Елена Коркина

Ариадна Эфрон: рассказанная жизнь

Издано при участии ГБУК г. Москвы «Дом-музей Марины Цветаевой»

© Коркина Е. Б., 2022

© Оформление. ООО «Бослен», 2024

Подсобное хозяйство памяти

Давно ли?

Жизнь тому назад…

А. Твардовский

Две причины вызвали меня на эту книгу. Непреходящая горечь от пропущенного столетия Ариадны Сергеевны Эфрон в 2012 году. И непроходящая уверенность, что ее рассказы, хранящиеся в моих блокнотах, суть эпизоды ненаписанной книги. Не написанной, но рассказанной, как «Подстрочник» Лилианы Лунгиной.

Упомяну и случайный, несущественный, но все же повод к книге: в этом году исполняется пятьдесят лет моим записям, полвека лежат в столе эти блокноты. В 1971 году Ариадна Сергеевна предложила мне работать вместе с ней над материнским архивом, и, как Победоносцев над Россией, Марина Цветаева простерла над нашей повседневностью свои архивные крыла, и посторонние интересы стали все реже попадать под эту сень.

Мне довелось знать Ариадну Сергеевну Эфрон в последние шесть лет ее жизни. Достав сейчас свои записи тех лет, я увидела, что ничего в них не помню. Ни интерьеров, ни обстоятельств, ни обстановки жизни, ни духа времени, ни всего обихода, ни себя. Ариадну Сергеевну я помню всегда, но не словесно. Вернее, я к случаю вспоминаю что-то ею сказанное в подобных условиях, какие-то реплики, какие-то суждения. Но передать ее образ, извлечь его вовне из моей памяти, чтобы представить со стороны, я не могу.

Поэтому, наверное, единственное, что можно сделать, вернее, с чего начать, – это передать в хронологической последовательности мои впечатления тех лет, непосредственно в те дни записанные. Без комментариев публикатора, каким я сейчас, volens nolens, по отношению к ним являюсь.

1968 год. Мне двадцать лет, я работаю машинисткой в канцелярии Большого театра. В Столешниковом переулке, где я живу, в квартире выше этажом живет Людмила Константиновна Новицкая, писательница, которую я иногда по вечерам навещаю по ее приглашению. В комнате никогда не включался верхний свет, над столом у стены горела лампочка, свисавшая с полки, в углу перед иконами мерцал огонек лампадки, чай пили на  ощупь. У нее я впервые держу в руках прижизненные издания Марины Цветаевой – «Из двух книг» и «Вёрсты». Я приношу ей свои тетради, в которые в Ленинской библиотеке – в двусветном зале Пашкова дома, где тогда был Юношеский зал, – я переписываю синюю «Библиотеку поэта» 1965 года. Оказывается, что Людмила Константиновна знакома с Анастасией Ивановной Цветаевой.

12 июня 1968 года. Людмила Константиновна показывает мне письмо Марины Цветаевой Жене Сомову. Рассказывает о нем и об Ариадне Сергеевне, в гости к которой она однажды приходила вместе с Анастасией Ивановной Цветаевой:

«Коммунальная квартира. Узкая темная комната. Очень загроможденная шкафами, полками, папками. Там была еще какая-то старушка. Разговор зашел о вере. Спросили Алю. Чуть улыбаясь уголком рта, она ответила: „Я придерживаюсь взглядов, которые рекомендует ЦК партии“, – и все! Высокая, шатенка, хорошая фигура, большие светлые глаза. Резковата, замкнута, неразговорчива, иронична, нарочито держится в тени. На мать не похожа. Пишет стихи, Анастасия Ивановна читала, говорит, что очень интересные, читал Антокольский – в восторге!»

Сентябрь 1968 года. В Мосгорсправке я узнала адрес Ариадны Сергеевны, ездила на 2-ю Аэропортовскую, ходила вокруг дома, не веря, что она тут, рядом, в одном городе, в одном времени, на одной земле.

22 октября 1968 года. В попытках представить себе теперешний облик Ариадны Сергеевны я обнаружила, что это невозможно, ибо у меня нет ни одной знакомой такого возраста. Моя мама была всего на два года моложе, но она с самого раннего моего детства была седая, а потом маму никогда со стороны не видишь. И я подговорила приятельницу подняться на лифте, позвонить в дверь квартиры Ариадны Сергеевны, спросить какое-нибудь вымышленное лицо, а потом описать мне ее. Приятельница все это проделала.

«Она у меня сразу как отпечаталась. Выглядит она на все свои пятьдесят шесть. Почти вся седая. В очках. В роговых. Волосы аккуратно подобраны сзади, наверное, пучок. Над верхней губой – родинка. В черной юбке. В коричневой кофточке с пуговичками, под ней беленькая кофточка. Я бы не сказала, что она очень высокая. Не очень худая, фигура хорошая. Личико – хорошее. И вся она такая… прямо чистенькая-блистенькая. Сразу видно, что очень строгая. Серьезная. Я слышала, как она по телефону говорила. Все только по делу. Голос низковатый. Ну и все».

30 октября 1968 года. С Людмилой Константиновной я была в гостях у Анастасии Ивановны Цветаевой. Там видела фотографию тарусского дома Ариадны Сергеевны. Больше ничем этот визит не запомнился.

31 декабря 1968 года. На улице Горького, на ее правой стороне, если идти от площади Маяковского к Белорусскому вокзалу, был неприметный цветочный магазин. Там в кадке росло деревце белой сирени. И к Новому году оно зацветало. Цветущие ветки срезали и продавали. Немногие про это знали, но все же надо было успеть к срезке. Я успела. И в 19:50 с бьющимся сердцем звонила в дверь Ариадны Сергеевны. Она открыла, я вымолвила: «С Новым годом!» – и подала ей сирень. «Спасибо, а кто вы?» – «Лена». – «Спасибо, Леночка. Я очень тронута. Счастливого вам праздника!»

1969 год. Работаю там же. Людмила Константиновна мечтает летом поехать в монастырь. На поездку нужны деньги. А она очень бедная, у нее маленькая пенсия за мужа-кормильца. Я иногда печатаю ей ее очерки, рассказы, она носит их в редакции, но удачи редки. И я завожу разговор о том, чтобы она продала мне письмо Жене Сомову и книги Марины Цветаевой. Она не хочет, ибо считает мое увлечение Цветаевой душевно вредным. Мне эти разговоры тяжелы. Она все хочет, чтобы я с ней пошла к Илье Обыденному[1] познакомиться с тамошним настоятелем отцом Николаем, я уклоняюсь. Но к отцу Дмитрию Дудко она меня все-таки свозила (беспоследственно).

13 апреля 1969 года я поехала поздравить Ариадну Сергеевну с Пасхой. Мама испекла мне маленький куличик и освятила его с остальными, я купила нарциссы и тюльпаны и в 11 часов утра звонила в дверь.

Неслышные шаги, дверь открывается – Ариадна Сергеевна в зеленом шерстяном платье и в фартуке, глаза растерянные. Я, довольно бодро: «Ариадна Сергеевна, здравствуйте! Я хотела вас с Праздником поздравить». Протягиваю цветы, она берет. «Спасибо». Разворачиваю салфетку: «А вот еще куличик, освященный».  – «Очень хороший куличик». Взяла, глядит на меня: «Я сейчас вам принесу яичко… – И отойдя, обернулась: – Я вас не могу на порог пустить, мы только что взодрали…» – «Ой, извините, пожалуйста, что я так рано, я подумала, что, может быть, вы потом куда-нибудь уйдете…» – «А это не рано». Ушла, через мгновение появилась снова, протягивает ко мне руку, на ладони яичко, яркое, расписное. Я беру и, охрипнув от счастья: «Спасибо…» Передав мне его в руку, той же рукой берет меня за голову, другой за плечо, притягивает к себе и троекратно целует. Так же молча выпустила меня. Я поклонилась и побежала вниз по лестнице. Ариадна Сергеевна вышла мне вслед на площадку: «Спасибо, милая! Большая радость!»

Вижу, что в некоторых случаях от комментария не удержаться. Впоследствии, услышав от Ариадны Сергеевны не помню по какому конкретному поводу: «Ведь ко мне приходят, как на несуществующую мамину могилу – возложить цветы», память о моих цветочных набегах просто жаром меня обдала.

12 июня 1969 года. Первый приезд в Тарусу.

В месткоме Большого театра оказалась горящая соцстраховская путевка в дом отдыха «Поленово». Я мигом собралась и поехала.

В день приезда, во второй половине дня, на катере доплыла по Оке и пошла в город на разведку. Интуитивно пошла налево по берегу и, поднявшись на Воскресенскую горку, пошла вдоль улицы, заглядываясь на каждый дом. Дом Ариадны Сергеевны я помнила по фотографии, виденной у Анастасии Ивановны Цветаевой. Но, конечно, без людей я бы его не нашла, ибо дома не было видно с улицы за высоким забором из широких некрашеных досок и черемухи у калитки. Улица тихая, пустая. Наконец появились двое мужчин в рабочей одежде, подхожу и спрашиваю, не знают ли они, где живет такая высокая седая женщина из Москвы. Постояли, подумали. «Нет, не знаем, девочка. Вон женщина идет, ее спросите». Сами окликают пожилую женщину, повязанную платком: «Вот девочка ищет…» Повторяю приметы. «А фамилия как?» Называю. «Так… Ифрун… не знаю чтой-то. А вон, должно быть, Мишка знает, он здесь живет и всех знает. Миш, а Миш! – на всю улицу, а стоим мы, между прочим, прямо напротив калитки Ариадны Сергеевны. – Миш, не знаешь, женщина такая, из Москвы, Ифрун фамилия». Миша отрицательно качает головой, однако подходит. Я ему описываю Ариадну Сергеевну: высокая, седая, в очках. Миша показывает на калитку: «Вот в этом такая живет, зайдите. Или в этом, рядом, они соседи, друг друга знают».

Благодарю всех, иду к калитке, но останавливаюсь поправить сапог, чтобы дождаться, когда они разойдутся. Расходятся. Из дома напротив выходит старуха в платке. Женщина, которая подозвала Мишу, останавливается, разговаривает с ней, указывая на меня, потом кричит: «Барышня, а барышня! Правильно, туда иди, там она живет! Иди-иди!»

Иду. У калитки скрываюсь за кустом черемухи. Стою. Потом заглядываю в щелку меж досками забора. Дом далеко и почти невидим из-за зелени. Постояв немножко, выхожу и иду вниз к пристани. Старуха из дома напротив кричит мне вслед: «Ну что? Нашли?» – «Да-да, спасибо большое».

Погода меж тем стояла дождливая, глинистые тропинки были скользкими, и назавтра, спускаясь к катеру в Поленове, я не удержалась на косогоре и проехалась левым боком по спуску. Пучками мокрой травы кое-как оттерла свою красную юбку и так в мокрой и поехала, ибо переодеваться было некогда, я бы пропустила катер.

Часа полтора ходила я по пустынной улице Ефремова от зеленого забора бывшей Воскресенской церкви до ограды могилы Борисова-Мусатова, не решаясь подойти к калитке Ариадны Сергеевны и надеясь, что просохнет моя юбка. Когда же начался тихий дождик, подошла и постучала. И так я стучала, то тихо, то погромче, пока проходящая женщина в синем дождевике не остановилась, сказав: «Так вы никогда не достучитесь, дом далеко. – Подошла, повернула железное кольцо, нажала плечом, калитка отворилась. – Вот, пожалуйста!» – «Спасибо». – «А за собой закройте изнутри на задвижку». – «Хорошо».

Закрываю калитку, осматриваюсь. Узенькая дорожка к дому. Полная тишина. Участок крошечный, кругом цветы и трава. Подхожу к высокому крыльцу. На моих сапогах по пуду грязи. Захожу за угол дома и около бочки кое-как вытираю их о траву. Поднимаюсь по ступенькам, стучу в дверь.

Не буду останавливаться на первых неловких минутах, весьма долгих, перейду к следующей мизансцене: Ариадна Сергеевна, в синем платье и синей вязаной кофте, сидит в темном углу комнаты на топчане, застланном домотканой дорожкой, перед столом, у окна, курит и вяжет. Я в отдалении, на парусиновом раскладном стуле, поджав под него босые ноги (сапоги я, конечно, сняла перед дверью в дом). Мы тихо разговариваем, то есть говорю я, отвечая на вопросы Ариадны Сергеевны. Рассказываю про маму, про папу, где я живу, где работаю, как поступала в институт и провалилась на экзамене по литературе, как готовлюсь опять в августе сдавать вступительные экзамены, про что я пишу – нет, не стихи, нет, не прозу…

Улица Ефремова, 15. Дом А. С. Эфрон.

Вид из сада В. И. Цветаевой. 1972

Улица Ефремова, напротив дома 15. 1972

Воскресенская церковь (тогда склад). 1974

Дом священника напротив Воскресенской церкви. 1974

«Пьесы? Я совсем не авторитет, но… я как-то не совпадаю с этим делом, наверное. Мне даже пьесы Чехова тяжело читать, хотя я Чехова очень люблю. А кого вы там любите?» – «Ну, из последнего, что знаю, Жан Ануй, например». – «Ануй? Да, пожалуй, это интересно. Я смотрела его „Антигону“. И еще вот пьеса его была в „Иностранной литературе“, как же она…» – «„Всё в саду?“» – «Да-да, „Всё в саду“. Хорошая, правда?» – «Да. А еще Пиранделло». – «А его я совсем не знаю. Когда я выросла, мода на него уже прошла, а потом читать мне его как-то не приходилось. Интересно?» – «Очень! В прошлом году приезжала на гастроли итальянская труппа Джорджо Альбертацци и Анны Проклемер, и привозили они спектакль по пьесе Пиранделло „Такая, как ты хочешь“, – я два раза смотрела. Так изумительно все закручивается-закручивается, как пружина, а потом – раз – и выстреливает неожиданно и потрясающе». – «Да, есть такие таланты, умеющие выстраивать. Но я редко хожу в театр и в кино, только уж если на очень стоящее. Недавно мы смотрели в Моссовете „Странную миссис Сэвидж“, мне понравилось. А вы видели?» – «Да». – «Я в юности, примерно в вашем возрасте, очень увлекалась кино. Я знала всех артистов наперечет. Причем знала я их не только по именам, но и кто у кого родственники, и даже какой у кого объем талии – вот до чего дело доходило. И вот был такой фильм, назывался он „Улица без радости“ (у нас он известен как „Безрадостный переулок“. – Е. К.), играли там Грета Гарбо и Вернер Краус. Сюжет очень простой: бедная девочка (Грета Гарбо), у нее мама. На этой улице мясник, он ее соблазняет, а им жить с мамой не на что, ну и так далее, очень бесхитростно. Но вот что: вся русская эмиграция ходила на этот фильм, и только о нем и говорили кругом. А в эмиграции были очень большие умы, очень жаль, что они там оказались, а может быть, и лучше – по крайней мере живы остались. Так вот, эти большие умы только об этом фильме и говорили, причем говорили не о том, хорошо это или плохо, а о том, как это хорошо! Меня тогда в кино еще не брали, из высших соображений, конечно, и потом, мы всегда жили бедно, но на этот фильм меня повели. Мы смотрели его несколько раз. И моя мама им восхищалась, и не просто – моя мама, а Марина Цветаева, которую на мякине провести было не так-то просто… И вот недавно была я у кого-то из знакомых, и по телевизору показывали отрывки из старых фильмов, в том числе из этой самой „Улицы без радости“. И я просто ужаснулась. Понимаете, я почувствовала дыхание вечности. Понимаете, это было… Грета Гарбо, плоская как доска и с такими вот жестами, этот мясник с приклеенными усами, который вот так вращал глазами… Чем же тут восхищались все те люди? На моей памяти произошло такое превращение. И это было страшно. Вот почему я вам говорю, что зрелища принадлежат только своему времени. Через двадцать-тридцать лет ничего от всего этого не останется».

Про «дыхание вечности» я хотела привести пример, контраргумент, но тогда промолчала, ибо в первый визит не чувствовала себя свободно. Я только что видела Аспасию Папатанасиу. Она одна выходила в Зале Чайковского в освещенный круг на авансцене и исполняла монологи Антигоны, Федры, Электры, Ифигении. Одна, без хора, без музыкальных пауз, без каких-либо атрибутов. Фигура, как на барельефах, в струящихся складках пеплоса; воздетые руки и голос – слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи. Вот это было дыхание вечности. Через две с половиной тысячи лет.

Еще, конечно, о Цветаевой говорили. Ариадна Сергеевна спрашивала, что я читала, и я перечисляла освоенные выпуски «Дня поэзии», «Литературной Армении», «Прометея», «Литературной России», «Литературной Грузии» и «Простора».

Тут дверь тихонько заскрипела – и с веранды вошла Ада Александровна со свернутым одеялом под мышкой и подушкой в руке.

Ариадна Сергеевна пошла ставить чайник, Ада Александровна принесла мне тапочки и начала задавать биографические вопросы. Ариадна Сергеевна, подойдя к столу за папиросами, усмехнулась: «Бедная Лена второе интервью дает».

Перед отъездом из Поленова я еще раз побывала у Ариадны Сергеевны, а в сентябре приехала из Москвы рассказать про институт, в который я наконец поступила.

3 января 1970 года. Билеты в Большой театр в ту пору достать было трудно. Ариадна Сергеевна как-то упомянула, что ей хотелось бы посмотреть «Щелкунчика». Его давали всегда в новогодние каникулы. Константин Михайлович Воскобойников, управляющий делами Большого театра, был очень милым человеком и сразу откликнулся на мою просьбу, тут же позвонив по телефону и заказав два билета. Утром я привезла Ариадне Сергеевне билеты в третий ряд партера, а сама пошла на спектакль, как мы всегда ходили, по пропуску, располагаясь «на гербе». За гербом, венчавшим центральную ложу театра, было обширное пространство, где свободно размещались три-четыре человека (стоя, конечно).

На обратном пути в метро Ариадна Сергеевна говорила: «В этом спектакле хорошо то, что он классичен. Я давно хотела посмотреть классический балет. Я видела „Каменный цветок“, он мне не понравился. Не понравились пестрота декораций, костюмов, современность рисунка танца. А это – классицизм. И даже, знаешь, немножечко Французская революция, когда уже не XVIII век, но еще и не XIX-й. И вообще я очень люблю эту сказку, хотя балет почти и не по сказке. Раньше это была настольная книга каждого детства. Мастер кукол там назывался Магистр Чернилка, и мама очень возмущалась этим и говорила, что не Чернилка, а Magister Tinte – Чернильная Душа.

И в этом спектакле есть душа. Вот мы недавно были на концерте ансамбля Моисеева. Они умеют всё, что умеют эти, если не больше, техника потрясающая. Но того, что у этих, – нет. При блестящей, сногсшибательной технике – ничего для души. А здесь… душа, как пламя свечи…

Около нас сидели две девочки. Родители их посадили и ушли, а в антракте вернулись, и девочки их спрашивали: „А этот дяденька – кто? А эта тетенька – чего?“ Ну, думаю, если уж пошли „дяденьки“ и „тетеньки“, дело плохо, балет ведь такое условное искусство. А сказку они, конечно, не знают.

А я, когда возвратилась из всех Сибирей, на Кузнецком Мосту купила себе эту сказку – вот такая большая книжка с картинками на немецком языке».

Потом, в этом сезоне или в следующем, с помощью того же Константина Михайловича Воскобойникова, удалось достать билеты на балеты «Спартак» и «Легенда о любви». Записей об этом в моем подсобном хозяйстве не обнаружилось. Жалко, потому что сейчас они стали бы мне бесценным подарком. Я обожала «Спартак», весь спектакль, а особенно вторую главную пару – Красса и Эгину (Мариса Лиепу и Нину Тимофееву), их фотография висела у моего рабочего места в машбюро. Но впечатление Ариадны Сергеевны о «Легенде о любви» я помню, может быть, потому, что репутация этого балета была непризнанной, он считался мрачным, ставили его в репертуар редко, и я, безумно его любившая, опасалась, что Ариадна Сергеевна примет сторону его неприятелей или останется равнодушной. А она сказала: «Спасибо тебе за этот вечер. Эта вещь доставила мне не просто удовольствие, а радость. Что очень редко бывает». И еще, помню, ей очень понравились декорации и цветовая гамма декораций и костюмов («это дивное сочетание глины и бирюзы») Симона Вирсаладзе.

29 января 1970 года. Приобретя у Людмилы Константиновны письмо Марины Цветаевой к Жене Сомову, я привезла его Ариадне Сергеевне. Было это 18 января.

«Этого Женю хорошо помнят мои тетки, он назывался у них Женя-шахматист. Во время войны, когда эвакуировался весь их дом, они никуда не поехали, потому что уже тогда были пожилыми и больными людьми, и для них сниматься с места было совершенно немыслимо. Рукописи Цветаевой хранились у них, их к ним привез мой брат из Елабуги. Они были в таком обитом железом сундучке. Так вот, когда тетки были совершенно одни в целом доме, и был голод, и холод, и бомбежки, и страшно, к ним приходил этот Женя, которому они были всегда рады. И как раз в это время бомба попала в памятник Тимирязеву у Никитских Ворот, и во всех домах в округе вылетели стекла, и тетки очень боялись, и приходил Женя, который говорил: „В дом, где хранятся рукописи Цветаевой, никогда не попадет бомба. И вы, поскольку вы их храните, не попадете в беду. Вы спасаете их, а они спасают вас“ – так говорил Женя. И, несмотря на всю абсурдность его слов в то время, они невольно верили, и им становилось как-то теплее… А Женя работал в саду „Эрмитаж“, был чернорабочим, и за это его там кормили. Он был очень мягкий, очень добрый, беспомощный и очень странный. У него вдруг появились какие-то пронемецкие настроения, он все говорил, что вот немцы победят и все спасут, а тетки его любили и жалели, и это его убеждение, естественно, огорчало их. А так как он был очень открытым и простодушным, то мог что-то подобное еще где-нибудь говорить, и так его, наверное, и арестовали. В общем, он как-то сгинул, и больше они ничего о нем не слышали».

Май 1970 года. Я ездила в Елабугу на два дня, рассказала Ариадне Сергеевне, со слов кладбищенской сторожихи, что там происходит: якобы из Москвы приезжали, собираются ставить памятник Цветаевой. Ариадна Сергеевна растревожилась и написала Рафаэлю Мустафину, татарскому писателю, который в Казани занимался делами памятника.

«Вообще же, понимаешь, во всем этом судьба. Которая продолжается и после смерти человека. Здесь действует Рок, и ни ты, ни я, ни мы с тобой исправить ничего не можем. Я раньше очень болезненно относилась к этим вещам, а потом поняла, что на все нужно время. Это такая сила!.. А ускорить ничего нельзя. Эти варианты разнообразных монументов, вся эта возня – не Цветаева. Она живет в своих книгах, слава Богу! Так что я этим перестала интересоваться, пусть делают, что хотят, все это суета. И потом, страна, которая такого человека загубила и потеряла место, где он похоронен, недостойна ставить никакие памятники. Знаешь, я иногда думаю, что она этого не хочет. Я человек совершенно не склонный к мистицизму, но я знаю, что она может во все это вмешаться. Очень часто многие вещи не получаются, потому что она этого не хочет. А Елабуга к ней, живой, никакого отношения не имеет».

17 сентября 1970 года. На краю Воскресенской горки в кустах сирени стояла скамейка, вид оттуда был на Оку до ее поворота, на тарусский берег до каменоломни, на поленовский луг. В полнолуние сидим на этой скамейке и смотрим на луну – на небе и в Оке. «А знаешь, я в детстве на луну во сне вставала. Мама даже ставила у моей кровати таз с водой, чтобы я, встав, проснулась».

6 декабря 1970 года. «Смотри, я нарисовала молодых родителей. Хочешь, тебе подарю?» Это был рисунок на плохой желтой бумаге – на такой Ариадна Сергеевна писала свои переводы, – шариковой ручкой, на обороте перевода «Тайных слияний» Теофиля Готье.

5 января 1971 года. Мне приснились слова Ариадны Сергеевны: «Только в нашем сознании разные эпохи и герои разных времен могут встретиться друг с другом».

Март 1971 года. У Ариадны Сергеевны нашествие «цветаеведов», двое приехали на ограниченный срок, поэтому принимает их по очереди, но ежедневно, – и очень устает.

«Я мучаюсь сомнениями оттого, что не знаю, как же тут быть. Я боюсь ошибиться, а здесь ошибаться нельзя. Но я чувствую, что сейчас трачу свое время и силы, то есть свою жизнь, – на чужую карьеру.

Марина Цветаева и Сергей Эфрон.

Рисунок Ариадны Эфрон. 1970

С одной стороны, если они сами не видят, что написано, так, может, не про них и писано? А может быть, именно и нужно все объяснять, всем посредственностям, ибо они и движут прогресс? Потому что ведь гений опережает эпоху – и стоит там, ее дожидаясь. Ведь земля завертелась не тогда, когда это было впервые сказано, а когда это распространилось в общественном мнении, только тогда! И Христос только потому Христос, что за ним пошли христиане…»

1 октября 1973 года. Ариадна Сергеевна работает над второй частью воспоминаний (Страницы былого // Звезда. 1975. № 6).

«Сама не верю, как я работала у теток, в темной этой кладовке, у теток, у которых вечно был народ… А сейчас я нигде места себе не нахожу. И очень устаю от всего. Или просто износ не по возрасту, потому что я знаю многих старичков и старушек, моих ровесников, которые работают себе спокойненько. И потом, переводить мне надоело до смерти, просто осточертел сам этот процесс, а свое писать – так ничего же нельзя писать! И еще я все время осознаю несоразмерность того, о чем пишу, своему собственному явлению. Сказать ничего нельзя – в этом весь ужас этой биографии. Значит, я должна писать себе в стол о том, как это было на самом деле. А для этого журнального варианта я должна создавать какой-то эфемерный образ, вне биографических обстоятельств.

Я ничего не могу сказать о работе своего отца. Написать, что Цветаева была женой советского разведчика, нельзя, потому что этого советского разведчика расстреляли не японцы, как Зорге, а советские, и этого они простить не могут – кому? – да ему! да мне…

И поэтому, имея договор в кармане, я не пою и не пляшу, а я в отчаянии, потому что не знаю, как писать, обходя все это».

* * *

Про лагерь Ариадна Сергеевна вспоминала очень часто, едва ли не ежедневно, иногда рассказывая законченные новеллы, а часто просто к слову.

Вот звучит по радио песня «Дан приказ ему на запад…» – Ариадна Сергеевна говорит: «А в лагере эту песню пели так:

Дан приказ ему в Таганку,

Ей в Бутырскую тюрьму,

Уходили арестанты

На этап в Караганду.

Уходили, расставались,

Покидали милый край.

Ты мне что-нибудь, родная,

На прощанье пожелай.

А родная отвечала: —

Я желаю всей душой,

Если лагерь, то недальний,

Если срок, то небольшой».

Однажды в поисках «Прибоя» – папирос, которые курила Ариадна Сергеевна и которые временами исчезали из продажи, – я увидала маленькие пачки в коричневой бумаге, как кубики, это оказалась махорка. Так и написано было. Встретить наяву то, о чем я только читала, было удивительно, и я, конечно, пару кубиков купила.

«О, махорочка!» – сказала Ариадна Сергеевна, развернула, рассмотрела, тут же оторвала кусок газетного листа и быстро, ловко скрутила самокрутку, козью ножку. Но курить не смогли – ни она, ни я – этот слишком крепкий табак.

Еще из лагерного фольклора она знала песню, которую я сразу выучила, и однажды в гостях у тарусских соседей мы дуэтом ее исполнили, к великому ужасу хозяев. Я до сих пор ее, конечно, помню.

Дайте-дайте мне стакан водки,

Я пьяна напьюся.

Приведите ко мне соперницу,

Я с ней подеруся!

Я соперницу зарежу,

Подколодную змею,

А сама я, молодая,

В Сибирь-каторгу пойду.

Я в Сибирь дорог не знаю,

Конвоиры поведут.

Сброют волос мой кучерявый,

Каторжанкою назовут.

А в Сибири тоже люди,

Те же самые друзья.

Проведу я с ними времечко,

Свои лучшие года.

* * *

Осень 1970 года прошла у меня в увлечении «Философией общего дела» Н. Ф. Федорова. В Ленинской библиотеке я читала его харбинские издания и по этой же стезе попала на выставку Василия Чекрыгина. С сильнейшим впечатлением от этих угольных листов и с маленьким каталогом выставки я пришла к Ариадне Сергеевне. Взглянув на страницы каталога, она попросила оставить его. Возвращала, листая страницы и приговаривая: «Удивительно! Вот тела, тела… как „Страшный суд“ Микеланджело, но совсем не то… и веришь в их воскрешение. И еще удивительно, что в то время, когда были всякие там кубисты, лучисты, футуристы, не увлечься формализмом было невозможно. А у него – ничего подобного, такой, я бы сказала, духовный реализм. И каталог этот сделан с такой любовью!»

В мае 2021 года могилу Василия Чекрыгина, погибшего под электричкой близ станции Мамонтовская 3 июня 1922-го, в двадцать пять лет, обнаружил в лесу священник подмосковного Пушкино отец Андрей Дударев.

Но рассказать об этом мне было некому.

Таруса, которую я застала, кроме наличной прелести, была еще осенена рассказами Ариадны Сергеевны, которая жила там круглый год в конце 1950-х – начале 1960-х, когда еще стоял на территории дома отдыха старый цветаевский дом, дача «Песочная», которую Иван Владимирович Цветаев снимал у города; когда на крыльце своего дома сидела Валерия Ивановна Цветаева и смотрела на старую березу над обрывом к Оке, когда Михаил Михайлович Мелентьев устраивал у себя в доме музыкальные вечера, а Надежда Васильевна Крандиевская показывала гипсовый бюст молодой Марины Цветаевой и потом подарила его Ариадне Сергеевне; когда Святослав Рихтер мечтал поселиться в этих местах и строил себе дачу в Егнышевке; когда можно было нанять лодку и уехать на целый день в Велегож.

Никого и ничего из этого я не застала, цветаевский дом снесли в 1965 году, Рихтер свою дачу забросил, так и не пожив в ней, а те тарусяне умерли и ожили для меня в рассказах Ариадны Сергеевны.

Она так рассказала однажды о М. М. Мелентьеве и его «Книге о Володе», что много лет спустя я в архиве нашла эту рукопись (переплетенную машинопись) и мечтала издать. Но руки не дошли. Теперь, слава Богу, она издана.

С В. И. Цветаевой Ариадна Сергеевна, к сожалению, прекратила общение из-за какого-то недоразумения, но рассказывала о ней с неизменным восхищением перед чуждой породой, непонятной, но такой органичной: «А какая она была дворянка, до кончиков ногтей! Она всю жизнь не могла запомнить, что в семнадцатом году произошла какая-то заварушка, забывала, понимаешь? Всех баб и мужиков звала на „ты“, „дура“ говорила прямо в лицо. Когда Ада Александровна, начиная строить этот наш дом, первое время недолго жила у нее, она сказала: „Ада, из чего же это вы дали напиться плотнику?“ – „Из чашки“. – „Ну, из чашек мы сами пьем. А для людей – вот эта банка“. „Для людей“, представляешь!»

А прижизненный портрет юной Марины Цветаевой работы юной Дюны Крандиевской в Москве стоял на книжном шкафу Ариадны Сергеевны. На книжном шкафу с архивом.

Про теперешнюю Тарусу я знаю по рассказам добрых людей, но вновь посетить те места душа отказывается. Потому что для меня она – Греческая церковь.

Когда-нибудь, когда не станет нас,

точнее – после нас, на нашем месте

возникнет тоже что-нибудь такое,

чему любой, кто знал нас, ужаснется.

Но знавших нас не будет слишком много[2].

* * *

На одной из моих фотографий из-за плеча Ариадны Сергеевны смотрит кошка Шуша.

Ариадна Сергеевна Эфрон с Шушей.

Таруса, 1972

«Моя голубая кошка», говорила Ариадна Сергеевна про нее. Окрас у нее был сизо-голубиный, а глаза ярко-желтые. Шуша умерла в ноябре 1974 года. Слегла она еще в Тарусе, в Москву Ариадна Сергеевна перевезла ее не в корзинке, как всегда, а лежащей у нее на коленях. Первое время кошка еще вставала, спрыгивала с топчана, шла на кухню, пила воду. А потом лежала на боку на свернутой вчетверо синей толстой шали, которую Марина Цветаева упоминает в письмах к Ариадне Сергеевне в лагерь («синяя испанская шаль с бахромой»). А мы рядом, за столом, занимались архивом, готовя к передаче в ЦГАЛИ его первую порцию. Ариадна Сергеевна подходила, склонялась, а однажды выпрямилась и сказала мне: «Все, не дышит».

Вечером я увезла Шушу в обувной коробке, в которую, завернув в платок, уложила ее Ариадна Сергеевна, и под покровом ночной темноты похоронила в тихом дворе тогда еще тихой Большой Марьинской улицы.

«Понимаешь, милый, сказать спасибо язык не поворачивается. Но ты повела себя как настоящая Шушина мама и моя настоящая дочка».

* * *

Записи мои почти истощились из-за событийности собственной жизни. Летом 1973 года я была на двухмесячной практике на Каме, в городе Сарапуле. Мама получила квартиру, и надо было разорять весь старый уклад Столешникова переулка и перевозить скарб на новое место, а в будущем году предстояло окончание института – защита диплома и госэкзамены.

Но память, когда я разворошила свои блокноты и тетрадки, ожила, и мой сегодняшний день переселился в те времена, когда эсхатологическое ускорение еще не накрыло нас и на все хватало времени – и на четырехчасовую, в один конец, дорогу до Тарусы, и на послеобеденные кроссворды в «Вечерке» («Подставка под фотоаппарат?» – «Треножник». – «Это у пифии…»), и на неспешные рассказы Ариадны Сергеевны.

Елена Коркина. Таруса, 1973.

Фотография Л. Н. Падун-Лукьяновой

Сейчас, прощаясь со своими блокнотами, я благодарна той девушке в черном сатиновом платье с большими цветами, которую я совсем не помню, за то, что в своей бурной, волнуемой многими увлечениями молодой жизни она нашла время записать истории, рассказанные ей, и сохранить этих людей на добрую и долгую память. Увы, не всех. В перечне рассказов под номером три вижу следующую запись: «Женя и Вильма. Лагерь в Коми АССР. Пропуск за зону у Жени. Предложение „кума“. Спиритизм. Вильма: „Когда я освобожусь?“, блюдечко: „Никогда“. Свердловск. Жанна д’Арк была такая». Канва для памяти. Но рассказ не записан. И так безумно жаль мне сейчас этих безвозвратно пропавших Женю и Вильму.

Однажды попалась мне старая книжка, кто-то из соседей отдал, – «Черная магия». Это оказалась такая хрестоматия по мракобесию – и астрология, и гадания всеми способами, и заговоры, и привороты, и хиромантия. В то время подобные сведения были труднодоступны, и я, в увлечении, конечно, рассказала про книжку Ариадне Сергеевне. Она попросила принести посмотреть: «Мама всем этим интересовалась».

Возвращая ее, Ариадна Сергеевна вдруг сказала: «А покажи мне свою руку, я немного понимаю в этом. – Всматривалась, поворачивая мою ладонь к свету, и отпустила: – Знаешь, очень похоже на мои линии… А значит – ничего хорошего».

С одной стороны, да, а с другой – как посмотришь с холодным вниманьем вокруг: мы провели жизнь в хорошем обществе, а значит – слава Богу за все.

Три встречи

Когда мы жили в Париже, то есть в пригороде, как всегда, я училась в рисовальной школе при Лувре. Училась я там книжной графике. Родители мои могли заплатить только за один триместр, а я за этот триместр показала французам весь русский блеск – и меня оставили учиться дальше. А я тогда очень увлекалась кино и тогда же его исчерпала, так что уже никогда потом в кино не ходила. И я была начинена всевозможными сведениями о киноактерах. Пожалуй, единственное, что я знала в жизни хорошо, это мифологию и вот этих киноартистов.

И вот в Париж приехали тогдашние кинозвезды из кинозвезд – Дуглас Фербенкс и Мери Пикфорд. Он был для того времени идеал мужчины и очень большой акробат: во всех фильмах он прыгал с крыш и т. п. А она была идеалом женщины. У нее был тот тип, который сейчас совершенно вышел из моды: маленькая, очень миниатюрная блондинка с большими карими глазами и малюсеньким ротиком.

Они остановились в американском посольстве, и у всех было такое впечатление, что они оттуда никогда не выходили. Посольство было окружено плотным кольцом журналистов. Заметки сначала появлялись доброжелательные, а потом становились все злее и злее, потому что действительно – не показываются, отнимают хлеб у журналистов…

И вот однажды иду я по бульвару Монпарнас – и никакой это не бульвар, а просто улица, деревьев там нет, а чередуются в каждом доме: кафе – магазин, кафе – магазин. И то в этом кафе сидит Эренбург, то в другом сидит Эренбург, и вообще всякие Модильяни – навалом! И был там один такой дом, тогда он производил ошеломляющее впечатление, на него специально ходили смотреть, а сейчас это самый заурядный дом. Он был восьми- или девятиэтажный, весь фасад его был стеклянным, и принадлежал он какой-то цветочной фирме – в первом этаже был магазин, а в остальных сама контора, фирма; они принимали заказы со всех концов света, отправляли цветы или посылали заказы в любую страну на точно такие цветы тамошним фирмам. Внизу, в магазине, была огромная витрина, которая менялась каждый день: то там была одна сирень, всевозможная, великолепная, то там были – в таких плетеных кузовках, на зеленом мху – пармские фиалки. И по стеклу всегда тихо-тихо струилась вода, создавая цветам влажную атмосферу. И это было настолько прелестное зрелище, что я всегда, идя из училища на вокзал Монпарнас, на свою электричку, делала крюк и обязательно глазела на эту витрину.

Так вот, останавливаюсь я, смотрю на цветы, а в магазине полумрак и народу немного. И, случайно заглянув внутрь, вижу: Мери Пикфорд выбирает розы, а Дуглас Фербенкс стоит рядом! Не успев вздохнуть, я ринулась туда, прекрасно зная, что она по-французски не говорит, а он чуть-чуть объясняется. Я смело подошла к нему, потребовала автограф на каком-то из своих рисунков и сказала, что очень приятно видеть в Париже их обоих. Он поблагодарил меня на очень плохом французском языке, она промурлыкала что-то по-аглицки, и вдруг – он преподносит мне букет роз! Такой же, как у нее! Великолепные, черные как гуталин, розы на длинных-длинных стеблях!

Ног под собой не чуя, я понеслась домой. Влетаю в квартиру, мама сидит за столом перед тетрадью, вот так, поддерживая рукой лоб, она всегда так сидела, надо лбом уже была седая прядь… И вот влетаю я.

– Мама! – кричу я с тем наивом, который она во мне очень не любила. – Мама, кого я сейчас видела!

– Кого? – спрашивает мама, поднимая голову.

– Дугласа Фербенкса и Мери Пикфорд!

– Ну и что?

– Как же – что! Смотрите, какие он мне розы подарил!

Мама взглянула на букет равнодушно.

– Лучше бы они тебе башмаки купили, – сказала она и опять склонилась над столом.

А я села и тут же написала письмо в киножурнал – вот, мол, я какая! Вы ничего не можете, а я их видала, говорила с ними и получила в подарок розы! И, ты знаешь, они это напечатали, потому что у них ну вообще ничего не было. И через некоторое время мне приходит письмо из этого журнала: «Мадемуазель, что же вы не приходите за гонораром?»

Мадемуазель, конечно, рванула за гонораром, и редактор мне сказал:

– Мадемуазель, у вас прелестный слог, вы могли бы стать журналисткой, но для этого надо, чтобы у вас был не только слог, но и везенье.

– О, – сказала я беспечно, – мне всегда везет.

– Ну, давайте с вами договоримся: если у вас будут еще две такие встречи – а всего, значит, три, – приходите к нам опять. Только одно условие, мадемуазель: это должны быть случайные встречи, вы не должны их искать специально.

Он дал мне целую пачку журналов с моим «произведением» и фотографиями Дугласа Фербенкса и Мери Пикфорд, и я ушла.

Иду по улице, с гонораром, с пачкой журналов под мышкой, кругом толпа, и вдруг над толпой – голова: Шаляпин! Идет с женой, выше всех, блондин, резкие складки у рта… Я бросилась к нему, зная, что он терпеть не может компатриотов и с русскими вообще не разговаривает, и на чистейшем французском языке говорю:

– Мсье, как мы рады видеть вас в Париже! Правда ли, что вы сейчас снимаетесь в фильме «Дон Кихот»? Неужели мы сможем увидеть этот образ в вашем воплощении?!

Шаляпин расплылся в улыбке.

– Да… Я снимался в «Дон Кихоте»…

Он рассказал мне о съемках, сказал, что там снималась и его дочь, что съемки уже кончились и он только что приехал из Ниццы.

Я вытащила записную книжку и потребовала автограф. Он написал: «Милой французской девушке на память», – и сказал:

– Мадемуазель, я не только дам вам автограф, а даже подарю свою пластинку, которая только что вышла.

Протянул руку – оказывается, он шел просто так, а жена несла сумку с пластинками, – вытащил большую пластинку, надписал ее – просто «Шаляпин» латинскими буквами – и отдал мне. Я поблагодарила его и понеслась обратно в редакцию.

Там не ждали меня так скоро и встретили уже менее приветливо:

– Ну, мадемуазель, кого же вы увидели на этот раз?

– Шаляпина.

– Мадемуазель, – мягко сказал редактор, – ведь мы с вами уславливались о реальных встречах… Шаляпина вы не могли увидеть, потому что сейчас он находится на Лазурном берегу, в Ницце, где снимается в фильме «Дон Кихот».

Я выслушала его объяснения и выложила перед ним оба автографа. Пока он их рассматривал, не веря собственным глазам, я сказала небрежно:

– Так я, пожалуй, прямо тут у вас присяду и напишу…

И вышла я оттуда с уверенностью, что и в третий раз так же запросто встречу кого-нибудь. А срок мне дали – один месяц.

И вот хожу я по Парижу, хожу, заглядываю во все витрины, во все кафе… ну никого, совершенно никого! А в это время приходит письмо от одной маминой знакомой – Елены Александровны Извольской. Она тогда отдыхала в Фонтенбло и приглашала маму приехать погостить, написав: «Если Вы сами не сможете, пришлите хотя бы Алю». Я и поехала. Фонтенбло – прелестное место, где когда-то бывал Наполеон, но, по-моему, со времени его пребывания жизнь там замерла и как-то не возобновлялась… Месяц мой подходил к концу, никто мне не встречался, и я начала забывать об этом.

Сразу по приезде Елена Александровна спросила меня:

– Аля, хочешь покататься на лодке?

– Хочу.

– А у тебя есть купальный костюм?

– Нет.

– Ну, надень костюм мужа хозяйки.

В этом месте была чудная Сена и маленький причал, где была привязана лодка. Я взгромоздилась в нее, не умея ни плавать, ни грести, и стала махать веслами. Берега проносились мимо, мелькали, как мне казалось, на самом деле я тихо ковырялась против течения. Потом я бросила весла, запрокинула голову и стала смотреть в небо.

Вдруг моя лодка с чем-то столкнулась. Поднимаю глаза – яхта! Белая миллионерская яхта стоит на якоре. Я попыталась оттолкнуться от нее веслом. Тут на ее борту появился кто-то и выплеснул гущу из серебряного кофейника чуть ли не на меня. Я взглянула на человека с кофейником – это был только что свергнутый король Испании Альфонс XIII! У него было желчное лицо испанского выродка.

– Мсье, мсье! – крикнула я. Он брезгливо поглядел за борт. – Мсье, скажите, пожалуйста, который час?

Он буркнул мне что-то, например – «полтретьего», – и скрылся.

Я со всего маху припустилась к берегу. Прихожу в дом.

– Вы знаете, кого я сейчас встретила на Сене?

А Елена Александровна говорит:

– Наверное, Альфонса XIII.

– Да… А откуда вы знаете?

– А его все видят. Его яхта стоит здесь уже давно, и все подъезжают на лодках и спрашивают у него, который час.

Ну, я так и написала в свой журнальчик, не скрыв, что я была далеко не первая. Тогда они убедились, что у меня есть не только слог, но и везение, и впоследствии очень мило подкидывали мне кое-какую работку: я ходила на какие-то приемы, киносъемки и писала об этом репортажи, ходила на вокзал встречать разных кинозвезд и тогда уже окончательно пала в глазах своей матери во прах!..

Читатели газет

В одной эмигрантской газете напечатали стишок, в котором были такие строки:

Неужель это все биология,

Только раса, наследственность, кровь?

И твои вдохновения строгие —

Это только мужская любовь?

Я прочла их своему четырехлетнему брату, он моментально их запомнил, а потом – такой маленький, кудрявый, всегда в немного приспущенных штанах – продекламировал родителям. Те просто подскочили на стульях и – вполне резонно – воззрились на меня.

Папа всегда читал «Правду» от корки до корки, очень внимательно. Однажды там промелькнуло сообщение о том, что в Советском Союзе изобретен автоматический буй, который в определенное время поднимается, зажигается, а потом сам опускается. Я не пожалела труда, вырезала из старого номера «Правды» и наклеила – представляешь, какая ювелирная работа! – в слове буй другую первую букву.

И вот пришел папа, а я сижу вяжу, вот он сел, развернул «Правду», а я вяжу и наблюдаю, где он читает. А он по ходу чтения всегда восклицал, комментировал или пересказывал мне. И вот – замолк. На той самой странице.

Перечитал. Поднял глаза. Еще перечитал. Потом тихо сложил газету и отнес в свою комнату. И несколько дней, когда к нему кто-нибудь приходил – из мужчин, конечно, – он таинственно приглашал его в свою комнату, откуда слышались шуршание газеты и сдавленный смех.

Вот так я развлекала своего бедного папу.

Ажан

В Париже невозможно пройти по улице, если ты носишь юбку. Возраст безразличен, важен пол – пристают ужасно… В Москве я первое время упивалась возможностью просто прогуляться по улице, посидеть на бульваре.

Иду я однажды по Парижу, и какой-то тип пристал и юлит, и юлит: «Мадемуазель да мадемуазель, да разрешите с вами пройти, да мадемуазель, видно, иностранка…» и тому подобное. Я молчу, ибо только так и можно отделаться, не дай бог вступать в пререкания… Вот так я молчу и веду его прямиком к ажану на посту.

Тот стоит, такой плотный, в высоком кепи, с форменными усами. Подхожу я к нему (а тот тип отстал, остался на тротуаре) и говорю:

– Ну невозможно идти, так пристал вон тот тип, нельзя ли его как-то укоротить?

– Это можно, – сказал ажан и посмотрел на меня. – Но, мадемуазель, если бы я не был на посту, я был бы на его месте.

О русском Париже

Ремизов был такой маленький человечек, сутулый, кособокий, очень близорукий, в выпуклых очках, – такой гномик. Писал он на полудревнерусском языке, был знатоком истории России, древних текстов, шрифтов, письменных источников. А жена у него была большая дородная женщина – Серафима Павловна, она была ученая женщина, палеограф.

У него в комнате везде стояли какие-то редкости, прямо кунсткамера была: какие-то коряги, корни, окаменелости, а через комнату были протянуты крест-накрест шпагаты, и висели на них разные удивительные вещи: какая-то ветка причудливая, какая-то ягода засушенная, и – что меня всегда поражало – скелет какой-нибудь рыбы.

И сидел он среди всего этого и писал свои причудливые книги.

А вот с рассказов своей жены он написал прелестную трилогию: сначала, как водится, беспечальное детство, потом околореволюционная юность, потом революция и все остальное. Одна из книг называлась весьма пространно: «На блакитном поле – лев с огненной пастью». Это герб, блакитный – синий, а Серафима была родом откуда-то с Украины, по фамилии, кажется, Довгелло.

И вот в этих книгах было подробнейшее описание тогдашнего быта. И уже тогда весь тот быт ушел, совсем, навсегда…

* * *

У Гончаровой была прямая связь между видеть (краски) и передать, никакого анализа в промежутке, прямо – как ток. Поэтому она ничего не умела объяснить.

* * *

К восемнадцатой годовщине советской власти Алеша Эйснер сочинил водевиль, который мы в театральной студии Союза возвращения и представляли. Я изображала в нем юную Эмиграцию, которой тоже стукнуло восемнадцать.

Там были такие куплеты:

Соловей, соловей, пташечка,

Канареечка жалобно поет!

Милюков, Милюков Пашечка,

Берегись, тебя Гукасов заклюет!

Милюков и Гукасов были главными редакторами двух антагонистических эмигрантских газет – «Последних новостей» и «Возрождения».

А потом припев звучал так:

Соловей, соловей, petit oiseau,

Канареечка, chante tristement!

* * *

На маминых литературных вечерах я обычно сидела у кассы, продавала входные билеты.

Однажды на такой вечер пришел Бунин с женой. Он присел рядом со мной, разговорился, жена его прошла в зал, вечер уже начался, а он все время так и просидел со мной у входа. Мама потом очень обиделась. А он… просто выбрал жизнь, а не литературу. Понимаешь, я была молода, жизнерадостна, оживленна, то есть с легкостью болтала на любые темы. А он очень любил женскую молодость. И это не было старческим сладострастием, да и стариком его нельзя было назвать, такой он был стройный, сухопарый, острый, с резкими жестами. Нет, это ему было необходимо как художнику. И Галина Кузнецова – это в большой мере та же история.

А когда я собралась уезжать в Советский Союз, он мне говорил: «Дура! Что ты делаешь?! Тебя там сразу посадят, ушлют на лесоповал».

И жалко ему было не меня как меня, а вот эту цветущую молодость, которая погибнет зря.

А я, конечно, тогда не могла этого понять.

Господин Уодингтон

Когда я училась в художественной школе при Лувре, графику нам преподавала изящная пожилая дама, носившая имя Де Костер. Она была родственницей, кажется, внучатой племянницей автора «Тиля Уленшпигеля» Шарля Де Костера.

Едва она на первом занятии нам представилась, я сказала:

– Ой, а не родственница ли вы, мадам?..

И она просто просияла:

– Как? Вы читали?!

Потому что французы вообще мало читают, и это был едва ли не первый случай в ее жизни, когда кто-то вспомнил ее знаменитого предка. И, конечно, после этого она прониклась ко мне самой сердечной симпатией. Вообще, удивительную роль порой играют в нашей жизни книги. «Уленшпигель» был любимейшей книгой моего отрочества. А не попадись он мне, не знай я его, не было бы и всей дальнейшей истории, удивительно, право!

А в школу эту ходила я нерегулярно, когда была свободна от няньчанья брата, и только на те предметы, которые мне нравились, а обожала я только графику, поэтому так никогда не научилась как следует рисовать, ибо это невозможно без знания анатомии, геометрии и прочих вещей.

И вот однажды после занятий подошла ко мне мадам Де Костер и попросила задержаться для разговора.

– Мадемуазель, – сказала она, – у нашего училища есть меценат, он англичанин, его имя господин Уодингтон. Я его никогда не видела, знакомы мы только по переписке. Его покойная жена много лет тому назад, это было еще до меня, училась здесь. И в память о ней господин Уодингтон оплачивает курс обучения какой-нибудь способной нашей ученице, которая стеснена в средствах. В этом году как раз окончила курс очередная его стипендиатка. Недавно я получила от него письмо с просьбой рекомендовать ему способную ученицу, и я выбрала вас, мадемуазель. Я написала ему о вас, о вашем происхождении, о ваших способностях, о вашем слабом здоровье. И вот сегодня я получила его ответ. Он сейчас на юге Франции, там у него дом, где он обычно проводит лето. Вот это письмо. Прочтите его, мадемуазель.

Я беру и читаю, как господин Уодингтон благодарит мадам Де Костер за рекомендацию la belle Ariane и просит передать ей, то есть мне, его приглашение отдохнуть месяц или сколько она сможет в его доме в Гиере[3], недалеко от Марселя, укрепить свое слабое здоровье свежим воздухом и морскими купаньями. Море хотя и далеко от дома господина Уодингтона, но к ее услугам будет автомобиль с шофером…

– О, конечно, я еду!

Я расцеловала хрупкую мадам Уленшпигель, прижала недочитанное письмо к груди и помчалась домой.

Когда я показала маме письмо и сказала, что уже дала согласие, она сказала:

– Ты с ума сошла!

– А что?

– А то, что, поехав в Марсель, ты можешь очутиться совсем в другом месте!

– Где, например?

– Где угодно: в Алжире, в публичном доме.

– Вы думаете? Ну тогда я точно еду!

И я написала господину Уодингтону, что с благодарностью принимаю его приглашение. И получила от него деньги на проезд до этого самого Гиера в вагоне второго класса.

Выхожу я из вагона на маленькой станции, озираюсь, и тут возле меня возникает человек:

– Мадемуазель – гостья господина Уодингтона?

И как-то… удивленно, что ли, как-то слишком внимательно на меня смотрит.

Это оказался шофер присланного за мной автомобиля. Всю недолгую дорогу я болтала о погоде, о Париже, о море, а он время от времени взглядывал на меня все так же внимательно, и это даже стало меня беспокоить.

Наконец мы подъехали к воротам каменной ограды огромного, как мне показалось, парка. Шофер посигналил, ворота открылись, и мы въехали в этот парк и мимо шпалер высоких розовых кустов подъехали к дому.

Это оказался старый каменный особняк, большой, двухэтажный, под черепичной крышей, с узкими окнами, закрытыми жалюзи, а иные и ставнями, – так живут на юге Франции летом, сохраняя прохладу в доме.

У крыльца встречали двое – мужчина и женщина. Увидев меня, они оба остолбенели и не отрывали от меня глаз. От смущения я так и сидела в автомобиле, пока шофер не обошел машину и не открыл мне дверцу. Я вылезла на их обозрение.

– Здравствуйте, – сказала я, чувствуя себя вполне идиотски.

– Здравствуйте, мадемуазель! – откликнулся мужчина и взял у шофера мой чемоданчик.

– Добро пожаловать, мадемуазель! – Женщина тоже обрела дар речи и сделала приглашающий жест. – Пойдемте, мы проводим вас в ваши комнаты.

И пока мы шли по залам и коридорам, лестницам и переходам, женщина то и дело взглядывала на меня даже с каким-то ужасом.

«Да что же у меня на физиономии?! Может быть, я перепачкалась в поезде? Сейчас в комнате достану пудреницу и посмотрюсь, в конце концов!»

Меня привели в чудесные комнаты на втором этаже и показали всё, что мне могло понадобиться.

– А где же господин Уодингтон? – спросила я.

– Вы увидите его перед обедом. Он будет вас ждать в большом зале с камином, через который мы проходили. Обед у нас в пять. Отдыхайте с дороги, мадемуазель.

Я осталась одна. Разложив свои немудрящие вещицы, приняв душ и убедившись, что на моей физиономии не было никаких пятен и ничего примечательного, я стала осматривать свои владения. Одна комната была прелестной спальней. Деревянная кровать, комод, туалетный столик, кресло, узкий платяной шкафчик. Все было чудесно убрано: постель, белье, покрывало, занавески, прикроватный коврик, салфетка и букет роз на комоде. Сквозь жалюзи я рассмотрела огромный, до самого горизонта, парк. Вторая комната была большая, угловая, с двумя окнами, с высоким книжным шкафом, набитым книгами и альбомами, на которые я жадно посмотрела сквозь стекла. У одного окна стояли большой дубовый стол, высокий стул и деревянная полка. И это оказалось сущей сокровищницей! На полке располагался целый художественный магазин: коробки с акварельными красками, сундучки с наборами гуашей, деревянные пеналы с пастелью, пачки кистей, угольных карандашей, мольберты, подрамники, пачки и стопы разных сортов бумаги… Я рассматривала все это и не верила собственным глазам. Здесь можно было провести всю жизнь!

Я взглянула на часы, до обеда оставался час. Я села на высокий стул за этот чудесный рабочий стол, взяла лист бумаги из пачки и принялась катать восторженное письмо домой.

Без десяти пять я спустилась вниз. В огромном зале с камином было уже светло от раскрытых ставень. В зале никого не было. Я подошла к окнам полюбоваться видом, потом осмотрелась и, увидав на стене большой портрет, подошла к нему. И остолбенела. Я смотрела на этот портрет так же, как все слуги утром смотрели на меня, почти с ужасом.

Это была пастель. Очень хорошая. И на этом портрете была изображена я. Но не та, которую я только что видела в зеркале, а я в будущем, когда мне будет лет тридцать. Я не могла оторвать глаз от портрета. В потрясении я читала в этом лице все чувства, которые еще не пережила, в глазах этой женщины я видела захватывающую тайну всего, что мне предстоит испытать, свое будущее.

Я очнулась от боя часов и обернулась. У камина стоял высокий седой человек в черном. Это был господин Уодингтон.

(Это была кульминация рассказа. На ней, собственно, он и закончился: то ли кто-то позвонил по телефону, то ли пришел, то ли просто злоба дня потребовала нашего участия. Позднее Ариадна Сергеевна вкратце рассказала, что было потом и чем все кончилось. – Е. К.)

Жена господина Уодингтона умерла совсем молодой от какой-то очень скоротечной болезни. Она была художницей, любительницей, брала частные уроки, некоторое время занималась в школе при Лувре.

Самое поразительное, что о нашем невероятном сходстве никто не подозревал до самого моего приезда. Потому что мадам Де Костер никогда не видела жену господина Уодингтона.

Сам он, впервые увидев меня в зале своего дома у портрета покойной жены (а это был автопортрет), едва не лишился чувств, как он мне сам потом признался. А был он человеком очень стойким, бывшим офицером Британского флота. Он в ту минуту пережил чудо – он увидел, что само Небо и покойница-жена послали ему дочь. Именно так он понял, ибо при поразительном сходстве я была вдвое моложе женщины на портрете.

Прожила я там недели, помнится, две.

Господин Уодингтон предложил мне переехать с ним в Англию, где он оформит опекунство, сделает меня наследницей всего своего состояния, я буду жить в Лондоне, мне будет выделено ежемесячное содержание, из которого я смогу помогать своей семье. Я буду брать уроки гравюры (о чем я так мечтала и на что не хватало средств) у лучших английских мастеров. Ну и все такое прочее, что ты можешь себе представить, – а может быть, и не можешь. И я, конечно, отказалась и уехала восвояси, в свою жизнь.

Когда осенью я пришла в школу, то узнала, что господин Уодингтон оплатил оба последних семестра моего обучения, благодаря чему я имею то образование, какое имею.

И вот подумай, как иначе – совсем иначе – могла сложиться моя жизнь, прими я предложение господина Уодингтона, – удивительно, правда?

Сон

Этот сон приснился мне перед отъездом в Россию в 1937 году.

Снится мне, как будто я иду глубокой ночью по кладбищу, – а я кладбищ вообще не боюсь и никогда не боялась, – так вот, иду. Ночь осенняя: темная, беззвездная, но тихая и теплая. И чувствую, что рядом, бок о бок со мной, идет кто-то. Я иду, не поворачивая головы, посмотреть – кто это, потому что во сне этого не полагается, потому что у снов свои законы. И вот доходим мы до темного спуска под землю – как вход в парижское метро (там так: идешь-идешь, и вдруг просто лестница вниз, а внизу дверь – внутрь). И вот такой же вход под землю посреди кладбища. И мы туда спускаемся. И там длинный-длинный, тускло освещенный коридор, по обеим сторонам которого – келейки, разделенные перегородками, или просто маленькие ниши в стене. И в каждой сидит человек. И мы идем и идем по этому коридору – я и некто рядом, – плечо в плечо, шаг в шаг. И я вижу, что все эти люди сидят не просто так, а каждый что-то делает. Каждый занят какой-то работой и углубленно и сосредоточенно делает ее. Но вся их работа до ужаса бессмысленна: у них в руках какая-то кладбищенская утварь – кресты, венки, искусственные цветы и т. п. И вот они – при этом тусклом свете – расплетают венки, сматывают проволоку от цветов, лепестки – пыльные, бесцветные и полуистлевшие – складывают отдельно, снизывают бисер с различных кладбищенских украшений и делают тому подобную странную работу.

Наконец коридор кончается, на другом конце кладбища – такой же выход, как из парижской подземки. Мы выходим в ту же темную, тихую ночь.

– Что же они все там делают? – спрашиваю я.

– А разве вы не знаете, что не все люди воскреснут? – отвечает мне мой невидимый спутник.

На этом сон кончился.

Париж – Москва, март 1937

Поезда тогда тихо ходили, и ехала я суток трое, наверное. И вот эта дорога. Ну, Франция она всегда Франция, потом Бельгия – какой-то индустриальный пейзаж, потом Германия – чистая, выметенная, страшная! А потом – таким преддверием России – нищая Польша.

Едешь по Германии, видишь, как утречком рано выходят хозяйки, начищают мелом медные кнопки звонков, моют входные ступеньки, везде флаги со свастикой, чисто, тихо, везде такой страшный порядок.

А в Польше – разбитая дорога, лошаденка, телега, непролазная грязь, и сидит, скособочившись, съежившись, в лохмотьях, хозяин этой клячи…

Помню, ночью вошел поляк, очень худой, очень бедно одетый, продавал он открытки с какими-то видами, продавал от себя, то есть где-то купил и на какой-то грош больше просил за них. А меня провожали с подарками, столько всего мне насовали, и я дала ему какую-то коробочку – так он бросился на колени и стал мне руки целовать!.. А потом сели юноша и девушка. Их выгнали из консерватории, потому что они евреи. И девушка – такая красавица! – с возмущением об этом рассказывала. Их не пускали на занятия – так они за дверью слушали, их били – а они все равно ходили, не поддавались.

А потом граница, нейтральная полоса – пятьдесят-сто, я не знаю, сколько именно километров, трудно определить по движению, – и в одном тамбуре наши пограничники, в другом – польские. Поляки длинные, поджарые, в квадратных своих фуражечках, гордые, нищие. И наши Вани. А потом – Негорелое, наша пограничная станция.

И как все странно: одна и та же земля всюду – она очень мало меняется с запада на восток, – и так все разно: чистота и порядок фашизма, нищета Польши и фантастика России.

И все-таки, вот немцы, их порядок, на котором учился Сталин, все-таки у них не было это так организовано политически, как у нас. У них в концлагерях можно было кого-то записать умершим, переменить фамилию, организоваться, у нас же все это было исключено. Все должности, дающие возможность как-то помочь человеку, у нас занимали проверенные люди, службисты, а помочь ты мог единственно своим куском хлеба, если бы захотел, больше ничем. И каждый следил друг за другом – везде, всегда. То, что раньше распространялось лишь на революционеров и полицию, не затрагивая остальных, теперь было возведено в степень гражданской доблести. Как это все удивительно! И как уже все забылось! Это единственная страна из известных мне, а может быть, и из неизвестных, где у народа такая короткая память. Русские – это Иваны, не помнящие родства. Забыть, потерять свое прошлое, историю, города, могилы – этого нет нигде во всем мире! И как быстро!.. Века и века подряд Россия крестила лоб и молилась православному Богу, потом пришли едва вылупившиеся потомки, отменили все это, и народ забыл, и с такой легкостью, и теперь это все исчезло. А теперешнее обращение нынешней интеллигенции к религии, поиски ею духовности – это же все от ума идет, от религиозных философов, не тем путем, не впитано с молоком матери. Короткая память и удивительное равнодушие: русские всегда исполняют «волю пославшего меня», любую волю любого пославшего всегда исполняют, а потом ее забывают и исполняют новую – фантастика, а не страна!

Тюрьма

Когда попадаешь в тюрьму, сразу прекращается поток впечатлений – любых, которых в обычной жизни не замечаешь.

Здесь сразу – всё, четыре стены между тобой и миром, и абсолютный досуг, которого тоже не бывает в обычной жизни. Поэтому обостряется слух: ты слышишь, как звякает ключ, хотя он совсем не звякает, слышишь, как где-то открывается дверь, хотя все там делается абсолютно бесшумно.

И вот, казалось бы, в этой обстановке можно было бы читать все подряд, лишь бы как-то занять себя. А оказалось наоборот – плохие книги там читать абсолютно невозможно. Книги проходят там свою проверку на настоящесть. Например, Пушкина там можно читать сколько угодно и что угодно, Маяковского тоже, Лермонтова тоже, хотя я как-то не очень его люблю. А Пушкина можно читать без конца, как Евангелие, и даже лучше, как менее открытое, он неисчерпаем, и можно открывать его для себя все глубже и глубже. А вот Байрон – я читала, правда, плохие переводы, но все-таки Байрон, – не идет совсем. Странно, правда?

И вообще, за счет оттока всех внешних впечатлений человек начинает развиваться по своим внутренним законам, без помех; он начинает жить тем, что он есть, что в нем есть, а не доставляется ежеминутно извне. И развивается не вширь, а вглубь.

И после этого у меня уже на всю последующую жизнь определился вкус к настоящему: читать, видеть, слушать, смотреть – только настоящее.

Тёпа

Она вошла в мою камеру, я взглянула на нее и подумала: «Ого! Каких детей начали сажать!» Небольшого роста, худенькая, в беленьких носочках. Мы очень быстро подружились, и она мне рассказала свою историю.

Родители ее были бедными людьми, батрачили где-то в Белоруссии. Когда девочки были еще маленькими (а у Тёпы была сестра, которую звали Брива, по-латышски «свобода»), мать с ними переехала в Шемаху, откуда родом Шемаханская царица. Валя окончила там семилетку и захотела учиться дальше. Но в Шемахе такой возможности не было, и она с сестрой поехала в Москву. Здесь эта девочка, помаявшись и ничего не добившись, пошла на прием к Калинину. Тот ее принял, выслушал и сказал: «Хорошо, Валя, ты будешь учиться в Москве, а Брива должна вернуться к матери, вот подрастет, тогда видно будет…»

И стала Валя учиться в каком-то техникуме, где-то снимая коечку. И вот прочла она в газете, что в одном из московских научно-исследовательских институтов ставятся опыты по оживлению тканей и результаты этих опытов успешны. Валя пришла в этот институт и сказала: «Вот вы делаете опыты по оживлению людей, почему же вы не оживляете товарища Ленина? Ведь он нам всем так нужен, ведь после его смерти все пошло вкривь и вкось!» Там ей мягко ответили, что все это очень сложно, что это только первые шаги, а оживление людей – дело далекого будущего…

И чем дольше жила Валя в Москве, и чем больше наблюдала она тогдашнюю жизнь, тем больше изумлялась несправедливости, неверности истинным революционным идеалам, нарушениям всех принципов, всех законов и конституций. И однажды, придя с занятий, Валя села и написала письмо Сталину, а сама собрала чемоданчик с бельем – на всякий случай – и стала ждать, когда за ней придут. Письмо она подписала полностью: Валентина Карловна (девичью фамилию ее я забыла, в замужестве она была Урсова) – и адрес поставила.

И за ней пришли. Пришел мужчина, увидел такую девочку, спросил: «Это вы писали письмо товарищу Сталину?» – «Да». И он вступил с ней в разговор. Он сказал ей, что некоторые вещи в ее письме правильны, а другие нет, что многого она не знает, во многом неправа, что ей надо учиться, строить свою жизнь и тому подобное. Валя ему ответила, что все, что она написала, верно и она это может повторить в любом месте. Он долго разубеждал ее, уговаривал, но понапрасну. Тогда он сказал: «Ну что ж, поедем…» И Валя пошла с ним, вот так, как была, и чемоданчик взять постеснялась…

Он привез ее, посадил в какой-то кабинет. Сидела она, сидела… Потом принесли чай с какими-то бутербродами. Потом ей понадобилось выйти. Ей сказали: «Подожди, девочка…» – и дали… провожатого, который довел ее до сортирчика, сам подождал снаружи, а потом опять отвел ее в этот кабинет. И опять она сидела, сидела… Наконец ее повели, привели в большой зал, где стояли столы с пишущими машинками и машинистки печатали. И тут какая-то панель в стене раздвинулась, и она оказалась в кабинете Берии.

Он приветливо предложил ей сесть в кресло. Она села. Он вынул из стола коробку шоколадных конфет и поставил перед ней. Она взяла одну конфетку, потом другую. Они болтали о пустяках. Тогда шел в Москве кинофильм «Большой вальс». Он спросил, сколько раз она смотрела этот фильм. Она сказала, что пять. Он смотрел три раза. Спросил, какая героиня ей больше понравилась. Она сказала – вот эта. А ему – та. А почему эта, а не та? Ну и тому подобное. Потом они заговорили о другом и – на разных языках, естественно. Берия говорил ей, что никакого беззакония и несправедливости в стране нет, что все идет хорошо. Валя говорила обратное. Наконец он спросил: «А почему ты мне не веришь? Ведь я старше тебя, я давно уже коммунист, я занимаю ответственный пост, почему же ты мне не веришь, какие у тебя есть основания для этого?» И Валя ему ответила так: «На вас надет очень хороший шерстяной костюм. Почему? Когда мы все раздетые? У вас в столе лежат шоколадные конфеты, а у всех этого нет. Как же я могу вам верить, и какой же вы коммунист?» – «Ого! – сказал Берия. – А знаешь, девочка, придется тебя изолировать от общества, пока ты не одумаешься». – «Пожалуйста, – сказала Валя. – Я не боюсь…» – «Но ведь это будет общий лагерь, вместе с уголовниками». – «Ничего, – сказала Валя, – я давно хотела посмотреть, а что же по ту сторону этого здания, теперь увижу». – «Придется и маму твою арестовать – за то, что она так плохо тебя воспитала». – «Что ж, – сказала Валя, – моя мама большевичка и любое испытание партии она выдержит. А потом, ведь мама меня и не воспитывала: она работала, ей было некогда, я сама себя воспитала так». – «Ну ладно, – сказал Берия. – Была бы ты моя дочка, я бы тебя просто выпорол, а так мне ничего не остается, как посадить тебя в тюрьму». На том они и расстались, и Валя прямо из его кабинета пришла в мою камеру.

Удивительная она была девочка! Помню, рассказывала я ей однажды про Карла Линдберга… Два раза помню я Париж действительно вышедшим из берегов от восторга, – когда приезжал Линдберг, только что перелетевший Атлантический океан, и когда приезжал Чаплин. Так вот, рассказываю я ей, вскоре Линдберг женился на молоденькой американке и поселился где-то в Америке. Родился у них ребенок, и вдруг этого ребенка украли гангстеры, чтобы получить выкуп. Потом, правда, оказалось, что, когда один из них спускался с грудным младенцем по пожарной лестнице, он его нечаянно стукнул о водосточную трубу, так что выкуп-то они требовали, а ребенок уж давно был похоронен. Ты только представь себе, говорю я, что за люди! Что за страна! Чтобы поднялась рука сделать зло такому человеку! И для пущей наглядности привожу пример: ведь это все равно, как если бы у Сталина украли его Светлану! И вдруг Тёпа мне говорит: «Ты неудачно сравнила. Этих людей нельзя сравнивать. Линдберг ведь герой, а Сталин – нет. Сталин лицо выборное, на его месте, может быть, кто-нибудь другой и был бы, но Сталин силой держит свой пост… Так что эти люди совсем не равнозначны».

И еще у меня была с Тёпой история прямо-таки мистическая. Я ей много всего рассказывала – из разных прочитанных книг, из фильмов, всякие случаи из жизни. Особенно много я знала страшных историй. И вот сидим мы однажды друг против друга, каждая на своей коечке, и я рассказываю очередную страшную историю. А я была худая, бледная, – уже давно там находилась, почти без воздуха, потом допросы очень тяжелые были, – страшная, глазищи огромные… «И вдруг, – говорю я, – дверь в комнату открывается и входит человек… с ножом в руке!» – и вытаращиваю на нее глаза. И вдруг дверь в камеру открывается и входит мужчина с большим… ножом в руке! Первое движение у нас было почему-то подобрать ноги на койку, вторым движением Тёпы было завизжать во всю мочь, но тут вошел охранник и сказал: «Ну, чего вы!..» Оказывается, в коридоре рабочие стелили линолеум, и кусок, который подсовывался под каждую дверь, с боков обрезался, вот рабочий и зашел с ножом…

Потом Тёпу отправили в лагерь, а я еще оставалась, я ей сахару на дорогу накопила. Потом, уже во время войны, она меня разыскала, мы переписывались. Потом она жила в ссылке, потом вышла замуж за какого-то больного пожилого человека, которого вечно должна была подпирать собой. Кончила она финансовый институт, чтобы прибавить к своей маленькой зарплате лишние двадцать рублей. И ничего от той девочки, которая хотела оживить Ленина, не осталось… И стоило ли заглядывать по ту сторону здания такой ценой?.. Нет, не стоило.

Монашка

В моем первом лагере, в котором я была очень недолго, в Коми АССР, было несколько человек, посаженных «за религию», и среди них монашка – тетя Паша. Долагерная история ее такова. Она была крестьянской девочкой в многодетной семье, когда однажды попала в монастырь. И вот после курной избы монастырское благолепие так прельстило ее, что она хотела только туда. А там сказали: мы таких бедных в монахини не берем, нам ведь нужны вклады, чтобы монастырь богател. И взяли ее только в работницы – на самые тяжелые работы, безо всякого учения и без права пострига.

Она была трудолюбива, очень скромна, тиха и приветлива, делала любую работу и вскоре что-то начала получать по своим заслугам: ей позволили обучаться шитью, а вот грамоте так и не выучили, выдали какую-то одежку монастырскую, а потом выделили отдельную келейку. И тетя Паша была счастлива. Она долго копила какие-то гроши и наконец – предел мечтаний! – обзавелась и собственным самоваром. И по вечерам у нее в келейке пили чай две-три монахини. «Сегодня пьем у матери Анны, завтра – у матери Манефы, а послезавтра – у Паши…»

Так и шла жизнь, тихая и счастливая, и вдруг – революция! Приехали красноармейцы. Комиссар, собрав монахинь, объяснил им, что они теперь свободные гражданки. «Собирайте свои манатки и идите на все четыре стороны; даем вам сроку полгода, если через полгода здесь кто-нибудь останется, пеняйте на себя, женщины!»

Ну, те, кто был поумнее и порасторопнее, ушли, остальные остались, питаясь надеждами да упованиями. И тетя Паша тоже осталась.

Через полгода являются те же люди и говорят: «Ну, женщины, мы вас предупреждали, теперь пеняйте на себя. Все здесь бросайте, никакого имущества забирать не разрешается, что наденете, в том и идите».

– И вот, Аленька, – рассказывала тетя Паша, – одеваюсь я, а сама плачу-плачу, одеваюсь-одеваюсь и все плачу – как же самовар-то оставить? И все одеваюсь-одеваюсь, чтобы им меньше осталось, и плачу-плачу, а наплакамшись, да и привязала самовар-то между ног и пошла. Тихо иду. А у ворот солдат стоит и каждой-то нашей сестре под зад поддает на прощание. А я иду тихо-тихо, а он мне как наподдаст, я и покатилась! Так, поверишь ли, Аленька, на самоваре-то до сих пор вмятина от сапога!

И вот в лагере нашем несколько женщин, которые «за религию» сидели, освобождаются. Прощание. Тетя Паша, крестя каждую по очереди, говорит:

– Вы уж отпишите, девоньки, как там на воле-то, целы церкви-то. И уж помолитесь там за нас…

А как писать – ведь цензура! И договорились: вместо «церковь» писать «баня». Ну, уехали они. Прошло какое-то время, пришло письмо. Тетя Паша ко мне:

– Читай, Аленька, читай, голубушка!

Читаю: «Низкий поклон вам, Прасковья Григорьевна, сестре Аллочке поклон, – ну и так далее. – Доехали мы до города (скажем, Серпухова), только вышли с вокзала, глядим – баня! И пошли-то мы сразу в баню, и таково-то хорошо за вас там помылись! А в этой бане мы поговорили с женщиной, которая шайки продает, все у ней расспросили, и она нам сказала: поезжайте вы, бабоньки, на кладбище. Мы поехали. Приходим на кладбище, глядим – баня! И такая красивая баня-то! И таково-то хорошо мы помылись там за всех вас и по шайке за каждую поставили! И такой банщик здесь хороший оказался, тоже помылся за вас…»

А теперь про настоящую баню.

Банный день нам назначили как раз под Троицу. И тетя Паша очень радовалась, что на праздник чистенькие будем. Собрались мы и пошли с узелочками. А банщик был у нас тоже из тех, кто «за религию» сидел, тихий, скромный, его потому и поставили банщиком – знали, что на голых баб пялиться не будет.

И вот встречает он нас на пороге – голый, в одном фартуке:

– С наступающим праздником вас, женщины! Очень хорошо сегодня в бане, я все чисто убрал и воду для вас от мужчин сэкономил, так что вам каждой будет не по три шайки, а по четыре. Мойтесь на здоровье, женщины!

И никогда не забуду я эту картину – тогда я от нее просто пополам перегнулась, до того было смешно! – банщик подсел на лавочку к тете Паше и завел тихую беседу:

– А помните, Прасковья Григорьевна, как под Троицу-то в церкву шли – нарядные, с березками…

Она – голенькая, только платочек на голове, он – в одном фартуке, сидят и разговаривают о «божественном», чистые и бесхитростные, как дети или ангелы.

Василий Жохов – первый вор Севера

В свой первый лагерь в Коми АССР я попала с Тамарой Сланской, которая сейчас живет в Ленинграде. Мы с ней попали не только по одной статье, но и по одному делу; впоследствии выяснилось, что посадил нас один человек, который посадил и моего отца, и целый ряд других людей[4]…

Нам сказали, что мест в пятьдесят восьмом бараке (это был номер нашей статьи) нет и что нас пока поселят в уголовный. Мы согласились, потому что ни о чем не имели понятия; потом оказалось, что надо было не соглашаться, а требовать поселения к своим, в пятьдесят восьмой, но мы не знали и послушно пошли туда, куда нас определили.

Вошли мы в чистый, выскобленный барак с двойными нарами, светлый, на нарах какие-то вышитые покрывала, подушечки, накидочки… Встретила нас дежурная – тетя Надя, которая начала сидеть еще при Александре III, все ее за это очень уважали и считали старшей.

– Располагайтесь, девочки, пока наверху, вот тут, рядышком, а потом, глядишь, помрет кто или переведут куда, вы и вниз переберетесь…

В бараке никого не оказалось, так как было рабочее время. В самом конце барака я увидела стоящую поперек отдельную коечку, на ней кто-то лежал.

– Ничего, девочки, обживетесь, – говорила тетя Надя. – И марлицы себе добудете – накидочки сделаете, а когда мужиков заведете, они вам и котелки сделают, тогда совсем хорошо будет – баланду сможете с собой приносить и здесь, на своем месте, кушать…

Пока мы слушали тетю Надю, развесив уши, женщина, лежавшая на отдельной коечке, встала и подошла к нам знакомиться.

– Рита, – сказала она, протягивая руку, – аферистка.

Ну, мы тоже сказали: Аля, ПЕША (п. ш. – «подозрение в шпионаже» – название 58-й статьи), восемь лет, Тамара, ПЕША, восемь лет.

У Риты были правильные черты бесцветного лица, бледно-голубые глаза, жидкие белобрысые волосы; вся блеклая, но вместе с тем что-то привлекательное – умное, серьезное – в ней было, какая-то значительность, несмотря на нейтральную внешность.

– Люди здесь неплохие, – сказала она. – Вы с непривычки не пугайтесь шума, гама, мата. Словом, приживетесь… – И ушла.

Мы с Тамарой залезли на свои нары и только собрались отдохнуть после очень трудной дороги, этапа, тюрьмы, как дверь в барак открылась и ворвалась… лавина, ураган, что угодно! Крик, шум, мат, песни. Мы перевернулись на животы, уперлись локтями в нары, положив подбородки в ладони, и стали смотреть вниз.

Внизу кипела жизнь: кто-то наряжался, кто-то ел баланду из принесенного котелка, кто-то вышивал, кто-то пел, кто-то укладывался спать. Потом стали приходить мужчины. «Разрешите?» – говорили они и присаживались на краешек нар.

На следующий день мы пошли осмотреть территорию (нам полагалось три выходных дня с дороги), узнали, где амбулатория, я пошла туда – голова болела, – постояла там в очереди, и пока стояла, глазея по сторонам, мне кто-то из впереди стоящих протянул мои папироски, спичечки, расчесочку, то есть то, что было у меня в кармане. Теперь всего этого в кармане не было, а протягивалось мне с улыбкой и словами: «Вот, просили вам передать, чтобы вы не зевали, вы здесь не у мамочки!»

Я вернулась в барак и залезла на свои нары. Вскоре появилась Рита.

– Аллочка, – сказала она, остановившись около меня и внимательно всматриваясь, – могу я вас попросить исполнить одну мою просьбу?

– Конечно! – искренне сказала я.

– Я дам вам небольшой пакетик, а вы его у себя сохраните до тех пор, пока я у вас его не попрошу, хорошо?

– Хорошо, – сказала я.

Она полезла за пазуху и достала теплый, плоский, небольшой пакетик. Я взяла его и тоже положила за пазуху – куда же еще?.. И так я с ним всюду и ходила – не оставлять же в бараке, это она и сама могла.

Через день, когда мы были в бараке одни (это был последний день нашего отпуска), вошла Рита – бледная, потная; проходя мимо нас, слабо кивнула:

– Здравствуйте, девочки…

– Устали? – спросила я.

– Да. Я ведь больной человек, Аллочка. У меня ведь чахотка. Поэтому я на общие работы не хожу, а мою полы за зоной. Поэтому у меня и коечка отдельно стоит, чтобы я вас не заражала.

Она легла и очень быстро уснула, как каждый слабый человек. А мы до прихода остальных разговаривали с тетей Надей. В это время пришел начальник лагеря и стал ей внушение делать:

– Ну что же ты, тетя Надя, нас так подводишь?! Мы к тебе с доверием, с уважением, а ты что устроила? Водку где-то достали, безобразие устроили, ты напилась пьяная… Ну что ж это, теть Надь, ведь мы как к тебе относимся – ты и одета, и обута, и сыта, и на работы тебя не гоняем… – И так далее и тому подобное.

Она слушала-слушала его, потом соскучилась:

– А, нужон ты мне, как … в золотой оправе! – И пошла.

Очень беззлобно сказала, необидно, и пошла себе.

Он сначала остолбенел – все-таки начальник лагеря! – а потом плюнул и молча вышел. Я потом спрашиваю:

– Теть Надь, ну это самое я понимаю, но почему в золотой оправе?

– Ну, где тебе знать, раз ты в первый раз сидишь! Это раньше в судах портрет царя висел, в золотой раме, вот этот портрет и назывался «…в золотой оправе». Вот я ему и сказала: а нужон ты мне, мол, как Николай этот самый, поняла? Но он тоже не понял, он думает – просто … а я ведь ему политическое сказала!

Потом пришли все остальные, занялись своими делами, а мы лежали, глядя вниз. Вдруг распахнулась дверь и ворвались охранники, быстро разобрались по всем проходам, а в дверях появились еще двое, с огромными овчарками на поводках. Сначала была тишина, потом поднялся неимоверный гам:

– Что за безобразие? Кто дал право? Здесь же женщины! А может, мы не одеты, а может, вы ослепнете от наших задниц!

Солдаты, не обращая никакого внимания на крики, принялись за дело. Ни до, ни после я такого обыска нигде не видала! Не то что они перетрясали все постели – они разрывали вышитые подушечки, покрывала, ватные одеяла – у тех, у кого они были. А ведь что такое ватное одеяло в лагере? Годами воруется по клочку вата, копится, а потом – когда-то – наступает счастливый момент, когда вся собранная вата раскладывается на упаковочную марлю и шьется одеяло! Так что легко себе представить, что за визг стоял в бараке. Причем шел он волной: там, где они уже прошли, тихо всхлипывали, зализывая раны.

А мы с Тамарой в своих всегдашних позах невинно смотрим вниз, как ангелочки с «Сикстинской мадонны». Наконец подошли к нам. Мы объясняем, что никаких вещей у нас нет – чемоданчик велели оставить на вахте.

– Пятьдесят восьмая, что ль? – Солдат повернулся к своему начальнику. – Эти с этапа, досмотренные.

– Проходи, – сказал тот.

Передвигаясь по бараку, они дошли наконец до Ритиной коечки и не только все перетряхнули и распороли, но и саму кроватку разломали. И пока они ломали, Рита стояла в наполеоновской позе, скрестив на груди руки, и цедила сквозь зубы:

– Ну, я вам этого не забуду! Чтоб меня, больного человека, беспокоить после работы! Ну, я вам этого так не оставлю!

Разломав Ритину кроватку, они молча ушли и собак увели.

Тетя Надя привела столяра, который тут же стал ладить Ритину коечку. А Рита стояла все в той же позе и цедила, раздувая ноздри:

– Ну, они поплатятся у меня за это!..

Тетя Надя суетилась вокруг нее, уговаривая:

– Риточка, деточка, не волнуйся! Ляг, Риточка, отдохни!..

На следующее утро тетя Надя сообщила:

– Ну, девки, узнала я, чего они такой шмон-то устроили! Кто-то у начальника деньги увел, всю получку вольнонаемных, по всей ведомости.

Тут что-то смутно забеспокоило меня, но… на следующий день мы вышли на общие работы, началась другая жизнь, мы очень уставали, потому что ослабли в тюрьме и на этапе. В один из этих дней подошла ко мне Рита и говорит:

– Аллочка, тот пакетик, что я вам давала, цел?

– Конечно.

– Можно его?

– Пожалуйста.

– Спасибо.

И все.

Прошло несколько дней, и наступил выходной – тогда еще были выходные дни, их отменили только в войну, и всю войну мы работали без единого выходного. Все куда-то ушли по своим делам, в бараке оставались только я и Рита. Рита лежала, видимо, плохо себя чувствовала, а я так устала за неделю, что решила отлежаться. Так мы и лежали.

Вдруг открывается дверь и входит высокий, стройный, красивый цыганистый блатарь. Одет с иголочки: запахнутый бушлат, сапоги из мягкой кожи. Поклонился сдержанно при входе, подошел к Ритиной коечке, сел на краешек, и стали они тихо разговаривать.

Через некоторое время раздался звучный Ритин голос:

– Аллочка! Можно вас на минуточку?

Я подхожу.

– Познакомьтесь, Аллочка, это мой друг – Василий Жохов, первый вор Севера. А это – Аллочка, которая нам помогла.

– Аллочка, – сказал блатарь звучным баритоном, – мы хорошее помним, и потому, Аллочка, если вам что-нибудь нужно или что-нибудь будет нужно, прошу вас, обращайтесь прямо ко мне.

И тут только до меня дошло – что я носила в бюстгальтере!

Ни за какой помощью к Василию Жохову я не обратилась никогда, хотя видела его часто. А так хотелось иногда папиросок попросить, но подумаю: господи, ведь ворюга же! – так и обходилась.

А потом Василий Жохов убил любимую овчарку начальника лагеря, чтобы добыть собачьего сала для туберкулезной Риты. Про это дознались, и его отправили куда-то в другой лагерь. Таким образом, Рита получила полный котелок собачьего сала, но лишилась любовника.

Вскоре и меня перевели в другое место, но по иным причинам. Однажды вызвал меня к себе «кум» (так называли оперуполномоченных), который, сильно надеясь на мои наклонности («подозрение в шпионаже»), предложил мне работать на них, то есть доносить на товарищей по беде. Я, естественно, отказалась. Он очень настойчиво меня убеждал.

– Ну что ж, Ариадна Сергеевна, – сказал он в конце разговора, – насильно мы никого заставлять не можем да и не хотим, нам нужны люди, работающие по собственной воле. Давайте подписку о неразглашении и идите в барак.

Я и забыла об этом разговоре, но он не забыл. Через некоторое время меня повезли в управление в Княжпогост. Эту дорогу я хорошо запомнила: зимища! холодище!.. Привезли меня в город и поместили в местную тюрьму, огромную, деревянную. И мне было ужасно интересно, дуре, что она была сложена из огромных бревен, не положенных горизонтально, как мы привыкли, а поставленных вертикально. Переночевала я там, и с утра меня повели в местное управление внутренних дел. И так стыдно было идти по городу с двумя конвоирами по бокам!

После аналогичного предложения и аналогичного ответа мне сказали, что меня отправляют обратно в лагерь.

И вот еду я в вагоне – одна, только конвоиры в тамбуре. В пустом товарном вагоне, зимой, двое суток не евши, потому что в тюрьме есть не дали, считая, что я в лагере получила, а в лагере считали, что там, куда везут, покормят. В общем, так и еду, сжавшись в уголке на своем тощеньком, с одним платьицем, узелочке. И замечаю вдруг, что ту станцию, где мне надо выходить, мы уже проехали и едем дальше, на север, в ночь, без остановок. Я задремала – что же делать?..

Очнулась я оттого, что в распахнутые двери вагона в кромешной тьме, с ором и матом ввалилась толпа мужиков-уголовников. Я сжалась в своем углу, стараясь не дышать.

Поехали. Мат свирепый, дым, шум. И из-под меня вдруг исчезает узелочек, как будто его и не было. Послышались звуки гитары и голос:

– Конвой, свет сюда!

Конвойный принес моргасик, и я в восторге воскликнула:

– Вася! Жохов!

– Кто меня зовет?

– Это я, Вася!

– Аллочка?! Какими судьбами? – И, обернувшись: – Комсомольцы, что я слышу – ма-а-а-ат? С нами – женщина!

И – отдаляющимся рокотом – мат стих. И около меня каким-то чудом стали возникать вещички из моего узелочка – красненькое платьице, расчесочка.

– Аллочка, давно ли оттуда?

Рассказываю, упоминаю Риту.

– Ах, Рита, жизнь моя! А откуда сейчас?

Рассказываю, не упоминая о главной причине.

– Наверное, с «кумом» не поладили?

– Да…

– Зря! Не надо бы… они народ мстительный. Вы ведь, наверное, хотите кушать, Аллочка? Я, к сожалению, сейчас не совсем в фарте, но могу угостить. – И он протягивает мне… турнепс. – Аллочка, погодите… а куда же вас везут?

– Я не знаю.

– Плохо дело. Я знаю, куда вас везут. Это самый северный в этих местах штрафной лагерь. Места все знакомые. Вот здесь, например, Аллочка, жили троцкисты – милейшие люди, между прочим!

А сам – мальчуган, откуда ему знать о троцкистах?

– И неплохо жили, пока эта б… я хотел сказать – этот деятель, Берия, не вспомнил о них. Но ничего, Аллочка! Держите голову! Я дам вам записку. В этом лагере работает парикмахером мой друг – Василий Муха. Он все вам устроит.

И при свете моргасика на клочочке бумаге шириной в палец написал несколько слов. Потом я прочла: «К вам приехала хор. девка Аллочка, оказ. услугу. Василий Жохов».

– К сожалению, Аллочка, нам пора расставаться, сейчас наша станция.

Пожелали мы друг другу всего хорошего. Прощальный аккорд гитары, и я снова одна в темном вагоне (моргасик унесли конвойные), еду все дальше и дальше на север.

Лагерь оказался маленьким, все его население было обречено на вымирание, не выживал никто – настолько тяжелы были условия. Работали мы на лесоповале без выходных, на таком пайке, что еле ноги таскали. Никакого Муху я разыскивать не стала, конечно, жила, как все.

Но увидеть его мне однажды довелось.

Сели мы в лесу на только что поваленное дерево – передохнуть, перекурить. Вдруг подходит здоровенный детина с совершенно нечеловеческой, распроуголовной физиономией.

– Здорово, б…!

– Здорово, Васька! Привет, Василий! – закричали все.

Присел он на бревно, угостил всех махоркой, поговорили немного, и одна сказала:

– Смотрите-ка, девки, ведь все мы с Васькой спали, кроме Аллочки! Ах ты, турок эдакий!

Василий взглянул на меня мельком и ушел.

Там было так трудно, что даже начальство говорило:

– Мы бы оставили вас в зоне на несколько дней, просто чтоб вы передохнули, сил набрали, но ведь у вас написано – самый строгий режим весь срок… Что вы им такого сделали?

Однажды вечером в наш женский барак входит этот самый Василий Муха, мне уже известный, с известным же приветствием:

– Здорово, б…! – и, поговорив о погоде, спрашивает: – А кто тут у вас Аллочка?

Ему показали меня. Он подошел, поклонился и сказал:

– Аллочка, я получил известие от моего друга Василия Жохова. Он сообщает мне о вас. Услуги мы помним, Аллочка. Если вам что-нибудь нужно, обращайтесь ко мне – я здесь могу все! Я всегда к вашим услугам, Аллочка.

Я поблагодарила, но на этот раз не воспользовалась ничем. А в другой раз…

Встретил он меня как-то в зоне.

– Скучаете, Аллочка?

– Скучать не скучаю, а тосковать тоскую.

– А что так?

– Письмо бы домой написать…

– А вы пишите.

– А как же…

– А я отправлю.

– А у меня ведь и писать нечем и не на чем…

– А я вам принесу.

И действительно принес: четверть листа бумаги и огрызочек карандаша.

И я написала мужу, ни на что не надеясь, потому что надеяться было решительно не на что. И он по этим нескольким словам все понял и сумел меня оттуда выхлопотать, что удалось, так как это была всего лишь местная инициатива. Таким образом я выбралась оттуда, откуда не выбирался никто.

И с самого Крайнего Севера, где этапом, где поездом, с долгими остановками по разным городам, вернее – по разным тюрьмам, несколько дней проведя – поезд стоял, – не выходя из вагона, в Москве, доехала я до Волги, а оттуда попала в лагерь в Мордовию, и попала туда лишь благодаря тому, что муж сказал, что я специалист-художник, а там было производство деревянной расписной посуды…

Но до того, как я туда попала, я несколько месяцев провела в одном из лагерей, где меня поставили в деревообделочный цех, делать финстружку. Так я там и работала, пока кто-то из начальства меня не заметил и не сказал: «Куда это ее поставили, у нас на кухне женщин не хватает!»

И перевели меня на кухню, где я работала, ничего с этого не имея, потому что когда голоден – действительно голоден! – очень трудно попросить кусок хлеба. А сам никто не предлагал…

И вот однажды выхожу я из кухни в зал столовой и вижу: за пустым длинным столом сидит одинокий… Василий Жохов, обритый, худой, без бушлата и гитары, сидит, опустив голову, только что с этапа, ждет положенной баланды и готовится идти дальше – в неизвестность.

– Вася!

Он поднял голову и не улыбнулся, а скривился.

– Аллочка!.. Да, повернулось колесо Фортуны…

И весь он был такой пришибленный, такой не привыкший к этим так не идущим к нему обстоятельствам.

И тут я – откуда что взялось! – пошла прямиком на кухню, подошла прямо к повару и, конфиденциально склонившись, сказала:

– Вон там видите сидящего человека?

– Вижу.

– Это Василий Жохов, первый вор Севера!

– Что вы говорите?!

– Его надо накормить.

– Конечно! – засуетился повар.

И он налил полную миску вольнонаемного борща с мясными жилами, и он наложил полную тарелку каши с больничного стола, и он налил большую кружку компота с детского стола, принес из хлеборезки приличную пайку хлебушка и даже, деловито осведомившись: «С этапа?» – слазил в свой потайной шкафчик и дал мешочек черных сухарей на дорогу.

И со всем этим подошла я к Василию Жохову, и пока он ел, я сидела рядом, придвигая ему следующее блюдо. А отдавая мешочек с сухарями, перекрестила его: «Храни тебя Бог, Василий!» – поцеловала трижды, и на этом мы расстались, чтобы не увидеться больше никогда. Четвертой встречи не было, да и быть не могло. Бывает только три. Три и было.

Гавронский

В лагере я встретила человека по фамилии Гавронский, который сказал мне, что в своей жизни он встретил трех умных женщин: Ларису Рейснер, мадам Коллонтай и меня (так что история, как видишь, несколько в бабы-Женином[5] роде). Поэтому и сам он показался мне человеком незаурядного ума.

Был этот Гавронский из большой еврейской семьи, связанной с московским банкирским домом и владельцами чайной фирмы Высоцкими. В 1920-х годах все они уже эмигрировали, и Высоцкие, и Гавронские, часть из них оказалась в Америке, часть во Франции. А он один из этой большой семьи остался в России. Был он кинорежиссером, и жена его тоже работала в кино. В 1920-х годах он, как человек мыслящий, связался с оппозицией, с эсеровской, кажется, потому что все эти Высоцкие и их орбита были связаны с эсерами, и тогда же присел. И с тех пор он все время сидел, а жена неизменно его поддерживала, и это длилось уже десятилетия. Получал он от нее письма, посылки, и очень было интересно, когда он во время войны получил от нее фотографию из Алма-Аты, где был в эвакуации «Мосфильм». Фотографию эту он мне показал: на ней была интересная пожилая женщина. А сам он был такой невысокий человек с очень хорошими глазами; как сейчас вижу его: идет он в телогрейке через этот наш лагпункт, вытоптанный, без единой травиночки плац, такой интеллигентный, такой джентльмен. Он уже очень давно сидел, и для него сохранять эту свою интеллигентность, культуру было, очевидно, просто вопросом жизни.

Встретил он в лагере свою ученицу, актрису, очень талантливую женщину, как он мне говорил. Очень был рад ей, много с ней разговаривал, а эта талантливая женщина собрала на него материал и передала оперуполномоченному, как раз когда началась война. Судил его трибунал и приговорил к смертной казни. И сидел он в ожидании приговора, и писал всякие кассации несколько месяцев в том самом новеньком княжпогостском остроге, куда вскоре попала и я по дороге в штрафной лагпункт.

Сказать, что там было голодно, значит ничего не сказать, потому что была война, у всех были маленькие пайки, и конвой так объедал заключенных, что просто ужас. Если, например, в тюрьме полагалось триста граммов хлеба, что само по себе не бог весть что, то выдавали по сто граммов, и то не всегда… Так вот, на таком рационе он просидел несколько месяцев. А я тем временем добралась до своего штрафного лагпункта, и туда, какими-то фантастическими путями, дошла до меня его записка о том, что смертную казнь ему заменили на десять лет и он тоже попал на штрафной лагпункт, только совсем в другом направлении. Записка начиналась так: «Дорогая Аля, соголгофница моя!» – и я тогда подумала, как высокопарно, какая же это Голгофа, просто превратности лагерной жизни. Но он был старше, и дольше там находился, и поэтому, видимо, воспринимал все так трагично, так общо.

А я в Париже знала его сестру Амалию. Это было совершенно прелестное существо, всеми обожаемое – родителями, братьями (кажется, их было пятеро), окружающими. Она была замужем за Фондаминским. Это были очень обеспеченные семьи, они не только жили безбедно, но и издавали «Современные записки», «Последние новости» и тому подобное.

И вот эта Амалия умерла от туберкулеза. Помню, как ей зимой покупали виноград. В Париже был такой магазин, где круглый год за бешеные деньги можно было купить любые фрукты – виноград, ананасы, абрикосы, землянику. И ей все это покупали, потому что она уже почти ничего не ела. Так красиво она и умерла.

И вот, когда я встретила в лагере этого человека, я спросила, не родственник ли он Амалии. И когда он сказал, что он один из ее братьев, я была очень рада рассказать ему обо всех, потому что он давно о них ничего не знал. Но о смерти Амалии я ему не сказала, как-то почувствовав, что того ему знать не надо.

Ну вот, а когда он освободился, жена выхлопотала ему местом поселения городок Красный Кут на Украине, чтобы было тепло, солнечно, фрукты… И года через два он там и умер.

Вот так прожил человек всю жизнь в лагере, чтобы умереть в городишке Красный Кут. И кто его знает, что лучше – прожить вот так, в диких условиях, но среди своих людей, или – там, в Париже, но погибнуть в немецком концлагере. Ибо они все, эти Высоцкие, Гавронские и Фондаминские, почти все погибли во время оккупации Франции.

Если бы я осталась там, я бы, конечно, была для немцев еврейкой, и мой отец, и мой брат, а мама была бы лишь связанной с этими жидами, и все.

Ты говоришь – не простить. Что значит – не простить? Значит – мстить? Кому? За что? Это был потоп, мор и глад, обрушившиеся на людей. Людям тогда нигде не было места на земле.

Ариадна Скрябина, старшая дочь Скрябина, пошла в партизанский отряд, назвавшись Сарой, хотя ни капли еврейской крови в ней не было, она только замужем, вторым браком, была за евреем. Довид Кнут был ее мужем, эмигрантский поэт, и мне сейчас издалека трудно судить, талантливый или нет, настолько все это было в безвоздушном пространстве. Так вот, назвалась Сарой и пошла в партизаны просто от глубочайшего возмущения, потрясения. Там она и погибла, но, слава богу, не попав ни в какое гестапо, а просто в перестрелке.

Конде

Был у нас в лагере человек по фамилии Конде – видимо, потомок французских эмигрантов, – высокий, черноволосый человек интересной внешности. Был он квалифицированным инженером-металлургом в каком-то крупном сибирском или уральском городе. Буквально со слезами рассказывал он о том, как его забрали.

У него был какой-то юбилей – сорокалетие или сорокапятилетие, не знаю, – и он пригласил к себе домой все городское начальство, всех он прекрасно знал, давно вместе работали. И вот, когда все было выпито и съедено, из-за стола встал начальник местного НКВД и предъявил ордер на его арест. То есть все они всё знали заранее и пришли есть его хлеб-соль, возглашать ему здравицы, чтобы потом… И это члены партии по отношению к члену партии!

В лагере этот Конде был начальником так называемого химцеха, где мы делали зубной порошок и гуталин. Он ухаживал за Тамарой Сланской, а также был осведомителем, о чем я догадалась значительно позже, уже задним числом.

Было самое начало войны, и приехал тогда к нам новый «кум», молодой человек, здоровый, энергичный, которому полагалось бы быть на фронте. Вот он и завербовал Конде. Делалось это очень просто: «Хотите увидеть жену, сына, мужа и так далее? Мы вам поможем, будем хлопотать о досрочном освобождении, но и вы нам помогите». И многие на это клевали.

Вдруг Тамару – такую правильную, такую честную! – арестовали; это было так же неожиданно, как, наверное, когда ее арестовали в первый раз. Я побежала ее собирать, вымолила у кладовщика байковое платьице для нее, все к ней хорошо относились, сообща собрали ее. Тамару увезли, я вернулась на работу.

Сидим мы, клеим лубяные коробочки для зубного порошка, синькой пишем на фотобумаге, что это именно он, зубной порошок, и вдруг из комнатки Конде (а он, как все начальники цехов, жил при цехе в маленькой каморочке) раздались громкие рыдания. Это было так страшно! Потому что ведь мужчины не плачут в голос. И никто из нас не подал виду, что слышит. Ну, когда-то он там отрыдался и вышел.

Потом забрали столяра нашего, который на станочке отделял стружку, из которой мы клеили эти самые коробочки; это был человек средних лет, откуда-то с Западной Украины; выполняя свою однообразную работу, он пел какие-то псалмы.

Потом… была у нас в цехе сумасшедшая, по-настоящему больной человек; у нее остались трое детей, вот на этой почве она и тронулась, крыла советскую власть почем зря, но так вот по-безумному, с вытаращенными сумасшедшими глазами.

И ее забрали. А потом и меня.

Впоследствии, в 1950-е годы, когда мы с Тамарой разыскали друг друга, я спросила ее: а что Конде? Что с ним сталось?

И Тамара рассказала, что он освободился, вернулся домой, а жена и сын его не приняли. Он помыкался-помыкался – жить негде, работы нет… и вернулся обратно в лагерь, то есть не в лагерь, конечно, а около. Его приняли вольнонаемным, дали ему какую-то работку, там он и доживал свои дни. А Тамару он разыскал, написал ей, что стар, устал и болен, но о ней сохранил самые нежные воспоминания, и если она хочет за ним ухаживать, то он будет счастлив предложить ей руку, сердце и свою громкую фамилию.

Тамара, естественно, не захотела.

А фамилию его сына я потом часто встречала в газетах – он был провинциальным актером.

Случай на этапе

Когда я была в лагере, – извини за этот вечный refrain, – так вот, пересылали меня из одного лагеря в другой, гнали по этапу, и в какой-то столовой, чтобы я зря не болталась, велели вымыть пол.

Была ночь. Вся эта столовая и кухня выстудились настолько, что то, что я мыла, тут же замерзало. Было ужасно холодно, и эти бесконечные замерзающие полы…

И вот заходит туда человек из какой-то лагерной администрации, с бумажкой в руке.

– Ваша фамилия?

– Ну, так-то.

– Имя-отчество?

– Так-то.

– Сегодня в пять часов утра вас отправляют в другой лагерь, в Мордовию, туда едет пересыльный конвой. Так что сейчас вы можете идти и собраться.

Я говорю:

– Мне нечего собирать.

– Ну какие-то вещи у вас есть?

– Да, лагерный бушлат, ватные штаны.

– Это вы можете бросить. При переводе из одного лагеря в другой это списывается, там вам дадут новое. Так что не таскайте с собой зря, это ведь все тяжелое.

– Ну тогда тем более мне нечего собирать, я вот домою тут и пойду.

– Ну а какие-нибудь продукты у вас же есть?

– Да нет, откуда!

– А деньги?

– Что вы!

– Ну а подушка-то у вас есть?

– Нету.

Он ушел. А я стала домывать пол.

Через некоторое время он вернулся, принес мешочек.

– Вот здесь немного продуктов. Особенно берегите чеснок, ешьте понемножку и помните, что чеснок – это валютная единица, на дольку сможете выменять что-нибудь необходимое, хлеба например. Вот деньги, триста рублей. А вот вам подушечка-думочка, это моя, еще из дома, здесь где взять? Разве что любовницу завести, чтобы нащипала…

Я окаменела. Потому что вижу, что дает, действительно дает, ни за что, бескорыстно. Говорю:

– А как же… как же мне вас найти потом?

– Ну что вы! Вы же знаете, какая жизнь у заключенных: сегодня я старший продстола, а завтра пошлют на общие работы. Ничего не надо, берите, и все.

– Но как же так? Вы скажите, как вас разыскать, я напишу мужу, он вышлет хотя бы деньги.

– Что вы! Сегодня я здесь, а завтра переведут в другой лагерь, так что пока вы спишетесь… Ничего не надо, берите спокойно.

– Ну как вас зовут хотя бы?

– Да зачем вам? Вы ведь все равно забудете.

И я действительно забыла. Помню, что он был летчик, воевал в Испании, когда оттуда вернулся, его посадили – за шпионаж, естественно. Да! Жора! Жора его звали, такое идиотское имя… Жора, да.

«Но как же я верну вам?» – «Никак. Вы просто тоже поможете кому-нибудь другому, кто будет в таком же положении, вот и все».

Вот такой был случай. Правда, хорошо?

Два раввина

К концу войны в лагере появилось много поляков. Это значило, что наши дошли до Польши и всех, кто уцелел от немцев, отправили на наши северные курорты.

Я работала тогда в швейном цехе. Начальником у нас был некто Либерман, заключенный то ли за растрату, то ли за хищения. Когда в лагерь прибывала новая партия, он обходил строй, спрашивая: «Евреи есть? Выходи. Евреи есть?..» – и таким образом отобранных брал к себе в цех и спасал.

Так к нам попали два раввина из польской партии заключенных. Один старый, с седой раздвоенной бородой, с длинными пейсами, в лапсердаке под телогрейкой, а второй – молодой, с маленькой бороденкой и с еще только отрастающими пейсиками.

Либерман был атеистом и человеком весьма трезвым и деловым, но в глубине души у него все-таки теплилась мысль: а вдруг правда есть еврейский Бог?.. Он стал думать о том, как же этих раввинов устроить. Дело в том, что по закону раввин ничего не может делать, совсем ничего, только молиться: если он прикоснется к какой-либо работе, он конченый человек, для него это равносильно духовной смерти и перерождению. Значит, работать им нельзя. А в цехе все кормились с выработки – не работаешь, ничего не получаешь. Просто так сидеть им тоже нельзя – народ везде разный, уголовницы и вообще всякие… Тогда Либерман сделал гардероб. Прибил доску с гвоздями, огородил ее и внутрь посадил старого раввина. Так тот и просидел весь срок у пустой вешалки, ибо кто же будет что-то сдавать в гардероб в лагере, где и без гардероба обчистят за милую душу. Сидел и молился.

Пристроив старого, Либерман задумался, куда же приставить молодого. И придумал ему должность контролера по качеству. Раввин ходил вдоль конвейера и следил за работой. Ходить-то он ходил, но замечаний по качеству, конечно, никаких не делал. Ходил, смотрел, слушал совершенно невообразимые по непристойности песни, разговоры, мат и – улыбался, поглядывая на всех лукавыми глазками.

Так они и жили до той поры, пока наши наконец не додумались, что чем кормить зря поляков по всем лагерям, лучше сделать из них польскую армию – и пусть воюют. И вот пришел к нам в лагерь приказ о пересылке всех поляков туда, непосредственно в армию, в которую, кстати сказать, немногие попали, как-то рассосавшись по дороге.

В один прекрасный день к нам в цех пришел конвой, чтобы довести наших поляков до вахты. Поляки встали, перекличка, то да се, потом пошли к дверям. Оба раввина шли рядом. Около меня они остановились, и молодой сказал:

– Встань и выйди!

Я встала, подошла к ним. И молодой раввин, серьезно глядя на меня своими всегда лукавыми и улыбающимися глазами, сказал с сильным польским акцентом:

– За весь наш трагический путь, в каждом лагере, где нам приходилось быть, мы составляли список евреев, за которых будем молиться Богу. В этот список мы включили и нескольких иноверцев, которые достойны были бы быть евреями. Мы хотели, чтобы вы знали, что в этот список вошли и вы и мы будем за вас молиться нашему Богу.

Я всплеснула руками:

– Милый, спасибо! – и поцеловала обоих.

Старый поник головой и пошел, а молодой сказал, укоризненно улыбаясь:

– Ох, зачем же вы его поцеловали? Ведь вы знаете, что прикосновение иноверца оскверняет! Уж поцеловали бы одного меня…

Малолетние преступники

Во время войны к нам в лагерь привезли малолетних преступников. Были они действительно малолетние и вряд ли преступники, ибо у каждого в жизни – в такой юной еще жизни – произошли какие-то тяжелые события. Некоторых из них надо было просто лечить. Например, один мальчик говорил: «Я у тетки сумку вырываю, а она, паскуда, не выпускает, тогда я раз ее по руке бритвой!» – ну тут уж все ясно. А были и другие. Например, один, Витя. Незабвенный.

Работали они все у нас в красильном цеху. Здесь и жили. Одеты кое-как, обмундирование-то было рассчитано на взрослых, пока там перешьют… А у нас было тепло, потому что все время топились печи.

Вообще это было какое-то прямо средневековое производство, фантастика! Лагерь был старый, и когда-то этот промысел занесли сюда крестьяне из села Семёнова, раскулаченные, посаженные на заре советской власти. Цех большой, в два ряда шли сушильные печи, и перед ними два ряда низких столов, за которыми мы сидели друг против друга. К нам поступали готовые белые ложки, плошки, чашки, вообще всякая посуда, изготовлявшаяся в соседнем деревообделочном цеху. У нас процесс их обработки распределялся так: сначала эти ложки-плошки обмазывали олифой (которую тоже, кстати, сами варили, а это очень сложно, как я увидела), складывали рядами на доски и несли в печь. Вынимали, опять мазали, опять совали в печь – и так семь раз, пока они не приобретали этот желто-золотистый ровный тон. И тогда они поступали к нам, художникам, и мы их расписывали старинным, плавным семеновским узором, трехцветным: зелень, черная и охра (последняя, кстати, самая прочная краска). А мне, имеющей кое-какие профессиональные навыки, это было просто и скучно делать один и тот же узор, поэтому я делала двести разных, выполняя норму в два-три раза больше. И мне разрешали иногда оставаться вечерами и делать сколько-то впрок в расчете на отстающих, больных, чтобы их поддержать, ведь кормили-то с выработки. И этими вечерами я пригляделась к нашим новичкам.

Все они курили, все матерились, а были совсем детьми.

Я очень быстро с ними подружилась – нашла ключик, то есть особого ключика и не надо было находить, а просто в отношениях с детьми, да и со взрослыми тоже, но с детьми особенно, должен быть всегда элемент игры, развлечения. Поняв, что с курением бороться бесполезно, я решила использовать это по-другому. Взяла большую деревянную миску из тех, которые мы красили, и сказала:

– Ну вот что, ребята, хватит материться, пора научиться разговаривать нормально. Теперь будем так: кто ругнется, сыплет в эту чашку табак на одну самокрутку. А в субботу то, что наберется, будем делить между всеми, включая меня.

И очень хорошо действовало. Кто-то забудется и пошлет соседа, а сосед:

– Тетя Аля, он ругнулся!

Я подхожу с чашкой:

– Ну, сыпь. – И сыпали беспрекословно.

Как-то зашел к нам в цех один заключенный, учитель из Белоруссии, такой сгорбленный, жилистый, голова лысая, и горящий взгляд, вообще очень интересный человек был. Так вот, заходит он и кому-то из взрослых начинает что-то рассказывать с возмущением:

– И вот я ему, падле, говорю: куда ты, так твою мать, норму мне завышаешь…

И вдруг детский голосок:

– Тетя Аля! Тетя Аля!

Подхожу с чашкой:

– С вас табачок, Прокопий Савельич, на две цигарки, так как вы совершеннолетний…

Поглядел, насупился и полез в карман за кисетом. И с тех пор, прежде чем ругнуться, оглядывался и потом уж, шепотом…

И вот был среди них один, Витя, с которым у меня ничего не выходило. Был он худенький мальчонка лет двенадцати-тринадцати, а на вид восьми. Ходил он в черном комбинезоне, надетом на голое тело. Сзади одна пуговица оторвалась, и было видно худенькое, синее детское тельце. Как-то после работы я подхожу к нему:

– Витя, дай я тебе пуговицу пришью.

Он как волчонок смотрит, а лицо совсем взрослое, мужское, с такими жесткими складками, и говорит сквозь зубы:

– Катись отсюда, б…! Не вяжись – хуже будет.

И так на все отвечал. Ну я больше не вязалась. И вот однажды уходила я после работы в барак и вдруг вижу – сидит этот Витя в уголке и плачет. Я подошла:

– Что у тебя случилось?

– Катись отсюда! – сквозь слезы.

Я села рядом:

– Ты скажи, Витя, ведь я не просто так спрашиваю, может быть, я смогу тебе помочь.

И он рассказал. Родителей он потерял в самом начале войны и остался вдвоем с сестренкой, которую очень любил. Так они вдвоем и жили. Он ее кормил, одевал, учил, вообще всячески спасал. Для нее и воровать начал. Однажды их забрали в детский приемник и оттуда послали в разные детские дома: сестренку в один, его в другой. Он убежал ее разыскивать, его поймали, отправили в другой детский дом. Он опять убежал, его опять поймали. Он опять убежал… и так далее… и наконец попал сюда, потеряв единственное, что у него было, – сестру.

Я сказала:

– Давай попробуем ее найти. Вдруг найдем. Я пойду к начальнику лагеря и попрошу его сделать запрос…

И Витя поверил мне и дал на этот раз пришить пуговицу на штанах. А я пошла к начальнику и попросила его сделать запрос через Всесоюзный розыск. И однажды меня к нему вызывают, и он дает мне письмо – нашлась Витина сестра! И это все произошло очень быстро, потому что исходило не от заключенного, а от администрации.

Пришла я в цех, принесла Вите письмо, он просто задрожал от радости. Я говорю:

– А теперь, Витя, ты должен работать, чтобы заработать деньги и послать ей к Новому году посылку. А пока давай напишем ей письмо. Садись и сам пиши.

Он написал. Я проверила:

– Смотри, вот ошибочка, и вот, и вот… Неудобно так посылать, перепиши.

Переписал он, отправили.

– А теперь будем ждать ответа и зарабатывать деньги.

И начал Витя работать, и стал совершенно другим человеком, у него появилась цель.

Перед Новым годом он мне говорит:

– Тетя Аля. Ну как же, будем посылку отправлять сестренке?

– Да, – говорю, – сейчас пойдем узнаем, сколько ты заработал. – Пошли мы в бухгалтерию и узнали, что заработал он пятьдесят рублей. – А теперь, Витя, ты иди к начальнику лагеря и попроси его, чтобы эти твои деньги он с твоего счета перевел сестре, а мы напишем воспитательнице (с воспитательницей переписывалась я – чудная женщина оказалась), чтобы она купила на эти деньги все, что сестренке нужно.

– Тетя Аля, а может быть, вы попросите у него?

– Нет, ты должен пойти сам. Мне не трудно, но ведь ты-то скоро освободишься, устроишься на работу, возьмешь к себе сестру – и все должен будешь делать сам, меня ведь не будет рядом, так что надо привыкать к самостоятельности уже сейчас.

И пошел Витя, сам пошел.

А потом он очень старательно и хорошо работал, зарабатывал на их с сестренкой будущую жизнь. А потом он освободился, их всех очень быстро после войны освободили.

Я прибавила к заработанным им деньгам еще какую-то сумму со своего счета и проводила его до вахты. Радостный он уезжал. Обнял меня на прощанье и поцеловал, обещал писать. И правда, одно письмо я от него получила.

Партизанка

Она была из Белоруссии. Когда ее партизанский отряд соединился с армией, в числе прочего обмундирования ей выдали и нижнее белье с армейскими клеймами на самых видных местах, и на бюстгальтере, и на штанах. В этом белье она и попала к нам в лагерь. А попала она вот почему. С фронта в конце войны ее демобилизовали и отправили в тыл служить в милиции. Едва она, прямо с дороги, вошла в отделение, как ей дали в руки винтовку и поставили на пост – охранять единственную камеру, где находился единственный преступник. Преступник, спросив ее о чем-то и получив ответ, даже присвистнул: «Тью! Девка!»

В середине ночи, голодная и утомленная, она присела в коридоре у дверей камеры и… заснула. А когда проснулась, ни преступника, ни своей винтовочки не обнаружила. Тут-то ее подхватили под белы рученьки и отправили в лагерь.

Спала она на самом верхнем месте нар, самом неудобном, где спали все новички, которые к концу срока спускались всё ниже и ниже на постепенно освобождающиеся удобные места. Спала она под самой электрической лампочкой, которая никогда не выключалась и светила ей прямо в лоб. Но это ее ничуть не смущало.

И вот однажды утром после подъема потягивается она на своей верхотуре под лампочкой да вдруг и говорит:

– Ну, девоньки, скоро я уйду от вас.

А она только начала срок – куда уйдет?

– Нет, девочки, вот попомните мое слово, – говорит она, спускаясь и сверкая всеми своими клеймами, – скоро меня здесь не будет.

– Да куда ты уйдешь? – лениво отмахиваемся мы. – Почему ты так решила?

– А я, девочки, сейчас во сне товарища Ворошилова видела. Он мне на грудь все мои медали обратно приколол. А Ворошилова во сне видеть – это, девочки, очень хорошо, вот попомните мое слово!

И действительно, через несколько дней она вышла за ворота лагеря при всех своих регалиях и помахала нам ручкой. Оказалось, что ее дело попало на пересмотр в какую-то комиссию, где сочли, что решение по нему было неправильным, то есть излишне строгим. Ее, только что после фронта, после тяжелой дороги, не имели права сразу ставить на пост. А то, что ей полагалось – какие-то несколько месяцев – за то, что преступника она все-таки упустила, она уже отбыла.

Надо ли говорить, что после этого случая все мы, ложась спать, мечтали увидеть во сне Ворошилова.

(Ада Александровна, задумчиво: «Да… А вот Сталина видеть во сне было очень плохо». Ариадна Сергеевна: «Да, по-моему, и наяву не лучше».)

Красильный цех

Перед освобождением я работала в красильном цеху на работе, очень для меня легкой: мы расписывали ложки и вообще всякие деревяшечки, и у меня это получалось быстро и легко, потому что я все-таки умела рисовать. Я выполняла норму на двести-триста процентов, что давало мне возможность подсыпать этих немудрящих деревяшечек другим, добавляя им проценты до ста десяти – ста двадцати, спасительные проценты, потому что за них давали дополнительно к пайку какую-то добавку – кусочек хлеба, половничек баланды и тому подобное.

Бригадиром был у нас маленький горбун, дядя Петя Кривоносов. У него была любовница, необычайная красавица и феноменальная дура, которая получила срок за то, что была любовницей немецкого коменданта и даже притесняла население, конечно, тоже по своей феноменальной глупости.

И вот этот дядя Петя отнесся ко мне с большой симпатией и, как мог, мне покровительствовал. А я там пользовалась совершенно бешеным успехом. Ну, ты представь себе – пять тысяч мужчин и тридцать женщин, а я еще к тому же была тогда молода и привлекательна для того времени, то есть для той ситуации. Была я со всеми приветлива, со всеми ласкова и всем помогала. И дяде Пете это очень нравилось. «Ведь бывают же женщины! Ведь могла бы хоть за хлебореза выйти, а она – самостоятельная!»

И вот попал к нам один жалкий и нелепый человек. Всем было плохо, а этому – особенно: и попал-то он по какой-то глупости, и совсем был не приспособлен ни к чему, и была у него старенькая мама, которую он очень любил, и был у него туберкулез, от которого, впрочем, он очень быстро вылечился. В лагере вообще очень многие болезни бесследно исчезали, главным образом от голода и воздуха.

Так вот, этот худой, длинный, лысый и несчастный увлекся мною до безумия. А я ему помогала, просто работала за него, потому что мне легко, а он не мог, никак это у него не получалось… Да и еще, знаешь, с идеями – ужас, худший тип сельского учителя!

И стал дядя Петя как-то косо на меня поглядывать и разговаривать стал по-другому. А я тогда не понимала, не обращала внимания, потом уже я раскусила все это, постфактум. Решив, что не может же быть все просто так, что что-то между нами есть, он был оскорблен в каких-то тайных, духовных ко мне чувствах и начал так это, по-горбатому, что-то плести. Сначала он выжил этого несчастного Володю, которого вдруг за что-то перевели в штрафной лагпункт, хотя он был чист как младенец. Потом он решил и мне отомстить.

Я как раз освобождалась. В ближайшие дни должен был прийти маленький поезд, такая теплушечка, которая объезжала все лагпункты, собирая освобождающихся, и везла в определенное место, где все и оформлялось.

И вот какую штуку удумал мой дядя Петя.

Подходит ко мне один из заключенных:

– Аллочка, – как говорили блатные, – возьми письмо. – А это было строго запрещено, за это набавляли срок, небольшой, правда. – Жена, – говорит, – то-се, пусть она мне хоть посылку пришлет, опусти на воле!

– Давай, – говорю.

Взяла письмо, взглянула на него – и вдруг все поняла. Бывает, знаешь, так – вдруг!

Пошла я в сортирчик, а эти будочки по всей территории стояли, порвала это письмо в мелкие клочки и выбросила.

И вот пришло время на вахту идти, куда эта теплушка подходит. Иду я, меня провожают, деревянный чемоданчик мне сделали, каких-то игрушек деревянных мне в подарок наделали. И дядя Петя стоит, смотрит.

И вдруг подходит ко мне женщина, дежурная по вахте, и просит пройти с ней в помещение. Я прохожу. Она перетряхивает весь мой чемоданчик и говорит:

– Раздевайтесь!

И начинается так называемый личный досмотр, когда трясут бюстгальтер и все прочее…

– Можете идти. – Я поворачиваю к двери. – Стойте, волосы! – и начинает прощупывать.

Я говорю:

– Господи, да нет ничего! Что вы, вшей, что ли, ищете, боитесь, что увезу на экспорт? Уйдет ведь теплушка!

Она наконец меня отпускает, я вылетаю с распущенными волосами, вскакиваю в эту теплушку, и она трогается.

И вот уже в Рязани, после войны (жила я там у родителей мужа Нины Павловны), пошла я как-то в воскресенье на базар. А базар там был удивительный, там, например, я видела слепцов, которые пели старинные духовные стихи, знаешь, «Лазаря»… – фантастика!

И вот иду я, а дорога поднимается, базар на возвышении. Иду я по этой дороге и вдруг слышу:

– Аля!

Смотрю краем глаза в том направлении – дядя Петя! Сапоги продает. Иду, не оборачиваясь.

– Аля! Ты что, оглохла?

Иду дальше.

– Аля! Да ты что ж, знаться не хочешь?!

Иду мимо.

И все. Больше он ничего не сказал, видно, все понял.

И надо же было – после стольких лет, после столького всего так встретиться! Да, много удивительного было в жизни. И там тоже. Там вообще было интересно. Очень интересно. Только очень долго. Знаешь, как говорят французы: шутки хороши только короткие. А когда они затягиваются, то перестают быть шутками.

Рязань

В Рязани нашлись такие милые люди, которые устроили меня работать в художественное училище, и стала я там председателем приемной комиссии. И ходили ко мне всякие мамаши, мечтавшие определить своих отпрысков в такое интеллигентное учебное заведение.

И вот однажды пришла такая мамаша, очень дерганая, нервная, и привела дитятко, такого недокормыша – лысенького, с печальными глазами, – который перерисовал с открытки «Трех богатырей», несколько их увеличив и изувечив, как только мог. На рисунке видны были клеточки, по которым он его переносил, а это было запрещено. Я сказала:

– Очень мало шансов…

И не успела я договорить, как она шлепнула мне на колени какой-то кулек, взяла сына за руку и быстро удалилась.

– Ой, Аля, что тебе?!

Налетели, развернули, там оказалось полкило конфет «Ласточка», и не успела я возмутиться, как конфеты – тю-тю! – расклевали…

И вот первый экзамен. Рассадили детишек, поставили перед ними кувшин, рядом положили два яблока – восковых, конечно, чтобы не съели. Они сидят, рисуют, а я вышла в коридор. И ко мне с такой улыбкой – всей душой! – бросается та мамаша. И я тоже… как-то невольно улыбаюсь, и тоже – всей душой!..

Но мальчик летел турманом после первого же кувшина. И я потом, если видела их где-нибудь на улице, всегда переходила на другую сторону…

А один раз пришла босая крестьянка, в понёве – синей в красную клеточку, повязанная платком, за спиной холщовый мешок, в котором звенели два пустых бидона, – видно, торговала молоком на рынке. И там же, в мешке, была ее обувка, которую она надевала только при исполнении служебных обязанностей, то есть торгуя молоком.

И с ней мальчик – худенький, беленький, голубоглазый, светлый, в рубашонке и холщовых штанах, и тоже босиком. Ему было четырнадцать лет, а на вид десять-двенадцать.

– Вот, – сказала она, – уж очень хочет у вас учиться. Это мой сыночек, он у нас пастушок и все рисует, рисует…

– А где же твои работы? – спросила я его.

И тогда он, глядя на меня своими ясными глазами, полез за пазуху и достал – свернутые в трубочку, на бумаге в клеточку, сереньким карандашиком… Как юный Джотто, он рисовал овец и телят. Очень стоящие работы были.

И я кинулась в ноги всем – и директору, и завучу, и они были неплохие люди, они бы взяли его, взяли бы и без акварелей, и без каких-то иных вещей, но единственная вещь, которую они никак не могли обойти, было образование. Это был техникум, а у него – всего 4 класса…

Он это выслушал, весь вспыхнул, глаза его вмиг налились слезами, он опустил голову и очень прямо вышел.

А один раз пришел ко мне один студент и сказал:

– Я решил вступать в партию, без этого не проживешь, в люди не выбьешься. Так вот… нужно взять из канцелярии мое личное дело, вынуть оттуда анкету и характеристику и вложить другую анкету и другую характеристику, которые я вам дам.

Я спросила:

– А в чем дело?

– А у меня отец был священник. Вот справка о том, что он погиб на поле боя в звании подполковника, у меня дружок в военкомате работает… а на самом деле он был арестован и погиб в заключении.

Ну, все это и было проделано. Я решила, что будет справедливо, если сын священника получит от советской власти что-то другое, чем его отец, и сможет сделать карьеру.

Сейчас он заслуженный художник РСФСР.

В жургазовском доме

После лагеря, когда я жила в Рязани, я иногда приезжала в Москву. А тогда было так: только двадцать четыре часа ты могла находиться в Москве, а потом надо было уезжать, ну или скрываться – уходить ночевать в другое место.

Ну вот, пробыла я сутки у теток, а на вторые пошла к Нине Павловне, которая была всегда очень гостеприимна, очень приветлива, тем более что ее собственный муж находился в таком же положении.

Жила она тогда на Самотеке, в четырехэтажном жургазовском доме, в двухкомнатной квартире. А соседи были – Медниковы. Папа и мама, пожилые люди, дочка их была замужем за джазистом Пятигорским, и младенец, над которым дед с бабкой так дрожали, как могут дрожать только евреи и только над отпрыском мужеского пола.

Так вот, поднимаюсь я по лестнице на третий этаж и вдруг слышу внизу какой-то шорох. Я перегнулась через перила и вижу: молодой человек бесшумными прыжками поднимается наверх. Я сразу поняла, кто этот молодой человек, но как-то не отнесла это к себе, потому что в этом доме всегда жили иностранцы, всегда кто-то приходил и кто-то был под наблюдением.

Я позвонила, открыла мне мама-Медникова. Нина Павловна была еще на работе, потом она пришла, мы сидели и мило коротали вечерок, как вдруг раздался резкий звонок в дверь, звонок весьма характерный. Что делать? Мы с Ниной Павловной, с нашей вечной привычкой идти прямо в костер, идем открывать. Но тут вдруг подскакивает ко мне мама-Медникова, сует мне в руки драгоценного младенца, высаживает меня на балкон, закрывает балконную дверь, заставляет ее каким-то столиком, и они идут открывать. И еще успели мне шепнуть, что если я попадусь, то они скажут, что это их приятельница прогуливает ребенка.

Стою я на этом балконе, холодно, сентябрь или октябрь сорок седьмого года, вжимаюсь я в стенку, чтобы меня с улицы не было видно, затаила дыхание, а тут этому младенцу вздумалось запищать. Тогда я сунула ему в рот свой грязный палец, он затих, а я прислушалась.

Вошли управдом, участковый и этот молодой человек:

– Разрешите проверить, нет ли у вас кого-нибудь без прописки?

– Пожалуйста, но вообще-то вы не имеете права…

Слышу голоса обоих Медниковых, Нина Павловна что-то изрекает. Ну, прошли они по комнатам, в шкафы и под кровати не заглядывая; естественно, вошли в кухню, а там что-то варится, мама-Медникова стоит, такая уютная.

– А балкон? – спрашивают.

– Помилуйте, ведь зима, какой балкон!

Ушли. Значит, пронесло.

Сидим мы с Ниной Павловной, мозгами раскидываем: ведь они знают, что я вошла в дом, но отсюда не вышла, как же теперь выбираться?

Утром я позвонила на работу своему мужу, а сказать-то тоже ничего нельзя, ну я сказала, что мне срочно надо уехать отсюда, он понял, приехал на служебной машине, чинно поднялся в квартиру, и как мы с ним припустили вниз, прямо в машину! И то ли сразу на вокзал, то ли в другое место, я уж не помню.

А Нине Павловне я до сих пор не сказала, что видела того молодого человека, потому что знать – и навлекать на людей в то время такие неприятности, конечно, было нельзя, но я тогда почему-то совсем не подумала, что он именно за мной следит.

А потом, уже после реабилитации, была я у теток в Болшеве, и вышла я на дорогу из Валентиновки в Болшево встречать Лиду Бать. И навстречу мне шли старенькие Медниковы, и с ними бледный, скучающий мальчик – внук. Как они мне обрадовались! Пригласили заходить, чего я, конечно, не сделала.

И я тогда подумала, что ведь все переживаешь изнутри, а как это выглядит со стороны – не знаешь. А вот как им, должно быть, было странно, что вот была такая хорошая девочка, ходила к Нине Павловне, и вдруг ее арестовали, и все такое… И как они рады были меня встретить и узнать, что у меня все хорошо, все как-то устроилось.

А этот младенец – Анатолий Медников – теперь бойкий журналист, член Союза, пузатый, важный, начальственный. Как-то он зашел к Симонову по какому-то делу и так свысока стал с Ниной Павловной разговаривать, привычно свысока. Она изумилась и говорит:

– Толька, да ты что?!

Он узнал ее, смутился и отчасти просиял…

Туруханск

В Туруханске я впервые в жизни видела северное сияние. И впервые в жизни увидела, почувствовала и осознала, что небо – не купол. Здесь везде мы видим его куполом, а там мне открылась вертикаль. Неописуемая высь, ежеминутно меняющая цвет. Знамена, уходящие в беспредельную высь, в бесконечность. Знамена с туманными столбами древков и развернутыми трепещущими полотнищами.

Вообще природа там фантастическая! Например, ледоход.

У нас как – плывут небольшие, грязно-серые льдины, больше-меньше. А там шли горы льда, сплошь, без остановки, целые дома, ослепительно-белые, голубые, розовые… сталкивались, расходились, и шли, шли… И – тишина. Казалось, что такие громадины должны сталкиваться с необыкновенным грохотом, а нет – только тихий шорох. Проснешься ночью, слышишь шорох – ага, значит, лед пошел!

А какие птицы-звери там непуганые! Мы ездили на сенокос, на тот берег, я очень любила эти поездки. Присядешь там отдохнуть у костра, а на голову, на плечи тебе вальдшнепы садятся, маленькие такие с длинными клювиками.

Наверное, эта-то красота и помогала выжить. Кто ничего вокруг не замечал и думал лишь о куске хлеба, тот очень быстро погибал. Да, это истина: не хлебом единым жив человек.

* * *

О снятии Берии я услышала, идя на работу в клуб, на улице. Около клуба стоял репродуктор на стальном шесте.

Я влетела к директору:

– Слышали?!

Они там еще ничего не знали. Я им рассказала. Тогда наш директор вынул из стола бутылку спирту и всем нам налил. И все мы выпили за это радостное событие.

А вечером в клубе должны были быть танцы. На танцах у нас обычно дежурил милиционер, стоял в дверях и наблюдал за порядком. Стоял он и в этот вечер.

И вот в самый разгар танцев в зале появляется наш директор и очень прямо, очень старательно вышагивает по одной половице, как все пьяные, когда не хотят показать, что пьяны. Подходит он к милиционеру и, не говоря худого слова, дает ему звонкую оплеуху. Милиционер держится за щеку, а директор говорит ему:

– Что, попили нашей кровушки?!

И милиционеру даже в голову не пришло что-то предпринять, он и сам, бедняга, думал, что теперь им не уцелеть, что всю милицию наверняка разгонят. И он стоял, молчал и держался за щеку.

Билет в Москву

Когда разрешили, поехала я в Москву в отпуск. Из Туруханска до Красноярска долетела на самолете, а от Красноярска надо было поездом.

Пришла я на вокзал, а там такое творится, что уехать нет никакой возможности, ну совсем никакой! Народу – из всех лагерей, из всех Норильсков! Ну что делать: ехать невозможно, не ехать тоже невозможно…

Присесть негде, сортир тоже проблема, потому что если пойти с сумкой, то там ее ни поставить, ни повесить абсолютно некуда, так что или сиди со своей сумкой, или иди без нее.

И вот вижу я, сидит женщина – невзрачная такая, одна, с вещами. Подхожу к ней:

– Можно около вас сумку поставить, а я в туалет пойду?

– В туалет?! Да ты с ума сошла!

– А что?

– Да ты что? Зарежут!

– Как – зарежут?

– Да так – ножиком полоснут и обшарят, все ведь знают, что деньги либо в бюстгальтере, либо в штанах зашиты. И не думай в туалет! Выйди вон да и по-за перроном-то и присядь…

Ну, думаю, а вдруг и правда зарежут на заре туманной реабилитации, вышла и пошла за путь, за какую-то там будочку.

Возвращаюсь, она сидит и сумки – свою и мою – обеими руками держит.

– Господи, – говорю, – как же уехать?

– А куда тебе?

– В Москву.

– А я тебе билет возьму.

– Как?!

– А так – у меня бронь.

Оказалось, что она из Норильска, у нее бронь на два билета, а второй человек – то ли муж, то ли сын, не помню, – не смог поехать.

– Вот касса откроется, я и возьму.

Ну, думаю, не может же так быть! Так в жизни не бывает!

А именно так и бывает в жизни.

Она сидит с сумками, а я бегаю, узнаю, становлюсь в какие-то очереди. Наконец открылась касса для начальства. Она встала, очень уверенно всех растолкала и возвратилась с двумя картонными билетами.

Ну, я тогда ее всю дорогу поила-кормила и развлекала всякими байками. От нее я впервые услыхала слово «бало´к».

– Квартиру-то, – говорит, – дают, но больно жалко из балка´-то уезжать, уж до того балок хорош!

А балок – это вагончик с покатой крышей, без колес, стоящий на деревянных чурбачках.

И сошла она где-то, не доезжая до Москвы. И я даже не помню ее имени.

И какое же это было чудо! Надо же было из всей вокзальной толпы выбрать именно эту женщину, у которой в кармане лежал билет для меня!

И сколько я их встречала в жизни, этих ангелов, абсолютно бескрылых и даже очень рыластых, как вот эта тетка! Чудо!

Лиепая

Я никогда не боялась пьяных. Потому что это мне было понятно. Я знаю, до какой степени, до какого предела может дойти это состояние. А когда ты понимаешь, всегда можно этому что-то противопоставить. А сумасшедших я боюсь. Не понимаю, но чувствую, что это – бездна…

В Лиепае, на самом берегу моря, есть такая больница. Там живут неизлечимые, изолированные от общества люди. Я каждый день проходила мимо этого здания. Расположено оно прекрасно – в большом парке, все балконы выходят на пустынное море, улица тихая и зеленая, сама территория обнесена большим забором. Больные гуляют в парке, сидят на балконах. Однажды какая-то женщина с балкона кричала:

– Товарищи, помогите! Товарищи, я член партии с (какого-то) года, я революцию в Латвии делала, а они меня здесь держат!

Тут со мной поравнялся мужчина, он покосился на балкон и тихо сказал:

– А где ж тебя еще держать…

А в заборе были проверчены дырочки, и прохожие нет-нет да и заглядывали в них. Посмотрят, посмеются и дальше пойдут. И я решила посмотреть. Приложилась я к этой дырочке и увидала, что прямо на меня, прямо в мои глаза смотрят глаза человека в больничной одежде. Конечно, он меня не видел, не видел и дырочку в заборе, он просто смотрел перед собой, и так случилось, что наши взгляды встретились. И в его глазах я увидела такую бездну страдания, никакими словами не выразимого страдания, которое, кажется, и вынести невозможно, – глухое, одинокое, огромное страдание смотрело прямо в мои зрачки. Я отпрянула. Мне стало ТАК страшно… Продолжалось это несколько секунд, не более, но забыть этот взгляд я и по сей день не могу.

* * *

Лиепая – аккуратный городок. Маленькие магазинчики. Бывший курорт. Хотя я не представляю себе, чтобы тут мог быть курорт, потому что все время жуткий холод. Открытое море, самая северная точка побережья, ветры, туманы. Но я это очень люблю и очень много там гуляла.

И вот однажды, находившись по городу, решила я вернуться на трамвае. У собора была конечная остановка и лавочка. Я села. Сижу, жду трамвая, смотрю по сторонам. И боковым зрением вижу, что на другом конце лавочки сидит женщина. Не старая, но очень постаревшая, с седовато-желтыми волосами, с бывше-красивым лицом прибалтийского, арийского типа. С обручальным кольцом, но явная вдова. Длинные жилистые лапы в парусиновых туфлях с бантиком. И, конечно, в самовязанной толстой кофте с каким-то очень кропотливым орнаментом, весьма громоздким, впрочем. Все очень аккуратное и все бывшее, очень старое. И лицо такое… знаешь, это иногда удается в скульптуре, – застывшее, окаменевшее в долгой печали.

Это все я увидела, мельком взглянув на нее.

И все время она копошилась в своей сумке – большой, хозяйственной, очень аккуратной и очень старой: что-то совала туда, что-то вынимала, какие-то бумажки, какое-то шуршанье, какое-то шевеленье. И, незаметно скосив туда глаза, я увидела, что у нее в сумке сидит собачонка – маленькая, беленькая, с кудлатой головкой, старенькая и… подыхающая. А она все время сует ей в пасть витамины.

И так меня это пронзило, что до сих пор без слез вспоминать ее не могу, хотя в моей жизни было куда более страшное, и что, казалось бы, мне до этой чужой женщины…

Но я вдруг отчетливо увидела старую Латвию, облагодетельствованную нами. Было видно, что муж ее погиб, что сыновья тоже погибли и что есть у нее только эта собачка, которая все понимает. И вот этой собачке пришел срок, и она везет ее к ветеринару или от ветеринара и по дороге старается продлить ей дыхание какими-то витаминами.

И самое ужасное в том, что ну была бы это русская женщина, я бы сказала «ах, собачка!», мы поговорили бы, вместе поплакали, а тут… я не могла рта открыть, потому что на лбу у нее было написано, что мы с разных планет, из разных систем, как сейчас говорят. И я ничем не могла ей помочь, хотя ни в чем не была перед ней виновата.

И с тех пор я как-то особенно остро почувствовала всю боль и горе этой страны и всю нашу вину перед ней.

* * *

Когда началось преследование евреев, двое банковских служащих, знавших здание банка как свои карманы, спрятались в тайнике – помещении, известном лишь немногим служащим и уборщице, которая его убирала. И всю оккупацию они там просидели, питаясь тем, что им приносила уборщица, то есть самой малостью, ибо сколько же она могла оторвать от своего скудного пайка…

И когда пришли наши, во всем городе оказались уцелевшими только эти два еврея, больше ни од-но-го! Едва оправившись, оба уехали в Палестину.

Теперь бывшая уборщица – самая богатая женщина Лиепаи, так как к каждому большому празднику она получает заграничные посылки – то вещи, то деньги, то подарки.

Женщина с мальчиком

Это поразительная история. Как будто ко мне приходила мама. И я ничем не смогла ей помочь. НИ-ЧЕМ!

Лет двенадцать назад, когда этот дом был только что построен и я жила в нем первую зиму, ко мне пришла женщина с мальчиком. Она была лет сорока с чем-то и очень нервная – в жестах, в словах, во взгляде. А мальчик был лет четырнадцати, высокий, рослый и красивый. Женщина с мальчиком – как мама с Муром.

Она рассказала мне свою историю. Она была родом из Прибалтики, буржуазной. Ее отец был крупным инженером или конструктором кораблей. Во время войны она уехала куда-то в Европу, там попала в лагерь для интернированных, где встретила какого-то необыкновенного человека, гораздо старше ее по возрасту. В результате их романа появился этот мальчик. Ее муж вскоре умер, война кончилась, она жила в Германии, получала какое-то пособие, зарабатывала, растила сына, работала переводчицей. И вот постепенно, читая и слушая о Советском Союзе, она решила вернуться. В этот момент она неожиданно получила наследство: оказывается, во время войны немцами был затоплен корабль, наполовину принадлежавший ее отцу; теперь немцы выплачивали контрибуцию, и она, как единственная наследница, получила довольно большую сумму. И вот с этими деньгами она решила ехать в СССР.

Она пришла в советское посольство, ее там приняли с распростертыми объятиями и местом назначения и постоянного жительства назначили Коми АССР. Она, ничего не подозревая, согласилась, и стали они с сыном собираться. Слышав, что в Советском Союзе плохо с вещами, она накупила их целый контейнер – себе на всю жизнь (три шубы и прочее), сыну – на вырост (пальто, костюмы), и приехали они прямо в Коми, где их поселили в каком-то бараке. Вокруг было чистое поле, какой-то поселок, сыну негде учиться, ей негде работать, ибо кроме языка она ничего не знала, никакой специальности у нее не было. Она пошла в исполком и сказала, что здесь жить не может. Ей ответили, что раз она направлена сюда, то здесь и будет жить. Она спросила: «А что, если я уеду?» – «Вас вернут обратно».

Она все-таки уехала. Приехала она в Киев, где у нее была двоюродная сестра. Приехала она с сыном, контейнером и любимой собачкой. Из всего этого сестра взяла только собачку, а им через два дня сказала: «Ну, вы что-нибудь решайте».

Они уехали. Долго кочевали, контейнер за ними, пока не прибились к Тарусе. Здесь она пошла к Паустовскому, все ему рассказала. Потрясенный Паустовский пошел к тарусским властям хлопотать за нее. В конце концов их устроили у какой-то бабы на постой. Работы нет, деньги тают; куда бы она ни ходила – а она была женщина энергичная, – нигде ни до чего не могла достучаться.

В конце концов она решила вернуться. В Германию, то есть в ФРГ. Написала заявление, узнала через справочное бюро адрес посольства и пошла туда. Когда она подошла к дверям и протянула руку, чтобы нажать кнопку звонка, из-за угла дома выскочили двое, скрутили ей руки, посадили в машину и отвезли на Лубянку, где ей был учинен допрос, после которого дано распоряжение возвращаться к предписанному месту жительства, то есть в Коми АССР. Она вернулась в Тарусу и вот тогда и объявилась у меня.

Они прожили у меня два дня, и я ничего не смогла для них сделать.

Она беспрерывно говорила, а мальчик, совершенно замученный этими переездами, этими разговорами, сидел, безучастный ко всему, и читал Стивенсона, которого я ему подарила.

И я поняла, что передо мной обреченные люди, что с ней непременно что-то случится: либо она покончит с собой, либо исчезнет в каком-нибудь из лагерей; а как только исчезнет мать, пропадет и мальчик, которого заберут в детдом, в стране, где он ничего не понимает и никогда не поймет. И никогда не поймет свою мать, которая сорвала его из родной страны, где у него были дом, школа, товарищи, жизнь.

И вот они сидели, и им ничем нельзя было помочь: ни-чем, ибо, что ни делай, они тут не смогут жить, не приживутся никогда. Она говорила: «Я прихожу в магазин – нет мяса, масла, молока. Я спрашиваю – почему у вас ничего нет? Мне говорят – сейчас трудности. Позвольте, но ведь трудности – это дело правительства, а не покупателей. Ведь затем и существует правительство, чтобы не было трудностей. Какое покупателю дело, что у них трудности?.. Почему, когда я пришла в советское посольство в ФРГ, меня никто не подстерегал у дверей, никто не крутил мне рук, никто ничему не препятствовал? Почему я могла уехать сюда, а вернуться обратно не могу?..»

Вот пример несовместимости со всем окружающим строем, несовместимости бытовой. А если она не только бытовая, а глубже? Полная внутренняя неслиянность и невозможность ее когда-либо осуществить, что тогда?..

Примечания

Все включенные в эту книгу рассказы Ариадны Эфрон были записаны мною в 1970–1972 годах. Записаны по памяти, чаще всего вечером того же дня. При подготовке к печати я их озаглавила и минимально «косметически» отредактировала.

Отдельные рассказы и их фрагменты были впервые опубликованы в журналах «Звезда» (1988, № 7), «Лехаим» (2014, № 9), в интернет-изданиях.

Ниже следуют справки о лицах, упоминаемых в текстах этой книги. Сейчас почти обо всех можно прочитать в электронных энциклопедиях, но иногда есть возможность общедоступные справки расширить за счет сведений, полученных непосредственно от живых современников или почерпнутых из архивных источников.

Ада Александровна Шкодина-Федерольф (1901–1996) – преподаватель английского языка; встретилась с А. С. Эфрон в пересыльной тюрьме в Рязани, в дальнейшем спутница ее жизни до последних дней. Автор воспоминаний (Федерольф А. А. Рядом с Алей / А. Эфрон. Мироедиха / А. Федерольф. Рядом с Алей. М.: Возвращение, 1995).

Самуил Давидович Гуревич (1904–1951) – журналист, переводчик, секретный сотрудник НКВД, гражданский муж А. С. Эфрон.

Тетки – Елизавета Яковлевна Эфрон (1885–1976), старшая сестра С. Я. Эфрона, театральный режиссер-педагог; Зинаида Митрофановна Ширкевич (1895–1977), дочь сельского священника, подружилась с Е. Я. Эфрон в 1919 году, когда та работала в Невельском уезде в народном театре; переехала вместе с ней в Москву, чтобы лечиться от костного туберкулеза; с 1929 года до конца жизни была ее спутницей жизни.

Иосиф Давидович Гордон (1907–1968) – режиссер-монтажер, парижский приятель А. С. Эфрон. В 1925 году уехал из Ленинграда лечиться от туберкулеза, жил в Париже у дяди (брата матери), учился в Высшей школе кинематографии; в 1936 году вернулся в СССР, жил в Москве, работал на киностудии «Мосфильм». 30 апреля 1937 года был арестован, после отбытия пятилетнего срока жил в ссылке в Рязани, затем в Красноярске; освобожден в конце 1954-го.

Нина Павловна Гордон (урожд. Прокофьева, 1908–1996) – подруга Ариадны Эфрон с ее первых московских дней до конца жизни. В 1936 году вышла замуж за И. Д. Гордона. В Жургазе была личным секретарем и стенографисткой М. Е. Кольцова, впоследствии – литературным секретарем и референтом К. М. Симонова. Автор воспоминаний.

Тёпа – Валентина Карловна Урсова (урожд. Фрейберг, 1919–?), после освобождения вернулась в Шемаху (Азербайджан) и оттуда прислала Ариадне Эфрон свою паспортную фотографию с надписью: «Сероглазой умнице от Тёпы. 3/VI.46 г. Шемаха».

В 1960-е годы жила с матерью и сыном в г. Краматорске Донецкой обл. Сохранились ее письма к Ариадне Эфрон 1967–1974 гг. (РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 3. Ед. хр. 499). В первом из них она пишет: «Я твое письмо перечитываю несколько раз, и мне иногда кажется, что не ушли эти годы, что всё это было совсем недавно… вернее всё плохое ушло растаяло в дурном сне, а твой образ остался молодым, и мне даже сейчас смешно, как я вспомню как мы хохотали тогда. Мне не с кем поговорить откровенно по душам, не встретила я больше в жизни ни одного человека, который бы меня понимал и интересовал. Ладно, Алинька, не буду хныкать!» И в последнем письме, новогоднем, к наступающему 1975 году: «Дорогая Алинька, спасибо тебе за твое, как всегда остроумное, письмецо. Вот и теперь стоишь ты передо мной как 34 года тому назад. Какие мы были тогда! Молодые, веселые, а хохотали сколько, хоть не сладко нам приходилось».

В 1982 году В. К. Урсова рассказала М. И. Белкиной историю своего ареста и встречи с Ариадной Эфрон в Лубянской тюрьме (Белкина М. И. Скрещение судеб. М.: Благовест; Рудомино, 1992. С. 408–414).

Тамара Владимировна Сланская (1906–1994) часто упоминается в лагерных рассказах Ариадны Эфрон. Она сохранила письма Марины Цветаевой к дочери в лагерь, которые Ариадна Сергеевна передала ей на хранение, когда ее отправляли в штрафной лагпункт, где она не надеялась уцелеть. Ариадна Эфрон просила Тамару, в случае чего, передать эти письма Е. Я. Эфрон.

Руфь Борисовна Вальбе, подготовившая к печати трехтомное издание воспоминаний, переводов, писем Ариадны Эфрон[6] и подолгу жившая в Ленинграде, часто встречалась с Т. В. Сланской. Ей я обязана биографическими сведениями о Тамаре Владимировне, записанными мною со слов Р. Вальбе 25 ноября 1987 года.

Тамара была дочерью барина и прислуги. В детстве жила в деревне у бабушки и родни матери. В 1920 году бывший барин женился на бывшей прислуге. В семье родилось еще трое детей.

С середины 1920-х годов семья жила во Франции, где отец работал в советском торгпредстве. Тамара тоже работала в торгпредстве. Ариадну Сергеевну в те годы она не знала, но у них были общие друзья, в частности Маруся Романченко. В конце 1930-х отца отозвали в СССР, но он не поехал. Вернулась одна Тамара, жила в Ленинграде, работала в Управлении советского торгового флота, училась в Педагогическом институте имени А. И. Герцена и пела в самодеятельности. Была арестована в Ленинграде в один день с Ариадной Эфрон – 27 августа 1939 года. На допросах часто упоминалось имя С. Эфрона (якобы ему она передавала шпионские сведения). Показания против нее и Эфронов дал Павел Николаевич Толстой (1909–1941), племянник А. Н. Толстого.

С Ариадной Эфрон Тамара встретилась на этапе, и они вместе проделали весь путь от Москвы до Княжпогоста. Она вспоминает образ Ариадны Сергеевны в то время: могла отбрить (на ее языке) любую уголовницу, всегда хорошо работала, никогда не жаловалась, но в глазах ее была беспомощность. Когда Ариадну Сергеевну в 1943 году отправили в штрафной лагерь на Крайний Север, Тамара, побывав там с концертной бригадой и увидав, что Ариадна Сергеевна «доходит», написала С. Д. Гуревичу, адрес которого знала наизусть. После его вмешательства Ариадна Эфрон была переведена в Мордовию.

О Тамаре она писала в 1942 году «теткам» (Е. Я. Эфрон и З. М. Ширкевич): «Есть у меня здесь приятельница, с которой не расстаемся со дня отъезда из Москвы. Она – совершенно исключительный человек и очень меня поддерживает морально» (АЭ‑1, 58).

Александр Осипович Гавронский (1888–1958) – режиссер театра и кино. Происходил из семьи чаеторговцев Высоцких, учился в Марбурге одновременно с Б. Пастернаком, считается прототипом Сашки Бальца из поэмы «Спекторский». Автор научных работ «Теория чисел», «Методологические принципы естествознания в связи с неевклидовой геометрией». За революционную деятельность был судим и скрылся за границей. Был руководителем эмигрантских театральных трупп в Цюрихе и Женеве. По возвращении в Россию в 1917 году работал в театре Незлобина и в студии имени Шаляпина. Был одним из первых режиссеров советского кино. После ареста в 1934 году почти двадцать лет провел в лагерях и ссылках.

В лагере организовал театр, Ариадна Эфрон в 1942 году принимала участие в его работе, о чем писала «теткам»: «Я писала уже вам, что нашим драмкружком руководит режиссер Гавронский, которого Вы, Лиля, должны помнить, т. к. он Вас прекрасно помнит, равно как и всех артистов Завадского. Он – человек одаренный и культурный, работать с ним приятно, ибо эта работа что-то дает. Первый наш спектакль – две ерундовских пьески и одна не ерундовская („Рай и ад“ Мериме, знаете?) прошли с небывалым у здешней публики успехом. Оформление (по принципу „из ничего делать чего“) – мое. Снисходительный режиссер нашел у меня „настоящий драматический дар“ и сулит мне роль Василисы в „На дне“. Я ее когда-то играла, но была, как говорится, молода и неопытна, с неопределившимся еще характером, и роль делала наугад, на слух и на ощупь. Теперь – не так, я чувствую, что внутренне доросла. Как бы не перерасти, черт возьми!» (АЭ‑1, 64).

В этом письме Ариадна Сергеевна вспоминает свое участие в драматической студии при «Союзе возвращения на родину» в Париже, которой руководила Е. А. Нелидова-Хенкина.

А в период «великой депрессии» и острой нужды семьи в Париже Ариадна Эфрон работала ассистенткой у парижского стоматолога Ильи Осиповича Гавронского, поэтому хорошо знала о судьбах этой семьи и о единственной сестре шести братьев Гавронских – Амалии Осиповне Фондаминской (1882–1935), о подробностях ее болезни и смерти. Вероятно, уже после отъезда Ариадны Сергеевны из Парижа там вышла книга «Памяти Амалии Осиповны Фондаминской» (Париж, 1937), в которой безутешные друзья и родственники поместили ее многочисленные фотографии и свои воспоминания о ней. Среди авторов З. Н. Гиппиус, Ф. А. Степун, В. Сирин (В. В. Набоков), М. О. Цетлин, В. М. Зензинов, сестра милосердия А. П. Яшвиль, православный священник Луи Жилле.

Освободившись в 1952 году, А. О. Гавронский должен был поселиться в ссылке в городке Веселый Кут Одесской области. После реабилитации в 1956 году смог переехать к жене в Кишинев, где и умер через два года.

* * *

Случай на этапе. Этот рассказ – единственный из всех, мною записанных, – существует в письменном изложении самой Ариадны Сергеевны в письме к В. Ф. Булгакову 21 октября 1960 года.

«Когда меня „гнали этапом“ с Крайнего Севера в Мордовию – шла война, было голодно и страшно, долгие, дальние этапы грозили смертью. По дороге завезли меня в какой-то лагерь на несколько дней – менялся конвой. Отправили полы мыть в столовой; стояла зима, на черном полу вода замерзала, сил не было. А дело было ночью – мою, мою, тру, тру, вошел какой-то человек, тоже заключенный, – спросил меня, откуда я, куда, есть ли у меня деньги, продукты на такой долгий и страшный путь? Ушел, потом вернулся, принес подушечку-думку, мешочек сахару и 300 р. денег – большая сумма для заключенного! Дает это всё мне – чужой человек чужому человеку… Я спрашиваю – как его имя? Мол, приехав на место, напишу мужу, он вернет Вам долг. А человек этот – высокий, худощавый, с живыми веселыми глазами – отвечает: „Мое имя Вы всё равно забудете за долгую дорогу. Но если и не забудете и мужу напишете, и он мне „вернет долг“, то денежный перевод меня не застанет, сегодня мы здесь, а завтра там – бесполезно всё это“. – „Но как же, – говорю я, – но кому же вернуть – я не могу так просто взять?“ – „Когда у Вас будет возможность, – отвечает он, – „верните“ тому, кто будет так же нуждаться, как Вы сейчас. А тот в свою очередь „вернет“ совсем другому, а тот – третьему… На том и стоим, милая девушка, так и живем!“ Он поцеловал мне руку и ушел – навсегда. Не знаю до сих пор, кто он, как его зовут, но долг этот отдавала десятки и сотни раз и буду отдавать, сколько жива буду. „Думка“ его цела у меня и по сей день, а тот сахар и те деньги спасали мне жизнь в течение почти трехмесячного этапа» (АЭ‑2, 77–78).

Рязань. В последнем эпизоде рассказа речь идет об Анатолии Федоровиче Фокине (1927–2005), тогда двадцатилетнем студенте Рязанского художественного училища, которое он окончил в 1950 году. Стал художником декорационного искусства и работал в театрах Барнаула, Ижевска, Уфы, Кишинева, Краснодара. В 1949 году Фокин и его невеста, студентка Ариадны Эфрон Таисия Трофимовна Чубукина, добились разрешения на передачи и свидания с Ариадной Сергеевной в Рязанской тюрьме (АЭ‑1, 174–175).

Воспоминаниями об Ариадне Эфрон художник поделился в 1980-е годы с М. И. Белкиной (Белкина М. И. Скрещение судеб. М.: Благовест; Рудомино, 1992. С. 442–445).

Книга иллюстрирована фотографиями автора.

С. 35 – вид на Оку от могилы В. Э. Борисова-Мусатова. Таруса, 1974.

С. 36–37 и 134–135 – Ариадна Сергеевна Эфрон. Таруса, 18 сентября 1972.

Примечания

1

Илья Обыденный – церковь Ильи Пророка в Обыденном переулке.

2

И. Бродский. Остановка в пустыне // Сочинения Иосифа Бродского. Т. II. СПб.: Пушкинский фонд, 2001. С. 168.

3

Hyères – Йер, курорт на Лазурном берегу.

4

Павел Николаевич Толстой.

5

Баба Женя – прозвище Евгении Михайловны Цветаевой, вдовы А. И. Цветаева, унаследовавшей тарусский дом В. И. Цветаевой, соседки Ариадны Сергеевны. Она отличалась пристрастием в своих рассказах к лестным самохарактеристикам чужими устами.

6

Эфрон А. С. История жизни, история души: В 3 т. М.: Возвращение, 2008. (Далее ссылки на это издание даются под литерами АЭ, последующие цифры указывают номер тома и номер страницы.)

Content

Елена Коркина
Ариадна Эфрон: рассказанная жизнь

Подсобное хозяйство памяти

Три встречи

Читатели газет

Ажан

О русском Париже

Господин Уодингтон

Сон

Париж – Москва, март 1937

Тюрьма

Тёпа

Монашка

Василий Жохов – первый вор Севера

Гавронский

Конде

Случай на этапе

Два раввина

Малолетние преступники

Партизанка

Красильный цех

Рязань

В жургазовском доме

Туруханск

Билет в Москву

Лиепая

Женщина с мальчиком

Примечания

Примечания