Сара Пинборо

Бессонница

© Sarah Pinborough 2022

© Николаева М., перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

В книге присутствуют упоминания социальных сетей, относящихся к компании Meta, признанной в России экстремистской, и чья деятельность в России запрещена

* * *

Посвящается Джессике Бёрдетт – продюсеру, воплотителю грез и товарищу по борьбе с бессонницей. Огромное спасибо за все. С.П.

Пролог

Под моей кроватью

Монстров никогда не было,

Потому что все они

Жили у меня в голове.

Никита Гилл, «Монстры»

Травма – это путешественник во времени, уроборос, который тянется назад и пожирает все, что было раньше.

Джуно Диаз, «The New Yorker», апрель 2018

Другая машина возникает из ниоткуда.

Ни отчаянного визга тормозов, ни ненароком брошенного сквозь стекло удивленного взгляда, только жесткое ууумпф, когда на скорости металл встречается с металлом. Выплеск энергии, симфония катастрофы. Удар так силен, что стекло в мгновение ока рассыпается градом злых и острых льдинок. Рама сминается, машина взмывает высоко в воздух, словно самый страшный аттракцион, а затем тяжко опрокидывается в придорожную канаву.

А потом – ужасная тишина. Сначала затихающий скрип металла, а после – ничего. Радио больше не работает. Оживленная беседа стихла. За какие-то жалкие секунды меняется буквально все.

Слабое движение на пассажирском сиденье. Пойманное в ловушку, сломленное, разбитое, отчаянное. Крик, больше похожий на хрип.

Другая машина – гигант с приводом 4х4, стоит на дороге. Морда смята в хлам. Двигатель, на удивление, не заглох – заходится хриплым стариковским кашлем, но все же. На мгновение – чуть длиннее, чем то, которое понадобилось, чтобы уничтожить вселенную жизни в другой машине, – водитель, дрожа, замирает за рулем. Солнце висит на своем месте, и его лучи пробиваются сквозь ветви деревьев. Стоит прекрасное раннее утро, и шоссе все еще пустынно.

На дороге никого.

Никаких свидетелей.

Всего миля или чуть больше до дома.

Водитель другой машины решает оставить все на волю случая. На удачу. Подушка безопасности не раскрылась. Если авто на ходу, они уедут. И не станут оглядываться. Если же нет – они останутся, чтобы лицом к лицу встретиться с последствиями. Дрожащими руками, внезапно ощутив резкую боль, он переключает передачу и хватается за рулевое колесо. Полноприводный – не машина, а настоящая ломовая лошадь – приходит в движение и медленно, словно прихрамывая, разворачивается. Водитель все-таки бросает взгляд назад. Сделать ничего нельзя. Ладонь зажатого на пассажирском сиденье дергается кверху. Крик о помощи.

Водитель другой машины издает стон. Они позвонят в «неотложку». Из автомата. Вот только на этом коротком участке шоссе нет ни одного. Кто-нибудь, вероятно, будет проезжать мимо. К девяти эта дорога оживает. Кто-нибудь поможет. Вне всяких сомнений.

1

Двенадцать дней до дня рождения

В доме кто-то есть.

Это даже не законченная мысль, а что-то звериное, больше на уровне инстинкта. Мгновенно стряхнув сон, я сажусь в кровати. Мое сердце колотится так, будто хочет убежать. Цифры на часах перескакивают на 1.13, и я сижу очень тихо, напряженно прислушиваясь, в ожидании, что из прихожей послышится скрип или в темном углу комнаты возникнет жуткая тень. Но ничего не происходит. В звенящей ночной тишине только дождь барабанит по стеклам.

Я покрываюсь гусиной кожей. Что-то ведь разбудило меня. Это был не сон. Что-то другое. Что-то в доме. Я не в силах избавиться от этого ощущения, совсем как в детстве, когда кошмары и в самом деле возвращали меня в ту ночь, а приемная мать бегом мчалась ко мне в комнату, чтобы успокоить меня, пока я не перебудила всю семью.

Роберт крепко спит на своей половине кровати, повернувшись ко мне спиной. Я не решаюсь его разбудить. Возможно, все это просто ерунда, но тревога меня не отпускает. Дети.

Я знаю, что не смогу уснуть, пока не проверю их. Приходится спустить ноги на ковер. Поднимаясь от босых ступней, по всему телу пробегает дрожь. Я несмело выхожу на лестничную площадку.

Вглядываясь в темноту коридора, я ощущаю себя очень маленькой. В ночной мгле он кажется бесконечным – разинутая пасть монстра прямо передо мной. Я делаю шаг вперед – Я мать и жена. Успешная женщина. Это мой дом. Моя крепость. – Жалея, что не захватила мобильник – послужил бы вместо факела. Всматриваюсь в темноту за перилами лестницы. Внизу никакого движения – только темные тени. Ни взломщиков, волокущих в ночи свою добычу, ни иной угрозы.

Внезапный порыв ветра ударяет плетью дождя по высокому арочному окну, заставляя меня вздрогнуть. Я иду в конец коридора, туда, где стену дома прорезает арка абсолютной тьмы. Сложив ладони чашечками вокруг глаз, я прислоняю лицо к холодному стеклу, но все, что я могу различить снаружи – лишь неясные контуры деревьев. Никакого света. Никакого движения. Тем не менее по телу вновь пробегает дрожь, и я поворачиваю назад, чтобы свернуть за угол, к комнатам детей. Меня охватывает озноб – кто-то сейчас явно топчет мою могилу[1].

Едва приоткрыв дверь в комнату Уилла, я испытываю облегчение. Мой малыш. Пять лет, уже совсем большой – школьник. Уилл спит, раскинувшись на спине, сбросив с себя одеяло с динозавриками. Его темные волосы, так похожие на мои, слиплись от пота. Может быть, у него тоже выдалась не лучшая ночь. Я осторожно накрываю его одеялом, так нежно, как только могу, но Уилл принимается ерзать и открывает глаза.

– Мамочка? – Он растерянно щурится, но стоит мне улыбнуться ему, как Уилл улыбается в ответ и поворачивается на бочок. Заметив, что из-под подушки у сына торчит альбом для рисования, я вытягиваю его за уголок.

– Неудивительно, что ты проснулся, – шепчу я, – ты лежал прямо на нем.

Альбом раскрыт на странице с последним творением, над которым увлеченно работал Уилл. В темноте я принимаюсь вертеть карандашный рисунок так и эдак, силясь отгадать, что же там изображено. По правде говоря, больше всего это похоже на собаку, которую переехала машина. Дважды.

– Это динозавр, – поясняет Уилл, прыская со смеху, и сладко зевает – словно и сам знает, что изобразительное искусство – не его конек, но совершенно спокоен по этому поводу.

– Ну да, точно! – Я кладу альбом на прикроватный столик и целую сына на ночь. Он уже почти спит и утром, вероятно, всего этого не вспомнит.

Потом я иду в комнату Хлои. Она тоже потеряна для мира. Светлые волосы рассыпаны по подушке – прямо спящая красавица из сказки, хотя в свои семнадцать она уже убежденная феминистка и наверняка ответила бы мне, что сказки – всего лишь мизогинистская чушь. Я возвращаюсь в спальню, ругая себя за нелепые страхи.

Нырнув обратно в постель, незаметно для спящего Роберта я сворачиваюсь клубком. Сейчас только половина второго. Если я усну прямо сейчас, то у меня будет еще четыре часа до подъема. Сон должен прийти быстро – в моей напряженной, изматывающей, пульсирующей жизни иначе и не бывает. Поэтому я устраиваюсь поуютнее в ожидании. Сон, однако, так и не приходит.

В три часа ночи я начинаю проверять свою электронную почту – там полночные поздравления от Бакли по поводу моей вчерашней победы в суде, где проходило слушание дела об опеке в рамках бракоразводного процесса Стоквеллов. Потом просматриваю новостную ленту на мобильном. Потом иду в туалет. Роберт просыпается, но все ограничивается невнятным бормотанием. Когда я возвращаюсь из туалета, он поворачивается на другой бок и кладет на меня сверху свою тяжелую руку. Потом я просто лежу, мысленно пробегая свой график на стремительно приближающийся день, все сильнее досадуя на то, что вступить в этот день придется, так и не отдохнув. Мне нужно быть в офисе в половину восьмого, а домой я редко возвращаюсь раньше чем через двенадцать часов – и то когда удается улизнуть, избежав обязательных коктейлей. Я не могу позволить себе расслабиться. В особенности сейчас. Я на пути к тому, чтобы стать младшим партнером в фирме. Тем не менее я люблю свою работу, это правда.

Я делаю серию дыхательных упражнений из йоги, пытаясь расслабить каждую мышцу в теле и очистить разум. Это звучит совсем несложно, однако в мою голову обычно тут же лезут всякие глупости вроде «достаточно ли молока в холодильнике» или «а не сменить ли нам газовую компанию». Несмотря на то, что мой пульс становится ровнее, уснуть я все равно не могу.

День предстоит долгий.

2

Одиннадцать дней до дня рождения

На работе напряженно. К без четверти одиннадцать я успеваю провести две конференции, разобраться с некоторыми счетами и перезвонить трем клиентам. Приходится терпеливо объяснять им, что я не в силах ускорить работу судов и никак не могу влиять на скорость, с которой адвокаты их партнеров отвечают на запросы, насколько бы возмутительны ни были такие задержки, и что каждый мой звонок стоит денег им – моим клиентам. Люди всегда гораздо сильнее торопятся расторгнуть брак, чем связать себя его узами.

Проверяю мобильник. Три пропущенных с неизвестного номера, но кто бы это ни был, ему придется подождать. Прежде мне нужно уделить время кое-чему другому. Элисон.

Услышав стук в дверь, я набираю в легкие побольше воздуха. С Элисон никогда не бывает просто.

– Входите.

Элисон Кэнуик идет шестой десяток, при этом она искренне убеждена, что возраст сам по себе должен быть основанием для того, чтобы пользоваться авторитетом. Работая адвокатом гораздо дольше меня, Элисон напрочь игнорирует тот факт, что она – мой младший сотрудник. Если мне удастся еще и стать партнером в фирме, она, наверное, меня убьет.

– Отличная работа с экс-миссис Макгрегор. – Я с улыбкой указываю ей на кресло, но Элисон остается стоять. – Она должна быть довольна результатом.

– Насколько это возможно, когда муж после тридцати лет брака сваливает в закат с ровесницей старшей дочери.

Просто прими похвалу, хочется сказать мне. Конек Элисон – озлобленные, жаждущие мести жены. Я вовсе не уверена, что все они жаждут мести, но Элисон подстрекает их идти ва-банк, как поступила она сама десять лет назад, когда муж ушел от нее к другой. Возможно, если она перестанет подпитывать ярость в других женщинах, ее собственный источник иссякнет. Так или иначе, результат по делу Макгрегоров был хорош, однако не на сто процентов в пользу ее клиентки. Я сделала Элисон комплимент лишь для того, чтобы смягчить то, что собиралась сказать ей на самом деле.

– Да, вот еще. – Я продолжаю сидеть, невзирая на то, что Элисон все еще стоит. – Твои рабочие часы. – Лицо Элисон напрягается. Поехали. – В последние две недели ты отрабатывала меньше восьмидесяти процентов времени, и я решила, что стоит убедиться, что у тебя нет каких-то трудностей, о которых мы…

– Дурацкая программа наверняка что-то неправильно считает.

– Прошу, Элисон, позволь мне закончить. – Вот ее вторая фишка. Элисон никогда не может быть неправа. И никогда не может признаться в слабости. – Я не ставлю это тебе на вид, Элисон, – лгу я. – Всего лишь хочу убедиться, что с тобой все хорошо. Обычно ты прекрасно достигаешь поставленных целей.

Справедливости ради отмечу, что последнее на сто процентов верно по отношению к Элисон. В ней силен соревновательный дух, и даже если Элисон не всегда на вершине, ей уж точно известно, что мы обязаны отрабатывать не менее восьмидесяти процентов рабочего времени, чтобы получать зарплату.

– Я в порядке, – раздраженно бросает она. – Я прослежу за тем, чтобы ситуация исправилась.

– Я всегда готова помочь, что бы там ни было.

Едва эти слова вырываются из моего рта, я тут же осознаю, что выбрала неверную тактику. Элисон поджимает губы, в ее глазах ясно читается возмущение.

– Я учту это, – цедит она сквозь стиснутые зубы.

Очередной стук в дверь спасает нас обеих. Розмари, мой секретарь, тоже за пятьдесят, но из тех, кто излучает в этот мир тепло и радость, входит в кабинет, неся большую вазу с розами.

– Взгляни на них! – Розмари ставит букет на декоративный столик у окна. Они прекрасны – как минимум двадцать штук.

– Это для меня? – теряюсь я. Сегодня не какая-то особая дата, да Роберт и не купил бы мне розы. Он знает, что я предпочту получить в подарок живое растение, нежели заранее обреченное на смерть, даже если оно выглядит таким красивым.

Элисон, охваченная любопытством, медлит, а я даже не беспокоюсь о том, чтобы ее выставить.

– Это принесли вместе с букетом, – Розмари вручает мне карточку. Боже мой, это Паркер Стоквелл.

Еще раз – спасибо. Если захочешь повторить тот ужин, только позвони. Паркер х

Из моего рта вырывается стон. Розмари вопросительно глядит на меня, а всезнающая Элисон ехидно бросает:

– Дай угадаю – мистер Стоквелл? – Затем она разворачивается и уходит прочь, так или иначе окутанная ореолом победы, что раздражает меня гораздо сильнее.

– Гад какой, – припечатываю я, глядя на букет. – Приглашает меня на ужин. Сдается мне, он рассчитывает на положительный ответ, несмотря на то, что я замужем.

– Сдается мне, ему нечасто отвечают отказом.

– Верно. Но он совершенно точно не мой тип. – Глубоко вздохнув, я вычеркиваю разговор с Элисон из списка сегодняшних дел. «Может, стоит познакомить его с Элисон? – Я улыбаюсь своим мыслям. – Зачем ей так убиваться на работе?»

– Она ревнует, и только, – говорит Розмари. – Ты моложе, успешнее, у тебя любящая семья, и… Ой, вспомнила – твоя сестра звонила. Сказала, что набирала тебя несколько раз. Просила перезвонить. Как можно скорее – так она сказала.

Фиби.

Цветы, Элисон, мой сумасшедший день и отсутствие сна внезапно отходят на второй план. Фиби звонила. Я просматриваю пропущенные с неизвестного номера на своем мобильном. Номер зарегистрирован в Британии. Фиби. Моя сестра. Она вернулась. И все, о чем я теперь могу думать, – почему сейчас? Накануне моего дня рождения?

3

Я в больнице. Палата 15. Тебе лучше приехать.

Вот и все, что сказала Фиби, прежде чем отключиться. Теперь, когда я здесь, причина мне ясна. Она обманом заманила меня сюда.

Это платная палата, вот только находится она в гериатрическом отделении. Проходя мимо приоткрытых дверей других палат, я, не в силах сдержать любопытства, заглядываю внутрь. В одной из них мужчина с ввалившимися щеками и редкими волосами плавно погружается в грядущее, чем бы оно ни было. В другой палате пациент на максимальной громкости смотрит по телевизору шоу «Дома под снос». У стены в последней палате я замечаю сложенное кресло-каталку. Какая-то женщина читает журнал старушке, а та – мать или тетка – слушает, аккуратно отпивая чай из чашки. Мгновения чужих жизней, запечатленные моментальной съемкой. Мне не хочется подходить к двери, за которой запечатлелось одно из мгновений моей собственной.

– Могу я вам помочь? – вопрос медсестры заставляет меня подскочить от неожиданности.

– Меня зовут Эмма Эверелл. То есть Бурнетт. Я ищу Фиби Бурнетт.

– Эмма? Младшая дочь Патрисии Бурнетт?

Ну, вот и приехали.

– Вы уже записывались?

Медсестра говорит так громко и раздраженно, что даже женщина, читающая своей матери журнал в соседней палате, умолкает и принимается оглядываться по сторонам. Я отступаю чуть дальше от двери.

– Простите, я…

– Эмма, сюда.

В коридоре, немного поодаль, стоит Фиби. Моя старшая сестра.

Волосы у нее сильно отросли и теперь рассыпаются по плечам. Глядя на ее тунику, черные джинсы-скинни и балетки, сложно поверить, что ей уже сорок два. Только это обманчивое впечатление. В Фиби нет и следа беспечности, и внимательный взгляд прочтет о ней совершенно другую историю. На лбу и по бокам рта у нее проступили морщины – уже не нити-паутинки, а глубокие, словно рыболовные крючки времени тянут ее кожу вниз.

– У меня чуть инфаркт не случился, Фибс. Я решила, ты больна.

Она долго меня разглядывает:

– Это невероятно.

– Что?

– Ты выглядишь точь-в-точь как она. Какой она была тогда.

Ну почему она никогда не может сказать что-нибудь милое? Привет Эмма, я по тебе скучала. Как работа? Я так тобой горжусь! Нет, ей нужно сразу проехаться по больному. Как будто ей неприятно меня любить. Временами – сейчас, например – я уверена, что так оно и есть.

– Я вовсе на нее не похожа.

– Просто ты не помнишь, – пожимает плечами Фиби, – но ты и в самом деле выглядишь точь-в-точь как она тогда. – Фиби хмурит брови. – То есть просто копия. Это настораживает.

Я не собираюсь заглатывать наживку.

– Я сорвалась с работы, потому что решила, что ты в беде. Если с тобой все в порядке, давай встретимся позже. Может, еще через пару лет.

– Ты бы не пришла, если бы я тебе сказала.

– Все дело в ней, верно?

Фиби права, я бы не пришла. И ничто не удержит меня здесь сейчас.

– Ты маму имеешь в виду? Она не Волан-де-Морт. Ты можешь называть ее мамой. – Фиби кивком указывает на закрытую дверь палаты. – Она там. Ночью разбила голову о зеркало. – Фиби на мгновение замолкает, и я невольно отступаю на шаг. – Намеренно разбила. У нее угрожающая жизни внутричерепная гематома. Я подумала, ты захочешь об этом узнать.

Нахмурившись, я озираюсь по сторонам:

– Где же охрана?

Не в силах сдержать смешок, Фиби удивляется:

– Она хрупкая семидесятипятилетняя женщина с серьезным мозговым кровотечением, которая десятилетиями только и могла, что шаркать ногами да неразборчиво бормотать. Едва ли она решит сбежать.

– Тем не менее они должны были кого-то послать сюда.

Я бы чувствовала себя увереннее, будь здесь охрана. Кто-то, кто следил бы за дверью. Детские страхи сидят глубоко в нас.

– Никому уже нет дела, Эмма, – привычно грубо отвечает Фиби, – до того, что она совершила. И содержится она в лечебнице для душевнобольных, а не в тюрьме.

Я иногда разглядываю это место с помощью гугл-карт. В последнее время я делала это чаще обычного. Не могу даже сказать почему – возможно, меня успокаивает тот факт, что помимо ментальных преград ее отделяют от мира еще и несколько охраняемых ворот. Хартвелл-Хаус, блок усиленного режима. Для пациентов из системы уголовного правосудия, представляющих значительную угрозу для общества… В каком-нибудь супергеройском фильме это учреждение назвали бы тюрьмой для сумасшедших преступников.

– Только потому, что для тюрьмы она была слишком безумна, – бросаю я. – До этого есть дело мне. – Я снова обретаю решительность. – Не могу поверить, что ты заманила меня сюда. Я же всегда четко давала понять, что не желаю ее видеть, – продолжаю я. – Честно говоря, я не могу поверить, что ты здесь. – Внезапная мысль вспыхивает в моем мозгу. – Как ты вообще попала сюда? – Каким, черт побери, образом учреждение с ней связалось? Очевидно же, что из двух дочерей меня найти гораздо проще – Фиби даже не живет в стране.

Фиби пожимает плечами. Этакое фирменное, ни к чему не обязывающее, немного раздраженное подергивание, которое в случае Фиби обычно предваряет сброс бомбы.

– Я навещала ее.

Ну, вот и приехали. Я прислоняюсь к стене. Мне нужно быть в офисе. У меня расписан весь день. Все это мне не нужно.

– Что ты хочешь этим сказать? Когда?

– Не часто. В последние несколько месяцев.

– Погоди-ка… – Последнее, что мы слышали о Фиби – что она живет в Испании и работает на рынке недвижимости. – …так ты вернулась несколько месяцев назад? И только сейчас впервые выходишь на связь? Черт побери, Фиби!

Боже, как она меня бесит. У меня нет времени болтаться здесь, и ей стоило хорошенько подумать, прежде чем меня сюда заманивать. Резко развернувшись, я спешу прочь по длинному коридору. Медсестра за стойкой жестами дает мне понять, что нужно зарегистрироваться в журнале посетителей.

– Эмма, мать твою, Эверелл! – рявкаю я, пробегая мимо нее. Она и сама прекрасно сможет вписать меня в журнал.

Я стою, привалившись к своей машине. Ветерок остужает жар моего гнева. Должно быть, время посещения истекло, потому что мимо меня к своим авто устремляется самая разношерстная публика. Некоторые, вне всяких сомнений, приезжали повидать своих матерей. Я – худшая дочь на этой парковке. Худшая дочь худшей матери. Но не худшая сестра. Мне сложно облечь эмоции в слова. Настоящая подлянка от Фиби. Навещала ее? И даже не сказала мне, что вернулась?

– Эмма! – Фиби спешит ко мне. – Постой!

– Я не в силах с тобой разговаривать, Фиби, только не сейчас.

У меня не хватит энергии на публичный скандал с собственной сестрой посреди парковки.

– Я знала, что ты так отреагируешь.

– Не переводи стрелки. Я всегда тебе рада. Всегда. Это ты решила держаться на расстоянии.

– Продолжай убеждать себя в этом, если тебе так легче. – Теперь настает черед Фиби метнуть в меня грозный взгляд. – Я тебя тоже всегда поддерживала. До всего этого, – Фиби кивком указывает на мою новую машину.

– Что случилось в Испании? Что с твоей работой?

– Начальство предложило мне отпуск. Они считают, что время, проведенное с матерью, должно оказать на меня целительное воздействие.

– Но не со мной, – холодно бросаю я, и Фиби приходится защищаться.

– Мне кажется, я не обязана объясняться перед тобой, Эмма. Я знала, что ты придешь в бешенство от того, что я с ней виделась. Так или иначе, она в основном была в том кататоническом состоянии, в каком пребывала с тех самых пор, и…

– Я ничего не хочу о ней знать. Мне нет до нее дела. – Я открываю дверь машины. Мне почти сорок – слишком много, чтобы бояться монстров. – Но ты, Фиби… Ты сделала мне больно.

– Ой, можно подумать тебе есть до меня дело. Взгляни на себя. Новая машина. Новый дом. Насыщенная жизнь. Всегда занята. Я видела статью в газете. Восходящая звезда юриспруденции. Никто не делал тебе больно. Ты просто любишь все контролировать. – В ее голосе звучит горечь, но у меня нет возможности заново начинать наш старый спор. – Так или иначе, – Фиби отступает на шаг, – дела ее плохи. Возможно, свидание с ней принесло бы тебе пользу. Тебе нужно закрыть гештальт. Выпустить страхи наружу.

– Я ничего не боюсь, – бросая сумочку на пассажирское сиденье, говорю я и залезаю в машину.

– Ну да, ну да. – Фиби молниеносно успевает ухватиться за дверь. В ее темных глазах я различаю стальной блеск, а губы сестры трогает подобие улыбки. – Через неделю или около того тебе стукнет сорок. Этого ты всегда боялась.

– Счастливо тебе вернуться в Испанию, Фиби. – Я с силой дергаю дверь и, захлопнув ее, тут же завожу двигатель. В зеркале заднего вида я вижу, как она стоит, глядя мне вслед. Я почти уверена, что Фиби улыбается.

Как она могла так сказать про день моего рождения?

Сучка, ну и сучка.

4

Пристроившись в хвост очереди, ползущей к выезду с парковки, я смотрю вперед. Фиби всегда утверждала, что сорокалетний рубеж ее не волнует, однако незадолго до собственного сорокалетия она внезапно уволилась с постоянной работы и оборвала все контакты со мной – какими бы нерегулярными они прежде ни были. Впоследствии выяснилось, что Фиби отправилась в Восточную Европу на какой-то кулинарный ритрит, что было абсолютно не в ее стиле. Так что она может говорить что угодно – только проблема сорокалетия затронула и ее.

С тех самых пор, в общем-то, она и пропала. Во всяком случае, с моих радаров. И теперь, перед самым днем моего рождения, она почему-то ожидает, что после всех этих лет я внезапно возжелаю провести время с матерью. Это просто не укладывается у меня в голове.

Время обеда, так что поток машин медленно движется к объездной в режиме стоп-старт. Раздраженные, угрюмые водители страдают от удушливой жары. Я включаю кондиционер. Нужно взять себя в руки.

Она разбила голову о зеркало у себя в палате.

Я сворачиваю налево, и движение наконец оживает. Я пытаюсь сосредоточиться на ожидающей меня в офисе куче несделанных дел. А еще придется что-то соврать всем о причине моего визита в больницу – на работе все считают, что моя мать давно умерла. Придется сказать, что Фиби попала в аварию, или что-то типа того… Мысленно я все время возвращаюсь к ней. К нашей матери. Наши бородатые шутки – Чего ты боишься? – Что мне исполнится сорок. Что я превращусь в свою мать — для меня пугающе правдивы.

Сорокалетие всегда маячило словно призрак – больше передо мной, чем перед Фиби, потому что ее наша мать никогда не называла психопаткой. Это мне она иногда нашептывала, что я сойду с ума точно так же, как она. Шипела мне в лицо, до боли вцепившись своими пальцами в мои запястья, что во мне тоже течет дурная кровь. Она течет в жилах членов нашей семьи.

Все, что я могу вспомнить о той части детства, что я провела с матерью, – смутные обрывки, за исключением того последнего дня. Фиби помнит больше, но ей было восемь, а мне – всего пять. Тогда мы в гораздо большей степени были сестрами. Между нами была связь. А потом настала та ночь, которая разделила нас всех.

Лучше всего я помню утро. Последнее утро. Помню грубую материю ковра у себя под коленками – устроившись на полу, мы с Фиби мастерили открытку с большими цифрами 4–0. Фиби их очень аккуратно вывела, а я потом раскрашивала. Когда все было готово, Фиби крепко взяла меня за руку, и мы стали спускаться вниз по лестнице.

На мгновение я словно возвращаюсь туда, теряюсь в воспоминаниях, но резкий звук клаксона возвращает меня в настоящее. Работа. Мне нужно на работу. Но даже паркуя машину, я почти физически ощущаю, как призрак моей матери возникает из самых отдаленных уголков моего сознания, а Фиби, схватив за руку, тащит меня прочь, подальше от нее.

Ты выглядишь точь-в-точь как она.

Как бы мне хотелось послать к черту их обеих.

– Забавно, правда? Разрушить мою жизнь?

Припарковавшись, я как раз вылезаю из машины, чтобы возвращаться в офис, так что даже не сразу сообразила, что злобно выплюнутые слова предназначаются мне. Подняв голову, в преградившей мне дорогу нервной женщине я узнаю Миранду Стоквелл.

– Мисс Стоквелл, если у вас остались нерешенные вопросы, я бы посоветовала вам связаться с собственным адво…

– Ты помогла ему украсть моих детей!

На покрасневшем лице Миранды Стоквелл я отмечаю небрежный макияж. Она с силой опускает кулаки на капот моей машины. От неожиданности я вздрагиваю. Вокруг нас паркуются другие авто, так что у меня нет полной уверенности, что она намеревается на меня напасть, однако, избежав драки с Фиби на больничной парковке, у меня нет ни малейшего желания ввязываться в драку здесь, да еще и с бывшей женой клиента.

– Нет, Миранда. – Мой голос звучит мягко, но холодно. – Я этого не делала. Это сделали вы. Но все еще можно изменить. Если вы обратитесь за помощью, я уверена, что вы сможете подать на…

– О, так теперь ты мне будешь давать советы? – ухмыляется Миранда. – Все считают меня психопаткой. Ты считаешь меня психопаткой. – Она разражается смехом пополам с икотой. – Он славно поработал, не так ли? Выставил меня сумасшедшей, а вы все на это повелись. «Недостаточно психически устойчива, чтобы заботиться о собственных детях!» Что за чертов бред!

Для одного утра довольно с меня умалишенных, и вообще это не мое дело. Больше не мое. Дело закрыто.

– Прошу прощения.

Все еще настороженная, я, тем не менее, не могу не испытывать к ней сочувствия. В бракоразводных процессах я всегда выступаю за совместную опеку над детьми, однако эксцентричное поведение этой женщины сделало такой вариант невозможным.

– Вам следует посоветоваться со своим адвокатом, если вы желаете оспорить судебное решение.

– А может, я решу взять закон в свои руки. – Слегка покачиваясь, Миранда поворачивается ко мне спиной, и до меня наконец доходит, что та все утро провела в компании бутылки. – Посмотрим, как тебе это понравится, ты, долбаная сучка!

Последние слова Миранда выкрикивает уже на ходу, и, наблюдая за тем, как она сворачивает за угол, я снова на мгновение устало прислоняюсь к своей машине. В висках пульсирует. Что ж, по крайней мере, этот день уже вряд ли станет хуже.

То, что день все-таки смог стать хуже, становится для меня очевидно много позже, вечером, когда мне удается ускользнуть без ритуальных пятничных посиделок в баре «У Гарри» под тем предлогом, что я должна проверить, как там вывихнутая лодыжка Фиби. Радостно предвкушая настоящий семейный вечер пятницы – я ведь направляюсь домой задолго до отхода Уилла ко сну, я подхожу к своей новой машине. Если хочешь стать партнером, Эмма, нужно соответствовать. Первое, что бросается мне в глаза – с одной стороны по всей длине тянется глубокая неровная царапина с зазубренными краями – ее очень хорошо видно на синем фоне. Потом мой взгляд падает на клочок бумаги, лежащий на ветровом стекле. Это листок, вырванный из спирального блокнота – мне казалось, люди давно такими не пользуются, в особенности такие люди, как Миранда Стоквелл. Шариковой ручкой, с такой злобной силой, что на оборотной стороне бумаги словно выступил шрифт Брайля, на листке нацарапано всего одно слово.

СУКА

Я стою, уставившись на него, а потом принимаюсь озираться по сторонам. Никаких признаков ее присутствия. Никаких камер. Я достаю мобильник и делаю фото своей машины на месте происшествия, прекрасно понимая, что ничего этим не докажу. Потом я залезаю внутрь и захлопываю дверь, забросив записку в подстаканник. Прекрасно. Просто восхитительно.

5

– Привет, а папа где?

– Понятия не имею. Очевидно, в своей берлоге. Твой брат уже готов ко сну? – откликаюсь я.

Добравшись, наконец, домой, я заворачиваю в кухню выпить стакан воды, а заодно прочесть вскрытую над чайником почту. Там оказывается какая-то новая страховка, которую оформил Роберт. Надо бы поинтересоваться у него, почему этот полис настолько дороже, чем все предыдущие, – без слез на эту сумму не взглянешь. Тут появляется Хлоя – маячит в дверном проеме с айпадом в руках. Она уже выше меня ростом, блондинка, очаровательна и уверена в себе. Дочь своего отца.

– Я зарегистрировала на Фейсбуке ту встречу, как он просил, – поясняет Хлоя. – Пришлось зафрендить несколько школьных мамаш и папаш, чтобы им можно было послать приглашения. Думаю, что сообщила всем.

– О какой встрече ты говоришь?

– Он не сказал тебе? Он же говорил, что… – Хлоя поворачивается ко мне спиной и кричит в сторону прихожей: – Папа! Пап! Ты что, маме не говорил?

– Не говорил мне о чем?

Три минуты спустя я уже стою в берлоге мужа, загораживая телевизор, на экране которого Лидс пробивает штрафной, или угловой, или что там они еще могут предпринять, чтобы получить шанс на победу.

– Вечеринка по случаю дня рождения? – осведомляюсь я.

– Эмма! Ну отойди, я же ничего не вижу! – Роберт вытягивает шею, пытаясь разглядеть происходящее на экране за моей спиной. Я ни на дюйм не двигаюсь с места, так что в конце концов он ставит игру на паузу.

– Я же говорила, что не хочу никакой шумихи. Звучит грубо, но ничего не поделаешь.

– Это же твое сорокалетие. Ты должна как-то его отметить. К тому же это не вечеринка в полном смысле слова, просто встреча. Жизнь только начинается, и все в том же духе. – Роберт раздраженно морщит лоб. – Вообще-то это должен был быть милый сюрприз. Почему праздник так тебя беспокоит?

У меня нет ответа. Вернее сказать, он есть, но только для меня.

– Мам, ты должна устроить эту встречу.

Хлоя болтается наполовину в комнате, наполовину в коридоре. Я внезапно осознаю, что в последние дни она контактирует с нами исключительно в дверных проемах, не желая по-настоящему проводить с нами время, пребывая постоянно на низком старте, чтобы скрыться за дверью своей комнаты.

– Это все патриархат. Он заставляет женщин переживать из-за возраста. Но ты должна выжать максимум из своего. Пятый десяток станет временем твоего триумфа.

– Возможно, моим первым триумфом станет наложение вето на эту вечеринку?

– Мам, – Хлоя театрально хлопает себя по бедру, – да ну тебя!

– Не больше двадцати гостей, – добавляет Роберт. – Ничего экстраординарного.

– Отлично. – Я знаю, что потерпела фиаско, к тому же у Хлои в Фейсбуке уже есть два ответа. Если отменить все сейчас, это будет выглядеть странно. – Пусть будет так. Но вам следовало сначала спросить меня.

«Так и вижу, как эти двое закатывают глаза друг перед другом», – думаю я, выходя на поиски Уилла. Я знаю, что отреагировала неадекватно, но желудок словно скручивается в узел.

Сорок. Мне и в самом деле исполняется сорок. И я ничего не могу с этим поделать. «Это всего лишь цифры», – уговариваю я себя, когда по спине пробегает ледяная дрожь. Всего лишь цифры. Все закончится, а я и заметить не успею.

Уилл почти закончил чистить зубы – вокруг рта у него клоунская улыбка из пасты. Он оттягивает губу, чтобы рассмотреть нижние зубы, а затем повторяет то же с верхними.

– Пока никакой не шатается?

Не знаю, чего ему хочется больше – оказаться с дыркой во рту, как некоторые из его друзей, или чтобы к нему прилетела зубная фея. Что бы там ни выбрал для себя Уилл, пусть даже оба варианта, – его челюсти не выглядят хоть сколько-нибудь изменившимися.

Сын разочарованно качает головой:

– Я подумал, что раз у меня кружится голова, то и зубы в ней зашатаются.

Я трогаю его лоб. Он не горячий и не выглядит слишком бледным. Я заглядываю ему в глаза, но зрачки тоже в норме.

– У тебя болела голова?

– Немного кружилась.

– Уже прошло?

Может быть, он заболевает? Уилл давно не подхватывал никаких болячек – возможно, время пришло?

Он неопределенно пожимает плечами, и, расстроенный, идет в свою комнату.

Из стопки своих любимых книжек Уилл выбирает «Медвежонок Паддингтон попадает в больницу», и мы ложимся рядышком – он забирается под свое одеяло с динозаврами, а я устраиваюсь поверх. Для меня выбранный рассказ – ложка дегтя. Паддингтон там ранит голову бумерангом и поэтому вынужден ехать в больницу. Она разбила голову о зеркало.

Тельце Уилла очень теплое. Он устраивается у меня на груди, и как только я заканчиваю чтение, то передаю книжку ему, чтобы сын сам мог поразглядывать картинки и разобрать какие-то слова. Приятно немного побыть в тишине, прежде чем нужно будет спускаться вниз к ужину. Хлоя собирается на ночевку к подруге, так что ужинать будем только мы с Робертом. Он спросит, как прошел мой день, но что бы я ни ответила – это будет ложь. Я не могу рассказать ему правду о Фиби – ведь насколько ему известно, насколько ему когда-либо было известно, наша мать мертва. Я солгала ему при первой встрече, когда мне был двадцать один, и Фиби смирилась с этим. Я никогда не жалела о своем поступке. Понял бы Роберт, если бы я стала объяснять? Возможно. Только я не желаю, чтобы история моей матери была хоть крошечной частью моей жизни.

Я предложу посмотреть фильм. Он станет клевать носом, или я – что гораздо вероятнее. Чем бы мы ни решили заняться, я не желаю думать о ней. И о Фиби. И вот, пожалуйста, именно этим я и занимаюсь – думаю о них обеих. Я снова погружаюсь в прошлое, в тот последний день. В моей голове шуршит страницами семейный альбом с вырезками.

– Мамочка? – Я до такой степени выпадаю из реальности, что не сразу слышу Уилла. – Мамочка, – повторяет он таким голосом, что я тут же прихожу в себя. Уилл изворачивается, чтобы высвободиться из моих рук. – Ты меня слишком сильно сжимаешь!

И это правда. Я вдруг ощущаю, насколько крепко вцепилась пальцами в его плечико. Они вонзаются слишком глубоко.

– О, прости меня, крошка. – Я тотчас же отпускаю его, потрясенная до глубины души. Никогда раньше он так на меня не смотрел – с растерянностью и тревогой. Мне это совсем не нравится. – Я просто задумалась. Хочешь, почитаем еще про Паддингтона?

Уилл улыбается – словно солнце выглядывает из-за туч, и я выбираю новую книжку. К тому моменту, как медвежонок завершает Большое путешествие, Уилл забывает о маминой странности и снова прижимается ко мне. Мамочкины странности. Даже думать об этом не хочу.

Мы с Робертом занимаемся сексом. Качественно и строго в определенной последовательности, будто раскрашивая картину по номерам, так что в финале оба испытываем удовлетворение. Эта рутина захватила нас уже много лет назад. Секса со временем стало меньше, еще меньше его стало после рождения Уилла, и как бы ужасно это ни прозвучало, когда мы заканчиваем, я мысленно вычеркиваю секс из своего списка дел на эту неделю.

Роберт идет в туалет вслед за мной, и в свете ночника я вижу, что в спальне не прибрано, а корзина для грязного белья переполнена. Внизу ситуация не слишком отличается. Этот факт, и то, с каким раздражением Роберт отреагировал, когда я напомнила ему постирать физкультурную форму Уилла, и общая атмосфера обиженной отстраненности, которая окутала нас, заставляют меня задуматься о том, настолько ли Роберт счастлив, пребывая в роли домохозяина во второй раз, насколько был счастлив в первый. Но этот договор мы с ним заключили много лет назад. Он мечтал об этом большом доме, но позволить себе его покупку мы смогли только благодаря моей работе. Возможно, нам стоит подумать о том, чтобы нанять уборщика, но это выльется в дополнительные расходы.

В последние дни между нами постоянно какие-то трения, и я не могу с уверенностью сказать, когда это началось. Но сейчас я тоже чувствую раздражение по отношению к нему. Я сделаю уборку утром. Что угодно, лишь бы закрыть эту тему. Хотя меня не отпускает вопрос – почему именно женщина всегда должна приводить дом в порядок. Но сейчас мне нужно отоспаться за весь этот безумный день.

6

Десять дней до дня рождения

Я не спала. К половине пятого я все еще не сомкнула глаз, а когда забрезжил рассвет, забылась на пару часов, пока в семь утра домашний шум не выдернул меня из кровати. Поэтому в три часа дня, когда мы собираемся к соседям на барбекю, я уже основательно измотана.

– Эмма, ты выглядишь усталой! – вместо приветствия произносит Мишель, открывая перед нами дверь, и мне очень хочется ткнуть чем-нибудь в ее сияющие, безупречно накрашенные глаза.

– Непростая выдалась неделька, – отвечаю я, – и со сном не очень.

– А ты пробовала ромашковый чай?

– Нужно попробовать, – вежливо киваю я. Мишель – одна из тех женщин, у которых полно советов по любому поводу, и по большей части эти советы совершенно бесполезны. Надеюсь, не придется и в самом деле прибегать к этому средству.

Мишель проводит нас через кухню, двойные двери которой распахнуты прямо в их красивый сад.

– На мой взгляд, чай помогает, – оглядывается на меня Мишель. – Если плеснуть туда немного водки.

Я пропускаю Роберта вперед – мы выходим в сад, чтобы присоединиться к остальным гостям. Школьная банда. Больше друзья Роберта, нежели мои, хотя как он любит подчеркивать, «девочки» всегда зовут меня на коктейли и на ужины и предлагают сходить в театр, но со своим десяти-двенадцатичасовым рабочим днем я редко когда могу принять подобное приглашение.

– Мэтью прыгает на батуте. – Мишель заботливо кладет руку на плечо Уилла, и мне приходит в голову, насколько тесно они все здесь спаяны. Вместе водят детей по кружкам после школы, подменяют друг дружку, когда визит к парикмахеру мешает вовремя забрать ребенка, и все в подобном духе. Об этой стороне жизни Роберта я знаю совсем немного.

– А в том холодильнике у теннисного стола – «Фрут-Шуты»[2].

– Хитро придумано, – говорит Роберт.

– Мы достаточно возимся с ними в течение недели, разве нет? – ухмыляется Мишель, вручая ему бутылку пива.

– И то верно. Как вы справились с последним заданием по орфографии?

– Да ладно, это был всего лишь небольшой косяк! На этой неделе я была отличницей!

Они весело смеются, и мне тоже приходится натянуть улыбку, притворяясь частью группы. Уилл послушно бредет в противоположную часть сада, где уже играют дети. Младший сын Мишель – Мэтью – один из лучших друзей Уилла, а вот по поводу семилетнего Бена у меня гораздо меньше энтузиазма. Это здоровяк-задира и очень любит командовать. Впрочем, сегодня здесь две дочки Бетти. Ее старшенькой десять, и она настоящая красотка, так что Бен будет делать что она ему велит. У детей есть батут, настольный теннис и надувной бассейн, хоть сегодня и нет особой жары.

Что до взрослых – здесь только мы с Робертом, гламурные и привлекательные хозяева – Мишель и Джулиан, а еще Бетти с Аланом – новенькие в нашей компании, недавно переехали из Шотландии. Все они, по крайней мере, женщины, – участники созданной Робертом школьной беседы в Ватсапе. Быть может, нужно попросить одну из них напомнить ему, что нужно постирать физкультурную форму Уилла?

– Вина, Эмма? Может, джин-тоник? – Джулиан соорудил импровизированный бар рядом с большим газовым мангалом. Там уже стояли блюда с готовыми угощениями. Я вижу шампуры, унизанные креветками, сате из цыпленка, рыбные палочки. Искренне надеюсь, что у них найдутся сосиски или что-то еще подходящее для детей.

– У вас не найдется диетической колы?

– Да ладно тебе, выпей немного. Отпразднуй! – Джулиан наливает мне бокал белого вина.

– А что я праздную?

– Развод Паркера Стоквелла, разумеется. Местная газетенка уже тиснула статейку об этом.

– В самом деле?

Вот это сюрприз. Партнеры будут довольны бесплатной рекламой. И для моей карьеры тоже плюс.

– Моя компания занимается кое-каким строительством для мистера Стоквелла, – продолжает Джулиан, поднимая свой бокал. – С такими лучше не шутить. Так что отлично сработано!

– Благодарю.

Я немного удивлена – обычно мужчины не заговаривают со мной о своей работе, или о гольфе, или о чем еще они могут говорить, а обсуждать школу с женщинами я не могу, поэтому выходит ни то ни се. Так что нынешняя ситуация – приятное исключение. Я бросаю взгляд в сторону детского бассейна.

– Хлоя, не могла бы ты пойти приглядеть немного за Уиллом вместо меня? – Дочь стоит рядом со мной и, судя по виду, ощущает себя явно не в своей тарелке.

– Вообще-то я гостья, а не бесплатная рабочая сила, – отвечает она, покосившись на бокал в моей руке. – Хотя, судя по всему, мне придется поработать еще и водителем.

– Ха, туше! – хохочет Джулиан. – Давайте же, я хочу сыграть партию в пинг-понг. Кому-то из родителей придется присмотреть за этими чертовыми монстрами. – Оглянувшись через плечо, он добавляет: – По поводу твоей будущей вечеринки, Эмма. Надеюсь, дети на нее не приглашены?

При упоминании надвигающегося дня икс я вымученно улыбаюсь, глядя, как моя дочь толкает Джулиана локтем.

– Так и быть, старик, давай сыграем, – дразнит она. Вероятно, подростковая грубость моей дочери предназначается исключительно мне.

– Вызов принят. – Джулиан обводит глазами остальных. – Алан? Не мог бы ты приготовить детям бургеры с цыпленком?

Хлоя удаляется, смеясь над чем-то, что говорит ей Джулиан, и хлопает его по руке, прежде чем каждый из них занимает свое место у противоположных концов стола. Даже она чувствует себя среди этих людей более непринужденно, чем я. Правда, в определенный момент Хлое приходилось присматривать практически за всеми присутствующими детьми – такая вот расплата за то, что оказалась незапланированным ребенком моей юности – так что, по правде говоря, я просто радуюсь, что она еще не отказывается от семейных выходов.

Как бы там ни было, когда бургеры с цыпленком готовы и дети, расположившиеся на пледе, готовы их уплетать, я ощущаю довольство. Вино придало мне приятной легкости. У Бетти своеобразный шотландский юмор – весьма грубый. Мне кажется, в другой компании ее шутки показались бы мерзкими, но провести с ней вечер было бы забавно. Она безжалостно передразнивает некоторых школьных мамаш, а я, хоть и знаю их только по именам, смеюсь в голос – все благодаря ее комическому дарованию. Может быть, если бы я постаралась получше, я смогла бы подружиться с этими женщинами? Добавлю это в свой бесконечный список дел. Стараться лучше с мамашами. Возможно, стоит пригласить их к нам. Или позвать куда-нибудь на ужин – так будет проще.

– У тебя же был такой, верно, Роберт? – кричит Мишель куда-то вдаль, и Бетти немедленно прерывается. – Потрепанный старый «Ленд-Ровер»? Уже давненько? Они сейчас в тренде! – Мишель говорит очень громко. Она что, начала пить вино еще до того, как все собрались?

– Да и правда.

Я уже успела позабыть об этой мужской игрушке. Я подарила ему эту машину на тридцатипятилетие, когда меня назначили старшим юристом в фирме.

– На этом «Ленд-Ровере» было проклятие.

– Он был у меня всего полгода. – Роберт допивает свое пиво. – Так что вы все уже отписались в Фейсбуке по поводу Эмминого сорока…

– Что за проклятие?

– Да я шучу, конечно, – со смехом отвечаю я. – Машина была старой и дешевой, если честно. Но с ней вечно что-то случалось, а потом Роберт решил ее утилизировать. Непосредственно перед тем, как мы решили переехать, так ведь? Я была в отъезде, на семинаре, а вернувшись, обнаружила своего мужа в синяках. А «Ленд-Ровер» был продан на металлолом.

Как я могла об этом забыть?

– Я не справился с управлением и въехал в дерево.

– Хорошо, что мы от нее избавились, – говорю я, искоса поглядывая на дочь. – В ином случае это могла бы быть твоя первая машина, Хло! Маленькая лохматка для универа. Подарок на восемнадцатый день рождения.

Хлоя явно не впечатлена:

– Вообще-то я думала о годичном отпуске.

Для меня это новость, но настроение у Хлои меняется непредсказуемо. Так что пока остальные наперебой выспрашивают у нее почему или вспоминают, как колесили по Европе или проводили лето в Тайланде, или что там еще им посчастливилось испытать, я просто спускаю все на тормозах.

– По крайней мере, у тебя есть еще год, прежде чем придется взвинтить расценки, – говорит Алан.

– Это самое типично шотландское, что можно было придумать, – отзывается Бетти. – Так грубо! Простите.

– Мы же говорим об Эмме, – вступает Роберт. – Вопрос денег давно не стоит. На свою первую машину она накопила уже к четырнадцати годам, разнося газеты и работая по выходным, – со смешком заканчивает он, и это меня бесит, словно желание обеспечить себе лучшую жизнь делает меня ханжой.

– Наверное, здорово иметь жену, которая умеет копить. – Джулиан наклоняется, чтобы наполнить свой бокал заново. – И насколько же здорово, наверное, иметь жену, которая умеет зарабатывать. Как же тебе повезло, Роберт!

Джулиан поднимает бокал:

– За Эмму!

Мишель выглядит оглушенной. На долю секунды, которая нужна ей, чтобы взять себя в руки, в ее глазах отражается неподдельная боль.

– Ну спасибо, дорогой, – ледяным тоном произносит Мишель. – Я как раз вспомнила, что в понедельник собиралась купить новую пару туфель.

– Мишель усердно трудится, – подаю я голос, – как и Роберт. Готова поспорить, что вы заняты ничуть не меньше моего, а я бы никогда не смогла столько времени посвящать делу, будь у Роберта стоящая работа. – Едва договорив, я замечаю, что теперь пришел черед Роберта возмущаться:

– Вообще-то, Эм…

Вопль прерывает все разговоры, и я вскакиваю на ноги за долю секунды, сердце колотится в груди. Это мой ребенок. Мать всегда знает. Батут.

– Он должен был прыгнуть! Но не стал! – Бен стоит на батуте, уперев руки в бока. Уилл рыдает, сидя на траве. – Я хотел помочь!

– Ты что, толкнул его? – Вокруг батута есть страховочная сетка, но она провисает и явно нуждается в замене. – Толкнул? – Уставившись на Бена, я наскоро осматриваю Уилла. Крови нет. Ничего не сломано. Слезы потихоньку высыхают, и я с облегчением понимаю, что он не пострадал, просто напуган. Я снова поворачиваюсь к Бену. Другие дети затихают. – Подойди сюда и извинись! Ты сделал это намеренно. Все могло закончиться плохо.

– Это была чертова случайность! – Между мной и своим старшим сыном внезапно возникает Мишель. – И не кричи на моего сына.

Она слегка покачивается. Мы обмениваемся оценивающими взглядами. Мы обе сдерживаемся. Мы обе знаем, как близки сейчас к тому, чтобы наговорить таких слов, которые не вернешь обратно и о которых мы, вероятно, нет – определенно – будем сожалеть.

Она пьяна, а я измотана. Пора домой.

7

– Вот сучка. – Хлоя взбешена поведением Мишель даже больше, чем я.

– Я повела бы себя так же, накричи она на Уилла. – Мы вместе с притихшим Уиллом устроились на заднем сиденье – с ним все в порядке, он смотрит в окно. Моя дочь за рулем – такая странная смена ролей! – И тебе не следует называть ее сучкой. Куда подевалась женская солидарность?

– Женская солидарность состоит в том, чтобы позволить женщинам быть теми, кем они сами решили быть. Выбор Мишель – быть сучкой. – Хлоя бросает взгляд в зеркало заднего вида. – Вступаться за свою мать – тоже женская солидарность.

Она разбила голову о зеркало у себя в палате.

– Эй, погляди-ка! – Свернув на нашу улицу, Хлоя вытягивает шею, голос ее звучит возбужденно. – Это что – о, боже – это что, тетушка Фиби? У нас на пороге?

Бог ты мой. Все как по команде поворачиваются в нужную сторону, даже Уилл принимается ерзать на своем бустере. Это и впрямь она, Фиби, чопорно стоит у нас на крыльце. Наши взгляды на миг встречаются, и мне кажется, что в ее глазах мелькает свирепое выражение. Наслаждается моим явным дискомфортом? Как бы там ни было, мгновение проходит, и вот она уже улыбается и раскрывает нам объятия, словно ее визит – лучшее на свете событие.

Мое сердце обрывается, когда я вижу, как моя дочь бросается к ней, визжа от восторга. По крайней мере, Уилл продолжает держать меня за руку, застенчиво поглядывая на тетку.

– Иди сюда, Уилл, – подбадривает его Хлоя. – Это же тетушка Фиби!

Сын отпускает мою руку, и Фиби ухитряется заграбастать его своими руками и запечатлеть на его щеке сочный чмок прежде, чем он скажет «нет». Она умеет включать теплоту, когда захочет. Уилл не виделся с ней с тех пор, как ему было три, так что совсем ее не помнит и все равно выглядит сейчас совершенно расслабленно, хихикая у нее на руках, пока Фиби дует ему в щеку, издавая неприличный звук. Я чувствую себя преданной.

– Какой приятный сюрприз! – Роберт, пребывающий в таком же шоке, как и я, целует ее в щеку.

– Была в вашем районе и решила заскочить.

– Нужно было позвонить, – говорю я. – Но тогда ты вряд ли бы к нам заскочила. – Я улыбаюсь, как если бы это была шутка.

– Так вы собираетесь пригласить меня в дом?

В какую игру она играет? Почему она здесь?

– Разумеется.

Роберт распахивает дверь и пропускает Фиби вперед. На ней мини-платье-футболка и легинсы. Должно быть, не бросила заниматься йогой и после дня рождения – надо признать, выглядит она подтянутой.

– Это ведь «тай-дай», тетушка Фибс? Такой ретроништяк!

– Ты о платье? Верно. Можешь взять его себе, если нравится. Я завезу.

Любопытно, с чего это вдруг она начала одеваться подобным образом – как студентка художественного колледжа, коей она однажды была. Только вот она уже не та молодая и свободная Фиби. Как и я. Она продает дома в Коста-Брава. В ее гардеробе, вероятно, полно костюмов, не слишком отличающихся по виду от моих, – только дешевле. К чему это притворство? Кого здесь она хочет впечатлить? Меня? Детей? Роберта?

– Ты вернулась надолго? – спрашивает Хлоя. – Мы не видели тебя целую вечность! Пожалуйста, скажи, что надолго. Разве это не здорово, мам?

Хлоя оглядывается на меня, когда мы стоим на пороге кухни. Роберт уже достает бокалы и вынимает вино из холодильника.

– Конечно здорово. – Я перевожу взгляд на Роберта: – Я выпью чаю. Я сама заварю. Мне еще Уилла укладывать. Пойдем, обезьянка! Ты увидишься с тетушкой Фиби в другой раз.

Уилл, обвившийся вокруг ноги моей сестры, молча выглядывает оттуда.

– Хочешь, я тебя понесу? – спрашивает Фиби, и осчастливленный Уилл кивает. – Тогда пойдем. Ты еще не слишком большой для сказки на ночь?

– Паддингтона!

– Паддингтон так Паддингтон. – Фиби вновь сгребает моего сына в охапку – она явно поработала над собой, потому что он уже совсем не малыш, – и направляется в коридор. – Я вернусь за этим вином, – встречается со мной взглядом Фиби, – и сестринскими посиделками.

– Я пойду с тобой! Хочу послушать про Испанию! – восклицает Хлоя. – Ты останешься на мамин день рождения?

– Ни за что на свете не пропустила бы его, – успеваю я услышать ответ Фиби, пока они не скрылись из виду. Мы с Робертом остаемся наедине. На миг воцаряется странная неловкая тишина, которую Роберт, впрочем, тут же нарушает.

– Она хорошо выглядит, – бросает он, наполняя чайник. – Ты знала, что она вернулась?

– Когда это Фиби мне отчитывалась? – Я избегаю явной лжи, шаря в холодильнике в поисках молока.

– Я собираюсь посмотреть повтор игры. Оставляю вас вдвоем. – На мгновение задумавшись, Роберт подхватывает свой бокал. – Кажется, ты не слишком рада ее видеть.

– Просто устала. Хотела лечь пораньше. – Я пытаюсь ободряюще улыбнуться.

– Она долго не задержится, – говорит Роберт. – Она никогда не задерживается.

Мы в большой гостиной. Этой комнатой мы редко пользуемся, но зато она вдали от берлоги Роберта. Хлоя наверху, а Уилл, очевидно, уснул еще до того, как Фиби успела дочитать рассказ.

– С семейством все в порядке, – изрекает Фиби после того, как мы пару минут молча глядим друг на друга. – Хлоя так выросла.

– Зачем ты здесь, Фибс? И почему не предупредила? Для этих игр я слишком устала.

– Ты бы не захотела встречаться. А мне внезапно приспичило увидеть твоих детей. Подумала, что вчера мы с тобой не очень хорошо расстались. – Она абсолютно права. Не очень хорошо. Но и здесь я ее видеть не желаю. Не при таких обстоятельствах – пока она довлеет над нами. – Вся эта ситуация с нашей матерью заставила меня задуматься о семье, – продолжает Фиби. – О прошлом. О временах, которые прошли. О том, как здорово было бы восстановить нашу связь, пока я здесь.

Какое-то время мы сидим в молчании, всеми силами сдерживая взаимное неудовольствие.

– Никаких перемен в ее состоянии нет, если вдруг тебе это интересно, – произносит Фиби.

– Мне не интересно.

– Конечно же нет. – Фиби смотрит на меня, почти не скрывая отвращения. – С какой стати тебе перед кем-то отчитываться.

– Не хочу думать о ней сейчас. На этой неделе.

– О, это твое сорокалетие, – наигранно улыбается Фиби. – Я знала, что оно тебя тревожит. Полагаю, его приближение заставляет тебя думать о ее дне рождения и о тех вещах, что она тебе наговорила.

– Ты полагаешь? – Вау. Что там ей еще представляется обо мне? – И поэтому считаешь, что можно мне все это вываливать?

– Но это же все неправда, – говорит Фиби. – Все это в твоей голове. В то время как то, что наша мать умирает, в самом деле тревожит меня. Нет, это неподходящее слово. Это расстраивает меня – знаю, тебе сложно в это поверить, и я подумала, что мы могли бы…

– Я же сказала – не желаю это обсуждать, – обрубаю я.

– Все всегда должно вертеться вокруг тебя, правда? Боже упаси нас обидеть малютку Эмму. – Фиби поднимается на ноги и достает мобильник. Улыбка исчезает с ее лица. – Я вызову кэб. Вижу, что мое пребывание здесь тебя тревожит. Не стану мусорить нашим прошлым в твоей идеальной жизни.

– Как вышло так, что я внезапно оказалась виноватой?

Кто дал ей право являться и наезжать на меня у меня же дома? И что, черт побери, она вообще о моей жизни знает? Помимо того года, что мы прожили в одной квартире, пока я училась в универе, мы едва ли когда-то проводили время вместе.

– А почему вообще должен быть кто-то виноват? – спрашивает она, постукивая твердыми ногтями по экрану мобильника в каком-то приложении для вызова такси. – Я пыталась связаться с тобой, потому что наша мать – ко всем ее проблемам – оказалась в больнице. Вероятно, при смерти. И возможно – только возможно – мы могли бы извлечь какую-то пользу… ты могла бы.

– Я понимаю прошлое, – шепотом отвечаю я, несмотря на то, что у Роберта нет ни малейшего шанса нас услышать. – Мне не нужно туда возвращаться. И это не делает меня плохим человеком. Ты считаешь, тебе все известно о…

– Да брось ты, – обрывает меня Фиби тоном едким, словно кислота. – Для тебя же все сложилось прекрасно, не так ли? После всего этого? Прекрасная приемная семья – разумеется, все хотели обогреть малютку Эмму.

– Это неправда.

Я хочу подчеркнуть, что быть вырванной из одной семьи и оказаться в другой вряд ли можно охарактеризовать как «все хотели обогреть», но Фиби уже понесло, и она меня не слышит.

– И ты свалила в свой университет, получила свою степень по праву, и – благодаря мне – познакомилась со своим замечательным и прекрасным мужем, и родила своих замечательных и прекрасных детей, а теперь живешь в своем стерильном и дорогом доме, распланировав абсолютно все до самого последнего дня своей идеальной жизни, и все равно ты не испытываешь достаточно благодарности, чтобы выглядеть счастливой, или хотя бы признать, что я имею ко всему этому самое прямое отношение.

Фиби осторожно опускает свой бокал на край стола. Так осторожно, что призадумаешься – не хочет ли она на самом деле его разбить.

Хрясь. Хрясь. Хрясь. Призрак у меня в голове нашептывает мне воспоминания, но я стряхиваю морок.

– Ты никогда не стремилась к такой жизни, – огрызаюсь я. – К семье. К детям.

Не позволю ей заставить меня чувствовать вину. Не моя вина, что мы оказались в таких разных семьях. А я тяжело работала, чтобы обеспечить себе такую жизнь.

– Ты не имеешь понятия о том, чего я хочу, – настала очередь Фиби продемонстрировать холодность. – Никогда не имела.

Мобильник Фиби пищит, и она протискивается мимо меня, желая поскорее уйти. Ее такси на месте.

– Фиби, – зову я, и она останавливается.

– Что?

– Они ничего не знают о ней. Тебе это известно. И я хочу, чтобы так все и оставалось.

– Так ты решила, я здесь, чтобы рассказать им? – Выражение ее лица невозможно распознать. – Мне это никогда не приходило в голову, – глухо смеется Фиби. – Неудивительно, что ты так явно боишься превратиться в нашу мать. В тебе нет ни малейших признаков паранойи, Эмма, – говорит она, и слова ее сочатся сарказмом. – Ни малейших.

Не думаю, что она успела попрощаться с Робертом – через несколько секунд Фиби уже и след простыл, словно она и не приезжала. Необъяснимая Фиби. Призрак. Она моя старшая сестра, и я ее люблю, но мне хотелось бы, чтобы мы были терпимее друг к другу.

8

Как только меня до сих пор ноги держат?

Всем телом привалившись к мойке, я наполняю чайник. Усталость и напряжение пульсируют в сводах черепа. Вообще-то сон для меня не проблема. Я выключаюсь, как свет. Я проверила детей. В доме все в порядке. Что же это тогда? Что-то не так со мной? Неудивительно, что ты так явно боишься превратиться в нашу мать. В тебе нет ни малейших признаков паранойи. Ни малейших.

Задолго ли до той ночи – ночи ее сорокалетия – моя мать перестала спать?

Я вглядываюсь в оконные стекла, но все, что я могу разглядеть среди бликов – мое собственное гладкое лицо. Другая я, пойманная в ловушку отражения, смотрит на меня в ответ. У меня бегут мурашки по коже – ведь с той стороны кто-то вполне может наблюдать за мной.

Когда чайник начинает закипать, я выключаю свет, и спустя какое-то мгновение абсолютной тьмы мои глаза адаптируются, и я различаю неровные отблески лунного света на кухонной плитке. Этот белый свет дробится на пучки, сочась сквозь тяжелые ветви деревьев у дома.

Я снова подхожу вплотную к окну и всматриваюсь в сад. На сей раз вереница пугающих черно-серых теней тянется к горизонту, где впадает в океан кромешной тьмы. Мои зрачки сужаются. Это что – что это было – что за точка желтого света? Я моргаю, и видение исчезает. Если оно вообще было. Сердце немного учащает темп. Снаружи кто-то есть? Может, Фиби? С чего бы Фиби бродить у меня в саду среди ночи? Или это причуды моего усталого мозга? Я моргаю. Ничего. Там ничего нет. Я выдыхаю, а потом бросаю взгляд на заднюю дверь.

Наша мать не всегда была безумна.

Я иду к двери и хватаюсь за ручку, дергаю ее вверх-вниз. Заперта. Я проверяю еще раз. Все равно заперта. Стрелка таймера на духовке перешагивает на 1.13.

Нет, наша мать не всегда была безумна. По крайней мере, так говорила мне Фиби. Она была странноватой, возможно. Безумной – нет.

За моей спиной отключается чайник. Чай. Вот что мне поможет. Что-то нормальное, обычное. Говорят, с чаем все становится лучше, правда, я понятия не имею, кто так говорит. Я переживаю из-за внезапного появления Фиби, вот в чем дело.

– Удачи вам с ней! – выкрикнула Фиби много лет назад, когда Томпсоны пришли, чтобы забрать меня в свою семью. – Она психопатка! Так говорила наша мать! Эмма тоже свихнется! У нее дурная кровь – как у меня и у тетушки Джоан!

Это правда. Наша мать и впрямь так говорила.

Я в самом деле очень старалась вспомнить мать нормальной, но помнила только ее безумие.

Я открываю холодильник, чтобы достать молоко. Прямо у меня перед глазами лежит на полке поддон с яйцами. Не в ячейках на дверце, где им самое место. Хрясь. Хрясь. Хрясь. Воспоминание внезапно настигает меня. Вонь тухлых яиц, ее костлявые пальцы впиваются в мои предплечья, ее лицо приближается, и когда она шепчет, капельки теплой зловонной слюны попадают на мое лицо: Я просто хочу спа… Я захлопываю дверцу. Не нужно мне молоко. Выпью чаю с ромашкой.

Я хотела бы помнить ее до безумия. Я хотела бы, чтобы она была безумна всегда. Не могу сказать, что из этого было бы лучше. Между этими двумя полюсами возникает напряжение. Когнитивный диссонанс. Почему прошлое всегда оживает по ночам? Призраки, духи, мертвецы. Воспоминания.

На деревянном полу прихожей валяется куртка Хлои, соскользнувшая с перил лестницы – как пустая шкурка. Я наклоняюсь, чтобы поднять ее, и из внутреннего кармана тут же высыпаются помады, монетки и прочий подростковый мусор. Приходится собирать рассыпанное, поставив кружку на пол.

Когда она сошла с ума? Почему?

Когда последняя монетка найдена и возвращена на место, я уже собираюсь разогнуться, как вдруг замечаю, что нахожусь как раз на уровне чулана под лестницей. В таком положении его дверца кажется огромной, и даже воздух вокруг кажется холоднее. Я вижу все глазами ребенка. Различаю каждый мазок краски на деревянном полу. Воспоминание снова окутывает меня, и сердце ускоряет стук.

Я хочу открыть эту дверцу. Я не хочу ее открывать.

Задолго ли до той ночи она перестала спать?

Я стою, уставившись на дверцу чулана и глядя сквозь нее в пустоту. Почему она говорила, что я сойду с ума? Потому что сама была безумна. Это ее безумие говорило. Я почти что смеюсь над этим. Звучит это как в мультфильме доктора Сьюза[3]. Тем не менее я еще какое-то время продолжаю пялиться на дверцу. Кроме нее, я ничего не вижу, как будто в ней заключен весь мир, вся Вселенная и больше ничего на свете не существует. Господи, как я устала.

Ногу неожиданно сводит судорогой, и я выпрямляюсь, тихонько охая от боли. Когда немного отпускает, я вешаю на место куртку Хлои и отпиваю глоток своего травяного чая. И тут же в замешательстве делаю шаг назад. Жидкость в чашке холодная и подернута пленкой. Но этого не может быть. Чайник вскипел. Я это помню. Тысячи иголок и булавок втыкаются в мою онемевшую ногу, и судорога сходит на нет. Я перевожу взгляд обратно на дверцу чулана, потому что в голову мне приходит единственно возможный вывод. Чай остыл, пока я пялилась на эту дверцу. Мне казалось, прошла пара минут.

Но сколько же времени я на самом деле провела здесь?

9

Девять дней до дня рождения

Я допиваю третью чашку кофе, ощущая в себе до того странную смесь нервозной энергии и жалкой немощи, что даже не могу точно сказать, я ли смотрю на своих домочадцев через призму собственного дурного настроения или это они с утра ведут себя так же угрюмо, как я.

Хлоя спустилась к нам на целых пять минут, пока писк текстового сообщения не заставил ее вихрем взлететь обратно – неприятности в раю ее юности.

Весьма вяло поприветствовав нас, Уилл сидит за кухонным столом, тихо и сосредоточенно склонившись над своим альбомом, и что-то рисует. Он закрывает свой рисунок и не дает мне взглянуть.

– С тобой все хорошо, обезьянка? – Уилл не поднимает глаз. Что-то и в самом деле случилось. – Бен напугал тебя вчера?

А не было ли в школе подобных инцидентов с участием Бена? Столкнуть маленького ребенка с батута – довольно агрессивное поведение. Что, если это всего лишь звено в длинной цепочке, что, если это буллинг?

– Не задавай ему наводящих вопросов, – Роберт, вернувшись из сада, отставляет в сторону пустую кружку и тарелку из-под тоста. – Он наверняка уже обо всем забыл. – Роберт еще в халате, немного помятый после полноценного ночного сна.

В это мгновение мне хочется с ним развестись из чистой зависти. Выпив свой остывший ромашковый чай, я отправилась в кровать, но так и не смогла отключиться до тех самых пор, пока не запели птицы – только тогда я задремала на час или около того. А он тем временем мирно, как котенок, посапывал у меня под боком. В забытьи.

Я не намерена продолжать в том же духе. Мне нужно какое-то снотворное. В АСДА[4] есть аптека. Там должны продаваться таблетки «Найт-Найт».

– Нам нужно что-нибудь в супермаркете? Я съезжу, куплю торт на работу. У Джейд день рождения. – Джейд – одна из моих стажерок, милая девочка, которой пришлось тяжко потрудиться, чтобы преодолеть все выпавшие на ее долю трудности и оказаться там, где она теперь есть. Так что если уж я и впрямь решила бы купить торт лично, вместо того, чтобы попросить Розмари заняться этим, это точно был бы торт для Джейд.

– О, отлично. – Роберт принимается шарить рукой по кухонной стойке – там за чайником у нас складируются рецепты, записки и всякие бумажки. Он вручает мне список. – Я сам собирался съездить попозже, но если ты настаиваешь…

– Ты издеваешься? – Пробежав глазами список, я тут же вскипаю. Это не пара вещей. В списке половина наших обычных покупок на неделю, и практически все, что нужно для обедов Уилла на следующую неделю.

– Не начинай, Эмма. Сегодня воскресенье. Просто расслабься.

– Так это я начинаю? – переспрашиваю я, теперь уж точно начиная. Но чего он ждал? Я многое ему прощаю, но насколько бы я ни была благодарна за то, что Роберт согласился взять на себя роль домохозяина, я так или иначе вынуждена заниматься домашними делами. – Я ничего не сказала.

– Ты сейчас говоришь. – Роберт наливает себе еще кофе. Интересно, супруги когда-нибудь убивали друг друга из-за передозировки кофеина? – Я тебе не чертова домохозяйка, – цедит он. – Потребность в этих покупках возникла в пятницу. Я бы съездил, но ты сама вызвалась. – Он открывает дверцу холодильника, а я стараюсь не думать о яйцах.

– Ты мог бы заехать после того, как отвез Уилла в школу. АСДА – по пути домой.

– Не нужно разговаривать со мной, как с ребенком. Я взрослый человек. Я потерял счет времени и забыл. Это, черт побери, не конец света. А если ты считаешь, что моя жизнь навсегда замкнулась на готовке, уборке и домашних заданиях, то да будет тебе известно – это не предел моих мечтаний. Уилл теперь ходит в школу. Я собираюсь выйти на работу на полный день. Хочу строить собственную карьеру.

– Это все из-за того, что я вчера сказала на барбекю? Я всего лишь пыталась поддержать твою подругу, а вовсе не наезжала на тебя.

– Нашу подругу, Эмма. Мишель – наша подруга.

Уилл поднимает голову от своего рисунка, темными глазами внимательно вглядываясь в нас обоих. Разговор у нас вполне безобидный, но звучит все так, будто нам до смерти хочется поскандалить.

– Поговорим об этом позже, – бросаю я, хватая ключи от машины.

– Все не может вечно крутиться вокруг тебя, – тихо произносит Роберт, и я почти слышу угрожающее рычание. – Мне тоже нужна жизнь.

Я брожу по супермаркету как в тумане. Там на удивление многолюдно, даром что после открытия прошло всего десять минут, но я все же получаю у провизора пилюли «Найт-Найт» – да, это для меня – нет, я не беременна – просто дайте их мне – а затем выбираю товары из списка, который дал мне Роберт. Только огорчение и злость заставляют меня держаться на ногах. Не думаю, что Роберт понимает, сколько сил я отдаю, чтобы обеспечивать всех нас. Да, я люблю свою работу, но то давление, которое я испытываю, будучи одновременно и матерью, и кормильцем семьи, иногда берет надо мной верх. А он теперь еще и обижается на это. Мне кажется, я не вывожу. На автопилоте я заполняю пакеты, расплачиваюсь, а потом везу тележку с покупками к своей машине.

Заставляя меня щуриться, на улице ослепительно сияет солнце, и вдруг я слышу: «С дороги, тупая сучка!»

И тут же чья-то пустая тележка врезается в мою с такой силой, будто это подстроено нарочно. Никто за ней не бежит, а я, испуганно вскинув голову, замечаю трех молодых людей – юношей, как их назвали бы в новостях – в бейсбольных кепках и худи. Приближаясь ко мне, они противно хихикают. Двое из них толкают тележки, с хохотом запуская те в мою сторону.

– Молоко на губах еще не обсохло, – бросаю я, отталкивая тележки со своего пути. Мальчишкам всего лет по пятнадцать. Хоть мое сердце и забилось немного чаще, я отказываюсь бояться детишек, еще и при свете дня. Моя машина буквально в паре футов, и я не останавливаюсь, когда они меня окружают.

– Подтяни бабкины панталоны, мы просто прикалываемся!

– Бу! – Не догадываясь, что за спиной у меня еще один юнец, на этот раз я в прямом смысле подпрыгиваю, ощутив его несвежее табачное дыхание на своей шее.

Обернувшись, я рявкаю:

– Отвали!

Этот – высокий, чуть старше остальных на вид. Он отступает на несколько шагов, схватившись за свои причиндалы и продолжая надо мной насмехаться:

– Старая выдоенная корова!

Я и так на взводе и совершенно измотана, поэтому кулаки сжимаются сами собой, и я уже готова броситься на него. Но тут его окружают остальные, и вся улюлюкающая стая, побросав тележки, трусцой отступает в сторону «Макдоналдса», что у заправки за парковкой. Глядя им вслед, я делаю несколько глубоких вдохов подряд, а затем возвращаюсь к собственной тележке с продуктами. Гандоны. Мой мальчик таким не вырастет. Ни за что на свете.

Пошвыряв покупки на заднее сиденье, я залезаю в машину и запираю дверь, ощущая чудовищную усталость. Как люди живут без сна? Сколько там еще до вечера? Слишком долго.

День обещает быть теплым. Убедившись, что тинейджеры окончательно свалили – донимать бедных работников бургерной, я расслабляюсь. Половина двенадцатого. Шопинг сегодня выдался совсем недолгий. В сумках нет ничего, требующего заморозки. Может, просто посидеть здесь минут десять? Закрыть глаза. Задавить первые намеки на головную боль, пока она и в самом деле не разыгралась. Немного времени для себя, прежде чем вернуться в лоно семьи. Мне это необходимо. Я немного опускаю стекла, впуская в салон теплый бриз, и откидываюсь назад, устраивая поудобнее голову на подголовнике. Вот так – хорошо. Десять минут. Все, что мне нужно.

Мимо проезжает тележка с кричащим ребенком, и я судорожно просыпаюсь. Где я, кто я? В висках пульсирует, в горле пересохло. В салоне жарко. Я что, уснула? Стирая слюну с подбородка, я бросаю взгляд на часы, в полной уверенности, что прошло всего несколько минут, однако на циферблате четверть первого. Сорок пять минут. Черт подери.

Я выпрямляюсь и приглаживаю свой конский хвост – статика заставила волосы встать дыбом. Нужно как-то стряхнуть сон. В дверном кармане я замечаю ополовиненную бутылку, и хоть у воды теперь вкус теплого пластика, она меня оживляет. Сорок пять минут отдыха – просто дар божий. Сон, наверное, был глубокий – кажется, что я отрубилась всего мгновение назад. Теперь у меня есть шанс дожить до вечера, не разрушив свой брак. Я практически чувствую себя человеком.

– А где торт?

– Что за торт?

Мы разбираем продукты, и у меня нет ни малейшего представления, о чем это Роберт. Вероятно, ему стыдно за нашу ссору, потому что за время моего отсутствия он перетаскал на свалку всю коллекцию картонных коробок из гаража.

– Тот самый. Для Джейд. Ради него ты, вообще-то, и поехала в магазин.

– Боже!

Ложь порождает ложь. То, ради чего я ездила в магазин, – коробочка «Найт-Найта», – надежно спрятано в моей сумочке, будто письмо от любовника. Будучи пойманной на этой маленькой белой лжи, я, вероятно, изменилась в лице, потому что сейчас Роберт улыбается:

– Не переживай. Я съезжу туда и привезу торт. Я в любом случае должен был ехать. Это моя задача. Мы прокатимся с Уиллом и можем заодно погулять где-нибудь в парке. – Он обнимает меня рукой за шею и целует в лоб. – Нам все равно придется обсудить мою работу, Эм. Теперь – мой черед, так ведь?

Кончик моего хвоста намертво застрял под его рукой, так что вместо того, чтобы добровольно склонить голову ему на грудь, я делаю это вынужденно. Его черед. Звучит серьезнее, чем какое-нибудь совместительство. Я не хочу няню. Не хочу, чтобы Уилл торчал в кружках каждый день после школы. Но я не могу себе позволить работать меньше. А что, если он хочет, чтобы я вообще ушла с работы? Он ни за что не сможет покрыть наши месячные расходы, а я ни за что не поступлюсь своей карьерой. Знаю, я все драматизирую, но поведение Роберта в последнее время заставляет меня задуматься, нет ли за всем этим чего-то еще.

– Я понимаю, что ты несчастлив, – говорю я. – И прости за резкость. – Все, чего мне сейчас хочется – включить что-то ненавязчивое по ТВ и прилечь на диван. – Поговорим об этом позже?

Я делаю глубокий вдох и собираюсь с мыслями. Он может сколько угодно хотеть работать, но исполнительский уровень вряд ли его устроит, а начинать с нуля в сорок – задача не из легких, так зачем спорить о том, что может вообще не случиться?

10

Дверной звонок оживает, как раз когда я, утонув в мягких диванных подушках и понемногу отхлебывая чай, начинаю смотреть какой-то безвкусный, но забавный триллер. Я уже почти решаюсь позвать Хлою, но та, вне всяких сомнений, сидит в наушниках, отгораживая свою тинейджерскую жизнь от нашей семейной. Если это снова Свидетели Иеговы, то, что им предстоит услышать, прозвучит не слишком благочестиво.

За дверью оказывается женщина моего возраста, или чуть старше, в медицинской форме. Ее длинные волосы собраны в крепкий пучок. Гостья явно испытывает неловкость и выглядит такой же уставшей, как и я.

– Эмм… Вы – Эмма Эверелл? – спрашивает женщина. На ее бэдже указано имя: Кэролайн.

– Верно.

Она – медсестра из больницы? Или из психушки? Эта женщина здесь из-за нее? Каким, черт побери, образом она раздобыла мой адрес?

– Я нашла это, – произносит Кэролайн. – Возле гипермаркета АСДА, на парковке, – Кэролайн протягивает мне бумажник. Мой бумажник. – У «Макдоналдса». Я собиралась передать его в полицию, но на вашем водительском удостоверении я заметила адрес, а я как раз собиралась ехать в эту сторону, так что…

Кэролайн как-то почти виновато пожимает плечами, и в этот миг мой мозг наконец включается.

– Боже мой, огромное вам спасибо!

Эти чертовы детишки. Я принимаю бумажник из рук Кэролайн и тут же заглядываю внутрь, чтобы проверить карты.

– Там было сорок фунтов.

Ярость вскипает во мне. Это точно те чертовы детишки.

– Я их не брала, – голос Кэролайн становится немного жестче. – За работу медсестры не так много платят, но обычно мы не стремимся увеличить доход посредством воровства.

Роберт как раз паркуется. Эта женщина – Кэролайн – окидывает взглядом его машину, потом мою и наш дом. Должно быть, я кажусь ей чванливой скотиной.

– О, я не имела в виду… – Сконфузившись, я ощущаю, как кровь приливает к лицу. Незнакомка привозит мой кошелек, а я ей практически прямым текстом заявляю, что она у меня что-то украла. – Там ведь были эти подростки, я хотела сказать, должно быть, это они стащили. Сумочка лежала у меня в тележке, а они меня отвлекли. Честно говоря, я…

– Ничего, – прерывает она меня. – Я понимаю. В любом случае, мне пора.

– Позвольте мне как-то отблагодарить вас. У меня есть дома деньги. За ваше беспокойство.

За ваше беспокойство. Звучит по-стариковски. Но мне не хочется, чтобы она ушла, считая меня совсем конченой.

– Все в порядке. Я действительно проезжала мимо, – повторяет Кэролайн, быстро разворачивается, едва не наскочив на улыбающегося Роберта, который несет не нужный мне торт, и, попросив прощения, уходит, нет, убегает прочь, вероятно, удивляясь своему порыву приехать.

– Огромное спасибо! – кричу я вслед, и она, сворачивая за угол, приподнимает в ответ руку, хотя, готова поспорить, про себя она уже успела выдать мне множество характеристик. Возвращаясь в дом вслед за Робертом и Уиллом, я говорю себе, что по крайней мере получила назад свой бумажник.

День проходит так, как обычно проходят воскресенья – в дрейфе активного ничегонеделания. Пока я, вооружившись секатором, подрезаю разросшиеся розовые кусты перед домом, Роберт смотрит телевизор. К вечеру эффект от моего дневного сна в машине окончательно испаряется, так что, объявив, что у меня разболелась голова – что вообще-то является ложью только наполовину, потому что она и впрямь начинает болеть, я поднимаюсь наверх, чтобы отдохнуть, попутно прихватив с собой стопку чистых полотенец из подсобки. С этой задачей Роберт тоже не мог справиться вот уже несколько дней.

Я захожу в комнату для гостей, чтобы сложить полотенца в шкаф. В комнате душно, даже несмотря на наступающие сумерки. Я открываю окно, и в этот миг у меня перехватывает дыхание.

На подъездной дорожке возле моей машины стоит Фиби и смотрит на дом. Руки ее сжаты в кулаки. Волосы закрывают ее лицо, но то, как она стоит – очень спокойно и подтянуто, заставляет меня встревожиться. Спустя какое-то время она внезапно разворачивается и уходит прочь. Я могу окликнуть ее через окно, но не делаю этого. Она вернется, и что тогда? Моя собственная рука непроизвольно сжимается в кулак. Как мы докатились до этого – моя старшая сестра и я?

11

«Найт-Найт» не оправдывает надежд.

Подергав ручку задней двери, я еще разок захлопываю ее, чтобы быть уверенной, что она заперта. Я проверила детей, оба спят. Роберт, конечно, тоже спит. В комнатах для гостей – никого. Во всем доме не сплю только я.

Из окна на меня смотрит собственное отражение, лицо наполовину занавешено длинными волосами. На нем читается усталость. Отчаяние. На этот раз я собиралась оставить свет, чтобы побороть нелепое ощущение, что кто-то за мной наблюдает – кому охота бродить по саду во втором часу ночи? – но я не в силах. Опрометью кидаюсь к стене, чтобы нажать на тумблер, и крепко зажмуриваю глаза навстречу удушающей тьме, пока та не поредеет.

Удушающей.

Я возвращаюсь к окну – мое отражение теперь выглядит жалким призраком – и вглядываюсь в темноту. Не вижу никаких огней, облака толстым слоем висят низко над землей, превращая ночь в мистерию. Там никого нет – убеждаю я себя в то же время, как рассудок нашептывает мне, что там может оказаться кто угодно. Хотя, вероятно, все-таки не Фиби. Она даже не подошла бы к парадной двери. Что она делала здесь вечером? Хотела извиниться, но не смогла себя заставить? Я так не думаю. Но это возможно. Быть может, поэтому я не могу уснуть.

Почему же «Найт-Найт» не работает? Почему я не могу спать?

Мое сорокалетие стремительно приближается. Задолго ли до своего перестала спать она?

Я ставлю чайник, чтобы приготовить ромашковый чай. Может, стоит плеснуть туда водки, как предлагала Мишель? Прежде чем отбросить эту мысль, я довольно долго стою перед буфетом с выпивкой, ощущая более сильное искушение, чем должна бы.

Она пила, когда не могла уснуть.

Чайник отключается, я наливаю кипяток в чашку и, пока чай заваривается, вновь бросаю взгляд на заднюю дверь. Она ведь заперта, не так ли? Да, да. Я проверяю еще раз. Это нелепо. Это… я осекаюсь на слове «безумно». Это не безумие. Это просто сбой. Слишком много всего в голове. Быть может, это что-то гормональное? Начало пути к трансформации. Немного повращав головой, я отхлебываю горячий напиток. На часах пять минут третьего. Время подбирается уже ближе к утру понедельника.

В прихожей я снова притормаживаю возле чулана под лестницей, уставившись на дверцу. «Здесь тоже водятся тигры»[5], – проносится у меня в голове, хотя я вообще смутно представляю, что это может означать. Я ставлю кружку на пол – она все еще обжигает ладонь – отодвигаю щеколду и распахиваю дверцу.

Ничего. Ничего, кроме обычного хлама. Резиновые сапоги. Пара старых клюшек для гольфа, которые Роберт у кого-то одолжил, да так и не вернул. Генри Гувер[6], запихнутый внутрь под невообразимым углом. Я вытаскиваю его наружу, но образовавшееся свободное пространство тут же заставляет меня поежиться. Оно выглядит как черная дыра, которая вот-вот тебя засосет и никогда не выпустит. Совсем как в том чулане. Я уже собираюсь захлопнуть дверцу, но, помедлив, пробегаю пальцами по ее деревянной поверхности изнутри. Шершавая, но нетронутая. Никто не царапал ее. Облегчение.

Сейчас – не тогда. И я – не она.

Второе облегчение я испытываю, обнаружив, что мой чай до сих пор не остыл. На этот раз я не зависала здесь. Я направляюсь в свой кабинет и первым делом задергиваю жалюзи – не на что здесь смотреть, прежде чем зажечь настольную лампу. Я быстро набираю сообщение Фиби – прошу прощения за жесткость – и поскорее нажимаю на кнопку, посылая ей эту оливковую ветвь, пока не успела передумать. Потом открываю портфель, достаю свои записи, ноут и диктофон. Мне необходимо отправить несколько писем, так что можно надиктовать их прямо сейчас, чтобы завтра не тратить на них время.

Работа – мой якорь, и через полчаса я уже чувствую себя гораздо спокойнее. Все мысли о ней если еще и не улетучились из моей головы, то уж точно оказались засунуты подальше, в самый пыльный угол. Я погружаюсь в свои заметки по делу, а затем диктую письма, которые потом разошлет Розмари. Когда с этим покончено, на часах почти четыре утра, и мои глаза буквально горят. Несколько минут назад я была в полной уверенности, что еще только три. Время пролетает быстро, когда разрываешь брачные узы.

Я споласкиваю свою кружку и тщательно проверяю, чтобы все на кухне осталось в том же виде, в каком оно было, когда все отправились спать. Никому не нужно знать. Потом, когда в голубеющем предрассветном небе начинают петь птицы, я крадусь наверх и тихонько ныряю в постель рядом с Робертом, мысленно умоляя хотя бы об одном часе сна. Я закрываю глаза и проваливаюсь в небытие.

12

Восемь дней до дня рождения

Спущенную шину я замечаю, только открыв водительскую дверь, которую более не загораживают переросшие розовые кусты. Роберт не выражает особых восторгов от необходимости выйти из дома в шесть утра, чтобы установить запасное колесо, но сделать это приходится. Я наблюдаю за его работой, притворяясь, что запоминаю, как и что нужно делать, и прекрасно сознавая, что любая проблема, имеющая хотя бы отдаленное отношение к механике, всегда будет ставить меня в тупик. Позор для всей феминистской повесточки.

– Кто-то сделал это специально, – резюмирует Роберт. – Посмотри сюда.

Я вижу повреждение. Он прав. Порез слишком ровный.

– Но зачем? Кому это понадобилось?

– Держу пари, это те детишки, что вечно шляются вокруг крикетной площадки. Мишель говорит, это кучка настоящих маргиналов. По крайней мере, шина спустилась, пока ты была дома. Серьезного вреда они не нанесли.

Серьезного вреда они не нанесли. Конечно, не ему же предстояло сесть за руль.

– Мне казалось, ты собирался настроить камеры, чтобы наблюдение велось и снаружи?

– Собирался. – Он отряхивает руки. – Я еще к этому не приступал.

– Как и ко всему прочему, – вырывается у меня сквозь зубы прежде, чем я успеваю остановиться. Кажется, этот понедельник – не лучшее начало недели в нашем домашнем мирке. Хвала Господу за мою работу, думаю я, забираясь в салон после взаимного дежурного «пока». Хвала Господу за нее.

Без спешки выезжая на шоссе, я размышляю: могли бы те юнцы с парковки сделать это? Пока я спала в машине? Или ночью. Мой адрес был в бумажнике. Они вернулись, чтобы еще разок до меня докопаться? Я вспоминаю о медсестре, что привезла мне бумажник. Ее лицо все время всплывает у меня перед глазами. Она выглядела столь же уставшей и всем по горло сытой, как и я. Родственная душа. Быть может, еще и одинокая. Я поеживаюсь при одной только мысли о том, как грубо повела себя с ней. Вероятно, это был ее последний добрый поступок на долгое время вперед.

Запаска слегка вибрирует, и я еще сильнее сбавляю газ, снова возвращаясь мыслями к поврежденной шине. Меня поражает внезапная догадка. Не Миранда ли это Стоквелл? Я ведь почти уверена, что это она поцарапала мою машину и оставила ту записку на ветровом стекле. Ей известно, где я живу? У нее неустойчивая психика, это очевидно из всех описанных Паркером инцидентов, которые мы представили суду. Сотни телефонных звонков, оскорбительные сообщения, ее заявления в полицию о похищении детей, проникновение в дом супруга и учиненный там разгром… Быть может, теперь она обратила свой гнев на меня? Как далеко она способна зайти? Это необходимо прояснить.

Элисон уже на месте. Дверь ее кабинета открыта, чтобы я могла убедиться, что она работает. Проходя мимо, я с улыбкой желаю ей доброго утра, выкладываю свой диктофон на стол Розмари и оставляю той записку с просьбой найти кого-нибудь, чтобы поменять мне колесо, а потом иду за кофе. Торт я оставляю в кухне, опять-таки, с запиской к коллегам, чтобы угощались, и наконец добравшись до собственного офиса, падаю в кресло, мечтая лишь о том, чтобы каждая косточка в моем теле болела не так сильно.

Смирившись с неизбежным, я делаю то, что должно быть сделано, а потом набираю номер Паркера Стоквелла. На часах всего половина восьмого, но его распорядок мне известен. Для него дело чести встать не позже половины пятого, чтобы отправиться прямиком в спортзал, а уже оттуда – на работу к семи. Так что, когда я ползла к своей кровати, чтобы вздремнуть тот жалкий час, он, вероятно, уже проснулся.

– Эмма, приветствую. Какое приятное утро понедельника, – звучит у меня в трубке его бархатный голос.

– Просто хотела поблагодарить за цветы. Не стоило, но все равно – спасибо, они прекрасны.

– Прекрасные цветы для прекрасной женщины.

Он что, правда так сказал? Как отвратительно. Мне вдруг приходит в голову, как эта ситуация выглядит для Паркера: я ждала все выходные, чтобы позвонить ему в понедельник, потому что дома на виду у мужа не хотела этого делать.

– Хотела спросить, не было ли у тебя больше проблем с Мирандой? – интересуюсь я. – Любые проявления после решения суда.

– С Мирандой? Нет. Она уехала к своим родителям в Лондон. Я почти уверен, что они приехали забрать ее в субботу. Так мне сказали мальчики, с ее слов. Время, проведенное с семьей, может убедить ее обратиться за помощью.

– Хорошо. Это хорошо.

Это в самом деле хорошо. Если в субботу ее не было в Лидсе, значит, ночью в воскресенье она не могла искромсать мою шину. Может быть, это и правда те детишки из супермаркета.

– Если что-то все-таки произойдет, лучше сразу сообщи в полицию и ничего не предпринимай. Именно этого она и будет ждать.

– Очень мило, что ты до сих пор обо мне беспокоишься. Послушай, этот ужин…

– Мне нужно отключиться, прости, Паркер. Звонок по другой линии, я должна его принять.

Мой телефон и в самом деле оживает. Сколь бы ни было это полезно для моего тазового дна, получив нужную информацию, я более не имею желания продолжать разговор. Я и так уже произвела на него ложное впечатление.

Я вешаю трубку и перевожу взгляд на дисплей мобильника. Сообщение от Фиби. Целое сочинение. Прости, что не ответила. Я спала. Прости, что я тоже вышла из себя – у нас обеих стресс. Кстати, ты так рано встала или еще не ложилась??? Я знаю, ты скажешь, что тебя это не касается, но маме, очевидно, утром стало хуже. Я собираюсь поехать в больницу ненадолго. Прости, что я не сказала о своем возвращении.

…так рано встала, или еще не ложилась??? – куча вопросительных знаков. Они много значат. Я умею читать между строк. Она не упоминает о том, что ночью была возле дома, но судя по содержанию ее письма, возможно, она хотела извиниться. С Фиби ни в чем нельзя быть уверенной. Хорошо хотя бы то, что мы не в ссоре. По крайней мере на данный момент.

К обеду легкая тошнота от усталости, выпитого кофе и навязчивого запаха роз трансформируется в головную боль, и мне хочется глотнуть свежего воздуха. Распахнув окно, я упиваюсь первыми несколькими глотками почти-что-свежего городского воздуха, высунувшись наружу так далеко, как позволяет мне оконная рама. Привалившись к окну, я почти мгновенно ощущаю облегчение и наслаждаюсь моментом, наблюдая за суетящимся внизу миром. Однако внезапно мне приходится прервать свое занятие, и я уже стою, наморщив лоб.

Я даже не знаю, чем маячащая в переулке напротив фигура привлекла мое внимание, но так уж вышло. Возможно, все дело в том, что она стоит неподвижно, в то время как вокруг все кипит. Быть может, ждет кого-то? Довольно странное место для встречи, когда прямо за углом есть несколько кафе и баров. Не то чтобы этот переулок отличался особой элегантностью. Это женщина в годах, со стальной сединой в волосах, одета в клетчатое пальто – возможно, чересчур броское для ее возраста. Лицо незнакомки наполовину закрывают массивные солнечные очки. Она поднимает взгляд на наше здание. Едва приметив меня, женщина тут же отступает обратно в тень. Словно не хочет быть узнанной.

Она что, наблюдала за мной? Или просто смутилась?

Я изо всех сил стараюсь смотреть в другую сторону, а она пулей вылетает из переулка и, не оглядываясь, спешит прочь по улице. Я смотрю ей вслед.

– Пришла твоя знакомая, Мишель. Спрашивает, не уделишь ли ты ей десять минут. – Обернувшись, в дверях своего кабинета я обнаруживаю Розмари. – Я объяснила, что у тебя перерыв на обед. Ах, да – гараж вернет машину к двум часам.

Мишель? Здесь? Что ей может быть нужно? Я удивлена, что ей вообще известно, на какую компанию я работаю, не говоря уже об адресе. Я снова бросаю взгляд на улицу, но старой леди уже и след простыл. Да не следила она за мной! Что за нелепое предположение. Хотя оно влечет за собой другое. Я ведь еще кое-кого видела в окно. Фиби стояла вчера вечером у нас в проезде. Могла она порезать мою шину? Эти сжатые кулаки. Этот тихий гнев. Зашла бы она так далеко? «Нет», – говорю себе я. Это все детишки. Это должны быть они. Я закрываю окно, усилием воли вытесняю дурные мысли из головы и прошу Розмари пригласить Мишель.

– То, о чем пойдет между нами речь, ведь будет конфиденциально, верно, Эмма? Ты же никому не можешь об этом рассказывать?

Странно видеть ее здесь, в моих владениях, однако же, покончив с дежурными любезностями и отказавшись от кофе, она садится и оглядывается вокруг. Мишель при полном макияже, но кожа ее выглядит сухой, а в белках глаз – тонкие кровавые прожилки. Может быть, у нее тоже проблемы со сном.

– Да, все верно. Мы называем это бесплатной консультацией. Это конфиденциально.

Кивнув, она пронзает меня острым взглядом, а затем начинает говорить:

– Я хочу знать, с чем останусь, если мы с Джулианом разведемся. – Я немного огорошена. В выходные между ними были трения, но ничто не указывало на подобный исход. – Я не посвящала в это никого из наших друзей, включая Роберта, так что прошу тебя тоже не делать этого.

– Разумеется. – Не знаю, что и сказать. Не то чтобы мы с ней были особенно близки. – Ты в порядке?

Она смотрит на меня с выражением хрупкой решимости.

– Джулиан завел интрижку. Я в этом практически уверена. Это длится уже какое-то время, насколько я понимаю. Задерживается на работе допоздна, чаще уезжает.

– Возможно, у него дела. Обычно он очень занят, разве нет? У него так много проектов. – Я пытаюсь успокоить Мишель, однако опыт подсказывает мне, что женская интуиция обычно делает стойку на такие вещи. Но верно также и то, что измена не всегда означает крушение брака. – Вы обсуждали с ним твои догадки?

– Сказал, – я идиотка. Но ведь он ведь вряд ли пришел бы ко мне и выложил все, так? – Мишель меряет меня дерзким взглядом. – Он раньше уже ходил на сторону, когда мы были моложе. Это были случайные связи на одну ночь на работе, но ничего серьезного. По крайней мере для него. И хоть для меня все это было серьезно, я видела, что он в самом деле каждый раз сожалел. Его раскаяние было искренним. Но в этот раз все иначе. Он отдалился. Я раздражаю его. Он прячет свой телефон. Это все, мать его, так избито!

Я беру долгую паузу.

– Ты знаешь, кто эта женщина?

Мишель вновь окидывает взглядом кабинет:

– Розы. Непохоже, что это подарок Роберта.

Странно, насколько хорошо эта женщина знает моего мужа.

– Ты права. Они не от Роберта. Их прислал клиент.

Смутившись, я говорю это пренебрежительным тоном, хотя на то нет никаких причин. Возможно, это потому, что Мишель себя так нагло ведет, хотя явилась сюда просить моей помощи.

– Воздыхатель. Умница Эмма. – Она усмехается: – «Тост за Эмму!»

Я так измотана, что требуется какое-то время, чтобы смысл сказанного до меня дошел, а когда это происходит, я слишком оглушена, чтобы говорить.

– Я? Ты решила, это я?

– Вы оба все время работаете допоздна. Ни ты, ни он особо не интересуетесь сексом. – «Отлично, Роберт, нам будет что обсудить», – проносится у меня в голове, пока Мишель набирает обороты. – А пока он не удалил на своем айфоне трекинговое приложение, сигнал всегда проецировался в этом районе, хотя мне он говорил, что задерживается на работе.

– Это же центр города, Мишель! Он мог встречаться здесь с кем угодно. Это на самом деле могли быть рабочие контакты. Но чем бы он ни занимался, он не занимался этим со мной. А раз уж вы с Робертом явно успели это обсудить, секса у нас стало меньше потому, что у нас маленький ребенок, а у меня должность, которая требует нахождения на работе по двенадцать часов кряду, после чего мне приходится еще и хозяйством заниматься, потому что мужчины в целом неспособны следить за одеждой, выполнением домашних заданий, и вообще – уделять внимание деталям. Так что, откровенно говоря, я все время хожу как сомнамбула. И для протокола – он и сам не каждую ночь стремится на меня запрыгнуть.

Вряд ли я убедила ее, но, по меньшей мере, в выражении ее лица появился намек на сомнение.

– Так почему Джулиан вечно поет тебе дифирамбы?

– Понятия не имею. Но Бог тому свидетель, Мишель, у меня не хватает сил трахать собственного мужа, так что я не стану выкраивать время, чтобы трахнуть твоего. – Боевой настрой сходит на нет у нас обеих, и Мишель, кажется, готова разрыдаться. – Послушай, – говорю я. – Может быть, у него есть трудности на работе или с финансами, о которых ты не знаешь. Или он переживает кризис среднего возраста. Ты должна вызвать его на разговор. Я могу рекомендовать многих отличных семейных терапевтов и консультантов.

– Он ни за что не станет к ним обращаться.

– Ты удивишься, сколько раз я уже это слышала. А потом люди кардинально меняли мнение. – Я бросаю взгляд на часы. – Мне и правда жаль, но сейчас я должна сделать телефонный звонок клиенту, а потом у меня конференция. Все сказанное здесь абсолютно конфиденциально, а если ты решишь вернуться, чтобы обсудить варианты, – милости прошу. Договорились?

– Благодарю. – Мишель поднимается. Она так и не втянула свои иголки. Я не уверена, что вполне развеяла ее подозрения, или, что более вероятно, она просто сконфужена оттого, что пришлось обсуждать это со мной.

– Я хочу извиниться, – добавляю я, когда Мишель уже почти в дверях. – За то, что случилось на выходных. Я повысила голос на Бена. Видишь ли, я провожу так мало времени с Уиллом, что становлюсь гиперопекающей матерью.

Мишель уходит, не сказав больше ни слова, а я злюсь, что попыталась все сгладить. Она могла хотя бы извиниться в ответ и за свое поведение.

– Эмма? – В кабинет заходит Розмари. – Потенциальные клиенты просили перезвонить.

Она выкладывает четыре листочка с номерами телефонов мне на стол, а потом медлит, явно не решаясь что-то сказать.

– Что-то еще?

– Да. Я… У меня возникла сложность с теми письмами, которые ты хотела отправить. Я не уверена… В общем, они немного странные.

Сдвинув брови, я переспрашиваю:

– Что именно тебя беспокоит?

Розмари плотно прикрывает за собой дверь.

– Все.

– Не понимаю. – О чем она говорит? – На записи должно быть три письма. По делам Маршаллов, Смитов и Майклзов. Я же надиктовала их сегодня ночью.

Пару мгновений Розмари стоит неподвижно. Я никогда еще не видела на ее лице столько сомнений. Наконец она прерывает молчание, вручая мне диктофон с таким видом, будто он сделан из горячих углей: «Вероятно, что-то пошло не так».

В некотором замешательстве я включаю воспроизведение. Секунда тишины, а затем быстрый свистящий шепот заполняет тишину кабинета. Слова звучат зло и отрывисто:

– …двести двадцать два, сто тринадцать, сто пятьдесят пять, двести восемнадцать, двести двадцать два, сто тринадцать, сто пятьдесят пять, двести восемнадцать, двести двадцать два, сто тринадцать, сто пятьдесят пять, двести восемнадцать, двести…

У меня перехватывает дыхание, и машинка едва не выпадает из моих рук. Шепот продолжается, и мне кажется, что с каждым сказанным словом температура в моем кабинете падает.

– …восемнадцать, двести двадцать два, сто тринадцать, сто пятьдесят пять, двести восемнадцать, двести двадцать два, сто тринадцать, сто пятьдесят пять, двести восемнадцать, двести двадцать два, сто тринадцать, сто…

Это она — вот первая моя мысль. Я вернулась обратно в детство, а моя мать, расхаживая взад-вперед, бормочет, словно мантру, своим страстным хриплым шепотом странную последовательность чисел, словно выплевывая их из своего рта. Проходит не меньше чем полминуты, когда мне наконец открывается ужасная истина.

Это не она. Это я. Едва узнаваемая, но все же – я.

Выключив воспроизведение, я сцепляю пальцы в замок, чтобы унять явственную дрожь в руках. Как это могло случиться? Я этого не помню. Это были письма. Я диктовала письма. А не это. Не ее числа.

– Вся запись состоит из этого, – нервно произносит Розмари. – Весь час.

Я с трудом выдавливаю смешок. Ее числа из моих уст.

– О, думаю, я знаю, что произошло. – Во рту у меня так пересохло, что кажется, меня сейчас стошнит. – Это медитативная техника. Вчера я практиковала ее, чтобы уснуть, и, вероятно, случайно записала поверх писем.

А я вообще диктовала эти письма? Или только думала, что сделала это? Как я могу этого не знать?

– Тогда ладно.

Несмотря на несколько сюжетных дыр в моей истории – зачем мне держать в руках диктофон, если мне было не уснуть, например, – Розмари облегченно улыбается:

– Но какая досада!

– Сегодня я надиктую их заново перед конференцией с мистером Уивером. Идет? – на моем лице застывает оскал улыбки, словно нарисованная гримаса.

– Я принесу тебе немного печенья и кофе. Ты пропус- тила обед.

– Чудесно.

Дождавшись, пока Розмари покинет мой кабинет, я подавляю рвотный позыв. Голова идет кругом.

Это числа моей матери.

Задолго ли до своего сорокалетия она перестала спать?

Задолго ли до той ночи она начала сходить с ума?

13

«Я не схожу с ума», – в тысячный раз повторяю я про себя, вылезая из машины; запаску уже заменили новым дорогостоящим колесом. На миг устало привалившись к своему авто, я мешкаю, прежде чем направиться к входу. Нужно рассуждать логически. Должно быть, я впала в полусонное состояние, пока диктовала письма, и стала думать о ней. Вот и все. Несмотря на то, что недавно я в собственном кабинете в красках расписывала Мишель преимущества терапии, мне не хватает силы воли, чтобы обратиться к специалисту по поводу самой себя. Мне просто нужно выспаться. Сегодня я это сделаю. Сегодня все будет по-другому, и я лягу спать пораньше.

– Что скажешь?

Появившаяся в дверном проеме Хлоя кружится вокруг себя, пока я доедаю одну из фахит, которые семейство оставило мне на ужин. Я прищуриваюсь.

– Это случайно не…

– Платье тетушки Фиби. Она заезжала сегодня. Выглядит круто, правда?

Хотя моя семнадцатилетняя дочь скорей умрет, чем позаимствует что-то из моего гардероба, мини-платье расцветки тай-дай она обыграла точь-в-точь так, как делала это Фиби: надела его в паре с черными легинсами. Фиби выбирала платье, словно заранее зная, что Хлоя захочет оставить его себе. Возьми с полки пирожок, тетушка Фиби, тебе зачет. Она была здесь. Снова. И снова не предупредила.

– Выглядишь сногсшибательно.

– Я собираюсь к Эми. Возможно, останусь там на ночь.

– Хорошо. Напиши, когда доберешься, и дай знать наверняка.

Когда она перестала спрашивать у нас разрешения и стала ставить перед фактом?

– Идет.

Хлоя уже на полпути к двери и свободе.

– Фиби заходила? – оглядываюсь я на Роберта. Это не должно выбить меня из колеи. Мы же сегодня с ней так хорошо пообщались. Но почему после прошлого раза она не сказала мне, что придет?

– М-да. – Роберт наскреб достаточно начинки, чтобы хватило еще на одну фахиту для себя, и теперь уселся напротив. – Привезла платье, поиграла с Уиллом минут пять. В общем-то, и все. Едва зашла. – На сушилке стоят две перевернутые кружки. Она пробыла у нас достаточно, чтобы выпить чаю, что в моем понимании несколько дольше, чем едва зашла. – Сегодня в школе случилась неприятность, – переводит разговор Роберт. – Уилл обмочился.

– Что? – Все мысли о Фиби мгновенно улетучиваются. – Но почему?

Он уже сто лет не писался. Уилл быстро приучился к горшку – быстрее Хлои и определенно быстрее, чем мальчики в среднем. С тех пор, как ему минуло три с половиной года, у нас не случалось никаких инцидентов.

– Затрудняюсь ответить. Очевидно, это случилось на большой перемене, во время обеда, – откупоривая бутылку пива, неуверенно продолжает Роберт. – Он не желает об этом говорить. Фиби тоже не смогла ничего из него вытянуть.

– Я должна пойти и поговорить с ним.

Тяжкий груз вины за мой жизненный выбор давит на плечи. Даже моя вечно отсутствующая сестра была здесь и пыталась помочь моему ребенку, пока я торчала на работе.

– Он спит, Эмма. С ним все будет в порядке.

– Он вообще ни слова не сказал?

– Практически. Только то, что у него кружилась голова.

– Вчера он тоже жаловался на головокружение.

В моем мозгу немедленно калейдоскопом разворачиваются картины одна мрачнее другой – то, что, как тебе кажется, никогда не произойдет с твоим собственным ребенком.

– Может, он заболел?

– Он сказал, все уже прошло. – Роберт смотрит на меня тем самым взглядом, который должен показать мне, что я преувеличиваю и слишком трясусь над ребенком. – С ним все хорошо. В школе такое случается.

– Что сказала учительница?

– Не стала делать из мухи слона. Сказала, он играл с Беном, когда это случилось.

Вот теперь все встает на свои места. Мою тревогу сменяет волна гнева – нервное истощение избавило меня от полутонов.

– С тем Беном, который столкнул его в воскресенье с батута?

– Ладно тебе, это была случайность, Бен – нормальный парень.

– Тебе не кажется, что тут слишком много совпадений? Тебе нужно завтра еще раз поговорить с учительницей. Пусть разберутся с Беном.

– Я знаю, как решать школьные вопросы, Эмма, – злится Роберт. – Это же моя работа, помнишь?

– Можно подумать, ты станешь жаловаться на ребенка своей лучшей подружки Мишель.

Я все еще злюсь на то, что он сплетничал с ней о нашей интимной жизни, а еще больше меня злит тот факт, что я даже не могу ему это высказать.

– Да что с тобой такое? – вскакивает на ноги Роберт. – Завтра я поговорю в школе. Не нужно грубости. С Мишель я тоже поговорю, если хочешь.

– Я хочу, чтобы ты сам этого хотел! Не могу понять, почему эта ситуация тебя не задевает.

– А я не могу понять, почему тебя она задевает настолько сильно.

Глядя на свой неоконченный ужин, я прикусываю язык. У меня нет сил на очередную ссору.

– У меня был длинный день, – произношу я вслух. Числа моей матери. – Уиллу придется пару дней пропустить, и меня это огорчает.

В некоторых вещах мужчины весьма ограниченны. Роберт, может быть, и поднимет этот вопрос в школе, но я же его знаю – он примет любые их объяснения за чистую монету, и все будет сведено к дежурному «мальчишки есть мальчишки», рассосется и забудется. Уиллу пять. Когда тебе пять, случиться может всякое.

– Не делай меня виноватым, – подхватив свое пиво, тихо произносит Роберт уже на пути к себе в берлогу. – Я стараюсь изо всех сил.

На столе напротив меня остается его грязная тарелка, а сковорода все еще стоит на плите. Что, правда? Я впадаю в задумчивость. Ты и правда стараешься?

Ненавижу неопрятные кухни. Так было всегда. Еще один отголосок прошлого с ней.

Скрипя зубами, я принимаюсь наводить порядок.

14

И снова ночь, и снова я не сплю.

Мой пристальный взгляд прикован к чулану под лестницей. Это не черная дыра. Она меня не засосет. Темно, правда. Но это всего лишь чулан. Мои икры онемели от вынужденной скрюченной позы. Генри Гувер стоит на своем месте, по одной стене с клюшками для гольфа. Просто чулан. Закрыв дверцу, я распрямляю ноги, и ток застоявшейся крови тут же наполняет затекшие конечности покалыванием. На этот раз я приняла две пилюли «Найт-Найта», но вот, пожалуйста, я все еще здесь. Сна ни в одном глазу.

Я отправляюсь обратно в кухню, чтобы ополоснуть свою кружку. Задняя дверь заперта. Я знаю это, потому что уже проверила ее, когда спустилась вниз около десяти минут второго. Новый уклад жизни – новые тревоги. Отставив в сторону кружку, я перевожу взгляд на белую защитную панель за раковиной – стильную и очень дорогую. В нашей семье у нее двойное назначение – обычно Роберт записывает на ней все напоминалки на грядущий день. Стоматологи. Врачи. Трудовые будни. В самом низу я замечаю надпись «Пригот. к вечер. по пвд д. р. Эммы». М-мм. Я стираю эту строчку. Все прочие напоминания стираются вместе с этим, и вот я уже стою, уставившись на белоснежную пустоту. Это зрелище успокаивает меня. Я просто истерзана. Все идет не так, как надо. Спустя некоторое время я делаю глубокий вдох. Лучше будет вернуться в кровать и снова попытаться уснуть. Я. Должна. Стараться. Лучше.

Ступая по полному теней темному коридору второго этажа, я словно слышу далекое эхо. Быть может, то откликаются призраки меня самой, бредущие в противоположном направлении? Я – вчерашняя и я – завтрашняя? Вчера на ступенях, ведущих в тот дом, застал меня Некто… иль то был Никто?[7] Я дрожу. Я так устала.

Внезапно я ощущаю острую потребность еще разок заглянуть к Уиллу. На самом деле в этом нет необходимости. Уилл в порядке. Тем не менее, замешкавшись у его двери, я бросаю взгляд на часы: 2.21 ночи. Я должна зайти к нему в комнату. Должна. Это навязчивая идея. С тех пор, как я спустилась вниз, ничего не могло случиться, но мне необходимо быть в его комнате. Я сдаюсь и проникаю внутрь. Не знаю, что я хочу там увидеть. Он спит точно так же, как спал раньше. Склонившись над его кроватью, я любуюсь сыном. Как быстро он растет!

Наконец я добираюсь до собственной постели и укладываю голову на свою холодную подушку. Мне хочется плакать. Я так хочу спать!

– С тобой все хорошо? – повернувшись вполоборота, спрашивает Роберт.

– Я ходила в туалет, – отвечаю я.

– Ложись спать, – бормочет он.

Если б только это было так просто. Перевернувшись на живот, я изо всех сил впиваюсь пальцами в бока подушки, чтобы только не закричать.

Пролежав таким образом с час, я сдаюсь и с колотящимся сердцем снова спускаюсь вниз. Может быть, на диване я быстрее смогу заснуть. Пока в кухне закипает чайник, я снова принимаюсь пялиться в окно, но никакой угрозы не замечаю. Паранойя, Эмма? Тебе это никого не напоминает?

Заваривая ромашковый чай, я ловлю себя на том, что моя рука уже тянется к бутылке с водкой. «К чертям собачьим», – решаюсь я и добавляю бухло в чай. Водка в половину четвертого утра – не самая блестящая идея. Мне это известно, но все прочие идеи у меня закончились. «Найт-Найт» продемонстрировал полную несостоятельность, так что сгодится все, что поможет мне расслабиться. Я с нетерпением жду, когда же начнет светать. Мое крошечное, спасительное окошко сна.

Намереваясь вернуться в гостиную, я понимаю, что замерзла. Стоп. Мне казалось, что я стерла все записи с защитной панели. Я сделала это! Я думала, что оставила ее чистой. Я уверена в этом. Однако, глядя на панель, сейчас я убеждаюсь в обратном. Там есть еще надпись. Моему взору предстают неровно нацарапанные цифры. О нет.

1 5 5 2 1 8 2 2 2 1 1 3 1 5 5 2 1 8 2 2 2 1 1 3

Нет-нет-нет.

15

Семь дней до дня рождения

К своему удивлению, на рассвете я все-таки смогла уснуть на час-другой, несмотря на собственный страх – я схожу с ума, но сейчас все равно чувствую себя полумертвой. Меня немного подташнивает, да еще и из носа потекло. Впереди маячит бесконечно долгий день. Мне потребуется много кофе, а может даже кусок торта или ролл с беконом, или вообще и то, и другое, чтобы зарядиться энергией по пути на работу.

Работает радио, а Роберт накладывает нам завтрак и в спешке упаковывает детские обеды в школу. Мне кажется, все это производит излишне много шума. Все, кроме Уилла, который до сих пор непривычно молчалив. Мой малыш определенно сам не свой. Мне следовало бы наслаждаться этим редким утром без спешки – сегодня нет судебных заседаний, а до одиннадцати ко мне никто не записан на прием, однако тревога и усталость превращают меня в натянутую до отказа пружину.

– С тобой все хорошо, обезьянчик? – взъерошиваю я темные волосы сына. Мой мальчик, пошел не в светловолосых отца и сестру.

Уилл кивает, не поднимая головы от своего альбома. Красной шариковой ручкой он быстрыми движениями что-то рисует. Несмотря на любопытство, я не пытаюсь заглянуть. Пару минут назад Роберт предпринял было такую попытку, но Уилл тут же захлопнул обложку, зло дернув плечом. Роберт насыпает хлопья в тарелку Уилла. Он и сейчас выглядит уязвленным, так что приходится прикусить язык и не напоминать ему о необходимости поговорить с учительницей о Бене. Взяв на себя крошечную родительскую обязанность, я включаю тостер. На самом деле мне невдомек, какой у них распорядок по утрам. Я завтракаю с ними не чаще раза в месяц, и то если повезет. Иногда меня охватывает чувство вины за то, что я недостаточно переживаю по этому поводу.

– Можешь передать молоко?

В бутылке, которую я вытаскиваю из холодильника вместе с маслом и джемом, молока осталось на донышке. – Эта кончилась, – сообщаю я. – Сегодня же должен прийти молочник, так?

Роберт должен понимать, что я переживаю из-за происшествия в школе, особенно учитывая настроение Уилла. Почему он просто не может сказать, что ничего не забыл, и собирается поговорить с учительницей? И тут на меня снисходит озарение, и заряд бодрости прогоняет сон. Аллилуйя, черт побери! У меня сегодня есть время заняться школьными делами. Проблема решена. Я не люблю скандалы, но сейчас, когда моя бессонница усугубляется тем, что кто-то издевается над моим ребенком, я намереваюсь либо доискаться до истины, либо, по меньшей мере, обеспечить безопасность Уилла на сегодняшний день.

Когда Роберт распахивает заднюю дверь, чтобы принести с крыльца молоко, в кухню врывается освежающий утренний ветерок. Я мысленно прикидываю, как лучше преподнести мужу свое решение, но тут снаружи раздается удивленный вопль боли:

– Черт побери! Твою мать!

– Сиди на месте, – командую я Уиллу, которого папин крик заставил встрепенуться и отвлечься от своего рисунка, но к тому моменту, как я оказываюсь у задней двери, Роберт уже ковыляет обратно.

– Что случилось?

Челюсти Роберта стиснуты от боли, и я поскорей подвигаю ему стул. Он, по своему обыкновению, вышел наружу босым, а теперь там, где он прошел, тянется кровавый след. Присев на корточки, я вытаскиваю большой осколок стекла из его подошвы, чем вызываю новый приступ брани.

– Папочка?

– Все в порядке, – с присвистом выдыхает Роберт. – Почему бы тебе пару минут не посмотреть мультфильмы на айпаде?

Возможно, Уилл сейчас ведет себя несколько странно, однако ему не нужно повторять дважды, когда речь заходит о дополнительном времени у экрана. Бросив на нас последний обеспокоенный взгляд, он подхватывает свой альбом и спешит в гостиную.

– Держись.

Я судорожно шарю в буфете в поисках аптечки первой помощи. Порез выглядит хуже, чем есть на самом деле, но все равно ничего хорошего в этом нет.

– Гребаное молоко, – сквозь сжатые зубы цедит Роберт. – Кто-то разбил бутылку. Все стекло было за калиткой. Как будто кто-то специально его там разложил.

– Что значит разложил? – Крепко ухватив его за ступню, я лью анестетик на рану. Роберт дергается. Заживать будет долго, но швы не понадобятся.

– То и значит. Кто-то, мать его, специально насыпал там стекла!

– Считаешь, это снова те недомерки?

Если бы он настроил камеры, мы смогли бы узнать наверняка. А я бы выяснила, кто порезал шину. Быть может, теперь, когда пострадал сам Роберт, он все-таки займется этим.

– Возможно. Мелкие куски дерьма.

– Оставайся дома и отдохни. – Прикрыв рану салфеткой и пластырем, я аккуратно оборачиваю ногу Роберта бинтом и, наклонившись вперед, целую его рану, как если бы он был ребенком. – Мне сегодня не нужно на работу до десяти. Я сама отвезу Уилла в школу.

Роберт прав – осколки разбитой бутылки кто-то разложил у самой калитки. Призрак матери у меня в голове услужливо отодвигается, чтобы я могла получше все разглядеть.

Разве не было тогда у нас дома целой кучи молочных бутылок? Они высились башнями еще с тех пор, когда к нам ходил молочник, и башни эти все росли. Помните, что я говорила? Мы же не хотим их разбить. Осколки могут поранить ваши ноги. И тогда вы не сможете ходить в школу. Совпадение. Только и всего. Упоротые подростки и совпадение.

16

– Не переживай за папу. – Уилл тихо сидит на зад- нем сиденье. – С ним все в порядке. Порезы иногда выглядят гораздо серьезнее, чем есть на самом деле.

Он кивает, не отрывая взгляда от окна. Нет, это не мой болтун-попрыгун. Как учительница могла не обратить на это внимания? Уилл и правда иногда становится непривычно тихим – когда ему было два годика, Фиби однажды даже обмолвилась, что у него старая душа. Но нынешнее его состояние не проходит уже несколько дней. Головокружения.

– Плохо себя чувствуешь? Ты какой-то тихий.

– Все хорошо.

Уилл избегает на меня смотреть.

– Голова не кружится? – Он не отвечает. – Уилл?

– Нет.

– Если ты не заболел, тогда что случилось? Ты же знаешь, мне можно все рассказать. Для того и нужны мамы. – Я терпеливо жду, но ответа не получаю. – Так что случилось вчера? На большой перемене?

– Со мной произошла неприятность.

Уилл все еще не смотрит на меня, но, по крайней мере, начал говорить.

– На тебя это не похоже. – Мы подъезжаем к школе. Хвала небесам, сейчас еще рано, так что излишнего внимания не будет. – А Бен был рядом? Вы же с ним дружите? – ненавязчивым тоном пытаюсь я выудить информацию из несговорчивого ребенка.

– Он тряс меня.

Меня внезапно захлестывает волной ярости. Я же знала, что все не так просто. Я знала. Я паркуюсь. – Тряс тебя? Почему?

Уилл снова пожимает плечами, но у меня больше нет необходимости на него давить. Мне достаточно услышанного. Крепко взяв сына за руку, я протискиваюсь сквозь ворота спортивной площадки, мимо женщины, которая в шутку говорит Уиллу, что у папочки, должно быть, сегодня выходной. У нашего папочки каждый гребаный день – выходной, – думаю я, отвечая женщине сдержанной улыбкой.

Уиллу приходится напомнить мне дорогу в свой класс – очередной укол совести для вечно отсутствующей карьеристки, и вот зрелище маленьких стульчиков и парт заставляет мое сердце сжаться. Иногда мне кажется, что Уилл слишком быстро растет, но это место напоминает мне лишь о том, что мой сын – все еще маленький и хрупкий человечек.

Учительница, мисс Рассел, выглядит так, будто сама только недавно встала со школьной скамьи. Подняв взгляд от своих записей, она расплывается в улыбке.

– Миссис Эверелл. Доброе утро.

– Муж сообщил мне о вчерашнем инциденте, – говорю я. – Я очень обеспокоена.

– Не переживайте. Это был несчастный случай. Такое случается. – Мисс Рассел переводит взгляд на Уилла. – Почему бы тебе не повесить свою курточку? А потом можешь помочь мне с разбором цветов, если хочешь.

Нагнувшись, я целую Уилла в щеку прежде, чем он успевает убежать, и сын нехотя обнимает меня в ответ.

– Он сказал, что Бен Симпсон тряс его. У нас раньше уже случались проблемы с Беном. – Явное преувеличение, но меня этот факт не волнует. – Они уже ссорились в субботу.

– В самом деле? – Учительница выглядит сконфуженно. – Бен может набедокурить, но вообще-то он не из числа хулиганов.

– Может быть, вы не замечаете этого, потому что находитесь здесь, пока они играют снаружи?

– Дети всегда находятся под присмотром, и…

– Я бы хотела, чтобы сегодня Уилл оставался в классе на переменах и во время обеденного перерыва, пока вы не разберетесь, в чем тут дело. Он просто сам не свой. Хотя я и не жду, чтобы вы знали детей так же хорошо, как их родители, не заметить этого вы просто не могли.

– Он действительно как-то притих, – подтверждает мисс Рассел. Она очень высокая. Даже стоя на шпильках, мне приходится задирать голову, чтобы смотреть ей в глаза. – Само собой, я во всем разберусь. Пожалуйста, не переживайте, миссис Эверелл. Уверена, это было…

– Прошу вас разобраться во всем и принять меры к тому, чтобы это не повторилось. – Я маленькая, но грозная. – Не хотелось бы писать жалобу.

– Разумеется.

Мисс Рассел обескуражена, а я, уже развернувшись, чтобы уходить, чувствую угрызения совести. Склочная, избалованная, претенциозная мамаша-карьеристка, вот какое впечатление я произвожу. Точно так же я повела себя с несчастной Кэролайн, которая привезла мне кошелек. Никогда в жизни я не могла бы подумать, что стану такой.

– Прошу прощения за резкость, – уже мягче говорю я. – У меня аврал на работе, а это просто вишенка на торте. А еще у меня эти дни.

И несколько этих ночей.

Мисс Рассел улыбается, радуясь перемирию:

– Прекрасно понимаю вас.

Должно быть, выгляжу сконфуженно теперь я, потому что учительница, кивком указывая на мой тонкий свитерок, тихонько сообщает:

– Мне кажется, это изнанка.

Глядя на лейбл, торчащий из бокового шва, я с трудом выдавливаю из себя смешок.

– О, благодарю вас.

Очередное воспоминание нашептывает о себе в моей голове, которая полнится его затхлым и сырым дыханием. Мы с Фиби спускаемся по лестнице в тот последний день, в руке у меня зажата открытка на сороковой день рождения матери. Мой взгляд скользит по телу – школьный джемпер одет наизнанку.

Еще разок наскоро чмокнув вернувшегося Уилла, я устремляюсь в коридор, чтобы там переодеть свитер как следует. Что-то со мной сегодня не так. Дело не только в усталости. Числа. И не в одном Уилле. Разбитые молочные бутылки. Тут что-то другое. Сука. Порезанная шина. Я устала, и терпение мое лопнуло, но дело все равно не в этом. Наизнанку. Меня охватывает тихий ужас. Она в больнице. Мой день рождения приближается. Фиби была права. Я боюсь. Я не хочу быть как она. Не хочу совершать то, что она совершила. Не хочу сойти с ума, как она. Не хочу, чтобы во мне была дурная кровь.

Миновав спортивную площадку, я направляюсь к машине, как вдруг у себя за спиной слышу знакомый голос:

– Поторопись, Мэтью, не копайся. Не то я опоздаю на йогу. И бога ради, заправь свою рубашку, Бен.

Метнувшись за дерево, я наблюдаю за тем, как Мишель суетливо затаскивает двоих мальчишек в школу, а затем, взглянув на часы, прямо по бордюру спешит обратно к своей машине. Я остаюсь в своем укрытии еще на пару мгновений. Мэтью побежал прямиком в школу, а вот Бен медлит, шатаясь между двумя входами в здание, которые сто лет назад отделили мальчиков от девочек.

– Прошу прощения, – обращаюсь я к доброжелательной женщине у ворот. – Я оставила ключи от машины в школе.

Она не оборачивается, чтобы удостовериться, что я вернулась в здание. Что не может не радовать. Потому что идти туда я как раз и не собираюсь.

17

Вздрогнув, я просыпаюсь, не имея ни малейшего понятия, ни где я, ни даже кто я. Яркий свет. Жесткое сиденье. Мерцающий экран компьютера. Вот дерьмо. Я молниеносно выпрямляюсь. Работа. Я нахожусь на рабочем месте. А когда? Какой сегодня день? Который час? Это мне снится? Не дав мне времени собрать мысли в кучу – клиент на двенадцать тридцать отменился, так что я решила воспользоваться образовавшимся окном, чтобы разобраться со счетами, как я теперь понимаю, – и отлепить пересохший язык от нёба, сквозь туман моего недопонимания доносится голос:

– Эмма? – Энгус Бакли, старший партнер, мой босс, стоит в дверях моего кабинета, и вид у него озадаченный. – С тобой все хорошо?

– Да. Да, прошу прощения. Все нормально. Просто задумалась.

– А мне показалось, ты спишь.

Его короткий смешок сигнализирует о том, что Энгус вовсе не уверен в обратном.

– Мне нужно было размять шею. Пыталась купировать головную боль. Чем могу быть полезна? – Невзирая на то, что я до сих пор не вышла из этого отвратительного, зыбкого состояния между сном и явью, я ослепительно улыбаюсь.

– Паркер Стоквелл. Хочет подкинуть нам еще работенку в коммерческой сфере. Предлагает встретиться за ужином в четверг. Нам троим. Он заказал столик в Элдерфлауэр Гарден.

– Нужно поговорить с Робертом… – Я замечаю, как мрачнеет босс. – Но я уверена, что проблем не возникнет, – бодро заканчиваю я.

– Отлично.

Чудесно. Вечер в обществе Паркера Стоквелла. Едва за Бакли закрывается дверь, я снова откидываюсь на спинку кресла, прекрасно сознавая, что Стоквелл – наименьшая из моих проблем. Я заснула на работе. Когда смысл случившегося доходит до меня, сердце пускается в галоп. Это уже хуже, чем тогда, в машине. Тогда по крайней мере я приняла осознанное решение закрыть глаза. На этот раз я работала. А потом – просто вырубилась. Погасла, как лампочка. Как долго я проспала? Сейчас двадцать минут второго. Значит, я пробыла в астрале около получаса. К счастью, больше никому не пришло в голову заглянуть ко мне в кабинет. Даже не знаю, что подумала бы обо мне Розмари после инцидента с диктофоном.

Краткий сон подарил мне некую ясность. Всего пять ночей без сна, а кажется, что уже целая жизнь. Долгий, мучительный кошмар моей жизни. Мне вдруг вспоминается мой резкий разговор с учительницей Уилла. И мое… Так, ладно. Пора положить этому конец. Так дальше продолжаться не может. Это закончится моим увольнением. И разводом.

В дамской комнате я усердно плещу в лицо водой, изрядно намочив волосы, а затем наношу легкий макияж. У меня в сумочке только старая тушь, которая склеивает ресницы. Под глазами темные круги, а с участков сухой кожи на лбу осыпается пудра. Я выгляжу неряшливо – сыплюсь снаружи точно так же, как изнутри.

Ты не похожа на нее, – говорю я своему усталому отражению. Отражение скептически оглядывает меня, и меня совсем не радует то, что читается в глазах зеркального двойника. Есть только один способ избавиться от этого. Ты должна пойти к ней. Пока еще можешь. Фиби была права. Ты должна обрести мир, пока и в самом деле не довела себя до сумасшествия.

На выходе из уборной я сталкиваюсь с Элисон.

– Выглядишь ужасно, – напрямик заявляет она, пока я пытаюсь протиснуться мимо.

– Мигрень.

– Не знала, что ты ими страдаешь. – На ее лице маска сочувствия, а во взгляде сквозит полнейшее неверие в мнимую головную боль. – Должно быть, ты слишком много работаешь.

– Я в порядке, – резко обрываю ее я. – Но все равно спасибо.

Выйдя из дамской комнаты, я направляюсь прямо в кабинет Бакли. Нужно сделать это сейчас, пока я не передумала.

18

Расписываясь в журнале, я замечаю, как у меня дрожит рука. Вдоль по коридору я спешу к Фиби, которая уже поджидает меня у двери палаты. Ее палаты.

– Что ж, должна сказать, твое сообщение меня порядком удивило, – объявляет она на этот раз не в своей ироничной манере. Кажется, она искренне рада. – Но я не могла поверить до этой самой минуты. Ты в самом деле здесь!

– Это не повторится.

Меня тошнит, но сна нет ни в одном глазу благодаря адреналину, циркулирующему в моей крови. – Это разовая акция.

Я бросаю на Фиби свирепый взгляд, словно это она силком затащила меня сюда, а не я сама это предложила.

– Мне подождать снаружи? – интересуется Фиби. – Или предпочитаешь, чтобы я пошла с тобой?

– Ты можешь побыть где-то в другом месте? Тебе вообще не нужно было приходить. Я буду не в своей тарелке, если ты останешься торчать здесь. Мне необходимо уединение.

Мои пальцы яростно ощипывают кутикулу. Каждый раз, когда отрывается очередной лоскуток кожи, меня пронзает острая боль. Я не делала так с самого детства.

– Как угодно, – пожимает плечами Фиби. – Я подумала, что тебе может понадобиться поддержка. В таком случае схожу домой на часок.

– Кстати, где ты живешь? – спрашиваю я. На Фиби фирменное поло паба «Хэнд энд рэкет»[8]. Не могу представить Фиби работающей в баре, где нужно мириться с поведением опоек. Она для этого чересчур хороша. Но если Фиби здесь всего на пару месяцев, возможно, эта работа тоже временная.

– Не так уж далеко отсюда. – Фиби наклоняется и чмокает губами, почти что – но только почти – дотянувшись поцелуем до моей щеки. – Иди туда и убедись, что больше бояться нечего.

«Ей-то легко говорить», – проносится у меня в голове, пока я провожаю глазами Фиби. Дойдя до конца коридора, она улыбается медсестре, которая выбирается из-за своей стойки и выходит следом за моей старшей сестрой. Фиби не может расслабиться рядом со мной, зато с незнакомцами всегда на короткой ноге. Я чувствую укол зависти. Перед Фиби уже не стоит проблема сорокалетия. И она никогда не боялась, что это у нее в крови. В отличие от меня. Ее наша мать не пометила как потенциальную сумасшедшую. Я ощущаю крайнюю степень одиночества. Я напугана так же, как когда мне было пять, только теперь никто не держит меня за руку, пока я собираюсь с духом, чтобы увидеть маму.

Я делаю глубокий вдох. Мне уже не пять. Я успешная женщина, у меня чудесная семья, и я с этим справлюсь. Я хватаюсь за ручку двери, поворачиваю ее и вхожу в палату.

Жалюзи закрыты, в палате тепло, и горит неяркий свет. Аппарат возле кровати в ровном темпе издает глухое «у-у-уш», а затем щелчок.

Я перевожу взгляд на лежащее в кровати тело. Вот и она.

По подушке рассыпались волосы – у нее они до сих пор длинные, только теперь не темно-каштановые, а серо-стального цвета. На ввалившемся лице выделяются скулы. Глаза закрыты – наконец она может поспать. Поверх одеяла лежат руки-веточки, под бледной пергаментной кожей проступают яркие голубые вены. Кулаки ее сжаты – только так в этом хрупком остове, покрытом обвисшей кожей, и можно узнать мою мать. Где-то глубоко внутри она все еще пребывает в неистовстве.

Я удивительно спокойна, словно переступив через порог и очутившись в этом временном портале, все свои тревоги я смогла оставить снаружи, в реальном мире. Быть может, это все потому, что видеть эту дряхлую незнакомку для меня настолько сюрреалистично, что я попросту не воспринимаю, что это и впрямь она.

На прикроватном столике ваза – букет жизнерадостных цветов выглядит неуместно ярким на фоне стены цвета магнолии. На карточке, прикрепленной к букету, тоже цветы. «Поправляйся скорее!» – а внутри написано: «Дорогой мамочке с любовью от Фиби**».

Я оторопело смотрю на нарисованные поцелуйчики. Как она может? Я помню, как рисовала поцелуйчики на той открытке в тот самый день. Перед тем, как пойти в школу. Перед тем, как она…

Я хватаюсь за перила и начинаю подниматься, с трудом переставляя ноги, затекшие от долгого пребывания в тесноте. Очередная холодная вспышка молнии заставляет меня подпрыгнуть – мне всего пять, и я очень боюсь. Но коридор второго этажа пуст, хотя я слышу какой-то шум – странные звуки, которые я не могу распознать. Звуки слышны со стороны нашей с Фиби спальни.

– Мамочка? – тихонько зову я.

Я опускаю карточку. Моя рука дрожит. Я сама дрожу – не от страха, от ярости. Мамочка. Она была всем, чем мать быть не должна. Несмотря на то, что теперь от нее осталась лишь оболочка, которая сейчас лежит в этой кровати, я до сих пор ощущаю отголоски страха, который испытала той ночью.

Планшет с протоколом ее лечения висит над кроватью, и я наклоняюсь вперед, чтобы заглянуть в записи. Там полно медицинских терминов, которые я не понимаю, однако, переведя взгляд немного выше, я читаю:

Камера внутреннего наблюдения Хартвеллской лечебницы для душевнобольных зафиксировала нанесение пациенткой увечья самой себе 24.06. в 01.13. Пациентка была обнаружена в 02.00 во время дежурного обхода и без промедления доставлена в Центральную больницу Лидса.

Сдвинув брови, я смотрю на дату.

24.06 в 01.13.

Двадцать четвертое июня. Прошлая пятница. Значит, она сделала это в ночь с четверга на пятницу. Прошлый четверг. В тот день завершился судебный процесс в деле об опеке Стоквелл против Стоквелла. Моя первая бессонная ночь – я проснулась среди ночи и никак не могла заснуть. Я помню все это совершенно ясно. Помню, что у меня возникло паническое ощущение – в доме кто-то есть – и я посмотрела на часы.

Часы показывали 01.13.

Мое сердце принимается скакать вприпрыжку – я снова возвращаюсь к записям на планшете. 24.06 в 01.13. Я проснулась от ужаса как раз в те минуты, когда моя мать решила размозжить себе голову о зеркало.

Как это вообще возможно? Это совпадение – пытаюсь я уговорить сама себя. Однако ужас, который я испытала, проснувшись той ночью, свернулся кольцами где-то под ложечкой. Что со мной происходит?

Ее рука молниеносно вздымается с кровати, и ледяные пальцы смыкаются вокруг моего запястья. Я слышу собственный вопль – исполненный паники, едва слышный, полупридушенный звук, и, спотыкаясь, отскакиваю назад, все еще не веря в происходящее. Но она держит крепко – под ледяной кожей белеют костяшки пальцев, хотя в остальном ее тело остается мертвенно-бледным и неподвижным.

Нет, мамочка, нет! Воспоминания теснятся вокруг меня, и мне кажется, что сейчас она снова потащит меня в тот чулан под лестницей, сжимая, словно в тисках, а я буду кричать, умоляя ее не делать этого. В панике я уже не различаю, где мое прошлое, а где настоящее – так они смешались. Я сейчас потеряю сознание. Нет, мамочка, прошу тебя, нет!

Ее веки внезапно распахиваются. Белки под ними желтушные, налитые кровью. Ее взгляд отыскивает меня. Пытаясь освободиться, я слышу собственное свистящее дыхание. Мое лицо горит. На этот раз она точно утащит меня во тьму, в эту черную дыру, из которой не может выбраться сама. Я уже слышу, как мой крик набирает силу, но тут, так же внезапно, как схватили, ее пальцы отпускают мою руку. Рука ее безвольно падает вдоль тела, словно вовсе не шевелилась. Глаза снова закрываются.

Едва переводя дух, я вжимаюсь в кресло для посетителей. Аппарат, поддерживающий в ней жизнь, продолжает издавать шипение и щелчки. В недоумении я обвожу взглядом палату. Здесь никого нет. Я задираю голову – на потолке нет камер слежения. Никто ничего не видел. Потирая запястье, я все еще ощущаю холод ее пальцев. Она лежит так мирно, словно ничего не произошло. Может, так и есть? Может, это начало моего сумасшествия. Превращения в нее.

01.13. В тот миг, когда началась моя бессонница, она разбивала себе голову.

Я ошибалась. Она все еще пугает меня. Может быть, ее пальцы и отпустили меня, но сама она отказывается сделать это.

Когда через короткое время я, спотыкаясь, миную сестринский пост, за стойкой никого не оказывается. Я отчаянно нуждаюсь в глотке свежего воздуха и в том, чтобы поскорее убраться отсюда без всяких записей. Я спешу прочь из здания, по пути задевая женщину, идущую в противоположном направлении, и даже не замедляю шаг, чтобы принести извинения. До своей машины я успеваю добежать за считаные секунды до того, как ноги напрочь отказываются мне служить. Волна жара окутывает мое тело, и черные мушки начинают клубиться на периферии зрения. Я просто уверена, что сейчас отрублюсь. Включив кондиционер на полную мощность, я направляю струю воздуха в лицо и принимаюсь глубоко дышать. Холодный пот на моей коже постепенно высыхает.

Не стоило мне приходить. Нужно было остаться на работе. Из этого визита не могло выйти ничего хорошего. Я должна была это понимать. Жужжание в моих ушах затихает, и лишь тогда я обращаю внимание, что где-то в недрах моей сумочки звонит телефон. Он замолкает, а потом снова начинает звонить.

Выудив мобильник, я смотрю на дисплей. Это из школы. Хотят меня видеть. Разумеется. Я отключаюсь, подавляя дикое желание расплакаться. Усталость тяжким грузом повисает на каждой из моих косточек.

19

К тому моменту, как у кабинета директора появляется взволнованный и запыхавшийся Роберт, я успеваю простоять там пятнадцать минут.

– Где ты был? – раздраженно спрашиваю я.

Секретарь сообщила мне, что Роберту звонили на мобильный и попали на автоответчик, а по стационарному телефону – вообще не дозвонились, однако по возможности требовалось присутствие нас обоих. Я тоже попала на автоответчик, поэтому от переживаний по поводу того, что нам скажут в школе, я плавно перешла к переживаниям о том, не въехал ли Роберт в очередное дерево.

– Прости, наверное, сбой в сети… Что происходит?

К счастью, я не успеваю ничего ответить – дверь кабинета распахивается перед нами, и под аккомпанемент вежливого приветствия нас приглашают войти. Боже, надеюсь, Роберта пригласили не из-за этого. Что он подумает? Он будет в ярости, и за это я не могу его винить.

– Миссис Финчем, – начинаю я, присев на стул. Мне необходим разговор напрямую. – Если речь об утреннем происшествии…

– А что случилось утром? – Роберт искоса с удивлением поглядывает на меня.

– О, вы об этом. На самом деле мы действительно получили звонок от представителей общественности. – Миссис Финчем, подавшись вперед, опирается на свой стол. Направленный на меня поверх очков взгляд миссис Финчем заставляет почувствовать себя провинившейся школьницей. – Они были весьма обеспокоены увиденным.

Мое лицо уже пылает:

– Честное слово, мне очень жаль. Я…

– Звонившие видели, как вы трясете одного из наших учеников. Вы наклонились очень близко к его лицу, вид у вас был очень сердитый, и вы говорили мальчику весьма неприятные вещи. По словам свидетеля, мальчик пытался вырваться.

Я в недоумении сдвигаю брови. Нет, это не может быть правдой. Я действительно держала его за руки, это верно. Может, немного его встряхнула. Но я не была груба. Не была.

– Все было не так, – возражаю я, однако тоненький голосок у меня в голове, который все никак не заткнется по поводу чисел, и диктофона, и разбитого стекла, уже шепчет: «Ты уверена?»

– Свидетелям было ясно, что не вы – мать мальчика, потому что его мать только что у них на глазах привезла своих детей. По словам звонивших выходит – вы трясли мальчика так сильно, что он заплакал. – Тут директор на миг прерывается. – Единственный ребенок, который плакал этим утром, – это Бен Симпсон.

– Боже, Эмма. – На лице Роберта читаются одновременно растерянность и досада. Он так быстро принял противоположную сторону, что я тут же вскипаю гневом. Не то чтобы у меня имелось какое-то оправдание, но Роберт мог бы, по меньшей мере, предоставить мне презумпцию невиновности.

– Я чувствую себя ужасно, – говорю я, и это правда. – Само собой, я извинюсь перед Беном. Но я не была с ним груба и уж точно его не пугала. Я всего лишь сказала ему, чтобы не приставал к Уиллу, и предупредила, что если Бен не станет вести себя нормально, будут последствия.

– Ты угрожала ребенку? – Глаза Роберта расширяются. – Я же сказал тебе, что сам поговорю с Мишель. И мы поговорили. И пришли к соглашению.

– Я не угрожала ему, и…

– Несмотря на то, что я разделяю вашу обеспокоенность по поводу собственного ребенка, миссис Эверелл, такое поведение совершенно недопустимо.

Под строгим взглядом миссис Финчем я с ужасом чувствую, как слезы подступают к уголкам глаз. Позор. Вина. Я знаю, что мне не следовало возвращаться для разговора с Беном. Мысль о том, что какой-то назойливый прохожий решил, что я угрожаю ребенку, – отвратительна.

– Я знаю. Мне жаль.

– Так или иначе, – продолжает директор, – мы поговорили с Беном, и он сообщил нам, что вы ему не угрожали, а просто отчитали. Тем не менее нам придется сообщить об этом инциденте его матери.

О, благодарю тебя, Бен, благодарю.

Реакция Мишель меня не волнует. Сидя в моем кабинете, она обвиняла меня в том, что я сплю с ее мужем. По сравнению с этим сегодняшнее происшествие – полная ерунда.

– Однако мы пригласили вас сюда не по этой причине. – Я удивленно вскидываю голову, косясь на мужа, который выглядит так же озадаченно, как и я. – Существует проблема более деликатного свойства. Речь пойдет о Уилле. Возможно, этим объясняется его подавленное настроение в последнее время. – С этими словами миссис Финчем подвигает нам через стол синий альбом Уилла, потрепанные края которого загнулись кверху оттого, что тот везде и всюду таскает его с собой. – Учительница Уилла увидела это сегодня.

– Его альбом? – спрашивает Роберт. Мы синхронно подаемся вперед. – Что с ним не так?

– Прошу вас, загляните внутрь.

Переглянувшись с Робертом, я открываю альбом, и вижу то, что и ожидалось – разнообразные попытки изобразить динозавра, или раздавленные собаки, и другие животные. Я недоуменно поднимаю взгляд.

– Листайте дальше. Более свежие рисунки.

Я переворачиваю еще несколько страниц. А потом замираю.

Это не может быть правдой.

У меня стынет кровь в жилах, едва я представляю себе моего малыша, угрюмо скрючившегося над своим альбомом, и закрывающего от нас рисунки. Вот это он и рисовал? Как такое возможно?

Рисунок очень детский, но выполнен аккуратно и внимательно. Женщина с длинными, свободно висящими волосами и злобной гримасой на лице склоняется над кроватью, застеленной одеялом с динозаврами – один в один как у Уилла, в которой лежит маленький мальчик. Там, где у мальчика должны быть глаза, жирно нарисованы «X» – так, что на бумаге остались глубокие борозды.

Пока мой средний палец соскребает остатки кутикулы с кровоточащего большого, я разглядываю сутулую обезумевшую женщину, нарисованную красной шариковой ручкой. Она держит подушку. Вцепилась в нее.

Словно хочет опустить ее мальчику на лицо.

– Уилл говорит, это страшная леди, которая приходит к нему в комнату по ночам, – тихим голосом поясняет миссис Финчем. – Ничего больше нам не удалось у него узнать.

Нет-нет-нет. Нет.

С бьющимся сердцем я листаю альбом дальше. Пять, потом – десять, может, больше. На каждой странице одна и та же грубо нарисованная картинка. На некоторых страшное злое лицо нависает над кроватью, словно большой воздушный шар, однако сюжет везде совпадает. Страшная безумная женщина собирается задушить мальчика.

Откуда ему знать? Откуда ему знать, что она сделала?

– Что это? – бормочет Роберт, явно в шоке. Он переводит взгляд на меня. Я вдруг замечаю, что теперь они оба на меня смотрят – настороженно, с опаской.

– Вы решили, это я? – От шока и потрясения я почти смеюсь. – Это не я.

Она похожа на меня. Но это не я. Я знаю, что не я. Но откуда знать ему?

– Я знаю, что ты не спишь, Эм. Когда я просыпаюсь, тебя никогда нет в постели. Ты не могла сделать ничего, что напугало бы Уилла? Случайно? А он превратил это в кошмар.

– Это не я! – повышаю я голос и слышу в нем истеричные нотки.

– Учительница Уилла предположила, что это все дурной сон. – Миссис Финчем, на мгновение замявшись, подается вперед. – Но потом она заметила это, – продолжает она, переворачивая следующую страницу. Там нет рисунка, только одно слово выведено большими печатными буквами:

МАМОЧКА

20

– Фиби, – повторяю я, кажется, уже в миллионный раз. – Это точно она.

Раскрытый альбом Уилла лежит на столе между нами. Роберт швырнул его туда, едва Уилл, на удивление веселый и похожий на прежнего себя, смылся из кухни со стаканом сока и айпадом.

– Если бы ты позволил мне как следует с ним поговорить…

– Как ты поговорила с Беном? Что, черт подери, с тобой творится?

– Я не трясла Бена. – Отказываясь стыдиться или бояться, я беру альбом в руки. – Это не я. Это дело рук Фиби. Она вложила это в его голову.

– Не имею ни малейшего понятия, о чем ты, – уставившись на меня, отвечает Роберт.

– Моя мать, – бросаю я. Не собираюсь говорить ему больше. Пусть хоть вешает. – Должно быть, Фиби рассказала Уиллу о ней.

– Какое отношение твоя мать может иметь к этому?

– Никакого. – Я вновь принимаюсь растирать запястье. Все еще ощущаю хватку этих костлявых пальцев. – Ну, не совсем. Речь о том, что произошло, когда мы были маленькими, до ее смерти. Только я и Фиби… В общем, это личное. – Я знаю, что моя речь маловразумительна, но это и правда личное. Всю свою жизнь я прожила не в контексте этого события. – А вот Фиби имеет к этому прямое отношение.

Другого объяснения нет. Она вернулась. Она была здесь. Она укладывала Уилла спать. Должно быть, тогда она ему что-то и сказала.

– Не очень-то это похоже на Фиби, – говорит Роберт, отчего мне становится смешно.

– О, зато это вполне могла быть я, верно? Что там сказала эта училка? Страшная леди, которая по ночам приходит в его комнату? Считаешь, это я? Без шуток?

Роберт колеблется, уже не столь уверенный в собственной позиции:

– Нет, конечно же нет. Но я также не думаю, что это могла быть Фиби.

– О, благодарю за этот вотум доверия.

Меня бесит, когда он бросается на защиту Фиби. Как будто ему порой кажется, что много лет назад он выбрал не ту сестру.

– Послушай, Эм… – произносит Роберт, но его прерывает звонок в дверь. Три резких, требовательных сигнала. Мы оба знаем, кто стоит за дверью. Мишель. Так что всяческое потепление в отношении Роберта ко мне тут же исчезает. Тут я действительно облажалась.

– Мне так жаль, Мишель.

Она не проходит дальше прихожей, и она явно зла, но не до такой степени, как предполагал Роберт. Моя теория оказалась верна. В своей эмоциональной жизни Мишель сейчас переживает гораздо более существенные затруднения, а этот инцидент – всего лишь еще одна проблема, без которой она вполне могла бы обойтись, а вовсе не серьезная озабоченность.

– Но мне плевать, что там наплели прохожие. Я не трясла Бена.

– Я знаю. Он рассказал мне. – Мишель смотрит на меня. – Но ты вообще не должна была проводить с ним беседы. И уж тем более – в мое отсутствие.

– Ты права, мне следовало прийти к тебе. Но Уилл не писается уже несколько лет, так что для меня это был шок. Уверена, что это была просто шутка, которая слишком далеко зашла, но…

– Бен не тряс Уилла, так что тот описался, – обрывает она меня. – Бен тряс Уилла потому, что тот стал писать в штаны.

Мгновенно сконфузившись, я хлопаю глазами.

– Что? – переспрашивает Роберт. Он все время прятался за моей спиной, подальше от линии огня, но теперь решил выступить на передний план.

– Бен говорит, что на площадке Уилл стоял с отсутствующим взглядом и смотрел в никуда, пока остальные звали его поиграть. Он стоял неподвижно. Не реагировал. Мэтью и остальные одноклассники Уилла разозлились и убежали. Бен позвал его еще раз, но Уилл не ответил, и тогда Бен заметил – ну… что Уилл писает. Бен тряс его, чтобы привести в чувство. И Уилл пришел. – Мишель, переводя взгляд с меня на Роберта и обратно, добавляет: – Что бы ни испугало Уилла, это был не Бен.

Пока Роберт, рассыпаясь в извинениях, провожает Мишель до двери, я мысленно возвращаюсь к тому, что Уилл сказал в машине. Со мной произошла неприятность. А потом уже – он тряс меня. Сын уже рассказал мне правду, а я неверно интерпретировала два этих утверждения и выдумала собственный вариант. Боже.

– Раз это не дело рук Бена, – говорит Роберт, когда мы, наконец, покончили с извинениями перед смягчившейся Мишель и распрощались с ней, – что тогда заставило его обмочиться? – На лице Роберта снова читается сомнение. – Это не я.

На этот раз я сохраняю хладнокровие, устав от попыток объясниться. – Нужно показать его доктору. У Уилла кружилась голова, потом он смотрел в пустоту, разве не так сказала Мишель? Может быть, это воспаление среднего уха.

– Это не объясняет его рисунков.

– С этим я собираюсь разобраться прямо сейчас.

Фиби. Чертова Фиби. Я достаю мобильник из сумочки и устраиваюсь в кабинете, закрыв за собой дверь. Эта беседа не для ушей Роберта.

– Какого черта ты играешься? – начинаю я шипеть в трубку, едва Фиби отвечает. – Что ты сказала Уиллу? О ней? У него кошмары – и он описался в школе. Все это дерьмо в нашем прошлом – не моя вина, Фиби. И никогда не была моей. И я не позволю тебе тащить это дерьмо в жизнь Уилла. Мне жаль, что ты до сих пор лелеешь обиду, жаль, что ты считаешь, что я тогда вытянула счастливый билет, жаль, что ты одинока, но я не желаю, чтобы ты появлялась у нас какое-то время. Это понятно?

Закончив свою тираду, я дрожу от напряжения. На другом конце повисает долгая тишина.

– Ты еще там?

– Она умерла, – внезапно произносит Фиби.

– Что?

– Мама. Она мертва. – Воздух со свистом выходит из моих легких – на мгновение я даже забываю снова сделать вдох. – Когда я вернулась в палату, она была мертва. – Голос у Фиби тихий. Собранный. – Я должна была остаться.

Фиби издает долгий вздох, и по его звуку становится ясно, насколько она старается сдерживать эмоции.

– Что произошло, Эмма? С ней было все в порядке, когда я оставила вас вдвоем. Что ты наделала?

21

Я лежу без сна всю ночь, сдерживая зудящие позывы встать, проверить детей, спуститься вниз – в общем, провести все свои новые ночные ритуалы, которые теперь больше напоминают обсессивно-компульсивное расстройство, чем привычку. Я не могу так рисковать. В нашей постели и так слишком напряженно. Роберт повернулся ко мне спиной, но я знаю, что сегодня я не одинока в тщетном стремлении ко сну.

Динь-дон! Ведьма мертва.

Кажется, вместе с этим знанием должно было прийти облегчение. Дверь в мое детство окончательно закрылась. Свобода! Тем не менее я ее не ощущаю. Пока нет. Слова Фиби эхом отдаются у меня в голове.

Что произошло, Эмма?

После этих ее слов я повесила трубку, и все то время, пока Роберт купал Уилла и укладывал его спать, мерила кухню шагами. Потом, когда Роберт спросил меня, что сказала Фиби, я ответила, что не смогла до нее дозвониться. А потом я, эмоционально выпотрошенная, очень долго принимала ванну сама.

Потолок надо мной – настоящая шершавая вселенная. На что намекала Фиби? Это что, кружок по обвинениям? Я обвиняю ее в том, что она забила голову моего сына кошмарными картинками нашего прошлого, а она в ответ обвиняет меня в чем-то гораздо худшем? Часы бегут. Я размышляю о безумии. О том, что я проснулась ровно в 1.13 – точное время, когда моя мать решила размозжить себе голову о зеркало, и с тех пор не могу спать. Это все просто совпадения. Это должны быть совпадения.

Пока Роберт балансирует на грани сна и бодрствования, я как минимум дюжину раз открываю рот, чтобы заговорить с ним, но слова не складываются. Я не могу рассказать Роберту о ней. Не сейчас. После всего, что было сегодня. Так что я лежу в молчании, отчаянно желая выбраться из постели и отправиться бродить по дому, пока чернота не сменится полночной синевой, а потом сероватым полусветом, и я, наконец, смогу урвать хоть час сна для себя.

22

Шесть дней до дня рождения

– Я ожидала увидеть типичного консультанта.

Чувствуя, как вспотели мои ладони, я сажусь на предложенное доктором Андреа Моррис место. У нее открытая и дружелюбная улыбка. На вид она немного старше меня – сорок пять или чуть больше. Внешность доктора Моррис я могла бы назвать неосознанно гламурной.

– Исходя из сказанного вами во время нашего телефонного разговора, я подумала, что вам может понадобиться помощь кого-то с более широкой сферой компетенции.

– Считаете, я чокнулась? – Я пытаюсь шутить, но кажется, выходит не очень. Тем не менее доктор Моррис смеется:

– Нет. Но вам может понадобиться рецепт на более сильное снотворное средство, чем то, что доступно в открытой продаже.

– Боже мой, да, прошу вас. «Найт-Найт» не смог даже навеять на меня дремоту.

– Я могу назначить – и назначу – препарат, который позволит вам отдохнуть, но нам придется разобраться с причинами вашей бессонницы. По телефону вы несколько туманно объяснили.

Я позвонила доктору Моррис по дороге на работу, не дав себе времени передумать, так что сейчас она вежливо дает понять, что я несла бессвязную чушь. С чего же следует начать?

– Мне почти сорок, – решаюсь я, чем вызываю у доктора Моррис улыбку.

– А мне почти пятьдесят. Перспектива – чудесная вещь. Но давайте серьезно. Почему это вас тревожит?

– Это никак не связано со старением. – Я делаю глоток воды. – Я буду просто счастлива, когда миную этот рубеж. Всю свою жизнь я боюсь сорокалетия. И дело не в возрасте. Дело – в моей матери.

Доктор Моррис откидывается на спинку своего кресла, ожидая продолжения.

– Мое детство не было безоблачным. По крайней мере раннее. Мой отец… понятия не имею, кем он был. Моя сестра Фиби утверждает, что немного помнит его, а я – нет. Он ушел практически сразу после моего рождения. Моя мама? Вам хватило бы работы с ней до самой пенсии, и то подозреваю, что к развязке вы бы даже не приблизились. Она – то есть она была – совершенно сломлена. По словам сестры, до моего появления на свет наша мать была практически нормальной, хотя вряд ли Фиби может хорошо помнить это время. Мне кажется, она так говорит, потому что таким образом может обладать чем-то, чего нет у меня. Так или иначе, ясно одно: если до моего рождения у матери были небольшие проблемы, то после него моя мать окончательно сломалась. К тому времени, как мне исполнилось пять, и в последние несколько дней перед тем, как ей самой исполнилось сорок, она была…

Ненадолго замявшись, я решаюсь открыть неприглядную правду:

– Она была безумна. Бормотала что-то себе под нос. Не спала. Фиби одевала меня в школу, беспокоилась о том, чтобы я поела, пыталась меня защищать… – В совершенном потрясении я замечаю, что воспоминания о нас с Фиби в то время, когда друг у друга были только мы, заставляют жгучие слезы подступать к уголкам глаз. – Но нам обеим негде было спрятаться. – Прежде, чем продолжить, я делаю глубокий вдох. – Насколько мне известно, суд пришел к выводу, что в ночь своего сорокалетия моя мать находилась в состоянии острого психоза.

Если доктор Моррис и удивлена, она никоим образом этого не демонстрирует.

– Моя мать не раз говорила мне, что мне суждено сойти с ума, – продолжаю я. – Как она. Она повторяла это раз за разом. О Фиби она никогда такого не говорила. Только обо мне. Это случилось с моей двоюродной бабушкой, потом с мамой, а следом должно было случиться и со мной. Теперь меня не отпускает вопрос – что, если она была права? Мне почти сорок, и всю последнюю неделю я тоже не сплю.

– Где сейчас ваша мать? – интересуется доктор Моррис.

– Мертва. Последние тридцать лет или около того она провела в охраняемой лечебнице для душевнобольных. Но вчера она скончалась. Сразу после того, как у нее побывала я – впервые с ночи ее сорокалетия.

Я издаю икающий смешок, который больше смахивает на рыдание.

– Как она умерла?

– От самоповреждений, вызвавших кровоизлияние в мозг.

– Соболезную. – Доктор Моррис на мгновение замолкает. – Что вы с сестрой чувствуете по этому поводу?

Когда я начинаю говорить, слова льются из меня, как из крана, который долгие годы был чрезвычайно туго закручен. Теперь все запертое устремилось наружу. Я рассказываю о том, что Фиби втайне от меня навещала мать. Спотыкаясь, продираюсь сквозь события, произошедшие в день и ночь сорокалетия нашей матери. Упоминаю о том, что, как мне кажется, Фиби всегда была на меня за это обижена, и как вся близость, которая была между нами тогда, была потеряна, когда мы разъехались по разным приемным семьям.

Признаюсь, что воспоминания о том, как моя мать пророчит мне безумие, въелись в мою душу, как жир въедается в поверхность духовки – грязь, незаметная снаружи. Рассказываю о том недолгом времени, когда мы с Фиби делили квартиру, пока я училась в университете. Как однажды она, пьяная в стельку, привела с собой парня, которого подцепила в баре, а потом вырубилась, а мы с тем парнем заболтались и к утру уже были на полпути к тому, чтобы влюбиться друг в друга, а сейчас у нас двое детей, и в целом мы счастливы, но недавно я поняла, что муж тоже на меня в обиде, и теперь уже я задаюсь вопросом – а не чувствую ли я того же по отношению к нему?

Доктор Моррис терпеливо слушает, подмечая, как я ощипываю кожу вокруг ногтя, рассказывая о своей бессоннице, и о страхе, которым та меня наполняет, и о потребности перепроверить, все ли в порядке у детей. Под конец я даже рассказываю о числах моей матери, и о диктофоне, и о том, как я написала их в кухне над мойкой. Если поначалу она и не считала меня чокнутой, то теперь уж точно должна.

– Неудивительно, что у вас стресс, – произносит она наконец. – На вас навалилось чудовищно много всего. Мне кажется, учитывая обстоятельства, вы потрясающе справляетесь.

– Вы серьезно?

Я уже была почти готова к тому, что она позвонит в Хартвеллскую лечебницу и скажет, что у нее есть еще одна Бурнетт на смену той, что они потеряли.

– Вполне. А еще вы переживаете утрату матери, с которой у вас были сложные взаимоотношения…

– Если можно так выразиться.

– Тем не менее это утрата. Даже если вы ее не любили – что само по себе совершенно нормально – никто не обязан кого-то любить, даже родственника, вы все равно переживаете горевание. Она долгое время была для вас тяжкой ношей, и теперь, когда ее нет, вы не совсем понимаете, как вам быть без нее. Думаю, нам стоит провести несколько сеансов. Не ждите быстрого результата. Вы столкнулись с последствиями серьезной детской травмы.

– Разумеется. Конечно. К концу недели я позвоню, и попытаюсь найти время. – Замявшись, я все же спрашиваю: – Что насчет снотворного?

Доктор Моррис выписывает мне рецепт.

– Он действует две недели с возможностью продления. Принимать по одной за час до сна. Не сочетать с алкоголем. При появлении улучшений сократить дозу до половины таблетки. Этот препарат нужно принимать как можно более кратким курсом, договорились? Он быстро вызывает привыкание. Перезвоните мне попозже, когда сверитесь со своим ежедневником, чтобы мы могли провести сеанс на следующей неделе. Будем надеяться, к тому моменту несколько ночей полноценного сна смогут снять ваше ночное беспокойство.

Доктор Моррис улыбается мне так, словно переживать в самом деле не о чем, и от облегчения у меня слегка кружится голова.

– Огромное вам спасибо. Если честно, я уже чувствую себя немного лучше. Если не принимать в расчет убийственную усталость.

Доктор Моррис провожает меня к выходу. В коридоре, на пути к лифту, она кивком указывает на одну из дверей:

– Может статься, что у меня есть клиент для вас. Один из моих коллег собрался разводиться и спрашивал, могу ли я кого-то порекомендовать. Так что если тема вновь всплывет, отправлю его к вам.

– Отлично. – Лифт оповещает о своем прибытии сигналом. – И спасибо вам. За все. Так хорошо иметь возможность просто все рассказать. Знаете, иногда мне кажется, что я должна все для всех держать под контролем, и это становится непреодолимой проблемой. А я не знаю, как начать разговор о моей матери с Робертом. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз я о ней говорила.

– Рада помочь.

23

Я отправляюсь прямиком в аптеку и забираю назначенный препарат. Доктор Моррис права. Мне и впрямь станет легче, когда я смогу выспаться ночью. А потом уж я доберусь до Фиби и выясню, зачем она пугает Уилла историями о безумных женщинах в детских комнатах. Быть может, я смогу убедить обратиться к психиатру и ее. Мы обе травмированы – чтобы сделать такой вывод, не нужно обладать докторской степенью по психиатрии: любой, кто узнает нашу историю, согласится с этим.

Я уже направляюсь к выходу, как вдруг у стойки с витаминами и снотворным замечаю женщину, лицо которой мне явно знакомо. Замешкавшись, я некоторое время гадаю, не моя ли это клиентка, но едва она, почувствовав мой взгляд, поднимает голову, я сразу вспоминаю. Это она. Женщина, которая привезла мой бумажник.

– Кэролайн?

Сегодня она не в униформе, одета в забрызганные краской джинсы и топ, грязные волосы собраны в неряшливый пучок, и выглядит она уставшей до крайности – ровно так, как я себя чувствую.

– Эмма Эверелл.

Кровь приливает к моему лицу.

– Вы привезли мне бумажник, а я повела себя с вами ужасно грубо. Мне так жаль! У меня выдался дерьмовый день, и что бы я ни делала, выходило так же дерьмово.

– Я помню вас.

Она снова переводит взгляд на стеллаж с лекарствами, явно испытывая неловкость, и мне, вероятно, следует уйти, но я не двигаюсь с места.

– Вы тоже не спите? – кивком указывая на стеллаж, возле которого она стоит, я показываю ей пакет со своим снотворным. – Остерегайтесь использовать «Найт-Найт». Бесполезная штука. Мне пришлось обратиться за более серьезным средством.

– Витамин D.

Она берет с полки пузырек. На внутренней стороне ладони у нее наклеен большой пластырь, немного красный в центре.

– Что случилось с вашей рукой?

– Ничего страшного. Занималась украшательством. Разбила стеклянную панель.

Опустив взгляд, я замечаю у ног Кэролайн две банки с краской. Неудивительно, что ее порез снова кровоточит, раз ей приходится таскать такие тяжести.

– Послушайте, – предлагаю я. – давайте я помогу вам донести это до машины.

– Я на автобусе, – отвечает Кэролайн. – Честное слово, со мной все в порядке.

– Не глупите. – Подхватив каждой рукой по ведерку, на поверку оказавшемуся тяжелее, чем я могла подумать, я от всей души надеюсь, что автобусная остановка здесь неподалеку. – За мной должок. – Я надеваю свою самую широкую улыбку. – Я настаиваю.

– Хорошо, – соглашается Кэролайн, и я чувствую, что она предпочла бы отказаться, но в самом деле не может сказать «нет». Я всего лишь хочу загладить свою грубость, а ей и правда пришлось бы туго с порезом на ладони.

Кэролайн оплачивает покупку, и мы вместе покидаем аптеку, испытывая взаимную неловкость. Я отмечаю, что без униформы она выглядит моложе, менее сурово, но и впрямь очень устало.

– У вас сегодня выходной? – интересуюсь я, чтобы завязать разговор.

– Вроде того. Но дом, помимо прочего, перед продажей нуждается в покраске. Он принадлежал моей матери. Я не могу себе позволить нанять работников, а работы там оказалось больше, чем я предполагала. Но мне действительно необходимо все это закончить, так что никаких выходных. – Кэролайн улыбается мне уголками рта – это искренняя улыбка. – Прошу прощения. Сегодня был как раз такой день.

– Понимаю ваши чувства.

Мне становится теплее оттого, что Кэролайн немного расслабилась. Что-то в ней вызывает в моей душе отклик, только я не могу понять что. Может быть, я смогу ей помочь? Может быть, мы подружимся. С кем-то, кто не имеет отношения к долбаному родительскому комитету. В животе у меня урчит. Когда мы проходим мимо кафе «Уезерспунс», я внезапно слышу собственный голос:

– Как насчет Брекзит-бургера? Мне кажется, там два по цене одного.

– Честно говоря, мне нужно ехать.

– Не заставляйте меня вновь настаивать, – отвечаю я, стараясь придать голосу веселости. – Ненавижу есть одна. Приходится все время пялиться в телефон, притворяясь, что я очень занята. – Кэролайн пока не отказывается, но бросает взгляд в сторону автобусной остановки. – Ну же. Всего полчаса. Дайте отдых вашей раненной руке. Это в знак благодарности за то, что вернули мой кошелек. Хоть мое чувство социальной ответственности протестует, я не могу устоять перед их бургерами с голубым сыром. Разделите мой позор. А потом я подвезу вас домой. Моя машина припаркована в паре минут отсюда.

Все это звучит, будто я пытаюсь уговорить девушку на свидание.

– Ладно, – какое-то время изучающе поглядев на меня, соглашается Кэролайн. – Я могла бы сделать перерыв.

Разместившись в кабинке, мы делаем заказ – по бургеру и по маленькой бутылочке вина. Кэролайн кивком указывает на мой аптечный сверток:

– Плохо спите?

– Есть немного.

Это огромное преуменьшение. Кэролайн молча смотрит на меня, а я пытаюсь сделать то, что обычно делаю в неловких ситуациях, – заполнить тишину.

– У моего сына неприятности в школе, а вчера умерла моя мать. – Кэролайн меняется в лице, так что я поспешно добавляю: – Она была стара, и мы не были близки – это долгая, сложная и скучная история – но из-за нее я теперь не в ладах с сестрой. Семейные дрязги, сами понимаете.

– Я – единственный ребенок, так что нет. Иногда меня это радует, но когда ты единственный ребенок – все ложится только на твои плечи.

– Боже! – восклицаю я, когда на столе с впечатляющей быстротой появляются бургеры. – Вы говорили, что ремонтируете материнский дом перед продажей. Она тоже… тоже скончалась?

– Нет, хуже – она в хосписе. – Сделав несколько глотков вина, Кэролайн расслабляется, и уже тянется за чипсами. – Звучит кошмарно, знаю, но эти заведения высасывают деньги. По крайней мере, если выбирать что-то пристойное. Так что, когда дом будет продан, у меня все наладится. Должно остаться даже немного денег, чтобы я могла купить скромное жилье себе. Я жила с матерью. Сиделка по совместительству, так сказать.

– Что ж, удачи в этом деле, – говорю я, приступая к собственной еде.

Я интересуюсь, одинока ли она:

– Мужья и дети тоже требуют финансовых вложений.

– Наверное. Особенно, если вы создаете бизнес с нуля. Ну, или ваш муж.

Я настолько поглощена едой, что мне требуется какое-то время, чтобы понять, что Кэролайн имеет в виду моего мужа:

– Что за бизнес?

Приходится подождать, пока Кэролайн закончит пережевывать большой кусок бургера. Она поспешно глотает.

– Ваш бар. А вы что… О, я, должно быть, неправильно что-то поняла. Не обращайте внимания.

– Что за бар?

– Не берите в голову. Просто сегодня день странных совпадений – я столкнулась не только с вами, мне показалось, что я видела и вашего мужа. На Альбион-стрит есть заброшенный бар. Чуть раньше сегодня днем я видела, как он выходил оттуда – как раз направлялась в магазин за краской. Я не могла понять, почему лицо этого мужчины кажется мне таким знакомым, но потом увидела его машину и вспомнила его самого. – Что Роберт забыл в заброшенном баре? – Хотя может быть, это был вовсе не он. Я ведь видела его всего пару секунд возле вашего дома.

Я вижу, что Кэролайн в замешательстве, сама же я мысленно задаю вопросы Роберту. Слишком много для совпадения, не правда ли? Он заводил разговор о возвращении к работе, о том, что хочет чего-то своего, и тут вдруг Кэролайн замечает его возле незанятого коммерческого помещения…

– Это вполне мог быть и он, – непринужденным тоном говорю я. – Порой Роберт грезит о несбыточном, и ему хочется заняться чем-то подобным. Иногда любопытство одолевает его до такой степени, что он хочет заглянуть внутрь. Должно быть, проезжал мимо и желание узнать больше захватило его.

– Как это мило – о чем-то мечтать, – мягко говорит Кэролайн, и мы обе умолкаем, занятые едой. Я уже мысленно скандалю с Робертом. Возможно, не стоит ничего ему говорить. У него и правда случаются грезы, так было всегда, но все это обычно ни к чему не ведет. Но как, черт побери, ему вообще могла прийти в голову мысль о том, чтобы стать владельцем бара? Это же занятость 24 на 7!

Если только он не думает о разводе. Тогда у него появится свободное время – нашептывает тихий голосок в моей голове. Я поспешно его затыкаю. Во-первых, может, у нас и возникла необычная проблема, но это не имеет никакого отношения к разводу, а во-вторых, что более важно – если я перестану оплачивать все счета, он не сможет взять на себя подобный финансовый риск.

Покончив с едой, дальше мы говорим в основном о работе. Я перетаскиваю ведра с краской к машине и везу Кэролайн к дому матери, который, к счастью, оказывается неподалеку. Бакли удивится, куда я запропастилась. А после того, как я устроила Элисон выволочку по поводу рабочих часов, мне лучше не уподобляться ей.

Дом матери Кэролайн – небольшой викторианский таунхаус, такой же, как большинство зданий в городе. Несмотря на наличие пары симпатичных висящих корзин с цветущими растениями, я замечаю, что краска на окнах облупилась. Возможно, за домом неплохо ухаживали, но Кэролайн права – он требует косметического ремонта.

– Счастливо, – прощаюсь я, когда она, выбравшись из машины, достает с заднего сиденья ведра с краской. – Прошу прощения, если показалась странной. Я… не знаю, наверное, мне просто не хотелось обедать в одиночестве.

– Ничего странного, Эмма, – выбравшись на тротуар, отвечает Кэролайн. – Порой жизнь бывает нелегка, так ведь?

Я киваю, изо всех сил стараясь широкой улыбкой скрыть внезапно подступившие слезы. Я окликаю Кэролайн, которая уже шагает по узенькой дорожке к входной двери.

– Нам стоит обменяться номерами, – предлагаю я. – Может, я зайду в гости, когда закончите с покраской? Выпьем вина, закажем доставку? – Я достаю телефон из ниши на торпеде. – Какой у вас номер? Я перешлю свой.

Кэролайн диктует мне цифры, и я отправляю ей сообщение. Я чувствую облегчение. В прошедший час или около того мне было спокойнее, чем когда-либо с того момента, как началось все это дерьмо с моим сном. Есть в ней что-то деликатное, думаю я. Она не груба, как Мишель, и не холодна, как Фиби, и не так занята собственной жизнью, как все прочие знакомые мне женщины. Как я сама. Быть может, я смогу стать той подругой, в которой нуждается она?

24

По дороге домой я включаю радио – Шестой канал и напеваю себе под нос какой-то фолк-роковый мотив, которого прежде не слышала и, вероятнее всего, не услышала бы на привычном Втором канале. Открыв окна, чтобы впустить в салон прохладу летнего вечера, я вдруг понимаю, что впервые за долгое время пребываю в приподнятом настроении.

Однако потом приходится с треском удариться о землю. Решив не ходить вокруг да около, я прямо спрашиваю Роберта, зачем он ошивался возле бара. Я стараюсь придать голосу нотки любопытства, чтобы сразу не переходить к конфронтации, однако Роберт реагирует так, будто я застукала его с любовницей.

– Ты что, шпионишь за мной?

– Не глупи, – пытаюсь я выдавить смешок. – Я столк- нулась с той женщиной, что привезла мой кошелек, и мы разговорились. Она видела тебя и упомянула об этом. Ничего дурного.

– Я сказал Алану, что съезжу с ним, вот и все. Он ищет, куда еще можно вложить деньги. Он знает, что в будущем я хочу заниматься чем-то еще. Я дважды отбыл пятилетний срок в статусе отца-домохозяйки, и с меня довольно.

– Такой у нас был уговор, – напоминаю я.

– Да, почти двадцать лет назад! Мне нужно больше. Я устал от того, что ты постоянно меня кастрируешь.

– Что это, восьмидесятые?

– Это не шутка.

– Я вижу.

Я делаю глубокий вдох. Этот разговор ведет нас в тупик. Как бы ни претила мне идея смены нашего статуса кво, совершенно ясно, что для Роберта это не мимолетная причуда. Быть может, все это окажется не столь разрушительно, особенно если это сделает Роберта счастливее? А я хочу, чтобы он был счастлив. Чтобы мы были счастливы.

– Так что конкретно Алан хочет от тебя? Маркетинговую стратегию?

– Не совсем.

– Что тогда?

– Он хочет, чтобы я стал партнером. Это будет наш бар. Не только его. – Роберт поднимает на меня дерзкий взгляд. – Джулиана, его и мой. Моя доля – пятнадцать штук, и у меня будет больше рабочих часов, чтобы покрыть разницу.

– Пятнадцать тысяч фунтов? У нас нет…

– Нет, есть. У нас есть сбережения. А Хлоя настаивает, что еще как минимум год не будет поступать в университет. Так что можно одолжить деньги из той кубышки. Если она поступит, возьмет займ, а мы потом расплатимся.

Я не верю своим ушам.

– Бар? Я понимаю, что у тебя, вероятно, кризис среднего возраста, но это просто нелепо. Ты собираешься посвящать бару дополнительные часы? Означает ли это, что ты будешь отсутствовать каждый вечер?

– Ну, ты же отсутствуешь.

– Как долго ты собирался это от меня скрывать?

Я достаю из холодильника бутылку вина и наливаю себе бокал, а Роберт тянется за пивом.

– Я ничего не скрывал. До сегодняшнего дня я даже не видел помещения. Я ничего тебе не говорил раньше, потому что мне нужно было все обдумать. – Роберт отхлебывает пиво. – К тому же у нас были другие проблемы. Возможно, нам стоит обсудить более важный вопрос – рисунки Уилла? Я пытался с ним поговорить, но Уилл закрывается. Совсем на него не похоже.

Снаружи медленно наступает ночь, и чем сильнее темнеет, тем быстрее возвращается ко мне напряжение:

– Я точно знаю, что произошло. Фиби напугала его своим рассказом. Наша мать, бывало… – Я пытаюсь подобрать слова, которые не были бы откровенной ложью, но и правдой тоже. – …бывало, заходила к нам в спальню и пугала нас, спящих. Особенно Фиби.

– Зачем Фиби рассказывать такое Уиллу?

– Не имею понятия. – Мое раздражение растет. – Только почему тебе проще думать, что это могла быть я? Если я – твоя жена – говорю тебе, что не пугала своего ребенка ночью, не могли бы мы вернуться к теме бара?

– Но ты ведь не спишь, так?

– Если хочешь знать, сегодня я была у специалиста, как раз по этому поводу. Она говорит, я в порядке. Она не нашла повода для беспокойства. Так что сейчас я намерена пойти проведать сына.

– Эмма…

– Что происходит? – закрывая за собой дверь, спрашивает Хлоя, с порога услышав недовольный тон отца и рассерженное топанье матери по ступенькам.

– Твой отец решил пустить по ветру твои деньги на учебу, вот что!

– Ради бога, Эмма! – Роберт сверкает на меня глазами из дверного проема. Хлоя, бросив на пол сумку, выдает: – Пусть берет, если они ему нужны. Я все еще планирую взять тайм-аут на год.

Я стою, уставившись на них. Два сапога пара. Светловолосая половина нашей семьи. Приходится прикусить язык, пока с него не сорвались слова, после которых общая чаша терпения, подогреваемая пока что на медленном огне, непременно бы выкипела. Это, черт подери, не его деньги.

Я надеялась, что Уилл еще не спит и мы сможем поболтать, и тогда он, возможно, открылся бы мне по поводу своих рисунков. Но сын уже свернулся клубочком, лежа на боку, и даже не шелохнулся, когда на ковер в его комнате нахлынула приливная волна приглушенного света из коридора. Мой темноволосый ангелочек. Я люблю их обоих, но у нас в семье – мамин сыночек и папина дочка. Я тихонько выхожу из комнаты. Когда дверь уже почти закрылась за моей спиной, я бросаю на Уилла последний взгляд, и на мгновение мне чудится, что глаза моего сына открыты и наблюдают за мной. Если это и так, то он быстро их закрывает. У него что, дергаются веки? Нет, решаю я. Дело не в этом. Зачем ему притворяться спящим? Эта мысль, эхом долетающая из моего собственного детства, не дает мне покоя.

Он ведь не может меня бояться. Правда?

К десяти часам вечера мы с Робертом все еще практически не разговариваем: я зарываюсь в работу, а он смотрит какой-то из «Форсажей» у себя в берлоге. Потом мы отправляемся спать. В половину девятого я приняла таблетку снотворного, и, учитывая наличие вина в моем сегодняшнем анамнезе, засыпаю, едва моя голова касается подушки.

Однако длится мой сон недолго.

Я просыпаюсь, судорожно хватая ртом воздух. Громко игравшая в голове мелодия затихает в тот миг, когда я открываю глаза, превращаясь в мотив, который я едва могу уловить. С колотящимся сердцем я сажусь в кровати и обращаю взгляд на табло электронных часов. Они показывают 1.13. Снова это число. Кто бы сомневался. Я проклинаю себя за то, что так плотно задвинула шторы – комната погружена в чернильную тьму. Я прислушиваюсь – не происходит ли в доме чего-то дурного.

Я проверила заднюю дверь, прежде чем пойти спать? Нужно было проверить ее. Я снова опускаюсь на постель и под одеялом принимаюсь указательными пальцами ощипывать кутикулу вокруг ногтей больших. Нужно оставаться в постели. Нужно снова уснуть. Это все какая-то нелепость. Если только я позволю, снотворное снова подействует. Мне нужно постараться расслабиться. Пятнадцать минут я изо всех сил стараюсь, но, несмотря на все дыхательные ухищрения из йоги, напряжение продолжает расти. До тех пор, пока мертвой хваткой не стискивает мою грудь. Я решительно сбрасываю одеяло. Мне нужно, по крайней мере, проверить, как там дети.

– Куда ты собралась?

Я замираю, застигнутая врасплох. Роберт не спит.

– Хочу налить стакан воды, – отвечаю я.

– Вода стоит у тебя на тумбочке.

Сейчас Роберт – всего лишь уплотнение в темноте. Ни к чему не привязанный голос.

– Она затхлая, – возражаю я, поднимаясь на ноги и подхватывая стакан. – Налью свежей. Тебе что-нибудь принести?

– Нет, – холодно отзывается он, когда я уже выхожу из спальни. Возможно, недоволен и явно раздражен. У меня мурашки по телу, хотя ночь стоит жаркая. Где-то в глубине моего сознания все еще громко играет музыка, но слова я разобрать не могу – они вне досягаемости. Я спускаюсь вниз.

Внизу я почти бегом бросаюсь к задней двери – все мои новые ритуалы сбились – не то время, я должна проверять дверь в 1.13, но все же, подергав ручку, я чувствую облегчение. Дверь заперта. Налив себе стакан воды, я пью, уставившись в ночную темноту. Я почти ожидаю увидеть, что кто-то с другой стороны стекла так же смотрит внутрь.

Проходя мимо чулана, я бросаю на него взгляд, но справляюсь с порывом открыть дверцу. Я не могу позволить себе снова попасть в один из этих странных моментов вне времени. Не тогда, когда меня стережет Роберт. Так что я прохожу мимо, направляясь прямо в спальню. Добравшись до лестничной площадки, слева от себя краем глаза я внезапно замечаю тень у окна. Тень, напоминающая человеческий силуэт, скрывается из виду, завернув за угол – туда, где располагаются комнаты детей. Я тут же оборачиваюсь – мне нужно проверить, но в коридоре никого нет. Там пусто и тихо.

Я подхожу к нашему красивому арочному окну и оглядываю темный пейзаж за ним. Свободной рукой прикасаюсь к стеклу. Прижимаю ладонь к холодной поверхности. Меня пробирает дрожь. Замерзшие стопы зарываются в толстый ковровый ворс.

Широко открыв рот, я выдыхаю безмолвный крик, который улетает в форточку. Если за мной кто-то наблюдает, что они подумают? Что я выгляжу, как женщина в беде? Или как сумасшедшая, которая по ночам шатается по собственному дому, словно призрак?

Look, look, a candle, a book and a bell… I put them be- hind me… [9]

Слова возникают у меня в голове, мотив неотступно следует за мной. Песня, которую я слышала по радио. Мне нужно возвращаться в постель, но я cейчас так близко от детских спален, что в любом случае загляну к ним. Ничего страшного в этом нет.

Сначала захожу к Хлое – та закуталась одеялом с головой. Из-под подушки торчит телефон – наверное, перед сном переписывалась со своими приятелями. Я аккуратно вытаскиваю его и откладываю в сторону. Дисп- лей оживает – в полночь пришли два сообщения, которые она еще не прочла. Понятия не имею, от кого они. Вместо имени – эмоджи. Сердечко и губы – поцелуйчики. Мальчик? Может быть, а может и нет. Насколько я знаю, это может оказаться и Андреа. Языка подростковой дружбы я больше не понимаю.

Оставив Хлою, я иду к Уиллу. Загляну одним глазком, и все. Если я не загляну к нему, я точно не смогу больше уснуть – со снотворным или без него.

Oh look, look, a candle, a book and a bell, there to re- mind me…[10]

Распахнув дверь, я вижу, что мой малыш спит. Волна тепла окутывает меня. С ним все в порядке. Конечно, с ним все хорошо.

– Господи Иисусе, Эмма! – Тень отделяется от дальнего угла комнаты – ужасное чудовище, выползающее из мрака. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать, прикрывая рукой рот. – Какого черта ты творишь? – заканчивает монстр, зло сверкая на меня глазами. Я уже почти кричу, но внезапно до меня доходит, что никакой это не монстр. Это Роберт.

– Я знал, что ты явишься. Так я и знал. – Звучит это так зловеще, будто я сделала что-то дурное. – Ничего удивительного, что у него кошмары. – Роберт за руку выводит меня из спальни сына. – Ты не можешь тревожить его сон каждую ночь! Так нельзя!

– Ты делаешь мне больно, – ворчу я. Хватка у него крепкая, но когда мы оказываемся в коридоре, Роберт меня отпускает. – Я всего лишь зашла посмотреть на него. А прятался там ты!

– Что с тобой не так, Эмма? – шипит он, когда мы забираемся обратно в свою постель. – Что, черт побери, с тобой не так?

25

Пять дней до дня рождения

С похмельно гудящей после снотворного головой на работе я оказываюсь уже в 6.45 утра, так и не отдох- нув за ночь. Полночи пролежав без сна, я желала лишь поскорее выскользнуть из дома, чтобы за завтраком не смотреть на кислую мину Роберта, хотя сегодня вполне могла бы полежать подольше без каких-либо последствий на работе.

Сейчас, двенадцать утомительных часов спустя, я изо всех сил стараюсь казаться человеком хотя бы наполовину, пока официант в перерывах между крошечными порциями вкусных блюд подливает в наши бокалы минеральную воду и вино. Кивнув в знак благодарности, я натягиваю улыбку и притворяюсь, что оценила анекдот из жизни школьников-мажоров, который рассказали Стоквелл на пару с Бакли.

– Бедняга Джонсон, – хихикает Бакли. – Сдается мне, он до сих пор держит рекорд по количеству прописанных за год пенделей.

– Они ему не повредили. Он сейчас министр иностранных дел. Но насколько мне известно, детей у него никогда не было.

Они вновь смеются.

– Как дела у мальчиков? – интересуюсь я.

– Прекрасно, – отвечает Стоквелл. – Поладили с новой няней. Миранда никогда не одобряла присутствие нянь, и единственная няня, на которую я смог ее уговорить, была стара и страшна как смерть. Новенькая, по крайней мере, молодая и симпатичная.

– Ключевые требования к няне.

Слова вырываются из моего рта прежде, чем я успеваю его захлопнуть, и Бакли недовольно зыркает на меня, так что, пытаясь обратить все в шутку, я принимаюсь смеяться.

– Миранда звонила несколько раз, хотела с ними поговорить, – продолжает Стоквелл. – Она вечно скулит, эта женщина, как будто не собственными руками навлекла это на себя.

– Женщины – весьма эмоциональные существа, – изрекает Бакли, и мне приходится набрать в рот побольше вина, чтобы как-то скрыть свое раздражение по поводу их привычной мизогинии.

– Зато, – возражает Паркер, – благодаря этой эмоциональности легко предсказать их поведение. – Он обращает на меня свою улыбку. – Если только они не так умны, как Эмма. Красота и ум – головокружительная комбинация.

Зубы Паркера чересчур белы, а кожа всего на тон светлее, чем у загоревшего до хрустящей корочки Саймона Кауэлла[11], что в сумме нивелирует все его возможные природные достоинства. Он мне отвратителен. Богатым мужчинам, которые привыкли добиваться своего, со мной не по пути.

– Мой муж тоже так думает. – Ну, по крайней мере, раньше думал. – Чем же я могу помочь, мистер Стоквелл? Ведь бракоразводный процесс завершен.

– Благодаря тебе.

– Однако если вам необходимы услуги корпоративного юриста, боюсь, что от меня будет не много пользы. Я уже какое-то время занимаюсь исключительно семейным правом. В той сфере, которая вас интересует, есть гораздо более опытные специалисты.

– Я пригласил вас сюда, чтобы поблагодарить и лично убедиться, что Бакли знает тебе цену. – Паркер тянется через стол, чтобы сжать мою руку. – В особенности учитывая ваше потенциальное партнерство. – У него сухая ладонь, кожей я чувствую, какая она горячая. Он что, в самом деле пытается накинуть мне дополнительные очки перед Бакли?

– Надеюсь на это. – Я искоса поглядываю на Бакли – тот натянуто улыбается мне. Это предостережение? Будь милой. – Так что возможно, – с ослепительной улыбкой продолжаю я, – мне стоило бы освежить кое-какие навыки в сфере корпоративного права. Честно говоря, мне кажется, я знакома кое с кем, кто имеет опыт работы на вас. Это Джулиан Симпсон из строи- тельной отрасли.

Мой телефон начинает жужжать. Роберт. Я сбрасываю звонок. Если он забыл, что у меня сегодня деловой ужин, это его проблемы. Телефон звонит снова, и, поспешно сбросив вызов, я заталкиваю его в сумочку.

– Джулиан, верно. Сообразительный малый. Правда, я удивлен, что он сейчас что-то строит. – Паркер заговорщицки подмигивает Бакли. – Насколько мне известно, эта молоденькая штучка, с которой он носится, довела его до синих шаров. Ни о чем другом, очевидно, он думать не в состоянии. – Стоквелл подмигивает мне. – Слишком юна, на мой вкус. – Боже, так Мишель была права. У него есть другая женщина. Должно быть, все это отразилось на моем лице, потому что Стоквелл рассмеялся. – О, вижу, ты не знала об этом. Не беспокойся. Его женушка из тех, кто закрывает на все глаза.

Паркер допивает вино из бокала:

– Сколько браков можно было бы спасти, если бы все леди научились так делать.

Бакли согласно хихикает, как будто ему тоже приходится лавировать между любовницами и случайными связями, хотя мне прекрасно известно, как он предан Белинде, на которой женат уже тридцать лет. Внезапно перед моими глазами встает картинка из их школьной жизни. Паркер Стоквелл – громкий, привлекательный, чересчур самоуверенный хулиган, и Бакли, который в благодарность за дружбу пишет за него сочинения.

– Прошу меня извинить. – Я встаю со своего места. – Нужно попудрить носик.

В офисе я переоделась в черное вечернее платье, и теперь, пробираясь в узком пространстве между столиками, я ощущаю, как Стоквелл ощупывает меня взглядом. Он не стал отодвигать свой стул, предоставив мне протискиваться мимо. На мгновение я представляю, что хватаю бутылку с водой и разбиваю ее о его череп и колочу до тех пор, пока его мозговое вещество не забрызгает весь стол, а затем то же самое проделываю с Бакли за его слабость. И это мужчины… Бог ты мой.

Миновав довольно степенную ресторанную зону и многолюдный коктейль-бар, я наконец оказываюсь в дамской уборной. Меня огорчает тот факт, что эти двое вызвали у меня столь сильные эмоции. Я месяцами работала со Стоквеллом, пройдя через всю грязь его бракоразводного процесса, и хоть он никогда мне не нравился, меня это не волновало. Мне не нужно любить клиентов, чтобы делать свою работу.

Стильные кабинки оказываются пусты, и, писая в полном одиночестве, я пытаюсь перезагрузиться. Это всего лишь ужин, и как только Бакли завладеет вниманием Стоквелла, я смогу отойти на второй план. Или гораздо раньше какая-нибудь красотка заставит его свернуть шею ей вслед, я уверена. Возможно даже, что это окажется бедная няня. Вот что меня бесит. Он преодолел так много преград ради опеки над своими детьми, а теперь их растит кто-то другой. Однако это не мое дело. Мне стоит заняться разгребанием собственного дерьма.

– А я все гадала, когда же он станет к тебе подкатывать.

Миранда.

Когда она возникает из соседней кабинки, я как раз споласкиваю руки. И хотя этот визгливый, слегка хмельной голос не оставляет сомнений в том, что передо мной Миранда Стоквелл, отвергнутая жена, – сейчас она не похожа на себя. Свои длинные волосы она покрасила в темный цвет, и они распущены у нее по плечам. Макияж на ней теперь более плотный, в стиле вамп. Я бы не узнала ее.

– Миранда, что вы делаете? – Я одновременно рассержена и озабочена. – Вам не следует здесь быть.

– Я могу быть там, где мне вздумается.

– Вы следили за ним? – Сердце начинает биться быстрее, когда меня озаряет: «Вы следили за мной?» Рот Миранды искривляет горькая усмешка, но она ничего не отвечает. – Послушайте, – я включаю свой самый рациональный и невозмутимый адвокатский тон, – я могу пережить вашу записку у меня на ветровом стекле, но портить мои шины было крайне опрометчиво.

– Слышала, у моих мальчиков новая няня? – Миранда слегка покачивается, уставившись на собственное отражение в зеркале, будто на незнакомку. – Я думала, что смогу поспорить с ним. Я пришла сюда ради этого. Чтобы обескуражить его. Но я не смогу, верно? Все, что бы я ни сказала или сделала, насколько бы, мать твою, это ни было обоснованно, лишь продлит мою разлуку с детьми еще на год.

– Вам нужно пойти домой. – Она стоит между мной и дверью, и мне отчаянно хочется, чтобы кто-нибудь вошел внутрь. – Не думаю, что разговор с ним – хорошая идея.

– Это неважно. Я ведь невидимка. – Она улыбается. Это злая, горькая улыбка. – Меня не существует. Мне даже можно было не перекрашивать волосы.

– Послушайте, Миранда, ваше состояние меня тревожит.

– Нет, неправда. – На миг мне чудится, что она сейчас заплачет. – Тебя тревожит то, что я могу сделать. – Она наклоняется вперед. – И знаешь что, миссис всесильная Эмма Эверелл? Тебе и впрямь стоит встревожиться. Вдруг я сделаю что-нибудь безумное? Что-то, чтобы заставить тебя почувствовать себя невидимкой.

– Вы должны перестать пить, – обрываю я ее. – И оставить меня в покое. И я не сплю с… – Прежде чем я успеваю закончить фразу, Миранда уже оказывается за дверью, в которую тут же заходят три женщины. Во внезапно показавшемся мне тесным пространстве мне не удается последовать сразу за Мирандой. Твою мать. Мать твою.

По пути назад к столику она так и не попадается мне на глаза. Ушла? Или поджидает меня снаружи? Сообщить в полицию? И что я им скажу? Она спьяну сыпала какими-то невнятными угрозами, но даже пальцем меня не тронула? Я подозреваю, что в прошлые выходные она порезала мне шину? Эти обвинения точно не попадут у них в список приоритетов. Нужно, по крайней мере, рассказать Бакли и, по возможности, Стоквеллу. Не хватало мне еще этого дерьма вдобавок ко всему тому, что происходит дома.

Возле столика ожидает метрдотель. Все трое мужчин оборачиваются, завидев меня. Бакли выглядит сконфуженно.

– Все в порядке?

– Ваш муж звонил в ресторан. Он сказал, что пытался дозвониться вам на мобильный.

Я решила, что он просто забыл об ужине, но что, если произошло несчастье? Отвратительный, липкий страх, который по ночам скручивает мои внутренности, вызывая приступы тошноты:

– Дети…

– Ваш муж сказал, с детьми все в порядке, мадам. – На лице метрдотеля извиняющееся выражение. – Но вам нужно поехать домой.

Мне кажется, что все посетители одновременно повернулись в мою сторону. Одно лицо я вижу четко – одинокая женщина, застывшая между баром и рестораном, не стесняясь, пялится на меня. Миранда.

Метрдотель продолжает объяснять, явно громче, чем это необходимо:

– У вас дома полиция, мадам. – Он медлит, давая мне и всем прочим время осмыслить услышанное. – Они хотят поговорить с вами.

26

Возле дома стоит полицейская машина – соседи будут в восторге. Я быстро паркуюсь и, чувствуя приливы дурноты, спешу внутрь. Из гостиной на меня во все глаза глядит Хлоя.

– Они в кухне, – тихо говорит она, когда я прохожу мимо. – Что за черт, мама?

И впрямь, что за черт, Хлоя? – хочется мне ответить, но вместо этого я бормочу что-то о том, что это, должно быть, все какая-то ошибка и что Хлое нужно остаться в комнате или пойти присмотреть за Уиллом. Внезапно на лестнице появляется Фиби – так, будто она здесь хозяйка. Она смотрит на меня, как на чумную, и я, должно быть, смотрю на нее с тем же выражением. Моя спина деревенеет.

– Что ты делала наверху? – спрашиваю я. – Вообще, что ты делаешь…

– Эмма! – Из кухни появляется Роберт. На его лице ярость. – Они здесь.

– Речь о нашей матери, – подает голос Фиби у меня за спиной. Оказавшись между ней и Робертом, я чувствую себя не членом семьи, а приговоренной к смертной казни, которую ведут на плаху.

В кухне ожидают два офицера полиции – мужчина и женщина, обоим лет по тридцать. Они прихлебывают кофе из наших лучших чашек. Офицеры представляются и демонстрируют мне свои значки, словно я могу счесть их самозванцами.

– Что происходит? – спрашиваю я. Мое лицо пылает, и я уже чувствую себя виновной, хотя ничего плохого не делала. – Я была на важном деловом ужине.

Моя первая ложь, учитывая, что в ресторане я нужна была в качестве визуальной приманки для Паркера Стоквелла.

– Так нам и сказал ваш муж. Простите, что пришлось испортить вам вечер, – говорит женщина. Хилдред – так мне показалось. Хилдред и Кейн. Вот как. – Однако нам необходимо задать вам несколько вопросов, которые касаются обстоятельств смерти вашей матери.

Я смотрю на них, прекрасно сознавая, что в данный момент Роберт буравит меня взглядом. У меня сводит желудок при мысли о том, что что бы они сейчас ни сказали, Роберт уже знает: она не умерла много лет назад. Моя давняя ложь всплыла на поверхность.

– Она находилась в больнице, – объясняю я. – Предполагаю, врачи могли бы рассказать вам более подробно, что с ней произошло.

– Вы навещали мать во вторник?

– Ненадолго. Позже вечером сестра сообщила мне о ее смерти. В чем проблема, сержант?

– Вы – последний человек, заставший вашу мать живой.

– Мне это неизвестно, но приму ваши слова как факт.

К чему они ведут? Я пытаюсь найти ключ в выражении их лиц, но эти двое абсолютно бесстрастны.

– Расскажите нам о своем визите.

– Разумеется. Но для начала объясните мне, зачем вам это. Она была старой женщиной, повредила голову и умерла. Какое полиции может быть до этого дело?

Кейн поднимает голову от своей чашки:

– Вы не кажетесь особенно расстроенной.

– Так и есть. Для меня она была мертва с тех пор, как мне было пять.

Страшно подумать, как отреагировал Роберт, когда они явились. Ее мать? Но она же скончалась, когда они были детьми. Так Эмма всегда мне говорила.

– И все же вы решили навестить ее?

– О чем теперь весьма сожалею, – резко отвечаю я. – Ради бога, что здесь происходит?

– На полу нашли подушку. – Голос принадлежит Фиби, выглядывающей откуда-то сбоку. – Возле ее кровати. Они предполагают, кто-то… ну… Думаю, мне не стоит произносить этого вслух.

Фраза повисает в воздухе. В наступившей тишине я перевожу взгляд с сестры на офицеров, как вдруг меня осеняет.

– Так вы считаете, я задушила ее? – Я плюхаюсь на стул возле острова. – Но зачем мне это делать? Она и так была при смерти. А когда я уходила, она была жива.

– Мы направили на анализ смывы из ее ноздрей, – пугающе нейтральным тоном сообщает Хилдред. – Если обнаружится, что она вдыхала хлопковые волокна, ситуация станет яснее. – Хилдред задумчиво смотрит на меня, прежде чем сказать: – Кое-кто видел вас выбегающей из здания, и вид у вас был явно несчастный. Что странным образом не вяжется с вашей сегодняшней реакцией.

– Когда я была в палате, моя мать в какой-то момент схватила меня за запястье. Это напугало меня.

– Но это невозможно, – хмурится Фиби. – Не с такой травмой, какая была у нее.

– Это оказалось возможно.

Почему она хоть раз в жизни не может встать на мою сторону?

– Потому что именно так все и было. Я читала врачебные записи у нее над кроватью, когда она вдруг открыла глаза и схватила меня за руку. Это длилось какое-то мгновение, а потом она меня отпустила, вот и все. Предполагаю, нет необходимости пояснять, за что моя мать содержалась в закрытой лечебнице? Вот почему я была расстроена. Я выбежала из отделения, добралась до машины, а потом мне позвонили из школы, и я поехала туда.

– В какое время это было?

– Точно не могу сказать. – Я принимаюсь рыться в сумочке. – Но время звонка есть в телефоне.

– Не совсем понимаю, что вы собираетесь этим доказать.

– Это просто нелепо, – говорю я, листая журнал входящих звонков, а затем передаю телефон в руки Хилдред. – Смотрите, вот: из школы звонили в пять минут четвертого. В какое время она скончалась?

– В девять минут четвертого. Но мы не можем быть уверены, что на тот звонок вы отвечали из машины.

– Так значит, я болтала со школой, другой рукой прижимая подушку к лицу моей матери, так вы решили?

Хилдред аккуратно кладет мой телефон на столешницу острова.

– Продолжительность этого звонка – всего две минуты. Так что вы могли использовать обе руки.

Я молчу, уставившись на нее. Она ведь не может всерьез так думать.

– Так или иначе, я уверена, что все прояснится, когда поступят результаты из лаборатории. – Лицо Хилдред – закрытая книга, но я сомневаюсь, что она считает, что эти результаты окажутся в мою пользу. – Надеюсь, вы понимаете, почему нам необходимо было поговорить с вами. По словам вашей сестры, вы ничего не желали знать о матери. Вы хотели бы, чтобы она была мертва. А потом вдруг решили ее навестить, – на этом месте Хилдред делает паузу, – после чего она скончалась.

– Я отправилась навестить ее, потому что она была при смерти. Мне казалось, это было очевидно для всех. – Усталость берет верх надо мной. – А теперь я хотела бы, чтобы вы покинули наш дом. Если только у вас больше нет вопросов.

– Не сегодня.

– Я провожу вас. – Роберт следует за полицейскими к выходу из кухни. Дождавшись, пока они уйдут, я оборачиваюсь к сестре.

– Эмма, если ты что-то натворила… – начинает она, но я тут же ее прерываю.:

– Что ты наговорила Уиллу, Фиби? – Я делаю полшага ей навстречу. – Зачем ты так его напугала? Зачем рассказала ему, что сделала наша мать? И почему сейчас? Прямо накануне моего дня рождения? Что с тобой творится?

– Не имею понятия, о чем ты говоришь. – Голос Фиби низок и холоден. – И не переводи на меня стрелки. – Она бросает взгляд через плечо, проверяя, одни ли мы. – Ты ведь не спишь, верно? Так сказал Роберт. И у тебя паранойя. С чего бы мне рассказывать что-то подобное Уиллу? Я же не сумасшедшая. – Это слово повисает в воздухе. – Так что вопрос в том, что творится с тобой, Эмма? Думаю, тебе нужна помощь. Я переживаю за твою семью.

Прилив гнева заставляет мое лицо вспыхнуть. Она в полушаге от того, чтобы назвать меня безумной.

– Это моя семья, – шиплю я в ответ. – А не твоя. Они никогда не станут твоими, как бы тебе ни хотелось обратного. – Я делаю еще шаг вперед. – Ты считаешь, мне все легко дается. Считаешь, что это несправедливо, что у меня есть все это, а у тебя ничего нет, но это всего лишь твое оправдание перед самой собой. Мне тоже ничего не давалось легко, Фиби. Это все – результат тяжелой работы. Отношения – это работа. Дети – это работа. Долбаная карьера – это тяжелая работа. Но я вкладываю во все это свое время, Фиби, и в этом заключается разница между мной и тобой. Ты считаешь, что мир должен тебе из-за того, что натворила наша мать. Из-за нашего детства. Из-за того, что ты была старшей. Но мир никому ничего не должен. Я засучила рукава и работала не покладая рук, чтобы достичь того, что имею. Так что можешь идти к черту, Фиби. Прямо сейчас. Убирайся из моего дома.

Фиби сдергивает свой жакет со спинки стула.

– Ты – последний человек, видевший ее живой, Эмма, – произносит она. – Полиция не станет возбуждать дело без причины. И что за чушь, что она якобы схватила тебя за руку? Сказать тебе честно? Это. Было. Невозможно. Это было только у тебя в голове. Понятия не имею, что с тобой происходит, но удачи, миссис Получаю-все-что-захочу-не-считаясь-с-ценой, миссис Непогрешимость. Быть может, наша мать не зря волновалась о тебе. Быть может, ты сходишь с ума, прямо как она.

Я влепляю ей пощечину такой силы, что у меня начинает ныть ладонь. На щеке Фиби за доли секунды вспухает красное пятно – я успеваю заметить его до того, как она прижимает к нему руку.

Ни одна из нас не произносит ни звука. Звук пощечины еще звенит в ушах. Прежде чем я успеваю что-то сказать, она уходит. В проеме кухни стоит Хлоя и пялится на меня, словно на какую-то незнакомку, пока за Фиби захлопывается входная дверь.

– Это пипец, – бросает Хлоя, прежде чем взбежать по лестнице и скрыться в убежище своей спальни. Я не сержусь на нее. Совершенно не сержусь.

В кухню возвращается Роберт, и мы долго молча смотрим друг на друга. Я ожидаю, что он начнет кричать, но когда он наконец заговаривает, его голос спокоен, и это тревожит меня гораздо сильнее.

– Тебе что, нечего сказать? – Он выглядит измотанным – как будто он может что-то знать об усталости – потерянным и настороженно-подозрительным.

– Я не убивала ее.

Слишком смехотворно, чтобы произносить это вслух. Я не убивала свою мать.

– Я не об этом. Ты говорила, что она умерла. Все эти годы ты утверждала, что она умерла, когда ты была маленькой.

– Ну вот, теперь она и правда умерла, – пытаюсь дерзить я.

– Это, черт подери, не смешно, Эмма. Почему ты не сказала мне, что она была жива?

Роберт смотрит на меня так, словно все эти годы он жил с чужим человеком. Я наливаю в чайник воды, чтобы приготовить нам чай. Хорошая чашка чая – универсальное исцеление от любой эмоциональной травмы у нас, англичан. Не уверена, что сегодня удастся что-то исцелить, но я, по крайней мере, могу повернуться к нему спиной, пока вожусь с чаем. Я пожимаю плечами. С чего начать? Это было не твое собачье дело.

– Это было давно. Мне так было легче. Это личное.

– Я бы понял, почему ты не хочешь говорить о ней, – произносит Роберт тоном, весьма далеким от понимания, – если бы ты рассказала мне, что она натворила.

– Откуда тебе знать об этом? – Я оборачиваюсь к Роберту и внезапно осознаю всю очевидность ответа. – О, Фиби тебе рассказала.

– Не так много. Только о том, что ваша мать душила ее, а ты их обнаружила. Первой полиция сегодня опросила ее, и Фиби решила, что для тебя будет лучше, если я узнаю правду до того, как они появятся здесь.

– Не сомневаюсь. – Всегда в заботах обо мне, эта Фиби. Роберту, конечно, не приходит в голову, что сестра могла бы сперва позвонить мне, и тогда я бы рассказала ему все сама. – Я ничего тебе не рассказывала, потому что она не заслуживала быть частью нас. Она не была даже частью меня. Я была такой юной. – Мне становится трудно дышать, и я со страхом ощущаю, как в глазах вскипают слезы. – Честно говоря, я вообще не знаю, зачем пошла туда. Фиби сказала, что мне станет легче, и я не могла выбросить эти слова из головы, поэтому и пошла, а теперь придется разгребать все это дерьмо.

Роберт наконец подходит ко мне и обнимает, а я прижимаюсь лицом к такой знакомой груди:

– Это ошибка, все это. Результаты смывов все расставят на свои места. – Слова Роберта утешают меня, но звучат не слишком убедительно. – Утром я отменю вечеринку по поводу твоего дня рождения. Постараемся все это просто пережить. – Затем Роберт как-то нерешительно прижимает меня к себе, и вот я снова одна. – Пора спать. – Роберт все еще старается избегать зрительного контакта со мной. – Нужно хорошо выспаться, чтобы встретить завтрашний день с поднятой головой.

– Может, посмотрим что-нибудь забавное на твоем айпаде перед сном? – Я больше не в силах разговаривать, но мне хочется побыть с ним рядом, чтобы почувствовать, что во всем этом хаосе есть кто-то и на моей стороне.

– Хорошая мысль. Я схожу к Хлое, объясню, что впадать в уныние не из-за чего.

– Я принесу чай наверх.

– Спасибо. – Роберт вымученно улыбается. – Просто выдалась странная неделька.

Только так и нужно к этому относиться, проносится у меня в голове, пока Роберт поднимается наверх. Опус- тив взгляд, я замечаю, что у меня дрожат руки. Неужели полиция на самом деле считает, что я убила свою мать? И Фиби тоже? Я делаю глубокий вдох. Как завтра мне объяснить все это Бакли?

Пока заваривается чай, я достаю свой мобильный, и вижу все пропущенные звонки от Роберта, а также сообщение от Фиби, в котором она просит перезвонить ей. Сообщение пришло до звонков Роберта. Теперь я чувствую себя еще хуже из-за той пощечины. Моя рука начинает ныть, едва я вспоминаю об этом. Я в самом деле влепила ей пощечину. Теперь она, должно быть, искренне верит, что это я избавилась от нашей матери.

Еще есть сообщение от Паркера Стоквелла – он надеется, что все в порядке. Вот с чем еще мне предстоит разобраться. Теперь мне кажется, что встреча с пьяной Мирандой в уборной произошла целую жизнь назад. Она бы оценила такой поворот. Прямое подтверждение тому, что моя жизнь в данный момент тоже далека от идеала.

Я смотрю в окно. На землю наконец опускается летняя ночь. Мои нервы натянуты слишком туго – как гитарные струны, которые вот-вот лопнут. Все будет хорошо. Полиция просто делает свою работу. Подушка на полу и в самом деле выглядит подозрительно, учитывая нашу семейную историю. У нее, должно быть, случился какой-то припадок перед смертью, вот подушка и выпала. Я даже не могу вспомнить, как лежали подушки, когда я уходила. Я вообще не могу вспомнить ничего конкретного после того, как она схватила меня. В моей памяти – пустое пространство, о котором я даже не хочу думать.

Я проверяю, закрыта ли задняя дверь, и делаю мысленную пометку – закрыта, чтобы, если проснусь среди ночи, у меня не возникло сомнений. Надеюсь, это остановит меня и я не стану спускаться вниз и смогу снова уснуть. А что Роберт? Сможет уснуть после всего? Здесь была полиция, которая фактически обвинила меня в убийстве матери, которая, как он думал, была мертва уже много лет. И все эти рисунки Уилла, и то, как он поджидал меня в спальне сына прошлой ночью. Несмотря на мои уверения в том, что это Фиби его напугала, у Роберта, должно быть, есть сомнения на этот счет. Прошлой ночью у него все было написано на лице. Перестань пугать нашего мальчика, нависая над ним по ночам.

Я думаю о подушке, которую держит женщина на рисунках Уилла, о нашей матери и ее поступке, и о том, что рядом с ее кроватью обнаружили подушку. В полиции устроили бы праздник, расскажи им Роберт все это. А Роберт наверняка все время прокручивает это у себя в голове.

Я наливаю чай, добавляю молоко и два куска сахара для Роберта, и тут мой мобильный снова оживает. Я краем глаза смотрю на экран, опасаясь того, что могу там увидеть, но это оказывается сообщением от Кэролайн: «Конечно. Прекрасная идея».

Что именно – прекрасная идея? Я пролистываю собственные сообщения и нахожу то, в котором предлагаю снова встретиться и выпить. Когда я отправила его? Я смотрю на время. Половина четвертого утра вчера? Я помню, что просматривала свою электронную почту, лежа в кровати, как в ловушке. Должно быть, тогда и отправила. В висках начинает пульсировать. Но все это не важно и даже уже не удивляет. Ночи для меня размываются.

Я выключаю телефон. Среди кошмара этого вечера я чувствую толику тепла. По крайней мере, кто-то хочет со мной дружить.

Пора подниматься наверх, чтобы встретиться с Робертом. Надеюсь, он успокоился. Я не сомневаюсь, что впереди нас еще ждут скандалы, когда он все «переварит», как выразилась бы доктор Моррис. Я вдруг вспоминаю, как он схватил меня прошлой ночью, выпроваживая из спальни Уилла. Его гнев и недоверие. Ощущение угрозы растет, и я бросаю взгляд на заднюю дверь. Она заперта. Я знаю, что она заперта. Но проверяю в последний раз, прежде чем пойти в спальню.

Я делаю это, пока Роберт чистит зубы в ванной. Достаю таблетку выписанного мне препарата и быстро, пока не передумала, кидаю пилюлю «Найт-Найта» ему в чай, а потом наскоро перемешиваю кончиком ручки, лежащей у меня на тумбочке. После этого с колотящимся сердцем я откидываюсь назад, от всей души надеясь, что из-за сахара Роберт не почувствует другой привкус.

Я знаю, что это плохо. Конечно же это плохо. Но я прочла инструкцию – никакого вреда не будет. А мысль о том, что он будет всю ночь меня караулить, просто невыносима. Надеюсь, мы оба хорошо выспимся, а утром позвонят из полиции, и окажется, что вся эта заваруха с моей матерью – просто глупая ошибка. Потом я поговорю с Уиллом, и он признается, что все эти рисунки рисовал по вине Фиби, и тогда останется решить только стоящую между нами проблему с баром и пережить мой грядущий сороковой день рождения.

Но сначала, дорогой Боженька, позволь мне выспаться.

27

Я не сплю.

Я в чулане под лестницей, сижу спиной к стене, прижимая колени к подбородку. Здесь темно и затхло, от пыли першит в носу, а в голове бурлят воспоминания.

Нет, мамочка, нет!

Время отматывается назад, и я снова там, той ночью, в другом чулане, запертая собственной матерью. Ужасающая черная дыра готова поглотить меня, и это почти так же страшно, как звуки, которые доносятся до меня из-за двери. Она шагает, открывает заднюю дверь, закрывает ее, поднимается наверх, спускается. Шаги, шаги, шаги.

Была гроза, я помню. А теперь гроза – во мне.

Look, look, a candle, a book and a bell, I put them be- hind me.

Oh look, look, a candle, a book and a bell, there to re- mind me[12].

Песня слишком громко играет у меня в голове и мешает мне думать. Я так устала. Зачем я забралась сюда? Чего я хотела этим добиться? Мой палец – его неясный призрачный контур – тянется в сторону и упирается в дверцу. В тот последний день мы с Фиби вернулись из школы и застали ее в прихожей. Скрючившись, она циркулем выцарапывала что-то на внутренней стороне дверцы чулана, бормоча себе под нос. «Сто тринадцать, сто пятьдесят пять, двести восемнадцать, двести двадцать два». Пальцем я вывожу контуры цифр на гладкой древесине. 113155218222.

Look, look, a candle, a book and a bell, I put them be- hind me.

Почему это происходит со мной каждую ночь? Во рту пересохло от бесполезного снотворного. Я не стану принимать новую таблетку. Нет смысла. Меня от них тошнит, а отдыха все равно нет. Другое дело – Роберт. Напрочь потерян для мира после единственной пилюли «Найт-Найта».

Oh look, look, a candle, a book and a bell, there to re- mind me.

Я снова вывожу пальцем контуры невидимых цифр на деревянной дверце. Это успокаивает. Мне кажется, я провела здесь не несколько минут, а целую вечность. Хотя, быть может, так и есть. Быть может, со мной снова приключился один из тех провалов, когда я теряюсь во времени.

В 1.13 я проверила заднюю дверь. Щелк-щелк. Она, разумеется, была заперта. Я знала об этом еще прежде, чем проверить. Я помню, что закрывала ее. Но пока томительные минуты теснились вокруг моей кровати – моего личного поля битвы, я боролась с потребностью пойти и проверить еще раз. Но это было больше, чем потребность. Какой-то инстинкт. То, с чем невозможно бороться. Я сдалась.

В 1.55 я поднялась по лестнице и с колотящимся сердцем смотрела в окно, прижав ладони к стеклу.

А что сейчас? Сейчас я здесь. Вернулась в чулан под лестницей, такой же, как тот, в каком я сидела много лет назад, в другом доме. Только теперь я оказалась здесь по собственной воле.

Исполняется сорок. Превращаюсь в свою мать.

Ночью все кажется неправильным. В моей голове кусочки мозаики никак не встают на место. У этой мозаики нет ровных краев, за которые можно было бы уцепиться. Я думала, что меня отпустит, когда не станет матери, но все лишь усугубилось. Сегодня все кажется мне каким-то искаженным, мысли обрывочны, но звучат так громко! Они полны ужаса, тревоги и предчувствия беды. Как умерла моя мать? Я это сделала? Могу ли я сама себе доверять? При свете дня, разумеется, я ответила бы утвердительно, но сейчас, глухой ночью, такой уверенности у меня нет. Быть может, я – свой собственный ненадежный рассказчик?[13]

«Нет», – говорю себе я, быстро водя пальцем по древесине. Я измотана. Возможно, у меня действительно какое-то расстройство. Но я не убивала ее. Я не могла. Я бы знала, если бы сделала это.

Ты так в этом уверена? Голос матери шепчет мне на ухо. Ты без всякой причины прячешься в чулане под лестницей. Прошлое повторяется. Ты безумна, как и я. Как мать, так и дочь. Дурная кровь.

Дверца распахивается, и мой палец повисает в воздухе. Ухватив глоток воздуха, я зажимаю рот ладонями и пытаюсь казаться меньше, втискиваясь глубже в угол. Я так напугана, что в согнувшейся возле дверцы фигуре мне на мгновение чудится она.

Но сейчас – не тогда, и фигура – не моя мать, какой она была в ночь своего сорокалетия – с длинными, неопрятно и беспорядочно свисающими на лицо волосами, трясущая головой. Ах, вот ты где. Не ожидала меня там найти, хотя сама же заперла.

Фигура передо мной гораздо меньше ростом – больше похожа на меня в том возрасте.

– Мамочка?

Он спрашивает шепотом, но звук его голоса упорядочивает хаос в моей голове, словно холодный душ, и я снова становлюсь сама собой. Уилл. Это Уилл. Он глядит на меня тем самым взглядом, каким смотрел, когда я чересчур сильно сжала его, читая Паддингтона. Словно больше не может на меня положиться, больше не чувствует себя в безопасности рядом со мной. Это разбивает мне сердце.

Выбравшись наружу, я тут же догадываюсь, как он меня нашел. Кружка с холодным ромашковым чаем стоит на полу, у самой дверцы.

– Все хорошо. – Я целую его в лобик, прижав свои ледяные ладони к его горячему личику. – Не бойся. – Уилл смотрит мимо меня, в чулан. Я заставляю себя улыбнуться сыну. – Это мамочкино тайное убежище, только никому не говори.

Взгляд Уилла возвращается ко мне.

– Ты тоже можешь им пользоваться, если хочешь, – говорю я, садясь по-турецки на пол и усаживая Уилла к себе на колени. Его маленькое тельце такое теплое. Я обвиваю его руками, прижимая к себе, как делала, когда он был совсем малышом, счастливым и веселым мальчуганом. Вместе с Уиллом я принимаюсь раскачиваться взад-вперед. – Есть кое-что о секретах, что ты должен знать, – шепотом продолжаю я, стараясь изобразить воодушевление. – О них никому нельзя рассказывать. Даже папочке. Договорились? Оно должно быть только нашим – это убежище. Наше тайное место.

Уилл кивает, серьезно, словно старичок, и мне так хочется стряхнуть с него всю эту молчаливость, вернуть обратно моего забавного веселого малыша.

– У тебя все хорошо, обезьянка? – Я отодвигаю волосы с его лба. – Я так за тебя переживаю. Тебе тоже не спится? Тетя Фиби напугала тебя? – Он ничего не отвечает, молча облизывая губы. Уилл всегда так делает, когда о чем-то напряженно думает. – Ты поэтому нарисовал все эти рисунки? Она что-то тебе рассказывала?

Уилл закусывает нижнюю губу. Этот сигнал я тоже знаю – ему неловко. Уилл не знает, что сказать. Его тело напрягается, и он принимается щипать кожу вокруг ногтей, совсем как я.

– Ничего страшного, малыш. Просто мне нужно знать. Что ты такое рисовал? – Уилл выворачивается из моих объятий и, вскакивая на ноги, переворачивает кружку с остывшим ромашково-водочным чаем. – Уилл, постой!

Уже поставив ногу на ступеньку, он застывает, как вкопанный, держась одной рукой за перила, и смотрит на меня.

– Тебя, мамочка, – внезапно произносит он. – Это ты.

И тут же взбегает по лестнице, словно за ним гонится монстр.

Я.

Я уже наполовину встала, но теперь оседаю обратно на пол. Как он мог рисовать меня? Да, я захожу проверить его ночью. Но на этом все! Я просто хочу его уберечь. Уберечь от чего? Шепот матери снова слышен в моей голове. Они считают, ты убила меня. Ты и сама до конца не уверена, что это не ты, так ведь? Ты не помнишь, как записывала мои цифры себе на диктофон. Ты не помнишь, что было в больнице, после того, как я тебя схватила, до того самого момента, как ты убежала. Может, ты не помнишь и того, как пугала Уилла?

Потом я еще долго сижу на полу.

28

Четыре дня до дня рождения

Ночь прошла в тревогах о Уилле. О том, что он может рассказать Роберту, что обнаружил меня в чулане – какого черта я там делала – но в итоге за завтраком выходит из себя Хлоя. Я готовлю вторую порцию двойного эспрессо в кофе-машине, которой мы редко пользуемся, Роберт чем-то занят на своем айпаде – очевидно, избегает меня. Атмосфера невыносимо натянутая, и то, что каждый из нас пытается делать вид, будто все нормально, не спасает положение.

– Это я – подросток! – восклицает Хлоя, собирая свои вещи, в кои-то веки готовая вовремя идти в колледж. – Это мне положено быть слабым звеном!

Сегодня я не поехала на работу рано. Заснув около пяти часов утра, я спала, пока не встал Роберт, – до без четверти семь. В любом случае, я хотела увидеть Уилла и убедиться, что с ним все хорошо. Но Уилл, кажется, вообще не помнит событий прошлой ночи. Уплетая хлопья с молоком, так что большая часть молока стекает у него по подбородку, Уилл возит игрушечный грузовичок по барной стойке, сопровождая игру звуком «бррррум-бррррум». Сейчас он настолько больше похож на самого себя, чем был в последние несколько дней, что ни Роберт, ни я не делаем ему замечаний.

– Да что творится с этой семьей? – продолжает Хлоя. – Все как будто с ума посходили!

С ума посходили. Снова эти слова. Моя мать среди нас.

– Все в порядке, – отзываюсь я.

– В порядке? – Она почти смеется. – У тебя тайны, которые ты всю жизнь от нас скрывала – все эти годы у меня была живая бабушка, это раз. Ты всю неделю вела себя странно и выглядела просто ужасно – два, а теперь еще и полиция заявляется сюда, явно подозревая тебя в чем-то нехорошем – три. А мы притворяемся, что все прекрасно.

– Хлоя, послушай…

– Ко всему прочему, Уилл совершенно закрылся от нас, и никто по этому поводу ничего не предпринимает. А ты, папа, – она сверкает глазами на Роберта, – с тобой тоже что-то творится. Едва я ступаю на порог дома и могу приглядеть за Уиллом, ты пропадаешь. Ни тебя, ни мамы все эти дни нет дома. Уилл – мой брат, а не сын. Присматривать за ним – не моя задача. А если бы вы оба почаще бывали дома, то заметили бы, что его что-то в самом деле тревожит.

– Меня не всегда нет дома. Не преувеличивай.

Роберт в бешенстве. Виновен. Пойман с поличным. Не потому ли из него недавно лезло столько дерьма, когда нужно было заняться домашними делами? Его просто не было дома. Он что, появлялся здесь только тогда, когда нужно было кормить и укладывать Уилла, но делал вид, что провел дома весь день? Мне наплевать, чем он там занимается, но почему он не сказал мне? Это все – часть плана по выходу из кризиса среднего возраста путем покупки бара? Или есть что-то еще?

Хлоя переводит взгляд с одного из нас на другого.

– Вы разводитесь? Потому что если да, то скажите об этом!

– Боже мой, нет, – возражаю я, когда она, наконец, останавливается, чтобы перевести дух.

– Конечно, нет, – пару мгновений спустя соглашается Роберт, словно колеблясь. – Нам просто нужно решить некоторые проблемы, и все.

– Правда? – Я перевожу удивленный взгляд на мужа. – А я и не знала.

– У Фредди развелись мама с папой. – Это Уилл поднимает голову от своего грузовичка. – Папа Фредди теперь живет с леди по имени Джейн. Мама Фредди называет Джейн сучкой.

Хлоя прыскает со смеху, а я стою словно проглотив язык. Сучка.

Я целую сына в макушку.

– Ты не должен произносить это слово, оно грубое.

– А мама Фредди так говорит.

– Мы не разводимся, – повторяю я ему. – А что касается полиции, – я снова оборачиваюсь к Хлое, – это все ошибка. И мне жаль, что я…

Начав извиняться, я внезапно замолкаю, почувствовав жжение в животе. За что, черт подери, мне извиняться?

– Если честно – нет, мне не жаль, что я ничего не рассказывала о своей матери, – произношу я твердым голосом. – Это мое дело. Мое прошлое. Все это случилось задолго до твоего рождения. И тот факт, что ты – мое дитя, не означает, что я должна рассказывать тебе все о том, что было раньше, – и твоему отцу тоже. Уверена, что и ты не поверяешь мне все свои секреты.

На этом месте я замечаю, как в лице Хлои что-то меняется. Она подросток – ее жизнь сейчас, должно быть, настоящий клубок секретов!

– И поверь мне, Хлоя, жизнь – сложная штука. Не всем из нас повезло быть дерзкими всезнающими подростками.

Хлоя бросает на меня долгий свирепый взгляд.

– Боже, не могу дождаться, чтобы свалить отсюда, – бормочет она себе под нос, прежде чем метнуться в прихожую и покинуть дом, шваркнув дверью.

– Кстати, а что означает слово «сучка»? – спрашивает Уилл, тем самым откладывая все вопросы, которые я хотела бы задать своему мужу по поводу того, где он пропадает и чем там занимается, в долгий ящик.

– Мне так жаль, Энгус. – Я стою в его кабинете и сверкаю своей самой обезоруживающей улыбкой. Вид у меня опрятный и профессиональный. Темные круги под глазами пришлось хорошенько замазать дорогим хайлайтером. – Кто-то пытался проникнуть в наш дом. Устроил разгром. – Все еще не утратив боевой настрой после перепалки с Хлоей, я не вижу причин посвящать Бакли в истинное положение дел, учитывая, что ничего дурного я не натворила. – Кто бы это ни был – полиция считает, что это могли быть подростки, которых видели неподалеку от крикетной площадки ночью – они еще и пытались угнать машину Роберта. Полиции необходимо было мое присутствие, чтобы убедиться, что ничего из моих вещей не пропало. И конечно, нужно было успокоить Уилла. Мне кажется, его испугало разбитое стекло. На его месте любой бы испугался, так ведь?

От передозировки кофеина меня потряхивает, но к счастью, сегодня мой разум остер как бритва. После зловонных трясин, в которых увязает мой рассудок по ночам, мои утра стали подобны озерам хрустально-чистой воды. Можно ли сходить с ума только по ночам? Такое бывает? «Утро вечера мудренее», – так успокаивала меня приемная мать, Рейчел, чтобы я своими криками не перебудила ее собственных детей. Быть может, в ее словах был смысл.

– Честно говоря, я тоже переволновалась, – добавляю я. – Нам, вероятно, стоит поставить камеры наблюдения.

Выражение лица Энгуса Бакли не меняется – на нем нет и намека на сочувствие, что вообще-то ему совсем не свойственно. Когда он наконец поднимает на меня взгляд, я чувствую, как у меня под блузкой выступают капельки пота. Вид у Бакли довольно сконфуженный.

– Полиция была здесь сегодня рано утром, – сообщает он. – Они уехали совсем недавно. Задавали вопросы о тебе. В какое время ты была в офисе, когда ушла, и все такое. – Он на мгновение умолкает. – Вряд ли они стали бы задавать подобные вопросы, если бы дело касалось ограбления со взломом.

Чертовы ублюдки. Мое лицо вспыхивает.

– Все ясно. Что ж, ничего дурного я не совершила.

– Уверен, что это так. – Теперь, когда я потеряла преимущество, Бакли обретает свою обычную уверенность. – Однако до выяснения всех обстоятельств, думаю, тебе лучше взять несколько отгулов.

– Мне будет лучше на работе.

– Это было не предложение, Эмма. – Он делает крошечную паузу. Неужели это настороженность сквозит в его выражении лица? – По крайней мере, – произносит он, – можешь считать это отпуском по семейным обстоятельствам. В связи со смертью матери.

Слова падают тяжко, словно молот на наковальню.

– Полиция рассказала о ней?

– Они упомянули причину, по которой интересовались тобой. Послушай, Эмма, твоя личная жизнь – не мое дело…

– Что ж, кажется, ты решил пересмотреть этот подход.

– …не мое дело, пока она не сказывается на нашей практике. А вчера вечером, за ужином с весьма перспективным клиентом я оказался в совершенно дурацком положении.

Я стою, уставившись на Бакли. На меня свалилось все это дерьмо, а он нос воротит из-за какого-то ужина?

– Ну-ну, будет, – говорю я тоном, далеким от извиняющегося. – Я попала на этот ужин исключительно потому, что Стоквелл меня хочет. И при этом ты оказался в дурацком положении? Я чувствовала себя просто каким-то жертвенным куском стейка. Теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, стоило бы составить какую-то жалобу.

Лицо Бакли каменеет. Наша фирма гордится своей политикой равенства, хотя всем известно, что если кто-то выпьет лишку в баре, пятничный вечер может оказаться в лучшем случае щекотливым, а в худшем – сексистским.

– Ступай домой, Эмма, – ледяным тоном велит мне Бакли. – Я позвоню тебе через несколько дней. Не будем усугублять сложившуюся ситуацию.

– Ух ты, Энгус! Ты даже не поинтересовался, все ли со мной в порядке и что на самом деле произошло. Отлично. Я иду домой. – Развернувшись на шпильках, я стараюсь держать спину ровно, хотя ноги подкашиваются. – Большое спасибо за поддержку.

Домой? Последнее место, где я хотела бы сейчас оказаться, это дома. Роберт, должно быть, составляет сейчас список вопросов о моем прошлом и изучает мой гардероб – отбирает лучшие наряды в тюрьму. А если еще и Уилл рассказал ему по дороге в школу, что ночью обнаружил меня в чулане?

У себя в кабинете я собираю необходимое: заметки по нескольким делам, которые мне нужно изучить, записную книжку, бумагу, запасную зарядку для ноутбука. Когда я пытаюсь втиснуть все это к себе в сумочку, на пороге возникает Розмари.

– С тобой все в порядке? – Она внимательно смотрит на меня. – Необычный переполох для такого раннего часа. Предполагаю, что бы там ни было, все это просто какое-то недопонимание.

Розмари растягивает рот в улыбке, но ее глаза отнюдь не улыбаются. Неудивительно, учитывая тот факт, что несколько дней назад я велела ей перепечатать надиктованные мной непонятные числа.

– Семейные дела, – поясняю я, запихивая в сумочку настольный ежедневник.

– Так они и сказали. Это связано с твоей матерью?

– Я точно помню, что ты нам говорила, будто твоя мать умерла. – Показавшись в дверном проходе, Элисон отбрасывает темную тень наискосок. Она так стремится оказаться внутри, что едва не сшибает Розмари с ног. – Разве она не умерла, когда ты была маленькой?

– Да, именно так я вам и сказала. – Я смотрю ей прямо в глаза. – По моему мнению, так оно и есть. Мне жаль, что вам пришлось отвечать на вопросы полиции. Мое детство было непростым, если не сказать хуже, так что они просто делают свою работу – даже если взяли не тот след.

Розмари стоит, уставившись в пол, Элисон же, напротив, не опускает глаз. Я уже собираюсь без обиняков послать ее ко всем чертям, как вдруг она, пожав плечами, выдает:

– Дела твоей семьи нас совершенно не касаются. Если бы я того не желала, я бы точно не стала делиться с окружающими подробностями своей личной жизни. Мне хватило того, как все обсуждали, когда меня бросил Джим. Так что я надеюсь, что скоро все утрясется.

Элисон исчезает за дверью, чему я очень рада, потому что к глазам внезапно подступают слезы. Подумать только – Элисон практически выразила мне поддержку!

– Так или иначе, мне пора, – склонившись над сумочкой, бормочу я, позволив рассыпавшимся волосам скрыть мое лицо – не хочу, чтобы Розмари видела, как сильно тронули меня слова Элисон.

– Позвони мне, если я буду нужна.

– Разумеется.

Она отступает назад:

– Уверена, уже на следующей неделе все вернется в норму.

Держа спину прямо, она уходит прочь, и мне приходит в голову, что былой простоты в нашем общении больше не будет. Розмари может сколько угодно утверждать, что все это не ее дело, но мое молчание о прошлом она явно восприняла как обман.

Защелкнув сумочку, я перекидываю ремешок через плечо. Ну и черт с ней. Вздернув подбородок, я стремительно покидаю кабинет, глядя прямо перед собой. Это и впрямь не ее дело.

29

Покинув офис, от злости и унижения я некоторое время просто бесцельно катаюсь по городу. В моей голове роится туча доводов, я не могу выкинуть оттуда полицию и рисунки Уилла. Только свернув на эту улицу, я наконец соображаю, куда направляюсь. Я еду к дому Кэролайн.

Я разглядываю ее входную дверь. Меня тянет подойти и постучать, узнать, чем она занимается, побыть в ее обществе. Сейчас, когда я так близко, это желание больше напоминает нестерпимый зуд. Оно напоминает мне мои ночные ритуалы. Нечто компульсивное. Я ведь отправила ей сообщение, но совершенно не помню, как и когда сделала это.

Почему мне так важно с ней подружиться? Мне никогда не нужна была куча друзей, но тогда, за обедом, я что-то почувствовала. Словно мы с ней – родственные души. Словно между нами есть какая-то связь. Словно вспыхнула искра. Теперь, оказавшись здесь, я понимаю, что желание видеть ее сидело у меня на подкорке все это время, даже несмотря на события прошлой ночи.

Уже почти дотянувшись вспотевшей ладонью до дверцы авто, я останавливаюсь. Не могу же я без предупреждения появиться у нее на пороге. Это так странно. Она еще решит, что я ее преследую. После того, как я практически силой затащила Кэролайн на обед, она может подумать, что здесь есть сексуальный подтекст. Может, даже сочтет меня сумасшедшей.

Вот какая мысль меня останавливает. Я не сумасшедшая. Однако в следующий миг дверь ее дома открывается, и я с бешено колотящимся сердцем в панике ныряю вниз, вжимаясь в сиденье. Приподняв голову лишь настолько, чтобы иметь возможность хоть что-то разглядеть, я успеваю увидеть, как Кэролайн с тугим пучком на затылке, одетая в униформу, садится к себе в машину.

К счастью, в мою сторону она не смотрит. Дождавшись, пока она отъедет, я выпрямляюсь. Что я творю? Это усталость и травма, вот и все. Просто хотелось увидеть дружеское лицо.

Убивая время, я проверяю почту в телефоне. Я убеждаю себя, что делаю это, потому что я – профессионал, но на самом деле я просто даю ей фору. Я боюсь последовать за ней – это будет означать, что я и впрямь безумна.

Несколько минут спустя я уже смеюсь над тем, что спряталась в машине, вместо того, чтобы выйти и поздороваться. Ощущения, что я что-то делаю не так, уже нет, но и желания поехать домой у меня не возникает, поэтому я решаю найти местечко, чтобы перекантоваться и пообедать. Собравшись было позвонить доктору Моррис, чтобы рассказать ей, что я все еще не могу спать, я затем отказываюсь от этой идеи. О, так полиция считает, вы убили свою мать? Неудивительно, что таблетки не работают.

Вернувшись в центр города, я паркуюсь рядом с модным хипповым заведением – никого из своих коллег я здесь точно не встречу. Оно расположено неподалеку от колледжа, и я примерно на пятнадцать лет старше, чем кто-либо из персонала, не говоря уж о клиентуре, однако женщина за стойкой вполне дружелюбно настроена. Должно быть, это одно из тех местечек, где можно заказать кофе и цедить его целый час, не вызывая презрительных взглядов и не рискуя быть выставленным за дверь.

Я занимаю угловой столик возле окна, ожидая, когда принесут мой капучино из соевого молока и кусок органического морковного торта. Я совсем не голодна, но для того, чтобы со всем разобраться, нужны силы. В животе упрямо урчит, и я каждые несколько секунд проверяю, не пропустила ли звонок из полиции, которая спешит сообщить мне, что смывы оказались в полном порядке и смерть моей матери была вызвана исключительно последствиями повреждения головного мозга. Однако меня каждый раз ждет разочарование.

Проходит час. Я вяло ковыряю торт, а кофе остыл. Я не могу расслабиться. Бессонница заставляет меня подвергать сомнению буквально все, даже собственную невиновность. В голове все время туман. У меня провалы в памяти, и мне это известно.

Я уснула на работе. Если я смотрю на что-то слишком долго, то словно проваливаюсь в какое-то непонятное состояние между сном и явью, отключаюсь. Могло ли случиться так, что я отключилась и забыла об этом? Но я бы уж точно помнила, если бы сделала это? Да и зачем мне убивать ее? Я даже ее не знала. Потому что ты ненавидела ее. Потому что ты боишься, что станешь так же безумна, как она? Потому что не желаешь терпеть ее числа в своей голове.

Телефон все так же молчит. Роберт не звонит, полиция не звонит, то же с работой. Уткнувшись в свои записи по бракоразводному процессу Маршаллов – мне нужно ознакомиться с результатом медиации, внезапно я краем глаза замечаю за окном знакомый красный жакет. Я озадаченно сдвигаю брови. Девушка в красном жакете занимает место на уличной веранде бара в стиле «городской шик» напротив и зажигает сигарету.

Эта девушка – Хлоя.

Я наблюдаю, как моя дочь глубоко затягивается, а затем выдыхает дым. Когда, черт побери, она начала курить? Мне казалось, что весь смысл этого вейпа, который она повсюду таскает с собой в качестве модного аксессуара, состоит в том, что она не станет курить по-настоящему. Ведь для нее сигареты – прошлый век.

Кроме того, я уверена, что из дома Хлоя выходила в другой одежде. Она выглядит утонченно. Старше. Что она делает? Мне известно, что расписание в колледже сейчас довольно комфортное, вместо лекций – повторение пройденного, но тем не менее я уверена, что в данный момент Хлоя должна быть на учебе. Она что, прогуливает, чтобы встречаться с парнем?

Я отодвигаюсь от окна, чтобы она не смогла меня заметить. Я не начинаю привлекать к себе внимание, размахивая руками, не выбегаю на улицу и не окликаю ее потому, что все материнские инстинкты в моем теле кричат: на моих глазах происходит нечто тайное. Нечто настолько секретное, что моя дочь скорее руку даст на отсечение, чем поделится этим со мной. Она нервно вглядывается в экран своего мобильника. Нервно или возбужденно? Возможно – и то, и другое.

И вот наконец появляется тот, кого она, очевидно, и поджидала. Затушив сигарету, Хлоя встает, и, взявшись за руки, эти двое направляются в бар. Мой желудок делает сальто, а потом, по мере того, как я осознаю истину, наливается свинцом.

Черт побери, Хлоя. Это просто адский ад.

Я заказываю еще кофе и медленно его пью, жалея, что у меня и в самом деле нет такой подруги, как Кэролайн, которой можно было бы позвонить. Ощущение песка под веками и колотящееся сердце напоминают мне, что адреналиновый всплеск только маскирует эту долбаную усталость, но сейчас сна у меня ни в одном глазу. Заставив себя дождаться, пока Хлоя выйдет из бара и скроется в направлении колледжа, я отправляю ей сообщение:

«Привет, Хло. Я сегодня заканчиваю раньше. Не садись на автобус, я за тобой заеду. Будет время поболтать, пока едем домой. Увидимся в полтретьего. Люблю, мама».

И начинаю ждать.

– Я же говорила, тебе не стоило беспокоиться. – Хлоя кидает сумку на заднее сиденье, в последний раз затягивается своим вейпом – никаких сигарет перед матерью – и, бросив вейп в дверной карман, забирается в машину, не выпуская из рук мобильника.

– Знаю, что не стоило, – отвечаю я, трогаясь с места. – Но мне хотелось. У нас как будто больше не бывает времени для самих себя.

Хлоя передергивает плечами:

– Потому что ты вечно на работе.

– А тебя вечно нет дома. Но это нормально. Потому что это и есть жизнь. – Я не желаю провоцировать конфронтацию там, где ее можно избежать. Она моя дочь, я люблю ее, и мой гнев направлен не на нее. Она снова в джинсах, волосы собраны в конский хвост, а макияж никуда не делся, но стал сдержаннее. Сколько усилий ей понадобилось, чтобы провернуть это обратное превращение из восхитительной молодой женщины в подростка! – Иногда мне хочется послушать, как у тебя дела, немного более подробно, чем бывает, когда мы случайно столкнемся на лестнице и перебросимся парой фраз.

Хлоя бросает на меня косой насмешливый взгляд:

– Уверена, что пятнадцатиминутная поездка на машине обеспечит нам поистине глубокую и содержательную беседу. – Она вся ощетинилась, но я только широко улыбаюсь в ответ:

– Проедемся по живописным местам. По пригородам. Мы же с тобой знаем, что значит хорошо проводить время, так?

Хлоя не смеется над моей хромой шуткой. Пока я пробиваюсь в плотном потоке, размышляя, как бы получше начать разговор, мы обе храним молчание. Все заготовленные в кафе вступительные слова уже вылетели у меня из головы. Оказывается, у меня очень мало опыта в ведении сложных разговоров с дочерью. В общем и целом, она действительно чудесный ребенок. Но это… Вероятно, все лучшее Хлоя приберегала на потом.

– Что с тобой происходит, мам? – Хлоя первой прерывает молчание. – В чем тебя подозревает полиция?

– Я ничего не сделала. Это ошибка.

– Я спрашивала не об этом. Я хочу знать, в чем тебя подозревают. Тетушка Фиби была очень расстроена. А папа вел себя странно.

– Я не хочу это обсуждать. Я тебе уже сказала – тебе не о чем беспокоиться.

Нужно как-то повернуть этот допрос в другом направлении.

– Я слышу, как ты ходишь по ночам, – продолжает Хлоя. – Спускаешься вниз. Я не всегда сплю. Я слышала разговор Фиби с папой. Что-то о твоем сорокалетии. – Хлоя бросает взгляд в окно. – Я хочу сказать… Господи, мама, если ты поэтому так странно себя ведешь – это всего лишь цифры. Не о чем так переживать. Ты, наоборот, должна чувствовать прилив сил. Я вот жду не дождусь, чтобы стать старше.

Мне становится смешно оттого, что она считает тщеславие причиной моего эксцентричного поведения.

– Спасибо, Хлоя. Я это учту. Если уж зашла речь о моем дне рождения, что там планируется за вечеринка?

– Вечеринка отменена. Так сказал папа. После этого происшествия с Беном. И всего прочего, что с тобой происходит.

– Я справлюсь, если там будет только наша компания. Папины друзья из школы – совсем не плохие люди. Они же тебе тоже по душе, да?

– Нормальные вроде, – опустив взгляд, пожимает она плечами, продолжая вертеть в руках свой телефон. – Но вечеринки все равно не будет. Папа и Фиби считают… – Замявшись, Хлоя явно жалеет о том, что брякнула лишнее.

– Папа и Фиби считают что? – Я выпрямляю спину. Роберт и Фиби. С каких пор они снова стали сближаться?

Хлоя пожимает плечами.

– Что у тебя что-то вроде паранойи. Из-за твоей матери. Так, по крайней мере, папа сказал.

Давая выход гневу, я немного утапливаю акселератор. Он ведь сказал мне, что постарается убедить Хлою, что волноваться не о чем, а сделал ровно наоборот.

– Как выясняется, у твоего отца есть собственные секреты, – замечаю я. – Этот бар, к примеру. Думаю, у него начался кризис среднего возраста. – Мой тон становится суровым. – Ну, или это моя паранойя.

Солнечные лучи бликуют на ветровом стекле, и я еще прибавляю скорость. Паранойя. Да как он смеет? И как он смеет обсуждать меня с Фиби в подобном тоне? Почему бы им не обсудить это со мной?

– Скажи-ка мне, Хлоя, – начинаю я как бы между делом. – Это паранойя заставляет меня думать, что ты спишь с мужем Мишель, или все-таки тот факт, что я сегодня видела вас вместе? – Глаза Хлои округляются, а челюсть натурально отпадает. Я крепко держу руль. – Даже не думай это отрицать. Я не идиотка. А вот как ты можешь быть такой идиоткой? Как же все твои разговоры о феминизме? О женской солидарности?

Хлоя ничего не говорит, но лицо у нее очень сердитое.

– Джулиан на двадцать лет старше тебя, – продолжаю я. – Ты же у них нянькой работала. Господи боже, Хлоя, да ты же ходячее сексуальное клише. Это отвратительно.

– Это не отвратительно! Отвратительно то, как ты об этом говоришь! – Шея Хлои покрывается розовыми пятнами. Она дерзко смотрит мне в глаза. – Я не собираюсь ничего отрицать. Через несколько месяцев мне исполнится восемнадцать. Я не ребенок. Я взрослая женщина, и я его люблю. – Хлоя отворачивается к окну и принимается смотреть на извивающуюся дорогу. – Притормози или вообще остановись. Ты слишком быстро едешь.

– Любишь? Ты только думаешь, что любишь его. – Позади меня едет машина, и остановиться я не могу, да и слова Хлои я едва разбираю. Ярость доводит меня до белого каления. Паранойя. Мой муж, который вроде как должен меня любить и поддерживать, считает, что у меня паранойя. Как Хлоя могла добавить еще и это ко всему, что происходит у нас в семье? – Ты не знаешь, что такое любовь. Это не любовь – это глупая ошибка. Он использует тебя. Ты льстишь его престарелому эго.

– Ему тридцать шесть, он не настолько стар.

Настолько стар. Эта реплика только доказывает, какая она еще юная. Я бросаю взгляд на дочь.

– Мишель в курсе. Не знает только, кто. Она приходила ко мне, справлялась, с чем останется в случае развода. Она знает, что что-то происходит. Господь Всемогущий, она ведь решила, что это я!

– Ты? – Хлоя издает неприятный смешок, словно это предположение – самое нелепое на свете, словно сама мысль о том, что некто может возжелать меня трахнуть, в высшей степени смехотворна. – Да он бы и близко к тебе не подошел.

Это укол ревности, я понимаю и прекрасно помню всю энергию всепоглощающей юношеской любви. Однажды и у нас с Робертом было так. Если он слишком долго смеялся над чем-то вместе с Фиби или что-то другое напоминало мне, что в ту первую ночь Роберт пришел с ней, я места себе не находила от ревности. Мы с Фиби – запутанный клубок старых обид, ревности и любви. Паранойя.

– Прекрасно, потому что если бы он это сделал, возвращаться к себе домой ему пришлось бы поджав хвост. – Меня поражает внезапная догадка. – Он хочет взять твоего отца в долю в этом баре. Не твоя ли это была идея?

Хлоя вновь презрительно передергивает плечами.

– Я знаю, что папа сыт по горло тем, что застрял дома. Я решила, что ему это пойдет на пользу. И Джулсу он нравится, и…

– А ты подумала о том, как отреагирует твой отец, узнав о вас? – Джулс? Никогда не слышала, чтобы Мишель так сокращала его имя. – Твой отец собирается вложить все твои деньги на учебу в этот идиотский бар. Деньги, которые я с большим трудом зарабатывала, чтобы отложить для тебя. Когда все это выплыло бы наружу, что бы тогда случилось? Боже, зачем я только вас заметила! Теперь придется с этим разбираться.

– Я рада, что ты теперь в курсе. – Хлоя сверкает глазами. – Он любит меня. Он собирается уйти от нее, и тогда мы станем жить вместе. Он ждет только окончания моих экзаменов.

Теперь настает моя очередь смеяться.

– Ну да, конечно. Я уверена, что Джулиан действует исключительно в твоих интересах, и он непременно оставит свой большой дом и чудесную семью ради того, чтобы поселиться в шалаше с одной эгоистичной семнадцатилетней особой, которая слишком глупа, чтобы увидеть, что он на самом деле из себя представляет. – Я вхожу в поворот на скорости, ощущая тягу мотора. – Он будет трахать тебя, пока не натешится вдоволь, а потом и думать о тебе забудет.

– Ненавижу тебя, – уставившись на свои ладони, произносит Хлоя тихо и холодно. Мое сердце пускается в галоп. Плохой коп – снова я. Роберт – никогда. Всегда только я.

– Я люблю тебя, Хлоя. Покончи с этим прямо сейчас, и я ничего не расскажу отцу. Никому не нужно об этом знать.

– Я тебя ненавижу, – громче повторяет она.

Искоса поглядев на нее, я вдруг вспоминаю ее двухлетней, бурлящей яростью, за миг до истерики – брови сведены так плотно, что кажется, будто над глазами – два капюшона, челюсти сжаты, губы – в ниточку.

– Это не так. Ты только думаешь, что ненавидишь.

Даже тон у меня сейчас такой же, как тогда, только Хлоя уже не малышка – она почти взрослая. Внезапно она набрасывается на меня.

– Нет, правда! Я правда ненавижу тебя! – рычит она, а потом дергается в сторону, тянется к дверной ручке. Что она собирается сделать? Выпрыгнуть из долбаной машины на ходу, лишь бы избавиться от меня?

– Хлоя, бога ради! – Я протягиваю руку и хватаю ее, судорожно оттаскивая назад.

– Пусти! – Оттолкнув меня, она вырывается, и мы принимаемся толкать друг друга. Я еще пытаюсь следить за дорогой.

– Что с тобой такое? – Она снова нападает, осыпая меня ударами. Машина виляет на ходу. Я резко отталкиваю ее, защищаясь, и она ударяется головой о пассажирское окно. – Хлоя, успокойся!

Впереди не видно ничего, кроме извивов сельской дороги. Бросив взгляд назад, я замечаю, что другой водитель отстал, явно обеспокоенный моей эксцентричной манерой вождения.

– Мама, берегись!

В салон врывается чудовищный рев клаксона. Сердце уходит в пятки, когда до меня доходит, что я свернула на дорогу с односторонним движением. Поняв, что прямо нам в лоб мчится грузовик, я в панике выкручиваю руль влево. Хлоя, зажмурив глаза, вжимается обратно в свое сиденье, отвернув в сторону голову и выставив вперед руки. Лишь теперь мне на глаза попадается ее вейп. Это за ним она тянулась, а вовсе не к ручке.

Кажется, мои ноги стучат по педалям. Машину раскручивает, и все, что теперь я вижу – стремительно приближающееся дерево. Теперь закрываю глаза и я.

30

Учитывая все обстоятельства, нам крупно повезло. Однако с моей новой машиной можно попрощаться. Передняя часть со стороны водителя смята от удара, а рама, вероятно, больше похожа на кусок гофрированного железа. По крайней мере, в последнюю секунду мне удалось вывернуть руль, так что удар пришелся большей частью на мою сторону. Хлоя отделалась рассечением губы, и от раскрывшейся подушки безопасности у нее идет носом кровь, но, к счастью, помимо потрясения других повреждений у нее нет. Моя подушка не раскрылась, так что я сильно ушибла правое плечо и руку и разбила колено. К тому времени, как прибывают «Скорая» и полиция, я в полной мере успеваю прочувствовать боль от впившегося в тело ремня, испытывая, однако, ни с чем не сравнимое облегчение оттого, что c Хлоей все в порядке.

В наступившей после столкновения тишине, дрожа всем телом, я боялась на нее даже взглянуть. Когда я наконец отважилась, то издала вопль ужаса, увидев, что лицо Хлои и ее топ все в крови. Я тут же судорожно принялась искать рану, так что Хлое в конце концов пришлось закричать, чтобы я прекратила. Она подняла футболку, чтобы продемонстрировать мне свой целый и невредимый живот и доказать, что вся кровь – из разбитой губы и носа. Но даже тогда мне потребовалось несколько секунд, чтобы успокоиться. Все эти ночные страхи, что с моими детьми может что-то случиться… А сейчас я сама едва не убила мою драгоценную девочку.

– Что ты наделала, мам? – чуть не плача, уставилась на меня Хлоя. – Почему ты на меня набросилась?

– Нет-нет, – запричитала я. – Я подумала, что ты хочешь выскочить из машины. Тянешься к ручке. Вот и все!

Пережитый страх не снижает напряжения между нами, даже, скорее, усиливает его. Когда несколько минут спустя появляются скорая и полиция, она ведет себя отстраненно и настороженно, как раненое животное. Мы ничего не говорим о драке в машине. Вместо этого я сочиняю историю о том, как отвлеклась на перебегавшее дорогу животное и потеряла управление. На меня смотрят как на идиотку, но очевидно, они слышали и более странные вещи.

Больше часа спустя полиция везет нас домой. Теперь, когда действие адреналина закончилось, я чувствую себя такой уставшей, что едва сдерживаюсь, чтобы не наблевать. Мне кажется, что все мое тело разбито.

– Так не может продолжаться, Хлоя, – тихо говорю я дочери. – Ты сама знаешь.

Она ничего не говорит в ответ, просто смотрит в окно, покусывая большой палец. Я поворачиваюсь к своему – оттуда на меня глядит собственное бледное отражение с налитыми кровью глазами и всклокоченными волосами. Я похудела, кожа выглядит сухой и шершавой. Неудивительно, что моя семья решила, что я схожу с ума.

– Что, черт побери, случилось? – После ухода полицейского, который привез нас домой, мы с Хлоей стоим в прихожей, больше похожие на последних выживших из какого-нибудь хоррора. На лице Роберта застыл ужас. – Ты ранена? – Он бросается обнимать Хлою, но та тут же вскидывает руки, чтобы его остановить.

– Я в порядке.

– Дай мне свой топ, его нужно замочить, – говорю я в спину Хлое, которая уже направляется к лестнице. Она не оборачивается.

– Маме снесло крышу, вот что, черт побери, случилось, – через плечо бросает она.

– Это несправедливо, и ты это знаешь, – возражаю я. К тому же это неправда.

Роберт переводит на меня вопросительный взгляд.

– О чем она говорит?

– Помнишь, ты однажды въехал в дерево? – Сбитый с толку, он моргает, так что приходится разложить все по полочкам. – Теперь и у меня есть такой опыт.

– Господи Боже, Эмма. Как?

– Так же, как и ты. Неприятности просто происходят. Мне нужно в душ, пока моя шея окончательно не онемела.

Он даже не спросил, все ли в порядке со мной. – Я позвоню страховщикам позже.

– Что Хлоя имела в виду, когда сказала «снесло крышу»?

Мне хочется сразу послать Роберта куда подальше, но внезапно вся эта ситуация с Хлоей и Джулианом комком встает у меня в горле. Я должна рассказать Роберту, вне всяких сомнений, должна. Но Бог знает что взбредет ему в голову. Может, он отправится прямиком туда, бить морду Джулиану. Может, захочет его убить. Хлоя ведь папина малышка и всегда ею будет. Может, если Джулиан узнает, что мне все известно, он сам захочет все прекратить. Страх попасться перевесит все прочее.

– Со мной, кстати, все хорошо, спасибо, что спросил, – сердито бросаю я. Вид у Роберта почти что извиняющийся. Он как раз собирается что-то сказать, как раздается звонок в дверь. – Не ходи, – прошу я. – Мир может подождать, нам нужно кое о чем…

– Может быть, это из полиции, – обрывает меня Роберт. – Вы ничего не забыли у них в машине?

Он открывает дверь, и мы оба замираем на месте.

Это и впрямь полицейские, только не те, что нас привезли. На пороге стоят Хилдред и Кейн. За их спинами виден автомобиль, на крыше которого безмолвно взблескивает маячок. Рядом с авто стоит третий полицейский – в форме. Мое сердце вновь пускается в галоп. Роберт, справившись с собой, впускает полицейских в дом. Дверь закрывается, и на мгновение наступает тишина, в которой все взгляды направлены на меня.

– В чем дело? – интересуюсь я, жалкая и перепуганная, словно кролик.

– Мы получили результаты исследования смывов изо рта и дыхательных путей вашей матери. – Тон Хилдред бесстрастен, но в глазах – прохлада. Холод. – Волокна, соответствующие образцам из больничной наволочки, обнаружены и там, и там.

У меня начинает шуметь в ушах.

– Но это не может быть правдой. Это значит, кто-то… – Я поднимаю взгляд на Роберта. – Я этого не делала. Это не я…

– Она побывала в аварии. – Роберт выступает вперед, вставая между мной и полицейскими. – Это не может подождать до утра?

На этот раз в фокусе испепеляющего взгляда Хилдред оказывается Роберт.

– Нет, до утра это ждать не может. – Она снова обращается ко мне: – Нам нужно, чтобы вы поехали с нами в участок, миссис Эверелл. Я предпочла бы не арестовывать вас, но если придется, я это сделаю.

Я вижу, что Хлоя, уставившись на нас во все глаза, стоит наверху, облокотившись на перила. Рот Роберта двигается, но все, что я слышу – это удары моего собственного сердца. Кажется, я могу упасть в обморок. Кейн подходит ближе и берет меня за руку. Мир вокруг меня меркнет. Это все происходит на самом деле.

– Я позвоню Бакли, – испуганно говорит Роберт, словно это его собираются запереть в клетке. – Он кого-нибудь подскажет.

– Нет, только не ему. – Мой мозг напряженно жужжит. Последнее, что мне нужно – втягивать Энгуса Бакли во все это. Но кто может помочь? В голове возникает имя.

– Дарси Джонс. В записной книжке у меня в кабинете. Позвони ему.

И вот они уже уводят меня от семьи и выводят из дома. Боженька, пожалуйста, сделай так, чтобы Дарси не сменил номер.

31

– Что, и это все? – Дарси облокачивается на стол. Я сижу рядом. Все тело ноет, ладони вспотели. Готова поклясться, что в его голосе звучит изумление. – Это все, что у вас есть? – продолжает он. – Несколько волокон ткани от наволочки, которые, давайте будем честны, могли оказаться там по вине уставшей или задерганной медсестры, которая чересчур грубо обошлась с пациенткой, проводя гигиенические процедуры. Они вообще могли оказаться в дыхательных путях пациентки по ее собственной вине, непосредственно перед тем, как она скончалась. Раз уж никто не присутствовал при том, что произошло, и рассказать об этом не может.

Детектив сержант Хилдред, должно быть, предполагала, что у меня будет известный адвокат, однако я сомневаюсь, что она могла себе представить, что защищать мои интересы станет такая величина, как Дарси Джонс, адвокат Ее Величества[14], исключительный специалист по уголовным делам. Мы все еще с университетских времен знали, что Дарси станет одним из тех адвокатов, кто вселяет страх в других участников процесса, – обаятельный, остроумный, проницательный, а когда дело доходит до судебных прений – хищный, как акула. Главный вывод, который я сделала, наблюдая за его карьерой на расстоянии: если бы я выбрала другую жизнь, то могла бы сейчас быть миссис Джонс… Интересно, как это? – никто не смеет шутить с Дарси Джонсом, адвокатом Ее Величества.

Дарси не проигрывает. Если в вашем деле есть малейшая лазейка, он разнесет все доводы оппонентов на полном ходу – примерно так, как он сейчас разделывает Хилдред и Кейна. Хилдред наклоняется вперед.

– По словам членов семьи и коллег миссис Эверелл, всю свою взрослую жизнь она утверждала, что ее мать умерла много лет назад.

– Это не преступление, – возражает Дарси. – Моя доверительница не общалась с матерью и не имела желания этого делать, поэтому вполне естественно, что она приняла решение сказать людям, что мать скончалась. Ее прошлое – это сугубо личное дело.

– Эмма, – Хилдред переводит взгляд на меня, – ваша сестра Фиби утверждает, что вы не спите.

– У всех случаются периоды бессонницы, – отвечаю я, когда Дарси подает мне сигнал кивком. В течение допроса я до сих пор говорила крайне мало – Дарси, аки рыкающий лев, всячески меня оберегает, изредка позволяя вставить реплику, чтобы все это не выглядело как отказ от сотрудничества.

– Психическое здоровье вашей матери серьезно пошатнулось после того, как она начала страдать от бессонницы, не так ли? В несколько предшествовавших ее сорокалетию недель.

– Мне было пять, так что мне сложно ответить на этот вопрос, – резко говорю я. – Но учитывая, как все обернулось, думаю, можно сказать и так.

Дарси касается рукой моей ладони, чтобы я не наговорила лишнего. Я потрясена тем, насколько мне нравится это ощущение. Безопасность. Защита. Принятие. Он всецело на моей стороне.

– Переходите к сути, детектив. Предыстория нам всем отлично известна.

– Фиби также сообщила нам, что вас всегда тревожила мысль о том, что в день вашего сорокалетия вас, как и вашу мать, постигнет некая форма психического расстройства. Ваш день рождения ведь уже через несколько дней?

– Вы не можете арестовывать людей на основании имеющихся у них тревог и опасений, – парирует Дарси.

– А теперь вы не спите, – продолжает Хилдред, пропуская мимо ушей слова Дарси. Если Дарси – лев, то она – терьер. – Точно так же, как не спала и ваша мать. В этой ситуации мне представляется маловероятной версия о том, что вы не боитесь сделать то же, что сделала она. Она ведь всегда говорила, что вы с ней похожи, верно? Вы очень упорно трудились, чтобы доказать, что это не так. Головокружительная карьера. Дети. Крепкий тыл – ваш муж ведь, кажется, не работает. Все это, должно быть, оказывает на вас огромное давление? И тут вашу мать привозят в больницу, и она возвращается в вашу жизнь.

Я бы прямо сейчас придушила Фиби. Так и представляю, как она, преисполнившись фальшивой заботы, эффектно выкладывает всю нашу историю – включая те детали, что в прошлом оказались за скобками юридических и медицинских формулировок, – и выставляет меня потенциальным монстром.

– Вы посетили ее в больнице всего однажды, покинули здание в очевидном расстройстве, а немедленно после вашего ухода миссис Бурнетт была обнаружена мертвой. На полу возле кровати лежала подушка, а впоследствии были обнаружены улики, доказывающие, что она могла умереть от удушения. Скажите мне, что бы вы подумали на моем месте?

– Но с какой бы стати мне оставлять подушку валяться на полу? – Я так зла и расстроена, что игнорирую предупреждающие сигналы Дарси. – Я же не идиотка. Почему бы мне тогда не положить ее на место? Зачем оставлять ее на полу? С таким же успехом можно было зажечь огромную неоновую вывеску «Я только что убила свою мать».

– Вы могли запаниковать. С людьми такое случается, – включается в наш разговор Кейн.

– Мы с вами здесь не для того, чтобы обсуждать, что случается с другими людьми. – Дарси шелестит лежащими перед ним бумагами. – Насколько можно судить по этому первоначальному отчету, на лице и шее предполагаемой жертвы отсутствуют синяки и ссадины, также отсутствуют следы борьбы и применения силы. На руках покойной нет следов самозащиты, под ногтями отсутствуют частички кожи нападавшего.

– Патрисия Бурнетт находилась под действием седативных препаратов и на момент смерти не могла двигаться…

Дарси не позволяет Кейну закончить:

– Моя доверительница утверждает, что это не так – ее мать сумела крепко схватить миссис Эверелл за запястье и открыла глаза.

– Это всего лишь утверждение вашей доверительницы.

Скрестив руки на груди, Хилдред откидывается на спинку стула и, судя по ее виду, пребывает в бешенстве. Что бы она там ни вознамерилась вменить мне в вину, Дарси не оставил ей ни единого шанса. Может, я и была напугана, когда меня привезли сюда, но законы я знаю, и в те несколько часов, которые прошли, пока Дарси добирался в участок, я не сказала ничего.

– Вообще-то нет, – возражает Дарси. – По дороге сюда мне удалось пообщаться с сотрудниками больницы. На мониторе сердечного ритма и артериального давления Патрисии Бурнетт были зарегистрированы пиковые значения, это состояние длилось около тридцати секунд, и было зафиксировано в два часа сорок восемь минут. По словам медиков, такие значения не встречаются у пациентов, находящихся в состоянии полной седации, что соответствует утверждению моей доверительницы о внезапной вспышке активности ее матери. В следующий раз учащение пульса у миссис Бурнетт – весьма стремительное – было зафиксировано в момент, предшествующий ее смерти. – Дарси берет паузу. – Это произошло, когда моя доверительница находилась у себя в машине после телефонного звонка из школы сына.

– Где она находилась в момент звонка – вопрос дискуссионный.

– Пока да, – снова улыбается Дарси. – Однако я намерен запросить разрешение на просмотр записей камер видеонаблюдения с больничной парковки, на которой стояла машина миссис Эверелл. Удивлен, что вы не сделали этого, прежде чем угрожать моей доверительнице арестом.

Хилдред искоса поглядывает на Кейна, а тот сидит, сконфуженно уставившись на свою чашку кофе. Очевидно, что всю эту подготовительную работу должны были выполнить детективы.

– Что касается финальной части вашей весьма обстоятельной доказательной базы, хотелось бы напомнить, что из двух дочерей Патрисии Бурнетт именно моя доверительница получила высшее образование, сделала прекрасную карьеру в сфере юриспруденции и уже около двадцати лет состоит в браке. В то время как другая дочь – та самая, которую Патрисия пыталась убить, задушив подушкой в ночь собственного сорокалетия, – одиночка, так и не сумевшая раскрыть свой потенциал, явно отягощенная семейными обидами. В день смерти миссис Бурнетт она тоже находилась в больнице.

В шоке я впиваюсь взглядом в Дарси. Он же не думает в самом деле, что…

– Я ни в коем случае не предполагаю, что Фиби Бурнетт убила свою мать. Это нелепо. Почти так же нелепо, как предположение, что моя доверительница пустила бы под откос свою весьма впечатляющую карьеру и жизнь ради убийства, в общем-то, чужой женщины, к тому же с большой долей вероятности уже находившейся на смертном одре. Что касается тревог миссис Эверелл о том, что история ее матери может повториться… Спросите любого, чей родитель умер молодым от сердечного приступа, – все они боятся, что умрут в том же возрасте от того же самого, уж поверьте мне. В этом состоит человеческая природа. – Дарси откидывается на спинку стула. – Таким образом, детектив сержант Хилдред, все ваше дело разваливается само по себе. Полагаю, моя доверительница может быть свободна?

32

Мы покидаем участок в восьмом часу, когда дневная жара уже сменяется приятным вечерним теплом. Проезжая по центру города, я замечаю, что уличные бары полны отдыхающих, наслаждающихся жизнью людей. Я чувствую укол зависти. Как чудесно быть таким беззаботным!

– Я бы все-таки предпочла оплатить твои услуги, – повторяю я, должно быть, уже в третий раз. Дарси ведет себя так, словно ему ничего не стоило вот так сорваться и он совершенно не был занят, но я знаю, что это не так.

– Все в порядке. Честно. Для чего еще нужны друзья? Если я когда-нибудь женюсь, а потом мне понадобится развестись, я приду и затребую с тебя долг.

– Идет. – Я признаю поражение.

– Как ты? – Дарси бросает на меня взгляд. – Я хочу сказать, выглядишь ты замечательно. Особенно для женщины, которая не спала, разбила машину, а потом была подвергнута допросу в полицейском участке.

– Я никогда не выглядела лучше, чем сейчас, – усмехаюсь я. Дарси, напротив, действительно выглядит прекрасно. Он не так уж сильно изменился с тех пор, как нам было по двадцать. Вероятно, он единственный из знакомых мне мужчин, про кого можно так сказать. У него нет «спасательного круга» на талии, а волосы так же густы, как в юности. Припорошившая их седина, как ни странно, только придает Дарси шарма. В сущности, выглядит он великолепно.

Я отворачиваюсь к окну. Забавно, как повернулась жизнь. Если бы я так рано не забеременела Хлоей, кто знает, как бы все могло сложиться. Мы с Робертом тогда постоянно друг к другу придирались. Я много училась и много времени проводила с Дарси. Мы, вне всяких сомнений, ощущали взаимное притяжение, и мысли из разряда «а почему бы и не…» мелькали у нас обоих. Один пьяный поцелуй – вот все, что у нас было, а потом я обнаружила, что беременна, и на этом все закончилось. Я никогда не рассказывала об этом Роберту. Не видела смысла. Они с Фиби тоже сблизились, много времени проводя вдвоем в квартире, пока я была на учебе. Помню, что задавалась вопросом, не было ли чего-то между ними. Я никогда не спрашивала. Чувствовала вину за то, что влюбилась в Дарси. А потом, когда мы приняли решение сохранить ребенка, наше с Робертом будущее было определено. В целом, я не жалела. Я любила Роберта. До сих пор люблю.

– Ну так что? – спрашивает Дарси. – Как твои дела? Помимо всего этого дерьма? Как семейная жизнь? Вы все еще до отвращения счастливы?

Как бы на это ответить?

– В основном – да, мне кажется, – отзываюсь я, весьма сдержанной похвалой унижая собственный брак. – Двадцать лет – большой срок, а мы – очень разные люди. Но не пойми меня неправильно, Роберт – замечательный. Я никогда не смогла бы сосредоточиться на своей карьере, если бы он не согласился взять на себя все домашние заботы, сначала с Хлоей, а потом и с Уиллом. Я ему за это очень обязана.

– Должно быть, его это тоже вполне устраивало. Я помню, ты рассказывала, как он с горем пополам ходил на лекции. Что он получил? Тройку? В те годы не нужно было прилагать много усилий, чтобы получить тройку. Тройка требовала лишь существенных усилий по уклонению от любой работы.

– Жестко! – Я не могу удержаться от смеха. – Но где-то и справедливо.

– Определенно справедливо. В том баре он работал за пиво и сигареты. Никто не мог понять, почему вы с ним сошлись.

– В самом деле?

– Ты была такой целеустремленной. Такой нацеленной на успех. А он просто… болтался.

– Это мне в нем и понравилось. Он был доволен собой. – Это в самом деле так. Роберт был таким нормальным – а я больше всего на свете желала нормальности. – Теперь он хочет открыть собственный бар. Наверное, это кризис среднего возраста.

Мы с Дарси покатываемся со смеху, и я чувствую себя предательницей. Но так приятно побыть с кем-то, кто протягивает мне руку помощи, вместо того, чтобы глядеть на меня как на умалишенную.

– Ну а ты? Как вышло, что ты до сих пор не женат? Я думала, девушки выстроятся в очередь, чтобы затащить тебя под венец.

– Что ж, несколько раз я оказывался на волосок от этого, но ты ведь знаешь, что такое адвокатура. Ненормированный график. А если я в деле – то я действительно в деле. Люблю этот ритм игры. С этим сложно соперничать.

– Я помню. Даже тогда мы все знали, что ты станешь номером один. Адвокат-суперзвезда.

– Как вышло, что нам стукнуло сорок, Крошка Спайс?

Вопрос Дарси вызывает у меня очередной приступ смеха. Мое старое прозвище. Эмма Бурнетт. Эмма Би. Крошка Спайс[15].

– Да уж. Сейчас, кажется, я больше похожа на Бабку Спайс.

– Для престарелой пташки ты еще хоть куда, – подмигивает он мне. – Я рад, что ты решила обратиться ко мне. Я был бы крайне раздосадован, если бы тебя судили за убийство, а весь куш сорвал кто-то другой. – Мне нравится, что саму мысль об этом Дарси находит смехотворной, и может над этим шутить, но улыбка у меня все равно выходит напряженная, и он это замечает. – Слушай, не бери в голову. Я знаю, что это не смешно. Просто иногда меня заносит.

– Нет-нет, так здорово, когда кто-то на твоей стороне.

Мы выезжаем за город. Глядя на мирный пейзаж за окном, я поясняю:

– Я не любила свою мать, это уж точно. Она пугала меня в детстве, и память об этом пугает меня взрослую. Но я не убивала ее. – Мысль, которая не давала мне покоя, наконец, облекается словами: – Почему ты так говорил о Фиби?

– Хотел указать на их лень. – Дарси поворачивается ко мне. – С этого места тебе придется мной руководить.

Я указываю на перекресток:

– Высади меня здесь. Свежий воздух пойдет мне на пользу, и мне нужно подвигаться, не то все тело онемеет.

– Уверена?

Я согласно киваю, и Дарси подъезжает к бордюру.

– Когда получу записи с парковки, я сообщу тебе. И – звони мне в любое время. – На мгновение замявшись, он продолжает: – Рад был снова тебя увидеть. В самом деле рад.

– Только в следующий раз, – говорю я, – давай пересечемся в баре, а не в полицейском участке. Заметано?

– Заметано, – соглашается Дарси, и тут в машине оживает система громкой связи, а на табло возникает имя – Вероника.

По его сконфуженному виду я делаю вывод, что это не деловой звонок, и внезапно с удивлением ощущаю, как у меня засосало под ложечкой. Само собой, у него кто-то есть. Сногсшибательная, стильная, интеллигентная тридцатилетняя женщина.

Выбираясь из машины, я чувствую себя донельзя глупо оттого, что на одну наносекунду позволила себе встрепенуться и возжаждать той жизни, какая у меня могла быть. Я закрываю дверь, машу на прощание рукой и, зафиксировав на лице улыбку, жду, пока он отъедет. Лишь после этого я позволяю себе ссутулиться и вместе со всеми своими синяками и ушибами отправляюсь домой.

33

Я тихонько захожу в дом и, едва переступив порог, скидываю туфли. На столике в прихожей – стопка почты, в основном – счета, полагаю. Это может подождать. Из-под стопки конвертов выглядывает какая-то ксерокопия формата А4. Описание бара, в который Роберт хочет вложиться. Это тоже подождет. Он не может воспользоваться нашими сбережениями, не предоставив обе наши подписи, значит, вложить деньги без моего согласия тоже не сможет. А я не могу себе представить, чтобы я на это согласилась, учитывая, как обстоят дела.

Тихо ступая босыми ногами по деревянному полу, я захожу в кухню, чтобы тут же замереть как вкопанная. У барной стойки мой муж очень крепко обнимает мою сестру.

– Уютненько, – говорю я. Фиби вырывается и немедленно бросается обнимать меня – совсем не в ее стиле. Я вскрикиваю от боли.

– Прости за то, что я наговорила. Я была… не знаю… Я волновалась.

– Прости за пощечину, – неловко отвечаю я. – Это был отвратительный поступок.

Мне и правда жаль. Я слишком устала, чтобы чувствовать что-то помимо сожалений, а это и в самом деле был отвратительный поступок.

– Мне позвонил Роберт, – говорит Фиби. – Он переживал. Мы оба переживали.

Мы. Напрягшись, я отстраняюсь от нее. Это редкое сестринское объятие – не служило ли цели отвлечь мое внимание от них двоих?

– Где Хлоя? – спрашиваю я, и в кухне вновь меняется атмосфера. Двое взрослых, которым вроде как положено любить меня больше всех, сейчас испытывают дискомфорт, а мое собственное раздражение от их близости слишком очевидно.

– Наверху, спит, – выступает вперед Роберт. – Еще не отошла от шока после аварии.

Я достаю из холодильника одну из его бутылок пива, откупориваю и отпиваю большой глоток.

– Не волнуйтесь, с полицией разбирается Дарси. Он может доказать, что я этого не делала.

Будет ли Роберту неприятно от этих слов? Или он успел забыть о том времени, когда наши отношения дали такую трещину, что мы едва не разбежались в разные стороны? Обернувшись, я успеваю заметить, как они с Фиби переглядываются. От их вороватого вида у меня мурашки по коже. Значит, они успели обсудить потенциальную возможность моей вины и не разделяют уверенности Дарси в том, что я ни в чем не виновата.

– Я пойду. – Фиби сгребает в охапку свою сумочку. – Вам нужно отдохнуть.

Я ничего не отвечаю, а Роберт отправляется ее проводить. На кухонном столе вперемежку валяются листы бумаги и темперные краски и разложены на просушку экзерсисы Уилла. Искусство. Вот чем бы хотела заниматься Фиби. Может, если бы она научилась быть менее чопорной, в ее собственных работах было бы больше души. Я разглядываю рисунки. Лодка в море. Лучше, чем Уилл мог бы нарисовать со мной. Проведя так много времени вдали, Фиби явно вновь пытается пролезть в нашу семью.

– Вы с Фиби неплохо ладите.

Ожидая, пока таблетка обезболивающего подействует и прогонит все мои боли и недомогания, мы с Робертом пьем пиво у кухонного островка.

– Похоже на то, – соглашается он, ковыряя этикетку на своей бутылке. – Она нашла отличный подход к Уиллу. И переживает за тебя. – Он поднимает на меня взгляд. – И я тоже переживаю.

– Ну да, вы оба это все время повторяете.

– Поговори со мной, Эмма. Расскажи мне о своей матери. Почему эта история имеет на тебя такое влияние? Что с тобой тогда произошло?

Я сижу, уставившись на свою бутылку. Я собиралась рассказать ему о Хлое, но теперь уж это подождет до завтра. Ему нужны ответы, несмотря на то, что я устала, чувствую себя разбитой после аварии и вообще больше ни о чем не желаю разговаривать.

– Мне казалось, Фиби уже все рассказала тебе.

– Она сказала, что не может говорить за тебя.

– Великодушно. С полицией она скромничать не стала, хочется мне добавить.

– Я пытаюсь быть на одной волне с тобой, – с опаской произносит Роберт. – Может быть, если ты поговоришь со мной, тебе самой станет легче. Выпусти это из себя.

Я уже выпустила все на приеме у доктора Моррис, и облегчение оказалось весьма недолгим, так что в практической пользе этого разговора я сомневаюсь. Но если я так и буду продолжать отгораживаться от Роберта, то что бы дальше ни произошло в нашей семейной жизни, часть вины будет лежать и на мне.

Неимоверная усталость и события прошедшего дня настолько притупили мою чувствительность, что мои ладони больше не потеют, как в кабинете доктора Моррис. Меня подхватывает волна нового ощущения – что будет, то и будет. Я делаю глубокий вдох.

– Я знаю, что не похожа на нее, – начинаю я. – Она была больна. Все это в прошлом, и это совсем небольшой кусочек моей жизни, который с каждым годом становится все меньше и дальше. Я знаю все это, вот только чувствую я совершенно иначе. – На мгновение я умолкаю. Как объяснить ему, что было в моем раннем детстве?

– Странности были для нас нормой, даже если мы знали, что для всех прочих это не норма. Мы не виделись с друзьями после школы, потому что в их домах занавески на окнах всегда были раздвинуты, а у нас дома – всегда наглухо зашторены. – Я принимаюсь ощипывать пивную этикетку – кутикула на больших пальцах еще не зажила. – Фиби утверждает, что до этого случались такие дни, даже недели, когда мама выходила подышать, в доме сияла чистота, а сама она, исполненная любви, была всецело с нами. Обнимала нас и обещала, что все наладится. Я такого не помню. Иногда мне кажется, что Фиби все это придумала, что никаких хороших времен не было, но социальные службы, вероятно, обратили бы внимание, если бы мать нас забросила. Но с приближением ее сорокового дня рождения хорошие дни у нас прекратились. – У меня пересыхает в горле. – Она перестала спать. Постоянно бормотала себе под нос что-то непонятное нам.

Вызывая к жизни воспоминания, я отхлебываю еще глоток пива, которого остается уже на донышке. Эти цифры, которые она шептала снова и снова. Те же цифры, что теперь не выходят у меня из головы.

– Становилось хуже. Ей становилось хуже. В ее день рождения мы встали рано и смастерили для нее открытку из цветной бумаги, которую Фиби притащила из школы. На самом деле, открытку сделала Фиби, я только свое имя вписала внутри. – Сидя здесь, в своей красивой кухне, я до сих пор ощущаю тот затхлый воздух и чувствую коленями тот дешевый синтетический ковер. – Когда мы спустились вниз… держась за руки, Фиби впереди, со смесью страха и воодушевления… хотели ее порадовать… смотри, мамочка, видишь, мы любим тебя, пожалуйста, люби нас тоже… то обнаружили ее в кухне. В руках у нее был поддон с яйцами. Бог знает какой свежести. Она давила их, одно за другим.

Я вижу ее так ясно, словно это было вчера. Она стоит спиной к нам. Волосы грязные и нечесаные, висят в беспорядке. Рука вытянута в сторону.

Хрясь. Хрясь. Хрясь.

Тогда мы поняли – даже я – что с ней что-то не так. Фиби хотела подняться обратно наверх, а я – нет. Я так гордилась нашей открыткой, я хотела вручить ее маме. И я попыталась. Делаю шаг вперед, хотя Фиби пытается меня оттащить. Мое сердечко бьется очень быстро. «Мамочка?»

– Она крепко схватила меня, подтащила поближе и стала трясти. Мне было страшно. Она сказала, что я не даю ей спать по ночам. – Я бросаю взгляд на Роберта. Мне показалось, или на слове «трясти» его зрачки едва заметно сузились? Он что, вспомнил о том инциденте с Беном? – После школы, ну, когда… – Я запинаюсь. Насколько глубоким должно быть это вторжение в мое личное пространство? – Я помню тяжелые грозовые тучи, и как нас облепили маленькие мошки, пока мы шли домой вдоль реки. Фиби хотела пойти в дом маминой подруги, но мне хотелось домой. Я надеялась, что дома будет торт. И чай. Надеялась, что с ней все хорошо.

Я перевожу дыхание.

– Но вышло иначе. Оказалось, ей стало хуже. Она пила вино. И выцарапывала цифры на дверце чулана. Увидев нас, она схватила меня и заперла там. Я провела в чулане долгие часы. Весь день и начало ночи. Время тянулось бесконечно. А потом пришла гроза. Без сомнения, это была травма для Фиби. Но и для меня тоже.

Во рту совсем пересохло, и я начинаю жалеть о выпитом пиве и мысленно возмущаюсь настырностью Роберта.

– Когда она наконец отперла дверцу чулана, вовсю бушевала гроза. Я даже не уверена, что она собиралась меня выпустить. Она открыла дверь, заговорила со мной, потом снова ее прикрыла и куда-то ушла. На этот раз она не запирала меня. Я толкнула дверцу, и та открылась.

Мое сердце пускается в галоп. Сколько бы раз я ни пересказывала эту историю, это никогда не принесет мне избавления от того, что произошло той ночью.

– Пустая винная бутылка валялась на полу. Я услышала скрип ступенек. Мама поднималась наверх. Была глубокая ночь, нигде не горел свет. Задняя дверь была открыта. Я помню это, потому что, несмотря на то, что это было летом, холодный ветер с дождем врывался прямо в кухню. Я слышала стук капель по линолеуму. Мне хотелось выбежать в эту дверь и никогда не возвращаться. Просто бежать, и бежать, и бежать. Но я знала, что наверху – Фиби. И там же была наша мать. Я испугалась так, как не боялась никогда в жизни.

Я делаю паузу, не в силах подобрать слова. Я не рассказываю о том, как поднималась по лестнице. О доносившихся до меня странных звуках, которые заставляли трепетать сердечко в моей маленькой груди, пока я заставляла себя шаг за шагом идти по коридору.

– Я до сих пор вижу ее, – вырывается у меня. – Как она склонилась над кроватью Фиби и крепко прижимает подушку к ее лицу. Я была в замешательстве. Не понимала, что делает мама и почему. Лучше всего мне запомнились ноги Фиби. Они потом снились мне в кошмарах. Они барабанили по матрасу, загребали в воздухе, лягали пустоту. – Я делаю глубокий вдох и уже более твердым голосом уверенно двигаюсь к концу своего рассказа – с основными деталями покончено. – В общем, я не знаю, чем бы все закончилось, если бы она не подняла голову, не увидела в комнате меня и не потеряла сознание. Сначала говорили, что это был микроинсульт, однако объективного подтверждения тому медики не нашли. Что бы ни лопнуло у нее в голове, это не были вены или капилляры. Это была ее сущность. Ее рассудок, быть может. Мы с Фиби оставили ее лежать на полу и выбежали из дома. Соседи вызвали полицию, и на этом – все. Фиби никогда уже не стала прежней, и я тоже.

Подняв взгляд на Роберта, я вижу, что он ожидает большего.

– То, что мы попали в разные приемные семьи, все только усугубило, – продолжаю я. – У Фиби до сих пор есть пунктик по поводу того, что все семьи якобы желали взять меня, а не ее. Но это не так. Я была младше, только и всего. Вероятно, они считали, что со мной будет проще. Одна чудесная семья приходила познакомиться со мной, и я была так воодушевлена перспективой жить с ними – я была уверена, что они меня удочерят, что, кажется, тем самым настроила Фиби против себя. В тот момент никто не хотел ее брать. Но та первая семья передумала, и мы с Фиби оказались в одной лодке. Мы сменили по несколько приемных семей каждая, пока не стали достаточно взрослыми, чтобы заботиться о себе самостоятельно. Семьи, в которых жила я, были лучше тех, что достались ей, – здесь, я думаю, она права. Но и я не была такой злючкой, как Фиби. Я хотела быть любимой. В сущности, все это тебе и так известно. Об этом я не лгала.

Роберт сидит, не поднимая взгляда от своей бутылки.

– Получается, то, что ваша мать сделала с Фиби, было на рисунках Уилла, – произносит он наконец.

– Верно, – говорю я, поднимаясь на ноги. – Вот почему я думаю, что это Фиби ему чего-то наговорила. – Роберт собирается протестовать, но я обрубаю все на корню: – Намеренно она это сделала, или нет, но это была она, потому что я совершенно точно ничего подобного не делала.

Старушечьей шаркающей походкой я плетусь мимо Роберта – скрючившись, как она. Кажется, каждая клеточка моего тела вопит от боли и усталости. – Я собираюсь принять ванну. Утром мне нужно будет вызвать эвакуатор и разобраться с машиной. Ты сможешь принести мне чашку ромашкового чая?

Роберт отвечает мне кивком головы, и я жду, что за этим последует какая-то утешительная реплика, но он молчит. Вместо этого муж дарит мне вымученную улыбку, словно это у него сегодня выдался самый говенный в жизни день.

Пока ванна набирается, я решаю навестить Хлою. Постучавшись в дверь, я не получаю ответа и стучусь снова. Вновь не услышав ответа, я вхожу. Она в постели, лежит на боку, отвернувшись к стенке.

– Уходи, мам.

Она угрюмо нахохлилась – подросток, а вовсе не взрослая женщина. Я опускаюсь на краешек ее постели. Не желаю с ней бодаться. Я хочу о ней позаботиться. Выждав какое-то время в надежде, что она повернется ко мне лицом, я заговариваю, хоть этого и не происходит:

– Когда я встретила твоего отца, то была не намного старше тебя сейчас, ты знаешь. – Я кладу руку ей на плечо, и все тело Хлои напрягается от моего прикосновения, но я, не убирая руки, тихонько продолжаю: – Потом, разумеется, появилась ты, и мы стали семьей. Так что я понимаю любовь, Хлоя. И я не настолько стара, чтобы не помнить, какие сильные чувства испытываешь в юности. Когда все – в первый раз.

Вновь никакой реакции.

– Я хочу извиниться за все, что наговорила тебе в машине. Я не имела этого в виду. Я была застигнута врасплох, раздосадована, зла и очень переживала о тебе. Я уверена, что ты в самом деле любишь его. И он, должно быть, любит тебя. Почему нет? Ты красивая, яркая, добрая и полна удивительной энергии. Тебя очень легко полюбить.

Паркер Стоквелл потешался над тем, каким рассеянным стал в последнее время Джулиан – …довела его до синих шаров… ни о чем другом думать он не в состоянии… – так что вполне возможно, что Хлоя вскружила ему голову. Может быть, он даже сам верит в то, что любит ее – хотя даже мысль об этом снова заставляет вскипать мою кровь, а я должна сохранять спокойствие на благо своего ребенка. Я пытаюсь начать относиться к Хлое, как к молодой женщине, а не маленькой девочке, но это так непросто. Куда летит время?

– Но есть то, о чем ты, возможно, еще не успела подумать – на свете множество других мужчин, которых ты сможешь полюбить. Кого-то из них, возможно, ты полюбишь даже сильнее. Как ты представляешь себе будущее, Хло? Только честно? Даже если он оставит Мишель и будет с тобой? Между вами пропасть – разница в двадцать лет. Я знаю, ты скажешь, что возраст не имеет значения, но это не так. Ты захочешь чем-то заниматься. Захочешь приключений. Учиться в университете, зажигать на вечеринках – делать все, что делают молодые и свободные люди, пока их не подмяла под себя настоящая жизнь. А у Джулиана уже двое детей, так что он всегда будет привязан к Мишель – а вместе с ним и ты. Мачеха в восемнадцать. А еще – будут последствия. Боже мой, Хлоя, он ведь друг твоего отца. Будет такая грязь!

– Я сказала – уходи.

Хлоя произносит это ледяным тоном, но я надеюсь, что она хотя бы слушала меня. Она умная девочка и, даже сама того не желая, все равно станет обдумывать то, что я только что сказала.

– Я люблю тебя, Хлоя. Я всегда буду рядом, что бы ни случилось. – Я встаю на ноги. – Я пока ничего не сказала папе. Но скажу. И будет лучше, если к тому моменту вся эта история окажется в прошлом. Договорились? – Ответом мне служит такая тишина, что вполне можно подумать, что Хлоя крепко спит. Уже возле двери я оборачиваюсь. – И я не слетала с катушек, Хлоя. Я думала, ты собираешься открыть пассажирскую дверь. Я пыталась защитить тебя. Это моя работа. Я твоя мать. И я всегда буду защищать тебя.

34

Третий час ночи. Оконное стекло холодит прижатые к нему ладони. Я открываю рот и выпускаю кольцо пара. Какой предстала бы я, если бы кто-то сейчас смотрел на меня из сада? Я всем телом прижимаюсь к стеклу, пока холод не пробирается сквозь ткань шортов и футболки, а потом поворачиваю голову в сторону, чтобы прижаться к стеклу щекой, несмотря на то, что это причиняет мне боль. Хочу, чтобы холод прогнал этот туман жути, который питает мои ночные страхи.

Безумие.

По ночам я так же волнуюсь за себя, как волнуются Роберт и Фиби. Сейчас, по крайней мере, мне не нужно переживать, что он проснется. Он в полном отрубе, спасибо «Найт-Найту». Он спросил меня, настаиваю ли я на том, чтобы Хлоя поступала в университет. Ведь тогда учебные деньги будут потрачены и он не сможет заняться этим баром. Что он вообще обо мне думает? Что он за муж?

А что за жена опаивает своего мужа?

Кто же я? Днем – уставшая Эмма, разбивающая машины, пугающая детей, Эмма-параноик, Эмма – подозреваемая в убийстве. Ночью – Эмма, плывущая в дымке странных поступков, которые каким-то образом успокаивают ее. Настоящая я, должно быть, застряла где-то посередине?

Я представляю, что это я сама стою в саду и смотрю вверх. Та самая я, которая всегда готова покорять мир, та я, которая знает, чего хочет и как этого добиться. Соберись, – вот что она сказала бы, та я, которой я была когда-то. – Возьми ситуацию в свои руки. Дойди до сути, и двигайся дальше. – Я борюсь с непреодолимым желанием спуститься вниз, откуда взывает ко мне чулан. Я должна разорвать этот круг. Должна.

– Двести двадцать два, сто тринадцать, сто пятьдесят пять, двести восемнадцать…

Я даже не осознаю, что шепотом повторяю цифры, пока внезапно не прекращаю это делать. Справа от меня в конце коридора шевелится тень. Я замираю. Посторонний в доме. Мои дети.

Нет. Слишком маленький силуэт. Наблюдает за мной.

– Уилл? – Собственный громкий голос возвращает меня к реальности. Тень отступает обратно в его комнату, и моя ночная дымка моментально рассеивается. Должно быть, это он. Боже, на кого я была похожа, распластавшись по этому окну? Я иду к Уиллу.

Ночник в его спальне не горит, и комната, такая веселая днем, сейчас погружена в пепельно-серый сумрак. Лишь немного лунного света пробивается из окна. Здесь необычно прибрано, все его толстые мелки и фломастеры разложены по коробкам, игрушки – в ящике. Это Фиби постаралась? Или Роберт? Само собой, не Уилл, мой маленький ураган, всегда оставляющий на своем пути хаос. С сожалением констатирую, что на прошлой неделе беспорядка стало меньше. Я – не единственная, кто в последнее время был сам не свой.

Уилл вернулся в постель, можно даже подумать, что он крепко спит, но я вижу, что он дышит часто и глаза его двигаются под веками.

– Ты не спишь, обезьянка? – тихонько спрашиваю я. Он не отвечает, только сжимает пальцами одеяло. – Принести тебе воды? Тебе приснилось что-то плохое?

Тишина.

Я наклоняюсь и осторожно дотрагиваюсь до его плеча. Уилл, закопошившись, переворачивается на спину. Не знаю что теперь и думать. Быть может, он действительно спит. Может быть, он ходит во сне. Может, он только померещился мне в коридоре. Может быть, это я сплю и это все – сон. Может, может, может. Кто, черт возьми, знает?

Я сижу рядом еще несколько минут, может, чуть дольше, наблюдая за Уиллом. Он не просыпается.

35

Три дня до дня рождения

Мне удается поспать примерно с половины пятого до семи утра. Я проваливаюсь в глубокий сон без сновидений или кошмаров, словно в темную могильную яму, в пустоту, из которой меня выдергивает лишь пробуждение Роберта. Я плетусь в ванную, прямиком в душ. Мое тело все состоит из боли, разбитое колено пышно цветет багровым. Мельком брошенный в зеркало взгляд подтверждает, что выгляжу я так же плохо, как чувствую себя. Я разваливаюсь на части.

Отрегулировав температуру так, что вода почти обжигает кожу, я позволяю жестким струям проминать мои плечи, и только когда больше уже не могу выносить этот брутальный массаж, вылезаю. Сегодня выходной, так что после завтрака можно провести весь день в постели. От дневного сна может быть гораздо меньше проблем, чем от ночного.

Несмотря на то, что сегодня суббота, есть надежда, что когда я проснусь, Дарси уже разберется со всей прочей гадостью и я с ясной головой смогу решить, как поступить с Хлоей. Может быть, стоит позвонить Джулиану. Но нет, Хлоя уже успеет ему рассказать. Мне представляется, как Джулиан, испугавшись возможного развода, порывает с ней сам. Конец пошлой интрижке и хороший урок для моей красавицы. То, что следует знать о мужчинах старше себя, под обаяние которых так легко попадает юность.

Насухо вытеревшись, я уже собираюсь натянуть растянутые джоггеры и топ, как вдруг раздается крик Роберта:

– Эмма!

В первый миг мне кажется, что он зовет меня вниз, завтракать, но судя по звуку, Роберт наверху.

– Секунду! – Я натягиваю штаны. Они теперь болтаются на мне. Очевидно, бессонница сжигает калории, равно как и автомобильные аварии, и обвинения в убийстве.

– Иди сюда, – холодно повторяет муж.

Бог мой, что на этот раз?

«Господи».

Хлоя застыла в дверном проеме спальни Уилла с открытым ртом. На ее заплаканном лице – выражение недоумения, глаза распухли от слез. Джулиан что, уже порвал с ней? У меня стало на одну проблему меньше? Она оборачивается ко мне, и все мысли о Джулиане мгновенно улетучиваются. На ее лице ужас.

– Какое-то чертово дерьмище, – бормочет Хлоя, убегая к себе. – Просто конченая семейка!

Подойдя к спальне Уилла, я заглядываю внутрь, и рот открывается уже у меня.

– Что здесь произошло? – спрашиваю я, хотя прекрасно вижу, что. Рисунок из альбома Уилла, тот самый, который он раз за разом повторял, теперь повсюду на стенах его спальни. Маленькие и большие, они намалеваны толстыми маркерами везде где только можно. Должно быть, ему пришлось вскарабкаться на комод, чтобы дотянуться до некоторых мест.

Я стою, уставившись на эти рисунки, не в силах оторвать взгляда. Маленький мальчик в кровати. Безумная женщина с перекошенным лицом, свисающие волосы делают ее похожей на упыря из японских фильмов ужасов. Рядом с рисунками неровными буквами повсюду нацарапано слово «Мамочка», снова и снова, а в двух местах уже напрямую – «Эмма».

– Что это? – спрашивает у меня стоящий в центре комнаты Роберт.

– Я не знаю.

Я отыскиваю глазами Уилла. Не глядя ни на кого, тот сидит на кровати, подтянув колени к подбородку. Его фломастеры – разве не были они аккуратно разложены по коробкам ночью? Я что, выдумала это? Почему по ночам со мной происходит это помутнение? – раскиданы по полу, колпачки сняты, краски пролиты на толстый плюшевый ковер, как лужи разноцветной крови на месте преступления.

– Что случилось, обезьянка? – Я собираюсь присесть рядом с сыном, но Роберт оттесняет меня.

– Не прикасайся к нему.

– Какого черта, Роберт?!

Я пытаюсь его оттолкнуть с дороги, но Роберт хватает меня за руки и крепко держит.

– Ты была здесь ночью? – рычит он. Я не могу ничего сказать. Безмолвно открываю и закрываю рот, словно рыбка гуппи, пытаясь подобрать слова правды, которые сработают, или выдумать ложь, которая меня спасет. – Была? – кричит он, встряхивая меня.

– Всего минуту! – кричу я в ответ. – Мне показалось, он не спит! Я подумала…

– Твою мать! Эмма, тебе нужна помощь.

– Честное слово, я…

– Ты – что? – Он снова меня трясет. – Что? Какое оправдание на этот раз? Посмотри на нашего мальчика, Эмма! Только посмотри на него!

Роберт разворачивает меня спиной к себе и, продолжая крепко держать, заставляет посмотреть на сына. Уилл, зарывшись лицом в колени, раскачивается взад-вперед. – Посмотри, что ты с ним сделала!

Мне удается вырваться.

– Я никогда не причиняла зла нашим детям! И никогда не причинила бы!

Мы глядим друг на друга, почти не дыша, а потом Роберт проводит руками по лицу, запуская их в волосы, с таким видом, словно это он смертельно устал. Когда он вновь обращает на меня свой взгляд, ярости в нем уже нет, зато появляется кое-что похуже. Полное неверие.

– Ты должна уехать на несколько дней.

– Что? – Я отскакиваю, как от пощечины.

– Поживешь в другом месте, – Роберт отводит от меня взгляд, – пока мы не разберемся, что происходит. С тобой. С Уиллом. Я покажу его специалисту, и мы доберемся до сути. И будет лучше, если тебя не будет здесь, пока мы добираемся до сути в других вопросах.

– В других вопросах? – Спектр моих ощущений меняется от пощечины к удару в солнечное сплетение. – Ты имеешь в виду мою мать?

Несколько долгих секунд мы молча друг на друга смотрим.

– Господи Иисусе, Роберт!

Развернувшись, я вихрем вылетаю из комнаты, чтобы он не увидел моих слез.

36

Уже около одиннадцати я забираю временное авто и регистрируюсь в «Джурис Инн». У меня дрожат руки и сводит желудок. Выпив крепкого, но отвратительного на вкус кофе из автомата, я развешиваю немногочисленные вещи, которые в ярости успела покидать в сумку, а затем падаю на кровать. Я так зла на Роберта, но не меньше того я зла на саму себя – за то, что не могу одержать верх над этой бессонницей. Меня не отпускает тревога за Уилла и Хлою. Наша семья разваливается прямо на глазах. Я проверяю телефон, но от Дарси еще ничего нет, и, честно говоря, я и не ожидаю никаких новостей до второй половины дня, это самое раннее, если они вообще появятся. Единственная приятная мысль, которая меня греет, – когда Роберт поймет, что я не могла этого сделать, он будет чувствовать себя полнейшим дерьмом.

Но кто-то ведь это сделал.

Голос моей матери, личинка-паразит, шепчет у меня в голове. Я стараюсь заглушить его. По словам Дарси, волокна могли попасть в дыхательные пути из-за грубого обращения медсестры, или же моя мать могла сама их вдохнуть. Это возможно. Но что он там еще говорил? Голос пробивается. Только не говори, что сама об этом не подумала. Фиби. Моя старшая сестра. Не могу забыть слова Дарси. У моей матери были две дочери, которым она так феерично испоганила жизнь. Это Фиби мама пыталась убить той ночью, так почему не предположить, что ее смерть – дело рук Фиби? Она рассказала Роберту о нашем прошлом. И напугала бедняжку Уилла. Это как-то не вяжется.

И тут внезапно мне приходит в голову мысль, такая пугающая своей очевидностью, что я не могу поверить, как не додумалась до этого раньше. Вслед за этой мыслью на меня накатывает волной стыд.

Может, Фиби ничего не говорила Уиллу? Что, если Уилл подслушал разговор Фиби и Роберта? Роберт дважды упоминал, что Фиби рассказала ему кое-что о нашем детстве. Что, если Уилл подслушал, как Фиби рассказывала Роберту, что «мамочка» с ней сделала? Разумеется, он мог испугаться, а услышав «мамочка» и «мама» – подумал обо мне. В особенности если они обсуждали меня. Все могло смешаться у него в голове. Получилась история про мамочку, подушку и напуганного малыша в кровати.

Такая вероятность могла бы меня обрадовать, если бы я не была так обеспокоена другими вещами. Тайными. Теми, что определенно имеют отношение ко мне. Числа. Провалы в памяти. Если Фиби не сделала ничего дурного, могла я задушить свою мать и забыть об этом? Я вспоминаю остывший чай на полу в прихожей. Числа, записанные на диктофон, время, которое выпало из моей жизни. Как я могу требовать доверия от своей семьи, когда сама не могу полностью доверять себе?

Я пишу сообщение Дарси: «Что-нибудь нашлось на записях с камер?» – а потом лежу, уставившись на дисп- лей, но ответа нет. Чего я, в сущности, ожидаю? Что он задвинет подальше все свои планы на выходной, чтобы спасать меня? Мне до сих пор неловко оттого, что я решила, что с его стороны все еще не угасла какая-то искра. Мы старые друзья, вот и все. И я замужем. Оглядевшись вокруг, остается только посмеяться над самой собой. Замужем. М-да, точно, все просто прекрасно. Я закрываю глаза. Когда в моей голове начинает пульсировать расцветающая мигрень, слова этой песни вступают в резонанс с ритмами в моем черепе.

Look, look – a candle, a book and a bell, I put them be- hind me…

Услышав звонок телефона, я замираю, и музыка замолкает. В надежде, что это Дарси, я поспешно хватаю трубку, но на другом конце оказывается всего-навсего доктор Моррис.

– Прошу прощения за беспокойство в субботу, но вы не записались на следующий сеанс, – говорит она. – Вы стали лучше спать? Все наладилось?

– Не особенно. – Я издаю смешок, как будто все это шутка, только к глазам из ниоткуда угрожающе подступают слезы. – Таблетки помогают, но ненадолго. И в семье не все хорошо.

– Вам это мешает уснуть?

– Нет. – К чему ложь? Я издаю долгий, дрожащий вздох. – Не понимаю, что со мной не так. Я никак не могу перестать думать о своей матери и о том, что она сделала. У меня появились навязчивые идеи. Есть вещи, которые мне необходимо делать по ночам. Я должна проверить ручку задней двери. Выглянуть в окно на площадке второго этажа. Зайти в комнату Уилла. – Еще один дрожащий вздох. – Это сильнее меня. Я не могу остановиться. Мне так страшно.

В конце концов срывающимся голосом я произношу это вслух:

– Мне так страшно, что я стану такой же безумной, как она. Что, если я причиню вред своим детям? Вчера я разбила машину, когда везла в ней Хлою. Я знаю, Роберт считает, я сделала это нарочно. Я так устала, и уже не знаю что и думать.

– Успокойтесь, – говорит доктор Моррис. – На вас слишком многое свалилось. Сделайте несколько глубоких вдохов. – Я делаю вдох вполсилы, но доктор Моррис меня тут же прерывает: – Медленнее и глубже. Я хочу слышать ваше дыхание. Вдыхаем носом… и выдыхаем ртом.

Я послушно делаю, как мне сказано, и сердце постепенно успокаивается, а дрожь в руках проходит.

– Прошу прощения, – говорю я доктору Моррис. Я ненавижу ощущение незащищенности. Я – та, кто всегда обо всем заботится. Я никогда не позволяю себе раскисать.

Так говорят все лузеры, – потешаясь, шепчет голос матери у меня в голове. – Прежде чем застрелить супругу и детей из дробовика, а потом направить дуло на себя.

– Никогда не извиняйтесь за свои чувства. Наша задача – понять, что их вызывает. На мой взгляд, у вас, вполне ожидаемо, произошла фиксация на очень кратком периоде из жизни вашей матери. Это травматический опыт, который оказал колоссальное влияние на вас в очень раннем возрасте. Все, что вы думаете и знаете о своей матери, происходит из короткого отрезка времени, который предшествовал ночи ее сорокалетия. Но дело в том, что она прожила много лет как до, так и после этого события. Возможно, учитывая, что сейчас вы располагаете некоторым количеством времени, вам стоит сфокусироваться на том, чтобы узнать больше об этих годах? Узнать чуть больше об остальной части жизни вашей матери?

– Я же пытаюсь забыть о ней, – начинаю обороняться я. – Она умерла.

– По моим ощущениям, такой сценарий вам не подходит. Возможно, вам следует попытаться ее понять.

– Я не хочу ее понимать, – упираюсь я, словно малыш, топающий ножкой.

– Это неправда. Вы не хотите ее прощать. Но я думаю, что вы бы очень хотели ее понять.

Наступает долгая тишина. Я ничего не говорю, и в конце концов доктор Моррис сообщает, что ей нужно идти и она позвонит мне через несколько дней.

– Подумайте о том, что я сказала, – советует она напоследок. – Что вы теряете?

На этом наш разговор заканчивается.

Что я теряю? Ее последние слова до сих пор отзываются эхом у меня в голове. Я могу потерять очень многое. Семью. Работу. Рассудок. Но все это и так разваливается. И она права: когда я пытаюсь вспомнить что-то из жизни своей матери помимо той ночи – там лишь пустота. Черная дыра с обеих сторон. Откуда же мне начать поиски?

Ну конечно. Есть только одно место, где я могу выяснить хоть что-то о своей матери. Хартвеллская психиатрическая лечебница. Она прожила там больше тридцати лет. Должно быть, она была их самой долговременной пациенткой, так что там смогут рассказать о ней подробнее. Фиби навещала ее, так что я уверена – там поймут мою потребность покончить с призраками прошлого.

Разыскав контактную информацию Хартвеллской лечебницы с помощью своего смартфона, я никак не могу заставить себя набрать номер. Вместо звонка я пишу им сообщение с рабочей электронной почты, чтобы, насколько возможно, создать о себе впечатление как о профессионале. Я выражаю просьбу поговорить с кем-то, кто был знаком с моей матерью, Патрисией Бурнетт. Поскорее, пока не успела передумать, я нажимаю кнопку «отправить», а затем, схватив телефон, плюхаюсь на кровать. В висках стучит, и слова этой дурацкой песни снова заполняют мой разум.

В конце концов я сдаюсь и принимаюсь искать ее в приложении i-Tunes. Sweet Billy Pilgrim, «Candle, Book and Bell»[16]. Загрузив акустическую версию, я тихонько включаю ее на повтор. Надеюсь, хоть это поможет мне уснуть. Я закрываю глаза и, едва раздаются первые звуки музыки, проваливаюсь в сонное марево.

37

Разбуженная телефонным звонком, я совершенно ошарашена тем, что идет третий час дня. Я проспала целых три часа под эту бесконечно крутящуюся песню. Во рту пересохло, как бывает после дневного сна, я ощущаю собственное несвежее дыхание и кислый привкус кофе. Однако, увидев, что звонит Дарси, я тут же принимаю вертикальное положение. Сердце пускается в галоп; головной боли как не бывало.

– Привет, Эмма. Это я.

– Привет. – Я едва могу выдавить из себя слово. – Ты смог получить записи с камер?

– Пока нет. Хочешь верь, хочешь – не верь, но ты ухитрилась припарковаться в слепом пятне. На записи можно разглядеть самый край пассажирской стороны твоего авто, но время, когда ты села в машину, выяснить невозможно. А уезжаешь ты несколькими минутами позже зафиксированного времени смерти твоей матери. Так что, хотя временные рамки выходят весьма узкими, полиция все еще может утверждать, что это была ты. – Нет-нет-нет. Я же была уверена, что все на этом кончится, а теперь я снова чувствую себя брошенной на произвол судьбы. – Только не паникуй, – добавляет Дарси. – Я побеседовал с администратором больницы, и меня заверили, что все входы и выходы оборудованы камерами и запись ведется со всех углов. Ты же помнишь, откуда выходила? Выход, ближайший к парковке?

– Да! – Мое сердце подпрыгивает. – Там поблизости еще киоск «Старбакс». Я тогда не пошла через главный вход. Этот был ближе к нужному мне корпусу.

– Отлично! – восклицает Дарси. – Я сейчас этим займусь. Выше нос, Крошка Спайс! Мы все разрулим.

Дарси отключается прежде, чем я успеваю хотя бы сказать «спасибо». Мы все разрулим. Боже мой, я просто адски этого жажду.

Мои нервы на пределе, и мне просто необходимо ненадолго выбраться из номера. Нужно где-то раздобыть еду, хоть особого желания есть я и не испытываю. Разрываясь между работой и семьей, я не привыкла посвящать себе такое количество времени.

Я чищу зубы, принимаю душ, чтобы освежиться, и выхожу на улицу. Сегодня Уилл играет в футбол за юниоров, так что если я окажусь там, когда его нужно будет забирать, у меня будет шанс поговорить с Робертом. Мы сможем где-нибудь выпить кофе, и я изложу ему свою теорию о том, что Уилл подслушал их с Фиби разговор. Ему ведь это наверняка покажется логичным?

Добравшись до стадиона, я замечаю Мишель, которая тут же неотвратимо устремляется ко мне. Выглядит она такой же уставшей, как и я.

– Я с ума схожу, – заявляет она. Добро пожаловать в клуб. – Джулиан теперь даже не разговаривает со мной. Сегодня утром он уехал очень рано, а я как раз собиралась с ним поговорить. – Нижняя губа у нее вся в болячках – видимо, Мишель искусала ее. – Я сыта этим по горло. Я знаю, что он собирается уйти, потому что даже эту идиотскую затею с баром он забросил. Алан вчера звонил…

– А я даже не знала об этой идиотской затее, – сообщаю я, чем вызываю у Мишель неподдельный шок.

– В самом деле? Эмм. Мужики… Что с ними не так? Я извиняюсь. Думала, ты знаешь. Господи, значит, ты не знаешь и… – Мишель вдруг осекается.

– Не знаю, и чего? Ну что теперь?

– Алан звонил, чтобы сообщить, что Роберт захотел выкупить долю Джулиана. Он будет основным собственником.

– Роберт?

Сегодняшний день становится все интереснее.

– Прошу прощения, Эмма. Очевидно, нужно было сказать тебе раньше. Я вижу, ты этому совсем не рада?

– Ты все правильно поняла.

Мишель, кажется, и впрямь неловко из-за меня, и я чувствую укол стыда. Я ведь точно знаю, почему ее муж ведет себя как ублюдок и, вероятно, должна ей все рассказать. Она заслуживает знать правду. Но прямо сейчас у меня достаточно других проблем. Я поднимаю взгляд. Одна из этих проблем прямо сейчас приближается ко мне.

– Эмма? – Моя сестра, очевидно, вовсе не рада меня видеть. – Что ты здесь делаешь?

– Уилл – мой сын. Думаю, вопрос как раз в том, что ты здесь забыла?

– Роберт попросил забрать его. – Мишель тут же испарилась, оставив меня наедине с Фиби, и отправилась общаться с другими ждущими детей мамашами.

– Тебя здесь быть не должно. Ему это не понравится, – заканчивает она.

– Меня не должно быть здесь? Да кто ты, черт побери, такая, чтобы заявлять мне подобное? – Она холодна, как лед, я же вскипаю от гнева. – Не знала, кстати, что для тебя так важно, что понравится Роберту.

Мне вспоминается то объятие, во время которого я их застала. Насколько оно, в самом деле, было невинным?

– А чего ты ждешь, Эмма? После того, что случилось со стенами в комнате Уилла? После того, что говорит о тебе полиция? – Фиби оглядывается по сторонам, проверяя, не услышал ли кто ее брошенных шепотом обвинений. – Сегодня утром Роберт возил Уилла к детскому психологу. Тот сказал, что Уилл был неким образом травмирован. Он считает, что поведение Уилла и его заторможенность – симптомы посттравматического расстройства. Это же ты, Эмма. Ты ведешь себя, как она, и знаешь это. Так что прошу прощения за то, что пытаюсь их защитить.

– Я не сделала Уиллу ничего плохого. А что касается рисунков – он, должно быть, услышал, как ты рассказываешь Роберту о нашем прошлом. Кажется, ты успела рассказать это целой куче народа.

– Он не слышал нас, – возражает Фиби.

– Значит, это ты ему рассказала! – обрываю я ее. Люди оборачиваются в нашу сторону, но мне плевать. – Как, вероятно, ты разрезала мне шину и пытаешься трахнуть моего мужа! Все не успокоишься после стольких лет. Может, это ты задушила маму? Ты просто ничтожество. Другого объяснения нет. Ты! Это все ты со мной делаешь!

Фиби холодно смотрит мне в глаза, ее лицо ничего не выражает. Затем она наклоняется немного вперед.

– Но это не единственное объяснение, верно? – мягким вкрадчивым голосом произносит она. Звучит это пугающе. – И уж точно не самое очевидное. Когда тебе исполняется сорок, Эмма? В понедельник? Ты не спишь. Ведешь себя неадекватно. Нужно продолжать? Какое будет самое очевидное объяснение этому? Во что бы ты скорее поверила? – Увидев, как Уилл подбегает к воротам и ждет, пока тренер их откроет, Фиби, натянув улыбку, выпрямляется. С видом невинной овечки, даже не глядя в мою сторону, ледяным тоном она продолжает: – Теперь уходи, пока не появился Уилл. Тогда я не скажу Роберту, что видела тебя. Не нужно еще больше все усложнять.

Спотыкаясь, я ковыляю к машине и хлопаю дверью. У меня словно вышибли весь воздух из легких, лицо горит. Мне безумно хочется позвонить Роберту и вывалить на него все, что у меня накопилось, чтобы сделать побольнее, но я потерплю. Когда Дарси добудет записи с камер на выходе из больницы, вот тогда они оба – и мой муж, и моя стерва-сестрица – утрутся. А Роберт может закатать губу, если считает, что получит этот чертов бар.

Оживает мой мобильник, и, увидев на дисплее надпись «неизвестный номер», я сперва не могу заставить себя ответить, думая, что это Дарси. Однако выясняется, что это не он.

– Привет, Эмма, это Паркер. Я вчера звонил в офис, и мне сказали, что у тебя какие-то неприятности дома.

Господи. Это Паркер Стоквелл.

– Вообще-то, все уже в порядке.

Я наблюдаю, как Уилл за руку с Фиби шагает к машине Роберта – он что, уже и доверенность на нее оформил? – не подозревая о моем присутствии. Когда я вижу, как она улыбается моему сыну, желание броситься и придушить ее становится практически невыносимым. Я ощущаю себя тигрицей, чьим детенышам грозит опасность. Это моя семья, Фиби. Моя.

– Мне нравится, когда ты действуешь жестко, – льстивым голосом продолжает Стоквелл у меня в ухе. – Но иногда всем бывает нужна жилетка, чтобы выплакаться. Послушай, мальчишки в эти выходные остаются в школе. Почему бы тебе не приехать? Я приготовлю тебе ужин. Или найму повара, чтобы тот приготовил. – Я вижу, как за стеклами машины Роберта над чем-то смеется Фиби, проверяя, пристегнут ли Уилл. С какой легкостью она занимает мое место рядом с моим сыном! – Эмма? Ты все еще там?

Моя ярость сублимируется в телефонной трубке.

– Зачем ты забрал детей у Миранды, если сам не проводишь с ними времени? – рявкаю я. – И нет, я не хочу к тебе приезжать. И я никогда не вводила тебя в заблуждение относительно возможности каких-то отношений с тобой теперь, когда твой развод позади, и не поощряла тебя.

– Но ты же пришла на ужин, – перебивает он меня тоном обиженного школьника.

– Потому что Бакли меня заставил, и это тоже попахивает сексизмом и семидесятыми в их худшем проявлении. Что с вами, мужчины? Пора вырасти, и над собой в том числе!

Я отключаюсь и, дрожа всем телом, тут же блокирую номер Стоквелла. Мне нравится, когда ты действуешь жестко. Что это, черт побери, такое было? Пребывая в ярости, под визг шин я выруливаю обратно на шоссе.

38

Я вновь стою у дома Кэролайн и вновь не до конца понимаю, как здесь оказалась. Уже шестой час, получается, я кружила по городу около двух часов, проветривая голову. Два часа? По моим ощущениям, прошло не больше тридцати минут. У меня что, снова случился провал во времени, пока я была за рулем? В тоске и досаде запрокинув голову на подголовник, я на несколько секунд опускаю веки. Как же я дъявольски устала. Как тут иметь трезвый рассудок?

Я снова устремляю взгляд на таунхаусы с другой стороны улицы. Почему я опять приехала сюда? Я ведь едва знакома с этой женщиной. Мы встречались всего дважды, причем в первый раз я вела себя грубо, а во второй – практически заставила ее со мной пообедать. Так почему я здесь? Она – лучшее общество, какое я сейчас могу себе позволить? Ужасно это признавать, но помимо коллег и школьных мамаш у меня не так уж много – если вообще есть – приятелей. Я слишком рано связалась с Робертом, а имея опыт жизни в приемных семьях – слишком много задумывалась о переменчивости людей. Но Кэролайн ответила мне. Должно быть, ей хоть немного понравилось наше общение за обедом. Может быть, ей тоже одиноко.

Я еще какое-то время смотрю на ее дверь.

Это глупо. Не могу же я просидеть всю ночь возле ее дома. И никак не могу заставить себя вылезти из машины и постучать. Нужно заказать доставку и возвращаться в отель. Посмотреть телевизор. Постараться уснуть. Я уже собираюсь заводить мотор, как вдруг дверь в доме Кэролайн открывается, а сама она, выйдя на тропинку, упирается взглядом прямо в мое авто.

Вот дерьмо.

Она делает несколько шагов по тропинке и останавливается, хмуря брови. Черт, она знает, что это я. Я выбираюсь из машины и нерешительно перехожу дорогу. Это единственное, что мне остается, кроме как дать по газам, но тогда уж я и вправду показалась бы сумасшедшей.

– Кэролайн, – приветствую я ее.

– Я видела тебя здесь раньше, твоя машина была припаркована. Не знаю, что ты думаешь…

О боже, она меня видела.

– Мне очень жаль. Ты, должно быть, решила… не знаю что. – Я умолкаю. Глаза у Кэролайн красные и распухшие. Она что, плакала? – С тобой все в порядке? Что-то с мамой?

– Нет-нет, ничего такого. Это работа.

Кэролайн всхлипывает, и мне кажется, что она вот-вот снова разразится рыданиями.

– Прости, что побеспокоила тебя, – произношу я. – Проезжала мимо и решила узнать – вдруг ты не против поесть заказной еды в моей компании? Ты расскажешь о своих проблемах, я – о своих. Я адвокат, и я полностью в своем уме, гарантирую.

После долгой, почти неловкой паузы она наконец вымучивает из себя улыбку:

– Хорошо. Прости, что так отреагировала. Однажды у меня были проблемы с одним человеком. Он обычно поджидал меня возле дома, прямо на этом месте. Вот я и психанула.

– Это моя вина. Нужно было написать заранее.

Покончив со взаимными извинениями, мы идем в дом. Внутри пахнет свежей краской, а пол в прихожей явно заново отшлифован и покрыт лаком. Неудивительно, что она устала, если вынуждена заниматься всем этим после своих смен.

– Какой милый дом. Ты здорово все покрасила.

Оказавшись в кухне, Кэролайн достает из холодильника початую бутылку белого вина и разливает ее содержимое в два бокала.

– Будем надеяться, он понравится покупателям. Я присмотрела себе квартирку у реки. Совместное владение[17]. И по счетам выходит гораздо выгоднее, – поясняет она, но, несмотря на улыбку, совершенно не выглядит счастливой. Хотя с чего бы? Должно быть, не слишком приятно продавать свое семейное гнездо ради покрытия расходов на содержание матери в хосписе.

– Так что у тебя на работе? Может, я смогу помочь? Если это в сфере юриспруденции.

– Ну, знаешь, как это бывает. Меня не любит начальница. Говорит, я все делаю из рук вон плохо. – Кэролайн отпивает глоток вина и вручает мне другой бокал. – Не стоило из-за этого расстраиваться, но это просто бесчеловечно. Мне кажется, это самая настоящая травля, что, конечно, глупо – я ведь взрослая женщина. Мне почти сорок три, а из-за нее я чуствую себя как школьница. И поговорить с ней не получается. Что бы я ни сказала, у нее пролетает мимо ушей.

– А ты фиксировала все инциденты? Если нет, то стоит начать. И попробуй написать ей по электронной почте, тогда в случае, если ты захочешь подать жалобу, у тебя будет доказательство, что она игнорировала твои обращения.

– Я ничего не записывала, но начну, – соглашается Кэролайн. – Спасибо тебе. – Ненадолго замявшись, она улыбается, словно окончательно решив для себя, что я ее не преследую. – Я сегодня готовила карри. Может, съедим его вместо доставки? Оно должно быть еще теплым, а я отварю немного риса. По субботам заказы доставляются очень медленно.

– Это было бы чудесно. Спасибо. – Мы так взаимно вежливы. Это неловкость двух чужих людей, которые пытаются стать друзьями. В повисшей на мгновение тишине на столе я замечаю небольшую блютус-колонку. – Можно включить музыку?

– Конечно.

Я подключаю свой телефон и ставлю музыку на случайный выбор. Пока Кэролайн возится с едой, тихая музыка заполняет паузы в нашей беседе.

– А как дела у тебя? – интересуется она. – Ты стала лучше спать?

– Хотелось бы, но нет. – Я отпиваю вино из бокала. – Господи, с чего бы начать…Так много всякого дерьма.

– Расскажи.

– Ты решишь, что я чокнулась.

– Я почти всех считаю чокнутыми, если честно, – признается Кэролайн. – Не исключая меня. Мир сам по себе безумен.

Вот так, за едой, я ей все рассказываю. Без лишних подробностей, но в красках описываю свой страх перед сорокалетием из-за того, что мать сошла с ума и чуть не задушила Фиби, а теперь, когда мое собственное сорокалетие наступит уже через пару дней, я не могу спать. Рассказываю про записку на ветровом стекле и разрезанную шину. О том, что умерла моя мать и что теперь я жду записи с камер наблюдения, чтобы доказать свою невиновность, а потом – о возвращении Фиби и ее попытках втереться в мою семью.

– Она изменилась после того, что произошло в нашем детстве, – объясняю я. – Она завидует мне. Понятия не имею, что там сейчас происходит у нее в голове. Я все время чувствую такую усталость! Мне пришлось подмешивать «Найт-Найт» мужу в чай, чтобы быть уверенной, что хотя бы ночью он не следит за мной. Его эти пилюльки, конечно, вырубали, и он прекрасно спал, а мое суперсильное рецептурное снотворное вообще не сработало.

– Считаешь, она разрезала шину?

– Фиби? – Оставшейся на вилке едой я хорошенько вымазываю тарелку. – Не знаю. Той ночью она была возле моего дома. Я видела ее, мельком. Но еще у меня есть клиент, бывшая жена которого меня ненавидит. Это с тем же успехом могла сделать и она. Я почти уверена, что именно она расцарапала мою машину, так что это предположение не сильно притянуто за уши.

Кэролайн ничего не говорит, просто смотрит на меня с озабоченным лицом, а я, чувствуя крайнюю неловкость, потягиваю вино.

– Прости. Не знаю, зачем я все это тебе рассказываю. Мне нужно было выговориться. Должно быть, это жалкий апофеоз моего одиночества, но мне показалось, что нас что-то связывает. Два хрупких человека. Это глупо, конечно. Новая дружба.

– Я очень давно не заводила новых друзей, – признается Кэролайн, а затем поднимает бокал: – За новых друзей. Будем надеяться, все наши проблемы очень скоро сами собой разрешатся.

Мы чокаемся бокалами, и я жалею, что не принесла бутылку с собой. В обществе Кэролайн мне становится спокойно.

– Господи, – спохватываюсь я, когда Кэролайн уносит грязные тарелки. – Я ведь совсем забыла про вишенку на торте. Я узнала, что моя семнадцатилетняя дочь спит с отцом ребенка, за которым она приходит присматривать. Мы дружим с этой семьей. Я еще ничего не сказала Роберту. Хотела, но времени не было. Надеюсь, тот факт, что мне все известно, его испугает и парень сам примет решение порвать с ней.

– Это отвратительно! – вытаращив глаза, восклицает Кэролайн. – И ты не закатила ему скандал? Даже не поговорила с его женой?

– Нет, пока нет. Столько еще всякого творится. Не хочу смешивать все в одну кучу.

– Ясно, – кивает Кэролайн, набирая воды в чайник и выставляя на стол чашки. Как бы ни хотелось мне выпить еще вина, чай, вероятно, – лучшее решение. Мне ведь нужно еще возвращаться в отель. Подумав о поездке, я внезапно осознаю, что мой мочевой пузырь сейчас лопнет.

– Могу я воспользоваться твоим туалетом?

– Прямо по коридору, возле лестницы. Чаю? Молоко, сахар?

– Только с молоком, если можно.

Туалетная комната на первом этаже оказывается просторной душевой с поручнями, приспособленной для инвалидов. Наверное, прежде чем переехать в хоспис, ее мать перебралась на первый этаж. С этой точки зрения мы с Кэролайн очень разные. Я едва знала свою мать. Напротив, жизнь Кэролайн, очевидно, строилась вокруг необходимости ухода за матерью. Так странно – по факту у нас с ней нет ничего общего, и все же я ощущаю такое сильное притяжение к ней.

Когда я возвращаюсь в кухню, там играет песня.

– Приятный мотив, – улыбается Кэролайн. – Мне нравится фолк. – Она ставит передо мной чашку. – Можешь включить еще раз?

– Разумеется, – соглашаюсь я, стискивая зубы с первыми тактами до боли знакомой мелодии. Хорошее настроение улетучивается в один миг. Выпью свой чай и поеду.

39

Два дня до дня рождения

Вернувшись в отель, я заказала два больших бокала вина в номер, так что теперь, после недолгого сна, у меня кружится голова и пересохло во рту. Плохо соображая от усталости, я некоторое время пытаюсь понять, где нахожусь, и наконец вспоминаю. Я не в своем доме – том самом, ради которого вкалывала как черт. Меня оттуда выпнули. Я проверяю телефон. Ничего ни от Роберта, ни от Хлои, и то же – от Дарси. Я набираю смс Хлое: «Надеюсь, все в порядке. Люблю вас всех. Мама». Ты еще не послала подальше этого лживого ублюдка? – подсказывает мне вопрос похмелье, но я ничего не добавляю.

Прежде чем я уехала, мы ставили песню на повтор еще несколько раз – у меня не хватило духу попросить Кэролайн это прекратить, и я не хотела объяснять, почему. Она сказала, это мелодия потери и неотступной сердечной боли. Песня ей понравилась, и на пятом прослушивании я даже смогла уговорить себя, что это просто навязчивая мелодия. Может, так оно и есть. Может, она вовсе не связана с моими странными ночными бдениями. Я, черт побери, больше ничего не могу сказать точно.

Снотворное осталось дома, в буфете – я не видела смысла брать таблетки с собой, раз намерения принимать их у меня не было. Так что я пролежала без сна в незнакомой постели до четырех, бормоча себе под нос числа моей матери и стараясь не думать о том, что может происходить дома в мое отсутствие, когда некому проверить двери, окна и чуланы. Все ли в порядке у детей? Не случилось ли чего плохого?

В один момент я даже вскочила на ноги и принялась метаться по комнате, борясь с непреодолимым желанием прыгнуть в машину и ехать домой, хотя мое возвращение в такой час вряд ли поспособствовало бы тому, чтобы Роберт изменил свое мнение относительно моей нормальности. В конце концов, сделав несколько глубоких вдохов, я смогла успокоиться, принявшись выводить числа пальцем на стене.

Не вставая с кровати, я просматриваю электронную почту. В основном – всякая рекламная чушь, однако среди прочего затесалось сообщение из Хартвеллской лечебницы. Оно пришло вчера вечером, и я, должно быть, пропустила этот момент. Сообщение за подписью Дебби Вебстер, главной судебно-психиатрической медицинской сестры, гласит, что та соболезнует моей утрате и согласна меня принять и помочь чем сможет. Я поспешно отвечаю, что приеду сегодня же – прежде чем они начнут считать меня потенциальной убийцей, если полиция все-таки решит, что я – главная подозреваемая, и встаю, чтобы запустить кофемашину.

К тому времени, как я готова ехать, от Хлои все еще нет ответа. Я стараюсь об этом не думать. Она подросток. Она сердита, а игнорировать меня ей, вероятно, гораздо проще, чем попытаться наладить диалог. К тому же мое отсутствие дома помогло ей на время слезть с крючка Джулиана, так что, возможно, ей даже стало легче. Меня нет дома, значит, я ничего не скажу ее отцу. А в данный момент у нас есть и более серьезные проблемы.

Утро стоит прекрасное, и я распахиваю окно, чтобы свежий бриз помог мне взбодриться – в дополнение к энергетику, который я прихватила на заправке. Хартвелл – в часе езды от Лидса, и я – на другой стороне города, но сейчас, тихим воскресным утром, поездка приносит мне успокоение, дарит ощущение цели и направления в общей турбулентности моей жизни. Интересно, Паркер Стоквелл уже рассказал Бакли о моем вчерашнем взрыве? Вероятнее всего – да, ну и черт с ним. Я полностью в своем праве, когда говорю кому-то отвалить, к тому же я уже сделала предупредительный выстрел по поводу неприемлемой гендерной политики фирмы.

Разумеется, все это сливает в канализацию мои шансы на партнерство. Но, по крайней мере, Бакли не может меня уволить. Быть может, стоит сыграть в эту игру и уведомить его о возможных действиях Миранды, направленных против меня. О поцарапанной машине. О записке. Сука. О том, как она следила за мной в ресторане. Возможно, тогда Бакли со Стоквеллом немного смягчатся. Ненавижу саму мысль об отступлении, ненавижу выглядеть слабой, но я все еще желаю получить это партнерство. Я действительно желаю этого. А если Роберт считает, что я заброшу свою карьеру, чтобы он мог потешиться с этим мифическим баром, то он сам настолько же безумен, насколько считает безумной меня.

Я не безумна. Встревожена – да. Страдаю бессонницей – да. Доведена до рассеянности навязчивыми идеями – да. Но безумна? – нет. Это не обо мне. Приближаясь к Хартвеллу, я чувствую, как растет моя уверенность. Доктор Моррис права: пришло время встретиться с прошлым. Взять на себя ответственность. Поступить как взрослая. Осталось всего два дня до моего дня рождения. Через неделю все уже будет кончено, но будет только лучше, если я смогу подойти к своему сорокалетию без страха, что со мной случится то же, что случилось с ней.

40

Не знаю, что я ожидала увидеть в Хартвелле – наверное, какой-нибудь Бедлам из девятнадцатого века, но только не то светлое, современное здание, какое предстало моим глазам. Если бы не высокое проволочное ограждение, можно было бы запросто решить, что это школа. Голубые окна-иллюминаторы на фоне кремовых стен, несколько очень по-скандинавски решенных деревянных фрагментов облицовки фасада. Вся эстетика здания склоняет к умиротворению. Это ощущение не отпускает меня, когда, миновав главный вход, я оказываюсь в светлой приемной, украшенной живописными полотнами и керамическими изделиями – вероятнее всего, творениями рук здешних постояльцев – вперемежку с мотивационными плакатами.

– Здравствуйте.

Женщина в синей футболке-поло улыбается мне из-за сосновой конторки:

– Заранее приношу извинения. Утром у нас полетела вся система. Какие-то неполадки с сервером. Наладчики обещали приехать, но никого пока нет, так что вам придется какое-то время меня потерпеть – мы вынуждены вновь обратиться к бумаге и ручке. Чем я могу помочь?

– Я договаривалась о встрече с сестрой Дебби Вебстер.

– О, здесь тоже неувязочка, – с извиняющимся видом пожимает она плечами. – Мигрень. Она сообщила, что берет больничный. Правда, сделать отметку об этом я смогу только завтра, если эти звезды Интернета не явятся в ближайшее время.

Боже, надеюсь, я не зря проделала путь сюда.

– Вчера вечером сестра Вебстер написала мне, что я могу приехать. Мне необходимо поговорить с ней… о моей матери. Она проходила здесь лечение. Она только что скончалась. Патрисия Бурнетт.

Лицо женщины за стойкой смягчается, и на нем возникает теплая, сочувственная улыбка:

– О, Патрисия. Соболезную вашей утрате. Не могу поверить, что ее больше нет. Она всегда была частью Хартвелла. Нам будет ее не хватать.

Ее спокойный тон обескураживает меня. Я и подумать не могла, что кто-то станет описывать мою мать в подобных выражениях.

– Я почти не знала ее. Я была маленькой, когда… Есть здесь кто-то, с кем я могла бы поговорить о ней? Кто смог бы показать мне ее палату, или вроде того… Мне… Мне посоветовали закрыть для себя этот вопрос, и… – Мне безумно неловко, и я чувствую, как шея покрывается пятнами. – Я подумала, это может мне помочь.

– Само собой. Я уверена, что кто-то сможет вам здесь все показать. Особенно учитывая, что она пребывала в отделении с минимальным уровнем охраны, и…

– С минимальным? Разве не средним?

Сотрудница вежливо улыбается мне:

– Поначалу – да. Однако, учитывая, что уже в течение длительного времени Патрисия представляла опасность лишь для себя, а не для окружающих, десять лет назад ее перевели в корпус «Яблоня» с минимальной охраной.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не огрызнуться, ведь насколько мне известно, Патрисия очень даже представляла опасность для окружающих, но вместо этого ухитряюсь выдавить из себя улыбку.

– В этом году ее несколько раз навещала моя сестра, – сообщаю я после того, как вежливая сотрудница вызывает медсестру, чтобы сопровождать меня. – Вы не знаете, не было ли других визитеров? Если кто-то приходил к моей матери, мне хотелось бы выразить им благодарность.

Я изо всех сил стараюсь быть похожей на скорбящую дочь, но выходит довольно забавно.

Оказавшись здесь, мне становится непросто осознать тот факт, что тут проходила жизнь моей матери – это место было ее домом последние тридцать пять лет. Даже если кто-то из здешнего персонала проработал здесь всю свою трудовую жизнь, моя мать все равно пробыла здесь дольше. Странная мысль. В этом месте заключался весь ее мир. Такие ограниченные горизонты. Что она думала, вспоминая о нас? Вспоминала ли она когда-нибудь нас? Кто-нибудь здесь интересовался тем, что с ней произошло? Появились ли у нее друзья? Было бы странно, если бы она прожила здесь все это время без единого посещения, пока не пришла Фиби. За сорок лет жизни сказать мне о ней особо нечего.

– Пока мы не можем пользоваться компьютерами, я не смогу вам ответить. – Сотрудница приемной выдергивает меня из размышлений. – Но я сделаю пометку, что нужно вам позвонить, когда все неполадки будут устранены. Уверена, что с вами в любом случае свяжется сестра Вебстер. Если вы заполните эту анкету, – она передает мне планшет и ручку, – я зарегистрирую вас как посетителя.

К тому моменту, как я справляюсь с формой, ко мне с приветствием уже устремляется крупная женщина по имени Джулия, чтобы отвести меня в корпус «Яблоня». Она проводит меня вдоль торца здания, попутно рассказывая обо всем оборудовании и удобствах. Указывая на уличную спортивную площадку, Джулия сообщает, что в Хартвелле есть полностью оборудованный спортивный зал и под крышей, но свежий воздух благотворно влияет на пациентов – здесь есть зона для пикников, прекрасные сады и площадки для всевозможных упражнений. Мне начинает казаться, что я на экскурсии в какой-нибудь школе-интернате и меня в любой момент могут позвать смотреть опыты в кабинете химии.

Лишь оказавшись в «Яблоне», я ощущаю, как холодеют кончики моих пальцев, а сердце принимается взволнованно стучать.

– Вы знали мою мать? – спрашиваю я Джулию, которая ведет меня в глубину здания.

– Ну разумеется. Все знают… знали Патрисию. Я устроилась сюда работать… бог мой… примерно восемь лет назад. Получить одобрение Патрисии было сродни тесту на профпригодность. Понравишься ей – вольешься в команду, так в то время говорила Дебби и оказалась права.

Я слегка приподнимаю бровь.

– Но разве моя мать не страдала кататонией? Как можно было утверждать, что кто-то понравился ей?

– Уж поверьте мне, даже самые замкнутые пациенты, какой время от времени становилась и ваша мать, знают способы показать, нравится им сестра или нет. От этого зависит, насколько просто будет их одеть или раздеть.

Время от времени становилась? Что это значит?

– У нее что, бывали периоды просветления?

Моя мать упала без сознания на моих глазах, когда мне было пять, и насколько мне было известно, с тех самых пор была совершенно лишена способности к общению. Поначалу медики решили, что у нее произошел инсульт – настолько все было плохо. И Фиби упоминала, что мама не разговаривала во время ее визитов.

– В некотором роде. У вашей матери было довольно нетипичное расстройство. Откровенно говоря, она не вписывалась в какие-то определенные рамки, да это и в принципе встречается редко. В какие-то периоды – достаточно долгие – она определенно была в полном сознании. Просто принимала решение не разговаривать. Но физически она была слаба – сказывалось длительное отсутствие активности. Так что в тех случаях, в последнее время – нечастых, когда она не пользовалась креслом-каталкой, а ходила, ей требовались ходунки.

Моя мать была активна? Разве она не находилась в состоянии, близком к смерти мозга? Прошлое переписывает себя прямо у меня на глазах, и от этой мысли начинает немного кружиться голова.

Наконец мы подходим к палате. Это палата моей матери. Поначалу, застыв у порога, я не могу заставить себя переступить его, но на кровати нет постельного белья, а на столе и в шкафах не видно никаких вещей.

– У нее было не много вещей, – говорит Джулия. – Только одежда и туалетные принадлежности. Раньше здесь было радио, но оно расстраивало Патрисию. Ей больше нравилась тишина, – мягко поясняет она.

Заглянув в ванную комнату, я замечаю, что над раковиной нет зеркала:

– Это случилось здесь? – В горле вдруг пересохло. Своим мысленным взором я представляю ее, яростно бьющуюся лбом о зеркало, только выглядит она так, как выглядела, когда я была маленькой, – налитые кровью глаза и грязные волосы.

– Да. – На лице Джулии боль и неловкость. – Мы все раздавлены произошедшим. Никаких признаков не было. В последнее время она стала тревожнее, но ничто не указывало на то, что Патрисия собиралась нанести себе вред. Знаете, она была такой мирной. Вы, конечно, можете представлять ее себе совсем иначе, что вполне естественно, учитывая ваше детство, но, несмотря на свое расстройство, Патрисия была мягкой. Ничего подобного она не совершала в течение двадцати лет.

– Она делала так раньше?

Все это кажется мне нереальным. Маленькие зарисовки из жизни моей матери потихоньку заполняют зияющую пустоту.

– Не так. Однажды она пыталась себя заколоть. Задолго до того, как я стала здесь работать. В сущности, в то время здесь действовал совершенно иной режим, а эти корпуса еще даже не были построены, но это было ужасно. До сих пор никто не может понять, где она смогла раздобыть тот кусок стекла. К счастью, сестры вовремя оказали ей помощь, да и рана оказалась неглубокой.

Я снова перевожу взгляд на голую стену, где прежде висело зеркало. Хоть я и далека от того, чтобы ощущать жалость, у меня возникает вопрос – до какой степени отчаяния нужно дойти, чтобы с такой силой размозжить себе голову о зеркало? И почему – спустя столько лет? Почему сейчас? По спине пробегает дрожь. Почему она сделала это ночью, в один час тринадцать минут? И почему в тот миг я проснулась, охваченная смятением и ужасом?

– Пойдемте, я покажу вам зону арт-терапии. Патрисия проводила там много времени. Мне кажется, это ее успокаивало.

Я рада покинуть эту опустевшую палату. Не хочу представлять себе ее лежащей на этом матрасе ночь за ночью, все эти годы. Я всегда считала, что она была совершенно потеряна для мира и ее просто мыли и переворачивали, но теперь для меня очевидно – все было не так. Фиби мне об этом не рассказывала. Она ведь побывала здесь несколько раз. Наша мать волновалась во время этих визитов? Почему Фиби ничего не сказала? А я хотела бы знать? Вероятнее всего, нет, если начистоту. Но все, что раньше казалось мне непреложным, теперь придется пересмотреть. Почва у меня под ногами вдруг становится зыбкой.

Когда мы входим в обширное помещение, в котором проходит занятие по арт-терапии, я впервые вижу пациентов. Восемь или десять женщин разных возрастов сконцентрированы на своей работе. Негромко играет какая-то ненавязчивая поп-музыка. К нам с улыбкой оборачивается женщина с длинными седыми волосами, закрученными в узел, на шее которой висят объемные бусы и лента с бейджем. Даже без бейджа сомнений в том, что она и есть арт-терапевт, у меня бы не возникло.

– Патрисии здесь нравилось, – говорит Джулия. – Честно говоря, здесь нравится всем. Это самое спокойное место во всем корпусе.

В помещение заглядывает другая медсестра:

– Джулия? Можно тебя на два слова? У меня трудности в шестой палате. На секундочку.

Джулия виновато смотрит на меня.

– Вы можете пока взглянуть на работы. Некоторые из них довольно впечатляют.

Когда она уходит, я, испытывая неловкость, принимаюсь разглядывать помещение, гадая, где она могла сидеть, рисовала ли что-то, пыталась ли нарисовать своих детей. Я вспоминаю рисунки Уилла на стенах. Неужели он тоже обречен познакомиться с призраками той ночи? Фиби в самом деле рассказала ему? Или он подслушал? Я искоса поглядываю на женщин, занятых творческим процессом. У каждой из них свои сложности. Все они травмированы. Я похожа на них? Эти маленькие временные провалы. Чем я заполняю их? Стою, склонившись над кроватью своего ребенка? Неужели мне суждено повторить ошибки прошлого? Мой день рождения совсем близко. Я измотана. У меня что, случится короткое замыкание? Как у нее?

– А раньше приходила другая.

Голос заставляет меня вздрогнуть. Возле меня откуда ни возьмись возникает женщина с обвисшей кожей лица и тяжелыми мешками под глазами, темные волосы ее уже тронуты проседью стального оттенка. Она непрестанно переминается с ноги на ногу, и вокруг нее прямо-таки клубится энергия. Тревожное расстройство? Возможно. На пальцах незнакомки засохла краска, а на голубом свитшоте застыла белая клякса. Никакого бейджа. Значит, одна из пациенток. Одна из товарищей моей матери.

– Простите? – обращаюсь я к ней.

– Дочери Пэт. – Незнакомка отыскивает взглядом мои глаза. – Ты больше на нее похожа, чем другая. У тебя ее глаза. Я Сандра. – Она улыбается. Зубы у Сандры на удивление хорошие. Быть может, она моложе, чем кажется? – Та, другая, была непохожа.

Джулия еще не вернулась, а медсестру и арт-терапевта наше общение явно ни капли не тревожит, поэтому и я не вижу поводов для волнения. Все эти годы я считала, что моя мать содержится в учреждении для уголовников-психопатов, поэтому мне сейчас сложно свыкнуться с мыслью, что эти люди, в сущности, просто больны.

– Моя сестра, Фиби? Верно, мы совсем не похожи.

Лицо Сандры омрачается, но затем она снова поднимает на меня взгляд.

– Хотите посмотреть мои рисунки?

– С удовольствием.

Сандра расположилась одна в углу комнаты, в отдалении от остальной группы.

– Мы всегда оставляли местечко для Пэт возле меня. Иногда я называла ее Пэтси. Как героиню «Красиво жить не запретишь». Мне нравится этот сериал. Пэтси обычно наблюдала за тем, как я рисую. Даже тогда, когда была не здесь, – Сандра стучит себя по лбу, – где бы она ни была. Где-то, черт возьми, она точно была, но только не здесь. Мне кажется, здесь ей не нравилось. У нее становилось странное лицо. Зажатое, понимаешь? Я всегда радовалась, когда она возвращалась.

Я отлично знаю, о чем она говорит. Я помню это «зажатое» выражение лица, когда мама смотрела куда-то в пространство. Это выражение было на ее лице и той ночью – Ах, вот ты где – когда она открыла дверцу чулана.

– Смотри. – Сандра извлекает несколько своих работ из шкафа. Они написаны на досках – совсем не похожи на волнистые листы бумаги, покрытые темперой, которые Уилл приносит домой из школы. Рассмотрев работы Сандры, я остаюсь под впечатлением. Они и в самом деле очень хороши. Яркие цветы и абстрактные бабочки. – Люблю лето, – поясняет она. – Если бы всегда было лето, у меня с головой все было бы в порядке. Понимаешь, о чем я?

– Думаю, да, – отзываюсь я. – Моя мать, наверное, никогда не рисовала?

– Не совсем. – Сандра украдкой бросает на меня взгляд. – Я не стала показывать это той, другой. Как ты говоришь ее зовут? Фиби? Мне она не понравилась. Но тебе, Эмма, я покажу.

– Благодарю. – Внезапно замявшись, я сдвигаю брови. – Откуда вы знаете, как меня зовут?

Я более чем уверена, что Джулия не произносила моего имени. По крайней мере, здесь.

– Та, другая – Фиби… – объясняет Сандра, копаясь в шкафчике, – она была с хитрецой. Только вот ей было невдомек, что я умею читать по губам.

– Простите, я не совсем понимаю.

Какое отношение подобный навык может иметь к Фиби?

– Когда я была маленькой, кое-что случилось. Я об этом не рассказываю. – Сандра внезапно принимается дергать себя за волосы и, вытянув из прически несколько прядей, воровато оглядывается через плечо, словно только и ждет, что ее поймают. Никто не смотрит на нас. – Но я научилась читать по губам. Пришлось.

– Вы можете мне об этом не рассказывать, если не хотите. Но что вы имели в виду, когда сказали, что Фиби была с хитрецой?

– Много улыбалась, когда приходила сюда. Никогда не доверяю тем, кто здесь много улыбается. Это ж тебе, на хер, не Центр Паркс[18]. – Это сравнение заставляет меня рассмеяться, и Сандра тоже ухмыляется, но потом по ее лицу снова пробегает тень. – Она сидела там, держа Пэт за руку, и создавала видимость очень спокойной и заботливой дочери. Но я за ней наблюдала. На первый взгляд, твоя Фиби просто болтала, рассказывала о своей жизни за забором – Пэт никогда бы не смогла этого осознать, да и дела до всего этого ей не было, она, может, даже не соображала, кем ей приходилась твоя сестра. Не похоже, чтобы ваши имена часто мелькали в журнале посетителей… – Сандра выжидательно смотрит на меня, словно я должна сказать что-то в свою защиту, но с ее замечанием трудно спорить. – … и не похоже, что рассудком она всегда пребывала здесь, – заканчивает она фразу. – Так или иначе, твоя Фиби улыбалась и держала Пэт за руку, а все медсестры решили, что прямо из костлявой задницы твоей сестры воссияло солнце – все потому, что она простила бедную старую женщину и приехала повидать ее. Только она все время говорила очень тихо, а я читала по губам, что она говорит. «Сука. Хоть бы ты сдохла. Никогда не прощу тебя. Ненавижу» – это еще цветочки. Были слова и похуже. Жестокие. Свирепые.

Я остолбенела, уставившись на Сандру.

– Фиби? Она говорила такое?

Сандра отвечает кивком головы.

– Я рада, что она больше не приезжает. Ей повезло, что у нас здесь вся утварь из пластика, потому что я бы точно воткнула ей вилку куда-нибудь, если бы еще хоть раз увидела.

– Вы кому-нибудь рассказывали?

Сандра смотрит на меня с таким выражением, словно это меня нужно здесь закрыть за подобное предположение, а затем выуживает из своего шкафчика листок бумаги. Он вложен в свернутый рулоном рисунок. Спрятан.

– Это не картинка. Вот почему я никому не сказала. Не думаю, что она хотела, чтобы кто-то увидел это. Я даже не заметила, когда она это сделала. Однажды этот листок просто остался лежать здесь, после того как здесь побывала Пэт, а потом отъехала на своем кресле смотреть в окно.

Сандра вручает мне листок, и я с заходящимся сердцем его разворачиваю. Дыхание перехватывает. Почерк – жалкие каракули, но там – мое имя, написанное много раз, снова и снова, тонкими дрожащими буквами покрыта вся страница. Кое-где «Эммы» написаны поверх других, какие-то «Эммы» вычеркнуты.

Эмма. Эмма. Эмма.

– Вот так я и узнала твое имя, – пожимает плечами Сандра. – Решила, что это должна быть ты.

– Когда она это написала? – не отрывая взгляда от листка, спрашиваю я. Мое имя. Эмма. Последнее, что я слышала от матери.

Пару секунд Сандра ничего не отвечает, задумчиво покусывая нижнюю губу.

– В тот день, когда она размозжила себе голову. Должно быть, думала о тебе.

Мне снова кажется, что мир перевернулся и начинает кружиться голова.

– Прошу прощения за задержку, – с улыбкой возникает рядом со мной Джулия. – О, вижу, Сандра составила вам компанию? Она очень любит заботиться, чтобы все чувствовали себя комфортно. Так, что у нас на очереди? Могу показать вам…

– Откровенно говоря, мне уже пора собираться назад, – сообщаю я, крепко сжимая во влажной ладони свернутый в трубочку листок. Сандра не требует его вернуть, а и я не знаю, хочу ли оставить его себе или, наоборот, выкинуть как можно дальше, но буквально не могу разлепить пальцы. – Все это слишком… ошеломительно.

Это не ложь. Я ошеломлена.

– Конечно. Могу себе представить. Я провожу вас.

Я бросаю взгляд на Сандру. Руки у меня снова дрожат.

– Большое вам спасибо. У вас настоящий талант. Это прекрасно. Я бы с удовольствием приобрела вашу работу.

Лицо Сандры озаряет искренняя улыбка, и она возвращается к своему столу, а мне остается лишь следовать за суетливой Джулией по коридору. Мое лицо горит, а голова кружится. Снаружи дует ветерок, и, хватая ртом свежий воздух, я сразу чувствую облегчение оттого, что мне не нужно больше дышать тем воздухом. Джулия немногословна. Быть может, Фиби с ее холодными выверенными манерами пришлась им более по душе, чем я со своей очевидной неловкостью.

По крайней мере, она побывала здесь прежде, чем мать умерла. И ей уж точно было что прощать.

41

Под футболкой я покрываюсь холодным потом, но терплю до тех пор, пока примерно в миле от лечебницы не замечаю дорожный карман. Свернув туда, я включаю кондиционер на полную мощность и делаю глубокие вдохи, пока холодный воздух не приводит меня в чувство. Какой-то сюрреализм – я только что побывала там, где жила моя мать, посмотрела на то место, где она спала, ела, и даже общалась на своем уровне, однако не это так взбудоражило меня.

Фиби. Долбаная святоша. Тебе нужно увидеть ее – тебе станет легче, или что там она говорила. Что за черт! Я хватаю телефон, чтобы позвонить ей, и пока происходит соединение, от ярости у меня даже проходит приступ тошноты. Звонок переключается на автоответчик.

– Хрен тебе, Фиби! – От злости у меня дрожит голос. – Я только что побывала в Хартвелле. Я знаю, что ты там делала. Какие вещи говорила, притворяясь овечкой. Думаешь, я спятила? У меня вопросы к тебе, Фиби. Зачем ты вернулась? – Уже собираясь отключиться, я чувствую, как на меня накатывает новая волна гнева, и я кричу в трубку: – Держись подальше от моей семьи, или Богом клянусь, я тебя прикончу!

Я пытаюсь справиться с одышкой. Где она сейчас? На работе? У меня дома? Перед глазами встает их объятие в моей кухне. Может, она сейчас утешает моего мужа? Выезжая из кармана, я набираю Роберта. К черту, не стану я ждать, когда он сделает первый шаг. Может, он и не хочет, чтобы я была дома, но и я не желаю, чтобы там была она. Новая она в моей голове. Уже не моя покойная мать, а моя старшая сестра.

– Привет, – берет трубку Роберт. – Послушай, я сейчас не могу разговаривать, но…

– Ты дома? Фиби там? – Мой голос звучит слишком резко. Истерично. Но я ничего не могу поделать.

– Нет на оба твои вопроса. Мы с Уиллом в парке. Я перезвоню тебе позже. Или завтра. Это не…

– Я не желаю, чтобы она появлялась в моем доме, Роберт. Пообещай, что ее не будет там. Она лгунья. Я это знаю. Не желаю, чтобы она находилась рядом с Уиллом! – Я слышу себя со стороны: ничего не выходит как надо – просто какой-то поток параноидального сознания. Я знаю, что нужно быть холодной и рассудительной, но я не в силах. – Она пугает его! Она рассказывает ему!

– Прекрати, Эмма! – рычит Роберт, жестко и зло, прежде чем успокоиться и продолжить тихим голосом: – Прекрати это. – Он отошел от Уилла? Представляю, как мой малыш гадает и не может понять, что происходит. Где его мамочка. Почему родители ругаются. Это разбивает мне сердце. – Уилл боится не Фиби, Эмма.

– Ты не можешь этого знать – он всего лишь маленький… – Может, он не хочет рассказывать…

– Он боится не ее. Он боится тебя, – договаривает Роберт и после секундной паузы продолжает: – И в данный момент я не могу его винить. – Он произносит это с таким всепоглощающим ледяным презрением, что мне кажется, будто из меня вышибли дух.

Я нажимаю на сброс. Что же мне теперь делать? Поехать домой и дожидаться их? Я хочу увидеть Уилла. Честно говоря, я хочу схватить его и бежать. Забрать его, и бежать прочь – от Фиби, от бессонницы, от Роберта, от всего, что заставляет меня бояться. Мне кажется, что Уилл невообразимо далеко, и из-за этого я только сильнее за него боюсь. Я не опасна для Уилла, не важно, что они говорят. Но я не могу отрицать тот факт, что что-то собирается навредить моему мальчику. Мои ночные страхи начинают оживать при свете дня тем сильнее, чем ближе подбирается ужасный день моего рождения. Но это не я. Я – не то, чего боится мой ребенок. Исполненная отчаяния и гнева, я швыряю телефон в нишу для ног и еду назад, в город.

42

– Она вернулась, чтобы добраться до меня. Так и есть. Фиби всегда завидовала мне, с тех пор, как мы были маленькими.

– Может быть, присядешь? Пожалуйста, садись. Я только допишу сообщение, это по работе, – говорит Кэролайн.

Она была удивлена – или шокирована, вновь увидев на своем пороге меня, это было очевидно. Однако она меня впустила, и я, бормоча извинения за столь поспешное возвращение, внесла в дом пакет с рыбой в кляре, картофелем-фри и двумя бутылками вина.

– Не могу, меня трясет. – Я отпиваю очередной большой глоток вина. За неполные пять минут, что я здесь, я уже успела вылакать почти весь бокал, попутно рассказывая о том, что Фиби делала в Хартвелле. Кэролайн, разделавшись со своими делами, садится и аккуратно распаковывает контейнер с едой.

– Не могу поверить, что раньше этого не замечала, – наполняя заново свой бокал, говорю я больше для себя, чем для Кэролайн. – Она не навещала нашу мать ради какого-то там прощения. Как я могла на это купиться? Просто ей всегда удавалось внушить мне чувство вины, вот почему. С той самой ночи. Бог знает, что мама собиралась сделать со мной после того, как придушила бы Фиби, но моя сестра так и не простила мне, что это не меня мать попыталась убить первой, хотя именно я спасла Фиби жизнь. Уж по крайней мере если бы не я, мать бы не остановилась. Мне было пять. Я могла просто убежать, но я не стала. Я отправилась наверх за Фиби. Вряд ли она когда-то задумывалась над этим.

Я украдкой бросаю взгляд на Кэролайн, ожидая какой-то реакции.

– В таких вещах бывает трудно признаться, – наконец произносит она. – Возможно, она стыдилась своих чувств.

– Ты говоришь, как психиатр.

– Давай. Облегчи душу.

Можно подумать, меня придется уговаривать.

– Она стала завидовать мне, когда появилась хорошая семья, которая хотела забрать меня из детского дома. Потом они передумали, но это уже ничего не могло изменить. В том, что никто не хотел ее брать, не было моей вины. У нее были проблемы – Фиби была злой, угрюмой и к тому же – старше. Но я-то была ни при чем. Нас обеих помотало по приемным семьям, не только ее. Разница между нами заключается в том, что я всего добивалась тяжким трудом. Фиби же никогда не прилагала достаточных усилий. А потом случилась эта история с Робертом. То есть в тот момент она говорила, что ей это безразлично, даже смеялась.

Кэролайн смотрит на меня с любопытством:

– Что за история с Робертом?

– Звучит хуже, чем есть на самом деле. Фиби познакомилась с Робертом раньше, чем я. Они, конечно, были едва знакомы, но да, действительно, сначала он встречался с ней. Всего несколько раз, ничего серьезного.

Прекратив расхаживать по комнате, я отпиваю еще один большой глоток вина и прислоняюсь к столу.

– Я все никак не могла понять – почему сейчас? Почему именно сейчас она так внезапно появилась и хочет меня уязвить? А потом до меня дошло. Мы с Фиби обе всегда переживали, не повторится ли то, что случилось с нашей матерью, с одной из нас. Это у нас в крови, так говорила мама. Ее двоюродная бабушка окончила свои дни в психушке. Мама часто говорила, что я тоже сойду с ума, как она. Но что, если это Фиби свихнулась в свои сорок лет? Она тогда исчезла – уехала на какой-то ретрит, и с тех пор я едва ли виделась с ней. Что, если в это время у нее в голове вызревал план? Откуда мне знать, что это не она задушила нашу мать? В последний раз в тот день я видела ее выходящей из отделения в сопровождении медсестры. Фиби сказала, что ей нужно ненадолго сходить домой, но что, если она этого не сделала? Что, если она подождала, увидела, как я ухожу, а потом воспользовалась возможностью убить нашу мать собственными руками?

– Но Эмма… – уставившись на меня широко открытыми глазами, заговаривает Кэролайн, но я не могу остановиться.

– Ты не видишь? Таким образом она представила все так, будто я это сделала. Кроме того, есть еще все те вещи, которые она говорила маме в Хартвелле. Мне точно стоит сообщить об этом в полицию. Пусть знают, что у них есть еще один подозреваемый.

– Адвокат дъявола снова в деле, – обрывает меня Кэролайн. – Но у тебя из доказательств – только слова пациентки. Тебе известно хоть что-то о диагнозе Сандры? Не бывает ли у нее галлюцинаций, например?

– Не имею ни малейшего понятия. Но она была вполне… нормальна. С чего бы ей лгать?

– Галлюцинации – это не ложь. Она может верить в то, что на самом деле все это видела. А если ей нравилось общество твоей матери, она могла вроде как приревновать при появлении Фиби. Я не пытаюсь убедить тебя, что все было не так, как она сказала, просто пойми – она не самый надежный свидетель. Тебе лучше дождаться, пока твой друг Дарси раздобудет доказательства, что ты покинула больницу до того, как твоя мать умерла. Тогда ты сможешь во всем разобраться.

Понимая, что в словах Кэролайн есть смысл, я сдуваюсь, словно шарик.

– Я помню, как спрашивала, не думаешь ли ты, что это Фиби разрезала тебе шину, – продолжает она, – но убийство – это уже уровень посерьезнее, чем выплеск сестринской зависти.

– Что, если она хочет настроить против меня мою семью? Если она навредит им?

– А что, если нет? Это ведь самый очевидный ответ. – Кэролайн пережевывает ломтик картошки-фри. – Тебе нужно хорошенько выспаться. Ты не можешь сегодня больше ничего делать. Она не станет вредить твоей семье. Зачем ей это? Они ведь и ее семья. А ты идешь по очень скользкой дорожке, домысливая, на что Фиби может быть способна. Ты говорила, что уже оставила ей одно злое сообщение на автоответчике. Остановись на этом. – Видя, что я приканчиваю очередной бокал вина, Кэролайн интересуется: – Ты разве не за рулем?

– Возьму такси, – бормочу я в ответ. – Или пойду пешком. Или буду спать на пороге своего дома.

– Не глупи, – ненадолго замявшись, произносит Кэролайн. – Ты не в том состоянии, чтобы оставаться одной. Можешь сегодня переночевать здесь.

Это вынужденное предложение, я понимаю, но внезапно ощущаю успокоение. Провести ночь рядом с Кэролайн. В ее доме. Может быть, я даже смогу поспать.

– Спасибо, – отвечаю я, обескураженная тем, что угрожающие пролиться слезы подступают к уголкам глаз. – Утром я буду в порядке. Просто все это стало для меня шоком.

– Давай выпьем чаю, а потом я хотела бы лечь пораньше. Завтра я подменяю коллегу. Тебе, наверное, тоже нужно постараться уснуть.

После чаепития, во время которого я получила разочаровывающее сообщение от Дарси, где говорилось, что у него на руках пока ничего нет, я следую за Кэролайн наверх. В комнате для гостей я ожидаю, пока она примет душ, чтобы затем и самой воспользоваться отделанной плиткой ванной для инвалидов, где мне приходится чистить зубы пальцем – так во рту становится хотя бы немного посвежее. Когда я выхожу, Кэролайн ждет меня в коридоре.

– В задней комнате есть кое-какие книги, если захочешь почитать. Не обращай внимания на беспорядок. Я собиралась все это развезти по благотворительным магазинам, но знаешь ведь, как это бывает. Вечная нехватка времени. Там в основном криминальные романы и семейные саги Барбары Тэйлор Брэдфорд из восьмидесятых, зато есть из чего выбрать. Это книги моей мамы.

– Спасибо. Увидимся утром, – благодарю я. Когда Кэролайн уходит к себе, я чувствую, что из вежливости должна взять книжку, хотя и сомневаюсь, что чтение чем-то может мне помочь. Я и так уже повела себя достаточно странно.

Третья спальня расположена в другом конце коридора. Там прохладно – радиатор полностью отключен. На меня накатывает чувство стыда – самой мне давненько не приходилось волноваться о счетах за отопление. Комната вся заставлена коробками. Из одной торчат рамки для фото, в других – интерьерные картины и всякие безделушки – старые фарфоровые куклы и звери из дутого стекла, явно не во вкусе Кэролайн. Откровенно говоря, и не в моем тоже, но мне они почему-то кажутся уютными и согревающими сердце.

Как чудесно иметь мать, которую любишь ты и которая любит тебя. Иметь вот такие коробки, полные общих воспоминаний. Внезапно меня пронзает видение – как в больничной палате на моем запястье сомкнулись сухие холодные пальцы матери и как пугающе распахнулись ее глаза. Что она видела в тот момент? Она видела меня? Видела хоть что-то?

Поеживаясь, я подхожу к стопке книг, прислоненной к стене. Толстые, потрепанные книжки в мягких обложках, купленные в благотворительных лавках, в которые они, вне всяких сомнений, в скором времени вернутся. Несколько томиков Уилбура Смита, несколько – Ширли Конран, и куча детективов. Я достаю из стопки томик Иэна Рэнкина, потому что о нем, по крайней мере, слышала.

Потушив свет, я направляюсь в отведенную мне комнату. Проступающие из темноты тени и силуэты снова заставляют меня почувствовать себя пятилетней девочкой – изнутри этот дом так похож на дом моей матери, что на лестничной площадке я ускоряю шаг, радуясь, что вышла на относительно светлое место. Надеюсь, чтение поможет мне отключить мозг и уснуть до рассвета. Однако едва укрывшись одеялом, я уже чувствую, как мое сердце вновь ускоряет ритм. Тревога. Бессонница. Волнение. Однако еще довольно рано, поэтому, настроившись на чтение, я открываю книжку.

Когда стрелка часов переваливает за одиннадцать, а позади уже пять глав книги, дисплей моего телефона, лежащего на прикроватном столике, внезапно загорается, а вибрация заставляет меня подскочить от неожиданности. Бросив взгляд на дисплей, я ощущаю спазм в желудке. Поехали.

– Фиби, – холодно говорю я. Никаких больше истерик, хватит на сегодня. Я пока не разгадала игру своей сестры, но Кэролайн права: пока я не докажу, что чиста, нужно попридержать коней.

– Не имею понятия, что ты хотела мне сказать своим сообщением, – ледяным голосом произносит Фиби. – Но в том, что ты находишься в здравом рассудке, оно меня не убеждает. Ничто не может оправдать такую реакцию.

– Не переворачивай все…

– С тобой что-то не так, Эмма. Твоя секретарша рассказала полиции о диктофоне. Мамины числа? Бога ради, Эмма…

– Это не то, что…

– А на что это похоже? Что это тогда? Судя по тому, что я слышала, у тебя упорхнула кукушка, когда мама попала в больницу. Только это была не кукушка. А твой рассудок. – Фиби издает долгий вздох. – Тебе нужно куда-то уехать. Сделать перепрошивку.

– Что ж, я как раз занимаюсь этим, с тех пор как мой супруг попросил меня из дома.

Фиби ни словом не обмолвилась о Хартвелле. О том, что рассказала Сандра – о тех ужасных словах, которые Фиби говорила нашей матери. Она опустила эту часть как ничего не значащую, и я пока не буду к этому возвращаться – пока не окажусь вне подозрений. Но что это, как не признание вины, если она была?

– О чем, я полагаю, тебе уже известно, – продолжаю я, – благодаря исключительной близости к Роберту.

Интересно, не разъедает ли ее ухо яд, капающий с моего языка? Если это и так, то она вновь не подает вида.

– Я имела в виду специальное учреждение. Где за тобой смогут присмотреть, пока твой день рождения не окажется позади. Все твои обвинения… Это паранойя. – Она говорит о психушке. Вроде той, в которой содержалась наша мать, с той лишь разницей, что ее пациенты еще не совершили преступления. Мое лицо вспыхивает огнем. Она назвала меня сумасшедшей. – Так будет лучше, – мягко продолжает Фиби. – Для всех. Для твоей семьи. Ты ведь сама себе сейчас не доверяешь. Я знаю это. Потому что знаю тебя, Эмма. Я ведь твоя сестра.

– Пошла ты на хер, Фиби, – бросаю в ярости я, невзирая на собственное обещание сохранять спокойствие. – Я вижу, в какую игру ты играешь. Пошла ты!

Зарывшись кипящей от гнева головой в прохладную подушку, я нажимаю сброс и отключаю телефон.

43

Я не безумна. У меня нет психического расстройства. Я не утратила связь с реальностью. Так я повторяю себе раз за разом, барабаня пальцами по стеклу. Нет. Я не безумна. Я. Не. Безумна. Однако, черт побери, сна у меня нет ни в одном глазу.

Я в третьей спальне. Холодный воздух проникает сквозь щели в старых рамах, пока я стою, глядя в окно на темный сад внизу. Это все началось, когда Фиби позвонила мне из больницы. Разве? Разве это началось не раньше? Ночью, в 1.13, когда мама разбила себе голову, а ты проснулась, и с тех пор больше толком не спала? Разве не тогда это началось?

А вовсе не со звонка Фиби.

Числа возникают у меня в голове, и я принимаюсь тихонько их бормотать. «Сто тринадцать, сто пятьдесят пять, двести восемнадцать, двести двадцать два», – повторяю я, как мантру.

Фиби – моя сестра, утверждает рациональная часть моего разума. Мы любим друг друга. В самом деле? – немедленно отзывается шепчуший голосок. – Она любит тебя? С чего бы это? Ты вышла замуж за парня, которого привела в дом она – это был первый приведенный ею парень, и ты не знаешь, были ли у нее когда-то другие. Не кажется ли тебе это странным? Она сама не кажется тебе странной? Появляется она, и твоя жизнь сливается в унитаз, а она все время, все время рядом. И кто-то рассказал Уиллу о том, что случилось. Кто-то хотел его напугать.

Может, ты и права. Может, это Фиби свихнулась в свои сорок. Может, это она – та, что унаследовала безумие от нашей матери.

Продолжая бормотать числа, я выхожу обратно в коридор, и в голове у меня включается песня. Так много звуков, что становится трудно думать. Числа. Слова песни. Мама. Фиби. Я. Этот старый дом словно сплавляет воедино прошлое и настоящее. Замешкавшись на последней ступеньке, я думаю. Я уже была здесь. Бродила и бормотала. Совсем на нее не похожа, я совсем на нее не похожа.

Балясины здесь старомодные, с изогнутыми навершиями, совсем как там. – Look, look, – шепчу я, – a candle, a book and a bell[19]. Наша мать тоже стояла на этом месте у себя дома, той ночью? Так же, как я? Я чувствую, как ее высохшая рука крепко хватает меня за запястье, а кончиками собственных пальцев ощущаю гладкость древесины, и две наших руки словно сплавляются воедино. Я гадаю, смогу ли увидеть саму себя на лестнице, если решу оглянуться назад. Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох – прошлое грозит утащить меня в темный омут воспоминаний.

Мы заходим в дом через заднюю дверь, Фиби с грохотом дергает заевшую ручку. В кухню заглядывает любопытный лучик света, но это так мимолетно – как глоток свежего воздуха, который я успеваю сделать прежде, чем Фиби закрывает за нами дверь, и мы погружаемся в липкую мглу места, которое зовем домом.

Я смотрю на пол. Здесь была предпринята слабая попытка убрать месиво из разбитых яиц, но кухонное полотенце, которым она воспользовалась, чтобы собрать скорлупки и их протухшее содержимое, валяется посреди прочего мусора в стороне. Фиби старается убирать, когда может, но мусора становится только больше. Места на кухне мало, потому что повсюду раскиданы полупустые бутылки из-под вина и других напитков, на полу засох пролитый кофе, а разные вещи, которые мама достает из буфетов и шкафчиков, обратно не убираются.

Целый угол занимает коллекция пустых бутылок из-под молока, оставшихся с тех пор, как к нам еще приходил молочник. Нам с Фиби не разрешается к ним прикасаться. Мама говорит, что если мы их тронем, они все упадут и разобьются, а мы пораним ноги и не сможем пойти в школу. Я не понимаю, почему не отдать их молочнику – может, тогда он снова начнет приносить нам молоко.

Фиби дергает меня за рукав, указывая на кухонный стол. Открытка, которую мы сделали на ее сорокалетие – С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, МАМОЧКА, стоит посередине, заляпанная засохшим яйцом, но все же. Мы смотрим на нее с надеждой. Такие вещи Фиби называет «хороший знак».

– Мамочка? – зовет она. – Мы дома, мамочка.

Из прихожей доносится какой-то шум, и я иду первой. От меня утренние события уже дальше, чем от Фиби. Ей восемь. Наверное, когда становишься старше, время бежит по-другому. Так или иначе, мама подобрала нашу открытку. Она нас любит. Сегодня будет хороший день. Или хотя бы лучше, чем вчера.

Под ногами у меня скрипят половицы, и я слегка хмурю брови – моя уверенность тает. Мамочка сидит спиной к нам, скрючившись возле чулана под лестницей. Дверца чулана открыта, и мама яростно что-то царапает на ее внутренней стороне. Голова у нее подергивается какими-то короткими нервными движениями, и она что-то быстро бормочет себе под нос.

– Сто тринадцать, сто пятьдесят пять, двести восемнадцать…

Внезапно заметив нас, она встает, развернувшись к нам лицом, скрывая внутреннюю часть дверцы чулана, и роняет на пол школьный циркуль, который сжимала в руках. Широко раскрытыми, измученными бессонницей глазами она смотрит прямо на меня и, хотя мне известно, что Фиби стоит лишь на пару шагов позади, кажется, что нас разделяет океан.

Мама наклоняется вперед и во второй раз за день впивается пальцами в мои руки, только теперь не трясет меня, а подтаскивает к себе. Нет, не к себе. Она тащит меня в чулан.

– Нет, мамочка, пожалуйста, не надо!

Тьма разевает свою пасть. Голодная тьма. Она поглощает меня целиком.

Я заперта там целую вечность.

Там очень темно, и я прижимаюсь к стене, положив подбородок на колени. Откуда-то издалека – снаружи – я слышу отдаленные раскаты грома. Лицо зудит от слез и пота, дыхание становится прерывистым и частым. Долгие часы, миновавшие с тех пор, как мы вернулись домой из школы, превратились в бесконечность. Хотя мне известно, что чулан очень тесен, сейчас он представляется мне бескрайним океаном черноты, которая делает все предметы призрачными, стоит лишь закрыть глаза. Не знаю, чего я боюсь больше – монстров, которые могут оказаться в чулане, или мамочку по ту сторону двери. Я слышу, как она ходит в прихожей. Вверх и вниз, вверх и вниз. Поднимается по лестнице. Спускается вниз. Иногда она останавливается, прямо у двери, и тогда я съеживаюсь еще сильнее.

Я слышу, как она бормочет:

«Сто тринадцать, сто пятьдесят пять, двести восемнадцать…»

Что-то падает с глухим стуком, как бутылка на ковер, и бормотание обрывается. Наступает долгая тишина, в которой я пытаюсь задержать дыхание, а затем внезапно с грохотом отодвигается задвижка, и дверца чулана отворяется.

Согнувшись, в проеме стоит мамочка. Ее неестественно широкая улыбка виднеется из-под неряшливого занавеса волос. За ее спиной – зернистая тьма. Стоит глухая ночь. Ни она, ни я не шевелимся. Звук грозы слышен так отчетливо, словно где-то в доме открыта дверь. Сквозняк подтверждает предположение. Быть может, это задняя дверь?

Вспышка молнии освещает маму. Она промокла до нитки. У нее странные глаза. Пустые. Смотрят на меня, но не видят. Они смотрят на что-то сквозь меня. Так она пугает меня еще сильнее, чем обычная «странная мамочка». Мне почти хочется, чтобы она снова начала меня трясти – тогда было бы ясно, что это моя мамочка.

Склонив голову набок, она еще какое-то время молчит, прежде, чем заговорить:

«Ах, вот ты где». Голос у нее мягкий. Спокойный.

Она поднимается на ноги и снова захлопывает дверцу чулана, вновь погружая меня во тьму, и я кусаю свой кулачок, чтобы не закричать, не заплакать, не начать звать ее, просить, чтобы она не оставляла меня здесь навсегда. По скрипу половиц в прихожей становится ясно, что она уходит.

– Возвращайся в кровать, – произносит она, и ступеньки, под которыми я погребена, начинают стонать под ее шагами. Когда она оказывается у меня над головой, я подтягиваю себя поближе к дверце – темнота внутри чулана становится невыносимой. Дверца легко открывается. Она не заперла ее. Я выползаю наружу, чувствуя, что сердце вот-вот лопнет в груди от страха, что мамочка каким-то образом вылезет из чулана, утащит меня обратно, и там мы останемся навечно. Я вижу царапины на дверце.

Мамины особые числа.

11315521822211315

Никакие монстры не собираются утаскивать меня обратно, и я стою, упиваясь свежим дождевым воздухом, а злые раскаты грома так и гремят над головой. Я выпрямляюсь – школьная форма вся измялась, а ноги болят. На грязном ковре валяется пустая винная бутылка. Чуть дальше – брошенный бокал. Бросив взгляд в сторону кухни, я вижу, что наша с Фиби открытка снова лежит на полу.

Фиби. Мамочка что, пошла к ней? Эта мысль наполняет меня ужасом, который в силу возраста я еще не могу осознать. Это что-то на генетическом уровне, сигнал опасности, инстинкт самосохранения. Невзирая на свой страх, невзирая на желание выбежать в грозу, отыскать добрую леди и рассказать, что мамочка снова ведет себя странно, как в прошлый раз сделала Фиби, я заставляю себя подойти к лестнице. Фиби там, наверху. Мне нужно добраться до Фиби.

Схватившись за перила, я начинаю взбираться вверх, шаг за шагом заставляя себя переставлять ноги. Вспышка молнии заставляет меня подпрыгнуть, но коридор на втором этаже пуст. Однако я слышу звуки – странные звуки, природу которых я не могу понять, они доносятся с той стороны, где расположена наша с Фиби спальня. Ухватившись за верхнюю балясину, я стою, уставившись во мглу. Я медлю, не зная, что делать дальше.

– Мамочка? – зову я так тихо, что выходит едва ли громче, чем шевеление губ. Никто не отвечает. Глотнув воздуха пересохшим ртом, я двигаюсь вперед. Я слышу хрип. Возню. Какие-то приглушенные звуки. Сердце все ускоряет темп. К тому моменту, как я толкаю дверь нашей спальни, мне уже кажется, что я вот-вот взорвусь. Не только мое сердце, но вся я. И тут у меня перехватывает дыхание. Взрыв оказывается направлен вовнутрь, а не наружу, воздух толчком вылетает из моего открытого рта, а в ушах жужжит, словно я под водой.

Рядом с кроватью, склонившись над Фиби, стоит мамочка, волосы свисают ей на лицо. Крепко держа подушку, она душит мою старшую сестру. Ей приходится прикладывать усилия, потому что Фиби отчаянно отбивается, и из-под подушки доносятся приглушенные панические возгласы. Но все, что я вижу – ноги Фиби, молотящие по матрасу, ноги, которыми она пытается пинаться и лягаться, а затем задирает их в воздух и вертит, словно пытаясь что-то сбросить. Фиби.

Я делаю шаг вперед. Старые доски скрипят. Мамина голова поворачивается в мою сторону, в широко распахнутых глазах застыло удивление.

– Эмма, – изумленно произносит она. Выпрямляется. А потом внезапно, без предупреждения, заваливается на сторону и замертво падает на тонкий ковер. Все, что я теперь слышу – хрипы и рыдания Фиби. Потом она хватает меня за руку и, спотыкаясь, оттаскивает прочь от нашей матери, которая теперь похожа на застывшую кучу тряпья. Фиби вытаскивает меня из дома, под дождь.

Крепко вцепившись пальцами в перила, я усилием воли возвращаю воспоминание обратно в свой сундук и заставляю себя вернуться в спальню. На часах – около трех. Я выжата как лимон, но я еще смогу поспать пару часов, если хорошенько постараюсь. Проходя мимо двери Кэролайн, я замечаю, что она приоткрыта. Внезапно я ощущаю потребность проверить ее. Мне нужно убедиться, что она в постели, спит и все в порядке. Поэтому я тихонько толкаю дверь. Кэролайн лежит на животе, подложив руку под голову и, полностью расслабившись, спит глубоким сном. Я стою, крепко схватившись рукой за деревянную дверь. Каждый мускул в моем теле напряжен. Но, глядя на Кэролайн, я чувствую облегчение. Вдох-выдох. Я чувствую себя лучше. Может быть, я побуду тут немного.

Я прихожу в себя в гостевой спальне – в своей спальне. Ноги у меня замерзли, поясница ноет, но груди тепло. Я обнимаю подушку, склонившись над пустой постелью. Волосы свисают мне на лицо, и в серой предрассветной мгле я стою, уставившись на матрас. Господи.

Я обнимаю подушку.

Вернувшись в реальность, не в силах сдержать крик, я в страхе отшвыриваю подушку. Что же я делаю? Как я здесь очутилась? Через плечо я бросаю взгляд на дверь. Она заперта. Должно быть, я закрыла ее за собой. Последнее, что я помню – как я стояла в дверях спальни Кэролайн, глядя на нее. Меня сковывает ужас. Нет-нет. Я не могла. Я бы не стала. Перед моим мысленным взором все еще дергаются ноги Фиби. Я уже готова бежать в комнату Кэролайн, когда внезапно из-за стены раздается громкий раскатистый храп. Я падаю на краешек постели, с облегчением переводя дух.

Через какое-то время я сворачиваюсь клубком, подтянув край подушки себе под голову. Чего я так испугалась? Меня мутит. Я знаю ответ. Я испугалась, что причинила ей вред. Неправда. Ты испугалась, что задушила ее. Что повторила то, что моя мать сделала с Фиби. В висках начинает пульсировать. Я что, в самом деле решила, что могла ее задушить?

Я в самом деле могла ее задушить?

44

Один день до дня рождения

Так и не уснув, я лежу в постели, страшась за себя и в страхе от себя самой. Когда рассвет сменяется утром, я встаю и отправляюсь на кухню, чтобы приготовить хороший завтрак для Кэролайн – тост с яйцом, беконом и томатами. Почуяв запах съестного, она спускается вниз, где я уже как раз мою посуду. Вид у Кэролайн слегка ошарашенный. Я подвожу ее к столу, на котором уже ждет полная тарелка еды.

– Не стоило…

Я вручаю ей нож и вилку:

– Это самое меньшее, что я могу сделать для тебя. Тебе же нужно идти на работу.

Это только часть правды. Я не уверена сама в себе. Ночью я так испугалась, что во время одного из своих провалов во времени, сама того не сознавая, могла задушить тебя, что решила приготовить завтрак, чтобы хоть как-то облегчить свою вину.

– Почему бы тебе не поговорить со своей сестрой прямо сейчас, с утра? – предлагает Кэролайн. – Она же в пабе работает, верно?

– Да, в «Хэнд энд рэкет».

Представляю себе лицо Фиби, заявись я к ней на работу. Мгновение спустя мы бы уже кидались друг в друга пивными кружками, потом приехала бы полиция, и у меня бы снова были неприятности.

– Так иди и выясни все. Я уверена, что все это – просто недопонимание.

– Ты права.

Мне так неловко за все, что я вчера вылила на Кэролайн. Я была настолько перевозбуждена, что просто удивительно, почему она не указала мне на дверь.

– Может, так я и сделаю.

У меня пищит телефон – пришло письмо от Дебби Вебстер из Хартвелла. Очевидно, их сервер в порядке и система снова работает. В письме говорится, что у моей матери были и другие посетители, и мисс Вебстер может передать им мой номер на случай, если они пожелают связаться со мной. Я наскоро отвечаю «Да, благодарю вас», испытывая смесь любопытства и разочарования, потому что письмо оказалось не от Дарси. Разочарования явно больше. Господи, ну почему же он не…

Не успел еще мой ответ улететь в просторы Сети, как телефон снова оживает и на дисплее возникает имя Дарси. Мое сердце внезапно уходит в пятки.

– Хорошая новость, – говорит он, прежде чем я успеваю произнести «привет». – Ты чиста. Звонили из полиции: на записях с камер видно, как ты покидаешь больницу и не возвращаешься ни через один из других входов. Если кто и ведет нечестную игру, то это не ты.

Подхваченная волной облегчения, я вскакиваю на ноги и принимаюсь ходить взад-вперед, не зная, плакать или смеяться. Я не делала этого. И что бы ни случилось прошлой ночью, тогда я тоже ничего не сделала. Обнимать подушку – значит просто обнимать подушку. Это вообще ничего не значит. Или все-таки…

– Спасибо тебе, Дарси. Огромное спасибо!

– Мне нужно идти. Если понадоблюсь еще – пиши. И давай все-таки уже выпьем пива, да?

– Да-да, конечно!

– Отлично. – Дарси на мгновение умолкает. – Было здорово снова увидеть тебя, Крошка Спайс.

Дарси отключается, а я стою, улыбаясь Кэролайн:

– Я чиста.

– Вот и славно.

На ее лице отражается невероятное облегчение, в чем я совершенно не могу ее винить.

– Нужно было попросить его проверить записи с Фиби, – замечаю я.

– Пойди и поговори с ней, прежде чем бросаться обвинениями. Она твоя сестра.

– Ладно, ладно, – соглашаюсь я. Кэролайн не выглядит убежденной. – Я обещаю. А потом я вернусь и все расскажу. – Я отворачиваюсь к раковине, чтобы домыть сковороду, прежде чем она успевает хоть как-то отреагировать. Нравится ей это или нет, среди всего этого дерьма она – мой единственный друг. А я пойду на все, лишь бы не сидеть в одиночестве в этом гостиничном номере. – Но сначала мне нужно еще кое-куда съездить.

– Что ты здесь делаешь?

Не самое радушное приветствие от супруга.

– Не нужно так удивляться, это мой дом.

– Наш дом. – Роберт придерживает входную дверь, но не делает и шага в сторону, чтобы я могла войти внутрь. – Выглядишь ужасно. Ты спала?

– Есть доказательство, что я никоим образом не могу быть причастна к смерти своей матери. На больничных камерах есть записи, на которых видно, как я покидаю здание. – Я стараюсь не выглядеть слишком победоносно, но ничего не могу с собой поделать. – Так что, по меньшей мере, это обвинение ты можешь с меня снять.

– Скажу тебе две вещи. – Выражение лица Роберта ничуть не меняется. – Я и так никогда не думал, что это сделала ты. И во-вторых – утром уже звонили из полиции. Сказали – Дарси сообщит тебе.

– Ты разве не рад? Разве это не означает, что…

– Твой отъезд был связан вовсе не с этим, и прочие наши проблемы никуда не делись, так ведь? – Говоря вполголоса, Роберт выходит на крыльцо, прикрывая за собой дверь, а я изо всех сил пытаюсь заглянуть в дом в надежде хоть мельком увидеть Уилла за кухонным островком. – Ты что же, считаешь, что все эти проблемы испарились? – продолжает Роберт. – Уилл до сих пор отказывается говорить о своих рисунках. Когда я спрашиваю его, когда психолог спрашивает его, что он рисует, все, что отвечает нам Уилл, – «Мамочку». Зачем ему врать, Эмма?

– Я и не думаю, что он врет. Конечно нет. Но не лгу и я. – Я умолкаю, но слова снова льются потоком. – Это Фиби, Роберт. Кто же еще. Говорит, навещала нашу мать, чтобы та обрела мир в душе? Это не так. Она называла ее чудовищными словами, отвратительно себя вела… Кое-кто из Хартвелла рассказал мне.

– Врач? – сдвигает брови Роберт. – Почему же они позволяли ей приходить, если…

– Я говорила не с врачом, а с пациенткой, но…

– Ради всего святого, Эмма! – с раздражением обрывает он меня. – Послушай сама себя. Ты до такой степени во власти паранойи, что веришь россказням всяких психов.

– Психов? – Мне становится обидно за Сандру. – Очень политкорректно. Можешь собой гордиться. Тебе отлично известно, что Фиби всегда мне завидовала. Нам. Всему этому. Разве так уж безумно будет предположить, что она может пожелать все это у меня отнять? Она знает, что я боюсь того, что случилось с нашей матерью. Боюсь, что это произойдет со мной. Она играет на этом страхе. Заставила тебя клюнуть на это, да еще и пугает Уилла. А что, если это у нее не хватает пары винтиков в голове? – Я меряю шагами дорожку. Мой голос сейчас больше похож на рычание. – Готова поспорить, она сама не ожидала, как легко ты на все это купишься. Я – адвокат, Роберт. Самый собранный человек из всех, кого ты знаешь.

– Была такой. Но что ты скажешь про последние несколько дней? Ты стала другим человеком. Как будто тебя переклинило. А что до веры… Я верю нашему сыну, Эмма, – еще сильнее понижает голос Роберт. – Я хочу сказать… Господи, да я просто пытаюсь защитить его. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы все это поскорее разрешилось. Ради меня и ради тебя. Но лучше, если ты побудешь на расстоянии, пока не пройдет твой день рождения.

Почва уходит у меня из-под ног. Мои пальцы еще хранят ощущение от сжатой подушки – этой ночью я стояла, склонившись над кроватью, не имея ни малейшего понятия, как я туда попала. Он прав. Вероятно, лучше будет держаться от них подальше, пока не минует мой день рождения. Это чувство страха… не себя ли я боюсь?

– Я не хочу, чтобы сюда приходила Фиби, – твердо произношу я. – Это чистая правда. Я могу не доверять самой себе, но и ей я доверяю не больше. В нас обеих течет одна и та же дурная кровь. – Ей я собираюсь сказать то же самое.

– Что здесь происходит? А. Это ты. – Едва Хлоя замечает меня, ее лицо тут же приобретает угрюмое выражение. – Я пошла на автобус. Увидимся, папа!

Хлоя шагает прочь, не замедляя шага, и я тут же меняю тактику. Оставив Роберта, я догоняю дочь.

– Хлоя, постой. Я тебя отвезу.

– Мне хватило последнего раза.

– Перестань, мы обе знаем, что это не моя вина. По крайней мере, притормози, дай поговорить с тобой. – Приходится бежать трусцой, чтобы не отставать от нее. – Ты порвала с Джулианом? – Хлоя не отвечает, только с каменным лицом смотрит в землю. – Бога ради, Хлоя. Мне все равно придется рассказать папе. Я не могу вечно от него это скрывать.

Тут Хлоя останавливается, наконец встречаясь со мной взглядом.

– Если ты расскажешь, я все буду отрицать. И кому он теперь поверит?

– Ух ты. Это интересно.

Я не намерена сдаваться. Не потерплю такого от собственного ребенка.

– Что ж, давай попробуем, Хлоя? Вначале, вероятно, так оно и будет, но поверь мне, зерно сомнения в его душе прорастет. – Хлоя вновь ускоряет шаг, вся кипя гневом, и я хватаю ее за руку. – Я не хочу воевать с тобой, Хло. Я тебе не враг. Я беспокоюсь, вот в чем дело. Обо всем. – Я бросаю взгляд на дом. – О тебе и всей этой ситуации. О том, что происходит с Уиллом. О Фиби. Она приходила к нам? Она проводит время с Уиллом наедине? Твой папа не хочет меня слушать, но ей нельзя доверять. Я знаю.

– Прекрати это, мама! Перестань! – Хлоя поворачивается ко мне, и я ожидаю увидеть ярость на ее лице, но вместо этого вижу, что она чуть не плачет. – Пожалуйста, перестань! Ты разве не видишь, что ты делаешь? Ты пугаешь нас! Всех нас! Папу, Уилла, меня. Ты хочешь, чтобы я порвала с Джулсом? Но зачем? С ним я чувствую себя в безопасности.

– А со мной не чувствуешь? – Я непроизвольно отступаю на шаг.

Хлоя пожимает плечами, уже почти рыдая.

– Как это теперь возможно? Похоже на то, что ты… не знаю… внезапно сломалась. Вся эта чушь про тетушку Фиби. Твое странное поведение. Ты не спишь… – Хлоя судорожно вздыхает. – Тетушка Фиби сказала, что это случилось с вашей мамой. Мамой, о которой ты нам никогда не рассказывала. И с другими членами вашей семьи. С какой-то двоюродной бабушкой, которую упекли в психушку.

– Кажется, Фиби постаралась на славу.

– Может и так, но это ведь не она заставляет тебя так поступать? Ты все делаешь сама. И это меня чертовски пугает!

На этот раз, когда Хлоя уходит прочь, я не бросаюсь следом. Не могу заставить себя даже пошевелиться, внезапно взглянув на себя со стороны – так вот какой, должно быть, видят меня они. Неуравновешенной. Неопрятной. Ненадежной.

Нужно поступить, как сказала Кэролайн. Пойти и увидеться с Фиби. Выяснить все лицом к лицу. Что я, в сущности, теряю?

45

Все мое тело сотрясает дрожь – приходится какое-то время посидеть в машине, чтобы собраться с силами и заставить себя выйти. Сегодняшняя ночь стала первой ночью без сна вообще, так что помимо накопившейся усталости меня немного глючит. Я знаю, что не стоило садиться за руль в таком состоянии; я не могу позволить себе вслед за собственной разбить еще и эту машину. Припарковавшись в центре города, я наконец выбираюсь наружу. Такое ощущение, что мир вокруг меня мерцает. С помощью телефона я отыскиваю дорогу к пабу «Хэнд энд Рэкет». В Лидсе таких два, но я запомнила логотип на форменном топе Фиби и теперь просто позволяю гугл-карте вести меня к цели.

Оказавшись в паре кварталов от паба, я занимаю место на открытой террасе какого-то кафе и заказываю крепкий кофе и кусок торта в сахарной глазури. Чтобы хорошо соображать, мне нужна энергия. Это деловая часть города, так что чем сильнее пригревает солнце, тем больше становится снующих туда-сюда по тротуарам людей, дымящих автобусов и машин, и этот шум каким-то образом успокаивает меня. Все эти люди, занятые своими повседневными заботами, даже не подозревают, какая дичь творится в моей жизни. Вероятно, я произвожу впечатление абсолютно нормальной женщины, разве что слегка уставшей оттого, что тянет и работу, и детей, но не более того. Я чувствую себя невидимкой. Призраком.

Губы слипаются от торта. Я подставляю лицо солнцу. Времени у меня полно. Паб только открывается, а я понятия не имею, в какое время Фиби приходит на работу. Я отпиваю глоток кофе и отламываю очередной кусочек датского торта. Фиби нашептывает гадости нашей матери. Нашептывает ужасы Уиллу. Нашептывает милые глупости Роберту. За что, Фиби? Что я тебе сделала? Кроме того, что, вероятно, спасла твою жизнь? Фиби, Фиби, Фиби. Я на секунду прикрываю веки и расслабляюсь.

– Фиби!

Я вздрагиваю. Сначала мне кажется, что это кричу я, но затем я выныриваю из своего сонного марева, а мир вокруг внезапно превращается в средоточие шума и движения, так что я едва не теряю равновесие. Я стою посреди тротуара, все еще держа в руке кусок торта. Глазурь растаяла, и пальцы у меня склеиваются. Какой-то мужчина смотрит прямо на меня, а когда я пытаюсь протиснуться мимо него – раздраженно цокает языком. Что я здесь делаю? Я же была в кафе. Как я оказалась здесь?

– Фиби!

Во второй раз услышав имя сестры, я оглядываюсь. Страх, звучащий в этом голосе, лезвием прорезается сквозь все прочие городские звуки. Машины останавливаются. Люди останавливаются. Чуть дальше на другой стороне улицы – паб «Хэнд энд Рэкет», на углу, возле оживленного перекрестка. Вернее сказать, этот перекресток мог бы быть оживленным, если бы хоть что-то там двигалось. Почему я иду в обратном направлении? Как я сюда попала?

– Звоните в «Скорую»!

– Мне кажется, ее толкнули, – говорит кто-то, а я пытаюсь пройти вперед. – Выглядело это так, будто ее толкнули.

Фиби, Фиби, Фиби. Нет. Нет.

Сердце уходит в пятки.

– Она еще дышит! – крик исходит от человека, сидящего на корточках на проезжей части.

Растолкав собравшихся зевак, я вижу ее. Выгнувшись под невозможным углом, она распласталась на дороге. Над ней склонились трое. О господи, Фиби.

Какая-то женщина хватает меня и пытается оттеснить назад, чтобы освободить пространство.

– Пустите! Это моя сестра!

Я падаю на колени – мне уступает место женщина в униформе паба. Коллега постарше обнимает ее за плечи и увлекает прочь, а я замечаю, какое бледное и испуганное у нее лицо. Я стягиваю с себя пиджак и накрываю им вздымающуюся грудь моей сестры.

– Фиби, это я. Это Эмма. Ты меня слышишь?

Ее губы дергаются, но она не в силах произнести ни слова.

– Она появилась из ниоткуда, – с другой стороны над Фиби склонился тучный мужчина, все лицо и лысина которого покрылись пятнами. – Христом Богом клянусь, я ничего не мог поделать. Я ехал всего двадцать миль в час! Горел зеленый. Она будто бросилась мне под колеса. Или кто-то ее толкнул.

Ее ладонь – единственная часть тела, до которой я отваживаюсь дотронуться, не рискуя навредить еще сильнее, – на ощупь как лед. Я растираю ее, чувствуя, как по лицу текут горячие слезы вперемежку с соплями.

– Скорая уже едет, Фибс! С минуты на минуту! – Я дрожу всем телом – меня колотит. – Только дыши, Фиби, – шепчу я. – Прошу тебя. – Под ее головой расплывается лужицей кровь, тягучая и красная. Мне хочется притянуть Фиби к себе, но вместо этого я растираю ее ладонь и заглядываю ей в глаза – они беспорядочно моргают, а один зрачок пугающе расширен. – Я рядом, Фиби, я рядом, – бормочу я слова успокоения, прежде чем обернуться к толпе зевак. – Где эта чертова «Скорая»? – кричу я, чувствуя, как ее рука слегка сжимает мою. – Где чертовы врачи?

46

Кровь, высыхая, становится липкой. Нужно ее смыть, но я этого не делаю. Эти яркие пятна – часть ее, которая остается со мной. Я сижу на жестком холодном стуле, наблюдая за тем, как все новые и новые люди в медицинской форме спешат к той двери, за которой сейчас находится Фиби. Прибытие Фиби вызвало переполох в отделении неотложной помощи, а потом ее перевезли туда, где она сейчас. Я бесстрастно смотрю в одну точку – неподвижный маленький островок. Они не знают, что со мной делать. Слез нет. Эмоций тоже. Все это куда-то подевалось, когда в машине «Скорой» воцарился шум: оттеснив меня в угол, за дело взялись парамедики и принялись проводить свои манипуляции над ее бесчувственным телом.

Пока не умерла. Она пока еще не умерла.

Им кажется, что мне все равно, но это не так. Я просто закрыла ставни. Я и тогда так же поступила. Сейчас мне вдруг вспомнилось. Когда мы выбежали из дома, в грозу и дождь, Фиби принялась звать на помощь и стала стучать в дверь к той женщине. Потом приехали несколько машин «Скорой» и полиция, и было так много света и шума, что у меня перехватило дыхание и я словно оцепенела. Маму вынесли из дома на носилках, и с тех пор я больше ее не видела.

Внутри меня бушует огненный смерч, совсем как в ту ночь, когда, войдя в нашу спальню, я обнаружила, что моя мать душит мою сестру. Почему мама решила, что Фиби должна умереть первой? Потому, что она старше? По ее словам, выходило, что Фиби не та из нас, кому суждено сойти с ума. Фиби была ее маленькой помощницей. Если бы не Фиби, социальные службы давно уже оказались бы в курсе того, что творилось в нашей жизни. Еще до того, как мама перестала спать, она забывала постирать нашу грязную форму, помыть посуду, а случалось – и сидела, глядя в никуда.

Почти как я сейчас.

Как я добралась до паба? От чего я убегала? Как Фиби оказалась на дороге?

Я боюсь саму себя.

Интересно, мама чувствовала то же самое? У нее были такие мысли? На что я способна? Я могу знать наверняка? Я – то, чего я боюсь?

Завтра – сорок.

Уже завтра.

У нее переломаны кости, пробито легкое, кровоизлияние в мозг. Мозг Фиби пострадал, совсем как мамин, когда та размозжила себе голову о зеркало в Хартвелле. Завтра мне исполнится сорок, совсем как маме тогда. Мои губы беззвучно шевелятся, повторяя мамины числа. Это шок? Или безумие?

На этот раз Фиби могла умереть.

Выглядело это так, будто ее толкнули.

Но не я. Это была не я.

Эмма. Эмма. Эмма. Я всматриваюсь в собственное имя, с усилием нацарапанное на разлинованном черными строчками листке. Может, моя мать вовсе не писала этого. Может, это все Сандра. Я же ничего не знаю о ней, за исключением того, что она рисует жизнерадостные пейзажи. Зачем бы ей делать это? Откуда ей знать мое имя? Я смотрю на каракули. Смотрю на них по-настоящему. Это почерк матери. Я помню его. Эти буквы с острыми, неровными краями.

Когда на пол передо мной ложится тень, я поспешно комкаю листок в руке.

– Почему ты не позвонила? – Надо мной нависает Роберт. Я вздергиваю себя на гудящие от усталости ноги, чтобы не казаться такой маленькой. – Она в порядке? – Тут он замечает, что я вся перепачкана в крови и грязи. – Ты в порядке?

– Нет, она не в порядке. Ее ввели в медикаментозную кому и теперь пытаются спасти. – У меня сухие глаза. Все мои эмоции спрятаны внутри, как ядерная боеголовка. – Как ты узнал? – Я не звонила ему. Я вообще никому не звонила. Это семейное дело, а в данный момент я не чувствую, что Роберт – член моей семьи. – Кто тебе позвонил?

– Полиция.

Он не делает попытки обнять меня. Вместо этого мы стоим друг напротив друга, испытывая неловкость, словно случайные любовники, которые провели вместе одну ночь, а теперь не знают, как вести себя друг с другом. Наплевать. Не желаю, чтобы он прикасался ко мне. Или жалел. Он попросил меня уехать из собственного дома. Не слишком-то соответствует клятве про «болезнь и здравие».

Полиция. Ну конечно. Вероятно, наши имена были внесены в какую-то базу и теперь, словно по волшебству, в дверях приемного покоя возникают, как пара джиннов, Хилдред и Кейн.

– Что ты там делала, Эм? – спрашивает меня Роберт.

– Я собиралась поговорить с ней. Есть вещи, которые мне нужно было с ней обсудить.

– И ты оказалась там как раз в тот момент, когда ее толкнули?

Я поднимаю на него горящий взгляд. Нет, Роберт Эверелл, ты не посмеешь. Я могу сомневаться в собственном рассудке, но тебе я этого не позволю.

– Прекрасный пример обвинения, выраженного в пассивно-агрессивной форме. Если есть что сказать – не тяни.

– Я всего лишь пытаюсь понять. – Роберт избегает моего взгляда. – Завтра твой день рождения. Я знаю, ты чувствуешь…

– Ты ни черта не знаешь о моих чувствах, – обрываю я его. – Что касается моего дня рождения, мне отлично известно о его приближении. Я держала за руку свою сестру, пока меня заливала кровь с ее переломанного тела. Она, вполне вероятно, умирает, так что благодарю за такое деятельное участие. – Мои слова сочатся сарказмом. – Если ты соблаговолишь отойти с дороги, я смогу поговорить с теми, кто относится ко мне неизмеримо менее враждебно, чем ты, – с полицией. Благодарю за то, что снова подумал обо мне самое худшее – такое завидное постоянство. Именно такой поддержки любая женщина и ждет от своего супруга.

– Эмма, – Роберт говорит со мной таким тоном, как если бы я была сложным ребенком, – я не имел в виду…

– Отвали! – восклицаю я достаточно громко, чтобы услышали полицейские. Мне все равно. Притормозив у сестринского поста, я громко и отчетливо сообщаю: – Я – единственная родственница Фиби Бурнетт. В данный момент мы с супругом проживаем раздельно, поэтому, если вы не возражаете, прошу сообщать о любых изменениях в ее состоянии только мне. Мой номер у вас есть.

– Разумеется. Мы в любом случае информируем только ближайших родственников и полицию, – с теплой, полной сочувствия улыбкой уверяет меня сестра. Лишь теперь в горле у меня возникает ком, а к глазам подступают слезы. Доброта незнакомцев нас всех убьет.

Я успеваю скрыться из виду прежде, чем кто-то смог бы увидеть мои слезы. Хилдред и Кейн, пара упырей, снова жаждут задавать мне вопросы по поводу очередного пострадавшего в моей семье. Сердце колотится, хотя я стараюсь не подавать вида.

Кажется, кто-то толкнул ее.

Что, если кто-то видел, как я это сделала? Что, если я это сделала?

Я не могу доверять сама себе.

Хилдред оглядывает меня с головы до ног, и в ее глазах я с удивлением обнаруживаю проблеск сочувствия.

– Неприятности дома?

– Можно и так сказать. Мужчины. Они как дети. – Кейна как представителя мужского пола я попросту испепеляю взглядом. Мне страшно, но я не теряю самообладания. Буду разговаривать с ними, как взрослая. – Предполагаю, Роберт сообщил вам, что я была зла на Фиби.

Завладев инициативой, я чувствую себя увереннее. Я – известный и уважаемый адвокат. Пример жизненного успеха. Я не безумна. Ответа я не дожидаюсь:

– Это правда. Я была на нее зла. А еще я ездила в Хартвеллскую лечебницу, чтобы поговорить о своей матери. Расставить все точки, как говорят американцы. Так вот, кое-кто из Хартвелла – с места мне не сойти, если я скажу, кто именно, – рассказал мне, что Фиби во время своих визитов была с нашей матерью не слишком-то любезна. Фактически словесно ее оскорбляла. Эта информация заставила меня задуматься – не может ли статься, что это у Фиби остались незакрытые гештальты. И хоть мне совершенно не хочется об этом думать, возможно, она…

– Считаете, она могла задушить вашу мать, а потом в порыве раскаяния бросилась под фургон?

Неужели и до них дошло?

– Всего лишь озвучиваю факт наличия такой возможности.

– Это невозможно, – довольно грубо произносит Кейн.

– О, так значит, меня подозревать можно, а… – Я протестующе повышаю голос, но детектив сержант Хилдред не без раздражения поднимает обе руки, призывая к тишине.

– Выдохните, – говорит она. – В резком свете больничных светильников вид у нее не менее усталый, чем у меня. – Когда мы просматривали видеозаписи с больничных камер, проверяя время вашего ухода, нас интересовало не только ваше местонахождение.

– Что вы хотите сказать? – сдвинув брови, спрашиваю я.

– Мы проверили также показания Фиби, которая сообщала, что отправилась в кафе «Старбакс». Именно там она и находилась. Она тоже не душила вашу мать.

Не знаю, что я сейчас испытываю. Определенно облегчение. Огромное облегчение. Никто из нас ее не убивал. Перед глазами у меня мелькают лица – Роберт, Хлоя, Кэролайн. Все их вежливое недоверие. Их обвинения в паранойе – призраки, мертвой хваткой вцепившиеся в меня. Я – параноик? Или паранойя – это всего лишь развитая интуиция? Что-то не так, и я это ощущаю. Словно червь гложет меня изнутри.

– Так значит, никто ее не убивал? – спрашиваю я, наконец. – А как же волокна у нее во рту и в носу?

– Результаты неубедительны, – отвечает Хилдред. – Мы проводим дополнительные тесты, но, вероятно, ничего не сможем доказать, – поясняет она, а затем на мгновение умолкает. – Я понимаю, вам сейчас нелегко, но тем не менее я хотела бы задать вам несколько вопросов о сегодняшнем происшествии. Пока все еще свежо. Вы виделись с сестрой до того, как ее сбил фургон?

– О, все ясно, – расплываюсь я в улыбке, по ощущениям больше смахивающей на колючую проволоку – юмор в ней отсутствует начисто. – Сначала вы решили, что я убила свою мать, а теперь гадаете, не я ли покалечила сестру.

– Я ни о чем не гадаю. Нам просто необходимо получить ясное представление о том, что произошло.

– Я направлялась туда, чтобы увидеться с ней. Услышала шум. Она уже лежала на дороге.

Смерив меня цепким взглядом, Хилдред сообщает:

– Прохожие говорят, что ее могли толкнуть.

– Я была слишком далеко, чтобы что-то разглядеть.

Волосы у меня на загривке встают дыбом. Я слишком устала для этого дерьма.

– Но если вы предполагаете, что это сделала я, то в отсутствии свидетеля – мое сердце ухает, как молот, но взгляд остается твердым – на вашем месте я была бы поаккуратнее с беспочвенными обвинениями. Вы ведь помните моего адвоката. Если хотите снова меня в чем-то обвинить, лучше вам запастись железными доказательствами.

– Миссис Эверелл?

Как по команде, мы все поворачиваем головы. Врач, серьезный мужчина средних лет, переминается с ноги на ногу в паре футов от нас.

– Могу ли я…

– Да, мы закончили. – Я поворачиваюсь к полицейским спиной, словно их больше не существует. Для меня так оно и есть. Удары собственного сердца громко отдаются у меня в ушах. У них нет свидетеля. Никто не видел, чтобы я толкала Фиби. На меня накатывает волна облегчения. Вот теперь мне хочется плакать. Облегчение. Тебе полегчало, потому что ты боялась. А боялась ты потому, что не знаешь – толкала ты ее или нет. Ты не веришь себе. Сорок – завтра, и, возможно, ты свихнешься. Ты даже не можешь быть уверена, не твоя ли вина в том, что твоя сестра…

– Фиби… она что… – Я едва могу выдавить из себя слова.

– Она жива. Однако состояние ее критическое. Как только ее подготовят, мы везем ее в операционную. Ждем только прибытия мистера Харриса, нейрохирурга. Команда уже собралась.

– Команда?

– Ей потребуется провести целый ряд процедур, и мы хотим, чтобы она была в лучших руках во время каждой из них. Ее ждет многочасовая операция, и даже если все пройдет без каких-либо проблем, на что мы очень надеемся, посетителей к ней мы не допустим как минимум до завтра. Вы можете остаться здесь, если пожелаете, и наши сотрудники сделают все, что в их силах, чтобы позаботиться о вашем комфорте, но я советовал бы вам поехать домой. Мы позвоним вам, как только ее перевезут из операционной обратно в палату интенсивной терапии. – Окинув взглядом мою одежду, и отметив явные следы усталости на моем лице, врач добавляет: – Вам лучше принять душ и немного отдохнуть. Сейчас вы ничем не можете ей помочь. Мы позаботимся о ней.

– Вы позвоните, если ее состояние изменится? Сразу же? И – мне первой и только мне.

– Разумеется.

Я даже не знаю, в больнице ли еще Роберт. Не может же он торчать здесь весь день. Ему нужно заботиться о Уилле и Хлое, раз уж от моей помощи он отказался. По определенной причине мне не хочется, чтобы он весь день сидел здесь и ждал новостей о Фиби. У него нет такого права. Она – моя сестра, а не его.

– Хорошо. Благодарю вас. – Я протягиваю доктору руку. – Прошу, не дайте ей умереть.

– Сделаю все, что от меня зависит.

Его твердое рукопожатие дарит ощущение надежности.

Наверное, это все, о чем я могу просить.

47

Звонок секретарши Бакли застает меня в такси – я как раз возвращаюсь в город, чтобы забрать машину. Она спрашивает, не будет ли у меня возможности «заскочить». Произносит это она как-то по-особенному, словно поясняя – «Я уверена, что мистер Бакли мог бы поступить иначе, но для вас может быть лучше иметь возможность оправдаться лично». Я уже слышала этот ее тон в разговорах с другими сотрудниками. Едва удержавшись, чтобы не рассказать ей о несчастном случае с Фиби – кажется, кто-то ее толкнул – и под этим предлогом отказаться, я слышу, как из моего собственного рта вырывается обещание быть в офисе через пятнадцать минут.

В сущности, чем еще я могу заняться? Сидеть у себя в номере, ожидая звонка из больницы? У меня даже нет снотворного – значит, нет и надежды, удвоив дозу, проспать сорок восемь часов кряду, пока мой день рождения не окажется позади. Поэтому с тем же успехом я могу встретиться с Бакли, что бы он для меня ни приготовил.

Я прошу водителя высадить меня возле офиса. Все еще дрожа, я, тем не менее, выхожу из лифта с гордо поднятой головой и направляюсь прямо в офис Бакли.

– Не уверена, законно ли отзывать сотрудника из отпуска по семейным обстоятельствам, – говорю я, остановившись перед его столом. – Все в порядке? Нужна моя помощь?

Бакли едва ли не со страхом оглядывает меня. Я вся перепачкана. Кровь потемнела, однако никаких сомнений о природе липких пятен на моих руках и одежде быть не может. Представляю, как неряшливо выглядят мои волосы. А глаза ввалились и налились кровью. Если Фиби и раньше казалось, что я похожа на нашу мать, что она сказала бы теперь?

Фиби. Она сейчас должна быть в операционной. Я бросаю взгляд на часы на стене. Стрелка колеблется между 1.10 и 1.15, и на миг меня окутывает чернота. Я дергаю дверную ручку у себя на кухне. Сердце ухает, мир переворачивается, и я снова вижу Бакли. Но и ручка никуда не исчезает – одна картинка наслаивается на другую, словно калька… Я вздрагиваю от того, как громко включается песня у меня в голове.

Look, look, a candle, a book and a bell…

– Эмма? – Бакли вскакивает с места. Его рот двигается, и я могу прочесть это по губам, но слов не слышу: «Эмма, с тобой все в порядке?»

Я на мгновение закрываю глаза, а когда открываю их снова, мой дом, к счастью, исчезает, и остается лишь тихий офис. Моя правая рука застыла в воздухе – я дергала за несуществующую дверную ручку прямо перед носом своего босса.

– Прости, – бросаю я и падаю на стул, стоящий напротив его стола. – У меня выдалось непростое утро. Мою сестру сбил фургон. Я была в больнице. – Я складываю руки на груди. Что это было? Галлюцинация? Сорок – завтра. Я не так уж тихонько схожу с ума. Будь осторожен, Энгус Бакли, кто знает, чего можно от меня ожидать. – Если речь пойдет о Паркере Стоквелле и о нашем с ним телефонном разговоре, то мне жаль, но я не обязана на благо фирмы по выходным терпеть сексуальные домогательства. И…

– Речь не о Паркере Стоквелле. – Бакли прочищает горло. – Но для справки – я согласен. Уверен, что он ничего такого не имел в виду, но никто не должен испытывать дискомфорт по вине клиента. И я приношу извинения, если твое присутствие на ужине вызвало подобный дискомфорт у тебя.

Я расправляю плечи. Должно быть, это что-то серьезное, раз уж Бакли решил навести справки о проблеме сексизма на рабочем месте. Прикрывает собственный зад, прежде чем надрать мой.

– Так в чем дело?

– Эти отзывы.

Он подвигает мне по столу какую-то распечатку. Я бросаю взгляд на бумагу. Трастпайлот и Гугл. Четыре отзыва. Все содержат ссылку на мое имя.

Со мной еще никогда в жизни никто так грубо не разговаривал. Когда я рассказывала о том, что мой муж хочет развода, то ожидала проявления сочувствия, а не насмешек и заявлений, что в разводе, по всей видимости, виновата я сама.

Честно говоря, я в шоке! Как вообще может эта женщина работать адвокатом? Я честно рассказала о своей ситуации, а она обозвала меня шлюхой и повесила трубку. Ненормальная. Стоило бы обратиться в Юридическое общество[20], но у меня и без этого достаточно проблем. Пойду в другое место. Не пользуйтесь услугами этой конторы!

Я ошеломленно перевожу взгляд на Бакли.

– Ты, конечно, не поверил этому? Я хочу сказать… – я снова бросаю взгляд на распечатку, – я никогда не говорила такого. Я даже не знаю, кто эти люди…

Я осекаюсь на полуслове. Имена этих клиентов звучат знакомо.

– Ты звонила им. Это были новые клиенты. У Розмари сохранились записи.

– Ну, кем бы они ни были, я никогда не говорила подобных вещей.

Бакли издает долгий вздох.

– Зачем им лгать? – мягко произносит он, наклоняясь вперед. – Розмари рассказала мне, что в тот день, когда она передала тебе номера этих клиентов, произошел некий инцидент с письмами у тебя на диктофоне. Странная запись…

– Это другое, – оправдываюсь я. – Это… – Как можно это объяснить? Я снова смотрю на распечатку. – Это клевета. Эти люди… Откуда мы знаем, что они вообще существуют? Я имею в виду, кто-то мог нарочно выставить меня в дурном свете. Даже моя собственная сестра. Или Миранда Стоквелл. Да кто угодно.

– Зачем кому-то пытаться тебе навредить? В этом нет никакого смысла. Я позвонил одной из этих женщин, и она все подтвердила. Сказала, что обратилась после нас в «Милборо и Браун». Я связался с ними. Они уже провели с клиенткой предварительную встречу – та собирается нанять их для представления своих интересов в бракоразводном процессе. – Бакли уставился на меня. – С тобой явно что-то происходит. Вероятно, какое-то расстройство. И хоть я со всей лояльностью к тебе настроен, мы не можем себе такое позволить. Эти отзывы – можешь себе представить, какой урон они могут нанести нашей репутации. Мы должны принять меры.

Наступает миг тягостного молчания.

– Ты меня увольняешь? – Даже сидя здесь в крови собственной сестры, мне тяжело это принять. Отстранить на какое-то время – да, но указать мне на дверь? Я же должна была стать партнером. Это было мое будущее. А теперь вот что. – Вау.

– У нас и правда нет выбора. Мне очень жаль.

Я еще какое-то время сижу молча, а затем, не говоря ни слова, встаю. По виду Бакли совсем не скажешь, что ему жаль. Он испытывает облегчение. На меня вдруг снисходит покой.

– Понимаю.

Я не собираюсь кричать на него. Признаюсь, я не особо удивлена. Моя личная жизнь рушится, разумеется, на очереди моя карьера. Без единого слова я выхожу из офиса Бакли. Я помню, как звонила этим женщинам. Точно помню. Это было в тот день, когда ко мне приходила Мишель. В день диктофона. Обычные, самые рядовые консультации по телефону. Я выслушала запросы клиентов и сообщила им, что они могут записаться на бесплатную получасовую консультацию, после чего можно будет принимать какие-то решения. Все довольно стандартно. Я уверена, что так оно и было. Но даже думая об этом, я сомневаюсь в себе.

Я направляюсь прямо в свой кабинет, чтобы по возможности собрать то, что принадлежит мне. У меня на столе нет семейных фото – когда имеешь дело с людьми, которые разрывают отношения, напоминать им о том, чего они лишились, – не слишком хорошая идея. Я забираю свой дневник, блокнот с адресами и разные мелочи, которые складываю в коробку. Уверена, что здесь еще полно моих вещей, но я не в силах сейчас через это пройти. Я просто хочу убраться отсюда. Жар приливает к лицу. Розмари успела смыться до моего появления. Где теперь все ее тепло и забота? Такая вот дружба – до первого дождя.

48

Спускаясь на лифте вниз столь непродолжительное время спустя после того, как пришла, я уже не знаю, плакать мне или смеяться. Возможно, какое-то время Роберту придется оплачивать наши счета, если в юридических кругах мое имя станут мешать с грязью. Наши сбережения, вне всяких сомнений, не будут спущены на его вожделенный бар. Возможно, нам придется затянуть пояса. Завтра мне исполнится сорок. Возможно, все это уже перестанет иметь для меня значение, если я пойду путем своей матери. Что произошло у Бакли? Где-то мелькает одно из маминых чисел и твой рассудок уже плывет? К утру одна из дочерей может умереть, а вторая – свихнуться к следующей ночи. Наша мать гордилась бы нами.

– Эмма.

Только когда она появляется передо мной, я понимаю, кто меня звал. Миранда Стоквелл.

– Миранда. – Только этого мне не хватало. – У меня дерьмовый день. Скажу больше – это просто апофеоз всех дерьмовых дней, и у меня в самом деле нет времени на… – Я пытаюсь протиснуться мимо нее, но Миранда меня останавливает.

– Прошу. Я не желаю причинять тебе неприятности, просто хочу извиниться. Мне очень жаль, что я говорила с тобой в таком тоне. Мне стыдно за свое поведение. И за то, что следила за тобой в ресторане, и угрожала тебе. Я была… честно говоря, я была в разобранном состоянии и к тому же пьяна. И мне было больно. Я понимаю, что ты просто делала свою работу, и мне не следовало вести себя подобным образом. Теперь я не пью, и… – Осекшись и наморщив лоб, Миранда изучающе меня оглядывает. Ее взгляд, задержавшись на подсохших пятнах крови, останавливается на моем лице. Там, вполне возможно, тоже запеклась кровь. – С тобой все хорошо?

Чуть не расхохотавшись, я отвечаю:

– Мне так бесконечно далеко до «хорошо», Миранда. Так что если ты не возражаешь, я предпочла бы приступить к созерцанию обломков своей жизни.

Миранда не сходит с места.

– Хочешь кофе? Выглядишь ты так, что кофе тебе точно не помешает.

– Мне не помешают кое-какие ответы. И мне необходимо, чтобы ты отвечала честно – я ничего не стану предпринимать по этому поводу, мне просто нужно знать. Это ты расцарапала ключом мою машину и оставила записку, в которой обозвала меня сукой? А потом разрезала мою шину и оставила в Гугле фальшивые отзывы обо мне?

Зрачки Миранды расширяются.

– Нет, я этого не делала. Если это Паркер так сказал, то это как раз в его стиле…

– Нет-нет, он ничего такого не говорил, это просто мое предположение…

– Это не я. Я могу понять, почему ты так решила, но я правда ничего не делала. – Миранда забирает у меня из рук небольшую коробку с моим имуществом. – Может, во время развода я и вела себя как идиотка, только я не идиотка. Ты выглядишь ужасно. Идем.

Двадцать минут спустя мы уже сидим в модном баре- ресторане, который предлагает гостям уединенные кабинки, так что никто здесь не станет пялиться на мою испачканную кровью одежду. Этот сюрреалистичный день становится все более странным. Я обедаю с Мирандой Стоквелл. А жалеет меня она. Времена меняются так быстро!

Мы заказываем по чашке кофе и по сэндвичу с ростбифом, а я беру еще и большую порцию бренди – мне это необходимо, чтобы рассказать Миранде, как прошло мое утро. Мне совсем не хочется есть, но Миранда настаивает – в особенности когда я добавила к заказу бренди, к тому же, мне еще предстоит садиться за руль, так что, вероятно, поесть все-таки нужно. Энергия. Мне определенно не хватает энергии. Я запихиваю в себя куски пищи, пока Миранда говорит. Для меня настоящее откровение – услышать ее версию истории с разводом, но кажется, во всем этом есть смысл.

– Я ожидала, что он будет вести себя, как взрослый, – говорит она. – Вместо этого я позволила ему завести себя, словно механическую игрушку, и играть со мной в такие игры, что все решили, будто я свихнулась. Он довел меня до такого состояния, что я, поскандалив с ним по телефону, отправилась домой его разыскивать, а когда я ушла, Паркер заплатил кому-то из прислуги, чтобы те порезали все его вещи и представили дело так, будто это все я. Много еще было всякого в том же ключе, пока я и сама не начала верить в то, что сошла с ума. Безработная, психованная, почти сорокалетняя женщина с нервным расстройством.

– Это можно сказать о нас обеих. – Я поднимаю свой бокал с бренди, пока кофе остывает.

– Он ведь сделал все, чтобы наши мальчики остались с ним. Они ему вообще не нужны, просто он хочет, чтобы они не достались мне. Он хочет, чтобы дети меня возненавидели. И после этого сумасшедшая – я? Слава богу, мои мальчишки – умницы, теперь я это понимаю. Они купили себе по одноразовому телефону, храни их Господь, так что теперь могут разговаривать со мной, не посвящая в это отца. Я стараюсь не говорить им гадости о нем – я и так чувствую себя ужасно из-за всех наших дрязг и из-за того, через что мы, родители, заставили их пройти. Но Господь мне свидетель – это сложно, потому что Паркер – долбаный психопат.

– Почему ты вышла за него?

Мой разум наполовину здесь, а другая его часть занята изучением больших часов, стилизованных под вокзальные, в центре зала. Стрелка перепрыгивает на 2.15. Я потягиваю бренди, и голос Миранды доносится до меня, словно из-под воды. «Ах, вот ты где», – слышу я собственный шепот, когда стрелка перемещается на 2.20. На миг у меня перед глазами встает тьма, и мне начинает казаться, что я – это моя мать, или она – это я, но затем я возвращаюсь в бар, где Миранда рассуждает о том, каково это – быть юной и впечатлительной, и каким привлекательным был тогда Паркер.

– Кажется, я схожу с ума, – неожиданно сообщаю я. – Это не просто расстройство. У меня едет крыша. Это у меня в крови. В генах. Как еще сказать. Семейное… Мой очаровательный супруг тоже так считает.

Я бросаю взгляд на Миранду, ожидая услышать дежурные банальности, но она молчит. Просто слушает.

– В глубине души у меня такое ощущение, – продолжаю я, – что кто-то охотится на меня и хочет навредить моей семье. Из-за этого я перестала спать. Но я уже начинаю думать, что правы они, а все проблемы – в моей голове. Может, это себя я так боюсь. Знаешь, я понятия не имею, не я ли толкнула свою сестру под тот фургон. Не думаю, что это я, но знать наверняка не могу. Наверное, должно быть какое-то определение безумия, правда? На прошлой неделе, когда я собиралась везти Уилла в школу вместо Роберта, тот вышел на крыльцо за молоком и порезал ногу об осколки разбитой бутылки. Я тогда сказала, что это, скорее всего, проделки местных подростков. Но слишком уж много совпадений.

– Что за совпадения? – Миранда тоже откладывает в сторону сэндвич. – Я не догоняю.

– Моя мать хранила в кухне все наши молочные бутылки – в некоторых еще оставалось прокисшее молоко – сложенными в штабеля у стены. Она не выставляла их наружу. Говорила, кто-то может разбить их и тогда мы можем поранить ноги и придется пропускать школу. – Подняв взгляд на Миранду, я отпиваю еще бренди. – Именно это и произошло с Робертом, а я ведь знаю, что на крыльцо за молоком он всегда выходит босым. Я не спала. Мне нужно было попасть в школу. Я думала о своей матери, и, должно быть, эта ее навязчивая идея послужила чем-то вроде вдохновения для моего собственного безумия. Наверное, я сама и разбила ту бутылку, зная, что Роберт обязательно наступит на осколки.

– Или, – предполагает Миранда, – кто-то другой разбил твою бутылку и это просто случайность.

– Было слишком много таких случайностей.

– Тогда, вероятно, ты и впрямь сходишь с ума. – Надо отдать должное Миранде за честность, хоть звучат ее слова довольно жестоко. – Как бы ты разрезала шину? – спрашивает она.

– Что?

– Отвечай быстро. Каким образом ты бы разрезала шину?

– Хлебным ножом, – внезапно выдаю я, и Миранда фыркает от смеха. – Ну ладно, не хлебным… не знаю, допустим, канцелярским?

– А у тебя он есть?

– Не знаю. Наверное, где-то должен быть.

Миранда, отпивая глоток кофе, пожимает плечами.

– Не думаю, что ты сама разрезала шину. Раз уж на то пошло, по твоим словам выходит, что ты худший в мире специалист по разрезанию шин. Предвосхищая твой вопрос – я сама никогда таким не занималась, но не стану врать – я несколько раз гуглила инструкцию еще до нашего с Паркером разрыва.

– Но в этом нет никакого смысла. У меня явно не в порядке с головой. У меня случаются провалы в памяти. Я делаю какие-то вещи, о которых потом не помню.

– Это все твоя бессонница. Послушай, скажу тебе как человек, который прошел через мини-апокалипсис сам: вполне возможно, что у тебя слегка едет крыша. Это со многими случается. Чаще, чем ты думаешь. И я сейчас не говорю о психах – я не считаю, что ты сошла с ума. Это твоя борьба. Вот почему я и собираюсь выучиться на консультанта. Мир бывает жесток. Я хочу сказать, мы обе боролись, и нам обеим повезло. Но отложим этот разговор на потом. В сущности, ты видишь это как «или-или», – она подает официанту знак, чтобы тот принес нам счет, – но почему нельзя предположить, что здесь и то, и другое?

Я в растерянности смотрю на Миранду:

– Я не понимаю.

– Я имею в виду, что у тебя может в данный момент присутствовать какое-то расстройство психики. Но это совершенно не означает, что кто-то не ведет с тобой собственную игру. – Она едва заметно пожимает плечами, словно француженка, которая обсуждает со мной тупость своего любовника, а не мое потенциальное безумие. – Тот факт, что твоя сестра попала под колеса фургона, не отменяет вероятности, что это она разрезала шину или сделала еще что-то из перечисленного, правда? Здесь у нас два несвязанных события. – Миранда прикладывает карту к терминалу, и официант исчезает. – Предполагаю, о молочных бутылках она все знала не хуже тебя?

В моей голове вновь просыпаются подозрения по поводу Фиби.

– Да, конечно.

– Все, что я могу тебе посоветовать – верь себе. Если ты считаешь, что у тебя не в порядке с головой, значит, наверное, так оно и есть. Но если при этом ты не можешь отделаться от ощущения, что кто-то тебе гадит – точно так же советую тебе доверять своей интуиции. Меня научил этому развод. Люди становятся редкостным дерьмом, когда хотят убрать тебя с дороги.

Она права. Я смотрю на часы. Look, look – a candle, a book and a bell. Может, я и схожу с ума. Но при этом кто-то открыл на меня охоту. Две равновеликие истины. Может ли это быть Фиби? Надеюсь, после операции она сможет мне рассказать. Я опускаю взгляд на пятна запекшейся крови, словно в них можно найти ответ. Пятна хранят молчание. Они не могут дать мне ответ, я ли толкнула сестру. Они держат свои секреты при себе.

49

– Фиби сбил фургон, – сообщаю я с порога.

Кэролайн, одетая в форму медсестры, выглядит надежно и профессионально, чего совершенно нельзя сказать обо мне. Низкобюджетная версия Кэрри из старого романа Стивена Кинга, стоящая на пороге своего дома. Крови меньше, зато уровень безумия примерно одинаков. Лицо Кэролайн бледнеет.

– Что?

– Знаю. Это безумие. Я как раз подходила к пабу, а она… лежала на дороге. Сейчас ее оперируют.

По дороге сюда я звонила в больницу, где не получила никакой вразумительной информации о состоянии Фиби. Все станет яснее, когда операция закончится и ее переведут в палату. Надеюсь, что переведут. Здесь нет никаких гарантий.

– Ты впустишь меня?

– Э… конечно. – Кэролайн отступает назад, и я вхожу в дом. – С ней все в порядке?

– Нет. Нет, ей плохо. – У меня в голове крутится на повторе песня, из-за чего становится сложно испытывать что-то помимо раздражения. – Она может не выкарабкаться.

Look, look, a candle, a book and a bell, I put them be- hind me. Oh look, look, a candle, a book and a bell, there to remind me…[21]

Песня заиграла громче с тех пор, как я дозвонилась в больницу – она в операционной – все сложнее, чем мы предполагали, – и крутилась у меня в голове все время, что я провела за рулем, попутно размышляя над словами Миранды. То, что Фиби сбил фургон, не означает, что не она за мной охотилась.

– Взгляни на это. – Оказавшись в кухне, я достаю из сумочки смятую распечатку с отзывами и протягиваю Кэролайн. – Как считаешь, их могла написать Фиби? Я думаю – да.

Кэролайн, пробежав глазами бумагу, переводит взгляд на меня.

– Зачем ей это? – Пролистывая распечатку, она вдруг недоуменно поднимает брови. – Что это?

В руках у нее теперь другой листок – тот, который я не собиралась ей показывать. Должно быть, смешался с остальными у меня в сумке. Это записка моей матери, на которой неровным почерком повсюду выведено мое имя.

– О, это ерунда. Уилл сто лет назад написал. – Я забираю у нее листок и поспешно запихиваю обратно в сумку. – Но это… кому это было нужно?

Кэролайн перечитывает отзывы.

– Что случилось в тот день? Ты разговаривала с этими людьми?

– Я не грублю потенциальным клиентам, – резко отвечаю я. – И тот день не был исключением.

– Я просто спросила.

Кэролайн аккуратно складывает распечатки и возвращает мне. Я бе не удивилась, если бы она обработала руки антисептиком, словно паранойя – это вирус, который можно вот так подцепить.

– Прости. – Я виновато смотрю на нее. – Я просто в шоке. Меня уволили. Очевидно, что для фирмы такое неприемлемо. Но это могла быть Фиби. Она могла звонить мне на работу. Откуда мне знать, что все женщины, с которыми я тогда разговаривала, – не она?

– Тебе не кажется, что это немного притянуто за уши? К тому же сейчас, конечно, не лучшее время, чтобы ее в чем-то подозревать. Как это произошло? Она выскочила на дорогу, не посмотрев по сторонам?

– Кто-то сказал, что ее толкнули. Я уверена, что полиция считает меня виновной. Но у них нет никаких доказательств. – Слова скороговоркой вырываются из моего рта. Сложно сохранять ясность мысли, когда в голове до боли громко проигрывается песня. – Она так завидует мне и подбивает клинья к Роберту – я что-то такое чувствую.

Комкая распечатку, я вздрагиваю – в голове внезапно с новой силой грянули слова песни. Я прижимаю руки к вискам.

…Sees through a glass, darkly. Can I have an opinion. To trigger this loop… Look, look, a candle, a book and a bell…[22]

– Послушай, Эмма, – сконфуженно произносит Кэролайн, и сокрушительная мелодия внезапно обрывается, оставляя в моей голове благословенный звон тишины. – Твоя сестра в больнице. У тебя шок. И ты устала. Почему бы тебе не вернуться в отель, чтобы поспать?

Я долго стою, уставившись на Кэролайн, а потом внезапно разражаюсь хохотом. Поспать. Боже мой, как это забавно. Не в силах остановиться, я фыркаю. «Поспать», – заходясь хохотом, хриплю я, прикрывая перепачканной в засохшей крови ладонью рот.

– Над чем ты смеешься? – Кэролайн сочувственно смотрит на меня. Я знаю, что нужно взять себя в руки, потому что ничего смешного здесь нет, и это не тот случай, как если бы мы вдвоем над чем-то хихикали. Смеюсь, раскачиваясь взад-вперед, я одна, зависнув в отвратительной, понятной мне одной шутке.

– Послушать тебя – так это легко, – прыскаю я, прежде чем снова зайтись хохотом. Слезящимися от смеха глазами словно сквозь пелену я замечаю, как Кэролайн за мной наблюдает. В конце концов, взяв себя в руки, я умолкаю, судорожно хватая ртом воздух. – Извини, – выговариваю я. – Я… Боже, хотела бы я уснуть. Возможно, у меня это получится, когда завтрашний день будет позади. Грандиозное Четыре-Ноль.

Я делаю шутливую гримасу, но Кэролайн не смеется, продолжая разглядывать меня с тревожным и задумчивым лицом. Не могу ее винить, в самом деле. Завтра. Это наконец случится завтра, спустя столько лет. Я превращусь в свою мать.

Я оглядываю свою одежду.

– Я не могу явиться в отель в таком виде. Очень неудобно тебя об этом просить, но нельзя ли мне у тебя принять душ, а одежду закинуть на быструю стирку и сушку?

– Я уже собиралась уходить, – сконфуженно отвечает Кэролайн. – У меня сегодня еще два вызова на дом.

У Кэролайн какое-то зажатое выражение лица, словно она пытается выглядеть естественно, но у нее ничего не выходит.

– Пожалуйста, – прошу я. Я уже откровенно умоляю ее, и она это знает. – Я ничего не трону, и… не то, чтобы ты не знала, где я живу. – Я пытаюсь обернуть все в шутку, но та выходит с привкусом отчаяния. – Когда все это закончится, обещаю тебе все компенсировать.

– Хорошо, – внезапно соглашается Кэролайн, хотя, откровенно говоря, на лице ее читается скорее озабоченность, нежели желание помочь. – Я скоро вернусь. Стиральный порошок под раковиной.

– Огромное тебе спасибо! – Мне хочется обнять ее, но только не в такой одежде.

– Все в порядке.

Кэролайн улыбается, но я, не успев расслабиться, случайно замечаю выражение лица, с каким она уже у самой двери оглядывается на меня.

Как только за ней закрывается дверь, я поднимаюсь наверх. Больше всего мне хочется плакать. Это выражение мне знакомо.

Неловкость. Страх. Словно я каким-то образом могу представлять опасность.

«Может, она и права», – думаю я, глядя на то, как розовая от смытой крови вода исчезает в сливе, пока горячие струи разбиваются о мое измученное тело. Теперь логика Миранды кажется мне очень далекой от истины. В конце концов, общий знаменатель – это я. Господи, как я устала. Я просто хочу спать. Я просто хочу спать. Я помню, как мама много лет назад шипела те же самые слова мне на ухо, и сейчас, разрыдавшись, я впервые осознаю, что мне ее жаль.

Высушив волосы, я отношу томик Иэна Рэнкина обратно в превращенную в склад комнату. Повинуясь праздному любопытству, я вытаскиваю из одной коробки торчащее оттуда фото в рамке. Женщина в кресле-каталке улыбается на фоне древнего собора. Молодая Кэролайн – около двадцати лет – стоит позади кресла. Женщина в кресле, должно быть, ее мать – сходство между ними просто сверхъестественное. Кэролайн смотрит не в камеру, а вниз, на свою мать, охраняя ее. На ее лице написана неловкость, словно, попросив прохожего сделать фото, они не смогли расслабиться и быть самими собой.

Я просматриваю еще несколько фото – в основном Кэролайн. Несколько – с котом, который, должно быть, когда-то был домашним любимцем. На дне коробки – старое семейное фото, судя по одежде, сделанное в девяностые. Кэролайн, лет шести на вид, в опрятной школьной форме (частной школы, судя по всему), которая ей немного велика и выглядит слегка старомодно. Первый день в школе. Мама Кэролайн, стройная и симпатичная, стоит с одной стороны, а папа – с другой, и оба сияют от гордости. Кэролайн никогда не говорила об отце, и я решила, что ее мать стала немощной уже в пожилом возрасте, не предполагая, что что-то могло случиться с ней раньше. Наверное, у всех есть семейные тайны. Шрамы, которые мы не хотим трогать.

Я складываю фотографии обратно и спускаюсь вниз. У меня достаточно проблем в собственной семье, чтобы еще размышлять над чужими.

Надев, наконец, собственную чистую и сухую одежду и тщательно вымывшись, я чувствую себя на полпути к тому, чтобы снова быть нормальным человеком. Достаточно нормальным для того, чтобы, уставившись в свой телефон, начать подыскивать клинику, в которую меня бы на несколько дней могли положить на обследование. Неплохо бы спросить совета у доктора Моррис, но я не хочу. Я желаю сохранить анонимность. Что, если я расскажу кому-то, а пути назад уже не будет, меня закроют и я не смогу оттуда выйти? Что, если с моей семьей что-то случится? Ничего с ними не случится. Нелепая мысль. Параноидальная. На телефоне я забиваю в строчку поиска «последствия бессонницы», о чем тут же жалею.

…Отсутствие сна в течение длительных периодов времени может вызывать широкий спектр расстройств, включая различные искажения восприятия и галлюцинации. Многие вопросы, однако, остаются не до конца исследованными по причине того, что с ухудшением симптоматики у пациента наступает состояние декомпенсации…

Искажения восприятия. Галлюцинации.

Психоз в стадии декомпенсации.

Сделав глубокий вдох, я уже собираюсь набрать номер доктора Моррис, как вдруг мой телефон оживает. Сердце едва не останавливается от страха. Номер неизвестный, но это городская линия. Больница. Фиби. Ее еще не должны были привезти из операционной. Что случилось. Она что… Я сижу, уставившись на гаджет, который продолжает звонить. Во рту мгновенно пересыхает. Я заставляю себя ответить.

– Это Эмма Эверелл, – на удивление спокойно произношу я, хотя вторая рука крепко сжата в кулак. Пожалуйста, Фиби, пусть все будет хорошо. Пожалуйста.

– О, здравствуй, Эмма, – говорит голос на другом конце. – Надеюсь, что не помешала тебе. В Хартвелле мне дали твой номер и сказали, что ты не против звонка. Я – Нина Харрис. Мы дружили с твоей мамой.

50

– Эмма. – Я отчего-то решила, что Нина должна быть ровесницей моей матери, но едва та открывает дверь, я вижу, что она лет на десять моложе. На вид Нине около шестидесяти пяти, у нее седые волосы до плеч, а надетые на ней шаровары для занятий йогой и струящийся индийский топ придают всему ее облику некий флер непринужденности. Лицо Нины тут же озаряет радостная улыбка. – Эти темные волосы я бы узнала из тысячи. Совсем как у Патрисии. Входи же скорее.

– Благодарю вас. И за то, что согласились со мной увидеться.

Вслед за хозяйкой я прохожу в дом. Жилище Нины выглядит стильно и обставлено не без лоска. Я почти уверена, что различаю запах травки за стойким ароматом сандалового дерева, курящимся из ароматических свечей. Выглядит Нина совсем как хиппи из среднего класса. Когда я прохожу по коридору мимо книжных стеллажей, мои выводы находят подтверждение. Рецепты веганской кухни, руководства по медитации. На глаза мне попадаются книги по спиритуализму и издания вроде «Астральная проекция: руководство по безопасному выходу из тела». Это вызывает у меня улыбку. Я не верю во всю эту чушь, но мне нравится, что в нее верит Нина.

– Да брось, мне это только в радость. Я часто о тебе думаю. – Нина проводит меня в кухню, а оттуда – в сад, где в очаровательной беседке уже накрыт стол, на котором красуется восхитительный ориентальный чайный сервиз. – Я заварила китайский чай. Ты не возражаешь? Если хочешь, могу предложить вина, пива или кофе. Сама я не употребляю много кофеина, как и алкоголя.

Мой взгляд останавливается на оставленном в пепельнице заботливо свернутом косячке.

– Я знаю, что уже старовата, но эта штука всегда была моей фишкой. Она дарит моей душе покой, а моим членам – гибкость. Я ведь преподаю йогу, пилатес и медитацию в холистическом центре, здесь, в парке.

Нина очень мила и словоохотлива. Я сажусь на предложенное место, пока она наливает чай.

– Я ведь так до сих пор и не знаю, что ты запомнила – или захотела запомнить – из своего раннего детства. – Нина внимательно смотрит на меня. – Фиби, должно быть, помнит больше?

Я киваю:

– Так она говорит. Я не могу сказать наверняка, насколько она в самом деле помнит то, что было до всего, что с нами случилось. До той ночи. До предшествовавших ей недель. – Я не собираюсь посвящать Нину ни в собственные проблемы, ни в подробности произошедшего с Фиби. Я чиста и свежа после душа и даже нанесла макияж. Возможно, я выгляжу слегка усталой, но в остальном, надеюсь, вполне могу сойти за нормальную. – Честно говоря, мы не слишком часто это обсуждаем. Мы довольно редко видимся. Особенно в последние годы.

– Так бывает. Мне кажется, с тех пор, как мой брат сорок лет назад уехал в Австралию, мы виделись всего трижды. Но мы-то с ним никогда и не были близки, в отличие от вас двоих. – Лицо Нины омрачается. – Той ночью вас было не расцепить. Так крепко вы держались друг за дружку. Помню, полицейский пытался вас разделить, а Фиби кричала, чтобы он оставил вас в покое. Я тогда завернула вас обеих в одно одеяло, как сиамских близнецов, а потом вызвала «Скорую» вашей маме.

Я удивленно моргаю.

– Вы были там?

– Бог ты мой, да ты и впрямь не много помнишь. – Она подпирает коленом подбородок, вся текучая и грациозная, словно кошка, и прикуривает свой косячок. – Ну да, вы же пришли ко мне домой. Бежали под дождем. До нитки вымокшие и перепуганные.

– «Добрая леди», – произношу я, когда кусочки мозаики встают на свои места. Я поднимаю на Нину взгляд. – Так мы с Фиби вас звали.

– В самом деле? Это очень мило. Я тогда жила в небольшой квартирке на первом этаже дома в другом конце улицы. Ваша мать была очень добра ко мне. Мы заботились друг о друге. Должно быть, по этой причине я впоследствии так долго не могла успокоиться и все думала – могла ли я что-то предпринять, чтобы ее остановить? Сдается мне, что все-таки нет. Это было как гром среди ясного неба. Очень жаль, что мне не позволили вас оставить. Когда мне не разрешили взять над вами опеку, я была просто вне себя. Особенно после трагедии, которая произошла с той семьей. Вы с Фиби оказались разделены, хотя могли все это время быть со мной. Я бы любила вас как родных.

У меня кружится голова. Такого поворота я не ожидала.

– Вы хотели стать нашим опекуном?

– Ну разумеется! Я любила вашу мать. Любила вас. Я даже готова была переехать – чтобы вы были подальше от своего бывшего дома. – Нина едва заметно качает головой. – Но социальным службам не было до этого дела. Я для них была двадцатидевятилетней жертвой домашнего насилия, в анамнезе у которой были зарегистрированные обращения в полицию, – пока не сбежала от мужа. Тогда у меня случился выкидыш, и собственных детей больше у меня быть не могло.

Нина говорит об этом словно бы между прочим, однако за клубами дыма в ее серых глазах мелькают видения из несбывшейся жизни.

– Несмотря на то, что я в той ситуации была жертвой, меня сочли недостаточно психически стабильной для того, чтобы расставить галочки в анкетах. Мое жилье оказалось недостаточно велико. Я зарабатывала недостаточно денег. Была слишком сильно связана с вашей мамой. В общем, они просто решили, что я недостаточно хороша, и все… Тем не менее я смогла вас разыскать, – добавляет Нина, глядя поверх чашки. – Когда ты училась в университете. Ты была беременна. Ты выглядела такой счастливой, и жили вы с Фиби вместе. Я тогда решила, что неправильно будет возвращать прошлое в вашу жизнь. Поэтому я так и не объявилась. Возможно, это была ошибка. Сложно предвидеть последствия своих поступков, правда? Потому, наверное, так легко рассуждать постфактум.

Ее слова для меня – настоящее откровение, и в душе тут же вспыхивает крошечный огонек надежды. Если Нина поможет мне разобраться в прошлом, быть может я смогу освободиться от страха, что мне суждено его повторить?

– Так вы не подозревали о том, что собиралась сделать наша мать? – Мой разум юриста отказывается в это верить. – Как такое возможно? Вы ведь наверняка видели, что она не в себе? Что она не спит?

Я стараюсь контролировать свою речь, чтобы мои слова не звучали как упрек, но это непросто. Я действительно не могу в это поверить.

– Знаю. С твоей точки зрения это все должно казаться безумием, но я ведь знала вашу маму еще до твоего рождения. Как ни крути, она была моим лучшим другом. Пока рядом был ваш отец, мы с ней не так часто виделись – думаю, ей не дозволялось часто выходить. Слишком она была красива, чтобы жить с таким злобным человеком. Он был старше ее, и красота Патрисии вызывала у него злобу, как вызывала ее впоследствии и появившаяся на свет Фиби. Несмотря на то, что Патрисия больше не хотела детей, он настоял на том, чтобы она родила второго. А едва на свет появилась ты, он исчез. Связал твою мать по рукам и ногам всей этой ответственностью и оставил ее. Кажется, он подался куда-то на юг, в Корнуолл, и стал жить с какой-то женщиной, с которой связался во время одной из командировок. Он погиб несколько лет спустя – несчастный случай на воде. Тогда твоя мать, начав бороться, смогла поправить свои дела – страховка за жизнь твоего отца покрыла стоимость дома.

Я не задаю больше никаких вопросов об отце, хоть и странно воспринимать его как живого человека, а не имя существительное. Отец. Для меня – ни формы, ни содержания. Но все равно больно слышать, как Нина без обиняков говорит, что мать меня не хотела.

– Я не удивлена тому, что была нежеланным ребенком. Фиби говорит, что как раз тогда она и изменилась – после моего рождения. Должно быть, она меня ненавидела.

– О господи, нет! Никогда не смей так думать! – Широко распахнув глаза, Нина подается вперед. – Она любила тебя до безумия. Очень, очень сильно. С того самого момента, как ты родилась. Она любила вас обеих, но ты – ты была ее любимицей. Она буквально превращалась в тигрицу – так хотела тебя защитить. Она не хотела второго ребенка потому, что… В общем, в ее семье у вторых детей случались… проблемы.

– Вы имеете в виду сумасшествие? – Мой желудок делает сальто, а во рту внезапно появляется сальный привкус. – Она говорила мне, что я тоже сойду с ума.

– Сумасшествие – слишком сильное слово.

– Не думаю, что можно как-то иначе назвать то, что она сотворила с Фиби.

– Возможно. – Нина подливает мне чаю. – Но она была такой доброй женщиной! Такой чуткой к людям… думаю, тут лучше всего подойдет слово «сопереживающая». Только Патрисия всегда казалась немного… хрупкой. Хотя это тоже не совсем подходящее слово. Она была эфемерной. Порой Патрисия говорила, что это «дефект сборки». Что у нее дурные гены. Ее собственная мать только подливала масла в огонь – что бы Патрисия ни сделала не так, все это было по той причине, что она родилась второй. Дурная кровь. Прошлое преследовало твою мать. Она так боялась его! Но тебя – тебя она любила. Когда она говорила о тебе, в ее глазах было столько гордости! Какой умницей ты была, как ты научилась читать раньше всех других детишек в садике. Как ты ее смешила. Как ты умела растормошить вечно угрюмую Фиби.

Интересно, куда же испарились все эти родственники, когда мы с Фиби остались сиротами. Братья и сестры моей матери, ее родители. Никто не пожелал забрать нас к себе, хотя социальные службы наверняка им предлагали. Быть может, это потому, что нас было двое? Или потому, что они не желали иметь ничего общего со вторым ребенком – с дурной кровью? «По крайней мере, мне об этом волноваться не нужно», – горько думаю я. Если я окончательно слечу с катушек, Фиби будет более чем готова занять то место, с которого она меня с таким упорством выпихивает, и завладеть моей семьей.

– Так что с ней произошло? – спрашиваю я. – Что изменилось?

– Я точно не знаю. – Нина издает долгий вздох. – Я хочу сказать, все эти россказни про второго ребенка – полная ерунда, и она знала об этом. Можно подумать, гены знают, которым по счету ты появляешься на свет! Это же просто нелепо! Она смеялась над этим и называла свое семейство чокнутым потому, что они в это верили. Кажется, такая беда случалась даже не с каждым вторым ребенком. Целые поколения вырастали без каких-либо проблем. Мне кажется, в любой семье в каждом поколении обязательно найдется кто-то один, кому в этом мире по какой-то причине окажется неуютно, так что никакое это не проклятие рода Бурнетт.

– Отличный эвфемизм.

Я делаю глоток чая. Как хорошо, что у нее толстые керамические чашки, прямо как в китайском ресторане. Боюсь, что-то более деликатное могло бы расколоться в моих руках – так сильно я сжимаю чашку.

– Ее преследовали страхи. В основном – за тебя. Если подумать, все началось как раз после твоего рождения. Начиналось с малого. Она все время переживала о том, где ты находишься. Несмотря на то, что Фиби всегда была более склонна к поиску приключений и озорству, ваша мать впадала в настоящую панику, едва ты пропадала у нее из виду. Словно тебя везде подстерегала опасность. Потом появились странные моменты. Патрисия словно застывала, глядя в пространство, и мне приходилось тормошить ее, чтобы вывести из этого состояния. Она обычно отшучивалась – говорила, что потерялась в собственных мыслях, и только. Я не подвергала это сомнению. Однако в последний год подобные эпизоды участились, и мне стало очевидно, что Патрисию это тревожит.

Нина в очередной раз глубоко затягивается.

– Я поняла, что с ней творится неладное, когда Патрисия едва не спалила дом. В тот день я заглянула к вам, чтобы вернуть книжку. Я вошла в дом – Патрисия всегда оставляла заднюю дверь незапертой, если была дома, – и обнаружила на плите дымящуюся фритюрницу, буквально за секунду до возгорания. Патрисия обнаружилась наверху – она стояла в коридоре, уставившись через окно в сад. Ты с плачем валялась у нее в ногах. К тому моменту, как появилась я, ты кричала уже так громко, что я решила, что ты серьезно ушиблась. Лицо у тебя было багрового цвета, и ты не переставая кричала: «Мамочка! Мамочка!», но Патрисия совершенно не осознавала, что ты была там. Словно статуя, она стояла неподвижно, прижав ладони к стеклу и глядя в сад. Рот у нее был открыт. Только когда я встряхнула ее – я хочу сказать, я и правда встряхнула ее. – она наконец пришла в себя.

Я покрываюсь гусиной кожей. Тот день не сохранился в моей памяти, и тем не менее я купила дом с живописным окном, выходящим в сад, и по ночам стояла возле этого самого окна точно так же, как, по словам Нины, стояла у окна моя мать: с открытым ртом, прижав ладони к стеклу. Я поеживаюсь при мысли о том, как Уилл застал меня за этим занятием. Слышал ли он?..

– Тогда же я впервые услышала от нее эти числа, – добавляет Нина, прерывая мои размышления, и мне хочется закричать. Когда Уилл застал меня у окна, я бормотала себе под нос эти числа. Время словно показывает мне зеркальное отражение. Я и моя мать – отражения друг друга. Интересно, Нина трясла мою мать, схватив за руки, как я трясла Бена? Как мать трясла меня? Я просто хочу спать! – Она была шокирована случившимся. И напугана, – продолжает Нина свой рассказ. – Я отвела ее к врачу, там ее полностью обследовали, но никакой патологии не обнаружили. По крайней мере, на физическом плане. После этого она немного отдалилась. Не могла перестать волноваться. Ты помнишь пожарные тревоги?

– Что за тревоги?

Я сканирую файлы в своей голове, но ничего похожего не нахожу.

– Патрисия боялась, что случай с фритюрницей может повториться, поэтому заставила вас с Фиби практиковаться – чтобы вы могли прибежать ко мне за помощью. А если бы меня не оказалось дома, вам следовало бежать к Кристин Райт – это библиотекарь, она жила на соседней улице, а ее муж всегда был дома, потому что на работе получил травму позвоночника.

Я помню, как Фиби держала меня за руку, пока мы под дождем бежали к дому доброй леди. Фиби никогда не рассказывала ни о каких тренировках. Но она ведь должна была их запомнить, разве нет? А что мы вообще в состоянии запомнить – о чем угодно? Память. Мы полагаемся на нее во всем, что знаем о себе и своих близких, но на самом деле оказывается, что помним мы так мало! Пучки эмоций, запахи, мгновения. Все это хранится в наших компьютерах вперемешку. Файлы удалены, отсутствуют или фрагментированы. Диски не читаются. Воспоминания – совсем как время. Всегда ускользают от нас, сколько бы мы ни пытались их поймать.

– Все это началось задолго до ее сорокалетия?

– Это началось буквально за пару недель до него. Вам с Фиби, вероятно, показалось, что все это длилось гораздо дольше, потому что вы были еще так малы. Но на самом деле прошло совсем немного времени. Я любила Патрисию, но если бы мне только показалось, что вы с Фиби в опасности, я бы не моргнув глазом сообщила в социальные службы. И точно так же поступили бы в школе. А она только поблагодарила бы нас за это. Но все произошло очень быстро. Патрисия стала запирать заднюю дверь, что я интерпретировала как намек, что мое присутствие в вашем доме излишне. Думаю, как раз в то время она и перестала следить за домом. Но потом с ней произошло что-то еще.

– Что вы имеете в виду?

– За неделю или около того до беды Патрисия пришла ко мне в слезах. Она очень исхудала. Сказала мне, что собирается обратиться за помощью – медицинской помощью – в специальное учреждение, вроде того, куда в свое время поместили ее двоюродную бабушку. Патрисия призналась мне, что не может спать. Ее снедало ощущение надвигающейся опасности. Патрисия сказала, что у нее появились навязчивые идеи. Разбитые бутылки из-под молока. Эти числа, которые она вечно бормотала себе под нос. Закрывание задней двери. Порой Патрисия не могла ответить на вопрос, кто она и где находится. Она стала чаще выпадать из реальности, словно в голове у нее становилось пусто, а вернувшись назад, обнаруживала себя в другой комнате. Она сказала, что очень боится, что произойдет что-то плохое или что кто-то попытается вам навредить. Она даже стала подозревать, что угроза – в ней самой.

Боже-боже-боже… Лучше бы я не приходила к ней.

Не знаю, какие ответы я ожидала услышать от Нины, только все, что она сейчас говорит, – словно нож мне в сердце. Я и впрямь схожу с ума – совсем как мать. Те же фобии. Те же навязчивые идеи. Те же выпавшие моменты. Я – дочь своей матери. Второй ребенок. Где-то в глубине моей памяти все это хранилось, и теперь я повторяю этот путь. Как пережившее насилие дитя, которое само встает на тропу насилия.

– Я тогда сказала ей, что все это, должно быть, следствие ее бессонницы. Я знавала одного парня, который сидел на наркоте – так вот, он не спал целую неделю, а днем впадал в паранойю и лунатил, и едва совсем не спятил, пока мы ему не вкололи седативное, после чего он проспал сорок восемь часов кряду. Патрисия призналась, что уже пробовала принимать снотворное, но таблетки на нее не действовали. Ей казалось, что половину времени она вообще не знает, кто она. Голову ее переполняли мысли, сути которых она не понимала. – Нина опускает взгляд. – Я посоветовала ей подождать еще несколько дней. Если бессонница к тому моменту не исчезнет, я пообещала снова отвести ее к врачу, а вас, девочек, забрать к себе на время, чтобы Патрисия могла прийти в себя. – Нина снова переводит взгляд на меня и внезапно кажется мне старше – может, виной тому облако, за которым скрылось предвечернее солнце, а может – груз рассказанной ею истории. – Само собой, этого уже не случилось, – мягко продолжает Нина. – Мы потеряли время. Знаешь, она так сильно вас любила! Мне кажется, потому она и упала замертво, когда ты обнаружила их с Фиби. Осознание того, что она чуть не натворила, оказалось чересчур тяжким испытанием для ее хрупкого душевного здоровья. С таким испытанием Патрисия не смогла справиться.

– Что ж, возможно, – вздыхаю я. – Не думаю, что мы когда-то сможем узнать это наверняка. Но мне жаль, что я вас не помню. Мне хотелось бы поблагодарить вас за то, что присматривали за нами до всего этого.

Нина поднимает на меня исполненный такого облегчения взгляд, что мне совершенно не за что ее винить. Мое сердце разрывается на куски. Отголоски того, что натворила наша мать, затронули так много жизней!

– А еще мне жаль, что мы не смогли остаться и жить с вами. Для нас с Фиби так было бы и в самом деле лучше – думаю, вы подарили бы нам обеим гораздо более счастливое детство.

В глазах Нины стоят слезы. Протянув руку, она сжимает мою ладонь.

– Спасибо тебе за эти слова, – с чувством произносит она. – Встреча с тобой воскресила старые воспоминания. Она гордилась бы тобой. Вами обеими. Я это точно знаю.

Я улыбаюсь в ответ, ощущая, как кожу под одеждой щиплет выступающий пот. Я знаю, что мне, вероятно, лучше будет поступить, как хотела поступить моя мама. Упечь себя куда-нибудь. Если до сегодняшнего визита к Нине у меня еще оставались сомнения, то теперь вывод очевиден. Я несу угрозу собственной семье. Это я схожу с ума, а не кто-то другой. Но все же, все же… Даже выслушав рассказ Нины, я чувствую, как все мое тело зудит от паранойи, что кто-то собирается причинить вред мне и моим близким. Если я буду под замком, что я смогу предпринять по этому поводу? Я видела достаточно фильмов и телепередач, чтобы составить представление о подобных местах. Даже если ты приходишь туда добровольно, это совсем не значит, что ты сможешь в любое время уйти. Так что будет, если я вдруг передумаю? Я не могу позволить себе находиться так далеко от своих детей. Просто не могу.

– …и конечно, когда ее перевели на более мягкие условия содержания, я смогла навещать ее чаще.

До меня доходит, что Нина продолжает свой рассказ, и я стараюсь сконцентрироваться на том, что слышу, незаметно делая глубокие вдохи, чтобы успокоиться.

– Я надеялась, что разговоры помогут вернуть ее, но хотя время от времени в глубине ее глаз загоралась искорка понимания, я никогда так и не почувствовала ее присутствия. Она так крепко заперла себя внутри собственного рассудка, что, должно быть, уже не смогла бы выбраться наружу, даже если бы пожелала… Потом, разумеется, я видела в Хартвелле Фиби. Я удивлена, что она ничего тебе не рассказала. Она собиралась уходить, а я как раз приехала. Я подошла поздороваться и представиться, а она страшно разозлилась на меня за то, что я ее бросила. Называла меня разными неприличными словами. Мне было так плохо. Вот почему я передумала идти к тебе в офис, когда прочитала ту статью в газете – про чей-то развод. Я какое-то время терлась в аллее неподалеку, а потом струсила и убежала.

– А ведь я вас видела! – восклицаю я, когда очередной кусочек мозаики занимает положенное место. – Я видела вас в окно. – В тот день в офис приходила Мишель. А я еще обратила внимание на старушку в аллее напротив. – Жаль, что вы тогда не решились зайти. Правда, жаль.

– Что ж, судьба все равно свела нас вместе. После того, как на меня отреагировала Фиби, я просто не хотела создавать больше проблем. Слава богу, с ней был супруг – он ее успокоил, а то я…

– Простите, – обрываю я Нину, неуверенная, правильно ли все расслышала, и теперь уж вся обратившись во внимание. – Вы сказали, она была с мужем?

– Верно. Хотя, быть может, это был ее бойфренд? Симпатичный мужчина с волосами песочного оттенка, около сорока лет на вид. Примерно шести футов ростом.

Я стою, уставившись на нее, и все мысли о психическом расстройстве испаряются из моей головы, уступая место шоку. Симпатичный мужчина с волосами песочного оттенка, около сорока лет на вид.

Это описание моего мужа. Фиби посещала Хартвелл в компании Роберта.

51

По крайней мере, сна теперь у меня ни в одном глазу. Припарковавшись, я беспокойно наматываю круги возле машины, в то время как мой мозг разгоняется на полную. Услышанное не укладывается у меня в голове. Я все воспринимаю сквозь призму. Пытаюсь сформулировать для себя новую информацию коротко и понятно, чтобы суметь ее осознать.

Несколько недель назад Фиби взяла с собой Роберта, собираясь навестить нашу мать. Роберт был в курсе того, что Фиби вернулась. Роберт был в курсе того, что наша мать была жива, и знал, что она совершила. Предъявляя мне претензии, почему я никогда ничего не рассказывала, – он знал. После ухода полицейских, изображая удивление оттого, что она все эти годы была жива, он знал, но намеренно заставлял меня чувствовать себя скотиной. Он все время знал. Почему он ничего не сказал мне?

Тайны.

Кусочки мозаики занимают положенные места, и открывается ужасная картина. Я-то думала, что Фиби открыла на меня охоту по собственному почину. Но что, если у нее был компаньон?

Что, если моя сестра и мой муж спланировали все это вместе?

Дрожа, я прислоняюсь к машине – слишком быстро и оглушительно выстреливают в моей голове мысли. Если Роберт был в Хартвелле с Фиби, значит, он знал обо всем. О числах. О том, что натворила мама. Он мог рассказать Уиллу об удушении. Он мог сподвигнуть Уилла рисовать эти картинки, а зная историю моей семьи, не мог не догадываться, какой эффект окажут эти рисунки на меня, когда я их увижу. Он знал, что я решу, что схожу с ума. Более того, он знал, что так будут думать и другие люди. Неудивительно, что Уилл стал сам не свой – бедняжка разрывается между двумя родителями.

Роберт проводит с ним все время. Если кто и знает, как манипулировать нашим мальчиком, так это он. Не рассказывай мамочке. Не так уж невозможно предположить, что Уилл ничего бы не рассказал. Все истории о детских травмах связаны с секретами, которые мы храним. Мы никому не рассказывали, насколько неадекватной стала наша мама. Если Роберт велел Уиллу ничего мне не рассказывать, тот не стал бы. Он был бы напуган и растерян, но не рассказал бы.

Освежающий вечерний бриз овевает прохладой мое горящее лицо, пока мозг продолжает гудеть. Если Роберт заодно с Фиби, она могла пробраться ночью в дом, пока я была наверху, и написать числа на доске, а еще надиктовать их поверх моих писем на диктофоне. Роберт мог дать ей ключ. Дом большой, и, засыпая, я совсем не обязательно должна была услышать ее, будучи такой уставшей.

Я ведь была уверена, что кто-то наблюдает за мной снаружи. Это могла быть Фиби. Роберт мог подмешивать что-то мне в еду, чтобы я не могла уснуть. Что там рассказывала Нина о том укурке, который сидел на наркотиках и не мог спать? Могли они намеренно культивировать во мне параноидальную идею о том, что я повторяю путь своей матери?

Теперь даже слова Сандры о Фиби обретают больший смысл. Может быть, она говорила нашей матери те ужасные вещи, чтобы вызвать у нее какую-то реакцию? Подстроила все так, чтобы мама оказалась в больнице, а затем заставила меня навестить ее? Меня поражает очередная догадка. Роберт опоздал на встречу в школе после того, как я побывала в больнице у матери. Никто ведь не искал его на записях с камер. Что, если он задушил нашу мать, пока Фиби пила свой кофе?

Мог ли он и вправду все это совершить? Голова у меня идет кругом. А Фиби? Она могла? Но зачем им это было нужно? У Фиби еще могли быть свои извращенные резоны – из-за наших запутанных отношений и ревности. Но зачем это Роберту?

Деньги.

Догадка услужливо всплывает в моей голове. Если дело не в любви, оно в деньгах. Так нас учили в юридической школе. Это два основных мотива любых поступков. Конечно, есть и другие, но в целом людьми движет либо первое, либо второе. Роберт уже какое-то время чувствует себя некомфортно – нам обоим это известно. Он несчастлив оттого, что вынужден быть отцом-домохозяином, кризис средних лет заставляет его жаждать стать владельцем этого пресловутого бара. Он хочет большего, а моя карьера его унижает. Но если я не буду работать, сколько бы денег у нас ни было – даже если мы продадим дом – надолго их не хватит, и он уж точно не сможет вести роскошную жизнь, если только…

В памяти всплывает разговор. – Просто подпиши эти бумаги, это продление страховки. – Мне кажется или они задрали цену? – Да, но это золотой стандарт. Оно того стоит.

Когда на прошлой неделе пришел счет и нужно было оплатить страховую премию, стоимость меня шокировала. Я как раз собиралась обсудить это с Робертом, но меня отвлекло обсуждение моего дня рождения. Что за страховку он купил? Я подписала не читая. Существует ли страховой полис для защиты от утраты дохода вследствие психического заболевания? Он что, рассчитывает завладеть всем? Домом, страховой выплатой и деньгами на счету? Он еще не в курсе того, что меня уволили, но если завтра я окончательно слечу с катушек, он может потребовать возврата.

Деньги и любовь.

Роберт любит Фиби? Или он просто ею воспользовался?

Кажется, кто-то ее толкнул.

Боже мой. Он что, подождал, пока она выполнит все, что от нее требовалось, а потом решил от нее избавиться? Он знал, что тем утром я собиралась встретиться с Фиби. Мог он добраться туда первым и, шагая рядом, вытолкнуть ее на дорогу? Если он все это время знал, что она вернулась, он мог знать, и где она живет, и где работает, и когда ее смена. Хлоя говорила, что его вечно нет дома. Он был с Фиби? Я никак не могу все это осмыслить. За кем же я замужем?

У меня звонит мобильный, и от неожиданности я вздрагиваю. Это Кэролайн.

– Привет, Кэролайн! Послушай, – начинаю я.

– Да, – негромко обрывает она меня. – Просто хотела удостовериться, что ты благополучно вернулась в отель. И что сушилка…

– Это не я. Все это. Думаю, это был Роберт, – не могу сдержаться я. – Или они с Фиби сообща. Он все знал о моей матери. Знал, что она сделала. Фиби брала его с собой, когда навещала маму, а он скрыл это от меня. Видишь? Должно быть, они…

– Эмма, послушай меня, – снова обрывает меня Кэролайн. – Тебе нужна помощь.

Звук ее голоса кажется мне странным – он немного приглушен и доносится словно бы издалека, как будто она сейчас едет в машине. Я вдруг вспоминаю ее недавний взгляд. Кэролайн посмотрела на меня как на сумасшедшую. Мне нужно доказать ей… Она должна увидеть в моих словах логику.

– Нет-нет, во всем этом есть смысл. Роберт знал о той фишке с молочными бутылками – он мог сам разбить их, а потом нарочно наступил на осколки. Он должен был знать о ее числах. Что, если он не давал мне спать по ночам, подмешивая какое-то средство, потому что знал, что это заставит меня думать, будто я на нее похожа…

– Погоди, разве это не ты подмешивала снотворное ему в питье?

– Только «Найт-Найт», вряд ли это считается. Они могли подмешивать мне что-то, вызвавшее паранойю. Что, если Роберт задушил мою мать, а потом толкнул Фиби под тот фургон, потому что больше не нуждался в ней, а все деньги хотел оставить себе? Или потому, что она передумала и хотела все мне рассказать? Этот новый страховой полис…

На заднем плане слышны какие-то сигналы. Три долгих гудка. Не окончив фразу, я, нахмурившись, умолкаю. Все в моем теле замирает. Этого не может быть. Или может?

– Боже, прости меня, я ведь отвлекаю тебя от работы, – произношу я. – Мне не стоило так много болтать. Все это не твои проблемы. Еще раз спасибо за душ и прочее.

Я отключаюсь прежде, чем Кэролайн успевает сказать что-то еще, и, чувствуя, как вскипает в моих жилах кровь, прыгаю обратно в машину. Я точно знаю, куда нужно ехать. Я точно знаю, где сейчас Кэролайн.

52

Войдя в дом, я направляюсь прямиком в кухню – средоточие семейной жизни. Если оставить дверь нашего монструозного американского холодильника открытой больше чем на несколько секунд, она издает характерный писк. Три долгих сигнала. В данный момент кухня представляется мне разбитым сердцем нашего дома, хоть все в ней и выглядит пугающе нормально. На варочной панели булькает картошка, духовка тоже включена. Ничего не поделаешь – даже если ты вышвырнул из дома жену и попытался убить ее сестру, дети все равно захотят есть.

– Какого черта тебе здесь нужно? – спрашиваю я, в упор глядя на сидящую возле кухонного островка Кэролайн, в руках у которой кофейная кружка – моя любимая кофейная кружка, если что. Сначала у меня складывается впечатление, что она смотрит какой-то ролик на YouTube, потому что из ее телефона доносится чей-то голос, но потом до меня доходит, что голос – мой собственный. Я говорю о Фиби – вернее, разглагольствую о Фиби. Мгновение я пребываю в растерянности, но потом все встает на свои места. Этот разговор состоялся у нас вчера, как раз когда Кэролайн нужно было отправить сообщение по работе. – Ты записывала меня? – остолбенев, выговариваю я. – Но мы же друзья!

– Ты нравишься мне, но я тебе не подруга, Эмма. Я тебя едва знаю. – Кэролайн смотрит прямо на меня, и в ее взгляде читается тревога и жалость. – Я всего лишь вернула твой бумажник, а ты взяла и зациклилась на мне. Заставила меня пойти обедать, а потом караулила под дверью и засыпала этими сообщениями… Я, видимо, оказывала на тебя успокаивающее воздействие, только все это ненормально. Вообще все. Я записывала, что ты говоришь, чтобы дать это послушать тебе. Чтобы ты услышала, как это звучит, со стороны. Но после того, что случилось с твоей сестрой… Я ведь медик, что еще, по-твоему, я должна была сделать?

– Ой, приди в себя, Кэролайн. Ты районная медсестра, а не врач. И ты права в одном: ты меня не знаешь.

– Зато я знаю.

Обернувшись, я обнаруживаю рядом Роберта. Черты его лица дышат холодом. – Ты накачивала меня наркотой, Эмма? Гребаный ад… Ты опаивала меня!

– Брось. Не похоже, чтобы тебе это повредило.

Как же так получается, что я все время оказываюсь в незавидном положении? Почему я всегда неправа? Ладно, по крайней мере Кэролайн выглядит так, будто готова сквозь землю провалиться. Задняя дверь не заперта. Должно быть, Уилл играет в своем домике в саду. Неотрывно глядя на дверную ручку, я изо всех сил подавляю в себе потребность немедленно захлопнуть дверь. У них и без того достаточно поводов считать меня чокнутой. Может, я такая и есть, но как говорит Миранда, это вовсе не означает, что никто не пытается меня подставить.

– А о том, что муж одной из наших приятельниц надругался над нашей дочерью, ты не собиралась мне сообщать? – Роберт повышает голос, и в нем столько презрения и гнева, что я невольно делаю шаг назад. Боже мой, Хлоя.

– Надругался – слишком сильно сказано.

– Ей семнадцать! – рявкает он. – Как бы ты это назвала?

– Я велела ей прекратить это. Я дала ей время. У нас и без того хватало неприятностей. Ты рассказал Мишель?

– Не сомневайся, я это сделал, черт побери. Можешь мне поверить, она раздавлена.

– А где Хлоя? Наверху?

– Ее до сих пор нет дома. И на звонки она тоже не отвечает.

– Нужно было подождать! Кто знает, где она теперь? Домой она идти не захочет, это уж точно. Или именно этого ты и добиваешься? Последней капли, чтобы столкнуть меня с обрыва? Так? – Мне хочется его придушить. – Ты все знал! Все это время! И ничего не сказал мне.

В ярости, подавшись вперед всем телом, я выплевываю слова в лицо Роберту. Моему мужу. Моему любимому. Моему врагу. – Ты лгал мне, Роберт. Это ты убил мою мать? Ты толкнул Фиби? Если я проверю условия страхования в нашем полисе, не окажусь ли я по самое некуда застрахованной от психических заболеваний? Это все потому, что ты устал быть отцом-домохозяином? Ревнуешь к моей работе? Эта работа содержала тебя двадцать лет, а теперь ты хочешь все спустить на свой гребаный бар, чтобы справиться с кризисом среднего возраста? Ты даже на убийство готов пойти ради этого?

Уставившись на меня во все глаза, Роберт долго молчит.

– Господи Иисусе, Эмма, – наконец произносит он, качая головой, с таким возмущенным и одновременно покровительственным видом, что мне тут же хочется схватить один из кухонных ножей и выколоть ему глаза. – Ты только послушай себя. Тебе самой не кажется, что это паранойя? И ты еще удивляешься, почему мы все за тебя переживаем? Вчера была очередь Фиби быть чокнутой, а сегодня моя, так что ли?

– Это не паранойя! – Пытаясь держать себя в руках, я дрожу всем телом. – Ты знал!

– Да, да, я знал! – соглашается Роберт. – Я ничего тебе не сказал, потому что Фиби просила. Она сказала, ты ее за это не простишь. Хочешь прояснить всю эту долбаную мегаконспирологическую тему о тебе? Ну так слушай. Я случайно столкнулся с Фиби. Я ходил на собеседование – да, верно, об этом я тебе тоже ничего не говорил, – и заметил ее в окне кофейни. К тому моменту она уже несколько недель как вернулась. Фиби не хотела тебе рассказывать. Не хотела, чтобы ты подумала, что она переживает из-за твоего сорокалетия. Но она решила, что я должен знать правду о твоем прошлом. На тот случай, если ты начнешь вести себя странно…

– О, как мило.

– Она не имела в виду сумасшествие – совсем нет – она имела в виду, что ты можешь начать чудить от страха. Она сказала, что тоже боялась, но тебе было хуже. И что так было всегда. И тогда она рассказала мне, почему. Да, Фиби рассказала мне все. А потом взяла меня с собой, когда собралась навестить Патрисию. Я был там всего один раз и с тех пор все ждал, когда же ты расскажешь мне о ней. Но нет, этого не произошло – я никогда не был настолько важен, чтобы доверять мне секреты. По поводу страховки? Да, верно, я застраховал тебя по самое некуда. Стоит ли винить меня за это?

Свою тираду Роберт произносит, расхаживая взад-вперед, и его слова кажутся мне роем злых пуль, выпущенных из автомата.

– Мои попытки найти мало-мальски стоящую работу прояснили, что после двадцати лет ведения домашнего хозяйства на трудовом рынке я не слишком-то конкурентноспособен. А у нас двое детей. Школа и университет, за которые нужно платить. Дом, который нужно содержать. Разумеется, я хотел, чтобы мы были защищены на тот случай, если ты заболеешь, как она. Так что если мое преступление в этом – то я виновен. Но что насчет тайн? Ты хранила свою тайну всю нашу совместную жизнь! У меня не было секретов от тебя, Эмма. Я всего лишь обнаружил, что за секрет был у тебя.

– Ты рассказал Уиллу о том, что она сделала. Заставил его рисовать все эти рисунки, чтобы напугать меня. И про числа ты знал, и…

– Бога ради, Эмма, уймись! Ты моя жена. Я люблю тебя. Но это уже безумие.

– Что скажешь о царапинах на моей машине? Об отзывах о моей работе? О записке? – Я перевожу взгляд с Роберта на Кэролайн и обратно. – Что насчет этого всего?

– Ты уверена, что это все не ты сама сделала? – Голос Кэролайн мягко звучит в полной тишине, установившейся после моего вопроса. – Я знаю, ты веришь в то, что это сделал кто-то другой, только можешь ли ты быть уверена, что это не ты сама? – Мой рот дергается, но я не могу выговорить ни слова. Направляясь сюда, я была так уверена в себе – все свои обвинения я держала наготове. Я была так уверена, что Роберт и Фиби спланировали все это сообща, и что теперь? Теперь я чувствую лишь растерянность. Все, что говорит Роберт, так логично. Так объяснимо. А я снова выгляжу идиоткой. – Не думаю, что кто-то хочет подставить тебя, Эмма. В самом деле, я так не думаю.

– Так что скажи нам ты, Эмма, – вступает Роберт, и в тоне его голоса гораздо меньше сочувствия, чем у Кэролайн. – Что произошло с Фиби? Ты ведь была там, так? Это ты ее толкнула? – Роберт берет в руки мобильник Кэролайн. – Потому что, похоже, ты этого хотела.

– Значит, если я подозреваю, что это мог быть ты – я чокнутая, а тебе можно думать, что это могла быть я?

– Мамочка.

Тонкий голосок заставляет меня вздрогнуть, и все как по команде оборачиваются к задней двери. В проеме стоит Уилл, мой дорогой мальчик. Внезапно все обвинения забываются, и мне хочется лишь схватить сына в охапку, крепко обнять его и никогда больше не отпускать. Мой малыш. Мой лучик. Моя жизнь. Уилл немного настороженно делает несколько шагов навстречу, и я улыбаюсь ему во весь рот, несмотря на то, что мне хочется плакать. Мой самый лучший на свете мальчик.

– Я сделал тебе открытку на день рождения, – говорит он, подходя поближе ко мне. Роберт не стал бы удерживать Уилла, как бы сильно ему того ни хотелось. Он ведь не может позволить себе показаться никудышным родителем. – На завтра, если тебя не будет дома.

– О, спасибо тебе, – нежно отвечаю я. – Это так неожиданно.

Подобравшись ко мне на расстояние нескольких футов, Уилл достает открытку, которую прятал за спиной, и протягивает ее мне. Крепкие и искренние объятия понравились бы мне больше, но сойдет и открытка. Если Уилл сделал для меня открытку, это должно заставить Роберта понять, что не так уж я плоха.

– Это твоя открытка, – поясняет Уилл.

– Спасибо тебе, Уилл, что ты… – Глядя на открытку, сделанную из фальцованной бумаги, я замираю, не окончив фразу. Сверху неровными буквами аккуратно написано «С днем рождения, мамочка!», но ниже мой взгляд упирается в знакомый рисунок. Женщина, лицо которой скрывают свисающие вниз волосы, стоит, склонившись над кроватью маленького мальчика, и держит в руках подушку.

– Как ты обо всем этом узнал? – Отбросив открытку, я опускаюсь на корточки, обхватив Уилла руками за запястья. – Кто велел тебе нарисовать такую открытку, Уилл? Кто тебе об этом рассказал? Тетушка Фиби? Или папочка? – Уилл ничего не отвечает, и я принимаюсь его трясти. – Кто это был, Уилл? Ты должен мне рассказать!

Уилл начинает брыкаться, и тут вмешивается Роберт, оттесняя меня от сына:

– Довольно!

– Это твоя открытка. – Вот все, что я слышу от Уилла, который стучит ладонью по голове, словно пытаясь что-то из нее вытряхнуть. – Это твоя открытка.

– Ты, ублюдок! – Я поднимаю взгляд на Роберта. – Это твоих рук дело! Твоих! Я все знаю. Это вы с Фиби.

Услышав, как заплакал Уилл, я бросаюсь к нему, чтобы утешить, но Роберт выставляет вперед руку, чтобы не позволить мне этого сделать.

– Держись от него подальше, Эмма. Или Богом клянусь, я не знаю что сделаю.

В прихожей с грохотом закрывается дверь, и, едва успев обернуться, я вижу, как мимо меня проносится Хлоя. У нее пятнистое, распухшее лицо, из носа течет, и вся она пребывает во власти смешанных эмоций.

– Ты сука! – громко восклицает она. – Ты все рассказала! И теперь он остается с ней! Я тебя ненавижу! Ненавижу всех вас!

От неожиданности я делаю шаг назад и нечаянно задеваю ручку ковшика. Я оборачиваюсь, неловко пытаясь его подхватить, но срабатывает закон рычага. Кипящая вода вместе с картошкой взмывают вверх, и я успеваю увидеть, как Кэролайн вскакивает со своего места, а Роберт прикрывает собой Уилла. В панике я зажмуриваю глаза, а потом сразу слышу крик Уилла, проклятия Роберта и звук удара ковшика об пол. Наступает долгая тишина.

Боже, Боже, Боженька, пожалуйста, Боженька!

– Убирайся, Эмма.

Тяжело дыша, я отваживаюсь открыть глаза.

– Вы в порядке? Как Уилл? Вас ошпарило?

– Я сказал – убирайся.

Теперь я могу оценить последствия. Уилл плачет в основном от испуга – думаю, несколько капель могло попасть ему на ляжки ниже края шорт, а вот рука Роберта – пунцового цвета. Скверный будет ожог.

– Я сбегаю за своей сумкой, она в машине! – восклицает Кэролайн уже на полпути к двери.

– Это вышло случайно, – оправдываюсь я. – Я не хотела…

– Просто вали нахер отсюда! – угрожающе нависая надо мной, вопит Роберт, успевший подняться на ноги. – Убирайся, или я упеку тебя в психушку!

Когда я отступаю в прихожую, Роберт, шумно выдохнув, поднимает рыдающего Уилла.

– Ничего страшного, всего лишь маленький ожог. Давай охладим его водой, – успокаивает он нашего сына, прежде чем в последний раз взглянуть в мою сторону. – Может быть, я это все равно сделаю, – добавляет он тихо. – Ради твоего же блага.

В тот миг, когда в прихожую вбегает Кэролайн – посторонняя, которой в моем доме рады больше, чем мне, я отступаю разбитая наголову. Хлоя смотрит на меня с верхней ступеньки лестницы.

– Ты все разрушила, – низким, полным душевной муки голосом произносит она. – Надеюсь, ты счастлива.

Я держу себя в руках до самой машины и позволяю себе разрыдаться, только оказавшись в салоне. Даже Кэролайн против меня. Я теперь совсем одна.

53

Притормозив у банкомата, я снимаю пятьсот фунтов с текущего счета и с кредитки, не собираясь больше возвращаться в «Джурис Инн». Я не намерена облегчать Роберту задачу, если ему вздумается разыскивать меня, чтобы упечь в психушку. Свой выбор я останавливаю на гостинице неподалеку от вокзала – рангом повыше, чем Би энд Би[23], но явно не имеющей отношения ни к одной сети. Женщина за узкой стойкой в коридоре, не спросив у меня никаких документов, принимает у меня наличные и взамен вручает ключ от номера, висящий на большой деревянной колобашке.

В некоторых отелях такие ключи могут быть «фишкой», но здесь – просто старомодный и практичный способ предотвратить кражу ключей гостями. Женщина сообщает, что мой номер – на верхнем этаже. В отсутствие лифта я устало бреду вверх по узкой лестнице, покрытой затхлым, вонючим ковролином, пока наконец не упираюсь в дверь своего убежища, на поверку оказывающегося убогой комнатенкой, места в которой едва хватает для двуспальной кровати и шкафа. Душевая у меня тоже имеется. В номере душно. Термостат, вероятно, установлен в положение «вкл», так что я решаю распахнуть старинное створчатое окно, впуская в комнату влажный бриз и шум проходящей снизу дороги. Что ж, по крайней мере, здесь есть чайный набор, и выглядит он вполне чистым.

Я так устала. Завтра – мой день рождения. Чуть больше недели назад мои муж и дочь планировали вечеринку в мою честь – и вот я здесь, одинокая, отверженная и все равно снедаемая тревогой за них. «Хорошо, что операция Фиби позади», – думаю я, доставая из сумки бутылку вина и сэндвич в вакуумной упаковке, которые я прихватила по пути сюда, после звонка из больницы.

Находится в комфортной палате. Состояние все еще критическое, однако есть предпосылки для осторожного оптимизма.

Что скажет Фиби, когда очнется? Станет топить или обелять Роберта? Уж по меньшей мер отведет от него подозрения в том, что это он столкнул ее с тротуара? Я долго размышляла об их вероятном тандеме, и теперь, наполняя кружку теплым белым вином, я вдруг осознаю, что есть и другие варианты. Да, возможно, один из них открыл на меня охоту. Возможно, что они оба. Но существует, разумеется, и другая возможность. Может быть, они оба решили меня подставить, но по отдельности. Независимо друг от друга. И несчастный случай с Фиби может оказаться просто несчастным случаем. Возможно, она отвлеклась. Может быть, Хлоя предупредила ее о моем визите. Или это сделал Роберт. Здесь может быть столько разных «возможно» и «что, если», что вполне можно свихнуться, просто пытаясь вычислить все вероятные комбинации.

Вполне можно свихнуться.

Как вариант – разумеется.

Вся эта мания преследования может оказаться следствием моей собственной паранойи. Никто не охотится за мной. Единственную угрозу представляю я сама и мое проистекающее из дурной крови безумие второго ребенка. Мне исполняется сорок. Я превращаюсь в мою мать.

Заперев дверь, я забираюсь на стул, чтобы закинуть ключи от машины и номера подальше на пыльную крышу шкафа. Не хочу, чтобы сегодня ночью мне было легко покинуть эту комнату. Запив две таблетки парацетамола (от головной боли) большим глотком вина, я сажусь на край кровати. Сэндвич так и лежит нераспакованным. Становится поздно, солнце скрылось за толстым слоем облаков, и тяжелое пасмурное небо заступает на ночное дежурство. Допив вино, я ощущаю, как в моей голове в вихре безудержного веселья взметаются числа, обрывки мелодий и нервные тики. В надежде отключиться я наливаю себе еще вина. Жаль, что нельзя добавить в коктейль мое снотворное, но я вовсе не уверена, что удержалась бы от того, чтобы принять лишнее. Я так отчаянно хочу спать.

Наступает ночь.

Я не сплю. И в то же время не могу назвать это бодрствованием. Ночь проходит словно в лихорадочном бреду. Моя тревога возрастает стократ, едва стрелки часов переваливают за полночь. Я брожу по комнате. Я дергаю дверную ручку. Я прижимаюсь к окну. Я делаю все это и все равно не могу быть уверена в том, что это делаю я. Я снова пью вино, в голове гудит, и, в очередной раз дергая дверную ручку, я уже уверена в том, что моя рука мне не принадлежит.

Я пью еще. Около двух часов ночи наступает некое мгновение просветления, когда я внезапно осознаю, что вымокла до нитки. Ощущение не лжет. Оно кажется мне важным. Почему так важно то, что я промокла? Я пью еще и вдруг обнаруживаю себя стоящей рядом с кроватью, уставившись на постель. Я бормочу слова песни себе под нос, и мне приходится прихлопнуть рукой рот, чтобы не начать выкрикивать их. Преисполнившись страха, я перевожу взгляд на подушку и наконец позволяю себе провалиться сквозь трещины в собственном рассудке. Я не в силах бороться с ночью.

Ночью безумие побеждает.

54

Сороковой день рождения

Телефонный звонок заставляет меня прийти в себя. На часах половина одиннадцатого утра. Ночь закончилась, и наступило самое настоящее утро. Сорок. Мне сорок.

Большой день.

Первым делом я понимаю, что замерзла. Мокрая одежда прилипла к коже. Я все еще стою на маленьком пятачке у изножья кровати. Ноги едва не подламываются подо мной, когда я пытаюсь сделать шаг, – до такой степени они онемели и затекли. Я слышу, как шумит вода в душе, и спешу туда, чтобы закрыть кран. Вода оказывается ледяной. Я не помню, как заходила в душ, помню только, что намокла.

Телефон снова звонит. Мишель. Я не беру трубку. Вполне могу обойтись без ее тирад – можно подумать, я виновата в том, что ее муж спит со всеми подряд. А если она и не собирается скандалить, то сил на то, чтобы выслушивать ее стенания, у меня все равно нет. Пусть общается с Робертом. В конце концов, это он ее друг. У меня достаточно дерьма для разгребания.

Мой взгляд случайно падает на зеркало, висящее за подносом с чайными принадлежностями. Розовой помадой на нем в три ряда намалеваны числа. 222113155218222. Я смутно помню, как писала их. Вспышка в моей памяти – отражение в зеркале, волосы свисают на лицо, я бормочу себе под нос, выводя какие-то каракули. Я вполне могла бы сойти за собственную мать. Я оглядываюсь на несмятую постель. Единственная вещь, которую здесь потревожили, – подушка, лежащая на полу.

На глаза наворачиваются слезы. Я плачу, стаскивая мокрую одежду, и продолжаю плакать, стоя под горячим душем. Я пытаюсь согреться, но все мое тело дрожит и трясется. Обрывочные воспоминания о минувшей ночи возникают у меня в голове. Вот я брожу по комнате взад-вперед. Пою. Look, look – a candle, a book and a bell… Стою у окна, уставившись в ночь. Это и я и не я.

Теперь истина мне ясна. С ними все в порядке, проблемы у меня. Я – кукушонок в чужом гнезде. Это я – угроза для моей собственной семьи. Что я сделаю с ними сегодня ночью? На что я способна в эти выпадающие моменты? То же самое чувствовала моя мать? Тот же ужас?

«Я просто хочу спать», – снова и снова шепчу я.

Наконец поток моих слез иссякает. Я знаю, что нужно сделать. Я поеду к Фиби. Сяду рядом и буду держать ее за руку до тех пор, пока она не очнется. Пожалуйста, очнись, Фиби. Потом я попрошу у нее прощения и скажу, что люблю ее. Расскажу ей, как ценю то, что в детстве благодаря старшей сестре я чувствовала себя в безопасности. Признаюсь ей, как сожалею о том, что мы так запутались. А потом поеду в ближайшую частную психиатрическую клинику, вручу им свою кредитку и попрошу запереть меня – ради моей собственной безопасности и безопасности всех окружающих.

Приняв решение, я успокаиваюсь. Я – не моя мать, у меня есть преимущество. Я знаю, что она сделала, и не повторю ошибок прошлого. Я одеваюсь, автоматически выполняя необходимые действия, – только что обретенный дзен никак не помогает справиться с сокрушительной усталостью.

Моя семья может подождать, пока мне станет легче. Сегодня я не стану даже пытаться связаться с ними. Ни к чему хорошему это не приведет. Пока мои дети в безопасности, все прочее не имеет ни малейшего значения. Мне нужно пережить грядущую ночь. Переждать в безопасности. Взаперти.

На смартфоне – два поздравления с днем рождения. Одно – от Дарси, другое – от Розмари. Я не отвечаю ни на одно. Мне сейчас не до других людей. Едва хватает сил на саму себя.

Зеркало я отмыть даже не пытаюсь, вместо этого, прижав чашкой, оставляю на столике двадцатифунтовую банкноту – для того, кто занимается здесь уборкой комнат.

Все прочее выглядит не так уж плохо. Пол в ванной весь мокрый – ночью я не задернула занавеску в душе. Свою промокшую одежду я затолкала в мусорку, так что на стойке наверняка будет много разговоров о странной женщине, которая ночевала в шестнадцатом номере. Однако при такой ценовой политике и близости к вокзалу они явно видали постояльцев и похуже. Что ж, по крайней мере моего имени они не знают.

В больнице тихо, но в палате, где на своей кровати неподвижно лежит Фиби, тишина царит почти могильная. Несколько дней назад моя мать, лежа на своей больничной кровати, схватила меня за руку, а теперь я сижу здесь и сама держусь за руку Фиби так, словно она со своей перебинтованной головой и переломанным телом может стать для меня хоть каким-то якорем. Однако едва прикрыв веки, я снова вижу подушку в своих руках. И эта подушка опускается на лицо Уилла.

– Что со мной такое, Фиби? – шепчу я. – Я ничего не могу удержать в своей голове.

Она не отвечает, и я снова принимаюсь тихонько напевать. Я знаю слова, не знаю только, откуда. В горле пересохло. Должно быть, мое пение длится уже несколько часов.

Look, look, a candle, a book and a bell, there to re- mind me…[24]

Возле кровати стоит чашка чая, которую какое-то время назад принесла мне медсестра. Чай давно остыл. Не думаю, что эта чашка – первая. Здесь тоже обо мне беспокоятся. Я сижу часами без всякого движения. Моя ладонь занемела, но я страшусь выпустить руку сестры. Страшусь того, что могу потеряться и не найти дороги назад. Я не хочу навредить своим родным, но мои пальцы явственно ощущают хлопок наволочки, и в сердце поднимается холодная ярость. Если я перестану концентрироваться, все, что есть безумного в моей голове, может стать реальным.

Может, выпрыгнуть из окна где-нибудь поблизости? Переломать себе все кости. Уберечь семью. Покончить с этим.

Снаружи темнеет. Приближается ночь. Ночь моего сорокового дня рождения.

Помоги мне, Фиби. Становится поздно, и мне страшно.

Она остается безмолвной – израненная спящая красавица. Я перехватываю ее ладонь поудобнее и позволяю волнам времени себя захлестнуть. Чему быть, того не миновать. Песня составляет мне компанию. Часы летят. Я снова уплываю.

– Эмма?

Мои глаза тут же открываются. С минуту я не могу понять, где нахожусь. Я спала? Или выпала из реальности? Я все еще сжимаю ладонь Фиби в своей, но теперь чувствую, как она еле заметно пытается сжать мою руку в ответ. Я бросаю взгляд на часы. Уже за полночь. В голове звенит. Трещины в моем рассудке расширяются, призывая меня вновь погрузиться в забытье, но я усилием воли фокусирую внимание на сестре. Она очнулась. Это не игры моего сознания. Это на самом деле.

– Фиби? – Склонившись к ней, я чувствую, как мои глаза в мгновение ока наполняются слезами. – Фиби, боже мой. – Глаза ее открыты, но затуманены – она все еще одурманена обезболивающими и, вне всяких сомнений, сильной болью. Фиби осторожно сглатывает слюну. – Тебе чего-нибудь принести? Воды? Или позвать сестру?

В этот радостный миг мне хочется ликовать. Она очнулась, она здесь. Она может говорить. Может думать. Хочется верить, это означает, что непоправимых повреждений у нее нет.

Фиби практически неразличимо качает головой.

– Я видела тебя, – шепотом выговаривает она, и сердце у меня уходит в пятки, пока Фиби переводит дух, чтобы снова заговорить. Это была я? Это сделала я? – Ты шла по улице вдалеке, я видела, как ты идешь, а потом меня кто-то толкнул. Ты была там или мне это привиделось?

Я едва удерживаюсь, чтобы не расхохотаться от облегчения. Я не толкала ее. Это была не я. Я двигаю свое кресло ближе к ее постели. Хочу быть к ней как можно ближе. Моя дорогая старшая сестра, державшая меня за руку, когда мы убегали под дождем, ища спасения.

– Я там была, – отвечаю я, целуя ее ладонь. – Хотела попросить у тебя прощения. – Это ложь, но если она поможет исправить прошлое – так тому и быть. – Прости, что обвинила тебя во всех этих ужасных вещах. Я не знаю, что со мной творится, Фиби.

От слез я хлюпаю носом, и Фиби еще раз слабо пожимает мою ладонь.

– С тобой все в порядке, Эмма. – Фиби хрипит, с трудом выговаривая слова. – Кое-что ведь было правдой. Я говорила ужасные вещи нашей матери. Не могла удержаться. Я до сих пор очень злюсь на себя за это. Я ведь не могла подумать, что она… – Лицо ее искажается от нахлынувших эмоций. Это так не похоже на Фиби! Мне хочется схватить ее в охапку и крепко обнять. – Ты не виновата. Ни в чем не виновата. Такое случается. Ты не могла знать, что она сделает.

– Я не убивала ее.

– Знаю. Я тоже.

Фиби снова закрывает глаза, словно мои слова принесли ей успокоение, и я вижу, как она проваливается обратно в забытье. Меня здесь уже не будет, когда она очнется. Сейчас я разыщу медсестру и сразу же отправлюсь в клинику Бэйсайд Резиденшиал, вручу им свою кредитку и попрошу меня запереть. С днем рождения меня.

Я уже собираюсь аккуратно высвободить свою руку, как вдруг Фиби снова заговаривает тихим и сонным голосом, едва приоткрыв глаза:

– Ты пела мамину песню. Ту самую. Так ведь? Или мне приснилось?

Я замираю.

– Мамину песню?

Фиби издает вздох. Сон изо всех сил тянет ее обратно.

– Ммм, да. Она весь вечер пела ее, перед тем, как… Ты сидела в чулане, там, наверное, было не слышно.

– Что это за песня? – Я чувствую, что сердце готово выскочить у меня из груди. – Можешь вспомнить?

На мгновение устанавливается тишина, и я уже думаю, что Фиби вновь провалилась в лекарственный сон, но затем она очень тихо начинает напевать мелодию, шепотом проговаривая так хорошо знакомые мне слова:

– Look, look, a candle, a book and a bell, I put them behind me. Look, look, a candle, a book and a bell, there to remind me…[25]

Фиби, наполовину вынырнув из дурмана, издает смешок:

– Когда я услышала ее, я решила, что сейчас – это тогда и это мама рядом со мной. Только хорошая.

Сказав это, она снова отключается, оставляя меня наедине с собой. Голова у меня идет кругом.

55

Я лихорадочно дышу и выхожу из палаты в коридор, пытаясь осмыслить только что услышанное от Фиби. Как может моя песня быть песней нашей матери? Такого не может быть. Проходящей мимо медсестре я сообщаю, что Фиби пришла в себя, и та отправляется за доктором, а я тем временем устраиваюсь в семейной комнате, чтобы еще раз погуглить эту песню. На мобильном обнаруживается сообщение от Роберта, отправленное несколько часов назад.

Бога ради, верни Кэролайн ее запасные ключи от дома. И с какой стати ты ей угрожаешь? Прошу, обратись за помощью. Еще что-нибудь в этом роде, и я звоню в полицию.

Я замираю, уставившись в экран. О чем это он? У меня нет никаких ключей. И я никогда не угрожала Кэролайн. О чем это она? Уже готовая отправить ему гневную отповедь, я внезапно одергиваю себя. Сначала нужно проверить лежащую в машине сумку, убедиться, что я каким-либо образом их не прихватила. За последние двое суток у меня не было ни минуты сна, а в прошедшие две недели спала я крайне мало. Я не могу быть уверена в чем бы то ни было. Хотя я ведь не толкала Фиби, и этот факт придает мне сил. Я не убивала свою мать и не пыталась убить сестру. Что бы там ни было, единственный человек, которому я до сих пор успела навредить – я сама. Роберт может подождать, и ключи Кэролайн – тоже. Мне не дает покоя песня. Она не может быть той же самой! Просто не может. Я кликаю по ссылке.

Это не кавер-версия. Свит Билли Пилгрим, «Свеча, книга и колокольчик», выпущена в 2015 году. Автор – Тим Элзенбург. Ерунда какая-то. Как возможно, чтобы песню, написанную в 2015, моя мать пела в середине восьмидесятых? Мама не могла знать ее. Как объяснить, что песня, звучащая в голове у меня, звучала в голове и у моей мамы? Это какая-то бессмыслица.

Из-за двери выглядывает медсестра:

– Та женщина из полиции уже едет сюда, на тот случай, если ваша сестра снова очнется. Возможно, она захочет задать какие-то вопросы и вам.

– Разумеется, – соглашаюсь я. – Мне только нужно забрать кое-что из машины. Я вернусь через минуту.

Ключи волнуют меня не меньше, чем песня. Зачем Кэролайн лгать? Она записывала тебя. Эта мысль свербит где-то на заднем плане. Она записала твои слова, а потом отправилась в дом твоего мужа и дала ему послушать запись. Это разве нормально? Нужно выяснить, у меня ли эти ключи. Если их нет, что это должно означать?

Зачем Кэролайн меня подставлять? Она ведь просто случайная женщина, которая подобрала мой украденный бумажник и вернула мне. Мне хочется биться головой об стену. Это паранойя, о которой мне все твердят. Кэролайн – посторонний человек. Зачем ей нужно вредить мне? В этом нет никакого смысла. А как песня моей матери может оказаться моей? Свежий воздух – вот что мне нужно. А еще – найти эти ключи. Никто не охотится за мной. У меня психическое расстройство. Позвони в клинику. Ляг на лечение.

Не имея ни малейшего желания сталкиваться с полицией, я направляюсь в гериатрическое отделение, потому что знаю, как оттуда попасть на парковку. Час стоит поздний, но, несмотря на яркое освещение в коридорах, в ночном безмолвии больница кажется застывшей во времени. Пациенты спят либо, лежа без сна в полумраке, тихонько прислушиваются к хриплому дыханию соседей. Запах «Деттола» силится перебить дух болезни. Время от времени раздается кашель или стон. Все ждут рассвета, который принес бы им облегчение. Я знаю, каково им.

В коридоре, который ведет к частным палатам, свет приглушен. Я замедляю шаг. Кажется, целая вечность прошла с тех пор, как я приходила сюда навестить свою мать. Я почувствовала что-то станное в ночь перед тем, как узнала, что мать попала в больницу. Какая-то мысль уже начинала оформляться в моем сознании, но все физические проявления начались лишь после того визита. Записка. Царапины на моей машине. Кража моего кошелька. Ощущение, что за мной кто-то следит. Тогда-то и затренькали все тревожные колокольчики, которые не умолкают до сих пор.

Толкнув дверь, я вхожу в отделение и украдкой пробираюсь вперед, не в силах унять бешеный стук сердца. Немного поодаль приоткрыта дверь одной из палат, и мне слышно, как сестры успокаивают пациента. Поспешив к стойке, я быстро пробегаю глазами журнал посетителей. Мне не приходится далеко пролистывать. Она побывала здесь несколько часов назад.

Кэролайн Уильямс.

Я листаю журнал. Она приходит сюда каждый день. Кэролайн. Случайная прохожая. Она была здесь и в тот день, когда сюда впервые пришла я. Я оглядываюсь, ища глазами дверь одной из палат у самого входа в отделение. Я помню, как выкрикнула свое имя, когда медсестра хотела записать меня в журнал. Помню, что в той палате сидела какая-то женщина и читала что-то другой, лежавшей в кровати. Она прервалась. Я тогда решила, что побеспокоила ее, но не могло ли мое имя оказаться причиной ее беспокойства?

Меня охватывает дрожь. Но почему? Она бывшая жена одного из моих клиентов? Пока я тратила время на Миранду, совершенно другая чокнутая бывшая все время была у меня на виду?

Я поспешно покидаю отделение, пока не вернулись сестры, и бегу к своей машине. Ночной воздух напоен влагой, и издалека доносятся раскаты грома. Когда первые тяжелые капли дождя начинают падать на землю, я открываю багажник и вытряхиваю свою сумку. Я проверяю все отделения и кармашки – и косметичку, и несессер – и даже выворачиваю карманы плаща. В машине я обшариваю пространство за задними сиденьями, на тот случай, если ключи соскользнули туда. Затем наступает очередь передних ниш и боковых карманов. Это не занимает много времени – машина наемная, и того бардака, который обычно сопровождает семейное авто, в ней попросту нет. Никаких незнакомых ключей я не обнаруживаю. Я ничего не крала у Кэролайн.

Так зачем она лжет? Кто она? Что я ей сделала дурного?

Какая-то смутная догадка упорно скребется в моем измученном мозгу. Чьи-то слова. Они почти завладели моим вниманием, но я отвлеклась. Что же это было? Что…

В свете вспыхнувшей молнии мои глаза внезапно стекленеют. Нина. Это же Нина мне сказала.

Когда мне не разрешили взять над вами опеку, я была просто вне себя. Особенно после трагедии, которая произошла с той семьей.

Я была настолько поражена тому, что Нина хотела принять нас с Фиби к себе, что не обратила внимания на остальное. Что за трагедия? Я вынимаю телефон. На дисплее мигает всего одна полоска – слабый сигнал. Сейчас около часа ночи, но мне необходимы ответы на вопросы, а знает их только она.

Трагедия.

Песня моей матери.

В моей голове складывается картина. Истина. История, сводящая воедино все странности, происходившие в последнее время. На первый взгляд в ней нет никакого смысла, однако в то же время смысл в ней есть, и он совершенно невероятный.

Мой рассудок сейчас неизмеримо яснее, чем в последние недели.

Мне необходимо поговорить с Ниной. Я нетерпеливо притопываю ногой. Что еще плохого может случиться, если я спрошу ее мнение о том, что я сейчас думаю? Она решит, что я свихнулась? И что? В таком случае она может смело занимать гребаную очередь следом за себе подобными.

Яркая вспышка молнии озаряет охваченное дождем пространство. Прежде чем раздается раскат грома, я успеваю услышать гудок в трубке. Я пока не в самом сердце бури. Вцепившись в руль так, что костяшки пальцев бледнеют, я вижу перед собой пальцы, вцепившиеся в подушку. Я моргаю, чтобы отогнать видение. Я не безумна.

Быть может, я просто дочь своей матери.

56

Нина берет трубку с четвертого гудка:

– Эмма? У тебя все хорошо?

– Прошу прощения за такой поздний звонок. Я знаю, сейчас середина ночи.

– О, я никогда не ложусь раньше двух. Я сова, а не жаворонок. Все в порядке. Так что у тебя случилось? – Теплый ночной дождь льет с такой силой, что из-под капота валит пар. Я завожу двигатель и включаю обдув. – Ты что, в машине?

– Да, я в… Забудьте. Я не за рулем. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Это важно. Вчера вы упомянули кое о чем, но я сразу не придала этому значения. – Самый вменяемый из своих вопросов я задаю первым. Ответ должен дать мне какую-то почву. – Когда вы сказали, что социальные службы не позволили взять нас с Фиби под опеку, то добавили что-то вроде «особенно после трагедии, которая произошла с той семьей». Что за трагедия? Я не понимаю.

– Божечки. – В трубке я слышу шаги Нины, потом щелчок зажигалки. Нина тихонько затягивается. – А я-то всегда считала, что ты знаешь.

– Знаю что?

– Что с ними случилось. С той семьей, что хотела тебя удочерить.

– Они передумали.

Я помню, как воспитательница в детском доме усадила меня и сообщила, что, к несчастью, в новый дом я не поеду. Помню, какой несчастной я себя чувствовала, когда пришлось разбирать свой маленький чемоданчик. Помню торжествующий вид Фиби. Торжествующий ли? Я снова возвращаюсь к этому воспоминанию, на этот раз стараясь анализировать все с точки зрения взрослого. Да, она выглядела довольной. Но ведь она могла радоваться тому, что мы побудем вместе еще какое-то время. Может быть, ее ранил тот факт, что я с таким воодушевлением восприняла перспективу начать новую жизнь без нее. Весь тот гнев, который звучал в ее словах, когда Фиби бросила мне в лицо, что я безумна, – все это была ее боль и отверженность.

– Нет. Так, должно быть, тебе сказали – и я могу понять, почему, учитывая все, через что тебе пришлось пройти, но произошло совсем другое. Это и в самом деле ужасно. Такая трагедия. Как раз когда они уже ехали за тобой, произошла автокатастрофа. Лобовое столкновение. Отец семейства погиб сразу. Его жене посчастливилось выжить, но она осталась парализованной – отказали обе ноги.

Во рту у меня мгновенно пересыхает, и голова снова идет кругом.

– У них были собственные дети? – выговариваю я.

– Да, – отвечает Нина, хотя ответ был мне ясен еще до того, как она заговорила. – Маленькая девочка. Несколькими годами старше тебя. Хвала Господу, в той аварии она осталась невредима. Сидела на заднем сиденье. Однако как мне кажется, такое не могло пройти для нее без последствий. Второй участник аварии скрылся. Бедняжка осталась там, в машине, с мертвым отцом и серьезно раненной матерью. Она пробыла там около получаса. Должно быть, это было ужасно.

Достаточно ужасно, чтобы сойти с ума.

Все встает на свои места, когда я вспоминаю ванную комнату для инвалидов, которую Кэролайн, жившая вместе с матерью, так и не переоборудовала. Переход от заботы о матери к профессиональной сестринской работе – наиболее практичное карьерное решение, в особенности если ты и так всю жизнь этим занимаешься. Мне вспоминается ее фото – первый день в школе. На фото все они выглядят гордыми и счастливыми. Полная семья. А потом явилась я и все разрушила. Что она должна была почувствовать, когда, читая своей матери книгу, вдруг услышала, как я выкрикиваю свою фамилию? Не ту, что я приобрела в замужестве – она ровным счетом ничего бы ей не сказала, нет, тогда я назвалась Эммой Бурнетт. По мнению Кэролайн, Эмма Бурнетт была повинна в крушении их семьи, даже в гибели отца. И вот она, здесь и сейчас. Приведенная волей случая. Это была не моя вина – совершенно очевидно, что не моя, но Кэролайн тридцать пять лет именно меня винила в том, что произошло.

– Эмма? – Нина напоминает о себе. – Ты еще там?

– Простите… да-да, конечно. Спасибо, вы мне очень помогли. – Прежде чем продолжить, я медлю. – Есть кое-что еще. Вы можете решить, что это безумие…

– Не тяни.

Небо освещает вспышка молнии, и через какое-то мгновение с высоты с грохотом обрушивается молот грома, а о ветровое стекло разбивается очередной заряд дождя.

– Как вы считаете, время всегда имеет линейную структуру? Или в ней иногда могут случаться сбои?

– Тема серьезная, в самый раз для такого позднего времени… – Я слышу, как Нина глубоко затягивается своей самокруткой. – Я не так уж хорошо разбираюсь в физике этого вопроса, но совершенно точно знаю, что наш мозг способен на большее, чем то, для чего мы привыкли его использовать. Предназначен для большего. А время – это материя, которую не до конца понимают даже ученые. Я слышала о людях, которым снилось, что с ними прощается друг, а проснувшись, они узнавали о его смерти. Знаю, что некоторые считают феномен дежа вю вспышкой информации о будущем. Тарологи – я сейчас не имею в виду шарлатанов – опираются на ощущения будущего больше, чем на видения. Люди, чувства которых обострены до предела, часто утверждают, что предчувствовали грядущий кризис. Жены рыбаков умоляют их не выходить в море из-за дурного сна или ощущения угрозы, а потом их мужья не возвращаются домой. Так почему ты спрашиваешь?

– Как вы считаете, эти вспышки, эти предчувствия… могут передаваться членам одной семьи?

Мне кажется, я знаю ответ, но хочу услышать это от кого-то другого. От кого-то, у кого полки ломятся от книг по всякому непонятному дерьму.

– Ну конечно. Я бы даже сказала, определенно. ДНК – вот ответ.

– Благодарю, – отвечаю я ей. – Огромное спасибо. Вы очень помогли. Мне нужно идти.

– Но Эмма, что…

Глядя в ветровое стекло перед собой, я нажимаю на сброс. Что мне делать? Вернуться в больницу и попытаться убедить полицию, что у меня нет мании преследования, и я точно знаю, что некто хочет навредить моей семье, и поэтому они немедленно должны послать кого-то ко мне домой? Я набираю номер Роберта и слушаю бесконечные гудки. С телефоном Хлои – то же. Сразу переключается на автоответчик. Кэролайн сейчас в моем доме. Вот почему она сказала, что у меня ее ключи. Она прибежала к Роберту, в безопасное место, чтобы спрятаться от его безумной жены, которая в любую минуту может оказаться у нее на пороге. Она в моем доме. Она собирается напасть на мою семью.

Я думаю о своей матери. О себе. О рисунках Уилла.

Я была так обеспокоена тем, что повторяю прошлое. Вдруг все это время я смотрела на проблему под совершенно неверным углом?

Вдруг все то, что случилось в прошлом, было лишь предвестьем будущего?

Фиби сказала, что я пела мамину песню. Которую пела наша мать за тридцать лет до того, как ее сочинили. Она могла узнать о песне единственным путем.

Это все было предупреждением. Вспышками знания о чем-то ужасном, что должно произойти в будущем.

Я смотрю на часы на торпеде.

Время только что перевалило за час ночи, а я как минимум в получасе езды от дома. Спешно выруливая с парковки, я размышляю о маминых числах. 113155218222. Очередные кусочки мозаики встают на свои места. 1.13 ночи, 1.55 ночи, 2.18 ночи. И 2.22. Мне нужно добраться домой до 2.22. У меня мало времени.

Я мчусь в самое сердце бури.

57

Кэролайн

В кухню я возвращаюсь, вымокнув до нитки, и отправляю пустую банку из-под меда в мусорное ведро. Снаружи я оставила несколько сладких медовых сюрпризов, которые могут жалить, как пчелы. Отяжелевшая от влаги одежда скользит по коже, а мои длинные волосы насквозь пропитались водой, но мне плевать. Дождь взбодрил меня. Идеальная погода для того, что я задумала. Я – буря, явившаяся сеять хаос.

Я быстро закрываю за собой дверь, но на полу уже образовалась лужа – порыв ветра принес влагу с собой. Это дикая ночь, и мне нравится звук, с каким она атакует дом снаружи, в то время как я атакую изнутри. Я запираю дверь и кладу ключ в карман. Все готово. Можно расслабиться.

Не знаю, на что там жаловалась Эмма по поводу бессонницы. Быть единственной, кто не спит в темном доме, – очень умиротворяющее ощущение. Порой лишь ночью мы можем побыть сами собой, настоящими. Так что вот она, я. Наконец-то.

Эмма.

Милая Эмма. Очаровательная малышка. Ты полюбишь ее. Обязательно.

Что ж, насчет этого вы ошиблись, дорогие родители. Во мне и тогда было мало энтузиазма, а теперь я и вовсе ничего, кроме презрения, к милой Эмме не испытываю.

Она увела парня у родной сестры и вышла за него замуж. Мужа держит на коротком поводке. Ее дочь – потаскуха. Но все, разумеется, должно крутиться только вокруг одной Эммы. Дайте, дайте, дайте. Всегда получает то, что хочет. Карьера. Дом. Семья. И все равно – сплошное нытье. Вовсе она не милая, честное слово.

Я сижу у их претенциозного кухонного острова и потягиваю вино из бокала. Спешить некуда. Они все выпили горячий шоколад. Всем необходим теплый напиток перед сном, особенно в период стресса, не так ли? Вот что я им сказала. Им нужно что-то, чтобы поскорей уснуть. Кто же не поверит медсестре? В особенности – благодарной медсестре, разделяющей тревоги хозяев дома.

На этот раз никакого «Найт-Найта».

Я обнаружила ее таблетки, когда принимала душ наверху. Раскрошила несколько штук и унесла в кармане, завернув в салфетку. Подсыпать было несложно. Роберт за мной не следил. Я ведь не его чокнутая женушка. Я – профессиональный работник здравоохранения. Хлоя была у себя в комнате, вся зареванная из-за того, что не удалось разрушить чужой брак. Уилл – просто угрюмый малыш. Я убедилась, что они оба все выпили. До самого донышка. Роберт унес свою кружку в спальню. Я заходила к нему. Кружка пуста. Привык выполнять все что велено, как я и предполагала.

Поверить не могу, что он меня впустил. О, я немного волнуюсь. Похоже, у нее мои ключи. Она угрожала мне. Я понимаю, вы меня совсем не знаете, но нельзя ли… нельзя ли мне переночевать у вас? Я не хотела обращаться в полицию. Уверена, она не хотела ничего дурного. У нее проблемы, но я не желаю втягивать ее в большие неприятности.

Только мужчина мог на это клюнуть. Если женщина чувствует угрозу, она звонит в полицию. Точка. Зато если нужно одурачить мужика, всегда можно рассчитывать на то, что у него сработает синдром спасателя. К тому же он и так считает ее чокнутой. Он заглотил эту наживку вместе с крючком, леской и поплавком.

И вот я здесь, в одиночестве. Как говорится, наслаждаюсь моментом, наблюдая за грозой во мраке.

Я отпиваю еще глоток вина. «Сансерре». Во много раз приличнее, чем я могу себе позволить. Ну, разумеется. В холодильнике еще две бутылки. Не удивлена, что она много пьет. Такой типаж.

Быть может, уже пора приступать. У себя наверху они ничего не услышат.

Я открываю iTunes, надеваю наушники и включаю воспроизведение. «Candle, Book and Bell» – моя песня дня. Хоть что-то я получила от нее. Навязчивая мелодия заполняет мою голову, и я начинаю напевать ей в такт.

Мой взгляд падает на таймер духовки. 1.13 ночи. Снаружи вспышкой резкого белого света бьет молния, и я встаю, чтобы проверить заднюю дверь. Дергаю за ручку. Дважды. Хорошо. Она заперта. Для надежности я дергаю еще раз. Песня поставлена на повтор, и я напеваю слова себе под нос.

Choices, broken-backed, Become the facts, Distract the heart from the hand, That signs it off… [26]

Я брожу по ее дому, изучая ее жизнь. Вот ее кабинет. Я наблюдала за ней. Заглядывала в окно снаружи. Гостиная – обширное бездушное пространство, совершенно очевидно, что семья не проводит здесь времени. Проверяю окна и двери на террасу. Заперты. В окно видно, как на земле поблескивают под дождем осколки разбитого стекла. Это просто на всякий случай.

По пути назад я выливаю остатки вина на спинки элегантных диванов. Кому нужны такие диваны? Они абсолютно неудобны. Ни одна деталь в них даже не намекает на уют и тепло. Они нужны только для престижа. Пока твой дом выглядит как доказательство успеха, все прочее не имеет особого значения, верно, Эмма? По крайней мере, в новостях он будет смотреться хорошо. Если им позволят снимать внутри.

Вернувшись в коридор, я бросаю на пол винную бутылку, но та, с глухим стуком приземлившись возле чулана под лестницей, не разбивается. Ее содержимое начинает медленными толчками выливаться на деревянный пол, но мне все равно. В холодильнике есть еще.

Look, look, a candle, a book and a bell…[27]

Может, стоит добавить еще немного? Время есть. Ночь принадлежит мне. Распахнув холодильник, я рывком достаю оттуда новую бутылку их вина, выкручиваю пробку и отпиваю такой большой глоток, что начинает жечь в глазах. Я возвращаю бутылку на место, не закрыв, и достаю лоток с яйцами. С развязанными руками я чувствую себя как ребенок. Не разбив пару яиц, омлет не приготовишь. Так говорил папа, частенько – без всякого повода или в совершенно неверном контексте.

Вот что, папочка, я сейчас как раз готовлю омлет. Глядя в окно, за которым бушует идеальная буря, я открываю лоток. Под звучащую в моей голове мелодию я достаю яйцо и какое-то мгновение удерживаю его в вытянутой руке. Потом оно падает, чтобы с хрустом размозжиться о пол. Совсем как папочкино тело. Я стараюсь подгадать так, чтобы следующее яйцо разбилось одновременно с раскатом грома. Хрясь. Хрясь. Хрясь. Когда яйца заканчиваются, пол становится похож на помойку. Любопытно, что полиция об этом подумает.

Может, они решат, что я свихнулась? Это было бы кстати. Лечебница лучше тюрьмы. Я готова к тюрьме, но лечебница по сравнению с ней выигрывает, даже несмотря на то, что в тюрьме может быть вполне комфортно. И там уж точно мне будет комфортнее, чем в нынешней жизни.

Песня начинается заново, и я пою вместе с ней. Пора начинать вечеринку. Я выхожу в коридор. Музыка громко играет у меня в ушах.

Я начну с мальчишки.

58

Эмма

С визгом затормозив в 1.45 и бросив машину посреди улицы, я бросаюсь под дождем к крыльцу своего дома. Мой разум ясен. Невозможное становится возможным – время замыкается на мне. Моя мать, я и Кэролайн. Все собрались здесь. Мы были здесь всегда.

Будущее, прошлое и настоящее сходятся в этой точке.

Это апофеоз. Вершина. Шанс, который я не могу упустить. Время замирает над бурей. В унисон, словно стремясь разорвать небосвод, ударяют гром и молния.

Ключ оказывается бесполезен. Дверь заперта на засов изнутри. Я принимаюсь изо всех сил колотить по толстой древесине. Жму на кнопку звонка. Ничего. Никто не отвечает. Машина Роберта на месте. Он дома. Они все здесь. Я бегом возвращаюсь на улицу и возле соседнего дома замечаю машину Кэролайн. Она внутри. Я знаю это. Я это знаю, потому что сегодняшняя ночь так долго просачивалась сквозь ткань времени. Предостережение, которое довело мою мать до кровоизлияния в мозг и свело ее с ума, было послано и мне. Сегодня, в ночь моего сорокалетия, зло пришло в этот дом. Оно пришло за моей семьей.

Я должна ему помешать.

Я набираю номер полиции и сквозь шум дождя выкрикиваю свое имя. Я кричу, что в моем доме кто-то есть и он угрожает моей семье, а потом снова принимаюсь барабанить в дверь.

– Открывай, Кэролайн! – кричу я на кирпичную стену. – Я знаю, чего ты хочешь!

Буря заглушает мои крики очередным раскатом грома. Все тщетно. Крикнув в последний раз, я делаю глубокий вдох. Мне нужно подумать. Отсюда мне в дом не попасть. Придется пробовать через заднюю дверь.

Боковая калитка у нас очень высокая – около семи футов, а во мне всего пять футов три дюйма роста, так что шансы через нее перемахнуть – нулевые. Мой взгляд падает на гараж – рядом с ним стоит большой зеленый бак для садовых отходов. Подтащив бак к калитке, я кряхтя вскарабкиваюсь на его скользкую от дождя толстую пластиковую крышку, обдирая ляжки о ее края. Давненько я не практиковалась в этих детских шалостях. Ухватившись за верхний край калитки, я тут же с воплем отдергиваю руки. Ладони все в крови. Я извлекаю впившиеся в плоть осколки. Осколки стекла – это что, еще одна молочная бутылка, Кэролайн? – разложены поверх калитки. Как это возможно, в такую погоду? Я осторожно протягиваю руку и ощупываю осколки. Стекло удерживает на месте какая-то липкая и вязкая субстанция. Я подношу пальцы к носу. Несмотря на дождь, сладость никуда не исчезла. Любимый мед Роберта. Мед чайного дерева.

Натянув рукав на кулак, я смахиваю вниз как можно больше осколков, а затем перекидываю одну ногу на другую сторону. Когда я нагибаюсь вперед, остатки стекла впиваются в мое тело, но я, зажмурившись, перекидываю следом левую ногу и тут же жестко приземляюсь по другую сторону забора.

Кажется, что от удара все мои кости с лязгом отделились от позвоночника, но я упрямо встаю на ноги и спешу к задней двери. Хватаюсь за ручку, дергаю, но дверь заперта. Я со всей силы пинаю ее ногой, один раз, другой, но ничего не происходит. Мне нужна помощь. Где, черт побери, носит полицию?

Из кармана своих насквозь промокших джинсов я выуживаю телефон и снова набираю номер полиции. «Полиция, пожалуйста, пожалуйста… мне нужна помощь! Меня зовут Эмма Эверелл. Я звонила пять минут назад. Моя семья. В моем доме женщина…» На линии возникают помехи, и я успеваю что-то еще прокричать, пока связь не обрывается окончательно. Я набираю номер снова, но в трубке теперь мертвая тишина.

Я сама по себе. Мне необходимо попасть внутрь. Мои дети. Мне нужно попасть к детям. Мне нужно попасть к Уиллу.

59

Кэролайн

Мальчишка не спит.

Пустая чашка из-под горячего шоколада стоит возле кровати, где и стояла, когда я заглядывала сюда в прошлый раз, но теперь я вижу, что содержимое он вылил в угол между кроватью и стеной. Хитрый, очень хитрый малыш. Он все-таки выпил немного, я точно это знаю, потому что наблюдала за ним, так что где бы он сейчас ни прятался, он хочет спать. Под кроватью – ничего, только пластиковый динозавр молча уставился на меня. В шкафу его тоже нет. Я обшариваю каждый уголок, но в комнате мальчишки нет. Снаружи сверкает очередная молния, а я, обыскивая комнату, продолжаю напевать песню.

Сan I have an opinion, To trigger this loop…

Look, look, a candle, a book and a bell[28].

Интересно, в тюрьме позволяется слушать музыку? Я с неохотой стаскиваю наушники – музыка теперь тоненько дребезжит вокруг моей шеи. Я прислушиваюсь. Никаких звуков. Я выхожу в коридор и через открытую дверь заглядываю к Хлое. Она рухнула на кровать как была, в одежде, и остатки напитка пролились на одеяло. Судя по следам засохшей слюны и пятнам на ее топе, ее, должно быть, немного вырвало. Повезло, что уснула сидя – она дышит. Пока что. Должно быть, тут не обошлось без алкоголя. Он не слишком сочетается со снотворным.

Оставив Хлою пребывать в отключке, я поворачиваю за угол, в сторону от детских комнат. Куда отправился этот вонючий мелкий говнюк? К папочке? Еще не войдя в спальню к Роберту, я слышу его храп. Спит как дитя, обнимая, словно плюшевого медведя, одну из подушек. Другая лежит холодная и нетронутая на пустующей половине кровати. Это заманчиво. Может быть, стоит начать с него? Нет. По плану первым идет мелкий, и мне не нравится, что я не знаю, где он.

Я проверяю их ванную – его там нет. То же с общей ванной и комнатой для гостей. Этот дом начинает меня бесить. Сколько пространства нужно этим людям? Я возвращаюсь в спальню к Роберту и внимательно осматриваю все еще раз. Заглядываю даже в корзину с грязным бельем. Мальчишки нигде нет. Наружу он выбраться не мог, потому что заднюю дверь я за собой заперла, а ключ положила в карман, как и ключ от передней двери. «Выходи, выходи, где же ты?» – шепчу я и опускаюсь на край кровати. Я начинаю злиться.

Словно в ответ на свой вопрос я слышу, как на другом конце коридора раздается тяжелый удар. Слишком тяжелый для маленького мальчика. Нахмурившись, я выхожу из спальни и выглядываю в большое окно. До меня доносится слабый стон, полный недоумения и жалости к себе. Должно быть, я потревожила Хлою, когда заглянула к ней.

Она показывается из-за поворота. Опирается о стену, чтобы как-то держаться на ногах. Голова ее клонится вниз, но она, заплетаясь, все же приближается. Очевидно, она стремится к лестнице. Пока я размышляю, стоит ли мне скрыться из виду и позволить ей упасть и сломать шею, ее затуманенный взгляд вдруг упирается прямо в меня. Я улыбаюсь. В ужасе она мгновенно распахивает глаза и издает вопль. Любопытно, как я сейчас выгляжу. Мокрая до нитки. Длинные волосы свисают на лицо – выбились, пока искала мальчишку под кроватями. Я улыбаюсь ей в темноте.

У Хлои подкашиваются колени, но она удерживает себя на ногах и даже пытается повернуть назад. Спотыкается возле окна, словно оттуда может прийти помощь.

– О, Хлоя, – вздыхаю я. – От тебя и правда одни проблемы. Лучше не сопротивляйся. Через минуту ты снова вырубишься – это очевидно. И если ты думаешь, что я собираюсь тащить тебя обратно в кровать – ты очень сильно ошибаешься.

Я молча наблюдаю за тем, как она распластывается по оконному стеклу, словно считая, что таким образом сможет выбраться.

60

Эмма

Булыжник. Булыжник из нашего сада камней. Вот что мне нужно. Что-нибудь, что угодно, чем можно разбить стекло. Дождь безжалостно хлещет плетьми по моей коже, пока я, оскальзываясь на раскисшей от дождя лужайке, бегу в другой конец сада. Рухнув на колени, я принимаюсь расшатывать тяжеленные камни, попутно проклиная нас за излишний перфекционизм – в нашем саду нет валяющихся повсюду непонятных кирпичей, оставшихся от недоделанной работы.

Когда я, выбившись из сил, понимаю, что булыжники сцементированы друг с другом для создания единой формы, то не могу сдержать вопль бессильной ярости. Мне не вытащить ни один из них. Я смотрю на часы. Время – 1.54. Что должно случиться в 1.55? Сосредоточься, Эмма, сосредоточься на том, чтобы попасть внутрь. Думай. Сердце радостно екает в груди. Пруд. Наш заброшенный пруд, в котором передохла вся рыба, а мы так и не озаботились заново его наполнить. Крупные булыжники должны быть в пруду! Скользя, я перебегаю на другую сторону сада, стараясь разглядеть в темноте водную гладь, когда вспышка очередной молнии озаряет ночь. Буквально через секунду за ней следует другая, и я успеваю бросить взгляд на дом, наполовину готовая увидеть, что Кэролайн уже мчится мне навстречу. Однако меня ждет другая картина.

Хлоя.

На часах – 1.55 ночи. Идеально подсвеченная вспышкой молнии, Хлоя стоит, прижавшись к арочному окну. Ладони на уровне лица, пальцы растопырены, словно по требованию сотрудника полиции во время ареста, а широко открытый рот напоминает букву «О».

Два времени сталкиваются. Я чувствую поверхность стекла подушечками собственных пальцев. Ступни ощущают ворс ковра. Я так же смотрела из этого окна, когда снаружи определенно кто-то был – тот, кому очень нужно было попасть внутрь. Хлоя меня видит? Это что, всегда была я? Стояла внизу, глядя на дом, и пыталась попасть внутрь?

Не это ли привиделось моей матери, когда Нина обнаружила ее прижавшейся к оконному стеклу в той же позе, в какой сейчас стоит Хлоя, и бормочущей свои числа, точь-в-точь как делала я? Тогда, много лет назад… она была здесь? В 1.55 этой самой ночи? В то время как я, зареванная, валялась у мамы в ногах, пытаясь до нее докричаться, она смотрела на меня сейчас, в моем саду?

Я вхожу в пруд – холодная илистая вода достает мне до ляжек. Согнувшись, я принимаюсь шарить руками по дну, царапая кончиками пальцев скользкие камни. «Я иду, Хлоя», – проносится у меня в голове, когда я вижу, как моя драгоценная девочка сползает по стеклу вниз. Мамочка уже идет. Пожалуйста, держись. Прошу тебя, малышка. У меня есть время до 2.22. До 2.22 я должна попасть в дом. Каждая клеточка в моем теле кричит, что я права. Я вспоминаю свою маму. Вспоминаю силу, с какой ее рука ухватилась за мое запястье тогда, в больнице. Я направляю эту силу в нужное русло и отрываю тяжелый камень от дна.

61

Кэролайн

Я опускаю спящую Хлою на пол. Та остается сидеть, прислонившись спиной к стене, свесив голову на грудь и широко раскинув ноги, как пьяная шлюха – какова она и есть. Думаю, здесь я ее и прикончу. Не уверена, что она достойна хоть какого-то уважения. Дочь своей матери – что верно, то верно. Такие способны только хотеть, хотеть, хотеть. Брать, брать, брать.

Потянув спину – вес бессознательного тела гораздо тяжелее, я бросаю взгляд в окно. Какое-то движение во время очередной вспышки молнии привлекает мое внимание. Неясная фигура, спотыкаясь, перебегает лужайку. Эмма. Так-так-так. Что-то тащит. Что там у нее? Камень? «Мамочка дома», – шепотом сообщаю я окончательно отрубившейся Хлое и поворачиваюсь к ней спиной – пора спускаться вниз, поприветствовать гостью.

Я вхожу в кухню. Буря продолжает бушевать, и следующая вспышка молнии выхватывает из темноты за стеклом ее лицо, искаженное яростью и страхом. Мокрые волосы в полном беспорядке. Она не видит меня и поворачивает к задней двери. Подойдя чуть ближе, я слышу, как она пыхтит, поднимая тяжелый камень. С моей работой она бы не справилась. И дня бы не протянула. Булыжник ударяется о толстое стекло, но ничего не происходит. Она предпринимает новую попытку – на этот раз сильнее, издавая при этом стоны, как чемпионка Уимблдона.

Стекло не выдержит. И когда это произойдет, я буду готова.

62

Эмма

Раз за разом я швыряю булыжник в заднюю дверь, и наконец стекло лопается. Стукнув еще разок по торчащим из образовавшейся дыры осколкам, я запускаю внутрь руку. Ключа в скважине нет. Я изо всех сил вытягиваю пальцы, шаря по наличнику – Роберт иногда засовывает ключ туда, но мне не дотянуться. Времени нет. Я лезу сквозь дыру в стекле. Осколки оставляют раны на моем теле, вспарывают джинсовую ткань, впиваются в мои ляжки, но я протискиваюсь вперед и кучей мокрого тряпья вываливаюсь на пол в кухне. Там я немедленно вскакиваю на ноги, чуть повторно не растянувшись на скользком полу – яйца, на полу – разбитые яйца, хрясь, хрясь, хрясь – и, спотыкаясь, уже спешу прочь, как вдруг слышу голос.

– Здравствуй, Эмма.

Я в потрясении оборачиваюсь. Она прямо у меня за спиной. Кэролайн. Ухмыляется. Выбившиеся волосы, длинные и спутанные, свисают ей на лицо.

– Какого черта ты вытворяешь, Кэролайн? – спрашиваю я.

– Такого.

Она делает внезапный выпад, и, прежде чем я успеваю дернуться в сторону, с силой толкает меня в бок. Я отступаю, потирая ушибленное место. На удивление, промокшая насквозь одежда кажется горячей на ощупь. Как она может быть такой теплой? И липкой? Когда ноги подкашиваются подо мной, я во мраке поднимаю ладонь к глазам. Мои пальцы выпачканы чем-то темным. Кровь. Это кровь. О, господи.

Рухнув на пол, я пытаюсь схватить ее за ногу, но Кэролайн лишь стряхивает мою руку. Опершись спиной о буфет, я зажимаю ладонью колотую рану у себя в боку. Она проткнула меня ножом? Кровь толчками сочится у меня между пальцами, и я прикусываю язык, чтобы не застонать. По мере того, как отступает шок, приходит боль. Это нехорошо. Совсем.

– Что ты сделала с моей семьей? – спрашиваю я. Нужно ее заболтать. Где же полиция? Я крепче зажимаю рану, стараясь свести края вместе. Кэролайн кладет свое орудие на кухонную стойку. Это толстый осколок стекла, всего несколько дюймов в длину. Может быть, я выживу. Может быть.

– Пока ничего. Я всего лишь плачу тебе той же монетой, Эмма. – Распахнув дверцу холодильника, она вынимает початую бутылку вина и, усевшись за стойкой, отхлебывает большой глоток. – Ты ведь первая расправилась с моей семьей.

– Я ничего тебе не сделала. – В животе у меня холодеет. Словно в моих внутренностях тает лед. – Мне было пять лет.

– После той аварии мама все время твердила про судьбу, – не слушая меня, произносит Кэролайн. – Не сетуй на судьбу. Нужно принимать все таким, как оно есть. Мы не в силах что-то изменить. Она так часто повторяла это дерьмо, что как бы я ее ни любила, мне хотелось ее придушить. Она всегда была такой жизнерадостной. Этого хотел бы твой папочка, – так она говорила. Разумеется, она ошибалась. Мне кажется, чего он действительно хотел бы – так это не сдохнуть, не дожив и до сорока пяти, в жуткой агонии, с легкими, расплющенными о руль машины.

Издав короткий смешок, Кэролайн снова прикладывается к бутылке.

– Но разве судьба была виной всему этому? Нет. Просто моему святоше-отцу было недостаточно нас с мамой. Он мечтал поселить в нашем доме еще одного ребеночка. Считал, что мама меня избаловала. Что я слишком холодна. Не умею сопереживать. Что мне нужен кто-то, о ком я могла бы заботиться. Мама, конечно же, не была с ним согласна. Она любила меня так же сильно, как я любила ее. Но и папу она тоже любила, так что его идеи о том, что в нашем гнезде должен появиться кукушонок, прорасли и в ней, и мама пошла на это. А потом внезапно только и слышно стало: «Эмма, Эмма, Эмма».

Кэролайн переводит на меня взгляд – лицо ее внезапно икажает гримаса гнева.

– И погляди, чем это для них закончилось. Могилой и инвалидным креслом. Я сидела на заднем сиденье, пристегнутая. Я была так зла! Я очень хорошо все помню. Яркое солнце. Папина восторженная болтовня. Моя сдерживаемая ярость. Перед выездом я закатила истерику. Кричала и кидалась вещами. Только в тот раз по-моему не вышло. Она такая милая, эта Эмма. Прекрасное имя для такой прекрасной малышки. Они были очарованы тобой – даже моя мама – и ожидали, что и я должна буду тебя полюбить. Будто мне было какое-то дело до твоих трагедий! Это были мои родители. Для тебя в нашей семье не было места.

Мои внутренности – меня проткнули, боже мой, меня проткнули осколком стекла… мама ведь тоже порезала себя осколком… – переворачиваются при мысли о том, как повернулась бы жизнь, если бы мне пришлось жить с этой семьей. Кэролайн в роли старшей сестры вместо Фиби. Какое несчастье произошло бы со мной в их доме? Из огня да в полымя… Пламя… Сковородка – есть поблизости сковородка? Что-нибудь, что можно использовать как оружие?

Я отрываю одну ладонь от раны, чтобы попытаться открыть ближайший ко мне ящик буфета, но Кэролайн оказывается быстрее. Метнувшись ко мне, каблуком своей туфли она пригвождает мои пальцы к полу. Боль обжигает, и, выдергивая руку, я не могу сдержать крик.

– А потом какая-то машина врезалась в нашу, и все изменилось, – как ни в чем ни бывало продолжает свой рассказ Кэролайн, пока я в агонии корчусь на полу. – Когда все произошло и я лежала там, слушая последние вздохи своего отца и стоны матери, то терявшей сознание, то приходившей в себя, и пока до меня еще не дошло, до какой степени отстойной с того момента станет моя собственная жизнь, мне очень хотелось протиснуться между сиденьями и сказать им: «Ну что, допрыгались? Будет вам урок». Судьба. Нет, я никогда не верила в судьбу. До того самого момента. Когда услышала твое имя в больничном коридоре. «Эмма? Младшая дочь Патрисии Бурнетт?» Я не могла поверить своим ушам. Эмма Бурнетт. Меня словно холодной водой окатили. Видишь ли, я была слишком мала, чтобы запомнить твою фамилию. Я слышала ее всего-то пару раз. Я перерыла все бумаги матери, но после несчастного случая она избавилась от всех документов по удочерению. Через какое-то время я смирилась с тем, что никогда не узнаю, кто ты и где живешь. Но потом, когда в больнице я услышала твое имя, я все вспомнила. Эмма Бурнетт. Вот как тебя звали.

– Моя семья здесь ни при чем, – выдыхаю я. – И я тоже. Я даже не знала об аварии. Я…

– Ой, кончай хныкать, Эмма, это мой звездный час! – Кэролайн пристально смотрит на мою рану. – Можешь зажимать сколько хочешь, я практически уверена, что задела печень. К несчастью. Я-то надеялась, что ты выживешь. Понесешь наказание. Что ж, хей-хо! – Она бросает мне кухонное полотенце. – Держи. Это может ненадолго продлить твою жизнь. Хочу, чтобы ты все слышала.

Печень, Господи, моя печень. Как бы там ни было, я плотно прижимаю полотенце к ране. Может, она промахнулась. Я ведь успела немного повернуться. Может, все еще будет хорошо. Может, все может быть, – думаю я, пока холод расползается по моему животу.

– Я следила за тобой. Нужно было выяснить, как ты устроила свою жизнь после того, как разрушила мою и мамину. В течение часа ты успела поругаться с Фиби и с какой-то несчастной женщиной возле своего офиса. Едва ли ты вспомнила тогда о своих феминистских принципах. Помню, как думала, царапая ключом твою машину: «Пока у тебя все хорошо, Эмма. А потом к черту сестринскую солидарность, да?» Я написала записку и оставила у тебя на ветровом стекле, прижав щеткой дворника. Грубовато для меня, но в точку. СУКА. Мне стало чуть легче. Судьба не просто так свела нас вместе. Разумеется, я проследила за тобой до дома. Увидела твой дом. Мужа. Детей. Твоих друзей. Все такое идеальное, до тошноты!

– Ничто не идеально, – возражаю я.

Кроме моих детей. О, мои крошки. Где они? Где Роберт? Почему не защищает их?

– Некоторые люди не заслуживают того, что имеют, – продолжает Кэролайн. – Просто равнодушно порхают по жизни, ничем не обремененные. Ты не должна была упорхнуть от меня. Я заплатила тем подросткам, чтобы стащили у тебя кошелек – ничего сложного. Зато я смогла увидеться с тобой лицом к лицу. Разрезала твою шину. Слежка за Робертом тоже оказалась подарком небес. Тот бар… просто идеально. У меня созрел план притвориться твоей клиенткой или подружиться с тобой, но ты сделала все сама. Написала мне. В тот первый раз, когда ты явилась и сидела в машине возле моего дома, я решила, что ты все знаешь. Но нет, это оказалась всего лишь твоя жалкая попытка подружиться.

– Не трогай моих детей. Прошу тебя. Они ничего тебе не сделали.

У Кэролайн прямо под рукой нож, а я не в том состоянии, чтобы за ней бежать. Не уверена, что смогу хотя бы просто встать на ноги. Но я должна что-то делать. Только вот что? Меня к ней так тянуло. Рядом с ней я чувствовала себя в безопасности. Мне было спокойно, потому что я знала, где она находится и что делает. Вновь это сочащееся сквозь ткань времени знание о будущем.

– Из глубины сада я наблюдала за твоими бессонными ночами. Твоя бессонница – просто подарок. Все что мне нужно было делать – подпитывать твою паранойю. Разбитые молочные бутылки, звонок в школу, чтобы сообщить, что ты трясла того паренька. Позвонить тебе в офис от имени клиенток, а потом назначить встречи в других фирмах, на случай, если кто-то станет проверять, – проще простого. Все было готово, чтобы, когда придет время, отправить те отзывы. Чтобы подтолкнуть тебя к краю обрыва. – Кэролайн ухмыляется, держа в руках бокал вина. – Точно так же, как я столкнула Фиби с края того тротуара прямо под колеса фургона. Медсестры сильные. Нам ведь приходится тяжко пахать.

Фиби. Несчастная Фиби, снова на волосок от смерти – и все из-за этой ночи.

– Разумеется, была еще Патрисия, – продолжает Кэролайн. – Все дело заняло считаные секунды. Я всего лишь вышла из палаты собственной матери, прошла вперед по коридору и взяла дело в свои руки, как только ты ушла. Она не сопротивлялась, когда я опустила подушку ей на лицо. Только руки задергались. И всего-то. Бывало и хуже.

Внутренний холод достигает моих ног, и меня охватывает дрожь. Она убила мою маму. Пыталась убить Фиби. А теперь собирается убить мою семью. Я бросаю взгляд на таймер духовки. 2.08. Следующее из маминых чисел – 2.18. Что, если я никогда и не смогла бы ничего с этим поделать? Мы склонны искать смысл во всем, но что, если его просто нет? Червоточина во времени без всякой на то причины. Случайный сбой во Вселенной.

Моя ладонь, холодная, как лед, сползает с полотенца и безвольно падает на пол. Вряд ли я доживу до 2.18. Думаю, к тому времени я уже скончаюсь здесь, прямо на полу собственной кухни.

63

Кэролайн

Приблизившись к тому месту, где она рухнула на пол, я склоняюсь над ней. Даже в темноте заметно, какой неестественно бледной стала ее кожа.

– Уже недолго осталось, Эмма, – говорю я ей. – Знаешь, я вообще-то не собиралась причинять им вред. В мои изначальные планы это не входило. Я думала, тебя арестуют либо за убийство матери, либо за убийство Фиби, и на этом все. Но судьба распорядилась по-своему. Если подумать, так даже гораздо лучше. Если бы ты сама не рассказала мне о дне рождения своей матери и о том, что ты боишься повторить ее судьбу, мне бы это никогда не пришло в голову. Кое-что рассказала мне ты, а Роберт заполнил пробелы. Я сделаю все за тебя. Задушу их всех. В твой сороковой день рождения. С днем рождения, безумная Эмма.

– Тебя поймают, – ее слова едва ли громче, чем шепот.

Время нашей беседы близится к концу. Она едва способна разлепить глаза. Скоро она впадет в забытье, а затем ее ждет вечный сон. Вторая ладонь Эммы сползает с раны, и дыхание ее замедляется.

– Честно говоря, Эмма, меня это не особенно волнует. После продажи дома я останусь ни с чем. У меня много долгов по кредиткам. К тому же за эти годы я успела выместить свою злость на нескольких стариках – и не всегда так аккуратно, как могла бы. Я стала замечать некую озабоченность, когда беру новых престарелых пациентов. Когда кто-то умирает, они начинают копать… Ты ведь знаешь людей – кто ищет, тот найдет. Тюрьма для меня – лучший выход. Личное пространство. Оплаченные счета за отопление. Вытирать нужно только собственную задницу. Так что – пусть поймают.

Я вижу, как ее пальцы конвульсивно подергиваются. Она закрывает глаза. Я какое-то время прислушиваюсь. Тишина. Она не дышит. Я бросаю взгляд на таймер духовки. Время смерти – 2.16 ночи, доктор. Я поднимаюсь на ноги. Колени щелкают – да, моим суставам тюрьма тоже пойдет на пользу. Я отворачиваюсь от нее, всматриваясь вглубь дома. Пора отыскать мальчишку.

Я уже направляюсь на поиски в их нелепую гостиную, как вдруг мой взгляд останавливается на винной бутылке, которую я бросила на пол в прихожей. Рядом с ней виднеется маленькая дверца. Чулан под лестницей. Ну конечно. Куда еще мог спрятаться ребенок?

Я права. Он сидит, вжавшись в стену, прижав колени к подбородку. У меня за спиной ярко вспыхивает молния. Я наклоняю голову набок, разглядывая его из-под длинных прядей своих мокрых волос.

– Ах, вот ты где, – говорю я мягко и спокойно, словно общаюсь с одним из своих пациентов. Качнувшись назад на каблуках, я протягиваю ему руку. Он долго смотрит на нее, а потом неохотно вылезает наружу. Я улыбаюсь ему, когда он берет меня за руку. Спиной я загораживаю ему вид на кухню, в которой лежит мертвое тело его матери. Дети такие странные. Они почти всегда делают то, что им велели, невзирая насколько сами считают это неправильным. Садятся в машины к незнакомцам. Съедают конфеты. Дают кому-то взять себя за руку. Я веду его к лестнице, и он следует заа мной наверх. Ступени скрипят у нас под ногами.

– Возвращайся в кровать, – мягко говорю я. Он ничего не отвечает. Я надеваю обратно свои наушники и снова улыбаюсь.

Look, look, a candle, a book and a bell… Мне уже гораздо спокойнее.

Скоро все будет кончено.

64

Эмма

Я не умерла.

Она только что прошла мимо, ведя за руку Уилла. Я судорожно хватаю ртом воздух, делаю глубокий вдох и, перекатившись, встаю на колени. Меня захлестывает волной тошноты и боли, перед глазами угрожающе темнеет, и в этой темноте мелькают звезды. Но у меня совсем нет времени. В 2.18 она нашла моего мальчика в чулане. У меня остается четыре минуты, чтобы подняться наверх.

Мою голову заполняют воспоминания.

Согнувшись, в проеме стоит мамочка. Ее неестественно широкая улыбка виднеется из-под неряшливого занавеса волос. За ее спиной – зернистая тьма. Стоит глухая ночь. Ни она, ни я не шевелимся. Звук грозы слышен так отчетливо, словно где-то в доме открыта дверь. Сквозняк подтверждает предположение. Быть может, это задняя дверь открыта?

Вспышка молнии освещает маму. Она промокла до нитки. У нее странные глаза. Пустые. Смотрят на меня, но не видят. Они смотрят на что-то сквозь меня. Так она пугает меня еще сильнее, чем обычная «странная мамочка». Мне почти хочется, чтобы она снова начала меня трясти – тогда было бы ясно, что это моя мамочка.

Склонив голову набок, она еще какое-то время молчит, прежде чем заговорить: «Ах, вот ты где». Голос у нее мягкий. Спокойный.

«Тогда» и «сейчас» сливаются вместе. Я ползу к чулану. Они сейчас должны быть уже около его спальни. Прямо передо мной зияет чернотой распахнутая дверца чулана. Еще одно воспоминание. На этот раз – недавнее.

– Это мамочкино тайное убежище, только никому не говори. – Взгляд Уилла возвращается ко мне. – Ты тоже можешь им пользоваться, если хочешь, – говорю я. – Есть кое-что о секретах, что ты должен знать, – шепотом продолжаю я, стараясь изобразить воодушевление. – О них никому нельзя рассказывать. Даже папочке. Договорились? Оно должно быть только нашим – это убежище. Наше тайное место.

Я вползаю внутрь и хватаю старую клюшку для гольфа, а потом рывком вздергиваю себя на ноги. Так быстро, как только могу, я принимаюсь карабкаться вверх по лестнице, крепко вцепившись в перила. Взобравшись наверх, я хватаюсь за парапет. Внезапно моего слуха достигают странные звуки, исходящие с лестничной площадки.

– Мамочка… – я слышу едва различимый шепот. Хлоя лежит, распластавшись у самой стены, не в состоянии даже поднять голову. Она пытается указать мне на комнату Уилла, но мне все ясно и так. Я проживаю этот момент с тех самых пор, как мне самой было пять. Я ускоряюсь. Мне не важно, что я истекаю кровью, не важно, что я почти не чувствую ног. Я слышу, как мой сын молотит ногами по своему матрасу, и в тот же миг толчком открываю дверь его комнаты.

Рядом с кроватью, склонившись над Фиби, стоит мамочка, ее волосы свисают вниз, закрывая лицо. Крепко держа подушку, она душит мою старшую сестру. Ей приходится прикладывать усилия, потому что Фиби отчаянно отбивается, и из-под подушки доносятся приглушенные панические возгласы. Но все, что я вижу – ноги Фиби, молотящие по матрасу, ноги, которыми она пытается пинаться и лягаться, а затем задирает их в воздух и вертит, словно пытаясь что-то сбросить. Фиби.

Я делаю шаг вперед. Старые доски скрипят. Мамина голова поворачивается в мою сторону, в широко распахнутых глазах застыло удивление.

– Эмма, – изумленно произносит она. Выпрямляется. А потом внезапно, без предупреждения, заваливается на сторону и замертво падает на тонкий ковер.

Кэролайн стоит, склонившись над Уиллом, ее волосы свисают вниз, закрывая лицо. Крепко держа подушку, она душит моего сына. Он отчаянно отбивается, и Кэролайн приходится приложить усилие. Один из ее наушников вываливается, и дребезжание музыки по сравнению с шумом барабанящих по матрасу ног Уилла кажется мне звоном мушиных крылышек.

Подняв над головой клюшку, я делаю шаг вперед. Пол скрипит под ногами. Голова Кэролайн поворачивается в мою сторону, в ее глазах застыло удивление.

– Эмма, – изумленно произносит она. Выпрямляется.

В это мгновение весь мой гнев воплем выплескивается наружу – получается нечто среднее между криком и хрипом. Изо всех сил размахнувшись клюшкой, я бью прямо по черепу Кэролайн. Ее голова дергается в сторону, а затем Кэролайн оседает на ковер.

– Пошла ты, Кэролайн, – переводя дух, бормочу я, возвышаясь над ее телом с поднятой клюшкой – на случай, если она пошевелится. – Пошла ты!

На голове Кэролайн зияет вмятина от удара клюшкой. Ее зрачки беспорядочно перемещаются из стороны в сторону. Теперь она никуда не уйдет.

Рухнув на кровать, я прижимаю к себе Уилла.

– Все кончено, малыш.

Снаружи, перекрывая шум грозы, доносится вой сирен. Я крепче обнимаю сына, и тут, спотыкаясь, из коридора появляется другое мое дитя и опускает голову на мое колено. Только теперь, обняв обоих своих детей, я принимаюсь рыдать от облегчения и позволяю себе провалиться в забытье. Они в безопасности. Все наконец позади.

65

Из маленькой вазы у основания могильной плиты я вынимаю букет увядающих цветов, чтобы заменить его яркими свежими фиалками. Нина говорит, мама их любила. Я многое узнаю от Нины и жадно впитываю, стараясь понять, кем же на самом деле была моя мама.

Удовлетворенная результатом, я встаю, отряхивая колени и пальто, стараясь не обращать внимания на боль в боку. Мне повезло. Я увернулась ровно настолько, чтобы она промахнулась мимо моей печени. Я потеряла много крови, но уже через несколько дней смогла вернуться домой.

Иногда я захожу положить цветы и на могилу Джеки, матери Кэролайн. Я рада, что мне выпал шанс познакомиться с ней. Даже в своем горе она встретила меня очень тепло. Она плакала, я тоже плакала, мы говорили о ее потере и о том, как напрасно все это было. В ней было очень много любви. У нее случился обширный инсульт, и через две недели после моего сорокового дня рождения Джеки скончалась. Несколько дней спустя стало известно, что Кэролайн наряду с попыткой убийства моей семьи подозревают в смертях нескольких пациентов, за которыми она ухаживала в последние годы.

Множество людей хотели бы получить от Кэролайн ответы, но их не последует. Удар клюшкой вызвал у Кэролайн серьезное повреждение мозга. Она пребывает не в вегетативном состоянии, но близка к тому. Порой мне становится почти стыдно за это, но только почти. Сомневаюсь, что за свои преступления она когда-либо предстанет перед судом, но я ведь и так уже приговорила ее к пожизненному заключению. Этот факт дарит моей душе мир.

Я включаю обогрев в машине и выруливаю за ограду кладбища. Обычно Фиби составляет мне компанию, но сегодня у нее физиопроцедуры. Она быстро идет на поправку, как и я, только в ее случае, должно быть, процесс ускоряет и кое-что другое – то, что дарит ее глазам особенный блеск. Дарси навещал ее в больнице. Мне кажется, что те чувства, которые он думал что испытывал ко мне, потухли. Они с Фиби так забавно препираются, и мне нравится, что это вызывает у Фиби искренний смех. Думаю, они друг другу подходят. Ей это на пользу.

Избавившись от всего своего гнева, Фиби стала мягче. Мы все стали. Добрее друг к другу. Она не хочет больше все это обсуждать, и я уважаю ее желание. Теперь нужно двигаться вперед, и я не могу винить ее за нежелание оглядываться. Мы с ней стали ближе. Больше разговариваем. Открываем друг другу свое истинное «я». Избавившись от гнева, Фиби снова стала моей старшей сестрой. Мы можем рассчитывать на взаимную поддержку, и я очень рада, что Фиби не собирается сбегать обратно в Испанию. Она подумывает о работе арт-терапевтом. Я вижу, что ее собственные работы стали много лучше, чем в прежние годы. Свободнее. Она даже вполне могла бы зарабатывать себе на жизнь, продавая свои художественные работы – о чем Фиби всегда и мечтала.

Мы с Робертом тоже движемся вперед, правда, каждый в своем направлении. Дом мы продали, и Роберт с Аланом открыли собственное дело. Удачи им обоим. Быть может, это его шанс найти себя. У меня складывается впечатление, что они с Мишель могут на какое-то время сойтись. Они проводят много времени вместе. Я же с Мишель больше не вижусь – она так и не простила мне молчания об отношениях Хлои с Джулианом.

Отношения Хлои и Джулиана не пережили ночь моего сорокалетия, что, откровенно говоря, ни для кого, кроме Джулиана, не стало сюрпризом. Когда Мишель выставила его за дверь, он, разумеется, надеялся остаться с Хлоей. Однако побывав на волосок от смерти, она стремительно повзрослела – так что этот поезд уже ушел. Хлоя осталась учиться в университете здесь, чему я очень рада. Это решение она приняла, чтобы быть ближе к нам, а не к нему. Исходя из того, с какой частотой в наших разговорах всплывает имя «Даррен», я практически уверена, что с этим мальчиком она теперь и встречается. Даже Уилл принимается хихикать всякий раз, как слышит это имя.

Уилл воспринял наш развод вполне спокойно. Мы с Робертом хотим максимально облегчить сыну этот процесс после всего, что ему пришлось пережить. Сейчас Уилл снова мой непоседливый веселый малыш. Думается, теперь, когда день моего рождения остался позади, голова больше не будет кружиться и у Уилла.

Мы оба с ним – вторые дети, как и моя мама.

Никто не рассказывал ему о том, что мама сделала с Фиби. Ни сама Фиби, ни Роберт. Никто не подсказывал ему, что рисовать. Просто видения из будущего приходили и к нему, а Уилл, как и мы с мамой, не понимал их природы. По словам Уилла (это было его лучшее объяснение), картинки забили ему всю голову и от этого она стала кружиться. Чтобы прийти в себя, ему приходилось все зарисовывать. Тогда его отпускало.

Итак, Патрисия, я и Уилл. Все мы попались в эту ловушку, улавливая знание о будущем, которое просачивалось в нас. Моя несчастная мать умерла, веря, что сошла с ума, и пыталась убить собственного ребенка. У нее был самый сильный «дар» из нас троих. Будущее транслировалось в ее голову. Во всех тех случаях, когда она «выпадала из реальности», мама проживала события, которые еще не произошли. Она вовсе не хотела причинить Фиби вред. Мама попала в ловушку будущего, ослепленная действиями Кэролайн, проживая их как собственные. Но ни в чем из этого наша мама на самом деле не участвовала.

Я до сих пор не могу перестать думать о том, как мама схватила меня за руку в больнице. Она уже знала? Смогла разобраться во всем на смертном одре? Может быть, с приближением моего дня рождения все безумие ее прошлого наконец для нее прояснилось? Пыталась ли она предупредить меня? Я храню тот листок, который отдала мне Сандра. Иногда я принимаюсь его разглядывать – он весь исписан моим именем. Глубоко внутри мама продолжала волноваться обо мне, даже не сознавая причины. Она любила меня. Любила нас обеих.

Я стараюсь не думать об этом слишком много, но порой, как сегодня, когда я побывала на маминой могиле, я вспоминаю наш с Ниной разговор. Она зашла навестить меня вскоре после моего дня рождения. Мы сидели на моем новом балконе, пили вино и говорили об уроборосе.

– Все это – уроборос, – сказала мне Нина.

– Что это такое? – спросила я.

– Символ. Закольцованное изображение змея, кусающего себя за хвост. Где начинается змей и где он заканчивается? Это бесконечный цикл. Парадокс. – Она задумчиво смотрела куда-то вдаль. – Когда я думаю о том, что с тобой произошло, на ум мне приходит именно уроборос. Ведь это тоже парадокс. Разве ты не видишь?

Я покачала головой. У меня не было времени анализировать. Я была слишком занята полицией, расставаниями, слезами.

– Объясните мне.

– Ладно. Давай начнем с твоей матери. Если бы Патрисия не испытывала влияния будущего, проникавшего в ее подсознание, она не попыталась бы задушить Фиби, ее не хватил бы удар и она не оказалась бы в лечебнице. Ты еще со мной?

Я кивнула.

– А если бы она не оказалась в лечебнице, то вы с Фиби не оказались бы в детском доме, – продолжала свое объяснение Нина, – а занчит, семья Кэролайн никогда не решила бы удочерить тебя, и они не попали бы в аварию, искалечившую мать Кэролайн и убившую отца. А если бы Патрисия не разбила голову о зеркало, то не только вы с Уиллом не унаследовали бы этот сбой во времени, но, что гораздо важнее, Патрисия не оказалась бы в том же отделении, что мать Кэролайн, а Кэролайн никогда не узнала бы тебя и не стала на тебя охотиться.

Нина снова пригубила свой бокал.

– Ты выросла бы совсем другой, в другом месте и в другое время, не испытав влияния опасности, исходившей от Кэролайн, потому что не произошло бы ничего из того, что свело вас вместе и заставило ее тебя возненавидеть. Ничего из этого не было бы. – Подняв свой бокал, кончиком пальца Нина обвела по кругу оставшийся на столе влажный след. – Понимаешь, как это работает? События из будущего не смогли бы произойти, если бы Патрисия не подверглась их влиянию в прошлом. Вот в чем смысл. Уроборос. Где начало, где конец? Твоя жизнь – это бесконечный цикл. Совсем как змея, кусающая саму себя за хвост. Не могу выкинуть все это из головы, – заключила Нина. – Не могу перестать думать о твоей несчастной матери. Если бы только она знала, что с ней на самом деле произошло.

Нет, я стараюсь не думать об этом слишком часто. Бывают на свете такие вещи, которые лучше и не пытаться понять.

Иначе можно сойти с ума.

Эпилог

На работу я возвращаюсь как раз вовремя – на четыре часа дня у меня назначена встреча. Альма, моя новая помощница – секретарь, встречает меня чашкой кофе и улыбкой. Наши угодья не столь обширны, зато вполне уютны, так что, обустраиваясь на новом месте, я ощущаю гордость. Отныне я сама по себе.

Невзирая на многочисленные извинения и посулы, вопрос о возвращении в фирму для меня уже не стоит. Отныне в моей жизни есть место лишь для новых стартов и смелых решений – и, как выясняется, недостатка в клиентах я отнюдь не испытываю. Очевидно, моя репутация и прочные контакты в адвокатском сообществе способствовали распространению информации, и без дела мне сидеть не пришлось. Моей первой официальной клиенткой стала Миранда Стоквелл, которая теперь делит с Паркером опеку над своими детьми. Многих клиентов направляет ко мне Дарси, а перспективный клиент, которого я ожидаю сегодня, – коллега доктора Моррис. Вероятно, в некоторых браках даже психиатрам не под силу наладить отношения.

Альма сигнализирует мне, что клиент на месте, и я прошу ее проводить его ко мне. Поднявшись со своего места, чтобы его поприветствовать, я с улыбкой говорю: – Доктор Мартин.

– Прошу вас, зовите меня Дэвидом.

– А вы меня Эммой.

Внезапно пожалев о том, что не обновила помаду на губах, я кивком указываю посетителю на кресло. Этот шотландец довольно привлекателен, но мне кажется, что у него немного затравленный взгляд.

– А это у нас… – Я обращаюсь к стоящему рядом с Дэвидом мальчику, которому на вид можно дать восемь-девять лет.

– Адам. Мой пасынок, – поясняет доктор Дэвид Мартин. – Мы с Адамом оказались в затруднительной ситуации. Я хочу развестись с женой, матерью Адама, но Адам хочет остаться со мной.

Мальчик стоит, так и не выпустив руки Дэвида.

– Что ж, это необычно, – улыбаюсь я, – но нет ничего невозможного.

Адам с надеждой смотрит на Дэвида.

«Здесь явно какая-то нетривиальная история», – с любопытством думаю я. Эти двое решили обратиться ко мне, и я хочу им помочь.

– Отец Адама погиб несколько лет назад в автокатастрофе. Адам, к счастью, выжил. Было непросто, и моя жена… она… В общем, ее поведение бывает нестабильным. Я хочу быть уверен, что в том случае, если мы с Луизой разведемся, мальчик с ней не останется.

– Ты не хочешь жить со своей мамой?

– Нет. – Мальчишка категорично трясет головой. – Она стала другой.

– Почему бы тебе не сходить в приемную, навестить Альму? У нее там есть игрушки и комиксы, а если скажешь ей, что тебя послала я, там могут оказаться даже конфеты. Что скажешь?

Предложение явно пришлось Адаму по вкусу. Дождавшись, пока за ним закроется дверь, Дэвид спрашивает:

– Как считаете, нам можно помочь?

– Расскажите мне поподробнее. Посмотрим, что можно сделать.

Полчаса спустя я стою у окна, провожая их. Дэвид поднимает взгляд на мое окно и улыбается, а я чувствую, как в животе порхают бабочки. Он симпатичный. Интересный. Исходя из того, что Дэвид только что мне рассказал, мы оба побывали в эмоциональной центрифуге. Все двигаются вперед. Может, и мне пора? В отличие от случая с Паркером Стоквеллом, если меня пригласит на ужин доктор Дэвид Мартин, думаю, я соглашусь.

В конце концов, что может пойти не так?

Благодарности

В первую очередь хочу сказать огромное спасибо Джесс Бердетт и Сюзанне Макки за потрясающую ночь, которую мы провели за разговором. Мы обсуждали вызовы, с которыми работающая женщина сталкивается повсеместно, пытаясь балансировать между семьей, чувством вины, мужчинами и т. д. Обсуждали, сколько уходит на это сил и как незаметно все это отнимает наш сон. Однако помимо разговоров той ночью мы феерично пили вино и смеялись. Не будь всего этого – и книга не увидела бы свет. Прошу, давайте это повторим: вы – мои музы, это факт.

Двигаясь дальше, я хотела бы поблагодарить Люка Волльхафа и Джемайму Дженнингс из Left Bank Pictures. Работа над телеадаптацией параллельно с работой над книгой стала вызовом для всех нас, но вы, ребята, были и продолжаете быть просто потрясающими. Повторюсь, без ваших мыслей и идей эта книга не была бы даже близко столь хороша.

Также, разумеется, хочу сказать спасибо Энди Хэррис за то, что позволила мне почувствовать себя частью семьи Left Bank и так раздражающе дотошно искала косяки в текстах.

Большое спасибо Джуно Диазу и Никите Гилл за то, что позволили мне украсть у них пару слов, а также Тиму Элсенбургу – за то, что разрешил мне использовать одну из своих удивительных песен в этой безумной истории. Если в ваших плей-листах нет ни одного альбома Sweet Billy Pilgrim, читатели, исправляйтесь!

От всей души благодарю Барию Ахмед, Гонзо для моего Дюка за то, что время от времени пробегала глазами текст, проверяя на предмет юридических ляпов. Я не перестаю удивляться, как такая растяпа может демонстрировать такую профессиональную прыть, но за это я тебя и люблю. Давай скорее пустимся навстречу новым приключениям!

Как всегда, огромное спасибо моим терпеливым редакторам – Наташе Бэрдон и Дэвиду Хайфиллу, а также их уважаемым коллегам в Harper Collins UK и William Morrow. Отдельное спасибо – Джулии Виздом и Кэтрин Чешир из Harper Fiction за вычитку и ценные замечания. За мной должок – вино или коктейли, хотя бы один! на ваш выбор.

Спасибо Веронике Бэкстер и Грэйнн Фокс, моим агентам по обеим сторонам Атлантики – вы помогаете мне сохранить рассудок и миритесь с моими тараканами. Я навеки благодарна вам за дружбу и поддержку. Большое спасибо специалистам по продаже прав за рубеж из David Higham за то, что помогаете моим книгам разойтись по миру.

Этот мир прошел через безумные времена, и, глядя на то, с чем пришлось столкнуться многим людям, я хочу искренне поблагодарить каждого, кто до сих пор покупает книги, тем самым поддерживая писателей. Надеюсь, вы не разочарованы нашим продуктом. Так что самое большое мое спасибо – всем вам, читатели. Избитая фраза, но от этого она не перестает быть правдой – только благодаря вам все это имеет смысл.

Ну и само собой – спасибо тебе, Тэдди, за то, что составлял мне компанию во время разнообразных локдаунов, заставляя меня выбираться из дома и проветривать свою голову в парке. Ты действительно славный пес.

Примечания

1

Английская поговорка. Человеку без всякой видимой причины становится холодно, если кто-то наступит на место его будущей могилы.

2

Детский напиток на основе фруктового сока.

3

Доктор Сьюз – самый продаваемый на английском языке писатель для маленьких детей, по его книгам учатся читать.

4

АСДА – британская сеть супермаркетов.

5

Рассказ американского писателя Стивена Кинга, по сюжету которого третьеклассник Чарльз, отправившись в туалет, обнаруживает в нем тигра.

6

Пылесос торговой марки Henry. Игра слов: Hoover (англ.) – уборщик (прим. пер.).

7

Yesterday upon the stair, I met a man who wasn’t there – первая строчка стихотворения Уильяма Хьюза Мирнза «Антигониш» (1899), вдохновленного рассказом о привидениях в одноименном городке в Новой Шотландии, Канада.

8

Рука и ракетка (англ.).

9

Смотри, смотри – свеча, книга и колокольчик… Я оставляю их за спиной … (англ.) – слова из песни «Sweet Billy Pilgrim» – Сandle, book and bell.

10

О, смотри, смотри – свеча, книга и колокольчик, они напоминают мне… (англ.)

11

Британский телеведущий.

12

Смотри, смотри – свеча, книга и колокольчик… Я оставляю их за спиной. О, смотри, смотри – свеча, книга и колокольчик, они напоминают мне… (англ.)

13

Герой-повествователь, сообщающий заведомо недостоверную информацию. При этом происходит нарушение негласного договора между автором и читателем, согласно которому события должны описываться достоверно. Термин введеен Уэйном Бутом в книге «Риторика художественной литературы».

14

QC – королевский адвокат в Британии. Данной приставки удостаиваются наиболее опытные адвокаты, проработавшие по специальности более 15 лет.

15

Отсылка к имени участницы британской поп-группы «Spice Girls» Эммы Бантон, наиболее известной под псевдонимом «Baby Spice».

16

Свеча, книга и колокольчик (англ.).

17

В Британии при такой схеме формально приобретается только доля в новом жилье, а за оставшуюся часть выплачивается ежемесячная арендная плата владельцу здания. Можно постепенно выкупить оставшуюся долю и стать полноценным владельцем недвижимости.

18

Сenter Parcs – компания, управляющая рекреационными парками в Британии. Парки Center Parcs представляют собой аналог российских баз отдыха, куда можно приехать в краткосрочный отпуск.

19

Смотри, смотри – свеча, книга и колокольчик (англ.).

20

Ассоциация юристов с функциями регулятора, контролирует подготовку, квалификацию и деятельность юристов.

21

Смотри, смотри, свеча, книга и колокольчик, я оставляю их за спиной. О, смотри, смотри, свеча, книга и колокольчик, они напоминают мне… (англ.)

22

…Видит сквозь стекло – темно. Могу я высказать мнение? Разорвать эту петлю… Смотри, смотри – свеча, книга и колокольчик… (англ.)

23

Категория бюджетных отелей Bed and Breakfast – букв. «Ночлег и завтрак» (англ.).

24

Смотри, смотри – свеча, книга и колокольчик, они напоминают мне… (англ.)

25

Смотри, смотри – свеча, книга и колокольчик… Я оставляю их за спиной. Смотри, смотри – свеча, книга и колокольчик, они напоминают мне… (англ.)

26

Неверный выбор становится фактом, отвлекая сердце от руки, которая под ним подписывается… (англ.)

27

Смотри, смотри, свеча, книга и колокольчик… (англ.)

28

Могу я высказать свое мнение? Чтобы запустить этот цикл… Смотри, смотри – свеча, книга и колокольчик (англ.).

Content

Сара Пинборо
Бессонница

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

Эпилог

Благодарности

Примечания