиана поднесла к губам протянутую ей фляжку без единого вопроса, словно зачарованная. И поперхнулась, когда горло обожгло нечто гораздо крепче пунша.

— Это коньяк. Ужас, правда? — весело заметила Фрэнсис, пока Джорджиана кашляла. — Выпейте еще.

Джорджиана выпила.

Она еще никогда не встречала человека, способного произвести столь блистательное впечатление за столь короткий срок. Она была знакома с Фрэнсис Кэмпбелл меньше минуты, однако уже со страхом ждала мига, когда та выскользнет из ниши и оставит ее коротать вечер в одиночестве. Фрэнсис, разумеется, не была отчаянной авантюристкой или изъездившей полмира аристократкой, но Джорджиана сразу же поняла, что перед ней Главная Героиня.

— Просто не верится, что у них хватило наглости назвать это званым вечером. — Фрэнсис яростно жестикулировала свободной рукой, а в другой руке сжимала фляжку с коньяком, которую забрала у Джорджианы. — Веселье здесь, как на собачьих похоронах. И почему такая темень? Какое-то время назад я чуть не вывалилась в окно, споткнувшись о собственный подол, а потом подумала: а ведь это с учетом обстоятельств было бы предпочтительнее. Первый этаж все-таки.

Джорджиана хрюкнула от смеха, немедленно устыдившись столь неприличного звука.

— А вас кто сюда притащил?

— Хм… — Джорджиана прочистила горло. Она весь вечер общалась лишь посредством скромных кивков, и голос звучал хрипло. — Я живу у своих дяди и тети, у Бёртонов. Полагаю, они давно дружат с Гэдфортами. Они чудесные, эти Бёртоны, — поспешно добавила она, заметив, как дрогнула темная бровь Фрэнсис. — Но я не разделяю их предпочтений в области увеселений. Поверьте, попадись мне окно, вы бы сейчас наблюдали меня в виде далекой точки, все стремительнее несущейся вниз по склону холма.

Фрэнсис рассмеялась. Она забрала у Джорджианы пустой бокал, наполнила коньяком, вернула и подняла свою фляжку для тоста:

— За наши чудовищные семьи и за бесконечное множество куда более веселых празднеств, которые мы в этот самый миг пропускаем! Пусть же наши друзья учинят неслыханный кутеж вместо нас.

Джорджиана не считала Бёртонов совсем уж чудовищными, а ни на какое празднество получше попасть никак не могла, поскольку в настоящее время испытывала прискорбную нехватку связей, однако упоминать об этом в тот момент ей показалось грубым, и она коснулась своим бокалом фляжки и сделала большой глоток.

Издав утомленный вздох, Фрэнсис приникла к колонне, словно в мире и вправду не было большей муки, чем вытерпеть посредственное светское мероприятие:

— Утешает меня во всем этом лишь то, что хозяйка дома — поистине персонаж. Вы видели ее платье? Сплошь розовый атлас и неудобный корсет. Она похожа на клубничное бланманже, которое кто-то ухватил и сжал. Воображаю, как позже вечером мистер Гэдфорт будет натирать ее гусиным жиром, чтобы вызволить из этого наряда.

Джорджиана захихикала. Щеки у нее раскраснелись, а голова кружилась от оказываемого ей внимания и коньяка, который, похоже, раззадорил Фрэнсис. Последняя как раз принялась расписывать усы мистера Гэдфорта: «Вам приходилось видеть белку, растоптанную лошадью?» — когда в гостиной постучали вилкой о бокал и гул голосов смолк — верный признак того, что кто-то собирался произнести речь.

Скорчив гримасу, Фрэнсис поднялась на ноги, разгладила складки платья и ловко спрятала фляжку в ридикюль:

— Пойдемте. Сейчас мистер Гэдфорт начнет лить слезы радости и предлагать моему отцу свое бренное тело и бессмертную душу в благодарность за эту чертову картину, а мне надо будет улыбаться, делать реверансы или хотя бы удерживать этого Гэдфорта, когда ему вздумается начать целоваться взасос.

Фрэнсис взяла Джорджиану под руку, и они вернулись к гостям. Взглянув на двух девушек, любой счел бы, что их связывает давняя сердечная дружба.

Мистер и миссис Гэдфорт стояли прямо перед тем, что, судя по всему, было «чертовой картиной», сияя улыбками и сжимая наполненные до краев бокалы в потных ладонях. Джорджиана не могла не видеть бедную миссис Гэдфорт ровно такой, какой ее описала Фрэнсис, и прикусила губу, чтобы не рассмеяться, когда хозяйка дома неловко поправила лиф, заставив грудь оптимистично устремиться ввысь. Фрэнсис тоже засмеялась, не предприняв ни малейшего усилия, чтобы скрыть свое веселье, после чего высвободила руку, шутливо отвесила Джорджиане короткий прощальный поклон и отправилась в другой конец комнаты к паре, бывшей, судя по всему, мистером и миссис Кэмпбелл.

Внезапно почувствовав себя беззащитной без новой подруги или родственника, за которого можно было бы спрятаться, Джорджиана отступила к задней стене, а мистер Гэдфорт тем временем прочистил горло и начал говорить. Джорджиана не уловила ни слова из этого наверняка ужасающего монолога — она рассматривала Кэмпбеллов.

Отец Фрэнсис был красавцем: высокий, бледный и широкоплечий, темные волосы и усы аккуратно причесаны. Держался он внушительно, почти по-военному, и легкая улыбка, в которой застыли его губы, хоть и дрогнула немного, когда речь мистера Гэдфорта сделалась громче и патетичнее, однако никуда не исчезла. Его супруга также отличалась высоким ростом и яркой внешностью, но, в отличие от крепко сложенного мистера Кэмпбелла, была худощава и весьма темнокожа. Джорджиана решила, что миссис Кэмпбелл родом из Африки или, может быть, Вест-Индии — вне всякого сомнения, из краев, где куда солнечнее, чем в Англии. На первый взгляд, никто не обращал на нее особого внимания, но, присмотревшись, Джорджиана заметила, что джентльмен, стоявший в нескольких футах от миссис Кэмпбелл, то и дело бросал на нее взгляды, а служанка с полным напитков подносом таращилась на женщину, не стесняясь. Миссис Кэмпбелл была одета в платье из роскошного темно-синего шелка, густые, тугие черные кудри со знанием дела уложены и заколоты, ожерелье на ее шее украшали — ошибиться было невозможно — настоящие бриллианты.

Но сколь бы впечатляюще ни выглядели супруги Кэмпбелл, они не могли сравниться со своей дочерью.

Теперь Джорджиана могла как следует ее рассмотреть, поскольку миссис Гэдфорт определенно сосредоточила в гостиной весь свой свечной фонд. Платье Фрэнсис было простого кроя, однако столь тщательно украшено драгоценностями, что его обладательница будто бы вся сияла каждый раз, когда на нее падал свет. Щеки девушки заливала краска — вероятно, она казалась свежим румянцем юности гостям, не подозревающим, что эффект достигнут за счет изрядного коли чества французского бренди. Нечто в ее глазах — золотисто-карих, удивительно ярких на фоне кожи цвета темного янтаря — намекало на то, что Фрэнсис думает о чем-то чрезвычайно забавном. Все в ней, от лент в волосах до манеры себя держать, говорило о невероятном богатстве и его спутнице — врожденной элегантности. Джорджиана мгновенно ощутила, что недостойна такой компании, но вместе с этим ощущением пришло — и пересилило его — отчаянное желание каким-то образом добиться расположения Фрэнсис и завоевать ее дружбу.

Мистер Гэдфорт тем временем определенно подбирался к кульминации своей речи.

— Эта прекрасная картина — это утонченное произведение искусства — придала завершенность нашему жилищу, и всякий раз, глядя на нее, я буду с любовью вспоминать моего невероятно доброго друга, высокоуважаемого лорда Кэмпбелла.

Джорджиана вздрогнула, едва не расплескав свой бокал второй раз за вечер, и вновь бросила благоговейный взгляд на родителей Фрэнсис — как оказалось, не мистера и миссис Кэмпбелл, а лорда и леди Кэмпбелл. Затем она перевела глаза на Фрэнсис, которая уже откровенно усмехалась, глядя на мистера Гэдфорта. Тот, подняв свой бокал, благодушно улыбнулся ей в ответ, полагая, что является участником веселья, а не его незадачливым объектом.

Речь завершилась вежливыми аплодисментами, и в животе Джорджианы что-то неприятно сжалось. Если Фрэнсис с родителями сейчас сбегут, это положит конец короткой, яркой передышке в ее унылой жизни с Бёртонами. Если ей придется выдержать еще одну неделю нескончаемых рассуждений о плотности ткани шалей или правильном выращивании репы, она совершенно точно лишится рассудка. Фрэнсис уповала на будущее, наполненное остроумными разговорами, достойными собеседниками и изысканными приемами, с которых никто не мечтает спастись, скатившись по склону холма и приземлившись в канаву с застоявшейся водой. Фрэнсис казалась началом истории, которую Джорджиана безумно хотела дочитать до конца.

Когда повсюду в гостиной загудели голоса и светское общение возобновилось, у нее не хватило смелости отправиться выяснять, осуществили ли Кэмпбеллы свой элегантный выход. Голова у Джорджианы закружилась от облегчения, когда прохладная ладонь коснулась ее руки.

— Вы так одиноко здесь стояли, — сказала Фрэнсис, — словно кто-то завлек вас и бросил. Пойдемте, познакомьтесь лучше с моими родителями.

И она повела Джорджиану в другой конец комнаты.

— Вы проводите в наших краях лето, мисс Эллерс? — спросила леди Кэмпбелл, когда с формальной частью знакомства было покончено.

— В некотором смысле да, леди Кэмпбелл, хотя, может статься, продержусь подольше, — ответила Джорджиана, старательно изображая, как ей хотелось верить, легкий шутливый тон, словно обстоятельства, в которых она оказалась, лишь слегка ее забавляли. — Моей матери нездоровится, поэтому она и мой отец перебрались на побережье, чтобы дышать свежим воздухом. Они решили, что для меня будет лучше не отрываться от цивилизации. Мои дядя и тетя — Бёртоны — были так добры, что приютили меня. Они живут сразу за восточным мостом.

Местоположение дома Бёртонов — слишком близкое к городу для внушительного имения, но при этом слишком далекое от модных районов — достаточно ясно свидетельствовало об их достатке (точнее, отсутствии оного), и Джорджиана ждала, что собеседники к ней слегка охладеют. Ее опасения оказались напрасны: Кэмпбеллы, похоже, принадлежали к разряду, который тетя именовала «порядочные, деликатные люди», что означало «люди, которые не станут открыто насмехаться над другими из-за их финансового положения», и они просто вежливо поинтересовались здоровьем Бёртонов.

Миссис Бёртон, что стояла чуть поодаль и позади Кэмпбеллов, не подозревая, что ее особа является предметом обсуждения, вдруг заметила, с кем разговаривает Джорджиана. Послав племяннице сдержанную вымученную улыбку, она с озабоченным видом что-то спешно зашептала на ухо мужу. Джорджиана начала подозревать, что речь идет о похоронном обряде викингов.

— Фрэнсис, милая, не могла бы ты поговорить с миссис Гэдфорт и помочь мисс Эллерс подобрать что-нибудь к ее платью? — тихо попросила леди Кэмпбелл, положив руку на локоть дочери и указав глазами на огромное пятно от пунша, о котором Джорджиана, увлекшись, совсем позабыла.

— Ну конечно! — воскликнула Фрэнсис. — Господи, а я просто стояла тут и смотрела на вас, всю в пунше и печали. Пойдемте.

Джорджиана присела в реверансе и позволила увлечь себя прочь из комнаты, лишь в начале темной лестницы заметив своей спутнице, что они движутся в направлении прямо противоположном пышному бюсту миссис Гэдфорт.

— Ах вы, душечка моя, никто и не заметит, — успокоила ее Фрэнсис. — И к тому же я умираю от желания увидеть остальной ее гардероб. Готова биться об заклад, что там уйма золотой парчи и какая-нибудь парадная шляпа с фруктами.

Коньяк делал свое волшебное дело — Джорджиана чувствовала, что должна воспротивиться, однако вместо этого почему-то охотно пошла за Фрэнсис. Снова взявшись под руки, девушки принялись искать гардеробную. В полутьме это оказалось нелегким делом, но в конце концов Фрэнсис распахнула нужную дверь и радостно захлопала в ладоши.

Присев на обитую розовым бархатом скамейку для ног, Джорджиана наблюдала, как Фрэнсис вытаскивает из шкафа одну кошмарную вещь за другой — накидку из павлиньих перьев, маску, сделанную, судя по ее виду, из кожи, серое платье с вырезом настолько низким, что человеческий сосок просто не имел возможности в него уместиться, — пока обе не рухнули без сил от смеха. Фрэнсис жестом попросила помочь ей расстегнуть сзади платье, и Джорджиана, секунду поколебавшись, принялась неловко возиться с крючками, а потом стала смотреть, как Фрэнсис исследует гардероб уже с новой целью.

— Вот, — наконец сказала она, забирая у Джорджианы фляжку, которую та даже не помнила, как взяла. — Примерьтека это.

Фрэнсис бросила Джорджиане непонятный ком ткани и выскользнула из комнаты.

Немного помедлив — платье казалось слишком объемным и безвкусным из-за обилия рюшей, — Джорджиана натянула одеяние через голову. Оставшись в комнате одна, она внезапно почувствовала себя до невозможности нелепо, но, взглянув в туалетное зеркало, обнаружила, что глуповато ухмыляется. Прическа растрепалась, и во всем облике девушки сквозила пьяная беспорядочность, какой Джорджиана никогда раньше не наблюдала у своего отражения. Неважно — все меркло в сравнении с тем, как чудесно было после двух недель одиночества наслаждаться мгновениями легкомысленной, дурашливой дружбы, пусть и вращались эти мимолетные отношения исключительно вокруг издевательств над тучной и немолодой супружеской парой.

— Миссис Гэдфорт, вы просто обворожительны, — потешным басом произнесла Фрэнсис, снова входя в комнату.

Джорджиана расхохоталась, увидев, что Фрэнсис с блеском перевоплотилась в незадачливого мужа хозяйки дома. Она где-то раздобыла парадный сюртук и цилиндр. И то и другое было ей велико, и Фрэнсис приходилось поддерживать детали туалета, иначе она рисковала в одно мгновение оказаться раздетой.

— Ах, мистер Гэдфорт, вы такой проказник, — подхватила Джорджиана нелепым фальцетом. — Съешьте же меня, как французский пудинг!

Фрэнсис с веселым хихиканьем приковыляла к Джорджиане и рухнула рядом с ней на скамейку для ног. Девушки продолжали смеяться — немного истерически, — пока Джорджиана помогала Фрэнсис нарисовать тоненькие усики сурьмой миссис Гэдфорт; когда работа над усами была завершена, Фрэнсис сняла одно из своих колец и надела на палец Джорджиане, словно свадебное.

В таком виде — усевшихся на скамейку верхом и пылко признающихся друг другу в супружеских чувствах («Мистер Гэдфорт, в сравнении с этой картиной вы подлинное произведение искусства!» — «Ах, благодарю вас, миссис Гэдфорт, и должен заметить, меня привели в восхищение слегка порнографические фигурные кусты, что вы организовали на задней лужайке»), — их и обнаружила леди Кэмпбелл.

Стоило двери отвориться, как Джорджиана застыла — от накативших стыда и ужаса она была готова воспламениться. К ее удивлению, леди Кэмпбелл не выглядела сердитой — лишь усталой.

— Умой лицо и возьми плащ, Фрэнсис, — негромко сказала она. — Отец говорит, что пора уезжать. — И, ничего не добавив, развернулась на каблуках и вышла.

Джорджиана, совершенно раздавленная и униженная, взгля нула на Фрэнсис, полагая увидеть ее в таком же состоянии, однако Фрэнсис, похоже, только рассердилась.

— Ну вот, пожалуйста. Стоит забрезжить хоть слабенькой надежде на веселье, как моя мать душит все на корню. Она ужасная зануда.

Фрэнсис стянула с себя сюртук, оставшись в одной нижней юбке, и принялась одеваться, а залившаяся краской Джорджиана стащила через голову платье миссис Гэдфорт и аккуратно повесила его обратно в гардероб. Фрэнсис оставила сюртук мистера Гэдфорта валяться на полу, отступила в сторону, словно не имела к нему вообще никакого касательства, а потом попросила назад свое кольцо.

— Как бы то ни было, надеюсь увидеть вас на следующем приеме. — Уходя, девушка помахала Джорджиане рукой. — Было приятно познакомиться, миссис Эллерс.

Снова оставшись одна, Джорджиана собрала с пола раскиданную одежду и спешно развесила по местам. Вернув в шкаф сюртук мистера Гэдфорта, она побежала на первый этаж, гадая, что подразумевала Фрэнсис под «следующим приемом», и налетела на Бёртонов.

— Господи, чем ты занималась, Джорджиана? — воскликнула тетя. — Почему ты такая красная? Ты упала? Тебе нездоровится?

— Вовсе нет, со мной все хорошо, — ответила Джорджиана и коснулась щеки тыльной стороной ладони. Щека была горячей.

— Ну что же, тогда пойдем, — сказала миссис Бёртон, рассматривая племянницу с крайним подозрением. — Твой дядя съел несвежего винограда и скверно себя чувствует. Мы едем домой.

Глава 2

В доме Бёртонов было не особенно много комнат, и убранство их отнюдь не отличалось роскошью, однако эту скудость восполняла — так, по крайней мере, казалось Джорджиане — уютная и хорошо укомплектованная библиотека, окна которой выходили на запад и позволяли наслаждаться последними лучами уходящего солнца. Мистер Бёртон вел нескончаемую войну с охватившим особняк упадком — обои вздувались пузырями, на мебели виднелись изъяны, с которыми не мог справиться никакой лак, — и хотя упадок распространялся и на библиотеку, Джорджиана считала, что он ей не вредит. У нее вошло в привычку уединяться здесь после ужина, чтобы провести несколько часов за чтением, устроившись в дядином скрипучем, обитом кожей кресле, и, хотя миссис Бёртон неоднократно пыталась выманить племянницу в гостиную для какого-нибудь отвратительного совместного занятия, вроде вышивания маленьких толстых котят на диванных подушках, обычно Джорджиану никто не беспокоил.

Только приехав к Бёртонам, она попыталась расспросить дядю о его букинистическом собрании — правда, мистер Бёртон, похоже, давно пренебрегал им, отдавая предпочтение бесчисленным газетам, — и получила довольно неудовлетворительный ответ: «Ах да! Книги». До того как досрочно выйти на пенсию, дядя был адвокатом, и Джорджиана часто задавалась вопросом, не израсходовал ли он на службе весь отпущенный ему словарный запас, так что на осень жизни почти ничего не осталось.

Поэтому девушка отважилась исследовать содержимое библиотеки самостоятельно.

Дома у нее было собственное, тщательно подобранное книжное собрание — впрочем, оно бледнело в сравнении с бесчисленными полками, покрывавшими стены почти всех комнат, и с кабинетом, где располагалась личная библиотека отца. Он был директором довольно известной школы-пансиона. Их небольшой домик стоял на территории учебного заведения, и, если Джорджиана чувствовала, что на ее полках чего-то недостает, нужно было лишь дать отцу список, и он отправлялся в школьную библиотеку за свежей пищей для дочкиного ума. Родители Джорджианы сами были заядлыми читателями, и вечером их часто можно было застать за столом, над давно опустевшими тарелками, за оживленным спором о литературных стилях или чрезмерном пристрастии какого-нибудь автора к дефисам или бессоюзным сложным предложениям. Джорджиане не позволялось брать книги без официального на то разрешения — ей так и не простили инцидента с чернильными отпечатками пальцев на бесценном первом издании какого-то труда, пусть на момент происшествия ей было всего четыре года.

Дом, кабинет, книги — теперь Джорджиане было больно думать обо всем этом. Дома больше нет, а родители сейчас наверняка дискутируют о пунктуации без нее, наслаждаясь свежим морским бризом «только для бездетных».

Когда разговоры о переезде приняли серьезный оборот, Джорджиана твердо решила не жалеть себя и не предаваться горестным мыслям о том, что ее бросили, предали и покинули. Родители всегда отличались невероятной прагматичностью, головными болями мать страдала уже очень давно, никаких улучшений в ее состоянии не наблюдалось, так что смена обстановки была с их стороны логичным и последовательным решением. Любой здравомыслящий человек понял бы их нежелание брать взрослую дочь в новую жизнь. Отцу предложили должность в другой школе, и предоставляемая учебным заведением квартира никак не могла вместить и Джорджиану, и его книги одновременно.

Джорджиана заплакала лишь раз, когда подписывали бумаги, согласно которым дом и вся ее прежняя жизнь переходили к новому директору, его добродушной жене и трем веселым упитанным ребятишкам, и решила, что больше плакать не будет. В самых темных закоулках своего сознания она воображала, как падает в ноги новому директору и его семейству, умоляет взять ее четвертым ребенком; она пообещает не покидать пределов отцовского кабинета, пусть ей приносят туда еду и просовывают под дверь, она будет обитать в доме, подобно незаметному начитанному призраку. Однако в реальности Джорджиана понимала: она уже не ребенок, и ей необычайно повезло, что дядя и тетя согласились приютить ее, когда отсутствие брачных перспектив показало, насколько неудачным капиталовложением она является. Джорджиана взяла себя в руки и, когда родители на прощание протянули ей руки, не проронила ни слезинки. Лишь внутри шевельнулось еле заметное тревожное чувство, будто что-то в ее душе умерло мучительной смертью — навеки!

Отец обещал написать, как только они устроятся на новом месте, но уехали родители далеко, и по приезде требовалось уладить множество дел, так что вестей не было до сих пор. Миссис Бёртон несколько раз пыталась завести об этом разговор, однако, встретив холодный прием, с несвойственным ей тактом меняла тему. Джорджиана догадывалась, что тетю приводит в полную растерянность практикуемый ее сестрой подход к родительству, основанный на принципе невмешательства. Дома отец и мать относились к Джорджиане как к равной, как к взрослой в миниатюре, даже когда она была совсем юна, а миссис Бёртон, никогда не имевшая своих детей и непривычная к роли наставницы, вечно порывалась кормить племянницу пирогами, хлопотать над ее прической и громко выговаривать за то, что та «допоздна не ложится» и «слишком быстро ходит».

Увы, отсутствие корреспонденции от родителей часто занимало авансцену мысленных подмостков Джорджианы, ведь больше ей размышлять было почти не о чем. Немногочисленные друзья, что остались дома, тоже не писали — скорее всего, они были погружены в свои собственные летние приключения, а может быть, не видя Джорджиану на каждом званом ужине и за каждой партией в карты, уже начали ее забывать. Вечерами родители часто приглашали в гости ученых коллег — побеседовать на увлекательные научные темы, — и их дети были постоянными товарищами Джорджианы по играм. Все они были тихие, начитанные и скроенные на один унылый фасон. Некоторых природа наградила щепоткой красноречия и остроумия, но эти дары растрачивались по большей части на пространные ядовитые споры, посвященные различным периодам древнеримской истории, или попытки отвлечь соперника во время долгой и напряженной шахматной партии, вынудив сделать непростительную ошибку. Как-то раз один мальчик особенно отличился, совершенно недопустимым образом использовав в разговоре неопределенную форму глагола, и молодые люди не могли говорить ни о чем другом целую неделю.

Но как бы то ни было, они были друзьями Джорджианы, и их молчание причиняло ей боль. Когда девушка не изобретала для неверных товарищей изощренные, библейских масштабов, кары, развлечься было особо нечем, разве только наесться хлеба, побродить по окрестным дорогам и лесам, если погода позволяла, а по возвращении укрыться в библиотеке с потрепанным «Робинзоном Крузо» или томиком миссис Рэдклифф.

Книги утешали и развлекали, однако вскоре Джорджиана обнаружила, что достигла доселе неизвестных ей пределов в способности радоваться печатному слову; случалось, проведя над книгой несколько часов, она откладывала ее в сторону в поисках иного источника удовольствия, но затем, убедившись, что более веселой компании не предвидится, раскрывала вновь. Отпускать племянницу одну на серьезные прогулки в поисках приключений Бёртонам не позволяла совесть — их дом располагался так далеко в предместье, что до города было двадцать минут езды, а сами супруги редко ощущали потребность туда отправиться.

Их вполне устраивало сидеть дома или в саду и наблюдать, как Джорджиана сходит с ума.

Несколько дней спустя после приема у Гэдфортов Джорджиана вместе с тетей принимала в передней части дома, в загроможденной мебелью светло-желтой гостиной, гостью.

Их ближайшая соседка, миссис Клинаган, жившая в паре сотен футов по дороге, в доме, почти как две капли воды похожем на дом Бёртонов, была раздражительной дамой преклонных лет, склонной к продолжительным приступам гнева без каких-либо веских причин. Джорджиана совсем не так представляла себе идеальную собеседницу, однако непринужденные манеры миссис Клинаган в сочетании со способностью изливать нескончаемый безумный поток местных сплетен делали ее общество чуть более чем выносимым, иногда даже немного забавным. Несчастные жертвы злословия миссис Клинаган были по большей части друзьями и знакомыми Бёртонов и Джорджиану не интересовали, поэтому она занимала себя тем, что теребила потертую обивку своего кресла и подсчитывала волоски в усах у гостьи, однако, когда подали чай, она расслышала в разговоре имя Кэмпбеллов и немедленно прислушалась.

— Говорят, младшая дочка доставляет им массу хлопот. Капризная, неуравновешенная особа. Подвержена истерикам. Здесь помогло бы хорошенько надрать уши, но это теперь, оказывается, уже не в моде. Прошлым летом мистер Грэндж — вы его знаете, тот, у которого зоб и всего две пары сапог, — так вот, он утверждал, что видел ее у себя на старой мельнице в компании этих ее отвратительных приятелей, и они были… — тут миссис Клинаган подалась вперед, словно боясь, что ее плохо расслышат в практически пустой комнате, — полуголые.

Миссис Бёртон это сообщение, похоже, повергло в ужас, а Джорджиана тут же представила себе Фрэнсис без одежды и покраснела до кончиков ушей.

— Да уж, тут есть от чего краснеть, милая моя, — заметила миссис Клинаган с крайне удовлетворенным видом. — Род Кэмпбеллов — весьма старый и чрезвычайно почтенный. Лорд Кэмпбелл — человек военный, имеет множество заслуг. Как я понимаю, он часто бывал в Вест-Индии и из одной такой поездки вернулся с леди Кэмпбелл. Ну что же, честно признаюсь, шум тогда поднялся изрядный. Окружение лорда Кэмпбелла к его жене уже привыкло, но семья точно отреклась бы от него, не успей он к тому времени вступить в права наследования. Там слишком много денег на одну семью, и вот мое мнение — я бы постеснялась держать в своих руках такое состояние. Их имение, Лонгвью, просто потрясающее. По моему мнению, равных ему не найдется во всем графстве, а люди утверждают, что похвалу от меня заслужить не так-то легко. Я никогда не была высокого мнения о леди Кэмпбелл и так и не смирилась с ее появлением здесь, подобно остальным, но, говорят, они устраивают совершенно невероятные праздники и званые вечера. На мой взгляд, праздники — это довольно вульгарно, и меня на них, к счастью, никогда не приглашали, однако, как бы то ни было, в последнее время Кэмпбеллы стали закатывать их все реже. Их старшая дочь, Эленор, вышла замуж лет пять назад — говорят, девушка приятная во всех отношениях. Фрэнсис Кэмпбелл, должно быть, одного возраста с вами, мисс Эллерс, может, на год-два старше. Какая досада, что она, по всей вероятности, доведет семью до беды.

— Человек, обладающий более живым характером, нежели ваш, вовсе не обязательно доведет кого-то до беды, — сказала Джорджиана резче, чем намеревалась.

Миссис Бёртон бросила на племянницу осуждающий взгляд.

— Ах, вот как? — Миссис Клинаган прищурилась, глядя на Джорджиану, и снова подалась вперед, явно наслаждаясь ситуацией. — Вы с ней подружки, мисс Эллерс?

— Джорджиана и мисс Кэмпбелл познакомились на званом вечере на прошлой неделе, — заволновавшись, вмешалась миссис Бёртон. — Назвать их подружками сложно, к тому же я уверена, что, если бы Джорджиана стала свидетельницей неподобающего поведения со стороны мисс Кэмпбелл, она благоразумно прекратила бы общение с ней, не нарушая конечно же приличий, однако незамедлительно.

Джорджиана со стыдом вспомнила коньяк, платья с рюшами и нарисованные сурьмой лихие усики.

— Вам лучше держаться от нее подальше, мисс Эллерс. В городе предостаточно леди с хорошими связями, чье общество, уверена, доставит вам радость. К примеру, я знаю компанию дам, которые собираются каждую субботу выпить чая и поиграть в карты. И все это они проделывают, — миссис Клинаган многозначительно подняла свои кустистые брови, — одетыми.

Джорджиана подумала, что подругам миссис Клинаган толика наготы во время партии в карты пошла бы только на пользу, однако лишь сдержанно улыбнулась в ответ.

По правде говоря, она готова была отдать весь чай Англии за возможность снова увидеть Фрэнсис. В минуты уединения она снова и снова воссоздавала в воображении их встречу; она даже начала придумывать разговоры, которые могли бы у них состояться в дальнейшем, новые встречи, на которых Джорджиана изумляла бы Фрэнсис своим умом и обаянием, и они клялись в вечной дружбе, изобретала приключения, которые они переживут вместе. Фрэнсис наверняка откроет ей дверь в мир всевозможных роскошных празднеств и чарующих увеселений, но что куда важнее — станет ее соучастницей в преступных похождениях. Ее наперсницей. Ее командиром.

В своих фантазиях Джорджиана заходила так далеко, что даже рисовала в воображении красавца брата, будущего лорда Кэмпбелла, человека веселого и приятного, за которого она выйдет замуж, навеки связав себя с Фрэнсис узами сестринства. Они будут вместе кататься верхом по продуваемым ветрами пустошам; помогая Джорджиане выйти из кареты, муж будет задерживать ее руку в своей чуть дольше, чем необходимо; они не будут хвастаться своим богатством и после свадьбы большую часть времени станут проводить в долгих поездках по далеким краям и ограничатся лишь двумя, может быть, тремя загородными особняками.

Неожиданная новость о том, что у Фрэнсис есть только старшая, уже замужняя сестра, заставила эту мечту померкнуть, но не исчезнуть. Вдруг у мисс Кэмпбелл есть удалой кузен? Друг детства, недавно вернувшийся с какой-нибудь отвратительной войны? Если подумать, сгодится даже молодой дядя, главное, чтобы руки у него были крепкие и голова не совсем лысая.

Разговор меж тем перешел на ремонт близлежащего моста, и Джорджиана, не будучи ни инженером, ни безнадежной занудой, решила, что можно снова не слушать. Главным вопросом для нее теперь было — каков шанс снова встретиться с Фрэнсис с учетом страстной приверженности Бёртонов к сидению в четырех стенах и укладыванию в постель в половине десятого? Миссис Бёртон заверяла, что летом недостатка в развлечениях не будет, но Джорджиана уже получила достаточное представление о бёртоновском календаре светских мероприятий, и повода для надежд он не давал. Джорджиане не приходило на ум никакого способа возобновить знакомство с Фрэнсис, кроме как отправить ей письмо, но она почти не представляла, что следует писать.

Дорогая мисс Кэмпбелл, мне доставило огромную радость наше недавнее пьяное переодевание, надеюсь, в будущем мы сможем предаваться ему регулярно.

Искренне ваша, Джорджиана Эллерс

Нет, пожалуй, этого она писать не будет.

Когда чай был выпит (Джорджиана начала подозревать, что чашка миссис Клинаган неким магическим образом наполняется сама — так долго та не могла ее осушить) и гостья отправилась домой, миссис Бёртон смерила племянницу обвиняющим взглядом:

— Не думай, что я не заметила тебя с мисс Кэмпбелл, Джорджиана. Чем вы, во имя всего святого, занимались, спрятавшись наверху?

— О, мы вели глубокомысленные беседы, тетушка. Беседы… культурного свойства.

— Беседы культурного свойства? И о какой же это культуре, позволь спросить, вы беседовали?

— О культуре потребления спиртного, — ответила Джорджиана, глядя на тетю с самым серьезным видом. — Она, понимаете ли, стала бичом нашего общества. Люди падают мертвецки пьяные прямо на улицах — срываются сделки, рушатся судьбы. Я слышала, что Темза почти на семьдесят процентов состоит из джина.

— Ах, Джорджиана, ну конечно же такого не может быть, — фыркнула миссис Бёртон, но потом задумалась. — Или может?

— Вероятность этого не исключается, — загадочно сказала Джорджиана.

Миссис Бёртон вздохнула:

— Я знаю, тебе здесь иногда тоскливо, но уверяю, будут еще праздники и званые ужины. Запасись терпением. У тебя еще появится достойная компания — леди и джентльмены, о которых не ходит так много слухов, как о мисс Кэмпбелл. Остерегайся ее, Джорджиана. Она занимает чрезвычайно высокое положение, что правда, то правда, но это лишь означает, что ей больнее будет падать.

— О, не волнуйтесь, — сухо ответила Джорджиана. — Я буду самым внимательным образом отслеживать все проявления безнравственного поведения и случаи внезапного обнажения, когда Гэдфорты устроят следующий прием в честь приобретения новых обеденных скатертей.

— Не стоит грубить, Джорджиана. Я сказала все, что хотела. А теперь, — миссис Бёртон натянуто улыбнулась в попытке восстановить дружеские отношения с племянницей, — я принесу свою вышивку, а ты можешь наконец начать свою. У меня есть прелестный рисунок с ужасно милыми херувимчиками, и я думаю, тебе он понравится.

Остаток вечера они провели в молчании. Миссис Бёртон оно, возможно, казалось мирным и уютным. Она не подозревала, что Джорджиана захотела вогнать себе иголку в глаз и дальше в мозг, едва увидев ужасающих ухмыляющихся ангелочков, которых ей предстояло увековечить в вышивке. Она немного завидовала мистеру Бёртону, которому удавалось спасаться от причуд своей жены постоянными прогулками «для здоровья»; встреча со свежим воздухом была назначена у него каждое утро и каждый вечер, но променады учащались, когда его супруга пребывала в особо разговорчивом или раздраженном настроении, а идеи новых увлекательных маршрутов приходили ему в голову спонтанно, прежде чем миссис Бёртон успевала закончить фразу. Он вернулся из своего последнего похода — Джорджиана подозревала, что острую необходимость оного мистер Бёртон осознал, услышав о предстоящем визите миссис Клинаган, — как раз к ужину.

— Какая жалость, что вы ее не застали, мистер Бёртон.

— Миддлтоны посадили подсолнухи, — ответил дядя, в известной мере игнорируя супругу.

Та этого не заметила:

— Подсолнухи! Ну что же, надеюсь, они будут за ними приглядывать. Пошлые это растения — когда они слишком вырастают, то напоминают мне любопытных зевак, из тех, что строят глазки через забор.

Джорджиана попыталась выкинуть эту реплику из головы и сосредоточиться на процессе потребления пищи, но безуспешно. Она отложила нож и вилку.

— Как вы думаете, мистер Бёртон, подсолнух — самый развратный цветок на свете?

Мистер Бёртон поперхнулся элем и надолго закашлялся. Джорджиана выжидающе смотрела на дядю.

— М-м… Полагаю, да, — наконец ответил он.

— Я многие цветы нахожу чрезмерно вызывающими, — заявила миссис Бёртон, дернув плечом. — Что-то в них есть крайне вульгарное.

— Полностью с вами согласна, — непринужденно ответила Джорджиана, снова взяла столовые приборы и углубилась в цыпленка. — Нужно их запретить.

— Запретить? — в тихом ужасе переспросил мистер Бёртон. — Запретить цветы? Запретить главное украшение земного мира?

Джорджиана притворилась, что старательно обдумывает вопрос.

— Ну если не запретить, то хотя бы периодически постригать. Придавать им более приемлемые формы.

— Да, это было бы неплохо, — согласилась миссис Бёртон.

Супруг взирал на нее в ошеломлении.

— Знаете, однажды я видела цветок… по форме совершенно как мужской… — заметила девушка.

— Джорджиана! — вскричала миссис Бёртон.

— Цилиндр, тетушка. Честное слово! Иногда я прямо поражаюсь, что у вас на уме.

Остаток ужина прошел в ледяном молчании.

К счастью для Бёртонов, вскоре произошло событие, которое отвлекло Джорджиану от привычки мучить их за едой. Несколько дней спустя миссис Бёртон торжественно вошла в столовую, где ее племянница одиноко сидела с книгой в руках, вдыхая запах мебельного лака и наблюдая за танцем пылинок в солнечных лучах. В высоко поднятой руке тетя сжимала письмо.

— Это от мамы? Или от папы? — спросила мгновенно повеселевшая Джорджиана, вскакивая с места.

— Ах нет, милая, прости, нет, но я не сомневаюсь, что они напишут сразу же, как им позволят обстоятельства.

Джорджиана снова опустилась на стул, чувствуя в груди свинцовую тяжесть. Она понимала, что нищей сироткой ее назвать трудно — она не клянчила мелочь на улице, не боролась с некормленым медведем на лондонском мосту, чтобы заработать на скудный ужин, — но хорошо бы родители хоть иногда давали знать, что помнят о существовании дочери. И вообще, ее бросили в самом унылом графстве во всей Англии… рукопашная схватка с медведем, возможно, привнесла бы в ее жизнь приятное разнообразие.

Миссис Бёртон подошла к столу и положила перед племянницей предмет, пробудивший в ней столько надежд. Джорджиана взяла письмо в руки — бумага оказалась неожиданно высокого качества.

— Это приглашение, — сказала она, стараясь читать как можно быстрее. — На прием… а кто такие Вудли?

— Чудесная семья! У них дочка твоего возраста. Я не имею удовольствия знать их лично, но я упоминала в разговорах, что у нас гостит славная юная леди, которая нуждается в компании, и им, вероятно, передали… — Тут миссис Бёртон внезапно вспомнила о чем-то и в отчаянии всплеснула руками. — Ох, но нам же нужны новые платья, и надо что-то придумать с обувью мистера Бёртона — мы еще никогда не были на таких приемах! У них такой громадный дом и просто необъятный розовый сад.

Джорджиану охватила нервная дрожь, но куда сильнее были радость, надежда и волнение: громадный дом с необъятным розовым садом был самым подходящим местом, чтобы повстречать капризную и способную довести до беды мисс Фрэнсис Кэмпбелл.

Глава 3

Миссис Бёртон, печально известная своей способностью поднимать переполох по малейшему поводу, перед лицом настоящих трудностей являла собой зрелище поистине незабываемое. Для платьев заказали новую ткань — простой муслин цвета слоновой кости, хотя миссис Бёртон упорно предлагала чуточку украсить его кружевами, — для волос изготовили новые ленты, а накануне званого вечера Джорджиана даже стала свидетельницей того, как мистер Бёртон стоял не шевелясь с газетой в руке, позволяя супруге подравнивать его усы портновскими ножницами.

На протяжение всей тряской поездки в карете тетушка болтала, не закрывая рта, и в какой-то момент Джорджиана почувствовала непреодолимое желание распахнуть дверцу и изящно вывалиться в кусты живой изгороди, просто чтобы спастись от надоедливой родственницы. К счастью, когда они добрались до места назначения, миссис Бёртон сама себя заговорила до полного изнеможения, и они в благоговейном молчании проследовали по подъездной аллее самого большого особняка из всех, какие Джорджиане доводилось видеть. Мистер Бёртон пребывал в полудреме и, казалось, впечатлен не был.

По телу Джорджианы пробежала дрожь волнения, когда она вошла в передний вестибюль, стараясь вертеть головой как можно осторожнее, чтобы ее изумление не было столь заметно. Один только этот зал был столь огромен, что оставалось загадкой, как хозяевам удалось наполнить его гостями, однако они справились с задачей — по меньшей мере полсотни человек учтиво смеялись, обмахивались веерами, звенели бокалами и весело окликали замеченных в толпе друзей. Огромный гобелен, изображающий библейского вида сражение, красовался над изогнутой лестницей, украшенной сверху чем-то, напоминающим фамильный герб, а над головами собравшихся нависала явно изнемогающая от хрусталя люстра.

Джорджиана задумалась, не приходятся ли хозяева дома бедными родственниками Господу Богу.

Мистер и миссис Бёртон замешкались на входе — возможно, увлекшись подсчетом розовых кустов, — и Джорджиана, уловив момент, оторвалась от них, смешалась с блестящей толпой и тут же взяла себе бокал. Да, никакого сравнения с праздником в честь картины у Гэдфортов: платья здесь шуршали шелком и сверкали отделкой, шампанское лилось рекой, а джентльмены были с прическами и в накрахмаленных рубашках.

На то, чтобы одеться и подготовиться к этому вечеру, у Джорджианы ушло три часа. Горничная Эммелина приложила все возможные усилия, чтобы каждый локон был на своем месте, каждая лента должным образом завязана и заправлена, и, закончив, застенчиво улыбнулась отражению Джорджианы в зеркале. Сама Джорджиана ничего особо воодушевляющего в этом отражении не находила — она знала, что ее темно-русые волосы чересчур тусклые, а бледное лицо усыпано отвратительными мелкими веснушками, — но признала, что постаралась и, пожалуй, добилась самого благопристойного результата за всю свою жизнь.

Однако дом Вудли был таким пугающе роскошным, что даже после всех длительных приготовлений Джорджиане казалось — с тем же успехом она могла облачиться в наряд из кухонных полотенец. Прокладывая путь в толчее, она то и дело одергивала платье и поправляла волосы, достигая тем самым результата противоположного желаемому и приводя себя в еще больший беспорядок. И хотя никто не задерживал на ней взгляд — да и вообще не смотрел на нее, — Джорджиане казалось, что все присутствующие уже оценили ее и сочли неимущей; того и гляди кто-нибудь ткнет в нее пальцем, воскликнет: «Господи Боже, смотрите, бедная маленькая девочка со спичками!» — и сочувственно бросит ей под ноги горсть монеток.

Преодолев длинный коридор, увешанный величественными картинами и уставленный мраморными бюстами почтенных особ, которые, казалось, все страдали запором, Джорджиана добралась до бального зала и двинулась вдоль стены, старательно избегая столкновений с танцующими и выпивающими. В этой комнате собралось столько красивых мужчин и женщин, сколько девушка не видела за всю свою жизнь, и в свете свечей они словно сияли; трудно было воспринимать их как индивидуумов — гости сливались в единую элегантную массу: ладоней, касающихся обтянутых тонкими перчатками запястий, лакированных каблуков, щелкающих по мраморному полу, и красиво очерченных губ, склоняющихся к изящным раскрасневшимся ушам.

Казалось, все присутствующие здесь были в той или иной степени Значительными Лицами. И похоже, никто из этих лиц ни разу в жизни не испытывал скуки дольше десяти секунд. Джорджиана чувствовала себя как умирающий от голода человек, явившийся на пир.

Несколько гостей вежливо кивнули девушке, и она робко кивнула в ответ, подозревая, что вскоре будет вынуждена вернуться туда, откуда начала свой путь, и воссоединиться с Бёртонами, но тут внезапно увидела Фрэнсис. Та стояла у раскрытой застекленной двери в сиянии светильника и выглядела еще великолепнее, чем в прошлый раз. Тогда она пряталась в темном, унылом коридоре дома Гэдфортов, теперь же пребывала в своей стихии — в платье, переливающемся тончайшими оттенками зеленого и золотого, и с бокалом вина в руке.

Фрэнсис оживленно болтала с компанией юношей и девушек, таких лощеных и дружных на вид, что Джорджиане было страшно даже приблизиться, не то что заговорить с ними — вдруг оскорбят или плюнут в лицо?

Охваченная нерешительностью, Джорджиана развернулась, намереваясь сделать еще круг по залу, чтобы набраться храбрости, но тут услышала, как Фрэнсис зовет ее по имени. Она почти не повысила голос, однако эти четыре слога мгновенно прорвались сквозь гомон толпы и музыку и достигли ушей Джорджианы, как звук свистка достигает ушей собаки.

Зардевшись от волнения, Джорджиана подошла к беседующим.

— Вы только посмотрите! — Фрэнсис, казалось, была искренне рада. — Моя бывшая благоверная!

Джорджиану представили всем по очереди. Мисс Сесилия Дагрей была высока, бледна и необычайно хороша собой — гиацинтово-синие глаза, нежная округлость губ; она напоминала кобылицу масти паломино. Мисс Джейн Вудли, дочь хозяев дома, была низкого роста, темнее волосами и проще лицом, приземистого телосложения и словно бы нарисована более крупными мазками, нежели мисс Дагрей; руку Джорджиане она пожала сухо, с настороженным лицом.

Джентльменов в компании было двое. Первый, мистер Джонатан Смит, весьма раскованный в манерах, эффектным жестом откинул назад прядь пшеничных волос, упавшую ему на глаза, когда он наклонился поцеловать Джорджиане руку. Второй, мистер Кристофер Кроули, щеголял нафабренными усами и был облачен в сюртук безобразного алого цвета; он лукаво подмигнул Джорджиане, от удивления чуть не забывшей сделать реверанс. Мистер Кроули напомнил ей пирата из недавно прочитанной книги. Джорджиана даже слегка забеспокоилась — вдруг он сейчас наставит на нее шпагу и заберет все ее шпильки?

Никто пока что не изъявил намерения в нее плюнуть.

Фрэнсис и ее друзья возобновили прерванный разговор, а Джорджиана охотно слушала, радуясь первоклассной компании и тому, что стала ее частью, но при этом не на шутку переживая, что если сама откроет рот, то сморозит какую-нибудь несусветную глупость о погоде или жизненном цикле лягушки.

— Нет, говорю вам, если мистер Уизерби еще раз вот так посмотрит на меня искоса в воскресенье, я во всеуслышание провозглашу его извращенцем и всей пастве сообщу, что, когда во время службы я поменяла позу, он пытался поглазеть на мои лодыжки, — веселила всех Фрэнсис. — По правде говоря, неудивительно, что я так редко бываю на службе — одного этого достаточно, чтобы толкнуть женщину в любящие объятия дьявола. Когда он пялится на меня, произнося молитву о семье и супружеском долге, я вижу, о чем он мечтает, — сделать меня своей женой, чтобы я раздалась в талии, нарожала ему целый выводок детей, раздвигала перед ним ноги лишь раз в году сугубо ради продолжения рода и на протяжении всего действа истово думала о Господе нашем.

Джорджиана поперхнулась вином и, рассыпавшись в еле слышных извинениях, приняла от мистера Кроули платок с монограммой.

— Ну если не достопочтенному викарию, то кому еще пялиться на эти лодыжки? — осведомился мистер Смит с фамильярностью, которая заставила Джорджиану предположить, что сам он был бы весьма не прочь узреть упомянутые части тела. — Я слышал достаточно сплетен, но хотел бы обратиться напрямую к их источнику.

— Я воздержусь от комментариев. — Фрэнсис отпила из бокала и усмехнулась женской части компании.

Джорджиана хотела бы знать, о чем она умолчала, чтобы иметь возможность многозначительно улыбнуться, как это сделала мисс Дагрей. Мисс Вудли лишь еле слышно фыркнула.

— Так кто этот счастливчик? — спросил мистер Кроули. — О Фрэнсис, только не говори, что это тот надутый высокомерный франт — неподражаемый мистер Рассел?

— Ты сам такой же надутый, Кристофер, и ты это знаешь, — парировала Фрэнсис. — И ради всего святого, ты носишь бархат в июне. Немного скромности пошло бы тебе на пользу.

— Что ж, ты права, но мне хватает благородства и деликатности признавать все свои многочисленные достоинства и редкие недостатки, — заметил мистер Кроули, похоже, ничуть не оскорбившись. — А вот он делает вид, что не имеет ни малейшего представления о причине своего скромного необъяснимого обаяния — обо всех двадцати тысячах причин в год, — и напускает на себя в высшей степени изумленный вид всякий раз, когда очередная мамаша подкатывает к нему с выводком дочерей, которые чуть ли не в обморок валятся у нее за спиной. Он таким был еще в Итоне. И к тому же, — добавил мистер Кроули самодовольным голосом человека, которому ведома страшная тайна, — он затащил Китти Фазеринг в постель.

Леди дружно ахнули. Джорджиана поняла, что вытаращила глаза, и не без труда придала им более или менее подобающее выражение.

— Никуда он ее не затаскивал, и ты это знаешь! — отрезала Фрэнсис. — Китти Фазеринг, скорее всего, свалилась пьяная в отцовской конюшне и заснула, заключив в нежные объятия какого-нибудь хорошенького пони и приняв его за Джеремайю из-за цвета челки.

— А также запаха, — добавил мистер Кроули, отпивая из своего бокала.

— Мисс Эллерс, вам, наверное, чудовищно скучно слушать, как мы разговариваем о незнакомых вам людях, — сказал мистер Смит. — Мистер Рассел большую часть года проводит в каком-то жутком городке в центральных графствах, но почти каждое лето приезжает сюда с семьей и товарищами поохотиться. Должен признаться, я удивлен, что сегодня его здесь нет.

Джорджиана, взволнованная тем, что к ней так просто обратились напрямую, лишь улыбнулась.

— Да здесь он, — неохотно заметил мистер Кроули. — Я видел его в саду с кучкой прихлебателей, когда вышел покурить.

— Ну и ну! И ничего, значит, никому не говорил! — очаровательно насупила брови Фрэнсис.

Мисс Вудли весело рассмеялась:

— Побоялся, что тебя обскачут, Кристофер?

— Хорошо, хорошо, давайте окажем ему теплый прием, а заодно дадим бедной Фрэнни возможность думать о чем-то еще, помимо Господа, когда она в следующий раз раздвинет ноги перед случайным батраком с фермы, — сказал мистер Смит, увлекая Фрэнсис к двери.

Фрэнсис попыталась игриво стукнуть его веером.

У мисс Вудли по-прежнему было такое лицо, словно она мечтала оказаться где угодно, только не здесь. «Прискорбно, — подумала Джорджиана, — ведь это ее прием».

Ей еще никогда не доводилось слышать столько недвусмысленных упоминаний прелюбодеяния — родители стыдливо избегали касаться этого предмета. Упомянули они о нем лишь единожды, когда Джорджиана увидела двух охваченных страстью свиней, как об «особых объятиях». Джорджиана пыталась делать вид, будто ее ни в коей мере не смущает пребывание в обществе молодых людей, сквернословящих и похабничающих, словно толпа бывалых матросов. Секс для нее был тем, что происходит за закрытыми дверями, в ветхих супружеских кроватях или в темных недрах домов терпимости; в романах он случался после того, как повествование завершалось, в самых пикантных книгах автор иногда коротко упоминал о нем и тут же менял тему из соображений пристойности, но нельзя же во всеуслышание рассуждать об этом на званом вечере, словно о погоде или ценах на масло.

Компания направилась в роскошный внутренний двор — Джорджиана шла позади всех, сжимая в руке бокал и стараясь не привлекать к себе внимания. Ей казалось, что в любое мгновение новые знакомые могут дружно спросить, с какой стати она таскается за ними, как безмозглый утенок. Несколько юношей — скорее всего, сверстников Джорджианы или чуть старше — расселись вокруг фонтана, распустив галстуки и громко, безудержно хохоча. Когда Джорджиана с компанией подошла поближе, один из них перегнулся спиной вперед через бортик и подставил раскрытый рот под водяную струю; поперхнулся, закашлялся и расплылся в ухмылке, к одобрению товарищей. Если учесть, что украшавшая фонтан обнаженная женская статуя выглядела так, словно испускала струю из самого неподходящего отверстия, нетрудно было предположить, что именно так позабавило молодых людей.

Один из них не смеялся — собственно говоря, он улыбался такой вежливой улыбкой, какую обычно нацепляют на лицо, встречаясь с зубным врачом или выслушивая подробный отчет о банковской сделке. Костюм у него был простой — сочетание белоснежно-белого с темно-синим, — а руки по-военному заложены за спину; если присмотреться, можно было заметить, что молодой человек чрезвычайно зажат, он просто излучает напряжение, являя полную противоположность своим товарищам, развалившимся в позах почти горизонтальных. Он был высок и смугловат — возможно, индийская наследственность, подумала Джорджиана, хотя имевшегося у нее опыта было недостаточно для точной классификации, — а не по моде длинные курчавые волосы были небрежно стянуты сзади. Взгляд больших карих взгляд был опущен — это придавало незнакомцу вид замкнутый и меланхоличный, — а подбородок настолько резко очерчен, что Джорджиане подумалось: коснувшись его, можно пораниться.

Тут она изумилась, как ей вообще пришла в голову мысль его коснуться.

В то время как остальные встретили компанию Джорджианы радостными криками, печальный джентльмен отвесил учтивый поклон и развернулся в сторону сада.

Главным красавцем и заводилой в компании юношей был конечно же мистер Джеремайя Рассел: высокий, статный, бледнокожий, с классическими чертами лица и искусно завитыми светлыми волосами. Джорджиана задумалась, усилия скольких слуг были потрачены на один только локон, очаровательно спадающий на левый глаз. В том, что Фрэнсис сильно увлечена мистером Расселом, не было никаких сомнений — пока все пожимали и целовали друг другу руки, она не сводила с него глаз, а когда его губы коснулись кончиков ее пальцев, неожиданно манерно захихикала.

— А это кто же? — воскликнул мистер Рассел, посылая чарующую улыбку Джорджиане.

Та немедленно залилась краской.

Несмотря на переизбыток завивки, он определенно был весьма хорош собой.

— Это очаровательная мисс Джорджиана Эллерс, — сказала Фрэнсис. — Я обнаружила ее на одном чудовищном приеме, где она пряталась в дырке в стене, и она превратила невозможный вечер в выносимый. Она новенькая, Джеремайя, гостит у дяди с тетей неподалеку.

— В дырке в стене? — Мистер Рассел окинул Джорджиану оценивающим взглядом, вскинул бровь и слегка улыбнулся. — Ничего себе. — Затем он снова обернулся к Фрэнсис. — Не желаете ли вы покурить кое-чего особенного, мисс Кэмпбелл? Мы тут как раз раздумывали, не прогуляться ли по саду.

— Ужасный ты человек! Но думаю, я соглашусь, — широко улыбнулась ему Фрэнсис.

Джорджиана попыталась осмыслить услышанное, но не преуспела: «прогуляться по саду» в этой компании явно означало не то, что она думала.

— Мы все не против, — многозначительно заметил мистер Кроули, и компания без лишних слов направилась в глубину сада.

Остались лишь мисс Вудли — скорчив гримасу, она отмахнулась — и несколько приятелей мистера Рассела. Заметив, что курчавый джентльмен с ними не идет, Джорджиана немного огорчилась.

Целью их путешествия оказался небольшой благоухающий розарий, со всех сторон окруженный живыми изгородями и невидимый из дома. Самые широкие тропинки в саду были подсвечены мигающими фонарями, однако стоило нырнуть в просвет между кустами, как вокруг воцарился синеватый вечерний полумрак. Они расселись на прохладных каменных скамьях, мужчины посмеивались над шуткой, которую Джорджиана не расслышала, и почти не различали друг друга в сумерках, пока кто-то не зажег спичку.

Джорджиана уже начала гадать, что же они будут курить, когда рядом с ней разгорелась трубка, и державший ее человек исчез в облаке густого дыма. С замиранием сердца и легкой тревогой Джорджиана следила за тем, как трубка переходит из рук в руки, попадает к сидящему слева мистеру Смиту — и вот она уже у нее. Джорджиана совершенно не представляла, что ей делать, она видела, как курят отец и дядя, но даже помыслить не могла, чтобы ей самой позволили взять в рот нечто настолько двусмысленное. И к тому же, в отчаянии недоумевала девушка, что такого особенного именно в этом курительном приспособлении?

Джорджиана в нерешительности смотрела на трубку. Тут к ней повернулся Джеремайя, сидевший с Фрэнсис.

— Поторапливайтесь, мисс Эллерс, — произнес он, мастерски изображая строгую гувернантку.

Фрэнсис рассмеялась.

— Я не уверена, что это… — начала Джорджиана, но Фрэнсис оборвала ее, усмехнувшись и встряхнув локонами:

— Вас, разумеется, никто не обязывает, но я не сомневаюсь, что вам понравится, Джорджиана. По правде говоря, я готова поспорить на что угодно. Если вам не понравится, я… да просто отдам вам ключи от моего дома, и въезжайте туда хоть сегодня — как вам такое?

Джеремайя со смехом взял Фрэнсис под руку; она с явным удовольствием повернулась к нему и шепнула что-то, чего Джорджиана не уловила.

В отчаянии она бросила взгляд на мистера Смита.

— Я не… — прошептала Джорджиана. — То есть я никогда не…

Увидев его заговорщическую ухмылку, она не могла не улыбнуться в ответ.

— Просто поднесите к губам и вдохните, — невозмутимо пояснил молодой человек, поднося трубку ко рту девушки. — Задержите дым в груди как можно дольше и только потом выдыхайте. Постарайтесь не кашлять, — добавил он строго. — Иначе вы меня смутите.

Джорджиана сделала, как было велено, и, хоть к глазам и подступили слезы, сумела, не поперхнувшись, передать трубку дальше — мисс Дагрей. С немалым изумлением она наблюдала, как Сесилия сделала три глубоких вдоха и выдоха с такой невозмутимостью, словно просто наслаждалась свежим воздухом.

Заметив, что Джорджиана смотрит на нее, мисс Дагрей благожелательно улыбнулась:

— Фрэнсис сказала, что вы гостите у тети с дядей. А ваши родители тоже?

Мисс Дагрей была настолько прекрасна, что Джорджиана не сразу сообразила, что от нее ждут ответа.

— О… нет. Моей матери нездоровится — мигрень, — и они с отцом уехали на побережье, где воздух лучше, — объяснила она. Кончики пальцев странно онемели, и это было довольно приятно. — Если честно, я думаю, они устали от оков родительства.

Джорджиана еще никогда не произносила этого вслух — да и думать себе об этом почти не разрешала — и понятия не имела, что заставило ее совершить признание сейчас, перед абсолютно чужим человеком. Она определенно чувствовала некую легкость в мыслях и заключила, что особенным свойством наполнявшего трубку вещества была способность расслаблять курильщика до такой степени, чтобы он мог спокойно изрекать любые глупости. Джорджиана отметила, что стоило набрать полные легкие густого ароматного дыма, как все происходящее вокруг перестало казаться одиозным. Женщины курят? Прекрасно. Безнадзорные юнцы и юницы прячутся в темном саду, усаживаются так, что трутся коленями и плечами? Дело житейское.

— Ах вы, бедняжка! — Мисс Дагрей покачала головой, похоже, с неподдельным сожалением. — Вот, возьмите еще.

Почему бы и нет — хуже не будет. Чем больше дыма вдыхала Джорджиана, тем ничтожнее казались ее беды, пока тот факт, что ее родителям наскучила единственная дочь и они бросили ее ради морских видов, не начал казаться какой-то пустячной неурядицей.

Фрэнсис и Джеремайя устроились на одной скамье и разговаривали вполголоса, что свидетельствовало о взаимной привязанности и доверительности; он взял ее руку в свою и, как заметила Джорджиана, нежно поглаживал изогнутым указательным пальцем ладонь девушки. Наблюдая за ними, Джорджиана почувствовала, как что-то кольнуло ее изнутри — вероятно, смущение от того, что она стала свидетельницей столь интимного зрелища, но также смутное чувство, похожее на зависть. Фрэнсис была столь неприкрыто счастлива, будучи помолвленной с любимым человеком, — такое дается судьбой далеко не всем.

Джорджиана тайком перевела взгляд на сидящих рядом юношей. Безымянные друзья Джеремайи были хороши собой и явно состоятельны, но в них чувствовалась какая-то душевная черствость, какая-то раздражавшая Джорджиану безалаберность. Она никогда не обращала особого внимания на мужчин, и мужчины платили ей той же монетой — отпрыски родительских друзей не годились ни для флирта, ни для брака, ни для каких-либо страстей за пределами карточного стола.

Мистер Джонатан Смит был весьма любезен, однако Джорджиана подозревала, что он расположен к Фрэнсис, несмотря на полную безнадежность этой затеи; сейчас он разговаривал с одним из приятелей мистера Рассела, то и дело посматривая на нее. Мистер Кроули Джорджиану, по правде говоря, немного пугал — он постоянно подкручивал свои усы, судя по всему, не подозревая, что в книгах это главная отличительная черта злодея. Мистер Рассел, в данный момент исследующий тыльную сторону запястья Фрэнсис, был, несомненно, недоступен. Мысли Джорджианы обратились к курчавому незнакомцу, оставшемуся у фонтана, теперь ее всецело занимал он, немного угрюмый, молчаливый и оттого особенно загадочный. По сравнению с остальными друзьями Джеремайи — один из которых пытался курить трубку левой ноздрей, — он выглядел в высшей степени перспективно.

Правда заключалась в том, что никто в радиусе ста футов и не подумал бы счесть Джорджиану достойной партией. Никто даже не взглянул бы на столь малозначимую персону, если только ее родители не ухитрились со времени их последней встречи обзавестись землей, наследством и титулами. Поверхностная дружба с Фрэнсис, пребывавшая в зародышевом состоянии, пока что была главным достижением Джорджианы в области обретения связей; даже если она увлечется кем-нибудь из присутствующих джентльменов, то рассказать о своих чувствах не сможет — ее лишь поднимут на смех.

Да и возможность оказаться оплеванной Джорджиана не спешила полностью исключать.

— А кто был тот джентльмен с мистером Расселом у фонтана? — все-таки спросила она Сесилию, безуспешно пытаясь подпустить в голос небрежности. — Такой темный, курчавый?

— А, это, кажется… как его, Паксли? Хексли? Точно, Хаксли. Друг семьи Расселов, живет в Хайборне. Мать у него откуда-то из-за границы, вечно забываю….

— Из Индии? — предположила Джорджиана.

— Точно! Какая вы умница. Из Индии. Из какой-то невероятно богатой тамошней семьи, занимаются они вроде бы… вспомнила, торговлей. Новые деньги, хотя я уверена, у его отца и до женитьбы было изрядное состояние. Раньше он приятельствовал с Джеремайей, но потом надолго пропал. Сейчас он какой-то тихий, хотя так точно было не всегда… Говорят, он сказочно богат, но так про всех говорят. И еще он добрый, — добавила Сесилия, подумав.

Тут ей пришлось отвлечься на фляжку, переданную мистером Смитом.

— А семейство Хаксли… — снова начала Джорджиана.

— Хаксли? — с недобрым смехом перебил один из друзей мистера Рассела. — Здесь вам нечего ловить, барышни. Слово «веселье» уже много лет как исчезло из словарного запаса этого паренька. Для него самая потешная шутка — повязать галстук не в тон чулкам.

Он перехватил фляжку — Джорджиана так и не успела глотнуть — и снова повернулся к своим приятелям.

— Он почти всегда выглядит таким печальным, — нахмурившись, проговорила Сесилия. — Словно у него лошадь умерла.

— А может, у него действительно умерла лошадь? — предположила Джорджиана.

— У меня когда-то была чудесная лошадь, — мечтательно закатила глаза Сесилия. — Ее звали Гестия. Я доверяла ей все свои секреты, и я правда верю, что она меня слушала. Редко когда можно найти того, кто по-настоящему поймет твою душу, будь то человек или зверь.

Джорджиана присмотрелась к собеседнице, пытаясь понять, шутит та или нет. Вид у Сесилии был несколько глуповатый, но при этом невероятно искренний — похоже, она и вправду вела беседы с лошадью.

— Да какая разница? — ответила Джорджиана голосом женщины, имеющей за плечами огромный опыт всевозможных амурных приключений, и Сесилия склонила голову набок и сонно улыбнулась.

Джорджиане казалось, что она смотрит на эльфийскую принцессу, прилетевшую сюда из иных миров. Ее единственным ощутимым изъяном был явный недостаток ума, но сейчас Джорджиана была не настроена осуждать кого бы то ни было — неизвестное зелье, которым была набита трубка, оказывало свое воздействие, и все вокруг стало ужасно расплывчатым.

В разговоре возникла пауза, и Джорджиана вдруг поняла, что они с Сесилией молчат уже около минуты. В окружающей атмосфере произошли некие смутные изменения — скорее всего, их измыслило искаженное куревом сознание Джорджианы, — и ей внезапно стало тесно и неловко среди всех этих людей; ее охватило внезапное нестерпимое желание бежать от компании прочь, к огням в конце сада. Свет по природе своей хороший, подумалось Джорджиане, а люди, наоборот, склонны творить зло.

С извинениями она вышла из розария и, спотыкаясь, пошла по усыпанной гравием дорожке, сохраняя на лице выражение, как она надеялась, учтивого и непринужденного интереса, сосредоточившись на мерцании фонарей — единственных источников света в сумерках.

Здесь, вдалеке от особняка, было безлюдно — прохладный вечерний воздух загнал большинство гостей под крышу, шум разговоров превратился в еле различимый далекий звук.

Джорджиана пребывала в прекрасном настроении и уже почти достигла желанной цели, когда под ногами возникли из ниоткуда гадкие каменные ступеньки. Заметив их на мгновение позже, чем следовало, она самым позорным образом споткнулась о собственный подол и полетела вниз. Перед глазами мелькнуло видение сломанных костей и ужасных ран, но, к приятному изумлению Джорджианы, она врезалась не в землю, а во что-то твердое и теплое.

— Вы спасли меня, — с чувством, хоть и не очень внятно, пробормотала Джорджиана.

Спаситель издал короткий удивленный смешок и помог ей усесться на ступеньку. Когда он устроился рядом, Джорджиана вгляделась в слабо освещенную лучами фонаря фигуру и поняла, что это не кто иной, как мистер Хаксли.

— Это вы! — громко воскликнула девушка.

Мистер Хаксли, похоже, не знал, как полагается отвечать на подобное, и лишь сдержанно улыбнулся. Вблизи — а сейчас он был весьма близко — он был, несомненно, красив, хоть и выглядел крайне утомленным. У него были самые потрясающие ресницы из всех, что Джорджиана когда-либо видела, а глаза в сумерках казались почти черными; под их пристальным взглядом девушка ощутила себя откровенно беззащитной. Она чуть было не закрыла руками лицо, но, к счастью, какой-то частью мозга успела осознать, что так выставит себя, по сути, сумасшедшей.

Тут Джорджиана поняла, что уже давно молча смотрит на молодого человека.

— Вам нравится прием?

— А? Да, очень… приятный, — ответил мистер Хаксли с таким видом, словно только сейчас сообразил, что он на приеме. Его голос не походил на мягкий голос Джеремайи Рассела. Глубокий, чуть хрипловатый, он напоминал потертый бархат.

— Уверена, этот званый вечер и в подметки не годится приемам, к которым вы привыкли, — сама не зная почему, сказала Джорджиана. — Не сомневаюсь, вы посещаете балы прусской королевской семьи, где устраивают поросячьи бега, едят экзотические фрукты и подают индеек, запеченных в цыплятах, запеченных в воробьях.

— Воробьев следовало бы разместить в центре, — невозмутимо заметил мистер Хаксли. — Индейку в воробья не засунешь.

— О! — Джорджиана почувствовала себя полной дурой, с размаху севшей в лужу. — Ну, что же, вам, конечно, виднее. У вас наверняка пятьдесят акров земли, пятнадцать тысяч дохода в год и огромная коллекция цилиндров.

Мистер Хаксли неуютно поежился. У Джорджианы сам собой раскрылся рот.

— Правда? У вас правда пятьдесят акров, пятнадцать тысяч в год и почти столько же цилиндров?

— Пятнадцать тысяч цилиндров! У меня даже и близко столько нет. Пятьдесят… от силы.

— О! — повторила Джорджиана.

Первый приступ подпитанной адреналином самонадеянности прошел, и она не представляла, что говорить дальше. Девушка задумалась: а кто-нибудь вообще на протяжении всей истории человечества знал, что говорить в неловкой ситуации? Пару мгновений спустя ее посетило вдохновение.

— Я Джорджиана Эллерс, — сказала она, протягивая руку.

— Томас Хаксли, — неторопливо ответил молодой человек, взяв ее руку в свою, — хотя моя репутация завсегдатая поросячьих бегов, похоже, меня опережает.

В мимолетном поцелуе руки, полученном в набитом людьми зале от расчувствовавшегося джентльмена — часто этот джентльмен вдвое старше тебя, и поцелуй неприятно отдает мокротой, вынуждая сразу же незаметно вытереть ладонь о мебель, — в таком поцелуе нет ничего сокровенного. Но есть что-то неимоверно интимное в том, как мучительно красивый незнакомец медленно подносит твою руку к губам в пустом саду, озаряемом лишь мигающими огнями далеких фонарей.

Увы, вышеописанный поцелуй имел место только в разгоряченном воображении Джорджианы, мистер Хаксли прочистил горло и отпустил ее руку, словно та была поражена некоей заразной болезнью.

— Простите. Не знаю, что меня побудило… — начала Джорджиана.

Мистер Хаксли отвернулся и посмотрел на лужайку. Джорджиана была рада, что в темноте он не видел, как отчаянно она покраснела. Рядом с человеком, способным непринужденно признаться в том, что имеет пятьдесят цилиндров, она чувствовала себя ущербной.

— А здесь очень даже много хорошо одетых людей, вы заметили? — внезапно и слишком громко произнесла Джорджиана. — Похоже, никому из присутствующих никогда не приходилось чистить лошадь или… или… завязывать шнурки на обуви. Они, наверное, думают, что лошади чистят себя сами — языком, как кошки, — а о существовании шнурков они вообще не подозревают. Они… они, наверное, просто сообщают, что собираются выходить, где-то далеко внизу горничная совершает какие-то таинственные действия — и вуаля, можно отправляться на прогулку!

Повисла довольно неловкая пауза. Джорджиана подумала, что так ей и надо.

— Мне нравится чистить свою лошадь, — наконец сказал мистер Хаксли. — Я нахожу это занятие довольно умиротворяющим.

— Ну еще бы! — довольно грубо ответила Джорджиана. — Это чрезвычайно умиротворяет, когда можно выбирать, чистить лошадь или не чистить. А особенно когда, даже если вы выбрали почистить лошадь, это ваша единственная работа по дому, и, выполнив ее, вы можете вернуться в кресло у камина, чтобы… не знаю… выпить ведро отличного бренди, похлопывая самого себя по плечу в награду за дневные труды.

— М-м… Вы часто чистите лошадей, мисс Эллерс? — спросил мистер Хаксли.

За время их короткого разговора он немного расслабился и теперь непринужденно откинулся на ступеньки. Джорджиана посмотрела, как его рука рассеянно перебирает волосы, и быстро отвела взгляд. Приятная рука, но не могла же одна только рука пробудить в ней столь сильное чувство.

— Ну… нет. У дяди есть для этого специальный человек.

— А, понимаю. Значит, это чисто идеологические пристрастия в области чистки лошадей, не имеющие никакой связи с реалиями вашей повседневной жизни?

Джорджиана промолчала. В чем-то мистер Хаксли ее раскусил, но совершенно необязательно в этом признаваться.

— Я почти ничего о вас не знаю, мисс Эллерс, ни из какой вы семьи, ни где живете, ни как оказались на этом приеме, среди людей, которые вам так неприятны. — Джорджиана хотела перебить, но молодой человек продолжил: — Не буду притворяться, что не разделяю некоторых ваших опасений по поводу присутствующих здесь особ, однако мне кажется, вам стоит спросить, одержимы ли они идеей величия, или, быть может, даже завести с ними для начала вежливый разговор, прежде чем окончательно записывать всех в пропащие.

Мистер Хаксли поднялся со ступенек. Джорджиана не могла отделаться от мысли, что совершила ошибку, но в своем нынешнем состоянии не могла толком сообразить, в чем эта ошибка заключалась. Ей очень не хотелось, чтобы мистер Хаксли уходил, а это могло случиться в любой момент, и Джорджиана не знала, какими словами его удержать.

— Я оставлю вас, мисс Эллерс. Полагаю, друзья вас ищут.

Неуклюже обернувшись, Джорджиана увидела Фрэнсис и Сесилию — они ковыляли по дорожке из розария и звали ее громким театральным шепотом.

— К слову, хотя поросячьих бегов я не видел никогда, однажды довелось присутствовать на утиных. Зрелище было возмутительное. На уток нацепили маленькие чепчики.

Джорджиана повернулась к молодому человеку, улыбаясь и собираясь ответить, но мистер Хаксли уже шел прочь, к гостям, отбрасывая на дорожку длинную тень.

Глава 4

Хотя миссис Бёртон и не располагала надежными доказательствами того, что племянница провела вечер в неподобающей компании за неправедными занятиями — Джорджиана присоединилась к дяде и тете в благопристойные десять часов, — она не стала слушать никаких «я просто выпила слишком много шампанского» и почти всю дорогу до дома читала Джорджиане лекцию о том, как должна вести себя леди, а также о скромности, необходимости заводить правильные знакомства и о том, что ходить без сопровождающих старшего возраста девушке недопустимо. Прислонившись лбом к выцветшей обивке кареты, Джорджиана изо всех сил старалась изображать искреннюю заинтересованность, но выглядела скорее как человек, страдающий желудочными коликами.

На следующее утро девушка проснулась поздно. Мигрень настигла Джорджиану как раз в тот момент, когда она спустилась позавтракать с дядей и тетей; последняя громко и радостно поприветствовала племянницу и подозрительно сощурилась, увидев, как та поморщилась.

Джорджиана так и не узнала, что было в трубке, но что бы это ни было — табаком оно определенно не являлось; она никогда не видела, чтобы дядя, покурив после ужина, принимался охотиться за яркими огоньками или непроизвольно хихикать, хотя однажды он поверг племянницу в шок, беспечно расстегнув верхнюю пуговицу жилетки.

Та Джорджиана, что жила с родителями и проводила субботние вечера, расставляя свои книги по году издания, пришла бы в полный ужас от одной мысли о том, чтобы накуриться непонятного, изменяющего сознание зелья в обществе практически незнакомых людей, но она уже догадывалась, что вовсе не обязана быть такой Джорджианой. Возможно, другая ее ипостась — та, что способна быть на дружеской ноге с Фрэнсис Кэмпбелл, держаться наравне с ее приятелями из высшего общества и быть вхожей в узкий (в буквальном смысле слова) круг, очерченный розовыми кустами, — могла вести себя так, словно все это было таким же обычным делом, как выпить чашечку отменно заваренного чаю.

Джорджиана без особого энтузиазма ковырялась в своей тарелке, когда в столовую вошла Эммелина и сообщила, что барышню ожидает у дверей некая особа — привлекательная темноволосая особа, которая приехала в такой роскошной карете, что о ней нужно рассказывать отдельно.

— О господи боже мой! Это же мисс Кэмпбелл, верно? — вскрикнула миссис Бёртон, прижав ладони к щекам.

— Она, вне всякого сомнения, вас слышит, — прошипела в ответ Джорджиана.

Тот факт, что Фрэнсис нашла ее — раздобыла ее адрес, не поленившись заняться поисками, — почему-то невероятно взволновал Джорджиану, заставил сердце биться чаще, а ладони — покрыться липким потом, но на размышления обо всем этом сейчас не было времени.

Во время последовавшего за этим приступа довольно нелепой паники миссис Бёртон схватила и спрятала кусок сыру, а Джорджиана помчалась за плащом и чепцом. Мистер Бёртон сохранял стоическую невозмутимость, подобно горному утесу в бурю. Джорджиана выскочила за дверь, сжимая в руках корзинку для пикника с кое-как завернутым завтраком, прежде чем гостья успела заметить внутренность дома; справиться с задачей ей помогла миссис Бёртон, чью озабоченность богатством мисс Кэмпбелл превосходил лишь ужас перед мыслью о том, что кто-то подобный Фрэнсис увидит скромный и немного пыльный интерьер ее жилища.

Джорджиана понимала миссис Бёртон — она разделяла ужас тетушки перед пылью.

Суматоха, призванная спровадить ее, вызвала у Фрэнсис вежливое недоумение, однако на пикник она согласилась, поскольку погода стояла хорошая. Фрэнсис велела кучеру отвезти их в место, указанное Джорджианой, — на лужайку в десяти минутах езды отсюда по узкой ухабистой дороге. Джорджиана часто сидела тут одна, с хорошей книгой, и из-за этой привычки ей уже пришлось выслушать целую проповедь «о вреде чтения на открытом воздухе» в исполнении миссис Бёртон. Девушки устроились в тени, на извлеченном из глубин кареты коврике заграничного вида.

Фрэнсис выглядела утомленной, но довольной. Она безмятежно откинулась назад, опираясь на локти, и Джорджиана попыталась повторить ее позу — словно в ее голове не толкались тысячи мыслей, словно она не была почти до дурноты взволнована тем, что сидит рядом с Фрэнсис здесь, под деревом.

— Как прошел остаток вечера? — непринужденно спросила она, щурясь от солнечных лучей, проникающих сквозь древесную крону и отдающихся в голове острой болью. До чего же досадно обнаруживать, что приятное, но сомнительное поведение имеет свои последствия, подумалось Джорджиане.

— Превосходно, — ответила Фрэнсис, лениво скидывая туфли и чулки. Она так и не сняла вчерашнее золотисто-зеленое платье, хотя шелка выглядели слегка помятыми. Фрэнсис потянулась, как кошка, и пошевелила пальцами ног в траве. — Джеремайя от меня оторваться не мог. После полуночи все начали расходиться, но мы с ним проболтали почти до самого утра. Спала я у Джейн. Это ее чулки. Пошловаты на мой вкус.

Джорджиана протянула Фрэнсис сэндвич, и та жадно на него накинулась.

— Я рассчитываю, что до конца лета Джеремайя сделает мне предложение, — сообщила она, на секунду прекратив жевать. — Честное слово, сам Господь Бог путем чудесного вмешательства не смог бы создать более совершенный союз.

— Но… вы хотите сказать, что не помолвлены? — Джорджиана замерла, не донеся свой сэндвич до рта.

Она заключила, что Фрэнсис и Джеремайя помолвлены, просто посмотрев, как они держатся, как интимно ведут себя друг с другом. Джорджиана не знала, что думает Господь Бог относительно эротических рукопожатий до брака, но подозревала: вряд ли что-то хорошее.

— Мужайтесь, Джорджиана, ибо я поведаю вам то, что потрясет вас до глубины души: нет, мы не помолвлены, — закатив глаза, сказала Фрэнсис. — О, не смотрите на меня так. Теперь уже скоро. Должна признаться, сама процедура меня раздражает, но предвкушение — это сладкое чувство!

— Он и вправду смотрит на вас так, словно хочет попробовать на вкус, — согласилась Джорджиана и была вознаграждена лукавейшей улыбкой.

— Хочется верить, — ответила Фрэнсис, и Джорджиана фыркнула, сдерживая смех. — Полноте, я ведь не единственная, кто развлекался в саду у Джейн, я слышала, вы тоже зря времени не теряли. Мисс Вудли видела, как вы любезничали с нашим молчуном мистером Хаксли. Есть в нем, знаете ли, какая-то загадка, но от этого дамы, похоже, лишь сильнее к нему тянутся.

— Какие дамы? — Джорджиана отложила сэндвич, так и не откусив от него.

— Ох, да всякие, — махнула рукой Фрэнсис. — Все. Бедняжки! Он ни на кого из них не глядит. Конечно, Джеремайя тоже завидный жених — многие пытались его завоевать и потерпели поражение. Жду не дождусь увидеть отчаяние на их милых мордашках, когда мы объявим о помолвке. Но довольно, сменим тему… Итак, мистер Хаксли. Я хочу знать все гнусные подробности.

— Рассказывать особо нечего, — честно призналась Джорджиана, смахивая крошки с юбки. — Мы просто побеседовали о… ну, о приеме, и о гостях, и немного о… лошадях.

Это была ложь через умолчание, но Джорджиана решила, что Фрэнсис не стоит знать ни о том, как она опозорилась перед мистером Хаксли, ни о ее рассуждениях касательно людей, не подозревающих о существовании шнурков. В конце концов, она только что видела, как Фрэнсис распускает завязки на своей обуви — очко в пользу мистера Хаксли.

В том, что когда-то он пользовался вниманием женщин, разумеется, не было ничего странного — мистер Хаксли был богат, загадочен, и ресницы у него были, как у новорожденного теленка, — но мысль об этом все равно мучила Джорджиану, хотя она прекрасно осознавала, что никак не может на него притязать. Не понимая, почему мистер Хаксли ее так увлек, она отчаянно хотела завоевать его симпатию.

Если уж начистоту, шансов у Джорджианы было немного, если только мистер Хаксли не испытывал какого-то особого удовольствия от выслушивания оскорблений в свой адрес.

— Мы с Джеремайей говорили о нем прошлым вечером. Он, кстати, живет здесь круглый год, представьте, а не приезжает на лето, как все мы. Раньше мы видели его чаще, он то и дело появлялся на приемах, крутился среди нашего хулиганья, но несколько лет назад таинственно исчез и лишь недавно снова начал появляться на публике. Это, возможно, самое интересное из всего, что он когда-либо делал, и это о чем-то да говорит… Я сама, кажется, так толком и не успела побеседовать с ним с момента его возвращения. Он получил ошеломительное наследство и теперь ведет семейное дело. Там что-то с его семьей… Джеремайя упоминал, но не вдавался в детали — ему все-таки было трудно сосредоточиться. — Фрэнсис усмехнулась, а Джорджиана задумалась, как же именно она мешала Джеремайе сосредоточиться. — Беда в том, что от всей этой ответственности он сделался невыносимым занудой. Боюсь, что выйти за него замуж будет все равно что сочетаться браком с чрезвычайно высокопоставленной палкой от метлы.

— Мне он показался вполне терпимым, — заметила Джорджиана, подумав, что мистер Хаксли, скорее всего, не мог сказать того же о ней.

— Вот как? Что ж, каждому свое. Я-то совершенно не представляю, как можно обустраивать дом и проводить свои дни в увеселениях на деньги человека, столь истово ненавидящего развлечения. Он почти не пьет, он не курит. Кажется, его любимые хобби — создавать неловкие паузы в разговоре и разглядывать свои руки. Но он, спору нет, учтив и чрезвычайно мил. — Фрэнсис демонстративно поежилась.

Джорджиана не могла понять, зачем она так старается подорвать репутацию мистера Хаксли — может быть, она никогда не видела его достаточно близко, чтобы плениться его ресницами?

— Остальные ваши друзья — они очень славные, — поспешила она сменить тему и откусила наконец от своего сэндвича.

— Ах, мои фрейлины, — засмеялась Фрэнсис. — Джейн — девчонка-кремень, но славная, правда. Я ее знаю с пеленок — мы вместе росли. Но боюсь, преклонные года тяготят ее все сильнее и сильнее. Сейчас она уже почти не радуется приемам, которые сама же и устраивает. А вот Сесилия — та еще штучка. Образец выдающейся красоты, тут каждый согласится, но немного… скажем так, первой женщиной в правительстве ей точно не бывать. Она — хорошая партия, всегда готова на любые авантюры, а еще у нее обворожительные братья. Все, конечно, уже женаты. — Фрэнсис с тоской вздохнула. — Высокие и светловолосые, как она. Я надеялась, что младший обратит на меня внимание, но их мать мгновенно организовала всем помолвку с молодыми девицами из лондонского высшего общества.

— Мистер Смит, кажется, к вам весьма неравнодушен, — отважилась заметить Джорджиана. — Вы с ним не…

Фрэнсис бросила на нее взгляд, полный искреннего изумления, а потом, запрокинув голову, расхохоталась:

— О, только не Джонатан! Не наговаривайте на беднягу. Он мне как брат, и я не хочу вас шокировать, Джорджиана, но я совсем не в его вкусе. Убежденный холостяк в почтенном возрасте двадцати двух лет…

Джорджиана ровным счетом ничего не поняла и не успела притвориться, что понимает.

— Он принадлежит к другому клубу, Джорджиана. «Только для мужчин», как в лондонских заведениях.

— Ой! — Наконец догадавшись, Джорджиана залилась краской. — То есть…

— Сдается мне, вчера я видела, как он исчез за теплицей с одним из ужасных приятелей Джеремайи, — вскинула бровь Фрэнсис.

— Ой, — повторила растерянная Джорджиана.

Она слышала о таких мужчинах — знакомства с огромным количеством подобных персонажей невозможно было избежать даже при самом поверхностном изучении древнегреческой литературы, — но еще никогда не встречала их во плоти. Мистер Смит не показался ей ни странным, ни зловещим — по крайней мере, не более странным и зловещим, чем остальная компания. По правде говоря, из всех друзей Фрэнсис он вызывал у Джорджианы наибольшую симпатию.

Можно представить, что сказала бы тетя — в конце концов, подобное поведение было противозаконно, — но в каком-то смысле это добавляло облику мистера Смита волнующей романтичности. Ведь он рисковал всем, совершал преступление ради любви… или что там толкает людей прятаться за теплицей.

Фрэнсис, похоже, была довольна тем, что сумела привести подругу в замешательство. Джорджиана поняла, что неверно истолковала ее близкие отношения с мистером Смитом и все те взгляды, что он бросал на нее в розовом саду; в его глазах светилось не желание, а стремление защитить дорогую Фрэнни.

— Ему чертовски повезло, что мы здесь отлично поднаторели в искусстве смотреть на все сквозь пальцы, — сказала Фрэнсис. — Как-то раз мы довольно долго притворялись, что у нас роман. Джонатан хотел сбить ищеек со следа, и ему охотно поверили. Все пошло прахом, когда на празднике по случаю моего дня рождения мы застали его в бильярдной совершенно голого с этим ужасным итальянцем… — Она поморщилась при воспоминании о конфузе и вдохнула. — Они с Кристофером вечно готовы друг друга убить. Откровенно говоря, я мечтаю, чтобы Джонатан просто удавил его уже поскорее одним из своих жутких галстуков. Кристофер так вошел в роль дамского угодника, что совершенно не замечает, насколько он отвратителен всем женщинам вокруг. Честное слово, этот мальчик просто дьявол во плоти… и в безвкусном платье. Мы терпим его лишь потому, что у него имеются отличные связи, необходимые для поддержания некоторых наших любимых вредных привычек. Он приходится Джейн троюродным братом или кем-то в этом роде и учился вместе с Джеремайей. Не садитесь с ним в карету без сопровождающих и не пейте ничего, что он вам предложит, если он не выпьет это сам. Да и если даже выпьет, не надо — у него, наверное, уже выработалась устойчивость к пятидесяти разным ядам. — Джорджиана, судя по всему, выглядела очень испуганной, и Фрэнсис смилостивилась: — Ну ладно, не такой уж он чудовищный. Просто чудит иногда… но кто из нас не чудит?

Самую «чудную» свою ночь Джорджиана провела четырнадцать часов назад исключительно благодаря Фрэнсис, однако кивнула с таким видом, словно тоже, по слухам, купалась полуголой на чужой мельнице.

— Обычно нас больше, чем пятеро, но бывает, что кто-то пропускает несколько сезонов или скоропостижно женится. Этим летом на посту пока только мы. В прошлом году развлекались ввосьмером и чуть не спалили летний домик Генриетты Кинг, так что, наверное, чем меньше народу, тем лучше. У каждого из нас полно знакомств, и есть еще компания Джеремайи, но я предпочитаю тесный круг по-настоящему близких друзей, а вы?

— Я тоже, разумеется, — ответила Джорджиана, надеясь, что Фрэнсис не догадается по ее лицу, как отчаянно она желает, чтобы их пятерка превратилась в шестерку: границы тесного круга наверняка можно чуточку раздвинуть и обойтись при этом без поджогов.

— Мои родители, кстати, хотели ради разнообразия провести лето где-нибудь еще, но я была непреклонна. В сентябре Джеремайя вернется в Манчестер, а я — в Лондон. Две сотни миль на почтовой карете романтике совершенно точно не поспособствуют, так что все мои надежды на лето. Но мне уже кажется, что это растянется навечно.

Ужасное в своей нескончаемости лето на глазах у Джорджианы наполнялось радужными надеждами. Может быть, подумала она, ей тоже не придется проводить эти месяцы в трясине уныния и одиночества, как она боялась поначалу; может быть, она создана для чего-то большего. И если ради этого большего придется немного нарушить приличия, значит, так тому и быть.

Фрэнсис Кэмпбелл совершенно необязательно было знать, что до этого Джорджиана проводила лето, исключительно играя в шахматы, читая в одиночестве Чосера и даже мечтать не смея о том, чтобы жить по-другому. Фрэнсис и ее друзья были такими остроумными, такими искрометными, такими полными жизни. Джорджиане мучительно хотелось стать одной из них, чтобы все видели ее в компании Дагреев, Вудли и Кэмпбеллов и чтобы она достойно смотрелась рядом с ними. Хотелось званых вечеров, полных веселья и безумных приключений, хотелось приглашений туда, куда Бёртонов никто никогда не звал. Хотелось побывать в лондонском доме Фрэнсис, хотелось, чтобы их дружба пережила лето, дотянула до Михайлова дня и до Рождества. И еще ужасно хотелось видеть на приемах курчавых незнакомцев с мускулистыми руками, от которых почему-то невозможно оторвать глаз, незнакомцев, которые не смеются над похабными шутками и сами чистят своих лошадей — просто для удовольствия!

— Я должна извиниться за свою мать. — Фрэнсис вздохнула и взяла себе еще сэндвич. — Она не всегда была такой моралисткой. Когда-то мои родители закатывали шикарные приемы. Отец в последнее время ведет себя как законченный мерзавец, вечно пропадает в заграничных поездках, а когда возвращается, они с матерью колобродят так, что слышно в любом уголке дома. Супружеские радости, вы понимаете.

— Ничего страшного, честное слово, — заверила Джорджиана. — Если бы нас нашла моя тетя, то меня бы забросили в карету и отвезли прямиком в женский монастырь.

Фрэнсис рассмеялась.

— Возможно, именно так с нами и надо, Джордж, для нашей же безопасности, — сказала она, ласково похлопав Джорджиану по ноге.

Джорджиана порозовела, обрадованная и фамильярностью, и прозвищем. Потянулась за сэндвичем, чтобы скрыть заливший щеки румянец, и обнаружила, что корзинка пуста.

— Ох, черт, я съела весь ваш завтрак! — воскликнула Фрэнсис. — Приезжайте к нам в гости, и мы вас накормим как следует. Вам понравится — у нас самые очаровательные собаки и лучшие лошади во всем графстве. Отец без конца заводит все новых и новых, только теперь он почти не выезжает. Но мы можем как-нибудь покататься. Если, конечно, у вас нет иных планов.

Судя по лицу Джорджианы, Фрэнсис догадалась, что ту никуда не звали. Между ними что-то промелькнуло, и Джорджиана поняла, что ее новая наперсница, хоть и не знакома с подробностями ее жизни, смекает, что к чему: Фрэнсис прекрасно осознавала свою роль в их дружбе… и все слабые стороны Джорджианы. Если она порвет с Джорджианой завтра, той придется коротать остаток лета — а быть может, и остаток жизни — в гостиной миссис Бёртон за вышиванием всяких кошмаров в пастельных тонах и воспоминаниями о славных днях, проведенных в обществе высокочтимой мисс Кэмпбелл.

Фрэнсис намеренно завела подругу не своего круга. Джорджиана не имела ни малейшего представления, зачем ей это понадобилось, однако понимала свою роль — принимать дары и быть благодарной.

Она действительно была благодарна. Безмерно благодарна. Пусть Фрэнсис съедает все ее сэндвичи каждый день — она и слова ей не скажет.

— Нет, иных планов у меня нет, — сказала Джорджиана.

— Прекрасно, — ухмыльнулась Фрэнсис, встала и протянула ей руку. — Пошли, Джордж. Туфли долой. Я видела здесь ручей и умираю от желания погрузить в него ноги.

Глава 5

Деликатные замечания миссис Бёртон были почти так же невыносимы, как ее яростные выговоры. Пока ей никто не перечил, она являла собой женщину вполне кроткую — склонную излишне суетиться и переживать, когда речь заходила о светских приемах или чьей-то собственности, однако мягкосердечную и доброжелательную. Но стоило Джорджиане вернуться с пикника, как тетушка немедленно дала понять, что не одобряет ее новую подругу. Миссис Бёртон была непреклонна. Мистер Бёртон укрылся за газетой и ни во что не вмешивался.

— При иных обстоятельствах я бы одобрила такое знакомство, Джорджиана, но твои родители вверили тебя нашему попечению, и если, вернувшись из своего путешествия, они обнаружат, что вся округа кишит сплетнями о том, с кем ты водишь компанию, я никогда себе этого не прощу.

— Это вряд ли можно назвать путешествием, тетя, если только они не продали дом нечаянно, — парировала Джорджиана, вешая плащ.

И она направилась мимо миссис Бёртон — поискать уединения в библиотеке.

— Нет, постой! Я понимаю, ты жаждешь общения, я, правда, понимаю, но мисс Кэмпбелл — неподходящий вариант. Я сама подыщу кого-нибудь приличного, кто возьмет тебя под крыло и познакомит с местным обществом. Дома, конечно, у тебя была вольница, и полагаю, мне не следует винить сестру, ведь в последнее время ей было не до того, но пора это прекратить.

Джорджиане невыносимо захотелось закатить глаза. Она изо всех сил попыталась сдержаться, даже голова заболела. Она принялась стягивать перчатки, сосредоточив взгляд на спине мистера Бёртона. Заметила, что на плече у него начал расползаться шов. Тетя была права: отец и мать никогда особо не следили за Джорджианой, зачастую они вообще вели себя так, словно у них и не было никакой дочери, но Джорджиана привыкла к подобному положению дел и уж точно не желала, чтобы с ней носились и тряслись над ней. Миссис Бёртон, с досадой вздохнув, стала разбирать письма на столике, нашла то, которое искала, и торжествующе подняла над головой:

— Вот! Мисс Уолтерс приехала! Внучка моей любимой подруги миссис Уолтерс, твоя сверстница. Смотри, вот тебе мисс Бетти Уолтерс, славная толковая девочка, большая мастерица по части чистописания и рукоделия. Она жила со своей родней, но теперь перебралась сюда. Думаю, это пойдет ей на пользу. Бетти Уолтерс будет тебе прекрасной компаньонкой. Я прямо сейчас все устрою.

— Ничего вы сейчас не будете устраивать! — закричала Джорджиана, не в силах больше сдерживать себя. — Я не сомневаюсь, что мисс Бетти Уолтерс, как вы говорите, славная толковая девочка, и не сомневаюсь, что именно по этой причине с ней можно умереть от скуки. Я не могу себе представить большей пытки, чем коротать досуг в обществе человека, всецело посвятившего себя чистописанию и рукоделию. Честное слово, если это все, что миссис Уолтерс может сообщить о своей внучке, с тем же успехом она могла бы написать, что Бетти достигла больших высот «в искусстве вдыхать и выдыхать воздух через очаровательно регулярные промежутки времени».

Миссис Бёртон задохнулась, покраснела, потом пришла в себя. Открыла рот и снова закрыла. Посмотрела на мистера Бёртона, ожидая помощи. Дядины глаза показались над краем газеты, и Джорджиана заметила, что он хмурится.

— Ты зашла слишком далеко, — наконец объявила миссис Бёртон и выбежала из комнаты в вихре юбок и оскорбленных чувств.

Джорджиана ощутила укол вины.

Несколько мгновений в гостиной царила тишина, а потом мистер Бёртон, к немалому изумлению девушки, опустил газету. Дядя был настолько не расположен к любого рода конфликтам и бурным проявлениям эмоций, что Джорджиана не сомневалась — он притворится, что ничего не слышал.

— Джорджиана, — строго сказал мистер Бёртон низким голосом, который его племянница слышала так редко. — Иногда случается, что человек переоценивает свои мыслительные способности. Тебе следовало бы использовать свой разум на благо себе и близким, а не позволять ему загнивать, обращаясь ко злу.

После этого Джорджиане осталось лишь созерцать газету, которой дядя снова закрылся.

Ничего не поделаешь, решила она, придется все-таки помириться с тетей и согласиться на встречу с мисс Уолтерс, девицей, чье общество — как Джорджиана уже уверилась, возможно, безосновательно, — доставит ей столько же радости, сколько медицинское кровопускание.

Миссис Бёртон твердо решила не разговаривать с Джорджианой. Время от времени она просила мужа что-нибудь сообщить племяннице или о чем-то ее спросить, однако из-за природной молчаливости мистера Бёртона информация редко достигала цели. В результате о том, что ее и чету Бёртонов пригласили на пикник — насладиться теплой июньской погодой вместе с другими семьями из предместий, — Джорджиана узнала с опозданием на сутки.

Компенсируя недостаток общения с племянницей, миссис Бёртон стала чаще разговаривать с кухаркой Марджори, потому Джорджиана и услышала о поездке, когда пряталась в коридоре. Она прислушалась — миссис Бёртон принялась обсуждать участников пикника, соседей и друзей, не представлявших для Джорджианы ни малейшего интереса, и конечно же «там будет миссис Уолтерс со своей внучкой — хотелось бы мне надеяться, что созерцание достойной юной леди вразумит кое-кого, кто в последнее время ведет себя весьма безрассудно».

Внутри у Джорджианы зашевелилось ужасно детское желание театрально вмешаться и начать ссору с тетей по новой, но она понимала — не стоит злить миссис Бёртон еще больше, разве только чтобы отомстить за бедную Марджори. Как-то раз, когда тетя отвернулась, она встретилась с Джорджианой глазами и изобразила, что готова повеситься, лишь бы не слушать хозяйские жалобы на состояние крыши соседского дома.

Джорджиана вернулась в свою комнату — закрыть криво навешенную дверь удалось с третьей попытки, — упала в кресло рядом с маленьким столом у окна и вздохнула. Она познакомится с мисс Уолтерс на этом пикнике. И будет с ней исключительно учтива и доброжелательна. Но разве это означает, что ей нельзя будет заодно и немного повеселиться на свой манер?

Быстро, чтобы не дать себе времени передумать, Джорджиана открыла ящик стола и отыскала перо, бумагу и чернила, которые стянула на первом этаже, когда собиралась написать родителям. Спешно нацарапав записку для мисс Фрэнсис Кэмп белл, она разыскала Эммелину и потребовала отправить послание незамедлительно.

Не рассердится же на нее миссис Бёртон, если Фрэнсис приедет на пикник по собственному желанию, а Джорджиана будет хоть ненадолго избавлена от неизбежных бесед с мисс Уолтерс о радостях чистописания.

Прошло несколько часов, изначальное воодушевление замыслом оставило Джорджиану, она сильно занервничала и принялась расхаживать по дому, переставляя вещи с места на место. Теперь ей казалось, что при самом благоприятном исходе Фрэнсис не приедет и ее будет ждать лишь загубленный летний день в отвратительной компании. Потому что если Фрэнсис приедет… Тут воображение Джорджианы рисовало всевозможные ужасы. Их дружба только-только родилась и поэтому крайне хрупка, одно занудное тетушкино замечание касательно ремонта моста способно все разрушить.

На следующий день они выехали поздним утром и отправились в обширные владения молодого графа Хэвертона — в особняке он почти не жил и потому открыл свои ухоженные сады для публики. День выдался чудесный, в небе не видно было ни облачка, а легкий прохладный ветерок смягчал летнюю жару. Когда пришла пора расстилать попоны и доставать из корзинок еду, миссис Бёртон устроила настоящий переполох, но после того как все оказалось на своем месте, Джорджиана поняла, что здесь на удивление приятно. На пикнике собрались не то десять, не то одиннадцать семей, и, когда все со всеми перездоровались, а дамы сообщили все новости и сплетни о своих домашних питомцах, детях и мужьях (именно в таком порядке), Джорджиану оставили в покое — наслаждаться пением птиц, запахом примятой травы и тихим журчанием бесед, не требовавших ее участия. Держась под ручку, туда-сюда прогуливались парочки, а на декоративном озере злобные лебеди лупили друг дружку крыльями.

Фрэнсис сюда не приедет, твердила себе Джорджиана. Фрэнсис, наверное, скорее согласится, чтобы ее пристрелили посреди улицы, чем усядется к миссис Бёртон на разложенную в траве и не слишком хорошо очищенную от шерсти лошадиную попону. Представить Фрэнсис болтающей с Бёртонами о погоде — все равно что представить себе Бёртонов, принимающих приглашение покурить какого-нибудь незаконного зелья в кустах.

Окончательно утвердившись в этой мысли, Джорджиана почувствовала невероятное облегчение. Но не успела она позволить себе тихий вздох наслаждения, как увидела, что к ней — явно с некоей целью — приближается дородная молодая особа, ведя под руку пожилую даму, чье лицо, несмотря на прекрасный день, перекошено от недовольства.

Мисс Бетти Уолтерс — а это, несомненно, была она — отли чалась приятной полнотой, довольно некрасивым лицом и очень светлыми волосами и кожей. Она вся была цвета соломы, за исключением лишь розовых от румянца щек и водянисто-голубых глаз. На губах ее застыла улыбка, но во взгляде плескался ужас, словно мисс Уолтерс ждала, что мирный пикник вот-вот будет прерван вторжением стаи волков.

Хотя ранее Джорджиана яростно противилась этому знакомству, теперь, пребывая в расслабленном настроении, она решила, что бедняжка достойна некоего кредита доверия. В конце концов, нигде поблизости не было видно ни пера, ни иголки.

Миссис Бёртон из соображений удобства забыла, что не разговаривает с племянницей, и принялась радостно представлять всех друг другу. Мисс Уолтерс сделалась еще розовее и неуклюже уселась рядом с Джорджианой. Повисла неловкая пауза.

— Как вам… здешние места? — отважилась нарушить молчание Джорджиана.

— О, здесь совершенно замечательно! — Бетти едва не задохнулась от облегчения, услышав вопрос, на который могла ответить. — Я еще не была в городе, но намереваюсь съездить туда завтра. Знаете, тут везде такие чудесные подъездные аллеи и столбики оград… куда ни посмотришь, я все думаю, какой же прекрасный дом скрывается за такой оградой или в конце такой аллеи. С дороги дома обычно не видно, конечно, но о многом можно догадаться по качеству гравия.

Джорджиана прикусила губу и чуть нагнула голову, чтобы чепец не дал собеседнице увидеть выражение ее лица — не самое любезное.

— Да, — сказала она, наконец собравшись, — гравий тут и вправду замечательный.

— Вот интересно, кстати… да, интересно, откуда берется гравий. Я как-то не представляю, чтобы он сам образовывался из почвы такими кусочками. Может быть, он лежит на побережье, вроде песка? Или, может, берут большой камень и бьют по нему кувалдами и топорами, пока не раскрошат? Бабушка! — Бабушка Бетти оторвалась от беседы с миссис Бёртон. — Ты знаешь, откуда добывают гравий?

— Гравий, милая? — растерянно переспросила миссис Уолтерс. — Гравий?

— Да-да, гравий. Гравий для подъездных аллей. Такие маленькие камешки.

— Никогда не задавалась подобным вопросом, — сказала миссис Уолтерс и снова повернулась к миссис Бёртон.

— Ах, вот как! — Не сумев вовлечь бабушку в разговор, мисс Уолтерс явно запаниковала. — Но откуда бы он ни брался, он бывает такой красивый, разноцветный. Всех оттенков серого, и белого, и бурого — и потемнее, и посветлее…

— Мне кажется, тему гравия мы исчерпали, — твердо сказала Джорджиана, гадая, как долго Бетти продолжала бы свое перечисление, если бы никто ее не перебил. — Вы уже успели посетить здесь какие-нибудь приемы?

— Ах, пока нет, но надеюсь, что еще посещу… очень сильно надеюсь… я люблю праздники. Дома мы очень весело собирались — ели, пили, танцевали, если повезет, и все были такие нарядные — и ели, пили, танцевали. Я считаю, чуточку выпить — разбавленного вина, например, — бывает полезно, чтобы не чувствовать себя слишком… ну, так немножко проще общаться, я думаю.

Джорджиана не могла себе представить такого количества алкоголя, которое улучшило бы ораторские способности Бетти. Бедняжка, по крайней мере не хуже Джорджианы, понимала, как нелепо выглядит, она совсем раскраснелась и, похоже, была в полном ужасе от того, что наговорила.

Джорджиана осознавала, что должна бы посочувствовать прискорбному положению, в котором оказалась ее новая знакомая, но от мисс Уолтерс исходило столь отчаянное, почти осязаемое желание соответствовать, что на нее было тяжело даже смотреть. Ее сжатые кулаки, капли пота на лбу, виноватая гримаска, которую она скорчила, едва замолчав, — все говорило само за себя. Неприятная правда заключалась в том, что, если бы Джорджиане не посчастливилось наткнуться в темном коридоре Гэдфортов на Фрэнсис, она бы так же безуспешно искала себе друзей на этом пикнике. Разумеется, она не стала бы позориться, тараторя о великолепии столбиков оград, — Джорджиана всей душой надеялась, что способна произвести лучшее впечатление при первом знакомстве. Но неприкаянность Бетти — черта, что их роднила, — была похожа на кожную сыпь. Смотреть на Бетти — все равно что осознавать собственное недавнее ничтожество, и это зрелище пробудило в Джорджиане приступ отвращения — вдруг сыпь заразна?

Мисс Уолтерс продолжала нести всякую бессмыслицу, а Джорджиана время от времени издавала ни к чему не обязывающее «хм», стараясь, чтобы нескончаемая болтовня не мешала наслаждаться восхитительным днем. Она смотрела по сторонам, переводя взгляд с широкой цветущей лужайки на озеро, с озера на фруктовый сад… и вдруг застыла. Между ветками, полными еще несозревших плодов, Джорджиана разглядела знакомую черную карету, запряженную двумя холеными лошадьми. Карета остановилась, и оттуда выскользнули, держась под руки и обмениваясь шутками, пять изящных фигурок. Джорджиане был слышен их смех.

Если глаза ее не обманывали, получалось, что Фрэнсис вопреки здравому смыслу решила все-таки посетить жалкий пикник.

Торжественное появление Фрэнсис с друзьями повергло в изумление не одну Джорджиану — все участники пикника, заметив новоприбывших, принялись перешептываться. Увидев, как Фрэнсис, играя бровями, наклоняется к уху Джонатана, Джорджиана внезапно почувствовала себя такой же раскрасневшейся и косноязычной, как мисс Уолтерс. Она не представляла, что эту веселую компанию сюда привело, что заставило Фрэнсис и ее друзей пожертвовать целым днем, который они могли бы провести с пользой, распивая крепкие заграничные напитки на своих собственных просторных лужайках или охотясь забавы ради… или как там принято у богачей коротать летнюю пору. Лишь в одном сомневаться не приходилось: если Фрэнсис увидит Джорджиану с Бетти Уолтерс, то Джорджиане конец.

Миссис Бёртон перевела полный подозрения взгляд с Фрэнсис на Джорджиану, однако, увидев на лице племянницы искреннее удивление, уверилась, что это не ее каверза.

Собравшиеся начали подниматься с травы, чтобы поприветствовать новых гостей. Ответив на множество взволнованных реверансов и поклонов, Фрэнсис и компания добрались до того уголка лужайки, который занимали Бёртоны. Все остальные снова сели, но новоприбывшие остались стоять. Джорджиана оказалась в неловком положении: она тоже сидела, и ей, чтобы посмотреть в лицо Фрэнсис, пришлось запрокинуть голову и прикрыть ладонью глаза от солнца.

Метафора получилась слишком явная и огорчительная.

— Какое милое собрание, Джорджиана. — Фрэнсис обвела взглядом отдыхающих. — Мы как раз возвращались из города, но решили посмотреть, как кутят по эту сторону моста.

— О, мы тут, конечно, по-всякому развлекаемся, — поспешно ответила миссис Бёртон. — Охотимся, танцы устраиваем, ужины… м-м… спим — обычные, в общем, дела.

Джорджиана послала тете страдальческую улыбку. «Спим» — просто великолепно!

— О, могу себе представить, — хмыкнула Фрэнсис, изогнув бровь.

У нее была особого свойства улыбка: она казалась совершенно — ну, почти что совершенно — искренней, однако в любой миг грозила превратиться в ухмылку. Глаза Фрэнсис то и дело вспыхивали плохо скрываемым весельем, не сообразующимся с обстановкой, и у Джорджианы создавалось впечатление, что подруга вечно наслаждается какой-то тайной шуткой, предназначенной лишь для нее самой.

Загадочное стояние Фрэнсис и ее друзей вскоре получило объяснение — прибежали двое слуг с раскладными креслами и подушками и разложили все с армейской тщательностью. Получив возможность не соприкасаться с грязной травой и землей, молодые люди тут же расселись — с хорошим обзором и возвышаясь над остальными участниками пикника. Слуги принесли большую плетеную корзинку с крышкой, эффектно достали вино, аккуратно разлили по бокалам и ушли заниматься лошадьми. Мисс Уолтерс, похоже, была весьма впечатлена — собственно говоря, она взирала на новых гостей с неподдельным восторгом. Мисс Вудли заметила это и легонько толкнула локтем мисс Дагрей, и мисс Дагрей фыркнула.

Фрэнсис продолжила беседовать с миссис Бёртон; та поначалу робела, но вскоре прониклась симпатией к мисс Кэмпбелл, которая сейчас была само очарование. Подавив желание подслушать, Джорджиана вместо этого завела разговор с Джонатаном Смитом и Кристофером Кроули.

— Должна признаться, я удивилась, увидев вас. Я и Фрэнсисто не ожидала, а вы приехали всей компанией, — заметила она нарочито непринужденно, словно это была лишь легкая неожиданность, а вовсе не причина, по которой она так впилась ногтями в ладонь, что шрамы, наверное, останутся на всю жизнь.

— О, ну у нас же Фрэнни всем заправляет, — ответил мистер Смит, наливая Джорджиане бокал вина. — Она свистит — и мы ковыляем за ней, как слепые щенята за сумасбродной мамой-собакой.

— Или как лемминги, — мрачно добавил мистер Кроули и коснулся своим бокалом бокала Джорджианы. — Будем здоровы!

— О да, будем! — Джорджиана неловко попыталась отсалютовать бокалом, потом пригубила вино и бросила взгляд на Фрэнсис — та положила ладонь на руку миссис Бёртон, словно они были лучшими подругами. — Ну что же, ей трудно отказать.

— Скучно нам уж точно не бывает, — сказал Джонатан, хотя выражение его лица несколько противоречило его словам. — Иногда мы оказываемся на волоске от ареста, но скучно не бывает никогда.

Джорджиана покосилась на тетю — не услышала ли она эту реплику? — но та немного нервно смеялась над чем-то, что говорила Фрэнсис. Если миссис Бёртон хоть немного проникнется к ней расположением, то, может быть, простит ей грех вульгарности — как реальный, так и воображаемый — и перестанет, услышав из уст Джорджианы имя «мисс Кэмпбелл», напрягаться, словно преступница, идущая на эшафот.

Затем Джонатан и Кристофер принялись спорить, хорошее ли они взяли вино, а Джейн и Сесилия, к несчастью для всех, затеяли разговор с мисс Бетти Уолтерс. Джорджиана прислушалась, обуреваемая дурными предчувствиями. Мисс Вудли и мисс Дагрей удалось разговорить Бетти, и теперь они просто внимали ей. Бетти — без всякой посторонней помощи или вмешательства — с пугающей скоростью набирала обороты. Наблюдать за ней было словно наблюдать за столкновением двух карет: ужасно, но отвернуться невозможно.

— Я столько всего замечательного слышала о вашем семействе, и о вашем семействе тоже, и о том, какие вы очаровательные приемы даете, мисс Вудли, и я все думала, может, меня как-нибудь пригласят на такой прием… я не навязываюсь и не выпрашиваю приглашение конечно же… и не то чтобы именно на ваш прием, просто на прием… на какой-нибудь… У меня есть платье как раз на такой случай — розовое, но не вульгарно-розовое. Хотя бабушка часто говорит, что я скверно смотрюсь в розовом, что я в нем, откровенно говоря, на свинку похожа… Свинок я вообще-то люблю и ничего плохого в том, чтобы быть похожей на свинку, не вижу, только они так страшно любят валяться в грязи и навозе, и мне бы не хотелось, чтобы люди на меня смотрели и представляли, как я сижу по уши в грязной луже, ха-ха! Сельская местность мне очень нравится, но бабушка считает, что жить поближе к городу мне тоже понравится, когда я привыкну, и я жду не дождусь…

Тут Джорджиана не выдержала.

— Бетти, мне кажется, не стоит сравнивать себя со свиньей, как бы сильно вы ни симпатизировали этим животным, — многозначительно заметила она.

Для мисс Вудли и мисс Дагрей это стало последней каплей — они расхохотались. Мисс Дагрей прижала ладони ко рту в тщетной попытке сдержаться. Бетти, которую Джорджиана считала непрошибаемой, теперь выглядела уязвленной. Ее потерянный взгляд устремился на Джорджиану, а не на остальных, и это казалось немного несправедливым. Потом Бетти шмыгнула носом и отвернулась к бабушке.

Джейн и Сесилия все никак не могли перестать хихикать. Джорджиана страдальчески закатила глаза. Она хотела спасти Бетти, а не добить.

Фрэнсис закончила разговаривать с миссис Бёртон, пододвинула к девушкам свое кресло и наклонилась, чтобы никто не подслушал.

— Ваша тетушка — просто восторг, — сообщила она доверительным тоном, принимая от Джонатана новый бокал вина; первый она уже осушила. — Она абсолютно без ума от мисс Бетти Уолтерс — нахвалиться на нее не могла. Если бы я не понимала, что к чему, то подумала бы, что вас хотят вовлечь в нечестивый союз.

Джорджиана рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

— Тише, Фрэнсис, не позорьте меня — упомянутый вами жених сидит прямо здесь, — прошептала она, кивнув на Бетти.

— Так это она? — удивилась Фрэнсис, подняв брови и не удосужившись понизить голос. — Господи… не могу сказать, что я в восторге от ее платья, Джордж, и к тому же она старше вас самое меньшее года на три-четыре. Надеюсь, она несказанно богата и начитанна и намерена стать вам самым нежным и заботливым мужем.

— О, не сомневаюсь, в супружеской жизни она станет неиссякаемым источником веселья, — усмехнувшись, встряла в разговор Джейн. — Она только что рассказывала нам, как часто ее путают со свиньей.

Сесилия не выдержала и снова захихикала, а вслед за ней все остальные, включая Джорджиану. Изо всех сил стараясь совладать с собой, она бросила взгляд на спину мисс Уолтерс.

Джорджиана не могла сказать наверняка, но, кажется, от их громкого веселья Бетти едва заметно напряглась.

Какое-то время Джонатан и Кристофер развлекали компанию весьма фривольным отчетом о состоявшемся пару недель назад празднике, на котором никто из слушателей не был. Рассказчики перебивали друг друга, спорили, кто все-таки кого столкнул в пруд с рыбками, — повествование велось заговорщическим полушепотом и то и дело прерывалось восклицаниями и тихим смехом остальных.

Но вскоре Фрэнсис беспокойно заозиралась, а потом объявила, что пора отправляться на следующее мероприятие. Джорджиана задумалась о том, куда направятся друзья, представила, как чудесно было бы поехать с ними, и сердце охватила тоска. Заметив, что компания лениво поднялась на ноги, а вино и кресла унесены обратно в карету, миссис Бёртон приблизилась к Фрэнсис, таща за собой мистера Бёртона:

— Было очень приятно узнать вас поближе, мисс Кэмпбелл. Передайте от меня привет вашим родителям, я бы с огромным удовольствием познакомилась с ними.

— Конечно же вам всем надо приехать к нам в Лонгвью! — вскрикнула Фрэнсис, словно бы в упоении сжимая руку миссис Бёртон. — Очень, очень рада с вами познакомиться.

Миссис Бёртон, похоже, искренне прониклась той радостью, которую изображала Фрэнсис. Все уже давно распрощались, элегантная карета укатила прочь, а Джорджиана, стараясь сохранить учтивый вид, все слушала и слушала, как тетя пересказывает свою беседу с мисс Кэмпбелл и наконец-то прощает ей все ужасные манеры и предосудительные деяния, за которые ранее ее осуждала.

— Она была сама любезность, воистину сама любезность — немудрено при такой-то семье! Я думаю, с ней обошлись очень несправедливо, я теперь даже представить не могу, чтобы все то, что я о ней слышала, было правдой. Она столько рассказывала о своих родителях, особенно об отце… какая богатая история… Ох, Джорджиана, я так надеюсь, что они пригласят нас на ужин. У мисс Кэмпбелл, кажется, не было никаких сомнений в том, что это произойдет. Чудесная семья! Чудесная девочка!

Джорджиана сочла за лучшее не затрагивать тему стремительной перемены тетиного мнения и просто вежливо соглашалась в нужных местах, мысленно отплясывая джигу. Когда пикник подошел к концу и все расселись по своим экипажам, она поняла, что вполне довольна тем, как прошел день.

И, лишь усевшись рядом с немного обгоревшим на солнце мистером Бёртоном и бросив прощальный взгляд на лужайку, Джорджиана краем глаза заметила среди припозднившихся гостей единственную ложку дегтя в этой бочке меда — раскрасневшееся, мокрое от слез лицо мисс Бетти Уолтерс.

Глава 6

Уже на следующий день Джорджиана получила записку с приглашением погостить у Кэмпбеллов в пятницу.

На дядю и тетю приглашение не распространялось, но миссис Бёртон приняла это на удивление легко и сразу же разрешила поехать. Возможно, она считала, что так увеличит свои шансы быть званной к Кэмпбеллам позже. Джорджиана подозревала, что тетины надежды беспочвенны, но восхищалась ее оптимизмом.

Эммелина помогла Джорджиане уложить четыре ее лучших платья. «Четыре? — в ужасе возопила миссис Бёртон при виде дорожного сундука. — Четыре платья для поездки на одну ночь? Что ты собираешься делать с двумя — плавать в них будешь?» И ранним пятничным утром Джорджиана отправилась в путь, надеясь приехать пораньше и не потерять день. Она так волновалась, что не могла усидеть на месте и в конце концов подсунула под себя руки просто для того, чтобы они ничего не натворили. В голове до сих пор не укладывалось, что она — гостья лорда и леди Кэмпбеллов. Если бы она не держала записку перед глазами, если бы не успела по дороге перечитать ее раз сто, проверяя снова и снова, точно ли ее пригласили, не розыгрыш ли это, не указано ли в записке, что приезжать не следует, ни за что бы не поверила.

Поместье Лонгвью оказалось сказочным — в точности таким, как его описывали. Располагалось оно к северу от города, на вершине холма, с которого открывались великолепные виды, давшие ему имя[1]. Обширные поля радовали глаз, подступавшие к дому сады были идеально ухожены, а недалеко от подъездной аллеи Джорджиана заметила озеро — не искусственное, природное. Лучшего места, чтобы устроиться с книгой, и придумать невозможно. Сам дом оказался ошеломительно грандиозен, он так вписывался в ландшафт, словно стоял здесь с начала времен. Вдоль бледно-золотистых стен шли аккуратные ряды широких окон, сиявших в лучах утреннего солнца.

Только такой дом и мог породить Фрэнсис Кэмпбелл.

Джорджиана как раз выходила из кареты, когда парадная дверь отворилась и из дома выскочила Фрэнсис. На ней не было ничего, кроме сорочки и пестро разукрашенного халата, темные кудри рассыпались по плечам. Кучер мистера Бёртона, тащивший сундук Джорджианы к входу, покраснел и отвернулся.

— Джордж! Ты приехала! — воскликнула Фрэнсис. — Добралась и не заблудилась, умничка!

— А твои родители не здесь? — спросила Джорджиана.

Она все еще ужасно нервничала и опасливо поглядывала за спину подруги, словно лорд и леди Кэмпбеллы могли появиться в дверном проеме тоже в халатах.

— Нет! О господи, я забыла предупредить! Они уехали. Дом пустой, он в нашем распоряжении!

Фрэнсис обняла подругу за плечи и увлекла внутрь. Джорджиана, пожалуй, не назвала бы этот дом пустым — им встретились с десяток слуг по пути из откровенно гигантского, отделанного мрамором вестибюля в гостевую спальню. Убранство просторной комнаты с высоким потолком составляли изысканная резная кровать со столбиками, приставные столики, инкрустированные перламутром, и множество портретов суровой родни Кэмпбеллов в сопровождении еще более суровых собак. Джорджиане еще никогда не доводилось бывать в такой шикарной спальне. Эту комнату можно было без помех объехать верхом на лошади.

Служанка разобрала дорожный сундук — без каких-либо замечаний касательно целесообразности четырех платьев, — и Фрэнсис ушла, чтобы Джорджиана могла «освежиться». Из излишне позолоченного зеркала на девушку тревожно взглянула блеклая, благопристойная особа, готовая с головой окунуться в омут любых развлечений, какие только способны предоставить оживленное церковное собрание или бурлящий жизнью монастырь. С этим уже ничего не поделаешь, попыталась приободрить себя Джорджиана. Она просто побудет одетой за двоих.

По дороге в сад Джорджиана чуть не заблудилась и была вынуждена неоднократно уточнять направление у явно скучающих слуг. Добравшись наконец до цели, она увидела две обитые бархатом кушетки, явно специально вынесенные из дома. На одной из них раскинулась Фрэнсис. С закрытыми глазами она курила трубку. Вся сцена напоминала какую-то эротическую картину.

Джорджиана уже морально приготовилась к тому, что развлекаться в гостях ей предстоит высоконравственными чаепитиями и церемонными трапезами. Она отрепетировала остроумные высказывания на самые разные темы, чтобы впечатлить Кэмпбеллов находчивостью и обаянием. И даже записала на клочке бумаги названия всех своих любимых книг, картин и музыкальных произведений — когда Джорджиану начинали расспрашивать о ее художественных предпочтениях, в голове у нее неизменно становилось пусто, словно она в жизни не читала ничего, кроме афиш, и не слушала ничего затейливее дудки.

Обнаружив столь явное свидетельство того, что визит к Кэмпбеллам будет протекать отнюдь не в официальной обстановке, Джорджиана испытала огромное облегчение. Она приняла от Фрэнсис трубку и бокал вина, скинула туфли и устроилась на второй кушетке.

— Джордж, Джордж, вот оно — счастье! — Фрэнсис испустила блаженный вздох. — Знаешь, я однажды довольно сильно влюбилась в мальчика, которого и вправду звали Джордж. Случилось это во время одной довольно мерзкой поездки в Брайтон. Он был такой эффектный. Корчил из себя нового Байрона. Посвятил мне стихотворение. Получился сущий кошмар — кажется, он сравнивал меня с лесной голубкой, — но я пообещала, что сохраню это сокровище навсегда. Но настоящее сокровище, которое я сохраню в памяти навсегда, — это то, как страшно он был хорош в своих неприлично узких бриджах, когда нагнулся поднять мой платок. — Джорджиана засмеялась, уткнувшись в бокал. — А как насчет тебя, Джордж? Я чувствую, за этим милым личиком скрываются потаенные глубины. Тебя тайно развращал какой-нибудь негодяй? Или, может быть, тебе случалось подглядывать за мужчиной, наслаждаясь зрелищем его прекрасной филейной части?

— В развращенности с тобой никто не сможет потягаться — с твоим-то вниманием к фасону мужских бриджей, — усмехнулась Джорджиана.

Фрэнсис бросила на подругу лукавый взгляд:

— Не увиливай от ответа, Джордж. Ты должна меня развлекать.

Джорджиана задумалась, не изобрести ли себе увлекательное романтическое прошлое с запретными страстями и трагическими расставаниями, но поняла, что попросту не сумеет выставить свои выдумки в правдоподобном свете. Фрэнсис догадается, что она заимствовала их из романов.

— По правде говоря, у меня еще никого не было. Родители были слишком заняты другими делами и никак не поощряли мои увлечения. Один раз мне показалось, что я влюбилась — в семнадцать лет! По крайней мере, я старалась убедить себя в этом. Его звали Патрик Эллиотт. Он был сыном папиного близкого друга, часто бывал у нас дома, и я думала, что близкое соседство неминуемо породит доверие и привязанность. Полагаю, так же мы проникаемся любовью к собаке или… к поношенной шляпе. У него были кое-какие средства — достаточно для вполне безбедной жизни, — но боюсь, на этом список его достоинств обрывался. Родители стали подначивать Патрика — они хотели женить его, — и он принялся торжественно дарить мне цветы чуть ли не каждое утро. — Воспоминание об этом заставило Джорджиану поежиться и крепче стиснуть бокал. — Стоило ему начать демонстрировать свои чувства, как я поняла, что он мне вовсе не нужен. Мало того, он стал мне попросту отвратителен. Когда он подходил ко мне, я искала предлог улизнуть из комнаты. Я пряталась от него… один раз даже в буквальном смысле: пригнулась за спинкой церковной скамьи, чтобы он меня не видел, и только потом осознала, что ему конечно же был виден верх моего чепца. В конце концов он понял мои намеки.

— Ах, коварная! — воскликнула Фрэнсис. — Не сомневаюсь, ты разбила ему сердце. Щенки они все! Я удивляюсь, как людям вообще удается вступать в брак, честное слово. Большинство мужчин очень романтичным полагают кивнуть объекту своих чувств чуть явственнее, чем девушке рядом. А за всей их бравадой нет ровным счетом ничего — ни шпагу не удержат, ни женщину. Признаться, я всегда думала, что брак не для меня. Представляла себя богатой эксцентричной старой девой — воображала, что буду давать экстравагантные приемы с акробатами и пожирателями огня, окружу себя единомышленницами, а на Рождество забавы ради буду стравливать между собой детишек моей сестры. Но прошлым летом Джеремайя вдруг сделался привлекательным, и он… Что ж, я думаю, он идеально мне подходит. — Фрэнсис с наслаждением потянулась и окинула взглядом Джорджиану, ее платье, чепец и перчатки. — О Джордж, тебе, должно быть, неудобно в наряде для трапезы с Кэмпбеллами, — засмеялась хозяйка дома и хлопнула в ладоши. — Давай-ка раздобудем еще вина и найдем тебе более подходящую одежду.

Фрэнсис повела Джорджиану в дом, потом по бесконечным коридорам, затем вверх по лестнице в свою гардеробную, где достала из шкафа еще один халат и сорочку.

— Они французские, — сообщила она. — Трофейные, наверное. Жуть, правда?

Когда обе девушки оказались одеты одинаково — в сорочку и халат, — Фрэнсис осталась довольна. Правда, в последний момент она накинула себе и Джорджиане на шеи длинные ожерелья. Джорджиана не сомневалась, что их совокупная стоимость в несколько раз превышает стоимость дома Бёртонов.

— Ну вот, теперь хоть с мужчиной в постель, хоть на озеро купаться, — весело заметила Фрэнсис, поправив на подруге сорочку. И нежно ущипнула ее за щеку.

Джорджиана очень надеялась, что Фрэнсис пошутила — и про то, и про другое. Несмотря на жару, темно-зеленые воды озера выглядели не слишком гостеприимно, к тому же недавно Джорджиана прочла, что большинство английских водоемов кишат угрями. Что же до «с мужчиной в постель»…

Пожалуй, лучше к угрям.

Остаток утра девушки провели самым приятным образом, и в этом очень помогли нескончаемые запасы превосходного спиртного. Все вокруг воспринималось словно в тумане — ветерок, качавший белые березы, бегущие по небу клочковатые облака… и даже Фрэнсис, которая, рассказывая увлекательную историю о своей гувернантке, опасно свесилась с кушетки и не без изящества свалилась в траву. Около часа пополудни явилась служанка с безупречной осанкой и что-то прошептала Фрэнсис на ухо.

— Второй завтрак! Ой, я чуть не забыла. Джонатан приедет к нам на завтрак.

Полусонная Джорджиана поднялась с кушетки, чтобы пойти в дом переодеться, но Фрэнсис попросила не беспокоиться на этот счет, и Джорджиана осталась как была, лишь запахнув потуже полы халата, чтобы сохранить остатки приличия. Слуги вынесли в сад стулья и стол, развернули, словно парус, скатерть и разложили сверкающие серебряные приборы на троих с совершенно невозмутимым видом, словно в том, чтобы завтракать на лужайке в полуголом виде, не было ровным счетом ничего предосудительного.

— Они не расскажут твоим родителям? — тревожно спросила Джорджиана, когда последняя фарфоровая тарелка торжественно заняла свое место.

— Ха! Разумеется нет. — Фрэнсис налила себе еще вина. — Не потому, что они живут в страхе передо мной, как ты понимаешь, я же не какая-то гнусная тиранша. Они просто не станут беспокоить родителей такими пустяками. В этом доме и так полный разлад, не хватало еще жалоб на мой гардероб или мою привычку завтракать на свежем воздухе.

Джорджиана не могла представить, какого рода разлад способен возникнуть в доме настолько огромном, что его обитатели могут целую неделю жить, не видя друг друга, но из вежливости решила не спрашивать.

Несколько секунд спустя явился Джонатан.

— Я застал вас в приступе любовной страсти или вы только что выбрались из постели? — осведомился он, усаживаясь за стол, снимая свой кремовый спенсер и развязывая галстук.

Выглядел Джонатан восхитительно утомленным — под глазами темные круги, волосы чуть взлохмачены. Он сразу же достал трубку и зажег ее.

— Все не так плохо, — сказала Фрэнсис.

— Все намного хуже, — мрачно произнесла Джорджиана. — Вам не следовало бы насмехаться над нашим скудным облачением, мистер Смит, поскольку перед самым вашим приходом случилось происшествие, поставившее под угрозу наши жизни.

— Происшествие? — переспросила Фрэнсис не слишком заинтересованным тоном — она капнула вином на снежно-белую скатерть и, нахмурившись, изучала пятно.

— Она все позабыла, это от душевного потрясения, — пояснила Джорджиана, наклоняясь к Джонатану. — Мы как раз зажгли свечи — чтобы помолиться, как вы понимаете, — и тут платье мисс Кэмпбелл загорелось! Я скинула свое платье, чтобы сбить им пламя. Увы, от обоих нарядов осталась лишь горстка пепла. Чудовищный позор, однако, как вы можете догадаться, избежать его не было никакой возможности. Вот так.

— Кто-то определенно должен помолиться о спасении ваших душ, если вы сами не в состоянии, — с усмешкой заметил Джонатан, запуская пятерню в свои волосы. — Фрэнни, мы испортили эту девочку. Кажется, всего неделю назад она была так юна, так свежа… так полна надежд.

— Неделя пролетела быстро, — усмехнулась Джорджиана.

— Мы ее не испортили, мы ее только… не знаю… слегка подперчили. — Фрэнсис подмигнула Джорджиане.

Они съели завтрак из четырех блюд в тени зонтиков, которые потребовал принести Джонатан — «Дабы сохранить мою фарфоровую бледность на благо народа», — и какое-то время спустя разговор зашел о Джеремайе Расселе.

— Я знаю, Кристофер скотина, но в этой истории с Китти Фазеринг что-то есть, — заявил Джонатан, когда они добрались до тающего во рту заварного крема. — На днях я играл с ее братом в кости, и он упомянул о каком-то страшном несчастье, из-за которого Китти отослали к друзьям в деревню. Вы его знаете — крепкий вояка, больше он бы все равно ничего не сказал… но Китти достаточно часто видели с Джеремайей прошлым летом.

— Ну, что же, будем считать, что я предупреждена, — произнесла Фрэнсис, и в голосе ее зазвучали опасные нотки. — Если ты считаешь меня такой же дурой, как Китти, Джонатан, то ты, должно быть, удивляешься, как мне вообще удается увязывать столько разных слов в предложения.

— Не надо так, Фрэнни. Я только хотел сказать…

— Я отлично понимаю, что ты хотел сказать, и я не нуждаюсь в твоих завуалированных предостережениях. Это мелко, Джонатан, это все твоя ревность. Ты мне не брат, и мне не требуется защита, так что прекращай разводить сыр-бор из-за всякой ерунды. К тому же бедняга просто помешался на мне. Это почти что стыдно! Все это видят. Джордж, ты же это видишь?

Джорджиана кивнула — рот ее был полон заварного крема.

Джонатан вздохнул:

— Ты невыносима.

— Знаю. — Голос у Фрэнсис внезапно потеплел, она улыбнулась. — Но ты меня как-то выносишь. Знаешь, хотела бы я, чтобы ты и впрямь был моим братом. А может, так и есть, может, ты плод интрижки моего отца с какой-то заморской красавицей. Или тебя украли из колыбели и вырастили вдали от меня. Как чудесно, что мы нашли друг друга после стольких лет! Я уверена, где-то у меня есть половинка медальона, которая идеально совпадет с половинкой, что хранится у тебя.

— Действительно чудесно. Особенно если так оно и окажется. Я объявлю себя наследником твоего отца, когда тот начнет слабеть здоровьем, заполучу Лонгвью в свое распоряжение и сразу же вышвырну тебя на улицу, где таким потаскухам самое место.

— Вот только попробуй! — пригрозила Фрэнсис, ткнув в своего приятеля ложкой, точно кинжалом, но было очевидно, что тучи рассеялись.

Спустя какое-то время — выпить они успели много, а говорили мало — Фрэнсис принялась упрашивать своих гостей окунуться с ней в озеро, чтобы прохладиться. Джорджиана решила, что после поглощения такого количества вина разумнее остаться на суше, а Джонатан лишь вскинул бровь и не сдвинулся с места. Фрэнсис пожала плечами, сняла сорочку и зашла в воду по пояс, ойкая и поднимая брызги.

Когда она выбралась на берег, Джонатан неохотно накинул свой спенсер ей на плечи — из соображений приличия. Джорджиана старалась не смотреть в сторону Фрэнсис, но не смогла удержаться. Фрэнсис совершенно не смущалась и весело стряхивала с себя капли так, чтобы они летели в Джонатана и Джорджиану. Джонатан яростно ругался и грозился утопить подругу. Потом все трое улеглись бок о бок на траву — Джонатан между Джорджианой и обсыхающей Фрэнсис — и стали смотреть, как несутся по небу подгоняемые налетевшим ветром облака.

— Ты веришь в истинную любовь? — спросила Фрэнсис, поворачивая голову к Джонатану и щуря глаза.

— Я верю, что деньги, воспитание и полный рот здоровых зубов преодолеют любые преграды, — не слишком убедительно ответил он.

— Господи, Джонатан, да вы настоящий романтик. — Джорджиана наморщила нос. — Вам бы книги писать.

— Не все могут позволить себе быть романтиками, — многозначительно заметил Джонатан.

Фрэнсис взяла его за руку. Джорджиана помедлила секунду, но потом вино победило, и она сжала другую руку Джонатана.

— Мы уже нашли истинную любовь, мальчик мой. Вот она, здесь. — Фрэнсис крепко стиснула руку друга в своей ладони. — И к тому же, если все полетит к чертям, не сомневаюсь — Джордж выйдет за тебя замуж. Терять ей абсолютно нечего. Не обижайся, Джорджиана.

Когда последние длинные лучи летнего солнца начали таять, Джонатан откланялся и уехал, хотя Фрэнсис и Джорджиана хором умоляли его остаться: «Мы что хочешь для тебя сделаем! Отдадим тебе все наши богатства! Наше вино! Наши нежные невинные тела!» Оставаться в саду дольше было нельзя — мокрая Фрэнсис совсем продрогла, — поэтому девушки устроились у камина в одной из многочисленных гостиных и затеяли бурную партию в шахматы. Фрэнсис изобретала новые правила по ходу игры. Она как раз пыталась убедить противницу, что «лошадь может перепрыгнуть через какую хочет фигуру в какую хочет сторону… Джорджиана, ты что, лошадей никогда не видела?», когда в коридоре поднялась суматоха — зазвучали громкие голоса, собачьи когти заскребли по мраморному полу, — а потом мимо открытой двери торопливо пробежали слуги.

Фрэнсис брезгливо поморщилась:

— Суета в коридорах может означать лишь одно — наш хозяин вернулся. Черт! Они должны были приехать только завтра. Быстрей… если поднимемся по черной лестнице, избежим неудобных вопросов о…

Она махнула рукой на их с Джорджианой наряды, затем подхватила бутылку хереса, которую они распивали, и бросилась прочь из комнаты. Джорджиана последовала за ней. Наверх добрались без происшествий. Фрэнсис велела подруге скорее одеться, чтобы выйти к родителям в приличном виде и поздороваться, и убежала в свою спальню дальше по коридору.

Натянув платье, Джорджиана принялась пьяными, непослушными пальцами перезакалывать волосы и вдруг услышала сквозь полуоткрытую дверь голоса, несомненно принадлежащие лорду и леди Кэмпбеллам. Она застыла в нелепой позе, прислушиваясь. Похоже, родители Фрэнсис были на лестнице в переднем вестибюле — на той самой, что, изгибаясь, заканчивалась как раз у спальни Джорджианы. Лорд Кэмпбелл что-то кричал — злобно, ожесточенно. Джорджиана ничего не смогла с собой поделать — она прислушалась еще внимательнее.

— Я не идиот! Я не позволю выставлять себя идиотом! — От этого рыка Джорджиана похолодела. — Не смей компрометировать меня перед партнерами.

— Я прошу прощения, — холодно ответила леди Кэмпбелл.

— Ты просишь прощения? Тут мало попросить прощения, Джоанна, ты должна загладить свою вину! Ты осознаешь, каким посмешищем я себя выставил, женившись на тебе? Осознаешь, сколько людей вообще готовы так рискнуть репутацией?

— Да, — сказала мать Фрэнсис. — Да, полагаю, ты достаточно понятно это мне объяснил.

— Я сделал это для тебя, Джоанна, для нас… Помоги мне, Боже… Я думал, ты осознала, в каком опасном положении я из-за тебя оказался, и вот так ты меня отблагодарила за все, что я тебе дал. Я был тебе плохим мужем? — Лорд Кэмпбелл на миг смягчился, словно он умолял жену внять голосу разума, но в следующую секунду он почти шипел: — Ты прекрасно знаешь, что своим поведением унизила себя. И, вне всяких сомнений, унизила меня. Все над тобой смеялись, Джоанна. И заодно… И заодно надо мной.

Ответа леди Кэмпбелл Джорджиана не услышала.

— Ты меня слышишь? А если слышишь — отвечай! Совсем недавно тебе очень хотелось поговорить… Так говори, женщина!

Леди Кэмпбелл ничего не сказала. Вместо этого раздался грохот — что-то большое и тяжелое ударилось о твердую поверхность, зазвенел фарфор, и так громко и внезапно, что Джорджиана вздрогнула, будто это она разбила… что бы там ни разбилось. Кто-то быстро прошел по мраморному полу, и все стихло, лишь где-то далеко скулила собака.

Джорджиана боялась пошевелиться, ее охватило желание оказаться как можно дальше отсюда, словно гнев и насилие могли настигнуть и ее. Она тихо выскользнула из комнаты и отправилась на поиски Фрэнсис, уже решив про себя, что подруге не стоит знать, что она услышала.

Но Фрэнсис стояла, прислонившись к стене, прямо за дверью спальни Джорджианы, все еще в сорочке, с закрытыми глазами. Она открыла их, почувствовав приближение подруги, посмотрела на Джорджиану, но ничего не сказала. Несколько долгих мучительных секунд они вместе слушали эхо удаляющихся шагов леди Кэмпбелл. К горлу Джорджианы подступила тошнота.

Она хотела было заговорить, не зная точно, что вылетит у нее изо рта, но Фрэнсис резко развернулась и зашагала прочь. Растерянная Джорджиана последовала за ней.

У Фрэнсис в ее кремовой спальне были очень красивый камин и свои шахматы. Окна смотрели на запад, на поросшие деревьями холмы. Подруги возобновили прерванную партию. Играли вначале молча, но Фрэнсис фыркнула, когда Джорджиана заставила свою королеву кокетливо упасть в обморок перед лицом атакующего коня, и мало-помалу девушки вернулись к сдержанной беседе и довольно несдержанному винопитию. Фрэнсис теперь улыбалась, подшучивала над тем, какое у Джорджианы серьезное лицо в преддверии поражения. Она никак не давала подруге знать, что хочет обсудить подслушанный ею разговор, да и вообще не упоминала о случившемся, словно ничего и не было. Дом Кэмпбеллов был так огромен, что в нем прямо сейчас могли происходить еще десять громких ссор, и девушки не услышали бы из этой спальни ни звука.

Остаток вечера они провели так, будто ничего плохого не произошло, но, когда глаза у Джорджианы стали закрываться от выпитого вина и усталости и она объявила, что отправляется в постель, Фрэнсис ее не отпустила:

— Ложись здесь! — быстро сказала она, стиснув запястье подруги. — Тебе далеко идти. Ложись здесь, поболтаем еще, пока не уснем.

Джорджиана была слишком утомлена, чтобы еще о чем-то болтать, но сдалась перед внезапным напором Фрэнсис. Специально вызванные горничные заплели им волосы на ночь, принесли свежие простыни и задернули полог кровати. Хихикая, девушки забрались внутрь. Горничные удалились, оставив на туалетном столике маленькую одинокую свечку — сквозь щели в занавесях был виден ее неторопливый мерцающий огонек.

У Джорджианы все плыло перед глазами, а постель оказалась сказочно уютной; она почти спала, когда подруга заговорила.

— Ты задумывалась, на что это похоже? — прошептала Фрэнсис. — Лечь с мужчиной?

Джорджиана порадовалась потемкам — Фрэнсис не могла видеть ее красного лица.

— Наверное, задумывалась, — тихо призналась она. — Иногда.

— Иногда! Да ты просто святая! — запальчиво воскликнула Фрэнсис, и Джорджиана рассмеялась.

Они повернулись лицом друг к другу, Фрэнсис устроилась поудобнее на подушке, и рука ее оказалась совсем рядом с рукой Джорджианы. Черты Фрэнсис казались мягче от того, что выбившиеся из косы пряди падали ей на лоб, щекотали шею — черные на фоне хрустящей белой простыни.

— Должна признаться, раньше мне все это казалось отвратительным, — сказала Фрэнсис, — но моя сестра Эленор сказала, что есть момент особой близости, и тебе так хорошо, что ты не хочешь… останавливаться. Звучит жутко неприятно. Мне определенно нравится думать о Джеремайе, когда я без одежды, но остальное… — Она замолчала. — Эленор больше ничего мне не рассказала, вот же ведьма. Так нельзя, понимаешь, замужние женщины не должны делать из этого тайну. Мы все должны знать, чтобы быть всецело подготовленными.

Джорджиана сонно рассмеялась. И тут же невольно обратилась мыслями к мистеру Хаксли, который был так великолепен на приеме у Джейн. Джорджиана попробовала представить его без бриджей и так испугалась собственной беспардонности, что пришлось зажать рот рукой. Фрэнсис ничего не заметила, глаза у нее уже закрывались.

— Ну, спокойной ночи, Джордж, — пробормотала она в подушку.

— Спокойной ночи, Фрэнсис, — ответила Джорджиана.

Она успела задремать, когда что-то ее потревожило — легкое движение рядом, на кровати. Фрэнсис трясло. Плечи ее дрожали, но мелко, почти незаметно. Джорджиана хотела было спросить подругу, как та себя чувствует, но вдруг поняла, в чем дело — Фрэнсис плакала.

Это было так на нее не похоже, что Джорджиана совершенно растерялась. Она судорожно думала, не лучше ли ей притвориться, что она ничего не замечает, чтобы не ранить достоинство Фрэнсис, но та горько зашептала:

— Я этого не вынесу. С тех пор как Эленор вышла замуж и уехала, здесь творится какой-то ужас. А может… может, у нас всегда так было, просто она как-то ухитрялась меня от этого защищать. — Фрэнсис яростно потерла глаза, и Джорджиана тронула ее за руку, утешая. — Отец ведет себя так, словно мать… словно мать его как-то обманула, словно это не он ее добивался. Он бесится и бесится… и ломает вещи, а на следующий день все уже прощено. От беспорядка не остается следа — и словно бы ничего не было. И у них снова совет да любовь, пока очередная мелочь не выведет его из себя, и тогда не дай бог ему перечить. — Она смахнула слезу со щеки.

— Фрэнсис, мне так… Я не знаю, что сказать… — Ничего более толкового Джорджиана произнести не смогла. — Неужели ничего нельзя сделать?

— Господи! Да ничегошеньки. Кому какое дело? Да кого этим вообще удивишь? Все думают… Все думают, что отец умом тронулся, когда женился на матери. Нет, все так и останется.

Фрэнсис глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Ощутив руку подруги на своем плече, стиснула ее так крепко, что, когда отпустила, Джорджиана заметила у себя на коже крохотные полукруглые следы от ногтей. Потом простыни зашуршали, и Фрэнсис повернулась к подруге. В полутьме она неловко пододвинулась поближе, девушки почти касались друг друга носами, и вид у Фрэнсис был такой грустный и потерянный, что Джорджиана потянулась поцеловать ее в щеку. Она промахнулась и прижалась губами к уголку рта Фрэнсис. На вкус это оказалось как сладкая вишня с табачным дымом, а щеки подруги были горячими и мокрыми. Отпрянув, Джорджиана почувствовала, как по ее щеке скользнула не ее слеза.

Все кончилось так же внезапно, как началось.

— Глупости все это, — сказала Фрэнсис как ни в чем не бывало, словно продолжая беседу. — Забудь… просто забудь все, что я наговорила. Скоро я выйду замуж, как Эленор, уеду, и все это станет неважно. — Она снова глубоко вдохнула. — Мы с Джеремайей обручимся еще до конца лета.

Как бы Джорджиана ни была растеряна, устала и пьяна, она хотела поддержать подругу и обхватила ее за плечи. Фрэнсис свернулась клубочком в ее объятиях — от теплой тяжести тела подруги ей стало уютно.

— Вы обручитесь, — сказала Джорджиана. — Все будет хорошо, Фрэнсис.

— Просто… — голос у подруги был совсем измученный, — просто иногда все это накапливается, Джордж. И там. И тут. Я страшно устала от этого. Люди на меня смотрят и ждут от меня чего-то… к худу ли, к добру ли… А я часто думаю: как было бы славно просто быть! Понимаешь?

— Конечно, — ответила Джорджиана, хотя вовсе не была в этом уверена.

— Но у нас так не будет, — пробормотала Фрэнсис и со вздохом уткнулась лицом Джорджиане в шею. — Ты не такая, как все они, Джордж. Совершенно не такая.

— Я… я не такая? — шепотом переспросила Джорджиана, боясь услышать ответ, но Фрэнсис промолчала и несколько минут спустя уснула.

Джорджиана долго лежала с открытыми глазами. Рука, на которой устроилась Фрэнсис, затекла, но Джорджиана не шевелилась. Она прислушивалась к дыханию подруги и скрипам дома до тех пор, пока наконец не погрузилась в сон.

Глава 7

Проснувшись утром, Джорджиана обнаружила, что так всю ночь и пролежала, скорчившись на боку. Подушка рядом с ней была пуста. Фрэнсис стояла в изножье кровати, одетая и причесанная — никто бы не догадался, что с ней было накануне.

— Пошевеливайся, Джордж! — Фрэнсис бросила Джорджиане халат. — А то утро зря пройдет!

Стол для завтрака накрыли на террасе в саду. Подали хлеб разных видов и огромное количество пирожных и фруктов, и Фрэнсис настояла, чтобы Джорджиана попробовала всего понемножку. Потом подруги отправились на прогулку по поместью — в сопровождении двух темных поджарых грейхаундов прошлись по широким лужайкам и огороженным садам до конюшен, что располагались в двух милях от дома. Фрэнсис показала Джорджиане отцовских лошадей и подробно рассказала об их кличках, родословных и о том, где и как отец их приобрел, без тени злобы в голосе. Джорджиана нигде не видела и следов лорда и леди Кэмпбеллов, но Фрэнсис заметила, что любимой лошади отца нет в стойле — значит, он решил прокатиться с утра пораньше.

Джорджиана всматривалась в подругу, ища хоть какое-то напоминание о минувшей ночи; она уже была готова признать, что все это ей пригрезилось — слезы, и шепот в темноте, и быстрое касание губ, — но ей точно не померещились ни ярость лорда Кэмпбелла, ни звон фарфоровой посуды, со всей силы швыряемой о стену. Сейчас Фрэнсис рассказывала об отце и его лошадях и улыбалась, и Джорджиана не могла понять, как подруга может мило смеяться над собственными шутками и брать Джорджиану под руку, словно ночью она не стискивала эту руку так, что остались следы. Она надеялась, что Фрэнсис хоть словом обмолвится об их неожиданном полупоцелуе, пусть хотя бы посмеется над ним, но и об этом подруга предпочитала молчать. Джорджиане вдруг подумалось, что ощущения от поцелуя были не такими странными, какими им следовало бы быть.

Когда вечером прибыла карета Бёртонов, Фрэнсис все так же улыбалась. Она уговорила Джорджиану оставить себе ожерелье, которое та носила накануне, и попросила приезжать еще.

— О, я чуть не забыла, Кристофер Кроули задумал четвертого июля осуществить вылазку в самые потаенные, самые темные глубины нашей сельской местности. Он всех нас пригласил погостить несколько ночей в забавном стареньком коттедже, принадлежащем какому-то его низкородному родственнику. Ты должна добиться, чтобы тебя тоже отпустили, иначе я там от скуки умом двинусь.

— Я приеду, — заверила Джорджиана, чувствуя волнение и одновременно облегчение — ее снова пригласили в гости!

Карета тронулась и, громыхая, медленно покатила прочь. Джорджиана махала Фрэнсис рукой, пока подруга не превратилась в едва различимую фигурку в тени своего прекрасного дома-лабиринта.

Воскресным утором Джорджиану разбудил стук в дверь спальни, такой тихий, что она подумала — приснилось. Джорджиана повернулась лицом к стене, устремила полусфокусированный взгляд на выцветшие обои с цветочным узором и попыталась снова заснуть, но стук не прекращался.

Решив, что это тетя — хотя довольно странно, что она просто не ворвалась в спальню, как обычно и поступала, — Джорджиана заставила себя выбраться из постели и распахнула дверь. Это все же была не миссис Бёртон, это был изрядно сконфуженный мистер Бёртон. Он отвернулся, едва заметил, что племянница в одной ночной сорочке.

— Твоя тетя попросила… хм… пожелать тебе доброго утра и передать, что пора в церковь.

О церкви Джорджиана не забывала, просто после визита к Кэмпбеллам ее одолевало такое количество довольно-таки нечестивых мыслей, что религия на какое-то время выскочила из головы. Но надо признать, родители Джорджианы относились к духовному воспитанию дочери несколько небрежно. Джорджиана каждую неделю посещала с ними школьную часовню, где по большей части сидела, уставившись в Библию, притворяясь, что не замечает перешептываний и приставаний мальчишек вокруг, но вне церковных стен ее никто не призывал особо часто задумываться о Боге. Дома священными книгами почитались труды великих писателей — Гомера и Вергилия, Шекспира и Бёрнса. Джорджиану могли начать экзаменовать по ним в любой момент, даже за завтраком.

Бёртоны относились к религии иначе. В церковь они тщательно наряжались, неизменно прибывали туда на карете, хотя дорога была недальняя, и требовали от племянницы на протяжении воскресного утра вести себя с подобающим благоговением. Джорджиана находила все это чрезвычайно скучным и все воскресенья у Бёртонов предавалась сентиментальным воспоминаниям о тех днях, когда отец наставлял на нее вилку и приказывал прочесть наизусть «Лесному жаворонку».

— Благодарю вас за пожелание доброго утра, дядя, — хриплым со сна голосом сказала девушка. — Поскольку не могу представить, чтобы миссис Бёртон вас об этом попросила.

— И тем не менее…

Джорджиана ждала окончания фразы, но дядя лишь кивнул ей и торопливо ушел.

Джорджиана оделась с помощью Эммелины, так до конца и не проснувшись; лишь спустившись нетвердой походкой вниз и взглянув на каретные часы, она заподозрила неладное.

— Почему мы едем так рано? — озадаченно спросила она, когда миссис Бёртон скатилась с лестницы и, подхватив племянницу под руку, повлекла к двери.

— Господи Боже, я ведь говорила тебе, Джорджиана, викарий захворал, а замены ему не нашлось. Всем теперь придется ехать в собор Святой Анны.

Джорджиана притворилась, что вспомнила, о чем толкует тетя, так что дальнейшие расспросы были неуместны. Дорога до приходской церкви занимала пять минут в карете, но до собора Святой Анны добираться было гораздо дольше. Они поехали прочь от города, на север, по дороге, ведущей к имению Кэмпбеллов, миновали его, проследовали дальше и наконец прибыли в крохотную деревеньку, где, кроме собора Святой Анны, казалось, и домов-то почти не было.

— Мы не слишком рано приехали? — спросила Джорджиана, увидев лишь две или три семьи вместо обычного воскресного потока.

— Двум приходам придется вместиться в одну церковь, Джорджиана, и я не собираюсь испытывать судьбу, — заявила миссис Бёртон, поправляя чепец и расправляя плечи, словно перед битвой.

Она уверенно повела мужа и племянницу через красивое просторное кладбище к входу в чистенькую и старомодную, словно с картинки сошедшую церковь. Среди тех, кто уже приехал, нашлись друзья Бёртонов; они устроились на отполированной скамье ближе к кафедре, и миссис Бёртон принялась многозначительным шепотом что-то обсуждать с семьей, сидевшей впереди, а Джорджиана попыталась незаметно вздремнуть.

Ближе к приличному времени церковь начала наполняться людьми, и Джорджиану вырвала из мира грез миссис Бёртон, потыкав пальцем племяннице в плечо.

— Что? — пробормотала Джорджиана.

Ответом ей был укоризненный взгляд.

Джорджиана неохотно выпрямила спину, огляделась по сторонам и увидела, как в церковь заходит мисс Сесилия Дагрей в сопровождении двух одинаково статных и светловолосых особ — наверняка ее родителей. Семейство заняло скамью чуть позади Бёртонов, с другой стороны прохода, а потом Сесилия заметила Джорджиану, и глаза ее загорелись.

— О мисс Эллерс! — Она даже не позаботилась о том, чтобы говорить потише. — Как ваши дела? Садитесь скорее к нам.

Сесилия похлопала по скамье рядом с собой. Джорджиана бросила взгляд на тетю, та сделала озабоченное лицо, но кивнула в знак одобрения.

Джорджиана ждала, что ее представят супругам Дагрей, но они уже разговаривали с соседями.

— Как поживаете? — спросила Джорджиана Сесилию.

На мисс Дагрей было васильково-синее платье, и, судя по ее виду, поживала она просто отлично.

— Просто отлично, — подтвердила Сесилия подозрения Джорджианы. — Выбила с утра пять троек и семерку.

— Пять троек и…

— Ну да, из лука! — радостно пояснила Сесилия. — Я стреляю по мишеням в саду. Или в бальном зале, если дождь идет. Пока получается ужасно, но я хочу научиться стрелять лучше.

— Выходит, вы уже успели пострелять? Этим утром? — торопливо уточнила Джорджиана, пытаясь переварить услышанную новость. — Еще нет и десяти часов.

— О, я мало сплю, — жизнерадостно отозвалась Сесилия. — В это время года светло даже в шесть утра… Ой, там Джейн!

Действительно, приехали Вудли. «Знала бы, что в эту церковь ходят все друзья Фрэнсис, — горестно подумала Джорджиана, — уложила бы волосы аккуратнее».

— Доброе утро, — сказала Джейн, поравнявшись с девушками. — Как постреляла, Сес?

— Пять троек и семерка, — улыбнулась Сесилия, вставая навстречу подруге во весь рост.

— Совершенствуешься. — Джейн подняла бровь. — Жертвы были?

— Ну, — беспечно заметила Сесилия, — не особо много.

— Не особо много? — встревоженно переспросила Джорджиана, и, похоже, только тут Джейн заметила ее, хотя до этого разговаривала через ее голову.

— Доброе утро, мисс Эллерс, — сказала она и немедленно обратила взгляд на волосы Джорджианы. — Ветрено сегодня, не правда ли?

Та не успела придумать ответ — родители увлекли Джейн за собой. Несколько мгновений спустя мимо прошел Кристофер Кроули — судя по всему, с братом. Выглядел он как человек, страдающий от жесточайшего похмелья, и остановился лишь поцеловать барышням обе руки, а затем рухнул на скамью поближе к стене, сполз по спинке и принял почти горизонтальное положение.

— А мисс Кэмпбелл к нам присоединится? — спросила Джорджиана, поглядывая по сторонам, — вдруг Фрэнсис уже здесь, а она не заметила? Или… мистер Смит?

— М-м… вряд ли, — ответила Сесилия. — Фрэнсис обычно никуда не ходит раньше одиннадцати, а ее родителей часто не бывает дома, так что заставлять ее некому. А Джонатан вообще здесь не бывает.

— Почему?

— Он говорит, что одурачил Бога и улаживает дела через Его голову с его ближайшим родственником.

— С кем же? — усмехнулась Джорджиана. — С Христом?

— Нет, — беспечно отмахнулась Сесилия. — С дьяволом.

— А-а-а… — протянула Джорджиана, в очередной раз лишившись дара речи.

— Джеремайя пришел. — Сесилия взглянула на двери. — Только не пяльтесь. Когда я на него пялюсь, Фрэнсис очень сердится.

Следовать ее указанию было нелегко — мистер Рассел, как вскоре выяснилось, вошел в церковь в окружении довольно большой толпы, где были родственники, друзья, с которыми Джорджиана видела его у Джейн, и — что важнее всего — высокий, смуглый и несчастный мистер Хаксли. Передние скамьи, стоявшие перпендикулярно остальным и обрамлявшие кафедру с обеих сторон, похоже, оставили именно для них; вновь прибывшие проследовали по проходу, здороваясь по пути с друзьями и соседями, мистер Хаксли замыкал шествие. Джорджиана приготовилась отвернуться и притвориться равнодушной, когда он на нее взглянет, но молодой человек ее попросту не заметил.

Когда все расселись, полноватый молодой викарий, мистер Уизерби, занял свое место и прочистил горло, добиваясь тишины, в чем почти преуспел. Служба началась, но Джорджиане не удавалось сосредоточиться. Она изучала профиль мистера Хаксли — непослушные пряди, уже выбившиеся из косицы, чуть нахмуренный лоб, — следила за острожными движениями его руки, листавшей Библию. Девушка оторвала от мистера Хаксли взгляд лишь раз, когда Сесилия спросила, какой гимн сейчас будут петь, и Джорджиане пришлось объяснить, что она и сама не знает.

Гимн отзвучал, все снова сели, и Сесилия наклонилась к уху Джорджианы:

— А этот мистер Хаксли на вас смотрит.

— О! — Джорджиана старательно уставилась на спинку скамьи перед собой. — Ну, и как он смотрит? С некоей целью или его взгляд упал на меня случайно?

— Вообще, вид у него какой-то раздраженный… Вы с ним не поссорились? Он сильно моргает и, по-моему… Ой, нет, погодите, ему, наверное, что-то в глаз попало. Да, он трет глаз. Ух ты, как он его трет.

— Замечательно, — горестно прошептала Джорджиана. — Спасибо.

— Погодите минутку. — Сесилия толкнула ее локтем. — А вот теперь он, кажется, и правда на вас смотрит. Он что-то шепотом спросил у джентльмена рядом. И явно кивнул в нашу сторону… Ах нет, он просто попросил одолжить носовой платок. А джентльмен… да, у джентльмена платок нашелся. Все, платок ему дали.

— Спасибо, Сесилия, правда. Думаю, этого достаточно.

— Так вы с ним поссорились? — спросила Сесилия, но от необходимости отвечать Джорджиану спас очередной гимн.

Служба шла своим чередом, а внутри у Джорджианы все дрожало от предвкушения момента, когда мистер Хаксли снова пройдет мимо нее и, может быть, на этот раз ее заметит. Когда момент настал, она изо всех сил старалась выглядеть непринужденно и мило улыбаться Сесилии — пусть молодой человек увидит в ее выгодном свете — и не замечала, что мистер Хаксли и Джеремайя Рассел подошли и встали совсем рядом, пока улыбка Сесилии, адресованная им через плечо Джорджианы, не сделалась совсем широкой и крайне многозначительной.

— Мисс Дагрей, — кивнул в знак приветствия мистер Рассел. — И… простите, не уверен, что мы представлены.

— Джорджиана Эллерс, сэр, — сказала Джорджиана, краснея, хотя они совершенно точно были друг другу представлены, и он определенно забыл ее имя секунду спустя.

Мистер Рассел был из тех красавцев, чей взгляд ласкает, точно луч солнца, пусть даже у них очень короткая память.

— Ах да. Что ж, не грешите, леди, Бог все видит, — сказал он, красноречиво подняв бровь, и снова кивнул, прощаясь.

Мистер Хаксли молча стоял у его плеча; когда Джеремайя собрался идти, он наконец встретился глазами с Джорджианой и явственно вздрогнул, словно от испуга. Джорджиана мало знала о мужчинах, но подозревала, что если человек при виде тебя вздрагивает — это плохой знак.

Они с Сесилией выжидающе посмотрели на молодого человека, и мистер Хаксли сдержанно улыбнулся и слегка наклонил голову:

— Доброго дня. — И поспешно удалился.

Несколько мгновений девушки сидели молча, наблюдая, как тянутся мимо них прихожане.

— Может быть, — милосердно предположила Сесилия, — он так и не достал соринку из глаза?

— Да, — согласилась Джорджиана, поднимаясь со скамьи: миссис Бёртон тихонько делала племяннице знаки, что пора идти. — Да, полагаю, все дело в этом.

Глава 8

Долгожданная весточка от родителей застала Джорджиану на подоконнике в библиотеке в самом неподобающем виде — волосы распущены, спина упирается в оконную нишу с одной стороны, задранные ноги — с другой. На завтрак подали «шотландский бисквит», а чуть позже Джорджиана тайно навестила Марджори на кухне и в обмен на художественное исполнение отрывка из книги — Генри Филдинг, сплошь домашние трагедии и вялый адюльтер — получила дополнительную порцию печенья, которое теперь несколько неряшливо поглощала, переворачивая страницы того самого Филдинга.

Письмо от отца ей вручила обуреваемая любопытством Эммелина, когда тетя и дядя отправились на дневную прогулку. Джорджиана немедленно отложила книгу, стряхнула крошки с платья и пододвинула дядюшкино кресло к письменному столу, чтобы прочесть послание со всем возможным вниманием.

Джорджиана!

Извини, что отправляю это письмо так поздно, но мы были заняты обустройством дома и только теперь сделали его пригодным для проживания и наладили быт настолько, чтобы можно было заняться корреспонденцией. Состояние твоей матери изрядно улучшилось, она совершает регулярные прогулки, принимает морские ванны и наслаждается жизнью на побережье. Единственное, что ее беспокоит, — почти не прекращающиеся крики чаек. Я уже подстрелил пять чаек и надеюсь подстрелить гораздо больше. Нам конечно же очень жаль, что тебя нет с нами, но сейчас ты в надежных руках. Если позволит время, мы навестим тебя позже этим летом. Пожалуйста, передай тете и дяде нашу благодарность за то, что взяли тебя под крыло.

Хочу также добавить: я заметил, что в библиотеке недостает «Ричарда II». Если в данный момент книга находится в твоем распоряжении, прошу выслать мне ее почтой при первой возможности.

Твой отец, мистер Джейкоб Эллерс

Джорджиана перевернула письмо — вдруг на другой стороне есть постскриптум? — потом проверила конверт — вдруг писем в нем несколько? Напрасные надежды. Она перечитала письмо, пытаясь найти в нем некий потаенный смысл, и отложила. Совершенно опустошенная, девушка могла только смотреть на поверхность стола перед собой, еле сдерживая слезы.

Однажды, когда ей было семь, Джорджиана схватила брошенную без присмотра вышивальную иглу и, пытаясь подражать маме, воткнула ее в незаконченное одеяло, но не рассчитала силы и вогнала острие себе в ладонь. Обезумев от боли и ужаса, девочка бегала по дому, во весь голос зовя родителей, пока не обнаружила их в гостиной, с книгами на коленях, немного раздосадованных тем, что им помешали.

Разобравшись, в чем причина переполоха, отец без лишних церемоний вытащил иглу, прижал к ранке свой носовой платок и уже хотел отослать дочь в детскую.

— Я хотела… — пояснила Джорджиана между судорожными всхлипами. — Я хотела… помочь маме с одеялом.

— О Джорджиана, — укоризненно заметила мать, снова углубляясь в книгу. — Такой иглой вообще нельзя работать с шерстяными вещами.

Всю свою жизнь Джорджиана пыталась добиться от своих невозмутимых, благоразумных и прагматичных родителей хоть сколь-нибудь теплого к себе отношения, и сейчас она безумно злилась на себя за то, что в очередной раз удивляется, ничего не получив.

Я уже подстрелил пять чаек и надеюсь подстрелить гораздо больше.

После почти месяца молчания отец решил, что охота на морских птиц — предмет, более достойный упоминания, нежели его чувства к дочери. Джорджиану он видеть вовсе не хотел, однако отчаянно нуждался в «Ричарде II».

Внезапно по жилам девушки разлилась кипящая ярость. Джорджиана вскочила, бросилась к книжным полкам, принялась искать наугад, почти маниакально. Отыскав нужную книгу на полке, которую дядя выделил ей под личную библиотеку, Джорджиана несколько мгновений смотрела на нее.

Проклятый «Ричард II». Джорджиана даже никогда не считала эту пьесу особо хорошей по сравнению с другими «Ричардами».

Она зажала несколько страниц между пальцами и вырвала одним стремительным движением. Посмотрела, как тонкие пожелтевшие листы падают на пол, и продолжила безумную расправу над книгой. Девушка не остановилась, даже когда порезала ладонь одной из страниц, и продолжала потрошить «Ричарда II», пока от него не остались лишь обложка да груда бумаги на растопку.

Затем Джорджиану настигло неизбежное раскаяние. Уничтожение книги казалось святотатством, словно она подняла руку на нечто неприкосновенное. Надо было оставить книгу у себя и раскрывать почаще, радоваться ей, ценить еще больше оттого, что она читает ее в то время, как отец не может.

Но было уже поздно. Джорджиана высосала кровь из длинного пореза. Вконец обессилевшая, она еле сдерживала рыдания и казалась себе совершенно ничтожной. Сосредоточиться помогла уборка — Джорджиана тщательно собрала с пола обрывки бумаги, чтобы ни одной улики не осталось, отнесла на кухню и попросила Марджори все сжечь. Пожилая кухарка удивилась, но ничего не сказала и взяла бумагу, потом пригляделась к Джорджиане и сунула ей еще одно печенье.

Когда Бёртоны вернулись с прогулки, их племянница все еще была в прескверном настроении. Молча протянув тете письмо, она отправилась в постель — пусть миссис Бёртон прочтет все сама.

Прошло немного времени, в дверь спальни постучали, и в следующее мгновение миссис Бёртон возникла на пороге. Лицо ее было исполнено столь нежного сочувствия, что Джорджиана чуть не вскрикнула. Тетя присела на край жалобно скрипнувшей кровати и ласково погладила племянницу по руке.

— Твои родители… не очень-то горазды на нежности, — мягко заметила она.

— И не говорите! — пробормотала Джорджиана в подушку. — «Я заметил, что в библиотеке недостает „Ричарда II“».

— Хм… Да. Ну так ты его нашла? В библиотеке его вроде бы нет.

— Нет, — виновато ответила Джорджиана и села в кровати, глядя на тетю. — Я не виню их за переезд, миссис Бёртон, я рада, что матери лучше, и, разумеется, я счастлива быть здесь, но неужели так трудно притвориться, что они по мне скучают? Хотя бы самую малость…

— Да нет, не трудно, — вздохнула миссис Бёртон.

— Думаю, если я явлюсь к ним без приглашения, они впадут в ужас и подстрелят меня, как тех бедных чаек.

— Это вряд ли, милая, — не слишком убедительно заверила миссис Бёртон, а потом притиснула Джорджиану к себе и изо всех сил обняла. Джорджиана испугалась — она была непривычна к таким телесным, таким суматошным проявлениям люб ви, — а когда тетя ее отпустила, смутилась, обнаружив, что к глазам подступили слезы. — Тебе ведь здесь не совсем ужасно живется, правда? Надеюсь, ты понимаешь — мы с твоим дядей счастливы тебя приютить. Мы еще куда-нибудь съездим… И у Кэмпбеллов ты вроде бы так славно погостила.

— Да, славно, — сгорая от стыда, откликнулась Джорджиана.

О своей поездке она поведала правду, но сильно отцензурированную. Рассказала, что обедала с Кэмпбеллами и играла в шахматы у камина, однако умолчала о том, что проделывала вышесказанное в наполовину голом и полностью пьяном виде. А раз тетушка пребывала в таком великодушном настроении, лучшего момента, чтобы сообщить о поездке в коттедж, нельзя было и придумать.

Джорджиана внутренне поморщилась и добавила к списку своих прегрешений еще немного лжи и полуправды:

— Вообще-то, миссис Бёртон, Кэмпбеллы как раз собираются в поездку, и они хотели пригласить меня…

Запинаясь и здорово привирая, Джорджиана разъяснила тетушке суть поездки.

Выслушав, миссис Бёртон улыбнулась, сжав руку племянницы:

— По мне, так звучит превосходно. Как раз то, что нужно, чтобы ты воспряла духом. А знаешь, давай-ка завтра съездим в город, подберем кружев, чтобы освежить какое-нибудь из твоих старых платьев, — предложила она, потеребив рукав Джорджианы.

Та отпрянула, уязвленная предположением, будто ее платья нуждаются в усовершенствовании, но тут же забеспокоилась: а что, если Фрэнсис и ее друзья считают так же? Угрызения совести из-за лжи были моментально забыты.

— Замечательно, давайте съездим, — сказала девушка.

Когда миссис Бёртон выходила из спальни, вид у нее был слегка ошарашенный.

Несмотря на мрачные мысли о том, как ее предположительно негодный гардероб будут улучшать при помощи кружев, Джорджиана приободрилась, когда карета въехала в город; на смену коттеджам и живым изгородям пришли ряды узких домов, прижатых друг к другу так тесно, что непонятно было, как люди внутри умудряются дышать. Все дома были из одинакового буроватого камня, в приоконных ящиках вовсю цвели фиалки и маргаритки — только они и оживляли вспышками яркого цвета окружающее однообразие. Улицы были полны людей; повсюду голосили торговцы, пахло сточными канавами и лошадиным навозом, а гуляющие под зонтиками горожане переходили дорогу, совсем не заботясь о личной безопасности, и лишь уворачивались от экипажей вроде кареты Бёртонов.

Они надолго застряли в галантерее — миссис Бёртон продемонстрировала племяннице такое количество почти не отличимых друг от друга образцов кружев, что стоило Джорджиане моргнуть — перед глазами высвечивались затейливые узоры. Наконец тетя отпустила ее на воздух, посидеть на скамейке в тени, но только чтобы ее было видно из окна. Джорджиана выбежала из магазина, пока миссис Бёртон не передумала, наслаждаться внезапно дарованной свободой.

В городе были две богатые главные улицы, в месте их пересечения самые доходные магазины, трактиры и самые респектабельные залы собраний обрамляли широкую, мощенную булыжником рыночную площадь. Еще в дороге миссис Бёртон предупредила племянницу — трижды, строго говоря, — что таверной на углу заправляют жулики и негодяи и отправиться гулять по улице, идущей от этого угла — значит подписать себе смертный приговор.

Теперь Джорджиана начинала подозревать, что тетя немного сгустила краски; на углу беседовали несколько пожилых джентльменов довольно оборванного вида, а чуть дальше по улице женщина просила милостыню, без особого успеха, впрочем. На глазах у Джорджианы богато одетая дама — ее лица было не видно за зонтом — наклонилась и бросила в протянутые ладони нищенки пригоршню монет. Нищенка посмотрела на деньги, потом подняла голову и с улыбкой взглянула на свою благодетельницу. Но в следующий миг улыбка превратилась в оскал, и нищенка, к немалому смущению Джорджианы, плюнула богатой даме прямо под ноги. Та поспешно отошла.

Затем дама направилась в сторону Джорджианы, следом за ней шел нагруженный пакетами слуга. Вдруг Джорджиана с изумлением поняла, что перед ней леди Кэмпбелл. Лицо ее покрывала странная бледность, глаза без всякого выражения смотрели вперед.

— О! — Голос миссис Бёртон за спиной заставил Джорджиану вздрогнуть. — Разве это не… Леди Кэмпбелл!

Прежде чем Джорджиана успела остановить тетю, та принялась махать матери Фрэнсис. Леди Кэмпбелл остановилась и поздоровалась, на ее застывшем лице мгновенно появилась вежливая улыбка.

— Мы с вами, конечно, друг другу не представлены, но моя Джорджиана просто без ума от вашей Фрэнсис, — сияя, заявила миссис Бёртон. — Как любезно было с вашей стороны позволить моей племяннице у вас погостить.

Джорджиане стало дурно — все ее выдумки предстали перед ней, словно в зале суда. Очень может быть, леди Кэмпбелл даже не подозревает, что племянница миссис Бёртон переступала порог ее дома, не говоря уже о том, что она вытаскивала из озера пьяную Фрэнсис и подслушивала домашнюю ссору, определенно не предназначенную для посторонних ушей.

— Прошу, дайте знать, если мы можем оказать вам ответную любезность.

— Ах… да… — Чуть нахмурив лоб, леди Кэмпбелл бросила взгляд на окаменевшую Джорджиану. — Конечно. Пусть приезжает еще, когда захочет.

Джорджиана постаралась сдержать громкий вздох облегчения, одновременно рассыпаясь в беззвучных благодарностях матери Фрэнсис, которая, казалось, совершенно потеряла интерес к собеседницам — она уже смотрела куда-то вдаль, словно увлеченная внезапно возникшей мыслью.

— Ну что же, не смеем вас дольше задерживать, — сказала миссис Бёртон, почувствовав, что потеряла слушательницу. — Хорошего вам дня, леди Кэмпбелл.

— Хорошего дня, — отозвалась леди Кэмпбелл, уже удаляясь.

Миссис Бёртон немедленно принялась превозносить достоинства матери Фрэнсис и с судейской дотошностью разбирать по косточкам только что состоявшуюся беседу, но Джорджиана не слушала, она смотрела, как две дамы расступаются, давая леди Кэмпбелл пройти в шляпный магазин. Они вежливо ответили на ее кивок, но как только она скрылась за дверью, быстро ушли, тайком перешептываясь.

Миссис Бёртон потащила племянницу к карете — та ждала в пяти минутах ходьбы. Когда они пересекали площадь, Джорджиана краем глаза увидела леди Кэмпбелл сквозь стекло витрины — она сидела с прямой спиной и бесстрастным лицом, а модистка подносила ей шляпки, одну за другой.

Глава 9

В последний раз Джорджиана была на окружной ярмарке в двенадцать лет; ярмарку устраивала школа, где работал отец, и мальчик по имени Томми Хэннок пнул Джорджиану в голень и обозвал мокрицей за то, что она обставила его в соревновании по стрельбе из лука. С его стороны было недальновидно оскорблять соперницу, пока та еще держала в руке оружие, и притом оружие, которым она, как только что выяснилось, владела куда искуснее его, но Джорджиана пересилила себя и стрелять в Томми не стала.

Когда Фрэнсис пригласила ее на ярмарку в последнее воскресенье июня — накануне прислала записку, а утром объявилась в карете самолично, подмигнула миссис Бёртон и спросила, не выйдет ли Джорджиана «поиграть», — Джорджиана подивилась тому, насколько благонравное времяпрепровождение предложила подруга.

Оказалось, взрослым на ярмарке можно — и даже нужно — употреблять спиртное, и Джорджиана прибыла туда уже в приподнятом состоянии духа, предварительно подготовившись дома у Фрэнсис вместе с Сесилией и Джейн. Лорд и леди Кэмпбелл, на их счастье, снова уехали. Джонатан сообщил в записке, что его уже позвали в другое место, а если бы даже не позвали, то он обязательно притворился бы, что позвали, только бы избежать посещения окружной ярмарки. Местонахождение Кристофера, по словам Фрэнсис, «обнаружению не поддавалось».

— Сегодня девочки гуляют! — радостно объявила Фрэнсис, когда они сидели в саду и пили таинственную смесь, изготовленную Сесилией, — нечто напоминающее протирочный спирт с бузиной.

Джейн была чуть веселее обычного, она нарвала цветов с кэмпбелловских кустов и вплела всем в волосы, так что четыре девушки стали похожи на ватагу фей из старых сказок. Ради подготовки к ярмарке они пропустили визит в церковь, и миссис Бёртон, увидь она их подруг без перчаток и чепцов, скорее всего, срочно послала бы за викарием, но она еще утром отправилась вместе с мистером Бёртоном навестить его жившую в двадцати милях сестру, так что беспокоиться Джорджиане было не о чем — родственники никак не могли застать ее в наряде блаженной язычницы.

Во дворе собора Святой Анны, в окружении вязов, роняющих последние полупрозрачные семена, точно конфетти, расположились палатки и аттракционы. Дети, одетые в свои лучшие воскресные платья, рвали траву и кидались ею друг в дружку, хихикали как сумасшедшие и бегали в догонялки между столами. Силач зазывал прохожих, предлагая опробовать его молот. Здесь даже играл оркестр — правда, назвать его так можно было лишь с небольшой натяжкой, поскольку свои инструменты музыканты, судя по всему, изготовили самостоятельно из деревяшек и жестяной посуды.

— Джейн обожает ярмарку, — игриво заметила Фрэнсис и получила от подруги локтем в бок.

— Я обожала бы ее еще больше, если бы ты прекратила меня изводить, — ответила Джейн, но тут же улыбнулась, и Фрэнсис улыбнулась в ответ.

Джорджиана, не имевшая ни малейшего представления о причинах этой пикировки, немного испугалась, но произошедшее явно отвлекло Джейн от ее вечной угрюмости и пессимизма, и Джорджиана решила извлечь из ситуации всю возможную выгоду.

— Джордж, я дам тебе фунт, если сшибешь ему голову, — предложила Фрэнсис, одной рукой прикрывая глаза от солнца, а другой показывая на палатку, где предлагалось сбивать яблоки с различных предметов посредством других яблок, поменьше.

Главным украшением палатки было огородное пугало, яблоко опасно балансировало на его набитой соломой макушке. А в роли призов выступали корзинки с клубникой, ягоды были такими красными и спелыми, что казалось, того и гляди взорвутся. Корзинки стояли по обе стороны палатки, а рядом лежали еще горы яблок — на продажу.

В целом, подумалось Джорджиане, с оформлением хозяева аттракциона перестарались.

Спускать на пари целый фунт Джорджиане казалось немыслимым, но она подозревала, что для Фрэнсис это такая мелочь, что и вспомнить потом будет не о чем. Джорджиана подошла к палатке, заплатила несколько монет, и заведующий аттракционом мальчишка высыпал перед ней горку желтоватых яблок. Джорджиана отвела руку подальше, прищурила один глаз, пытаясь прицелиться, метнула снаряд в мишень и… промахнулась. Девушки захлопали: Фрэнсис и Джейн саркастически, Сесилия совершенно искреннее, — и Джорджиане стало немного жарко в своем платье. Она, пожав плечами, заставила себя растянуть губы в улыбке.

Джорджиана промахнулась еще два раза, чувствуя, как раздражается все сильнее. Было видно, что Фрэнсис уже наскучила эта забава — она что-то шептала на ухо Джейн и оглядывалась вокруг в поисках новых развлечений. Джорджиана уставилась на пугало так, словно оно нанесло ей личное оскорбление, и вложила все силы в последний бросок. В этот раз она угодила точно в цель, но яблоко не упало. Оно разломилось напополам, и стало видно, что оно нанизано на колышек, который надежно удерживает его на месте, не давая игрокам ни малейших шансов победить.

Глазам своим не веря, раскрыв от изумления рот, Джорджиана повернулась к остальным и показала на яблоко. Пару секунд, казалось, никто ничего не понимал, но потом Фрэнсис разобралась, что произошло.

— Обман! — закричала она.

Мальчишка, который до того бездельничал, потягивая эль и пялясь на прохожих, встрепенулся. Увидев, что случилось с яблоком, он быстро снял его, рассмотрел… и уверенным движением насадил на колышек новую мишень для следующего клиента-простака.

— Так нельзя! Где моя клубника? — воскликнула Джорджиана. Алкоголь разжег в ней ярость, как ей виделось в то мгновение, абсолютно соответствующую ситуации.

Фрэнсис встала рядом, скрестив руки на груди.

— Здесь сказано: «Сбейте яблоко — получите приз», — сказал мальчишка с омерзительной ухмылкой, показав на табличку, где и впрямь было сказано именно это.

— Но его невозможно сбить! Могли бы с тем же успехом написать… не знаю… «Полетайте над ярмаркой по воздуху — получите приз».

— Ну да. И чего ж теперь?..

Джейн надвинулась на мальчишку. Выглядела она грозно.

— А сколько я выиграю, если сшибу твою голову? — прошипела она.

Мальчишка, не ожидавший от барышни подобных слов, так опешил, что подруги дружно расхохотались.

— Пойдем, Джордж. Не будем мешать этому господину подвизаться на блистательном пути яблочного смотрителя. — Фрэнсис взяла Джорджиану под руку и потянула прочь.

Мальчишка осклабился им вслед, и Джорджиану охватило сильнейшее желание швырнуть ему в голову все его яблоки.

— Его надо… не знаю… выгнать с ярмарки. Отлучить пожизненно от любых… от любых дел с яблоками, — пробормотала она, уязвленная до глубины души.

Фрэнсис ласково потрепала подругу по руке:

— Пойдем. Я знаю, как тебя утешить.

Сесилия и Фрэнсис затеяли переговоры с продавцом вина. Тот был лет пятидесяти пяти, с круглым животиком и явно наслаждался тем, как барышни улещивают его, хлопают ресницами и в муках выжимают из себя последние капли женского обаяния, лишь бы выпросить ящик лучшего товара за половину начальной цены. Джорджиана пришла к выводу, что подруги занимались этим просто забавы ради — у них не было никакой необходимости покупать по дешевке вино у человека, который за время торгов успел два раза почесать промежность.

Джейн в это время о чем-то увлеченно говорила с продавцом из стоявшей на отшибе палатки, где продавали пироги. Джорджиана подозревала, что Джейн вообще ни разу в жизни в рот не взяла даже куска пирога, а эти были с толстой коркой, масляные и непонятно чем начиненные. Сесилия и Фрэнсис покинули виноторговца, послав ему на прощание воздушный поцелуй, и подошли к Джейн как раз в тот момент, когда она пожимала руку продавцу пирогов. Джейн повернулась к подругам, и вид у нее был весьма серьезный.

— Знакомьтесь все — Джон Льюис.

— Джон Льюис! — отозвались девушки радостным эхом, словно встретили старого дорогого друга.

Джорджиана в недоумении посмотрела на продавца.

— А кто такой этот Джон Льюис? — тихо спросила она у Фрэнсис.

— Понятия не имею.

— Джон Льюис продаст нам пирог, — медленно проговорила Джейн. — Это совершенно особый пирог, и нам надо сходить за ним к его повозке.

— С ней все в порядке? — спросила Джорджиана Фрэнсис, пока девушки шли за Джоном Льюисом к близлежащей роще.

Упомянутый пирог оказался вовсе не пирогом, а простой деревянной табакеркой.

— Вернете потом, — сурово наказал Джон Льюис.

Джейн кивнула. Фрэнсис, помахав продавцу пирогов кончиками пальцев, взяла подругу под руку, и они пошли прочь, а Сесилия и Джорджиана поспешили следом.

Джейн провела их меж деревьев и завела в какую-то хозяйственную постройку. Раньше здесь, судя по всему, держали лошадей, но теперь от здания остались лишь три стены да полуобвалившаяся крыша. В углу, над которым сохранился хоть какой-то навес, лежали тюки сена.

Джейн и Фрэнсис уселись на один из тюков, а обуреваемая любопытством Джорджиана нагнулась к ним посмотреть, что за секреты таит в себе табакерка.

— Это… это нюхательный табак? — неуверенно спросила она, когда Фрэнсис благоговейно подняла крышку и под ней оказалась светло-коричневая порошкообразная субстанция.

Все хитро засмеялись, и Джорджиане стало страшно неловко.

— Да, вроде табака, — добродушно сказала Фрэнсис.

— Нет, не вроде. Это особый табак. Улучшенный. Нюхать надо так же, как обычный, — пояснила Джейн.

В качестве демонстрации она высыпала немного порошка на тыльную сторону ладони и поднесла к носу. А потом приподняла табакерку, протягивая ее Джорджиане.

Поколебавшись лишь пару мгновений — было немного тревожно, но хотелось верить, что Фрэнсис не станет подвергать подругу воздействию чего-то совсем чудовищного, — Джорджиана склонилась и сделала глубокий вдох. Носовые пазухи словно обожгло огнем, а сквозь выступившие на глазах слезы она увидела, что Фрэнсис и Сесилия тоже вдохнули.

— Крестьянские снадобья самые лучшие, — блаженно выдохнула Фрэнсис, вытирая нос. — У них же жизнь абсолютно бессмысленная, и это заметно.

— Господи боже, Фрэнсис, — сказала Джейн, но при этом она лениво улыбалась, откинувшись на сено, а щеки у нее раскраснелись.

Это ее улыбчивое настроение начинало немного пугать Джорджиану.

— Ну, за крестьян! — воскликнула Сесилия, воздевая над головой бутылку вина.

Джорджиана поморщилась — трудно проникнуться таким тостом, когда чувствуешь себя в опасной близости к крестьянскому сословию, — но все равно выпила. Потом подруги пили за окружные ярмарки, за сено и с особым почтением за Джона Льюиса, пока здравый смысл не превратился в смутное воспоминание, а солнце не начало решительно клониться к горизонту.

Джорджиана никогда не считала себя особо искусной в танцах, но в тот день по какой-то причине она танцевала поистине великолепно. Фрэнсис объявила, что хочет послушать оркестр, и девушки отправились к импровизированной сцене, хихикая и то и дело натыкаясь друг на дружку. Они присоединились к танцующим с таким пылом, что остальным гостям ярмарки оставалось лишь завидовать. Подружки держались так, чтобы плясать только с членами своей четверки, даже когда все вокруг менялись партнерами, к немалому огорчению некоторых молодых мужчин, пялившихся на них без стеснения и подбивавших друг друга подобраться к новеньким поближе. Музыкант, игравший на дудке, так воодушевился усердием плясуний, что принялся притопывать ногой в такт. Девушки разразились криками восторга и принялись плясать все быстрее и быстрее, вертясь, кружась и прихлопывая, а с их волос падали цветочные лепестки, и люди втаптывали их в землю.

После семи танцев подряд на предвечерней жаре Джорджиана поняла, что ей необходимо присесть. Вокруг уже собралась огромная толпа, и Джорджиана еле могла различить подруг; плясали все, даже младенцы покачиваясь в такт на руках у родителей. Что бы ни было в том порошке, но от него Джорджиану одновременно охватили ликование, смятение и невыносимая жажда. Она раздобыла себе холодного эля и устроилась за столом, глядя на танцы и отхлебывая из бокала так неловко, что эль то и дело тек по подбородку.

Почувствовав, что кто-то хлопнул ее по плечу, Джорджиана чуть не подпрыгнула, но это оказался всего лишь продавец пирогов.

— Джон Льюис! — устало пробормотала Джорджиана, отсалютовав ему бокалом.

— Где ваша подружка? — спросил торговец.

— Я не…

Джорджиана показала на толпу. Несколько секунд они с Джоном Льюисом вглядывались в танцующих, но Джейн нигде не было видно.

— Скажите ей, пусть вернет то, что взяла, — строго сказал Джон Льюис. — Сейчас же!

Джорджиана кивнула и послушно поднялась, ноги так устали, что еле держали ее. Она подумала, что Джейн, вероятнее всего, ускользнула в бывшую конюшню — употребить еще немного вещества, которое Джон Льюис так срочно требовал назад, — и, крайне приблизительно определив нужное направление, побрела искать подругу.

Когда Джорджиана наконец нашла полуразрушенную постройку — после множества неудачных попыток, во время одной из которых девушка увидела ужасно милую лягушку и восторженно любовалась ею по меньшей мере минуту (лягушку это не впечатлило), — то вначале никого не разглядела, но, услышав шуршание сена, глубокомысленно заключила, что внутри кто-то есть.

Сперва ей показалось, что Джейн и Фрэнсис дерутся — борются на тюке сена. Это, конечно, была полная бессмыслица, но несколько мгновений спустя мозг Джорджианы сумел организовать увиденное так, что смысл появился.

Они целовались — и вовсе не целомудренно, не по-дружески. Фрэнсис вальяжно откинулась на спину, полуприкрыв глаза и улыбаясь, а Джейн медленно покрывала поцелуями ее грудь, потом ключицу, пока наконец не добралась до губ. Рука Фрэнсис лежала на талии Джейн, и Джорджиана заметила, как побелели костяшки ее пальцев, когда Фрэнсис, прикрыв глаза, прижала подругу к себе.

Джорджиана понимала, что должна незаметно убраться из конюшни, и как можно быстрее, но ноги словно приросли к земле. А потом стало слишком поздно — Фрэнсис открыла глаза и посмотрела прямо на нее. Джорджиана думала, что подруга вскочит с сена, оттолкнет Джейн, притворится, что ничего не было, но Фрэнсис все смотрела и смотрела, пока Джейн целовала ее где-то рядом с ухом. И блаженно улыбалась.

— Чего тебе? — наконец спросила Фрэнсис.

Джейн вздрогнула, обернулась и приподнялась.

— М-м… извините, я… меня послали… но потом я… — Джорджиана запнулась. Девушки выжидающе глядели на нее. — Я увидела лягушку, — пробормотала Джорджиана, и Джейн закатила глаза.

— Увидела лягушку? — недоверчиво переспросила она.

— Да, и… Ой! Джон Льюис хочет свой табак назад.

Фрэнсис пошарила в сене, нащупала табакерку и бросила Джорджиане — довольно грубо, совсем не такими движениями она открывала ее совсем недавно. Теперь табакерка стала ей без надобности и потеряла свою ценность.

— Спасибо, — сказала Джорджиана и почти бегом бросилась обратно на ярмарку.

Голова все еще кружилась от увиденного. Джорджиана никогда не слышала, чтобы женщины таким занимались — чтобы женщина хотела такого от женщины! Она не могла понять, почему ладони у нее вдруг стали влажными, а шея запылала; все случилось так неожиданно — вот, наверное, и причина. Фрэнсис ведь влюблена в Джеремайю — с чего же ей вздумалось в буквальном смысле кувыркаться в сене с Джейн?

На площадке для танцев Джорджиана принялась без особого усердия искать Джона Льюиса — перед глазами в ярчайших красках представала картина почти что растлевающих друг дружку Фрэнсис и Джейн. «Какая потрясающая храбрость, — мелькнула в голове у Джорджианы безумная мысль, — заниматься подобным менее чем в пятидесяти футах от церкви». На нее напал нервный смех, пришлось зажать рот руками. Если бы Джорджиану обнаружили в горизонтальном положении, страстно целующей другую женщину, — от одной лишь мысли об этом глаза у девушки расширились, а щеки вновь залил румянец, — миссис Бёртон, наверное, заставила бы племянницу до скончания дней ходить с завязанными глазами, дабы ни нежная округлость женской щеки, ни мимолетное сладострастное зрелище лодыжки ни соблазняли ее предаться несмываемому греху в развалюхе, пованивающей конским навозом.

От этих увлекательных размышлений Джорджиану отвлек внезапно появившийся рядом Джон Льюис. Джорджиана молча протянула ему табакерку. Джон Льюис приоткрыл ее, посмотрел, сколько осталось, и поцокал языком, затем захлопнул табакерку и сунул в карман.

— Пойдем потанцуем? — грубо предложил он.

— О… нет, благодарю, — ответила Джорджиана.

Джон Льюис не выказал особого разочарования, но ей все же показалось, что она огорчила его тем, что не развлекла. В конце концов, час назад девушки все свое вино выпили в его честь.

Джорджиана как раз подумала, что стоит поискать Сесилию — знает ли та о Джейн и Фрэнсис? заметила ли вообще, что они ушли? — когда толпа расступилась и она увидела, как к ней направляется небрежно одетый Джеремайя Рассел. Фрэнсис что-то говорила про него, кажется, что он хотел присоединиться к девушкам позже, если получится, но пребывавшая в растерянности Джорджиана ужасно смутилась, словно не встретила мужчину на окружной ярмарке, а застала единорога у себя в спальне. Джеремайя Рассел подошел ближе, в лучах вечернего солнца он был просто великолепен, элегантный, искусно растрепанный. Джорджиана ощутила странную гордость оттого, что Джеремайя узнал ее и окликнул, как будто это огромная удача, что человек, которому тебя представляли уже дважды и который уж точно в состоянии узнать тебя при третьей встрече, ухитрился тебя не забыть.

— А где Фрэнсис? — спросил Джеремайя, поцеловав Джорджиане руку, и только тут девушка осознала, в какую западню угодила.

— Наверное… — Она отчаянно попыталась что-то придумать. — Наверное, пошла за пирогом.

— За пирогом? Фрэнсис?

— Да. Она сказала… м-м… сказала, что очень проголодалась от всех этих танцев и что ей надо что-то съесть… но, конечно, вряд ли она изначально имела в виду именно пирог. — Джорджиана совсем запуталась. — Не думаю, что она вообще хоть раз в жизни подходила к пирогу на расстояние вытянутой руки, но сегодня пирог оказался как раз…

— Джеремайя! Что у вас тут за разговоры о пирогах?

Голос Фрэнсис раздался прямо за спиной у Джорджианы, и от облегчения у нее едва не подогнулись колени. Фрэнсис шла под руку с Джейн с самым невинным видом, но, глядя на них, Джорджиана не могла не видеть задравшееся платье Фрэнсис и руку Джейн, скользящую по ее обнаженному бедру.

— Мисс Эллерс подозревает, что ты приобрела упомянутое кулинарное изделие, — весело пояснил Джеремайя.

— Господи, да ни за что на свете. Они же туда, наверное, детей своих запекают, — парировала Фрэнсис.

Она отпустила Джейн и подошла к Джеремайе. Тот с чувством поцеловал девушке руку, после чего Фрэнсис уютно устроила свою ладонь на сгибе его локтя. Джорджиана бросила осторожный взгляд на Джейн — та была мрачнее тучи.

Они еще немного потанцевали, но Джорджиана пристроилась в пару к Сесилии, которая словно бы пребывала в ином измерении и двигалась, почти не замечая никого вокруг, а Джейн оказалась пятой лишней. Она вставала в пару то с одним незнакомцем, то с другим; партнеры ее пугались, и не без причины, потому что вид у Джейн был откровенно злобный. Она не сводила глаз с Фрэнсис, как, впрочем, почти все присутствующие. Они с Джеремайей смеялись, наслаждаясь каждым прикосновением друг к другу, и являли собой настоящую аллегорию первой любви.

Судя по выражению лица Джейн, больше всего на свете ей сейчас хотелось одолжить у ярмарочного силача молот и проломить Джеремайе голову.

Когда сияние солнца окончательно растворилось за деревьями и потные танцоры застыли в неподвижности, Фрэнсис неожиданно подкралась к Джорджиане, схватила ее за рукав и, хихикая, куда-то потянула.

— Пойдем, пойдем, — приговаривала она театральным шепотом, и Джорджиана послушалась.

Их целью оказалась та самая яблочная палатка, где Джорджиану бесстыдно обманули и лишили награды. Похоже, никто так и не выиграл клубнику, ягоды стояли на своем месте, но мальчишки нигде не было видно.

— Забирай свой приз!

Фрэнсис подтолкнула Джорджиану вперед, и та торжествующе схватила корзинку.

Украдкой оглядевшись по сторонам, Джорджиана уже хотела уйти, надеясь побыстрее улизнуть с места преступления и отправиться праздновать победу с подругами, но у Фрэнсис были другие планы. Подмигнув Джорджиане, она развернулась, опрокинула одну из корзин с яблоками на продажу и принялась прыгать на них, давя и втаптывая в грязь.

— Нельзя ему это просто так спустить, этому… яблочку от паршивой яблоньки, — пьяно хихикнула она.

Джорджиана меж тем вертела головой — не видит ли их кто? Инстинкты требовали бежать отсюда со всех ног, но Фрэнсис махала подруге рукой, призывая присоединиться.

— Но… может быть, не стоит?.. Я хочу сказать, он ведь этим зарабатывает на жизнь… — промямлила Джорджиана, и Фрэнсис засмеялась:

— Зарабатывает он тем, что выманивает у деньги у наивных девочек, Джорджиана. Он вор! А мы мстим за всех, кто приходил сюда до нас, за всех, кто был так же достоин клубники, как ты и я! Пора заявить о себе — бросить вызов яблочному тирану!

Вдохновленная этой речью, Джорджиана тоже принялась давить яблоки. Девушки изрядно увлеклись, опрокинули загородку, швырнули пугало в грязь. Джорджиана не отставала от подруги, но все равно ужаснулась, увидев, какой разор они учинили всего за десять — пятнадцать секунд.

— Быстрей, быстрей! — вдруг закричала Фрэнсис.

Она схватила Джорджиану за руку и потащила прочь. Услышав приближающиеся людские голоса, девушки припустили во всю прыть. Вернувшись к остальной компании, они, согнувшись пополам, хохотали, долго пытаясь отдышаться.

— Да чем же вы занимались? — поинтересовался Джеремайя у Фрэнсис, скорчив лукавую гримасу.

— Клубникой! — выдохнула Джорджиана, протягивая друзьям корзинку.

Все с радостными возгласами принялись поедать ягоды. Со стороны яблочной палатки донесся вопль, исполненный дикой ярости, и Джорджиана поймала взгляд Фрэнсис.

— Что это мальчишку так расстроило? — сочувственно спросила Сесилия.

Фрэнсис и Джорджиана беззвучно засмеялись, прикрывая рты ладонями. Сквозь пальцы тек клубничный сок.

— Ничего, — наконец сказала Фрэнсис. — Ешь клубнику, Сес.

Глава 10

Наконец настала пятница — день поездки в коттедж. Джорджиана был готова за час до назначенного времени. Одетая и еле живая от волнения, она ждала, когда с дороги донесется шум кареты. Миссис Бёртон заглянула составить племяннице компанию, но обнаружила, что та совершенно не в состоянии поддерживать беседу: Джорджиана пребывала в такой рассеянности, что, когда ее спросили, какую книгу она сейчас читает, не смогла ни назвать заглавия, ни пересказать сюжета, да и вообще сказать хоть что-то внятное.

Услышав желанные звуки, Джорджиана чмокнула тетю в щеку и самым неграциозным манером помчалась к дверям — надо было успеть до того, как мистер Бёртон тоже выйдет из дома и обнаружит, что в карете не наблюдается ни одного взрослого, чтобы присмотреть за молодежью.

Кучер взял вещи, и Джорджиана забралась в огромный закрытый экипаж, где уже вовсю бурлило веселье. Ей чрезвычайно повезло, что карета быстро вывернула обратно на дорогу, и миссис Бёртон успела лишь приоткрыть дверь и помахать рукой. Фрэнсис, Сесилия, Джейн и Джонатан при виде подруги разразились хриплыми воплями радости — они распивали спиртное и курили, не придавая ни малейшего значения тому факту, что было всего десять утра.

Джорджиана вдруг поняла, что быть трезвой очень тоскливо. Она как следует отпила из бокала, что передал Джонатан, — увы, от выпитого немедленно замутило. Джорджиана сдержалась и сделала еще глоток. Если ее стошнит до прибытия в пункт назначения, это будет не комильфо.

Фрэнсис — в очаровательном темно-зеленом платье она выглядела откровенно соблазнительно — подняла свой бокал:

— Тост! За дружбу, за сельскую местность и за проказника дядюшку, подарившего нам Бастардов коттедж!

Все закричали «ура!» и сдвинули бокалы — вышло неловко, поскольку карету подбрасывало на ухабах.

— Бастардов коттедж? — переспросила Джорджиана, проглотив очередной глоток спиртного.

— Ты явно скандализирована, Джордж. Мы так его называем потому, что дядя Кристофера купил коттедж, чтобы растить там своих бастардов — подальше от любопытных глаз! Все бастарды уже выросли и отправились в большой мир растранжиривать свою «плату за молчание» и планировать убийство дядюшкиных законных детей, так что теперь коттедж в распоряжении Кристофера.

— Надеюсь, он распорядился, чтобы там прибрались, — многозначительно заметил Джонатан. — Я догадываюсь, чем Кристофер занимается в коттедже, пока нас нет, и не сомневаюсь, что после этих занятий остается огромное количество неподобающих телесных выделений.

Девушки завопили и завизжали от отвращения, а Сесилия шутливо стукнула Джонатана по плечу:

— Что? Он свинья?! Уверен, мы куда лучше провели бы время, будь нашим хозяином один из его славных незаконных двоюродных братцев.

— Воистину! — мрачно подтвердила Джейн.

Она снова была в угрюмом настроении, но теперь Джорджиана догадывалась о его причинах. На ярмарке, после того как пришел Джеремайя, Фрэнсис почти не смотрела на Джейн и даже стряхнула ее руку со своего локтя по пути к карете. Увидев это, Джорджиана вздрогнула и попыталась послать Джейн сочувственный взгляд, но та ураганом пронеслась мимо и тихо кипела от злости всю дорогу домой.

С того самого дня Джорджиана успела много раз воскресить в памяти события прошедшего месяца: в темной спальне Фрэнсис — так близко! — стягивает с себя одолженные чулки, и ресницы ее мокры от слез; Джейн стоит одна во дворе на том, самом первом приеме, не желая никуда идти в компании Джеремайи Рассела. В голове Джорджианы начинала складываться ясная картина происходящего, правда, для того, чтобы это произошло, пришлось полностью переосмыслить характеры всех действующих лиц. Это было непросто, но мало-помалу все становилось на свои места. Джорджиана посмотрела на Фрэнсис — даже сердясь на Джонатана, та оставалась очаровательной и элегантной, бокал опасно покачивался в ее руке. Ничего не изменилось в ней, ровным счетом ничего, она всегда была такой, просто Джорджиана не замечала.

Фрэнсис закатила глаза:

— Пожалуйста, не могли бы вы несколько дней подержать свое ценное мнение о мистере Кроули при себе, неблагодарные вы люди? Уж будьте так добры, потому что я хочу повеселиться и не хочу, чтобы меня выгнали на пустоши из-за ваших паршивых манер.

Погода была прекрасная. Солнечные лучи пробивались сквозь древесные кроны и время от времени проникали в карету, которая все больше удалялась от города, а пассажиры все пили и пили, и вина в бутылках на полу оставалось все меньше, а истории, что они рассказывали, делались все неприличнее.

От радости у Джорджианы горели щеки и кружилась голова — как все стало легко! Никто не смотрел на нее как на чужую, как на лишнюю, незваную гостью на празднике. Первые несколько недель знакомства с Фрэнсис девушка чувствовала себя словно на экзамене, будто пыталась заслужить свое место рядом с подругой, доказать, что она ее достойна, но это осталось в прошлом. Она получила свой приз, она добилась его и теперь могла спокойно развлекаться, не беспокоясь о том, что вдруг надоест своим друзьям и они высадят ее с сундуком на перекрестке — дожидаться вечернюю почтовую карету.

Ближе к концу путешествия тосты стали совсем нелепыми («За лозу, что породила виноград для этого вина!», «За собаку, что помочилась на лозу!»). Джорджиана умирала от голода: когда молодые люди подъехали к коттеджу по крайне ухабистой дорожке и повалились друг на друга, попытавшись выйти из кареты все одновременно, время завтрака давно миновало. Вслед за Фрэнсис выкатилась — и разбилась — полупустая бутылка, но мисс Кэмпбелл лишь рассмеялась и перешагнула через осколки, широко раскинув руки, словно собиралась подарить коттедж Джорджиане.

Строение оказалось больше, чем Джорджиана предполагала, почти с дом Бёртонов, и в присутствии тетушки девушка ни за что не осмелилась бы назвать его коттеджем. Беленые стены прятались под толстым слоем глициний и плюща. Кругом росли деревья, и, оглянувшись, Джорджиана еле смогла различить подъездную дорожку. Когда кучер выгрузил багаж и отбыл в город, друзья остались перед домом одни.

В таких домах принято наслаждаться утонченно-идиллической атмосферой, но в данном случае конечно же ничего похожего на идиллию не предполагалось.

Парадная дверь открылась, и на пороге возник Кристофер в невыносимо лиловой и наполовину расстегнутой рубашке. Приветствуя гостей, он воздел руки — в каждой было по бутылке вина. После того как вещи были занесены в дом, все пошли за Кристофером в маленькую переднюю, затем по узкому коридору и оказались на кухне, уже заваленной пустыми бутылками. Стол был уставлен тарелками: тонко нарезанное мясо, пирожные, сыры и хлеб — все готово к обеду.

— К востоку отсюда, примерно в получасе пути, есть скромное поместье, хозяева в нем почти никогда не бывают, и я нанял тамошнюю прислугу, чтобы мы не умерли здесь голодной смертью. Нам будут приносить три сытные трапезы в день, свежую воду, эль, к тому же здесь есть погреб, а в нем все необходимое для должной трапезы. — Кристофер махнул бутылкой на открытый люк в полу, из которого, похоже, совсем недавно вылез. — Боюсь, по дому слуги особо ничего делать не будут, так что придется вам самостоятельно себя обихаживать. Не падай в обморок, Смит. Одеваться будете сами, мыться будете сами. И задницы свои подтирать тоже сами.

Все взяли себе еды с тарелок, а Кристофер достал из погреба еще вина, вручил каждому гостю по бутылке, после чего они вышли через заднюю дверь в сад. Он совсем не походил на обширные ухоженные сады Лонгвью и представлял собой не более чем длинную узкую лужайку, обрамленную цветущими клумбами. За лужайкой начинались древесные заросли.

На траве уже расположились мистер Рассел и пара человек, которых Джорджиана помнила по приему в доме Джейн. Быстро окинув собравшихся взглядом, она отметила, что мистера Хаксли на лужайке нет. Джорджиана не позволяла себе всерьез надеяться, что увидит его. По ее замыслу, это должно было в случае чего помочь справиться с разочарованием.

Замысел не сработал.

Мужчины, похоже, начали партию в пэл-мэл[2], но внезапно утомились и, не в силах продолжать, попадали на траву, где стояли, и теперь валялись на покрывалах среди обручей, в одних рубашках, смеясь и попивая вино, некоторые все еще с молотками в руках. Поравнявшись с Джеремайей, Фрэнсис подняла над головой бутылку, точно трофей.

Оказалось, что приятелей мистера Рассела обоих зовут Джеймсами, и Джорджиана немедленно окрестила про себя того, что расположился поближе к ней, Яковом I, а того, что подальше, — Яковом II[3]. Джеймсы даже не потрудились поднять глаза на вновь прибывших, будучи всецело поглощены обсуждением различных достоинств своих лошадей. Соревнования по конному хвастовству Джорджиану нисколько не инте ресовали, поэтому она села с Сесилией, Джонатаном и Джейн, и какое-то время они закусывали в необременительном дружеском молчании, но потом участники лошадиной дискуссии совсем разбушевались.

Джонатан еле заметно кивнул в сторону Джеймсов и скорчил гримасу.

— Ставлю пять фунтов, что они втайне долбятся со своими обожаемыми коняшками, — заметил он громким шепотом.

Джейн фыркнула. Джорджиана, в жизни не слышавшая столь непристойного выражения, залилась от смущения краской, но мгновение спустя совладала с собой и улыбнулась.

— Ставка принята, — холодно сказала Джейн. — Но все шансы в твою пользу. — Она наклонилась к Джонатану и скучающим тоном продолжила: — Я тоже предложу ставку: готова биться об заклад, что они не только долбятся со своими лошадьми, но и называют их в честь своих матерей.

— Но он все же хорош собой, Джейн, — призналась Сесилия, словно не слыша, о чем они говорили.

Она не сводила глаз с того Джеймса, что был повыше ростом, как будто не было никакого конфуза в том, чтобы восхищаться человеком, которого минуту назад обвинили в скотоложестве.

— Не позволяй нам сбить тебя с пути, Сес, уверен, он богат как Крез, — сказал Джонатан. — Просто цапни его хорошенько, если вздумает кормить тебя морковками.

— Или если отправит жить в стойло, — добавила Джейн.

— Или если огреет тебя своим хлыстом, чтобы ты двигалась быстрее…

Сесилия уже шла прочь, на ходу разглаживая платье и поправляя прическу, чтобы выглядеть привлекательнее лошади. Яков II смерил ее оценивающим взглядом.

— Я как будто слышу его мысли, — тихо сказала Джорджиана. — Шестнадцать с половиной хендов в холке, зубы крепкие, спина выгнута как следует, подходит для седла…

Они с Джонатаном согнулись пополам от смеха, а Джейн ухмыльнулась. Джонатан открыл свою бутылку и отхлебнул прямо из горлышка, и Джорджиана последовала его примеру, прекрасно осознавая, что если бы тетя увидела ее — без присмотра прохлаждающейся на траве, распивающей вино с незнакомыми мужчинами, вместо того чтобы наслаждаться прогулкой и ужином в компании ответственных родителей, — то мгновенно умерла бы от стыда.

— На вкус как моча, — поморщился Джонатан.

Джорджиана не смогла бы отличить хорошее вино от плохого даже под угрозой смерти и поэтому пила любое — без особого удовольствия! Но более утонченную натуру Джонатана то, что они пили сейчас, явно не удовлетворяло. Он резко поднялся на ноги и, мрачно бормоча что-то о вкусах Кристофера, направился обратно в дом в поисках марки получше.

Оставшись с Джейн, Джорджиана вдруг почувствовала себя неуютно. Ей даже в компании было трудно завести беседу с самой немногословной подругой Фрэнсис, а после того что она узнала — и Джейн знала, что она это знает, — Джорджиана не решалась смотреть этой девушке в глаза. Хотелось выказать Джейн участие, но Джорджиана боялась сделать лишь хуже. Она поняла, откуда в Джейн вся эта подспудная жесткость, эта отчужденность — похоже, она была влюблена во Фрэнсис так же страстно, как Фрэнсис — в Джеремайю. И Джейн наверняка мучительно было наблюдать, как эти двое постоянно предаются великосветским брачным играм. Раньше Джорджиане казалось, что она чем-то раздражает Джейн, но сейчас она начала догадываться: возможно, Джейн разочарована жизнью в целом, и поэтому почти что всё представляется ей невыносимым.

Чтобы заполнить паузу, девушки приложились каждая к своей бутылке, и, хотя неловкость никуда не исчезла, мысль о том, что Джейн тоже неуютно, приободрила Джорджиану. Сейчас любое проявление у Джейн человеческих чувств было кстати.

— Полагаю, тебе все это кажется ужасно увлекательным, — вдруг сказала Джейн.

Джорджиана подняла глаза.

— О… да, наверное, — ответила она, изо всех сил стараясь не подать виду, что это самый увлекательный день в ее жизни.

— М-м… — Джейн явно не купилась на уловку. — Ты вроде бы славная девушка.

Почему-то прозвучало это совсем не как комплимент.

— Спасибо, — неуверенно пробормотала Джорджиана.

— Я не польстить хочу, — холодно отозвалась Джейн, — а предостеречь. Ты не из состоятельных — не из богачей уж точно. Тебе все это в новинку. Тебе бы следовало сидеть в какой-нибудь унылой гостиной с местными девчонками, пока не найдешь себе тихого мужа со скромным имением, престарелой кухаркой и прыщавой горничной, чтобы помогала тебе одеваться и вдевать в ушки миленькие стеклянные сережки…

Вот это уже вне всяких сомнений было оскорбительно.

Джорджиана открыла было рот, но Джейн продолжила:

— Опять же, пойми меня правильно. Я не хочу тебя обидеть. Я просто излагаю факты. Думаю, ты будешь вполне счастлива, ведя обычную жизнь, соответствующую твоему рангу. Однако сейчас ты угодила прямиком в львиное логово. Здесь тебе грозит множество несчастий. Никого из нас не будут стыдить и наказывать за все те прегрешения, которые мы совершенно точно совершим до понедельника. Что бы мы ни натворили, все покроют наше богатство и наше положение в обществе. И наше происхождение. А ты можешь сказать о себе такое?

Все это Джейн произнесла доверительным тоном. Джорджиана чувствовала себя словно ребенок, которого отругали, к глазам подступили непрошеные слезы, а плакать перед безучастной Джейн было ужасно стыдно. «Какие бы душевные муки ни терзали ее, — подумала Джорджиана, — это не дает ей права быть такой жабой». Возможно, во всем была виновата ревность — последнее время Фрэнсис уделяла Джорджиане куда больше внимания, чем Джейн. В конце концов, именно с Джорджианой Фрэнсис пожелала поболтать сразу после приема у Джейн, именно Джорджиану она пригласила к себе домой. Джорджиана узнала секреты Фрэнсис, разделила с ней постель, обнимала Фрэнсис, когда та рыдала посреди ночи. Возможно, Джейн посчитала их близость угрозой для себя — смехотворное, нелепое подозрение, особенно учитывая то, что сейчас Фрэнсис хихикала с Джеремайей Расселом, пока он что-то шептал ей на ухо, а когда он снял с ее волос приставшую травинку, вздрогнула от наслаждения.

Джорджиана не успела придумать, как ответить на тираду Джейн, — к ним, лучась весельем и восторгом, подошла Фрэнсис:

— Пошли поиграем, Джордж! Нам как раз нужна девочка для команды. А с Джейн ты со скуки помрешь.

Джорджиана позволила подруге увести себя. При мысли о том, что Джейн смотрит им в спину, ее внезапно охватило злобное удовлетворение.

Игра, для которой Фрэнсис понадобилась еще одна девочка, была настолько нелепой, что у Джорджианы не осталось сомнений — правила изобрели минуту назад. Леди должны были оседлать джентльменов, словно пони в галстуках, и в таком положении продолжить партию в пэл-мэл. Когда Фрэнсис и Джеремайя продемонстрировали, как это должно выглядеть, Джорджиана пришла в ужас: предполагалось, что мужчина обхватывает ноги женщины, а женщина сжимает его тело бедрами. Фрэнсис защищали верхняя и нижняя юбка, но Джорджиана все равно залилась краской, когда Джеремайя совершенно невозмутимо закинул ее себе на спину. Больше никого это зрелище не шокировало, а Джеремайя, похоже, был чрезвычайно доволен собой. Джорджиана начала подозревать, что единственной целью игры было дать участникам пристойный повод пощупать друг друга.

Сесилия собиралась оседлать приглянувшегося ей Джеймса, и у Джорджианы появилось нехорошее предчувствие, что ей Фрэнсис назначила в лошадки Кристофера. Так оно и оказалось. Кристофер призывно раскинул руки и поиграл бровями. Джорджиана невольно отпрянула.

— Ну, давай, крошка Джорджи. — От этого снисходительного тона по спине у Джорджианы побежали мурашки. — Я буду хорошо себя вести, я объезженный.

— Кажется… я еще не наелась, я, наверное, пойду обратно в…

Фрэнсис раздраженно прервала отговорки подруги:

— Давай, Джордж, чего ты такая скучная? У нас не получится нормальной игры с двумя парами.

Она надула губы, и Джорджиана поняла, что все смотрят на нее и ждут, что она скажет. Это казалось нечестным — выставлять ее на смех за нежелание участвовать в забаве, где взрослый мужчина должен притворяться ее коняшкой. Но так или иначе выбора у Джорджианы не было. Она скорбно вздохнула, потом, замирая от страха, подошла к Кристоферу и неуклюже взобралась на него.

Еще ни один мужчина не касался ноги Джорджианы даже ниже колена, что уж говорить о бедрах. Ее охватил жар, сердце забилось так, что Кристофер наверняка чувствовал его спиной. Сесилия и Фрэнсис смеялись как ни в чем не бывало, совершая «тренировочные заезды» на Якове II и Джеремайе. Остальных подрядили подбирать упавшие молотки и вести счет. Игра велась быстро, небрежно и почти без правил.

День был ясный и теплый, и Джорджиана ощущала исходящее от Кристофера тепло, видела, как на его шее над воротником проступают капли пота. Столь интимная близость с человеком, которого она почти не знала, была ей очень неприятна, особенно если вспомнить, сколь неприглядным было то, что она все-таки знала о нем.

Играли они скверно, главным образом потому, что Джорджиана старалась как можно меньше касаться Кристофера. Когда он попытался поудобнее пристроить ее на спине и перехватил руками повыше, Джорджиана незамедлительно ткнула его коленом под ребра. Крякнув, Кристофер уронил ее на траву.

— Господи боже, мы ведь просто играем! — воскликнул он, стараясь казаться веселым. Но что-то в его голосе явно свидетельствовало — он догадывается, что Джорджиане эта игра не по нраву.

— Разумеется, мы просто играем, Кристофер, — сердито ответила Джорджиана. — И, похоже, продули.

Пока остальные спорили об очках и нарушениях, она бросила молоток, подобрала свою бутылку и улизнула с лужайки.

Глава 11

Между семью и восемью часами вечера число гостей выросло чуть ли не вчетверо. Джорджиана не могла удержать в памяти ни их имен, ни лиц, возможно, по причине того, что прикончила свою бутылку вина и почти одолела вторую. Вечер удался настолько, что осоловевшая Джорджиана уже с трудом ориентировалась в пространстве, еле понимая, где заканчивается ее рука и начинается нагретая солнцем трава. Она еще никогда не испытывала такого опьянения — опьянения, при котором утрачиваешь способность ходить по прямой, осознавать, что Джейн все еще злобно пялится на тебя, и обижаться на все более сальные шуточки мужчин, которых вокруг определенно больше, чем женщин.

Когда солнце наконец стало садиться, самые пылкие, полные нерастраченных сил джентльмены стали подбивать друг друга побегать наперегонки. Джорджиана сидела у входа в коттедж и наблюдала за ними вместе с Сесилией, которая все вздыхала и пересказывала глупости, которые успел ей наговорить Яков II («Ой, а еще он показал мне свои карманные часы. Сказал, что они выпали из генеральского кармана в битве при Ватерлоо, и на них даже осталось немного французской крови… Как мило!»). Джорджиана, улыбаясь, кивала — все, что она думала о прискорбном убожестве приятелей мистера Рассела, она решила оставить при себе, — смотрела, как сад утопает в золотом сиянии заката, и чувствовала глубокое удовлетворение текущими обстоятельствами. Она сбросила туфли, поражаясь тому, как свободно ощущает себя с босыми ногами в компании незнакомых людей, словно… словно дикое животное в чулках.

Огорчало Джорджиану лишь то, что ее никто не пытался соблазнить кровавым французским часовым изделием. Даже мисс Вудли увлеклась беседой с решительного вида коротышкой. Судя по тому, как он то и дело нервно поправлял галстук, его пленяли именно мрачные, раздражительные женщины. Опьянев достаточно для того, чтобы задать щекотливый вопрос без смущения и экивоков, Джорджиана поинтересовалась у присутствующих, не обещал ли приехать мистер Хаксли; ответы она получила неоднозначные и мудро решила, что ожидание не должно мешать развлечению. К тому же, рассудила девушка, она может прекрасно веселиться и без мужчин. Она и так уже веселится, притворяясь, что слушает Сесилию.

Та никак не могла перестать болтать о Джеймсе, и двадцать минут спустя Джорджиана почувствовала, что тема одно значно исчерпана. Она маловразумительно, почти нечленораздельно извинилась перед Сесилией — подруга ее не услышала, поскольку предмет ее воздыханий присоединился к забегу и, готовясь стартовать, как раз согнулся в необычайно привлекательной позе, — и побрела в дом, надеясь раздобыть еще спиртного. Джорджиана ожидала, что внутри никого не будет — кто станет сидеть в четырех стенах в такую славную погоду? — и застыла, услышав тихие голоса, доносящиеся из темного узкого коридора.

— Я знаю, — прошептал кто-то, и Джорджиана догадалась — Фрэнсис. — Знаю. Неважно, что ты обо мне думаешь, пойми, я тоже этого хочу, но сейчас нельзя.

Теперь Джорджиана видела Фрэнсис — та сделала шаг назад, отпрянув от собеседника. Из темноты, пытаясь остановить ее, протянулась рука. Джорджиана была уверена, что она принадлежит Джеремайе.

Однако это была рука Джейн.

— Но когда же будет можно? — презрительно-насмешливо спросила она, сжимая руку Фрэнсис крепче, чем следовало бы. — Давай просто уедем. Мне здесь не нравится. Поедем со мной.

— Перестань, Дженни. — Фрэнсис склонилась к подруге, кончиками пальцев коснулась ее подбородка; голос ее был мягким и ласковым: она разомлела от вина. — Давай не станем начинать все это заново. Будем реалистами — мы просто развлекались.

— Нет, давай не будем реалистами! — яростно возразила Джейн, но Фрэнсис уже высвободила свою руку и исчезла в дверях.

Джейн последовала за ней, точно тень.

Джорджиана нетвердой походкой зашла в пустую кухню, пытаясь вспомнить, что ее сюда привело.

Тут она заметила люк, ведущий в винный погреб — он был все еще открыт, и льющийся снизу свет лампы гарантировал, что погружаться в кромешную тьму не придется. Неловко подоткнув юбки, Джорджиана начала осторожно спускаться по лестнице, в какой-то момент она чуть не сорвалась, выругалась вполголоса… и облегченно вздохнула, когда ноги коснулись холодной шершавой каменной плитки. Она огляделась вокруг, разведывая обстановку, гадая, не найдется ли у дядюшки Кристофера чего-нибудь пусть не ошеломляюще благородного, но достаточно сладкого, чтобы смыть привкус от только что подслушанного разговора, и вдруг закричала.

Джорджиана была в погребе не одна — едва она завершила свой спуск, из сумрака вынырнула высокая фигура. Незнакомец приблизился к лампе… и преобразился.

Перед Джорджианой стоял мистер Хаксли, словно волшебным образом призванный сюда ее неустанными мыслями, и вид у него был довольно испуганный.

Джорджиана зажала рот руками, чтобы подавить рвущийся оттуда крик, и уставилась на мистера Хаксли, с трудом веря, что он и вправду здесь, смотрит на нее своими темными глазами. С того дня в церкви она десятки раз рисовала его в своем воображении и сейчас была удивлена, обнаружив, что в реальности мистер Хаксли чуть ниже ростом и не так сверхъестественно красив. Но так или иначе он все равно был очень хорош собой, и главное — он и вправду был здесь. Мистер Хаксли коснулся руки девушки, помогая восстановить равновесие, и исходящее от него уютное тепло не оставляло сомнений — он не привиделся Джорджиане.

— Прошу покорнейше прощения… друг послал меня сюда выбрать что-нибудь, и я счел за лучшее не окликать вас, чтобы не напугать, пока вы… карабкались вниз.

Молодой человек убрал свою руку, и Джорджиана немедленно затосковала по ней.

— Я не карабкалась, — заявила она со всем достоинством, которое только может изобразить человек, секунду назад вопивший, как баньши. — Я… спокойно спускалась.

— Да, конечно, — вежливо согласился мистер Хаксли. — Простите. Мне на какое-то мгновение показалось, что вы карабкались.

Джорджиана внезапно вспомнила, насколько грандиозно она опозорилась во время их последнего разговора, и решила, что лучше будет вообще не раскрывать рот. Она заправила за ухо выбившуюся прядь и прошествовала мимо мистера Хаксли целеустремленной покачивающейся походкой, уместной на палубе корабля в открытом море. На полках выстроились сотни бутылок и бочек с вином, и Джорджиана притворилась, что окидывает их критическим взглядом. Она прекрасно понимала, что Прелюбодейский Погреб дядюшки Кроули — самое неподходящее место, где можно остаться наедине с мужчиной, пусть даже и с мистером Хаксли. Сердце бешено колотилось в груди, но не было никакого смысла притворяться, будто причиной тому возмущение Джорджианы сложившейся ситуацией, явно неприличной.

Звуки вечеринки еле долетали сюда, свет лампы прыгал по стенам и танцевал на стеклянных боках бутылок, а мистер Хаксли смотрел, как она проводит рукой по этикеткам, смахивая пыль, и вчитывается в написанные от руки, ни о чем не говорящие ей названия и даты. Джорджиана почти ощущала его взгляд кожей затылка.

— Еще раз прошу прощения за то, что побеспокоил, — сказал мистер Хаксли. Голос у него был обворожительно низкий, как она и запомнила.

Джорджиана оглянулась и увидела, что мистер Хаксли уже поставил ногу на нижнюю перекладину лестницы и собирается уходить. Выглядел он немного подавленным, и Джорджиана задумалась: что, если он спустился сюда в поисках уединения?

— Не надо, — громко сказала она, не успев придумать окончания фразы. — М-м… Вы разбираетесь в вине?

— Немного.

Он снял ногу с перекладины, но рукой все еще держался за лестницу, словно не мог решить, остаться или нет.

— Прекрасно. — Джорджиана оперлась о стену для устойчивости. — Выходит, вы знаете о вине примерно вдвое больше моего и можете спасти меня от позорной участи выбрать что-то, выдавленное из негодного винограда и разлитое по бутылкам каким-нибудь ужасным неумехой.

Услышав это, мистер Хаксли улыбнулся и подошел к ней, скрестив руки на груди:

— Какое вино вы обычно предпочитаете?

— Какое-нибудь легонькое, — ответила Джорджиана, сама ощущая в теле и в мыслях необыкновенную легкость. — Чтобы вкус был… фруктовый, наверное, или цветочный какой-нибудь.

— То есть, по сути, вам требуется нечто, как можно меньше напоминающее по вкусу вино? — поднял бровь мистер Хаксли. — Вы не думали попробовать фруктовую наливку? Светлый эль? Или, может быть, воду? Могу предложить вам прекрасную воду вчерашнего колодезного сбора. Она отличается легким водянистым букетом и приятным водянистым послевкусием.

— Вы надо мной насмехаетесь, сэр, — без малейшей обиды заметила Джорджиана. — Я уязвлена.

— Вы пьяны, — без обиняков сказал мистер Хаксли, и тут Джорджиане действительно стало обидно.

— А вы нет?

Не отвечая, молодой человек тоже принялся осматривать полки, чуть касаясь пальцами этикеток. Джорджиана почувствовала, как волоски у нее на руках встают дыбом. Сейчас она не отказалась бы стать бутылкой дядюшкиного мерло.

— Нет, — наконец сказал мистер Хаксли, наклоняясь, чтобы приглядеться к чему-то в потемках. — Я выпил ровно два бокала вина — очень хорошего вина, должен заметить, — но больше мне не нужно, особенно если я собираюсь лазать по лестницам, помогать дамам в выборе хмельных напитков и тому подобное.

— Вот как! — Джорджиана окончательно бросила делать вид, что выбирает себе бутылку, и теперь просто наблюдала за ним. — А я выпила… больше двух бокалов.

Она снова с восхищением подумала: какая красивая рука! Крупная ладонь, короткие, аккуратные ногти, на подушечках пальцев, кажется, небольшие мозоли от поводьев, но это лишь добавляло им очарования.

— Верно, — сказал мистер Хаксли, словно Джорджиане не было никакой необходимости сообщать столь очевидный факт.

Она снова пошатнулась, однако удержалась на ногах.

Мистер Хаксли оглянулся на Джорджиану и нахмурился:

— Мисс Эллерс?

Услышав свое имя из его уст, Джорджиана совсем забылась от удовольствия и еле сообразила, что надо ответить:

— Ох… все хорошо. Просто учусь, знаете ли, выдерживать качку. Это только третий или, может, четвертый раз в моей жизни, когда я не ограничилась одной бутылкой.

— Вот как, — сказал мистер Хаксли таким тоном, словно это многое объясняло, смерил Джорджиану взглядом и снова отвернулся к полкам. — А эти три или четыре раза случайно не приходились на то время, что вы проводили в обществе мисс Кэмпбелл?

Джорджиана прищурилась:

— А если и приходились?

Мистер Хаксли отыскал какую-то любопытную бутылку, снял ее с полки и осторожно сдул со стекла тонкий покров пыли:

— Я спросил лишь потому, что, по моим наблюдениям, она и ее друзья часто находятся под воздействием разнообразных… веществ.

— Это вовсе не условие их дружбы, — насупилась Джорджиана.

— Конечно. Ну что же… — Мистер Хаксли протянул девушке бутылку. — Это, разумеется, меня не касается. Я просто подумал, что вам, по всей вероятности, может понадобиться… Короче говоря, вот белое бургундское.

Джорджиана попыталась взять вино, но, поскольку ее зрительно-моторная координация в данный момент оставляла желать лучшего, тут же уронила бутылку. Она со стуком упала на каменную плитку. Джорджиана с мистером Хаксли пригляделись — разбилась или нет? Бутылка, похоже, не пострадала. Они одновременно наклонились поднять ее, Джорджиана в отчаянной попытке избежать столкновения с мистером Хаксли резко дернулась в сторону и в итоге все-таки врезалась в него, и оба повалились на пол.

Джорджиана ткнулась грудью прямо в плечо мистера Хаксли, дыхание перехватило, и несколько мгновений она могла издавать лишь страстные хрипы. Мистер Хаксли болезненно ахнул, быстро сел сам и аккуратно приподнял девушку, поддерживая за плечо и поясницу. На один долгий блаженный миг Джорджиана оказалась в его объятиях, каждой клеточкой тела чувствуя странный жар там, где ее касались руки молодого человека, словно он держал их в печи, прежде чем дотронуться до нее.

Ее касались и раньше. Ее хватали за руку, чтобы увести в комнату, брали под локоть во время прогулки, случались и целомудренные — по большей части целомудренные — поцелуи. Кристофер — господи боже! — совсем недавно трогал ее ноги, да и Томас Хаксли уже дотрагивался до нее — увы, у Джорджианы, похоже, вошло в привычку исполнять в его присутствии безрассудные акробатические номера. Но это прикосновение — наедине, в погребе, в полумраке, с привкусом вина на языке, с пылью на подоле платья — было почему-то совершенно особенным.

Но хотя Джорджиана давно уже утратила всякое представление о приличиях, мистер Хаксли его не утратил. Молодого человека затянувшееся касание привело в ужас, и, убрав свою руку с незащищенной перчаткой руки Джорджианы, он принялся бормотать извинения. Джорджиана была слишком пьяна, чтобы сдерживать свои животные инстинкты, слишком растерялась, чтобы предвидеть, к чему это приведет, и она ухватила ускользающую ладонь молодого человека.

Он не стал сопротивляться. Его кожа была прохладной и сухой, но Джорджиана все же нащупала мозоли, о которых догадывалась, — крохотные такие шероховатости. Молодые люди сидели невероятно близко друг к другу — Джорджиана могла сосчитать длинные ресницы, что обрамляли темные глаза мистера Хаксли. Ее дыхание еще не восстановилось после удара, потому грудь так и вздымалась; но мистер Хаксли грудью не ударялся, и логического объяснения его неровному дыханию не было. Джорджиана чувствовала, как оно обжигает ее щеку.

Девушка вдруг осознала, что ей невыносимо хочется поцеловать мистера Хаксли… и, возможно, так она и поступит. Это привело ее в ужас. От одной мысли о поцелуе одновременно накатывали сильнейшее волнение и легкая тошнота. Джорджиана попыталась осторожно притянуть мистера Хаксли за руку, чтобы их тела соприкоснулись, но наверху внезапно раздался крик, и девушка отшатнулась, ошеломленная и пристыженная, словно собака на охоте, которую окатили водой посреди поля. Наверху снова закричали — не так близко, как вначале показалось Джорджиане, но все же достаточно близко, чтобы обеспокоиться. Вино было забыто — Джорджиана вскочила с пола и полезла вверх по шаткой лестнице, не отваживаясь обернуться и проверить, следует за ней мистер Хаксли или нет.

Глава 12

Поднявшись на кухню, Джорджиана стала искать источник переполоха и обнаружила его в саду — Кристофер размахивал над головой свечкой, будто потерпевший кораблекрушение, подающий сигнал спасателям, и вопил: «В доме есть доктор?» — правда, не слишком серьезным тоном.

— Да что тут стряслось? — спросила Джорджиана, подходя.

— Сес при смерти, — пробормотал он, дыхнув спиртными парами. — Вот же… беда приключилась.

— Как? — в испуге вскрикнула Джорджиана, оглядываясь по сторонам. — Где она?

— В гостиной она, бедняжечка. — Кристофер сощурился и наклонился к Джорджиане ближе, чем следовало. — А ты случаем не доктор?

— Нет! — отрезала Джорджиана и побежала обратно в дом, в маленькую переднюю гостиную.

С Сесилией, похоже, и впрямь что-то приключилась. Она лежала на кушетке спутанным клубком из длинных белых рук и ног, розового муслина и подрастрепавшихся за вечер золотых волос, и лицо у нее было пугающе серого оттенка. Джейн сидела рядом, держа в руках нечто, подозрительно напоминающее ночной горшок. Джеймса-коняшки, отметила Джорджиана, нигде не было видно, как и Фрэнсис.

Джейн ласково коснулась лба подруги, отвела в сторону волосы. Эта нежность настолько не сообразовывалась с ее обычными манерами, что Джорджиана окончательно растерялась. Джейн склонилась к Сесилии и что-то прошептала ей на ухо. Сесилия в ответ резко дернулась вперед, и ее вырвало в подставленный горшок. Джорджиана успела заметить, что изрыгаемая ею жидкость была темной почти до черноты — веществу подобного цвета определенно не место в организме.

— Она отравилась, — раздался голос прямо над левым ухом Джорджианы.

Девушка вздрогнула от неожиданности, но быстро пришла в себя. Мистер Хаксли все же последовал за ней. Наверное, немного помедлил в погребе из соображений пристойности, чтобы дать Джорджиане время подняться и не заглянуть случайно ей под юбки и чтобы никто не застал их покидающими укромное подземное убежище вместе.

— Отравилась? — переспросила Джорджиана, боясь взглянуть молодому человеку в глаза.

— Да. Употребила чрезмерное количество спиртного. — Мистер Хаксли тоже старался на девушку не смотреть.

Джорджиана заметила, что в руках молодой человек держит забытую ею в погребе бутылку. Осознав, что в сложившихся обстоятельствах это неуместно, он неловко водрузил вино на приставной столик.

— Какая догадливость, — саркастически заметила Джейн и поморщилась — Сесилия как раз подтвердила правоту мистера Хаксли новым приступом рвоты. — Обычно из нее все выходит само за пару-тройку часов.

— Ей нужен врач, — твердо сказал мистер Хаксли. — Ей плохо. Моя карета у дверей, я не собирался оставаться здесь надолго. Я заберу ее.

— Вы?! — резко спросила Джейн. — Она моя подруга, а вас я, по правде говоря, толком и не знаю.

— Заверяю вас, она будет в надежных руках. В деревне есть доктор, но деревня в получасе пути отсюда. Я ее отвезу.

— Хорошо, — согласилась Джейн. — Я тоже поеду.

— Хорошо. Вы не…

Мистер Хаксли указал на безвольно раскинувшуюся на кушетке Сесилию, и Джорджиана бросилась помогать Джейн. Им удалось поставить жертву отравления на ноги и вывести из дома, на улице действительно ждала карета. Усадив подругу внутрь и робко помахав на прощание Джейн и мистеру Хаксли — оба этого даже не заметили, — Джорджиана осталась стоять в темноте на подъездной дорожке. Когда экипаж скрылся из виду, ее охватило странное чувство разочарования. Несколько мгновений она смотрела на опасно высокие ступени коттеджа, размышляя, не споткнуться ли о них, чтобы ей тоже понадобился врач, но потом вздохнула и отправилась назад в гостиную, памятуя об оставшейся на столике бутылке вина.

Теперь, когда шансов на случайную встречу с известным темноволосым джентльменом больше не осталось, а ужасы отравления Сесилии были забыты, вечеринка уже не казалась Джорджиане такой увлекательной. Этой беде легко могла бы помочь Фрэнсис, однако она давно куда-то пропала. Джорджиана почувствовала себя брошенной. В конце концов, это Фрэнсис пригласила ее сюда, и Джорджиану не покидало неприятное ощущение, что без подруги настоящего веселья ей не видать. Фрэнсис излучала некую энергию, которая притягивала к ней людей, превращала ее в центр любого праздника, любого разговора, любого собрания. Без Фрэнсис Джорджиана была обречена плыть по течению.

Она бродила между рассеянными группками гостей, потихоньку отпивая из зажатой в руке бутылки белого вина — маленького сокровища, оставшегося на память о мистере Хаксли. Вино и впрямь оказалось хорошим, и подвыпившая Джорджиана решила, что темноволосому джентльмену удалось разгадать ее натуру.

Было уже за полночь, когда Джорджиану окликнули по имени — она, не раздумывая, подошла, польщенная тем, что кому-то понадобилась. Радость поутихла, когда оказалось, что звал ее Кристофер, но Джонатан тоже был там, поэтому Джорджиана заняла место в кружке кутил, затеявших какую-то сопряженную с выпивкой игру.

— Это называется «признания», — объяснил Джонатан. Язык у него не заплетался, как у Кристофера, но в том, что он сильно захмелел, сомневаться не приходилось. — Игрок признается в чем-то ужасном, и, если ты тоже совершала это недостойное деяние, ты должна отхлебнуть.

Настала очередь хорошенькой рыжеволосой девушки, сидевшей рядом с Кристофером:

— Я признаюсь, что… м-м… испортила одну вещь, семейную реликвию. И свалила вину на мамину горничную.

Все вокруг дружно отхлебнули. Джорджиана к своей бутылке не притронулась.

— Да ладно тебе! — Кристофер был поражен. — Это твой самый ужасный поступок? Курам на смех. Я в двенадцать лет позаимствовал у отца его любимую лошадь, бедная животина у меня под седлом неудачно прыгнула и сломала ногу. Отец сам ее пристрелил — единственный раз на моей памяти, когда старый хрыч почти что плакал. Я все свалил на сынишку одного из слуг. Думал, отец пристрелит и мелкого недоумка тоже, но он только выгнал его вместе с папашей.

Все засмеялись, кроме Джорджианы.

— Хорошо, Джорджи, теперь твой черед, — заявил Кристофер, и Джорджиане стало не по себе: все уставились на нее, жадно ожидая какой-нибудь мерзости.

В голове у Джорджианы было абсолютно, катастрофически пусто. К счастью, ее выручил Джонатан.

— Оставь бедную девочку в покое, ей это все в новинку, — строго сказал он, возможно, просто чтобы прицепиться к Кристоферу. — Я признаюсь, что тайком урвал множество поцелуев с губ прелестного создания, служащего на конюшне у Кэмпбеллов. И даже едкий запах лошадиного дерьма не смог приглушить наш любовный пыл. — Все снова засмеялись, а Джорджиана задумалась, многие ли из присутствующих знают, что на конюшне у Кэмпбеллов служат только мужчины. — Итак, поцелуи тайком! Пейте давайте, паршивые греховодники!

Удивительно, к спиртному приложились почти все — даже женщины. Уже в который раз Джорджиана поразилась тому, как мало значили для этих людей законы общества. Поцеловать кого-то, с кем ты не помолвлена, кого-то, перед кем у тебя нет ровным счетом никаких обязательств, и так грубо этим щеголять… Вздумай Джорджиана вытворить такое в родительском доме или в доме у тети и дяди, ей тут же настал бы конец. Она всегда полагала, что правила едины для всех, что всех в обществе судят одинаково, но, похоже, в этом кругу существовало некое тайное соглашение. Его члены не винили друг друга ни за какие грехи. В конце концов, если все вокруг сходят с ума и целуют, кого хотят, как тут удержаться? И как можно ограничить круг потенциальных брачных партнеров лицами нравственно незапятнанными, не уличенными в неблаговидных поцелуях, если поцелуи эти случаются со всеми, как простуда?

Кристофер заметил, что Джорджиана не пьет.

— Господи, да среди нас святая… — недобрым голосом протянул он. — Но этой ночью мы, без сомнения, устроим так, чтобы тебя от этого излечили, Джорджи.

— Тебе никто никогда не говорил, что ты точь-в-точь как те потные личности, что сидят в дальних комнатах борделей, ухмыляются и отправляют женщин обслуживать шелудивых посетителей? — ехидно спросил Джонатан.

— А тебя-то как заносит в эти бордели, Смит? — прошипел Кристофер в ответ. — Пытаешься избавиться там от своей ужасной хвори?

Настроение было испорчено, игра прервалась на середине, и Джорджиана снова принялась бродить туда-сюда, теперь уже просто подыскивая укромное место, чтобы дождаться, когда все утихомирятся и можно будет пойти спать. От невозможности отправиться в постель по вине чужих прихотей девушкой овладело странное беспокойство. Длительные возлияния обернулись неприятной смесью головокружения и тошноты, и сейчас Джорджиана отдала бы все вино из погреба за тихое, удобное место, чтобы приклонить голову.

Наконец она отыскала в саду безлюдный полутемный уголок, присела на каменную изгородь, прислонилась спиной к древесному стволу и стала наблюдать из этого укрытия за угасающим весельем. Джорджиана прекрасно осознавала, что даже здесь, в самом изысканном обществе, на празднике, о котором несколько недель назад не могла помыслить даже в самых безумных мечтах, она снова прячется ото всех и хочет, чтобы ее оставили в покое.

Раз уж остаться наедине с мистером Хаксли не получилось, можно остаться наедине с мыслями о мистере Хаксли. Здравый смысл Джорджианы, пропустившей бóльшую часть вечеринки, подсказывал, что такой человек, как он, никогда ею не заинтересуется. Он был настолько добр, что не отверг ее сразу же, как наверняка поступили бы другие, однако это было лишь обычным свидетельством хорошего воспитания. Это определенно не свидетельствовало о симпатии. Даже если бы мистер Хаксли питал к ней симпатию, — а когда они сидели на полу в полутемном погребе, Джорджиана и впрямь на какое-то мгновение поверила, будто ее чувства не безответны, — он, несмотря на морализаторское отношение к пьянству и показное добродушие, скорее всего, ничем не отличается от своих богатых приятелей. Может быть, он поцеловал бы ее или позволил бы ей поцеловать себя, а на следующий день забыл обо всем или отбыл бы на другую вечеринку, и получилась бы очередная история для «признаний». Но какой смысл изводить себя догадками о поцелуе, который так и не случился? Она почти не знает этого человека, пусть он и отлично разбирается в вине. Но тут кто-то сел рядом, заставив Джорджиану вернуться из забытья — как мыслями, так и телом. Она подумала, что это Фрэнсис, обрадовалась, что подруга нашла ее, но, обернувшись, увидела ухмыляющегося Кристофера Кроули. Рубашка его держалась всего на паре пуговиц.

— Прячемся, да?.. — протянул он, наклоняясь ближе и кладя руку ей на бедро.

Джорджиана хотела отодвинуться, но в итоге лишь глубже забилась в свой угол.

— Мне это не нужно, спасибо, Кристофер. — Она попыталась убрать его ладонь со своей ноги.

— Я тебе не жениться предлагаю, Джорджи, — усмехнулся Кристофер. Половина его лица была освещена фонарем, другая скрывалась в темноте. — Не будь такой серьезной.

На задворках затуманенного вином сознания Джорджианы зашевелилась паника. Они были надежно спрятаны от посторонних глаз, а хватка у Кристофера оказалась на удивление сильной для пьяного человека. Он наклонялся все ближе, но Джорджиана вдруг поняла, что закричать не сможет, она не станет поднимать постыдный переполох, тем более что она в его доме, в окружении его друзей, однако от Кристофера так невыносимо несло виски, трубочным табаком и тяжелыми духами, что к горлу подступила тошнота. Сердце неприятно колотилось — какая нелепость, он же не собирается причинить ей вред, ее жизнь не стоит на кону… Однако казалось, что это именно вопрос жизни и смерти, и каждая клеточка тела Джорджианы вопила, веля скорее бежать. Но девушка застыла, не пытаясь вырваться.

Она уже не сомневалась, что сейчас все случится — ее поцелует этот отвратительный человек, так непринужденно заявивший свои права на нее, — когда увидела, как из коттеджа нетвердой походкой выходит Фрэнсис. Джорджиана выкрикнула ее имя.

Фрэнсис повернулась на голос, и в тот же миг Джорджиана поняла — произошло нечто кошмарное. Лицо подруги застыло в жуткой гримасе, она брела к ним, словно ничего не видя перед собой. Крик Джорджианы застал Кристофера врасплох, он отпустил ее, и она тут же бросилась к Фрэнсис.

Джорджиана добежала до нее одновременно с Джонатаном, и оба заметили, что Фрэнсис вся дрожит. Джонатан накинул ей на плечи свой спенсер и повел Фрэнсис в тот самый уголок, где пряталась Джорджиана. На их удачу, Кристофер уже исчез.

— Что с тобой, Фрэнни? — В голосе Джонатана звучала неподдельная тревога. — Ты что-то приняла?

— Нет. То есть да, — пробормотала Фрэнсис. — Но это не… я… кое-что случилось, но мне нужна твоя помощь, мне нужно… о господи, нам надо в дом… — Она внезапно заговорила настойчиво и казалась почти испуганной, однако на лице у нее так и застыла страшная улыбка.

— Хорошо, значит, в дом? Пойдем в дом, — сказала Джорджиана, обменявшись с Джонатаном растерянными взглядами. — А куда в дом, Фрэнсис?

— Я покажу.

Джонатан обнял Фрэнсис за плечи — а по сути, наполовину взвалил ее на себя — и повел к дому. Следуя ее указаниям, они поднялись наверх, прошли по узкому коридору в спальню, освещенную одной-единственной лампой, и усадили Фрэнсис на край кровати.

Фрэнсис, похоже, была сильно пьяна, но в этом ничего странного не было. Пугало то, что она словно бы окоченела и напоминала мертвеца, и, глядя на подругу, Джорджиана вспомнила встречавшиеся ей в книгах описания людей, переживших сражение. Видеть, как угас пламень, освещавший всегда лицо Фрэнсис, было настолько странно, что Джорджиана не знала, что сказать, и просто гладила подругу по руке. Джонатан вышел из спальни и вернулся со стаканом джина в одной руке и стаканом эля — в другой. Вручив оба стакана Джорджиане, он плотно закрыл дверь.

— Выкладывай. — Джонатан сунул эль Фрэнсис. Та посмотрела на стакан, словно с трудом понимая, что это. — Что с тобой? Что случилось?

— Вы должны сохранить это в тайне. — Лицо у Фрэнсис вдруг стало свирепым, она смерила Джонатана и Джорджиану пристальным взглядом. — Поклянитесь! Никто за пределами этой комнаты не должен узнать.

Они поклялись.

Фрэнсис вздохнула:

— Я была с Джеремайей. Он сказал, что больше ни на кого не хочет тратить время. Он и приехал только потому, что знал — я буду здесь. Я подозревала, он ко мне неравнодушен, но теперь никаких сомнений не осталось… Ох, он ведь, полагаю, теперь мой жених!

— Ой, Фрэнсис! — воскликнула Джорджиана. — Как чудесно! Он сделал предложение?

— Ну… не то чтобы прямо предложение… — Фрэнсис опустила голову и улыбнулась, глядя на стакан с элем в своих руках. — Но это формальность. Теперь нас связывают узы.

На этих словах сидевший рядом на кровати Джонатан вскочил. Джорджиана не могла понять причин его внезапной ярости.

— Фрэнни, посмотри на меня.

Фрэнсис не послушалась. Джонатан забрал у нее стакан, и тогда она подняла голову, все еще улыбаясь жуткой страдальческой улыбкой.

— Смотри на меня. Что произошло?

В комнате повисла тишина. Джорджиану мучило давящее ощущение несчастья — ощущение, что произошло что-то очень плохое, — но откуда взялось это предчувствие? Они почти помолвлены? Их связывают узы? Что в этом дурного?

— Джонатан, не смотри на меня так, — попросила Фрэнсис, и Джорджиана с ужасом заметила, что по щекам у нее медленно, не переставая, текут слезы. Хоть Фрэнсис и говорила беспечно, голос ее срывался. — Помолвка состоится в воскресенье! Все будет хорошо.

Руки Фрэнсис так тряслись, что Джорджиана схватила их в свои ладони, просто чтобы не видеть этой жалкой дрожи.

Она все еще ничего не понимала.

— Где? — прогрохотал Джонатан. — Здесь?

— Нет. — Фрэнсис кивнула на дверь, которую Джорджиана до этого не замечала, напротив кровати. — Вот поэтому… надо, чтобы вы помогли. Там было немного… то есть я пыталась, но убрать не получилось. Не знаю почему. — Она внезапно разразилась хриплым смехом. Щеки девушки все еще были мокрыми от слез, и зрелище было странное. — Чертовы руки все трясутся. — Ее смех оборвался. — Он сказал… Он сказал, что хочет, чтобы мы были вместе.

— Ты этого хотела? — спросил Джонатан. Он смеяться и не думал.

— Возможно… Возможно, не сейчас. Не так. Но, Джонатан, мне показалось глупым устраивать сцену, когда у нас такие планы. Он сам сказал это, Джонатан. Он сказал, что мы скоро поженимся, так какая разница?

Джорджиана в ужасе смотрела на подругу. Ей наконец стало все ясно. Джонатан в два прыжка оказался у двери в смежную комнату и распахнул ее. Внутри было темно, поэтому Джорджиана взяла лампу. Мерцающий огонек озарил крохотную гардеробную.

Край туалетного столика был в крови. Белый мрамор столешницы усеивали красные брызги, а капли, стекшие на пол, впитались в доски пола и коврик. Джорджиана заметила, что кое-где Фрэнсис пыталась их смыть, но лишь размазала. На зеркале красовались три кровавых отпечатка пальцев. Джорджиана поставила лампу на подоконник, борясь с накатившей волной тошноты, а Джонатан молча вышел из гардеробной и вскоре вернулся с куском ткани — достаточно темной, чтобы пятна на ней не были заметны, — и кувшином воды с прикроватного столика.

Джорджиана и Джонатан, не говоря ни слова, принялись за работу — торопясь, они отчищали столешницу и пол, а въевшиеся пятна старались затереть так, чтобы те выглядели мутными кляксами неизвестного происхождения. Когда дело было сделано, Джорджиана взяла лампу, и они возвратились в спальню. Фрэнсис давно уже дремала, свернувшись на постели калачиком, еще никогда она не казалась Джорджиане такой маленькой и беззащитной.

Тяжело вздохнув, Джонатан сел на пол в ногах кровати, как следует отхлебнул джина и передал стакан Джорджиане, которая устроилась рядом.

— Она живет в мире грез, — тихо сказал Джонатан, опершись спиной о кровать. — Выглядел он вконец измотанным. Джорджиана даже представить не могла, что в шепот можно влить столько яда, однако Джонатану это удалось. — Он не станет делать ей предложение. Он маленький поганец, выбравшийся из грязи и сделавший себе репутацию. Она тешит себя мыслями, что она какая-то особенная, что с ней все будет по-другому, но она ошибается. Она просто очередная дурочка в длинной очереди таких же дурочек.

Джорджиана подумала, что человек, минуту назад вытиравший со столешницы кровь своего лучшего друга, мог бы подобрать слова подобрее.

— Она, кажется, потрясена, — прошептала она в ответ. — А что, если она на самом деле не хотела этого, Джонатан?

Джонатан резко выдохнул через нос:

— Даже если и не хотела, кто поверит? Кто поверит, что она приехала на вечеринку без сопровождения, поднялась с ним наверх… и не хотела его? Что, если она беременна, Джорджиана?

Джорджиана смотрела на Джонатана в отчаянии.

— Полагаю… Полагаю, если ребенка не будет, она сможет как-то из этого выпутаться, — сказал он, прикрыв глаза и растирая лицо рукой. — Джеремайя может начать болтать, но вряд ли дело зайдет дальше мальчишечьего хвастовства. Ему могут попросту не поверить. Фрэнсис может выскочить замуж за кого-нибудь до того, как все станет известно, если поторопится. Она не какая-то девчонка с фермы, Джорджиана, она… она… Фрэнсис Кэмпбелл. Господи боже!

— А что, если ребенок будет? — выдохнула Джорджиана.

— Тогда я всей душой надеюсь, что я заблуждаюсь и Джеремайя Рассел не законченный недоумок и что сейчас он уже скачет во весь опор сквозь ночную мглу, чтобы похитить драгоценное кольцо с пальца своей бабушки и завтра же сделать Фрэнсис предложение.

В изложении Джонатана такая перспектива выглядела не слишком вероятной.

— Что же нам делать?

— Никому и ни в коем случае не говорить об этом ни единого слова. Надеяться, что Джеремайя Рассел бесплоден, и молиться изо всех сил, чтобы завтра он неудачно свалился с лошади и чтобы его искали по меньшей мере сутки, — мрачно ответил Джонатан. — Пойдем. Надо посмотреть — вдруг он все еще здесь?

— Я побуду тут, — ответила Джорджиана. Она не хотела оставлять Фрэнсис и внезапно почувствовала, что безумно устала от всего и ото всех.

Джонатан пожал плечами, рассеянно похлопал ее по руке и ушел.

Джорджиана как можно осторожнее улеглась на постель, устроилась так, чтобы не побеспокоить Фрэнсис — та уткнулась лицом в сжатые кулаки, — подумала, что наверняка не сомкнет глаз до рассвета, и мгновенно уснула.

Глава 13

На следующее утро Джорджиана проснулась поздно, с гудящей от боли головой и очень странным горьким привкусом во рту. Она села в постели — одетая, как уснула, — еле разлепив глаза, огляделась вокруг. Фрэнсис в комнате не было. Джорджиана прошла в гардеробную и, тщетно стараясь не думать о том, что происходило здесь ночью, умыла лицо, расчесала пальцами волосы и попыталась хоть как-то самостоятельно убрать их назад и заколоть. Не смотреть на темное пятно на коврике у самых ее ног было невозможно.

Как это происходило? Применял ли Джеремайя силу? Обычно и бывает столько крови? Ей было приятно? Ему было приятно? Она сама его сюда привела, поддавшись инстинктам, как почти что поддалась Джорджиана в погребе? Она чувствовала то же, что и Джорджиана, — внезапные вспышки наслаждения, тесноту в груди, бешеное сердцебиение? Или ее загнали сюда, как в ловушку, зажав в угол, и она оставляла за собой кровавый след, точно раненый зверь?

Закончив свой нехитрый туалет, Джорджиана отправилась вниз в поисках Фрэнсис. К ее удивлению, все гости уже поднялись и оделись; большинство уехали еще ночью, остались лишь несколько человек. Они сидели за длинным столом в саду, поедая обильный завтрак, который явно подали за минуту до появления Джорджианы. Главной же неожиданностью стало то, что Сесилия и Джейн тоже были здесь. Лицо у Сесилии осунулось, выглядела она усталой, но все равно улыбалась, ковыряя вареное яйцо. Кристофер, как заметила Джорджиана, вообще ничего не ел, сидел, спрятав лицо в ладонях и почти не подавая признаков жизни, однако она на всякий случай поискала место подальше.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Джорджиана Сесилию, устроившись напротив подруги.

Такой же вопрос она хотела задать Фрэнсис — та как раз смеялась над какой-то шуткой Джеремайи, словно ночью ничего не было.

— Ах да, — отозвалась Сесилия. — Томас нашел мне доктора. Джейн говорит, он колотил во все двери подряд, пока не нашел нужную, и поднял бедолагу с постели. Я сама этого не помню. Доктор заставил меня выпить какую-то гадость, и все то, от чего я так занедужила, из меня вышло. Со мной приключилось жуткое расстройство желудка.

— Разумеется, — закатила глаза Джейн. — Расстройство желудка. Наверное, съела что-нибудь.

— Ой, перестань, Джейн. Томас был такой славный. Ему сегодня надо было в другое место, но он сидел со мной у доктора, пока мне не стало получше, и привез нас обеих обратно еще до рассвета.

— Осторожнее, — раздался голос Фрэнсис с другого конца стола. Джорджиана даже не подозревала, что она их слушала. — А то бедная Джордж заревнует.

— Глупости какие, — попыталась усмехнуться Джорджиана.

По правде говоря, она действительно ревновала. Разумеется, чудесно, что мистер Хаксли позаботился о Сесилии. Разумеется, он должен был остаться с Джейн и Сесилией, пока последняя не почувствует себя лучше: не мог же он бросить их в доме у незнакомого врача неизвестно где! И разумеется, Сесилия имела полное право звать мистера Хаксли Томасом, если ей так нравилось, пусть даже от подобной фамильярности Джорджиане хотелось скрипеть зубами, пока те не рассыплются в труху.

Настоящая беда заключалась в другом — Сесилия была настолько красива собой, что греческие боги, возможно, согласились бы броситься на копья ради того, чтобы увидеть ее обнаженное плечо, и мистер Хаксли, вне всяких сомнений, это заметил. Даже будучи охвачена мощным рвотным позывом, Сесилия сохраняла грацию и изящество, каких Джорджиана не сумела бы добиться и за тысячу лет тренировки. А что, если мистер Хаксли предпочитает бледных, болезненных женщин, лежащих без сознания в кабинете врача, а не тех, что смело и настойчиво добиваются его в винном погребе? Может, чтобы соблазнить его, надо выглядеть, как Сесилия прошлой ночью, — уподобиться хладному телу, ожидающему в покойницкой бальзамировщика?

— Я рада, что все обошлось, Сесилия, — выдавила Джорджиана и взяла себе яиц.

Она встретилась глазами с Джонатаном — тот сидел, опершись на локоть, с таким видом будто вообще не ложился в кровать этой ночью. Глаза его на мгновение сверкнули из-под полуопущенных век и снова обратились к еде.

В тот день все были довольно вялыми. Сесилия, похоже, сдала завоеванную накануне позицию — после обеда оба Джеймса сидели с Кристофером и Джеремайей в тени яблони, играя в карты и проигрывая друг другу неслыханные суммы денег. Джорджиана догадывалась, что Фрэнсис хочется подойти к мистеру Расселу и завести с ним разговор или пригласить куда-нибудь уединиться — она слишком громко смеялась над не особо смешными шутками и то и дело искоса поглядывала на Джеремайю. Он игнорировал все эти уловки и, лишь когда Фрэнсис обращалась к нему напрямую, отвечал мучительно задушевным тоном.

Фрэнсис казалась внешне спокойной, однако Джорджиана заметила, что пальцы подруги начинают выбивать барабанную дробь на каждой поверхности, на которую ложатся, — верный признак того, что невнимание Джеремайи весьма ее задевает. Джорджиане невыносимо хотелось поговорить с ней наедине, но ничего не вышло — Фрэнсис и Джонатан весь день были неразлучны, снова пили, сочиняли лимерики и изводили всех остальных, так что пришлось коротать время с Сесилией, слушая, как она превозносит добродетели своего дорогого друга Томаса. В какой-то момент Джорджиану охватило желание снова спуститься в погреб и прокричаться там хорошенько, чтобы никто не слышал.

— Вот таким и должен быть молодой джентльмен, ты согласна, Джейн?

Джейн хмыкнула, что могло означать и «да», и «нет». Она с самого утра сидела с непроницаемым лицом и совершенно опустошенным видом.

— Такой заботливый. Такой добрый, — не унималась Сесилия. — Да, иногда он бывает немного скучным, но мне кажется, то, что произошло с его братом, придало его натуре некую чувствительность и склонность к здравомыслию, которых так не хватает многим мужчинам.

— А что случилось с его братом? — Джорджиана разрывалась между двумя желаниями — чтобы Сесилия закрыла свой прекрасный, обрамленный изящными губами рот и чтобы она поведала еще хоть что-нибудь о мистере Хаксли.

— Умер пару лет назад, он был младшим братом. Джеймс рассказал мне вчера. Ой, он еще так язвительно высказался, что, мол, от этого-то Томас и стал скучным… как можно говорить такие ужасные вещи? Как это печально, когда в семье кто-то умирает совсем молодым.

— Как он умер? — спросила Джорджиана, стараясь изобразить беспечное любопытство.

— Признаться, я точно не знаю. Джеймс не сказал. От болезни, наверное. Думаю, это сильно сказалось на Томасе.

Джорджиана была единственным ребенком в семье и не могла вообразить, каково это — потерять брата или сестру. Скоропостижный отъезд родителей на морской курорт, конечно, стал для нее потерей, но родители по крайней мере могли вернуться или пригласить Джорджиану на чай, хотя в данный момент и то и другое было маловероятно, смерть же была пугающе необратима. Джорджиана даже представить не могла, что случилось бы с ней, потеряй она отца и мать навсегда, насколько «скучной» сделалась бы она для окружающих.

— В любом случае он знал, что в деревне есть доктор, потому что его собственный дом стоит совсем неподалеку. Я слышала, он потрясающий, интересно, он когда-нибудь…

— Ты все никак не уймешься со своим чертовым мистером Хаксли? — спросила Фрэнсис, прекратив пересмеиваться с Джонатаном. — Он отдал тебе свою карету, Сес? Он ловил твою блевотину в горсточку, чтобы ни капли не пропало? Он стянул свои бриджи и показал тебе свой крепкий золотистый…

— Ну ладно тебе, ладно, уж и сказать ничего нельзя, — обиженно пробормотала Сесилия.

Джорджиана рассмеялась вместе со всеми, мысленно благодаря Фрэнсис за то, что та прекратила эту бесконечную хвалебную речь.

Остаток дня прошел тихо. В какой-то момент все решили поспать и проснулись, только когда задремавший на стуле Кристофер с диким воплем ужаса свалился на пол. Поднявшаяся паника быстро сменилась весельем. Кристоферу не понравилось, что над ним потешаются, и он побрел в дом, искать другое спальное место. Когда он исчез в комнатах, внутри у Джорджианы словно ослабла натянутая струна, хотя она до сих пор чувствовала его руку у себя на бедре, как будто Кристофер оставил там синяк.

Синяка не было. Она проверила.

Куда приятнее было вспоминать прикосновение мистера Хаксли, хотя чем дольше Джорджиана вспоминала, тем яснее становилось, что она попросту набросилась на ни в чем не повинного джентльмена и отвезти Сесилию к доктору он вызвался исключительно, чтобы спастись от ее бесстыдных приставаний. Пока все дремали в саду, Джорджиана, сама пребывая в приятном промежутке между сном и бодрствованием, тщательно переписала в воображении свою историю: представила, как мистер Хаксли посреди ночи возвратится в коттедж, якобы справиться о здоровье Сесилии, но на самом деле, чтобы снова увидеть ее. Их взгляды встретятся, и мистер Хаксли сообщит собравшимся, что сейчас принесет еще вина — тайный шифр, понятный лишь им двоим, — и она тайком прокрадется в погреб, где он возьмет ее руки в свои, как только она спустится с лестницы. Он скажет, что все его мысли только о ней, что до конца жизни затхлый запах погреба будет заставлять его сгорать от желания. Скажет, что Сесилия красива, но как-то слишком, что ему куда больше по сердцу брюнетки среднего роста, слегка невоздержанные на язык. Между ними снова, как в прошлую ночь, пробежит искра — настоящая, не воображаемая, — но на этот раз никто им не помешает. Он заключит ее в объятия, и отведет в сторону ее волосы, и поцелует ее.

А потом? Джорджиана не могла придумать, что случится дальше. Уж точно не то, что произошло между Фрэнсис и Джеремайей. Представить, как он делает предложение, тоже не получалось. Нет, на этом фантазия заканчивалась, и Джорджиана была вынуждена возвращаться к началу. К счастью, проигрывать все заново было нетрудно, особенно ей нравился момент поцелуя.

Когда настал вечер и все отправились приводить себя в порядок и переодеваться к ужину, Джорджиана успела проскользнуть вслед за Фрэнсис в ее спальню и закрыла дверь.

— Ты… как ты, Фрэнсис? — спросила она, сев на край кровати.

Фрэнсис меж тем прошла в гардеробную, как ни в чем не бывало устроилась за туалетным столиком и стала разглядывать себя в зеркале. Солнце уже садилось, и комнату озаряло мягкое сияние, темные локоны Фрэнсис блестели в розоватых лучах.

— Как я? Хорошо, — небрежно ответила она.

Фрэнсис уже вынула из прически булавки и теперь расчесывалась быстрыми, четкими, аккуратными движениями.

— Но… ты не расстроена из-за того, что случилось? Не хочешь об этом поговорить?

— Расстроена? С чего бы мне расстраиваться? Ты прелесть, Джордж. Знаю, Джонатан его ненавидит, но Джеремайя не такой подлец, каким он его воображает. Он хороший, пойми. Он благородный человек. Он просто не хочет делать мне предложение среди этого кошмарного сброда, и его можно понять. Только вообрази, согласиться стать его женой в Бастардовом коттедже. — Фрэнсис отложила расческу, вытащила пробку из бутылочки со сладко пахнущим маслом, растерла немного между пальцами и принялась умащивать волосы. — Честно говоря, мне кажется, Джонатан немного ревнует. Это печально.

— Ревнует? — удивилась Джорджиана. — Но я думала…

— Ах, это не та ревность, разумеется. Но мы с ним друзья неразлейвода, и уже давно. Ты же видела, как мы ладим. Думаю, Джонатан считает, что Джеремайя останется в выигрыше, а он — в проигрыше. Я ведь вряд ли смогу валять с Джонатаном дурака по всей округе, если стану мисс Джеремайя Рассел, верно?

— Да, вряд ли, — ответила Джорджиана, наблюдая, как Фрэнсис ловко собирает и закалывает волосы. — Фрэнсис, я… А что же с Джейн?

На мгновение ее подруга застыла, потом отложила булавки на туалетный столик.

— А что с Джейн? — медленно проговорила она.

— Ты же знаешь, что я вас видела, Фрэнсис. Прости, я не нарочно, но… я видела. И я не знаю, что это было и что это значило, но точно знаю, что Джейн очень огорчена.

Фрэнсис покачала головой и рассмеялась:

— Ну, и что ты видела, Джорджиана? У тебя никогда не было такой дружбы? Мы молоды. На дворе лето. Мы выпили, мы… Это вообще ничего не значит.

Джорджиана отнюдь не была уверена в том, что после двадцати лет подобное допустимо списывать на летние безумства молодости, но прикусила язык.

— Эта ярмарка — наша маленькая летняя традиция, моя и Джейн. Еще с детства. Но ничего более. Просто… капелька летней ностальгии. Джейн огорчилась. Подумать только. — Фрэнсис снова уверенными движениями закалывала волосы. — Это же надо было, да еще и сейчас, когда у нас с Джеремайей… — Она откинулась назад, изучая свое отражение и улыбаясь, но в ее глазах не было заметно веселья.

Джорджиана подошла и встала у подруги за спиной, опустив взгляд, чтобы не видеть себя в зеркале.

— Как это… было с ним, Фрэнсис?

Она изо всех сил старалась удержаться от этого вопроса, но не смогла — Фрэнсис теперь была оракулом, ведающим тайны того, что происходит с девушками за закрытыми дверями в обществе красивых молодых мужчин.

Фрэнсис как раз открыла баночку с кармином и легкими мазками красила губы. Закончив, она покрутила головой из стороны в сторону, наслаждаясь зрелищем достигнутого результата.

— Это было… Ну, всего я тебе рассказать не могу, — сказала она с умудренным видом. — Чтобы узнать, надо испытать это самой. Местами было… неловко… видела бы ты его лицо, просто как у одержимого бесами… но мы были очень близки. Становишься совсем беззащитной, но… но теперь я чувствую, что могу полностью ему довериться. И он был очень нежен… потом. Ушел только потому, что я попросила… чтобы нас не застали вместе. Не волнуйся так… и вообще не слушай Джонатана — я не жалею, что это случилось. Он настоящий джентльмен, Джордж.

— Если ты уверена… — сказала Джорджиана, отчаянно надеясь, что Фрэнсис права, а Джонатан ошибается и оба они еще до конца года будут танцевать у подруги на свадьбе. Если же нет… об этом даже думать было страшно.

— Я уверена. Садись, уложу тебе волосы, — ласково предложила Фрэнсис.

Джорджиана заняла ее место у зеркала. Мягкие движения расчески, ловкие пальцы Фрэнсис, перебирающие волосы, — все это рождало приятное чувство близости.

— Сесилия с ума сходит по твоему мистеру Хаксли, — заметила Фрэнсис, не прерывая своей работы. — Господи, послушать ее — можно подумать, что он ее лично вытащил с того света.

— Он не мой мистер Хаксли, — возразила Джорджиана, но голос выдал ее, и Фрэнсис рассмеялась:

— Не принимай близко к сердцу, бедная Сес просто дурочка. Она не понимает, что ранит твои чувства. Подозреваю, что ее чувства не ранил никто и никогда, поэтому она и не способна к состраданию. Она просто плывет по течению, принимает все удары жизни, а если терпит в чем-то неудачу, двигается дальше. Это в своем роде очаровательно, но чудовищно раздражает, когда оказываешься в числе ее случайных жертв.

Раньше Джорджиана считала, что Фрэнсис несправедлива к Сесилии, но это описание изрядно ее обрадовало. Кем бы ни был мистер Хаксли, глупцом он не был точно, и вряд ли он выберет глупого человека в спутники жизни, пусть даже этот глупый человек высок, строен и невыразимо прекрасен, точно юное деревце.

— Я не уверена, что нравлюсь ему, — призналась Джорджиана. — Трудно понять. И к тому же, даже если и нравлюсь, я ведь не из завидных невест.

Ей не хотелось привлекать излишнее внимание к этой стороне вопроса, ведь она считала, что для ее отношений с Фрэнсис жизненно важно, чтобы подруга как можно меньше задумывалась о громадной разнице в их положении.

— О, я думаю, это значения не имеет, — отмахнулась Фрэнсис.

Обе они понимали, что это откровенная ложь, но Джорджиана была готова обманываться — и ради любого рода фантазий о мистере Хаксли, и ради абсолютно реальной дружбы с Фрэнсис, которая как раз закрепила последнюю шпильку в ее волосах.

— Вот так. Теперь ты красавица почище цирковой лошадки. Иди переоденься к ужину. За столом будем играть в игру — правила заключаются в том, чтобы хорошенько отхлебывать из бокала всякий раз, когда Сесилия скажет: «Томас».

Больше происшествий не было. В субботу гости изрядно выпили за ужином, потом Джонатан пытался устроить конкурс непристойных историй, но все так устали, что только смеялись над ним и то и дело подливали себе вина в бокалы. Кристофер оставил Джорджиану в покое — он мучился столь жестоким похмельем, что с лица его не сходила гримаса невыносимого страдания. Выволочка Фрэнсис подействовала на Сесилию, и та больше никого не изводила перечислением тысячи и одного достоинства мистера Хаксли.

В постель Джорджиана забралась усталой, но в целом довольной. Тревоги, что преследовали ее днем, были сущим пустяком в сравнении с ощущением сопричастности, воспоминаниями о том, как друзья смеялись ее шуткам и наполняли ее бокал, счастьем оттого, что она была окружена людьми, которые ей по-настоящему рады.

В воскресенье после завтрака начали прибывать кареты. На подъездной дорожке внезапно стало шумно и людно, как в большом городе: слуги бегали туда-сюда, грузя дорожные сундуки, нетерпеливые лошади всхрапывали и били копытом. Джорджиана замешкалась на пороге коттеджа, размышляя, стоит ли она здесь в последний раз в жизни или этому месту суждено стать для нее привычным, сделаться неотъемлемой частью грядущих летних удовольствий, но тут Фрэнсис надоело ждать, и она крикнула подруге, чтобы та поторапливалась. Едва забравшись в карету, друзья развалились на сиденьях с явным намерением проспать всю дорогу до дома, и лишь Джорджиана, вывернув шею, смотрела, как коттедж делается все меньше, меньше и, наконец, пропадает вдали.

Глава 14

Голова у Джорджианы была настолько полна Фрэнсис, мистером Хаксли и всем, что происходило в коттедже, что она толком не расслышала миссис Бёртон, когда та сообщила, что в скором времени их дом посетят гости.

Она пыталась рассказать о поездке как можно меньше и в то же время удовлетворить ненасытное любопытство миссис Бёртон и в итоге придумала мигрень, якобы отправившую ее в постель почти на все два дня. Миссис Бёртон посочувствовала, но казалась слегка разочарованной, словно племянница могла бы постараться и не занемочь, хотя бы ради того, чтобы было что интересного рассказать тете.

Фальшивая болезнь также позволила Джорджиане добиться разрешения полежать день-другой в кровати, дожидаясь, когда пройдет затяжное похмелье, и покидая свое убежище лишь для того, чтобы поесть и взять книг из библиотеки. Так, в тишине и спокойствии, она коротала время, пока утром в среду миссис Бёртон не напомнила, что за чаем им предстоит развлекать мисс Бетти Уолтерс и ее бабушку.

Джорджиана не хотела жаловаться и портить отношения с тетей, поэтому промолчала и в должное время, одевшись, спустилась ждать Уолтерсов. Когда гости явились, она твердо решила вести себя как можно учтивее. Однако решительность покинула Джорджиану, стоило мисс Бетти Уолтерс открыть рот.

— Мы, кажется, так давно не виделись, мисс Эллерс, даже не знаю, вспомните ли вы… на пикнике все так чудесно выглядели, я думаю — это, наверное, из-за естественного освещения, в таком освещении всех можно как следует рассмотреть… а на мисс Кэмпбелл было особенно милое платье. Ее друзья мне сначала как-то не понравились, но первое впечатление бывает ошибочным, я часто ошибаюсь, так что думаю, мы с ними отлично поладим, если пути наши вновь пересекутся — нас пригласили на прием к Гэдфортам в пятницу… они, как я понимаю, купили прелестный обеденный сервиз и хотят показать его друзьям… Вы там будете, мисс Эллерс?

Похоже, Бетти простила Джорджиане все ее прегрешения на пикнике. Интересно, была ли тому причиной необычайная доброта мисс Уолтерс или попросту чрезвычайно короткая память, как у дряхлой старушки или золотой рыбки?

— К сожалению, меня там не будет, — ответила Джорджиана безо всякого сожаления. — Меня позвали на другой прием.

— Ой, а с кем вы там будете? Мы здесь уже с кем только не успели поужинать, у меня столько новых знакомств, но вы-то, полагаю, будете с мисс Кэмпбелл? И с мисс Вудли? И с мисс Дагрей? И с мистером Смитом? И с мистером…

— Верно, — перебила Джорджиана, — с мисс Кэмпбелл и ее друзьями.

— Хм… — вдруг сказала миссис Уолтерс, и все удивленно воззрились на нее. Если Бетти, казалось, нельзя было заставить молчать даже под дулом мушкета, ее бабушка отличалась крайней немногословностью. — Не нравятся мне эти Кэмпбеллы.

— Но они так добры к Джорджиане! — воскликнула миссис Бёртон, спешно бросаясь на защиту людей, которых едва знала. — Совсем недавно они пригласили ее в гости, а потом взяли в небольшую поездку и ухаживали за ней, когда она захворала. Милейшие люди!

— Лорд Кэмпбелл — человек со странностями, — не обращая на нее никакого внимания, заявила миссис Уолтерс. — Я знала его мальчишкой, и он мне никогда не нравился. Ушел в ополчение, когда еще совсем сопливым юнцом был. Должна сказать, не завидую я солдатам, против которых он воевал. Помню, однажды застала его, когда он пытался утопить соседского котенка. Он сказал, что просто его купал, но уж купание от утопления я отличить в состоянии.

Миссис Бёртон была ошеломлена:

— Лорд Кэмпбелл — достойный человек! Разве нет, Джорджиана? Образец любящего мужа и отца!

Не согласиться Джорджиана не могла — теперь, после всего старательно измышленного ею вранья о поездке!

— Да, тетя. Он достойный человек, — невозмутимо сказала она.

— Хм… — повторила миссис Уолтерс. Приподняв клочковатые брови, она разглядывала Джорджиану. — Не завидую я его жене, знаете ли.

Джорджиана замерла, пораженная ее проницательностью, но миссис Уолтерс вновь погрузилась в молчание, и слово взяла Бетти:

— А вы много книг прочли в последнее время, Джорджиана? Я должна сказать, ваша тетя нам рассказала, как вы читаете, и я чрезвычайно впечатлена! Я успела осилить всего парочку… в них такое множество слов — огромное множество! Вы наверняка раза в два умнее меня, с таким-то словарным запасом… А у вас есть какое-нибудь любимое слово? Или, может быть, слово, которое вас особенно удивляет?

Подавив желание фыркнуть, Джорджиана на пару секунд честно задумалась над заданным вопросом.

— Знаете, — сказала она, отпив из своей чашки, — мне трудно ответить. Я всегда затрудняюсь с определением преференций, в чем бы то ни было, когда меня просят.

— Мне нравится слово «подтирушки»! — выпалила миссис Уолтерс так внезапно, что Джорджиана чуть не поперхнулась чаем.

— «Подтирушки», миссис Уолтерс? — слабым голосом переспросила миссис Бёртон.

— Я никогда не… Что это такое, бабуля? — спросила Бетти с видом святой невинности.

Джорджиана ни за что не усомнилась бы в этой невинности, если бы не увидела, как еле заметно дернулся уголок рта миссис Уолтерс.

— Газеты, — рявкнула она, — которые годятся только на то, чтобы подтирать ими задницу!

Джорджиана была не в силах смотреть ни на сидящую с непроницаемым лицом миссис Уолтерс, ни на миссис Бёртон, застывшую с вежливой улыбкой на губах; она сосредоточенно уставилась в свою чашку, а когда подняла глаза, то увидела, что Бетти замерла в такой же позе — она отчаянно пыталась совладать с собой, кусала губу и, казалась, готова была расплакаться.

К счастью, больше тема задниц в разговоре не поднималась, а после того как миссис Уолтерс попросила к чаю рюмочку хереса и через минуту уснула на середине фразы, миссис Бёртон шепнула племяннице на ухо, чтобы та устроила Бетти экскурсию по дому.

Джорджиана согласилась, хотя и в некотором недоумении — показывать в доме было особо нечего. Она машинально повела Бетти в библиотеку и, открыв дверь, к немалому удивлению, обнаружила там своего дядю — с газетой и зажженной трубкой. Обычно невозмутимый, он выглядел несколько виноватым. Мистер Бёртон поджал губы, и усы его встопорщились.

— Миссис Бёртон сказала, что вы спите, — с любопытством заметила Джорджиана, и усы дядюшки встопорщились еще сильнее. — Она сказала, что вы прилегли вздремнуть и чтобы я вас не беспокоила.

— А знаете что, — беспечно заявила Бетти, — может, мы не пошли сразу в библиотеку. Может, мы сначала пошли в сад и немножко там погуляли?

— Верно, — подхватила игру Джорджиана, поймав взгляд мисс Уолтерс. — Думаю, мы настолько увлеклись цветами, что так и не узнали, курил кто-то в библиотеке или не курил.

— Правильно. — Мистер Бёртон прочистил горло. — Очень хорошо.

— А еще я думаю, что, добравшись наконец до библиотеки, мы обнаружили, что кто-то любезно оставил на столе трубку и изрядное количество первосортного табака, — добавила Джорджиана, прекрасно сознавая, что рискует.

— Нет, не оставил! — отрезал мистер Бёртон.

— Увы, — пожала плечами Джорджиана, — значит, нам померещилось, дядюшка, от созерцания бегоний такое случается.

Девушки вышли из библиотеки, хихикая, а потом и вправду отправились в сад — маленький, с неаккуратными дорожками и немногочисленными клумбами, полными цветов и кустов, высаженных неестественно аккуратными рядами, словно в возмещение криво положенной каменной плитки.

— О, я так люблю «собачьи розы», а вы любите? — радостно воскликнула Бетти, беря в руку цветок шиповника и благоговейно поглаживая его лепестки. — Я знаю, люди их считают ничем не примечательными, и они и вполовину не такие красивые, как настоящие розы, им достоинства не хватает, наверное, но я не представляю, чем они так провинились, что люди их ни во что не ставят… Кстати, интересно, кто вообще решает, какие цветы считать красивыми, а какие уродливыми? Чем сорняки отличаются от победителей садоводческих выставок? Я часто…

— Бетти… — вяло пробормотала Джорджиана, опускаясь на тронутую ржавчиной скамейку в задней части сада: похмелье неожиданно вновь напомнило о себе.

— Моя мама любила «собачьи розы». — Бетти наконец добралась до сути. — Она еще любила одуванчики, и нерасторопных лошадей, и голубей… Она говорила, что ей больше всего нравится то, что никому не нравится, потому что оно неизменно поражает ее своей непритязательной красотой. Любовью к нормальным розам никого не удивишь — конечно, они тебе нравятся, кому же они не нравятся? Розы можно любить, вообще не задумываясь, но любить «собачьи розы» — это совсем другое дело, их невозможно любить просто так.

— Это… это и впрямь чудесно, Бетти, — сказала смущенная Джорджиана, совершенно не ожидавшая, что слова мисс Уолтерс так ее растрогают.

— А я вам не рассказывала, как голубь залетел к нам в трубу и умер? — непринужденно спросила Бетти, моментально испортив все впечатление.

— Нет, — ответила Джорджиана и, когда Бетти вновь открыла рот, добавила: — Пожалуйста, не надо.

— Да, наверное, лучше не рассказывать, — согласилась Бетти. Она наклонилась понюхать цветок жимолости и вздохнула. — Он там неделю пролежал, и мама страшно расстроилась. Можно я сорву? — Она показала на жимолость.

— На здоровье, — пожала плечами Джорджиана. — А где сейчас ваша мать?

— Мои мама и папа погибли, когда мне было десять. — Бетти села рядом с Джорджианой, сжимая в руке два свежесорванных цветка. — Был ужасный случай — карета перевернулась. Я тоже была в той карете, но я вроде как… вылетела оттуда и осталась цела. Мне потом сказали, с детьми так бывает.

— Мои соболезнования, — сказала Джорджиана.

Бетти в ответ погладила ее по руке, а когда убрала ладонь, оставила один цветок жимолости.

— Вам, наверное, пришлось очень тяжело.

— Да, пришлось, — задумчиво отозвалась Бетти. — Но у меня все-таки чудесные двоюродные братья, и я много лет жила у них. А еще у меня есть дядя в Шотландии, и он шлет мне очень веселые письма. И бабушка, конечно. И бабушкин песик. Он кусается, но он это не со зла.

— Я люблю собак. — Джорджиана погладила большим пальцем лепесток жимолости.

— Ой, осторожнее, мисс Эллерс! А то нектар растеряете.

— Что-что растеряю?

— Как же… вы никогда не пробовали жимолость? Ох, вы обязательно должны попробовать. Просто отщипните кончик — вот так, видите? Когда я срываю цветы, мне всегда кажется, что я делаю им больно… глупо, конечно, у цветов же нету чувств… да, у вас отлично получилось! А теперь вытягиваете… ну, не знаю, как эта длинная штучка называется… вытягиваете вот эту ножку. Видите капельку? Вот! Это нектар. Пейте!

Секунду поколебавшись, Джорджиана коснулась цветка языком. Вкус был таким необычайно, волшебно сладким, что она рассмеялась и попросила у Бетти еще жимолости.

Когда миссис Уолтерс пробудилась и провозгласила, что ей с внучкой пора уезжать, миссис Бёртон пришлось разыскивать Джорджиану и Бетти в саду. За прощанием девушек она наблюдала с широкой улыбкой, раскрасневшаяся от гордости, словно Джорджиана объявила о своей помолвке.

Джорджиана еще ощущала на языке вкус нектара, когда просила Бетти приезжать еще, причем просила абсолютно искренне.

Едва за гостями закрылась дверь, как миссис Бёртон, радостно всплеснув руками, воскликнула:

— Я так и знала, Джорджиана! Так и знала, что вы отлично поладите, просто знала…

— Не будем вдаваться в подробности, миссис Бёртон, — вздохнула Джорджиана. — Я только-только ее полюбила, не сглазьте.

Миссис Бёртон подняла руки в знак того, что сдается, но ушла в комнаты, мурлыча под нос какую-то песенку, а за ужином все подкладывала и подкладывала обожаемой племяннице пудинг, пока та не оттолкнула тарелку и не взмолилась о пощаде.

Глава 15

Вот что значило являться на званый ужин в компании Фрэнсис и ее друзей! Стоило им войти, как музыка на долю секунды смолкала. Изо всех углов ползли шепотки. На них оглядывались, на них глазели исподтишка. Как-то раз маленькая жирная собачка, почувствовав общее волнение, обмочилась прямо на руках у хозяйки, запачкав той все платье. Они не обижались.

После поездки в коттедж от Джеремайи ничего не было слышно. Фрэнсис не говорила об этом, но Джорджиане не было нужды спрашивать. Она успела побывать на пьяном карточном вечере у Фрэнсис на веранде, на долгих вечерах в гостиной у Вудли, на многолюдных танцах в тесноватых залах собраний и на всех увеселительных мероприятиях, какие только можно было найти в городе и его окрестностях, и нигде не видела Джеремайю Рассела. Стоило им войти в гостиную или в бальный зал, как Фрэнсис охватывало беспокойство: она не могла оставаться на одном месте дольше четверти часа, ей постоянно казалось, что в соседней комнате собралась компания поинтереснее.

Они предавались развлечениям с таким неистовством, что на ногах у Джорджианы образовались незаживающие мозоли, а губы вечно были красными от одолженного у подруг кармина. Иногда ей случалось распрощаться с товарищами после ночного кутежа в пять утра в воскресенье и всего несколько часов спустя уже вяло махать им в церкви, пока миссис Бёртон неодобрительно похмыкивала, отмечая, несомненно, «деликатное» состояние племянницы. Фрэнсис приезжала на службу раз или два и перед началом проповеди постоянно оглядывалась на дверь — явно не из благочестивых побуждений.

Если в компании был Кристофер, Джорджиана вела себя с ним, как с ядовитой змеей: никогда не упускала из виду и никогда не оставалась с ним наедине. Когда Кристофер пропадал — он был заядлым игроком и часто уезжал куда-то, чтобы удовлетворить тягу к азарту, — она могла вздохнуть спокойно.

К огромному облегчению Джорджианы, на одном из вечеров в зале собраний Сесилия снова встретилась с Джеймсомконяшкой. Он пригласил ее на танец, а потом пригласил еще раз, и еще, и всякое желание мечтать и болтать о мистере Хаксли благополучно выветрилось из ее головы. Джорджиана же не без злорадства думала о том, что главным козырем Джеймса был момент, когда Сесилия обратила на него внимание — он сумел занять место в ее сердце главным образом потому, что был самым свежим ее кавалером.

Мистера Хаксли нигде не было видно. Джорджиана не переставала надеяться на встречу с ним.

Однажды, когда Джорджиана припозднилась настолько, что вернулась домой лишь к семи часам утра, да еще и потеряла перчатку, миссис Бёртон подкараулила ее в передней и обвинила в поведении, более подобающем бродячей кошке или продажной женщине.

— Я всего лишь задержалась на танцах, — возразила Джорджиана, мечтая добраться до постели. — Я не нанялась в бордель.

— Одно часто влечет за собой другое, — весьма сурово сказала миссис Бёртон.

Джорджиана была вынуждена сидеть дома почти неделю, доказывая, что не ищет обогащения в объятиях незнакомых мужчин, пока Фрэнсис не устала слать ей записки и не приехала спасать подругу лично. Она добрых три часа пила с миссис Бёртон чай, лучезарно улыбаясь и отпуская остроумные замечания, и той ничего не осталось, кроме как выпустить племянницу из-под ареста и пожелать ей хорошо повеселиться.

Джорджиана и Фрэнсис с неподдельной радостью махали миссис Бёртон из окна кареты, а отъехав достаточно далеко, повалились в объятия друг дружки, истерически хохоча.

Прием, на который они направлялись, был в доме Сесилии. Джорджиана еще ни разу у нее не была. Особняк семейства Дагрей располагался дальше от города, чем дома остальных ее друзей, и выглядел точь-в-точь как сказочный замок — самое подходящее жилище для Сесилии — с высокими башнями и шпилями. Сесилия утверждала, что огибающий стены водоем — это вовсе не канава.

Среди гостей были златовласые братья Дагрей со своими женами — прием, кажется, давали в честь дня рождения, но чьего именно, определению не поддавалось — и выглядели они точь-в-точь, как их описывала Фрэнсис. Но как бы хороши ни были эти рослые красавцы, они не могли отвлечь подругу Джорджианы от печального факта: ни в одной из просторных, обильно украшенных гобеленами комнат не наблюдалось мистера Рассела. Поэтому, не обретя желанного общества в доме, пару часов спустя Фрэнсис уговорила всю компанию подняться на крышу.

Августовский воздух был мучительно влажен, от вида низко нависающих облаков душу охватывала тоска, но стоило молодым людям сесть и устремить взгляд на далекие холмы, как произошло нечто волшебное — сначала вдалеке сверкнула раздвоенная молния, затем прогремел гром, заставив друзей издать дружный крик ужаса и восторга. Гроза была слишком далеко, чтобы представлять сколь-нибудь ощутимую угрозу, и дождь так и не начался, поэтому какое-то время они в благоговейном молчании любовались стихией, слушая грохот, эхом разносящийся по долине, и показывая пальцем каждый раз, как небо загоралось, словно не смотрели этот спектакль вместе. Джорджиана еще никогда не видела такой грозы… и к тому же еще никогда не наблюдала грозу сразу после употребления таинственного табака Кристофера.

— Это напоминает мне стихотворение, — сказал Джонатан, обводя широким жестом пейзаж.

— Что за стихотворение? — спросила Фрэнсис.

— Ой, да не знаю. Просто стихотворение.

— Зачало солнце путь с востока торный, и грянул гром по всей юдоли горней, — не задумываясь, процитировала Джорджиана.

Джонатан в восторге хлопнул ее по плечу:

— Господи, ты прямо вот так держишь все это в памяти?

— Да, память у меня захламлена, — смущенно улыбнулась Джорджиана. — Отец заставлял меня заучивать стихи наизусть, чтобы декламировать за ужином.

— Кто это сочинил — про гром?

— М-м… Филлис Уитли Питерс.

— А кто она такая?

— Она была рабыней, — холодно сказала Фрэнсис. Джорджиана вздрогнула. Фрэнсис еще ни разу не произносила при ней это слово, и сама она изо всех сил старалась не затрагивать при подруге щекотливую тему, как будто от умолчания она могла исчезнуть. — Особенно хорошо ей удалось восхваление своих славных, великодушных хозяев, приобщивших ее к цивилизации. Это стихотворение есть у нас в библиотеке. Отец часто его декламирует, но я подозреваю, что он не улавливает иронии. Давай, Джордж, не стесняйся — не сомневаюсь, это стихотворение ты тоже знаешь наизусть.

— Я не хочу его читать, — тихо ответила Джорджиана.

— Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что сохранила моя память. — Фрэнсис качала свой бокал в ладони так, что вино ежесекундно грозило выплеснуться. — Я милостью была привезена из тех языческих земель, где рождена… Потом что-то про Бога, и про спасителей, и про то, какая дьявольская у нее кожа. Тут мне трудновато вспомнить, потому что в этом месте мама всегда принимается плакать.

Повисла длинная неприятная пауза. В облаках все так же гремело, о дожде напоминала лишь темная дымка, окутавшая горизонт.

— Интересно, отчего это получается, — наконец сказала Сесилия. — Я имею в виду — на небе.

— Это называется электричеством, Сес, — важно ответил Кристофер, ослабляя галстук.

Когда они только устраивались на крыше, он попытался сесть рядом с Джорджианой, но та притворилась, что ей срочно понадобилось что-то сказать Фрэнсис, и неуклюже отодвинулась. Он ни словом не упоминал о том, что произошло в коттедже, не упоминала об этом и Джорджиана, но иногда в брошенном на нее взгляде Кристофера ей мерещилось нечто — возможно, мысль о незавершенном деле.

— Ну, и какой мне прок от этого? — приподняла бровь Сесилия. — Мог бы еще сказать мне, что это… не знаю… физика.

— Господи, Сес, ты же знаешь, что такое физика.

Фрэнсис внезапно пришла в сильное раздражение, и пробел в образовании Сесилии стал достаточным поводом, чтобы наброситься на подругу.

— А зачем мне? Что мне с этой физикой делать? — пожала плечами Сесилия.

— Хорошо, выходит, тебе просто нужен наглядный пример. Сейчас я преподам тебе урок.

Фрэнсис схватила серый шелковый ридикюль Сесилии, который та беспечно бросила рядом с собой, и пошла к краю крыши. Хотя дождь так и не начался, сильный ветер создавал немалую опасность для человека, стоящего на краю примерно пятидесятифутовой пропасти.

— Ты не захочешь, чтобы я сейчас разжала пальцы, и причиной тому физика.

— Фрэнсис, отдай, — насупилась Сесилия, — это мой лучший ридикюль!

— Я здесь ни при чем — это все физика! Физика заставит его упасть. Физика отправит его в полет к земле и уничтожит. Ну же, Сес, это несложно.

— Физика — жестокая госпожа, — вздохнул Джонатан.

— Как и Фрэнсис, — пробормотала Джейн, поднимаясь на ноги.

Джорджиана всмотрелась в лицо подруги, но не смогла угадать ее мыслей.

Сесилия встала и нетвердой походкой отправилась вызволять свое имущество, но Фрэнсис прищурилась, усмехнулась, ускользнула от нее и выставила руку с ридикюлем за край крыши, так что вещица закачалась на ветру.

— Теперь тебе понятно? — настойчиво спросила она. — Скажи, что понятно!

У Сесилии вырвался вопль отчаяния:

— Хорошо, хорошо, мне все понятно! Отдай сейчас же.

Фрэнсис не сдвинулась с места, поэтому Сесилия ринулась вперед, чтобы вырвать у нее ридикюль. Фрэнсис, казалось, разжала пальцы, роняя вещицу, и Сесилия лихорадочно замахала руками, потеряла равновесие и едва не перелетела через край крыши навстречу ужасной судьбе.

Джейн в то же мгновение оказалась рядом. Она рванула Сесилию назад, так что обе они с грохотом повалились на крышу — на безопасном расстоянии от края. Фрэнсис и не думала отпускать ридикюль — он свисал с ее пальцев на шнурке.

— Господи боже, Фрэнсис, без этого никак было нельзя? — выпалила Джейн. — Ты могла ее убить!

— Вечно у вас страсти, как в любительском театре, — закатила глаза Фрэнсис. Она бросила ридикюль Сесилии на колени. — Ладно вам. Джонатан? Кристофер? Мне нужно еще выпить.

Она направилась прочь от друзей, к лестнице. Джонатан поймал взгляд Джорджианы, скорчил гримасу, пожал плечами и пошел следом. Кристофер помедлил, словно не хотел производить впечатление человека, бегущего куда-то по первому приказу, но потом потянулся, поднялся и вразвалку отправился за Фрэнсис.

— Черт подери! — выругалась Джейн, провожая их злобным взглядом.

Джорджиана втайне хотела, чтобы Фрэнсис позвала и ее — после поездки в коттедж она старалась избегать приватных разговоров с Джейн и сейчас тоже беседовать с ней не желала. Она неловко поднялась и спросила Сесилию:

— С тобой все хорошо, Сес?

— Все хорошо, хорошо, не волнуйся, Джордж, Фрэнсис просто пошутила, — великодушно отозвалась Сесилия, осматривая многострадальный ридикюль на предмет повреждений.

— О да, вот потеха получилась бы, свались ты с крыши, — яростно парировала Джейн. — Я представляю, как бы это происшествие высмеяли в завтрашней газете: «Местная жительница разбилась насмерть, ублажая скучающую аристократку-социопатку».

Джорджиана рассмеялась, но тут же оборвала себя.

Она принесла Сесилии ее бокал с вином и сказала:

— Прости, это в самом деле не смешно.

Она, разумеется, знала, отчего Фрэнсис вышла из себя, но говорить об этом не давало данное обещание. Сесилия и Джейн понимали, кого искала их подруга, пока таскала их по оживленным залам и тихим гостиным, но не могли догадаться, почему поиски были столь срочными и яростными. Однако попытки убийства на крыше это никак не оправдывало.

— Ну что ж, тогда выпьем, — сказала Джейн. — За то, что мы до сих пор живы вопреки всем стараниям Фрэнсис.

Девушки торжественно сдвинули бокалы. Джейн не смотрела Джорджиане в глаза, но и не игнорировала ее и не говорила никаких гадостей — уже хорошо.

— И часто вы подвергались смертельной опасности на приемах? — спросила Джорджиана.

— Ах, ты не поверишь, — весело отозвалась Сесилия. — Как-то раз был праздник в подводном бальном зале. — Джорджиана недоуменно склонила голову набок. — Ой, извини, это был… м-м… это было вроде большого стеклянного купола на дне озера. Там хватало места, чтобы танцевать. Сказочная атмосфера, только сыровато немного. Ну так вот, Фрэнсис и Джонатан жутко поругались, просто кидаться друг на друга стали, и Фрэнсис выхватила у Джонатана его трость и попыталась расколотить одну из стеклянных панелей. Пришлось всех экстренно эвакуировать.

— И это даже не худший случай, — заметила Джейн. — Помнишь, что случилось на скачках?

— Ну, справедливости ради… Фрэнсис не знала, что все так выйдет…

— Бедные лошади.

Джорджиана решила, что не хочет знать подробностей.

— Но наша мисс Дагрей готова прощать все, — усмехнулась Джейн, многозначительно глянув на Сесилию.

— О, только не надо снова об этом, — печально вздохнула та, качнув великолепными светлыми локонами.

Джейн глотнула вина из своего бокала:

— Когда нам было по пятнадцать, Сес приглянулся один из кузенов Фрэнсис. Ну, и Фрэнни это быстро прекратила. Она у нас не любит быть на вторых ролях и друзей ни с кем делить не желает.

— Он мне не слишком-то и нравился, — сказала Сесилия.

— Ты писала ему каждый вечер! Ты ни о чем, кроме него, думать не могла! Если так ты ведешь себя с теми, кто не слишком-то тебе и нравится, то мужчине, который понравится тебе по-настоящему, понадобится вооруженная охрана.

Джорджиана молча размышляла над этими словами. Было удивительно слышать, как девушки ругают Фрэнсис. Не может быть, чтобы они так плохо о ней думали — они ведь каждый вечер веселились с ней, держали ее бокал, лезли за ней на крышу, несмотря на риск лишиться любимой вещи.

— Но ведь Фрэнсис это не нарочно? — спросила Джорджиана у Сесилии. — Правда?

— Трудно сказать. Но это неважно. Ты все равно не поймешь, — пренебрежительно бросила Джейн. — Я знаю Фрэнсис с младенчества. Наши семьи… Скажем так, мы росли вместе во всех смыслах этого слова. Иногда Фрэнсис доходит до крайностей, но в конце…

— Фрэнсис есть Фрэнсис, — подвела итог Сесилия.

Джорджиана хотела им ответить, но тут все-таки грянул ливень. Он не предупреждал о себе первыми редкими каплями: мгновение назад девушки были абсолютно сухими — и вот мощные потоки уже промочили их насквозь, юбки прилипли к ногам, волосы — к головам. Сесилия завизжала, Джейн вскочила на ноги, разливая вино, отплевываясь от воды и изрыгая проклятия.

Джорджиана не выдержала и рассмеялась, а потом все они бросились к лестнице, стремясь в укрытие, словно от этого зависели их жизни, хотя прятаться было уже поздно.

Глава 16

На рассвете следующего дня Джорджиана не без труда преодолела расстояние от кареты Фрэнсис до двери дома Бёртонов. Сад, вне всякого сомнения, претерпел какие-то метаморфозы — цветочный горшок, о который Джорджиана чуть не разбила колени, совершенно точно раньше стоял в другом месте и размером был значительно меньше. Путь, который обычно занимал жалкие пять секунд, на сей раз занял пять минут. К счастью, дождь прекратился.

Добравшись наконец до парадного входа, Джорджиана услышала за спиной приглушенные смешки и поздравления. Она обернулась, послала друзьям в карете лучезарную улыбку, помахала им рукой и снова обратила взгляд на дверную ручку — та сулила новые испытания.

В поместье Дагреев накануне, когда начался дождь, Джорджиана, Джейн и Сесилия отыскали Фрэнсис и, хотя последняя поначалу была довольно мрачна, провели ночь в бодром настроении. Взбодриться было чем — Сесилия сходила к отцовскому шкафчику для напитков и вернулась, нагруженная крадеными сокровищами. Джорджиана не могла спокойно отдаться веселью, пока Кристофер отирался рядом, толкал ее и пытался отпускать шутки, словно они были лучшими друзьями. Как только мистер Кроули отбыл, послав всем присутствующим воздушный поцелуй — Джорджиана притворилась, что не заметила его, — она принялась пить всерьез.

Тогда это казалось абсолютно разумным решением, но теперь Джорджиана запамятовала, как пользоваться дверью.

Вспомнив наконец принцип ее действия и проскользнув в дом, она стянула мокрые перчатки и чепец и бросила в передней. Раздобыла на кухне черствого хлеба, а потом взяла свечку и, оставляя за собой след из крошек, отправилась в библиотеку.

Миссис Бёртон явно занималась там корреспонденцией — на уголке стола пристроились перо, чернильница и аккуратно сложенные листы бумаги. Мгновение спустя Джорджиана заметила на верху стопки готовых к отправке посланий письмо, написанное тетиной рукой. А приглядевшись, поняла, что оно адресовано ее родителям.

Девушку немедленно охватило желание сломать печать и изучить содержимое письма, но в самый последний момент Джорджиана совладала с собой — она не смогла бы скрыть свое злодеяние от миссис Бёртон, даже будучи трезва. А в своем нынешнем состоянии она, скорее всего, к завтраку уже не вспомнит, что вскрыла письмо.

Джорджиана попыталась отложить полученные сведения на потом, но вдруг села за стол. В голове ее зародилась весьма опасная мысль.

Джорджиана взялась за перо.

Дорогой мистер Хаксли!

Ужасно. Она оторвала от листа полоску с оскорбительным обращением и скатала ее в шарик.

Дорогой Томас!

Господь всемогущий, это в сто раз хуже. Нельзя называть его Томасом, словно они десять лет как женаты. Проще уж сразу отправить ему свой портрет без одежды. Джорджиана оторвала и это обращение, после чего решила обойтись вовсе без имени. Еще несколько неудачных попыток спустя от листа остался крохотный кусок, способный уместить лишь несколько строчек.

Сэр!

Я пишу вам, чтобы поблагодарить за всю ту заботу, что вы оказали моей подруге мисс Сесилии Дагрей в трудную минуту (кстати, сейчас она чувствует себя хорошо и даже стала чуть меньше налегать на спиртное), а также чтобы сообщить, что с большим удовольствием выпила вино, которое вы для меня выбрали. Раньше я полагала, что со стороны Христа было немного глупо превращать отличную чистую воду в вино, но теперь готова поддерживать Его в этом начинании, если только при выборе марки вина Он будет руководствоваться вашим советом.

С уважением, Джорджиана Эллерс

Джорджиана запечатала письмо каплей воска со свечи, написала на обороте: «Мистеру Хаксли» — и засунула послание в самый низ стопки, ожидавшей отправки в передней. Чувствуя себя удовлетворенной и лишь капельку злокозненной, она отправилась в свою комнату и заснула, едва коснувшись головой подушки. Где-то в доме часы пробили четыре.

На следующее утро Джорджиана сидела за завтраком, устремив невидящий взор в тарелку с овсянкой и старательно не замечая неодобрительного ворчания миссис Бёртон, когда мистер Бёртон сообщил, что получил весточку от сестры.

Джорджиана моментально проснулась. В руках у дяди было письмо, а рядом с ним на столе лежала стопка свежей корреспонденции.

— Почта пришла, мистер Бёртон? И… наши письма вы с ней отправили? — спросила Джорджиана, чувствуя, как в желудке у нее все переворачивается.

— Разумеется, — ответил мистер Бёртон.

— Черт! — машинально выдохнула Джорджиана.

— Джорджиана! — воскликнула охваченная ужасом тетя.

У мистера Бёртона сделался такой вид, будто он раздумывал, не лучше ли будет спрятаться под столом.

— Простите… простите, пожалуйста, миссис Бёртон, я не… я в наказание пойду в свою комнату.

Джорджиана вскочила со стула, выбежала из столовой, вихрем взлетела по лестнице, захлопнула за собой дверь спальни и рухнула на кровать. Несколько секунд спустя миссис Бёртон постучалась к племяннице, но, услышав из спальни что-то похожее на приглушенные подушкой крики, ретировалась. Когда Джорджиана все же вышла из спальни спустя несколько часов — она провела их, разглядывая потолок и проклиная тот день, когда выучилась писать, — тетя молча поразилась ее испуганному виду и, решив, что Джорджиана и впрямь сожалеет о своем проступке, успокоилась.

Прошло несколько дней, Джорджиана уже начала надеяться, что письмо не дошло до адресата — возможно, его не смогли доставить из-за отсутствия адреса, или выронили по дороге, или же почтовая карета перевернулась и все ее содержимое было уничтожено огромной и беспощадной шаровой молнией, — когда пришел ответ.

Письмо ей вручила за завтраком миссис Бёртон. Сломав незнакомую печать, развернув бумагу и увидев подпись, Джорджиана выронила листок, словно он обжег ей пальцы. Она с трудом расправилась с едой, не сводя с письма опасливого взгляда. Когда она наконец снова взяла его в руки и уединилась с ним в спальне, потребовалось призвать все мужество, чтобы развернуть и прочесть ответ мистера Хаксли.

Мисс Эллерс!

Ваши рассуждения о христианской вере немного меня смутили, однако я рад узнать, что неким обходным путем все же привел вас обратно к Господу.

Также я рад узнать, что мисс Дагрей чувствует себя хорошо — небольшая плата за подкладку моей лучшей шляпы.

Искренне ваш, Томас Хаксли

Джорджиана рассмеялась, а после перечитывала «ваш», пока в глазах не зарябило и слово не потеряло всякий смысл.

Сэр!

Гибель вашей шляпы — ужасная трагедия. Прошу передать мои соболезнования ее сорока девяти сестрицам, они наверняка переживают эту потерю так же тяжело, как и вы. Надеюсь, вы найдете утешение в том, что стали героем того часа, того дня и той недели (впрочем, мы мало общаемся с достойными джентльменами, и этот комплимент не следует принимать всерьез).

Искренне ваша, Джорджиана Эллерс

Мисс Эллерс!

Меня поражает то, с какой готовностью вы вспоминаете нашу первую встречу, поскольку проявленная вами тогда дерзость, а также выдвинутое вами предположение, что я не способен самостоятельно завязать шнурки, любого здравомыслящего человека побудили бы немедленно прекратить переписку.

Я никогда не считал себя героем. Иногда я засовываю две ноги в одну штанину, как и все смертные.

Ваш

Томас Хаксли

Сэр!

В таком случае я искренне рада, что вас никто не примет за здравомыслящего человека.

Ваша

Джорджиана Э.

Мисс Джорджиана!

Не стану утверждать, что ваши допущения безосновательны. Часто, когда я сижу на совещаниях, или читаю бесконечные приходно-расходные книги, или когда мне задают пространные вопросы о разновидностях тканей (должен признаться, я не питаю особой страсти к тканям, но, когда твоя семья ими торгует, предполагается, что ты хотя бы будешь достойно притворяться), я чувствую себя полным идиотом.

Не потому, что я не знаю своего дела, но потому, что, как бы я в нем ни разбирался, как бы ни осознавал его важность, ничто не принесет мне большего счастья, чем бросить все это и коротать время за фортепиано, подобно престарелому эксцентрику. Будь они прокляты, деньги и ткани.

Собственно говоря, я пишу вам, сидя за вышеупомянутым инструментом. Темнеет, и я должен закончить письмо, прежде чем свеча догорит, и я опрокину чернильницу, которую ненадежно пристроил рядом с ми-бемоль.

Ваш

Томас

Сэр!

Я бы разделила вашу скорбь по поводу чрезмерного груза ответственности, но мне, к сожалению, не доверяют даже съездить в одиночку в город, из боязни, что я подверну ногу, застужу грудь или отдам сердце какому-нибудь голодранцу и сбегу с ним, повинуясь девичьей причуде.

Не волнуйтесь из-за фортепиано. У вас наверняка есть запасное.

Ваша

Джорджиана

Джорджиана!

Я полагаю, что ваши письма столь коротки оттого, что вы предпочитаете общаться посредством мелочных оскорблений. Леди не пристало обращаться подобным образом к джентльмену, и вообще никого не следует обрекать на страдания из-за вашего прискорбно слабого владения почтенным эпистолярным жанром. Вам следует писать о погоде, о милом обществе, в котором вы пребываете, о приятных занятиях в саду и проч.

Вам следует поинтересоваться, как я провожу часы досуга, расспросить о моих делах (о да, ткани, я уже слышу, как вы рыдаете! Но это моя любимейшая тема — прошу, говорите со мной о поперечных нитях, о мерах веса, о рыночной цене, я жажду этих бесед!) и изобразить огромную заинтересованность, когда я сообщу вам, что в последнее время провожу вечера дома, в тиши и благопристойности, без каких-либо препирательств с пьяницами в погребе.

Никаких унизительных замечаний о фортепиано я не потерплю; боюсь, этот инструмент — мой ближайший друг и наперсник.

Томас

Дорогой Томас!

Приношу свои извинения — прошу, поведайте мне о бесконечно занимательном мире поперечных нитей. Вы всегда знали, что именно такие нити уготовили вам парки?

С любовью к вашему фортепиано, Джорджиана

Джорджиана!

Мой отец встретил мою мать, когда работал в Индии. Обоих отличала страстная любовь к литературе, и, кажется, они влюбились друг в друга после жаркого спора о стихотворении Мирабай. Из Индии они вернулись мужем и женой, а кроме того, семейные связи матери помогли привести к процветанию бизнес — тот самый, что теперь, похоже, разваливается в моих руках.

В общем, все это сугубо наследственное — ни забросить, ни отказаться.

Я отказываюсь писать вам, пока вы не станете многословнее. Прошу вас срочно пересмотреть свои эпистолографические принципы и отправить мне послание достойной длины, чтобы я мог ответить соответственно.

Томас

Дорогой Томас!

Бумага стоит недешево.

Ваша

Джорджиана

Глава 17

— Давай к нам, Джорджиана! Мы едем за покупками.

Джорджиана только-только выбралась из постели, разбуженная тетей, — миссис Бёртон пришлось двадцать минут без устали стучать в дверь племянницы, — и все еще с трудом понимала, что происходит. Накануне она засиделась допоздна, сочиняя и переделывая ответ на последнее письмо Томаса, потом окончательно сдалась и отправила ему всего одну строчку на узкой полоске бумаги, в надежде, что это хотя бы его рассмешит. Фрэнсис и Джонатан приехали без предупреждения и в нетерпении ждали, пока Джорджиана оденется, каждые две минуты вопя с подъездной дорожки, что уедут без нее. Миссис Бёртон наблюдала за происходящим из окна, испуская мученические вздохи. Наконец Джорджиана забралась в карету, испуганно взвиз гнув, когда Фрэнсис слегка хлопнула ее веером пониже спины.

— Не могу поверить, что ты еще не ездила за покупками, — сочувственно заметил Джонатан. — Ты же здесь уже два месяца, Джордж.

— Один раз я выбралась в город — полюбоваться на то, как миссис Бёртон перебирает ленты. Но у тетушки свой особый взгляд на применение кареты, — сказала Джорджиана, прислоняясь затылком к обитой плюшем стенке экипажа и чувствуя, что так до конца и не проснулась. — Она ездит в ней главным образом в гости к престарелой соседке, что живет в полумиле от нас, чтобы настрадаться в пути от ужасных колдобин, на которые можно будет жаловаться весь вечер.

— Бог мой, да у Бёртонов не жизнь, а праздник какой-то, — заметила Фрэнсис, и Джорджиана легонько ее пнула. — Смотри, распутница. Это платье из Италии.

— Так что мы собираемся покупать? — спросила Джорджиана, разглядывая упомянутый шедевр портновского искусства. Она внезапно поняла, что Фрэнсис еще никогда на ее памяти не надевала одного платья дважды.

— Ой, да всё. И ничего. У меня кончились вечерние платья, и нужно что-то новое на конец сезона. Обожаю делать покупки к случаю, а ты?

До приема у Вудли последним случаем, для которого Джорджиане понадобилось что-то покупать, были похороны дальнего родственника. Обычно же она обходилась каким-то из набора своих не первой свежести нарядов, по большей части сшитых подругой матери. Новое платье, купленное для вечера у Джейн, она надевала слишком часто, упорно не желая признавать тот факт, что ни новые ленты, ни новая накидка не заставят его выглядеть по-другому.

Ей было больно слышать, как Фрэнсис говорит о конце сезона — Джорджиана, разумеется, понимала, что их веселье здесь не будет длиться вечно, но сентябрь и без этого напоминания подкрадывался все ближе и ближе. Она надеялась лишь на то, что на исходе лета друзья естественным образом захотят пригласить ее в Лондон, где их совместные эскапады продолжатся.

Должно быть, она выглядела встревоженной, и Джонатан ласково потрепал ее по колену:

— Не волнуйся, Джордж, Фрэнсис не даст тебе пропасть. Когда она добирается до магазинов, то превращается в настоящий ураган с кошельком. Она просто вслепую мечет в людей монеты и чеки — те еле успевают уворачиваться.

— Да замолчи ты, — бросила Фрэнсис.

Джорджиане не приходило в голову, что ей тоже надо будет что-то покупать, и теперь она действительно заволновалась. Она рассчитывала, что будет просто ходить за Фрэнсис и говорить что-то вроде «вот эта ткань подойдет лучше всего» и «в этих перчатках чувствуется безвкусица». Денег, которые миссис Бёртон успела сунуть племяннице, когда та выбегала из дома, не хватило бы даже на чепец, если только не отыскать в городских трущобах каких-нибудь жуликоватых шляпников, сбывающих товар по заниженным ценам.

Карета остановилась у заведения под вывеской, обещавшей «чулки, шляпы и дамские радости», и вся компания выбралась наружу. Внимание приехавших попытался привлечь ковылявший мимо оборванец, но Фрэнсис презрительно фыркнула, заботливо обняла Джорджиану за плечо, и они вошли в магазин.

Джорджиана сразу же поняла, что все представленные здесь товары выходят за рамки ее финансовых возможностей, и решила ничего не трогать, а то еще запачкает ненароком какой-нибудь кошмар вроде вот этой шляпки, украшенной бешеного вида хорьком, поедающим яблоко, и придется его купить — скорее всего, по цене лошади.

— О, посмотри, Джордж, какая красота!

Фрэнсис моментально отыскала самую роскошную вещь в магазине — жакет из белого, красиво отливающего серовато-голубоватым меха — и накинула на плечи, явно не переживая о том, испачкает она его или нет.

— Он еще и с головой… — с сомнением протянул Джонатан.

Подбежал управляющий — средних лет, усатый, с очками на носу, в синем мундире, явно стоящем куда дороже любого наряда Джорджианы, и с тонким золотым метром на шее.

— Это полярная лиса, мисс Кэмпбелл, — доложил он, согнувшись в поклоне.

Ну конечно, он знал Фрэнсис. Она наверняка уже купила все многочисленное семейство этой лисы и вернулась, чтобы довершить дело.

— То, что надо, Бэзил. Что думаешь, Джордж?

Стеклянные лисьи глаза, казалось, уставились прямо на Джорджиану.

— Ну… сейчас ведь лето, — промямлила она.

— Правильно, а после лета настает осень, а после осени — зима. В этом можно не сомневаться.

— Не думай об этом, Джордж, — усмехнулся Джонатан. — Не стоит спорить с Фрэнсис по поводу украшений, а то сам станешь одним из них.

Он пугающе правдоподобно изобразил мертвую лису — безвольно запрокинул голову, сделал пустые глаза, а для пущего эффекта вывалил изо рта язык.

— Отошлите счет в Лонгвью, Бэзил, — сказала Фрэнсис, словно не слыша его.

Передав жакет услужливому управляющему, она пошла дальше.

— Взгляни-ка на это, Джордж, как раз для тебя.

Фрэнсис указывала на самое красивое ожерелье из всех, что Джорджиане доводилось видеть, — на изящной золотой цепочке сверкал цветок, составленный из красных камней.

— Да-да, очень милые стекляшки, — поморщился Джонатан.

— Нет, сэр! Это не стекло. — Бэзил, похоже, был оскорблен до глубины души. — Это гранаты. Позвольте мне, мисс.

Он взял ожерелье с витрины — цепочка стекала с его ладоней, точно струи воды, — и, прежде чем Джорджиана успела запротестовать, надел украшение ей на шею и развернул ее к зеркалу.

Ожерелье выглядело настолько достойнее ее платья, что это было почти смешно, но Джорджиана не могла отрицать того факта, что оно великолепно подчеркивало линию ее ключиц. Волосы, которые обычно удручали Джорджиану своим тусклым цветом, словно стали ярче и гуще, а кожа — розовее и приятнее для глаз. Джорджиана внезапно поняла, что больше всего на свете хочет это ожерелье. Даже Джонатан, увидев ее, восхищенно присвистнул, за что получил выговор от Фрэнсис:

— Мы не в кабаке, Джонатан.

Едва осознав, как сильно она жаждет заполучить ожерелье, Джорджиана приступила к мучительному расставанию.

— Оно великолепно, — грустно сказала она, возясь с застежкой, — но не совсем то, что нужно.

— Глупости! — возразила Фрэнсис. — Оно идеально. Покупай, или я куплю.

— Не буду тебя останавливать, — ответила Джорджиана, стараясь сохранять равнодушный вид.

От желания получить ожерелье у нее заболело в груди, но расплатиться она могла, разве что нанявшись тысячу лет подряд подметать полы в магазине Бэзила.

— Ну ладно. Я возьму его, — сказала Фрэнсис таким тоном, словно покупка была ей в тягость.

Джорджиана никогда не завидовала богатству подруги, но прогулка по магазинам в компании Фрэнсис будила в душе чувства, которым лучше было бы спать вечно.

Как только покупки Фрэнсис завернули, она повела компанию к выходу. Друзья снова сели в карету и направились к следующей цели. Джорджиане вдруг захотелось, чтобы этот день закончился как можно скорее.

Во втором магазине был веер. В третьем — жемчуга, бесконечные жемчужные нити, ими вполне можно было обмотать по периметру дом Фрэнсис, и еще немного осталось бы. Джонатан таких безумств себе не позволял, но все же приобрел две шляпы и посмеялся над Джорджианой, когда та отказалась даже ради забавы примерять перчатки, сшитые из такой тонкой кожи, что казалось, они разлетятся в клочки от негромкого чихания.

В ювелирном магазине Джорджиана, устав смотреть, как Фрэнсис примеряет кольцо за кольцом, подошла к окну и увидела, что у соседней двери сидит старик с протянутой рукой и безуспешно просит милостыню. Девушка вышла на улицу и отдала ему жалкую горстку полученных от миссис Бёртон монет. Фрэнсис и Джонатан, похоже, не заметили ее отлучки. Вернувшись в магазин, Джорджиана обнаружила, что подруга в ее отсутствие успела счастливо расстаться с более чем полусотней фунтов.

Спустя пару часов Фрэнсис окончательно вымоталась, в итоге она купила шесть отрезов разных тканей на платье и наняла отдельную коляску — возить покупку за ней, пока не будут подобраны шесть шляп и шесть пар перчаток в тон. Когда друзья заехали перекусить в зал собраний, служащий, отвечавший за прием гостей, так суетился, усаживая их, что чуть не упал. Зал был просторным, но жарким и душным, повсюду за круглыми столиками теснились люди, смех и болтовня эхом отзывались под куполом потолка.

— Ох, в это время года здесь сущий ад. — Джонатан брезгливо сморщил нос. — Пусть нас посадят снаружи, Фрэнни.

— Снаружи пыльно, — запротестовала Фрэнсис, но Джонатан не желал сдаваться, а Джорджиана, оглушенная шумом, встала на его сторону.

В итоге они устроились на крытой террасе с видом на площадь. В трактире на другом ее конце кипела жизнь, и Джорджиана принялась наблюдать за стоящей у входа компанией юношей и девушек. Их одежда и головные уборы не отличались изысканностью — Джорджиана не сомневалась, что ее нынешние друзья сочли бы этих молодых людей страшно неотесанными, — но все они были охвачены буйным весельем, шутили, смеялись и выпивали, в то время как Джорджиана сидела тут, стесняясь своего, уже пять лет как вышедшего из моды платья и слушала, как Фрэнсис рассуждает о различиях между сапфировым и васильковым сатином, будто это имеет хоть какое-то значение.

— А вы никогда не задумывались, — вдруг спросила Джорджиана, прервав друзей на полуслове, — о положении городских бедняков? У нас их редко увидишь, но взгляните — здесь бедность повсюду. Мы могли бы что-нибудь с этим сделать. Организовать сбор пожертвований, например, или устроить благотворительный вечер. Разве это не наш долг?

Фрэнсис и Джонатан смерили девушку долгим взглядом.

— Нет, — только и сказала Фрэнсис.

Они уже подкрепились и собирались уходить, когда Джонатан, окидывавший площадь сонными глазами сытого человека, внезапно опустил свой бокал на стол и прикрыл рот рукой, словно увидел нечто ужасное. Фрэнсис не заметила, что ее спутник изменился в лице, но Джорджиана не удержалась от глупого вопроса:

— Что случилось, Джонатан?

— Ничего, — неубедительно заверил он, бросив на подругу грозный взгляд.

— Что такое? — спросила Фрэнсис и, заметив, что Джонатан то и дело словно против своей воли косится на трактир, тоже посмотрела в том направлении.

Спустя пару мгновений Джорджиана все поняла. Из дверей питейного заведения только что вышел Джеремайя Рассел, и не один, а с невысокой бледной блондинкой. Одета она была небогато, даже беднее Джорджианы, но Джеремайя не сводил с нее взгляда, полного бесконечного восхищения. У девушки были круглое лицо и громадные глаза, и сейчас она широко распахнула их, слушая, что нашептывает ей на ухо Джеремайя. Она являла собой прелестное зрелище для всех, кроме охваченной ужасом троицы на террасе.

Фрэнсис вцепилась в каменные перила, словно хотела перескочить через них, но потом с глубоким страдальческим вздохом опустилась в свое кресло.

— Фрэнни, ты…

— Что я? Это ничего не значит, Джонатан. Насколько я понимаю, это его кузина, или друг семьи, или его чистильщица обуви.

Джорджиана сомневалась, чтобы в понедельник днем в трактире было вот так легко повстречать симпатичную чистильщицу обуви, да и Фрэнсис, судя по выражению ее лица, в это не верила.

Не в силах отвернуться, они наблюдали за тем, как Джеремайя прощается с девушкой, целует ей руку, задерживает ее ладонь в своей дольше, чем следует, а затем садится в карету. Проводив удаляющийся экипаж глазами, девушка скрылась в трактире.

— Думаешь… думаешь, она шлюха, Фрэнни? — осторожно спросил Джонатан.

— О, вне всякого сомнения, чем бы она ни занималась… — прошипела Фрэнсис, собирая свои вещи. — Пошли! — скомандовала она тоном, не допускающим возражений.

Испуганно переглядываясь, Джонатан и Джорджиана последовали за подругой сквозь людный зал. Как только они оказались на улице, Фрэнсис направилась прямиком к трактиру.

— Ты уверена, что поступаешь благоразумно? — Джонатан, преградив ей путь, коснулся рукой плеча девушки.

— Уйди с дороги, Джонатан!

Остановить Фрэнсис было невозможно. Стряхнув руку друга, она устремилась в сомнительное заведение. Внутри она принялась оглядываться по сторонам с таким неприкрытым отвращением, словно попала в перенаселенный чумной барак. Джорджиане трактир показался вполне пристойным, посетители — в основном мужчины — небольшими компаниями пили эль и болтали за столами и у стойки. Но теперь все, разумеется, уставились на расфуфыренных молодых людей, вошедших в трактир.

— Эй, ты! — властно обратилась Фрэнсис к трактирщику. — Не видел здесь крысячьего вида блондинку? Она только что сюда вошла.

— Крысячьего? — Трактирщик выглядел совершенно сбитым с толку, и Фрэнсис закатила глаза.

— Молодая девушка, — Джонатан решил вмешаться, пока Фрэнсис не испортила все окончательно, — где-то с вас ростом, в сером платье. Не видели ее?

— Хм… Похоже, вы про мисс Аннабель Бейкер. Она у себя в комнате наверху.

— Аннабель Бейкер, — повторила Фрэнсис так, словно от этого имени у нее загорчило во рту.

Она развернулась и вылетела из трактира, словно влекомая паровым двигателем. Пробормотав трактирщику: «Благодарю вас», — Джорджиана бросилась следом.

Между друзьями повисло мучительное молчание. Джорджианна почти ощущала его кожей. В карете она попыталась взять Фрэнсис за руку, но та ее оттолкнула. Джорджиана спросила, не хочет ли Фрэнсис поговорить.

— Нет! — отрезала подруга и отвернулась к окну.

Она, без сомнения, страдала, но догадаться об этом можно было лишь по ее напряженной спине. Джонатан даже не пытался ее разговорить.

Джорджиана не знала, как помочь человеку, столь явно не желающему помощи. За всю оставшуюся дорогу больше никто не произнес ни слова.

Глава 18

Перспектива назначенного на четверг званого ужина у друзей Бёртонов должна была бы показаться Джорджиане ужасной, но она втайне радовалась возможности отдохнуть от Фрэнсис и ее тихой ярости. К тому же она чувствовала, что задолжала дяде и тете такой ужин, а может, и два или десять, поэтому постаралась вынести все без жалоб и лишь раз-другой закатила глаза, чтобы побаловать себя, когда миссис Бёртон весь завтрак и обед, не умолкая, тараторила о списке приглашенных. Мистер Бёртон улизнул в последнюю минуту, сославшись на боли в желудке и не ответив на строгий взгляд Джорджианы, так что дамы отправились в путь без него.

Особняк, к которому они подъехали, уступал в размере тем, которые Джорджиане уже приходилось видеть, но был построен по классическим канонам и довольно красив, а миссис Бёртон убедила племянницу, что хозяева — и, что куда важнее, их сыновья — могут оказаться небезнадежны. Родители Джорджианы не пытались подыскивать ей женихов, вероятно, надеясь, что дочь подцепит на улице случайного прохожего или просто в один прекрасный день растворится в воздухе, и миссис Бёртон, похоже, пыталась наверстать упущенное ими.

У Тэйлоров было трое сыновей — один женатый (он приехал с супругой) и двое холостых, причем младший пытался поймать взгляд Джорджианы с той самой минуты, как она вошла в переднюю. Особой красотой он не отличался, но и уродом не был. Настораживало Джорджиану исключительно то, как пылко и прямо он на нее смотрел. Юноша словно без слов сообщал ей издалека о самых прискорбных чертах своего характера. В любую минуту он мог набраться мужества подойти и попросить, чтобы родители, пока что увлеченные беседой с миссис Бёртон, представили его девушке, поэтому Джорджиана сбежала, не дожидаясь, когда молодой Тэйлор решится. Она нырнула в коридор и шла, пока не оказалась в полутемной столовой, где был накрыт стол по меньшей мере на двадцать персон.

Все прибывающие гости толпились в передней и гостиной, но сюда их гомон едва доносился, казавшись приятным гулом. Джорджиана закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной, облегченно вздохнула и с удивлением обнаружила, что в комнате она не одна.

Мужчина лет шестидесяти сидел за столом с книгой при свете одной-единственной, грозящей вот-вот догореть свечи. Было очевидно, что чтение дается ему нелегко — мужчина щурился, пытаясь разобрать слова, и, всецело сосредоточившись на своем занятии, казалось, не замечал Джорджиану.

Она уже собиралась выскользнуть за дверь и чуть не подпрыгнула от неожиданности, когда мужчина заговорил:

— Дорогая моя, перед тем как уйти, не принесете ли вы мне еще свечу? — Чуть ослабленный старостью голос звучал не властно, а сердечно.

— Конечно, — ответила Джорджиана и поспешила выполнить просьбу.

Ставя свечу на стол, Джорджиана заметила, что к стулу пожилого джентльмена прислонена увесистая трость, и догадалась, почему он решил устроиться в столовой пораньше.

— О, благодарю. — Он удовлетворенно вздохнул и чуть подрагивающими руками поправил очки на носу. — Видите ли, у меня тут любовный роман. Нелегко понять, в чьем сердце зажегся огонь безумной страсти, когда с трудом различаешь слова.

Изумленная Джорджиана громко рассмеялась, но тут же оборвала себя, не желая казаться невоспитанной.

— Это ваш любимый жанр? — спросила она, не желая лезть не в свое дело, но в то же время желая подольше остаться в этом тихом убежище. — Я обожаю любовные романы, но пока еще не нашла мужчину, который сказал бы о себе то же.

— Должен признаться, я большой поклонник таких романов. Я льщу себе тем, что читатель я весьма усердный, но замечаю, что философские разглагольствования о смысле жизни часто оставляют меня равнодушным. Жизнь, в конце концов, и так трудна, к чему еще препарировать ее и страдать над останками? А любовному роману можно довериться. Конечно, путь к счастливому финалу часто бывает усеян отвергнутыми и погибшими любовниками, но, если идти, не сворачивая, в конце ты, скорее всего, будешь вознагражден свадьбой.

— Можно я присяду? — спросила Джорджиана. — Мне бы не хотелось мешать вам. Если вы скажете, что заняты чтением, я нисколько не обижусь и оставлю вас наедине с вашими злосчастными любовниками.

— Что вы, конечно же присаживайтесь. — Джорджиана взяла себе стул. — Для меня это огромный комплимент — юная леди жаждет моей компании, в то время как в доме, уверен, нет недостатка в интересных джентльменах, готовых сражаться за ее внимание.

— По правде говоря, — вздохнула Джорджиана, — я как раз пытаюсь избежать внимания к своей особе. Мне куда приятнее посидеть с вами, обсуждая чужие любовные приключения, чем подвергаться опасности самой ввязаться в одно из них.

Пожилой джентльмен рассмеялся:

— В таком случае скажите мне, мисс… о, простите, я не спросил, как вас зовут.

— Мисс Джорджиана Эллерс, сэр.

— Вот как. Скажите же мне, мисс Эллерс, кто ваша любимая героиня? И сумела ли она, совершив множество ужасных и неизбежных ошибок, получить в финале заслуженную награду?

К тому моменту, когда настало время ужина, Джорджиана и ее новый друг успели так увлечься обсуждением книг, что чуть не забыли, что делают в доме Тэйлоров. В столовую начали заходить гости, но Джорджиана не замечала их. Она продолжала пылко говорить о литературных трудах Сэмуэла Ричардсона, когда на плечо ее собеседника опустилась чья-то рука. Девушка запнулась и подняла глаза.

— Мистер Хаксли! — воскликнула она, не в силах сдержать удивление, а пожилой джентльмен просиял:

— Вы уже знакомы с моим сыном! Как чудесно! — И он сжал руку мистера Хаксли в своей.

— С вашим сыном? — глупо повторила Джорджиана.

Она не могла понять, почему ее так удивил тот факт, что этот человек приходится отцом мистеру Хаксли, — они не были похожи, хотя в облике обоих сквозила некая спокойная задумчивость. Джорджиана невольно вспомнила во всех ярких подробностях те мечты, которыми тешила себя в последнее время, и переписку, совершенно недопустимую между двумя людьми, которые даже не были друг другу должным образом представлены. Теперь же, когда отец мистера Хаксли явился перед ней во плоти, их поведение показалось девушке еще более предосудительным. Джорджиана не сомневалась: добродушный и деликатный мистер Хаксли-старший придет в ужас, если узнает, что она воображает себе каждую ночь, пытаясь уснуть. Она залилась краской, и, заметив это, пожилой джентльмен многозначительно улыбнулся, заронив в душу Джорджианы иррациональный, но от того не менее гнетущий страх — он умеет читать мысли.

— Ах да, меня зовут мистер Джеймс Хаксли. Мы с мисс Эллерс беседовали о литературе, Томас. Но я уже отнял у нее слишком много времени… Вижу, пора рассаживаться, а то наши хозяева приложили столько стараний, чтобы разметить места за столом.

Мистер Хаксли-старший указал на тщательно выписанную именную карточку, и Джорджиане захотелось надавать себе пощечин за невнимательность — имя собеседника все это время было у нее прямо перед глазами. В волнении она поблагодарила мистера Хаксли и отправилась искать свое место.

И, найдя его, конечно же обнаружила, что на карточке слева от нее аккуратным наклонным почерком выведено: «Мистер Томас Хаксли». От зрелища их имен, помещенных так близко другу к другу, сердце Джорджианы забилось неприлично быстро. Омрачало чудесное открытие лишь одно обстоятельство: Маркус Тэйлор, тот самый младший сын хозяев, которого Джорджиане до сих пор удавалось умело избегать, оказался по правую руку от нее. Миссис Бёртон посадили чуть ли не за тридевять земель от племянницы, на противоположном конце стола.

Мистер Тэйлор немедленно представился. Джорджиана повернулась к нему, изо всех сил пытаясь сосредоточиться на том, что он говорит, мучительно осознавая, что за спиной у нее мистер Хаксли уже занял свое место. Увы, мистер Тэйлор был не слишком силен в искусстве светской беседы, да и деликатностью тоже не отличался.

— Мне очень нравится ваше платье, — заявил он, не успев толком проглотить суп, в результате чего с подбородка у него неприлично закапало. — Мама, конечно, мне о вас рассказывала, и она оказалась права — вы довольно приятны на вид.

Джорджиана могла бы поклясться, что услышала слева от себя тихий смешок, спешно замаскированный под легкий кашель.

— Благодарю вас, мистер Тэйлор. У вас замечательный дом.

— Ах да, да, он, правда, даже не перейдет мне по наследству. — Мистер Тэйлор внезапно помрачнел. — Я не то чтобы бедствую, но все-таки младший из троих сыновей, сами понимаете. Впрочем, — добавил он, просветлев лицом, — мой старший брат Сэмюэл его унаследует-таки, но при этом у него жутко страшная жена, такие вот дела. Нельзя иметь все сразу. А с подходящей женой можно не обращать внимания на то, что земли не хватает, в доме мрачно или чуланы тесные.

— Верно, — согласилась Джорджиана. — У вас весь подбородок в супе, мистер Тэйлор.

— О, правда?

И Маркус принялся яростно оттирать подбородок салфеткой, а Джорджиана почувствовала невероятное облегчение, когда женщина, сидевшая по другую сторону от мистера Тэйлора, спросила, с чем был суп, которым он себя так старательно украсил. Джорджиана наконец смогла повернуться к мистеру Хаксли. Он тоже с явным удовольствием поглощал суп, усмехаясь в тарелку.

— Это не смешно, — шепотом укорила его Джорджиана.

— Это смешно, — возразил он в ответ и зачерпнул еще.

Джорджиана отметила про себя, что мистер Хаксли умеет употреблять пищу, не обливаясь, и задумалась, не способствовал ли предыдущий собеседник чрезмерному снижению ее ожиданий.

— Ваш отец — замечательный человек, — поспешила Джорджиана сменить тему.

К ее немалому удивлению, лицо мистера Хаксли тут же сделалось серьезным. Задумчиво поглядев на свою ложку, он ответил:

— Да, замечательный. Я давно не видел, чтобы он вот так смеялся.

— Он… болен? — спросила Джорджиана, надеясь, что это не прозвучит слишком бестактно.

— Да. Но, к счастью, он еще не скоро покинет нас. Думаю, на самом деле его мучают не телесные недуги. — Мистер Хаксли резко замолчал, встряхнул головой и тихо заметил: — Кажется, юный мистер Тэйлор сгорает от желания продолжить беседу с вами.

— Умоляю, — в отчаянии прошептала Джорджиана, округляя глаза, — он опять начнет говорить о чуланах, а я не хочу выходить замуж за человека, которому я нужна исключительно для того, чтобы отвлекать его от недостатков интерьера.

Как она и рассчитывала, мистер Хаксли рассмеялся и шепотом, чтобы никто не подслушал, ответил:

— Притворимся, что мы всецело заняты увлекательнейшим разговором.

— А разве мы им не заняты? — спросила Джорджиана.

Брови мистера Хаксли так и взлетели на лоб, и ей пришлось прикусить губу и отвернуться, чтобы он не заметил ее румянца.

— Я был рад, когда вы… Я был рад узнать, что здоровье мисс Дагрей существенно не пострадало после нашей последней встречи.

— Да, ее здоровье в порядке. Впрочем, мисс Вудли утверждает, что повторение представления — лишь вопрос времени.

Напоминание о вине, пусть даже в столь нелестном контексте, побудило Джорджиану потянуться к своему нетронутому бокалу.

— Но вы сегодня не пили. — Это прозвучало как утверждение.

Джорджиана нахмурилась:

— Нет, не пила. Полагаю, было бы неприлично переходить грань разумного на столь респектабельном ужине. Однако, если юный мистер Тэйлор снова пристанет ко мне с разговорами, я буду вынуждена выпить. — Она отставила бокал. — Похоже, вас очень заботит, пью я или не пью.

— Нет-нет, я не хотел создавать впечатление… Я упомянул об этом лишь потому, что нельзя определить подлинный характер человека, видя его только тогда, когда он изрядно пьян, — сказал мистер Хаксли, отпивая из своего бокала. — Но, увы, похоже, я обидел вас.

— Вы излишне поспешны в своих суждениях, — заявила Джорджиана. — Вы бываете на тех же приемах, что и я. Вы общаетесь с теми же людьми, что и я. И вы пьете! Вы пьете спиртное прямо сейчас. Почему мне не позволено наслаждаться жизнью, предаваться тем же порокам, что вам и всем прочим? Вас это отвращает только… только потому, что я женщина? Вы хотели бы, чтобы я уезжала с приемов ровно в девять, чтобы я больше никогда не прикасалась к спиртному и выбегала из комнаты всякий раз, как меня посетит недостойная мысль?

— Разумеется нет, — тихо ответил мистер Хаксли, и от его низкого голоса по спине у Джорджианы пробежал приятный холодок.

Они обменялись быстрыми взглядами, и у Джорджианы мелькнула мысль: а что, если он тоже думает о винном погребе, месте действия всех ее непристойных фантазий?

— Признаюсь, сам я не испытываю радости от чрезмерного употребления алкоголя. И вы конечно же вправе распоряжаться своим досугом, как вам угодно. Но мне определенно приятно, что за время этой нашей беседы вы еще ни разу не упали. Редкое счастье.

Теперь Джорджиана покраснела до самых кончиков ушей, и скрыть это не удалось. Она не получала особого удовольствия от падений, однако, упав в присутствии мистера Хаксли, она получила нечто важное — драгоценный повод для запретного, волнующего прикосновения.

— Что бы ни думали обо мне, мистер Хаксли, даже мне трудно было бы упасть, сидя на стуле, — заметила девушка, улыбаясь слуге, который заменил ее тарелку с нетронутым супом на следующее блюдо.

В напряженном молчании они дождались, пока прислуга не уйдет и вокруг снова не зазвучат разговоры.

— Вы писали мне, — сказал мистер Хаксли.

Было что-то странно интимное в этих тихо произнесенных словах — они были словно крохотный оазис посреди набитой людьми комнаты. От изумления Джорджиана не нашлась с остроумным ответом.

— Да. М-м… простите… — неловко пробормотала она.

— Не извиняйтесь.

Мистер Хаксли взглянул на Джорджиану долгим, серьезным, пристальным взглядом, но вдруг его лицо стало холодным и равнодушным, и он взялся за столовые приборы.

Мгновение спустя Джорджиана поняла, в чем дело: мистер Тэйлор оглушительно прокашливался, пытаясь привлечь внимание девушки. Джорджиана страдальчески вздохнула, изобразила улыбку и повернулась узнать, чего он хочет.

Глава 19

Ужин длился целую вечность, и мистер Тэйлор никак не желал избавить Джорджиану от своего нестерпимого общества. Когда трапеза подошла к концу она была рада устроиться с дамами в гостиной и краем уха слушать, как тетя болтает с матерью бесцеремонного джентльмена. Снаружи началась очередная летняя гроза, и Джорджиана сосредоточилась на стуке капель, монотонно бьющих в оконное стекло, мечтая, чтобы время пролетело быстрее. Со своего места возле двери она слышала, как мужчины в другой комнате осуществляют загадочные ритуалы, которые полагались им после ужина, и так надеялась снова увидеть Томаса, что, когда миссис Бёртон предложила мужчинам и женщинам объединиться, чуть не выбила бокал с хересом у нее из рук.

Когда мужчины вошли, мистер Хаксли о чем-то увлеченно разговаривал со своим отцом, взяв его за локоть. Младший мистер Тэйлор немедленно направился к девушке, и, поскольку никакой возможности сбежать, не нарушая приличий, у Джорджианы не было, она не смогла сделать вид, что не услышала просьбы сыграть что-нибудь на фортепиано.

— Вы мне льстите. Боюсь, играю я посредственно, мистер Тэйлор, — ответила она, внезапно подумав, что непременно надо было напиться, и неважно, что подумал бы мистер Хаксли.

— Глупости! У вас такие милые ручки, они наверняка извлекут из инструмента прекрасную музыку, — не сдавался галантный мистер Тэйлор.

Джорджиана машинально спрятала руки за спину.

— Я сыграю, — бросил Томас с другого конца комнаты и, прежде чем кто-либо успел возразить, прошел к фортепиано.

— Прекрасно, прекрасно! — Улыбка мистера Тэйлора несколько померкла. — Должен признаться, я бы предпочел, чтобы сыграла мисс Эллерс, тем более что у вас-то руки не особо красивые, мистер Хаксли, да уж!

Он рассмеялся собственной шутке куда заливистее, чем следовало бы. Джорджиана незаметно улыбнулась по совсем другим причинам. Мистер Хаксли сел за фортепиано, на несколько мгновений застыл над клавишами, легкими движениями разминая пальцы, а затем начал играть; звуки, вначале мягкие, постепенно набирали силу, пока не стали яростными, тревожными, всепоглощающими. Джорджиана, еще никогда не видевшая мужчину за фортепиано, была поражена. Томас играл уверенно, почти вызывающе — его напор должен бы был отвращать, но вместо этого завораживал. Музыка, подумала Джорджиана, обычно соткана из узнаваемых звуковых узоров, и опытный слушатель может легко угадать, какая нота прозвучит следующей. Обычно музыка убаюкивает, дает насладиться ощущением покоя. Но пьеса, исполняемая мистером Хаксли, преследовала цели прямо противоположные.

Джорджиана словно качалась на краю музыкального обрыва, ища опоры, ища смысла, и тут на нее обрушивался минорный аккорд или бессвязный поток нот, и предугадать, что случится дальше, было невозможно. Разговоры стихли, все глаза устремились на мистера Хаксли. Это не была музыка, под которую болтают или пьют чай, она требовала, чтобы ее слушали. Но всего несколько минут спустя мистер Хаксли вдруг остановился.

— Сыграйте еще, мистер Хаксли! У вас такой талант! — задыхаясь, воскликнула юная леди с другого конца комнаты.

— Боюсь, не могу. — Мистер Хаксли виновато пожал плечами, вставая из-за инструмента. — Это был отрывок, пьесу мне прислал друг из Вены. Я только начал ее учить.

— О, вы должны поучить нашу Джорджиану, мистер Хаксли! — заявила миссис Бёртон. Безумный огонек в ее глазах столь ясно свидетельствовал о ее намерениях, что Джорджиана с трудом удержалась, чтобы не пнуть тетушку под приставным столиком. — Я еще никогда не слушала таких искусных музыкантов, а Джорджиане как раз необходимо руководство в этой области.

Мистер Хаксли бросил взгляд на Джорджиану, та скорчила гримасу.

— Не будем откладывать! Больше ведь никто играть не хочет, правда? — Миссис Бёртон выдержала совсем крохотную паузу, чтобы никто не успел возразить. — Прекрасно, значит, решено. — И она лучезарно улыбнулась.

С непроницаемым лицом мистер Хаксли жестом пригласил Джорджиану к фортепиано. Она села на табурет, а он пододвинул себе кресло. К счастью, гости вернулись к своим разговорам — Джорджиане совсем не хотелось демонстрировать публике свою музыкальную несостоятельность.

— Сыграйте что-нибудь, — негромко предложил мистер Хаксли. Его нога почти касалась ноги Джорджианы.

Удерживая левую педаль, Джорджиана так мягко, как только могла, заиграла начало «Легкой сонаты» Моцарта. От смущения стало жарко — по сравнению с мистером Хаксли ее исполнение было словно у ребенка на первом уроке музыки.

— Все плохо, — сказала она. — Я безнадежна.

Мистер Хаксли улыбнулся:

— Вы вся как сжатая пружина. Сядьте прямее.

Он осторожно положил руку девушке на лопатку, исправляя осанку. Джорджиана задержала дыхание. Сзади раздался смех, и она поспешно обернулась узнать, не смотрят ли на них, как будто между ней и мистером Хаксли совершилось нечто гораздо более преступное, чем краткое прикосновение к плечу. Гости собрались у камина и затеяли какую-то салонную игру, где требовалось рифмовать слова. Джорджиана слышала, как миссис Бёртон пытается придумать что-нибудь для «бутона». Старший мистер Хаксли сидел в одиночестве в углу, у лампы, вновь счастливо погруженный в свою книгу.

— Попробуйте еще. Играйте решительно, вдруг случайно у вас получится верно, а звучать будет так, словно эту ноту вы взять и хотели.

Джорджиана рассмеялась и заиграла снова, уже чуть более уверенно. Звучало и вправду лучше. Девушка пропустила пару нот, но не запнулась, и мистер Хаксли ободряюще улыбнулся.

— А ваш отец умеет с толком проводить вечер, — негромко заметила Джорджиана, не прекращая игры.

— А… да. Он не слишком любит покидать дом, но я побуждаю его выходить.

— Не любит! — Джорджиана подняла на Томаса Хаксли глаза, с удивлением отметив, что ее пальцы, оставшись без надзора, продолжают почти безошибочно нажимать на клавиши. — Он выглядит таким обаятельным, таким дружелюбным. Не могу представить, чтобы такой человек решил запереть себя в четырех стенах, лишив окружающих своего общества.

— Он быстро устает, — ответил мистер Хаксли, нахмурившись и устремив взгляд на клавиши. — Выгните немного ладони, представьте, что в каждой вы сжимаете яблоко, смотрите… — И он показал на своих руках.

Джорджиана попыталась повторить.

— Нет, запястья выгибать не нужно. Вот так. — Томас поправил положение рук своей ученицы и вдруг надолго замер, его ладони лежали рядом с ладонями девушки. — Мой брат Эдвард скончался два года назад, скоропостижно, — еле слышно произнес он. — Вскоре после этого умерла мать. Нам обоим пришлось тяжело, но отцу особенно… В общем, он до сих пор не оправился… и, подозреваю, не оправится никогда.

— О, простите. — Руки Джорджианы замерли на клавишах, стоило ей в полной мере осознать смысл услышанного.

Потерять брата — ужасная трагедия, но Джорджиана даже представить себе не могла глубину горя, когда вскоре за братом уходит мать. Толком не подумав, она легонько сжала руку мистера Хаксли. Несколько мгновений он не пытался высвободить ладонь, и Джорджиана дивилась тому, какие теплые у него пальцы, как вжимаются в ее кожу его костяшки, но тут Томас резко встал, отодвинул свое кресло, пробормотал, что ему необходим свежий воздух, и исчез.

Джорджиана огляделась вокруг. Никто не заметил его стремительного ухода. На них вообще никто не смотрел — гости были слишком увлечены игрой.

Джорджиана немного посидела за фортепиано, слушая смех собравшихся, а потом решила: надо быть храброй. Он побежала вслед за Томасом Хаксли, успев заметить, что мистер Джеймс Хаксли поднял на нее глаза и быстро, заговорщически улыбнулся.

Она шла по коридору в направлении задней части дома, не представляя, куда именно направился Томас, и вдруг увидела его прямо за открытой застекленной дверью, выходящей в сад. Он стоял под балконом второго этажа, не имея возможности сделать ни шагу дальше из-за проливного дождя. Стиснув кулаки, прижав руки к бокам, мистер Хаклси смотрел вдаль.

Джорджиана подошла к дверному проему, положила руку на стекло, секунду помедлила и шагнула наружу:

— Простите меня.

Мистер Хаксли не обернулся.

— Перестаньте передо мной извиняться, — хрипло пробормотал он.

Джорджиана с трудом разбирала слова из-за шума дождя, который, казалось, сделался еще яростнее, стоило ей пересечь порог.

— Я лишь хотела… Я лишь хотела поблагодарить вас за то, что вы мне это рассказали. Там, в гостиной… Не знаю, как бы я справилась на вашем месте. Я… м-м… я понимаю, что это небольшое утешение. Но вы можете поговорить со мной, если вам это нужно. Я понимаю, вы меня почти не знаете, но предложение сделано, так что, если вам необходимо выговориться, я готова слушать…

Джорджиана замолчала, чтобы перевести дыхание, и вся отвага тут же покинула ее.

— Как бы то ни было, я… я вам помешала. Я вас оставлю. — И девушка собралась зайти обратно в дом.

— Не надо, — сказал мистер Хаксли.

— Простите?

— Не оставляйте меня. Я хотел сказать, вы не помешали. — Томас коснулся рукой лба, словно его мучила боль. — Мне приятно ваше общество. Останьтесь.

— Я думала… Простите, я думала, я огорчила вас.

Джорджиана встала рядом с мистером Хаксли, с тревогой наблюдая, как тот растирает свой лоб. Наконец он положил руку на каменный пилон. Внезапно у Томаса сделался такой изможденный вид, словно он с трудом держался на ногах.

— Нет. Я нахожу в вашем обществе приятное отдохновение от… от того, что меня огорчает.

Он глубоко вздохнул, явно пытаясь взять себя в руки. Несколько мгновений никто не говорил ни слова.

— Я понимаю… Я понимаю, что вы мужчина… — Осознав, что сделала паузу в самом нелепом месте, Джорджиана поторопилась закончить фразу: — И полагаю, существует огромное количество правил, определяющих, что вам надлежит чувствовать и как поступать, но я надеюсь, вы понимаете, что не обязаны притворяться, будто у вас вовсе нет чувств. Хотя бы передо мной.

Томас наконец взглянул на девушку. Джорджиана была не готова к тому, что сверкнуло в его глазах: к неприкрытому огромному горю, к тоске, которая, похоже, уже давно укоренилась в его душе. Грудь ее словно пронзило копье. Она поразилась силе собственных чувств — и тому, что эта внезапно открывшаяся ранимость ни капли ее не встревожила. Ни в одном романе из тех, что Джорджиана читала, герою не дозволялось чувствовать что-либо, помимо праведного гнева, и любое горе исцелялось стремительным и кровавым возмездием. Джорджиану радовало, что мистер Хаксли ведет себя не по книгам, в ином случае она заподозрила бы его в неискренности.

Словно во сне, Джорджиана придвинулась ближе и коснулась лица молодого человека, мистер Хаксли не пытался ее остановить. Она провела большим пальцем вдоль его скулы, и он закрыл глаза. Лицо Томаса от прикосновения Джорджианы слегка смягчилось, а между ресниц блеснула одинокая слеза.

Джорджиана собиралась поцеловать Томаса. Она хотела сказать ему, что, как бы глупо это ни было, она уже его полюбила. Что ей больно видеть его горе. Что он взвалил на себя слишком тяжкую ношу. Поцелуй скажет все это за нее. Она потянулась к молодому человеку, он открыл глаза, и взгляд его был неожиданно яростным, словно мистер Хаксли хотел проверить, не ужаснется ли Джорджиана его страданиям, не отступит ли.

Когда стало очевидно, что отступать Джорджиана не намерена, он протянул руку к ее талии, грубовато привлек ее к себе и…

— Мисс Эллерс, — раздался голос сзади.

Джорджиана даже не подозревала, что настолько неловкие моменты возможны где-либо, кроме шекспировских комедий. Они с мистером Хаксли отпрянули друг от друга.

На лице у застывшего в дверном проеме высокого лакея читалось неодобрение. Глаза он демонстративно отвел.

— Здесь мисс Кэмпбелл, и она желает говорить с вами. — Лакей жестом пригласил Джорджиану в дом.

Она заставила себя успокоиться и поспешила за слугой по коридору, не отважившись оглянуться на Томаса. А несколько мгновений спустя уже начала убеждать себя в том, что случившееся ей померещилось. Вправду ли она до Томаса дотронулась? Вправду ли он открылся ей? Смотрел на нее таким взглядом? Желал ее?

Еще через несколько мгновений до девушки дошел смысл слов лакея. Джорджиана решительно не могла понять, как Фрэнсис ее нашла и что заставило ее явиться в дом к незнакомым людям в десять часов вечера.

Увидев подругу в передней, Джорджиана ахнула: платье на подруге промокло насквозь, чепец она сжимала в руке, ленты понуро волочились по полу. От прически ничего не осталось. Пудра и кармин размазались по ее лицу, и Фрэнсис плакала, не стесняясь.

— Фрэнсис! Что случилось? — воскликнула Джорджиана.

С верхних этажей прибежала горничная с одеялом, и Джорджиана помогла укутать подругу.

— Ты нездорова? Мне попросить Тэйлоров найти врача? О господи, наверное, можно попросить их налить тебе ванну, ты вся промокла.

— Нет-нет, — пробормотала Фрэнсис, глотая слезы.

Она взмахом руки прогнала горничную, затем, спотыкаясь, дошла до лестницы и тяжело опустилась на нижнюю ступеньку. Джорджиана села рядом.

— Я приехала с тобой повидаться, Джордж. Мне нужно… нужен кто-то, кто меня поймет.

Глаза у Фрэнсис налились красным, и Джорджиана почувствовала запах спиртного — казалось, что им пропитано не только дыхание подруги, что он исходит из всех пор ее тела. Джорджиана ласково обняла Фрэнсис за мокрые плечи. Из гостиной все еще доносились взрывы смеха. «Только бы никто не вышел сюда и не обнаружил Фрэнсис в таком состоянии», — взмолилась про себя Джорджиана.

— Как ты меня нашла? — спросила она.

Фрэнсис отбросила мокрый локон с глаз.

— Ах, это… Это было нетрудно. Я была с Сесилией и Джейн, но им я не рассказывала, а мне нужно было поговорить с кем-то, кто знает. Джейн я не могу рассказать, просто не могу, поэтому я поехала к тебе, и мистер… мистер Бёртон сказал, что ты здесь. Он был ужасно смешной в своей ночной сорочке… — Фрэнсис захихикала, но смех тут же перешел во всхлипывания. — Господи, Джордж, он так и не написал мне. Ни единой весточки не было. И я точно знаю, что он не говорил с моим отцом. А прошло уже больше месяца. Чертов Джонатан был прав. Это какой-то кошмар. Я не могу… я просто не могу…

Джорджиана прижала руку к губам и робко спросила сквозь пальцы:

— Но… может быть, необходимо… как-то подготовиться? Может быть, он должен сообщить своей семье, или обдумать план на будущее, или…

— Или, — теперь Фрэнсис злобно шипела, — он вовсе не собирался делать предложение! Вовсе не собирался! А я просто дура, как… как все дуры, что ему попадались. Только я еще глупее их, еще глупее, потому что я… потому что мы…

Она уткнулась Джорджиане в плечо и снова зарыдала. Джорджиана, успокаивая подругу, приглаживала ее мокрые волосы, путаясь пальцами в тугих завитках.

— Девчонка эта… Аннабель Бейкер. Она не шлюха, Джордж. Она никто. Она ничто. Просто дочка какого-то торговца. Но он видится с ней уже несколько месяцев. Тайно видится в этом кабаке. И платит сам — за комнату, за еду, за все.

— О боже, Фрэнсис! Как ты узнала?

— Что? Ах, это… попросила разузнать нашего стряпчего. Джеремайя, наверное, думает, что я просто… просто обычная потаскуха. Думает, я пустое место. Но я не пустое место, Джордж. Кем бы я ни была, я не пустышка. Я кое-что из себя представляю. — Фрэнсис начал бить озноб.

— Может быть, еще не все потеряно, — осторожно предположила Джорджиана. — Нрав у мистера Рассела немного буйный, но ведь и у тебя такой же, Фрэнсис, потому вы и сошлись. Вдруг ему просто нужно время, чтобы остепениться?

— Но как мне теперь на него смотреть? Выходит одна сплошная ложь. И стоит мне подумать о нем, как я вижу ее. Эту продажную девку.

Фрэнсис заговорила громче, и Джорджиана беспокойно оглянулась на двери в комнаты:

— Пойдем, Фрэнсис. Тебе нужно домой. Отдохнешь, а завтра я приеду к тебе, и мы все обсудим. Он подлец… подлец, каких поискать… Я поверить не могу, что он так поступил, но все наладится, вот увидишь. Тебе просто нужно в постель.

Фрэнсис насторожилась, вытерла глаза краем одеяла и посмотрела на Джорджиану с неожиданной злобой.

— О, прости меня великодушно, я тебя смущаю, Джордж? — спросила она неприятным, резким тоном. — Перед лицом достопочтенных друзей Бёртонов?

— Нет! Нет! У тебя просто выдался тяжелый вечер, вот и все, — торопливо заверила Джорджиана. — А утро вечера мудренее, сама знаешь. Завтра дождь наверняка закончится, я приеду к тебе, мы выпьем бокал-другой, поболтаем, сыграем в шахматы и… что-нибудь придумаем.

Она не имела ни малейшего представления о том, что можно придумать в такой ситуации, но об этом предстояло беспокоиться завтрашней Джорджиане. А какое бы ничтожное утешение она ни предложила Фрэнсис сейчас, подруга не в том состоянии, чтобы его принять.

— Хорошо, — сердито сказала Фрэнсис, неуклюже поднимаясь на ноги. Она протерла глаза — пальцы тут же почернели от подводки, — бросила взгляд за спину Джорджиане и застыла. — Вы только посмотрите, неужто сам Томас Хаксли?

Обернувшись, Джорджиана увидела, что Томас действительно стоит позади них. По его непроницаемому, ничего не выражающему лицу невозможно было догадаться о том, что происходило между ним и Джорджианой, словно их не связывало ничего, кроме мимолетного знакомства.

— Мисс Кэмпбелл, — сказал он вместо приветствия, с неловким полупоклоном. — Я пришел лишь убедиться, что вы… — И только тут он, похоже, заметил, в каком откровенно расстроенном состоянии пребывает Фрэнсис. — Мисс Кэмпбелл, с вами все хорошо?

— Все! — фыркнула Фрэнсис, ощетинившись, будто злая мокрая кошка. — Меня не нужно спасать, мистер Хаксли, так что можете вернуться к своей компашке.

— Фрэнсис, — встревоженно сказала Джорджиана, — он же только спросил.

Фрэнсис уставилась на мистера Хаксли, насмешливо вскинув брови:

— Да неужели, Джордж? Он просто ищет новой возможности изобразить героя. Уверена, он думал, что Сесилия, после того что он сделал для нее в коттедже, захочет отблагодарить его как следует, а теперь он высматривает, кого бы еще попотчевать слезливыми рассказами… и в кого бы еще запустить свои когти…

От столь чудовищной характеристики мистера Хаксли у Джорджианы пропал дар речи.

— Заверяю вас, мисс Кэмпбелл, у меня даже в мыслях не было ничего подобного, — с нажимом сказал Томас, — мисс Эллерс прекрасно известно, что я с глубочайшим уважением…

— Да проваливай уже, Томас! Страдальцы-затворники сейчас не в цене. Своим горем-злосчастием ты здесь ничего не себе выгадаешь — она не станет раздвигать перед тобой ноги просто потому, что у тебя умер брат и ей тебя жалко. — Томас замер с открытым ртом. — Мисс Эллерс слишком… слишком одарена, чтобы тратить время на такого унылого, такого бесчувственного, такого утомительного…

— Спокойной ночи, мисс Кэмпблелл, — сказал Томас ледяным голосом.

Он резко развернулся и ушел в комнаты.

Ошеломленная Джорджиана проводила его взглядом. Как она могла повести себя так постыдно? Так бесхарактерно? Фрэнсис оскорбляла Томаса, а она ни слова не сказала. После всего, что он для нее сделал, после всего, что было между ними этим вечером, ему пришлось смотреть, как она сидит в молчании, не пытаясь его защитить. Джорджиана была страшно зла на Фрэнсис и хотела бросить ее на лестнице, догнать Томаса и все ему объяснить, но Фрэнсис вновь принялась плакать, пытаясь дрожащими пальцами натянуть на голову чепец. Джорджиана подавила свой гнев, помогла подруге, удивляясь охватившему ее чувству отстраненности, и проводила до дверей.

— Что ж, поговорим завтра утром, — сказала она.

Мгновение Фрэнсис стояла перед Джорджианой с совершенно потерянным видом — темный силуэт на фоне стены дождя, — а потом бросилась к подруге и быстро, крепко обняла. Джорджиана не ответила на объятие и так и стояла, безвольно уронив руки, но вяло махнула Фрэнсис, когда та садилась в свою карету, все еще кутаясь в одеяло Тэйлоров. Кучер взмахнул хлыстом, и экипаж унесся во тьму.

Джорджиана вернулась в гостиную, трепеща, но никто, похоже, не заметил ее отсутствия. Она села рядом с тетей и попыталась поймать взгляд Томаса, но тот — неудивительно! — избегал смотреть в ее сторону, а уже десять минут спустя отец и сын Хаксли внезапно стали прощаться с гостями. Джорджиана заметила, что пожилой джентльмен явно рад отправиться домой.

Он пожал ей руку и пожелал всего хорошего, но Томас лишь еле заметно кивнул Джорджиане, глядя на стену чуть выше ее головы, и повел отца из гостиной. Джорджиана смотрела вслед отцу и сыну, и невысказанные слова комом застряли в горле.

Миссис Бёртон, успевшая свести близкое знакомство с бутылкой хереса, не замечала, что сердце у ее племянницы прямо сейчас разрывается на крохотные кусочки. Все еще увлеченная игрой, она тяжело перегнулась через подлокотник своего кресла и обратилась за помощью:

— Джорджиана, дорогая, ты не знаешь рифму к слову «неблаговидный»?

Джорджиана отпила из тетушкиного бокала:

— Знаю, миссис Бёртон. Постыдный.

Глава 20

Джорджиана не поехала к Фрэнсис на следующий день.

Она, не переставая, думала о тех ядовитых словах, что подруга метнула в Томаса. О том, что каждый шип попал в цель. О том, с каким лицом он выдержал все это, как безропотно принял все удары, что обрушились на него, как заметно было: он не ждет, что Джорджиана за него заступится. К величайшему ее стыду, он оказался прав.

После того, что натворила Фрэнсис, после того, как она осквернила миг, которого Джорджиана ждала так долго, она поняла, что чрезвычайно зла на подругу. Сколь бы расстроена та ни была, это не могло оправдать ее откровенной жестокости.

Дни шли, объясняться с Фрэнсис Джорджиане не хотелось. Она без дела слонялась по дому, выпрашивала у Эммелины невероятно постыдные любовные романы, ела без всякой меры, никому не отправляла писем и ни от кого не получала ответа. Иногда она садилась за дядин стол, но мысли о Томасе, о едва не свершившемся поцелуе и о том, что благодаря Фрэнсис этого поцелуя не будет уже никогда, заставляли отложить письмо на другой день. Джорджиане казалось, что Фрэнсис виновата перед ней и поэтому должна первой прислать письмо с извинениями. У нее никогда раньше не было близкой подруги, не было человека, о котором она всерьез волновалась и который волновался бы о ней, поэтому настоящих обид и предательств в ее жизни тоже еще не случалось. Джорджиана не собиралась просить совета у тети, а значит, могла рассчитывать лишь на свои книги — найти бы еще среди них ту, где героиня справляется с последствиями пьяной истерики на тихом званом ужине в четверг.

Ею овладело беспокойно-раздражительное настроение. Как-то утром, когда они с мистером Бёртоном сидели за завтраком — миссис Бёртон уехала в город за обоями, — Джорджиана попыталась завести с дядей разговор. Мистер Бёртон, по своему обыкновению, спрятался за газетой. Это задело Джорджиану — она ведь так старалась быть любезной, несмотря на мрачное состояние духа.

Она ела яблоко — в тишине столовой явственно раздавался хруст. Эксперимента ради Джорджиана хрустнула так громко, что это уже не могло считаться приличным. Мистера Бёртона это не впечатлило. Джорджиана хрустнула снова, на сей раз еще и причмокнув губами. Газета дрогнула. Джорджиана выждала минуту, чтобы у дяди создалась иллюзия безопасности, а потом опять отхватила от яблока огромный кусок.

Газета опустилась, и показались взъерошенные брови мистера Бёртона.

— Джорджиана… — начал он, но племянница перебила:

— Джордж. Теперь я Джордж.

Мистер Бёртон казался сбитым с толку:

— Джордж?

— Да, я хочу, чтобы меня называли Джордж. Во всяком случае, так меня зовут друзья.

— Я не могу называть тебя Джордж, — скептически заметил мистер Бёртон. — Ради бога, у нас же короля зовут Георгом!

— А я и не знала, — ответила Джорджиана и вышла из столовой, прихватив яблоко.

Вечером того же дня миссис Бёртон — в последнее время она завела привычку сверлить племянницу пристальным взглядом раздосадованного ястреба — решительным тоном пригласила Джорджиану в гостиную. Заманив племянницу в ловушку, она немедленно достала свою жуткую вышивку и принялась за работу.

— Ты довольно много времени проводишь с мисс Кэмпбелл, — заметила миссис Бёртон, перебирая иголки.

— Да, — согласилась Джорджиана, пока не понимая, хвалят ее или ругают.

— Ты забыла, что обещала другим своим друзьям, Джорджиана?

Значит, все-таки ругают.

— Каким другим друзьям? — спросила Джорджиана немного резко.

— Так-так! Ты знаешь, я очень люблю Фрэнсис, Джорджиана, но, мне кажется, ты обещала еще раз пригласить в гости мисс Уолтерс… Или я глубоко заблуждаюсь? — Миссис Бёртон стала вышивать еще яростнее.

— Верно, так и есть. — Джорджиану охватило чувство вины — она уже и думать забыла о Бетти Уолтерс. — Я напишу ей, миссис Бёртон, обещаю.

— Прекрасно. — Миссис Бёртон многозначительно улыбнулась. — Я видела, что на званом ужине ты чудо как хорошо беседовала с мистером Хаксли. И за фортепиано тоже.

«Узнала бы тетушка, как хорошо они поговорили, — подумала Джорджиана, — она бы от потрясения проткнула себе руку иголкой насквозь».

— Да… у него прекрасные руки, — не успев подумать, сказала Джорджиана. — М-м… то есть он прекрасно играет на фортепиано.

Тетя, впрочем, ничего не заметила, возможно, она считала, что Джорджиана не знает, для чего еще могут мужчине понадобиться руки.

— Я не хочу показаться навязчивой, — откровенно навязчиво начала миссис Бёртон, — но ради бога, мистер Хаксли весьма недурен собой, Джорджиана. И он… В общем, он завидный жених.

— Вы хотите сказать, что он достаточно богат, чтобы купить нас всех с потрохами? — съязвила Джорджиана.

— Право слово, почему тебе вечно хочется грубить? — Миссис Бёртон со вздохом отложила вышивание на колени. — Я лишь пытаюсь сказать, что, если он тебе нравится, разумно будет дать об этом знать. Деликатно конечно же. Но не чрезмерно деликатно.

— Я не интересна ему, тетя, — твердо сказала Джорджиана. — Я уверена в этом.

Рассказать правду о том, что она, как ей казалось, была ему интересна, что совсем недавно от поцелуя их отделяла пара дюймов, что она все испортила своей непростительной трусостью, показалось Джорджиане слишком сложной задачей. Она поднялась и собралась выйти из гостиной, ожидая, что миссис Бёртон ее остановит, но та промолчала. Однако в дверях Джорджиана услышала, как тетя прочищает горло.

— Попомни мои слова, Джорджиана. Красивые, состоятельные, добрые молодые джентльмены на дороге не валяются. Особенно джентльмены… с прекрасными руками.

Джорджиана выбежала из гостиной, не желая даже задумываться о том, что тетя имела в виду.

На следующее утро у дверей Бёртонов остановилась незнакомая карета. Принадлежность ее стала очевидна, когда из окна высунулся Джонатан и закричал:

— Запрыгивай, деревенщина, мы едем завтракать к Сесилии!

Упомянутый завтрак был сервирован в просторной разукрашенной садовой беседке, поскольку день выдался на удивление жаркий. Джейн и Фрэнсис уже сидели за столом, хотя и полуотвернувшись друг от друга, словно недавно поссорились. Джорджиана села рядом с ними, избегая смотреть на Фрэнсис. Она в сотый раз задумалась, не сердится ли на нее подруга за то, что она не написала и не приехала, но потом твердо решила перестать об этом волноваться.

По крайней мере, Сесилия выглядела веселой, она чмокнула Джорджиану в щеку и вручила ей тарелку с едой.

— Будет праздник, — сообщила Сесилия, румяная от предвкушения.

Джорджиана удивилась.

— У вас же всегда праздник, — заметила она, отрезая себе ломтик сыру.

Джейн сдержанно засмеялась.

Фрэнсис была странно тиха и рассеянна. И смотрела в свою тарелку, словно ничего не видя.

— Это иного рода праздник, — сказала Сесилия, закинула себе в рот виноградину и мечтательно вздохнула.

— Вернулся граф, хозяин Хэвертона — поместья, где был тот чудной пикничок, — пояснила Джейн и потянулась за бокалом. — Он обычно дает большой прием в конце сезона. Уверена, он не станет возражать, если мы сожжем дом дотла — наследников у него все равно нет.

— Ой, нет, жалко жечь такой дом, — возразил Джонатан. — Это же просто храм разврата. Комнаты сплошь в красном бархате и сусальном золоте и битком набиты образцами самого что ни на есть омерзительного и непристойного искусства. А приемы… Если ты не был на приеме у лорда Хэвертона, ты, считай, и не жил.

— Что же, выходит, я все это время была мертва? — обиделась Джорджиана, но ее любопытство уже разыгралось. — А приглашены все? С семьями? С сопровождением? Я не могу представить мистера и миссис Бёртон, восседающими на красном бархате и созерцающими порнографические скульптуры.

— О, никакого сопровождения. — Сесилия подцепила вилкой кусочек сыру. — Пускают только тех, кому меньше тридцати. Это одно из правил. Но он ведь граф, и дядя его там будет, так что родители отпустят меня с огромной радостью. Думаю, они до сих пор надеются, что граф положит на меня глаз. Но у Джонатана тут шансов больше.

Джонатан швырнул в нее куском хлеба, чуть не угодив в бокал с вином. Сесилия сердито на него зыркнула.

— С Бёртонами это не пройдет… — задумчиво сказала Джорджиана, отодвигая бокал Сесилии в безопасное место. — Если об этих приемах идет такая дурная слава, тетя скажет решительное «нет». Мне придется что-то придумать.

— И дядя у него такой же сумасшедший, если не хуже, — добавил Джонатан. — В прошлом году я своими глазами видел, как он в половине четвертого утра направлялся в оранжерею, на ходу заряжая пистолет, а из одежды на нем была одна шляпа, словно он собирался совершить убийство при луне и в костюме Адама.

— Насколько я помню, трупов тогда не нашли, — пожала плечами Сесилия.

Джорджиана взглянула на Джонатана с шутливым ужасом, тот усмехнулся в свой бокал.

— Хэвертону нужно лишь жениться на ком-нибудь, кого он сможет худо-бедно терпеть, и продолжать заниматься тем, чем он занимается, — наконец нарушила молчание Фрэнсис. — Нельзя думать только о себе. Все кончится тем, что дом отойдет к какому-нибудь дальнему родственнику, о котором здесь никто даже не слышал.

— Может быть, он ждет от женитьбы чего-то еще, помимо холодного расчета и решения проблем с недвижимым имуществом? — улыбнулась Джейн.

Реплика была бы вполне невинной, если бы не тон, которым она была произнесена. Фрэнсис этого не стерпела.

— А почему бы тебе за него не выйти? — бросила она. — Родители наверняка будут счастливы от тебя избавиться.

Джейн вздрогнула. Джорджиана невольно стиснула свой бокал с вином. Это могло бы сойти за шутку, но никто не смеялся, а Джонатан повернулся к Джорджиане и умоляющим жестом дотронулся до ее локтя:

— Я весь измучился, не знаю, что надеть, и ты должна помочь мне советом. Сам я об этом больше думать не в силах — еще секунда, и мозги из ушей потекут.

— Будет костюмированный бал, — пояснила Сесилия.

Джорджиана помрачнела. В ее гардеробе не было ровным счетом ничего пригодного для костюмированного бала, и, в отличие от остальных, она не располагала бесконечным запасом средств, позволяющих решить проблему меньше чем за неделю.

— А кем надо наряжаться? — спросила она Сесилию.

— Ой, да на самом деле, кем хочешь, но тема — «нимфы и дриады».

— Понятно, значит, я могу нарядиться, кем хочу, главное — походить на персонажа греческих мифов. Весьма удобно.

Проведя мысленную ревизию своих нарядов, Джорджиана пришла к неутешительным выводам.

— А что, если мне обойтись вовсе без одежды и попросту раскрасить себя в синий цвет — под наяду?.. — задумался Джонатан и подмигнул Джорджиане. — Присоединяйся ко мне в моем моральном падении — завернись в простыню и говори всем, что ты нимфа спальни.

— Не сомневаюсь, это произведет должный эффект на приеме, где никто не следит за соблюдением нравственности, и гостям повезет, если их не застрелит голый пожилой джентльмен.

Все, кроме Фрэнсис, рассмеялись.

— Там будет Джеймс, — с блаженной улыбкой заявила Сесилия. Она рассеянно уронила виноградину в бокал с вином и наблюдала, как та плавает. — Я недавно виделась с ним, он обещал купить мне лошадь. Знаете, я думаю, он может сделать мне предложение.

— Сесилия! Это чудесно! — от всей души порадовалась Джорджиана, пока Джонатан хлопал подругу по плечу. — Ума не приложу, как ты ухитрилась не выйти замуж сразу же, как тебе исполнилось восемнадцать. Наверное, отгоняла ухажеров палкой.

— Ну… я была помолвлена пару лет назад, — негромко ответила Сесилия. Джорджиана застыла с раскрытым от изумления ртом. — Только… все очень нехорошо вышло.

Фрэнсис саркастически хмыкнула:

— Не везет тебе в любви, да, Сес? Хозяин гож, да дом нехорош?

— Нет, — пробормотала Сесилия. Казалось, она смутилась.

— Да не слушай ты ее! — сказала Джорджиана резче, чем намеревалась. — Расскажи мне.

Все дружно затаили дыхание, ожидая, что ответит Фрэнсис, но та лишь откинулась на своем стуле. Джорджиана сделала вид, что не заметила, какими многозначительными взглядами обменялись через стол Джейн и Джонатан.

— Он мне очень нравился, правда. Он был первый, кто мне понравился после… в общем, мне давно никто так не нравился, — опустив голову, начала Сесилия. — Он должен был стать герцогом. Его родные были от меня не то чтобы в восторге, они хотели, чтобы он женился на ком-нибудь познатнее… ну, вы понимаете… но потом все же согласились. А он перед самой свадьбой смалодушничал. Сказал, что любит еще одну девушку, происхождением куда выше меня, и что ему тяжело выбирать между нами. — Она вздохнула. — Я сказала… я сказала, чтобы он поступал, как велит сердце, а если не сможет выбрать, то я уступлю. Я сама ненавижу выбирать, это ужасно трудно, я иногда целый час не могу решить, что хочу на завтрак, так что мне и вправду было его жалко, и я понимала, что его семья обрадуется. Мне тяжело было бы выходить за него, зная, что я для него помеха, понимаете, а ту, другую девушку они все так любили.

Не зная, что сказать, Джорджиана сжала руку подруги:

— Ты ангел, Сесилия. Ты слишком хороша для этого мира. Ты любого мужчину сделаешь счастливым.

— Ой, ну не знаю… — Сесилия покраснела.

— Если он не сделает тебе предложение, я на тебе женюсь, — заявил Джонатан.

Джейн негромко хохотнула.

— Нет, я не шучу, — продолжал Джонатан. — Я все обдумал, у нас будет просто прелестный брак. Я спасу тебя от надвигающейся тени стародевичества. Ты будешь резвиться на зеленых лугах и стрелять из лука, а я в твое отсутствие буду развлекать джентльменов. Получится идеальный современный договор. По крайней мере, для меня. Никаких больше тайных встреч в садах и на погостах. Не надо больше будет чахнуть, сохнуть и таиться.

— Но ведь это же так романтично, — вздохнула Джорджиана.

И тут же поняла, что сморозила глупость, потому что Джонатан скривился:

— Не особенно, Джордж. Это не кажется таким уж поэтичным, когда понимаешь, что ничего другого у тебя не будет. Боюсь, это не сказка, где все страдания в конце вознаграждаются. Здесь просто не бывает никакой радости без страдания.

Джорджиана не знала, показалось ей, или напряжение между Джейн и Фрэнсис внезапно усилилось.

— Джонатан, прости меня, пожалуйста. Это ужасно, — тихо сказала она.

Джонатан скорчил гримасу и пожал плечами:

— Не убивайся так. Есть доли и потяжелее моей… представь, к примеру, каково быть Кристофером.

Джорджиана рассмеялась.

— Хотела бы я знать, — вдруг сказала Фрэнсис, — когда это мы все успели превратиться в чертовых зануд.

Она снова сидела прямо, в ее прищуренных и устремленных на Джорджиану глазах застыл таинственный вызов. Августовская жара внезапно настигла Джорджиану, перекладина стула начала жечь спину там, где на нее падало прокравшееся в беседку солнце, но она решила не сдавать позиций. И не ответила Фрэнсис. И никто не ответил. И Джорджиану охватило странное чувство — внезапная вспышка мрачного удовлетворения, — когда все выжидающе посмотрели на нее.

Глава 21

Джорджиана долго и мучительно размышляла над тем, как завести с миссис Бёртон разговор о приеме у лорда Хэвертона, но в конце концов спасение пришло в виде письма от Бетти Уолтерс. Увидев выведенное аккуратным, округлым почерком имя отправителя, Джорджиана почувствовала слабый укол вины — она так и не написала Бетти, и та, разумеется, устала ждать. К счастью, на бумаге Бетти оказалась куда сдержаннее, чем в устной речи.

Дорогая мисс Эллерс!

После состоявшихся в прошлом месяце чаепития и беседы я сгораю от желания вновь насладиться вашим обществом. Трудно поверить, что прошло уже столько времени, однако я подсчитала на пальцах — точно так! Я понимаю, что вы были заняты, и поэтому пишу, чтобы спросить, будете ли вы присутствовать на балу у лорда Хэвертона на этой неделе. Из надежного источника мне известно, что он устраивает самые роскошные праздники! Бабушка конечно же не сможет пойти, но она готова отпустить меня вместе с вами. Предлагаю встретиться в девять часов вечера у восточного входа, если вы не хотите, чтобы я заехала за вами на нашей карете, потому что у меня не хватит смелости зайти туда одной! Прошу, ответьте как можно скорее.

Любящая вас, мисс Элизабет Уолтерс

— Вот видите! Я должна быть там ради Бетти, — провозгласила Джорджиана тете и дяде в конце ужина, потрясая письмом, точно оружием.

— Тарелки еще не убрали, Джорджиана, ты сейчас измажешь его в масле.

Миссис Бёртон спасла письмо от страшной участи и внимательно изучила, а затем показала мистеру Бёртону. Тот кивнул так быстро и небрежно, что было совершенно ясно — он не успел прочесть и слова.

— Мне кажется… мне кажется, люди чудовищно заблуждаются на его счет! — воскликнула Джорджиана, в отчаянии цепляясь за соломинку. — Он просто одинок, вот и все. Представьте себе, иметь такой огромный дом — и без домочадцев.

— Ну, что же, я полагаю, если мисс Уолтерс не беспокоит… — Миссис Бёртон колебалась.

— Бетти нуждается во мне. Она не может поехать туда одна, тетушка, вы же понимаете. Мы будем присматривать друг за другом и не станем ввязываться ни в какие странные затеи. И… и лорд Хэвертон тоже нуждается в нас — кто еще отгонит от него зловещий призрак одиночества?

Джорджиана и сама поняла, что немного перестаралась в финале, однако это сработало.

— Ну хорошо. Но к полуночи ты должна быть дома, Джорджиана. И береги, пожалуйста, Бетти. Она чувствительная натура. Как я понимаю, она возьмет карету миссис Уолтерс, напиши, чтобы заехала за тобой, так вы явитесь на бал вместе.

Дорогая Бетти!

Сердечно благодарю вас за ваше письмо — вы не представляете, сколько радости оно доставило мне. Конечно же я буду на балу у лорда Хэвертона — увидимся там!

Ваша

Джорджиана Эллерс

Джорджиане все же пришлось надеть на бал простыню. Это была одна из лучших простыней миссис Бёртон, и Джорджиана сначала не представляла, как будет объяснять тете появление дырочек, которые придется проделать, чтобы закрепить костюм, но, едва приняв решение украсть простыню, она принялась сочинять безумные истории о зловредных мышах в спальне, а подробности можно будет добавить потом. Простыню она умыкнула, пока Бёртонов не было дома, а в день бала сказала тете, что хочет полежать в тишине перед тем, как ехать, после чего заперлась в спальне и соорудила себе некое подобие платья. Простыня обвивала талию и прикрывала плечи, но некрасиво топорщилась, если Джорджиана не поправляла ее каждые несколько минут.

Чтобы выбраться из дома в костюме, потребовалось тщательно рассчитать время. После ужина миссис Бёртон удалилась в гостиную, а мистер Бёртон отправился на вечернюю прогулку, всё точно по расписанию, однако сомневаться не приходилось: при малейшем звуке тетя выбежит в переднюю проводить племянницу и поздороваться с Бетти. Но поскольку Джорджиана договорилась, что ее подвезут Сесилия и Джонатан, поздороваться с Бетти будет довольно затруднительно, а увидев племянницу, облаченную в постельное белье, миссис Бёртон, вне всякого сомнения, не даст ей и шага ступить за порог. Здесь требовался надежный отвлекающий маневр.

Услышав за окном шум приближающегося экипажа, Джорджиана кинулась в заднюю часть дома — там на одном из подоконников у лестницы стояла уродливая ваза. Окна обычно держали закрытыми, но пару часов назад Джорджиана, чтобы все выглядело естественнее, открыла их. Она собралась с духом, поморщилась и с силой толкнула вазу. Та камнем полетела вниз и эффектно разбилась о плитку во дворе с таким грохотом, что Джорджиана ахнула, хотя сама же обрекла вазу на гибель. В глубине дома немедленно вскрикнула миссис Бёртон. Джорджиана замерла, прислушиваясь.

Как и следовало ожидать, тетя бросилась на звук, на бегу крича племяннице — не слышала ли та чего-нибудь странного?

— Господи боже, что за безобразие! Должно быть, ветер… и окна! Открыты! Кто оставил окна открытыми?

Ловя момент, Джорджиана слетела вниз по лестнице, едва не запутавшись ногами в простыне. И застыла на месте, почти добравшись до финиша: из дверей столовой на нее с ужасом взирала Эммелина. В руках она сжимала серебряные вилки, которые как раз чистила.

— Пожалуйста, — прошептала Джорджиана, умоляюще распахнув глаза.

На какое-то мгновение ей показалось, что Эммелина начнет протестовать, но та лишь вздохнула, растерянно тряхнула головой и отправилась туда, откуда доносились причитания миссис Бёртон. Успешно завершив побег, запыхавшаяся Джорджиана забралась в карету Сесилии.

— Ты воистину нимфа спальни! — воскликнул Джонатан, вручая еще не успевшей даже толком сесть подруге бутылку вина.

— О да! Сес, нам лучше поторопиться, — выдохнула Джорджиана, украдкой оглядываясь на дом.

— А, так ты сбежала? Все ясно. — Сесилия высунулась из окна. — Поехали, Саймон! Гони!

Карета рванула с места, и теперь Джорджиана наконец могла вздохнуть спокойно, откинуться на сиденье, подкрепиться вином и рассмотреть костюмы друзей.

Сесилия была в зеленом, а в волосы ее, похоже, были вплетены настоящие растения. Легчайшая пушистая шаль с лиственным узором, казалось, парила над ее плечами, не касаясь кожи. В ушах у Сесилии сияли изумруды, а для завершения образа она даже раскрасила свое декольте в зеленый и золотой цвета. Сесилия выглядела словно существо из сказки, и Джорджиана готова была поверить, что подруга принадлежит иному миру, совершенно не похожему на тот, где обитает она сама — женщина, замотанная в простыню. Джонатан, слава богу, решил не отказываться от одежды и красовался в лазурного оттенка рединготе.

Джорджиана разрывалась между радостью и волнением, потягивая вино и слушая, как Сесилия болтает о своем новом хобби, которым увлеклась на прошлой неделе, — метании топора. Джорджиана не могла угадать, что ждет ее на балу, но ее не покидало предчувствие, что этот праздник окажется важнее всех предыдущих. Она отметила про себя, что Сесилия охотно согласилась за ней заехать, а Фрэнсис в карете не было — получалось, чтобы участвовать в их развлечениях, Джорджиане уже не нужно было приглашение Фрэнсис. И если Фрэнсис до сентября так и не позовет ее в Лондон, а такое вполне возможно, если лед между ними не растает, тогда, может быть, это сделает Сесилия или Джонатан?

Когда молодые люди достигли конца грандиозной подъездной аллеи, ладони у Джорджианы были мокры от пота, а голова кружилась, однако она не сомневалась: она там, где и должна быть.

Чтобы подъехать к особняку Хэвертона, пришлось ждать в очереди из множества карет, а потом перед глазами Джорджианы предстали высокие серые стены, колонны толщиной с вековые деревья и балюстрады, с которых пялились ухмыляющиеся горгульи и каменные единороги. Широкая лестница, ведущая к гигантским дубовым дверям, была уставлена горящими факелами и разряженными слугами, держащими полные напитков подносы. По настоятельному требованию Джонатана друзья сделали на этом пути множество остановок для укрепления сил.

Интерьер особняка поражал не меньше. Дом Хэвертона напоминал лавку ростовщика, обслуживающего лишь невероятно эксцентричных и неприлично богатых клиентов, — все комнаты от пола до потолка были украшены всякой удивительной всячиной. В переднем вестибюле гостей встречала огромная модель корабля. Сесилия пояснила, что фигура, украшающая его нос, представляет собой довольно точный портрет лорда Хэвертона, будь он постройнее и поженственнее. Целую стену занимали сотни, если не тысячи ножей, вилок и ложек, развешанных в прихотливом порядке, словно фамильное оружие. Проходя по дому, друзья увидели нечто вроде макета деревни, при ближайшем рассмотрении это оказался их городок с прилегающими окрестностями, и Джонатан и Сесилия с радостными возгласами отыскали уменьшенные копии своих особняков. Джорджиана постаралась не обижаться из-за того, что дом Бёртонов был представлен в макете крохотным неузнаваемым коричневым коробком.

Гости толпились в бальном зале, украшенном явно живыми деревьями. Из тщательно расставленных по всему помещению приспособлений струились с приятным журчанием потоки воды. Друзья словно попали в очарованный лес — причудливый зеленый свет, люди с раскрашенными лицами, в нарядных фантастических одеждах. Фрэнсис и Джейн уже стояли у одного из фонтанов. Джейн заметила их и помахала рукой.

Обе были одеты столь же изысканно, как Сесилия и Джонатан, и Джорджиана смущенно одернула свою простыню, надеясь, что не выглядит так же по-дурацки, как ощущает себя. Джейн облачилась в теплые красновато-бурые цвета осени, а на голове у нее красовалась корона из ядовитых на вид ягод. Фрэнсис, как и Джорджиана, явилась вся в белом, но ее платье было не сравнить с простыней миссис Бёртон — тончайшая ткань струилась, точно вода.

Вне всяких сомнений, для Фрэнсис этот вечер начался раньше, чем для остальных, возможно даже, еще до завтрака. Она стояла, покачиваясь и ежесекундно грозя облить свой наряд вином из бокала, который с трудом удерживала в пальцах.

— И вы тут, — констатировала она достаточно очевидный факт, когда Джорджиана, Сесилия и Джонатан подошли поближе.

Совсем забыв, что держит вино, Фрэнсис обняла Джонатана за плечи. Джейн успела ловко выхватить бокал из ее руки прежде, чем тот упал. Джорджиана уже готовилась к скандалу и была приятно удивлена добродушным настроением подруги, пусть даже оно и было вызвано искусственным путем.

— С ней все в порядке? — шепотом спросила она у Джейн, когда бокал был извлечен из потной ладони Фрэнсис.

Джейн закатила глаза, тряхнула головой и поставила бокал на дальний бортик фонтана, где Фрэнсис не могла его видеть.

— Кристофер сказал, у него кое-что для нас есть… — протянула Фрэнсис, чуть ли не падая на Джонатана; тот мягко помог ей встать прямо. — Надо его найти.

— Да неужели?! — Джонатан скорчил гримасу. — Не могу сказать, чтобы я был расположен принять это приглашение.

— О, вот не надо… не надо умничать, Джонатан, — раздраженно проговорила Фрэнсис. — Тебе не идет. Сес, Джейни, пошли.

Никто не двинулся с места.

Джорджиана ясно видела, что Фрэнсис оскорблена, видела, как лицо ее перекосилось от изумления и ярости — она была слишком пьяна, чтобы суметь это скрыть. Власть, которую она имела над друзьями, внезапно ослабла. Фрэнсис снова открыла рот, и Джорджиана решила предупредить катастрофу.

— Лучше уж пойти искать его сейчас, — сказала она, пожав плечами, — пока мы все еще в более или менее здравом уме и твердо стоим на ногах. Так ему будет сложнее обобрать нас или принести в жертву Бахусу.

— Это кто тут твердо стоит на ногах? — Джейн покосилась на Фрэнсис.

Однако когда последняя отпустила Джонатана и направилась прочь из зала, все последовали за ней.

Старательно лавируя, друзья пробрались между гостями — Фрэнсис успела подхватить новый бокал вина с подноса, который держал официант, наряженный фавном, — с трудом протиснулись сквозь набитый людьми коридор и оказались в багровой гостиной, уставленной чучелами всевозможного зверья. В гостиной расположился Кристофер — ни дать ни взять злокозненный древнегреческий божок — в окружении четверых мужчин в похожих костюмах, он курил нечто, наполнявшее комнату густым едким дымом. Рубашку Кристофер, судя по всему, счел излишеством, и Джорджиана изо всех сил старалась не смотреть на него. От неловкости она покрылась гусиной кожей.

— О мисс Джорджиана!.. — томно протянул Кристофер.

Джорджиана заметила, что молодой человек облокачивается на огромную мертвую полосатую кошку, это наверняка был тигр, хотя Джорджиане никогда не доводилось их видеть. Она кивнула и улыбнулась плотно сжатыми губами, подумав, что сейчас Кристофер слишком расслаблен, чтобы представлять сколь-нибудь серьезную угрозу.

— Пришли испробовать из сокровищницы моих наслаждений, не так ли?

— Увы, знать бы еще, из чего эти наслаждения сделаны, — заметил Джонатан, но Фрэнсис уже шагнула к Кристоферу, протягивая руку за маленькой темной бутылкой.

Передав ей сосуд, Кристофер ухмыльнулся Джорджиане, но тут же резко повернулся к Фрэнсис — та уже неловко вытащила пробку.

— Осторожнее! — рявкнул он, хватая девушку за запястье, от его прежней наигранной невозмутимости не осталось и следа. — Не разлей. Хватит и пары капель.

Сосредоточившись, Фрэнсис уронила в свой бокал две крупные капли и залпом выпила получившуюся смесь.

— Что это? — робко спросила Джорджиана.

Фрэнсис меж тем передала бутылку Джейн.

— Кровь невинных, — серьезным тоном ответила та, однако последовала примеру подруги — капнула немного таинственной жидкости в свой бокал и, поморщившись, выпила.

— Это мое особое изобретение, — заявил мистер Кроули. Получилось куда более зловеще, чем если бы он промолчал.

Но как бы то ни было, Джорджиана не желала жертвовать весельем в самый безумный вечер года. Когда очередь дошла до нее, она сделала большой глоток из бокала и передала бутылку Сесилии, кашляя и фыркая — во рту разлилась горечь.

— Крепковато для тебя, да? — осклабился Кристофер и, воспользовавшись беспомощностью Джорджианы, энергично потер ей спину.

— Не тронь меня! — бросила она, стряхивая его руку.

Комната уже начала кружиться, и Джорджиану мучило крайне странное подозрение, что ее ладони больше не одно целое с руками. Она внимательно их рассмотрела, убедилась, что телесная целостность не нарушена, однако пальцы при сгибании двигались словно бы с задержкой в несколько секунд. От всего этого ей следовало бы прийти в легкое замешательство, но Джорджиана не могла заставить себя чувствовать ничего, кроме приятной отстраненности.

Один из приятелей Кристофера пустил по кругу трубку. Сесилия, когда очередь дошла до нее, принялась пускать колечки дыма, к большому удовольствию всех, кроме Фрэнсис, которая, скорчив гримасу, развеяла их взмахом руки.

— Я сейчас отчетливо ощущаю себя под наблюдением, — заявил Джонатан.

Широким жестом он обвел гостиную — повсюду стояли чучела, над камином висели оленьи рога, на одной из кушеток громоздились кучей экзотического вида шкуры. Теперь и Джорджиана почувствовала, что сквозь сумрак на нее таращится слишком много насмешливых остекленевших глаз — и хуже всех глаза Кристофера.

— О господи! Они словно в душу мне заглядывают. — И Джорджиана закрылась ладонью — та вдруг показалась ей полупрозрачной, — чтобы спрятаться от одной, особо осуждающей ее зебры.

— В какую еще душу? — осведомилась Фрэнсис с нарочитой — и совершенно неубедительной — небрежностью.

— Пойдем, Джордж. — Сесилия тронула Джорджиану за плечо. — Ты еще не видела дом. Еще кто-нибудь хочет с нами? Джейн?

Джейн посмотрела, как Фрэнсис чешет волчью шкуру за ухом, словно та может получить от этого удовольствие, и покачала головой.

Джорджиана позволила аккуратно вывести себя из гостиной. Воздух в коридоре, несмотря на обилие гостей, был приятно свеж, и она вдохнула его полной грудью, словно только что выбралась из пещеры или со дна колодца.

Девушки пробрались сквозь шумную толпу, врезаясь в тех, кто не успевал убраться с дороги, и хихикая. Затем вскарабкались по громадной лестнице и оказались в длинном просторном коридоре, где людей было значительно меньше. Сесилия подергала первую попавшуюся дверную ручку — безуспешно. Она попыталась эффектно распахнуть другую дверь, ожидая схожего результата, и обе девушки испуганно взвизгнули, когда дверь и вправду распахнулась и их глазам предстал немолодой мужчина в крайне откровенной тоге. Он стоял посреди комнаты на деревянном ящике, а три женщины, расположившись на пышных подушках, рисовали его. Все четверо обернулись, и Сесилия спешно захлопнула дверь, давясь смехом.

К третьей двери она приблизилась осторожно и, поднеся палец к губам, со строгим «Тс-с!» приоткрыла крошечную щелку.

Вначале Джорджиана увидела лишь некое шевеление, потом различила какую-то извивающуюся массу, огромное загадочное создание с множеством рук и ног, движущихся независимо друг от друга, и тут все встало на свои места, и Джорджиана поняла, что перед ней тела. Моргая от изумления, она прижала ладони ко рту. В комнате находились голые тела, которые совершенно не смущались ни своей наготы, ни того, что они соприкасались, целовались, прелюбодействовали…

— Ух ты! — пробормотала Сесилия. — Вот это да!

— Но они… Чем они занимаются? — прошептала Джорджиана, опираясь о стену.

Сесилия прикрыла дверь и повернулась к подруге с круглыми глазами:

— Ну… уж точно не рисованием! Господи боже! По-моему, там где-то был лорд Хэвертон, но я побоялась присматриваться.

— Я… я просто поверить не могу, — честно призналась Джорджиана.

Она думала, что шокировать ее уже невозможно, полагала, что уже успела увидеть все самое скандальное, что способен продемонстрировать человеку этот мир, но, как выяснилось, для некоторых людей пределов скандального не существовало. Джорджиана понимала, что стереть увиденное из памяти уже не сможет — это зрелище запечатлелось в ее сознании навечно и будет преследовать ее до конца дней.

— Кошмар, мы словно в преисподнюю попали, — восторженно заявила Сесилия. — Пойдем скорее!

Она потащила подругу дальше по коридору, на сей раз с какой-то целью.

— О господи, что теперь?.. — стараясь унять страх, опасливо спросила Джорджиана, когда они добрались до новой двери.

— Не волнуйся. Я знаю, что там, и это просто прелесть, — ответила Сесилия и взялась за ручку.

В ноздри девушкам немедленно ударил запах навоза. Джорджиана прикрыла рот и нос ладонями, опасаясь худшего, но тут глаза ее привыкли к полутьме, и она поняла, откуда взялся невыносимый запах дерьма.

Источником его было дерьмо. Пол комнаты устилала солома, а из дальнего угла на нежданных посетителей, прядая ушами, заинтересованно смотрел здоровенный черный конь.

— Это… это лошадиная спальня? — ошеломленно спросила Джорджиана, забыв о тошнотворной вони.

— Да! — радостно воскликнула Сесилия. — Если ты присмотришься к полу в коридоре, то увидишь такие небольшие вмятины, они идут с нижнего этажа. Граф всегда размещает его наверху, поближе к себе, когда приезжает в имение. Ну разве это не самое милое, что ты видела в жизни?

— Это самое нелепое, что я видела в жизни. У этого коня комната лучше, чем у меня. Но сам конь чудесный.

Джорджиана подошла и протянула жеребцу ладонь, тот негромко заржал, ткнулся бархатистым носом в ее пальцы в поисках угощения, но ничего не нашел и вернулся к кормушке, подвешенной на стене. Джорджиана почесала коня за ушами, и ласка была принята благосклонно. Оглядев комнату, девушка обнаружила, что ее стены увешаны картинами, изображающими лошадей. И поняла, что сейчас ней случится истерика.

— Это его предок? — выдохнула она, показывая на обрамленный позолоченной рамой портрет чрезвычайно важного коня, похожего на обитателя спальни.

— Да, — раздался мягкий голос сзади.

Джорджиана и конь подпрыгнули от неожиданности.

Невысокий темноволосый мужчина, облаченный лишь в просторный красный халат, с искусно сделанными рогами на голове, вошел в комнату и теперь разглядывал девушек, скрестив руки на груди. Сесилия торопливо присела в реверансе, Джорджиана последовала ее примеру.

— Кстати, его зовут Атлас. Коня, я имею в виду.

— Вот как! — нервно заметила Джорджиана, гадая, выгонят их сейчас с бала или не выгонят. — Какое прекрасное имя.

— Можете с ним поболтать — он любит компанию, — только прошу, не водите его вниз. Пьяный он ужасен.

Джорджиана прикусила губу, чтобы не засмеяться, но джентльмен, судя по всему, лорд Хэвертон собственной персоной, явно не шутил.

— Мы не поведем его вниз, — заверила Джорджиана. — Мы уже собрались уходить.

Она стала осторожно пробираться по соломе к дверям, стараясь не запачкать навозом туфли и белоснежную простыню.

— Погодите, дайте на вас взглянуть.

Джорджиана встала рядом с Сесилией и повернулась лицом к лорду Хэвертону. Несколько мгновений он оценивал девушек, запрокинув голову и потирая пальцами подбородок.

— Само совершенство. Вы великолепны — обе! Вы, — лорд Хэвертон показал на Сесилию, — ангел среди смертных. А вы… — палец его указал на Джорджиану, — я в восторге от вашего наряда. Аскетично, ничего лишнего. Именно в таком виде боги гуляли по земле. Идите же и творите бесчинства!

Он замахал на девушек руками, и те, хихикая, побежали прочь.

— Развлекайтесь, барышни! — крикнул лорд Хэвертон им вслед. — И если увидите где-то пожар, ни в коем случае не тушите!

Едва добравшись до лестницы, девушки повалились на пол, хохоча так, что глаза заблестели от слез.

— О, какой же он чудак, — обретя наконец дар речи, сказала Сесилия, явив пример поистине милосердного преуменьшения.

— Он просто сокровище, — заявила Джорджиана, утирая глаза. — Я его обожаю. Я сделаю ему предложение, чтобы Фрэнсис перестала волноваться из-за дома, если с женой он будет обращаться хотя бы вполовину так хорошо, как с тем конем.

— Вот бы Фрэнсис прекратила подпускать Джейн шпильки насчет него, — вздохнула Сесилия. — Джейн все надеется выйти по расчету, но ведь она не из тех, кого… ну, да неважно. — Она вдруг поняла, что сболтнула лишнего.

Джорджиана сумела сохранить невозмутимый вид:

— Фрэнсис сейчас всем подпускает шпильки. Истыкала нас вконец.

— Она ужасно себя вела, правда? Куда хуже обычного. Но, может быть, ей теперь станет получше, раз уж Аннабель… Ой! Господи, зря я это сказала.

— Аннабель? — растерянно спросила Джорджиана. — Что за Аннабель? Аннабель Бейкер?

— Наверное. Ну, та девочка из трактира. Джонатан не должен был мне рассказывать, но рассказал, конечно… да и неважно, ее же тут больше нет, так что какая разница?! — Сесилия нахмурила золотистые брови, собираясь с мыслями. — Ты ведь не расскажешь никому, что я тебе рассказала, да?

— Но ты ничего мне и не рассказала, — резонно заметила Джорджиана.

— Ой, да там на самом деле такая глупость. Фрэнсис выяснила, кто ее отец. Написала ему, рассказала про Аннабель и Джеремайю, и теперь, надо полагать, ее отослали куда-то.

— Отослали куда-то? Куда?

— Ой, не знаю. В школу-пансион? В монастырь? Туда, куда… ну, ты знаешь… отсылают людей. — Случившееся, похоже, ни капли не тревожило Сесилию.

Джорджиана раскрыла рот от изумления:

— Но Сес, она не… Знала ли она о Фрэнсис? А что, если Джеремайя пообещал ей жениться или… или…

— Ты славная, — сказала Сесилия, погладив Джорджиану по той части тела, до которой смогла дотянуться, — по ноге. — Не волнуйся так. В этом монастыре наверняка отлично живется. Ой! — Пораженная какой-то внезапной мыслью, она не без труда поднялась с пола и протянула руку подруге. — Нам надо вниз. Уже почти время для танцев.

— Для танцев? — недоуменно переспросила Джорджиана, чьи мысли все еще были заняты Аннабель Бейкер, но тут на удивление сильная рука дернула ее вверх.

Джорджиана боялась представить, что за танцы будут на таком празднике.

— Ну конечно, Джордж! Какой же это бал без танцев?

Глава 22

Когда Сесилия и Джорджиана вернулись в бальный зал, гости уже выстраивались в пары и аплодисментами приветствовали музыкантов. Девушки присоединились к ним, и зазвучала веселая мелодия — к счастью, она оказалась самой обычной, и для танца не требовалось ни чрезмерного обнажения, ни навоза.

— А вот и вы!

Джейн заметила их, одной рукой она приобнимала Фрэнсис, и, судя по осанке последней, только старания подруги и удерживали ее в вертикальном положении. Сесилия радостно вскрикнула и смачно чмокнула Джейн в щеку, словно они не виделись несколько недель, а не полчаса. Или все же пару часов? Джорджиана потеряла счет времени: минуты сливались и как будто бы одновременно и исчезали мгновенно, и длились вечность. От быстрого движения немного закружилась голова — Джорджиана чувствовала себя так, словно несется верхом на лошади, выпустив из рук поводья.

Рядом с Фрэнсис внезапно возник Джонатан и наклонился к ее уху.

— Он здесь, — прошептал он. Джорджиане потребовалось несколько мгновений, чтобы догадаться, кто такой «он». — Я видел его в передней несколько минут назад.

Фрэнсис помрачнела, но кивнула и с самым решительным видом прикусила губу. Ни слова не сказав друзьям, она развернулась и направилась сквозь толпу в переднюю часть дома.

Джорджиана, проводив подругу глазами, повернулась к Джонатану — спросить, не опасно ли отпускать Фрэнсис одну, — но Джонатан уже исчез. Словно самопроизвольно дематериализовался — и Джейн вместе с ним. Джорджиана не успела высказать вслух свои опасения, так как Сесилия ухватила ее под руку и увлекла танцевать — музыканты как раз заиграли новую мелодию. Девушки кружились в полной неразберихе, их толкали со всех сторон. Джорджиана то и дело теряла Сесилию из виду, и вскоре она забыла о своих тревогах. Бальный зал превратился в одно сплошное пятно, ноги Джорджианы отбивали такт музыке, она запрокинула голову, закрыла глаза и расхохоталась от нелепости происходящего.

В середине мелодии толпа на мгновение расступилась, и Джорджиана увидела у стены высокую напряженную фигуру — курчавые волосы, совершенно не подходящая к случаю одежда и устремленный на танцующих озабоченный взгляд.

Джорджиана бросила Сесилию и приложила все усилия к тому, чтобы не броситься к мистеру Хаксли бегом, а подойти легким, изящным, как ей хотелось верить, шагом. Томас заметил девушку издалека, чем поставил ее в неловкое положение, — надо было спешно придать лицу хоть сколь-нибудь нормальное выражение. Джорджиана решила просто смотреть себе под ноги — разумная мера предосторожности, даже несмотря на то что действие зелья из бутылки Кристофера Кроули уже немного ослабло.

— Вы без костюма, — громко, чтобы перекричать общее веселье, заметила девушка.

— Да, — ответил Томас, не отрывая взгляда от танцующих. Похоже, он не желал смотреть на Джорджиану.

— Хотите… хотите потанцевать со мной? — спросила она.

Сейчас Джорджиана была совсем не уверена в своих танцевальных способностях, но позор в результате нелепого несчастного случая на балу казался предпочтительнее столь явного пренебрежения.

— Нет.

Теперь Джорджиана была в отчаянии. Не из-за Томаса, из-за себя — она ужасно хотела добиться примирения, но эта задача выходила за пределы ее мыслительных возможностей.

— Вы не согласитесь выйти со мной на воздух? Мне нужно… что-то сказать… — тихо произнесла она.

Томас не расслышал, и Джорджиане пришлось наклониться поближе и повторить — это оказалось значительно легче, чем она думала, и прядь волос мистера Хаксли коснулась ее щеки. Джорджиана почти не сомневалась, что услышит новый отказ, однако Томас быстро кивнул и вышел за ней на террасу. Там пили, кричали, смеялись — празднество выплеснулось в ночную тишину. Свежий воздух немного отрезвил Джорджиану, и она поняла, что серьезного разговора посреди охваченной вакханалией толпы не получится.

— Пойдемте, — сказала она, взяв Томаса под руку, сама не понимая, откуда у нее взялось столько храбрости.

К удивлению девушки, мистер Хаксли не стал сопротивляться и позволил отвести себя через лужайку к строению, которое, судя по всему, было той самой легендарной оранжереей.

Внутри царили тепло, полумрак и приятные запахи. Горели свечи, это грозило пожаром, но устроители бала, по всей вероятности, сочли, что противопожарная безопасность неромантична, а оранжерее определенно была отведена роль романтического гнездышка. Деревья буйно разрослись без присмотра, их ветви гнулись и переплетались, образуя подобие полога. Джорджиана услышала в зарослях смешки и шарканье туфель, но кто смеется и шаркает — не разобрала, а потом где-то вдалеке открылась и закрылась дверь, и стало тихо. Теперь они были вдвоем. Джорджиана присела на каменную скамью, пытаясь собраться с духом.

Томас остался стоять. Он смотрел на девушку с опаской, точно ожидая нападения. В сущности, подумала Джорджиана, она уже на него напала. Утаскивать в самом буквальном смысле человека из компании в полутемную теплицу — это чересчур даже для бала у лорда Хэвертона.

— Ну что же… Итак… я хочу начать с извинений, — запинаясь, пробормотала Джорджиана.

Томас еле заметно кивнул.

— В прошлый раз мы расстались не так, как мне хотелось бы, и я… прощения мне, конечно, нет. Я повела себя ужасно. Фрэнсис иногда очень трудно перечить, но я должна была сказать хоть что-то. Она была совершенно не в себе. И я надеюсь, вы понимаете, как много для меня значит то, что вы рассказали мне. Я знаю, вам, должно быть, нелегко было говорить об этом…

Томас мрачно смотрел на девушку, и Джорджиана вдруг ощутила приступ нежности, заметив, как наморщился его лоб. Она легонько встряхнула головой, чтобы сосредоточиться.

— В ее словах не было правды — мы оба это знаем. Она просто была охвачена яростью, обидой и… неважно. Вы не обязаны ее прощать. Вы не обязаны ее любить. Я сама иногда ее почти ненавижу. Но она моя подруга, и я дорожу ей.

— Хорошо, — сказал Томас, скрестив руки на груди.

— Послушайте, я осознаю, что страшно разочаровала вас, но вы, возможно, не понимаете… Я словно родилась заново, Томас. Я смирилась с тем, что меня ждет тоскливая, серая жизнь без приключений, без близких друзей. Я смирилась с тем, что так и останусь никем и ничем. — Джорджиана перевела дыхание, изумленная своей внезапной исповедью. — Я никогда не мечтала о жизни, в которой будут такие друзья, как Фрэнсис, в которой будут такие праздники… в которой я буду что-то значить. Может статься, это непростительное тщеславие, но теперь, когда на меня упал отсвет этого, раньше незнакомого мне мира, я не знаю, как смогу вернуться к прежней жизни и довольствоваться ею…

Томас приблизился — осторожно, словно опасался, что Джорджиана больна бешенством, и он не желал подходить на расстояние укуса — и сел рядом на скамью.

— Всем этим я обязана Фрэнсис. Я была так одинока до встречи с ней. Возможно, это скверное оправдание еще более скверному поведению, но я лишь хотела… Что ж, я лишь хотела вам признаться. Объясниться! Потому что мне дорого ваше мнение обо мне, пусть даже я плохо умею это показывать. Вы запали мне в душу в тот самый миг, как я вас увидела.

— Джорджиана…

— Наверное, глупо говорить такое вслух, — в панике выпалила Джорджиана, — но я хочу делать глупости. Раньше мне никогда этого не позволяли.

— Джорджиана…

— Простите меня за все, Томас, пожалуйста, простите. Если я внушила вам мысль, что вы ничего для меня не значите, это величайшее заблуждение из всех возможных.

Джорджиана почувствовала, как из глаза выкатилась одинокая слеза. Она не могла смотреть на Томаса и впилась взглядом в свои сцепленные на коленях руки.

— Вы закончили? — спросил Томас. Голос у него по-прежнему был очень серьезный.

— Да, — тихо ответила Джорджиана.

— Вы не хотите на меня смотреть?

— Нет, — сказала Джорджиана так же тихо.

— Почему?

— Потому что я боюсь, что вы считаете меня безнадежной дурой.

Томас вздохнул, и девушка почувствовала, что он шевельнулся на скамье.

— Вы не дура. — Голос Томаса прозвучал ближе и мягче, чем ожидала Джорджиана. — А если даже вы и дура, то, значит, я вдвое больший дурак, чем вы, а то и хуже.

Джорджиану охватила дрожь, когда теплая ладонь мистера Хаксли коснулась ее лица и большой палец погладил кожу рядом с уголком рта. Она подумала, что Томас, возможно, хотел стереть ее слезу, но молодой человек уже наклонился к ней, уже баюкал ее лицо в своих ладонях, уже покрывал ее губы легчайшими поцелуями, словно боясь что-то нарушить в ней. И что-то он все же нарушил: какая-то часть рассудка, несомненно, покинула Джорджиану, потому что, презрев все запреты, все опасения никогда не преодолеть этот рубеж, она притянула Томаса к себе. Перед тем как закрыть глаза, девушка успела заметить на лице Томаса выражение почти страдающее, однако его губы раскрылись навстречу ее губам, и несколько прекрасных мгновений тело Джорджианы наслаждалось близостью, которой жаждало с того дня, как она встретила мистера Хаксли. Его рука очертила линию подбородка Джорджианы, пальцы нежно коснулись ее кожи за ухом, погладили волосы, запутались в них, когда он попытался осуществить невозможное и притянуть девушку еще ближе, а затем Томас внезапно отстранился. Его грудь тяжело вздымалась, глаза были закрыты, брови нахмурены, словно он совершил какую-то ужасную ошибку.

— Прости. Прости меня, — сказал он, поднимаясь и намереваясь уйти.

— Нет, не говори так, — еле дыша, взмолилась Джорджиана. Она была не в силах понять, что побудило молодого человека встать, как ему могла прийти мысль покинуть ее. — Прошу тебя, останься.

Томас остановился в дверях оранжереи, боясь взглянуть на девушку.

— Нет, это… Мы оба знаем, что так нельзя. Ты беспомощна, ты расстроена, и я воспользовался этим, и…

— Воспользовался?! — Теперь Джорджиана чувствовала, как в ней поднимается негодование. — Это я привела тебя сюда! Я… я попросту затащила тебя в кусты. И позволь заверить, я не знала, что все так получится, но я рада, что так получилось. Томас, я хочу этого, пьяная ли, трезвая ли… я поцеловала бы тебя еще раньше, у Тэйлоров. Я поцеловала бы тебя при первой возможности.

— Прошу тебя, не нужно — тебе нельзя хотеть этого, — взволнованно сказал мистер Хаксли. — Мы не помолвлены, у нас даже не было ни одного сколь-нибудь пристойного свидания. Ты слишком долго пробыла среди этих людей, среди людей, не имеющих представления об ответственности. Ты не можешь хотеть…

— Нет! Нет! Не указывай мне, чего я должна хотеть. — Джорджиана не без труда поднялась со скамьи и направилась к Томасу. — Взгляни на меня.

Он повернулся к ней, но закрыл глаза и тяжело вздохнул, качая головой:

— Джорджиана, я…

— Томас. Пожалуйста. Взгляни на меня.

Наконец он взглянул на девушку. Взглянул так, словно боялся ее, и себя, и всего, что может случиться дальше. Джорджиана протянула руку и медленно отвела от лица Томаса упавшую прядь волос таким же нежным движением, каким он впервые дотронулся до нее. Ощутив касание ее пальцев, Томас еле заметно вздрогнул, веки его затрепетали и снова опустились, и тогда Джорджиана поцеловала его, изо всех сил прижав к дверному косяку. Когда Томас привлек ее в свои объятия, Джорджиана почувствовала, каким прерывистым стало его дыхание. Его руки вновь коснулись лица девушки, скользнули ее по затылку, по спине. Томас целовал Джорджиану так, словно отчаянно нуждался в этом, словно от этих поцелуев зависела его жизнь, а девушка хотела лишь быть ближе, и хотя они уже достигли теснейшей близости во всех возможных смыслах, и хотя Джорджиана чувствовала своим телом каждый выступ, каждую впадину тела Томаса, а его руки вновь пустились в путешествие по ее спине, стиснули талию, обжигая ее сквозь одежду, теперь девушка отстранилась сама. Она оперлась рукой о стеклянную стену оранжереи. Тело Джорджианы отвергало здравый смысл, пренебрегало всеми правилами, призванными защищать ее; сейчас она хотела Томаса во всех смыслах этого слова, хотела сильнее, чем чего бы то ни было в своей жизни. Ей ничто не угрожало — Джорджиана сомневалась в том, что Томас швырнет ее на влажную землю у подножия апельсинового дерева и немедля предастся с ней плотским утехам, даже если она будет умолять об этом, — отрезвляло одно лишь осознание того, что она сама желает большего и даже поцелуев ей недостаточно.

Они глядели друг на друга — ошеломленные, взъерошенные, словно побывавшие в драке, а потом Томас негромко рассмеялся, и неловкость пропала. Он провел ладонью по своему лицу, затем взял Джорджиану за руку и, ничего не говоря, отвел обратно к скамье. Они немного посидели молча, переводя дыхание и размышляя о своих прегрешениях.

— Джорджиана, — тихо сказал Томас, — позволь мне… на сей раз сделать все правильно. Я пришел сюда защитить тебя. Только за этим. Я бы не… Как бы то ни было, послушай, я не хочу, чтобы ты думала, будто случившееся ничего для меня не значит. А еще я ни в коем случае не хочу, чтобы из-за меня пострадала твоя честь. Я поговорю с твоими дядей и тетей. Я напишу твоим родителям…

— Что? Ты не обязан делать мне предложение из жалости, — в ужасе возразила Джорджиана, — или из каких-то… не знаю… соображений пристойности. Ты не обязан становиться на одно колено перед каждой девушкой, которая признается, что ты ей нравишься или… Мы здесь одни, Томас. Никто нас не видел. Моя честь никоим образом не поругана.

Произнося эти слова, Джорджиана чувствовала, что кривит душой. Она не считала, что Томас что-то должен ей, однако это вовсе не означало, что сама она этого не желает.

— Ты думаешь, мною движет жалость? Это последнее, что я бы… Господи, опять все не так. — Томас спрятал лицо в ладонях, Джорджиана с жалким видом смотрела на него и ждала. — Правда в том, что я был очарован тобой и, признаюсь честно, немного напуган — ты неизменно говоришь то, что думаешь, пьяная ли, трезвая ли, и, похоже, требуешь такой же искренности от остальных. И ты побудила меня желать того же. Быть искренним. Открыться тебе, как бы это меня ни страшило. Я люблю… я люблю быть рядом с тобой, но всегда остается…

Томас выпрямился, взглянул на нее, и Джорджиану поразила печаль на его лице.

— Что всегда остается? — встревоженно спросила она.

Томас помолчал, словно не зная, с чего начать, но потом прикусил губу и решился:

— Понимаешь, если бы… если бы мой брат Эдвард был сейчас жив, никакая сила на земле не помешала бы ему явиться на этот бал. В детстве мы были очень близки. Эдвард так и не простил мне того, что я родился раньше. Он, кажется, считал, что этим я нанес ему личное оскорбление, и подозреваю, считал, что если как следует постарается, то сможет наверстать эти три года и сравняться со мной. Ему непременно нужно было делать все, что делаю я. Иногда он пытался предугадать, что я сделаю, чтобы опередить меня. — Томас улыбнулся, хотя было видно, что воспоминание причиняет ему боль.

— Должно быть, он сильно любил тебя, — мягко сказала Джорджиана и, к своему ужасу, заметила, что Томас сглотнул, словно сдерживая рыдания.

— Думаю, да, любил. Я точно любил его. Забавно, я никогда не говорил ему об этом. Я думал, что знаю, как должно вести себя мужчине — брату, сыну, — но теперь начинаю подозревать, что глубоко заблуждался.

— Уверена, это не так, — возразила Джорджиана.

— Ты говоришь это только потому, что не знаешь, — покачал головой Томас. — Эдварду было семнадцать, когда он умер, Джорджиана. Я не знаю, какие слухи до тебя доходили, как домысливают люди эту историю, но вот правда: Эдвард упился до смерти. Однажды вечером он отправился развлечься, и это его убило. Бог знает, как ему все же удалось добраться до дома, но потом… — Томасу изменил голос, он помолчал, собираясь с духом. — Он умер один, в своей спальне, пока я спал в одной из соседних комнат. Сущая нелепость — ему было очень дурно, и он заснул, лежа на спине. Я каждый день думаю… думаю о том, как он лежал в кровати совсем один, как задыхался, как ему, наверное, вдруг стало страшно, а потом — конец. Каждый день я думаю о том, что все могло быть по-другому. О том, что я должен был не допустить этого.

Джорджиана поняла, что плачет.

— Но… но в этом не было твоей вины.

— Если кто-то и был виноват, то только я. Ведь я должен был быть с ним. Я даже не помню, почему не поехал на тот прием, быть может, у меня болела голова… или еще что-то… Да какая разница! Как его брат, я должен был быть с ним, а меня с ним не было. Но это еще не все. Что бы Эдвард ни делал, какое бы решение ни принимал, он следовал моему примеру. В то время мы с Джеремайей вечно рисковали, все время ходили по краю, и Эдвард просто пытался не отставать от нас. Пытался доказать, что он такой же бравый парень, как я. А теперь он в могиле, потому что я слишком поздно понял, что… что я вовсе не бравый парень.

— Томас, — сокрушенно сказала Джорджиана, кладя руку ему на плечо. — Нет! Это был несчастный случай. Ужасная, но все равно случайность.

— Поступи я иначе, брат был бы сейчас с нами. И моя мать тоже. Не знаю, можно ли вправду умереть от горя, но, полагаю, с ней случилось именно это. Она всегда была полна радости, полна жизни, на ней держались и наше дело, и наша семья, но потерю брата вынести не смогла. Семья была для нее всем, она и так многого лишилась, приехав сюда, расставшись с родными. После смерти Эдварда она перестала есть и разговаривать. Отец делал все возможное, пытаясь не дать ей угаснуть, удержать ее в этом мире, но его стараний оказалось недостаточно, а когда матери не стало, он совсем опустил руки. Мы… потеряли все, и лишь потому, что я считал вот это… — Томас обвел рукой вокруг, — чем-то важным.

— Я не верю, — яростно возразила Джорджиана. — Не верю, Томас. Ты должен понять, нет никакого «если бы», нет ситуации, в которой ты сделал все правильно и ничего не случилось, есть только то, что есть. Если бы это не произошло в тот день, то произошло бы в другой. На другом приеме. Ты мог бы велеть Эдварду остепениться, и он сделал бы наоборот, ведь он был молод и упрям. Нам не дано предугадать будущее, и ты ничего не изменишь, если будешь просто… просто казнить себя.

Томас крепко зажмурился, и из глаз его наконец потекли слезы. Он утер их.

Томас и Джорджиана немного посидели молча, слушая, как тихо падают капли со стеклянного потолка оранжереи, а вдалеке веселятся люди.

— Прости, — наконец сказал молодой человек. — Прости, что обрушил все это на тебя. Я даже не знаю, зачем рассказал тебе, мы никогда об этом… я никогда об этом не говорю. Джеремайя был со мной в самые тяжелые минуты, но мы не обсуждали с ним то, что случилось, и он, похоже, ждал, что я быстро стану прежним. Думаю, он разочарован произошедшей во мне переменой. Он и сам изменился, или, может быть, раньше я не видел его подлинной сути. Все это веселье, эти балы — больше ничто в них меня не привлекает. Однако я здесь, цепляюсь за обрывки своей прошлой жизни, стараюсь вспомнить, каково это быть… — Томас запнулся, и Джорджиана сжала его плечо, пытаясь приободрить. — О господи! Прости. Ты, наверное, решила, что я не в своем уме.

— Прекрати просить у меня прощения, — ласково проговорила Джорджиана сквозь слезы и слабо улыбнулась.

Томас попытался улыбнуться в ответ, но не смог.

Тогда Джорджиана взяла его лицо в свои ладони:

— Томас, я ни на секунду не допускала мысли, что ты не в своем уме. Ты скорбишь по тем, кого потерял. И что бы ты сам о себе ни думал, учти, пожалуйста, тебе не удалось убедить меня в том, что ты дурной. Ты хороший брат. Хороший сын. Хороший человек.

Она убрала волосы с лица молодого человека и нежно поцеловала его в лоб; Томас прильнул к ней, и Джорджиана почувствовала, как дрожат его плечи от горя, которое он сдерживал слишком долго. Когда Томас отстранился, ресницы его были мокры от слез. Он хотел что-то сказать, но помешал оглушительный грохот, раздавшийся где-то за стенами оранжереи. Джорджиана и Томас вскочили и увидели сквозь мутное стекло, как по темному небу рассыпаются огни. Кто-то запускал на лужайке фейерверки.

Томас ошарашенно встряхнул головой, и они с Джорджианой устало рассмеялись сквозь слезы.

— Я готова повторить то, что сказала раньше, — заявила Джорджиана, вытирая глаза, когда фейерверки сделали учтивую паузу. — О том, что ты… Ты ничем не обязан. Но я буду честной и признаюсь: я не хочу притворяться, что не хочу обязательств. Я хочу их. И хочу тебя. В самом буквальном смысле — не надейся, что я смогу находиться рядом с тобой, не поддаваясь соблазну затащить тебя в погреб или в теплицу.

— Я не могу тебя винить, — слабо улыбнулся Томас. — Что может быть привлекательнее джентльмена… который целует тебя, а после плачет у тебя на плече в чужом саду?

Он явно пытался обратить все в шутку, но Джорджиана понимала — Томас смущен. Она покачала головой и тепло улыбнулась.

— Ты абсолютно прав, — заявила она, переплетая свои пальцы с его пальцами. — Ничто так не воодушевляет девушку, как полуночные рыдания.

Томас засмеялся, поднес ее руку к губам и поцеловал:

— Вряд ли можно назвать это так. Вечерние рыдания — самое большее сейчас только одиннадцать.

— Ох! — Джорджиана совсем забыла о времени, а по правде сказать, успела забыть даже о том, что она на балу. — Одиннадцать? Наверное… наверное, мне нужно вернуться к друзьям.

Она внезапно вспомнила о Фрэнсис — о том, как, плотно сжав губы, расправив плечи, подруга устремилась навстречу катастрофе. Теперь, когда Джорджиана знала, что Томас не держит на нее зла, быть великодушной стало значительно проще, и чувство вины потянуло ее к Фрэнсис. Как ужасно та себя ни вела бы, в этот вечер ей нельзя оставаться одной.

От Джорджианы не укрылось, что Томас тайком поморщился.

— Ты не обязан идти со мной, — торопливо сказала она. Томас мгновенно просветлел. — Я найду тебя позже.

— Хорошо. — Томас откашлялся, встал сам и помог подняться Джорджиане. — Иди к своим друзьям. А я вернусь в гущу веселья, буду танцевать как заведенный и травить байки без устали.

— Нет, не будешь, — усмехнулась Джорджиана.

— Нет, не буду, — согласился Томас, и они пошли к выходу. — Но думаю, все же сумею раздобыть нам обоим чего-нибудь выпить.

Глава 23

Праздник поглотил друзей Джорджианы. Словно живое существо, он разрастался и сжимался, проникал во все углы дома, местами затихал до шепота и вдруг взрывался ревом, повинуясь неведомым Джорджиане сигналам. В толчее бального зала ее больно толкнула женщина, одетая красной птицей, чмокнула в щеку накладным клювом, извиняясь, и скрылась среди танцующих. Полуголые приятели Кристофера наполнили один из фонтанов вином и лакали его, как голодные щенята. В коридорах было не протолкнуться от хихикающих парочек и компаний; истерически вскрикивая, гости дергали дверные ручки и ныряли в комнаты — заходить туда Джорджиана не осмелилась.

Так никого и не найдя, она снова вышла на террасу и на секунду застыла, не понимая, мерещится это ей или на лужайке и впрямь выстроились люди в полном боевом облачении и с оружием в руках. Вокруг воинов собралась толпа. Зазвучал рожок, и два войска праздничного ополчения бросились друг на друга, воздев над головами мечи и вопя как баньши. Джорджиана заметила девушку в костюме желудя, стоящую в стороне от остальных, и подошла к ней узнать, что происходит.

— Так они же сражаются за благосклонность лорда Хэвертона, — сообщила девушка словно нечто само собой разумеющееся.

Упомянутый граф, разумеется, восседал тут же, в портшезе, и со скучающим лицом наблюдал за разгорающейся ночной баталией.

— Они ведь не поубивают друг друга, правда? — спросила Джорджиана и поморщилась, увидев, как одному джентльмену срезали мечом небольшой клок волос. Клинки у сражающихся явно были заточены.

— Ну… наверное, нет. — Ответ девушки не слишком успокаивал.

— Вы не видели… Вы знаете Фрэнсис Кэмпбелл? — громко спросила Джорджиана, стараясь перекричать пьяных вояк, но девушка лишь пожала плечами.

— Мисс Кэмпбелл? — обернулась на них другая девушка. — Я только что видела ее с каким-то блондинистым щеголем в саду скульптур. Она попросила меня уйти. И надо заметить, попросила довольно грубо.

Это было вполне в духе Фрэнсис. Джорджиана поблагодарила девушку и поспешила прочь с лужайки, не желая дожидаться неизбежного момента, когда участники сражения обзаведутся ужасающими ранами. Она не имела ни малейшего представления, где находится сад скульптур, но пошла вокруг дома в направлении, которое посчитала верным, и вскоре оказалась посреди причудливой рощи. На беломраморных постаментах возвышались греческие статуи, кусты были подстрижены в форме странных луковицеобразных фигур. Джорджиана принялась изучать одну из них в попытке понять, что же это такое, но тут услышала вдалеке шум.

Джорджиана подошла ближе. За кустами раздавался дрожащий, смутно знакомый голос. Голос сделался громче, и стало ясно, что он принадлежит Фрэнсис. Джорджиана не сразу узнала его из-за интонации — быстрой, лихорадочной, почти безумной. Похоже, она подслушивала очень интимный разговор. Укрывшись за особо раскидистым кустом, Джорджиана увидела Фрэнсис и Джеремайю Рассела. Джеремайя с показной небрежностью откинулся на спинку скамьи, но из своего наблюдательного пункта Джорджиана заметила, что его пальцы неустанно барабанят по камню, выбивая тревожный ритм.

Фрэнсис даже не пыталась изображать спокойствие. Она стояла перед Джеремайей и бурно жестикулировала. Это зрелище напомнило Джорджиане рисунки, изображающие зал суда, — на них обвиняемые доказывали свою невиновность под равнодушным взглядом присяжных. Джорджиана понимала, что ей следует уйти, но в безутешном голосе Фрэнсис, в том, как Джеремайя отстранялся от нее и отводил глаза, сквозило предвестие чего-то зловещего. Джорджиана решила остаться.

— Я не дура, Джеремайя. — Тон Фрэнсис сделался чуть мягче, словно она изо всех сил пыталась казаться покладистой. — Я вижу, что ты избегаешь меня. Просто… что бы ни было причиной, мы можем это обсудить. Может быть, мы зашли слишком далеко и слишком быстро, может быть… начни ухаживать за мной. Сделаем все как полагается! Почему бы нет? Мы можем встречаться в присутствии старших, я могу… могу нанести визит твоим родителям.

Джеремайя вздохнул и потер виски.

— Разве не этого ты хотел? Я думала, мы понимаем друг друга, — продолжала Фрэнсис. Она старательно делала вид, что полностью владеет собой, но не могла справиться с дрожью в голосе.

Казалось, прошла вечность прежде чем Джеремайя заговорил:

— Не надо выдумок, Фрэнсис, прошу тебя.

У Джорджианы перехватило дыхание. И у Фрэнсис, похоже, тоже.

— Выдумок?.. Мы были там вместе, Джеремайя. Или мне это приснилось? Мы были вместе в том проклятом коттедже, и ты сказал… Ты сказал, что не можешь ждать… что не можешь ждать до свадьбы. О каких выдумках ты говоришь? Как я могла… что еще это могло значить?

Джеремайе, кажется, стало неловко.

— Мне очень жаль, если тебе кажется, что я ввел тебя в заблуждение, Фрэнсис. Но… подумай! Ты шагу не давала мне ступить. Так и липла ко мне, пила из моего бокала, чуть ли не верхом на меня забиралась при любой возможности. Мне казалось, мы оба понимали, к чему все идет. Той ночью было просто… логическое завершение.

— Логическое завершение?! — прошипела Фрэнсис, и Джорджиана почти увидела исходящую от нее ярость. — Когда речь идет о свадьбе, когда ты обещаешь кому-то жениться, логическим завершением является свадьба, Джеремайя.

— Ты пьяна, Фрэнсис. Ты сейчас не в себе, как, впрочем, всегда. Ты думаешь, я хочу, чтобы ты приехала к моим родителям? С ума сошла? Ну конечно же, дорогой папенька, разрешите представить вам мою невесту, она пробовала и лауданум, и опиум, и бог знает что еще…

— Это ты мне говоришь? Откуда это бралось в половине случаев, Джеремайя?..

— Да, но мы пьем, мы курим для забавы. Мы знаем, когда остановиться. Мы не одержимы желанием сбежать от реальности, как ты, Фрэнсис. Ты совсем распустилась. Я знаю, что ты сделала с Аннабель, знаю, что ты выслеживала ее и нашла ее отца… Какое ты имела право делать это? Если ты и впрямь хочешь свадьбу, если хочешь хорошего мужа, придется утихомириться и перестать вести себя как обиженный ребенок. До какой-то степени я понимаю твоего отца…

— Да пошел ты! — Голос Фрэнсис ясно прозвучал в ночи. И оставил после себя звенящую тишину.

— Ну вот, пожалуйста. Подтверждение моим словам. А ведь отец меня как раз от такого предостерегал, просил присмотреть себе порядочную, скромную девушку…

— Я и есть порядочная девушка, — возразила Фрэнсис, но боевой дух уже покинул ее.

— Да брось, Фрэнсис. Ты не порядочная, и сама это знаешь. Господи… с тобой невозможно разговаривать, когда ты такая… — Джеремайя встряхнул головой. — Ты уж прости, Фрэнни. Это было не то… это просто было не то, что ты думала.

Где-то рядом завопили, и Джорджиана вздрогнула. Из кустов вывалились двое приятелей Джеремайи и поприветствовали его радостными возгласами. Закусив губу, Джорджиана не сводила глаз с Фрэнсис. Та дрожала. Но держалась твердо. И — невероятно! — не плакала.

— Джеремайя, — тихо сказала она. — Пожалуйста.

— О, пожалуйста, Джеремайя, — передразнил Фрэнсис один из его приятелей издевательским фальцетом.

Джорджиана ждала, что Джеремайя хотя бы выговорит ему, извинится, сделает хоть что-то и не позволит, чтобы Фрэнсис просто стояла перед ним и слушала унизительные насмешки, но он ничего не сделал. Он рассмеялся. Рассмеялся, лениво поднялся на ноги и пошел прочь.

Не оборачиваясь.

Фрэнсис рухнула на скамью, где Джеремайя только что сидел, словно подстреленная.

Даже не думая о том, как неловко будет выглядеть ее внезапное появление, Джорджиана бросилась к подруге и попыталась взять ее за руку:

— Фрэнсис, как ты? Я видела, как он ушел. Я слышала, как он…

Она запнулась, встретив взгляд Фрэнсис — полный не отчаяния, а бешенства, словно Джорджиана нанесла ей оскорбление.

— Не трогай меня, — холодно сказала Фрэнсис, и Джорджиана застыла с нелепо вытянутой рукой.

— Ну же, Фрэнсис, не надо…

— Нет! — Фрэнсис встала, обхватив себя руками, словно в ознобе. — Мне твоя помощь не нужна.

Джорджиана в изумлении смотрела на нее:

— Почему ты злишься на меня?

— Хватит уже изображать невинность! — рыкнула Фрэнсис, тыча в Джорджиану пальцем. Джорджиана же не могла оторвать взгляд от расплывшегося на ее белой перчатке красного винного пятна. — Вечно притворяешься такой славной, такой верной подругой, но стоит тебе хоть на секунду заподозрить, что я опозорю тебя перед каким-нибудь жалким мужчиной, и получается, я уже тебе и не подруга.

— Постой. — Джорджиана почувствовала, как к голове приливает кровь. — Погоди. Все было… все было совсем не так, Фрэнсис. Ты ужасно повела себя с Томасом. Он лишь хотел помочь, а ты…

— Так это я ужасно себя повела? — Фрэнсис пыталась говорить твердо, но это давалось ей с огромным трудом. — Я искала тебя, потому что мне нужно было… Господи, я думала, ты поймешь! Я думала, ты не такая, как все. Я ждала тебя на следующий день, Джорджиана. Ты сказала, что приедешь, и я поверила. А когда ты не приехала и не написала, я не понимала почему.

— Я только что объяснила тебе почему — я ждала извинений, Фрэнсис. Я ждала…

— Нет. — С недоброй улыбкой Фрэнсис покачала головой, словно никакие слова Джорджианы не могли ее убедить. — Дело ведь не в этом, верно? Тогда, у Сесилии, я все про тебя поняла. Тебе не нужна моя дружба. Ты хочешь чувствовать себя важной особой. Хочешь заявляться на роскошные приемы, пить лучшее вино… и чтобы люди показывали на тебя и говорили: «Смотрите, там Джорджиана Эллерс, подумать только!» Ты хотела заполучить моих друзей, мое положение, мое влияние. Ну что же, надеюсь, это все, что тебе было нужно, Джордж. Надеюсь, теперь ты очень, очень счастлива.

— Ты ошибаешься, — пробормотала Джорджиана, понимая, как жалко звучат ее возражения. — Все не…

— О, хвала Творцу, вы здесь! — между деревьев к девушкам пробирался Джонатан, а за ним — Джейн и Сесилия. Если Джонатан и уловил в воздухе какое-то напряжение, то решил не обращать на это внимания. — Я уж думал, вас французы утащили. Ну, хватит прятаться в саду, пошли веселиться.

— Да, — ответила Фрэнсис, не сводя глаз с Джорджианы. — Пошли.

— Ой-ой! — сказал Джонатан полчаса спустя, подняв глаза от стакана, который он ненадежно пристроил на краю одного из декоративных фонтанов лорда Хэвертона и теперь наполнял неразбавленным джином. — Приближается стихийное бедствие. — Он еле заметно кивнул в сторону дальней стены бального зала.

— О господи! — скривилась Джейн. — Давайте просто не будем смотреть в ее сторону — вдруг она нас не заметит?

Фрэнсис, после происшествия в саду хранившая зловещее молчание, фыркнула.

Было слишком поздно. Бетти Уолтерс, с красным лицом и увядшими цветами в волосах, неумолимо приближалась к ним.

— Джорджиана! — позвала она. — Мисс… мисс Эллерс!

Джорджиана поморщилась, бросила на Джонатана страдальческий взгляд, затем придала лицу вежливое выражение и повернулась:

— Что, Бетти?

Получилось не так сердечно, как хотелось, язык потяжелел от выпитого джина, и Джорджиана услышала, как за ее спиной Джонатан давится смешком.

— Просто мы… мы договорились встретиться… — Бетти сделалась еще краснее.

У Джорджианы замерло сердце. Она забыла. Совсем забыла.

— Мы же условились встретиться снаружи, и я подумала… в общем, я приехала к девяти часам, как мы договаривались, и стала ждать… я думала, вас что-то задержало в пути или вы что-нибудь забыли и вам пришлось возвращаться, и я не хотела идти никуда одна — вдруг вы подоспеете, а меня нет? — и вот я ждала целый час… а может, и два… но потом подумала, вдруг вы уже не приедете, и я решила проверить, не разминулись ли мы с вами, и встретила много очень интересных людей, но вас не встретила. Я подумала, вдруг вы подъехали не к тому входу, или ждете меня еще где-то, или…

— Бетти… — попыталась Джорджиана прервать этот словесный поток.

Она понимала, что должна извиниться перед мисс Уолтерс, извиниться искренне, но никак не могла этого сделать, пока Джейн, не стесняясь, смеялась у нее за спиной. К тому же Джорджиана с ужасом поняла, что Бетти вот-вот разрыдается.

— Я просто думала… мы же договорились пойти вместе, вы так и сказали в письме, и я подумала, что, наверное, произошло какое-то недоразумение. Ведь так? Потому что мне казалось, мы так приятно провели время за чаем, нам было так весело…

В горле у Джорджианы стоял отвратительный ком. Чем больше Бетти говорила, тем постыднее она себя чувствовала. Взгляды друзей обжигали затылок, Джорджиана слышала, как они толкаются и пересмеиваются… и наверняка теряют к ней всякое уважение. Кажется, джин, который она залила в себя, чтобы было не так неловко стоять рядом с Фрэнсис, словно между ними ничего не произошло, начал делать свое скверное дело.

Невероятно, но Бетти все говорила:

— …и я хотела пригласить вас к нам в гости, бабушка велела мне вас пригласить, сказала, что вежливость требует, раз мы к вам ездили, и если вы будете сопровождать меня на балу…

— Бетти, — сказала Джорджиана так громко, что Бетти наконец замолчала. — Вы сами не устаете от своей болтовни? Хотя бы иногда?

Несколько секунд Бетти, казалось, отчаянно пыталась измыслить сколь-нибудь доброжелательное толкование этой фразы, придать ей неоскорбительный смысл. Но не смогла — и лицо ее помертвело.

— Я думала… думала, мы подруги… — пробормотала она.

У Джорджианы пересохло во рту. Она протянула было руку, чтобы обнять Бетти и попросить прощения, но не смогла двинуться с места.

Бетти бросила взгляд на лица тех, кто стоял за спиной у Джорджианы, и в слезах кинулась прочь.

— Вот же беда, — заявил Джонатан, когда Джорджиана повернулась к нему, без малейшего сочувствия в голосе. — Похоже, ты разбила ее бедное сердечко, Джордж.

— Не знаю чем, но она меня бесит, — сказала Джейн.

Фрэнсис рассмеялась недобрым смехом, но Сесилия нахмурилась.

— А мне ее жалко, — покачала она головой. — Она же не виновата, что она такая нелепая. И у нас тут все-таки праздник. Никто не должен плакать на празднике.

— Глупости, — возразил Джонатан, — балы главным образом для того и устраивают, чтобы люди могли поплакать в уголке.

Однако Сесилию это объяснение не удовлетворило.

— Думаю, надо пойти и заключить перемирие, — внезапно заявила Фрэнсис. Джорджиана бросила на нее растерянный взгляд, но Фрэнсис, похоже, не шутила. — Во имя праздника.

— О, пожалуйста, давайте так и сделаем, — взмолилась Сесилия. — Иначе ее печальная мордашка так и будет стоять у меня перед глазами, и я не смогу веселиться.

— Надо предложить ей выпить, — сказала Фрэнсис, поднимая свой стакан с джином.

— Я отнесу, — быстро предложила Джорджиана, нетвердой рукой забирая стакан у Фрэнсис. — Я ее огорчила. Я пойду.

— Ты такая душечка. — Сесилия потрепала подругу по плечу.

В зале было невозможно шумно, ярко и жарко. Пробираясь к выходу, Джорджиана успела по меньшей мере раз двадцать в кого-то врезаться, но не придала этому никакого значения — люди словно превратились в разновидность мебели, которую можно без церемоний пинать и опрокидывать. Остановившись передохнуть, Джорджиана потрясла головой, чтобы сознание прояснилось, но добилась лишь того, что привела прическу в полный беспорядок. В голове мелькнула смутная мысль: на что сейчас похожа простыня, ранее известная как ее платье? Если она прикрывает все самые важные части тела, то это настоящее чудо.

Джорджиана нашла безутешную мисс Уолтерс в саду на скамейке, с потерянным видом созерцающей розовый куст.

— Вот вы где. — Услышав голос Джорджианы, Бетти повернула к ней раскрасневшееся лицо с мокрыми от слез глазами. — Бетти, послушайте, я выпила слишком много джина, чтобы должным образом рассыпаться перед вами в извинениях, но давайте просто… Вот, прошу, выпейте. Это от меня. То есть, по сути, от всех нас.

Это была довольно скверная попытка примирения, но мягкосердечная Бетти приняла стакан.

— Уверена… уверена, вы не хотели так грубить, — дрожащим голосом произнесла она.

В груди у Джорджианы закололо от раскаяния. Она понимала, что не заслуживает столь милостивого вердикта, но чего еще было ждать от Бетти, не способной ни на что, кроме безмерной доброты и снисходительности.

— Только вот… обычно я пью только вино… и то чуть-чуть — бабушка говорит, этого вполне достаточно, чтобы скрасить вечер. Но в Риме, наверное… — Бетти глотнула джина и, едва распробовав, скривилась от отвращения: — Это… ох, это просто ужасно!

— Верно, сущий кошмар. Но вы привыкнете, — усмехнулась Джорджиана и задумалась: не слишком ли она сама привыкла?

Бетти отважно отпила большой глоток и отставила стакан, тяжело дыша и вытирая мокрые глаза руками в перчатках.

— Вы забыли, что мы условились встретиться, не правда ли? Ничего страшного, можете признаться, со мной такое не впервые, и я как раз об этом думала, пока ждала вас, ведь разум вечно устремляется к разочарованиям прошлого, вынуждая нас жить в вечном страхе повторения…

Она встала со скамьи, явно пытаясь взять себя в руки, но тут лицо ее сделалось странным.

— Бетти? — встревоженно вскрикнула Джорджиана, увидев, как Бетти закачалась и тяжело упала обратно на скамью.

Она побледнела и вдруг зажала руками рот, словно в приступе тошноты.

Джорджиана невольно отпрянула:

— Что случилось?

— Со мной… со мной что-то не так, — ответила Бетти, округлив глаза.

— Ох! Вы… вам дурно?

— Я не… не знаю. — Бетти попыталась снова подняться, но чтобы хоть как-то удержать себя в стоячем положении, ей пришлось схватиться за скамью. — Ох, мисс Эллерс, со мной творится что-то нехорошее… Кажется, я умираю!

Помощница из Джорджианы сейчас была никудышная — она сама плохо держалась на ногах, но все равно протянула Бетти руку, чтобы та могла опереться. Однако опьянение не позволило ей справиться с весом Бетти. Джорджиана потеряла равновесие и вынудила мисс Уолтерс совершить весьма зрелищное падение. Некоторые из гостей, увидев случившееся, заахали, не выказав, впрочем, желания прийти на выручку.

— О боже, Бетти, простите меня…

Слова Джорджианы внезапно заглушил чей-то хохот. Она подняла глаза — на них с Бетти, прищурившись, смотрела Фрэнсис.

— А пить-то вы не умеете, мисс Уолтерс, — сообщила она.

Джорджиана перевела взгляд с подруги на полупустой стакан джина на скамье. Фрэнсис сжимала в руках что-то маленькое и темное, у Джорджианы похолодело внутри, когда она узнала бутылку с отвратительным убойным зельем Кристофера.

— Что ты наделала? — в ужасе воскликнула Джорджиана.

Бетти меж тем пыталась встать с земли.

— Ей плохо, мы должны…

— Мисс Уолтерс?

Джорджиана застыла. Она узнала этот голос.

Девушка обернулась и увидела Томаса с двумя бокалами шампанского. Нахмурившись, он смотрел на разыгравшуюся перед ним сцену.

Он явился в худший момент из всех возможных.

Вокруг начали собираться зеваки. Бетти поднялась на ноги, но, увидев, что она шатается, едва не теряя сознание, Томас поставил бокалы и поспешил поддержать бедняжку, чтобы уберечь от нового падения:

— С вами все хорошо? Вам нужен доктор? Что случилось?

Мистер Хаксли переводил обеспокоенный взгляд с Бетти на Джорджиану, явственно поражаясь бездействию последней.

— Ох, мистер Хаксли, — выдохнула Бетти, заливаясь слезами, — там что-то было… в моем стакане… я думала, она хочет попросить прощения, думала, она пришла помириться, а она… она меня… отравила.

— Кто вас отравил? — строго спросил Томас, придерживая Бетти за плечи.

Бетти указала трясущимся пальцем прямо на Джорджиану. Превозмогая дурноту, та воздела руки в жалкой попытке засвидетельствовать свою невиновность.

— Джорджиана? — Томас не верил своим глазам.

— Ну, разве что совсем чуть-чуть притравили, — небрежно заметила Фрэнсис. — Всем же ясно, тебя так просто не свалишь, Бетти.

Джорджиана с ужасом смотрела, как подруга с самым беззаботным видом порочит ее. Фрэнсис рассмеялась. Томас устремил на Джорджиану взгляд, полный изумления и отвращения, словно она не оправдала даже самых ничтожных его ожиданий.

— Она написала, что встретится со мной и мы пойдем вместе, а потом бросила меня, и я просто стояла там совсем одна, это был такой страх… — всхлипывала Бетти, уткнувшись Томасу в плечо. — А потом я ее нашла, и она мне так нагрубила, а я думала… я думала, мы подруги.

Джорджиана пыталась вмешаться, возразить что-то, но смогла выдавить лишь жалкое: «Нет!» — а потом ее оттеснили в сторону гости, стремившиеся предложить Бетти помощь, карету и кучера. Двое мужчин забрали девушку у Томаса и, поддерживая с двух сторон, повели прочь. Лишь когда Бетти и небольшая толпа сочувствующих скрылись в доме — Бетти всю дорогу не переставала всхлипывать, — Томас повернулся к Джорджиане.

— Что произошло? — ледяным тоном осведомился он.

Фрэнсис фыркнула.

— Оставь нас, Фрэнсис, — пробормотала Джорджиана, но Фрэнсис прижала руку к груди, изображая оскорбленное достоинство:

— Я бы с твоего позволения осталась и досмотрела представление.

— Мисс Кэмпбелл, вас это не касается! — хриплым от ярости голосом проговорил Томас. От его учтивости не осталось и следа.

— М-м… боюсь, это не совсем так, но не буду мешать ссоре влюбленных голубков. — Фрэнсис взяла со скамьи забытые в суматохе бокалы с шампанским и отсалютовала ими на прощание. — Удачи, Джордж.

Прическа Джорджианы наполовину развалилась. Простыня сползла с плеча, из-под нее виднелась нижняя сорочка. Губы ее были перепачканы вином, сознание затуманено джином, а в левом виске разрасталась мучительная боль.

Томас же, напротив, выглядел абсолютно трезвым и от охватившего его праведного гнева казался еще великолепнее. Совершенство нарушала лишь упавшая на лоб прядь волос, и, как бы Томас ни злился, Джорджиане безумно захотелось поправить ее.

— Я не травила ее, — сказала она, когда способность произносить слова наконец к ней вернулась.

— Тогда что произошло?

— Это был не яд, Томас. Это было то, что пила Фрэнсис… и я тоже это пила. Бетти не умирает. С ней все будет хорошо.

— Прошу прощения. — Томас потер пальцами лоб, словно его, как и Джорджиану, терзала головная боль. — Давай разберемся. Ты хочешь сказать, что подлила что-то ей в стакан?

Язык плохо слушался Джорджиану, да и нить беседы упорно ускользала от нее. Больше всего ей сейчас хотелось лечь на землю и заснуть или умереть, смотря, что получится быстрее.

— Нет! Нет! Это Фрэнсис. Фрэнсис подлила и дала мне стакан. Для Бетти. Я просто отнесла его ей, но я не знала, что там.

— Значит, тебя нисколько не насторожило, что Фрэнсис Кэмпбелл предложила тебе отнести спиртное Бетти Уолтерс… А зачем? По доброте душевной?

— Нет! — воскликнула Джорджиана, но Томас был прав — как она могла ничего не заподозрить? — Ты меня не слушал. Это не я виновата. Это Фрэнсис, это все Фрэнсис…

— Выходит, Фрэнсис вынудила тебя обмануть мисс Уолтерс, бросить ее одну на празднике, где она никого не знает? Фрэнсис, надо полагать, держала тебя на прицеле и заставляла говорить Бетти гадости, хотя бедная добрая девочка не сделала тебе ничего дурного?

Томас больше не казался рассерженным. Он выглядел огорченным и разочарованным, и это было в тысячу раз хуже.

— Нет, — в отчаянии сказала Джорджиана. — Но если бы не Фрэнсис…

— Нельзя винить Фрэнсис во всех бедах этого мира, Джорджиана, и во всех твоих бедах. Бетти Уолтерс сейчас страшно огорчена и наверняка серьезно обижена, потому что ее бросила, унизила и предала та, кого она считала подругой. И это была не Фрэнсис. Это была ты.

По щекам Джорджианы струились слезы. Она открыла рот, хотела что-то сказать, запнулась, снова открыла… и осознала, что совершенно ничего не может сказать в свою защиту.

Томас покачал головой и молча удалился.

Глава 24

Джорджиане казалось, что во всем мире сейчас не найдется человека несчастнее ее. Разве что больные чумой сироты могли ощущать нечто похожее на то, что чувствовала она, но ведь они, скорее всего, никогда не бывали на балу, и лучше никогда не бывать на балу, чем побывать, но с таким ужасающим результатом. Отовсюду доносились звуки всевозможных увеселений, но никакие развлечения не могли утешить Джорджиану в ее глубокой печали, ее только злила мысль о том, что другие наслаждаются праздником, не убиваясь оттого, что за один короткий вечер поссорились со всеми, кто был им дорог. Не сдерживая слез, Джорджиана скиталась по дому, ощущая себя пьяным призраком на чужом пиру.

Хотелось домой, но на чем уехать? Джорджиану привезла сюда Сесилия, но Сесилии нигде не было видно. Ни одна из хорошеньких светловолосых головок в гуще танцующих не принадлежала ей. Сесилия не сидела в гостиной за карточной партией с подозрительного вида мужчинами и женщинами. Ее не было в лошадиной спальне. Она не плавала полураздетой в озере, совращая лебедей, хотя этому занятию предавались многие.

Во дворе Джорджиана чуть не споткнулась о лежащую в траве тушу и уже начала слезно просить прощения у особы, которую едва не пнула, но тут поняла, что это не падший пьяница. Это был невероятной величины пес. Нисколько не обеспокоенный творящейся вокруг кутерьмой, он невозмутимо смотрел на Джорджиану, положив голову на огромные бурые лапы. Джорджиана огляделась вокруг в поисках хозяина собаки, но никого не увидела и решила, что перед ней один из обитателей зверинца лорда Хэвертона, возможно, изгнанный из своей роскошной конуры гостями, ищущими уединения.

— Доброго тебе вечера, песик, — сказала Джорджиана, и на ее глаза снова навернулись слезы.

Она присела рядом с новым знакомым и погрузила пальцы в густую нечесаную шерсть. Пес издал тихий довольный вздох.

— Все так скверно обернулось, — прошептала Джорджиана в мохнатое ухо.

Пес не стал ни в чем винить девушку, не ушел от нее. Каким бы отвратительным человеком ни казалась себе Джорджиана, он, похоже, принимал ее со всеми недостатками. Девушка немного посидела в этой приятной компании и погладила громко посапывающего пса в знак признательности.

Когда Джорджиана все же собралась уходить, пес на прощание ласково лизнул ее руку. И тут девушку осенило: Сесилия и раньше строила глазки Джеймсу-коняшке, а оранжерея так и горела вдалеке заманчивым светом. Если Джеймс с Сесилией отправились искать укромный уголок, то куда привели их поиски? Джорджиана уверенно зашагала через лужайку, тихо ругаясь всякий раз, когда спотыкалась о край простыни, а это случалось все чаще и чаще, поскольку наряд постепенно превращался из чего-то хоть отдаленно напоминающего платье в кусок ткани.

Оранжерея была просторной, от входа, где Джорджиана недавно говорила с Томасом, начиналась выложенная досками дорожка, она петляла между деревьями и, скорее всего, доходила до другого конца помещения. Джорджиана пошла вперед, ветки то и дело кололи ее, становилось все жарче, а от всепроникающего запаха апельсинов казалось, будто она и впрямь перенеслась в тропики. Джорджиана с трудом протиснулась мимо отвратительного дерева, которое почти что перегородило ей путь, и за поворотом дорожки обнаружила круглую поляну.

Поляна была уже занята. Но не Сесилией и Джеймсом, а Джеремайей Расселом — он, похоже, отделался от своих приятелей и теперь мрачно курил в полурасстегнутой рубашке. Листья, которыми он украсил волосы, после всех бурных событий вечера помялись, а большинство и вовсе опало.

Джеремайя повернулся, с некоторым любопытством посмотрел, как Джорджиана отряхивает грязь с перчатки. Ее же от одного его вида охватили возмущение и ярость.

— Апельсиновым деревьям это наверняка вредно! — сердито выпалила Джорджиана.

У нее накопилось немало претензий к Джеремайе, и курение чего-то едкого было наименьшим из его прегрешений, но надо же было с чего-то начать.

— Мне это тоже наверняка вредно, но бросать я не собираюсь.

Тихий и мрачный, Джеремайя был сам на себя не похож. Но даже если он и опечалился из-за того, что случилось между ним и Фрэнсис, это была только его вина.

— Ну что ж, прекрасно. Желаю тебе накуриться хорошенько… до смерти. — Джорджиана, скрестив руки на груди, устремила на Джеремайю злобный взгляд. — Я, представь, слышала, что ты сказал Фрэнсис.

— Да неужели?

Молодой человек поднялся, и только тут Джорджиана заметила, как сильно он пьян — куда сильнее, чем она сама. У Джеремайи это проявлялось иначе — он не спотыкался, говорил связно, но глаза его так налились кровью, что в тусклом свете казались багровыми, да и двигался он медленно, словно переходил вброд реку. Однако шел он уверенно, в то время как Джорджиана дрожала от изнеможения, чувствуя, что еле держится на ногах.

— Да, слышала, и это было подло. Ты подлец. Как ты мог притворяться, будто не догадываешься, что все это значит для нее? Мы все видели, как ты вел себя с ней. Ты не понимаешь…

— Нет, — неожиданно оживился Джеремайя, — это ты не понимаешь. Тебе не предстоит унаследовать изрядное состояние, мисс Эллерс. Ты не… Я не могу… Знаю, наша жизнь кажется тебе такой роскошной, такой чертовски беспечной, но ты представить себе не можешь, какое бремя ответственности лежит на моих плечах. Когда я женюсь, это будет не по любви, даже увлечения не будет… будет лишь расчет. Нельзя вступать в брак с человеком… с человеком безответственным, с человеком, который в любой момент может свалиться пьяный под кустом, с человеком, который не умеет остановиться. Фрэнсис просто мне не годится, Джорджиана. Но ведь… — Он прищурился и, склонив голову набок, с ухмылкой оглядел свою собеседницу. — Но ведь тебе не понять моих затруднений, тебе ведь, как я понимаю, предстоит унаследовать… что? Корову? Корову и слегка потертую баночку с папашиным жевательным табаком?

— Да как ты можешь улыбаться и говорить такие гнусности? — Джорджиана уже не понимала, как ей, Фрэнсис, Аннабель Бейкер, как вообще кому-нибудь мог нравиться этот надменный, напыщенный урод. — Ты… ты конченый мерзавец!

— О, не надо так, Джордж.

Девушка не успела заметить, как Джеремайя подошел к ней совсем близко, почти вплотную. От его дыхания так разило спиртным, что у Джорджианы закружилась голова. Она со страхом осознала, что в оранжерее они совершенно одни и не видны никому снаружи. Теплый влажный воздух вдруг обдал Джорджиану холодом, а Джеремайя меж тем оглядывал девушку с головы до ног, словно видел впервые… и впервые заметил, как откровенно ее платье, как растрепаны волосы и как нетвердо она держится на ногах.

— Не зови меня так, — слабым голосом пробормотала Джорджиана, отступая на шаг и натягивая съехавшую простыню на грудь. — Тебе нельзя меня так звать.

Джеремайя разразился отвратительным скрипучим смехом. От страха и отчаяния у Джорджианы перехватило дыхание — было глупо бежать, было глупо кричать, ведь он ничего не сделал. Он просто был пьян. Вдруг эта неловкая ситуация разрешится сама собой через несколько мгновений?

— Да что на тебе надето такое? Иди сюда, — произнес Джеремайя низким, угрожающим тоном.

Джорджиана сделала еще шаг назад:

— Нет.

— Иди сюда! — резко повторил Джеремайя, и тут Джорджиана бросилась бежать.

Она забыла про платье, и ноги немедленно запутались в подоле. Джорджиана приготовилась к столкновению с землей, но столкновения не последовало — Джеремайя больно ухватил ее за запястья и рывком поставил на ноги. В голове у Джорджианы мелькнула безумная мысль: вдруг он просто хочет помочь? Вдруг это просто недоразумение и сейчас он ее отпустит? Она попыталась отстраниться, но руки Джеремайи сжали девушку словно клещи. Джорджиана окаменела от ужаса. Она поняла, что ждет кого-то, кто вмешался бы, кого-то, кто придет на помощь, как Фрэнсис, которая нечаянно спасла ее от Кристофера в Бастардовом коттедже, но спасителя не было.

Джеремайя притянул девушку к себе и грубо поцеловал. Джорджиана замерла, надеясь, что это отобьет у него желание, но отсутствие взаимности нисколько его не смутило. Одной рукой он продолжал стискивать ее запястье, другой же провел по ее шее, даже не заметив, что от его прикосновения Джорджиана содрогнулась, дошел до ключицы, а потом сжал так, что Джорджиана с ужасом подумала: что, если он разорвет ей кожу и наградит ранами, в точности повторяющими форму кончиков его пальцев?

Рука Джеремайи поползла вниз по ее груди. Джорджиана задохнулась от ярости, почувствовав, как его пальцы проникают под ткань простыни и жадно впиваются в ее тело. Голос в ее голове заверял: этого не может быть, — но боль настаивала: может. Джеремайя потянул за простыню, и Джорджиана догадалась, что он пытается ее снять. Она набрала в грудь воздуха, готовясь закричать, — надо было действовать, надо было предпринять хоть что-то, — но тут внезапно услышала сзади за деревьями какой-то шум. Кто бы это ни был, он направлялся прочь от них, но Джеремайя отвлекся на звук, обернулся, пытаясь разглядеть непрошеного свидетеля, и на мгновение ослабил хватку.

Этого мгновения Джорджиане было достаточно. Подобрав то, что осталось от подола платья, девушка, спотыкаясь, побежала к выходу. Она не ощутила облегчения, даже когда в лицо ударил ночной воздух, и не остановилась, пока не перестала различать запах апельсиновых деревьев. Одна туфля запуталась в траве и слетела. Джорджиана быстро скинула вторую и бежала дальше в одних чулках до тех пор, пока не кончились силы.

Лишь оказавшись достаточно близко от дома, чтобы ее крик могли услышать, и достигнув относительной безопасности, Джорджиана наконец позволила себе отдохнуть. Она тяжело опустилась на землю, оперлась спиной о невысокую каменную изгородь, переводя дыхание и судорожно всхлипывая.

Джеремайя, похоже, не стал ее преследовать. Джорджиана не видела его — ни в дверях оранжереи, ни на лужайке, — и нужды спасаться сейчас не было. Джорджиана с трудом могла представить, чтобы Джеремайя стал гнаться за ней, хватать ее на глазах у всех… Его так все уважали, так любили. Возможно, гости просто смотрели бы, ничего не говоря, как он ее куда-то утаскивает.

От этой — пусть безумной — фантазии у Джорджианы похолодело внутри. Пошатываясь, она поднялась на ноги. Если бы только накануне она попросила тетю прислать за ней вечером карету! Грудь больно сдавило, желудок скрутило жгучей, невыносимой болью, казалось, Джорджиану вот-вот стошнит. Она изо всех сил старалась дышать ровно, но лишь хватала ртом воздух, как утопающая.

Она снова вспомнила о Сесилии и ее экипаже. От одной мысли о том, чтобы продолжить поиски подруги, на Джорджиану накатила страшная усталость, однако она хотела оказаться как можно дальше от Джеремайи Рассела. Джорджиана догадывалась, что спустя какое-то время ее охватит чудовищная ярость, она чувствовала, как эта ярость дремлет, свернувшись в клубок, где-то глубоко внутри нее, пока что недосягаемая, но сейчас, когда ее главный страх начинал утихать, ею безраздельно владели лишь изнеможение и дурнота.

Она была по горло сыта этим праздником и гостями. Довольно! Она больше не в силах была выносить пьяных людей, безумные разговоры и вино. Она хотела домой, в постель, забыться под убаюкивающий храп мистера Бёртона за стеной.

Было странно чувствовать себя в ловушке, находясь в имении площадью восемьсот акров. Джорджиана шла, то и дело оглядываясь через плечо, как безумная, боясь услышать приближающиеся шаги, увидеть зловещую тень, но вместо тени увидела Фрэнсис.

Та стояла вдалеке, на краю лужайки, что не так давно служила импровизированным полем боя, и смотрела на поросшие травой склоны, что вели к озеру. Это, несомненно, была Фрэнсис — луна высвечивала изящные очертания ее фигурки в ослепительно-белом платье.

На мгновение Джорджиане захотелось подойти к ней. Не для того, чтобы попытаться склеить обломки их дружбы извинениями, доказательствами, объяснениями… вконец обессилевшая Джорджиана даже не представляла, как начать такой разговор. Просто она подозревала: Фрэнсис — единственная, кто сумеет ее понять. Джорджиана вспомнила, какое жуткое лицо было у подруги тогда, в коттедже, когда они с Джонатаном прибежали к ней на помощь, и в тот же миг ее посетило мрачное озарение. Джорджиана поняла, что сделал Джеремайя.

Ее плечи поникли. Теперь Джорджиана знала, что этой ночью она не найдет нужных слов, чтобы поговорить с Фрэнсис. Ее запястье распухло и покраснело, шея саднила в том месте, где Джеремайя ее сжал. Но всем этим придется заняться утром. Когда появятся силы.

— Вы выглядите ужасно.

Голос прервал размышления Джорджианы. Она обернулась и увидела лорда Хэвертона, облаченного в новый великолепный костюм из покрытых позолотой свежих листьев. Лорд Хэвертон не укорял ее, не издевался — просто констатировал факт.

— Да, — ответила девушка, понимая, что это звучит как признание окончательного поражения.

— Вам не весело, — добавил лорд Хэвертон. Это был не вопрос.

— Ну… не слишком весело, — кивнула Джорджиана, подозревая, что ее реплика достойна звания величайшего преуменьшения века.

— Тогда вам нужно домой. Праздник для вас закончился.

Джорджиана слабо улыбнулась:

— У меня нет кареты. И я не могу найти своих друзей.

Лорд Хэвертон смерил ее изучающим взглядом.

— Зато у меня есть карета. Только прошу вас ее вернуть — она мне очень дорога. И кучер тоже очень дорог.

Вне себя от радости, Джорджиана неловко шагнула к мужчине и обняла его, но тут же, поняв, что, похоже, переступила черту, отшатнулась и принялась извиняться. Лорд Хэвертон лишь ласково потрепал ее по голове, точно шаловливую собаку, и показал, где искать карету.

Красавец кучер не стал ни о чем расспрашивать и даже не вытаращил глаза, когда в роскошно отделанный белый экипаж уселась девушка, выглядящая так, словно только что выбралась из собственной могилы. Он просто осведомился, где Джорджиана живет, и щелкнул кнутом.

Джорджиана была несказанно благодарна ему за это скромное проявление доброты и за немногословность. Она откинулась на подушки и закрыла глаза, счастливая от того, что самая кошмарная ночь в ее жизни вот-вот останется позади.

Глава 25

Джорджиана приехала домой, когда дядя и тетя давно уже легли спать, а на следующее утро проснулась с резью в животе и совершенно разбитая после череды бессвязных кошмаров. Перед глазами стояли Фрэнсис с трясущимися руками в спальне в Бастардовом коттедже, Джеремайя, ухмыляющийся в полумраке, Бетти, преданная, обманутая и отравленная, истерически всхлипывающая на руках уносящих ее в дом добрых самаритян.

Солнце еще только поднималось над горизонтом, но даже его нежный розовый отсвет был для Джорджианы мучителен. Она быстро и тихо оделась, а затем спустилась и шепотом, чтобы тетя не проснулась и не запретила, велела запрягать лошадей.

Джорджиана не знала человека, который заслуживал бы жестокого обращения меньше, чем мисс Уолтерс. Мысли в голове все еще путались, но одно она понимала ясно: если она хочет снова привести свою жизнь в порядок, начать нужно с Бетти.

Дом Уолтерсов, к удивлению Джорджианы, оказался красив — изящный и ухоженный, не слишком большой, но и не слишком маленький. Из сада доносился густой сладкий аромат цветов. Сам сад выглядел довольно старым, но отнюдь не запущенным. Миссис Уолтерс жила еще дальше от города, чем Бёртоны, земли у нее было с избытком, и она прекрасно о ней заботилась.

Улыбчивая горничная отправилась сообщить хозяевам о гостье, а снедаемая волнением Джорджиана осталась ждать в прохладной опрятной гостиной. С верхнего этажа спустился мужчина с большой кожаной сумкой. Заметив Джорджиану, он коротко кивнул ей, и она с содроганием поняла, что это, должно быть, доктор. Наконец на лестнице раздались шаги, и вскоре в гостиную вошла миссис Уолтерс, держа под руку Бетти. Последняя была бледна, но выглядела гораздо живее, чем опасалась Джорджиана. Вслед за бабушкой и внучкой в гостиную вбежала лохматая собачка, встревоженно поглядывающая то на гостью, то на хозяек.

— Доброе утро, мисс Эллерс. Пройдемте в сад. — Голос у Бетти был чудовищно усталый, однако в нем звучала твердость, какой Джорджиана прежде не замечала. — Мы справимся, бабушка.

Бетти взяла Джорджиану под руку, и они не спеша проследовали в сад, где устроились на скамье в окружении множества розовых кустов, усыпанных цветками самых разных форм и оттенков.

С минуту девушки молчали, слушая птичий щебет и жужжание сонных пчел, но потом Джорджиана не выдержала:

— Вы прекрасно выглядите, Бетти… насколько это, разумеется, возможно после такой ночи… — Голос ее дрожал. — Вот, я принесла вам кружева — миссис Бёртон берегла их для меня, — и «собачьих роз», и жимолости из нашего сада, и сладкой наливки… только я не знаю, что принято дарить в знак извинения человеку, которого ты отравил. Но поверьте, мне ужасно, невыносимо стыдно, Бетти. Это была случайность. Точнее, не совсем случайность, конечно, но у меня не было злого умысла. Фрэнсис кое-что подлила вам в джин, и я не догадывалась, что она зайдет так далеко, точнее, должна была догадаться, должна была сообразить, но… не догадалась. — Джорджиана не знала, что говорить дальше.

Бетти задумчиво посмотрела на нее:

— Знаете, это было ужасно. Я никогда еще не чувствовала такого — когда разум отделяется от тела, — мрачно сказала она, и Джорджиана, поморщившись, кивнула. — После того как слабость и тошнота прошли, я ощутила изрядное воодушевление, и, когда прибыла карета, я уже уверилась в том, что я настоящая фея, нимфа, да и Солсбери — милая пара, они мне очень помогли, хотя были вынуждены меня ловить, потому что я носилась по комнатам, заявляя, что «творю волшебство». — Джорджиана снова кивнула, изо всех сил стараясь сохранить серьезное выражение лица. — Домой я приехала уже совсем больная. Меня даже стошнило на бабушкиного денди-динмонт-терьера.

Джорджиана испугалась, что сейчас рассмеется и оскорбит чувства Бетти. К ее облегчению, Бетти рассмеялась первой.

— Простите меня, Бетти, я понимаю, что смешного тут мало, — сказала Джорджиана, пытаясь взять себя в руки.

— Нет-нет, — добродушно возразила Бетти, — это и вправду очень смешно. Когда все случилось, бедняжка посмотрел на меня, развернулся, и его тоже стошнило. Прямо на коврик.

Девушки тихо захихикали, но потом Джорджиана вновь погрустнела:

— Я забыла, что мы условились встретиться, Бетти. Я забыла о том, что обещала вам, а потом вместо того, чтобы должным образом извиниться, ужасно вам нагрубила. Я знаю, что вы всегда стремитесь прощать людей, однако мое поведение было поистине непростительным, и никто не осудит вас, если вы решите больше никогда со мной не разговаривать. Но если вы позволите, я искуплю свою вину.

Вздохнув, Бетти наклонилась к Джорджиане и погладила ее по руке:

— Не могу сказать, что я уже обо всем забыла, потому что я не забыла, но хоть я все и помню, сегодня у меня нет никаких сил злиться. Думаю, вам повезло, что этой ночью я глаз не сомкнула, но думаю, я могу дать вам еще один шанс. И к тому же мне еще никто не дарил «собачьих роз».

На душе у Джорджианы стало чуть легче — доброта Бетти действовала на нее, словно целебный бальзам, хотя Джорджиана и понимала, что не заслуживает ее.

— Спасибо, Бетти. От всей души спасибо. Простите, что так вышло с Фрэнсис… она совершила отвратительный поступок, хотя нет смысла притворяться, что виновата была лишь она. Я повела себя так же отвратительно. Господи, как бы мне хотелось повернуть время назад и остаться дома, не ездить на этот проклятый бал. Это был сущий кошмар с первой минуты и до последней.

— Она… она иногда такая дрянь, правда? — спросила Бетти.

То, с каким трудом она подыскала бранное слово для человека, по сути отравившего ее, заставило Джорджиану испытать сильнейший приступ нежности.

— Ну, что же… как и я, — горько заметила она.

Бетти улыбнулась:

— Могу я полюбопытствовать, что за кошмарные события испортили вам остаток вечера?

Джорджиана хотела вновь уйти от ответа — говорить о себе здесь и сейчас казалось неправильным. Но добрые глаза Бетти, уютный сад или, может быть, внезапное осознание того факта, что Бетти и ее бабушка не собираются бежать к констеблю и обвинять Джорджиану в попытке убийства, действовали столь умиротворяюще, что она сама не заметила, как принялась рассказывать.

Бетти оказалась достойной слушательницей и ахала во всех нужных местах, особенно когда Джорджиана добралась до поцелуя с Томасом — правда, эту сцену она пересказала в самых общих чертах, опасаясь, как бы душевное потрясение не отправило мисс Уолтерс обратно в постель. Джорджиана намеренно опустила подробности того, что произошло между Фрэнсис и Джеремайей, и немного замялась, дойдя со своей встречи с ним в оранжерее.

— Подозреваю, никто из гостей не поверил бы мне, но я зашла туда в поисках Сесилии, я не договаривалась с ним о встрече или о чем-то в этом роде. Он был настолько пьян, Бетти, настолько… Что ж… Скажем так: на него выпитое подействовало иначе, чем на вас. Он бы не отпустил меня. — Джорджиана коснулась рукой запястья, хотя следов уже не было заметно. — Он поцеловал меня и пытался… думаю, он зашел бы гораздо дальше, если бы ему не помешали.

В горле Джорджианы стоял огромный удушающий ком, но она все же не стала плакать.

— О Джорджиана, какой ужас! Он скотина. Просто скотина, — пробормотала пораженная Бетти. — Будь я… в общем, будь я мужчиной, я бы заколола его!

Джорджиана слабо рассмеялась:

— Прямо-таки закололи бы, Бетти?

— Ну… нет, наверное, не заколола бы, потому что в тюрьму мне не очень-то хочется. Бабушка говорит, там дают мыться лишь раз в месяц, да и то без мыла! Но, ей-богу, я бы ему точно высказала все, что о нем думаю.

— Вот в этом я не сомневаюсь, — улыбнулась Джорджиана.

Она поняла, почему ей нравится Бетти — с ней ни о чем не нужно волноваться, на нее не надо постоянно производить впечатление, — и почувствовала себя дурным человеком. Но с другой стороны, может быть, это и хорошо, когда тебе так спокойно рядом с кем-то? Может быть, это означает, что рядом с тобой — настоящий друг.

— Честно говоря, Бетти, я пребываю в полной растерянности относительно того, что мне теперь делать.

— Думаю — если вы любезно позволите мне дать небольшой совет, — думаю, честность — лучшая политика, мисс Эллерс. Расскажите мистеру Хаксли, как все было на самом деле, расскажите ему о своих чувствах. Продолжать ли дружбу с мисс Кэмпбелл — решать только вам, хотя, должна признаться, будь моя воля, я бы отправила ее в тюрьму без мыла и без друзей, — выпалив это, Бетти замолчала и задумалась. — Хотя нет, это, наверное, слишком жестоко, пусть у нее будет парочка подруг-преступниц, в заключении ведь, как я понимаю, заводят друзей на всю жизнь, так что ей будет приятно…

— Вы совершенно правы, Бетти, — перебила Джорджиана, пока Бетти не увлеклась. — Я должна все исправить. Остается лишь надеяться, что я не испортила все окончательно и не останусь здесь совсем без друзей.

Бетти снова погладила ее по руке и улыбнулась:

— Ну, как бы все ни обернулось, у вас есть я, Джорджиана. Может быть, я не такая забавная, как остальные, зато хорошо играю в карты, и пока еще ни одна партия в «мушку» у меня не завершалась визитом доктора.

Когда Джорджиана вернулась домой, был почти полдень; небо, еще недавно ясное, затянули облака, начал накрапывать дождь. Согнувшись в три погибели, чтобы не промокнуть, Джорджиана бросилась к двери.

Она не успела взяться за ручку, как дверь открыли изнутри.

На пороге, прощаясь с хозяевами, стояла разодетая Фрэнсис. Повернувшись, она одарила Джорджиану ослепительной улыбкой, ответом был полный недоумения взгляд.

— Фрэнсис? Ты? Меня не было дома, но если ты хочешь поговорить…

— О, не беспокойся, Джордж, я чудесно проболтала все утро. Язык уже еле шевелится. Уступаю тебе место.

Кивнув Джорджиане на прощание, улыбаясь все так же пугающе-безмятежно, Фрэнсис неспешно направилась прочь по садовой дорожке. Карета мисс Кэмпбелл подъехала секунда в секунду.

Окончательно сбитая с толку словами Фрэнсис, Джорджиана поспешила зайти в дом, она сняла шляпку, начала стягивать перчатки:

— Миссис Бёртон, я…

В комнатах кто-то прокашлялся. Повернувшись на звук, потрясенная Джорджиана чуть не уронила перчатки на пол.

В дверном проеме виднелась миссис Бёртон, неловко застывшая у обеденного стола. А за столом, уставившись на Джорджиану, сидели с прямыми спинами и нетронутыми чашками чая не кто иные, как ее отец и мать.

— Но вы… Что вы здесь делаете? — На миг Джорджиане показалось, что время остановилось.

Она никак не могла уяснить, что здесь понадобилось ее родителям. Она давно перестала даже вспоминать о них. То, что они расположились за тем самым столом, за которым она завтракала вот уже три месяца, казалось бессмыслицей.

— Джорджиана, твои родители собрались в Лондон, чтобы уладить кое-какие дела, вот я и написала им, — пояснила миссис Бёртон, скручивая в руках салфетку, — попросила навестить тебя, ведь я видела, как ты скучаешь, и они решили сделать остановку в пути… и вот они здесь.

Мистер Эллерс — весь в коричневом, с аккуратными усами в тон — выглядел грозно. У миссис Эллерс — Джорджиана подозревала, что именно так она сама будет выглядеть в двадцать пять, — в безупречной прическе серебрились новые седые волоски, а на лице застыло крайне изможденное выражение. Даже если морской воздух и пошел ей на пользу, никаких признаков улучшения настроения на ее бледном лице заметно не было.

— Да, и вот мы здесь, — процедил сквозь зубы отец.

— Я не понимаю. Фрэнсис была здесь? И вы…

— На твоем месте я бы придержал язык! — отрезал отец.

Джорджиана отшатнулась чуть ли не на фут.

— Сядь.

Джорджиана повиновалась, чувствуя, как в желудке набухает страшная тяжесть, способная утянуть ее сквозь щель между досками пола.

— Твоя подруга мисс Кэмпбелл только что сообщила нам о твоем абсолютно неприемлемом поведении. Она рассказала, что ты была вовлечена… вовлечена… — От ярости отец с трудом выговаривал слова.

— Вовлечена во что? — полушепотом спросила Джорджиана, судорожно пытаясь понять, что происходит.

Вне всякого сомнения, в последнее время она была вовлечена во множество занятий, которые ее родные никак не могли одобрить, но неужели Фрэнсис стала бы приезжать к Бёртонам, чтобы поболтать с ее родителями о ее пьянстве? Тем более что именно Фрэнсис обычно и разливала спиртное по бокалам.

— Ты была вовлечена в связь, Джорджиана! — вскричала мать, скривившись на роковом слове.

От изумления Джорджиана на мгновение лишилась дара речи. Последним, что она ожидала услышать от миссис Эллерс после столь долгой разлуки, были крики про «связь». Еще никогда на ее памяти родители не выражали свои чувства так бурно. Джорджиана бросила испуганный взгляд на миссис Бёртон, но та отвела глаза.

— Ни в какую связь я не была вовлечена! — выкрикнула, распаляясь, Джорджиана: мать заразила ее своим гневом.

— Мисс Кэмпбелл была весьма удручена и долго не могла решить, рассказывать нам все или не рассказывать, и должен признаться, я благодарю Бога за ее откровенность. — Отец хлопнул рукой по столу так, что чашки испуганно задребезжали. — Ты отбилась от рук Джорджиана. И мы положим этому конец.

— Я не понимаю… — Джорджиана переводила умоляющий взгляд с отца на мать. — В чем именно меня обвиняют?

— Мисс Кэмпбелл рассказала, что ты забавлялась с мужчиной, — тихо проговорила миссис Бёртон. — Ты врала нам, Джорджиана, врала мне о том, что на праздниках за вами приглядывают, врала о том, куда ты ездишь, притворялась, что к Кэмпбеллам, а на самом деле ездила к девчонке Вудли и ее дружку…

В голосе тети звучало обвинение. Джорджиана почувствовала, как маленький кусочек откололся от ее сердца.

— Миссис Бёртон, пожалуйста, я уверяю…

— Хватит! Ни слова больше! — отрезала мать. — Мисс Кэмп белл сказала, что должна была обручиться с мистером Расселом… Подумать только, как ты могла так поступить с той, кого называла своей подругой? Она сказала, ты заигрывала с ним, вела себя совершенно неприлично… и вы с ним… Господи, Джорджиана! Ты навлекла позор на всех нас.

Джорджиана все еще пыталась осмыслить услышанное — заигрывала с Джеремайей? Спала с Джеремайей? Что могло подвигнуть Фрэнсис на такие выдумки?

— С мистером Расселом? — Девушка повернулась к тете. — Миссис Бёртон, прошу вас, я признаю, что я проводила время в обществе, которое вы, возможно, не одобрили бы… и я действительно бывала на праздниках, где гости развлекались несколько неподобающим образом… но я никогда не вступала с мистером Расселом в такие отношения и…

— Не отпирайся, Джорджиана, — строго прервал ее мистер Эллерс. — Мисс Кэмпбелл рассказала, что ты уединилась с ним в каком-то коттедже, где за вами никто не присматривал, потому что ее родители были в отъезде. Она была уверена, что твоей тете об этом известно. Она утверждает: ты более чем ясно дала ей понять, что поднялась с мистером Расселом наверх и совершила с ним нечто отвратительное.

— В коттедже? Это была Фрэнсис, отец. Это была Фрэнсис! Я нисколько не удивилась бы, пожелай она сохранить это в тайне, но зачем обвинять в этом меня?

— Она сказала, что пыталась помочь тебе, даже пыталась простить тебя, но то, что ты совершила, непростительно, Джорджиана, — покачав головой, заявила мать. — Она утверждает, что видела, как прошлой ночью ты целовалась с этим мистером Расселом, и это после всего, что она для тебя сделала.

— Джорджиана, она сказала, что ты пыталась навредить мисс Уолтерс, — печально добавила миссис Бёртон. — Она сказала, ты что-то подлила ей в стакан… просто по злобе.

Мать говорила что-то еще, но Джорджиана ее не слышала — странный звон в ушах заглушил все звуки. Все внезапно прояснилось. Ну конечно. Конечно. Это Фрэнсис была в оранжерее. Она видела, что Джеремайя делал с Джорджианой. Видела, как он грубо хватал ее, как тесно прижимался к ней в жаркой полутьме, и истолковала это по-своему. Как бы зла ни была сейчас Джорджиана, она могла понять подругу… и не могла не отдать ей должное. Сама она ни за что не сумела бы измыслить столь изощренной мести.

— Я не буду винить свою сестру, — сухо сказала миссис Эллерс. — Я никогда бы не подумала, что ты на такое способна, Джорджиана, иначе я приложила бы все старания, чтобы оградить тебя от беды. Но я надеюсь, еще не все потеряно. Собирайся немедленно. Уверена, орден Святой Лукии приютит тебя, пока мы не придумаем, что делать дальше.

«Орден Святой Лукии» — это подозрительно походило на монастырь. И этот факт не под силу было заглушить никакому шуму в голове.

— Нет, — тихо сказала Джорджиана.

Отец покачал головой:

— Все уже решено.

— Нет! Нет! Я не поеду, отец. Я виновата в том, что была недальновидна, я виновата в том, что врала… я врала вам, тетя, и мне невыносимо стыдно, вы не заслужили такого… но во всем остальном я невиновна. Я не занималась прелюбодейством. Я не подливала яд Бетти Уолтерс. Даже Бетти в это не верит. Я только что говорила с ней, и она была сама доброта. И вы никуда меня не отошлете — я не позволю!

— Может быть… — обратилась миссис Бёртон к сестре сдавленным от слез голосом, — может быть, стоит дать Джорджиане еще один шанс…

— Нет. — Миссис Эллерс встала из-за стола. — От твоей репутации ничего не осталось, Джорджиана. И нашу репутацию постигнет та же судьба. Мы должны действовать в интересах семьи. Что нам с тобой теперь делать? Как мы будем выдавать тебя замуж? Кто захочет взять тебя в жены?

— Ах, откуда же мне знать! — как безумная, выкрикнула Джорджиана, вскакивая со стула. Теперь она сравнялась с матерью — и ростом, и яростью. — Раньше вы что-то не стремились уделять мне внимание, к чему теперь эти хлопоты? Нельзя пренебрегать дочерью, пока она ведет себя тише воды ниже травы и слушается вас беспрекословно, и начинать изображать из себя родителей, стоит ей начать наконец жить своей жизнью. Если вы хотите лишь оправдания своих инвестиций, почему бы не отвезти меня в порт и не продать заезжему пирату? Пираты наверняка имеют не меньше пяти тысяч годового дохода, пусть и добытого грабежами!

— Здесь не над чем смеяться, Джорджиана. — Мистер Эллерс поднялся со своего места, и теперь все они стояли вокруг стола. — Сейчас ты поедешь с нами, и без глупостей… Куда это ты собралась?

Но Джорджианы уже не было в столовой. Было ясно, что никакие ее слова не убедят родителей, да ей уже и не хотелось их ни в чем убеждать. Лишь одно ее печалило — лицо миссис Бёртон в момент ее побега. Тетя была единственной в комнате, кто заслуживал извинений… и правды.

Следовало торопиться, но о карете, разумеется, не могло быть и речи. Джорджиана лихорадочно думала, куда ей направиться, и перед глазами возник дом Бетти. Ничего, что до него самое меньшее восемь миль по сельской местности. Бетти знает, как все было на самом деле, она поможет Джорджиане восстановить ее доброе имя. У Бетти можно спрятаться. Даже если миссис Бёртон сразу же направит родителей к Уолтерсам, им придется выслушать Джорджиану, да и Бетти будет рядом, и тогда они, может быть, начнут что-то понимать.

Дождь лил все сильнее, но выбора у Джорджианы не было. Пригнув голову, она побежала к дому Уолтерсов, не жалея усталых ног.

Глава 26

Определить, в какой стороне северо-в осток, нетрудно, когда стоишь у себя в саду, но после двух часов ходьбы под проливным дождем Джорджиана не смогла бы найти даже берега у лужи, и, увы, как раз в луже она и стояла по самые щиколотки. Платье прилипло к телу, волосы превратились в кучу мокрых щупалец, которые приходилось постоянно убирать с лица, чтобы хоть что-то видеть. Если бы Джорджиана пошла по дороге, то рано или поздно куда-нибудь добралась бы, но в приступе паники она неосмотрительно решила выбрать более короткий путь, позволяющий выиграть время и избежать преследования. Джорджиане приходилось гулять по лесам и лугам рядом с домом Бёртонов, там она знала множество удобных тропинок, но здесь, вдали от человеческого жилья, куда ни кинь взгляд, лишь вздымались холмами вересковые пустоши.

Не самое воодушевляющее зрелище.

Дождь, который Джорджиана посчитала скоротечным летним ливнем, и не думал утихать. Злость и обида, что гнали ее вперед первые двадцать минут, обернулись безнадежным отчаянием, стоило ей понять, что бежать она уже не в силах. Теперь Джорджиана брела по грязи, с нарастающей тревогой подозревая, что совершила ужасную ошибку. И главное — пора было признать, что она не имеет ни малейшего представления, где оказалась.

Пару раз девушке удалось разглядеть меж тучами слабый проблеск солнца и сориентироваться по нему, но, если вдуматься, Джорджиана не была абсолютно уверена, что дом Бетти находится на северо-востоке. Его определенно следовало искать в восточном — или околовосточном — направлении, но Джорджиана быстро осознала, что для осуществления одиночного путешествия под дождем этих следопытских знаний недостаточно. Она рассчитывала на стремительный побег, надеялась, что к этому времени уже будет с Бетти и все прояснится. Вместо этого она окончательно и бесповоротно заблудилась на пустошах.

Теперь оставалось лишь идти вперед и занимать себя только мыслями.

Джорджиана понимала, почему Фрэнсис так разозлилась. Она могла лишь представить, как все выглядело, с точки зрения подруги, и каким вероломством показалось ей увиденное. Возможно, Фрэнсис и перегнула палку, отправившись к миссис Бёртон, даже не потребовав у Джорджианы объяснений, и попытавшись разрушить ее жизнь при помощи лжи и клеветнических обвинений, да еще и перед ее родителями, но ее терзала обида, страшная обида. Джорджиана всем сердцем надеялась, что сможет увидеться с подругой, все разъяснить, рассказать о том, как ей открылась подлинная сущность Джеремайи и чего это стоило.

Родители не могли придумать худшего момента, чтобы заглянуть на чашечку чаю.

Джорджиана решила не огорчаться из-за того, что не оправдала их ожиданий. С огромным облегчением она призналась себе в том, что, говоря по правде, это они долгие годы обманывали ее ожидания, и, отплатив им той же монетой, она лишь восстановила справедливость. За одно лето Бёртоны сумели сделать для Джорджианы больше, чем отец и мать за всю свою жизнь, и именно о миссис Бёртон думала сейчас Джорджиана — о том, как тетя застыла в углу столовой, потрясенная, безутешная.

А родители пусть катятся ко всем чертям.

Если она доберется до дома Уолтерсов, Бетти расскажет миссис Бёртон, что произошло на балу. Даже если родители твердо уверились в том, что Джорджиану нужно запереть в монастыре, дядя и тетя будут знать правду и, возможно, сумеют убедить их не поступать с дочерью по средневековым обычаям. Джорджиана со стыдом подумала, что, если она хочет помириться с миссис Бёртон, придется быть с ней почти безупречно честной и только надеяться, что легкое пьянство и курение — и недозволенные поцелуи, если Джорджиана осмелится в этом признаться, — тетя сочтет деяниями менее ужасающими, чем блуд и попытка убийства.

От мыслей о тех самых недозволенных поцелуях Джорджиана должна была бы воспрять духом, однако вместо этого она ощутила лишь прикосновение ледяных пальцев тревоги и сожаления. Все смешалось: запах апельсинов, рука Томаса нежно касается ее подбородка, лицо Томаса, смотрящего на упавшую Бетти, пальцы Джеремайи все больнее и больнее впиваются в ее кожу… Джорджиана хотела рассказать Томасу, что произошло на балу, раскрыть всю правду без утайки, но это означало, что придется рассказать и о Джеремайе. Чего ей стоило поведать об этом даже Бетти…

«Я чудовищно запуталась», — в отчаянии подумала Джорджиана.

Всего три коротких месяца назад она преисполнилась бы восторга и ужаса, узнав, что предстоит ей этим летом. Теперь же, посреди вересковой пустоши, располагая бесконечным запасом пространства и времени, чтобы обдумать, как она дошла до такой жизни, Джорджиана наконец осознала, что натворила. Она была плохой подругой Бетти, которая лишь нуждалась в компании. Она была плохой подругой Фрэнсис — да, мисс Кэмпбелл вела себя не лучшим образом, но она тоже нуждалась в утешении, в поддержке, и Джорджиана бросила ее в самый тяжелый час. Фрэнсис была права — Джорджиане действительно, пусть на несколько мгновений, случалось воображать, как она становится важной особой. Она представляла, как осенью будет вращаться в лондонском обществе, там ее ждет грандиозный успех, и никто даже не вспомнит, что ей там не место. Она представляла, как власть и влияние сами поплывут к ней в руки. Какими смехотворными казались сейчас эти мечты. Джорджиана никогда не сумела бы стать второй Фрэнсис Кэмпбелл, научиться так искусно лгать и плести интриги, даже несмотря на свое умение бросать подруг на балу.

Все, что Томас сказал о ней, было ужасной правдой — от первого до последнего слова!

Пользы от подобного самокопания конечно же не было никакой, если Джорджиане предстояло погибнуть на пустошах вследствие дождя и острой нехватки здравого смысла. От одной мысли о том, как тяжело будет все исправить, было впору сдаться, рухнуть лицом в траву, чтобы не подняться уже никогда, но Джорджиана стиснула зубы и с упорством солдата на марше побрела вперед, не имея ни малейшего понятия, куда направляется, но питая слабую надежду, что в общем и целом она идет правильно.

Когда начали сверкать молнии, Джорджиана уже почти добралась до небольшой рощицы. Деревья скрипели, пытаясь удержаться на крепчающем ветру, и раскачивались, словно под ударами невидимого противника. Вместе с молниями пришел гром — прокатился по темному небу, казалось, над самой головой у Джорджианы, заставив ее ахнуть. Джорджиана точно помнила, что во время грозы опасно возвышаться посреди местности, однако прятаться под чем-либо, возвышающимся посреди местности, скорее всего, тоже весьма опасно, и она с подозрением посмотрела на еще недавно казавшиеся спасительными деревья. И решила довериться им, рассудив, что в противном случае утонет. Сев на корень, который был чуть менее мокрым, чем остальные, девушка распрямила гудящие от усталости ноги и стала ждать, когда непогода пройдет. Джорджиана вдыхала запахи мха и влажной земли, наслаждаясь относительным спокойствием после нескольких часов сражения с завывающим ветром, грозившим вырвать последнее дыхание из ее легких. Гром все гремел, дождь лил, не переставая, однако в воздухе висела густая, липкая летняя жара, и даже насквозь промокшее платье не помешало Джорджиане задремать, приклонив голову на жесткую подушку из коры и чувствуя, что ее запас физических и душевных сил исчерпан окончательно.

Она проснулась в панике, когда оглушительный раскат грома словно всколыхнул под ней землю. Открыв глаза, Джорджиана увидела в небе новые молнии — не так далеко от ее убежища. Снова прогремел гром. Джорджиана поежилась — воздух стал заметно прохладнее — и с ужасом осознала, что вокруг стемнело.

Невероятно, но лишь сейчас девушке пришло в голову, что она в нешуточной опасности — если она не сумела найти дорогу при свете дня, как это удастся ей ночью? И как ее смогут найти, если она сама не знает, где находится? Теперь Джорджиане оставалось только горестно сидеть под деревьями, ожидая рассвета и изо всех сил надеясь, что она правильно помнит — волков в Англии не осталось. Будь у нее силы, она бы заплакала. «Довольно сентиментальный способ встретить свою судьбу», — подумала Джорджиана. В конце концов, ей всегда хотелось сыграть главную роль в какой-нибудь грандиозной, захватывающей пьесе.

Но все же не с таким финалом.

Она пребывала где-то между сном и явью, когда услышала странный звук, исходивший, похоже, не из мира грез. Звук становился все громче. Поняв наконец, что это такое, Джорджиана расцарапала руки о шершавые корни, спеша скорее подняться на ноги. Рассвет только начинал заниматься, и в сказочном розовом сумраке по пустоши прямо к ней скакал легким галопом гнедой конь. Ноги его были забрызганы грязью, а к его шее пригнулся всадник.

Джорджиана подняла ослабевшие руки и попыталась закричать, но голос замер в горле. К счастью, всадник не нуждался в приглашении. Он остановился перед деревьями, быстро и ловко соскочил с коня и снял закрывавшую лицо шляпу. — Ох! — Ничего умнее Джорджиана сказать не смогла. — Ох! До чего невероятно… невероятно нелепо встретить тебя здесь.

Это был Томас Хаксли, насквозь промокший, в грязи с ног до головы, и на лице у него застыло выражение столь мучительной тревоги, что все те жалкие остатки мужества, которые Джорджиане удалось сохранить до этого момента, немедленно покинули ее. Она набрала в грудь воздуха, готовясь сказать какую-нибудь глупость (может быть: «И часто ты тут прогуливаешься?»), но вместо этого разразилась жуткими, оглушительными, вне всякого сомнения, безобразными рыданиями.

Томас шагнул к ней, распахнув объятия, и Джорджиана упала в них, дрожа от холода, усталости и внезапного облегчения.

Томас долго, очень долго не отпускал девушку, а отпустив, снял свой перепачканный сюртук и бережно накинул ей на плечи. Закутавшись поплотнее, Джорджиана вернулась к деревьям и снова опустилась на сплетенные корни. Подрагивая, она ждала, пока Томас позаботится о своей лошади.

Каждое мгновение, проведенное без его прикосновений, теперь казалось страшной мукой, и, когда Томас сел рядом с ней, Джорджиана молча протянула к нему трепещущую руку. И чуть не умерла от счастья, ощутив, как его теплые под тканью перчатки пальцы переплетаются с ее пальцами. Она взглянула в глаза Томаса, и на секунду все трудности словно разрешились сами собой: как просто, как хорошо и приятно просто сидеть вот так, держать его за руку и встречать рассвет. Каким бы грязным ни был Томас, Джорджиана понимала, что по сравнению с ним выглядит как садовая скульптура, изъеденная плесенью. Внезапно смутившись, Джорджиана отвернулась, и Томас, словно прочитав ее мысли, предложил ей свой платок — вытереть раскрасневшееся, залитое слезами лицо.

— Как?.. Как ты сумел меня найти? — спросила девушка, успокоившись и смахнув с носа особо привлекательную соплю.

— Это единственная роща на много миль вокруг. По правде сказать, ты сидела под единственным заметным ориентиром в этой местности. Труднее было бы тебя не найти.

— Ах да, точно, — пробормотала Джорджиана. — Но… как ты здесь оказался?

— Миссис Бёртон, увы, пришла к заключению, что тебе грозит смерть. Утром я заглянул к мисс Уолтерс справиться о ее здоровье и застал там твою тетю и двух людей, назвавшихся твоими родителями, они заявили, что ты пропала несколько часов назад, и они отправились к Уолтерсам, чтобы проверить, не у них ли ты. Бетти и твоя тетя были… в совершенной истерике. — Воспоминание заставило Томаса болезненно скривиться, но мгновение спустя он стал серьезным. — Тебе сказочно повезло иметь такую добросердечную подругу, как Бетти Уолтерс.

— Я знаю, — вздохнула Джорджиана. — Я ужасно обошлась с ней, Томас. Я сознаю это. Я попросила у нее прощения, но этого мало — я буду словами и делами доказывать свое раскаяние, пока она не станет мне доверять. Тогда, на балу, ты был прав. Бетти Уолтерс — настоящий друг, а я повела себя как законченная мерзавка. Я проявила непростительную слабость духа. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы такого больше не повторилось, потому что… не таким человеком я хочу быть.

— Ну что же… — Томас вздохнул и слабо улыбнулся, словно не понимая, как он мог польститься на такую идиотку. — Рад это слышать. Я совсем недавно принял решение полюбить тебя всем сердцем, и было бы досадно отменять его так скоро.

От облегчения у Джорджианы снова потекли слезы. Сморгнув их, она улыбнулась дрожащими губами:

— Я не могу… не могу винить тебя за то, что ты плохо думал обо мне. Я наделала столько ужасных ошибок. А они… а миссис Бёртон сильно рассердилась?

— Нет, она была лишь… встревожена, — ответил Томас. — Мы все были встревожены.

— А мои родители? — спросила Джорджиана и еще до того, как Томас ответил, догадалась обо всем по его нахмуренному лбу.

— М-м… да. Пожалуй. Они выглядели немного рассерженными.

— Я вовсе не пыталась… не знаю… свести счеты с жизнью или что-то вроде того, — робко сказала Джорджиана. — Я просто оказалась в затруднительном положении и не знала, что делать. Собственно говоря, я направлялась к Бетти, но я… Ладно. Я не очень хорошо определяю стороны света.

— Как думаешь, где ты сейчас? — спросил Томас, и Джорджиана огляделась вокруг, словно сегодня пустоши могли дать ей ответ, которого не дали вчера.

— Ну… милях в пяти на северо-восток от дома Бёртонов? — с надеждой предположила она.

Томас рассмеялся, но без злорадства:

— Ты всего в двух милях от дома. Ты заплутала. И могла бы так еще целый день бродить по пустошам.

Джорджиана вздрогнула от мысли о такой перспективе и порадовалась, что провела неуютную ночь в объятиях древесных корней, а не ковыляя во тьме навстречу неизбежной погибели.

— Спасибо. За то, что разыскал меня. Несмотря на… ну, несмотря на все, что было.

— Я уже убедился в том, что ты не можешь ни добраться до дальнего конца сада, ни спуститься в винный погреб, не подвергая себя смертельной опасности. Я понял, что кто-то должен попытаться вернуть тебя домой, пока ты не сорвалась с утеса. — Томас сжал руку девушки. — Почему ты так торопилась к мисс Уолтерс? Этого мне твоя тетя растолковать не смогла.

Джорджиана вдохнула поглубже и торопливо заговорила:

— Фрэнсис… в общем, она все поняла не так. Она подумала, что я хочу навредить ей, и вместо того, чтобы поговорить со мной об этом, сразу приступила к осуществлению мести. Она ужасно оболгала меня перед тетей и перед родителями. Они хотели отослать меня, потому что решили… решили, что я совсем пропащая. Я знаю, почему Фрэнсис разозлилась, я правда понимаю, но если бы она дала мне хотя бы пять секунд, чтобы объясниться! Она подумала, что я спуталась с Джеремайей… И как только можно было вообразить себе такую глупость!.. Но что теперь поделаешь… Если бы она не увидела меня с ним в оранжерее…

— В оранжерее? — тихо переспросил Томас. В голосе его звучала тревога.

Джорджиана собралась с духом. Она понимала, что Джеремайя в этой истории — злодей, но все равно боялась начинать рассказ, особенно ту его часть, в которой Джеремайя схватил ее. Джорджиана внезапно осознала, что это произошло всего в нескольких футах от того места, где она предавалась поцелуям с Томасом. Она не хотела прослыть маниакальной оранжерейной целовальщицей.

— Я искала Сесилию, но вместо Сесилии нашла его, и я не поняла, насколько он пьян… если бы поняла, то сразу ушла бы, честное слово. Но нет… — Девушка покачала головой. — Не надо было ему этого делать. Я пыталась вырваться, я правда пыталась, но было слишком поздно, и он схватил меня… И случилось то, что случилось. Он бы меня не отпустил.

— Что он… сделал? — медленно проговорил Томас.

Джорджиана поморщилась:

— Я, правда, не знаю, как такое принято именовать… Украденный поцелуй? Подобное, должно быть, происходит с девушками сплошь и рядом, но… в общем, я не хотела этого, Томас. И думаю, поцелуем он бы не удовлетворился. Он сделал мне больно, он не желал останавливаться, и тут, слава богу, ему помешали, но это было поистине… Это было страшно. Это было… в общем, не как с тобой.

Не произнося ни слова, Томас смотрел на их переплетенные пальцы. Чем дольше длилось молчание, чем неспокойнее становилось Джорджиане. Она хотела заставить его сказать хоть что-то, но сдержалась.

— Я убью его, — тихо произнес Томас, не поднимая глаз.

— Нет, не убьешь. — Джорджиана чуть вдавила свой большой палец в его ладонь, и это, кажется, помогло Томасу прийти в себя.

— Нет, не убью, — согласился он, вздохнул, покачал головой и наконец взглянул на Джорджиану. — Но господи, кто-то должен это сделать. С тобой… он не поранил тебя? С тобой все в порядке?

— Немного поранил. Не знаю. Даже если сейчас со мной не все порядке, то скоро будет, — ответила Джорджиана, невольно касаясь пальцами шеи и надеясь, что все так и получится.

— Я знал, что он пропащий человек, — со злобой сказал Томас, — но не думал, что настолько. Возможно, все это время его пороки были прямо у меня перед глазами, но я не замечал или не трудился замечать. Кто-то должен это сделать — преподать ему урок.

— Прошу, не надо. — Джорджиана попыталась разрядить обстановку. — Правда, не стоит. Бетти говорит, в тюрьме не дают мыла.

Томас не засмеялся. Он внимательно смотрел на девушку, выискивая следы насилия. Джорджиана заметила, как его взгляд скользнул по вырезу ее платья. Невыносимо нежным движением Томас слегка отогнул ткань, обнажив кожу. Джорджиана еще не проверяла, расцвели там синяки или нет, она не хотела обнаружить на себе отпечатки руки Джеремайи. Но по тому, как помрачнел Томас, стало понятно — отпечатки остались.

Джорджиане почему-то стало неловко, стыдно, как будто синяки были свидетельством ее проступков, но, подняв глаза на Томаса, она увидела, что тот готов заплакать. Она коснулась рукой его лица, пытаясь утешить, и он бережно поднес ее ладонь к губам и поцеловал кончики пальцев.

— Прости меня, — сказал Томас.

Прикусив губу, Джорджиана на несколько мгновений задумалась.

— Он ведь спал с Фрэнсис, — наконец сказала она негромко. — Я не думаю… я не думаю, что она этого хотела. Вряд ли.

Томас резко втянул воздух и медленно выдохнул:

— Я должен был… Если бы я был внимательнее, если бы не замыкался так в себе, то, возможно, смог бы предотвратить это. Ты, мисс Кэмпбелл… Сколько еще людей пострадало из-за того, что я не сумел понять, в кого он превратился?

— Люди пострадали из-за него, Томас, — сказала Джорджиана, — не из-за тебя. Ты не обязан спасать всех. — Она ласково коснулась его руки. — Хотя с моим спасением ты сегодня справился великолепно. Теперь если только мне удастся убедить миссис Бёртон, что я не блудодействовала без разбору со всеми мужчинами в округе…

Изумленный Томас хохотнул, чего Джорджиана и добивалась.

— Не сомневаюсь, в эту самую минуту Бетти прикладывает все старания, чтобы восстановить твое доброе имя, хотя дело это для нее нелегкое. Когда я уходил, бедная девушка от волнения едва могла связать два слова.

— Надо ее выручить, — сказала Джорджиана.

Томас кивнул. Он уже собирался встать, но вдруг передумал:

— Джорджиана, я должен предупредить тебя — я больше не могу смотреть на этот треклятый спектакль. Не могу смотреть, как люди лгут и напиваются до полусмерти и подбивают друг друга на новые, все более кошмарные подвиги, я не в силах больше выносить этого. Я не могу… Я вижу своего брата, Джорджиана. Каждый раз. Я вижу все, что потерял. Я думал, что если расстанусь с Джеремайей, если расстанусь со старыми друзьями, то потеряю последний осколок безумно дорогой мне жизни. Но теперь я вижу, что потеря невелика. Прежнего меня больше нет, и я не буду оскорблять память Эдварда, притворяясь, что это не так. Я… я должен научиться сам распоряжаться своей судьбой.

Он выглядел несколько обеспокоенным, словно ждал, что Джорджиана заявит, что ни за что на свете не откажется от праздников, интриг и высокосветской беспечности, которые уже почти свели ее в могилу.

— Знаешь, я тоже изрядно устала от всего этого, — сказала Джорджиана. — Должна признаться, я была бы счастлива встретить конец лета, играя в карты с Бетти, если только она согласится, подремывая и наслаждаясь тишиной и покоем.

— Не могу представить более отрадной картины, — сказал Томас, мгновенно повеселев.

— Учти, иногда за ужином я могу позволить себе бокал вина, — предупредила Джорджиана. — Я могу даже чуть-чуть напиться, если придется выслушивать рассказы миссис Бёртон о тонкостях выращивания пастернака. Но… честное слово, Томас, тебе не нужно беспокоиться.

— Непростая задача, ведь ты мастерица причинять беспокойство, — ответил он.

И, взяв холодные ладони девушки в свои, погладил большими пальцами запястья, где бился пульс. Джорджиана на мгновение испугалась, что лишится чувств от всепоглощающего блаженства, но потом решила, что это было бы верхом нелепости.

— Разумеется, от моих желаний будет мало толку, если родители все же уволокут меня в монастырь замаливать грехи, — вздохнула она.

Томас привлек ее к себе. Джорджиана прижалась к его груди — удивительно, но покрывавший их обоих толстый слой грязи нисколько ее не раздражал.

— Пусть только попробуют… — Пока Томас говорил, его губы щекотали лоб девушки. — Пусть приходят хоть с мечами, хоть с собаками, хоть с факелами — я тебя не отдам.

— Тише, тише, — улыбнулась Джорджиана. — До этого, думаю, не дойдет.

Глава 27

В дом Бёртонов Джорджиана вернулась мокрая насквозь, грязная до невозможности и исполненная боевого духа. Она не знала точно, что скажет родителям, но одно то, что с ней был Томас — он помог ей спуститься с лошади, стоял рядом, когда она открывала дверь, — помогало успокоиться и собраться. Что бы ни ждало Джорджиану она была готова к встрече с родственниками.

Опасения, впрочем, оказались напрасными, едва увидев изможденную, перепачканную племянницу с распухшими глазами и светлыми потеками от слез на щеках, миссис Бёртон бросилась к ней и обняла изо всех сил.

— Ох, Джорджиана, как я рада, что ты цела, — прорыдала она в мокрые волосы Джорджианы.

Догадываясь, что сейчас она далеко не самый привлекательный объект для объятий, Джорджиана стиснула тетю так крепко, как могла, в знак благодарности.

Вероятно, миссис Бёртон рассчитывала, что родители Джорджианы при виде дочери проявят такую же радость, однако те неловко стояли в передней, созерцая Джорджиану с одинаково нахмуренными лицами. На виске у отца нервно пульсировала жилка. Мистер Бёртон, которому явно хотелось устраниться от разговора, по возможности не покидая при этом дома, застыл в дверях гостиной, с видом довольным, но в то же время озабоченным.

— Ну что же, — сказала мать, — побаловалась — и хватит. Больше никаких проволочек и никаких истерик. Ты поедешь с нами.

— Побаловалась? — Миссис Бёртон отпустила Джорджиану и в изумлении уставилась на сестру. — Она же могла упасть! Она могла умереть!

— Она хотела привлечь внимание к своей персоне, и ей это удалось, — холодно ответила миссис Эллерс. — Это ничего не изменит.

— Если вы позволите, — начал Томас, — существуют определенные обстоятельства, о которых вы могли быть не осведомлены…

— Я прекрасно осведомлен о том, что произошло… или о том, что произошло, по мнению этой барышни. — Мистер Эллерс махнул рукой в сторону открытой двери в столовую — там, сжимая в руках носовой платок, стояла Бетти Уолтерс. Вне всякого сомнения, минуту назад она плакала, однако попыталась слабо улыбнуться Джорджиане. — Возможно, между историей мисс Кэмпбелл и той историей, что только что поведала нам мисс Уолтерс, имеются некоторые различия, но это не меняет главного: наша дочь была на праздниках без присмотра. Пила спиртное. Поддавалась ухаживаниям всевозможных мерзавцев и негодяев.

— Мистер Эллерс, — строго перебил Томас, судя по всему осознавая, что под одним из «мерзавцев и негодяев» подразумевается он. — Я могу заверить вас…

— А кто вы, собственно, такой?

— Мое имя Томас Хаксли, и я должен заметить, что категорически возражаю против…

Томас не договорил — миссис Бёртон похлопала его по руке.

— Не беспокойтесь, мистер Хаксли, — сказала она, а затем развернулась к родителям Джорджианы и расправила плечи. — Дальше этим займусь я.

— Простите, что? — ледяным тоном переспросил мистер Эллерс. — Боюсь, это вас больше не касается.

— Нет, вы выслушаете мою жену, — внезапно произнес мистер Бёртон.

Все присутствующие повернулись к нему, на секунду совершенно растерявшись. Никто не ожидал, что мистер Бёртон заговорит.

— Вот именно. Послушай-ка меня, Мэри, — начала миссис Бёртон, вдохновленная поддержкой супруга. Джорджиана и Бетти обменялись изумленными взглядами. Бетти прикрыла рот ладонью. — Я не буду отрицать, что Джорджиана в последнее время вела себя не лучшим образом, и мне совестно оттого, что я не присматривала за ней как следует. Нет, не возражай, Джорджиана, всё так — я знаю, что ты уже не ребенок, однако, пока ты живешь у нас, я обязана тебя оберегать, и тут я тебя подвела. Как есть подвела. Но я не позволю тебе, — она устремила гневный перст на миссис Эллерс, застывшую с раскрытым от изумления ртом, — обвинять ее, и стыдить ее, и изобретать для нее наказания после того, как мисс Уолтерс нам рассказала, что сделал этот отвратительный мистер Рассел. Джорджиана не преступница и не дьявол во плоти, она всего лишь юная девушка, которая наделала ошибок и заплатила за них страшную цену. И я не потерплю, чтобы она страдала. Ей нужно отдохнуть. Ей нужно, чтобы кто-то за ней приглядел. Да, ей нужно хорошенько подумать над тем, что она натворила, и ей придется как следует постараться, чтобы вновь заслужить наше доверие, но я не позволю вам никуда ее увозить, а если вы все же намерены попытаться это сделать, придется вам звать на помощь ополченцев со всей Англии. И я их всех уложу. Я не шучу, Мэри.

— Это смешно. — Мистер Эллерс шагнул к Джорджиане. — Она наша дочь. Нам решать, что для нее лучше и как с ней обойтись.

— Я полагаю, — сказал Томас, жестом защитника кладя руку Джорджиане на плечо, — что все уже решено. Так, Джорджиана?

— Я останусь здесь, — со слезами в голосе произнесла Джорджиана. — Если тетя и дядя позволят.

— Вот и славно, — заключил мистер Бёртон, скрестив руки на груди и глядя на мистера и миссис Эллерс так, словно они были не его ближайшими родственниками, а двумя крысами, ненароком забежавшими к нему в переднюю. Джорджиана подумала, что никогда еще ее родители не казались ей такими ничтожными. — Значит, решено.

Остаток дня прошел словно в каком-то зачарованном тумане. Родители уехали, напоследок поругавшись с мистером Бёртоном на садовой дорожке. Томас сидел у них, пока миссис Бёртон не перестала тревожиться и не начала многозначительно подмигивать племяннице; тут Джорджиана закатила глаза и предложила мистеру Хаксли отправиться домой отдохнуть.

Бетти и не думала собираться домой. Она радостно заявила, что, пока Джорджиана будет наверху, она подождет ее в гостиной и попрактикуется в чистописании. «Бабушке все равно не нужна карета, она сегодня собиралась хорошенько вздремнуть, так что я могу оставаться здесь, сколько вам будет нужно». И миссис Бёртон велела Эммелине наполнить для племянницы ванну.

— Простите меня, пожалуйста, миссис Бёртон, — жалким голосом сказала Джорджиана, когда тетя помогала ей раздеваться. — Я ужасно виновата перед вами. Я обещаю исправиться. Вы были ко мне так добры, а я вела себя просто чудовищно.

— Ах, полно, Джорджиана! Сердиться я буду потом, а сейчас никакого настроения нет, — ответила тетя, утирая глаза, после чего отправила племянницу мыться.

Теплая вода была словно божье благословение. Джорджиана растянулась в ванне, чувствуя, как расслабляются напряженные мышцы. Грязи с нее сошло столько, что можно было подумать — Джорджиана провела на пустошах не одну несчастную ночь, а несколько недель.

Синяки на ключице расплылись безобразными лилово-желто-зелеными разводами. Джорджиана провела по ним пальцами, поморщилась и обратилась мыслями к руке — виновнице их появления.

Томас полагал, что мог бы остановить Джеремайю Рассела, если бы только знал, как низко тот пал. Джорджиана оказалась в незавидном положении: она не только знала, на что он способен, но и испытала это на себе. Сейчас дома, в безопасном убежище, а ведь дом Бёртонов отныне стал ее домом, подумала Джорджиана, и на глаза ее навернулись слезы, измученный рассудок искушал поставить точку в истории с Джеремайей. Больше никогда не упоминать о нем. Вычеркнуть его из жизни и постараться забыть.

Однако девушке не давала покоя мысль о том, что Джеремайя снова сделает то же или нечто еще хуже. Фрэнсис, скорее всего, ни одной живой душе не откроет, что произошло между ней и Джеремайей в коттедже — это разрушит ее репутацию, и неважно, виновата она или нет, — но, может быть, Джорджиана сумеет рассказать о том, что с ней случилось, не уничтожив полностью свое доброе имя. Даже если ее объявят распутницей и лгуньей, даже если половина округи встанет на сторону Джеремайи, возможно, игра будет стоить свеч, и Джорджиане удастся хотя бы посеять в людских сердцах семена сомнения, заставить женщин быть осмотрительнее, а родителей — подумать дважды, прежде чем оставлять дочерей с Джеремайей Расселом. Возможно, в приличном обществе о ней будут шептаться, и, если Томас передумает, ей будет тяжело найти другого жениха, однако существует множество способов опозориться, и Джорджиана уже поняла, что не все они так уж страшны.

Теперь она знала, как должна закончиться эта история.

После ванны девушка немного поспала, но расслабиться как следует так и не смогла и весь день пребывала в крайнем возбуждении. Объяснить тете причину своего волнения она не сумела, и миссис Бёртон решила, что всему виной нервное перенапряжение.

Бетти пригласили остаться на обед. Джорджиана, несмотря на все хлопоты тети, почти ничего не ела, и Бетти исподтишка с тревогой поглядывала, как ее подруга ковыряется в пироге.

После обеда, наконец оставшись с Бетти наедине, Джорджиана попросила ее пододвинуться поближе и рассказала на ухо тайный план, который начала придумывать между пирогом и так и не тронутым пудингом. Бетти немного испугалась, но бодро кивнула. Несколько часов спустя, когда Бёртоны улеглись в постель, а Бетти якобы отбыла домой, Джорджиана вновь сидела под дверью, выжидая, когда с дороги донесется стук копыт. Когда карета подкатила в дому, Джорджиана скользнула внутрь так тихо, как только могла, и, не говоря ни слова, смотрела в окно, пока экипаж трогался с места и набирал скорость. Она не осознавала, в каком молчаливом напряжении пребывает, пока Бетти не погладила ее по руке, пытаясь успокоить.

— Спасибо вам, Бетти, — тихо сказала Джорджиана, когда они добрались до цели. — Пожалуйста, если вы не против, я думаю, я должна пойти туда одна.

Она вышла из кареты и пешком преодолела последний участок грандиозной подъездной аллеи. Джорджиана не знала, в чем причина охватившей ее легкой дрожи — в волнении, вечерней прохладе или усталости. Несмотря на поздний час, во многих окнах нижнего этажа еще горел свет. Постояв секунду в нерешительности, Джорджиана постучала в дверь, втайне надеясь, что никто не ответит и она сможет благополучно скрыться, словно бы и не приезжала сюда.

Явившийся на стук лакей отправился сообщить о гостье, пока Джорджиана томилась на пороге. Вернулся лакей один и сообщил, что хозяйка «нездорова». Джорджиана задумалась, не попросить ли пожалобнее, на одно короткое мгновение в голове даже мелькнула мысль, не броситься ли мимо лакея в глубину дома, но вместо этого она поблагодарила его и сделала вид, что уходит.

Возвращаться в карету Джорджиана не стала. Оглядевшись по сторонам, она быстрым шагом направилась вокруг дома, надеясь, что никакой зоркий сторож не заметит ее и не пристрелит на месте. Она дошла до садов, до знакомой лужайки и сквозь застекленные двери увидела тех, кого искала.

Фрэнсис сидела с друзьями за ужином. Она казалась печальной и изможденной, платье небрежно спадало с ее плеч, а в руке она сжимала полный бокал вина. Джонатан что-то рассказывал Джейн, Сесилия слушала Кристофера, который говорил, размахивая вилкой. В уютном круге падающего от свечей света молодые люди напоминали созданий из волшебных сказок, но картина, частью которой Джорджиана еще недавно так мечтала стать, теперь выглядела иначе. Вместо юности, веселья и роскоши Джорджиана видела здесь людей, повзрослевших слишком рано, людей, которым чаще приходится грустить, чем радоваться, людей, чьи мечты, желания и потребности слишком часто остаются без удовлетворения. Даже сейчас, после всего, что случилось, она не могла злиться на Фрэнсис — подруга выглядела исхудавшей, обессилевшей, в ямках на ее щеках залегли тени. После нескольких месяцев, проведенных в попытках сравняться с Фрэнсис, Джорджиана уже начала понимать, как тяжко той приходится. И даже представить не могла, каково это — жить так всегда.

Джорджиана смотрела на трапезу друзей — на какое-то мгновение они вновь заворожили ее, — и тут Фрэнсис подняла голову, и их взгляды встретились. Джорджиана ждала, что Фрэнсис притворится, будто не заметила ее, или вместо разговора предпочтет натравить на нее отцовских гончих. Однако Фрэнсис тяжело поднялась из-за стола и направилась к дверям. Остальные следили за ней глазами. Фрэнсис распахнула двери и уставилась на Джорджиану.

— Что тебе? — грубо спросила она.

— Фрэнсис…

Джорджиана не знала, как начать. В карете она чувствовала себя уверенно, но сейчас ее голос дрожал. Джонатан медленно поднялся со своего места, подошел и молча встал рядом с Фрэнсис. На его лице застыло опасливое выражение.

— Я пришла сказать тебе: то, что ты видела, то, что ты, как тебе показалось, видела в оранжерее… это были вовсе не романтические объятия. Если бы ты не вмешалась… Послушай, мне страшно подумать, что он сделал бы со мной. Я так тебе благодарна. Ты спасла меня, пусть и непреднамеренно. Уверяю тебя, я за ним не гонялась, не искала его, я искала Сесилию, а потом… он набросился на меня, Фрэнсис.

Выслушав это, Фрэнсис глубоко вдохнула. Она не произнесла ни слова, однако Джорджиана уловила понимание в ее глазах, заметила, что плечи ее расслабились и гнев немного утих. На миг Джорджиана ощутила облегчение. Фрэнсис верила ей. Несомненно, верила. Джонатан, судя по всему, тоже верил — брови его взлетели так высоко, что почти спрятались в густой шевелюре. Он вглядывался в лицо Фрэнсис, словно ища некую подсказку.

— И еще я хотела сказать… я хотела сказать, что прошу прощения. Я была тебе плохой подругой, когда тебе так нужно было участие. Я не считаю, что это извиняет твой поступок по отношению к Бетти и то, как ты попыталась поступить со мной, но я понимаю, почему ты так себя повела, хотя мне очень больно от всего, что ты сделала. И… Фрэнсис, — продолжила Джорджиана почти шепотом, — то, что случилось той ночью, помогло мне осознать… в коттедже Джеремайя обошелся с тобой так же.

Фрэнсис переменилась мгновенно, пусть и почти незаметно. Она распрямила спину, расправила плечи и чуть склонила голову набок, устремив пристальный взгляд на Джорджиану.

— Ты не имеешь ни малейшего представления, о чем говоришь, — ледяным тоном процедила она. — И на твоем месте я не стала бы повторять эту жалкую выдумку.

Джорджиана сама поразилась тому, как глубоко ранили ее эти слова после всего, что она уже вынесла.

— Фрэнсис, я говорю это не для того, чтобы оскорбить тебя. Конечно, ты попыталась меня обесчестить, ты навредила Бетти, тут есть от чего разозлиться, и я зла на тебя, но это не столь важно. Зачем бы еще мне приходить к тебе сейчас? Прошу… просто… ты не должна страдать в одиночку.

— Это патологическое стремление быть в центре внимания изрядно утомляет, — сказала Фрэнсис скучающим тоном. — Тебе не суждено сыграть главную роль в наших жизнях, Джорджиана. Ты даже ничего особенного из себя не представляешь. Я понимаю, что заставило тебя заняться выдумками и поместить в свою мелодраму меня…

— Я ничего не выдумывала, — возразила Джорджиана, чувствуя, как от отчаяния щеки заливает краска. — На мне синяки, Фрэнсис. — Она отогнула край платья. Фрэнсис не произнесла ни слова, но на лице Джонатана мелькнул испуг. Он оглянулся на сидящих в молчании Джейн, Сесилию и Кристофера. — Вот что за человек Джеремайя Рассел. Нам обеим это известно. И что бы между нами ни произошло, ты дорога мне. Я думаю… я думаю, нужно добиться, чтобы он понес какое-то наказание по закону. Я хочу рассказать всем, что он со мной сделал. Я не буду рассказывать твою историю и не буду просить об этом тебя — решать тебе, и только тебе. Но ты моя подруга, ты нужна мне… — Голос изменил Джорджиане, но она постаралась совладать с собой. — Мне нужна твоя поддержка.

Джорджиана знала, что Фрэнсис отвратительна слабость, но ничего не могла поделать — слабость одолела ее. Две ночи она почти не смыкала глаз. Джорджиана чувствовала себя жалкой, беззащитной, и чем дольше Фрэнсис холодно смотрела на нее, словно на безумную, тем сильнее путались мысли в голове.

— Мне больше не о чем с тобой говорить, — заявила Фрэнсис.

Все было кончено. Осознав это, Джорджиана ощутила, как ее захлестнула свирепая боль. Сердце словно пронзили пулей. Целое лето дружбы — сколько всего они пережили вместе! — все было уничтожено в один миг.

— Но почему? — услышала Джорджиана собственный голос и с отвращением отметила, что вопрос прозвучал как безнадежная мольба.

— Почему? — издевательски передразнила ее Фрэнсис. — Почему? Ты и впрямь думала, что можешь прицепиться ко мне, к моим друзьям и вечно изображать из себя богатую, уважаемую и влиятельную? Тебе не место в этом мире, Джорджиана. Ты здесь только гость. Ты оказалась здесь, потому что забавляла меня, но больше ты меня не забавляешь. Я не питаю ни малейшего пристрастия к девицам, которые пытаются отобрать у меня мою жизнь, а потом понимают, что это им не по силам, к девицам, которые хотят славы, почета и веселья до упаду, но начинают разбрасываться обвинениями, когда сообразят, что выбрали кусок не по зубам.

— Он сделал тебе больно, Фрэнсис! — закричала Джорджиана. — Мы обе знаем это! Джонатан знает это. Пойми же, я говорю тебе правду. Что бы ни случилось в коттедже, это не твоя вина — он опасный человек, и я не сомневаюсь, он поступал так и раньше. Что случилось с Китти — той прошлогодней девушкой? Что случилось с Аннабель Бейкер? Он не остановится. Он… Скажи ей, Джонатан!

Она в отчаянии повернулась к нему, ища помощи. Джонатан был бледен, губы его — плотно сжаты. Казалось, сейчас он что-то скажет, но он лишь печально покачал головой и посмотрел на Фрэнсис; та ответила взглядом, полным мрачной решимости.

Они были заодно, осознала Джорджиана, а она теперь была не с ними, а значит, против них. Все, что скажет Фрэнсис, будет считаться правдой. Джонатан не станет ей перечить. Они так и будут жить с этой ложью, смирятся с ней.

Но Джорджиана смириться не могла. Она прошла мимо них, встала посреди столовой со щеками, мокрыми от бессильных слез. Посмотрела на Сесилию. На Джейн.

— Вы же знаете, что я говорю правду! Почему вы ничего не скажете? Почему ничего не сделаете в кои-то веки? Мы ведь были друзьями, — взмолилась она.

Сесилия плакала, зажав рот ладонью, но не смотрела Джорджиане в глаза. Джейн смотрела, но с каменным лицом. Кристофер имел наглость усмехнуться.

Теперь Джорджиана сама себе казалась маленькой девочкой, закатившей истерику. Она словно попала в кошмар или скорее, наоборот, очнулась от долгого сна, в котором ей пригрезились заботливые друзья, и теперь пришла пора взглянуть в лицо реальности.

— Убирайся вон из моего дома, — сказала Фрэнсис, скрестив руки на груди.

— Пожалуйста, Фрэнсис…

— Убирайся вон из моего дома! — повторила она, чеканя слова.

Джорджиана в последний раз окинула взглядом комнату — посмотрела на Джонатана, которому так доверяла, но он лишь опустил глаза в пол — и признала свое поражение.

Она вышла в сад, почти ничего не различая перед собой из-за слез. Сзади раздался смех Кристофера — злой, презрительный, беззаботный. Почти добравшись до подъездной аллеи, Джорджиана споткнулась и больно упала коленями на гравий. Охваченная горем и совершенно обессилевшая, она всхлипывала, даже не пытаясь подняться, не веря, что сумеет удержаться на ногах. Звуки, которые она издавала, больше напоминали крики животного, и Джорджиана зажала рот рукой, чтобы приглушить их, но что-то внутри нее сломалось, и остановиться она уже не могла.

Да, она была готова к печали и гневу, но в глубине души не оставляла глупой надежды убить двух зайцев — сказать обо всем вслух и сохранить хоть крупицу расположения Фрэнсис.

Но Фрэнсис не могла признать того, что сделал с ней Джеремайя, а Джорджиана не могла закрыть на это глаза. Стремясь пережить случившееся, они пошли каждая своим путем — в противоположных направлениях. Теперь они жили в разных мирах. Принять Джорджиану в свою жизнь означало для Фрэнсис принять и тот факт, что все произошло на самом деле, и произошло так, как говорит Джорджиана, а к этому Фрэнсис не была готова.

Джорджиана все еще сидела на земле, пытаясь подавить рыдания, когда услышала хруст гравия под чьими-то ногами, и в следующее мгновение Бетти уже обнимала ее, успокаивала и гладила по спине, точно захворавшего ребенка.

— Ну, ну, — тихо приговаривала она, не мешая Джорджиане плакать и немного неуклюже приглаживая ей волосы. — Все образуется, вот увидите. Как там говорят? Темнее всего перед… перед чем-то. Вот беда, перед чем же? Темнее всего перед светом? Звучит как-то нескладно… ну, да неважно, суть в том, что сейчас у нас тут довольно темно, но это не навсегда.

Глава 28

На следующий день Джорджиана проснулась с туманом в голове и опухшими глазами, проспав долгих двенадцать часов. Она немного посидела за своим крошечным туалетным столиком, греясь в лучах утреннего солнца и набираясь храбрости. События приняли крайне неожиданный оборот, но она чувствовала в себе силы довести историю до конца. Потребуется лишь сделать то, чего она избегала почти все лето, — сказать правду.

Для начала следовало поговорить с миссис Бёртон.

— Ах он паскудник! Мерзавец! Поверить не могу, что он такое сделал, бедняжка моя, — в слезах воскликнула тетя, когда Джорджиана поведала о том, что произошло между ней и Джеремайей Расселом.

Миссис Бёртон уже слышала об этом, но лишь в кратком изложении безутешной Бетти. История, изложенная от первого лица и без купюр, потрясла ее до глубины души, что привело к диковинной сцене: не тетя утешала племянницу, а племянница — тетю.

— Со мной все хорошо, миссис Бёртон. Или… будет хорошо. Но вы правы, он паскудник. И дело в том… Думаю, об этом должны знать все.

— Ты уверена? — Миссис Бёртон взяла Джорджиану за руку. — Назад ведь потом ничего не вернешь, Джорджиана.

— Знаю, — мрачно ответила племянница. — Но в отношении него это тоже верно. Возможно, я потеряю уважение всей округи, но если и он потеряет — значит, все было не зря.

— Ну хорошо, — сурово сказала миссис Бёртон. — Ну хорошо. Я напишу… пожалуй, я напишу всем приличным людям, каких знаю. И… напишу его матери.

В тетином голосе зазвенела сталь, и Джорджиана несказанно обрадовалась новой союзнице. Миссис Бёртон могла пойти против нее, могла потребовать сохранить все в тайне, чтобы не навлекать на семью позора. Но она — женщина, каждый свой шаг сверяющая с мнением соседей, — этого не сделала. О столь отважной преданности Джорджиана даже не мечтала.

— Должна тебя предупредить, Джорджиана, без пересудов не обойдется, и люди обязательно наговорят о тебе много гадостей. И он этого так не оставит, и его семья будет защищать свою честь до конца. Но мы будем знать, что правда на нашей стороне. Надеюсь, это тебя сколь-нибудь утешит. Меня-то утешит точно.

Верная своему слову, миссис Бёртон посвятила составлению писем почти весь день, согнувшись за столом супруга, она долгие часы писала и переписывала, пока не осталась довольна плодами своих трудов. Мистера Бёртона в приказном порядке отправили на продолжительную прогулку. Джорджиане показалось, что дядю это весьма порадовало. Зайдя в кабинет за бумагой и чернилами, она в порыве чувств поцеловала миссис Бёртон в макушку, и застигнутая врасплох тетя потешно ойкнула.

У себя в комнате Джорджиана тоже принялась писать письма. Она написала Джонатану и Сесилии. Написала даже некоей мисс Аннабель Бейкер, по наитию адресовав послание в орден Святой Лукии. Дело казалось совершенно безнадежным, но Джорджиана поняла, что не сможет вздохнуть спокойно, пока не закончит. Ответов она не ждала. Уповать оставалось лишь на то, что ее слова затронут в душах адресатов некую тайную тонкую струну, отвечающую за добрые поступки, или хотя бы струну, отвечающую за ненависть к Джеремайе Расселу.

Последнее письмо было самым легким.

Дорогой Томас!

Во-первых, хочу еще раз поблагодарить тебя, а также прошу передать мою искреннюю признательность твоему великолепному коню.

Во-вторых, считаю необходимым сообщить, что Фрэнсис и я разорвали отношения. Надеюсь, это к лучшему. Расстались мы скверно, но не волнуйся — Бетти и моя тетушка окружили меня заботой. Не исключаю, что они даже перезаботились обо мне, если только есть такое слово. Меня заставили проглотить огромное количество хлеба с сыром для укрепления сил и неоднократно принять ванну.

Кажется, в письмах нельзя касаться столь шокирующих предметов — я имею в виду ванну. Надеюсь, ты должным образом шокирован.

Я решила рассказать всю правду о Джеремайе. Надеюсь, ты понимаешь, что мною движет, и не посчитаешь, что знакомство со мной бросает тень на твое доброе имя. Если ты все же так посчитаешь, у меня не будет иного выбора, кроме как держаться своих убеждений. Мне придется проигнорировать твое мнение и сообщить тебе, что оно не имеет для меня ни малейшего значения. Фрэнсис избрала другой путь, но я не могу винить ее за это. Полагаю, верного пути здесь нет, есть лишь тот, что верен для меня.

Пожалуйста, приезжай скорее. Я безумно скучаю по тебе, а тетя теперь, наверное, уже никогда не выпустит меня из дома. Если я останусь в ее власти, то рискую погибнуть, задохнувшись под грудой ломтей хлеба с сыром.

Всегда и всецело твоя, Джорджиана

Ответ пришел тем же вечером.

Джорджиана!

Будет чрезвычайно досадно, если ты умрешь после того, как я приложил столько усилий, героически вызволяя тебя с пустошей. Прошу, не дай моим упорным трудам пропасть зря — постарайся еще хотя бы ненадолго задержаться в земной юдоли.

Надеюсь, ты понимаешь, что я всецело тебя поддерживаю. Похоже, я настолько глуп, что готов поддерживать тебя в любых начинаниях. Если ты когда-либо пожелаешь сделаться премьер-министром, я, презрев насмешки товарищей, начну обклеивать город плакатами с твоим лицом и не дрогну, даже когда меня примутся закидывать гнилыми фруктами, овощами и тому подобным.

Если потребуется вырвать хлеб с сыром из благодетельных рук миссис Бёртон, я явлюсь по первому зову.

Будем считать, что пассажа о ванне я не заметил.

Безоговорочно твой, Томас

Увидев письмо, в котором Хаксли приглашали ее племянницу на ужин, миссис Бёртон обеспокоилась. Джорджиана с пониманием отнеслась к чувствам тети и не пожалела времени, убеждая ее, что отец Томаса действительно будет присутствовать и что этот визит не таит в себе абсолютно никаких опасностей. Вначале казалось, что миссис Бёртон никуда не отпустит племянницу — в качестве наказания за возмутительное летнее поведение, — однако ближе к вечеру тетя смягчилась. Глубоко в душе она была романтичной натурой.

После того как Джорджиана уговорила миссис Бёртон и развеяла ее тревоги, воодушевившаяся тетя с удовольствием помогла ей собраться и даже одолжила свои лучшие украшения.

Всю дорогу Джорджиана была сама не своя от волнения. Она пыталась подготовить себя к знакомству с домом Томаса, полагая, что несколько месяцев, проведенных за увеселениями в самой экстравагантной обстановке, наверняка притупили ее способность изумляться огромным особнякам, однако это не помогло — от вида резиденции Хаксли у нее перехватило дыхание. Карета проехала по длинной извилистой подъездной дорожке, обрамленной деревьями, чьи кроны образовывали пышный зеленый арочный свод, расступавшийся, чтобы явить взорам гостей грандиозное строение. Потертые каменные стены цвета сливок очаровательно оттенял привольно растущий плющ. Из дома стайкой выбежали слуги — позаботиться о карете, лошадях и кучере. Одного этого было достаточно, чтобы Джорджиана оробела, но тут в дверях появился Томас, и от его теплой улыбки все ее страхи улетучились.

— Кажется, я могла попросить их поднять меня на руки и внести прямо в столовую, — заметила Джорджиана, пока Томас помогал ей выйти из кареты.

— Глупости! Они проделывают такое лишь для меня. Тебя они бы уронили.

Старший мистер Хаксли был чрезвычайно рад гостье и торжественно поцеловал ей руку. Они сели ужинать в просторной столовой, где с легкостью могли разместиться человек шестьдесят. Томас с улыбкой наблюдал, как Джорджиана, возобновив давно прерванную беседу, беспечно болтает с его отцом о литературе. После горячего в разговоре наконец возникла пауза, и мистер Джеймс Хаксли откашлялся.

— Мисс Эллерс, недавно я получил письмо от вашей тети. В нем изложены ужасные факты касательно нашего друга мистера Рассела.

— Он больше не наш друг, — с нажимом произнес Томас. — Я жалею лишь о том, что так долго не видел его истинного лица.

— Ах, Томас, ты слишком требователен к себе, — ответил ему отец. — Нельзя брать на себя ответственность за все беды мира.

Томас вздохнул и покачал головой, словно отказываясь в это верить.

— Я вынужден с сожалением сообщить, что, кроме него, я получил письмо от миссис Элизабет Рассел, с которой меня когда-то связывала такая же тесная дружба, как Джеремайю с нашим Томасом. Миссис Рассел твердо намерена доказать всем, что Джеремайя — порядочный юноша из достойной, уважаемой семьи, а все утверждения, предполагающие обратное, являются клеветническими измышлениями. Должен заметить, миссис Рассел изобразила вас в крайне неприглядном свете, хотя по имени не назвала. Вы хотите взглянуть на письмо?

— Нет-нет. Это совершенно не обязательно, — торопливо ответила Джорджиана.

Ничего хорошего чтение письма ей не обещало. Джорджиана, разумеется, понимала, что следует ожидать чего-то подобного, но все же наивно надеялась, что Расселы постесняются распространять слухи о ней в столь откровенной форме.

— Знаю, в это трудно поверить, но я вижу в этом добрый знак, Джорджиана, — уверенно сказал Томас, беря ее за руку. — Они попросту не стали бы заводить речь о случившемся, если бы до них не начали доходить слухи, причем от кого-то, кого они уважают. Если они считают необходимым защищать Джеремайю, значит, нашлись люди, люди, чьим мнением Расселы дорожат, которые поверили тебе.

— Должно быть, так. Но боюсь, мне отнюдь не легче оттого, что обо мне злословят по всей Англии. — Джорджиана почувствовала, как кровь приливает к голове, и сделала успокоительный глоток из своего бокала с вином. — Иногда мне кажется, что я сделала из мухи слона и почти все думают так же.

— Нет. Вы все сделали совершенно правильно, дорогая моя, — твердо сказал Джеймс Хаксли. — Всегда найдутся те, кто не поверит вам, и те, кто поверит вам, но сочтут произошедшее безобидной мальчишеской выходкой, однако вряд ли среди них найдутся те, кто хотел бы сам испытать такое насилие. И в этом вся суть — вы подверглись насилию.

Рука Джорджианы машинально потянулась к синякам у основания шеи, они уже приобрели бурый оттенок и начали блекнуть, но самое страшное насилие, причиненное Джеремайей, не оставило различимых глазом следов. Внезапно почувствовав, что сейчас расплачется, Джорджиана сжала кулак так, что ногти впились в ладонь.

Хаксли-старший это заметил:

— Томас, попроси, пожалуйста, чтобы нам принесли портвейна. А еще лучше принеси мою бутылку из кабинета. Ты знаешь, где ключи от шкафчика.

Томас покосился на Джорджиану, но послушно встал и вышел из столовой.

— Мисс Эллерс, я не буду притворяться, будто знаю, что вы чувствуете сейчас, — продолжил мистер Хаксли, — но позвольте заверить, вы всегда можете рассчитывать на поддержку мужчин нашей семьи. К тому же вы и так видите, что Томас от вас без ума.

В глазах его мелькнул такой озорной огонек, что Джорджиана невольно рассмеялась. Но тут лицо Хаксли-старшего снова сделалось серьезным:

— Я знаю, что слишком много взвалил на Томаса. Возможно, сейчас я очаровательный собеседник, но уверяю вас, у меня были плохие дни. Очень плохие дни. Томас выдержал их все, хотя на его сердце камнем лежали те же утраты, что и на моем. Не сомневаюсь, он рассказал вам о несчастьях, выпавших на долю нашей семьи. Я давно уже не видел, чтобы он развлекался в компании. Здесь он друзей не принимает. Когда была жива Рашми, моя жена, в этом доме царила радость. Рашми привыкла к семейным праздникам. Ей было одиноко в Англии без родных, и поэтому она отдавала себя сыновьям без остатка. Она старалась, чтобы в этой жизни они не упустили ни капли веселья — отпраздновав Дивали, мы немедля начинали готовиться к Рождеству. Прислугу это неизменно приводило в смятение, но, Богом клянусь, Эдвард и Томас были счастливы. — Мистер Хаксли вздохнул. — Тот смеющийся мальчик пропал надолго. После того как все случилось, Томас бродил по дому, уезжал на долгие прогулки верхом, почти не разговаривал. В свет он выходил, лишь чтобы сопровождать меня, чтобы не дать мне сгнить в кабинете. — Он грустно улыбнулся. — Это было несправедливо. Томас заботился обо мне, словно он был отцом, а я — сыном. Я рассказываю вам это не для того, чтобы вы его пожалели, и я не хочу ничем обременять вас, но видеть, что Томас снова ожил, бесценно, мисс Эллерс. Вы подарили ему шанс снова стать счастливым, дали понять, что счастье для него еще возможно. Я бесконечно благодарен вам за это.

— Меня тревожит… — тихо сказала Джорджиана, — изредка меня тревожит мысль о том, что я приношу людям одни лишь неприятности. Я скверно вела себя этим летом, мистер Хаксли. Я стараюсь не винить себя в происшествии с мистером Расселом, но иногда мне кажется, что я это заслужила за все свои ошибки. И… и я не хочу осложнять Томасу жизнь — он и так уже столько для меня сделал.

— Милое мое дитя, я не могу судить о том, как вы жили раньше и насколько возмутительно вы себя вели, но могу с полной уверенностью сказать, что вы никак не могли быть виновной в том, что сделал Джеремайя Рассел, и я совершенно точно знаю — Томас не из тех, кто готов отступиться, просто испугавшись трудностей. Вы не источник неприятностей, не помеха. Вы — девушка, которую полюбил мой сын, и я тоже, хотя конечно же мои чувства не могут идти ни в какое сравнение с его чувствами, и если вы теперь вместе, то, какое бы испытание ни выпало на вашу долю, оно станет вашим общим испытанием.

— Я… спасибо, мистер Хаксли.

От нахлынувших чувств Джорджиана совсем растерялась и не знала, что делать, поэтому просто поднялась из-за стола и поцеловала Хаксли-старшего в щеку.

— Ну что вы, что вы, — замахал он на нее рукой, покрасневший и польщенный.

— Томаса долго нет, вам не кажется?

— Верно, — добродушно заметил мистер Хаксли. — И еще долго не будет. Я потерял ключ от шкафчика месяца четыре назад.

Глава 29

Мистер Бёртон был все так же немногословен, но, чтобы продемонстрировать племяннице свое участие, завел привычку, проходя мимо, ободряюще похлопывать ее по плечу, и эти похлопывания были, пожалуй, красноречивее всяких слов. Как-то утром, зайдя в библиотеку, Джорджиана обнаружила там небольшую стопку книг, аккуратно перевязанных бечевкой, — похоже, их только что доставили. Мистер Бёртон не стал ни подтверждать, ни опровергать предположение о том, что книги заказал он. Однако, спросив миссис Бёртон, Джорджиана получила в ответ вздох и страдальческую гримасу и поняла: дядя придумал еще один способ поднять ей настроение — великолепный способ!

Несмотря на то что миссис Бёртон простила Джорджиане большую часть ее летних прегрешений, в вопросе посещения церкви она осталась непоколебима. Джорджиана с ужасом ждала воскресенья, поездки в собор Святой Анны и возможной встречи с Сесилией, Джейн или, не дай бог, с самой Фрэнсис. Миссис Бёртон была твердо убеждена, что племяннице нужно чаще показываться на людях и выглядеть достойно, поскольку история о том, что произошло между ней и Джеремайей Расселом, уже сделалась достоянием широкой публики. Джорджиана сомневалась, что высокий вырез платья и обилие белых лент на чепце способны склонить общественное мнение в ее пользу, однако не мешала тете хлопотать, понимая, что та желает ей только добра.

Томас собирался приехать в церковь, чтобы поддержать ее. Обещала непременно приехать и Бетти. Таким образом, вместе с суровой миссис Бёртон (и мистером Бёртоном, который был слегка смущен этой затеей, но не бросил жену и племянницу в непростой ситуации) у Джорджианы набиралась крохотная армия из довольно неординарных солдат, готовых биться за ее честь.

Они прибыли рано. День выдался чудесный, пусть Джорджиана этого и не замечала. Уже набравшее силу августовское солнце смягчал тихий утренний ветерок, а в церковных садах полыхало пестрое пламя полевых цветов.

Они вошли в церковь, отыскали свободную скамью. Джорджиана смотрела в пол, чувствуя, как чужие взгляды впиваются ей в затылок. Тетя настояла на том, чтобы сесть впереди — показать, что им нечего стыдиться, — но Джорджиана все же упросила ее выбрать не столь заметные места. Теперь она могла наблюдать за тем, как другие прихожане заходят в церковь, болтают в проходах и перегнувшись через спинки скамей. Томаса пока не было видно. Бетти сидела рядом с бабушкой и оживленно махала подруге издалека.

Когда появилась Сесилия, у Джорджианы перехватило дыхание. Она приготовилась к обороне, но напрасно. Сесилия прошла мимо, словно не заметив ее, а может быть, и в самом деле ее не заметила, и села впереди. Джейн бросила на Джорджиану косой взгляд и пошла дальше. Лишь Кристофер поприветствовал ее. Встретившись с Джорджианой глазами, он подмигнул ей — похотливо и зловеще, с явным намерением запугать. Ему это удалось.

Миссис Бёртон шепотом перечисляла тех, кому она написала и от кого получила ответ, но благоразумно обращалась к своему супругу, понимая, что племянница сейчас не в том состоянии, чтобы слушать. Улучив момент перед самым началом службы, Джорджиана оглянулась, и сердце у нее чуть не выскочило через рот. У входа стояла Фрэнсис Кэмпбелл в своем лучшем воскресном наряде. Выглядела она вконец обессилевшей и несчастной.

Викарий уже занял свое место и листал Библию, но Фрэнсис не спешила садиться и все оглядывалась, словно поджидая кого-то. Лишь когда в церковь зашли последние припозднившиеся прихожане — Томаса среди них не было, — лицо ее озарилось радостью узнавания. Она заговорила с кем-то, стоявшим снаружи, у самых дверей церкви. Неизящно вывернув шею, Джорджиана сумела различить взмах мужского рукава. Собеседник Фрэнсис шагнул вперед, и тут Джорджиана его узнала.

Она вскочила на ноги. Миссис Бёртон в недоумении уставилась на племянницу.

— Мне просто… мне просто нужно подышать, тетя. Я на минуточку.

Миссис Бёртон ласково похлопала Джорджиану по руке, но удерживать не стала.

Джорджиана выбралась в проход и направилась к дверям, радуясь тому, что в церкви еще довольно шумно и на ее побег почти никто не обращает внимания.

Теперь Джеремайя Рассел стоял с Фрэнсис на дорожке чуть поодаль от церкви и нетерпеливыми жестами звал ее за собой. Джорджиана не ожидала, что от одного его вида ее захлестнет волна гнева и ненависти. Хотелось броситься прочь… нет, ударить его… ударить его и уже потом броситься прочь быстрее ветра, чтобы никогда больше его не видеть. Фрэнсис медлила, качала головой, не желая идти с Джеремайей, но тут он довольно грубо схватил ее под руку и потащил на другой край кладбища, где никто не мог их услышать.

Немного помедлив, Джорджиана двинулась следом. Джеремайя говорил приглушенным голосом, Фрэнсис отвечала свистящим шепотом. По нахмуренному лбу Джеремайи и напряженным плечам Фрэнсис было видно, что между ними происходит очень тяжелый разговор, но разобрать слов Джорджиана не могла. Может быть, мелькнула у нее безумная мысль, они помирились, может быть, Фрэнсис готова принять его сторону, чтобы вернуть его расположение? Джорджиана знала, что большинство состоятельных семей дружными рядами встали на защиту Джеремайи, но не будет же Фрэнсис соглашаться со столь чудовищной ложью ради человека, который так отвратительно с ней обошелся?

Стараясь, чтобы ее не было видно за деревьями, Джорджиана подошла ближе и поняла, что голос у Джеремайи пьяный. Судя по тому, с каким трудом он ворочал языком, за бутылкой он провел не один час. Возможно, этой ночью он не ложился — вид у него был откровенно несвежий. Джеремайя говорил все громче и громче, заставляя Фрэнсис невольно отстраняться:

— Это выходит за всякие рамки. Это начинает мешать… Люди отменяют встречи со мной. Мои собственные родители смотрят на меня, как на какого-то… как на какого-то преступника, Фрэнсис, и этому надо положить конец. Мне написала даже Аннабель, вот уж от кого не ожидал, прямо из этого треклятого монастыря, и родители ее написали, они обвиняют меня во всех смертных грехах. Я знаю, я был к тебе жесток, я… я признаю, что все вышло не так, как мы надеялись…

— Не так, как мы надеялись, Джеремайя?! — Фрэнсис задохнулась от возмущения. — Мне казалось, что все вышло именно так, как ты надеялся.

— Фрэнсис, прошу тебя. Я в очень… тяжелом положении… — В голосе Джеремайи прорезались умоляющие нотки, и Джорджиана поморщилась от отвращения. — Неужели мы не можем оставить все, что было между нами, в прошлом, как дорогое сердцу воспоминание?

— Видишь ли, Джеремайя, трудно наслаждаться дорогими воспоминаниями, когда помнишь, чем все закончилось! — отрезала Фрэнсис.

— Ах да, бедная мисс Кэмпбелл. Ты же у нас воплощенная невинность — любой подтвердит. Надеюсь, ты понимаешь, что, если тебе вздумается говорить обо мне дурно, у меня найдется много чего сказать касательно твоей особы, и никто не усомнится…

— Остынь, Джеремайя! — отрезала Фрэнсис. — Не позорься. Беспокоиться тебе не о чем. Я не собираюсь мараться, впутываясь в твои дела.

Джорджиана заметила, что Джеремайя вздохнул с облегчением. Он был настолько пьян, что слегка покачивался. Теперь Джорджиана видела перед собой не богатого молодого красавца, а упившегося развратника. Самовлюбленного испорченного мальчишку, который ни разу в жизни не отвечал за последствия своих поступков, а когда пришло время расплаты, превратился в хнычущего младенца. И, если судить по лицу Фрэнсис, она наконец видела то же, что и Джорджиана.

— Я знаю, что ты это сделал, — негромко сказала она, сверля его взглядом. — Я не собираюсь кричать об этом на перекрестках, но хочу, чтобы ты знал — мне теперь доподлинно известно, что ты за человек. Я знаю… знаю, что Джордж сказала правду.

Пальцы Джорджианы впились в ветку дерева, за которым она пряталась. До этой секунды она даже подумать не могла, как важно ей будет услышать это от Фрэнсис.

— Эта… эта поганая сучка, — оскалился Джеремайя. Он снова схватил Фрэнсис за руку, она попыталась высвободиться, но Джеремайя лишь притянул ее ближе. — Она лгунья, Фрэнсис, она лгунья и потаскуха, она прицепилась ко мне и умоляла…

— Джеремайя, пусти! Господи… мне больно!

Фрэнсис вырывалась, пытаясь разжать его пальцы, но Джеремайя лишь победно улыбался, с явным удовольствием наблюдая за ее безуспешной борьбой. Джорджиана не могла больше этого выносить.

— Отпусти ее! — выкрикнула она и шагнула из своего укрытия.

Джеремайя испуганно оглянулся. Воспользовавшись этим, Фрэнсис вырвалась и отскочила назад. Джеремайя уставился на незваную гостью и, поняв, кто стоит перед ним, нехорошо прищурился.

— Ты! Погубить меня задумала! — завопил он и неуклюже бросился к Джорджиане.

Она хотела увернуться, но не сумела. Джеремайя схватил ее за плечи, и Джорджиана увидела прямо перед собой его глаза — мутные, налитые кровью. Джорджиана пыталась вывернуться из его рук, чуть не задыхаясь от невыносимого запаха спиртного и табака, и вдруг словно опять оказалась в оранжерее, и крик замер у нее в горле. Джеремайя зашел чудовищно далеко, он был уже в сотне миль по ту сторону границы дозволенного. Не было никакого смысла опровергать его слова — он все равно не послушал бы, и к тому же он говорил правду. Джорджиана старалась разжать его руки, но безуспешно.

— Фрэнсис! Зови на помощь! — закричала Джорджиана.

В борьбе с Джеремайей она потеряла равновесие и упала, сильно ударившись головой о надгробную плиту. Превозмогая оглушительную боль, девушка попыталась подняться на ноги. Сквозь застилающий глаза туман она увидела, как Фрэнсис пытается убежать, а Джеремайя гонится за ней. Джорджиана принялась шарить вокруг себя в поисках чего-то, что можно было бы использовать как метательный снаряд, наконец она нащупала большой круглый камень и со всей силы швырнула его в Джеремайю. Камень отскочил от его ноги, не причинив ни малейшего вреда, но заставив вновь всецело сосредоточиться на Джорджиане и прекратить преследовать Фрэнсис.

Джорджиане удалось подняться, уцепившись за ветхую надгробную плиту, но Джеремайя уже стоял прямо перед ней. Одним стремительным движением он заломил Джорджиане руку за спину, надавив так, что она почти не сомневалась — сейчас сломается кость. Даже пьяный, он был невероятно силен — проклятие!

— Возьми свои слова назад, — прошипел Джеремайя. — Признай, что ты лгунья. Расскажи всем, что случилось на самом деле. Расскажи, что сама об этом просила.

— Нет, — дрожащим голосом ответила Джорджиана, поражаясь собственной глупости.

Джеремайя, задохнувшись от ярости, выкрутил руку Джорджианы с такой свирепостью, словно хотел оторвать напрочь. Теперь Джорджиана услышала хруст ломающейся кости так же отчетливо, как свой вопль. Еще никогда в жизни ей не доводилось издавать подобного звука, она и не подозревала, что способна на такое. Она снова упала, сжимая целой рукой другую, охваченную невыносимой болью. В глазах потемнело, к горлу подступила тошнота. Джеремайя, казалось, сам был ошеломлен тем, что натворил, и почти готов просить прощения. Он неуверенно шагнул к Джорджиане, протянул к ней руки, и тут на него, появившись словно из ниоткуда, налетел Томас.

Он вложил в бросок столько сил, что оба рухнули на землю и продолжили борьбу лежа. Джеремайя пытался скинуть с себя Томаса, однако ему это не удавалось, и казалось, скоро все будет кончено. Томас схватил Джеремайю за горло и пригвоздил к земле, но тут Джорджиана заметила то, чего Томас не заметил.

— Берегись! — крикнула девушка.

Томас увидел кинжал через секунду после того, как Джеремайя вытащил его из-под полы сюртука, и успел вовремя увернуться. Трясущейся рукой Джеремайя направил лезвие на своего бывшего друга.

— Ты ума лишился?! — вскрикнул Томас, вскакивая на ноги. Из его рассеченной щеки текла кровь.

Джеремайя глумливо рассмеялся:

— Я? А ты не лишился? Наплевал на годы нашей дружбы ради вот этого? После всего, что я для тебя сделал… Они хотят отнять у меня все, Хаксли. Я… я вызываю тебя! — проревел он, брызгая слюной.

Джорджиана в ужасе смотрела на происходящее, стараясь дышать ровно, чтобы не лишиться сознания от боли.

— Не глупи, — сказал Томас, медленно поднимая руки.

Двое мужчин мерили друг друга взглядами. Они тяжело дышали. Джеремайя вновь поднял руку с кинжалом… и тут раздался громкий треск, а мгновение спустя мистер Рассел пошатнулся, закачался и кулем осел на землю.

Бетти Уолтерс застыла над его недвижным телом, занеся над головой, точно меч, толстую ветку. Отчаянная решимость на ее лице сменилась безмерным ужасом.

— О боже, — прошептала она. — О боже, боже, боже мой. Я его убила?

— Вряд ли, — заметила Фрэнсис.

Она только что вернулась из церкви, приведя с собой весь приход. Ошеломленные люди огласили кладбище пронзительными воплями ужаса.

С большим трудом, согнувшись пополам, Фрэнсис перевела дыхание, подошла к лежащему лицом вниз Джеремайе и ткнула его носком туфли:

— Вот досада — дышит. Просто без сознания.

Опасность миновала, и Джорджиана, чьи легкие, казалось, грозили разорваться от натужного дыхания, позволила себе упасть в обморок. Черные точки уже плясали и множились перед глазами, когда она услышала крик миссис Бёртон. А потом Томас заключил ее в объятия, и мир погрузился во тьму.

Глава 30

Придя в себя, Джорджиана обнаружила, что лежит на жесткой деревянной скамье, с каким-то тряпичным узлом под головой. Судя по всему, это был сюртук мистера Бёртона, поскольку сам мистер Бёртон стоял рядом с обеспокоенным лицом и не вполне одетый. Незнакомый мужчина укладывал руку девушки в лонгет, сооруженный из палки и нескольких полосок ткани. Причиняемая этой процедурой боль и вернула Джорджиану в сознание.

— Ох, — простонала она, хотя в этом не было нужды.

Томас — он сидел в изголовье у Джорджианы, так, что она не могла его видеть, — немедленно взял ее здоровую руку в свою.

— Сожми крепче и не бойся сломать, — сказал он, когда Джорджиана повернула к нему лицо.

Томас нервно улыбался, не в силах скрыть своей тревоги.

— В этом нет никакого смысла, — ответила Джорджиана, морщась и тяжело дыша: незнакомец как раз накладывал на руку тугую повязку. — Если я сломаю тебе пальцы, придется накладывать пять маленьких лонгетов, и тебе придется сжимать мою руку, и мы попадем… в лонгетную бесконечность.

Джорджиана невольно ахнула, когда был затянут последний узел, и сквозь стиснутые от боли зубы поблагодарила незнакомца.

— Вам нужен хирург, — сказал тот, — лонгет у меня получился не слишком удачный, однако какое-то время продержится. Перелом у вас простой, но серьезный, мисс.

— М-м… — ответила Джорджиана. Голова у нее все еще кружилась.

Миссис Бёртон, с красными от слез глазами, взглянула на племянницу сверху вниз.

— Его арестовали? — спросила Джорджиана, пока ее дядя пожимал руку прихожанину, исполнившему обязанности доктора.

Миссис Бёртон сердито покачала головой:

— За констеблем послали, но больше всего мы волновались о тебе. Оставили человека, чтобы присматривал за ним, а он очнулся и сбежал. Когда подоспела подмога, он был уже далеко.

— Полагаю, он вернется к семье в Манчестер, — мрачно заметил Томас, — а потом они затаятся и будут ждать, пока все забудется.

Джорджиана вздохнула и, невзирая на протесты миссис Бёртон, осторожно приподнялась. Голова раскалывалась от боли. Коснувшись ее рукой, Джорджиана обнаружила на волосах кровь, но засохшую, не свежую. Она окинула взглядом до сих пор толпящихся в церкви людей, похоже, они твердо вознамерились остаться здесь до конца, не желая упустить ни единой подробности происшествия, о котором еще предстояло хорошенько посудачить, и заметила на одной из скамей Фрэнсис. Джейн крепко прижимала ее к себе, обнимая за плечи.

— Я хотела бы поговорить с мисс Кэмпбелл, если она будет так добра подойти, — сказала Джорджиана Томасу.

Он кивнул и отправился за Фрэнсис. Приведя ее, Томас деликатно отвел в сторонку Бёртонов, чтобы разговору никто не мешал.

Фрэнсис была явно потрясена, но при этом вне себя от злости. Теперь, когда она была рядом, Джорджиана не знала, что сказать.

К счастью, Фрэнсис заговорила первой.

— Бетти Уолтерс — героиня дня, — саркастически заметила она. Джорджиана засмеялась, но тут же осеклась от боли. — Это ведь она заметила, что ты пропала. Я наткнулась на нее как раз, когда она отправилась тебя искать. Я пошла звать остальных, а эта бочечка покатилась вперед. Кто бы мог подумать, что она так ловко управляется с твердыми продолговатыми предметами!

— Она чудесная, — нежно сказала Джорджиана.

Фрэнсис пожала плечами.

— Лучше бы она его убила, — просто сказала она. — Если бы только Сес захватила в церковь свой лук… А вид у тебя был совсем мертвый, когда ты грохнулась с головой в крови.

— Спасибо, я старалась.

— Между прочим, — продолжала Фрэнсис, — с твоей стороны было несказанной глупостью идти за нами. — Она теребила пальцы своих перчаток, словно и впрямь волновалась. — По правде сказать, ты полезла не в свое дело.

— Ну что же, думаю, все мы в последнее время принимали не самые правильные решения, — усмехнулась Джорджиана.

Фрэнсис напряглась, словно оскорбившись, но потом просто скорчила гримасу и поднялась на ноги:

— Говори за себя.

Джорджиана попробовала сесть попрямее, но сильная боль заставила отказаться от этой затеи.

— Послушай… я понимаю, наша дружба закончилась. Я больше тебя не побеспокою. Но если ты хочешь поговорить обо всем этом, то я готова.

— Выглядишь ты кошмарно, — холодно сказала Фрэнсис, словно не услышав ее. — Это платье надо сжечь.

— Хорошо, Фрэнсис. — Джорджиана вздохнула и закрыла глаза. — Я сдаюсь.

С нее было довольно, она слишком устала. Возможно, и пробовать не следовало.

Снова открыв глаза, Джорджиана ожидала, что уже не увидит Фрэнсис, но та все еще стояла рядом, с плотно сжатыми губами.

— Я думаю все же… — с трудом произнесла она, — сожалею, что все так получилось. Джеремайя оказался совсем не тем, кем я его считала, и я могла бы… Ну да неважно. Я рада. Я хочу сказать, рада, что ты не отправилась на тот свет.

Фрэнсис кивнула Джорджиане на прощание и, быстро сморгнув что-то, подозрительно напоминающее слезы, отошла.

Джорджиана смотрела, как Фрэнсис идет к скамье, где расположились ее бывшие друзья. Джейн протянула к Фрэнсис руки, и, к изумлению Джорджианы, Фрэнсис тоже потянулась к ней. Она села рядом с Джейн, прильнула к ней, позволила снова себя обнять и тайком запечатлела на макушке подруги торопливый поцелуй.

Возможно, подумала Джорджиана, у Фрэнсис Кэмпбелл еще есть шанс обрести счастье. Вне всякого сомнения, счастье это будет необычным, как, впрочем, и сама Фрэнсис.

Томас сел рядом:

— Все хорошо?

— Да, — ответила Джорджиана. Она попыталась устроиться на скамье поудобнее и тут же скривилась — рука отозвалась пронзительной болью. — Фрэнсис рада, что я не отправилась на тот свет. Думаю, это самое сердечное извинение, на какое я могу рассчитывать.

— Ты не слишком привередлива для девушки с разбитой головой? — спросил Томас.

Джорджиана ухмыльнулась:

— Я еще не поблагодарила тебя за то, что бросился ради меня в бой с вооруженным противником?

— Когда будешь пересказывать эту историю, пожалуйста, воздержись от упоминания о том, что я не знал о кинжале, — попросил Томас и взял здоровую руку девушки в свою.

— Джеремайя останется безнаказанным, верно?

Голос Джорджианы дрогнул на этих словах. Мысль о том, что Джеремайя Рассел еще имеет над ней какую-то власть, была ей отвратительна, однако Джорджиана боялась, что наступит день — и она увидит его снова где-нибудь на балу, на чьей-то свадьбе или в этой самой церкви. И ничего не сможет сделать.

— Не думаю, что его арестуют, — тихо сказал Томас, — но отныне всем известно его истинное лицо. Мы не скоро его увидим. И миссис Бёртон не единственная, кто умеет писать гневные письма. Мой отец, к примеру, сгорает от желания присоединиться к ней в этом занятии.

Джорджиана вздохнула и залюбовалась Томасом. Рукой, сжимающей ее руку. Нежностью, светящейся в его глазах. Шрамом — напоминанием о битве, в которую он бросился ради нее, бросился в самом буквальном смысле.

— Кровь на лице ужасно тебе идет, — улыбнулась она.

Томас рассмеялся и, наклонившись к ней, со всей осторожностью поцеловал в лоб:

— Такая милая молодая леди — и такие странные, пугающие пристрастия. Ну что же, пора отвезти тебя домой.

Глава 31

Такого безвкусного приема дом Гэдфортов еще не видел. Хозяевам удалось раздобыть поистине ужасающий экземпляр для своей коллекции — настоящего полярного медведя. Изловили зверя где-то за границей, а чучело из него изготовил знакомый мистера Гэдфорта, судя по всему имевший весьма расплывчатое представление об анатомии полярных медведей, да и животных вообще. Чудовище злобно обозревало бальный зал, приводя в смятение всех, кроме Гэдфортов, обращавшихся с медведем словно с родным сыном, после долгой разлуки вернувшимся с войны. В какой-то момент подвыпившая миссис Гэдфорт принялась угощать чучело вином из своего бокала, а когда мистер Гэдфорт рявкнул, что она «нарушит состав консерванта», шлепнула супруга веером и продолжила свое занятие как ни в чем не бывало.

Присутствие медведя обязывало объявить званый ужин арктическим. В лучших традициях английской смекалки Гэдфорты не стали спрашивать совета у людей, побывавших на Севере, а просто устроили в доме Арктику, руководствуясь собственными фантазиями. Гостям подавали «полярный пунш» причудливого синего цвета, изготовленный главным образом из сидра, квартет музыкантов играл веселые ирландские мелодии, а слуг нарядили в побитые молью меховые шапки.

Миссис Бёртон все это приводило в полнейший восторг, о коем она неустанно сообщала своему супругу и Джорджиане; последняя лишь крепче сжимала бокал и мило улыбалась. Рука еще не полностью зажила, и Джорджиана старалась быть предельно осторожной, помня, что, хотя лонгет уже снят, необходимо беречься. Изредка рука болела, но Джорджиана не могла понять, остаточная ли это боль от перелома или просто воспоминание о нем. Стоило мысленно вернуться в тот миг, когда все случилось, как в желудке немедленно набухал неприятный ком, а в голове начинала крутиться навязчивая мысль: если не приглядывать за рукой как следует, она отвалится.

Джорджиана не вступала в опасные связи со спиртным уже почти два месяца — со дня бала у лорда Хэвертона. Когда хирург ставил кость на место, пришлось свести легкое знакомство с опиоидами, но Джорджиана была твердо уверена: в этом преступления не было. Одного бокала отвратительного гэдфортовского пунша девушке вполне хватило, нужды во втором она не ощущала, впрочем, вряд ли кто-либо вообще мог захотеть еще бокал, единожды попробовав эту зловещую смесь.

— Не хочешь развлечься, Джорджиана? — бодро спросила миссис Бёртон, когда музыканты завели новую мелодию, а гости приготовились танцевать.

— Я, наверное… м-м… еще немного посижу, — ответила Джорджиана, махнув куда-то в угол.

Миссис Бёртон пожала плечами, схватила мистера Бёртона под руку и потащила в толпу танцующих.

Джорджиана, давно не бывавшая на столь людных сборищах, успела изрядно утомиться. Она больше не могла, никому не известная, спокойно коротать время у дальней стены, с бокалом в руке, пока остальные веселятся. После происшествия с Джеремайей Джорджиана сделалась предметом нескончаемых споров и сплетен. Ей достаточно было появиться в дверях, чтобы по всей комнате зашелестели голоса — деликатные, как медведь Гэдфортов. Даже сейчас, когда начался танец, Джорджиана легко могла различить, кто говорит о ней: гости наклонялись друг к другу, обсуждали девушку громким шепотом, а поймав ее взгляд, отводили глаза. Казалось невероятным, что когда-то она стояла в этой самой комнате и сходила с ума от скуки. Сейчас Джорджиана, взвинченная до невозможности, жаждала тишины и покоя.

Поставив бокал на приставной столик, она выскользнула из зала. У Гэдфортов царили такие же потемки, как и во время ее предыдущего визита («Ну в Арктике ведь темно, верно?» — попыталась защитить хозяев миссис Бёртон), но Джорджиана восстановила географию дома по памяти и отыскала знакомые, белеющие в полумраке псевдогреческие колонны.

Это казалось нелепым — после всего, что случилось, снова прятаться в нише в этом кошмарном доме, слушая далекое бормотание гостей и отголоски музыки и всей душой надеясь, что никто ее не найдет. Но вместо невыносимой жажды хоть каких-то событий, терзавшей Джорджиану в прошлый раз, сейчас она ощущала лишь умиротворение от того, что сидит, надежно прислонившись спиной к стене, и точно знает — этим вечером с ней не случится никаких неприятностей. И все, что требуется от нее сегодня, — быть учтивой и, может быть, попробовать «пингвиновый пирог» миссис Гэдфорт (мистер Бёртон его уже попробовал и заверил племянницу, что внутри обыкновенная курятина, каким-то образом выкрашенная в синий цвет).

Услышав шаги, Джорджиана рискнула выглянуть из своего убежища и расплылась в улыбке, увидев, кто приближается к ней по коридору.

— Бетти! — шепнула она. — Бетти! Иди сюда!

— Что такое? Почему ты тут сидишь? — громко осведомилась Бетти.

Джорджиана рассмеялась и театральным шепотом ответила:

— Бетти, тише ты, бога ради! Я прячусь.

Бетти послушно двинулась на голос подруги, зашла в нишу и, самым неизящным образом подобрав подол платья, устроилась рядом с Джорджианой:

— Зачем ты спряталась? Ох, боже, люди все еще болтают? Ко мне постоянно пристают с расспросами, я уже столько раз рассказывала эту историю, но я вечно путаюсь в середине, и, по правде сказать, мне не нравится вспоминать, как жутко у него хрустнул череп… — Бетти поежилась.

Она протянула подруге бокал арктического пунша. Джорджиана поспешно отказалась.

— Да, люди все еще болтают. Но, говоря по справедливости, здесь ведь наверняка на протяжении нескольких столетий не случалось ничего более интересного.

— Нехорошо так говорить, — укоризненно возразила Бетти.

Джорджиана вздохнула:

— Ты, конечно, права. Я взбалмошная и желчная особа, мешаю бедным людям наслаждаться мертвым медведем.

Бетти кивнула, явно довольная нравственным прогрессом подруги.

— Еще болит? — Она мягко тронула руку Джорджианы. — В детстве я как-то сломала лодыжку и приволакивала ногу еще несколько месяцев, а может, даже и год, бабушка говорит, это была такая уловка по выманиванию печенья, потому что, когда я плакала, только печенье и могло меня утешить. Бабушка говорит, что, как только я осознала, что за слезами следуют сладости, я придумала, как добывать больше сладостей… Родители приглашали ко мне врачей, думали, что мне нужен особый корсет. Кажется, они даже хотели позвать священника на тот случай, если моя болезнь душевного свойства! А самое смешное в том, что с нашей собачкой была та же история, то есть священника к ней не звали, вряд ли мама с папой переживали за душу Фифи, но она изображала хромоту ради… ну, знаешь… личной выгоды. То есть печенья.

— Какое же ты волшебное создание! — сказала Джорджиана.

— О! Это плохо или хорошо? Странное слово. Вот если бы ты сказала, что я очаровательная, или красноречивая, или… или…

— Это прекрасное слово, — заверила Джорджиана. — Бетти Уолтерс, с тобой никогда не бывает скучно. И никогда не бывает грустно. Честно признаюсь, я не в силах угадать, что ты скажешь в следующую секунду.

— По правде говоря, я и сама не в силах этого угадать, — ответила Бетти с таким искренним огорчением, что Джорджиана со смехом заключила ее в объятия. — Ой! Осторожнее с рукой! — воскликнула зардевшаяся Бетти, когда Джорджиана ее отпустила. — А Томас уже здесь?

— Еще нет.

Джорджиана плотно сжала губы, сдерживая невольную улыбку.

— Как ты думаешь, он… он сделает предложение? Он сделает это здесь? О, я так надеюсь, что он попросит твоей руки, Джорджиана, уже столько времени прошло, и любому, кто видит вас вместе, ясно, что вы созданы друг для друга… Я прямо вижу тебя в подвенечном платье, всю сияющую, только, может быть, стоит выбрать другую церковь, подальше отсюда… кажется, на скамьях здесь осталась кровь от твоей головы… тебе же не захочется смотреть на собственную кровь в день своей свадьбы. Ах да! Когда ты устроишься в Хайборне, ты обязательно должна позвать меня погостить — мне бы очень хотелось пожить в комнате с окнами на юг, потому что бабушка говорит — на юг смотрят лучшие, самые чудесные комнаты из всех, что есть в доме…

— Бетти, Томас пока еще не просил моей руки, и если он попросит ее здесь, среди чудаковатых друзей Гэдфортов и слуг, наряженных заплутавшими путешественниками, то получит категорический отказ, — рассмеялась Джорджиана.

Томас еще не сделал предложения по всей форме, но Джорджиану это нисколько не тревожило — Томас просто не давал ей поводов для сомнений. С того дня, когда Джорджиана сломала руку, они почти не разлучались. Джорджиана успела много раз поужинать в доме Хаксли, а Томас выдержал столько же трапез за столом у миссис Бёртон. Иногда они сопровождали мистера Бёртона на утренних прогулках и совершали острожные выезды верхом на лошадях Томаса, и домой молодые люди возвращались обветренные и счастливые. Томас играл для Джорджианы на своем любимом фортепиано, и она завороженно наблюдала, как он с головой погружается в музыку, а затем возвращается к ней с улыбкой на губах.

Многие комнаты в особняке Хаксли стояли запертыми, но каждый раз, когда Джорджиана приезжала в гости, Томас открывал какую-то из них и возвращал к жизни, рассказывая Джорджиане ее историю.

Он провел ее сквозь сад к домику на дереве, который построил для брата, показал все укромные места, где они играли вместе, пока не расстались с детством. Он показал портрет своей матери над камином в той комнате, что служила ей кабинетом, на картине, выполненной в коричневато-синеватых тонах, женщина выглядела строгой и серьезной. А потом Томас достал свадебный портрет четы Хаксли, написанный в Индии. Жених и невеста были одеты в яркие шелковые накидки, увешаны украшениями из золота и цветов. И на этой картине мать Томаса улыбалась.

Всего неделю назад Томас велел слугам открыть комнату, в которой Джорджиана — удивительно! — до сих пор не побывала, — библиотеку. Джорджиана немедленно забыла обо всем. Она осмотрела и ощупала каждую полку, выискивая старых знакомых, благоговейно поглаживала корешки искусно переплетенных изданий, словно боясь, что они рассыплются от ее прикосновения. Половина книг принадлежала матери Томаса. От них по библиотеке разлетались облачка пыли, похоже, никто не открывал эти тома уже давно. Джорджиана как раз пересказывала сюжет особо любимого ею готического романа — произведения настолько захватывающего, что однажды, устроившись за отцовским столом, она провела за чтением всю ночь и поняла, насколько увлеклась, лишь когда за окном забрезжил рассвет, — и тут Томас осторожно забрал книгу из ее рук и поцеловал ее. Не порывисто, как во время их прошлых тайных встреч, но нежно, словно давая некое обещание.

— Мы поставим здесь кушетку, — со смехом сказал он, — читая всю ночь за столом, можно серьезно навредить шее.

Мысли Бетти были всецело заняты свадьбой, и Джорджиана слушала ее болтовню о платьях, подружках невесты, цветах, самой романтичной музыке для танцев, но тут в коридоре вновь зазвучали шаги, и перед ними возник Томас собственной персоной.

— Ой! А мы вовсе и не о вас разговаривали! — не слишком убедительно заверила его Бетти, а Джорджиана удивленно подняла брови.

— Рад это слышать, — ответил Томас. — Миссис Бёртон сказала, что вы обе куда-то подевались и, скорее всего, прячетесь где-нибудь по углам.

— Это не угол, мистер Хаксли, это ниша, — услужливо поправила его Бетти. — Я оставлю вас наедине.

Театрально подмигнув Джорджиане, она неуклюже выбралась из ниши и поспешила к остальным гостям.

— Мне стоит спрашивать, что это было? — поинтересовался Томас, помогая Джорджиане относительно изящно спуститься на пол.

Оказавшись рядом с ним, девушка пригладила платье:

— Сама не знаю, что это было, но мне пришлось все это выслушать, однако я избавлю тебя от пересказа из соображений человеколюбия.

— Премного благодарен, — шутливо поклонился Томас. — Приятный выдался вечер?

— Не особенно, — ответила Джорджиана. — Но несколько минут назад он стал значительно приятнее.

— Превосходная новость, — улыбнулся Томас. Джорджиане не было нужды поворачиваться, чтобы знать, каким взглядом он сейчас на нее смотрит. — Послушай, я хочу попросить об одном одолжении… надеюсь, это не слишком затруднит тебя.

— Что за одолжение? — с опаской поинтересовалась Джорджиана. Они уже направлялись к гостиной. — Я не буду пить за тебя пунш, если ты об этом, но, если ты передашь его миссис Гэдфорт, она попотчует им медведя.

— Слава богу. Я уже спрятал один бокал за скульптурой, и мне немедленно попытались всучить другой.

— Прекрати увиливать — что за одолжение?

— Ах да! Я понимаю, что это доставит тебе изрядное неудобство, поскольку ты еще не вполне поправилась, и догадываюсь, что в последнее время светская жизнь тебя чрезвычайно утомляет, но я охвачен эгоистическим стремлением потанцевать с тобой. Что скажешь?

Томас коснулся губами руки Джорджианы. Поморщившись, она вздохнула и милостиво сказала:

— Пойдем. Ты невыносим, но думаю, один танец я могу себе позволить. Один короткий танец.

Дорогая мисс Эллерс!

Я получила все ваши многочисленные письма и смею вас заверить — больше писать не нужно. Судя по вашему ужасному почерку, эта процедура представляет для вас непосильный труд, и мне бы не хотелось, чтобы вы покалечились. Как, я полагаю, вам уже известно, я написала мисс Бетти Уолтерс, так что на ее счет вы тоже можете не волноваться. Я определенно не собираюсь превращать это в привычку.

Отвечаю на ваше последнее послание — да, мисс Вудли и я будем присутствовать на вашей свадьбе в марте. Мои родители присутствовать не смогут, поскольку мой отец сейчас находится за границей, а мать — в Бате с друзьями, и рассчитывать на их скорое возвращение не приходится.

Фрэнсис Кэмпбелл

P. S. Пользуясь случаем, хочу сообщить, что с вашей стороны было неслыханной дерзостью и нахальством прислать приглашение для Джейн на мой адрес. Не знаю, какие слухи могли до вас дойти, но Джейн совершенно точно здесь не живет.

P. P. S. Джейн просила передать, чтобы ты не надевала зеленых лент, потому что выглядишь ты в них ужасно. Увидимся восьмого числа.

Забудь про зеленые ленты, Джорджиана.

Я не шучу.

Благодарности

Мне нужно поблагодарить множество людей, но прежде я хочу сказать пару слов об историческом контексте этой книги.

В настоящий момент власти Соединенного Королевства и многие СМИ пытаются обелять британскую историю. Они активно препятствуют осмыслению прошлого нашей страны, включая империалистическую политику Великобритании и то, насколько значимую роль она играла в трансатлантической работорговле. Это прошлое сформировало — и продолжает формировать — властные структуры сегодняшней Великобритании.

Эта книга призвана изобразить мультикультурную Британию эпохи Регентства в противовес тенденции искажения реальности в исторических романах. Сюжет «Репутации» вымышленный, однако в эпоху Регентства и на протяжении всей истории государства в Соединенном Королевстве можно было встретить множество выходцев из Африки и Индии, занимающих самое разное положение в обществе. Мне было важно поместить представителей этого сообщества в повествование.

А теперь пришло время закатать рукава и сказать спасибо множеству людей.

Я бесконечно благодарна моему чудесному агенту Хлое Сигер за то, что она сразу поняла Джорджиану, за то, что всегда сражалась на моей стороне, и просто за то, какая она замечательная и прикольная. Мечта моей жизни не смогла бы воплотиться в реальность без ее помощи. Также я хочу поблагодарить всю команду агентства Madeleine Milburn — за поддержку и великолепную рождественскую вечеринку.

Спасибо моим редакторам Саре Бауэр и Кэти Ламсден за незабываемый опыт. Спасибо Блейку, Грейс, Дженнет, Эленор, Луиз и всем сотрудникам издательства Bonnier Books, принявшим участие в рождении этой книги. Спасибо дизайнеру обложки Софи МакДоннелл и иллюстратору Луизе Кеннелл за то, что вдохнули жизнь в Джорджиану и ее друзей. Спасибо Саре Кэнтин из издательства St Martin’s Press за то, что помогла Джорджиане преодолеть океан и добраться до США.

Эта книга никогда не появилась бы на свет без моего партнера — человека, выслушивавшего мою нескончаемую болтовню о «Репутации» и приносившего мне еду, когда я больше напоминала документ Word, чем живое существо. Спасибо, Ник. Книги не было бы и без моей сестры Ханны — она первая убедила меня в том, что эту историю кто-то захочет прочесть (пусть аргументы и сопровождались легким сестринским буллингом). Я безмерно благодарна моей дорогой и любимой подруге Розианне, которая на протяжении всего процесса подготовки книги к печати не давала мне выброситься из окна и присылала письма — от руки, на бумаге! — в которых рассказывала, какие места в романе понравились ей больше всего.

Спасибо моим родителям — за любовь и книги. Спасибо Кезу, который пролистал книгу вперед, чтобы узнать, придет ли Томас на бал. Спасибо Анне и Фотин, воодушевлявшим меня, когда мой запал иссяк. И спасибо Венессе, Джеске, Роуз и Бавне за их великолепное искусство.

Огромный вклад в создание этой книги внесли те, кто читал ее в рукописи. Я хочу от всей души поблагодарить Хелен, Каолинн (которой удалось объять необъятное), Сапана, Хлою, Айори, Линн и Джорджину за их советы. Ханна и Либерти, спасибо, что не пожалели глаз. Джазза, спасибо, что разрешил украсть для романа одно из твоих имен (хотя, по правде сказать, их у тебя столько, что ты определенно не обеднел).

Наконец, я хочу поблагодарить все сообщества, с которыми меня свел литературный труд, включая мою собственную сетевую рабочую группу (увидимся в аду), и всех друзей, которых я обрела благодаря любимым книгам. Если вы ищете людей, готовых работать не покладая рук во имя идеи, готовых каждый день поддерживать и вдохновлять друг друга всевозможными способами, вы всегда найдете их в фанатском клубе.

Вопросы для обсуждения в литературном клубе.

1. Чем жизнь сегодняшней молодежи отличается от жизни молодежи в Англии периода Регентства? А чем похожа на нее?

2. Кто из персонажей понравился вам больше всего?

3. Какая судьба, по вашему мнению, ждет Фрэнсис в дальнейшем?

4. Как раскрывается в книге тема репутации?

5. Как трактуются в романе темы сексуального влечения, секса и сексуализированного насилия?

6. «Репутацию» можно назвать романтической комедией в историческом антураже. Ожидали ли вы найти в книге сюжетные ходы, характерные для современных романтических комедий? Как вы считаете, за счет чего автор достигает комического эффекта?

7. «Репутация» — исторический роман. Как вы думаете, что помогло автору сделать его близким современному читателю? Стал ли роман от этого более интересным для вас?

8. У Джорджианы и некоторых других персонажей сложные отношения с родителями. Как раскрывается в романе тема семьи?

9. Чему научилась Джорджиана у своих разнообразных друзей?

10. Есть ли в этом романе черты «драмы взросления»?

11. Соответствуют ли обложка книги и аннотация ее содержанию?

12. Часто ли вам приходилось читать книги, посвященные этому историческому периоду? Хотелось бы вам прочитать об этом историческом периоде больше?

Примечания

1

1. «Лонгвью» означает буквально «обширный вид». — Здесь и далее примеч. пер.

2

2. Старинная спортивная игра, предшественник крокета.

3

3. Британские монархи, носившие имя Джеймс (именно с ними Джорджиана сравнивает приятелей мистера Рассела), в русской традиции именуются Яковами.

Content

Краучер Лекс Репутация

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Благодарности

Примечания