Владимир Попов

РАЗОРВАННЫЙ КРУГ

ГЛАВА 1

Телеграмма Брянцеву не понравилась. И не категоричностью своей. Неопределенностью. Было совершенно непонятно, из-за чего загорелся сыр-бор. А что загорелся — это не вызывало никаких сомнений.

Придвинув к себе бланк, Брянцев поковырял ногтем наклеенную на него полоску бумаги с текстом, будто за ней могла скрываться разгадка. Снова прочитал телеграмму, на сей раз вслух:

— «Вылетайте первым самолетом. Самойлов».

Усмехнулся, дернул плечом, щелкнул пальцем по ребру бумажки. Она легко скользнула по просторной плоскости отполированного стола.

— Что за манера загадывать загадки! — произнес зло, и эта злость придала решимости. — На кой черт нужны эти разговоры, на ночь глядя! Не поеду. Высплюсь. Завтра.

Вечернее солнце вдруг вырвалось из-за туч и залепило стену кабинета яркими оранжевыми квадратами. Они засветились так, словно за окнами пылал огромный костер. Загорелись витающие в воздухе мельчайшие пылинки, заклубился невидимый до сих пор табачный дым. И Брянцеву показалось, что в кабинете жарко и душно.

Включил настольный вентилятор, подошел к окну, распахнул его. Вместе со свежим воздухом в помещение ворвался и привычный заводской шум.

Несколько минут он наблюдал, как из многопролетного главного корпуса выныривали шины, влекомые транспортером. Они медленно плыли над заводским двором, над шоссе и исчезали в проеме стены склада готовой продукции. Самые разные шины: от небольших — для малолитражных автомобилей до гигантских — для сельскохозяйственных машин. И достаточно было проследить за их движением, не прекращавшимся ни днем ни ночью, чтобы судить о ритме работы разных участков завода, как судит врач по пульсу человека о состоянии здоровья.

Брянцев любил оставаться в эти вечерние часы в кабинете один, спокойно подумать. Прожитый день лежал перед ним распластанный, как на листе бумаги. Глядя на этот незримый чертеж, он делал пометки в блокноте, и постепенно день грядущий вставал перед ним с такой же ясностью, как и прожитый. Не всегда, однако, ясность была предельной. Порой кое-что выглядело расплывчато и туманно, как на неудавшемся негативе, и вызывало странное чувство не то озабоченности, не то раздражения.

Сегодняшний день заканчивался спокойно. Цехи работали ритмично, ничто не предвещало перебоев, да и назавтра перспективы хорошие. Вот только злосчастная телеграмма…

Это был первый вызов в Комитет партийно-государственного контроля, и Брянцев не понимал его причины. Дела на заводе шли как никогда хорошо, можно было ожидать только поощрения. Но для поощрения вызывают не так и не туда. Неужели дознались о Леле? Ну, а если даже?.. Это ведь не их функция — заниматься семейными делами.

При мысли о Леле у него заныло сердце, но не тревожно, а как-то радостно, точь-в-точь как ныло в семнадцать лет, когда полюбил впервые. Он даже улыбнулся этому сходству ощущений, улыбнулся с издевкой над собой: тоже-де школьник под сорок лет.

Взглянул на часы — половина седьмого. Если вызвать машину, заехать домой, бросить в чемодан пару чистых рубашек, носки, бритвенный прибор, можно успеть на девятичасовой. С востока лететь хорошо. В девять по местному вылетел — в девять по московскому прилетел. Такси — и через полчаса он у Лели. Хоть на сколько-нибудь, хоть на пять минут.

Сердце у Брянцева застучало сильнее. Протянул было руку к телефону, но тут же опустил ее. Нет, у Лели он появится, когда выяснит причину вызова. Он не сумеет скрыть от нее своего беспокойства, а они слишком редко видятся, чтобы омрачать встречи. Озабоченно прошелся вдоль стола, беспорядочно сгреб бумаги, сунул в ящик.

Резкий звонок междугородной ударил в уши. Поколебавшись немного — поднять трубку или не стоит? — все же поднял.

Вызывала Москва, референт Самойлова.

— Вы еще не вылетели, товарищ Брянцев? А ведь мы ждем вас. Поторопитесь, пожалуйста.

— По какому вопросу? — Брянцев попытался прорвать завесу туманности. — Какие брать с собой материалы?

— Вопрос не для телефона, — сухо ответил референт. — Что касается материалов — положитесь в основном на свою память.

Водрузив трубку на вилку, Брянцев посидел недвижимо, потом резко опустил руку на телефон, набрал номер квартиры.

— Тася, уложи чемоданчик. Заеду — и сразу же на аэродром.

— Алеша… Ну разве можно так… с бухты-барахты?

— Ничего не поделаешь, — извиняющимся тоном произнес Брянцев. — Только что выяснилось, надо лететь.

Вскоре директорская «Волга» со скрипом затормозила у подъезда трехэтажного дома. Брянцев взбежал по лестнице, перемахивая через две ступеньки, открыл предупредительно отпертую дверь. С тоской посмотрев на накрытый стол, взял соленый огурец, похрустел им и направился в ванную. Все же грязновато шинное производство. Как ни старайся, и на лице, и на шее всегда приносишь налет сажи.

Удивительным сходством наделяет порой людей природа. Супруги Брянцевы были похожи друг на друга, как брат и сестра. Некоторые даже злословили: похожи, как два брата. И в этом была доля правды. Оба высокие, крепко сколоченные, у обоих большие лбы, широко расставленные глаза, упрямые подбородки. И разлет бровей одинаковый — щедрый, смелый. Как сумела природа вылепить два таких схожих лица, мужское и женское, непонятно, но сделала она это довольно искусно и, надо сказать, ни к чему. Все, что шло Алексею Алексеевичу, совершенно не шло Таисии Устиновне. И если внешний облик Алексея Алексеевича соответствовал его характеру, то жестковатая внешность Таисии Устиновны обманывала. Человеком она была приветливым, радушным, на редкость гостеприимным. Оттого и повелось, что и под Новый год, и вообще в праздничные дни собирались у Брянцевых. Так было, когда Алексей Алексеевич работал мастером, потом начальником цеха, не изменилось и после того, как назначили его директором завода. Тяготы гостеприимства Таисия Устиновна несла с радостью и приобрела не только славу первоклассной хозяйки, но и горячую симпатию тех, с кем сталкивала ее судьба.

Ценили в ней и то, что чужую беду она воспринимала как свою, умела выслушать человека, потянувшегося на откровенность, успокоить и свято хранила доверенные ей секреты. За глаза звали Таисию Устиновну не Брянцевой, не Брянчихой, не директоршей, как повелось в этом городе, а несколько необычно: сестрой. Может, потому, что на фронте она медсестрой была, может, за внешнее сходство с мужем, а может, вкладывали в это слово совсем иной смысл: для всех словно сестра родная.

Жили Брянцевы мирно, ладно, считались парой непогрешимой, образцово-показательной. И, если нужно было кому-нибудь привести в пример безупречных супругов, прежде всего называли их.

Надев серый костюм, названный Таисией Устиновной «столичным» за особо элегантный вид, который приобретал в нем муж, Алексей Алексеевич поднял виноватые глаза.

— Эх, поесть бы…

— Так в чем же дело? Садись, ешь.

— По возвращении, — отшутился Алексей Алексеевич и положил на стол телеграмму.

— Что за срочность? Почему вызывают?

Раньше он свои отъезды не мотивировал, да и Таисия Устиновна не требовала этого — уезжает — значит, нужно, — но теперь, когда каждая поездка в Москву предвещала встречу с Лелей, на всякий случай объяснял, куда и зачем едет.

— Ох, Алеша, заработаешь ты себе язву, — вздохнула Таисия Устиновна, давно уже смирившаяся с привычкой мужа либо не обедать вовсе, либо есть наспех, и спросила с добродушной усмешкой: — Ничего не забыл?

Алексей Алексеевич оценил иронию. Чемодан собран ею, все необходимое туда уложено. Если что и забыто, то ею, а не им.

— Что ты, я никогда ничего не забываю, — подыграл он жене и подошел прощаться. — Прошу тебя, умерь на время моего отъезда филантропический пыл.

— Алеша, ну что это ты… Слова какие-то…

— Ну, если понятнее… Стоит мне за дверь, как у тебя разгорается жажда благотворительности. Я оттуда контролировать тебя не могу, сама понимаешь, так что повторяю: поумерь себя.

Захватив чемодан, Брянцев устремился к выходу.

Таисия Устиновна постояла у окна, проводила взглядом «Волгу» и, вздохнув от показавшихся обидными мужних наставительных слов, стала убирать нетронутую еду. Это занятие прервал телефонный звонок.

— Будете говорить с Москвой, — обычной скороговоркой выпалила телефонистка, и тотчас в трубке послышался женский голос:

— Можно Алексея Алексеевича?

— Его нет. Он уехал.

— Давно?

— Только что.

— На аэродром?

— Да.

— Простите…

Таисия Устиновна не успела даже спросить, кто звонит, чего всегда требовал от нее муж. Она многих узнавала по голосу, но этот мелодичный голос был ей незнаком. И все же никакой тревоги она не испытала.

ГЛАВА 2

Пассажиров рейса Хабаровск — Москва, и транзитных, и начинающих путь, уже усадили в автобус, когда из всех микрофонов аэропорта позвучало: — Гражданин Брянцев, Алексей Алексеевич приглашается в почтовое отделение! Вызывает Москва!

Брянцев поднялся, но его остановила стюардесса.

— Ждать не будем, товарищ пассажир, — решительно заявила она. — И так задержались с вылетом.

Пришлось остаться. Но ощущение беспокойства возросло. Что за переполох? Нет ничего хуже, когда не знаешь причины вызова. Вместо одной папки берешь с собой десять и зачастую ненужных.

Портфель у Брянцева объемистый, а сегодня он совсем раздулся, едва-едва застежки сошлись. Чего только не насовали ему предусмотрительные помощники! Тут и планы капитального строительства, и разные варианты проекта реконструкции цеха вулканизации шин, и объяснительная записка к проекту расширения старых цехов, и справок целый ворох.

Летел Брянцев в Москву с таким же чувством неопределенности, какое испытывал, когда вызывал его Хлебников, в недавнем прошлом руководивший главком. Тот любил озадачить. Вызовет, бывало, не говоря зачем, и гоняет без передышки, требуя ответов на самые неожиданные вопросы. Да еще в справки не загляни, как будто голова директора способна вместить объем информации счетно-вычислительной машины. Тяжелый был характер у Хлебникова. Он считал себя крупнейшим авторитетом в области шинного производства и понимал единую техническую политику по-своему: неукоснительно проводил в жизнь свои идеи и всеми законными и незаконными способами тормозил идеи других, которые не разделял, а иногда просто не воспринимал. Стаж у него был большой, в свое время он успешно руководил несколькими заводами, выправлял положение всюду, куда ни назначали, и успех избаловал его, вскружил голову, заставил поверить в свою исключительность. «Я за поиск, за производственный риск, но и то, и другое должно увязываться со здравым смыслом», — любил повторять он бесспорную истину, трактуя здравый смысл соответственно личной выгоде. А строптивых урезонивал так: «Вы меня не учите, я в главк не из вуза пришел. Три завода на ноги поставил, так что в этих делах собаку съел».

Попробуй повоюй с человеком, самоуверенность которого приумножена властью. И память у Хлебникова великолепная. Сказал «нет» — через пять лет вернитесь к тому же вопросу — все равно повторит отказ. Мнение у него складывалось раз и навсегда и оставалось неизменным даже в тех случаях, когда новые факты опрокидывали его.

Брянцев был уверен, что Хлебников к вызову непричастен, поскольку напрочь отключился от оперативной деятельности и ныне руководит Научно-исследовательским институтом резины и каучука — НИИРИКом.

Уже в самолете, когда взревели моторы, Брянцеву вдруг пришла в голову мысль: может, его вызывали к телефону, потому что отпала необходимость в вылете? Иначе для чего было искать его на аэродроме? Он даже рванулся с места, на мгновение забыв, где находится, но туго затянутый предохранительный ремень придержал его, вернув к реальности.

«Черт с ними. Не нужно — тем лучше. Пусть поосновательнее думают, — решил про себя, отстегивая ремень. — По крайней мере, увижусь с Еленкой». При этой мысли он ощутил волнующее нетерпение. Самое лучшее, что он мог сейчас сделать для сокращения времени, — это заснуть. С ним часто случалось, что, сев в самолет, он засыпал как убитый и просыпался лишь тогда, когда стюардесса перед посадкой раздавала пассажирам леденцы и требовала застегнуть ремни.

Каждая встреча с Лелей наполняла его душу светлой радостью, которую хотелось сохранить подольше. В этом состоянии все люди казались ему прекрасными, и тех, с кем приходилось сталкиваться, он старался согреть теплым словом, развеселить шуткой. Не раз привозил он домой то одного, то другого совершенно незнакомого человека, попутчика по самолету, которого не удалось устроить в гостинице. Впрочем, присутствие постороннего помогало ему спуститься с заоблачных высот на грешную землю, не особенно ушибившись, как помогает приземлиться парашютисту шелковый купол парашюта.

Брянцев посмотрел в окошко самолета, и, как всегда, обманчиво ровная, слепяще-белая поверхность облаков ассоциировалась у него с Арктикой. Он никогда не был там, не плавал во льдах, но представление это возникало неизменно и почему-то вызывало ощущение одиночества и беспомощности. Нет, каждому свое. Арктика никогда его не манила. «Даже не верится, что эта поверхность не ровна, как стол, — подумал Брянцев и тут же возразил себе: — Впрочем, многое издали кажется ровным. Вот и наша жизнь с Тасей. Всем она представляется издали хорошо укатанной дорогой, а в действительности, сколько на ней неровностей, сколько рытвин и ухабов…»

Арктическая белизна вдруг сменилась ровной выжженной степью, через которую шла узкая каменистая тропа, и по этой тропе уныло брели две фигурки — он и Тася. Поняв, что засыпает, Брянцев поудобнее устроился в кресле.

Проснулся от легкого толчка. Самолет приземлился. Оказалось, он спал так крепко, что даже не почувствовал, как стюардесса защелкнула на нем застежку предохранительного ремня.

Встретившись с ней глазами, признательно улыбнулся и стал внимательно рассматривать девушку. В ее лице не было ничего располагающего. Острый нос, острый, как у хищного зверька, взгляд. Но она куда заботливее тех вышколенно-приветливых, которые тормошили его, заставляя пристегнуть ремень за полчаса до приземления. Вот этим сочетанием суровой внешности с душевной мягкостью стюардесса напомнила Таисию. Чем она занимается сейчас? Чьи дела устраивает? Кого начиняет своей житейской мудростью? Удивительное все же она существо. Иного возьми — в душе всего понамешано, в разных обстоятельствах разным бывает — то чутким, то злым, то благородным, то завистливым. Только на крутом повороте можно определить, чего стоит человек. А у Таси все прочие черты характера заслоняет одна — отзывчивость, сама по себе черта привлекательная, если не идет в ущерб другим.

Едва Брянцев приблизился к толпе встречающих, как увидел Лелю.

Она никогда не встречала и не провожала его. И на вокзале, и в аэропорту могли оказаться знакомые, пришлось бы держаться в рамках строгой официальности, переброситься ничего не значащими фразами, ограничиться рукопожатием. Такая игра для людей близких тягостна, даже мучительна.

Сегодня Леля нарушила их уговор.

— Ты как узнала? — спросил Алексей Алексеевич, нежно беря ее под руку.

— Набралась смелости, не застав на заводе, позвонила к тебе домой. Таисия сказала, что ты выехал на аэродром.

Это было еще одно нарушение установившихся правил, но Алексей Алексеевич не стал упрекать Лелю. Он был рад неожиданной встрече, потому что ценил каждую лишнюю минуту общения с нею. Спросил только:

— Соскучилась? Заждалась?

— Скучать и ждать я привыкла… Встревожилась очень. Даже в аэропорт звонила.

— Так это был твой вызов?! — жгуче-карие глаза Алексея Алексеевича залучились.

— Мой.

— Но ты же знала, что я лечу.

— Хотела предупредить, чтобы прежде всего заехал ко мне.

— Я всегда так поступаю.

— А на этот раз не собирался. Очень уж нажали на тебя.

— Представь себе, все равно заехал бы. А впрочем… Но почему такая горячка? Дознались о нас с тобой?

Леля горько усмехнулась.

— Нет, пока что мы надежно законспирированы. У тебя какие отношения с Хлебниковым?

— С Хлебниковым? Не особенно хорошие, не особенно плохие. А вообще мы друг другу, ну, если мягко… не симпатизируем. Только при чем тут Хлебников?

— Вызов в Комитет партгосконтроля — это его инициатива.

— Лю-бо-пытно, — протянул Алексей Алексеевич упавшим голосом. — А что, собственно, ему надо? — Приостановил шаг. — Но методика вызова — не сообщив причины — его.

Мимо проходили пассажиры. Кто-то поздоровался с Брянцевым. Он ответил, не узнав поприветствовавшего человека. Кстати, это бывало часто. Его знало куда больше людей, чем знал он.

— Пойдем, — поторопила Леля. — У меня такси.

Сели на заднее сиденье. Леля просунула руку за локоть Алексея Алексеевича.

— Так вот, Алеша. Ваши образцы тщательно исследованы и… Что тебе сказать? Катастрофа… Антистаритель не сохраняет, а разрушает шины… В институте у нас полная растерянность, в министерстве, как ты понимаешь, тоже.

Лицо Алексея Алексеевича оплыло, потеряло резкость черт, дыхание стеснилось.

— Не может быть…

— Но это так. Я заходила в лабораторию к Чалышевой. Резина разрушается на глазах.

— Где? Где она может разрушаться?! — Брянцев запустил пальцы в дремучую путаницу курчавящихся черных волос, саркастически хмыкнул.

— При испытании в альфа-бета камере.

— Это еще что за крокодил?

— Импортная установка, ею широко и успешно пользуются за рубежом.

— И что она показывает?

— Трещины, рванины. Хлебников поднял шум на всю Москву. Ты знаешь, что он всегда был против этих экспериментов, считал опыты с вашим антистарителем бесперспективными, — «Химера! Бред!» — и вдруг такое бесспорное подтверждение его правоты. Так что положение у тебя аховое.

Огромный портфель показался Алексею Алексеевичу до смешного ненужным. В нем было все, кроме самого необходимого — данных заводских исследований с предложенным инженерами и рабочими новым препаратом, предохраняющим резину от старения.

Долго ехали, не проронив ни звука. Засияло отраженным светом в лучах фар слово «Москва» на границе города, засверкали в вышине звездочки башенных кранов, зачернели громады строящихся зданий, засветились зелеными, розовыми, оранжевыми огнями окна обжитых домов.

Леля сжала пальцы Брянцева, прикоснулась плечом к плечу.

— Леша, а Леша!

Он повернул к ней лицо, поцеловал в лоб, как-то необычно поцеловал. Трогательно и признательно.

— Хорошо, что предупредила. А то… Впадать при начальстве в столбняк…

— Какую позицию ты займешь на коллегии?

— А ты как полагаешь? Естественно, буду стоять на своем.

— Упрямство, учти, раздражает.

— Это не упрямство, Ленок, это упорство. Я отстаиваю истину.

— Очень сомнительную, кстати.

Алексей Алексеевич сложил ладони, поднес их к лицу, вздохнул.

— Мы с тобой, к сожалению, видим разное. Ты — камеру, я — дорогу.

— Камера, милый мой, — это наука. — Леля явно горячилась.

— А дорога — практика. И не всегда теория совпадает с практикой. Бывает и так, что теория с большим опозданием объясняет то, к чему пришла практика, и это ты прекрасно знаешь.

— Пусть так, — согласилась Леля и тут же нашла у Брянцева другое уязвимое место. — Учти, ты воюешь в одиночку.

— Но почему? За мной такие тылы…

— Тылы… Союзников надо иметь в высших сферах. Ну что, надумал, как будешь вести себя?

— Тут сразу не надумаешь. Когда тебе выворачивают мозги и одновременно кладут на лопатки… Буду добиваться, чтобы члены коллегии ознакомились с нашим отчетом.

— Об этом надо было позаботиться раньше.

— Куда вас, граждане? — спросил шофер, поняв, что поглощенные своими заботами пассажиры сами адреса не назовут.

— Сивцев Вражек, — отозвалась Леля и тут же спохватилась: — Простите, улица Куйбышева, Комитет партгосконтроля.

— Да-а, сложно тут все очень, — вслух подумал Алексей Алексеевич.

— Только не вздумай потом… — Леля погрозила пальцем. — Сразу же ко мне. Вдвоем будем хандрить.

— Не обещаю, девочка.

— Я настаиваю, — твердо проговорила Леля. — Одной в неопределенности… Да и тебе…

— Примчусь. Немедля, — успокоил ее Алексей Алексеевич.

ГЛАВА 3

Никак не предполагал Брянцев, что примут его не сразу, но получилось именно так. Даже не соизволив доложить о его прибытии Самойлову, референт позвонил Хлебникову и коротким «Прибыл» дал понять, чтобы тот выезжал.

Хлебников не заставил себя долго ждать. Не успел Брянцев просмотреть вечерний выпуск «Известий», как импозантный громовержец появился в приемной. Он нимало не изменился за те три года, которые не видел его Брянцев, был все еще красив и легко нес свое крупное, но ладно скроенное тело. Вслед за ним вошла женщина неопределенного возраста, но весьма определенного характера. Казалось, она умышленно старалась придать своему лицу самое неприглядное выражение: щурила и без того узкие глаза, поджимала тонкие губы так, что они выглядели, как надрез, как едва заживший шрам. Прямая, как жердь, она и на стул села, не прислонившись к спинке.

— Первый самолет после получения вами телеграммы пришел два часа назад, — со снисходительной важностью обратился к Брянцеву Хлебников. — В других вопросах вы проявляете спешку, подчас даже излишнюю, а тут…

Брянцев предпочел отмолчаться, понимая, что задираться в его положении не следует. Только поднял на Хлебникова подчеркнуто удивленные глаза.

Неловкую паузу прервал референт, пригласив всех в кабинет.

«Действительно ждали», — сделал вывод Брянцев, испытывая чувство неловкости, оттого что замешкался с вылетом.

С виду Самойлову чуть больше тридцати. Высокий, худощавый, приятные черты лица, располагающая улыбка, мягкий, чуть с хитринкой взгляд. Что-то было в нем от комсомольского работника, которого оторвали от привычной среды экспансивных юнцов, посадили в кабинет и заставили заниматься чуждым его натуре делом. Слишком уж не соответствовала его миролюбивая внешность этой должности, на которой, как полагал Брянцев, нужно быть сухо-деловым, даже жестким.

Самойлов пожал Брянцеву руку, коротко, но крепко и жестом гостеприимного хозяина указал на кресло. Другое кресло заполнил своим могучим телом Хлебников. Женщина уселась поодаль, но Самойлов запротестовал:

— Нет, нет, товарищ Чалышева, пожалуйста, к столу.

Брянцев никогда не сталкивался с Чалышевой, но был достаточно наслышан об этой женщине науки и потому посмотрел на нее с интересом. В НИИРИКе Чалышева считалась единственным специалистом по антистарителям, а раз единственным — следовательно, и главным. Успел подумать: «Бесцветна внешне, бесцветна, вероятно, и внутренне. — Но тут же осек себя: — Что за провинциальная манера судить о людях по внешности. У Целина, например, внешность самая заурядная, а голова…» Перевел взгляд на Хлебникова и прочитал на его лице откровенную враждебность. Вообще у Хлебникова хорошее лицо. Умное, решительное, истинно мужское. Лицо человека, привыкшего распоряжаться, вершить делами и судьбами. И любое кресло ему впору. Брянцев помнил его директором завода, затем начальником главка. Поговаривали в свое время, что прочат его в министры — деловые качества его ценили высоко, авторитет его был достаточно крепок, но… где-то что-то заело.

Начать разговор Самойлов не торопился — то ли давал возможность Брянцеву освоиться с обстановкой, то ли исподволь изучал его.

— Разрешите? — проявил нетерпение Хлебников — он рвался в бой.

— Нет, зачем же, — деликатно возразил Самойлов и обратился к Чалышевой: — Ксения Федотовна, покажите, будьте добры, товарищу Брянцеву результаты испытания образцов резины его завода.

Достав из папки кипу фотографий, Чалышева с явным расчетом на эффект протянула их Брянцеву.

Тот взглянул на первую фотографию, на вторую, третью, перекинул их снова и снова, как игрок, тщетно ищущий в своих картах хоть один козырь, и пальцы у него задрожали. Жесткая бумага фотографий предательски завибрировала, словно стрелка чувствительного прибора.

Картина была страшная, куда страшнее той, что нарисовала ему Леля. Трещина на трещине, изъедина на изъедине. Некоторые образцы распались на две, на три части. Еще раз просмотрел фотографии одну за другой, теперь уже нарочито медленно, чтобы немного собраться с мыслями.

— Позвольте? — снова попытался захватить инициативу Хлебников, но Самойлов остановил его жестом, нет, не резким, не категоричным, просто оторвал от стола и поднял ладонь.

Как ни был обескуражен Брянцев, он обратил внимание на этот жест и оценил его. Уравновешенный, без пережимов человек. И в телеграмме фактически не было ничего резкого, только подразумевалось неукоснительное выполнение — «Вылетайте первым самолетом». Так поступают люди, уверенные в действенности своих распоряжений.

— Я немного не понимаю вот чего, — овладев собой, спокойно заговорил Брянцев. — Данные исследований нашего института совершенно противоречат…

— Какого института?! — не дал договорить ему Хлебников. — Собрали рабочих, нарекли исследователями, наименовали институтом. Спекулируете высокими понятиями! Это же профанация науки!..

Он замолк, натолкнувшись на взгляд Самойлова, светлые глаза которого вдруг посерели от сдерживаемого гнева.

— Кроме того, наши опытные шины показали хорошую ходимость в условиях дорог не только класса «А», но и класса «Б», — невозмутимо продолжал Брянцев, когда Самойлов повернулся к нему, дав понять, что ждет дальнейших объяснений.

— Знаем мы эти испытания! — уже сдержаннее протянул Хлебников. — Надоест шоферу гонять по пятьсот километров в день, он сделает двести, счетчик подкрутит — и вот вам показатель.

— Это что, метод шоферов вашего института? — поддел его все тем же миролюбивым тоном Самойлов.

— Да нет, еще по заводу помню, — не споткнувшись о подножку, ответил Хлебников.

— Вашего завода? — ухватился за промашку Самойлов.

— Было такое, что греха таить…

— Так почему вы полагаете, что ваш опыт позаимствован на заводе у Брянцева?

Припертый к стене, Хлебников промолчал. Достойного ответа он не нашел, а буркнуть что-либо невнятное постеснялся.

Брянцеву стало легче на душе. Нет, заклевать его тут не дадут. Самойлов, это было ясно, не торопился стать на сторону Хлебникова, несмотря на ужасающий результат испытаний.

— Вы долго вели исследования, Алексей Алексеевич? — поинтересовался Самойлов после паузы раздумья.

— Три года. Пока не убедились окончательно и бесповоротно в том, что резина, сдобренная нашим антистарителем, гораздо надежнее, чем любая другая.

— Вы печатали где-нибудь сообщения об этих работах?

— Нет, мы охраняли тайну изобретения…

— Тоже мне изобретение — ускоренно разрушать резину, — не преминул лягнуть Хлебников.

— …к тому же давать статью в журнал, контролируемый Олегом Фабиановичем Хлебниковым, было бесполезно, поскольку наши изыскания почему-то его не устраивают.

Самойлов в упор посмотрел на Брянцева.

— Стало быть, вы убеждены в своей правоте?

— Убежден, — с некоторой заминкой подтвердил Брянцев.

— Металла в голосе не чувствуется, — поддел Хлебников.

— По-честному говоря, эти результаты меня озадачили. — Брянцев кивнул на кипу фотографий. — Но наши выводы…

— Вы явно не в ладах с наукой, — бесстрастно, жестяным голосом проронила молчавшая до сих пор Чалышева.

— Наука давно перестала быть монополией институтов, — парировал Брянцев тоном человека, которому открыты неизвестные собеседникам истины. — Она прочно обосновалась на заводах, а в последнее время и в общественных институтах. Вот как наш. Кстати, их уже немало в стране. С каким интересом рабочие тянутся к новому, к творчеству вообще. Если хотите — в этом их нравственное здоровье. Не будь его, то бишь творчества, что остается? В лучшем случае телевизор по пять часов кряду, а в худшем…

— Разрешите же наконец мне, — поднял руку Хлебников. По тому, как напряженно сжались его скулы, чувствовалось, что методика расспросов Самойлова не пришлась ему по душе.

Самойлов кивнул.

— Сколько шин, товарищ Брянцев, выпустили вы с вашим снадобьем?

— Шин? Вы хотите спросить, сколько тысяч шин? Более двадцати тысяч, — ответил Брянцев.

— Хо-роший подарочек! И сейчас выпускаете?

— Да, выпускаем.

— В нарушение ГОСТа?

— А почему бы и нет? Нарушать ГОСТ нельзя, ухудшая качество продукции. Но кто будет возражать против улучшения?

Схватив лежащие на столе фотографии, Хлебников яростно потряс ими перед лицом Брянцева, как бы говоря: «Вот ваши улучшения!»

Брянцев посмотрел на него с затаенной иронией.

— В противовес вашим бумажкам я мог бы предъявить несколько томов наших исследований, — проговорил он, взвешивая, как на весах, каждое слово по отдельности. — Жаль, не захватил. Не знал причин вызова.

На эти слова Чалышева соизволила улыбнуться, но улыбка не сделала ее ни привлекательнее, ни мягче.

— Исследованиям можно верить, — ядовито-менторским тоном заскрипела она, — если люди овладели методикой, современной, совершенной, строго научной. Иначе они могут завести в такие дебри… в какие как раз попали вы. Это особенно касается тонкой химической технологии, к которой принадлежит и шинное производство. Мыслимое ли дело совать в такое сложное физико-химическое соединение, как резина, качество которой иной раз зависит от ничтожной доли того или иного ингредиента, вещества, мало исследованные официальной наукой. Вот почему о ценности ваших исследований, я полагаю, не стоит особенно распространяться.

На сей раз Брянцев промолчал. В доводах Чалышевой были крупицы здравого смысла, кроме того, она все же кандидат технических наук, зубы, как говорится, проела на этом деле.

Самойлов задумался. Столкнулись мнения двух организаций — завода и солидного института. Картина, которую развернули перед ним сотрудники института, была ошеломляющей. Если институт прав, то двадцать тысяч шин пошло в брак и брак этот продолжают выпускать. Сидят вот они здесь, дискутируют, а в это время с заводского конвейера сходят бракованные шины и отгружаются потребителям. Можно ли не верить институту, государственной организации, в которой занято более тысячи специалистов?

— Несомненно надо со всей серьезностью отнестись к тому немаловажному факту, что за последнее время творческая деятельность людей на заводах активизировалась, — вдруг патетически заговорил Хлебников, и Брянцеву даже показалось, что тот меняет свою позицию. Но только показалось. Закончил Хлебников ударом наотмашь: — Но использовать эту волну для авантюрных целей безнравственно…

— Вот мы сидим, дискутируем, — воспользовалась паузой Чалышева, — теряем время, а там, на заводе, каждые десять секунд с конвейера сходит шина. И все это брак, брак, брак!

Самойлов остановил ее, сказав решительно:

— Сделаем вот что. Вы, Алексей Алексеевич, сейчас же, из моей приемной, позвоните на завод и дадите команду вернуться к старой гостовской технологии…

— Правильное решение! — просиял Хлебников.

— …вы, Олег Фабианович, получите шины с завода и проверите их на ускоренных дорожных испытаниях. «Обуйте» машины и пошлите по разным дорогам. Закончите испытания, — Самойлов переложил материалы в ящик стола, — встретимся. — Вызвал секретаря: — Закажите товарищу Брянцеву разговор с заводом.

— Я считаю дорожные испытания совершенно излишней тратой государственных средств, — озаботив свои лик, амбициозно возразил Хлебников. — Лабораторные испытания дали нам полную ясность.

— И все же вы испытаете шины на дорогах, — поставил точку над «i» Самойлов.

ГЛАВА 4

Давно не ходил Брянцев по ночной Москве один. Каждую свободную минуту он старался быть рядом с Лелей. Это стало для него не только привычкой, но и необходимостью.

Но сейчас ему хотелось побыть одному. Шел медленно, наслаждаясь тишиной засыпающего города. Улицы были почти пустынны, нечасто проносились мимо машины, шурша шинами по асфальту, унося с собой красный огонек. Только возле гостиницы «Москва» в тишину ночи врывался дробный стук молотков и скрежет железа: строили подземный переход. Брянцев попытался найти щель, дабы установить, что делается за забором, но доски были хорошо пригнаны и достаточно высоки, чтобы заглянуть через них. Пересек улицу Горького у ее слияния с Манежной площадью, прошел мимо университета и зашагал по улице Герцена, в который раз перебирая в сознании перипетии разговора «на высшем уровне».

То, что он дал распоряжение заводу вернуться к старой технологии, вдруг показалось чудовищно нелепым. Почему он сделал это? Испугался кары? В тот момент — пожалуй. Если двадцать тысяч шин, выпущенных по его распоряжению, действительно брак, ответственность падет целиком на него и на пощаду можно не рассчитывать. Кстати, к директорскому посту он никогда не рвался и не очень за него держится. Не очень? Как сказать. Этот пост предоставляет огромные возможности для свершения полезных дел, многие из которых поначалу, как это ни прискорбно, выглядят рискованными, даже неразумными. И без решительности тут не обойтись. Он и был решительным. Кто бы осмелился внедрять новую технологию в противовес всем авторитетам, научным и техническим? Смелый поступок? Смелый. Так куда же делась смелость сегодня? Почему не сказал Самойлову прямо: «Я своего приказа не отменю». Понимал ведь, когда шел напролом, что баталий не миновать, и при первой же схватке спасовал, сложил оружие. Нет, пожалуй, не спасовал и не сложил. Просто отступил перед превосходящими силами противника. Вспомнилась наполеоновская фраза: «Бегство позорно только для тех, в храбрости кого сомневаются». Однако парадокс этот не утешил.

Остановился закурить и осмотрелся. «Прага» — на месте, кинотеатр — на месте, вот старый, стиснутый домами Арбат, но площадь не та. Она словно влилась в новую, незнакомую, широкую улицу, пробившуюся сквозь жилой массив к Москве-реке. А, это и есть новый Арбат. Вот он каков! Смело рубанули!

Пересек площадь, направляясь к Гоголевскому бульвару.

А почему он все-таки отменил работу по новой технологии? Усомнился в ней? Немного, пожалуй, да. Испугался ответственности? Нисколько. Решил сманеврировать? Было такое. Не нашел в себе смелости противостоять Самойлову? Нет, просто решил, что тот все равно настоит на своем и лучше это сделать сразу, чем после ультимативного нажима. Стало быть, сделал тактический шаг? Именно. Так показалось целесообразнее. А сейчас уже не кажется? Да, не кажется. Надо было упереться. Чем бы это ни грозило — ни шагу назад! Да-а, сложно закрутилось, ничего не скажешь… Как он вернется на завод, как объяснит свои действия людям, которые три года безвозмездно вели исследования, чтобы найти антистаритель, и нашли его? Не зря же он возглавил общественный научно-исследовательский институт. Вся полнота власти у него, противникам нового движения на заводе пришлось отступить. А вот перед внешними противниками спасовал. Молодец против овец…

Около часа ночи Алексей Алексеевич поднялся на четвертый этаж, сунул руку в портфель, где у него лежали ключи от своего дома, от сейфа и от квартиры Лели, но в этот миг дверь растворилась.

— Фу-ух, я уже изнемогла. Какие только мысли не лезли в голову… Ну что там?.. Убили?.. — Голос Лели был слабый, тусклый, слова отрывочны — она еще не погасила волнения.

— Били…

Когда Алексей Алексеевич входил в небольшую, просто и мило обставленную квартиру Лели, у него возникало ощущение, будто после долгих странствий он наконец вернулся домой. Безмятежное спокойствие овладевало им. Здесь он вслух предавался раздумьям, мог сболтнуть что-либо, не подумавши, даже явную несуразицу, без опасения быть неверно истолкованным. Здесь Леля, смотря по обстоятельствам, либо мягко выключала его из круговорота забот и деликатно, либо чувствительно журила за допущенные промашки — он делился с нею всем без утайки, никогда не пытаясь выставить себя выигрышно, в выгодном свете. Даже обстановка Лелиной квартиры действовала умиротворяюще. Ему ничего решительно не хотелось изменить в небольшой комнате (вторая целиком принадлежала сыну), а тем более выбросить что-либо на свалку, что порою так подмывает сделать в Сибирске. Там его постоянно раздражает громоздкий старомодный буфет с широкими зелеными стеклами — гордость жены, допотопная этажерка, на которой любовно расставлены аляповатые безделушки, оранжевый абажур с полинялой бахромой, надежным пристанищем для мух. Таисия Устиновна не могла и помыслить о том, чтобы лишиться обжитых, привычных вещей, давно требовавших замены, и в этом своем капризе была непреклонна. Свое основное обиталище он никогда не называл домом. От него никто не слышал: «Возвращаюсь домой», «Еду домой». Он говорил: «Еду на завод», «Возвращаюсь на завод».

С наслаждением сбросил пальто, пиджак, ослабил галстук, расстегнул пуговицу у ворота. Пошарив под диваном, вытащил из-под него комнатные шлепанцы, прошелся, напрягшись телом, сжав мышцы, затем поднял руки, расслабленно опустил их, как бы освобождаясь от накопившейся в организме тяжести, и весело взглянул на Лелю.

— Ну, здравствуй, Ленок!

— Приземлился?

— Угу, даже заметил, что волнение на тебе не сказывается или сказывается положительно. — Прижал ладони к ее щекам. — Ты очень хороша сейчас.

— Подлизываешься?

Алексей Алексеевич не льстил. Выражение озабоченности, как ни странно, подчеркивало одухотворенность Лелиного лица и делало его еще более привлекательным. Сейчас она особенно напоминала ту Леночку, которую утешал в уголке школьного двора, когда схватила тройку по своей любимой химии.

— Валерик там? — Алексей Алексеевич покосился на соседнюю комнату, стараясь оттянуть предстоящий разговор.

— Спит.

— С учебой как?

— Н-ничего, но способности тратит не на то, чтобы хорошо учиться, а чтобы готовить уроки побыстрее. И дерзит. — Леля слабо улыбнулась. — «Ничего, мутти, потерпи, переходный возраст». Просто не знаю, что с ним делать. Пока держу в руках, а что дальше будет… Но не стоит об этом. Какие у тебя новости? Меня гложет нетерпение.

— Я бы поел чего-нибудь. На сытый желудок неприятности не так мрачно выглядят.

— Пойдем в кухню.

Алексей Алексеевич ел и рассказывал. Рассказывал подробно, не упуская даже малозначащих деталей, будто читал стенографическую запись. Впрочем, стенографическим такое изложение не назовешь, поскольку ни одна стенограмма не передает того, что думает человек во время разговора и как ведут себя остальные участники.

Леля слушала, не прерывая, но, когда он закончил свое пространное повествование, сказала жестко:

— Зря уступил, Алеша. Теперь повернуть колесо вспять будет очень трудно. Ты должен был предвидеть последствия и подготовить себя к упорному сопротивлению. Хлебников — опытный демагог и человек большой пробивной силы.

Алексея Алексеевича не удивили эти слова. Леля не отличалась чрезмерной снисходительностью, свойственной многим любящим женщинам. Он ценил в ней эту черту, считался с ее мнением и побаивался. Принимая серьезное решение, обычно думал, как расценивала бы его действия Леля и как поступила бы сама.

Посмотрел на нее, любуясь. Пухлая, чуть вздернутая верхняя губа, придававшая задиристость всему лицу, редкая белокожесть, скульптурно завершенный овал подбородка, родниковой прозрачности глаза, в которые легко смотрится. И при таком женственном облике чисто мужское понимание обстановки, не говоря уже об удивительной проницательности.

— Сердишься? — насторожилась Леля.

— Что ты! Восхищаюсь и преклоняюсь, — растроганно ответил Алексей Алексеевич.

Подойдя к нему, Леля прижалась, трогательно и беззаботно, уткнув нос в распах рубахи.

— Что ж ты так? Принял, как должное, и успокоился? — Подставила губы. — Ну…

Алексей Алексеевич обхватил Лелю своими крепкими ручищами и, целуя куда попало, закружил по комнате. Поставив на пол, потеребил, как маленькой, кончик носа.

— Холодный, как у котят.

— У котят холодный нос — признак здоровья, а у человека…

— Наоборот? Враки это. Эх, Ленок, а ведь у нас все могло быть иначе, — с надрывом проговорил Алексей Алексеевич, — и не нужно было бы теперь ломать голову и метаться в поисках выхода. Да-а, есть все-таки нечто нам не подвластное, что ставит препоны замыслам…

— Препоны большей частью ставят себе сами люди.

Алексей Алексеевич пытливо взглянул на Лелю, стараясь вникнуть в смысл брошенной фразы. В их положении, сложном, запутанном, каждое, даже случайно оброненное слово несло в себе определенную нагрузку и могло быть истолковано превратно. Вот почему они каждый сам по себе стремились к тому, чтобы недомолвок и неясностей у них не было.

— Нет, нет, Леша! — испуганно замахала руками Леля. — Ты не так понял меня. Я ничего от тебя не требую и ни на что не сетую. — Увидев, что не рассеяла его сомнений, поспешно добавила: — Я же говорила тебе, что знала любовь в супружестве, а сейчас познаю, что такое любовь без супружества.

— Говорила, — упрямо отозвался Алексей Алексеевич. — Но это может и надоесть…

— Человек — существо противоречивое. Многое надоедает, и в то же время ко многому привыкает. Привыкла и я.

— Привычки бывают радостные, а бывают тягостные.

— Во всяком случае, пусть тебя в такие дни эта проблема не тревожит…

Алексей Алексеевич виновато опустил голову. «Такие дни» были всегда, когда он попадал в Москву. Просто так ездить сюда не приходилось. Вызывали либо на очередную накачку, либо на согласование планов, что неизбежно влекло за собой какие-либо осложнения. И всякий раз, когда он заговаривал с Лелей о том, как им быть, как перекраивать жизнь, она отмахивалась: «Потом, не в такие дни…»

Порой он даже думал, что Лелю устраивает ее положение, что переиначить, изменить сложившийся быт она не стремится. Такие мысли чаще всего одолевали его в бессонные ночи, когда терялся контроль над сознанием, когда стиралась грань между реальностью и воображением. Порой ему даже казалось, что у Лели есть еще кто-то, кто скрашивает существование, заполняет досуг, иначе… Не может она месяцами томиться в одиночестве, ждать от встречи до встречи. Были бы его поездки регламентированы — разлука переносилась бы легче, а так… То два раза в Москве в течение месяца, то за полгода ни одного, то прилетит на один день, именно на день, даже не на сутки, то задерживается на неделю. По аналогии невольно вспоминалась прочитанная когда-то исповедь одного политкаторжанина, просидевшего энное количество лет в Петропавловской крепости. Его не били, не истязали, только в разное время и на разные сроки закрывали наглухо ставни. На пятнадцать минут, на три часа, на сутки, а то и на двое. И вот эти неожиданные переходы от тьмы к свету, от света к тьме были самой нестерпимой пыткой, доводили до сумасшествия.

Как же выдерживает Леля эту пытку ожиданием? Он — мужчина, и то ему трудно. Да и по роду своей деятельности он почти не остается один, с утра до ночи находится среди людей, с утра до ночи занят мыслями о заводе. А Леля? Работает от звонка до звонка, свободного времени у нее с избытком. Разве что сын скрашивает существование. Но может ли сын заменить любимого человека?

Леля утешительно погладила Алексея Алексеевича по щеке.

— Не ломай голову. Ложись спать, Алеша. Поздно…

ГЛАВА 5

Распоряжение директора, переданное в самой категоричной форме, потрясло главного инженера, сравнительно недавно занявшего этот пост. Что и как скажет он рабочим? С начальником цеха разговор будет короткий: прикажет — и тот выполнит, тем более что Гапочка в поисках антистарителя прямого участия не принимал. Но попробуй объяснить всем остальным мотивы, побудившие Брянцева сдать позиции, если сам не мог понять их. Завтра исследователи валом к нему повалят, от них общими, ничего не значащими словами не отобьешься. И на кой черт приучил их директор входить в кабинет без доклада независимо от того, кто у него находится. Такой возможностью, что правда, то правда, они не злоупотребляют, но в экстренных случаях не только пользуются ею, но и бравируют этим. Бывало даже, что Брянцев прерывал беседу и с сотрудниками исполкома, чтобы выслушать желания, требования и соображения рабочих-исследователей.

Однажды в ожидании, пока директор разберется с резиносмесильщиками, у которых застопорилось исследование, битый час просидел у него управляющий отделением Госбанка.

Когда рабочие ушли, тот раздраженно сказал Брянцеву:

— Я бы тебе посоветовал эту… — он выразительно покрутил в воздухе пальцами, но так и не подобрал приемлемого ядовитого словца, — эту систему поломать. Я человек свой, перетерплю, но ведь руководители и повыше к тебе приезжают.

— Ничего, и они терпят, — осадил ортодокса Брянцев. — И представь себе, не то что возмущения не выказывают, даже с интересом слушают — ведь они с рабочим людом только мимоходом сталкиваются. Прошел в кои веки по цеху — здравствуй-прощай — и все общение. Ну, еще на собрании иногда послушают. А вот за одним столом с ними посидеть, за ходом их рассуждений проследить, горячности поучиться, деловитость позаимствовать… И почему это рабочий должен ждать, пока ты со мной разговор закончишь? Ты зарплату за это время получаешь, каждую минуту тебе копейка капает — и когда папиросу закуриваешь, и когда про похождения на последней рыбалке рассказываешь, а он безвозмездно исследования ведет. Понимаешь — без-воз-мездно! За спасибо, и то если не забудут сказать, время и силы тратит. Так уж изволь подождать его.

«Завтра работать не дадут, — с раздражением думал Бушуев. — От рабочих-исследователей отбоя не будет. Как им там удалось сломать Брянцева, вынудить его капитулировать?»

Набрал номер домашнего телефона Гапочки. «На заводе он», — отозвалась жена. Позвонил в кабинет — никакого ответа. Наконец-таки обнаружил в диспетчерской, передал распоряжение директора.

— Что-о-о? — раздался грозный рык Гапочки.

— То, что слышали!

— Я этого не слышал!

Гапочка повесил трубку, и больше дозвониться в диспетчерскую Бушуев не смог. «Ну и стервец! — подумал о нем зло. — Мало того, что сам трубку не берет, так еще и диспетчеру запретил».

Разъяренный Бушуев (а он, случалось, ярился по поводу и без повода — сказывалась фронтовая контузия) пулей помчался в цех.

Он не собирался сегодня в подготовительное отделение, а потому, уходя из дому, надел светлый, отнюдь не рабочий костюм, белоснежную рубашку, пестрый галстук. Можно было накинуть халат, но сгоряча забыл о том, точно так, как забыл и о том, что в подготовительном отделении всегда плавает в воздухе сажа.

Походил по цеху — Гапочка как сквозь землю провалился. Спросил одного, другого — руками разводят — вроде домой ушел. От нечего делать стал наблюдать за Салахетдиновым, который как раз загружал резиносмеситель, — задал натуральный каучук, следом искусственный, всыпал мешок сажи, потом… Взяв с нижней полки несколько брикетов антистарителя, положил рядом на стол. «Ага, значит, собирается в смесь кинуть».

Взбешенный Бушуев подскочил к рабочему:

— Ты знаешь, что антистаритель отменен?

— Ну, допустим, знаю.

— Так какого же черта!..

Рабочий уставил на Бушуева свои угольно-черные с косинкой глаза.

— Указание это неправильное, — спокойно ответствовал он с едва уловимым восточным акцентом. И внезапно взвился: — Выпускать качественно худшую резину я не буду, и никто не вправе толкать меня на это преступление!

Потеряв самообладание, Бушуев беспорядочно замахал руками:

— Вон из цеха!

Цыганисто-смуглое лицо Салахетдинова стало багровым, резче обозначились скулы.

— Кому сдать агрегат? Может, вы за меня отработаете?

Главный инженер сразу остыл — заменить Салахетдинова было некем — и, круто развернувшись, быстрым шагом направился к выходу.

В диспетчерской он снова позвонил на квартиру Гапочки.

— Слушаю, — как ни в чем не бывало отозвался тот.

Выслушать ему пришлось куда больше, чем за все годы работы в подготовительном отделении, и отнюдь не в том тоне, который считался приемлемым. Стоически выдержав атаку, больше из любопытства, нежели из уважения к главному, сказал:

— Станислав Венедиктович, заставлять рабочих делать то, что считаю в корне неверным и с чем не согласны они, я не могу. Не забывайте также, что Салахетдинов — не придаток к механизму, а рабочий высшей категории. Кроме того, три года исследовательской работы тоже кое-что да значат. Голову ему как угодно не повернешь. Убедить надо, а вернее, переубедить. Я не берусь. И вы не сможете.

Слух об отмене антистарителя молниеносно разнесся по заводу и всколыхнул людей. Тотчас после гудка в кабинет к Бушуеву повалили резиносмесильщики ночной смены. Пришел сборщик шин Дима Ивановский, крепкий, жилистый паренек, постоянно чем-то озабоченный и оттого выглядевший старше своих двадцати семи. Непосредственно поисками антистарителя он не занимался, но был одним из инициаторов рождения рабочего института и вникал во все дела. Появился Саша Кристич, сухощавый, подвижной, с тонким нервным лицом — главный закоперщик в резиносмесилке. Сегодня у него выходной, и выглядит он так, будто на рыбалке ночь провел: в затрепанной телогрейке, наброшенной поверх ветхой вылинявшей рубахи, в высоких сапогах. Видавшую виды кепку примостил в углу на сейфе, сам сел в другом углу, явно стесняясь своей одежонки. Инженер Целин, изобретатель антистарителя, ворвался к главному с таким видом, точно намеревался испепелить всех и вся, но мрачные лица собравшихся удержали его от истерической вспышки.

И — началось. Рабочие наперебой изливали свое возмущение, строили догадки по поводу неожиданно обрушившихся на них событий, тут же оспаривали их.

В разгар этой перепалки прозвенел междугородный звонок. На проводе был Хлебников.

— Главный?

— Да.

— В какое время перешли на старую технологию? — Тон Хлебникова хоть кого мог повергнуть в страх.

Бушуев промычал что-то нечленораздельное.

— Не слышу, не понял, — последовал ответ.

И главный инженер, почувствовав опору в людях, которые с надеждой смотрели на него, выпалил:

— Не перешли! И перейдем, когда вы лично, товарищ Хлебников, докажете нам, что наша резина хуже вашей!

Хлебников не обозлился, не вспылил, как можно было ожидать, — понял, должно быть, что горлом тут не возьмешь. Спокойно, терпеливо, словно несмышленому ученику, он принялся объяснять, что отмена антистарителя — мера временная, что как только в институте испытают шины на ходимость в естественных условиях и получат положительные данные, выпуск заводской резины будет возобновлен.

— Какая у вас в НИИРИКе норма пробега для испытательных машин в сутки? — поинтересовался Бушуев.

— Пятьсот километров, — ответил Хлебников.

— Стало быть, езды на полгода, — сделал вывод Бушуев. — Потом еще полгода будете дискутировать, научную базу подводить. А нам что? Выпускать все это время незащищенную резину? Так, что ли?

В трубке долго ничего не было слышно, потом Хлебников деловито осведомился:

— Значит, все вы там действуете вопреки распоряжению директора!

— Именно все! Все исследователи! — Набрав полную грудь воздуха, словно собирался нырнуть в неизведанную глубину, Бушуев дерзостно присовокупил: — И ваш покорный слуга, кстати, тоже!

На эту тираду ответа не последовало — Хлебников положил трубку.

В кабинете воцарилось настороженное молчание. От молодого, еще не оперившегося главного инженера никто не ожидал такого мужественного поступка и никто не мог поручиться, что он тут же не пожалеет о содеянном.

— Ну, теперь заварится каша… — предрек наученный жизнью Целин.

Бушуев оглядел соратников с видом победителя.

— Что ж, будем варить, пока не разварится!

Все сообща долго еще рассуждали о том, каким образом уломали в Москве Алексея Алексеевича, бескомпромиссного, твердого, никогда не сдававшего собственных позиций, взвесили, подвела ли директора их настойчивость или, наоборот, сослужила полезную службу, и гурьбой вывалились из кабинета, направляясь в помещение, отведенное для общественного института рабочих-исследователей, в ту самую комнату, которая была свидетельницей стольких вспышек, стольких горячих перепалок и бесконечных споров, в которых рождался новый препарат. Посовещавшись еще немного, пошли в резиносмесилку поднимать настроение остальным рабочим.

Целину очень хотелось побыть в одиночестве. Не так часто удавалось ему это. Его постоянно осаждали исследователи, а последнее время не было отбоя и от посланцев с разных заводов. Одни приезжали с намерением перенять опыт, другие — убедиться, что институт рабочих-исследователей — всего-навсего шумовой номер, разрекламированная организация и можно не отягчать себя излишними заботами, не затевать столь хлопотливое дело.

Невеселые думы овладели Целиным. У него было такое ощущение, будто висит он на тонкой веревочке, которая вот-вот оборвется, и он рухнет, да так, что больше не поднимется. Многоопытный и много битый, он лучше других понимал, что грозит Брянцеву. А без Брянцева и институт отомрет — как же, не оправдал себя! — и все поисковые работы канут в Лету.

ГЛАВА 6

Изобретательством Илья Михайлович Целин заболел давно, с первых дней своей работы на Ленинградском заводе «Красный треугольник». Попав в технический отдел, молодой инженер, к неудовольствию начальства, не стал копаться в бумагах, а целыми днями пропадал в цехах.

Еще в студенческие годы, на производственной практике у него родилась интереснейшая идея, которой долго не смел поделиться, дабы не вызвать глумливого смешка скептиков. Со временем эта идея захватила его целиком.

В начале тридцатых годов автомобильные шины собирали по слоям на надутой резиновой камере, укрепленной на вращающемся кронштейне — «журавлике». Тяжелый, трудоемкий и весьма примитивный способ. Подбирали для этой работы «дядьков» роста огромного, силы медвежьей, каждый делал за смену три, три с половиной покрышки — норма по тому времени высокая. Через десяток лет такой верзила получал искривление позвоночника и вынужден был перейти на легкую работу.

Техническая идея Целина была на удивление проста: собирать шину в виде широкого кольца на плоском барабане и, уже сняв со станка, придавать ей нужную форму. Удобно и просто. Но именно эта простота отпугивала специалистов, когда Целин заикался о таком методе сборки.

Набравшись смелости, он решил обратиться к своему непосредственному начальнику. Выслушав инженера, тот долго изучающе рассматривал его сквозь толстые стекла очков и наконец изрек:

— Я был лучшего мнения о ваших умственных способностях, товарищ Целин, возможно, потому, что пока чуши от вас не слышал. Заберите свои прожекты на память. Будете настаивать — поставлю на обсуждение, но в таком случае приготовьтесь к серьезным баталиям и, очень может быть, ко всеобщему осмеянию.

Илье Михайловичу не оставалось ничего другого, как подать заявку в бюро изобретательства. И опять тщетно. Ее рассмотрели и вернули, мотивировав отказ абсурдностью замысла.

Нужно быть очень уверенным в себе, чтобы мнение сведущих людей, да еще выраженное в категорической форме, не сбило тебя с толку. Заколебался и Целин. Но прошло время и, снова скрупулезно проанализировав предлагаемый метод, он утвердился во мнении, что осуществить его труда не составит, и взбунтовался, написал резкое письмо в Резинообъединение. Не дождавшись ответа, попросил отпуск и укатил в Москву.

Его предложение разбиралось в кабинете начальника Резинообъединения в присутствии трех десятков специалистов, и все они обрушились на изобретателя, утверждая, что замысел его несостоятелен, и негодуя на то, что зеленый, еще не оперившийся инженер потревожил бывалых и весьма авторитетных людей, заставив зря тратить драгоценное время. На всю жизнь запомнилось Илье Михайловичу выступление красивого импозантного человека, говорившего с великолепным пренебрежением:

— Во время мировой войны четырнадцатого года один англичанин посоветовал повесить над Лондоном сетку, дабы защитить его от неприятельских бомб. Предложение, патриотичное по своей сути, было фактически идиотичным. Такой пример патриотического идиотизма рассматриваем мы с вами сегодня. Мы не сомневаемся в добрых порывах новоиспеченного Эдисона, но нелепость его утверждений для всех очевидна.

Целин ушел с совещания уничтоженный и опустошенный. Он утратил способность мыслить и чувствовать, потерял веру… Нет, не в себя. В человечество.

В таком состоянии вернулся он в Ленинград под тяжеловесное крыло своего начальства.

Но молодость на то и молодость, чтоб дерзать, упорствовать, идти в наступление, преодолевать преграды. Отряхнулся Целин от пережитого, отдышался и решил снова ударить в набат.

И вот беспартийный инженер появился у секретаря партийного комитета завода. Старый рабочий долго слушал, еще дольше прикидывал, что да как. Слесарь по специальности, он слабо разбирался в шинном производстве, но обладал неоценимым качеством: никогда не делал вид, что понимает, если не понимал. И он признался честно:

— Я тебе верю. Но пойми меня: я всего-навсего слесарь. Касалось бы предложение механики — тут я бы не спасовал. А в этом деле… И вдруг его осенило: — Слушай, Илья, обратись-ка ты к Серго Орджоникидзе. Хочешь — препроводиловку напишу. Человек он доступный, примет — чего доброго, окажешься на коне.

Илья Михайлович заготовил письмо, дал машинистке перепечатать. Получилось без малого тридцать шесть страниц.

Взвесив в руке толстую стопку, секретарь парткома не сдержал кривой ухмылки.

— Да ты, Илья, что дитё малое. Нарком-то у нас на всю тяжелую промышленность один, а таких, как ты, писучих пруд пруди. Разве у него достанет времени каждое письмо прочитать и что к чему сообразить? Нет, милок, ты напиши на одной страничке, но так, чтоб легко суть схватить можно было. А все остальное — в приложение. Серго прочитает письмо, распорядится действовать, и тогда другие, у кого времени поболе, займутся приложением.

Впервые познал Илья Михайлович сложность краткого изложения мыслей. Тридцать шесть страниц текста заняли у него четыре дня, а злополучная страница далась только через неделю.

Прочитав ее, секретарь парткома одобрительно кивнул и взялся за перо.

Плохо слушались пальцы, привыкшие к тискам и молотку, и буквы ложились на бумагу такие, что машинистка через два слова на третье приходила спрашивать, что написано, но получилось письмо прямое и честное, как сам секретарь.

«Дорогой товарищ нарком Серго Орджоникидзе! Так собирать покрышки, как это мы сейчас делаем, нельзя. Товарищ И. М. Целин предложил способ мотать покрышки на барабане. Человек он хороший, и партком на него рассчитывает. Хотя спецы говорят, что из этого ничего не выйдет, попробовать надо. Американцы нам станков не продают, одна надежда на свои мозги.

Секретарь парткома Лобода».

Письмо отправили в Москву, и, понимая, какая громадная почта у наркома, Целин рассчитывал получить ответ не раньше, чем через месяц-полтора. Но пришел он намного скорее.

В субботний день, когда Целин, по своему обыкновению, торчал на сборке покрышек, в цех прибежала запыхавшаяся курьерша.

— Илья Михайлович, главный инженер вас вызывает!

Целин похолодел. Доселе он главного инженера в глаза не видел. Слышал только, что человек он крутонравый, не в меру строгий. Решил: наверно, начальнику чем-то не угодил, надо обмозговать, как вести себя.

Приемная была до отказа заполнена народом, но, когда в сопровождении курьерши Целин протиснулся к секретарю, тот без промедления впустил его в кабинет.

Пожилой инженер с сухим впалощеким лицом аскета, в пенсне, тотчас отпустил посетителя и вежливым жестом предложил Целину расположиться в кресле. Коротенький, щуплый, Илья Михайлович сел в мягкое шевровое кресло и как провалился. Одна голова оказалась сверху.

— Напрасно вы ко мне сами не зашли, — заговорил главный инженер с задушевной интонацией. — Мы с вами, уверен, нашли бы общий язык. Признаться, молодые специалисты не часто попадают в наше поле зрения, но, поверьте, злого умысла тут нет. Руки не доходят, текучка заедает. Ну и… Добрая русская пословица гласит: «Дитя не плачет — мать не разумеет».

Не успел Илья Михайлович прийти в себя от сердечного приема, как вошедший секретарь подчеркнуто корректно доложил:

— Все в порядке, Вячеслав Гордеевич. Комната товарищу Целину выделена. — Положил на стол ордер, добавил: — Второй этаж, солнечная сторона, вид на Неву.

Главный инженер стал расспрашивать Целина, как ему живется, как работается и освоился ли он уже с Северной Пальмирой. А в душу облагодетельствованного человека невольно закрадывалось подозрение, что либо его не за того принимают, либо тут разыгрывается какой-то фарс.

Кончилось все неожиданно. Главный инженер открыл папку, на которой стоял штамп «Весьма срочно», достал из нее телеграмму.

— Поезжайте в Москву, Илья Михайлович. Вас вызывает народный комиссар тяжелой промышленности товарищ Орджоникидзе.

— Это, очевидно, по поводу моего предложения о новом способе производства шин, — высказал догадку Целин.

— А-а! — обрадовался главный инженер, полагавший, что Целин жаловался наркому на плохое отношение к молодым специалистам. — Ну, вот и хорошо! — Вызвал секретаря: — Билет товарищу Целину готов?

— Готов, Вячеслав Гордеевич. Мягкий вагон, нижняя полка.

Первый раз в жизни ехал Илья Михайлович Целин в мягком вагоне. Долго сидел у окна, всматриваясь в непроглядную темень, испытывая удовольствие от мерного покачивания вагона, а заснув, то и дело с тревогой просыпался, как будто мог проехать Москву.

В приемной наркома снова неожиданность. Вместо приторно-вежливого секретаря — кряжистый, косая сажень в плечах, мужчина с рубленым лицом, в тельняшке, выглядывавшей из-под расстегнутого ворота рубахи, верный помощник Серго матрос Семушкин. Встретил он приезжего грозно.

— Ты что это разные фантазии пишешь? Думаешь, у наркома без тебя работы мало? — Увидев, что Целин растерялся, молвил с подмигом: — Ну, ну, не привыкай робеть смолоду! Сейчас доложу. Только уговор: Серго — человек вежливый, так что смотри, больше пяти минут не засиживайся. Я уже машину ему вызвал, на «Серп и молот» ехать должен. Знаешь про такой завод?

— Знаю, — выдавил из себя Целин. У него перехватило дыхание от одной мысли, что вот так сразу, без всякой подготовки придется разговаривать с Серго.

Семушкин вошел в кабинет и тотчас вернулся.

— Валяй! — скомандовал он и угрожающе шепнул вдогонку: — Смотри, пять минут!

Целин перешагнул порог и остановился. На него в упор смотрел человек, которого хорошо знал по портретам. Орлиный взгляд, орлиный нос, гордая посадка головы.

— Проходи, проходи, — ободряюще произнес нарком.

И страх вдруг улетучился. Целин подошел к столу, пожал протянутую руку, большую, крепкую, теплую, чуть шершавую.

— Прочитал твое письмо, — приступил к делу Орджоникидзе. — Убежден в том, о чем пишешь?

— На все сто процентов!

— Вот и хорошо! Я, к сожалению, поговорить с тобой обстоятельно, как хотелось бы, не смогу. Извини, некогда. Но вот смотрю на тебя и вижу: человек ты — что надо. Правильный, одним словом, а раз так — широкая тебе дорога. У изобретателя какое преимущество перед остальными? Он поглощен своим делом и жаждет его осуществить. Поглощен и жаждет. Это великий стимул.

Нарком написал несколько слов на письме Целина и вручил ему вместе с объяснительной запиской.

— Поезжай с этим в Резинообъединение к начальнику.

— Так я уже был там, — не без робости обронил Целин, опасаясь, что, узнав о посещении начальника объединения, нарком, чего доброго, передумает.

Тщательно охорошив кончики усов, Серго снисходительно улыбнулся.

— Так то ты был один, а теперь мы с тобой вроде вместе будем.

Серго пожал Целину руку, пожелал всяческих успехов и проводил до двери.

— Главное — не остывай! Такая уж эта стезя — изобретательская. Не терпит уныния и отступления, — напутствовал напоследок.

Выйдя в приемную, Илья Михайлович не удержался, чтобы не прочитать резолюцию наркома. Она состояла всего из нескольких слов, но каких! «Если есть хоть небольшая толика надежды на успех — пробуйте!»

Вернулся он на завод с приказом незамедлительно изыскать средства и приступить к опытам.

Главный инженер с величайшим удовлетворением назначил Целина ответственным за проведение опытов, освободив от всех прочих обязанностей. Этим он снимал с себя всякую ответственность за дальнейший ход событий: если уж у самого изобретателя не получится, то с него тем более взятки гладки.

Прошел месяц. С примитивного деревянного барабана, обитого луженой жестью, сошла первая покрышка, а вскоре сборщик стал собирать восемнадцать-двадцать покрышек за смену. Восемнадцать-двадцать вместо трех! Постепенно тянувшие жилы «журавлики» были заменены станками с целинским барабаном. С тех пор в основе всех сборочных станков, спроектированных конструкторами, был барабан. Монолитный или разъемный, плоский или полуплоский, но неизменно барабан.

Из этой истории Целин сделал для себя непреложный вывод: если убежден в своей правоте, воюй до конца, до тех пор, пока не победишь. И принял за правило к отрицательным заключениям специалистов по изобретениям относиться с недоверием, ибо только изобретатель может оценить свое детище сполна. Разрабатывая замысел месяцами, а то и годами, он, естественно, неизмеримо лучше разбирается во всех связанных с ним тонкостях и куда яснее видит конечный результат, чем эксперты, затрачивающие на изучение новшества часы, а то и минуты. На их решение зачастую влияют и неприятие чужой идеи, поскольку она противоречит устоявшимся убеждениям, и предвзятость, а главное — безнаказанность отказа. Кого и когда привлекали к ответственности за шельмование того, что потом нашло признание? Особенно трудно, как ни парадоксально, пробивать изобретения простые. В таких случаях неизменно давит мысль: если все так просто, то, конечно же, до этого додумались бы раньше.

Со многими людьми случалось схватываться Целину, когда рождалась очередная новаторская идея.

Однажды, уже в Сибирске, куда занесла война, он занялся изучением шин в условиях эксплуатации. Очень уж быстро старели покрышки, покрывались трещинками. Сначала одиночные, трещинки постепенно распространялись, становились шире, глубже и в конце концов целая сеть трещин изрезала покрышку, как морщины стареющее лицо, только во сто крат быстрее. Даже на новых покрышках, хранившихся на складе, появлялся этот злополучный дефект. Но не только трещины являлись бедствием для покрышки. Со временем резина становилась твердой, жесткой, а стало быть, хрупкой и проходила в лучшем случае половину гарантийного срока.

Целин знал, что облагораживает резину, предотвращает от старения. Пчелиный воск. Удивительным свойством обладает он: выпотевая из резины, покрывает ее защитной пленкой, благодаря чему шина может храниться годы. Было время, когда русский завод «Треугольник» выпускал лучшие в мире покрышки и свято хранил свой производственный секрет. И «Красный треугольник» после революции тоже долгое время выпускал шины, которые почти не старели.

Так продолжалось до тех пор, пока шин было мало, а воска много. С временем это соотношение изменилось, и стойкость резин снизилась.

Иностранные фирмы разведали секрет «Треугольника», но не воспользовались им: пчелиный воск был дефицитен и дорог. Однако ему нашелся заменитель — кристаллические воска. И «Красный треугольник» изыскал эквивалентный заменитель — парафин. Он был хуже, намного хуже, чем пчелиный воск, — у парафина более крупные кристаллы, — и все же стойкость шин возросла. Но ведь и парафин весьма дефицитен.

И завертелись у Целина мозги — как бы обойтись без пчелиного воска и парафина, как заменить их таким препаратом, которого много и который стоит дешево.

Илья Михайлович засел за изучение литературы.

Он не разделял точку зрения американских изобретателей, предпочитавших эксперимент, иногда даже слепой, теоретическим поискам. Знаменитый Эдисон считал, что лучше провести тысячу опытов, чем искать определенную закономерность. Так же поступил и Гудийр, пытаясь улучшить свойства резины, — подмешивал в нее все, что попадалось под руку: соль, сыр, орешник, чернила, негашеную известь. В отличие от них сфера поисков Целина была строго определенной — его внимание привлек горный воск — озокерит. Но опыты с этим веществом не имели практического смысла, ибо запасы его оказались весьма ограниченными. В конце концов он остановился на церезине — продукте перегонки нефти. Церезин содержит в себе мелкокристаллический воск, были все основания полагать, что в резине он поведет себя аналогично пчелиному.

Но теоретические предположения остаются всего лишь предположениями, пока не проверены практикой. А вот охотников тратить на проверки время и средства не находилось. Работал Целин заместителем начальника сборочного цеха, административными способностями не отличался и был на плохом счету. Оттого на все его требования организовать опыты с церезином неизменно следовал отказ. Начальник цеха, да и другие руководители считали, что Целин, плохо справлявшийся со своим прямым делом, норовит выскочить на изобретательстве.

Что оставалось ему? Только одно: писать и писать в разные инстанции. Этим и занимался Илья Михайлович в редкие свободные вечера. Но куда бы он ни обращался, письма пересылались в НИИРИК — Научно-исследовательский институт резины и каучука, — единственную организацию в стране, которая разрабатывала проблемы старения резины, — и оттуда неизменно приходили отказы. На штампованность отказов пожаловаться было нельзя — мотивировки всегда разные. То «Ваши предложения противоречат современным научным представлениям», то «Опыты с предложенным церезином проводились и признаны бесперспективными». Было и «лирическое» заключение: «Горячо советуем Вам направить Вашу неуемную энергию на те проблемы, решить которые Вы в состоянии». В слове «неуемная» машинистка сделала опечатку, пропустила «е», получилось «неумную», правда, отсутствующая буква была исправлена от руки. Отказы, как правило, подписывала Чалышева. Руководители института менялись, а Чалышева оставалась. Сначала она подписывалась «научный сотрудник», потом прибавилось слово «старший» — у Чалышевой появилось звание кандидата технических наук, — и Целин со страхом ждал того дня, когда кандидат станет доктором.

Тяжело воевать одному, а Илья Михайлович Целин долгое время оставался один. И не потому, что чуждался людей, нет, — не было на заводе человека, который не знал бы о его замыслах, о планах на будущее. Просто не находил единомышленников, и в основном потому, что идея его многим казалась незамысловатой, а следовательно, недостойной внимания. Да и трудно было поверить, что рядовой заводской инженер, к тому же довольно незадачливый, неказистой внешности, печатью таланта с виду не отмеченный, стоит на верном пути в решении сложнейшей технической проблемы.

В конце концов Целину надоело пробивать лбом стену, и он ушел в проектный институт, который занимался проблемами шинного производства. Тему исследования церезина удалось вставить в план. Но когда план утверждали в Москве, на сцене снова появилась Чалышева, представила убедительные данные о бесперспективности темы, и ее закрыли. В довершение всех бед сменилось руководство проектного института. Директором стал тот самый начальник цеха, который невзлюбил Целина. Пришлось вернуться на завод. Его терпели из уважения к былым заслугам, из сочувствия. Целин по-прежнему писал гневные письма в разные инстанции и по-прежнему получал отказы за подписью Чалышевой. Из этого порочного круга ему никак не удавалось вырваться — жалобы направлялись на разбирательство не объективным людям, а тем, на кого жаловались.

ГЛАВА 7

Нелегко складывалась жизнь у Ксении Федотовны Чалышевой. Кончила школу — и заметалась: куда поступить учиться? Ни к чему особого призвания у нее не было. Четыре года подряд держала она экзамены в разные учебные заведения, гуманитарные и технические, пока наконец не поступила в химико-технологический институт. Ее одноклассники к этому времени уже заканчивали вузы, встречи с ними были тягостными, и Ксения Федотовна избегала таких встреч. Даже на традиционные ежегодные сборища не приходила. Ей претили люди, прочно ставшие на ноги, завоевавшие какое-то положение. Даже защитив диплом инженера, она не позволяла себе встретиться с бывшими однокашниками. Не знала, не решила, что делать дальше. На завод идти не хотелось: шумно, грязно, многолюдно. Людей она не любила, потому что завидовала им. Особенно тем, кто обзавелся семьями и был счастлив. А еще не умела она удивляться чему-либо, воодушевляться и радоваться. Даже смех на улице вызывал у нее вспышку злости, словно весь мир должен был скорбеть о ее незадачливой судьбе. Единственной ее мечтой было забиться в какой-нибудь кабинетик и корпеть одной над незамысловатой работой.

Но судьба улыбнулась ей, она была зачислена научным сотрудником в институт резины и каучука. С трудом. Помог отец — у него обнаружился в институте друг детства. В тридцать лет она стала есть хлеб, заработанный собственным трудом. Но хлеб этот был горек: ее грызла зависть. Зависть к людям, которые работали с рвением, что-то искали, что-то создавали, за что-то боролись. Даже среди этой кипучки она оставалась спокойной и бесстрастной, как камень на дне потока, омываемый со всех сторон водой, но застывший в неподвижности.

У нее были достоинства, за которые ее ценили: педантичность, скромность и честность. Порученную работу она выполняла со скрупулезной тщательностью и ни на какие лавры не претендовала. И для диссертантов, которым помогала, она была сущей находкой — к каким бы неожиданным выводам ни приводили добытые ею данные, никто не подвергал их сомнению — так уж поставила она себя. И повелось: самую точную, самую кропотливую черновую работу стали поручать Чалышевой. Но добывала она, по существу, лишь голые цифры. Выводы, заключения, обобщения делали другие. Ни разу ни одна собственная техническая мысль не шевельнулась в ее голове.

Так могло продолжаться бог весть сколько, да случилось, что от научных сотрудников потребовали самостоятельную работу. Уцепившейся за свою должность Чалышевой не оставалось ничего другого, как заняться диссертацией.

И Ксения Федотовна Чалышева заметалась. На какой из предложенных институтом теме остановиться? По существу, ее не увлекала ни одна. Но дерзнуть было нужно, и она придумала довольно незамысловатый, пожалуй, даже ученический способ выбора. На отдельных полосках бумаги написала названия тем, скрутила полоски, перемешала и наугад вытащила. «Исследование морозостойкости шин в условиях Крайнего Севера».

Тема не понравилась. Взявшись за нее, предстояло на время покинуть Москву, а пойти на такую жертву она способна не была.

Отбросила бумажку, вытащила другую. Тема с конструкторским уклоном, тоже не то — конструирование ей вовсе не по плечу. И Ксюша заартачилась, решив для себя: «Будь что будет, а над диссертацией работать не стану».

Так и не изменила бы она своего решения, да вмешались силы извне. Ее вызвал к себе профессор, с детства знавший ее отца.

— Ксения Федотовна, поговорим по душам, — доверительно заговорил он. — Вам не обидно? Сколько черновых материалов готовили вы разным лицам для диссертаций, а сами до сих пор не имеете ученой степени.

— Нет, не обидно.

— А завидно? Хоть немного.

Это был удар в больное место.

— Завидно, — без заминки ответила Чалышева, хотя сама об этом никогда не задумывалась — очень уж расположил ее профессор к чистосердечному признанию. Мало людей принимало участие в ее делах, и к тем, кто хоть в чем-либо помог ей, она испытывала что-то похожее на нежность.

— Ваша откровенность заслуживает похвалы, — одобрительно молвил профессор. — А теперь объясните, как это у вас сочетается: не обидно и — завидно?

У профессора круглая, как шар, почти лишенная волос голова, миролюбивое лицо. Глаза небольшие, глубоко запавшие, но лучистые-лучистые. Не от молодости духа — от доброты. И даже нос добрый — небольшой такой, приплюснутый.

Чалышева молчала — не привыкла открывать тайников своей души. Она знала истинную цену себе. Знала также, что работа, которую выполняла, была ей по плечу, а другая… Вот откуда родилась зависть без обиды. Обида порождается несправедливостью, зависть — превосходством других над тобой.

— Ладно, не буду требовать откровенности, если это вам неприятно, — пошел на уступки профессор, выводя Чалышеву из тягостной нерешительности. — Но позвольте сказать, что я о вас думаю. Далеко не все способны к научной работе, но одних спасает упорство — не отступлю от задуманного — и баста, — других… простите, нахальство. У вас нет ни того, ни другого. Между тем знаете, чем вы награждены с избытком? Честностью. И за это я вас ценю. Работу, которую другой выполнит за неделю, не особенно заботясь о качестве, вы делаете месяц, но делаете безупречно, на совесть. Вот такая у вас репутация. Ей-богу, это не так уж мало.

Впервые посторонний человек говорил с Ксенией Федотовной Чалышевой сочувственно, да и вообще это был единственный человек, который по-настоящему старался помочь ей.

По выражению ее глаз, обычно отрешенно-спокойных, а сейчас словно подернутых туманной пленкой, профессор понял, что Ксения растрогана, и сам растрогался. Такова уж закономерность: мы с нежностью, а то и с любовью относимся к тем, кому делаем добро.

— Вам надо браться за диссертацию, Ксения. — Голос профессора уже зазвучал требовательно, а слабо намеченные брови нахмурились. — Все мы не вечны, вот и мне на седьмой десяток потянуло. Кто позаботится о вас? Скажите, вы не интересовались проблемой старения резины? Чрезвычайно заманчивое дело.

Нет, не интересовалась Чалышева этой проблемой, как не интересовалась никакой другой, хотя много знала, много читала из того, что полагалось знать и читать. Даже на всех защитах диссертаций присутствовала. Ее удивляли свежие, взлетные суждения, неожиданные выводы, смелые решения диссертантов, а бывало, скудоумие и наукообразная банальность мышления. Однако ни то, ни другое не пробуждало в ней желания заявить о себе. Одним не могла уподобиться, другим — не хотела.

— Не интересовалась, — одеревенело призналась Чалышева.

— А теперь заинтересуетесь.

— Но этой темы в плане нет…

— А-а, деточка, — профессор лукаво прищурился. — Планы составляются и изменяются. Я эту тему, представьте себе, для вас приберег. Внес бы в план — за нее тотчас ухватились бы. А так получится будто вы самостоятельно ее облюбовали.

— Семен Мефодьевич… — только и смогла вымолвить Чалышева, взволнованная таким бескорыстным проявлением человеческого участия. Испытав щемящее чувство благодарности, прижала руку к сердцу — жест, на который до сих пор способна не была.

Профессор отпер огромный сейф, взял из него пакет, аккуратно перевязанный шпагатом.

— Здесь бесценные для вас материалы, — переходя на шепот, сказал он. — Исследование антистарителей, произведенное одним институтом. Несите домой и — ни одна живая душа знать не должна. Черпайте из этого манускрипта все, что потребуется, пригоршнями.

Растрогавшись от собственной душевной щедрости, профессор пожелал Чалышевой успеха, даже поцеловал по-отечески в лоб и со словами «В добрый путь» проводил до двери.

Не было до сих пор у Ксении Федотовны дня столь радостного, как этот. Она возвращалась домой, переполненная благодарностью, бережно неся пухлый том, насыщенный тысячами цифр и данных, думая о том, что воскреснет теперь из небытия и, чего доброго, пригодится еще в этом мире, пока что обрекшем ее на никчемное существование. У нее появилась цель в жизни и, главное, цель, которую не так уж трудно будет достигнуть. Нет, она не примет на веру готовые данные. Она основательно проанализирует их, проведет исследования. Но канва у нее в руках. Это все равно что решать задачу, имея схему решения, больше того, готовый ответ. Ко всему прочему привлекла и сама тема. Она вполне соответствовала ее возможностям. Открытия тут не требовались, а вот сравнительные исследования разных зарубежных антистарителей и выбор наиболее эффективных и экономичных она проведет на совесть. Придется, конечно, немало потрудиться над общей частью, над историей вопроса, продемонстрировать глубину теоретических познаний, но это уж можно делать по трафарету.

Возвратясь домой, она стремительно кинулась к зеркалу, чтобы отыскать хоть какую-нибудь привлекательную черточку в лице, — может, чрезмерная придирчивость к своей внешности мешала обнаружить ее? Нет же, нет. Маленькие глаза, от которых пучками расходились — и куда? — больше всего к щекам — довольно-таки глубокие морщины от постоянной привычки щуриться, длинный с колдобиной нос, желтоватая, болезненного цвета кожа. Разве что зубы красивые, ослепительно белые и ровно пригнанные, но тонкие губы, тем более что смеяться она не умела, никогда не обнаруживали красоту зубов.

Выпив стакан кефира с овсяным печеньем, уселась за письменный стол.

Перелистывая страницы, Ксения Чалышева убедилась, какие поистине бесценные сведения оказались у нее в руках. В отчете не только была тщательно описана методика исследований, но и представлены чертежи озоновой камеры, в которой образцы подвергались разрушительному действию окислительной атмосферы. Были и другие весьма полезные данные.

Она просидела над томом до глубокой ночи и, только встав из-за стола, вспомнила, что не зашла в комиссионный магазин на Сретенке, где продавщица пообещала придержать кофейную чашку будто бы из сервиза князя Юсупова для коллекции, которую собирала еще покойница мать. Вспомнила без особого сожаления, потому что была переполнена окрыляющей радостью.

Долго не могла заснуть. Лежала и смотрела открытыми глазами в потолок, по которому все реже и реже скользили блики фар пробегавших мимо машин. Но мало-помалу спокойствие овладело ею, а с ним пришел и сон.

Трудно было найти в институте человека, который работал бы над диссертацией с таким рвением, как Чалышева. Ввиду важности темы ей разрешили начать исследования немедленно, параллельно с подготовкой к сдаче кандидатского минимума, дали в помощь лаборантов. Занята она была сверх всякой меры. Днем готовила смеси резин с различными антистарителями, испытывала их в озоновой камере, проверяла механические свойства, вечером зубрила немецкий язык, спецдисциплины, изучала трудно дававшуюся философию. Откуда только силы взялись в этом тщедушном теле.

Ни одной цифры в отчете, предоставленном профессором, Чалышева не приняла на веру. Если ее данные расходились с данными отчета, повторяла исследования и достоверными считала свои. Прикрепленных лаборантов она замучила — требовала, чтоб они работали с такой же тщательностью, с тем же старанием, с той же отдачей, как сама, и не прощала ни малейшей неточности.

Если до сих пор Ксению Чалышеву просто не любили, то теперь возненавидели. Она чувствовала это, но не реагировала — ненавидят тех, кого боятся, а ей было важно, чтоб ее боялись: боязнь понуждает выкладываться полностью.

Многие диссертации, ничего нового в науку и технику не вносящие, на практике не применимые, после защиты, увы, ложатся на архивные полки как бесполезные, никому не нужные. Научная же работа Чалышевой была крайне необходима. Как только она получила выводы, институт послал Внешторгу заключение, в котором утверждалось, что лучшим антистарителем является «Суперлюкс», производимый небезызвестной иностранной фирмой. Внешторг не замедлил оформить договор с фирмой на поставку антистарителя, за который платили валютой. Препарат применили на ряде заводов, и договор возобновлялся из года в год на все возрастающие суммы.

Защита диссертации прошла блестяще. Спорить было не о чем — результаты исследований внедрены в производство. Так Чалышева стала единственным специалистом по антистарителям, а раз единственным, то и крупнейшим. К ней теперь обращались за консультациями, ей присылали на экспертизу заявки на изобретение антистарителей.

Внешних перемен в Чалышевой не произошло. Она по-прежнему была отчужденная, замкнутая, немногословная. Но высказывалась теперь новоиспеченная ученая с непреклонной категоричностью, с полным сознанием собственного превосходства.

Наконец-то в душе Ксении Федотовны воцарились мир и покой. Она перестала чувствовать себя обойденной жизнью, а если кому и завидовала, то главным образом счастливым парам. Однако и эта зависть постепенно уходила глубоко внутрь и становилась все менее мучительной — одиночество стало в потребность.

ГЛАВА 8

— Вам не кажется, Алексей Алексеевич, что директор, распоряжения которого на заводе не выполняют, может легко перестать быть директором? — не столько спрашивая, сколько утверждая, произнес Самойлов, едва Брянцев переступил порог его кабинета.

Холодный прием обескуражил Брянцева. Ответил не сразу — когда внутренне вспыхивал, придерживался мудрого правила: сосчитать до десяти.

— Представьте себе, не кажется.

— А почему? — не без удивления поинтересовался Самойлов, задетый за живое невозмутимостью Брянцева.

— Видите ли, в программе партии достаточно внятно сказано о развитии общественных форм работы. Мы открыли одну из таких форм — институт рабочих-исследователей. Оказывается, это могучая сила. Приходится не только управлять ею, но и считаться с нею, а иногда и подчиняться ей. Это совершенно ново, и это нужно уметь понять.

Брянцев не ответил впрямую, чем немало озадачил Самойлова. Озадачила и исходная позиция, которую тот снова занял.

Взглянул на часы. Два. Коллегия начнется в три. Материалы у него подготовлены. Есть время поговорить, тем более что предстояло еще определить свое отношение к происходящему на заводе.

— Садитесь, подумаем вместе, — неожиданно миролюбиво предложил Самойлов. Он любил поразмышлять вкупе, обобщить факты и, только тщательно проанализировав их, делал выводы. Эта способность импонировала ему и в других.

Начался разговор. Неторопливый, без дипломатических ухищрений.

Все больше нравился Брянцеву этот человек. Он шел сюда, как на Голгофу, — случай-то из ряда вон выходящий, можно даже сказать, конфузный случай, — а его не только не уничтожают, но даже не пытаются сломать.

— Я не совсем представляю себе, как вы вернетесь на завод, — сказал Самойлов после довольно скрупулезного анализа сложившейся обстановки.

— Вы имеете в виду ослушание коллектива?

— Именно. Или вы привыкли к тому, что ваши распоряжения не выполняются?

— Нет, такое у меня впервые. Может быть, потому, что впервые отдал нелепое распоряжение. По-честному говоря, мне было бы тяжелее возвращаться, если бы его выполнили.

— Вот как? А почему? — карие глаза Самойлова смотрели зорко, проницательно и, казалось, читали все, что происходило в душе собеседника.

Брянцев зачем-то пристально посмотрел на свою ладонь, как бы исследуя ее, затем сжал в кулак пальцы, отчего вены на руке не ушли внутрь, а, наоборот, вздулись, и, мотнув головой, что означало: мысль сформировалась, горячо заговорил:

— Это означало бы, что коллектив плохо воспитан и выполнит любое распоряжение, даже во вредности которого убежден. — Выжидающе посмотрев на Самойлова, продолжил, все больше загораясь: — Представьте себе, Анатолий Родионович, такую картину: машинист тяжеловесного состава разогнал поезд на большую скорость, вагоны уже мчат по инерции и даже толкают паровоз. Может ли машинист в таком случае сразу дать задний ход или хотя бы затормозить? Естественно, нет. Вот так у нас. Три года я подогревал людей, поощрял их, прививал вкус к исследовательской работе. Теперь они действуют самостоятельно и зачастую даже подталкивают меня. Я говорю это без смущения, с гордостью. Подталкивают и помощников моих, и даже секретаря парткома. И вдруг на полном ходу — стоп, братцы, поворачивай назад! Началась, Анатолий Родионович, цепная реакция творческих поисков, реакция неудержимая, необратимая и, что греха таить, пока плохо управляемая. Движение это не укладывается в привычные понятия, в бюрократические рамки, ломает их. И такому повороту дел не препятствовать — радоваться надо. Вот я и радуюсь. И вы радуйтесь.

Самойлов задумчиво повертел в пальцах карандаш.

— А вы предполагали, что события развернутся именно так?

— Признаюсь, не предполагал. Привык к тому, что мне подчиняются безоговорочно, недооценил возросшую сознательность.

— Угу… Еще вопрос. Вы лично тоже убеждены в неправильности вашего, то есть, простите, моего распоряжения?

— Убежден.

— Положа руку на сердце?

— Воистину.

— Так какого же черта вы не сказали мне об этом?! — Самойлов сожалеюще покачал головой. — Почему сразу сдались?!

У Брянцева невольно вырвался досадливый вздох.

— Я, Анатолий Родионович, человек, а не кибернетическая машина. Когда на голову обрушивается вот такое, как эти изъеденные образцы, поневоле голова пойдет кругом.

— А у меня какое мнение создалось? — раздраженно проговорил Самойлов. — Один убежден в своей правоте, а другой поплыл, как… в проруби. — Он удержался от острого словца.

— Поплывешь, когда тебе преподносят такой сюрприз. Я был предупрежден, и то…

— Кем? — Самойлов машинально задел рукой стопку чистой бумаги у ребра стола, она сдвинулась, рассыпалась.

— Это неважно.

— Очень важно. Меня интересует, кто нарушил мое требование — никому ни слова.

— Я не могу вам этого сказать. — Брянцев поднялся, собрал листки. — Разрешите идти?

— Сядьте.

Усевшись, Брянцев полез за сигаретами, сорвал целлофановую пленку, извинившись, закурил. Какое-то безразличие овладело им. Будь что будет. Снимут — тем лучше. Уедут они с Лелей куда-нибудь на край света и будут жить потихоньку. Была бы шея — работа везде найдется. Вот и представился случай разорвать тот круг, из которого без осложнений не вырваться.

Затянулся раз, другой и вспомнил о заводских искателях, которые нуждаются в его поддержке. Да разве можно оставить их на полпути? Нет, уйти прежде, чем не расхлебает эту историю с антистарителем, он не имеет права. Только долгонько придется расхлебывать. Сегодня прилетит Целин, привезет покрышки. Послезавтра испытательная машина уйдет и будет колесить месяца три. А молодцы все-таки ребята на заводе — заартачились. И Бушуев неожиданно проявил стойкость.

Самойлову и нравился Брянцев, и вызывал раздражение. Раздражала не строптивость характера, а непоследовательность. Попробуй теперь выйти из положения. А перед Хлебниковым как он будет выглядеть? Стал на его сторону, вознегодовал — случай-то беспрецедентный — директор завода самовольно изменил ГОСТ и выпускает бракованную продукцию. Да на каком производстве! Каждая шина может повлечь аварию и человеческие жертвы. Шин этих как-никак более двадцати тысяч, следовательно, нет ничего удивительного в том, что до выяснения вопроса он принял решение вернуться к прежней технологии, и странно теперь делать поворот наоборот. Но как он, Самойлов, в таком случае будет выглядеть? И что подумают о нем Хлебников и тот же Брянцев? А дальше как вести себя с ними? По сути дела, следовало бы настоять на выполнении своего решения, но сломить волю заводского коллектива… Не так-то это просто. Да и Брянцева второй раз не уломаешь. Очевидно, Хлебников хорошо знает этого упрямца, если настаивал на тактике неожиданности. Вообще-то личным самолюбием можно было бы и поступиться, но авторитет комитета, тем более только что созданного, подрывать нельзя.

— Как вы мотивировали свое распоряжение на заводе? — последовал неожиданный для Брянцева вопрос.

Ход мыслей Самойлова не таил в себе загадку — его беспокоило, как бы не дискредитировать Комитет партийно-государственного контроля.

— Комитет я пощадил, — ответил Брянцев. — Всю вину целиком свалил на институт.

Самойлов удовлетворенно кивнул, однако не преминул подкусить:

— Значит, рабочие на вашем заводе воспитаны в неверии к науке.

— Ну зачем так, — укоризненно протянул Брянцев. — Им известно, что резина — детище науки. Сложнейшие конструкции шин, которые они производят, разработаны научными институтами, составы, которыми пропитывают корд, — ими же. Как тут обойтись без науки? Но рабочие допускают возможность ошибок и технических заблуждений, как, например, в случае, о котором идет речь. Их преимущество в том, что они прекрасно понимают резину, даже на ощупь, и могут предугадать ее свойства. И степень мастерства у них высокая. Кроме того, они испытывали шины с антистарителем и в лаборатории, и на стенде, и, главное, на дорогах, видели шины, выставленные на крыше, подвергавшиеся действию озона воздуха и солнечных лучей. Незащищенные трескались и гибли, а сдобренные нашим, как говорит Хлебников, «снадобьем» до сих пор лежат новехонькие. Третий год лежат. Можно ли переубедить их, ссылаясь на данные, полученные в лабораторных условиях, весьма далеких от естественных?

— Ладно, будем ждать результатов испытаний ваших шин. — Самойлов выразительно взглянул на часы. — Но учтите, Алексей Алексеевич, и не подумайте, что я вас запугиваю, просто такова обстановка: если ваш антистаритель окажется липой, что зачастую случается с новшествами, и вы навыпускаете брак, административным взысканием не отделаетесь. Вас привлекут и к партийной ответственности, и к уголовной. Подумайте: не слишком ли велик риск?

— Нет, не велик, — беспечным тоном, удивившим Самойлова, отозвался Брянцев. — Завалюсь — одного директора недосчитаетесь, в общем масштабе потеря незаметная. А если выиграю — вся резина, выпускаемая в стране, не только шинная — и кабельная, и шланговая, — вся без исключения будет жить в три раза дольше. Есть ради чего рискнуть!

…Нарядная, шумная, согретая щедрым апрельским солнцем толпа на улицах резко контрастировала с настроением Брянцева. Его угнетало сознание еще одной допущенной ошибки: как мог он согласиться на проведение испытаний своих шин в институте Хлебникова? Любой шофер, настрой его соответственно, лучшие шины ухайдакает так, что они и треть срока не прослужат. Но сказать об этом — значило выразить недоверие Хлебникову. А какие на то основания?

Проходя мимо «Метрополя», посмотрел на афиши, рекламирующие кинокартины. Закатиться бы с Лелей на два сеанса подряд, чтобы забыть обо всех перипетиях последних дней, отдохнуть душой. Эх, не получится, все не то. Придется сидеть дома, пережевывать события. Одно утешение: Леля умеет делать это не без пользы. У нее тонкая и точная реакция на людей и, как правило, ясное понимание ситуации. От ума ли это, от жизненного ли опыта или от непостижимой женской интуиции, понять трудно. Мнение о Целине, к примеру, причем абсолютно точное, она составила с первого же знакомства. «Его призвание — изобретательство, — сказала она, — а не административная работа, на которой мучаешь. Придумай ему должность, которая соответствовала бы таланту. У него неограниченный творческий потенциал, и, поверь, свою зарплату он оправдает сторицей». Согласился и, когда возник общественный институт, назначил Целина своим заместителем. Злые языки утверждали, что это несуразно — платная должность в общественном институте, но всех не ублаготворишь, кое-какими высказываниями и советами приходится пренебрегать.

Остановился у витрины гастронома. Утром они с Лелей позавтракали: она по-московски — стакан кофе и бутерброд, он — по-заводски, плотно, как человек, который не знает, когда удастся поесть в следующий раз. Нервные встряски не приглушали, а возбуждали у него аппетит, и сейчас ему невероятно захотелось есть.

Зашел в гастроном, взял коньяк, пражские колбаски, которые так понравились, когда был в Чехословакии, маслины.

А рядом, в парфюмерном магазине, внимание его привлекли большие зеленые флаконы с шампунем для ванн. Купил. Леля будет довольна его вниманием.

Кладя флакон в карман, с невозмутимо деловитым видом осведомился у продавщицы:

— Это для внутреннего употребления или наружное?

Продавщица шутку не приняла. Взглянув исподлобья, неприязненно отчеканила:

— В зависимости от умственных способностей покупателя.

Брянцев оценил молниеносность реакции и, рассмеявшись, почувствовал вдруг, что не так уж все мрачно.

В вестибюле девятого этажа гостиницы «Москва», где со вчерашнего дня его ожидал забронированный номер, метался истерзанный от тревоги и длительного ожидания Целин. Большой щит, наспех обернутый бумагой и небрежно перевязанный веревками, стоял прислоненный к мраморной колонне, нарушая холодно-официальный стиль интерьера.

Целин со всех ног бросился к Брянцеву. Глаза его смотрели из впадин настороженно и чуть затравленно.

— Ну как? Что нового?

— Будем работать по нашей технологии, — успокоил его Брянцев.

Достав платок, Целин вытер пот со взмокшего лица.

— Ух! — шумно выдохнул он. — А у нас решили уже бог весть что. Даже Кристича со мной командировали, наказав: в случае чего — прямо в ЦК.

— Пошли.

Осторожно, как драгоценную картину, Целин внес в номер щит, поставил в угол, где, по его мнению, он был в полной безопасности, и только тогда снял шапку, сбросил пальто.

— Наверно, мертвой хваткой взяли? — высказал догадку Целин, обессиленно плюхнувшись в просторное кресло.

Брянцев рассказал обо всех хитросплетениях схватки.

— Ух! — снова выдохнул Целин. И вдруг оживился. — Что ж, поехали в институт к Хлебникову. Жажду воочию увидеть Чалышеву, показать ей щит, наши материалы и посмотреть, какое у нее при этом будет лицо.

— А покрышки?

— Их прямо с самолета повезли в НИИРИК. Со своей машиной встретили. Эх, Алексей Алексеевич, хорошо бы, чтоб нейтральная организация их испытала. Вы еще не очень-то знаете, что такое честь научного мундира. Они ведь на все способны. Даже на фальсификацию.

— Ели? — Брянцев сделал выжидательную паузу.

— Нет.

— В таком случае — в ресторан.

— Да вы что! Времени у нас в обрез, а в ресторане пока подадут, сколько ждать придется. В буфете подзаправимся.

Когда, наспех перекусив, они водружали щит в «ЗИЛ», появился Кристич.

— Новенькое что-нибудь пронюхалось?

— Все по-старому, — понуро ответил Брянцев. — Указал на заднее сиденье. — В институт с нами поедешь?

— А то как же! Всю жизнь мечтал настоящий институт посмотреть, храм науки. И… доругаться нужно.

Строго посмотрев на Кристича, Брянцев пригрозил:

— Высажу!

— Ладно, доругиваться не буду, — смеясь, пообещал Кристич. Он знал нрав директора — мягкий, когда можно, крутой, когда нужно.

Чалышева не ожидала такого нашествия и с любопытством наблюдала своими маленькими пытливыми глазками, как вносили в ее лабораторию какой-то щит, как развязывали веревки, сдирали бумагу. Когда упаковка была снята, ее взору предстала не особенно тщательно сделанная заводским плотником некрашеная рама, на которой были укреплены растянутые полоски резины.

— Надо пригласить Олега Фабиановича, — предложил Брянцев.

Чалышева повела плечами, показала на телефон.

— Приглашайте.

Хлебников прибыть отказался, сославшись на занятость, но вскоре все же появился, и не один, а с человеком в черной спецовке, с военной выправкой.

— Иван Миронович Апушкин, шофер-испытатель, бывший танкист, — представил Хлебников.

Лицо у Апушкина суровое, смелое, честное — лицо солдата. И руку он подавал каким-то щедрым жестом, повернув ладонью кверху, — так радушные хозяева приглашают в дом дорогих гостей.

Целин и Кристич удовлетворенно переглянулись — ничего, мол, мужик такой на разные фокусы-мокусы не пойдет.

— Что за фисгармония? — Хлебников выразительно взглянул на щит с натянутыми пластинами-«лопатками» и впрямь напоминающий деку какого-то музыкального инструмента.

Целин не пропустил издевку мимо ушей — не таковский у него характер.

— Это гроб вашему гробу! — встопорщился он, ткнув пальцем туда, где в простенке между большими окнами стояла озоновая камера.

На хлесткую реплику Хлебников отреагировал тоже с подначкой:

— Ответ, достойный интеллигента.

— Каковы вопросы — таковы и ответы, — взял под защиту Целина Брянцев. — Давайте, товарищи, проведем эту встречу, не прибегая ко взаимным колкостям.

Целин не мог справиться с негодованием, клокотавшим в нем, чтобы вести разговор, — это видели все, — и на выручку ему пришел Кристич.

— На этом стенде мы испытываем антистарители разных марок, — оживленно заговорил он. — Поскольку резина стареет от воздействия озона воздуха и солнечных лучей, мы держим наши образцы в естественных условиях на крыше, а у нас солнечных дней столько, как в Кисловодске.

— Дедовский метод, — съехидничал Хлебников.

— Зато надежный. — Кристич сильно оттянул резиновую полоску на раме и как только отпустил, она сразу приняла исходное положение. — Этой резине год. В покрышке резина испытывает переменное напряжение, но, к сожалению, сделать стенд с переменной нагрузкой мы не сумели, наша резина работает только на растяжение.

— Кто этот товарищ? — ни к кому не обращаясь, спросил Хлебников.

— Александр Нестерович Кристич, рабочий-резиносмесильщик, — не без гордости ответил Брянцев.

— То есть трудится на рабочем месте, — внес поправку Хлебников. — По образованию он… инженер?

— Десятилетка, — ответил Кристич и по выражению лица Хлебникова понял, что тот не поверил ему. — Теперь посмотрите образцы первого ряда. Это незащищенная резина, она почти разрушена. Образцы второго ряда, с «Суперлюксом», дали трещины. Все остальные с разным количеством нашего антистарителя ИРИС-1 в превосходном состоянии.

— Ого, даже фирменный знак обозначен! — поддел Хлебников, подняв восклицательным знаком указательный палец.

Кристич сделал вид, что не услышал едкой реплики.

— Резина с содержанием одного процента ИРИСа лучше, чем незащищенная, но все же стареет, — продолжал он. — Два процента дают бо́льшую стойкость, три — великолепную, гораздо лучшую, чем суперлюкс, четыре — еще лучшую, но механические качества этой резины снижаются. Оптимальное содержание мы установили в размере три и одна десятая процента.

— Какой техникум кончили? — заинтересовался Хлебников, уверенный, что ему под видом рабочего подсунули квалифицированного специалиста.

— Три года ИРИ в качестве исследователя.

— ИРИ? Что это такое?

— Институт рабочих-исследователей.

У внимательно следившего за Кристичем Апушкина потеплели глаза. Ему решительно приглянулся этот рабочий парень, с виду лет двадцати трех — двадцати пяти, но, судя по ухватке, старше, с болезненно бледным, нервным лицом. «Зубастый. Такому палец в рот не клади».

— Если нужны более точные сведения, — уверенно продолжал Кристич, — пожалуйста, все при нас.

Он извлек из своего портфеля, который не отдал Целину, зная его способность терять все, два тома в коленкоровых переплетах, положил на стол.

— «Общественный институт рабочих-исследователей», — не сдержав язвительной ухмылки, прочитал Хлебников тисненную золотом надпись. Картинно всплеснул ладонями. — Браво! Все всерьез, как у взрослых. Только почему институт? Написали бы «Академия». «Академия рабочих-исследователей». Звучит!

И тут у Целина прорвалось раздражение, которое до сих пор с трудом сдерживал:

— Гораздо серьезнее, чем у взрослых! — загремел он. — Гораздо! Неизмеримо! Во сто крат!

Брянцев остановил его, бесцеремонно толкнув в бок.

— Мы эту дискуссию перенесем на другое время, когда вернется из поездки товарищ…

— Апушкин, — подсказал вовремя подошедший Апушкин. — Ударение на «А».

— Ладно, перейдем к существу вопроса, — сбавив тон, проговорил Хлебников. Повернулся к шоферу. — Теперь, Иван Миронович, вы в курсе дела. Наши результаты испытаний этой резины совершенно противоположные. Ксения Федотовна, покажите… Нет, нет, не фотоснимки. Образцы.

Целин, Кристич и Апушкин склонились над наклеенными на картон образцами, остальные исподволь наблюдали за ними.

Рассмотрев образцы, Апушкин многозначительно поскреб затылок.

— Вас что-то смущает? — обратился к нему Хлебников. Не получив ответа, принялся вразумлять: — Три процента снадобья, которые они туда насовали, могут вызвать расслоение каркаса и отслоение протектора. Так что смотрите, не допускайте лихачеств. И нормы строго придерживайтесь. А то все вы домой торопитесь.

— Как же не торопиться, — смущенно ответил Апушкин. — Жена, детишки. Соскучишься — ну и жмешь на всю железку. Особенно последние дни, когда душа изболится. — Перемолчав, не удержался от просьбы, на удовлетворение которой почти не рассчитывал: — Может, холостяка пошлете.

Апушкину явно не хотелось испытывать эти шины. Было только неясно, что отпугивало — неуверенность в качестве резины или длительность поездки.

— Командировка будет недолгой, — предупредил Хлебников. — Эти шины много не пройдут. А вот насчет опасности… Четыреста километров в сутки — не больше, хотя дорог каждый день, поелику товарищи шинники отстояли право выпускать свою, с позволения сказать, продукцию до вашего возвращения.

— А если эта дрянь на полном ходу разлетится на куски, да еще на передке? Играть в кювет?

На лице у Хлебникова появилось выражение участливого сочувствия.

— Предречь исход, увы, я не могу.

Сглотнув стон, Целин сильно втянул открытым ртом воздух и малость поостыл, — а то выдал бы по первое число. Только подумал с предвзятой враждебностью: «Кривая душонка. А физиономия! Иначе как гадючьей не назовешь».

— Однако будем надеяться, что все обойдется, — продолжил Хлебников, скосив глаза на Целина. — «Finis coronat opus» — справедливо говорили древние. «Конец венчает дело». — Картинно вздохнув, пророкотал: — Но осторожность — прежде всего.

Кристич отвел в сторону шофера, дружески взял за локоть.

— Трепотня это, что резина хреновая. Резина — чудо. Прочная и эластичная, как мяч. Вы один отправляетесь в путь?

— Пока один. Напарника дадут на месте, на автобазе, — выходя, сухо ответил Апушкин.

— Алексей Алексеевич, разрешите мне с ним поехать, — взмолился Кристич. — У меня права. Правда, на легковую. Веселее ему будет и помогу как-никак. А то черт знает, какой там напарник попадется.

Брянцев бросил взгляд на Хлебникова: не истолкует ли тот просьбу Кристича как заранее предусмотренный маневр посадить в машину своего соглядатая?

Хлебников так и понял, однако согласился.

— Не возражаю. По крайней мере, потом никаких нареканий не будет. — Покружив по комнате, добавил: — Да и маршрут тяжелый — Средняя Азия. Если уж испытывать солнцем, то будем испытывать на трассе Ташкент — Джизак.

Когда покидали институт, Брянцев ожесточенно шепнул Целину:

— Ну вы хороши! С чего расшумелись? Если следовать вашему примеру пренебрегать соображениями выдержки и такта, далеко не уедешь. Входя в раж, вы теряете голову! — И добавил, помедлив: — В другой раз на разговоры такого рода я буду не вас, а Сашу Кристича с собой брать. Он напорист, но выдержан и тактичен.

— У него кожа целая, — отворотившись, неприязненно обронил Целин. — А я давно без нее хожу… Невмоготу мне все это… — прибавил через силу.

…А во дворе института Апушкина наставляла жена:

— Главное, Ваня, высыпайся как следует. А то картишки да доминишко…

Строгие интонации давались женщине с трудом — добрые глаза и губы, склонные к улыбке, обнаруживали характер мягкий и уступчивый.

— Ну уж… — неопределенно ответил Апушкин, поглядывая на своих мальчуганов лет семи и десяти, которые, засев в отцовской машине, пытались столкнуть друг друга на землю. Младший в конце концов упал, поискал глазами камень и вдруг, увидев пропитанную мазутом тряпку, бросил старшему прямо в лицо. Тот взревел, а удовлетворенный местью малец, засунув руки в карманы брючат, пошел прочь, озорно напевая:

…как поют соловьи,

Полумрак. Поцелуй на рассвете.

И вершина любви —

Это чудо великое — дети.

— А ну иди-ка сюда, чудо великое! — поманил пальцем озорника Апушкин.

Мальчик подошел.

— Ты как обещал мне вести себя?

— Так ты ж еще не уехал…

И умчался стремглав, не желая выслушивать надоевшие нотации.

ГЛАВА 9

В глубине души Алексей Алексеевич верил, что на свете есть судьба, как ее ни назови — стечением ли обстоятельств или игрой случая. Но верил по-своему. В его представлении вся жизнь человека походит на шахматную партию. С одной стороны — ты, с другой — судьба. Исход зависит от того, насколько ты умен, искусен в решении жизненных задач, терпелив, прозорлив. Но случается, что судьба дает тебе мат в два хода.

Так произошло с ним четыре года назад.

Вопреки обыкновению он решил отказаться от путевки в санаторий и поехать на Дон в станицу Федосеевскую к приятелю, с которым связывала недолгая, но прочная фронтовая дружба.

«Ну что санаторий? — писал тот. — Опять жизнь по расписанию. На заводе — по гудку, в санатории — по звонку. Приезжай ко мне. Места у нас сказочно красивые, а уж рыбы… Вставать будешь с зарей, на Хопре рыбки наловишь, днем, в жару передремлешь в саду под яблонями, на закате — опять на Хопер. Если в августе пожалуешь — на вечерний перелет ходить будем. Ружья у меня есть, только патронов захвати побольше. Ну чем тебе не райскую жизнь сулю?»

Можно ли было устоять перед таким искушением? Сел Алексей Алексеевич в самолет — и махнул на Ростов. Но, прежде чем отправиться в Федосеевскую, решил наведаться в город своей юности Новочеркасск, навестить отца.

Не был он в этом городе лет пятнадцать. Отец редко приезжал к сыну — недолюбливали они со снохой друг друга. Алексея Епифановича раздражала навязчивая заботливость Таисии, а Тасю обижала независимость свекра. Здоровье у Алексея Епифановича было далеко не богатырское — какое там здоровье у человека шестидесяти пяти лет, прошедшего три войны, — империалистическую отвоевал в казачьих частях, потом освобождал от белогвардейцев Дон, в сорок первом пошел на фронт добровольцем и вернулся с двумя орденами «Славы». Но держался он подчеркнуто бодро, ни на какие недуги не жаловался, никого не утруждал заботами о себе, даже белье стирал сам, чему обучило вдовство. Уезжать из города, где родился и к которому прикипел сердцем, где долгие годы работал на чугунолитейном заводе, где знал каждого третьего, не хотелось. В праздничные дни надевал Алексей Епифанович свои регалии — два солдатских «Георгия», орден Красного Знамени за гражданскую, да ордена за Отечественную — и горделиво расхаживал по Московской, ловя на себе любопытные, а то и восторженные взгляды прохожих.

Хотя Алексей Епифанович был из иногородних, называл он себя казаком и, по старинному обычаю, носил бороду. Только борода и разнила его с сыном, настолько были они похожи.

Своего отношения к Таисии Алексей Епифанович не выказывал, чтобы не вносить разлада в семью. Только раз, выпив лишнего, не сдержался, укорил Алексея:

— Откуда ты это золото выкопал? Что стать, что походка, что обличье — ну мужик мужиком! Ты хоть сравнивал себя с ней? Угораздило же…

— Жизнь мне спасла… — коротко обронил сын, растерявшись от такого кавалерийского наскока.

— Не тебе одному спасла, однако никому такая блажь в голову не стукнула. Мне в первую войну унтер жизнь спас, так что, я жениться на нем должен был? Или до конца дней в услужение пойти? Если бы все твоему примеру следовали, то на фронте и сестер немужних — или как их там? — не было б.

— Держал бы ты свое мнение при себе, — ответствовал сын, испытывая что-то похожее на злость. — Сам не слепой, вижу, да что теперь поделаешь. Поздно.

Старик уехал и потом три года не показывался. Даже на письма сына отвечал сдержанно: жив, здоров, собираюсь жениться.

Жениться он собирался много раз, и всякий раз разочаровывался в своем выборе, благо до женитьбы, — то лицо не в его вкусе, то норовом не подошла. Довольный тем, что не влип, на некоторое время прекращал похождения, но, залечив душевные раны, снова старательно принимался подыскивать подходящий объект.

Чтобы не обижать старика невниманием, Алексей Алексеевич решил навестить его, хотя гнетущей сыновней тоски по нему не испытывал. Был Алексей Епифанович от природы суров и несловоохотлив и пребывал в своем мире, отгороженном от сегодняшнего дня, — в мире воспоминаний о ратных походах. Все остальное, включая и жизнь сына, проходило как бы мимо него, не радовало и не огорчало. Только строительство нового электровозного завода в степи за Тузловом разбередило на какое-то время стариковскую душу. «Вот бы где поработать! Литейка там — объедение», — писал он сыну. За этими строками чувствовалось желание не сдавать позиции старости, которая для каждого рабочего человека начинается с того дня, когда оставляет утомившее, но привычное и любимое дело, и дать понять сыну, что есть еще порох в пороховнице.

Оставив чемоданы с одеждой и патронами в камере хранения на Ростовском вокзале, Алексей Алексеевич налегке, с одним портфелем сел в такси.

Водитель оказался человеком общительным. Поговорили о превратностях погоды, о видах на урожай, коснулись кое-каких тревожных дел в мире, но вскоре, заметив, что пассажир стал слушать невнимательно и отвечать односложно, шофер деликатно замолчал и включил приемник.

Сладкая печаль «Баркароллы» Чайковского, шорох шин, неоглядная степь, сливающаяся с горизонтом, море спеющей пшеницы и уходящая вдаль свинцовая лента асфальта навеяли на Алексея Алексеевича лирическую грусть. Каким увидит он город и окажется ли встреча с ним радостной?

Города нашей юности… Как часто спустя годы они разочаровывают нас. Мы хотим видеть их такими, какими оставили, какими запечатлелись на всю жизнь, потому что только неизменившиеся они способны разворошить самые глубинные пласты памяти. И то, что радует человека, живущего в этом городе, вдруг огорчает тебя. Появился асфальт на главной улице — и он тебе режет глаз: ты бегал здесь по булыжной мостовой, топтался босиком в лужах, слышал цокот лошадиных копыт. А теперь укатанная до блеска лента асфальта, по которой бесшумно катят машины, сделала улицу неузнаваемой, чужой. Разросшиеся деревья скрывают фасады знакомых домов, и уже нужно напрягать память, вызывая воспоминания, вместо того чтобы воспоминания рождались сами собой. Или вырос вдруг дом на скрещении улиц, большой, многоэтажный, с огромными окнами. Он радует каждого, но только не тебя. Здесь стоял трехоконный деревянный домишко, где жил твой первый друг, доверенный всех твоих тайн. Ах, сколько на этом углу было передумано и перемечтано! Но вспоминаешь ты об этом с трудом и не все. А сел бы на скамеечке у ворот того, не существующего домишки, и вспомнил бы не только мысли, которые бродили тогда в тебе, но и чувства, которые испытывал. И как-то неловко становится, что ты, в отличие от других, грустишь, видя, как хорошеет твой город.

Нечто подобное испытал Алексей Алексеевич в Новочеркасске, встреча с которым так бередила его воображение. Новые дома, магазины, трамвай. В ту пору, когда он жил здесь, трамвай был вожделенной мечтой, а теперь весело постукивавшие на стыках рельсов новые, ярко окрашенные вагончики казались чем-то чужеродным. Не вписалась в облик города и новая улица из стандартных домов. Да и затейливые вывески — «Сюрприз» — магазин подарков, «Лакомка» — кондитерская, «Силуэт» — фотография — вызывали снисходительную улыбку.

Вдруг взгляд натолкнулся на давнишнее, приметное в Новочеркасске здание бассейна питьевой воды. Те же пологие кирпичные стены, прочно выложенные у подножия камнем, обросшие мхом и травой. Вот с этих откосов он скатывался мальчишкой на салазках. Самодельные салазки, подбитые за неимением хорошего железа обручным, бочоночным, почему-то заносили в сторону, пришлось применить их для другого, более азартного занятия: он становится перед бассейном в том месте, где сани брали наибольший разбег, и, дождавшись, когда мчавшийся на него мальчишка оказывался у ног, подпрыгивал, как козел, и пропускал сани под собой. Однажды эта затея кончилась печально: не рассчитал прыжка, сани сшибли его, потом целую неделю ковылял. А пришел в себя — и вернулся к заманчивому трюку.

На перекрестке трех улиц Алексей Алексеевич постоял, огляделся. Все как будто без перемен. То же остроугольное здание аптеки, куда бегал за лекарствами для матери, только тогда, в детстве, здание казалось большим-большим, а теперь оно словно вдвое уменьшилось, та же малолюдная, немощеная, заросшая травой Покровская, только в траве поблескивают отполированные рельсы. И по Почтовой впритык к аллее, местами разросшейся, а местами поредевшей, бегают трамваи, и ветки деревьев хлещут пассажиров, сидящих у окон.

Свернул на свою Тихую, которую переименовали в улицу Революции.

Отцу не раз предлагали квартиру в центре, но он и помыслить не мог о том, чтобы покинуть насиженное гнездо. Здесь прошли лихие, полные суровой романтики молодые годы, отсюда покойницу жену увез на кладбище, отсюда трижды уходил на войну.

Подойдя к калитке, Алексей Алексеевич остановился — почувствовал, что волнуется. Нет, негоже с отцом, как мальчишке, встречаться. Между ними с давних пор установились сдержанные отношения.

С восхищением рассказывал отец, как после боя командир казачьего полка обходил раненых, снесенных в одно место и уложенных в ряд, останавливался на миг у каждого, говорил: «Благодарю, казак, за службу» и шел к следующему. И позором считалось, увидев среди раненых сына или брата, даже умирающих, задержаться дольше, чем возле остальных. Так он и сына воспитывал — в любых обстоятельствах сохранять выдержку и спокойствие.

Алексей Алексеевич распахнул калитку. Заросший травой дворик, вымощенная каменными плитами дорожка, шпалеры винограда с крупными, но еще не созревшими, подернутыми сизой дымкой гроздьями, густо заплетенный вьюном дом во дворе с бурой от ржавчины крышей, но белыми, свежевыкрашенными оконными рамами и чисто вымытыми стеклами. На участке, примыкающем к улице, вырос новый флигелек, весь в зарослях астр и пламенеющих георгин. Выскочившая из-под плетня собачонка, рыжая от въевшихся в шерсть репьев, залилась злобным лаем, но опасливо держалась поодаль.

Увидев на двери замок, Алексей Алексеевич остановился озадаченный. «Ушел или уехал? Если ушел — полбеды. Хуже, если уехал куда-нибудь. Не сидится ему на месте».

— Вам кого?

К плетню подошла женщина, заслонилась от солнца вымазанными тестом руками.

— Алексей Епифанович… Где он, не знаете?

— Как же не знать? Да вы, часом, не сынок ихний будете? — зачастила женщина и, не дождавшись подтверждения, стала объяснять: — Батюшка ваш токмо вчерась уехавши. Куда-тось на Кубань подались. Свататься. — Сообразив, что неосмотрительно проговорилась, засмущалась: — Ой, чо ж это я…

«Вот неугомонный, чертяка… — добродушно ругнул отца Алексей Алексеевич. — А мне поделом. Ишь, сюрприз решил сделать…»

— И надолго он туда?

— Не сказывали. Верно, как дело укажет. Заходьте к нам, с дороги, небось намаялись.

— Нет, спасибо. И надолго он туда? — переспросил рассеянно.

— Не могу на то ответить.

Странно как-то в родном городе устраиваться в гостинице, но другого выхода не было, и Алексей Алексеевич направился вдоль Почтовой, намереваясь сесть в трамвай.

— Авария на линии, — услышал он, подойдя к остановке. — Наверное, надолго.

Что поделаешь, пришлось идти пешком.

И опять все до боли знакомое, все близкое… Крохотный магазинчик когда-то канцелярских принадлежностей, а ныне школьных товаров. Покупателей нет, и продавец от нечего делать по-провинциальному уселся на табурете у входа погреться на солнышке, керосиновая лавка, тоже давнишняя, дом № 11, в котором жил друг школьных лет, погибший на войне. Под ногой задрожал металлический круг, прикрывавший водопроводный люк, и Алексей Алексеевич невольно остановился. «Новочеркасский завод Ф. X. Фаслера», — прочитал отчетливую надпись, и память выплеснула кое-какие сведения, связанные с этим именем. Фома Христианович Фаслер, обрусевший немец, слыл человеком гуманным, либерально настроенным, и никому не показалось удивительным, что после гражданской войны он передал завод государству, а сам остался работать на нем рядовым конторским служащим. Чугунные и железные изделия, выпускавшиеся заводом, прочнейшие, красивейшие, славились на всю Россию, их охотно покупали даже за границей. И вот она, еще одна драгоценная примета тех ушедших лет. Сколько времени служит свою службу.

Уставший от обилия нахлынувших воспоминаний, Алексей Алексеевич доплелся до Платовского проспекта, где находилась гостиница, и был несказанно обрадован, когда ему предложили люкс, надеясь выкупаться после томительных блужданий.

Однако ванны в номере не оказалось — он отличался от остальных только непомерной величиной, — не было даже душа, пришлось удовольствоваться тем, что он, наконец, вопреки ожиданиям (в гостиницах не жалуют тех, кто не запасся солидной бумажкой, свидетельствующей о статусе просителя приюта) оказался под крышей.

Сняв пиджак, уселся на диване и почувствовал непреодолимую потребность соснуть. Чтоб не передумать, быстро разделся, юркнул в огромную, как катафалк, кровать, явное наследие какого-то купчины, и мигом попал в объятия Морфея.

Разбудило его хлопанье дверей и громкие голоса в коридоре. Как оказалось, в номере по соседству жилец, уходя, спрятал в шкафу еще теплую электроплитку, ее обнаружила уборщица, это вызвало громкую ссору между вернувшимся жильцом и администрацией, потребовавшей немедленного выселения.

В номере было душно, хотелось пить. Алексей Алексеевич налил в стакан воду из графина и чуть ли не в два глотка выпил ее.

Подойдя к окну, открыл створки.

На улице стайками бродила молодежь, неслись шуточки и взрывы смеха, в городском саду ухал барабан, нестройными руладами рассыпались трубы — духовой оркестр готовился к вечернему выступлению.

Наскоро умывшись и переодевшись, Алексей Алексеевич вышел из гостиницы и сразу влился в шумный людской поток. Шел неторопливо, рассматривая прохожих, поглядывая на скудно убранные витрины, выискивая знакомых. Надежда на встречу с кем-либо из старых друзей была ничтожна — одних унесла война, другие рассыпались по белу свету, и все же он невольно ловил себя на том, что ищет среди прохожих старых приятелей, ждет, что на его плечо вдруг опустится чья-то рука и радостный возглас «Привет, Леший!» или «Салют, старик, сколько лет, сколько зим…» согреет его слух. Дойдя до угла Комитетской, повернул обратно и, ощутив жажду, стал искать глазами киоск или автомат с водой. Ничего похожего, однако, поблизости не оказалось. И вдруг взгляд упал на витрину магазинчика, в котором были выставлены бочонки с вином, украшенные декоративными барельефами львиных голов с кранами в оскаленных пастях. «А, вот почему — „Мы пили вино из пасти львов…“» — выплеснулась из памяти экстравагантная строчка из стихотворения местного поэта. Войдя в магазин, попросил донского сухого. Жадно прильнув к запотевшему стакану, стал пить небольшими глотками, вбирая в себя ароматную кислинку и ладанный привкус. И вдруг в сознании возникло неясное воспоминание о чем-то томительно-радостном. Ощущение это было столь сильно, что он невольно напряг память, отыскивая его истоки, и горячая волна прилила к сердцу. Как он мог забыть? Это вино в этом же магазине он и Леля пили однажды украдкой, чередуясь, из одного стакана. Да, точно такое вино с характерной примесью ароматного ладанного винограда.

Чтобы остаться наедине с воскрешенными чувствами, выйдя из магазина, свернул на безлюдную боковую улицу.

Удивительно, как иногда интонация, аромат цветка, случайно оброненное кем-то слово или как вот сейчас букет вина способны всколыхнуть пласты подсознания, вынести оттуда забытые события, образы, ощущения…

С этих минут образ Лели уже не оставлял Алексея Алексеевича. В погоне за воспоминаниями стал бродить по «заветным» местам. Вот «Угол встреч» за два квартала от ее дома, здесь они не опасались попасться на глаза бдительной мамочке, недолюбливавшей парня с резкими манерами и чересчур решительным лицом; вот «Аллея дум», по которой бродили часами, разговаривая, размышляя, строя планы на будущее. Раскидистые тополя, как и тогда, сплетясь кронами, создавали днем спасительную тень, а по вечерам уютный полумрак для влюбленных. В пору его отрочества молодежь наименовала аллею «Тоннелем влюбленных», а они с Лелей назвали ее целомудренней — «Аллеей дум». А вот «Угол расставаний». Здесь под тополем они прощались. Жив еще старик, только верхушка его высохла, и голые ветви до странного напоминали воздетые к небу руки.

Вспомнилось, что на коре тополя он вырезал перочинным ножом два имени — свое и Лели. Подошел к дереву, поискал зарубки на уровне глаз и не обнаружил. Еще бы! Не может кора так долго сохранять надрезы — дерево тоже имеет свой срок памяти. Отойдя, с нежностью, как на что-то родное, посмотрел на неимоверно разросшийся тополь, и на добрых полметра выше того места, где искал, увидел крупные, искаженные временем бугристые имена: «Леля», «Леша». На веки вечные оставили память о себе.

Острая боль ударила в висок. Он стоял недвижимо, потрясенный тем, что с такой силой ощутил прошлое, что оно так властно над ним. Леля. Он давно вычеркнул ее из своей жизни, а если и вспоминал иногда, то без волнения, как вспоминаются чистые, наивные юношеские увлечения. Так почему же глухая тоска стиснула грудь и не отпускала?

Отсюда до Лелиного дома рукой подать, но ноги почему-то не шли дальше. Подумав, понял почему: сработал давний рефлекс. Здесь начиналась запретная зона, дальше идти ему возбранялось, чтобы не попасться на глаза Лелиной маме, всячески старавшейся отвлечь свое детище от неподходящего ухажера.

Они долго и тяжело прощались у этого тополя. Целовались, расходились, снова бежали друг к другу и снова душу раздирала агония разлуки. Тут они расстались, когда он уезжал в Ярославль. Разве думали они тогда, что эта встреча окажется последней?

Чуть подогретый вином и разгоряченный воспоминаниями, Алексей Алексеевич испытал жалость к себе и взгрустнул оттого, что так нелепо оборвалась трогательная любовь.

И вдруг зашагал крупными, решительными шагами, как ходил у себя в Сибирске по заводу. Здания вокруг не вызывали никаких ассоциаций — он редко появлялся здесь, а если и появлялся, то ничего не видел вокруг, боялся одного: как бы не увидели его. И проделывал этот путь только в том случае, если Леля не приходила на свидание. Тогда, преодолев робость, он украдкой приближался к дому и опускал в отверстие для писем конверт с библиотечным бланком (бланки как-то подвернулись ему под руку, и он сунул штук десять в карман, сам не зная для чего, так, из озорства), на котором значилось: «Прошу вас вернуть взятую в библиотеке № 11 книгу ввиду того, что означенный срок истек». По этому вызову Леля являлась непременно, прибегая ко всякого рода ухищрениям, — знала, что он будет топтаться на «Углу встреч» и час и два, пока не дождется.

Вот и ее дом. Полутораэтажный особняк, с массивной парадной дверью. В заветной квартире он был всего два раза, когда мать Лели, Полина Викентьевна, уезжала к родственникам в Ростов, да несколько раз заглядывал в Лелину комнату — надо было только схватиться за кронштейн навеса над парадным входом и подтянуться на руках. Теперь он на такое не рискнул бы. И не потому, что ослабели мышцы. Навес был другой, легкий, жиденький — старый, очевидно, изоржавел, пришел в негодность. И ручка на двери, вычурная медная ручка с шарами на концах, была заменена обычной стандартной. Прежней осталась только рамка на щели, куда опускались письма и газеты, да изредка ложный вызов в библиотеку. Возникло мальчишеское желание оторвать ее, увезти с собой на память. Даже подергал, поддев уголок ногтем. Э, нет, крепко приколочена. Поднял и отпустил заслонку. Она знакомо щелкнула, вызвав ощущение облегчения, которое возникало тогда; слава всевышнему, никто не заметил. Записка уже там, значит, сегодня они увидятся.

Леля не всегда могла ускользнуть на свидание, но по этому вызову приходила чего бы это ни стоило, даже зная наперед, что дома потом будут неприятности.

Другой способ вызова состоял в том, что в окно бросалась щепотка дробинок, которые таскал из охотничьих запасов отца. Когда Леля появлялась из-за шторы, он хватался за кронштейн, подтягивался на руках, и они могли наскоро переговорить о самом необходимом.

Только один раз он был ввергнут в страшный конфуз. Проходивший неподалеку милиционер, приняв парня за злоумышленника, огласил улицу пронзительным верещанием свистка и мчался вдогонку до тех пор, пока мнимому вору не удалось шмыгнуть в подворотню и спрятаться в укромном углу, заставленном огромными мусорными ящиками.

Мимо прошла какая-то женщина, с любопытством и недоверием посмотрела на переминавшегося с ноги на ногу человека и остановилась неподалеку. Чтобы увильнуть от бесцеремонного разглядывания, Алексей Алексеевич открыл чугунную решетчатую калитку и с независимым видом направился в глубь двора. А сердце… Его как бы не стало, оно притормозило ход.

Здесь они с Лелей встретились однажды накоротке. Нарушив все запреты, он проник в опасную зону и увидел свою подругу на террасе в качалке. Пугливо оглядевшись по сторонам, она сбежала к нему и потащила вот на это место. Много ли было им надо? Два слова: «Сегодня в семь» и поцелуй, короткий, настороженный.

Алексей Алексеевич услышал за собой шаги и, оглянувшись, увидел любопытствующую женщину — по всей видимости, поведение незнакомца показалось ей странным. «Ох уж эти провинциальные города…» — досадливо буркнул про себя Алексей Алексеевич и с независимым видом повернул за угол дома.

Но что это? Галлюцинация? А может быть, он сошел с ума? На веранде, в качалке, с книгой в руках, сидела… Леля. Она не сразу среагировала на появление кого-то во дворе, дочитала страницу и, переворачивая, подняла голову.

Недоумение и тревога засветились в ее глазах. Она поднялась, постояла как завороженная в полном оцепенении и медленно сошла по ступенькам. Сделав несколько шагов, остановилась, стараясь освободиться от груза сомнений.

Алексей Алексеевич шагнул к ней свинцовыми негнущимися ногами, обнял, прижался щекой к ее щеке, пряча свое лицо.

Некоторое время они находились в каком-то сомнамбулическом состоянии, веря и не веря в случившееся, воспринимая все, как небыль, как сон, наваждение, прислушиваясь к своим ощущениям.

Первой пришла в себя Леля — опустилась, словно у нее подкосились ноги, извернулась и выскользнула из его рук.

Бывает, время так резко меняет лицо, что черты его становятся неузнаваемыми. Леля была почти такой же. Те же глаза, прозрачные, светящиеся, тот же пухлый рот с чуть вздернутой верхней губой, легко раскрывающийся в улыбке, тот же с легкой курносинкой нос. Годы наложили свой отпечаток — у глаз появились морщинки, легкие, тонкие, почти незаметные, у губ — две горестные складочки, но лицо в ореоле пышных русых волос оставалось безыскусственно открытым и так же сочетало в себе женственную мягкость с мальчишеским задором.

— Я… не сразу…

— Не сразу узнала? Неужели так изменился?

— Повзрослел, — сманеврировала Леля, стараясь уловить и сопоставить с прежними интонацию голоса, непроизвольные жесты, манеру улыбаться, не размыкая губ.

— А ты такая же…

— О, не надо, Алеша… Я устойчива к лести.

— Такая же, — упрямо повторил Алексей Алексеевич, добавив: — Прельстительная.

В порыве нахлынувшей нежности Леля обняла его и прильнула к губам.

Долгий поцелуй воскресил былое. Они почувствовали себя теми, прежними, юными, окрыленными радужными мечтами о счастье, которое предполагали создать общими стараниями.

И опять Леля опомнилась первая.

— Что же я держу тебя посреди двора? Пошли в дом. Вот удивится мама! Помнишь ее?

Помнил ли он ее? Не только помнил, но и испытал нечто вроде страха. Странно, но это было так. Не покривил душой, признался:

— Помню и боюсь.

Леля раскатисто засмеялась.

— Ну что ты, Ле… Алеша… Испытывать страх перед слабой женщиной…

— Честное слово, боюсь. Может, сказывается гипноз места? Говорят, ощущения, связанные с тем или иным местом, возобновляются даже через многие годы.

— Перестань дурачиться, пойдем!

Алексей Алексеевич поднимался на веранду, испытывая смятение и беспомощность. У порога остановился.

— Пойдем, пойдем, — поторопила Леля.

В большой комнате, казавшейся тесной, потому что в нее была втиснута обстановка целой квартиры, священнодействовала Полина Викентьевна — сидя за ломберным столиком, расчерчивала листки для преферанса. Она сильно изменилась — поседела, ссохлась, хрупкие плечики обвисли, заострились нос и подбородок, но сдаваться старости было не в ее натуре. О том свидетельствовали подкрашенные губы, подведенные брови, чуть-чуть подрумяненные щеки.

«Старая дама, — успел подумать Алексей Алексеевич. — Просто старухой ее никак не назовешь».

При виде столь неожиданного гостя, глаза «старой дамы» просияли. Оторвавшись от своего занятия, она довольно легко поднялась и величественно протянула руку.

— Qulle surprise![1]

Алексею Алексеевичу не оставалось ничего другого, как припасть к сухой руке с покрытыми розовым лаком ногтями.

— Oh mon cher[2], вы так и не научились целовать руки дамам, — слегка грассируя, отдышливо произнесла Полина Викентьевна. — Впрочем, современная молодежь минует этот этап…

— …начинает прямо с губ, — озорно подхватила Леля.

Полина Викентьевна недобро посмотрела на свою дщерь.

— Эти шалости… — проговорила напутственно. Спохватившись, перешла на французский: — Tu n’est pas à l’âge de faire… Tu te compromets[3].— И снова как ни в чем не бывало обратилась к Брянцеву: — Кто же вы, Алеша? Небось высоко взлетели. Вас в юности отличала, насколько мне помнится, напористость. Я ведь все знала про ваши амуры, или, как нынче говорят, шуры-муры. Вы и теперь для остроты ощущений намерены сводить Лелю на кладбище?

Дыхание Полины Викентьевны было затрудненным — должно быть, страдала астмой, это не позволяло ей говорить в полный голос и потому даже вопросы звучали как утверждения.

«Ничего не забыла, ничего не простила»… — подавленно отметил Алексей Алексеевич и коротко бросил:

— Нет, Полина Викентьевна.

— Проказник вы были…

— То время миновало, кануло в безвозвратность.

— Прошла горячка юных лет?

— Кое в чем — да. Годы берут свое.

— Ах, полноте, Алеша, не гневите бога. Пардон, вы не против того, что я называю вас этак фамильярно — Алеша?

— Нисколько.

— Так все-таки чем вы занимаетесь, если не секрет?

— Покрышками. Точнее — шинами.

— А-а, — понимающе протянула Полина Викентьевна, хотя ответ ничего решительно ей не разъяснил. — А я видите как живу. Пришлось уплотниться, когда дочери выпорхнули из гнезда. Тесновато, но к вещам привыкаешь. Для меня все это, — обвела взглядом комнату, — реликвии. Да вы присаживайтесь.

Алексей Алексеевич чувствовал, что каждый его жест, каждое слово прикидываются на ту мерку, под которую он когда-то не подходил. Сел на стул, предложенный хозяйкой дома, не зная, что говорить и как вести себя дальше.

К счастью, на веранде послышались шаркающие шаги, и в комнате появились двое: старушка в накидке и в шляпке-канотье, бесплотная, сгорбленная, сморщенная, и мужчина одинаковой с нею ветхости. Его одежда — длинный клетчатый пиджак и брюки дудочкой, какие носили на заре века, красноречиво говорили о принадлежности к «бывшим».

Алексей Алексеевич похолодел при мысли, что ему будет оказана честь играть в преферанс в таком кругу.

Но сего не произошло, поскольку следом пожаловала еще одна партнерша, внешним обликом совершенно выпадавшая из этой компании, молодая, громкоголосая, эксцентрично одетая.

Полина Викентьевна представила Брянцева гостям.

— Знакомьтесь, Алеша Брянцев…

— Алексей Алексеевич Брянцев, — поправила Леля, — мой соученик.

— О, это была трогательная влюбленность. Истинно рыцарская, я бы сказала, — защебетала Полина Викентьевна, стараясь выглядеть приветливой и бодрой. — Алеша преодолевал все преграды, стоически выдерживал… О, юность, юность!.. Faites connaissance[4], супруги Дьяковы.

— Очень рад.

— В один день венчались. Я с покойным мужем — царство ему небесное — и они. В нашем соборе. С тех пор…

— Тогда позвольте рассказать о презабавной встрече в Париже, — оживился Алексей Алексеевич. — Решил я посмотреть знаменитый оперный — Париж без него вроде бы и не Париж. Иду, иду и чувствую — заплутал. Спрашиваю у одного, у другого прохожего на плохом немецком, как пройти к опере. Смотрят недоуменно, силятся понять — тщетно. Возле меня уже целый кружок образовался. И тут, откуда ни возьмись, средних лет мужчина. «Вам оперный? Пойдемте, провожу». По пути объясняет…

— …что французы говорят опера́,— вставила Леля, — и не поняли тебя. — Укорила: — Ах, Алеша, это так элементарно.

— Каюсь. Бескультурье подвело. Ну, и я ему: как хорошо, мол, встретить русского при таких сложных обстоятельствах. «А мне тем более, — отвечает со скорбью в голосе. — Моя заветная мечта — попасть перед смертью в Россию. И попаду! Непременно попаду! Вы из каких мест?» — «Издалека, — говорю. — Сибирь. А родом из Новочеркасска». — «Боже мой! — издает страдальческий вопль мой собеседник. — Так и я ж оттуда! Батюшка мой архиереем был в тамошнем соборе. Сладкопевцев. Может, слышали?»

— Сладкопевцев! — в радостном захлебе вскричала Полина Викентьевна. — Он ведь нас с мужем венчал!

— Дальше, дальше, пожалуйста, — заинтересованно попросил Дьяков.

— Походили с ним сколько позволяло мне время и разошлись с досадливым чувством — не наговорились. Когда пожимали руки, заплакал он, и снова: «Непременно поеду в Россию и, конечно же, побываю в Новочеркасске. Это единственная моя устойчивая мечта. Родина — великое слово. С ним мы умираем…»

— Все это так интересно. Голос Полины Викентьевны дрогнул. — Однако же займемся…

— А знаете что? Мы не будем мешать вам, — перебила мать Леля. — Пойдем побродим.

— На кладбище? — не удержалась от язвительного вопросика Полина Викентьевна.

В глазах Лели запрыгали бесята.

— А что, это мысль! Ты как, Алеша?

Полину Викентьевну оскорбила дочерняя непочтительность, но на сей раз она и бровью не повела.

— Нет уж, уволь.

— Осмотрительнее стал?

— Умнее.

— Спускайся вниз, мне нужно чуть-чуть привести себя в порядок.

Алексей Алексеевич отвесил общий поклон.

— Я подожду тебя на улице. Или лучше знаешь где?..

У Лели просияло лицо, стало детски-радостным.

— Ты еще помнишь?..

— Не только помню, я уже побывал там.

Брянцев топтался на «Углу встреч», у самого начала «Аллеи дум», стараясь ослабить внутреннее напряжение, превозмогая растерянность, твердя какие-то слова, которые, как ему казалось, способны были успокоить, мысленно обращался к себе на «вы», величал «Алексеем Алексеевичем», даже назвал чокнутым — слово, которым корил себя еще в ту пору, когда томился на этом углу в ожидании появления Лели, не зная куда себя деть. Кое-как ему удалось, как он говорил, «приземлиться». Но ненадолго. Услышав стук каблучков по тротуару и увидев легкую, стремительную фигуру Лели, понял, что приземлился непрочно…

Леля улыбнулась ему совсем как тогда, в те годы, с ходу поцеловала в щеку и, взяв под руку, притянула к себе. Пошли по аллее, непринужденно болтая, стараясь скрыть друг от друга волнение, уравновеситься.

Было уже поздно, для этого города поздно. Шум на улицах стих, только из городского сада доносились звуки оркестра. А когда затихли и они, стало слышно, как в лугах, окружавших город, гомонили лягушки, да где-то совсем неподалеку пробовал голос кузнечик. Бездонная чернота неба, влажная мягкость южного вечера, музыка, лягушечий концерт, знакомое шуршание гравия под ногами, касание рук — все это стерло у обоих ощущение реальности, неотвратимо погрузило в прошлое.

— Неужели минуло девятнадцать лет? Целая жизнь… — раздумчиво произнесла Леля, как бы обращаясь к самой себе. — Даже страшно становится, если вдуматься серьезно. Кстати, ничто так не подчеркивает, сколько тебе лет, как встреча со старыми друзьями. Недавно увидела Музу Слободчикову. Смотрела на нее и сокрушалась: огонь-девчонка была, а стала степенной, солидной, погасшей. Подумала: неужели и я так выгляжу?

— Нет, нет, ты тем и удивительна, что в тебе не потухла искорка, — поторопился успокоить Алексей Алексеевич. — Я говорю это не ради того, чтоб сказать приятное. Это действительно так. — Резко повернулся. — Ну, здравствуй, Ленок!

Это была их старая манера вот так, ни с того ни с сего среди разговора напомнить друг другу, что они вместе. Не в мечте, не в воображении, не во сне, а наяву.

— Здравствуй! — охотно подхватила Леля навсегда врезавшуюся в память игру.

— В тебе все еще горит живая искорка молодости.

Леля улыбнулась той особой улыбкой, застенчивой и в то же время открытой, которая очень нравилась Алексею Алексеевичу.

— Может быть, если ты увидел.

— Это ребячество… Мне оно дорого.

— Мне тоже. Как ты узнал, что я здесь?

— Я ничего не знал. Пошел, потому что… сердце вело. Ты веришь в судьбу?

— Теперь поверила…

— Вот тут стояла наша скамья…

— Да, стояла… Еще три года назад стояла. Я приходила сюда на воображаемое свидание с тобой, садилась и предавалась легкой грусти.

Алексею Алексеевичу стало бесконечно тягостно и больно.

— Вот так и бывает в жизни, Ленок…

Леля улыбнулась каким-то своим мыслям.

— Ты что? — насторожился Алексей Алексеевич.

— Вспомнила, что как-то в записке ты написал «Линок». Мама нашла ее после того, как мы… как ты уехал, и потом с год изводила меня. А правда, то было особое время? Безмятежное, радужное. Лека, ты слышишь меня?

«Лека». Только Леля называла его так. Друзья звали Лешей, Лешкой, Лешим, а Лекой — одна она.

— Слышу, конечно, слышу… — машинально отозвался Алексей Алексеевич, думая о том, что вот идут они сейчас по этой когда-то хоженой-перехоженой аллее, и ему кажется, что никогда не расставался с Лелей, что не было того отрезка жизни, который прошел без нее. Прошлое вползло в настоящее, настоящее отступило в прошлое.

Многое хотелось им рассказать друг другу, еще больше — расспросить друг друга. Но никто на это не решался. Возможно, из деликатности, а возможно, подсознательно уходили от исповедальности, чтобы не нарушить лирического настроя дарованного им вечера.

Часы на соборе пробили десять. Тот же чистый, прозрачный звук колокола, только ритм боя ускорился, будто время стало бежать стремительнее.

— Мне пора… — чуть помявшись, обронила Леля.

Алексей Алексеевич сожалеюще закивал.

— И это все время, что ты мне отвела?

— Видишь, ты и забыл, — шаловливо отозвалась Леля. — В десять, по этому бою, мы начинали прощаться…

— Так когда это было? Ну еще пять минут… — попросил Алексей Алексеевич с мольбой в голосе — он и впрямь поверил, что Леля намерена вернуться домой. Вздохнул. — Как встречи радостны, как тягостны разлуки…

— Откуда? Я не знаю этих строк, — живо откликнулась Леля, не желая нагнетать драматизм обстановки.

— Я тоже не знал до сей минуты. Помнишь нашу школьную игру? Кто-то бросал одну-две стихотворных строчки, а другой должен был закончить.

— Так вот заканчиваю: но в счастье благостном мы забываем муки…

Алексей Алексеевич с нежностью коснулся плеча Лели.

— Когда-то ты писала великолепные, на мой взгляд, стихи, и я был уверен, что ты станешь поэтессой.

— К счастью, этого не произошло.

— Почему к счастью?

— Закомплексована была. Ну… в понимании назначения поэзии. Эстетские стихи — это преходящее, а других я писать не умела. Хорошо, что вовремя поняла, в чем моя беда, и навсегда распрощалась с соблазнительной перспективой.

— Но это же здорово!

В наш бурный век, когда несносно тонок.

Шнур, отделяющий безумство и любовь,

У каждого из нас насмешливый чертенок

Колдует за спиной, дугою выгнув бровь.

— Алеша, я уже забыла, а ты…

— А разве это плохо?

Япония — страна таинственно прекрасных,

Мистично девственных и нежных хризантем,

Где многоликий бог, преступный и бесстрастный,

Кривляется в венце из звездных диадем…

Где мусмэ хрупкие с глазами-миндалями

Взлелеяли порок в нетронутых губах…

Вот нездоровый край, куда больными снами

Я часто уношусь в несбыточных мечтах.

Леля звонко расхохоталась.

— Галиматья! Паточная, одновкусная. Тогда я пописывала, потому что мало смыслила в поэзии и потому что была лирически настроена. — Растроганно заглянула Алексею Алексеевичу в глаза и тут же отвела взгляд, боясь, что он увидит больше, чем ей хотелось. — Я тебя ни о чем не спрашиваю, Алеша. Где ты, как ты, ну и все прочее. Давай и ты так. Поживем немного в нашем мирке. В том, давнишнем… Ты завтра свободен?

— Как птица.

— Я завожу тебя по «нашим» местам. И проведем «наш» день. С утра до вечера. Согласен?

— Еще бы…

Подошли к заветному тополю. Алексей Алексеевич хотел было показать запечатленные на коре имена, но из-за темноты отложил до завтра. Невольно прислонился к дереву, вспомнив, как трудно было устоять на ногах, когда они до головокружения целовались здесь.

Леля разгадала его намерение и не приблизилась, когда он распахнул объятия. Махнула рукой на прощание и быстро засеменила прочь. В отдалении остановилась, по-девчоночьи звонко крикнула:

— В девять утра, Алеша! Там же!

У натур романтичных утро отличается от вечера тем, что безжалостно разгоняет поэтическую дымку и восстанавливает трезвую ясность мысли. Такие люди часто корят себя утром и за излишнюю откровенность, которую разрешили себе вечером, и за эмоциональный взрыв, и за потерю контроля над собой, допущенные в состоянии приподнятости, столь характерном для вечерних часов.

Эту особенность Алексей Алексеевич знал за собой, была она в годы юности и у Лели. Утром они становились чуть иными, более сдержанными, более прозаичными, чем накануне.

Проснувшись в номере гостиницы рано и сразу, как, собственно, и подобает человеку, привыкшему к распорядку заводской жизни, Алексей Алексеевич даже поежился, вспомнив вчерашний всплеск чувств. Он не представлял себе, как они встретятся сегодня. По сути, их связывала непрочная ниточка короткой, почти детской любви, а разделяла пропасть долгих лет разлуки.

Поднималось тихое, прозрачное утро. За окном на безоблачном небе бушевало солнце, заливая город беспощадным светом. День обещал быть знойным.

Тщательно побрившись, Алексей Алексеевич открыл чемодан, извлек из него спортивную клетчатую рубашку, прихваченную для охоты, с удовольствием надел ее. Кто знает, где они будут бродить, лучше чувствовать себя свободно. Повертев в руках кепку, в которой ходил на завод, — стоит или не стоит прихватить с собой? — все же бросил на голову. «Вот бы Полине Викентьевне показаться в этом затрапезном виде», — подумал озорно, разглядывая себя в зеркале. Рубашка ладно сидела на литых плечах, и даже простые брюки не выглядели безобразно. «Для загородной прогулки сойдет», — махнул он рукой, почему-то решив, что Леля потащит его за город.

Но она разработала другую программу дня.

— Прежде всего — в школу, — произнесла повелительно, появившись на «Углу встреч». — А рубашка идет тебе, хотя и простит. В костюме, к тому же таком великолепном, у тебя был неотразимо торжественный вид.

Утро подействовало отрезвляюще и на Лелю. Она избегала прямого взгляда и даже под руку спутника не взяла. Деловито шагала рядом в простеньком ситцевом платье с кокетливым воротничком, в туфлях без каблуков, какие надевала в тех случаях, когда предстояло много ходить.

— Проглотил что-нибудь?

— Ага, — неубедительно соврал Алексей Алексеевич.

— Не обманывай. Ну, не беда, перехватим на ходу.

Внешний вид здания школы никаких эмоций у Алексея Алексеевича не вызвал, может, потому, что фасад его скрывали разросшиеся деревья.

— Мне очень хотелось побродить по школе, но одной… Смелости не хватило… — призналась Леля. — Почему-то решила — не выдержу, разревусь. Это очень тяжело — возвращаться в юность, в невозвратное… Тем более, когда жизнь пошла под уклон…

Вошли в подъезд. Леля объяснила сторожихе, что когда-то они учились в этой школе и хотят побывать в своем классе. Сторожиха милостиво разрешила пройти.

Поднялись на второй этаж, перед актовым залом свернули в коридор направо. На первой же двери по-прежнему висела табличка «10 „А“», только не картонная, а металлическая.

Как бы подчеркивая торжественность момента, Леля посмотрела на Алексея Алексеевича долгим взглядом и рывком открыла дверь. Их класс. Такой знакомый, такой бесконечно родной. Пройдя мимо стола, села за парту у окна, положила подбородок на сплетенные пальцы. Это была обычная ее поза на уроках.

Алексей Алексеевич не без труда втиснулся за крайнюю парту, раскинул на ней руки (сосед его всегда жаловался, что залазит на чужую территорию), и уставился на доску с нестертым, алгебраическим уравнением.

Потом в одно мгновенье, словно по команде, они взглянули друг на друга уголками глаз. Так переглядывались они тогда, с этого все началось… Впрочем, не совсем с этого, скорее, со случая в физическом кабинете.

В памяти Алексея Алексеевича со стереоскопической выпуклостью всплыл эпизод, с которого завязалась лирическая дружба с Лелей, и тяжелое, мучительное чувство, близкое к страданию, охватило его.

Когда ребята сгрудились у стола, наблюдая за приготовлениями к интересному опыту, они с Лелей оказались рядом. Собственно, сначала он не знал, кто находится по соседству, и спокойно стоял, привалившись к чьему-то боку с одной стороны и упираясь в чужое плечо с другой. В какое-то мгновение ощутив едва уловимый аромат, с любопытством повернул голову, чтобы установить, от кого так приятно пахнет. К его удивлению, рядом стояла Леля. На фоне окна, подожженного скупым предзимним солнцем, золотились разметавшиеся завитки волос и прозрачно светился краешек розового уха. Спокойствие его мигом испарилось. Он то и дело стал косить глазами в ее сторону, чтобы еще и еще увидеть маленькую раковину уха, и ему чудилось, что от Лелиных волос пахнет подснежниками. Но вдруг… Вдруг Лелино лицо оказалось так близко, что он не смог воспротивиться желанию прикоснуться губами к щеке. Кровь мигом ударила ему в голову от ужаса за свершенное, от боязни, что кто-либо мог это заметить и потом досаждать Леле. Да и сама Леля… Как она восприняла его поступок? В ожидании чего-то непредвиденного сжался, затаил дыхание. Леля не изменила позы, только лицо ее — а может быть, это только почудилось ему, — стало пунцовым. Он перешел на другое место и исподволь стал наблюдать за ней. Девочка явно нервничала, и, чтобы не смущать ее, он ушел. Ушел с мыслью, что их соединила некая тайна. С этих пор он стал изучать ее и что ни день делал новые открытия. Начитанная, музыкальная, умная, в общем, не чета ему, заурядному парню. А чувство к ней крепчало. И как ликовал он, когда понял, что и Леля неравнодушна к нему.

Вспомнилось, какого напряжения стоило ему не смотреть на уроках на Лелю, а взглянув, оторваться от ее взгляда, и горячая волна ударила в сердце. Наваждение вернулось. Он испытал мальчишеское наслаждение от того, что между ними не торчат головы учеников, что нет в классе преподавателя, который ловил их взгляды, что он может открыто любоваться Лелей. В ту далекую пору его не раз обуревало желание встать, подойти к ней, поцеловать у всех на виду и тем самым положить конец перешептываниям и разговорам: что у них с Лелей — любовь или дружба?

Любовь или дружба? Ох уж эти досужие педагоги и доморощенные школьные философы! Они полагают, что если мальчик и девочка не целуются, то это дружба — чувство, в школе допустимое, а если целуются — это уже любовь, а значит, чрезвычайное происшествие. И сейчас, исступленно глядя на Лелю, он понял, что не физическое тяготение лежит в основе любви, а духовная близость и что никогда у него с Тасей, хотя они муж и жена, любви не было.

Движимый порывом, который не мог, да и не хотел подавить, Алексей Алексеевич резко поднялся и в одно мгновение оказался возле Лели. Она рванулась к нему, прижалась к груди. Ощущение безграничного счастья охватило обоих. Счастья до отчаяния, до слез. Так стояли они среди класса, большие, взрослые люди, не находя в себе сил оторваться друг от друга, покуда не услышали крадущихся шагов сторожихи.

Потом, когда они уже шли по улице мимо здания техникума, которое по старинке называли Мариинской гимназией, шли, потрясенные этим приливом нежности, Леля сделала попытку пошутить:

— Дети, дети, как опасны ваши лета…

И улыбнулась. Но улыбка получилась вымученной, грустной.

Он тоже улыбнулся, и тоже вымученно и грустно.

Поравнялись с Музеем истории донского казачества.

— Продолжим нашу программу, — строгим тоном сказала Леля и добавила, отведя голову: — То, что произошло, признаться, в мою программу не входило.

В прохладном, тихом, словно погруженном в сон, здании было пусто и тихо, как в склепе. Неподвижно сидевшие дежурные походили на восковые фигуры.

Поднялись на второй этаж, где стены украшали полотна Дубовского, завещанные в дар родному городу, полотна, которые приводили в восхищение Лелю и на которые в свое время она обратила внимание далекого от понимания искусства мальчишки. Спустя годы он с благодарностью вспоминал об этом и в залах Третьяковки, и в залах Русского музея, и в прославленных картинных галереях Европы. Он многим был обязан этой девочке. Даже пониманием музыки. Впервые серьезная музыка тронула его душу, когда он слушал шумановский «Порыв» в исполнении Лели на школьном вечере. Потом они вместе ходили на концерты в музыкальную школу и на концерты приезжих исполнителей. Леля охотно делилась с ним своими познаниями в музыке, приносила книги по искусству из домашней библиотеки, подчас уникальные.

В другом зале долго стояли у картины Крылова, певца донской природы. Бескрайняя, степь, освещенная разжиженными лучами заходящего солнца, стадо коз в отдалении, старый пастух, сладко заснувший на пригорке, вожак стада, бородатый козел, застывший над ним в нетерпеливой позе. И название, так хорошо найденное: «Пора домой».

— А вот полотна Грекова. «Тачанка», «Вступление полка имени Володарского в Новочеркасск в 1920 г.», фрагменты из «Штурма Перекопа».

— Основоположник советской батальной живописи, — заметил Алексей Алексеевич.

— Незаслуженно забытый, — подхватила Леля.

— Представь себе, я знал Митрофана Борисовича. Даже бывал у него дома с отцом. Они вместе служили в Первой Конной, участвовали в боях под Перекопом. Кстати, сюжет «Тачанки» навеян боями под нашей станицей Платовской, это мне Греков говорил. Прекрасная картина. Сколько темперамента, экспрессии!

— Расскажи о нем.

— Милейший был человек. Пошутить любил и подшутить. Не жестоко, но с выдумкой. Со мной, мальчишкой, разговаривал на равных, причем естественно, без этакой обидной снисходительности. А отца встречал… Распахнет объятия — «Дорогой мой рубака, как я рад, как рад!». Темперамента они были разного, интеллекта — тоже, а начнут прошлое в памяти перебирать — водой не разольешь. И мне интересно. Слушаю, разинув рот, развесив уши. Потом, став старше, я понял, что Митрофан Борисович, который был запевалой в этих разговорах, и рядовые, будничные события ратной жизни преподносил в романтическом ключе.

Выйдя из музея, отправились к Соборной площади. Белая громада старинного собора высоко вздымалась над двухэтажным городком, огромная тень от него сплошь укрыла справа брусчатую мостовую. Собор, нетленная достопримечательность города, сама его история. Время не запечатлело на нем зримых примет. Только купола теперь были покрыты оцинкованным железом — золоченые сняли гитлеровцы. Слева полукружье зданий разрезал Ермаковский бульвар, у самого начала его на гранитном утесе застыл Ермак, протягивающий России корону татарского ханства.

Когда-то ни площади, ни проспекта, ни Ермака для них не существовало. Им принадлежали только часы, безжалостные, грозные — они неумолимо отбивали время, — да ступеньки у бокового входа в собор, где просиживали в ожидании десяти роковых ударов.

Собор был закрыт, а так хотелось подойти к месту символического захоронения Матвея Ивановича Платова, знаменитого своими ратными делами атамана, любимца Кутузова и Барклая-де-Толли, героического участника многих сражений в Отечественную войну 1812 года.

Алексей Алексеевич сожалеюще развел руками.

— Досадная осечка. Но ничего, надеюсь, побываем еще здесь. Ты бы послушала, как трепетно, с какой гордостью говорит о нем отец. Да только ли отец! До сих пор живет в памяти народной.

— «Хвала наш вихорь-атаман, вождь невредимых Платов!» — продекламировала Леля. — Знаешь такие строчки?

— Увы, нет. Не твои ли?

Леля расхохоталась.

— Жуковский! В те времена к особе Платова относились с величайшим почтением, больше того, с преклонением. Когда в январе тысяча восемьсот тринадцатого русские войска взяли столицу Франции, ликовала вся Европа. В Лондоне в тысяча восемьсот четырнадцатом году, куда Платов был приглашен королевой вскоре после освобождения Европы от Наполеона и вступления русских войск в Париж, его встречали как знаменитость первой величины, а Байрон, восхищаясь мужеством донцов, стал называть себя казаком. Даже завистливые английские вельможи, сдержанно относившиеся к чужой славе, вынуждены были признать, что Платов стал всеевропейской знаменитостью. Кстати, Оксфордский университет присудил ему степень доктора, а жители Лондона приподнесли саблю в золотой оправе, украшенную вензелем героя, и медаль в его честь. У меня до сих пор хранится картинка, еще в детстве вырезанная из какого-то журнала, — Платов на белом вздыбленном коне в атаманском, расшитом серебром одеянии, красивый, величественный, с этой самой саблей в поднятой руке.

— А тебе известно, что от него был в восторге сам Вальтер Скотт? — выказал и свою осведомленность Алексей Алексеевич. — Они неоднократно виделись в Париже, а затем в Лондоне. Вальтер Скотт интересовался сражениями на Березине, где был побежден непобедимый. Нравился ему и сам вид Платова и его казаков — красивые лица, лихая осанка.

— Спасибо. Вот этого я не знала. А почему убрали памятник ему?

— Для меня это загадка. Скорее всего, нерадивость, безразличие, а то и пренебрежение к прошлому взяли верх над здравомыслием. Какой-то олух распорядился, другой олух поддержал — слово «атаман» кое-кому резало слух, звучало устрашающе, хотя не всякий городской голова наводил страх (должность эта как-никак была выборной), ну и решили убрать — так-де спокойнее будет. Ермака тоже пытались стащить с пьедестала, да не осилили.

Обойдя собор, примостились на ступеньках, теплых, уже прогретых солнцем, вспомнили, как строили здесь планы на жизнь, которым не суждено было осуществиться, и пошли дальше. У винного магазина на пересечении с проспектом Ленина Алексей Алексеевич придержал Лелю за локоть.

— А ну-ка припомни.

— Первое мое приобщение к вину… — тихо отозвалась Леля.

Зашли в магазин, взяли по стакану красного цимлянского, выпили, наслаждаясь медово-кисловатым привкусом.

— Это посещение у меня тоже не было запрограммировано, — сказала Леля, когда вышли на улицу.

Дойдя до угла, вскочили в полупустой отходящий автобус.

— Куда? Куда влечет тебя неведомая сила? — не сдержал доброй усмешки Алексей Алексеевич.

Уселись на заднем сиденье.

— Предоставь себя сегодня в полное мое распоряжение. — Слушай, Ленок, откуда ты такая?

Мальчишески восторженный возглас рассмешил Лелю.

— Не зря же я тебе нравилась. Была бы другой…

— А ведь могла быть. В вашей семье, где прививалась чопорность. Сестра у тебя, насколько мне помнится, другая.

— Да, мы разные. И старше она намного. Я ведь запоздалый отпрыск в семье. Мама у меня властная, у нас бывали трения, и мне из чувства протеста всегда хотелось осетром на берег выкинуться.

— Твоей маме я был противопоказан — не та порода.

Леля помедлила с ответом.

— Мама — человек прошлого века, и к ней надо относиться снисходительно. Окончила пансион благородных девиц… — Улыбнулась. — Она действительно создала свою теорию эволюции интеллекта. И нужно ей это было, мне кажется, для того, чтобы отвратить меня от тебя, отпугнуть. Как она лечила меня от… от чувств к тебе? — Подражая голосу матери, воспроизводя даже размеренный ритм ее речи, Леля заговорила: — «Понимаешь, девочка, люди — как и собаки. Качества у них вырабатываются из поколения в поколение. Сторожевые — злые, ищейки имеют хорошее обоняние, пудели умны, потому что все время рядом с человеком. Но на это ушли столетия. Из дворняжки ты не сделаешь ничего путного за одно-два поколения. Так вот и интеллигенция. Она формировалась столетиями. Душа у нее развивалась тонкая, всеобъемлющая, с особой остротой восприятия мира. Я допускаю, что из рабочего может получиться хороший специалист, даже профессор, но душа у него останется заскорузлой. И от этого своего… избранника ты ничего хорошего не жди, даже если он в люди выбьется. Не сживетесь вы с ним. По-ро-да разная».

— Законченная теория, ничего не скажешь, — констатировал Алексей Алексеевич. — Ну, а теперь?

— Годы преображают людей.

Автобус мягко прыгал по булыжной мостовой окраинной улицы, потом затрясся по проселочной, направляясь к роще. Слева раскинулось старое кладбище, последнее пристанище казачьей аристократии. Алексей Алексеевич смотрел в окно и не узнавал этих мест. Рощи как не бывало. Ее вырубили немцы на топливо, на ее месте — молодая низкая поросль. И высокой кирпичной кладбищенской ограды с отверстиями в виде крестов тоже не было.

— Вот здесь маму от этой самой теории вылечили… гитлеровцы, — продолжала Леля. — В первые же дни оккупации расстреляли ее друзей — мужа и жену. Он был адвокатом, по иронии судьбы получил образование в Германии, оттуда увез жену-шведку. Люди пожилые, в высшей степени порядочные. Да и маме досталось. Словом, погнали белую кость на черные работы. Ограду в числе других разламывала, решетки фаслеровские, которым цены не было, на металлолом снимала. Тогда она Советскую власть со слезой вспомнила и многое переосмыслила.

Зловещая тень тех страшных лет как бы погасила буйство ярких, радостных красок мирного летнего дня. Леля примолкла, в глазах ее появилась хмурая затень, и Алексей Алексеевич не стал навязывать ей отвлекающую болтовню — бывают минуты, когда хочется уйти в себя.

Ушел в себя и он.

«Что, в сущности, я знаю о ней, какая она теперь? — мысленно беседовал с собой Алексей Алексеевич. — Почему она упорно отгораживается от всего того, что хоть как-то объяснило бы ее настоящее? Замужем она? Конечно. Кто же ее супруг и почему она избегает этой темы? Неладно в семье, не хочет выставлять напоказ свои беды, чтоб не унизить себя?»

Автобус резко затормозил, словно шофер неожиданно заметил препятствие. Конечная остановка.

Леля огляделась, выбирая, куда им направиться, и решительно повернула в сторону кладбища.

Та же церковь, те же тихие, безликие богомольные старушки на паперти. Но кладбище не узнать. Нет оград, нет железных крестов, а буйно разросшиеся сирень и черемуха делали дорожки почти непроходимыми.

Леля шла, разводя ветки, шла быстро, уверенно, как будто знала, куда идет, пока наконец кусты не расступились, открыв поляну. Здесь, у слизанного временем могильного холмика, торчал большой просмоленный крест.

Как было не узнать его! Обогнув могилу, Алексей Алексеевич увидел на обратной стороне креста большой ржавый гвоздь, когда-то вбитый им ночью на спор, чтобы продемонстрировать мальчишкам-одноклассникам свою храбрость.

— Посидим, — предложила Леля.

Опустившись на траву, она обхватила руками колени, смежила веки и пригорюнилась. «Захлестнуло… — призналась себе с внутренним протестом. — Неужели прочно?»…

Алексей Алексеевич сел рядом.

Забавная тогда получилась история. Чтобы выиграть пари, ребята спрятались неподалеку от креста, намереваясь испугать Лешку, когда тот появится, и помешать задумке. Но он заподозрил каверзу и решил перехитрить их — неслышно появился из-за кустов, закутанный в белую простыню. Увидев существо в саване, мальчишки, истошно вопя, дали стрекача и пулей пролетели мимо свидетелей, ожидавших у входа финала этой проделки.

Алексей Алексеевич взглянул на Лелю.

— Далеко ушла?

— Нет, я рядом. — Леля сбросила паучка, который запутался в волосах Алексея Алексеевича. — В тот вечер, восхищенная твоей смелостью и находчивостью, я отдала тебе свое сердце… — Смутилась. — Прости за выспренность.

Алексей Алексеевич властным движением привлек Лелю к себе. Вздохнув, она закрыла глаза, словно их резал нестерпимый свет.

Откуда-то повеяло свежестью, чуть ощутимо, почтительно зашевелил верхушку одинокого тополя поодаль ветер. В воздухе сгустились и пахнули прямо в лицо терпкие запахи увядающих трав. Склюнула какую-то чепушинку появившаяся рядом бесстрашная синичка. Потом еще и еще. Удовольствовавшись съеденным, вспорхнула и была такова.

— Ты не озябла? Руки холодные.

— Это внутреннее состояние. Взгрустнулось что-то. Увидела вдруг тебя мальчишкой, угловатым, не совсем уверенным в себе и оттого пытавшимся утвердиться в глазах одногодков, а особенно в моих глазах — не так ли? — как личность. Это и побуждало на дерзкие и смешные поступки. Кстати, ты добивался своего. Мне это импонировало.

— В жизни ничто не проходит бесследно, — раздумчиво проговорил Алексей Алексеевич, возвращаясь к вспомнившейся проделке. — Даже бесшабашное озорство дает закалку, укрепляет волю. Мне и сейчас смелость помогает, да еще как! В моей весьма непростой должности…

— К оврагу пойдем? — не дала ему договорить Леля. Поднявшись, отряхнула платье.

— Оставим на завтра.

Ее лицо вдруг просияло, как у маленькой девочки, которой подарили куклу.

— Ты надолго сюда?

— На неделю.

— А я на весь отпуск.

Неделя пролетела точно порыв ветра. Они сидели на скамье неподалеку от заветного тополя, он целовал ее влажные от слез веки.

— Зачем ты приехал?

Это был не вопрос — укор.

Он погладил ее по голове, заглянул в глаза.

— Любимая…

Она отстранила его.

— Не надо. Между нами не должно быть лжи.

— Любимая… — повторил Алексей Алексеевич не в припадке нежности, а так, будто давно намеревался признаться в своих чувствах и вот наконец решился.

Скажи он это слово не в последний день, не в последний час, Леля не поверила бы ему. Но сейчас признание никаких притязаний таить не могло — больше они не увидятся.

— Еще… — ликующе прошептала Леля.

Он повторил еще несколько раз, взволнованно, страстно. Леля вслушивалась в его голос, словно проверяя на слух искренность интонации.

Они простились, испытывая нестерпимую муку людей, нашедших друг друга и теряющих вновь…

— Взгляни напоследок на наш тополь, — сказала Леля с жалостливой интонацией в голосе. — Он почти безжизнен, но корни его еще достаточно крепки, и дай ему немного влаги, он опять наберет силу…

Алексей Алексеевич провел тревожную, полную изматывающего беспокойства ночь, страшась пустоты в душе, которая неизбежно наступит, когда Леля вновь исчезнет из его жизни. «А почему она должна исчезнуть?» — забродила робкая мысль, но чем ближе было к утру, тем прочнее укоренялась она в сознании. «Ведь в самом деле: корни все еще крепки, им только бы немного влаги…»

Утром, когда Леля появилась в гостинице, чтобы проводить Алексея Алексеевича на вокзал, он заявил, что пока она в Новочеркасске, ни за что отсюда не уедет.

ГЛАВА 10

Быстро мчит по накатанному до блеска, словно отполированному, асфальту новенький ГАЗ-51 с трафаретом «Испытания». Надпись эта спасает Апушкина от бесконечных проверок досужих инспекторов ГАИ, штатных и общественных. Они знают, что в кузове лежит запломбированный груз, что в кабине сидят предусмотренные в путевом листе люди. Потому, завидев инспектора, остановившего для проверки несколько машин, Апушкин лихо берет влево и жмет, не снижая скорости. Только поприветствует дружеским жестом руки, как старого знакомого. И лишь самый дотошный, а порой самый неопытный инспектор остановит машину якобы для того, чтобы попросить спички, а на самом деле, чтобы убедиться: да, сидящий за рулем человек абсолютно трезв.

Больше всего в жизни не любит Апушкин одиночества, однако ж чаще всего ему приходится сидеть за баранкой одному и ездить одному. Только когда становилось совсем невмоготу, подсаживал в кабину кого-нибудь из «голосовавших» на дороге, спервоначала осведомившись:

— Про жизнь расскажешь что-нибудь интересное? Если нет — жди другую машину. И смотри не обманывай. Молчать будешь — высажу, бодягу разведешь — тоже высажу.

Не всякий умеет включаться в разговор сразу, как от стартера: нажал кнопку — и заработал мотор. Иной долго молчит, раскачивается, а иной вроде с ходу заводится, но идет на первой скорости, время выгадывает, какую-нибудь ахинею несет. Тогда Апушкин отработанным методом переключает пассажира на повышенную скорость, то ли вопросом, то ли подковыркой. Не научился он за долгие годы шоферской работы распознавать по виду, разговорчив ли человек, но поднаторел расшевеливать молчунов.

С Сашей Кристичем у него с первого дня установился полный контакт. Словоохотливый парень, ничего не скажешь, сам в разговор вступает. Одна только беда с ним: не любит Апушкин инспекторов и контролеров, а получилось так, что в машину к себе контролера посадил. Не дает ему Кристич проявлять инициативу, прижимает. Увеличил скорость — затевает нудный поучительный разговор о том, что при повышенной скорости резина изнашивается не пропорционально скорости, а в четыре раза быстрее; торморзнул со скрипом — на лице у Кристича появляется страдальческое выражение, и вслед слова упрека: «Вот ты какой… Говори, не говори… Как об стенку горохом». А для чего все эти предосторожности, ежели резина дерьмовая? Сам образцы видел, результат наперед известен.

И еще одного требует Кристич неукоснительно: каждые две с половиной тысячи километров поднимать машину на домкрат и менять покрышки местами — внутренние на внешние, левые на правые, передние на задние. Чтоб в одинаковых условиях работали.

Больно уж он настырный, этот Кристич. Случалось: вечереет, до города километров сто. Поднажать бы — сносную комнату в гостинице захватить можно, а Кристич поднажать не дает. И прибывают они в гостиницу, когда все занято, койку в общежитии со слезами выпрашивают. Да и какой в общежитии отдых? Толчея всю ночь. А то еще в степи ночевать приходится. Костер разведут, раскладушки поставят, а запахнет дождиком — палатку разбивают. Кристичу одно удовольствие — все в новинку, а он, Апушкин, такой жизнью войну прожил, и гораздо приятнее ему провести ночь в постели, мягкой, чистой, и под крышей, которая не протекает.

И еще есть у Кристича недостаток, который доводит Ивана Мироновича до белого каления, до холодного бешенства. Ни одного города не минул Саша, чтобы хоть бегло не осмотреть его, ни одного музея не пропустил. Ну, город — куда ни шло, покрутил по улицам — и ладно. Хуже — музеи. Музеи — настоящий бич для Апушкина. Ни живописью, ни скульптурой, а тем более битыми черепками да изоржавленными стрелами он отродясь не интересовался и заражаться этой болезнью не хотел. А Саша не только выискивает, что бы еще посмотреть, он и его, Апушкина, чуть ли не силком за собой тянет. И ничего не поделаешь. Приходится подчиниться, чтоб отношения не испортить.

Апушкин удивляется, как это он командовать собой позволяет, но воспротивиться не может. Очевидно, потому, что, если не брать во внимание пристрастие Саши к старине, музеям и инструкциям, человек он что надо. Компанейский, веселый, подельчивый, приятный, одним словом.

Особенно нравится Апушкину, когда Саша размышляет. Вслух, но как бы про себя, будто кроме него в кабине никого нет. И не о каких-нибудь там пустяках, а о призвании, о страстях человеческих.

— У каждого человека страсть к чему-нибудь должна быть, — говорит он размеренно, словно диктует для записи. — Человек без страсти — что печь без огня — и сама холодная, и других не греет. В такой печи всегда какая-нибудь нечисть заводится, вроде тараканов. А если ты сам горишь, ты и других зажигаешь. Только люди, одержимые какой-нибудь полезной, созидательной страстью, — Кристич поднял указательный палец, — созидательной! — движут человечество вперед. И след после себя на земле оставляют.

Нехитрая философия у Саши, но Апушкин болезненно посапывает, думает: «А какая страсть у меня? Да никакой. Работу свою выполняю честно, но без сожаления променял бы на такую, чтоб поближе к дому и к людям. А след на земле? Разве что глянец от колес на асфальте».

— Значит, по-твоему, я не человек! — набрасывается он на Кристича. — Ни страстей у меня, ни следов от меня…

— Ну и чудак ты! — искренне негодует Саша. — Скажи, пожалуйста, когда ты танк в бой вел, что тобой владело? Не страсть ли очистить нашу землю от фашистов?

— Страсть, — соглашается Апушкин. — Ох, и давал я жару фрицам!

— Вот и след твой на нашей грешной планете. И какой след! А ты говоришь…

— Выходит, был человек, а теперь не стало. Выдохся… — все еще артачится Апушкин, примеряя себя к эталону Кристича.

На то Кристич вразумляюще:

— Ну что ты привязался как банный лист! Я же вижу, как ты горишь. Это и есть страсть. Ты — разведчик. Ученые дают тебе на суд свою продукцию, ждут, что ты скажешь, как оценишь, и только тогда делают выводы — какие шины годятся, а какие нет…

— А иногда и неученые, — подкусил Апушкин.

— …как скорее и лучше «обуть» наш автотранспорт, — заключает Кристич.

— А-а! — наконец успокаивается Апушкин. — Значит, страсть к работе тоже на твоих весах что-то весит.

— А как же иначе, друг мой ситцевый!

Справа к самой дороге подступила излучина затененной камышом речушки с небольшим плесом из чистейшего светло-желтого песка.

— Постоять бы… — мечтательно предлагает Апушкин.

— График не вышел, — холодно отзывается Саша, хотя самому очень хочется поваляться на песке, понежиться на солнышке.

Чтобы сорвать на спутнике злость, Апушкин неожиданно переходит в наступление:

— А скажи, какая у тебя есть страсть? Ну, такая, чтоб помогала человечеству идти вперед.

Вопрос озадачивает Сашу. В нем использован его собственный оборот и есть явная издевка над выспренной фразой. Отвечает не сразу. Только подыскав самые точные, самые убедительные, на его взгляд, слова.

— К техническим исследованиям, — говорит наконец.

— Знаем мы таких исследователей…

На эту тему Апушкину разговаривать не хочется. Слышал в своем институте нелестные отзывы о рабочих-исследователях, видел образцы созданной ими резины, словно изъеденные крысами, и вполне разделяет предубеждение своего начальства. Даже зол на исследователей — на такой резине заставили ездить. Черт знает, чем еще кончится их путешествие. Как бы не пришлось под откос сыграть. Колесики вверх, и они, голубчики… Тоже мне исследователи. Люди вон по пятнадцать лет учатся, потом в аспирантуре торчат, уже облысеют и обеззубеют — и то резина у них не получается. А тут такие, как Кристич, зеленые, и такие, как он, Апушкин…

О себе он, не очень высокого мнения. Солдатом был, солдатом и остался. Пусть даже младший лейтенант, шофер. Но кругозор… От обочины до обочины… И расширять его уже поздно — под сорок пять подбирается. Возраст…

А Саша нет-нет и возвращается к своему институту. Когда он горделиво произносит «Общественный научно-исследовательский институт», Апушкину становится смешно. В воображении его тотчас встает величественное здание института резины и каучука с кабинетами и лабораториями, где идет кропотливая, вдумчивая работа. И нелепо посадить на место Чалышевой Кристича, а на место представительного, спокойного, авторитетного Хлебникова суетливого, горластого Целина.

Апушкин так и представляет себе: прозвенел звонок, штатные исследователи расходятся по домам, а на их место заступают чумазые работяги, пришедшие из цеха, и начинают колдовать с колбами и динамометрами. Какой толк может быть от этого колдовства? Умора, да и только. Общественники, по его мнению, могут быть разве что контролерами на транспорте, и то с грехом пополам. Нацепят такому деятелю повязку «Общественный контролер ГАИ», и начинает он орудовать. За всякую чепуховину, не стоящую выеденного яйца, цепляется, лишь бы права отобрать. Никогда не предугадаешь, куда у такого ретивого гаишника мозги повернутся. Штатных он, Апушкин, уже изучил. Эти делятся на четыре категории. Крикуны — что поорут, поорут и отпустят, тихари — вежливые вроде, обходительные, он тебе и откозыряет, и на «вы» назовет, но без дырки в талоне от него не уйдешь, «попы» — эти поднаторели проповеди читать эдак минут на двадцать. Как заведет, как зазудит… Будто тупым сверлом тебе черепушку просверливает. И последняя категория. Эти без десятки или даже без четверика не отпустят. Мастера машинного доения. А вот нештатные…

Впереди неожиданно открылось небольшое озерцо с чистой на диво водой. Пяток деревьев, тесно выстроившихся в ряд чуть поодаль, казалось, изо всех сил тянули свои полуголые ветви к воде, чтобы насытиться близкой, но недосягаемой влагой.

Саша залюбовался этой картиной.

— Купнуться бы…

— График, — холодно отозвался Апушкин, — он мстит Кристичу его же оружием, однако, проехав немного, останавливает машину, резко, круто, отчего скрипуче взвизгнули тормоза.

— Не годится, Иван Миронович, — покосился Саша на ретивого шофера и спрыгнул на землю. — Смотри мне, а то в бортовой журнал запишу.

Прошла неделя. Иссякли у Кристича «общие» темы — о цели жизни, о любви, о дружбе, о страстях человеческих. Осталась одна: музеи. С особым пылом рассказывает он о музеях старинных русских городов, где собрано все, что имеет отношение к русской культуре. Специально ездил, отпуска на это тратил. Старинные города исходил вдоль и поперек, каждый из них — сплошная летопись государства. Слушать о музеях Апушкин еще согласен — рассказывает Саша интересно, и дорога вроде короче становится, но посещать их и время терять зазря — это ему что нож острый в сердце. А Кристич — надо ж! — неумолим. Попадется музей с утра, когда в работе только разгон берут, или к вечеру, когда отдохнуть впору, останови — и никаких гвоздей. Посидеть бы в кабине, покурить, подремать, так нет, ходи рядом. И что неприятнее всего, его, Апушкина, мнением интересуется. Да не просто — нравится или не нравится, а почему нравится, что нравится?

Зашли они как-то среди дня в художественный музей, запыленные, неумытые — дорога позади, дорога впереди, — и сразу в вестибюле Саша возле куска мрамора застыл. Он, Апушкин, ничего особенного не видит: курносенькая девушка, грудь с детский кулачок, бедрышки узкие, тонкие, руки вверх вскинуты — пляшет.

— Ну что ты в ней нашел?! — накинулся на Сашу. — Или голой девки не видел? Дистрофичка.

Саша сверкнул глазами.

— А ты всмотрись в нее как следует, не спеша. Вокруг походи, почувствовать постарайся, душой проникни.

Апушкин нехотя сел на плюшевую скамью и, пока Саша путешествовал по залам, смотрел. Сначала вынужденно, без всякой охоты, больше шаря по ногам проходивших женщин, а потом… Потом какая-то сила все же приковала его к скульптуре.

— Увидел что-нибудь?!

Апушкин вздрогнул от голоса Саши, забыв на мгновение, где находится.

— Почудилось мне только, что она вот-вот взлетит…

Облегченно вздохнув, Саша умостился рядом.

— Только? Нет, брат, это уже очень много. В мраморе ты увидел жизнь. Запомни этот день и эту девушку. Она впервые открыла тебе тайну подлинного искусства.

Саша потащил Апушкина в зал, подвел к одному из многочисленных полотен. Деревенский уголок, серое осеннее небо, размытая после дождей дорога, телега с сеном, лошади, понукаемые мужиком.

— Нравится?

У Апушкина свое, чисто профессиональное восприятие пейзажа, и он делает заключение:

— Попробуй машину по ней… До заморозков буксовать будешь…

— Но как написано!

— Подумаешь — как. Важно — что. Вот эта — другой коленкор. — Апушкин показывает на натюрморт, где изображены фрукты вперемешку с убитой дичью и кувшин с вином.

Вошли в следующий зал.

— Саша, а ты знаешь, та статуя сильна, — с неожиданной проникновенностью молвил Апушкин. — Стоит перед глазами, как живая. Из камня, из мрамора, а — как живая.

Кристич просиял. Не пропали зря его усилия, брошенные в необработанную почву семена дали первые робкие всходы.

Больше Апушкин уже не возражал против посещения музеев. Бывало, даже отставал от Саши, заслушавшись экскурсовода. Правда, пока ему стало ясно лишь одно: искусство — это целый мир, сложный, многообразный и для него мало доступный. Но даже поверхностное соприкосновение с ним дает ощущение особой, ни с чем не сравнимой радости. И он позавидовал Кристичу, который получал от искусства радость и тянулся к нему всем своим существом.

— Саша, в художники ты готовился, что ли? — спросил однажды Апушкин.

Приятель ответил с грустцой, чуть подумав:

— Ко многому готовился… Что в школе нам прививали? Будете, ребята, художниками, артистами, геологами, астрономами. О физическом труде никто из нас не помышлял. В детстве я к рисованию пристрастился, на гармошке поигрывал, ну и вбил себе в голову: стану художником или музыкантом. А истинных способностей не было. Хорошо хоть вовремя понял это, хватило ума на завод пойти. Там я себя и нашел. А последние годы на многое глаза мне открыли. Что ни говори, а наш институт — сила.

Апушкин не оборвал Кристича, не отвернулся в сторону, как делал до сих пор, когда разговор заходил об общественном институте.

— У нас тоже такие, как ты, скептики были — в институт не верили, — продолжал Кристич. — Не только среди инженеров, но и среди рабочих. Специалисты в один голос талдычили, что рабочим нельзя исследования доверять, да и некоторые рабочие невысоко себя ценили: где уж нам уж! Толчок к тому, чтобы эту категорию рода человеческого к исследованиям привлекать, вплоть до самостоятельных, один человек дал, рабочий Калабин. С Фаддея Потаповича все и началось.

— Расскажи.

— Осваивали мы свою отечественную сажу — до той поры на импортной работали.

— Сажа импортная? — удивился Апушкин. — И такую дрянь из-за границы?

Кристич покровительственно улыбнулся.

— Сажа — это не дрянь, друг мой ситцевый. От ее качества зависят свойства резины. Многие. И главное — износостойкость. Так вот не пошла у нас новая сажа. Горит резина, пузырится, сворачивается, так называемый «скорчинг» получается. Стоят станки, план заваливается. Катастрофа, в общем. Инженеры-исследователи то один режим предложат, то другой. Рабочие выполняют их указания, а что к чему — ни бум-бум. Эта работа вслепую надоела Калабину до чертиков. Взбунтовался он и насел на инженеров: «Да объясните мне наконец, чего добиваетесь! Я за машиной два десятка лет стою, резину и на ощупь, и по запаху, и по виду чувствую. Вы что, думаете, я всегда вашей инструкции придерживаюсь? Нетушки. Сам корректирую процесс, как подсказывает интуиция. И если я буду знать, чего вы хотите, ей-богу, вдвойне старательнее работать стану». Один инженер от него отмахнулся, а другой прислушался. Серьезный разговор был у них и плодотворный. Много дельных предложений внес Калабин. Если б не он… Словом, долго еще осваивали бы отечественную сажу.

— Потом инженера наградили, а рабочий в тени остался? — попытался предугадать дальнейший ход событий Апушкин.

Кристич досадливо махнул рукой.

— Это, наверное, у вас в институте так: один работу делает, а другому за нее слава капает. У нас, когда резина получилась, инженер честно сказал директору, что без Калабина дело с места не сдвинулось бы.

— Правильный малый, — глубокомысленно пробубнил Апушкин. — А у нас в гараже рационализацию слямзить у шофера или там у механика за грех не считается. Привыкли. И ежели…

— Слушай дальше, — остановил его Кристич. — Пришел директор в завком и говорит: «Вы думаете, у нас Калабин один? У нас их сотни! Так почему мы под спудом их опыт держим, почему не используем способности, почему не побуждаем к творчеству?» Подумали, подумали, на самом деле: почему? Рабочие сейчас грамотные пошли, особенно молодежь. Кого ни возьми — семилетка, еще чаще — десятилетка. А у стариков если даже образование азбучное, так опыт есть, годами накопленный. Решили создать группу исследователей. Семнадцать рабочих попервоначалу и шесть инженеров. А как развернули дело вовсю, еще подсоединились. Сейчас это уже отряд в пятьсот человек.

— Ого! Где же вы все там размещаетесь?

Кристич залился смехом, да таким заразительным, что и Апушкин прыснул.

— Ну и ну! Значит, друг мой ситцевый, думаешь, что мы по лабораториям сидим. Не-ет, Иван Миронович, мы ведем исследования на рабочих местах.

— Тогда при чем тут «институт»?

— Фу, какой ты… Институт — не обязательно заведение. Может быть и форма организации. Небось слышал — «Институт общественных инспекторов»? Вот так же и «Институт рабочих-исследователей». Мы даже по разным специальностям разбиты. Кто технологией занимается, кто экономикой, кто…

— И ты сразу нашел в нем свое призвание? — с живым любопытством спросил Апушкин.

— Не сразу. Первое время не до того было. Пришел на завод со своими требованиями к жизни, а меня — в подготовительное отделение на резиносмеситель. Ну, пока осваивал, вроде не скучно было, а потом заскучал от однообразия и приуныл. Это все равно что каждый день по одной дороге ходить.

— Легко и нудно, — резюмировал Апушкин.

— Именно. Однообразный труд увлечь не может. Мозг, душа чего-то большего требуют. Надумал уже было специальность менять, а тут — трах-бах — исследования начались. И проснулся интерес к делу. Да какой! День и ночь готов был в цехе торчать.

Апушкин не удержался, чтобы не съязвить:

— То-то ты со мной с такой охотой на три месяца в командировку поскакал!

Оценив находчивость партнера, Саша все же поддел:

— А ты, оказывается, злой. Оправдаться?

— Давай!

— Я последние три года в отпуске не был. Три года из города не выезжал.

— Ты-ы? — недоверчиво протянул Апушкин, собрав на лбу беспорядочно разбросанные морщины. — А музеи как же без тебя?

— И по выходным в цех бегал — как бы что от меня не ускользнуло, — пропустив реплику мимо ушей, продолжал Саша. — Трудно давался нам антистаритель. Один попробовали — не в масть, другой, третий — опять не то. И другие сопутствующие соображения были к тому же: когда его лучше ввести, сколько, на какой минуте смешения. Да и оптимальный режим надо было подобрать. От таких дел не оторвешься. А сейчас — пауза после трудов праведных. Можно и мозги проветрить, и легкие от сажи очистить. Ну как, оправдался?

— Вполне, — дружелюбно произнес Апушкин и добавил с ехидцей: — И заодно проконтролировать шофера. Этим шелопутным доверять… Запорет шины… Вертелась такая мысля?

— Не только вертелась, но и не отступала. Кто спокойно отдаст свое дитя на воспитание в чужие руки? Собственный надзор — самый надежный. А на решающем этапе — тем более.

— Интересно: много у вас таких… сумасшедших?

Кристич снисходительно хмыкнул.

— Есть более точное и уважительное слово: «одержимых», — поправил он. — Не все полтысячи, но добрая сотня найдется. Они как дрожжи, которые будоражат тесто…

ГЛАВА 11

Брянцев предпочитал ночной самолет. Прилетишь в Сибирск утром — и прямо с аэродрома на завод. В твоем распоряжении полтора часа до начала рабочего дня. Этого достаточно, чтобы посидеть в диспетчерской, ознакомиться с работой завода за время отсутствия и без помех включиться в круг неотложных вопросов, в ритм заводской жизни.

Войдя в здание заводоуправления, прямым ходом направился в диспетчерскую, единственную комнату, из которой доносились голоса. Отсюда осуществлялось непрерывное централизованное управление производством.

До Брянцева этот отдел был в загоне — сюда, почему-то уж так повелось, направляли инженеров, не проявивших себя должным образом в цехе. Брянцев поставил дело с головы на ноги, сделал отдел ведущим. На диспетчерский стул, который многие называли «электрическим стулом», потому что работа здесь была крайне беспокойная, сажал пожилых, многоопытных инженеров, которые по состоянию здоровья уже не могли вихрем носиться по цехам, зато в совершенстве знали завод и безупречно проявили себя на оперативной работе.

За диспетчерским пультом сидел бывший начальник сборочного цеха Исаев. Оттого ли, что Брянцев сам когда-то был сборщиком, или оттого, что сборка шин как бы аккумулировала в себе все производство, он считал, что люди, работавшие в этом цехе, лучше других ориентируются в цеховых взаимосвязях. Да и в самом деле: резиносмесильщики стоят у начала производства, вулканизаторщики — у его конца, а сборщики как бы занимают промежуточное место, потому что косвенно зависимы от смежников — у одних получают сырье, другим сдают полуфабрикат. Потому из четырех сменных диспетчеров трое работали сборщиками.

Увидев директора, Исаев весьма невежливо прервал на полслове разговор, положил трубку на вилку и, опережая вопросы директора, поинтересовался:

— Чем в Москве кончилось, Алексей Алексеевич?

— Вроде утряслось, — успокоил его Брянцев, поняв, что происшествия последних дней всполошили весь завод, и принялся просматривать сводку за последние сутки, из которой все было ясно как на ладони. План сто два и две десятых процента, что вполне прилично, сырья достаточно — есть и натуральный каучук, и синтетический, и сажа, можно несколько дней не звонить по телефону, не бить тревогу.

— Небось подвели вас? — продолжал допытываться Исаев, подразумевая отказ коллектива перейти на старую технологию.

Невольная улыбка тронула губы Брянцева. Никакого решительно отношения к этой акции диспетчер не имел, но так уж заведено на заводе, что каждый здесь считал себя в ответе за других.

— Наоборот, помогли, — ответил Брянцев и, чтобы не вдаваться в объяснения, перевел разговор на другую стежку: — Как тут Бушуев? Справляется?

Исаев опасливо посмотрел на директора:

— Откровенно?

— А как же иначе?

— Оперативен, вопросы решает с ходу. Если еще научится решать правильно…

— Это вы вообще или что-то конкретное имеете в виду?

— И вообще, и конкретное, — вздохнул Исаев. — Новый дом без вас заселяли, так он одну квартиру вне очереди дал, не посчитавшись с мнением завкома, Приданцеву.

Брянцев не сразу вспомнил, кто такой Приданцев, а когда вспомнил, поморщился, как от зубной боли. Это был сборщик, которого он снял с работы и которого во время его отпуска восстановил заместитель директора по кадрам Карыгин.

— Как же это могло?..

— Карыгин предложил, Бушуев поддержал. Протаранили все организации, и вот…

— Дом заселили полностью?

Кивок.

— Черт бы их побрал! — взъярился Брянцев. — Расхлебывай теперь!

При распределении квартир Брянцев строго придерживался решения общественных организаций и от этого правила не отступал. Кроме того, такой порядок избавлял его от нареканий и претензий со стороны тех, кто считал себя обойденным.

— Заварушка уже началась, Алексей Алексеевич, — со скорбной ноткой в голосе сказал Исаев. — Потекли письма. И в райком, и в горком, и даже в ЦК.

Настроение у Брянцева мгновенно испортилось. Подставлять под удар Бушуева ему никак не хотелось — главным тот не так давно, потеряет двумя-тремя такими вот непродуманными действиями авторитет, которого по-настоящему еще не нажил, непросто будет ему завоевывать расположение коллектива. А Карыгин? Этот чего лезет не в свое дело? Скользкий какой-то субъект.

Посмотрел на часы. До девяти оставался час. Немного, но все же в нескольких цехах побывать успеет. Решил было сообщить по телефону о своем приезде жене и отдернул от трубки руку — утренний сон для нее выше всяких прочих благ, от того, каков он, зависит настроение на весь день.

Едва Брянцев переступил порог подготовительного отделения, как к нему подошел Ренат Салахетдинов и забросал вопросами: что нового, удалось ли отбиться от обвинений или надо готовиться к очередным боям, очень ли напортили рабочие своим упрямством и еще что-то в этом роде. Не успел ответить Салахетдинову, как подошли другие рабочие. Мало-помалу вокруг Алексея Алексеевича образовался тесный кружок.

В отделении протекторов от него потребовал подробного отчета Фаддей Потапович Калабин. Ну как отмахнуться от человека, с которого начал свое существование общественный институт? Не зря ведь всех экскурсантов, которые приезжают на завод перенять опыт, неизменно подводят к калабинской шприц-машине и торжественно объявляют: «Началось это здесь…»

Калабин слушал директора, не отводя глаз от резины, которая, как тесто, выдавливалась из профилированного отверстия машины и мягко ложилась на роликовый транспортер. Заподозрив неладное, рванулся в сторону и привычным движением стал замерять ширину протекторной ленты.

Брянцев постоял еще немного, пока не убедился в том, что протекторы строго соответствуют заданному размеру, потоптался у ножа, резавшего ленты на куски, затем пошел к контролерам ОТК, замерявшим и взвешивавшим протекторы, и уже собрался было в цех каландров, да пришлось замедлить шаг — к нему ходко направлялся резиносмесильщик, человек на редкость кроткого нрава, но с угрожающей фамилией — Змий. Пожав руку, доверительно молвил:

— Мыслишка есть, Лексей Лексеич.

Очень хотелось Брянцеву попросить рабочего, чтоб повременил с мыслишкой до завтрашнего дня, но Змий приплелся в свой выходной, и это означало, что его гложет беспокойство. Участия в исследованиях Змий не принимал, все поглядывал, что получится у других, взвешивал, прикидывал и, похоже было, решился наконец на какое-то дельце, чтоб и свой вклад внести в общую копилку. Если так…

— Слушаю, — не совсем приветливо проронил Брянцев.

— Хочу режим смешения сократить еще на минуту и двадцать секунд.

Брянцев недоверчиво покачал головой. Режим смешения, по общему мнению, и так поджат до предела. Поинтересовался:

— А качество смеси при этом не пострадает?

— Представьте себе, даже улучшится.

— Откуда вы знаете?

Змий заговорщицки огляделся.

— Только не выдавайте меня, Лексей Лексеич, четыре ночи пробовал на свой страх и риск. Можно!

— Но это же нарушение технологии.

— Эх, Лексей Лексеич, нарушать технологию негоже, ежели ты в ней ни хрена не смыслишь. А ежели с умом…

«Новая форма оправдания нарушений, не лишенная, впрочем, здравого смысла», — подумалось Брянцеву.

— А кому не выдавать?

Змий снова огляделся по сторонам не столько из опасения, что кто-то подслушает его сообщение, сколько желая придать ему некую загадочную окраску.

— Узнает начальник цеха — житья мне не будет!

Брянцев невольно хмыкнул.

— Вы, значит, что? От начальника цеха подальше, а директора — в сообщники?

— Так, Лексей Лексеич, я же с вами чичас не как с директором завода. — В умных прищуренных глазах Змия сквозило доверие. — Я как с директором института. На вас только и надежда. Сами вы небось частенько на рисковое идете и, ежели прямиком не получается, околицей обходите.

— Ступайте к Целину, — посоветовал Брянцев. — Я позвоню ему.

Глядя вслед удалявшемуся рабочему, Брянцев думал: «А на самом деле: как должен был поступить Змий, встретив противодействие со стороны начальника? Теоретического багажа, чтобы доказать свою правоту, у него нет, а техническая интуиция развита. Проверил. Убедился. Попробуй прижми его! „Сами вы…“ Вот что такое пример вышестоящего, дурной или хороший. И очень прискорбно, если руководителя попрекают его же поступками. Это относится и к личной жизни».

До сих пор он, бывало, пробирал тех, кто пренебрегал семейными устоями. А теперь? Имеет ли он моральное право одергивать «леваков», когда у самого вот-вот произойдет семейная передряга? Каждый такой вправе будет огрызнуться: «Других учили уму-разуму, а с себя спросу…»

Дольше всего задержался Брянцев в цехе каландров. Его всегда приводило в восхищение искусство людей, которые на глазах определяли степень обрезинивания корда с точностью до сотых долей миллиметра, на глаз настраивали свои машины так, чтобы при огромной скорости прохождения кордной ткани они пропитывали все нити в отдельности и полотно в целом. На заводах, построенных в последние годы, эту задачу решали автоматы, счетные машины, приборы, вооруженные изотопами, а здесь, в Сибирске, пока что все делал человек. В молодости Брянцев считал сверхъестественным искусство дегустатора. Нальют в стакан смесь из десяти вин — и определи, какие вошли в эту смесь. Но дегустаторы ведут особый, отличный от всех образ жизни: на работу они приходят, прогулявшись по свежему воздуху, им противопоказаны перегрузки, плохое состояние и даже настроение, каждому из них дают на экспертизу не более трех марок вина за рабочий день, дабы не притупились вкусовые ощущения, наконец, им предоставляется длительный отпуск.

Какой малозначительной показалась Брянцеву эта способность дегустирования вина, когда он впервые ознакомился с работой каландровожатых! Ни особого режима, ни каких-либо привилегий нет у них и в помине. А ведь через руки каландровожатого проходят десятки тысяч метров корда. Но только ли через руки? О нет. Через душу, через сердце, через все нервные клетки.

Не может каландровожатый хорошо нести вахту, если, допустим, разругался накануне с женой, или не дали выспаться после смены дети, или теща попрекнула каким-то поступком, который в ее воображении приобрел размеры смертного греха.

Вот почему, попав в каландровый цех, Брянцев обращает внимание не на машины, хотя и состояние машин о многом говорит, а на настроение людей. Как было с Северовым? Всякий раз после схватки с тещей, навязывавшей свой метод воспитания детей — бранью и тычками, — он уходил на работу с мыслями о семейной кутерьме, и корд нет-нет получался плохо обрезиненный. А работа такая, что не зевай — за одну минуту сорок метров! Брянцев побеседовал с Северовым по душам и убедил отдать детей в детский сад. Надобность в теще отпала, в доме прочно воцарились мир и спокойствие. С той поры у Северова сбои в работе не наблюдались.

Нет, Брянцев вовсе не походил на волшебника, который творит добрые дела, оставаясь в тени. На примере Северова он так пробрал руководителей каландрового цеха на профсоюзном собрании, а затем и на партийной конференции, что спины у них были мокрые. Почему это он, директор завода, человек по горло занятый, должен налаживать отношения Северова с тещей, а не цеховые руководители? Не их ли прямая обязанность интересоваться жизнью, бытом и настроением своих рабочих?

Настроение рабочих! Кто, когда, на каком арифмометре подсчитывал этот немаловажный фактор? Не мог подсчитать и Брянцев. Не мог, но неизменно учитывал его. Он улавливал настроение человека, даже мимолетно взглянув на него. Многих эта особенность Брянцева удивляла. Большой, энергичный, с грубоватым волевым лицом и решительной походкой, он воспринимался, как олицетворение силы, как сгусток воли. Таким людям чуткость, сердечность обычно чужды.

Сегодня смену на третьем каландре принял Генрих Гольдштейн, молодой инженер, которого Брянцев заставил начать свою деятельность с места рабочего. У него, как всегда, грустные глаза и понурый вид — вынужден выполнять дело, которое не нравится. Брянцев понимает: закончил институт, готовил себя к командной должности, и вдруг на тебе — рядовой рабочий. Но именно такой путь к инженерной деятельности признавал Брянцев. Что толку от руководителя, который не умеет делать то, что делают нижестоящие? Подлинным руководителем можно считать лишь того, кто прошел все звенья производственного процесса или во всяком случае досконально изучил их специфику.

Подавленность, замкнутость, неразговорчивость Гольдштейна раздражают директора. Единственный сын, живет с родителями, дома все подано и принято, можно и перетерпеть малость. Брянцеву импонировали люди подвижные, озорные, задиристые, способные сообщить свой импульс другим. А этот?

Хотел было сделать Гольдштейну «тонизирующее вливание», как вдруг за разматывающимся рулоном корда заметил какой-то барабан с движущимися плицами явно кустарного происхождения.

— Этот барабан для ширения кордной ткани мы сами сконструировали, — объяснил Гольдштейн удивленному Брянцеву. — На сужении корда теряются, как вы знаете, миллионы рублей. Если даже всего на два сантиметра садится по ширине — и то какие убытки. А его тысячи километров.

— Кто додумался?

Гольдштейн конфузливо свесил голову, будто был уличен в чем-то постыдном.

— Каждую субботу, Генрих, докладывайте мне о результатах, — нарочито сухо потребовал Брянцев, опасаясь, что другой тон, теплый, участливый, опять побудит Гольдштейна проситься в какой-нибудь отдел или лабораторию, где работа «поинтеллигентнее».

Но молодой инженер раздумал уходить из цеха. Его захватила идея ширения корда, и осуществить ее полностью, довести изобретение до конца можно было только на рабочем месте.

— Так кто же додумался? — повторил свой вопрос Брянцев.

Гольдштейн молча обвел пальцами в воздухе широкий круг, что означало: всей бригадой.

— Скромничаете? Что ж, скромность само по себе качество похвальное, если не в ущерб делу.

В сборочном цехе Брянцев остановился у бассейна, в который погружают надутые автомобильные камеры для проверки на герметичность.

Вот из одной пошли пузырьки воздуха, и работница тотчас отбросила ее в сторону.

В цехе одни девушки. Дело это чистое, и одеты они кокетливо — пестрые блузки, брюки отнюдь не спецовочного покроя.

Завидев директора, принялись охорашиваться. Кто как. Одна быстрым, ловким движением поправила пышную прическу, другая натянула и без того плотно облегающий джемперок.

— Алексей Алексеевич, и надолго вы моего мужа запроторили? — услышал Брянцев мелодичный голос.

— Месяца на три.

— Ну, я ему!.. — подойдя, блеснула глазами женщина. — Это у Грибоедова «…любви конец, кто на три года вдаль уедет». Сейчас нормы другие.

— У каждого свои нормы. Индивидуальные, так сказать, — шутливо парировал Брянцев. — Однако я не предполагал, что в семье Кристичей нормы заниженные.

До цеха вулканизации дойти не пришлось. Ровно в девять Брянцев перешагнул порог кабинета и через несколько минут уже разговаривал с собравшимися у него людьми. Здесь были Бушуев, старший диспетчер Уваров, Целин и секретарь парткома Пилипченко, молодой, совсем недавно избранный на этот пост.

Брянцев вспомнил о квартире, отданной вне очереди плохо зарекомендовавшему себя человеку, но подавил в себе искушение немедленно выяснить обстоятельства сего деяния, поскольку от него ждали сообщения о событиях в Москве.

В дверях появился Карыгин. Опираясь на вычурную инкрустированную палку, он важно прошествовал по кабинету, важно поздоровался и не без усилия сел в кресло. У него тщательно выбритое лицо, крутой нос, тяжеловатый квадратный подбородок и большие, чуть навыкате глаза. Тяжелые глаза, проницательные, ощупывающие.

Брянцев рассказал обо всем, что произошло в комитете и в НИИРИКе, ничего не утаив и ничего не прибавив от себя, как привык рассказывать своим непосредственным помощникам.

— Вы бы объяснили им, Алексей Алексеевич, — вклинился в разговор Бушуев, — что течение реки повернуть вспять невозможно. Наши шинники предпочитают работать с ИРИСом еще и потому, что резина у нас не подгорает на промежуточных операциях. Это очень существенный фактор.

— Бывают осечки. Вот о подгорании забыл, — покаялся Брянцев.

И вдруг о московских событиях заговорили все разом. Заговорили взволнованно, хаотично. Только Карыгин многозначительно молчал, будто — так во всяком случае казалось по его виду — оставлял за собой право последнего, решающего слова.

Однако выговориться вдоволь не пришлось. Посыпались звонки из городских организаций, все в один голос просили директора приехать, доложить о положении дел.

— Приеду, дайте малость оглядеться, — неизменно отвечал Брянцев, всякий раз ловя на себе осуждающий исподлобья взгляд Карыгина. Он словно говорил, этот взгляд: «Звонят из высшей инстанции, работа, не работа — нужно поехать, отчитаться».

Ровно в десять разошлись по кабинетам — началась ежедневная оперативка по селектору. Сегодня ее вел Бушуев.

Когда Брянцев работал главным инженером, все оперативки он проводил сам. Теперь они с Бушуевым чередовались, но без внимания Брянцев его не оставлял. Стаж работы главного на заводе был невелик, и не все с ним считались, не все доверяли как специалисту. А Савелий Никифорович Гапочка — тот вообще игнорировал Бушуева, поскольку долгое время лелеял мечту стать главным и не видел кандидатуры более подходящей. Но Брянцев настоял на своем: главным будет Бушуев и никто другой. Были у этого человека качества, которые подкупали директора: честность, даже в ущерб себе, — не мешало бы, допустим, соврать, а он выкладывает всю правду, спокойнее переложить вину на другого, а он берет ее на себя, — объективность — личное отношение к тому или иному работнику не влияло на отношения производственные. Он был настойчив, но не упрям. Когда понимал, что допустил ошибку, давал задний ход, менял свое решение. И жадно тянулся к новому. Не ко всякому новому, не во имя моды. Только к тому новому, в котором видел перспективу.

Обычно мы с уважением относимся к людям, похожим на нас самих. Брянцев тоже уважал Бушуева за те качества, которые были в нем самом, и узрел в Бушуеве то, чего не узрели другие, — потенциальные возможности роста. Главный инженер ни разу не дал Брянцеву повода пожалеть о своем выборе, ни разу не подвел его. И вот первый «сюрприз». Как же получилось, что Бушуев попался на удочку и предоставил квартиру Приданцеву?

Разбирая почту, Алексей Алексеевич слушал по динамику, как Гапочка препирался с Бушуевым. Савелий Никифорович далеко не всегда безупречно выполнял свои обязанности, но великолепно выкручивался из самого сложного положения, ловко защищал себя и так же ловко сваливал вину на других. И на этот раз он в своей роли. Ночью простоял резиносмеситель, еле-еле вытянули план, но Гапочка этот вопрос старательно обходит. Весь свой пыл он сосредоточил на тех, кто подает пар, воду, вагоны.

И Брянцев не выдерживает.

— Савелий Никифорович, — говорит он в микрофон, — переверните пластинку. Эта сторона у нее заиграна до хрипоты. Объясните, не виляя, почему у Салахетдинова простоял резиносмеситель.

Грозный директорский бас подействовал на Гапочку отрезвляюще. Брянцеву врать было опасно. Все равно дознается и такую выволочку даст… Пришлось сознаться в том, что было:

— Электрик сплоховал, мотор перегрелся.

— Вот с этого и надо было начинать! — рявкнул Брянцев.

Вернулся к чтению почты. Много пишут. Многие пишут. И из всей груды писем явствует одно: не хватает шин. В ряде автохозяйств часть машин стоит на приколе, значит, многие грузы не доставлены, тысячи тонн удобрений не вывезены. А вот еще вопль: «Умоляю внеочередном выполнении наряда. Горим синим пламенем. Целиноград. Директор совхоза Чигин».

Нарушать очередность нарядов не полагается, но на этом письме Брянцев пишет в отдел сбыта: «Отгрузить в счет четвертого квартала». Он знает, что при проверке выполнения нарядов ему будет нахлобучка, может, и премии недосчитается за то, что, допустим, откуда-то не вывезли руду. Но знает и другое: с рудой ни в земле, ни под открытым небом ничего не произойдет, а вот удобрения… И попробуй доставь их в глубинки, когда развезет дороги.

Шум по селектору отвлек его от невеселых мыслей. Прислушался. На сборку браслетов поступил разреженный корд. «Этого еще не хватало».

Брянцев подтянул к себе рупор микрофона.

— Похоже, на третьем каландре увлеклись ширением корда. Проверьте барабан. Проверьте, но не отключайте.

В перепалку между сбытовиками и транспортниками Брянцев не вмешивается. Те постоянно ругаются. Сбытовики вопят, что мало вагонов, транспортники жалуются на медленную погрузку. Но что уж тут поделаешь? Задача почти неразрешимая. Грузчиков не хватает, все тянутся к квалифицированному труду. Да и в самом деле: как заставить человека грузить шины, если он хочет делать их? Записав в блокнот «Проверить проектирование механизации работ на складе», Брянцев снова погрузился в телеграммы и письма. «Эх, если бы такие письма постоянно шинники читали», — подумал с горечью. Однажды он проверил силу их воздействия — зачитал несколько кряду на рабочем собрании. И словно ток прошел по аудитории. Какие бурные выступления начались! Всем попало, ему, кстати, тоже. И за плохое качество, и за простои, и за нечеткую организацию работы. И после собрания попало. От секретаря райкома Тулупова. Отвел его в сторону и прочитал мораль по поводу того, что зря обнажил перед рабочими неполадки в народном хозяйстве, им этого знать не следует — избыток негативной информации воспитывает пессимизм.

На неправомочное нравоучение ответил резко:

— А вы напрасно полагаете, что замалчивание недостатков, которые все видят, настраивает оптимистически. К тому же директор завода не поп, чтобы одни акафисты читать. Приесться могут. О письмах таких очень полезно знать людям — они будоражат сознание, заставляют думать. Что касается неполадок, то рабочие о них знают больше, чем мы, потому что не страдают болезнью принимать желаемое за действительное. Кстати, учтите: очень опасная болезнь для руководителя.

Так и разошлись они, ни о чем не договорившись.

— У меня все! — гремит в динамике зычный голос Бушуева. — Есть еще вопросы или предложения?

— Есть, Станислав Венедиктович. — Брянцев придвигает микрофон поближе. — Товарищи, сообщаю вам положение с новой технологией. Мы лучше, чем кто-либо, знаем, что единственный безошибочный путь испытания шин — это испытание дорогой. Шины ушли на ускоренные испытания в Среднюю Азию, где, как вы понимаете, самые жесткие температурные условия. Результаты испытаний решат все. Главная наша задача — повышение ходимости. Вот на это прошу направить творческие усилия как лаборатории, так и института рабочих-исследователей. У меня все.

— Селекторное совещание окончено, — сообщает Бушуев, и в динамике слышится щелчок.

Брянцев вздыхает с облегчением — больше не придется отвечать на вопросы каждому в отдельности — и звонит секретарю с просьбой вызвать к нему Бушуева и Карыгина.

Они входят одновременно. Большой, широкоплечий, с открытым добродушным лицом Бушуев и коренастый, отягченный солидным брюшком Карыгин. Вид у него, как всегда, сосредоточенный, неприступный.

— Чью квартиру вы отдали Приданцеву? — с места в карьер обращается Брянцев к Карыгину, затоптавшемуся в поисках удобного места.

— Заварыкина, — как ни в чем не бывало отвечает Карыгин.

Лицо Брянцева сначала белеет от сдерживаемого бешенства, потом начинает наливаться кровью, а у Бушуева глаза лезут на лоб — он ничего решительно в этой сцене не понимает.

Заварыкин — лучший каландровожатый, давно работает на заводе, но жилье у него из рук вон плохое. Вернувшись из армии, построил времянку в одну комнату и до сих пор живет в ней впятером — жена, двое детей и старик отец, разбитый параличом. Брянцев побывал в этой пропитанной запахом плесени развалюхе, побывал после того, как Заварыкина назвали домовладельцем и как домовладельца отвели при распределении квартир. Отчаявшись, он хотел было уехать на другой завод, но Брянцев уговорил его потерпеть до сдачи следующего дома, твердо пообещав квартиру, по меньшей мере, из двух комнат. Не только Заварыкину пообещал, но и дал такое обязательство на собрании в цехе каландров.

Доверие рабочего человека руководитель завоевывает с немалым трудом. Обмани его один раз — больше он тебе не поверит. Брянцев свято выполнял свои обещания, выполнял, чего бы это ему ни стоило. И вдруг квартиру Заварыкина получает Приданцев. На каком основании? Кто такой Приданцев? Неплохой сборщик шин, но недавно его уличили в растрате профсоюзных взносов — в профбилете отмечал действительные суммы, а в ведомости ставил заниженные. Вынесли взыскание по профсоюзной линии, перевели на погрузку шин, хотя сборщиков не хватает, — шинник должен быть предельно честным, а какая гарантия, что, сжульничав с деньгами, Приданцев не сжульничает на сборке?

Так Приданцев и работал на погрузке, пока директор не уехал в отпуск. И вот, вернувшись, увидел его у сборочного станка. Кто восстановил? Карыгин? Почему? За какие заслуги? Вспомнил вдруг: о восстановлении Приданцева несколько раз заикалась Таисия.

Чтобы не сорваться на крик, на ругань — привычка, от которой производственнику отделаться трудно, — Брянцев посчитал до десяти. Но бешенство не прошло. Это почувствовал Карыгин, когда Брянцев напустился на него:

— Как такое взбрело вам в голову? Да вы понимаете?..

Лицо Карыгина выразило неподдельное удивление.

— Я выполнил вашу волю.

— Мою волю? Когда я ее выражал?!

— Мне звонила ваша жена, просила от вашего имени…

Брянцев растерялся: может ли быть такое? Впрочем… — Не раздумывая, набрал номер телефона своей квартиры.

— Тася, сейчас подошлю машину, приезжай, не мешкая, на завод.

— Но я… я не одета и не причесана, — в голосе Таисии Устиновны чувствовалась растерянность.

— В одиннадцать утра женщина должна быть одета и причесана! — ответил Брянцев с несвойственной ему жесткостью. Позвонил секретарю. — Пошлите машину ко мне домой.

— Мы свободны? — невозмутимо спросил Карыгин.

— Посидите, Максим Игнатьевич. Вам ведь трудно ходить, а вы будете нужны.

Карыгин часто жаловался на расширение вен, на тромбофлебит, говорил, что каждый шаг причиняет ему боль, и не раз выражал недовольство, когда кто-либо вызывал его к себе. Оттого больше ходили к нему. И главный инженер, и секретарь парткома, и председатель завкома, и даже директор. Мелочь? Вроде бы мелочь, но Карыгина сочли персоной влиятельной — не он посещает вышестоящих, а его посещают вышестоящие, стало быть, не он нуждается в них, а они в нем. Засим последовали еще более далеко идущие выводы: заводское начальство не согласно с теми, кто снял Карыгина с поста секретаря обкома, и по-прежнему видит в нем партийного лидера. И люди, которым приходилось побывать хотя бы в приемной Карыгина (он сумел отвоевать себе и приемную, и даже личную секретаршу), утвердились во мнении, что Карыгин — сила, Карыгин — тот человек, позиция которого в спорных вопросах является решающей.

Чтобы не терять времени, Бушуев стал рассказывать директору о положении на участке сборки новых шин «РС» со съемным протектором.

Это было детище конструкторов ярославского завода. Обычные шины чаще всего выходят из строя потому, что изнашивается беговая часть — шина, как говорят, «лысеет», хотя каркас при этом остается целым, его еще можно гонять и гонять. Ярославцы решили делать каркас отдельно, а протектор — отдельно и потом заменять его подобно тому, как на ботинках с хорошим верхом меняют подошву.

Поглощенный своими мыслями, Брянцев слушал Бушуева вроде бы рассеянно, но, когда тот замолкал, думая, что слова его повисают в воздухе, Брянцев движением руки давал понять, что все слышит и во все вникает.

Вошла Таисия Устиновна, чуть растерянная, настороженная, на ходу запахивая пальто, из-под которого виднелся домашний халат.

— Садись, — сказал Брянцев тоном, не предвещавшим ничего хорошего, и с места в карьер потребовал: — Скажи, о чем ты просила от моего имени Максима Игнатьевича.

— Я?.. От твоего имени?.. — невинно пролепетала Таисия Устиновна. — Я просто напомнила, что пора бы дать квартиру многосемейному человеку. Он живет у тещи…

— …у тещи в четырехкомнатном доме, да еще с флигелем, который сдается внаем! — загремел Брянцев, зверея.

Карыгин вытянул руку, как школьник в классе у строгого учителя.

— Простите, Таисия Устиновна, вы не просто просили, вы сказали, что таково желание Алексея Алексеевича, которое он не успел мне высказать, поскольку срочно уехал.

Бушуев привстал было, чтобы уйти, — не хотелось ему присутствовать при этой сцене, но Брянцев жестом усадил его. В Бушуеве он видел фигуру далеко не ординарную — всю войну провел в истребительной авиации, дважды был сбит, дважды падал на вражеской территории и дважды возвращался в строй, — пусть узнает истину и сделает свои выводы.

— Я не ссылалась на тебя… — неубедительно оправдывалась Таисия Устиновна.

— О женщины, вам имя — вероломство!.. — патетически произнес Карыгин раскатистым тенорком. Поднявшись, добавил: — Вот что, дорогие супруги, надеюсь, вы без моего участия разберетесь во всех неясностях. Мужья склонны верить женам, но, слово коммуниста, я воспроизвел сказанное Таисией Устиновной со стенографической точностью.

Опираясь на палку, Карыгин с видом победителя, покидающего поле сражения, зашагал к двери. Вслед за ним устремился Бушуев.

Как только дверь в кабинете закрылась, Таисия Устиновна запричитала, с трудом сдерживая себя, чтоб не разрыдаться.

— Порядочные мужья прежде всего домой заезжают, хотя бы ради приличия. А ты… От чужих людей узнаю, что приехал… И вместо того чтобы… — Конец фразы не последовал. — Вытащил меня сюда, как на судебное разбирательство! Еще народных заседателей пригласил бы!..

Не ведала Таисия Устиновна, какой болезненный удар нанесла мужу. Конечно же, он должен был заехать домой. Должен был, но не смог пересилить себя, освободиться от того состояния души, который увез, расставшись с Лелей.

— Восстановление Приданцева на работе тоже ты провернула?

Это подозрение шевельнулось у Брянцева раньше, но он не хотел допытываться при Бушуеве.

Таисия Устиновна предпочла отмолчаться.

— Слушай, Тася, на каком основании ты суешь нос в мои служебные дела? — Брянцев нервно зашагал по кабинету. — Неужели тебе не понятно, что подводишь меня? И что тобой движет? Бабье сострадание? Или тщеславие? Продемонстрировать прилипшим к тебе кумушкам, что ты влияешь на мужа и добиваешься своего? — А в мозгу вспыхнуло: «Вот и появился внешне достойный повод расстаться. Достойный? — сразу же обуздал себя. — Внешне — да, а по сути — гадкий. Не надо так».

В приемной кто-то шумел. Брянцев прислушался — не Заварыкин ли? Встречаться с ним никак не хотелось. Что говорить ему? Опять пообещать квартиру? Через три месяца будет готов новый дом, в хорошем месте, на набережной, но Заварыкин никаким посулам больше не поверит. Уйдет с завода, унесет с собой неверие в справедливость и обиду, которая долго не забудется. Нет, к счастью, голос не заварыкинский.

Брянцев позвонил секретарю.

— Шофера ко мне.

Появившемуся Василию Афанасьевичу наказал отвезти Таисию Устиновну в поселок «Самстрой» к Заварыкину, куда ездили весной. Забыл, каком дом? Там каждый подскажет.

— Это зачем? — запротестовала Таисия Устиновна.

— Посмотришь, в каких условиях живут люди, у которых по твоей милости отобрали квартиру, может, совесть проснется.

— Там грязь непролазная, — урезонивающе проговорил обычно безропотный шофер, бросив на директора укоризненный взгляд в надежде образумить его. — Машина забуксует.

— Довезете до спуска, а дальше — что делать? — пройдется ножками. Там, кстати, рукой подать.

— Но Таисия Устиновна в туфлях, — снова возразил шофер.

— Это не страшно.

Когда за Василием Афанасьевичем захлопнулась дверь, Брянцев примирительно похлопал жену по плечу.

— Ну что приуныла? Ничего, мы эту ошибку исправим. Езжай!

Трудная должность директора требует не только способности не терять самообладания в сложных обстоятельствах, но и умения мгновенно переключаться с одного вопроса на другой. Появился посетитель — изволь быть вежливым и предупредительным, даже если ты до предела раздражен. Искусство это дается не сразу, особенно людям с горячим темпераментом. Приобретается оно длительной тренировкой.

Вулканизаторщика Каёлу Брянцев принял так, будто с нетерпением ждал его.

Старый вулканизационный цех самый неоснащенный на заводе. Механизации он поддавался с трудом, к тому же здесь постоянно была высокая температура, отчего даже зимой рабочие ходили полураздетые. Не удивительно, что большинство предложений, которые они вносили, касалось условий труда. Должно быть, и этот пришел с тем же.

Каёла навис над столом директора, как утес. Лицо у него — и нос, и лоб, и даже подбородок — как у много битого боксера — в шрамах и колдобинах, а глаза с мудрой лукавинкой. Он — один из самых активных исследователей и, собираясь на пенсию, старается выдать все, что накопилось за годы работы.

В приемной Брянцева к моменту его появления сидело человек восемь сотрудников заводоуправления. Каёла понимал, что директор не может уделить ему достаточно времени для разговора, и приступил к делу без всякой преамбулы.

— Положение вот какое, Лексей Лексеич. — Расстелив на столе замусоленный чертеж автоклава, рабочий ткнул пальцем в один из узлов. — Сюда десять пресс-форм заходит с покрышками и еще двести миллиметров свободного места остается. А вся форма — четыреста по толщине. Значица, надо еще двести выкроить, чтоб одиннадцатую запихнуть. Лишняя пресс-форма — это, считай, производительность каждой камеры на десять процентов поднимется. Понимашь? Разве не стоит овчинка выделки?

Много повидал Каёла на своем веку директоров, называл всех их на «ты», но по разным причинам: одних — оттого что не уважал и за несоответствие своему посту считал «временщиками», других — по причине личной неприязни, а вот Брянцева — от испытываемой к нему нежности, как к своему, доморощенному руководителю.

— Понимашь! — намекая на фамильярность, передразнил его Брянцев, но, поглощенный своими мыслями, Каёла пропустил подначку мимо ушей.

— Так вот я спрашиваю: где еще двести взять? — Он уставился на директора, предоставив тому возможность подумать. Не получив ответа, продолжил: — Вот плунжер, на который мы эти пресс-формы грузим, вернее, гнездо, куда он садится. Как соображаешь? Можно его углубить?

— Гнездо инженеры рассчитывали, не с потолка же они такую толщину установили.

— А мне сдается, с потолка. — Вулканизаторщик для весомости кашлянул. — Взяли про всякий случай десятикратный запас прочности. Старые инженеры как оборудование рассчитывали? На дураков. А мы-то с той поры небось поумнели. Поумнели, Лексей Лексеич?

Только сейчас Брянцев заметил, что рабочий чуть навеселе. Не то от радости, что полезная задумка в голову пришла, не то для храбрости. Но на нем хороший костюм и свежая рубашка — стало быть, жертвует своим выходным и делать ему в таком случае замечание не стоит.

— Так вот смотри, — продолжал Каёла, весело поблескивая глазами. — Ежели плунжер опустить на двести миллиметров, самое как раз для лишней формы место появится. А гнезду на мой глаз прочности хватит. А на твой как?

Брянцев и впрямь почувствовал себя тем дураком, на которых рассчитано оборудование. Не один раз вовлекал он людей на поиски увеличения производительности автоклавов, но шли они, как ни странно, не по пути конструктивных изменений, а по пути ускорения процесса: вводили в резину различные химические добавки, заменяли воду перегретым паром, поднимали давление. Но изменить размеры агрегата — до этого никто не додумался. Почему? Считали их каноническими? Да, безусловно. А Каёла вот, то ли по причине незнания технических расчетов, то ли благодаря природной смекалке, додумался. Надо, естественно, конструкторам все просчитать, но Брянцев уже чувствовал, что Каёла прав.

— С начальником цеха говорил? — осведомился он.

— Виляет. Боится, наверно.

— А с Целиным?

— Что Целин? Нет у нас сейчас Целина. Был и весь вышел. Как улитка, в себя спрятался с перепугу.

Сняв трубку, Брянцев вызвал Целина к себе.

— Слушайте, милорд, — сказал с дурашливой серьезностью, когда тот появился в кабинете, — как у вас с селезенкой?

— С селезенкой? С моей?

— О своей я бы у вас не спрашивал. Когда-то считалось, что сплин — следствие заболевания селезенки, причем заболевание сугубо аристократическое. Откуда же оно у вас? Встряхнитесь, Илья Михайлович! — И уже серьезно: — Займитесь Каёлой. Поручите срочно сделать расчет и доложите мне.

Не очень дружелюбно взглянув на директора, Целин взял чертеж и ушел, прихватив с собой рабочего.

Брянцев посидел, откинув голову на спинку кресла, и вызвал начальника хозяйственного отдела.

Молодой, с виду энергичный мужчина приниженным видом своим демонстрировал полную готовность выполнить распоряжение директора, какое бы оно ни было.

— Грузовик с двумя ведущими найдется? Вездеход.

— Найдется.

— Грузчики? Четыре человека.

— Будут.

— В таком случае езжайте вот по этому адресу, погрузите все имущество, жильцов и — ко мне на квартиру.

— К вам? На квартиру? — недоуменно выпятил глаза начальник АХО. — Как это понять, извините?

— Так, как я сказал.

— Значит… на квартиру… на вашу…

— Именно.

Начальник АХО вышел с поднятыми от удивления плечами. Мотивов распоряжения он, естественно, не понял, ясно было лишь, кого и куда перевозить.

В это самое время Бушуев расхаживал по кабинету Карыгина и старался разобраться в том, что же все-таки произошло с предоставлением квартиры Приданцеву.

— Да поймите, — внушал Карыгин. — Вы присутствовали на плохо отрепетированном семейном спектакле — партнеры не сыгрались.

— Пока мне понятно, Максим Игнатьевич, что в этой истории я играл незавидную роль пешки, — приглушая раздражение, ответствовал Бушуев. — А режиссура спектакля чья? Вы у нас ясновидец. Можете объяснить?

— В данном случае актер и режиссер — одно лицо — Алексей Алексеевич. — Пальцы карыгинской руки, лежавшей на подлокотнике кресла, сжимались и разжимались, как щупальца морского животного. — Он и сыграл, и подыграл, и разыграл.

— Не верю! — твердо проговорил Бушуев. Остановившись, посмотрел на Карыгина критическим взглядом.

Тот театрально вздохнул, в прорезях его полуприкрытых глаз метнулся снисходительный смешок.

— Эх, Станислав Венедиктович, как же вы неискушены во всякого рода хитросплетениях и легковерны! Но меня не проведешь. Я вижу людей насквозь. На тех постах, что я занимал, требовались исключительная проницательность и умение смотреть в корень. Так что искренне советую: не хлопайте ушами, постигайте науку жизни.

ГЛАВА 12

Многое повидал на своем веку Карыгин. До поры до времени жизнь его летела стремительно и была насыщена событиями. Не успел проработать и года в прокатном цехе Златоустовского металлургического завода, как его послали в Промышленную академию, которая готовила инженеров из самой гущи производственников: вернулся на завод — и вскоре с поста инженера перекочевал на директорский пост. И здесь стаж его работы не перевалил за два года, как избрали вторым секретарем обкома партии, а затем и первым.

Его взлет никого не удивил. Он был молод, умен, деловит и самоуверен. Перед такими, как он, широко открывалось будущее, таким предоставлялись все возможности проявить себя в полную меру. Был Карыгин незаурядным оратором и прекрасным полемистом, мог, не заглядывая в тезисы, гладко, без запиночки сделать двухчасовой доклад, легко, как бы походя, опрокидывал в спорах оппонентов, не упуская при этом возможности еще и поглумиться над ними. К тому же Карыгин умело подбирал кадры, избегая как угодливых глупцов, так и строптивых умников — предпочитал тем и другим надежных середняков. Вдобавок весьма поощрял всякого рода шептунов и сигнализаторов, потому что сам без зазрения совести прибегал к подобным методам.

Постигнув искусство стремительного продвижения, Карыгин научился маневрировать, ловчить и даже лгать почем зря, чтобы закрепиться на занятых высотах. Рапортовал об окончании сева, не закончив его, об уборке хлеба — не убрав его, и подписывал победные реляции о конце сева, когда он был в самом разгаре, а об уборке урожая — когда хлеб еще стоял на корню. Подписывал не моргнув глазом. Людей, которые позволяли себе увидеть в этом очковтирательство, вызывал в кабинет и… Нет, он не ругал их, не грозил им. Он наставлял, причем снисходительно-отечески: «Эх, зелены вы, молодой человек. Даже для внутрирайонной дипломатии зелены, а уж для межобластной — и подавно. Наш рапорт другие области подхлестнул, шевелиться заставил. Сев мы закончим. Раньше или позже — не столь уж важно. Важен политический смысл нашей акции. Это понимать нужно».

С особым удовольствием подписывал Карыгин соцобязательства, всегда смелые, громкие, широковещательные, неизменно привлекавшие внимание вышестоящего начальства. Впечатление эти документы производили внушительное, и никому никогда не вздумалось проверять их выполнение. А проверили бы — ну и что? Ругнут один на один без оглашения в печати — и дело с концом. Беспроигрышная лотерея. Хвальба на миру, срам — с глазу на глаз. Не упускал Карыгин и случая изобрести какой-нибудь почин. В любом почине видел он великий смысл. Пусть это была даже борьба за чистоту улиц, за сбор металлолома и озеленение города. И не так стремился он осуществить задуманное, как выступить с новоявленным сообщением в печати. Истинное удовольствие испытывал он потом, когда читал, что такой-то трудовой почин подхвачен другими. И сколько раз бывало: почин в области давно заглох, а в соседних областях его только берут на вооружение, и слава зачинателей продолжает светить отраженным светом. На языке Карыгина это формулировалось так: «В месте падения камня поверхность воды уже успокоилась, а всплеск от него продолжает слышаться, а разбегающиеся круги от него продолжают видеться».

Но настал момент, когда почва зашаталась у него под ногами. Он просыпался в холодном поту с ощущением неотвратимого краха.

Судьба все же обошлась с ним милостиво. Его сняли с руководящего партийного поста и предложили административно-хозяйственную работу по своей основной специальности, даже не вынеся взыскания. Однако в металлургическую промышленность Карыгин не вернулся. Не вернулся по двум соображениям: стаж работы был маловат, чтобы занять подходящую должность, да и кусок хлеба это не легкий. В конце концов выбрал производство полегче, а город подальше от тех мест, где закатился, — Сибирск. Здесь долго думали, в качестве кого и куда его пристроить, чтобы не очень ущемить морально, и направили на шинный завод заведовать кадрами. Несколько лет сидел он затаившись, выжидая того часа, когда все вернется на круги своя и он сможет выползти из своего прибежища, вновь — чем черт не шутит! — объявиться в качестве лидера. Жизнь вел замкнутую — сам ни к кому и к себе никого. Разговаривал только с женой, и то во хмелю. Он и трезвый мрачен — ни складки лица, ни губы его не приспособлены к улыбке — улыбка растворялась в иезуитском оскале, — а во хмелю даже страшен. Он не буянил, не кричал. Уставится только в одну точку и твердит остервенело сквозь зубы:

— Ничего, придет мое время! Меня еще вспомнят! Меня еще позовут! Такими, как я, не разбрасываются!

Но шли годы, а о нем не вспоминали, его не звали. И тогда он сам исподволь стал напоминать о себе. Поначалу на заводе. Лекцию выпросит прочитать, доклад сделать. Чтобы завоевать репутацию человека деятельного, активного, вступил в Общество по распространению научно-политических знаний. В лекторах испытывалась нужда, и сему обстоятельству обрадовались — докладчик надежный, безотказный, почти что штатный. С этой поры Карыгин стал желанным человеком в заводском партийном комитете — опыт как-никак большой, целой областью ворочал, не грех с ним посоветоваться, поднабраться ума-разума.

Понемногу и в райкоме партии к нему привыкли. Солидный, рассудительный, начиненный житейской мудростью человек. А что слетел в свое время — так попробуй разберись почему. Он виноват или объективные обстоятельства, порожденные суровым, напряженным временем?

Обретя опору, Карыгин все свои помыслы и действия подчинил одной цели: добиться максимального влияния на заводе, приобрести устойчивый авторитет, заполучить побольше сторонников. Даже метод собеседования при оформлении на завод, был разработан им с дальним прицелом. Разыгрывая роль вершителя судеб, Карыгин прежде всего обрушивал на головы посетителей широкий ассортимент самых неожиданных, даже каверзных вопросов, чтобы ошарашить человека, повергнуть в смятение, выбить из колеи.

Сидит «изучаемый», напрягает память, вспоминая, к какому сословию принадлежал дедушка или как назывался уезд, где родилась бабушка по линии жены, и, естественно, ответы его четкостью не отличаются.

Карыгин крутит головой, горестно вздыхает, долго думает, устремив на посетителя неподвижный взгляд, потом загадочно бросает:

— У нас, видите ли, не просто шинный завод. У нас еще экспериментальные лаборатории, а это, как вы понимаете…

Когда посетитель, решив, что надежда попасть на завод рухнула, поднимается с мыслью поскорее унести ноги, Карыгин снисходит: берет отложенные в сторону документы и нарочито размеренным тоном тянет слова, которые дважды перевернут душу, пока человек дослушает их до конца:

— Ну как мне с вами быть? Мое дело — как у сапера: ошибаться не дозволено. Объективные данные у вас неважные, по всем формальным признакам нам не подходите, но, черт побери, вы внушаете мне доверие.

У посетителя создается впечатление, что Карыгин берет его в виде исключения, оттого что сочувствует, оттого что хочет помочь. Он уходит, испытывая благодарность. Хороший начальник попался. С виду суровый, но душевный, отзывчивый.

Никто о такой психологической обработке не знал и узнать не мог — не станет же человек рассказывать, что принят на завод в виде исключения, только из милости.

Не раз Карыгина пробирали на собраниях за надменность, за барство, за то, что секретарша его подолгу держит людей в приемной, — все было тщетно. Карыгин своим особенностям не изменял и перевоспитываться не собирался. Однажды он даже решил показать зубы, дабы впредь критиканы поостереглись общипывать его. Воспользовавшись тем, что рабочий Удальцов, всенародно накричавший как-то на него на собрании, совершил прогул, Карыгин подсунул под горячую руку прежнему директору Лубану приказ об увольнении Удальцова. Пока спохватились да пересмотрели дело, разобиженный рабочий с завода ушел, и замысел Карыгина оправдался: люди почуяли, что с ним шутки плохи. Зато другой раз, оставшись замещать Лубана, Карыгин отдал на премии половину директорского фонда. Сия акция была оценена, и окончательно переломила отношение коллектива к Карыгину — надежный мужик, умеет карать, умеет и поощрять.

Только Брянцев выказывал неприязнь к своему заму, иногда сдержанно, а иногда не церемонясь. Карыгин подозревал, что Брянцев знает о нем больше, чем остальные, и втайне мечтал о том дне, когда неуемному директору свернут голову, возможно, не без его помощи.

Узнав, что семья Заварыкина перевезена на квартиру директора и пожар погашен, Карыгин решил предпринять контрмеры. Он ходил по кабинетам райкома, горкома, горисполкома, согласовывал какие-то свои малозначащие вопросы, а перед уходом как бы невзначай говорил примерно такое:

— Лихо товарищ Брянцев вставил фитиль городским руководителям, лучше и придумать невозможно — вот какой я сознательный, ради благополучия рабочего человека в одну комнату переехал. — И советовал: — Надо обуздать Брянцева, а то и взнуздать, чтобы впредь неповадно было подобные коники выбрасывать.

Мало того, Карыгин упорно доказывал, что поступок Брянцева — логическое завершение проводимой им линии задабривания рабочих, игры в демократию, линии, которая ведет свое начало от создания института рабочих-исследователей. Слишком большую роль отводит он общественности. Засим следовал устрашающий прогноз: «Это может привести к пагубным последствиям — завод перестанет быть управляемым».

Когда Карыгину возражали, он вытаскивал из своей колоды меченых карт главный козырь.

— А разве коллектив завода не вышел из повиновения, когда отказался выполнить требование Москвы перейти на гостовскую технологию?

В этой фразе все продумано, каждое слово отточено: «старая» заменено «гостовской»; «отказался перейти на старую технологию» — ничего страшного, а «отказался от гостовской» звучит как крамола; «игнорировал требование Хлебникова» — ну и что? — «института» — задумаешься, а «игнорировал требование Москвы» — это уже настораживает и даже возмущает.

Было над чем подумать городскому начальству после разговора с человеком, прошедшим большую жизнь, постигшим ее премудрости.

Особенно задумался над словами Карыгина секретарь райкома Тихон Рафаилович Тулупов. На партийной работе он недавно, в сложных переплетах не бывал, а Карыгин — тертый калач. Как к его сигналу не прислушаться? «Неуправляемый завод, — рассуждал наедине с собой Тулупов. — Ничего себе пилюлька может получиться! И с квартирой Брянцева оправдать нельзя — его поступок выходит за пределы дозволенного должностному лицу, им Брянцев как бы говорит: „Вот полюбуйтесь, каков я!“ А остальные что, холодные чиновники? Нет, надо вмешаться, пока не поздно, прибрать Брянцева к рукам. Только как прибрать, когда на заводе слабый секретарь парткома? Подмял его директор, полное единодушие между ними, ни разу не поскандалили. А если воспользоваться перевыборами? Но кого рекомендовать вместо него?»

Кандидатуру секретаря парткома подсказала сама обстановка. Конечно же, Карыгина. У него не только большой опыт работы с людьми, у него еще хватка железная. Такой обуздает Брянцева. Однако замысел этот Тулупов подверг сомнению, когда вдруг предположил, что Карыгин сводит с Брянцевым личные счеты и, возможно, вынашивает мечту сесть на стул секретаря парткома.

И он решает так: даст Карыгин согласие — значит, пускать его на партийную работу нельзя, а откажется — сделать все возможное, чтоб стал секретарем парткома.

Карыгин сделал дипломатический ход, чтобы набить себе цену, — отказался и уловил своим тончайшим нюхом, что попал в цель, добился своего.

А вечером, похлопывая себя по животу после испитого чайку, он мысленно произнес, удовлетворенный своей проницательностью: «Мне бы только помогли приподняться. А там я уж сам встану в полный рост».

ГЛАВА 13

Одно и то же каждый день: из Ташкента в Джизак, из Джизака в Ташкент по несносной дневной жарище, когда воздух и плотен, и неподвижен, и раскален, точно в духовке. У Апушкина появился сменщик, ездят они поочередно. Но сменщик ездит один, а с Апушкиным всегда Саша Кристич. Тяготы дороги они делят пополам. Туда, по утренней прохладе, — Апушкин, обратно — Кристич. Нудно и однообразно — никаких решительно впечатлений. Лишь кое-где дорога строчечно обрамлена зеленым, а вообще-то сплошная неживая пустошь. И Апушкин не без удовольствия вспоминает их путь в Среднюю Азию. Он, собственно, привык к однообразию дороги — испытания, как правило, бывают челночные. Но одно дело выезжать из Москвы и возвращаться в Москву, а стало быть, домой, другое — когда ты надолго оторван от семьи и знаешь, что не скоро свидишься с ней.

Шины оказались на диво износостойкие. Кристич даже перестал проверять их. Раз в пять дней сделает замер, запишет в журнал — и все заботы. Только камешки, застревавшие между шашками протектора, частенько приходилось выковыривать, чтобы не грызли резину.

Сашина уверенность в резине передалась Апушкину, и тот не знает — радоваться этому или огорчаться. С одной стороны, хорошо, что заводским ребятам удалось сделать добротные шины, а с другой… Гарантийный километраж шины — тридцать две тысячи, эти пройдут наверняка больше. Так, гляди, все лето и прокатаешься по чертовой жарюке, если не стрясется беда — подчас он с трудом справлялся с дремотным состоянием. Повезло еще, что рядом Саша.

Не очень любит Апушкин, когда Кристич за рулем, — у него руки и язык одновременно не работают. Что-нибудь одно: либо машину ведет, либо разговаривает. Последнее время о товарищах по работе рассказывает, о Сибирске, а больше всего — о себе.

В войну сиротой остался, в детдом попал. Малышом совсем. Не много помнит он о том времени, но крепко запомнил, что случилось-приключилось, когда стащил из красного уголка гармонь. Очень уж нравилось ему смотреть, как на ней играют. По малолетству думал, что играть на гармони почти то же, что играть на патефоне. Вся разница в том, что на патефоне ручку крутить надо, а на гармошке мехи растягивать да кнопки нажимать. Забрался он как-то под кровать и давай пиликать потихоньку. Вдруг видит — рядом сапоги появились. Решил было, что просто не заметил их раньше, но сапоги постояли, постояли и передвинулись в другое место. Потом изогнулись, под кровать протянулась чья-то рука, схватила его за ухо и выволокла из укрытия. Поднял голову — директор детдома. Вырываться не стал — ухо пожалел. Был в детдоме такой, без уха, говорили — за воровство где-то на базаре оторвали. Привел директор его к дежурному. «Вот полюбуйтесь, как инструмент охраняете». Но гармонь не отобрал. «Наиграешься вдоволь, — сказал, — верни, захочешь еще — попроси, дадут. Чего доброго, музыкантом станешь. Только смотри не урони. Тяжелая ведь». Однако сложное это дело оказалось — научиться играть. Две музыкальные фразы подберет, а третья неизвестно куда заводит. И все же Саша не терял надежду освоить незамысловатый инструмент.

Вскоре гармошка эта повернула сиротскую Сашину судьбу.

Как-то приехала в детдом женщина, милая, с ласковым голосом. Только родимое пятно на лице портило ее — большое, на полщеки. Долго ходила по комнатам, присматриваясь к детям, потом увидела малыша, самозабвенно истязавшего гармонь, подошла, по голове погладила, конфет в ладошку сунула. Когда ушла, Сашу вызвал к себе директор и сообщил, что мать нашлась. «А где она?» — «Так ты ж ее видел. Что конфеты дала. Завтра придет за тобой». Слишком смышленым был малец, чтобы поверить в такое чудо, но тетенька понравилась, да и возможность покинуть детдом была заманчивой. Он так бурно выразил свой восторг, что ни у кого не осталось сомнения: поверил.

Увезла Сашу Юлия Прокофьевна в свое село Дерябино, и зажил он там вольной жизнью. В школу ходить стал, товарищей новых завел. Юлия Прокофьевна работала телеграфисткой, достатка была среднего, но Саше ни в чем не отказывала, откармливала, отпаивала молоком, и вскоре он из заморыша в такого битючка превратился — всем мамам на зависть. А казалось бы, с чего? Харчи самые простые — картошка да молоко. Возвращаясь из школы, Саша рьяно принимался за хозяйство. Хворосту насобирает, двух уток покормит, картошку почистит старательно, чтобы лишнего с кожицей не срезать, глазки повыколупывает. Придет мать — в избе чисто, тепло. Гармонь купила. Старую ливенку. Дедок один нашелся, частушки играть научил, а еще — «Глухой неведомой тайгою…».

Все шло как нельзя лучше, но на четвертый год счастливого Сашиного житья решила Юлия Прокофьевна выйти замуж. Увидел Саша ее избранника и взгрустнул. Очень уж суровый человек и как из деревяшек выстроганный — и голос скрипел, что телега несмазанная, и ходил прямой, негнущийся, как будто заместо хребта у него кол был вставлен, и глядел одеревенелыми глазами. В этих-то глазах и прочитал Саша свой приговор.

Два дня лила слезы Юлия Прокофьевна, а на третий отвезла сына в детдом — не захотел «деревянный» жениться на ней с приемышем, да еще неизвестно от кого рожденным, — потом беды не оберешься.

Саша уже кончал седьмой класс, когда вызвал его к себе директор, сказал, что сестры объявились.

Смутно вспомнилось Саше: стоят возле него две девочки, одна побольше, другая поменьше, та, что побольше — с жидкой тюрей в мисочке. Сунет в рот ложку меньшенькой, ложку ему, запричитает по-взрослому: «Бедные мои сиротушки, как же нам без мамки теперь…» Положил директор перед Сашей две фотографии. Девчата. Смазливенькие и какие-то разные. Черненькая и беленькая. Черненькая уже видно барышнится, а беленькая его лет. Ничего ему не подсказали эти фотографии, ни в чем не убедили. Директор повернул их обратными сторонами. «Лиза Кристич», «Катя Кристич», — прочитал Саша, опять-таки не испытав радости. Только подумал умудренно: «Чего не бывает на свете. Может, в самом деле сестры нашлись». Посмотрел на фотографии повнимательнее — черненькая девочка вроде чем-то на него похожа — губастенькая, лоб высокий, брови раскидистые над большими удивленными глазами. «В гости зовут, — сказал директор. — Поедешь?» — «А если они чужие?» — усомнился Саша. До сих пор ему не приходилось делить людей на чужих и родных — все чужие были. Саша подходил к ним с другой меркой: хорошие и плохие, добрые и злые, грубые и ласковые, люди, с которыми приятно общаться и от которых хочется быть подальше. «Чудной ты, парень. Сестры нашлись. Понимаешь — сестры! — вразумлял директор. — Это же самые близкие люди! Больше у тебя никого на белом свете нет». — «У меня и мать находилась»… — мрачно буркнул Саша. «Ты ее не суди, — директор погрозил пальцем. — Ради приемного сына от личного счастья не откажешься. Она и так для тебя много сделала, четыре года скрасила. Для твоего возраста — это четверть жизни». — «Поеду, ладно уж», — решил Саша. Захотелось директору угодить, да и девчонок посмотреть в натуральную величину. Отчего бы и нет? Может, стоит с ними водиться, хотя никаких решительно чувств к ним не испытывал, — одно лишь любопытство двигало им.

На вокзале его встретила Лиза, да так встретила, что у него сразу душа оттаяла. Целовала, обнимала, плакала, смеялась и так отогрела мальчонку, что все его сомнения — всамделишная сестра или нет — улетучились бесследно.

Впервые попал Саша в большой город, и все здесь было ему в диковинку. И троллейбусы, и трамваи, и обилие цветов. Цветы всюду: вдоль тротуаров, во дворах домов, на балконах, на окнах.

Лиза горделиво шла рядом, держа брата, как маленького, за руку, и тараторила, тараторила без умолку. Она была старше Саши на пять лет и многое помнила из того, что не мог помнить он, — ему не было и трех, когда эвакуировались из Умани и когда при бомбежке эшелона погибла мать — осколок снаряда врезался ей в горло. Словно предчувствуя беду, она написала на спинах детей имена и фамилии химическим карандашом, пояснив: «Развиемось якщо — потим до купы не зберемось. А так я вас завжды знайду. Це як метрика».

Предусмотрительность матери помогла Лизе найти со временем Катю, а потом и Сашу.

До двенадцати лет Лиза жила в детдоме в Сибирске, а потом удочерили ее Прохоровы. Детей у них было четверо, но все уже завели свои семьи и разбрелись кто куда. А они привыкли к шуму в доме, безлюдье и тишина их угнетали. Тит Осипович еще ничего — целый день на работе, да и общественных дел хватало, а Ефросинья Матвеевна все одна да одна. Вот и придумал ей муж заботу. Пошли в детдом, посмотрели детей и взяли самую озорную, живую девочку — Лизу. Когда же отыскалась Катя, взяли и Катю.

Рассказала Лиза, что закончила десятилетку и уже полтора года работает браслетчицей на шинном заводе. И о новых родителях рассказала — какие они добрые, чуткие, заботливые, радушные.

Где двое — там и третьему место найдется. Сашу Прохоровы тоже не отпустили. Две недели прожил он беззаботно. С утра на реку шел, валялся на песке, купался вдоволь, играл в волейбол, пристав к случайной компании, по нескольку часов подряд торчал в порту, любуясь судами, провожал и встречал теплоходы. А возвращался домой — и окунался в теплую атмосферу семьи. Он так привык ко всем, что, казалось, будто и не было такого, что жил без них.

Однажды повел его Тит Осипович на шинный завод. В подготовительном отделении Саша увидел, как разные вещества, из которых потом шины получаются, задают в смесители и как выходит из них сырая резина. «Здесь решается качество, — пояснил Тит Осипович, нагнувшись к самому Сашиному уху. — Что задали, сколько задали, как перемешали — то и получили. Испортишь — потом уже не поправишь». Не понравилось Саше в этом цехе. Шумно, пыльно. В другом цехе сырую резину домешивали в валках. От липкой смоляно-черной массы шел острый дух. С непривычки у Саши стали слезиться глаза, запершило в горле. Он закашлялся. Тит Осипович как-то неодобрительно посмотрел на него и повел в другой цех, светлый, просторный, чистый. Почти что одни девушки работали в нем. Здесь Саша увидел Лизу. Она принимала от подруг косо нарезанные куски кордного полотна, быстрыми движениями склеивала их в кольцо и пропускала меж валков. Потом накладывала второй слой, третий. Веселая и болтливая дома, здесь Лиза совсем не походила на себя. Была сосредоточена, удивительно точна в движениях. В комбинезоне, в черной косынке, она казалась старше своих лет. Саша рванулся было к сестре, но его удержал за руку Тит Осипович. «Тут мешать нельзя, — предупредил он. — Отвлечется — складка получится или не по размеру, а это уже непорядок».

Больше других понравился Саше сборочный цех. Спервоначала в глаза бросилась легкость, с какой сборщики надевали браслеты на вращающийся барабан. Казалось, они выполняли свою работу без малейших усилий. Но это только казалось — капельки пота на лбу выдавали большое напряжение, значит, удивительное взаимодействие между станком и человеком давалось не просто.

То, что это так, Саша тотчас убедился. У одного сборщика на браслете вдруг образовались складки. Тит Осипович сердито засопел, когда рабочий принялся разглаживать складки руками, но, когда тот, так и не разгладив их, стал надевать следующий браслет, подошел, остановил станок. «Ты что?! — встретил его в штыки сборщик. — Кто ты такой!» — «Ты не знаешь, кто я, зато я знаю, кто ты. Сукин ты сын!», — ответил Тит Осипович. Сборщик понял, что шутки плохи. Заюлил, стал снимать браслет, но Тит Осипович оттащил его от станка. «Зови мастера». С мастером рабочий тоже не стал церемониться. «Ты лучше смотрел бы, чтоб браслеты нормальные давали! — перешел он в контрнаступление после первых же нравоучительных слов. — Какая-то разиня немерные браслеты подсовывает, а мне что, стоять прикажешь? Нетушки!».

Пока мастер и рабочий разбирались, кто прав, кто виноват, Тит Осипович отправился к браслетчицам искать разиню и нашел. Виновницей оказалась Лиза.

— Разве я так учил тебя работать, поганка?! Где ты такое подсмотрела?! — набросился на нее Тит Осипович. Если бы Лиза удивилась или растерялась, было бы ясно, что она не подозревает о том, что делает брак. Но она закрыла лицо руками, заплакала и пошла прочь от станка.

В тот день до сознания Саши дошла одна простая истина: шинник должен быть предельно честным. И чем больше жил он и работал, тем больше убеждался в непреложности этой истины.

И он обращается к Апушкину:

— Знаешь, Иван Миронович, в чем сложность шинного производства? Оно все на честности построено. Изделие токаря можно замерить, сваренный сталеваром металл проверить анализом, плохо сшитое пальто на глаз видно. А шины все одинаковые: черненькие, гладенькие, блестящие. Собрана — уже не проверишь какая. И получается: собирают шины из одних и тех же материалов, а ходят они по-разному: и сорок тысяч километров, и шестьдесят. На нашем заводе, как и на всяком другом, тоже есть брак, и, к сожалению, бороться с ним трудно. Но у рабочих-исследователей брака не бывает. Марку свою мы высоко держим и горды этим.

Апушкин все больше молчит, думает, себя с Кристичем сравнивает, постанывает иногда от тоскливых мыслей, болючей занозой засевших в голове. Почти на двадцать лет моложе его Саша, а знает куда больше и разбирается что к чему куда глубже. «Не растил я себя, вот и застыл на одном месте, — мучительно корит он себя. — И давно. Перед войной было двадцать три, почти половина того, что сейчас, столько же вроде и осталось. Ну, войну прошел, танк водить научился. Сейчас машину вожу, как бог, вот и все достижения за вторую половину жизни. Правда, жену нашел хорошую, двоих ребят на свет произвел, но это дело нехитрое. А развитие у меня по сравнению с Сашей слабое. Почему? — И оправдывает себя: — С детства по-разному шли. И работа больно уж засушливая — только и дела, что мотаться по дорогам. А Саша всегда на людях, есть у кого поучиться, с кого пример взять, с кем всякими-разными соображениями обменяться. Оттого и гложет его постоянное желание через чужой забор заглянуть».

Особенно сожалеет Апушкин о бездарно прожитой второй половине своей жизни. Стряхнуть бы ее, начать с тех двадцати трех, да рядом с таким, как Саша Кристич. Очень важно, с какого человека пример брать, на кого равняться.

Апушкин понимает, почему в одиночестве ему бывает скучно, — думать не о чем. А вот подбросит попутчик, как дровишки в топку, материалец о жизни, мыслишки разные, смотришь — у самого шарики в голове закрутились, и время быстрее прошло.

«Приноровился, — с завистью думает Апушкин о своем спутнике, смахивая ладонью с лица пот, застилающий глаза. — Вроде руками работает, но и голова не соломой набита. Эх, мне бы так…» Но признаться в уничижительных своих мыслях не хочется, и он заводит разговор о другом:

— Вот ты сказал, Саша, в шинном производстве честность нужна. А где она не нужна? Где она лишней окажется? И нашему брату, испытателю, она тем более необходима. У другого разболтается передок, машина виляет туда-сюда, шины ходуном ходят вдоль-поперек, жует их дорога при такой езде втрое, вчетверо быстрее, а он и в ус не дует. Или просидит полдня у какой-нибудь бабенки, а потом врубит скорость, жмет на всю железку, чтобы наверстать упущенное. Завелся у нас и такой орел: съедет с шоссе, задний мост на домкратах поднимет — и крутятся у него шины вхолостую. А сам тем временем храпака задает.

Мокро от пота лицо Апушкина, пересохли губы, он нет-нет облизывает их.

Кристич настороженно косит на него глаза.

— Размяк ты, Иван Миронович.

— Еще бы! Жарища-то какая, сущее пекло адово, в сон клонит.

— Давай я на твое место. А впрочем, стоп! — командует Саша, взглянув на часы. — Шины пора замерить.

— Может, до гаража дотянем, — предлагает Апушкин. Не хочется ему заниматься этим нудным делом в дороге, тем более что до гаража минут сорок езды.

— Точность, Иван Миронович, не всегда ноша легкая. В ущерб себе бывает, зато на пользу делу.

Апушкин безропотно подчиняется и выискивает глазами место на обочине, где удобнее стать.

Вышли из машины — два субъекта рядом тотчас объявились — тоже грузовую остановили, скребнув по асфальту и оставив длинный, пахнущий горелым след. С завистью смотрят на новенькие покрышки — у самих до самого каркаса стерлись.

— Махнем? — предложил один из них, скуластый, плутоглазый, подозрительного вида.

— Как это? — не понял Апушкин.

— Мы — ваши, вы — наши. Ну! — Мужчина выразительно потер большой и указательный пальцы, намекая на деньги, и добавил в расчете на безотказную приманку: — Плюс ящик столичной.

Апушкин не без интереса вступил в игру.

— Не хвата…

Мужчина погладил ладонью шею, притворно вздохнул.

— Два ящика!

— Вот тут у тебя не хвата! — Апушкин постучал пальцем по лбу и презрительно плюнул. — Валяйте!

Незадачливые дельцы понуро пошли к своей колымаге, а Иван Миронович, примостившись в тени возле машины, в охотку закурил.

ГЛАВА 14

Каждые десять секунд — автопокрышка, каждый час — триста шестьдесят, каждые сутки — восемь тысяч шестьсот сорок, а за год набирается число ошеломляющее — два с половиной миллиона штук.

Последние годы Госплан не увеличивает количество покрышек сибирскому заводу, милостиво оставляет те же два с половиной миллиона. Те же, да не те. Покрышки завод выпускает разные, однако количество маленьких все уменьшается, а ассортимент гигантов растет. В штуках — цифра неизменная, в тоннах, в затратах труда — разница колоссальная. Заводчане знают это лучше, чем кто-либо, и выкручиваются по-своему: исподволь наращивают мощности, но не шумят о них, не выявляют до конца года. Тем не менее перехитрить Госплан ни разу не удалось. Он систематически закручивает гайки и ставит задачи на первый взгляд невыполнимые. Тогда в Москву снаряжается «спасательная экспедиция» — едут плановики во главе с директором завода. Случается, Госплан сдается, но чаще всего — нет. Представители завода возвращаются назад пришибленные и злые.

Всякая злость, как известно, порождается бессилием, но она же и рождает силы. Начинаются форсированные поиски способов, которые обеспечили бы план. Все поднимается на ноги, все подчиняется этой цели.

Бывший директор завода Лубан был человеком увертливым. Как ни ругали его за нерасторопность, за консерватизм, все, что обеспечивало рост производства, он приберегал к концу года, когда новый план уже был составлен. И такое предложение, какое, допустим, внес вулканизаторщик Каёла — углубить гнездо плунжера, — он, конечно же, оставил бы на последний, двенадцатый месяц.

Брянцев к подобным уловкам не прибегал. Появилась возможность сделать скачок в середине года или даже в начале — делал, не задумываясь над тем, как выкрутиться с планом на следующий год.

Над ускорением режима вулканизации стал размышлять в свое время еще Серго Орджоникидзе. Приехал он однажды на ярославский завод и к директору: «Количество шин нужно во что бы то ни стало увеличить. Число автомобилей в стране растет, а шинники затоптались на месте».

Серго не был специалистом ни в одной области техники, но добился значительного сдвига во всех областях. Он не верил в незыблемость канонов, считал, что каноны устанавливают сами люди, люди должны и опрокидывать их. Когда ему стали доказывать, что требуемой производительности достичь не удастся, поддел скептиков язвительной фразочкой: «Удивительное дело: царский режим свергли на пользу рабочих и крестьян, а режим вулканизации не можем изменить на пользу строительства социализма». И, пытливо вглядываясь в лица окружающих, призвал: «Поищите в своей среде революционеров, которые свергнут и этот режим».

Они нашлись, революционеры-добровольцы. Пока Серго занимался другими вопросами — его вагон продолжал стоять в тупике на заводской территории, — режим был изменен, время вулканизации сокращено.

Серго не прошел мимо такого события, привел этот пример на собрании в подтверждение своего тезиса о хранящихся под спудом материальных и духовных резервах. И не столько в назидание, сколько для улучшения дела, снизил поверженных консерваторов в должностях, а на их места назначил победителей.

С тех пор время вулканизации неизменно сокращалось, а производительность автоклавов росла. Но никто так и не додумался до способа, предложенного Каёлой. Шли более сложным путем: изобретали разные химические ускорители вулканизации резины.

Несколько позже, рассказав об этой истории Леле, Брянцев признался в том, что чувствует себя посрамленным — кому, как не ему, инженеру, должно было прийти в голову столь незамысловатое решение вопроса — углубить гнездо плунжера.

Леля ответила ему словами, над которыми он потом долго размышлял: «Зря коришь себя. Люди делятся на творцов и исполнителей. Чтобы создавать музыку, нужен особый дар. Исполнители его не имеют, но они удивительно чувствуют и понимают музыку. Таков ты в области техники. Ты не создаешь, но с ходу, с налета можешь оценить созданное другими. Скажу больше: ты не исполнитель, ты дирижер большого оркестра».

Сначала Алексей Алексеевич воспринял это умозаключение Лели с обидой: считает его творчески бесплодным. У него ведь возникают идеи, вот и идея съемных протекторов бродила в голове. Ну, а в итоге? Побродила и осела, как опара. Так что Леля, по сути, права. И вообще от замысла до его реализации — дистанция огромного размера. Чего-то у него для этого не хватает — может, воли, может, сообразительности, а может, элементарной настойчивости.

Еще раз удивился способности Лели воспринимать и любить его таким, каков он есть, нисколько не идеализируя. Она уже в годы юности знала ему цену. А сейчас — тем более.

Углубление гнезда плунжера обеспокоило Карыгина. Поздно вечером он пришел к Брянцеву, положил на стол докладную записку. В ней сообщалось, что некоторые цеховые работники опасаются, что ослабленное гнездо может послужить причиной аварии.

— Что это вы перешли на эпистолярный жанр? — не скрыв иронии, спросил Брянцев.

— Я ставлю вас в известность, — ответствовал Карыгин.

— Занимались бы вы лучше своим делом. — Брянцев в сердцах отшвырнул докладную в сторону. — Отдел сбыта до сих пор не укомплектован грузчиками, каждый день за простой вагонов платим, приходится авралы устраивать, из основных цехов людей брать. Вы же ведаете кадрами!

— Вот я и беспокоюсь, чтобы с ними ничего не случилось.

Брянцев понял, что Карыгин на всякий случай запасается обличительными документами против него, и, решив положить этому конец, размашисто, через всю страницу написал: «Подшить в досье. Если произойдет авария, использовать как обвинение директора в непринятии мер».

Углубившись в бумаги, он не увидел, как затаенная ненависть к нему Карыгина выплеснулась наружу и тут же спряталась, словно пламя, вырвавшееся на миг из печи.

— У меня еще один вопрос, — невозмутимо произнес Карыгин, сделав вид, что убийственный смысл резолюции не дошел до него.

Брянцев состроил невинные глаза.

— Тоже по технике безопасности?

— Заварыкин поговаривает о расчете.

— За-ва-рыкин? Ну, это уже свинство, — вознегодовал Брянцев. — Получил две хороших комнаты, можно и подождать малость.

— Жены не ладят, — пояснил Карыгин и добавил с ожесточением: — Человека можно извести не только скандалами, но и нравоучениями. Того не делай, это делай вот так… И если с утра до ночи…

— Разберусь! — резко бросил Брянцев.

— Тогда у меня все.

Как только за Карыгиным закрылась дверь, Брянцев вскочил с кресла и зашагал по кабинету, чтобы встряхнуться, прийти в себя, и не смог — слишком мрачные воспоминания вызвал визит Карыгина.

Вот в этом самом кабинете полтора года назад сидел он с Лубаном, которого забирали на другой завод. Акт о сдаче-приемке завода лежал на столе подписанный, а Лубан говорил усталым голосом:

— Не такое уж плохое наследство оставляю я вам, Алексей Алексеевич. И народ у нас подобрался славный. Одну-единственную вину уношу с собой — Карыгина выгнать не смог. Не одолел. Попытайтесь сделать это вы. Только не медлите. Вам, как молодому директору, спишется. Затянете — горькими слезами плакать будете.

— У вас что, субъективная неприязнь к нему? — насторожился Брянцев, хотя сам испытывал к Карыгину антипатию, причину которой объяснить не мог.

— У меня неприязнь объективная! — вспыхнул Лубан. — Это дерьмо в траве, а если точнее — затаившаяся гадина. — Отдышавшись, заговорил снова: — Был у меня друг детства. Красавин Павел. Учились в одно и то же время в Москве, только я по резине пошел, а он — по металлу. Потом развела нас судьба — его в Златоуст направили на металлургический. Через два года посадили там директора якобы за вредительство, затем одиннадцать человек руководящего состава, и Красавина в том числе. Ничего я о нем не слышал, и вот прошлым летом разговорились в поезде с одним человеком — оттуда как раз вернулся, из мест весьма отдаленных. С Павлом, оказалось, сидел, и узнал я, что угробил их всех молодой инженер Карыгин, которому дали дело на экспертизу. Такое заключение настрочил — волосы дыбом! Короче говоря, все полезные действия обратил во вредительские. Подробностей не помню — не металлург, помню только общее ужасающее ощущение от этой иезуитской демагогии. Бред, чудовищный оговор, притом тщательно продуманный. Для чего, спросите? Карьеру делал на костях других, достойнейших людей. Эх, Алексей Алексеевич, сколько народу ни за что ушло… Но лучше не надо об этом. Тяжко. Горько. Позже я убедился, что мой, а теперь ваш зам своих повадок не оставляет, жало наготове держит. Когда в прошлом году он ушел в отпуск и потребовалось вскрыть его сейф, знаете, что я в нем обнаружил? Полное досье на себя. Шины без наряда отгрузил (попросил обком для нашего же совхоза) — лежит справочка, только без упоминания об обкоме; в докладе обмолвился, вместо «воссоединения» сказал «присоединение» — заполнена карточка по всем правилам: где, что, когда и вырезка из стенограммы приложена. Ничего не прибавлено, но подано так… ну сплошная уголовщина. Бери и сажай. К счастью, времена другие настали.

— Досье забрали? — поинтересовался Брянцев.

— А как же! С тех пор он в глаза мне не смотрит и безмерно рад, что ухожу. Да, еще! Павел рассказывал моему попутчику, что за несколько дней до того, как его посадили, поругался он с Карыгиным, и тот ему в лоб: «Я тебе путевку на „курорт“ устрою!» Как видите, сдержал слово, устроил. Только адресом ошибся.

Каждый раз, когда Брянцев встречался с тяжелым, нацеленным взглядом Карыгина, он вспоминал о зловещем его прошлом. И когда узнал, что Карыгин должен баллотироваться в состав партийного комитета завода, решил сделать все, чтобы загородить ему дорогу.

А тут появился на заводе еще один человек, имени которого Алексей Алексеевич не мог слышать спокойно, — Чалышева. С виду скромная, тихая, а повадки…

О ее приезде Брянцеву доложил насмерть перепуганный Целин. Он был убежден, что прибыла Чалышева отнюдь не с добрыми намерениями, ждал от нее самых неожиданных козней, и его реакцию на появление сей особы можно было понять.

Чалышева не сразу пожаловала к Брянцеву. Сначала походила по отделам, познакомилась с какими-то материалами, переговорила с людьми и только тогда решила нанести директору визит вежливости.

— Позвольте узнать, что заставило вас приехать на завод? — с придирчивой интонацией поинтересовался Брянцев.

Правду Чалышевой говорить не хотелось, лгать было бессмысленно — все равно дознается. Умолчав о том, что послал ее на завод Самойлов посмотреть все своими глазами, она сказала, что намерена ознакомиться с практикой применения антистарителя ИРИС-1 и методикой его испытаний. Прошлый раз, когда заводские работники приезжали в институт, она так была предубеждена против чересчур смелых новаций, что не сочла нужным выслушать их. Теперь же, тщательно проанализировав все, решила беспристрастно разобраться в причине такой противоречивости выводов ученых и практиков. А вдруг и впрямь ученые не правы.

Брянцев был приятно удивлен: непримиримая, твердокаменная, не принимающая компромиссов Чалышева вдруг повернулась другой, незнакомой ему стороной. И он, быстро откликавшийся на добрые порывы, неожиданно для себя, а больше для Чалышевой, заговорил доверительно:

— Ксения Федотовна, ну объясните, почему все ученые засели в институтах? Они очень нужны на заводах, на нашем тоже. Ведь у нас необъятное поле для научной деятельности. Огромное количество проблем, требующих творческого решения, и гарантированное внедрение стоящих идей. Мы предоставили бы им все — от любви до квартир.

— Это может произойти в том случае, если научные работники на заводах будут уравнены с институтскими.

— В чем, простите?

— И материально, и в отношении возможностей роста.

В кабинете с довольным видом победителя появился инженер Лапин, специалист по рецептуре резины, человек небольшого роста, неопределенного возраста, в очках. Чалышева сталкивалась с ним. Он отличался петушиным характером, любил задираться и не раз выступал на совещаниях, порой не без успеха опрокидывая ставшие чуть ли не каноническими представления. Любое свое выступление он начинал с цитаты из Эйнштейна, которую приводил наизусть: «Лейтмотивом в трудах Галилея мне представляется его страстная борьба против любых догм, опирающихся на авторитет. Только опыт и тщательное рассуждение он считал критерием истины».

За злоупотребление этой цитатой Лапина прозвали «Галилеем». В НИИРИКе — с издевкой, на заводе — снисходительно.

— Эврика! Получилось! — торжественно выкрикнул Лапин, подняв большой палец.

Брянцев не помнил, что должно получиться у Лапина, — в голове у того постоянно роились мысли насчет того, как улучшить состав резины.

Невероятно сложна рецептура резины. Более чем восемьюдесятью химическими веществами оперируют резинщики, что в различных сочетаниях дает тысячи всевозможных составов. Недаром один из немецких ученых бросил фразу, которая стала крылатой: «Бог все знает, но и он не знает, из чего делают резину и… колбасу». Не только простому смертному, но и опытному технологу не запомнить и десятой доли рецептов. И когда не хватало какой-либо из составляющих, без Лапина не обходилось. К нему звонили днем и ночью с конкретными, требующими незамедлительного и точного ответа вопросами, спрашивали, что чем заменить и в каких пропорциях, чтобы не ухудшилось качество резины каркасной, брекерной или протекторной, и Лапин решал такие задачи мгновенно, с быстротой вычислительной машины. Помимо обязательных оперативных задач решал еще множество других, которые ставил перед собою сам.

— Что получилось? — сдержанно спросил Брянцев.

— Новый ускоритель вулканизации. Дешевый, простой и очень активный. Вот полюбуйтесь на кривую, посмотрите, как выросло плато вулканизации.

Лапин расстелил перед Брянцевым диаграмму.

Посмотрела на диаграмму и Чалышева. Посмотрела и позавидовала. Родилось изобретение, да какое! Появись оно в стенах института — эко шуму было бы! Скрупулезные теоретические исследования процесса так и сяк, подготовка диссертации, патентование… Лапин, конечно, не сможет теоретически обосновать свое изобретение, да и когда ему этим заниматься. Завтра отдаст цеховикам и начнет работать над чем-нибудь другим. Потом об авторе забудут, и на том все для него кончится.

У нее заныла душа. Все-таки плохо, что их институт мало связан с производством. Вот таким изобретением следовало бы немедленно заинтересоваться, проверить, а затем и распространить на других заводах. Но кому интересоваться, если каждый занят своей проблемой, подчас плохонькой, но своей, если каждому хочется сказать свое слово в науке, хоть маленькое, но свое. А изобретение истинное. Тема, правда, не ее, но ее долг обратить на него внимание института. Впрочем, там и без нее узнают — заводские лаборатории неизменно сообщают в институт о своих значительных работах. Только судьба их плачевна. Кто-то когда-то посмотрит и на том успокоится, а скорее всего, даже не посмотрит, сунет в шкаф на вечные времена.

— Если кривая соответствует действительности, а сие, я уверен, так, — обрадовался Брянцев, — какие возможности откроются, особенно на крупных шинах! Молодцы! Кто этим занимался?

Лапин назвал фамилии рабочих-исследователей. В их числе был и Каёла.

— Каёла? — не скрыл удивления Брянцев. — Да он только несколько дней как внес предложение совсем другого порядка. По части механики.

Лапин многозначительно повел бровью.

— Это закономерное явление, Алексей Алексеевич. Сначала появляются идейки простые, потом, смотришь, и усложняются.

В кабинет, как всегда стремительно, точно за ним гнался кто-то, вошел Целин. Увидев Чалышеву, мирно сидевшую у стола Брянцева, ошалело проморгался и застыл как вкопанный. Взглядом предупредив возможный выпад с его стороны, Брянцев поспешно заговорил:

— Илья Михайлович, познакомьте… — К стыду своему он не смог вспомнить имя и отчество Чалышевой, — коллегу со своими материалами. И пожалуйста — ничего не тая.

Предупреждение Брянцева не было излишним. Целин отличался чрезмерной подозрительностью, и не зря, — на то у него были веские основания. К изобретениям нередко примазываются, причем зачастую случайные, но пробивные лица, даже без зазрения совести крадут, и это научило его предельной осторожности. Секрета ИРИСа-1 пока что ни одна душа не знала, хотя заявку в Комитет по делам изобретений и открытий Целин подал своевременно. Авторов было двое — он и инженер нефтеперегонного завода. Хотели привлечь в соавторы и Брянцева, который дал немало дельных советов и стал душой этой поисковой работы, но тот из заявки себя вычеркнул, мотивировав свой поступок тем, что предложение без сопротивления не пройдет, придется проталкивать, а он, как соавтор, будет стеснен в действиях — наверняка упрекнут в личной заинтересованности.

— Ох, сколько руководителей примазывается без зазрения совести. А вы, который… — не удержался от гневной реплики Целин.

Позже он убедился, насколько прав был Брянцев. Теперь он неуязвим. Он просто директор, который верит в пользу изобретения и добивается его признания.

С нефтеперегонным заводом у Целина большой контакт. К сожалению, только с нефтеперегонным. С другими содружество не получается. Посылая антистаритель на разные шинные заводы с просьбой опробовать и опасаясь все тех же перехватчиков, Целин не сообщал химического состава, и потому охотников экспериментировать с неведомым веществом не находилось. Больше того: чрезмерная осторожность вызывала к изобретателям недоброжелательное отношение. Прямо об этом не говорили и не писали, но препарат нигде не опробовали. Секретничаете, мол, и черт с вами — кота в мешке покупать не собираемся.

Естественно, Брянцев из-за своей занятости вникнуть во все тонкости взаимоотношений Целина с другими заводами не мог и понять, почему их предложение не поддерживается, тоже не мог. А на ярославцев даже злился. За их шины со съемным протектором он воевал, как за свое, заводское новшество, уделял этим довольно трудоемким шинам столько внимания, будто они были его детищем, а ярославцы отмахнулись от ИРИСа-1.

К Чалышевой тем более Целин отнесся с максимальной подозрительностью. Столько лет была она его злым гением, мешала поискам, снимала где только могла его тему, писала уничтожающие письма, и что же? Принять ее с распростертыми объятиями? «Что ей нужно, какими материалами хочет она запастись, чтобы дискредитировать антистаритель окончательно?» — назойливо сверлила его мысль.

Целин не огрызался, не дерзил, вел себя весьма сдержанно, но Чалышева чувствовала, что общение с нею ему в тягость. Он даже не сопровождал ее в столовую, когда приходило обеденное время. Напомнит, что пора подкрепиться, — и улизнет. Чалышева понимала, что на другое отношение к себе рассчитывать не может, и не обижалась, тем более что Целин все ее просьбы выполнял беспрекословно. Многочисленные материалы стендовых, ускоренных дорожных и эксплуатационных испытаний Чалышева штудировала, как прилежная ученица и, как ученица, старательно заносила столбики в общую тетрадь.

С особым рвением обследовала она образцы резины и шины, подвергавшиеся светопогодному старению на крыше, изучала «фисгармонию» — раму с растянутыми образцами резины, которую не удостоила даже взглядом в Москве, тщательно рассматривала на них каждую трещину. И невооруженным глазом, и в лупу, и даже ногтем ковыряла. Не ограничившись этим, попросила сфотографировать образцы и передать ей рецептуру резин. Целин поворчал, поворчал и уступил.

Целых два дня провела Чалышева на испытательной станции, интересуясь не только результатами испытаний, но и тем, как они проводятся: какова скорость шин, бегущих по ободу маховика, с какой нагрузкой прижимаются они к ободу, сколько километров пробегают в час. Километраж особенно удивил ее. Пятьдесят? Тысяча двести за сутки? Какая же температура развивается в протекторе? А в каркасе? Все-все интересовало Чалышеву, и на все она старалась получить исчерпывающий ответ.

До появления на заводе Чалышева видела за идеей антистарителя одного человека — Целина, надоевшего ей своими письмами с предложениями и жалобами, фанатичного, упрямого, болезненно самолюбивого, канонов не признающего. И приземленная внешность Целина не позволяла допустить наличие у него не только таланта, но даже одаренности — собственную весьма неказистую внешность с некоторых пор она почла счастливым исключением из общего правила. Встреча с Целиным в институте подтвердила сложившееся о нем мнение, но теперь Чалышева увидела в нем личность значительную, одаренную.

На заводе Чалышева установила, что антистаритель отстаивает великое множество людей, и задумалась над этим феноменом. До сих пор происходил поединок между ней и Целиным, и исход его был заранее определен. Это был неравный поединок между человеком, вооруженным доспехами, и полуголым безоружным противником. Теперь сражение увиделось ей иначе. Она одна, правда, в доспехах, но против нее целое «народное ополчение». Два, три человека могут быть одержимы ошибочной идеей, но десять, пятьдесят, сто… Что, все они поддались гипнозу одного? Даже Калабин, опытный, вдумчивый рабочий, настоящий профессор своего дела, с азартом утверждает, что ИРИС-1 снижает температуру резины и на смесителе, и на валках, а на шприц-машине уменьшает количество горелой резины. Раньше, когда процесс шел на предельной температуре, резина постоянно прилипала к валкам, подгорала, и ее браковали. Иное дело теперь. Теперь люди работают спокойно, не мечутся.

Нет, в элементарном здравом смысле природа не отказала Чалышевой. Она поняла, что, применив ИРИС-1, заводчане не только улучшили качество резины, но и усовершенствовали процесс, облегчили труд, снизили брак. Даже равнодушные к репутации завода рабочие и те цепко держатся за ИРИС-1, потому что с ним процесс идет куда легче.

Прислушиваясь к разговорам в столовой, вернее, в маленькой комнате, отведенной ИТР, где подавали то же, что и в общем зале, только быстрее, Чалышева прониклась уважением к заводчанам. В НИИРИКе, как ни странно, в свободное время болтали о чем угодно, только не о делах. Там можно услышать высокоинтеллектуальные, на весьма профессиональном уровне разглагольствования о нашумевшей книге, о новом фильме, о новой пьесе. А на заводе говорили о делах производственных. Гапочка, например, рассказал ей об исследованиях, которые вели рабочие, загоревшись желанием избавиться от импортного ускорителя процессов пластикаций каучука — американского порошка «Пептона». Вначале Чалышева не понимала, как это люди со слабой теоретической подготовкой могут подвергать сомнению научные каноны и догмы, но вынуждена была признать, что у этих людей иной ключ к познанию истины — богатейшая техническая интуиция, основанная на многолетнем опыте.

Таким показался ей и Лапин. У него, правда, свой «пунктик»: все стандартные рецепты резин он считал плохими, смело корректировал их и непременно вводил свой, «туземный» антистаритель. Но это ему можно простить. Своим искусством он не кичился, заявочных столбов не ставил.

Просмотрев подшивку с рекламациями в отделе сбыта, Чалышева убедилась, что их здесь значительно меньше, чем на других заводах, и пришла к непреложному и страшному для себя выводу: антистаритель не разрушает шин.

Однако самый большой удар ожидал Чалышеву в центральной заводской лаборатории. Здесь стояла точно такая озоновая камера — ее еще называли «альфа-бета камерой», — какой пользовалась она в институте. Но заведующая лабораторией, женщина лет сорока, на которую тяготы жизни уже наложили свой отпечаток, призналась ей, что камера стоит без дела уже лет пять, ибо давала результаты, не совпадавшие с дорожными, а то и диаметрально противоположные им.

— Нельзя определить, — говорила заведующая, — сколько прослужит резина в обычных условиях, если подвергнуть ее однажды условиям экстраординарным. И прав был профессор Уилксон, утверждавший, что результаты испытаний в озоновой камере ни в коем случае не могут служить основанием для определения качества всех резин. Испытывать в ней следует лишь те резины, которые будут находиться в атмосфере с повышенным содержанием озона, например кабельную изоляцию.

Посещение лаборатории, как ничто другое, убедило Чалышеву в том, что на заводе ей больше делать нечего.

Позвонив на квартиру Брянцеву и не застав его, Чалышева попросила жену передать ему благодарность за предоставленную ей возможность ознакомиться со всеми работами по антистарителю и сообщила, что отбывает восвояси.

ГЛАВА 15

Таисия Устиновна не знала теперь покоя ни днем ни ночью. При всей своей общительности она не выносила обстановки коммунальной квартиры. Она привыкла чувствовать себя хозяйкой в доме и никак не ожидала, что ее налаженная жизнь может так резко измениться.

Целый день открывались и закрывались двери, приходили «на минутку» какие-то женщины и подолгу простаивали с Заварыкиной на кухне, болтая о всяких пустяках. Шестилетний Коська, невзирая ни на какие увещевания, без конца шнырял по натертому паркетному полу в коридоре, натаскивая с улицы песок и грязь. Вдобавок Заварыкина любила стряпать. На стряпню она не жалела ни труда, ни времени, отдавалась этому занятию с упоением, с утра до вечера толклась в кухне, жарила, тушила, пекла, квартира постоянно была наполнена запахами, острыми и едкими. Раздражало Таисию Устиновну и то, что Заварыкина не считала жизненной необходимостью ежедневно протирать пол в подсобных помещениях и чистить раковины, а оба мальчугана, привыкшие к вольному житью, почти никогда не спускали воду в унитазе. В довершение всех бед грудной ребенок Заварыкиных, мирно отсыпавшийся днем, истошно орал по ночам и его ничем нельзя было угомонить.

Таисия Устиновна не скандалила, но удержаться от нравоучений не могла и, случалось, доводила Заварыкину до истерики.

В тот день, когда Брянцев отправил жену посмотреть, в каких условиях живет семья Заварыкиных, она вернулась домой с горьким чувством раскаяния. Ей стало ясно, что доброта может обернуться злом и что с добротой нужно быть осторожной. Пожалела Приданцева — обездолила Заварыкиных. Но теперь, когда она вкусила все прелести совместного проживания с большой, беспокойной семьей, от ее раскаяния не осталось и следа.

В молодости Тася знала радость самопожертвования, а с возрастом стала просто доброй, и то если это не требовало особых усилий. Самопожертвование соединило ее с Алексеем, доброта поддерживала этот союз. Под минометным обстрелом, изрешеченного осколками, без признаков жизни, вынесла Тася его с поля боя и приволокла в госпиталь. Чтобы спасти тяжелораненого, нужно было сделать переливание крови, но консервированной крови не оказалось, и хирург полевого госпиталя, посмотрев на крупную, пышущую здоровьем девушку, спросил коротко:

— Медсестра, какая группа?

— Вторая.

— Кровь отдашь?

— Берите.

— Много крови надо.

— Я же сказала — берите.

Крови пришлось отдать столько, что Тася не смогла вернуться к своему трудному делу, и ее, как и Алексея, отправили в Альтенбург, в тыловой госпиталь.

Встав на ноги, Тася принялась ухаживать за ранеными, но больше всего уделяла внимания Алексею Брянцеву. Частенько засиживалась у его койки, вытирала то и дело покрывавшееся испариной лицо, смачивала пересохшие губы. Алексей платил ей признательностью. То посмотрит ласково, то шепнет сквозь стон что-то непонятное, но трогающее. А ожил малость — разговаривать в охотку стал. Тася взахлеб рассказывала о своем городе Темрюке, что на берегу Азовского моря, о родных, о подругах своих, о длинношерстном ирландском сеттере, областном медалисте, любимце всей семьи, — какой он понятливый и умный, как был привязан к ней. Точно к концу занятий прибегал к медицинскому техникуму и мгновенно находил ее среди множества студентов. Непосредственная болтовня Таси взбадривала Алексея, у него теплело на душе, а в глазах загоралась улыбка, даже когда донимали боли.

Боли донимали его основательно. Хирург задался целью извлечь из своего подопечного все осколки, «расфаршировать», как он выражался и, едва заживали одни раны, клал Алексея на очередную операцию.

Трогательно-лирические отношения между Тасей и Алексеем не укрылись от зоркого глаза хирурга, и как-то, погладив девушку по голове, он подлил масла в огонь:

— Тася — твоя единокровная, Алексей. Начнешь ходить — на колени перед ней стань. Ты ей жизнью обязан.

Алексей поднял на доктора удивленные глаза.

— Почему жизнью?

— А ты что, не знаешь? С поля боя под огнем тебя вынесла, кровь свою дала. Столько дала, что самой пришлось в госпитале отлеживаться.

Когда хирург ушел, Алексей спросил Тасю:

— Что ж ты мне ничего не сказала?

— А с чего б это я выхвалялась? Не тебя одного спасла. Ты — семнадцатый. А кровь… Что тут такого? Я еще двум отдала.

— Но и мне… — Взяв крупную, по-деревенски сильную Тасину руку, Алексей поцеловал ладонь.

У Таси от такого душевного порыва перехватило дыхание, а к лицу подступила кровь. Всякое приходилось ей видеть от раненых, еще больше — от здоровых. Охотников поцеловать, прижать где-нибудь в укромном углу, а особенно потискать находилось множество. И вдруг этот, получивший право на мужскую ласку, руку поцеловал…

— Обжег ты мне сердце тогда, Алеша, — вспоминала потом Тася. — Словно пламенем взялось оно и как остановилось: ни вздохнуть, ни выдохнуть.

Чуткий был человек хирург. Сумел сделать так, что в тот день, когда рядовой Алексей Брянцев был выписан из госпиталя и освобожден от воинской обязанности, демобилизовали и медсестру Таисию Соловьеву.

Увезла Тася Алексея, все еще слабого, изможденного, в свой Темрюк в Приазовье. Ее отец, заведующий конторой «Заготскот», привыкший все живое оценивать по степени упитанности, дочерний «военный трофей» не одобрил. — «Дохлятина» — было его резюме. Зато мать оказалась практичнее супруга. Она понимала, что дочери с ее внешностью выгодная партия не светит и выпускать из дома первого кандидата в мужья неразумно. Будущая теща с места в карьер повела на Алексея наступление, применив весь арсенал материнских ухищрений: сытно и вкусно кормила, отпаивала молоком, всячески ублажала, утром выпроваживала обоих на реку, вечером — в лесок, днем надолго исчезала.

Однако остаться в Темрюке Алексей не захотел. Решил вернуться в Ярославль, откуда взяли его в армию, и поступить в институт. Тасина мать — на дыбы: как же так, ел, пил, надежды подавал, а выходили — об институте размечтался! — но быстро смекнула, что раз уж Алексей в доме не останется, то надо, не теряя времени, на привязь брать — зарегистрировать брак в загсе и сыграть свадьбу. Так и заарканили раба божьего. Всякое бывало в этом городе, но такое, чтобы жених и невеста уезжали, не опохмелившись, произошло впервые, и многочисленные тетушки пророчили Тасе всяческие беды.

Но никаких бед не произошло. Жили Брянцевы ладно, и Таисия Устиновна считала, что родилась под счастливой звездой. Одно только омрачало ее: чрезмерная занятость мужа. Прожили они много лет, а если подсчитать, сколько за это время с глазу на глаз провели, с гулькин нос наберется. Часто, очень часто случалось, что уходил Алексей, когда жена еще пребывала в тягучей утренней дреме, а возвращался, когда уже спала.

Для большинства людей избранная профессия становится главной радостью, главным смыслом жизни. Такие люди умеют работать много, интенсивно и выкладываются, что называется, до конца. Даже выходные дни им в тягость. Алексей Алексеевич Брянцев был из их числа. Еще работая начальником смены со строго регламентированным рабочим днем, он проводил на заводе почти полсуток — приходил на час раньше, чтобы во все досконально вникнуть, проверить положение дел на подготовительных участках, и задерживался после смены, дабы убедиться, что смену сдал образцово и дальше дело пойдет без сучка без задоринки. Став начальником участка, он дневал и ночевал на заводе, пока не выровнял работу. Задерживаться на одном участке Брянцеву долго не давали. Выправит положение — перебрасывали туда, где не ладилось. А освоение нового дела всегда требовало много энергии, сил и, главное, времени. Вот почему для досуга, для дома времени у Брянцева никогда не хватало.

Последние годы, правда, он стал придерживаться железного распорядка. Обедал дома, случалось, и отдыхал минут десять-пятнадцать, не задерживался допоздна по вечерам. Но после того как в квартире поселились Заварыкины, снова стал возвращаться поздно — соседи утихомиривались не раньше одиннадцати.

В распоряжении Брянцевых осталась одна комната, притом небольшая. В ней стояли только диван, кровать да письменный стол меж ними. Больше ничего не вместилось. Как в гостинице. Вдобавок и покоя не было. Странное дело: в самолете под шум мотора Алексей Алексеевич засыпал мгновенно, в поезде тоже спал хорошо, а детский плач по ночам выводил его из состояния равновесия. Он узнал, что такое хроническое недосыпание, и ощутил на себе, как трудно работать, не восстановив силы. Таисия Устиновна понимала, что создавшаяся дома обстановка изматывает мужа, и принимала все меры, чтобы к его приходу в квартире воцарились мир и спокойствие.

Но сегодня так не получилось. Открыв входную дверь, Алексей Алексеевич услышал пронзительный голос Заварыкиной.

— Пропади она пропадом эта квартира! — кричала она. — Ни охнуть тут, ни вздохнуть! Каждой соринкой в глаза тычет, каждую царапину на полу считает! Лучше бы в преисподнюю провалиться!

«Выходит, Карыгин ничего не прибавил, — с тяжелым вздохом подумал Алексей Алексеевич. — Грызутся, да еще как!»

Возникло желание повернуться и уйти. Но куда? Было около двенадцати ночи, не возвращаться же в заводской кабинет. Он умышленно сильно хлопнул дверью, заявляя о своем прибытии, — понадеялся, что Заварыкина утихомирится. Какое там! Весь свой гнев разбушевавшаяся женщина обрушила на него.

— Угомоните свою супружницу! — завопила она пуще прежнего, не внемля душераздирающему реву ребенка. — Замучила! Полы ей вылизывай, кафель протирай, белье в кухне не вешай! Все не по-ейному! Да мне в том курятнике трижды лучше жилось, потому как там я хозяйкой была! В ванную бросила пеленки простирнуть, так она их оттудова… У, зараза! Дворянка столбовая!

— Успокойтесь, — не разжав зубы, — процедил Алексей Алексеевич, проходя в комнату.

Таисии Устиновны в ней не оказалось. Ткнулся в ванную — и ахнул. В ванне навалом лежал пух. Да что там в ванне. Был он и на полу, и в раковине, и на халате жены, даже волосы покрыл легкий налет.

— Вот это да! Что за пейзаж? — спросил недоуменно.

Таисия Устиновна сбивчиво объяснила, что надумала соорудить пуховую перину, такую, как у матери была. Поскольку пуха не достать, закупила подушек и делает пух из перьев. Прежде этим она не занималась — не хотела загрязнять квартиру, а теперь ей все равно.

— Значит, трест пух-перо, — мрачно заключил Алексей Алексеевич.

Таисия Устиновна почувствовала в интонации мужа осуждение и попыталась отшутиться:

— Скорее, кустарь-одиночка.

Отряхнув с себя пух, пошла в кухню разогревать ужин.

Алексей Алексеевич сидел один в своем «номере», как называл комнату, в которой теперь ютились, и думал о том, что хорошо было бы очутиться сейчас в другой комнате, ощутить теплоту Лелиного плеча, испытать то ни с чем не сравнимое состояние душевной приподнятости и покоя, которое неизменно возникало у него только от одного ее присутствия.

Повертелся в промежутке между кроватью и диваном, закурил, подошел к окну, стал вглядываться в темноту улицы, подчеркнутую редкими лучистыми каплями фонарей, и непроизвольный стон, протяжный, надрывный, вырвался у него.

Открылась дверь, вошла Таисия Устиновна.

— Звал, что ли?

Алексей Алексеевич ничего не ответил, чтобы не выдать своего состояния — с языка готовы были сорваться резкие слова.

Уже позже, в постели, просмотрев газеты, он сказал жене:

— Оставь ты ее в покое, не навязывай то, к чему она не привыкла. Человека не переделаешь.

— Тебе легко советы давать, — озлилась Таисия Устиновна. — Утром ушел — ночью пришел, живешь, как квартирант, ничего не знаешь, не ведаешь. А я — терпи. — И напустилась, дав волю накопившейся злости: — Где ты видел, чтоб директор свою квартиру отдал? Полсвета обойди — не сыщешь. Каждый, наоборот, старается как лучше для себя урвать. По три раза переезжают. И родственников еще обеспечивают. Вон Баюков какие хоромы заграбастал! Пять комнат! Встретилась с женой — так она расхохоталась мне в лицо. «Слышала, говорит этак ехидненько, ваш благоверный учудил… Все за славой гонится — вот я какой!» И правда учудил…

— Я не собираюсь уподобляться ни Баюкову, ни ему подобным. Совесть не позволяет.

— А держать жену в заточении позволяет?

— В этом ты сама виновата.

— Но ты директор. Все в твоих руках. Сделал глупость — исправь. Никто тебя не осудит.

— Я сам себя осужу.

— Ты эгоист! — Таисия Устиновна слегка всплакнула. — О себе только думаешь!

— О да! Ючусь в одной комнате, ни поспать нормально, ни отдохнуть…

— Вот, вот, опять ты. А я что, не в счет? На что ты меня обрек? Целыми днями бок о бок с этой…

— Иди работать. — Голос Алексея Алексеевича прозвучал твердо, с сухим накалом.

— Кем? Медсестрой? Ты что, в самом деле?..

— А почему тебя это так испугало? Считаешь работу медсестры зазорной для себя?

Таисия Устиновна не стала оправдываться. Как убеждал ее муж учиться, когда учился сам. Не лишь бы учиться, а тому, к чему душа лежит. Но у нее ни к чему душа не лежала. Даже к медицине, хотя после техникума и фронта поступить в медицинский институт труда не составляло — взяли бы и без экзаменов. Очень уж убедительным был для нее пример матери. Ничему не училась, а прожила за отцом счастливо. Так почему ей непременно нужно докторшей стать? И так проживет припеваючи.

— Право, я не понимаю тебя, — развивал наступление Алексей Алексеевич. — Я доставляю минимум забот, неужели тебе самой не хочется заняться чем-либо полезным?

— Дикое говоришь! — фыркнула Таисия Устиновна. — Молодая была — не работала, а сейчас… Людям на смех?.. Жена директора завода…

— Ах, вот оно что… Амбиция. Гордыня.

Таисия Устиновна почла самым благоразумным отмолчаться. Грузно, сотрясая кровать, повернулась к мужу спиной, пробурчала через плечо:

— Лучше растолкуй мне, почему тебя не любит городское начальство.

— Не любит? Откуда такие сведения? — Алексей Алексеевич почувствовал в вопросе жены не беспокойство о его репутации, а желание отплатить за то, что попрекнул бездельничаньем.

Таисия Устиновна не призналась, что была в исполкоме — выбивала путевку в санаторий для случайной знакомой — и невзначай услышала там неодобрительные слова о муже, брошенные каким-то третьестепенным чиновником по незначительному поводу.

— От жен, — поспешила она с ответом, чтобы избежать дальнейших расспросов. — Жены все знают. Слава о тебе нехорошая пошла. Будто ты никаких авторитетов не признаешь.

— Истинные признаю, а дутые… Что касается любви… Для меня важно, что начальство со мной считается. Ты же это отрицать не будешь.

Не хотелось Таисии Устиновне золотить пилюлю, но возражать против непреложного факта было нелепо, и она не стала лезть на рожон.

— Вот это главное, — продолжал Алексей Алексеевич. — А любовь мне в другом месте нужна. На заводе.

— А все-таки почему начальство тебя не любит? — Таисия Устиновна настойчиво домогалась ответа, решив, что загнала мужа в тупик.

Алексей Алексеевич ответил не сразу. Подумал, прежде чем объяснить, чтоб было вразумительно:

— Если не любят, то за упорство, за то, что позиции свои отстаиваю. Больше нравятся те, которые — «Чего изволите?». Не любят и за то, что прав оказываюсь чаще, чем они. Правота труднее прощается, чем вина. Но ничего, со временем все утрясется. Трансформируются в конце концов в их сознании недостатки в достоинства, произойдет, так сказать, переоценка ценностей. А если нет, то привыкнут.

Алексей Алексеевич погасил лампу и перевернул подушку прохладной стороной к лицу.

— Давай спать. Устал я.

ГЛАВА 16

Много друзей и противников появилось у Брянцева на заводе еще в ту пору, когда он одержал первую значительную победу.

В кабинете тогдашнего директора завода Лубана шло обсуждение проекта реконструкции сборочного цеха, разработанного Шинпроектом. Начальники смен приглашены не были. Брянцев пришел сам и, испытывая некоторую неловкость, забился в угол, чтобы не попасться на глаза Лубану и особенно Хлебникову, в ту пору главному инженеру, которого боялись как огня. Это был человек большой эрудиции, с подчеркнуто аристократическими манерами, чопорный, холодный. Он мог ответить на любой вопрос по истории и теории шинного производства, как в Советском Союзе, так и за рубежом, мог написать длинную цепь сложнейших формул химических преобразований, но всячески отгораживался от решения оперативных вопросов, считая их уделом нижестоящих. «Вы кем работаете? — неизменно спрашивал он, когда кто-либо обращался к нему за советом. — Сменным инженером? Вас в институте сколько лет учили? Вот и решайте самостоятельно». Что оставалось рядовым инженерам? Они приходили советоваться к директору. Лубан не считался эрудитом, как главный инженер, но он был отличным практиком и никогда не отказывал в помощи.

Так вот в кабинете брянцевского предтечи Лубана шло обсуждение проекта реконструкции сборочного цеха. Начальник проекта Глафиров, человек с вдохновенным лицом художника и поэтической шевелюрой, довольно бойко изложил свои соображения. Суть их сводилась к тому, что необходимо плотнее установить станки и за счет площади, которая освободится, поставить дополнительно три десятка станков. Только и всего.

Начальника сборочного цеха реконструкция не волновала. Переведенный из Шинпроекта, он мечтал вернуться в Москву и портить отношения со своей организацией не хотел. Втиснуть еще три десятка станков на сравнительно малой площади означало бы ухудшить условия работы, но ломать из-за этого копья он не собирался. Вот почему слушал он докладчика невнимательно, ерзал на стуле, переговаривался с сидящими рядом. Хлебников тоже не проявлял интереса к проекту. Когда докладывал Глафиров, он занимался своими ногтями — чистил и полировал их крохотной щеточкой с острым концом. Обсуждение прошло вяло, бесконфликтно и близилось к благополучному финалу.

И вот нежданно-негаданно из-за мощной спины Гапочки поднялся Брянцев.

— Разрешите узнать, сколько времени затратили проектанты на проект? — поинтересовался он.

— Около года, — охотно ответил Глафиров, не почувствовав в вопросе подвоха, — заводские работники не считали себя вправе подвергать критике проекты солидной московской организации.

— Так почему же работу, которая делалась около года, вы считаете возможным обсудить в течение часа?

— Вы находитесь в приятном заблуждении, полагая, что в проекты можно вносить нескончаемые коррективы. Над ним работали не дилетанты, а специалисты, мы обязаны с ними считаться.

Слова эти принадлежали Хлебникову.

— А я думаю…

Брянцеву не удалось закончить фразу — его заглушил смех. Смеялись многие, в том числе и директор завода.

— Товарищи, я ведь не поставил даже запятой, не говоря уже о точке! — повысил голос Брянцев. — Я уверен, что, если вынести проект на обсуждение цеховиков, которым придется работать в реконструированном помещении, они подскажут более приемлемые решения. Эти люди…

— По-видимому, какое-то решение приготовили вы, — перебил его Хлебников.

Несколько мгновений Брянцев собирался с мыслями, затем сказал:

— Мое мнение, если вам угодно, таково: сокращать расстояния между станками ни в коем случае нельзя, ибо теснота задушит людей. Это раз. Второе. У нас уже есть станок, модернизированный нашими рабочими. Он увеличивает производительность труда сборщика на двадцать процентов. На двадцать, — подчеркнул интонационно. — А в Политехническом музее стоит станок, разработанный ЦНИИШИНом, который дает прирост производительности на тридцать процентов. Странно, что товарищ Глафиров, предполагая поднять производство всего на пятнадцать процентов, считает это значительным достижением. Возможно, для него такой прирост достаточен, а для страны? Для страны это сущая ерунда.

— Мы исходим из реальных возможностей, а не из мифических! Из наличия существующего оборудования, а не предполагаемого! — взвился задетый за живое Глафиров, не ожидавший такого удара.

— Ваша позиция называется потерей перспективы или просто делячеством, — припечатал Брянцев. — Проект ваш устареет раньше, чем будет осуществлен. В Политехническом музее мне продемонстрировали возможности станка. Тридцать процентов для него не предел. На этот станок и нужно ориентироваться.

Выступлением Брянцева заинтересовался Лубан. Этот молодой инженер каждый год вместо путевки на курорт требовал командировку на шинные заводы и был в курсе всех новшеств. Письма для Брянцева на Московский шинный и в Политехнический музей с необычной просьбой — помочь собрать на экспонируемом станке несколько покрышек, — тоже подписывал он.

А Глафиров между тем продолжал, сверля Брянцева.

— Один мой знакомый вот уже какой год никак не купит себе радиоприемник, все ждет, что вот-вот появится новый, более усовершенствованный, а потом узнает, что готовят еще более совершенный, и опять ждет. Так он до сих пор пользуется допотопным репродуктором. Вы, молодой человек, напомнили мне его. Увы, нет границ для лучшего. Нам важнее при существующем дефиците шин пятнадцать процентов в этом году, чем тридцать неизвестно когда.

— Известно. Через год-полтора.

По кабинету снова пронесся шумок, засветились улыбками лица. Только Лубан сохранял невозмутимый вид.

— На это могут быть разные точки зрения — что предпочесть, — Брянцев выдерживал размеренно-спокойной тон, но пальцы руки были судорожно сжаты в кулак. — Прирост на пятнадцать процентов в нынешнем году или на тридцать в недалеком будущем. Существует образец станка, и наша задача — ускорить его серийное изготовление. А вообще, мне кажется, что реконструкция цеха начата не с того конца. Возможно, целесообразнее было бы расширять тылы, те участки, которые готовят полуфабрикаты для сборщиков, — они уже сегодня являются узким местом и сдерживают производство.

— Организовывать работу тылов надо лучше! — назидательно проговорил Глафиров. — Погрязли в расхлябанности, вот и топчетесь…

— В своем глазу бревна не замечаете, а в чужом!.. — взъярился Хлебников, задетый за живое критическим замечанием.

— Скажите, вам известен коэффициент использования нашего оборудования? — снова обратился Брянцев к Глафирову.

Нет, начальник проекта этого не знал и знать не мог. Прошло свыше полутора лет с момента получения исходных данных для проектирования, за это время производственики могли достичь новых результатов.

— Ноль девяносто шесть! — припечатал Брянцев. — Даже если мы добьемся единицы, что практически невозможно, — и то у нас будут отставать тылы. А если рванемся на сборке вперед?

— Если бы у бабушки росли?.. — не сдержался Глафиров, поскольку вразумительных доводов для ответа у него не нашлось, и, вдруг поймав на себе негодующий взгляд Лубана, пошел на мировую: — Сколько потребуется дней, чтобы тщательно изучить проект с рабочими и ИТР цеха?

— Десять, — ответил за всех Брянцев.

— Десять! Да мне нужно привезти согласованный проект в Москву послезавтра! Иначе все громы небесные обрушатся на нас!

— Где год, там десять дней роли не играют, — с философским спокойствием заметил Лубан. — Отдадим проект в цех. — Взглянув на начальника цеха, всем своим видом выражавшего полное безразличие к происходившему, добавил: — Ответственным за проведение этой работы по всем сменам назначаю товарища Брянцева.

Сколько ни вопил потом Глафиров о срыве плана проектных работ, о том, что целый коллектив лишается премии, сколько ни грозил карами за срыв правительственного задания, Лубан был непреклонен.

Закрыв совещание, он вручил проект Брянцеву.

— Так-то, товарищ Брянцев. Дерзайте!

Все разошлись, в кабинете остались Лубан и Хлебников. Долго сидели они молча, изредка поглядывали друг на друга, каждый ждал, что скажет другой.

Первым заговорил Лубан:

— А здорово вас отстегали, Олег Фабианович! И кто? Начальник смены! Кого? Главного инженера! Что это у вас язык к гортани прилип? Вы у нас… Сто очков вперед… И вдруг… Вот кого растить надо! Начальником цеха ставить, а то даже начальником производства. Хорошая голова и душа горячая.

— Быстро, однако, раскисли вы перед ним, — напустился на Лубана Хлебников. — Начальником цеха, голова, душа… Выступать разносно он мастер, а что из него получится — бабушка надвое гадала. И вы впадаете в грех, если фразера и бузотера за деловика принимаете. Впрочем, это вы сгоряча, импульсивно. А насчет «отстегал»…

Лубан останавливающе поднял указательный палец.

— Ну вот, Олег Фабианович, вы уже и завелись. Эх, трудно с вами варить кашу…

Десяти дней на изучение проекта Брянцеву не хватило. Еле-еле уложился в тринадцать. Зато в цехе все до единого инженеры и рабочие как нельзя лучше вникли в суть глафировского детища. Заставил Брянцев поворочать мозгами и конструкторский отдел завода, и даже проник к недоступному Хлебникову, который, кстати, ради того, чтобы не посрамить своей инженерной чести, внес в проект несколько существенных поправок.

Четыре дня сидел в гостинице вернувшийся из Москвы Глафиров, пока дождался вторичного обсуждения проекта, еще два дня бегал потом по городским организациям, жалуясь на бессмысленную волокиту, затеянную шинниками, и уехал, увезя требование завода изменить проект.

Человек упрямый и энергичный, Глафиров проявил в Москве необычайную активность. Три комиссии выезжало на завод, целый месяц отняли они у Лубана, но тот был непреклонен. Пришлось Глафирову заняться реконструкцией заготовительного цеха и, что особенно было обидно для него, переделать проект соответственно заводским коррективам.

Лубан между тем тоже не дремал. Добился, чтобы модернизированные станки запустили в серийное производство и вне очереди передали на сибирский шинный. Так на заводе впервые в стране появились самые усовершенствованные сборочные станки.

С этого времени при содействии Лубана Брянцев стал подниматься со ступеньки на ступеньку по лестнице руководящих должностей.

Пока в душе его не поселилась любовь к Леле, продвижение было ему приятно: он испытывал радость отдачи всех своих сил заводу. Встреча внесла сумятицу в душу. Уже в Новочеркасске он понял, что не сможет жить без нее, и решил уйти от жены. Удерживали только жалость к ней, которая, правда, притуплялась по мере того, как возрастала жалость к себе и к Леле, да отчасти стыд: кто поймет, насколько все серьезно, и оправдает его?

Были и другие причины, мешавшие осуществлению задуманного. Как может он привезти в Сибирск Лелю с сыном, если где-то рядом будет Таисия, от которой можно ожидать самых непредвиденных поступков — она не из тех, кто способен достойно перенести свое горе. А проситься на другой завод, в другой город? Бродили такие мысли. Только мысли — мыслями, а жизнь — жизнью, она диктует свое. Вернулся из Новочеркасска с намерением без проволочек соединиться с Лелей — бах — назначили главным инженером. С семейными делами решил повременить — надо самоутвердиться, проявить себя. Больше года ждал удобного момента — и вдруг назначают директором. Потом началась кутерьма с антистарителем. Чем она кончится? Победой? Поражением? Если поражением, то какие перспективы уготовит ему злодейка-судьба? Скорее всего, турнут его в какую-нибудь Тьмутаракань, и тогда прости-прощай радужные мечты о совместной жизни с Лелей — он не позволит себе оторвать ее от Москвы, от института, от любимого дела, обречь на бесплодное сидение в какой-нибудь захудалой конторе.

ГЛАВА 17

С тех пор как институт рабочих-исследователей получил известность во всей стране, Сибирск стал местом паломничества представителей разных предприятий и работников прессы. Одни с готовностью принимали все, чем занимались рабочие-исследователи, на веру, другим сногсшибательные успехи казались фантастическими, и они устраивали дотошный допрос с пристрастием, пытаясь обнаружить просто «шумовой номер». Однако и те, и другие в итоге приходили к одному и тому же выводу: опыт шинников необходимо не только изучать, но и всячески пропагандировать. Но больше всех доставляли беспокойства фотокорреспонденты. Многие из них, не удовлетворяясь обычными снимками, старались «организовать» материал — собирали живописные группы, требовали от фотографируемых либо сосредоточенно-значительного выражения лиц, либо сияющих улыбок и норовили запечатлеть рабочих рядом с секретарем парткома на фоне какого-нибудь впечатляющего агрегата, либо беседующими с кем-нибудь из технических руководителей.

Секретарь парткома Вениамин Герасимович Пилипченко относился к таким инсценировкам осудительно. В цехах, то в одном, то в другом, он бывал ежедневно, но не позволял себе заводить разговоры с рабочими у агрегатов, когда дорога каждая минута, — делал это в свободное время. Он был предельно безыскусен и честен — за эти черты и избрали его секретарем партийного комитета — и не допустил бы инсценировок, устраиваемых фотокорреспондентами, если бы не Карыгин. Тот упорно твердил, что без руководящих работников фотографии куда менее проходимы и делаются для проформы. «Откажетесь вы, — поучал он, — вытащат Брянцева или Целина. Статью прочитают или нет — это еще вопрос, — многие только бегло просматривают газеты, — а фото увидит каждый. И получится нонсенс: институт — организация общественная, а представляет его директор. Авторитет у него достаточно велик, а вот вам следует подумать о наращивании своего авторитета».

Противоречивые чувства испытывал Вениамин Герасимович к Карыгину — и антипатию, и уважение. В причинах антипатии он разобраться не мог — она возникала чисто подсознательно, а вот уважение обосновать попытался. Крепко политически подкован Карыгин, дальновидный, бывалый, хваткий, такому по плечу деятельность любого масштаба. Как же может он, молодой партийный работник, вчерашний цеховик, не внимать советам этого человека?

Ни в приятели, ни в подшефные к Карыгину Пилипченко не напрашивался. Карыгин сам пожелал сблизиться с ним, сам зашел в кабинет в тот знаменательный вечер, когда новоиспеченный секретарь парткома провел свое первое в жизни общезаводское партийное собрание. Достойно провел. Многих задел в докладе за живое, пробудил критический дух, вызвал горячие споры. Даже секретарь райкома Тулупов остался доволен собранием. Пожал Пилипченке руку, шепнул, уходя: «Вот видишь, паниковал, отказывался — не потяну, не справлюсь. А как сразу заворачиваешь! Так и держи».

Устав от длительного напряжения, Пилипченко пришел к себе в партком и сел отдышаться, выкурить одну-другую папиросу.

В это время и появился у него Карыгин. «На огонек», как изволил объяснить.

— Собрание хорошее? — поинтересовался Пилипченко со свойственной ему непосредственностью, вглядываясь в холодное, недоступное для разгадки карыгинское лицо.

— Собрание хорошее, а доклад дерьмовый.

Пилипченко от неожиданности подпрыгнул на стуле.

— Почему?

— Вы походили на сумасшедшего автоматчика — поливали огнем всех подряд — и кого надо, и кого не надо. Как артиллеристы? Выбрал одну точку и лупит по ней. — Заметив, что резкая оценка доклада вызвала у Пилипченки протест, Карыгин принялся пояснять, деловито постукивая палкой: — Вы многих пощипали, и многие остались вами недовольны. Не так нужно, дорогой мой дебютант. Нужно вытащить за ухо кого-нибудь одного и показать с фасада. Потом, когда и пощипанный, и все остальные решат, что теперь головомойка будет устроена кому-нибудь другому, опять взяться за него же, показать уже с тыльной стороны. Покрутить, в общем, туда-сюда, как на вертеле. Все поймут, что вы умеете развенчивать беспощадно, и каждый будет вам благодарен, что не выволокли на всеобщее обозрение его.

Пилипченко подумал, подумал и согласился. Да, всех подряд обстреливать негоже.

Способность Карыгина проникать в глубь явлений, видеть то, чего не видят другие, дать свое истолкование фактам, свою оценку тому или иному событию удивляла и восхищала Пилипченко.

Сидели они как-то на директорской оперативке в кабинете Брянцева. Вообще-то директор всегда слушал начальников цехов и отделов внимательно и прерывал лишь в тех случаях, когда кто-либо из них явно завирался или выходил из положенного регламента. На сей раз он тоже спокойно выслушал разглагольствования Гапочки, в выступлении которого, кстати не впервой, прозвучало: в цеховых неполадках виноваты многие, не виноват только он. Когда довольный собой Гапочка уселся на место, покручивая усы, придававшие ему сходство с Тарасом Бульбой, неожиданно, чуть откашлявшись в кулак, заговорил Брянцев.

— Дорогие мои руководители, признайтесь откровенно, не надоело ли вам каждый день сидеть по часу на оперативке, возводить друг на друга обвинения, предъявлять друг другу претензии и, по сути, заставлять меня и главного инженера разбираться в том, кто прав, кто виноват, кто, простите, врет без всякой меры, кто в меру, а кто говорит дельное? Вот нас полсотни человек. По часу в день — это пятьдесят человеко-часов, отнятых у самых квалифицированных людей на заводе, у «мозгового центра», так сказать. Вы же не цирковые лошади, которые пританцовывают по манежу, пока дрессировщик щелкает бичом. Обойдемся без ежедневной оперативки. Предлагаю учредить совет начальников цехов и отделов, который будет собираться накоротке два раза в неделю и все решать полюбовно. А директорскую оперативку будем проводить только по субботам.

Начальники цехов оторопели было от такого предложения. К оперативкам они привыкли и не могли представить себе, как без них обходиться. Но, прикинув все «за» и «против», согласились.

На следующий день оперативки уже не было.

Выслушав тогда Брянцева, Пилипченко никакой крамолы в предложенном нововведении не увидел и политической окраски ему не придал. А Карыгин сразу же, как только они вышли из кабинета, сделал развернутый анализ действий директора, да такой, что Пилипченке муторно стало.

— Ты, Вениамин Герасимович, партработник молодой и многого еще недопонимаешь, — внушал он поучительным тоном. — Наш директор впадает в серьезную ошибку, переоценивая значимость общественности. Партия, правда, призывает к развитию общественных форм деятельности, но беда в том, что Брянцев ни в чем не знает меры. По сути, он выпустил из рук вожжи, с помощью которых надо управлять. Идите, лошадки, куда хотите, сами ориентируйтесь. И еще один недостаток присущ Брянцеву: любит поставить себя над всеми. Казалось бы, почему не обратиться за советом в партком, если появились какие-то соображения? Разве вы не одно дело с ним делаете? Так нет. Сторонится, чурается. А почему? Одобрят члены бюро — пойдет как инициатива парткома. А на кой хрен ему это? Зачем, чтоб попало в копилку Вениамина Герасимовича? Он все в свою копилку складывает. Намотайте себе на ус: все идет к тому, что у нас получится неуправляемый завод.

Предостережение заставляло Пилипченко задуматься. Шуточное ли дело — неуправляемый завод! Удивительно, что это же словосочетание — «неуправляемый завод» слышал он из уст секретаря райкома. Стало быть, такое мнение уже создалось.

Или вот весьма примечательный факт. Пришел он как-то с председателем заводского комитета профсоюза и Карыгиным к Брянцеву с предложением присвоить звание цеха коммунистического труда первому заготовительному цеху, которым руководит Гапочка. Вот-вот должно было состояться партийное перевыборное собрание, а на заводе ни одного цеха коммунистического труда. И что же, поддержал их Брянцев? Не только не поддержал, но и решительно восстал против такого намерения, как восставал раньше, когда об этом заходил пристрелочный разговор.

— Сколько в заготовительном цехе бригад коммунистического труда? — с непримиримой напористостью в голосе говорил он. — Двенадцать? А всех — двадцать одна? Вот когда все бригады получат это звание — цеху присвоим автоматически. Так что повременим.

Напрасно твердили они Брянцеву, что на заводе синтетического каучука уже четыре цеха коммунистического труда, на нефтеперегонном — пять, напрасно убеждали, что создается впечатление, будто шинный завод отстает и тем самым подводит райком партии.

— Такое высокое звание не должно присваиваться сверху, — стоял на своем Брянцев. — Оно завоевывается снизу. А насчет того, что райком подводим… Не подводим, а поднимаем. Райкому фиктивные звания не нужны. А если другие райкомы относятся к столь ответственной акции благосклонно — пусть это остается на их совести. Прогулы в цехе есть?

Ответили — бывают.

— Выходы в пьяном виде?

— Тоже.

— Учеба?

— Лучше, чем в остальных, но сказать — на высоте — нельзя. Зато рабочих-исследователей более сорока.

— Не так уж много.

И вот в атаку пошел Карыгин. Со свойственной ему экспрессией он стал доказывать, что звание цеха коммунистического труда можно присваивать авансом, что акция эта не столько поощрительная, сколько воспитательная, поелику заставляет людей подтягиваться до уровня лучших.

— Я против авансов, — припечатал Брянцев, — по той простой причине, что люди в коллективе разные и коллективы тоже разные. Одни стремятся аванс отработать, а другие решат, что взяли бога за бороду и почиют на лаврах. — Закурив папиросу и сделав затяжку, заговорил благодушнее: — А знаете что? Раз уж вам так хочется иметь коллектив коммунистического труда, давайте присвоим это звание общественному институту рабочих-исследователей. Ну чем у них не коммунистический труд? Тут даже формула посложнее: «От каждого по возможности, каждому… ничего, кроме морального удовлетворения». — И пустился в философствование: — Вдумайтесь, друзья, как новая форма труда опрокидывает представления об общественной работе. Общественной принято считать такую работу, которая не создает материальных ценностей. А новая форма труда ценности создает колоссальные. Сколько наши исследователи сэкономили государству за три года? Три миллиона рублей. А с антистарителем под десять миллионов подбираемся. Не за горами цифры куда более значительные.

Карыгин посмотрел на Брянцева с плохо скрытой насмешкой.

— Есть одна украинская поговорка, Алексей Алексеевич, весьма поучительная. Не обидитесь?

— Давайте.

— Дурень думкою богатеет…

— А без думки и богатый обеднеет, — беззлобно парировал Брянцев.

Предложение решили вынести на заседание завкома профсоюза, и Пилипченко такой компромисс вполне удовлетворил. Это почувствовал Карыгин, и, когда вышли от Брянцева, он снова принялся за свое.

— Чувствую, Вениамин Герасимович, вы считаете, что взяли над ним верх. Ошибаетесь. Он вас, как мальчишку, облапошил! Цех остается без звания, зато институт… А что такое институт по сравнению с цехом? В цехе партийная организация, профсоюзная, а в институте? И получается: там, где командует треугольник, звания не заслужили, а там, где единоначальник он, — этот коллектив будет коммунистическим. Чуете, куда все поворачивается? Так что дружески советую: держите ухо востро.

Пилипченко не ответил. Шел, глядя себе под ноги.

От логического построения Карыгина, на первый взгляд железного, пахнуло каким-то душком. Субъективистским, демагогическим, что ли. И почему он непременно выискивает в поступках людей, которые ему не по душе, в случае Брянцева, только дурные мотивы?

И Пилипченко вдруг почувствовал, что ему, мечтавшему до сегодняшнего дня об уходе с партийной работы, о возвращении к привычному любимому труду, не хочется сдавать завоеванных позиций, а тем более уступать свое место Карыгину. Только как быть, если срок выборной работы кончился и вопрос в райкоме предрешен?

Сколько раз делал Пилипченко доклады по рецепту Карыгина, с его коррективами и не понимал, почему они воспринимались прохладно. По подсказкам Карыгина подготовил он и свой отчетный доклад, но за два дня до перевыборного собрания решительно переделал его на свой лад.

Нет, он не вытащил за ухо двух-трех человек, чего требовал наставник. Он упомянул многих, всем отдал должное — одних пожурил, кое-кого и пробрал, других похвалил. Особенно тепло отозвался он о рабочих, чья роль на производстве была значительной, но незаметной, — о таких людях обычно не говорят и не пишут. И директора завода не стал критиковать, хотя это настоятельно советовал сделать Карыгин, — пусть-де увидят коммунисты, какую силу набрал секретарь, если не побоялся указать на просчеты Брянцева.

Прения по докладу проходили бурно, особенно активно проявили себя рабочие-исследователи. Они вообще всегда говорят по существу, ставят конкретные задачи, у них сильно развит наступательный дух.

Только что отгремел громоподобный бас Каёлы. Старый вулканизаторщик недоволен: его предложение приняли, один автоклав переделали, а с остальными не торопятся, маринуют почему-то.

Пилипченко выразительно взглянул на директора, сидевшего рядом с ним в президиуме. Улыбается, стало быть, есть причины, виноватым он себя не чувствует. Когда Брянцев виноват, ему не до улыбок.

Завершает прения Дима Ивановский. Речь у него замедленная, и создается впечатление, будто испытывает неловкость, оттого что задерживает внимание стольких людей.

У рабочих Ивановский пользуется особым уважением, хотя многим сборщикам он наступил на мозоли — шутка ли — за два года ни одной бракованной покрышки. Выбил-таки почву из-под ног «объективщиков», которые чуть что не так — ссылались на причины, от них не зависящие. На сей раз говорить им нечего. Работает Ивановский на тех же материалах, а качество у него лучше, чем у кого-либо. Год назад Диму чуть было не съели. Отклеился на его покрышке номер, которым каждый сборщик маркирует свои шины, и разнеслась молва: «Он не все покрышки маркирует, потому у него и брака нет». Дошло до того, что Приданцев со своими дружками даже потребовал общественного суда над Ивановским. Партком горланов обуздал, но на каждый роток не накинешь платок, все равно продолжали шипеть за углами.

Сегодня Ивановский берет реванш.

— Исходя из опыта двух лет, — говорит он, — можно сделать вывод, что ссылки некоторых сборщиков на качество материалов лишены оснований. Что соберешь, как соберешь, то в результате и получишь.

— А почему вы затоптались на месте? — неожиданно задает ему вопрос секретарь райкома Тулупов. — Ваш предел — сто два процента плана, а у других сборщиков бывает и сто восемь, и даже сто двенадцать.

Пилипченко понимает, на что нацеливает Тулупов собрание. По его настоянию Ивановский не попал в рекомендованный собранию список членов парткома, вместо него внесен Карыгин. Вот и пытается Тулупов принизить Ивановского, умалить его заслуги, чтобы не взбрело кому в голову добавить его к списку.

— При таком процента выполнения плана я делаю шины с наибольшей ходимостью, — спокойно отвечает Дима Ивановский. — Повышу — шины будут хуже.

— Значит, у тех, кто дает сто восемь процентов, шины хуже ваших?

В зале воцаряется напряженная тишина. Что ответит сборщик? Хорошо о себе говорить неудобно, да и не из тех он, кто станет хвалиться, скромняга, каких мало.

Ивановский выходит из положения вполне достойно.

— Я этого не сказал. Я сказал — у меня. У каждого свой потолок.

Дипломатично-вежливый ответ не нравится секретарю райкома, ибо располагает аудиторию к сборщику, и следующий вопрос его рассчитан на то, чтобы принизить Ивановского.

— А вы можете давать сто восемь?

— Были дни, когда давал и сто двенадцать, — с растяжкой отвечает Ивановский, не понимая, куда клонит Тулупов.

— Пренебрегая качеством?

— Отчасти — да.

— Во имя чего?

— Хотел показать, что и я могу давать высокие производственные показатели.

По притихшему залу прокатывается шумок, и, понимая, что откровенность сослужила Ивановскому плохую службу, за него всыпается Брянцев.

— Это было всего несколько раз, когда администрация нажимала в конце месяца. Вообще же Ивановский сознательно идет на потерю первенства по штукам и на потерю заработка, чтобы обеспечить высокое качество. Нет на заводе шин лучше, чем шины Ивановского.

«Какого черта ты лезешь?» — негодует Тулупов, но спрашивает сдержанно:

— Это можно доказать?

— Пожалуйста, Тихон Рафаилович. Принесем сейчас срезы шин Ивановского и, допустим, Приданцева, и все станет яснее ясного.

Чтобы прекратить бесплодные пререкания, председатель собрания Прохоров предоставляет заключительное слово докладчику.

Пилипченко от заключительного слова отказывается, и Кристич оглашает список людей, рекомендуемых в состав партийного комитета завода.

Хорошо подобраны люди — толковые, честные, знающие, каждая кандидатура встречается гулом, более громким, менее громким, но неизменно одобрительным. Даже на Карыгина среагировали вполне пристойно, хотя и сдержаннее, чем на остальных.

— Какие будут предложения? — спрашивает Прохоров.

Руку поднимает Ренат Салахетдинов.

— Я предлагаю список в целом одобрить и не дополнять.

Такое предложение не устраивает Брянцева. Если оно пройдет, Карыгина изберут в состав партийного комитета, и тогда… Тогда он станет секретарем, это как пить дать. Так что же делать? Сделать отвод Карыгину нельзя — нет формальных оснований. Остается один выход: идти напролом.

Брянцев поднимается и, волнуясь так, что у него слегка дрожит голос, предлагает, к великому удивлению Тулупова, добавить к списку Дмитрия Авдеевича Ивановского.

Зал одобрительно гудит. В самом деле: как это получилось, что забыли такого стоящего рабочего?

Ход Брянцева понятен Пилипченке. Если к списку будет добавлен хоть один человек, Карыгин не попадет в партком, так как у него наверняка будет наименьшее количество голосов.

Понятно намерение Брянцева и секретарю райкома. В нем закипает бешенство, но на трибуне он держится корректно, никаких выпадов против Брянцева себе не позволяет. И все же у людей создается впечатление, что Тулупова не устраивает кандидатура Ивановского — учинил ему целый допрос с пристрастием, — и это подливает масло в огонь. Теперь они целиком на стороне Брянцева. Не только взял Ивановского под защиту, но и в партком выдвинул. А действительно: кому, как не Ивановскому, честнейшему парню, примерному, достойному всяческих похвал работнику быть в парткоме?

Не понимая сложившейся ситуации, а возможно, не желая ее понять, Прохоров хочет решить вопрос голосованием, но Тулупов останавливающим жестом придерживает его и рекомендует Брянцеву снять предложение.

Акция давления еще больше раззадоривает собрание, и Диму Ивановского включают в список.

Со своего места Брянцев следит за Карыгиным, сидящим в первом ряду. Тот быстро строчит записку и передает Тулупову. У секретаря райкома проясняется лицо, и он вносит спасительное предложение — увеличить численный состав парткома на одного человека. Это означает, что в партком попадут все, кто получит свыше пятидесяти процентов «за».

Возражений не последовало. Одним больше, одним меньше — какая разница? Больше — даже лучше. Люди готовы принять предложение Тулупова, но слово опять берет Брянцев.

— А для чего это нужно — увеличить на одного? — протестующе осведомляется он. — Согласно уставу нам следует выбрать двадцать три человека, и не будем нарушать его.

И вот тут выдержка покидает Тулупова.

— Скажите какой правоверный нашелся! — срывается он на крик. — Учит нас соблюдать партийные нормы, а сам… Вы же сами их нарушаете!

Нажим, да еще в такой неблаговидной форме взбудораживает зал.

— Чем же он нарушил?!

— А за горло не брать нельзя?! — раздаются голоса.

Багровеет, склоняется на палку Карыгин — его ставка бита.

Намерению Брянцева спокойно поработать часок-другой в кабинете не суждено было осуществиться. Едва он, закурив, уселся за стол, чтобы просмотреть накопившуюся почту, как дверь распахнулась и на пороге появился Карыгин. Он был неузнаваем. Лицо оплыло и деформировалось, глаза смотрели ненавидяще. Остановившись у стола и отдышавшись, спросил, вложив в слова не только сарказм, но и презрение.

— Вы умышленно все это проделали?

Брянцев загнал сигарету в угол рта и невозмутимо улыбнулся.

— Вас это очень интересует?

— Я должен знать, с кем имею дело. Если с иезуитом…

— …то немедленно уйдете с завода?

— О, нет. Уйдете вы! Запомните это! Я слов на ветер не бросаю!

Карыгин так сжал палку в отнюдь не слабых своих ручищах, что у него хрустнули пальцы, и, резко повернувшись, с неожиданным проворством зашагал к двери, забыв о хромоте.

— Оказывается, без палки справляетесь! — насмешливо крикнул ему вдогонку Брянцев.

Не успел Брянцев остыть от этого визита, от омерзительного державного «Уйдете вы!», как появился Тулупов. Его вид тоже не предвещал ничего хорошего.

— Я вас не узнаю, Алексей Алексеевич.

— Давно? — сдержанно спросил Брянцев. Он не чувствовал себя виноватым перед этим человеком. Он поступил так, как подсказывала совесть.

— Сегодня.

— А я думаю, с тех пор, как вы стали больше слушать не столько меня, как обо мне.

— Ведите себя так, чтоб о вас не говорили.

Брянцев беспомощно развел руками.

— В этом кресле, Тихон Рафаилович, такое исключено. Говорить всегда будут. Кому-то бросил резкое слово, кому-то квартиру не дал, с кого-то добросовестной работы потребовал.

— Вот, вот! Значит, недоброжелателей у вас достаточно. — Тулупов обстоятельно умостился в кресле, скрестил вытянутые ноги. — А не шевельнулась ли у вас мысль, что в результате вашего демарша вы как раз не попадете в состав партийного комитета. Карыгин и Ивановский попадут, а вы проскочите мимо.

Предположение Тулупова показалось Брянцеву вполне обоснованным. Недовольные директором всегда находятся, ста процентов «за» он безусловно не соберет. И если Карыгин получит хоть одним голосом больше, финал может оказаться роковым: Карыгин войдет в партком, а он, директор завода, нет.

Выражение озабоченности, появившееся в глазах Брянцева, не укрылось от Тулупова.

— Подкладывая петарду под Карыгина, надо было о себе подумать, — припечатал он.

— Да и вы обо мне не подумали, протаскивая Карыгина, — не удержался от упрека Брянцев.

— Признаюсь, да! — Тулупов снял пиджак, с маху бросил его на диван. — Но вам-то чего вожжа под хвост попала?

— У меня отвращение к интриганам.

Тулупов пересел в удобное, располагающее к непринужденной беседе кресло и заговорил с искренностью в голосе:

— Алексей Алексеевич, давайте потолкуем по душам о ваших делах.

— Охотно, если у вас есть… — Брянцев обхватил себя руками за плечи.

— …душа?

— …если есть такое желание.

— Есть. Накопилось.

— Даже?

— Представьте себе.

— А зачем нужно было копить? Заскребло от чего-либо — почему не выяснить сразу? Для живого общения мы почему-то не находим ни времени, ни желания.

Взятый Брянцевым тон — разговаривать на равных — не понравился Тулупову. Как-никак он секретарь райкома, лицо первопрестижное. Да, прав Карыгин, что рядовой секретарь парткома завода с этим директором не справится. Здесь нужен человек недюжинной воли, масштабно мыслящий, такой, как Карыгин.

— Алексей Алексеевич, вы напрасно взяли на себя смелость поучать меня, — амбициозно заявил Тулупов, прицелившись в Брянцева немигающими глазами.

— А вы почему? — не спасовал Брянцев. — Как-никак я лет на пять старше вас, по партийному стажу, кстати, тоже. Жизненный опыт, профессионализм приходят с годами, кресло, в которое нас сажают, тут ни при чем. А у нас как порой получается? Доверили вчерашнему рядовому работнику высокий пост — и он уже занесся. И ума, и знания жизни вроде сразу прибавилось, и дальновиднее всех стал, и прозорливее…

Слова Брянцева задели Тулупова за живое, однако он не стал вступать в полемику, чтобы не разжигать страсти. Но и замять эту тему не счел возможным.

— Выкладывайте, какие у вас лично ко мне претензии, — потребовал сухо.

— Вы применяете недопустимый метод — нажим. Мы не впервой добавляем кандидатов к списку, однако ж никто нам это в укор не ставил. И между прочим, ни один сукин сын в партком пока еще не пробирался.

— Вы предвзято относитесь к Карыгину. Почему? — Тулупов, похоже было, стал понимать, что Брянцев действовал решительно, потому что имел на то немаловажные причины.

— Я много знаю о Карыгине плохого, хотя, увы, ничего не могу доказать. Потому и не дал формального отвода. А вот в разговоре с глазу на глаз — могу.

Брянцев принялся рассказывать о теневых сторонах биографии Карыгина, поведал историю его падения.

Тулупов не усидел на месте, нервно зашагал вдоль длинного стола, торцом приставленного к письменному. Живой, порывистый в движениях, он не научился еще придавать своему лицу непроницаемое выражение, свойственное большинству многоопытных руководящих деятелей. Оно отражало напряженно работающую мысль и потому понравилось Брянцеву.

— Зря, зря, Алексей Алексеевич, не поставили меня об этом в известность раньше, — с упреком проговорил Тулупов, когда Брянцев закончил свое повествование.

— Нашему контакту вы почему-то противились, да и приходить с такой телегой… А другого повода не было.

Тулупов молчал. Он думал о том, что теперь ему делать. Запросить соответствующие организации? Если сведения подтвердятся, как будет выглядеть он, секретарь райкома? А просто вычеркнуть Карыгина из числа людей, на которых опирался, забыть о нем — значило бы спрятать концы в воду, проявить малодушие. Нет, придется запросить. Он обязан знать о своем подопечном решительно все.

И вдруг, как это случается в минуты обостренного раздумья, действия Карыгина, в чистоплотности которого Тулупов до сих пор не сомневался, предстали перед ним совсем в ином свете. Все помыслы его, все действия, конечно же, сводились к тому, чтобы любой ценой выкарабкаться на арену.

Бывает, что весы, на которых ты оцениваешь значимость людей, в один миг меняют свое положение. Перевешивавшая чаша резко устремляется вверх, и обратного хода ей уже нет. Так случилось на сей раз. На этих весах Карыгин вдруг стал для Тулупова невесомым, а Брянцев обрел вес, притом немалый. В оракуле, играющем роль благородного, надежного советчика, Тулупов увидел карьериста и проходимца, а человека, которого собирался укрощать и обуздывать, впервые воспринял как крупного руководителя, действующего по самым строгим законам совести.

Остановился посредине кабинета, потер виски и посмотрел на Брянцева совсем по-другому — с искренним сочувствием и проникновенно. Перед ним сидел уставший, хотя и старавшийся этого не показать, человек, и ничего, кроме признательности к этому человеку, оградившему его от серьезной ошибки, он уже не испытывал.

Посмотрел на часы. Был первый час ночи.

— Не пора ли по домам, Алексей Алексеевич? Говорят, последнее время вы совсем от дома отбились.

«Опять говорят… — с горечью отозвалось в сознании Брянцева. — Представляю себе, как измолотят меня, когда будут разбирать персональное дело об уходе от жены. Тут уж пощады не жди…»

Позвонил диспетчеру, попросил к подъезду машину.

В длинном, затихшем на ночь коридоре только одна дверь оставалась открытой — в приемную замдиректора по кадрам. Услышав звуки шагов, Карыгин выглянул в коридор.

— Тихон Рафаилович, можно вас на минутку? — В его голосе проскользнула заискивающая нота.

— Да нет уж. Полночь, — неприязненно обронил на ходу Тулупов.

На площади перед заводоуправлением стояла дежурная трехтонка. Брянцев легко перемахнул через стенку кузова и расположился на скамье. Тулупов постоял перед распахнутой дверцей кабины и тоже полез в кузов.

Замелькали огни фонарей вдоль шоссе. Всего пять лет назад здесь не было ни шоссе, ни троллейбусного и автобусного движения. Рабочие добирались до завода кто трамваем, кто пешком. И вот уже проложено шоссе, да такое, что даже в кузове грузовика не ощущаешь толчков.

Въехали в город. Навстречу рванулась широкая, хорошо освещенная улица с бульваром посредине, затопленным одуряющим запахом ночных фиалок.

Чем был озабочен секретарь райкома, Брянцев не ведал, но чувствовал, что его одолели невеселые думы, — о том свидетельствовала глубокая складка, залегшая меж бровей.

«Все дальнейшее — дело его совести, — метнулось в голове Брянцева. — Расковыряет он эту историю до корня или спустит на тормозах».

Подъехали к широкооконному дому, занимающему целый квартал. Пожимая Брянцеву руку, Тулупов крепко тряхнул ее, и Алексей Алексеевич понял, что приобрел друга. Понял также, что в лице Карыгина приобрел врага. Беспощадного, непримиримого. Теперь он будет пакостить почем зря, не считаясь ни с соображениями этики, ни с доводами рассудка.

На память пришло охотничье правило: медведя надо класть наповал, потому что раненый он особенно опасен.

ГЛАВА 18

Вызов в Госплан Федерации был для Брянцева непредвиденным — экономисты не успели подготовить материалы к вечернему самолету, пришлось отложить вылет на следующий день.

Брянцева это вполне устраивало. Вечером Василий Афанасьевич наловил великолепных озерных раков, они тоже полетят в Москву. Раки там — сущая диковина, а Леля очень любит их — на Дону это было привычное лакомство.

— Не задохнутся? — спросил Алексей Алексеевич, принимая от шофера огромную корзину.

— Вы что! Я их сухим мхом переложил, в такой упаковке с ними и пять суток ничего не станется.

Брянцеву и верится, и не верится, что это так. Рыболовам он вообще не доверяет, а Василий Афанасьевич — заядлый рыболов. Выдастся свободное время — айда на реку, что летом, что зимой, и пока рыбки не добудет, домой не вернется. Своеобразный он человек, Василий Афанасьевич. Заботливый, преданный, мягкий, но и достоинства не теряющий. Невзлюбит кого — возить не заставишь. Хлебникова повозил две недели и запросился в парк. И вежлив тот был, и перерабатывать не заставлял: привез на совещание — домой отпускал, чтоб не ждал как другие, по три-четыре часа у подъезда, но делал это не потому, что жалел, а ради рисовки — вот, мол, какой я непритязательный и простой.

Что-что, а отличать естественную простоту от простоты напускной Василий Афанасьевич умел, и малейшая фальшь претила ему. Потому и к Брянцеву привязался, что был тот всегда самим собой. Не ладилось у него что, муторно на сердце — крути баранку и помалкивай, а ежели все в ажуре — и сам наговорится досыта, и его разговорит. Бывало и такое, что совета спрашивал. И ничего удивительного в этом Василий Афанасьевич не видел. Оба шинника, только один делает шины, а другой на них ездит. Сидит рядом Брянцев, и душа шоферская ликует: своего человека везет. Ничего ему от директора не нужно: ни квартиры — свой домик есть, ни премии — шоферам никакие премии не начисляются, но старается он изо всех сил. И знает Василий Афанасьевич куда больше того, что полагается знать шоферу, — при нем Брянцев не только служебные разговоры вел, но и письма до востребования доверял получать.

Отдавая директору в аэропорту берестяную кошелку, затянутую обрывком старой рыболовной сети, Василий Афанасьевич знал, кому предназначаются раки, и позволил себе похвалиться:

— Самых больших отобрал и широкозадых.

Самолет на сей раз опоздал — непогодь задержала его в Свердловске, — и Алексей Алексеевич добрался до Сивцева Вражка только в половине девятого утра. Позвонил на всякий случай, хотя знал, что Леля уже ушла на работу, а Валерка в пионерском лагере, и, чуть подождав, отпер дверь ключом, который возил с собой.

Выложив членистоногих страшилищ в ванну, поворошил их, облил водой из шланга. Раки оживились, зашуршали, стали расползаться, и Алексей Алексеевич засмотрелся на них. Подобрал экземплярчики Василий Афанасьевич. Вот будет довольна Леля!

Войдя в комнату, Алексей Алексеевич раздвинул шторы, сбросил плащ, положил его на спинку кресла и сел отдохнуть. Эта комната всегда вызывала у него чувство умиротворения и успокоенности, настолько все было в ней мило. Уютный старинный диван, образующий полукружье, столик на трех соединенных воедино львиных лапах, два кресла по его сторонам, пианино в углу. На нем — бисквитного фарфора бюсты Моцарта, Вагнера и Доницетти. Торшер с затейливым абажуром, сделанным руками Лели, дополнял убранство этой комнаты.

Алексей Алексеевич выщелкнул из пачки сигарету, закурил и, вспомнив, что Леля не любит запаха застоявшегося табачного дыма, решил открыть окно. Но что это? На подоконнике — толстая тетрадь необычного вида, по всей видимости, еще бабушкиных времен, с вензелем.

Взяв тетрадь, стал перелистывать страницы, исписанные знакомым почерком, кое-где заложенные высушенными цветами — одно из проявлений натуры, склонной к сентиментальности. Это был дневник. Чувство неловкости заставило положить его на место, но любопытство взяло верх, и Алексей Алексеевич отважился открыть тетрадь.

«Когда он первый раз появился в классе и стал спокойно разглядывать нас, словно определяя, кто чего стоит, я ощутила к нему неприязнь. Большой, на голову выше самого высокого из ребят, с крупными руками, он походил на переростка. Я решила было, что он из райкома комсомола или с завода, который шефствует над школой, и удивилась, когда он робко спросил, где можно сесть. Мальчишки показали на парту, которая пустовала, так как считалась неудобной — стояла у самой двери, — и он безропотно уселся за нее.

Новичок, как оказалось, перевелся к нам из другой школы, где у него произошли какие-то неприятности. Он ничего особенного не делал, остроумием не блистал, но столько в нем было мужественной уверенности, что мальчишки вскоре признали его своим лидером. И девчонки стали выделять его. А я не понимала, что они нашли в нем. Совсем не принц Калаф».

Алексей Алексеевич несмело перелистал еще несколько страниц, останавливаясь только на тех записях, где говорилось о нем. В первой своей части дневник заканчивался описанием выпускного вечера. Потом несколько пустых листков, и опять записи, связанные с с ним, но уже датированные годом их встречи в Новочеркасске.

«17 августа.

Алеша приходит ежедневно, мы с ним проводим целые дни напролет. Опять бой часов на соборе разлучает нас, как в юности, опять тревожится мама и ворчит насчет приличия и неприличия, насчет старых вскрывшихся ран и розы, которая расцветает вторично, — мама имеет склонность изъясняться „высоким штилем“.

А вчера она сказала мне: „Милая моя, любовь, которая бывает эпизодом в жизни мужчины, — целая история в жизни женщины“. И сразила жесткой фразой: „Мне твой друг напоминает охотника, который напал на след им же подраненной дичи и норовит во что бы то ни стало добить ее“.

Подранок! Неужели мама права? Не хочу я быть добитым подранком! Лучше быть раненной вторично, но не добитой! Не хочу!»

Алексей Алексеевич захлопнул тетрадь, подумав при этом: «Гадко. Вроде в замочную скважину подсматриваю». И тут же вспомнилось, что пушкинская Татьяна Ларина, девица весьма благовоспитанная, попав в обиталище Онегина, запросто, не испытывая угрызений совести, стала читать сделанные им пометки на полях книг. Оправдавшись таким образом, он, терзаемый жгучим интересом, снова открыл тетрадь.

«18 августа.

До сих пор не знаю, женат он или нет. Скорее всего, женат. А он не знает о том, что я свободна. Мы договорились пожить в мире воспоминаний и пока что из этого мира не выходим. Я еще не рассказала ему о Сергее, о его нелепой гибели, о том, что у меня от него сын. Нельзя подранку показывать, что он беззащитен…

Алексей собирается уезжать, и я с ужасом думаю о том дне, когда открою глаза и пойму, что его нет, когда перестану ощущать тепло его рук, слышать его голос, низкий, густой и какой-то завораживающий…

20 августа.

Может ли чувство сохраняться подспудно, независимо от тебя, незаметно для тебя? Столько лет мы не виделись с Алексеем, оба, кажется, забыли друг друга, а встретились — и чувство вспыхнуло с такой силой, словно все эти годы только и ждали встречи. Правда, всякий раз, приезжая в Новочеркасск, я бывала там, где бывали мы, вспоминала о нем, но с оттенком легкой грусти, не больше, как вспоминают счастливые детские годы. Я думала, что это просто от одиночества, на которое обрекла меня жизнь после гибели Сергея. Жизнь или я сама? Были ведь люди, которые хотели жениться на мне. И неплохие люди, интересные. Но не было в них главного — мужественности, активной мужественности, что когда-то так привлекло меня в Алексее. И Сергей был мужественный. Они-то и сформировали мои вкусы. Может быть, по закону контраста? Потому что сама я трусиха?»

Стенные часы пробили десять, и Алексей Алексеевич растерялся. В одиннадцать его ждали в Госплане. Не пойти нельзя, но и оставить дневник недочитанным он уже не мог. С каждой строкой он узнавал Лелю больше, глубже, чем знал до сих пор, с каждой страницей она поворачивалась к нему новой неведомой гранью.

Снял телефонную трубку, набрал номер, назвал себя. Нет, ему положительно везет в жизни. Референт сообщил, что совещание перенесено на завтра. Не сумев подавить радостного возгласа, Алексей Алексеевич повесил трубку и снова впился в текст.

«21 августа.

Я, кажется, начинаю понимать состояние человека, приговоренного к смертной казни. Он и радуется каждому дню, который дарит ему жизнь, и безмерно мучается от сознания, что вот-вот этой отсрочке придет конец. Ожидание неизбежного конца — горше этой муки представить себе невозможно. И очень может быть, что у приговоренного возникает желание ускорить его и избавиться от мучений. Вот и мне иногда хочется, чтобы Алексей поскорее уехал или самой убежать куда-нибудь без оглядки…

Трудно писать, соблюдая хронологическую последовательность, когда мысли так хороводит, что не знаешь, как дисциплинировать их, привести хотя бы в относительный порядок…

Я счастлива, но это горькое счастье, ибо омрачено сознанием кратковременности его. Как бы я ни старалась казаться веселой и беззаботной, мне это не удается. И Алеша стал другим. Неужели и с ним происходит нечто подобное? Неужели и он дорожит этими часами и всячески отодвигает разлуку? Он сказал, что приехал на неделю, но неделя уже прошла…

22 августа.

Чувство легче подавить в зародыше, чем назначить ему пределы. Иногда мне кажется, что мы оба теряем власть над собой, но он умеет обуздать себя и остудить меня. Зачем? Полагает, что, переступив границу, я буду мучиться угрызениями совести? А может, себя спасает от угрызений совести? Как бы там ни было, но мое уважение к нему растет, как растет и любовь. Он стал для меня смыслом жизни, отрадой, светом в окошке.

23 августа.

Сегодня он сказал мне „любимая“, а завтра он уезжает. Просил прийти проводить. Не пойду. Не в силах. Пусть думает что хочет. И — конец».

Дальше пустая страница, а вот запись, датированная днем его отъезда в сентябре.

«Алексей уехал. Даже день о нас плачет мелким, тоскливым дождем. Я держалась молодцом, и, как ни удивительно, мне это не стоило особых усилий. Что, израсходовала запас боли, которой пропиталась душа, на постоянные мысли о разлуке? Или появилась надежда, что когда-то, может быть, совсем скоро, мы будем вместе? Он ничего не обещал мне, но он что-то задумал. Это я увидела в его глазах. Хорошие у него глаза. Мягкие, ласковые, преданные. И что особенно любопытно — в них исчезло выражение вины.

А почему бы не предположить, что он решил проверить себя в разлуке? Кто-то сказал, что разлука действует на любовь по-разному: слабую — ослабляет, сильную — усиливает, подобно тому, как ветер задувает свечу и раздувает пожар. Кто? А, неважно. Но это точно. Может и он предположить, что случившееся навеяно „гипнозом места“, что стоит нам разъехаться — и гипноз перестанет действовать…»

А вот запись без даты. В этот день не произошло никаких событий. Просто захотелось Леле поразмышлять на бумаге.

«Я по-прежнему, как в школьные годы, испытываю неловкость, когда Алеша излагает какие-то свои мысли или высказывает суждения. Они до странного совпадают с моими, и мне бывает не по себе, оттого что постоянно соглашаюсь с ним. Нет, я не создала из себя его подобие, не растворилась в нем, не стала его моделью, все точки которой пришли в соприкосновение. Просто мы очень близки друг другу духовно. Однажды я умышленно, чтобы не счел меня своим эхом, рассказала ему старую, кажется, индийскую легенду о родстве душ. Душа создается одна, но ее делят на две части и вкладывают двум разным людям, мужчине и женщине. Если этим людям суждено встретиться, между ними обнаруживается то совпадение вкусов, взглядов и мыслей, какое бывает только у близнецов.

Алексей не согласился со мной и попытался объяснить наше удивительное взаимопонимание иначе: в распоряжении у природы недостаточно возможностей, чтобы создавать абсолютно непохожих людей, нет-нет и встречается пара, как бы сложенная из одного материала.

Так это или не так, но духовное сродство — это большое счастье, и отказываться таким людям друг от друга в силу каких-то условностей преступно».

Погасив в пепельнице очередную папиросу, Алексей Алексеевич задумался. Счастье… Он не считал себя несчастливым, но, только встретившись с Лелей, понял, что счастлив никогда не был. Удивительно, как в те дни ушла из памяти Таисия. Словно растаяла, словно никогда ее не было, и сейчас уходит, когда он рядом с Лелей, и угрызений совести он не испытывает. Он ничего не ворует у Таисии, ничего не отнимает. С начала их совместной жизни отношения их нисколько не изменились. Даже в юные годы, когда он учился в институте, а она металась между Ярославлем и Темрюком, никто из них не испытывал тоски друг о друге. И теперь они без сожаления расстаются на любой срок и встречаются, не ощущая радости. Если по-честному, то они, пожалуй, даже не друзья. Дружба подразумевает полное взаимопроникновение в интересы друг друга, полную самоотдачу. А они… Живут под одной крышей, но… Две жидкости, рядом находящиеся, но в несообщающихся сосудах.

«20 сентября.

Получила первое письмо. Не могу удержаться, чтобы не переписать.

„Родная моя Аленушка! (Ах, непослушный, я же говорила, что это имя вызывает у меня грустные ассоциации). Я, кажется, не заслуживаю твоей любви. Ну на самом деле: уехал — ничего, даже слова утешительного не сказал — думай что хочешь. (Так и было, только видела я все в самом розовом свете и рисовала самые радужные картины.) Но ты знаешь, это не от черствости, это от честности. Боялся, что, подогретый вспышкой эмоций, наобещаю лишнего. А вот сейчас, поостыв, скажу: я не мыслю в дальнейшем существования без тебя. (И я тоже.) Вот почему я решил вырваться отсюда. Куда? Пока не знаю. Знаю лишь, что туда, где мы сможем жить вместе. Когда я представляю себе нашу комнату, где будут висеть твои платья, стоять твои туфли, комнату, насыщенную запахом твоих волос (Ну, это уж твое воображение. Волосы мои не так пахнут, чтобы наполнить всю комнату. Простить? Прощу.) и твоих духов (Ой, ой, Лешка, ведь при тебе я ни разу не душилась. Ладно, прощу и это), у меня дыхание перехватывает.

Не сердись, что не писал тебе так долго. (Хорошо, что неделя показалась тебе долгой.) За время отпуска на производстве все пошло сикось-накось. Пришлось поднажать, чтобы войти в ритм. Все прочее волей-неволей отодвинул на второй план. (Может, и моя участь — оставаться на втором плане?) Влияло и очень серьезное отношение к нашей „проблеме“. Большое лучше видится на расстоянии. Нужно было время, чтобы ощутить всю остроту тоски по тебе, почувствовать, что без тебя нет меня. (Это я и хотела услышать от тебя, и не в горячую минуту, а после трезвого раздумья.) Осталось три месяца сумасшедшей, напряженнейшей работы. Наберись терпения, жди…“

7 января.

Три дня тому назад приехал Алексей. Был у меня. Валерик смотрел на него волчонком — не привык видеть мужчин в нашем доме. И хотя мы с Алешей держались в рамках чисто дружеских отношений, неотступно наблюдал за нами и явно ревновал меня. Если бы Алексей задумал подлаживаться к нему, заигрывать, разговаривать покровительственно или панибратски, что так неуклюже делают взрослые с мужчинами детского возраста, лед неизвестно когда бы растаял. Но Алексей нашел к нему подход тем, что не искал подхода. Заговорил, когда в том появилась необходимость, не задавал приевшихся детям стереотипных вопросов — какие отметки, как ведет себя в школе, слушается ли маму — и, совершенно откинув в сторону педагогические соображения, рассказывал, что вытворял в его годы. И когда я видела, как мой Валерик что-то доверительно шепчет Алексею на ухо, я поняла, что у них установился полный контакт.

На другой день мой сын принес двойку по поведению. Оказывается, он передал на уроке девочке завернутую в бумагу трещотку — резинку, которая трещит и ворочается в руках, как живое существо. Вспомнила: так это же пугалка наших школьных лет! Но, как я ни допытывалась, Валерик держался стойко и не выдал своего Песталоцци.

Алексей сообщил неприятную для нас новость: наши дела откладываются, его назначают главным инженером завода. Он отбивается, и я верю, что отбивается всеми силами. Он не тщеславен, и в этом очень схож с Сергеем. Летчик-испытатель, Сергей сказал мне, когда мы познакомились, что он механик. Много позже он объяснил, почему соврал: „Есть профессии, которые действуют на девушек завораживающе, — летчик, подводник, актер, журналист. А мне хотелось, чтобы прежде всего ты увидела во мне личность, импонирующую тебе“.

Алексей чувствует себя виноватым — впереди снова неопределенность. Но я его успокоила, сказав, что все оцениваю трезво, ни на чем не настаиваю, хочу только, чтобы он любил меня…

11 марта.

Наконец закончили работу, которую вели семнадцать месяцев. Почти полтора года изучала наша группа усталостные характеристики резин. Мы были уверены, что копаемся мучительно медленно, но нас похвалили за форсированную и очень результативную работу. Наши исследования будут положены в основу технологии изготовления резин, и их сразу использует промышленность.

У меня на душе, как у бабки в престольный праздник. Люблю делать работу, необходимость которой очевидна. Из меня, конечно, не получился бы чистопробный ученый, который способен заниматься отвлеченной теорией, не зная, пригодится ли она когда-нибудь.

А все же хорошо, что нас с Алешей роднит еще и общее дело — он делится со мной своими мыслями и планами не только как с другом, но и как со специалистом.

23 сентября.

Стоит жить на свете, ох как стоит! Алексей подарил мне месяц. Целый месяц! И выбрал, хитрец, место! Станица Федосеевская, наверняка ни на кого из знакомых не напорешься. А для станичников — приехал с женой, с ребенком — и все тут. Я так привыкла к новой роли, так вошла в нее, что порой становилось страшно. А милейший Даниил Степанович не мог налюбоваться на нас и все удивлялся, как это Алексей „подобрал себе жену, которая для него одного слеплена“, и, главное, безошибочно подобрал, с первого захода. Эх, знал бы он!..

Какое это поэтическое место! Станичка — одна улица, зажатая между серебристым Хопром и меловой горой. Сады с одной стороны спускаются к самому берегу, с другой — взбираются на взгорье. Взбираешься за ними ты — и горизонт раздвигается необъятно. За рекой, куда только хватает глаз, тянется могучий лес с врезанными в него озерами. На этих озерах мы с Алешей рыбачили и охотились.

Нет, пожалуй, в мире большей красоты, чем лесное озеро на рассвете, когда отражает оно в себе прибрежные дубы, могучие облака и далекое небо, когда потревоженная невзначайным порывом ветра его поверхность ломает очертания деревьев и разметывает в стороны облака. Оно великолепно еще и оттого, что непрестанно меняет свой цвет — от темно-зеленого до нежно-голубого, словно кто-то незримый то и дело растворяет в воде всевозможные краски. И я, типичная представительница сердобольной интеллигенции, вдруг заразилась охотничьим азартом и полюбила тот миг, когда застоявшуюся утреннюю тишину разрывает звук выстрела и в воду валится сраженная птица.

Воображаю, как удивилась бы маман, увидев свою дочь в широкополой задыренной рыбачьей шляпе, с удочкой в руке. Червей насаживал Валерик, рыбу с крючка снимал Алеша, я только закидывала удочку. Да, рыбак заправский, что там говорить! А вот несомненное мое достижение — научилась стрелять влет. До сих пор отметины на плече — синяки, напоминающие о наших вылазках.

Маленький мой Валерик не только привязался к Алексею, но и стремится во всем походить на него. Стал причесывать пятерней волосы, теребит кончик носа, когда собирается изречь что-либо „глубокомысленное“, и так же, как Алексей, то и дело говорит мне: „Мама, здравствуй“.

Я уже не жалуюсь на свою судьбу. Такого месяца можно и год ждать. Даже засыпать было жалко. Во сне я не чувствовала, что Алеша рядом, что мы вместе, что он мой. Но зато какую радость испытывала я, просыпаясь утром! Меня охватывало ощущение счастья, неомраченного, неизбывного. Отголоски его все еще живут во мне.

С нетерпением буду ждать отпуска в будущем году. Но это же одиннадцать месяцев! 335 дней! Триста, да еще тридцать, да еще пять! Ох, как долго!..»

Алексей Алексеевич перелистал еще несколько страниц. Леля не раз возвращалась воспоминаниями в сказочный месяц, ее не оставляла надежда на скорую встречу, а затем и на отпуск, который предполагали провести вместе. Но как назло, в Москву ему выезжать не доводилось. Не пришлось и отпуск использовать. Леля писала ему часто, письма были беззаботные, бодрые, но он чувствовал себя виноватым перед ней и проклинал свою участь.

Дальше разрыв между записями становился все больше, и тон их изменился: появились нотки грусти и даже отчаяния.

«16 марта.

Прилетел Алексей. На один день. Позвонил на работу, что-то объяснял, что — я так и не поняла, торопился и говорил сбивчиво, завуалированно. Не выдержала, помчалась на аэродром — хотелось перекинуться хоть несколькими словами. Увидела в окружении людей, очевидно сослуживцев. Он тоже заметил меня, изменился в лице, но быстро овладел собой и великолепно разыграл спокойную приветливость. Так разыграл, что даже в глазах его я большего не прочитала. Стало страшно: может, он и не играл?..»

Только сейчас Алексей Алексеевич заметил, как изменился у Лели почерк. Напоминавший в начале дневника катящиеся по желобку одна за другой дробинки, он становился все более размашистым и угловатым, иногда даже неразборчивым.

А вот страница, которая обескуражила окончательно.

«Случилось невероятное: я уступила просьбам Коробчанского провести с ним вечер. Сколько можно подвергать себя добровольному заточению! В конце концов я не в монастыре. Алеша не один, у него жена, а мне-то каково! Кстати, когда я вспоминаю об этой женщине, кровь приливает мне в голову. Кто из нас имеет больше прав на Алексея? Мне кажется, я. Больше прав у того, кто больше любит.

Коробчанский красив, элегантен, умен. Были в консерватории, слушали Листа. Он положил свою руку на мою и не отпускал до окончания концерта. И я не отняла, хотя его рука мешала сосредоточиться. Вообще он самоуверен и, похоже, избалован успехом у женщин, хотя никто в институте не может похвастаться его расположением. Он часто заходит ко мне в лабораторию, и, должна признаться, мне льстит его внимание.

После концерта были в ресторане. Потом он проводил меня. Когда подошли к дому, он попросил разрешения зайти. Я поколебалась, больше для приличия, и согласилась. Сидели, непринужденно болтали. Потом он завладел моей рукой и поцеловал в губы. Я ответила ему, ничего не испытывая. Этот внутренний холод меня испугал. Испугала Лешкина власть надо мной. Я поняла, что никто, кроме него, мне не нужен. Совсем не нужен. Он или никто. Стало страшно. Ведь мне не так много лет, и мне опостылело одиночество. Коробчанский обнял меня. А потом один его жест, очень мужской, плотский, подействовал отрезвляюще. Я вырвалась и попросила его уйти. Он был озадачен, стал что-то говорить о своих чувствах, о серьезных намерениях. Но мне он не нужен.

После его ухода меня охватил стыд. Ничего, собственно, не произошло, но я пала в своих глазах, потому что могла пасть… И если это пока не случилось, то может случиться… Я не истукан и не весталка — обета целомудрия не давала. А вдруг возгорюсь…»

На лбу у Алексея Алексеевича выступил холодный пот, ладони покрылись влагой, и от пальцев стали оставаться следы на страницах, которые торопливо просматривал, теперь уже отыскивая записи о Коробчанском. В эти мгновения он испытал жгучую, мучительную ревность, граничащую с отчаянием. Не найдя ничего такого, что привлекло бы внимание, добрался до последней страницы. Запись на ней выглядела как письмо, написанное, по всей видимости, совсем недавно, от силы два-три дня назад.

«Знаешь ли ты, Алеша, какие причиняешь мне невыносимые муки? С настроением еще можно бороться, но с состоянием… Неужели ты не чувствуешь, что можешь потерять меня? Я устала любить, я не могу больше ждать. Ждать приезда, когда тебя нет, отъезда, когда ты есть. Ждать дней, когда будем вместе, во что мне больше не верится. Ты не обманываешь меня, нет, ты обманываешься сам. Тебе только кажется, что у тебя хватит сил уйти с завода, который вырастил тебя и который теперь растишь ты. А я не могу требовать и никогда не потребую от тебя этой жертвы.

Будь я человеком другого склада, я все воспринимала бы проще. Но я не переношу неопределенности. Лучше плохой конец, чем бесконечные ожидания…»

Алексей Алексеевич оторвался от чтения, смежил веки. «А я-то, я-то… Хорош… Нашла кого любить…» — больно, остро прострочило сознание. Незряче посмотрел в окно и вернулся к тексту. «Я не смогу поведать тебе о том, что творится со мной. Хочу, чтобы ты пришел ко мне не из жалости. Это у нас, у женщин, жалость укрепляет любовь. Мужскую любовь жалость подтачивает. Ты должен прийти ко мне не для меня, а потому, что не можешь жить без меня. А вот мне чудится, что можешь. У тебя невпроворот дел, ты постоянно занят. Я же… На работе забываюсь, а все остальное время мучительно ощущаю твое отсутствие. Хуже всего, что я не сплю. Ночью совершенно теряю контроль над собой, и порой мне кажется, что схожу с ума. Забываюсь только под утро от изнеможения, и тогда даже будильник не может разбудить меня. Купила другой, размером с блюдце, со звонком, который и мертвого разбудит. Просыпаюсь в холодном поту, с ощущением какого-то липкого ужаса, с мыслями, одна мрачнее другой…

У меня часто возникает желание самой положить конец этим истязаниям и сказать тебе, что ты свободен от всяких обязательств. Но я боюсь, что ты неверно истолкуешь причину моего поступка, решишь, что я больше не люблю тебя и не верю. Нет, люблю и верю. Но я схожу с ума…»

Алексей Алексеевич закрыл дневник, бережно положил на то место, где он лежал, и торопливо покинул дом.

ГЛАВА 19

Ему повезло. Он застал Шеповалова в кабинете одного.

— Что случилось? — встревожился Шеповалов, сразу узрев что Брянцев весьма чем-то озабочен.

У Шеповалова усталое лицо и нездоровый цвет кожи, как у всякого, кто мало бывает на воздухе. Не освеженные нормальным сном глаза красноваты, веки тяжелые, с просинью — признак почечного недуга. Брянцеву стало неловко. Его появление не укладывалось в рамки обычного служебного визита. Шеповалов имел все основания не принять его.

— Бывают обстоятельства, когда человеку нужен дружеский совет, иначе он может наделать черт те что… — с виноватым видом произнес Брянцев.

— Вот уж не предполагал, что числюсь в ваших друзьях, — усмехнулся Шеповалов. — А может, я буду полезен вам, как завсектором ЦК?

— Я пришел как мужчина к мужчине…

Шеповалов пытливо посмотрел на Брянцева и, хотя времени для приватных разговоров у него не было, указал на кресло.

— Слушаю вас.

Идя к Шеповалову, Брянцев не продумал, что и как будет говорить, и сейчас вдруг растерялся. С чего начать? Что в школьные годы… Это будет выглядеть инфантильно, по-мальчишески. Со встречи в Новочеркасске? Без преамбулы? Тоже что-то не то. И неожиданно для самого себя он выпалил:

— Сегодня я пришел к выводу, что я чурбан!

— И примчались доложить мне об этом? — опять же с усмешкой молвил Шеповалов.

Брянцев мысленно выругал себя. Нашел к кому обратиться! Чиновник, сухарь. Нет чтобы выслушать растревоженного человека и дать совет. Но можно ли в таком сугубо личном вопросе испрашивать чьего-то совета? Нужно поступать соответственно своему умопониманию, так, как подсказывает рассудок. Рассудок? К черту! Четыре года прислушивается он к голосу рассудка, и вот результат: сломал человека.

Опершись на подлокотники, Брянцев поднялся.

— Герман Николаевич, извините, я, пожалуй, уйду…

Шеповалов собрал лежавшие на столе бумаги, сунул их в папку и придвинулся к столу, как бы сокращая расстояние между собой и посетителем.

— Не горячитесь, я вас слушаю.

Брянцев принялся рассказывать. Торопливо, чуть сумбурно, не всегда учитывая, что идет ему на пользу, а что во вред. Когда он иссяк и приготовился слушать слова в поддержку или в осуждение принятого решения, вошел референт и доложил, что начинается секретариат.

— Это, должно быть, часов до пяти, — предупредил Шеповалов.

Три часа ожидания. Чем заняться? Дел, как всегда, в Москве было невпроворот. Предстояло наведаться в министерство, чтобы сориентироваться, как вести себя в Госплане. И в Главметаллосбыте не мешало бы побывать — снабженцы не сумели добыть проволоку для бортовых колец. Только в силах ли он заниматься всем этим в таком состоянии? Мысли, одна за другой, гнетущие, мрачные, вспыхивали в разгоряченном мозгу. Да, завод, да, люди. Этого со счетов не сбросишь. Но вправе ли он быть безжалостным к любимой и любящей женщине? Говорят, от любви не умирают. Пожалуй. Но измучить человека неопределенностью, отнять несколько лет жизни, иссушить, убить веру в добро — можно. А он, чертов глухарь, еще допытывался: «Что с тобой, Ленок? Почему ты стала другой, осунулась, замкнулась в себе? Не больна ли?» И проявил внимание: привез раков.

Вспомнив о раках, похолодел. Надо немедленно возвратиться, увезти их и уничтожить все следы своего появления.

Такси не попалось, пришлось ехать в метро. Выйдя на станции «Арбатская», пересек улицу и пошел к Гоголевскому бульвару, торопясь так, словно в распоряжении были считанные минуты. Не ожидая лифта, взбежал по лестнице, лихорадочно отпер дверь.

Так и есть. В пепельнице окурки, на столе пепел, на полу тоже. Метнулся в кухню, нашел сухую тряпку, веник, пластмассовый совок, вытер, подмел, но, высыпая мусор в унитаз, упустил совок, и он раскололся. Улика посещения была налицо. Кто, кроме него, мог здесь появиться? И что делать с разбитым совком? Спрятать? Глупо. Оставалось надеяться на то, что Леля не придаст этому значения. Теперь очередь за раками. Ну и юркие существа! Не успел положить в корзину одних, как вылезли другие. Сетку он сорвал с корзины небрежно, не подумав о том, что она может пригодиться, и повредил в нескольких местах. Пришлось искать нитки, связывать сетку. Потом ванну ополоснул, пол подтер…

До гостиницы добрался весь в поту, словно разгрузил целый вагон, и едва умолил гардеробщика принять на время живой груз. Почувствовав облегчение, вышел на улицу, отдышался и отправился в аптеку, которую по старинке москвичи называют Феррейновской, — Таисия Устиновна снабдила его целым списком лекарств для своих подопечных, и не только лекарств. Были в этом списке и лечебное белье, и детские туфельки двадцать восьмого размера, и конфеты «Снежок».

Однажды Алексей Алексеевич устроил жене «страшную месть». Взял ее в Москву и заставил самое отыскивать все необходимое. Таисия Устиновна сбилась с ног, многого не нашла, сразу же невзлюбила столицу — сутолочно, шумно, бестолково — и оценила старания супруга, привозившего почти все из порученного, не ведая о том, что этим занималась Леля. Больше Таисия Устиновна в Москву не ездила, однако поручения по-прежнему навязывала. Даже когда муж уезжал внезапно, как на сей раз, успевала сунуть в карман пиджака пространный список.

Сегодня Алексей Алексеевич выполнял поручения без особого неудовольствия, поскольку это помогало скоротать время. И все же отделаться от обуревавших мыслей он не мог. Если каким-либо образом Леля установит, что он был в ее доме, а значит, видел и, возможно, читал дневник, у нее наверняка шевельнется к нему недоброе чувство. Нельзя заглядывать в душу глубже, чем это тебе дозволено. Решение, которое сложилось у него за эти долгие часы мучительного раздумья — немедленно рвать со всем, что мешало им соединиться, — будет в ее глазах не добровольным его решением, а вынужденным, выпрошенным, вымученным. Так к любимой женщине не приходят. Да и простит ли вообще она вторжение в ее «святая святых», вторжение, противоречащее всем этическим правилам? Тем не менее о своем поступке он не пожалел. Теперь ему, как никогда, ясно, что больше медлить нельзя. Заводская жизнь похожа на зубчатые колеса. Не успеет один зуб выйти из зацепления, как в него попадает другой. Удобного случая все равно не дождаться.

Ровно в пять он появился в приемной Шеповалова.

— Герман Николаевич отбыл домой — прихворнул, — неприязненно глядя на Брянцева, сказал референт. — Но вас просил наведаться к нему. Сегодня.

— На квартиру? — не скрыл удивления Брянцев.

Референт кивнул.

— Только прошу лично от себя: не задерживайтесь у него долго. — И показал на сердце.

На звонок дверь открыла молодая женщина. Две девчушки с одинаковыми распушенными внизу, как кисточки, косичками с любопытством уставились на вошедшего, и на их мордашках появилось разочарование: дядя был явно не тот, которого они ждали.

— Вы Брянцев? — женщина сделала приглашающий жест. — Папа ждет вас.

Шеповалов вежливо приподнялся с дивана, когда Брянцев вошел в кабинет, улыбнулся и, откинувшись на подушку, предложил гостю сесть рядом.

— Надо же, забарахлил мотор, — пожаловался приглохшим голосом.

Вслед за Брянцевым в кабинет прошмыгнули девчушки и, хотя Шеповалов попытался выпроводить их, не ушли, пока не выяснили с детской бесцеремонностью, кто этот дядя, откуда приехал и долго ли будет у них.

— Отца они почти не видят — капитан дальнего плавания, — как бы извиняясь за поведение внучек, пояснил Шеповалов. — Я для них единственный представитель мужского населения в доме. Кстати, меня они тоже видят очень мало.

Брянцев невольно отметил, что если там, в служебном кабинете, густо-серые глаза Шеповалова с черной окантовкой были холодные и отрешенные, то сейчас в них теплилась доброжелательность.

— Вы задали мне нелегкую задачу, — после паузы, которая показалась Брянцеву довольно долгой, заговорил Шеповалов. — Тут как ни поверни — все плохо. Честно говоря, объективным в этом вопросе я быть не могу — никто с меня за ваш завод ответственности не снимет. Но меня подкупает ваша, так сказать, молодость души. В наш рационалистический век… А скажите пожалуйста, Алексей Алексеевич, почему вы решили, что мне с руки разматывать этот запутанный узел?

Брянцев молчал. А в самом деле: что конкретно нужно ему от Шеповалова? Чтобы благословил на развод, а затем защитил от нападок? Именно. Но в лоб ему это не скажешь.

Не дождавшись ответа, Шеповалов неожиданно спросил:

— Алексей Алексеевич, как вы расцениваете роль руководителя в работе предприятия?

Вопрос был явно прицельный, и правдивого ответа на него Брянцев дать не решился. Сманеврировал:

— Смотря какой руководитель и какое предприятие. Хорошо налаженное предприятие со сплоченным коллективом может вести руководитель любого уровня.

Шеповалов лукаво прищурил глаз — способности хитрить за этим на редкость прямолинейным человеком он раньше не замечал.

— Дипломатничаете, Алексей Алексеевич. Для того, чтобы наладить производство, нужны талант и работоспособность, а чтобы разладить… Разладить может любой и за короткий срок.

— Но у нас нередко бывает, что директора с налаженного производства переводят на отстающий завод. Тем самым мы как бы признаем, что налаженным предприятием может руководить человек, чьи возможности невелики.

— Такое случается, но, увы, не от хорошей жизни. Потом часто каемся. Работа одного завода расстраивается, другого — не настраивается, в результате — два отстающих предприятия. Не всегда новая метла чисто метет. А терять мне вас не хочется. Сколько растили вас? Пятнадцать лет. И все насмарку?

Только сейчас Брянцев понял, что рискованный шаг, который намерен осуществить незамедлительно, даром ему не пройдет, и решил пойти в контратаку:

— А почему у нас так заведено? Ушел директор от жены — и заслуги его уже не в счет. По шапке такому — и отваливай.

— Эх, Алексей Алексеевич, — досадливо поморщился Шеповалов. — Директору, кроме делового авторитета, нужен еще авторитет моральный, а такие поступки морального авторитета не укрепляют.

У Брянцева не нашлось слов для возражения, тем более что положение его было весьма сложное. Он многим и охотно рассказывал о том, что Таисия Устиновна спасла ему жизнь, старательно рядил ее в тогу героини, создавая вокруг нее ореол, который объяснял бы людям их нелепый союз, и не мог рассчитывать на то, что его поймут и не осудят. Особенно женщины. У многих из них есть основания охранять мужей от соблазнов. Мужчины в этом отношении более снисходительны. За исключением грешников. Они беспощадны к провинившимся, чаще других встают на дыбы или делают вид, что встают на дыбы, чтобы выглядеть в глазах окружающих, а особенно жен, этакими ангелами с крылышками.

— Вообще трудно найти приемлемый выход в создавшейся ситуации, — продолжал Шеповалов. — Я понимаю, что тянуть с решением ваших семейных дел вы не можете, больше того, не имеете на то права, но и оставлять завод вам нельзя, пока не победите или не завалитесь со своим антистарителем. Идет бой. Принципиальный и очень важный. Ни один командир не покидает в бою солдат. Даже раненый ведет в атаку.

Вошла дочь Шеповалова со стаканом в руке.

— Папа, я принесла тебе микстуру.

Шеповалов залпом выпил бурую жидкость, поморщился и, возвращая стакан, обратился к Брянцеву:

— Пообедаем?

У Брянцева давно уже проснулся аппетит — с утра ни крошки, — но он отказался, решив не отягчать семью своим присутствием за столом.

Женщина ушла, но ее вторжение расклеило разговор, словно собеседники потеряли к нему интерес.

Первым затянувшуюся паузу нарушил Шеповалов.

— Сколько лет вы прожили с женой? — полюбопытствовал он.

Брянцев виновато вздохнул, но ответил агрессивно:

— А какое это имеет значение, Герман Николаевич? Важно, что арифметика получается несложная. Сейчас два несчастных человека и один не очень счастливый, после моего ухода один будет не очень несчастным и два очень счастливых. Даже три — я имею в виду мальчишку.

— Арифметика сложная, — в том же ключе возразил Шеповалов. — Трудно подсчитать, во что обойдется эта передряга государству. Вы уйдете с завода, другой пока освоится… И кто будет этот другой? Бушуев? Рановато. Молод и…

— Ну почему? — запротестовал Брянцев. — Он вполне созрел на роль директора. — И круто повернул разговор: — Герман Николаевич, а как поступили бы вы на моем месте?

— На Таисии Устиновне я не женился бы, — не сразу ответил Шеповалов, — и потому этот вопрос мне решать не пришлось бы. Должен признаться, мне повезло в жизни. Мы с женой в первый класс школы вместе пошли, и с тех пор без всяких катаклизмов. Так что кому-кому, а мне известно, что такое первая любовь.

— Тогда посоветуйте, что мне делать на моем месте.

Шеповалов окинул Брянцева придирчивым взглядом.

— Дорогой мой, вы по характеру человек весьма самостоятельный. Собираясь жениться, вы ничьего совета не спрашивали. Так почему же сейчас изменяете этому принципу? И на что вы рассчитывали, когда шли ко мне? Что я приму решение за вас? Возьму вас под защиту? Помогу перейти на другой завод? Ну, прямее, прямее!

Брянцев долго молчал. Он почувствовал, что Шеповалов теряет терпение, и в то же время понимал, что тот искренне хочет помочь ему.

— Мне во что бы то ни стало надо задержаться на заводе после развода с женой. Я обязан додраться до конца.

— О, наконец-то я слышу голос не мальчика, но мужа, — удовлетворенно произнес Шеповалов. — Но учтите: решать вашу участь будут местные партийные организации. Если они выскажутся за снятие, то единственное, что в моих силах, — это притормозить выполнение решения. Посоветую не спешить, пока не подыщут равноценного работника. Это потребует времени. Думаю, у вас хватит воли работать с полной отдачей в подвешенном состоянии. Что касается ваших личных дел… Не тяните, Алексей Алексеевич. В подобных ситуациях самое гадкое — двойная игра. За это бьют всего сильнее.

ГЛАВА 20

Много ли человеку надо в тяжелую минуту? Не очень. Протяни ему вовремя руку, дай дружеский совет, посочувствуй хотя бы — и все неразрешимое уже видится разрешимым, и все трудное — легким.

Брянцев вышел от Шеповалова в том приподнятом настроении, когда и неприступные горы могут показаться невысокими холмами. Нашелся-таки человек, который вошел в его положение и поддержал.

Кутузовский проспект был залит непривычным зеленоватым светом новых фонарей, окна верхних этажей высотного здания на Смоленской площади еще багровели огнями заката.

Остановившись на пешеходной части моста через Москву-реку, залюбовался речными трамваями, что скользили по застывшей водной глади, отражением освещенных окон прибрежных зданий и огнями пробегавших поездов метро на отдаленном мосту.

Ему казалось, что он воспринимает только тихую красоту уходящего в ночь города и ничего больше, как вдруг из глубин подсознания вынырнуло определение любви: «Любовь — это чувство, не требующее взамен ничего, кроме любви».

Повторив фразу вслух, поразился ей как открытию. Из конкретного случая — обобщающая истина: «…не требующее взамен ничего, кроме любви». Леля, Леночка, Еленка, Ленок. Она никогда не требовала от него ничего, кроме любви…

Было уже поздно, когда он с мальчишеским проворством взбежал на четвертый этаж. Нажав кнопку звонка, не отпускал ее, пока дверь не открылась. Леля охнула, рванулась навстречу, обхватила его шею руками и застыла, глядя на долгожданно-неожиданного пришельца ошалело-радостным взглядом. Ни за что не понял бы этого взгляда Алексей Алексеевич, не прочитай он дневника.

— Ну что ты, Ленок, смотришь на меня, как на воскресшего из мертвых, — проговорил с наигранным недоумением. — Для нас с тобой ясно: мы неистребимы!

У Лели повлажнели глаза, но она тотчас овладела собой и, подхватив корзину, потащила ее в кухню.

— О, какая прелесть! — донеслось до него оттуда.

Позднее, когда они уже сидели в обнимку, тесно прижавшись друг к другу, Леля призналась:

— Ты знаешь, Алеша, у меня было такое чувство, что ты ушел прошлый раз навсегда, что нас больше не существует… С этим чувством я жила последнее время. Удивительно. Прежде ты постоянно присутствовал рядом, порой мне даже казалось: достаточно протянуть руку — и вот ты. А тут вдруг… Не стало… Это было страшно…

Алексей Алексеевич понимал: сейчас ему нельзя ограничиться обычными заверениями, что скоро они соединят свои жизни. На этот раз он должен сказать что-то определенное и достаточно убедительное. И он завел рекогносцировочный разговор о том, где они будут жить. Поскольку Сибирск исключался, Москва — тоже, осядут на Украине или на Волге или в Азербайджане, словом, там, где есть шинный завод.

Они выбирали географическую точку своего местожительства так тщательно, будто для этого им был отведен только сегодняшний вечер.

Леля склонялась к Днепропетровску, где много высших учебных заведений, у Валерки после окончания школы будет возможность выбора — это событие не за горами, осталось два года, Алексея Алексеевича больше привлекал Волжск — там первоклассный, самый современный завод, но с доводами Лели нельзя было не согласиться.

— Ты что, решил окончательно? — осторожно, еще не веря, что это событие не за горами, спросила Леля.

— Да, возвращаюсь в Сибирск, подыскиваю комнату и — с повинной в райком.

— Ох, Алеша!..

Алексей Алексеевич так и не понял, чего больше было в этом возгласе: радости или тревоги.

Утром, в самый разгар сказочного пиршества, когда на столе в кухне уже выросла целая гора ярко-красных рачьих панцирей, приехал из пионерского лагеря Валерка. Загоревший, исхудавший («На чем только штаны держатся!» — сокрушалась Леля), он был несказанно доволен тем, что удалось вырваться в Москву. Чмокнув в щеку мать, протянул свою тонкую руку Алексею Алексеевичу.

— Я только до вечера. Приехали с завхозом купить кое-что для фотокружка. Ну и в пылищу на проселке попали. Пошел откисать. — Уже из ванной крикнул: — Обо мне не забудьте! Хоть парочку оставьте!

«Не пойду в институт, — решила Леля. — У меня переработка, позвоню, предупрежу…»

Схватив сумку, она отправилась в гастроном.

— Как твои музыкальные дела? — спросил Алексей Алексеевич Валерку через приоткрытую дверь, хотя знал от Лели, что он бросил училище, решив, что нет таланта.

— Так же, как и марки, — беззаботно ответил Валерка.

— Терпения не хватает?

— Увлечения.

— Довод важный. Не лепись к делу, которое тебе двоюродное.

Валерка не отличался постоянством интересов. Он переболел всеми мальчишескими увлечениями: коллекционировал спичечные коробки, марки, открытки, перья, писал стихи, занимался авиамоделизмом, но быстро ко всему остывал. В шестом классе, вбив себе в голову, что станет дирижером, накупил долгоиграющих пластинок опер и балетов и, слушая музыку, часами дирижировал. Для этой торжественной церемонии он непременно надевал белую рубашку, манжеты которой должны были выглядывать из-под рукавов пиджака, и галстук. Даже палочку дирижерскую завел, причем не простую, а выточенную из кости.

Леля радовалась, решив, что наконец-то у сына появилось серьезное увлечение, возможно, даже открылось призвание. Но радость ее оказалась преждевременной. Пластинки вскоре улеглись на нижней полке книжного шкафа и больше оттуда не извлекались. Напрасно пыталась Леля наставить сына на путь истинный, напрасно говорила о его способности расчленять оркестр на отдельные составляющие, напрасно, воздействуя на самолюбие, прельщала заманчивым будущим. Валерка терпеливо выслушивал мать и потом с невозмутимым видом произносил одну и ту же переделанную на свой лад известную фразу: «Дирижером можешь ты не быть, но разбираться в музыке обязан».

Леля не сразу сдалась. Она прикладывала все силы, чтобы удержать сына в училище, хвалила, журила, увещевала всячески, но, заставляя подолгу играть, переусердствовала. В седьмом классе Валерка взбунтовался и оставил музыку совсем.

Выйдя из ванной с натянутой на мокрые волосы сеточкой, Валерка появился в кухне. Увидев целую тарелку раков, не удержался от взрыва радости: — Oh, merci beaucoup![5] — и плюхнулся на стул.

Он был все такой же «взвинченно-развинченный», как сказала о нем однажды Леля. Расхлябанность манер странно сочеталась в нем с напряженной серьезностью лица.

Алексей Алексеевич глядел, как Валерка ест раков, и невольно сердился. Они с Лелей разделывали их виртуозно — оставляли только вычищенный панцирь, даже ножки шли в ход, а Валерка расправлялся только с шейкой, притом каким-то дикарским способом: выжимал ее пальцем из панциря и раскромсанную алчно вбирал губами, Алексей Алексеевич стал показывать ему, как нужно чистить раков.

Проследив за этой процедурой с вежливым вниманием, Валерка не удержался от колкости:

— Чтоб вот так тщательно… Зачем? Я враг тщательности.

— Вообще или?.. У тебя это прозвучало…

— Вообще, — с ожесточением припечатал Валерка, чтобы никаких сомнений на сей счет у собеседника не осталось.

Алексей Алексеевич почувствовал в этих словах не пустую мальчишескую браваду, а уже сложившуюся концепцию и возразил:

— Милый мой, качество работы определяется степенью уважения к себе и к обществу.

Валерка помолчал со скучающим видом и потом:

— Общество… Общественное… Общие слова.

— Возможно, и общие. Для вас, для детей четырнадцати лет, у которых с обществом связь односторонняя — получают от него все, но пока ничего не дают взамен.

— А вы хотели бы, чтоб в четырнадцать лет уже что-то давали…

— Я хотел бы, чтоб такие, как ты, подростки уважали общество и искали бы в себе способности, дабы стать ему полезными.

Почувствовав, что приперт к стенке, и не найдя, чем возразить по существу, Валерка заупрямился:

— А у меня нет никаких способностей.

— Вранье, такого не бывает. У каждого есть способности к чему-либо. Нужно только выявить их и проявить усердие, чтобы развить.

Валерий усмехнулся с видом взрослого, которому преподносят прописные истины.

— Ты ведь хорошо учишься, не так ли? — зашел Алексей Алексеевич с другой стороны.

— Учился, — внес поправку Валерка.

— Тройки есть?

— Проскакивают.

— Что же так?

— Я за пятерками не гонюсь. Это пижонство. C’est mauvais ton[6], как говорит моя бабушка.

— Что, твоя бабушка против пятерок?

— Нет конечно. Это для меня они необязательны.

— Но отметки определяют знания.

— Не всегда. У меня по программе все в ажуре — я много книг по истории читаю, кое-что из «Жизни замечательных людей», — кстати, Эйнштейн прилежностью в школе не отличался, учился на среднем уровне, — «Технику молодежи» выписал, много интересного там бывает, по самым разным вопросам, но когда выхожу отвечать… какой-то протест во мне вспыхивает против… Ну, мне трудно объяснить…

— Знаешь что, Валерий, у меня сложилось впечатление, что ты подражаешь этаким незадачливым снобикам — ко всему относиться небрежно и как бы свысока, — наседал Алексей Алексеевич. — Будь самим собой и не упрямствуй, подражая незадачливым товарищам. Это куда заманчивее.

— А какой я сам собой?

— Ты — нормальный парень и в общем-то хороший. Да иначе и быть не может — гены. Мама, отец… Оба — личности. Они не могли вложить в тебя плохое.

— Дядя Алеша, я уже вышел из того возраста, когда…

— Милый, — уже раздраженно произнес Алексей Алексеевич, — ты думаешь, что ты зубаст? Ты просто зубоскал. Мальчик-зубоскальчик. Я еще не вышел из того возраста, я нуждаюсь в советах и подчас жажду получить их.

Валерка недовольно втянул губы и отвернулся.

— Ну что нахохлился? — Алексей Алексеевич потеребил его по загривку. — Давай продолжим наш разговор. Мне хочется понять, что конкретно тебя интересует.

— Не знаю, — отмахнулся Валерка и упрямо поправил себя, чтобы ответ не показался беспомощным: — ничего!

— Эх, эх, Валерий, — вздохнул Алексей Алексеевич, — и какая муха тебя укусила?

Агрессивность Валерки озадачила. До сих пор отношения у них были дружеские, на равных. Мальчишка как будто все больше привязывался к нему, хотя и держался независимо. Да и Леля говорила, что Валерка часто спрашивает, скоро ли приедет дядя Алеша, не только из сочувствия, не только потому, что видел, как она скучает по нему. Он и сам скучал.

До сих пор Алексей Алексеевич не вел с ним откровенно нравоучительных разговоров, но делал это исподволь. Рассказывал при нем о сложностях и тонкостях заводской жизни, о людях, старался раскрыть их изнутри, внушить, что рабочий коллектив — это не сборище трудяг, в течение семи часов отбывающих повинность у станков, а совокупность индивидуальностей, живущих интересно и насыщенно. Постепенно их заботы Валерка стал воспринимать чуть ли не как собственные и всякий раз, когда приезжал Брянцев, допытывался, с какой новой идеей носится Целин, по-прежнему ли воюет Гапочка с рабочими-исследователями или его перевоспитал Салахетдинов, и бушует ли еще Бушуев? Он проходил воспитание заводом, сам о том не подозревая.

И вдруг такой неожиданный поворот в его мышлении. Наносное это, временное или симптом опасного заболевания, именуемого равнодушием?

Брянцев постоянно общался с молодежью. И с заводскими комсомольцами, и со школьниками. Разные ребята попадались среди них. С заскоками, с завихрениями, с червоточинкой. Ему приходилось сталкиваться с недовольными порядком, с разочарованными повседневностью, но и те и другие имели на то причины, понятные, видимые и зачастую устранимые: либо помехи в учебе из-за трехсменной работы, либо неустроенность быта, либо препятствия в перемене специальности. Однако все они к чему-то стремились. А этот не стремится ни к чему и даже кичится этим, возводит в позицию. А может, у Валерки просто вспыхнуло мальчишеское желание загнать его в тупик? Или еще хуже — проснулась неприязнь к человеку, который не отвечает должным образом на любовь матери?

Заглянув Валерке в глаза, Алексей Алексеевич прочитал в них спокойное любопытство и понял, что имеет дело уже не с незадачливым мальчишкой, каким тот был еще совсем недавно. Значит, и подходить к нему надо с другой меркой, с других позиций — как к заблуждающемуся взрослому.

— Валерий, я полагаю, — снова заговорил Алексей Алексеевич, — ты отдаешь себе отчет в том, что раньше или позже, после школы или после института, тебе придется работать. Так вот учти: труд, увы, не всегда приносит радость. Радостен лишь тот труд, который соответствует нашим способностям и наклонностям, который становится любимым. А труд нелюбимый — несчастье для человека. Нравится одно — делаешь другое. Вынужден делать каждый день, всю жизнь. Так вот, чтобы труд не стал несчастьем, мукой, нужно выявить в себе интерес к чему-то определенному или, как нынче выражаются, профориентироваться. Заметь: я отмел соображение пользы обществу, к чему ты относишься скептически — пока относишься, со временем это пройдет, — я исхожу из соображений разумного эгоизма, из твоего сегодняшнего кредо. Тебя это устраивает?

Валерка задумался, и по тому как тщательно прятал он глаза, было видно, что парнишка почувствовал себя пристыженным.

— Плохо, что я не знал отца, — сказал уже совсем другим тоном, мягко и проникновенно. — Профессии отцов иногда помогают найти место в жизни. Может, и я пошел бы в авиацию. Дядя Алеша, вы не думайте, что я такой уж… ну, в смысле никакой. Я много перебрал в своем воображении. Дирижером хотел стать, потом решил, что буду геологом, и никем больше, — этого даже мама не знает, — ну, а сейчас… Журналистика меня заинтересовала.

— А что конкретно привлекает тебя в этой профессии? Большая трибуна? Популярность? Или ты, может быть, считаешь, что на журналистской стезе все просто — пришел, увидел, победил? — забросал Валерку вопросами Алексей Алексеевич, обрадованный тем, что парнишка вылез из скорлупы и заговорил серьезно.

Валерка встал, заложил руки в карманы брюк, прошелся взад-вперед по кухне, снова сел, повертел в руке рачий панцирь и пытливо посмотрел на Брянцева.

— Многое привлекает. Возможность повидать страну, а то и другие страны, но главное, только не сочтите за фразерство, возможность вмешиваться в судьбы людей, помогать им. Ущемили, допустим, хорошего человека, затерли дельное изобретение. Кто поможет, как не журналист? Живет маленький человек в глухом, неприметном месте, совершил подвиг. Кто о нем расскажет? Журналист.

— Рассуждаешь ты правильно, а вот воспринимаешь пока профессию умозрительно. Писательство, журналистика — это тяжкий труд. И уверен ли ты, что у тебя есть данные стать журналистом?

— А какие тут нужны особые данные? Поехал, посмотрел, что увидел — написал.

— Вот-вот. Большинство людей полагает, что не стали журналистами или писателями только потому, что не хватает времени. Ты как сочинения пишешь?

Валерка смутился, его тонкая длинная шея влезла в плечи.

— Четверки. Проскакивают и тройки.

— Мало обнадеживающие результаты.

— Но в институте ведь учат этому.

— В институте, Валерик, развивают способности, а не прививают их. Да и с трояками вряд ли тебе маячит в институт поступить.

— А с четверками?

— С четверками, пожалуй, тоже. Требования нынче жесткие.

Взглянув на сей раз на Брянцева не без лукавства, Валерка вкрадчиво проговорил:

— Дядя Алеша, вы ведь неспроста затеяли этот разговор.

— Верно, неспроста, — подтвердил Алексей Алексеевич. — Я собираюсь дать тебе один совет. Оставшиеся два года займись все же выбором профессии. Для начала приезжай ко мне. Хоть сейчас, как только из лагеря вернешься, вместо того чтобы баклуши бить в Москве. Походишь по цехам, по лабораториям, а главное — среди людей потрешься. У нас что ни человек, то энтузиаст своего дела. Уверен — глаза у тебя разгорятся. Кстати, журналисту очень не мешает иметь техническую профессию. Это, пожалуй, даже важнее, чем специальное журналистское образование.

— Чувствую, хотите из меня шинника сделать.

— Хотел бы. Химия резины — еще не вспаханное поле, Валерий. На этой ниве непочатый край работы. И не просто работы, а поисковой, исследовательской, изобретательской, какой хочешь. Ну так как, приедешь?

Валерий просиял. Он почувствовал мужскую направляющую руку и обрадовался возможности совершить первое самостоятельное путешествие.

Когда Леля вернулась из магазина, Алексей Алексеевича уже не было, а Валерий расхаживал по кухне с заложенными за спину руками и с непритворной веселостью что-то мурлыкал себе под нос.

— Вижу, ты в хорошем расположении духа.

Валерка взял из рук матери сумку, стал выкладывать на стол покупки.

— Вы что, окончательно договорились с дядей Алешей? — поинтересовался неожиданно.

Леля смутилась. Не столько от вопроса, сколько от взрослой, требовательной сыновней интонации. Ответила дипломатично:

— Это зависит не столько от нас, сколько от ряда весьма серьезных обстоятельств.

— Обстоятельства… Их можно придумывать любые и без конца, — резонерски изрек Валерка. — Я тебе под каждую свою тройку такие обстоятельства подведу… А знаешь, дядя Алеша пригласил меня к себе. Отпустишь?

Для Лели это приглашение было приятным сюрпризом, и она, не помедлив, согласилась.

— Конечно. Ты достаточно взрослый.

Человеку мягкому по натуре тяжело быть строгим. И все же Леля держала сына в строгости. Ежедневно проверяла, как приготовил уроки, требовала опрятности, приучала содержать в чистоте свою комнату. Не прощала и других отступлений от заведенных ею правил: он не должен был отлучаться без спроса, не должен был поздно приходить домой. Но в пределах отведенного ему времени не докучала мелкой опекой — где был, что делал, хотя исподволь умела выведать все. Валерка привык быть с матерью откровенным, даже записки от девочек показывал.

— Почему ты решил, что мы договорились? — как бы ненароком спросила она.

— Да так. Разговаривал он сегодня со мной как-то… по-отцовски, что ли.

— Можно узнать о чем?

— Это был мужской разговор, мама. Entre nous[7],— отмахнулся Валерка.

Допытываться Леля не стала — не хотелось показаться навязчивой.

ГЛАВА 21

Перед сном, какое бы ни было время, Брянцев неизменно звонил на завод диспетчеру, чтобы узнать о положении дел. Позвонил и сегодня из квартиры Лели.

— На заводе все в ажуре, Алексей Алексеевич, план — сто один и четыре десятых, покрышек для трактора «Беларусь» собрано двести девяносто, но для вас лично есть что-то у Карыгина. В гостинице вас не нашли, позвонили ему и передали будто бы важное сообщение.

— Ну что ж, соедините с Карыгиным, — не сразу и нехотя сказал Брянцев.

— Минуточку, еще не все, — перешел на скороговорку Исаев. — Поступила телеграмма из Ашхабада, очень неприятная: четыре наших опытных покрышки развалились в работе на третьи сутки.

— Развалились?.. Как это — развалились?!.

— Отслоение протекторов! По всей окружности!

Алексей Алексеевич растерянно взглянул на Лелю.

— На испытательной машине?!. — ахнула она.

— В автохозяйстве в Средней Азии, — прикрыв трубку рукой, ответил Алексей Алексеевич. — Надо же быть такому…

Леля нащупала за спиной стул и бессильно опустилась на него.

— Но вы ведь испытывали свои покрышки в Средней Азии, прежде чем перешли к массовому производству, и они выдерживали любую… — Она так разволновалась, что не смогла закончить фразу.

— Да, но тогда не было такого сумасшедше знойного лета, как нынешнее.

Карыгин долго не отзывался. В трубке — только редкие пунктирные сигналы.

— Кому это так приспичило? — наконец послышался недовольный голос.

— Объясните, что стряслось? — без лишних слов потребовал Брянцев.

Карыгин ответил не торопясь:

— Мне позвонили из НИИРИКа, просили, как только вы обнаружитесь, передать следующее: завтра в десять утра вас ждут во Внуковском аэропорту, чтобы лететь в Ташкент.

Леля рывком поднялась, приблизила ухо к телефонной трубке.

— Но для чего? Для чего? — поторопил Брянцев, зная садистскую манеру Карыгина выматывать жилы, если такая возможность представлялась, недоговаривать и самое неприятное откладывать напоследок.

— Потерпела аварию испытательная машина с нашими покрышками, шофер погиб.

— Погиб! Да вы что?! — выкрикнул Брянцев, не веря своим ушам. — Это установлено? Или?..

— Увы, установлено.

— Но может быть!.. А Кристич? Что с Кристичем?

— О Кристиче никаких сведений нет. Вы откуда говорите, Алексей Алексеевич? Мы искали вас в гостиницах, всех на ноги поставили…

— Из Москвы, — уклонился от ответа Брянцев и положил трубку.

До сознания Лели сразу дошел ужас происшедшего. Она поняла, чем грозит это Брянцеву, какие тучи собрались над его головой. За одной аварией могли последовать десятки других, еще более крупных, и тогда ему не сносить головы. Но утешать, успокаивать, когда бессмысленность сего была очевидна, она не умела, тем более в те минуты, когда сама нуждалась в поддержке. Только притянула Алексея Алексеевича к себе и крепко прижалась к нему.

«Нет, нет, случайностью тут не пахнет, — лихорадочно стучало в мозгу у Брянцева. — Тут налицо закономерность. Ну и ситуация. Хоть волком вой…»

Раздался телефонный звонок. Леля вздрогнула от неожиданности — кто может звонит ей в такой поздний час? Схватила трубку, допустив единственное предположение, что звонит Коробчанский.

— Будьте добры, мне Алексея Алексеевича, — услышала она хрипловатый, но располагающий голос.

В полном недоумении передала трубку удивленному Брянцеву. Он не только никому не сообщал номер этого телефона, но даже нигде не записывал его во избежание каких-либо случайностей.

Звонил Карыгин. Извинившись за беспокойство, он сообщил, что самолет, как выяснилось, уходит не в десять, а в десять пятнадцать.

Брянцев поблагодарил и положил трубку.

— Ему известен мой телефон? — ужаснулась Леля. — Откуда?

— Очевидно, по его настоянию междугородная сообщила, с какого московского телефона был вызван Сибирск, — спокойно пояснил Алексей Алексеевич, не допустив ничего другого. — Ночью звонки редки, тем более туда, к нам. И нет ничего удивительного, что телефонистка установила номер заказа.

Невозмутимость Брянцева не развеяла у Лели тревоги. Она знала истинно мужскую черту его характера: чем сильнее был он взволнован, тем более спокойным старался выглядеть.

— А Карыгин? Что такое Карыгин? Пассивный друг или активный враг? — настороженно спросила Леля, учуяв в чрезмерной находчивости этого человека, проявленной по пустяковому поводу, что-то подозрительное.

Алексей Алексеевич нежно, как девочке, пригладил ей волосы, заправил прядки за уши.

— Ты неверно, Ленок, представляешь себе мое окружение. У меня еще есть активные друзья и пассивные враги, — попытался отшутиться он, подумав между тем: «Пассивные не будут искать через междугородную телефон, чтобы сообщить столь несущественную деталь».

Брянцев понимал, что Карыгин звонил не потому, что так уж любезен и предупредителен. Было похоже, что сей субъект собирает козыри в той игре, которую затеял против него. Но Леле знать этого не нужно, она и без того переволновалась.

В эту ночь Леля так и не заснула, а Алексей Алексеевич с трудом забылся, когда Москва уже просыпалась. По тротуару зашуршали метлы дворников, все чаще стали доноситься торопливые шаги прохожих. Узкая улица, сдавленная высокими домами, резонировала, как морская раковина, и Алексею Алексеевичу казалось, что метут прямо над его ухом, ходят рядом с его головой.

В аэропорту было людно, суетливо, и Брянцев долго искал в разноязычной и разноплеменной толпе кого-нибудь из института.

Здесь, в этом аэропорту, он однажды с особой силой ощутил необъятность страны. Он возвращался в Сибирск где-то в начале октября, самолет по техническим причинам опаздывал, ему, как всегда, не сиделось, и он прохаживался у выхода на летное поле. Временами небо роняло мелкий-мелкий дождь, почти неотличимый от тумана, и даже в пальто было зябко.

Но вот прибыл самолет из Тбилиси, и из него вывалила пестрая, по-летнему одетая толпа, в которой мелькали загорелые лица, легкая одежда, даже, обнаженные руки. Затем приземлился самолет из Амдермы, по трапу стали спускаться пассажиры в шубах с северным орнаментом, в валенках и унтах. В здании аэровокзала южане смешались с северянами, и странно было видеть рядом унты и сандалеты, дохи и платья, беспощадный южный загар и бледные северные лица. Сколько раз потом ни бывал Брянцев в аэровокзале, это ощущение необъятности пространства страны, где в один день можно побывать во всех временах года, неизменно вызывало чувство благоговейного восторга. И ему, хорошо познавшему, как нелегко управлять даже одним предприятием, стала понятна вся трудность, вся сложность управления таким гигантским государством. Именно здесь перехватило у него однажды дыхание, когда подумал о том, сколько сил, умения и прозорливости требуется от руководителей, чтобы все огромное хозяйство страны работало, как часовой механизм. И сейчас, охваченный смятением, он испытал это чувство тихого восторга, которое тотчас отозвалось в душе вопросом: «А ты как помогаешь работать такому сложному механизму?»

Уже когда объявили посадку в самолет, Брянцев увидел Хлебникова. Его лицо отнюдь не выражало уныния, скорее, наоборот, он явно обрадовался встрече — похоже было, ему не терпелось привезти строптивого директора на место катастрофы, чтобы воочию удостоверился в плачевных плодах своей деятельности. С плохо сыгранной заботливостью Хлебников осведомился о состоянии здоровья Брянцева, который после тревожной и бессонной ночи выглядел далеко не блестяще, и вместе они пошли на летное поле.

Их кресла оказались в разных концах салона, и Брянцев несказанно обрадовался возможности хоть на несколько часов отделаться от общества Хлебникова. Это избавляло его от тягостного разговора и не менее тягостного молчания.

Усевшись на крайнее кресло у окошка, с опаской взглянул на соседа.

Существует категория людей, готовых при всяком удобном случае порассказать о себе, пользуясь возможностью исповедоваться перед попутчиком, который никогда больше не встретится, и порасспросить в расчете на такую же откровенность. Брянцеву импонировала эта в общем-то хорошая черта, свойственная, по его мнению, только русскому характеру, бывало, и сам он охотно шел на сближение. Но сейчас он жаждал одного: остаться наедине с собой. Тоскливое это занятие — поддерживать беседу, когда трудно даже раскрыть рот.

К счастью, сосед оказался человеком замкнутым. Как только взлетели, он надолго уткнулся в газету, а потом откинул спинку кресла и заснул.

Мерное гудение самолета, посапывание попутчика успокоительно подействовали на Брянцева, и он тоже заснул: сказались нервная встряска, бессонная ночь и привычка отсыпаться в пути.

Во время промежуточной стоянки самолета к нему подошел Хлебников, но, увидев, что недруг спит или делает вид, что спит, удалился. «Че-ерствый субъект, — подумал о нем неприязненно. — Нет, такого жалеть нечего. Тряхнуть надо, да так, чтоб всю фанаберию из башки вышибить».

Проснулся Брянцев, как просыпался всегда, когда накануне случались неприятности, — словно от толчка, и тотчас вспомнил о Кристиче. Вспомнил, пожалуй, даже раньше, чем проснулся, потому что, еще не открыв глаза, ощутил, как сжалось сердце. «Что с ним? Где он? Не пропал же он без вести. Сообщения о гибели нет, так почему бы не допустить, что он жив? А если искалечен?..»

Он любил Кристича. Всякая встреча с ним, будь то на рабочем месте у резиносмесителя или в кабинете, наполняла душу тем теплым чувством, которое вызывают по-настоящему хорошие, душевные, приятные люди. Кристич не отличался излишней скромностью, но не был и развязен. Он держался… Впрочем, он никак не держался, поскольку это понятие подразумевает некую нарочитость. А Кристич был воплощением непосредственности и внутреннего такта. Брянцев выделял его среди других, поручал сложные исследования. Он не сомневался в том, что из этого парня в конце концов выйдет дельный инженер.

Пассажиры прильнули к окнам. Брянцев тоже посмотрел вниз и увидел великолепный современный город, рассеченный прямыми, как стрела, асфальтированными магистралями. Обилие зелени, изломанные линии арыков, озер и горная цепь вдали придавали ему неповторимый колорит. Потом город исчез, навстречу снизившемуся самолету побежала бетонная дорожка. Слева появилось монументальное здание аэровокзала без естественной для Востока претенциозной вычурности в архитектуре.

Часто наши заветные желания осуществляются тогда, когда острота их притупилась или даже когда они вовсе погасли, и осуществление их уже не приносит радости. Но всего досаднее бывает, когда исполняются они не ко времени.

Средняя Азия была для Брянцева белым пятном, судьба еще не забрасывала его сюда. А так хотелось побывать и в Ашхабаде, и в Ташкенте, а особенно в Хиве и Самарканде, этих колыбелях восточного зодчества.

Но сейчас ему не до города. Он видит знакомые по описаниям, по фотографиям, по киножурналам улицы и здания, но видит только глазами. Сердца они не затрагивают, сердце занято другим: что с Кристичем и почему произошла авария? Мысль о гибели Апушкина он от себя гонит. Не хочется верить в трагический исход. Тлеет надежда, что произошло недоразумение, кто-то что-то перепутал при телефонном разговоре. Слабая надежда, но он цепляется за нее.

Такси затормаживает у больницы. Взяв инициативу в свои руки, Хлебников идет вперед, о чем-то осведомляется у привратника и направляется в глубь двора. Брянцев шагает бездумно. К реальности он возвращается, только завидев здание морга. Его легко узнать по приземистости, мрачности и высоко расположенным окошкам.

— Я подожду здесь, — с просительной интонацией говорит он, не совладав со смятением, похожим на страх, но Хлебников неумолим.

— Но, но, без сантиментов. Прибавьте шагу. Надо кончать с этой затянувшейся неопределенностью.

— Не понукайте, пожалуйста, — дает волю накопившемуся раздражению Брянцев. — Приберегите ваш неистовый темперамент для притерпевшихся сотрудников института.

— Но вашего Кристича, если он там, я не опознаю, — дает резонную отповедь Хлебников.

Вошли в полутемное помещение. Служитель ведет их в самый дальний угол, где лежат два неопознанных трупа. Запах тут тяжелый, специфический, и Брянцев невольно сдерживает дыхание. Черт побери, почему так стучит в висках, почему кружится голова? Ведь он навидался смертей на войне. Да, навидался. Но то была война. Там смерть — повседневное, неизбежное явление. А этой смерти можно было избежать…

Служитель неторопливо стаскивает простыню, и Брянцев внутренне сжимается. Но нет, не Кристич. Почти мальчишка. Второе мертвое тело — бородатый смуглый мужчина.

Хочется вздохнуть полной грудью — затеплилась надежда, что Кристич цел и невредим, но легкие отказываются вобрать насыщенный тленом воздух.

Апушкин лежит в другом углу. Брянцев старается не смотреть на него и не может. Сильное, мужественное лицо солдата. Даже смерть не исказила его, не стерла выражения отваги.

— Хороший человек был, — скорбно вздохнув, говорит Хлебников и добавляет с откровенной враждебностью: — Надо ж так: всю войну прошел и погиб не за понюх табаку из-за чьего-то недомыслия…

Сказать Брянцеву нечего. Пожалуй, на месте Хлебникова он был бы так же беспощаден.

Хлебников бросает на Брянцева мимолетный взгляд: ну как, мол, довольно с тебя? — и уходит.

В списках этой больницы Кристич не числится, а в других его не может быть — с травмой попал бы сюда или на крайний случай сюда сообщили бы.

Теперь автоинспекция.

Причина катастрофы? Пока не выяснено. Инспектор, выехавший на аварии — их произошло три в разных местах, — еще не вернулся. Где находится машина? На 112-м километре. Выставлен ли пост? Да, выставлен, приказано ничего не трогать.

«Но где Кристич? Не может же человек сквозь землю провалиться… — тревожно рассуждает про себя Брянцев. — Остается надеяться, что все станет ясно на месте происшествия».

Душно. Нещадно палит солнце. С непривычки больно глазам, их приходится щурить, и это вызывает сонливость. По обе стороны дороги, сколько ни охватывает взор, сплошняком тянутся хлопковые поля. Ни деревца, ни холмика, глаз остановить не на чем. Если бы не ощущение тревоги, усиливавшееся по мере приближения к месту аварии, Брянцев заснул бы. Хлебников, сидящий рядом с шофером, уже клюет носом. Ему волноваться нечего, ему заранее все ясно.

Машина пожирает пространство на все увеличивающейся скорости. Сотый километр… Сто пятый… Сто седьмой… Хлебников уже не дремлет, всматривается вдаль. Дорога становится волнистой, теперь она идет по краю небольшого холма и постепенно забирает вверх. Справа склон. Сто одиннадцатый, сто двенадцатый… Поворот, еще поворот, и вот внизу, метрах в тридцати от шоссе, перевернутый грузовик со смятой кабиной. А колеса где? Машина разута.

Таксист затормаживает «Волгу», и Брянцев бежит по склону. Никакого поста нет и в помине. Одна машина. Но, подбежав ближе, обнаруживает под кузовом орудовца — он укрылся в тени от палящего солнца. Подходит и Хлебников.

Орудовец, молодой парень, с миндалевидными угольно-черными глазами, решительно ничего не знает — его забросили сюда только утром. Машина была в таком виде, как сейчас. Покрышки сняты вместе с ободами. Кем? Кто его знает. Может, шофером какой-нибудь проходившей мимо машины. Удивляться нечему, на шины голод. Кристич? Какой Кристич? Подобрали одного, отвезли в больницу. Что охранять здесь — непонятно — кабина смята, мотор разбит.

Снова неопределенность, снова никаких данных для выводов. А Брянцеву нужна ясность. Полная ясность. Не в состоянии он больше блуждать в лабиринте гнетущих догадок.

— Шины, значит, были хорошие, если их украли, — высказывает он спасительное предположение.

Орудовец не дает разгореться этой последней искорке надежды.

— Чичас всякий украдут. Шина лысый ходит. И снимали, наверно, ночью, когда не видать, какой она.

Брянцев резко поворачивается и идет к такси. Хлебников следует за ним.

— А мне что тут делать? — с отчаянием в голосе кричит вслед им орудовец. — Тут испектись можно!

Хлебников на мгновение задумывается и решительно машет рукой.

— Поехали!

Достав из-под кузова термос и недоеденную дыню, орудовец бежит вдогонку.

До города едут молча. Дремлет Хлебников, дремлет орудовец. А Брянцеву не до дремы. Мысли о Кристиче, об Апушкине все сильнее занимают мозг и гвоздят, гвоздят…

Возле управления милиции Брянцев выходит. Он должен во что бы то ни стало найти Кристича. В конце концов человек — не иголка в стоге сена, исчезнуть бесследно не может.

Хлебников улетает сегодня, они сухо прощаются.

— Не задерживайтесь здесь и не удерите в свою вотчину, — предупреждает он Брянцева. — Встретимся у Самойлова. Надо ставить точку над «i».

«Хорошо тебе решать, — мысленно отвечает Брянцев, — когда кровью не выхаркал. И как отзовутся эти события на настроении исследователей? Проваливается самая крупная их работа, да с каким треском! И Кристич… Эх, Саша, Саша, как же ты так…»

— В отношении Кристича мы установили, — говорит майор милиции, — что в шесть утра он вышел из гостиницы вместе с Апушкиным, а из гаража Апушкин выехал один. Никакими другими сведениями пока не располагаем.

— А не могли снять шины люди, которые переправляли Апушкина в больницу?

— Ну что вы, — морщится майор. — Когда человек умирает… Да и людей этих мы хорошо внаем. Кроме того, мы сразу отправились на место происшествия. Шин уже не было.

— Их надо непременно найти. — Брянцев вырвал из блокнота листок, положил на стол перед майором. — Номера. Кроме того, на каждой клеймо «опытная». Найдете — причина аварии станет ясна.

— Очень может быть, — подхватил майор, — поскольку ни следов алкоголя, ни каких-либо других отклонений, предопределивших аварию, в организме погибшего не обнаружено.

ГЛАВА 22

Каждое слово Хлебникова обрушивается на Брянцева, как удар бича.

В кабинете Самойлова множество людей. Здесь и сотрудники НИИРИКа, и представители шинных заводов, и руководители Всесоюзного химического общества имени Менделеева, и сотрудники Комитета партгосконтроля. Но Брянцев не видит никого, кроме выступающего, не слышит, как перешептываются его соседи в особо острые моменты выступления. У Хлебникова вдруг открылся талант прокурора.

— Мы своевременно предупреждали Брянцева, — говорит он, пропустив, должно быть не без умысла, слово «товарища», — о несостоятельности опытов по применению снадобья, разработанного «академией» доморощенных исследователей и громко именуемого «антистарителем ИРИС-1»; мы демонстрировали ему образцы резины, прошедшие у нас испытания в озоновой камере. Они свидетельствовали о том, что заводской антистаритель губит резину. — Хлебников извлекает из портфеля конверт с фотографиями, раздает их присутствующим.

Изгрызенные озоном образцы на самом деле производят устрашающее впечатление.

— Какое же это чудовищное недомыслие, — продолжает Хлебников, — совать в столь тонкое физико-химическое соединение, как резина, отходы от нефти непостоянного состава, неизвестно чем загрязненные, пригодные разве только на то, чтобы сжигать их в топках, как мазут! Какой авантюризм запускать шины с этими отходами в серийное производство и сколько тупого упрямства было в этом необоримом стремлении делать то же самое, уже зная о результатах испытаний в озоновой камере, проведенных Ксенией Федотовной Чалышевой! Брянцев пал жертвой культивируемого им самим в заводском коллективе мнения: все, что от НИИРИКа, — плохо, все, что от них, от завода, — хорошо, в противовес существующему…

— …в институте убеждению: все, что от него, — хорошо, а что от завода — плохо! — скороговоркой вставляет представитель Ярославского завода Кузин так быстро и в тон, что Хлебников, не успев уловить смысла фразы, подтверждает ее, чем вызывает сдержанные улыбки присутствующих.

Воспользовавшись разрядкой, Самойлов останавливает Хлебникова и, чтобы отбить охоту у Кузина и других бросать подобные реплики, предлагает Кузину высказать свое мнение.

Юлий Фомич мнется, как ученик, не выучивший урока, и отделывается отговоркой:

— Мы не испытывали ИРИС-1 на нашем заводе.

«Неужели проглотят живьем и никто не вступится? — Брянцев бродит взглядом по лицам, ища сочувствия. Антистаритель с просьбой его исследовать разослан почти всем заводам. Так что, никто не заинтересовался или просто поджали хвосты? А не мотнуться ли в Ярославль к Честнокову? Он безусловно оценит препарат, это как пить дать, и заставит Кузина провести исследования. Только поздновато, пожалуй, обращаться к Честнокову».

— Товарищ Брянцев, кто возглавляет общественный институт? — спрашивает кто-то из глубины кабинета.

— Я, — отвечает Брянцев.

— Какая у вас ученая степень?

Вопрос задан явно в угоду Хлебникову — в стране не так уж много директоров имеют ученую степень.

— Никакой.

Брянцев понимает, что о нем сейчас думают: взял ношу не по плечу и надорвался. Возможно, кое-кто и видит в его начинании благие побуждения, но большинство — карьеристские. Впрочем, при таком заговоре молчания не все ли равно, кто и что видит? Слишком подавлен он роковым совпадением обстоятельств: вышли из строя шины в Ашхабаде и следом — беспрецедентная авария с испытательной машиной. Не знай он об отслоении протектора, можно было бы еще барахтаться. А теперь — складывай лапки и тихо иди ко дну. Какие доводы может привести он в защиту препарата?

Как из тумана, до него доносится реплика представителя московского шинного завода Саввина:

— Плохо, что нет шин. Может, авария произошла по другой причине, и мы заваливаем стоящее дело…

«Хороший ты человек, Саввин, — с нежностью думает Брянцев. — Только знал бы ты, что произошла не одна авария, а две и это уже симптоматично».

— Незачем искать холеру там, где налицо чума! — бросает Хлебников. — Брянцев достаточно наломал дров, и мы не можем, не имеем права миндальничать с ним!

— Алексей Алексеевич, сколько шин выпущено с вашим антистарителем? — Это опять Саввин.

— Около пятидесяти.

— Штук?

— Тысяч…

— Тысяч?! — испуганно выдохнул кто-то.

— Это значит, что следует ожидать пятьдесят тысяч аварий!.. — снова подбрасывает ядовитую реплику Хлебников.

— Но произошла только одна, — контрастируя с ним спокойной убежденностью, возражает Саввин.

— Одна… — насмешливо цедит Хлебников. — Шины в автохозяйствах работают, как правило, — это должно быть вам известно, товарищ инженер, — в менее жестких условиях, чем при ускоренных испытаниях, проходят меньший километраж в день, причем с перерывами и не всегда на прожигающей насквозь жаре.

Он несокрушим сегодня, Хлебников, и железная логика его доводов давит полемику в зародыше.

Брянцев с ужасом ожидает мгновения, когда Самойлов спросит: «Что вы, товарищ Брянцев, как директор намерены предпринять в дальнейшем?» Заявить о готовности продолжать свою линию, идти напролом он не может — пошатнулась уверенность в своей правоте. А если произойдет еще хоть одна авария такого рода, его растерзают за идиотское упрямство.

— Какие будут предложения? — спрашивает Самойлов, обводя присутствующих пытливым взглядом, и это создает впечатление, что собственного мнения он не составил.

Боясь выпустить инициативу из своих рук, Хлебников провозглашает:

— Я считаю, что выпуск шин с ИРИСом-1 надо прекратить. Сегодня же! Это, во-первых. Во-вторых, все опытные шины, находящиеся в эксплуатации, во избежание несчастий следует изъять.

— Пятьдесят тысяч?! — ахнул Саввин. — Но это же немыслимо!

— Да, все пятьдесят, до единой! — не раздумывая подтверждает Хлебников. — И прежде всего — в Средней Азии.

Гнетущее молчание воцаряется в кабинете. Каждому ясно, как отразится такая акция на судьбе Брянцева, в общем-то очень хорошего директора. При серьезном дефиците покрышек изъять пятьдесят тысяч штук, да перед самой уборочной, да еще когда множество автомашин стоит на приколе… Легко внести такое предложение, но как его выполнить? Выполнить нельзя. Но и не выполнить тоже.

Внимание всех сосредоточивается на Самойлове. Что он решит? И может ли решать этот рискованный вопрос самостоятельно, возьмет ли на себя такую смелость?

— Какие еще будут предложения? — тем же блеклым тоном обращается к присутствующим Самойлов.

Брянцеву начинает казаться, что Самойлов уже пришел к какому-то решению, а мнение вытягивает либо для соблюдения проформы, либо чтобы прощупать людей. От него Самойлов упорно отводит взгляд, а почему — попробуй разобраться. Игнорирует? А может быть, щадит? Зато Чалышеву не выпускает из поля зрения, будто от нее и только от нее ждет решающих слов.

И вдруг в напряженной тишине слышится спокойный голос, такой спокойный, словно обладатель его, сидя за домашним столом, предлагает гостю отведать очередное кушанье:

— Мне думается, что никаких экстраординарных мер принимать не следует. Нужно продолжать работу и поиск.

Все головы поворачиваются. Смотрит туда, откуда раздался голос, и Брянцев. Лицо доктора технических наук Дубровина невозмутимо, глаза невинны, яко у младенца. Он терпеливо ждет, что изречет Хлебников, но тот лишь беззвучно шевелит губами.

— Я в корне не согласен ни с теоретическими предпосылками, ни с практическими выводами, высказанными Олегом Фабиановичем Хлебниковым, — не дождавшись, пока директор института соберется с мыслями, стал излагать свою позицию Дубровин: — Почему? В основе ИРИСа-1 действительно отходы нефти, причем отходы с постоянным химическим составом, более постоянным, чем у парафина, который, кстати, почему-то не вызывает сомнения у моего уважаемого коллеги. А посторонних примесей там ничтожное количество, и они таковы, что никакого влияния на свойство резины оказать не могут. Второе. Олег Фабианович полагает, что высокое содержание восков в резине снижает ее качество, действует на нее… ну, как масло в слоеном тесте, что ли: ухудшает склеиваемость и вызывает расслоение, столь приятное в кондитерских изделиях и недопустимое в технических. Я стою на диаметрально противоположной позиции. Я считаю, что восковая пленка, обволакивая молекулы, уменьшает межмолекулярное трение, а та, что располагается на поверхности резины, предохраняет ее от окисления и в условиях производства, и в условиях эксплуатации. Ко всему прочему она не только не вызывает расслоения резины, она, наоборот, повышает склеиваемость слоев. Вот почему я убежден, что три процента восков, которые ввел сибирский завод в резину, ни в коем случае не являются ни причиной брака шин, ни причиной аварии. И странно, что Олег Фабианович видит подтверждение своей теории в одной-единственной аварии. А что, если она случайна? Если произошла по другим причинам? Ни один научный работник, не отягченный жаждой во что бы то ни стало доказать свою правоту, защитить честь мундира, не позволит себе делать выводы на основе одного, пусть даже вполне убедительного случая. Вы, Олег Фабианович, простите меня, ведете себя в отношении товарища Брянцева, как забывший о презумпции невиновности прокурор в отношении обвиняемого. Вы намеренно позволяете себе толковать происшествие под Ташкентом во вред Брянцеву и его теории. Во имя чего это делается? Чтобы утвердить свою точку зрения? Ведь других неприятностей с этими шинами нет? Ведь нет, товарищ Брянцев?

Брянцев молчит. Сообщить о том, что в Ашхабаде развалились шины, — значит признать себя побежденным и навсегда поставить крест на дальнейших исследованиях. А не заявить об этом постыдно. Он, правда, не знает, каковы причины выхода из строя ашхабадских шин. Может, плохая сборка, или какие-нибудь другие дефекты, не связанные с антистарителем. В любом случае все рухнет из-за нелепого совпадения случайностей. С перепугу новую технологию отменят, попробуй потом восстановить ее. Так что же предпринять? Держаться до конца? А если предположить худшее — что в исследованиях что-то не учтено и завод продолжает выпускать аварийные шины. По закону больших чисел этого быть не может — количество брака к количеству выпущенных шин слишком ничтожно. А вот для Средней Азии, для высоких температур соотношение резко ухудшается. Но прежде чем решить конкретно, как действовать, он должен сам во всем разобраться. И дернул его черт послушаться Хлебникова и вернуться в Москву, когда гораздо умнее было бы на свой страх и риск лететь в Ашхабад и посмотреть на шины своими глазами. А пока, что раз уж нашелся такой надежный защитник, как Дубровин, надо попытаться выиграть сражение.

— Случай пока один, — придав голосу как можно больше убедительности, говорит Брянцев и замечает благожелательную реакцию на лицах. Даже холодные глаза Кузина потеплели.

— А Ашхабад? — следовательски прищурившись, спрашивает Хлебников. — Это еще четыре точки, по которым можно выводить кривую зависимости.

— Какой Ашхабад? — разыгрывает недоумение Брянцев, холодея от мысли, что его вот-вот уличат во лжи, и пытаясь волевым усилием унять дрожь, шмыгнувшую меж лопаток, однако повторяет, добавив голосу уверенности: — Какой Ашхабад?

Надменно хмыкнув, Хлебников факирским жестом вытаскивает из груды бумаг, заполнивших портфель, телеграмму и, чеканя слова, читает:

— «В автохозяйстве номер четыре опытные шины сибирского завода на третий день вышли из строя. Отслоение беговой дорожки».

Положив телеграмму на стол и прихлопнув ее ладонью, уничтожающе смотрит на Брянцева.

— Н-ничего не понимаю, — качнув головой, тянет Брянцев. — Дайте-ка мне, пожалуйста, телеграмму.

Лики многих из сидящих в кабинете изменились — у кого челюсть отвисла, кто заалел, кто напрягся, а у кого в ехидной усмешке рот до ушей растянулся. Разная реакция у людей, Брянцев это отчетливо видит.

— Если об Ашхабаде вы не знаете — это плохо о вас говорит, а если знаете и утаили — еще хуже. Так знаете или не знаете? Давайте в открытую, не наводите тень на плетень, — напористо повторяет Хлебников, игнорируя просьбу Брянцева.

Форма вопроса такова, что не ответить на него нельзя, но и ответить правдиво, когда на карту поставлены и исход большого дела, и собственная репутация, невозможно.

— Я хочу прочитать телеграмму своими глазами. Имею я право в конце концов? Или у меня одно право — выслушивать предвзятые сентенции? — идет в контратаку Брянцев.

Хлебников, однако, выполнить просьбу не помышляет — о том свидетельствует принятая им поза — вольно откинулся на спинку кресла.

— Кто прислал телеграмму? — интересуется Самойлов, предоставивший на длительное время спорящим полную свободу, — ему явно надоела эта игра в кошки-мышки.

— Какое это имеет значение? — юлит Хлебников.

— Сейчас все имеет значение! — вскипает Самойлов. — И перестаньте, пожалуйста, Олег Фабианович, разыгрывать здесь роль начальника разведки, пекущегося о конспирации своей агентуры!

Хлебникову не остается ничего другого, как протянуть телеграмму.

Прочитав текст, Самойлов обращается к Брянцеву:

— Кто такой Карыгин? — И тут же вспоминает: — А, это проштрафившийся бывший секретарь обкома, что сидит у вас на кадрах.

— Угу, — подтверждает Брянцев, вспомнив старую истину, что один враг может причинить больше вреда, чем сто друзей принести пользы, — враги куда активнее. Не сдержав себя, глухо произносит:

— Ну и сукин сын. Я дал ему указание послать в Ашхабад человека, чтобы выяснил причину отслоения, а он…

Хлебников расплывается в торжествующей улыбке.

— А Брянцев, оказывается, человек скрытный. Все знает, но делает невинные глаза и говорит то, что есть на самом деле, только когда деваться некуда. Ну и артист!

— Просто он не спешит с выводами, — вступается за Брянцева профессор Дубровин. Передвинув очки на самый кончик носа, присовокупляет, сожалеюще покачав головой: — А вот вы, Олег Фабианович, проявляете излишнюю торопливость. Непозволительную для ученого. Да-с!

— Верно, я тороплюсь! — не утратив бодрости духа, соглашается Хлебников. — Тороплюсь предупредить сотни, а возможно, и тысячи аварий! А что касается ваших теоретических домыслов, уважаемый Клавдий Яковлевич, то вынужден заявить: все они умозрительны, поелику вопрос старения резины отнюдь не вашей компетенции!

Лицо Дубровина, мирное, благодушное, с наивными детскими глазами, заливает краска возмущения. Все ждут, что он взовьется, но нет, профессору и на сей раз не изменяет выдержка.

— Простите, коллега, я на это совещание не напрашивался, — размеренно говорит он, в отличие от других поднявшись. — Меня пригласили как представителя Центрального научно-исследовательского института шин, очевидно доверяя как специалисту. Позвольте предположить, что, выскажи я мнение, соответствующее вашему, мою компетенцию вы не подвергли бы сомнению. Далее. Следуя вашему примеру, я вынужден отбросить соображения вежливости и такта и сказать вам, дорогой Олег Фабианович, что я никогда не заедал заводских работников за то, что они разгрызли орешек, который оказался не по зубам мне, и не навязывал свою державную волю. Вот так-с. — И как ни в чем не бывало сел на место.

Чувствуя, что Дубровин склонил людей на свою сторону и не найдя, чем ответить на его выпад, Хлебников решает ввести в бой главный резерв. Он выразительно смотрит на Чалышеву, но, увидев, что та не воспринимает безмолвную команду, наседает:

— Ксения Федотовна, вы приглашены сюда не в качестве благородного свидетеля. Мы хотим услышать ваше компетентное мнение. Вы у нас самый крупный специалист по антистарителям, прошу разомкнуть уста.

Чалышева встает с явным нежеланием и, уставившись куда-то в пространство, говорит не только тихо, но и с какой-то простодушной мирностью в голосе, заставляя окружающих до предела напрячь слух.

— ИРИС-1, или, как мы называем его в институте с высоты нашего величия, «туземный антистаритель», не ухудшает качества шин. Я не оговорилась. Не ухудшает, а наоборот, улучшает его. В этом я убедилась, когда по совету Анатолия Родионовича Самойлова поехала на завод и без обычной академической предвзятости при решении чужих проблем ознакомилась с работами, ведущимися в «академии рабочих», как нарек Олег Фабианович институт рабочих-исследователей. Это изумительно, товарищи! То, что они делают, чего достигли, заслуживает самой высокой похвалы. — Голос Чалышевой зазвучал взволнованно. — Мы ведь в институте, грешным делом, не торопимся. Да, не торопимся, — повторила она, заметив две-три скептические гримасы, — потому что не ощущаем кожей своей, как они там, первоочередных нужд производства. Больше того, мы даже не знаем их во всем объеме и многообразии, ибо они не берут нас за горло. Я преклоняю перед заводчанами колени и заявляю со всей ответственностью: нам у них многое следовало бы позаимствовать. И ярость, с какой они ведут исследования, и нетерпимость ко всяким проволочкам, и бескомпромиссность суждений, и эмоциональный заряд почти взрывной силы.

Брянцеву показалось, что он сходит с ума. Если бы все это говорил Хлебников, он не так удивился бы. Хлебников — натура экспансивная, горячая, увлекающаяся, такому легче развернуться на сто восемьдесят градусов. Но Чалышева… Та самая Чалышева, которую воспринимал как манекен, как длинноногую деревянную куклу, Чалышева, у которой ни разу на его памяти не проскользнула живая интонация в голосе, так мужественно, так по-человечески искренне и достойно отказалась от своих убеждений. Это было непостижимо.

Хлебников слушал Чалышеву в полном недоумении, разинув рот. Подобных эскапад в его институте до сих пор не было. Случалось, что научные работники меняли свои взгляды на те или иные проблемы — в резиновой промышленности не так уж редко опрокидываются старые представления, — но чтоб в такой критической ситуации выступить вразрез с мнением руководства института, вонзить нож в спину…

— Постойте, постойте, Ксения Федотовна! — с такой яростью выкрикивает он, что Чалышева невольно опускает голову. — Не с вашей ли легкой руки стали называть заводской антистаритель «туземным приворотным зельем», не вы ли утверждали, что он не стоит выеденного яйца! Вы несколько раз письменно заверяли меня, что все опыты Целина с церезином, с петролатумом — мыльный пузырь, блеф, химера!

Чалышева смотрит на стул, слегка пригибается, чтобы сесть. Огонек, ненадолго засветившийся в ее безжизненных глазах, потух, они сделались… Нет, не стеклянными — у стеклянных есть блеск, — тусклыми, как у покойника. Не села, оперлась руками о стол, выпрямилась. Снова в глазах сверкнул огонек. Теперь она походит на зверька, который вдруг вышел из повиновения дрессировщика.

— Я изменила свое мнение, — произнесла тоном, в котором послышались решительные нотки, и Брянцев, воспринимавший звуки еще и зрительно (бас для него — всегда черная бархатная лента, сопрано — светлая и узкая, как клинок шпаги, линия), тотчас воспроизвел в своем воображении никогда не виденную им ткань, мягкую, но пронизанную металлическими нитями.

— Вы рубите сплеча, Ксения Федотовна, — предостерег Хлебников, сожалеюще посмотрев на Чалышеву. — Ваше добровольное самоотречение выглядит смехотворно! Одумайтесь! — И про себя злобно: «Ишь, сюрпризик подкинула. Воплощенная добродетель».

— Олег Фабианович, не навязывайте мне свою волю, я как-нибудь обойдусь без перста указующего, — корректно предупредила Чалышева и добавила уже с сарказмом: — Признавая свободу мысли, мы не признаем свободу выражения мысли!

— Но почему вы не сообщили мне, почему тайну из этого сделали?

— Я несколько раз пыталась проникнуть к вам, но вы отмахивались, вам было недосуг. Притом… Разве не вправе я изменить свое мнение без вашего высочайшего соизволения?

И вызывающая поза, так не вяжущаяся с обликом Чалышевой, и металлическая прожилка в суконном голосе, и блеск глаз, давно потухших или даже вовсе не загоравшихся, — все это позволило Брянцеву осознать глубину потаенной человеческой трагедии. Ему показалось, что эта женщина, годами дремавшая, проснулась, увидела наконец и себя, и своих ближайших наставников без обычного флера, и взбунтовалась. Взбунтовалась, не думая о том, что будет с ней завтра, не боясь последствий этого бунта, ибо по натуре была честна и не могла лгать. Ни себе, ни другим.

— Друзья мои! — продолжала Чалышева, и таким странным показалось это ее обращение здесь, в кабинете, где обычно царит сухая деловая атмосфера, что многим стало не по себе. — Олег Фабианович напомнил мне о моем мнении. Так вот позвольте рассказать, что такое мое мнение. Никто, кроме меня, в институте антистарителем не занимался. Я была единственным специалистом. Что я утверждала, то считалось абсолютной истиной. Мое мнение стало мнением института, и его отстаивали всюду, как честь мундира, как отстаивает сегодня профессор Хлебников, даже не поинтересовавшийся результатами моей поездки. Вот вам образец мнимой коллегиальности, когда мнение создается одним, а поддерживается всей организацией, и вот причина того, что одиночка изобретатель, не отягченный учеными степенями, может оказаться носителем истины, а целый институт — впасть в заблуждение. Так получилось в данном случае. Мнение института сформировала я, а я ошиблась в методике исследования, взяв за основу показания озоновой камеры, рекомендованной мне руководством. Мои технические выводы и заключения зиждились на неверной основе. Неверной в самом корне. Теперь мне отчетливо это видно.

Сложные чувства овладели Брянцевым. И радость за себя, за торжество своего дела, и смятение от исповедальной откровенности Чалышевой, всегда казавшейся ему непрошибаемой. Подумал о том, что на таком драматическом накале Чалышева никогда не говорила и никогда больше говорить не будет, что такое озарение, такая яркая вспышка у столь тусклой натуры равносильны самосожжению и повториться не могут.

Брянцев взглянул на Самойлова. Он сидел, опустив глаза, как это делают деликатные люди, когда перед ними обнажают душу.

— Так вы что, отказываетесь от выводов, которые сделали в диссертации? — нацеленно глядя на Чалышеву, спросил Хлебников, беззазорно прибегая к явному психологическому прессингу, и поспешно добавил в надежде образумить ее: — А не преждевременно ли?

— Ее всю надо ставить с головы на ноги, — ответила Чалышева. — Повторяю: я исходила из неверных теоретических предпосылок.

— А знаете, чем чревато ваше признание?

Ультимативный тон и неприкрытая угроза возмутили Брянцева. Так вот, оказывается, каков Хлебников! Не интересы дела движут его помыслами, а опасение за репутацию института и, конечно же, прежде всего его собственную. Пусть ошиблась, считает он, но зачем выносить сор из избы, пятнать почтенное учреждение?

— Только ради бога не судите о наших ученых по мне, — после короткой, но показавшейся всем неимоверно долгой паузы, снова заговорила Чалышева. — У нас есть подлинные таланты, люди семи пядей во лбу, по отдельности и все вместе они делают огромной важности работу. Там, где мы сосредоточиваем все свои усилия, как лучи в фокусе, мы достигаем многого. Но у нас, увы, бывают серьезные провалы. Друзья мои! — Большая, ответственная аудитория для Чалышевой уже не существует, она говорит в пространство. — Это очень прискорбно, что наука не ограждена от людей случайных, просочившихся с черного хода по всяким ходатайствам, а еще чаще и по прямому нажиму влиятельных лиц. От них, от этих случайных, и неверные пути поиска, и огульное отвергательство, и зависть, и склоки…

Натянув на голову шарф, Чалышева быстро вышла, почти выбежала из кабинета, не посчитавшись с установившейся этикой высоких совещаний.

Наступила гнетущая тишина.

Ее нарушил Самойлов, поймав на себе выжидающие взгляды.

— Мне кажется, самым разумным в данной ситуации будет следующее: товарищ Брянцев должен во что бы то ни стало выяснить причины выхода из строя шин в Ашхабаде. Надо определить хоть одно неизвестное в этом уравнении со многими неизвестными. Лишь в таком случае мы сможем принять правильное решение и обсудить его в деталях.

Не осведомившись, есть ли у кого возражения и советы, Самойлов поспешил вслед за Чалышевой.

В коридоре он долго и горячо говорил с ней, но о чем — никто не слышал — все вышедшие из кабинета столпились на другом его конце.

Брянцев подошел к Саввину прикурить.

— Папироса — лучший товарищ в минуты жизни трудные. И собеседник, и советчик. — Пыхнул, испытав удовольствие.

— Поклонитесь Чалышевой в ноги, — сказал Саввин, — иначе был бы из вас блин. А Дубровин каков, а? С виду мухи не обидит, а зубы показал и даже грызанул.

Заметив, что Самойлов отпустил Чалышеву, Брянцев устремился вслед за ней.

В раздевалке он помог вконец сникшей женщине надеть плащ, взял ее портфель, и вместе они вышли из подъезда.

— Я преклоняюсь перед вашим мужеством, — заговорил Алексей Алексеевич, когда спустились на тротуар. — Как вы решились, Ксения Федотовна?..

— Какое там мужество… — почти неслышно, одними губами проговорила Чалышева. И уже набрав голос: — Его не было и нет. До сих пор колени дрожат. Просто не могла иначе… А Хлебников наповал меня… Кстати, у него для этого есть основания.

Какое-то время шли молча. Потрясенный глубиной человеческого отчаяния, Брянцев все же вспомнил, что его ждет Леля и безмерно волнуется за исход сегодняшнего разбирательства. Он сказал Чалышевой, что торопится, поскольку вечером отправляется в Ярославль, и объяснил, по какой надобности.

— Переезжайте к нам на завод. Мы примем вас с распростертыми объятиями, — предложил он Чалышевой, надеясь, что такая возможность выведет ее из тупика и хоть немного облегчит состояние.

— Соломинку протягиваете?

— Почему соломинку? Руку. Крепкую, надежную.

— Вы знаете, что произошло? — сдавленно проговорила Чалышева, не ответив ни «да», ни «нет». — Я рухнула. Прежде всего в собственных глазах. Я слепо верила показателям озоновой камеры, попавшись на удочку «непогрешимости» западной науки, и к вящему своему удивлению убедилась, как была неправа. Понимаете теперь, чего стоит моя диссертация и что стою я сама? И вот неизбежный трагический итог… Прах, тлен…

— Ксения Федотовна, вы не рухнули, вы вознеслись! В глазах у всех, право! — горячо возразил Брянцев. — Отказ от заблуждений — это подвиг, равноценный открытию истины! А лишать степени и считать профессионально непригодными надо тех, кто упорствует в своих заблуждениях.

— Успокаиваете? И на том спасибо… — Чалышева сделала попытку улыбнуться, но улыбка получилась натянутая, отстраненная.

Движимый вспышкой признательности, Брянцев, прощаясь, приник к руке Чалышевой.

ГЛАВА 23

И вокзал, и привокзальная площадь, и улица, берущая отсюда свое начало, — все было в этом стариннейшем русском городе новым, большим, красивым, и Брянцеву показалось, что в Ярославле он никогда не жил. Только площадь Волкова, где вышел из троллейбуса, узнал. Здесь все оставалось нетронутым с тех пор, как он уехал в Сибирск: и гостиницы — их две, и Театр имени Волкова, выдержанный в стиле модной для начала XVIII века модернизированной московской классики. Здание это, вспомнилось, было предоставлено в распоряжение будущего выдающегося актера, а в ту пору страстного любителя театра купеческого сына Федора Волкова, предком весьма почитаемого поэта Аполлона Николаевича Майкова. А еще вспомнилось, что когда-то, давным-давно, на заре становления Руси, город претерпел, как, впрочем, и многие другие русские города, бессчетные набеги разноплеменных и разноверческих («И отец, и братья, и чады нашея, аки воды многия, землю напои…») золотоордынских конных полчищ и других «поганых» степняков, пожары, мор и, как другие города, снова и снова возрождался к жизни и устоял навечно.

С жильем повезло. Только-только закончилось какое-то межобластное совещание, свободных номеров оказалось вдосталь.

Тщательно побрившись, Брянцев вышел на улицу, и сразу его внимание привлек огромный стенд шинного завода, установленный вдоль тротуара. Подойдя к нему, принялся рассматривать большие, отлично выполненные фотографии. Новые шины, новые станки, новые цехи.

Да, изменился завод за тринадцать лет. До чего же стремительно бежит время! Почти двадцать четыре года прошло с той поры, как, окончив школу, он появился в Ярославле и устроился учеником в сборочный цех яшз.

Ох и хлебнул он тогда горя! Работа не клеилась, он никак не мог научиться, казалось бы, нехитрому делу надевать один на другой резиновые браслеты на барабан строго по центру — непременно чуть перепускал, приходилось перемещать обратно. Первый браслет он надевал без особого труда — резина к металлу не очень-то прилипала, передвинуть ничего не стоило, — а вот с остальными, если не попадал сразу по центру, была беда: браслеты слипались, образовывали складки, и расправить их никак не удавалось. Его наставник Прохор Кондратьевич, старый, опытный сборщик, отличавшийся завидным педагогическим терпением, и тот выходил из себя от Лешкиной неуклюжести. Даже грозился погнать в отдел кадров, чтобы подобрали ему работу попроще. «Чего в грузчики не подашься? — подстрекал, бывало, он. — Чего к сборке прилип? Силища у тебя — как у молодого медведя, а сноровки… Нету у тебя сноровки. — И снисходил: — Ладно, покажу уж еще разок».

«А может, Кондратьич туп, как дуб, научить не умеет», — хватался Лешка за спасительное предположение, и несколько дней оно поддерживало душевные силы. Но Прохору Кондратьевичу дали второго ученика, и по виду щупленького, и с лица глупенького, и будто на смех названного родителями Антеем, а дело у него через неделю пошло, да как! Лешка чуть не плакал от стыда и зависти, чувств, доселе ему не знакомых, — пока что ни себя стыдиться, ни другим завидовать ему не приходилось.

На всякий случай он присматривал себе работу в других цехах. Можно было окопаться в резиносмесилке или в вулканизационном отделении, да не хотелось. Удерживало самолюбие. Из-за самолюбия терпел он и нарекания Прохора Кондратьевича, и насмешки Антея.

«Доходяга, — мысленно глумился над Антеем Лешка. — Я ж тебя одним ударом с ног сшибу». А доходяга лихо собирал покрышку за покрышкой, посматривал на Лешку свысока до отпускал шуточки вроде «велика фигура, да дура», «балбеса учить — что мертвого лечить».

Как удалось в конце концов ухватить точный прием надевания браслета, Лешка объяснить не смог бы, как не мог объяснить, каким образом научился в детстве плавать. Бултыхался, бултыхался в реке, воды наглотался столько, что живот, как барабан, раздуло, и внезапно поплыл. Легко и уверенно. Прохор Кондратьевич диву давался, как это у Лешки ни с того ни с сего все пошло по нарастающей. Антей еще до нормы не дотягивал, а Лешка уже стал перевыполнять норму. Вскоре Прохор Кондратьевич забыл, что только недавно аттестовал своего ученика как пентюха и кичился тем, что сразу разгадал в нем классного сборщика. На первых порах наставник нет-нет и подсматривал, не плутует ли Лешка, не шпарит ли без оглядки, допуская и игнорируя дефекты, шел и на крайнюю меру: нет-нет да и беспощадно вспорет собранную покрышку в нескольких местах, чтобы уличить в надувательстве, обнаружить погрешность. Но погрешностей не было.

Алексей Алексеевич так погрузился в воспоминания, что не заметил, как добрался до заводоуправления.

Честноков не поднялся, чтобы должным образом встретить гостя, не сделал приветливую мину. Взглянул на него исподлобья, холодно спросил:

— Что, опять переманивать рабочих явился?

— На сей раз я с мирными намерениями. С челобитной. Пришел в правую ногу пасть, как говорят у нас в Сибири, — отшутился Брянцев.

— На Дону у вас точнее говорят: «Покорную голову меч не сечет». Так признаешь, что поступок тот был неблаговидный?

— Признаю, но не каюсь. Очень пригодились, ребята что надо.

Рассмеявшись, Честноков вышел из-за стола, с размаху всадил руку в руку.

Брянцев давно не встречался с ним и удивился, увидев ту же ладную спортивную осанку, те же спокойные, проницательные глаза много испытавшего, много знающего человека, ту же волевую складку твердых губ. Он по-прежнему являл собой воплощение духовного и физического здоровья.

— Почему в правую? — Честноков в свою очередь рассматривал Брянцева.

— Очевидно, левая считается дурной. Не зря же существует выражение: «С левой ноги встал».

— С гостиницей устроился?

Брянцев кивнул.

— Вы, кажется, незнакомы, — обратился Честноков к мужчине, угнездившемуся в кресле перед столом. — Рекомендую: Алексей Алексеевич Брянцев, нарушитель спокойствия и перехватчик. Послал ему на завод пятерых рабочих наладить производство шин со съемным протектором, так он… Двоих умудрился у себя оставить. С виду такой… приятный, вполне положительный, а на ходу подметки срезает.

Брянцев поклонился незнакомцу.

— Парнес, — отрекомендовался тот коротко. Вскинув глаза на Честнокова, молвил устало: — Что ж, двинусь, пожалуй.

Нагнувшись, Парнес взял лежавшие между креслом и столом костыли, с трудом поднялся и направился к двери, довольно ловко перебрасывая груз своего тела с костыля на костыль.

— Пора, Володя, гнев на милость сменить, — с просительной интонацией сказал Брянцев, когда за Парнесом закрылась дверь. — Я ведь и на тебя работаю. Твой съемный протектор доставил мне немало хлопот.

Честноков поводил пальцем.

— Не на меня, а на народное хозяйство. — И снизошел: — Ну, что у тебя за челобитная? С антистарителем выпутался?

— Пока нет.

— Решил и меня запутать?

— Но это же не для меня, а для народного хозяйства…

— Не знаю, не знаю, — вроде бы отчужденно протянул Честноков, но тут же среагировал на просьбу — позвонил секретарю и поручил срочно вызвать начальника центральной лаборатории Кузина. Пройдясь туда-сюда вдоль стола, показал на кресло, где только что сидел Парнес. — Об этом одержимом слышал что-нибудь? Сногсшибательную идею произвел на свет божий — автоматизировать сборку шин, то есть делать каркас не из кордного полотна, а из отдельной кордной нити, наматывая ее на барабан под разными углами. Решение этой задачи сулит колоссальные выгоды: сократятся трудовые затраты, исчезнет целый ряд промежуточных операций, увеличится стойкость покрышек. Ко всему прочему метод Парнеса полностью устранит ошибки, допускаемые сборщиками. Кстати, как ты относишься к одержимым?

— Больше было бы одержимых — ближе было бы к коммунизму.

Ненароком выпалив эту афористичную фразу, Брянцев замолчал — его внимание привлекла помещенная под плексигласовым колпаком с большим искусством сделанная модель «Волги» и пепельница в виде шины. Повертев ее в руках, продолжил:

— Все перевороты, будь то социальные или технические, делали одержимые. Таким чужда и расслабляющая мораль — «Моя хата с краю…», и преклонение перед авторитетами — не моего, мол, ума это дело, и слепое принятие на веру устоявшихся взглядов и представлений. Мир всегда был ведом и обновляем теми, кто восставал против привычного, косного, кто нарушал каноны, кто умел взглянуть в будущее. К ним относились подозрительно, над ними смеялись, даже объявляли сумасшедшими, но они с неослабевающим упорством делали свое дело. Это являлось для них законом, смыслом существования. — Смущенно улыбнулся. — Извини, занесло. Не люблю трескучих слов, а вот…

Твердая складка у губ Честнокова разгладилась, глаза смягчились, и лицо сразу потеплело.

— А знаешь, мне тоже одержимые импонируют.

— Потому что сам ты из одержимых. Заставь человека с холодной душой, с обывательским мировоззрением самому вертеться с утра до ночи, — Брянцев кивнул на огромную фотографию завода, снятого с птичьего полета, — и эту махину вертеть, — насколько его хватит? А ты двадцать пять лет оттрубил.

— Да, — без энтузиазма согласился Честноков. — Вот уже до седины довертелся. Что будет дальше?

— Дальше? Лысина. Проклевывается, вижу. А при лысине седина не страшна.

Посмеявшись, Честноков уткнулся в бумаги, оставленные Парнесом.

«Здорово размахнулся! — с восхищением подумал о нем Брянцев. — Если идею Парнеса удастся реализовать, — это же целый переворот в технике! Уйдут в прошлое все цехи и агрегаты, которые изготовляют кордную ткань, обрезинивают, пропитывают, сушат, раскраивают, делают браслеты, освободятся тысячи людей».

Просмотрев бумаги, Честноков удовлетворенно постучал по ним кистью руки и заговорил со свойственным ему трезвым подходом к делу:

— Конечно, проблемка эта не простая — отказаться от корда. Не один год уйдет, возможно, на ее решение и не один десяток тысяч рублей потребуется. На этом пути больше шансов потерпеть поражение, нежели одержать победу, и тем не менее кому-то надо дерзать. Жизнь без риска, без перспектив, без дальнего прицела — это не жизнь. Во всяком случае, для меня. Да и для тебя, знаю, тоже.

Вошел Кузин, поздоровался, настороженно взглянул на Брянцева.

— Ты почему, Юлий Фомич, не занимаешься их антистарителем? — напрямик спросил его Честноков.

— И не буду заниматься, — категорически заявил Кузин. — Разве здравомыслящие люди поступают так? Мы вот не утаиваем, что делаем, как делаем, а они? Продают кота в мешке. Прислали полтонны какой-то муры — и извольте вести с нею опыты. А что это такое? С чем ее едят? Спросил Целина, что за снадобье, — темнит. Секрет, видите ли, государственная тайна. Ну и пусть услаждает себя секретами, как Плюшкин скарбом.

— Поганец, — вырвалось у Брянцева.

— Кто? — сразу взъерошился Честноков.

— Целин, конечно. Ничего себе, удружил.

— Э, нет, он не поганец! — возразил Честноков. — Я до сих пор с благодарностью его вспоминаю. На Ленинградском шинном прямо-таки спас нас, когда предложил изготовлять шины на барабане. Шутка ли, в шесть раз больше стал делать шин сборщик. Человек он, что там говорить, неорганизованный, суетливый, горластый к тому же, но голова у него…

— Голова завидная, — подтвердил Брянцев. — Генератор идей. А нервишки подводят… Все боится, как бы не обворовали. И не удивительно — бывает такое у нас, что греха таить, сколько угодно бывает.

— Бывает, — согласился Кузин и добавил хвастливо: — Только нас ему опасаться нечего. Воруют те, у кого своих идей нет. А у нас, слава всевышнему, избыток, можем на сторону отпускать.

— Но, но… — осадил его Честноков.

— К чему относится это «но, но»? — полюбопытствовал Брянцев, пользуясь благорасположением Честнокова. — К избытку идей или к отпуску на сторону?

— К скромности. Все же антистарителем, Юлий Фомич, займись. Потребуй, чтоб выслали точный анализ, если только антистаритель еще не состарился, и шуруй. Надо помочь Брянцеву определиться. Он помогает нам воевать за наши шины, мы тоже должны ему посодействовать. А уж мнение двух заводов никакой институт не опрокинет. Испытания как-никак не в пробирках ведем, а на стендах и на дорогах. Долговечность резины — одна из наиважнейших народнохозяйственных задач. Тут не только освобождением от импорта пахнет, но и возможностью экспорта. Валюта не из дома, а в дом. И немалая. Миллионы потянет. — Повернулся к Брянцеву. — А ты все-таки, чертяка, отчаяка. Вот эта твоя отчаянность и подкупает меня. Иначе на порог не пустил бы. Двух лучших сборщиков уворовал!.. Эх-эх!.. Завод смотреть будешь?

— Естественно.

— Посмотри, посмотри. Не узнаешь. В новые цеха непременно зайди. Станки какие! Гиганты! И на испытательную загляни. Нет такой второй в стране. Даже ни в одном институте нет. Да, кстати, скажи откровенно: вы свой общественный институт не от бедности организовали? У вас и лаборатория слабее нашей, и конструкторские отделы не на высоте. У нас их целых три, во! Один специально по новым шинам.

— Не от бедности, Владимир Петрович, а от богатства. От духовного богатства людей. Мы, руководители, чем подчас грешим? Берем только то, что нам приносят. Готовенькое. Как в свое время в скупочном магазине на приисках. Самородки принимали. А золотоносную жилу разрабатывать нужно. Крупица к крупице — получается неизмеримо больше, чем любой самородок.

— Могу идти, Владимир Петрович? — нетерпеливо спросил Кузин, хорошо знавший, что возражать директору можно только до получения распоряжения. Получив, оставалось одно: выполнить.

— Я вот о чем хочу попросить вас, Юлий Фомич, — обратился к Кузину Брянцев. — Преодолейте свою антипатию к автору антистарителя. Предвзятость всегда плохо сказывается на результатах экспериментов.

— Да, да, смотри мне! — предупредил Честноков. — Проверь скрупулезнейше и приступай немедленно.

В кабинет кто-то вошел, и лицо Честнокова сразу просияло.

Брянцев обернулся, заинтересовавшись, кому так обрадовался директор, и увидел Пелегина, сотрудника ЦНИИшина. Это он, Пелегин, создал целую серию остроумнейших сборочных станков и неоднократно огорошивал заводы-изготовители тем, что вносил в конструкции бесконечные улучшения.

— Хорошо живешь, Владимир Петрович! — полыхнул глазами Брянцев. — Один ученый из двери, другой — в дверь. Вот ко мне никого не заманишь.

— Неправда ваша, Алексей Алексеевич, — Пелегин укоризненно глянул из-под очков. — Недавно Чалышева у вас была, вот и я прямо из Сибирска.

— Да ну?! Что новенького на заводе? — поинтересовался Брянцев, хотя этой ночью перед самым отъездом разговаривал с Бушуевым.

— Что? Шины делают, — пошутил Пелегин, поняв необязательность ответа по существу. — Достал из портфеля пачку эскизов. — Ваши исследователи внесли в конструкцию моего последнего станка уйму корректив. И есть очень существенные.

Честноков подошел к Пелегину, положил руку ему на плечо и обратился к Брянцеву.

— Знаешь, Алексей, чем мне мужик этот нравится? Он бог в своей области, но бога из себя не строит. Дельную поправку не только без амбиции, даже с радостью принимает. Наши ему тоже как-то ворох замечаний набросали. Не все, разумеется, он принял, но многое. Другой… Попробуй заикнись, что в конструкции или в рецепте что-то не так. Мама родная! До небес взовьется! Ущемление самолюбия, обиды. Не рад будешь. Кстати, не только ученые этим грешны. Скажи, например, тебе, что не так завод ведешь…

— А тебе? — прищурился Брянцев.

— Да все мы одним миром мазаны, — сквозь усмешку ответил Честноков.

— Я бы на вашем месте, Алексей Алексеевич, на завод не торопился, — доверительно заговорил Пелегин, отводя Брянцева к окну. — Жена Кристича обезумела от неизвестности, и ваш зам Карыгин умудрился заверить ее, да и других, что директор не вернется до тех пор, пока не установит, где он и что с ним.

— Вот это удружил… Я что, Шерлок Холмс? Там вся милиция поставлена на ноги. Уж если они не установят…

Вошла секретарша.

— Владимир Петрович, тренер «Шинника» просит принять.

Пелегин и Брянцев переглянулись. Они хорошо знали, каким патриотом заводской футбольной команды был Честноков, как болезненно переносил ее поражения («Шинник» накануне как раз проиграл), и решили ретироваться.

— Мы походим по заводу, — предупредил Брянцев.

— Извольте, — с готовностью ответил Честноков. — Только уговор: не вздумай переманивать моих ребят. Иначе больше на глаза не показывайся.

Брянцев ходил из пролета в пролет, из корпуса в корпус, сожалея, что у него мало времени. Засесть бы тут недельки на две — сколько интересного можно было бы позаимствовать. Положение нынче таково, что, если сами заводчане не подсмотрят что-либо на стороне да не внедрят у себя, никто им в этом не посодействует. Обмен передовым опытом, по существу, пущен на самотек и всецело зависит от инициативы на месте. Кто хочет — тот ищет, кто не хочет — лапу сосет. Бюллетени технической информации выходят с таким опозданием, что многие новшества устаревают прежде, чем о них сообщат.

Вот опять у сборочного станка чисто местное приспособление — прикатчики незнакомого типа. И станок какой-то непонятный — основные углы Пелегина, а остальная оснастка…

— Чей станок? — спросил Брянцев у первого попавшегося ему человека, с хозяйским видом расхаживавшего по проему.

— Наш, ярославский, — с горделивой интонацией ответил тот и вдруг: — Лешка! Неужто ты?!

Брянцев с трудом узнал в плечистом, полноватом для своих лет человеке не кого иного, как напарника по работе в юные годы Антея. В ту пору отношения у них не сложились. Сначала он, Брянцев, завидовал Антею, потом Антей завидовал ему. Правда, зависть у них была разная. Один напрягал все силы, чтобы догнать своего соперника, другой, когда остался позади, злился, но упорства, рвения не проявлял и сил особенно не тратил. Они довольно холодно относились друг к другу и холодно простились, когда Брянцев уходил с завода, поступив в институт. Этот холодок проступил и сейчас, спустя столько лет.

— А ты вишь какой здоровый стал и важный, хотя и тогда фигуристый был, — пытливо рассматривая Брянцева, не очень дружелюбно произнес Антей. — Никак, в большие начальники выбился.

Не хотелось почему-то Алексею Алексеевичу называть свою должность, и он сказал:

— Да вроде…

— Цеха? — допытывался Антей.

— Завода.

— А как это понять?

— Ну, директор.

— Ишь ты! — в голосе Антея послышалась уважительная зависть. — Сколько же ты зарабатываешь?

Брянцев скосил на него глаза.

— Ты лучше спроси, сколько я часов в день работаю, сколько ночей на неделе не сплю, сколько раз отпуска на заводе проводил, сколько бит был, сколько шкурой своей рисковал. А ты — заработок. По труду и заработок.

— Ну да, оно, конечно, так… — промямлил Антей и заторопился. — Прости, побегу. Дело у меня на участке что-то сегодня не больно ладно идет.

— А вообще как идет?

— Ничего, — уклончиво ответил Антей. — И, надсадив голос, чтобы заглушить чувство неловкости: — В начальники податься время не пришло, да и образование не бог весть какое. Хорошо тебе — инженер.

Брянцев осведомился о здоровье их общего учителя Прохора Кондратьевича, передал ему привет и зашагал дальше.

В конце концов он заплутался в лабиринте новых и старых корпусов, крытых переходов и, к стыду своему, вынужден был спросить, как пройти в испытательный цех.

Цех этот помещался в недавно выстроенном трехэтажном корпусе, который протянулся вдоль другого корпуса, тоже нового и большого. Брянцев знал, что ярославский завод располагает самой крупной испытательной станцией в стране, но то, что он увидел, превзошло все ожидания.

В огромных двухсветных залах из-за множества стендов для испытания шин можно разговаривать, только крича друг другу в ухо — настолько силен здесь шум. Со скоростью шестьдесят-семьдесят километров катятся шины разных конструкций то по отполированной поверхности маховиков, то по плицам, имитирующим неровности почвы. Были в этом здании и такие залы, где в термокамерах испытывали шины на морозостойкость и на тепловое старение.

— А эти стенды почему закрыты кожухом? — поинтересовался Брянцев у сопровождавшего его начальника цеха.

— Комбинированные испытания проводим, обкатываем шины при температуре шестьдесят градусов, — охотно объяснил тот. Открыл задвижку на небольшом отверстии, из которого вырвался поток горячего воздуха. — Это шины в тропическом исполнении. А вот там, в углу, камера для гидравлических испытаний — рвем шины под давлением изнутри.

…Уже вечерело, когда Алексей Алексеевич вышел с завода, изрядно уставший от густоты впечатлений. Поразмыслив малость, пришел к выводу, что нужно непременно прислать сюда бригаду из нескольких рабочих-исследователей для получения материалов о всех предложениях, как внедренных, так и только еще принятых.

На алом фоне закатного неба четко, как на чертеже, выделялись пять мощных арок железнодорожного моста, протянувшихся через Волгу. Красивое, величественное зрелище. А ведь этого моста могло не быть. Несметное количество бомб сбросили на него хваленые гитлеровские асы в годы войны, пытаясь разорвать в этом месте страну на две части, но так и не сумели осуществить свой замысел.

Стоя на остановке в ожидании трамвая, Брянцев заметил на здании, не принадлежащем заводу, выполненный из светящихся неоновых трубок призыв: «Повысим ходимость шин!», огромнейшую автопокрышку с буквой «Я» посредине и строки стихотворения. Подошел ближе, прочитал:

Резинщики, помня о нуждах нашей страны,

Столько продукции дать вы должны,

Чтоб наше хозяйство, наши машины

Вдоволь имели лучшей резины.

А. Жаров

Непритязательность стиха и предприимчивость шинников вызвали улыбку. Не удосужился почтенный автор сочинить нечто достойное его таланта. И неоновые надписи были бы более уместны на здании заводоуправления. Правда, там их читали бы только идущие на завод. А здесь, на этом людном месте, где сосредоточилось несколько трамвайных маршрутов, они каждому бросаются в глаза.

Проехав несколько остановок, Алексей Алексеевич увидел из окна вагона общежитие Химико-технологического института. В нем проведено пять трудных лет, Стипендия была небольшая, и хотя он подрабатывал на сборке (рабочих не хватало, радовались каждой паре рук), свободных денег никогда не было, и жили они с Тасей впроголодь. Время от времени Тася устраивалась на работу, но из-за своей лености нигде долго не задерживалась. Выручали их только частые поездки Таси к родителям в Темрюк, откуда возвращалась нагруженная, как вьючная лошадь, продуктами.

Студенты не чаяли в ней души. Кто по возвращении из дому собирал чуть ли не половину второго этажа и скармливал продукты, которых двоим хватило бы на месяц? Тася. Кто охотно штопал студентам носки, стирал, пришивал пуговицы? Тася. Кто безотказно ссужал трешку до стипендии? Тася.

Тасино благодушие выходило боком Алексею. Он вместе со всеми объедался два дня и потом вместе со всеми недоедал и часто сверкал пятками, ожидая, когда дойдет очередь до его носков. Но он не роптал, считал это естественным, потому что сам был добр и отзывчив по натуре. А вот то, что жена не хотела ни работать, ни учиться и не поддавалась увещеваниям, угнетало и злило, на этой почве у них частенько возникали ссоры.

Ярославль в воспоминаниях Алексея Алексеевича как бы раскалывался на два: довоенный и послевоенный. Довоенный ассоциировался с Лелей, хотя сюда она ни разу не приезжала, — о ней и только о ней думал он постоянно, о ней и только о ней мечтал, — послевоенный существовал как бы обособленно.

Да, он любил Лелю. Любил исступленно, самозабвенно. Как же могло случиться, что он забыл ее или, вернее, почти забыл? Даже на фронте, в предгрозье атак и в короткие передышки между ними воспоминания о Леле и мечты о ней согревали его душу. Так было до ранения. А после длительного беспамятства прошлое отодвинулось куда-то далеко-далеко, подернулось дымкой, утратило реальность, будто минули многие годы. И Леля ушла в «далеко». А потом эта странная привязанность к Тасе, завершившаяся женитьбой…

Подошел к театру, в котором столько раз испытывал острое чувство одиночества, и это щемящее чувство вновь охватило его. Чтобы встряхнуться, развеяться, зашагал стремительно, взмахивая руками, но вырваться из кольца воспоминаний не удалось. У почтамта снова ощутил прилив тоски. Сюда прибегал он ежедневно, безмерно радуясь каждой весточке от Лели и испытывая неизбывное горе, когда девушка за стеклом сочувственно качала головой.

От этого памятного здания рукой подать до маленького дощатого домика на набережной Которосли, где снимал захудалую комнатенку с крохотным оконцем. Надо было только пересечь площадь.

Полна неповторимого своеобразия эта площадь древнего города в вечернюю пору. Сквозь узкие бойницы высоких стен Спасо-Преображенского монастыря лоскутно проглядывали кусочки неба, отчего массивные стены выглядели странно тонкими, почти ажурными. Справа на подрозовленных облаках рельефно отпечатались пять маленьких глав церкви Богоявления, высоко поднятых узкими башенками над плоской кровлей.

Алексей Алексеевич обошел церковь, любуясь чудесным сочетанием зеленоватых изразцов, щедро украшавших стены, фризы и окна с кирпичом густо-красного цвета, из которого сложена сама церковь. Удивительное дело: сколько ходил он здесь раньше, а красоты этого шедевра русского зодчества не воспринял, не оценил. Должно быть, молодость, а с нею неискушенность в восприятии прекрасного немаловажная на то причина.

Спустившись на набережную Которосли той самой дорогой, по которой ходил домой, долго стоял, всматриваясь в открывшуюся панораму.

Широко разлилась река, поднялась после рождения Рыбинского моря. Слева, у стен монастыря, сжатая дамбой Которосль спокойно текла под новым каменным мостом, держа путь к Волге. А вдали, на другом берегу, словно рассыпанные кубики, пестрели разномастные домишки Перекопского района. Над их крышами высились трубы химического завода и купола одной из бесчисленных церквей средневекового Ярославля.

Вот наконец и первобытный трехоконный домишко на углу Южного переулка. Цветы на оконцах, затянутых тюлевыми занавесками, свидетельствовали о том, что жизнь в нем продолжается. Еще глубже ушел малютка в землю, обветшал и казался таким неправдошним, что трудно было понять, как в нем помещаются люди. Оконца и тогда едва возвышались над землей, сквозь них прохожие не были видны во весь рост — по улице двигались туловища, лишенные плеч и голов, — и что удивительного в том, что теперь оконца оказались вровень с тротуаром. Вспомнилось, что оконца не открывались и не имели форточек, в комнатах постоянно стоял затхлый запах, и тяжко было думать, что в столь убогой хибаре придется жить Леле. Но этому не суждено было осуществиться. Три одиноких года коротал он здесь, пока не ушел на фронт.

Вернувшись в гостиницу, заказал разговор с Москвой, Сибирском и Ташкентом.

Москву дали мгновенно.

— Лека, рушится наша конспирация! — торопливо говорила Леля. — Утром мне позвонил из Сибирска Карыгин — я сразу догадалась, что это он, — и попросил позвать тебя к телефону. Сказала, что ты уехал. Тогда он вдруг поинтересовался, кому принадлежит этот номер телефона — частному лицу или учреждению. Ответила — учреждению.

— Молодец.

— Погоди. Спросил — какому?

— И ты?

— Ответила, Дому приезжих Московского шинного.

— Ловко, я бы не додумался.

— Не торопись с похвалами. Потом… Потом этаким невинным голоском: «Простите, а на какой улице он находится?» Тут я, естественно, взорвалась — ну и настырный тип! — и сказала, что адрес он узнает, когда приедет в Москву, и в том случае, если руководство завода соизволит поселить его в этом доме.

— Ленок, ты гениальна! Если будешь прятать свои романы от меня так, как прячешь от других наш, я пропал!.. — восхищенно и в то же время озабоченно проговорил Алексей Алексеевич.

— Как же тебе не стыдно, — укорила Леля. — Какие там романы…

— Стыдно. Прости.

— Ты откуда говоришь?

— Из гостиницы.

Двумя часами позже, когда Алексей Алексеевич уже лежал в постели и безмятежно читал газету, раздался звонок междугородной. Решив, что его соединили с управлением милиции в Ташкенте, взял трубку, отозвался официальным тоном:

— Брянцев слушает.

— Леша, родной, несчастье!.. — услышал взволнованный голос Лели. — Чалышева… Чалышева покончила с собой…

ГЛАВА 24

Елена не была в близких отношениях с Чалышевой, впрочем, как и другие сотрудники института. К ней относились по закону эквивалентности: она плохо — и к ней плохо. Но смерть этой женщины потрясла всех, и особенно Лелю, потому что знала она о Чалышевой больше и понимала ее лучше, чем остальные. Это была трагедия честного заблуждения и честного прозрения.

Научные заблуждения в деятельности сотрудников института обнаруживались не так уж редко. Закрывали за бесплодностью темы, списывали затраченные средства, издержки считались закономерными, естественными, и не было случая, чтобы крушение сложившихся научных представлений вызывало крушение чьей-либо карьеры или хотя бы громкий резонанс. «В науке отрицательный результат — тоже результат», — успокоительно утверждали в таких случаях, тем более что у одних за плечами были бесспорные научные достижения, у других — вроде бы перспективные идеи, которые предстояло реализовать. Только у Чалышевой ничего не осталось в прошлом и ничего не маячило впереди. Единственное, что она имела — устойчивый научный авторитет, — рухнуло, и жизнь потеряла для нее всякую цену. Сколько лет затратила она, чтобы завоевать положение! А в итоге? Начинать все сызнова, строить новое здание даже не с нулевой отметки, а еще ниже, с котлована под фундамент?.. На такое испытание она решиться не могла, и дальнейшее пребывание на земле стало ей в тягость. Похороны людей посторонних — а Чалышева и была посторонней, ибо держалась обособленно и вызывала к себе одну лишь неприязнь, — обязанность, от которой стараются устраниться. Но на гражданскую панихиду в здании института пришли многие, даже те, кто почти не знал ее.

Бесстрастное надгробное слово Хлебникова настолько обозлило Ракитину, что, когда прощальные речи закончились и Хлебников отправился к себе в кабинет, она рванулась вслед за ним, намереваясь высказать все, что накипело на душе.

— Я все-таки полагала, Олег Фабианович, что вы тепло помянете человека, которому помогли отправиться в мир иной, — сказала дрожащим голосом, не думая о том, как сие обвинение отразится на ее положении.

Взгляд Хлебникова не выразил ничего, кроме спокойного любопытства.

— Не понял, — молвил он без всякой интонации.

— Вы пригрозили Чалышевой лишить ее ученый степени…

— Да? — Глаза наивные, голос — искренне удивленный. — Откуда эта версия? Кем она сфабрикована?

Ракитина замялась. Сослаться на Брянцева она не могла, пришлось схитрить:

— Мне рассказала сама Чалышева.

— Не было этого, Елена Евгеньевна. Не было, — решил сманеврировать Хлебников. — Плод расстроенного воображения. — И обезоруживающе миролюбивым тоном добавил: — Это часто бывает у женщин ее возраста, к тому же одиноких. — Прошелся от стола к окну. — Между прочим, я собирался вызвать вас для весьма важного разговора. Присаживайтесь, пожалуйста.

Ракитина смотрела на Хлебникова и не могла понять: действительно ли он не чувствует себя виноватым перед Чалышевой или только старается убедить ее в полной своей непричастности к происшедшему?

Начать разговор, однако, Хлебников не спешил. Либо изучал вышедшую из повиновения подчиненную, либо выжидал, когда она обретет душевное равновесие. Его непрошибаемое спокойствие и впрямь подействовало на Ракитину размагничивающе.

— О покойниках не принято говорить плохо, но Чалышева очень виновата перед институтом, — наконец заговорил Хлебников тоном человека, который болезненно переживает случившееся и ищет сочувствия. — Она бросила тень на качество наших научных исследований и на престиж института вообще. Весь мир пользуется озоновой камерой, а у нее, видите ли, возникли сомнения…

Очень подмывало Ракитину одернуть Хлебникова, но она промолчала, решив выяснить, какую позицию займет, к чему будет склонять.

— Но поскольку возникли сомнения, мы обязаны установить истину, — доверительно продолжал Хлебников. — Я хотел бы, чтоб этим занялись вы, Елена Евгеньевна. Надо проверить состояние альфа-бета камеры, методику исследований, сравнить результаты с другими методами испытаний. Не мешало бы так же на всякий случай послать ИРИС-1 на точнейший анализ в химический институт.

«Ах, вот оно что! Укради, если сумеешь… — подсказало сознание Ракитиной. — Намек вполне объяснимый».

Да, было над чем подумать. Приняв это предложение, она узнала бы обо всех происках и ходах Хлебникова и могла бы помешать им. Не исключено, что он задумал изменить анализ ИРИСа — добавить к нему несколько нейтральных веществ, активной роли не играющих, и выдать «новый» препарат за детище института. Такое в практике случается довольно часто. Роль тайного соглядатая была ей унизительна, но выведать, что замыслил Хлебников, хотелось, и она смиренно сказала:

— Ну что ж, пусть будет так, Олег Фабианович. Но допустим, что ИРИС-1 окажется идеальным препаратом. Как быть мне в таком случае?

— Не стоит загадывать наперед, Елена Евгеньевна, — чуть ли не заискивающе обронил Хлебников. — Время покажет.

— А как мне вести себя с заводчанами?

Благодушное выражение как сдуло с лица Хлебникова, взгляд его стал настороженно-острым.

— Почему это вас беспокоит? — с легкой усмешкой проговорил он. — В их обязанности не входит изобретать. Если у них что не получается, им не в укор. А мы для того здесь сидим, и наша задача — найти антистаритель. Любыми способами и как можно скорее.

«Ах, вот для чего я понадобилась. Презрев законы чести, спасти честь мундира».

Резко поднявшись, Ракитина выпалила, всем своим видом выражая вызов:

— Для этой роли я не гожусь!

— Позвольте, позвольте, для какой роли? Вы, очевидно, неправильно меня поняли, — заюлил Хлебников, поняв, что попал впросак.

— К сожалению, я правильно вас поняла. — Ракитина поднялась. — И потому ни в отделе, ни вообще в нашем институте я больше работать не хочу!

Сказала — и спохватилась. Даже губу закусила до боли. Не опрометчивый ли шаг сделала? Словно — бултых в воду, очертя голову, ни с того ни с сего. Несерьезно, что и говорить.

Оторопело посмотрела на Хлебникова.

— Ну и скатертью дорожка! — влепил тот, сбрасывая с себя маску благопристойности. — С этой минуты можете считать себя свободной!

Ракитина покинула кабинет с тяжелым чувством. Шла на объяснение, подавшись импульсу, а оказалась за бортом. Ни один здравомыслящий человек подобного номера не выкинул бы. Так-то оно так. Но здравый смысл сплошь и рядом является причиной трусости и малодушия. Во всяком случае, ей себя ни в том, ни в другом обвинять не придется. И все же это довольно сложное ощущение — вдруг среди рабочего дня оказаться на улице без любимого дела, расставаться с которым не собиралась. На улице буквально и фигурально. Ну и отчубучила! А может быть, права мама, которая в трудных обстоятельствах утешалась житейской мудростью: «Что ни делается — все к лучшему»?

Придя к этому выводу, Ракитина повеселела.

Три дня она наслаждалась полной свободой. Навестила приятельницу, которую не видела несколько лет — в Москве дальние расстояния затрудняют общение, — побывала на отчетной выставке художников-маринистов и в который раз с неизменным удовольствием посмотрела во МХАТе «Вишневый сад».

Но безделье для человека, привыкшего к труду, хорошо в малых дозах. Уже на четвертый день, проснувшись, как всегда, чуть свет, Леля почувствовала, что устала отдыхать, что такого рода свобода, когда не знаешь, на каком ты свете, ей в тягость. Пора было подумать о работе. Но прежде чем принять какие-либо шаги, решила проведать сына.

В Переславле-Залесском она долго бродила по шумному от грачиных криков и визгов детворы палаточному городку, расположенному в живописном месте на берегу Плещеева озера, прежде чем с помощью детворы отыскала Валерку в читальном зале. Отключившись от пионерских игр и забав, он сосредоточенно штудировал какую-то статью в «Юном технике». Мальчуган ничуть не обрадовался визиту, и Леля поняла почему: за последние месяцы Валерка как-то сразу повзрослел, и всякое проявление материнской заботы было ему в тягость, тем более здесь, в лагере, где подросткам хочется казаться взрослыми и вполне самостоятельными.

Неохотно поводив мать по пустынным лагерным задворкам, чтобы не попадаться на глаза сверстников, Валерка все же решил сделать ей приятное и повел к павильону, где за стеклом стоял красочно расписанный ботик Петра I под названием «Фортуна». Детворы здесь не было, и у Валерки развязался язык.

— Пятнадцатилетним мальчишкой Петр I нашел, шаря в поисках чего-то необычного, ботик, — рассказывал он, явно желая блеснуть и взрослой манерой изложения, и своими познаниями. — Его отремонтировали, воздрузили мачту и парус, и Петр с несколькими отставными матросами, пожелавшими услужить любознательному дитяти из царской семьи, поплыли на нем по Яузе. Петр был в восторге и задумал построить целую потешную флотилию из девяти судов — корабль, галера и яхты, — но, поскольку Яуза не была достаточно проходима для таких громадин (в кавычках, как ты понимаешь), решено было соорудить верфь на Переславском озере. Когда Петр вырос и по-настоящему увлекся кораблестроением, флотилия тоже оказалась в специально построенных амбарах, чтобы (это было решение Петра) впоследствии предстать перед глазами потомков. И вот первый ботик, дедушка русского флота, извлечен на свет божий.

Леля с наигранной робостью подняла руку.

— Можно одно уточнение?

— Конечно.

— Так вот, ботик этот вовсе не «дедушка русского флота». Подлинного «дедушку» перед войной поставили в Центральном Военно-морском музее в Ленинграде, там он и стоит.

— А может, его вернули сюда?

— Вернуть не могли. Он не был тут. Его переместили из Петропавловской крепости. И вид у него другой. Перепроверь себя — правильно ли ты понял то, что вычитал. Ну, а остальные суда где? — решила перепроверить Леля глубину познаний сына.

Валерка пожал плечами.

— История умалчивает.

Леля погладила сына по голове.

— Все же ты у меня молодец. Прямо экскурсовод. А неточности… Это устранимо. Кстати, тебе известно, что Петр был автором парусного корабля под названием «Предисцинация», что означает «Божье провидение»?

— Известно. Этот корабль был очень нарядный.

— Верно. Декору, то есть оформлению, Петр придавал, большое значение. Существует даже такой термин — «петровское барокко». Петр привнес, много своего в этот вычурный стиль, в ту пору очень распространенный в Европе.

Ответив затем на общие для всех родственников вопросы — как кормят, не холодно ли ночью, не заедают ли комары, Валерка довольно бесцеремонно стал торопить мать с отъездом — он-де беспокоится, что следующие предвечерние автобусы будут перегружены.

Возвратясь домой, Леля подвела итог своим раздумьям, которые вольно и невольно донимали ее все эти дни, — она сделает попытку устроиться на работу в Центральном научно-исследовательском институте шин.

Ей приходилось бывать в этом крупнейшем в стране институте. Она имела представление о размахе его деятельности, знала, какие глобальные и конкретные проблемы он решает, слышала не раз, что в нем царит на редкость творческая атмосфера.

В отдел кадров, толком ничего для себя не выяснив, идти не хотелось, нового директора института она даже в глаза не видела, а вот с Дубровиным, хоть и поверхностно, знакома была и испытывала к нему повышенную симпатию. Он несколько раз выступал у них в НИИРИКе и подкупил не только умением доступно говорить о сложнейших химических явлениях, не только увлеченностью своей, но и удивительно доброжелательным отношением к людям. А своей принципиальной позицией в Комитете партгосконтроля Дубровин окончательно покорил ее.

День в институте был необычный. Во дворе стояли, выстроившись в ряд, три десятка машин, вокруг них собралась огромная толпа. Из отрывочных разговоров Леля узнала, что вернулась с государственных испытаний, проходивших в районе Орла, колонна машин. Шины «Р», разработанные институтом, прошли в три раза больше, чем обычные серийные, и были еще годны к дальнейшей эксплуатации. Вот почему лица светились радостью, вот почему здесь было шумно, как в пионерском лагере. Разговоры стихли, когда из двери главного корпуса вышли директор института, Дубровин и еще несколько человек довольно представительной внешности. Обходя машины, они стали внимательно осматривать покрышки и о чем-то расспрашивать шоферов.

Пошла вслед за ними и Леля. Ей интересно было услышать, что говорят о шинах водители-испытатели, люди, несущие ответственность не только за свои действия, но и за каждое свое слово.

Вскоре появились руководители Комитета партийно-государственного контроля, и Леля уехала домой, поняв, что в такой обстановке никто ею заниматься не станет. Но общая радость передалась ей, хотелось верить, что через несколько дней она, чего доброго, войдет в этот коллектив, решающий значительные и злободневные задачи.

…Дубровин встретил ее приветливо, вспомнил, где и при каких обстоятельствах видел, только вот фамилию вспомнить не мог.

— Ракитина Елена Евгеньевна, — официально представилась Леля и, чтобы завязать разговор, призналась, что была в институте вчера с намерением поговорить о весьма беспокоящем ее деле, но попала на осмотр шин и ушла после того, как несколько удовлетворила свое любопытство.

— Напрасно, напрасно. Для такой милой женщины я нашел бы время, — галантно проговорил Дубровин, используя право преклонного возраста не скупиться на комплименты. — Значит, вы видели шины. Ну и как?

— Шины хорошие, только сложны конструктивно.

— Это не такая уж беда.

— Как сказать. Пока заводы получат соответствующее оборудование, а сборщики освоят изготовление, пройдет уйма времени. У нас, к сожалению, новинки вводятся черепашьими темпами и появляются на свет божий зачастую уже старичками.

В глазах Добровина появилось любопытство. Смотрит в корень, вникает в суть вещей. Но что привело ее сюда?

— Я разошлась с руководством во взглядах на пути поиска антистарителя, — уловив, какой вопрос вертелся на языке Дубровина, и предупреждая его, ответила Ракитина, — ибо разделяю точку зрения… сибирского завода и, простите за дерзость, хотела бы работать у вас.

Лицо Дубровина выразило живейший интерес.

— Но, родненькая, правильность взглядов доказывают борьбой, а не бегством, — осторожно обронил он, опасаясь, как бы визитерша не обиделась.

— Каждый доказывает как может, — возразила Ракитина. — Я предпочитаю искать единомышленников, а не бороться в одиночку с противниками. Одиночки побеждают исключительно редко, лишь в том случае, когда сильной натуре сопутствуют счастливые обстоятельства.

— Вы кандидат?

— Нет. Рядовой научный сотрудник, химик-аналитик с солидным стажем. Позволю себе сразу предупредить: исследовательских способностей за собой не ощущаю и плодить число ученых-пустоцветов не собираюсь.

— А может, в вас просто не пробудили этих способностей? — смягчая самокритичный пыл Ракитиной, попробовал возразить Дубровин.

На эту амортизирующую фразу Ракитина ответила коротким анекдотом: «Человека спросили, играет ли он на скрипке. „Не пробовал. Может, и играю“».

Дубровин рассмеялся. У него и без улыбки добродушное лицо, типичное, как казалось Леле, лицо человека науки, который имеет дело с реактивами, колбами, пробирками и совершенно не приспособлен к жизненным встряскам.

— Вы копуха или торопыга? Признавайтесь, — неожиданно потребовал Дубровин.

— Торопыга, Клавдий Яковлевич, — поспешно ответила Ракитина, словно боясь, что, если помедлит с ответом, Дубровин примет ее за копуху. — Стремлюсь получить результат как можно скорее.

Профессору все больше нравилась эта исполненная обаяния женщина, с решительными суждениями и подкупающе естественной манерой держаться. Она не старалась произвести выгодного впечатления, чем обычно грешат люди, нанимающиеся на работу, и это тоже подкупало. Однако Дубровин отдавал себе отчет в том, что особой ценности для его отдела Ракитина не представляет. Под его эгидой работало шесть докторов наук, семнадцать кандидатов, два академика консультировали наиболее значительные темы, одиннадцать аспирантов готовили диссертации. Рядовой химик — не находка, но почему-то отпускать Ракитину ни с чем не хотелось, и он стал рассуждать вслух:

— Хорошо бы подключить вас к поисковой работе дальнего прицела. Как правило, это значительные темы, и ведут их серьезные ученые. Вот сейчас, например, мы пытаемся создать моношину. Знаете, что это такое?

— Сплошь из одного полимера.

— Значимость ее представляете?

— Трудоемкий процесс сборки заменяется литьем или штамповкой.

— Интересно?

— Пожалуй. Только прицел больно уж далекий. Люди, решающие подобные задачи, походят на путников в дальней дороге — не спешат. — Ракитина застенчиво улыбнулась. — А я торопыга.

— Ну, насчет темпов — тут, видите ли, кто как, — возразил Дубровин. — Это зависит от научного темперамента. Но когда на тебя наседают — скорей, скорей, горим! — невольно заторопишься. — Каким-то домашним жестом, не рассчитанным на посторонний глаз, Дубровин вдавил пальцы в щеку, как бы ощупывая больное место. — Есть у нас еще одно интересное дело. Пожалуй, вам более близкое. О радиационной вулканизации знаете?

— Очень приблизительно, — призналась Ракитина. — Читала, что попадалось под руку из опубликованного.

Не скупясь на подробности, Дубровин поведал о том, как в стенах ЦНИИшина родилась мысль подвергнуть резину воздействию атомной энергии, как искали оптимальные параметры, терпели неудачи. Рассказал и о теоретических схватках, которые пришлось выдержать, — многие ученые считали, что облучение не улучшит свойств материалов, а, наоборот, ухудшит их.

По оживленности, с какой излагал Дубровин все тонкости новой технологии, Ракитина поняла, что радиационная вулканизация ему ближе всего не только потому, что она нова, но и потому, что наиболее перспективна.

— Я горячо советую вам, Елена Евгеньевна: заинтересуйтесь радиационной химией, — принялся уговаривать Дубровин. — Возможности ее безграничны и пока находятся за пределами наших знаний. Мы еще далеко не точно представляем себе, что происходит в облученных шинах, но уже можем прогнозировать увеличение ходимости их на пятнадцать — двадцать пять процентов. Скоро мы приступим в Крыму к дорожным испытаниям шин, подвергнутых радиационной вулканизации, и, как только наши предположения подтвердятся, будем рекомендовать их для серийного производства.

Ракитина прикинула, какой примерно экономический эффект даст такое повышение ходимости, и, смущаясь, сообщила Дубровину.

Эта ее способность к экономическим выкладкам окончательно подкупила профессора. Инженерным практицизмом и знанием экономики шинного производства могут похвастаться далеко не все даже весьма опытные научные работники.

— У нас часто возражают против параллелизма в разработке тем разными институтами, — продолжал Дубровин. — Я с этим не совсем согласен. Вот вам наглядный пример. Вопросами старения резины занимались только в НИИРИКе, и что получилось? Пшик. Почему? Став монополистами в этой области, они варились в собственном соку. А подключился бы в такую работу другой институт — тут тебе и взаимоподстегивание, и взаимная проверка, и желание сделать лучше, чем твои соперничающие коллеги. Иначе говоря — здоровое соревнование.

— Клавдий Яковлевич, — робко заговорила Ракитина, теперь уже прямо глядя на Дубровина, в лице которого удивительно сочетались правильные очертания и простецки-грубые. — Меня весьма привлекает проблема старения. Что, если…

— Ну, ну, — подзадорил Дубровин.

— …если подвергнуть шины с сибирским антистарителем радиационной вулканизации? Мне кажется, тут можно ожидать весьма результативных улучшений.

— А что, в этом есть здравый смысл! — не сдержал радостного возгласа Дубровин. — Вот вы и нашли себе применение, Елена Евгеньевна. И знаете, с чего начнем? С самого простого, но, не скрою, и с самого тяжелого. Езжайте-ка на испытания в Крым. Там соберутся все радиационники, познакомитесь с ними, войдете в курс дел. А потом… Потом видно будет. Не придется по душе — так тому и быть. Учтите только: жара, пылища, дискомфорт. Ну так как? База у нас в Симферополе.

Заметив колебание на лице Ракитиной, Дубровин потускнел. Он так обстоятельно развернул перед ней перспективы нового направления в науке, так старался заинтересовать ее и, казалось, заинтересовал. Чего же она спасовала? Трудностей испугалась?

— Дело в том, Клавдий Яковлевич, — отвечая на вопросительный взгляд, сказала Ракитина, — что отъезд на длительный срок… У меня сын-подросток. В восьмом классе. Оставить надолго одного… Переходной возраст…

— Жаль, жаль, — не скрыл досады Дубровин. — Но пока ничего другого…

— Я не отказываюсь. Но дайте, пожалуйста, мне сутки на устройство домашних дел. Если на это время согласится приехать моя мама, я с радостью воспользуюсь вашим предложением.

ГЛАВА 25

Разговор с Ракитиной на многое открыл Дубровину глаза. Он понял, что Хлебников попытается всеми мерами, дозволенными и недозволенными, дискредитировать заводской антистаритель и таким образом спасти репутацию института. Первая попытка сделать это ему не удалась. Но кто знает, как развернутся события дальше? Окончательно этот вопрос будут решать там, где его подняли, — в Комитете партгосконтроля. Но комитету нужны не мнения и предположения, а точные данные лабораторных, стендовых и, главное, дорожных испытаний. Как бы ни был далек человек от химии и науки вообще, но, когда ему говорят, что шина прошла на испытаниях столько-то тысяч километров, он понимает, какова эта шина. И очень было бы кстати, если бы какая-нибудь объективная организация положила на чашу весов, на которых колеблется судьба брянцевского антистарителя и самого Брянцева, результаты дорожных испытаний. Только вот беда в том, что испытания такого рода стоят дорого и с каждым годом обходятся все дороже, поелику ходимость шин быстро увеличивается. Давно ли шины выходили из строя, не пройдя и пяти тысяч километров, а сейчас уже сто тысяч километров не редкость. Сложно организовать такие испытания, не имея специального фонда. И какая организация возьмет на себя смелость добровольно вмешиваться в функции другой? У Хлебникова вопросы старения в плане, а посторонней организации придется заниматься испытаниями в порядке самодеятельности и как бы в пику коллегам. Это всегда неприятно. Отношения между институтами порой складываются так же, как между людьми: помоги мне — я помогу тебе, а еще чаще по принципу: ты меня не трогай — и я тебя не трону.

Никакого желания изменять этому принципу у него, Дубровина, не было, тем более что сегодня он уже поступился одним своим принципом — принимать в отделение людей бесспорно одаренных, пообещав работу Ракитиной, которая существенной ценности, по ее собственному признанию, представлять не могла. Он боялся бездарностей не только потому, что они не приносят реальной пользы науке, но, главным образом, потому, что становятся тормозом на пути других. Вот хотя бы Чалышева. Сумела же она, не создав ничего сама, столько лет тормозить поиски и внедрение такого крайне необходимого препарата, как антистаритель. Но Чалышева хоть оказалась человеком добросовестным. Убедившись в ошибочности своих выводов, набралась мужества признаться в этом. А сколько таких, кто не осознает своих ошибок или, что гораздо хуже, осознав их, продолжает упорствовать и тем самым вести науку в неверном направлении. Конечно, не легко ученому, затратившему годы на разработку той или иной проблемы, зачеркнуть вдруг свой труд, признать его несостоятельным, тем более ученому в годах. Чем старше возраст, чем прочнее авторитет, тем больше мужества требуется, чтобы решиться на такой шаг. А тут еще находятся покровители, которые то ли из эгоистических, корыстных соображений, то ли из корпоративных чувств препятствуют прозревшему стать на путь истинный. К сожалению, традиция эта укоренилась прочно, поскольку выявлять покровителей не так-то просто и почти невозможно бороться с ними. Попробуй разберись с тем, какие деятели столь долго помогали поддерживать ошибочное утверждение, будто на территории Советского Союза нет газовых месторождений, потому что не было геологических условий для их возникновения.

Всю жизнь Дубровин был верен себе. Как ни трудно было отказывать в приеме на работу малообещающим людям, за которых хлопотали, да разве только хлопотали — требовали, даже угрожали влиятельные, но, увы, беспринципные особы, — он все же отказывал, потому что освободиться потом от таких было еще труднее. Но почему же он смалодушничал с Ракитиной? Скорее всего, потому, что, помимо ряда достоинств, увидел в ней главное — порядочность. Она прямо, без всякого наигрыша заявила, что ученых степеней добиваться не будет, а следовательно, не будет и балластом в науке.

Порядочность. Это качество Дубровин считал самым что ни на есть важным для ученого и ценил его наравне с плодовитостью. Сам он был не только безупречно порядочным человеком, но и творчески плодовитым, плодовитым настолько, что не раз отдавал свои идеи другим, если самому разрабатывать их было недосуг или несподручно, и в своей щедрости никогда не раскаивался. Числилась, правда, за ним одна слабость: не любил, когда забывали упомянуть о нем как об авторе идеи. В таких случаях он сам напоминал о себе, иногда деликатно, исподволь, а иногда и без обиняков. Над этой слабостью втихомолку посмеивались, но не зло, потому что знали Дубровина, как человека на редкость бескорыстного. Став кандидатом химических наук в молодые годы, когда еще работал на производстве, он не спешил получить докторскую степень — не счел возможным затратить на это три-четыре года, оторваться от неотложных производственных дел, от творческих замыслов. Такая непрактичность создала ему репутацию чудака, но к чудачествам подобного рода относятся снисходительно. И все же самолюбие Дубровина часто страдало. Нет-нет — какой-нибудь именитый коллега и напоминал ему на теоретической дискуссии о несоответствии в ученых званиях. Впрочем, такие эскапады не сходили с рук. Блестящий полемист, Дубровин с элегантной легкостью опрокидывал противников, убедительно демонстрируя, как порой звания не соответствуют знаниям.

Доктором наук он стал единственно потому, что институт возбудил ходатайство о присвоении ему ученой степени honoris causa — без защиты диссертации, по совокупности научных заслуг. Это произошло, когда ему перевалило за пятьдесят.

Дубровин не только обладал завидной способностью «выдавать» собственные идеи, но и всеми силами поддерживал чужие. Его заинтересовал сибирский антистаритель, а предложение Ракитиной подвергнуть облучению шину, в составе которой был бы ИРИС-1, показалось заслуживающим внимания. Мало-помалу в голове стало выкристаллизовываться рискованное решение, однако, чтобы не наломать сгоряча дров, он притормозил себя, занялся просмотром отчетов заводских лабораторий. Обнаружив в них ряд новшеств, которые не были опубликованы в информационном бюллетене института, вызвал к себе редактора бюллетеня.

— Ну почему вы ждете, пока заводы по собственной инициативе пришлют вам информации или запросят оные? — набросился он на молодого специалиста, едва тот переступил порог. — Они могут и не прислать, и не запросить, одни — по недомыслию, другие — из ложно понимаемого заводского патриотизма — сами, мол, не лыком шиты. Надо выискивать важнейшие исследовательские работы, выбирать конкретные темы и нацеливать на них наших научных сотрудников. В противовес нам на заводах делают только то, что нужно, причем нужно в ближайшее время. Давайте превращать заводские лаборатории в наши опорные пункты. Вот, к примеру, ярославский завод. Там самостоятельно решают такие проблемы, которые воистину украсили бы наш институт.

Инженер внимательно слушал, вежливо кивал в знак согласия, но помалкивал. Пришел он в институт недавно, прямо со студенческой скамьи, еще не сориентировался что к чему и не проникся уважением к «заводской» науке.

Не спросив согласия инженера, Дубровин сказал, что организует ему командировку на ярославский шинный. Там он ознакомится с наиболее эффективными и перспективными идеями и вооружит ими институт.

— Копилка заводского опыта неистощима, — заключил Дубровин.

Отпустив инженера, принялся составлять докладную записку директору института об отделе технической информации — каков он есть и каким, по его мнению, должен быть. Вторгаться в дела другой епархии в среде ученых считается неэтичным, но для Дубровина главным критерием этичности поступка была польза, которую этот поступок мог принести.

Докладная не получилась. Мысли рассыпались, то и дело возвращаясь к сибирскому антистарителю. Негоже медлить с решением проблемы, столь важной для всей резиновой промышленности. А что, собственно, может он сделать? Выше себя не прыгнешь. А если попытаться? Если взять и обуть сибирскими покрышками несколько машин, выделенных ему для испытаний? Правда, в таком случае данных по испытаниям своих радиационных шин будет меньше, однако этим можно пожертвовать. Скандала, конечно, не миновать. Доказывал, что ему необходимо именно пятнадцать машин, и ни одной меньше, последней, пятнадцатой, добивался почти месяц, и после всего пожертвовать несколькими машинами за-ради чужого дяди. А все же неприятностями придется пренебречь. Очень уж заманчивый препарат — сибирский антистаритель.

Чтобы отрезать себе пути к отступлению, Дубровин вызвал Сибирск, рассказал Брянцеву о своем решении и попросил выслать ему образцы ИРИСов всех марок для всестороннего исследования, а также комплекты шин для дорожных испытаний, не забыв предупредить, что Целина, который будет этим заниматься, надо поторопить — истерически активный, когда сталкивается с сопротивлением, он проявляет непозволительную медлительность, когда встречает поддержку.

ГЛАВА 26

Исчезновение Кристича очень болезненно сказалось на Диме Ивановском. До организации общественного института они не знали друг друга, потому что работали в разных цехах. Институт не только познакомил их, но и сблизил. Они стали друзьями.

По характеру это были разные люди. Кристич — живой, подвижной, словоохотливый, с душой нараспашку, располагал к себе с первого взгляда. Дима Ивановский — его антипод. В движениях размерен, замкнут, собран. Нужно было как следует узнать этого парня, чтобы оценить сполна. Был он, кроме того, молчальник из молчальников. «Пять слов в неделю», — шутя говорили о нем товарищи. Но если уж что-то задевало Диму за живое, если добирался он до трибуны, у него автоматически включалась высшая скорость — успевай только следить за ходом его рассуждений. Скромностью он отличался непомерной и потому недооценивал себя. В школе увлекался электротехникой, электроникой, радио, но заглянул как-то в курс электротехники для вузов, испугался сложности математических формул и вбил себе в голову, что это не для него. Посоветовавшись с приятелями, решил пойти сборщиком на шинный завод — работа интересная, замысловатая. Однако старое увлечение не погасло. В свободные часы Дима совершенствовал свой радиоприемник. Был он громоздок — занимал целый угол комнаты, — зато работал лучше, чем любой фирменный, и по избирательности, и по чистоте звучания — три динамика, включенных одновременно, в совершенстве воспроизводили звуки любого диапазона.

От скромности его лечили все, как от болезни. Мастер по сборке, у которого Дима освоил дело в фантастически короткий срок — через неделю он уже, собирал шины самостоятельно, Целин, дававший ему самые сложные задания по институту, Брянцев, не упускавший случая похвалить талантливого рабочего и исследователя. Лечил также Саша Кристич — заражал своей уверенностью.

Похвалы действовали на Диму своеобразно. Считая их необоснованными, он тем не менее из кожи лез вон, чтобы оправдать доверие товарищей. Закончив смену, оставался в цехе и часами наблюдал за работой других сборщиков, подмечая все, что давало возможность экономить секунды. Поездил он и по другим заводам, чтобы освоить лучшие приемы лучших сборщиков. Научившись работать безукоризненно, стал учить новичков. Учил не только показом, но и составил подробное описание отобранных им приемов. Так родилась книжка, небольшая, но очень полезная.

Последнее время Диму вдруг одолела мысль создать сборочный станок, в котором сочетались бы все достижения отечественной и зарубежной техники. Обдумывая его и разрабатывая за чертежной доской, сосредоточивал максимум внимания на том, чтобы сборщик за станком не терял на манипуляциях ни мгновения, чтобы брал все необходимое, не отходя ни на шаг в сторону. Борьба за секунды для него давно кончилась, он искал способы экономить доли секунды.

Вот этот постоянный поиск, стремление что-то улучшить, что-то сделать более удобным и легким, нашли отзвук в такой же неугомонной душе Саши Кристича. И хотя профессии у них были разные: один — сборщик, другой — резиносмесильщик, они постоянно делились своими замыслами и заряжали друг друга на дальнейший поиск, на решение задач, которые ставили перед собой.

И отдыхать Дима Ивановский привык с Сашей Кристичем — с ним как-то острее думалось. Под выходной садились они на Сашиного «Москвича» и уезжали на озеро. Ловили рыбу, с одним ружьем на двоих бродили по осоке в надежде, большей частью тщетной, добыть хоть какую-нибудь водоплавающую дичь.

На рыбалке родилась у Димы идея выпускать станки разной высоты.

— Представь себе, Саша, если бы вдруг стали делать костюмы только одного размера. Одного на разнокалиберных людей, — стал пояснять он Кристичу свою мысль. — Смех. Как быть тогда мне, коротышу, в костюме на средний рост? А долговязому Приданцеву? Никто до такой глупости не додумался. Так почему никто не додумался до такой умности, как выпускать станки хотя бы двух размеров. Чтобы и длинный над ним спину не гнул, и низкорослый на цыпочках не вытягивался.

Не было на заводе человека, у которого исчезновение Кристича отнимало так много душевных сил, как у Димы Ивановского. Каждый день, предварительно наведя справки у секретаря Брянцева о результатах поисков, Дима заходил к жене Кристича Янине и подолгу просиживал у нее, стараясь отвлечь от мучительных мыслей.

Вот и сегодня, отработав смену, он с тягостным чувством отправился к ней убеждать в том, чему сам не верил. Сердце его тоскливо сжималось от одного только предположения, что вдруг Янина получила сообщение о смерти мужа и не находит сил сообщить друзьям.

Войдя в коридор большой коммунальной квартиры, постучал в дверь справа.

— Да, да, — услышал голос Янины, голос, показавшийся умиротворенным.

Вошел — и обомлел. Саша Кристич, исхудавший, почерневший, как головешка, сидел за столом и пил чай из своей любимой пол-литровой фаянсовой чашки.

И как это бывает зачастую, когда человек, причинивший уйму беспокойства, вдруг появляется живой и невредимый, Дима вместе с радостью испытал раздражение.

— Где же это тебя черти носили, будь ты трижды неладен! — сгоряча напустился он, хотя минуту назад мог броситься на шею первому встречному, кто сообщил бы о благополучном возвращении Саши.

— Нечего сказать, хорошо друга встречаешь… — шутливо попрекнул Саша.

Дима обессиленно опустился на стул.

— Дать бы тебе по морде, да жалко — полморды всего осталось. В зеркале видел себя? Щеки запали, подбородок клином. Болел, что ли?

— Ладно уж… — засмущался Саша. — Ни в чем я не виноват. Не знал, что стряслось, в Ашхабаде был.

— В Ашхабаде? При чем тут Ашхабад? Авария почему произошла?

Загадочная авария волновала многих на заводе, всех тех, кто дорожил его честью, для кого исследовательская работа стала призванием в жизни.

— Думаю, шины тут ни при чем, хотя ничем этого подтвердить не могу, — ответил Саша. — Исчезли они. Как в воду канули.

— Тогда что, если не шины?..

Лицо Саши опечалилось, стало сиротски-трогательным. Очень уж тяжело воспринял он трагическую смерть Апушкина, язык ворочался с трудом, да и не хотелось почему-то вдаваться в область предположений, чтобы не возвести на человека напраслину.

— Да не выматывай ты душу, христа ради! — чуть ли не взвыл Дима.

— По всей видимости, заснул шофер. На него жара несносная тяжело действовала, бывало, с трудом с дремотой боролся даже после нормального отсыпа. От этой поездки он всеми силами отбояривался, — может, чувствовал, бывает такое, что не следовало бы ему отправляться в такую даль, — но прямо сказать — не поеду — не посмел: дисциплина для него, танкиста на войне, превыше всего была. Пока я с ним ездил — все сходило как нельзя лучше. Балачками отвлекал, за баранкой частенько сидел, режим держал строгий. А без меня… — В глазах Саши появилась хмурая застень. — Эх, мужик был… Настоящий, надежный. А семьянин! А отец!.. С какой нежностью Феликса и Демьяшку своих вспоминал!

— Но ты-то где запропастился?

— Я же сказал — в Ашхабаде был. Узнали мы в гараже, где базировались, что на ашхабадской автобазе накрылись наши шины — отслоение протектора, и Апушкин, ну, шофер запаниковал: на чем ездим? Еще в кювет сыграем. А у меня какие мысли завертелись? Горим со своим ИРИСом. Ну и махнул в Ашхабад для выяснения. Три дня ушло, пока шины вырвал. Не дают — и все, гарантию требуют на замену. А потом началось хождение по мукам с отправкой. У нас же что ни город, то норов, что ни республика, то свои порядки, подчас несуразные. Сунулся в аэропорт — не берут — чье-то местное распоряжение, на вокзал — говорят, багажом с собой можно, а товаробагажом — нет. Три дня убил, пока уговорил большой скоростью отправить. И сразу в Ташкент. А там меня как мешком из-за угла…

— Но ты хоть выяснил, что с ашхабадскими покрышками?

— Выясним, когда распотрошат. Думаю, скорее всего, какая-то сволочь схалтурила. Попался длинный протектор, ну и присобачил ударами молотка. А волнишка осталась, под ней, естественно, пузырь воздушный образовался. Покатилась шина — покатился и пузырь.

— И отодрал протектор, как клин, — продолжил вполне допустимую версию Дима.

— В точности этого диагноза, естественно, я не уверен. Был бы уверен — сразу телеграмму отбил бы.

Допив остывший чай, Саша торопливо оделся — надо было идти на завод отчитаться перед директором.

Появление у Брянцева имело для Кристича неожиданные последствия: директор отобрал у него пропуск, и «воскресшего из мертвых» неделю не пускали на завод, чтобы отдохнул и отоспался. Только на восьмой день перешагнул Саша порог проходной.

За два месяца его отсутствия на территории завода произошли кое-какие изменения. Небольшого домика, где помещался институт рабочих-исследователей, не было и в помине, на этом месте рыли котлован. Давно поговаривали на заводе о том, что институту предоставят две просторные комнаты в новом корпусе, туда же вроде должны были перевести и лабораторию, но в это верилось и не верилось: слишком часто переселялись отделы в новые здания и почему-то всегда получалось, что отделу, занимавшему одну маленькую комнату, оказывалось потом тесно в трех больших, он начинал отвоевывать у других жизненное пространство, все распределение нарушалось, и институт, как необязательное приложение к заводу, по-прежнему ютился в старом помещении.

Кристич повернул направо, где высилось отстроенное четырехэтажное здание с чисто вымытыми стеклами — свидетельство того, что оно уже заселено. Прошелся по коридору, читая трафареты на дверях: «Лаборатория истирания», «Динамические испытания», «Пластоэластические испытания», «Полярограф».

Вот, наконец, за конструкторским бюро новых шин — ИРИ. Но о том, что институт помещался в этой комнате, догадался раньше, чем увидел трафарет, — даже через плотно закрытую дверь пробивался гул голосов, перекрываемый визгливым тенорком Целина.

В огромной светлой широкооконной комнате было человек тридцать. Все знакомые, все свои, наиболее активные ребята, на которых держался институт.

Саша ожидал восторженной встречи — как-никак считался пропавшим без вести, но все уже знали, что он благополучно вернулся, и удивления не выказали. Закивали, заулыбались и тотчас забыли о нем.

У окна, облокотившись на подоконник, сидел Приданцев. Обычно самоуверенный, заносчивый, что характерно для людей, ничего за душой не имеющих, но тщащихся утвердить свою значимость, Приданцев на сей раз выглядел пришибленным. Четыре злополучные шины, распотрошенные вдоль и поперек, как это делают при самом пристрастном исследовании, красовались на стенде, и над ними висел плакат: «Позор бракоделу Приданцеву!»

— В результате этой подлости, — что было мочи кричал Целин, — именно подлости, иными словами поступок Приданцева не назовешь, чуть было не рухнула работа, которую мы вели три года! Подумать только! Сотрудники НИИРИКа утверждали, что введение большого количества восков будет вызывать отслоение протектора — и нате вам — в Ашхабаде действительно отслоились протекторы! Попробовали бы мы доказать, если бы не установили причину, что воска тут ни при чем, что виной всему пренебрежение к своему делу, халатность, наплевизм!..

Целин задохнулся от гнева, и Приданцев воспользовался паузой.

— А вы попробуйте постойте на моем месте! — стал защищаться он. — То дают протектор короче, чем надо, то длиннее. Так что, время зазря терять? А норма? А план? А заработок? У меня дети, их кормить надо!

— А у Ивановского что, другие условия? Так почему он делает качественные шины?! — продолжал крошить бракодела Целин. — Да потому, что для него качество превыше всего!

— Наплодит четверых — небось тоже перестанет о качестве думать! — все еще топорщился Приданцев.

Как ни элементарны доводы Приданцева насчет разномерности протекторов, все же они заставляют задуматься. Сборщикам и впрямь разномерность протекторов поперек горла стала. Очень уж тонкое дело — производство сей важнейшей детали. Отрезанная резина садится, сокращается в длине, и не всегда машинист шприц-машины может предусмотреть размер усадки. И как с этим злом ни боролись, устранить его не могли.

— Так что, значит, так и будем выпускать брак? — наседал Целин.

Ни звука в ответ.

— Что делать с разномерностью — над этим надо серьезно думать, — подал голос Саша Кристич, и все разом обернулись в его сторону. — А вот что делать с Приданцевым, по-моему, яснее ясного. Честно говоря, многие нарушают технологию, но не настолько грубо, предательски, я бы сказал, ибо знают, что за этим стоит человеческая жизнь, а может быть, даже много жизней. Выпускали бы мы галоши — еще куда ни шло. Раньше износились или позже — плохо, конечно, но потребитель как-нибудь переживет. А когда переполненный автобус идет под откос… Так вот я считаю, что Приданцева нужно от сборки отстранить и за версту не подпускать.

Осуждение товарищей… Когда корит и пробирает администрация — неприятно, но привычно. Это входит в обязанности руководителей, а поскольку многие злоупотребляют всякого рода назиданиями, к ним вырабатывается иммунитет. А вот когда твой брат рабочий не хочет стоять рядом с тобой за станком, за машиной, не хочет быть с тобой в одном коллективе, стыдится тебя, как преступника, шарахается от тебя, как от зачумленного, — горше этой кары для рабочего человека нет, и даже самые толстокожие ее не выдерживают. Вот почему после разящих слов Кристича Приданцев окончательно сник.

— Что делать с ним — этим пусть профсоюзная организация займется, — отфутболил решение вопроса Целин. — Меня другое волнует: как сделать невозможным такой вид брака?

— Есть одно соображение, — как всегда, тихо обронил Дима Ивановский, настороженно взглянув на Целина, — очень уж тот был распален и в таком состоянии мог оборвать, не дослушав, самым грубейшим образом.

— Выкладывай, — взяв себя в руки, спокойно потребовал Целин.

— Надо делать протекторы так, чтобы они ни в коем случае не были длиннее. Или по норме, или на худой конец короче.

— Надо!.. — насмешливо поддел сборщика Целин. Только уважение к Диме удержало его от едкой реплики.

— А короткие зубами натягивать?

— А если потом стык разойдется? — посыпались вопросы.

— Да дайте же договорить, — осадил нетерпеливых Ивановский. — Под рукой у сборщика должны быть прокладки разного размера. Не сошелся протектор на сантиметр — сантиметровая, на дюйм — дюймовая.

— Значит, уже два стыка получится, — вставил и свое слово Приданцев, смекнув, что, если его замечание будет принято как дельное, он получит очко в свою пользу.

— Наша резина, сдобренная восками, хорошо склеивается, — продолжал развивать свою мысль Ивановский. — На крупных станках итальянской фирмы Пиррелли протектор всегда из двух половин, и ничего, мир не жалуется. — Посмотрел на Приданцева в упор. — Кто не боится одного стыка, тому не страшны и два.

— А что, попробуем! — решительно поддержал Целин. — Самый постыдный страх у людей — страх опыта. Кстати, Диме Ивановскому и поручим освоение.

— Лучший способ отбить охоту — подбрасывать идеи: сам предложил — сам и выполняй, — пошутил кто-то.

Поднялся Кристич. Он основательно натерпелся по вине Приданцева, и его возмущение все еще искало выхода.

— Я не пойму, что здесь происходит. Обычное морализирование или серьезное обсуждение давно созревшего и наболевшего вопроса? И почему среди нас все еще находится Приданцев? С ним закончено — и пусть катится отсюда подобру-поздорову! Глядеть на этого негодяя тошно!

Приданцев стыдливо опустил голову, но с места не сдвинулся, как к стулу прирос.

Сашу не поддержали. Приданцеву и так воздали должное, ему еще предстоит административное взыскание, и выгонять человека, как напрокудившего пса, не нашлось мужества.

Взглядом Саша Кристич потребовал подмоги от Димы Ивановского, но тот и бровью не повел. Не хотелось ему добивать Приданцева, дабы не подумали товарищи, что к тому подстегнула зависть — по выполнению нормы Приданцев шел одним из первых и, как правило, опережал Ивановского.

Разрядить обстановку решил Калабин.

— Ладно, пусть сидит, — припечатал он. — Нашими делами Приданцев не болел, нашей жизнью не жил, все больше козла забивал да на огороде копался, не вредно ему хоть напоследок узнать, за что мы тут болеем, какие дела вершим.

Потекла общая беседа о том о сем, — что кого интересовало.

Ренат Салахетдинов рассказал, что активисты Первоуральского трубного завода решили по примеру сибирских шинников организовать у себя общественный институт, но обком профсоюза не поддержал их. Надо вмешаться, послать письмо в обком. И Салахетдинов стал зачитывать составленное им письмо:

— «Нас крайне удивляет ваша позиция. Профсоюзы призваны развивать общественные начала в деятельности организаций, обобщать и распространять положительный опыт. Новое властно вторгается в жизнь, надо давать ему зеленую улицу».

— Не слишком ли громкоголосно? — поморщился Кристич, которому претили трескучие фразы.

— Для глухих, а их, мне кажется, достаточно, можно было бы и погромче, — возразил Салахетдинов.

Заканчивалось письмо так: «Высылаем вам подробные материалы о нашем институте и надеемся, что вы измените свою точку зрения на инициативу масс».

Дима Ивановский растроганно посмотрел на Салахетдинова. «Казалось бы, какое дело резинщику до металлургов? — думал он. — Металлурги постоянно в поле зрения прессы, это о шинниках надолго забыли и только с год как заговорили в полный голос. Сам Ренат сколько раз взрывался, читая многочисленные упоминания о металлургах. А наскочил на заметку в „Труде“ — и задело его за живое. Захотелось помочь металлургам, новому, их начинанию».

— Ну так что, отправим письмо? — спросил Целин, почему-то скосив глаза на Приданцева.

— А удобно ли? — поосторожничал тишайший Калабин. — Что же получается? Профсоюзы призваны нас учить, а выходит, мы профсоюзы учим.

— Учит тот, Фаддей Потапович, у кого накопился в данном вопросе солидный опыт, — ввернул Кристич. — В этом конкретном случае мы кое-что поднакопили и потому вольны вправить мозги тем, у кого они набекрень.

— Не профсоюз, учим, а руководителя профсоюза, — уточнил Дима Ивановский. — Мало ли заскорузлых чинуш на таких местах. Пока присмотрятся к ним да раскусят…

Прикинули еще так и эдак и решили не только отправить письмо в обком профсоюза, но для большой действенности еще послать копию в ВЦСПС. Пусть там знают, какой деятель подвизается на Первоуральском трубном. И пусть этого деятеля тряхнет хорошенько от припарки с двух сторон.

Чужие дела побудили к продолжению разговора о своих. Тоже не все благополучно. Многие инженеры от института как от огня бегают, начальник центральной заводской лаборатории с явным недоверием относится к институту — то одно, то другое исследование проводит силами своих сотрудников, хотя есть указание директора, прямое и категоричное: без рабочих-исследователей никаких серьезных работ не проводить. А вообще любопытно получилось: когда организовывали институт, нашлись и противники его, и такие, кто равнодушно воспринял это начинание. Но противники, вроде Гапочки, давно перешли в разряд друзей, а равнодушные так и остались равнодушными. Молодые, здоровые ребята, сил хоть отбавляй, а отработают свое — и больше ничего их не интересует. Книги и те для проформы в библиотеке берут, чтобы считалось: читает, вишь. А на деле — папироса в зубы, телевизор, а больше — диванчик мягонький да очи в потолок — вроде высокие идеи одолевают. Смотришь — к тридцати годам брюхо от блаженного покоя, как у рожалой бабы, отросло. Противно, право. Если так будет продолжаться, то через несколько лет из них заскорузлые обыватели с дипломами получатся. Настало время раскачать эту незадачливую братию.

Такого рода сборища в общественном институте возникали не только в случаях чрезвычайных происшествий и появления экстраординарных задач. Задумал человек или группа рабочих что-то новое, интересное, глядишь — пошел, или пошли, в заветную комнату уточнять, советоваться, спорить. Если кто слишком расфантазируется, не спешат осмеять. Даже в абсурдном на первый взгляд суждении, в ошибочной вроде бы мысли пытаются обнаружить рациональное зерно. А поддержат, подбодрят — и ты уже заболел неизлечимой болезнью новаторства, ищешь новое и не понимаешь, как мог жить без поиска раньше.

Разговорился сегодня и инженер Гольдштейн. Он постоянно бывает на обсуждениях, но большей частью помалкивает, отчего приобрел прозвище «Великий немой».

— Я никак не могу понять, почему плановики требуют с шинников такой же экономии в зарплате, как, допустим, на кирпичном заводе, — стал делиться он своими соображениями. — У шинников доля зарплаты в общей стоимости продукции минимальная — всего четыре процента, а у кирпичников — тридцать. У нас баснословно дороги каучук, сажа, химикалии. И главный резерв снижения себестоимости — не зарплата, а сбереженное сырье. Вот почему, мне кажется, политику стимулирования или, проще говоря, премиальную систему надо строить не на экономии зарплаты — это грошовая экономия, — а на экономии сырья.

— А нас с кирпичниками стригут под общую гребенку, — подхватил эстафету Каёла. — Парикмахеру проще карнать всех под нулевку, чем подбирать машинку для каждого клиента в отдельности.

— Следовало бы, не опасаясь гнева, подсказать это планирующим органам, — продолжал Гольдштейн. — Многое сегодняшнее виднее снизу, точно так, как многое завтрашнее виднее сверху.

Гольдштейна поддержали и поручили ему составить проект докладной записки в Госплан.

Затем Целин вынес на обсуждение план работы института на будущий год. Странно, казалось бы: общественный институт, чисто творческие задачи — и вдруг план. Поддается ли творчество планированию? И можно ли определить, что и в каком объеме внесет каждый? Однако же планировали, намечали актуальные темы, исполнителей и даже примерные сроки.

Не торопясь, Целин познакомил людей с планом, дал по каждому пункту пространные разъяснения, ответил на вопросы.

Кое-что из сказанного Целиным людям известно. Но появилось много нового, и это новое вызывает повышенный интерес.

— А откуда взялся органический активатор вулканизации, который мне поручено исследовать? — задает вполне законный вопрос Каёла.

Адресован он Целину, и тот рассказывает, что на съезде химического общества имени Менделеева встретил одного профессора, который, заинтересовавшись деятельностью института, подробно расспросил о нем и предложил исследовать и внедрить разработанный им препарат. Профессор почти уверен, что мельчайшие дозы препарата не только ускорят процесс вулканизации, но и будут действовать как противоутомители для резины. Ежели это подтвердится, предстоит разработать способ производства препарата в промышленных масштабах.

Узнали также собравшиеся, что в числе сотрудничающих с их институтом появились новые научные организации — Автодорожный и Проектно-технологический институты, а также Кольский филиал Академии наук.

— Удивительное дело, — ухмыльнулся Кристич. — Чужие тянутся к нам, а наш НИИРИК бежит без оглядки, да еще гадит на ходу.

Реакция на реплику оказалась неожиданно бурной: людей разобрал смех. Все уже устали и были рады внезапной разрядке.

Юмористическую нотку подхватил Целин.

— А я, ребята, решил поступить по-собачьи: в ту подворотню, где бьют, не показываюсь. К Хлебникову больше — ни ногой. Мое прибежище теперь — Шинный институт.

Когда расходились, Целин подошел к Кристичу, дружески обнял его.

— Намаялся?

— Голоднул напоследок. Возвращаться пришлось неожиданно, за неделю до получки, а денег только на билет оставалось. Натощак ехал.

— Знаешь, что мы тут с Брянцевым решили? — доверительно заговорил Целин. — Надо нам молодежь, которая поступает на завод — а в основном идут из десятилетки, — обязательно знакомить с нашим институтом. Сейчас прием проводится казенно. Поступает парень, допустим, на вальцовку, и такой нудной, такой однообразной кажется ему работа, что бежит он с завода опрометью. А хорошо бы сразу зажечь этого парня, убедить, что входит он в интересный мир. Экспонаты показать, поведать о великом таинстве рождения резины. Если сделать сие умело — он наш, шинник до конца жизни. А не загорится — грош ему цена. Вот этим мы и займемся, Саша. Точнее — ты, Дима, Фаддей Потапович, в общем, рабочие-исследователи. Надо вызывать у ребят уважение к человеку физического труда. А это ведь многие из них на рабочие профессии свысока смотрят. Пусть, дескать, кто-то другой вкалывает, а я как-нибудь обойдусь, найду себе занятие полегче да покрасивше.

ГЛАВА 27

Одиннадцать недавних школьников переступили порог института рабочих-исследователей. И с ними — Валерий Ракитин. Он уже несколько дней живет в заводском общежитии, уже исходил цехи вдоль и поперек, и напоследок Брянцев пристроил его к группе молодежи, поступающей на завод.

Ребята сразу перезнакомились, разоткровенничались и уже стали прикидывать, кем стать. Только Валерий в разговоры не вступал, а когда его спрашивали о чем-нибудь, юлил, отвечал невнятно, напуская при этом на свое лицо загадочное выражение.

Школьников поводили по цехам, оглушили шумом машин, ошеломили разнообразием технологических процессов, пропитали запахом резины и посыпали сажей. Они прослушали нуднейшую лекцию по технике безопасности или, вернее, об опасностях техники, чуть было не заснули вначале, а в конце многим захотелось вернуть свои приемные листки. Очень уж запугали всякие «нельзя». По словам лектора, тут легко остаться без рук, без ног, а может, и без головы. Только благодаря Эрику Крылышкину не сбежали домой. Этот рослый и смышленый не по летам паренек с задатками вожака сказал, когда ребята, выйдя в коридор, обсуждали, как бы смыться:

— Да вы что, братцы! Этот, с позволения сказать, лектор выдает на уровне наших бабушек: не ковыряй в носу — дырку проковыряешь, не болтай ногами — ноги отвалятся. Все гораздо проще и легче.

И ребята не ушли. А Лидочка, у которой была красивая фамилия — Жемчугова, даже успела выбрать себе профессию — решила стать браслетчицей. Что это такое, она, по существу, не разобралась, но ее прельстило эффектное сочетание: браслетчица Жемчугова. Ради такого созвучия стоило пострадать. И в анкете в институт (в какой — тоже еще не знала) будет выглядеть неотразимо, и при знакомстве с парнями. Остальные специальности не казались ей романтичными. Сборщик, комплектовщик, наладчик — что-то в этом элементарное, приземленное. Вот еще вулканизаторщик — куда ни шло. Лидочке хотелось, чтобы Эрик Крылышкин — он успел приглянуться ей — выбрал себе именно эту специальность. Вот было бы истинное единение мужского и женского начал — вулканизаторщик и браслетчица! Только фамилия у Эрика какая-то несерьезная — Крылышкин. Был бы он ну, допустим, Огневым — о, это действовало бы завораживающе. Браслетчица Жемчугова и вулканизаторщик Огнев! Мир, преклонись! Но беда состояла в том, что Эрик не собирался стать вулканизаторщиком и все помыслы его сводились лишь к тому, чтобы заработать производственный стаж.

А остальные девять? Трое из этого числа были детьми рабочих и тоже хотели стать рабочими. А шестеро еще не избрали себе специальность и пытливо приглядывались ко всему, решая, куда оформляться.

Саша Кристич дал ребятам освоиться, осмотреть срезы шин, расположение на столе. Мальчишки ему понравились. Держались они подчеркнуто независимо, и вид у них был глубокомысленный. На лицах же девочек, кроме неудовлетворенности и усталости, ничего написано не было.

— Так вот, друзья, — начал Кристич свою агитационную речь. — Десять лет назад я окончил школу и поступил на наш шинный завод без особой охоты. «Ну что это за производство? — размышлял я. — Вроде галошного. Только галоши делают для людей, а шины — те же галоши для автомобилей». Послали меня в резиносмесительное отделение. Были там?

— Были! — ответил за всех Эрик. — Это где пол дрожит под ногами, а люди ходят черные, как негры?

— Вот, вот! Я как раз там и работаю. После смены еле отмоешься, а глаза все равно остаются как подведенные. Девушкам в этом цехе нравится — расход на тушь уменьшается, — пошутил Кристич, бросив быстрый взгляд на Лидочку. — Работа меня сразу заинтересовала. Знаете чем? Таинственностью своей. Незначительные доли веществ, иногда граммы, неузнаваемо изменяют свойство резины. Тайны этих превращений еще далеко не раскрыты. Здесь как в море: под тобой неизведанная глубина. А на глубине есть где понырять. Кстати, вы слышали о том, как была изобретена резина?

— Я знаю! — заносчиво бросил Валерка.

— А остальные?

Больше никто не знал, и Кристич рассказал один из вариантов легенды:

— Каучук вначале использовался как средство стирания написанного карандашом. Продавали его в аптеках кусочками, чтобы они не слипались, обсыпали порошком — тальком либо серой. И вот однажды безвестный до того времени изобретатель, имени я не помню…

— Гудийр, — подсказал Валерка.

— вот, вот… уронил кусочек каучука, покрытого серой, на жарко натопленную печь. Пальцами снять не смог, но пока искал пинцет, каучук прогрелся и неожиданно приобрел совершенно иные свойства: из пластичного материала, которому легко придать любую форму, превратился в эластичный. Растяни, отпусти — и он снова принимал свои прежние размеры. Короче говоря, каучук стал резиной. Дальше — больше. Резину начали окрашивать в черный цвет, покрывали сажевым раствором. И снова открытие: раствор впитывался в нее и раз в десять увеличивал прочность. Так вот резина — это каучук в смеси с серой и сажей, подвергнутый действию горячей воды или перегретого пара, так называемому процессу вулканизации.

Романтический ореол специальности вулканизаторщика померк в глазах Лидочки. Значит, в автоклавах нет никакого огня, никаких извержений. Пар или вода. Внимательно следивший за хорошенькой девушкой Кристич тотчас заметил отрешенность в ее глазах и решил оживить беседу.

— А история изобретения шины вам известна? Тоже нет? Велосипед, кстати, изобрели раньше, чем шину. Представьте себе, что за удовольствие было ездить по булыжной мостовой на железных колесах. И вот ветеринарный врач по фамилии Денлоп надул воздухом резиновый шланг, обернул им железный обод, и он покатился от толчка намного дальше, чем обычный. Так была изобретена шина. Занятно? — осведомился Кристич, хотя и так видел, что возбудил общий интерес. Даже у Жемчуговой оживилось личико.

Ребятам был симпатичен этот парень, совсем непохожий на лектора и только немного старше них. С таким можно и пошутить, такого можно и подкусить.

— Продолжу о себе, — сказал Кристич. — Поработав несколько месяцев, я убедился, что в нашей промышленности еще много белых пятен, и понял, что здесь каждый шинник может найти для себя увлекательное дело. Каждый! Начиная с рядового рабочего и кончая академиком. Здесь ничто не окостенело, здесь широчайшее поле для поисков. Но одному искать нелегко. Вот и решили мы создать общественный институт рабочих-исследователей. Слышали?

— Слышали!

— В газетах читали!

— По радио говорили не раз!

— Институт очень помог нам, — все более загорался Кристич. — Тем, кого бередили собственные мысли, — проверить их, тем, у кого не было своих, — проверить чужие.

— А у вас свои мысли были? — с невинным видом спросила Лидочка Жемчугова.

Кристич ответил не сразу, воспользовался случаем полюбоваться миловидной девушкой.

— В ту пору еще нет. И потому я охотно набросился на чужие.

— Какие? — допытывалась Жемчугова.

И на этот раз Кристич не поторопился с ответом, но уже по другой причине — подыскивал простые, доходчивые слова.

— Есть в мире неотвратимые бедствия. Одно из них — ржавление металлов. Каждый год из-за этого выходят из строя миллионы тонн стальных изделий.

— Миллионы?.. — недоверчиво переспросил кто-то.

— Да, да, миллионы тонн идут в переплавку. С резиной происходит то же самое. Она стареет, трескается, теряет свою прочность. Всем нам приходилось пользоваться старой школьной резинкой. Она хрупка, жестка, как деревяшка, никаких «резиновых» свойств у нее, по сути, нет. Стареют и все прочие резиновые изделия, причем довольно быстро. Очень часто шина, пока ее доставят потребителю, теряет половину прочности. У нас знаете какой случай был? Пришел на завод один запасливый человек и потребовал обменять шины, приобретенные пять лет назад. Он ими не пользовался, но они пришли в негодность, потрескались и задубели.

— И обменяли? — поинтересовался Эрик.

— Нет. У шин, как у всяких химических изделий, есть свой срок годности. Не узаконенный, но есть. Так вот прежде всего мы начали искать антистаритель. Дешевый, надежный и обязательно из отечественного сырья.

— И нашли? — кокетливо прищурилась Лидочка.

— Нашли, — ответил за Кристича Валерка.

Кристич сердито посмотрел на выскочку.

— Скоро сказка сказывается. Мы искали антистаритель три года. Перепробовали самые разные препараты, во всевозможных комбинациях, во множестве сочетаний, пока наконец не нашли лучший.

— И назвали его «ИРИС», — тоном знатока добавил Валерка.

— Да. И его разновидности. Это очень интересно, ребята, искать, ставить перед собой задачи и находить ответы на них. Причем ответы существенные, облегчающие труд и экономящие уйму средств.

— Вы кем сейчас работаете?

Это опять Лидочка. Кристич нравится ей, но и раздражает чем-то, может быть, горячностью, которая кажется несколько наигранной.

— Тем же, кем и начинал, — рабочим-резиносмесильщиком, — был ответ Кристича.

От него не укрылось, что ребята удивленно переглянулись, а на лице Лидочки появилось разочарование.

— Рядовым рабочим? — протянула она.

— Да, рядовым.

— А почему же вы ничему не учились? — с нескрываемым интересом спросил Валерка.

— То есть как это — ничему?! — вспыхнул Кристич. — Я за эти годы проштудировал все, что написано о шинах и резинах. — И тут же со свойственной ему прямотой добавил: — А в специальном учебном заведении я действительно не учился. — Обвел взглядом настороженные лица ребят. — У рабочих парней, как правило, одна беда. Когда появляется непреодолимое желание учиться, глубже постигать свою специальность, бывает уже поздно. Обрастешь семьей, пойдут дети. На вечернем факультете трудновато, на дневном материально невозможно. Единственный выход — самообразование.

— Самообразовывайся до конца жизни и до конца жизни глотай сажу, — сделал свое заключение Валерка.

— Да заткнись ты! — рявкнул Эрик.

— С какой стати?! — взъерошился Валерка. — Я хочу понять психологию человека, который собирается всю жизнь быть рабочим. Почему он обрекает себя на физический труд?

— Вот именно — почему? — поддержала его Лидочка. — Из приверженности к делу или потому, что высокосознательный, или… или… простите, пожалуйста… от ограниченности запросов? Разве вам не хочется стать инженером, творцом?

— Может быть, и стану, — отозвался Кристич. — Но у меня это не самоцель. Разрешите, Лида, и вас кое о чем спросить. Кто ваши родители?

— Папа работает на машиностроительном заводе механиком цеха.

— У него есть изобретения?

Лида засмущалась.

— Я… Я не знаю…

— Если бы были, то знали бы. Даже я знал бы, потому что вхожу в общество изобретателей. — Кристич прошелся по комнате. — Вот тут мы с вами и подошли к понятию творческого труда. Труд может быть творческим или нетворческим, независимо от того, имеет ли человек диплом о высшем образовании или за душой у него семилетка. Таких примеров у нас на заводе хоть пруд пруди. Есть инженеры без проблеска своей мысли, есть рабочие, которых распирают технические замыслы. Ну хотя бы резиносмесильщик Криворотов. Он год подбирал состав резины для обрезинки бортовых колец. Нашел. Знаете, сколько этот человек положил в карман заводу? Триста тысяч рублей. Вот теперь и скажите, Лида, что ваш папа, инженер, занят творческим трудом, а рабочий Криворотов нетворческим. А о сборщике шин Диме Ивановском слышали?

— Его весь город знает! — торжественно заявил Эрик. — Кроме Лиды, конечно…

— Будет тебе, выскочка! — огрызнулась Лида. — Раскаркался…

— Он — рабочий, — продолжал Кристич с удвоенным пылом. — Но задался целью изучить лучшие приемы сборщиков сначала цеха, потом завода, а потом и других заводов. Получив такую возможность, обобщил свои наблюдения, написал книжку, а сейчас мало того, что помогает конструкторам станков, так еще и сам конструирует станок с учетом своего опыта и опыта сборщиков почти всей страны. Творчество? Творчество. Да еще высокого класса. Вот вам рабочий.

Кристич снова прошелся по комнате и остановился возле Валерки.

— До конца жизни самообразовываться и до конца жизни сажу глотать, — сказал ты. Да, учиться до конца жизни. А вот насчет сажи… Противное это дело, сажа, ребята, но…

— …пройдет год, и на заводе пустят новое подготовительное отделение. Автоматика, кнопки, гранулированная сажа, — продолжил за Кристича Валерка.

— Оказывается, ты и об этом знаешь? Тогда зачем ехидные реплики подбрасываешь?

— Это я так, для оживления, — попытался оправдаться Валерка. — А то наша цаца, — бросил язвительный взгляд на Лидочку, — горюет, что сажа кожу портит.

У Кристича возникло было желание сказать Лидочке, чтоб не поступала на завод — все равно шинница из нее не получится. Но он сдержал себя. Разве мало приходило в коллектив вот таких же, с чехардой в голове, с червоточинкой, но рабочая среда постепенно делала свое дело. Повернувшись к ней, сказал:

— Обязательно оформляйтесь на завод. Не пожалеете, право слово.

— Перевоспитываться?

— О, нет. Перевоспитываться нужно тем, кто плохо воспитан. А вы еще совсем не воспитаны. И хорошо будет, если в сборочный поступите. Почему? Вы о творчестве печетесь. Так вот в сборочном, более чем где-либо, творческая среда.

Дверь приоткрылась, в комнату заглянул Целин. Ему показалось, что школьники скучают, что Кристич не сумел заинтересовать их. И он заговорил прямо с порога, набирая скорость, как хорошо отрегулированный мотор:

— Вы, ребята, очевидно, не догадываетесь, для чего мы пригласили вас в эту комнату. В цехах вам все показалось элементарно простым. Пропитывают корд, обрезинивают, делают из него браслеты, собирают шины, вулканизируют — вот и все «хитрости».

Подойдя к огромной, выше его роста, шине, прислоненной к стене, Целин положил руку на боковину.

— Знаете, что такое шина? — Целин придал голосу загадочность. — Это фантастическое произведение человеческого ума! Разве можно сравнить условия, в которых она работает, с условиями работы какого-нибудь другого механизма? У шины они постоянно меняются. То зной, то мороз, то гладкий асфальт, то рытвины проселка, то скользкий лед, то острая, как наждак, щебенка. За время службы каждая точка шины изменяет свое положение пятьдесят миллионов раз! Что такое шина? Это сгусток множества уже решенных проблем. Возьмите корд. Он был сначала хлопчатобумажный, потом вискозный, потом капроновый, потом металлический. Сейчас появились новые разновидности химических волокон. А протектор? Он делался из натурального каучука, затем из смеси натурального и искусственного, теперь только из искусственного. Сколько человеческих умов трудилось над тем, чтобы создать шину такой, какая она есть! Но шина к тому же и сгусток нерешенных проблем. Как заставить ее служить столько, сколько служит автомобиль? И в условиях Арктики, и в условиях Африки. Как сделать наиболее безопасной? Как соединить в ней обычный каучук с новым износостойким материалом? И тысячи, тысячи «как». Почему тысячи? Потому что здесь неисчерпаемые возможности химии. Вы знаете теорию сочетаний и можете себе представить, сколько комбинаций можно сделать из восьмидесяти составляющих, которые находятся в нашем арсенале и которые мы используем для производства резины. И наконец, шина — это объект для применения самых разных способностей и наклонностей. Хотите ее создавать — идите в конструкторское бюро, хотите делать — пожалуйста, в цех, испытывать — на испытательную станцию, исследовать — в центральную лабораторию — там более тридцати разновидностей испытаний. И где бы вы ни работали, вы всегда будете в нашем общественном институте желанными гостями. И еще одно обстоятельство, о котором вам надо знать. Производство шин — это массовое многотоннажное производство. Каждое мельчайшее улучшение, удешевление множится в миллионы раз. Допустим, сделали мы шину на один килограмм легче. Всего на один. Сколько шин выпускается в стране? Десятки миллионов штук. Стало быть, сэкономлены десятки миллионов килограммов резины. Вот теперь вы представляете себе значимость всякой творческой мысли, всякого дельного предложения.

Дверь распахнулась, вошел Брянцев.

Он был чем-то озабочен. Молча кивнув ребятам, взял под руку Целина, отвел к окну.

— В камерном цехе разладилось, Илья Михайлович. Перешли на другой каучук, и камеры почему-то утратили морозостойкость. При минус пятьдесят три становятся хрупкими, как патефонная пластинка. Что-то недоучли. Соберите исследователей цеха, надо искать причину. — Повернулся к Кристичу. — Саша, если вы сегодня свободны, помогите Илье Михайловичу. Да, чуть было не забыл. Дубровину надо выслать пять комплектов. — Кивнул на прощание школьникам, глядевшим на него во все глаза. — Валерия Ракитина прошу со мной.

— Ребята, наверное, лопнут от любопытства, почему это вы увели меня, — сказал Валерка, когда они с Брянцевым заняли столик у борта плавучего ресторана с претенциозным названием «Зарница». — Здорово я их озадачил. Все допытывались, откуда я и что тут делаю, а я окутал себя завесой таинственности. Все-таки от вас и от мамы я нахватался терминов и кое-каких понятий и ввертываю их почем зря. — Валерка самодовольно хохотнул, удовлетворенный тем, что удалось втереть очки ребятам, да и Алексею Алексеевичу продемонстрировать, что не такой уж он недотепа.

«Рассуждает серьезно, а ухватки мальчишеские», — подумал Брянцев и, подмигнув, спросил:

— Чем же ты их озадачил? Своими парадоксами? Вроде как тогда в Москве меня?

— Подбросил парочку ежистых фразочек.

— Что пить будем? — Вопрос был задан с провокационной целью, но Валерка этого не понял.

— Пожалуй, я пивом обойдусь… — явно важничая, снизошел он.

Брянцев внутренне усмехнулся: «Ну и арап. Пивом, видите ли, обойдется. Будто доводилось глотать кое-что покрепче». Подозвал официантку.

— Пожалуйста, две бутылки пива и два шашлыка.

— Дядя Алеша, а вы хитрее, чем я думал, — пустился в откровенность Валерка. — Отправили бы вы ребят по заводу с каким-нибудь незадачливым парнягой, нанюхались бы они резины, наглотались бы сажи — вот и все впечатления. А так они завод глазами Кристича увидели. Изнутри. Потом Целин как бы на вышку их поднял — посмотрите, какие горизонты раскрываются перед вами. А признайтесь: вы умышленно зашли? Чтоб тонус у нас подвинтить?

— Зашел не умышленно. Но если ты считаешь — подвинтил, тем лучше. Как Кристич? Понравился тебе?

— Интересная у него особенность — говорить как бы на разных языках, даже строй речи у него меняется, — не ответив впрямую, поторопился со своими выводами Валерка.

Брянцев удивленно приподнял брови.

— С инженерами — как инженер, с рабочими — попроще, а с этими несмышленышами — как педагог, — резво пояснил Валерка.

«Подмечает даже то, чего и взрослый не подметит. А Леля все еще считает его ребенком». Алексею Алексеевичу очень хотелось узнать, что решил для себя Валерка, но предпочел подождать — может, мальчуган сам распахнется.

Официантка принесла заказанное и незаказанную рюмку коньяка — безотказный и весьма оправдывающий себя способ выполнять план, — с невозмутимым видом поставила перед Брянцевым.

— Дядя Алеша, как я понял, вам хотелось бы, чтоб я стал шинником, — разливая по фужерам пиво, сказал Валерка.

— Так прямо я вопрос не ставлю. У тебя полная свобода выбора. А с шинным производством познакомил… ну, потому, что, во-первых, оно мне ближе всего, а во-вторых, для начала. В субботу поедем на нефтеперегонный, у меня там дела, потом на завод синтетического каучука. Для расширения кругозора, так сказать.

Валерка с мрачной сосредоточенностью резал и отправлял в рот жесткие кусочки шашлыка. Изредка он вскидывал глаза на Брянцева и, встречая ответный взгляд, опускал их. Чувствовалось, что мальчуган хочет, но не решается заговорить о чем-то весьма его беспокоящем. Скорее всего, его угнетало фальшивое положение матери, но как заговорить об этом, с какого конца подступиться, не знал он, не ведал.

Алексею Алексеевичу стало жаль Валерку.

— Если быть совсем откровенным, — заговорил он, стараясь ослабить возникшую напряженность, — то, скорее всего, после школы, Валерик, тебе придется пойти на шинный завод, потому что мы втроем — мама, ты и я — будем искать себе пристанище там, где есть шинный завод. И еще одно уясни себе: если ты станешь шинником, каких неоценимых советчиков приобретешь в нашем лице! Но навязывать тебе…

— А это… у вас с мамой уже решено?.. Вы… — Валерка запнулся, внезапно придя в смятение.

— Да, конечно, — просто, без нажима, без аффектации, сказал Алексей Алексеевич и заметил, как у Валерки вдруг повлажнели глаза.

Чтобы не смущать растрогавшегося мальчугана, отвернулся, стал смотреть на реку.

По-вечернему длинные тени от деревьев прикрыли воду, сделали ее синей и холодной. А с той стороны, где река простреливалась солнечными лучами, вода горела, и странно и тревожно было видеть, как парусные шлюпки невредимо скользили по пламенеющей ее поверхности.

ГЛАВА 28

После размеренной, от звонка до звонка, работы в институте с давно знакомыми людьми Ракитиной радостна была непривычная обстановка испытаний.

Лаборатория приютилась во дворе базы бытового обслуживания Крымоблавтотреста на окраине Симферополя, и в ней с утра до вечера стояла толчея. Сдача машин напрокат проходила мирно, а возвращение неизменно сопровождалось пререканиями и даже скандалами. Сдающему машину приписывали такое количество повреждений, какое не мог бы сделать даже неопытный автомобилист. Кто прав, кто виноват — разобраться было трудно. Возможно, «арендатор» не замечал повреждений, а скорее всего, работники базы «не заметили» их при сдаче.

В лаборатории народ подобрался озорной, веселый, и, хотя сотрудники были моложе Лели, она чувствовала и вела себя с ними, как со сверстниками. Здесь все называли друг друга по именам, и Леля откликалась на имя без отчества, нисколько не обижаясь, даже с удовольствием. Ходила она в комбинезоне, который ладно сидел на ее стройной фигуре и очень молодил.

Обязанности у нее достаточно хлопотливые — изучать поведение шин с помощью изотопов и следить за тем, чтобы не нарушались правила испытаний. В ее ведении три колонны грузовых автомашин. Одна ходит на Мелитополь, другая — на Судак, третья — по кольцу через Ялту и Севастополь. Самая беспокойная — мелитопольская. Эта колонна испытывает облученные шины, а их приходится замерять на износ изотопным способом дважды в день. В лаборатории беспрерывно щелкают счетчики — инженеры совершенствуют новый метод определения износостойкости, и как только закончат эту работу, гонять машины до полного износа протектора не придется — достаточно будет пробега в шесть тысяч километров.

Ракитина неизменно присутствует при введении изотопов в шину. Ей нравится наблюдать, как Писаренко, надев белый халат и специальные резиновые перчатки, вооружается шприцем и бережно, словно перед ним живое существо, делает укол под наружный слой протектора, вводя изотопы. Писаренко заметно важничает, проводя эту операцию, и, хотя она элементарно проста и безопасна, никому ее не передоверяет.

Как ни ответственны испытания в целом, Ракитина уделяет наибольшее внимание колонне, которая ходит по кольцу и которую прозвали «Приморской». В колонне пять машин, на четырех из них шины, содержащие антистаритель ИРИС-1, и на одной, для сравнения, обычные серийные. Все шины подвергались светопогодному старению на крыше в течение двух лет. За этой колонной она следит с явным пристрастием и придирчивостью своей удивляет не только шоферов, но и инженеров.

— Ничего странного тут нет. Говорят, что ИРИС-1 предохраняет от старения не только шины, но и людей, — отшучивается Ракитина, когда это удивление высказывается вслух. — Кому-кому, а мне пора об этом подумать.

К великому удовольствию начальника колонны, она нет-нет да и едет вместо него сама. Местные шоферы — народ особый. Почти все — лихачи, за ними только смотри и смотри. Они без зазрения совести и искупаться в море позволяют себе, и даже позагорать, а потом наверстывают время — гонят машины с непозволительной скоростью. Правда, на пути от Ялты до Севастополя не разгонишься, дорога — как серпантин, не лучше той, что еще не так давно соединяла Алушту с Ялтой. Но от Севастополя им удержу нет.

Первый рейс с новым контролером шоферы провели по всем правилам, а на втором уже не выдержали, показали себя во всей красе. Сначала две машины оторвались и ушли вперед, потом еще одна. Ракитина прибыла на базу с двумя машинами позже всех.

Так она установила, что начальник колонны успел разбаловать шоферов, а при нарушении режима испытания объективной картины износа не выявишь. Пришлось отстранить от испытательных пробегов двух шоферов и затребовать на роль начальника колонны опытного шофера-испытателя из Сибирска. Но и после этих крутых мер она не ослабила наблюдения за колонной, учтя тот факт, что руководители быстро сживаются со своими подчиненными и начинают делать им всяческие поблажки. Нет-нет и выезжала она на трассу и терпеливо ждала, пока появятся машины, или, как опытный контролер, в самых разных и неожиданных местах устраивала засады. То сразу за перевалом, когда сам уклон располагал к повышенной скорости, то за Севастополем, а иногда на последнем этапе пути, в нескольких километрах от Симферополя. Поймав однажды шоферов на превышенной скорости, остановила колонну, высадила начальника и повела машины сама.

Перестроила она и порядок колонны. Раньше начальник колонны ехал на задней машине, что давало возможность передним отрываться и превышать дозволенную скорость, а теперь машина с начальником шла первой и обгонять ее не разрешалось.

Так жесткий порядок был наведен, и охотников потерять работу, на которой ежедневно перевыполнялся план и которая сулила премии, больше не находилось.

Над Ракитиной, бывало, подтрунивали:

— Вы что, агентом сибирского завода работаете? Почему вы так пристрастно следите за этими машинами? На линии Симферополь — Судак вас не видят, а на кольцевой проявляете особую бдительность.

— Эти шины у нас пасынки, — обычно отвечала Ракитина. — К тому же испытываются они в последний раз, и судьба их связана с судьбой людей.

Но каким бы напряженным ни был день, он все же заканчивался, наступал вечер. Куда его деть? Сидеть в номере, читать газеты — не слишком ли стариковское занятие? А бродить по улицам, всегда заполненным в эту пору оживленной толпой, в одиночестве и неприлично, и неприятно. Даже в кино пойти одной как-то неловко — обязательно привяжется какой-нибудь искатель приключений. Правда, молодые инженеры не оставляли ее без внимания, но навязывать им свое общество она считала неудобным, да и общение с ними не доставляло ей особого удовольствия. Несколько вечеров скрасил ей Дубровин. Он отдыхал в Ялте и иногда наезжал на базу, не удовлетворяясь телефонными расспросами. Часами рассказывал он Леле о тонкостях радиационной химии, словно готовил из нее своего преемника.

В пустые вечера Лелю неотступно преследовали мысли об Алексее. Вот бы его сюда! Побродить бы с ним, поездить, насладиться его присутствием.

В один из воскресных дней она решила поехать в Ялту. Но не доехала. Взглянув с высоты дороги на притаившийся у берега Гурзуф, на настороженные клыки Айдалар, вышла на остановке и устремилась вниз, сначала по широкому шоссе, потом по узеньким горбатым улочкам с домами, вторые этажи которых нависали над первыми, как в старых городах Болгарии.

На веранде столовой, щедро открытой ветрам и солнцу, долго сидела за столиком, любуясь морем, пока ее внимание не привлекло потешное зрелище. На соседний стол, воспользовавшись уходом посетителей, слетелись воробьи. Они не выглядели трусливыми воришками, они разбойничали, причем в открытую, на виду у всех, скандалили и дрались из-за съедобного кусочка, хватали хлеб, кашу, макароны. Посетителей они нисколько не боялись, а вот приближающиеся официантки в белых халатах и наколках вызывали у них панический страх, и они мигом растворялись в воздухе, чтобы при первой возможности снова обрушиться всей ватагой на пустующий стол.

Леля невольно улыбалась, наблюдая за ними, и, как бывало всегда при эмоциональной вспышке, веселой или грустной, подумала об Алексее. И его умилила бы эта суетливая братия.

Накрошила хлеб, рассыпала его на столе и не успела отойти, как юркие пичуги дружной стайкой слетелись на пиршество и тотчас разлетелись врассыпную от клокочущего голоса официантки:

— Гражданка, вам, видно, государственного хлеба не жалко!

Леля пошла к морю, отыскала местечко помалолюднее, села на камень у кромки воды и зачарованно стала глядеть, как играют волны, как меряются силой, как куражатся над берегом. Захлестнут на миг, разворошат гальку, охладят, откатятся, шипя, и снова в наступление.

Сбросив платье и оставшись в купальнике, вошла в воду, не без труда преодолела галечный настил на дне и поплыла саженками, далеко выбрасывая руки, как научили в детстве новочеркасские мальчишки. Наплававшись до усталости и почти до озноба, выбралась на берег и долго лежала ничком, подставив спину палящим солнечным лучам.

В следующее воскресенье она решила все же съездить в Ялту. Наспех перекусив в номере, натянула на себя неподатливый тугой купальник, чтобы не испытывать потом неудобства с переодеванием, — пляж полудикий, раздевалок нет, — а у шкафа с одеждой замешкалась. Какое надеть платье? Белое пикейное — маркое, красное в горох — чересчур броское, слишком пламенеет на солнце, сиреневое — очень прозрачное. Выбрала ситцевое, в цветочках, отделанное кружевом. Задернув «молнию», посмотрела в зеркало и довольно улыбнулась. Все-таки неплохо она выглядит. По-девичьи стройная, точеные ноги, да и лицо… Не случайно Писаренко и его товарищи держатся с ней, как с ровесницей.

Выйдя из гостиницы, направилась к троллейбусной остановке и вдруг увидела Алексея. В светло-сером летнем костюме, с соломенной шляпой в одной руке и с небольшим чемоданом в другой он торопливо пересекал улицу. Попробовала окликнуть — перехватило горло, хотела поспешить навстречу — ноги как сковало. Постояла недвижимая, втягивая в себя воздух, и — о, счастье! — бессилие отступило, испарилось. Нечто подобное бывало с нею и раньше, но только во сне. Потому, должно быть, и сейчас показалось, что все это грезится: и залитая солнцем улица, и снующие туда-сюда люди, и троллейбус, который, вынырнув из-за угла, на миг вырвал Алексея из бытия. Он уже подходил к гостинице, когда у нее наконец прорезался голос.

— Алеша! Ал…

Забыв обо всех условностях и приличиях, о сотрудниках института, которые могли выйти из гостиницы или увидеть ее из вестибюля, Леля подбежала к Алексею Алексеевичу и, как девчонка, повисла на шее.

Он бросил чемодан и шляпу прямо на тротуар, обнял ее, прижал к себе.

— Леша, Леша!.. — в истерическом захлебе повторяла Леля.

— Ну что ты? Милая, не надо… Леля, Леночка… — пытался успокоить Алексей Алексеевич.

— Я уже не знала, что думать… Такое письмо послала… Сплошной крик. Умоляла приехать хоть на час… А ты?.. Алеша, неужели ты…

Алексей Алексеевич в задумчивости поднял чемодан, водрузил, не отряхнув, на голову шляпу.

— Я не получил этого письма, Ленок…

У Лели крыльями разлетелись брови.

— Не получил? Как же так?..

Первый раз письмо пропало, и это озадачило обоих.

Алексей Алексеевич подавленно вздохнул.

— Не зря какая-то таинственная сила несла меня к тебе. От радости, что увижусь, несся, не чуя ног под собой.

— На сколько приехал? — нетерпеливо спросила Леля.

— На три дня. Суббота и воскресенье наши, понедельник — рабочий. Но и из него что-нибудь выкроим.

— А дома что объяснил?

— А… — отмахнулся Алексей Алексеевич.

— Значит, о свершившемся факте ты знаешь только из телеграммы.

— Ну естественно. А что, собственно?..

Леля скороговоркой рассказала, как ушла к Дубровину и чем занимается сейчас.

Алексей Алексеевич оставил чемодан в гардеробной и, пока они шли по городу, отыскивая такси, делился своими впечатлениями о первых самостоятельных шагах Валерия.

— Докладываю тебе, что я изменил о нем мнение, — заключил он. — Валерка казался мне незадачливым и инфантильным, что ли. Ничего подобного. Он на редкость сообразительный и разносторонний мальчишка. И с теплинкой. В общем, нравится он мне. Не по долгу будущего отцовства, поверь.

Остановили такси, сели в машину, жарко расцеловались, как будто только и ждали такой возможности, нисколько не удивив видавшего виды шофера. Удивили другим: сразу заговорили о шинах.

Каких только разговоров не приходилось выслушивать шоферу, но такого он не слышал. Сколько покрышек стер на своем веку, но и десятой доли не знал о них из того, что узнал за сравнительно короткое время. А когда женщина заговорила о радиационной вулканизации шин, даже скорость сбавил, чтобы ничего не упустить. Если бы не профессиональная привычка не вторгаться в разговор пассажиров, расспросил бы об этом поподробнее. Одно удовольствие преподнести сногсшибательную новость товарищам.

Когда миновали перевал и на горизонте показалось море, Леля и Алексей Алексеевич притихли, залюбовавшись открывшейся им панорамой.

Отсюда, с высоты, море казалось неправдоподобно огромным и донельзя синим, а скользившие по нему суда крохотными и затерянными. Захотелось остановить машину и выйти, чтобы запечатлеть в памяти эту красоту, вобрать в себя бодрящее ощущение необъятности простора.

— Обидно как-то. Столько лет прожила, а на море впервые, — полушепотом проговорила Леля.

— Обидно, что столько лет прожили друг без друга… — так же тихо отозвался Алексей Алексеевич. — Но утешимся тем, что хоть остальное будет наше.

Долго, почти до самой Алушты, молчали. Неожиданно Алексей Алексеевич спросил:

— Ленок, а больше пятисот километров в день нельзя гонять? Надо торопиться, роднуля. У меня уже появился суеверный страх. Боюсь, что на наши головы до конца испытаний обрушится еще какое-нибудь испытание…

Леля повернулась к Алексею Алексеевичу, ласково потерлась щекой о его щеку.

— Лично я, Леша, больше никаких испытаний не боюсь. У меня уже появилась закалка.

— Закалка, детка, увеличивает твердость, но с нею появляется хрупкость, — с грустью в голосе отозвался Алексей Алексеевич.

— У меня не появится, можешь быть спокоен. — Леля проследила глазами за машиной, которая, сделав опасный вираж, обогнала их, и вдруг переключилась: — А знаешь, я бесконечно благодарна Дубровину. Не за то, что принял меня на работу, — это, по существу, ничего ему не стоило. А вот отдать машины, столь необходимые самому, тратить средства, отпущенные на его работы, — на такое способен только человек фантастически щедрого сердца и, я бы сказала, государственного ума.

— Да-а, интересно устроены люди, — раздумчиво произнес Алексей Алексеевич. — Одни не делают того, что обязаны делать по долгу службы, — и ничего, беззастенчиво смотрят всем в глаза, другие делают сверх своих возможностей и не требуют благодарности; одни заблуждаются и, даже прозрев, упорствуют в своих заблуждениях, а другие платят за заблуждения жизнью.

Леля вспомнила Чалышеву и, таясь от Алексея Алексеевича, украдкой потерла увлажнившиеся глаза.

— Я ведь заходила к Ксении Федотовне. Дважды. Она держалась, как мне показалось, весьма оптимистически. Запомнились ее слова, сказанные, как заклинание: «А вы знаете, я чувствую себя способной на действие, на отдачу. Я найду в себе силы все начать заново. Как это ни стыдно, как это ни трудно… Столько лет бродить в потемках…» И вот такой трагический финал… Порыв был тщетным, и она поняла это. К тому же еще одиночество. Неразделенное горе — горе вдвойне. А вокруг все… Не умеем мы сострадать. Мы слишком заняты собой, слишком поглощены собственными невзгодами, которые подчас, если приглядеться попристальнее, вовсе и не невзгоды.

— Не бичуй себя, — вкрадчиво проговорил Алексей Алексеевич. Чтобы отвлечь Лелю от грустных воспоминаний, обратился к шоферу:

— Товарищ водитель, что дороже обходится хозяйству: автомашина или покрышки?

— Вы меня за кого считаете? — вопросом на вопрос ответил шофер. — За дурака или за дефективного?

Алексей Алексеевич рассмеялся.

— Это будет видно по ответу.

Шофер взглянул в зеркальце перед собой, решив по выражению лица пассажира установить, какую ловушку тот расставил, но, кроме добродушной ухмылки, ничего не увидел. Улыбалась и женщина, уютно примостив голову на плече спутника.

— Ну так как? — поторопил с ответом пассажир.

Только теперь шофер сообразил, как нелепо мог попасться. Конечно же, шины обходятся дороже, чем автомашина, особенно на грузовых. Сколько комплектов шин перемелет за свою жизнь машина? Кичась своей догадливостью, небрежно бросил:

— Ясное дело, шины обходятся дороже.

Алексей Алексееевич разочарованно вздохнул: редкий случай, розыгрыш не удался. Обычно шоферы ошибаются с ответом.

Дорога от Алушты до Ялты была Брянцеву незнакома. Он ездил старой дорогой, извилистой и узкой. От крутых поворотов, от резких спусков и подъемов, от возможности столкнуться со встречной машиной или даже сорваться с кручи его, бывало, охватывал холодок.

Новое шоссе, широкое, с плавными поворотами, не понравилось Алексею Алексеевичу. Оно было спокойное, обычное, в некоторых местах уходило от берега и прятало море.

Вот, наконец, из-за поворота показалось неповторимое по своей живописности полукружье Ялты. Не дав рассмотреть себя, исчезло за поворотом и вынырнуло, теперь уже надолго.

Шофер остановился на площади у автобусной станции.

Спустились к морскому вокзалу, пошли мимо гостиницы с заросшими цветами и зеленью балконами.

— Только десять, — брызжущим радостью голосом отметила Леля. — Целый день у нас впереди. Целый божий день!

Необыкновенно красивой показалась Алексею Алексеевичу Ялта. Он был здесь лет десять назад. Был один, скучал, и это окрашивало все впечатления в серые тона. Скучным, к несчастью, оказался и сосед по комнате, нывший и брюзжавший по любому поводу, и соседки по столу — они портили настроение бесконечными разговорами о болезнях, процедурах, режиме и методах лечения.

И вот Ялта словно повернулась к нему другой стороной, как повернулся в свое время Новочеркасск. Значит, восприятие зависит не только от того, что ты видишь, но и от того, с кем видишь. Рядом была Леля, Еленка, и, хотя она ничем не выражала своего восторга, он чувствовал, что ее все здесь восхищает, и смотрел на город ее глазами. Помогали и ее руки. Нет-нет и дрогнут пальцы, легко дрогнут, едва ощутимо, но он улавливал малейшее их движение. Налетела волна на гранит набережной, взмыла вверх, рассыпалась на мельчайшие брызги, каждая из которых засверкала радужными цветами в лучах солнца, — и пальцы тотчас же откликнулись, раскинулся перед ними розарий, поражающий глаз множеством красок и оттенков, — откликнулись снова. Сам, пожалуй, прошел бы мимо всего этого великолепия, не прочувствовав его, а вот с Лелей смотрит и не насмотрится…

Постепенно им овладело то состояние, какое неизменно возникало при встрече с Лелей: ничего не нужно и никто не нужен, кроме нее. Вот так бы идти и идти по набережной, рука в руке, ощущая вздрагивания ее пальцев, тепло кожи, смотреть на море и упиваться блаженным покоем.

— А все-таки нет счастья без досуга, — подвела итог каким-то своим думам Леля.

— Для меня нет счастья без поисков, без борьбы и… без моей любимой.

— Вот так… Поставил на последнее место.

— Не на последнее — на завершающее. А по-твоему, Ленок, что такое счастье?

— Оно у каждого свое. Для большинства — это, конечно же, любимое дело. А для меня еще ты. Но не на день, не на ночь, а навсегда. Я с ужасом думаю о той минуте, когда мираж кончится. Но не будем, Лека, портить день… Посмотри, посмотри, какая волна!

Волна была на самом деле необыкновенная. Ударившись о гранит, она взмыла вверх, но не рассыпалась, не рухнула, а помчалась во весь свой исполинский рост вдоль набережной, разбрасывая каскады брызг, постепенно оседая.

В саду при «Ореанде» выпили массандровского муската, поели чебуреков и опять, испытывая чуть ли не детское блаженство, пошли бродить по Ялте. Прошлое не только овладело ими, но и окрасилось новым смыслом. Леля иногда заходила в магазины, что-то высматривала, и тогда Алексей Алексеевич терпеливо ждал ее на улице.

Из книжного магазина она вышла сияющая — купила прекрасно иллюстрированный последний экземпляр чеховской «Дамы с собачкой».

— Моя мама перестаралась, развивая у меня вкус к литературе, — заговорила Леля, прижимая книгу к себе. — С самых ранних лет пичкала меня классиками. Всего Гоголя, всего Пушкина, всего Тургенева. Позже я к ним не возвращалась — была уверена, что, если знаешь сюжет, перечитывать скучно и незачем. Так у меня создалось мнимое знание классиков. Это все равно что в тумане мнимая видимость. Дорога будто и видна, а нет-нет и вырастет перед тобой что-то неожиданное. А возьму сейчас уже читанное — и открываю для себя произведение заново. Вообще я читатель посредственный, но не люблю посредственных книг. Вот Флобер…

— Флобера предпочитают эстеты.

— Это не так уж плохо. У эстетов неограниченные возможности наслаждения. Кстати, тебе известно, что незадолго до смерти академик Павлов начал разрабатывать учение об эстетотерапии?

— Не слышал.

— Он утверждал, что многие нервные расстройства могут быть излечены, если человек… если человек… ну как бы тебе сказать… будет получать эстетическое удовольствие в повышенных дозах. Вот и для меня пребывание в таком райском уголке — эстетотерапия. Здесь все прекрасно: и море, и набережная, и парк, и горы. Это умиротворяет.

— В таком случае ты для меня истинный эстетотерапевт, — Алексей Алексеевич привлек Лелю к себе. — А вот море сегодня меня не успокаивает, а будоражит.

Море вело себя и впрямь странно. На берегу было тихо, даже самые верхние ветви огромных деревьев застыли неподвижно, застыли и облака, залегшие отдохнуть на вершинах горного хребта, прикрывающего город, а волны беспокойно ухали о гранит, будто пытаясь разбудить задремавший под знойными лучами берег.

Уселись в тени. Кромки берега отсюда видно не было, море далеко отодвинулось и издали казалось спокойным.

— Здравствуй, Ленок! — Алексей Алексеевич заглянул Леле в глаза, поцеловал в щеку.

— Здравствуй, — живо отозвалась Леля. Отведя взгляд, тихо спросила: — Ты хотел бы здесь жить?

— Хм. А чем бы я занимался?

— Мало ли чем? Разрабатывал бы проблему получения золота из морской воды. Или ведал бы складом шин в автохозяйстве.

— Первое для меня чересчур сложно, — Алексей Алексеевич рассмеялся, — второе — слишком просто.

Засмеялась и Леля.

— Знаешь, Алеша, почему мне еще так хорошо с тобой? — На солнце глаза Лели серебрились и казались очень глубокими. — С тобой я не чувствую своего возраста. Появляешься ты — и я автоматически включаюсь в те далекие семнадцать.

— А я возраста вообще не чувствую. Когда мне было семнадцать, я на сорокалетних смотрел, как на стариков. А сейчас самому сорок, а кажется, что ничего не изменилось и, главное, — Алексей Алексеевич понизил голос до шепота, потому что на скамью рядом кто-то сел, — не чувствую, что поумнел.

— Так что тебе все-таки кажется: что тогда был такой умный, как сейчас, или теперь стал таким несмышленым, как тогда? — самым невинным тоном спросила Леля.

Не любил Алексей Алексеевич оставаться в долгу, когда его поддевали, но против уколов Лели был беззащитен. Только покосился на нее.

— Обидеться изволил? — осведомилась Леля. — Ой, Лешка, Лешка, что с тобой делать! Избаловала я тебя донельзя.

Алексей Алексеевич погладил ее по руке, не то прощая, не то соглашаясь.

— Какой красавец! — восхищенно воскликнула Леля, увидев гигантский пароход. — Пошли в порт!

Они подошли к причалу, когда белый трехпалубный лайнер «Россия» уже швартовался. Из всех его репродукторов лилась музыка, все борта облепили люди. Едва спустили трапы, как на асфальт набережной хлынула веселая толпа туристов, большей частью молодежь.

Открытые платья, спортивные костюмы, узкие брюки на девушках. Люди не задерживались на набережной, торопились в город, чтобы поскорее удовлетворить неуемное, любопытство путешественников. Только одна группа, по всей вероятности студенческая, стояла у трапа и, скандируя, хором вызывала какую-то Аделаиду, не спешившую сойти на берег.

Брянцев усадил Лелю на чугунный кнехт, взял у нее книжку.

— А ну, что по этому поводу писал товарищ Чехов?

Перелистав несколько страниц, стал читать:

— «Вечером, когда немного утихло, они пошли на мол, чтобы посмотреть, как придет пароход. На пристани было много гуляющих, собрались встречать кого-то, держали букеты… Анна Сергеевна смотрела в лорнетку на пароход и на пассажиров, как бы отыскивая знакомых, и, когда обращалась к Гурову, то глаза у нее блестели. Она много говорила, и вопросы у нее были отрывисты… Нарядная толпа расходилась, уже не было видно лиц, ветер стих совсем, а Гуров и Анна Сергеевна стояли, точно ожидая, не сойдет ли еще кто с парохода. Анна Сергеевна уже молчала и нюхала цветы, не глядя на Гурова». Набережная опустела, а Брянцев и Елена Евгеньевна все еще сидели и читали книгу, — стараясь придерживаться чеховской ритмики, продолжал Алексей Алексеевич. — Глаза у Елены Евгеньевны блестели, но она не нюхала цветов по той простой причине, что ее кавалер не догадался их купить, — в свои сорок лет он был так же недогадлив, как в юности.

Леля расхохоталась, звонко, как школьница, и порывисто чмокнула Алексея Алексеевича в щеку.

— Ты обладаешь удивительным искусством приземляться, причем делаешь это мягко, как с амортизатором. Двинулись, что ли? А цветы теперь ты мне купишь, я не признаю словесных покаяний.

Вышли из морского вокзала, и, как по мановению волшебной палочки, перед ними оказалась женщина с охапкой алых гладиолусов. Алексей Алексеевич купил все до единого, подошел к оторопевшей от такого великолепия Леле, снял шляпу, взмахнул ею, поклонился отнюдь не с грацией испанского гранда и вручил букет.

— Желаю, чтоб все прочие твои желания исполнялись так же быстро.

— Эгоист ты, Лешка. Законченный. Ведь все мои желания вертятся вокруг тебя.

И тут Алексей Алексеевич заметил человека, украдкой фотографировавшего их. «Ну и пусть, — решил он, не придав этому никакого значения. — Мало ли охотников снимать уличные сцены».

Леля привыкла к знакам внимания, оказываемым Алексеем, но эффектный букет доставил ей истинную радость. На лице заиграла улыбка, походка стала упругой, осанка горделивой, и вся она как-то помолодела.

Шли под обстрелом взглядов гуляющих. Леле доставляло тщеславное удовольствие читать в глазах восхищение, любопытство и даже зависть. Может, букет привлекал внимание? Но на набережной в цветах недостатка нет. Стало быть, они. А почему бы и нет? Очень уж гармоничная пара, хотя эта гармония контрастов. Он — крупный, крепко сколоченный, смуглый, она — невысокая стройная женщина с копной светлых искрящихся волос, с ясными серо-голубыми глазами.

— Куда пойдем ужинать? — спросил Алексей Алексеевич.

Он не так хотел есть, как вырваться из толпы, беззазорно разглядывавшей их.

Поднялись на второй этаж ресторана — привлек полотняный полог над головами, создававший иллюзию прохлады, и открытая терраса с видом на море.

Вечерело. И небо и море гасли, меняли краски. По воде, как по остывающему металлу, скользили «цвета побежалости» — фиолетовый, синий, багряный, розовый. Даже чайки меняли свою окраску. В полосе тени они выглядели обычно, а попадая в зону, доступную солнечным лучам, мгновенно перекрашивались, становились розовыми и розовыми уходили вдаль.

Леля первая заметила эту метаморфозу и не могла отвести глаз от моря. Когда стая чаек, встревоженная мчащимся на них катером, взмыла вверх, она схватила Алексея Алексеевича за руку, и он успел увидеть, как чайки залпом вспыхнули и тотчас погасли, снова уйдя в тень.

Потеряв сразу интерес к морю, Леля повернулась к Алексею Алексеевичу, сказала напевно:

— Ну что, снова обратимся к классике?

Она закрыла глаза, перелистала страницы и наугад ткнула пальцем в какую-то строчку. Взглянула, заколебалась и с явным усилием стала читать, оборвав улыбку:

— «Анна Сергеевна и он любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего он женат… Точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках. Они простили друг другу то, чего стыдились в своем прошлом, прощали все в настоящем и чувствовали, что эта их любовь изменила их обоих».

Замолчав, Леля наклонила голову над книгой, будто всматривалась в текст, а на самом деле для того, чтобы скрыть прорвавшиеся наружу слезы.

Оркестр играл что-то заунывно-тягучее, нагнетая тоску, ресторан заполнялся людьми.

Ели молча. Алексей Алексеевич любовно оглядывал Лелю затуманенным взглядом. Фотографии, которые он хранил у себя в кабинете в сейфе, не передавали всего очарования ее лица. Всякий раз он находил в нем новое, неожиданное, непознанное и всякий раз убеждался, что оно лучше, значимее, чем представляет себе, когда они бывали в разлуке. С грустью подумал о том, как виноват перед Лелей. Припав к ее уху, убежденно проговорил:

— У нас с тобой все иначе, Ленок. У нас все впереди…

— Будет иначе, — поправила Леля. — А пока… Да и впереди, если говорить начистоту… Немного, Алеша, нам осталось.

ГЛАВА 29

К Брянцеву долго не приходил сон. Совсем неподалеку, через несколько комнат, находилась Леля, и все мысли были с нею, тянуло к ней.

Но ослушаться он не решался — прощаясь, Леля попросила не нарушать «правил внутреннего распорядка гостиницы». Не давали покоя и соседи по общей комнате, в которой его поместили из-за отсутствия свободных мест.

Сосед слева ворочался так, словно его поджаривали на сковородке, — десять оборотов в минуту, сосед справа лежал неподвижно на спине, но чудовищно храпел. Это был мастер художественного храпа. Что только не выделывал он своим горлом! Шипел, как змея, рычал, как лев, свистел, как дрозд, булькал, как тонущий, стонал, как умирающий. В конце концов у Алексея Алексеевича иссякло терпение, и он лягнул соседа ногой в бок. Тот на секунду затих, а потом разразился такими звуками, которые уже ни с чем сравнить было невозможно.

Странное отупение овладело Алексеем Алексеевичем. До сих пор Леля не наступала, терпеливо ждала, когда он сам разрубит этот гордиев узел. А сегодня не сдержалась. Даже запрещение войти в ее комнату он воспринял как попытку форсировать развязку. Он прекрасно понимал, что есть предел всякому терпению, что он не имеет права осуждать ее. Но почему-то, когда ему предоставлялась свобода действий, он испытывал прилив нежности и признательности, а сегодня, когда его лишили этой свободы, нежность и признательность уступили место раздражению.

Использовав все вариации храпа, сосед справа перешел на заунывные причитания, словно оплакивал покойника, и Алексей Алексеевич еще раз саданул его ногой. Сосед притих было, посопел и снова начал причитать, причем с той же ноты, на которой прервался.

Уже к утру, когда стекла окон стали отливать сиренево-синим, раздражение у Алексея Алексеевича само по себе куда-то ушло. Он понял Лелю. Она поступила так не из каприза, не из соображений тактики, а потому, что не смогла иначе. Сколько раз она брала себя в руки, настраивалась на мажорный лад, даже успокаивала — и вот сорвалась. Глядя в потолок, по которому двигались непомерно вытянутые тени прохожих, он вспоминал все перипетии вчерашнего дня, и теперь уже жалость к себе и к Леле прокрадывалась в душу. Он был уверен, что Леля тоже не спит, анализирует свой поступок, мучается, боясь, что он истолкует его как заранее обдуманный маневр.

Было уже совсем светло, когда он заснул. Проснулся от прикосновения чьей-то руки к своему лицу. Открыл глаза и просиял, увидев склонившуюся над ним Лелю.

— Пора вставать, — сказала она, деловито объяснила, как добраться до автохозяйства, и ушла, постукивая высокими каблуками по дощатому полу.

Алексей Алексеевич долго еще лежал, испытывая непонятную опустошенность, пытаясь разобраться в том, что с ними происходит. И вдруг в душу заползла тревога: а не перегорели ли они от бесконечного ожидания и будут ли, съехавшись, нужны друг другу так, как нужны были все эти годы? Не окажется ли их союз всего-навсего результатом инерции стремлений, а не жгучей необходимостью, и не превратится ли радость больших, подлинных чувств в просто приятное сосуществование?

На автобазу Брянцев приехал, когда Леля заканчивала обмер шин последней машины. Увидев ее гибкую фигурку, он испытал странную робость. Вот сегодня, при посторонних, они должны встретиться как малознакомые, чужие люди. Такие встречи оба переносили мучительно, потому что нужно было притворяться, фальшивить. А теперь, когда в их отношениях пробежал холодок, не усугубит ли внешняя отчужденность — отчужденность внутреннюю?

Леля с заправским видом рабочего человека вытерла ладонь о штанину комбинезона, пожала ему руку и представила шоферам.

— Ваш мучитель, директор сибирского шинного.

— Брянцев, — отрекомендовался Алексей Алексеевич.

Не ожидая расспросов, шоферы стали показывать шины и делать свои заключения. Вот эти хорошо ходят и много пройдут — один миллиметр износа на пять тысяч километров, наверняка вдвое превысят гарантийный срок, — а вот эти (Алексей Алексеевич сразу узнал шины без антистарителя — по трещинам на боковинах, по выкрошившимся шашкам на протекторе) еле-еле гарантийный вытянут.

Все шины Целин выдерживал на крыше два года, и разница между ними видна была на глаз. Настроение у Брянцева сразу улучшилось, он тепло взглянул на Лелю и тотчас угас, получив в ответ безразлично-спокойный, даже холодный взгляд. «Вот и пойми: деланый это взгляд или отражает состояние?» — метнулось в сознании. Он еще немного потолковал с шоферами, объяснил важность испытаний и попросил не превышать заданную скорость — она и так достаточно высока.

— По коням! — скомандовала Леля.

Водители отправились к своим машинам. Заурчали моторы, грузовики один за другим стали выезжать за ворота. Когда последняя машина проходила мимо Лели, она остановила ее, села и уехала, даже не махнув на прощание Алексею Алексеевичу рукой.

«Что ж, поезжай, прокатись, может, остынешь», — с глухой досадой подумал Алексей Алексеевич и почувствовал сразу, как щемяще пусто стало на душе, как притормаживало ход сердце. Повернулся было, чтобы уйти, да увидел профессора Дубровина. Тот торопливо шагал ему навстречу, приветливо улыбаясь. В белом чесучовом пиджаке, в берете, который совершенно не шел к его круглому, доброму и простоватому лицу, с глазами слегка навыкате, он почему-то напомнил Брянцеву марсельского докера с обложки «Огонька».

Как ни был расстроен Алексей Алексеевич внезапным отъездом Лели, который не знал, как истолковать — то ли вызов, то ли бегство, — он обрадовался встрече с Дубровиным.

— Спасибо вам великое, Клавдий Яковлевич. Если бы не пылища такая, преклонил бы перед вами колено всенародно. — Брянцев крепко пожал профессору руку.

— Главное, что истина побеждает! — удовлетворенно проговорил Дубровин. — До окончательного разгрома противника еще далеко, но финал сражения ясен. Очень интересно, какие контрмеры предпримет мой уважаемый коллега Олег Фабианович Хлебников.

— Неужели станет артачиться?

— А вы как полагаете? Сдастся на милость победителя? Такого с ним не бывало. К тому же под ним закачалось директорское кресло, и ради того, чтобы усидеть в нем, он предпримет самые отчаянные контрмеры. В подобных обстоятельствах люди проявляют дьявольскую изобретательность. Положение у него и впрямь, мягко говоря, конфузное. Сами ничего решительно не предложили, кроме импорта, ограниченного валютой, да еще столько лет отвергали найденное другими, по существу оставив большую часть выпускаемой резины беззащитной. Подсчитать только, какие убытки нанесены стране! А знаете, очень может быть, что теперь его институт приложит все силы, чтобы найти антистаритель, который окажется лучше вашего.

— Лучше — возможно, дешевле — вряд ли.

— А кто его знает… Когда мы концентрируем усилия…

— Поверьте, я буду очень рад. И моего самолюбия это не заденет. Все-таки наш институт явится детонатором научного взрыва.

— Это вы так благородно рассуждаете. — Дубровин рассматривал Брянцева пытливо, но доброжелательно. — А Хлебников думает иначе. Какие-то доморощенные искатели заполнили пробел, который должен был заполнить его солидный институт. К голосу рассудка, увы, он прислушиваться не станет, хотя для судьбы его, как ученого, очень важно, как поведет себя. Научные заблуждения прощаются — у кого их не бывает, а вот этические проступки… Но ничего, вскоре выяснится, что он за птица и что ему дороже — личный престиж или истина.

Директор и ученый стояли посреди огромного двора автобазы, и им никак не хотелось расстаться. Оба они были заражены одним и тем же беспокойным микробом — болезненной жаждой нового и симпатизировали друг другу, особенно после того грозного дня в комитете, когда старый ученый вступился за деятельного, самостоятельного директора, отважившегося на рискованный шаг. И когда Дубровин предложил Брянцеву поехать в город позавтракать, тот охотно согласился.

В ресторане было пусто, прохладно и по-домашнему уютно. Живые цветы на окнах, на столах, по-южному радушные официантки.

— А вы пробовали осмыслить значимость института? — поинтересовался Дубровин.

— Нашего или вашего? — не понял Брянцев.

— Вашего, вашего! Я о нем немало думал. И наткнулся на новые философские категории. Да, да! Родилось среднее звено между практикой и отвлеченной наукой. И к тому же — звено двойного действия. Оно может не только поставлять материал высокой науке, но и делать достижения высокой науки практически полезными. Это уже не просто событие, это общественное явление огромной значимости. И понимаете, что любопытно? Подспудно для себя я выявил принципиальное различие между трудом платным и бесплатным.

— Это различие я давно установил, — подхватил Брянцев. — Платный исследовательский труд может быть честным и нечестным, замедленным и форсированным. Бесплатный же труд, труд по личному побуждению, всегда честен и форсирован. Не сыскать, пожалуй, человека, который бесплатно делал бы бесполезную работу и к тому же тянул ее как можно дольше. Вы это имели в виду?

— Именно, именно, — поспешно подтвердил Дубровин, обрадовавшись, что нашел единомышленника. — За плату, а тем более за высокую, можно заниматься бесполезным делом и не спешить с ним расстаться. Даже гальванизировать, когда оно умирает. Чем больше затрачиваешь времени — тем больше денег кладешь в карман. Вот вам причина того, что многие дельцы от науки годами толкут воду в ступе. Толкут и толкут, а денежки плывут и плывут… И совесть, если она и была, так ее все меньше и меньше становится. И знаете, в чем наша беда? Обрушиваются на таких редко. Крупный ученый не нападет из великодушия, либерализма или просто… брезгливости. А ученому пожиже страшновато, чтоб при случае самого не зацепили. И получается что-то вроде заговора молчания или круговой поруки.

— Но, помилуйте, нельзя же от всех требовать быстрой отдачи, — возразил Брянцев. — Не помню, кто из академиков сказал, что одно крупное открытие ученого оправдывает существование всей Академии наук.

— Оправдывает, и с лихвой, — согласился Дубровин. — Но негоже всем остальным прятаться за спину этого одного. А у нас как получается? Стоит взять какого-нибудь захудаленького кандидата в проработку, как он начинает взвиваться до небес. «Мы, ученые, создали спутник, мы создали космические корабли!» Пристраивается к первой шеренге. Между прочим, я убедился, что так ведут себя некоторые поэты. Великое слово «поэт». Но когда какой-нибудь Кукарейкин, издавший книжицу стихов толщиной в ноль целых пять десятых миллиметров, к тому же сомнительного достоинства, становится в позу и тоже кричит: «Не замай, я поэт!..» — Дубровин сделал величественный жест рукой и чуть было не выбил поднос из рук официантки, принесшей еду, — это уж, знаете, спекуляция… — С вожделением посмотрев на щедрый салат из помидоров с лучком, на мозаичный излом студня и разлив по бокалам пенящееся пиво, сказал: — В командировке разрешаю себе все, что не дозволено дома. Даже папиросу после еды. Вечерком по рюмашке трахнем?

— А почему бы и нет, — охотно согласился Брянцев, хотя не знал, как у него сложится вечер. Может, все же удастся побыть наедине с Лелей.

— Знаете, Алексей Алексеевич, — лихо расправившись с салатом, снова заговорил Дубровин. — В провинции не бывает посредственных ресторанов. Либо очень плохие, либо хорошие. Этот хороший. Рекомендую.

— Спасибо за совет, Клавдий Яковлевич. Но завтра, по-видимому, я улетаю.

— Я о вашем институте все читаю, — возвратился Дубровин к прерванному разговору. — Даже заводскую газету «Сибирский шинник». Хотел было сам в печати выступить, поделиться кое-какими мыслями, но… суждены нам благие порывы… Представьте себе, Алексей Алексеевич, меня всерьез заинтересовала ваша форма организации творчества трудящихся. Только фарисеи могут утверждать, будто творчество рабочих организовано не хуже, чем труд. Теперь уже неоспоримо, что значительно больший экономический эффект получается тогда, когда рабочий не только выполняет свои функции на рабочем месте, но еще и творит. Не возражаете, надеюсь?

— Нет. Но я отдаю себе полный отчет в том, что выводы рабочих носят чисто эмпирический характер, тогда как инженеры и особенно ученые делают, главным образом, теоретические обобщения. До такой шутки, как вулканизация шин методом радиации, рабочий едва ли может додуматься, а если бы и додумался, то эксперимент такого рода ему не по плечу.

— И слава богу. Оставьте это нам! — рассмеялся Дубровин. — Хоть на ближайшие годы. Академик Семенов как-то сказал, что недалеко то время, когда общественный сектор науки будет определять ее развитие в не меньшей степени, чем государственные институты и лаборатории.

Брянцев признался, что приуныл немного, узнав об обнадеживающих результатах радиационных шин. Это может снять вопрос старения резины, и все труды и тревоги, связанные с антистарителем, окажутся тщетными.

Профессор дружески похлопал его по плечу.

— Массовое облучение шин, Алексей Алексеевич, — дело будущего, правда, я полагаю, не такого уж далекого. А ваш препарат — это день сегодняшний. В общем, я бы сказал так: наука с большой буквы работает в основном с дальним прицелом, а заводская — с ближним. Но учтите: пулеметный обстрел прочесывает чащу лучше, чем дальнобойная артиллерия. Не горюйте. И мне и вам забот хватит вот так, по самые ноздри. — Дубровин сделал выразительный жест в воздухе.

Брянцев взглянул на часы — не терпелось просмотреть журналы, куда регулярно заносились данные по каждой шине.

Уже когда подъезжали к автобазе, Дубровин ни с того ни с сего поинтересовался:

— Вы обратили внимание на нашу единственную в группе женщину?

— На Ракитину? Обратил. Очень милая особа.

— Милая? Обворожительная! И что особенно привлекает в ней — нисколько не интересничает, не фальшивит. Это особенно примечательно. А человек какой, знали бы вы! Эх, где мои хотя бы пятьдесят пять… — Дубровин сокрушенно вздохнул. — И представьте себе, одинока. Какие дубы мужчины! Идиоты дремучие!

Не скрыв улыбки, Брянцев с любопытством смотрел на Дубровина. «Ишь разошелся, селадон. Так вас, Алексей Алексеевич, по мордам. И справа, и слева».

Вечер получился совсем не такой, как хотелось Брянцеву. Когда он зашел к Леле, Дубровин уже был у нее. Потешный старик, не снявший даже в комнате берета по той прозаической причине, что скрывал живописную лысину, оживленно рассказывал какую-то веселенькую историю своих студенческих лет.

Он оказался неисчерпаем. Не обращая никакого внимания на Брянцева, который, нервничая, курил папиросу за папиросой и бросал на непрошеного гостя взгляды, исполненные нетерпения и недовольства, Дубровин без труда вытаскивал из кладовой памяти все новые и новые эпизоды. Излагал он их по старинке, не торопясь к развязке, уснащая свои экскурсы в прошлое множеством необязательных, хоть и любопытных подробностей.

В другую пору и при другом настроении такая ситуация могла бы показаться Брянцеву забавной, а сейчас он бесился и с нетерпением ждал, когда Дубровин выдохнется и уйдет.

Только получилось все наоборот. Воспользовавшись тем, что Леля отправилась за талоном для разговора с сыном, Дубровин без обиняков сказал Брянцеву:

— Алексей Алексеевич, вы же воспитанный человек. У меня к Елене Евгеньевне самые возвышенные и самые платонические чувства, но мне хочется побыть с нею с глазу на глаз. Задушевные беседы втроем, увы, не получаются. Будьте джентльменом, исчезните.

«Уж не собирается ли этот горе-сердцеед соблазнить ее перспективой стать профессоршей?» — отдиктовало сознание Брянцева.

Поклонившись, он торопливо вышел, чтобы встретить Лелю и договориться, как им отделаться от навязчивого собеседника. Однако она не сочла это удобным. А поговорить? Что ж, придется в другой раз. У них все впереди…

Плохо замаскированная ирония больно уязвила Алексея Алексеевича, но надежда хоть минуту-другую побыть наедине с Лелей все еще тлела. Он долго вышагивал перед гостиницей и всякий раз, проходя мимо открытого окна, на котором красовался просвечиваемый огнем настольной лампы букет красных гвоздик, конечно же, преподнесенный непрошеным ухажером, слышал ставший ему неприятным скрипучий голос человека, позволившего себе в силу почтенного возраста чуть ли не выставить его из комнаты. В конце концов он потерял терпение и побрел в общежитие на свое ложе пыток, попросив, дежурную заказать ему такси на четыре утра. Что толку бессмысленно торчать здесь лишний день, испытывая муки отчуждения.

В эту ночь, как и в предыдущую, заснуть не удалось. Но уже не от храпа соседа. Мучило предчувствие надвигающегося разрыва, сознание собственной беспомощности, но ничего спасительного, что отвратило бы беду, придумать он так и не смог.

В таком состоянии безнадежности отправился в аэропорт и только там понял, что уезжать, не сказав Леле покаянных слов, не взмолившись, нельзя, что надо что-то предпринять. Срочно. Сейчас же. Бросился к телефону-автомату, но аппарат исправно проглатывал монеты и молчал. Уже была объявлена посадка в самолет, когда Алексей Алексеевич забежал на телеграф и написал на бланке первые пришедшие на ум слова: «Родная моя сводит с ума неопределенность встречи тчк телеграфируй хоть что-нибудь тчк очень люблю, очень целую, очень жду».

Протягивая квитанцию, пожилая телеграфистка, иронически рассмотрев влюбленного, наставительно молвила:

— Закусывать плотнее надо, дорогой товарищ.

ГЛАВА 30

Дни, небогатые событиями, очень похожи один на другой, и трудно бывает восстановить в памяти, чем отличалась минувшая среда от четверга, а пятница — от понедельника. Но этот день Брянцеву запомнился надолго. Он начался с неожиданностей и неожиданностями закончился.

Первым в кабинет с торжественно-загадочным выражением лица появился Илья Михайлович Целин.

«Опять что-то новое принес, — решил Брянцев, делая вид, что углубился в бумагу. — Ну, пусть сам выкладывает. А то привык, как фокусник, что одно его появление вызывает повышенный интерес».

Целин покружил по кабинету, приглядываясь к Брянцеву, — изучал настроение, ждал вопросов. Но терпения у него хватило не больше, чем на две минуты.

— Собираюсь в одну авантюру втравить вас, Алексей Алексеевич, — Целин уселся в кресло, чтобы увереннее чувствовать себя.

— Еще с антистарителем не выпутались.

— А как бы вы хотели? В творческом коллективе ступенчатости быть не должно, тем более, когда проблем множество. По ступенькам шагать — жизни не хватит.

Брянцеву было не до проблем. Пошел девятый день, как он вернулся из Симферополя, а от Лели ни звука, и он никак не мог освободиться от чувства тревоги.

— Так что же — проблема или авантюра? — с полным безразличием осведомился он.

Губы Целина тронула загадочная улыбка.

— Авантюрная проблема. Но… со смыслом. И вопреки многим установившимся представлениям.

— О, это уже пахнет дракой! — оживился Алексей Алексеевич. — Резко отодвинул папку с бумагами. — Я весь внимание.

Однако Целин не торопился. Посапывал, покряхтывал, оглядывался по сторонам, словно проверял, не подслушивает ли их кто, и заговорил лишь тогда, когда заметил, что у Брянцева иссякло терпение.

— Я тут одну шину запустил на стендовые испытания. На принципиально новой основе, — с загадочной миной произнес он.

— Без резины, что ли? — язвительно поддел Брянцев, раздраженный целиновской медлительностью.

Илья Михайлович сразу помрачнел.

— Ну, ну, — подбодрил его Брянцев.

Не очень хотелось Целину раскрывать все свои карты до завершения эксперимента, а теперь, когда он натолкнулся на холодный прием, и вовсе расхотелось.

— Секретничаете все, — снова уколол его Брянцев. — Дорого нам обошлись ваши секреты, Илья Михайлович. Ярославцы давно испытали бы ИРИС-1, если бы знали его состав.

Упреки подобного рода Целин выслушивал от Брянцева не раз, и они изрядно надоели ему.

— Хватит шпынять меня одним и тем же, если больше шпынять нечем! — огрызнулся он, исторгнув из-под бровей две молнии. — Стоит только рассекретить — заграница мигом уворует! Они там ушлые, не то что наши недотепы. Мимо самородка пройдут и нагнуться не соизволят, ногой оттолкнут.

— Ладно. Хватит философии. Ближе к делу.

— Мы с Кристичем втихаря одну опытную шину изготовили, — уже миролюбиво продолжал Целин. — Но состав держим в секрете, пока не запатентуем. На стенд поставили. Сколько обычно на стенде держатся шины? Пять-шесть суток? А наша — десять!

— Что-о?

— Десять! — Целин был несказанно доволен произведенным эффектом. — И еще не думает разрушаться.

— В таком случае, зачем я вам нужен?

— На испытателей цыкнуть надо. Взбунтовались. Снимай, говорят, свое чертово колесо! У них ведь план, в штуках. Пора третью ставить, а эта все катается! — Целин заливисто рассмеялся.

Брянцев выполнил просьбу. Позвонил испытателям по телефону, сказал несколько увесистых слов, и Целин ушел успокоенный.

Чуть позже появился Василий Афанасьевич, принес то самое письмо от Лели, которое Брянцев не чаял получить.

Короткое письмо, но нежное и бодрое. Нежности поверил, в бодрости усомнился. В письмах Леля умела бодриться. В конце трогательная приписка: «Прости, что испортила встречу. Сдали нервы».

Алексей Алексеевич долго вышагивал по кабинету. Сколько раз представлял он себе разговор с женой, представлял со всеми возможными подробностями, с вопросами и ответами, со слезами и утешениями, порой настолько реально, словно разговор этот уже состоялся. И все же в те минуты, когда он думал о будущем объяснении, то внутренне холодел. Как переживет Таисия разрыв, как воспримет потерю привилегий, которые дает положение жены директора, чем заполнит свою жизнь? И не ляжет ли этот поступок на его совесть таким тяжелым грузом, что омрачит счастье с Лелей?

Как на грех, Таисия Устиновна день ото дня становилась все внимательнее, заботливее, предупредительнее. Даже в голосе ее, низком, грубоватом, все чаще прорезывались ласковые нотки. На нее не за что было даже рассердиться, и Алексею Алексеевичу становилось тяжко при мысли, что в конце концов придется сразить ее беспощадным сообщением.

Заводить этот разговор загодя, до того, как представится реальная возможность положить конец их отношениям, было ни к чему — совместная жизнь в одной комнате стала бы тогда обоюдной пыткой, — но и тянуть эту лямку было не менее мучительно. Спасало только то, что виделись они очень мало — утром, когда он торопился на работу, да поздно вечером, когда возвращался домой. Даже в воскресенье они не оставались подолгу вдвоем. Алексей Алексеевич часто без особой надобности уходил проверять, как идет ремонт агрегатов, присутствовал при запуске цехов в ночь на понедельник.

Однажды, когда он возвращался домой позже обычного — было уже за двенадцать ночи, шофер, человек в общем-то достаточно тактичный, ошеломил неожиданным вопросом:

— У вас эта, что в Москве, как: просто для приятного времяпровождения или… с расчетом на будущее?

Брянцева повело от столь беспощадной прямолинейности. От Василия Афанасьевича он такого не ожидал и потому не сразу нашелся, что сказать. Полюбопытствовал только:

— А почему вас это беспокоит?

— Да так, по-человечески, — уклончиво ответил Василий Афанасьевич и добавил уже определеннее: — Нельзя без конца меж двух берегов плавать. Надо к какому-то одному причаливать…

«Глас народа — глас божий, — мысленно произнес Брянцев. — Давно пора».

Василий Афанасьевич долго ждал, что же в конце концов ответит ему шеф, но так и не дождался.

— Знаете что, Алексей Алексеевич, подберите себе кого другого письма получать, — сердито сказал Василий Афанасьевич и тут же, устыдившись несвойственной ему резкости, добавил в оправдание: — Кто-то пронюхал, что я для вас письма получаю. Не хотелось говорить, но… Одно письмо выдернули.

— Как это — выдернули? Откуда его могли выдернуть? Что-то тут…

— А вот представьте себе. Мне девушка на почте сказала, что выдала по доверенности какому-то Харахардину.

— Ха-ра-хардину? Кто он такой? — Брянцев не на шутку встревожился. — А когда это было?

— Кто такой — не знаю, а когда? Незадолго до вашей рекогносцировки в Симферополь.

Брянцев чертыхнулся. Вот, значит, что случилось с письмом, в котором Леля сообщала о переходе в другой институт и звала его хоть на день в Симферополь. Мучительно было думать, что кто-то чужой читал письмо и что сделано это неспроста, не из пустого любопытства. Что-то тут крылось. Но что?

Дома — опять неожиданность: празднично накрытый стол. Салат, марокканские сардины, морской гребешок, пухлый пирог с капустой, любимое его кушанье, графинчик с водкой, настоянной на апельсиновых корочках, бутылка вина. А в центре стола — астры.

— Именинник ведь ты сегодня, Алеша, — ответила Таисия Устиновна на вопрошающий взгляд и заулыбалась, довольная тем, что приятно поразила мужа.

Такая внимательность была для Алексея Алексеевича внове. Никогда его день рождения не отмечался, и только отец, бывало, напоминал о нем поздравительными телеграммами, если не забывал.

Но более всего удивила бутылка вина. Жена вино никогда не покупала, потому что в сортах не разбиралась, это делал он сам. Повернул бутылку к себе, чтобы разглядеть марку. Раздорское, розлива новочеркасских подвалов.

Не знала Таисия Устиновна, какую бурю в душе мужа вызвало это вино. Алексей Алексеевич налил бокал, посмотрел на свет, оценил прозрачность, отхлебнул глоток, как это делают опытные дегустаторы. То самое натуральное слабенькое терпкое вино с тонким букетом, которое когда-то понравилось Леле, и в голове завертелся хаос из обрывков воспоминаний, далеких и близких, вызван такую сумятицу чувств, что за несколько мгновений он испытал и злость на себя, и стыд перед Лелей, и боль за Таисию. Но острее всего было отчаяние от мысли, что вот так, все откладывая и откладывая объяснение с женой, выбирая удобный момент для разрыва, истощит душевные силы и не сможет сделать решительного шага.

Не размышляя более, не взвешивая, не колеблясь, он произнес те самые слова, которые давно собирался произнести, и удивился тому, как легко они дались:

— Тася, нам придется расстаться. Я… Не могу я больше жить с тобой…

Лицо Таисии Устиновны напряглось и окаменело, в складках губ, в ямке подбородка проступила и залегла бледность. Она уставилась на мужа, но глаза ее ничего не выражали и, казалось, ничего не видели. Алексею Алексеевичу стало не по себе. Он ждал вспышки гнева, слез, упреков, но только не этого страшного оцепенения, когда не поймешь, что думает человек и что предпримет в следующее мгновение.

Таисия Устиновна пошевелила губами, пытаясь что-то сказать, но безуспешно — только какие-то звуки, похожие на клекот, вырвались у нее. Прижала руку к груди.

— Как же так?.. За что… мне такое?..

Вот к этому вопросу Алексей Алексеевич готов не был. К любому другому, но не к этому. Действительно ведь: за что? Она не изменилась, нет, она оставалась такой, какой была, элементарной, меркантильной, незадачливой, всецело обеспокоенной только домашними заботами — вкусной едой, чистотой да порядком в доме. И в развитии своем она застряла где-то на шестнадцати годах и продолжала пребывать в этом блаженном возрасте. В ту пору, когда сам был юнцом, ее инфантильность умиляла, а с годами стала вызывать раздражение и отстранять. Раздражали и ее грубость, резкость, категоричность и апломб, с которым изрекала прописные истины. Пытался увещевать, наставлять — какое там! Всякое замечание вызывало у Таисии Устиновны отрицательную реакцию и лишь распаляло ее.

— Чужие мы с тобой… — только и смог произнести он.

— Это ты очужел…

Алексей Алексеевич потупился. Возражать против правды было трудно, но и брать всю вину на себя не хотелось.

— Мы всегда были чужими, — повторил он, подавив глубокий вздох. — Разве у нас с тобой семья? Нет, Тася, нет. Жалкое подобие семьи, нелепое тягостное сосуществование, надолго затянувшаяся принудиловка. Жизнь кощунственно, зло подшутила над нами. И хватит тянуть эту обоюдную лямку.

Таисия Устиновна поводила по комнате тоскливым, потерянным взглядом, не зная, как вести себя, что говорить, и наконец:

— Об этом надо было думать раньше… Это надо было делать раньше… А теперь… Что мне теперь?.. — Глаза Таисии Устиновны все еще смотрели отсутствующе, незряче.

Алексею Алексеевичу стало жаль ее. А разве она не права? Ошибки молодости надо исправлять в молодости, а не тянуть до зрелого возраста. Раньше ей проще было бы устроить свою судьбу. Не просто, однако ж проще.

— Странно получается в жизни, — с сиротливой беззащитностью запричитала Таисия Устиновна после тягостного для обоих молчания. — Идут люди по одной дорожке, не оглядываются, а спохватятся — и видят: по разным дорогам пошли. И уже так далеко друг от друга, что зови — не дозовешься, кричи — не докричишься… Но я, между прочим, той же дорогой иду. Это ты отбился, в другую сторону повернул…

Алексей Алексеевич сжал руками голову — им овладело какое-то лихорадочное состояние.

— Но мог же я, предположим, умереть! — бросил невпопад, опрометчиво.

Глаза Таисии Устиновны вдруг стали видящими и ненавидящими, и черты лица обрели жесткость, решительность.

— Мне было бы легче, если б ты умер! Легче быть вдовой, чем… разведенкой! Легче! Сраму не было б! И все-таки… пенсия… — Таисия Устиновна запнулась, поняв, что сказала лишнее, даже постыдное.

«Ага! Такой выход устроил бы больше. Да-а, вот и вскрылся человек, — позлорадствовал Алексей Алексеевич. — А я-то мучился… Во имя чего?..» — мысленно упрекнул себя, но сказал другое:

— Я буду помогать тебе.

Таисия Устиновна язвительно фыркнула.

— Откупиться хочешь? Знаем мы, бабы, цену посула сгоряча… Мне ведь еще родителям помогать надо и племяннику. Без стипендии он…

Этот переход от лирико-драматических переживаний к практическим рассуждениям окончательно притупил душевную боль у Алексея Алексеевича.

— Уточним в другой раз, — холодно молвил он. И добавил: — Что касается мебели — я ведь знаю — для тебя это не последнее дело, — забирай все.

Таисия Устиновна облегченно кивнула, но было видно, что ей не терпелось выяснить еще кое-что.

— Ну, смелей, смелей, — пришел ей на выручку Алексей Алексеевич. — Недомолвки, сомнения… Не стоит. Давай напрямик, без дипломатических соображений.

— Сберкнижки как? — Сказала и замерла.

Алексею Алексеевичу стало противно до омерзения. Создавал в воображении препятствия, которых в действительности не было, приносил в жертву и себя, и Лелю, так глупо растратил годы, во всяком случае, последние три года. Это немного для юности, когда все впереди, а для его возраста… Грустно и обидно тратить вторую половину жизни на то, чтобы исправить ошибки первой половины.

— Что сберегла, то твое, — ответил он, невольно подумав, что жену лучше узнаешь не тогда, когда живешь с ней, а когда расходишься.

Таисия Устиновна сразу помягчела.

— Как же ты один будешь? Другие мужчины и сготовить умеют, и брюки погладить, а ты…

— Ну, прежде всего, я не такой уж беспомощный. А потом… Почему ты решила, что я останусь бобылем? — Алексею Алексеевичу хотелось разрубить этот узел одним махом.

Ответ явно озадачил Таисию Устиновну.

— Да ты так себя вел… будто ты… будто тебе… уже никто не нужен.

— Друг мне нужен! Душа нужна! Человек рядом! — простонал Алексей Алексеевич.

— Небось уже нашел… душу? — лицо Таисии Устиновны снова приняло злобное выражение, складка рта до неузнаваемости исказилась.

— Нашел!

— Никак, лет восемнадцати?

— Зачем? Нашего возраста.

— Здесь?

— Нет.

Вот тут-то Таисию Устиновну прорвало.

— Так вот почему ты так в командировки рвался! — вскричала она. — А я-то дура сокрушалась: заработался Алеша, света божьего не видит!.. Нет, голубчик, это тебе так не пройдет! Никуда я отсюда не уйду и никуда тебя одного пускать не буду. Ты забыл, что я тебе жизнь спасла? Что ты в долгу неоплатном?!

Поворот был настолько крутой, что Алексей Алексеевич оторопел. Он смотрел на искаженное гневом лицо, грубое, мужеподобное, и думал только об одном: не нагрубить, не уподобиться ей. В темном тоннеле, по которому он так долго брел, наконец показался свет. Это самое главное, ради этого можно кое-что и перетерпеть.

Но не удержался:

— За свою жизнь я тебе полжизни отдал! Надо же и себе что-то оставить!

— Оставить?! Брак, по-твоему, что, игрушка? — кидала гневные слова Таисия Устиновна. — Женился — значит, до гроба! Не то я тебя в бараний рог согну! Перед всем народом ославлю! На всю жизнь с клеймом потаскуна останешься! Ишь, что вынашивал за моей спиной, негодяй, тварюга проклятая! Ни стыда, ни совести!.. Любовь у него… В эти-то годы! Кто поверит! Сорок ведь! Со-рок!.. И она-то… Хороша, видать. Женатого мужика окрутила. Знаем мы таких шлюх! Ловят да обвораживают до баб падких, вроде тебя!..

Алексей Алексеевич постоял в оторопелом молчании и, схватив портфель, выскочил вон.

Не удержались слезы в глазах Таисии Устиновны, выкатились, упали на сложенные на коленях руки.

ГЛАВА 31

На собраниях и совещаниях, если не обязывало служебное положение, Брянцев выступал редко, а уж если выступал, то, как правило, с чем-нибудь существенным — с конкретными мыслями, с конструктивными предложениями. Он не был мастером словесной эквилибристики, и его возмущали люди, которые могли разглагольствовать сколько угодно по любому поводу и в итоге не сказать ничего, а еще больше возмущали штатные ораторы, постигшие искусство варьировать один и тот же материал, всякий раз перемешивая его заново, как перемешивает для «обновления» незадачливый буфетчик залежавшийся винегрет. Речь такого не перескажешь — все лишено содержания, все расплывчато, ползуче, и произносят ее только затем, чтобы напомнить о себе и увидеть потом свое имя в газете в списке активистов. Эти ораторы напоминали Брянцеву детей, которые из одних и тех же брусочков составляют несложную мозаику.

А вот на районной партконференции пришлось выступить — Тулупов потребовал сделать информацию о положении дел на заводе.

Уже задолго до выступления Брянцева настроение делегатов сложилось явно не в его пользу. Досужие ораторы, обнародовав историю с предоставлением квартиры Заварыкину, причем интерпретировали ее самым неожиданным образом. Получалось все наоборот: заслуженного рабочего бесстыдно обманул директор, а его жена исправила ошибку, отдала обиженному человеку две лучшие комнаты в своей квартире. Таисия Устиновна выглядела этаким ангелом-хранителем, а ему прилепили ярлык чинуши и бюрократа.

Развеивать миф о прекраснодушии своей жены не входило в намерения Брянцева. Всякое его оправдание прозвучало бы и надуманно и фальшиво. К тому же унизительно было признаваться в том, что Таисия проворачивала свои дела за его спиной. А вскрыть истинную роль Карыгина в этой истории… В подобных случаях руководителя не украшают ссылки на неблаговидные действия своих подчиненных. Каждый будет вправе спросить его: «А ты куда смотрел?», «А тебя для чего поставили?» Выступили бы так на заводском собрании, он дал бы справку, не ограничивая себя никакими соображениями. Здесь же он рискует быть непонятым, потому что далеко не все делегаты знают его достаточно хорошо. К тому же обвинения в адрес начальства, как правило, считаются справедливой критикой, ее нужно одобрять и поддерживать, а оправдательные слова — демагогия.

Обвинение в задержке пуска новых вулканизаторов, выдвинутое против него, тоже трудно опровергнуть. Предусмотрительный Гапочка нейтрализовал возможные возражения, заявив, что директор безусловно сошлется на плохое качество агрегатов, но куда он смотрел, принимая их, за что платил деньги? И украсил финал своего выступления сочной украинской поговоркой: «Бачилы очи, що купувалы, ишьтэ хоч повылазьтэ». Аудитория поддержала его смехом и аплодисментами.

Несмотря на сложившуюся обстановку, Брянцев решил не менять характера своего выступления, сказать все, что считал нужным и полезным.

— Меня беспокоят три вопроса, — размеренно начал он, покинув свой стул в президиуме и выйдя на трибуну. — Прежде всего — это помощь шинному заводу. Удельный вес его в промышленности города очень велик, он выпускает весьма дорогую продукцию. И естественно, стоит заводу чуть-чуть захромать, как сразу же находятся охотники помочь ему. Чем? Как? Не делом, конечно. Все, кому не лень, спешат направить свои комиссии, причем большей частью в конце месяца, когда дорога каждая минута. И всем комиссиям обязательно нужен директор или, в крайнем случае, главный инженер, и не на час, а на день, на два, на три. Да еще отделы готовят вороха всевозможных сведений. Так вместо помощи создаются сплошные помехи. А вот вникнуть, в чем именно нуждается завод, никто не пытается, потому что, если вникнуть, нужно предпринимать что-то конкретное. Мне хочется довести до вашего сведения следующее: в основном все наши беды происходят по вине поставщиков — сажевого завода и «СК» — завода синтетического каучука. На эти предприятия я просил райком и горком партии обратить особое внимание.

Из зала послышались недовольные голоса:

— Разве мы мало даем сажи?!

— Мы выполняем план по каучуку, и нечего нам втыки делать!

— Выполняете, но часто подводите с ритмом поставки и особенно с качеством, — ответил Брянцев. — А качество, как известно, переходит в количество.

— Как это понимать? — насторожился Тулупов.

— Очень просто. Повысить качество шин, вдвое увеличить ходимость — это все равно что вдвое увеличить их количество. А с точки зрения экономики — даже лучше: затрат меньше, — объяснил Брянцев. — Я понимаю, что выступление мое не самокритично. Но что толку бить себя в грудь и каяться: у меня это плохо, у меня то нехорошо. Плохо — устраняй, а не плачься. Но внешние беды мы устранить не можем и потому просим вашей помощи. Не болтовней, не комиссиями, а делом. Теперь второе. Как нам, а вернее, как вам поднять качество сажи и каучука? Никакие временные комиссии тут не спасут. Нужен постоянно действующий фактор — организованное и направленное творчество масс, а если конкретно — нужны такие общественные институты, как наш.

Брянцев подробно рассказал о поисках и находках рабочих-исследователей, назвал фамилии лучших, привел цифры достигнутой экономии. Немного цифр, но они впечатляющи, и слушали его с напряженным вниманием. Те, кто полагал, что он будет отвечать на нападки, оправдываться, обманулись в своих ожиданиях.

— Товарищи эсковцы, — обратился Брянцев к делегатам завода «СК», — разве вы не знаете, что каучук быстро стареет, что через три-четыре месяца хранения на складе он теряет половину своих драгоценных свойств? И других нерешенных проблем у вас тьма. Так почему бы вам не создать институт рабочих-исследователей? Первая поисковая тема напрашивается сама собой — разработка антистарителя для каучука. Неужели это вас не вдохновит?

И снова реплики из зала, уже восторженные:

— Это задача первейшей важности!

— Неисчерпаемая тема!

— Вы знаете, кто нам помог найти антистаритель для резины? Нефтяники. Они и вам помогут. А мы передадим опыт создания общественного института. Может, вы такую форму работы не приемлете? Может, считаете, что только на шинном заводе собрались гении, а вы творчески бесплодны? В это никто не поверит. Так за чем же дело стало? Разве мы не жаждем получить от вас защищенный нестареющий каучук? Да и другие заводы тоже. Вдумайтесь: сотни общественных институтов организовались в разных концах страны, а здесь, в городе, где родилось это замечательное движение, — всего-навсего один институт — наш. Почему? Вторыми быть не хочется? Первооткрывателями не назовут? Да разве в этом дело? Создайте нестареющий каучук — и вам памятник при жизни поставят.

Тихо в зале. Только нет-нет и переглянутся люди. В самом деле, почему в городе никто не подхватил этот ценнейший почин?

— Я считаю, что на крупнейших предприятиях необходимо создать общественные институты, — продолжал Брянцев. — Насаждать их в приказном порядке не стоит. Если есть вера в свои творческие силы, рабочая гордость, желание искать новое — сами создавайте. Ну, а если кто ждет указаний сверху, могу открыть секрет: есть такие указания.

— Ин-те-ресно, — протянул кто-то загадочно.

— А кем они даны? Когда? — посыпались недоуменные вопросы.

— Двадцать вторым съездом партии, принявшим новую Программу партии.

Брянцев взял стакан с водой, стал пить мелкими глотками. В президиуме перешептывались, до его слуха донеслось:

— Ишь как повернул… Вместо обороны — в наступление. Хитер.

И похвала:

— Хитрость — неотъемлемая составная ума.

— Но самое главное, из-за чего я поднялся на трибуну, — это и самое грустное, — говорил Брянцев. — Мы допустили диспропорцию в развитии зависимых друг от друга предприятий. Нефтеперегонный завод дает мало газа заводу «СК», а тот, в свою очередь, мало каучука шинному. Цепь рвется по звеньям. И как ее соединить, никто не знает. У меня создалось впечатление, что в горкоме ждут, пока этим займутся те, кто повыше. Но верхам тоже нужно подсказывать. А мы с вами сейчас ничего подсказать не можем, потому что проблемами химии в нашем городе серьезно не занимались. Пора городскому комитету партии мобилизовать инженерно-техническую общественность на решение этой узловой задачи. Если не удастся найти выход, то надо серьезно бить тревогу. Шинное производство должно возрасти почти вдвое, и не думать о том, как обеспечить ему тылы, — это не просто беспечность, товарищи, это недопустимое ротозейство!

Выступивший затем секретарь горкома всыпал Брянцеву за отсутствие самокритики, добавил еще за то, что на заводе только один коллектив коммунистического труда, и то не цех, а общественный институт, но выступление его в целом было сдержанным — учел, что горячность может быть истолкована как обида за критику в адрес горкома. Под конец и вовсе съехал на тормозах, воздав директору должное и, по сути, перечеркнув все свои нападки.

— У Брянцева, — сказал он, — стало правилом расширять круг своих забот. Этот человек думает и беспокоится не только о том, что определено кругом его служебных обязанностей. Работал начальником смены, а думал о реконструкции цеха, работал начальником цеха, а воевал за автоматизацию всего завода. Сейчас его заботят проблемы промышленного узла в целом. Короче — у него государственное мышление, и этому следовало бы кое-кому поучиться.

Много новых друзей приобрел сегодня секретарь горкома. Обрушился бы он на Брянцева или, наоборот, безоговорочно согласился бы с ним — и то, и другое вызвало бы у людей внутренний протест. Но он все разложил по полочкам. Что у Брянцева плохо — за это следует пробрать, что хорошо — взять на вооружение.

В перерыве к Брянцеву подошел Гапочка. Поняв, что стрела, выпущенная им, пролетела мимо цели и что Брянцев все-таки остался на коне, Гапочка решил повиниться.

— Ты не сердись на меня, Алексей, Алексеевич, — проговорил, он заискивающе. — Это я для оживления, чтоб не сказали, будто на шинном критика зажата.

Гапочка был в обычной своей роли — не мог удержаться от обвинения в чей-либо адрес, даже понимая, что обвинения эти несправедливы, и тем самым блеснуть своей удалью — вот, мол, какой я независимый в своих суждениях и смелый. Но смелым он был лишь на людях. Потом, при встрече один на один, он юлил, вилял и всячески старался загладить свою вину.

Брянцев ценил Гапочку как работника, педантичного, напористого, дельного, а как человека не терпел.

— Для оживления аудитории я тоже мог бы, Савелий Никифорович, кое-что рассказать о вас, причем ничего не преувеличивая, чем погрешили вы, — ответил Брянцев. — Хотя бы о том, как старательно мешали вы рабочим-исследователям. Только к шутовским приемам я не прибегаю — щажу авторитет людей, с которыми работаю. Кто вас за язык тянул? Вы прекрасно знаете, что принимали мы эти агрегаты в закрытых ящиках, как кота в мешке, согласно документации, и иначе поступать не могли.

Виновато изгорбившись, Гапочка выдавил из себя заискивающую улыбку.

— Обиделись, Алексей Алексеевич?

— А почему бы и нет? Лягнул бы справедливо — другое дело. Но для чего так, потехи ради? Нехай-де и он мое копыто знает.

Гапочка не ожидал, что извинение его не будет принято. Потоптавшись от неловкости, он собрался было ретироваться, но тут как из-под земли перед ним вырос Саша Кристич и с места в карьер:

— Знаете, как вас за глаза называют?

— Не интересуюсь! — неприязненно бросил Гапочка, распушив усы.

— Королем пустословия.

Похожая на гримасу улыбка тронула на мгновение губы Гапочки, и оттого было особенно неожиданно, когда он гаркнул во всю глотку:

— Ты как смеешь, сморчок!

Кристич прикинулся простачком.

— Не я смею, Савелий Никифорович, — люди говорят, окаянные, что сегодня вы это в полную меру доказали. — И сбросил дурашливый тон: — О своих просчетах порассказали бы. Так ведь ни звука. Как язык проглотили. А их у вас…

— Ладно, в цехе договорим! — угрожающе процедил Гапочка.

После перерыва в зале появился Карыгин. Появился, когда уже все были на местах. Он важно прошествовал по проходу к сцене, горделиво неся убеленную сединой голову, отмечая каждый шаг стуком палки, и уселся в первом ряду, где было много свободных мест.

Огласили список рекомендованных в состав районного комитета партии. Председатель спросил, есть ли отводы. Брянцев встал и сделал себе самоотвод.

Из зала потребовали объяснить причину.

Алексей Алексеевич слегка растерялся. Что мог он объяснить? Что он расходится с женой? Что лучше останется рядовым членом партии, но не бросит тень на состав райкома? И он сказал самые ординарные слова, которые говорят люди, не желающие мотивировать свой отвод:

— Чувствую себя неподготовленным.

Едва он опустился на стул, тем самым дав понять, что никакие другие объяснения засим не последуют, как поднялся Карыгин.

— Я очень уважаю Алексея Алексеевича Брянцева за ряд несомненных достоинств, которыми обладает, — начал он густым, нарочито приглушенным голосом, заставившим повернуть к нему головы. — И я лично всячески поддерживал его авторитет хозяйственника. Идеальных руководителей нет, и оценивать их надо, в зависимости от того, что в них преобладает — плюсы или минусы. Признаюсь, я через силу пришел на это собрание — нога разболелась.

«Опять куда-то гнет», — решил Брянцев и пожалел о том, что, выступая, не отдал должного «заслугам» Карыгина, дабы пресечь возможные выпады с его стороны.

— Пожалуйста, поменьше о себе и своей ноге, — нарушая прерогативы председателя собрания, предупредил Тулупов.

— Я постараюсь быть кратким, — повысив голос, пообещал Карыгин, но продолжал развивать свои мысли не спеша. — У нас установились разные критерии оценки руководителей хозяйственных и руководителей партийных. К партийным требования повышенные. Исходя из этого, я считаю, что товарищ Брянцев в роли члена райкома КПСС быть не может. Во-первых, по политическим признакам. На заводе, которым он руководит, нет цехов коммунистического труда. И не потому, что нет достойных. Нет удостоенных. Директор завода препятствует тому, чтобы партийная и профсоюзная организации присвоили это почетное звание цеху, которым руководит товарищ Гапочка. Почему? Да потому, что Гапочка, человек принципиальный, неизменно критикует директора, пусть иногда резко, но всегда справедливо, в чем вы убедились сегодня. Вот Брянцев и вымещает свои обиды на критику на нем и на коллективе его цеха. Не достоин Брянцев чести быть членом райкома и по признакам моральным. Он не научился держать слово, данное рабочим. Пример тут уже приводили. Обещал во всеуслышание на собрании дать квартиру великолепному каландровожатому фронтовику Заварыкину, который жил во времянке, а отдал человеку недостойному, дважды проштрафившемуся. На основании всего этого я отвожу кандидатуру товарища Брянцева. Миндальничать с ним было бы непростительной ошибкой.

Брянцев поднял руку, намереваясь объяснить, что Карыгин валит вину с больной головы на здоровую, но председатель, то ли не заметив его жеста, то ли по каким-то своим соображениям предоставил слово Василию Афанасьевичу, тоже тянувшему руку.

— Не знаю, что там насчет цехов коммунистического труда, — в этом пусть райком разбирается, — а вот насчет моральных качеств нашего директора сказать могу. — Василий Афанасьевич откашлялся, как показалось Брянцеву, многозначительно. — Нет человека на заводе, который бы держал слово, данное рабочему, тверже, чем Брянцев. А Заварыкина оставил без квартиры не Брянцев, а его помощники. За это он дал им нахлобучку, своими ушами слышал…

— Так отчего ж тогда он в рот воды набрал! — выкрикнул кто-то.

— А потому, что не привык прятаться за своих подчиненных, — ответил Брянцев, признательно посмотрев на Василия Афанасьевича.

Поддержал Брянцева и Пилипченко.

— Мы действительно не спешили присваивать цехам столь высокое звание, — заявил он. — И уверен, мы поступили правильно. А вот те, кто спешит, зачастую опрометчиво присваивают это звание и только дискредитируют его.

В зале между тем нарастал шумок. Брянцев обратил внимание на то, что из ряда в ряд сидящие с краю передавали какие-то фотографии, предварительно просмотрев их. Удивление, смущение, гнев, а то и злорадство читал он на лицах. Фотографии дошли до первого ряда, затем их передали Тулупову.

— Пусть Брянцев объяснит, что это значит! — потребовали из зала.

Поднялся Тулупов.

— У меня есть предложение, — сказал он, — самоотвод товарища Брянцева принять и поручить заводскому партийному комитету разобраться в этой ерунде. — Кивком он указал на фотографии, лежавшие на столе.

Однако из зала снова послышался голос:

— Пусть сейчас объяснит! Принародно! Нечего тут темнить!

Мельком взглянув на растерявшегося Брянцева, Тулупов поднял руку.

— Товарищи, вы прекрасно знаете, что все персональные дела прежде всего рассматриваются первичной партийной организацией. Не будем нарушать установленный порядок.

Брянцев продолжал ловить на себе изучающие взгляды и ничего не понимал, кроме того, что под него подвели торпеду. Но какую? И кто?

Когда счетная комиссия принялась подсчитывать голоса, а участники партийной конференции направлялись в зал смотреть кинофильм, Тулупов отыскал в фойе Брянцева и повел за собой. Они долго искали в коридорах Дворца культуры свободную комнату, но, как на грех, это оказалось не так-то просто. В студии изобразительного искусства шли занятия, из-за двери другой комнаты доносилось нестройное пение, в спортзале было шумно. Наконец-то обнаружили пустое служебное помещение, и Тулупов, заперев дверь, вручил Брянцеву таинственные фотографии.

— Для будущего семейного альбома, — пошутил мрачно.

Брянцев с удивлением принялся рассматривать фотографии. Он и Леля целуются у входа в Симферопольскую гостиницу. Он преподносит Леле гладиолусы в Ялтинском порту. Они в ресторане. Внизу ироническая фраза: «Директор шинного завода испытывает свои шины», с обратной стороны — прикрепленное скрепкой письмо. Пробежал глазами первые строчки. «Родной мой, единственный, произошли большие события…» Переметнул взгляд на конец письма. «У меня такое чувство, что нашла дело по сердцу. „Но стоит ли на время?“ — задашь ты законный вопрос. По-моему стоит, потому что неизвестно, сколько это время продлится. Мало ли какой очередной сюрприз приготовит нам судьба».

— Ну? — нетерпеливо спросил Тулупов.

Брянцев беспомощно развел руками.

— Вот что, Алексей Алексеевич, — продолжал Тулупов, — я вам мораль читать не собираюсь. В письмо я заглянул и понял, что это давно, серьезно и прочно. Надеюсь, не ошибся?

— Нет… Очень серьезно и очень прочно.

— Как вы мыслите дальнейшее?

Брянцев коротко поведал о семейных делах и заключил не без сожаления:

— Выпустили бы эту торпеду чуть позже, было бы в пустой след.

— Было бы, — согласился Тулупов. — А теперь станут говорить, что жена ушла, потому что муж уличен в измене. И тут ничего не докажешь. Руководителю недостаточно быть правым, надо еще уметь выглядеть таковым.

— Да-а, — огорошенно протянул Брянцев. — Бывают такие ситуации, что «истину, похожую на ложь, умей хранить сомкнутыми устами, иначе срам невинно обретешь».

— Шекспир?

— Данте. Но вот кто организовал слежку?

— Пожалуй, тут торчат уши Карыгина. Знаете, что мне кадровик сажевого сказал? У них фотографом работает племянник Карыгина, некто Харахардин. Две недели назад он как взбесился — потребовал срочную командировку в Ялту с тем, чтобы собрать якобы материалы об отдыхе рабочих на взморье. Не дали. Так он за свой счет рванул.

— Хара-хар-дин? — Брянцев напряг память. — Стоп, что-то знакомое. Так это ж он умудрился получить письмо для Карыгина! Ну и скорпионьи повадки…

— Об-мель-чал Карыгин. Вконец, — с брезгливой интонацией проговорил Тулупов. — Умный, казалось бы, мужик, а ощущение времени утратил начисто. Выстрел, который в не столь далекие времена мог сразить наповал, теперь способен разве что только ранить. Но рана, приходится признать, получилась рваная, так просто не заштопаешь. Ишь, додумался — по рядам пустил в расчете на широкую огласку. А у самого алиби — с невинным видом на глазах торчит в первом ряду. В первосути своей он все же мерзопакостная личность.

— Стоит ли штопать, Тихон Рафаилович? — устало обронил Брянцев.

— Стоит. Чтобы вы могли остаться на своем посту. Кто будет расхлебывать кашу, которую вы заварили с антистарителем? А с «чертовым колесом»? Кстати, оно еще вертится?

— Вертится.

— Ну вот. Кто все это будет доводить до победного конца? Кто? Да я трупом лягу, чтобы вы на заводе остались. Так что — никаких демобилизационных настроений. Ну, а что положено — получите сполна. Тут уж не взыщите…

ГЛАВА 32

Две недели Целин ездил по заводам, и когда вернулся, «чертово колесо» все еще мчалось по поверхности маховика. Сотрудники испытательной станции смотрели на эту шину с суеверным страхом — ничего подобного до сих пор видеть им не приходилось. Шесть, семь, максимум семь с половиной суток выдерживали обычные шины ускоренные испытания на стенде. Потом они начинали разрушаться, их снимали, и эксперимент считался законченным. Было известно, что шина, которая прошла на стенде в четыре раза больше нормы, на дороге столько не пройдет — между этими пробегами нет точного соотношения. Но было также известно, что ходимость ее намного превысит ходимость серийной. А вот на сколько — стендовые испытания точного ответа не дают.

О появлении Целина тотчас доложили начальнику испытательного цеха, молодому, но уже обрюзгшему, с двухъярусным подбородком инженеру, и тот долго тряс Илье Михайловичу руку, поздравляя с неожиданными результатами.

Всякому, кто встречал Целина в тот день, бросалась в глаза происшедшая с ним перемена. Илья Михайлович Целин, движения которого всегда были замедленными, а взгляд скорбно-задумчивым, ходил быстро, разговаривал оживленно и глядел остро. Даже галстук был на нем сверхторжественный — по синему фону вразброс что-то вроде павлиньих перьев.

Директора Целин обнаружил в цехе форматоров-вулканизаторов. Сидя на корточках, тот рассматривал металлические детали и одновременно слушал объяснения мастера.

Увидев Целина, браво шествовавшего по цеху, Брянцев поднялся, потер затекшую ногу и зашагал навстречу.

— Вертится? — спросил с ходу, уверенный в том, что приподнятое настроение Целина обусловлено не чем иным, как невиданным пробегом новой шины на стенде.

— Еще как! — заносчиво бросил Целин и по-мальчишески свистнул.

Вышли из цеха и уселись в сквере на скамье, густо устланной багряной осыпью листьев. Брянцев не спешил с расспросами. Умостившись поудобнее, закинул руки за голову и уставился в далекое неоглядное небо. Целин чувствовал, что директор утомлен, и тоже не спешил выкладываться. Когда он уже решил было, что мыслями Брянцев ушел в другую, отнюдь не заводскую жизнь, неожиданно последовал вопрос:

— Илья Михайлович, скажите, в чем причина жизнеспособности «чертова колеса»?

— О, это целая эпопея! — с ходу, как хорошо отрегулированный мотор, включился повеселевший Целин. — Собрался как-то в институте после работы народ. Завязалась беседа о том о сем — не только о резине говорят наши умники, возникают и приватные разговоры. На сей раз пустились в рассуждения о совершенстве творчества природы. Вы видели микрофотографию острия иглы и жала осы?

— Нет, не пришлось.

— Острые иглы при сильном увеличении — это, по существу, плохо затесанное бревно, а жало — совершенное, идеальное острие. — Рассказ Целина дополняли энергичные движения рук. — Так вот о творчестве природы. Стали сравнивать характер деятельности электронно-вычислительных машин и мозга. Природа оказалась куда совершеннее, чем изделие рук человеческих. В машине миллионы запоминающих устройств, а в мозгу свыше десяти миллиардов клеток. Потом Саша Кристич принялся разбирать устройство более простой части нашего органа — коленного сустава: почему он так свободно двигается? Ни трения не испытывает, ни перегрева. Да потому, что между суставами находится органическая смазка. А знаете, по какой причине велосипедные гонщики чаще всего сходят с трассы? — Глаза Целина, прижмуренные от солнца, стали ребячье-озорными в оживившееся лицо сразу помолодело.

— Не интересовался, — буркнул Брянцев, раздосадованный долгим подступом к сути.

— Не из-за сердца и не из-за того, что устают мышцы. Исчезает смазка.

— В велосипеде? — хохотнул Брянцев, дабы вызвать досаду у собеседника.

— В коленных суставах! — вскинулся Целин, бросив на Брянцева обескураженный взгляд. — Это и навело нас на некоторые мысли, — помягчел он, заметив скользнувшую на губах у Брянцева благодушную улыбку. — Занялись мы с Кристичем вопросами трения в технике и в биологии и решили кое-что позаимствовать у природы. Короче — улучшить межмолекулярную смазку.

Брянцев с доброй завистью посмотрел на Целина. Рядовой, неброской внешности человек, замученный, изрядно издерганный, но неуемной подвижнической породы, фанатически преданный своему человеческому и гражданскому долгу, не мыслящий себя вне больших дел, выдвигаемых временем, не ведающий отступлений, — только и знает, что нащупывает, выверяет, предлагает, внедряет.

— Ее, конечно, долго дорабатывать придется, подыскивая оптимальный состав резины, — оживленно продолжал Илья Михайлович, — но направление поиска определено, и это главное. Ребята сейчас из кожи лезут вон — нашли задачу, решение которой сулит значительный эффект.

Целин замолчал. Молчал и Брянцев. Он думал о том, что, где бы он ни работал, кем бы ни работал, он постоянно должен побуждать у людей жажду творчества. Даже не во имя технического прогресса. Во имя прогресса личностных, духовных качеств. Ибо без этого прогресса не может быть достойного будущего. Ни у человека, ни у человечества. По счастью, природа наделила его способностью выявлять людей одаренных, и его призвание — помогать им, идти рядом с ними в бой за новое, которое хоть и не сразу, хоть с трудом, но все же опрокидывает старое, отжившее, рутинное.

— А почему вы не интересуетесь результатами моей поездки? — как бы ненароком спросил Целин.

— О, простите, Илья Михайлович, выскользнуло из головы, — смутился Брянцев. — Я ведь, честно говоря, сонный. Полночи телефонил.

Целин раскрыл свою заветную папку. Он терпеть не мог портфелей. Предрассудки живучи, а у него с комсомольских времен антипатия к портфелям — считал их неотъемлемым атрибутом закостенелых бюрократов, — и, хотя портфель давно уже стал предметом первой необходимости для всякого должностного лица, постоянно ходил с заурядной картонной папкой. Даже подаренный к пятидесятилетию портфель с трогательной монограммой «От рабочих-исследователей» стеснялся носить. Спрятал его в шкаф, показывал, как дорогую реликвию, а своему обыкновению не изменял. Только менял папки, когда они принимали совсем уж непрезентабельный вид.

— На Днепропетровском шинном наши антистарители не испытывали, — рассказывал Целин. — Там продолжают работать на импортных материалах и утверждают, что от добра добра не ищут. Вот когда их прижмут, уверен — возьмутся.

— Блестящее начало, — иронически отозвался помрачневший Брянцев.

— А вот на заводе у Перфильева испытали, но результаты скрывают, потому что глазам своим не верят. Считают, надо повторить опыты. Но это, как вы понимаете, еще год. Кроме того, мне кажется, они опасаются поднять голос против НИИРИКа. Зато на ярославском проверили, и результаты там блестящие. При мне уже письмо заготовили, просят всего-навсего… знаете сколько? Триста тонн, нашего, сибирского! Во как! Намерены заменить им дорогостоящий парафин, чтобы…

— Постойте, постойте, — прервал Брянцев. — Не могли они его испытать. Когда я там был, они только еще раскачивались. Правда, Честноков обещал. Но для испытания на светопогодное старение нужно сто двадцать — сто восемьдесят солнечных дней.

— А-а, слушайте их больше, — досадливо поморщился Целин. — Очки вам втирали. Вы разве не знаете ярославцев? Они ж дипломаты! А у дипломатов, как известно, слова служат для того, чтобы скрывать свои мысли. И дела тоже.

— Этому они у вас научились, Илья вы этакий Михалыч, — поддел Брянцев, втайне радуясь такому повороту событий. — Вы ловчили с ними, теперь они ловчат с вами.

Целин великодушно простил Брянцеву эту шпильку.

— Говорят они одно, а делают другое. К испытаниям ИРИСа-1 они приступили сразу же, как только мы отправили его. К моменту совещания в партгосконтроле испытания были в разгаре, и сказать что-либо по этому поводу, а тем более выступить в нашу защиту они не могли — тоже глазам своим не поверили. Знаете, что они установили? — Целин выжидательно сощурился.

— Ну вот, пошел экзаменовать, — вышел из терпения Брянцев. — Видели?.. Слышали?.. Знаете?.. Откуда мне знать?

— За сто восемьдесят дней, в течение которых образцы пролежали у них на солнце, резина не только не состарилась, но даже улучшила свои прочностные показатели. Вышло так же парадоксально, как с бетоном: чем старше, тем моложе. Прочнеет с годами.

— У нас не было таких результатов, — заметил Брянцев не без сожалеющей нотки в голосе.

Целин смущенно потер лысеющее темя.

— Были, Алексей Алексеевич! Только мы, чтоб гусей не дразнить, показали в отчете коэффициент старения 0,90 — будто на десять процентов резина все же постарела. А на самом деле прочность ее улучшилась аж на пятнадцать процентов! У ярославцев аналогичный результат. Потому там и решили применить ИРИС-1.

— Ну черти! — беззлобно выругался Брянцев, не столько рассерженный тем, что его обманули, сколько обрадованный, что испытания все же ведутся. — А меня, как мальчишку, разыграли: не знаем, не пробовали, Целин все засекретил, никаких карт нам не открывает.

— Честноков и вправду не знал, главный — тоже, — попытался выгородить ярославцев Целин. — Вел эксперименты Юлий Фомич, ну, Кузин, но к вашему приезду он не имел окончательных результатов. Образцы еще предстояло выдерживать, по меньшей мере, два месяца.

— А что на дне вашей шкатулки с сюрпризами? — нетерпеливо спросил Брянцев, зная по опыту, что самое интересное и значительное Целин приберегал напоследок, на десерт, так сказать.

— До дна далековато, — самодовольно протянул Целин. Прицельно посмотрел на Брянцева. — Я уже в Киев смотался.

— В Киев? Когда же вы успели?

— Самолетом. Кстати, Алексей Алексеевич, бухгалтер, как и следовало ожидать, выдал деньги на проезд в жестком плацкартном, но, надеюсь, вы мне утвердите самолет? — Целин любил иногда покичиться своей скаредной расчетливостью, считая это достоинством.

— Ракету утвердил бы, если б ракетой слетал, не то что самолет. Давайте дальше.

— Завод «Красный резинщик» получил данные, подобные ярославским, — с превышением.

Брянцев откинул туловище назад, усталым движением провел рукой по лбу.

— Ну, это не фирма в таком споре.

— А завод «Томкабель» в Томске? — Целин выжидательно вскинул брови.

— Это посерьезнее. — Брянцев проследил нахмуренным взглядом за грузовой машиной, которая на явно завышенной скорости пронеслась по заводскому шоссе.

— А Научно-исследовательский институт кабельной промышленности вас устраивает?

— Недурственно.

— Он испытал… ИРИС-1, последнюю нашу модификацию.

— Ну и как? Да порезвее, Илья Михайлович! Что за манера тянуть жилы!

— Основное их требование к препарату — повышение озоностойкости, потому что на кабелях высокого напряжения образуется повышенное содержание озона. Испытания показали, что резина, защищенная ИРИСом-7, сохраняется в три раза дольше, и они приняли решение рекомендовать препарат всей кабельной промышленности страны. — Целин не смог погасить счастливой улыбки на лице.

— Ух!.. — вздохом облегчения вырвалось у Брянцева. — Вот это подарок!

Почувствовав себя вправе покинуть завод раньше обычного, Алексей Алексеевич решил было пройтись пешком до центра города, но вдруг передумал и вызвал машину.

— Куда? — задал необычный вопрос Василий Афанасьевич, поняв по времени, что на новое место жительства, в общежитие, возвращаться директору рано, а в какое-либо учреждение — поздно.

— Куда-нибудь… — отрешенно молвил Алексей Алексеевич. Откинувшись на спинку сиденья, замер в неподвижности. Только ощутив запах степи, открыл глаза, осмотрелся.

— Держу курс на излучину, — сообщил шофер.

Свернули с шоссе. «Волга» забултыхалась из стороны в сторону по ухабам разъезженной дороги. Миновали густые заросли кустарника, холм, поросший орешником, распадок, в котором уже скопился жиденький туманец. Неподалеку сверкнула чешуйчатым серебром река, спряталась за перелеском и вновь раскрылась во всей своей неназойливой красе. Исполинские сосны обступили ее на противоположной стороне, в просветах между ними малиново полыхало солнце. От этого необычного вида исходило что-то умиротворяющее, убаюкивающее, и Алексей Алексеевич чуть было не задремал.

Машина остановилась почти что у самого края обрыва. Алексей Алексеевич вышел, расправил плечи, сильно втянул ртом свежий живительный воздух и засмотрелся на жизнерадостных юрких пичуг, сновавших там и сям, выискивавших и склевывавших что-то съестное.

Стоял сентябрь, но могучее светило все еще старательно посылало свои лучи на остывающую, зябкую землю. Алексей Алексеевич рухнул на спину, раскинул руки. Он испытывал ощущение человека, который долго был во власти бурного стремительного потока и наконец-таки ощутил под ногами твердую почву. Подтянув к себе приникшую пожухлую травицу, стал вдыхать ее дурманящий запах.

Высоко в небе чинно, никуда не спеша, плыли, курчавясь, облачка, легкие, игривые, не заслонявшие голубизны. И мысли Алексея Алексеевича поплыли медленно, как эти облачка, не наползая одна на другую, не обгоняя одна другую. Мгновениями он проваливался в бездумье, и тогда единственное, что связывало его с реальностью, было ощущение благодатного расслабляющего тепла, даруемого солнцем, да еще беспредельная высь небес над головой.

Примечания

1

Какой сюрприз! (фр.).

2

О, мой дорогой (фр.).

3

Ты не в том возрасте… Ты компрометируешь себя (фр.).

4

Познакомьтесь (фр.).

5

О, большое спасибо! (фр.).

6

Плохой тон (фр.).

7

Между нами (фр.).

Content

Владимир Попов
РАЗОРВАННЫЙ КРУГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

Примечания