А. Фонд

Муля, не нервируй… Книга 3

Глава 1

Дуся сердилась. Ох и сердилась.

Ну, вот как так-то?

Как можно было жениться на своей этой аспирантке, прости господи, и умотать с нею в какой-то Дом отдыха, а о том, что у Муленьки неприятности, даже не подумать?

А ведь неприятности и большие у него, у Муленьки нашего. Надежда Петровна вон даже слышать о сыне не хочет — обиделась сильно. Ну, а что тут обижаться? Как бы он не пошел на свадьбу-то? Чай не чужие люди. Вот как Дусе не хотелось, и то она пошла. Ещё и столами целых два дня руководила.

Нет, зря Надежда Петровна на Муленьку дуется. И Адиякова этого своего противного подговорила. И в Цюрих Муле не помогла уехать. Хотя нет, про Цюрих, это правильно. Нечего ему там, у буржуев этих загнивающих, делать. Пусть лучше Муленька здесь будет. Под Дусиным присмотром. А то совсем исхудал вон как. Такие щёчки были, как пышечки. А теперь что? Кожа да кости. Дусе уже соседям в глаза смотреть стыдно.

Но ничего, теперь уж Дуся возьмёт всё в свои руки и в первую очередь откормит Муленьку. Вот бы его ещё от пробежек этих дурацких отговорить. Лучше бы поспал утром подольше. Устаёт на работе поди.

Дуся вздохнула.

Нет, как ни крути, а придётся к Муленьке в коммуналку таки переселяться. Ну, а что, ширмой там можно отгородиться, у Модеста Фёдоровича где-то была в чулане, и нормально ей будет. Она-то привычная. А иначе он же сам не справляется.

Хотя коммуналка Дусе совсем не нравилась. Ой, как не нравилась. Прям кошмар.

Особенно соседи не нравились.

Вот что это такое, как так можно было эту Лильку воспитать, что она с этим певуном канареечным взяла и сбежала? А муж ейный решил сдуру театр спалить? Дурак. Ну, спалишь ты театр, так что, от этого Лилька обратно вернётся разве?

Хотя, если бы на Дусю, то она бы все эти театры разом попалила. Баловство от них одно. Ещё и Муленька занимается ними, время своё тратит.

Дуся опять вздохнула и принялась вытирать пыль на комоде. Когда дело дошло до бюста Менделеева, Дуся посмотрела на него сперва скептически, потом укоризненно. Но бородатый телепень не отреагировал. И тогда Дуся сердито замахнулась на него полотенцем и смахнула пыль, свирепо ляпнув по кудрявой гипсовой башке. Так его, обалдуя пустоголового! Ишь, Машка-то лелеет его, носится с ним. А вот какая от него польза?

Дуся свирепо погрозила Менделееву кулаком и пошла готовить ужин для Муленьки.

В коммуналке теперь стало тихо. Ложкина и Печкин всё ещё не вернулись из свадебного путешествия в Костромскую область. Полина Харитоновна, расстроенная бегством дочери с Жасминовым и глупым поступком Григория, забрала Кольку и умотала с ним в деревню. Фаина Георгиевна репетировала в театре Глориозова допоздна и переселилась на свою квартиру, оттуда до театра ближе.

То есть теперь тут оставались только мы с Беллой, Муза и Герасим. Правда, Дуся постоянно грозилась переселиться ко мне, но я под разными предлогами её отговаривал. Получалось не всегда удачно, но пока получалось.

Так что здесь и сейчас была относительная тишина.

Остро пахло краской — это Герасим взялся за ум и с кропотливостью муравья наводил порядок в своём чулане. А заодно и на кухне, в ванной и даже в сортире. Вот только коридор он принципиально не трогал. На моё искреннее удивление, мол, а не навести бы нам порядок ещё и в коридоре, все оставшиеся жильцы коммуналки замахали руками и начали хором доказывать, что весь этот хлам там неспроста:

— Ты что, Муля, хочешь, чтобы нам и в коридор кого-нибудь подселили? — возмутилась Белла категорическим тоном. — Сам посмотри, какой у нас коридор широкий. С них станется. Там по площади ещё даже двоих впихнуть можно.

И я сдал назад. Действительно, с них станется.

— Муля, тебе подкрасить ничего не надо? — в дверь без стука просунулась голова Герасима. Между прочим, чисто выбритого и трезвого.

— Нет, спасибо, не надо, — на автомате буркнул я.

Передо мной лежала стопка бумаг. Я их тихонько стянул из шкафа у Ларисы. Завтра утром приду на работу пораньше и поставлю на место.

Мне не давала покоя мысль о том, откуда у Мули такие деньги и что это за волшебный госконтракт № 43/2547−1277/3 такой? Откровенно говоря, в этой теме я совершенно «плавал». Но попыток разобраться не оставлял.

— Ну как это не надо, Муля? — возмутился Герасим, — вон у тебя на подоконнике сбоку краска облупилась. Давай я сейчас закрашу маленько? А то засохнет ведь, пропадёт такая краска хорошая, жалко же.

— Ну и как ты себе это представляешь? — поморщился я и устало расправил затёкшую спину. — Вот ты мне сейчас закрасишь, а я что, по-твоему, потом всю ночь должен краску нюхать?

— И то правда, — вздохнул Герасим, — пойду тогда на кухне гляну.

Он печально ушел, и опять воцарилась тишина.

Я отодвинул от себя ненавистные папки и задумался. Где Муля мог взять деньги и как он их вывел с государственных счетов? И, главное, куда? И как вся эта бухгалтерия пропустила это?

Вопросы, вопросы… А вот где ответы — неизвестно.

Я находился здесь, в этом мире уже почти полтора месяца. А всё ещё не могу принять многие обыденные вещи. Но зато хоть ловко бриться опасной бритвой научился. Я почесал бритый затылок.

И с Козляткиным нужно ускориться. Мда, знатную свинью мне подложили Мулины родичи по материнской линии. А так был бы уже в Цюрихе… эх…

В дверь постучали.

Ну что это такое?

На всякий случай я торопливо спрятал папки под скатерть и крикнул:

— Открыто!

Дверь отворилась и на пороге возникла монументальная женщина. Без весла, но примерно где-то так. Лет ей было непонятно сколько, но за сорокет точно.

— Здравствуйте, — она заглянула в комнату. — Можно войти?

Я аж вздрогнул. Обычно, в американских фильмах так всегда спрашивают вампиры, перед тем как войти к своей жертве.

Хотел уже крикнуть, что нельзя, но она уже оказалась в комнате:

— Меня зовут Клавдия Петровна Пожидаева, — представилась она глубоким грудным голосом и сказала, — а что это жильцов никого нет?

— Как это нет? — удивился я, — входную дверь-то вам кто-то открыл же?

— Ничего подобного, там было не заперто, — покачала она украшенной объёмной бабеттой головой, — я толкнула дверь и вошла.

— Забыл кто-то запереть, значит, — неопределённо пожал плечами я.

— А вот двери во все комнаты заперты, — обличительно сказала она и мстительно добавила, — здесь живут, если не ошибаюсь, одиннадцать человек.

Она водрузила на нос очки в роговой оправе, достала из объёмной сумки папочку, раскрыла её и внимательно посмотрела на какую-то бумажку.

— Точно одиннадцать, — кивнула она и, на всякий случай перечислила. — Прево, Присыпкин, Рябова, Пантелеймоновы — трое, Колозян, Ложкина, Свистун, Бубнов, Жасминов. Всё правильно?

Я пожал плечами. Большинство фамилий я знал, а вот кто такие Рябова, Свистун и Колозян — не имел ни малейшего представления. Но озвучивать свои мысли не стал. Как-то эта дама абсолютно не внушала мне никакого доверия.

— И где они все? — прищурилась поверх очков Пожидаева, — они здесь проживают, или нет?

— Проживают, — пожал плечами я и посмотрел на неё недовольно, — А вы, собственно говоря кто? И с какой целью интересуетесь?

— И где они? — едко заметила Пожидаева, проигнорировав мой вопрос, — Я никого, кроме вас, не вижу. Фамилия ваша, кстати, как?

— Бубнов, — представился я, — Иммануил Модестович.

— Так вот, Бубнов, — она опять склонилась над папочкой, — вас я вычёркиваю. А где остальные?

Меня она начала раздражать, я не сдержался и сказал немного резковатей, чем следовало:

— Откуда я знаю? Я что, слежу за всеми? Спросите в ЖЭКе.

— Нет, Бубнов, так дело не пойдёт, — недовольно покачала она головой, — мне нужно выяснить, кто формально числится на данной жилплощади, а кто действительно проживает, и составить акт. Ни по каким ЖЭКам я бегать не буду. Давайте по списку. Первая или первый — Прево. Где он или она?

— Так кто вы и зачем всё выясняете? — заупрямился я.

Пожидаева демонстративно зло вздохнула и процедила:

— Я из Мосгорисполкома. Отвечайте на вопрос, Бубнов.

— Прево Муза Витольдовна, — вздохнул я, видя, что от неё не отцепишься, — сейчас должна вроде находиться на территории Московского зоопарка. Она в выпойке молодых оленят помогает.

— Нечем заняться человеку, — буркнула под нос Пожидаева, — давайте дальше. Присыпкин?

— Софрон Присыпкин, это её брат, — сказал я, — находится в данный момент под следствием.

— То есть здесь он не проживает? — глаза Пожидаевой остро блеснули.

— Он под следствием, — с нажимом повторил я, — решения суда ещё нет. Он может быть отпущен домой в любой момент. Кроме того, Муза его в своей комнате прописала. На собственной жилплощади.

— Ладно, — разочарованно сказала Пожидаева и назвала следующую фамилию, — Рябова?

Я не знал, кто это. Но подводить человека не хотел. Поэтому буркнул:

— На работе. Но я точно не знаю. Сегодня я её не видел ещё (я не врал, я её точно не видел. А так-то ни сегодня, ни вообще никогда. Но уточнять вредной тётке не стал).

Пожидаева опять отметила что-то в папочке.

— Пантелеймоновы.

— Их сейчас нет, — вынужден был сказать я.

— Всех троих нет? — Пожидаева вонзила внимательный взгляд в меня.

— Лилия Пантелеймонова в отъезде, — не вдаваясь в подробности, начал перечислять я, — её сына, Николая, бабушка забрала в деревню погостить. Григорий Пантелеймонов под следствием.

— Я смотрю, у вас здесь не квартира, а чёрте что! — припечатала она.

— А ещё боремся за почётное звание дома высокой культуры быта, — печально процитировал известного киноперсонажа я.

— Правда, боретесь? — уважительно покивала Пожидаева.

Я не стал отвечать. Всё равно бы меня в этом времени никто не понял бы. И выжидательно уставился на неё.

— Да, дальше, — спохватилась она, — Колозян?

Я завис, я не знал, кто такой Колозян.

— Где Колозян? — вцепилась в меня Пожидаева.

— Не видел его, — сказал я, — может, в магазин ушёл.

— Это женщина! — возмущённо сказала Пожидаева, сверившись с очередным листочком из папочки, — Колозян Белла Симеоновна. Вы что, всё время мне врёте⁈

— А! Белла! Так она в ресторане сейчас. Это я её фамилию с фамилией Герасима перепутал, — выкрутился я.

— Какой-то вертеп у вас, — недовольно прокомментировала Пожидаева, — то под следствием, то в кабаке.

— Она по вечерам там работает — на рояле играет, — я уже начал заводиться. — Классичекую музыку. Приобщает граждан к культуре.

— Ладно, пусть играет, — поморщилась, словно съела лимон Пожидаева, — а Ложкина где?

— В Костромскую область уехала, — ответил я.

— Насовсем, что ли? Так она не выписалась? — взглядом голодной барракуды уцепилась Пожидаева, — почему не выписалась? Как давно уехала?

— Она на две недели уехала, — ответил я, — в свадебное путешествие к родственникам. Потом вернётся.

— Так она у мужа жить будет? Где он прописан?

— Послушайте, гражданочка! — рыкнул я, — откуда я могу знать? Спрашивайте у Ложкиной, как вернётся.

— И спрошу, — с угрозой в голосе сказала Клавдия Петровна.

Она погипнотизировала меня немного взглядом, затем, очевидно, решила, что я достаточно проникся, и вернулась к заветной папочке:

— Остались Свистун и Жасминов. Где они?

Я сообразил, что Свистун — это Герасим, и ответил:

— Свистун пошел куда-то во двор. Он здесь на кухне подкрашивал. Возможно, пустую банку выбросить. Поэтому и дверь не запер. Скоро вернётся.

— То-то я смотрю, воняет у вас здесь как, — наморщила нос Пожидаева.

— Угу, облагораживаем жилплощадь собственными силами. Раз Мосгорисполкому дела до благоустройства нашего дома нет.

Мой комментарий Пожидаева оставила без ответа и переспросила:

— Жасминов где?

— Откуда я знаю? — развёл руками я, — он певец из театра. Где-нибудь на гастролях. Он часто в командировки ездит.

— То есть у вас все на месте? — разочарованно констатировала дама. — А уплотнять куда я буду?

Я не ответил.

— Мне нужно все помещения осмотреть и перемерять, — сказала она и осмотрела мою комнату, — у вас, я смотрю, лишние метры есть.

Я опять промолчал.

— Сколько у вас квадратных метров здесь? — прицепилась ко мне Пожидаева.

— Десять, — сказал я.

— А по нормам на человека должно быть шесть и восемь, — довольно улыбнулась она и осмотрела комнату ещё раз хозяйственным взглядом. — Готовьтесь, Бубнов. В среду подселим вам соседа. Хороший сосед.

— Э, нет, товарищ Пожидаева, — покачал головой я, — на человека положено шесть целых и восемь десятых квадратных метров. А у меня только десять. То есть лишние три целых и две десятых. Так что вы мне можете подселить только полчеловека.

— Вы шутите? — фыркнула Пожидаева.

— Отнюдь, — сказал я, — нарушать свои права я не позволю. Мне положено шесть и восемь. И соседу положено шесть и восемь. А здесь десять. Не складывается.

Пожидаева ожгла меня ненавидящим взглядом, молча встала и сказала:

— Я ещё вернусь. Когда все будут. И мы перемеряем каждый угол.

— Как угодно, — пожал плечами я. — Но только имейте в виду. У нас двое вообще в чуланах живут. Там меньше нормы. Вы бы сперва их жильём обеспечили.

— Обеспечим. Мы вас всех обеспечим, — с угрозой в голосе сказала она и ушла.

Мерзкая тётка.

Ходит тут, вынюхивает.

Надо будет Белле сказать. Она всегда этим вопросом занимается.

Я опять вернулся к чёртовым папкам. Бумажки пестрели цифрами и показателями. У меня аж голова опухла. Незаметно для себя мысли мои перенеслись на позавчерашнее мероприятие.

Я улыбнулся.

Девчата таки дожали руководство, и комсоргом переизбрали меня.

Особенно старалась Оля. Надо будет её куда-нибудь пригласить. Симпатичная деваха. Правда, язык без костей.

Также нужно будет провести комсомольское собрание. Образцово-показательное. Вот только высоких гостей отбудем, и сразу проведу. Хорошо, что их визит перенесся на две недели. А то что-то в последнее время такая суета, вообще ничего не успеваю.

Я вытащил из-под папки лежащее на столе письмо. Письмо было от Зины. После того вечера в театре она решила, что может претендовать на меня, на мою руку и сердце, и принялась с маниакальностью вылавливать меня, где только можно.

Я не хотел идти с нею в прямую конфронтацию, поэтому просто старался избегать. Но при этом я реально понимал, что рано или поздно всё это закончится и придётся выдержать капитальную разборку.

Я вытащил листочек из конверта и вздохнул.

Круглым каллиграфическим почерком там были написаны стихи. Что-то типа ах, любовь-морковь. Я не дочитал, в общем, эту графомань.

Что ж, разборке быть. И нужно не откладывать, а то она меня укачает.

Я смял бумагу и бросил конверт, вместе со стихами, в корзину для мусора.

Мысли перескочили на Фаину Георгиевну. Пока она меня слушает. После того триумфа в театре и «аукциона» у режиссёров, она воспаряла духом и поверила в себя. Пусть пока играет у Глориозова. Он будет терпеть её характер (хоть она и старается очень уж сильно его не гнобить). Потому что знает, что финансирование зависит от меня. И занавес для сцены он у меня таки выцыганил.

Я вздохнул.

А ведь мне теперь придётся взамен этих денег делать Козляткина начальником. А для этого предстоит разговор с Большаковым. Хорошо, что он тоже будет вместе с высокими гостями. Завтра же выясню у Козляткина, что там планируется точно, и буду думать, как накачать его и вывести на разговор. Надеюсь, коньяк будет и будет хорошим.

Я ещё раз вздохнул и с хрустом и подвыванием потянулся.

Проклятые папки! Ничего разобрать не могу. Придётся подкатить к Ларисе. Только нужно правильно понять, как у неё всё выяснить, чтобы она и не догадалась.

Я печально перевернул очередную страницу, от руки исписанную цифрами в колонку. Рядом была отпечатанная на машинке такая же страница.

И тут в дверь позвонили. Так как в квартире я сейчас был сам, то пришлось идти открывать.

На пороге стоял незнакомый мужик. Он посмотрел на меня недобрым взглядом и сердито сказал:

— Бубнов, где деньги?

Глава 2

У меня было два варианта: первый — спросить, какие деньги, и пусть объясняет, и второй — сказать, что денег нет и разобраться с ним сразу. Поэтому я выбрал третий вариант, сказал:

— Подожди секунду, я сигареты возьму. Пойдем, покурим. А то в квартире, сам понимаешь, коммуналка, все уши греют.

Мужик понимал.

С виду он был обычный гражданин средней руки, ничем не примечательный. Но кто его знает.

Я захватил сигареты, и мы вышли во двор, закурили. Он повторил:

— Бубнов, где деньги, я спрашиваю?

— Уточни, какие именно? — невозмутимо спросил я, выпуская дым.

— О! Дак ты не один госконтракт срезал? — уважительно протянул он и добавил, — те самые.

— А, те, — затянулся я и ответил, — записывай или запоминай. Адрес: улица Ленина, дом 61, квартира ¾. Пакет лежит на столе. Вот ключ от квартиры.

Я протянул ему ключ, он, даже не удивившись, забрал его.

Мы ещё перекинулись парой слов ни о чем, и он ушел.

Ну-ну, иди, иди. Там тебя уже ждут.

Надеюсь, больше никому не нужны эти деньги?

Дуся сказала, что Мулин отчим с молодой супругой уже вернулись, поэтому на следующий день я отправился к Модесту Фёдоровичу прямо на работу.

— Привет, сын! — обрадовался он мне. — Чего домой к нам не заходишь?

Он сильно изменился: помолодел, похорошел, и аж светился весь изнутри. Вот что любовь делает с людьми. А если к любви прилагается молодая жена — то вдвойне (и даже втройне).

— Да всё некогда, — отмахнулся я, — вон комсоргом меня выбрали, так общественная нагрузка добавилась, сам понимаешь.

— Общественная нагрузка — это зло, — вздохнул Мулин отчим и назидательно добавил, — но это хорошее зло, полезное. Так что тяни, старайся. Молодец, Муля. Я рад за тебя и горжусь.

— Как там Маша? — спросил я.

— Да нормально, правда опять начала вторую главу диссертации переписывать, — проворчал Модест Фёдорович, но беззлобно, можно даже сказать, с гордостью. — Правда, с Дусей всё никак общий язык найти не могут.

— А я-то думаю, почему Дуся ко мне решила перебираться, — усмехнулся я.

— Женщины, — философски пожал плечами Модест Фёдорович и спросил, — говорят, ты с матерью рассорился, Муля?

— Дуся, небось, говорит, да? — ехидно прищурился я.

Модест Фёдорович хмыкнул и сказал:

— Не надо ссориться, Муля. Вот зачем ты её расстраиваешь?

— А причину Дуся тебе не сказала? — нахмурился я.

— Нет, — покачал головой Мулин отчим, но, спохватившись, торопливо реабилитировал её, — я её просто даже не спрашивал.

— Мать обиделась и рассердилась на меня за то, что на свадьбу к вам ходил, — наябедничал я. — Даже в дом последний раз не пригласили войти. И в Цюрих обещали помочь к тётке уехать, а теперь всё, отмена.

— Вот оно как, — поморщился Модест Фёдорович, — Надя всегда была себялюбива. Но она не виновата, Муля. Пётр Яковлевич её больше всех любил и избаловал до невозможности. Ты должен понять.

Я развёл руками, мол, я понимаю, но поделать с этим ничего не могу.

— Помирись с ней, Муля, — вдруг требовательно сказал отчим, — она такая вот, как есть. Нужно просто принимать все её недостатки как данность.

— Так я с ней и не ссорился, — попытался донести эту базовую, простую мысль до него я, — она сама всё это раздула и обиделась. И разговаривать со мной больше не хочет. И, кроме того, что я могу сделать, если на вашу свадьбу я уже сходил?

— Ну, так придумай повод, — строго сказал Модест Фёдорович и погрозил мне пальцем, — и помирись. Да, она сама придумала, сама обиделась. Но ведь она сама и страдает. А так не должно быть, Муля. Сын не должен доставлять страдания матери, даже если это она не права. Помирись с нею.

— Но как? — вытаращился на него я.

— Ты у меня умный, что-нибудь да придумаешь, — констатировал Модест Фёдорович и добавил, — в общем, жду тебя, Муля, послезавтра у нас дома на ужин. И чтобы ты пришёл с хорошими новостями. Ты меня понял.

Я понял.

Обратно на работу я возвращался изрядно огорошенный. Мулин отчим задал мне такую головоломку, что так просто и не разрешить. Кроме того, унижаться и лебезить я был не намерен. Она не моя мать, а Мули, да к тому же ведёт себя взбалмошно и нелогично. Так с чего я должен всё это терпеть? Да и с Цюрихом вон как подвела.

Я вздохнул, представив весь тот ворох проблем, с которым сейчас столкнусь.

Но Мулин отчим абсолютно прав: сын не должен огорчать мать. Никогда. Даже, если ошибается именно она.

И хоть это была не моя мать, но я всё равно решил пойти на мировую.

Вот только как это осуществить, если меня даже на порог не пускают?

Я так глубоко задумался, что абсолютно потерял всякую бдительность. А я уже давно дошел на работу и сейчас брёл по коридору, весь в размышлениях. И закономерно столкнулся с Зиной.

— Муля! — обрадованно проворковала она, накручивая локон на палец, — ты сейчас прямо весь такой неуловимый стал…

Она сделала многозначительную паузу, вероятно рассчитывая, что я рассыплюсь в извинениях.

Но я сказал:

— Так я комсорг ведь. Знаешь, какая это нагрузка!

— Если тебе что-то надо помочь, ты говори, — защебетала она переполненным энтузиазмом голосом, а потом вдруг добавила, — Муля, а давай на танцы сегодня сходим?

Я завис. Если откажу, сославшись на занятость, она меня и завтра, и послезавтра доставать будет. Если отфутболю её — получу врага на ровном месте.

И вот что делать?

И тут вдруг в голову пришла прямо таки отличная светлая идея.

Если есть две проблемы, которые нужно решить, то почему бы не совместить всё это и пусть эти две проблемы решают друг друга.

И я сказал:

— Зина, сегодня я точно не смогу, у меня дела ещё. Давай я тебе завтра утром скажу, и мы обязательно куда-то сходим?

Зина вспыхнула от удовольствия:

— Хорошо, Муля, я подожду.

— Вот и ладненько, — кивнул я, посмеиваясь в душе: если б ты знала, Зина, если б ты знала…

А дома, когда Дуся пришла ко мне с двумя торбами еды, я сказал, как бы, между прочим:

— Дуся, открою тебе страшный секрет. Только ты никому не говори, ладно?

Глаза у Дуси при слове «секрет» вспыхнули:

— Конечно, конечно, Муленька. Что за секрет такой?

— Дуся, я наверное жениться буду, — сказал я будничным голосом, злорадно наблюдая, как у неё отвисла челюсть.

— К-как? Муля, ты что? — запричитала она, — Муля, ты на ком это жениться собрался уже?

— Хорошая девочка Зина, — процитировал я киноклассика, видоизменив имя. — Любит меня.

— Но как же… — пролепетала полностью деморализованная Дуся. — А что говорят Модест Фёдорович и Надежда Петровна?

— Ничего они не говорят, — с концентрированной печалью сказал я, — отец занят своей новой семьёй, ему не до меня. Да и мама…

— Ох! — расширенными глазами уставилась на меня Дуся, — если Надежда Петровна узнает, что будет! Ой, что будет!

Я и не сомневался, что «ой, что будет», как не сомневался, что Надежда Петровна узнает сегодня же.

— Ладно, Муля, я борщ в кастрюльке в холодильник поставила, — скороговоркой принялась перечислять Дуся, с нетерпением поглядывая то на дверь, то на часы, — в горшочке пудинг, котлетки в чугунке. Я всё в холодильник сунула. Ты бери кушай, только разогрей сперва, а мне бежать пора! Я тут про одно дело вспомнила! Я побежала!

Она что-то ещё неубедительно и невнимательно выпалила и заторопилась вон.

А я довольно усмехнулся и достал из книжной полки «Робинзона Крузо». Хоть и читал сто раз, но это такая книга, что я люблю её периодически перечитывать.

Не успел я углубиться в историю незадачливого мореплавателя (по моим прикидкам, прошло полтора часа где-то), как ко мне в дверь торопливо и требовательно застучали.

Я усмехнулся и пошел открывать дверь.

На пороге стояла Надежда Петровна. И была она хмурая и сосредоточенная.

— Муля! — не здороваясь, строго сказала она и, отодвинув меня, стремительно вошла в комнату. — Ты почему пропал?

Напоминать о том, что они с Адияковым сами буквально выгнали меня из дома, я не стал. Не будем мелочиться. Поэтому в ответ сказал печальным голосом:

— Да вот на работе комсоргом меня избрали, нагрузка огромная просто, ничего не успеваю.

— Ты когда к нам придёшь? — пропустив мимо ушей радостную новость о том, что я теперь комсорг, спросила Надежда Петровна озабоченным тоном.

— Не знаю, — пожал плечами я и спросил, — чаю хочешь, мама? Есть ещё котлеты и пудинг, что Дуся делала.

Но Надежда Петровна не хотела пудинг, да и к котлетам она отнеслась равнодушно. Её всю переполняли противоречивые чувства, и она еле сдерживалась, чтобы не взорваться и не выдать себя.

Усилием воли она всё же сдержалась и сказала категорическим голосом:

— Завтра у нас ужин будет… такой… праздничный, так что приходи в гости.

— Праздничный ужин? А что за повод?

— Не важно, — отмахнулась она и, глубоко вдохнув, добавила, — а если у тебя есть… эммм… какая-нибудь невеста, то приходи с нею. Пора нам с отцом посмотреть, с кем ты связался.

На последних словах голос её слегка дрогнул.

Бинго!

Надежда Петровна, конечно, в дипломатии была не особо сильна, но зачем придираться, правда?

Так что я еле сдержался, чтобы не воскликнуть ликующее тру-ля-ля и не пуститься в пляс.

А Надежда Петровна, тем временем, начала допрос:

— Муля! У тебя что, есть невеста⁈ — и столько трагедии и возмущения было в её голосе, что мне на минуточку даже стало стыдно.

— Конечно, есть, — сказал я, — зовут Зина.

— И какая она, эта… Зина? — сказала, словно выплюнула Надежда Петровна.

— Ну как какая? — напустив на себя глупенький вид, ответил я, — она красивая.

— И это всё, что ты можешь о ней сказать? — всплеснула руками Надежда Петровна, — А родители у неё кто? Из какой она семьи?

— Не знаю, — с глупеньким видом пожал плечами я, — а разве это важно, если мы любим друг друга?

— Муля! — голос Надежды Петровны зазвенел от возмущения. — Завтра же в семь часов жду вас обоих у себя дома! И попробуй только не прийти!..с Зиной!

Выпалив эту угрозу, она покинула моё жилище.

Ну вот, даже Дусиных котлеток не попробовала. И пудинг.

Я был очень доволен.

А на следующий день, я заглянул к Зине в отдел. Она была в кабинете одна, перебирала какую-то картотеку.

При виде меня девушка расцвела, как майская роза, и незаметно поправила сбившуюся чёлку:

— Муля! — обрадованно воскликнула она, — ну так, когда и куда мы идём? Сегодня прямо, да?

— Сегодня, — с важным видом кивнул я, — к семи часам ты должна быть готова. Успеешь?

— Успею! — заверила меня она и спохватилась, — а куда мы идём?

— Как, разве я тебе не сказал? — удивлённо спросил я, — мы идём в гости к моим родителям. Мама хочет познакомиться с моей невестой.

Когда я выходил из кабинета, за спиной рассыпалась картотека.

А я посмеивался.

Вот и хорошо, вот и ладненько.

К назначенному времени, Зина была готова, как штык.

И, конечно же, она ни до чего лучшего не додумалась, чем одеть то же самое алое платье в кружевах, взбить пергидрольные локоны в пудинг и ярко накраситься.

— Как я выгляжу? — подрагивающим от волнения голосом, спросила она.

— Именно так, как надо, — похвалил я.

Думаю, Мулина мама будет довольна. Главное, чтобы в доме была валерьянка.

Когда мы с Зиной пришли к дому, где проживали Адияков с Надеждой Петровной, у меня уже болела голова: Зина всю дорогу трещала, как угорелая. Я, конечно, понимал, что это от волнения, но, увидев, что мы, наконец, дошли, испытал огромное облегчение.

— Мама. Отец. Это — Зина, моя невеста, — представил зардевшуюся девушку Мулиным родителям я, — Зина, а это мои родители. Надежда Петровна и Павел Григорьевич.

Надежда Петровна была одета сдержанно — в тёмном бархатном платье с кружевным воротничком и небольшой жемчужной брошью, явно дореволюционной. Волосы она убрала в скромный узел. На её фоне Зина выглядела словно нарядный пёстрый попугай.

— Мы рады, — ледяным голосом процедила Надежда Петровна, окинув красноречивым взглядом Зинин легкомысленный наряд.

Ужин проходил без особого воодушевления. Точнее я-то, как раз, был в ударе, Адияков, как обычно, сохранял невозмутимый вид, а вот Надежда Петровна вся аж клокотала от еле сдерживаемого гнева.

Для праздничного ужина была специально приглашена Дуся, которая под видом того, что нужно подносить смену блюд, сама с интересом грела уши.

— Зина, а какое у тебя образование? — промурлыкала Надежда Петровна обманчиво-любезным голосом.

Зина, подкупившись на это показное радушие, ответила бесхитростно:

— Я библиотечный заканчивала. Заочно.

Надежда Петровна поджала губы и продолжила допрос мягким тоном:

— А родители у тебя кем работают?

— Отец — на кирпичном заводе, а мать на почте.

Надежда Петровна побледнела:

— Так ты не москвичка, что ли?

— Нет, я из Лапушнянского района.

— Это где такое находится? — дрожащим голосом переспросила Надежда Петровна и метнула на Адиякова красноречивый взгляд.

— В Молдавской республике, — улыбалась и цвела Зина.

— А здесь где живёшь?

— В общежитии, — пожала плечами Зина и наложила себе рагу.

— Зина, рагу не едят этой вилкой, — Надежда Петровна смотрела на то, как ест Зина широко распахнутыми глазами, — она для рыбы.

Зина пожала плечами и поменяла вилку.

Надежда Петровна схватилась за голову и пролепетала:

— Зина, а эта вилка для закусок. Обеденная вилка лежит вторая с краю.

Зина недоумённо хмыкнула, положила обратно неправильную вилку и взяла ложку. Десертную:

— Да какая разница? Очень вкусно приготовлено. — беспечно сказала она, — Хорошо, что у Мули есть домработница. Я вот готовить совсем не умею.

На Надежду Петровну было больно смотреть. Она кусала губы и смотрела только в тарелку. Наконец, справившись с собой, она подняла взгляд и выдавила:

— А что, мать не обучила тебя готовить?

— Да у нас же в селе только начальная школа была. Я училась в интернате, в райцентре. А там в столовой кормят. Ну, вы не думайте, яичницу и картошку пожарить я могу. Да и суп из пакетика сварить умею. И кисель ещё.

Надежда Петровна, казалось, вот-вот упадёт в обморок.

На выручку ей пришел Адияков, который сказал своим сухим тоном:

— А жить вы где будете?

— У Мули, конечно. Хотя мне там не нравится, — радостно защебетала Зина и охотно пояснила. — Когда мои родственники приедут, даже разместить их негде будет.

Это оказалось последней каплей.

Дальше ужин прошел в полном молчании. Со стороны Мулиных родителей, конечно. Разговор дальше не склеился. Мы ели. Тишину нарушала только болтовня Зины, которая охотно рассказывала, как я помог ей со стенгазетой и как её за это похвалили.

Когда тягостный ужин, наконец, подошел к концу, Надежда Петровна сказала непреклонным тоном:

— Муля, когда проводишь Зину, вернись, пожалуйста, к нам, сюда. У отца к тебе разговор есть.

Адияков удивлённо посмотрел на Мулину мать, но спорить не стал, кивнул с важным видом:

— Да, Муля. Так что не задерживайся.

Когда мы распрощались и, наконец, вышли из дома, Зина спросила:

— Ну как? Думаешь, я им понравилась?

— Ты их буквально ошеломила, — сказал я, ни грамма не покривив душой.

Когда я вернулся обратно к Адияковым, Надежда Петровна в изнеможении сидела на диване. Вокруг хлопотали Дуся и Павел Григорьевич. В квартире сильно пахло валерьянкой и ещё чем-то едким. Вроде как нашатырным спиртом.

При виде меня, Надежда Петровна ожила и набросилась на меня:

— Муля! Как ты мог⁈ Как⁈

— Что не так? — простодушно спросил я, — тебе не понравилась Зина?

И тут на меня вывалилось столько информации, столько эпитетов и характеристик Зине, что впору было брать ружье и пристрелить её за сам факт её существования.

— Она совершенно не образована! И не воспитана! — причитала Зинаида Петровна, заламывая руки. — ты видел, как она ела? Это ужасно!

— Наденька, успокойся, — попытался привести её в чувство Адияков, но добился обратного эффекта:

— Она глупа! Вульгарна! Не образована! Из плохой семьи! Из какого-то района… Как она там сказала?

— Лапушнянского, — подсказал я.

Надежда Петровна схватилась за сердце и вскричала:

— Дуся, накапай мне ещё валерьянки!

— Мама, не волнуйся так, — сказал я, как и должен был сказать любящий сын в этом месте.

— Муля! Как ты мог⁈ Как ты мог связаться с такой девицей? — зарыдала Надежда Петровна, — как ты собираешься привести её в нашу семью⁈ Это же позор! Над нами же все знакомые будут смеяться!

Я бы мог, конечно, напомнить историю любовных похождений самой Надежды Петровны, но это был бы уже верх садизма. Я и так, кажется, чуть переборщил с представлением. Поэтому я сказал с самым что ни на есть наивным видом:

— Но ты сама виновата, мама!

— В чём я виновата перед тобой, сын? — подняла на меня заплаканные глаза Надежда Петровна.

— Ты обещала найти мне невесту, познакомить с хорошими девушками, — сказал я простодушно, — а сколько мне ждать можно. Вот и нашел Зину.

Надежда Петровна подняла на меня глаза, и взгляд её сверкнули триумфом.

Глава 3

Сидели в самодельной резной беседке под могучими дубами. Наслаждались торжественной тишиной вечера и прозрачным, пахнущим травами и чистой экологией, воздухом. Водная гладь лесного озера темнела прямо перед баней. Оттуда уже ощутимо тянуло дымком — это Митрич суетился, растапливал. На столе было хлебосольно накрыто, как и положено. Козляткин, после моего совета, подключил каких-то знакомых из ресторана «Астория» и уж они расстарались вовсю. Так что стол ломился от закуси.

Из выпивки я отбраковал всё лишнее, незачем на природу все эти ликёры и портвейны тащить, баловство это. Взяли только водку. Но много. И заодно захватили пару ящиков пива.

Сидели хорошо, душевно.

Кроме нас с Козляткиным, присутствовали высокие гости: два режиссёра из Югославии, Франце Штиглиц и Йоже Гале, и два каких-то негра в пёстрых платьях и бусах. Имена у них были зубодробильными, я, как ни пытался запомнить, но не получалось. Насколько я понял, гости были из Либерии, и с ними нам нужно было установить дружеские и дипломатические отношения. Кроме того, был ещё человек, в штатском, конечно же, но военная выправка прямо таки чувствовалась. Он представился как Иван Иванов. И он же переводил неграм. Штиглиц и Гале изъяснялись на русском, хоть и корявенько.

Но главное, за столом был человек, с которым мне нужно наладить контакт: Большаков Иван Григорьевич, Министр кинематографии СССР.

Его водитель и ассистент, Володя, как ни ломался, а за стол мы его таки затащили, и сейчас он тоже стал душа человек. А ведь поначалу показался таким чопорным сухарём.

— Муля, скажи тост, — чуть заплетающимся языком предложил Козляткин и многозначительно подмигнул мне.

Я глянул на гостей, у всех ли налито, и сказал:

— За кинематограф!

Выпили, вкусно закусили маринованными хрустящими груздями и огурчиками.

— Вот за что я тебя уважаю, Муля, что ты короткие тосты говоришь, — усмехнулся Иван Григорьевич, щедро накладывая ложкой икру на блин.

Он уже изрядно расслабился и тоже стал почти своим в доску. Хотя дистанцию, конечно же, сохранял. Но ничего, не всё сразу.

— Муля у нас ещё и комсорг, — ни к селу, ни к городу брякнул Козляткин и потянулся за прозрачным ломтиком пропахшего чесноком сала.

А я понял, что нужно менять тему, и сказал:

— Там баня поспела. Давайте ещё по одной, и — в баню.

Возражений не последовало.

Мы бахнули ещё, и пошли париться. Иван Иванов тщетно старался объяснить неграм, куда мы идём и с какой целью.

— Но зачем? — на ломанном английском пытался выяснить дальнейший график отдыха толстогубый курчавый негр, — мы сегодня уже мылись. В гостинице. С мылом даже. Много воды истратили.

— Это баня, — силился донести эту простую истину до непонятливого сына солнечной Либерии Иван Иванов, — понимаешь, баня, парилка, пар…

— У нас в пустыне Намиб парилка, — задумчиво сообщил второй негр, помоложе и с длинными то ли косицами, то ли дредами, — мы там всегда паримся.

— Ну, вот, — обрадовался Иван Иванов и аккуратно подтолкнул негров по направлению к бане.

Гостей пропустили вперёд, а я чуть задержался. Хотел спросить у Митрича по поводу шашлыков (после бани всегда есть охота, особенно если пар удался правильный, крепкий).

— Слушай, Муля, — задумчиво сказал Митрич, который как раз подошел с охапкой дров, — ты представляешь, я, сколько здесь работаю, сколько народа перепарил, а до сих пор жопу живого негра и не видел. Говорят, жопы у них розовые, как и ладони?

— Все мечты когда-нибудь обязательно сбываются, — философски ответил я и вошел в парилку.

Парилка была правильная, раскалённая так, что вода, только попав на камешки, с тихим шипением испарялась практически моментально. Все сразу полезли на полки. На полу стояли две кадушки с запаренными вениками. В одной — берёзовые, в другой — дубовые.

Я вытащил один, дубовый, взмахнул, хорош, чертяка.

— Я ещё в веники, между ветками, стебли зверобоя и полыни кладу, — похвастался Митрич.

Иван Иванов сразу напрягся.

— Они, когда распариваются, изумительный запах дают. И для тела хорошо, и от ревматизма, говорят, помогает.

Иван Иванов расслабился и замер на полке, полуприкрыв глаза и истекая обильным потом.

— От ревматизма, моя бабка в веники высушенные стебли крапивы добавляла, — сказал Козляткин, — очень хорошо оздаравливает, кстати.

— Так они же жгутся, — не поверил Володя, — крапива-то.

— Так сушеная же, с чего ей жечься? — хмыкнул Большаков и полез на самую верхнюю полку, — поддайте там парку.

Митрич плеснул из туеска на каменку — густо пахнуло горячим хлебным духом, аж в зобу дыхание спёрло, до слёз.

— У-ух! Кр-расота!

Большаков с наслаждением вытянулся на самой верхней полке, закрыл глаза. Володя порывался его парить веником, но тот отмахнулся: рано ещё, пусть тело сперва как следует распарится. Франце Штиглиц и Йоже Гале примостились на нижней полке, опустили головы под пар, слабаки. Иван Иванов парную явно уважал: сел тоже высоко, но так, чтобы контролировать сразу всех. Негры сидели, нахохлившись, и явно кайфа от парной не понимали. Они даже не вспотели ни капельки, привычные.

— Подвинься, Муля, — рядом со мной на полку плюхнулся умиротворённый Козляткин, и аж застонал от удовольствия, но всё же спросил, — дальше всё по плану?

Я кивнул, не произнося ни слова.

Хорошо как…

После первой парилки вышли в предбанник, распаренные, расслабленные. Там уже вездесущим Митричем был накрыт небольшой стол. Всё по делу: водка, лепестки сала, чёрный хлеб, хрустящая, истекающая рассолом, квашеная капуста с укропными семенами и солёные огурчики, только из бочки. Ну, и пиво, куда же без него, для слабаков.

На старые дрожжи да ещё парком, и всех уже слегка развезло. Поэтому выпили и заговорили все сразу, одновременно, перебивая, и не слушая друг друга:

— А я во-от такую рыбину там поймал, — размахивал руками на метр Козляткин, объясняя толстогубому негру, — хотя обычно еле-еле полведра карасиков мог наловить. А тут сразу такая рыбина! Ты представляешь?

Негр сидел и с задумчивым видом кивал, не понимая ни слова по-русски.

— А она мне говорит, если ты, Володя, так сделаешь, я с тобой больше на танцы не пойду, — горячился ассистент, жалуясь Йоже Гале.

Тот кивал и улыбался:

— Како добро!

— Иванов, ты меня уважаешь? — возмущался Большаков, — значит, прекращай крыситься. Давай лучше выпьем.

— Вси наси филмы со поснети на исто темо, — энергично доказывал Франце Штиглиц Митричу. Его раскрасневшееся от парилки лицо лучилось довольством.

Тот мычал согласно и лишь подливал югославу пива.

Хорошо сидим.

После второй парилки, распаренные, выскочили все голышом и попрыгали в озеро.

— У-у-ух!

Негры тоже было сунулись в воду, но сразу же замёрзли, вернулись обратно на берег и, дрожа, устремились обратно в баню. За ними, тяжело вздохнув, нехотя вылез и потрусил Иван Иванов.

— Ишь ты, и задницы у них тоже чёрные, — удивлённо покачал головой Митрич.

Остальные плескались, хохотали, брызгались.

Накупавшись, замёрзли и потянулись обратно.

По дороге к бане, меня придержал Йоже Гале и тихо шепнул:

— Морамо се поговорите.

— Говори, — также тихо сказал я.

Тот покачал головой и кивнул на Франце Штиглица, который что-то бурно обсуждал с Большаковым:

— Потем.

Я его понял, и настаивать не стал, хотя самого разбирало любопытство. Захочет — расскажет, раз начал.

В парилке Митрич поддал пару, потом ещё разок, и все принялись хлестать друг друга вениками. Я влез на верхнюю полку и прикрыл глаза. Суматоха последних дней здорово измотала меня. Тут я расслабляться и не планировал, но всё равно капитально расслабился.

Невольно события последних двух дней заняли все мои мысли.

И ведь как хорошо-то получилось! Надежда Петровна, окрылённая тем, что сынуля ей ни в чём не противоречит, взяла всё в свои руки. Она даже на следующий день сходила к нам на работу и объяснила Зине, почему та не может быть моей невестой. Честно говоря, я изрядно опасался, что заполучу врага в лице Зины. Но, видимо, женщины умеют между собой договариваться, если надо. Не знаю, что там наплела ей Надежда Петровна, но сразу после их разговора Зина подошла ко мне и, смущаясь, сказала, что невестой моей она быть не может. Потому что замуж пока не планирует. И предложила остаться друзьями. На что я с радостью согласился, изобразив, правда, перед Зиной печальный вздох и грусть.

Надеюсь, Надежда Петровна не наговорила, что у Мули недавно была свинка и теперь детей не будет? Или ещё чего похлещё выдумала. В принципе, я не удивлюсь, она такая, что может, что угодно, если надо.

Как бы там ни было, но с этой проблемой я разобрался. Но при этом появилась новая проблема — активный поиск Надеждой Петровной мне невесты.

Ну да ладно, пусть ищет, а там разберусь.

В крайнем случае, скажу, что всё ещё страдаю по Зине.

Так что с Мулиной матерью я помирился, о чём на следующий день за ужином и сообщил Модесту Фёдоровичу. Тот обрадовался и назвал меня умницей.

У Мулиного отчима и Машеньки было всё хорошо. Кроме любви их соединяла наука. Они, думая, что никто не видит, всё время смотрели друг на друга блестящими глазами и постоянно норовили прикоснуться, ну хотя бы пальцами.

С Дусей правда вышла нехорошая история. Машенька засекла, как та пыталась молотком разбить голову Менделееву. Разразился жуткий скандал со слезами и выяснением отношений. И теперь разобиженная Дуся переехала жить ко мне вместе с экспроприированной у Модеста Фёдоровича китайской ширмой. Всё бы ничего, вот только храпит по ночам она сильно.

Тоже, что ли, её кому-то замуж отдать? Или новую квартиру себе начинать искать? Так ведь она за мной увяжется.

— Муля, не спи, замёрзнешь! — хохотнул Володя и окатил меня из ведра ледяной водой.

От неожиданности я заорал, и тут же на меня набросился Митрич с двумя вениками и принялся свирепо хлестать.

Час спустя мы сидели перед избушкой, во дворе, и ели шашлыки.

— Ммммм… — мурлыкал Йоже Гале, вгрызаясь в ароматные мясные ломтики, перемежеванные кольцами лука.

— Вкусно, — одобрил Козляткин, повернулся ко мне и салютнул шапуром, — молодец, Муля, хорошо придумал.

Я улыбнулся и кивнул. Благодарит он меня. А сколько боёв мне пришлось перед ним выдержать, чтобы отстоять эту программу именно в таком вот формате.

Зато и результат есть.

Я оглядел довольные, умиротворённые лица присутствующих.

Толстогубый негр впился в шашлык и крепкими белыми зубами рвал мясо крупными кусками, прямо из шампура, и заглатывал их, не жуя.

— Мне кажется, он каннибал, — тихо пробормотал Володя, — ты гляди, как грызёт мясо.

— Его дед лично съел Кука, — также тихо ответил ему Козляткин, — что ему какой-то шашлык?

— Так Кука же вроде в Новой Зеландии съели? — удивился Митрич.

— В Австралии, — поправил его Володя, — это Сидор Петрович шутит так.

— Спать ты будешь с ними в одной комнате, — хмыкнул Козляткин, — посмотрим завтра, кто тут шутит, а кто нет…

Здесь следует сказать, что спать нам предстояло по трое в каждой комнате — у Митрича места маловато, особо не разгуляешься.

— Я хочу сказать тост, — поднялся со своего чурбачка Франце Штиглиц, — давайте выпьем за хорошие фильмы. Сейчас очень трудно снимать хорошие фильмы.

Все загомонили, опрокинули стаканы.

— Да уж, хорошие фильмы всё труднее снимать, — неожиданно поддержал его Большаков, — приходится или на военную тематику, или мелкосюжетные.

— И хороших артистов нет, — поддержал его Франце Штиглиц.

— Я могу вам порекомендовать лучшую артистку всех времён и народов, — моментально влез я.

— Кто она? — моментально сделал стойку Франце Штиглиц.

— Кто она? — нахмурился Большаков и спросил грозным голосом, — почему я ничего не знаю?

Козляткин аж вжал голову в плечи и посмотрел на меня квадратными глазами.

Ситуацию нужно было разруливать и то срочно.

Я кивнул Митричу и тот торопливо принялся наполнять стаканы водкой.

— Я говорю об актрисе всех времён и народов, — начал пиар-акцию я, — она, когда играет, то полностью преображается и вживается в роль. И зрители, кроме неё, других артистов больше не видят. Такой мощный талант.

— Как зовут? — спросил Большаков. Он выпил и теперь закусывал. От этого его настроение улучшилось опять.

— Фаина Георгиевна Раневская, — сказал я.

— Еврейка? — нахмурился опять Большаков.

— Это псевдоним, — дипломатично ответил я.

— Так, когда её можно увидеть? — продолжал выяснять Франце Штиглиц. — Я как раз собираюсь снимать новый фильм. Государство финансировало. И ищу подходящих артистов на роли. Роль главной героини у меня ещё свободна.

— У нас и своих фильмов вполне хватает, — торопливо возразил Большаков.

А Иван Иванов даже бросил шашлык доедать, вперился в нас взглядом и жадно слушал.

— Можно же сделать совместный югославско-советский фильм. И режиссёром будет товарищ Штиглиц. — предложил я, — а финансирование можно разделить между двумя странами.

— Интересная идея! — чуть не захлопал в ладоши Штиглиц, — и ведь как хорошо придумали! Когда вы познакомите меня с мадам Раневской?

— Да по возвращения и познакомлю, сразу. — я оглянулся на Большакова и Козляткиа и добавил, — если руководство, конечно же, не будет против.

— Раневская, — задумчиво повторил Большаков, — так вот почему на тебя Завадский жаловался.

— Завадский держит её на вторых ролях. А если роль получается удачной, он сразу отбирает её и отдаёт Марецкой.

— Да, бабы всегда умели из нас верёвки вить, — хохотнул Большаков и схватил новый шампур с шашлыком.

Его настроение явно опять улучшилось. Гроза миновала.

Я посигналил глазами Митричу, мол, наливай.

Тот моментально разлил водку по стаканам.

— У меня есть тост, — решил ковать железо пока горячо я, — давайте выпьем за будущий совместный югославско-советский фильм с Раневской в главной роли. Который посрамит капиталистов и покажет им, как надо снимать настоящее кино!

— Ох, ты и жук, Муля, — хмыкнул Большаков, но, однако, выпил.

Даже негры выпили. И вдруг тот, что постарше, толстогубый, истошно запел что-то на своём гортанном наречии, периодически отфыркиваясь, далеко высовывая язык и выпучивая глаза.

Все умолкли и уставились на него как на чудо господне.

— Чего это с ним? — испугался Володя.

— Шашлык был, видимо, несвежий, — прикололся я.

— Да ладно тебе! Шашлык свежий был! — возмутился Митрич и запричитал, — ты гля, как его корёжит, бедного. В город надо его, в больницу везти.

— Расслабься, Митрич, — засмеялся Большаков, — это у них народная ритуальная песня такая. Которая выражает восторг от гостеприимства.

— Святы батюшки, — Митрич хотел перекреститься, но скосил глаза на Большакова и передумал.

— А вот скажи, Муля, как это тебе удалось Сидора Петровича уговорить, чтобы он финансирования из Большого театра на Глориозовский перекинул? — задумчиво спросил Большаков, глядя на костёр, когда лютый негр, наконец, иссяк и замолчал.

— Иван Григорьевич, мы же должны развивать не только один Большой театр, правда? — глядя ему в глаза, парировал я. — У Глориозова хороший театр, но находится всегда в тени. И финансирование ему идёт по остаточным принципам.

— Аааа! Вот как, — догадался Большаков, — Так это ты у него недавно бенефис пьесы Островского устроил?

Я скромно кивнул.

— И зачем тебе это надо было? — с подозрением он посмотрел на меня.

А товарищ Иванов напрягся и начал опять чутко прислушиваться.

— Хотел собрать всех режиссёров вместе, — ответил я. — В одну кучу.

— Зачем? — не понял Большаков.

— Хотел посмотреть, как они будут одну и ту же задачу решать, — сказал я и добавил, — хочу понять, почему это у нас столько режиссёров и они получают такие деньги, а фильмы у нас ставятся не настолько шедевральные, как бы хотелось.

— Узнал? — спросил Большаков.

— Узнал, — ответил я.

— В понедельник зайди ко мне, секретарь тебе назначит время. Расскажешь свои соображения, — сказал он, и моё сердце радостно ёкнуло.

Митрич разлил по стаканам. Выпили. Закусили.

Было тихо и тепло.

Сидели и смотрели на догорающий костёр. Над нами шумели верхушками дубы и вязы, закрывая крупные звёзды в ночном небе. Где-то крикнула заполошная птица. Говорить не хотелось. Было тихо-тихо. Умиротворённо и созерцательно. Просто сидели и смотрели.

Очень хорошо было…

Глава 4

Не успел я прийти в себя после активных выходных на природе, как меня вызвали в Первый отдел, стоило только зайти на работу.

Узнал я об этом событии от шефа, который прибежал моментально: глаза выпучены, руки трясутся.

— Смотри мне, Бубнов! — потрясая кулаками, попытался сформулировать угрозу Козляткин.

Выглядел он после двухдневных излияний неважно. Это Муле было нипочём — молодой организм, хорошая закусь и выпивка, отличная экология. Да и пил я на природе не так уж и много. Больше пытался разные вопросы порешать.

— Допрыгался, дурень! — ворчал Козляткин, провожая меня в сторону «заветного» коридора. — Не надо было тебе с иностранцами этими болтать.

Мда, мой косяк. Это он слышал, как я с неграми по-английски беседовал.

— Ладно, пошел я, — сказал я.

— Зайдёшь потом, — буркнул Козляткин, — если…

Что «если», он договаривать не стал. И так было понятно.

Ну ладно. Посмотрим.

Я вошел в знакомую дверь (постучал сперва, само собой).

В этот раз был другой сотрудник, его я не знал. Тоже невысокий, невзрачный, без особых примет.

— Присаживайтесь, Бубнов, — не ответив на моё приветствие, сказал человек.

Я присел на единственный свободный стул (надеюсь, он не электрический, ха-ха).

— Рассказывайте, — велел он.

— Я, Бубнов Иммануил Модестович, двадцать восемь лет. Родился в городе…

— Что вы мне сейчас втираете? — наконец, маска равнодушия неприметного человека дала трещину.

— Ну, вы же сами сказали рассказывать, — изобразил удивлённый вид я.

— О выходных на природе рассказывайте, — желваки на скулах неприметного заходили.

— На выходных с коллегами и их знакомыми выехали на природу. — дисциплинированно начал рассказывать я. — Отдыхали. Парились в бане. Жарили шашлыки. Устроили небольшую рыбалку. Всё.

— Это нам известно. Вы подробности рассказывайте, — сказал неприметный и добавил. — Честно рассказывайте.

— Козляткин поймал два карася, Володя — щуку. Остальные ничего не поймали, — честно рассказал, как и было велено, я. — Мне кажется, что они и ловить рыбу не умеют. Только приманку истратили.

— Вы издеваетесь? — взвился неприметный.

Хм, а он, оказывается, холерического темперамента. Разве туда не флегматиков берут?

Но вслух я, конечно, комментировать не стал, а с самым лихим и придурковатым видом уставился на невзрачного:

— Извините, товарищ, но я тогда не совсем понимаю, что именно вас интересует, — развёл руками я, — вот если бы вы уточнили…

— Мы уточним, — из-за стеллажа с папками вышел знакомый мне уже по прошлому разу сотрудник и хмуро уставился на меня, — о чём вы говорили с иностранцем?

— С каким именно? — переспросил я, — в компании, хочешь, не хочешь, а с каждым о чём-нибудь хоть словом да перемолвишься.

— С Йоже Гале, — сказал он, и я напряг всю свою волю, чтобы не вздрогнуть.

Дело в том, что Йоже привёз югославскую обувь, туфли и сапоги, но совершенно не представлял, как их толкнуть. Это он тогда решил провернуть это дело через меня. Хорошо, что у меня были деньги из того пакета «по госконтракту». Договорились, что я заберу всю партию (да и партия там была небольшая). На вырученные деньги Йоже планировал прикупить выделанные меха лисы (с мехами я ему, кстати, тоже подсобил — через Адиякова. Но об этой истории расскажу чуть позже, так как она имела продолжение. Для меня продолжение).

Но не буду же я об этом рассказывать ответственным товарищам, правда, же?

Поэтому я усмехнулся, так, чтобы они заметили и подавил усмешку (опять, чтобы они заметили).

— Так о чём вы шептались с Йоже Гале? — повторил свой вопрос второй товарищ, но уже более угрожающим голосом.

— Да как бы это сказать… — изобразил смущение я.

— Говорите прямо и всё подробно! — велел невзрачный строгим металлическим тоном.

— В общем, мы же немного приняли… — начал я.

— Мы в курсе, вы про сам разговор давайте, — подтолкнул меня ответственный товарищ.

Я уже понял, что вдоволь поизображал смущение и начал «признаваться»:

— Баб он просил… — вздохнул я, — блондинку с большими сиськами и рыженькую, но чтобы была худой и вообще, чтоб без форм.

Ответственные товарищи переглянулись и невзрачный спросил:

— А вы что? Нашли ему девок?

— Нет, я поступил, как истинный комсомолец и советский гражданин! — пафосно ответил я.

— ?

— Я напоил его до такого состояния, что ему было уже не до девок, — гордо отрапортовал я и пояснил. — Я не желал, чтобы наши советские девки ложились под всяких там буржуев. Пусть даже это сочувствующие нам буржуи!

И заметил, как впервые на лице второго ответственного товарища промелькнуло одобрение.

Однако второй сразу задал следующий вопрос:

— А зачем вы агитировали за совместное советско-югославское кино? Разве вы не знаете, что наш вождь не одобряет политику Тито?

А здесь я уже шёл по тонкому лезвию. Но правильный ответ я продумал сразу, ещё до всей этой попойки на природе. Поэтому я пожал плечами и сказал просто:

— Почему же? Я всё прекрасно знаю. И, как настоящий комсомолец и как истинный патриот, я решил, что нужно расшатать врага изнутри. И нет ничего лучше, чем совместный фильм, снятый на наши деньги. Который передаст простым жителям Югославии все те идеи, которые им не доносит их руководство. И которые являются основополагающими у нас.

Мужики опять переглянулись. А я добавил:

— А, в крайнем случае, если этот проект не будет поддержан «наверху», то чего стоят слова, сказанные по-пьяни? Сказал себе, да и сказал…

В общем, отпустили они меня.

Но, я, конечно, не спешил радоваться. С этим делом в пятидесятые было строго.

А вот вечером дома у нас было шумно и радостно: вернулись из Костромской области Ложкина и Печкин, отдохнувшие, счастливые и довольные. Навезли всем деревенских гостинцев и теперь изливали свои впечатления на благодарных и жаждущих хоть какой-то информации слушателей.

Я как раз попал в самую гущу событий.

— Муля! Заходи, садись, — практически за руки затянула меня за стол Ложкина, — мы тут с дедом тебе тоже гостинцев привезли.

И мне были вручены банка вишнёвого варенья и что-то серое, мохнатое и слегка воняющее не пойми чем.

— Ух ты! Спасибо! — искренне поблагодарил я их, с изумлением рассматривая второй подарок.

Варвара разулыбалась, а Печкин крякнул с довольным видом.

Но потом я таки не удержался и спросил, глядя на это:

— А это что такое?

В общем, оказалось, что они привезли мне пояс из собачьей шерсти от радикулита.

— Серафима Кузьминична, сестра Пётра Кузьмича, вязала, — похвалила новоявленную родственницу Ложкина, — ох, и хорошо она вяжет. Такая мастерица. На все руки! И на спицах, и крючком, и на коклюшках.

Что такое «на коклюшках» я представлял слабо, но переспрашивать не стал. А то получил бы лекцию на весь вечер.

— А я бы и себе носки у неё из собачьей шерсти заказала, — мечтательно протянула Муза (в комнате Ложкиной и Печкина собрались все соседи, кроме, соответственно, злополучных Пантелеймоновых и Жасминова). — У меня после юности в балете так на погоду пальцы ног порой ломает, что мочи моей нету. Но вряд ли вы туда скоро поедете. Так что только помечтать мне и остаётся.

— Как не поедем, Муза? Скоро и поедем! — заверил её Печкин, — мы с Варварой Карповной решили насовсем туда перебираться.

Все ахнули.

— Как же так? — всплеснула руками Белла. — Это как же так-то?

И вот что интересно, раньше Ложкину в коммуналке все дружно ненавидели и боялись. А теперь, когда она вышла замуж и так изменилась, все даже полюбили её и теперь искренне запереживали и расстроились.

Такая мысль у меня мелькнула.

Как оказалось, я немножко ошибся. Совсем чуточку.

— Да вот, — с важным видом крякнул Печкин, — приехали, дом родительский открыли, по двору прошлись. В селе со всеми родичами и знакомцами встретились, посидели, повспоминали. На могилки родительские сходили, проведали. И такая, знаете ли, меня тоска обуяла! Время в Москву возвращаться подходит, а я ни в какую! Не хочу и всё. До слёз прямо…

— Да уж, Пётр Кузьмич переживал знатно, — подтвердила Ложкина-Печкина.

Она после того, как стала сперва сожительствовать, а потом и вышла замуж за Печкина, немного поправилась, округлилась и даже похорошела. Исчезло вечное угрюмо-брюзгливое выражение лица. Вместо серого плата и такой же невзрачной блёклой одежды, она стала носить нормальные бабские платья, которые нынче все советские женщины носят и в мир, и в пир. Эдакой весёленькой «дачной» расцветочки. А ещё Ложкина полюбила носить бусы. Где она их откапывала — для меня загадка. Но к каждому наряду у неё были новые бусы, вульгарные правда, с огромными бусинами, но были. Мы как-то с Беллой смеха ради насчитали у неё аж одиннадцать. И это она сменила всего за неделю. Причём все разные. Дешёвые, карикатурные, но разные.

— А Варвара Карповна и говорит, — он посмотрел на Ложкину с такой любовью, что она аж засветилась вся. — Говорит, а давай Пётр Кузьмич, мы здесь и останемся? Мы, мол, с тобой деревенские, к крестьянскому труду с детства привычные. Нам на старости лет грядках возиться только в радость будет. Я, говорит, парники разведу. Есть у меня мечта такая, арбузы попробовать в этом климате вырастить. И сад, говорит, хочу побольше. Наливки буду, говорит, делать и варенья.

Он опять посмотрел на супругу, словно ища подтверждения своих слов. А Ложкина с довольным видом кинула.

— А ты, мол, всегда козу хотел завести. Так я, говорит не против. Сама люблю свеженькое молочко, — в этом месте Печкин аж смачно сглотнул, видно, так он тоже любил козье молочко, что ой. — Дом родительский вполне хороший, крепкий. Только руки к нему надо. А то обветшает, поди, скоро. Там всего-то и поправить, что крышу пересмолить да дранкой перекрыть.

— И крыльцо поправить! — категорическим тоном сказала Ложкина.

— Да крыльцо — это ерунда, — хмыкнул Печкин, — за день управлюсь.

Ложкина согласно кивнула, и её лицо опять приняло безмятежный вид.

— И вот мы так и порешали, — скромно улыбнулся Печкин.

— Ой, мамочки, — пролепетала Белла.

— Да чего ты, — ласково сказал ей Печкин, — будете в гости приезжать. Летом как на дачу. Можно хоть в нас жить, хоть даже и у сестры. У той так вообще дом на два входа. Покойный муж для детей строил. А они вишь как, упорхнули…

— Да я не про то! — отмахнулась Белла.

— А про что? — спросил слегка уязвлённый Печкин.

— А что с комнатой твоей, Варвара, будет?

— Как что? — не дав Варваре ответить, пояснил Печкин, — обе комнаты, и моя, и Варвары Карповны, отойдут обратно государству. Молодым людям в стране жить негде, вон как мыкаются сердешные. А у нас две комнаты пустовать будут? Нет. Мы посоветовались и вот так решили.

Теперь уже и Муза охнула.

И я понял, когда Белла печально сказала:

— Но как же оно так теперь будет-то? Нам же непонятно кого могут прислать сюда жить.

Теперь уже все всё поняли.

Муза посмотрела на Ложкину и жалобно сказала:

— А, может, ещё на немножко останетесь? Тем более вон Петру Кузьмичу ещё до пенсии доработать в театре надо…

Печкин хмыкнул:

— А вот тут так вообще занятная история получается…

Ложкина и себе улыбнулась, а Печкин с важным видом продолжил:

— Там, на селе-то, новый клуб отстроили. Для молодёжи, значиться. А руководить ним и некому. Вот меня директором и позвали туда. Теперича хоть на старости лет побуду большим начальством, — с этими словами он приосанился.

— А зарплата даже побольше будет, чем в театре его, — удовлетворённо добавила Ложкина.

— Но как же так? — растерянно сказал Герасим.

— Ну, вот сами посудите, — степенно молвила Ложкина, — тут я ютюсь в комнатушке, где и кухня общая, и в сортир поутру еле очереди дождёшься, и со стиркой туго, вечно сушить негде.

Муза и Белла синхронно вздохнули: бытовые вопросы оставляли желать лучшего.

— А там я аж на четыре комнаты королевишна буду! — похвасталась Ложкина, — и женой начальника большого. На селе же директор клуба — это как министр туточки. Да со мной и жена главного бухгалтера, и жена председателя колхоза дружить сразу будут.

А Печкин опять с довольным видом закивал.

Я порадовался, что люди нашли себе место в жизни. Но вот кого сюда поселят — непонятно. Не зря, видно, та монументальная тётка про жильцов всё вынюхивала. Очевидно, есть у них чуйка.

— Но ведь скучно на селе жить вам будет, — в последний раз попыталась увещевать их Белла, — ну ладно ещё летом, грядки, то да сё. А зимой вы же от тоски совсем взвоете!

— Да что там взвоем, — отмахнулась Ложкина, — я и туточки только на рынок, да за керосином и ходила. А там, если совсем скучно будет, Пётр Кузьмич в клубе концерт какой-нибудь придумает.

— Я даже театр Глориозова к себе приглашу, на гастроли, — мечтательно улыбнулся и подмигнул нам Печкин.

А в театре Глориозова шла очередная репетиция.

Я как раз решил заглянуть, чтобы повидаться с Фаиной Георгиевной (при всём моём к ней уважении, человек она творческий и увлекающийся, так что контроль над нею был нужен жёсткий). А заодно и за Печкина хотел по поводу его увольнения словечко замолвить, ведь не чужими же людьми стали, особенно в последнее время (кстати, подарок их, из собачьей шерсти, Дуся экспроприировала. Сказала, что мне такой носить рано ещё, а вот ей в самый раз будет. Я только облегчённо вздохнул).

На сцене метались растерянные актёры, все в каких-то рваных комбинезонах, некоторые с граблями и вёдрами в руках. Один из них изображал трактор. Так я понял по тому, что на него была надета картонная картинка с рисунком трактора, и он периодически воздевал руки к условному солнцу и с надрывом восклицал:

— Дыр-дыр-дыр!

Перед сценой суетился режиссёр. Я его не знал, но, судя по тому, как он чуть ли не выпрыгивал каждый раз на сцену — это был режиссёр-новатор, явно из нового поколения режиссёров.

В данный момент он верещал:

— Альфрэд! Вы — позор пролетарского искусства! Где экспрессия⁈ Где диссонанс между унылым мещанским прошлым и новым советским будущим⁈

Альфред, изображающий трактор, закричал свой «дыр-дыр-дыр» ещё более визгливым голосом. И даже руками попытался изобразить что-то, больше похожее на пресловутый танец «Яблочко». Но получилось явно неубедительно.

И тут, в этот момент, на сцену вышла Фаина Георгиевна, в большой картонной шляпе, густо украшенной колосьями, и со стеклянным графином в руках. На беду, она прекрасно услышала все эти вопли:

— Дорогой, если вам нужен диссонанс, пригласите пианистку из ресторана, — проворчала она своим хриплым, хорошо поставленным голосом, — Вот она будет играть так, как вам нужно. А сейчас от всего этого даже колхозные куры зарыдают.

В это время другой актёр, тощий, высокий человек, видимо изображая то ли доярку, то ли ещё кого-то, затянул свою реплику слишком пафосно:

— Товарищи! Наш урожай… урожай… эммм… — он незаметно вытащил листочек и подсмотрел слова, — урожай — это… метафора борьбы труда и стихии! И вот он, герой нашего времени — железный конь, павший в битве за урожай. Но мы не сдадимся! Мы будем сеять… новое счастье!

— Серёжа! — режиссёр схватился за голову и завизжал, — давай всё заново! Со слов о борьбе труда и стихии. И добавь огня!

У Серёжи с огнём получалось из рук вон плохо. Но тут ему на выручку пришёл Альфред.

— Дыр-дыр-дыр! — ни к селу, ни к городу горячо воскликнул он. Так, что все посмотрели на него, как на придурка, даже Серёжа.

И над всем этим глыбой нависла Раневская, которая задумчиво и печально произнесла:

— Какая смертная тоска… Как будто бы Станиславский и не рождался…

Я так увлёкся этими новаторскими перфомансами, что даже и не заметил, как меня кто-то тронул за рукав.

Я обернулся — это был Глориозов.

— Иммануил Модестович, — сказал он мне дрожащим от возмущения голосом, — говорят, вы теперь покровительствуете Капралову-Башинскому?

Глава 5

Ну вот и что ему на это ответить? И я ответил с неподдельной печалью в голосе:

— Да, покровительствую.

— Но как же так⁈ — вскричал Глориозов и воздел руки и очи вверх, да так эффектно, что даже Альфред, изображающий трактор на сцене, и то позавидовал бы. — Как же так, Иммануил Модестович⁈ А как же наше с вами сотрудничество⁈

Он был столь возмущён, что забегал взад-вперёд, не обращая даже внимания на то, что репетиция на сцене остановилась и все, и актёры, и режиссёр-новатор, и седоусый сторож, — всё смотрят на него с изрядной долей любопытства и настороженности.

Затем он ещё немного побегал туда-сюда и, наконец, окончательно выдохся. Остановился и, тяжело дыша, вперил в меня тяжелый, обличительный взгляд:

— Иммануил Модестович! — наконец, взял себя в руки Глориозов, — а пройдёмте ко мне в кабинет? А то мы репетиции мешаем.

При этом он так грозно взглянул на беднягу режиссёра и на Серёжу, что последний взвыл невпопад какую-то реплику фальцетом и забегал по сцене, а режиссёр с деловым видом принялся рыться в ворохе листов с отпечатанным на машинке текстом.

Удостоверившись, что все вроде как заняты и репетиция возобновилась, он посмотрел на меня ещё раз.

Отказывать столь славному человеку совершенно не хотелось, тем более как раз на сцену вышла Фаина Георгиевна (к счастью, на этот раз без шляпы и без графина), и принялась толкать какой-то монолог.

И я позволил Глориозову увлечь себя в кабинет.

Сегодня в приёмной никаких секретарш не было. Поэтому Глориозов принялся обслуживать гостя, то есть меня, лично. Он не стал заморачиваться пирожочками и нежными тарталетками. А просто полез в один из боковых шкафов и вытащил оттуда коробочку с золочёнными вензелями.

— Шоколад, — улыбнулся он и добавил, — бельгийский.

Я удивился, но виду не подал. Бельгийский, так бельгийский. В послевоенной Москве бельгийский шоколад — это словно само собой, да, я так и поверил.

А Глориозов тем временем вытащил из бокового ящика стола очередную пузатую бутылку и принялся деловито разливать по бокалам.

Пока он разливал, я вспомнил детали разговора с Капраловым-Башинским.

— Иммануил Модестович, вы же понимаете, наш театр — это не какой-то там захудалый театр Глориозова. Это настоящий храм искусства! А что мы видим? Крыша течёт, полы скрипят, а в гримёрках зимой даже иней на стенах бывает. Комитет обещал выделить деньги ещё в прошлом году, но всё как в болото уходит, — Капралов-Башинский тяжко вздохнул, достал платок из кармана и промокнул взопревший лоб, пальцы его при этом чуть подрагивали, — вы же у нас мастер на все руки, знаете, как достучаться до всех этих чиновников. С Козляткиным, говорят, дружите даже…

В этом месте я усмехнулся.

— Выбьете и мне финансирование — я вам вечный абонемент на все премьеры, место в первом ряду и… — он заговорщически понизил голос, — главную роль в моём новом спектакле!

— Главную роль? Я? Ну, знаете, Орест Францевич, я как-то больше по части документов… да даже ремонта и переговоров, но вот на сцене…

— Ой, не скромничайте, Иммануил Модестович! У вас харизма, обаяние, народ вас полюбит. Спектакль будет про простого человека, который всех объединяет. Вы же у нас как раз такой — и с рабочими умеете поговорить, и с начальством. А ещё… — он с видом фокусника достал из стола конверт, — вот вам билеты на гастроли нашего театра в Крым. Буду рад вас там видеть. Там два билета. Так что можете с девушкой приехать.

Я взял увесистый конверт. И что-то он явно был тяжёлый, как для двух билетов на спектакль. Не выдержав, я открыл конверт и заглянул: если там и были билеты на спектакль в Крым, то они затерялись в пачках купюр.

— Я посмотрю, что можно сделать, — вздохнул алчный я и добавил, — готовьте смету. Только реальную. Сами понимаете, фантастическую сумму вам никто не даст.

Капралов-Башинский понимал.

— И главную роль, я, пожалуй, приму, — сказал я и мстительно добавил, — только не для себя. А для Раневской.

Капралов-Башинский побледнел, но нашел в себе силы согласно кивнуть.

Ну, а что, как говорится: любишь кататься, люби и остальное…

— И вот, Иммануил Модестович, я и говорю, — до меня, как сквозь вату донёсся голос Глориозова, — нужно ещё обновить костюмы и декорации. Для этого надо закупить материал. Особенно парчу и атлас. И ещё софиты и прожектора поменять. Эти уже еле-еле работают.

Я тяжко вздохнул.

— Выбьете ещё финансирование — я вам не только вечный абонемент на все премьеры, но и… — он заговорщически понизил голос, — помогу провести, если что надо будет, через наши театральные счета. У нас тут контракты, гонорары, расходы на декорации — всё можно красиво оформить.

Я внимательно посмотрел на него. А он на меня. Если бы не предательская капля пота, которая сбежала по его виску, я бы решил, что он что-то мутит и пытается мной манипулировать. А так я понял, что он пошел ва-банк и сейчас отчаянно боится, что я его сначала продинамлю, а потом куда надо сдам за отмывание денег.

Но я же не такой. Тем более, человек он тоже полезный. Да и не сделал мне ничего плохого. Поэтому я улыбнулся ему и ободряюще сказал:

— Вот и договорились. А теперь давайте выпьем за искусство!

Расстались мы совсем уже лучшими друзьями.

А днём я сидел и меланхолично перебирал папки с бумагами, размышляя, как правильно поступить: пойти на обед с столовку, или же сбегать домой — там Дуся обещала голубцов накрутить. А я ужас, как люблю голубцы. Она их так вкусно делает — пальчики оближешь.

Этот вопрос настолько меня увлёк, что я чуть не подпрыгнул, когда дверь кабинета без стука открылась и туда заглянула чья-то голова:

— Бубнов, к тебе там пришли! На проходной.

— С-спасибо, — ошеломлённо пробормотал я, хотя голова уже скрылась, и заторопился на выход.

Я совершенно не знал, кто это может быть. Хотя ситуация с последним визитом (когда мужик за деньгами приходил), показала, что от Мули можно ожидать чего угодно.

На проходной, где обычно сидел седоусый не то сторож, не то швейцар, дядя Вася, стоял… Адияков (!).

Я аж глаза протёр.

Он был в неизменно хорошем, добротном костюме, дорогой обуви. Вид, в общем, имел довольно представительный. Не зря Наденька в него так когда-то влюбилась. И пронесла эту любовь через время и расстояние. Муля по сравнению с биологическим родителем выглядел простовато. Но это пока ещё так. Я скоро всё окончательно исправлю.

Не ожидая от визита ничего хорошего, я, тем не менее, вежливо поздоровался и сказал:

— Может, пойдём ко мне в кабинет?

— Нет, сын, — покачал головой Адияков, — разговор у нас будет с тобой серьёзный. А в твоём кабинете кто угодно подслушать может. Сейчас у тебя обед же будет?

Я согласно кивнул.

— Я тут знаю одно место, где можно вполне недурно пообедать, и никто нас не подслушает. Пошли?

Я быстренько сбегал, запер кабинет: я сегодня был там сам-один, остальные коллеги находились на плановых выездах по театрам и циркам с проверками.

И мы отправились в «одно место».

Адияков отвёл меня в неприметную столовую, на углу. Самое обычное кирпичное здание, без особых распознавательных знаков. И даже без вывески. Незнающий человек, так с первого раза и не заметит, что тут можно пообедать.

В помещении, несмотря на начало обеденного времени, было практически пусто, если не считать какой-то женщины пожилого возраста в шляпке и с внучкой, которые с аппетитом ели пирожные «картошка» и запивали их лимонадом «Колокольчик».

Мы подошли к раздаче и выбрали себе борщ и тушенную капусту с мясом на обед. Я усмехнулся — у нас с Адияковым были одинаковые вкусы на еду. Хотя было отличие: я взял ещё и компот с сахарной булочкой, а Адияков — зелёный чай и мятный пряник.

— Интересное место, — задумчиво сказал я и потащил нагруженный поднос к отдалённому столику.

— Ведомственная столовая, — пожал плечами Адияков и последовал за мной. — Кто знает, те обедают только здесь.

Я согласился. Цены здесь были гораздо ниже, чем даже у нас в столовке на работе, а выбор блюд на порядок выше.

Мы расселись и приступили к трапезе. Ели молча.

Когда с блюдами было покончено, и мы перешли к напиткам, Адияков прервал молчание и сказал:

— Сын, я очень рад, что в тебе прорезалась наша, адияковская жилка. И что ты тоже имеешь склонность вести дела.

Я чуть чаем не поперхнулся. Это он имеет в виду то, что, когда я припёр всю обувь, полученную у Йоже Гале, домой к Мулиным родителям, Адияков чуть со стула тогда не упал. Просто получилось так, что югослав, не мудрствуя лукаво, привёз с собой сапоги и туфли. Всё было, в основном, женское, но пару коробок с мужской обувью тоже нашлось. Деньги он не хотел. Хотел обменять на меха. Мы договорились, что я попробую обменять. А, если не получится, то отдам на следующий день ему наши, советские, деньги. Деньги у меня были.

Когда баул с обувью оказался у меня, то сначала я капитально так ошалел даже. Куда я это всё девать сейчас буду? Ну, не в коммуналку же нести, честное слово? Там любопытная Дуся.

Решение возникло быстро — мне почему-то моментально вспомнился Адияков и я попёр всё это барахло к нему (предварительно отложив единственные туфли, которые пришлись мне впору).

Адияков «улов» югославских туфлей и сапог оценил. Оставив меня пить чай с Надеждой Петровной, моментально куда-то уехал. Я тогда не успел даже чашку чая допить и выяснить, что же такого она рассказала Зине, что та избегает меня всеми возможными способами. Как он уже вернулся. С собой у него были меха чернобурки и голубого песца.

— Вот, сын, — он вытащил из свёртка пару шкурок и любовно провёл рукой по упругому серебристому меху, — неси своему югославу. И скажи, пусть привозит ещё. И обувь надо, и плащи, если сможет. Скажи, если надо, и соболя найдём. Только соболя под заказ. Сам понимаешь же.

Мы тогда расстались взаимно довольными друг другом. И хоть я «наварился», не так, чтобы уж очень, но первая ступенька в отношениях как с Йоже Гале, так и с Адияковым была выстроена.

И вот сейчас Адияков пришел ко мне на разговор и такое вот заявляет. Интересно, что последует дальше?

И Адияков продолжил:

— Надюшка, конечно, считает, что ты в их род пошел. А я скажу так: если бы ты пошел в Шушиных, то ходил бы сейчас в роговых очечках и умел писать только формулы. Ерунда всё это, Муля. Я же вижу, что ты в нашу породу, Адияковскую! — он с гордостью приосанился, а потом с довольным видом добавил. — Я тебя теперь чуток подучу, и ты сможешь ого-го как развернуться!

Мне стало прям интересно это его «ого-го», так, что я не выдержал и спросил:

— А как?

Глаза Адиякова вспыхнули предвкушением, и он рассказал много любопытного о себе. Я даже не ожидал такого, если честно.

— Знаешь, сын, когда я в Якутии жил, то очень там неплохо поднялся. Сначала занялся мелкой торговлей пушниной и мехами. Само собой, и рыбой приторговывал, икоркой. А потом я ещё рыбацкую артель организовал, из вольнопоселенцев, русских, конечно же. Официально артель поставляла рыбу государству, но большую часть улова я переправлял «налево» — в рестораны крупных городов и на чёрный рынок. Всё шло через меня, как посредника. Это был стабильный и прибыльный бизнес, поверь, — он мечтательно ухмыльнулся, — Особенно если учесть, что сейчас рыба — один из основных продуктов для народа. Так, что можешь представить наш размах.

— Ого, — уважительно сказал я.

— Да, сын, — Адияков впервые позволил себе широкую улыбку, — мы не мелочились. Брали хорошую рыбу: муксун, нельму. Хотя и чир тоже брали. Осетра, если попадался. А потом мне опять тесно стало. И я организовал сеть заготовительных пунктов. Скупал меха у местных охотников, а затем перепродавал их в Москву и Ленинград. Наладил свои каналы сбыта.

Я посмотрел на него внимательнее. Вот уж не ожидал. Знал, что Адияков — тёмная лошадка, но не думал, что настолько.

— Потом я заимел договорённости с несколькими местными лесхозами, чтобы часть леса шла мимо государственных планов. Древесину продавал как внутри страны, так и в Китай, — Адияков отпил чаю, зажмурился от удовольствия и продолжил, — там всегда что-нибудь строят, так что брали хорошо.

— И золотишко отмывал, наверное, тоже? — задал вопрос я.

— Не без того, не без того, — хмыкнул Адияков, — сахаляров для этого нанимал, местных. Они мыли, а я потом куда надо реализовывал.

— А местные власти? Органы правопорядка?

— Они были в доле, — усмехнулся Адияков.

— А бросил это всё почему? — удивился я, — ты ещё не старый, мог бы поработать.

— Понимаешь, сынок, в любом деле всегда нужно знать, где и когда вовремя остановиться, — серьёзно посмотрел на меня Адияков, — я всё организовал, как часы. Работа шла, сбоев практически не было. А потом старый председатель совхоза умер, и на его место молодого прислали, зубатого. Он начал всё под себя грести. И «сверху» его поддерживали. Я посмотрел, посмотрел, и решил, что всех денег всё равно не заработаешь. А сталкиваться лбами с ним не стоит. Поэтому потихоньку свернул все дела и отбыл на покой в цивилизацию. Вот, думаю, твою мамку уговорить под Ялтой домик прикупить и туда переехать. Хотя она же заядлая москвичка, в провинции от тоски умрёт. Но ничего, может, хоть на бархатный сезон будем туда ездить… на сентябрь-октябрь. Там хорошо осенью, тихо, приятно…

Он задумался.

А я сидел и терпеливо ждал, пока он расскажет дальше. Вступление было многообещающим. Но посмотрим, что дальше.

И Адияков не разочаровал. Сказал:

— И я думаю, Муля, что надо бы и тебе поучиться в этом деле немного. Я чем смогу, подсоблю. Научу как правильно это всё проворачивать, как острые углы обходить. Но нужна ещё практика будет…

Он замолчал и посмотрел на меня. Я не стал вредничать и спросил:

— Какая практика?

— В Якутию поедешь, — заявил Адияков и откусил от пряника.

— Но я же на работе, — удивился я (вот уж точно не ожидал такого предложения).

— Ну отпуск-то тебе полагается?

Я кивнул.

— Вот и хорошо, — ухмыльнулся Адияков, продолжая жевать. — Летом поедешь. В конце мая надо и в июне. В июле ты там не выдержишь. Климат очень сложный. И гнус заедает.

Меня передёрнуло.

— А что я там должен буду делать? — спросил я. — И отпуск же маленький у меня. А не два месяца.

— После всё узнаешь, — усмехнулся Адияков, доел пряник и залпом допил компот, — пошли, Муля, а то на работу опоздаешь. Да и я тоже спешу. А за отпуск не беспокойся, придумаем тебе больничный, что ногу сломал. Или ещё что-нибудь.

Угу, вон Мулина мама уже что-нибудь придумала. Даже Зина теперь шарахается.

Когда я вечером возвращался с работы, две мысли приятно грели мне душу: первое, что нашел общий язык сразу с двумя уже режиссёрами. Пусть взамен за финансирование, но ведь с чего-то начинать надо. И второе — это Адияков порадовал. Открылся с неожиданной стороны. Надо бы в Якутию съездить. И поучиться от Мулиного отца премудростям всем этим. Я всегда любил учиться, ещё в той, прошлой, жизни. А если есть такой пройдоха-наставник, как Адияков — то вдвойне интересно будет.

Я шел, чуть ли, не пританцовывая на ходу. Пачка купюр в конверте приятно грела душу.

В квартиру я вошел, разве что не мурлыкая весёлую песенку.

И услышал в моей комнате плач. Точнее рыдания. Женские. И рыдала не Дуся. Дуся как раз что-то успокаивающе говорила. Рыдал кто-то другой.

Сердце моё замерло и пропустило удар — я очень надеюсь, что это не Зина.

Но надо было войти и посмотреть.

И я вошел. И удивился.

За столом сидела… Лиля и рыдала навзрыд. А рядом сидела Дуся и пыталась её успокоить.

Увидев меня, Лиля зарыдала ещё громче и сквозь плач пролепетала:

— Мулечка, помоги! Спаси нас!

Глава 6

Я смотрел на милое зарёванное личико Лили, на прекрасные оленьи глаза и не понимал, чего она от меня хочет.

— В чём помочь?

— П-помоги-и-и-и… — захлебнулась в рыданиях Лиля, её плечики вздрагивали.

— Ну, помоги человеку, Муля! — с недовольным видом проворчала Дуся и успокаивающе погладила Лилю по голове, словно маленького ребёнка, — вон просит же как тебя. Убивается, сердешная…

— Лиля, что случилось? — мягко спросил я, но Лиля зарыдала ещё сильнее.

Я посмотрел на Дусю и спросил:

— Хоть ты мне можешь объяснить, что стряслось?

Дуся посмотрела на меня с недоумением, потом призадумалась, потом пожала плечами и растерянно сказала:

— Я и сама не очень поняла. Она прибежала вот такая, и где-то уже час так рыдает. И что с нею делать — не знаю. И даже котлет не хочет.

— Ну, раз котлет не хочет — значит, дело серьёзное, — кивнул я и посмотрел на рыдающую Лилю. — Так ты будешь рассказывать?

— Д-да-а-а… — всхлипнула она.

— Ну, так рассказывай, — попытался взбодрить соседку я.

А Дуся поставила чашку с чаем на столе и пододвинула ближе к ней.

В общем, путём всевозможных ухищрений нам вместе с Дусей, всего-то за каких-то полчаса удалось привести Лилю в чувство и выяснить вот что. Когда она, пленённая очами и голосом Жасминова, бежала с ним (почему-то в Кишинёв), поначалу всё было, словно в сказке. Беглецы добрались до Одессы. Оттуда они уже должны были ехать в Молдавскую ССР. Но Одесса настолько пленила их, что было решено немного «передохнуть», пожить там, у моря.

Они, словно Мастер и Маргарита, взявшись за руки долго бродили по одесским улочкам, покупали прямо на Дерибасовской и сразу ели жаренные бички и пирожки с повидлом, много смеялись и всё время целовались. А потом сняли какой-то полуподвальчик и стали жить. Но, дня через три сказка резко закончилась. Причина фиаско оказалась донельзя банальной: клопы. Нежная Лиля не могла спать, когда её кусали клопы. Жасминов нашёл другое жильё, но и там были эти вездесущие чёртовы клопы.

Здесь следует отметить, что я, когда только попал в коммуналку, сильно удивился отсутствию там клопов и тараканов. Известно, что это общий бич жилищ, где есть большое скопление народа. А вот в нашей коммуналке их не было. Я сперва долго не мог взять в толк, в чём же дело. Но потом загадка разгадалась просто. Дуся раз в квартал приносила какое-то экспериментальное средство в виде ядрёного порошка, которое разработали в лаборатории Модеста Фёдоровича, и отдавала Ложкиной. А уже та зорко следила, чтобы вовремя всё и везде продезинфицировали.

Поэтому Лиля не привыкла к клопам и прочей дряни. Это оказался первый бытовой риф, на который напоролась их лодка любви.

Второй причиной стали деньги. Точнее их полное отсутствие. Жасминов, когда предложил Лиле бежать, как-то этот вопрос выпустил из внимания. И сейчас влюблённая парочка оказалась в довольно щекотливой ситуации. Все имеющиеся средства были потрачены на съем жилья. А на остаток денег Жасминов на Привозе купил себе шубу из крапчатого суслика: «Потому что это красиво». Так он пояснил свой поступок Лиле.

На голодный желудок любви тоже не получалось. Поэтому Жасминов предложил идти работать. Недолго. Лишь бы немного заработать денег, чтобы хватило на билеты до Кишинёва. Почему-то он был уверен, что стоит им с Лилей появиться в Кишинёве и вот тогда они уж заживут. Чем они будут заниматься в Кишинёве и на что жить, он даже сам представлял смутно.

Но предложение любовника Лиля активно поддержала (всё-таки, при всём творчестве, она была дочерью Полины Харитоновны). А потом, оказалось, что Жасминов имел в виду, что это только Лиля должна идти работать. Сам же он, как человек воистину творческий, об этом даже не помышлял.

Лиля немного поругалась с ним, но голод не тётка. И пошла Лиля искать работу. А вот то, что она ничего делать не умела, повлияло на то, что и результата не было. Лилю не взяли примой в оперный театр, не взяли в подтанцовку варьете, не взяли в гардеробную, не взяли дворником, и даже мыть бутылки для стеклотары тоже не взяли. Жасминов обвинил Лилю в сибаритстве и гордыне. Но очередная ссора проблему всё равно не решила.

А потом он тайно забрал золотое колечко Лили, которое когда-то подарил ей ещё непутёвый муж Гришка, и снёс в ломбард. Лиле он не сказал, а полученные деньги прокутил в ресторане.

Лиля возмутилась. А так как она была голодной, то закатила огромный скандал, но было уже поздно. Лодка любви не просто дала течь, а активно пошла ко дну, пуская пузыри.

Жасминов на Лилю обиделся, обвинил её в крохоборстве и мелочности, недостойном истинного искусства, с горя нашёл какую-то богатую старуху и укатил с нею в Кисловодск. А Лиля осталась в Одессе одна. Из полуподвальчика её выселили, жить было негде. Ночь она провела на берегу моря, спрятавшись за наваленными на пирсе брёвнами и досками. Когда кто-то говорит, что сидеть на берегу и смотреть на ночное море, под шум прибоя — это так романтично, плюньте ему в глаза. Ничего романтичного в том, что её закусали комары, она продрогла, озябла, да и банально было в темноте страшно — нету.

В общем, непонятно чем бы вся эта история закончилась, но тут вдруг Лиля случайно повстречала подругу, вместе с которой когда-то пела куплеты в московском театре. Та вовремя сообразила, что стареет и вот-вот на её место придёт более юная и бойкая куплетистка, поэтому выскочила замуж за первого попавшегося претендента. Первым попавшимся оказался инженер путей сообщения. И вот с ним-то она укатила в Одессу, где ему дали служебное жильё и личный автомобиль с водителем.

Лилия слушала и завидовала. Ей вот такая лафа не выпала. Хотя о Гришке она вспоминала. Великодушно жалела, что бросила его. И Кольку тоже жалела. Сидя на берегу ночного моря, с печалью, возвышенно вспоминала то Кольку, то Гришку, то негодяя Жасминова.

Подруга выслушала сбивчивый рассказ Лили, привела её в дом, накормила, купила билет и отправила до Москвы. На робкие Лилины намёки, что она не может вернуться, что Гришка её убьёт, подруга не отреагировала: её больше волновал тот момент, когда супруг-инженер вернётся из командировки в Харьков и увидит прекрасные Лилины глаза. Поэтому билет был куплен бескомпромиссно, а Лиля категорически посажена на поезд.

Вслед уходящим вагонам подруга махала платочком с большим облегчением и энтузиазмом.

Когда Лиля добралась до Москвы, то оказалось, что Гришка посажен в следственный изолятор, по нему ведётся следствие за умышленный поджог театра, а Кольку Полина Харитоновна увезла в село.

И вот теперь Лиля смотрела на меня с надеждой и лепетала:

— Мулечка, помоги! Спаси нас!

Мда…

Я посмотрел на Лилю. Она с такой надеждой взирала на меня, что я понял, что это клиника.

— Зачем? — мрачно спросил я.

— Ч-что зачем? — потрясённо икнула Лиля.

— Зачем спасать вас?

— Ну, у нас же семья… — промямлила Лиля и посмотрела на меня возмущённым взглядом. — Я же мать!

— А ты сильно думала о семье, когда бросила пятилетнего сына и мужа, и укатила с Жасминовым?

— Но я же исправилась! Я вернулась, — Лиля возмущённо-непонимающе посмотрела на меня, мол, злой ты Муля и совершенно нечуткий.

Но на меня такие примитивные манипуляции не действовали. Я сейчас совершенно другими глазами посмотрел на Лилю. Красивое утончённое лицо с глазами испуганного оленёнка и расчётливый, хитрый ум при общей бабьей дурости.

— Лиля, а вот ты кем мечтала стать в детстве, когда вырастешь? — задал вопрос я.

От неожиданности Лиля аж всхлипывать перестала и посмотрела на меня широко распахнутыми глазами.

— Ну же, говори, — подбодрил её я.

— Балериной, — прошептала она смущённо, — или певицей, или артисткой… Хотела связать жизнь с искусством.

— А родители что говорили?

— Мать ругалась, отец смеялся, — вздохнула Лиля.

— А после школы что?

— Я уехала в город, хотела поступать в Щепку, — вздохнула она, — не поступила…

— А потом?

— Потом я устроилась официанткой в буфете. Там встретилась с Гришей. Мы поженились. А потом одна знакомая девушка, Гришиного друга знакомая, ушла в декрет и меня взяли на её место в театр куплеты подпевать.

— То есть петь куплеты тебя пристроил Григорий? — переуточнил я.

— Д-да, — прошептала Лиля так тихо, что я и еле услышал.

— А дальше?

— А дальше всё, как обычно, — вздохнула она, — мы поженились, Грише дали комнату, родился Колька. Потом я вернулась в театр, а та девушка опять в декрет ушла. Ну, и всё.

— Мда, — сказал я и Лилю как прорвало:

— Да что ты понимаешь, Муля! — закричала она, — у меня вся жизнь, как серость беспросветная! Дома мать деспотичная, совсем затиранила меня. Да и оставаться в деревне и провести всю жизнь в навозе, я не хотела! Понимаешь, Муля⁈ Я и замуж за Григория от безысходности вышла. Потому что у него жильё было. И он на стабильной работе был.

— И тебя на работу устроил, — подсказал я.

— Да, — вздохнула она.

Повисла пауза. Некоторое время все молчали, думая каждый о своём. Только Дуся таращилась то на меня, то на Лилю, не понимая, что происходит.

— А потом?

— Да что потом? — всхлипнула Лиля, — я как Орфея увидела, у меня в душе прямо перевернулось всё…

Её глаза затуманились.

— А потом? — поторопил я.

— А потом оказалось, что он мерзавец и негодяй! — сказала, словно выплюнула Лиля.

— И ты вернулась, — подсказал я.

— И я вернулась, — словно попугай, повторила Лиля.

— А теперь ты что хочешь? — спросил я.

— Вернуть семью, — голос Лили задрожал, — Кольку, Гришу. У Гриши придётся прощения просить. Но он хороший, он поймёт…

— Но ведь ты же так хотела «стать певицей, или артисткой, связать жизнь с искусством» — процитировал её же слова я, — а потом не поступила, не сложилось, и ты вышла замуж за Гришу и поешь куплеты. Всё правильно?

Лиля Кивнула, словно заворожённая, глядя на меня.

— Лиля, — тихо сказал я, — так, может, тебе сейчас нужна совсем не семья?

Лиля аж вскинулась, а я продолжил:

— Может, для тебя вот он, единственный шанс…

— Какой шанс? — хрипло прошептала Лиля.

— Не дури девке голову, Муля, — влезла Дуся, но никто из нас не обратил на неё никакого внимания.

— Да, шанс, — сказал я. — Вот смотри. Ты хочешь ехать в село, забирать Кольку и везти его сюда. Хочешь, чтобы я помог тебе вернуть Гришку. Всё правильно?

Лиля кивнула.

— И потом ты будешь и дальше жить, как жила. А твоя мечта про искусство останется мечтой. Потому что петь куплеты и быть подтанцовкой — это не совсем то, о чём ты мечтала….

Лиля кивнула.

— А теперь ещё раз посмотри на всю ситуацию, только без эмоций. Хорошо?

— Угу, — согласилась она.

— Колька в селе, у твоей матери. Он ест свежие деревенские продукты, пьёт парное молоко и играет на свежем воздухе. Ему плохо?

Лиля покачала головой.

— Гришка сидит в изоляторе за дурость. Театр он решил поджечь, Герострат недоделанный, — проворчал я, — но ты же сама понимаешь, что он только хотел поджечь. Но не сжёг. Говорят, там его сразу увидели и помешали. Он только с одной стороны стену немного сажей измазал. За такой проступок, тем более в состоянии аффекта, никто его в тюрьму сажать не будет. Максимум, что ему светит, это штраф и общественные работы. Но это тоже ему полезно. Как и посидеть в изоляторе. Там он хоть не пьёт. Пусть посидит немного, подумает. А ты, вместо того, чтобы бороться и плыть против течения, используй эту ситуацию. Где-то месяц у тебя есть.

— Для чего использовать? — непонятливо пискнула Лиля.

— Как для чего? — удивился я, — ты же сама кем хотела стать? Да, балериной ты уже не будешь, возраст. А вот актрисой попробовать вполне можешь.

— Но у меня образования нет, — на глазах Лили показались слёзы.

— А ты сначала походи в киностудию на пробы в массовку и на роль второго плана. Там образование и не нужно. Нужна фотогеничность.

— Ой, Муля… ты — гений! — расцвела Лиля.

А я добавил:

— А ещё походи по театрам, тоже пробуйся. Там, да, образование нужно, но есть же роли, куда и так берут. Тот же наш Печкин скоморошничал вообще безо всякого образования.

Лиля задумчиво кивнула.

— И вот за этот месяц ты посмотришь — нравится ли тебе такая жизнь, о которой ты мечтала, или нет. А там дальше видно будет. Если понравится быть в искусстве и всё получится у тебя — тогда лучше тебе действительно Кольку у матери оставить, а с Гришкой развестись. А если не понравится — тогда и дальше о жизни думать станем.

Лиля просияла и бросилась мне на шею:

— Ой, Муленька! Ты такой умный! Спасибо тебе!

Когда она упорхнула обратно к себе в комнату, Дуся неодобрительно посмотрела на меня и поджала губы:

— Зачем голову девке задурил?

Всё утро я сидел в кабинете и размышлял, правильно ли я поступил или нет. Так-то я сомневаться не склонен. И в своём том, прошлом мире, такой же совет я бы дал любой женщине в подобной ситуации. Но сейчас другое время и другой менталитет. Не навредил ли я ей?

А с другой стороны, если она сейчас вернёт всё, как было, то потом это будет чревато. У неё же получается незакрытый гештальт. И очередной «Жасминов» опять сможет легко вскружить ей голову, и она опять бросит и Гришку, и Кольку. И тогда непонятно, чем всё закончится. А так пусть она хотя бы попробует. Я считаю, если бы был у неё талант, то её бы давно заметили. Как ту же Фаину Георгиевну. Её талант сам пробил дорогу. А когда она наестся всего этого, она поймёт, что для неё важнее всего — это семья, уют и сильное плечо, на которое можно опереться. Ведь Гришка-то чего так пьёт? Он же тоже всё чувствует. Вот и получается, что во всём Лиля сама виновата. Так что пусть отрабатывает.

Я так задумался, что даже не услышал, как в кабинет вошли девушки.

— Муля, — сказала Оля решительным голосом. — У меня общий вопрос от всего коллектива.

— Давай, говори, — вздохнул я.

— Когда у нас комсомольское собрание будет?

— Когда? — я с надеждой взглянул на Надежду, которая была секретарём комсомольской организации.

— Так в этом квартале были уже, — пискнула Надя. — Которые плановые.

— Слышала? — спросил я Олю.

— Ну, Муля! — Повысила голос та, — Ты же обещал! Мы же комсорга только ради твоих лекций сменили! Такой скандал устроили! А лекций, как тогда не было, так и сейчас нет. Тогда хоть причина была, а сейчас?

— Да, ты права, — сказал я, видя, что она начинает заводиться. — Собрание обязательно нужно. Только давай сделаем так…

Я чуть понизил голос и девчата наклонились ближе ко мне.

— Я хочу прочитать пару лекций, точнее небольших лекций с заданиями. Но эта информация… эммм… она, как бы не предназначена для широкого круга лиц. Так что ты бери всё в свои руки, собери самых надёжных девчат, которые интересуются такими темами…

— Так все интересуются, — пискнула Надя.

— Все, да не все, — покачал головой я, — та же Ксения Уточкина.

— Она тоже интересуется, — хмыкнула Оля, — просто мы не зовём её.

— А вот это вы зря, — неодобрительно покачал головой я, — но ладно, я блок этих тем для «наших» расскажу. А вот дальше, когда перейдём на общие занятия, можно и её, и остальных звать…

Девчата радостно закивали. Они сейчас были готовы на всё.

Оля оказалась отличной исполнительницей. В назначенное время актовый зал был забит девушками, активно «интересующимися» темами по саморазвитию. В этой разнопёстрой толпе я увидел только два или три мужские лица.

Ну да ладно, будем работать с тем, что есть под рукой.

Я дождался, когда все утихнут и успокоятся, и вышел на середину зала.

В любом выступлении очень важным моментом является умение оратора удержать внимание собеседников. Если зрители сидят прямо перед выступающим, то главное правило — нужно не прерывать зрительный контакт сразу со всеми. И сделать это необычайно трудно. Но когда зрители сидят кругом вокруг оратора, то держать их в фокусе — это целое искусство. И этим искусством я владел сполна. В том, прошлом мире, я неоднократно выступал перед многотысячными аудиториями, и часто они находились в амфитеатре. Поэтому я знал, как правильно встать. Как «играть» модуляцией своего голоса. Где делать больше паузу, где говорить торопливо и рвано, а где медленно и с нажимом:

— Как суметь понравиться? Как суметь удержать внимание и управлять эмоциями других? Как заставлять других делать то, что нужно вам, и так, чтобы они этого не поняли?

Глава 7

Вечером я пришел домой, уставший, как собака. Даже не ожидал, что этот чёртов отчёт займёт столько времени. Вышел на кухню, затянулся сигаретой и, глядя в темнеющее окно, задумался. Время шло, точнее бежало, а вопрос с продвижением Козляткина на замруководителя Комитета не двигался совершенно. Я уже и так подумал, и эдак. Остро не хватало вводных и моего знания реалий этого времени.

— Муля, — от звука собственного имени, я аж вздрогнул и торопливо обернулся.

— Ты что, опять куришь, да? — Фаина Георгиевна подошла поближе к окну, со вздохом вытащила сигарету и же закурила. — Сколько уже раз ты обещал бросить?

Мои уши запылали, но я промолчал.

— Молчишь? — обличительно хмыкнула она и молча затянулась, выдувая дым в форточку.

Помолчали, курили в тишине.

— Как дела в театре? — решил нарушить затянувшуюся паузу я.

— Плохо, — нахмурилась Фаина Георгиевна и тяжко вздохнула.

— Что уже случилось? — удивился я, ведь вроде бы всё у меня было под контролем, и тут на тебе!

— Поругалась я с ними, — сообщила Злая Фуфа.

— Вот те раз, — я так удивился, что чуть от дыма не закашлялся, но не удержался и беззлобно поддел, — а зачем поругались? Или так, ради любви к искусству, без повода?

— Не ёрничай, Муля, — настроение у Фаины Георгиевны было минорное. — Там опять Марецкая воду мутит.

— Марецкая? Так она же, если не ошибаюсь, у Завадского в театре работает?

— Да, в театре имени Моссовета, — подтвердила Злая Фуфа и подкурила новую сигарету.

— Но вы же у Глориозова играете? Что вам Марецкая? — никак не мог взять в толк я.

— Ох, Муля, бес меня попутал… Понимаешь, Завадский опять пригласил меня на роль, и я дрогнула, пошла. Начала играть, всё хорошо, репетиции отлично. А потом Марецкая…

У меня аж в глазах потемнело. Я ошеломлённо застыл, не обращая внимания, что сигарета догорела почти до конца. Очнулся только тогда, когда пальцам стало горячо. Чертыхнувшись, затушил окурок и, ни слова не говоря, развернулся и побрёл к себе в комнату.

Идёт оно всё к чертям!

Стараешься, тянешь человека, а результат — вот он.

— Муля! — послышался оклик с кухни.

Но я закрыл дверь.

Лежал на кровати, уставившись в потолок и думал. А правильно ли я всё делаю? Имею ли я право менять судьбы этих людей? И нужно ли им это? Может, они живут той жизнью, которую сами себе выбрали, сами захотели, а я практически насильно «причиняю им добро» и навязываю счастье по шаблону моей картины мира?

И главное, счастливы ли они теперь?

Муза торопливо шла по знакомой аллейке. Ветви вязов и ясеней приветливо шумели, а в дальней клетке в орнитосекции гулко ухнула какая-то пташка.

Муза спешила. Времени, конечно, было ещё с запасом, но она полюбила приходить сюда раньше всех и разговаривать с оленятами и зебрятами. Они такие миленькие. Муза усмехнулась. Особенно там есть один оленёнок, его назвали Алфонсо. Имя Музе не очень нравилось, но здесь учёные придерживаются таких правил: первая буква имени детёныша берётся по первой букве имени матери, а третья — по первой имени отца. Вот и вышло, что вышло. Но Муза для себя называла его Альфиком. Конечно же, когда они были наедине и никто не слышал. Она любила с ним подолгу разговаривать. Он всегда так внимательно слушал и смешно шевелил ушами.

Сейчас Муза торопилась как раз к Альфику. В сумочке несла ему шикарное лакомство — два яблока, морковку и кусочек хлеба. Яблоки Ложкина из деревни привезла, целую сумку. И угощала всех. Свои яблоки Муза есть не стала (хотя одно таки съела, не удержалась). А припрятала и теперь несла их Альфику. Вот он обрадуется!

Хлеб тоже несла. Но тайком. Хлебом кормить копытных животных не одобрялось руководством зоопарка. Прямого запрета как бы и не было, но не одобрялось. А Муза ничего не могла с собой поделать: Альфик так любил кусочки хлеба, густо посыпанные крупной солью. Ну, и как ему отказать? Он такой лакомка.

Муза добежала до препараторской. В коридоре были шкафчики со спецодеждой. Её был с номером 14. Она торопливо переоделась в синий спецовочный халат, натянула сверху прорезиненный фартук, переобулась в невысокие резиновые сапоги, с усмешкой натянула синюю же косынку (почему-то она её всегда сильно смешила), переложила гостинцы по карманам и заторопилась к Альфику. Ведь он так ждёт её…

Белла устало откинула прядь волос, прилипшую ко лбу.

Ну что за упрямая бабёнка!

— Милочка, я ещё раз тебе говорю, я не гадалка! И привораживать я не умею. Такая взрослая девочка, а веришь в сказки и в волшебство! — Она насмешливо хохотнула, надеясь смутить гостью.

Напротив неё, за столиком в гримёрке ресторана, где Белла обычно играла по вечерам, сидела полногрудая женщина в плюшевом жакете и неубедительной шляпке. Как говорится, в самом соку, мечта поэта, баба-ягодка и так далее. И эта баба-ягодка теперь с умоляющим видом взирала на Беллу:

— Но мне Ксения сказала…

— Что она тебе сказала⁈ — теряя терпение, возмутилась Белла, — что я приворожила ей жениха?

Судя по выражению лица дамочки, что-то подобное она и надумала себе.

— Брехня!

— Я тоже хочу жениха, — упрямо повторила женщина и умоляюще добавила. — Ну, пожалуйста.

— Милочка, я — сваха. Я могу подобрать тебе любого жениха, но дальше ты сама должна понравится ему. Понимаешь, сама!

— Но мне нужна стопроцентная гарантия, — опять повторила женщина и торопливо вытащила кошелёк.

Белла сдержалась (хорошо, что не выругалась). Несколько вкусно хрустящих купюр легли на столик. Белла торопливо накрыла их афишкой.

И тут в гримёрку заглянула Раечка:

— Белла, там ребята последний заход доигрывают и сразу твой выход.

— Спасибо! — с облегчением сказала Белла и схватилась за пуховку. Поправляя грим на лице, она сказала строгим голосом, — а знаешь, милочка, зайди-ка ты ко мне завтра, но минут на двадцать пораньше. Посмотрим, что можно сделать… И жениха тебе найду, есть тут у меня один толковый мужчина на примете, инженер между прочим, и вдовец. И научу как его заинтересовать… Ещё на свадьбе твоей погуляем!

Вредная дамочка обрадованно извинилась и ушла, а Белла вытащила хрустящие купюры, любовно пересчитала их и бережно положила к себе в кошелёк. Ещё немного и она купит себе новые сапоги. Старые-то совсем уж прохудились, сколько сапожник Захар их ни чинил, да он уже и браться-то не хочет. Но ничего. Скоро уже…

Она шла играть на пианино перед пьяной публикой, как ходила ежедневно, много-много лет подряд, и в этот раз на её лице играла довольная предвкушающая улыбка.

— Колька! — закричала Полина Харитоновна, выглядывая из окна в бревенчатой избе, — иди бегом домой, я козу только подоила, иди сюда, горюшко ты моё, молочка попьёшь, пока тёпленькое!

— Ну, ба-а-а-а, — возмущался Колька, потрясая палкой, которой он перед этим царапал по раскисшей глинистой земле, — ты не видишь разве, я рисую! Занят я!

— Иди сюда, чучело огородное, сиротинушка никому ненужная-а… — завздыхала Полина Харитоновна, — мать-то ещё хоть помнишь свою непутёвую?

— Ну ба-а-аа! Я рисую! Не мешай!

— Ладно, я полотеничком пока накрою, играйся, маленький, — улыбнулась Полина Харитоновна ласково и прошептала себе под нос, но тихо-тихо, — а ведь как внучек на покойного Виктора моего похож, как две капли воды прямо.

И добавила, взглянув на портрет над кроватью:

— А сделаю-ка я ему вареничков с вишней. Любит наш Колька варенички. Как ты, Витюшенька, когда-то любил…

Герасим топтался у входа. Он был в отглаженном сером костюме. Накрахмаленный воротничок рубашки больно впивался в шею, но Герасим даже не замечал этого, он был крайне взволнован.

— Заходите, товарищ! — строго сказала ему женщина в очках.

Герасим совсем растерялся, и уже было порывался сдать назад, но строгая женщина моментально разгадала его манипуляции.

— Товарищ, вы в библиотеку пришли записываться? — продолжила допрос женщина требовательным тоном.

— Да вот… я… — замялся Герасим и густо покраснел. Ему было стыдно. Стыдно, что он, взрослый человек, а вот так как-то…

Но женщина не выгнала его. Наоборот даже.

— Вы, пожалуйста, только не волнуйтесь, товарищ! — на лице женщины вдруг мелькнула хорошая такая улыбка, сочувствующая, и от этой улыбки она перестала быть строгой, так, чуточку уставшей только. — Вы проходите сюда, а я сейчас на вас карточку оформлю. По правилам так положено. Какая литература вас интересует?

— Мне это… — по привычке полез почесать затылок Герасим, но вспомнил, что он только что от парикмахера и волосы тот ему уложил каким-то пахучим зельем. Рушить такую красоту было жаль, и Герасим торопливо одёрнул руку и растерянно посмотрел на строгую женщину. А та уже начала заполнять бланк читательской карточки. Так что отступать было некуда.

— Вот и всё, — сказала она и протянула формуляр Герасиму, — а теперь здесь и здесь распишитесь. А потом мы подберём вам литературу. Так о чём вы почитать хотите?

— Мне это… как говорится, для развития, — робко сказал Герасим просительным голосом, и опять покраснел.

На крыльцо Герасим вышел где-то через час. Он любовно прижимал к себе две тоненькие книжки и толстый-претолстый журнал (зато с картинками). И на лице его блуждала мечтательная улыбка.

Лиля посмотрела в большое зеркало и покружилась так, чтобы юбка взвилась в колокол. Платье, белое, в огромный чёрный горох, очень ей шло. А волосы она уложила строго, огромную бабетту обвернула белым красивым бантиком.

Лиля ещё раз посмотрела в зеркало: выглядит хорошо. Вид у неё трогательный и наивно-беззащитный. Вот только туфли не в цвет к остальному костюму. Туфли были зелёные и это изрядно портило настроение. Нет, у Лили были и белые туфли. И чёрные — Гришка её всегда баловал. Но в них каблук был пониже. А Лиле хотелось сегодня возвышаться и блистать. Быть в центре внимания.

Она провела руками по мягкой ткани платья, улыбнулась отражению в зеркале заученной улыбкой.

Нет, нужно немного не так улыбаться. А то, если так, то получалась морщинка. Комиссия не должна думать, что она старая. А она и вовсе не старая.

Лиля развернула изрядно мятый листочек и ещё раз взглянула на текст. Нет, на память Лиля никогда не жаловалась. Но от волнения можно какое-то слово забыть. А вдруг оно важное.

Часы на кухне бамкнули несколько раз. Лиля чутко прислушалась. Ох и летит время! Уже скоро. Надеялась ещё пару раз слова повторить, да уже собираться пора.

Лиля нахмурилась, надела под платье кружевной подъюбник. Подол сразу стал пышным, как у принцессы, а талия теперь казалась тоненькой-тоненькой. Затем натянула красивые перчатки, обула туфельки, внимательно следя, чтобы стрелка сзади не перекрутилась. Последний штрих — шляпка. Брызнула на себя капельку духов и вышла из комнаты.

Пора. Комиссия ждать не будет.

На лице её блуждала предвкушающая улыбка…

Варвара Карповна дочитала письмо и украдкой смахнула слезинку.

— Что там? — в комнату вошел Пётр Кузьмич и принялся неспешно и деловито заводить ходики с кукушкой (подарок на свадьбу, между прочим).

— Да ничего, — вильнула взглядом Ложкина, торопливо сунула письмо в карман фартука и сказала, — я картошки с салом нажарила, как ты любишь. Сейчас из погреба капусты квашенной внесу и сядем ужинать. Ещё молоко есть. Эсмеральду недавно подоила. Ещё тёплое. Может, будешь с молоком?

— Варюня, ты мне зубы-то не заговаривай! — строго молвил Печкин, снял очки и аккуратно положил их в карман домашней куртки, — сказывай, что случилось?

— Да ничего…

— Я же вижу! Говори!

— Ну…

— Варюня!

— Да племянница у меня была, Катя, — тяжело вздохнула Варвара Карповна, — от двоюродного брата, покойного, дочка. А теперича вот знакомая пишет, что померла Катя.

— Да, горе какое, — пригорюнился и себе Печкин, но потом пристально взглянул на Ложкину и прищурился, — но ведь это ещё не все новости, да?

Та опять замялась, заелозила взглядом. Подошла к большому сундуку, поправила вывязанную салфетку, переставила красивую коробку с духами и помадой (тоже подарок на свадьбу) на другое место, на резную этажерку. Попробовала было зачем-то включить радио, но там сейчас было только шипение, поэтому обратно выключила. Расправила новёхонькие накрахмаленные занавесочки…

— Варюня!

И Варюня сдалась. Вздохнула и, словно в омут с головой, сказала:

— Там парень остался, сынок ейный, малой совсем.

— И что с парнем?

— Да в детдом его отправили. В Ярославль.

Повисла пауза: Варвара печально вздыхала. А Печкин думал что-то, хмурился.

Наконец, сказал:

— Завтра концерт колхозной самодеятельности у меня. Ответственный концерт очень. Поликарп Ксенофонтович из райцентра приедет даже. Награждать победителей будет. А вот послезавтра с утра поеду в Ярославль. Ты там мне собери в дорогу, что надо.

— Петя-а-а-а… — охнула Ложкина и зажала руками рот.

— Ну, а что? — степенно развёл руками Печкин, — мы тут с тобой как король с королевой, в эдаких хоромах вдвоём живём. В те две дальние комнаты даже не заходим. Что мы пацану места не найдём, что ли?

Каждый человек сам кузнец своего счастья. Банальная такая фраза, но на самом деле это основной закон жизни. Многие живут не своей мечтой, а чужими хотелками и понятиями. И всю жизнь они несчастные, всю жизнь откладывают свои мечты на потом. А потом вдруг оказывается, что жизнь-то прошла и уже некогда мечтать и реализовывать мечты.

В той, прошлой жизни, я добился колоссальных высот. И первой целью у меня было заработать много денег и купить себе небольшую быстроходную яхту и уютный домик на берегу моря. И я пахал так, что аж в глазах темнело. Не отказывался ни от одного проекта, тянулся, тянулся. И я довольно быстро заработал эти деньги. Купил себе и яхту, и домик. Потом квартиру в шикарном районе. Потом собственный ресторанчик. Потом завод. Потом…

Сколько этих потом было.

А сейчас я сижу в комнатушке коммунальной квартиры послевоенных пятидесятых годов и ясно понимаю, что всё это было зря. Я на яхте только один раз покатался, да и то, когда друзья потребовали обмыть её. А в домике даже не жил. Несколько раз, когда через этот город проездом был, заглядывал посмотреть, всё ли в порядке. И всё.

Шикарная квартира тоже чаще пустовала. Я регулярно задерживался на работе и, чтобы не тратить время на дорогу, частенько ночевал прямо там. У меня в кабинете была небольшая комнатка для релаксации, так я поставил удобный диван и часто ночевал прямо там.

И в Эфиопию я не съездил, хотя сколько мечтал. Делов-то всего — купить путёвку и собрать чемодан. А поди ты, времени всё не мог найти.

А теперь я сижу в коммуналке и не знаю, чем заняться: у меня куча времени, вот только таких возможностей больше нету. Да и начинать нужно всё с нуля.

Я вздохнул и пододвинул к себе чашку кофе.

Дуся с утра прибежала, прямо вся на взводе. Долго кружилась вокруг меня, пока я пил утренний кофе.

— Ну говори уже, — подбодрил её я, — я же вижу, что есть какие-то новости.

Дуся вспыхнула и вдруг смутилась.

— Дуся, — строго сказал я и отложил в сторону газету «Правда» (любил я утром читать какую-нибудь газету за неимением Интернета).

— Муля, тебя Надежда Петровна сегодня на ужин зовёт, — сказала Дуся и её уши предательски вспыхнули, а на щеках появился румянец в виде перевёрнутой буквой «Г».

— Но это ещё не всё? — разгадал её манипуляции я.

— Всё! — с самым честным-честным видом посмотрела мне в глаза Дуся.

— Не всё, — несогласно покачал головой я, — ты что-то знаешь, Дуся. Скажи мне, пожалуйста. Кто лучше тебя меня подготовит к неожиданности?

Дуся вздохнула и сказала:

— Надежда Петровна ещё Красильниковых пригласила.

— Ну и что? — удивился я, — они ужасные люди? Вредные? Что тебя смущает?

— Так это…

— ?

— У них Таня.

— Что за Таня? — не понял сперва я.

— Ну, дочка ихняя, — зарделась Дуся и вдруг выпалила, — невесту вам Надежда Петровна нашла. Смотрины теперь будут.

Глава 8

Мулины родители закатили шикарный ужин. Дуся расстаралась (даже на свадьбу Модеста Фёдоровича и Машеньки она так не выкладывалась, как сейчас). На вышитой кипенно-белой крахмальной скатерти триумфально воцарился семейный сервиз. Тарелки и салатницы аппетитно пахли выложенными горками салатами и нарезками в виде розочек. Дуся суетилась, подавала то какие-то эскалопы, то ромштексы, то лангеты (как по мне, они особо и не отличались, разве только названиями). Котлеты на косточке манили румяным жирком, холодец стойко дрожал прозрачными боками, фаршированная рыба укоризненно взирала морковными глазами на всё это безобразие, и я был с нею вполне солидарен. Да что там говорить, был даже маринованный виноград, и, представьте себе, свежие овощи — Надежда Петровна явно не желала ударить в грязь лицом, особенно перед Красильниковыми.

Шик и блеск, в общем!

При этом Дуся или не знала, или «забыла» сообщить, что Надежда Петровна, дабы не давать мне шанса вывернуться и с целью подстраховаться, пригласила, кроме четы вышеупомянутых Красильниковых с дщерью, ещё семью Белозёровых и семью Осиповых. И конечно же все были с дочерями, а Осиповы, так с двумя сразу. Чтоб уж наверняка, видимо.

— Скоро в театре Моссовета премьера будет, — аккуратно орудуя вилкой для рыбы, сообщила Анна Васильевна Осипова и ласково посмотрела на меня, — Муля, говорят, вы имеете доступ во все театры?

Я промычал нечто нечленораздельное.

— А вот наша Валентина очень любит театр. Правда же, Валентина?

Упомянутая Валентина, крупная плечистая девушка с внушительным бюстом и не менее внушительными плечами, в этот момент как раз алчно вгрызалась в утиную ляжку. Вопрос застал её врасплох и дилемма — бросить ляжку и отвечать, или же продолжить начатое, разрешилась явно не в пользу духовной пищи.

— Угу-м, — буркнула Валентина, могучим усилием заглотив ранее отгрызенный кусок утки и тыльной стороной ладони торопливо вытирая жир со щеки.

— Так, может, вы бы могли сходить на премьеру вместе? А то мы с Аркадием Наумовичем очень всегда заняты, а Валентине и сходить не с кем. А она у нас так любит театр.

Валентина при известии о том, что она так любит театр, даже об утиной ноге забыла и воззрилась на мать с явным недоумением.

— Ну, или с Ларисой, — уже менее уверенно добавила Осипова и посмотрела на младшую дочь.

Та поправила очки в роговой оправе на слишком длинном носу и серьёзно кивнула. Ей было всего шестнадцать или вообще пятнадцать, и это взрослое сборище её тяготило, но она старалась соответствовать. И хотя Ларисе тоже накрутили локоны и одели в нарядное платье, явно сшитое для этого мероприятия, но чувствовала она себя неуютно, и старалась прикрывать острые ключицы, которые при любом движении выпирали в разрезе платья.

Паузой Осиповых моментально воспользовалась Ирина Семёновна Белозёрова, которая тут же лукаво проворковала:

— Ах, какой замечательный пирог с грибами! Изумительно! Восторг! Просто восторг!

И хотя похвала явно должна была быть адресована Дусе, но Ирина Семёновна адресовала её хозяйке, Надежде Петровне. А та спокойно приняла комплемент и поблагодарила. Словно это именно она, а не Дуся, стояла у плиты с пяти утра.

— У нас летом всегда замечательные пироги с ревенем, Муля очень любит, — многозначительно сообщила Надежда Петровна и хитрая Ирина Семёновна моментально перехватила пассаж:

— А наша Ниночка печёт просто изумительные имбирные пряники в лимонной глазури! Приходите к нам в гости, Муля. Вам обязательно понравятся пряники.

Ниночка, кстати, вполне себе даже симпатичная такая блондиночка, особенно на фоне Валентины и Ларисы, проворковала:

— Ой, Муля, а вы прямо завтра и приходите! Я как раз завтра пряники печь буду. Как раз к ужину успею.

— Да, Муля, действительно приходите! — горячо поддержала Ирина Семёновна, — прямо с работы и заходите!

Я невольно улыбнулся. Эта незамысловато сыгранная сценка напомнила мне другую сценку, как в театре Глориозова бедняга Альфрэд изображал трактор-дыр-дыр-дыр.

И я сделал стратегическую ошибку. Не надо было мне улыбаться.

Потому что моя эта улыбка послужила тем триггером, от которого всё и началось.

Но буду по порядку.

В общем, я улыбнулся своим мыслям. Что было воспринято Ириной Семёновной, как согласие прийти отведать кулинарный шедевр, приготовленный лично ручками Ниночки.

Но с таким положением вещей не смогла смириться Анна Васильевна Осипова, которая, раздражённо прощебетала:

— Муля! А вы любите оладушки? Наша Валентина замечательно делает оладушки, — игнорируя обречённый взгляд Валентины, разливалась соловьём Осипова-старшая.

Я посмотрел на Адиякова и Мулин отец, который терпеливо и смиренно преодолевал весь этот торжественный ужин и «брачный» разговор, незаметно пожал плечами, мол, крепись, сынок, ты сам во всём виноват.

Ну, ладно, раз сам, то хоть поразвлекаюсь.

И я «взял быка за рога» и улыбнулся Валентине. Она дёрнулась, и я тут же задал ей вопрос:

— Валентина, а как вы относитесь к Софоклу? Вам нравится «Антигона»?

От такого каверзного вопроса Валентина чуть кулебякой не подавилась. Очевидно, шокированная моим коварством, она не нашлась, что ответить.

А я добавил с наивным видом:

— Ну, ваша мама говорит, что вы так любите театр.

Вместо неё ответила Анна Васильевна:

— О, да! Валентина просто обожает античные трагедии.

Глядя на Валентину, я бы предположил, что до этого момента она даже не подозревала об их существовании.

И в этот момент вмешалась чета Красильниковых. Ранее, они всё больше молчали, отделываясь общими фразами, вели светскую беседу ни о чём. А тут, видимо, сочли, что уже пора вступать в борьбу.

Матильда Фёдоровна, монументальная женщина южного типа с очами, словно расплавленное ночное небо, и такими выдающимися формами, от которых расплавилось бы небо даже над Арктикой, язвительно выдохнула:

— А вот Таня мечтает стать актрисой.

Таня, крупная девушка, явно старше Мули, и которая в будущем обещала стать не менее монументальной, чем её мать, послала мне ослепительную улыбку. Её можно было бы назвать даже красивой, если бы выражением лица и общей пучеглазостью она не была бы так похожа на свежезамороженного палтуса. Причем не просто свежезамороженного палтуса, а очень удивлённого свежезамороженного палтуса. Таня была просто копией отца, к сожалению.

— Чудесная мечта, — вежливо ответил я, а потом мстительно добавил. — Уверен, что ваш типаж вызовет интерес у режиссёров кино.

Таня зарделась. Это выглядело очень мило. Если вы когда-нибудь видели смущённого палтуса, который, к тому же, зачем-то зарделся.

А вот Анну Васильевну такое положение вещей совершенно не устраивало, и она торопливо сообщила:

— А наша Валентина очень красиво играет на скрипочке.

— А наша Ниночка — на рояле! — моментально взвилась Ирина Семёновна и победно посмотрела на соперницу.

— А на чём играет Лариса? — ради справедливости и больше даже из вежливости спросил я.

За столом повисла неловкая пауза. Видно было, как Анна Васильевна торопливо сочиняет подходящий ответ, как вдруг раздался спокойный голос Ларисы:

— Я ни на чём не играю. Терпеть не могу всё это.

— А что же вы тогда любите? — спросил я, чтобы помочь девочке выйти из щекотливой ситуации, в которую она попала по моей вине.

— Химию, — серьёзно ответила Лариса, хоть и смущённо.

Ирина Семёновна громко и насмешливо фыркнула, поэтому я не смог не поддеть вредную тётку:

— Прекрасное увлечение, — похвалил я девочку и мстительно добавил. — Для нашей семьи химия, между прочим, имеет огромное значение. Мой дедушка по маме был известным учёным-химиком, академиком и профессором. Моя тётя Лиза — знаменитый учёный в Цюрихском университете.

И видя, как закаменели лица присутствующих, добавил:

— Она старый коммунист, друг советского народа.

Все расслабились, заулыбались, и мои ставки на брачном рынке моментально взлетели до заоблачных высот.

Матильда Фёдоровна подключилась теперь более активно и проворковала своим глубоким, грудным голосом:

— Муленька! А что же вы не едите? А давайте я вам рагу положу. — И она схватила унизанными перстнями пальцами какую-то плошку и принялась торопливо выгружать её содержимое мне на тарелку.

— А бутербродик с икоркой будете? — утвердительно сообщила она и потянулась на дальний конец стола, невзначай задев меня своей необъятной грудью.

Я посмотрел на тарелку, которая теперь по высоте и консистенции больше напоминала пресловутое «Ласточкино гнездо» и подавил вздох.

А разговор за столом тем временем коснулся нового сорта брюквы (просто там стояло блюдо с фаршированной горошком брюквой, все попробовали, восхитились и разговор сам по себе переключился на брюкву).

— А я вот недавно вернулся из Кольского полуострова, — рассказывал похожий на палтуса мужчина (только не на удивлённого, а больше на свирепого) и я сразу понял, что это отец Танечки, товарищ Красильников.

— И что там? Зима и снег? — хохотнул Адияков, обрадованный, что можно хоть немного нормально поговорить.

— Конечно зима, там все девять месяцев зима, — кивнул Красильников и наложил себе добавки брюквы с горошком, — и представьте себе, они там летом собираются выращивать брюкву!

— На Крайнем Севере? — ахнула Надежда Петровна. — У них разве бывает лето?

— Мало того, за Полярным кругом! — азартно заблестел глазами Красильников, — причём им мало вырастить просто брюкву, они собрались Куузику выращивать! И это за два месяца, пока у них лето.

— А кузика — что это? — поморщилась Надежда Петровна. Она в своё время лодырничала и сейчас очень не любила, когда наружу вылезала её общая безграмотность.

— Это гибрид такой. Правильно называется брюква Куузику. — Охотно пояснил Красильников, — когда скрещивают брюкву с турнепсом…

Он хотел ещё добавить что-то о чудо-гибриде, но Анна Васильевна, Ирина Семёновна и Матильда Фёдоровна, видя, что моё внимание переключилось на вопросы выращивания гибридной брюквы в условиях Заполярья, категорически взбунтовались.

— Муля, а вы что больше любите, брюкву или капусту? — невпопад влезла в разговор Матильда Фёдоровна и тут же добавила. — А вот наша Танечка…

Её супруг с досадой крякнул и прервал рассказ о чудесных свойствах Куузику прямо на полуслове.

За столом повисла неловкая пауза, но недолго. Инициативу радостно перехватила Анна Васильевна, которая начала рассказывать, как Валентина в детстве любила капусту.

Глядя на Валентину, я даже не сомневался, что любовь к капусте она пронесла через всю свою жизнь. Как, впрочем, и к остальным продуктам питания.

— Муля, а вы с какими артистами знакомы? — задала вопрос Ирина Семёновна, — вы же все театры контролируете, мне Надежда Петровна рассказывала.

— Да я почти всех понемножку знаю, — пожал плечами я, — по работе изредка действительно приходится пересекаться. Но не сильно близко.

— А с кем больше всего? — влезла в разговор Таня и заработала от матери одобрительный взгляд.

— Больше всего? — задумался я и хмыкнул, — у меня в соседях Фаина Раневская и Орфей Жасминов. И Пётр Кузьмич Печкин ещё, но он сейчас переехал в Костромскую область.

При имени Жасминова глаза у девчонок затуманились. А вот мамашки ихние уцепились за знакомое имя Раневской. Имя Печкина впечатления не произвело.

— Вам нравится Раневская? — спросила Ирина Семёновна.

— Конечно! Она превосходная актриса, — уверенно сказал я. — Других таких нет.

— Актриса должна быть красивой, — заявила Матильда Фёдоровна и с гордостью посмотрела на свою палтусоподобную Таню.

— Актриса должна быть актрисой, — не согласился я, — и внешность для актрисы — это второстепенный вопрос. Главное, как она играет.

— Не могу согласиться… — надулась Матильда Фёдоровна.

— Но ведь для ролей нужны различные типажи, — ответил я, — и красавицы, и с характерной внешностью, и молодые, и старые. Согласитесь, юная красавица не сыграет замученную фашистами мать. Правильно?

Матильда Фёдоровна нехотя кивнула. Хотя видно было, что в душе она не согласна.

— А я считаю, что это за профессия для девушки — быть актриской? — влезла в разговор Анна Васильевна и с триумфом метнула злорадный взгляд на Матильду Фёдоровну. — Женщина должна быть добропорядочной. Быть хранительницей семейного очага. И зарабатывать деньги. Вот моя Валентина учится на бухгалтера, в институте, между прочим. Хорошая профессия, которая всегда позволит крепко стоять на ногах. И себе, и мужу.

Она посмотрела на меня красноречивым взглядом, чтобы удостовериться, понял ли я посыл или нет.

Я сделал вид, что ни черта не понял.

Тогда Анна Васильевна предприняла вторую попытку:

— А актриски эти что? У них, говорят и поведение слишком лёгкое…

Этого уж стерпеть Матильда Фёдоровна не могла. Она сперва побагровела, затем набрала полную грудь воздуха. А так как грудь у неё и так была полная, то закачалась, словно два огромных надувных шара.

Все мужчины за столом позабыли даже о брюкве, фаршированной зелёным горошком, и словно загипнотизированные кролики уставились на эти интересные покачивания.

Надежда Петровна, видя, что скандал вот-вот разгорится, предложила гостеприимным голосом:

— А давайте пока передохнём? В гостиной легкие закуски. Там есть и патефон. Желающие могут потанцевать…

При этом головы всех мамашек и дочек моментально, словно подсолнухи к солнцу, повернулись ко мне.

Я мысленно вздрогнул. Танцевать с ними я не хотел совершенно. Тем более под патефон и на глазах всех этих мамочек.

Потому что вот так потанцуешь один танец, а потом сразу жениться придётся. Тем более столько свидетелей.

А Надежда Петровна тем временем продолжила говорить:

— Мужчины могут покурить. А Дуся пока поменяет блюда. Мы потом вернёмся к чаю…

Все с радостью и заметным облегчением покинули гостеприимный стол и ломанулись в гостиную. Я хотел ломануться самым первым, иначе прямо чувствовал, что меня сейчас точно поймают и придётся как минимум танцевать.

Но убежать далеко не успел — меня перехватила Надежда Петровна:

— Подожди, — тихо попросила она.

Ну и прекрасно. Я остался стоять рядом с Мулиной матерью. Рядом остановился Адияков.

Когда мы остались наедине, Надежда Петровна, воровато оглянувшись, не слышат ли гости, торопливо спросила:

— Сынок, ну скажи, тебе кто-нибудь из них понравился?

Я согласно закивал головой, с энтузиазмом закивал, можно сказать.

Надежда Петровна послала ликующий триумфальный взгляд Павлу Григорьевичу. Тот скис, надулся и помрачнел.

Интересно, они что, поспорили? С Мулиной матери станется. Небось на шубу какую-нибудь или жемчуга забились. Не удивлюсь.

— И кто же тебе понравился? — сгорая от любопытства и аж пританцовывая от нетерпения, спросила Надежда Петровна.

— Матильда Фёдоровна, — честно признался я.

Надежда Петровна побагровела, а Павел Григорьевич сдавленно хрюкнул.

Я посчитал, что ответил достаточно искренне и пошел к гостям.

В гостиной, за роялем сидела Ниночка с кисловатым выражением лица и тренькала двумя пальцами какую-то незамысловатую мелодию. Рядом стояла Ирина Семёновна и с гордым видом переворачивала листы в нотной тетради.

— Вам это нравится? — с подвохом спросила меня Анна Васильевна, метнув скептический взгляд на Ниночку.

Я пожал плечами, а потом кивнул.

Анна Васильевна надулась и обиженным голосом выдала последний аргумент:

— А наша Валентина, между прочим, умеет вышивать крестиком! И Лариса тоже!

Я аж икнул.

Когда экзекуция музыкой закончилась, нас позвали пить чай.

И опять все эти разговоры и бомбардировка меня томными и многозначительными взглядами продолжилась.

И тогда мне всё это вконец надоело. Поэтому я встал из-за стола и ушел. Вот так просто, молча, без слов, встал и ушёл. По-английски, не прощаясь.

А когда вернулся (наконец-то!), домой, то обнаружил на кухне Фаину Георгиевну, в волосы которой вцепилась… Марецкая.

Глава 9

— Сука Верка! — воскликнула Фаина Георгиевна и попыталась вырвать свои волосы из рук Марецкой. Её всегда аккуратный пучок теперь разметался и сейчас напоминал какой-то снулый рыбий хвост в период нереста.

Когда же её попытка не увенчалась успехом, Раневская изловчилась и пнула Марецкую ногой. Причём неудачно так пнула. Мало того, что не попала, так вдобавок ещё её войлочный тапок, в которых она так любила ходить по коммуналке, слишком широкий и расхлябанный, моментально слетел и запульнулся куда-то аж под стол.

Фаина Георгиевна осталась, словно Золушка, в одном башмачке. Правда не в хрустальном, а в войлочном, расхлябанном, но тем не менее.

— Ах ты ж, зараза! — прошипела Марецкая, продолжая таскать Фаину Георгиевну за волосы.

— Дамы! — укоризненно сказал я, попытавшись привлечь внимание.

Но мой миротворческий пассаж остался без ответа. Обе великие актрисы были заняты исключительно друг другом и на посторонние помехи внимания обращать не желали.

— Товарищи! — предпринял вторую, более официальную, попытку пацифизма я.

Опять ноль реакции.

— Да что же это такое! — пробормотал я, изумлённо наблюдая, как Марецкая извернулась и хотела, видимо, то ли выдрать Раневской клок волос, то ли ещё что совершить нелицеприятное. При этом поскользнулась и волосы Фаине Георгиевне она машинально выпустила.

Раневская, почувствовав себя на свободе, схватила табуретку и принялась отбиваться нею, словно рогатиной. И как-то она эдак замахнулась, что Марецкой пришлось резко отклониться. И сделала она это слишком неловко и запнулась об оставленный Беллой таз с замоченным там бельём. И с размаху уселась прямо туда, подняв вокруг целую тучу мыльных радужных брызг.

— Ай! — взвизгнула Вера Петровна, неуклюже барахтаясь в тщетной попытке выбраться из таза, где она явно застряла.

— Ты смотри! Наконец и Верка нашла своё место! — ликующе изрекла Раневская, отбросив табуретку. Затем она насмешливо ткнула пальцем в особо большой мыльный пузырь, и гордо и величественно ушагала прочь из кухни, чеканя шаг в одном тапке и держа спину ровно-ровно.

— Давайте помогу, — протянул руку я.

Марецкая царственным жестом ухватилась за мою руку, и я выдернул актрису из таза. При этом остатки воды выплеснулись опять на пол.

Марецкая воду проигнорировала, таз проигнорировала, одёрнула мокрую юбку и только затем изволила посмотреть на меня.

— Мне нужно переодеться, — сообщила она строгим, хорошо поставленным голосом. Спасибо она мне не сказала.

Я восхитился от такой наглости, но поучать не стал. Всё же женщина уже не первой молодости, может быть это у неё такая реакция на стресс.

Поэтому просто сказал:

— Давайте пройдём ко мне в комнату. Что-нибудь посмотрим.

Марецкая величественно кивнула и вопрошающе посмотрела на меня, чуть изогнув одну бровь.

Я двинул вперёд, показывая дорогу (понимал, что ей не хотелось идти первой, чтобы я видел её мокрую и грязную задницу).

— Прошу! — я открыл дверь в комнату.

Марецкая вошла и первым делом устремилась за ширму, где обычно ночевала Дуся.

— Мне нужна юбка, — сообщила она оттуда. — Вряд ли чулки я здесь раздобуду.

— Одну минуту, — сказал я и повесил на ширму чистое полотняное полотенце. — Вы пока можете вытираться, а я к соседке схожу, спрошу у неё юбку. Если не будет, то придётся вам надевать мои брюки.

Из-за ширмы демонстративно и негодующе фыркнули.

А я вышел в коридор и постучал к Белле.

Тишина.

Я опять постучал.

Ответа не было. Я взглянул на часы и понял, что она в это время как раз в ресторане играет. Соваться к Музе было глупо, с её сорок вторым (или каким там?) размером, она разве что Кольке могла свою одежду предложить. Но идти в мокрой одежде по Москве в апреле — не самая лучшая идея. Тем более поздним вечером.

Что-то надо было срочно придумать. Я вздохнул.

Ну, что же, это судьба: и я постучал к Фаине Георгиевне.

— Да, да! — с её фирменным прононсом величественно раздалось из-за двери.

Я открыл дверь и заглянул в комнату. Там, в кресле, словно императрица, восседала Фаина Георгиевна. Она уже немного привела себя в порядок и о недавней стычке свидетельствовал лишь слишком яркий румянец у неё на щеках.

В комнате сильно пахло валериановыми каплями.

— Фаина Георгиевна, — осторожно сказал я, подбирая слова, — Беллы дома нету, она в ресторане. Из женщин в квартире только вы…

— И что?

— Вере Петровне нужна юбка. Не пойдёт же она в мокрой по улице.

— Пусть идёт, мне-то какое дело! — возмутилась Фаина Георгиевна, — и вообще, Муля, ты на чьей стороне должен быть?

Оооо… пошли манипуляции.

И я ответил:

— Я на своей собственной стороне, Фаина Георгиевна. Но бросать человека в беде я не привык. Если вам жалко дать юбку, я дам свои брюки. Ничего не поделаешь. Хотя, боюсь, она в них не влезет… потому и пришел к вам.

— С такой-то жопой, ну да! — хохотнула Раневская. Сравнение ей явно понравилось.

— Так что с юбкой? — вернул диалог в конструктивное русло я.

— А я, пожалуй, сама отнесу ей юбку, Муля, — вдруг лучезарно улыбнулась Фаина Георгиевна. — А то не хватало ещё, чтобы мою юбку и исподнее мужчина нёс.

— Исподнее ей вроде как не надо, — задумчиво сказал я (данный вопрос меня решать не уполномочивали, поэтому я не знал).

— Я лучше знаю, что надо или не надо, — хохотнула Злая Фуфа и полезла в шкаф.

Она немного там порылась и вытащила чулки и какую-то немыслимую юбку, явно цыганскую, или что-то типа этого. Юбка была из ткани, похожей на парчу, сильно пёстрая, цветастая. Подол по низу был неровный и, кроме бахромы и рюш, унизан маленькими синими колокольчиками, которые при любом движении пронзительно звенели.

— Во! Верке такая в самый раз будет, — с довольным видом хмыкнула Фаина Георгиевна, — она же любит, чтобы все мужики вслед оборачивались.

Я еле удержался, чтобы не хрюкнуть. Но удержался. В таких случаях лучше хранить нейтралитет.

— Пошли! — скомандовала мне Злая Фуфа.

— Э нет, Фаина Георгиевна, — покачал головой я, — вы сейчас у меня в комнате опять драку устроите. Разнесёте мне там всё. А у меня хрусталь, между прочим. Семейный сервиз. Давайте сюда одежду, я сам отнесу.

— Я обещаю, что драки не будет, — величественно изрекла актриса и заявила, — ну, пошли же, Муля!

Ставить под сомнение слова этой женщины было неэтично, хотя я даже не сомневался, что Марецкая при виде Раневской возжелает взять реванш и тогда хана и посуде, и остальному.

И мы пошли.

Когда я открыл дверь в комнату, из-за ширмы раздалось недовольное:

— Что-то вы не торопились, молодой человек!

— А ты радуйся, что тебя вообще сюда пустили переодеться, — не выдержала Злая Фуфа.

— А она что здесь делает⁈ — Марецкая так возмутилась, что даже выглянула из-за ширмы.

— Юбку тебе принесла, — язвительно изрекла Раневская, причём голос у неё был настолько переполнен ядом, что аж сочился, словно берёзы по весне, — жалко стало, что с голой жопой по улицам пойдёшь прохожих пугать.

— Завидно? — парировала та, — у самой жопа как гриб сушёный, так что завидуй!

Раневская набрала воздуха, чтобы достойно ответить, но я не дал:

— Так, дамы! Брэк! — воскликнул я и добавил, обращаясь к Злой Фуфе, — Фаина Георгиевна, вы сами юбку на ширму повесите, или мне это сделать? И вы обещали посуду у меня не бить. А не то Дусе нажалуюсь.

Раневская фыркнула и прямо от порога зашвырнула юбку на ширму, поверх неё отправились чулки и ещё какие-то ленточки (подвязки, что ли, рассматривать эти женские нюансы было неудобно и я отвернулся).

Здесь следует отметить, что швырялась чулками и прочим барахлом Злая Фуфа довольно метко. Очевидно, имеет опыт.

Марецкая схватила чулки с подвязками и активно зашуршала, переодеваясь. Раневская стояла и наблюдала. На лице её играла предвкушающая триумфальная улыбка. Длинный нос аж заострился в сторону ширмы, и сразу на ум приходила пословица про Варвару, которой данную часть тела оторвали.

Наконец, видимо, с подвязками было покончено и дошла очередь до юбки.

Марецкая цапнула юбку за ширму. Раневская аж подалась вся в ту сторону. Она чуть ли не приплясывала от нетерпения.

Из-за ширмы раздался сдавленный возглас, но такой тихий, что было непонятно, был ли он, или это послышалось. Мы с Раневской переглянулись. Я пожал плечами. Она насмешливо улыбнулась.

Значит, не послышалось.

Наконец, ширма отъехала чуть в сторону и оттуда вышла (точнее продефилировала) Марецкая. В этой цыганской юбке с нелепыми рюшами и жуткой бахромой, она вышагивала, словно королева в самом изысканном королевском наряде. Дрянные бубенцы вразнобой позвякивали в такт её шагам, а она словно получала удовольствие от всего этого безобразия и лучезарно улыбалась.

Посмотрев на меня, она сказала обволакивающим нежным голосом:

— Спасибо большое, молодой человек, вы меня буквально спасли! — при этом она так ослепительно улыбнулась, что я чуть машинально не зажмурился.

— Хотите чаю? — спросил я её, а потом посмотрел на стоящую у входа Раневскую.

— Ой нет. Спасибо, уже поздно, — проворковала Вера Петровна. — Вы проводите меня? Темнеет.

— Конечно, — пробормотал я.

— А я вот от чая не откажусь, — величественно уронила согласие Фаина Георгиевна, — только не крепкий, пожалуйста. Я на ночь крепкий пить не могу. Сплю потом плохо.

— В вашем возрасте, Фаина Георгиевна, на ночь только кефир уже пора пить. И таблетки, — медово улыбнулась Марецкая, перейдя на «вы».

— Я младше вас, дорогая Вера Петровна, на целых пять лет, — замироточила в ответ Раневская, — так что ваши советы обязательно учту, когда достаточно постарею для этого и достигну вашего возраста.

Лицо Марецкой вытянулось, улыбка с него словно сбежала, и она зло прошипела:

— Врёшь! Не на пять!

— Вера Петровна, — я опять влез и прекратил намечающуюся свору, — а давайте вы тоже попьёте чаю, и я вас потом сразу же провожу? Сами подумайте, вы промокли, замёрзли, переволновались, горячий чай обязательно нужно выпить. Хотя бы как лекарство. Чтобы не заболеть.

К моему удивлению, Марецкая спорить не стала, просто кивнула и уселась за стол, позвякивая бубенцами. Раневская усмехнулась и села напротив с триумфальным видом.

Повисло напряжённое молчание. Дамы с деланным интересом рассматривали обстановку в моей комнате, старательно избегая взглядов друг друга.

Я раскочегарил примус, поставил чайник (хорошо, что в нём была вода. Дуся прекрасно знает, что по утрам я, как сонная муха, и иногда, если не выспался, то могу вообще не пойти за водой и потом не попить чаю или кофе. Поэтому она всегда мне готовит с вечера чайник с водой. И это было хорошо, а то я подозревал, что уйду сейчас на кухню, а дамы тем временем поубивают друг друга).

— Пожалуйста, — я поставил перед женщинами две чашки с чаем и спросил, — Дуся напекла пышек. Будете? Пышки вкусные, сахарные.

— От пышек жопа растёт, — категорически сказала Раневская.

— А я вот буду! — тотчас же сказала Марецкая весёлым голосом, — мне бояться нечего!

Злая Фуфа вспыхнула, а я опять влез в разгорающуюся ссору:

— Фаина Георгиевна, это постные пышки, они совершенно для фигуры безвредные. Я ведь активно худею. Так что их можно спокойно есть. Дуся мне специально такие печёт. Хотя бы одну попробуйте.

Раневская обрадованно схватила пышку и с удовольствием начала лакомиться. С другой стороны стола сидела Марецкая, которая тоже еда пышку.

Я посмотрел на них и остался доволен. Мой расчёт был предельно прост. По пирамиде Маслоу еда — это первичная базовая потребность человека. Вот они сейчас наедятся и подобреют. А уж тогда я смогу выудить у них причину конфликта без ущерба для моего хрусталя.

Когда дамы насытились (да и я сам перехватил неплохо) и разомлели от вкусной еды, я начал разборку.

Причина конфликта оказалась донельзя тривиальной. Перескажу своими словами, потому что в процессе выяснения подробностей мы с дамами чуть не вернулись на этап выяснения отношения до падения в тазик.

В общем, Завадский ставил новую пьесу. Что-то по Горькому. А так как он был своеобразным человеком и не принимал отказов, то уход Фаины Георгиевны к Глориозову с последующим отказом ему лично, уязвил великого режиссёра в самое творческое сердце. И Завадский затаил обиду, и разработал план мести. Он не мытьём, так катаньем, как говорится, но всё-таки убедил Фаину Георгиевну уйти к нему играть главную роль. Расхвалил, возвеличил. Злая Фуфа решила, что всё уже позади, бросила Глориозова и упорхнула к Завадскому. А тот дал ей немного порепетировать, привыкнуть к роли. Почувствовать свою значимость, а потом внезапно отдал роль Марецкой. И Фаина Георгиевна осталась с носом.

Она затаила обиду и даже написала Завадскому гневное обличающее письмо. А тот демонстративно, на её глазах, сделал из него веер. И затем ехидно обмахивался на репетициях, глядя, как Марецкая играет главную роль, обещанную Фаине Георгиевне.

Стерпеть такого Злая Фуфа уже не смогла.

И отмстила.

В общем, в день премьеры Вера Петровна Марецкая в ярко-алом платье вышла на сцену декламировать свой монолог, и обмерла. Все пять передних рядов, где сидели зрители, были ярко-красного цвета, точно такого же, как и её платье. Марецкая обмерла и присмотрелась: все зрители на этих рядах были одеты в костюмы и платья, пошитые из точно такой же ткани, как у неё наряд.

Потом оказалось, что Фаина Георгиевна, оскорблённая таким отношением, узнала, в каком платье будет выступать Марецкая, отправилась к той портнихе, которая обшивала артистов, и выкупила у неё остатки тканей. Затем она выкупила и все билеты на первые пять рядов. И с этой тканью, и с билетами она отправилась в детский дом и презентовала воспитанникам с условием, что одежда на детях должна быть вот из этой ткани. Мол, такая задумка режиссёра. Новаторство.

Заведующий был счастлив — такая экономия для госучреждения, плюс дети приобщаться к прекрасному забесплатно, и получат обновку, да ещё, считай, примут участие в перформансе.

Дело было сделано. И весь остальной зал, вместо того, чтобы трепетать в самых драматических моментах от монолога главной героини и рыдать в нужных местах, вместо этого только посмеивался.

Спектакль был практически сорван.

А тут ещё Злая Фуфа после антракта чуть опоздала на своё место. Вернулась почти перед третьим звонком. Зрители увидели её и бросились просить автографы. И она стояла в проходе и очень неторопливо, медленно, подписывала всем желающим автографы, ещё и спрашивала имя и фамилию, уточняла. Толпа бурлила вкруг неё, ожидая своей очереди. А она не спешила.

Артистам же пришлось дожидаться почти полчаса, пока вакханалия будет закончена и можно будет начать второй акт.

Завадский считал, что спектакль сорван. Он был в ярости.

После премьеры за кулисами он высказал Раневской всё. А та, соответственно, не осталась в стороне и сказала, что, если бы он брал на главные роли не кого попало, а нормальных артисток, то никто бы спектакль никогда бы не сорвал.

Марецкой доброхоты сразу же передали. А та прибежала к ней в коммуналку разбираться. Слово за слово и завязалась потасовка, на которую я и попал.

— Дамы, — торжественно сказал я после этого рассказа, — уважаемые Фаина Георгиевна и Вера Петровна! За это надо выпить!

Не дав им опомниться, я жестом фокусника достал из серванта бутылку портвейна и разлил всем в хрустальные бокалы:

— Предлагаю тост. За прекрасных дам!

Раневская и Марецкая немножко поломались, но потом-таки выпили. Сказывался стресс, который перенесли обе. Нужно было расслабиться.

Я торопливо налил ещё:

— Между первой и второй перерывчик не большой! — авторитетно заявил я. — А после третьего тоста я вам кое-что расскажу.

Разлил по третьей. Опять выпили.

— Рассказывай, Муля, — хихикнула Марецкая.

И тут в дверь позвонили.

— Дамы, я на секунду, открою только. А то в квартире никого больше нету. Я сейчас вернусь.

И я торопливо выскочил в коридор, мечтая, чтобы они не убили друг друга.

Открыл дверь. Это был почтальон, который принёс Лиле телеграмму. Я быстро расписался, забрал телеграмму, и заторопился обратно.

Увиденное в комнате изумило меня.

Там, обнявшись, словно закадычные подруги, сидели Раневская и Марецкая и пели печальный романс.

Глава 10

И тут в дверь опять позвонили. Усилием воли я сдержал негодование, и пошел открывать (интересно, где все остальные соседи опять шляются?).

На пороге стояла и едко улыбалась… Клавдия Петровна Пожидаева. Ну, та вредная тётка, из Мосгорисполкома, которая приходила в прошлый раз.

При виде меня её широкое, как лопата, лицо расплылось в сардонической ухмылке:

— Бубнов! Опять вы! И почему я совсем не удивлена?

— Почему? — спросил я, и тётка зависла. Объяснить она не смогла, а я стоял и ждал.

Но Пожидаева быстро пришла в себя и раздражённо фыркнула:

— Ключи от пятой комнаты у кого?

Я пожал плечами. Если честно я постоянно путался, кто в какой комнате живёт. Так что точно не знал, может, даже я сам там живу.

— Мне нужны ключи. Я уже новых жильцов привела.

Я не успел даже ответить, как по лестнице, отдуваясь, поднялась хмурая тётка с двумя внушительными баулами, за которой смиренно следовал какой-то затюканный мужичок, сутулый и в перемотанных пластырем очечках, тоже гружённый чемоданами. Вокруг них юрко сновали туда-сюда несколько мелких детей (так как они мельтешили очень быстро, сосчитать я не смог). Она громко смеялись и постоянно перекрикивались.

— А вот и новые соседи! — со счастливой улыбкой сообщила мне Пожидаева. — Семья Зайцевых.

— Ключа у вас нет, — спокойно констатировал я, — а документы есть? Покажите!

— Да у вас у всех лишняя площадь! — набросилась на меня Пожидаева, — нужно создавать комиссию и перемерять здесь всё. И выселять вас на соответствующую площадь! Вот у вас, Бубнов, десять квадратов, а положено шесть и восемь! Мы вас выселим, а в этой комнате будет жить мать-одиночка с ребёнком.

— А сами вы где живёте? — спросил я, — на какой площади? Она соответствует?

— Это не ваше дело! — возмутилась Пожидаева, — я в Мосгорисполкоме, между прочим, работаю, мне положено.

— А я в Комитете искусств СССР, — моя улыбка больше напоминала хищный оскал.

Пожидаева смутилась.

— Давайте сюда ключи, — хмуро вмешалась в нашу перепалку Зайцева. — Васе ещё вещи таскать.

При этих словах мужик гордо выпятил кадык и кивнул.

Ответить я не успел. Так как тут из комнаты, чуть пошатываясь (правда совсем незаметно) вышла Марецкая со словами:

— Муля, а где тут…

При виде такого скопления народа она осеклась, но быстро справилась с собой и спросила совсем другое:

— Что здесь происходит? — голос её при этом был высокомерно-стервозным.

Сказать, что у присутствующих был шок — так это ничего не сказать. У Пожидаевой и четы Зайцевых банально отвисли челюсти. И они уставились на Марецкую квадратными глазами. Даже дети притихли.

Грянула ошеломительная пауза.

— Да вот товарищи Зайцевы хотят заселяться, — сказал я, — правда документов у них нет. Но зато есть желание.

— На каком основании? — строго спросила Марецкая. — Ордер? Распоряжение?

— На основании личного желания товарища Пожидаевой, как я понял, — наябедничал я.

Пожидаева вспыхнула и попыталась что-то вякнуть, но тут дверь в комнату открылась и оттуда вышла Раневская со словами:

— Ну, и где вы…? — она запнулась на полуслове и уставилась на толпу людей, а затем перевела удивлённый взгляд на меня.

— И-извините… — восхищённо выдавила из себя Зайцева и вякнула, — а в-вы — эт-то она?

И уставилась на Раневскую горящими влюблёнными глазами.

— Ничего подобного! — хорошо поставленным глубоким голосом заявила Раневская и добавила категорическим тоном, — я — это не она!

А потом посмотрела на Марецкую и ткнула по направлению в неё пальцем:

— И она — это тоже не она!

С этими словами Злая Фуфа развернулась и величественно удалилась обратно в мою комнату.

— Да! Это не я! — за ней, не менее величественно и гордо, удалилась и Марецкая. Правда возмущённо позвякивая по пути колокольчиками.

Но народ взирал на это чудо, словно бедные филистимляне на Голиафа и Давида. И даже звуки колокольчиков на юбке Марецкой похоже ничуть никого не смущали. Вроде как так и надо, раз артистка.

— Так что там с заселением? — спустил с неба на землю Пожидаеву я.

— А они что, прямо тут живут? — восхищённо прошептала та.

— А вы что, сами не видите? — вопросом на вопрос избежал ответа я.

— А в пятой комнате…

— Фаина Георгиевна, — подсказал я и мстительно добавил, — лауреат Сталинской премии и ордена Трудового Красного Знамени.

— Но…

— Нет, — покачал головой я.

— А вы знаете, товарищи, — оживлённо вдруг воскликнула Пожидаева и повернулась к тётке с мужичком, — у нас весть есть ещё один вариант, в соседнем доме. Там для вас будет отдельная комната с чуланом. В чулане детки могут спать…

С этими словами она торопливо увела супружескую пару Зайцевых и весь их выводок за собой. Гроза миновала. Не знаю правда, надолго ли, но пока миновала.

Я провёл Марецкую домой и вернулся обратно, мечтая поскорее завалиться спать. На столе стояли немытые после гостей чашки. Чтобы не оставлять грязную посуду на ночь и не загружать утром Дусю, я собрал их и отправился на кухню помыть.

А там, у форточки стояла и дымила, как паровоз, Фаина Георгиевна.

При виде меня она улыбнулась и спросила:

— Ну что, провёл Верку?

— Угу, — односложно ответил я и принялся перемывать посуду под краном.

— Муля, ну вот скажи, какая из неё актриса, если у неё такая жопа-игрунья? — она смачно затянулась и с озорным видом уставилась на меня.

Я продолжил перемывать чашки, не вступая в диалог.

— Муля, ты что, сердишься на меня? — спросила Фаина Георгиевна и подошла ко мне, — тебе помочь мыть?

— Нет, спасибо. Я уже справился, — ответил я, собрал чашки и вышел из кухни, оставив Раневскую в озадаченной задумчивости.

А утром пришла Дуся (она ходила ночевать на квартиру к Мулиному отчиму). И была она сердитая-сердитая. Долго гремела посудой, вздыхала и печалилась.

Когда Дуся такая, лучше не приставать и не спрашивать — это я знал по опыту. Но сегодня с утра я тоже был не в духе: то ли размолвка с Фаиной Георгиевной и моя сердитость на её глупую выходку и непослушание, то ли проблемы последних дней — в общем, забыл я о Дусином таком характере и полез с расспросами:

— Дуся, что случилось?

Сначала она демонстративно отмалчивалась и недовольно поджимала губы, но я стал настаивать, и в конце концов она раскололась:

— Да Модест Фёдорович меня беспокоит, — сказала она виноватым голосом. — Не надо было его одного так надолго бросать.

— Что с ним случилось?

— Ох, Муля, не ест он ничего, — вздохнула Дуся и покачала головой. — Даже свои любимые котлеты и то не ест.

— Почему не ест? Заболел? С Машей поссорился? — я начал себя корить, что давно уже не заходил к ним. Решил, что у них всё хорошо, они счастливы и не нужно мешать: пусть, мол, насладятся обществом друг друга. Я хоть и не посторонний, но тем не менее.

— И ночует он теперь на диванчике в кабинете, — призналась Дуся.

— Неужели разводиться будут? — нахмурился я.

— Да вроде нет. На работе у него что-то там серьёзное случилось. Волнуется он, — поведала мне Дуся. — Он же, когда сильно волнуется, совсем есть перестает. Только курит всю ночь. Потому и перебрался в кабинет. Ты забыл разве?

— А что Маша говорит?

— Да что она говорить может? — фыркнула Дуся. — Ей бы ещё в куклы играть, а не за солидного мужчину замуж выскакивать. Толку от неё нету.

Дуся, конечно же, была несправедлива и предвзята к Маше. Вслед за Надеждой Петровной, она низвела Мулину мачеху до роли дурочки, которой повезло отхватить принца и полкоролевства в придачу.

Поэтому я больше поднимать эту тему не стал, хоть Дуся и продолжала вздыхать. Зато прямо с работы отправился к Мулиному отчиму в его НИИ.

Модеста Фёдоровича на месте не оказалось — всех заведующих лабораторий и кафедр вызвали на методическую комиссию. Насколько я понял, это надолго, ещё полчаса точно.

Возвращаться обратно было глупо, ждать столько — тоже. Поэтому я решил заглянуть к Машеньке.

Она была, как обычно, в своей лаборатории. Стояла возле высоченного штатива и капала из какой-то бюретки в небольшие колбочки по очереди. Раствор в колбах был бледно-оранжевым. Когда она капала, он потом становился ярко-зелёным. Красиво. Маша смотрела на отметки в бюретке и записывала в тетрадь.

— Привет. Не помешаю?

— Муля! — искренне обрадовалась она, однако капать не перестала. — Ты чего это пропал?

— Да вот пашу, как раб на галерах, — сказал я, — без выходных и проходных. Совсем времени нету. Да ещё и мать срочно решила женить меня. Ты представляешь, Маша, она устроила дома смотрины и наприглашала гостей с дочками на выданье.

— Ого! — вытаращила от удивления глаза Маша и чуть не уронила очередную колбочку.

— Смотри невест, в общем, был, — хмыкнул я.

— И как? Понравился кто-то? Красивые хоть?

— Да там они все красивые, — вздохнул я, — одна похожа на свежезамороженного палтуса, вторая — на овечку. А вот третья — на пекинеса… Он хоть породистый.

— Тебе никто не понравился, — хихикнула Маша и выставила на стол следующую партию колбочек, — угодил ты, Муля, в зоопарк из невест.

— А у вас как дела? — осторожно перевёл разговор на интересующую меня тему я.

— Да нормально всё, — сказала Маша, хотя по складке между бровей я видел, что не всё там нормально.

— Рассказывай! — велел я.

— Да что там рассказывать? — заюлила она и торопливо отвела взгляд, как будто внимательно рассматривает содержимое одной из колб, — я же говорю, нормально всё.

— А вот Дуся говорит, что не всё, — наябедничал я и обличительно уставился на мачеху, — говори всю правду, Маша. Зачем ты его в кабинет спать выгнала?

— Я выгнала⁈ — аж задохнулась от возмущения Маша, — Да он сам…

И тут она поняла, что проболталась и укоризненно посмотрела на меня.

А я посмотрел на неё. И тоже пристально. Мол, признавайся теперь, раз уж сама проболталась.

Маша вздохнула, отставила колбу подальше, и тихо сказала:

— Да с Поповым у него проблемы.

— У него всегда были с Поповым проблемы, — ответил я, — но это не помешало ему даже жениться.

— В этот раз всё серьёзно, — прошептала Маша, — Попов в курилке говорил Фёдорову и Криволуцкину, что не успокоится, пока не уничтожит Модеста совсем.

Она всхлипнула. Было видно, что она напряжена и еле сдерживает себя.

— И ещё он взял на работу Ломакину.

— Что-о-о? — вытаращился я. — После того, что она творила?

— Угу, — обречённо кивнула Маша, — я даже ходить в столовку перестала. Не хочу с нею столкнуться.

— С ума сойти! — пробормотал я, — она же опасна для общества. Как же это так? А суд её оправдал?

— Да не было никакого суда, — нахмурилась Маша, — списали на несчастный случай при работе с едкими веществами. И дело закрыли. Влепили ей выговор, но без занесения в трудовую даже.

— Но она же изуродовала тебя! — никак не мог поверить в такое вот скотство я, — а если бы лицо! А если бы глаза!

— Но не лицо и не глаза, — развела руками Маша, — а рана на плече небольшая, почти уже зажила. Сказала — ничего страшного.

— Так шрам же остался…

— Кому какое дело, — между бровями у Маши пролегла горестная складка, — более того, Муля, ты не поверишь, но Попов поменял Ломакиной тему диссертации и теперь помогает ей писать. Сказал, что она защитится раньше меня. Мол, Бубнов слабый руководитель и это он виноват в том, что талантливая девочка Ломакина не могла написать диссертацию. Типа он не давал ей. И ещё он сказал, что я вообще не защищусь. Уже несколько человек даже подговорил против меня.

— И что они тебе сделают? — не понял я.

— Они — все члены спецсовета, — пояснила Маша, — проголосуют против меня на защите и всё.

— Мда… — это всё, что я смог сказать на это.

В общем, научные организации — ещё хуже серпентарий, чем даже в театрах.

Тут за дверью, в коридоре, послышались шаги, голоса.

— Методкомиссия закончилась, — прислушалась к шуму Маша.

— Пойду я тогда, к отцу загляну, — сказал я, — на работе ненадолго отпросился.

— Ну, давай, — кивнула Маша, — извини, но я с тобой не могу — нельзя прерывать титрование, пока раствор свежий.

Я попрощался с мачехой и двинул к отчиму.

В кабинете у Модеста Фёдоровича ничего не изменилось.

Сам он сидел за столом и что-то записывал.

— Привет! Можно? — заглянул в кабинет я.

— О! Сын! — обрадовался тот. — Заходи!

Он резво подхватился из-за стола, двинулся ко мне навстречу и крепко обнял:

— Как дела у тебя? Надеюсь, всё хорошо?

— У меня-то хорошо, — сказал я, отстраняясь, — а вот у тебя…

— Откуда знаешь? — пристально посмотрел он на меня.

Я молча усмехнулся и развёл руками.

— Женщины, — вздохнул Мулин отчим и вытащил сигареты, — будешь?

Я отрицательно покачал головой. Я уже второй день боролся с этой пагубной привычкой. Да, не сразу. Постепенно. Но теперь я разрешил себе выкуривать лишь по две сигареты в день — утром и вечером. И всё.

— Бросил? — уважительно похвалил Модест Фёдорович, — молодец. А я вот всё никак. Всю жизнь бросаю. И никак. Тогда я сейчас тоже не буду.

Он отложил сигареты на стол и повернулся ко мне:

— Может, хочешь кофе? Машка сварит.

— Я был у неё, — отрицательно покачал головой я, — да и занята она, титрует что-то оранжевое до зелёного.

— Аа-а-а-а… — хмыкнул Модест Фёдорович, — титрует общий гумус с бихроматом. Так называемый метод Тюрина. Но мы его в модификации Симакова испытываем. С добавлением фенилантраниловой кислоты… Это если там присутствуют карбонаты…

Он вдруг взглянул на меня и осёкся:

— Извини, Муля, увлёкся.

— Бывает, — улыбнулся я, — я и сам такой же. Так что там с Поповым у тебя за война?

— Да дурак он, — нахмурился Модест Фёдорович, — решил на себя всё моё финансирование перетянуть. Но мы всегда конкурировали.

— А Ломакина?

— Машка уже рассказала? — покачал головой Мулин отчим.

— Ты отставишь эту ситуацию?

— Ну а что мне делать? Мстить, как граф Монете-Кристо? — возмутился Модест Фёдорович. — Я не буду ему уподобляться и вести все эти закулисные игры.

— Так он тебя быстренько обскачет, — не согласился я.

— Муля, — вздохнул Модест Фёдорович, — я всю жизнь занимаюсь наукой. Чистой фундаментальной наукой. И вся эта возня мне не интересна. Пусть что хочет делает. Жизнь всё сама рассудит.

Я смотрел на него и удивлялся. Взрослый человек же. Неужели он верит во всеобщую справедливость?

Да этот Попов сожрёт его скоро с потрохами. Мулиному отчиму нужно срочно менять мировоззрение, иначе он с таким подходом пропадёт. А вслух сказал:

— Нужно не дать возможности Попову вредить тебе. И Маше.

— Да ну его! — отмахнулся Модест Фёдорович, — расскажи лучше, как у тебя дела?

От Мулиного отчима я возвращался на работу с тяжелым сердцем. Модест Фёдорович как ребёнок. Да, верить в торжество Добра над злом — это хорошо. Но наивно. И не нужно ждать, пока жизнь накажет обидчика. Иногда нужно помочь с наказанием.

Я размышлял, перебирал варианты, как именно я могу наказать Попова. Причём так, чтобы его, желательно, перевели работать куда-то аж в Киргизскую ССР. Квалифицированные кадры везде нужны.

Раз он начал в открытую уже вредить, то и ему нужно сделать зеркальный ответ. Только как я это сделаю, если не пересекаюсь с Поповым вообще нигде? А Мулин отчим не хочет.

Задумавшись, я чуть было не налетел на Козляткина. Тот был взволнован:

— Муля! — прошипел он, — ты где должен быть?

— На работе.

— А ты где шляешься в рабочее время?

— К отцу заглянул, — не стал выкручиваться я, — на минуту буквально. А что?

— Там из приёмной Большакова уже два раза тебя спрашивали, — тревожно сказал он. — Тебя вызывают, как вернёшься.

— Отлично! — обрадовался я.

Визит к Министру уже дважды переносился из-за его плотного графика командировок.

— А зачем он тебя вызывает? Что ты уже опять натворил? — продолжил допрос Козляткин.

— Ничего не натворил, — развёл руками я, — напросился на разговор ещё тогда, на природе.

— Зачем разговор? — подозрительно взглянул на меня Козляткин.

— Хочу о вашем повышении поговорить, — сказал я и, оставив ошеломлённого начальника в коридоре, я отправился в приёмную к Большакову.

Глава 11

В приёмной, к удивлению, продержали меня недолго. Да и сама приёмная была «не такой как все». Нет, дубовые резные панели и обитые дорогим бархатом кресла с диванчиками присутствовали, как и полагается. И фикус в кадке был на месте. И паркет. И алый ковёр с узбекскими ромбами. И даже торшер под зелёным абажуром.

Однако главное отличие было — это секретарша. Хотя я неправильно выразился — секретарь. И опять неправильно. Надо так — Секретарь. Вот теперь правильно. Именно так, с большой буквы. Хотя с виду Секретарь не впечатляла. В первые три секунды. Старенькая, скрюченная старушка с аккуратной «дулькой» на голове, крючковатым носом и в огромных очках. Она зябко куталась в бледную вязанную шаль и чуть слышно пахла пудрой и нафталином. Но дело своё старушка знала на ура:

— Молодой человек, — интеллигентно проскрипела она, — Иван Григорьевич — человек занятой. У вас будет ровно восемь минут. Вы тезисы подготовили?

— Какие тезисы? — удивился я.

— А вы не с докладом разве? — удивилась она, заглянула в объемный гроссбух на её столе и позволила себе чуть поморщиться, — у меня здесь записано: «Доклад. Бубнов Иммануил Модестович. Тема — Советско-югославский кинематограф». Регламент — три минуты. Лучше три с половиной. На вопросы и обсуждение — пять минут. Отвечать кратко, ёмко, чётко. Это понятно?

Я кивнул в некотором уважительном обалдении.

— Сядете по левую сторону, на второй стул. У Ивана Григорьевича дальнозоркость, ему вдаль смотреть удобнее. Запомнили?

Я опять кивнул.

Старушка-Секретарь опять заглянула в объемный гроссбух и скрипуче добавила:

— Иван Григорьевич примет вас через девять минут.

Она пожевала губами и сообщила:

— Иммануил Модестович, у вас ещё есть время набросать кратко тезисы. На том столике карандаш и бумага, — она указала костлявым, чуть подрагивающим запястьем на боковой столик, у окна. — Приступайте. Потом покажете мне.

Я приступил. Ведь сказано это было столь уверенным тоном, что перечить или не выполнить даже мысли не возникало.

Разговор с Большаковым у нас должен был быть о другом, но перечить Секретарю я не посмел. Кроме того, она была права. Не факт, что Иван Григорьевич не поинтересуется, как я вижу это сотрудничество. Так что пусть лучше будет заготовка.

Поэтому я сел за столик, пододвинул к себе листы и принялся торопливо набрасывать тезисы. Так увлёкся, что чуть не пропустил время. Но Секретарь была на чеку и сказала категорическим голосом:

— Иммануил Модестович, у вас осталось три минуты. Давайте сюда тезисы, я гляну.

Даже не думая спорить, я показал ей наброски.

Секретарь глянула, читала. Еле слышно бормоча что-то под нос. В одном месте она покачала головой и сказала:

— А вот этого не надо. Иван Григорьевич этого не любит. Я вычёркиваю этот тезис вам. И в разговоре с ним постарайтесь эту тему обходить, будьте добры. Ну, или смягчить, если получится.

Она пристально посмотрела на меня и, дождавшись моего согласного кивка, продолжила изучать мои наброски. Наконец, она прочитала и вручила мне исписанный листок, предварительно положив его в аккуратную папочку.

— Готовы? — спросила она меня.

Я кивнул.

Она нажала на рычажок коммутатора, там зашипело, что-то пощёлкало и она сказала:

— Проходите, Иммануил Модестович. И не забывайте о регламенте.

Я от души поблагодарил и открыл дверь.

За распахнутой дверью оказалась ещё одна дверь. И её я тоже открыл.

— Разрешите? — сказал я, входя в кабинет, — Здравствуйте, Иван Григорьевич!

Хозяин кабинета сейчас выглядел как Хозяин Кабинета. Важный, солидный, представительный. В добротном костюме, за массивным столом из морёного дуба он выглядел совсем по-другому, чем на природе.

— Муля! Здравствуй! — улыбнулся мне Большаков, и я понял, что начало беседы получается вроде как удачное. — Заходи давай. Садись.

Я сел на второй стул, как и велела мне Секретарь.

— Что, Изольда Мстиславовна и тебя уже успела отдрессировать? — хохотнул он.

— Ну… — я замялся, подыскивая слова, чтобы не обидеть человека.

— Баранки гну! — хмыкнул он и велел, указывая на стул рядом, — пересядь сюда, пожалуйста.

— Но Изольда Мстиславовна…

Большаков скептически изогнул бровь и я пересел. Лучше не вступать в конфронтацию, и так сколько времени потеряли.

Я украдкой взглянул на часы — три минуты «на тезисы» истекли.

— Когда посетитель сидит на втором стуле, он начинает говорить громче, и Изольде Мстиславовне всё прекрасно слышно, — полушепотом пояснил он мне, — а я хочу с тобой конфиденциально побеседовать.

Я невольно улыбнулся.

— Зато она — лучший мой сотрудник, — похвастался Большаков, — ей уже семьдесят пять, давно на пенсию просится, а я её не отпускаю. Замену ей не могу найти. Лучший профессионал в своём роде. Я без неё, как без рук.

Выдав этот спич, Большаков резко сменил тему:

— Так что ты там про советско-югославский проект говорил? — уставился он на меня в упор.

Но ответить мне не дал:

— Ты хоть соображаешь, куда сейчас лезешь?

Я кивнул:

— Да, меня уже в Первый отдел вызывали.

— Но про совместный проект — это ты серьёзно? — нахмурился он.

— Конечно серьёзно, — ответил я и пошел ва-банк, — Иван Григорьевич, можно я буду говорить, как есть?

Большаков прищурился:

— Я тебя специально рядом поэтому и пересадил. Говори.

— Хорошо, — вздохнул я и начал говорить, — понимаете, я проанализировал фильмы последних лет и понял, что у нас сложилась следующая ситуация. Это или военные фильмы с патриотическим уклоном, или мелкотемье…

— Тихо! — шикнул на меня Большаков и торопливо пересел рядом со мной (на второй стул, кстати). — Продолжай.

— Я говорил про мелкотемье, — повторил я, — а я знаю, как нам размахнуться так, в смысле выстроить процесс так, чтобы и из вот этой сложившейся тенденции не выйти, и при этом сделать парочку настолько шедевральных фильмов, которые поразят весь мир.

— Эк ты загнул, — недоверчиво посмотрел на меня Большаков.

— Не загнул, — не согласился я, — я могу рассказать. Но выданные мне восемь минут почти истекли. Рассказывать надо долго. А ведь ещё один вопрос обсудить надо. Важный.

Большаков с интересом взглянул на меня. Его удивляло и забавляло то, что у меня нет робости и пиетета перед ним. Он привык, что все в его кабинете тряслись, как мыши. Я же держался на равных. Это его интриговало.

— Ладно, говори свой важный вопрос, — ухмыльнулся он.

— Вам нужен заместитель, — сказал я и добавил, — только компетентный и надёжный.

Глаза у Большакова и так довольно-таки выпуклые, ещё больше округлились:

— То есть ты считаешь, что мои заместители ненадёжные и некомпетентные? — вроде как в шутку спросил он, но в голосе мелькнули угрожающие нотки.

— Не считаю, — покачал головой я, — но вам нужна своя команда. Единомышленники.

— Уж не себя ли ты прочишь? — засмеялся Большаков, вышло слишком уж громко. Так, что он метнул взгляд в сторону двери и быстро оборвал смех.

— Нет, мне ещё рано, — спокойно ответил я, — руководящего опыта нет, и ещё так, по мелочи…

— И что же по мелочи? — вовсю уже развеселился Большаков.

— Возраст не подходящий, я не член Партии, — начал перечислять я.

— Так вступай.

— Через год вступлю. Я же ещё в комсомоле. Зато комсорг.

— Это хорошо, — кивнул Большаков, но уже рассеянно, мысли его явно унеслись вдаль, — так кого ты мне там прочишь в замы?

— Козляткина, — сказал я.

— Да ну! Он же тупица! — отмахнулся Большаков.

— Ничего подобного, — не согласился я, — вы же с ним напрямую не работали? Не общались?

Большаков кивнул, мол, не работал и не общался.

— А характеристику на него, что он тупица, знаете со слов других. А не думали ли вы, Иван Григорьевич, что кому-то может быть очень выгодно, вот так его вам представить? — задал вопрос в лоб я.

Большаков завис.

Повисла пауза. Во время которой хозяин кабинета думал.

Я дисциплинированно сидел и ждал, чем всё это закончится и к какому выводу он придёт.

Наконец, что-то для себя надумав, он хлопнул рукой и сказал:

— Так! Такие вопросы с кондачка не решаются.

Я кивнул.

— Надо опять на природу выехать, — мечтательно сказал Большаков, — на эти выходные. Организуй. Буду я, ты и Володя. Там и обсудим.

— И Козляткин, — добавил условие я.

Большаков взглянул на меня удивлённо:

— Зачем?

— А как вы оцените, тупой он или нет? — сказал я, — нужно ещё пообщаться. Уже целенаправленно.

Большаков нахмурился, а я торопливо добавил:

— Да и чем больше компания — тем веселее.

— Ладно. Пусть будет. Я тогда ещё одного человечка возьму. Организуй всё. Нюансы обсуди с Володей.

Я попрощался и вышел.

Изольда Мстиславовна встретила меня неласково:

— Вы превысили регламент на десять минут! — укоризненно проскрипела она и кивнула на тщедушного мужичка с пухлой папкой, который, скукожившись, сидел на стульчике, не касаясь спинки, и обильно потел.

— Извините, — сказал я, — тут не я решал.

Секретарь неодобрительно вздёрнула подбородок (явно моё извинение не приняла), и я торопливо добавил:

— Зато у него сейчас настроение хорошее.

Мужичок встрепенулся и с надеждой посмотрел на меня.

Я ободряюще улыбнулся и сказал:

— Всё будет хорошо. Вот увидите.

Когда Изольда Мстиславовна запустила мужичка к Большакову я тихо ей сказал:

— Я же понимаю, что вам, как помощнику Министра нужно понимать, о чём было обсуждение, да?

Она с удивлением взглянула на меня. Но взгляд её слегка потеплел.

А я добавил:

— Назначьте мне время, когда Иван Григорьевич будет на каком-то совещании и у вас появится свободная минутка. Я зайду и расскажу.

Глаза Изольды Мстиславовны блеснули любопытством. Она полезла в свой гроссбух, немного полистала его и сообщила:

— Завтра, сразу после обеденного времени, у меня будет около часа «окно». Иван Григорьевич уедет в Мосгорисполком. Так что заходите.

— Хорошо, — кивнул я, — спасибо, Изольда Мстиславовна.

— За что спасибо? — тут же насторожилась Секретарь.

— За советы ваши, — с простодушным видом ответил я, — очень пригодились. Благодаря им удалось выстроить разговор правильно.

Изольда Мстиславовна пожевала губами и отвернулась.

Я счёл, что разговор закончен и вышел из приёмной, аккуратно прикрыв за собой дверь.

По дороге к себе я заглянул к Козляткину.

— Ну, что там? — вскинулся он, изнывая от нетерпения.

— Нормально, — широко улыбнулся я и добавил, — вашу кандидатуру он обязательно рассмотрит.

— Он так сказал? — широко распахнул глаза Козляткин.

Я кивнул, сел рядышком с начальником и принялся говорить, снизив голос почти до шепота:

— Кто-то из его окружения здорово вам гадит, — начал я, — только не знаю кто. Внушили Большакову про вас всякие гадости…

— Какие ещё гадости? — напрягся Козляткин.

— Что вы бестолковый и нерадивый, — сказал я, смягчив формулировку.

Ну, не буду же я говорить своему начальнику, что его начальник считает его тупым.

— Вот гады! — выдохнул Козляткин и прошипел, — я знаю, кто это! Теперь понятно, почему Большаков ко мне так относится.

— Подождите, — прервал поток сознания я, — это ещё не всё.

— Что? — опять напрягся Козляткин.

— Ивану Григорьевичу понравилось, как мы югославских и африканских гостей встретили. Он хочет повторить.

— А кто приезжает? — не понял Козляткин.

— Никто не приезжает, — сказал я, — он предлагает, чтобы был тесный круг: он, вы, Володя и я. И ещё кого-то, сказал, возьмёт. Один человек ещё, вроде.

Козляткин задумчиво почесал затылок.

Я его понимал. Почётно, когда тебя в ближний круг пускают. А, с другой стороны, тот ещё геморрой. Я специально уговорил Большакова взять и Козляткина. Во-первых, нужно им пообщаться ещё, и желательно без иностранных «друзей», на которых приходится постоянно отвлекаться. Так будет легче сосватать Козляткина в замы Большакову. А, во-вторых, один я, банально, финансово не потяну два дня кормить и поить таких гостей на природе. Это не картошечку в мундирке отварить и подать с селёдочкой. Здесь икра нужна и элитный коньяк. Вот пусть у Козляткина и болит голова, где деньги брать.

— Он сказал, куда он хочет? — заволновался тот.

— Нет, — покачал головой я, — сказал, что на природу. Но не уточнил, на какую.

— И куда мы его повезём? — словно пятиклассница, которая первый раз решила сварить суп и теперь не знает, что с этим делать, спросил Козляткин.

— Ещё три дня есть, — успокоил его я, — за три дня найдём местечко получше. А вообще нужно нам, Сидор Петрович, свою базу где-то делать. Вы, когда станете замом, я подозреваю, частенько придётся всяких гостей куда-то возить. И хорошо, если своя база будет.

Козляткин задумался, а я спросил, пользуясь моментом:

— Сидор Петрович, а секретарь его, Изольда Мстиславовна, что из себя представляет?

Козляткин нахмурился. Явно её не любил:

— Вредная старуха, и противная к тому же, — проворчал он, — уже песок из неё сыпется, а всё никак на пенсию не уходит. Все бюджетные деньги заработать решила.

— Ну, а что она любит? Чем увлекается? Есть ли у неё семья? И что не любит? — продолжил важный допрос я.

— Да ерундой всякой увлекается, — отмахнулся Козляткин, как от несущественного, — говорят, цветочки всякие сажает на огороде. Как все старухи. Чем ей ещё заниматься…

— Она в деревне живёт?

— Большаков ей большой приусадебный участок недалеко отсюда выбил, — неодобрительно покачал головой Козляткин, — теперь она там всякую ерунду выращивает. А семьи у неё нету. Муж и сын на фронте погибли. Одна она.

Я слушал и «мотал на ус».

Информация была важной. И зря Козляткин считал Изольду Мстиславовну персонажем несущественным. С такими людьми, как она, нужно дружить. Потому что от неё много чего зависит.

И я уже понимал, как я буду с нею дружить, с чего начнётся наша дружба.

Поговорив ещё немного с Козляткиным, я вышел из кабинета.

И практически нос-к-носу столкнулся… с Надеждой Петровной, Мулиной матерью.

При виде меня, она нахмурилась и возмущённо сказала:

— Муля! Где ты ходишь? Я уже полчаса тут тебя жду!

— Меня к Министру вызывали, — сказал я.

— Зачем? — тут же набросилась на меня она.

— По производственным вопросам, — отмахнулся я, и, зная, что она теперь не отстанет, быстро добавил, — решали, финансирование на какие софиты для театров направлять. Ерунда, в общем, техническая. Тебе это не интересно.

— Нам нужно поговорить! — упёрла руки в бёдра Мулина мамашка. — Срочно!

— У меня квартальный отчёт, — попытался спрыгнуть я.

— Ты совсем не любишь свою родную мать, Муля! — глаза Надежды Петровны налились слезами.

— Пойдём в столовую, пообедаем, — быстро затушил зарождающуюся истерику я, — обед через пятнадцать минут. Сдвину.

Мы пошли в столовую. Народу там ещё не было.

Повариха неодобрительно посмотрела на меня, но, при виде надменной Надежды Петровны, от комментариев благоразумно воздержалась.

Мы нагрузили подносы едой и уселись за самый дальний столик (я понимал, что быстро разговор с Мулиной матерью не получится, а сейчас народу набьётся сюда полно и греть чужие уши совершенно не хотелось).

— Муля, — требовательно посмотрела на меня Надежда Петровна, — объясни своё поведение!

— ?

— Ты почему ушел?

— Да живот у меня заболел, — начал выкручиваться я, — понимаешь, так прикрутило. И я же не мог… полный дом гостей… ну куда это годится? Вот и считай сбежал домой. Думал, успею обратно потом вернуться. Но просидел весь вечер и не успел.

Я со смущённым видом пожал плечами.

— Бедный мальчик, — забеспокоилась Надежда Петровна, — я эту Дусю прибью!

— Дуся не виновата, — попытался исправить оплошность я, — я просто объелся. У меня так бывает…

Инцидент был замят и мать успокоилась.

Но рано я радовался. Не успел я ещё доесть борщ, как Надежда Петровна сказала категорическим голосом:

— На выходные мы едем на дачу.

— Это хорошо, — осторожно сказал я.

— Ты тоже едешь! — сообщила мне Надежда Петровна и добавила, — и мы подумали с отцом и пригласили Осиповых. Будет и Валентина, и Лариса!

Глава 12

Первые две минуты я подвис и старательно пытался сочинить достойный ответ. Да, следует признать, что я немного не подрассчитал и не учёл, что живущие в этом времени неработающие дамочки, без Инстаграма, ютубчика и прочих радостей жизни, сходят с ума от скуки. И что поэтому мамашка Мули сломя голову бросилась искать мне супругу.

Так сказать, не сделал поправку на год.

Теперь придётся искать вменяемый выход.

И я начал искать. То есть крепко задумался.

Надежда Петровна терпеливо ждала моего ответа. Но не дождавшись, возмущённо фыркнула:

— Муля!

— Мама, я думаю, — меланхолично ответил я и аккуратно пододвинул к себе тарелку с гречкой и одуряюще пахнувшими тефтельками.

— Муля! О чём тут думать⁈ — сердито воскликнула Надежда Петровна и посмотрела на меня с видом кота, которого уже целых полтора часа не кормили.

— Есть две проблемы, — сказал я, — первая, это то, что на эти выходные у меня встреча. Важная встреча.

— Что за встреча? — с подозрением посмотрела на меня Надежда Петровна. — С кем?

— С министром, — ответил я скромно. — Будет он и ещё несколько человек, из руководства. Едем неформально на рыбалку. Сама понимаешь, для карьеры это важно.

Глаза Мулиной мамашки вспыхнули:

— Ты не рассказывал! — обличительно вскинулась она.

— Сам час назад узнал, — пожал я плечами.

— А отменить никак нельзя? — жалобно спросила Надежда Петровна и с надеждой посмотрела на меня, — перенести?

— И как ты себе это представляешь? — поморщился я.

Надежда Петровна тяжко вздохнула:

— И вот что теперь делать? Ты даже не представляешь, как было сложно их к нам вытащить! Аркадий Наумович ещё ничего, его твой отец шашлыками и рыбалкой заманил. А вот Анну Васильевну заманить — целая проблема.

— Почему? Она так не любит дачу?

— Наоборот! — всплеснула руками Надежда Петровна, — Анна Васильевна — лютый цветовод. Она на всех выставках побеждает. Выращивает какие-то совершенно экзотические цветы и кустарники. Сейчас у неё как раз высадка цветочков всех этих начинается, и она трясётся над ними, ужас как! Даже заставила всю семью переехать из благоустроенной квартиры в частный дом в пригороде.

Я призадумался. И тут одна идея пришла мне в голову.

А Надежда Петровна, между тем, продолжала:

— Ты понимаешь, Муля, мы с отцом подумали, что Валентина — это лучшая партия для тебя. Аркадий Наумович — начальник сектора в Министерстве внешней торговли СССР. А брат Анны Васильевны — советник самого Сабурова!

— А Сабуров у нас кто? — спросил я.

— Муля! — осуждающе шикнула на меня Надежда Петровна, — он Председатель Госплана СССР. Надо знать руководство такого уровня! Иначе как ты карьеру делать будешь?

Но я уже «взял след», словно собака Павлова:

— Слушай, мама, — сказал я, — раз так сложно вытащить Осиповых на дачу, я же понимаю, нельзя нарушить сроки высадки цветов. А то весь полевой сезон пропадёт. Так, может, ты сама напросишься к ним в гости? Зачем тянуть аж до выходных? Мы бы с тобой вдвоём после моей работы, к примеру, завтра или послезавтра, съездили на чай в этот загородный дом? Тем более, Анна Васильевна меня на оладушки сама приглашала. Говорит, что Валентина вкусно оладушки жарит. Заодно и проверим.

— Но как…

— А Осипова и отца нам там и не надо, — продолжал убеждать Надежду Петровну я, — ну вот зачем они нам? Ты же сама видела, как скованно ведёт себя при нём Валентина? Стесняется. А так мы нормально посидим, поговорим, посмеемся, чаю попьём…

Я продолжал живописать будущую практически семейную трапезу в загородном доме Осиповых.

— А если отец и Аркадий Наумович там будут, то мне придётся с ними уходить курить, коньяк пить, разговор поддерживать. А так, без них, у нас просто чаепитие будет. Да и я хочу, чтобы ты своим опытным материнским глазом, со стороны, внимательно посмотрела — подходит она мне или нет. Всё-таки невестку тебе выбирать будем.

Глаза Надежды Петровны затуманились предвкушением:

— Я договорюсь! — клятвенно пообещала она.

— А как я узнаю, когда это всё будет? — спросил я, — мне же тоже подготовиться надо. Букет найти, где купить, конфеты какие-то к чаю, я не знаю, что ещё. Может…

— Муленька, ты, главное, не волнуйся! — решительным голосом заверила меня Надежда Петровна, — мама всё порешает! Я закажу черничный пирог у Алексеевой, для меня они всё сделают. И пирожные закажу. Девочки любят сладкое. Я тебе завтра с утра сообщу. Всё, пока, я убежала!

Она чмокнула меня в щеку и легко, словно девчонка, упорхнула прочь из столовой.

А я остался доедать тефтельки.

Вот что с женщинами делает правильная мотивация.

Скажу честно, в загородный дом Осиповых я решил проникнуть отнюдь не ради монументальной Валентины. И даже не ради Ларисы. Меня больше всего заинтересовало хобби Анны Васильевны. Нужно будет с нею проконсультироваться и, если получится, выцыганить, какое-то растение. Желательно редкое.

Должен же я найти ключик к чёрствому сердцу Секретаря Большакова!

Домой я вернулся гораздо позже обычного. Из-за всех этих происшествий последних дней, я большую часть рабочего времени успешно покрастинировал, решая какие-то сверхсрочные и важные вопросы. А отчёты никуда не делись, они всё копились, копились. Поэтому пришлось сегодня задержаться и срочно закрывать все недоделки.

И вот я, наконец, вошел в свою комнату, уставший и голодный. И соответственно, злой (я всегда, когда голодный, то недобрый). Уже предвкушая, как наемся и завалюсь сразу спать. Всё! Больше я ни на что был не способен. Только поесть и спать.

Только-только я успел переодеться, как в дверь постучали.

Досадуя, кому в такое позднее время что от меня надо, я крикнул, сдерживая раздражение:

— Открыто!

— Муля! Я на минуточку! — в комнату вошла Лиля и сразу уселась за стол, — мне очень с тобой поговорить надо. Посоветоваться.

Она была в красивом зелёном платье, вышитым по подолу, которое необыкновенно ей шло. Пышная юбка-солнцеклёш, узкая талия, перетянутая тоненьким ремешком, пышные рукава с оборками. В другое время я бы нею обязательно залюбовался, если бы не вымотался, как собака. Сейчас же мне было абсолютно всё равно.

Лиля уставилась на меня своими бездонными глазами печального оленёнка, и я подавил тяжёлый вздох.

— Рагу будешь? — устало спросил я и вытащил из холодильника кастрюлю.

— Буду! — не стала отказываться Лиля и я удивился. Обычно она изображала эдакую трепетную лань.

Ну, ладно, я раскочегарил примус, подогрел нам рагу и разложил по тарелкам. Дуся сегодня не ночевала, уехала в деревню за продуктами. Она обычно раз в месяц или раз в два месяца туда уезжала. Вечером уезжала, утром возвращалась. Ночевала у знакомых каких-то. Они ей вроде как дальней роднёй приходились.

Так что я был один и сейчас порадовался, что она не будет греть уши. А то донесёт Надежде Петровне, стопроцентно. А уж Мулина мамашка дофантазирует, однозначно. И разразится очередной скандал.

— Приятного аппетита, — я поставил тарелку с рагу перед Лилей, положил хлеб. Поставил и себе тарелку, и уселся тоже.

— Муля! — Лиля которая всё это время молчала и терпеливо ждала, пока я разогрею рагу, даже не притронулась к еде, лишь смотрела на меня умоляющими глазами и нервно теребила рюшики на рукаве, — Муля! Я всё поняла!

— Что поняла? — пробормотал я с полным ртом.

В диалоге с опечаленной женщиной главное правило — вовремя поддакивать. Лучше нейтральными фразами максимально успокаивающим тоном, но с ноткой интереса. А остальное она всё сама. Если же фраза будет хоть немножко не нейтральной, женщина может обидеться и закатить истерику. А то и в слёзы удариться, что вообще катастрофа.

— Я поняла, Муля, — в этом месте Лиля сделала драматическую паузу, но мне было безразлично, я ел рагу.

Лиля, увидев, что это не произвело на меня абсолютно никакого впечатления, тяжко вздохнула, расправила складочки на платье, и продолжила:

— Я поняла, что искусство — не моё!

И в этом месте я чуть рагу не подавился. Торопливо схватил стакан с чаем и принялся пить. Лиля, довольная произведённым эффектом, продолжила развивать мысль:

— Я перепробовала уже все варианты, Муля! И в кино ходила на кастинги все эти. И в театр. И даже в цирк! Везде нужны молодые и с образованием. Таких, как я, не берут… — в этом месте она всхлипнула и попыталась выдавить слезу. Со слезой не получилось, поэтому она продолжила дальше насухо, — или же обещают гору чудес, а самим лишь бы воспользоваться наивностью бедной девушки…

Я сдержался, чтобы не хмыкнуть. Уж что-что, а наивной бедная девушка Лиля не была.

— Поэтому я сказала себе — больше я в искусство ни ногой! — она упрямо вздёрнула подбородок и с вызовом посмотрела на меня, мол, проникся ли я.

Но я не проникся. Вместо этого встал и со всем возможным равнодушием наложил себе в тарелку добавки рагу. Лиля восприняла мою бесчувственность, как ещё один удар судьбы и смиренно продолжила изливаться:

— И теперь я стою на середине жизненного пути и совершенно не представляю, что мне теперь делать дальше…

Она подняла на меня свои оленьи глаза и печально вздохнула.

Я вздохнул тоже. Кажется, это надолго.

— Муля! — увидев, что я продолжаю демонстрировать досадную бессердечность, Лиля воскликнула, — что мне теперь делать, Муля⁈

Я пожал плечами:

— Есть много вариантов.

— Какие? — стрельнула глазками Лиля.

— На пример, на завод пойти, — начал перечислять я, — можно на ткацкую фабрику устроиться. Или маляром-штукатуром. Они неплохо зарабатывают. Крановщицей тебя всё равно не возьмут, там учиться надо…

— Муля! — со слезами на глазах вскричала Лиля, — ну как ты можешь⁈

— Что? — не понял я и налил себе чаю. Лиле чай предлагать не стал. Раз она рагу не доела.

— Как я могу быть какой-то крановщицей⁈ Ты в своём уме⁈ Ты бы ещё фрезеровщицей мне идти посоветовал!

Я промолчал.

— Я ведь рождена для искусства, Муля! Для высокого искусства!

— Так ты же сказала, что больше туда ни ногой, — напомнил я.

— Так и есть! Раз они не оценили меня, то я туда ни ногой! — она с вызовом посмотрела на меня.

— Ну, принципиальная позиция вызывает уважение, — осторожно сказал я и убрал грязную тарелку из-под рагу со стола.

Лиле выражение понравилось. Она улыбнулась:

— Да! Потому что я сама принципиальная. И позиция у меня принципиальная!

— Лиля, а от меня, чего ты хочешь? — я разомлел от обильной еды и горячего чая и теперь единственное, что я хотел — это завалиться на кровать и проспать до утра. И желательно без душещипательных монологов в стиле Бедного Йорика.

— Помоги мне! — потребовала она категорическим голосом.

— В чём помочь? — удивился я.

— Помоги мне понять, чем мне теперь заняться, — сказала Лиля, — ты умный. Ты всем помог. Даже этому злыдню Герасиму. Ходит теперь в белой рубашке вон, и даже книгу читает. Ты представляешь⁈ Герасим читает книгу! Ужас!

Она набрала в грудь воздуха и продолжила обличительным тоном:

— И Белле ты помог. И Музе. И Фаине Георгиевне, и Ложкиной! Теперь и мне помоги!

Я вздохнул:

— Лиля, они все не знали, как выйти из сложной жизненной ситуации.

— Я тоже не знаю!

— Лиля, они хотели найти выход. Они понимали, чего они хотят. Видели или осознавали корень своей проблемы. Просто им нужно было подсказать путь. Чуть-чуть подтолкнуть в нужном направлении…

— Я тоже знаю!

— И чего ты хочешь, Лиля? Прошлый раз ты, помнится, хотела попробовать себя в искусстве. А сейчас ты чего хочешь?

— Я хочу счастья и любви! — глядя мне в глаза, твёрдо и с вызовом сказала Лиля.

— Счастье у тебя уже было, — сказал я, — была семья, ребёнок, работа. Ты отказалась от всего этого ради любви. И любовь у тебя была. С Жасминовым….

— Не напоминай мне про этого негодяя! — всплеснула руками Лиля и таки смогла выдавить слезинку.

Но, так как я был сытый и практически разомлел от еды, то не отреагировал. Поэтому Лиля дальше плакать не стала:

— Я ради этого гада бросила семью, обеспеченную жизнь! А он…

— Не ради него, Лиля, — раздражённо сказал я, — а ради своего эгоизма. Ради своих хотелок.

— Я не эгоистка! — возмутилась она, — я — жертва скотины Жасминова!

— Нет, Лиля, — покачал головой я, — именно ты и есть хищница. Расчётливая, хитрая хищница. А вот жертвы у тебя — Колька, Григорий и тот же Жасминов. Даже Полина Харитоновна. Просто, кто не знает тебя, думает, что всё наоборот.

— Да как ты смеешь⁈ — голос Лили зазвенел от негодования.

— Смею, Лиля, — вздохнул я, — ты так легко их всех бросила. Сначала сына и мужа. Мать. Потом любовника. А сейчас — искусство.

— Значит, я умру! — вздёрнула подбородок Лиля, — раз я всем приношу горе, то и жить мне теперь незачем!

Как же я терпеть не могу такие вот дурацкие манипуляции.

Я демонстративно посмотрел на Лилю со всевозможным презрением и сказал:

— Делай что хочешь, Лиля. Только будь добра, избавь меня от этих концертов на ночь глядя. Я напахался сегодня и устал, как собака. Мечтаю упасть на кровать и уснуть. А вынужден глупости твои эти слушать.

Лиля фыркнула и вскочила из-за стола:

— Ты бесчувственный чурбан, Муля!

И я тоже вспылил:

— Лиля, ты уже сколько дней, как вернулась из Одессы? Ты сына видела? Знаешь, как там у него сейчас дела? Не болеет ли он? Может, с пацанами подрался? Или бегал, упал и разбил коленку? А мать твоя как? Сейчас огород садить пора. А она одна. Кто ей с грядками помогает? А ведь ещё внука смотрит. А муж твой? Как он там, Лиля? Ты к нему сходила? Может, ему что надо? Предметы первой необходимости? Мыло? Зубной порошок? Сигареты? Да просто доброе слово, а, Лиля? А Жасминов как? Он же совсем без денег там остался. Он хоть живой?

Лиля всхлипнула и выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

А я облегчённо вздохнул и ушел спать.

Задолбали!

Однако, как ни странно, хоть думал, что только увижу подушку и сразу усну, но нет. Долго ворочался с боку на бок. Сон не шел. Я даже овечек попытался посчитать (почему-то все они выражением лица были похожи на Валентину, поэтому я досчитал до восемнадцати и нервы не выдержали — бросил).

Опять ворочался. Не знаю, может, это меня совесть мучает? За то, что я использую людей? Точнее играю на их чувствах и эмоциях? Но, с другой стороны, та же Лиля должна получить свой жизненный урок. И сама сделать собственные выводы. Сама. Иначе она всю жизнь так и будет мотыльком порхать от ситуации к ситуации, не неся никакой расплаты за свои поступки. А расплата должна быть. У каждого. За любой поступок или событие должна быть расплата. И за хорошее, и за плохое. Нельзя только потреблять жизнь. Не зря во многих религиях считается обязательным отдавать десятину. Потому что лучше расплатиться деньгами, чем, к примеру, здоровьем, или любовью близких…

Мысли перекинулись на будущую встречу на выходных. Нужно продумать и организовать всё правильно и красиво. Жаль, что Большаков не сказал, кого он ещё собирается с собой взять. Если это какой-нибудь обычный друг детства или знакомый — это одно. А если это фигура высокого уровня — тогда всё по-другому организовать надо. А ведь это, к примеру, может быть и его отец. Тогда сюжет будет идти по третьему сценарию.

И вот как узнать?

Мысли накатывались как морские волны, обволакивали, перекатывались в голове… Сам не понял, когда уснул.

Я спал и мне снился сон. Снилась моя прежняя жизнь, мой мир. Снилось, как я сидел в кинотеатре и смотрел самый кассовый и популярный голливудский фильм. И в главной роли там была Фаина Георгиевна…

А утром, на проходной, меня уже ждала записка:

— «Муля! Я всё договорилась. Заеду за тобой и поедем в гости. После работы жди меня на проходной. Пирог с черникой заказала. Целую. Мама».

Глава 13

Я перечитал ещё раз записку. Надежда Петровна решительно принялась ковать железо, как говорится. Значит, сегодняшний вечер я проведу в гостях. Буду лицезреть Валентину.

Я шел в свой кабинет, но по пути меня перехватил Козляткин. Был он бледный и явно не выспавшийся:

— Муля, — сказал он трагическим голосом, — зайди сейчас же ко мне. Срочно!

— Сейчас, Сидор Петрович, только плащ сниму и портфель брошу, — ответил я.

Но Козляткин пустил чуть металла в голосе:

— Сейчас, Муля. Потом свой плащ снимать будешь!

Он круто развернулся и пошел в кабинет. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. В кабинете было здорово накурено, чего раньше Козляткин себе не позволял.

— Сидор Петрович, у вас случилось что-то? — забеспокоился я.

— Муля, — поморщился Козляткин и решительно сказал, — что делать?

— Делать с чем?

— С выездом на природу этим? — озабоченно почесал затылок Козляткин.

— Сидор Петрович, ну мы же югославов с неграми нормально приняли. Все довольны остались. Вспомните, как тот старый негр так вообще уезжать потом не хотел. Еле-еле мы его убедили, что чуть позже вернёмся. И Большакову всё понравилось. Иначе он бы не стал опять просить это всё организовать. У нас только две проблемки, которые нужно решить. Всё остальное — это уже технические моменты.

— Какие проблемы? — вскинулся Козляткин.

— Первая проблема — найти место для пикника на природе. Это должна быть какая-то база, охотничий домик, ну или ещё что-то подобное. Мы же с ночёвкой едем, значит, само собой баня, водоём рядом и спальные места. Желательно, комфортные. Но можно любые, главное, чтобы красивые места там были. Природа, да такая, чтобы за душу брало.

— Есть у меня такое местечко на примете, — облегчённо улыбнулся Козляткин, — а вторая?

— Деньги, Сидор Петрович, деньги, — угрюмо сказал я, — нужно же закупиться продуктами, спиртным. Организовать доставку. И ещё что по мелочи.

— Деньги, — задумался Козляткин.

— Или вдвоём скинемся? — предложил я, втайне надеясь, что жадность Козляткина найдёт выход.

И не ошибся:

— С деньгами я разберусь, это уж моё дело, — отмахнулся Козляткин. — А вот закупку продуктов и что там по мелочи приготовить, — это на тебе.

— Да не вопрос, — кивнул я, — я Дусю подключу, и она сделает.

— Дусю?

— Да, — не стал вдаваться в подробности я. — Она лучший специалист в этом деле. А раз это всё, то я пойду? Я немного отчёт не доделал, а сегодня срок сдачи.

— Да погоди ты со своим отчётом! — рассердился Козляткин, — уже и поговорить с начальником время найти не можешь!

— Я весь во внимании, — покладисто сказал я, уже догадываясь, о чём хочет поговорить шеф.

— Да вот я не знаю, как мне с Иваном Григорьевичем вести себя, как говорить, — вздохнул Козляткин. Он волнения у него на лбу и переносице выступили бисеринки пота.

— Да нормально вы с ним говорили в прошлый раз. Тосты такие хорошие произносили. Ему нравилось.

— Так то в прошлый раз! — замахал руками Козляткин, схватил из кармана платок и принялся судорожно вытирать вспотевший лоб. Руки его при этом мелко-мелко подрагивали.

И я понял, что мужика плющит не по-детски. И если я сейчас не проведу ему хотя бы мини сеанс психоанализа, то он мне всю стратегию запорет.

Поэтому я сказал:

— Сидор Петрович, послушайте меня.

Козляткин бросил тереть лоб и уставился на меня, словно дошкольник на деда Мороза.

— Во-первых, Большаков не знает, что я вам всё рассказал. Поэтому и ожидать от вас чего-то эдакого он не будет.

Козляткин тяжко вздохнул, но всё ещё недоверчиво смотрел на меня.

— Ведите себя так, как в прошлый раз. Словно вы не в курсе. Но при этом вам нужно произвести на него впечатление.

— И как? — мрачно спросил Козляткин.

— Сидор Петрович, ну вот этот вопрос нужно продумать. Давайте вы решите эти две проблемы, что я озвучил. А я сегодня продумаю, как вам лучше вести себя, и завтра дам вам полный расклад?

— Хорошо, Муля, — чуть успокоившись, посветлел лицом Козляткин. — Не буду больше задерживать. Но если что надумаешь — бегом сразу ко мне.

После работы я стоял у входа в здание Комитета и, ежась под пронизывающим апрельским ветерком, терпеливо ждал Мулину мать.

Ждал долго. Уже сто раз пожалел, что вышел из здания. Но так-то настроение было хорошее (отчёт я сдал вовремя и нареканий не было), с Козляткиным основные вопросы порешал, и даже Зиночка сегодня улыбнулась мне при встрече. Так почему не радоваться жизни?

И вот я стоял и радовался, невзирая на колючий ветер.

Наконец, послышался звук подъезжающей машины, и я увидел служебный автомобиль Модеста Фёдоровича. Из него выглянула улыбающаяся Надежда Петровна в алой косынке в горох и помахала мне рукой.

Я сел в машину, на заднее сидение, рядом с Мулиной мамой.

— Муля! — защебетала она, когда машина плавно тронулась. — Я всё приготовила, и пирог, и пирожные! А ещё я взяла мармелад…

Она некоторое время щебетала о всякой ерунде. Так что я даже, убаюканный движением автомобиля, чуть не задремал.

Из полудрёмы меня выдернул голос Надежды Петровны:

— … и когда ты поедешь в Якутию, то с собой возьмёшь.

Что я возьму с собой в Якутию, я уточнить не успел: машина остановилась — мы приехали.

Я вышел из машины первым, открыл дверцу и помог выйти Мулиной маме. Водитель достал из багажника и передал мне какие-то корзинки, свёртки и коробки.

Судя по их количеству, складывалось впечатление, что мы решили переехать сюда навсегда.

Загородный дом Осиповых представлял собой хорошо отстроенное кирпичное здание, явно дореволюционное, но тщательно отреставрированное. Оба этажа были густо увиты только-только распускающимся плющом, так, что узкие окна-бойницы с витражными стёклами было почти не видно за салатовой простынёй.

— Надежда Петровна! Муля! — к нам спешила хозяйка усадьбы, Анна Васильевна Осипова, и расточала медовые улыбки.

Они с Надеждой Петровной обнялись и принялись щебетать одновременно, невпопад, не слушая, и постоянно перебивая друг друга. Нащебетавшись всласть, они вспомнили о моём существовании.

Точнее, первой очнулась Анна Васильевна:

— Муленька! Как я рада тебя видеть! Как хорошо, что ты приехал. Валентина таких вкусных блинов нажарила, пальчики оближешь. Пойдёмте быстрее, пока не остыло всё.

Она подхватила под руку Надежду Петровну и потащила её в сторону дома, а я побрёл следом, таща все эти коробки, коробочки и корзины.

Благо, идти было недалеко.

Пока я тащил всё это барахло, смотрел по сторонам. Увы, но никаких особо экзотических цветов я там не увидел. Да, были кусты и были разбитые клумбы. Так и у нас во дворе, где были одни сплошные коммуналки, старушки-соседки разбили какие-то клумбы. И там всё лето колосились тюльпаны, ромашки и ещё какие-то ботаническое безобразие. Я в этом отнюдь не силён.

Я мужественно выдержал первый раунд чаепития. И второй тоже выдержал. И даже рассказал анекдот про хитрого ёжика и похвалил Ларису, которая прочитала мне стихи собственного сочинения. Я адресовал комплемент Валентине, ничуть не смущаясь её монументальностью и синим платьем в крупную клетку.

И вот, наконец, я выбрал момент:

— Анна Васильевна, — тихо сказал я, — мне нужен ваш совет.

— Совет? — удивилась та и воровато зыркнула по сторонам. Но Надежда Петровна была увлечена разговором с Валентиной и Ларисой и нашу беседу проворонила.

— Да, — прошептал я и стрельнул взглядом в сторону остальных, — конфиденциальный.

— Ну, идём туда, — она кивнула в сторону веранды и громко сказала, — Муля, можно тебя на минуточку? Помоги мне пододвинуть стол.

Разговор за спиной сразу стих и все посмотрели на нас.

— Конечно-конечно, — сказал я, играя на публику. — Идём.

— Мы быстро, — улыбнулась всем Анна Васильевна и потащила меня прочь из комнаты.

Мы вышли на терраску, скорей всего это был зимний сад, так как везде были стояли с цветами. И хозяйка, убедившись, что нас никто не слышит, сказала:

— О чём нужен совет?

— Мне сказали, — начал я издалека, — хоть я и не знаю, правда ли это… что вы, Анна Васильевна, лучший в Москве садовод-любитель. И что у вас знания по этой части, как не у каждого даже профессора бывают.

Анна Васильевна вспыхнула от удовольствия. И хотя она явно надеялась, что разговор пойдёт о Валентине (ну, или в крайнем случае, о Ларисе), но мой интерес к её хобби, заставил вспыхнуть глаза фанатичным блеском.

— О да… — начала она и зарядила мне лекцию о проращивании стратифицированных семян экзотических цветов в условиях Подмосковья.

Она разливалась минут двадцать, а потом иссякла и вдруг уставилась на меня с подозрением:

— А тебе зачем это, Муля?

— Давно хотел заняться выращиванием экзотических растений, — скромно признался я, — да вот только спросить не у кого было. Всегда любил цветы. Особенно редкие.

Анна Васильевна некоторое время молчала. Я уж было испугался, что это провал, когда она вдруг сказала:

— Муля, а ты видел когда-нибудь белую камелию? — хитро прищурившись, спросила она.

— Нет, — совершенно искренне ответил я (может, и видел. Но дело в том, что мне всегда все эти лютики и тычинки были крайне безразличны).

— Идём! — торжественно сказала она и потянула меня за рукав.

Мы прошли через весь периметр зимнего сада и остановились около большого горшка, в котором рос тщедушный цветок.

— Вот! Смотри! — триумфальным голосом сказала Анна Васильевна.

Я посмотрел. Цветочек, как цветочек. Но хозяйка дома явно ждала оваций. И я восхищённо выдохнул:

— Какая прелесть!

— Правда он идеальный? — чуть слышно выдохнула Анна Васильевна.

— Безупречный, — подтвердил я.

Анна Васильевна была счастлива.

— Это араэральная жимолость, — фанфаронилась она. — Очень редкий вид. В Москве он есть только у меня и ещё одной женщины.

— А это карликовая орхидея.

— А здесь я выращиваю особый садовый горошек.

— А вот здесь у меня цветок чёрной летучей мыши! — похвасталась она и показала какой-то сморщенный росточек.

Я, конечно, так и не понял, в чём тут фишка, но, на всякий случай, восхищённо поцокал языком. Мне не жалко, а хозяйке приятно.

— Вот это да!

Анна Васильевна зарделась и похвасталась:

— Мне знакомый Аркадия Наумовича из самой Южной Азии привёз. Мы даже не думали, что получится вырастить его в наших широтах. Но получилось. Больше ни у кого здесь такого нету.

— У вас талант! — восторженно сказал я.

Анна Васильевна просияла и потащила меня показывать дальше. Она увлечённо рассказывала, как именно она подкармливает эти цветочки, как разрыхляет почву, как борется с ненавистной минирующей мушкой. И много других секретов. Я слушал и впитывал эту информация, как бесплодная земля впитывает влагу дождя.

— Что вы здесь делаете? — в зимний сад заглянула возмущённая Надежда Петровна, — мы с девочками уже заждались!

— Мама, не мешай! — возмутился я, — мы скоро вернёмся. Анна Васильевна, а вы в эти компосты известь в какой пропорции обычно добавляете?

Мулина мама минут пять послушала информативную лекцию о торфовых компостах, не выдержала и ушла обратно. Напоследок едко заявив:

— Заканчивайте уже. Там Валентина скучает.

Думаю, в любой другой ситуации Анна Васильевна потащила бы потенциального зятя к Валентине. Но сейчас речь шла о самой важной на планете теме — о личинках чёрных плодовых мушек.

— И я окропляю их этим раствором два раза в неделю! И обязательно вечером, — строго похвасталась Анна Васильевна.

В моём лице она нашла благодарного слушателя. Все её домашние при упоминании ортофосфатов и чилийской калийной соли старались сбежать подальше. Друзья и знакомые, заслышав слова «вермикулит» и «сидераты», начинали срочно вспоминать, что в доме не выключен утюг. А когда Анна Васильевна начинала рассказывать о метаболизме бобовых, впадал в отчаяние даже Геннадий, суровый мужик, который пешком дошёл до Берлина, ломал арматуру голыми руками, а нынче работающий дворником.

Из меня, конечно, как агроном, так и мелиоратор, — так себе. Дома, в том ещё мире, я даже умудрился засушить кактус, который коллеги презентовали мне на какой-то праздник. Он был жаростойким и его родина, по преданиям, находилась где-то примерно в пустыне Намиб, но у меня он сразу же сморщился и благополучно усох. Из лимонного дерева, которое я лелеял и нежно выращивал в кадушке в своём кабинете, я снял урожай в виде двух кастрированных лимонов. Они были зеленоватого цвета и жутко воняли нестиранными носками. Два лимона за шесть лет! А, если считать, сколько я туда влил сидератов, вермикулитов, ортофосфатов и прочей дряни, то цена одного лимона равнялась примерно цене за последнюю модель сумочки «Биркин».

И вот теперь мне доверительно рассказывали о вермикулите.

Высшая форма доверия!

Я торжествовал.

— Муля! — вдруг прервала рассказ о глубоком рыхлении пахотного горизонта Анна Васильевна и с таинственным видом взглянула на меня, — я решила сделать тебе подарок!

Я насторожился.

Анна Васильевна схватила какой-то горшок и протянула мне:

— Вот! Это вам. Подарок!

Я с благодарностью принял дар, рассматривая растение, с виду похожее на засушенного кудрявого гипертрофированного кузнечика.

— Очаровательно! — сказал я дипломатичным тоном.

— Это кориантес! — дрожащим голосом молвила Анна Васильевна. — Мне его из Колумбии привезли.

Я выслушал лекцию о способах опыления кориантеса, и мы вернулись пить чай. При этом я прижимал к себе горшок с кузнечиком и имел мечтательный вид.

Я был настолько окрылен этим подарком, что вполне благосклонно съел блины, собственноручно нажаренные Валентиной. Выпил две чашки чая. И даже почти искренне похвалил, когда Валентина спела для меня песню.

Домой я приехал счастливый и умиротворённый. Наличие у меня кориантеса примирило со всем остальным несправедливым миром. Я настолько размяк душой, что даже не сопротивлялся, когда Надежда Петровна категорическим голосом сказала, что на следующей неделе мы с Валентиной идём в театр.

Дома я поставил кориантес на шкаф. Запретил Дусе даже смотреть в его сторону и громко дышать и сразу уснул.

А на работе, отбившись от рутинных рабочих задач, я сразу же отправился к Секретарю Изольде Мстиславовне. Как и договаривалась, через час после обеда.

В приёмной была тишина. Большаков отбыл по делам, а остальные коллеги предпочитали обходить это место по широкой дуге.

— Изольда Мстиславовна, — поздоровавшись, торжественно сказал я, — я хочу подарить вам это. Мне почему-то кажется, что вы оцените.

И я протянул ей горшок с монструозным кузнечиком.

— Кориантес⁈ — всплеснула руками Изольда Мстиславовна и побледнела, как полотно, — Иммануил Модестович… но это же! Это же! Неужели?

Казалось, она вот-вот упадёт в обморок.

— Да! Его прямо из Колумбии привезли, — скромно добавил я, — мне показалось, что вы оцените.

Изольда Мстиславовна оценила и теперь смотрела то на кузнечика, то на меня с одинаковым выражением блёклых глаз. И выражение это колебалось от восторга до самозабвенного исступления.

Мы разговорились. Мы стали друзьями и практически родственниками. А когда оказалось, что наша точка зрения на борьбу с чёрной плодовой мушкой абсолютно совпадает, Изольда Мстиславовна готова была усыновить меня.

В общем, проговорили мы взахлёб почти до конца рабочего дня.

И уже к концу смены я стал обладателем бесценной конфиденциальной информации о жизни, привычках и проблемах Большакова. Теперь я знал, какие ушные капли предпочитает Иван Григорьевич, почему он не любит крыжовник и как зовут его пса. Теперь я знал всё!

Улыбаясь, словно мартовский кот перед полной миской жирной сметаны, я вернулся к Козляткину и прямо с порога заявил:

— Сидор Петрович! Я разработал стратегию и готов её вам рассказать!

Глава 14

Я сидел в своей комнате, за столом, размышлял о сегодняшнем разговоре с Козляткиным, и сосредоточенно точил ножи.

Дуся уже дня два или три подряд ворчала, ворчала, и я не выдержал. Так-то у нас во дворе периодически появлялся вечно угрюмый дед Никита. Он точил всем ножи, ножницы, делал всяко-разную мелкую починку — от примусов до шпульных колпачков (не знаю, что это такое, но соседки обсуждали и я услышал). Говорят, мог даже часы починить, если не очень сложная поломка была. А в последнее время его давно что-то не было, ножи затупились, поэтому Дуся ворчала.

И вот я решил спасать ситуацию и точил по старинке, бруском.

И, как обычно, в дверь постучали.

— Открыто! — буркнул я, не прерывая занятия.

В комнату заглянул Герасим.

— Дарова! — сказал он и спросил, — Не помешаю?

— Заходи, — кивнул я.

После того случая с неудавшимся самоубийством, Герасим сильно изменился. Сейчас он был чисто выбрит, подстрижен, одет в чистую рубашку с накрахмаленным воротничком и в видавший виды костюм, но опрятный и отглаженный. Пахло от него одеколоном, а ботинки были начищены до блеска. И главное, он был абсолютно трезв (после того случая, справедливости ради, следует отметить: пьяным или выпившим я его ни разу не видел).

— Чай будешь? — спросил я, и, зная, что он вечно голодный, добавил, — там Дуся картошки с грибами натушила. Будешь?

— Благодарствую, Муля, — степенно ответил Герасим, — но я уже поужинал. А вот поговорить хочу.

— Давай поговорим, — кивнул я, продолжая точить нож.

— Муля, ты брусок неправильно держишь, — вздохнул Герасим и строго сказал, — дай сюда.

В его ловких руках брусок порхал, словно бабочка-ночница, туда-сюда. Уже через пару минут все ножи были наточены до идеального состояния.

— Ты только бабе своей скажи, Евдокии, а то порежется ведь, — предупредил Герасим.

— Благодарю, — сказал я и добавил, — что-то давно не видно тебя было.

Тот посмотрел на меня с мрачным видом и признался:

— Так я же в деревню ездил, Муля.

— В какую деревню? — сначала не понял я.

— К Валюхе, — вздохнул Герасим.

— И как там она? Как приняла тебя? — от удивления я обо всём забыл, даже о Козляткине с его проблемами.

— Не очень она, — опять вздохнул Герасим, — работы там шибко много. Всё на материных плечах, а там дом же, хозяйство. Отец-то её с войны не вернулся, и мать сама всё тащит. И девки там, сёстры её, подрастают. И дочка. Вот Валюха, как приехала, так и впряглась сразу в работу. Головы поднять некогда, исхудала вся…

Он опять вздохнул и мрачно посмотрел на меня:

— А я же вижу, как ей тяжело. Она с лица совсем спала. Да и бабы там, в деревне, шпыняют её, за дочку, что нагулянная, и вообще.

Он немного помолчал, пожевал губами и продолжил:

— Она же, Валюха, хоть и незлобливая, а дурная. В село своё забитое приехала и на следующий день там свадьба у соседей была. Так она вырядилась и попёрлась туда, вся разряжённая. Ну, так, как она по ресторанам этим гулять привыкла. Ещё и, говорят, жёлтые румынки одела и плясала так, что кошмар. Вот бабы и осерчали на неё всем селом.

Я изумлённо покачал головой, это ж надо было додуматься.

— Так что совсем несладко ей там. И в колхоз не берут её. Там жена главного бухгалтера на неё окрысилась, что она на свадьбе с ейным мужем плясала, и велела, чтобы не брали её, даже в огородную бригаду.

— Мда, — покачал головой я. — И что ты дальше делать думаешь?

— Да вот, Муля, мысли у меня в голове, всякие. А как правильно — не знаю. Подскажи, а?

— Излагай, — кивнул я.

— Да вот я так полагаю, что обратно сюда ей возвращаться нельзя. Никак нельзя, — сказал Герасим и хмуро посмотрел на меня, — она, как только сюда вернётся, опять по ресторанам этим пойдёт. А так-то нехорошо. Неправильно это…

— Согласен, — поддержал его я и Герасим даже чуть улыбнулся, с облегчением.

— А вот думаю я, в деревне ей совсем плохо, — он опять взглянул на меня, — бабы её там точно заклюют…

— Вполне может быть, — сказал я, — Деревня. Патриархальное общество. Там нельзя вести себя, как в ресторане.

— Отож и я говорю! — обрадовался Герасим, но дальше сбился с мысли и умолк.

— И как ты думаешь разрешить ситуацию? — подбодрил его я.

— Да вот думаю я, но не уверен, — он замялся и смущённо посмотрел на меня.

Я немного подождал, пока он соберётся. Но он молчал и тогда я не выдержал:

— Да говори уже! Чего тянешь?

— Да вот думал я, что надо мне туда поехать… к ним… в деревню…

— Ого! — присвистнул я, — но ты же понимаешь, что там просто сожительствовать не получится? Это деревня. Там жениться придётся…

— Так я готов! — тряхнул головой Герасим, — поеду и женюсь. Я в селе вырос. В детстве жил в селе. Знаю, как и чего. А бабам в доме мужская рука всяко нужна. Там у них всё рушится уже.

— Это я понимаю, — терпеливо попытался донести главную мысль до сознания Герасима я, — а Нонна, в смысле Валентина, к этому как относится?

— Да нормально она, — недоумённо пожал он плечами, — а как ей ещё быть? Кто её такую замуж теперь возьмёт?

— Герасим, — опять сказал я, стараясь сдержать раздражение от его наивности, или глупости, уж не знаю, — замуж-то она за тебя выйдет. Даже не сомневаюсь, раз деваться ей некуда. А как вы жить дальше будете?

— Да как будем? — встрепенулся Герасим и охнул, — да ты что, Муля, думаешь, что я, раз контуженный, то по этому делу не того? Нет! Даже не думай так! Мы с нею ещё парочку пацанов заделаем. Пусть по дому бегают.

— Погоди, Герасим, — вздохнул я, — меня другой аспект вопроса интересует…

— Ох и хорошо сказал ты, Муля, — заулыбался Герасим, — «спект вопроса». Надо запомнить. Я страсть как умные слова люблю. Даже книжечку себе такую завёл и туда слова всякие интересные выписываю.

— Не «спект», а «аспект», — механически поправил его я и разозлился, — да прекрати ты мне голову морочить! Я тебе про Фому, а ты мне про Ерёму!

— Чё? — не понял Герасим.

— Я не сомневаюсь, что из тебя муж хороший будет, — сказал я, и Герасим зарделся, похвала ему понравилась, а я продолжил развивать мысль и пытаться донести её до разума Герасима, — а вот какая жена будет из Валентины? Ты об этом подумал?

— Да какая жена? — удивился тот, — жопа у неё и сиськи справные, так-то она бабёнка в самый раз. Жратву сготовить умеет, козу выдоить тоже. А что ещё надо?

— Герасим! — я вконец потерял терпение, — но её моральные качества какие⁈ Тебя это устраивает?

— Что не так? — никак не мог взять в толк Герасим.

— А то, что стоит в вашу деревню приехать какому-нибудь командировочному из города, к примеру, как сразу упорхнёт твоя Валентина к нему. Ты что, будешь её от всех мужиков всю жизнь оберегать и прятать? Всё равно ведь не уследишь…

— Нет! Валюха не такая! — возмущённо закачал головой Герасим, — она не упорхнёт.

— Ну, сам тогда смотри, — сдался я, — а раз ты давно всё решил, то какой совет ты от меня хочешь?

— Да я не совет хочу, — вздохнул Герасим, — слушай, Муля, продай ковёр, а?

— Что-о? — опешил я.

— Ну, ты же Ложкиной один ковёр подарил… — начал Герасим и смущённо умолк, сконфузился.

— Так то ж на свадьбу, — сказал я.

— Так и у нас свадьба будет. Ну, или просто роспись, — хоть и робко, но парировал Герасим, — но я же не в подарок прошу, Муля, а купить. Деньги у меня кое-какие есть. Ты просто сам подумай. Я к ним в дом приеду и в приёмыши пойду. Несерьёзно для мужика это. А так я с ковром буду, уже оно как-то посолидней.

— Калым, — усмехнулся я, но Герасим не понял, мечтательно рассуждая о том, какой завидный жених он будет с ковром, первый парень на деревне.

— Да забирай, мне не жалко, — отмахнулся я, уже представляя, какой бой придётся опять выдержать с Дусей (она мне ещё прошлый ковёр не простила, а тут опять).

— Я куплю! — не согласился Герасим.

— Подарок! — настойчиво сказал я, — выбери сам. Там ещё три осталось.

Я кивнул на три рулончика, которые сиротливо лежали под кроватью (Дуся уже несколько раз порывалась развесить их по стенам, но я ни в какую не давал):

— Забирай, какой тебе больше нравится.

Выпроводив счастливого Герасима, я вышел на кухню покурить. Там стояла и что-то помешивала в кастрюльке, Лиля.

При виде меня, она зло поджала губы и на моё «здравствуй» даже не ответила. Торопливо забрала своё варево и упорхнула к себе в комнату. Молча.

Сердится на меня Лиля.

Я уже докуривал, как на кухню заглянула Белла. Была она, как говорится, «при параде». При виде меня, она заулыбалась:

— Муля! — воскликнула она, — ты опять куришь! Это же вредно! Что ты нам с Фаиной Георгиевной прошлый раз обещал, а?

Я демонстративно вздохнул и скорчил скорбную рожицу.

— Кривляйся, кривляйся, — покачала она головой. — А я вот возьму и всё Дусе расскажу.

— Нехорошо Дусе на соседей ябедничать, — укоризненно сказал я, затушил бычок и прикурил новую сигарету.

— И меня угости, — попросила Белла.

— Так курить же вредно, — мстительно напомнил я.

— Не будь таким занудой, Муля! — возмутилась Белла, и сама вытащила сигарету из моей пачки, которую я бросил на столе.

Она прикурила от конфорки и посмотрела на меня пристальным взглядом:

— А что ты такой задумчивый, Муля? Случилось что?

— Да Герасим меня беспокоит… — вздохнул я.

— Как же так? — удивилась она и выпустила струю дыма в форточку, — он в последнее время не пьёт ни капли, книжку читает…

— Да не в том смысле, — пояснил я, — он к Нонне в деревню собрался. Жениться хочет.

— О! Хорошее дело! — обрадовалась Белла.

— Да в чём оно там хорошее⁈ — возмутился я, — какая из Нонны жена будет, сами подумайте, Белла!

— Нормальная жена из неё будет, — отмахнулась соседка, — сготовить Нонна может вкусно, я это точно знаю, стирать-убирать тоже будет. Да она молодая, ещё и ребёночка ему родит.

— До первого командировочного! — отчеканил я, — а потом будет, как Лиля.

— Может и так, Муля, — покачала головой Белла, — но тут уже не угадаешь. Если слюбится, то никакие командировочные ничего не сделают. А если так себе, то до первых брюк, тут ты прав.

— Так, может, не надо… — начал развивать здравую мысль я, но Белла меня перебила:

— Молодой ты ещё, Муля, всё у тебя впереди, вот ты и не понимаешь, — она тяжело вздохнула и глаза её затуманились, — а таким, как мы, любовь и не светит уже. Вот Вальке повезло, в смысле Нонне, жених у неё есть. Хоть и Герасим. Дурой, конечно, будет, если уедет. Но пусть у них даже недолго брак будет, но хоть немного они в семейном тепле поживут. Друг друга согреют. Понимаешь? А под все кочки и колдобинки на жизненном пути соломки не напасёшься.

Помолчали. Я обдумывал слова Беллы, а она просто мечтательно курила.

— Так что пусть едет себе. Получится — хорошо, значит. Не подучится, ну что же…

— А если она его бросит и уедет, — я никак не мог перестать рассматривать негативный сценарий, — что он делать там, в чужом селе, среди чужих людей, будет?

— Ой, Муля! — рассмеялась Белла, — поверь, не пропадёт там твой Герасим! В стране сейчас одиноких баб, вдов, много. Тяжко им, самим хозяйство вести, жить там. А тут мужик, ещё не старый и жена бросила. Да за него там ещё и война среди баб будет. И подхватят его моментально. Так что не переживай, не пропадёт он.

Я в душе согласился, что Белла права и успокоился.

— И пусть себе едет, — подытожила наш разговор Белла, — тут он не просыхал. А там работы много, если и дадут выпить, то только в праздник. Так что будет он огород садить, как миленький, в колхозе работать и парное молочко по утрам пить.

Я согласился.

— А меня вот другая проблема волнует, — Белла взглянула на часы и пояснила, — не хочу в ресторан опоздать. Я туда сегодня позже, там молодёжный ансамбль сначала выступает. Так что ещё немного времени есть.

Она затушила окурок и схватила у меня из пачки ещё сигарету.

— Я беспокоюсь, что комната Ложкиной пустует, чулан Герасима сейчас тоже пустой. В комнате Пантелеймоновых только одна Лилька живёт, а в чулане Жасминова вообще никого. Хоть бы с Мосгорисполкома опять эта швабра не узнала. А то снова припрётся и новых жильцов приведёт. Только-только вздохнули свободно….

Я был абсолютно согласен.

Сейчас стало посвободнее в нашей коммуналке. И уже утром не нужно было на час раньше вставать, чтобы успеть в сортир и в ванную. А к хорошему быстро привыкаешь.

Да и с соседями мы как-то незаметно помирились, сдружились и стали жить одной большой семьёй, почти как родственники.

А если придут сюда жить чужие люди, то ещё непонятно, как оно там будет. Притрёмся ли.

— Да и моя комната лишние метры имеет, — вздохнула Белла и опять выпустила дым в форточку.

— А вот у меня десять метров, — сказал я.

— Ой, Муля, ты прямо математик великий! — хохотнула Белла, — у тебя комната мебелью забита. Ещё и Дусе кровать поставили. А как это всё поместится на десять метров, ты головой своей подумал?

— Но эта сотрудница…

— Балда эта твоя сотрудница! — передразнила меня Белла, — она поленилась перемерять твою жилплощадь. А иначе подселили бы тебе прямо в комнату молодую семейную пару.

— Мне Гришка сказал, что там десять метров.

— Ну да, Гришка как скажет… — хмыкнула Белла, — мало ли что ему с пьяных глаз показалось. Было бы за кем повторять. Бедный Гришка, сколько ему ещё в этом изоляторе сидеть?

— Суд ещё не назначен?

— Вроде нет, — задумалась Белла, — мне бы Лиля сказала.

— Обижается Лиля на меня, — пожаловался я.

— Да ей, конечно, на кого-то нужно обижаться, — махнула рукой Белла, — на себя же не будешь. Не каждая может признать, что она дура и профукала семью и работу непонятно зачем.

Мы ещё немного посплетничали, обсуждая то Лилю, то Гришку, то Ложкину с Печкиным. Перемыли соседям косточки в своё удовольствие. По-доброму, конечно же.

Потом Белла упорхнула на свою работу в ресторан, а я вернулся обратно в комнату и крепко призадумался. Если соседка права, то мне скоро обязательно подселят новых соседей прямо в комнату. Нужно перемерять площадь и, возможно, прописать сюда Дусю.

И, главное — не тянуть. Завтра же с утра и займусь этим вопросом.

Додумать не успел — вернулась Дуся. Она была груженная коробками и сумками.

— Помоги! — устало выдохнула она и принялась выгружать на стол продукты.

— Ого! — уважительно присвистнул я, подхватив сумки.

— Ага, — вздохнула она, — пришлось знакомую Надежды Петровны подключать. Не будешь же твоего министра несвежими продуктами кормить. А так всё по наивысшему разряду. Я завтра утречком встану и начну готовить. Как раз до вечера всё успею. Только готовить я пойду к Модесту Фёдоровичу. У него плита хорошая и духовка.

— Так, может, я помогу тебе всё это перетащить? — предложил я.

— Нет, мне Герасим поможет, — отмахнулась Дуся, — ему всё равно заняться нечем. А так при деле будет.

— Слышала, что он женится собрался? — спросил я, помогая перекладывать продукты в холодильник.

— Так он мне все уши прожужжал, — вздохнула она и неодобрительно покачала головой, — на этой своей шлюшке. Будто бы нормальных, порядочных женщин нету вокруг. Вот почему мужики всегда потаскушек выбирают?

Я пожал плечами. Ну не буду же я объяснять Дусе, что у так называемых женщин с низкой социальной ответственностью женственность прокачана на максимум. Что мужикам с ними легко и просто. Что они не грузят проблемами и истериками. На первых порах, во всяком случае. Вот и выбирают их, а не серьёзных женщин, обременённых комплексами, непроработанными гештальтами и психологическими затруднениями.

— Дуся, а ты где прописана? — спросил я.

Ответить Дуся не успела — в дверь позвонили. Я пошел открывать и обалдел в буквальном смысле слова. Там стоял мужчина в костюме и шляпе. При виде меня, он смутился:

— Здравствуйте, Иммануил Модестович, — сказал он. — Меня зовут…

— Я знаю: Михаил Пуговкин, — улыбнулся я.

Глава 15

Он удивился:

— Вы меня знаете?

Я неопределённо пожал плечами. Ну, не буду же я ему свою историю рассказывать. Вместо этого сказал:

— Заходите.

Пуговкин вошел, окинув взглядом небогатое убранство Мулиной комнаты и потоптался на пороге.

— Присаживайтесь, Михаил Иванович.

Я присмотрел к нему. Ровесник Мули, ему сейчас тоже было двадцать семь или двадцать восемь лет, и до всесоюзной популярности ещё, как до Китая пешком. Насколько я помню, он уже начал понемногу сниматься и даже играл в каком-то театре, правда особых успехов пока ещё не было.

Пуговкин неловко плюхнулся на стул и посмотрел на меня.

А я — на него.

Повисла пауза. Я уж было решил, что он на мне манипулятивные техники отрабатывает, а потом заметил, что это он смущается, заметил испарину на лбу, и понял, что нет. Поэтому решил брать инициативу в свои руки.

— И что же привело вас ко мне, Михаил Иванович?

Пуговкин густо покраснел и негромко сказал:

— Я, наверное, неправильно сделал, что пришёл…

Он замялся.

— Ну, вы всё равно уже пришли, — подбодрил его я (мне и самому было любопытно).

А так как он всё ещё мялся, я решил помочь ему и задал наводящий вопрос:

— И почему именно ко мне? Кто вам посоветовал?

Пуговкин просиял. Спасительная палочка-выручалочка в виде правильно заданного моего вопроса здорово его мотивировала:

— Понимаете, я же из Рамешек! — он посмотрел на меня, ища понимания.

Но я, честно говоря, совершенно не знал, что это такое, что за «рамешки».

— Я дико извиняюсь, а что такое «рамешки»? — спросил я.

— Ах! — усмехнулся Пуговкин, и тут же смутился, — село это, в Костромской губернии. Сейчас это область.

— Понятно, — с усмешкой протянул я, уже догадываясь, — у меня из знакомых в Костромской области, только Печкин. Уж не он ли вам подсказал?

— Именно! Именно он, Пётр Кузьмич! — вскричал обрадованный Пуговкин, потирая руки.

— Ага, понятно, — кивнул я и задал второй вопрос, — и что же именно посоветовал вам многоуважаемый Пётр Кузьмич?

— Посоветовал посоветоваться, — простодушно сообщил Пуговкин со своей «фирменной» детской улыбкой, — я с ним недавно виделся у деда Захара на именинах и говорю, мол, не знаю, как быть. А он мне говорит, что есть бывший сосед Варвары Карповны, Муля. В смысле Имманул Модестович, конечно же. И вот он всё знает и надо идти к нему за советом. И он, то есть вы, обязательно подскажет.

— Это я уже понял. А в чём нужно посоветоваться? — сказал я и мысленно усмехнулся: Пуговкин оказался простым деревенским парнем, безо всякого там столичного лоска. Он робел и путался.

— Да вот понимаете, какая штука, играю я в театре, и даже начали меня в кино снимать, а всё как-то не то, — вздохнул он. — Я и стараюсь, и живу ролью, а не играю, а вот царапает что-то изнутри, хоть ты плачь. Может, играть — не моё это? — он посмотрел на меня печально и вздохнул.

Так как я довольно неплохо знал его творчество, да и какие-то моменты из его жизни помнил, то давать советы было легко:

— В каких фильмах вы снимаетесь, Михаил Иванович?

— «Дело Артамоновых», «Кутузов»… — начал перечислять Пуговкин.

— Понятно, — остановил его я, — а в театре вы кого обычно играете?

— Солдат, приказчиков…

— Вот! — поднял вверх указательный палец я, — все эти роли — они драматические. А вы — комедийный актёр. Вот и всё. Измените амплуа, начните играть в комедиях, и сразу всё станет на свои места.

— В комедиях? — удивлённо посмотрел на меня Пуговкин и растерянно добавил, — но в комедиях — это же не серьёзно, Имманул Модестович. Да и не смогу я в комедиях. Там же особый склад ума нужен.

«Угу, угу» — подумал я, вспомнив незабвенного Якина или отца Фёдора. Да и в «Свадьбе в Малиновке» он себя тоже показал на ура.

— Нет, это невозможно, — опять замотал головой Пуговкин и разочарованно посмотрел на меня, — но спасибо за совет. Извините, что отнял время. Я, пожалуй, пойду.

Ну вот и что ты тут скажешь?

Но сказать я ничего не успел, как в дверь постучали. Пока я собирался только крикнуть «открыто, заходите», как дверь распахнулась и в комнату буквально ворвалась Фаина Георгиевна. Она была вся взвинченная, вся какая-то издёрганная.

— Муля! — возмущённо воскликнула она, — Ну как этому Глориозову объяснить, что его этот Серёжа — он полный болван! Ну, вот кто так играет⁈ Это же безобразие, а не игра! Пищит как комар и вдобавок похрюкивает!

Она набрала воздуха в лёгкие, чтобы разразиться возмущённой тирадой, как я перебил:

— Серёжа — это который в прошлой пьесе «трактор дыр-дыр-дыр» играл?

— Именно он! — всплеснула руками Злая Фуфа, — там у них ещё один такой же есть, но Серёжа — это воистину выкидыш Глориозова!

Я усмехнулся. Пуговкин сидел тихо, как мышь, вытаращившись на Раневскую во все глаза.

— Муля, я не могу с ним работать! — с надрывом вскричала Раневская, — там комедийная роль. Всего-то нужно Аполлона сыграть! А он не может! Блеет, как баран!

— Ну, да, Серёжа мало похож на Аполлона, — задумчиво произнёс я, вспомнив снулого, невыразительного Серёжу. — Мне кажется, лучше бы ему роль какого-нибудь Циклопа дали. Только загримировать надо посильнее.

— Муля! — возмутилась Злая Фуфа, — какого ещё Циклопа⁈ Серёжа играет Аполлона Викторовича Мурзавецкого, моего непутёвого племянника.

Я всё ещё не особо врубился. Но тут Пуговкин тихо произнёс:

— Это пьеса Островского «Волки и овцы». Комедия. А роль Меропии Давыдовны Мурзавецкой.

Я не успел ответить, а вот Злая Фуфа услышала. И сразу воскликнула:

— Вот, Муля! Даже твои друзья и то знают пьесы Островского! А вот ты плаваешь в русской классике. А ещё в Комитете искусств работаешь!

Я не сдержался и хрюкнул.

И тут из кухни через весь коридор донёсся возглас Музы:

— Фаина Георгиевна. У вас каша убегает!

— Я сейчас! — коротко рыкнула Злая Фуфа и метнулась прочь из комнаты.

Мы опять остались вдвоём.

— Это же она? — с восторгом в голосе спросил Пуговкин.

— Она, — вздохнул я.

— Но как… — договорить он не успел, в комнату вернулась Раневская.

— И вот что мне делать, Муля⁈ — опять напустилась на меня Фаина Георгиевна, — ты меня к этому Глориозову затащил, я Завадскому отказала! Но я же не думала, что моим племянником будет Серёжа!

Она возмущённо уставилась на меня.

Я вздохнул:

— Фаина Георгиевна, вашего таланта хватит и на вас, и на Аполлона Серёжу, и на остальных…

— Нет, Муля! — яростно перебила меня Злая Фуфа, — Ты не понимаешь, о чём говоришь! Это важная роль! Я не могу, чтобы из-за одного дурака, вся пьеса посыпалась! Хватит, что Евлампию Купавину эта Леонтина играет!

— Ну, типаж ей подходит, — аккуратно сказал я, но Злая Фуфа опять взорвалась:

— Какой там типаж, Муля⁈ Ненавижу, когда блядь строит из себя невинность! Да ещё так топорно!

— Но ведь как-то же играет она…

— Я не признаю слова «играть», Муля! Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно! Где только Глориозов таких набирает⁈

Она тяжко вздохнула и расстроенным «детским» голосом пожаловалась:

— Где б хоть одного хорошего актёра найти? Загубят же такую пьесу!

И тут меня осенило. Но я, зная Злую Фуфу, сказал невозможным склочным голосом:

— А что мне будет, если я вам найду актёра на роль племянника?

— А что ты хочешь?

— Одно моё желание выполнить, — сказал я.

— Какое? — напряглась Раневская и с подозрением посмотрела на меня, — ты опять что-то задумал, да, Муля?

— Да, Фаина Георгиевна, — не стал отпираться я. — Сейчас нюансы раскрывать не могу, но вскоре это будет очень сложный проект. И вы сыграете там главную роль.

— Какую? — заинтересованно вскинулась она.

— Потом, — отмахнулся я, — всё потом. Так вы согласны?

— Согласна! — выдохнула Злая Фуфа, — а что за актёр?

— Знакомьтесь, если вы незнакомы, — жестом фокусника сказал я, — Михаил Пуговкин. Блистательный комедийный актёр.

И Пуговкин и Раневская воззрились на меня с превеликим удивлением.

Особенно удивился Пуговкин. Он даже попытался что-то там возразить:

— Я не…

— Тс-с-с, — я наступил ему под столом на ногу. Пуговкин всхрюкнул и умолк.

— Михаил Пуговкин, — задумчиво пробормотала Злая Фуфа, — мне как будто ваше лицо знакомо. Где вы играли?

— У Григория Рошаля, — начал Пуговкин, и уже хотел продолжить перечисление, как она перебила:

— Прочитайте мне монолог Аполлона.

— Только не у меня в комнате! — возмутился я, — и так голова болит.

— Это просто свинство, Муля! Ради искусства мог бы и потерпеть! — воскликнула она, но затем, видимо, сжалилась надо мной и обернулась к смущённому Пуговкину:

— Как там вас? Леонид? Идёмте скорее на кухню и прочитаете мне монолог, — и широко шагая, устремилась прочь из моей комнаты.

За нею преданно засеменил смущённый и обрадованный Пуговкин.

Я лишь хитро ухмыльнулся, потирая ручонки. Вот такой вот коварный я.

Только-только я выдохнул после товарищей артистов, как в дверь опять постучали. Как же заколебали меня эти посетители! Особенно по вечерам! Вот возьму и заколочу дверь досками. Пусть вон к Белле за советами ходят.

Тем не менее пришлось кричать «открыто» и «зайдите».

Дверь распахнулась и в комнату вошла… Лиля.

Сейчас она была не такой, как в прошлый раз. Я сильно удивился: она была в строгом тёмно-сером платье. В отличие от предыдущих нарядов, это было действительно строгим. Без всех тих оборочек и рюшей. Но более всего меня поразило, что она остриглась.

— Лиля, — удивлённо сказал я, — ты обрезала волосы.

У неё действительно были прекрасные густые волосы, не обезображенные краской и всеми этими средствами, которыми уничтожают их женщины в моём мире. Волосы были густые и длинные. А сейчас она их обрезала практически «под мальчика».

— Зачем, Лиля?

— Продала на шиньоны, — хрипло вздохнула она и я понял, что ей жаль волосы.

Но не успел я сказать вежливые слова в поддержку, как Лиля встряхнула головой и посмотрела на меня очень серьёзным взглядом:

— Уезжаю я, Муля.

— В деревню? — брякнул я.

— Нет, не в деревню, — покачала головой она и вдруг сказала, — сегодня был суд. Утром.

— И что?

— Гришку приговорили к принудительным работам в поселении, — всхлипнула она.

— Лиля, я сочувствую… — начал я, — но она меня перебила, — это я во всём виновата! Понимаешь, Муля⁈ Если бы не моё скотское поведение, если бы я не уехала с этим скотиной Жасминовым, то ничего бы этого не было!

Я не стал её разубеждать. Конечно, тут была не только её вина. Все трое были виновны. Но Лиля должна сама понести наказание за своё поведение.

— Я долго думала, Муля, над твоими словами, — сердито вытерев слезу тыльной стороной ладони, всхлипнула она, — и потом я поняла, что ты прав! Ты во всём прав!

Она зыркнула на меня недовольно и вздохнула.

Я пожал плечами, мол, ну, а что поделать.

— Его отправят в колонию поселение, в Пермский край, — опять не удержалась и всхлипнула она, — там лесоповал и лесозаготовка.

— Сколько ему дали? — спросил я.

— Пять лет, — она таки разрыдалась.

— Ну, пять лет — не маленький срок, — нахмурился я, даже не пытаясь её успокоить, — если будет хорошо работать и хорошо себя вести, то могут немного и скастить.

— Я еду с ним, Муля! — Лиля с вызовом взглянула на меня, и взгляд её был неожиданно твёрдым.

У меня, честно говоря, аж челюсть отпала.

— В смысле с ним? — не понял сперва я.

— Я еду тайгу валить с ним! — опять повторила Лиля, — там колония-поселение, но если семья, то потом можно. Не сразу, но можно.

— Но там тяжело очень, Лиля, — попытался донести до неё всю абсурдность её поступка я, — там бараки, холодно, летом комары. Посёлок в глуши. Хорошо, если там хоть магазинчик какой будет. Но, скорей всего там вообще ничего, кроме лесоповала, и нету. Что ты будешь там делать?

— Гришку поддерживать! — процедила Лиля. — Я накуролесила, мне и разгребать.

— Но пять лет молодости, — предпринял последнюю попытку донести до неё правду я, — подумай хорошенько. Гришка поймёт.

— Нет, Муля, я долго думала и уже всё решила, — отозвалась Лиля, — а волосы обрезала и сдала, чтобы денег заработать.

— Но вас за казённый счет туда отвезут и жить вы будете тоже в казённых бараках, — сказал я. Честно говоря, мне жаль было её волос.

— Так я не для нас, — покачала стриженной головой она, — я после суда в село съездила. К матери. Деньги им с Колькой оставила. Так-то мы присылать будем. Но когда ещё это получится…

Она осеклась и вздохнула. Повисло молчание. Лиля молчала, в душе оплакивая и загубленную молодость, свою и Гришкину, и свои прекрасные волосы, и свои мечты…

А я же молчал, не в силах справиться с потрясением.

Лиля. Есть женщины в русских селеньях. Прав был классик. Есть женщины в русских селениях, которые не могут жить нормальной, счастливой жизнью. Им обязательно страдать нужно.

Вот смотрю я на неё. Ведь было всё. И могло быть ещё больше.

Но разрушила всё, расколотила. А теперь едет в глухую тайгу, в сложные условия. А ведь по глазам видно — она почти счастлива.

— А как же Колька? — спросил я.

— Останется у мамы, — вздохнула она, — ему там делать нечего. Климат тяжёлый. И школы там точно не будет. А ведь ему через год в школу.

Я молчал, потрясённый.

— Колька всё понял, — пояснила она, — он у меня умный сын. Сказал, чтобы я поддерживала отца, а он будет поддерживать бабушку.

Я кивнул. У таких вот родителей дети, как правило, взрослеют очень быстро. И почему-то такие дети всегда золотые. Не то, что капризные «одуванчики», взлелеянные яжематерями в тепличных условиях.

— А Гришка что? — спросил я.

— Поначалу сильно ругался, — поморщилась Лиля, — а потом рукой махнул. Но я его знаю — в душе он обрадовался. Просто не показывает этого.

— Когда уедешь? — уточнил я.

— Через три дня, когда этап подадут, — губы у Лили задрожали. Она всё ещё никак не могла привыкнуть к своей новой роли, — Как раз успею все дела здесь закончить.

— А с комнатой что?

— Как что? — удивилась она, — запру её и всё. Мы потом вернёмся и будем опять здесь жить.

— Сюда вас могут потом и не пустить, — покачал головой я, — да и Гришку на завод с судимостью вряд ли возьмут.

— Ну так обменяем её на комнату в другом месте, — легкомысленно махнула рукой Лиля, — может, даже в Одессу переедем. Там красиво, там море… акации цветут, каштаны…

Лиля уже ушла, а я всё думал. Бросил в ящик стола запасной ключ от её комнаты. Удалось убедить, что как вернётся Жасминов, то лучше пусть живёт у них в комнате, чем им кого-то подселят, пока они будут отсутствовать. А потом они вернутся через пять лет. А этих новых жильцов уже и не выгонишь.

Размышлял о Лиле, о женщинах, которые сами создают такие вот драматические ситуации, и сами же потом с упоением всю жизнь эти ситуации разруливают.

В дверь постучали.

— Открыто! — в третий раз за вечер воскликнул я.

Дверь распахнулась и в комнату заглянул Пуговкин:

— Я на секундочку, — извиняющимся голосом сказал он.

— Да заходите! — обречённо махнул рукой я, всё равно вечер почти заканчивался, и я не успел ничего.

— Иммануил Модестович! — со счастливой улыбкой выдохнул Пуговкин, — я вас поблагодарить хочу! Фаина Георгиевна мою кандидатуру одобрила.

Я скривился. Нет, так-то я был рад и за него, и за неё, но понимал, что Глориозова придётся люто убеждать поменять его любимчика Серёжу на мало кому известного Пуговкина, именно мне. И не факт, что в этот раз Глориозов вытянет из меня только занавес на сцену.

Я вздохнул.

— Мы прочитали диалог даже, — торопясь, сбивчиво, принялся объяснять он (видимо, то, что я скривился, он принял на свой счёт). — И вы знаете, Иммануил Модестович, вы были правы! Эта комедийная роль далась мне очень хорошо! Фаина Георгиевна меня даже похвалила!

Он посмотрел на меня сияющими глазами.

— Поздравляю, — буркнул я, — вы молодец, Михаил Иванович.

А вот Пуговкин, с присущей ему крестьянской смекалкой вдруг выдал:

— А что я вам за совет и роль теперь должен, Иммануил Модестович?

Я аж завис. Обычно стараешься вырвать из должников хоть что-нибудь. А тут он сам предлагает.

А раз предлагает, то отказываться глупо. И я хитро улыбнулся и сказал:

— Вы сильно заняты на эти выходные, Михаил Иванович?

Глава 16

А на следующий день меня попыталась взять в оборот Надежда Петровна.

Чтобы уж наверняка, она подкараулила меня у входа, когда я вышел из здания Комитета.

— Муля! — воскликнула она радостно и помахала затянутой в кружевную перчатку рукой.

Хотя апрель уже вступал в свои права, периодически было ветрено. Поэтому Надежда Петровна была в красивом импортном плаще и небольшой кокетливой шляпке.

Советский союз выстоял в войне и сейчас всё ещё оправлялся от всего этого кошмара: индустриализация двигалась семимильными шагами, пятилетки выполнялись за два-три года, показатели преодолевались, целина активно распахивалась. И даже пытались (правда в мечтах) повернуть реки вспять. Это я к тому веду, что народ пылал энтузиазмом, был трудовым, оживлённым и по-пролетарски простым. А вот Надежда Петровна надела кружевные перчатки. Легкомысленные, тонюсенькие, они от ветра не спасали от слова совсем, зато статус Надежды Петровны подчёркивали хорошо. Мол, смотрите, я вам не какая-то девушка с веслом, я — дочь академика, между прочим.

И вот что ты ей скажешь?

Я не сказал ничего.

— Муля! — повторила Надежда Петровна, подошла ко мне стремительным шагом и поцеловала в щеку.

Мои коллеги женского пола, которые только-только выходили из проходной, при виде этой картины сразу же зашушукались.

— Поехали! — решительно сказала Надежда Петровна, пряча удовлетворённую усмешку.

— Куда? — не понял я.

Вроде мы ни о каких совместных ужинах не договаривались.

— К нам домой. Отца нету, уехал на три дня в командировку, так что у нас сейчас по-простому. Поужинаем и поговорим заодно.

— Хорошо, — кивнул я и, на всякий случай, добавил, — а перенести ужин на другое время никак?

— Никак! — принялась активно убеждать меня Надежда Петровна. — Я же курицу запекла. Специально, как ты любишь. Посмотри на себя, исхудал весь, кожа да кости…

Да я и не сопротивлялся. По правде говоря, даже обрадовался. Во-первых, Дуся сегодня весь день у Мулиного отчима собирала мне всё к послезавтрашнему «пикнику» на природе, и дома у меня готовой еды вроде, как и не было. А готовить мне самому — лень. А во-вторых, у меня тоже был ряд вопросов, которые надо бы обсудить.

— Ладно, поехали, — согласно кивнул я и Надежда Петровна, цепко ухватив меня под руку, потащила к машине.

В машине она плюхнулась на заднее сидение рядом со мной и затараторила, правда тихо-тихо, почти шепотом, чтобы не слышал водитель:

— Мулечка, я тебе должна деньги отдать.

— Какие деньги? — не понял я.

— Вторая часть, которую твой отец тебе обещал вернуть.

Она многозначительно округлила глаза, и я понял, что имеется в виду обувь, которую удалось выменять на меха у нашего югославского «друга».

— Отлично! — обрадовался я, деньги не помешают.

— Мулечка, а тебе уже не нужно к портному? — вдруг поинтересовалась Надежда Петровна с хитрым видом.

— Нужно! — сказал я.

— А давай по дороге заедим? Я хотела пальто Павлика забрать, мы перешивать отдавали и себе платье новое пора бы уже начать шить. Правда денег у меня не так чтобы и много, но хоть скромненькое какое-то… на ситчик, я надеюсь, хватит…

Она тяжко вздохнула, и я понял, что платье оплачивать придётся мне. Но на мать, пусть даже и не мою родную, деньги жалеть — тяжкий грех.

— Конечно, поедем, — сказал я, — и за платье не беспокойся. Раз у меня деньги есть — будет тебе платье. Какое только хочешь. Но только не ситчик.

Мулина мамашка аж зарделась от удовольствия. Я был расцелован и обласкан материнской заботой.

Пока мы ехали, она всё пыталась у меня выяснить, зачем мне тот экзотический цветок, что подарила Анна Васильевна, и когда я собираюсь встретиться с Валентиной.

— Могли бы на художественную выставку сходить, — старательно перечисляла она, — можно в музей. Хотя нет, девочке в музей не так интересно будет…

— Мама, — перебил я этот поток сознания, — а что девочкам интересно?

Надежда Петровна вспыхнула от удовольствия (ну да, взрослый сын интересуется её мнением, и она может на него полностью влиять — не это ли венец материнской мечты).

Остаток дороги я с удовольствием прокемарил под оживлённый рассказ Надежды Петровны с подробным перечислением всех мест, где может быть интересно девочке. Причём, что удивительно, ни музеи, ни библиотеки, ни другие подобные «злачные» места в перечень не входили, зато в списке преобладали кафешки, булочные, кинотеатры, просто театры, магазины и так далее.

— Приехали, — возглас Надежды Петровны вывел меня из полудрёмы.

Мы вышли из автомобиля, Надежда Петровна велела водителю ждать. А мы вошли в высокое белокаменное здание с невзрачной вывеской.

— Это здесь, — полушепотом принялась объяснять мне Мулина мать, — Галиночка закройщица от бога. Ты даже не представляешь, какая она волшебница! Я как-то у неё вельветовый костюм шила, так она…

Далее Надежда Петровна с удовольствием углубилась в воспоминания, как она шила костюм у Галиночки. В ходе этих флэшбэков были описаны все трудности вшивания вытачек по такой капризной ткани и прочая чепуха. Но я внимательно слушал.

Я всегда всё такое слушал. Ещё в те, прошлые времена, в моём мире, я всегда старался учиться. Причём я понимаю, что учиться нужно не только тому, в какой области ты работаешь, но и обязательно чему-то абсолютно новому. У меня был даже эдакий гайд: каждую неделю я старался прочитать или прослушать что-то в совершенно новой и незнакомой области. К примеру, если я ехал куда-то, то, ожидая свой самолёт, я мог купить в киоске журнал о разведении лошадей или о зернотуковых сеялках, и читать.

Кажется, вроде, зачем забивать себе голову всей этой ерундой? Зачем мне, к примеру, если я балерина, читать о синтезе циклической структуры в молекуле? Или геологу знать о постмоденнизме? А надо. Потому что никто из нас не знает, где оно пригодится. Нет, изучить наизусть и даже разобраться в абсолютно чужой для себя области сразу и не выйдет, но хотя бы общие понятия останутся. Это — раз. А во-вторых, в процессе ознакомления могут неожиданно появиться абсолютно креативные и прорывные идеи.

Поэтому Мулину маму я слушал. И слушал внимательно. А ей это ой как нравилось. Потому что от вытачек она перешла к способам обработки швов, затем рассказала и рюшиках, а когда дошла до помпончиков, мы, к моему облегчению, пришли на место.

В ателье к Галиночке я вступал, вооруженный знаниями о использовании шпульных колпачков и верлоков.

Это было самое типичное советское ателье: небольшая комната, два кресла для посетителей, стол и пара безголовых и безруких манекенов на подставке.

— Ах, Галиночка!

— Ах, Надюшенька!

Пока дамы охали и лобызались, я рассмотрел чудо-закройщицу. Необъятных размеров, низенькая и необычайно юркая, она напоминала колобка. Вот только если бы тот, сказочный колобок тоже бы так стремительно двигался, у лисы не было бы никаких шансов.

— А это мой сыночек, Муля, — Надежда Петровна представила меня Галиночке.

— И что хочет пошить Муля? — Галиночка окинула меня профессиональным взглядом и мотнула стриженной головой.

— Долго рассказывать, — ответил я, — можно мне листок бумаги? Я лучше нарисую. А вы пока с мамой её платье обсудите.

Если Галиночка и удивилась, то своё удивление она не показала никак. Только глаза блеснули любопытством и сразу же были спрятаны в складках век.

Мне выдали целую ученическую тетрадку и карандаш, и я приступил к рисованию эскиза. Я, конечно, не Леонардо да Винчи, поэтому изобразил, как сумел. Но, в своё время, у нас в школе было и черчение, и геометрия. Поэтому я изобразил всё и спереди, и сбоку и даже сзади.

Перво-наперво, я нарисовал самые обычные… джинсы. Рассудил так: если схожей с джинсовой тканью у них нету, то всё равно есть какие-то грубые холщовые аналоги. Вот пусть мне хоть из них джинсы и пошьют. А то я заманался каждый вечер брюки гладить (здесь я даже Дусе не позволял помогать).

Вторым у меня была обычная джинсовая куртка. Затем я нарисовал нормальную рубашку. Набросал эскиз самых обычных трусов-боксёров и майки. И напоследок, не выдержав, сделал набросок рюкзака для прогулок. Если у Галиночки получится мне его сделать, то буду ходить с ним, а не с неудобным громоздким портфелем.

Когда женщины, довольные выбором платья и ткани, щебеча что-то по дороге, подошли ко мне. Я уже всё закончил.

— Ну что там у нас, Муленька? — проворковала Галиночка.

— Да вот, смотрите, — я раскрыл тетрадку и начал показывать эскизы. По мере моего показа глаза у Галиночки сделались огромными, как у анимэшного персонажа:

— Ох… что это?

— Это модели, которые я хочу получить. Вот здесь и здесь я нарисовал сбоку. Обратите внимание на втачанные карманы и вот эти детали, — и я принялся объяснять.

Галиночка кивала, с завороженным видом слушая меня, и с каждым моим словом в её глазах разгорался всё больший и больший восторг. Наконец, она счастливо выдохнула и глаза её заискрились:

— Потрясающе! Надюшечка, твой сынок — гений!

— Я знаю, — с достоинством ответила Мулина мать.

— Но главное в этих моделях — ткань, — перебил восторги я.

Я принялся объяснять, но Галиночка меня плохо понимала. Наконец, не выдержав, она потащила меня в смежную комнату, где сидели три швеи в синих косынках и синих же спецовочных халатах за швейными машинками и с интересом смотрели на меня. Везде, где только можно, были рулоны, свёртки и мотки всевозможных тканей.

У меня аж в глазах зарябило.

— Смотри, Муля, — Галиночка раскрыла ближайший свёрток, — такая пойдёт?

Я осторожно пощупал ткань:

— Нет, сильно мягкая.

— А такая? — мне в руки пихнули очередную тряпку. Которую я сходу забраковал.

А эта?

— Эта?

Наконец, устав от мучительных поисков, я спросил:

— А какие у вас тут ткани вообще есть?

— Да как какие? — удивилась Галиночка и даже развела руками, — Все есть: драпы, ткани из шерсти, крепы, штапельные, эпонжевые, бархатные, жоржеты, шифоны, капроны, вольта, майя, тафта, муар, поплин, шан-жан, репс, жаккардовые, жатый ситец…

Она выдохнула и опять затараторила:

— Сукно, габардин, трико, коверкот, крепдешин, креп-жоржет, полотно, сатин, ситец, трикотин-букле, галстучная, меланжевая, креп-гофре, креп-жоржет вафельный, креп-рельеф, креп фасонный, московский креп, пике…

— Трикотин-букле у нас закончился, — пискнула девушка у ближайшей машинки.

— Точно, трикотин-букле нету, — покачала головой Галиночка.

— Хватит! Хватит! — забеспокоился я.

— А ещё есть бобрик, бархат, полубархат и фланель, — хмыкнула Галиночка и девчата захихикали.

— И вельвет, — хихикнула та неугомонная девчонка.

— И маркизет, — поддакнула вторая.

Я понял, что меня поддразнивают, но демонстративно с напускным ужасом схватился за голову.

Это вызвало весёлый дружный смех.

— А есть что-то, чтобы было похожее… эмм… — и я подробно расписал качества джинсовой ткани.

Очень уж мне не хотелось, чтобы мой костюм был из какой-нибудь креп-жоржетовой ткани. Или, не к ночи будь упомянут, из бобрика.

Галиночка задумалась. Задумались и девчата. Даже строчить на машинках перестали и повернулись к нам.

Повисла пауза.

Я уж было решил, что не выгорело, и придётся носить из креп-жоржета и из бобрика, когда Галиночка просияла:

— Есть! Есть у меня такая ткань! Её мало. Но на один костюм хватит. Стойте здесь, я сейчас! — она метнулась куда-то в боковую подсобку и буквально за каких-то пару минут притащила большой отрез ткани.

Я с интересом пощупал её — очень даже похоже на джинсу.

— Ух ты! — обрадовался я, — это оно!

— Это наша ткань, выпущенная на заводе «Большевичка». Называется «Орбита»*, — объяснила Галиночка.

В общем, костюмы я заказал, и мы расстались очень довольными друг другом.

По дороге к дому Адияковых, Надежда Петровна сказала:

— Не знала, что ты так в модах разбираешься.

— Так в Комитете по искусствам работаю, — отмазался я, — у нас и лекции постоянно и фильмы заграничные показывают. А потом всё объясняют…

Надежда Петровна недоверчиво посмотрела на меня, но переспрашивать не стала.

Мы ужинали на кухне. Она у Адияковых была большая, так что по-семейному, то можно было ужинать и там. А вот для гостей накрывали в столовой, смежной с залом.

— Возьми ещё кусочек курочки, — Надежда Петровна, как и всякая женщина, любила кормить мужчин, а уж собственного сына, и подавно.

Она положила мне на тарелку очередную порцию мяса, и я понял, что ещё чуть-чуть и я лопну.

— Тебе нравится Валентина? — с мягкой улыбкой спросила она и, не дав мне ответить, торопливо сказала, — такая хорошая и воспитанная девочка.

Ответить я не успел — в дверь сильно застучали.

— Что это⁈ — перепугалась Надежда Петровна.

Стук повторился. Ещё более требовательно.

— Сиди здесь, я пойду посмотрю, — ответил я и встал из-за стола.

— Может, не ходи? — неуверенно произнесла Надежда Петровна, но я уже вышел.

В дверь тарабанили и тарабанили.

Я открыл. На пороге стоял небритый мужичок, явно подшофе, и вызывающе смотрел на меня:

— Лариску позови! — потребовал он.

— Здесь такие не живут, — ответил я и хотел уже захлопнуть дверь, как тот быстро вставил ногу между дверью и дверной коробкой.

— Я те чё сказал, баклан! — судя по приблатнённому лексикону, это был какой-то местный криминальный элемент, явно из мелких.

— Ногу убрал! — тихо, но угрожающе велел я.

Мужик не внял.

Тогда я двумя пальцами ухватил его за нос и чуток провернул. Мужик взвыл и отшатнулся. Нос его начал багроветь и увеличиваться на глазах.

— Я тебе русским голосом сказал, нету тут Лариски, — прошипел я, — иди отсюда!

И для дополнительной аргументации я дал ему пинка ногой.

Пинок получился не болезненным (так как я был в домашних тапочках), но довольно обидным.

Однако мужик ругаться, а тем более драться со мной не рискнул. Ретировался.

А я вернулся обратно на кухню.

— Кто это? — с тревогой спросила Надежда Петровна.

— Дверью ошиблись, — не стал вдаваться в подробности я.

Домой я вернулся поздно. На кухне курил, задумчиво глядя, как сигаретный дым тает в форточке. Размышлял о том, что завтра ещё денёчек на работе, а вот послезавтра мы едем на природу. Только для всех это будет отдых, а вот для меня — работа. И во время этого «отдыха» мне нужно будет решить целый ряд вопросов. От них будет многое зависеть.

Я так задумался, что пропустил, когда на кухню вошла Муза:

— Муля, добрый вечер, — улыбнулась она, — ты всё куришь? А ведь обещал бросить.

— Оставил себе две сигареты в сутки, — вздохнул я, — а то если резко отказаться полностью, то это будет ненадолго.

Она кивнула. Набрала в графин воды из-под крана, но не уходила. Растерянно топталась, чего-то ждала.

— Как у вас дела, Муза? — спросил я.

— Софрона посадили на два года, — вздохнула она тяжело. — А в остальном всё нормально.

— А работа ваша как? — известия о е брате я пропустил мимо ушей, решил не заострять. — Нравится в зоопарке? Не жалеете, что туда ушли?

— Нет, не жалею, — серебристым колокольчиком рассмеялась она, — я сейчас в двух секциях, — с молодняком копытных. На выпойке и с млекопитающими. Там девушка одна в отпуск уехала, так я её заменять вызвалась. Успеваю и там, и там. Так вот там, у них, такие смешные малыши большеухой лисицы! Вы даже не представляете! Жаль, что Коленьки сейчас нету — вот бы он порадовался.

Она вздохнула, вспомнив о неприятностях, выпавших на долю Пантелеймоновых.

— И Лиля уезжает, — вздохнула она.

— Это не навсегда, — ответил я, — и Лиля с Гришкой, и Софрон — все скоро вернутся.

Муза вздохнула и кивнула.

— Так что вы сказать хотели? — подтолкнул её я.

Муза чуть помялась, но потом призналась:

— Муля, я посоветоваться хотела.

— Слушая, — сказал я.

— Муля, меня замуж зовут…

* * *

* Автор в курсе, что ткань «Орбита» появилась значительно позже, но роман фантастический, так что предлагаю принять это допущение.

Глава 17

— Ух, тыыы! — обрадовался я и совершенно искренне сказал, — очень рад за вас, Муза.

— Погодите, Муля, — Муза замялась.

— Что-то не так? Вас что-то смущает в избраннике? Или вы в принципе не хотите пускать посторонних в свою жизнь?

— Да нет, — вздохнула Муза, — я так устала от одиночества…

Я еле-еле сдержался, чтобы не спросить, мол, а как же Софрон и его Зайка, но не стал, посчитал, что это будет неэтично и жестоко по отношению к ней. Она и так натерпелась. А вслух сказал другое:

— Тогда в чём проблема?

— Да как бы особо и такой вот проблемы нет…

— Но вас всё-таки что-то тревожит?

— Да не знаю, как и сказать… — Муза умолкла, нахмурилась, но потом-таки сказала, — понимаете, Муля, он же кипер.

Кипер? Я аж завис:

— Муза, к сожалению, я совершенно не помню, что обозначает это слово. Явно что-то знакомое, но точно не шкипер.

— Да нет же, — усмехнулась Муза, — кипер — это работник в зоопарке, который кормит животных. Андрей кормит копытных: кафрских буйволов, бизонов, зебр и антилоп.

— Так, а в чём ваша тревога? Вы переживаете, что какой-нибудь особо голодный бизон ударит его копытом?

— Да нет же, что вы, Муля, — хрустальным колокольчиком рассмеялась Муза и тут же опять нахмурилась, — понимаете, я даже не представляю, как оно будет…

— Что будет?

— Муля, мы такие разные! Я — балерина! А он — работник зоопарка.

— И что? — я всё ещё не улавливал сути.

— Мы из разных миров, Муля. Я живу искусством, а он такой приземлённый. Ну вот сами посудите, как я смогу представить его своим друзьям из балета⁈ Что я им скажу⁈

Мда, клиника.

— Муза, — сказал я осторожно, — как давно ли вы были в театре? А в опере? А на выставку постимпрессионистов вы уже сходили?

Муза вздохнула и отрицательно покачала головой.

— Ну, вот видите, — развёл руками я, — где там искусство? Вы уже давно вышли из него.

Увидев, как Муза возмущённо дёрнулась, я поспешил её успокоить:

— Вы давно переросли этот этап своей жизни и пошли дальше. Согласны?

Муза кивнула, правда несмело.

— А теперь давайте посмотрим на это с другой точки зрения. Вы помогаете в зоопарке выпаивать молодых оленят…

— И зебрят, и даже верблюжат! — не удержалась, чтобы не похвастаться Муза.

— Да, мелюзгу помогаете выпаивать. А ваш избранник, Андрей, кормит взрослых животных. Они дикие и опасные. И теперь вопрос — кто из вас больший профессионал в этом деле?

— Андрей, конечно же…

— Ну вот, — развёл руками я, — вы сейчас не среди коллег по искусству, а среди коллег по разведению экзотических животных. Но только Андрей — крепкий профессионал, которому доверяют даже таких агрессивных копытных, а вы помогаете с малышами. И кто кого в этом случае должен стыдиться?

Муза смутилась и задумалась. А я продолжил:

— Но это ещё не всё, Муза. Я не хотел вас уязвить или показать чью-то неполноценность. То, что вы такие разные — это и плохо, и хорошо. Это именно то, что и надо человеку в этой жизни. Потому что когда всё хорошо, то такая плюшевая жизнь быстро приедается. Ну, а когда плохо — это плохо. Поэтому идеально, когда есть и то, и другое. Согласны?

Муза кивнула.

— Наша жизнь даётся нам один раз. Возможно и больше, но то уже будет другая жизнь, не эта. И вот эту жизнь мы имеем право прожить так, как хочется нам. Если всю жизнь оглядываться на других, то потом, в старости, не будет и что вспомнить…

— Муля, — несмело подытожила мой спич Муза, — то есть, вы хотите сказать, что мне стоит подумать над предложением Андрея? Выйти за него замуж?

— Я бы посоветовал нечто нейтральное, — сказал я, — вы можете пока пожить с ним, присмотреться друг к другу. А уж потом и решите…

— А это разве удобно? — нахмурилась Муза, — Что люди скажут?

— Какие люди, Муза? — удивился я, — назовите мне того, кто имеет право осуждать других? Да и какие люди имеют право влиять на вашу жизнь? Софрон? Так он сам постоянно делает ошибки. А кто ещё?

— Соседи, к примеру… — прошептала Муза.

— Кто? Лиля?

— Ну вот Лиля с Григорием жила и видите, к чему всё привело! — запальчиво воскликнула Муза, — всё потому, что Лиля от искусства, а Григорий, как говорится, от сохи.

— А к чему всё привело? — прищурился я, — в результате Лиля опять вернулась к Григорию. Что-то с таким же человеком от искусства у неё надолго не вышло.

— Так мне стоит попробовать? — зарделась Муза.

— Обязательно, — на полном серьёзе кивнул я и, заметив, что она уже собралась уходить, добавил, — только дам вам один совет, Муза…

— Какой? — чуть напряглась она, и выставила перед собой графин с водой, словно щит.

— Когда вы ответите ему согласием и решите пожить вместе, не соглашайтесь идти к нему жить, на его территорию. Приводите сюда.

— Почему? — удивилась она.

— Потому, что мы тут присмотрим за ним, — ухмыльнулся я, — чтобы он вас не обидел.

— Как с Печкиным? — просияла Муза.

— Как с Печкиным, — подтвердил я.

Утром я только-только встал, умылся-побрился-оделся и теперь размышлял над тем, что сообразить на завтра. Дуся оставила мне кастрюлю с гречкой и котлетами, но греть было лень. Можно попить кофе с бутербродом, но сыр закончился, а с чем-то другим я не хотел. В буфете была пачка печенья, но я воевал за Мулину физическую форму и всячески ограничивал калории.

Моральную дилемму разрешил стук в дверь.

Немало удивляясь, кому я мог понадобиться в такую рань, я пошел открывать дверь.

К моему несказанному удивлению, на пороге стояла… Надежда Петровна.

— Мама? — изумился я.

— Доброе утро, Муля! — лучезарная улыбка озарила её лицо, — а я шла с рынка и думаю, дай зайду. Я просто купила совершенно замечательный творожный кекс и поняла, что ты просто обязан его попробовать с кофе!

При слове «творожный кекс» я встрепенулся. Жизнь заиграла новыми красками.

— Мама, а ты будешь кофе? — спросил я.

— Конечно буду, — Надежда Петровна отодвинула меня и вошла в комнату.

Пока я возился с примусом, она вытащила из корзинки кексы, творог, молоко, ещё что-то в бумажных свёрточках.

— Твой кофе, — я поставил дымящуюся чашку перед ней.

— Садись, надо завтракать быстрее, а то опоздаешь! — воскликнула Надежда Петровна и первая подала пример.

Я с видом послушного сыночка уселся за стол. Пил кофе и размышлял, что же Надежда Петровна эдакого замыслила на этот раз?

Но продолжал молчать. Просто пил кофе и ел вкуснющий, пропитанный чем-то сладким, кекс.

Наконец, Надежда Петровна не выдержала первой. Она отставила чашку из-под кофе и заявила:

— Муля, сегодня удели, пожалуйста, время Валентине!

— Но мама, — ответил я, — у меня сегодня весь день пройдёт на работе, а вечером я должен собираться. Мы же завтра едем с министром и остальными начальниками на природу. И именно мне поручили всё организовать. Я физически не смогу уделить ей время. Давай в другой раз.

— Не беспокойся, Муля, — легкомысленно отмахнулась Надежда Петровна. — Мы с Анной Васильевной уже всё порешали. Валентина придёт к тебе на работу. Вы немножко побеседуете и всё. А то так вы никогда не найдёте время!

— Но…

— Никаких «но»! — категорическим тоном возразила Надежда Петровна, — Думаешь, легко было уговорить Валентину? Просто сделай это.

Я тяжко вздохнул: женщины!

А ведь Надежда Петровна не сдаётся.

У меня был железный принцип: если ты уже куда-то ввязался, значит, нужно идти до конца и выполнять взятые обязательства на сто процентов. Если ты сын — будь добр быть хорошим сыном, чтобы твои родители, особенно мать, не огорчались, глядя на тебя. Если ты женился, будь добр быть хорошим мужем, а потом и отцом, дедом…

У Мули была мать. Так как сейчас Мулей был я, значит, это — моя мать. И хоть она давила и часто хитрила, я не хотел приносить ей огорчений. Нельзя. Если ребёнок, особенно сын, огорчает свою мать, которая выносила его, родила в муках и выкормила, а потом и воспитала, он закрывает себе весь тот родовой источник, из которого он мог бы черпать и черпать. Он него отворачиваются удача и успех. Причём, к сожалению, чаще всего не конкретно от него, а уже от его детей и внуков.

Так мне когда-то объяснил один старенький буддистский монах, ещё во времена моей юности, когда я ходил с рюкзаком в горы. Чтобы проверить, правда ли, что «горы зовут тех, чья душа им по росту».

И вот сейчас Надежда Петровна поставила мне ультиматум. А я решил не возражать ей: Валентина — так Валентина. Да и смысл возражать? Ну, докажу я ей, что Валентина мне не подходит. Так завтра появится какая-нибудь Таня, Нина или, не дай бог, Лариса.

— Хорошо, — покладисто ответил я, а Надежда Петровна, которая уже набрала полную грудь воздуха, чтобы доказывать мне, какая чудесная эта Валентина, резко сдулась. На её лице мелькнуло что-то даже похожее на разочарование.

А вот так! В следующий раз не будешь мне Валентину подсовывать.

На работу я пришел как обычно и как обычно сидел работал.

Валентина не появлялась, и я уже выбросил её из головы, занятый тем, что обсуждал с Козляткиным, какие удочки лучше взять с собой завтра на природу.

Мы настолько увлеклись этим, несомненно важным спором, что я чуть не опоздал на обед.

Выдел из кабинета шефа и столкнулся… с Валентиной.

Она стояла у окна, напротив кабинета Козляткина и терпеливо ждала меня.

Сегодня Валентина была в скромном платье в крупную клетку и с широкой плиссированной юбкой. От этого она казалась ещё массивнее. На голове у неё была коса, высоко закрученная в некое подобие то ли короны, то ли нимба.

Небольшие глубоко посаженные глазки внимательно отслеживали моё передвижение.

— Муля, — сказала она и голос её при этом звучал без особого энтузиазма.

— Привет, — улыбнулся ей я, — а ты как сюда проникла?

— Почему проникла? — не поняла она, — так вошла.

— А дежурный на входе тебя вот просто так взял и пустил? — удивился я.

— Не знаю, — задумалась она, — я не спрашивала его.

Я восхитился её напором и дальше развивать эту тему не стал.

— Куда мы пойдём и чем будем заниматься? — деловито спросила Валентина и тут же добавила, — только недолго, а то у меня ещё кружок.

— Что за кружок? — машинально спросил я.

— По народному танцу, — ответила Валентина басом и спросила, — так куда идём? Или будем тут стоять?

— Сейчас у нас обед, — сказал я, — поэтому у меня есть два предложения. Первое, это мы можем сходить пообедать в нашу столовку и заодно побеседуем. И второе — сходим на улице в кафе и побеседуем там. Так что выбираешь?

— На улице мы ничего сейчас не найдём, — покачала головой Валентина, — так что идём в столовку. Поесть я люблю.

Глядя на гренадёрские стати Валентины, я совершенно в этом не сомневался.

Мы нагрузили подносы едой и присели за дальний столик.

Причём если я ограничился традиционным набором: салатик, суп, пюрешка с котлетой и компот с булочкой, то Валентина размахнулась по полной: взяла винегрет, мясной салат и грибы; к гороховому супу она выбрала гренки, а второе у нее было аж с двумя котлетами. Плюс ещё отдельно тарелка с тушеной капустой с мясом. Компот, булочка, два пирожка с разной начинкой и «звёздочка» с повидлом.

— Муля, а ты какие книги любишь? — спросила она через силу, пытаясь прожевать.

— Под настроение, — уклончиво ответил я, — а ты?

— А я не очень читать люблю, — призналась Валентина.

Дальше мы ели молча, ничуть не страдая от этого. Наконец, даже акая обильная еда рано или поздно заканчивается и пришла очередь компота.

Пауза затянулась. Я смотрел на Валентину и видел, что она судорожно пытается выдумать тему для беседы. Молодая девчонка, неопытная, и ничегошеньки придумать она не могла.

Я же специально не помогал ей. Рассуждал так: она помучается, потом вернётся домой, наговорит матери всякой ерунды про меня и от меня все отстанут. Хотя бы на некоторое время.

А там дальше видно будет.

Но моему коварному плану сбыться было не суждено.

— Муля! — К нашему столу подошла Оля и Надя.

— Привет, девчата, — улыбнулся я, — что-то случилось?

— Муля, у нас давно не было собраний, — возмущённо сказала Оля-кареглазка, — мы с девочками посовещались и просим, чтобы ты прямо сейчас провёл нам небольшое занятие!

— Сейчас? — удивился я, — но я ем.

— Ты уже доел, — не повелась на мою отмазку Надя и быстро добавила с ехидством, — мы подождём, пока ты не допьешь весь компот.

— Видите, я с девушкой, — попытался жахнуть вторую отмазку я, — кстати, знакомьтесь.

И я представил друг другу девушек.

— Ну так пусть Валентина с нами на твою лекцию идёт! — воскликнула Оля, да так громко, что из-за соседнего столика оживлённо спросили:

— Что, Муля, сейчас будет лекцию вести? А через сколько? Мы доесть хоть успеем?

— Да вот уговариваем, — пожаловалась Надя.

От соседнего стола тоже начали просить лекцию. Потом от столика справа. Потом — слева. Поднялся шум. Все хотели мою лекцию.

Валентина смотрела на меня во все глаза. Даже о булочке забыла.

— Ладно! — кивнул я, залпом допивая компот, — сейчас Валентина доест, и мы придём. Оля, если народу будет много, мы все в библиотеке не поместимся. Нужен актовый зал и я даже не знаю…

— Муля, к тебе на лекции всегда много народу приходит, — хмыкнула Оля и подмигнула ошарашенной Валентине, — поэтому мы сразу за актовый зал и договорились. Так что приходите. Там уже наши ждут.

Они ушли. Валентина еле слышно выдавила:

— А что за лекции?

— Это комсомольские собрания такие мы проводим. В формате лекций, — ответил я, — я же комсорг тут.

Валентина скривилась. Помолчала. Отхлебнула компоту. Наконец, не выдержала и спросила:

— У вас тут все такие рьяные комсомольцы? Или темы лекций какие-то интересные?

— Увидишь, — улыбнулся я.

Народу в актовый зал набилось много. Не всем даже мест хватило, многие стояли, причём плотно. Но никто не возмущался. Валентине, кстати, места тоже не хватило. Но услужливые девчата притащили ей из какого-то кабинета персональный стул. Так что сидела она, как королева.

— Товарищи! — сказал я и шум утих мгновенно, словно по мановению волшебной палочки, у нас до конца обеда осталось не так много времени.

— Двадцать пять минут! — выкрикнул кто-то из зала.

На него сразу сердито зашикали. Все ловили каждое мое слово.

— Спасибо! — кивнул я, — Двадцать пять минут для полноценной лекции мало. Поэтому я дам ответ на любой из вопросов, которые рано или поздно возникают перед нами. Вопрос первый. Как моментально, за три секунды, расположить к себе незнакомых людей? Вопрос второй. Что делать, если рядом нет любимого человека? Вопрос третий. Если с вами в коллективе не хотят общаться — как выйти из этого статуса без ущерба для репутации? Вопрос четвёртый. Как правильно общаться с недовольным твоей работой начальником? И пятый вопрос. Как обрести уверенность и, невзирая на мнение других, построить для себя жизнь мечты?

Я сделал паузу и весь зал, словно загипнотизированный, затаился.

Тишина была такая, что было слышно, как тикают часики на руке у Оли (Оля сидела на сцене, в президиуме, совсем рядом с моей трибуной, откуда я вещал).

— Итак, товарищи! — продолжил я после паузы. Я сейчас буду называть номер вопроса, а вы поднимайте руки. Оля и Надя будут смотреть. Какой вопрос наберёт самое большее количество рук, на такую тему и поговорим. Договорились?

Зал взревел в едином порыве:

— Даа-а-а-а-а!!!

— Отлично. Итак, вопрос первый!

В зале поднялся лес рук.

Оля и Надя бросились подсчитывать.

— Товарищи, ещё момент! Голосовать можно только за один вопрос!

Сразу несколько рук исчезли.

— Вопрос номер два!

Опять лес рук, опять повторились подсчёты.

— Вопрос три! Четыре! Пять!

Девчата считали, зал бурлил, а я уже видел, что симпатии на стороне последнего вопроса. Вот и ладненько. Именно на это я и рассчитывал. Это для меня самый лёгкий вопрос, и я на него могу отвечать без всякой подготовки часами.

Я оглянулся. Валентина смотрела на меня таким взглядом, что я аж поёжился.

Глава 18

— А здесь я завернула кастрюлю с котлетами и тушенным мясом с подливой. Как доберёшься на место, нужно будет сразу же в холодильник поставить. Ты понял, Муля?

— Но Дуся, это же охотничий домик! — взмолился я, — ну откуда там холодильник может быть?

— Ничего не знаю! — безапелляционно заявила Дуся, — погреб там, значит, должен быть.

— Тоже сомневаюсь, — вздохнул я.

— Дык если мясо испортится, ты же всех отравишь! — всплеснула руками Дуся, — тогда найдёшь ручей и под проточную воду поставишь. Только сразу съесть всё надо будет.

— Дуся, мы пол ящика консервов взяли. Если даже протухнет, мы кашу с тушенкой сделаем. И нормально будет.

— Консервы! — от возмущения Дуся аж побагровела, — консервы, Муля, это не еда, а срань Господня, прости Господи! Наберёшь в бочку воды и туда кастрюлю поставишь!

— Да откуда там бочка?

— В ведро с холодной водой поставишь!

— Думаю, ведро там найдётся, — прикинул я, и временный консенсус с Дусей был установлен.

На целых две минуты.

Только-только я отвлёкся, как Дуся опять:

— Муля! Вот в этом казане я мясо замариновала. Его можно в холодильник не ставить, но в холодное место хотя бы надо. И пожарите его сразу!

— Дуся, но сразу мы будем котлеты есть, — попытался воззвать к голосу разума я, но тщетно.

— Муля! Вас там четверо или пятеро здоровых голодных мужиков! Вы эти котлеты за один присест съедите. А что потом целых два дня, голодными будете?

— Рыбу поймаем, — ответил я (о тушенке я старался больше при Дусе не упоминать).

— Какую рыбу, Муля⁈ Кто из вас её ловить умеет! Даже не говори мне! Я сказала поставить в холодное место и сразу пожарить — значит слушай и не возмущайся!

Я больше не возмущался. Дуся поворчала ещё немного для порядка и захлопотала над другой сумкой с кастрюлями и горшочками. Поначалу я ещё пытался как-то запоминать, чтобы ориентироваться. Но всех этих кастрюль и казанков было столько, что я в конце концов плюнул на всё и решил, что на месте уж как-нибудь разберёмся.

Поэтому Дуся что-то там говорила, а я согласно кивал и больше не спорил, думая о своём.

Я вообще не понимаю, зачем над этой едой так трястись (Дуся даже рыбу нафаршировала и запекла). Я считаю, что на природе главное — душевно посидеть. А еда там должна быть самая простая — сало, кусок буженины, колбаса. Этого вполне хватит.

Главное на природе — это впечатления, душевная компания и алкоголь. Имеется в виду не алкоголь, чтобы набухаться, а алкоголь для впечатления. Как режиссура собственного удовольствия.

Я коллекционировал разные удовольствия, ещё в том, моём мире (когда было время, которого почти никогда не было, но тем не менее по возможности старался). Путешествия в неизведанные страны, поход в оперу, глоток изысканного коллекционного вина или джина. К примеру, иногда я любил посещать один маленький малоизвестный ресторанчик «для своих», где мой знакомый бармен собирал правильно, по-итальянски, беллини (именно что собирал). Там его подавали всего четыре месяца в году, только когда есть урожай белых персиков. Свежие персики чистятся вручную специальным ножом и вручную же из них делается пюре. Которое потом с шампанским и составляет то настоящее беллини, которые я любил изредка дегустировать. Это не пить ради того, чтобы пить. Это, можно сказать, режиссура впечатлений, выстраивание композиции по личному удовольствию.

Поэтому на природе главное — хорошая водка. Один мой знакомый, не сходящий с верхних строчек журнала Форбс, сноб и гедонист, кого-то дал мне хороший совет. Он сказал так: ты, Муля, своих гостей высокой кухней не удивишь никогда. А вот алкоголь — это да. Всегда следует предлагать гостям напитки, которые превышают то, что они обычно могут себе позволить. Это и есть уважение к себе и к гостям.

Поэтому я подключил все доступные мне в этом времени ресурсы и достал два ящика превосходной водки. Которая в свободной продаже никогда не бывает. Глориозов постарался. Знает, старый пройдоха, что со мной надо дружить, вот и приложил усилия. Да так, что мне теперь не стыдно не только простого советского министра такой водкой угощать, но даже самого папу Римского, хе-хе!

— Муля! — возмущённый окрик Дуси вывел меня из задумчивости, — ты что, совсем меня не слушал⁈

Она до того рассердилась, что на миг аж онемела от возмущения.

Пойманный на горячем я, не знал даже, что и сказать.

Думаю, что скандал получился бы знатный, но тут в дверь постучали.

— Открыто! — обрадовался я.

В комнату заглянул Пуговкин:

— Муля! — воскликнул он (мы перешли с ним на «ты»), — я решил забежать на минутку сегодня. Вдруг чем помочь надо.

Он перевёл взгляд на багровую от эмоций Дусю и растянул улыбку до ушей:

— Здрасти, дамочка!

Дуся фыркнула. Смерила его негодующим взглядом и опять завела старую песню:

— А рыбу я тут ещё свежую положила. Муля, ну, послушай меня! Я её крупно посолила. Но всё равно надо будет тоже в ведро с холодной водой положить. Запомнил?

— Не волнуйтесь, — влез в разговор Пуговкин, — сделаем всё в лучшем виде.

Он аккуратно раскрыл чистую тряпочку, в которую Дуся замотала рыбу и посмотрел:

— О! Толстолобик. Мы приедем, и я сразу же переложу всю рыбу листьями крапивы и поставлю в холодное место. А есть ещё чистые тряпицы? Чтобы в свежее замотать. А то вдруг там холодного места не будет. Тряпицу я в уксусе смочить предлагаю. Не обильно, а только немножко. Как говорится, сбрызнуть. А то вдруг жара. В машине точно жара будет.

Дуся, при этих словах, прямо расцвела. Словно родственную душу встретила. Буквально через полминуты они уже ворковали над куском сала, как лучшие друзья и соратники.

Я порадовался, что решил тогда взять Пуговкина с нами. И не прогадал. Сразу видно, что его деревенское детство, крестьянская жилка и жизненная смекалка гарантировали, что мясо не стухнет, рыба будет вовремя поставлена в холодное и что всё будет свежее и горячее.

Красота же!

Но вот не зря говорят, что не надо заранее радоваться, да ещё и перел важным событием.

В дверь опять постучали. Точнее обозначили стук. И тотчас же дверь распахнулась и в комнату впорхнула Надежда Петровна, личной персоной.

При виде того бедлама, что творился сейчас в моём жилище, она на миг замерла, но потом отмахнулась от всего этого, как от несущественного, и сходу, взахлёб, начала:

— Муля! Валентина в восторге! Она больше часа рассказывала Анне Васильевне о твоей лекции! Осипова мне позвонила и восторгалась, какой ты умный! А я ей говорю…

Я вздохнул — это надолго. И времени совсем нет, мне ещё нужно до конца план продумать. Потому что какое-нибудь мелкое происшествие может разрушить всю стратегию. А тут Мулина мамашка со своими восторгами о Валентине.

Но пока я размышлял, как бы аккуратно выпроводить Надежду Васильевну, чтобы она не обиделась, как в дверь опять постучали.

Да что же это такое! Я еле сдержался, чтобы не выругаться.

— Открыто! — крикнул я ровным неистерическим тоном.

Надежда Петровна, прерванная на полуслове, с досадой поморщилась. А Дуся и Миша даже не оторвались от своих дел: они занимались тем, что перекладывали сумки с продуктами. При этом Дуся давала расширенные подробные указания, а Миша внимательно все запоминал (и даже повторял некоторые моменты, что очень льстило Дусе).

Дверь опять распахнулась и на пороге возникла Пожидаева, собственной персоной.

— Бубнов! — не здороваясь ни со мной, ни с остальными, заявила она, — где ключ от пятой комнаты?

— Во-первых, здравствуйте, — сказал я, — во-вторых, я не знаю, где ключ.

Лицо у Пожидаевой вытянулось, а я торопливо добавил, чтобы предупредить скандал:

— Думаю, что нужно или в ЖЭКе спрашивать, или Ложкиной в Костромскую область писать.

— А что, нельзя было ключи у них забрать? — возмутилась она, исподлобья глядя на меня.

— А мне до этого какое дело? — развёл руками я.

Пожидаева надулась от возмущения, но не нашла, что ответить.

В комнату вошел какой-то мужичок, высокий и сутулый, как знак вопроса. Ни с кем не здороваясь, он сказал Пожидаевой:

— Я предлагаю дверь ломать.

— Нет, дверь ломать мы не будем! — покачала головой она, — это казённое имущество. Кто потом ремонт делать будет? В ЖЭКе должны быть запасные ключи. Давайте сейчас туда сходим, заодно и акт подпишем.

— Хорошо, — кивнул мужик и, не глядя ни на кого из нас, крикнул куда-то в коридор, — Вася, давай заноси сумки пока сюда. Мы сейчас в ЖЭК сходим. Они пусть тут постоят.

У меня аж глаза на лоб полезли.

— Ты кто такой? — спросил я мужика недобрый голосом.

— Желтков, Степан Иванович, — представился он и сразу спросил, — а ты кто такой.

— А я хозяин этой комнаты, куда ты свои сумки вносить решил, — с намёком сказал я.

Но мужик не внял:

— А! Вот и хорошо! — обрадованно сказал он, — значит, соседями будем. Слушай, а у тебя стамеска есть?

И тут в комнату, тужась от тяжести, начал спиной вперёд заходить какой-то мужик. Он тащил огромнейший баул. Ко мне в комнату.

— Эй, мужик, — крикнул я, — не надо мне это тащить.

— Слушай, чего ты крысишься? — возмутился Желтков, — тебе жалко, что ли?

И меня это…:

— Так! — рыкнул я, — быстро все вымелись из моей комнаты! Я кому сказал!

На меня уставились ошарашенно.

Пожидаева первая пришла в себя, и бочком, бочком, осторожно вышла в коридор. Неизвестный мне Вася, чью спину и пятую точку мне довелось лицезреть, вернулся на исходную позицию.

А вот Желтков не внял.

— А что это за праздник у вас, товарищи⁈ — хохотнул он и схватил с тарелки нарезанный рыбный балык (Дуся сразу всё порезала, справедливо рассудив, что там, на природе, я почиркаю кое-как. И сейчас они с Мишей раскладывали балык и другие деликатесы по тарелкам). — Мммм, вкусно. Хотя перца маловато.

Жуя, он деловито спросил:

— Где брал?

Я уже собирался ему врезать, но Надежда Петровна, очевидно, своей материнской интуицией поняла, что сейчас будет драка, которая в результате не сулит никому ничего хорошего. Поэтому она торопливо сказала:

— Товарищ Желтков, давайте обсудим это в другой раз. Мы сейчас заняты немного.

И чтобы скрасить резкие слова, улыбнулась.

Но Желтков был или слишком наглым, или слишком тупым. Потому что он смерил Надежду Петровну оценивающим взглядом сверху донизу, и плюхнулся на стул:

— Да я никуда не спешу. Могу подождать. Доделывайте свою работу и познакомимся, — и он ещё и подмигнул ей.

Надежда Петровна вспыхнула и растерянно посмотрела на меня.

Этого уж я стерпеть не смог, схватил Желткова за шиворот и потащил на выход.

— Эй! Ты что делаешь⁈ — возмущённо завопил Желтков, так, что даже Дуся с Мишей оторвались от увлекательного перебирания плошек и кастрюлек, и уставились на нас.

— Муля! Что ты делаешь⁈ — всплеснула руками Дуся.

— В комнате убираюсь, разве не видно, — проворчал я: Желтков был хоть и худым, но довольно тяжелым, так что, пока дотащил его до порога и вытолкнул в коридор, изрядно запыхался.

— Я буду жаловаться! — заверещал из коридора Желтков. Ему что-то вторила разгневанная Пожидаева.

— Мда, с соседями опять «повезло», — вздохнул я, поправил сбившуюся рубашку и развернулся к Надежде Петровне.

Видимо мой вид не предвещал ей ничего хорошего, потому что она торопливо сказала:

— Ладно, Муленька, я вижу, что ты занят. Вернёшься — мы обо всём обязательно поговорим.

Она невнимательно клюнула воздух у моей щеки и торопливо ретировалась.

Уже легче. Мы остались в комнате втроём.

Основная масса продуктов уже была упакована.

— Я поставила мясо и котлеты пока в холодильник, — волновалась Дуся, — Муля, не забудь утром переставить всё в сумки! Только не перепутай ничего!

Она всё охала и ахала. Так, что Пуговкин сказал:

— Да не беспокойтесь вы так, Евдокия Ивановна, я утром пораньше приду к Муле, и мы всё сложим правильно.

— А коробку не забудете?

— Коробку — в первую очередь! — клятвенно пообещал Пуговкин и для дополнительной аргументации даже ладони к сердцу прижал и умильно замотал головой.

Я восхитился — вот ведь артист!

Дуся поверила. Домовитый Миша ей явно пришёлся по вкусу.

— Ну тогда я побежала, — воскликнула она, — в холодильнике, в зелёной кастрюльке тушенная капуста. Поужинай, Муля. И Мишу покорми! А мне бежать пора.

И она тоже торопливо ретировалась. Я, помню, тогда ещё удивился, почему она так. И ночевать она у меня реже стала. Постоянно пропадает у Модеста Фёдоровича (или говорит так). Но так как нужно было ещё много чего сделать, я тогда не придал этому особого значения.

— Слышал? — сказал я Пуговкину, — капусту сейчас будем есть. Садись к столу. Я только примус раскочегарю и подогрею.

— Да зачем же примус? — всплеснул руками Пуговкин, — давай сюда кастрюлю. Я на кухню схожу и на плите погрею. Так гораздо быстрее будет.

Он забрал кастрюлю и пошел на кухню.

А я сел к столу и задумался. У себя в блокноте я отметил основные важные детали этого пикника. Во-первых, нужно подыскать удобный момент, когда Большаков будет в благодушном настроении, и поговорить с ним о Козляткине ещё раз. Алгоритм поведения я Козляткину разъяснил. Очень надеюсь, что он выполнит всё, как я сказал — Большаков должен убедиться, что Козляткин не тупой и то всё были грязные наветы.

Во-вторых, нужно помочь Пуговкину. А для этого он сыграет нужную роль. Я еле-еле уговорил Козляткина, что Пуговкина нужно обязательно взять. Он сначала никак не хотел, ведь министр сказал, что нас будет только четверо. Но я нашёл правильный аргумент: Миша артист от Бога, поэтому на пикнике он и сыграть сможет, и спеть. С Михаилом я договорился, что тот возьмёт и гитару, и баян. Баян, чтобы мы все могли петь хором, а гитару — для душевных песен.

— Ну вот и разогрел, — довольный Пуговкин вернулся с горячей кастрюлей, ухватив её по-простому — вытянутыми рукавами, так как горячо же было, а прихваток я Мише не дал.

— Ставь сюда, — торопливо расчислил стол я. — Я буду насыпать, скажешь, когда хватит.

Я поставил перед ним и перед собой тарелки с ароматной тушенной капустой с мясом, положил хлеб и приступил к еде. Миша, недолго думая, последовал моему примеру. Некоторое время мы ели молча, ловко орудуя ложками. И вот, когда уже ложки заскребли по дну тарелок, Пуговкин вдруг сказал:

— А я же не говорил тебе, Муля, что с Фаиной Георгиевной я уже был знаком.

— Как так? — удивился я, — она же тебя не знает.

— Мы снимались вместе. В фильме, — пояснил Пуговкин, доел капусту и облизал ложку.

Увидев мой взгляд, смутился:

— Привычка деревенская осталась. Знаю, что дурацкая и что некультурно так, но ничего не могу с этим поделать.

Я рассеянно отмахнулся — меня волновало сейчас другое:

— А как она тебя могла не узнать?

— Да я, во-первых, там в гриме был, а во-вторых, я заболел сильно — нога после ранения опять воспалилась, так что я отлучался в больницу. А мня потом доснимали и плёнку накладывали.

Я сказал:

— Миша, а вот ты мог бы…

Но договорить я не успел, в коридоре послышались голоса, рядом со мной в дверь что-то грохнуло. Потом второй раз грохнуло и послышался треск.

— Двери ломают, — сверкая любопытными глазами, произнёс Пуговкин, подскочил с места и помчался в коридор.

Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

В коридоре открылась странная картина — дверь в комнату, где ранее проживали Ложкина и Печкин была выломана, двое дремучих смурых мужиков вносили туда какие-то коробки, свёртки и сумки. Рядом стояла толстая тётка. При виде нас с Мишей она радушно улыбнулась:

— Здравствуйте, товарищи, — сказала она, — а я ваша новая соседка. Давайте знакомиться — Семёнова Любовь Ефимовна. Я буду тут жить. Надеюсь, мы подружимся.

— Вы жена Желткова? — удивился я, ведь Семёнова была намного старше Желткова. Может быть тёща или мать?

И тут входная дверь хлопнула и в коридоре возник упомянутый Желтков и Пожидаева:

— Это что здесь происходит? — звенящим от возмущения голосом воскликнул Желтков, — кто вы такие и по какому праву взломали дверь в мою комнату?

**Пожалуйста, не забывайте ставить лайки, если нравится. Для меня важно понимать — заходит читателям произведение или пора уже финалить этот цикл.

Глава 19

Зеркальная гладь огромного озера искрилась на солнце и нещадно слепила. Отчего мы с Мишей постоянно щурились, словно пенсионеры у окошка «Сберкассы».

— Какой воздух! — вдохнул Большаков и широко улыбнулся. — Как сахарный.

Мы прибыли сюда на двух автомобилях, которые ушлый Козляткин где-то выцыганил «для казённой надобности».

За нашими спинами шеренгами смыкались ели, причём не какие-то там городские, чахлые и тщедушные, а самые что ни на есть настоящие лесные красавицы, с жирными лапами и густо пахнущей живицей хвоей. Впереди и по бокам смыкались вязы, ещё голые, в начале апреля, но уже готовые вот-вот зазеленеть, так что сквозь кору, казалось, было видно напор их жизненных соков. Для полного счастья не хватало лишь полевых ромашек и мотыльков, но два ящика водки на природе, в хорошей компании, обещали все недостатки компенсировать.

Птицы наперебой щебетали так, что хотелось плакать, а душа аж дрожала от восторга. Созидательная мощь природы огромна, она заряжает сильнее, чем все рассказы Пришвина вместе взятые.

Прямо перед нами, на берегу озера, утопал в солнечных лучах охотничий домик. С виду он был похож на сказочный пряничный теремок, но внутри площадь имел достаточную, чтобы разместить хоть и десяток таких вот гостей. Из примостившейся рядом приземистой бани весёлыми пахучими космами валил дым прямо в бескрайнее небо.

— Красота-а-а! — блаженно прищурился Фёдор Фёдорович, тот таинственный гость, которого Большаков взял с собой. Он был похож на удивлённого барсука, если конечно бывают барсуки с таким вот блаженным прищуром.

— Здесь и не такая красота есть! Дикие места, заповедные… — суетливо сообщил Козляткин и тотчас же гостеприимно пригласил всех внутрь, — давайте пройдём, товарищи, расположимся, оставим личные вещи, да и будем отдыхать. Муля, а ты займись пока… сам знаешь.

Я кивнул.

Ещё позавчера мы договорились, что Козляткин будет отыгрывать роль радушного и хлебосольного хозяина и организатора все этой суеты, а я как бы так, на подхвате. Козляткину нужно было произвести на Большакова правильное впечатление перед финальным разговором о назначении его на должность зама.

Гости, а именно: Большаков Иван Григорьевич, Козляткин Сидор Петрович и похожий на барсука Фёдор Фёдорович (фамилию я не знал, нам его только по имени-отчеству только представили) прошли в дом.

А мы с Мишей Пуговкиным и Володей отправились заносить продукты в летнюю кухню, где уже вовсю хлопотал Матвей, смотритель за всем этим хозяйством.

— Надо сперва рыбу вытащить, — деловито начал командовать Пуговкин. Был он среди нас самый домовитый и, казалось, получал от всего этого удовольствие, поэтому главенство негласно было отдано ему. — А эти свёртки разверни, Муля, там балыки уже порезанные и буженина. Мы сразу на стол всё выставим…

Матвей с Володей вышли из помещения — нужно было принести холодной воды, чтобы по заветам Дуси поставить часть продуктов в холодное. Мы с Пуговкиным остались одни.

— Миша, — сказал я, распаковывая котлеты, — я тут подумал… Ты вообще где живёшь?

— В коммуналке, — вздохнул тот и переложил тушенное мясо на блюдо, где уже лежала домашняя колбаса, — комнатку мне дали. Маленькая, конечно, зато своя.

— А семья у тебя есть? — спросил я и поставил очередную тарелку на стол.

— Ага, супруга и дочурка, — разулыбался Пуговкин, — хорошая у меня Надька, душевная такая женщина. Мы, когда расписались с нею, денег тогда совсем не было, так вернулись домой и отметили это дело кастрюлькой фасолевого супа. Теперь называем этот суп «Свадебным».

Он умолк, задумался, улыбаясь своей тихой «фирменной» улыбкой.

— А сама комната хорошая? — продолжил допрос я.

— Да какое там! — со вздохом махнул рукой Пуговкин, — такая маленькая, что кроме кровати, шкафа и стола больше и не помещается ничего. Я под потолком три перекладины вбил, мы туда вещи вешаем, а то складывать некуда. Пришлось даже Ленку в Смоленск к деду с бабкой отправить, не помещаемся мы там все.

— Слушай, Михаил, но это же неправильно, что ребёнок с родителями не живёт, — закинул удочку я.

— А что поделать, — печально вздохнул Пуговкин, при этом ловко раскладывая мясную нарезку на тарелки. — Выбирать не приходится. Я вообще в деревне жил, у нас даже не дом, а барак был. И мать с нами крутилась, как могла…

— Да я вот что думаю… — протянул я, — а что если мы тебя в комнату Печкина переселим? Там комната большая, ты сам вчера видел. Ты тогда и дочурку от бабушки забрать сможешь, и до театра тебе гораздо ближе ходить будет.

— А так можно разве⁈ — вскинулся Пуговкин. Глаза его загорелись азартом, руки от волнения стали подрагивать.

— Я считаю, что нужно хотя бы попробовать, — невозмутимо ответил я, — если получится — это будет хорошо. Ну, а если не выйдет — останешься на том же месте. А я продолжу бороться с соседями.

Мы умолкли, вспомнив, какая вчера разразилась баталия за комнату Печкина. Настоящий штурм, выполненный по всем правилам осад городов со времён Пелопонесской и Пунической войн эпохи Александра Македонского.

Лучезарная Семёнова, помощники которой выбили дверь, попыталась вторгнуться в комнату. Но документов у неё на данную жилплощадь не было. Кстати, что примечательно, документы Желткова тоже были не в порядке. Тем не менее и тот, и другая пытались прорваться и занять комнату. Я уже думал, как поступить — если Желткова ещё можно было выбросить за шиворот, то к женщине применять физическую силу негуманно. А она явно была наглой, так что объяснять и договариваться однозначно не получится. Я уже чувствовал, как во мне просыпается убийца и маньяк, и только провидение бережет захватчиков от скорой расправы. Ситуацию, как водится, спасла Фаина Георгиевна.

Она появилась вовремя и прекратила ссору:

— Что здесь происходит? — хорошо поставленным голосом произнесла она. Причём произнесла так, что и Семёнова, и даже Желтков, впечатлились.

— Я в свою комнату заселяюсь! — заявила Семёнова и попыталась пройти внутрь.

— Это моя комната! — рявкнул Желтков и стал таким образом, чтобы не дать ей пройти.

— Вон! — взревела Злая Фуфа и добавила едким голосом, — иначе я вынуждена буду сообщить, куда следует.

Семёнова и Желтков ретировались. Но, судя по взглядам Пожидаевой, она ещё вернётся. Поэтому проблему с соседями нужно было решать срочно.

Мы перебирали Дусины кастрюльки, казанки и плошки, когда вдруг Пуговкин издал странный звук — не то вскрик, не то всхлип:

— Забыли!

— Что? Что забыли? — спросил я и перво-наперво бросился к ящикам, где должна была быть дефицитная водка. К моему облегчению, она оказалась на месте.

Ну, и нормально. Остальное пережить можно.

— Что забыли? — спросил Володя.

— Наливочку мою забыли, — расстроенно сообщил Пуговкин, — у меня тёща делает, на терновых ягодах. Хотел похвастаться, а теперь не получится.

— На природе нужно пить водку, — убеждённо сообщил Матвей, — всё остальное от лукавого.

Володя неодобрительно посмотрел на Матвея, но тот разбирал сумки и не обратил внимания.

Мы ещё копошились с продуктами, когда к нам подошёл Фёдор Фёдорович. Был это невысокий толстячок, лысоватый, ближе к пятидесяти, с уже довольно большим пузом. Насколько я разбираюсь в людях, большое пузо — это олицетворение власти и символ достатка. Так вот символ у Фёдора Фёдоровича был знатным. На такой можно было поставить сразу два бокала пива.

— Ребята, сказал он, — пока Ванька там занят, сообразите-ка по капельке.

И подмигнул.

Пуговкин тотчас же выставил тарелку с солёными огурцами в пупырышках и разлил водку в подставленные Матвеем стопки.

— За природу! — сообщил Фёдор Фёдорович, первый хлопнул весь стакан и занюхал огурцом.

Мы последовали его примеру.

Затем выпили за ударников производства, затем — за стремление перевыполнять плановые показатели. На четвёртой стопке Фёдора Фёдоровича ощутимо повело, и он решительно сказал заплетающимся голосом:

— Пора по бабам!

Мы переглянулись с Пуговкиным и Володей, и тот неодобрительно покачал головой.

— С бабами здесь сложно, — объяснил Матвей, — на многие километры сплошной дикий лес.

Но для Фёдора Фёдоровича это был не аргумент, его тянуло на баб.

— Пошли! — настаивал он.

С пьяными спорить нельзя, поэтому я сказал:

— Пойдём, — аккуратно отобрал у него стопку я, — бабы тут славные, сисястые. Глазом бутылку с пивом открывают. Так что обязательно пойдём.

— Во! Наш человек! — обрадовался тот, но сразу же с подозрением уставился на меня, — а когда пойдём?

— Через полчаса где-то, — уклончиво ответил я, — нужно сперва по стопочке с Иваном Григорьевичем выпить. Уважение высказать. Он же наш начальник. А там он опьянеет, а и мы пойдём. Договорились?

— Во! Голова! — расцвёл пьяной улыбкой Фёдор Фёдорович, — где там Ванька? Ванька-а-а-а!!

Сидели в уютной беседке. Стол буквально ломился от угощений, что наготовила Дуся. Чего тут только не было! Мы пили, ели, опять пили, опять ели.

— Предлагаю выпить за такую прекрасную компанию! — провозгласил тост Большаков и добродушно улыбнулся.

Мы выпили и закусили. Фёдор Фёдорович скромно храпел на лавке, подрыгивая ножкой. Видимо, ему снились бабы.

Где-то пронзительно надрывалась лесная птица. В верхушках вязов запутался ветер.

Пуговкин осторожно разлил по стопкам водку.

— Так что там за проект такой, советско-югославский? — ухмыльнулся Большаков и хитро посмотрел на меня.

— Нужно создать такой фильм, который бы находил живой отклик у аудитории, — начал объяснять я. — Фильмы о войне — это, конечно, очень важно и хорошо. Но людям нужно отдыхать и отключаться от бытовых проблем, и проблем на работе… А мелкосюжетные фильмы этот заказ зрителя не выполняют…

— А то я не знаю, — вздохнул Большаков и нахмурился.

— Нам нужен культовый фильм, — уверенно ответил я и добавил. — Шедевр мирового уровня нужен.

— Да что ты говоришь? — хмыкнул Большаков и вдруг спросил, — Матвей, а Матвей, тебе какие фильмы нравятся?

Матвей, который особого участия в разговоре не принимал, отвечал, когда его только спросят и вообще, знал своё место, смутился. Но ответил:

— Приключения люблю, и чтобы драки были. И чтобы наши побеждали…

— А какой фильм ты стал бы в первую очередь смотреть — про войну или же смешные?

— Конечно смешные! — моментально ответил Матвей, а потом взглянул на Большакова, смутился и добавил, — и про войну тоже.

Мы с Большаковым переглянулись. Всё было понятно.

— Глас народа, — прокомментировал я. — Выбор целевой аудитории. Запрос от общества.

— И как его создать, этот культовый фильм, если все режиссёры — злыдни, а актёры такие, что на их фоне даже деревянная Любка Орлова — богиня? — скривился Большаков.

При этих словах Пуговкин чуть бутылку с водкой не уронил и во все глаза уставился на министра.

— Правильно, — согласно кивнул я, — ситуация сложилась такая, что группка режиссёров плотно оккупировала кинопроизводство, да и театр тоже. И теперь жёстко диктует, кому сниматься и играть, а кому нет. И главный критерий отбора на роль у них явно не талант.

— Орлова хоть красивая, — влез Володя, но, видя, что его посыл не поддержали, умолк.

— Да я это всё понимаю, Муля, — покачал головой Большаков, — вот только где такого режиссёра найти? Разве что молодого какого взять и со щенка самому воспитать?

— Этот подход изначально провальный, — ответил я, — ему просто не дадут пробиться вот эти режиссёры.

— Но это же какой-то заговор! — отчётливо скрипнул зубами Большаков и всё понимающий Пуговкин торопливо опять разлил по стопкам водку.

— Я бы не сказал, что заговор, — вздохнул я и положил на кусочек хлебушка котлету. — Скорее это творческая конкуренция. Сильные и опытные режиссёры со связями и поддержкой от государства не пускают к кормушке молодых и неизвестных.

— С-собаки! — выдохнул Большаков и хлопнул стопку. — на Соловки бы всех! Пусть бы там снимали своё кино! Живо научились бы правильных артистов поддерживать и культовые фильмы ставить!

— Угу, — поддакнул я, выпил свою и продолжил, — поэтому нам нужен точно такой же опытный режиссёр. Который имел бы талант и абсолютно не зависел от них. У себя мы такого не найдём, ждать, когда сменятся поколения нам тоже неохота, да и времени столько нет, поэтому единственный вариант — привлечь режиссёра из другой страны. Идеально — из страны соцлагеря. Та же Югославия прекрасно подходит.

— Но мы с Тито… — осторожно сказал Большаков и метнул пристальный взгляд на Пуговкина, Володю и Матвея, которые на другом конце стола живо обсуждали, как они с утра пойдут на рыбалку. А потом будут раков ловить.

Нас они вообще не слушали.

— Я понимаю, — согласно кивнул я, — ситуация с Югославией неоднозначна. Но нам же крайне нужно своё влияние на эту страну. Так пусть именно кино и станет таким рычагом влияния.

— Наши не пропустят, — вздохнул Большаков, хотя при этом глаза его горели азартом. Идея его явно увлекла. — Да и сценарий нужен…

— Со сценарием я помогу, — пожал плечами я, — я могу идею и общий посыл сформулировать, а, чтобы расписать, профессионал нужен. Крепкий профессионал.

— Есть у меня такой профессионал, — задумался Большаков.

И тут в разговор влез Козляткин:

— Один сценарист может запороть любую идею, Иван Григорьевич. Мы же можем сформировать группу сценаристов. Так будет лучше.

— И чтобы они конкурировали за достойный результат, — подхватил мысль я.

— Как соцсоревнование? — понял Большаков и довольно заулыбался.

Мы с Козляткиным синхронно кивнули и переглянулись.

Козляткин подвыпил и перестал смущаться. Это было именно то, чего я и добивался этой поездкой.

Пуговкин торопливо разлил водку по стопкам.

Выпили.

— Хорошо пошла, — крякнул Большаков, закусил кусочком фаршированной рыбы и опять спросил, — но проект может провалиться и тогда…

— Риски, безусловно, есть, — торопливо ответил я, — а вы поручите этот проект Сидору Петровичу. Заодно и посмотрите, как он в работе.

Большаков с интересом взглянул на меня, а Козляткин уставился с обалдением и, как мне показалось, испугом.

— А артисты? — нахмурился Большаков, — опять Орлова и Марецкая?

— Артистов мы вам подберём, да таких, что они любой сценарий вытянут.

— Раневская, — вспомнил Большаков, — ты говорил, Муля, я помню.

— Не только Раневская, — согласился я, — вон тот же Миша Пуговкин. Артист от бога, а ему только вторые роли дают, да и то, драматические.

— А чем ему не подходят драматические? — удивился Козляткин, да так, что его вилка с наколотым кусочком домашней колбасы застыла в воздухе.

— А тем, что он — комедийный актёр. — сказал я, — Да вы сами хоть на лицо его посмотрите!

Все посмотрели на лицо Пуговкина, даже Володя и Матвей.

Пуговкин покраснел и смутился.

— Так он не может играть драматические роли? — спросил Большаков и шумно запил дусиным квасом из алюминиевой кружки.

— Может, — кивнул я и потянулся за луком. — Но это как забивать гвозди микроскопом. Он может быть прекрасным комедийным актёром и обычным драматическим. Это называется разбазаривание потенциала кадров.

— Нет, разбазаривать мы не хотим. Это не наш метод, не советский.

Все согласно закивали и дружно выпили за наш советский метод.

На душе стало хорошо, легко так.

Я уже понял, что мою идею Большаков практически поддержал и югославско-советскому фильму в главной роли с Раневской быть. И если сейчас Большаков ещё колеблется, то до завтрашнего отъезда он уже будет полностью «за».

Я кивнул Пуговкину:

— Миша, сыграй нам что-нибудь.

Пуговкин с готовностью вытащил откуда-то из-под лавки баян и растянул меха. Полилась музыка, мы грянули песню.

Спели, потом ещё выпили. Смотрели на спокойную гладь озера. Скоро уже поспевала баня. А потом будут шашлыки. И ещё посиделки. И песни под баян.

Хорошо…

Глава 20

Рано поутру я вышел из комнаты. Охотничий домик спал. Тоненько, с присвистом похрапывал Козляткин, сердито, словно сурок, храпел Большаков. Их я увидел через открытую настежь дверь. В дальней комнате печально храпел кто-то ещё. От ядрёного перегара стольких мужиков было душно, как в китайской прачечной.

Собственно говоря, этот коллективный храп меня и разбудил. Спать больше не хотелось. Я сладко, с подвыванием потянулся, зевнул, вышел во двор и замер: миллиарды микроскопических солнечных зайчиков отражались, прыгали, отскакивали от капелек росы. Создавалось такое впечатление, будто кто-то щедрой рукой швырнул на землю огромную горсть переливающегося бисера.

Красота какая!

Над озером стояла тишина, нарушаемая лишь шепотом ветра в камышах и редкими всплесками рыбы, выныривающей из темной воды. Солнце, еще не поднявшееся высоко, золотило верхушки сосен, окружавших поляну, а туман, словно легкое покрывало, стелился по зеркальной глади. Воздух был свеж и влажен, от земли поднимался запах мха и прелых прошлогодних листьев. На востоке небо уже переливалось золотистыми и лиловыми оттенками, предвещая ясный день. У берега, цепляясь веслом за прибрежные коряги, покачивалась старая, с облупившейся краской лодка.

В лодке, сгорбившись, в растянутом свитере и резиновых сапогах, стоял таинственный друг Большакова, пресловутый Фёдор Фёдорович личной персоной. Он задумчиво наблюдал за поплавком. Лицо его, изрезанное морщинами, казалось маской усталости, но в глазах теплился огонёк — то ли отражение рассвета, то ли упрямая надежда.

Я мысленно чертыхнулся — не хотелось встречать его именно сейчас, в такое прекрасное утро.

— Здравствуй, Муля, — голос Фёдора Фёдоровича прозвучал хрипло, будто он давно не говорил вслух (ну, да, так вчера набраться!). Он сам от этого звука усмехнулся, но усмешка вышла кривой, как надломленная ветка. — Что не спится так рано?

Я присел на корточки у воды, покрутил в руках сорванный тростник. Плеснул в лицо холодной, пахнувшей тиной, водой. Честно говоря, совсем не ожидал встретить здесь вообще хоть кого-то. Тем более Фёдора Фёдоровича — казалось, после вчерашних разговоров о «бабах» и пьяных признаний тот будет весь день отсыпаться и болеть. Но нет, Фёдор Фёдорович бодро, как огурец, стоял передо мной и улыбался.

— Доброе утро, Фёдор Фёдорович. Как спалось? Вы тоже рано сегодня… — я запнулся, чувствуя какую-то подспудную неловкость.

Фёдор Фёдорович повернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то непонятное.

— Ну, мы же вчера хорошо посидели, хотя окончания я, конечно, не помню, — он махнул рукой, словно отгоняя комара, но жест вышел резким, нервным. — Сегодня можно и пораньше встать. Такая природа, понимаешь… А воздух какой… как сахар…

Голос его дрогнул, и он замолчал, уставившись на воду. Поплавок дёрнулся, но Фёдор Фёдорович даже не шевельнулся.

Я вздохнул. Вчера Фёдор Фёдорович, быстро накидался и после очередной рюмки, начал говорить о бабах — громко, цинично.

— Ты обиделся, Муля? — внезапно спросил Фёдор, не оборачиваясь. — Что я вчера… Ну, по бабам тебя тянул? Вёл себя по-свински?

Я отмахнулся:

— Да ладно, Фёдор Фёдорович! Какие обиды? Мы же на природе отдыхаем…

— Понимаешь, — перебил Фёдор Фёдорович, и его слова полились, как вода из прорванной дамбы, — я так-то по бабам не ходок, не думай. Вчера… — он сжал удочку так, что костяшки побелели, — вчера сильно расслабился. Выпил. И эта ерунда…

Он резко дернул удилище, подсекая невидимую рыбу:

— Жена у меня ушла. Понимаешь? Три месяца назад. Даже записку оставила: «Федя, ты задыхаешься, и я задыхаюсь». — Он засмеялся, но смех был невесёлый и быстро превратился в кашель. — А я ведь и правда, задыхался, Муля. В пустой квартире, в тишине… Думал, совсем с ума сойду. Пока Большаков не приволок меня сюда. Говорит: «Рыбачить вон лучше будешь, хватит подыхать».

Фёдор Фёдорович вытер лицо рукавом, и я понял, что это не пот.

Он замолчал, и в тишине стало слышно, как где-то в камышах крякнула утка. Почему-то я сразу представил Фёдора в той самой квартире: шторы закрыты, бутылки на полу, телефон, молчащий неделями. А потом Большакова — грузного, ворчливого, который долбится в дверь с криком: «Хватит ныть! Бери удочки!». Возможно, это и спасло Фёдора — поездка на природу в хорошей компании, к озеру, ощущение холодной воды на руках, вид солнца, что поднимается над соснами…

Я сглотнул. Сложно было найти нужные слова, чтобы не сорваться в банальности. «Время лечит»? «Найдёшь другую»? Это звучало бы насмешкой. Вместо этого я медленно поднял камень и швырнул его в озеро. Круги разошлись, смывая отражение Фёдора Фёдоровича в воде.

— Мы с Людмилой Ивановной часто вдвоём на лодке катались, — неожиданно сказал Фёдор Фёдорович. — Весной щук ловили…

Он вздрогнул и продолжил:

— Людмила смеялась, когда щука вырвалась у меня из рук и шлепнулась обратно в воду. А потом мы гребли к островку, где цвела ива, и она сказала, что хочет ребенка… А потом вдруг вот эта записка… Да что тут говорить, бабы…

Он сник и умолк.

Солнце поднялось выше, и туман начал таять, обнажая рыжую прошлогоднюю и светло-зелёную, ещё тощую, весеннюю траву на поляне. Фёдор Фёдорович потянулся к большой жестяной кружке, что стояла на скамеечке в лодке, налил остывшего кофе в кружку поменьше.

— Знаешь, Муля, — сказал он неожиданно мягко, — я тут думал… Рыба ведь не держит зла. Клюнула — сорвалась, и плывет себе дальше. А мы, люди, цепляемся за крючки прошлого, пока не истечем кровью.

Он отпил глоток, поморщился:

— Горький кофе. Как моя жизнь. Потому тебе и не предлагаю. Невкусно. Я варить кофе не умею. Людмила мне всегда варила… раньше варила…

Я вздохнул:

— Давайте я сейчас свежего принесу? Сварить-то недолго. Я умею, причём вкусно.

— Не надо. — Фёдор Фёдорович махнул рукой. — Я привык уже. К горечи.

Ветер усилился, зашелестел камышами, понеся запах далекого дождя. Фёдор Фёдорович вдруг подсек удочку, и на конце лески заблестела серебристая плотва.

— Вот и первая! — он улыбнулся по-настоящему, впервые за утро. — Может, и правда — не всё потеряно?

Я кивнул, глядя, как он осторожно снимает рыбу с крючка. Плотва метнулась в воду, оставив круги на поверхности.

— Убежала, — чуть растерянно пробормотал Фёдор Фёдорович. — Вчера слишком хорошо посидели.

— Зато всё наладится, — сказал я. — Может, уже завтра.

Фёдор Фёдорович вздохнул, а я неожиданно сам для себя сказал:

— Если хотите, мы можем в Москве где-то встретиться и поговорить, я знаю, как найти выход из вашей ситуации. Если хотите, конечно…

Фёдор Фёдорович кивнул:

— Я найду тебя. Знаю, ты у Ваньки работаешь. Найду…

Мы замолчали, слушая, как озеро просыпается. А где-то за спиной, на поляне, уже пели птицы, будто зная, что даже самая глубокая рана начинает затягиваться, стоит только позволить свету проникнуть в трещины.

Когда уже все окончательно проснулись и начали шевелиться, из домика выскочил встревоженный Козляткин и, сделав большие глаза, сказал свистящим шепотом:

— Тебя там Иван Григорьевич требует.

Он посмотрел на меня укоризненно и обличительно прошипел:

— Сердитый с утра. Видно, голова сильно болит. Про советско-югославский проект вспоминал… Эх, Муля, куда ты меня втравил! Что мы с тобой теперь делать-то будем⁈

Я подмигнул шефу, скорей для того, чтобы успокоить, и пошел к дому.

Комната, где ночевал Большаков, напоминал бункер в осаждённой крепости. Стол, заваленный всяким хламом, пепельница, переполненная окурками «Беломора», и почему-то потёртый портрет Сталина на стене (Интересно, это Матвей такой верноподданный? Или к нашему приезду подсуетился?). Воздух пропах махоркой и перегаром.

— О чём с Фёдором говорили? — спросил он.

— О жене его, — честно ответил я.

— Плохо ему сейчас, — вздохнул Большаков и добавил, — чуть себя не угробил. А ведь такой человек. Один из ярчайших умов в советской химической промышленности.

И тут же перевёл тему:

— И вот как, Муля, как будем с тобой делать этот советско-югославский проект? — Большаков хрипло кашлянул, разминая затекшую шею. — Вчера по пьянке поговорили, и на этом всё?

Голос его звучал как скрип несмазанной двери. Я понимал: когда Большаков говорит «мы», он имеет в виду «ты». Все риски, все провалы — на подчинённых. Успех — общий. Это в лучшем случае.

Большаков, хоть и после пьянки, был настроен решительно:

— Сидор вчера говорил, что нужна группа сценаристов. А ты набросаешь сценарий за основу. Что предлагаешь взять?

Я представил цензоров, которые вычеркнут каждое второе слово. Комитет по делам искусств, где сидели люди, не читавшие ничего, кроме докладов Жданова.

— Люди после войны устали, — я вскинул голову, — Устали от страха, голода, похоронок. Им нужно смеяться, а не плакать. Возьмём комедию. Не трагикомедию, не драму — чистый смех. Как в цирке.

Большаков усмехнулся и вытащил из-под стола бутылку «Столичной».

— Цирк? Ты хочешь, чтобы нас обвинили в безыдейности? — Он налил в гранёный стакан, и предложил мне, — будешь?

Я поморщился и отрицательно покачал головой.

— «Весёлое кино» — это не по-советски, — Большаков хекнул и залпом выпил водку. Немного помолчал, прислушиваясь к ощущениям и одобрительно кивнул.

— По-советски — это дать людям веру! Они хотят веры в завтрашний день… Кино должно дать надежду, а не напоминать о боли, — сказал я. — Пусть увидят, что завтра может быть лучше. Через смех. Через… классику.

— Какую? — Большаков прищурился. — Гоголя? Да его «Ревизора» уже сто раз ставили. Надоело. Никого этим не удивишь. Тем более на западе.

— Декамерон.

Стакан со звоном ударился о стол:

— Ты с ума сошёл⁈ — Большаков побагровел. — Там же сплошное блядство! Прелюбодеяние, шлюхи, похабные анекдоты! Ты хочешь, чтобы нас сгноили в лагере?

Я закрыл глаза. Передо мной всплыли рассказы бабушки про 1936 год: дед был арестован за цитату из Боккаччо на лекции. «Искусство должно быть чистым, как слеза пролетария!» — орал ему в лицо следователь. Тогда я поклялся, что его слова никогда не станут петлёй на шее.

— Я говорю не о тексте, а о структуре, — я говорил медленно, словно разминируя поле. — Не сам Декамерон, а его структуру… Набор смешных историй, а не эротику! Десять историй, десять дней. Смешных, абсурдных, но… без похабщины. Как у Зощенко.

Большаков замер. Зощенко уже был под запретом, но его имя всё ещё работало как пароль среди своих.

— Пример давай…

— Допустим, история о крестьянине, который перепутал партийного чиновника с поросёнком.

— Партийный чиновник не пойдёт!

— Ну, тогда с кем-нибудь другим. С ветеринаром, к примеру. Или история о девушке-практикантке, которая приехала из города и влюблёна в тракториста…

— И где тут «утверждение веры в завтра»? — язвительно перебил Большаков.

— В том, что даже в глухой деревне могут случиться чудеса. Что тракторист — не герой плаката, а живой человек, который боится первого поцелуя.

— Две недели, — внезапно сказал Большаков, — Через четырнадцать дней сценарий — на моём столе. Полный перечень: локации, актёры, бюджет.

И тут я почувствовал, как холодная игла прошлась по спине.

— Это невозможно! Съёмки в Югославии, согласование с Белградом…

— Не мои проблемы, — Большаков швырнул папку с документами. — На пленуме через месяц я хочу сделать доклад о «новой вехе в советско-югославской дружбе». Хочу выступить с новыми инициативами… Это изменит отношение к советскому кинематографу! Если проекта нет — ты уволен. Если он провалится — мы оба в Магадане.

За окном засмеялся кто-то из наших. Хорошо им, завтракают, смеются себе… Я вдруг понял: это не просто фильм. Это мост через пропасть между «надо» и «можно». Между страхом и надеждой.

— Хорошо, — прошептал я. — Но мне нужна команда. Сценаристы…

— Бери хоть чёрта, но чтоб был членом Союза писателей, — бросил Большаков, зажигая новую сигарету. Дым заклубился портретом Сталина, будто вождь наблюдал за нами сквозь табачную пелену.

«Две недели. 336 часов. 20 160 минут. Цензура, бюджет, Белград… А если не успею?» — я представил чёрный «воронок» у подъезда.

— Игра стоит свеч, — сказал я вслух, больше себе, чем Большакову. — Если получится…

— Какие хочешь в случае победы преференции? — Большаков усмехнулся. — Орден? Премия? Или место в Союзе кинематографистов?

— Возможность снять то, во что верю, — пафосно ответил я, а сам подумал, что мелочиться я тебе не дам. — И отдельную квартиру. Благоустроенную.

Я хоть и мечтал о творческой свободе и комфортной жизни, как раньше, но понимал, что успех проекта — мой шанс вырваться из подчинения, сразу на два уровня выше.

В этом деле было три возможные сценарии. Первый, успешный — если фильм станет хитом, я получу признание, Большаков — повышение. Второй, провальный — если цензура запретит проект, тогда меня объявят «формалистом», а Большаков открестится. И третий, компромиссный, если фильм выйдет в урезанном виде, став символом полумер — как сама эпоха. В общем, если проект реализуют, он может стать первым шагом к смягчению цензуры. Если нет — подтвердит незыблемость доктрины соцреализма.

Нужно постараться.

Я прищурился, глядя на пятно на стене, которое напоминало мне карту Югославии.

— Две недели… — протянул я, намеренно растягивая слова, чтобы выиграть время. — Это как попросить трактор вспахать поле за час. Но, товарищ Большаков, если вы хотите шедевр, а не макулатуру, придётся дать мне хотя бы месяц. Хотя бы на подбор команды.

Большаков хмыкнул и закурил:

— Месяц? Ты что, в курсе, что через месяц у Тито очередной какой-то там юбилей? Это должен быть подарок от советского народа, а не запоздалое «сорри». Не ныть, Муля. Две недели — и точка.

Я тяжко вздохнул, понимая, что торговаться бесполезно. Взял со стола потрёпанный блокнот Матвея и начал чертить на свободном листке каракули, изображая раскадровку:

— Ладно, Иван Григорьевич. Но тогда мне нужен полный доступ к архивам «Мосфильма». И… — я сделал паузу, — пара ящиков хорошего коньяка. Для мозгового штурма.

Большаков усмехнулся, кивнув на начатую бутылку водки на столе:

— Всё будет, когда принесешь сценарий.

Я пожал плечами:

— Команду соберу из своих. Примерно знаю парочку сценаристов, которые в юморе как рыба в воде. И… — я понизил голос, — может, подключить того молодого режиссёра из югославского посольства? Чтобы диалоги не звучали, как манифест партии.

— Йоже Гале? — Большаков нахмурился. — Ты хочешь, чтобы нас обвинили в шпионаже?

— Хочу, чтобы герои говорили как люди, а не как памятники, — парировал я, тоже закурив сигарету. — Иначе зрители уснут на третьей минуте.

За окном прокричала сойка, и мы невольно вздрогнули. Большаков, размягчённый спиртным, неожиданно кивнул:

— Ладно. Но Йоже Гале — под твою ответственность. И чтобы ни слова о политике. Только смех, только «утверждающее начало».

Я мысленно похвалил себя за маленькую победу. Я уже видел, как вплету в сценарий пару дерзких шуток, которые пройдут цензуру, но заставят зрителей хохотать. Ну, и заодно, тесное сотрудничество с Йожи сулит немало выгод в обмене югославских шмоток на якутские меха.

— А насчёт названия… — я поднял палец. — «Смех над Дунаем». Звучит?

Большаков задумался, крутя стакан в руках:

— «Смех над Дунаем»… Неплохо, хотя и не самый лучший вариант. Но добавь «советско-югославская дружба» в подзаголовок. Для отчётности.

Я едва сдержал гримасу, но кивнул:

— Будет исполнено. «Смех над Дунаем, или Как мы сломали лед дружбы».

Большаков фыркнул, но одобрительно хлопнул меня по плечу:

— Смотри, Муля… Если провалишься, лед дружбы сломаю я. Тебе — по шее.

С улицы потянуло жаренным шашлыком, там уже вовсю хозяйничали Пуговкин и Матвей, и я понял — пора действовать. Я кинул Большакову вышел на крыльцо. Воздух пах утренней сыростью и хвоей. Где-то вдалеке стучал дятел, словно отсчитывая секунды до дедлайна.

«Две недели… — подумал я, опять мрачно закуривая. — Ну да ладно».

А вечером, когда я вернулся домой, Дуся сказала:

— Муля, тут Модест Фёдорович к тебе приходил. И Маша уже три раза забегала…

Глава 21

— Что случилось, отец? — спросил я, внимательно рассматривая Мулиного отчима.

Тот выглядел архиневажно: под глазами синяки, лицо какого-то землистого оттенка. Явно не так должен выглядеть счастливый молодожен. Даже я, после двухдневных излияний, и то выглядел лучше.

Мы сейчас находились в кабинете квартиры Бубновых. После того, как Дуся мне сказала, я, наскоро переодевшись, помчался к отчиму Мули.

Модест Фёдорович устало потёр виски и разлил коньяк по бокалам.

Я поморщился — после «отдыха» на природе алкоголя не хотелось от слова «совсем». Но отказываться нехорошо, раз близкий мне человек и, считай, единственный друг, нуждается в поддержке. Поэтому я взял бокал и пригубил, стараясь не морщиться.

— Это всё Попов, — проглотив коньяк, медленно ответил Бубнов-старший, щёки его чуть порозовели и взгляд уже не казался столь потерянным.

— Рассказывай, — велел я и отставил бокал на столик.

Модест Фёдорович воспринял это по-своему и разлил коньяк ещё раз.

Я подавил мучительный вздох и повторил:

— Рассказывай!

И Бубнов начал рассказывать. Сперва смущённо, запинаясь и перебивая сам себя, но потом разошелся не на шутку, и в конце уже говорил яростно и убеждённо (иногда даже рычал):

— Ты понимаешь, Муля! — возмущался Модест Фёдорович, — этот гад, по сути, забрал все нормальные проекты и НИРы!

— Что такое НИР? — не понял я.

— Научно-исследовательская работа, — буркнул Модест Фёдорович и загремел опять, — я же его не трогаю, и не трогал! Я создал замечательную лабораторию, замечательную кафедру и мы там занимаемся фундаментальной наукой, мы творим! А этот гад тем временем, за спиной, подло крутит интриги! Он пару раз сгонял с начальством на природу, прибухнули они там вместе и теперь прямо друзья-друзья!

В этом месте мои уши заалели.

Но Модест Фёдорович не заметил, он продолжал возмущаться:

— И начальство закрывает на его проделки глаза! А он от этого ещё сильнее крутить начинает!

Я вздохнул, кажется, это надолго. Очевидно, Модест Фёдорович воспринял мой вздох как проявление сочувствия, потому что загремел ещё более люто:

— Вот скажи, Муля, как может учёный заниматься столь низменными делишками⁈ Он же жулик! Мошенник!

Я помассировал виски (после «отдыха на природе» придётся долго восстанавливаться), и перебил взбудораженного не на шутку Мулиного отчима:

— Отец…

— Он пройдоха и лизоблюд! Шарлатон! Да таких раньше на кострах сжигали! Да он…

— Отец! — уже чуть громче повторил я.

Возможно моя интонация, возможно выражение лица, но Модест Фёдорович умолк и посмотрел на меня, словно только что проснулся:

— Отец, это всё лирика, — жёстко сказал я, — давай-ка ближе к делу. Расскажи конкретные его нападки на тебя. Прям вот возьми и перечисли всё.

— Но…

— Отец! — подпустил металла в голос я, — ты же сам меня учил, что всегда нужно чётко определить проблему и продумать решение. А все эмоции оставить на потом, когда уже будет получен результат и заслужена победа.

Не знаю, говорил ли это Мулин отчим своему непутёвому пасынку, но после моих слов Модест Фёдорович согласно кивнул и довольно расплылся в улыбке.

Вот и прекрасно. Главное, что удалось качнуть его эмоции в положительную сторону: вместо гнева и обиды он сейчас испытывает гордость за результат своего воспитания.

И я продолжил развивать мысль:

— Как именно навредил тебе и твоей лаборатории Попов?

— И кафедре, — вставил Модест Фёдорович.

— И кафедре, — терпеливо повторил я. — Рассказывай.

Модест Фёдорович буквально на миг задумался. Лоб его прочертили складки. Это свидетельствовало о его крайней собранности и концентрации. Наконец, он вздохнул и начал рассказывать:

— Была у нас от Академии наук возможность на дополнительное финансирование. Им там для отчёта за планирование пятой пятилетки нужно было включить информацию о проекте, направленном на повышение урожайности… — Модест Фёдорович запнулся, глотнул немного коньяка из бокала и торопливо продолжил, — эту комиссию возглавляет сам Василий Немчинов. Он ещё с сороковых годов этим вопросом горит. Ну и вот… в общем, нужны были для мелиорации эффективные примеры веществ, которые будут улучшать аэрацию почв. По типу вермикулита, только более доступные… Вермикулит же — это минерал, продукт вторичного гидролиза и выветривания…

— Ты можешь ближе к делу? — тяжко вздохнул я и покачал головой.

— Ой, извини, Муля, немного увлёкся, — покаялся Модест Фёдорович и от вопроса аэрации почв опять вернулся к Попову. — В общем, я написал техническое задание этого проекта. Сформулировал идею. Собрал команду. Очень толковую команду профессионалов. Пришлось из Тимирязевки коллег привлекать и из Башкирской селекционной станции. Громадная работа. И пока я это всё формировал, скотина Попов втихушку подбил нашего директора, а тот за моей спиной позвонил Немчинову. И проект отдали Попову! Ты представляешь⁈

На Модеста Фёдоровича было жалко смотреть, он нервно закурил, руки его при этом подрагивали:

— Но мало того! Если бы Попов представил свой собственный проект — я бы ещё пережил этот позор! А это позор для меня, Муля! Ведь меня уверяли, что всё уже договорено и проект будет мой. Я же коллег из Тимирязевки и Башкирии сбил, дал им надежду. Они чёрт знает сколько времени на всё это потратили. От других проектов отказались. На одни согласования сколько ушло! А башкир я вообще из экспедиции дёрнул! А теперь я даже не знаю, что им и говорить!

Он выдохнул дым и затянулся так, что сигарета начала быстро-быстро тлеть.

— Насколько я понимаю, тот проект, что пытался протолкнуть Попов, он выеденного яйца не стоит. И потом директор меня вызвал и велел отдать мой проект Попову!

— Ого! — ошеломлённо пробормотал я.

— Мол, у меня есть хороший проект, а у Попова есть финансирование, и мы можем создать прекрасную команду. Под руководством Попова, само собой разумеется.

— А ты? — спросил я.

— А что я, Муля! — вздохнул Модест Фёдорович.

Он схватил бутылку от коньяка и попытался налить в свой стакан. Но бутылка была пуста, и он расстроенно засопел и поморщился, явно раздумывая, чтобы поискать ещё одну.

Я быстренько подсунул ему свой нетронутый бокал.

Обнаружив коньяк в бокале, Модест Фёдорович даже не посмотрел, что это мой бокал, хлопнул половину сразу и продолжил рассказывать дальше:

— А что я, Муля? За моей спиной люди! Мэнээсы, лаборанты, простые техники-аналитики. Им всем семьи кормить надо и я просто не имею права лишать их возможности на этот проект и сажать на голый оклад! Конечно, мне пришлось унять свою гордость и согласиться!

Он схватился руками за волосы и застонал:

— А потом, оказалось, что всю черновую работу должен делать только мой коллектив и я. А Попов постоянно лишь шпынял моих работников. Да и мне делал прилюдные замечания. Особенно на Учёных советах!

Я сразу вспомнил яростную нелюбовь Дуси к Учёным советам. Уж не потому ли?

— Но апогеем этой истории было то, что ко мне заехал Вася Иванов, мой однокашник по аспирантуре ещё. И он рассказал, что, оказывается, Попов сделал доклад по промежуточным результатам в Академии наук, и даже не упомянул о моём там участии! Ты представляешь⁈ Выступил, что это только его результаты и только его проект! И все поверили!

Он допил остальной коньяк и опустил голову и заговорил тяжело, глухо:

— Но хуже всего, Муля, даже не моя уязвлённая гордость. Хуже всего, что не секции в Академии наук решили, что две лаборатории в нашем институте не нужны. И сейчас готовится приказ о сокращении моего направления…

Он уткнулся лицом в ладони и глухо застонал.

Потрясённый, я взял сигарету из пачки Модеста Фёдоровича и закурил. Горький табак враз прочистил мозги.

— И что ты сделал в ответ на это, отец? — спросил я.

Модест Фёдорович поднял на меня взгляд, и я увидел, что глаза его покраснели.

— Я… я… я написал заявление об увольнении! — тихо сказал он.

Опа! Приехали!

— В смысле? — вытаращился на него я.

— Да какой смысл! — обречённо махнул рукой Модест Фёдорович, — не хочу я больше принимать участия в этом вертепе! Уедем с Машей в Киргизскую ССР. Там где-нибудь работу найдём. Я хороший химик, таких с руками-ногами забирают. Да и Маша уже хорошо в синтезе работать умеет.

— А как же твои люди? — прищурился я, — мэнээсы, лаборанты, простые техники-аналитики? Ты же сам говорил, что им всем семьи кормить надо. Как они? На улицу? Или тоже в Киргизскую ССР?

— Нет, Муля, я похлопотал, их возьмут на комбинат по производству серной кислоты. Там как раз лаборатория создаётся. А тут уже готовый спаянный коллектив.

— Погоди? В Москве есть такой комбинат? — изумился я.

— Нет, это не в Москве, к сожалению… — вздохнул Модест Фёдорович. — Далеко, конечно, отсюда, в Подмосковье…

— А они захотят переезжать из Москвы? — удивился я.

— А куда деваться? — развёл руками Модест Фёдорович.

— Так! — сказал я, и Модест Фёдорович вздрогнул.

— Ч-что? — спросил он.

— Никуда переезжать не надо, — твёрдо ответил я, — тем более в Киргизскую ССР. При всей моей любви к Киргизской ССР, но степень бытового комфорта и развитие медицины чуть уступает нашему, московскому. Согласен?

Модест Фёдорович кивнул, но тут же вскинулся:

— А при чём тут это?

— А при том, что Маше рожать давно пора! — чётко припечатал я, — сколько ей уже? Тридцатник почти? А рожать она когда будет? После защиты её диссертации, небось, планируете? В тридцать пять где-то? По меркам этого времени, она старородящая. И лучше не шутить с этим делом и рожать под наблюдением профессионалов, а не с акушеркой в глухом ауле!

— Так мы это… — покраснел Модест Фёдорович и сильно смутился.

А я понял, на что намекала Дуся и почему, невзирая на ссоры с Машей, она практически вернулась обратно к Бубновым.

— Опа! — сказал я и улыбнулся, — ну поздравляю!

Я хотел сперва пожать ему руку, но передумал, и мы крепко обнялись.

— Да что там… — покраснел Модест Фёдорович, а я быстро перевёл тему:

— Тем более никакой Киргизской ССР! Тут Дуся, поможет и ужин приготовить, и дитя покачать. Маше в любом случае женская помощь нужна будет. А там что?

Модест Фёдорович согласно вздохнул. Но тут же посмотрел на меня:

— А что тогда делать? Заявление-то я написал уже. И даже, если я его обратно заберу, то мою лабораторию всё равно сокращают. И меня в Институте вряд ли оставят. А если даже и оставят, то идти младшим научным сотрудником под руководство Попова — хуже некуда! Я уже думал. Думал, оставлю Машу здесь. Пусть рожает. А когда малыш подрастёт, тогда они ко мне приедут…

— Ты совсем с ума сошел? — всплеснул руками я. — Во-первых, как ты представляешь, бросить жену в такой критический момент одну? Во-вторых, красивую молодую жену?

Модест Фёдорович опять вздохнул и не ответил ничего.

— А, в-третьих, зачем сдаваться?

Модест Фёдорович вскинулся и с надеждой посмотрел на меня:

— Других вариантов-то больше нет!

— Почему это нет? — пожал плечами я, — сколько тебе по закону нужно отработать до увольнения?

— Две недели, — буркнул Модест Фёдорович.

— Странно, — удивился я, — если они так мечтают тебя выгнать, то почему в трёхдневный срок не подписали? Или вообще сразу?

— Да что там странного! — отмахнулся Модест Фёдорович, — Попов горазд только чужие результаты за свои выдавать, а работать на результат он не умеет!

— То есть сам он проект этот завершить не сможет? — уточнил я.

— Ну как не сможет, — поморщился Модест Фёдорович, — я, его, считай, до ума уже довёл. Там осталось несколько мелких штрихов навести и выполнить основные циклы синтеза, которые я уже расписал. А так-то всё уже сделано…

— И после этого ты им не нужен? — ещё раз уточнил я.

— Угу, — буркнул Мулин отчим.

— Замечательно, — сказал я, — А ты этот свой синтез Попову уже отдал?

— Еще нет, — покачал головой Модест Фёдорович, — говорю же, ещё девять дней у меня есть, как раз успею закончить.

— А что за расчёты синтеза? Как они выглядят?

— Ну как? Как обычно: формулы, расчёты, опять формулы…

— А ты можешь сделать в этих формулах и расчётах ошибку? — хитро прищурился я. — только такую, чтобы её сразу и заметить нельзя было. И чтобы, когда по этим расчётам вещества синтезировали, то большой барабум аж на последней стадии случился? За пять минут до конца. И желательно, чтобы бабахнуло!

— Да ты что, Муля! — возмутился Модест Фёдорович. — Как я могу? Это же моя работа! Я не могу халтурить! Не по-советски это!

— А чужие результаты тырить — это по-советски? — возмутился я, — а молодой девчонке срывать защиту диссертации, на которую она сколько лет угрохала — это по-советски? А рожать эту девчонку в Киргизскую ССР отправлять — это по-советски?

С каждым моим словом, плечи Модеста Фёдоровича опускались всё ниже и ниже.

В конце концов, мне его аж жалко стало. Но я отбросил от себя это недостойное чувство. Мне следовало его сейчас хорошенько встряхнуть и дать ему конкретную надежду. И чёткий алгоритм действий. А пожалеть его — пусть вон лучше Маша жалеет. Иначе, зачем тогда жена нужна?

— Ну, так что? — строго спросил я.

— Могу, — устало кивнул он.

— Тогда действуй! — велел я.

— А потом что?

— А что будет потом — я тебе завтра расскажу, — подмигнул ему я, — уверен, тебе это очень понравится. Ты ещё долго потом смеяться будешь.

— Ты уверен? — тихо спросил Модест Фёдорович.

— Конечно, уверен, — сказал я и добавил, — не зря моя любимая книжка про графа Моте-Кристо…

А дома вовсю сердилась Дуся:

— И как заселились они, тут два дня такой шум стоял, аж дым коромыслом! — выпалив это, она так распсиховалась, что выпустила из рук тарелку, которую вытирала полотенцем. И та разлетелась на мелкие осколки.

Дуся чертыхнулась и бросилась подметать.

— А что, никто даже замечание им не сделал? — спросил я, дождавшись, когда она уберётся.

— Да бесполезно! Уж я ругалась, ругалась. И Белла ругалась. Даже Фаина Георгиевна ходила замечание высказывать. Потом не выдержала и съехала обратно на свою ту квартиру. А эти опять гужбанят. Даже не знаю, как жить теперь туточки. Невозможно же!

— А участкового вы почему не позвали?

— Дык это знакомый какой-то ихний, — вздохнула Дуся, потянулась за следующей тарелкой, затем одумалась и махнула на эту затею рукой.

— Ладно, я сейчас сам схожу. Попробую поговорить, — пообещал я и отправился к новым соседям.

Здесь следует сказать, что каким-то непонятным образом о свободной комнате в нашей коммуналке прознали все, кому не лень. Только-только удалось отбиться от наглых Желткова и Семёновой, как сюда нагрянули новые жильцы. Меня как раз дома не было — я обсуждал советско-югославский проект с Большаковым на природе. А эти вселились.

Я вышел в коридор и поморщился — воняло, словно в сортире (я после посиделок на природе запахи перегара и спиртного воспринимал резко отрицательно). От двери слева неслась громкая музыка.

Я постучал в дверь.

Один раз.

Второй.

Третий…

На восьмой раз дверь открылась.

На пороге стоял тщедушный мужичонка, в растянутой несвежей тельняшке и линялых кальсонах. Новый сосед был явно поддатый, потому что сильно раскачивался и периодически икал.

При виде меня он усмехнулся, громко икнул и сказал:

— Тебе чаво, мужик?

— Сосед я ваш. Знакомиться пришел, — сказал я и добавил. — Музыку слушаешь, да?

— Что, ик! музыка мешает? — набычился мужик, — имею право, ик! отдыхать культурно! Советскому, ик! пролетарию не воспрещается, ик! слушать музыку!

— А зачем так громко? Плохо слышишь? — спросил я и мужик завис.

Несколько мгновений он пытался сообразить, что это я эдакое выдал, а потом грозно помахал пальцем перед моим лицом:

— Ты, мужик, не того! Ик! Я, между прочим, не абы кто! Ик! Я в органах служу! Ик! Сгною!

Глава 22

— Так ты важная шишка, получается? — спросил я и недоверчиво прищурился.

И что-то, видимо, в моём прищуре не совсем понравилось новому соседу. Потому как он занервничал, заелозил взглядом, а потом воинственно буркнул:

— Ты это, мужик, не того! Ик!

— А то что? — спросил я, и мужик совсем увял.

Ладно. Зайдём с другой стороны:

— Ты кто? — опять спросил я.

— Вася, — вздохнул мужик, икнул и окончательно скис.

— А скажи-ка мне, Вася, зачем буянишь, а? — ласково спросил я, — Зачем всех соседей раздраконил? Ты хоть знаешь, кто твои соседи?

Вася не знал и до сего момента об этом как-то не задумывался.

— Василёк, чего там такое? — из недр комнаты выглянула юркая тётка в раздёрганном ситцевом халате.

При виде меня она чуть смутилась и плотнее запахнула полы. Но настроена она была явно решительно:

— Ты кто? — повторила она Васин вопрос.

— Сосед, — не стал вдаваться в подробности я. — А вы сталбыть, новые соседи, да? Вы хозяйка, как я понимаю?

— Да! Я — хозяйка! — подбоченясь, гордо заявила тётка и тут же задала важный вопрос. — А что?

— Да ничего! — махнул рукой я, — ну раз вы тут жить будете, то, значит, хорошо. Теперь всем нашим соседям как-то спокойнее станет.

— Почему спокойнее? — сразу же насторожилась тётушка, пока Вася-дундук ловил гав.

— А вас не предупредили разве? — удивился я.

Судя по вытянутым лицам Васи и юркой тётки — точно не предупредили.

— Так чё? — спросила тётка.

— Да ужас, — ответил я, для аргументации подкрепив свои слова тяжким вздохом.

Я уже собрался выдать юркой тётке и Васе-дундуку версию того, что здесь, в этой комнате, все предыдущие жильцы умирали странным образом. Ну, или что-то подобное. Поэтому на секунду завис, обдумывая версию поядрёней, когда сзади, за моей спиной раздался голос:

— Что здесь происходит?

Голос был нежный, словно серебристый колокольчик. Я обернулся и обмер — на меня смотрело воздушное создание с белокурыми косами и небесно-синими глазами.

— Они шумят? — зазвенел хрусталь, — извините, пожалуйста, больше этого не повторится.

С этими словами девушка-виденье решительным образом втолкнула и тётку, и Васю внутрь комнаты и захлопнула дверь прямо перед моим носом. Буквально через миг шумная музыка умолкла, и за дверью послышался виноватый мужской бубнёж, который периодически прерывал гневный хрустальный колокольчик.

Я немного постоял перед дверью, но так как никто оттуда не выходил и вообще, словно все звуки там утихли, то я развернулся и пошел домой спать.

Неужели этот бесконечный день когда-нибудь закончится?

Уснул я даже не коснувшись подушки. И снился мне хрустальный колокольчик и синие-синие глаза.

А днём, воспользовавшись, что Козляткина вызвали на планёрку, я отправился решать вопрос Мулиного отчима. Была у меня одна превосходная мыслишка. Да и нужный адресок тоже был.

Квартира Фёдора Фёдоровича меня удивила и поразила одновременно: она напоминала лавку коллекционера антиквариата и берлогу сумасшедшего, который ищет смысл жизни на дне стакана. На резных полках красного дерева пылились пустые бутылки из-под водки, на инкрустированном орехом массивном столе сиротливо стояла банка из-под засохшей кильки в томатном соусе. Помпезные занавески, явно из дорогущего шелка, прожжённые там и сям сигаретой, выглядели дико и неубедительно, а на полу, покрытом шелковым ковром ручной работы, валялись обрывки бумажек, густо исписанных формулами — похоже, Фёдор Фёдорович пытался вычислить уравнение счастья, но застрял на коэффициенте безысходности. Ну, или чем он там занимался, я так и не понял. Сам же он сидел за столом, уткнувшись в подшивку пожелтевших журналов и газет. Под глазами его залегли синяки, такие густые, будто их нарисовали сажей от сгоревших надежд.

— Давно не виделись! — пошутил я, переступая порог. — Может, я не вовремя, но…

— Муля! — Фёдор Фёдорович вскочил, опрокинув стакан. Жидкость залила газету «Правда», и я невольно подумал, что это метафора. — Что случилось?

— Глядя на вас, я понимаю, что у меня всё прекрасно, — я убедился, что стул чистый, сел и пристально посмотрел на него. — Но, по правде говоря, у меня проблема размером с вашу хандру, если не больше.

— Меня жена бросила, — угрюмо буркнул Фёдор Фёдорович. — Это смягчающее обстоятельство для хандры. И с работой проблемы начались вон всякие…

— Она вас давно уже бросила, — ответил я, — вы просто ищете причины жалеть себя.

— Ой, не начинай! — фыркнул Фёдор Фёдорович и добавил, — говори, зачем пришел?

И я рассказал о том, как Попов украл у моего отчима Модеста Фёдоровича проект по синтезу вермикулитовых веществ.

— Вермикулит? — Фёдор Фёдорович озадаченно хмыкнул. — Это который для мелиорации, да?

— Угу, это минерал, — вздохнул я. — Но Попов превратил его в «рычаг власти». Теперь отчиму придётся уволиться, а Попов скоро будет ходить с орденом «За заслуги перед наукой».

— Нет такого ордена, — автоматически поправил меня Фёдор Фёдорович и задумчиво посмотрел на подшивку газет, — и что ты предлагаешь, Муля?

— Как что? — я вскочил, чуть не опрокинув стул. — Вы же тут в ипохондрии своей пребываете, не знаете, чем заняться! А мой отчим мечется — как реактив без формулы! В Киргизскую ССР уехать надумал! Но ему без своего института и без науки не жить…

— Кто твой отчим? — хмуро уставился на меня Фёдор Фёдорович.

— Бубнов Модест Фёдорович, — сказал я и на всякий случай добавил. — Он профессор и академик. ПО Химии. В смысле по физколлоидной химии. Очень толковый учёный.

— Ого! Зять самого Шишова? — удивился тот.

Я кивнул и бросился ковать железо, пока горячо:

— Давайте объединимся! Два гения — вы и Бубнов — создадите проект, практико-ориентированный проект, который заткнёт Попова, как пробка колбу!

Фёдор Фёдорович уставился на стену, где висел выполненный маслом портрет какого-то хмурого усатого дядьки в претенциозной золочёной раме. Потом кивнул:

— Муля, а что если не проект, а… институт?

— Институт?

— Новое научное учреждение! — он загорячился, начал размахивать руками, как дирижёр провинциального оркестра на республиканском конкурсе. — «СовСинтезХимКонтроль» или «Научно-исследовательский институт химических технологий». Мы там будем синтезировать всё: от удобрений до счастья в пробирке! А Попов твой пусть кусает локти, как бешеный утконос.

Я представил Попова в роли бешеного утконоса. С орденом на шее.

— Отлично, — засмеялся я. — Только как мы это провернём? У нас же нет ни денег, ни разрешения, ни…

— У нас есть это! — Фёдор Фёдорович осторожно вытащил из-под стопки старых журналов и положил на стол папку с надписью «Полный цикл НИОКР по созданию технологий и на их основе промышленных производств по получению урана, лития, бериллия и их соединений, а также необходимых в интересах атомной энергетики, оборонной и атомной промышленности конструкционных металлов (циркония, гафния, тантала, ниобия, редкоземельных металлов)». — Мой черновик устава нового института. А ещё у меня есть контакты дяди Гриши из Госплана. Он за идею и ящик спирта подпишет всё.

— Я думал, вы поможете с проектом, — засомневался я, — но целый институт…

— Задачу передо мною поставили, понимаешь, — тяжко вздохнул он, — а с какой стороны к ней приступить — ума не приложу. А тут ты с этим предложением подсуетился. И я понял, что это шанс для всех.

— Но…

— Пошли к Бубнову! — велел Фёдор Фёдорович и подскочил со стула, — так, дай мне только минут двадцать. Я приведу себя в порядок. А то малость запаршивел в своей берлоге. Почитай пока вон книжки. Не скучай.

Он выскочил из комнаты, бросив меня одного.

Не успел я ознакомиться с методами анализа комплексных руд с высоким содержанием неодима, диспрозия и других редкоземельных металлов (потому что почти все книжки у него были такие вот), как он вернулся:

— Повышаешь уровень? — хохотнул он, обнаружив у меня в руках злополучную брошюрку, — давай пошли быстрее!

Фёдор Фёдорович преобразился, самым что ни на есть кардинальным образом. Да так, что я его сперва совершенно не узнал. На природе и перед этим, это был человек-развалина, депрессивный и меланхоличный. Сейчас же передо мной стоял энергичный энтузиаст с горящим взглядом. И одет он был практически щеголевато, в добротный костюм импортного сукна и белую рубашку с подкрахмаленным воротничком. Он даже успел побрить многодневную щетину и вымыть голову.

— Идём! — велел он, — я позвонил Никодиму и сейчас он подъедет.

Служебная машина у Фёдора Фёдоровича была «Победа». Но тоже неплохо.

Мы решили не палить Модеста Фёдоровича перед коллегами (особенно перед Поповым). Поэтому Никодим подвёз нас к ближайшей пивнушке (ну а что поделать, кафешек и ресторанчиков, в которых можно было провести бизнес-ланч в эти смутные времена, ещё не было, так что довольствовались, чем придётся). Фёдор Фёдорович остался ждать, а я пошел за отчимом.

— Муля, я сейчас занят и это не совсем хорошая идея, посреди рабочего дня… — выговаривал мне Мулин отчим, которому я не объяснил причину, а просто сказал идти со мной.

— Сейчас сам увидишь, — буркнул я, — за отсутствие тебя на работе на десять минут советская наука не рухнет. Уж как-то продержится, я надеюсь…

При виде непритязательной пивнушки Мулин отчим скривился, но шагнул внутрь. Фёдор Фёдорович стоял за столиком (здесь были только стоячие столики, покрытые липкими скатертюшечками) и пил лимонад с густой пеной из тусклого стакана.

— Знакомьтесь, — представил будущих комбинаторов друг другу я и добавил, — что будете пить? Вы пока пообщайтесь, а я схожу к кассе.

— Мне томатного сока возьми, Муля, — попросил Модест Фёдорович.

А Фёдор Фёдорович отрицательно покачал головой и кивнул на свой стакан с лимонадом, мол, всё есть и не надо ничего больше.

Пока я ходил покупать отчиму сок, а себе минеральную воду, оба Фёдоровичи уже спелись. И когда я вернулся к столику, они отчаянно спорили, рассматривая какую-то бумажку, что притащил с собой Фёдор Фёдорович.

— Но вы же понимаете, коллега, что для начала нужно провести изучение солончаковых рассолов и, как минимум, литиеносных глин, — горячился Модест Фёдорович, тыча пальцем в листочек.

— Я это прекрасно понимаю, — подпрыгнул Фёдор Фёдорович, — но на первое место, пожалуй, следует ставить разработку технологий экстракции лития из низкоконцентрированных источников! И уже на основании результатов и рассчитывать остальной процесс!

— А как же анализ комплексных руд с высоким содержанием неодима и диспрозия? — язвительно фыркнул Модест Фёдорович. — Вы это разве не собираетесь учитывать, Фёдор Фёдорович?

— Понимаете, Модест Фёдорович, я лично полагаю…

В общем, я понял, что «дети лейтенанта Шмидта» нашли друг друга, и я здесь больше не нужен. Поэтому потихоньку слинял. Кажется, они даже и не заметили этого.

Вот всегда так. Зато я понял главное: наука — это не только формулы. Это умение превращать кислоту поражений в реактив победы. Или хотя бы в комплементарный ответ для врагов.

Так что берегись, Попов! То ли ещё будет!

Дальше рабочий день шел, как обычно: я сидел у себя в кабинете, пил крепкий чай из гранёного стакана, разбирая бумаги на столе, заваленном сценариями и монтажными листами. Я пытался структурировать техническое задание советско-югославского проекта и прикидывал, кого нужно брать в команду. Пока дела шли не ахти. За окном светило апрельское солнце, а из динамика на стене доносился бодрый голос Левитана: «Трудящиеся Советского Союза празднуют первые успехи в выполнении пятилетнего плана…»

Дверь открылась в кабинет заглянула Леночка, наша телефонистка:

— Муля, там тебя к телефону зовут, — пискнула она.

— Они представились? — успел спросить я, пока она не скрылась.

— Глориозов, — ответила она.

Хм, странно. Обычно он никогда не злоупотреблял моим хорошим к нему отношением и не звонил так демонстративно на работу. Интересно, что ему надо? Неужели Фаина Георгиевна что-то учудила?

Тяжко вздохнув, я пошел разбираться.

Я взял трубку, и сквозь металлический скрежет произнёс:

— Бубнов слушает.

— Иммануил Модестович, это Глориозов! — прогремел в трубке знакомый голос, всей студии, — Очень нужно устроить на кинопробы актёра Сергея Клюквина! Роль второго плана в новом фильме «Утро над тайгой»! На вас вся надежда! Кто, если не мы, будем друг другу помогать…

Я напрягся. Серёжа был известен в узких кругах как человек, чей голос напоминал звук тормозящего трамвая и крик чайки. Злые языки говорили, что когда-то, ещё в начале своей актёрской карьеры он пытался читать стихи Маяковского на празднике урожая в сельском клубе, и председатель колхоза, не разобравшись, попросил «выключить сирену». Мне же Серёжа запомнился ролью «трактор дыр-дыр-дыр».

И вот теперь Глориозов, пользуясь тем, что помог мне с водкой для министра и компании, нагло давит на меня. И, что обидно, отказать ему я сейчас не имею морального права.

Гад это знает и нагло пользуется.

Интересно, что же их связывает?

Скрепя сердце, пришлось согласиться:

— Пусть подойдёт ко мне в Комитет искусств, — сухо ответил я и положил трубку.

Серёжа явился на пробы в строгом костюме и галстуке с вышитым изображением колосков пшеницы. Его лицо светилось решимостью, а в руках он сжимал потрёпанный томик Станиславского.

— Иммануил Модестович! — завопил он, заставляя проходящую мимо секретаршу Катю выронить папку с документами. — Готов служить советскому кинематографу!

— Тихо, Серёжа, не кричи так, — я сделал успокаивающий жест. — Расскажи лучше, какие роли тебя привлекают? И почему тебя вдруг потянуло в кино?

— Мечтаю сыграть героя-пограничника! — Серёжа вскинул руку, чуть не ткнув меня в глаз (я еле-еле успел отшатнуться). — Или учёного, открывающего новые законы физики!

Я представил, как Серёжа кричит фальцетом: «Стой, нарушитель!» — и содрогнулся.

— Сейчас посмотрим, — устало кивнул я и повёл его в соседний кабинет, заваленный бумагами. И который постоянно пустовал.

— Так, Серёжа, — сказал я, — давай сейчас проверим, как ты вживаешься в роль…

— Я прекрасно вживаюсь в роль! — возмущённо воскликнул Серёжа и для убедительности потряс перед моим носом томиком Станиславского.

Лучше бы нимб поправил.

— Давай ты изобразишь лесника, который предупреждает геологов о медведе, — велел я и добавил, — не забывай, что здесь главное — эмоция! Страх за товарищей!

Я легонько хлопнул ладонями, обозначив киношную хлопушку. Серёжа вытянулся в струнку, задрожав, как осиновый лист.

— Давай! — скомандовал я.

— Товарищи! — завизжал Серёжа, заламывая руки. — В лесу медведь-шшш!

Я побледнел. За стенкой кто-то уронил, судя по звуку, стул или стол.

— Стоп! — сказал я. — Это что за птичий базар⁈

Серёжа вспыхнул и сказал донельзя разобиженным голосом:

— Я демонстрирую новаторский приём! По Станиславскому, между прочим! Мой герой — бывший цирковой артист, который имитирует зверей! Ведь медведь же не говорит, верно? Я считаю, что это гениальный приём!

Я посмотрел на него, как на идиота, и сказал:

— Серёжа, пошел вон!

Когда незадачливый последователь Станиславского ретировался, я заглянул в кадры и набрал Глориозова.

— Глориозов слушает! — хорошо поставленным баритоном произнесли с той стороны провода.

— Это Бубнов, — сухо сказал я, понимая, что сейчас наживаю себе смертельного врага, — Прошу меня извинить, но я никак не могу взять на пробы вашего Серёжу. Извините.

Я уже хотел положить трубку, когда Глориозов воскликнул елейным медоточивым голосом:

— Что, Серёжа так плох? Вот безобразник, а ведь клялся, что постарается! Но мы же не будем из-за какого-то дрянного актёришки рушить нашу дружбу, правильно, Иммануил Модестович?

— Согласен, — с облегчением ответил я. — Не будем.

Но зря радовался.

Потому что Глориозов сразу же добавил:

— Если не получается помочь мне с Серёжей, ничего страшного. Тогда могу ли я рассчитывать на две роли для моих актёров, главную женскую и мужскую второго плана, в советско-югославском фильме?

Глава 23

После нашего разговора с Глориозовым, я сразу же бросился к Козляткину.

Он как раз вернулся из совещания, был приветлив и, на фоне мрачного меня, даже весел. От острой зависти мне захотелось скурить квартальный урожай краснодарского табака за раз.

При виде меня Козляткин расцвёл:

— Муля, — замироточил он, — заходи. Есть какие-то новости?

— Сидор Петрович — без обиняков спросил я, злорадно предвкушая, как радостная улыбка сейчас стечёт с его лица, — мне только что звонил Глориозов. И попытался выбить две роли — главную и второстепенную — в нашем новом будущем советско-югославском фильме.

Козляткин побледнел, а я удовлетворённо продолжил:

— И вот отсюда вопрос — откуда он узнал? Откуда могла произойти утечка информации, Сидор Петрович?

Козляткин был ошарашен. Он икнул и с надеждой посмотрел на меня:

— Муля — хрипло сказал он, — мамой клянусь, я никому и ничего не говорил! Да и Большаков, я уверен, тоже вряд ли бы кому-то что-то сказал… Сам понимаешь…

— Верю. И даже не сомневаюсь, — ответил я, — я тоже никому ничего не говорил. И вот что интересно, проект только в самом-самом зародыше. В начале пути, можно сказать. Когда любая дополнительная огласка ему только навредит… Так кто же тогда мог это слить?

— Да уж, — озадаченно почесал затылок Козляткин, — и вряд ли это Володя или Матвей. Скорее всего, из наших, кто был на природе, это мог сделать только Миша Пуговкин.

— Нет — покачал головой я, — не верю! Зачем Мише идти и кому-то об этом говорить, если он сам даже и не надеется получить в этом проекте хоть какую-нибудь мало-мальски минимальную роль? Тем более, вряд ли начинающий актёр второго или третьего плана может вот так вот запросто подойти к известному режиссёру, с которым он даже никогда и не работал, и вывалить ему такое? И тем более я не поверю, что Глориозов моментально поверил какому-то малознакомому человеку и сразу побежал звонить мне. И буквально шантажировать.

— Муля! — всплеснул руками Козляткин, — надеюсь, ты не подтвердил ему ничего? Не наобещал?

— Нет, конечно, — усмехнулся я, — но при этом я был сильно удивлён тем наглым напором, с которым Глориозов действовал. По сути, он только что пожертвовал моим хорошим к нему отношением и даже моим покровительством, ради участия в этом проекте.

— Игра стоит свеч, — задумчиво молвил Козляткин. — Значит, нужно искать крысу среди нас. Хотя, может быть, это был Фёдор? Как думаешь?

— Да ну! Сидор Петрович, сами подумайте, зачем Федору говорить об этом кому-то? По-моему, в это время, когда мы обсуждали проект, он пьяный в беседке спал. И вряд ли хоть что-то помнит.

— А ты его давно видел? — спросил Козляткин.

— Да нет, мы вчера только-только встречались. Но ненадолго.

— А зачем вы виделись? Что у вас может быть общего? — Моментально сделал стойку Козляткин.

— Да не у меня, — отмахнулся я, — у меня с ним ничего нету. Это какие-то химические вопросы. Он попросил отцу литературу передать. Что-то про вторичный гидролиз, если я правильно эту абракадабру запомнил. Но не уверен.

— Ааааа, ну ладно — отмахнулся Козляткин и моментально забыл существовании Федора Фёдоровича, — Муля, меня больше беспокоит этот Глориозов. И то, что вопрос о советско-югославском проекте вышел во внешнее информационное поле. Теперь только ленивый не будет об этом знать. И сколько гадов постараются перебить этот проект и перетянуть финансирование на себя. А ведь Большаков ещё даже не доложил на комиссии и тем более Сталину.

— Самому интересно, — согласно сказал я, понимая, что срочно придётся идти опять в театр.

— Постарайся это выяснить, и то срочно, Муля, — приказал Козляткин мне строгим голосом, видно было, как он обеспокоен. — У вас с ним общие делишки, ремонты. Вот и спроси его. Сегодня же!

— Спрошу, — вздохнул я и вознамерился уже уйти, как Козляткин прицепился опять:

— Муля, ты уже общую концепцию проекта делать начал? Техническое задание? Смету? А сценарий как там?

Он строчил эти вопросы, словно Чапаев из пулемёта. И ни один из этих вопросов мне не нравился. Особенно последний.

Поэтому на все вопросы я изобразил таинственный и загадочный вид и сказал кратко и ёмко:

— Ага.

— Что «ага»⁈ Что «ага»⁈ — загорячился Козляткин и аж подскочил от эмоций, — время-то идёт! Иван Григорьевич две недели дал. А уже прошло сколько дней⁈

Я и сам знал, что время уходит. Ну, а что было делать, если сейчас ни одной нормальной мысли в голове у меня не появилось. Но отвечать что-то надо было, и я скромно ответил:

— Согласно структуре по Декамерону, фильм будет состоять из десяти отдельных, но крепко связанных между собой общей идеей, историй.

— Давай отсюда подробнее, — заинтересованно сказал Козляткин.

Ну ладно, раз просит. Мне не трудно:

— История первая. Югославия. Весна. Ранее утро. Белокурая Розамунда, примерная домохозяйка и мать семейства, провожает детей в школу, а мужа на работу. Возвращается обратно в дом, чтобы добросовестно испечь морковный пудинг со шпинатом на обед. И тут она обнаруживает, что в доме внезапно сломался кран, и вдобавок тоже внезапно забилась труба. Розамунда в отчаянии. Мечется, ломает руки. Здесь можно небольшой её монолог в стиле принца Датского включить, — деловито уточнил я.

Козляткин согласно кивнул, сюжет его явно заинтересовал, так что я продолжил:

— И тогда она принимает единственно важное решение — вызывает сантехника…

По мере моего подробного пересказа всем известного сюжета про «даст ис фантастишь», лицо Козляткина багровело всё больше и больше.

А когда я закончил, шеф сидел пунцовый и не знал, как реагировать.

— Может, воды? — с чувством перевыполненного долга спросил я, в душе радуясь, что только что приобщил человека к прекрасному.

— Муля! — наконец, мощным усилием воли взяв себя в руки, раненным бизоном взревел Козляткин, — иди отсюда! И чтобы сегодня же… нет, я не зверь, завтра к концу дня черновик сценария уже был у меня на столе! Ты меня понял⁈ Нормальный сценарий! Не про сантехника!

Надо ли говорить, что дважды меня просить не надо было?

Я шел по улице домой и думал, что вот как жизнь к отдельным категориям граждан несправедлива. Взять хотя бы того же Козляткина: белая кость, чиновник с перспективой. И почему он вдруг так взъелся на бедных сантехников?

Так как Козляткин отправил меня работать над сценарием и ещё зайти в театр к Глориозову, то я пошел домой. Сначала подумаю и прикину, что делать со сценарием, а потом уже пойду к Глориозову. Они, в театре, репетируют долго. А сегодня, если не ошибаюсь, Фаина Георгиевна говорила, что у них там опять какая-то премьера.

Я вернулся в квартиру и, схватив пачку с сигаретами, отправился покурить на кухню. При этом я чутко прислушивался к комнате номер пять. Но там было тихо и казалось, всё вымерло.

Разочарованно я вытащил сигарету, закурил от конфорки и, не чувствуя вкуса, выпустил дым в форточку.

— Муля! А что это ты не на работе? — удивлённо спросила Белла, вплывая на кухню могучим ледоколом.

Этим утром она была в старом линялом халате, на лице толстый слой жирного крема нежно-зеленоватого оттенка, а папильотки она сняла, но расчесаться не успела и волосы торчали сейчас вертикально вверх.

Каюсь, в первый миг, увидев её, я содрогнулся — она напоминала привидение или утопленницу после праздника «Ивана Купала».

Тем временем Белла, не дожидаясь ответа, подошла к конфорке и тоже прикурила:

— У тебя всё нормально? — задала она общепринятый вопрос, просто так, без интереса.

Так как я был весь в заботах, то ответил несколько не так, как следовало по этикету:

— Не нормально у меня, Белла, — сказал я и опять затянулся.

— Что? Что случилось? — взволновалась Белла, — Чем я могу тебе помочь?

— Даже не знаю, — ответил я.

Я посмотрел на Беллу и подумал, эх, была, не была, и кратко рассказал ей о ситуации с проектом. Конечно же, не вдаваясь в подробности и взяв у неё клятву о неразглашении.

— Ого! — констатировала Белла и задумалась.

Так, в задумчивости, мы с нею молча докурили и разошлись по своим комнатам.

Зря рассказал.

Я сидел за столом и пытался починить свой старый будильник, когда в дверь постучались.

Вздохнув, я крикнул:

— Открыто!

Дверь распахнулась, и в комнату вошли… Белла, Муза и Фаина Георгиевна.

Они все имели скорбно-торжественный вид.

— Муля, — сказала Фаина Георгиевна, — мы хотим помочь тебе со сценарием. Каждая из нас, так или иначе, служит или служила, искусству. Так что можем быть полезны. Тем более одна голова хорошо, а четыре — лучше.

Я укоризненно посмотрел на Беллу. Та с независимым видом пожала плачами и сделала вид, что она не при делах.

Ну, ладно, дареному коню, как говорится…

— Сделать вам чаю? — спросил я, — Дуся в холодильнике запеканку оставила. Творожную. С изюмом.

Дамы явно ничего не имели против запеканки, так что пришлось мне раскочегаривать примус и делать чай.

— Как вам такой сюжет? — сказала Белла, — «Советский дирижер Степан Иванов приезжает в Белград, чтобы поставить совместный концерт. Югославская скрипачка Любица Джукич настаивает, что народные мотивы нужно играть „с огнём“, а не по нотам. Во время репетиции дирижер, пытаясь дирижировать, случайно запутывается и падает в оркестровую яму. Любица смеётся: „Ваши руки танцуют, а музыка спит!“. В финале они играют марш…».

— Бред какой-то, — проворчала Злая Фуфа, — «Ваши руки танцуют, а музыка спит!» — а сценарий, видимо, вообще в коме! Надо бы вызвать санитаров с уколами для автора!

— А мне кажется, очень даже так… живенько… — пискнула Муза.

— Конечно живенько! А марш в финале — просто идеально! — фыркнула Злая Фуфа, — Он прекрасно заглушит стоны зрителей, которые досидели до конца этого безобразия. Хотя, возможно, это марш похоронный — для тех, кто умер от эмоций при просмотре фильма!

— Ну, а как такой вариант, — сказала Муза. — Советский инженер женится на югославской учительнице. Их семьи пытаются объединить традиции: свекровь настаивает на каравае, а тесть — на обряде с разбиванием кувшина. И вот они…

— В этом фильме даже умереть не получится — слишком плоский юмор вытянет обратно из гроба! — скривилась Злая Фуфа.

— Ладно! Вот ещё! Югославский поэт приезжает в Москву на литературный съезд, — опять внесла предложение Белла. — Переводчик-стажёр путает его стихи о природе с рецептом приготовления ракии. Зал взрывается аплодисментами «гениальной метафоре»: «Как дрожжи бродят в душе народа!». Поэт, не понимая русского, кланяется, а потом спрашивает: «Почему они все так наперебой просят у меня автограф?».

Фаина Георгиевна вообще ничего не ответила и подтянула к себе тарелку с Дусиной запеканкой и принялась неторопливо есть.

Белла ждала её замечание, но Злая Фуфа отрезала кусочек вилкой и поднесла ко рту. Медленно-медленно, она прожевала. Запила глоточком чая. Поставила чашку на блюдечко. Опять отрезала кусочек запеканки…

Белла не выдержала:

— Фаина Георгиевна! — Возмущённо воскликнула она.

— А? Что? — Спросила Злая Фуфа, при этом не отрываясь от запеканки.

— Как вам последний вариант сценария? — повторила Белла.

Злая Фуфа вздохнула и отпила ещё чаю.

— Нет! Вы скажите⁈ Не нравится? — прицепилась к ней Белла.

— После таких сценариев я снова чувствую себя «выкидышем Станиславского». Хотя, может, он просто благословил меня не участвовать в этом марше безумия? — проворчала Раневская и невозмутимо вернулась опять к запеканке.

— Всё вам не так! Всё не так! — возмущённо выпалила Белла, — а вот возьмите сами и придумайте! Раз такие умные!

Раневская пожала плечами и принялась доедать запеканку.

— Что? Даже ответить нечего⁈ — продолжала накалять обстановку Белла, — не хотите помочь Муле, да? Зато он всегда всем помогает!

На эти слова Раневская нахмурилась, отставила пустую тарелку и пустую чашку в сторону и с достоинством ответила:

— Мне не обязательно делать то, что я не умею. Но зато я могу найти того, кто сделает это прекрасно!

— Ну, так найдите! — вскинулась Белла.

— Думаю, где-то через час я сделаю это, — посмотрела на часы Раина Георгиевна, — и вопрос будет решён.

С этими совами она встала, поблагодарила за чай и с достоинством удалилась.

А мы остались в комнате допивать чай.

— Думаю, ничего не выйдет, — хмуро сказала Белла. Она остро отреагировала на критику Раневской и теперь сидела и злилась.

— Если Фаина Георгиевна сказала, что сделает, значит точно сделает, — уверенно ответила Муза.

— Давайте лучше просто поболтаем, — предложила Белла, — устали уже от этих проблем. Что ни день — то событие!

— А давайте!! Вот у нас возле зоопарка, есть двухэтажный дом. Я мимо него каждый день на работу иду. Так вот там, на втором этаже живёт тётя Поля. Представляете, она каждое утро поёт «Интернационал» в форточку. А ведь я иду на работу рано — полшестого утра. А она уже поёт. Соседи думают — это новый ритуал по выявлению врагов народа. Мол, кому не нравится. А своего попугая она приучила говорить: «Вставай, буржуй! Завод тебя ждёт!» Можете себе представить, что было, когда попугай сбежал от неё и прилетел в кабинет начальника ЖЭКа⁈

Мы рассмеялись. А Белла махнула рукой:

— Это ещё что! А вот моя подруга Соня тридцать лет играла в провинциальном театре. Однажды на «Вишнёвом саде» в зале сидел только пьяный тракторист и глухой сторож. Она вышла на сцену и сказала: «Дорогой Фирс, давайте монологи прочитаем на троих!». А тракторист не понял и отвечает: «На троих? Наливай!»

— А вы знаете, я получила письмо от Ложкиной, — похвасталась Муза.

— Да ты что! — вскинулись мы с Беллой. — И что пишет?

— А мне не написала, — обиженно, с ноткой зависти, надулась Белла, — вроде вы с нею особо никогда не дружили. Она твоего Софрона ненавидела.

— Да это потому, что она хочет яйца страусов, чтобы я помогла купить. Решил Пётр Кузьмич в саду у себя страусов разводить…

— Лучше бы павлинов, — сказал я, — они хоть красивые.

— Зато орут, ты знаешь как? — засмеялась Муза, — я, как в зоопарк пришла и первый раз услышала, думала, умру от страха!

— Вечно Печкин что-то такое норовит выдумать! — фыркнула Белла, — ещё и козу Эсмеральдой назвал!

— Зато внучатого племянника Варвары они из детдома забрали к себе, — заступилась за бывшую соседку Муза, — теперь у них настоящая семья, с ребёнком.

Она завистливо вздохнула.

— Мда, одни детей из детдома берут, а другие родных детей в деревню отправляют! — недовольно поджала губы Белла.

— Ты Лилю имеешь в виду? — спросила Муза.

— Ну, а кого же! — ответила та, — вот уж хвойда, так хвойда! Даже Нонна Душечка и то не настолько испорченная.

— Замуж она таки вышла… за Герасима нашего, — мечтательно вздохнула Муза, — он теперь у них в деревне жить будет.

— Откуда ты все эти сплетни знаешь? — фыркнула уязвлённая Белла.

— Да я Верку недавно встретила, — объяснила Муза, — Прям на улице столкнулись. Ну, которая тоже здесь была. С Нонной вместе…

— Аааа, Вера Алмазная, — хмыкнула Белла, — попыталась девка жизнь свою по-нормальному устроить. Даже на комбинат пошла работать, вахтёршей. Правда продержалась всего неделю… Вернулась обратно в кабак.

Мы сидели и мирно болтали. И так было хорошо, что я уже совершенно забыл и о необходимости писать этот проклятый сценарий, и о том, что нужно идти к Глориозову. Просто так хорошо было сидеть с соседками, слушать их истории, по-доброму сплетничать и пить чай.

И тут в дверь постучали.

— Открыто! — сказал я.

Дверь открылась и на пороге возникла Фаина Георгиевна. Она улыбалась триумфальной улыбкой.

— Вот! — сказала она, и отошла на шаг в сторону.

За её спиной оказалась женщина, которая сейчас предстала перед нами. Была она невысокого роста, полновата, небольшие пронзительные глаза и ехидная улыбка на губах завершали образ. Одета она была также, как и все советские женщины немолодого возраста.

— Знакомьтесь, — усмехнулась Злая Фуфа. — Моя подруга — Рина!

Глава 24

Я с интересом разглядывал Рину Зелёную. Несомненно, это была именно она. Если не ошибаюсь, было ей уже лет пятьдесят, хотя определить оказалось сложно: эта женщина при желании могла выглядеть хоть на тридцать пять, хоть на шестьдесят пять. Причём никакого грима ей даже и не требовалось.

— Здравствуйте! — заметно оживились Белла и Муза, — а мы тут чай пьём. Проходите, пожалуйста!

Они усадили Рину Зелёную за стол и принялись угощать чаем и остатками Дусиной запеканки.

Завязалась оживлённая светская болтовня.

— Курить хочу, — недовольно буркнул я, схватил пачку сигарет и пошел на кухню.

Я злился. Злился на себя.

Кажется, я понял, кто был виновен в утечке информации. И это был я сам!

— Муля! Ты что, рассердился? — за мной на кухню вбежала Злая Фуфа. Вид у неё был обеспокоенный.

— Не то слово! — свирепо сказал я и выпустил дым в форточку.

— Муля, я же вижу, что ты на меня злишься! — произнесла Фаина Георгиевна и с тревогой посмотрела на меня, — не молчи, скажи, что не так?

— Всё не так, — процедил я, — но сержусь я исключительно на себя. Не надо было мне вам говорить об этом проекте. Кто бы мог подумать, что вы на всю Москву растрезвоните!

— Эммм… не только на Москву, я ещё и в Ташкент звонила, и в Таганрог, и в Бердичев.

Я чуть за сердце не схватился.

— Ой, ладно, Муля, я же шучу! — хохотнула Злая Фуфа и тоже прикурила от конфорки.

Меня чуть отпустило, а она добавила:

— Только в Таганрог и в Бердичев.

Она ещё пуще захохотала, а я молча скривился. Стоял, дымил. Нахохотавшись Злая Фуфа сказала:

— Муля, скажи, что не так? Риночка — замечательный автор. Она, между прочим, сценарий к фильму «Подкидыш» писала. Так что на неё вся надежда.

Я опять промолчал. Что отвечать? Да и, на мой вкус, этот фильм, если убрать из него роль Ляли в исполнении Раневской и роль потерявшейся девочки, ничего особенного из себя не представлял. Так что особо я и не обольщался.

Фаина Георгиевна правильно истолковала моё молчание:

— Муля, зря ты Риночке не доверяешь. Легче всего сразу сказать нет. А вот попробуй дать ей шанс и сам убедишься, что она ещё себя покажет!

Я опять промолчал. Злая Фуфа, задетая моим поведением, воскликнула:

— Я, между прочим, сталась, как могла!

— А зачем вы Глориозову о проекте рассказали? — хмуро спросил я.

— Глориозову? — удивилась она, — ты что-то путаешь, Муля! Ничего я Глориозову не говорила. Сказала только Завадскому, да и то он меня вынудил своим отвратительным и глупым видением пьесы Сухова-Кобылина!

Я застонал и схватился за голову.

Но рано или поздно всё заканчивается. Даже сигарета. Я докурил её и печально посмотрел на пачку. Там оставалась ещё одна, а я же, вообще-то давно бросил курить. Со вздохом я сунул пачку обратно в карман и побрёл в комнату. Следом за мной засеменила покаянная Фаина Георгиевна.

— Риночка! — воскликнула она, когда мы вошли в комнату, — вот этот Муля! Это о нём я тебе рассказывала!

— Ой, какой хороший и милый мальчик! — всплеснула руками Рина Зелёная и ласково улыбнулась мне, — давно хотела с вами познакомиться, Муля. Фуфочка только о вас и говорит. Да я и сама вижу, как здорово вы ей помогаете!

Рина вздохнула и продолжила с подчёркнутой завистью:

— Вот скажите, Муля, что мне нужно сделать, чтобы переманить вас к себе? Мне тоже срочно нужен личный импресарио!

— Могу посоветовать пару хороших профессионалов, — мрачно ответил я (понимаю, что нехорошо на постороннем человечке отрываться, но я всё ещё злился, и злился прям здорово).

— Нет, Муля! Мне не нужны эти хорошие профессионалы! Мне нужны только вы!

— Но, но, Риночка! — заволновалась Злая Фуфа.

Я хотел сказать, но Рина не позволила и быстро выпалила:

— Знаете, Муля, у актёров бывает такой период, когда совершенно необходима чья-то помощь, чтобы подняться ещё хоть на маленькую ступеньку. Самому с этим не справиться…

Мне стало жаль эту, уже не молодую, женщину, которая не раскрыла и сотой доли своего актёрского потенциала. Впрочем, как и Раневская. Как и Пуговкин.

Хотя из этой компании Пуговкин — единственный, кто потом, в шестидесятых-семидесятых раскроется и соберёт причитающиеся овации и любовь зрителей. А вот и Рина, и Фуфа — к сожалению, нет.

— Иногда при встрече со мною режиссеры и сценаристы, всплескивая руками, кричат: 'Ах! Как же про вас забыли? Был же такой расчудесный эпизод! Вы бы так прекрасно это сыграли! — едко говорила между тем Рина Зелёная, — Один режиссёр, не скажу кто, но довольно известный, однажды прямо посреди улицы упал на колени и закричал, что я лучшая актриса. А я ему говорю, мол, тогда дай мне роль, хоть самую плохую. И знаете, Муля, что он ответил?

Я покачал головой.

— Он встал с колен, обнял меня, заплакал. Затем поклялся в вечной любви и ушел.

— А роль? — спросил я.

Рина и Фуфа переглянулись и засмеялись. Тихо и печально.

— И вот так всегда. Всю жизнь, Муля…

Мне стало стыдно, что я нелюбезно отнёсся к ней.

— Поэтому я прошу вас, Муля, дайте мне шанс! — она явно волновалась, да так, что даже пальцы рук подрагивали.

— Но вы же не просто так хотите помочь мне? — прищурился я.

— Извините, — пробормотала она, впрочем, безо всякого раскаяния и сразу добавила, — я роль хочу, Муля. Любую. Не обязательно в вашем этом проекте. Мне хоть где-нибудь. Но только чтобы в кино. Я так люблю кино! Я готова ехать ради этой роли хоть даже в Киргизскую ССР!

Я усмехнулся, вспомнил ещё кое-кого, кто намылился ехать в Киргизскую ССР. Мёдом им там, что ли, намазано?

Рина Зелёная, заметив, что я уже улыбаюсь, просияла:

— Так мы договорились, да?

Я кивнул, со вздохом, и спросил:

— Как мне вас называть? Екатерина Васильевна? Или Рина Васильевна?

Она невесело усмехнулась:

— Называй меня Руина Васильевна, Муля, — ответила она.

В общем, я засадил всю банду придумывать и писать мне сценарий. Фаина Георгиевна, Рина Зелёная, Белла и Муза были отправлены в комнату Беллы с категорическим напутствием, поменьше болтать, и чтобы до вечера черновой набросок сценария был готов. Если они хотят ролей, конечно же.

А сам я, пока работа работается чужими руками, с чистой совестью отправился в театр Глориозова на разборку.

Но только я вышел из квартиры, как вспомнил, что забыл на работе акты, которые нужно отдать Глориозову под подпись. Поэтому чертыхнулся и пошел обратно в Комитет искусств за чёртовыми бумажками. Хорошо, хоть крюк небольшой получался. Хоть Москва и огромный город, но так-то всё тут рядышком.

У проходной я увидел… Валентину. Она смирно стояла чуть сбоку и с надеждой провожала глазами каждого выходящего из помещения.

— Валентина, здравствуй, — удивлённо сказал я, — что ты здесь делаешь? Случилось что?

— Муля! — просияла она, а я ещё больше удивился.

Оба раза, когда я её видел в домашней обстановке, её больше интересовала еда, а в третий раз она пришла больше из вежливости и чтобы не огорчать Анну Васильевну и Надежду Петровну.

Теперь же человека словно подменили. Во-первых, одета она была в строгий тёмно-серый костюм, который удачно скрывал всё лишнее. Сразу видно, что портной не из дешевого ателье. Лицо Валентины было слегка подкрашено, волосы уложены как-то совершенно по-другому, даже красиво.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — сказал я и, на всякий случай добавил, — хорошо выглядишь.

Валентина зарделась.

— Это моя мама придумала, или твоя? — тем временем продолжал допрос я, — ты им в следующий раз скажи, пусть хоть погоду учитывают! Я вообще сегодня весь день должен в другом месте быть, на выезде с проверкой. Если бы я акты в кабинете не забыл, то ты бы тут весь день простояла…

Валентина вздохнула.

А я посчитал, что хватит читать девушке нотации, она и так озябла, хоть и апрель, но ветерок прямо недобрый такой, колючий. И поэтому сказал:

— Пошли к нам в столовую, чаю горячего выпьешь и расскажешь, что стряслось?

Валентина отрицательно замотала головой:

— Нет, Муля, не хочу тебя от работы отрывать. Я буквально на минуточку! Мама и Надежда Петровна ничего не знают…

— Вот как? — я еле сдержал, чтобы моя челюсть слишком сильно не отпала.

— Да понимаешь, ты тогда выступил, в пятницу, на комсомольском собрании. Рассказал это всё. И у меня словно глаза открылись! Я больше не хочу быть той Валентиной, которой я была! Я хочу стать новым человеком, и самой выбирать свою жизнь!

Она посмотрела на меня горящим взглядом, и я мысленно застонал — ещё одной Греты Тунберг только нам не хватало.

А вслух ответил:

— Тогда зачем пришла?

— Я хочу понять, что мне дальше делать! — с энтузиазмом воскликнула Валентина. — Подскажи мне, Муля!

И тут мне в голову пришла хорошая мысль:

— Валентина, ты же бухгалтер? Вроде так твоя мама говорила?

— Всё верно, — кивнула она, — последний курс доучиваюсь.

— Тогда давай поступим так: ты поможешь мне, а я помогу тебе. Идёт?

Валентина закивала головой с таким энтузиазмом, что я уже забоялся, что гвоздики вылетят и её закрученные в кольца косы отвалятся сейчас от макушки.

— А ты секреты хранить умеешь?

Судя по одухотворённому лицу девушки, Валентина умела.

Я нисколечко не сомневался, что хранить она будет примерно также, как и Белла, как и Фаина Георгиевна. Но всё равно утечка уже произошла, так что терять мне было нечего.

— Тогда пошли со мной в кабинет, я покажу, что надо делать.

Я потащил её внутрь. В кабинете, игнорируя удивлённые и заинтересованные взгляды коллег, я торопливо вытащил несколько старых черновиков со сметами и показал Валентине, как они делаются.

— В общем, набросай смету на советско-югославский фильм. Съемки будут идти около года. Точнее от двух месяцев до года. Состав актёров примерно тридцать человек. Но наших будет хорошо, если с десяток. А массовка вся югославская будет. Снимать будем и там, и у нас. Вот примеры, как считали для других фильмов. И не мелочись. Примерная сумма такая — я написал на листочке цифру и у Валентины округлились глаза.

Затем я вручил ей все бумажки и выпроводил домой писать мне смету.

Утром договорились встретиться на том же месте.

Валентина ушла, а я, прихватив нужные акты, с чувством глубокого удовлетворения, отправился в театр к Глориозову.

А в театре был бедлам. Во всяком случае, другого слова, чтобы охарактеризовать это, у меня не нашлось, невзирая на мой лексикон.

Шла репетиция. Насколько я понял, это было литературное наследие великого Грибоедова в интерпретации тщедушного мужичка с большими гусарскими усами и длинными волосами.

Его я видел в первый раз.

Поэтому стал в уголочке, чтобы не отсвечивать.

Тем временем мужичок пытался решить, удастся ли Александру Андреевичу Чацкому противостоять всему фамусовскому свету или конец его пути неотвратим. Актёры были задействованы практически в полном составе. Одетые в белые балахоны они изображали хрен пойми что. Между ними яростно метались статс-дама, камер-девица, гоф-дама, Софья Павловна и Лиза. Все они почему-то были в алых корсетах и мужских кальсонах. А Софья Павловна держала на вытянутых руках самовар.

Но более всего меня поразило то, что роль Александра Андреевича Чацкого исполнял небезызвестный Серёжа. Он был одет в оранжевую атласную косоворотку, синие штаны, красный пиджак и зелёный шарф. Впечатление было просто убойное.

Особенно, когда он подскочил к стоящему на сцене роялю и принялся играть собачий вальс. А статс-дама, камер-девица, гоф-дама, Софья Павловна и Лиза взялись за руки и водили вокруг него хоровод.

Я схватился за голову.

— Я тоже не в восторге, — раздался сзади голос Глориозова.

Я обернулся и холодно сказал:

— Я принёс вам акты на подпись.

— Иммануил Модестович! — расцвёл Глориозов, и голос его моментально сделался сладко-сиропным, — конечно же, я сейчас всё подпишу. А давайте пока пройдём ко мне в кабинет. Там есть стол, и будет удобнее подписывать.

Но я не повёлся на все эти ухищрения и сказал:

— Подписать можно и здесь. Там всего три подписи надо. Уж как-то постарайтесь исхитриться.

— Вы всё сердитесь на меня, Иммануил Модестович, — тяжело вздохнул Глориозов, — а ведь я к вам со всей душой…

Я промолчал.

— Ну как, понравилась вашим гостям водка? — с ласковой улыбкой спросил Глориозов, и мне остро захотелось забить оба ящика ему в глотку. Но нельзя. Нужно было играть в дипломатию. Политесы, итить их! Поэтому я сказал:

— Очень понравилась, Фёдор Сигизмундович. Очень понравилась.

Видимо, мой взгляд не предвещал ему ничего хорошего, потому что Глориозов покраснел и торопливо воскликнул:

— Моей вины здесь нет! Это Завадский говорит, мол, давай на двоих этот проект провернём и разделим! У него в министерстве кто-то знакомый есть, который поможет. А я категорически сказал, что без вас, Иммануил Фёдорович, никак нельзя. Вот прям, так и сказал ему!

Он умолк и победно посмотрел на меня. Не дождавшись никакой похвалы, он зачастил снова:

— И я же знаю, что вы продвигаете Фаину Георгиевну. Конечно же, я дам ей прекрасную роль. Лучшую роль второго плана. Вы же понимаете, дорогой мой, родненький человечек, что она может играть только такие роли… сами понимаете, возраст.

Он сконфуженно развёл руками. Сейчас он напоминал мне «голубого воришку» из небезызвестной истории о великом комбинаторе.

— Кто слил вам информацию? — без обиняков спросил я.

От моего враждебного напора, Глориозов смутился:

— Я вам не враг, Иммануил Модестович! Я же со всей душой! А Завадский говорит…

— Кто ещё, кроме Завадского, в курсе? — опять припечатал я.

— Да в принципе, уже все, — тяжко вздохнул Глориозов и тут же добавил, заискивающе заглядывая мне в глаза, — Завадский считает, что этот проект уже у него в кармане. Вот поэтому я и решил позвонить и предупредить вас!

Я чуть не расхохотался. Предупредить он меня хотел, благодетель чёртов. Предупреждалка вот только не выросла.

— А вы с Первым отделом согласовали? — прищурился я.

Глориозов побледнел.

— Но Завадский…

— У Завадского кто-то там есть в министерстве, — отмахнулся я, — а вот вы лично как выходить из ситуации собираетесь?

Глориозов сник.

— Очень рекомендую, по старой дружбе, — я снизал голос до свистящего шёпота и многозначительно посмотрел в глаза Глориозову, — очень прямо рекомендую, забыть об этом проекте. Во всяком случае, пока «сверху» не согласуют. Иначе сами понимаете…

Глориозов понимал.

— Вот и чудненько, — похвалил режиссёра я и отправился на работу с чистой совестью.

Я вернулся обратно на работу. Очень надеюсь, что моя «команда» старушек-веселушек хоть что-нибудь, да придумает (нет, Фаина Георгиевна, Рина Зелёная, Белла и Муза не были старыми, скорее здесь просто обобщённый архетип взят). А Валентина набросает смету.

Да, я не обольщался, что там будет всё идеально. Скорей всего, там будет лютый бред. Но пусть лучше Козляткин видит, что я работу выполнил, в поте лица. А как уж там получилось, это не важно.

Я хотел прихватить свои наброски, которые я вёл, как только попал сюда (я в тетрадку выписал лучшие фильмы, в которых, по моему мнению, могла бы сыграть Раневская. А чтобы никто не понял, писал на олбанском йезыге падонкафф. Конечно, не абы что, но разбираться долго придётся.

Лариса и остальные уже ушли. В кабинете я был сам. Пролистав тетрадку, я отложил её в портфель и потянулся за другой тетрадкой, которую, я, на всякий случай хранил в соседнем шкафу (исполнял заветы народной мудрости про нехранение яиц в одной корзине).

Но дотянуться до нужного ящика я не успел. Дверь открылась, и сюда заглянул… Барышников.

Он посмотрел на меня недоброжелательным взглядом и сказал:

— Вот ты и попался, Бубнов! Теперь тебе точно конец!

Я изобразил вежливое недоумение, и Барышникова это задело сильнее. Он вскинулся и выпалил:

— С хищением средств по госконтракту ты сильно облажался, Бубнов! Тебе крышка!

.

Глава 25

— Ты дебил, Барышников? — ласково спросил я, — Или нарываешься?

— Я всё знаю! — пафосно воскликнул тот.

— Что ты знаешь? — прищурился я.

— Что ты украл всё финансирование по госконтракту № 43/2547−1277/3, — злобно фыркнул Барышников, — и когда руководство узнает — я тебе не завидую, Бубнов!

— Гони пруфы, — спокойно сказал я, в душе удивившись, что он даже номер наизусть выучил.

— Что за пруфы? — не понял Барышников.

Чёрт! Я чуть не выругался. Надо же так лохануться.

А вслух сказал спокойным голосом:

— Терминологию знать надо, Барышников. Всё-таки, не на стройке работаешь…

Уши Барышникова заалели. Он уже порывался что-то язвительное мне ответить, но я не позволил и продолжил нападать:

— Предъяви доказательства, говорю!

— Оля Иванова…

— У неё есть доказательства? — продолжал переть буром я, — ладно, пошли к Ивановой. Пусть тогда она покажет доказательства!

— Она в отпуске, — недовольно буркнул Барышников.

— Ах, вот как! — насмешливо всплеснул руками я, — то есть некие мифические доказательства якобы есть у Ивановой, хотя самой Ивановой нету. И на основании этого ты припёрся ко мне с претензиями о хищении государственной собственности? А не на империалистов ли ты работаешь, а, Барышников? Ведь только у них хватило бы наглости подозревать простого советского комсорга за такую бездоказательную ерунду!

При этих словах Барышников побледнел, а уши его из красного слали бледно-зелёными. Тем не менее, он нашёл в себе мужество пробормотать:

— Иванова врать не будет!

— Нисколечко даже и не сомневаюсь, — согласно кивнул я и даже смиренно сложил ручки перед собой «домиком», — а так как очернять репутацию вожака комсомольской организации — это тебе не цацки пецкать, то мы с тобой, товарищ Барышников, пройдём сейчас в Первый отдел. И ты сам там своими фантазиями и поделишься.

— Да я не…

— Погоди, секунду, я только пиджак надену, — кивнул я на спинку стула, где висел пиджак, который я снял, пока рылся в бумагах. — Сам понимаешь, в Первый отдел идём, надо соответствовать.

Но Барышников не хотел соответствовать. Да что там говорить, он и в Первый отдел идти почему-то совсем не хотел. Поэтому смерил меня презрительным взглядом и заявил:

— Мы с тобой ещё поговорим, Бубнов! — и с этими словами он гордо ретировался, напоследок от души хлопнув дверью.

Я не стал его догонять. Ушёл — так ушёл. Как говорится: с глаз долой, из сердца — вон. Но сам крепко задумался. Уже в который раз всплывает этот чёртов госконтракт. Денежки Муля Бубнов, мой предшественник, благополучно прикарманил. Они находятся у меня. Я стараюсь их не тратить, пока не пойму, что к чему. Ибо в молодом советском государстве хищение государственной собственности в особо крупных размерах, если мне не изменяет память, инкриминировалось расстрельной статьёй. Хотя могу, конечно, ошибаться, но и провести остаток жизни где-нибудь на Колыме особо не улыбается.

Если на Мулю, в смысле на меня, вышел тот странный мужичок, теперь вот Барышников, значит, скоро на меня выйдет и ОБХСС. И вот там я уже таким вот нахрапом не отмажусь. Да ещё и Оля Иванова эта знает что-то. Вернётся из отпуска — тоже может геморрой устроить (а я ещё думал, куда она делать и почему притихла).

Я вздохнул.

Эх, Муля, Муля, был ты никчёмным во всём, даже денег и то украсть втихушку не смог. А мне вот разгребайся. Тыкаюсь, как слепой котёнок, не знаю, за какую ниточку ухватиться.

Но даже всласть погоревать времени у меня не было. Я поковырялся ещё в бумагах и хотел уже уходить, как в дверь поскреблись.

Неужто Барышников вернулся с доказательствами?

Я удивился.

Но не успел ещё отреагировать, как в дверь постучали опять. Уже чуть громче.

Странно, коллеги обычно заходят просто так, иногда, из вежливости, могут обозначить стуком, но потом открывают дверь и заходят.

— Открыто! — крикнул я и, на всякий случай припрятал тетрадки под стопку бумаг.

На пороге стояла… смущённая Валентина.

— Что-то не получилось? — спросил я, стараясь, чтобы в моём голосе не прозвучали расстроенные нотки.

Вот лоханулся, так лоханулся (уже в который раз кстати, старею, что ли?). Надо было найти нормального опытного бухгалтера. А я привлёк малолетку и ещё понадеялся, что что-то выгорит.

Эх…

— Всё получается, — покраснела Валентина и смущённо протянула мне тетрадь. — Я уже сделала всё. Выполнила, в смысле…

— К-как? — у меня чуть глаза на лоб не полезли от удивления.

— Да там не сложно было, — путаясь, и перебивая саму себя, начала тараторить Валентина, — у меня дипломная работа по сметам, я её уже пишу, так что я к Марии Петровне сбегала, это мой руководитель, сказала, что это примеры расчётов. Она всё перепроверила и даже похвалила. Только сказала брать запас. Потому что при пересчёте с рубля на динар там будут деньги туда и обратно по курсу уходить. Но я в сноске всё написала.

— Покажи! — неверяще выдохнул я.

— Держи, — Валентина протянула мне тетрадку и смущённо сказала, — только у меня почерк не очень…

Но мне было плевать на почерк, дрожащими руками я торопливо перелистывал страницы и вычитывал ровненькие строчки цифр. Прям бальзам на душу!

— Валентина! — сердечно сказал я, — ты — прелесть! Ты даже не представляешь, какая ты прелесть! Может быть, я даже на тебе женюсь. Глупо упускать такой бриллиант.

Но Валентина на мою полушутку не отреагировала никак. Вместо этого, она сказала:

— Я свою часть договора выполнила, Муля. Теперь — твоя очередь.

Я аж завис. Крыть было нечем.

Сначала я попытался спрыгнуть. Нет, не то, чтобы я не собирался выполнять свою часть договорённости, просто попытался перенести на другое время:

— Валентина, — предложил, как мне показалось, идеальный вариант я, — давай на следующих выходных я скажу маме, что очень хочу с тобой встретиться. Она приготовит ужин, вы с родителями и сестрой придёте к нам в гости. Мы вкусно покушаем, потанцуем. Я пойду тебя провожать, и мы всё подробно обсудим. Более того, я готов тебе индивидуальную программу разработать…

Но Валентина такую мою замечательную идею отвергла:

— Программу хочу, конечно, Муля. Но я не готова целую неделю ждать. Я сегодня хочу.

Она, прищурившись, посмотрела на меня и ехидно сказала:

— Или ты передумал?

Крыть мне было нечем.

— Ладно! — сказал я, — идём.

— Куда? — спросила Валентина, наблюдая, как я запихиваю в свой портфель тетрадку со сметой, а также мои наброски.

— А есть разница? — усмехнулся я.

Валентина отрицательно замотала головой.

— Вот и ладненько.

Мы вышли из здания Комитета на улицу. Вечерело. День выдался настолько суматошным, что за всем этим я и не заметил, что сегодня потеплело прямо очень. Пахло распускающейся зеленью и прелой землёй. На клумбах начали пробиваться тюльпаны и нарциссы.

Было так тепло, что я снял плащ. Точнее это было нечто среднее между пальто и плащом.

Валентине тоже было жарко, потому что и она скинула пальтишко, оставшись в костюме.

— Я готова! — сказала она и преданно посмотрела мне в глаза, — но всё-таки, куда мы идём? Мне же любопытно…

— В театр, — коротко ответил я, не вдаваясь в подробности.

— К Глориозову? — прозорливо спросила Валентина.

— Нет, к Завадскому, — ответил я, — а по дороге всё обсудим.

Мы шли и болтали. Но я же не какой-то тиран, поэтому, когда мы проходили мимо кафетерия, то зашли туда, и я взял нам пирожных и лимонада. Эх, хорошее время — молодость! Не надо следить за питанием, можно на ночь глядя нажраться сладостей и тебе ничего после этого не будет.

— Прежде, чем я начну выполнять свою часть уговора, — начал я, когда мы уже сидели за столиком и ели пирожные, — я хотел бы от тебя услышать, что конкретно ты хочешь?

— Я? — чуть не поперхнулась лимонадом Валентина.

— Ну да. Ведь это тебе нужно измениться. А как мы можем выстроить тебе траекторию изменений, если даже ты сама не знаешь и не можешь сформулировать то, кем ты хочешь быть.

— Ну почему же! — воскликнула Валентина, — Я знаю! Я хочу быть бухгалтером!

И она посмотрела на меня с каким-то непонятным вызовом.

— Прекрасно, — сказал я, — быть бухгалтером — это прекрасно. Хорошая профессия. Хлебная. Более того, я увидел, что ты в ней сможешь, и очень даже хорошо сможешь. Только я тогда не пойму одного — а от меня ты тогда что хочешь?

— Но ты же обещал! — мгновенно надулась Валентина и добавила, — я же расчёты для тебя сделала…

— Валя, — тихо сказал я, а Валентина аж вздрогнула, — никто тебя обманывать не собирается. Но нам с тобой сейчас нужно определить ту точку, от которой мы будем отталкиваться.

— Мы? — глаза Валентины расширились.

— Мы, — кивнул я, — неужели ты решила, что я тебя брошу? Нет, конечно. Поэтому давай ещё раз. Что тебя в твоём нынешнем положении не устраивает?

— Всё, — прошептала девушка, а я подавил мысленный вздох. Ну, ведь никто и не говорил, что будет легко.

— А почему ты не хочешь быть бухгалтером? — спросил я, так, что у Валентины аж кусочек пирожного с вилки слетел и шлёпнулся обратно на тарелку.

— Но я хочу…

— Нет, Валентина, ты не хочешь, — покачал головой я, — да, ты изучила всю эту бухгалтерскую премудрость. Ты умеешь работать с большими массивами цифр. Но в душе ты не хочешь быть бухгалтером. Иначе не пришла бы ко мне.

Щёки Валентины порозовели.

— Загляни в себя и скажи сама себе честно — хочешь ты быть бухгалтером или нет?

Она на мгновение задумалась. Повисла пауза. Я наблюдал за её лицом. Вот она сначала нахмурилась, потом её губы задрожали и по щекам побежали слёзы.

— Держи, — я протянул ей чистый носовой платок.

— Да… — утирая слёзы, сказала она, — я не хочу быть бухгалтером! И никогда не хотела! Я пошла в этот институт назло отцу! Он пытался заставить меня идти в строительный. А я не хотела! Вот и пошла на бухгалтера!

— Так. Это понятно. Мы определились, что бухгалтером быть ты не хочешь, — подытожил я, — теперь давай подумаем, а кем же ты хочешь быть?

— П-под-дожди, М-муля! — всхлипнула Валентина, а потом шумно высморкалась в платок, — что мне теперь делать⁈ Теперь придётся всю жизнь быть бухгалтером? Сидеть в вонючей бухгалтерии среди жирных тёток и считать бесконечные цифры? И это всю жизнь⁈ Не хочу-у-у-у!

Она зарыдала, плечи её вздрагивали.

Буфетчица осуждающе посмотрела на меня и укоризненно покачала головой. Какая-то робкая парочка за соседним столиком отсела от нас подальше.

— Ты ещё планируешь подраматизировать или мы продолжим работать? — спросил я будничным голосом, и Валентина утихла, словно кто-то звук резко выключил.

— Работать, — буркнула она и подняла на меня заплаканные глаза, — Муля, что мне теперь делать? Как дальше жить?

— Нормально жить, — пожал плечами я, — сколько тебе учиться осталось?

— Сейчас, скоро летнюю сессию сдам и потом ещё год, — торопливо ответила она.

— Ну, вот смотри, — сказал я, — раз ты уже столько времени потратила на эту специальность, осталось совсем ничего. То логично, что доучиться надо. Потому что жизнь — штука непредсказуемая, и ты сама не знаешь, какой навык завтра пригодится.

— Но…

— Понимаешь, Валентина, когда люди говорят «найти себя, найти дело жизни», это воспринимается почему-то так, словно кто-то украл и спрятал от нас это дело, и оно лежит там, ждёт, когда мы сообразим, где же его искать. Такого понятия, как «дело жизни», на самом деле не существует. Есть только наш личный выбор. Конечно, у каждого из нас есть свои таланты, наклонности, любимые дела, характер, принципы. Вспомни себя, когда ты зашла в захламлённую грязную комнату и смотришь на неё. Тебе нужно сделать там уборку. Вроде всё ясно, а ты медлишь, не знаешь, за что сперва хвататься. С одной стороны, вроде как есть свобода выбора, а с другой сложно принять решение, с чего начать. Потому что принятие решений — это самое сложное для нас.

Я отпил лимонаду и продолжил. Валентина слушала, затаив дыхание.

— Ещё до Великой Октябрьской социалистической революции у людей, а особенно у женщин, не было никакого выбора. Девочка рождалась, взрослела, выходила замуж, рожала детей, работала на огороде и по дому, затем старилась и умирала. И всё было предопределено заранее. Даже имя ей давали по церковным книгам согласно тому, какой святой праздновался в этот день. И ни на шаг в сторону. Сейчас у нас другая, новая жизнь. И перед нами тысячи путей и миллионы возможностей. И это хорошо, но это же и плохо. Потому что нужно сделать правильный выбор. И только тогда ты будешь счастлива.

— А как его сделать, этот правильный выбор? — Валентина посмотрела на меня глазами, полными надежды.

— А вот это и нужно начинать искать, — сказал я и посмотрел на неё, — если ты доела, то пойдём.

— К Завадскому? Зачем?

— Начнём искать, — ответил я.

По дороге Валентина схватила меня за руку и воскликнула:

— Я не могу там доучиваться!

— Почему? — удивился я, — тебе своего труда разве не жалко? Всего год остался. Потом же жалеть будешь.

— Не буду! — убеждённо воскликнула она, — просто после окончания, меня направят куда-то на работу, и там мне три года отрабатывать бухгалтером придётся. А я не хочу! И вот что теперь делать?

— Тогда нужно выполнить три пункта. Первый — сдать-таки эту сессию. Второй — понять, кем ты хочешь быть. И третий — перевестись в другой институт. Пусть даже и на более низкий курс.

Валентина просияла:

— Муля, ты молодец!

— Теперь осталось понять, кем ты хочешь быть, — сказал я, когда мы подошли к зданию театра имени Моссовета. — Прошу в светлое будущее!

Мы прошли по гулким коридорам. Вахтёрша сперва не хотела нас пускать, но я показал своё удостоверение и она сдалась.

— Там идёт репетиция, — пискнула она.

— Ничего страшного, нам только акты подписать, — для аргументации я махнул портфелем, Валентина надулась и с важным видом кивнула, и вахтёрша окончательно сдалась.

Вот и ладненько.

Мы тихо, почти на цыпочках, прошли по гулким пустым коридорам и свернули в зал.

Шла репетиция. Ставили «Хитроумную влюблённую».

Я усмехнулся. Если не ошибаюсь, это одна из новелл по Декамерону. Режиссеры её обыграли и перенесли действие в Испанию времён Лопе.

Ну что ж, посмотреть это будет поучительно.

Мы уселись в партере и принялись смотреть. Так как расстояние до сцены было совсем небольшим, то было слышно, как тяжело прыгает подтанцовка, как пыхтит прима, и едкий запах трудового пота от танцоров и артистов доносится аж сюда.

Кроме того, доски пола сцены скрипели и когда тучный мужик, который изображал, по всей видимости, главного героя, проскакал по сцене галопом, доски чуть не вылетели из пазов.

Я демонстративно похлопал. Валентина несмело подхватила и вяло поаплодировала тоже.

Артисты начали на нас оглядываться.

Валентина смутилась и семафорила мне взглядом, а я смотрел на сцену и безмятежно улыбался.

Наконец, моя уловка сработала. Кто-то сбегал и донёс.

— Что здесь происходит? — Завадский гневно чеканя шаг, вошел в зал. Увидел меня, вспомнил о срочных делах и торопливо вышел обратно.

А я спросил у Валентины:

— Нравится тебе театральная жизнь? Хочешь быть актрисой, на пример?

Валентина скривилась и отрицательно помотала головой.

— Тогда пошли отсюда.

И мы вышли из театра.

— Будем искать дальше. Продолжим поиски завтра.

Мы расстались на позитивной ноте, и я пошел домой.

К себе на квартиру я заходил в превосходнейшем настроении. Даже если женщины не придумали ничего, то я сам за ночь сейчас накидаю, варианты у меня есть.

— Ну что там у нас? — с улыбкой спросил я их, когда вошел в комнату Беллы.

— Да вот, что смогли, то написали, — со смущённой улыбкой сказала Рина и протянула мне стопку исписанной бумаги.

Фаина Георгиевна, Муза и Белла захихикали и переглянулись.

Я взглянул, и мои глаза полезли на лоб!

Глава 26

Но прочитать я, увы, не успел. Прибежала Дуся с запиской от Мулиного отчима.

— Он аж с лица спал! — посетовала она, заламывая руки.

У меня душа в пятки ушла:

— Что-то с Машей? С ребёнком?

— Нет, славатебегосподи! — мелко перекрестилась Дуся. — Закрылся в кабинете и всё что-то пишет, пишет. Даже ужинать не стал. И с Машенькой не разговаривает. А когда она постучалась, он так рявкнул, что она даже потом плакала. А разве ж так можно?

Я развернул листочек. Там, чётким почерком Модеста Фёдоровича было написано:

«Муля. Завтра с утра очень прошу тебя прийти в наш Институт. Будет Учёный совет».

И всё. Больше ни слова.

— Он что-то просил тебя передать? — спросил я Дусю.

Но та, расстроенная, только крутила головой. Ничего путного от неё добиться было невозможно.

Я извинился перед дамами. Они, разочарованные, спорить не стали, видели, что не до того, и ушли. Хотя Рина Зелёная вроде как обиделась, остальные-то к моим закидонам привыкли уже. Но я клятвенно пообещал, что всё изучу, соберу их, и мы продолжим обсуждение.

Это ночь я почти не спал от переживаний. Кроме того, работал.

Учёный совет назначили на раннее утро. Я, как штык, был вовремя у дверей Института.

— Сюда, — тихо сказал Модест Фёдорович и провёл меня в правую часть помещения.

Я присмотрелся к Мулиному отчиму. Он был бледен, под глазами залегли тёмные тени. Но при этом он был собран и серьёзен, как никогда.

Я не стал спрашивать, зачем он вызвал меня. Видно же было, что ему нужна поддержка. Пусть и моральная.

— Ты как? — также тихо спросил его я.

— Да ничего, — попытался усмехнуться он. Видимо, мой взгляд был более, чем красноречив, потому что он пояснил, — я просто не спал этой ночью, Муля. Доклад готовил. Всё хорошо.

Ну, раз доклад, значит, не всё так печально. Зная Мулиного отчима, я уверен, что какой-то козырь в рукаве он припрятал.

Но при этом я заметил, как Модест Фёдорович бросил взгляд на дверь зала, и тревожная складочка прочертила его лоб.

Зал заседаний, где сейчас будет проходить Учёный совет, был расположен совсем в другом крыле, не там, где я в прошлый раз защищал Машеньку. В отличие от того зала, это было мрачное помещение гораздо больших размеров, насквозь пропитанное запахом пыльных книг и плесени. А ещё здесь было сыровато и потому холодно. Во всяком случае, я сразу продрог и всё никак не мог согреться. Сам же зал напоминал амфитеатр: ряды дубовых скамей, портрет Сталина в золочёной раме над президиумом и тяжёлые бордовые шторы, скупо пропускающие свет. Электрические лампочки находились где-то высоко-высоко и освещения особо не добавляли.

Заседание должно начаться через пятнадцать минут, но казалось, весь коллектив Института собрался здесь уже давно. Часть была одета обычно, часть — в белых халатах. Все галдели, шумели, правда, галдели и шумели интеллигентно, но всё равно в общем шуме понять что-либо было невозможно. Издалека я увидал Зинаиду Валерьяновну. Она была серьёзна, сердито поджимала губы и периодически хваталась за сердце, когда думала, что никто этого не видит.

Попов демонстративно занял центральное место в первом ряду. В отличие от прошлого раза, он был щегольски одет: в новом костюме, при галстуке, в белой рубашке. Он перешёптывался с Учёным секретарём, явно готовясь к чему-то.

Я оглянулся: Модест Фёдорович, сидевший рядом со мной, нервно перебирал папку с документами, что-то искал.

Внезапно шум утих. Словно звук резко выключили.

Я сначала даже не понял, но потом увидел, как в зал чинно вошел седовласый представительный мужчина. Он кивнул присутствующим и занял место в президиуме. Там уже сидела тощая женщина с крючковатым носом, в роговых очках а-ля Шапокляк и с цепким взглядом рентгенолога. Ученый секретарь, тщедушный мужичок, который разговаривал с Поповым, торопливо метнулся туда же и пристроился сбоку.

— Уважаемые коллеги, — председатель совета, осмотрел присутствующих (хотя правильнее будет сказать «придавил всех взглядом»), — сегодня на повестке заседания Учёного совета сразу три вопроса. Первый — доклад профессора Лозовицкого «Каталитический крекинг этилидендиизопропилбензола»*. Второй — информация о выходе коллективной монографии «Алкилирование бензола пропиленом в присутствии ряда фосфорных кислот, содержащих фтор и фтористый бор»*. Докладчик — доцент Андронов. И третьим вопросом — о награждении наших сотрудников…

В этом месте зал ахнул, и все взгляды скрестились на Попове.

А тот расцвёл улыбкой. Это был миг его триумфа.

И хотя никаких слов не было ещё сказано, но все вокруг всё поняли.

Я взглянул на Мулиного отчима. Он был белее снега и при этом не сводил пристального взгляда с дверей.

Председатель дал пару мгновений Попову насладиться триумфом и продолжил:

— Итак, приглашается Виталий Павлович. Регламент — сорок минут. И очень попрошу, Виталий Павлович, не затягивайте с докладом, а то времени на вопросы не останется.

Меня аж передёрнуло. Я как представил, что придётся сорок минут всю эту галиматью слушать. А потом ещё вопросы.

Я даже бросил укоризненный взгляд на Мулиного отчима, но тот то читал какую-то бумажку, то поглядывал на дверь, и ни на что другое внимания не обращал.

Тем временем профессор Лозовицкий вышел, прокашлялся и хорошо поставленным нудным голосом начал:

— Товарищи! Это исследование было предпринято нами в связи с работой по получению стиролов на основе диарилэтанов!

Народ в зале одобрительно загудел, кто-то даже похлопал, правда вяленько.

— Уважаемые коллеги! Я утверждаю, что если каталитический крекинг несимметричного дифенилэтана-дитолилэтана приводит к образованию ароматического углеводорода и соответствующего стирола, то крекинг этилидендиизопропилбензола должен представлять более сложное явление…

Я понял, что у меня сейчас начнётся истерика.

Ну ладно, была, не была.

Хорошо, что я подготовился к любым неожиданностям.

Я мысленно усмехнулся и вытащил тетрадку со сценарием, что дала мне вчера Рина Зелёная.

И так я зачитался, что пропустил почти весь первый вопрос. Отвлёкся лишь, когда профессор сцепился с какой-то старушкой, и с криками и угрозами начал ей доказывать, что альфа-метилстирол при крекинге изопропила не образуется. Старушка, чертыхаясь, напрыгнула на него, потрясая сморщенными кулачками, и явно быть профессору битым, но подоспели коллеги, успели разнять. Правда при этом они разделились на два лагеря и гневно переругивались друг с дружкой. Особенно лютовала банда яростной старушки. Остаток доклада вышел скомканным.

Председателю Учёного совета пришлось долго привлекать разбушевавшихся коллег к порядку.

Я понял, что Учёный совет будет нынче жарким.

К моему огромному облегчению, второй вопрос, в связи с тем, что скотина Лозовицкий перебрал регламент, председатель Учёного совета зачитал сам. Кратко. Просто сообщил, что монография вышла, и все желающие могут ознакомиться в библиотеке.

Все явно обрадовались и даже похлопали, правда невнимательно. Потому что ожидали последнего вопроса.

Даже я, если честно, похлопал. От облегчения.

Я взглянул влево — Попов сидел с победной улыбкой. Час его триумфа наступил.

— Итак, товарищи! Переходим к вопросу о выдвижении кандидатуры товарища Попова для присвоения ему звания «Заслуженный деятель науки» и выдвижения на Сталинскую премию за новаторскую разработку метода синтеза вермикулитовых соединений. Прошу вас!

Модест Фёдорович, уже не пряча тревожный взгляд, не отрываясь, пристально смотрел на дверь.

Попов, не скрывая ликующей улыбки, поднялся к трибуне. Он был счастлив.

И тут дверь скрипнула — я повернул голову: в зал тихо, почти на цыпочках, вошел Фёдор Фёдорович. Под мышкой он нёс пухлую папку. В нарушение всех приличий, он прошел через весь зал, игнорируя недоумённые и возмущённые взгляды учёных, и сел рядом с Мулиным отчимом.

Они переглянулись, и папка тут же перекочевала в руки Модеста Фёдоровича.

Тем временем Попов делал доклад. Он был краток и напыщен: бесконечное упоминание «передовых идей», «трудового коллектива» и даже намёк на «поддержку Партии». Зал аплодировал сдержанно — многие знали о скверном характере Попова, и возражать не решались.

— Благодарю, — важно кивнул Попов, уже поворачиваясь к своему месту, но председатель поднял руку:

— Есть вопросы по кандидатуре докладчика? Или к самому докладу?

Все молчали.

И тут, в звенящей тишине встал Модест Фёдорович. В зале замерли — и его тихий, чуть хрипловатый голос, прозвучал как гром:

— Разрешите прокомментировать, товарищ председатель. Под протокол.

Попов замер, бледнея.

Председатель, нахмурившись, нехотя кивнул: даже он не посмел нарушать протокол.

— Товарищ Попов, — Мулин отчим вышел к трибуне, не глядя на оппонента, — в своём докладе вы упомянули, что начали исследования вермикулита в 1949 году. Однако… — он открыл папку и достал исписанный листок, — вот мои записи от марта 1948-го, где подробно описана вся методика синтеза. Здесь же подпись лаборантки Анны Петровны Швецовой, подтверждающей, что черновики хранились в моём кабинете. Она вела у меня все лабораторные журналы. Они пропечатанные и подшитые, кстати. Печати заверены Учёным секретарём.

Шёпот пробежал по залу. Попов вскочил:

— Это клевета! Вы пытаетесь…

— Кроме того, — Модест Фёдорович перебил его, повысив голос, — ваш «новаторский подход» основан на данных, которые уже внедрены в работу нового Научно-исследовательского института химических технологий. — Он положил на стол устав НИИХТ с визой Госплана. — Здесь, в разделе «Перспективные разработки», указан расширенный метод экстракции лития, включающий ваш… то есть мой вермикулитовый синтез. С поправками, разумеется. Согласовано лично Президентом Академии наук СССР Сергеем Ивановичем Вавиловым.

Он обвёл взглядом притихший от таких новостей зал и добавил:

— И ещё. У меня на руках есть докладная записка лаборанта Ирины Барановой. Она заменяла у нас заболевшую уборщицу и работала ещё и по вечерам, — он вытащил листок бумаги из папки и показал всем, — так вот, она утверждает, что в ноябре застала вас, товарищ Попов, в моём кабинете. Это было поздно вечером. На вопрос, что вы делаете, вы ей ответили, что я попросил взять там у меня справочник по коллоидным растворам. Но, во-первых, вы сами знаете, что я никогда вас об этом не просил, и вообще не пускаю никого в свой кабинет. А во вторых, справочник по коллоидным растворам всегда есть в библиотеке в свободном доступе. Зачем же вы там были, а, товарищ Попов? Что искали?

Зал взорвался. Кто-то крикнул: «Позор!», кто-то требовал проверки.

Председатель, стуча линейкой по графину, пытался восстановить порядок.

Попов, обхватив голову руками, бормотал: «Это провокация…», но его голос тонул в гуле. Фёдор Фёдорович, сидевший с каменным лицом, вдруг встал и добавил:

— Товарищи! Раз уж речь зашла о новом институте, то я, как его директор, предлагаю проголосовать за включение разработок Модеста Фёдоровича в государственный план на следующий год. Это, несомненно, укрепит оборонную мощь нашей державы.

— Поддерживаю! — раздался голос с задних рядов.

Я оглянулся — Зинаида Валерьяновна.

— Голосуем! — председатель, поняв, куда дует ветер, резко махнул рукой.

Когда подсчитали голоса, Попов, не дожидаясь конца заседания, выбежал из зала, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. Его триумф обернулся крахом: вместо почётного звания и премии — публичный скандал, а в протоколе появилась запись о передаче всех материалов по вермикулиту в новый НИИХТ.

После заседания Модеста Фёдоровича окружили коллеги. Пожимали руки, хлопали по плечу, а председатель даже пробормотал: «Надо же, Бубнов, а я считал вас тихоней…».

Фёдор Фёдорович, стоя в стороне, держал папиросу, но в уголках его глаз светились редкие искорки удовлетворения.

— Ну что, Муля, — сказал он позже, когда мы втроём вышли на воздух, — теперь твой отец не в Киргизскую ССР сбежит, а будет научным руководителем целого института. И Попову хоть в Заполярье подавайся — здесь его больше не потерпят. Такой скандал славный вышел.

Модест Фёдорович, вдруг улыбнулся:

— Знаете, Фёдор Фёдорович, наука — она как химическая реакция. Иногда нужно добавить катализатор, чтобы всё завертелось…

— Или хорошего пинка под зад, — фыркнул тот, закуривая новую папиросу.

— Я так боялся, что вы не успеете, — выдохнул дым Модест Фёдорович.

— Если честно, я тоже боялся, — признался Фёдор Фёдорович. — Я сегодня вообще не спал. За ночь сделал устав и остальные документы. А с утра уже дядя Гриша из Госплана пустил их на согласование. Кому надо, позвонили. Всё нормально, в общем. Институт создан. Это, наверное, первый на планете институт, который был создан за одно утро. Пока коллектив там состоит из двух человек.

Модест Фёдорович и Фёдор Фёдорович переглянулись и громко расхохотались.

Мы курили, думая каждый о своём. Я смотрел на них и думал: впереди их ждут лаборатории, бессонные ночи у реактивов и новые битвы, но сегодня, под синим апрельским небом 1951 года, победа была за ними.

— Ну что, отец, поздравляю! — тихо сказал я Модесту Фёдоровичу, — ты победил. А мне пора бежать. У меня сегодня тоже битва.

Мулин отчим крепко обнял меня и улыбнулся:

— Спасибо тебе за всё, сынок! Всегда помни, что бы ни случилось, а ты мой сын!

Я шел к начальству, прижимая к груди папку со сценарием и сметой, и почему-то чувствовал, как под воротником рубахи проступает пот. Странно, давно так не волновался. Словно семиклассник перед первым свиданием. Мысленно повторял аргументы, которые готовил всю ночь. Югославия. Тито. Комедия. Декамерон. Риск.

— Муля, заходи, — сказал Козляткин, и просимафорил мне взглядом.

Я посмотрел в ту сторону и удивился. За столом Козляткина сидел Большаков и что-то писал.

— Садись, Муля, как там успехи? — не отрываясь от писанины, кивнул на стул Большаков. — Рассказывай. Получилось ли что?

Я неторопливо разложил на столе сценарий, аккуратно перевязанный тесьмой, и смету, которую сделала мне Валентина.

— Иван Григорьевич, Сидор Петрович, разрешите представить черновик проекта советско-югославского фильма — официальным голосом сказал я, — комедию о дружбе народов, основанную на принципах социалистического реализма. Десять новелл, объединенных историей строительства моста между нашими странами. Каждая история — захватывающий урок интернационализма, борьбы с пережитками прошлого и… — я сделал паузу, — тонкой сатиры на буржуазные нравы.

— Сатиры? — Козляткин встревожлся. — Муля, ты что не понимаешь, какое сейчас отношение к югославам? После резолюции Коминформбюро…

— Понимаю, Сидор Петрович. Поэтому все критические моменты направлены не на братский народ, а на отдельных отщепенцев, — я открыл сценарий на помеченной странице. — Здесь, например, аллегория на борьбу с оппортунистами. И главное — добавим побольше спецэффектов, чтобы бабахнуло.

Большаков молча листал текст, останавливаясь на репликах, подчеркнутых красным. Я понимал: он ищет косяки, за которые нас могут по головке не погладить. Но Рина Зеленая и Раневская, ветераны сцены, знали цену словам. А я ночью, и немного на Учёном совете, поправил, дополнил, а кое-что вообще переделал. Получился, на мой взгляд, шедевр. Герои фильма высмеивали не систему, а человеческие слабости: лень, жадность, глупость. Безопасно. Почти. Но главное — отжигают. Такого ещё эти хроноаборигены не видели.

— А это что? — Большаков, усилием воли сдерживая улыбку, ткнул пальцем в очередной лист. — Романтика на фоне классовой борьбы?

— Товарищ Большаков, это ключевой эпизод! — я заставил себя улыбнуться и начал плести словесные кружева. — Через личное счастье героев мы покажем торжество социализма. Их чувства крепнут, преодолевая козни враждебных элементов.

— Гм… — начальник отодвинул сценарий и взял смету. — А расходы? Ты считаешь это оправданным?

— Я постарался учесть все нюансы, — я показал ему на столбцы цифр. — Съемки частично в Крыму — экономия 15 %. Зеленую и Раневскую я убедил работать за полставки — они восприняли это как возможность. А югославская сторона пусть будет готова покрыть две трети расходов в обмен на прокат в их сети кинотеатров. Это будет прорыв!

Козляткин и Большаков переглянулись. Я понял: они уже видят себя докладчиками на съезде, героями, наладившими культурный мост через пропасть раскола. Но страх ошибиться у них всё ещё перевешивал.

— Допустим, — Большаков откинулся в кресле. — Но кто поручится, что югославы не используют фильм в пропаганде против нас?

— Контроль, жёсткий контроль! — я выдохнул. — Мы введем в съемочную группу проверенного редактора. Каждый кадр будет согласован. А если возникнут противоречия — всегда можно переснять эпизоды. Главное — начать. Партия учит нас: искусство должно быть на передовой идеологической борьбы.

Тишина повисла, как дым после залпа. Потом Большаков неожиданно засмеялся:

— Хитрец ты, Муля. Ладно. Одобряем. Предварительно. Но, — он поднял палец, — за результат отвечаете головой. Ты и товарищ Козляткин.

— Мы приложим все усилия! — сказал я и посмотрел на Козляткина.

— Не мы, а ты, — ворчливо сказал Большаков и устало вздохнул, — Сидора Петровича я возьму к себе замом. А тебя думаю поставить на его место. Пока что и.о. А там уж, как покажешь себя.

Он взглянул на меня, ожидая моей реакции. Но я его разочаровал:

— Спасибо, Иван Григорьевич. Но у меня пока другие планы на жизнь.

— Ты не хочешь стать начальником отдела кинематографии и профильного управления театров Комитета по делам искусств СССР? — Большаков так сильно удивился, что аж с кресла привстал. — А чего же ты хочешь?

— Квартиру хочу, — скромно сказал я, — отдельную. Двухкомнатную. Хотя бы.

— А ты наглец! — расхохотался Большаков.

За ним похихикал и Козляткин.

— Где я тебе квартиру возьму? Нет, Муля, выбирай что-то другое.

— Тогда ничего, — ответил я.

— Как так? — удивился Большаков.

— Муля, не дури! — сказал Козляткин.

— А у меня всё есть. Кроме квартиры, — ответил я. — А раз с квартирой не выходит. То ничего и не надо.

— Ладно, иди, — рассеянно бросил Большаков.

Я вышел. Когда дверь кабинета ещё не закрылась, в спину услышал, как Козляткин проворчал:

— Нагловат наш Муля. Но зело полезен.

— Именно такие мне и нужны, — ответил Большаков и добавил, — Сидор, пусть пацан что хочет тут говорит, а ты воткни его в резерв на должность замначальника отдела кинопропаганды. Умеет ходить по лезвию. Пока не порежется.

Они захохотали, но дальше я уже не слышал — дверь закрылась.

Я улыбнулся. Всё идёт, как следует. Я прекрасно знал правила этой игры. Выигрывает не тот, кто громче кричит, а тот, кто незаметно вплетает свою нить в ковер чужой славы. Сегодня я вплел. Завтра — вплету еще. А вот послезавтра начну собирать плюшки.

Я вернулся домой в приподнятом настроении. Всё было просто замечательно. И у меня, и у отчима. Я молодой! Жизнь хороша!

Я вошел в коммунальную квартиру. Прошел по гулкому коридору, переступил через опять кем-то поваленный торшер. Сейчас он уже так не раздражал меня, как в первые дни. То ли я привык, адаптировался, то ли ещё что.

Я вошел в комнату и остановился. За столом сидел Павел Григорьевич, Мулин биологический отец. Он посмотрел на меня и сказал:

— Здравствуй, сын. Я считаю, что тебе пора взять свою настоящую фамилию — Адияков!

* * *

* Все совпадения абсолютно случайны. Напоминаю, это фантастика.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Муля, не нервируй… Книга 3

Content

А. Фонд
Муля, не нервируй… Книга 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Nota bene