Леонид Махлис

ГОСПОДИ, НАПУГАЙ, НО НЕ НАКАЗЫВАЙ!

Bibliografische Information der Deutschen Nationalbibliothek:

Die Deutsche Nationalbibliothek verzeichnet diese Publikation in der Deutschen Nationalbibliografie; detaillierte bibliografische Daten sind im Internet über http://dnb.dnb.de abrufbar.

ISBN 978-3-910741-36-2

ISIA Media Verlag, Leipzig 2024

Coverdesign und Layout: ORDEN COMPANY LTD, Praha/Inna Barabash

Alle Rechte vorbehalten

© Леонид Махлис, 2024

© ISIA Media Verlag, 2024

Все в этом мире было, кроме одного, — не было меня.

Н. Берберова

БЛАГОДАРНОСТЬ

Родителям и воспитателям, для которых свобода означала — «живи и помогай жить другим»,

Писателям, которые подняли мемуарный жанр на вершину литературного мастерства и преподали бесценные уроки,

Иланушке, моему первому читателю и критику, чуткому редактору и консультанту, которой всегда есть дело до моего литературного «старательства», — за поддержку и помощь,

Толстому Ивану Никитичу, другу и коллеге, который годами «требовал» от меня воспоминаний, а на заключительном этапе подготовки этой книги активно помогал «mit Rat und Tat» — словом и делом. (Предупреждение будущим критикам: осторожно — книгу хвалил сам Толстой).

«ВЗЯЛ БАРАШЕК КАРАНДАШИК»

История изобилует ущельями, пропастями, а людям нужны хотя бы хрупкие мостики, связывающие одну эпоху с другой.

Илья Эренбург

Воспоминания пишутся не для того, чтобы растрогать современников. Это биологический инстинкт, устремленный в будущее, в иную цивилизацию, прощупывание неведомого космоса, вымпел, запыленная символика. Но это и желание вновь пройти по своим следам, не потревожив их.

С воспоминаниями надо торопиться, пока не сжалось вокруг тебя пространство, пока не растворилось чувство реальности под причудливыми выкрутасами истории. Твоей истории, твоего времени, твоего поколения.

Кстати, о поколениях. Люди с гордостью и вызовом говорят о своей принадлежности к клану, клубу, династии, общине, нации и другим сомнительным единствам, готовы на любые крайности ради того, чтобы утвердить свою принадлежность к ним, в то время как совершенно очевидная общность — поколение для них не более чем придорожный холм Меркурия, бесформенное нагромождение камней. И уже не разобрать, где худосочный книжный опыт далекого предка, а где твое, кровное, выстраданное, с трудом и муками усвоенное подкожное Знание или хотя бы догадка о себе самом. «Борьба за признание», о которой писал Гегель, подразумевает людскую страсть к идентичности, тому чтобы другие безоговорочно признавали наши границы, наших богов, наши традиции, наши национальные и политические институты. Но найдите хоть одну правозащитную организацию, направившую свой пафос на отстаивание интересов поколения поверх религиозных, национальных, экономических, политических и прочих барьеров.

Кто сказал, что история — не сообщающиеся сосуды, а чередование катаклизмов? Сколько раз казалось, что еще мгновение — и современность проглотит историю с ее вчерашними людоедами и их жертвами. И что же? Только зажмуришься — как невидимая всесильная рука возьмет да опрокинет песочные часы.

Воспоминания — это восхождение на Эверест. Остановка в пути — это не перекур, не отдых, а соскабливание с подошв глины, перемешанной с кровью, крематорским пеплом и костями.

Несовершенство человеческой памяти в том, что в ней удерживается не всегда самое важное. И размышляя «о времени и о себе», мемуаристы уподобляются тому пьянице, который ищет оброненные часы не там, где обронил, а под фонарем, где светлее. Хорошо, что Высший Судия не очень интересуется показаниями смертных, в отличие от своих земных коллег.

Литература «о себе» — уютный халат с хронологической застежкой-молнией, специально скроенный для неторопливой прогулки во времени и пространстве. Такие прогулки привлекают внимание случайных прохожих да соседей, с подозрительностью наблюдающих из окна за чужой походкой, и еще неудачников, норовящих поймать тебя на мелкой неточности. Но стоит ли бояться случайных прохожих? Константин Паустовский написал шесть автобиографических книг с одной единственной целью — «чтобы читатели этих шести повестей испытали бы то же чувство, которое владело мной на протяжении всех прожитых лет, — чувство значительности нашего человеческого существования и глубокого очарования жизни». Эли Визель ввел в обиход новое жанровое определение — интеллектуальная биография. В нем памяти отводится активная роль, осмысливается не столько прошлое, сколько настоящее. Мне же по душе роль наблюдателя; тенистая аллея привлекательней слепящего блеска театральной рампы. Я пытаюсь не возвыситься над временем, а лишь прислушаться к его ритму или, если угодно, аритмии.

«Память и забвение чередуются». — Сказал Бердяев. Эта мысль глубже, чем может показаться. Я не раз вернусь к ней в этой книге. Но чередование — это не простая смена психологических декораций или душевная мимикрия. Это форма борьбы. Люди с идеальной памятью несчастливы. Память мешает начать жить сначала, будоражит чувства и угнетает. К счастью, я не принадлежу в полной мере к этой категории. Может, этим объясняется моя страсть к фотографии? Но недостаток этот компенсирован во мне памятью коллективной — одним из дифференцирующих признаков народа, к которому я принадлежу по рождению и по духу…

«Былое время — раковина муз»… История действительно быстро превращается в литературный материал, подчас в откровенно развлекательный. В ужасах инквизиции кинопромышленники черпают сегодня вдохновение для разухабистых мюзиклов (Мэл Брукс, «История мира»). Их можно понять — какие бы ужасы ни таились в чреве этой раковины, они возбуждают меньше страха, чем будущее, хотя бы потому, что оно прошлое, худо-бедно ограниченное настоящим.

Другое дело — черная дыра будущего. Она не способна возбудить ничего, кроме параноидальной хронофобии, парализующей не только самое воображение, но и способность мыслить. Она бессмысленна, как гроб, и бесформенна, как грозовая туча.

Оборачиваясь назад, я вижу грозные окаменелости наподобие нелепых статуй острова Пасхи. Они хоть и не всегда радуют глаз, но уже и не страшат. А за удовольствие созерцать их с безопасного расстояния заплачено высокой ценой.

Но мемуары — это и бесплатное развлекательное шоу из первого ряда, и я не вижу никаких причин отказывать себе в этом маленьком удовольствии. Я могу от души посмеяться даже в пустом зале — ведь никто лучше меня не поймет того, что осталось за текстом.

Мемуары — это зачетная книжка вечного студента, осмелившегося на склоне лет совать нос в собственное прошлое.

Когда-то давно я нечаянно подслушал разговор двух друзей-писателей:

— А что Махлис, он пишет или живет?

— Он живет, как пишет.

Сегодня уместным был бы ответ: «Пишет, как живет».

Лев Успенский (не без кокетства) задался вопросом «А кто я такой, чтобы стать мемуаристом?» и сам же на него ответил убежденностью, что только год (1900) и место его рождения (Петербург) уже закрепили за ним право на издание мемуаров.

* * *

Я родился на рассвете в субботу 9 элула 5705 года от сотворения мира — 18 августа 1945 года от Рождества Христова. Этот год уже занял свое место в истории и людской памяти, и мое рождение не могло к этому добавить ничего существенного, родись я еще сорок раз. Мир, в котором я живу, по существу, мой ровесник, близнец. Он возник из катастрофы и хаоса. Только что отзвучали победные фанфары. Но я спокойно отношусь к оказанной мне чести. Ведь война еще продолжалась, а мой первый крик все же слился с артиллерийским лаем. В аккурат в этот день СССР высадил десант на острове Шумшу — началась решающая операция по захвату Курильской гряды.

Я появился на свет, когда еще не осела серебристо-серая пыль над Хиросимой, еще не родился бин Ладен, еще отсутствовала на карте Иордания, а слово Израиль можно было встретить только в учебниках истории древнего мира. Зато еще были живы Герман Геринг и Юлиус Штрайхер.

Я родился, когда Освенцим еще не был музеем, а сейчас, когда я пишу эти строки, сотни евреев толпятся у ворот ведомства по делам иностранцев Германии в поисках убежища, а сотни русских, татар, украинцев, армян, грузин выправляют свидетельства о рождении, чтобы успеть купить место в другой очереди — направляющихся в Израиль.

Я родился на переломе века и дожил до конца тысячелетия. Такие цифры всегда волнуют.

Мое поколение, похоже, миновали мировые войны, крыши вагонов, эвакуации, депортации, экзекуции, Катыни и Куропаты, Бухенвальды и Равенсбрюки. Да и коммунистический Вавилон вслед за нацистской Атлантидой уже оплатил свой билет в историческое небытие. За нашими спинами не маячат ни крематорские трубы, ни колымские штольни, ну разве только неискренние люди в фуражках. Так ведь и те через пару десятилетий начнут униженно хватать нас же за полу, уговаривая купить за пару долларов эти фуражки, а заодно и содержимое их письменных столов. Мы познали все прелести прогресса — компьютерные преступления и космические скорости, но вправе ли мы отнести себя к поколению победителей? Что скажут о нас историки? Выиграли ли мы эту жизнь? И если да — была ли это честная игра или манипулируемая лотерея? Ведь мы столько недоговорили, недосказали. То ли из-за инстинкта самосохранения, то ли просто некогда было.

Да и с символикой не повезло. У дедов был штурм Зимнего, «Аврора», был, наконец, вождь, который вздыбил весь мир, да так, что он до сих пор оправиться не может. И отцам грех жаловаться. Военные историки друг у друга хлеб отбивают, романисты, поэты, ветераны — все тут как тут, у каждого есть что сказать. Вон как цепляются за прошлое. А у нас что — «мама мыла Машу»?

Но я не грущу от того, что опоздал родиться. Напротив, я благодарен судьбе за то, что она избавила меня от сцен массовых разрушений и страданий. Избавила ли?

ЧЕЙ Я?

«Авенир! Чей сын этот юноша?»

1-я Книга Царств, 17:55

Марк Шагал уверял, что он родился мертвым, но просил психологов не делать нелепых выводов из этого утверждения. Моя жизнь тоже впервые оказалась под угрозой задолго до моего рождения. Маму факт моего возможного появления скорей напугал, чем обрадовал. Она с трудом справлялась с шестилетней Аллой, болезненной девочкой с врожденным пороком сердца, и полугодовалым Вовой и не представляла, что делать в случае появления третьего ребенка. Семья только что вернулась из эвакуации, денег в обрез. Конечно, короткие наезды с фронта мужа, штабного офицера по особым поручениям, — какая-никакая, а поддержка. Семен привозил трофейные товары, которые можно было обменять на черном рынке на хлеб и сахар, обеспечивал продуктовые карточки. Все это после его отъезда быстро превращалось в медикаменты, необходимые для спасения детей. Не видать мне света белого, если бы не чудо. Мама еще кормила грудью моего старшего брата, и беременность была обнаружена, когда аборт делать было уже поздно. Так в августе 1945-го незаконный «вынос тела» все же состоялся. И прошу в моей жизни никого не винить.

Через всю мою грешную жизнь я пронесу любимый анекдот, услышанный в студенческие годы: еврей сдает экзамен в аспирантуру.

Экзаменатор: — Ну и последний вопрос, на сообразительность, для вас решающий. С какого возраста вы себя помните?

Еврей: С восьмого дня жизни. Помню, как будто это было вчера. Маленькая комната набита бородатыми людьми. Меня вынимают из люльки. Затем ко мне подошел какой-то старик, тоже бородатый. Наклонился, что-то пробормотал и отрезал мне все пути в аспирантуру.

Перефразируя Высоцкого, признаюсь, что час обрезанья я помню неточно. Но это вовсе не значит, что «память моя однобока». Это значит, что его (по явным и косвенным признакам) попросту не было. Мой отец, Семен Аркадьевич, еще за два года до моего рождения, будучи на фронте, заключил союз с дьяволом — вступил в партию и теперь исполнял заветы не Бога, а Ильича («жил в лесу, молился пням»). Здравомыслие родителей, оградивших меня от этого красочного обряда, навсегда освободило от религиозных предрассудков, но из перестраховки я впоследствии поклялся Невидимому исполнить Его предписание: без принуждения обре́заться, но только, по примеру праотца Авраама, по достижении 99 лет. Но если бы все же случилась нелепая ошибка, и вместо homo sapiens из меня вышел бы homo religiosus, я ограничил бы свои ритуальные бдения только лишь утренними благословениями («биркот а-шахар»), да и то — из 18 оставил бы только две: за то что Он повелел нам омывать руки (личная гигиена настолько важна, что этим заветом не пренебрегал даже Понтий Пилат) и за то, что Он не создал меня женщиной (в противном случае меня наверняка втянули бы в какой-нибудь радикально-феминистский шабаш). Да и тут могли возникнуть проблемы — эти благословения следует возносить перед рассветом, что само по себе стало бы дополнительным наказанием.

Я, вернее, то, что было мной, хоть и родился в рубашке, но представлял жалкое зрелище. Второй шанс исправить ошибку природы не заставил себя долго ждать. Букет диагнозов, которые я притащил с собой из материнской утробы, вызывал скепсис у светил педиатрии. Мама много бессонных ночей провела со мной в больнице, в палате смертников, оберегая от простуды и пролежней. Врачи дружно готовили ее к худшему.

— Не убивайтесь, мамаша, — говорили они, — вы молодая, нарожаете еще детей.

Врачи стали опасаться за психическое здоровье 25-летней пациентки и даже научили ее курить, чтобы гасить нервный стресс. Она же молила их спасти сына, которого уже любила больше жизни, и твердила, что не хочет другого. Спасение пришло в последнюю минуту, откуда его не ожидали. После рождения брата в 44 году минобороны выделил отцу двухкомнатный сруб в подмосковном Болшево, где разместилась семья (мама, сестра, брат, бабушка и оставшаяся без родителей мамина 17-летняя кузина Майя — дочь коммуниста-еврея и коллаборантки-убийцы). В 1945 году в Болшево был создан лагерь для немецких военнопленных специалистов. Здесь детально выясняли их квалификацию и пригодность для работы на объектах спецотдела МВД, то есть в шарашках. Когда их водили мимо дома, мама и бабушка выносили им хлеб, подкармливали.

За месяц до моего рождения в квартиру вошла незнакомая женщина. Она объяснила визит просьбой ее 19-летнего сына-фронтовика. Володя Цукерман — так звали юношу — просил разыскать семью майора Семена Аркадьевича Махлиса, спасшего ему жизнь, и, если надо, всячески помочь. Мать благодарного фронтовика опытным глазом оценила всю серьезность положения мамы и, не раздумывая долго, увезла ее к себе на Шаболовку, ухаживала, как за собственной дочерью.

Из материнской утробы меня вынесли ногами вперед, зато в рубашке. Еле живым был доставлен из «элитного» роддома Грауэрмана на Арбате назад на Шаболовку в заботливые руки беспокойной Евгении Владимировны, которая подняла на ноги всю московскую профессуру. В доме Евгении Владимировны и прозвучало впервые непонятное слово «пенициллин». Так назывался чудодейственный препарат, который уже был изобретен, но еще не достиг массового потребителя, и с которым врачи связывали большие надежды. За ампулу просили 6000 рублей. Такие деньги у нас дома не водились ни до, ни после. И снова выручила Евгения Владимировна, которую мама всю свою жизнь будет почитать как моего ангела-хранителя. Евгения Владимировна привезла к маме самого профессора Сперанского, вручила ему деньги (только Бог знает, где она их добыла) и сказала:

— Я хочу, чтобы этот ребенок жил.

Затем свершилось то самое чудо — из двадцати шести умирающих в моей палате младенцев только одному была дарована нелегкая, но вполне достойная жизнь. Остальные кроватки быстро пустели.

Впоследствии смерть продолжала играть со мной в кошки-мышки, высовываясь из самых неожиданных углов. В Москве при самых нелепых обстоятельствах я едва не сгорел в огне и не подпалил собой дом. На Колыме провалился под трехметровый лед, едва не угодил в лапы медведя-подранка, и трижды «увернулся» от пули. В Лос-Анджелесе был разбужен 7-балльным землетрясением, эпицентр которого, находился всего в 17 милях от моей раскладушки. Только счастливое стечение обстоятельств уберегло от гибели в боевых действиях на Голанских высотах в войну Судного дня, где полег весь взвод, к которому я был приписан. Вишенкой на торте станет чемоданчик с 20 кг взрывчатки, который установит и приведет в действие в аккурат под окнами моего офиса в Мюнхене знаменитый Шакал — звезда международного терроризма Карлос. После всех этих «едва», «почти», «увернулся», «уберегло» самое время затрепетать перед Богом, задуматься о Высшем промысле. Но этого не случится. Для кого — промысел Божий, а для кого — прихоть фортуны.

Вскоре меня вернули на Арбат — отец, демобилизовавшись, получил ответственную работу и скромную квартиру в коммуналке на Арбате, 17. Я развивался медленно, и родители не расставались с чувством страха перед новыми опасностями. Особенно тяжелое бремя лежало на маме. Семен, демобилизовавшись, вплотную переключился на гражданскую карьеру. Он не был чужд гусарских слабостей и потому дома появлялся все реже и реже. Спасаясь от детского плача и развешенных по квартире пеленок, он искал утешения в кабацком чаду и в объятиях не обремененных пеленками гетер. Случалось, что он исчезал на несколько дней, возвращался навеселе. Семейные скандалы влекли новые исчезновения. Мама взывала к его отеческим чувствам, показывая на копошащихся больных младенцев. Тогда он задерживал помутневший взгляд на мне и объявлял:

— А это не мой ребенок.

В один прекрасный день сомнения отца были развеяны. И позаботился об этом я сам. Во время очередного спора между родителями именно после этой роковой фразы я отчетливо произнес: «ЧЕЙ Я?». Это были мои первые осмысленные слова.

Поставить такой вопрос в полтора года — гениальней, чем ответить на него в тридцать. Но кто сказал А, должен и Б сказать. Когда-нибудь я для себя разберусь и с этим вопросом. И ждать-то осталось не так долго — каких-нибудь тридцать лет, пока родится величайший в истории философ и мой потенциальный единомышленник Кот Матроскин:

«Я ничей, я никому не принадлежу… я сам по себе, я свой собственный.»

Потенциальным я назвал его лишь потому, что к моменту его рождения я уже разберусь с притяжательными местоимениями и, не дожидаясь милости от природы, вслед за Мандельштамом, окончательно пойму, что

С миром державным я был лишь ребячески связан,

Устриц боялся и на гвардейцев глядел исподлобья —

И ни крупицей души я ему не обязан,

Как я ни мучил себя по чужому подобью.

Философский вопрос даже решил на какое-то время исход спора между родителями. Но мне еще только предстояло с этим вопросом помучиться. Ведь сколько раз твердили: жить надо проще. Взять хотя бы одного из столпов мемуарного жанра Бронислава Нушича, который признавался, что первое осмысленно произнесенное им слово было — «дай». Слава Богу, со временем почти фотографическое сходство с оригиналом, не оставлявшее сомнений в происхождении моих генов, окончательно выбило почву у отца из-под ног, и этот аргумент в семейных разборках отпал. Тем не менее, в дальнейшем я старался не задавать старшим вопросы, которые могут поставить их в затруднительное положение. Мне было их жалко. Хотелось самому «дойти до самой сути».

Мама из последних сил удерживала нас на плаву. Родственники и соседи старались внушить ей уверенность в себе, твердили, что на Семене свет клином не сошелся, что при ее обворожительной внешности, искристости характера и жизнелюбии ей не следует бояться судьбы. Но Ася гнала от себя мысль о разводе. Она все еще надеялась «сохранить семью». И главное — она, увы, любила мужа.

Сестра мамы Махля (для нас — тетя Маня) не могла равнодушно взирать на страдания Аси и предложила ей неожиданное частичное решение проблемы.

Родители. Воронеж, 13 мая 1937 г.

СЫНОК НАПРОКАТ

Махля вышла замуж перед самой войной и не успела обзавестись собственными детьми. Молодожены поселились во Львове, но война разлучила Махлю с мужем Яковом Крайчиком на четыре долгих года. После возвращения Якова Моисеевича — дяди Яши — с фронта пришлось начать строить жизнь с нуля. К этому времени у Крайчика появилась работа. Львовский исполком выдал им ордер на вселение в брошенную поляками обставленную (разумеется, не исполкомом, а прежними хозяевами) трехкомнатную квартиру. Махля сразу забрала к себе мать Риву Зельмановну Кривонос, которая все еще находилась в шоке после гибели на фронте единственного сына Зямы. И вот теперь Маня предложила Асе забрать к себе на время младшенького, которому едва исполнилось два года, чтобы «поставить его на ноги», подкормить, подлечить, а главное — дать сестре передышку. Так я обрел вторую пару родителей, вторую родину, второй дом, ставший для меня фактически первым, а самое главное, сознание того, что в жизни всегда есть место разумным альтернативам.

Мама, 1957 г.

Детский мир, мир детства, детство мира. Все это связано с женским, материнским началом. Безмерная Доброта и Забота тети Мани («мой вдохновитель, мой регент»), конечно, отличалась от материнской Любви. В редкие наезды мама — я помню ее молодой, почти юной, белозубой, черноволосой — прежде, чем погрузить в цинковое корыто для купанья, зацеловывала меня до хохота, до мурашек, я и сейчас слышу скрежет ее перламутровых зубов — это от страсти, от сверхфизического сдерживания себя, чтобы не сделать мне больно. Я знал, что это удовольствие продлится долго, может, даже неделю. А потом она уедет, меня возьмут на вокзал, потому что я люблю вокзалы и люблю маму, потом мы вернемся, и все пойдет по-прежнему. И никакого зубовного скрежета. Зато будет много-много компрессов, мазков, опрыскиваний гланд, стетоскопов, будет размеренная жизнь, дающая ощущение стабильности и защищенности. Но этот скрежет зубовный, эта невыразимая форма любви без стрептоцида и пивных дрожжей… Это были минуты, когда не хотелось взрослеть. Возьмите себе все ваши компрессы и клизмы, но верните мне этот звук, это пунктирное поскрипывание. Только в нем спасение и защита. И от кори, и от туберкулеза. Когда на эшафоте мне лицемерно предложат исполнить последнее желание, я попрошу сделать меня младенцем, запеленутым в материнские ладони, которые укроют меня от смерти.

О, как я проведу моих палачей!

РОДОВАЯ ИДЕНТИФИКАЦИЯ

Иерархия домашних ценностей выглядела примерно так:

1. забота о родственниках

2. качественное питание

3. неусыпное медицинское наблюдение

4. гигиена

5. книги

6. забота о родственниках

Мне привили родовую идентификацию, но относился я к ней без фанатизма. Мне случалось прощать родственникам поступки и намерения, отвращавшие меня в посторонних людях. Но культивирование родовых связей накладывает непреодолимые ограничения на свободу выбора, отнимает драгоценное время и ведет к неоправданным компромиссам и разочарованиям. Я любил моих родственников, старался заботиться об их интересах и благополучии, принимал их в расчет при реализации жизненных проектов, но с годами все больше следил за тем, чтобы не стать их жертвой, не позволить родовым связям поработить меня. Чем старше и независимей я становился, тем отчетливей родовые связи обнаруживали свой случайный характер, а жизненные ценности, равно как и темперамент, характер, культура, навыки расползались по клановому циферблату с центробежной неумолимостью. Неизгладимое впечатление произвело на меня знакомство с биографией «кающегося дворянина» Николая Бердяева. «…Я никогда не ощущал, что родился от родителей… Меня поражает привязанность к семейному началу западных народов». — Писал великий мыслитель. В свете таких откровений изрядно озадачивало активное юдофильство Бердяева, испытывавшего к тому же острую сословную неприязнь к дворянству. Не знаю, как насчет «западных народов», но для евреев семейное начало — во все века было альфой и омегой национального характера. Разъяснение феномена пришло от того же Бердяева. Православные друзья философа со студенческой поры не без ревности упрекали Николая Александровича в том, что он слишком много якшается с евреями. Бердяев нашел для них убийственный довод: «Я… предпочитал поддерживать отношения с евреями: по крайней мере, была гарантия, что они не дворяне и не родственники».

У нас, как и в любой еврейской семье, родственные связи были жизненно необходимы. Они заменяли социальные институты — временную адаптацию детей (до сих пор недоумеваю, почему меня давали напрокат дважды, а брата с сестрой — ни разу), бракопосреднические конторы, психологические консультации («ты должна его бросить, пока он из тебя всю душу не вымотал»), товарищеские суды (мягкость приговора была пропорциональна степени родства — некровной родне лучше искать правду на стороне), кредитные банки, ломбард, сберегательную кассу, детские приюты…

Благотворительность и взаимопомощь практиковались как естественная функция. Дядя опекал свою родню, тетя — свою. Она ревниво следила за тем, чтобы дядя не отрывал от «нас» (Махлисов, Кривоносов, Болотиных) в пользу «их» (Крайчиков, Плотниковых). Она не уставала внушать мужу, что его родственники не ценят его щедрости и «тянут из него все соки», но при необходимости сама помогала им, несмотря на их «черную неблагодарность».

ПОДСТРЕЛЕННЫЙ ЗАЯЦ

— Фолликулярная ангина. Пусть побудет в постели. — Врачиха обнажает длиннющий шприц. Это совсем не больно — он не для укола, а для орошения гланд. Послушно открываю рот и на всякий случай зажмуриваюсь. Врачиха неторопливо упаковывает стетоскоп и гонорар. Мне велят сесть, чтобы легче было замотать шею водочным компрессом. Ватный удав источает нестерпимую вонь. Но от этого запаха еще никто не умирал. Взрослые даже пьют эту гадость. И ничего.

Температура три дня держится на отметке 39. На четвертый бронхи начинают жить собственной жизнью. При каждом выдохе — шотландскую волынку сменяет гуцульская трембита, которая вдруг превращается то в жалобное щенячье повизгивание, то в циркулярную электропилу, то в мотогонки по отвесной стене, то в токкату и фугу Баха, то в плач Ярославны.

Меня зовут Леня. Мама называет меня Лешенька. Но это бывает редко, потому что она живет далеко, и туда надо ехать целый день и целую ночь. Оставшись в одиночестве, начинаю (уже в который раз) рассматривать окружающие предметы. В доме полно китайской утвари — термос, лакированные шкатулки, шелковые веера, халаты, вазочки, наволочки, одеяла, безделушки, счеты, фонарики из бумаги. Все китайское светится и пахнет сандалом.

Над моим диваном висит картина — усатый человек, бредущий по снежному полю. На нем добротный овчинный тулуп и ушанка, больше похожая на шлем танкиста. Но он не танкист, а охотник. С плеча свисает ружье, а в правой руке подстреленный заяц с красной кляксой на боку. Такие же пятна, только побледней, на снегу. Он курит трубку и, как мне кажется, шевелит усами. Я могу часами разглядывать эту картину. Охотник как две капли воды похож на Сталина. Сталин — это Вождь. Самый главный человек в мире. Больше всего он любит детей и животных. Но тогда зачем он убил зайца? Я побаиваюсь этой картины, но других картин в доме нет, если не считать нескольких обра́мленных цветочных ваз, вышитых болгарским крестом, и двух фарфоровых медальонов с бронзовыми профилями Ленина и Сталина над австрийским секретером. Вожди смотрели друг на друга вытаращенными глазами, словно были заняты выяснением отношений, и не привлекали чрезмерного внимания. Зато возле двери на мраморном столике высится деревянная скульптура золотокрылого ангела, застывшего в неестественной позе — одна нога навесу. Он выше меня ростом и не разберешь — мальчик или девочка. Ему вообще все живое, как говорят взрослые, до лампочки — и дети и зайцы. К тому же у него отбит кусочек носа и на большом пальце ноги не хватает фаланги. Но эти увечья оставляют безучастным. Не зря, должно быть, его «поляки бросили». Вместе со всей мебелью и с охотником над диваном. А что, если они вернутся? С этим вопросом я засыпаю. Во сне картина оживала. Иосиф Виссарионович гладил меня по голове влажной рукой, отчего волосы становились липкими и красными, улыбался, обнажая заячьи зубы. Он разрешал мне потрогать ружье и ласково спрашивал:

— Малчык, ты каво болше лубишь — маму или папу?

Потом, обернувшись зайцем, жалобно свистнув на прощанье, растворялся в морозной ночи. Это — наиболее назойливое из детских воспоминаний.

Самое первое из них — ощущение собственного веса. Я нагибаюсь, чтобы потрогать подаренный дедом деревянный автомобиль, и тут же больно шлепаюсь на сверкающий и провонявший мастикой паркетный пол.

А еще — первое унижение. Воспитатели игнорируют мой пол, облачая в ненавистный девчоночий лифчик, что-то вроде бронежилета, предохраняющего от простуд. От него вяло змеятся вниз резинки с крокодилоголовыми застежками. Они слабо удерживают над коленкой коричневые чулки, которые то и дело выскальзывают из беззубой пасти и сползают на тощие щиколотки. Безнадежно пытаюсь удержать их. На их место вторгается струя морозного воздуха. Моих страданий никто не замечает. Но мой революционный инстинкт еще мирно спал, а смирение граничило с потворством неизбежному злу.

Смею ли я гневить Бога нытьем и жалобами? Ведь все началось совсем не так плохо. Во-первых, я все-таки родился. И не где-нибудь, а где надо — в Москве. И анкеты до поры до времени не стыдно будет заполнять. И за фиктивными невестами охотиться не придется ради столичной прописки. А про студенческие общежития я по сей день знаю только из рассказов друзей, и ассоциируются они у меня лишь с именем монаха Бертольда Шварца и со скелетом, то и дело падающим на беременных женщин. Во-вторых, дата моего рождения совпала с датой рождения самого императора Франца Иосифа. Такие совпадения тоже на московских улицах, как, впрочем, и на венских, не валяются. Это его тень осенила меня своим рогатым двуединством и пристегнула ржавым обручем к двум разноуровневым стульям.

И блещет двуединым светом

Крыло у каждого плеча,

И две судьбы, как два Завета

В меня вошли, кровоточа.

Но судьба уже через два года после рождения подложила мне жирную свинью. Меня, не спросясь, перевезли на ПМЖ, как теперь говорят, в свежезавоеванную (без единого выстрела благодаря «реальной политике») жемчужину Австро-Венгерской монархии — Львов. И мне сегодня самому трудно представить, что было время, когда я столь же свободно говорил по-украински, как и по-русски, и искренне считал украинский родным языком. Галичане, которых я встречал на своем пути, «держали» меня за своего.

— Так то ж наш галицийский жид! — произносят они почти любовно.

Львов был моим первым домом еще и потому, что все предшествовавшее в памяти не удержалось. Даже много лет спустя, после длинной жизни за границей, я храню чувство, которое с оговорками можно назвать ностальгией. Приплывшие из далекого будущего патайи, сингапуры и атланты никогда не смогут вытеснить топонимическую поэзию моих первых туристских маршрутов — Фастов, Казатин, Тернополь. В названиях был спрятан особый ритм, музыка железных дорог. Мне посчастливилось попасть во Львов после 20-летнего отсутствия. Хватило всего нескольких минут, чтобы понять — это чувство было не придуманным.

ВЫ СЛЫШИТЕ: ГРОХОЧУТ САПОГИ…

9 сентября 1939 года Молотов радушно поздравил Гитлера с захватом Варшавы. А неделю спустя доблестные советские войска пересекли восточную границу Польши, которая была объявлена «несуществующим» государством. Сталинская пропаганда использовала нехитрые гитлеровские приемы, обвинив раздавленную Польшу в нарушении нейтралитета и в жестоком обращении с украинцами и белорусами. Уже в октябре Львов был забит русскими. Солдаты весело обирали местных жителей, а гражданские деловито сновали по брамам в поисках брошенных квартир. Львовяне привыкали к русской речи. Даже через 50 лет старики будут вспоминать, что чаще других слов слышалось «давай часы». В эти дни родился новый вид спорта — стрельба по будильникам по звонку. Старожилы любили рассказывать о женах непрошенных гостей, являвшихся в оперу в ночных рубашках, конфискованных у недостаточно гостеприимных хозяев. Но смеялись львовяне недолго. Уже в начале октября новая власть приступила к арестам и к депортации поляков, ликвидации политических и культурных учреждений. НКВД и гестапо работали в тесном сотрудничестве. Последние получали немецких коммунистов в обмен на русских и украинских эмигрантов. В 1940 году в Вильнюсе НКВД опубликовал список 14 категорий лиц, подлежащих депортации. Пункт 8 распространялся на политических эмигрантов и беженцев. Евреи, спасавшиеся от нацистской мясорубки, подпадали под обе категории. Число депортированных достигло 1,5 млн. человек. В их числе около 100 тыс. евреев. Впрочем, некоторым удавалось откупиться за бутылку водки.

Но теснили и коренных галичан. Те же эшелоны, что доставляли сюда после очередного раздела Польши совслужащих и пополнения в воинские гарнизоны, везли их на восточную границу новой родины — в колымские лагеря.

С одним из эшелонов и приехали в 1939 году во Львов 25-летняя Махля Болотина и ее муж Яков Моисеевич Крайчик, приглашенный на работу обосновавшимся здесь приятелем.

Летом 1941 года Ася Махлис с трехлетней Аллой и с младшим братом Зямой приехали к сестре погостить. Но радость встречи была недолгой. С неба посыпались бомбы. Яков раздобыл машину с шофером и отправил всю семью на восток. Во время одного из налетов колонна остановилась. Перепуганные пассажиры бросились в придорожные кусты. В суматохе Аллочка потерялась. Пока Ася ее искала, водитель вернулся к машине и на ней сбежал. С горем пополам добрались до Харькова.

Яков Крайчик

Яков остался во Львове, дожидаясь мобилизации. Находиться в городе даже до прихода немцев стало небезопасно. 26 июня с чердаков и крыш начали отстреливать пришельцев. Военнообязанных вооружали на месте. У Якова появился револьвер, который он тут же пустил в дело — погнался за снайпером, стрелявшим по прохожим из подвального окошка. Во время перестрелки в руку угодила пуля. Его нашли и отправили в больницу Раппопорта, которая уже была превращена в военный госпиталь. Наутро подали санитарный поезд и эвакуировали раненых в тыл, в черниговский госпиталь. Через месяц, когда окреп, выяснилось, что ехать некуда, не на что и не в чем. Да и документов при себе не оказалось. Позвонил в черниговский облсовет — объяснил ситуацию. Нашлись добрые люди — привезли одежду, деньги. Единственным же документом так и осталась справка о выписке из госпиталя. С этой справкой Яков добрался до Киева. Но и там было уже не до него.

— Разберемся после войны. — Сказала ему торопливая женщина в горсовете. В военкомате посмотрели на руку и отмахнулись. Фронт наступал на пятки. Добрался до Харькова — та же история. Немцы были уже на подступах к городу. Яков пристал к какой-то группе, которая пешком покидала город. Кое-как доехал до Пензы. И тут отказали в мобилизации, отправили на пересыльный пункт в Мичуринск. Начались морозы. Прошел месяц — опять комиссия. И опять — отказ. В феврале Яков добрался до Ферганы, где уже находились в эвакуации все наши женщины. Лишь в ноябре 1942 года ему выдали военную форму. Всю войну Крайчик провел в 6 воздушной армии. Закончил службу в Берлине. А когда все кончилось, вернулся во Львов.

В дальнейшем обустройстве жизни решающая роль была за незаурядными способностями Якова Моисеевича. В отличие от моего отца, с которым они были дружны, Крайчик опирался не на карьерные ценности, а на семейные. Он не вступил в партию ради теплого и хорошо освещенного местечка. Просторным кабинетам с дерматиновыми дверями, прослушиваемыми телефонами и сексотками-секретаршами он предпочел более рискованную, но скрытую от посторонних глаз жизнь цеховика. Крайчик работал мастером резинового цеха. Затем перешел в трикотажный бизнес. Семилетнее образование Крайчика компенсировалось в полной мере математической одаренностью, здравомыслием, терпеливостью, владением логикой и безупречной деловой этикой. Сложнейшие расчеты он без труда проделывал в уме в доли секунды. Особенно поражала изысканная манера письма. Его буквы, каждая в отдельности и весь ансамбль в целом, выстраивались, как гусары на параде, было интересно не столько читать их, сколько разглядывать, сравнивать, подражать. Прежде, чем позволить худенькому головастику — перу № 9, которым разрешалось писать только взрослым, — опуститься на поверхность листа, дядя Яша заставлял его долго дрожать в сантиметре от стола. Коснувшись, наконец, бумажной глади, головастик замирал на пару секунд, выдерживая начальную точку до нужной жирности, потом взлетал, оставляя за собой немыслимо тонкий след, чтобы, задержавшись самую малость наверху, рухнуть вниз, как с американской горки. С замиранием сердца я следил за этим балетом, пытался подражать, что стоило мне безжалостных втыков от учительницы на ненавистных уроках чистописания.

Обостренное чувство справедливости и товарищества снискали ему завидный авторитет и доверие. На проходивших в нашем доме третейских судах Якову отводилась роль арбитра. Его решения принимались без обид и возражений. Ему не приходилось набиваться в партнеры — он генерировал идеи, подкрепленные фундаментальными расчетами, и, если было необходимо, сам находил людей, в которых нуждался. Скромность и полное равнодушие к развлечениям и красивой жизни делали его человеком-невидимкой. Все, что он зарабатывал, шло на помощь бесчисленным харьковским, московским и киевским родственникам. Статьи расходов нашего семейного бюджета были достаточно скромными. Источник финансового успеха он видел не в хищениях, а в разумном использовании технологических возможностей — непаханое поле. Яков Моисеевич собственноручно усовершенствовал технологию, добиваясь экономии сырья до 50 %. Этого резерва хватало на перевыполнение плана плюс производство левой продукции, которая кормила весь цех. По стране то и дело прокатывались волны репрессий против теневиков. Многим они стоили жизни. Только в 1959-м опасность подобралась к Крайчику. Сотрудничать со следствием Яков Моисеевич отказался, чем навлек на себя особую немилость и срок, длинный, как жизнь, — 12 лет лагерей строго режима.

МУЗЕЙ ДЕТСТВА

В послевоенные годы Львов был не просто крупным приграничным городом. Это — подлинный водораздел между Востоком и Западом, которые переплелись здесь в архитектуре, в языке, в привычках людей. Колонизация и осовечивание здесь протекали медленно. Прекрасная сохранность архитектурных наслоений как бы давала понять, что город знать ничего не хочет о незваных гостях и невозмутимо хранит множество напоминаний о прежних владельцах и обитателях этих домов. А мягкость гористых пейзажных форм не уставала подчеркивать мечтательное добродушие этого уголка мира, особенно в предвечерние часы, когда лиловый сумрак, насквозь пропитанный тончайшими запахами, начисто затушевывал и хвастливые кумачовые транспаранты, обезличивавшие средневековую готику костелов, и беспардонно вытоптанные клумбы Стрыйского парка и Лычаковского кладбища. Из темноты один за другим, как солдаты на перекличке, выступали газовые фонари, высвечивающие лимонной желтизной тротуарные плиты. Они доживали свои последние ночи и потому старались изо всех сил, кланялись стеклянными головами редким прохожим, страстно целовали протянутый фонарщиком фитиль, послушно вспыхивали «бессмысленным и тусклым светом», чтобы явить миру дорожное снежное месиво, умащенное конским навозом. Но на перекрестках и центральных улицах уже раскачивались на ветру электрические светильники с белыми шляпами. Свету они давали чуть больше, но о них уже никто не сложит блоковско-брюсовских строчек или мятлевских городских песен:

Они на то поставлены,

Чтоб видел их народ,

Чтоб величались, славились,

Но только без хлопот.

Им, дескать, не приказано

Вокруг себя смотреть.

Одна у них обязанность —

Стоять тут и гореть,

Да и гореть, покудова

Кто не задует их…

Так что же им тревожиться

О горестях людских?

Весной нестареющие палисадники приветствовали прохожих мохнатыми лапами сирени и тесней прижимались к своим особнякам, как бы ища защиты от буйствующих с утра до вечера подростков.

Город черного ангела, моя первая любовь. Он мне дорог таким, каким был при знакомстве и расставании — увлажненная ночной свежестью брусчатка, веселые тарновские трамвайчики, сделанные специально для того, чтобы в них можно было, разогнавшись, вскакивать на ходу, вековой парк, красные колпаки крыш. Местная босячня гоняет по тротуарам ржавые обручи, ловко придерживая их медной кочергой. Обручи издают препротивный скрежет, если вовремя не посторонишься — быть беде.

Галичане, сдержанные, молчаливые, растерянные, сохраняли не только свой певучий диалект, но даже стиль одежды — их можно было узнать по френчам и пиджакам довоенного покроя, курткам с каскетками и хлястиками, черным плюшевым полупальто, бархатным воротникам.

Улицы уступали новым хозяевам только названия. Угловые таблички менялись чуть ли не каждый день. Но жители предпочитали пользоваться довоенными польскими названиями. Казалось, что никого всерьез не трогает факт принадлежности к очередной империи. Задержавшиеся по какой-то причине поляки мало-помалу тянулись в сторону Чопа. Они уносили с собой часть души города. Не сдавались только фасады домов — они хранили и продолжают хранить свои вековые тайны и колорит. Колонизаторы никогда полностью не освободятся от комплекса пришлости. Быть может, поэтому к местным русские относились с подчеркнутым высокомерием, называли их не иначе, как «вуйки» или «бандеровцы». Страх перед местными подогревался вылазками ОУНовских боевиков. В 1952 году после суда над Стахуром, убийцей Ярослава Галана, по городу поползли упорные слухи о предстоящем публичном повешении бандеровца то ли на стадионе, то ли на площади за Оперным театром. Я упрашивал взрослых взять меня на это «шоу». Подобные зрелища не были в диковинку — после войны публичные казни применялись в отношении осужденных эсэсовцев и своих наиболее отличившихся коллаборационистов. Об одном из таких представлений рассказывал позднее мой друг Георгий Бен. Двенадцатилетним мальчиком в январе 1946 года он присутствовал на публичной казни восьмерых эсэсовцев у кинотеатра «Гигант» в Ленинграде. Львовяне стали внимательней читать местные газеты, чтобы не пропустить сообщение о дате. Сообщение действительно появилось, но в нем, к моему разочарованию, говорилось, что приговор приведен в исполнение в присутствии «должностных лиц».

Презрительные инвективы этнического характера не имели хождения у нас в доме. Армяшки, фоньки, хохлы, чурки, кацапы, черножопые, косоглазые — весь этот джентльменский набор доносился до моих ушей только с улицы. Единственное разделительное прозвище, которое я усвоил в семье, — «гоим» никогда не звучало пренебрежительно. (Для этого было другое исключительное слово весьма узкого значения — шикса — и обозначало оно женщину нестабильного поведения и, следовательно, уже по определению, никак не могло относиться к еврейской женщине). Гоим же значило «неевреи» и ничего больше. Оно могло звучать и в нейтральном контексте, и в ругательном и в уважительном.

Но я (наверное, по малолетству), не чувствовал себя здесь пришлым. Я был «нацменьшинством» здесь, был бы им и в любом другом месте. Город детства — это город надежды. Львов — музей моего детства.

На пути к этнической самоидентификации. 1953 г.

СТРЫЙСКИЙ ПАРК

Стрыйский парк был естественным продолжением моего мира уже хотя бы потому, что начинался сразу за оградой нашего тенистого палисадника. Всего пара сот метров отделяли меня от бледно-розовых арочных ворот рая. К ним вела волшебная аллея, обсаженная респектабельными особняками. С приходом новых властей она тоже обрела новое название — улица Конева, в честь командующего Закарпатским военным округом, здравствующего маршала (редкая честь) и фактического хозяина города. По этой аллее двигались не только разодетые мамаши с зонтиками и важные няни, толкавшие перед собой плетеные детские коляски. По ней двигались даже дурманящие запахи, которым было тесно в зеленом заповеднике. В глубине души я недолюбливал эту улицу из-за тротуаров, выложенных широченными квадратными плитами, совершенно не приспособленными для того, чтобы перешагивать через их стыки.

Парк с его замысловатой топографией, трапециевидными туями и платанами-«бесстыдницами» сопротивлялся неуемному вандализму пришельцев дольше других достопримечательностей города.

Сразу за аркой лежало предваренное нежно-зеленой прелюдией озерко. Форму озера определить было невозможно — этому препятствовали мягкие холмистые очертания берегов, утопавшие в падавших откуда-то с неба каскадах плакучих ив и акаций. В разгар лета деревья закрывали значительную часть озера, окаймленного двумя аллеями. Левая, тенистая, была немноголюдной и вела к детской площадке с допотопной скрипучей каруселью, разгонять которую приходилось своими силами. Просторная правая аллея — зеленый филиал городского променада на Академической, ибо для прогулок горожане предпочитали именно ее. Променад органично замыкался деревянной постройкой — рестораном, за которым начиналась выставочная часть, уставленная павильонами, такими же скучными, как и их содержимое. По парку были разбросаны мобильные лотки с мороженым, к которым мне было запрещено приближаться на расстояние пушечного выстрела (катаральная ангина, бронхит, двустороннее воспаление легких, конвульсии, смерть).

Ворота в «музей детства»

Стрыйский парк манил не только богатством ароматов, источаемых клумбами, экзотическими деревьями, райскими уголками с застекленными оранжереями и журчащими ручейками, но и своей политической незаангажированностью и аристократическим безразличием к истошной краснознаменности, к митингам и пионерским барабанам, к плакатам и портретам передовиков. Это было единственное место на свете, где все обретали равные права и забывали об обязанностях, ни одного памятника, если не считать заляпанного зеленой плесенью польского воеводу Килиньского с отломанной саблей, прочно скрытого кленовой листвой. Стрыйский парк был центром географии.

Выводя меня в парк на прогулку, домой тетя Маня иногда возвращалась по Стрыйской улице, чтобы удлинить моцион. А заодно по дороге можно было купить возле базара горячих семечек, пирожки с ливером или заглянуть к подруге детства Басе Бурбацкой — знаменитой на весь город спекулянтке. Бася жила с красавцем-сыном Женей и любовником Нёмой (злые языки не забывали упомянуть, что он приходится ей двоюродным братом). Меня иногда «подбрасывали» Басе на день-другой. Дядя Нёма, пытаясь чем-то полезным занять шестилетнего гостя, применял нестандартный педагогический прием. Он предлагал мне выдергивать из его головы седые волосы. За каждый волос он исправно платил мне по 1 копейке. Но мой первый источник самостоятельного дохода неожиданно трагически оборвался, потому что у Нёмы случился инфаркт, и он умер. Бася жила в самом начале Стрыйской в коммунальной квартире, и ежеминутно тряслась от страха, что соседи в один прекрасный день из зависти натравят на нее ОБХСС, хотя те же всеведущие языки уверяли (и, похоже, не совсем без оснований), что для беспокойства нет причин — у Баси, мол, вся милиция прикормлена. Семья ютилась в одной комнате, и Бася уверенно вела свой бизнес, как говорят американцы, из спальни. Полости диванов были набиты плотно утрамбованными отрезами, заграничными кофточками, украшениями, парфюмерией, чулками и комбинациями. В клиентуре отбоя не было. Хозяйка была эффектной особой с нарисованными бровями, алым ртом и выразительным голосом. В ее присутствии подруги придерживали мужей за фалды.

После смерти Нёмы предприимчивая Бася решила не испытывать судьбу. С помощью посредников она познакомилась с элегантным поляком из Вроцлава Сташеком Любуськой и предложила ему деловое партнерство — он вступает с Басей в фиктивный брак, вывозит ее с Женей в Польшу, а затем она оформляет еврейскую эмиграцию и увозит его в Америку. Сташек приехал к невесте, Бася привезла его в Москву, привела к нам знакомиться. Сташек был хорош собой — утонченный аристократический профиль, ухоженные усики. Говорил, что все евреи для него — братья, потому что он делил с ними баланду в нацистском концлагере. Он угодил в гестапо по подозрению в участии в сопротивлении, его пытали («били карандашом по яйцам»). Расчет был точный, и план удался на все сто, если не больше, потому что Сташек и Бася уже не расстались. В начале 60-х семья благополучно перебралась в Бруклин, где и прожила душа в душу до самой смерти. Я не раз заводил разговор с мамой, требуя, чтобы она пошла по стопам Баси. Но мама и слушать не хотела — «никуда я без вас не поеду». «Не нужен мне берег турецкий».

Случалось, что меня необходимо было пристроить на более длительное время. На помощь приходила сводная сестра мамы Хася. Она жила на ул. Карла Маркса со своей матерью, второй, но уже давно бывшей женой деда — Миррой, крохотной чистенькой старушкой. Ни мужа, ни детей у Хаси еще не было. Особых развлечений для меня тоже. Я томился, дожидаясь, пока тетя с дядей вернутся, наконец, из Кисловодска или Цхалтубо. Жизнь этих женщин тоже была отягощена невосполнимой потерей, которую принесла война. В убранстве квартиры доминировал большой портрет брата Хаси — Толика, который умер подростком.

В 50 метрах от Бурбацких, на «плац Пруса» жила еще одна дружественная нам семья, которой тетя Маня любила наносить визиты вежливости во время наших прогулок. Чтобы попасть в квартиру, надо было пройти по галерее внутреннего двора, похожей на декорацию средневековой пьесы. Хозяин дома — «настоящий», довоенный польский еврей Сигизмунд Вольф. Одному Богу известно, что удерживало этого человека от решения воспользоваться своим законным правом на репатриацию в Польшу в 50-е годы. Вольф никак не вписывался в советский ландшафт. Он говорил по-русски с польским акцентом, носил старорежимную одежду, целовал дамам ручки и смотрел в глаза собеседнику. Кларк-гейбловские усики и узкие глаза делали его похожим на гоминдановского офицера, каким его изображала в те годы советская пропаганда. Через много лет мы с Вольфами породнимся. С моей легкой руки, его дочь Элла выйдет за моего брата.

Парк служил главным образом для воскресных встреч и мероприятий. По будням же тетушка предпочитала водить меня не в парк, а в город. Синий игрушечный вагончик «четверки» за считанные минуты доставлял нас в центр, до самого Галицкого рынка («там телятина — так телятина»). Эти вылазки — верный шанс впихнуть в мою измученную утробу лишний шницель. Питаться вне дома считалось предосудительным, почти само-убийственным («незачем есть всякую отраву, неизвестно, что там они кладут в котлеты, чтоб у них руки поотсыхали»). Однако ради сверхзадачи иногда делались исключения — детское кафе возле пассажа на пл. Мицкевича, в аккурат напротив черного ангела, зацепившегося крылом за стелу, было единственным местом на земле, где меня можно было накормить без ремня.

Черный ангел

Тетя Маня долго придирчиво присматривалась и принюхивалась к шницелю, ворча и проклиная воров-поваров, опять насовавших туда хлеб вместо мяса, но была счастлива — ребенок, наконец, поел. Шницеля похрустывали золотой панировкой и выгодно отличались от пресных парных котлет и заплывших дрожащим жиром куриных пулочек. После захода в пару галантерейных магазинов («должны выбросить мулине») прогулка заканчивалась, в лучшем случае, дневным сеансом «Тарзана» в кинотеатре «Коперник» или «Щорс». В худшем — душераздирающей мелодрамой в кинотеатре «Днипро». На экране красивые люди изводили друг друга (и меня вместе с ними) бесконечными монологами, плакали, обнимались, пили вино, умирали и снова плакали. Я был рад, что на большинство таких фильмов детей не пускали. Пока тетушка утирала непрошенные слезы, я вертелся в кресле и молил Бога, чтобы все это поскорей кончилось. И вот, медленно привыкая к свету, мы скользим вдоль рядов по мягкому ковру из подсолнечной шелухи. Назад тащились пешком по скучной улице Щербакова и дальше по еще более безликой Руставели. Единственное, на чем задержится по дороге взгляд (благо нам не миновать Стрыйский рынок), — это скрипучие подводы с невообразимым крестьянским скарбом и лошади с болтающимися на морде торбами — терпеливые существа, уныло перебирающие челюстями в ожидании грубых хозяев, говорящих между собой на своем сословном наречии. А там уже рукой подать до дома.

Заветная «брама»

Знакомый лязг двери — и в нос ударит свойственный только нашей браме набор запахов. Избежать столкновения с ним не дано ни одному входящему, «если только есть у него нос и в носу запах обоняния», как излагал В.Жаботинский. Это из самого низа, где жила дворничиха пани Зелинська, каким-то чудом задержавшаяся здесь полька, тянулся кверху кислый дух отсыревшего черного хлеба, могильная затхлость погребов, разделенных истлевшими занозистыми перегородками. В погребах хранились кадушки с соленьями, картошка и уголь — спасительные зимние запасы. Разбухшие не столько от рассола, сколько от его духа, кадушки зимой покрывались корочкой льда. Обоняние не справлялось с нагрузкой — ароматы моченых яблок, соленых помидоров и огурцов, квашеной капусты, маринованных листьев салата вселяли чувство незыблемости бытия.

Детство — это ароматный пудинг, взбитый из солнца, зелени, котлет, снега, мясистых пионов и винтиков сирени, рассыпанных на подоконнике. Все остальное — это затянувшееся пищеварение.

ОСОБЕННОСТИ ФАМИЛЬНОЙ ГЕРАЛЬДИКИ ИЛИ БАЛЛАДА О КУРИНОМ ЖИРЕ

Издавна считается, что счастливое детство — это когда ребенка окружает любовь, забота, преданность, теплая одежда, здоровая пища, высокие моральные устои, положительный родительский пример, духовное руководство, друзья и уважение к старшим. С точки зрения этих домашних ценностей я рос счастливым ребенком. Правда, в детстве легко быть счастливым еще и потому, что ты не знал ничего лучшего.

Еще не подозревая о том, что обладание отдельной комнатой (каковой у меня сроду не было) может заменить целый мир и развить самодостаточность и способность наслаждаться одиночеством, я неистово трудился на балконе над сооружением «холобуды» — сказочного шатра. В нем я проводил по многу часов с книжкой или с шахматами. Я по сей день не решил — был ли это созидательный порыв или клапан для пещерного инстинкта. В дело пускались плотные шерстяные одеяла (дневной свет — враг фантазии), простыни, картонные коробки, подушки в наволочках из атласного китайского шелка, бельевые прищепки. Кротячья возня длилась до задраивания последней бреши или до полного изнеможения. Работа прерывалась, лишь когда из внешнего мира просовывалась морщинистая рука бабушки с гоголь-моголем или рыбьим жиром. Палатка оборудовалась системами жизнеобеспечения — для этого идеально подходили электрические фонарики, китайские термосы с компотом, мухобойка, театральный веер из сандаловых пластинок с шелковыми перепонками, цветные карандаши, шахматы, книги, книги, книги. Холобуду надо было обжить. Это означало — распалить свое воображение до такой степени, когда бледно-зеленые ворсистые складочки шерстяных стен превратятся в лесистые берега, а в ковровых узорах начнут ясно проступать очертания рогатых чудовищ. Описание пещерного рая было бы неполным без его главного атрибута — того, что делало рай раем — чувство блаженного одиночества и независимости, нарушить которое дозволялось лишь колдовским запахам, бившим из Стрыйского парка, да еще клацкающим, лязгающим, звякающим, взвизгивающим, скрежещущим трамвайным вздохам, подгоняемым искрящейся контактной кочергой. Впрочем, когда Робинзон оказывался в настроении, он мог обогатить эту обязательную гамму тревожной тарзаньей трелью (не зря же меня в виде поощрения за прибавленный килограмм водили на каждую новую серию «Тарзана»). Старшие мне не препятствовали. Оно и понятно. С точки зрения домашних ценностей, инициатива была безобидной — не таила угрозы молодому организму, оставляла возможность непосредственного надзора, обеспечивала недосягаемость для дурного влияния улицы, главным образом, залетных микробов, бешеных собак, клещей, лишайных кошек, цыган, бойко торгующих крадеными детьми, матюкающихся хулиганов из неблагополучных семей, распоясавшихся «антисемитов-бандеровцев» и пагубных соблазнов вроде незрелых фруктов. Выкурить меня из холобуды можно было запахом свежевзрезанного астраханского арбуза или селедки, плавающей в подсолнечном масле.

Со времен сотворения мира гуляет анекдот:

— Как встречает Ева Адама, который с опозданием вернулся с работы?

— Пересчитывает его ребра.

Тетя Маня грозно поджидает меня в дверях, чтобы провести рукой по слипшимся волосам:

— Вохкий, как вареная курица. Ты опять бегал?!

Подвижные игры и активный спорт строго возбраняются ввиду опасности переохлаждения. В ушах до сих пор звучат заклинания о том, что я сверхвосприимчив ко всем известным и неизвестным болезням. Коньки и велосипед — величайшие из зол. А обладателем собственного велосипеда я стал в сорок лет, да и тот вскоре украли. В фаворе были книги, настольные игры, диафильмы, ибо не несли прямой угрозы потери веса, расстройства желудка, туберкулеза или двухстороннего воспаления легких.

Тетя Маня высоко несла свою святую миссию — бесповоротно излечить меня от недугов, которые я по неосторожности подхватил, еще когда был яйцеклеткой. Слишком быстро делился, вспотел и пошло-поехало. Ее забота о моем здоровье простерлась через всю мою грешную жизнь. Мне было 19 лет, когда однажды она застала своего питомца — страшно выговорить — наедине с подружкой. Быстро оценив обстановку, тетя Маня сделала строгое лицо:

— Ленечка, а ты с врачами посоветовался? Ведь ты такой слабенький…

От тети Мани, нашего неутомимого стража здоровья, я знал, что меня на каждом углу подстерегает невидимая опасность — микробы, бактерии, глисты. Я с отвращением и брезгливостью выслушивал популярные лекции об аскаридах, солитерах и прочих палочках Коха. Последние наводили ужас даже во сне. Тетя Маня была непоколебимо убеждена в моей предрасположенности к туберкулезу. Это по ее настоянию врачи поставили меня на учет в тубдиспансер (от самого названия заведения веяло безысходностью). В это мрачное здание на Пушкинской улице меня водили, как к причастию. Каждый осмотр у фтизиатра начинался с дутья в резиновый шланг, впаянный в «легочную машину» — чан, в котором плавал полый цилиндр. Как былинный Соловей-разбойник, я что есть мочи дул в трубку, цилиндр, качнувшись, слегка приподнимался, сообщая любопытным объем моих легких. В старину такие штуки использовались как силомеры в луна-парках. Я знал по именам всех фтизиатров города, и все знали меня. В шесть лет я уже различал между реакциями Манту и Пирке, не путал бронхит с бронхоаденитом и не нуждался в помощи старших при общении с врачами — анамнез, составленный с моих слов, давал четкую клиническую картину.

В преддверии школы тетя Маня требовала от врачей невозможного. Стоило незадачливому педиатру объявить меня здоровым — как она отказывала ему в доверии и немедленно бросалась на поиски нового «светилы». Врачиха из детской консультации неосторожно порекомендовала посадить меня на диету и приобщить к спорту. Это был черный день в ее жизни.

— Эти молодые врачи, — возмущалась тетя, — не столько лечат, сколько калечат. С таким трудом мне удалось поставить ребенка на ноги! Что они понимают!

Правда, на всякий случай, она начинала снимать с куриного бульона сантиметровый панцирь жира. У бабушки от этого кощунства наворачивались на глаза слезы. Но не проходило и месяца, как тетушка уже выкручивала руки очередной жертве в белом халате:

— Он ничего не ест и ужасно бледен — это же явный признак туберкулеза.

Кто-то, наконец, дал дельный совет — подкрепить мальчика пивными дрожжами — «верное средство» для профилактики легочных заболеваний. Пиво в доме не водилось, но идея пришлась тетушке по вкусу. Мне тоже. Пойло доставлялось в трехлитровых бидонах прямехонько с пивзавода. Через полгода мой живой вес удвоился. Тетя Маня торжествовала. А я вместе с молодым жирком обрел и свою первую дворовую кличку — обидней не придумаешь — «толстожопый шу́шу-му́шу». Что такое «шушу-мушу» не знал никто, и от этого было обидно вдвойне.

— Это они от зависти. — Утешала тетушка. Хороша зависть.

Накопление в ребенке жира считалось столь же неоспоримым благом, как и откладывание на черный день денег.

— Нивроку, поправился. — Удовлетворенно констатировала тетя Маня, удостоверившись, что к концу лета я прибавил в весе, и мечтательно добавляла:

— Хорошо бы еще 5–6 кил, но он — хороший мальчик, он будет всегда хорошо кушать. Правда, Ленечка?

А бабушка развивала доктрину, по которой в жестокой жизненной борьбе побеждает жирнейший. Насильственную кормежку она сопровождала рассказом о том, как нанимали на работу ее дедушку-кузнеца. Хозяин первым делом сажал его за стол и накладывал еду. Если угощение съедалось быстро, работа ему была обеспечена — кто быстро ест, быстро и работает. Бабушка заговаривала мои молочные зубы, чтобы они поглубже вгрызались в ненавистную парную тефтелину, и следила, чтобы во время еды я не болтал, не отвлекался на посторонние звуки, не задерживал во рту бесценные витамины, не разговаривал с полным ртом. На эти случаи была припасена народная мудрость: «Когда я ем, я глух и нем, когда я кушаю, я никого не слушаю».

“Love and bread make the cheeks red” («От любви и хлеба кусочка зарумянится детская щечка») — гласит английская поговорка. Ритуальная кормежка еврейского ребенка сопровождается бурным изъявлением чувств.

— Ну, еще ложечку, мой ангел, моя жизнь. — Воркует умиленная мама, вводя в кудрявого бэби лошадиную дозу белков, жиров и углеводов.

— А теперь за бабушку, которая любит тебя больше всех на свете.

Но я рано узнал, как капризны бывают чувства:

— Если ты немедленно не съешь творог (гоголь-моголь, суп, куриную шейку), ремень пойдет гулять по твоей заднице.

Ремень не был понятием абстрактным. Вполне реальный шириной с взрослую ладонь фронтовой ремень, с которым дядя Яша расстался после демобилизации в 1946 году, как грозный фетиш, висел в столовой в дверном проеме при входе на кухню. Короткого взгляда в сторону кухонной двери было достаточно, чтобы я сдал свои позиции и начал шевелить челюстью, перемалывая остывшую и опостылевшую куриную грудинку. Но случалось, что его пускали в дело. Это было не больно, но очень страшно.

В столовой меня оставляли наедине с тарелкой. Безносый ангел с деревянной плотью безучастно смотрел на мои страдания. А я был рад любому событию — залетевшему майскому жуку или каблучному топоту над потолком («чтоб им уже черти по крышке гроба стучали») — лишь бы отвлечься от мучительной повинности. В такие минуты я по-черному завидовал диккенсовским карманным воришкам, которых злой Феджин в наказание за слабый улов оставлял без ужина.

Ни я, ни мои сверстники в то время не подозревали, что для нашего воспитания родители должны пользоваться специальной педагогической литературой. Они пользовались практически всем, что в нужный момент попадалось под руку — веником, бельевой веревкой, журналом «Огонек» или «Пионерской правдой», свернутой в трубочку для удобства. Но самым универсальным средством воздействия была отцовская ладонь, которую Природа сконструировала так, чтобы она идеально вписывалась в конфигурацию детской попки. Тетя Маня с благоговением относилась к мудрости Природы. Стоило бабушке крутануть мне ухо, как дочь напускалась на нее, втолковывая, что для воспитания у ребенка есть другое место. Споры о том, каким способом, по какому месту и с какой интенсивностью целесообразней стимулировать мой аппетит, велись преимущественно на идише, по этой причине я не мог принять в них участия, но зато обрел первые познания в иностранном языке, которые впоследствии очень пригодились. Придет время — и в эти бесплодные споры о моем воспитании вмешается милиция. С языками, правда, у нее обстояло неважно, но мои познания в разговорном русском заметно обогатились.

Надо отдать дань справедливости — наказывали меня редко. Родиться еврейским ребенком — уже чрезмерное наказание. Моим друзьям везло меньше. Если отец Алика или Шурика уклонялся от этой функции, ребенок мог заподозрить его в безразличии или в том, что он вовсе и не отец ему.

Если куриный жир почитался за абсолютное благо, то сладости, напротив, строго рационировались. В широченном выдвижном ящике резного буфета, унаследованного от загадочных «прежних хозяев» вместе с квартирой, всегда хранилась гранитная глыба нерасфасованного шоколада — неизвестный несун с кондитерской фабрики снабжал уворованным лакомством весь наш дом. К чаю от самородка откалывался кусок. Глыба сопротивлялась и скрипела под ножом. Обильная коричневая крошка, разлетавшаяся в разные стороны во время этой операции, бережно собиралась для украшения «наполеона», который тетя Маня с большим вдохновением пекла чуть не каждый месяц. Шоколад был вкуснее того, что продавали в магазине, но увлекаться лакомством было нельзя — шоколад вызывает «диатез», то есть, как поясняла бабушка, «нарушение обмена вещей».

Строжайше запрещено было прикасаться к свежим огурцам, ревеню, щавелю, крыжовнику как верным проводникам дизентерии.

Тетя Маня широко практиковала на мне все знания, приобретенные на жилкооповских курсах — помимо курсов кройки и шитья, она посещала занятия по противовоздушной и противохимической обороне, первой медицинской помощи и кучу других. Без дела она не сидела. Самыми действенными средствами считались камфорное масло, ихтиолка, белый стрептоцид, скипидар, алоэ, рыбий жир и, разумеется, «еврейский пенициллин» — куриный бульон с такой концентрацией жира, что через него не мог вырваться на поверхность пар. Наш фамильный герб я представлял в виде вареной курицы, птицы священной и в то же время жертвенной, с ложкой в одной лапе и со шприцем в другой. Но даже если бы мне и удалось изобразить это на бумаге, наша фамильная геральдика была бы далека от совершенства. Вот если бы можно было выгравировать на моем перстне еще и маленький спичечный коробок с выцветшей замусоленной этикеткой, скромное вместилище нескончаемых тайн человеческого бытия… Легкое движение пальца — и наружу вырвется облако бесценных знаний об опасных воспалительных процессах в недоступных недрах наших пищевых трактов. Натолкнувшись в очередной раз на слишком мягкий приговор лечащего врача («Чтоб у нее черти лечились, пусть она мне голову не морочит — даже слепой увидит, что у ребенка глисты»), т. Маня дожимала его настоятельными требованиями повторных анализов по полной программе. «Анализ КА-ЛА» не был медицинским термином, произносимым с понижением голоса, упаси Боже. Мощное, емкое фразеологическое сращение было наполнено дыханием и важным смыслом, как доклад офраченного мажордома с золоченым жезлом во время съезда гостей аристократического бала — ГРАФ И ГРАФИНЯ ДЕ БОВУАР!

Белый фарфоровый горшок никогда не чувствовал себя отверженным. Напротив, в отличие от старшего брата, ворчливого унитаза, помнившего лучшие довоенные времена (ибо унаследован тоже от прежних хозяев), он был привечаем не только в тесной уборной, но и в спальне, и даже в столовой, если того требовали обстоятельства. Его появление на публике не считалось чем-то неприличным или необязательным. И он отплачивал лояльностью, беспорочной службой и не без оснований считал себя скорее всепонимающим другом, нежели гигиеническим приспособлением, скорее научным советником, нежели временным контейнером для вторичного продукта. Его душа была широко открыта, и, несмотря на то, что его собственные гигиенические стандарты были спорны, он не выражал и тени сомнения в том, что его хозяева пахнут розами и лилиями, а после их смерти он, подобно Святому Граалю, будет взят вместе с ними на небо.

Но вернемся к нашей Синей птице, несущей золотые яйца. Культ курицы нашел свое отражение даже в моем домашнем прозвище — «Фертл оф» — «четвертушка цыпленка» в переводе с идиша — намек на мою тщедушность и физическую слабость.

С курицей был связан и обязательный застольный ритуал переламывания куриной ключицы. Тот, кому при дележке курицы попадалась ключица, — счастливчик. Вилкообразная косточка обсасывалась, и один конец предлагался соседу по столу. Загадав желание, обладатель переламывал косточку. Поверие тоже использовалось в моей кормежке в качестве дополнительного стимула. Не мытьем — так катаньем.

Надо ли говорить, что дежурным блюдом были парные куриные тефтели (тюфтели в тетиной огласовке). Я ни минуты не сомневался, что курицы несут их в таком виде вместе с яйцами.

Много лет спустя, в Америке я услышал притчу о сердобольной еврейской женщине, которая купила двух живых курочек. Дома она обнаружила, что одна из них больна. Что же сделала эта женщина? А то, что сделала бы на ее месте любая нормальная еврейская мама. Она зарезала здоровую курицу, сварила бульон и накормила им хворую.

Эта драматическая история страдает одной слабостью, которая может исказить портрет тетушки. Тетя Маня скорей не заметила бы солнечного затмения, чем недобросовестность рыночной торговки. Надуть ее, подсунуть недоброкачественный товар, когда речь идет о здоровье ребенка, — нет-нет, вы ее просто не за ту принимаете. По рынку она ходила неторопливо, переругиваясь по-украински с бабками, которые, по ее убеждению, только и норовили подменить сметану ряженкой, а цыплят каплунами.

Покупка курицы была целым ритуалом. В эти минуты тетя Маня походила на патологоанатома и скульптора одновременно. Сперва она долго созерцала товар, меняя дистанцию и ракурс, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, как бы приспосабливаясь к освещенности объекта. Вторая и главная стадия изучения — пальпирование тела. Она осторожно надавливала пальцами то здесь, то там. Особенно важно — ТАМ. Затем она повторяла манипуляцию, но, уже обхватив курицу другой рукой, словно это кусок глины, которому вот-вот предстоит превратиться в амфору. Лицо обретало выражение снисходительной брезгливости — это для торговки — дескать, «только из жалости к тебе я, может быть, куплю эту дохлятину, но ею не соблазнится даже моя кошка». Если торговку не удалось полностью деморализовать на этой стадии, борьба продолжается. Хозяйке курицы предстоит ознакомиться с выводами судебно-медицинской экспертизы, согласно которым смерть бедной птицы наступила задолго до того, как она вылупилась из яйца. И, наконец, консилиум, если в момент торговли у прилавка оказываются другие заинтересованные лица:

— Ну, что вы скажете? Даже в блокаду люди питались лучше. Я вам скажу, что на Краковском рынке продукты таки лучше.

Сбив таким образом цену, тетя Маня заталкивала курицу в кошелку и продолжала рейд вглубь базара. Через минуту разыгрывался новый этюд, на сей раз у бидона со сметаной. Она молча подставляла торговке руку, та капала сметаной на тыльную сторону ладони, тетя Маня слизывала пробу и, очень естественно сморщив нос, небрежно, как бы между прочим, интересовалась:

— И сколько вы просите за вашу ряженку?

В овощном ряду, хрустнув малосольным огурчиком:

— Ой, горчит. Шо вы туда набухали?

— Якистни огирочки. Тильки учора насолила.

— Вчера засолили? — недоверчивый взгляд с прищуром.

— Так, пани.

— Ни, бабцю, вы мени в очи дивыться. Ось тут. — И по-старообрядчески двумя перстами показывала, куда смотреть надо.

Вечером, поднося дяде Яше горячий обед, тетя Маня с гордостью рапортовала:

— Да, таких продуктов, как на нашем рынке, нигде нет.

В запрете были не только нездоровая пища и алкоголь. Домашняя религия запрещала лень, ложь, грубость в любой форме. Последний запрет не распространялся на проклятия, потому что проклятие — не ругательство, а антиблагословение, указание болячкам, на чью голову падать. Еврейское суеверие предполагало, что даже простое упоминание в доме болезни — равносильно приглашению ангела смерти на чашку чая. А как же проклятия? Без холеры, чумы и лихорадки, призываемых на непутевые головы участкового милиционера и стукачки-соседки, они превратятся в злобное зубоскрежетание.

Особый шарм тете Мане придавали поговорки с оговорками, случайные инверсии и прочие идиоматические шалости. Желая кому-то легкого перелета и мягкой посадки, она ничтоже сумняшеся произносила: «Ну, пусть тебе будет пухом». За праздничным столом она пыталась утихомирить развеселившихся гостей и вставить короткий вопрос, чтобы выяснить, можно ли подавать сладкое: «Тише, тише, кот на мыши!».

Семейные болезни от посторонних не скрывались. Напротив, на борьбу с ними тетя Маня готова была призвать не только смертных, но и всех чертей. Широкие познания тети Мани в области народной медицины признавались безоговорочно всеми соседями и друзьями. Она охотно давала рекомендации всем, кто в них нуждался:

— Суньте ему два пальца в рот… Выжмите лимон… Положите на живот вниз головой… Оттяните ей язык… Попробуйте горчичную ванночку… Лучше всего — клизму с содой…

В градуснике тетя Маня не нуждалась — она прикладывалась губами ко лбу и выносила приговор. Тем не менее, термометр всегда держали наготове. Если ртутный столбик не перепрыгивал роковой отметки, следовало строгое «недодержал», и процедура повторялась с самого начала. При температуре 36,8 меня укладывали в постель и объявляли всеобщую мобилизацию. Слава Богу, мы жили в цивилизованную эпоху, и для суеверия места в нашем доме не было. Никто не помышлял в срочном порядке сменить заболевшему ребенку имя, чтобы сбить с толку ангела смерти. (К этому средству первым в нашей семье прибег я сам много лет спустя).

Тетя Маня с особым пристрастием прислушивалась к моему кашлю.

— Ох, как бу́хает — э-э-это лё-ё-ёгочный кашель. Завтра же едем в тубдиспансер.

Тетя Маня верила в свои силы. Она держала в памяти десятки препаратов с их дозировками, латинскими названиями ингредиентов и, главное, со всеми противопоказаниями и побочными эффектами. С врачами держалась на равных и не стеснялась давать им не только щедрые гонорары, но и советы. Она небеспристрастно комментировала стиль и методы каждого врача, выносила приговоры («Она у меня увидит подарок, как свои уши»), присуждала поощрительные премии. Врач рос в ее глазах пропорционально числу поставленных домочадцам диагнозов:

— Как тебе это нравится — она сказала, что у меня совершенно нормальное давление, да она просто шарлатанка. Чтоб у нее так черти в глазах скакали, как у меня давление скачет.

Самыми сверхъестественными свойствами она наделяла лук и чеснок, которые удерживали на почтенной дистанции не только микробов, но вообще все живое. Мы легко обходились без «Краткого курса ВКП(б)», стиснув зубы, могли бы перебиться и без «Роман-газеты» и «Львовской правды», Жорж Санд и Мопассана, но было в нашем книжном шкафу нечто такое, без чего жизнь моментально потеряла бы свою привлекательность, нечто, годами помогавшее нам найти мудрую гармонию с собой и с природой, постичь тайны жизни и смерти, молодости и красоты. Это журнал «Здоровье» — наш домашний лечебник. Подписка на него возобновлялась из года в год, все номера собирались и, с получением последнего номера, сдавались в переплет.

В доме не пили, но запах водки преследовал меня с младых ногтей. Водка была предметом первой необходимости. Именно ею пропитывали шмат ваты, в который замуровывали мою шею при первых признаках ангины. Поверх ваты наворачивался слой клеенки или марли. Все это сооружение заматывалось шерстяным шарфом. Подобно недораспеленутой мумии меня укладывали в постель, как мне казалось, навечно.

Тетя Маня лечила всю семью без диплома, но не без философской базы:

— В здоровом теле — здоровый дух. — Поговорка произносилась вслух дважды в день и навевала атмосферу, с которой может сравниться только восточная философия. Она свято верила, что именно эта заповедь была высечена десять раз на скрижалях Моисея. И если тело — вместилище духа, то это вместилище, подобно нашей квартире, должно содержаться в полном порядке. По всем признакам, мой дух дышал на ладан.

Но это не значит, что тетя Маня заботилась об укреплении духа лишь с помощью клизм. Отнюдь. Она сама читала запоем и снабжала книгами всех соседей. Впрочем, домашними библиотеками в ту пору никого было не удивить. Культ гуманитарного самообразования расцветал под каждой крышей. Книжные шкафы ломились — и у дяди Бузи-сапожника, и у дяди Бори-часовщика, и у дяди Наума-трикотажника. Даже спекулянтка Бася со Стрыйской прикрывала от посторонних глаз хранившиеся в топчане ратиновые отрезы томами Гюго и Джека Лондона.

«ЗАГРЫЗАНИЕ НЕРЕАЛЬНОГО ТИПА»

Читать благодаря тете Мане я начал рано, года в три. Не стану утверждать, что я, в отличие от брата, был отягощен еще какими-нибудь исключительными способностями. Впрочем, чтобы окончательно покончить с ложной скромностью, скажу, что в этом нежном возрасте во мне уже проснулся профессиональный лингвист. В четыре года я подписывал друзьям и родственникам свои фотографии. Одна из них сохранилась. Натыкаясь на нее, я всякий раз откладывал ее в сторону с ощущением, что между мной и тем чересчур серьезным ребенком, глядящим исподлобья, существует не просто тождество, а неуместное чувство коллегиального уважения. И только через десятилетия я сообразил, в чем дело. На ней начертано печатными буквами (по другому я еще не умел): ЛЁНЬА МХЛС. Похоже, что я вправе гордиться этой ошибкой, ибо она выдавала мои тогдашние аналитические способности, которые, увы, некому было оценить по достоинству. Забыв последнюю букву алфавита, я вышел из положения наилучшим образом — с помощью безукоризненного фонетического транскрибирования. А написание фамилии, напротив, выдает рудимент генетической памяти в виде склонности к семитскому консонантному письму. Самая большая привилегия — родиться великим и умереть анонимно.

Первый автограф. 1949 г.

Я зачитывал до дыр русские сказки и былины, Андерсена и Конан-Дойля, Дюма и снова сказки. Некоторые, правда, вызывали отвращение. К ним я больше не возвращался. Помню, что перед глазами долго извивалась Баба-Яга, катавшаяся по земле, после того, как обожралась Аленкиным мясом. Схожие чувства посетят меня через 20 лет во время защиты диплома моей сокурсницы Наташи Юдиной, специализировавшейся на русских сказках. К защите Наташа подготовилась тщательно. Смешливая и задорная, она очень старалась выглядеть по-научному серьезной. Но все старания пошли прахом, когда дипломант развесила на стене два ватмана с таблицами. На первом значилось «Загрызание нереального типа», на втором — «Зарезание нереального типа».

— Зря смеетесь, — утирая слезы, попыталась Наташа успокоить аудиторию. — Все это очень серьезно и весьма печально.

Но по ходу защиты, она сама то и дело похохатывала.

В прозе, как и в жизни, не получалось у меня романа с природой. Я пролистывал затянутые описания («редкая сволочь долетит до середины Днепра»), чтобы не затупился сюжет. Пришвин признавался, что в книжках с той же целью пролистывал диалоги. Стихи же я принимал безоговорочно. Без них останавливалось дыхание. Они вливались в тело и память напористо, по-цветаевски («Мать поила нас из вскрытой жилы Лирики») и провоцировали на собственное рифмоплетство.

* * *

Евреи как-то никогда не выпячивали проблему всеобщего обязательного образования. Вероятно, оттого, что образование — не право, а уникальный шанс, ради которого, еврей полезет в любую, самую рисковую авантюру. Вспомните балагулу Брегмана из повести Паустовского «Далекие годы»! Автор повествования торопится попасть на остров в усадьбу умирающего отца, надеясь застать его живым. Чтобы добраться до острова, необходимо преодолеть неожиданное препятствие — ледоход на бурной реке Рось под Белой Церковью. Полая вода идет валом, и о переправе мечтать не приходится. Старинный приятель отца начальник почтовой конторы Феоктистов, желая посодействовать, посылает за Брегманом, самым «отпетым» извозчиком в Белой Церкви, которому «сам черт не брат», и излагает ему просьбу.

— Ой, несчастье! — сказал он, наконец, фальцетом. — Ой, беда, пане Феоктистов! У меня файтон легкий, а кони слабые. Цыганские кони! Они не перетянут нас через греблю. Утопятся и кони, и файтон, и молодой человек, и старый балагула. И никто даже не напечатает про эту смерть в «Киевской мысли». Вот что мне невыносимо, пане Феоктистов. А поехать, конечно, можно. Отчего не поехать? Вы же сами знаете, что жизнь балагулы стоит всего три карбованца, — я не побожусь, что пять или, положим, десять.

— Спасибо, Брегман, — сказал Феоктистов. — Я знал, что вы согласитесь. Вы же самый храбрый человек в Белой Церкви. За это я вам выпишу «Ниву» до конца года.

— Ну, уж если я такой храбрый, — пропищал, усмехаясь, Брегман, — так вы мне лучше выпишите «Русский инвалид». Там я по крайности почитаю про кантонистов и георгиевских кавалеров. Через час кони будут у крыльца, пане.

С библейских времен невежество отождествлялось с неправедностью и даже с греховностью. Рабби Гиллель (не без академического высокомерия) ставил образованных мамзерим[1] выше невежественных первосвященников, ибо «невежда не боится греха» (трактат Авот, II, 4).

Эта гипотеза, однако, не распространяется на культ музыки, вернее, культ «подрастающих гениев» и неистребимую веру, что каждый родившийся ребенок — если не Мессия, то Яша Хейфец. Родители высматривали в журналах фотографии евреев-вундеркиндов, глотали слюну и давали подзатыльник юнцу, отвлекшемуся было от пианино или скрипки. Иногда подзатылочное усердие родителей приносило плоды. Я однажды присутствовал при экзекуции 14-летнего мальчика. Он на несколько минут прервал занятия, чтобы выяснить, кто только что звонил в дверь. Мальчика звали Шломо Минц. Родители верили, что лучше музыкантов никто не зарабатывает. Но мои воспитатели знали, что это не так. К тому же в моем воспитании деньги вообще не участвовали. Как, впрочем, и музыка. Никому даже не приходило в голову проверить мой слух, который, думаю, не очень-то и заслуживал повышенного внимания знатоков. Тетя Маня мечтательно предсказывала мне будущее врача, которому она сможет, наконец, доверять. Музыка — баловство. Спустя годы, одно обстоятельство подвело меня к мысли, что в поведении моих воспитателей прослеживается не столько предательское (по отношению к еврейским традициям) пренебрежение, сколько настороженность и подозрительность по поводу вредоносности музыкальных занятий для организма. Читая Набокова, я набрел на редкое откровение — писатель жаловался, что музыка с младенчества (за редкими исключениями «цыгановатой скрипки») вызывала у него оголение всех нервов и даже… понос. А Анатолий Мариенгоф уверял, что нелюбовь к музыке сделала его революционером. Он не распознал звуки «Боже царя храни» и не поднялся во время исполнения гимна, за что был наказан карцером. «Мотивы и китайцы были для меня на одно лицо», — писал он.

Не думаю, что тетушка попала под тлетворное влияние запрещенного писателя, но ее поступки были мотивированными, и если бы все же еврейская традиция взяла верх, посоветовавшись с невропатологом и с гастроэнтерологом, меня определили бы в скрипачи. Разумеется, если бы до тетушки не донесли последние «открытия» медиков о вредном воздействии скрипки на шейные позвонки. В результате, я мог легко принять саксофон за ингаляционный аппарат. На концерты меня не водили, если не считать оперетты Кальмана и Дунаевского. О существовании других музыкальных жанров я узнавал из случайных источников. Важнейшим из них была одна из первых моделей радиолы «Мир», в эксплуатации которой я преуспел. Это было подлинное окно в огромный мир. Зеленый глаз индикатора и светящаяся шкала так гипнотизировали, что вертеть ручку настройки я мог часами, вместе с пылью перегретых ламп вдыхая джазовые ритмы и «вражеские» голоса. Это был мир, ни на что не похожий. Он ломал границы воображения и государственные границы. Он был абсолютно реальным и понятным, потому что воздействовал на невербальном уровне. Если кто-то упоминал в моем присутствии Америку, в ушах начинал клокотать голос Армстронга… Насаждаемую ненависть к американской музыкальной культуре я впоследствии объяснял завистью — этой музыке нельзя выучиться ни в одной консерватории.

А как я любил смотреть на военные оркестры! Именно смотреть — играли все одно и то же. Где-то рядом — военно-музыкальное училище. За пару недель до государственного праздника курсантов в полном обмундировании с начищенными литаврами и валторнами гоняли по улицам под бравурные марши в собственном исполнении. А приближение похоронных процессий сводило с ума всю улицу. Помню, как хоронили двух милиционеров, подстреленных бандеровцами. Я протиснулся поближе к катафалку и во все глаза разглядывал покойников в поисках огнестрельных ран.

С нашего «черного» балкона летели вниз монеты, старательно завернутые в газетную бумагу, для бродячих музыкантов и просто нищих калек. Старьевщиков сменяли точильщики, точильщиков — лудильщики. Детьми мы тащили вниз печенье и конфеты для ребятишек, сопровождавших (для пущей сердобольности) цыган с бубнами, скрипками и даже аккордеонами, усатых гусляров, слепых шарманщиков и певцов. Рассказывали, что до войны львовские дворы служили сценой для огнедышащих фокусников, шпагоглотателей, акробатов. Спустя полвека, я снова ступлю на цементный пол нашего амфитеатра, но увижу с него лишь почерневший внутренний дворик, похожий теперь на кратер вулкана, в центре которого будет сидеть черный кот и испуганно таращиться на меня.

Пианино в доме все же появилось — покупка была приурочена к рождению моей кузины Зиночки. К этому времени то ли взгляды тети Мани на искусство изменились, то ли она решила, что девочке без пианино никак нельзя. Но когда дочка достигла музыкального возраста, над дядей Яшей стали собираться тучи, и после очередной волны арестов среди деловой знати города дядя Яша распорядился убрать из дома все ценности. Непроясненное дарование дочки было принесено в жертву, и пианино уплыло в Харьков к бабушкиному брату Матвею, где впоследствии и было продано. Черный день был не за горами.

Зато к музыке был приобщен живший в Москве старший брат. Вову шести лет отдали в музыкальную школу. Его способности не вызывали сомнений у педагогов. Но через несколько недель учебы он объявил, что не потерпит, чтобы скрипичный учитель выкручивал ему пальцы, и сбежал из школы. Вскоре на том же основании он прогнал и учительницу фортепиано. Протест против методов обучения, но не против искусства, ибо за этим последовал аккордеон, а затем — кларнет и гобой. Ему нравилось играть больше, чем обучаться.

Тесней всех в семье с музыкой соприкоснулась бабушка. Она не пропускала ни одной телепередачи с записями симфонических концертов. Клара Захаровна застывала у экрана и, загибая пальцы и наполняясь неподдельной гордостью, подсчитывала еврейские лица в оркестре. Впоследствии более увлеченно и продуктивно этим занимался только председатель Центрального телерадиовещания Сергей Лапин.

Мне же пришлось ждать пусть косвенного, но все же благодатного сближения с миром «звуков сладких и молитв» еще пару десятилетий. А увенчался этот процесс выходом 700-страничной книги… о музыке.

СМЕРТЬ МЫШАМ!

Безграничная доброта тети Мани имела, однако, и свои разумные границы. Она нещадно изводила моль, клопов, тараканов, мышей и прочую вредную живность. После каждой карательной акции домочадцы жаловались на дурноту, головную боль и другие признаки отравления. Дом наполнялся тошнотворными запахами канифоли, кавказской ромашки, гексахлорана, аниса, нафталина, керосина, ДДТ, карболки. В воздух поднимались смерчи из толченого стекла, муки, гипса, песка, но ничто не могло сломить воли этих загадочных существ к жизни.

Поначалу борьба с мышами, которых тетушка вслед за Аристотелем объявила порождением нечистот, велась наиболее цивилизованными и гуманными методами. Она увлеклась (задолго до того, как на этом помешался весь остальной мир) идеей контроля над рождаемостью. Но откуда ей было знать, что самки этих развратных тварей беременеют еще до того, как кормящие мамаши отлучают их от груди, то есть уже на третьей неделе своей грешной жизни, а за 10 месяцев одна пара самых похотливых из них дает три поколения потомков численностью более двух тысяч. И это при том, что никто в мире не имеет столько врагов, жаждущих их погибели. Кто только не считает мышек гастрономическим изыском — кошки, рыси, ласки, скунсы, барсуки, волки, собаки, лисы, койоты, медведи, птицы, рыбы, змеи, лягушки и даже каннибалы-соплеменники.

Священные рецепты пресечения мышиной плодовитости передавались из уст в уста, как народные предания. Не знаю, насколько рецепты были эффективны, но тетя Маня долгое время явно избегала прямой конфронтации с грызунами. Отчаявшись (этих паразитов не брал ни мор, ни глад), она уступила инициативу в этом деликатном деле посреднику в лице грустноглазой Мурки (другие кошачьи клички считались кощунственными).

Коалиционный договор предусматривал немедленное поощрение в виде сливок и пирамидки киевского торта. Даже дядя Яша смягчал свой суровый нрав и целых два дня после военного успеха Мурки излучал терпимость и снисходительность в отношении кошки, которую в глубине души считал бо́льшим злом, чем мыши. Мурка обретала полную свободу передвижения по квартире. Только время от времени доносился его грозный окрик: «Ко-о-от!». Пойманная с поличным сибирская плутовка в полной панике слетала с обеденного стола и, облизываясь, забивалась под диван. Я несся в столовую и напоминал дяде:

— Не кот, а кошка.

Но он все равно продолжал считать это добрейшее творение природы однополым существом.

Контракт включал также декретный отпуск и усиленное питание в случае беременности. Своими социальными правами Мурка не только не пренебрегала, но и злоупотребляла без зазрения совести. Все тяготы жизни она компенсировала любовными приключениями. Она исчезала надолго, манкируя своими прямыми обязанностями и напоминая о себе лишь уличными серенадами. Вскоре тетушка начинала устраивать для Мурки гнездышко — в углу за диваном появлялась то картонная коробка, заботливо выстланная тряпками, то старый фибровый чемодан, то экстренно оборудовался нижний обувной ящик платяного шкафа. Рождение котят было важным событием, о котором оповещались все соседи и знакомые. Котят раздавали, но вскоре все начиналось сначала.

Впрочем, полного доверия к Мурке не питали. Кто знает, не войдет ли избалованный сытной жизнью охотник в преступный сговор с врагом. Поэтому в действие время от времени вводился неконвенциональный вид оружия — мышеловки. От него, правда, пришлось отказаться после того, как Мурка однажды допустила служебную халатность и попыталась зацепить лапой приманку. Тетя Маня признала, что в такой войне победителя не будет, и приняла мудрое решение перековать мечи на орала.

На этом, собственно, мое близкое знакомство с природой и кончалось. Но это не означало, что мир природы пробивался ко мне только в виде паразитов, микробов, мышей или, в лучшем случае, засушенным в «Родной речи» листом пирамидальной туи и зарослями алоэ в неподъемных глиняных горшках, культивируемого тетушкой за чудодейственные целебные свойства. Да еще подаренным мне однажды Юркой Кочетовым стеблем камыша, который я долго считал искусственным изделием, потому что так никогда и не довелось увидеть его растущим. Известная заслуга в богоугодном деле сближения с природой принадлежала моим первым школьным наставникам. При школе был крохотный садовый участок, на котором нас эксплуатировали, как рабов из «Хижины дяди Тома», повелевая любить природу. Иногда нас вывозили за город собирать желуди для нужд народного хозяйства. Едва мы выползали из автобуса на маслянистую обочину, учительница разгоняла нас, как кур, энергичными хлопками:

— А ну-ка, дети, побыли с природой!

Попробуй тут «не побыть» с этой самой природой, когда назавтра наверняка зададут изложение на тему «Что я видел в лесу». И я уныло чавкал галошами по жирному суглинку и брезгливо вытирал липкие коченевшие пальцы, испачканные березовым соком.

Лет до 12 я не видел рек — знал о них по стихам и песням, лившимся из радиоточки. Природой я считал все то, что успевал разглядеть из окна поезда, включая киевские перроны и донецкие терриконы. Я находил утешение в других окружавших меня предметах и их деталях, которые, хоть и не чирикали, но влияли на мое воображение вполне продуктивно. Трафаретные рисунки на крашеной стене, тени, подтек на стенке стакана, сосульки под крышей, дырка в заборе, нависшее облако, обглоданная арбузная корка — все это превращалось в сказочных персонажей или космических чудовищ. Но я не был еретиком и не сообщал никому о моих открытиях, подозревая, что это не найдет понимания и будет истолковано не в мою пользу.

Говорят, в Америке бытует давняя традиция — каждую весну дети горожан пишут письма своему конгрессмену с просьбой прислать бесплатно цветочную рассаду, и через несколько дней американские юннаты высевают у себя на подоконниках любимые растения. Наверное, у них тоже рассада была дефицитом, если доставать ее приходилось таким способом. К счастью, с рассадой у нас перебоев еще не было, а чернозем мы сами накапывали детскими лопатками в Стрыйском парке и в кошелках волокли в дом.

Кажется, первое настоящее изумление от чудес природы настигнет меня в 20 лет на Колыме, когда в моих руках заблагоухает кривоногий подберезовик ростом выше березки, «под» которой я его срезал.

ГДЕ ВЫХОД ИЗ ЭТОГО ИСХОДА?

Приближаются праздники.

Это когда начинается хаос предпраздничной уборки. Когда женщины, гремя скарбом и переругиваясь, моют балконные ящики с анютиными глазками, надраивают печной кафель до первозданного блеска, дышат на оконные стекла, полируют мастикой полы, выбивают ковры, ворочают мебель, и гоняют меня из комнаты в комнату.

Это когда тетя Маня приступает к деловым переговорам с тетей Розой и тетей Женей по поводу условий складчины.

Это когда по квартире разливается ванильный дурман от заварного крема к будущему «наполеону». Это когда все остальные запахи смешиваются с густым ароматом хвои. Хвойный дух — король запахов. Мы — евреи, но елка — это святое, это лучшее, что мы урвали для себя в рассеянии. Наша елка всегда самая большая и нарядная. Этого не отдадим.

Пока взрослые бесились, я прикипал к чуду техники — патефону. В отличие от современной электроники, патефоны никогда не ломались. Тетя Маня зорко следила, чтобы я не глотал корундовые иголки. Взрослые беззаботно танцевали под Утесова, Александровича, Поля Робсона и рассказывали бесконечные небылицы про Бернеса, Русланову, Лялю Черную. Был и свой патефонный самиздат «на костях»: «У самовара я и моя Маша» Они травили анекдоты, которые я не понимал. Сапожник дядя Бузя Карась, подвыпив, наряжался, гримировался, изображая Ленина, Сталина, Гитлера, черта, дьявола. Гости смеялись до слез, говорили, что он плохо кончит, при этом с опаской, сквозь слезы смеха поглядывали на детей. Народ не расставался с политическим кукишем в пустом кармане. Не помню, чтобы меня кто-либо инструктировал по части конспирации и партизанщины. В этом не было нужды. Должно быть, действительно существовала некая генная память, инстинкт «преджизни», который управлял моим поведением. Я просто знал, догадывался, что всюду опасность, и мне следует немедленно забыть и никогда не повторять все, что доносилось до моих ушей от взрослых. И Павлика Морозова (вопреки стараниям учителей) из меня не вышло.

О приближении еврейских праздников можно догадаться только по содержимому кошелок, которые я помогал таскать с Галицкого базара. Тетя и бабушка за неделю начинали суетиться, доставая живого карпа, копченую скумбрию, бланшированную горбушу, паюсную икру, консервированные крабы, рижские шпроты и прочие дары моря.

Приготовление гефилте фиш тетя Маня никому не доверяет: она — признанный авторитет.

— Карпа я уже купила — так это же кабан. — Отчитывалась она по телефону. Я готов был бесконечно долго простаивать возле таза, в котором «кабану» разрешали поплавать до наступления часа «Х» (рыба должна быть свежей!). Тетя Маня собственноручно умерщвляла рыбину скалкой. Обливаясь слезами, она натирает для рыбы и заливного поросенка (бабушка пассивно сопротивляется такой комбинации) хрен, который мог свалить лошадь. Мы — евреи. И забыть об этом нам никто никогда не позволит. Но чисто еврейские элементы праздничного меню привлекают меня куда меньше — они выполняют роль наглядного пособия к объяснениям бабушки. От унылых рассказов о своих братьях Леве, Давиде, Матвее и Моисее она переходит на древних евреев, за которыми зачем-то гналась конница какого-то фараона. Под началом Моисея (не бабушкиного брата, а древнего бородатого человека) они удрали и благополучно добрались до Израиля, но потом их и оттуда прогнали, и в итоге, вот мы оказались на улице Ивана Франка 97, а Асенька — на Страстном бульваре 10/34 в Москве. В ее рассказах проскакивали пугающие подробности, и я опасливо косился на высокую входную дверь со стальным распором от грабителей. Но тут же успокаивался, натыкаясь взглядом на стоящего у двери, как регулировщик движения на посту, золотокрылого ангела, которого «поляки бросили», убегая в свою Польшу. А чего они убежали? За ними тоже фараон гнался? С этими вопросами я сладко засыпаю, думая о том, где бы мы жили, если бы прежние жильцы не убежали и столь благородно не оставили нам такой просторной квартиры с видом на Стрыйский парк?

Без всякого энтузиазма я прикладывался к хомен-ташам — треугольным пирожкам с маком и медом, маце, фаршированной рыбе или печенью с неаппетитным названием «цигесе бобкес» (козьи шарики). Все эти блюда в товарном количестве пеклись, покупались, варились и раздавались благодарным соседям, а затем возвращались к нам в виде кулича, пасхи, крашеных яиц.

Во время какого-то праздника бабушка-большевичка привела меня в синагогу на Угольной. Запомнился только шум и множество нищих, бормотавших свои заклинания на непонятном языке. Случайно пробившийся вовнутрь солнечный луч обладал запахом и был осязаем. Голоса, движения, предметы — все было лишено не только гармонии, но и элементарного порядка. Хаос и неразбериха.

О смысле еврейских праздников бабушка рассказывала почему-то шепотом. Своими историями она вносила изрядную сумятицу в мои неокрепшие детские мозги. Возникали вопросы, на которые ответить не мог никто.

1. Почему шепотом?

2. Почему надо радоваться исходу каких-то древних евреев из какого-то мифического Египта, в то время, как слово еврей вообще не принято произносить на людях вслух?

3. Почему за пасхальным столом, уставленным вкуснятиной, полагается читать какую-то сказку, которую нельзя купить ни в одном книжном магазине?

4. Зачем нужен еще один праздник Освобождения от рабства? Ведь уже один имеется — 7 ноября, праздник освобождения мирового про-ле-та-ри-а-та. Правда, последнее слово тоже оставляло привкус неудовлетворенности и сомнения на предмет моей причастности к великому торжеству. Пролетарии — это такие люди, которые, в отличие от буржуев, пекутся не только о своем благе, но и о моем, хотя я их об этом вовсе не просил. Зато в этот день не надо было ходить в школу, а за праздничным столом никто не заставлял читать вслух «Краткий курс» или главы из «Капитала». Еще задолго до первого знакомства с историей Исхода, я узнал, что новая эра для всех нас наступила сравнительно недавно — еще не успели состариться непосредственные участники. Они ходят по школам, рассказывают о своих подвигах, публикуют воспоминания под общей редакцией ИМЭЛС. Слава этих дней, может, когда-нибудь и смолкнет, но пока она гремит.

Вопросы нарастали не по дням, а по часам. Совершенно сбила с толку новость о существовании еще и христианской Пасхи. Исход из Египта осчастливил одну часть евреев, воскресение Христа — другую. Взятие Зимнего — пролетарского Сиона — «осчастливило» все человечество. Русский фараон терроризировал пролетариев. Пролетарии в ответ сговорились, организовались, призвали своего пророка, который, как и Моисей, страдал дефектом речи, но не был таким закомплексованным и любил поговорить на людях (наверное, потому что у него не было брата с хорошей дикцией, вернее, сначала брат был, но потом его повесили). Он тоже любил возвышаться над толпой, но в отличие от Моисея, категорически отрицал существование Бога. Словом, голова шла кругом.

Но праздник есть праздник. Дядя Яша разливал в крохотные рюмочки кагор. Наливали и мне (несколько капель красного вина полезны для кровообращения). Когда все было разложено по тарелкам, раздавался звонок в дверь. Никто не верил в существование Ильи-пророка, но зато верили в ОБХСС и его апостолов — осведомителей. За дверью мог оказаться кто угодно — дворничиха, собирающая деньги на покупку коридорных лампочек взамен ею же украденных, соседка, возвращающая вчерашний долг, мой школьный товарищ, изведшийся от одиночества, участковый, пожелавший справиться о наличии прописки в паспорте гостя («Сонька с третьего этажа уже капнула»), водопроводчик, пришедший с единственной целью — наследить на свеженатертом паркете. Поэтому все домочадцы не сговариваясь хватали что ближе стоит и мчались на кухню, унося с собой символы достатка — от маслин до сливочного масла — все, что способно вызвать зависть у пролетариев, с которыми, как мы уже знаем, шутки плохи. Только когда на столе оставались селедка с картошкой, открывали певучую входную дверь, чтобы выдать рубль почтальонше.

Пасха уходила, не оставляя в детской душе ничего, кроме белого конфетти от хрустящей мацы, перфорированной раскройным колесом. Но один элемент пасхального седера я был вынужден практиковать и в будние дни. Самый надежный способ избежать конфликта при моей кормежке — это продемонстрировать пустую тарелку. Ненавистные продукты приходилось рассовывать по укромным уголкам дома во время коротких отлучек тетушки из столовой. Вареная куриная пулка находила свое временное пристанище в горшке с фикусом, бульон — в остывающих углях кафельной печи, творог улетал в форточку на радость соседским котам… «Пусть всяк, кто страдает от голода, придет и поест с нами…». После «еды» начинались поиски афикомана[2] для более основательного захоронения. В этом процессе тоже требовалась нешуточная сноровка, ибо в любую минуту могла замаячить на горизонте бабушка в поиске очков. Это значит, что на подмогу ей придет дочка с готовым на случай заклинанием:

— Чертик, чертик, поиграйся и отдай.

И тогда… Но работал я чисто, и уловка по сей день осталась нераскрытой.

А смысл еврейских праздников дойдет до меня много позже. И если вы попросите меня сегодня в нескольких словах описать суть любого из них, то я предложу вам универсальный синопсис:

1. Они хотели нас убить.

2. У них ничего не вышло.

3. Кушайте, дорогие гости.

ЛУПА ВРЕМЕНИ

В Судный день бабушка постилась. Раз в год 20 апреля она зажигала свечу в память сына Зямы, погибшего при штурме Берлина. Где-то зеленела его безымянная могила. Память о нем — самая страшная травма для нее и других старших. Ей очень хотелось, чтобы я постоянно выслушивал рассказы о своем дяде, которым я должен гордиться, потому что он меня защищал. Я не понимал, почему надо было защищать меня, если меня тогда еще не было, и думал о том, что такой дядя мне пригодился бы больше сегодня, чтобы защитить меня от мальчишек, которые цепляются по дороге в школу.

Бабушка каждый Божий день вынимала из тумбочки мятую бумажку и читала мне, чтобы я не забывал: «…Ваш сын Болотин Зяма Абрамович, гвардии рядовой… смертью храбрых». Ей никак не удавалось выговорить название немецкого городка, где лежал в братской могиле ее единственный сын. И зачем его выговаривать? Для чего трудиться? Все равно никто никогда не пустит ее туда. Когда начали разбирать на сувениры Берлинскую стену, я первым делом бросился разыскивать могилу. Оказалось, что в похоронке название городка было искажено. После смерти мамы ко мне перейдет самая дорогая семейная реликвия — последнее письмо дяди Зямы с фронта:

«Мамочка, пишу тебе автобиографию своей фронтовой жизни. (Кратко). Как тебе известно, я под Сталинградом был связным двух аэросанных батальонов. На Волге было очень холодно. Приходилось жить в поле. Позже я был легко ранен. После ранения попал в другую часть, где за полтора месяца изучил трофейную машину-семитонку и стал выполнять для фронта перевозку. Позже, в мае-месяце 1943 года под Орлом был ранен в голову. Тебе, наверное, известно, что после ранения я попал в авиачасть, что прослужил полтора года пиромехаником до заболевания тифом на передовой левее Жлобина, еще был в боях под Севском (мамочка, пиромеханик всегда должен быть на передовой), что приходилось драться в бою. И после госпиталя я попал в пехоту. Изучал тактику боя. Всего я убил немцев 6. 2 офицеров и 2 шпионов привел в комендатуру, а 6 солдат убил во время боя и еще думаю за твои слезы матери убить много немцев.

Мамочка, все я не могу описать за всю войну. Если увидимся, то я расскажу тебе лично. Это письмо храни. Храни.»

Зяма Болотин, 1944 г.

Сегодня я храню это письмо, выполняя завет 23-летнего фронтовика, инвалида, единственного сына в семье, обманувшего медкомиссию, чтобы взять в руки оружие. Клара так и не узнала обещанных подробностей фронтовой жизни сына. Эта жизнь оборвалась в первый день штурма Берлина — 20 апреля 1945 года в местечке Херценфельде, в 60 километрах от Берлина, за три недели до победы и за 4 месяца до моего рождения.

Иногда в разговоре с дочкой она переходила на идиш. Это означало, что мне не следует знать, о чем они говорят. Но ситуации повторялись, и я начал понимать отдельные фразы. Смысл сказанного доходил до меня благодаря реакции т. Мани. Например, строго следившая за моей кормежкой бабушка выходил на кухню и докладывала: «эр зицт» — «он сидит». Это означало, что я не проявляю должного энтузиазма по поводу содержимого моей тарелки и просто провожу время за столом, разглядывая узоры на стене. Бабушка считала своим долгом осуществлять наружное наблюдение за моим поведением. В конце концов, она была единственным коммунистом в доме и весьма гордилась своим партийным прошлым. Оно, это прошлое, началось еще в судьбоносном семнадцатом году, когда в революционном порыве брат бабушки Моисей примкнул к большевикам, а она — к своему брату. А закончилось в не менее судьбоносном пятьдесят шестом. Выражение «выйти из партии» в условиях развитого социализма звучит столь же нелепо, как выйти из жизни. Из партии можно вылететь. Из партии могут выгнать, вышвырнуть, вышибить. Вылету или вышибанию должен был предшествовать аморальный поступок, уголовное преступление, политическая кампания, чья-то злая воля, провокация. А она вышла. Собственными ногами. Правда, незадолго до этого дома стали замечать неадекватное поведение бабушки. Все чаще и чаще ее заставали за одним и тем же занятием, когда она беззвучно перебирала сыновьи письма и фотографии. Тетя Маня при этом отворачивалась и поминутно сморкалась. Память неведомого мне дяди Зямы, умудрившегося погибнуть, когда война практически закончилась, и раньше витала над нашими головами. Но бабушка становилась рассеянной, потом забывчивой, потом… она выкинула такое, от чего вся московско-харьковско-львовская родня пришла в ужас и оцепенела в ожидании самых трагических последствий. В один прекрасный день Клара Захаровна, не сказав никому ни слова, вышла из квартиры и надолго исчезла. Начали беспокоиться. Но вдруг старушка вернулась и объявила, что была в райкоме и сдала партбилет. Вместе с партбилетом она рассталась и с правом на персональную пенсию, до которой оставались считанные недели. Неслыханное по тем временам деяние совпало с пресловутым ХХ съездом, осудившим сталинские преступления. Не знаю, о чем при этом думали партийные чиновники, но в доме решили, что мозги Клары Захаровны окончательно сбились с курса. Другого объяснения и быть не могло. Лишь однажды на тревожный вопрос мамы бабушка не без лукавства объяснила — «ну какой теперь от меня прок партии, доченька?». Поступок бабушки до конца ее жизни тщательно скрывался от посторонних. Но он не прошел бесследно. Наступило время — и о нем пришлось вспомнить, но это — уже в другой жизни, другой эпохе, другой главе.

Рива Зельмановна Кривонос с дочерьми, 1935 г.

Бабушка в моих глазах грешила крупным недостатком — она не знала русских сказок. Вот и приходилось заговаривать мне зубы при кормежке историями, идеологически невыдержанными:

— Почему евреи в Египте смогли убежать от фараона? Потому что когда они были рабами, они хорошо кушали и были такими сильными, что строили огромные пирамиды и целые города.

Я слабо сопротивлялся ее доводам. Что-то здесь было не то. Из моих книжек я знал, что рабы не могут хорошо кушать. Рабы должны голодать. На то они и рабы. А если они хорошо кушали, то на кой им надо было от фараона бегать? Жили бы себе. Кушали бы… Пока я боролся с противоречиями, бабушка придвигала ложку к моему рту, который кое-как раздвигался, подчиняясь ее воле, как коварные воды Красного моря подчинялись взмаху Моисеева посоха, чтобы затем сомкнуться над головами врагов рода человеческого. Я прижимал к щеке очередную дозу ненавистного творога, а бабушка испытывала законную гордость, известную только Моисею, обманувшему бдительность жестокого фараона.

Хорошим аппетитом объясняла бабушка Клара и выдающиеся умственные способности царя Соломона. И в этой истории мне не все было до конца ясно. Во-первых, откуда он взялся? Я был неплохо осведомлен о царе Салтане, который, надо думать, тоже пожрать был не дурак. Вспоминалась бабушкина политинформация (из предыдущих кормежек) о царе Николае, который был еще хуже фараона, потому что при нем голодали не только евреи, но и русские, и которого в 1917 году «голодные и рабы», сговорившись, сбросили с трона (разумеется, прервав голодовку и хорошо подкрепившись накануне), благодаря чему бабушка и ее братья «вышли в люди». Да и потом — что это за имя для ЦАРЯ — Соломон? Я знал только одного Соломона — родного брата дедушки Сему Болотина из Воронежа, которого в разгар ежовщины (это было похоже на поножовщину, и потому было страшно) арестовали за политический анекдот, безобидно обыгрывавший фамилии вождей. Дядя Сема совсем не был похож на царя, потому что был лысый, без бороды и усов и работал парикмахером. Злополучный анекдот он рассказал старому клиенту, от которого и получил на чай 5 лет лагерей.

Слипшаяся масса за щекой росла, уплотнялась, мешала думать и грозила извержением. К десерту у бабушки был заготовлен урок новейшей истории с использованием наглядных пособий. Благодаря пособиям урок усваивался не хуже манной каши и куриных котлет. Из заветного чемодана она извлекала наклеенный на коричневый картон групповой снимок. И среди них — бабушка и двое из братьев. Это когда бабушка определилась на харьковскую щеточную фабрику имени Клары Цеткин. Кто такая Клара Цеткин и в чем ее заслуги перед щеточным производством, я, конечно, не знал. Но это сочетание легко удержал в памяти — наверное потому, что и бабушку все звали Кларой, и даже Кларой Захаровной, хотя по паспорту она была никакая не Клара, а Рива Зельмановна. С фотографии участников первомайского митинга на этой самой фабрике на меня смотрела сотня вирированных глаз тех самых людей, в которые, должно быть, вышла бабушка перед тем, как уселась на фото в третьем ряду, первой слева. Эти фото трудовых коллективов после революции пришли на смену статичным ликам однополчан, выпускников гимназий и семейных кланов. 50 ударников труда, застывших в испуге перед стреноженным истуканом. 50 бабушек и дедушек из года в год вынимают по тому или иному случаю одну и ту же фотографию и докучают нетерпеливым и равнодушным внукам воспоминаниями. Сегодня я и сам могу часами рассматривать старые фото с до боли знакомыми и даже малознакомыми лицами. В них больше правды, чем в самом скрупулезном описании. От объектива можно утаить неизреченные мысли людей, но не душу эпохи, ее синхронический срез. Немцы нашли удачное определение для простейшей манипуляции с изображением — Zeitluppe, «лупа времени». Замерзшее время нельзя оттаять, хотя бы потому, что оно не обладает, подобно снежинке, геометрической конструкцией. Зато оно оживает в интуитивно-чувственном контексте. Ледяные цветы могут стать живыми, чтобы украсить если не подвенечный наряд, то истлевший саван.

Помню, в раннем детстве меня сжигало любопытство: хоть бы разок нырнуть под черную паранджу фотографа. Однажды мне было это позволено, и… о, ужас! Я увидел мир вверх ногами. И никто из взрослых не мог вразумительно объяснить ребенку эту метаморфозу.

Бабушка бережно проводила ребром ладони по изображению, как бы стирая наслоения времени, всматривалась в лица, что-то припоминая. В некоторых семьях старые фотографии помогали исправлять ошибки молодости, сводить счеты с разлучницами, бывшими мужьями, предавшими друзьями — с помощью ножниц, сопя и чертыхаясь, приводили в исполнение смертные приговоры, аккуратно вылущивая ненавистные компрометирующие уши, носы, бороды. Эх, «знать бы загодя, кого сторониться», с кем улыбаться!.. Но поздно: птичка вылетела, этакий попка-дурак с безвкусным опереньем и зажатым в клюве жребием. «Редактирование» фото- и кинокадров — занятие тоже небезопасное. Писатель Вадим Перельмутер раскопал поучительный факт из истории кино. Хроникеры снимали траурное шествие похорон Жданова. Во время проявки часть ленты оказалась запорченной, что по тем временам не сулило ничего хорошего. Положение спас опытный оператор, который вместо погибших кадров «пришил» фрагменты более благополучных похорон Калинина двухлетней давности. Ритуал-то расписан по нотам. Находчивость оператора высоко оценили коллеги, не заметив, что на некоторых участках между Колонным залом и мавзолеем Жданов несет… собственный гроб.

Вообще фотографии с белыми пузырьками воздуха, бесстыдно ретушированные до состояния акварельной размытости, с заломаными углами и с расслоенным до марлевого исподнего картоном были важнейшими домашними реликвиями. Но меня они в тот момент мало занимали. Судьбой этих незнакомых мне людей в темной, неглаженой одежде я заинтересовался, когда не осталось почти никого, кто мог бы удовлетворить мое вдруг проснувшееся любопытство. Но кое-что все-таки выведать удалось.

КРИВОНОСЫ

Каким образом Кривоносы — самое многочисленное и разветвленное крыло моих сродников со стороны маминой мамы — стали обладателями фамилии древнего казацкого рода? Случилось ли это во времена гетмана Ивана Мазепы, когда казацкие реестры обогатились несколькими еврейскими семьями, которые незамедлительно породнились с украинской элитой, или того раннее, скажем, в эпоху палеолита, когда, по заверениям краеведов, была заселена Черкащина, — можно только гадать. Сотни лет ходит легенда, что даже первый польский король был евреем. А польская шляхта так просто пестрела еврейскими именами. Но почему именно Кривонос? Разве мало было Боруховичей, Марковичей, Герциков и прочих Крижановських? Почему именно тень охочего до еврейской крови меджибожского полковника (между прочим, шотландца по происхождению) нависла над моей родней?

Мои Кривоносы отличались завидной дружбой между собой. О распрях внутри клана слышать не доводилось. Всех связывала крайняя нужда. Без взаимной выручки было не выжить. Потому и жались друг к дружке, жили в одном дворе, ели из общего котла. Мама не раз рассказывала, как в голодные годы на Украине ей и другим детям, родным, двоюродным, троюродным, приходилось носить одну пару башмаков в три смены, по очереди. Иначе не в чем было бы дойти до школы.

Кривоносы в Екатеринославе (сидят: Зельман и Гитл, в центре композиции — Моисей; стоят: слева — Лева с женой, справа — Рива с мужем Аврум-Янкелем; возлегает Матвей. 1913 г.

О прапрадеде известно только, что он был из кантонистов, отслужил 25 лет, вернулся и наплодил 12 душ детей. Служба царю и отечеству принесла ему и четырем поколениям его потомства право селиться в губернских городах. Протекай жизнь в неизменном русле, в аккурат на мне эта царская милость и закончилась бы. Но семью вполне устраивала жизнь в захолустном местечке Черкассы. Брат кантониста был раввином. Бабушка вспоминала, что когда жандарм явился, чтобы записать его в армию, он выпрямился:

— Я религиозный человек — лучше умереть, чем служить кому-либо, кроме Бога. И сиганул в окно, но к счастью, уцелел. Рекрутчики отступили — дескать, если Бог сохранил тебе жизнь, то служи ему и дальше. В раньшее время люди были сентиментальны и богобоязненны. В семье бабушки военная служба выпала главным образом двум братьям — Давиду и Леве. Особенно досталось Давиду. Он был самым старшим (род. в 1882 году) и самым беспокойным. Видать, докипало в крови казацкое прошлое.

Екатеринослав, где обосновалась семья Кривоносов, в конце 19 века оказался стремительно растущим индустриальным центром империи. Основная причина экономического бума была связана с тем, что к его днепровским пристаням вплотную подошла железная дорога, соединившая Днепр с Донбассом, Приазовьем и другими сырьевыми районами. В городе стали расти домны, кирпичные заводы и пирамиды строительного леса. Толпы рабочих стекались сюда не только из близлежащих губерний, но и из Москвы и даже Петербурга. И везли они с собой вместе с профессиональными навыками и идеи революционного подполья, а если внимательней порыться в их пожитках, то и прокламации социал-демократов, социалистов-революционеров и анархистов-махаевцев. Всем этим нестройным оркестром дирижировали ссыльные студенты и бунтовщики, которых столичная охранка, как козлов в огород, сплавляла под «гласный надзор полиции» в промышленные города южных и восточных окраин империи. Благодаря им рабочее движение в Екатеринославе быстро набирало силу, а в 1903 году ему уже подполье стало тесным, и страсти вылились на улицу. Население замешивалось все гуще, и все заметней в нем становилась бесправная еврейская беднота. Еще вчера заброшенные и никому не нужные рахитичные дети, сегодня находили работу на городских предприятиях или становились ремесленниками, а отдельным счастливчикам даже удавалось начать образование. Тягу евреев к учебе виртуозно использовали социал-демократы. Кружки по изучению русской культуры, которым неведома была пресловутая процентная норма, становились центрами политической пропаганды. Давид и Лева не были исключением. Они стали реже бывать дома, брались за любую работу, мелькали на «бирже». Биржей называли отрезок городского бульвара, служивший для социально активной молодежи Гайд-парком, диспетчерским пультом кружковых встреч, обменным пунктом нелегальной литературы, межпартийным клубом. Филерам и жандармам, пытавшимся пресечь эти сборища, пришлось отступить или, по крайней мере, сменить тактику. «Мы что, не имеем права после работы погулять по бульвару?» — искренне возмущались будущие революционеры. Согнанные с одного места, они тут же возникали на другом участке «биржи», сводя на нет работу озабоченной полиции, выдувающей легкие в свои свистки.

Прокатившиеся по стране погромы увлекли было братьев в дружины самообороны, организованные активистами «поалей цион», но вдруг подвернулось настоящее дело. В январе 1904-го разразилась война в Маньчжурии — «кровавая заря великих событий». Давид принял присягу и был зачислен в действующую армию канониром. Уже через два месяца он участвовал в боевых действиях. До конца года Давид дослужился до фейерверкера.

Канонир Давид (Василий) Зельманович Кривонос. Манчжурия, 1905 г.

Вернувшись в Екатеринослав, женился, как и полагалось, на еврейке, но через несколько лет жена уехала с двумя детьми в Америку, и с тех пор о них никто ничего не слышал. В 1910-м примкнул к большевикам и быстро стал незаменимым на подпольной работе. Вторая жена родила ему троих детей — Марусю, Катю и Ваню, но, узнав, что он связался с большевиками, она ушла от него в соседнюю деревню, оставив ему двух дочерей. Когда началась Мировая война, Давид не мог усидеть дома. Он пристроил девочек в приют и ушел воевать. В конце мая 1915 года под Волей Шидловской в его траншею угодил снаряд. Давид потерял сознание. Когда очнулся, то учуял запах гнилого сена и увидел огромное желтое облако, несомое ветром прямо на русские позиции, наполняющее все траншеи и воронки. Солдат охватил ужас. Те, кто мог двигаться, бежали в панике и надежде, для многих тщетной, уйти от смертоносного облака хлора. Вся батарея была рассеяна. Давид толком не знал, как долго и в каком направлении бежал по задымленной местности, огибая обгоревшие остовы хат и стволы деревьев, пока снова не потерял сознание. Очнувшись, Давид услышал знакомый голос, в котором он узнал однополчанина, украинского крестьянина-однофамильца Степана Кривоноса. К своему ужасу, Давид понял, что ослеп. Степан выходил его и дотащил до своей деревни. Зрение вернулось, но его спасителя настигла недобрая весть — погиб единственный сын Степана Василий, воевавший где-то в Литве. Давид, к которому быстро возвращались силы, поведал Степану, что не намерен возвращаться в окопы, поскольку его место в революционной борьбе. Степан над чем-то крепко задумался, а наутро объявил парню свой план — он его формально усыновит, снабдит документами погибшего сына, чтобы защитить от неожиданностей. Вдобавок Степан уговорил его принять крещение и благословил. Так в семье Кривоносов появился православный Василь. С новыми документами Василь Кривонос дезертировал с фронта, чтобы переключиться на подпольную работу, и вернулся в Екатеринослав, где жили его родители, единственная сестра Рива-Клара и младшие братья Моисей и Матвей. Их мать держала небольшую рыбную столовую, поэтому в доме вечно крутилось много посторонних. За семьей уже давно присматривали. То ли Василю не хватило опыта подпольной жизни, то ли изменила бдительность, но молодой человек, известный властям еще по своей довоенной революционной активности, оказался на крючке. Не прошло и нескольких дней, как во дворе дома появился жандармский офицер. Завидевший его Матвей, бросился в дом предупредить брата об опасности. Времени ему едва хватило лишь на то, чтобы вытащить спрятанный в печке револьвер (с оружием Василь не расставался), выбежать в уборную и избавиться от опасной улики. Благодаря проворству Матвея обыск не принес результатов, но Василя все равно забрали. Вскоре, однако, Василь умудрился бежать из тюрьмы.

Сын Матвея Феликс рассказывал, что когда-то ему в руки попала книжонка, где описывались подвиги Василия Степановича Кривоноса в Гражданскую войну на Луганщине. Но книжка была с оторванным переплетом, без начала и конца, так что добраться до ценного источника и больше узнать о бурной молодости дяди Васи мне не удалось. Ворошиловский боец, должно быть, успешно отстреливал белых, которые даже назначили немалые деньги за его голову. Именно в голову пришлось первое ранение. Пуля застряла навсегда — оперировать было рискованно.

Воевал он, однако, недолго. В один прекрасный день его нашла в лесу (на этот раз — с простреленным легким) жительница местечка Сватово Маруся. Год прятала она его в своем доме от беляков. Она жила с годовалой дочкой Женей. Муж ушел воевать и не вернулся. Когда пришло время выйти из подполья, они поженились и переехали в Харьков, где к тому времени обосновалась вся родня. В 32 году у них родилась дочка Майя.

С приходом мирной жизни стал разыскивать старших дочерей. Только в 1925 удалось разыскать Марусю. Впоследствии она стала учительницей, вышла замуж за офицера Андрея Калашникова и после войны уехала с ним на Курилы. Катя умерла от голода.

Власть в долгу перед Василем не осталась. Харьковские врачи признали его инвалидом и рекомендовали поселиться где-нибудь подальше от шума городского. Вспомнил про Сватово. А тут как нельзя кстати благодарная власть пожаловала ему орден Ленина, отобранный у кулака дом и гектар земли. Единственный еврей в украинском местечке, Василь был окружен почетом и уважением местных жителей. Жизнь среди крестьян доставляла ему удовольствие. Он не переставал подтрунивать над родственниками-горожанами, которых любил собирать в своем доме. Как-то, готовясь к многолюдной трапезе, притащил с рынка полдюжины кур. Подоспевших на помощь братьев он к ним близко не подпустил:

— Вы все городские, вы курей мучаете, вы их режете. От я вам покажу, как с птицей обращаться.

Поставил посреди двора колоду, наточил топор. Шарах! И вот куриная голова по земле скачет, не успокаивается.

Все уговаривал братьев последовать его примеру и перебраться жить в деревню. Очень старался. И преуспел. Получил как-то от сестры Клары тревожное письмо. Врачи обнаружили у Левы рак. Недолго думая, Василь снялся и поехал в Харьков. Собрались все у Клары. Василь обнял брата:

— Ну шо ты так похудел? Пойидэм до мэнэ у Сватово и ты забудешь шо це рак такий е.

И точно — перебрался Лева к брату, про хворь и думать забыл, в четвертый раз женился, переехал жить к жене Матрене.

— Ну шо, Левка, и де той рак делся? — гоготал Василь.

Было, и о чем вспомнить братьям — уж больно схожие были судьбы. Лева был на два года моложе, высокий, черноглазый, с кавалерийскими усами и гусарскими замашками. От женщин отбою не было. В Первую мировую чудом уцелел. С первых же дней войны отличился в Галицийском сражении и осаде Перемышля. Счет потерь обеих сторон уже шел на сотни тысяч. Но после Горлицкого прорыва в июне 1915 года Лева Кривонос, пройдя ад мировой бойни, оказывается в германо-австрийском плену, разделив участь полумиллиона российских солдат. Русские были выбиты из Галиции. Кадровый состав, наспех сколоченный, был укомплектован в основном из необученных ратников ополчения или людей, давно забывших военные навыки. Уже в самом начале военных действий в бой были введены многочисленные резервные части, которыми командовали офицеры, с трудом читавшие карты. Деморализация русской армии, в которой историки любят обвинять только большевиков, достигла небывалых масштабов. Единственное, что еще заставляло эту массу людей нести боевую службу, — это привычка повиноваться приказам. Поэтому плен для них означал жизнь.

Лева Кривонос пишет матери успокоительное письмо, которое начиналось словами «Слава Богу, я попал в плен». Но не таков был 20-летний Лева Кривонос, чтобы свободой расплачиваться за жизнь, тем более, что австрийский плен — не сахар. Наспециализировавшиеся на поражениях и потому страдающие комплексом неполноценности австрийские служаки всех рангов не отличались милосердием по отношению к русским. Их жестокость испытал на себе не только вооруженный противник, но и мирное население, заподозренное в «москвофилии» еще до начала Галицийского наступления. Во время суматохи вокруг Карпатской операции, вынудившей 22 марта 1915 года капитулировать 120-тысячный австро-венгерский гарнизон Перемышля, Леве Кривоносу удается выскользнуть из концлагеря. Бежал, покуда хватило сил. Но через два дня угодил прямехонько в руки австрийского разъезда. На этот раз дело обернулось настоящей бедой. В соседнем селе был полицейский участок, специально приспособленный под сборный пункт для беглецов и прочих политических «преступников» и «шпионов». Тех, кому удавалось избежать виселицы или штыка, ожидала отправка в ближайшую уголовную тюрьму, а оттуда — в Терезиенштадт. В камере Леву встретили еще пять товарищей по несчастью. Следствие длилось два дня, после чего всем шестерым зачитали приговор, один на всех. На расстрел повели два молодых поляка. Уже на ходу осужденные сговорились при первой возможности разбежаться, кто спасется — спасется. Выбора не было. Из шестерых спаслись двое — некто Барклаев и Лева. Остальных достала конвоирская пуля. История попала в австрийские и русские газеты. Были перечислены имена беглецов и сообщалось, что все шестеро убиты. Это известие достигло семьи Кривоносов.

— Зинделе майн, зинделе майн! — разрыдалась Гителе Кривонос, похоронившая к этому времени пятерых из десяти детей. А теперь вот самый любимый — Левочка. Она бережно хранила газету с жуткой новостью. Гителе почти, было, смирилась с судьбой, когда одним прекрасным утром в окошко их подвальной комнаты вдруг тихо постучали.

В селе Сердица силы Леву окончательно покинули. Отдышавшись, доковылял до крайней хаты села и постучал. На пороге появился мужик с топором — много всякого люду озорничало в округе. Лева не лукавя выложил ему о себе все как есть. Хозяин впустил его в хату. Он оказался местным пекарем, сочувствующим большевикам. Он спрятал Леву в подвале, а когда обстановка прояснилась, и линия фронта вновь продвинулась на Запад, снарядил Леву в дорогу. Через несколько дней Кривонос «украл границу» и, с Божьей помощью, добрался до Харькова. Постучав на рассвете в окошко родительского дома, он увидел растерянное лицо младшего брата Матвея. Гителе еще спала, Зельман был в отъезде, а Клара еще до войны вышла замуж и переехала к мужу. Моисей, освобожденный от военной службы по здоровью, уехал за какой-то надобностью в Киев. Он был глубоко верующим молодым человеком и все свободное время уделял молитвам. Впрочем, религиозность уживалась в нем с передовыми идеями. Вперемежку с Торой, он почитывал и еретические книжки. Благодаря книжкам в один прекрасный день Моисей «прозрел» и, вслед за старшими братьями, вступил в большевистскую партию, из которой спустя много лет он выбыл, но не по собственной воле, а опять же за ересь, а именно — «за троцкизм». При родителях сыновью вахту нес лишь 17-летний Матвей. Он выбежал во двор, и заикаясь от неожиданной радости, сообщил Леве, что его считают погибшим, и ему нельзя в дом, не подготовив предварительно маму, — сердце не выдержит. Матвей спрятал брата в сенях и побежал готовить мать к встрече с воскресшим сыном.

Так или иначе, но из кровавого круговорота событий начала века все Кривоносы вышли живыми, впереди их ожидало неимоверно светлое будущее.

Во Вторую мировую уже никто не остался дома. Ушла на фронт добровольцами и вся молодежь, юные, семнадцатилетние мальчишки — Владимир (сын Моисея), Гриша (сын Матвея), Зяма (сын Клары). Никто из них не вернулся домой, как не вернулись Давид (дядя Вася), Лева и его 16-летний сынишка Абраша, казненные оккупантами в 1942 году. Когда Сватово, где жил Василий с верным и понимающим другом Марусей и двумя дочерьми Марусей и Женей, заняли гитлеровцы, он установил связь с партизанами.

Три поколения моей семьи преподнесли благодарному человечеству немало подарков в виде большевиков-революционеров, антикоммунистов, героев войн и даже… своей доморощенной «гестаповки». Тут и пришло время вспомнить о самой позорной и кровоточащей странице семейной летописи.

НАША ГЕСТАПОВКА

Взгляни, взгляни туда, куда смотреть не стоит.

И.Бродский

Когда Моисей Кривонос объявил на щеточной фабрике имени Клары Цеткин, что он женится на наборщице-украинке Вере Канцедаловой, евреи стали его сторониться — уж больно устойчива была репутация жидоморки.

В надежде образумить его, товарищи взывали не только к здравому смыслу, но и к его религиозности. Но в большевике проснулся беспартийный революционер-идеалист лейтенант Шмидт, женившийся на уличной проститутке с целью ее перевоспитания.

— Я докажу, — возражал он, — что в глубине души она порядочный человек, иначе зачем я был бы ей нужен?

В 1925 году у них родился сын Владимир, а спустя еще два года — дочь Майя. Неприязнь Веры Петровны к мужниной родне, особенно к Василию, Моисей всерьез не принимал — в конце концов, ведь и его родня-то ее не слишком жаловала. К началу войны кузены Кривоносы-Болотины (все были почти ровесниками) достигли совершеннолетия и пошли записываться добровольцами. Отказали самому старшему из них — 20-летнему брату мамы Зяме Болотину. Он был инвалидом детства и на одно ухо не слышал. Но Зяма не успокоился. Через неделю он отправился на другой призывной пункт и, творчески использовав уже полученный опыт неудачного рекрутирования, забил баки комиссии, наврав с три короба, и своего добился.

Моисей и самый младший из братьев бабушки — всеобщий любимец Матвей (дядя Мотя), получили предписание в трудармию. На сборы оставалось несколько часов — до Харькова уже добирались вражеские бомбардировщики. Матвея направили на Дальний Восток на лесоповал — забрили с куриной слепотой, еле отличал свет от тени. На лесоповале он отморозит конечности, домой вернется без обеих ног. Моисею тоже был дан приказ на восток — в шахты Караганды уголек добывать. Перед отправкой Моисей сказал Вере:

— Тебе с дочкой лучше к Василю уехать. Небезпечно здесь теперь. В деревне перебудешь, а война кончится — вернешься домой.

Но и в Сватово жизнь не стояла на месте. Немцы подбирались все ближе.

Василь подался в райком и потребовал отправки на фронт. Партийное начальство только усмехнулось:

— Ты, Василий Степанович, свое отвоевал, пусть теперь молодежь за тебя и за твои раны повоюет, а тебе приказ — эвакуация. И поторопись, немцы не сегодня-завтра в город ворвутся.

Василь напомнил о своем партийном стаже и опыте партизанской войны с немцами в 1916-м и с белыми в 19-м.

— Нет, Василий Степанович, нельзя тебе в городе оставаться. Ты весь на виду. Тебя каждый пес знает. Впрочем, погоди, кажется, есть и для тебя боевое задание. Надо племенной скот подальше от немцев угнать. Секретный приказ. Людей не хватает. Возьмешься?

Уходили всей семьей — с Марусей и девочками — Женей и Майей. Колонна беженцев, колонна скота. Но куда там, уже в Милерово их и попутчиков перехватили немцы. Пришлось повернуть к Новопскову — там, по слухам, еще свои. По дороге коммунисты начали жечь документы. В Новопскове немцев еще не было, но зато царила паника. Все дороги были перерезаны, оставалась одна возможность — возвращаться назад. До Сватово уже добирались пешим ходом, изможденные, с пустыми вещмешками за плечами. Опустевшим оказался и город. Половина населения эвакуировалась. Другая — затаилась, с нетерпением ожидая прихода немцев.

Первым делом Василь отправился в дом брата, чтобы убедиться, что Лева с сыном ушли из города и находятся в безопасности. Но на крыльце его встретил 16-летний племянник Абраша. Вместе с двоюродным братом Вовой, сыном Моисея, они мобилизовались добровольцами, служили в одной части, вместе попали под Изюмом в окружение, вместе выбирались, вместе добрались до Сватово на свою погибель. Эвакуироваться Лева с сыном не успели, а теперь идти было некуда. Василь забрал обоих к себе — «хата у меня большая, места всем хватит». А на следующий день на пороге хаты в Кузнечном переулке появилась и Вера Канцедалова с 15-летней дочкой Майей и Вовой. Василь невестке не слишком обрадовался — еще до войны, когда они с ней в одном колхозе работали, Василю от нее житья нет было. А тут на тебе, явилась, хотя на соседней улице Капа, ее родная сестра, живет. Но не уважить просьбу брата Василь не мог, оставил. Всем нашлось место в Давидовом ковчеге. Не успела Вера обжиться на новом месте, как принялась за старое — хозяина поедом есть. Как ни старалась впоследствии дочь Василя вспомнить, чего добивалась тетка от ее отца, ничего не вышло, да и другие не могли в толк взять, с чего это баба бесится, да еще в такое время. Но врезалось в детскую память, как тетка кричала, что Василь с довоенной поры задолжал ей 3 пуда пшеницы и 2 пуда муки. А через неделю Вера во всеуслышание поклялась отомстить Василю, вытолкала из хаты своих детей — Майю и Вову — и перебралась-таки к сестре на соседнюю улицу. Василий и думать о ней забыл, но вскоре Канцедалова о себе напомнила, сдержав клятву. Мука — это святое. Всяка жива душа калачика чает…

9 июля 1942 года Сватово заняли немцы. Начались репрессии. Одним из первых схватили Василя — не зря начальство предупреждало. Сдал его как еврея бывший однополчанин по Гражданской Петр Рыбачий. Его поместили в сватовскую тюрьму. Маруся бросилась по хатам собирать подписи под ходатайством, дескать, Кривонос — не еврей вовсе, крещеный, украинец. 30 подписей собрала. И Василя освободили.

На свободе Василь первым делом наладил связь с партизанским подпольем, надеясь для начала переправить к партизанам брата с племянником, прятавшихся в погребе его хаты. И тут в дело включилась опальная невестка. Первые три заявления Канцедалова принесла знакомому полицаю. Иван Иванович Василевский жил в пяти минутах от Василя и до войны они приятельствовали, о чем Канцедаловой невдомек было. Василевский явился к соседу и по-дружески предупредил его о сгущающихся тучах:

— Если не заховаешься, то я уже не смогу тебе помочь, Василий Степанович. У тебя есть враги. И они тебя в покое не оставят.

— Нет у меня врагов в Сватово. — Отвечал Василь. Вот ты же пришел ко мне, хоть и с немцами путаешься. Я за всю жизнь здесь и мухи не обидел.

— Так то ж я. Немцы же с тобой нянькаться не будут. О детях подумай, болван старый.

— Дякую, Иван. Но никуды я не пиду.

Наутро, 16 августа в дом Василя явились два полицая — Чернуха и Тимченко — в сопровождении немецких солдат. Немцы Василя увели, а полицаи стали успокаивать Марусю — дескать, не убивайтесь, выпустят его, мы же знаем, что никакой он не жид. Первое время Марусе с детьми даже свидания с Василем давали и принимали продуктовые передачи. А потом… Потом снова явились. На этот раз — за Левой и Абрашей. На следующем свидании открылась страшная правда, верить в которую поначалу и Василь и жена отказывались.

— Ты вот что, Маруся, если будешь Моисею писать, скажи, что наш арест — Веркиных рук дело. Пусть подальше от нее держится.

Как выяснилось, Канцедалова твердо решила довести дело до конца. Новое заявление было адресовано уже гестапо, и отнесла она его лично начальнику полиции Бычкову. Дескать, как же это вы, товарищи эсэсовцы, оплошали — освободили Кривоноса, а ведь он не только жид и партизан, но и враг германского народа, в прошлую войну двух немецких офицеров самолично застрелил. Слава Богу, и свидетель нашелся — все тот же Петр Рыбачий.

— Да как же она могла такое, — недоумевала Маруся, — да она и писать-то толком не умеет.

— Мне на допросе письмо показывали. Почерк, действительно, не ее. Детский почерк. Она Майку заставила. Но подпись Веркина. А еды теперь побольше носи, чтобы и Леве с Абрашей…

Как до дома добралась, Маруся не помнила. До темноты просидела молча, думая о чем-то своем. Потом девочки услышали, как скрипнула калитка. Когда она вошла в канцедаловскую хату, Вера преградила ей дорогу, словно, ждала ее прихода.

— Я не к тебе. Мне надо поговорить с твоими детьми. — Тихим голосом проговорила Маруся. — Позови их.

— А нащо они тебе? Их немае.

— Я должна предупредить их об опасности. Они живут в одном доме с гестаповкой.

— Не хвылюйся, я их уже сховала. А шо ты так за тих жидов турбуешся? Нажаль, их батьки нема, ему тоже в тюрьме место.

На следующий день Маруся узнала, что всех троих вывезли в Старобельск, в гестаповскую тюрьму. Наскоро собрала она все, что было в доме съестного, приказала младшей дочери во всем слушать Женю и уехала в Старобельск. И на этот раз нашлись добрые люди, устроившие свидание. Вернувшись, Маруся долго рассказывала дочерям о встрече с их отцом. Василь как мог успокаивал жену, уверял, что его вот-вот выпустят, что все его мысли лишь о судьбе Левы и Абраши. В среду 16 сентября в надежде еще раз увидеть мужа Маруся снова собралась в путь. Как не умоляли ее дочери, мечтавшие еще хоть раз увидеть отца, взять их с собой, мать была непреклонна. Вместо этого она предложила поехать с ней второй, но уже бывшей жене Левы — Матрене. Подъехав к тюрьме, Маруся почуяла недоброе. Ворота были открыты, а за ними в глубине двора стояла пятитонка с откинутым бортом.

Они выходили по одному, как футболисты на поле перед решающим матчем. Щедрое сентябрьское солнце обдало их струей теплого света. Успевшие отвыкнуть от такой благодати узники резко жмурились, прижимая козырьком ладони слипшиеся от крови волосы.

— Одын, два, тры, чотыры, — хохол с карабином уныло считал, не вынимая изо рта цыгарки. Василь узнал в полицае старшего сына Василевского. Мальчонкой он часто забегал к Василю поиграть с псом, которого все в округе любили.

— 15, 16, 17… Дядя Василь??

— Я самый. А ты, я бачу, парад принимаешь, Грыцю.

— Да какой там парад, дядя Василь, меня собакой поставили охранять, щоб жиды не чкурнули. А вы чому тут з ними? Невже вы теж? Явно помылка. Я же сам видел, как вы на пасху в церкву ходили. Вас когда построють, я господину хауптману шепну как есть, он — справедливый — украинцев не зобижает. А жидив сьогодни кончать будут. Половлять тих, яки по хатам ховаються и також кончать.

— Послухай, Грыцю. Не во мне дело. Я — старый пес. Как видно, свое отжил. Много травы истоптал. Ты племяшку помоги спасти. Мальчишке 16 только минуло. Зовсим дытына. Да ты его помнишь. Перед войной он гостил у меня, так я вас двоих на рыбалку брал. У тебя тогда еще сапог уплыл. Помнишь? Его тоже схватили, он где-то здесь должен быть. Ради Бога, помоги…

Грыцько промолчал, только отмашку дал — проходи.

— Ну что за толковище! — донеслось до обоих. Полицай постарше возле тюремных ворот терял терпение. — Кому приказ был всех жидов построить?

Первую партию — 28 человек — выстроили на посыпанной гравием и заботливо ухоженной аллее под стройными украинскими тополями. С момента появления на плацу Лева не проронил ни слова. Он лишь озирался по сторонам, думая о сыне, 16-летнем Абраше, которого Василь все еще надеялся спасти. И вдруг Лева начал неторопливо стягивать с ноги галошу. Потом вытащил из кармана припасенную и ускользнувшую от пьяного внимания охранников бритву и стал деловито полосовать скользкую и неподдающуюся резину. Встретив вопрошающий взгляд старшего брата, Лева объяснил:

— Новые они, понимаешь, не хочу, чтобы этим зверям достались.

Если бы он знал, что именно в эти дни оккупационные власти и на самом деле проявили трогательную заботу о своих подручных, разослав приказ начальникам и старостам по всей области! Сохранилась отправленная в том же сентябре телеграмма сельским старостам:

«На основании распоряжения районного коменданта Вы обязаны представить в обязательном порядке не позже 10/9-42 г. 10 пар сапог не ниже № 43, которые предназначены для обмундирования украинской полиции.

Эту обувь вы можете изъять у коммунистов и евреев.

Кроме обуви необходимо собрать 10 рубах и 10 кальсон.

Начальник района г. Рубежное

Скворцов»[3]

По ту сторону ворот толпились люди — родственники, возбужденные односельчане, просто зеваки. Василь разглядел напуганную и зареванную Марусю. Она из последних сил сжимала мешок с продуктами, стараясь не потерять из виду мужа. Василь хотел было махнуть им рукой — дескать, вот он я, не хвылюйтесь, родные. Бог поможет. Не один, так другой. Но вместо этого Василь слегка толкнул плечом Леву и кивнул в сторону ворот. Но Лева даже не шелохнулся в ответ. Его взгляд был намертво прикован к крыльцу, с которого они только что спустились, и на котором каждую секунду мог показаться его Абраша. Лева любил сына больше жизни. За 14 дней в гестаповской тюрьме он усвоил, что сыну угрожает смерть, и с этого момента собственная судьба перестала его интересовать. Слава Богу, младшая дочь София осталась в Харькове. Она в безопасности. Но Абраша…

Лева не сразу узнал сына. Правая рука висела плетью. Темное пятно над бровью. Запавшие глаза. Вторую группу дотачали к первой. Грыцько и здесь постарался на совесть. Закончив, он деловито прошелся вдоль людской стены, удовлетворенно рассматривая свою работу. Поравнявшись с Василем, проговорил как бы в сторону:

— Дядя Василь, я племянника вашего признал. Да только воля на то не моя. Якщо господин хауптман в гарном настроении…

Дверь снова распахнулась, выпростав наружу группу подтянутых людей в безукоризненной, с точки зрения военной эстетики, одежде. Василь узнал в самом коротком из них своего следователя. Немец был в пенсне и разговаривал тихо, разорванными фразами, нервно и как-то незаинтересованно. Его собеседник был, очевидно, постарше чином, потому что время от времени отвлекался от разговора, чтобы отдать короткий приказ. О содержании приказов догадываться было нетрудно. Узникам было велено опуститься на колени.

* * *

Все, что произошло этим сентябрьским днем, Маруся, сотрясаясь от слез и ужаса, будет рассказывать своим дочерям. Каждый день, до самой своей смерти 29 апреля 1984 года. То, что было скрыто от ее глаз и слуха, станет известным благодаря Ивану Василевскому и его сыну. Да и толпа, собравшаяся у ворот тюрьмы, тоже не безмолвствовала. Эти холодящие кровь подробности дошли в неискаженном виде и до меня и, я надеюсь, до моего читателя.

Посреди двора выставили железный чан, похожий на полковой барабан, на который до поры никто не обращал внимания. Офицер кивнул конвоирам, те вытолкнули из шеренги крайнего узника и прикладами погнали к барабану. Узник озирался по сторонам, пытаясь сообразить, что его ждет. Топтавшийся возле чана «барабанщик» извлек из него нехитрый предмет — обструганную палку, обмотанную с одного конца ветошью. Тряпка была пропитана содержимым чана. В следующее мгновенье эсэсовец размашисто провел палкой по губам заключенного, и тот упал. Охранники ловко подхватили жертву и швырнули в кузов пятитонки. За первой жертвой последовала вторая, потом пятая. Работа спорилась. Офицеры продолжали что-то деловито обсуждать, наблюдая за происходящим вполглаза. Будущие жертвы и люди за воротами какое-то время оцепенело молчали. Молчали и братья.

— Шма Исраэль, адонай элогейну… — услышал Василь собственный голос и удивился — неужели он еще помнит эти звуки? Когда-то в детстве он знал и другие молитвы. Но они так и не пригодились в жизни. А эта…

— …Адонай эхад.

То тут, то там стали подхватывать, и вот уже господа офицеры притихли, прислушиваясь к нарастающему гуду. Слова предсмертной молитвы евреев, сами, по своей воле, сорвавшиеся с губ православного большевика Василя Кривоноса, смешались с более отчетливыми проклятиями, которые насылал на немцев прижавшийся к брату атеист Лев Кривонос, но вдруг враз оборвались. Возле чана стоял смуглый 16-летний мальчик. Он никому не молился и никого не проклинал. Молитв он не знал, а проклинать не научился. Он смотрел на эсэсовца, державшего грязный помазок, как держат факел или булаву, и не верил, что с ним сейчас произойдет то же, что произошло с другими, лежащими, как ненужный мусор в кузове пятитонки.

Лева рванулся к сыну. Василь — наперерез брату. Щелкнули затворы. Но вместо выстрела раздалась немецкая команда, и через мгновенье несколько полицаев крепко держали за руки обоих, а самый проворный из них, Грыцько, прислонив карабин к дереву, уже суетился позади Левы. В одной руке поблескивал моток проволоки, в другой — кусачки. Он по-хозяйски экономно стягивал драт на запястьях. Три витка — щелчок. Проволоку из дома притащил — три года без дела валялась. Перед самой войной отец забор новый ставил — правление колхоза на стройматериалы расщедрилось. Да вот и сгодилась. Еще и останется. Грыцько не был садистом — он очень старался не причинить Леве боль. Но Лева ее и не почувствовал бы. Физические страдания были пустяком рядом с душевной болью, которая согнула его пополам.

И в этот самый момент «барабанщик» ткнул помазком, пропитанным дьявольским ядом, в лицо Абраши. Лева как-то сразу обмяк и провис между державшими его полицаями. Потому не видел он, как тело сына, описав положенную траекторию, шмякнулось поверх других в кузов.

«Наградой» братьям были подаренные им два дня жизни. После экзекуции офицер приказал вернуть их в камеру. А 19 сентября их вновь вывели во двор, на этот раз пустой, погрузили в грузовик и увезли.

* * *

С 30 марта по 1 апреля 1943 года солдаты 195 стрелковой дивизии 1-й гвардейской Армии проводили раскопки захоронений жертв фашистского террора в районе Старобельска или, как его называли в прошлую войну, Старобельц. У городского стадиона, на берегу реки Айдар, из ямы, указанной местными жителями, извлекли тела двух мужчин. Руки одного из них были связаны за спиной проволокой… Имелись следы побоев и издевательств. По рассказам местных жителей… они были убиты в августе — сентябре 1942 г.[4]

Из письма дочери Василия Степановича Кривоноса Майи своей кузине, дочери Левы — Софии:

«Я ездила туда искать могилку папы и дяди, когда наши вступили в Старобельск. Эти бойцы раскапывали могилы и они же стали к нам на квартиру. В тот день, когда мы ходили на гору, где были расстреляны наши сватовские партизаны, в Старобельске переносили останки наших отцов. Эти солдаты сказали нам, что видели расстрелянных и что там были два брата, что один обнял второго, а у этого, второго, были руки связаны дротом, и мы узнали, что это были мой отец и дядя Лева. А вот, где похоронен Абраша, неизвестно».

* * *

Петр Рыбачий, как оказалось, перестарался. После перевода Кривоносов в Старобельскую тюрьму немцы нагрянули к Канцедаловой и потребовали выдачи сына-красноармейца. Чудом удалось утаить ей Володю Кривоноса. После освобождения Сватово все бумаги периода оккупации попали в руки трибунала. Поговаривали, что от расстрела Канцедалову спас приезд на побывку брата, героя-летчика, который вымолил у суда мягкий приговор — 10 лет, хотя в судебных материалах имя брата не всплывает. Но сына сохранить ей все же не удалось. На следующий день после приговора Вовка пришел к тете Марусе с пустой котомочкой.

— Не могу я больше в Сватово оставаться. Люди смотрят на меня как на сына предательницы и брата пособницы. А разве ж я виноват? Да я и сам не могу вам теперь в глаза глядеть.

Тетя Маруся положила ему в котомку покушать — сала, хлеба, картошки вареной. Поцеловала, сказала, что зла не держит, что для него всегда было и будет место в ее доме. Через месяц в далекую Фергану пришло от Вовки письмо на разлинованном тетрадном листке, сложенное солдатским треугольничком. Надо полагать, нелегко дался 17-летнему Владимиру Кривоносу выбор адресата. Письмецо пришло на адрес его тети Клары, моей бабушки, а адресовано оно было… ее трехлетней внучке, моей старшей сестре Аллочке. Аллочка была для клана первенцем нового поколения. Из-за войны и эвакуации не все Кривоносы успели познакомиться с ней. «Ты — моя единственная племянничка. — Писал Вовка. — Ты сейчас еще маленькая, но когда вырастешь, поймешь, что я не виноват за свою мать». Бабушка хранила это письмо вместе с похоронкой своего сына, и рассказывала за моей кормежкой о Вовке чаще, чем о других племянниках.

Письмо это, насколько мне известно, было последним. Через месяц пришло известие о том, что рядовой Владимир Кривонос пропал без вести в боях за освобождение Изюма. Искупив чужой грех. А спустя два месяца, стало известно о гибели и старшего сына Матвея — Гриши.

В. Канцедалова, 1937 г.

Вовкина младшая сестра Майя страданий брата не разделяла и не понимала, а возможно, и осуждала их. Вину матери и свое соучастие отрицала. Родня ее сторонилась. Вдова Василя Маруся, понятное дело, ее на дух не подпускала и не уставала напоминать, чьей рукой водила Канцедалова отравленное перо. Только мои родители проявили заботу о ней. В 44 году, уже после освобождения Харькова, мама попросила отца разыскать 15-летнюю Майю, оставшуюся без родительской опеки, и привезти ее в Москву, что он и сделал. Она прожила у нас пару лет, но расстались холодно.

А ее мать, выйдя из заключения, первым делом потребовала через суд от бывшего мужа Моисея Кривоноса алименты за 10 лет отсидки. Судебные инстанции навязали Моисею встречу с убийцей братьев. Дело кончилось для него инфарктом. Канцедалова некоторое время скрывалась, стараясь не показываться на глаза мужниной родне. В Харькове поселиться не могла из-за поражения в правах. Оставалось Сватово — но и там Кривоносов полно, да и без них каждый второй пальцем тычет — «Ты бачив — ота бабка, яка у двирь забигла, як нас забачила. То ж Верка-гестаповка». Снимала комнату где-то на Шабокряковке. Едва знакомое лицо увидит — шмыг в подворотню. Но в июне 55-го она все-таки появилась в Харькове. Поезд из Ворошиловграда прибывал в 6 утра. И надо же беде случиться — прямо на вокзале наткнулась на Майю — дочь Василя. Не сдержалась девушка — обрушила на нее праведный гнев. Феликс Кривонос, младший сын Матвея, рассказывал, что ногами била, босоножек не жалела, насилу милиция расцепила, а установив личность, Канцедаловой велели в 24 часа покинуть город. Только перед смертью ей удалось переехать в Харьков к дочери, которая впоследствии даже скрывала от своего сына Павлика, что у нее был брат. Похоронив в Харькове мужа, Майя Б. переселилась в Афулу, на севере Израиля, напрочь «забыв», что была фигуранткой по уголовному делу собственной матери и только по малолетству смогла избежать приговора.

* * *

Ох, уж эта врожденная недоверчивость к семейным апокрифам! Да и как можно поверить в такое? Не иначе кто-то додумал, дофантазировал, доненавидел… Эдакая кухонная апофения. Пора прервать эту цепочку «домыслов». Давно что-то не баловался я журналистскими расследованиями. И вот через 65 (!) лет после сватовской трагедии я решил расставить точки над ï. Самое трудное, как я и предполагал, — установить архив, в котором могли бы храниться судебные дела по преступлениям коллаборантов. Датами, именами свидетелей и другими важными деталями я располагал. Но этого оказалось недостаточно. Выяснилось, что доступ к «рассекреченным» делам не реабилитированных грешников закрыт на 75 лет с момента судопроизводства. Исключение предусмотрено только для их ближайших родственников. А этого добра у меня хоть отбавляй. Да и сам я знатного роду-племени.

Добыть адрес архива и даже номер судебного дела оказалось проще, чем я ожидал. Прямая дорожка — самая короткая. Я написал письмо в Генконсульство Украины в Мюнхене и приготовился ждать ответа. Пресытившись скучной ролью лежачего камня, купил билет в Киев. Здесь-то все и решилось. После того, как я еще больше распрямил дорожку, можно сказать, по самую некуда. Высокопоставленный чиновник Службы Безпеки на Владимирской, куда я обратился едва сойдя по трапу, быстро понял, что на безпеке молодого государства моя просьба никак не отразится (у него дела поважней), и на следующий день вся папка была доставлена в Киев и передана мне на два часа прямо на ступенях центрального входа в СБУ. Единственное условие — никаких фотографий.

Привычка пролистывать все читабельное с конца — тут как тут.

Приговор:

Статья 54-1а. 10 лет в исправительных лагерях с последующим поражением в правах на три года без конфискации имущества. (Была у собаки хата?)

1992 г. — пересмотр. Приговор признан обоснованным и оставлен без изменений. Дальше допросы свидетелей — жен погибших братьев, соседки Татьяны Дзюбы, в присутствии которой дочурка скрябала донос под диктовку матери, сокамерника Кривоносов — Мараховского…

НАШ МАРТИРОЛОГ

Василий Кривонос

Лев Кривонос с сыном Абрамом, казненные гитлеровцами.

Зяма Болотин за месяц до гибели. 15 марта 1945 г.

Владимир Моисеевич Кривонос

Лев Махлис, 1940 г.

Григорий Матвеевич Кривонос

Через три недели я вернулся в Мюнхен. Здесь меня дожидалось письмо из консульства. В нем меня уведомляют, что в соответствии с действующим «законодавством» предоставление доступа к делу «не передбачається». Хорошо, что я предусмотрел непредусмотренное.

* * *

С началом Прохоровской кампании 1943 года похоронки пошли одна за другой. Дорогие имена оплакивали в Сватово, Харькове, Фергане, Воронеже, Москве. В следующей значилось имя Льва Махлиса — младшего брата моего отца.

Из всех наших фронтовиков вернулись лишь отец, его старший брат Захар, подполковник морской авиации, и Яков Крайчик. Из четырех братьев бабушки вернулись в Харьков Моисей и Матвей, потерявший к концу войны обе ноги. Ни пенсий, ни пособий. 600-граммовая пайка выдавалась только Махле Крайчик как жене фронтовика. На это жила вся семья. Из молодых Кривоносов уцелел лишь младший сын Матвея — Феликс. Но и его жизнь потрепала — не позавидуешь. После мобилизации Матвея 12-летнего Феликса с матерью эвакуировали в поселок Шарихан под Андижаном. Жили в кибитке. Там мать внезапно заболела и угодила в больницу. Мальчишку выгнали на улицу. Нашлись добрые люди, пристроившие его в детский дом. Там кормили. А когда парню стукнуло 14, направили работать на швейную фабрику слесарем по запчастям. После войны вернулись в Харьков. До декабря 48-го жил, как все — закончил ФЗО, поступил на завод. Один из друзей — Вовка Змич работал на обувной фабрике. Вскрылась недостача кожи. Решили списать на воровство. Нашли подставного свидетеля, тот показал на трех друзей, среди них — Феликс, который и знать не знал, где фабрика находится. Припаяли 6 лет и в апреле 49-го погнали по этапу на Северный Урал в Нижнюю Туру. Выдержал только благодаря доброму нраву — заводной был. Нет-нет, да лишнюю шлюмку кидали. Но и постоять за себя умел.

Последний удар по нашей семье нанесла гибель маминого единственного брата Зямы.

АВРУМ-ЯНКЕЛЬ

Дед был единственным после мамы родственником, который мной любовался, а не воспитывал. Он подолгу с интересом наблюдал за моей возней с очередным конструктором. Потом поощрительно заключал:

— А идише коп! Он будет инженером. Из него выйдет толк.

— А бестолочь останется. — Вставляла бабушка.

— Нет, — мечтательно резюмировала тетя Маня. — Он будет врачом. И будет нас всех лечить, когда мы будем старенькими.

Я не знал, кто такой «толк», но уже хорошо понимал, что врач из меня никакой.

Шолом Болотин, 1915 г.

Деду не удалось дать своим детям дельного образования. Два сына умерли. Дочери рано вышли замуж и стали образцовыми женами, что ценилось не меньше высшего образования. Теперь было самое время подумать о внуках. Мне дед тоже нравился, пока не лез целоваться. Его щеки, казалось, не знали ни опасной, ни безопасной бритвы со дня его, и уж во всяком случае, моего рождения. Особым уважением родни он не пользовался, главным образом, из-за репутации гуляки. Дядя Яша стеснялся его, тяготился этим родством, ворчал вслед тестю, но от стола не отказывал.

В конце 1911 года в процветающий Екатеринослав приехал из Белоруссии в поисках заработка молодой кровельщик Аврум-Янкель Болотин, один из пятерых детей в крестьянской семье Рухл и Шолома Болотиных, влачившей полунищее существование в местечке Шумячи Могилевской губернии, что неподалеку от Рославля.

Подвернулась работа в кузнице, за которую он немедленно ухватился. В первый же день на новом месте Аврум-Янкель сдружился с другим кузнецом, 27-летним Левой Кривоносом, а через неделю Лева привел приятеля в дом. Аврум-Янкель увлекся 19-летней сестрой друга и вскоре посватался к ней. Родители девушки Гителе и Зельман как могли противились браку — Аврум-Янкель был малограмотным. Но в конце концов им пришлось сдать позиции и примириться с желанием молодых. В 1913 году сыграли свадьбу. В 1914 году на свет появилась их первая дочь Махля (Манечка). Перебравшись в Харьков, Кривоносы поселились компактно. Большая часть сбилась в кучу в Торговом переулке, что на Лопанской стрелке, деля тяготы и радости, потеряв четкие различия между родными и двоюродными. Об этом периоде жизни они будут вспоминать до конца дней своих как о самом добром и счастливом времени. Сюда же Аврум-Янкель перевозит родителей. Пока старшие братья-Кривоносы — Давид и Лева заняты ратным делом, оставшиеся в тылу налаживают новый быт. Перед самой революцией Клара и Моисей напару вступают в РСДРП и сообща осваивают профессию щеточников-наборщиков. К ним присоединяются подтянувшиеся из Екатеринослава двоюродные братья Иосиф и Исаак Владимирские. Всей командой вливаются они в коллектив харьковской щеточной фабрики. Муж Аврум-Янкель Болотин не одобрял ее решения и прочно держался мелкобуржуазных предрассудков, пока ему не улыбнулось счастье в виде НЭПа. Он тут же сколотил артель по производству щеток, которая просуществовала несколько месяцев. После отмены НЭПа Аврум-Янкель наладил кустарное производство. При любой погоде и до самой смерти он будет набивать щетки и продавать их каким-то артелям, промкооперациям и непосредственно потребителям.

Аврум-Янкель Болотин

В 1919 году у Болотиных рождается дочь Мася (Ася), а годом позже — сын Зяма. Дав детям подрасти, Клара возвращается на фабрику, ставшую для нее вторым домом. Брак оказывается, увы, недолговечным, и в 1925 году Аврум-Янкель разводится с Кларой, и переезжает в Воронеж, где вскоре женится вторично. Клара остается с тремя маленькими детьми, которые растут в Торговом переулке, опекаемые многочисленной родней. Рухл и Шолом доживают свой век в Харькове по-прежнему в крайней нужде. Сыновья Аврум-Янкель и Сема пишут редко. Их сестры тоже оказываются не в состоянии скрасить последние годы жизни родителей. Старшая, Ида, осталась в Шумячах, где воспитывает четырех детей. Средняя, Берта, еще в 22 году покинула Россию и поселилась в Буэнос-Айресе, где доживет до глубокой старости в окружении многочисленных детей и внуков. Какое-то время от нее приходят письма и деньги. Последнее письмо, пришедшее после войны, вызвало непреодолимый страх перед возможными репрессиями из-за заграничных родственников, было уничтожено, и связь оборвалась. Почти полвека спустя, моей маме, поселившейся в Канаде, удастся разыскать тетку, но переписка вновь оборвется, на этот раз навсегда. А младшая сестра деда, Маня, умрет в 24 года, оставив двух маленьких детишек. В трудную минуту старенькая Рухл не гнушалась выйти на улицу с лотком, зарабатывая на хлеб продажей семечек и конфет. Только дети Клары и навещают стариков, пока в 1927 году мой прадед Шолом не умрет в возрасте 85 лет, а приехавший на похороны отца Аврум-Янкель не увезет овдовевшую Рухл в Воронеж.

Дед и в суровые послевоенные годы оставался верен своему кустарному ремеслу. Он прикупил хромоногую хатку на окраине Львова, набивал там щетки, которые сбывал местной артели или приторговывал на толкучке. Дедово ремесло казалось мне дивным искусством. Я все никак не мог взять в толк — как же все-таки проникают в эти крохотные дырочки ровненькие пучки конского волоса. И ведь не вываливаются, словно дед заколдовал их. В 60-е это искусство пережило новый бум. На фоне всеобщего дефицита и упадка на Украине и на гребне артельно-колхозных послаблений наблюдалось явное перепроизводство этого товара. Кустари вынуждены были расширять рынок сбыта, мотаться по республике от Одессы до Конотопа. Одесситы даже создали своеобразную биржу труда. Вербовали рабочих «на щетки» и возили по артелям в разные города. Редкая еврейская свадьба обходилась тогда без незатейливой песенки «Бершталах» («Щеточки»), придуманной и введенной в арсенал еврейского самодеятельного «фольклора» одесской достопримечательностью Фимой-почтальоном.

Жил в Одессе набожный еврей,

Делать мог он только лишь детей.

Взоры взирал он в небо,

Не имел куска он хлеба

Для себя и для семьи своей.

Оказалось, Бог на свете есть,

Он не дал еврею умереть.

Он послал ему работку —

Делать для колхоза щетки

И впоследствии разбогатеть.

Щеточки, щетки, мой папа говорил,

Что спрос на вас он в целом мире

Удовлетворил.

Щеточки, весело с вами мне сейчас,

Я памятник тому воздвигну,

Кто придумал вас.

Щеточник Аврум-Янкель Болотин, переживший три войны, а с ними и двух сыновей, Гришу и Зяму, был уже староват для такого размаха. Зато он дожил до полета человека на луну.

Я видел его в последний раз в июле 1969 года. Мы оба тогда притихли у телевизора, следя за комичными прыжками Армстронга, и смотрели с раскрытыми ртами сенсационный репортаж. Я тронул деда за рукав засаленного пиджака:

— А что, ты согласился бы вот так слетать на луну, если бы тебя очень попросили послужить науке?

Он подумал самую малость и категорически отверг дурацкую идею:

— Ну, посуди сам, кому там нужны мои щетки?

В конце жизни Аврум-Янкель женился на хмурой украинке лет 30, которая помогала в деле, присматривала за нехитрым хозяйством и даже родила ему еще двух дочерей. Младшая — Соня появилась, когда деду было 72.

«ДЭУС, ДЭУС, КУС МАДЕУС»

Взрослые наивно думают, что дети не способны страдать и мучиться, что они могут только резвиться, гоняться за бабочками да крутить кошкам хвосты. Дети же полагают, что взрослые не умеют радоваться жизни, делать глупости, ошибаться и дурачиться. И те и другие неправы.

Конечно, я мог часами сидеть на подоконнике и наблюдать за внешним миром. Наверное, это была важная часть мира внутреннего, потому что я залезаю на подоконник, как только начинает дремать недреманное око моих наставников. Я сосредоточенно перебираю рассыпанные на подоконнике винтики сирени — если попадется пятикрылый, — быть счастью. Откуда мне знать, что я уже куда как счастлив, и лучше уже не будет никогда. За окном дом, крытый черепичной чешуей, слева от него — аллея, ведущая в Стрыйский парк. С угла — вход в аптекарский магазин. Меня посылают туда за вазелином и бинтами. Бинты дома приходится подолгу ждать, потому что путь от певучей двери к прилавку лежит мимо цилиндрического аквариума с живыми пиявками. Они несут облегчение в людских страданиях, но почему-то к ним относятся с нескрываемым презрением. «Присосался, как пиявка», — шипит соседка на мужа. Присосавшись носом к аквариуму, я размышлял о несправедливости к этим пугающим уродцам, и о том, что есть же на свете смельчаки, которые подставляют им собственное тело. Я забывал о том, зачем я здесь. Даже величественное крещендо резного, сверкающего бронзой кассового аппарата, с имперских времен размахивавшего инкрустированной ручкой, не могло отвлечь меня от этих чудовищ. Тысячи ящичков с фарфоровыми и эмалированными табличками, кобальтовые штангласы, извивающиеся змеи на травленых стеклах перегородок и дверей, узенькие антресоли — двоим не разойтись и, конечно, колдовские запахи. О львовских аптеках писались книги и литературные эссе. Их сравнивали и с букинистическими лавками, и с библиотеками, и с каютами «Титаника». Здесь царила своя гармония, которая ничем не была связана с понятием времени и внешним миром. Она просто хотела, чтобы я ее запомнил. Вокруг львовских аптек складывались легенды. Одна из легенд даже связывает их с изобретением керосиновой лампы.

Соседняя дверь — парикмахерская, где все знают, что я ношу челку, и где весь персонал и посетители говорят на непонятном языке. Я знаю, что это идиш, но меня это не касается. Это — язык взрослых. «Наш» парикмахер — веселый и совсем нестарый человек. Дожидаясь очереди, я с восторгом слежу за его руками. Вот в них сверкнуло лезвие опасной бритвы, заметалось со скоростью молнии по облезлой коже точильного ремня, и давай слизывать пену с шеи бесстрашного клиента. И аптека и парикмахерская здесь находились еще до моего рождения, а может, и при Императоре Франце-Иосифе. Или еще раньше, года эдак с 1600-го, с тех дремучих времен, когда местные фармацевты конкурировали с врачами, ограждая свой статус от цирюльников-хирургов. К моему изумлению, они продолжали соседствовать и в 2015 году.

И все же главное убежище от родительских несправедливостей, да и вообще от опеки старших — игры. К счастью, старшие быстро поняли, что нет смысла дарить мне всякую механическую хрень. Жироскопы, раскрашенные заводные лошадки с жокеем, кустарные поделки типа лесоруба, пилящего с медведем бревно, юла пылились в коробке.

Однажды мне был подарен на Новый год настольный бильярд. При первой же детской сходке вокруг новой игрушки, 6-летняя Неля Рубинштейн проглотила стальной шарик размером со спелую вишню. Через два дня почерневший от испытаний шарик вернули владельцу, но бильярд был признан опасной для жизни забавой и заменен металлическим конструктором. Первым делом, я избавился от чертежей и подсказок. Мои конструкции кранов и вездеходов были пугающе уродливы, но они были придуманы мной и поэтому неповторимы.

Подлинным педагогическим открытием стали диафильмы. Моя коллекция маленьких жестяных баночек с фильмами росла не по дням, а по часам. Экраном служил стоявший в спальне белый платяной шкаф (разумеется, брошенный поляками). Каждую неделю я собирал корешей из нашего дома, включал фильмоскоп и крутил новинки. Титры читали вслух по очереди, чтобы не слишком уставать. С этого момента их родители почитали за счастье дружбу с Леней. Они просто не догадывались, что наши кинопросмотры расширяли не только кругозор, но и арсенал боевых средств, которые завтра будут с успехом испытаны в очередной партизанской операции в Стрыйском парке. Решения худсовета были обязательны для Реввоенсовета. Надоевшие или просто скучные диафильмы изымались из фильмотеки, заматывались слоем серебряной фольги и использовались в зависимости от тактических задач в качестве либо дымовой шашки, либо ракеты. Родители делили наши игры на «интеллигентные» и «босяцкие». К последним относились практически все дворовые игры с их бесконечными считалками, кстати, вполне аристократического содержания:

На златом крыльце сидели:

Царь, царевич, король, королевич,

Сапожник, портной.

Кто ты будешь такой?

Тот, на кого падало последнее слово, выбирал профессию. Затем считалка повторялась. Тому, на кого выпадала названная профессия, — водить. Система жеребьевки исключала подтасовки и была куда демократичней, чем выборы в Верховную Раду. Мы еще слабо разбирались в классовой борьбе, и кривить душой у нас не было причин. Каждый в глубине этой самой души хотел быть монархом, на худой конец, наследником престола. Это было так же естественно, как во время игры отойти в сторонку и пописать у дерева. Странно, что взрослые, в том числе маститые мурзилочные авторы и педагоги, зорко следившие за идеологическим созреванием, не смогли разрушить нашей дворовой культуры. Зато сколько поколений выросло, повторяя изо дня в день декадентскую абракадабру:

Эники-беники ели вареники,

Эники-беники, рак,

Вышел советский моряк.

«Высокой латынью» веяло и от другой бессмыслицы:

Эли, фели, люки, баки,

Турба, бульба, эки, смаки

Дэус, дэус, кус мадеус,

Бац!

Или:

Вышел месяц из тумана,

Вынул ножик из кармана:

Буду резать, буду бить,

Все равно тебе водить.

Да такие стихи не снились ни Корнею Чуковскому, ни Агнии Барто, ни Сергею Михалкову.

Считалки применялись не только в играх. С их помощью мы проводили следствие и творили наш скорый, хоть и не очень правый суд. Когда в компании неизвестный злоумышленник портил воздух, негодяй выявлялся с помощью считалки:

В нашей маленькой избушке

Кто-то пернул, как из пушки,

Раз, два, три,

Это будешь ты.

Бедолага, на котором заканчивалась считалка, без вины виноватый, становился объектом насмешек. Расправа была вполне в духе времени.

Характер игр менялся, если в компании оказывались девочки. «Садовник», «Мак», «Классы», «Колдун» — эти игры были вполне безобидными и, быть может, поэтому не вызывали азарта и быстро надоедали. Самыми жестокими были «Козел», «Осел» и «Жучок». Последний побил все рекорды по возрастному охвату и популярности. Где только в него не играли — во дворах, на переменках, в очередях «для сугреву». В нее играли студенты, доктора наук, отцы семейств и персональные пенсионеры с тридцатилетним партийным стажем. Я наблюдал компанию солидных мужиков, самозабвенно колотивших друг друга на Красной площади во время первомайской демонстрации.

Дворовые игры, случалось, заканчивались конфликтами со всеми вытекающими последствиями — разбитым носом, ссадинами и вмешательством взрослых. Разборки на почве национальной неприязни не были редкостью и в нашей среде. Ведь не на облаке жили. А жили мы на Тимирязевской, бывшей Софиевской, бывшей Красноармейской и еще не переименованной в Ивана Франка. На некоторых домах появились аккуратненькие таблички, быстро ставшие мемориальными — «В нашем доме нет второгодников» или «Дом образцового быта» (не удивительно — в доме ни одной коммуналки). Если бы меня спросили, какую табличку заслуживает наш дом, я бы не задумываясь предложил «В нашем доме почти нет антисемитов». «Почти» — потому что одна квартира была на подозрении. Мальчика, в ней проживавшего, мы неохотно принимали в наши игры. Он не подходил нам по темпераменту. Мальчика звали Шурик Мосаков, но он отзывался и на прозвище Пунык. По крайней мере, так называла его старшая сестра Дэля (ее имя мы тоже воспринимали как кличку). Однажды, сводя со мной счеты, он завершил дворовую ссору неотразимым аргументом, к которому не раз и не два будут обращаться мои будущие оппоненты:

— А с тобой, Зяма, я вообще больше не играю.

Мне было шесть лет. «Зяма» еще не оскорблял слуха. Так звали маминого брата-инвалида, который ушел добровольцем в 41-м и не вернулся. Он жил с нами сказочным невидимкой…

ХОЧ ЕВРЕЙЧИК, А ДУШЕВНЫЙ

Об оловянных солдатиках я знал из сказок Андерсена. В магазинах ими не торговали. В некоторых домах они хранились как память, переходили по наследству, играть с ними было скучно, все равно, что играть в куклы. Но военные игры котировались высоко, хотя требовали и больших организационных усилий. Идеальным местом для наших буйств, партизанщины, стрельбы, погонь и кровавых битв был Стрыйский парк. В канцтоварах напротив Стрыйского рынка я покупал амуницию — пистоны в картонных коробочках. Мой арсенал состоял из одного оловянного револьвера, тяжелого и эргономически плохо приспособленного к детской руке. После каждого нажатия на курок приходилось долго растирать ноющий палец. Но он был надежным пропуском во все дворовые игры, куда без личного оружия дорога была заказана. Мальчишки постарше мастерили мелкокалиберные самопалы. Моего мастерства едва хватало на лук с тетивой из лески и стрелы из орешника, оснащенные жестяными наконечниками. Сама атмосфера, в которой мы росли, располагала к ристалищам. Празднование военных дат еще не закоснело, еще больно волновало людей, переживших лишения военной поры. В газетах то и дело писали о детях, находивших оружие и неразорвавшиеся снаряды. Учителя инструктировали, как обращаться с такими находками. Калеки в пропотевших гимнастерках в трамваях и на базарах были живым укором нам, здоровым и жизнерадостным балбесам. У этих бедолаг наготове горькие воспоминания времен Гражданской и Отечественной. Чем лучше излагает, тем больше звона в кружке. Совесть этих отечных философов кристальна. Они отдали больше, чем могли. У них нет ног, но есть обида. Говорят все, что думают. Они сполна заплатили за эту привилегию. Их более удачливые и ловкие товарищи по несчастью не стучат по дворам трущими протезами да костяшками домино, а заседают в комитетах ветеранов и рассказывают свои истории не безразличным прохожим, а пионерам. В тепле и почете.

Наши родители щедро наполняли медяками их засаленные пилотки. Безногие утюжили тротуары самодельными тележками на подшипниковых колесиках, отталкиваясь от земли деревянными колодками с ручками. К ним быстро привыкали, как привыкают к сломанным уличным фонарям и к трамвайному скрежету. Жалели, конечно. Но иногда и переходили на другую сторону улицы — там больше пространства, больше света…

Мне страшно смотреть на этих чудовищ. Кажется, что они вот-вот схватят меня за ногу или огреют костылем. Но любопытство пересиливает, и я бестактно разглядываю выставленные напоказ синюшные культи и медали, прикидываю их выручку, и втайне в чем-то завидую, но не могу догадаться, чему. Они смешались с дорожной пылью и плевками пешеходов. Возвращаясь с Галицкого рынка, тетя Маня делится с ними свежими антоновками. В местах скопления людей нищие ветераны кучкуются — им не до конвенций. Они хотят есть. Тетя Маня выгребает из сумки мелочь и поручает мне разложить по кепкам. Я выполняю, соблюдая безопасную дистанцию. Вот калека протягивает мне опухшую руку с татуировкой «Убью». С выдумкой — по буковке на пальце.

— Хороший мальчик. — Слышу вслед. — Хоч еврейчик, а душевный.

Благотворительные балы в Благородных собраниях с польками-мазурками в пользу раненых остались в проклятом прошлом. Пущай сердобольные американцы усердствуют, гремя на улицах жестяными кружками и наполняя их долларами на помощь своим калекам. У нас и сейчас не каждый отличник напишет в диктанте «прИзрение» через «и». Да и у Калек Наших собственная гордость. Настоящий Советский Человек — даже без ног будет бить мировые рекорды с высоко поднятой головой. Герои моего детства приходили к нам именно такими:

«…Отстегнув протезы, он медленно сполз с камня, и хотя ему было очень больно ступать обрубками ног по крупному песку, он не стал на четвереньки. Морщась от боли, вошел он в озеро…» («Повесть о Настоящем Человеке»). Вот так!

«Нам нет преград ни в море, ни на суше!»

«— Ну, замерз? Меня сквозь унты, ух, как прохватило! А ты, на-ка, в ботиночках. Не замерзли ноги?

— У меня нет ног. — Ответил курсант, продолжая улыбаться своим мыслям… и он движением циркового фокусника разом поднял обе штанины.

Курсант стоял на протезах из кожи и алюминия, стоял и весело смотрел на инструктора».

Но не выдержал тонкий ледок, отделяющий великое от смешного.

И вот народ из циркового восторга ударяется в необузданное глумление:

— Что такое — ползет, ползет, съест орешек и снова ползет.

Ответ: Маресьев.

Приятель зашелся в смехе. Слезы рукавом вытирает. Во дела! А ведь и вправду смешно — думал — рептилия какая, а вышло — Герой Советского Союза.

Знаменосец соцреализма Борис Полевой, сам того не желая, сформулировал самую суть советского безумия, государственного, экономического, культурно-этического — «пляска на протезах». Единственный шанс для увечного не рухнуть — плясать до полного изнеможения.

Наверное, можно было бы здесь обойтись без этого грустного отступления, но так уж получилось, и я верю, что читатель меня поймет.

СТОЯЛА ТИХАЯ ХРУСТАЛЬНАЯ НОЧЬ…

Взросление ребенка — лишний повод для шантажа со стороны еврейских родителей: «ну, вот, Мишенька, ты теперь совсем у нас взрослый и должен хорошо кушать, а то больше не вырастешь». Словно у Мишеньки других забот и страхов мало.

Приближение школьного возраста нагоняло на тетушку страх перед неминуемыми инфекционными заболеваниями из-за неконтролируемых контактов с детьми из «неблагополучных семей». Школа — средоточие заразы, разносчики которой должны быть подвергнуты эвтаназии. Если она и не произносила это в слух, то никто не сможет убедить меня в том, что она так не думала. Справедливости ради, скажу, что труды тетушки не пропали даром — в результате ее заклинаний и других превентивных мер я действительно умудрился избежать болезней, которые безжалостно косили сверстников. Меня миновали свинка и ветрянка, корь и коклюш, педикулёз и лишай.

Подготовка ребенка к школе означала широкий фронт оздоровительных мероприятий — прививки, создание жировых запасов, непробиваемую витаминную защиту, комплексное медицинское обследование (чтобы «не упустить, если что…») и полноценный летний отдых у моря (морская вода чудо как хороша для закалки бронхов и легких). Идея пионерского лагеря даже не обсуждалась как вредная и опасная. Ребенку нужен санаторий и наблюдение опытных врачей. В детской поликлинике подсказали адрес такого заведения где-то под Николаевом на берегу лимана и выдали необходимые справки. Целую неделю тетя Маня заботливой рукой нашивала на каждом лоскуте моего барахла бирки с именем (все равно половину украли). Тетя Маня привезла меня в санаторий, но категорически отказалась оставить меня там одного. Она сняла комнату поблизости и каждый день забирала меня в дозволенные часы и сопровождала на море и обратно, усердно подкармливая по дороге. Но не уберегла.

Спустя несколько дней здесь же в санатории русоволосые хлопчики, как злые оводы, налетели на тщедушного новичка. Сценарий был мне уже знаком. И каким таким собачьим нюхом даже дети распознавали во мне инородца? Перед лицом неминуемой расправы случалось, конечно, идти на хитрости. Как-то попал в лапы алчущих крови малолетних петлюровцев со Снопковской.

— Ты кто — жид?

— Не, я — латыш.

(Это дядя Нёма, кузен спекулянтки Баси, научил меня пользоваться для камуфляжа двусмысленным окончанием фамилии. Впоследствии буду краснеть, вспоминая эту слабинку).

— Ну тогда скажи «брынза».

На этот раз вернулся домой в целости.

Библейский «шибболет» («поток»), испытанный метод для опознания чужаков, проложил себе русло через тысячелетия. И изобрели его, по иронии судьбы, сами евреи. Разбив ефремлян, древние иудеи поставили заслон для тех из них, кто пытался вернуться в свои земли. Подозрительным предлагали в качестве «пароля» произнести слово «шибболет». Задача была для ефремлян невыполнима, поскольку вместо «ш» у них получалось «с». Провалившегося ожидала казнь. Сегодня «шибболет» («паляниця») взят на вооружение бдительными украинскими тероборонцами для выявления «москальских» диверсантов.

Еврейские родители находились в незавидном положении и перед жестоким выбором: оберегать душевный баланс ребенка устраивающей всех ложью («это обычное хулиганье», «они не заслуживают твоего внимания») или назвать вещи своими именами — «да, ты — отверженный, твоя кожа «черная», одного цвета с их душой, и всю жизнь ты будешь их видеть и слышать, ты должен держаться только своих, чтобы чувствовать себя в безопасности». Из всех опасностей самая неотвратимая — предубеждения. Они убивают больше народу, чем любая война. Что за кошмары должны родиться в голове ребенка, который узнаёт, что у него неправильной формы нос, «косые» глаза, не того цвета кожа! Освободится ли он когда-нибудь от подозрительности и страхов? Какие ростки даст заниженная самооценка? Либо он примет это как должное и возненавидит себя и свою группу, либо латентная ненависть к группе обидчика. Мой друг СН однажды признается мне в детском грехе, который он полвека, стыдясь, носил в себе как страшную тайну. Он приносил в школу портновские ножницы и, отпросившись на уроке, устремлялся в гардероб, находил на вешалке пальто вчерашнего обидчика и отрезал рукав или воротник.

А попробуйте объяснить ребенку значение таких слов, как черножопые, чурки, пшеки, пиндосы? Откуда, из какого букваря почерпнете вы ясные, стерильные определения, свободные от жертв, боли и ненависти?

Вот и эти первым делом провели этнолингвистическую экспертизу:

— Эй ты, скажи — «кукуруза».

(Да вы что, спятили, нехристи? Я не то что «кукурузу», я даже сложные числительные склонять могу без ошибок в отличие от ваших родителей. Я же четверть века у открытого микрофона проведу, втолковывая вам, убогим, что не в произношении дело-то, вынимая из ваших порочных сердец черные занозы нетерпимости, а в один прекрасный апрельский вечер после демонтажа вашего национал-коммунизма кто-то из вас пришлет мне записку на сцену концертного зала московской Олимпийской деревни: «Пожалуйста, говорите еще, мы давно не слышали такой великолепной русской речи». А про кукурузу — это будет у другого, тот лысый и старый, и косноязычный до стыдобы. Он скоро станет у вас главарем).

— Что, Зяма, кугочки хочешь? — состязались юные пионеры в погромном фольклоре.

(Да я, если хотите знать, терпеть не могу курятину и брынзу, кстати, тоже не перевариваю, сало люблю с соленым огурцом и картошку в мундире. А Зяма — это не я, это мамин брат-танкист, его немцы убили под самым Берлином, две недели не дотянул до победы. Не знаю, как у него с дикцией было, но на одно ухо он не слышал, это точно. Обманул комиссию, сказал, что воспаление, пройдет, мол. Но вам же на это наплевать. У вас руки чешутся.).

— Сколько вгемя? — изгалялся конопатый босяк. И сам же ответил: — Два еврея. Третий жид, по веревочке бежит. — Они уже пританцовывали в такт частушке от предвкушения расправы.

— Что, Абраша, лечиться приехал? Сейчас мы тебя вылечим — ни одна больница не примет. — Распалялась компания. В воздухе запахло кровью. Защиты или помощи в этот раз ждать неоткуда. Но по опыту знал — могут и не тронуть, так, поизгаляются, повыпендриваются друг перед другом. Но и прирезать могут — недорого возьмут. (Я одного такого встречу через много лет в эмиграции. После срока в детской колонии выехал по «еврейской» визе. На вопрос — за что сидел, гордо ответствовал — «за политику — пионера-еврейчика ножом пырнул»). Тут-то от страха я и брякнул такое, за что сегодняшние «патриоты» простили бы мне не только кукугузу, но и распятие Христа, и кровь христианских младенцев и отравленные колодцы.

— Между прочим, — сообщил я юным петлюровцам дрожащим голосом, — Ленин тоже был евреем.

Грубая политическая ошибка. Кампания оторопело переглянулась, но замешательство длилось недолго. То ли за то, что вождя оклеветал, то ли за то, что слишком много знаю, но свою первую «хрустальную ночь» я провел в санчасти детского санатория (одна больница все-таки приняла), где мне вкатывали противостолбнячные инъекции и щедро вымазывали йодом ссадины.

Интересно, под какую статью угодил бы я, будь я в тот день лет на 10 старше? Мне рассказывали на Колыме о 16-летнем еврейском юноше. Одноклассники жестоко избили его. Он пришел с жалобой к директору школы. А через неделю, обвиненный в «терроре», он уже совершал свое первое кругосветное путешествие по ГУЛАГу с 10-летним приговором. Его видели в лагере им. С. Лазо неподалеку от Сеймчана. Эта история по датам совпадает с делом врачей (а значит, и с моим «подвигом»). Борьба с врачами, как и борьба с евреем, — русская народная забава. Враг должен быть узнаваем — непреложное правило всех идеологов ненависти. Вспомним прокатившиеся в конце XIX века по центральной России холерные бунты. В то время в деревнях свирепствовал голодный тиф, а с юга надвигалась эпидемия холеры. В простонародье давали свое объяснение санитарным мерам. Шел говор, что помещики, чтобы ограничить прирезку земли крестьянам, решили поубавить их число. Для этого подкупили докторов «травить народ». Началось с убийства какого-то подростка, которого приняли за фельдшера. Затем убили врача. И пошло… НКВД объединил жертв в цельную мишень — в эдакий союз «врача и кагала» — тут уж не промахнешься.

* * *

Таким образом, летняя закалка частично удалась. Вместе с противостолбнячным иммунитетом мне привили устойчивый иммунитет против фашизни, а заодно и полезное знание:

а) из меня никудышный агитатор;

б) нельзя оскорблять чувств оппонента;

в) надо держаться подальше от народа. Как декабристы, которым и это не помогло.

Увы, никто не знал, как долго такая прививка действует и каков ее побочный эффект. И 1 сентября 1952 года я благополучно влился в свой первый Коллектив.

Я ВЛИВАЮСЬ В «КОЛЛЕКТИВ»

Разве можно забыть волнительные хлопоты с покупкой портфеля, пеналов, тетрадок, ластиков, чернильниц и — кто может в это поверить? — собственных учебников. Эти сокровища я бережно пеленал в лучшую оберточную бумагу. Каждый загнувшийся листок или пятнышко вызывали щемящую боль. Ни пышный букет астр, приготовленный с вечера, ни праздничная суета в доме, ничто так не согревало душу, как новенький черный портфель с блестящим замком и учебники. Я с завистью разглядывал учебники старших ребят, завороженный длиннющими немыслимыми словами и числами, и мечтал о том дне, когда и мне раскроется таинственный смысл «тангенсов» и «гипотенуз».

Всю ночь портфель простоял у моей кровати. Я просыпался, нежно поглаживал его прохладную кожу и мечтал о новой, настоящей жизни. А школьная форма из темно-синего сукна, скроенная по военному образцу! Ее только что ввели (разумеется, в мою честь). Гимнастерка, правда, была длинновата и теплообмен в ней заставлял мечтать о холодном душе, зато в латунной бляхе ремня плясало солнце. Не зря я целый вечер полировал ее обувной суконкой. А ширинка на пуговицах, как у взрослых! Но главное — фуражка с лаковым козырьком! Да я в ней почти до среднего роста дотягивал! Кто был мне равен!

Все школы были похожи друг на друга. Усатые портреты смотрели на нас со стен, со стендов, со страниц учебников, по которым мы учились возносить молитвы живому богу. Везде ненавидели стукачей (откуда только они брались среди взрослых? Разве на сказано: «Соглядатаи не имеют удела в будущей жизни»?), везде издевались над евреями, везде находилась пара сочувствующих учителей, опекавших и оберегавших преследуемых, везде играли в одни и те же игры, везде «жали масло», притискивая тех, кто послабей, в угол… С орудовских картинок, развешенных в коридоре, нас грустно приветствовал покалеченный зайчик. Бедолага переходил улицу на красный свет, попал под трамвай и остался без ноги. Картинка должна была внушать ужас, но почему-то никого не трогала, мы по-прежнему обращали мало внимания на светофоры.

В первый же день мой лексикон пополнился новым словом… Нет-нет, то, о чем вы подумали, произошло намного раньше. Я говорю о слове «дефицит». Не верьте этимологам. Дефицит — это исконно русское слово. Я постиг его смысл задолго до таких слов, как душа, голубчик или порок. У каждого поколения — свой набор дефицитов. С интересом разглядываю на перемене портфель соседки по парте, разукрашенный переводными картинками. Картинки скучные, быстро облезают, захватываются. Меня не увлекает эта эстетика, но однокласснице все завидуют — картинки — дефицит, просто так за здорово живешь не достанешь. Нужны связи.

В этот же день мне снова напомнили о моем месте в обществе. В буфете продавали горячие пончики — аромат доползал до 3 этажа. Выстояв очередь, я уже выгребал из кармана денежку, когда почувствовал неслабый удар в ухо, выбивший меня не только из очереди, но и из физического (о душевном уже и не говорю) равновесия. Старшеклассники, стоявшие за мной, решили развлечься.

— Что, жидяра, всех кугочек перерезали, теперь пончиков захотелось? — гоготали они.

Я поступил так, как поступил бы на моем месте любой семилетний мальчик из интеллигентной еврейской семьи, — я заплакал. О пончиках и мечтать забыл. Утешение пришло неожиданно. От очереди отделилась высокая фигура. Молодой мужчина приблизился ко мне, его взгляд транслировал заряд угрюмой воли. Он заглянул в лицо и тихо спросил:

— Ты действительно еврей?

Я безнадежно кивнул и заплакал еще горше. Тогда он поднял меня под потолок на вытянутых руках и произнес, как заклинание, уже с другой интонацией, громко, на всю столовку:

— Запомни, Еврей, ты никогда больше не будешь плакать! Отныне ты будешь гордиться этим, а плакать будут твои враги!

Затем он вернулся к буфетной стойке, решительно отодвинул от нее всю очередь, потребовал у буфетчицы два пончика и стакан киселя. Человек усадил меня за стол, поставил передо мной тарелку и… исчез.

Так я выучил еще один урок — быть евреем почетно, но очень больно. А еще я понял, что быть евреем значит быть заметным. Или замечаемым. Все равно, как быть толстяком, или альбиносом или калекой. Скорее — и тем, и другим и третьим сразу. Даже если ты меньше всех ростом. На физкультуре мне так хотелось оказаться в шеренге хотя бы предпоследним, но я бескомпромиссно замыкал ее до тех пор, пока тетушка не выхлопотала для меня полное освобождение от этого унижения, правда, по другим мотивам («Они же там бегают, как угорелые, а ему потеть нельзя»). Может, потому я всю жизнь пестовал свою нелюбовь к спорту и строевой жизни. Нелюбовь эта послушно шагала со мной в ногу с пионерских линеек и уроков физкультуры до 4-й плуги (взвода) в Бат-Арба в Иудее, где я в возрасте Христа прошел свой первый и последний курс молодого бойца — тиронут. Зато мой друг Саша Левит славился на весь город своими атлетическими успехами. Во время очередного забега Саша, как обычно, пришел к финишу первым, что было воспринято присутствующими как оскорбление. Учитель физкультуры, приблатненный украинец из «местных», встретил его за ленточкой с восторгом:

— Молодец, Левит! Ни один еврей не бегал во Львове так быстро после 1939 года.

Смысл «комплимента» прояснился для меня значительно позже. Саша рос, не обращая внимания на подворотню, продолжал ставить рекорды, бегать, прыгать, плавать вплоть до самой смерти, которая настигла его в 30 лет.

УСОВА

1-а был многоголовым гомогенным организмом. Только случайные, из ряда вон выходящие обстоятельства позволяли узнать, что думает или чувствует твой сосед по парте, как он живет, что его радует или угнетает. 30 хамелеонов, с молоком матери впитавших искусство камуфляжа своей индивидуальности. Правда, иногда помогали учителя — им одним доступным способом они выявляли будущих лидеров, отличников, звеньевых, председателей и сажали их на заметные места. Учителя поручали им задания, предполагавшие повышенное доверие, или просто гоняли во время урока в учительскую за забытым классным журналом и за мелом. А возможность «законно» провести часть урока в коридоре или забежать в буфет — поднимала их престиж. Вместе с запахом горячих пончиков и клюквенного киселя они вдыхали волшебный, сладостный аромат привилегий. Если учительнице необходимо было удалиться из класса во время урока, одному из любимчиков предписывалось занять место за учительским столом и вслух читать «Муму» или «Подвиг пионера». Однако, едва закрывалась дверь, начинался ералаш, в который каждый вносил посильную лепту — одни размалевывали доску, другие устраивали дуэли, третьи запускали бумажные планеры. Тряпка для вытирания доски, долетев до потолка, с омерзительным звуком приземлялась на лоб чистенькой первоклассницы, оставляя на долгую память крошки мела. Бумажные снаряды, выдуваемые из металлических трубочек, поражали все живое, что попадалось на пути. Скромняга Мишка заталкивал под рубашку мешки для галош, вскакивал на учительский стол и вопил, подражая грудастой училке:

— Дети, повторяйте за мной: «мы писали, мы писали, наши пальчики устали».

Но уставшие пальчики уже купались в чернильницах, чтобы затем оставить дактилоскопические оттиски в дневнике соседа по парте.

Комната наполнялась визгом девочек, прижатых в угол двумя-тремя садистами. В разгар веселья раздавалось истошное «Атас!» — и через секунду все оказывались на местах, изображая на лице кротость и прилежание.

— Как ты думаешь, Владимир Ильич тоже таскал улиток в портфеле? Отвечай!!

Галина Николаевна Усова — так звали мою первую учительницу — считала этот элегантный педагогический прием убедительным и неотразимым.

Тихони раздражали Усову не меньше, чем проказники. Она требовала отвечать на ее вопросы громко и отчетливо, почти по-военному, даже если вопросы были интимными и не относились к уроку. Особенно тяжко приходилось Виталику Прашутя. Мальчик страдал энурезом и часто становился жертвой болезни прямо на уроке. Жестокость одноклассников не знала границ. Насмешники доводили мальчугана до истерик. Его мать, известный в городе педиатр, часто появлялась в школе и инструктировала учителей, но ничто не могло изменить его незавидной участи. Усова каждые два часа спрашивала Виталика, не хочет ли он выйти в туалет. Делала это громко, назойливо и даже, как мне казалось, с плохо скрытой насмешкой, которая тут же передавалась гонителям мальчика. Виталик краснел, чувствуя на себе взгляды, и отрицательно качал головой. Усова повторяла вопрос, поднимая голос и привлекая внимание все большего числа ребят до тех пор, пока не заставляла Виталика громко рапортовать о своем самочувствии. Класс уже улюлюкал.

Тихоней я не был, но часто бывал скованным и стеснительным, из-за чего кругом терпел убытки и унижения. Более ловкие и агрессивные ровесники без труда оттесняли меня в играх, соперничестве за расположение учителей и дворовых вожаков-покровителей. От первого я страдал, а к роли любимчика и активиста был попросту равнодушен.

Были свои любимчики и у Галины Николаевны. Она поручала им собирать деньги на культпоходы, пожертвования на малопонятные нужды школы. Усова заботилась об их авторитете, «рекомендовала» на выборные классные должности. Усова отличалась постоянством привязанностей. Пышная Шурочка Розенштейн и вихрастый Вова Голубков сидели на одной парте, подпиравшей учительский стол, и были готовы каждую минуту выполнить любое новое задание партии и правительства. Оба отличники. Оба первыми подносили Усовой цветы в день ее рождения (об этом Усова заблаговременно оповещала класс), первыми поднимали руки на уроках, словом, были во всем первыми, к чему, собственно, и призывали нас наставники. Остальные должны были оставаться послушной массой. Все как в большой жизни.

Лидеры были ладными, чистыми, красивыми. Если Шурочка или Вова обнаруживали на указательном пальце чернильное пятно, они немедленно поднимали незапятнанную руку, держа грязную на весу, подобно раненным бойцам, чтобы получить разрешение выйти помыться.

Мне не приходилось сидеть на задних — «ослиных» партах, куда устремлялись двоечники, втайне надеявшихся, что здесь они станут невидимками. Но и первые парты, зарезервированные учителями для отличников «боевой и политической подготовки», то есть будущих лидеров, меня не привлекали. Как «твердый хорошист» я предпочитал слиться с основной массой без всякого ущерба для несуществующих амбиций.

Дома меня воспитывали в авторитарном духе почитания классного руководителя. Других учителей при мне могли критиковать и даже ругать последними словами. Доставалось даже директору школы. Но классный руководитель непогрешим. Долгое время я смотрел на Усову как на сверхчеловека, непохожего ни на родственников, ни на знакомых, как на божественного посредника между мной и огромным, неведомым миром. Даже представить себе не мог, что волевая, грузная, с рябоватым, как пористый шоколад, лицом и зычным голосом, Галина Николаевна обладает теми же свойствами, что и другие люди, — ест, пьет, сморкается и, упаси, Господи, ходит в уборную. Ее величие было незапятнано, как и белоснежная блуза с галстучком, в которой она являлась на работу. Харизма ее была так велика, что даже директор перед ней трепетал.

Но особенно любила она культпоходы — слово, рожденное в белой горячке века. Один из них оставил глубокий след в моей душе и памяти. В театре «Юного глядача» шла постановка «Снежной королевы». Крикливые актеры, по гениальной задумке режиссера, время от времени обращались к юным зрителям, вымогая у них дружное поощрение положительных персонажей и осуждение злодеев. Я знал сказку наизусть и смотрел с интересом, но без аффектации. И вдруг я, как заколдованный Кай, почувствовал укол в сердце. Это произошло в тот момент, когда маленькая разбойница обнялась с Гердой. Братание добра со злом. То ли неокрепшее зло дало слабинку, то ли наивное добро потеряло бдительность, но в моем бело-черно-красном сознании произошло короткое замыкание. Значит, и со злом можно договориться по-хорошему. Вон даже Баба Яга иногда помогает незваным гостям, вместо того, чтобы лакомиться ими после баньки. Накупив в антракте монпансье и клюквы в сахарной пудре, я забился в дальний угол и впервые задумался над конфликтом без подсказки извне.

Дорога в 14 школу была нехитрой — пройти надо было каких-нибудь 400 метров вверх по Институтской. Я знал на пути каждый обвалившийся угол, каждый куст, каждую щель в заборе. Тем не менее бабушка ежедневно плелась в гору, чтобы меня встретить, вызывая насмешки одноклассников и даже Усовой.

— Вон Лёнина бабушка на всех парусах несется. — Сообщала она, глядя в окно в конце последнего урока под веселый гогот одноклассников.

С бабушкой мы не ладили. Усовой это было известно, но она не обременяла себя тактичностью и прочими интеллигентскими предрассудками:

— Завтра праздник. А ну-ка улыбнулись. Леня, а ты почему хмурый? Не выспался или бабушка тумаков надавала?

Бабушкина опека не оставляла никакого просвета для самостоятельных поступков. Я бунтовал. Она жаловалась. Когда к ее жалобам дома перестали прислушиваться, она решила действовать через «партячейку». В один прекрасный день бабушка явилась в школу и потребовала провести со мной воспитательную работу. Галина Николаевна велела мне задержаться после уроков. Когда мы остались вдвоем, учительница долго поправляла неизменный черный галстучек на блузке, подыскивая мысленно подобающий к случаю педагогический прием. Когда с галстучком было покончено, она, наконец, произнесла тихим, но строгим голосом:

— Как ты думаешь, Павлик Морозов тоже грубил своим роственникам?

ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ

Игру «в радио» я изобрел сам. Лет эдак в шесть. Для нее я не нуждался в партнерах, больше того, предпочитал, чтобы в этот момент я вообще находился в доме один. Держа в руках огурец (ложку, молоток, дверную ручку), модулируя голос под Юрия Левитана, я вещал с нашего балкона в импровизируемый микрофон всем, кто желал меня слушать, передовицы «Львовской правды» или «Вильной Украины». Убедительней всего звучали в моем исполнении праздничные призывы к трудящимся:

— Пусть растет и крепнет… пусть овладевают знаниями и технологией… пусть закаляется…

Мой выдающийся земляк Станислав Лем считал, что любовь к подражанию («обезьянничанье») является естественной фазой развития. На мой вкус, это несколько упрощенное объяснение, пригодное лишь для оценки поведения годовалых несмышленышей. Мне больше по душе теории некоторых современных психологов. Например, американки Норы Ньюкомб, которая уверена, что сознательное подражание свидетельствует о том, что ребенок имеет представление о цели, которую он хочет достичь путем подражательного действия. Моя профессиональная жизнь — лучшее подтверждение этому.

— Он хочет быть артистом. — С умилением констатировала тетушка, втайне надеясь, что я все-таки образумлюсь и стану врачом, и ей не будет больше нужды охотиться за чужими светилами, когда в доме есть свой.

— Кем ты хочешь стать? — обязательный вопрос при каждом контакте со взрослыми. Эренбург не раз признавался, что в детстве он мечтал стать чертом. Мой брат мечтал о профессии летчика (и стал им вопреки популярному самому короткому анекдоту — «еврей-летчик»). Бабушка настаивала на карьере музыканта, потому что еще никому в роду этого не досталось. А я хотел стать Левитаном. Будущее ребенка — это почти неизбежное поле столкновения отцов и детей. Причем отцы, как правило, оторваны от реальности куда больше, чем дети, которых вполне устраивает профессия собачьего парикмахера или конвоира. Да и сама жизнь не всегда справляется с этой трудной задачей. В результате, нам то и дело попадаются врачи, больше напоминающие следователей, музыканты — лесорубов, телохранители — киллеров, воспитатели — кинологов.

В моем случае судьба долго колебалась, не зная, кого поддержать, и, в конечном счете, сочла желания моих опекунов слишком завышенными. Бедная, бедная Махля Аврум-Янкелевна! Если бы она могла тогда вообразить, что всего через каких-нибудь 22 года она включит старенькую, чудом избежавшую конфискации радиолу «Мир» и услышит уже без натужных детских петухов:

— Говорит Радио «Свобода»… У микрофона Леонид Махлис…

В моих балконных проповедях было все — страсть, убедительность, идеологическая зрелость. Не хватало одного — правды жизни. Через пару лет я, наконец, обрету эту правду в театрализованных играх «в Кремль».

Сценой служил «черный» балкон — галерея, выходившая во внутренний двор и соединявшая нашу квартиру с квартирой Кочетовых. Как инициатор, автор сценариев и вдохновитель рискованной затеи я возлагал на себя корону великого кормчего, после чего раздавал моим партнерам — соседским ребятишкам — должности и звания, ордена и автомашины, приличествовавшие их таланту и индивидуальным особенностям, заставлял их докладывать мне по всей форме, замышлял и разоблачал заговоры и покушения.

Разумеется, не обходилось без мятежей и дворцовых заговоров. Так, например, в один прекрасный день вероломный Петька Кочетов, который благодаря мне уже побывал Ворошиловым и Молотовым, объявил, что он пресытился вторыми ролями и хочет тоже побыть генералиссимусом. Осмелевшие Буденный и Рокоссовский робко поддержали бунтаря. Мне предстояло нелегкое решение — либо уступить, согласиться на ротацию и тем самым отказаться от власти и подчиняться утырочным приказам, либо поставить под удар дело, лишив актеров творческого стимула.

Выручил коварный план, которым я без труда увлек ничего не подозревавших соратников. Присягнув на верность Петьке, я выхлопотал для себя роль железного Феликса. Затем я так лихо закрутил дворцовую интригу, что уже через полчаса Петькин собственный брат-близнец Юра безжалостно расстрелял Сталина, разоблаченного мной как самозванца и немецкого шпиона. Над Петькиным трупом я произнес вдохновенную речь о необходимости укреплять бдительность и пресекать происки врага. Я так увлекся своим выступлением, что не заметил, как наш балкон превратился в трибуну мавзолея, и я, возвысившись на табуретке, и перегнувшись через перила, уже нес слово правды в безучастные массы, пока они, растревоженные произведенным шумом, не начали проявлять к нам нездоровый интерес. Распахнулось окно Кочетовых, и тетя Люба, мать почившего вождя, вместо здравицы, крикнула: «Петька, Юрка, быстро домой», напомнив, что всякая власть все-таки ограничена.

Еще не остывший труп Сталина зашевелился. Дома Петька пытался оправдаться и уверял, что никакой он не шпион, что его оклеветали, и в следующий раз он расстреляет Дзержинского. Но до нового кровопролития не дошло. Сожалел я только об одном — как много мы еще не успели сделать для нашего народа и, в первую очередь — укрепить разведывательную службу системой раннего обнаружения родителей во время игр и вражеских лазутчиков, повадившихся в наш палисадник за спелой черешней.

В тот же вечер дядя Леша, Петькин отец, зачем-то приходил к дяде Яше. Когда он ушел, мне было объявлено, что я слишком много времени трачу на игры и мало читаю.

Генеральная репетиция прошла успешно. Мы сдали экзамен на соответствие культуре той эпохи, которая нас породила.

На следующий день по радио Юрий Левитан объявил, что умер Сталин.

НА ВОЛЬНОМ ВОЗДУХЕ

«Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» — плакат украшал вход в школу и не казался чем-то особенным. Простое проявление вежливости. Если мое детство было счастливым, то за удовольствие надо благодарить. Меня учили этому дома. Правда, некоторая неудовлетворенность оставалась — почему я должен благодарить человека, которого никогда в глаза не видел. И как товарищ Сталин узнает о моей благодарности?

Трагический символ эпохи. 1952 г.

В тот мартовский день я пришел в школу без опоздания. Вместо старенькой вахтерши с колоколом в руке я увидел растерянно топтавшихся у входа зареванных учительниц, которые торжественно-приглушенными голосами шептали ученикам, что уроков не будет, а вместо этого будет общий сбор «на вольном воздухе» — во дворе школы.

Когда директор сообщил собравшимся, что в наш дом пришла общая беда, что беда эта непоправима и утрата невосполнима, учительницы дружно взвыли. Как дальше жить-то будем? Траурная музыка, раздававшаяся из всех репродукторов, вызывала нервный озноб, нагоняла страх. Команды отдавались оглушающим шепотом. На улице наша нестройная колонна смешалась с толпой граждан, которые то и дело сморкались, фыркали, размазывали по лицу слезы, причитали или просто смотрели в пространство невидящими глазами.

Митинг проводился в Парке культуры на улице Дзержинского. Толпа, развернутая по задумке организаторов лицом к Москве, стояла несколько часов с непокрытыми головами и дышала перегаром, то ли вчерашним, то ли свежим, то ли с радости, то ли с горя. Из черных репродукторов вперемежку с траурной музыкой перечислялись заслуги усопшего. Когда репродуктор замолкал, учащались всхлипывания и сморкания. Когда все слова были произнесены, над нашими стрижеными головами надрывно завыли сирены, смешавшиеся с вороньим граем, и люди стали медленно расползаться кто куда.

Через несколько дней позвонила мама. Жаловалась на гостившую в Москве бабушку, которая вознамерилась непременно лично попрощаться с отцом народов и чудом не поплатилась за это жизнью. От нашего дома на Страстном бульваре до Колонного зала Дома Союзов, где был выставлен дорогой труп, — рукой подать. Но даже помыслить нельзя было о том, чтобы продвинуться вниз по Пушкинской хотя бы на 10 метров. Но старая большевичка Клара Кривонос умудрилась пробраться почти до цели сквозь сплошную бурлящую массу плачущих паломников. Простояв безуспешно всю ночь у Колонного зала, домой она добиралась… по воздуху — конные милиционеры подняв старушку над толпой передавали ее друг другу до самой Пушкинской площади. До сих пор точно никто не знает сколько тысяч москвичей увлек за собой почивший бог.

Но на следующий день жизнь уже шла своим чередом. Апокалипсис был отменен. Земля не сошла с орбиты. Все вокруг даже как-то оживились. Чаще других звучало непонятное слово «амнистия». Но заговорили разом и о политических переменах, о наследниках, спорили, кто из них более достоин высокой чести: Каганович — это голова, а вот Маленков — это не голова. 12-летний Владимир Буковский в те дни подслушал такой пассаж:

— За кого теперь пойдут умирать? За Маленкова, что ли? Нет, за Маленкова народ умирать не пойдет!

Про «дедушку Сталина» еще какое-то время слагали стихи, а нас заставляли эти стихи учить наизусть. Но на моей повседневной жизни турбулентность тех дней мало отразилась. Врачи, которым тетя Маня доверяла изучение моих анализов, никоим образом не были замешаны в зверских убийствах партийных деятелей (об этом я тоже слышал от взрослых) и блестяще справлялись со своими обязанностями. В доме, как и прежде, переходили на шепот при упоминании евреев, а за его пределами — как и прежде, такие упоминания вызывали грязную брань.

И никто не мог мне объяснить, почему такого великого человека называют таким грязным словом — «вошть».

НАПЕРСНИК БОГОВ

Культ личности Галины Николаевны достиг своего апогея осенью 1953 года, и я сыграл в этом не последнюю роль.

В тот день Усова пришла на занятия в приподнятом настроении, гладила по голове каждого, кто попадался под руку, была необычно терпелива с нами и даже дважды собственноручно выводила в уборную бедного Прашутю. В конце последнего урока все открылось. За пятнадцать минут до звонка загрохотали зеленые крышки парт — класс приветствовал вставанием директора школы. Встала и Усова. Затянувшаяся пауза подчеркивала торжественность момента. Затем директор заговорил, время от времени ласково поглядывая на Усову. Так мы узнали, что наша Галина Николаевна стала орденоносцем, что нам повезло, что вся школа и весь город гордится нашей учительницей, что отныне мы должны еще больше уважать и беречь ее. Потом он расцеловал Усову, мы хлопали в ладоши, а Галина Николаевна прослезилась.

Наутро в газете «Львовская правда» был опубликован список награжденных учителей области. Нашей выпал орден «Знак почета» 1 степени. Дети явились в школу с цветами и конвертами. В конвертах были открытки или записки с поздравлениями от родителей. Дети по очереди вручали Усовой ношу и тихо возвращались на свои места. Когда подошла моя очередь, я приблизился к столу со своим букетом, но без конверта. Не выпуская из рук букета, я потребовал тишины.

— Дорогая Галина Николаевна, от своего имени и по поручению моих родителей, я от всей души поздравляю вас с высокой правительственной наградой…

Я говорил громко без запинки минут пять, в точности воспроизводя конспект вчерашней газетной статьи, отредактированный дядей Яшей и выученный перед сном наизусть. Мое обращение произвело такое впечатление, что мне тут же было поручено повторить концертный номер на общешкольном торжественном собрании. Речь изобиловала газетными штампами, произнесенными так же естественно, как «мамо, насыпьте борщу». Знай родное правительство еще и об этом успехе скромной классной руководительницы 2-го «А», Усова получила бы не один, а целых три ордена. А я начинал осознавать, как неправ я был накануне, когда попытался уклониться от этой чести. Но дядя Яша, мой мудрый ребе, сказал:

— Послушай, Фертлоф, моего совета, если ты хочешь, чтобы когда-нибудь я прислушивался к твоим. Галина Николаевна — твоя учительница, а учителей надо уважать. Мы евреи, а для евреев нет человека достойней учителя.

Цадик Яков — сама справедливость и перфекционизм. На цадиков традиционно смотрели лишь как на добросовестных посредников, способных найти мудрое решение спора, забывая об их божественной миссии, искре Божьей. Потому они и перевелись ныне.

Это была моя «бар-мицва» (о которой ни я, ни мои сверстники тогда слыхом не слыхивали) — церемония приобщения мальчика, достигшего 13-летнего возраста, к еврейской общине в качестве полноправного ее члена. К этому событию ребенок готовится целый год под руководством ребе. Завершается она первым публичным выступлением с речью и чтением Торы. Конечно, сравнение советских газетных текстов с Торой кому-то может показаться кощунственным, но, учитывая, что эти тексты, как в свое время и Тора, отражали господствующую в обществе идеологию и что до еврейского совершеннолетия мне оставалось еще пять лет, а на подготовку бенефиса ушло всего пару часов, вполне можно говорить о моем раннем идеологическом созревании. На общешкольном собрании моя речь прозвучала еще более внушительно, а рукоплескания я уже с полным основанием отнес на свой счет. Усова расцеловала меня и на следующий день — о, чудо! — поручила МНЕ сбегать во время урока в учительскую за забытым классным журналом. Неделей позже мне было поручено поднести букет цветов почетному гостю, ради которого даже отменили последний урок. Старый большевик, лысый, но с пышными усами рассказывал, как в Гражданскую рубил на котлеты белых и даже дал желающим потрогать ржавую шашку, которую принес с собой, любовно завернув в бархатную тряпицу. (Через четыре десятилетия я и сам окажусь в его роли — роли музейного экспоната. Я вернусь после 20 лет в эмиграции в новую Россию, и меня пригласят в московскую школу рассказать «за жизнь» и о моей «борьбе с коммунизмом». Ни лысины, ни зазубренной шашки при мне, правда, не окажется. Но зато будет весьма пикантная деталь: инициатором этого приглашения станет не партком, а ученик этой школы — внук бывшего, но еще здравствовавшего председателя КГБ Владимира Семичастного).

Я стоял на пороге карьеры. «Наперснику богов не страшны бури злые».

На этом, пожалуй, и закончилось мое домашнее идеологическое воспитание, если не считать бронзовые профили вождей над старинным («поляки бросили») секретером. А мое следующее публичное выступление прозвучит двадцать лет спустя в Канаде на 3-тысячном митинге в защиту советских евреев.

МАКОВ ЦВЕТ

С общественной деятельностью до самого конца моей школьной жизни дела обстояли неважно. Активистов готовили сызмальства. Я, наверное, действительно не очень подходил на роль звеньевого или председателя совета отряда. Все дело было в авторитете. С этим было совсем плохо, потому что я, во-первых, не решался нарушить домашний запрет и не играл в футбол, а во-вторых, не вышел ростом. Единственное, на что я худо-бедно годился, — стенгазеты и праздничный фотомонтаж. Из старых «Огоньков» вырезались подходящие к случаю фотографии, наклеивались на ватман, обводились красной тушью. Рисовать я не умел. Дальше носатых, бородатых профилей в фашистских касках и фуражках дело не шло. Но когда бросали на оформление стенгазеты, мой талант раскрывался полностью: пирамида мавзолея или шпиль Спасской башни — не бог весть какие шедевры, но нужная запись в характеристике была обеспечена. Главное — не жалеть красной туши. Функция цвета в нашей жизни была строго утилитарной.

День седьмого ноября — красный день календаря.

Посмотри в свое окно — все на улице красно…

Красный цвет преобладал, несмотря на то, что он противен природе. И в моих любимых стихах этот цвет отсутствовал. Вообще с цветами творилась полная неразбериха. Наставники делили мир на два стендалевских цвета — все, что не было красным, считалось черным. За пустячный проступок — забытый в спешке пионерский галстук — таскали к директору, стыдили перед классом, допрашивали с пристрастием, напоминали о героях, спасавших, рискуя жизнью, от врага полковое знамя, которое, как нам всем было известно, «с красным галстуком цвета одного».

С художественной самодеятельностью проблем не было. Артистов хоть отбавляй. Правда, их репертуар из года в год оставался неизменным — все наши юные гении — скрипачи, пианисты, флейтисты, певцы — учились у одних и тех же учителей. Вот и несся с импровизированной сцены (актового зала в школе не было) «Петушок», плавно переходящий в «Польку-бабочку». Все было по-настоящему. На сцену вспархивали две косички с газовыми бантами. Девочка уверенно направлялась к пианино, кланялась, умиленные учителя сдвигали ладошки, взглядом призывая нас следовать их примеру. Аплодировать в такт было интересней, чем слушать петушка. Встречались и подлинные самородки. Их эксплуатировали беспощадно. И тогда даже самые нехитрые мелодии превращались в шедевр, который хотелось слушать без остановки. Мальчик-азербайджанец Алик, что жил напротив нашего дома, сводил с ума и детей и взрослых:

Цып-цып, мои цыплятки,

Цып-цып-цып, мои хохлатки,

Вы, пушистые комочки,

Мои будущие квочки.

Мой талант лежал в области художественного слова. Во втором классе мне пророчили будущее Качалова или, на худой конец, Левитана. Последнее пророчество почти сбылось. Взрослые рано обнаружили во мне декламаторские способности, однако, стеснительность побуждала увиливать от участия в художественной самодеятельности. Я без труда заучивал заданные на дом стихи и прозу, делал это всегда, ибо знал, что меня обязательно спросят, чтобы поставить в пример другим, как надо читать «с выражением». Если же меня все-таки привлекали к участию в праздничных утренниках (в качестве конферансье или чтеца), то я усердно репетировал перед зеркалом, как перед воображаемым залом, чтобы преодолеть смущение. Это помогало. Даже выбор репертуара мне доверяли — после моей поздравительной речи Галина Николаевна считала меня идеологически надежным. И я с упоением читал:

— Белеет парус одинокий в тумане моря голубом…

Музыка слова проникала глубоко и волновала. Я увлекался и через минуту забывал о смущении. Я даже полюбил это занятие.

Тетя Маня поощряла мое увлечение, полагая, видимо, что оно не таит в себе явной опасности моему драгоценному здоровью. Тут она, пожалуй, заблуждалась. Но кто даже при самом буйном воображении мог представить, что тридцать лет спустя лишь счастливая случайность оградит меня от верной гибели при взрыве 20-килограммовой бомбы, установленной в аккурат под моим кабинетом на радио «Свобода». Органы безопасности ФРГ никогда не найдут террориста, но след протянется через Санчеса Ильича Карлоса (Шакала) к Лубянке.

ИЗГНАНИЕ ИЗ РАЯ

Половое воспитание шло через пень колоду. Проще говоря, никого эти глупости не волновали. До всего приходилось добираться самому. Родителям и учителям следить за нашей нравственностью — было плевым делом. Фиговый листок наклеивали на две самые чувствительные зоны моего тела — глаза и уши. Он начинал опасно трепыхаться из стороны в сторону во время дружеских застолий, особенно когда в них участвовал дядя Бузя-сапожник. Тетя Маня, трясясь от смеха, скашивала на меня испуганный взгляд и молила:

— Ой, остановите уже его, он же мне ребенка испортит!

Я начинал более пристально прислушиваться, но в этот момент Бузя переходил на идиш, и я оставался ни с чем.

Проблема запретного плода понималась тетей Маней буквально, и настоящие санкции и репрессии распространялись только на те плоды, которые могли вызвать понос. Я и сегодня считаю такой подход здоровым и благоразумным. Никто не морочил мне голову аистами и капустой. Тетя Маня никогда этого не допустила бы: птицы — разносчики заразы, а капуста в доме легализована только в обработанном виде. Где это видано, чтобы ребенка искали в борще или в кадушке с соленьями? Капустная версия происхождения больше занимала тех, кто ее озвучивал, чем меня. Я, как и все нормальные дети, жил завтрашним днем, а не вчерашним. Куда интересней было докапываться, не откуда я вышел, а куда приду.

Телевидение еще не начало свое победное шествие по городам и весям. Секс и насилие прокладывали к нам дорогу другими путями: самые отчаянные сексперты притаскивали в школу порнографические снимки или репродукции со старинных пикантных открыток, купленные старшим братом на барахолке, подсовывали их для обозрения тихоням и отличницам, которые, не успев оправиться от шока, сдавали казанов школьному начальству, за сим начинались репрессии. Учителя не очень задумывались над тем, как научить детей сочетать в жизни удовольствие с человеческим достоинством, пить из источника наслаждений и при этом не загрязнять его. Да и знали ли они об этом? Наверное поэтому память сохранила один-единственный эпизод, довольно поздний, когда в мое сексуальное воспитание свою лепту внесла (хоть и косвенным образом) учительница литературы. В 8 классе, стоя у доски, я рассказывал о том, что было после того, как Павка Корчагин вошел в судомойку. Учительница прервала мой ответ:

— Леня, в твоем возрасте пора было бы знать, что из судомойки можно только выйти.

Вопрос, на мой вкус, был спорным, но я не стал отстаивать свою правоту, тем более, что в классе никто не «въехал» в смысл возражения и не улыбнулся. Учительница рисковала. Если бы ее замечание дошло до директора, ей бы несдобровать.

Накопление сексуального опыта шло стихийно — кому как повезет. Большим везением считались естественные или просверленные дырки и щели в смежных туалетах и душевых. «Взрослые» книжки доступны — было бы желание. Но главный университет — это улица. Однажды мне выпало подлинное счастье. «Прежние хозяева» нашей квартиры в целом неплохо позаботились о нашем удобстве — в квартире было все — от изумительных кафельных печей под потолок до бронзовых дверных ручек и сколоченных на века цветочных ящиков на балконе. Единственное, чего я не мог им простить, так это отсутствие басовитого тиканья напольных, ну на худой конец настенных часов с золотым маятником. Такие часы были и у дяди Наума-трикотажника, и у дяди Бузи-сапожника, и у дяди Бори-часовщика. А еще квартира была без ванны. Поэтому купаться мы ходили к тете Жене и дяде Науму Побережским на Кутузова. Здесь меня ожидало двойное удовольствие — в ожидании своей очереди я мог вдоволь погарцевать на коне-качалке с настоящими хвостом и гривой из конского волоса, бешеными глазами и оскаленными зубами, к которым я предпочитал не прикасаться. На всякий случай. До сих пор не понимаю, почему это произведение искусства досталось от поляков Побережским, у которых не было маленьких детей, а не нам. В один прекрасный день (да будет он благословен в веках!) ритуал был нарушен ремонтом их квартиры. После долгих колебаний («фу-у-у, там же можно самую страшную заразу подцепить») тетя Маня объявила мне, что мы идем… в баню. До тех пор «баня» была мягким ругательством и меньше всего ассоциировалась с местом, где люди смывают недельную грязь. Когда на кого-то в доме сердились, то посылали «в баню» или грозили «устроить баню». Но ходить добровольно в баню!.. Мыться рядом с чужими людьми в этом рассаднике антисанитарии!.. Так распахнулись передо мной настежь «тайные врата небес, и вода в кувшинах стала слаще». Тетя Маня все еще считала меня несмышленышем и не очень задумывалась над последствиями. Главное — чтобы ребенок был чистым. Я никогда еще за все семь долгих лет моей жизни не мылся с таким наслаждением, максимально затягивая процесс. Сколько открытий! Сколько впечатлений! Бедная, наивная тетушка. Разве могла она догадаться, что завтра в школе я стану героем дня? Что с этого момента я буду с брезгливостью и высокомерием отклонять подрумяненную фотопорнуху как жалкий суррогат подлинного Знания? Я молил Бога, чтобы ремонт на Кутузова продлился как можно дольше, и не мог дождаться следующего воскресенья. И наконец, дождался.

— Ну, хватит спать, Фертлоф! Завтрак на столе. А потом пойдем с тобой в баню. — Услышал я сквозь сон голос… дяди Яши. Так меня изгнали из рая, вернее, из его лучшей половины.

ВСЕ ПОДСУДНО

Праведный гнев Усовой я вызывал лишь моими бесконечными опозданиями. Не было испытания более невыносимого, чем просыпаться в предрассветные часы. Даже сейчас я готов отдать полжизни за лишние полчаса утреннего сна. В школу я прибегал уже после звонка. По реакции Усовой на мое появление класс безошибочно угадывал ее настроение.

Проступки, за которые на нас рушились наказания, не вместить ни в один уголовный кодекс, в то время как разнообразием наказаний не баловали. Их было не больше, чем египетских казней. Самое страшное преступление — размалевывание учебников. Основоположников я невзлюбил за то, что им нечего было пририсовывать — все и так носили или бороду или усы. Или и то и другое. Правда, можно было пририсовать Карлу Марксу фашистскую офицерскую фуражку или Ворошилову фашистскую (а то какую же?) каску. Мы не портили учебники — мы дописывали историю. А заодно создавали некую субкультуру, уводящую тоскливые догмы в зону туманного, но веселого хаоса. Родители почему-то били за это смертным боем. Но все остальные портреты я вдохновенно разрисовывал, не считаясь с авторитетами и законами эстетики. Галина Николаевна регулярно отбирала размалеванные учебники и требовала, чтобы к следующему уроку были куплены новые — наказание не столько для нас, сколько для родителей — учебники входили в список дефицитных товаров.

Естественной альтернативой «оформительскому» ремеслу была резьба по дереву. Каждый учебный год мы принаряженные входили в класс, задыхаясь от масляной краски, которой только что покрыли видавшие виды парты. Их «освежали», чтобы закрыть наскальные росписи прошлогодней цивилизации. Но искусство остановить невозможно. Уже через неделю рядом с проступившими силуэтами школьного палеолита возникали новые свежие петрографы, по которым без помощи радиоуглеродного анализа можно было определить, где живописец провел лето и что нового он узнал о первичных половых признаках. Но не приведи господи, если это заметит учитель, его первый критик.

— Родина тратит миллионы на ваше обучение, а Зубков портит казенное имущество. Зубков, к доске! Если бы ты жил до революции, твои родители уже сидели бы в долговой тюрьме!

И щелчок кнута:

— Завтра с родителями!

Наутро бедолага тащился в школу, подгоняемый подзатыльниками мамаши. Разборы проходили в учительской.

— Смотри в глаза, когда говоришь со старшими, сукин ты сын! Мать день и ночь работает, чтобы тебя, оболтуса, кормить, а ты стенки размалевываешь. — Верещала мамаша «сукиного сына», чтобы угодить учительнице.

Легитимное ответвление этого вандализма — уроки труда, на которых в руки первобытных умельцев вкладывали лобзик, паяльничек, пластилин. Девочкам следовало приносить рваные носки для штопки и деревянные грибы, на которые эти носки насаживали. Раз в год заставляли мастерить бумажные маки для первомайских демонстраций. Я наловчился печь эти произведения искусства не хуже любого кустаря-надомника. Но все остальные усилия, например, выжигание по дереву, должны быть отнесены к уголовно наказуемым деяниям как умышленная порча государственного имущества. В лучшем случае они заканчивались травмами различной степени тяжести. Если бы я вырос фальшивомонетчиком, я делал бы большие деньги — сантиметра на три больше, чем полагается.

Изрядно доставалось и за подсказки. Странным образом, когда спрашивают не тебя, а твоего соседа, ты способен ответить на любой вопрос, и стоит ему запнуться — гуманитарная помощь не заставляет себя ждать. Но когда вызывают тебя — без дружеской помощи не обойтись. Техника подсказок совершенствовалась с каждым днем и не одним поколением.

Все рекорды по наказаниям принадлежали Толику Лущину. Смугловатый, круглолицый Толя, «твердый троечник», рос в семье баптистов. Его отец был казначеем запрещенной баптистской церкви. Никто из нас не знал толком, что это значит, но об этом шептались все — ученики, учителя, родители и даже гардеробщицы. В третьем классе я спросил об этом нашего председателя совета отряда Володю Голубкова.

— Не знаю, но они хуже евреев. — Отчеканил юный пионер. Самого же Толю не приняли в пионеры по этой причине.

(История отомстит: после провозглашения Украиной независимости в моей школе разместится Католическая академия).

Толя был задиристым, но добрым и очень ранимым мальчиком. Однажды на перемене он вызвал меня на дуэль. Сражаться предстояло на ученических ручках с острыми перьями № 86 (другими писать запрещали, чтобы не испортить почерк). Эта загадочная нумерация сохранилась со времен царя Гороха. 86-е перо встречается в воспоминаниях дореволюционных авторов. Вообще перья были важным атрибутом школьной жизни. В уборной мы устраивали игорный дом. Каждую свободную минуту мы собирались в нашем дурно пахнущем казино, выставляли дежурного «на атас» и с головой уходили в азарт. Играли в «пристенок», «жосточку» и другие «босяцкие» игры, но самой захватывающей игрой была игра в «перышки». На этот раз перья должны были превратиться в холодное оружие. Ненавидя в глубине души подобные ристалища, я был вынужден принять вызов — на карте стояла честь. Класс в полном составе визжал и алкал зрелищ и крови. Лущин сделал эффектный выпад. Перо угодило в большой палец левой руки и обломилось. Подоспела скорая помощь в лице Усовой, которая послала Голубкова к завхозу за… кусачками. Усова собственноручно произвела нехитрую хирургическую операцию. Продолговатый шрам по сей день украшает мой палец. А Толе Усова в очередной раз пригрозила исключением из школы. Он заплакал и убежал в коридор. Урок был сорван. Я выдернул руку и, забыв про боль, обливаясь кровью, побежал следом. Толя стоял у замерзшего окна и всхлипывал.

— Но ведь я же не нарочно, ты же знаешь, что я не нарочно. Теперь отец точно прибьет меня.

Я вернулся в класс и упросил Усову не наказывать Толю, соврав, что идея дуэли была моя.

— Ну, ладно, дуэлянт, давай сделаем перевязку. — Сказала она и направилась к классной аптечке. Намотав бинт, учительница строго посмотрела на меня:

— Запомни, что сражаться на дуэли можно только ради высоких идеалов, как Пушкин и Лермонтов, которые пеклись о счастье угнетенного народа и ради него готовы были умереть. Понял?

Я кивнул. Но Усовой этого показалось мало:

— Завтра придешь с родителями.

Поскольку я не чувствовал за собой греха, который тянул бы на «высшую меру», я извелся от любопытства. Оказалось, что Галина Николаевна усмотрела уязвимое место в моем домашнем воспитании. Тетя Маня уверяла, что учительница спасла меня от верного заражения крови. И преподнесла ей приличествующий случаю подарок — дефицитный китайский термос. Тем не менее учительница строго указала тетушке на опасную тенденцию: не выдержав слез товарища, я проявил слабость, дал идейную промашку и в результате докатился до того, что стал выгораживать баптиста (если бы мне еще толком объяснили, что это такое). Галина Николаевна на этом не успокоилась. В конце недели она созвала родительское собрание, чтобы напомнить родителям об их долге оберегать нас от этой заразы.

Толю Лущина все равно исключили, правда, полгода спустя. За другую провинность. Был бы человек, а статья найдется.

К нашим чувствам иногда апеллировали, но памятуя о некой сверхзадаче: сострадание должно быть коллективным. Сочувствовать разрешалось жертвам шевченковской барщины, некрасовским русским косточкам, корейским детям, Павлику Морозову, на худой конец, Муму или Ярославне. Но не рыдать же над судьбой сына «врага народа» или, упаси Боже, сектанта. Весной 1918 года Ивана Дмитриевича Сытина арестовали за попытку получить продовольственные карточки для певчих церковного хора. Кого интересовало, что способность сострадать гонимому и поверженному — это тайный путь, туннель, ведущий к собственному возвышению?

Личное проявление чувств было редким подарком. Можно было отломить полбутерброда приятелю (в надежде, что завтра он поделится с тобой — ведь его мама делает бутерброды вкуснее). Неорганизованные и неконтролируемые чувства опасны, в лучшем случае, осмеют. «Ведь ты моряк, Мишка, моряк не плачет и не теряет бодрость духа никогда…» — неслось из всех репродукторов. А кому не хотелось стать моряком? А что было бы, если бы и моряк Мишка, и летчик Маресьев не глотали «скупые мужские слезы», а рыдали над несправедливостями и болью, наполнявшими нашу жизнь? Не пошла бы история по другому руслу? Но «где вы видели плачущего большевика?»

Муж моей сестры в присутствии пятилетнего сына рассказывал о своих родителях, умерших задолго до рождения внука.

— Папа, а если бы твои родители были живы, кем они были бы мне? — спросил ребенок.

— Бабушка и дедушка.

Мальчик горько расплакался.

— Ну, что ты сыночек, это было уже давно. — Попробовали успокоить его растерявшиеся родители.

— Все равно мне их жалко. — Долго не мог успокоиться малыш.

Присутствовавшая при этом сердобольная соседка посоветовала показать мальчика психиатру.

Перебравшись жить на Запад, я с интересом наблюдал, как часто и страстно дети обнимают друг друга, родителей, учителей. Кто научил их распознавать чужую грусть или радость? В Израиле 10-летняя Юля Вольдман подошла к моему другу. Между ними состоялась странная беседа:

— Дядя Боря, а почему вы такой грустный?

— Понимаешь, Юля, от меня ушла подруга.

— А вы ее любили?

— Да нет, не очень, но все равно грустно.

— Тогда знаете что, женитесь на моей маме. Она вас никогда не бросит.

— Я не могу, она старше меня.

— А я никому об этом не скажу, честное слово — никому.

Слово «душа» редко достигало наших ушей. Разве что в составе малопонятных идиом, вроде «душа нараспашку» (читай дурак). Я знал, что в душу можно плевать, что ее можно продавать, выматывать, ну разве что еще открывать (но этого делать почему-то не советовали). Этого слова избегали не только по идеологическим мотивам, но и по причине сложности его определения в педагогических терминах. Но разве легче объяснить «частную собственность» или «социализм», или «партия»? Ведь никто не искал доступного для наших мозгов определения «любви», но каждый с младенчества безошибочно распознавал это чувство.

Вспоминается хасидская притча о мудром раввине и его ученике.

«— Ребе, я вас люблю. — Признался ученик.

— А ты знаешь, что причиняет мне боль? — спросил мудрец.

— Нет, ребе, не знаю.

— Как же ты можешь любить меня, если не знаешь, что причиняет мне боль?»

Рассказывают, что кто-то спросил Микеланджело, каким методом он пользовался, работая над Моисеем. — Это очень просто, — ответил он. — Берете кусок мрамора и отсекаете от него все, что не похоже на Моисея.

Наши учителя были великие ваятели. Они точно знали, что отсечь.

Правда, сегодня мне уже известно, что если что и спасет мир, то не сострадание. В 1983 году на Филипинах, поверженный тамошней нищетой, я подарил 20 долларов повстречавшейся мне семье — трое голодных ребятишек и их родители, жившие в конуре посреди поля, пробивались тем, что подбирали колосья. Мой мотокули отругал меня:

— Никогда не делайте этого. 20 долларов — их годовой доход, при здешних нравах за такие деньги муж может жену прирезать.

ЕХАЛ ГРЕКА ЧЕРЕЗ РЕКУ

Я закончил 3 класс, и меня перевели в 27 школу. До войны школа носила имя королевы Ядвиги, еще не причисленной к лику святых (это случится только в 1997 году), а в 2015 школе присвоят имя героя «Небесной сотни» Юрия Вербицкого. Тетя Маня считала 14 школу хулиганской и боялась, что меня там покалечат. Она изложила свои доводы директору новой школы Анне Филипповне Солоп, которая успокоила тетушку: до этого года школа была женской, мальчиков пока мало, но все из хороших семей.

Новая учительница, седенькая старушка Лариса Макаровна встретила новичка приветливо, указала на свободное место и — о чудо! — моим соседом по парте оказался Толя Лущин. Его родители тоже убрали сынишку подальше от греха.

Мы дружили много лет. Окончив школу, он дважды пытался поступить в медицинский институт во Львове, но оказалось, что даже еврею туда легче пробиться, чем «москалю», да еще и «сектанту». Но он твердо решил изучать медицину. Блата и денег не было. Кто-то посоветовал поступать в Средней Азии. Он уехал в Душанбе. Спустя без малого 30 лет после нашей последней с Толей встречи, воспользовавшись плодами либерализации в СССР, я побывал во Львове и разыскал однокашников. От них я узнал, что Анатолий Константинович Лущин заведует медицинским пунктом Киевского аэропорта. Я набрал номер. Вялая беседа закончилась 116-м предложением создать совместное предприятие по схеме «бензин ваш, идеи наши». Грустно, девушки.

В тот же приезд я посетил и свою первую школу. В учительской меня приветствовала женщина со строгой улыбкой. На ней была такая же блузка с галстучком, какую носила Галина Николаевна. Тот же всепроникающий и всепонимающий взгляд, строго рационированная доброжелательность, тот же наклон головы, под рукой стопка ученических тетрадок, ожидающих прикосновения наманикюренного пальца…

Я представился, сказал, что интересуюсь судьбой моей первой учительницы.

— Усова?! И зачем это вам понадобилась эта сталинистка?

— В то время, когда я с ней познакомился, все были сталинистами.

— Она и сейчас не лучше, — парировала собеседница и приоткрыла дверь, за которой возила шваброй женщина в синем халате. — Шура, у тебя есть телефон Усовой, ты, кажется, у нее прибираешь?

— Вы хотите сказать, что она здравствует? — удивился я.

— Она нас всех переживет.

Встреча с детством прошла буднично. Старушка жаловалась на здоровье, на то, что ее все забыли.

— Ну вот я же вас помню. — Возразил я.

— Я бы вас пригласила, но я нездорова. Как-нибудь в другой раз.

Войдя заново в ту же реку, я решил не останавливаться на достигнутом и предложил бывшей однокласснице Виктории Трубицкой собрать всех, кто еще в пределах досягаемости, в ресторане по их выбору. В пределах оказались 10 «девочек», которые договорились встретиться без мужей. 11-я — Наташа Смоляр — была незамужней. Поэтому она задержалась в парикмахерской и пришла с опозданием на час, но зато в золотом комбинезоне. Пили, главным образом, водку за тех, кого нет с нами. С нами не было многих. В конце посиделок я пригласил Наташу танцевать. Положив голову мне на плечо, слегка охмелевшая «девочка» распахнула душу:

— Слушай, а ты действительно учился в нашем классе? Ты симпатичный, но я тебя в упор не помню.

СМИРЕННЫЙ БУНТАРЬ

Мои воспитатели не боялись держать меня в ежовых рукавицах, не боялись лишиться моей любви. Их педагогическое кредо было — «лучше когда плачет ребенок, чем родители». Уютный, ухоженный, добротный мир становился мал, а опека все более обременительной. Редкие встречи с братом-погодкой будили мысль о существенном отставании в информированности и житейских познаниях.

Вторая пара родителей успела подготовиться к моему «предательству». За пять лет до бунта у них родилась Зиночка. К роли старшего брата я так и не привык. Защищать ее было не от кого. Девочка росла нежным и добронравным существом. Улыбка никогда не стиралась с ее личика. Такой и осталась навсегда, передав эту улыбку по наследству своей дочери.

В какой-то момент я начал различать не только запах фиалок, но и запах свободы, а главное — понял, что у меня, в отличие от остальных детей, есть выбор.

Восстав против домостроевских порядков, я однажды позвонил в Москву и, услышав звонкий, цветистый голос мамы, объявил — хочу «домой», на историческую родину, в Москву. Тетя Маня сказала, что отговаривать меня не станет, хотя считает мое решение ошибочным, что там мне не смогут уделять столько внимания и что, когда я это пойму, то дорога назад всегда открыта. В 6 класс я пошел уже в Москве.

САМ НЕ СВОЙ СРЕДИ СВОИХ

Чума 20 века — это не спид, не наркотики, не детская болезнь левизны. Подлинная чума — это тяга к идентичности, непреодолимая, сладкая потребность примкнуть к каким-нибудь объединениям, братствам, землячествам, к бегу в упряжке с тупым МЫ-чанием с кем-нибудь — с соседями, собратьями по диагнозу, по цвету кожи, по территории, политическим целям, половым признакам, национальным идеям, и даже с бывшими солагерниками («Колымское землячество»). Эта болезнь не только безнадежно фрагментировала наш мир, не только породила субкультуры и тайные общества, затормозившие эволюционный процесс, но и унесла сотни миллионов жизней в бессмысленных войнах, геноцидах, дворовых поножовщинах.

В уставах бесчисленных «алумней» можно начитаться такого, что, как говорят в Одессе, «на голову не налазит». То, что при Пушкине называлось «лицейским братством», благополучно вытеснено рокерами, потомками купцов, казаками с нагайками, добровольцами-пожарниками, союзами писателей. Все они без устали куют свои доминантные культурные коды, позволяющие отделить «чужих» от «своих», маркируют свою территорию.

Выпускники Принстона или Гарварда до конца жизни не снимают пузатые перстни, поддерживают, как могут, деятельность своих almae matres, а подчас даже жертвуют или завещают им целые состояния. Самые продуктивные объединения — по культурно-территориальному признаку, вырвавшиеся на международный уровень, как, например, «Всемирный клуб одесситов». В России возникла большая литература, защищающая, «корпоративную» честь «птенцов гнезда Петрова.

Одна из самых заметных популяций гордых пернатых — это те, кто считает своим «отечеством» Арбат. Их ядро составляют люди, никогда на Арбате не жившие. Им просто довелось издать первый писк в дуплянке, которую сколотили для них под крышей знаменитого арбатского роддома им. Г.Л. Грауэрмана.

В значительной мере, «арбатоцентризм» возник благодаря своему «вторичному признаку» — благозвучию, его судьба была бы иной, поменяйся он названием, скажем, со Староконюшенным переулком.

В мемуарной литературе это почтенное заведение используется как доказательство подлинности, столичной укорененности, снобистский знак качества. Как полноправный член этого влиятельного клуба, я, грешный, пробую гордиться этой честью, несмотря на то, что моей личной заслуги в этом нет. Как, впрочем, и у Окуджавы, Ширвиндта, Василия Сталина, Андрея Миронова или Марка Захарова, вылетевших из того же гнезда.

Но как избавиться от назойливого чувства, что начать жизнь «в Грауэрмане» не более почетно, чем закончить ее «в Склифосовском», что оба жребия — недостаточный повод считать себя элитой? Тем более, что это при кровавом царизме арбатское «гигиеническое заведение» на 63 койки было лишь вотчиной известного акушера. В советские годы на это гнездо некоторые смотрели как на осиное. Шептались, что именно здесь обосновались враги нации, изготавливавшие особый стофиллококк, чтобы русских мальчишек рождалось как можно меньше — «эти русские», мол, должны, наконец, знать свое место в демографии.

Несмотря на двойную привязку, Арбату не суждено было стать моей религией, моей розой ветров, моей Кушкой и моим Беринговым проливом. Эту честь у него отберет Пушкин. Это его неусыпный взор изо дня в день провожал меня, присматривал за мной с того дня, когда мой номенклатурный папа получил отдельную двухкомнатную квартиру на Страстном бульваре. Без этого кудрявого парня моя память была бы пуста. Каждый божий день он мне подмигивал и подбадривал, дескать, листай, старик, книжки, и прорвемся. Тем и был он мне любезен.

Черный Пушкин — первое лицо в белокаменной. Цветаева возмущалась: цепи вокруг памятника, мол, ни к чему. А мне они были по душе. Мраморные столбики, взявшись за руки, защищали «черного бога» от белой горячки, царившей за очерченным ими пределом. Это — наша участь, мы уж как-нибудь. Это нам можно руки выкручивать и лапшу навешивать, а в ограду не суйся.

Бульварному кольцу почему-то повезло больше, чем другим улицам, — его почти не коснулись мутные волны переименований. Когда канет в пучину перестроечной топонимики часть большевистской знати, увлекая за собой и цвет русской литературы, правительство Москвы вновь безжалостно проволочет по московским мостовым за бороды, усы и бакенбарды всех «самозванцев», — от Горького до Пушкина. Но Страстной — наша колыбель и наша сцена — останется Страстным. Наш двор был образован стыком двух исторических «ампиров» — домом Власова по Страстному и домом Талызиной по Большой Дмитровке. По преданию, в нашем дворе стоял штаб наполеоновской кавалерии. После того, как дом был куплен в казну, здесь жил редактор «Московских ведомостей». Здесь же размещались «словолитня» — университетская типография, книжная лавка А.С.Ширяева и «Дамский журнал», издаваемый князем П.И.Шаликовым. И того, и другого частенько навещал Пушкин. В 1860-е же годы здесь жил М.Ф. Катков, редактор «Русского вестника».

Роль парадного входа играла широкая чугунная лестница в два пролета, сохранившаяся с незапамятных времен, в которой не было ровным счетом ничего парадного. Она начиналась за покосившейся дверью в самом углу двора и заканчивалась непрезентабельной общей уборной на три кабинки (в квартирах туалетов не было). Обогнув сортир, жильцы попадали в полутемный 40-метровый коридор, который где-то вдалеке утыкался в нашу дверь, обтянутую потрескавшимся дерматином. Лестница была единственным архитектурным компонентом, напоминавшим о прежнем внутреннем убранстве дома. Наверное, поэтому во время последней перестройки здания лестницу сохранили и перенесли к крыльцу, притороченному к фасаду прямо под нашими окнами. Теперь вход стал действительно парадным. Сегодня она ведет через «нашу» квартиру в Союз театральных деятелей. Если смотреть на дом с Большой Дмитровки (для меня по сей день — Пушкинская), то как раз нашими окнами начинался отсчет жилых помещений второго этажа. Весь первый этаж еще с пушкинских времен был занят типографией.

С переездом в Москву все оказалось совсем не так, как я ожидал. Во-первых, сразу выяснилось, что я — «провинциал». Вокруг посмеивались над моей не по-московски четкой артикуляцией согласных, медлительностью и сдержанностью.

Во-вторых, испытанию подверглись привычные представления о базовых ценностях:

Требовалось быстро приспосабливаться и к функционированию в мегаполисе Даже привыкание к новым звукам и запахам давалось не сразу. Респектабельные красные «аннушки», скользящие вдоль чугунных оград бульварного кольца, при всей своей элегантности никогда не смогут сравниться с нашими игрушечными голубыми вагончиками «десяток» и «четверок». А ядовитые выбросы столичного автотранспорта, запахи плавящегося асфальта и прибитой дождем пыли никак не вытесняли память о фиалковом дурмане львовских улиц. Потешить обоняние здесь можно было лишь в Елисеевском, который встречал посетителей экзотическим букетом из ароматов свежемолотого кофе, копченостей и горячей выпечки. (Но и этот бастион рухнет через полвека — с приходом долгожданного капитализма с его бездушными вакуумными упаковками). После Львова, изысканной малахитовой шкатулки, Москва утомляла: миллионы людей и считанные сортиры. Если вовремя не прислониться к водосточной трубе, тебе — труба.

Наверное, появление нового жильца в квартире номер 6 дома 10 по Страстному бульвару внесло некоторую неопределенность не только в мою жизнь. Ко мне первое время присматривались. С подозрением и любопытством, как к прибившемуся котенку, который зачем-то забрался в тапок. Нашкодит или не нашкодит?

Я терпеливо осваивал и новые социальные роли. До того я был единственным ребенком в семье, а когда у Крайчиков родилась дочь, — старшим братом. Существование собственного старшего брата имело символическое значение. Мы с Вовкой встречались пару раз в году на какой-нибудь кратовской или красковской даче, нас фотографировали, покупали одинаковые матроски или панамы. Сближение шло на базе совместных игр, проказ и «классовой» солидарности перед лицом родительских «репрессий». Перебравшись в Москву, я автоматически стал младшеньким. Ох, непростое это дело, скажу я вам. Новизна и незаангажированность делали свое дело — меня не обижали и даже пеклись обо мне больше, чем я в том нуждался. Вова безропотно потеснился на своем диване, который ему теперь приходилось делить со свалившимся с неба братцем. Он же привел записываться в свою 635 школу на Москвина. Алла таскала в кино на «Пляску святого Витта» c Игорем Ильинским и в парк Горького, где можно было полетать на «блохе», повертеться на чертовом колесе, вдоволь покривляться перед зеркалами в комнате смеха, без всяких ограничений лопать эскимо и весело разглядывать упившихся сограждан, тщетно пытающихся удержаться на двух точках. Мама, не пряча эмоций, любовалась мной, тискала, зацеловывала, то и дело напоминая о том, что я — «вылитый Семен». А Семен был вынужден теперь зорко следить за тем, чтобы подарки, которые у него бесцеремонно вымогал старший сын, дублировались. Так я стал обладателем первых собственных часов «Москва» с черным циферблатом и светящимися стрелками. Полученный на 18-летие от мамы «Лонжин», чудом избежавший конфискации, побудит меня в качестве гуманитарной помощи передарить старые часы деду Аврум-Янкелю. После того, как Вова «выбил» из отца техническую новинку фотоаппарат «Смена», мне перепал его «Любитель». Наказания, как и подарки, распределялись между нами более или менее поровну.

Приученный к сдержанности, я нервно реагировал на необузданный темперамент чад и домочадцев, на вербальную распущенность, царившую в доме. Правда-матка истекала кровью. Ее резали вдоль и поперек невзирая на лица, на чувства оппонента или случайного свидетеля распри. Брат и сестра боролись за свои права (как они их понимали) бунтарскими средствами, а я — выжиданием и терпеливостью, тем, что люди называют «себе на уме». Некоторое время я мог позволить себе такую роскошь — ведь мне было, куда отступать. У старших такая опция отсутствовала.

Любимчиков в семье не было. Разве что брата любили особой, скорее мужской любовью — за его исключительные способности. Нас же с сестрой — просто за то, что мы есть. И Алла и я были равнодушны к похвалам, да и внешних поводов для восторгов давали меньше. Жизнь была непростой. Но мы научились самостоятельно искать выход из любой ситуации, не привлекая родителей, по принципу — «лучше зажечь свечу, чем ругать темноту». Ругать темноту — удел мамы.

Наш мир был экспериментальной лабораторией, где истинно лишь то, что ново. Новые слухи, идеи, друзья, ботинки, книги, журналы пробуждали энтузиазм и надежды. Никаких традиций, доктрин, ритуалов, обеденных часов, никакой косности, канонов, семейных советов, стратегических планов. Слово «дисциплина» — синоним диктатуры. Да здравствует анархия! Все остальное вызывало зевоту. Даже бензин для выведения пятен соседствовал с уксусом в кухонном шкафу в чекушке из-под… уксуса. Ритуальными были только ссоры родителей.

Если мама сердилась на кого-то из нас, а я высовывался со своими аргументами, она реагировала просто и прямодушно: «А ты вообще молчи!» Я не обижался на дискриминацию — ясно, что мои доводы были неприемлемы, но неотразимы.

В школе и во дворе беспощадно обижали. Здесь уже ничто не напоминало той семейной дворовой атмосферы, какая была «у нас на Франка». Да и сами игры были другие. На Страстном больше дворового пространства. В центре пыльного, загазованного двора стояли качели, которые мы использовали преимущественно для игры в «жопки» или «сиськобол» — модификация русской лапты. Этого пространства хватало даже для игры в «чижика». «Чижик» тоже отдаленно напоминал лапту, только вместо мяча использовался деревянный брусок, заточенный с обоих концов, и бита.

Меня хватило на полгода. В январе 1957-го я вернулся во Львов. В свой дом. В свой класс. Словно и не уезжал. Но раздвоенность не исчезла. Напротив, она продолжала нарастать. И в июне я вновь принес свои документы в школу на ул. Москвина, но уже в соседнюю, 170-ю.

ТРУДНОВОСПИТУЕМЫЕ РОДИТЕЛИ

Более несхожих натур, чем мои родители, я не встречал. Трепетная и ранимая у мамы, доминирующая и самоуверенная у отца. Приоритеты отца лежали за пределами домашнего очага. Он не мыслил жизни без тусовок, выражаясь современнным языком. Юбилейные торжества, застолья, славословия и памятные подарки ценились как шанс быть замеченным и отмеченным. Домой он приходил поздно и лишь затем, чтобы отдохнуть от возлияний, выспаться и переодеться в свежевыглаженное. Отец благообразен, худощав, сдержан и ироничен. Молва не уставала напоминать, что мы с Аллой похожи на отца. Меня этот факт оставлял равнодушным и не мешал восторгаться красотой и молодостью мамы — эталона женственности. Но меня пугала в ней взрывоопасная чувственная смесь из любви, щедрости, страхов и ранимости.

В родовом сходстве — мистификация и трюкачество природы. Мы с братом словно с разных планет. Он бескомпромиссно похож на маму: монгольские лучистые глаза с маслиничным отливом, смолистые блестящие волосы, каждый — толщиной с копье. Я подозревал, что он был не прочь поменяться со мной внешностью, ибо сызмальства боготворил отца. Но почему-то при всей нашей непохожести в жизни малознакомые люди нас то и дело будут путать и принимать одного за другого.

Семейная жизнь шла у них через пень-колоду. Неудовлетворенность мамы выливалась в шумные разборки с припоминанием отцовских грехов — прошлых, настоящих и будущих. Сценарии мы с братом знали наизусть. Благодаря этому иной раз нам удавалось смягчить разгул страстей, кипевших на Страстном, театральными этюдами «по мотивам». Когда обстановка накалялась до критической температуры, мы перехватывали инициативу и доводили распрю до абсурда, превращали драму в водевиль, вдохновенно доигрывая роли за них. Родители получали уникальный шанс увидеть себя со стороны. Оба замолкали, из последних сил стараясь не рассмеяться, а нас уже нельзя было остановить. В конце спектакля отец, давясь от смеха, нервно перебрасывал беломорину из одного угла губ в другой, а мама, сверкая подобревшими глазами, произносила:

— Ну, детей надо иметь? Камни надо иметь. В печени!

Разрядка доставалась дорогой ценой. Нас самих выдумка не развлекала — воистину смех сквозь слезы. Мы-то знали, что завтра отец уйдет на работу, а мы останемся со своими проблемами дожидаться нового взрыва, новых травм. И мама, ища у нас поддержки, будет рассказывать нам все, что ей довелось пережить, брезгливо произносить имена незнакомых нам женщин (образные эпитеты предпочту опустить), которые «10 (15, 20, 30) лет пили ее кровь и кровь ее детей».

Случались дни, когда светлый Ангел спускался на землю — отец вдруг появлялся дома в 6 часов вечера, посылал нас с братом выгружать из сверкавшей никелем «Победы» коробки с крабами, балыками и прочими заморскими ананасами. Мы изумленно переглядывались, когда мама называла его Сенечкой, а Сенечка зорко следил, чтобы кто-то из нас ненароком не нагрубил маме. Малейшее подозрение на непочтительность к ней влекло строгий окрик, а то и предупредительную «оплеушку». На длительную обиду времени не оставалось. Да чего там, мы готовы были стерпеть сотни оплеух и покачаться вдобавок на дыбе, ради того чтобы эта семейная сказка не кончалась подольше. Пристроившись на диване, отец разворачивал газету и включал радио, которое никогда не слушал, но и выключать не разрешал, точно боялся пропустить сообщение ТАСС о снижении цен или амнистии. Через две минуты он уже мирно храпел, а покрывавшая его газета с каждой новой руладой вздымалась над ним, как белый парус. А на кухне в этот миг разворачивался во всем своем великолепии кулинарный гений мамы. Не проходило и часа, как на столе возникала куриная шейка, печеночный паштет со шкварками и любимое лакомство Сенечки — латкес, картофельные оладьи с хрустящей корочкой. Затем все вместе будили отца, и начинался семейный праздник.

В эти минуты мы были готовы признать в отце нашего учителя, старейшину и вождя племени. Этот день, если удавалось дотянуть его до конца в мире и благочестии, становился нашей Субботой, святой минутой, украденной у Вечности и контрабандой втащенной в наше скромное жилище.

Жизнь отца и матери была огранена войной. Для отца, прошедшего всю войну и дослужившегося до майора, это было время активной самореализации. На фронте вступил в партию, из которой его погнали в 59 году. Близость к генералитету обеспечивала ему известное влияние, которое он с успехом использовал и в послевоенные годы. К 80-м годам, когда вымерли старые большевики, и их место в патриотической обойме заняли ветераны, отец стал истым общественником, заседал в полудюжине комиссий при Всесоюзном комитете ветеранов, и даже ночью неохотно расставался с пудовыми орденами, значками, медалями, планками. Незадолго до смерти ему было пожаловано звание подполковника в отставке.

Маме же война принесла сплошные страдания. Под бомбами пешком с трехлетней дочкой уходила она из обреченного Львова, где ее застала война (решила погостить у сестры). Именно во время войны она чуть не каждый год рожала и теряла детей, отчаянно боролась за их жизнь. В мае 45-го пришла весть о гибели единственного брата. Зяма Болотин, Гвардии рядовой, погиб на четвертый день Берлинской операции. Половина семьи ее матери — расстреляна немцами или не вернулась с фронтов. Страх перед войной и потерей близких людей сопровождал ее до конца. Когда в 1994 году мамы не стало, я выгрузил из ее шкафов вырезки из газет и отрывных календарей, которых хватило бы на полновесную антологию — стихи о войне и утратах. Другая половина ее архива — сгодилась бы для антологии о материнской любви и любви к матери. Я не одну ночь мял в руках эти бесформенные пожухшие листочки, догадываясь, увы, слишком поздно, как мало ей было нужно от нас, выживших благодаря ее бессонным ночам, и как много мы ей недодали, занятые своими повседневными делишками.

МАМА

Мама часто упоминала о смерти:

— Я запрещаю тебе приходить на мою могилу! — говорила она обидчику. И что самое невыносимое — угрожала самоубийством. К сожалению, это не был шантаж. Она действительно не раз была близка к роковому решению.

Мама считала себя прогрессивней своей сестры. Она выговаривала т. Мане за провинциальные манеры, одежду, быт. Да и в части житейских ценностей наблюдались расхождения с львовянами. Во всяком случае, журнал «Здоровье» на Страстном никто не читал, к врачам обращались только в случае реальной опасности (за справкой или больничным после прогула). Зато мама была непревзойденной по части паникерства и драматизации мелких происшествий. Она теряла сознание при одной мысли о каком-нибудь несчастье. Огорчительное известие (а недостатка в них не было) тотчас вызывало цепную реакцию, выводить же ее из обмороков приходилось нам, иногда не дожидаясь приезда скорой помощи.

Но легковозбудимого человека может убить даже курьезное происшествие. Семейный обед подходил к концу, когда резко оборвался задорный смех мамы. Ее взгляд застыл где-то на потолке, и она, к моему ужасу, стала сползать со стула. Я бросился к ней, рефлекторно проследив за взглядом. В самом углу комнаты из стены торчал… человеческий палец. Маму удалось быстро вернуть в чувство. За это время палец не только не исчез, но и подал признаки жизни. Я выбежал из квартиры и через несколько минут крепко держал за шиворот на чердаке двух соседских мальчишек. Они расковыряли отверстие в прогнившей штукатурке над нашей квартирой и подглядывали за происходящим в ней, прежде, чем перешли к активным действиям. Нашим обветшалым стенам лет двести, и вредительство не вызвало больших затруднений у малолеток.

Со временем я научился ее оберегать и ограждать от избыточной информации, способной ее напугать.

Как все эмоциональные люди, мама была непрактична и нерасчетлива. Ее можно было взять только лаской. Помогая знакомым, а чаще малознакомым людям, попавшим в переплет, она подставлялась и навлекала на себя и на нас тысячи опасностей. Уже и не помню, откуда взялась розовощекая брюнетка Лидия Ивановна. Мама говорила, что во время войны она чем-то очень помогла нашей семье. После смерти мужа Лидия Ивановна сама осталась на бобах и занялась перепродажей всякой всячины. Когда ОБХСС вышел на ее след, пришлось перепрятывать заработанное. Вот тут и вспомнила она об Асе: принесла два тюка с добром с просьбой укрыть до лучших времен — она со дня на день ждала обыска, и земля горела под ногами. Обещала даже щедро вознаградить, когда опасность будет позади. В тюках были меха, отрезы и золотые украшения с невиданными в нашем доме каратами. Мама не на шутку перепугалась — добра было на несметную сумму.

— Лида, простите, но у меня трое детей и муж в тюрьме. Если у нас это найдут, — всем конец. Лида в ответ разрыдалась. Мама согласилась оставить несколько дешевых отрезов, которые немедленно распихала по ящикам и с этого момента лишилась сна. ОБХСС объявился у Лидии Ивановны в тот же вечер. Пока описывалось имущество, Лида вышла на кухню, где у нее был припрятан яд. Ее арестовали мертвой. Дело закрыли. Казна обогатилась — жить стало лучше, жить стало веселей.

— Боже, какое счастье, что я отказалась прятать ее драгоценности. — Причитала мама. — Что бы я сейчас делала с добром этой несчастной женщины?

Отрезы много лет подкармливали моль в чреве шаткого дивана. Потом были подарены нуждающимся харьковским родственникам.

В конце пятидесятых кто-то из друзей привел в дом красивую женщину с грустными армянскими глазами, длиннющими ресницами, растерянным взглядом и тихим, почти беззвучным голосом. С тех пор она приходила часто и без предупреждения, бесшумно, по-кошачьи. Если, выходя из комнаты, мама вскрикивала и хваталась за сердце, я знал, что на пороге незапертой входной двери стоит Ира в контрастном макияже на фоне леопардовой шубы. Не выдержали бы и более крепкие духом. Мама радовалась ее приходу — понимающая душа. Ей можно было без утайки пожаловаться на жизнь. Ведь и ее собственная судьба — тема для семейной саги или, по нынешним реалиям, для телесериала.

БРИЛЛИАНТОВАЯ ДИАДЕМА

Ирина Мартыновна Лианозова — прямая и единственная в СССР наследница семьи «русских Рокфеллеров». Было бы что наследовать. Отец и два его брата до революции распоряжались всей бакинской нефтью и астраханскими рыбозаводами, производящими черную икру. Мартын Георгиевич к тому же владел контрольным пакетом акций русских икорных концессий в Персии. Клану принадлежал также внушительный флот из 20 судов. После большевистского переворота младшие братья поселились в Париже, а Мартын выкинул фортель, который обошелся семье ни много ни мало в 4 миллиона золотых рублей — именно так оценивались персидские акции на осетровый промысел. Неожиданно для всех Мартын Георгиевич с маленькой дочкой вернулся в Советскую Россию, где без всякого принуждения передал правительству права на персидские концессии. Ленин «щедро» вознаградил патриота: ему была назначена пожизненная рента в 400 руб. в месяц и пожалована клетушка в коммуналке на Страстном бульваре. Мать Иры вышла замуж за персидского сенатора Бушехри и тоже переехала в Париж.

От Ирины десятилетиями скрывался тот факт, что ее мать жива. Но однажды Ирина Мартыновна появилась в нашей квартире в слезах. Мама бросилась успокаивать подругу. Ира, преодолевая шок, извлекла из сумочки невиданное украшение — изящную диадему, усыпанную бриллиантами. Мама инстинктивно покосилась на дверь. Следом явилась на свет шелкографическая открытка с золотой персидской вязью. Это было именное приглашение из посольства Ирана на прием по случаю визита Его Величества шаха Мохаммеда Реза Пехлеви. Когда туман рассеялся, до мамы дошел весь смысл случившегося. Мать Иры после многолетних усилий разыскала ничего не подозревавшую дочь. Друзья подсказали, что прямой контакт с ней может навредить Ире, и она решила прибегнуть к дипломатической уловке, воспользовавшись тем, что ее сын Мехди женат на «черной пантере» — так называли во Франции родную сестру-близнеца шаха принцессу Ашраф. Принцесса и сама была не раз привечаема в Советском Союзе. В 1946 году ей даже вручили орден Трудового красного знамени. Одному аллаху известно, за какие заслуги. Мехди попросил шаха лично передать сестре «скромный подарок» вместе с письмом матери в красивом конверте, источавшем запах сандалового дерева, а заодно замолвить словечко перед Хрущевым, чтобы Ире не чинили препятствий и разрешили приехать в Париж. Разумеется, спорить с высоким гостем по пустякам никто не стал, и вопрос решился ко всеобщему удовольствию.

С этого момента Ира приносила нам парижские письма. А вскоре такие же письма стали получать и мы — от Иры. Они тоже читались и перечитывались вслух — из Парижа нам до той поры еще никто не слал писем. «Моя дорогая Асенька, — писала Ира. — Еще вчера я собиралась ответить на твое чудесное письмо, но не хватило времени: я все утро гуляла с собаками, а вечером мы принимали гостей. Я так устала, что отложила на сегодня…». И очень хотелось, чтобы и у нас объявился пусть захудаленький, но всамделишный парижский родственник. И обязательно с собаками, которых я до полного изнеможения согласен прогуливать по Монмартру.

Незримый сказочник вошел в азарт. Сбросив леопардовую шубку, 42-летняя Золушка, похоже, не торопилась покидать королевский дворец. Во время одного из приемов Ира согласилась спеть для гостей «quelque chose de Russie». Нашлись знатоки, оценившие способности Ирины. А в один прекрасный день письмо от Ирины Мартыновны пришло со штемпелем Милана. Она сообщала, что мать не жалела франков, чтобы наверстать упущенное, недоданное в годы вынужденной разлуки. Она наняла лучших педагогов, консультировавших артистов Ла Скала. В Москву Ира вернулась не только со свежим гардеробом; она вернулась новым человеком, вполне профессиональной певицей «со школой». Но к этому времени сказочник устал, иссяк, состарился. Ему надоели волшебства. Его хватило лишь на то, чтобы предоставить подопечной работу в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. Здесь же был устроен и бенефис немолодой начинающей певицы, который положил конец чудесам. Само выступление прошло блестяще, если не триумфально. Певицу забросали цветами. Раскланиваясь перед публикой, Ира, быть может, от переизбытка чувств, упала прямо на сцене. Врачи констатировали смерть от инфаркта. Ей было 45 лет. Ровно столько же лет пройдет, прежде чем ее имя снова всплывет в моей жизни. В 2010 году я приеду в Москву для переговоров с издательством. Писатель Владимир Войнович, с которым мы подружились в Мюнхене, пригласит меня в гости. Вернувшись из эмиграции, он поселился под Троицком, в загороднем доме новой жены, предпринимателя Светланы Колесниченко, вдовы известного советского журналиста и, как оказалось, дочери Ирины Мартыновны Лианозовой. Я попрошу Светлану показать семейные фотографии. Она будет долго рыться в ящике комода, прежде чем из клубков ниток, пуговиц и прочих полезных вещей на свет появится потрескавшаяся паспортная фотография женщины с огромными и печальными армянскими глазами.

ОТЕЦ. ИНСТИНКТ ВЫЖИВАНИЯ

Стоит отнять у «Гамлета» тень его отца, как он тотчас исчахнет.

А. Синявский

— Твой отец — Человек! — говорили соседи.

— Твой отец — мерзавец! — настаивала мама.

Об отце в народе ходили легенды. Он пристраивал людей в больницы, на должности, помогал с получением квартир и телефонов, с покупкой автомобилей, холодильников, книг, ковров, находил протекцию для абитуриентов… Все это, разумеется, без всякой корысти. Человек не успевал закончить жаловаться на жизнь, как рука отца уже тянулась к телефонной трубке. Просителем мог оказаться кто угодно — сосед, сослуживец, шофер, секретарша, дворник, генерал. Я рос с уверенностью, что отец всемогущ.

— Ты не умеешь отказывать, если бы ты был женщиной, ты был бы постоянно беременной, — издевался его ближайший друг Лева Штейнбах.

Помощь людям несла печать святости. Ради этого он с легкостью пренебрегал своими и, увы, нашими интересами. Широкий по натуре, весело приветливый, он умел угадывать нужды сильных и слабых мира сего. И те и другие искали его общества, помощи, совета и, что самое удивительное, шанса ответить тем же. Отец был руководителем и вдохновителем. По роду занятий и по призванию. На всех должностях напоминал полководца на поле боя. Он всю жизнь руководил: радиокомитетами, главками, отделами министерств, строительными управлениями, театрами, банкетами, поминками, свадьбами. Необузданный и подчас неоправданный оптимизм, уверенность и стремительность в голосе, движениях, поступках и даже в почерке возбуждали почтение и признание лидерства. Семен был воплощением веры в собственную несокрушимость. Он дожил до 87 лет, так и не узнав старости.

Отец был щедр. Может, поэтому многие считали, что он ворочал огромными деньгами, которых, однако, никто в семье не видел («евреи богаты, потому что они всегда за все платят»). Не припомню случая, чтобы отец сам кому-то пожаловался на личные проблемы. Он всегда был на стороне собеседника. Казалось, что он боится огорчить его. Даже сообщая тяжелое известие, он стилизовал новость под позитивную, заворачивал в фантик, смягчал удар. В 1959 году он проведал меня в пионерском лагере в Лазаревском под Сочи, куда он прибыл из Воронежа после похорон его матери. Сообщая новость, он со слезами произнес:

— Все хорошо, сынок, бабушка умерла, все хорошо.

Четыре года спустя, ему пришлось устраивать в московскую клинику старшего брата Захара. Вернулся из больницы с малоутешительными новостями.

— Что с ним? — спросил я.

— Рачок.

Политические реалии носили для него чисто прикладной характер. Даже конформистом не назовешь — он жил здесь и сейчас, в полной уверенности, что политика придумана для того, чтобы заполнять страницы газет, которые защищали его от мух во время сна, а в свернутом в тугую трубочку виде становились средством физического воздействия на проштрафившихся сыновей.

Отец своим еврейством никогда не тяготился — он не знал языка, не умел молиться, не подозревал о существовании национальных чувств, а в нееврейской среде принимался на ура («Вот — еврей, а хороший человек!») и едва ли догадывался, что религиозные праздники носят какой-то дополнительный смысл, кроме повода для застольного единения. Он так никогда не узнает разницы между христианской Пасхой и еврейской.

Пробелы в образовании Семен Аркадьевич компенсировал щегольскими манерами, изысканной одеждой и безграничной демократичностью. Если кто-то начинал давить интеллектом, он без видимых комплексов защищался легким оружием из арсенала гусарского эпатажа: — «Да где уж нам, мы — пскопские». И не было в этом ни самоуничижения, ни плебейской гордыни, а так, русский кураж — дескать, если надо, то и английскую королеву со всеми лордами за пояс заткнем. А после первой рюмки все сословные границы стирались. Этим прекрасна и несчастна матушка-Русь.

Отец любил собирать дома друзей, но предпочитал задерживаться «на совещании». Совещания почему-то заканчивались в «Арагви» или в элитном ресторане ВТО, откуда он возвращался на бровях. Приводными ремнями его социального двигателя были не бильярдный кий, не охотничье ружье (правда, ружье в доме было, хотя и недолго — до приговора и конфискации имущества), ни удочка, ни преферанс, но безграничное гостеприимство, широкая разгульная натура, организаторская страсть, утонченный нюх на чужое горе и чуткость к нему.

С нами он проводил мало времени. Исключения составляли ритуальные воскресные походы в Сандуновские бани. По старой купеческой традиции, Сандуны были своего рода клубом. У отца был личный банщик, который за щедрые чаевые лупил нас по телесам, после чего мы возвращались в нашу кабину с плюшевыми диванами и душистыми простынями, с холодным пивом, лимонадом, бутербродами с икрой. Традиция нам с братом нравилась. Не дожидаясь милости от старших, мы с удовольствием ее продолжали, как только в кармане заводился лишний полтинник.

Брат отцом гордился, считал, что для него нет невозможного. Я же ценил в нем положительно заряженный демократизм, на который сам был не способен. Я просто не владел стилем в том смысле, который вкладывал в это понятие Григорий Померанц: «стиль — это установка на разговор с известного рода людьми…». «Булгаков не желает разговаривать с Шариковыми, — писал Померанц, — и демонстративно хранит язык старого режима, звучавший в 20-е годы как белогвардейская провокация». «Люди известного рода» (или родов) вызывали все, что угодно — брезгливость, ненависть, удивление, скуку — но только не желание искать с ними общий язык, общий «стиль». Позднее я буду утешать себя тем, что это и есть мой стиль. Слава Богу, я не подвержен «компаративным» комплексам. И не потому что с детства ощущал свою индивидуальность и неповторимость. Просто распознавание собственного почерка, характера, персональных достоинств и слабостей — залог уверенности и душевного покоя, которых мне хронически не хватало. В конце концов, Богу никто не мешал сотворить меня Семеном Аркадьевичем, но он сделал меня Леонидом Семеновичем. Установка на собеседника — несомненно искусство, дар, но закрепленная за мной роль, пусть неясная, пусть косноязычная в восприятии отдельно взятого зрителя, все равно останется на совести Создателя этого бездарного спектакля под названием «жизнь». Моя задача — не онеметь при виде зрительного зала, не забыть текст.

Шариковы — из другого «профсоюза». Я насмотрелся на них и натерпелся от них. Не хочу (и не умею) быть похожим на них ни экстерьером, ни голосом, ни «стилем».

Еще меньше увлекал меня миф о творческой интеллигенции, за которой, якобы, последнее слово в преображении личности и общества. Да, интеллектуалы умели лучше выразить мысль, внятно, без партийной фени и мата, но дыхания и моральной выносливости у них хватает только на половину дистанции. С воодушевлением колются и раскалываются. Вчерашняя фронда кормится от Литфонда.

После отсидки отец во второй раз женился. Мама противилась нашему появлению в его доме и контактам с новой женой, призывая к бойкоту за все его прегрешения. Я пытался втолковать ей, что плохой мир лучше хорошей войны и что рано или поздно он это поймет (с нашей же помощью). Она горько усмехалась и произносила загадочную фразу:

— Все равно ночная кукушка дневную перекукует.

Отец родился в семье сапожника (как Сталин). Аарон (Аркадий Григорьевич) Махлис в 20-е годы возглавлял артель Промкооперации в Воронеже и гордился знакомством с Лазарем Кагановичем, когда тот стоял во главе ЦК Союза кожевенников. Дед умер за пять лет до моего рождения. Его родной брат Аврум в 1919-м уехал за границу. Больше о нем не слышали. Бабушка Елизавета Давыдовна (баба Лея) была родом из Гродно, жила в Харькове, видел ее лишь пару раз. Семья часто переезжала с места на место: старший сын Володя родился в Белостоке, мой отец — в Елань-Колене. Всего нарожали семерых. Жили в Одессе, Самаре, Воронеже. В 1929 году отца делегировали в Москву на Всесоюзный слет пионеров. После семилетки Семен освоил профессию механика по ремонту счетных и пишущих машинок. Закончив вечерний рабфак, он поехал в Москву поступать в институт. Поступить не удалось. Зато его принял лично комсомольский вождь Александр Косарев и лично же подписал рекомендацию ЦК Комсомола. По этой путевке отца приняли на работу в только что созданную редакцию «Последних известий» Всесоюзного радиокомитета, где он сдружился с Юрием Левитаном и Вадимом Синявским. Как раз заканчивалась реорганизация системы радиовещания и партийного контроля за ним. Л.П.Каменев и Н.К.Крупская уже давно требовали усилить цензурные радиобарьеры, а теперь Сталин решил подмять под себя стратегию радиовещания, переподчинив его в 1933 году Совнаркому.

Жить было негде, но Семену разрешили расстелить матрац на полу одной из студий, которые тогда размещались в здании Центрального телеграфа.

Неплохо складывались дела и у его старшего брата Захара, тоже пошедшего по журналистской стезе. Захар поступил на работу в «Правду» и в 1934 г. стал корреспондентом газеты по Ивановской области. Соскучившись, Елизавета Давыдовна решила навестить сыновей. Постоянных адресов у нее не было и быть не могло. Баба Лея, которая не шибко владела языком титульной нации, прямо с вокзала отправилась в редакцию «Правды». На проходной состоялся такой разговор:

— Вы к кому, гражданка?

— Моя сына…

— У нас работает ваш сын? А как его зовут?

— Мэхлис.

Охранники смущенно переглянулись и, пошептавшись, стали куда-то звонить. Пришел начальник кадров. Диалог повторился. Женщину ввели в комнату с диванами, заботливо усадили и просили подождать несколько минут. Начальник направился к телефону и набрал номер главного редактора газеты. По иронии судьбы, этот пост по совместительству занимал зав. отделом печати ЦК Мехлис. Лев Захарович очень удивился и приказал доставить «маму» к нему. Войдя в кабинет, баба Лея внимательно оглядев присутствующих, громко констатировала:

— Это не моя сына.

Когда разобрались, Мехлис приказал разместить гостью в гостинице 3-го Дома Советов на Божедомке, где останавливались делегаты съездов, и срочно вызвать из Иваново Захара. Вечером семья была в сборе.

В ВРК отец не проработал и года. В ноябре 1934-го молодого выдвиженца назначили уполномоченным Всесоюзного радиокомитета по Калмыкии. Даже не обладая управленческим опытом, 19-летний Семен осознал перспективность такого назначения. Подальше от начальства и неограниченные полномочия, пусть даже в масштабах маленькой Калмыкии, — что может быть лучше? Но начинать надо было на пустом месте. Он с энтузиазмом закатал рукава — предстояло наладить контроль за региональной системой связи, провести радиофикацию в улусах и хотонах, отстроить с нуля инфраструктуру связи, нанять редакторов и дикторов, секретарш и машинисток, артистов и операторов. Радиостанции еще не было. Все передачи первое время шли по проводам. Но ровно через год прозвучали первые позывные новой радиостанции, оснащенной мощным, по тем временам, передатчиком РВ-48. А в ноябре 1935 был утвержден и первый председатель только что созданного Комитета по радиофикации и радиовещанию при СНК КАССР — Семен Аркадьевич Махлис. Степняки услышали голоса местных артистов, поэтов, передовиков-стахановцев. В это трудно поверить, но и новости, и все передачи общественно-политического характера, и радиопостановки, и музыкальные программы выходили в прямом эфире. И это при том, что вещание уже повсюду находилось под цензурным и политическим контролем «агитпропа» ЦК ВКП(б), Реперткома, Главлита и Политконтроля ГПУ. Еще 10 января 1927 года было принято постановление «О руководстве радиовещанием», где в пункте 2 сказано: «Установить обязательный и предварительный просмотр парткомитетами планов и программ всех радиопередач», а пункт 4 предписывал: «Принять меры к обеспечению охраны микрофонов, с тем чтобы всякая передача по радио происходила только с ведома и согласия ответственного руководителя» (все это, разумеется, помимо обычной цензуры).

С. А. Махлис в студии Радиокомитета Калмыкской АССР. Элиста, 1935 г.

Л. С. Махлис в студии Радио Свобода. Мюнхен, 1985 г.

Пятьдесят лет спустя, правительство Советской Калмыкии задумает пышные торжества по случаю юбилея республики и бросится разыскивать живых ветеранов по своим спискам. Да где там. Тех, кого не успели ликвидировать в ходе сталинских чисток 37–39 годов и кого миновали плен и вражеская пуля, настиг указ ВС от 27 декабря 1943 г. «О ликвидации Калмыцкой АССР и образовании Астраханской области в составе РСФСР», первый пункт которого гласил: «Всех калмыков, проживающих на территории Калмыцкой АССР, переселить в другие районы СССР, а Калмыцкую АССР ликвидировать». Простенько и со вкусом… Этнический геноцид в неприкрытом виде. За 6 военных лет — с декабря 1940 по декабрь 1946 — численность и без того маленького народа сократилась вдвое: со 160 тыс. до 80 тыс. Но одного видного «калмыка» найдут. В 1985 году отец получил правительственный конверт с приглашением на торжества и билетом в Элисту. Потом он пришлет мне в Мюнхен вырезки с его портретами из республиканских газет с таким комментарием: «Видишь, сынок, до сих пор у нас о тебе писали, а теперь и обо мне пишут. Родина должна знать своих героев». (Это был период, когда в советских газетах чуть не каждый месяц меня клеймили как эмигранта-изменника, продавшегося американским империалистам и ЦРУ).

Из этих публикаций я узнаю, что отец внес свою скромную лепту и в спортивную славу Калмыкии. В 1935 году он возглавил первый велопробег Элиста — Сталинград. 350 км по бездорожью шестеро энтузиастов в форме «юнгштурмов» преодолели за три дня. В Сталинграде их приветствовал лично Иосиф Варейкис, Первый секретарь крайкома, которому они рапортовали о достижениях Калмыкии. Парней встречали с почестями и присвоили звание «Лучший физкультурник страны». Домой отправили на самолете. Вместе с велосипедами.

В октябре 1936-го из Москвы пришла повестка о призыве в армию. Но по дороге отца сразила малярия. Он получил отсрочку. После выздоровления возвращаться в Калмыкию особого желания не обнаружилось. Жилья и там не было — два года провел в гостинице. Места малярийные, безрадостные. Досуг скрашивала лишь молодая калмычка. Сотрудники, которых он находил, при первой возможности дружно бежали куда глаза глядят. К тому же начались повальные аресты. Уже при нем арестовали главного редактора. Самое время «ложиться на дно, как подводная лодка». Название места, куда Семена забросила судьба на этот раз, как нельзя лучше отвечало сверхзадаче — Прииск Незаметный. Этот медвежий угол в Южной Якутии был настолько незаметным, что найти его в то время можно было только на секретных картах — Гулага или приисковых артелей. В начале 20-х гг. здесь обнаружили благоприятные залегания золота. И потянулся старательский люд к русскому Клондайку. К 1936 году здесь уже худо-бедно была создана городская инфраструктура, в том числе Алданский драматический театр со столичными артистами. Директором театра и был назначен Махлис.

К 13 мая 1937 г. Семен успел не только побывать в Харькове, но и познакомиться с мамой, влюбиться, жениться и уговорить ее отправиться с ним в таежную глухомань. Впрочем, уговаривать долго не пришлось. Мама тоже была захвачена внезапным чувством, и юной и неопытной Асе Болотиной «край света» рисовался как «рай света». Даже 40-градусные морозы не казались помехой. Но время на сей раз работало против них. Снежный ком репрессий катился все быстрее, все неумолимей. После того, как арестовали отцовского зама одессита Сигорова, артисты под разными предлогами стали разбегаться кто куда. Семен пришел за советом к председателю обкома профсоюза золотопромышленности Никулину. Но и ему было не до советов.

— Разбежались, говоришь? — вяло пробормотал старший товарищ. И заглянув в глаза директору театра, почти шепотом:

— А ты почему еще здесь? Ты же говорил, что жена ребенка ждет. Нам сироты не нужны.

В аккурат на следующее утро арестовали и самого Никулина.

В довершение всего пришло сообщение об аресте брата. Это была последняя капля. Едва Захар вернулся в Иваново, как его снова вызвали в Москву, чтобы предложить новую работу — укреплять печать в Приморье. Теперь он жил неподалеку от брата — на станции Лазо, между Владивостоком и Хабаровском, редактируя местную газету. По стечению обстоятельств, во Владивосток переместился к тому времени еще один «фигурант» этой главы — Иосиф Михайлович Варейкис, который, как мы помним, недавно по-отечески обнимал в Сталинграде «лучшего физкультурника страны» Семена Махлиса, а с января 1937-го уже возглавлял Дальневосточный краевой комитет ВКП(б) и крушил с партийных трибун прежнее руководство края за «отсутствие бдительности» перед лицом «вредителей», «германских», «японских» и «троцкистких» агентов. Он жаждал показателей и крови. Планы сталинской пятилетки распространялись и на поголовье скота и на головы «врагов народа». Он пенял партактиву за то, что в Приморье выявлено «всего» 30 «врагов народа». В сентябре 1937 года он уже мог отправить доклад Сталину, где с гордостью рапортовал, что во вверенном ему регионе удалось разоблачить и расстрелять 500 «шпионов». То ли и эта цифра не дотягивала до пятилетнего плана, то ли доклад Сталина не впечатлил, но на «троцкистско-бухаринских» процессах замелькало имя самого Варейкиса. А после его ареста взялись за региональные газеты. Начали с увольнения А.М.Швера, главного редактора «Тихоокеанской звезды», которого Варейкис привез с собой из Сталинграда. Захара Махлиса тоже обвинили в «правотроцкистских» взглядах, но в ходе следствия установили, что он приехал в Приморье не в обозе Варейкиса, а направлен самим Мехлисом, и через 10 дней… выпустили. А Варейкиса и Швера в июле 1938 года расстреляли. Захар вернется к своим обычным обязанностям и будет выпускать районную газету вплоть до самой войны, которую он закончит на Дальнем Востоке в составе 9 Воздушной Армии и демобилизуется в чине подполковника морской авиации в Кенигсберге.

Осознав, наконец, что промедление смерти подобно, Семен отправил жену в холодном автобусе к ближайшей станции Транссибирской железной дороги Большой Невер. Там жила билетерша его театра, которая согласилась приютить Асю до приезда мужа. Уладив оставшиеся дела, отец под покровом ночи отправился следом. На станции Семен увидел милиционеров, толпившихся у туалета. Протиснувшись внутрь, он наткнулся на лежавшего на полу уборной человека с перерезанными венами, в котором без труда узнал начальника Золотоснаба. Неудивительно, что беглеца никто не хватился и не стал искать. Некому было. Бежали все, кроме местных жителей. А в 40-м году случился пожар, и здание театра символично сгорело дотла.

Зимой 1938 года родители благополучно добрались до Харькова. Отец пришел в Отдел культуры и рассказал все, как было. К нему отнеслись с пониманием и направили в областное управление кинофикации начальником районного отделения Новописаревского района возле Богодухова. Вскоре его выбрали председателем обкома профсоюза работников кинофикации. На этой должности он пробыл вплоть до начала войны.

29 марта 1938 года родилась моя сестра к восторгу всей харьковской родни.

ВОЙНА. ПОРТРЕТ МАСЛОМ

В 40-м отца призвали на сборы, направили на саперные курсы в Краматорск. Когда началась война, Семен уже в звании старшего лейтенанта был приписан к 521 отдельному саперному батальону отряда особого назначения генерала Чеснова в составе 40-й Армии. Отряд в значительной мере был укомплектован курсантами харьковских военных училищ. Ему, как и всей 40-й Армии пришлось несладко. Немцы вклинились глубоко в линию обороны, нанесли огромный урон, перерезали коммуникации, создали опасность окружения. То, что осталось от отряда генерала Чеснова, в декабре отправили в глубокий тыл — в Фергану — для переформирования. Но затем решили создать на его базе артиллерийское училище, а капитана Махлиса назначили преподавателем инженерно-саперного дела. Отец уговорит младшего брата Леву поступить в его училище. Но воевать Лева будет недолго — на Курской дуге прямое попадание вражеского снаряда в его расчет. Отец всю жизнь будет винить себя в гибели брата.

Ближе к зиме 1942 г. Ставка распорядится высвободить, где только можно, из тыловых организаций мужчин-солдат и направить их в боевые части, и в январе 1943-го отец снова получает назначение в действующую армию: сперва в артиллерийский полк, а затем становится офицером связи при штабе Степного (2-го Украинского) фронта, правой рукой заместителя командующего фронтом генерала В.И.Вострухова. Основной круг обязанностей капитана Махлиса составляли задания по обеспечению бесперебойной транспортировки передовым частям цистерн с горючим, походных хлебозаводов, кухонь, запчастей, запасов сухих пайков на случай выхода кухонь из строя, и их размещения. Эти операции проводились в условиях строгой секретности и часто под огнем. «Зам по тылу» гордился своим инициативным и дисциплинированным помощником и не жалел времени на заполнение наградных листов на него («Энергичный, волевой, преданный делу партии Ленина-Сталина офицер, тов. Махлис достоин правительственной награды…»).

К осени 1943 г., готовясь к наступательным операциям по освобождению Орла, Белгорода и Кременчуга, Штаб Командования Степного фронта обосновался в глухой деревушке Залесье в 12 км от Пятихатки. В один дождливый октябрьский день к штабу приблизилась группа людей в генеральских шинелях и сапогах, доверху вымазанных разжиженным черноземом. Дорога от Пятихатки до Залесья превратилась в сплошное месиво — пришлось бросить машину и проделать весь путь пешком. Командующий И.С.Конев весело приветствовал гостей. Представлять их Военному Совету не было нужды. Во-первых, о возможном визите все были предупреждены, а во-вторых — прибывшие были едва ли не самыми привечаемыми и желанными гостями в расположениях войск: член ГКО Микоян, начальник служб тыла КА Хрулев и начальник Главного управления продовольственного снабжения Красной Армии (ГУПСКА) Павлов.

Дмитрий Васильевич Павлов был легендарной фигурой. Только благодаря его энергии и уму удалось спасти большую часть жителей блокадного Ленинграда. Это он был архитектором «дороги жизни», проложенной через Ладожское озеро. До войны Павлов был наркомом торговли РСФСР. А в ГУПСКА, особенно, на первой стадии войны, Павлов боялся только одного — как бы не потерять разум под натиском падающих на его стол донесений сходного содержания: продовольствия в такой-то дивизии осталось на три дня, солдаты голодают, вражеским огнем уничтожено столько-то походных кухонь, эшелоны с кодовыми номерами 97 (продовольствие) не дошли до цели и т. п. А теперь, когда дела на фронте, наконец, сдвинулись с мертвой точки, вот новая головная боль. Правительство Украины бомбардирует телеграммами ГКО, предупреждая об угрозе голода на освобожденных территориях — некому жать и обмолачивать скирды.

— Вы очень удивитесь, Иван Степанович, цели нашего приезда. — Невесело начал Микоян. — Но населению нужен хлеб. Можете ли вы силами частей помочь убрать хлеб без ущерба для боевых действий?

— Как бы трудно нам ни было, но хлеб убрать надо. — Ответил Конев и вопросительно посмотрел на Вострухова. — Владимир Иванович, сколько вам нужно времени, чтобы подготовить детальный план уборки и вывоза в вашей зоне?

Вострухов подозвал помощника:

— Товарищ капитан, прошу вас через час составить список автотранспорта и тракторов, не задействованных непосредственно в боевых операциях.

Когда Махлис вышел, начтыла охарактеризовал его присутствующим как эталон исполнительности, надежности и разумной инициативы.

— Таких людей надо продвигать, они на улице не валяются, — заметил Павлов.

31 мая 1944, вскоре после завершения Уманско-Ботошанской операции, в результате которой войска Конева первыми пересекли западную границу СССР и вошли в Румынию, Вострухов вызвал майора Махлиса.

— Слушай, Семен Аркадьевич, у меня две новости — хорошая для тебя и плохая для меня. Вот первая. — Сказал он, протягивая майору лист бумаги:

«Тов. Махлис, работая в течение года офицером связи, проявил себя как толковый, дисциплинированный офицер. Все порученные задания выполняет аккуратно и в срок. Хорошо разбирается в оперативной обстановке по движению и обеспечению транспортов, следующих фронту, а также хорошо выполняет все поручаемые задания, не считаясь со временем и трудностями.

В работе проявляет исключительную энергию… По своей способности и общему развитию решения по оперативным заданиям принимает быстро и правильно. Политически развитый офицер.

Тов. Махлис заслуживает награждения правительственной наградой — орденом «Красная Звезда».

— А вот «плохая» — телеграмма от Дмитрия Васильевича. Он затребовал тебя в минобороны. Такое у него хобби — ездить по фронтам и высматривать отличившиеся кадры. Перехвалил я тебя, Семен. Я уже ответил согласием. Так что поздравляю.

— Служу Советскому Союзу.

* * *

С этого момента Павлов стал главной опорой Семена. В качестве помощника Упродснаба генерала Павлова отец сопровождал его в поездках в освобожденные Прагу и Будапешт весной 1945 г. Эти поездки были связаны с продовольственной помощью освобожденным странам Восточной Европы. Вместе и на гражданку вышли в 1946 году. Когда Павлов стал министром рыбной промышленности, он назначил отца управляющим делами министерства. Весь Дальний Восток исколесили вместе в правительственном вагоне, летали в Пхеньян, Порт-Артур. Не без гордости будет Семен всю жизнь вспоминать спецзадания, выполненные по письменным полномочиям, подписанным Микояном, Ждановым и даже Берия. Однажды во время самостоятельной командировки во Владивосток к его самолету прикатили непредусмотренный груз с просьбой передать Павлову «образцы продукции» — 50 кг меда, три ящика консервов и два отреза (служащие министерства носили красивую морскую форму). Мудрый Павлов по возвращении его помощника распорядился мед передать детскому саду, а консервы заприходовать на холодильнике № 3. Как в воду глядел. Во Владивостоке в те дни работала комиссия партийного контроля, которая наткнулась на отражение этого подарка. Отца вызвали в ЦК для объяснений.

Портрет отца

В 1959 году отец (тоже не без помощи Дмитрия Васильевича) служил управляющим республиканской конторой легкой промышленности на Солянке. По стране шли хрущевские процессы «теневиков». В газетах время от времени мелькали сообщения о смертных приговорах. Многие фабрики в стране получали сырье от отцовского управления. И везде гнали левую продукцию. В Воронеже арестовали группу дельцов, которых уличили в получении сырья сверх нормы. На некоторых накладных стояла подпись отца. Семену страх был неведом. Помню, как он стоял у окна, курил «Герцеговину флор» и успокаивал мать: «меня не тронут, я — номенклатурный работник». Тронули. В качестве «доказанной» взятки фигурировал портрет маслом, талантливо скопированный с фотографии отца неизвестным грузинским художником и подаренный ему в качестве благодарности за какую-то деловую услугу кутаисским предпринимателем Мулей Свердловым. Вскоре явились с обыском. Отца арестовали. Конфисковали только то, что нашли по месту прописки — а к тому времени отец с нами уже не жил. Злополучный портрет продолжал висеть в нашей квартире, а по праздникам я из озорства вывешивал его за окно, где он выгодно выделялся на фоне других портретов (но подешевле) — членов Политбюро. Портрет являл миру новый антропологический тип вождя. Плакаты никто не читал, даже те, кто их писал. Портреты никто не разглядывал — для этого есть Третьяковка. Человек, содержавшийся под следствием в Бутырках, гордо смотрел на прохожих, соперничая за внимание с теми, кто его туда упрятал. Монументальная фига в кармане. Почему-то никто не «возбух», не удивился, не возмутился. Одним портретом больше, одним меньше — кого это волновало? На тюремном свидании я рассказал отцу о проделке. Он просил больше этого не делать: «Ты не знаешь этих бандитов, могут припаять политическое дело и покалечить тебе жизнь» (все равно покалечат). История с уличной галереей, к счастью, сошла с рук. Пройдет еще несколько лет, прежде чем я пойму, что власти не обязаны обладать чувством юмора. Не за то им зарплату платят. Есенин с Мариенгофом в свое время тоже проявляли склонность к шуткам такого рода. И шли они куда дальше в своих мистификациях: в предмайские дни друзья-имажинисты как-то договорились с владельцами магазинов и повыставляли в витринах свои портреты, переименовывали по ночам то Петровку, то Кузнецкий мост в «Улицу имажиниста Есенина». Но тогда находилось место и для шуток. Сам Каменев, потешаясь над выдумкой, журил поэтов, дескать, зря не выбрали для этой цели Камергерский переулок. В наше время рассчитывать на чувство юмора отцов города не приходилось. А бузить хотелось безудержно. Вот и придумалось.

После смерти отца в 2001 г. я стал обладателем этой реликвии. Портрет висит в моей мюнхенской квартире, а я поясняю интересующимся гостям, что отец заплатил за него больше, чем тратил на свои портреты Ротшильд, — тюремным сроком. В момент ареста отцу было 43. Вся жизнь впереди.

Я каждый день проходил по Пушкинской площади под гигантской неоновой рекламой Госстраха и всякий раз вздрагивал, когда это чудовищное словообразование загоралось на фоне темнеющего неба. В отличие от отца, меня чувство безопасности окончательно покинет к девятнадцати годам. К этому времени именно государство станет для меня главным источником страха.

БРАТ. ЗАПАЯННАЯ КОПИЛКА

Брат опережал меня и в погоне за новизной ощущений и по части разнообразия увлечений. Когда квартира освобождалась от эскадрильи авиамоделей, планеров и прочих летающих объектов, их место занимали наушники, микрофоны, радиолампы, детекторные приемники, которые нам на удивление издавали какие-то звуки. Он как угорелый носился по магазинам, терроризируя продавцов диодами и триодами. На смену им шли атрибуты подводной охоты, музыка (скрипка, фортепиано, аккордеон, гобой, кларнет), фотоувеличители или подозрительные реактивы, «Мифы древней Греции», иностранные языки. Некоторые увлечения умирали естественной смертью, уступив место новому. Другие затаивались, чтобы со временем вспыхнуть снова или перерасти в «дело жизни». Все эти забавы вскоре были вытеснены пристрастием к истории и большой авиации.

После окончательного переезда в Москву мне было указано на мое место — место младшего брата. Володя не церемонился, когда можно было решать спорные вопросы с позиции силы. Деваться было некуда — минимальную разницу в возрасте (год, месяц и день) брат компенсировал бесспорным физическим превосходством. Но параллельно шла и притирка — я все-таки был пришельцем, чужаком. Все, что мне оставалось, — это учиться строить заборы и держать безопасную дистанцию. Эта дистанция увеличивалась с каждым годом, а к 29 годам между нами уже раскинется Атлантический океан.

Родители не очень интересовались выявлением способностей детей или их спецподготовкой к большой жизни. Ценности распределялись по минималистской схеме — накормить и спать уложить. С остальным сами разберутся.

— До сих пор не могу понять, как это вы не выросли уголовниками или шулерами. — Скажет мама на излете ее жизни.

Родители рассуждали просто — чем бы дитя не тешилось, лишь бы не воровало, не пьянствовало, не шлендрало по чужим подворотням. Отец по первому требованию отстегивал рублики, если они предназначались «на дело» — фотохимикаты, авиамодели, нотные тетради, подводные маски с ластами.

Вова слыл вундеркиндом. Губастый, обидчивый, щедро одаренный природой цепкой памятью, он выгодно выделялся в семье и охотно демонстрировал свои исключительные способности. К сожалению, разрыв между его талантами и амбициями был слишком велик не в пользу амбиций. Его интересы росли не столько ввысь, сколько вширь и поэтому сдерживали КПД. Он научился читать до того, как научился ходить. Семейная легенда гласит, что когда в квартиру кто-нибудь заходил, трехлетний Вова демонстративно переворачивал вверх ногами газету и приступал к чтению вслух. Родители приходили в тихий восторг, а гости — в ужас. Он знал цену своим способностям и не очень скромничал. Это не вызывало во мне ревности. Во-первых, я чувствовал себя в доме инопланетянином и не был вправе претендовать на немедленное признание моих скрытых, но несомненных «дарований». Во-вторых, надо быть слепцом, чтобы усомниться в его незаурядности. Учился играючи. Открывал книгу, вооружался куском черного хлеба и «исчезал». Ни посторонние звуки, ни ссоры между родителями не могли помешать ему заниматься любимым делом. Экзамены были для него чем-то вроде спортивного праздника. Он учился ради экзаменов, накануне был спокоен, полагая, что волноваться должен не он, а экзаменатор. Занижение оценки воспринимал как личное оскорбление.

Писал с безукоризненной грамотностью. К стихам был равнодушен, но при этом километрами цитировал Иосифа Уткина, Грибоедова, Маяковского. По нему можно было сверять даты мировой истории, математические формулы, физические законы и даже краткий курс ВКП(б). Петра Первого или какого-нибудь Емелю Пугачева он умел описать до деталей одежды. Увы, рядом не было той направляющей руки, которая оградила бы его способности от разбазаривания и безудержного разброса интересов.

Мне мучительно недоставало в нем самоиронии. Его ранимость и обидчивость с детства затрудняли наши отношения. Из-за мнительности и смены настроения от дуновения ветра самое простое общение с ним требовало напряжения и бдительности. Той самой бдительности, которую я то и дело терял, уставая следить за своей лексикой или интонацией, а то и просто давал спровоцировать себя «принципиальным» спором, и тогда… Он был физически крепче меня и потому не слишком утруждал себя поиском решающих аргументов. Да споры и не были его сильным местом. Он то и дело соскальзывал с темы, сжимал кулаки, замыкался в обиде, а если и убеждал, то не аналитическим блеском, а плещущей через край бездонной памяти информированностью. Трудней всего давался ему в споре отказ от раз произнесенной фразы, сколь бы очевидной ни была ее абсурдность и сколь убедительны ни были контраргументы. Защищаясь до последнего, он тем не менее не запинался в поисках слова поточней, фехтовал до изнеможения, и только будучи окончательно загнанным в угол, недовольно ворчал, передразнивая последние выпады оппонента.

Когда же стрелка барометра настроения благосклонно поглядывала в сторону потепления, в его китайских глазах вспыхивала веселая молния. В эти минуты трудно было найти более благодарного слушателя и собеседника. Надо было успеть влить в него дюжину последних анекдотов. Вова — порывист, ревнив, но как союзник надежен и предупредителен (хоть что-то унаследовал от отца).

«КТО ТЫ, БЛЕДНАЯ СЕСТРА?»

Все, что я знал о жизни сестры в годы детства, — это то, что у нее была секретная тетрадь, которую она скрывала от посторонних глаз. Такие тетради тайно хранились у многих советских школьниц. Самым надежным местом был портфель — его содержимое не интересовало в доме никого, кроме владельца. Нет, никакой это не дневник. Это стихи поэтов, не упоминавшихся в школьной программе. Стихи эти знали все, но при этом они как бы не существовали, как не существовали и их авторы. Девочки тайно делились между собой этим «самиздатом», давали переписывать, но обсуждать их во всеуслышание было не принято и даже опасно. Лагеря еще кишели недавними школьницами и студентками с 10-летними сроками за увлечение стихами Ахматовой или Алигер. Однажды году в 54-м я гостил в доме родителей и из любопытства изучал содержимое портфеля старшей сестры. Тут я и наткнулся на тетрадь. Алла застала меня за чтением «еретических» записей. С этого и началось мое знакомство с поэзией Есенина, о котором я до того и слыхом не слыхивал, и наши доверительные отношения с сестрой.

Алла Махлис и Шломо Штракс

Незадолго до моего появления в доме случилось ЧП. Отец за минуту до отхода поезда выволок из вагона 18-летнюю дочь — она завербовалась в Воркуту в вооруженную охрану заполярного промышленного объекта. Ее тоже вела неудовлетворенность жизнью и жажда независимости и новых впечатлений. Свое спасение Алла найдет в раннем и не слишком счастливом замужестве. При этом ее жениху пришлось выдержать нешуточную конкурентную борьбу. Помню, как один из них, пышноволосый блондин по имени Ян привел в волнение перекресток Пушкинской и Страстного страстным (и небесталанным) исполнением под нашими окнами арии Хозе с цветком. В числе претендентов был даже человек с выездной визой на руках. Львовянин Шломо (Шуня) Штракс в 1956 году специально приехал в Москву, чтобы уговорить Аллу уехать с ним в Польшу, а затем в Израиль. Дальнейшая судьба кандидата была бурной и «прославила» его на весь мир. У Шуни была сестра Ида Шумахер, которая разочаровавшись в Израиле, подумывала о возвращении в СССР. На пути Шумахеров стал их отец, глубоко верующий хасид-сатмар Нахман Штракс. Нахман был репрессирован в СССР, потерял в лагере глаз и стал свидетелем гибели его младшего сына от рук русских антисемитов. Его ненависть к коммунизму была настолько непреодолимой, что он поклялся воспрепятствовать возвращению малолетнего сына Иды Йоселе. Он попросту похитил внука. Не помогли Шумахерам ни суды, ни арест отца, ни полицейские облавы. Мальчик бесследно исчез. Когда дело зашло в тупик, вмешаться в историю пришлось самому Бен-Гуриону, который поручил розыск ребенка… главе израильской разведки Исеру Харелю. Около трех лет понадобилось израильскому разведчику № 1, который задействовал все ресурсы Моссада, чтобы выйти на след похищенного мальчика, а операцию «Тигр» с тех пор сравнивают с операцией «Финал» по поимке Эйхмана. В конечном счете, Йоселе был найден в еврейской семье в Бруклине и возвращен родителям. Шуня с самого начала принял сторону отца. За его роль в организации похищения он был приговорен израильским судом к 7 годам заключения (обвинение требовало 20). Если бы Алла тогда проявила благосклонность, может, и наша жизнь пошла по другому руслу.

Раннее замужество и рождение двух прелестных сыновей стало причиной того, что ее образование закончилось аттестатом зрелости. Цель — побыстрей оторваться от отчего дома — диктовала средства. Когда я поселился на Страстном бульваре, Алла уже жила в мужниной коммуналке в Замоскворечье.

ШИВОРОТ-НАВЫВОРОТ

В тот вечер отец пришел на бровях, но, вопреки обычаю, до появления первой звезды. Поощрение не заставило себя ждать. Мама назвала его Сенечкой и пошла замешивать картофельные оладьи. Уже за столом, в ожидании первой порции любимого лакомства Сенечка вдруг выкинул педагогический фортель, нас с Вовой серьезно озадачивший. Он тронул меня за плечо:

— Ну-ка, сынок, тащи дневник.

В его устах эти слова прозвучали пугающе странно, если не абсурдно, что-то вроде «тащи патроны». Мы с братом переглянулись, просчитывая дальнейшее развитие сюжета и судорожно соображая, как вернуть его в естественное русло. Отвлечь внимание? Но чем? Пока я перебирал содержимое портфеля, Вова смотался к почтовому ящику. Когда я вернулся к столу, перед Сенечкой лежала стопка орденоносных печатных органов, в которые отец, однако, не торопился погружаться. Вместо этого он наугад листнул дневник. Тот предательски распахнулся на странице, украшенной жирной лебяжьей шеей. Сенечка дидактически уткнул указательный палец в «синюю птицу»:

— Это что такое? — логическое ударение пришлось на указательное местоимение, что отнюдь не предвещало мирного исхода назревающего конфликта.

— Двойка.

— Ты что оплеушку захотел? — Сенечка уже сворачивал в трубочку опрометчиво доставленную братом «Правду». Слегка оглушенный органом ЦК КПСС, я благоразумно покинул сцену. А когда вернулся, чтобы оправдаться, что, дескать, его открытие утратило актуальность немногим более полугода тому назад, что эта двойка, на самом деле, не повлияла на мою академическую репутацию, поскольку появилась в качестве воспитательной меры, и что… Но Сенечка уже мирно храпел на диване, неуважительно подмяв под себя «Комсомолку». Мы с братом отправились в кино, а Сенечка так никогда и не узнал, что злополучную двойку я схлопотал по его вине. Накануне того дня отец пришел заполночь, был нетрезв, но еще боеспособен. Как на грех мама разглядела на его рубашке следы губной помады. Скандал длился до полного изнеможения сторон. Володя, привыкший к ночным концертам, безмятежно проспал представление. Он спокойно досматривал сон о подводной охоте, даже когда над ним пролетали объекты, которым в нормальных домах полагается стоять или лежать — пепельницы, книги, столовые приборы и прочие чернильницы. Мне, новичку, пришлось круче. Сперва наивно пытался разнять стороны. Потом пригрозил навсегда уйти из дома (не в детскую ли колонию?). Это заявление имело некоторый успех у мамы, она тут же использовала его в качестве нового аргумента («Посмотри, негодяй, до чего ты довел ребенка! Отец, называется!»). Затем я всерьез начал натягивать штаны. Мое исчезновение обнаружилось лишь в 4 утра, когда зазвонил телефон:

— С вами говорят из 17 отделения милиции. У вас есть сын Леонид? Где он в настоящий момент? Спит? Убедитесь.

Через 15 минут вокруг мамы уже хлопотали люди в белых халатах, выводя ее из глубокого обморока. Отец наблюдал за происходящим, опершись на пианино и дожевывая беломорину.

Меня «повязали» у телеграфа. Я шел по пустынной «главной улице страны» к Красной площади (я все еще был туристом), обдумывая житье, которое уже ставило передо мной массу вопросов. Милицейский патруль доставил меня куда следует, где сонный сержант, разъяснил мне, неразумному, что согласно недавнему постановлению Моссовета, детям до 14 лет после 23 часов запрещено появляться на улице без сопровождения взрослых, и что мне придется сидеть в кутузке, пока за мной не приедут родители. Я пытался объяснить, что мои родители в данный момент очень заняты, и что, поскольку мой дом всего в нескольких шагах, было бы благоразумней меня отпустить. К моему удивлению, сержант со мной согласился, но взял с меня обещание, что я не сверну с начертанного пути. Но я свернул… Второй в жизни привод в милицию состоялся примерно через полчаса, уже на Трубной площади. История повторилась, но, по обыкновению, уже в виде фарса. После ритуала с протоколом и зачитывания постановления заботливого Моссовета дежурный блюститель из 51 отделения потянулся к телефону. Вот этого-то ему делать как раз и не следовало. Я из врожденного человеколюбия просил его воздержаться, дескать, мой отец спит после тяжелого рабочего дня, и будить его негуманно, а мне, мол, до дома рукой подать. Но у него инструкции…

— Вам что, ети вашу мать, делать нечего, кроме как по 10 раз за ночь людей будить. — Ревел отец. — И хватит мне читать ваше дурацкое постановление. Лучше бы воров ловили! Спасибо за новость — я и без вас знаю, сколько лет моему сыну. (Как раз это утверждение Семена Аркадьевича было опрометчивым, ибо пройдет еще около сорока лет, прежде, чем он перестанет путать наши с братом даты рождения).

На этот раз я не стал испытывать судьбу и вернулся в лоно отчего дома. В лоне спали. День для всех начался обычным порядком. Кроме меня. На уроках я частично отсыпался, частично путался в показаниях. На литературе меня, по закону подлости, вызвали. Мне никак не удавалось вспомнить вторую строчку из «Ариона». После того, как я в четвертый раз проблеял «Нас было много на челне…», учитель потерял терпение и влепил в дневник последний аккорд в этой истории. Пройдет немало лет, прежде, чем осознаю: это единственная в моей жизни двойка, которой я вправе гордиться. И влепил мне учитель ее не в назидание, не со злобы. Учитель был молодым, чтобы не сказать молоденьким. Смугловатое лицо утопало в черном облаке буйной шевелюры. Озорные, ироничные глаза тяготились необходимостью соответствовать своей неблагодарной профессии, как несправедливым приговором. Осужденный на «прозу жизни», учитель менялся в лице, когда читал нам стихи из школьной программы. И не он меня обидел, а я его. Ибо та же рука, которая украсила мой дневник, однажды напишет:

Ну вот прозаик, выйдя в свет,

Стоит без рифм, полураздетый,

Строки дыханьем не согретый, —

Какой он жалостный поэт!

Учителя звали Александр Яковлевич Аронов.

Говорят, в больших семьях бытует закон — кто медленно ест, тому меньше достается. У нас лучшие куски кочевали из тарелки в тарелку. Мама подсовывала мне, я перекидывал сестре, та — дальше — брату. Добрая половина хранившихся в холодильнике деликатесов находила последний приют в помойке. Даже умирая от голода, мы выуживали из холодильника еду попроще, оставляя лакомства друг другу. Копченая рыба или крабы, если им случалось попасть в наш холодильник, в конечном счете засыхали или меняли окрас.

Летом к подъезду подгоняли полуторку, и подпрыгивая на пуховых подушках, чемоданах, керосинках и керогазах, эмалированных тазах для варенья, мы уносились на дачу, которую отец исправно снимал в мае — в Кратово, Томилино, Удельном, Красково, Перловке или Малаховке, окунались в праздность, книги, сосновые рощи…

По современным стандартам, в нашем воспитании все было шиворот-навыворот, все антинаучно и непедагогично. Но можем ли мы упрекать родителей за то, что они не читали Песталоцци и не следовали советам доктора Спока? И о том и о другом они слыхом не слыхивали. Но можно ли считать по этой причине нашу жизнь менее счастливой, чем жизнь тех из сверстников, за которыми ходили неутомимые няни, чьи учителя музыки и французского толпились в прихожей в ожидании своего шанса?

Обстановка в доме была далека от гармонии и действовала на меня, как иммунологическая вакцинация против еще менее животворящего влияния со стороны внешнего мира, чужого, непонятного и опасного. Но и он менялся на глазах.

* * *

В конце июля 1957 года в нашу бесцветную жизнь ворвались первые оттепельные краски. Ворвались и оглушили. Москва вдруг заговорила на разных языках. Правда, «глоток свободы» нет-нет, да и застревал в глотке. После короткого общения на ВДНХ с группой японских гостей фестиваля «молодежи и студентов» — третий привод в околоток: «о чем говорили»? Лучше спросили бы — «на каком языке говорили?».

Русские девушки были первыми диссидентами. Они безошибочно учуяли новые перспективы и предпочли «большой зоне» эрогенную. Их отлавливали в парках и скверах, вырывали из жарких объятий прогрессивной африканской молодежи, били и брили. Наголо. Зато многим из них посчастливилось не только избежать позора, но и выйти замуж, уехать и оставшуюся жизнь самим выбирать прически. Говорят, что именно тогда и зародился институт «ласточек», ставший одной из самых привлекательных женских профессий[5].

Опыт морализаторских издевательств у «общественников» накопился за годы борьбы со стилягами. Даже американские педагоги одно время били тревогу: современная цивилизация построена на вкусах подростков, помноженных на реакцию рынка; дескать, подростки — самая крупная потребительская группа в стране. Они тратят 25 млн. долларов в год на дезодоранты, 20 млн. на губную помаду, 9 млн. на домашнюю завивку, что в косметике и дезодорантах растворяется их индивидуальность. Бедные, бедные детки! Что бы сказали их родители, если бы при этом дочек стригли наголо за губную помаду и капроновые чулки, а сыновей отлавливали пьяные дружинники и обрезали слишком узкие, по их понятиям, брюки. Как выглядела бы статистика, если бы затраты на помаду на душу населения определяли «степень падения» молодых женщин? Оно, может, и верно — лучше жить с несколькими прыщиками на лбу, чем в греческой маске. Но маска все же предпочтительней шрамов и тавро. «У, вырва, понавешала цацек, я в ее годы о цацках и не думала. Выпороть некому».

ЧЕТЫРЕ КАПЛИ СОБАЧЬЕЙ КРОВИ

В доме случались постояльцы — близкие друзья и дальние родственники. Настолько дальние, что легче было проследить их передвижение по торговым точкам Москвы, чем степень родства. Если для тетушки важнее всего была кровная идентичность, пусть даже в пятом колене, то для мамы хромосомы не играли решительно никакой роли. Лишь бы человек хороший был. Надежнейший критерий — степень лояльности при разборках с отцом. По большому счету, такой подход к людям был и мне по душе. Во время постоя гость становился членом семьи. По утрам на него (нее) распространялся режим наибольшего благоприятствования при пользовании туалетом и умывальником. По вечерам в его честь готовились праздничные блюда. Гостей никто не ограничивал в сроках постоя. Все понимали, что в Москву едут не от хорошей жизни и не от переизбытка родственных чувств.

Кто только не ехал:

а) тетя Бася «со Львова» за дефицитом (капрон, польская помада и американские отрезы)

б) дядя Толя «с Харькова», судья международной категории по конному спорту, за румынским гарнитуром

в) тетя Соня «с Киева», которая нас очень любит и которой мама доверяет семейные проблемы (а кому она не доверяет?)

Гостям в доме были искренне рады. Особенно тем, кто не лез в душу непрошенными советами и поучениями. Гости несли в дом застолье, а значит, незабываемые истории и байки, до которых я был жаден.

Илья Ишов «с Ленинграда» был чемпионом словоизвержения. Любимый ученик И.Н. Голенищева-Кутузова, Илья закончил болгарское отделение филфака ЛГУ. Но подающий надежды славист был вынужден сменить профессию из-за необратимой болезни глаз, грозившей слепотой. По сходной цене он приобрел диплом Плехановского института и трудоустроился директором универмага. Тяжелый диагноз не спас от пятилетнего приговора. Но лингвистический талант не пропьешь. С кичи откинулся через пять лет, в совершенстве овладев «блатной музыкой». Весело баланду травил вечерами напролет — заслушаешься. Но ночевать никогда не оставался — в каждом городе у него олюры да марухи. Прощался долго. С посошками.

— Ну, что, родимые, расход по мастям — воры к ворам, суки к сукам. Хочу завтра навестить моего бывшего профессора. Кент по воле, жена по зоне. Он меня любит, как родного сына. И я его. Словом, два друга: колбаса и волчий х…

Отец объявил как-то о приезде старого приятеля «с Харькова», приволок из Елисеевского коробку с деликатесами, наказал маме накрыть стол, а нам — вести себя «солидно», так как друг — не какой-нибудь завхоз, а прокурор города. И уехал на вокзал встречать гостя. Слово «прокурор» ни о чем не говорило, но навевало тревогу. Харьковчанин был весел и раскрепощен. После третьей рюмки он перешел от дружеских воспоминаний к профессиональным историям. Цель его командировки — посоветоваться с вышестоящими товарищами из Генеральной Прокуратуры по поводу обвинительного заключения, утвердить которое он сам не решался. Мучили сомнения — слабая доказательная база.

Запойный алкоголик Н. жил с отчаявшейся женой, тещей и 10-летней дочкой, которая любила отца, невзирая ни на что. Алкаш пропивал зарплаты, выносил вещи. В один распрекрасный день теща вернулась с базара окрыленная. Она встретила старую подругу, которая вселила в нее надежду. Есть верное средство от пагубного недуга, которым она, подруга, вылечила целую семью. Средство простое и доступное. В бутылке водки надо растворить всего четыре капли… собачьей крови. Желательно сучьей. Результат проявится уже через несколько минут.

На изготовление эликсира у жены с тещей ушло совсем немного времени. Когда алкаш вернулся с работы, дочка не удержалась и на ушко обо всем рассказала папочке. Жена на этот раз особенно постаралась с ужином. Женщины окружили хозяина теплом и заботой, мгновенно исполняя каждый его каприз. И заветный графинчик поставить не забыли. И сами уселись рядышком, не дыша и не сводя честных глаз с пациента.

— Ну, за вас, дорогие мои, — молвил Н., опрокинул первую стопку, хрустнул огурчиком.

Не дожидаясь волеизъявления хозяина, теща наполнила вторую рюмку и села, подперев щеку и не спуская с него преданных глаз. Опорожнив вторую, Н. почему-то не торопился закусывать. Вместо этого, он обвел присутствующих мутноватым взглядом, остановив его на теще, медленно приблизил к ней лицо и внятно выдохнул:

— Гав!!

Затем он опустился на колени, лизнул руку жене и засеменил на четвереньках из кухни вон.

Как ни старались, привести тещу в чувство не удалось. Вызвали скорую, которая констатировала смерть от разрыва сердца.

История долго владела моим неокрепшим воображением. В ней было все: и андерсеновская аллегория, и шекспировский трагизм, и чеховское ружье, и библейское жертвоприношение, и утонченность психологического детектива без грубого насилия, и отсвет неведомой языческой легенды, и мистическое безумие, замешанное на сакральном знании.

Н. предъявили обвинение в непредумышленном убийстве, но следствие застопорилось. Наш гость вскоре уехал, а чем дело кончилось, я так никогда и не узнал.

СКОЛЬКО ЛЕТ ЖИВЕТ ПОЛКУРИЦЫ?

Но далеко не все гости ехали в Москву за дефицитом. Некоторые спасались от преследований. Реальных и мнимых. Так в 1960 году на пороге возник весьма опасный гость — львовянин Саша Покоис. Он привез привет от родни и просил посодействовать в поиске… убежища. Саша был связан с подпольным бизнесом. В разгар хрущевских расстрелов ушел в бега и был объявлен во всесоюзный розыск. Мама его не отпустила. Он провел в нашем доме несколько недель. Если бы его выследили, нам — не сдобровать. Решение было рискованное, но отказать человеку в критический момент — непорядочно. Он предлагал маме деньги за укрывище, а она, смеясь, отмахивалась.

Киевлянин Миша Плотников, племянник дяди Яши, объявившись в Москве, пришел к нам, несмотря на то, что в Москве у него был родной брат-геолог Илья. Миша жил вдвоем с матерью — сестрой дяди Яши — Рахилью, одинокой больной женщиной. Скромный и тихий, он мечтал о женитьбе, но мать не отпускала его ни на шаг. По собственному признанию, он не сблизился ни с одной девушкой. Не удивительно, что на 40 году жизни у Миши тихо поехала крыша. Сперва заметили за ним странности на работе (в своем НИИ все замки в отделе поменял). Вскоре он очнулся на больничной койке местной психушки с диагнозом «параноидальная мания преследования». Придя в себя, Миша Плотников проанализировал свое положение и пришел к выводу, что произошло с ним то, чего он больше всего боялся, — он попал в руки КГБ, и его жизнь в опасности. Миша начал готовить побег. Чтобы притупить бдительность охраны, нужно изменить линию поведения и не выделяться. Это удалось без труда, и через пару недель персонал действительно стал меньше им заниматься. Он подружился с «сокамерниками» и даже пользовался у них авторитетом — Миша был человеком образованным и разносторонне одаренным. Подкопив запасы продовольствия и выпросив у навещавшей его Рахили немного денег, Миша осуществил дерзкий замысел. Когда его хватились, Миша был уже на полпути к Москве. До прибытия в столицу нашей родины оставалось каких-нибудь пару часов, когда куривший в тамбуре беглец не на шутку встревожился — в конце вагона появился человек в военной форме. Сомнений быть не могло — его ищут. Спасаясь от «преследования», Миша на полном ходу покидает поезд. С поврежденной рукой, он продолжает заметать следы. Какое-то время он шел вдоль железнодорожного полотна. Вскоре ему повстречался дорожный рабочий. Они поговорили малость, с опаской посматривая друг на друга. Прежде, чем продолжить путь, Миша вдруг предложил ему поменяться одеждой. Добротное ратиновое пальто с ушанкой перекочевали к новому владельцу. Телогрейка и нелепый синий берет хуже защищали от мартовских ветров, но Миша знал, что его будут искать по внешним приметам, и в новом прикиде чувствовал себя в большей безопасности. Вскоре он сбился с пути. Три дня и три ночи плутал он по подмосковным лесам и оврагам, прежде чем добрался до города. Разыскать наш дом после всего пережитого уже было сущим пустяком. Когда Миша возник на пороге нашей квартиры, на него страшно было смотреть — грязный, оборванный, с прижатой рукой, которая причиняла нестерпимую боль, он смотрел на меня и на маму с тревогой — сдадут или не сдадут?

Показать врачу поврежденную руку он решительно отказался. С трудом мама уговорила его поесть, помыться и выспаться. Постепенно он успокоился и улегся на диван. Когда он проснулся, я увидел перед собой того самого Мишу Плотникова, которого я хорошо знал по Львову, — он приветливо улыбался, благодарил за помощь и извинялся за доставленные хлопоты. Происходящее он комментировал здраво, со свойственной ему долей достойной самоиронии и юмором. В его состоянии наступило просветление, которым я немедленно воспользовался.

— Ты можешь объяснить, что это за маскарад? — я же сгорал от любопытства.

— Это не маскарад, Леня, это, похоже, душевное заболевание. Но я не могу позволить никому ко мне приблизиться, даже врачам.

— А когда это началось?

— Около месяца назад. Понимаешь, я познакомился с девушкой и начал с ней встречаться, скрывая от мамы. Мама этого не пережила бы. Она больше всего боится остаться в одиночестве. Девушка мне, правда, не очень нравилась, кроме того, она — дочка генерала КГБ. Но она была первая, с которой я вообще остался наедине. Мама, конечно, догадалась — она нас выследила и напустилась на девушку, требовала оставить меня в покое. Девушка испугалась и отказалась от встреч. А я начал ждать мести со стороны ее отца — они же всесильные. А вообще-то я иногда понимаю, что у меня не все дома, но в психушку больше не пойду. Они там какое-то говно вкалывали, а мне нужна женщина и всех-то дел.

Мне стало нестерпимо жалко его. Я даже попытался отвлечь его от этой травмы и предложил сыграть в шахматы — Миша играл когда-то мастерски. Я расставил фигуры и огорчился — в коробке не хватало 6 фигур.

— Что будем делать? Другого комплекта у меня нет.

— Подумаешь, — улыбнулся Миша, — мы в больнице всего шестью фигурами играли. Ты не поверишь, сколько, оказывается, вокруг придурков. Но там и поучиться есть у кого. Мой сосед по палате, например, заставлял всех, кто попадался ему на пути, решить логическую задачку — курица живет 4 года, а сколько живет полкурицы? Психи чесали в затылке, а санитары все как один твердили — ну, ясно — 2 года. Разве разберешь, кто здоровый, а кто га-га?

Я предложил позвонить Илье и пригласить его для семейного совета. Миша заколебался:

— Я все время об этом думаю, но, понимаешь, меня наверняка ищут, а если так, то уже и с ним связались, и я не уверен, что он меня не сдаст. Кроме того, они пользуются телепатическими методами, и если кто-то или даже я сам знает место моего нахождения, то они без труда меня запеленгуют.

— Кто — они?

— Как — кто? КГБ, разумеется.

Просветление закончилось. Мишу на глазах подменили.

— Ну, хорошо, я позвоню Илюше, но не скажу, что я в Москве. Посмотрю, как он на меня отреагирует.

— Слава Богу, ты жив. Миша, ну что ты вытворяешь? У мамы предынфарктное состояние. Тебя уже несколько дней вся киевская милиция разыскивает. — Прокричал в трубку Илья.

При упоминании милиции Миша швырнул трубку и забегал по комнате.

— Ты слышал — они меня ищут. С милицией! Теперь мне конец. Нет, нет, подожди, кажется, я придумал, как сбить их со следа. У тебя найдется какая-нибудь одежда для меня? И очки. Да-да, главное — это темные очки. Теперь слушай сюда. Ты меня выведешь на улицу и поведешь куда-нибудь подальше от дома. Главное — чтобы я сам не знал, куда ты меня привел, тогда они не смогут прочитать мои мысли. Темные очки. Во что бы то ни стало найди мне темные очки, чтобы я даже случайно не мог прочитать названия улиц. Ты должен завести меня в какой-нибудь дом и там оставить, пока все успокоится. Времени у нас нет.

— Миш, но ты же сам мне только что объяснял, что это всего лишь болезнь, что проблему может решить хорошая баба. Разве не так?

— Так. Может, ты и прав, но сейчас я в опасности, и у нас нет времени на размышления. И главное, держи от меня в секрете место.

Мы вышли из дома и пошли куда глаза глядят. Мои глаза, разумеется, потому что прекрасные еврейские глаза моего попутчика были плотно скрыты от света белого солнечными очками. Миша всю дорогу старался не отрывать взгляда от собственных вымазанных в глине сапог, «удачно» приобретенных взамен добротных ботинок на меху. Я поводил гостя по близлежащим улицам, раза три обошли по периметру наш квартал, посидели полчаса на скамеечке у самого дома, после чего я завел Мишу в соседнее 4-этажное строение, дошел на последнем издыхании до чердака, оставил ему прихваченные из дома бутерброды и ушел, пообещав вернуться, когда стемнеет. Его успокаивала моя сговорчивость, чего я не мог сказать о себе. Уходя, я ума не мог приложить, как выкручиваться из создавшейся ситуации.

Назад я вернулся с Ильей, который увез брата к себе. С течением времени, все успокоилось, Миша стал поддаваться лечению. Работу он потерял и перешел на инвалидность. Похоронив мать и брата, Миша в 90 году перебрался в Израиль. Первую свадьбу отпраздновал вместе с 75-летием. Он умер в Иерусалиме в мае 2005 года.

БОКОВАЯ КАЧКА

Львовский опыт взаимодействия с лекарями пошел прахом. Отныне врачи — это объект вымогательства справки, чтобы легализовать вчерашний прогул. Когда не помогал кашель, в ход шли спецсредства. Флакончик из-под пенициллина — идеальная емкость для горячей воды. Единственная проблема — подгадать с температурой. Она не должна остыть до вызова в кабинет. Дальше все просто. По дороге к телу термометр на несколько секунд погружается в нагрудный карман рубашки, прикрытый пиджаком. Главное — не передержать. Затем продвигается в подмышку. Но однажды брат не рассчитал время и температура зашкалила. Он был разоблачен и с позором изгнан из кабинета. В наказание врачиха размашистым почерком написала на обложке карты: «Без ВКК больничных листов не выдавать». Через некоторое время вскрылась трагическая врачебная ошибка. Из-за рассеянности регистраторши на столе врача оказалась моя карта. Когда я поднял скандал, восторжествовала вопиющая несправедливость. Мне объявили, что главврач распорядился добавить эту надпись и на карточке брата: «Обоим неповадно будет». Репрессии только мобилизовали нашу изобретательность.

К нашей квартире примыкала дверь, за которую никто, кроме нас, не решался ступать из-за риска сломать шею. За дверью была трескучая лестница, уходившая вниз неосвещенным вонючим коридором. Двигаться по ней можно было только на ощупь. Заканчивался коридор чуланом, в котором жила чета стареньких горбунов. Это подземелье мы облюбовали в качестве тайника для наших портфелей, чтобы прогуливать налегке. Порой мы не знали, что делать с украденным временем. Кинотеатр повторного фильма у Никитских ворот на нас наваривал свой месячный план проката. Мы знали наизусть все роли Игоря Ильинского, Вячеслава Тихонова, Фаины Раневской и Сергея Филиппова. Кинотеатр «Центральный» на углу Горького и Пушкинской площади до войны носил французское название «Ша-нуар», а на его обращенных к Кремлю окнах были нарисованы силуэты черных кошек. Он тоже входил в число наших «секретных» объектов. Когда активные развлечения себя исчерпывали, я отправлялся вместо школы в библиотеку и просиживал там до вечера. Чеховская библиотека находилась в 30 метрах от нашего дома и потому требовала особых мер предосторожности. А то и просто бродяжничал по улицам. Чем дальше, тем лучше. Меньше шансов попасться на глаза соседям, учителям или родителям друзей. Избегал людей в фуражках. Как хорошо в эти часы мечталось. Хорошо бы пробраться незамеченным в самолет и улететь в Африку поохотиться на слонов… Но могут и поймать. Что тогда? Разве что самому прикинуться слоном. А если стать известным писателем или диктором радио, все соседи станут рассказывать, что живут в одном доме с самим… На следующее утро после прогула в школе друзья обступали — «Где же ты был вчера? В РОНО было какое-то важное совещание, и нас отпустили. Мы ездили купаться в Серебряный бор».

Курение укорачивает жизнь. Особенно, если об этом узнают родители. Но нет ничего тайного, что не стало бы явным. Перед посадкой в троллейбус я выбросил в январский снег сигарету, которую до этого припрятывал в рукаве пальто на случай нежеланной встречи с вездесущими соседями. Не заметил при этом, что сигарета успела прожечь подкладку, и ватин начал тлеть. Под улюлюканье пассажиров я с позором был изгнан на ближайшей остановке. С этого момента и перешел на легальное положение, а моим правилом стало незамедлительно открывать забрало всякий раз, когда в нем отпадает необходимость или уловка раскрыта. Иначе насмешек не оберешься. Этим же правилом я воспользуюсь через 15 лет, уже обжившись в «свободном мире». Первые годы работы на Радио Свобода я пользовался в эфире довольно пошлым псевдонимом Михаил Рощин, наивно полагая, что тем самым я смогу оградить оставшегося в Москве отца от репрессий со стороны КГБ. Я даже старался не звонить отцу из Мюнхена и ради телефонного общения с ним ездил в Австрию — Инсбрук или Зальцбург. Но вот в один прекрасный день в советской печати (кажется, в «Огоньке») появился первый погромный пасквиль с полосканием моего имени, правда, в «уважительном» контексте. Одна из формулировок звучала так: «изменники махлисовской формации». Через час после ознакомления с этим бредом уже в качестве «основоположника» формации я вышел в эфир под своим именем.

Жить в Москве 1950-х было нестерпимо скучно. Пробовал занять себя коллекционированием. Начал, как все, с марок, но слово «кляссер» вызывало тошноту. Пришлось бросить. Другая концепция не придумывалась, и интерес быстро угас. В зрелые годы, живя уже в Германии, стал собирать русские и немецкие антисемитские открытки. Здесь обнаружились свои «шедевры», за которыми интересно было охотиться. Стоили они недешево. Серьезную охотничью конкуренцию мне составлял Виктор Федосеев, редактор программы «Права человека». Но однажды я открыл альбом и испытал странное чувство, словно я роюсь в оссуарии или систематизирую чужую ненависть к себе, любимому, а заодно подпитываю свою. Мной овладели стыд и отвращение к этому занятию. Я ощутил себя тем набоковским юношей, который с неистовой страстью собирал фотографии казней: «Он с большим знанием дела указывал на красоту роковой сабли и на прекрасную атмосферу той полной кооперативности между палачом и пациентом, которая, на очень ясном снимке, заканчивалась феноменальным гейзером дымчато-серой крови»[6]. Единственное огорчение — фотография была «ein bißchen retuschiert»[7].

ЛАКШИН

Сережка Лакшин волок за собой репутацию недотепы. Рыхлый, неспортивный, в толстых очках и с толстым орлиным носом, он просто создан был для того, чтобы сносить колкости и подначки общества 6-го А. При приближении обидчика Сережка зажмуривался и сжимался всем своим пингвиньим телом, чем еще больше раззадоривал нападавших. На физкультуре я даже испытывал что-то вроде благодарности Сереже — не будь его рядом, объектом издевательств назначили бы меня, слабака и коротышку, хотя даже мне нет-нет да удавались какие-то нелепые прыжки то ли в длину, то ли в ширину. Вскоре он принес справку о сердечном заболевании и освободился от мучений. Наша дружба с ним поначалу зиждилась на «классовой» платформе. Я тянулся не к сильным, а к угнетенным мира сего, поскольку ощущал себя частью этого не слишком привлекательного ареала. Парадоксальным образом, я чувствовал себя там в безопасности. В отличие от меня, недостатки стати мой друг компенсировал в полной мере другими качествами, которые помогали ему балансировать на шаткой социальной лестнице. Впоследствии во мне укрепилась уверенность, что недалек тот день, когда обидчики будут толпиться у его порога и бороться за исключительное внимание своей недавней жертвы. Моим пророчествам не суждено было сбыться.

Сережа жил на Неглинной улице в огромной коммуналке. Одну из больших комнат занимали родители Григорий Лазаревич с Марией Юльевной, потомственным врачом. С 1913 года до прихода большевиков с их маниакальными уплотнениями вся квартира принадлежала ее отцу, знаменитому московскому профессору-гинекологу Юлию Эмильевичу Гительсону. После смерти профессора в 1959 г. и женитьбы старшего брата Эмиля, Сережина бабушка, крохотная седенькая старушка, божий одуванчик Розалия Осиповна переберется в каморку, которая служит еще прихожей и столовой.

Бабушка души не чаяла в младшем внуке. Это благодаря ей Сережка всегда был при деньгах — она не скупясь делилась с ним профессорской пенсией.

Мы его любили, а главное, доверяли, несмотря на то, что Сережка — отъявленный враль. Таким, по крайней мере, мы его считали. Он самоутверждался нестандартным способом — исчезал на неделю-другую. Объявившись, сообщал, что был в заграничной командировке, сыпал именами знаменитостей, представляя их своим ближайшим окружением:

— Голова раскалывается — вчера перепил с Вадиком Синявским.

— Сегодня приехать не могу — уже договорился с Борей Бруновым.

— Я прямо из шахматного клуба — Боря Спасский просил быть его секундантом.

Мы неизменно подтрунивали и даже разыгрывали его, пока однажды вечером…

Проходя по Неглинке, решил заглянуть к Лакшиным. В темном подъезде дома № 13 неожиданно спугнул… знаменитого спортивного радиокомментатора, распивавшего чекушку со своим юным другом. От предложенного угощения я отказался, но с тех пор перестал высмеивать приятеля.

Пару лет спустя, Сережка пригласил на день рождения. Вечеринка была скромная, но запомнилась надолго. Охмелев, я почему-то предложил одному из гостей сыграть в шахматы. Гость (тоже охмелевший), к моему удивлению, согласился. Я сопротивлялся на доске гораздо дольше, чем этого требовал здравый смысл и мой скромный второй разряд. Последовавшее за предрешенным проигрышем рукопожатие позволило мне в оставшейся жизни, уподобляясь Сергею, хвастаться партией, сыгранной с… чемпионом мира. Наша следующая встреча с Борисом Спасским случится, когда мы оба уже будем в эмиграции.

В 1979 году Мюнхене проводился международный турнир с участием Спасского и Карпова. Я позвонил Борису в отель, и мы договорились поужинать после игры. Турнир проходил в Хилтоне — в двухстах метрах от Радио Свобода. В этот день Борис играл с довольно слабым противником, молодым исландским, кажется, мастером. После работы я расположился в зале, вооружившись портативной доской, и начал «болеть». Борис играл вяло. Дело шло к бесцветной ничьей, когда гроссмейстер в эндшпиле вызывающе «пожертвовал» слона. Подобно васюкинскому любителю, я «схватился за волосы» и углубился в анализ. Исландец записал ход в отложенной партии, и мы с Илоной и Мариной, женой Бориса, отправились в аргентинский ресторан «Кюраско» в старом городе.

Сергей Лакшин

— Боря, что означала твоя жертва? Я сломал голову, анализируя твою хитрую комбинацию. — Не слишком деликатно поинтересовался я.

— Моя жертва означала, что я зевнул фигуру. — Грустно улыбнулся Борис. — Весь день животом маюсь. Багажник не держит. До шахмат ли? Завтра с утра сдам без доигрывания.

— Но там, вроде, есть хиленький шанс на ничью. — Обнаглел я.

— Ни малейшего.

Я расставил фигуры.

— Смотри, любой его ход, кроме вот этого, ведет к вечному шаху.

Боря отодвинул тарелку, минуты две смотрел на доску, потом произнес:

— Пожалуй, ты прав. Вот видишь, я и этого не заметил. Но он же не дилетант.

Последняя фраза вытолкнула мою самооценку на недосягаемую высоту.

На следующее утро Боря позвонил, чтобы сообщить, что партия закончилась вничью. Я был на седьмом небе. Я даже переплюнул Лакшина по части бахвальства — шутка ли, спас Спасского от поражения.

Сережка был горазд на безумные выходки. Во время вечеринки у нас на Страстном, когда гости уже начали поглядывать на часы, он вдруг вытащил из портфеля пластинку с увертюрой к «Лебединому озеру» и объявил:

— Хватит пить, пора соприкоснуться с прекрасным! Сейчас мы будем совместными усилиями ставить балет «Ленин в 18-м году».

Он сам выбрал исполнительницу роли Фанни Каплан, вручил ей пистолет-зажигалку. На себя он взял роль Дзержинского. Для полного перевоплощения ему почему-то понадобилось раздеться. Оставшись в дырявых кальсонах и сапогах, он сводил присутствующих с ума своей «режиссурой» и «хореографией».

Нам было лет по 15, когда он вдруг позвал меня на каток в Парк Горького. На коньках я сроду не стоял (это случится пару раз несколько позже и при весьма драматических обстоятельствах). В это время у нас гостил дальний родственник из Ленинграда Толя Ишов. Толя был раза в три старше нас, тогдашних, а за плечами у него была война, плен, и два концлагеря. Он встретил предложение Сережки с гораздо большим энтузиазмом. Пока они носились по льду, я предавался той забаве, которая делала русский народ непобедимым, — лопал на морозе мороженое. На обратном пути в вагоне метро Сережка заныл, что уши отморозил. И Толя всю дорогу, не останавливаясь, растирал ему уши, рассказывая «в утешение», как в декабре 1943-го его в колонне заключенных на таком же морозе заставили всю ночь простоять на аппельплаце в концлагере Stalag-VA под Людвигсбургом. Попав в августе 42-го в плен, он умудрился утаить свое еврейство. При оформлении в лагере уговорил писаря переделать фамилию на Ежов (ошибка, мол, вышла). 12 июля 1944 Толю перевели в Stalag-IX-B в Бад Орб (один из самых тяжелых по условиям содержания, по послевоенным опросам американских военнопленных), а затем — в Дахау. Весной 45-го Толя оказался в транспорте, который направлялся в лагерь смерти Хартгейм под Линцем. По дороге в эшелон угодила американская бомба. Множество заключенных погибло. Но Толя уцелел и побрел куда глаза глядят, лишь бы подальше от лагеря. Через два дня плутаний его заметили. Он потерял сознание. Когда очнулся, к своему ужасу, увидел знакомые постройки, но военные, его окружавшие, выглядели непривычно. В лагере были американцы. Потом — возвращение и… снова лагеря, на этот раз сталинские. Плен = измена. Девять лет.

Регистрационная карточка немецкого лагерного лазарета, в который военнопленный Анатолий Ишов был помещен с язвой ступни.

Несмотря на разницу в возрасте, Толя и Сергей подружатся. В 1970-м они вместе отправятся на летний отдых в Палангу на Сережкином «москвиче». По дороге случится непоправимое. В результате лобового столкновения оба погибнут.

ПОЦЕЛУЙ ЛОЛЛОБРИДЖИДЫ

Когда лукавый женский взгляд

Меня встревожит ночью марта,

То не стихи меня пленят —

Географическая карта.

Н.Гумилев

Владислав Ходасевич называл русскую литературу «наша словесность», хотя в его время это был уже архаизм. Он тонко чувствовал тот порог, за которым писатель мог укрыться от хищных мира сего. «Литература» — слишком земно, меркантильно, а главное — уязвимо. Ее можно вести, брать, сдавать, обменивать, провозить, переправлять и даже сжигать, если она «враждебная». Однажды меня даже заставили дырявить ее перфоратором. Словесность — орешек покрепче. Органика. Ты ее в дверь, она — в окно. Она проникала в душу через поры. В 7 лет я знал наизусть чуть ли не все сказки Пушкина и былины, но чемпионом был брат со своей губкоподобной памятью.

Книги покупались не томами, не собраниями, а сундуками. У отца был свой «книгоноша». Он приходил раз в месяц с двумя облезлыми чемоданами. Один их вид вызывал священный трепет. Платил отец не торгуясь (торговаться из-за книг неинтеллигентно), и вечером мы с братом уже схватывались в смертельном бою за право первым пролистать Бенвенуто Челлини или «Декамерон».

Никто не предписывал нам, что читать, как читать и когда читать. Чем больше, тем лучше. Вовка уходил с головой в исторические книги, а я «специализировался» на поэзии, научной фантастике и путешествиях. К самым зачитанным фолиантам относились «Нюрнбергский процесс», «Библиотека приключений», словарь иностранных слов и все 10 томов Всемирной истории. Этот 10-томник — лучшее, что было напечатано со времен «Ваджраччхедика Праджня-парамита сутры», ибо в нем собраны и систематизированы доказательства того, что ни одно живое существо не может обрести нирвану уничтожения страданий, сколько бы оно ни размахивало затупившимся алмазным скипетром. Я возил пудовые тома за собой из страны в страну, из квартиры в квартиру, но пролистав их через 50 лет, понял, как безнадежно они устарели. История и историки издевались над нами, заваливая новые поколения любознательных бесполезной информацией о людоедских войнах и вероломствах, засоряя нашу память непроизносимыми именами злодеев и гениев. А к отрубленным головам, окровавленным кольям, «душевым» камерам прибавится арсенал новых изощренных способов умерщвления — невидимых, неслышимых, необоняемых, вкусонеощущаемых, неосязаемых.

Книги не только читались, они снились. Особенно продуктивны в этом смысле книги, наполненные ветром странствий. Мир был тогда велик и непознаваем. Ночами мусолил я труды знаменитых чехословацких путешественников Ганзелки и Зикмунда. Правда, притягивали в них не только их приключения, но и вирированные голые африканки с грудями немыслимых форм и калибров. Мы были еще равнодушны к времени, но уже жадны до пространства. Александр Грин уверял, что тропические страны для него начинались от зоологического магазина на Дерибасовской, где за стеклом сидели пестрые, как шуты, попугаи. Нам же для этого даже жилище покидать не было нужды. О путешествиях мы не мечтали — мы путешествовали. Придумали игру. Один открывал атлас мира, выискивал самое труднопроизносимое название и засекал время. Выигрывал тот, кто быстрей находил пункт назначения. Школьные уроки географии такого азарта не вызывали — все портило перечисление бесполезных ископаемых. Приятно было узнавать время от времени, что мы не одиноки в наших забавах. К. Паустовский рассказывал о странном хобби Гиляровского: «Он, например, любил посылать письма по несуществующим адресам в разные заманчивые страны — в Австралию или республику Коста-Рика. Письма, не найдя адресата, возвращались обратно в Москву со множеством цветных наклеек и штемпелей на разных языках.

Старик тщательно рассматривал эти письма и даже нюхал их, будто они могли пахнуть тропическими плодами. Но письма пахли сургучом и кожей.

Кто знает, может быть, эти письма была горестной подменой его мечты о том, чтобы вот так — балагуря, похлопывая по плечу кучеров фиакров в Париже и негритянских королей на берегах Замбези и угощая их нюхательным табачком — совершить поездку вокруг света и набраться таких впечатлений, что от них, конечно, ахнет и окосеет старушка Москва».

Воображаемые странствия разочаровывали только своей несбыточностью, но от этого не становились менее привлекательными. Зато нагуляли острое зрение. Что бы мы делали без наших книг!

Лафа с книгоношей закончилась с арестом отца. Пробиваться к доброму и вечному надо было уже своими силами и, по возможности, не попирая Уголовный кодекс. Нужные книги предлагали только перекупщики возле букинистического в проезде Художественного театра (все тот же Камергерский) за несколько номиналов. Вот здесь-то и пригодилось все то, что уже было собрано отцом. Мы устраивали ревизию, отбирали все, к чему утратили интерес, и сносили в букинистический, тут же покупали нужные книги. Остаток немедленно проедали в ближайшей шашлычной. Домашняя библиотека была самой организованной частью моего быта. Я мог не только с закрытыми глазами снять с полки понадобившуюся книгу. Я помнил историю ее появления на полке: что я в тот памятный день ел, или точнее, в чем я себе в тот день отказал, от кого узнал о ней, кому цитировал… Сейчас библиотека больше походит на мою память — все в клочьях, переставляю с места на место в надежде организовать, соединить по каким-то расползающимся, как тараканы, критериям. Кое-как подчиняются моим усилиям только книги, подаренные друзьями-писателями. Для них пришлось раскошелиться на отдельный шкаф.

Домашняя библиотека стала переживать трудные времена, но полного упадка удалось избежать. Издательства изредка радовали замечательными подарками — было бы на что покупать. Верхарн, Бодлер, Аполлинер, Эйхенбаум, Выготский, мемуаристика. Даже В. Шульгина издали с перепугу. Еще в период ИМЛа я стал носить книги из т. н. «запасного фонда», предназначенные к утилизации. В центре этой коллекции стоял полуразвалившийся фолиант 1878 года «Судебная гинекология» д-ра Мержеевского. По судебной казуистике, собранной в этом томе, можно было изучать историю Государства Российского, а по протоколам — диалекты. В навесных книжных полках пророс самиздат. Изрядное количество нелегальщины с довольной улыбкой притаскивал мой старший товарищ Володя Деготь (вперемежку с партийными журналами, когда появлялось втиснутое в них не без его стараний имя репрессированного отца).

Проблема обострилась в разгар студенческой поры. Частенько приходилось выслушивать рассказы студентов, как они заводили шашни с раздатчицами в столовых и вокзальных буфетах, что позволяло им перебиваться горячей пищей. И я мечтал о своей книжной «буфетчице». Книги — та же пища, только духовная. И мечта сбылась.

Осмелюсь предположить, что никто в огромной стране не ждал с таким нетерпением… очередного Съезда КПСС или, на худой конец, Сессии Верховного Совета, как я. В эти судьбоносные для партийной элиты дни я, как лазутчик, пробирался в ее неприступную крепость — гостиницу «Москва», где селились делегаты и шла бойкая выездная торговля дефицитом — от плащей «болонья» до американских сигарет. А главное — книгами. В обычные дни попасть туда человеку «с улицы» тоже было непросто. Выручал «пароль»: «я к Лёне». На втором этаже гостиницы трудился муж сестры. Леня Элейнтух слыл самым востребованным в Москве дамским парикмахером. Попасть к нему в кресло было так же трудно, как и в кресло к «элитному» гинекологу — только по протекции «элитного» проктолога. Высокопоставленные жены записывались за месяц и не скупились на чаевые. Был даже один мужчина, который специально приезжал на «прием» к Лёне из Ленинграда. Его имя — Аркадий Райкин. Вы помните его знаменитую седую прядь? Эту прядь он не доверял никому, кроме Лени. Райкин останавливался обычно в гостинице «Москва». В условленное время Леня объявлял обеденный перерыв и направлялся в номер артиста с набором банок-склянок. Однажды Леня наказал именитому клиенту подсушить свежевыкрашенную шевелюру и пообещал вернуться через полчаса для смыва краски. Но заработался и напрочь забыл о Райкине. Вспомнил через полтора часа и бросился к лифту. Между тем, отчаявшись, Райкин попытался сам справиться с задачей в ванной. Взглянул в зеркало и потерял дар сценической речи. Черные потоки пересекали прекрасные глаза, струились к подбородку и бороздили плечи. Белая майка усиливала эффект. Художники-гримеры американских фильмов ужасов отдыхали на Лазурном берегу. В этом виде Леня и застал своего растерянного клиента. Райкин настолько обрадовался возвращению Мастера, что предложил трудоустроить его на Ленфильме.

Политика Леню не интересовала, однако, в отличие от меня, открытие съезда или сессии было для него черным днем. Гостиница переводилась в режим «правительственного спецобслуживания». Его постоянные клиентки теряли доступ к элитному креслу, а их места занимали орденоносные доярки и ткачихи с шестимесячными завивками. Они требовали «больше шипра». Не иначе, как начитались воспоминаний о Гёте. Леня был «рубахой-парнем» и открыто посмеивался над этим контингентом.

Из золотого фонда семейного фольклора.

В дамском зале уселись в ряд знатные колхозницы с депутатскими флажками на отворотах шевиотовых костюмов. Из-под колпака сушки, словно из укрытия наружки, за его унылой работой некоторое время пристально наблюдала краснолицая труженица села, а затем спросила:

— А почему вы ее не побрызгали? Экономите на одеколоне?

— Я побрызгал. — Флегматично отозвался мастер.

— Неправда, от нее вон даже не пахнет.

— А вы мойтесь почаще, и от вас пахнуть не будет.

Колхозница призвала начальство и пожаловалась. Но Леня был всеобщим любимцем, и ему многое сходило с рук. Не удивительно. От этих рук зависела личная жизнь даже гэбэшниц. В вестибюле находилась неприметная дверь, за которой трудилась служба безопасности. Не гостиничной, разумеется, а государственной. Однажды во время международного кинофестиваля 1961 г. я развалился с газетой в лобби отеля. Через несколько минут вокруг нелегала пристроилась шумная группа гостей фестиваля. Шумели по-итальянски. Моим соседом справа оказался Альберто Сорди, напротив — несравненная Джина Лоллобриджида. Больше всего тогда впечатлило то, что Джина ниже меня ростом. Преодолев неловкость, я сообщил ей по-английски о моем открытии. Вся компания дружно засмеялась. А Джина (кто в это поверит?) преподнесла мне свое фото с шутливой надписью и… легким поцелуем.

Джина Лоллобриджида. Москва, 1961 г.

Через полчаса артисты удалились, а их места заняли двое в штатском. Эти не улыбались, портретов не дарили и не целовали, зато на чистом русском предложили мне проследовать с ними. Так я оказался за той самой неприметной дверью. Показания снимала грудастая подполковничиха.

— Кто тебя надоумил целоваться с иностранцами?

— Господи упаси, я в жизни не целовался с иностранцами.

— Мы же своими глазами видели.

— А-а-а, так это же с иностранкой и исключительно из вежливости.

— А что, собственно, ты здесь вообще делаешь?

Стоило назвать имя звездного парикмахера («Я жду брата»), как под пилоткой расцвели папильотки, и тетка сменила гнев на милость:

— Что же ты сразу не сказал, что ты к Ленечке?

На этот раз все обошлось.

Но в съездовские дни швейцар получал строгие указания, а его пост укреплялся людьми с портупеями или наручными повязками. У главного входа — каре из железных барьеров — впускали только по спецпропускам. Проникнуть в гостиницу можно было только сквозь стены, что я и делал. Я знал о потайной двери в подземном гараже соседнего «Гранд-отеля», смотревшего на площадь Революции. Перед тем, как взяли под контроль и этот объект, мне улыбнулась богиня мудрости. Афина явилась мне в облике молодой директорши книжного магазина Веры Б. Познакомились мы, кстати, во время выездной торговли ее магазина в той же гостинице «Москва». Нашей дружбой я дорожил. И небескорыстно (да простится мне эта слабость). Благодаря ей многое из дефицита я мог теперь приобретать по номиналу, жертвуя обедами и предметами первой, второй и последующих необходимостей. Я мог в любое время заглянуть в это «око Эллады». В кабинете Веры стоял заветный шкаф с «дефицитом». Она оставляла меня наедине с этими сокровищами, и начинался «пир духа». Дружба с Верой принесла много других полезных знаний. Однажды она позвонила мне и предложила «гульнуть». Пришлось отказаться от ресторана — такие деньги в мои карманы не забредали.

— Не волнуйся. — Успокоила подруга. — Приезжай ко мне к концу работы, и мы что-нибудь придумаем.

Вера, по обыкновению, оставила меня наедине со шкафом. Вернулась через несколько минут с запечатанной картонной коробкой и высыпала на стол ее содержимое — пару сотен билетов т. н. «книжной лотереи», какими торговали на каждом углу и во всех книжных магазинах. Выигравшие билеты можно было тут же обналичить или заплатить ими за покупку. Вера разложила бумажные квадратики по столу в несколько ровных рядов и, наклонившись, над этим пасьянсом, стала миниатюрными пальчиками выдергивать их по одному. Все оказались выигрышными на общую сумму рублей в 60. Остальные нашли свое последнее пристанище в уличном барабане, куда в погоне за неверным счастьем запускали руку ничего не подозревавшие прохожие. Секрет оказался прост. Билеты разного достоинства печатаются на разных станках. Ширина перфорации на выигрышных конвертиках, если внимательно присмотреться, отличается от пустышек, которых большинство. Вечер удался. Не зря я во все времена питал подозрительность к лотереям и не играл в азартные игры с государством.

Но все это было потом. А пока… Мы с братом искали выход для своих фантазий и подростковой неудовлетворенности. К тому же Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила…

ВИРАЖ НА «МИРАЖЕ»

Одним распрекрасным утром, выйдя из дома, Вовка замер, провожая взглядом черную иномарку с дипномером. На ее крыле развевался флажок Израиля.

— Ты видел? — произнес он с сорвавшимся дыханием.

Оставшийся путь он проделал молча, переваривая впечатление.

Несколько дней спустя, вернувшись домой, я споткнулся в коридоре о велосипед брата. Он и прежде то и дело лечил своего коня — снимал колеса, что-то смазывал, подтягивал, менял ниппеля и камеры. Но на этот раз велосипед лежал… без руля. Картина, которую я застал в квартире, навела на тревожные мысли о психическом здоровье Вовы. Он сидел на стуле посредине комнаты, держа перед собой ампутированный руль, как штурвал самолета, слегка поворачивая его из стороны в сторону, то приближая, то отдаляя. Да еще имитировал рев мотора.

— Чем ты занимаешься? — осторожно поинтересовался я.

— Ты что не видишь? Сажаю в Димоне свой «Мираж». — И показал на лежащую перед ним неведомо где добытую карту еврейского государства на русском языке.

— И когда ты собираешься перейти от симуляции полета к реальной работе?

— Когда-нибудь. — Мечтательно ответил он.

Вова предложил мне взглянуть еще на «кое-что», приказав держать язык за зубами. «Кое-чем» оказались самоучитель иврита Шломо Кодеша, календарь еврейских праздников и серебряный магендавид на цепочке. Выяснилось, что после встречи с черным лимузином он отправился в синагогу. Там он и получил все эти сокровища от израильского дипломата Гавиша. (Через пять лет Гавиша за эти щедроты объявят персоной нон грата, обвинят в шпионаже и выдворят).

— И что ты теперь собираешься делать?

— Ясно, что — поступать в летное училище.

Для освоения учебника Вовке понадобилась пара недель.

Новые увлечения быстро стали достоянием узкого круга широкой семейной общественности. Были сделаны и надлежащие оргвыводы. Отец, узнав об этом, рекомендовал на какое-то время снова развести нас с братом по разным углам, чтобы мы не учудили чего-нибудь. Идейным вдохновителем он считал почему-то меня, поэтому попросил своего брата Захара приютить меня у себя в Липецке. Подальше от греха. Прямо по Радеку: «Я ему цитату, а он мне — ссылку». Я купился на новизну, спорить не стал и целый год вел здоровый образ жизни, переплыл несколько раз реку Воронеж, научился (по принуждению, разумеется) перелопачивать зерно на элеваторе, получил 2-й разряд по шахматам (влюбившись в учительницу физики и многократную чемпионку области Аллу Александровну Клокову). Здесь же я приобрел самый важный, как мне тогда казалось, навык. Я научился драться. Этот навык, однако, мне не очень-то пригодился. Во время перемены пацаны стравили меня с веснушчатым отроком Димой. Деваться было некуда. Пришлось защищать честь мундира. Я приготовился к худшему. Но пара выпадов оказались удачными. Я отправил Диму в стоячий нокдаун в ближайшем углу. В результате, у него на лбу образовалась эффектная шишка. Мне присудили победу. Наградой стала дружба с Димой на все оставшееся время моего изгнания. Вскоре мне представилась возможность выплаты репарации. При трагических обстоятельствах. Дима с соседским мальчиком изготовили самодельные мелкокалиберные пистолеты. Дима добыл целую упаковку пуль. Друзья затеяли в квартире игру в шпионов. Дима нажал на курок и угодил соседу в шею. Мальчика не спасли. А Диме угрожало тяжелое наказание. Меня вызвали на допрос — как лучший друг я мог знать важные обстоятельства этой затеи. На допросе я сказал, что идея и оба пистолета с амуницией принадлежали погибшему. Потом выяснилось, что аналогичные показания дала и мать убитого мальчика, чтобы спасти Диму от колонии.

Закончился учебный год, а с ним и срок моей ссылки. Перед отправлением московского поезда на перроне привязалась цыганка:

— Далеко уедешь, красивый. Большим человеком станешь. В крупном городе жить будешь. Одна белая полюбит, другая — черная полюбит (ее слова да Богу в уши). Будь осторожен в декабре (как будто, в марте или в сентябре мы жили менее осторожно). Позолоти ручку и… Все будет хорошо!

Где ты, Верка Сердючка?

ПО МНЕ ПЛАЧЕТ КОЛОНИЯ

Родители наивно полагали, что год, проведенный в липецкой ссылке, спас меня от раннего «репрессионизма» и неминуемой колонии. Радикализация если не взглядов, то общественного поведения набирала обороты. И неизвестно, на чем этот процесс остановился бы, если бы нам не преградила путь милиция, причем, замечу, самым благородным образом.

В родительской спальне хрипит одноглазая радиола «Даугава». Ее голос прочищался только на длинных волнах: «Широка страна моя родная…». Широка-то она широка, но и у нее есть пределы. А что за ними? А за ними трансмиттеры коротких волн, на которых у зеленого глаза индикатора начинается нервный тик. И вот я уже качаюсь на этих волнах, приспосабливаю ухо к скрежету глушилок, учусь процеживать едва различимые «враждебные» голоса, соединять разорванные слова, наслаждаться украденной свободой. Отвлечь меня в этот миг может лишь прорвавшийся в дом голос несравненной Эллы Фитцджеральд, золотая труба Армстронга или испуганный шепот мамы:

— Вы с ума посходили! Соседи же услышат!

Но соседи не прислушивались. У них были заботы посерьезней. Они мечтали. Хотите знать, о чем они мечтали? О том, чтобы заполучить нас с братом для кровавой расправы.

Мы все время кому-то отравляли жизнь. Некоторые соседи, завидя меня или брата, поплотней захлопывали двери своих квартир. Наша в этой системе была последней — в самом торце длиннющего коридора. Случись в доме пожар, нам не оставалось бы ничего иного, кроме как сигать со второго этажа. Большинство соседей поддерживали с нами дружественные отношения, но были и аспиды, с которыми мы находились в состоянии перманентной войны.

Лидер супостатов — одноглазый старик по прозвищу Леший, живший в самом начале коридора — у «парадного» сортира. Этому, как клапан сливного бачка, мы стояли поперек горла. Проходя как-то мимо нас с авоськой, из которой торчали во все стороны пивные боеголовки, он навел на нас свое око и прошипел что-то насчет жидов, от которых русскому человеку проходу нет. Я вытащил рогатку и символически прицелился в единственный глаз. Леший припустил, было, к подъезду, но на полпути повернулся и заголосил:

— Махлисы, вы пожалеете! У меня два сына-юриста, они скоро приедут и проучат вас.

Недооценивать угрозы Лешего было бы ошибкой, но они не представляли для нас сиюминутной опасности — его сыновья действительно имели отношение к правосудию: один сидел за убийство, другой — за вооруженное ограбление. Об этом говорил весь дом. С той поры Леший стал избегать прямой конфронтации с нами.

Антисемитизм дворовой черни крепчал. А вместе с ним крепла жажда возмездия. У Лешего была союзница. Сидоровна жила с нами через стенку и говорила только по-украински. Встречаясь в коридорных сортирах, они, натужно преодолевая языковой и фанерный барьеры, жаловались друг дружке на засилие евреев.

— Эти Бахлисы (Леший, нервничая, почему-то коверкал ненавистную фамилию) мне за все ответють. Я не посмотрю, што ихний папаша у галстухе и на «победе» ездиет. А ты по́ртфель его видела? Из чистой кожи.

— Шо по́ртфель? — шелестя юбками, вторила из-за крашеной перегородки Сидоровна. — Ёму кожный мисяць приносять цилу вализу с карбованцями. Дэсь кра́дуть.

— Так сообщить надо куды следует. Вот твоему сыну на банку консервов грошей нема. А эти на «победах»… Мало мы их били в Гражданскую.

Заслышав наши голоса в коридоре, Сидоровна приоткрывала дверь и гнусавила вслед:

— Знову жиденята шкандыбають.

Эта новость предназначалась для ее колченогого сына, малозаметного, но отчаянно пьющего человека.

Сидоровна досаждала несносно. Поэтому мы сосредоточили внимание на ней. Долго выбирали меру пресечения. В итоге решили замуровать Сидоровну в ее квартире живьем. Той же ночью мы развели в тарелке ложку алебастра и щедро нафаршировали им замочную скважину негодяйки. Проснулись мы в то утро от грохота, перемешанного с отборным малороссийским матом. Выйдя в коридор, мы какое-то время наблюдали, как подоспевшая помощь высаживала напрочь дерматиновую дверь. Когда все было кончено, Сидоровна опасливо высунула свою бестолковую голову, повертела ею из стороны в сторону, и запричитала в голос:

— Рятуйте, люди добрые! Вбылы мене!

С тех пор, прежде чем выползти из берлоги, она просовывала в узкую щель нос и долго принюхивалась — не грозит ли чего.

Сидоровна два дня верещала на весь дом, но доказать нашу причастность к акции возмездия не смогла. Все это время я подчеркнуто вежливо здоровался с ней на людях, а после того, как улеглись страсти, улучив момент, пообещал ей, что если она не угомонится, следующее наказание будет роковым. Старуха приняла это всерьез и на какое-то время притихла. Да и Леший, наслушавшись жалоб Сидоровны, как-то сник.

Но вскоре нарисовалась следующая жертва. Новая расправа, как, впрочем, и предыдущая, не могла повлиять на ход истории, но вписала в эту самую историю новую страницу: политический террор среди несовершеннолетних. Само собой, ей надлежало резко изменить нашу судьбу.

ДАВИД И ДОСААФ

Террор — ужасная вещь,

есть только одна вещь хуже террора:

это безропотно сносить насилия.

Сергей Степняк-Кравчинский, народоволец

Заголовок этой главы вертелся вокруг «Воспоминаний террориста». Но пуще эпатажа боюсь плагиата, а заголовок такой, увы, уже занят бомбистом Борисом Савинковым, известным эсером, чья слава переживет мою.

Как в «раньшие времена» люди, недовольные порядками, становились террористами? Взять хотя бы того же Савинкова: «…У меня не было времени возвращаться на вокзал за вещами, и я, как был, без паспорта и вещей незаметно прошел в каюту второго класса… На следующий день показались маяки Вардэ. На пароход поднялись чиновники норвежской таможни… Из Вардэ… я приехал в Женеву. В Женеве я познакомился с Михаилом Рафаиловичем Гоцем… Увидев меня, он сказал:

— Вы хотите принять участие в терроре?

— Да».

Во как просто — «незаметно прошел». У него, видите ли, времени не было за паспортом смотаться. Да будь у меня шанс обзавестись паспортом или без оного добраться до Женевы, я не то что в каюту второго класса, — в брюхо лемовского курдля заховался бы. А уж о терроре и думать забыл.

Бориса Савинкова, по его собственному признанию, подтолкнула к террористической деятельности бабушка русской революции Е.К. Брешковская, с которой он познакомился в Вологде на конспиративной квартире. Моей «крестной» (и по совместительству жертвой) была тоже бабушка. Фамилию, правда, запамятовал. Мелькнула где-то в милицейских протоколах, да и сгинула. Да что мне в фамилии! Бабушка как бабушка. В ситцевом платье в цветочек, запятнанный белый халат поверх, носочки, босоножечки. Как все истинно русские бабушки, по-русски изъяснялась с трудом. Помогала себе матком. В отличие от Брешковской, бабушка законной власти не перечила, а если и мутила воду, то лишь по долгу службы. Глупая была. Попридержи она в тот день свой косный, бескостный язык — не пришлось бы нам с братом браться за оружие, и доживала бы ейный век без страха за свою грешную жизнь. Да и у меня бы на совести посветлей было.

К моменту нашего с ней многообещающего знакомства мне было 15 лет, брату — 16 (замечу, что Савинков определился по части законопослушания лишь в 23 года). По конспиративным квартирам, как Савинков, я не околачивался, поэтому встреча наша случилась на открытом воздухе, в самом центре первопрестольной, по месту бабушкиной службы и моей прописки.

Для каждого поколения заготовлен свой набор бытовых атрибутов. Оказавшись в октябре 2011 г. в здании Мосфильма, я увидел немыслимое количество реквизита ушедшей эпохи, расставленного вдоль коридоров и превращенного в музей киностудии: от целлулоидных кукол до телевизора КВН-49 с выпуклой линзой, наполненной дистиллированной водой. Здесь был даже проигрыватель «Даугава», точно такой, какой стоял в спальне родителей в 50-е годы. Телевизор покоился на грязноватой кружевной салфетке и призывал ностальгическую слезу, мужскую и скупую, но слеза все не наворачивалась. А ведь когда-то этот ящик был символом почти недосягаемого благополучия и престижа. К реквизиту моего поколения относится и одноосная тележка с сатуратором, с возвышающимися над поверхностью стеклянными цилиндрами и гордой бортовой надписью «Мосводторг». В утробу наваливали сколки льда, заливали в цилиндры золотистую крем-соду — и пожалте бриться. В жаркую погоду к тележкам с ледяной водой, бессчетно разбросанным по Москве, выстраивалась очередь, как в Большой зал консерватории. Вокруг стеклянных цилиндров с желтым и розовым сиропом вертелись назойливые осы, в тарелочке плавали медяки. Страждущая очередь переминалась с ноги на ногу. Брезгливые граждане умоляли получше мыть стаканы. Покупатели могли выбирать между газировкой с сиропом (3 коп.) и чистой (1 коп.). Чистую тетки продавали неохотно (еще одна причуда теневой экономики). Левый навар шел, надо полагать, за счет недолива крем-соды.

К моей радости, зеленая тележка появилась и на углу Пушкинской и Страстного бульвара, прямо напротив наших окон. Угол этот был не самый многолюдный в районе, но в выборе точки у газировщиц был свой резон, прозаический и никак не связанный с коммерческими соображениями. На этом углу находилась организация, из-за которой, как шутили в народе, Аллен Даллес разогнал ЦРУ. Его агенты не смогли справиться с поставленными задачами — запеленговать армянское радио, разыскать кузькину мать и установить, чем занимается комитет ДОСААФ. Комитет этой загадочной организации с ветхозаветным названием как раз и располагался на этом углу. К ДОСААФу примыкал Антифашистский комитет советских женщин. Правда, слово «антифашистский» незадолго до этого из названия удалили, но никого из членов комитета не расстреляли, как это случалось с другими антифашистскими организациями. Дальнейшие события показали, что у газировщицы были свои серьезные идейные разногласия с этим комитетом. Должно быть, потому и переименовали.

Тетка ненавидела нас с братом лютой ненавистью. Наверное, шестым чувством угадывала в нас своих Мордехаев.

— Два чистых.

Бабка не шевельнулась. Только процедила сквозь стальные фиксы:

— Чистой нету.

Я положил перед ней еще 4 коп. и повторил:

— Два чистых.

Бизнес не состоялся — слишком вызывающей была моя выходка.

— Я же сказала — чистой нету. Вы что — по-русски не понимаете? То-то — жиденята. Чистой им подавай! От чистой изжога бывает!

Стоявшие за нами уже шевелили пальцами в карманах в поиске дополнительных медяков. Но тетку несло.

— Дома будете командовать. Мамкой. Она, поди, уже «кугочку» для вас зарезала и мацы накупила, етить вашу налево.

Мы с братом молча смотрели друг на друга, удивляясь не свойственной нам сдержанности. Люди вокруг тоже нас разглядывали, но с неодобрением — очередь задерживаем. Кто-то попытался тормознуть советскую женщину — мол, будя шуметь, мамаша, пить охота и дел полно. Я пообещал газировщице пожаловаться в Мосводторг и позаботиться о том, чтобы ее лишили доходного бизнеса. Но угроза лишь раззадорила погромщицу.

— Давай, проваливай отсель, — люди пить хочут, а не на жидов любоваться. Налюбовались, поди. Гитлер вон не любовался, а душил. И правильно душил, да не успел всех-то… Вишь, опять наплодились — жизни от них нету. Чистой им подавай. Ищут, где подешевле да повыгодней. Но мы и без Гитлера с вами справимся. Вот погодите маненько — до всех доберемся, чертово племя, мать вашу ети. Сказала — проваливайте отседа в свою синагогу. — Выдохнула бабка и смачно сплюнула, угодив на свой и без того грязный халат.

Я обернулся на страждущих граждан — их выстроилось за нами уже изрядно. Никаких признаков участия в происходящем, только одна старушка ласково так:

— Идите домой, мальчики, дома напьетесь.

Самую малость не дотягивала эта добрая старушка до незамутненного образа русской женщины, на который уповала в своем неистребимом трагическом сарказме Надежда Мандельштам: «…Я рада, что моя столица — не Киев, а Москва: ведь мой родной язык — русский. И если там и здесь будут открыто резать жидов, я предпочитаю, чтобы это случилось со мной в Москве. В московской толпе всегда найдется сердобольная баба, которая попробует остановить погромщиков привычным и ласковым матом: эту не троньте, так вас и так, сукины дети. Под российский мат и умирать — то приятней». Будем считать, что нам с братом повезло.

— Сегодня ваш последний счастливый день в этой жизни. — Пообещал я на прощанье.

С тем мы и ушли, оставив за спиной облегченно вздохнувшую очередь, гордую вывеску «Комитет советских женщин» и несбыточное пророчество.

Через полчаса мы уже без всякого дела брели по Моховой, обсуждая инцидент, как нечто повседневное и привычное. Единственная заноза, сверлившая мозг, — невыполнимость обещания.

— Больно. — Мечтательно произнес брат. — Ей должно быть больно. Эх, был бы у меня сейчас ППШ… Я бы из ее жопы сделал белую и алую розы.

Вовка обожал историю. И про ППШ — тоже не случайно. За пару месяцев до этого мы обследовали годами стоявшую под лесами возле театра им. Ленкома некогда нарядную церквушку Рождества Богородицы в Путинках с пятью шатрами и колокольней и нашли среди хлама проржавленный и ускользнувший от внимания реставраторов автомат, который мы и припрятали в коридоре под половицей. Толку от него было чуть, но не выбрасывать же реликвию на помойку…

Руки чесались. Наше дело правое. Я не задумываясь поддержал брата:

— Предлагаю организовать вооруженное сопротивление. Слышал: и без Гитлера обещает справиться. Так что же опять сидеть и дожидаться, пока эти бляди начнут решать, жить тебе или не жить?

— Это тебе не Сидоровна. — Ворчал брат. — Ты видел ее оскал? Если бы у нее ППШ под рукой оказался, она бы тоже не упражнялась в красноречии (дался ему этот ППШ!).

Наутро брат застал меня стоящим у окна. Мой взгляд был прикован к зеленой тележке.

— Влюбился? Глаз не можешь оторвать?

— Я все думал, на кой ей наш угол сдался? Есть углы поприбыльней. Теперь знаю. Все дело в ДОСААФе. Эта кляча за сегодняшнее утро уже два раза туда вприпрыжку шастала, а выходя, подолгу оправляла халат и то, что под ним. Она «добровольно содействует» армии, авиации и флоту в секретном сортире, которым ей разрешили пользоваться комитетчики. А теперь прикинь: до ее задницы от нас не больше 25 метров. Это идеальное расстояние. Например, для воздушки, которую в военторге на Воздвиженке продают без всяких разрешений. Может, и нам вступить в это общество и научить добровольцев родину любить?

— А почем? — брат оживился, глаза заблестели.

Поупрапражнялись в сценариях акции. Самым эффектным рисовался удар по цилиндру с вишневым сиропом. Никогда еще эта липкая субстанция с танцующими вокруг краника осами не казалась нам такой желанной. Я уже видел, как белый халат нашей «процентщицы» пошел рубиновыми пятнами, свинцовая пулька отрикошетила и найти главную улику не смогут даже с ищейками, следовательно, причина взрыва цилиндра останется загадкой и баллистическая экспертиза нам не угрожает. Дело чистое, как ледяная вода за 1 копейку. Единственная загвоздка — где добыть деньги. Ружье стоило 14 рублей. Быстро заработать такие деньги нереально. Вспомнили, что в квартире мы недавно обнаружили тайник со сбережениями львовской родни. Деньги были припрятаны в чреве пианино «Беккер», которое без дела украшало наше жилище. К деньгам никто никогда не прикасался и тем более не пересчитывал. Другого способа обнаружить недостачу не было. При первой возможности, разумеется, деньги вернутся на свое место. Следовательно, это не кража, не экспроприация, а краткосрочный заем.

Пока брат пристреливал винтовку в глухом тупике за домом, я листал в библиотеке книги, чтобы изучить все риски, связанные с ее применением. Это было благоразумно. Вернувшись, я объявил, что план придется менять. Оказывается, даже у правильно отрегулированной винтовки при стрельбе с 10 метров средний разброс составляет более двух сантиметров. Оценить возможное отклонение свинцового зернышка на удаленности в 25 метров практически нереально, и стрельба по цилиндру может привести к непредсказуемому результату, например, угодить в глаз, что в нашу боевую задачу не входило. Оставалось отменить операцию или выбрать цель с наименьшим риском фатального исхода. Газировщица сидела к нам боком, что позволяло нам сконцентрироваться на первоначальной, достаточно крупной мишени. Но неудовлетворенность сохранялась. На этот раз из-за того, что никто не знал, как поведет себя пуля, встретив многослойное сопротивление (халат, платье, фланелевые рейтузы с начесом и бог знает что еще). Дополнительный риск связан с тем, что о рикошете можно забыть, и извлеченная пуля станет вещественным доказательством. Но отступать мы не были готовы.

Час «Х» пробил.

Я похвалил брата за блестящую работу по пристрелке оружия возмездия, а он меня за академическую дотошность. И оба были вознаграждены, наблюдая неповторимый «танец раненной газировщицы» вокруг собственного хвоста.

Беда радикальных политиков в недостатке чувства юмора. Если бы Фанни Каплан вела огонь не на поражение, а на разложение, эффект был бы ярче. Вождь революции с простреленным седалищем — это упоительно смешно.

Решились бы научные сотрудники и декораторы музея Ленина выставить под стеклянным колпаком для всеобщего обозрения заштопанные портки Ильича? Как бы решил Михаил Ромм сцену покушения на заводе Михельсона в фильме «Ленин в 1918 году»? В какой позе застал бы Ленина после покушения Феликс Эдмундович? Какой богатый фольклор расцвел бы под впечатлением случившегося!

ТОРНАДО В СТАКАНЕ ВОДЫ

До воды ли, когда — огонь.

М. Цветаева

— Что-то мне газировки захотелось. — Объявил я, когда жертва, напрыгавшись и на бегу стягивая байковые панталоны, влетела в подъезд «добровольного общества». Через несколько минут я уже стоял у тележки и выслушивал жалобный скулеж, запивая удовольствие крем-содой. Бабушка обслуживала стоя. Сидеть она не могла. Ее загадочная русская душа потянулась ко мне за сочувствием.

— Вот! — она разжала мокрый кулак, продемонстрировав крошечную серую лепешку с острыми, как бритва, краями, в которую превратилась наша пулька. — Вот, какие-то негодяи в меня стреляли.

Удовольствие длилось долго. Очень долго. Может быть, даже две минуты. Нарушил его лейтенант милиции, в котором я, едва не захлебнувшись, узнал нашего участкового. Надобно ж беде случиться… Спасаясь от жары, проходивший мимо блюститель подошел к тележке и положил перед теткой 1 копейку:

— Чистой налейте.

Газировщица воспряла духом и протянула ему «сдачу» — свинцовую лепешку. Его взгляд скользнул по нашим окнам.

— Пойду посмотрю, что за люди живут в этом доме. — Сказал он, пряча пульку в записную книжку. Пока лейтенант опрашивал соседей, неумолимо приближаясь к квартире № 6, я лишь успел предупредить брата об опасности. Но было поздно. Сидоровна уже загрузила мента косвенным компроматом. Через час возбужденные блюстители в 51 отделении рассадили нас по разным комнатам и приступили к допросу.

Порадовать следователя мне было нечем — «не знаю, не слышал, не был, не стрелял, покупал хлеб в Елисеевском». Лейтенант подтвердил, что мы с ним чуть ли не на брудершафт газировку на углу распивали. Совсем иначе развивались события в соседней комнате. Об этом легко можно было догадаться, наблюдая, как присутствовавшие на допросе один за другим стали выскальзывать из комнаты. Когда я остался один, любопытство возобладало, я подался за ними и даже протиснулся внутрь соседнего кабинета в тот самый момент, когда взъерошенный майор, учуявший запах крови, тыча в исписанный лист бумаги, орал на Вовку:

— Если ты немедленно не сознаешься и не расскажешь, как все было, я поставлю тебя к этой стенке и самолично прострелю тебе жопу!

И тут произошло нечто, от чего у меня по сей день спина холодеет. Боже, как же мне не хотелось верить собственным глазам и ушам! Олег Кошевой курил в сторонке в компании Зои Космодемьянской и Александра Матросова.

Братишка явно отнесся к озвученной перспективе серьезно. При большом скоплении народа в портупеях он волевым жестом схватил со стола следователя протокол и хладнокровно превратил его в конфетти. Затем указал перстом на стол и объявил:

— Пишите новый протокол. С чего начнем? Ага, вот: стреляли и будем стрелять, пока всех не перестреляем…

Воцарилась тишина, которую нарушал только звон кандалов, скрежет тюремных засовов и стук колес… Владимир Буковский рассказывал, как в спецпсихбольнице к нему подсадили подэкспертного парнишку Андрюшу Козлова. Тот в общежитии пошутил, что, дескать, может из мелкашки попасть в цель у входа в управление завода, например, в директора. Всю компанию арестовали — подготовка к террористическому акту. Нашли винтовку — главная улика. Мотив подобрали. А тут — и полная сознанка, и мотив политический на бумаге без грамматических ошибок изложен, со всеми знаками препинания, и сговор. При большом желании можно и ДОСААФ как военный объект привязать с важным начальством. Раззудись, плечо! Размахнись, рука!

Когда признание было получено, майор вышел, торжественно держа бумагу перед собой, словно боясь расплескать сосуд с гремучей смесью из неслыханной наглости, мужества и несусветного идиотизма. Он шел, раздвигая скопление подчиненных. Шел за наградой и секретными указаниями. Мы остались одни. Я обреченно смотрел на брата. Тот глупо улыбался в ответ. В атмосфере шока и отрешенности прошло добрых полчаса. За это время, как оказалось, лейтенанта командировали на Страстной бульвар. Он сообщил маме, что под ее кроватью спрятана винтовка, из которой произведен роковой выстрел (брат ничего не скрыл от следствия) и доставил орудие преступления в отделение. Остался пустяк — оформить передачу дела в суд.

Майор вернулся и сообщил, что мы пока свободны, следствие будет продолжено, о дальнейшем нас известят. Дальнейшее заставило себя ждать не дольше недели, но каждую ночь я теперь обдумывал свое последнее слово на суде, игнорируя призывы к сдержанности защищавшего меня Плевако. Я не был согласен с линией защиты воображаемого адвоката. Его доводы казались мне недостаточно энергичными.

— Граждане судьи, взгляните на моего подзащитного. Что вы видите? Вы видите совсем юного человека, преисполненного самых чистых побуждений и благородных желаний. Еще до своего рождения он страстно желал стать желанным. Но осуществить это желание он смог только появившись на свет вопреки желанию тех, от кого это зависело. Все свое трудное детство он желал только одного — быть, как все: кататься на велосипеде, ходить на лыжах, бегать наперегонки. Но вместо этого, его с трех лет заставляли читать книжки, надписывать родственникам свои фотографии и играть в шахматы. Не удивительно, что мальчик отстал в своем умственном развитии.

Вдобавок к этой неизлечимой детской травме, благодаря уличным инцидентам, неустанной педагогической работе, направляемой нашей партией, он рано узнал горькую правду о своем не слишком высоком происхождении, и с этого момента обострились его внутренние противоречия, которые мы с вами проглядели, вместо того, чтобы вовремя придти на помощь. Это знание он впитал с молоком матери и оно преследовало его, как врожденная хромота, как башмак с чужого плеча — тут жмет, там тянет.

Прошу суд также принять во внимание, что мой подзащитный — внук старой большевички, члена ВКП(б) с 1917 года, внучатый племянник расстрелянного оккупантами участника четырех войн, подпольщика и красного партизана, и сын фронтовика-орденоносца. Только благородные и принципиальные семейные традиции, связанные с нашим героическим прошлым, побудили моего подзащитного взяться за оружие.

Я прошу также суд снять с него обвинение в вооруженном нападении на военный объект, во время которого пострадавшая, якобы, случайно оказалась на линии огня и вместо того, чтобы бежать от вражеской пули, якобы, самоотверженно заслонила объект своим телом. Во-первых, ДОСААФ — это, как следует из его устава, общественная организация, которая сама случайно оказалась на линии огня, а во-вторых, военным объектом в данном случае следует считать потерпевшую. Ошибка моего подзащитного состоит в том, что он пренебрег опытом и ресурсами ДОСААФ, не согласовал с ним свои действия для совместной операции и последующей борьбы с потенциальными угрозами для общества или отдельной его части, исходящими от потерпевшей. Интересы моего подзащитного и ДОСААФ почти полностью совпадают, тем более, что стрельба из пневматического оружия входит в задачи ДОСААФ по развитию военно-прикладных видов спорта.

Я прошу суд вынести моему подзащитному оправдательный приговор, наградить путевкой в Артек, но обязать возместить потерпевшей материальный ущерб путем приобретения для нее двух пар байковых рейтуз, также случайно оказавшихся на линии огня.

Реконструкция места преступления 50 лет спустя. Москва, 2011 г.

Обещанное «Дальнейшее» не заставило себя ждать, но приятно удивило. Недочищенные трубы Страшного суда дали петуха. Да и ангелы-трубачи Московскую консерваторию не кончали. Открыткой власти уведомили о том, что нас обвиняют… нет, не в нанесении телесных повреждений, не в террористической деятельности по политическим мотивам, не в групповом бандитизме, а всего лишь в мелком хулиганстве и предлагают заплатить штраф… 8 рублей. Может, стоило им прислушаться к рекомендации В. Розанова: «Была б моя воля, я переженил бы всех гимназистов и гимназисток. Женатые люди должны воспитывать детей, а не швырять бомбы». А еще через неделю пришла новая открытка. В ней говорилось (кто в это поверит?), что мы можем зайти в отделение и забрать… винтовку «ввиду отсутствия решения суда о ее конфискации». О второй открытке мы узнали уже после того, как мама явилась по указанному адресу и подписала заявление о добровольной сдаче оружия. Родион Раскольников актом монаршей милости вместо каторги был назначен председателем Собеса. Бескровный (если не считать испачканных вражеской кровью рейтуз) исход драмы на Страстном заставил меня на время поверить, что мы живем в правовом государстве, которое не ставит свои интересы выше моих.

История быстро распространилась по всему району. О нас говорили на Пушкинской, на Петровке, на Неглинной. Коридорные аспиды совсем затихли. В отличие от жертвы, они не были лишены инстинкта самосохранения. Народная молва какое-то время поддерживала мою самооценку на приличном уровне.

Я так и не узнаю, кто и почему приказал не давать делу ход и замести сор под ковер. Но несмотря на откровенно политический мотив преступления, вопреки принятой практике, результаты расследования не были переданы в КГБ. Между тем, как выяснится через годы, «контора» знала о каждом моем шаге чуть ли не с детства, с тех пор, когда я еще играл в сиськобол и в чижика, еще не сочинял стихов и не кодировал телефонные разговоры. Но об открытой террористической активности — ни ухом, ни рылом.

В 90-е годы мне довелось записывать в мюнхенской студии «Свободы» беседу с только что назначенным начальником МУРа. Я воспользовался случаем, чтобы проконсультироваться — как найти следы того детского дела. Он ответил, что есть только одно объяснение столь мягкого наказания — приказ на уровне МВД не давать делу ход, то есть не доводить дело до суда и, соответственно, до КГБ. В этом случае, — сказал он, не стоит тратить время на поиски концов, протоколы таких дел долго не хранили.

КОГДА Я НА ПОЧТЕ СЛУЖИЛ ЯЩИКÓМ

В новой жизни было все, кроме денег. Благо колебания потребностей — это саморегулируемый процесс. Добывание личных средств началось в 14 лет с доставки телеграмм. Меня загружали ими на Центральном телеграфе. Закрепленный за мной район — начало ул. Горького и примыкающие переулки — предполагал незабываемые встречи. Чаевые от Эренбурга и Козловского хотелось не тратить, а спрятать в запасник как музейные экспонаты. Иван Семенович даже собственноручно чарку поднес — в тот день ему 60 стукнуло. А днем раньше случилась встреча, которая позволяет мне по сей день утверждать, что от Льва Николаевича Толстого меня отделяет лишь одно рукопожатие. Это меня благодарил Александр Гольденвейзер, праздновавший в тот вечер 85-летие. Увлекшись впоследствии этой игрой воображения, я обнаружу, что нахожусь на расстоянии всего пяти рукопожатий от Пушкина: мой друг и почти ровесник поэт и прозаик Вадим Перельмутер много лет дружил с поэтом и переводчиком Сергеем Васильевичем Шервинским, отец которого лечил лицеиста кн. А.М.Горчакова. С неменьшим удивлением я узнаю, что всего по одному рукопожатию меня отделяют от Ленина, Сталина, Керенского, Модильяни, Есенина, Маяковского, Луначарского, Троцкого и адмирала Канариса, по два — от Николая Второго, кайзера Вильгельма, Карузо, и Гитлера. Это открытие как бы легитимировало в моем сознании подозрение, что каждый из нас так или иначе причастен к истории, и привело к убежденности, что любой человек, которого жизнь свела или столкнула с легендарной личностью или исключительным событием, не то что вправе, но и обязан поделиться своим знанием. Назовем это «законом рукопожатия».

Уличная торговля газетами научила держать ухо востро и концентрироваться на финансовой отчетности, чтобы не докладывать из собственного пустого кармана. Но поди сконцентрируйся, когда на улице минус 20, а до ближайшего туалета полкилометра. Этот драматический опыт вспомнился, когда уже в более светлые времена приехал в Москву из Мюнхена. Дело было в декабре 2001 года. Мне была назначена встреча вблизи Чистых прудов. Я прибыл раньше времени и, кутаясь в шарф и ушанку, прогуливался вдоль растущих из сугробов столиков со всякой сувенирной мишурой. И тут я услышал диалог двух торговок. Одна русская, другая, помоложе, — лицо кавказской, судя по акценту, национальности.

Пожилая: — Ну что танцуешь, как заведенная? Иди уже поссы. Я присмотрю за товаром.

Молодая: — Да ничево. Я в пампырсах.

Цивилизационный сдвиг налицо. Но почему я испытал к молодой вспышку черной зависти?

В 15 лет пробовал себя даже в качестве ученика электромонтажника. Со страхом и отчаянием старался сфокусировать взгляд на пляшущем в руке зубиле и не уронить при этом кувалду с вершины хромоногой стремянки. Ничего путного из этого не вышло. Если не считать того, что добрые наставники научили не только пить водку, но и орудовать перфоратором. Этот навык впоследствии очень пригодится в борьбе с… перепроизводством партийной пропаганды. Но об этом потом — каждому овощу свой фрукт.

Проходя по Цветному, прочел объявление — требуются рабочие в типографию «Литературной газеты». Пусть отдаленные, пусть с черного хода, но подступы к «литературной среде», — мелькнуло в неокрепшем мозгу. Все-таки, газета, да еще литературная. Хоть боком прислониться. Три месяца по ночам прислонялся к километровым малозольным рулонам. Быстро осознал, что здесь важно соблюсти не столько верность идее, сколько правила техники безопасности. От неистового гула машин чуть не оглох. Два раза удостоился чести переступить порог самой редакции — велели отнести свежий номер главному. Почему-то меня часто ставили в ночную смену с кособрюхой Шуркой, юркой женщиной без глаза, что не мешало ей зорко наблюдать за моими передвижениями по цеху, подкарауливать в темных углах и делать нескромные предложения.

Так продолжалось до тех пор, пока не подвернулась «настоящая» работа, то есть пока мне не вручили трудовую книжку. За последовавшие 9 лет работы по найму моя зарплата выросла с 45 рублей до 69 — с одной пары обуви до полутора. Заработать на дубленку, модные джинсы и кожаный пиджак можно было только неконвенциональным путем — фарцовкой или перепродажей дефицита. Но для этого надо было заново родиться. Были, конечно, и менее опасные решения. Но для них я был недостаточно «креативен». Да и узнаю я о них лишь лет через 30, когда вернусь в этот город уже в качестве американского журналиста. В пассаже на Смоленской площади я уселся на трон чистильщика обуви. Вместо традиционного ассирийца в синем халате со следами гуталина я увидел перед собой юношу-блондина лет 17, голубоглазого, в белоснежной рубашке, со строгой прической с аккуратным пробором. Добавь портупею и короткие штанцы — ни дать, ни взять камерадшафтсфюрер гитлерюгенда. Во время работы к трону подошла женщина азиатской внешности и обратилась ко мне по-английски:

— Как пройти к таиландскому посольству?

— Я сам турист. — Все, что я мог ответить.

Но у чистильщика вопрос не вызвал никаких затруднений. Он все объяснил даме на внятном английском, даже не помогая себе руками, которые были заняты щетками. Естественно, я не смог удержаться от бестактного любопытства и спросил парня, почему он при его экстерьере и познаниях выбрал столь странное занятие.

— Все очень просто, — ответил чистильщик. — Это единственное занятие, которое дает мне возможность концентрироваться на моих мыслях, поскольку я точно знаю, что объекту созерцания безразличны эмпирические знания, обретенные в результате или при помощи этого взаимодействия.

Первое, о чем я подумал, расплачиваясь с чистильщиком: да, его место здесь, со шнурками и гуталином, кто же подпустит этого философа к баранке в этой стране.

Я прожил ни много, ни мало

Счастливых и сумрачных лет.

Я фильм досмотрю до начала

И выйду из зала на свет…

ФАБРИКА ЗВЕЗД

Школа рабочей молодежи № 18 в Успенском переулке соответствовала своему названию и назначению только отчасти. В начале 60-х начался массовый отток перспективных учеников из общеобразовательных школ, переведенных на 11-летнее обучение. Все, кто намеревался поступать в вузы, рванулись в вечерние школы-десятилетки, чтобы спасти год. 18-я школа была ближайшей к дому. Опытный директор Галина Ивановна Мишанова быстро сориентировалась в новой ситуации и добилась от Районо введения дополнительных утренних классов. Наш был укомплектован фигуристами, девочками из ансамбля «Березка», «моисеевцами», начинающими, но громко о себе заявившими актерами (Н.Михалков, Н.Вертинская). Никакого прессинга, никаких комсомольских собраний. Галина Ивановна инструктировала учителей, как с нами обращаться, обеспечивала полную поддержку и даже потакала во всем. Взамен она получила высокие учебные показатели, что придавало ей вес в глазах «системы».

Саша Веденин на вершине всенародной славы. Москва, 1963 г.

Зимой 1963 10А всколыхнуло событие из ряда вон выходящее. Саша Веденин завоевал золотую медаль чемпиона СССР по фигурному катанию. Первый урок был сорван. Героя поздравляли, хлопали по плечу. Саша, неудержимый отличник, мне бесконечно импонировал тем, что он, единственный в классе, был ниже меня ростом. Я тоже хлопнул его по плечу и предложил после занятий отметить событие. Начался несусветный ералаш. Володя Малиночка и Саша Бристоль по этому исключительному случаю «ограбили» церковь — стащили на замороженной стройплощадке все того же Храма Богородицы в Путинках деревянные носилки, водрузили на них чемпиона, и мы добрых два часа таскали его по городу в церемониальном марше, как римского папу. Процессией руководил неутомимый Сережа Лакшин. Иногда шедшие мимо граждане узнавали знаменитого фигуриста, присоединялись к шествию и даже предлагали подменить одного из носильщиков. Намаявшись, приземлились в кафе Космос.

В чемпионах у нас недостатка не было. Из нашего класса на пьедестал не раз забирался и Сережа Четверухин, и Таня Савичева, а через год в нашей школе появилась королева фигурного катания и будущая «едроска» Ирина Роднина, разумеется, еще не помышлявшая о политической карьере. Вся школа буквально купалась в отраженных лучах их славы. Четверухин, изящный и спокойный, более уверенно чувствовал себя в балете на льду. После одного из выступлений на Большой спортивной арене в Лужниках я спустился в антракте к нему в раздевалку и попросил разрешить мне постоять на его коньках:

— Я ведь потом буду рассказывать детям о том, что выходил на лед на твоих коньках.

Я скрыл от него, что никогда прежде на коньках вообще не стоял. Не удивительно, что меня, как щепку, вынесло в центр арены. На трибунах решили, что в перерыве на арену выпустили циркового эксцентрика. До меня донеслись щедрые аплодисменты. Но мне было не до них. Назад добирался на четвереньках. Последняя встреча произошла уже на Олимпийском стадионе в Мюнхене в 1976 г. На этот раз я не претендовал на его реквизит и ограничился предложением взять у него интервью для Радио Свобода. На это Сергей не решился.

НЕОЦЕНЕННАЯ РОЛЬ НИКИТЫ МИХАЛКОВА

Под памятником Пушкина росшие

не будут предпочитать белой расы.

М. Цветаева

Американский расизм расколол нацию. Очищение длилось долго, но по своей неуклонности оно сравнимо лишь с послевоенной денацификацией немцев. Если бы истории было угодно населить Россию неграми, как Америку, то гражданская война здесь не прекращалась до их полного истребления. И никакой Флойд им бы не помог. Расовое высокомерие на бытовом уровне зашкаливало и без чернокожих. Хотя карикатуры с бананами в те годы не рисовали даже на Чомбе. Напротив, заводы бойко штамповали (зачастую в качестве левой продукции) алюминиевые значки с лозунгом «Мир — дружба» и черно-желто-белыми профилями на фоне глобуса. Власть чернокожих обхаживала, издательства переводили и печатали самых «прогрессивных» из них, науськивая на менее прогрессивных. Разнузданность придет позже — с появлением в «стране желтого дьявола» первого чернокожего президента.

Идеологические мудрецы резонно рассудили, что библейская образность, на которой замешаны незатейливые тексты негритянской субкультуры, вполне созвучны с пропагандистской сверхзадачей, и что с помощью «песен протеста» бывших рабов и оппозиционной, «виктимизированной» психологии можно враз оседлать империалистического мустанга. Стоит лишь скрестить классы и расы, соединить красное с черным — и наступит долгожданный конец. В начале 1930-х годов даже велись съемки фильма «Красные и черные» о подготовке революции в США. Для съемок доставили группу молодых чернокожих американцев во главе с известным поэтом Лэнгстоном Хьюзом. Но после признания СССР американским правительством в 1933 г. идею фильма благополучно похоронили.

Немногочисленные негры на улицах Москвы ходили в шелковых костюмах, в которых грелись африканские паспорта и американские платежные средства. И в услугах борцов за равноправие они не нуждались. С их правами все обстояло идеально, в отличие от нас, туземцев. Напротив, на них гроздьями висели стройные голубоглазые блондинки, а усатые швейцары в ливреях услужливо придерживали за ними двери, а затем проворно захлопывали их в аккурат перед моим носом. Но и на старуху бывает проруха. Наш народ не обманешь. Гегемон не позволит чернокожим безнаказанно топтать нашу землю и наших девушек.

Теплым майским вечером 1963 года Боря Индицкий, Никита Михалков, Сережа Лакшин и я сговорились отправиться в бывший коктейль-холл на 3 этаже гостиницы Москва. Место было популярным, попасть туда еще надо было ухитриться. Предстояло проклешить половину «бродвея», как золотая молодежь называла улицу Горького. Мы весело болтали о недалеком прошлом, еще не подозревая, как далеко нас разведет недалекое будущее. На подступах к Моссовету на наших глазах разыгралась драма. На кромке тротуара стоял африканец в вызывающе белом костюме, поблескивая белками и зубами на фоне вечернего неба. В то время, как вся прогрессивная Африка боролась с неоколониализмом, этот был занят убалтыванием двух блондинок на шпильках. Флирт входил в решающую фазу, когда к ним приблизился поддатый субъект. Под пиджаком субъекта заиграли бицепсы. Он решил, что честь блондинок нуждается в его защите. Мы не успели догадаться о его «благородных» намерениях, как гость из дружественной Эфиопии (или Судана) уже лежал в столичной пыли, закрыв лицо паганиниевскими пальцами. А субъект, выполнив свой патриотический долг, продолжил, но уже бегом, свой путь туда, где путеводно светили рубиновые звезды. И здесь в действие вступил Никита. Он решительно направился к месту происшествия, куда стали подтягиваться и другие любопытные. Склонившись над поверженным мавром, Никита театральным жестом благородного рыцаря выбросил жертве руку помощи. Помощь была с благодарностью принята, и белый пиджак, вцепившись в протянутую руку, сделал усилие, чтобы вернуться в вертикальное положение. Но Никита легким движением вернул его в исходную позицию и, завершив рукопожатие, торжественно и громко произнес: «МИР-ДРУЖБА!» и удовлетворенно пошел-зашагал по Москве.

За вечер Никита ни разу не вспомнил о происшествии. Наверное, в этот день в красивом юноше впервые слились воедино будущий кинорежиссер и ревнитель национальной гордости великороссов.

ГАЛИНА ИВАНОВНА МИШАНОВА

Педагоги были настроены к нам благосклонно. Еще задолго до аттестата давали понять — не паникуйте, братцы, мы вас на самотек не бросим, доведем…

Перед выпускными экзаменами Галина Ивановна вызвала меня в кабинет:

— Ты решил, куда будешь поступать? — по-деловому и вполне дружелюбно поинтересовалась она.

— В МГУ на журналистику.

Она провела рукой по седеющим волосам, слегка качнув головой (это у нее тик).

— Ну-ну. — Вздохнула почему-то Мишанова. И тут же спохватилась:

— Ну, значит, тебе нужны пятерки по гуманитарным предметам. — Сразу было не понять — она спрашивала или утверждала. — Ладно, иди. Но химию все же подтяни, Лидию Самуиловну чтобы не сердить.

Через пару дней выяснилось, что такие блиц-опросы Галина Ивановна провела и с Индицким, и с Ведениным, который и без того «шел на медаль»…

Преподавателям были отданы соответствующие указания, и за профилирующие мы не беспокоились. Но береженого Бог бережет, и мы серьезно готовились к экзаменам.

На английском я разочаровал преподавательницу Бусю Рафаиловну варварским произношением. Пока я прорывался сквозь дифтонги, она наклонилась к Елене Яковлевне Масловой, преподавателю литературы, присутствовавшей в качестве ассистента:

— Смотри, я же тебе говорила — ставишь человеку пятерку, а он артикли путает.

Недовольство начальства вызывало непропорциональное присутствие учителей-евреев. Галина Ивановна до конца жизни считала это недовольство следствием стукачества и интриг завуча Антонины Павловны Польских. Но своим юдофильством не тяготилась:

— Чем больше евреев, тем лучше, мне с ними легко работать. — Твердила она.

Она казалась резковатой. Вызывала к себе тех, кем бывала недовольна, и разговаривала без обиняков, располагая и собеседника к прямоте и откровенности. При этом всегда была на стороне собеседника.

Мишанова была потомственным директором. Ее мать Нина Иосафовна Гроза возглавляла до войны 25-ю (впоследствии переименованную в 175-ю) образцовую школу, где учились отпрыски высшей советской элиты, включая детей Сталина. Первые несколько лет там училась и моя сестра. Перед войной Нину Гроза, дочь белого генерала и жену красного комиссара арестовали. (Не о них ли писал С. Кржижановский: «В «котле революции» одни раскаляются докрасна, другие добела»?). Галина Ивановна часто о ней нам рассказывала, хотя чувствовалось, что отношения между ними непростые.

В 62-м году ко мне попал уникальный документ, который я не сумел уберечь — он был похищен ближайшим приятелем (язык не повернулся сказать «другом») — похвальная грамота пятикласснице Светлане Сталиной за отличные (а то какие же еще?) успехи и «примерное поведение». Справа под профилем папы — подписи учителей, которым выпало счастье выводить в большую жизнь тех, от кого в один прекрасный день будет зависеть (или уже зависит?) их собственная. Нижняя часть грамоты бессовестно «отредактирована» неблагодарной рукой венценосного дитяти. Возле каждой фамилии карандашиком с прилежным нажимом: «сволочь», «дура», а фамилия директора Н. Гроза вдруг резко перечеркнута, и рядом красным: «арестована». Без помарок, сомнений, и с орфографией все в ажуре. Не зря учителя грамотой отметили в судьбонесносном 1937 году. Хотел, было, подарить «реликвию» Галине Ивановне, но пожалел ее. Да и Нина Иосафовна еще жива была. На их век и без того травм хватило.

Формально мы обязаны были пару раз в год представлять в школу справку с места работы. Но Галина Ивановна не давила на нас, несмотря на то, что начальство давило на нее. Она добилась освобождения от этой повинности для «берёзковцев», «моисеевцев», фигуристов, музыкантов и артистов — все они были пристегнуты к разным профессиональным школам-студиям. Я был менее защищен. Лучше сказать, я был защищен школой от обвинений в тунеядстве. Однако, работа как «осознанная необходимость» за мной не гонялась. Но в один прекрасный день…

КАК Я ПОЙМАЛ МАРКСА ЗА БОРОДУ

В один прекрасный январский день 1962 года в моем кармане появилось удостоверение на голубой гербовой бумаге в коричневой сафьяновой корочке. Должность для строгих ревнителей языка звучит, правда, смешновато: «научно-вспомогательный сотрудник». Но сколько их, строгих-то? Круглая печать в левом углу скромно обрамляла на плече безусого владельца две стилизованные под арт-нуво (“Italiano dekor”) буквы — ЦК. Теперь я для окружающих не просто Леня Махлис. Я — «товарищ из ЦК». Даже постовые милиционеры, с матюгами сняв меня с подножки трамвая, будут выпрямляться во весь рост, отдавать честь и с придыханием переходить на «вы»:

— Ну что же вы, Леонид Семенович, не бережете себя? У нас сейчас, на дорогах такое творится, каждый второй водитель — псих, знаете сколько несчастных случаев… Вы уж поосторожней. — И снова под козырек и жезлик на вытянутой руке — это для транспортных средств, чтобы я мог беспрепятственно перейти дорогу в неположенном месте. Те стоят, как вкопанные, а старшина все не убирает руку от фуражки. Даже красная корочка с гербом и тиснением «КГБ» внушала меньше почтения, ну разве что больше страха. Удостоверение — это сила. «Берет, как бомбу, берет, как ежа, как бритву обоюдоострую». А ведь мог бы и этой самой бритвочкой полоснуть. Господи, что за прелесть эти корочки! С их помощью можно не только добывать в цековских буфетах свежие сосиски (апельсины, балыки, мишек-на-севере), но и относительную защиту от произвола блюстителей порядка, наращивать социальный вес в глазах чуть ли всех слоев населения, создавать полезные карьерные связи, получать закрытую информацию и многое другое. Я стал владельцем одной из семи печатей, за которыми скрыты золоченые ворота в рай, сундуки с бриллиантовыми ожерельями и лампами Аладдина.

Незадолго до того позвонил Лакшин сообщить, что нашел другую работу, а на его место ищут замену. Через три часа я уже стоял в проходной (да отсохнет мой язык!) Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. В приемной директора библиотеки, пока ждал, разговорился с посетителем.

— Вы здесь работаете?

— Нет, я из Казан.

— В командировке, значит?

— Ну да, — улыбнулся татарский ученый, обнажив серые зубы, которые росли, как надгробья на старом еврейском кладбище. — Мы в Казан полнисобрансочиненленин перводыт буды-ы-ым. — Ответил он почему-то с вопросительной интонацией.

Зверев, директор библиотеки ИМЛ (произносить: «имэл»), одной из 3 крупнейших библиотек страны, встретил меня приветливо, бегло справился об образовании и повел показывать владения. На столах научного читального зала ровненькими рядами разложены несметные сокровища — последние номера «Нью-Йорк Таймс», «Лайф», «Лук», «Ньюсуик», «Шпигель» и прочая, и прочая. Для сотрудников института и приблудно-командировочных доступ открыт без ограничений. Читай — не хочу. В книгохранилище, пока Зверев представлял «нового сотрудника» заведующей (страшно выговорить) спецхраном, я одним глазом «сканировал» корешки на ближайшем стеллаже: Ницше, Аверченко, Хлебников, Троцкий. Да, да, я согласен на ваши 45 рублей в месяц! (я ведь и такой никогда не имэл). Я даже согласен отчислять половину зарплаты на братскую компартию Южной Африки. (Скоро, очень скоро я даже породнюсь с ее лидером, но пока об этом не знаю). Только возьмите меня!

С этого дня запрещенные для простых смертных сокровища я тайно, но беспрепятственно буду таскать для чтения домой. На этом фоне сосиски в цековских буфетах отодвигались на задний план, тем более, что зарплата не давала повода гулять по буфету.

А Сережка Лакшин в тот же день вышел на новую работу — на такую же незаметную, но чуть более денежную должность во Всесоюзной книжной палате. Чем не повод для вечеринки! На пьянку к нему он пригласит новую знакомую (уже, небось, наговорил о себе с три короба и хвост распушил). Девушка воспитанная — сразу бросилась помогать Сережкиной бабушке столы накрывать. Розалия Осиповна, по привычке, стала жаловаться на внука, мол, много работает, мало читает, о будущем не думает.

— А где Сережа работает? — поинтересовалась гостья.

— Я знаю? В какой-то книжной палатке.

ДРУЗЬЯ. КАК СТРАНЕН НАШ СОЮЗ…

Яшка Рыклин пришел с подругой жизни Милой Торяник. Они ходили по городу, держась за ручку. В свободной Яшка носил за ней сумочку — мода была такая. Время от времени он наклонялся к ней со словами:

— Дай поцелую в сахарные уста.

Когда сахарные уста выходили из комнаты, он шепотом вымогал телефон у Ольги И., которая только-только прибилась к нашей компании.

На дворе стояла эпоха стихов. Он тоже писал стихи и рассказы (а кто не писал?). Стихами легко было снискать благосклонность кадров, но не кадровиков. Поэтому работы у него тоже не было. Яшка старался обходить захватанных поэтов. Он при каждой сходке подкармливал нас «новинками» из Кедрина, Бодлера, Заболоцкого, Луговского, Межелайтиса. Читал он в мягкой, обольстительной манере:

Бедны мы были, молоды,

Я понимаю,

Питались жесткими, как щепка, пирожками,

И если б я сказал тогда, что умираю,

Она до ада бы дошла, дошла б до рая,

Чтоб душу друга вырвать жадными руками…

Он старался вести себя нестандартно. Однажды завел разговор об Андре Жиде. Его впечатлило, что гомосексуалисту присудили Нобелевскую премию. Меня же шокировало само имя писателя, о котором я прежде не слышал. В свое время Яшку исключили из школы за вольнодумство. Тема сочинения была — «Мой любимый литературный герой». Место Печорина-Корчагина в нем занял Остап Бендер. Так Яшка объявился в ШРМ № 18, где мы и познакомились. Мои рассказы об открывшихся вратах в книжный рай сделали его серьезным. По наивности, я отнес это за счет литературного голода. Но о подлинных причинах этой серьезности я стал догадываться, когда из дома стали исчезать редкие книги. Через полтора года не без моего участия Яшка займет нагретое мной место в ИМЛ. Теперь книги стали пропадать в ЦК. Уже тогда Яшка демонстрировал недюжинные авантюрные способности, которые неплохо оплачивались: в качестве массовика-затейника водил детские хороводы вокруг новогодних елок.

«Рабби» Яков.

«Вчера вы были в маскераде?

— Был. — А в каком наряде?»

В середине 60-х поступил на заочное отделение пединститута, в конце — заведовал парикмахерской, пока не подвернулось настоящее дело. По комсомольской путевке Яшку-парикмахера приняли в… еврейскую духовную семинарию. Часть учебного процесса пройдет в Москве, часть — в Будапеште с последующим годичным курсом повышения раввинской квалификации в Нью-Йорке, где наши пути снова, хоть и коротко, пересекутся. В 1977-м он явился ко мне в гостиницу Courtyard на Манхэттене. Круглая борода и круглая шляпа. Ансамбль завершал черный лапсердак. За чаем в кошерном ресторане он жаловался мне на американских студентов, которые обращались к нему не иначе, как «Hey you, KGB»[8].

— Пришлось даже одному в ухо дать. За непочтительное «Hey you». — Сказал он.

Я напомнил ему о том, как он выкрал пенсию отца, чтобы отметить с нами день рождения. Он тогда даже нанял такси в аэропорт Внуково, где был круглосуточный ресторан.

— Да, Ленька, времечко было «обсоси гвоздок». — Мечтательно проностальгировал Яшка.

— Расскажи лучше, как тебя угораздило в клерикалы податься.

— Я с тех пор вообще сильно изменился. — Ушел от ответа рабби Яков. — Между прочим, если хочешь, можем перейти на иврит. Я теперь самый свободный человек. Говорю, что хочу, и общаюсь, с кем хочу. И в еврейских делах кое-что смыслю.

— Фантастика! Вот об этом я и предлагаю поговорить. Но не здесь, а в студии Радио Свобода на 57-й улице.

— Надеюсь, не бесплатно?

— Разумеется. За интервью у нас неплохо башляют. Если согласен, я прямо сейчас позвоню и договорюсь о студии.

— Я должен подумать. Я позвоню тебе завтра после обеда и дам ответ.

Яшка действительно позвонил сказать, что решил воздержаться от интервью. «По некоторым соображениям».

Это была последняя встреча с «другом юности». Но метаморфозы «мотылька в крылатке» на этом не кончились. Спустя лет шесть-семь, я узнал от мюнхенского коллеги Димы Тарасенкова, что Яшка переселился в Токио, где у него… православный приход. Сегодня отец Яков — настоятель некой ортодоксальной церкви Св. Марии Магдалины на 107-улице в Нью-Йорке. Неисповедимы пути Твои, Господи.

* * *

Тут же, по первому зову, Ленка Шавыкина, Елена Николаевна, самая красивая и родовитая в нашей компании — правнучатая племянница художника Перова. Я часто забредал на Петровку к Шавыкиным. Мрачную комнату в коммуналке, задыхающуюся в тяжелых портьерах, драпировках, ширмах, занавесках, с поникшими от полумрака портретами (один из них принадлежал кисти знаменитого предка), Ленка делила с мамой Еленой Петровной (Лёлей), с бабушкой Еленой Анатольевной и ее сестрой Надеждой Анатольевной. Из четырех жилиц — три Елены — родовая традиция — сестры происходили из известного рода смоленских фон Энгельгартов. Ленка гордилась своим аристократическим происхождением. Рассказывала, что история рода занесена в баронскую книгу, которая хранится в Швеции. Единственная семейная реликвия (не считая портрета), пережившая советские лихолетья, — перстень с фамильным гербом, который мы не раз с интересом разглядывали. Передвигаться по комнате было трудно из-за продавленных диванов, сундуков, столиков с пожелтевшими ажурными скатерками. Но от гостей этого и не требовалось. Для них есть квадратная прихожая, в которой двоим не разойтись, но поместиться для чаепития могли при желании — 5–6 человек, не считая «бабы на чайнике».

Лена Шавыкина

Елена Анатольевна излучала мудрость. В свои 80 говорила изысканно, остро и лаконично, без старческой суетливости и брюзжания. Даже 10 лет в колымских каменоломнях и на лесоповалах, куда бедную женщину упекли «за происхождение», не смогли ее озлобить и стереть аристократические черты и душевную щедрость. Слушая ее рассказы о молодости, я учился искусству доброжелательной иронии. Однажды я привел к ним свою новую подругу, черноглазенькую парикмахершу Яну Тимашпольскую. Мы познакомились в трамвае. В те годы к незнакомкам еще не обращались с помощью вульгарного «жэнщина». Все были «девушками», независимо от возраста и семейного положения. Возникновению непредвиденных контактов в часы пик способствовала несусветная давка. Она сближала людей настолько, что, выйдя из вагона, пассажирки устремлялись прямиком в женскую консультацию. Я понимал, что после всего, что мы вместе пережили в тесном трамвае, как порядочный человек я обязан на ней жениться и предложил встретиться в более благоприятной обстановке.

При следующем визите я поинтересовался мнением моих друзей. Лёля деликатно промолчала. Ленка хихикнула:

— Обратись с этим вопросом к бабушке.

Елена Анатольевна: «А что? Милая девочка. Она, правда, напоминает мне приказчицу из еврейского шляпного магазина». И растворилась в занавесях. Но с этого дня Яна стала являться мне во сне исключительно в кружевных панталонах и нагруженная шляпными коробками с шелковыми лентами. Вскоре мы благополучно расстались.

Лёля работала акушеркой и пропадала в больнице чуть ли не по 20 часов, стараясь подработать сверхурочными. С мужем, одним из ведущих актеров МХАТа Николаем Шавыкиным, она была в разводе. Да и Ленка встречалась с ним редко и говорила об отце с неприязнью.

Вечерами женщины собирались в своем тамбуре на чай. Здесь же принимали гостей, слушали вокальные концерты по радиоточке, отчаянно споря об исполнителях. Запретных тем не было. Ну, разве что о политике (дурной тон). Ни к кому в юности я не испытывал большего доверия, нежели к этим женщинам, и нигде не чувствовал себя в большей безопасности.

Они на некоторое время даже убаюкали мою врожденную сословную подозрительность. Я чуть было не поверил, что старая русская аристократия — хранитель позитивного начала, человеческого достоинства, сдержанности и благородства. Со временем я расстанусь с этим наивным представлением, научусь вычленять эти качества в людях, не обремененных родовыми титулами. Этот процесс пройдет в два этапа. Первый клин между мной, грешным инородцем, и аристократами вбил, как я уже говорил, глубоко русский человек — Николай Бердяев. Сын киевского предводителя дворянства, называвший себя «аристократическим мыслителем», презирал «аристократическое общество» с его чванством, высокомерием и замкнутостью и утверждал, что в России аристократические традиции заменяла «господская психология».

Голубая кровь не гнушалась красной. Белая кость не помешала аристократам-гопникам Ф. Юсупову и Великому Князю Дмитрию Павловичу, кузену государя, с деловитостью мясников с «поганых прудов» добивать и топить ненавистного им Распутина. Светлость с Сиятельством не побрезговали даже отсечением от тела старца «источника греха», который «доживет» в хлороформе до наших дней, чтобы красоваться сегодня в одном из музеев Петербурга. (Грязную выходку впоследствии попытаются приписать, угадайте кому… Правильно: «масонам»).

Даже монархист Василий Шульгин не скрывал своего разочарования родовой аристократией, у которой в крови «в виде наследственного инстинкта должно было бы быть отвращение ко всяким мерзостям…». Но лучше пролетариев они были только тем, что мылись чаще. В белом движении родовые аристократы не останавливались перед мародерством и бессудными расправами. Шульгин изображает портрет юноши: «Петрик из очень хорошей семьи. У него изящный, тонкокостный рост и красивое, старокультурное, чуть тронутое рукою вырождения, лицо. Он говорит на трех европейских языках безупречно и потому по-русски выговаривает немножко, как метис, с примесью всевозможных акцентов. В нем была еще недавно гибко-твердая выправка хорошего аристократического воспитания…». Чем же заинтересовал белый полиглот беглого патриота? Своей близостью к черной кости. «На нем был новенький полушубок. Кто-то спросил его: — Петрик, откуда это у вас? — Он ответил: — Откуда? «От благодарного населения» — конечно. И все засмеялись».

И уж совсем непонятно, зачем красным понадобилось сажать за происхождение, когда и сами разжалованные рюриковичи и их неблагодарные потомки охотно перековывались и были надежней распоясавшихся от безнаказанности пролетариев.

Спустя целую жизнь, мы встретимся с Ленкой в дни московского ГКЧПутча, будем пить кофе в буфете гостиницы «Россия», под окнами будут реветь танки и вертеть стволами, направляя их на стены Кремля. Эта встреча не оставит душевного следа, если не считать Ленкиного откровенного сочувствия путчистам. Она станет последними словами крыть демократов и даже прольет слезу по поводу самоубийства одного из главарей — Бориса Пуго, министра внутренних дел. Не припомню, чтобы она вкладывала и сотую долю этих эмоций в рассказы о гулаговской судьбе собственной бабушки Елены Анатольевны, урожденной баронессы фон Энгельгарт. Тем не менее, прощаясь, она молвила:

— Зачем ты уехал? Ты же умел бороться. Боролся бы здесь.

— Затем, что я свободу люблю больше, чем ненавижу коммунистов.

* * *

Но тогда нам было по 17 лет. Жизнь проходила вокруг Большого Каретного, где уже давно никого из нас нет. Ленка с семьей перебралась в Теплый стан. А те далече.

Пришел Сережкин сосед и наш бывший одноклассник Женя Аркуша, высокий и слишком серьезный мальчик, который держался тихо и обособленно. Он казался стеснительным, и при нем мы «фильтровали базар» — избегали крепких выражений. После перестройки он найдет себя в топливном бизнесе и «выбьется в люди». В один из моих приездов он пришлет за мной водителя в черном джипе, который лихо домчит меня в Женькино поместье в элитном поселке на Минском шоссе. Под моросящим дождем он будет водить меня по ухоженным тропинкам, разбросанным на трех гектарах, демонстрируя теннисный корт, гостевой домик с прилегающей сауной, и даже угощать под навесом летней кухни борщом собственного приготовления.

Самый веселый и неуправляемый — Боря Индицкий. Со всеми причудами, бесцеремонностью и детской непосредственностью, он умел вникать глубоко в проблемы собеседника и заинтересованно анализировать их, как свои собственные.

Борис Индицкий. Москва, 1966 г.

Наши отношения выдержат испытание временем и растянутся на 6 десятилетий. Попадись он на зуб Юлиану Семенову, его официальная характеристика выглядела бы, примерно, так:

«Беспощаден к врагам Израиля. Связей, порочащих его, не имел. Ценит свое время: при знакомстве с женщиной, первым делом, интересуется ее адресом, следующую встречу назначает только, если провожать надо в пределах одной административной зоны (не дальше двух остановок на метро). С друзьями и коллегами открыт, общителен, дружелюбен. Равнодушен к спорту и музыке. Пытлив: заглядывает под хвост заводным игрушкам, чтобы убедиться, что они функционируют вопреки законам механики и физики, в которых он разбирается лучше, чем в людях».

* * *

Мы были без меры доверчивыми. Но уже у каждого из нас были свои счеты к жизни.

— Кто тебя тянул за язык с твоим Остапом? Чем тебя не устраивал Павка Корчагин? — донимала Рыклина рассудительная Ленка.

— Ты, что, старуха! — парировал Яшка. — Я же Островского в подлиннике читал. Если бы я процитировал кладбищенские откровения Корчагина до последней редакции, то меня не выгнали бы, а вогнали. Знаешь, что он сказал на самом деле? «Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо там…».

Рациональный Боря Маковский (отличный портретист — на память о той вечеринке у меня сохранится его карандашный экспромт в виде моего профиля) не слишком пленялся нашей оттепельной вольницей.

— И здесь можно жить, важно только соорудить нишу. (Он соорудил, женившись на дочке крупного партийного босса).

— Для кого ниша, а для меня — могила, — поддержал я Яшку. — Не хочу быть замурованным заживо. Ниша — это привал на муравейнике. Уеду при первой возможности.

— Не могила, а окоп. — Подредактировала меня Ольга. (Этот спор мне потом припомнит следователь в Лефортово. Тук-тук…).

Ольга была на пару лет постарше нас и привлекала опытом и безотказностью. Но и отпугивала склонностью к депрессии и суициду. Как-то зашла на огонек пожаловаться на «несложившуюся жизнь». В поисках портативного исповедальника, девушки частенько останавливали выбор на мне. На этот раз исповедью дело не кончилось. За чаем Ольга взяла со стола занесенное сюда нечистой силой сапожное шило и, улыбаясь, стала водить им вдоль царской вены.

— Брось, на меня это не действует. — Произнес я с нескрываемым раздражением.

— А это? — вызывающе парировала гостья и… с размаху воткнула железяку в локтевой сгиб.

С матюгами я бросился за бинтами. Первую помощь она принимала с той же идиотской улыбкой и без сопротивления. Это была беззвучная истерика. Хлещущую кровь удалось быстро остановить. Но через два дня последовал второй акт. Стоя (почему-то ровно в полночь) перед зеркалом, Ольга пошла гулять бритвой по внутренней стороне предплечий обеих рук. Для надежности прошлась несколько раз поперек гортани. Ольгу спасли, но наши контакты становились все реже и вскоре заглохли.

Вино кончалось. Жизнь началась.

ПОРУГАННЫЕ ДЕТИ ПОРУБЛЕННЫХ ОТЦОВ

Каин не раз говорил:

— Берегите, дети, этот мир,

за который погиб ваш дядя!

Ф. Кривин

Помню, как сейчас. Сижу я, значит, как-то с И.Арманд. Подходит к нам Свердлов и ставит на стол мокрый поднос с биточками и киселем.

— Можно к вам подсесть? — спрашивает он, обращаясь к женщине, выросшей, можно сказать, на коленях у Ленина. — А с вами мы, кажется, не знакомы. — Это ко мне. — Вы, наверное, чей-то сынок?

— Угадали, — говорю, — мамин и папин.

— А мы уже познакомились. — Помогает Арманд, смахивая муху с макарон. — Мальчика зовут Леня. Он новый сотрудник нашей библиотеки.

— А-а, очень приятно, очень приятно. Я тоже начинал свою трудовую жизнь в библиотеке.

(Говорят, в НКВД была знатная библиотека, не в пример нашей).

Сидим так, миленько, демократичненько, по-домашненькому, закусываем. Из-за соседнего столика нас с любопытством разглядывает Марлен Хуциев. Напротив ИМЛа — ВГИК и киностудия им. Горького. Тамошние обеды привлекали цековских историков, в то время как избранные кинодеятели чувствовали себя в своей тарелке именно в нашем буфете. Возможно, благодаря дефицитным сосискам. Кстати, у нас в ИМЛе разрешили первый закрытый просмотр хуциевской «Заставы Ильича», этого оттепельного шедевра соцреализма, в котором героям разрешалось размышлять вслух. Кому доверять, если не нам? Такой вот социокультурный бартер.

Описанное выше — не фантасмагория, а, зуб даю, сущая правда, чуть-чуть стилизованная под столь же бесхитростный рассказ Ходасевича о вечере, проведенном в карточном клубе в обществе сыновей Л.Толстого и Ф.Достоевского, поскандаливших между собой из-за замусоленной трешки. Мои новые знакомцы — выходцы из благополучных семей в том смысле, что их родители не только умерли в своих постелях, но даже нашли свое последнее пристанище в некрополе у Кремлевской стены. Да и сами детишки жизнью не обижены, хотя Андрей Яковлевич Свердлов успел повертеться по обе стороны другой стены, той, что разделяла энкавэдэшников и их жертв. Счастливые. Им не пришлось писать длинные объяснения, вколачивая последний гвоздь в гробы родителей, сперва возглавлявших, а затем обезглавленных, или отправляться в бессрочную карагандинскую ссылку как ЧСВН.

«Член семьи врага народа» Софья Карловна Радек очень гордилась своей находчивостью. Когда начальник спецчасти «Минлага» потребовал от нее письменно отмежеваться от арестованных родителей, она написала: «Я очень виновата, что выбрала так неудачно себе родителей, в следующий раз я отнесусь к этому вопросу более ответственно». Сарказм Софьи Карловны не следует недооценивать. Времена-то были «павликоморозные». Это о них вспоминал Дмитрий Шостакович: «Сын доносил на отца, жена «информировала» о муже. Газеты были полны объявлениями вроде: «Я, Такой-то и такой-то, заявляю, что я не имею никакого отношения к своему отцу, врагу народа Такому-то и такому-то. Я порвал с ним десять лет назад»… Вроде «Продается мебель» или «Уроки французского, а также маникюр, педикюр и электролиз». Исключения были редки, одно из них — мать Тухачевского, Мавра Петровна. Она отказалась заклеймить своего сына как врага народа. Была непреклонна и разделила его судьбу». Куда более типичным был «подвиг» жены «всесоюзного старосты» Екатерины Ивановны Калининой. В 1924 году патриотка написала письмо в ОГПУ с обвинением собственного брата кладовщика треста Моссукно Владимира Ивановича Лорберга в предательстве, контрреволюционной деятельности и провокаторстве (оказание услуг охранке). 3 июля Лорберга арестовали, а 25 сентября — расстреляли. Бедолагу реабилитировали лишь в конце 1991 года, когда весь советский народ уже без всяких исторических ассоциаций вовсю распевал смешную донельзя песенку доносчика Боносье из «Мушкетеров»:

Я за два сольди, за два су

На папу с мамой донесу,

И верит наш король в одно-с —

В донос, в донос, в донос.

В посткультовские времена правозащитный пафос поруганных детей редко шел дальше «исправления допущенной ошибки», «позднего реабилитанса», обеления, признания заслуг, мемориальной доски. Та же Софья Карловна жаловалась: «Вопрос о реабилитации отца стоял еще в 56 году, но тогда не доделали большое дело. Не довели до конца. До справедливости». А если бы довели? Если бы напечатали реабилитированные записки Радека? Знаете, что бы мы прочли? Вот, полюбуйтесь на педагогические перлы Радека из книги «Портреты и памфлеты»: «…Попробуйте изолировать ребят от таких событий, как процесс вредителей. Среди детей, которых я знаю, помилование вредителей вызвало бы целую бурю негодования». Вот он какой был, Карл Бернгардович, которым гордилась его дочь, обивавшая кремлевские пороги в надежде поставить памятник плачущему большевику.

Некоторые, правда, занимались этим профессионально — располагались в отдельных кабинетах сектора истории партии ИМЛ или партийного архива, защищали диссертации, издавали книжки о порубленных папах и мамах. Спустя пару десятилетий, судьба сведет меня с детьми видных деятелей Третьего Рейха. Их послевоенная жизнь тоже пройдет в тени отцов, но, за несколькими исключениями, их моральная и общественная позиция будет созвучней с новым временем, чем позиция их советских изоморфных аналогов.

ДЕГОТЬ

Революции нужны,

чтобы уничтожать революционеров.

М. Горький

Владимир Владимирович Деготь безусловно пошел дальше в своей борьбе. Он тоже взывал к восстановлению «справедливости», но просил-то всего-навсего помощи в разыскании могилы отца — профессионального революционера, «ученика Ленина» по партийной школе в Лонжюмо, дослужившегося до наркома труда и прокурора РСФСР. К Микояну (в отличие от Софьи Радек) он не ходил. Зато писал Ворошилову, с женой которого состоял в родстве.

Перевернул архивы. Исследовал, расследовал, искал, сопоставлял. На эту работу ушло без малого 6 лет. Все до последней копейки тратил на поиск бывших солагерников отца. Нашел лагерного врача, свидетелей, возил их на свою нищенскую зарплату в Коми. Те и помогли ему разыскать могилу. И только тогда в ЦК отвалили с барского плеча 600 рублей на перевозку в Москву останков Владимира Александровича. Но Володя от подачки отказался и сам довел до конца дело своей жизни.

Деготь добился «справедливости» и даже установил мемориальную доску в Успенском переулке в Одессе, где прошла подпольная юность революционера. Да и сам переулок переименовали в пер. В.Деготя. Володя подарил мне свою фотографию у этой доски с уцелевшими боевыми подругами отца. Продав все, что можно было продать, он перевез в Москву останки отца, и только после этого начал думать о публицистике.

Да и в печати пробивал тему со скрипом. Помимо прочего, он испытывал известный дискомфорт, предлагая журналам материалы об отце, подписанные его именем. Вот здесь и подвернулся ему начинающий журналист, забредший по служебной нужде в Кабинет произведений В.И.Ленина ИМЛ.

Владимир Александрович Деготь, нарком

Владимир Владимирович Деготь, сын наркома

Деготь уговорил заведующую этим отделом Дину Соломоновну Кислик, и она порекомендовала меня известному «лениноводу», редактору из «Советской России» Александру Ефимовичу Лазебникову (спустя много лет, перед самой эмиграцией от Эстер Маркиш, вдовы расстрелянного еврейского писателя Переца Маркиша, я узнал, что он приходился ей родным братом). Так, на кривой козе я въехал в журналистику.

Ничего удивительного, что в свои 16 лет я плохо ориентировался в газетных лабиринтах. Откуда мне было знать, что советская журналистская нива расчерчена на газетные полосы, неусыпно контролируемые закрепившейся на них мафией? Самая широкая и плодоносная полоса — ленинская. Она кормит полчища историков партии и старых большевиков, которым однажды посчастливилось постоять у соседнего писсуара рядом с Ильичом и которые до конца дней делились воспоминаниями о «кристально чистой струе».

Лазебников не заинтересовался темой, которую я предложил, — воспоминания Деготя о встречах с Лениным. Эти воспоминания вышли отдельной книгой «Под знаменем большевизма» в 1930 году. После ареста автора в 1938 году книга на десятилетия застряла в спецхране. Судьба книги, как и ее автора, была типичной для своего времени. А какой ей быть? Ведь она содержала неканонические воспоминания о Ленине и изобиловала именами еще не расстрелянных «врагов народа». Володя долго озирался, передавая мне бесценный экземпляр. Умолял никому не показывать. Книга была в прекрасной сохранности, но почему-то часть первой страницы была грубо выдрана. Мне и раньше приходилось сталкиваться с этой разновидностью вандализма, чисто советского по форме и страусиного по сути. Изъятие предисловия уже из готовой книжной продукции сродни белым пятнам в газетном столбце. Нелегальное становится чуть-чуть легальней. Одесский писатель Евгений Голубовский рассказывал об изданном в оккупированной немцами Одессе сборнике стихов Н.Гумилева. Этот сборник можно было без труда приобрести в городе и после войны с аккуратно вырезанным предисловием. Меня не оставляло ощущение, что и это изъятие совершено преднамеренно. Но Володя невинно пожимал плечами — дескать, знать не знаю… Это разжигало мое любопытство, удовлетворить которое я смог, лишь спустя 25 лет. Книга обнаружилась в одном из книгохранилищ Берлина, и через неделю я листал неповрежденный экземпляр. Отсутствующая в Володином экземпляре страница начиналась хрестоматийным «Родился я в бедной еврейской семье…». Подтвердилось мое предположение, что изъятие этих «зловещих» строк дело рук младшего Деготя, скрывавшего свое полуеврейское происхождение. Французскую половину он тоже не афишировал. Я с легкостью прощаю ему этот грех. Да и не только ему.

А мемуары Деготя-отца, несмотря на характерное для ностальгирующих по подпольной романтике революционеров злоупотребление деталями, оказались действительно занимательным чтением. Чего стоят, например, откровения из первых рук о революционном опыте легендарного налетчика Мишки Япончика! До всей правды жизни даже Бабель не дотягивал. После серии успешных налетов (публичный дом Азенберга, тюрьма, гостиница «Лондонская») Япончик решил, что пришло время заявить о себе как о полководце, командующем не только жульем, но и солдатами революции. В апреле 1919, когда красные завладели Одессой, он предложил им свои услуги и попросил выделить для своей банды 2000 штыков. Большевики встревожились. Во-первых, неловко было выступать под одними знаменами с бандитней и анархистами. Во-вторых, а что если те разочаруются в новой власти и повернут штыки против нее? Но Мишка напомнил товарищам, что до революции его сослали на каторгу за убийство нескольких полицейских и филеров, а грабил он только княгинь и офицеров. Большевиков, естественно, этот аргумент убедил (термин «социально близкие» еще не родился, но прецедент появился). Оставалось придумать, как интегрировать его пацанов в революционную структуру, не потеряв лица. Всю Мишкину банду, по предложению Деготя, оптом приняли в «профсоюз безработных», Совет которого был сколочен еще во время оккупации Одессы войсками Антанты.

Что касается их лояльности, то кто не рискует, тот не берет Перекопы. К тому же за него держал мазу сам Григорий Иванович Котовский. Даже распустили слух по городу, что Мишка состоит секретарем одесского ЧК. Короткая карьера свежеиспеченного красного командира началась с опереточного парада. Япончик на белом коне с серебряной саблей и красным знаменем театрально гарцевал во главе полка своего имени, навербованного исключительно из воров. Лошадей и винтовки предоставил революционный комитет, а обмундирование — сплошь «трофейное». Мелькали бургундские вензеля и красная выпушка на румынских погонах, надраенные пуговицы с британской короной на греческих кителях, итальянские офицерские сабли, белые матросские гетры, красные фески, канотье, цилиндры, буденовки и котелки. Но после первой же встречи с противником — то ли с петлюровцами, то ли с атаманом Григорьевым — вся камарилья в панике бежала, захватывая по дороге все, что могло передвигаться быстрей их, — от подвод до бронепоездов. Вскоре они снова появились в Одессе. Пошли грабежи, убийства, беспорядочная стрельба, наводившая ужас на население. А Мишку ждал бесславный конец — он был хладнокровно расстрелян военным комиссаром Урсуловым, наплевавшим на всенародную Мишкину славу и литературное бессмертие.

— Ты понимаешь, что ты поймал бога за бороду? Тебе никогда не придется больше унижаться и думать о куске хлеба. — Радовался Деготь, когда вышел номер «Комсомолки» с моим опусом под заголовком «За ним охотились 19 контрразведок». А сколько их тогда было, кто-нибудь знает, кроме Дона Аминадо?

В земле ворочалися предки,

А над землей был стон и звон.

И сорок две контрразведки

Венчали Новый Вавилон.

— У меня не было отца-революционера. — Вяло сопротивлялся я доводам старшего товарища. — И я не хочу всю жизнь заниматься прославлением отцов вашей революции. Все, что мне надо, — это накопить папку с публикациями. (По новым правилам, для поступления на журфак требовались публикации или двухлетний стаж редакционной службы).

Время стыдиться этой «публицистики» еще не пришло. Я с легкостью оправдывал сомнительные средства высокой целью.

Зато Деготь подсовывал мне запрещенную литературу — от Роже Гароди до свежих номеров западных журналов, с упоением переводил мне с французского подписи к карикатурам и политические анекдоты.

При встречах он вел себя так, словно за нами гнались с ищейками. Деготь выбирал для наших прогулок самые мрачные проходные дворы и самые пустынные станции метро. Стоило в радиусе 20 метров появиться убогой старушонке, как Володя резко менял тему разговора с повышением голоса, с наигранным интересом начинал рассматривать камушки в мозаичных глазах метрополитеновской колхозницы или выразительно откашливаться и сморкаться, смешно фыркать, предупреждая меня тем самым о надвигающейся «опасности». Одутловатый, с веселым, но настороженным взглядом, он походил на агента империалистических разведок больше, чем все известные мне антисоветчики, вместе взятые.

Он всегда опаздывал. Прихрамывая на больную ногу, закованную в ортопедический башмак, с широкой извиняющейся улыбкой он скатывался с эскалатора, высвобождал и нелепо выбрасывал для объятия одну руку — другой он стискивал сверток, портфель или авоську. Его неуклюжесть забавляла — если бы он носил бороду, она не вылезала бы из борща.

Однажды он увлек меня в конец платформы на последнюю скамейку и, предвкушая мой восторг, вытащил из авоськи свернутую в трубочку «Правду».

— Вы что, решили провести среди меня политинформацию? — поспешил я с издевкой.

— Да подожди ты шутить, разверни.

«Правда» оказалась камуфляжем свежего номера «Пари Матч». А там — на целый разворот коллаж из… голых задниц — штук 80. Я из вежливости улыбнулся, а Деготь огорчился, не обнаружив ожидаемой реакции.

— Да ты присмотрись, голова садовая, это же настоящее искусство. Я никогда не думал, что у каждой жопы свое лицо. — Он был так захвачен открытием, что не заметил стоявшего в двух метрах пассажира. Покрывшись испариной, он суетливо захлопнул журнал. Теперь с обложки на нас смотрели улыбающиеся друг другу Брежнев и Чаушеску.

Деготь презирал всю советскую литературу оптом и в розницу.

— Я агитки не читаю.

Мне было обидно за Евтушенко и Окуджаву.

— А «Бабий Яр»?

— Такая же агитка, только с дешевым пафосом. Вот когда твой Евтушенко опустит свой «Яр» в избирательную урну вместо бюллетеня с собственноручной подписью, вот тогда мы и поговорим.

— А вы бы опустили?

— А я и не претендую на лавры праведника. Мне мое прозрение стоило тоже немало.

Деготь едва сводил концы с концами. На службе его всерьез не принимали, понукали, а за спиной посмеивались. На работу он устроился благодаря протекции Ворошилова, но дослужиться до старшего научного он и не мечтал.

Так и ковылял в своих стоптанных ортопедических башмаках.

Жил он бобылем. После ареста отца делил жилплощадь с матерью Селин Кателла, дочерью видного французского коммуниста. За год до нашего знакомства он застал мать повесившейся. Володя намекал, что это — официальная версия, что на самом деле ее убили по заданию тех партийных вельмож, которые боялись «оттепельных» разоблачений, что она знала о преступлениях комминтерновцев и сталинских соколов больше, чем они сами.

Я был единственным, кому он мог об этих подозрениях рассказать.

Осень 66 года. Деготь с нетерпением ждал моего возвращения из колымской экспедиции. Ему не терпелось пополнить свои впечатления о лагерях Коми моими рассказами. Я раскрыл перед ним чемодан с колымскими трофеями. Володя бережно перебирал полуистлевшие дальстроевские газеты, листочки с письмами зэков, что-то бормотал, перечитывал, разглядывал на свет, поглаживал…

— Храни эти документы, как зеницу ока. — Произнес он, наконец, что-то внятное. — Когда-нибудь историки будут за ними охотиться. Мы с тобой до этого не доживем.

Мне не удалось выполнить этот наказ. Его судьбу решат искоренители в ходе обыска у моего друга Ильи Бурмистровича.

В том же году в моей жизни произошло невероятное событие — появился собственный магнитофон. Проблема с добычей чистых лент для записи была преодолена — я вспомнил о бывшей соседке, которая работала в доме звукозаписи и подрабатывала продажей склеенных остатков магнитофонных лент. В доме зазвучали «собственные» Галич, Высоцкий, Окуджава, Визбор.

О Галиче мы знали мало. Говорили, что это один из уморенных в лагере златоустов. Высоцкого тоже долгое время воспринимали неадекватно. Успехом пользовались в основном его шуточные и сатирические песни. Их глубинный смысл и поэтическая сила проникали в меня по капле, как внутривенное вливание, как ингаляция, нагнетавшая в кровь кислород, нехватка которого угрожала мозгу и сердцу.

Деготь примчался немедленно и остался у нас ночевать. Услышав Галича, он перестал интересоваться чем бы то ни было еще. Он поставил магнитофон рядом с раскладушкой. Посреди ночи он меня будил, зажигал свет, лишь для того, чтобы сказать: — Нет, ты только послушай это место. Ты понимаешь, что это такое? Это же энциклопедия русской жизни. Вот, чему надо сегодня учить в школах. — У него в глазах стояли слезы. — Ты даже не представляешь, что этот человек знает про нас с тобой. — Он снова гасил свет, возвращался к раскладушке. Засыпая, я слышал жужжание перематывающейся к началу ленты.

Вынашивая планы отъезда, я скрывал их даже от Деготя. Не то, чтобы я ему не доверял — скорее оберегал, не хотел еще больше напрягать его психику. Я дорожил его дружбой. Он бывал утомительным, замордованным. Он был последней жертвой, попавшей под гусеницы сталинского вездехода.

Когда я уезжал, он просил меня разыскать во Франции родственников матери и уговорить их с ним связаться. В парижской телефонной книге оказалось несколько дюжин абонентов с фамилией Кателла. Завершить поиски мне не удалось. Я написал письмо в ЦК ФКП, но ответа не получил.

Вернувшись в Москву через 20 лет — весной 1990 года, я первым делом бросился наводить справки о Деготе. В горсправке на площади Революции мне выдали клочок бумажки с лаконичным текстом «Умер в 1989 году». От Олега Зимарина, моего будущего издателя, работавшего несколько лет в ИМЛе, я позднее узнал, что Деготь умер в своей квартире от сердечной недостаточности, но обнаружен был лишь две недели спустя.

КРЕМАТОРИЙ ПРИ ЦК КПСС

Я сдружился с заведующим так называемым запасным фондом. Так, совсем по-научному называлась книжная свалка, для которой выделили огромную комнату в библиотеке. Туда сбрасывали списанные книги из различных частных поступлений. После цензурной сортировки часть раскидывали по районным библиотекам, а остальное — сжигали. Я часто проводил в этой комнате обеденный перерыв и, с благословения смотрителя этого фонда старика Шейнблата, уносил домой приглянувшиеся книги. Яков Моисеевич однажды увлек меня в свой заповедник:

— Побудь здесь до конца обеда — не пожалеешь. Я за тобой приду.

И повернул в замке ключ. Комната до потолка была завалена связками книг. Автографы и дарственные надписи не оставляли сомнений — это была личная библиотека Сталина. В 1955 году наследники Сталина носились с идеей превратить его кабинет в музей. Дух Кобы еще долго витал под его сводами. Кабинет стоял опечатанный вплоть до 1962 года, когда он зачем-то понадобился Хрущеву. Больше всего хлопот при расчистке кабинета доставила именно библиотека. Значительную часть ее составляли книги, подаренные и подписанные авторами. Библиографическая ценность этой литературы дарственными надписями и ограничивалась. Тысячи томов, нашли свой последний печальный приют в хозяйстве Шейнблата. Увы, ненадолго. Книги были бессистемно собраны в стопки и наспех перевязаны волосатой пеньковой веревкой. Попадались документы и записки, написанные рукой самого вождя. На полях нередко красовались его пометки. Я наткнулся на роскошный фолиант в серебряном окладе, щедро украшенном гравировкой с безвкусной советской символикой. На титульном листе красным: «Максим Горький. “Мать”. Тираж — 1 экземпляр. Москва. 1934» (подарок к 55-летию диктатора). Наверное, для военных историков мог стать бесценным источником и «Устав гарнизонной службы» с редакторскими пометками Сталина прямо в печатном тексте. Или сборник стихов Евгения Долматовского с дарственной надписью «Кесарю кесарево». Из другой книжки — Ильи Сельвинского, тоже подписанной, выпала уже процитированная похвальная грамота Светлане Сталиной. Можно только гадать, как она туда забрела. Эти три томика маленького формата я рассовал по карманам и унес с собой с воодушевлением мальчика из рассказа Брэдбери — Тома, спасшего от неистово разъяренной толпы клочок холста с улыбкой Моны Лизы.

Через несколько дней я попросил моего друга снова впустить меня в волшебную комнату.

— Опоздал, — сказал он. — Вчера большую часть сожгли.

Вот так. Просто и обыденно. Остаток «дожигали» у меня на глазах. В эту партию попал и серебряный Горький. Я помню, как плавился пузатый герб страны. Я неуверенно попытался спасти «весь тираж» уникального издания, но цэковский «дворник» в роговых очках отобрал у меня фолиант и швырнул в полыхающую цинковую лохань. Жгли своих. Шариковская деловитость инквизиторов замешана на непоколебимой уверенности победителя в том, что сотри он с грифельной доски истории чужие письмена, история начнется с него. Этот мотив вдохновил многих исторических деятелей. Наиболее целеустремленным из них был даже не Гитлер, а основатель династии Цинь Шихуанди, который в 213 г. до н. э. повелел уничтожить все хранившиеся в его империи книги и документы, а заодно закопать живыми всех ученых, которые продолжали учить старым идеям.

Ликвидаторы библиотеки Сталина не оставили следов. Один из самых добросовестных и информированных историков Жорес Медведев упоминает о ней следующим образом: «Библиотека Сталина сохраняется где-то и до настоящего времени».

Оттепель грелась не только песнями Окуджавы, но и от имэловского костра.

«ОТТЕПЕЛЬ»

Странное было время. Над головами, как дуновение вольного ветра, летали стихи. Аудитория жаждала новых слов взамен протухшей казенной фразеологии, новых тем, новой рифмы. Стихи вырывались из альковной тиши и кухонного уюта на площади и стадионы. Концерт с участием молодых поэтов собрал 30 ноября 1962 года в Лужниках 14 тысяч человек. Натянутый, как струна, Евтушенко в эстрадно-цирковом блейзере, Вознесенский, удивленно распахивающий глаза, запеленутый в свитера и вопросительные интонации. «Акустическая» поэзия принесла в жертву самое главное — интимность, которая была даже у Маяковского. Ее заменил Его Величество Подтекст. Междустрочие — монументальная фига в кармане, позволявшая задействовать крамольный намек на грани дозволенного. Поэтические вечера и концерты собирали столько народу, что приходилось вызывать конную милицию, как это случалось у Политехнического музея. Серия таких вечеров прошла в 1964 году. Марлену Хуциеву они придумались для фильма «Застава Ильича» и он сумел уговорить Фурцеву дать добро. Благодаря этой сцене потомки сегодня могут ощутить атмосферу, в которой мы жили, увидеть и услышать темпераментных Светлова, Слуцкого, Окуджаву, совсем молодых Ахмадулину, Евтушенко, Рождественского, Вознесенского. Кто-то через десятилетия назовет Хуциева «кардиографом эпохи».

Журналисты, принимая, как водится, желаемое за действительное, даже уверяли, что благодаря поэтическим вечерам в стране снизилось пьянство. Лирикам верили больше, чем физикам, несмотря на успехи последних. Сами лирики как могли подогревали этот интерес:

В Политехнический! В Политехнический!

По снегу фары шипят яичницей.

Милиционеры свистят панически.

Кому там хнычется?! В Политехнический!

Кто-то из друзей сделал мне незабываемый подарок — включил меня в список участников хуциевской массовки. Я вошел в зал как раз в тот момент, когда Евтушенко читал Бабий Яр. Напряжение на грани взрыва. В те дни многие воспринимали Евтушенко как совесть народа, почти как Короленко или Золя.

Поэт минировал укоренившиеся представления и о еврейско-русском конфликте. Ну как я мог противопоставлять себя русскому человеку, прокричавшему со страниц «Литературки»:

Еврейской крови нет в крови моей.

Но ненавистен злобой заскорузлой

я всем антисемитам,

как еврей,

и потому —

я настоящий русский!

После таких духовных потрясений начинался длинный период раздумий. Значит, остальные — ненастоящие, и тогда я прав — от них надо держаться подальше. И сколько их, «настоящих»? Как отличить их, чтобы не обидеть невзначай подозрением? Только вчера в очереди услышал за спиной: «Наш директор — еврей, но хороший человек, — выписал мне премиальные». Нет, товарищ Евтушенко, очень далеки вы от народа. Но мне с вами по пути. В вашей компании мне безопасней, хотя до полного отказа от национальной подозрительности еще далеко. «Гуманизм» советских писателей, мягко говоря, неоднозначен. Что же говорить о простых гражданах? Маяковский, наблюдая бой быков, жалел, что к рогам быка не прикрепили пулемет, который стрелял бы по зрителям.

Или вот из воспоминаний Ю. Олеши: «Шенгели… говорил мне, что по происхождению он цыган. Вряд ли. Очень талантливый человек». Можно подумать, что Олеша окунал перо в чернильницу Вагнера, написавшего: «Это, разумеется, «малая» музыка, но недурная. Если бы Оффенбах не был евреем, он стал бы Моцартом».

Но евтушенковская прямолинейность — тоже скорей исключение, чем правило. Поэты смелели, вытягивая «ненормативные» темы, умнели, ныряя в пучину междустрочья и возбуждая цепную реакцию читательских ассоциаций.

— Во дает! Так цензуру еще никто не дурачил!

Дурачили, дурачили. И Фонвизин, и Грибоедов и другие на это дело сызмальства натасканы. Это потом профессора станут разъяснять нам, невеждам, что Евтушенко, Окуджава, Матвеева, Вознесенский и Ко. — все как один — советские «идеологические агенты», что это все, дескать, было игрой по правилам, самой властью и разработанным, чтобы, мол, Западу показать — мы ртов никому не зажимаем. Пусть так, но мы с их руки склевывали правду. Пусть по крупицам, но ведь ежедневно.

Мы учились читать. Между строк. Писатели и читатели осваивали тайнопись. Авторы соревновались в кодировании мысли, чтобы рукопись не застряла в главлитовском неводе.

«А шарик вернулся, а он голубой». — Душевно ворковал Окуджава, и миллионы хватались, как васюкинские шахматисты, за волосы, расшифровывая загадочные тропы. На что намекает? К чему клонит? Так и не разгадали. Писатель гордился хорошо спрятанным намеком, а читатель — его раскодированием. Лев Рубинштейн, воспевший революционную романтику в книге «Петроградская сторона», как и все, держал большую еврейскую фигу в кармане. Потряхивая жемчужной гривой, он с гордостью показывал мне свой очерк в каком-то ленинградском еженедельнике, где ему удалось высмеять конформизм Арона Вергелиса… не называя его по имени. Вергелис был так ловко замаскирован под бестолкового голубя, что даже Михаилу Светлову, с которым Лев Ефимович дружил с юности, понадобился битый час, чтобы расшифровать этот образ. Голубь был стар и рыж, он прыгал по брусчатке в погоне за крошками, но не успевал — опережали более молодые и проворные. Тогда глупая птица махнула хвостом на корм и стала клевать сородичей кого не попадя.

— Ты считаешь, что у голубей тоже есть свои вергелисы? — спросил Светлов.

Оттепель — это советская власть плюс эвфемизация всей страны. Эвфемизмы не столько демонстрировали языковое искусство, сколько гармонизировали отношения между словесностью и цензурой. Русская интеллигентская забава под кодовым названием «обмани цензора». Прямолинейность суть примитивность. В двадцатые годы когда хотели похвалить книгу и талант автора, говорили: «его книга непереводима». В шестидесятые — «нераскодируема».

Загадка — любимый фольклорный жанр у русских. Изменились самую малость правила игры — раньше в мудрецах ходил следователь НКВД, натасканный на то, чтобы нехитрой иезуитской логикой навязать автору ответственность не только за то, что он написал, но и за то, что он писать и не помышлял. Теперь же загадки начали загадывать сами художники. Разгадав загадку, прочитав между строк то главное, что хотел (или не хотел) сказать автор, вы восклицаете: «вот молодчина, вот талантище, вот настоящее искусство!» Автор загнал под ноготь (сразу и не выковыряешь) любовь и ненависть. Ну, а если без загадок попробовать, в лоб, как Галич или Синявский? Стоп! — здесь МЫ загадываем загадки! Извольте с вещами на выход. Наш внутренний цензор все-таки дотянет до заслуженной пенсии.

Великое междустрочье закруглило, смягчило острые углы нашего убогого мира, как изгибы мостов смягчают суровые очертания кремлевской стены на старых гравюрах. Мы жадно скользили взглядом по этим закругленностям, вслушивались в звучание слов, чтобы не упустить чего, чтобы раньше других различить, где кончается старое и начинается новое, найти в недо- или иносказанном свое, утвердиться в нем, расстегнуть верхнюю пуговицу, достичь зрелости, снять проржавевшие доспехи, оторваться от слегка отодвинувшейся огненной черты, за которую все равно не вырваться.

Но при всем бунтарстве это была какая-то немужская, «жалистная» лирика. В ней фонтанировала кафкианская жалость к маленькому, беззащитному, ранимому Себе:

Берегите нас, поэтов, берегите нас…

Бьешься ты в миллиметре от лезвия,

ахиллесово сердце мое. (Вознесенский)

Еще одна находка — лирическая разработка изобретения О. Мандельштама — «Века-волкодава»:

Все ваши боли вымещая,

эпохой сплющенных калек,

люблю вас, люди, и прощаю.

Тебя я не прощаю, век. (Вознесенский)

Или:

Век отпиливает руки,

если кверху их воздеть. (Вознесенский)

Поэзии недоставало цветаевской рыцарственности, доступной лишь тем, у кого отняли меч.

Потом прорвало мемуарный шлюз (Игнатьев, Жуков, Эренбург). О прошлом уже можно. Полная таинственных обстоятельств судьба Эренбурга, упавшая с неба увесистым девятитомником, породила новые слухи и спекуляции — «ловкий агент Коминтерна (НКВД, КГБ), сумевший обвести вокруг пальца Сталина и уцелеть». Но «Люди, годы, жизнь» — окно в Европу. Пусть в ту, старую, еще не разрушенную, не поруганную, не завоеванную и не разворованную, но неизменно для нас притягательную и обожаемую.

Кстати, об Эренбурге. Утверждают, что это под его романтическим пером родилось слово «оттепель», облагораживающий троп для политико-поэтического обихода. Обаятельно, но неточно. Кроме новых лучезарных заголовков («Чистое небо», «Июльский дождь», «Свет далекой звезды» и пр.) что принесла «оттепель» в жизнь, которая оставалась все такой же жалкой и мрачной?

«Оттепель» согрела только тех, кто пострадал (или мог пострадать) при Сталине.

Конечно, зэки тоже люди, они обладают своей, так сказать, маргинальной ценностью, но она не должна заслонять величия степных просторов и колхозных полей. Их можно миловать, реабилитировать, но не воспевать… По-своему прав был Шолохов, заменив «оттепель» «слякотью». Но покатились и в эту слякоть головы (разумеется, лучшие), но поскольку хрущевские репрессии задевали более тонкий слой населения, никто не чирикал.

В 1966 году в «моей» Чеховской библиотеке — встреча Эренбурга с читателями. К моему удивлению, «читателей», пожелавших воочию увидеть живую легенду, оказалось негусто. Я замучил Илью Григорьевича расспросами о его монпарнасской юности, встречах в «Ротонде», эмигрантской атмосфере, которая рисовалась в воображении романтическими красками. Потому, должно быть, мы с друзьями и прозвали «Ротондой» облюбованное нами безымянное кафе на Цветном бульваре, куда можно было ввалиться большой компанией с гитарой и заказать мороженое с крем-содой. Естественно, даже при самом богатом воображении это образцовое советское общепитовское заведение ничем не напоминало ту прокуренную, клоачную забегаловку на Монпарнасе, куда с рассвета стекались «гениальные обормоты» (выражение Максимилиана Волошина) и где за рюмку коньяка можно было купить рисунок у никому не известного Модильяни. Если что и роднило нас с беспокойными завсегдатаями парижского кафе с сомнительной репутацией, то это смутное ощущение общего неблагополучия. Здесь, по меньшей мере, нам никто не мешал дурными голосами петь «Черного кота».

Всего через 12–13 лет я окажусь в настоящей «Ротонде», вернее, в модерновой претенциозной стекляшке, унаследовавшей от старой пестрой забегаловки одно лишь название. Боясь уронить пепел на стерильную, накрахмаленную скатерть, я буду с тоской тыкать мини-вилкой в осклизлых устриц и рассматривать редких посетителей в тщетной надежде разглядеть в них хотя бы отдаленных потомков «обормотов». Но посетители, явно не догадываясь о своем уникальном шансе войти в историю европейской культуры, будут лишь ловко манипулировать специями над розовым месивом стейка «Тартар», безвкусно и невкусно украшенного яичным желтком. Наблюдая за ленивыми официантами, я поймаю себя на том, что мои мысли устремлены вспять, но уже не к модильяниевскому Монпарнасу, а к другому — тоже поруганному, выпотрошенному, русскому, оттепельному…

…Но на Цветном посетители косо поглядывали на нас. И привлекала их не гениальность «объекта», а домотканные «джинсы» с клетчатыми репсовыми отворотами вместо абшлагов, на которых начиналось и кончалось наше подражание Западу («фирменные» джинсы кустарно шили на продажу Яшка и Ольга).

БЛУДНИЦА ИЗ «НАЦИОНАЛЯ»

Красоту каждый понимает по-своему. К 20, примерно, годам я чувственно созрею настолько, что начну избегать стандартных ситуаций, например, исключу из процесса ухаживания алкоголь. Насколько это возможно, конечно. Лучше пострадать из-за отказа, чем отказаться от второго раза. Настоящая романтика любви — в том, чтобы не останавливаться на достигнутом. Углубление отношений, хоть и открывает врата ада, но эффективней спортивных рекордов. Но главное я пойму лишь в перезрелом возрасте: дорогу осилит только тот, кто не ищет женщину, способную «возбуждать интеллектуально». Непознаваемость женщины легко доказывается путем внесения как дискурсивной, так и интуитивной ясности. Чистая душа с легкостью берет верх над чистым разумом.

После изгнания из «рая» в семилетнем возрасте «Великое Знание» вливалось в меня по капле благодаря подручной литературе, дворовым и школьным приятелям и оторвам-приятельницам. С девочками я неизменно робел, хорошо скрывая этот недостаток. Не помогали ни облегающие платья, ни поголовная декольтеизация, ни поцелуи у калитки. Я пользовался огромным успехом… у их родителей. С младых ногтей во мне угадывался перспективный жених. Мне доверяли дочерей без ограничения срока пользования. Знали, что верну.

Первый чувствительный удар по нервам случился в 17 лет. Он был отнюдь не тривиален и оставил меня наедине с невропатологами разбираться со своим то ли астеническим, то ли дистоническим синдромом.

Анечка Г. в свои 17 была неотразима. Уже и не вспомнить, где мы познакомились. Зато хорошо помню нашу вторую встречу. Я пригласил ее в самое популярное тогда кафе «Молодежное» на Горького. Приближаясь к заведению, я начал вслепую считать в кармане чудом застрявшие там копейки. Уже за столом после изучения меню я повторил инвентаризацию. Получалось, что мы можем расчитывать на одно пирожное и два фужера рислинга. Или на две порции сосисок с газировкой. Да, не забыть отложить 10 копеек на метро. Все шло более или менее по плану. Она даже позволила мне прикоснуться к ее руке. Мне показалось, что она ответила благодарным взглядом, от которого у меня нарушилась артикуляция. Если так пойдет дальше, то… Но вдруг… Она сидела спиной к залу и поэтому не могла видеть то, что увидел я. Вдоль столиков в нашем направлении семенила высокая, обвешанная монистом цыганка, предлагавшая сидящим парочкам жалкие букетики каких-то полевых цветов. Только этого мне не хватало! Расстояние между нами катастрофически сокращалось. Мной овладела паника. Это был тот редкий случай, когда бог оказался на моей стороне. Анечка вдруг сняла со спинки стула сумочку и отправилась в туалет. Воспользовавшись благоприятным и столь своевременным стечением обстоятельств, я решительно отшил цыганку.

Отношения с Анечкой развивались вяло. Желание нарастало, но Анечка была очень занята, вечерами заполучить ее было трудно: музыка, строгие родители и приезды бабушки.

Не знаю, о чем она мечтала во время наших бесплодных встреч — о вечной любви или о вишневых сапожках, но меня не покидало подозрение, что она забывает обо мне с прощальным скрипом двери ее подъезда на Ленинском проспекте, до которого я тащился каждый раз, провожая ее. Развязка наступила дождливым воскресным утром, когда я, царапая пальцы, опростал наш почтовый ящик. Из подвала на разворот в свежей «Комсомолке» потянуло гнильцой благодаря хлесткому заголовку — «Плесень». Мимо не пройдешь. Фельетонист в завистливо-издевательской манере живописал утехи гостей столицы в гостинице «Националь», где свили свое уютно-валютное гнездышко несколько отечественных красоток. В главной роли — «моя» Анечка. Вот тебе, бабушка, и музыка со строгими родителями. Понаехали проклятые иностранцы и убили Любовь.

ЖРИ, ЧТО ДАЮТ

В начале прошлого века еврейской молодежи еще оставляли «законные» лазейки в 3-процентном барьере. Царская власть, особенно после убийства министра народного просвещения Боголепова, нет-нет да подбрасывала захудаленький рескриптик «о коренном пересмотре учебного строя», или о «сердечном попечении в школе». Для медалистов и тех, кто закончил школу в столичном округе, дорога в московский университет была практически открытой. Да и атмосфера в целом была здоровей. Паустовский рассказывал о тайной сходке гимназистов-отличников перед выпускными экзаменами. На нее созвали всех, кроме евреев. Выпускники договорились, что каждый из них ответит на четверку хотя бы по одному предмету, чтобы… не получить золотой медали. «Мы решили отдать все золотые медали евреям. — Писал он. — Без этих медалей их не принимали в университет».

В экзаменационных комиссиях заседали как правило серьезные ученые, не обремененные партбилетами и телефонными аппаратами. «Неудачники» же толпами отъезжали для учебы за границу. Университеты Фрайбурга и Гейдельберга, Берлина и Парижа, приютившие сотни рвущихся к знаниям молодых людей, в конечном счете, стали рассадниками революционной мысли, кузницей политических и интеллектуальных кадров для надвигающейся на царский режим катастрофы.

В наше просвещенное время под процентную норму подпадали уже не только евреи, как при проклятом царизме, но и сами учебные заведения, на которые они нацеливаются. Число «закрытых» вузов расширяется. Меченые абитуриенты трясутся от страха, но все равно рискуют. В лучшем случае — потерянный год, в худшем — потерянные надежды, потерянная жизнь. Конечно, в запасе есть внутренняя академическая миграция — отправиться за тридевять целинных земель, где тебя не знают и не ждут, и начать жизнь с нуля. Львовский школьный друг Толик Лущин, чей папа, как мы помним, состоял казначеем запрещенной баптистской церкви, в обнимку с земляком Эмилем Левиным, отчаявшись поступить на медицинский на Украине, отправились в Душанбе, поступили, выучились, «вышли в люди». Брат, разрывавшийся между авиацией и иудаистикой, поговаривал о поступлении в Тбилисский университет (единственный в стране, державший такую кафедру). В конечном счете, он умудрился делать доклады по еврейской истории на семинарах в пединституте им. Крупской, поступив на заочное отделение. Но прежде, чем сделать решающий выбор, все же попытал счастья в МАИ. Его память цепко удерживала любую информацию — от формул и дат до километровых цитат. Поэтому любая попытка сбить его с толку и завалить вызывала только раздражение и протест. Тем не менее в авиационном ему показали большой кукиш. Перед возвратом документов секретарше вменялось в обязанности извлечь из личного дела следы внутренней переписки, обмена мнениями и указаниями. Девушка придвинула папку недостаточно дискретно, и в глаза бросился красный угловой гриф — «еврей». Размашисто прямо на обложке. Мы переглянулись. Папка ушла в архив, а мы в размышления. Похоже, что клеймеж «неблагонадежных» — самое живучее средство идентификации человеческих особей. Нашивать желтые звезды нет нужды — хлопотно и ненадежно. Со списками проще. Универсальней. Уже после войны чехи выдавали еще не раскулаченным судетским немцам продовольственные карточки с четкой надписью «Deutsche». На них, в числе прочего, распространялся запрет купаться в озерах. «Побежденному учителю от победителя-ученика».

В конечном счете, Вова поступил (тоже не без борьбы) в Кременчугское летное училище ГВФ и отбыл на Полтавщину за новыми приключениями.

С гуманитариями дело обстояло еще хуже. Никого ты своими пядями не растрогаешь будь их 7 или 77. Зато засы́пать проще. «Идеологические» вузы оставляли все меньше брешей для «пятой колонны мирового сионизма». Хочешь учить иностранные языки, не тешь себя иллюзиями о МГИМО, ИВЯ, ИнЯзе или МГУ. Если повезет, пристроишься в периферийном пединституте. И благодари Бога, что обманул бдительность недреманного ока. С журналистикой вообще шутки плохи, если заранее не выправил паспорт.

Нам надо искать другие решения. Те, кто не решался переступить порог истфака МГУ, например, шли в Историко-архивный институт, пользовавшийся неплохой репутацией. А еще можно выучиться на партайгеноссе, «добровольного сотрудника» или фрезеровщика.

Я же рванул напролом. Вовсе не потому, что я подчинялся некой житейской теории или носорожьим повадкам. Просто на прямой дороге или открытой местности легче маневрировать.

Кто только не отговаривал меня от игры «ва-банк». Даже блаженной памяти директор нашей школы Галина Ивановна Мишанова, в нервном тике откидывая назад седеющие волосы, увещевала:

— Смотри, ОНИ будут тебе там руки выкручивать. Здесь-то я всю эту антисемитскую нечисть повыгоняла, а там я уже не смогу тебе помочь.

Набравшись добрых советов и наметив маршрут, я решил провести рекогносцировку — побрел от вуза к вузу, шатался по коридорам, всматривался в лица студентов и преподавателей в надежде уловить «тенденцию», изучал развешенные по стенам списки с фамилиями. В Институте восточных языков я и сам привлек внимание парня, сшивавшего какие-то папки в приемной комиссии. Им оказался студент-арабист 3 курса, тонкий, с большими черными глазами на желтоватом лице Костя Труевцев. Костя предложил мне помощь и тут же подвел к «шефу» — гладко выбритому в заграничном костюме, продырявленном синим университетским ромбиком, замдекана. Тот пронизал меня опытным взглядом и даже не попросил представиться.

— Конечно, ты можешь подать документы, скажем, на китайское отделение — туда и конкурс поменьше, но на предварительное собеседование нужно придти с направлением горкома Комсомола.

ИВЯ размещался в правом флигеле старого здания университета на Моховой. В левом расположились филологи и журналисты. Между ними под высоченными окнами библиотеки зиял вход в туннель, который вел к кирпичным строениям истфака и философского. Боковая дверь в начале туннеля вела в студенческую столовку.

Я вышел из здания, но покидать «психодром» — уютный скверик, отгороженный от Манежа видавшим виды железным забором — не хотелось. Я твердо решил, что мое место здесь. Вечером позвонил Борьке Индицкому и сразу загнал его в тупик «провокационным» вопросом: «Как получают комсомольскую путевку в вуз?».

В ответ услышал:

— Не пей из копытца — козленочком станешь.

Документы на факультет журналистики приняли без лишних вопросов. Может, впечатлила подборка публикаций, а может, характеристика с цэковской печатью… И за сочинение пятерку поставили. Но вскоре разобрались, что к чему. И печать не помогла. 5-буквенная 5-я графа перекрывала неумолимостью даже эту двухбуквенную аббревиатуру. На устном экзамене, выслушав вполуха ответы на билеты, экзаменатор заглянул в шпаргалку, аккуратно прикрытую «Известиями»:

— Ну хорошо, достаточно. У меня дополнительный вопрос к вам. С какого по какой год Салтыков-Щедрин написал наибольшее количество сказок?

На мгновение подумал, что дядя шутит, и глупо улыбнулся.

— Ну вот видите, не знаете. Так что приходите на будущий год, молодой человек.

Спустя пару лет, я познакомился с профессором журфака М.С. Черепаховым и рассказал ему о своем горьком опыте. И профессор доверил мне страшную тайну. В приемные комиссии перед экзаменами каждый год спускали списки «засыпающих» вопросов. Они были третьестепенными с научной и информационной точки зрения. Главное в том, чтобы формулировки дословно повторяли текст школьного учебника. Если абитуриент не мог на них ответить, то у экзаменатора было законное право снизить отметку до «неуда», а провалившийся лишался шанса оспорить результат экзамена. В списке абитуриентов, лежащем перед экзаменатором, тоже делалась соответствующая пометка, чтобы никакой самодеятельности. Так что учите материальную часть.

Перенося документы наверх для подачи их на вечернее отделение филфака, между этажами столкнулся с моим одноклассником Сашей Потиевским, сыном известного кинодокументалиста. Он написал сочинение на филфаке и нашел себя в списке провалившихся.

— Да пойми, старик, этого просто не может быть. Темы сочинений мне заблаговременно принесли из министерства тепленькими. И писал его не я, а сам Козинцев. А то, что он знает про Гамлета, не знает никто. Я только выучил наизусть. Думаю, это недоразумение. Там поступал какой-то Палиевский. Фамилии перепутали.

Пошел в приемную комиссию качать права. Оказалось, что в его сочинении слово «Возрождение» шесть раз написано с прописной буквы. Формально разрешалось считать как шесть ошибок.

И перетащил, как и я, документы на вечерний. Только в противоположном направлении. На втором курсе Саша женился и взял более нейтральную фамилию жены. Жизнь стала налаживаться.

АУТСАЙДЕРЫ И АУТИСТЫ

Вместе со студенческим билетом я обрел твердь под ногами. Я теперь был в некоторой мере защищен авторитетом МГУ от произвола властей, охотившихся на безработных ведьм, чтобы припечатать им административную ссылку за 101 километр по статье 209 УК РСФСР).

Еще Ленин требовал применять к «тунеядцам» самые жесткие меры вплоть до расстрела. Вдохновляла эта тема и Хрущева, инициировавшего особый Указ, по которому уже отбывали наказание за «уклонение от общественно полезного труда» 37 тысяч человек во главе с будущим лауреатом Нобелевской премии по литературе.

Деканат факультета не злобствовал и старался закрывать глаза на актуальность приносимых справок. То ли в силу неистребимых культурных традиций МГУ, то ли по иным причинам, но академический дух еще не был полностью изгнан из стен этого доброго дома на Моховой. Вечернее отделение давало много преимуществ студентам — не надо ходить на комсомольские собрания, участвовать в т. н. общественной жизни, ездить на уборку картошки, и даже служить в армии (позднее выпускников стали призывать на краткосрочные сборы). Академические же возможности ничем не отличались от «дневников», все зависело от личных способностей и устремлений. К тому же по окончании выдавался свободный диплом и не грозило распределение.

С другой стороны, это был билет если не в туманное, то изрядно затуманенное будущее. Но до начала этого самого будущего надо было прожить целых шесть лет, а это — для 19-летнего человека — почти вечность. А дальше? Об этом лучше не думать. Вместо фантазий о «светлом будущем» — неврастения, импотенция воображения. Я — европейский еврей, сотни раз ограбленный и распятый, живу в атмосфере безнадеги, лечу без руля и без ветрил в темноте и пустоте. Мое светлое будущее — это ахроматическая бездна, черная дыра, черный квадрат, жженая кость, туз пик. Это от моего имени писал Юрий Олеша:

— Я хочу, чтобы те, кто будет читать эту книгу, знали, что пишет ее человек-животное… Я не знаю, где я родился. Я нигде не родился. Я вообще не родился. Я не я. Я не не. Не, не, не.

Чувство незащищенности со временем ослабло, но его неглубокие проталины стали заполняться кофейной гущей бесперспективности по принципу сообщающихся сосудов. Если не случится непредвиденного, у меня будет профессия, но не будет ни аспирантуры, ни работы, а значит, ни семьи, ни положения. Впрочем, наше общество устроено так, что диплом может заменить и то, и другое и третье. Если правильно распорядиться своими принципами и амбициями.

После лекций, переживая и пережевывая на ходу впечатления от услышанного и встреч, я брел к остановке 111 автобуса (один известный писатель назовет эту линию «транспортной осью нашего бытия») или к метро. К этому времени мы уже переехали со Страстного в хрущобу в Новых Черемушках.

Факультет навевал грешные мысли — так ли уж уместна была либеральная уступка женскому равноправию в виде «допущения в высшие учебные заведения лиц женского пола, обладающих надлежащим цензом…». Факультет был «женский». Несколько юношей-первокурсников с интел-лигентными лицами (я — единственный, кто не обременен очками) сбились в студенческое братство, чтобы не раствориться в женской массе. В какой-то момент мне даже показалось, что приемная комиссия сознательно закрыла глаза на мою пятую графу ради того, чтобы спасти репутацию факультета, обреченного на перерождение в гинекей или институт благородных девиц.

Благосклонность и нескрываемая эмпатия преподавателей дали о себе знать еще на вступительных экзаменах. Уже на устном экзамене по русскому языку, который принимала завкафедрой Клавдия Васильевна Горшкова, я услышал:

— Надолго не прощаюсь — мы увидимся с вами на втором курсе.

— Вы уверены? Это же только второй экзамен.

— Абсолютно.

Еще дальше пошел историк. Мне никак не удавалось вспомнить даты и ход Русско-турецкой войны. Подбодряя меня, он закурил (в те блаженные времена курильщиков не терроризировали даже в стенах университетов) и протянул мне сигареты. После расслабляющей затяжки, я, наконец, разглядел в его руке пачку «Шипки» с датой «1877» в овальном венке, которую он уже давно с лукавой улыбкой на все лады вертел перед моим носом. Я продолжал какое-то время напряженно думать, глядя уже на потолок и делая вид, что не заметил подсказку. Затем стал «вспоминать», как дело было. Прощаясь, я спрашивал себя, чем бы он водил перед моим носом, если бы вопрос в билете был бы сформулирован так: «Какое новое государство возникло на Ближнем Востоке в 1948 году?».

Позднее на зачете по русской литературе XIX века я дважды ошарашил присутствующих непрошенным окказионализмом «Братья Карамзины». Преподаватель притворилась, что не услышала оговорки, и аудиторию я покинул с зачетом, но под дружный смех студентов.

Золотое правило российской добропорядочности — каждый человек с младых ногтей должен иметь двух близких друзей — еврея и бедняка. Поэтому в друзьях я никогда не испытывал недостатка. Начитанный, интеллигентный Миша, Михаил Тихонович Палиевский — скрытный и несколько нервный полукровка, сын полярного летчика, унаследовавший от мамы красивые, но небезопасные семитские черты, мучительно преодолевал проблемы с самоидентификацией. И поэтому, наверное, он проявлял повышенный интерес к славянофильству, посещал клуб «Родина», первый полулегальный кокон будущих «патриотических» объединений, возглавляемый его двоюродным братом Петром Палиевским. Петр — ведущий литературовед «патриотического» толка, научный сотрудник ИМЛИ. Мишка органично вписывался в нашу факультетскую обстановку, но за ее пределами казался мне сродни растерянному пингвину. Чучело такого пингвина обитало на шкафу в его квартире. Отец Миши привез его из Антарктиды. Миша не доживет до нашей постсоветской встречи — он умрет в 30 лет от меннингита, а с постаревшим Петром, уже директором ИМЛИ, я познакомлюсь в 2000 году на 60-летнем юбилее нашего факультета.

Вежливый, чистенький Леша Налепин с неизменным ленинским галстуком в белый горошек и комсомольским значком на лацкане. (Через четверть века он попросит меня привезти для него из Иерусалима серебряный крестик). Светлая голова, емкая память, он с любовью, без патриотического надрыва и фанатизма говорит и пишет о русской старине. Сдержанный и даже зажатый в повседневном общении, Леша незаменим на сцене студенческого фольклорного театра. На моей памяти он получил, кажется, только одну четверку, а однажды даже попросил меня выручить его шпаргалкой на зачете по математической логике. За шесть лет я только раз побывал в его доме. Он живет на пл. Восстания в ведомственной многоэтажке для высших чинов КГБ. Леша показывает мне семейный альбом с экзотическими фотографиями. Мексика, Индия… Папа, Леонид Иванович, — полковник внешней разведки, работавший под дипломатическим прикрытием. В таких семьях бытует профессиональная преемственность. Понятно, в случае необходимости папа обеспечит ему карьеру в Системе, и тогда мы перестанем общаться, чтобы не компрометировать друг друга. Кто знает, может, он продвинется на контрразведческом поприще, например, на борьбе с сионизмом (приоритетное направление). В суждениях деликатен, осторожен и сбалансирован. Ни одного лишнего слова. Не то что похожий на камер-пажа Сева Сахаров, который после первой же лекции прибился к нашей тройке, хотя числился на заочном отделении.

С одногруппниками Наташей Юдиной и Алексеем Налепиным

Красивый юноша с раскосыми ироничными глазами и скромным бобриком, Сева, помимо сыщицкого библиофильского нюха, отличался язвительностью. Он с таким сладострастием развивал сюжеты своих ядовитых шуток, что от него шарахались. Для него не было запретных тем. Ради блестящей шутки он, казалось, готов был рисковать потерей друзей и подруг и даже под 70-ю подставиться. Впоследствии эти самые друзья будут сетовать на его трудный характер и космический нигилизм, но, мне кажется, что за этим скрывается их собственная уязвимость. Рядом с ним было некомфортабельно, но не скучно. Но за бесцеремонностью и язвительностью угадывалась плохо скрываемая ранимость и незащищенность.

С Мишей Палиевским (слева) и Всеволодом Сахаровым на «психодроме», 1965 г.

Мы росли по соседству — на Страстном бульваре. Сева жил с матерью в типичной московской коммуналке в доме бывшей женской гимназии, где еще его дед служил истопником.

Сева — мастер наживать врагов. Его ирония драматургична, и уколы ложатся близко к цели. После Шестидневной войны Израиль стал продуктивной темой его подкалываний. Меня напрягают его шутки о том, как по Синаю ездят на маленьких желтых джипах такие маленькие махлисы и весело поливают по сторонам из своих маленьких узи. То ли мои сны подсматривает, то ли сам объелся галлюциногенных грибов… Мы встречаемся каждый второй день на сводных лекциях в знаменитой Второй аудитории — круглый зал, окна которого нависают над Манежем. Спасаясь от скуки, развлекаемся эпиграммами. На политэкономии Сева подсовывает мне листок с эпиграммой «Голос Израиля».

«Как звон колоколов

В стране, где нет церквей…»

Я с изумлением смотрю на автора. Ведь он не знает, что я еще не отошел от вчерашнего допроса в Лефортово. Или знает? Чертовщина какая-то. Но вот чего точно не знаем ни он, ни я, так это… Спустя всего несколько лет я проснусь в Старой Яффе, разбуженный неугомонной перекличкой колоколов, вый-ду на балкон моего общежития и, не сходя с места, насчитаю целых пять церквей всех конфессий. Я тут же сфотографирую их все скопом, чтобы отправить приятелю в качестве иллюстрации к забытой эпиграмме. Но потом передумаю. Зачем портить человеку биографию?

Но наше время еще придет, мы научимся понимать друг друга и доверять. Через каких-нибудь тридцать лет, уже после мирового катаклизма, в конце жизни. Его скоропостижная смерть в 2009 году болезненно отзовется во мне.

В «раньшие» времена люди были сентиментальней. Заканчивая гимназию или лицей, обменивались клятвой держаться вместе в грядущих перипетиях, ежегодно встречаться, не забывать утех общей юности. Мы в такой помпе не нуждались. Каждый из нас знал или догадывался, кому с кем по пути, в лицемерии нужды не было, никто никому ничем не обязан.

* * *

Я постепенно привыкал к новой среде и роли аутсайдера в ней, роли, которая, впрочем, не слишком отягощала мою жизнь. Привычка. Так, должно быть, привыкают к сокамерникам. В конце концов, мы ведь действительно принадлежали «к разным профсоюзам», и забыть об этом мне никогда не дадут. Да и я не собирался подавлять в себе экзистенциального двуединства — условного еврейства и безусловной любви к русской словесности. На филологию я не смотрел как на будущую профессию. Это был мой способ выживания, моя техника безопасности.

БЛОХИНВАЛЬД

MEMENTO MORI

Трудно придумать более устрашающий эвфемизм для этого места, несущего слабую надежду одним и ночные кошмары другим. Онкологический комплекс на Каширке, возглавляемый академиком Блохиным, только что распахнул свои двери. 70-рублевая должность, которую выхлопотал для меня отец, называлась «техник-оператор по эксплуатации систем кондиционирования». Новый «титул» не грел, но работа «сутки через трое» — чем не режим благоприятствования для студента?

Главный инженер института Александр Сергеевич Хафиди представил мою непосредственную начальницу. Люба Иванова, 29-летняя полнеющая женщина с беспокойным, даже призывным взглядом повела меня по подземным лабиринтам клинического корпуса.

— Работа не трудная, но ответственная, — успокаивала она, наблюдая мою растерянность перед открывшейся картиной, — километровые трубы, массивные вентили, нервно дергающиеся манометры, рычащие компрессоры. — От нашей работы зависит жизнь пациентов. Во время дежурства глаз не спускай с датчиков в операторской. В случае ЧП нам с тобой не простят. Да, не забудь стать на комсомольский учет — я ведь еще в комсоргах хожу, хотя и вышла из комсомольского возраста. Текучка кадров, мол, доверить некому. Вот и кручусь. А у меня ребенок грудной. Хочешь, покажу фото. Смотри, какой красавчик. Ты детей любишь? Ну да, понимаю, тебя больше мамы интересуют.

Кокетливо рассмеявшись, заторопилась, невзначай задев меня бедром.

— Давай, дуй в операторскую. Осваивайся. Не скучай. Как освобожусь, приду проведать.

Оставшись один на один с урчащим железным кишечником, я в очередной раз задумался о своем предназначении.

Следующая смена выпала на пятницу. Люба стояла в операторской, опершись о приборный шкаф. Весело мигали лампочки, привычно дергались стрелки.

— Так, начальство распорядилось прогулять тебя по операционным. Нервы крепкие?

— Пока не подводили.

— Тогда вперед. В следующий раз будешь самостоятельно контролировать погоду.

Лифт остановился на четвертом этаже. В нос ударил незнакомый кисловатый запах. В бахилах и колпаке я больше напоминал подручного повара, чем медработника. Впрочем, в операционной до меня никому не было дела. Люди толпились вокруг стола. За их спинами угадывается тело, над которым чахнет известный хирург. Прежде, чем Люба шепотом увлекла меня в угол, где стояли гигрометры и бумажные самописцы, успел разглядеть лицо пациентки. Это была редкой красоты девушка, почти девочка. Записали показатели. На пути к выходу я споткнулся о какой-то предмет, с трудом удержав равновесие. Чертыхнувшись, оглянулся на препятствие. Им оказался эмалированный таз, какой можно увидеть на любой коммунальной кухне. И в нем… желтая от йода, полусогнутая нога, отрезанная где-то у самого тазобедренного сустава. Из оцепенения меня выводили под белы руки. Инспекция операционных и после-операционных помещений была частью моих обязанностей, но я вдруг догадался, что именно об этот риф и разобьется моя утлая лодка. А желтая нога еще долго будет шевелить пальцами в моих снах, как бы напоминая, что радоваться жизни и успехам надо сдержанно. Memento mori.

ОХОЧА СТАРИЦА ДО СКЛЯНИЦЫ

Институт готовился к вводу в строй второго клинического корпуса и вивария. Меня вызвали в новое здание для инспекции помещений, где будет установлено наше оборудование. Уже в дверях нового корпуса я едва не столкнулся в лобовую с лаборанткой Катей из гистологии. Она спешила к выходу и двумя руками бережно, чтобы не расплескать содержимое, прижимала к груди… ночной горшок. Девушка стыдливо улыбнулась, а я брезгливо посторонился и какое-то время смотрел ей вслед. Внутри корпуса было темно. За стойкой вахтера сидел человек в форме сержанта милиции. Беспричинно улыбаясь, охранник смотрел на меня с любовью, почти с обожанием. Рядом стояла табуретка, на которой возлежал жирный кот, тоже что-то охранявший. Это «что-то» таилось в чреве мятого бидончика. На часах было не больше 10 утра, поэтому подходящего объяснения столь неадекватному поведению охранника я не нашел. Самое загадочное меня ожидало на лестнице. Она напоминала все, что угодно, только не медицинское учреждение с мировой научной репутацией. Люди с напряженными взглядами двигались вверх и вниз. Первые стремительно неслись к неведомой мне цели, перепрыгивали через две, а то и три ступеньки, обгоняя и отталкивая тех, кто попадался им на пути. Спускавшиеся, наоборот, перемещались с исступленностью климакофобов, плавно, изо всех сил стараясь не оступиться и концентрируясь на своей ноше, которую они держали двумя руками. Это мог быть граненый графин, длинноносая лейка, колба, кружка. В пролете второго этажа мне пришлось вдавиться в стену, чтобы пропустить сосредоточенного человека в шляпе, походившего на слепца-гусляра. Прижимая к ребрам скользкий портфель, он нес на полувытянутых руках… стеклянный плафон. Такие плафоны я видел на потолке в приемной администрации. Ему стоило нечеловеческих усилий не уронить капли прозрачной жидкости, поблескивавшей в плоском сосуде.

В детском «интенсиве» натолкнулся на настороженные взгляды — я был здесь единственным визитером с пустыми руками. Вскоре все прояснилось. По всем палатам и блокам торчат из стен изящные латунные краники. Перед сдачей корпуса в эксплуатацию в кислородную систему, пронизавшую здание, для прочистки залили 600 литров спирта. Благая весть разнеслась по институту в считанные секунды. Подлинный размах хищения был подсчитан уже на следующий день, когда в институт явилась бригада оперативников ОБХСС, установившая, что на выходе получили лишь 200 литров. После короткого допроса сотрудников АХО, бригада удалилась. Кто-то видел, как в багажник их автомобиля бережно загрузили две 20-литровые канистры. Дело спустили на тормозах, спирт списали. Жизнь пошла своим чередом.

ИЗЫДИ, ЗАРАЗА, ИЗ МАЛОГО ТАЗА

Я подружился с секретаршей директора клиники Тамарой. Она пригласила меня на четверговую «разборку почты», которая привлекала любителей интеллектуальных развлечений. На заре туманной юности я некоторое время подрабатывал в «Комсомольской правде», разбирая мешки с письмами читателей, отвечавшими на викторину «Наш друг Чехословакия». У меня долго хранилась папка с идиотизмами из тех мешков. Никогда бы не поверил, что подобное развлечение ждет меня в этой цитадели смерти.

Граждане великой державы, как и в наши дни, верили только в чудо и жаждали нести его в массы. Иногда бескорыстно. Но чаще за помощь в обмене квартиры или за прибавку к пенсии они обещали поделиться своим методом мгновенного исцеления от рака. В их арсенале можно было встретить редкие травки, мухоморы, глину, отвар хвоща, уксус, капустный сок и даже крысиный мех. Некоторые щедро делились секретами, унаследованными от прадедушки-индейца из вымершего племени Тимукуа, с которым у отправителя сохранилась духовная связь, или советовали отказаться от мирских благ и обратиться к тибетской медицине, например, к огненной энергии Красного Гаруды, или попросту заказать помощь ближайшего ламы.

Некая вдова старого большевика и «закадычного друга Ленина» уверяла, что сама нисколько не жаждет мирских благ, но готова служить науке. Просит выделить ей в институте под лабораторию скромную комнату «с водопроводом» и газовой горелкой. Она готова принести на алтарь науки все свои знания и навыки по изготовлению целительного настоя из особых грибов для микроклизм. Ее средство гарантировало 100-процентный эффект при лечении злокачественных опухолей в районе малого таза. Однажды почтальон приволок неподъемную коробку, проделавшую долгий путь из алтайской деревни. Сегодня к таким посылкам от незнакомых отправителей вызывают наряд инженерно-саперной службы. Но дело было до наступления эпохи ассиметричных войн, и коробку принародно вскрыли. В ней оказалась трехлитровая банка с водой. В сопроводительной открытке каллиграфическим почерком:

«Лекарство передается в дар медикам для пропитки компрессов, которые следует прикладывать к пораженным участкам кожи. Компрессы абсорбируют пораженные клетки, не нанося вреда здоровым».

ТОЧКА РОСЫ

Моя медицинская карьера оборвалась столь же неожиданно, как и началась.

Во время ночного дежурства в операторской зазвонил телефон:

— Вы что там, уснули?

От истошного ора стрелки на приборах заплясали твист. Звонил дежурный врач, напуганный резким падением давления в операционной. Мои приборы ничего такого не зафиксировали и продолжали мирно колебаться в дозволенной амплитуде. Явившись на место происшествия, я убедился в том, что врач паниковал не зря. Датчики действительно зашкаливали. Объяснить феномен я не мог и наутро написал беспомощную объяснительную Любе Ивановой и Хафиди. Люба меня пожурила и успокоила — дескать, с советскими приборами такое бывает. Посоветовала чаще совершать обходы «чистых» помещений.

Через неделю — новая тревога: влажность на красной черте! И опять в мое дежурство.

Следующей ночью… Я как раз дочитывал «Батрахомиомахию», готовясь к зачету по античной литературе, когда

«Вдруг появились создания странные: кривоклешневы,

В латы закованы, винтообразны, с походкой кривою,

Рот словно ножницы, кожа — как кости, а плечи лоснятся,

Станом искривлены, спины горбаты, глядят из-под груди,

Рук у них нет, зато восьмеро ног, и к тому двуголовы…»

Делегация, ведомая главврачом отделения, не обнаружив в операторской явных доказательств моей причастности к аномальным колебаниям температуры, в задумчивости удалилась. Дежурный инженер перед отступлением заинтересованно, но с брезгливостью прикоснулся к стопке книг:

— Евре-пид. Тоже из ваших?

Наутро вызывает Хафиди.

— Слушай, студент, хочу предостеречь тебя от бо-ольших неприятностей. Три ЧП и все в твое дежурство. Мне приказали подготовить материалы для передачи в прокуратуру. Только из уважения к твоему отцу я хочу тебе помочь. Поэтому пиши заявление об уходе.

Пару лет спустя на вечеринке у Индицкого неожиданно сталкиваюсь с Любой Ивановой. Слегка похорошела, слегка похудела, слегка развелась. В конце веселья сдуру предлагаю проводить ее до дома.

— Ну вот, давно бы так. — Решительно произнесла она. — А то целочку из себя строил.

— В каком смысле?

— Забыл, как я звала тебя в театр со мной пойти? На «Доброго человека» на Таганке? Даже смену тогда тебе переставила, чтобы дату подгадать? Ух, и разозлилась я тогда на тебя.

— Так ты, как бы, глубоко замужем тогда была.

— Ну да, а теперь сжалился над бедной матерью-одиночкой? Ну ладно, я больше не сержусь. Поехали, но только к тебе — ко мне сегодня нельзя.

По дороге к метро под трескотню спутницы я судорожно обдумывал положение, в которое попал. На платформе Люба прижалась ко мне полновесной грудью:

— Слушай, пообещай, что не станешь мстить, — я должна признаться тебе в грехе.

Пообещал. С кем не бывает.

— Помнишь историю с твоим увольнением?

— Ну? А ты-то причем? Сам виноват — не зная броду, не суйся в воду. Ты не могла мне помочь.

— Дурак, я не о том. Понимаешь, это я, уходя домой, нужные крантики подкручивала. Чтобы выжить тебя из клиники. Злая была на тебя. И так перед тобой задницей вертела, и эдак. А ты…

Подходил поезд. Я почему-то представил, как Любка вдруг обеими ногами по-аннакаренински заскользила по платформе, плавно отдаляясь от меня навстречу слепящим фарам. «И в то же мгновение она ужаснулась тому, что делала. «Где я? Что я делаю? Зачем?» Она хотела подняться, откинуться; но что-то огромное, неумолимое толкнуло ее в голову и потащило за спину. «Господи, прости мне все!» — проговорила она, чувствуя невозможность борьбы».

— Ты чего? — удивленно произнесла Любка, отдирая от пушистого воротника мои руки.

— Не бойся, убивать не стану — ты же взяла с меня обещание.

Брезгливо оттолкнув вредительницу, я зашагал к противоположной платформе. Добрый я был в молодости.

ВНЕШТАТНИК — СУЩЕСТВИТЕЛЬНОЕ ОДУШЕВЛЕННОЕ

Кривая «ленинская» коза, на которой я, с помощью Деготя, въехал в журналистику, давно отбросила копыта. Правда, мне предстоит осчастливить человечество еще двумя опусами на вечнозеленую тему. Статьи о личной библиотеке Ленина и музее завода Михельсона, того самого, где «вражеская пуля» едва не оборвала жизнь вождя, мне заказала «Московская правда». За эту продукцию неплохо платили, манипулировать штампами было скучно, но легко. Тексты были сухими — шаг вправо, шаг влево — расстрел без предупреждения. К журналистике, как я ее себе тогда представлял, это имело отдаленное отношение, поэтому я стеснялся показывать свою газетную стряпню друзьям. Мне уже было известно, что историческая правда — понятие условное, синоним гостайны. Я еще не отбросил в полной мере «виды» на журналистскую карьеру, не пытался что-то доказывать редакторам и работал на «портфолио».

О журналистском ремесле я знал немного. Главная забота — не ляпнуть лишнего. Все должно быть выверено, чтобы комар носа… Этот навык через годы сослужит мне добрую службу, ибо тупоносые комары долго еще не оставят меня в покое. Профессиональными контактами обзаводился в процессе. От них усвоил только рабочую установку:

Гонорар — не гоноррея,

Получай его скорее.

Просто зайти в редакцию крупной газеты или на радио было невозможно. Охранники, милиционеры, бюро пропусков обслуживали лишь тех посетителей, у которых имелась предварительная договоренность с редактором или начальником отдела. При этом пригласивший должен был спуститься ко входу, лично оформить для тебя пропуск и провести. В конце визита он же подписывал пропуск на выход. Кому в охотку тратить свое время на ходоков? Я просто объявлял в бюро пропусков, что иду в отдел кадров по объявлению. Выписав на листок данные из моего паспорта, начальник кадров быстро терял ко мне интерес, рассказывал мне о том, что вот-вот грянут сокращения, что свободных мест в редакциях «нет и неизвестно». Если же я приходил подготовленным, то есть интересовался местом, на которое, по моим сведениям, уже давно ищут человека, или ссылался на объявление, вывешенное у входа в редакцию, то в ответ узнавал, какой у него сегодня перегруженный день — партсобрание, летучка и коллегия. В этих случаях кадровик предлагал зайти завтра, а еще лучше в четверг, чтобы он мог переговорить с кем надо. Когда закрывалась за мной дверь, он звонил, кому надо, и кто надо отвечал: не надо. Но я исправно приходил в назначенное мне время, чтобы выслушать отказ, за которым обязательно последует отеческий совет:

— А почему бы вам не писать для нас внештатно? Проявите себя, глядишь, и место какое подвернется. (Шутишь, дядя, для меня здесь уже ничего не обломится. Вижу по твоей физиономии. Вон как глазки-то прячешь, все на телефон косишься в надежде, что зазвонит и освободит тебя от назойливого просителя).

Но дудки. Телефоны звонят, а я терпеливо жду своей паузы. Как приблудный кот, слежу за движением губ хозяина. Но главное ты уже сказал. Неужели ты и вправду принимал меня за наивного бедолагу, который верит, что его сегодня в штат зачислят? Нет-нет, теперь ты сам снимешь телефонную трубку, наберешь четырехзначный номер и представишь меня заведующему отделом информации (коммунального хозяйства, культуры, театральной жизни), наговоришь обо мне кучу лестных слов, лишь бы поскорей от меня избавиться и нырнуть в сейф за коньячком. Зав тебе тоже никогда ни в чем не откажет — он же понимает твое положение), но сегодня у него нет времени (коллегия, летучка, партсобрание), поэтому он с удовольствием перепоручит первый разговор с новым внештатником редактору Тютькину, у которого есть время, есть письменный стол и скромная зарплата и который с удовольствием прервет свою неблагодарную работу на полчаса, чтобы услышать от нового человека свежий анекдот. И вот я уже гуляю по коридорам заведения, разглядываю таблички на дверях, жую бутерброд в буфете для людей первого сорта, запиваю его жигулевским пивом, которое в магазинах давно вывелось. Так попал я в «Комсомолку», АПН, «Известия», «Литературку», «Московскую правду».

Внештатная журналистика — это как внематочная беременность: следствие генетических аномалий, сопровождаемое симптомом «ваньки-встаньки» (как ни вертись, ты все равно никто и звать тебя никак). Регулярно выполняя задания редакции, приходилось ловчить. Отношение к внештатникам («фрилансеры» еще были не в ходу) высокомерное. Даже приехав с готовым заказом, в редакцию не всегда проникнешь. Звонить снизу бесполезно — редактор то сдает номер, то приболел. И день потерян. Ловить его надо прямо у рабочего стола тепленьким, чтобы не отвертелся от разговора. Вот и заводишь второстепенные, но ох какие важные контакты… Особенно хлебнул я хлопот, прорываясь в здание АПН на Пушкинской площади. Я протоптал свою тропу, по которой пробирался в редакторские кабинеты. Метод не ронял моего достоинства и был достаточно эффективен. Через дорогу от АПН находилась (и по сей день находится) районная библиотека им. Чехова, где я провел свои школьные годы. Я оставлял пальто и портфель в библиотеке на вешалке и в лютый мороз несся к парадному подъезду Агентства, небрежно зажав в руке дюжину исписанных листов бумаги, которые придавали мне деловой и ответственный вид. Покрутившись перед дежурившими внутри ментами-охранниками, изобразив на лице независимую мину (это мне особенно хорошо удавалось и в последующей жизни), дескать, вот я голый выскочил из своего кабинета, бросив все дела, чтобы отдать на переделку рукопись какому-то вшивому академику, а он, гнида, заставляет себя ждать. Покрутившись, я, чертыхаясь, «возвращался к себе». Иногда, если я замечал тень сомнения на лице сержанта, я не давал ему опомниться:

— Алексей Федотыч, голубчик, не в службу, а в дружбу — если мой автор (Мышкин, Кошкин) меня спросит, пусть позвонит, я ждать больше не могу.

И проскальзывал к лифту. Случалось, что привратники действительно привыкали к моему мельтешению и на какое-то время теряли, наконец, интерес к несуществующему пропуску.

* * *

Газеты и журналы охотно поручали начинающим журналистам в качестве пробы пера рецензии, подчас на труды маститых авторов. Давать «экспертную» оценку работы экспертов — считалось менее ответственным делом, чем писать репортерские заметки о передовиках производства. Мне эта тенденция была по душе. Меньше всего нравилось бегать с высунутым языком по учреждениям и сдерживать зевоту, выслушивая возбужденную болтовню парторгов и профоргов. Куда приятней было обложиться книжками в тиши библиотеки и складывать слова в глубокомысленные сентенции. Платили за рецензии гроши, но платили исправно. Набить руку в этом нехитром деле мне помогло «Книжное обозрение». Здесь меня встретил Яков Бейлинсон, который раздавал корм таким, как я. Узнав, что я предпочитаю писать о современной поэзии, он почему-то обрадовался, похвастался своей дружбой с Окуджавой, и тут же завалил меня заказами. В «Книжное обозрение» я попал по наущению и протекции моего приятеля по филфаку Гоги Анджапаридзе, тогда еще студента 4 курса, веселого увальня и ходока, норовившего за моей спиной по-дружески соблазнять моих девушек. Но настоящая слава Гоги уже поджидала его за углом. В июле 1969 года его командируют в Лондон. Официально в качестве переводчика Анатолия Кузнецова, автора нашумевшего «Бабьего яра». Неофициально (об этом будут долго шептаться на «психодроме») — в роли «няньки», приставленной КГБ к писателю. Кузнецов (впоследствии — мой коллега по РС) до конца жизни будет гордиться тем, как ему удалось обмануть бдительность Гоги и сбежать на Запад. А Гога вернется и сделает завидную карьеру на родине, став директором издательства «Художественная литература». Мы встретимся с ним в Москве в середине 90-х. Он сам заведет разговор о Кузнецове, напрочь отрицая свою причастность к слежке за ним. Да я и сам не очень-то в это верил, ибо не видел оснований доверять Анджапаридзе больше, чем Кузнецову. К моменту их лондонского приключения Кузнецов был членом КПСС со стажем и, по его собственному признанию, осведомителем КГБ. После второй рюмки в ресторане ЦДЛ Гога предложит мне свои услуги в качестве… внештатника для моей ежедневной программы.

НЕ ПЕЙ ИЗ КОПЫТЦА — КОЗЛЕНОЧКОМ СТАНЕШЬ!

Поваляв дурака месячишко-другой, я снова приступил к штурму отделов кадров — то ли из упрямства, то ли из азарта, то ли от глупости. Но в какой сапожок ни влезешь — все непарный. Каждый день отшагивал часть жизни мимо витрин с пирамидами из консервных банок — жестяных кремлевских башен, окруженных трупами прошлогодних мух. Без внимания оставлял, наверное, только индпошивы, женские консультации и нотариальные конторы.

Я брел под липким дождем, перешагивая грязные лужи, в которых даже дома не отражались. Чтобы хоть как-то себя занять, нанизывал на шаги рифмы типа

Я никому не нужен —

Ни улицам, ни лужам.

Но буквы неохотно складываются в придуманный мной порядок. Так и норовят сбиться в нечитаемые уравнения с одним действием — вычитанием. Брожу, как спятивший счетовод. Шаг = минус, шаг = минус… Замечаю вдруг, что на плаще не хватает пуговицы. 3 минус 1. Даже смешно. В троллейбусе, должно быть, потерял. «До чего же ты нетерпелив. — Корил сам себя. — У людей дел полно, а тут ты со своими домогательствами. Слава Богу, завтра суббота, люди от тебя отдохнут, побудут с внуками на даче, сгоняют в «Тысячу мелочей» (обещали туалетную бумагу выбросить)».

Я изучил повадки кадровиков, а они мои. Когда-нибудь, — фантазировал я, — напишу повесть, где главным героем будет кадровик. Он будет поминутно похлопывать себя по карману, где греются печать и ключ от сейфа, — на месте ли? Иногда я очаровывал начальников и получал странные должности, на которых я не задерживался, унося в зубах заветную справку для деканата. На полгода меня оставляли в покое.

Сережка Лакшин подбросил информацию от Спасского — шахматный деятель Александр Рошаль ищет секретаря то ли для газеты, то ли лично для себя. Но автомат заглатывает последнюю двушку (1 минус 1). Не судьба. Может, оно и к лучшему. Пешки хороши в эндшпиле, а сейчас пригодился бы эффектный ход конем с его хитроумными заячьими повадками. На Кирова взгляд зацепился за табличку с надписью на непонятном родном языке «Советиш геймланд». Зашел. Больше из любопытства, конечно. Меня проводили в кабинет ответственного секретаря редакции с грозным именем Миша Лев. Выслушав мои домогательства, Лев посмотрел на меня с неприкрытым любопытством.

— Скажите, вы действительно а ид?

— По меньшей мере, по паспорту.

— У нас паспортистки не ошибаются. Тогда объясните мне, как вам удалось поступить в университет? Насколько мне известно, в приемных комиссиях тоже ошибок не бывает.

— А насколько мне известно, отделы кадров в редакциях тоже работают исправно. Поэтому, наверное, меня не берут на работу ни в одну из них. Подозреваю, что ваша — не исключение. А вас, должно быть, приняли по ошибке?

— Нет, по рекомендации Горкома. — Засмеялся мой собеседник. — У нас есть только одна свободная вакансия — курьера на полставки.

— Я согласен.

— Но она уже обещана.

— Ну что ж, мне было приятно с вами познакомиться. Теперь хоть представление будет о еврейской жизни в геймланде.

Курьер на полставки, должно быть, тоже номенклатура Горкома. Калашный ряд не резиновый. Номенклатура — опора государства, которое заботится о ее комфорте не только в этом мире, но и в потустороннем. Друг детства медик Миша Клибанер вернулся из командировки в Магадан под сильнейшим впечатлением. Работая в морге, он сделал выдающееся научное открытие: две полки, всегда покрытые накрахмаленными простынями, были зарезервированы за работниками Обкома партии.

Так по слепым лужам и дошагал до площади Ногина. Самое время повидаться с отцом. Семена Аркадьевича как раз только что «бросили на культуру». Он возглавил строительное ведомство Управления культуры Мосгорисполкома. Отцовский кабинет имел восьмигранную форму, а окнами служили застекленные бойницы. Сводчатый потолок довершал ансамбль. Восьмерик со световым барабаном принадлежал запущенному и многажды оскверненному Храму всех Святых на Кулишках. Прародитель храма был построен, страшно вымолвить, в ХIV веке в память жертв Куликовой битвы. Но большевикам этих жертв показалось недостаточно. При реставрации храма в 90-е годы в подвалах были обнаружены останки расстрелянных. После закрытия церкви в 1930 г. здание, расположенное в нескольких сотнях метров от Лубянки, передали НКВД, что, видимо, и объясняет зловещую находку.

Сидя у батюшки в колокольне, я изложил ему ситуацию. Он повелел секретарше связать с министерством культуры, находившимся за углом.

— Такое дело, Николай Палыч. Тут у меня сидит сынок-журналист. Нет ли у тебя для него подходящей должности? Ну, конечно, образованный. МГУ. О чем ты говоришь, какой член? Ему 22 года. Комсомолец. А трубы в МХАТ на той неделе доставим. Я тебя когда-нибудь подводил? Добро.

Николаю Палычу, должно быть, позарез нужны были трубы, потому что через пару дней я по его записке отправился в Черемушкинский райисполком, где меня без лишних вопросов зачислили инспектором отдела культуры.

Здесь все были заняты воображаемыми цифрами и соцсоревнованиями. КПСС — Коллективное Помешательство на Социалистическом Соревновании. Районные библиотеки соревновались в читаемости, посещаемости, похищаемости, очищаемости, обновляемости, изымаемости, возвращаемости, насаждаемости, уничтожаемости, подтираемости. Особенно вдохновляли показатели обращаемости (среднее число выдач, приходящихся на единицу фонда), которая, оказывается, увеличивается при уменьшении документообеспеченности. Эта работа принесла мне понимаемость рождаемости статистики «самой читающей страны». Она рождается в муках библиографов, то есть в их отчетах. Эти отчеты мне надлежало собирать, проверять, сопоставлять, суммировать и переправлять дальше — в министерство культуры. Через некоторое время меня пригласила завотделом культуры тов. Котова:

— Ну как, нравится новая работа?

Она еще спрашивает! Собственный кабинет с новенькой мебелью! Свободный график — надо ездить, знакомиться с подотчетными библиотеками, кинотеатрами и Домами культуры. Все зазывают на халяву на свои сеансы и развлечения, заискивают. Но самая многообещающая обязанность — это прием посетителей. На 80 процентов они состояли из юных претенденток на вакансии библиотекарш. Это я, сбивший не одну пару обуви в поисках захудалой должностенки, видевший в каждом кадровике классового врага, должен надувать щеки, вертеть в руках чужие трудовые книжки и аттестаты, оценивать адекватность просителя и преодолевать соблазны использовать в корыстных целях служебное положение!

— Понимаете, у меня проблемы с отчетностью. Некоторые показатели фиктивны, потому что суммируют данные абонемента и читального зала. Я установил, что это одни и те же люди. Когда им позволяет время, они задерживаются в читальном зале. Может, стоит добавить учет новых читателей?

Номенклатурная грудь всосала воздух.

— Леня, система учета разрабатывалась министерством, она всех устраивает. Не обращай на это внимания.

Так в моем служебном обиходе появился новый универсальный критерий — «необращаемость».

— Ну, хорошо, а как мне быть с этим отчетом: «темпы роста новых поступлений уступают росту выбытия из фонда по мере увеличения числа пользователей, что не соответствует запросам читателей»? Вы не против, если я заменю эту конструкцию одним словом?

— Интересно. И каким же?

— Воровство.

Котова с укоризной качнула грудью.

К концу второго месяца, когда я перезнакомился со всеми директорами кинотеатров и библиотек, узнавал по голосу всех претенденток на чистую работу, Котова встретила меня в своем кабинете с лучезарной улыбкой:

— Леня, нам надо поговорить. Я убедилась, что ты готов к самостоятельной работе. У нас освобождается место заведующего отделом спорта, и я намерена рекомендовать тебя. Я уже говорила о тебе в Горисполкоме. Там не против. Зарплата — 160. Вот бумага. Пиши два заявления.

— Два???

— Конечно. Второе — о вступлении в партию. Это же номенклатурная должность. Сам понимаешь.

В воздухе запахло серой.

Взяв тайм-аут, через неделю я принес заявление. Одно. Об увольнении.

«ВОРОН! ГДЕ Б НАМ ОТОБЕДАТЬ?»

Отпустив хвост Жар-птицы, остался ни с чем. Сказка кончилась, так и не начавшись. Ковер-самолет оказался изрядно побит молью. Но я, как шварцевский Дракон, еще не насытился подвигами и не налюбовался чудесами собственной храбрости. Пришлось пересесть на серого волка и снова отправиться на поиски заработка. Гонял меня серый по школам да редакциям, гонял, да все без толку. «Позвоните завтра, приходите через неделю».

И вдруг перышко рыжезлатое перед самым носом опустилось. Сжалилась надо мной Жар-птичка, знак послала. «Давай, — говорю, — волчара,

скачи туда, не знаю куда,

вот адрес: НИИ охраны труда.

Там счастье нам будет. Глядишь, и тебе косточка перепадет…». Потянул волк носом, да и говорит человеческим голосом:

— Не нравится мне эта затея, Иван-царевич. Хоть и не моего ума это дело, но чую нутром, что не к добру это, что тебя там пить заставят. А как выпьешь и козленочком станешь, я за себя не ручаюсь.

— Молодец среди овец. — Отвечаю. — А я-то собирался тебя за твою разговорчивость в Красную книгу внести.

— Самое время. Вместе с моими блохами, пожалуйста. — Оскалился волк и забился в угол задом, чтобы почесаться.

— Кстати о блохах! Я из Блохинвальда ушел, я от Котовой ушел, а от НИИ ОТ и подавно уйду, если что не так.

Загадочный институт охраны расположился вблизи Лефортовской тюрьмы. Надежный ориентир. Охранять так охранять.

Посмотрела на меня кадровичка с серебряными сердечками в ушах и спросила как-то не по уставу, даже в паспорт не заглянув:

— Пьешь?

— Да нет, — говорю, теребя край камзола, — на хлеб мажу и то только по праздникам: в день коронации папеньки, царя-батюшки, ну, там сатурналии всякие, то да сё.

— Это хорошо. — Молвила женщина. — Для чистоты эксперимента необходимо исключить алкогольную абстиненцию. Мы участвуем в разработке проекта наших коллег из солнечной Грузии. О влиянии алкоголя на работоспособность человека. И платим хорошо — 3 р. за визит.

Тут и я почуял недоброе, но посоветоваться с волком не мог — чудно все-таки: евреям вход в лабораторию НИИ разрешен, а говорящим животным — нии-нии. У ворот к столбику привязать пришлось. Глухая тревога овладела мной из-за странного сочетания «эксперимента» с «влиянием алкоголя». Эксперимент с неуправляемыми последствиями.

Наверное, еще дает о себе знать впечатление от недавнего посещения Института Склифосовского. Мой друг Леша Налепин угодил туда с тяжелой формой перитонита. Он шел уже на поправку после операции и был рад гостю. Но куда более «шумное» оживление вызвало мое появление у двух его сопалатников. Их полуоголенные торсы были исполосованы шрамами и кривыми татуировками. Они стали наперебой звать меня, безмолвно размахивая руками и ногами. Это был лежачий ритуальный танец в честь божества, явившегося с воли в облике человека. Только он мог осуществить их чаяния, их единственную мечту. Вместо грозных ритмов окама, рева бамбуковых стволов, боевого пения до моего слуха доносились лишь пугающие гортанные хрипы. Они взывали к богочеловеку и молили его, нет, не о чудесном исцелении от поразившего их недуга, не о богатстве, не о дожде и даже не о хлебе насущном. Стали бы они беспокоить Высшее Существо по таким пустякам. Леша помог мне прочитать тайный смысл танца (не зря же он специализировался на структурной фольклористике). Ритуальное действо называлось «Сбегай, браток, за чекушкой!».

Бедолаги решили культурно отдохнуть в обеденный перерыв, хлебнули какой-то гадости и сожгли связки, пищевод и все, что попадалось на пути. Кормили их здесь через фистулу в желудке. Я впервые в жизни сжалился над алкашами и выполнил их просьбу. Их глаза подобрели, заблестели, как на празднике. Они сосредоточенно по-братски разлили чекушку по стаканам, чокнулись и… о чем-то задумались. Тот, что помоложе, нерешительно отхлебнул зелья, пополоскал рот, сплюнул за изголовье и успокоился. Второй посмотрел на кореша с укоризной, мол, добро переводит, привычно выдохнул и выплеснул содержимое стакана в торчавшую из брюха воронку. Несколько секунд полежал, прислушиваясь к благодарному организму, а затем расколол о край воронки лежавшее на тумбочке сырое яйцо и отправил следом. Я тоже почувствовал удовлетворение — еще никогда я не был так близок к народу.

В понедельник мне надлежало явиться натощак в лабораторию, где меня встретил бородатый аспирант с мутными глазами, спрятанными за еще более мутными стеклами очков. Аспирант был нетрезв и рассеян. Он подвел меня к медицинским весам, долго возил по шкале непослушными пальцами монорельсовый челнок. Потом достал из чрева конторского шкафа мензурку и отмерил причитающиеся мне в соответствии с научной формулой 47 граммов спирта. (С каждым экспериментом доза увеличивалась). Колба с притертой пробкой возвращалась в чрево, а вместо нее в руках моего поильца появлялась краюха чернушки выпечки времен Крымской войны, общипанная, выклеванная, обгрызенная перелетными птеродактилями. Эту пемзовидную субстанцию аспирант поднес к моему носу вместо закуси. После торжественного занюхивания глаза возвращались на расчетную орбиту, но фокусироваться отказывались.

— Погуляй 15 минут и приходи. Пусть в кровь всосется.

— Пусть, — говорю, смутно догадываясь, какую злую шутку со мной Жар-птица сыграла.

Потом усадили на электрический стул, обклеили буйну голову электродами, охомутали наушниками и давай из-за стеклянной перегородки азбукой Морзе обстреливать, реакцию проверять.

А как за ворота вышел, отвязал волка, а тот клыки ощерил, зачихал, да как шарахнется от меня.

— Ты куда? — кричу, — стой, поговорить надо.

— Домой, в Тамбов. Не о чем нам говорить! Пропащий ты! Вон русским духом за версту несет.

И был таков.

После «работы», зажав, как уличная девка, в руках заветную трешку, я тащился в университет, где библиотекарши и преподаватели дружно отшатывались, переводя взгляд почему-то на часы. Пытка повторялась дважды в неделю.

Пью субботу я, пью воскресение,

Чуть посплю — и опять в окосение.

3 рубля, конечно, деньги, но долго я так не протяну, — размышлял я ночами, прислушиваясь к собственной печени. Думал, думал и придумал.

— Ну, я пойду? — объявил я перед следующим испытанием аспиранту, нюхнув горбушку. — Пусть всосется. Да?

Зашел в туалет, вытащил дрожащими руками из кармана сэндвич с домашней котлеткой да огурчиком, и давай закусывать. А когда всосалось, вымыл руки, чтобы восстановить чистоту эксперимента, и вернулся к «синхрофазотрону».

С тех пор в графе «профессия» пишу «профессиональный алкоголик 1 разряда». До второго не дотянул. Душа дороже ковша.

ПОДЪЕЗД № 1. БАЛ У САТАНЫ

Едва увидев здание, я подумал:

«Наверняка у меня здесь заболит живот,

а учитель не разрешит выйти».

Марк Шагал

Вне университетских стен люди тоже то и дело сдавали экзамены. Собрания на Пушкинской площади, чтение стихов на Маяке, драчки у касс Таганки и Современника, конная милиция у Политехнического, нелегальные венчания в Елоховской церкви, субботние столпотворения у московской синагоги, заигранные до неузнаваемости записи Высоцкого и Галича — все это были спецкурсы единственного в своем роде народного университета, где никто никого не учил, но каждый в одиночку или с друзьями учился: говорить, слушать, думать, вникать. Это была стихийная, неманифестированная борьба за выбор. Главное — обойтись без аббревиатур, без оформления, уставов, программ. Вокруг тайных обществ стаями крутились стукачи. КГБ работал в этом направлении весьма эффективно. По данным архивов КГБ СССР, за период 1967–1971 гг. было выявлено 3096 «группировок политически вредной направленности». Самая известная из них, вызывавшая наиболее интенсивное слюноотделение у «джентльменов», — СМОГ, «Самого молодого общества гениев», как скромно называла себя группа молодых поэтов, устраивавшая несанкционированные чтения на Маяке. Расшифровок аббревиатуры предлагалось несколько. Ходил каламбур — «Он СМОГ — и я смогу». Смоговцы впервые заявили о себе в начале 1965 года. По оценке Буковского, их насчитывалось несколько десятков человек, большинство из которых печатались нелегально за рубежом. Был среди них и мой одногодка, начинающий писатель Николай Боков, автор нашумевшей на Западе сатирической повести «Смута новейшего времени» о воре Ване Чмотанове, выкравшем из мавзолея голову вождя пролетариата. В августе 1976 г., уже после эмиграции Бокова, мне доведется озвучивать эту книгу в эфире РС.

Независимых поэтов влекла наша студенческая аудитория. Некоторые из них появлялись в поэтическом клубе МГУ и читали свои стихи. Москва гудела. После ареста Синявского и Даниэля, начались облавы, допросы, расспросы. Идеологические санитары, орудуя кнутом, не забывали о пряниках. Они старались переключить внимание потребителей духовной пищи на поэтов-«шестидесятников», которых многие воспринимали как диссидентов. В их распоряжение, по согласованию с ГБ, предоставляли огромные аудитории и даже стадионы. Их называли «молодыми поэтами», хотя у некоторых была за плечами война. Анонсов не печатали, но чтобы попасть на их выступления — надо было сильно изловчиться. Случалось даже узнавать о предстоящем несанкционированном вечере поэтов и от самих гэбэшников. Валера Сучков, школьный приятель Леши Налепина, курсант-филолог Школы КГБ им. Дзержинского, который присматривал за нами в качестве учебной практики, охотно делился с нами этой информацией. Куратор-практикант так «привязался» к объекту оперативного обслуживания, что притащил на «психодром» несколько пригласительных билетов на праздничный вечер в свой институт. ВУЗ был закрытым, и появление в нем чуждых элементов «из другого профсоюза» не приветствовалось. Билеты достались всей компании, разумеется, кроме меня. Да и предложи он мне этот билет, я не знал бы, что с ним делать. Добровольно переступить порог высокого дома — это непредставимо. Но согласился проводить компанию до входа в институт, расположившийся где-то у Белорусского вокзала. У входа Леша, Сева и Миша, без труда преодолев неловкость передо мной, скрылись в подъезде № 1, предъявив дежурившему автоматчику пригласительные. Я продолжил, было, свой путь к метро, как вдруг…

— Браток, есть лишний билет, тебе не нужен? — раздалось над самым ухом.

Вот ведь как все, оказывается, просто, когда люди свободны от предубеждений. Я почувствовал, как во мне медленно ворочается дремавший дотоле инстинкт авантюриста. Достаточно было вообразить перед собой застывшие в изумлении физиономии друзей, завидевших меня в зале, чтобы губы сами по себе расплылись в нелепой улыбке. Правда, окажись в тот момент рядом друзья из «моего профсоюза», репутации был бы нанесен непоправимый ущерб, вовек не отмыться, от одной мысли озноб пробирает. Нельзя нарушать кастовые законы. Один раз промахнешься дверью — всей птичке пропасть. Мало того, что родился не в той стране… Но заблудившийся трамвай уже нес меня туда, где

Вместо капусты и вместо брюквы

Мертвые головы продают.

«Профессиональный» политзэк Владимир Буковский в коротком промежутке между посадками сопровождал тяжелобольную мать в санаторий. Оказалось, что санаторий принадлежал ЦК Комсомола, а большинство отдыхающих — обрюзгшие партийцы с революционным стажем. Чтобы отвлечься от тягостных ощущений гнетущего несоответствия, он вылепил из снега выразительный череп и осторожно уложил его в лапы мохнатой елки у прогулочной дорожки. Ветераны каждый раз вздрагивали, натыкаясь на скульптуру. А одна даже фыркнула:

— Какая мрачная фантазия. Какой вы жестокий.

Их фантазия была светлей в конце 30-х.

Билетер-автоматчик и бровью не повел. Подремав на торжественной части, я рванул в буфет. Знаменательная встреча состоялась, когда я меланхолично дожевывал бутерброд с сыром. Завидев приближение друзей, я постарался придать своему поведению налет обыденности и рутины. Когда они приблизились на нужное расстояние, я повернулся к буфетчице:

— Леночка, дай мне еще один с ветчиной.

Раньше других вышел из оторопи Сева — разве он упустит случай!

— Младший лейтенант Махлис! Вы что! Забыли, что свинину вам есть запрещено? За нарушение устава — три дня гауптвахты! — всю эту чушь он произнес громко и нараспев. Вокруг заерзали — произносить вслух звания и имена вне служебной обстановки не принято. Но Севу эти смешные условности только раззадоривали. И если бы Сучков не перехватил инициативу, ткнув шутника в бок, его могло далеко занести. Спустя пару дней Валера появился «на объекте» и, завидя меня, отозвал в сторону и очень по-свойски, как коллега коллегу, спросил, не попадалась ли мне на глаза листовка, которая распространялась накануне на вечере факультетского литобъединения.

— Понимаешь, мне позарез нужен ее текст — там было что-то против Гомулки, мол, рабочих на интеллигенцию натравливает. Если увидишь — сохрани для меня.

А еще через неделю потерял бдительность и Леша, впервые пригласив меня в гости.

Заблудившийся трамвай нашел свою колею.

ВЗЛЕТНО-ПОСАДОЧНАЯ ПОЛОСА НЕУДАЧ

В одну телегу впрячь не можно Коня и трепетную лань. Забылся я неосторожно: Теперь плачу безумствам дань…

А. Пушкин

Британская «Morning Star» в Совдепии была допущена как учебное пособие для студентов-лингвистов. Не газета, а мина. Став курсантом Кременчугского вертолетного училища ГВФ, брат лихо совмещал освоение неба (уже держась за настоящий штурвал, а не за его имитацию) с изучением истории в пединституте, английского на заочных курсах и… иврита — с фонариком под серым казарменным одеялом, пользуясь в качестве учебного материала двуязычным изданием Ветхого Завета. Умножающий знания умножает и скорбь. Побочные интересы Вовки оказались несовместимы с небом и моральным обликом советского летчика. А началось все с грозного предзнаменования. Брат потерял бумажник с комсомольским билетом. И не просто потерял, а при отягчающих вину обстоятельствах — выронил в пучину общественного очка. Еще недавно за такое «преступление» можно было загреметь в Гулаг. Но выговор с занесением в учетную карточку за месяц до выпускных экзаменов и распределения — тоже не изюм. Сказав А, судьба решила добить комсомольца, послав искушение в виде крохотного сообщения в восемь строк, затерявшегося на последней полосе британской газеты, только что купленной в привокзальном киоске. Ни один уважающий себя англичанин, будь он трижды коммунист, на нее и внимания не обратил бы. Но именно эта заметка стала детонатором дальнейших событий, раскаты которых докатились до высочайших московских кабинетов. В заметке сообщалось о планах американцев через год запустить в космос очередной «Джемини» для отработки стыковки пилотируемых аппаратов.

— Во дела, — удивился вслух Володя, обращаясь к приятелю-курсанту, — американцы за год до запуска сообщают название и тип корабля, точные даты полета и имена астронавтов.

— Все брешут. — Отозвался приятель. — Чтобы нашу разведку с толку сбить.

По простоте душевной, курсант Махлис на земле превысил звуковой барьер, о чем приятель немедленно доложил комсоргу, а тот — политруку. Политрук был человеком старой закваски и поэтому собственноручно произвел обыск в личных вещах курсанта в его отсутствие. Из тумбочки были извлечены улики «подрывной деятельности»: конспекты на иностранных языках, переписка с семьей и главное доказательство — Пятикнижие Моисеево. Картина прояснялась не в пользу подозреваемого.

На общем комсомольском собрании проинструктированные политруком товарищи потребовали от Махлиса разъяснений.

— Курсант Махлис, при каких обстоятельствах вы пронесли на территорию училища запрещенную литературу религиозного содержания?

— В правилах летного училища я такого запрета не читал. Эту книгу можно получить в любой научной библиотеке. Принес в портфеле вместе с другой научной литературой.

— Литература, которая необходима для обучения, вам предоставляется на месте.

— Вам известно, что я параллельно учусь на историческом факультете пединститута.

— Пединститут — это не духовная семинария. К тому же книга не на русском языке.

— Я изучаю древнюю историю и мне приходится сравнивать переводы с оригиналами. На этом настаивают мои профессора.

— С вашими профессорами мы еще разберемся. А сейчас объясните товарищам, что вы делали на вокзале?

— Покупал газету.

— Вот эту?

— Да.

— Обратите внимание, товарищи, «Комсомольская правда» его уже не устраивает. Он предпочитает буржуазные иностранные газеты.

— Обратите заодно внимание и на то, что это орган компартии Великобритании.

— Ну и что? Все равно буржуазная, и компартия у них буржуазная.

— «Комсомольская правда» выходит только на русском, а мне приходится сдавать экзамены на курсах по английскому. Эту газету нам рекомендовали для переводов.

— А зачем тебе понадобился английский? Уж не надеешься ли ты летать на международных рейсах?

— Кто знает.

— Такие люди, как ты, недостойны изучать иностранные языки. Он им нужен только для того, чтобы клеветать на родину.

— Я ни на кого не клеветал. Это ты сейчас клевещешь на меня.

— Ты восхвалял американские свободы и противопоставлял их нашим. Разве это не клевета? Я предлагаю исключить Махлиса из комсомола и ходатайствовать перед компетентными органами — пусть исследуют его нездоровые интересы, которые к тому же тормозят его учебу.

— Вообще-то в моей зачетке нет ни одной тройки. Может, сравним нашу успеваемость?

И вдруг:

— Товарищи, мне кажется, что Махлису завидуют. Он самый образованный человек в нашем училище. Вы же сами пристаете к нему с вопросами, когда что-то не понимаете. Даже по-русски. Он человек абсолютной грамотности и широких знаний. Так что же плохого в том, что он стремится их расширить? Я предлагаю выразить ему благодарность и наградить памятным подарком. У него как раз скоро день рождения.

Владимир Махлис

Володя с удивлением посмотрел на выступавшего курсанта. От него меньше всего можно было ожидать столь независимого поведения. Но политрук-модератор решил свернуть прения, пока собрание не перешло в митинг поддержки.

— Товарищи комсомольцы, вам предстоит решить, место ли Махлису в ваших рядах. С остальным мы сами разберемся. Ставьте вопрос на голосование.

Голоса товарищей разделились. Политрук-обскурантист недоумевал и даже пригрозил оргвыводами для нарушителей комсомольской дисциплины.

Интересно, к чему бы привел обскурантизм Пфефферкорна, не встреть он самоотверженное сопротивление гуманистов?

Вечером в казарме Володя подошел к смельчаку.

— Зачем тебе это надо? Плетью обуха не перешибешь.

— Да пошли они все… Кстати, мне нужна твоя помощь. Моя девушка поступила в университет. Хочу послать ей телеграмму с каким-нибудь нестандартным поздравлением и ничего не могу придумать. Не подсобишь?

— Чего проще… Напиши «Поздравляю с успешным штурмом храма науки».

— Ух ты, шикарно, в жизни бы не додумался до такого.

Телеграфистка сосчитала слова. Перед последним словом карандашик споткнулся.

— Странный текст.

— Ничего странного. Обычное поздравление.

— А что такое храма́? Я такого слова не знаю.

— Такого слова действительно нет. Читать надо не храма́, а хра́ма.

— А кто такая хра́ма?

— Ну, вы, наверное, многих слов еще не знаете.

— А вы не хамите. Я такую телеграмму отправить не могу. Да еще «штурм» какой-то. Это же шифровка. Меня за такую телеграмму с работы выгонют.

ПРИКЛАДНАЯ ЖУРНАЛИСТИКА

Некоторые яйца очень хороши собой.

Льюис Кэрролл

В разгар выпускных экзаменов Вовка объявился в Москве с утлым чемоданчиком и в цивильной одежде. После исключения из комсомола, начальство распорядилось не допускать его к выпускным экзаменам, исключить из училища и… лишить воинского звания старшего лейтенанта. Последнее наказание для моего рассказа особенно важно — не разжаловать в рядовые, а именно «лишить звания».

Три года жизни, учебы и военной подготовки — коту под хвост. Полтавский обком ВЛКСМ утвердил решение с формулировкой «за политическую незрелость и восхваление буржуазной демократии».

На семейном совете было решено не раскисать и дать политрукам по рукам. Я к этому времени был худо-бедно вхож в некоторые редакции и мог предложить только журналистские трюки. В нештатной ситуации и заштатный внештатник — собкор. Интерес со стороны центральной печати вызывал у советских бюрократов паркинсонический тремор. Исходя из этого, я старательно разработал план. Первый этап — придумать сторонний повод для проникновения в кабинет лица, которое вправе принимать независимые решения и отдавать приказы. Все публикации, даже косвенно связанные с авиацией, подлежат визированию руководителями соответствующих ведомств. Человеком, отвечающим этим двум критериям, был Начальник Управления учебных заведений ГВФ генерал Погребняк. Его статус приравнивался к должности министра. Теперь самое трудное — придумать тему очерка, которая пришлась бы по вкусу и министру и публикатору. В качестве последнего я остановился на АПН.

— Подготовка воздушных спасателей? — медленно повторил за мной Женя Болотин, редактор отдела союзной информации. — А что? Свежо. Работай.

С «мандатом» АПН я и появился в Управлении. Генерал принял меня, как подобает, даже прервал какое-то важное совещание. Стараюсь придать лицу солидности, да куда мне при моих 169-ти, худобе да носатости. Хозяин кабинета отдал распоряжения и прежде, чем оформить мою командировку, снова стал изучать отношение-сопроводиловку из редакции.

Если бы я знал, что меня ждет, я бы хорошо подумал, прежде чем браться за это дело. Для начала меня направили в подмосковный авиаотряд, специализирующийся на тушении лесных пожаров. Тренировочные полеты вполне могли обойтись без меня, но, как выяснится на разборе полетов, сами эти тренировки организованы были по спецприказу из Управления, чтобы обеспечить меня богатым материалом и впечатлениями. Ради такого случая могли и леса запалить. Я ощутил себя фронтовым военкором. Но гуж, за который я взялся, потребовал от меня недюжинного самообладания. Я был поднят по боевой тревоге, вывезен в неизвестном направлении и погружен в новенький вертолет. Доблестные огнеборцы, когда рядом не было старших по чину, жаловались на материальные и метеорологические условия, в которых их заставляли работать, доказывали, что спасение угорающих — дело рук самих угорающих.

После тушения условного лесного пожара, спасения и эвакуации условных людей из условной зоны возгорания, отработки прочих условных навыков, необходимых для условного оперативного реагирования, и условного обеда в столовке авиаотряда я приступил, наконец, к сочинению условного очерка.

Вместе с реабилитацией после потрясения у меня ушло на создание шедевра три дня. В здание редакции на Пушкинской площади на этот раз я попал без фокусов, то есть по выписанному пропуску. Женя Болотин встретил меня сюрпризом:

— Тут звонили из какого-то гэвээфовского управления — проверяли твои полномочия. Говорят, что ты явился к ним за сбором «шпионских сведений». Ну, показывай, что ты там нашпионил.

Пройдясь по тексту, Болотин попросил меня лично отнести правленый текст на подпись Главному редактору Спиридонову. По дороге я свернул в буфет, чтобы в спокойной творческой обстановке за чашкой кофе просмотреть правку (на ошибках учатся) и… поперхнулся первым же абзацем собственного сочинения: «Группа альпинистов, штурмовавшая в горах Таджикистана пик Коммунизма, свалилась в пропасть». Как же это! Не могли что ли эти шлимазлы выбрать другой пик, более пологий и безопасный? Зачем же подставлять меня в столь ответственной операции по спасению отнюдь не условной жертвы произвола? А Болотин? Тоже хорош — не заметил пропасти, в которую чудом сам не свалился. Чудо — это я. Без моей дотошности он бы уже валялся на ковре у цензора или главреда, мысленно прощаясь с партбилетом. Может, стоит поинтересоваться скромным местечком «политкорректора» в Главлите (трудно придумать более циничное название)? С моей зоркостью я могу принести некоторую пользу отечеству. Хотя цензура в СССР — излишняя роскошь, жемчужная булавка на отвороте стеганой телогрейки. Эффективней цензуры может быть только самоцензура. Цензор сидел в каждом из нас, как солитер. Миллионы невидимых сосочков плотно покрывали поверхность нашего естества. В нужный момент они выделяли субстанцию, нейтрализовавшую заблудившуюся мысль, безошибочно маркировали слово на самом раннем этапе его рождения. Даже анонимно-интимный эпос клозетных стен, имевший широкую читательскую аудиторию, хранил идеологическую стерильность. Ну, разве что мелькнет где-то корявая свастика — так это же — и дураку ясно — от недостатка фантазии, а не от злопыхательства. Малюет подросток фреску, а сам одной рукой штаны придерживает и одним ухом к двери приник — не вошел ли кто?

Кому нужны эти надутые красные ромбики, которые Главлит шлепал на все бумажное — от указов Верховного Совета до трамвайных билетов и прощальных речей для гражданских панихид? Каждая обезжиренная сосиска из себя колбасу строит. Любой пишущий или поющий безукоризненно владел инстинктом самоцензуры, точнее, самоцензура владела им. Частокол редакторского аппарата делал эту машину вполне самодостаточной. Она не нуждалась в смазке и горючем. Ее винтики работали куда слаженней невежд-цензоров, которые не могут отличить в безликих «тассовках» «рабский» мир от «арабского» (это я, разогнавшись, несколько забежал вперед). Бдительный автор тут как тут, он всегда придет на помощь утомившемуся редактору. И я вернулся к Болотину.

— Жень, я тут посмотрел…

«Ох, уж эти начинающие авторы, всегда возвращаются, чтобы отспорить пару запятых в правке», — говорил его взгляд.

— Что, переборщил с редактурой?

— Боюсь, что недоборщил.

— Ну, показывай. — Удивленно посмотрел на меня старший товарищ.

— Вот. Прочти первый абзац.

Женя уткнулся в текст, затем перевел оторопелый взгляд на меня:

— Кто-нибудь видел этот текст или ты сам заметил?

— Сам. Наверное, я должен был заметить раньше.

— И что ты об этом думаешь?

— Думаю, что нам повезло.

— Да? И в чем же?

— В том, что принято давать названия пикам, и не принято пропастям.

— С тебя взятки гладки — ты же не сам это придумал. А вот мне действительно повезло и я твой должник. Делай с текстом, что хочешь, но чтобы без этого кошмара.

Я взял с полки атлас мира, поелозил пальцем по склонам таджикских гор.

— Нашел. Сам посуди, на кой нам этот скользкий пик Коммунизма, когда рядышком есть идеологически безопасный пик Беляева? Вот пусть его штурмуют и с него же неумехи сигают в пропасть.

Жизнь была наполнена Великим Двоемыслием. Вот, как выглядели бы учебники редакторских программ, зародись империя Билла Гейтса в СССР:

* * *

Моя бдительность была вознаграждена.

Звонит Болотин: «Сегодня на совещании у главного твой очерк признан лучшим материалом года — 134 перепечатки в разных странах. На моей памяти это первый случай». На моей тоже. Со всех сторон обступали доски почета, словно надгробья братских могил. Все без меня. Такие слова, как грамота, прогрессивка, премия, ценный подарок, профсоюзная путевка для меня столь же чужеродны, как акции или дивиденды. Даже слова доброго не услышишь. Ну, до того никчемный, что на челе рубиновым огнем пылает строка Высоцкого: «Ну, не подходит к ордену Насер». Первый памятный подарок — символический ключ от ворот муниципалитета — я получил из рук мэра Нью-Йорка Джона Линдсея в апреле 1972 года, а второй — из рук подвыпившего поэта Владимира Лугового, который где-то выхлопотал для меня нагрудный знак «За участие в обороне Белого Дома» в дни путча в августе 1991 года. Правда, четырьмя годами позже Президент Клинтон пришлет личное письмо признательности «от имени благодарной нации». Хотя, как говаривала мудрая Раневская, «все ордена, грамоты, звания — это похоронные принадлежности». Но тогда, в 1965-м, эта похвала, как пахлава, подсластила мою жизнь. Доброе слово, оно, ну в общем, сами знаете…

«От Благодарной Нации»… Билл Клинтон

Символический ключ от Муниципалитета Нью-Йорка

Весь ворох перепечаток вместе с хвалебным отзывом на бланке АПН везу в подарок министру для закрепления успеха. Всю дорогу ломаю голову — как подвести разговор к тому, ради чего я весь сыр-бор затеял. Но вельможа сам облегчил мою задачу. Встретил, как долгожданного друга. Сигарету, коньячок… Даже автограф попросил на радостях.

— Слушай, хлопчик, я откуда-то знаю твою фамилию.

— Ну, я пока не настолько известен, товарищ Погребняк, но не удивлюсь, если до вас докатилась слава моего брата Владимира, курсанта из Кременчуга, против которого идет шумная травля.

Я изложил в общих чертах суть дела и попросил лично вмешаться, чтобы «убедиться в его невиновности». (Верх журналистской неэтичности: «И все-таки, госпожа Линкольн, как вам понравилась пьеса?». Но он же первый начал.)

Генерал выслушал рассказ благосклонно и вызвал сотрудника, который оказался освобожденным комсоргом управления Эрнестом Васильевым.

— Эрик, не ты ли мне на днях докладывал о деле кременчугского курсанта, которого исключили за какую-то болтовню?

— Так точно.

— Познакомься, это его брат, сотрудник АПН. Он опубликовал замечательный очерк о нашей работе. Запроси все материалы этого дела.

Прощаясь, обнял по-отечески:

— Ты, это, скажи брату, чтобы записался ко мне на прием. Я думаю, его дело поправимо.

Советский вельможа укрепил меня в мысли о правильности выбранной профессии.

Термин «мягкая сила» применительно к журналистике еще не был изобретен. К тому же в советских условиях журналистика была лишь нематериальной проекцией «жесткой силы». Но инструментализировать тотальный страх, чтобы «заставить других хотеть того, чего хочешь ты», оказывается, можно. Даже в одиночку.

ПРИВЕТ, ПОКОЙНИЧКИ!

Теми же ногами я отправился в «Комсомольскую правду» (не останавливаться же на полпути). Редактор Игорь Клямкин привел меня к главреду отдела «комсомольской жизни», которому я изложил свою историю. Как ни странно, проблемой заинтересовались и вскоре командировали в Полтавский обком ВЛКСМ разъездного корреспондента Валентина Ляшенко для проверки фактов. Ляшенко подтвердил и нарушение устава при исключении, и нелепость формулировки. Местные вожди не могли игнорировать вмешательство центральной печати. Пообещали пересмотреть решение. И пересмотрели, изменив только формулировку. Теперь вместо «политической неграмотности» в протоколе стояло «поведение, не достойное члена ВЛКСМ, и восхваление буржуазной демократии».

По звонку генерала, опального курсанта восстановили и разрешили сдать последний экзамен по технике пилотирования. Однако вместо прежнего распределения в подмосковный отряд он был направлен в Шарью, на северо-востоке Костромской области. Под гласный надзор местного управления КГБ. Пришлось к тому же перепрофилироваться с вертолетов на АН-2.

Не прошло и двух месяцев, как Вовка получил повестку в военкомат, взамен которой вручают новую — призыв на… срочную службу.

— Здесь явное недоразумение. Я служу в авиации. Я закончил училище, которое приравнено к военному, и мне было присвоено звание лейтенанта. И вы хотите, чтобы я служил еще три года рядовым? В стране нет ни одного пилота ГВФ, не прошедшего военной подготовки.

Военком повертел перед Вовкиным носом военным билетом.

— Не морочьте мне голову. Здесь в графе «воинское звание» стоит прочерк. Это означает, что вас не разжаловали в рядовые, а лишили всех воинских званий, следовательно, вы подлежите призыву. Приказываю явиться на сборный путь в указанное здесь время. Свободен.

Наутро брат снова появился в Москве. На семейном совете обсуждается стратегический план действий. Вернее, противодействий. Но сперва предстоит легализовать сразу два собственных «противоправных» поступка — дезертирство и прогул. Иначе — «яман будет твоя башка». Первое взялся улаживать отец. Было ясно, что военком церемониться не станет. Санкция местного прокурора — лишь формальность. Арест может последовать в любую минуту, истекшую с предписанной даты явки. Единственная надежда — формальная жалоба в минобороны и разбирательство на высоком уровне. Ради этого отец отправился по кабинетам, чтобы мобилизовать все свои связи и всех бывших боевых соратников.

С вынужденным «тайм-аутом» разбираться пришлось самому. Взять на неделю больничный — не велика хитрость. Но кто же без серьезной причины даст длинный бюллетень?

— А что, если симульнуть приступ аппендицита? — с отчаяния осенило Вовку.

— Ты хоть знаешь, где он находится?

— А умные книжки для чего? — спокойно возразил он и направился к двери.

— Ты куда?

— В библиотеку.

Домой вернулся к вечеру с полноценным конспектом и заученным анамнезом.

— Значит так, в случае неясной клинической картины эскулапы будут возиться со мной до второго пришествия и, в конечном счете, будут вынуждены меня вспороть. А после операции у меня будет вполне оправданная возможность извиваться от «боли» еще месячишко. А это уже что-то. Звони в неотложку.

— Погоди, погоди. Не пори горячку. Идея не лишена изящества, но я бы подстраховался, чтобы к уже имеющимся статьям тебе не добавили уклонение от призыва путем симуляции болезни и членовредительства. Иначе долечиваться будешь на нарах. Статья, между прочим, тянет на семерик.

— А я уже подстраховался. Я потребую, чтобы меня госпитализировали не в городскую больницу, а в ведомственную. Во Внуково находится больница ГВФ. И тогда никто не сможет заподозрить меня в получении липового бюллетеня.

— Разумно, но недостаточно.

— Ну и что ты предлагаешь, Великий Стратег, Перикл хуев?

— Я предлагаю проконсультироваться с Цукерманом.

Володя Цукерман, сын Евгении Владимировны, которой я обязан своим чудесным спасением в младенчестве, был опытным хирургом и проверенным другом семьи.

Цукерман молча выслушал Вовкин пересказ остросюжетного триллера и одобрил его решение. Но его ответ не вписался в рамки медицинской консультации. Не вписался он ни в грубый материализм, ни в какой-либо иной закон, управляющий мировым процессом. Тянет, попросту говоря, на чудесное избавление.

— Теперь, послушай меня, Вова. Я только что назначен заведующим хирургическим отделением… ведомственной больницы ГВФ. Завтра мой первый рабочий день. Ты должен прибыть в больницу к восьми и повторить слово в слово свои «жалобы». С таким анамнезом врачи не имеют права тебя отпустить и госпитализируют тебя. Я появлюсь на работе в 2 часа дня и займусь тобой уже лично. Но запомни: мы с тобой не знакомы, и ты меня никогда в глаза не видел.

Цукерман сделал все, что было в его силах. Он умудрился две недели продержать на больничной койке здорового, хоть завтра в космос, пациента, прежде чем объявил ему: либо выписка, либо операция.

— О чем ты говоришь? Режь, что хочешь. Можешь заодно и обрезание провернуть. Но для этого ты должен выучить молитву.

— Это ты молись, чтобы все благополучно завершилось. Еще три-четыре недели после операции, если понадобится, я тебе гарантирую.

Операции аппендицита делались в то время под местным наркозом. Чтобы отвлечь себя от ожидания боли, а заодно подбодрить хирурга, лежа с распоротым животом, брат решил отпустить ему заслуженный комплимент:

— Володя, у тебя же золотые руки. Разве в этой стране кто-нибудь эти руки оценит? Тебе не место здесь. Тебе место ТАМ. — И дальше пошла столь неприкрытая сионистская пропаганда, что скальпель в руке у Цукермана заплясал фрейлахс.

— Наденьте этому кретину намордник с общим наркозом, — приказал он ассистентам, — иначе зашивать его будут уже в камере. И нас заодно.

— Не надо наркоза, — запротестовал пациент, — мы ведь никогда не говорили с тобой по душам. Чем не подходящий момент? А вдруг ты допустишь профессиональную ошибку, и я лишусь единственного шанса сказать, что я о тебе думаю.

Несколько недель спустя Цукерман рассказывал мне эту историю одновременно с ужасом и восхищением. Володя Цукерман скоропостижно скончался четыре года спустя. До этого он успел соперировать и мой аппендицит.

В минобороны тем временем тоже отыскался человек, способный быстро принимать разумные решения. Он и выдал Вовке охранную грамоту, где черным по белому было прописано, что он призыву не подлежит. В то же время шарьинский военком позаботился об ордере на арест беглого «дезертира», который, зализав раны, направился к месту службы. Он был в наручниках препровожден в кабинет военкома, который, увидев его, взревел:

— Ну что, допрыгался!

— А я не прыгал.

— Значит, теперь попрыгаешь. Выбор у тебя небольшой: прямо отсюда у тебя две дороги — в воинскую часть или в тюрьму. Вот рапорт о возбуждении дела и ордер на арест. Выбирай.

— Я выбираю третью. Вы снимаете наручники, и я возвращаюсь в свой отряд на работу.

— Наручники? Да я тебя в кандалы, б…, закую! Ты у меня в кандалах прыгать будешь до самой Колымы!

— Тогда вам придется самому достать из моего кармана документы, которые помогут вам принять правильное решение, товарищ военком.

— Обыскать!!

Бумажка была невзрачной, но печать министерства и две генеральские подписи сделали свое дело.

Через год Вовка получил повышение и стал командиром самолета. Впереди 6 лет, то есть до подачи документов в Израиль, летной службы и 5500 часов, проведенных в воздухе доисторической родины. За это время его настигнет только одно взыскание.

Самолет выруливал на взлетную полосу, когда второй пилот вышел из кабины, чтобы проверить герметичность двери и поприветствовать пассажиров.

— Привет, покойнички! — весело подмигнул он пассажирам, возвращаясь в кабину.

Перед самым стартом Вовка попросил помощника еще раз выглянуть в салон:

— Чего это они там попритихли?

Салон оказался пуст, а в открытой двери мелькнула телогрейка последнего аэрофоба.

Парня выгнали с работы, а Вовка отделался выговором за «плохую воспитательную работу».

ВАЛОВЬЯ СЛОБОДКА

Неожиданно подвалило счастье. Алла, задыхавшаяся с семьей в замосквореченской коммуналке, предложила мне временный обмен: она перебирается в нашу новенькую черемушкинскую хрущобу с совмещенными удобствами, а я въезжаю в ее убогие 16 метров на Валовой без всяких удобств, если не считать таковыми прогнивший полутемный сортир с осклизлыми стенами, на которых, как конская сбруя, были развешаны довоенные экземпляры деревянных сёдел для потрескавшегося унитаза. С ржавого бачка под потолком, как маятник Фуко в парижском Пантеоне, свисала мокрая цепь с фарфоровой ручкой. На кривом гвозде колыхались непросыхающие газетные квадратики с портретами передовиков. По названию газеты можно было определить, кто из обитателей Валовьей слободки сегодня дежурит и отвечает за порядок в местах общего пользования. Население слободки было преимущественно женским, но пьющим. Потомственный звездный парикмахер Леня Элейнтух в этой квартире родился, рано потерял родителей и до женитьбы на Алле проживал в ней со старшим братом Анатолием. Коллектив был небуйным. Жившая через фанерную перегородку мрачная пенсионерка Варвара, когда была трезвой, созывала вечерами соседей поиграть в лото. Самая большая комната принадлежала супругам Коле и Нине, поэтому собирались у них. Когда мешок с бочонками оседал у Варвары, она оживала и с воодушевлением и прибаутками держала площадку.

— 77 — топорики! Нинка, выпить ничего не найдется?

— 45 — баба ягодка опять! Нин, чаво молчишь?

— Теть Варь, так ведь до получки четыре дня осталось. А нам еще в баню завтра идти.

— 40 — насери в упорок! Ладно, доиграем, пойду поищу у себя.

— 33 — о, здрасти! Жиды — жди беды. Кстати, Ленька, может, у тебя где заныкано? Вот твой шурин так завсегда соседей угощал.

— Так я ж не пью, теть Варь, ты же знаешь. Только если друзья приносят и насильно заставляют.

— Не жидись. Твой папаша на «победе» ездиет — чай, не на зарплату живет? И вре́зать умеет не хуже нашего брата. Сама видела.

— Так где папаша, а где я, — оправдываюсь. — Вот полтинник остался. Так и его ты выиграть норовишь.

— 69 — крути-верти! Верно говорят, что ваша нация за копейку удавится.

— Ну чего пристала, — заступается Колька. — Лучше добавь еще полтинник — я сам за чекушкой сбегаю, если Нинка разрешит. Нинка, ты как?

— 11 — барабанные палочки. А чаво не разрешить-то? Она ж не зверь какой.

— Пусть сперва выиграет. — Отзывается Нинка. — А то как выпьет — дурень дурнем.

— 22 — уточки на вода. Я кончила.

— Вспомнила бабка, як дивкой була. — Констатировал в сердцах Колька.

СОЛОМОН БОРИСОВИЧ И ДАВИД МОИСЕЕВИЧ

— Я лучше подохну, как собака перед забором, чем присягну на чужую копейку. — Прочувствованно произнес гость, которого мама пригласила на ужин. — Ася, если вы хотите, я доставлю вам румынский гарнитур с тройным шифоньером. Ничего не возьму сверху.

Гостя звали Михаил Романович Шапиро. Мама пользовалась исключительным вниманием у мужчин. Странным образом, чуть ли не все воздыхатели именовались Михаилами. Карма такая. Претендентов она приглашала на ужин, чтобы услышать наше мнение. Михал Романыч был замзавом мебельным магазином, вдовцом и дядей парикмахера-сиониста Игоря Шапиро. Игорь был рыжеват, голубоглаз, немногословен и для парикмахера недурно осведомлен в истории Израиля, читал самиздат и тамиздат. Найти хорошего парикмахера трудней, чем достать полированный гарнитур. Все говорило за то, что я могу доверить ему свою голову для санитарной и идеологической обработки. Присмотревшись ко мне, Игорь пригласил меня в «еврейскую компанию», где «бывает много хорошеньких мейделах[9]». Собиралась «компания», точнее молодежный кружок, на квартире Соломона Дольника где-то на Юго-западе. Невысокий, но крепко сколоченный хозяин окружал вниманием каждого нового гостя. Мне даже досталось сверх нормы. Правда, «мейделах» просвистели мимо. Единственной «мейделе» там оказалась высокая женщина лет тридцати, которая, как выяснилось, контактам с мужчинами предпочитала контакты с израильским посольством. Шапиро шепнул мне, что она уже поплатилась за это четырьмя годами лагерей. Звали ее Тина Бродецкая. Тина держалась в тени с достоинством старой каторжанки. Зато площадку держал Валентин Пруссаков, студент-железнодорожник с чахоточным блеском в застекленных глазах. Студент петушился, стараясь разночинским азартом обратить на себя внимание. Он читал свои стихи, заполненные бунтарской прямолинейностью и провокационными призывами. Не берусь судить, что в действительности происходило в голове этого добра молодца, но идейная «эволюция» со временем приведет его к сотрудничеству с «джентльменами» (Москва), к погромным публикациям в «Посеве» (Франкфурт), к отрицанию холокоста и апологетике нацизма, гитлеризма, ваххабизма (Нью-Йорк), поездкам в Саддамовский Ирак, к соратничеству с Лимоновым и Прохановым (Москва).

Он же затеял не менее провокационную дискуссию о создании и легализации еврейского клуба. Правда, легализаторские идеи и без него имели хождение в среде интеллигенции. Процветал русский патриотический клуб «Родина». Оформлялись то тут, то там литобъединения (под строгим надзором парткомов). Оптимисты с пеной у рта доказывали, что межеумочная эпоха в России на излете. Вот ведь собираемся же мы здесь и спокойно рассуждаем, о чем хотим. И никто не падает в обморок от страха. Ничего, что пока на кухне сидим. И за анекдоты сажать перестали. И Евтушенко никто не одергивает, напротив, то Коммаудиторию предоставят, то на стадионы выпускают, как гладиатора. И в университет меня приняли почти с разбегу (знакомые и незнакомые удивленно плечами пожимают, даже как-то неловко). И старушку-процентщицу с простреленной задницей до сих пор не припомнили. И Володька в вертолетном училище эдаким гусаром ходит (до поры до времени). И две книги «прогрессивных» израильских писателей только что издали. Правда, тупорылое чудовище презрения к «инородцам» выглядывает из каждой подворотни и из-за красной вывески каждого почтенного госучреждения. Ни революции, ни эволюции его не берут. Ампутировать гангренозный отросток никто не торопится, а заморозка действует больше на здоровые члены. Любуются на собственную гниль. И других заставляют. Спасайся, кто может. Да никто не может. Так какой прок от благодушия нашего? Нет, надо уносить ноги, пока не обрубили в очередной раз. А как же культура, «великий могучий», куда я без них? А с ними куда?

Соломон Дольник

Соломон Борисович на прощание подарил фотокопию современной карты Израиля собственного изготовления (он по профессии картограф) и предложил встретиться наедине.

— Я хочу познакомить тебя с человеком, чье имя войдет в историю.

Дольник имел в виду еврейскую историю. На другую этот человек претендовать не мог после 17 лет сталинской каторги. Эзра Моргулис жил в тесной коммуналке в полном одиночестве. Грузный, одутловатый, полуослепший, он уже едва передвигался, даже не мог встать с кровати для приветствия. Моргулис называл себя еврейским просветителем, собирал и перепечатывал ценные, на его взгляд, материалы об Израиле и евреях, переводил, писал, размножал и раздавал знакомым статьи и книги. Мне достался роман Уриса «Экзодус» в четвертой машинописной копии, переведенный, кажется, с немецкого. Дольник уверял, что сам Эзра и перевел, но, по другим сведениям, он лишь дополнил сокращенный перевод его друга Майрима Бергмана.

Дольник предложил приносить имеющиеся у меня редкие книги по еврейской тематике. Наиболее интересное он готов переснимать и распространять.

— Но это же рискованно.

— Я — старый человек. Всю жизнь мечтал об Израиле. Своего Мессию жду по сей день. Дождусь ли? Кому рисковать, если не мне?

(Дождется. После отсидки. И даже станет моим соседом в южном квартале Тель-Авива Яффо-Далет. И даже… Жена Дольника устроится почтальоном в ближайшее почтовое отделение на Иерусалимском бульваре. И в один прекрасный день я застукаю ее за своеобразным развлечением — вскрытием и изучением чужих писем перед их доставкой. Только ли для развлечения?..).

Дольник вцепился в меня клещами. Распахнул душу, вывалив наружу такое, в чем другие и себе признаться не решаются.

* * *

Борьба с евреем — старинная русская забава. И настолько забавная забава, что ею забавляются даже некоторые забавные евреи. Забавно, не правда ли? В предвечерние часы в Елисеевском начинается толкотня. Люди месят ногами набухшие древесные опилки, гениальное отечественное изобретение — опилки хорошо впитывают влагу, что сокращает время уборщикам. (Читал, что опилками было принято удобрять полы в расстрельных помещениях).

Пожилого человека с зажатым в руке чеком кто-то выталкивает из очереди в мясном отделе.

— Вы откуда тут взялись? Вас тут не стояло. Мацу дают за углом.

В очереди хихикнули. Остроумно, черт подери.

— Жрут в два горла, а наши дети с хлеба на квас перебиваются, ехали бы в свой Израиль, пока народ до них не добрался, а то Гитлер их не добил — нам оставил…

Очередь смыкается. Чтобы никто не втиснулся, а то понаехали тут. Жертва какое-то время с удивлением смотрит на обидчика — никогда не заподозрил бы в нем черносотенца — трезвый, вроде, речь без изъянов, не в телогрейке, темноволосый, нос с горбинкой, в другой ситуации вполне и сам за еврея сошел бы.

— Ну что уставился, Абраша? Давно русского человека не видел? — не успокаивается остряк. — Зато мы на вас насмотрелись. Придешь домой, вынимай заначку из матраца и марш за билетом в Израиль. С наших глаз долой.

Старичок ковыляет в хвост очереди. И не знает, бедняга, что русские на этот раз ничего плохого ему не сделали, что он стал жертвой провокатора, что горбоносый в глубине души тоже «ничего плохого, кроме хорошего», ему не желал и даже сочувствовал, поскольку сам пять лет за сионизм на нарах чалился, что его грязным языком управляло стремление лишний раз напомнить никчемному «еврею молчания» о его исторической родине, и что зовут супостата Давид Моисеевич Хавкин, что его именем через каких-то 60 лет назовут бульвар в Иерусалиме. Это его метод «борьбы» за спасение страждущих собратьев — чем хуже, тем лучше: придет старичок домой, детям шепотом пожалуется, повздыхает, за валидолом потянется, а наутро, если инфаркт не шарахнет, проснется убежденным сионистом.

Рассказал Дольник и о «полевых» экспедициях, в которые он вместе с тем же Хавкиным ездил. Приедут, бывало, в уездный город N и прямиком на ближайшее еврейское кладбище. Здесь тоже можно вдоволь порезвиться. Например, пометить разляпистой свастикой несколько надгробий, сфотографировать. Глядишь фотки через месячишко появятся в западной печати. Не ждать же, пока за тебя это сделают другие, более искренние люди. Спустя несколько месяцев эти откровения Дольника дополнит деталями следователь по его делу, допрашивавший меня в Лефортовском изоляторе КГБ. От божества до убожества один шаг и одна буква. Короче, чем от великого до смешного.

ПЕРВЫЙ ЗВОНОК

С моим вселением в Валовьей слободке начались греческие трагедии.

Колька был человеком тонкой душевной организации. Добрый был. Пока Нинка не спуталась с участковым Гусевым. Узнав об измене жены, одержимый жаждой мести, он бросился по следу, но Нинка убежала и спряталась у подруги. Колька с горя напился. В тот же вечер его нашли в комнате без признаков жизни. Бедолага умудрился повеситься на собственном ремне, приладив его к оконной ручке. Он сидел, почти касаясь пола, нелепо, по-детски поджав ноги. Из кармана брюк торчала рукоятка кухонного ножа. Больше всех причитала Варвара, озлобившаяся на Нинку, своим блядством лишившую ее последнего собутыльника.

* * *

Но однажды случилось такое, что и во сне не привидится!..

Мне приснился еж. Зверек бегал взад-вперед по комнате с нанизанными на иголки газетными квадратиками. Точно такими, какие висели в нашем Пантеоне общего пользования. Уж и не знаю, почему этот сон меня взволновал, но, проснувшись, я потащился на кухню к крану с ледяной водой, не переставая думать об этой нелепой встрече с прекрасным. На кухне жизнь уже била ключом. Тетки жарили, сковородки шипели, чайники свистели.

— Проснулся? — почему-то с упреком в голосе, вместо «здрасьте», молвила Варвара.

— Теть Варь, ты сны разгадывать умеешь? К чему снятся ежи?

— К чаму, к чаму… Известно, к чаму. К бяде. Если есть враги, то это на их улице праздник. И защитить тебя некому будет.

— Что же делать, теть Варь?

— Ты того, один по улице не ходи. А главное — зашей в подкладку зуб дохлой кошки.

— Так получается, что еще я кошку найти должен, задушить ее и зуб выдрать? — завозмущался я, вместо того, чтобы тут же, не теряя драгоценного времени, записаться на прием к Полиграфу Полиграфовичу.

— Ты спросил, я ответила. — Огрызнулась Варвара и понесла в свою камору чайник.

Вот, болван, — размышлял я, — нашел, у кого спрашивать. Вдобавок к ежам еще и дохлые кошки сниться станут. Начитался немецких романтиков, теперь всякая хрень лезет. С этими мыслями я начал новый день. Домой вернулся заполночь. Про дохлую кошку и телохранителей думать забыл. Слободка спала. Свет в коридоре на ночь выключен. Если не знать броду, шею свернуть на порожках да кривых полах — плевое дело. Стараясь не скрипеть входной дверью, я шагнул в темноту и… наступил на что-то мягкое и живое.

«Если кошка, — подумал я, не успев испугаться, — то самое время приступить к исправлению ее прикуса». Но кошек в квартире не держали. Тогда что? Крыса? Только этого не хватало.

Включив на ощупь свет, я осмотрелся и обнаружил нарушителя спокойствия. Забившись в угол у самой двери, свернувшись в клубок, ни жив ни мертв сидел… всамделишный ежик.

Уж и не знаю, кто из нас был больше перепуган, но я оправился от страха первым.

— Ты откуда тут взялся? — насколько мог дружелюбно спросил я, подсовывая незваному гостю блюдце с водой и не переставая думать о вчерашнем сновидении. — Ты тот самый?

Ежик только грозно зашипел в ответ.

Наутро — новая встреча с Варварой у рукомойника.

— Это ты ночью гремел в коридоре? Потише никак не мог? А свет чаво не выключил? На ляктричество денег с тобой не напасешься.

Я поведал бабке о ночном происшествии.

— А-а, так это Нинка давеча со своим мусором в лес ездила землянику собирать. Ягод с гулькин х*й, зато вон зверушку приволокла. А он, видать, из комнаты и сбег. Совсем голову потеряла, как Кольки-то не стало.

И вот тут-то случилось то самое… Варварино пророчество.

У меня зазвонил телефон…

ПОДЪЕЗД № 2. «НАСТУПИЛО ВРЕМЯ УБИЙЦ»

На вопрос следователя «Откуда у вас Евангелие?» отвечайте правду: «От Матфея».

А. Генис

— Леонид? Здравствуйте. С вами говорят из Комитета государственной безопасности. Вы должны приехать для беседы в Лефортовский следственный изолятор. Записывайте адрес.

В трубке молчок — ждут ответа. Язык прилип к гортани. В глазах туман. В груди — пустота, сжатая страхом до плотности танталита. Вместо сердцебиения — стук колес. Ответ прозвучал, но больше, чем моего невидимого собеседника, он поразил меня самого:

— Ну и мудак же ты, Женька. И юмор у тебя дурацкий. Пошел на х*й, мне не до шуток сегодня.

И положил трубку. Телефон позвонил снова. Прямо пойдешь — голову сложишь, налево пойдешь… Пошел налево. А через час сидел у Игоря Шапиро и рассказывал о случившемся. Он катался по полу от неудержимого хохота.

— Ну, ты артист. Ты думаешь, ты выиграл время? Это ты им дал возможность лишний раз понаблюдать за твоими повадками. И твой приезд ко мне — тоже не самая умная придумка. Кстати, меня тоже вызвали. Ты увидишь — они на этом сыграют. Обыски вчера прошли почти у всех участников вечеринок, Дольник всех бесстыдно закладывает.

Игорь Шапиро

Мои представления о способах сопротивления государственному террору были сродни познаниям Шерлока Холмса в области анатомии — точные, но бессистемные (по классификации д-ра Уотсона). Но великий сыщик с лихвой компенсировал этот недостаток фехтованием, игрой на скрипке и знанием английских законов. А мне куда деваться?

Игорь звучал убедительно. Но это не помешало ему повторить мою ошибку дилетанта. Он позвонил Давиду Хавкину и предложил срочно встретиться.

Хавкин, бывалый сиделец и авторитет, недавно освободился из лагеря. Его опыт и наставления в нашем положении могут быть ценным подспорьем, — считал Игорь. Я и сам уже понимал, что моя суетливость способна только еще больше раздуть интерес «ЛИПов» («людей искореняющей профессии», по Н. Мандельштам) ко мне, но лучше так, чем нагромоздить кучу ошибок при неизбежном контакте с ними.

Хавкин охотно выступил в роли консультанта. Мы гуляли по проспекту Мира до позднего вечера. Естественно, не одни. Наружка, как прояснилось уже на следующий день, пристроилась в фарватер — «снимала реакцию». Пройдет много лет, и в печати начнут выходить мемуары филеров ордена. Они будут жаловаться на горький хлеб и тяжелые условия труда, на отсутствие перспектив творческого роста, на безжалостных начальников и объектов наблюдения, изматывавших их непредсказуемостью. «А камердинер одного из английских послов? Большую часть свободного времени он проводил в общественных туалетах. Он побывал, наверное, во всех московских уборных… Сыщики шли на различные уловки: заходили в туалет раньше камердинера, подглядывали за ним сквозь дырочки в дверях кабинок, сменяли друг друга, чтобы не мозолить ему глаза, но все напрасно. Англичанин торчал в каждом туалете минут по сорок, стоя, как правило, посередине «зала», и не торопясь осматривался, с видимым удовольствием вдыхая воздух. И все. Он ни с кем не разговаривал, никем и ничем специально не интересовался. В туалете около Третьяковских ворот, известном в те времена как место свиданий «голубых», он ни на кого не обращал внимания. Все-таки в «Доме» решили проверить, не гомосексуалист ли наш камердинер… Мы так и не разгадали секрета его загадочной привязанности к местам общественного пользования». (Е. Григ. «Да, я там работал. Записки офицера КГБ». «Олма-Пресс», М., 2001).

Из этой литературы следует, что наш контингент доставлял наружке меньше всего хлопот. С нами было приятно работать.

— Есть несколько моделей поведения. — Просвещал нас Давид. — Лучшая — полное отрицание предъявляемых эпизодов. В этом случае им придется их доказывать. Они этого не любят, потому что опираться они могут только на чужие показания. Насколько я знаю, Дольник колется. Может наговорить лишнего.

— Но у них могут быть и другие источники — агентурные, технические. Тогда мы вдвойне подставляемся. — Робко возразил я.

— Конечно. Я не удивлюсь, если тебя начнут расспрашивать и о нашей сегодняшней встрече. Но факт встречи сам по себе — не криминален. Главное — не называть новых имен и фактов. В этом случае тебя начнут цитировать при допросе других людей. Они выстраивают цепочки из разных показаний.

Вот все, что я успел узнать о тактике поведения на допросах. Надежда Мандельштам, которую я тогда еще не читал, рассуждая в своих «Воспоминаниях» о «людях искореняющей профессии», рассказала о крупном чекисте, «добряке и баловнике», который любил детей и животных и тоже учил дочурку никогда не признаваться в своей вине и на все вопросы упрямо отвечать «нет».

Опытным посетителям чертога рыцарей Ордена мои волнения могут показаться наивными, но ведь и было-то мне 19. В свое оправдание могу сказать лишь, что одного допроса мне хватило, чтобы от этой наивности освободиться. Спецкурса по юридическим и психологическим основам поведения на допросах нам, к сожалению, не читали. Впрочем, эта наука легко постигалась и на практике, коль скоро практика эта становилась неизбежной. Но даже для работы под дурачка («не знаю, не помню, не знаком, не помню, не встречал, не давал, не брал, не помню, не знаю) необходимо расковаться, преодолеть первый страх.

Наутро звонок повторился. Тот же голос продиктовал адрес, подчеркнув, что войти я должен в подъезд № 2. Я сдал позиции и, по совету того же Хавкина, согласился на встречу.

По дороге в Лефортово, к «месту свидания меня и государства», решил — буду «прикидываться пиджачком» и отрицать все, кроме своего имени. Ну что они могут мне инкриминировать? История с газировщицей вообще ни разу не всплыла, так что вооруженный террор не приплетут. «Пособничество в шпионаже» устанут доказывать — с арестованным Дольником всего трижды виделся. А что до моих тайных мыслей — так тут, как говорится, извините-подвиньтесь, рапорты телепатов к делу не подошьешь. Господи, как хорошо, что Ты не сотворил меня католиком каким-нибудь. Исповедуясь, без всякого уязвления совести, врал бы напропалую в черную дыру с занавесочкой. Умоперемены доводили меня до умопомрачения. И все равно лотерея была беспроигрышной. Для истязателей-духокопателей. Бумажные хлопоты, марьяжный король, бубновая дорога, что было, что будет, чем сердце успокоится. Все они знали лучше нас. Куда ни кинь — все клин.

Но Дольника закладывать нужды не было — он и сам благополучно раскололся до пупа и давал показания не только на себя, но и на своих «воспитанников». Одних этих показаний было достаточно, чтобы всем срока накрутить.

Начало знакомства с рыцарями было многообещающим.

— Зачем вы создаете для себя дополнительные проблемы? Я позвонил вам вчера как официальное лицо, а вы меня обхамили.

— Простите, а с кем имею честь?

— Можете называть меня Евгений Иванович. — Представился следователь (фамилии и звания — не моего ума дело, да и не интересовали).

Вот так номер! «Женька»! Значит, я его не просто послал, а персонально. Мне это снится? Ущипните меня!

— Вы, конечно, догадываетесь, зачем мы вас вызвали?

— Напротив, это для меня на сегодняшний день самая большая загадка.

— Мы и не рассчитывали на вашу искренность. А ведь вам, собственно, нечего бояться-то. Вы, к счастью, еще не успели натворить непоправимых вещей, и наша задача — уберечь вас.

— Скажите хотя бы, в каком качестве вы меня допрашиваете.

— Пока в качестве свидетеля по делу Дольника Соломона Борисовича, арестованного по обвинению в шпионаже в пользу Израиля. Поэтому мой вам совет — расскажите все с самого начала. Это сэкономит время нам с вами и сослужит вам добрую службу. (Глубоко копает — с самого начала ему расскажи).

— При «самом начале» я не присутствовал. — Вялая попытка острить успеха не принесла.

— А мы и не интересуемся сотворением мира. — Терпеливо парировал собеседник. Мы интересуемся сотворением сионистских материалов, то есть фабрикацией, в которой усердствуют некоторые ваши знакомые. Какой литературой вы обменивались с Дольником и Шапиро?

— О сотворении я кое-что читал, а о фабрикации — впервые от вас.

— Как часто вы посещали Соломона Дольника?

— Не знаю такого. А где он учится?

— Уже отучился. В качестве производственной практики он теперь дает показания в этом кабинете. В том числе и на вас. Следователь выложил на стол показания Дольника и ткнул в нужное место.

— Он рассказал, в частности, что получил от вас вот эту книгу. — Следователь извлек из сейфа книжку «ренегата» Карла Каутского «Еврейство и раса», изданную в Петрограде в 1918 году. Книжка невинная, резко антисионистская, но зато с отчетливым штампом библиотеки ИМЛ, полноценной уликой, к счастью, оставшейся незамеченной искоренителями.

— Никогда не держал эту книгу в руках. — Сказал я, нарочито небрежно пролистав ее.

— Вы ведь не станете настаивать на очной ставке? Но, если желаете, устроим. — На этой фразе он щелкнул торчащим из стены тумблером. Трюк с тумблером был рассчитан на мои и без того слабые нервы. Но ничего экстраординарного за ним так и не последовало. Дверь кабинета, правда, открылась, но вместо подследственного вошли двое — стройный брюнет и белесо-лысыватый пончик.

— Этого автора я не читал. — Продолжал я отнекиваться. — Знаю о нем только по работам Ленина. Насколько помню, их взгляды по еврейскому вопросу более или менее совпадали.

— Это Виталий Павлович, — представил Евгений Иванович брюнета, — и Владилен Васильевич. С последним кудрявый рокировался, уступив вместе со стулом и инициативу. С этого момента стол следователя превратился в границу враждебного государства. Мой новый собеседник, румяненький, как наливное яблочко, представился следователем «по особо важным делам» с ласковой фамилией Алексаночкин. Он разложил на столе дюжину увеличенных паспортных фотографий для опознания. Я никого не опознал, но подтвердил («вспомнил») факт шапочного знакомства с Дольником («просто не знал его фамилии») и свое присутствие на вечеринке в его квартире.

— Вспомните, о чем говорили эти люди.

— Они не говорили. Они пели.

— А что пели? «Пальмах»? — блеснул осведомленностью Виталий Павлович.

— Не знаю. — Снова прикинулся пиджачком. Марш ударных бригад времен Войны за независимость был единственной израильской песней, которую я знал наизусть.

— Ты иврит знаешь?

— Нет.

— Так я могу перевести для тебя эту песенку, под которую израильские головорезы шли убивать мирных арабов.

(Не сомневаюсь. Можете. Слышал, что вашему подразделению сам профессор Зализняк иврит преподает).

— Как это не знаешь иврита? Конспиратор хренов! Это же ты писал? — Виталий Павлович положил передо мной несколько ксерокопий моих писем брату. Часть текста была написана в еврейской транслитерации. На большее я был не способен.

(Слабая троечка, граждане следователи. Крамола-то затаилась между строк и изложена без всякой шифровки «молочными чернилами». Советские детективы мы тоже почитывали. Спичкой под листом поводишь — текст и проступит).

— Здесь написано по-русски. В транслитерации еврейскими буквами, которым меня дедушка обучал. Где вы увидели иврит? И какая же тут конспирация — любой школьник прочитает при желании.

Некоторые письма были аккуратно датированы. Из этих дат следовало, что «объектом оперативного внимания» я стал, по меньшей мере, в 14 лет, то есть в те судьбоносные дни 1959 года, когда был, наконец, отменен пресловутый Указ от 7 апреля 1935 года, распространивший смертную казнь на 12-летних преступников. Все эти годы моя переписка подвергалась перлюстрации! Спасибо товарищу Хрущеву за нашу счастливую юность.

Это открытие настолько шокировало, что я едва расслышал следующий вопрос.

— Кто тебя познакомил с Дольником? Игорь Шапиро? Кстати, откуда ты знаешь Шапиро?

— Семейные отношения.

— Ну хорошо, знакомиться — так знакомиться. Давайте поговорим о ваших взглядах. — Продолжил свою партию Алексаночкин. — Вы же понимаете, что нам это не безразлично — вы учитесь в самом престижном в мире учебном заведении, да еще на идеологическом факультете.

— Не на идеологическом, а на филологическом. — Вежливо поправил я.

— У меня ведь тоже сын растет. До вас ему, конечно, далеко. Он и двух книг за всю жизнь не прочитал. В голове только гитара и джинсы. А вы его в будущем учить должны уму разуму. Вот я и забочусь не столько о вас, сколько о моем сыне. Мне не все равно, у кого он учиться будет.

— С убеждениями полная неразбериха, черт ногу сломит. Вот выучусь, может, все как-то и устаканится.

— Ну, не скромничайте, не скромничайте. Вы ведь уже публикуетесь. А как может человек без убеждений браться за перо, да еще выставлять свои мысли на всеобщее обозрение? Я кое-что читал из ваших публикаций.

— Я чувствую себя почти знаменитостью.

— А что, неплохо получается.

— При случае скажите об этом моим редакторам — они все как сговорились — на работу никуда не берут.

— И это знаем. Поверьте, все зависит от вас и только от вас. Мы сможем вам и с этим помочь, если… (Сейчас, кажется, начнется самое страшное). Если вы поможете нам.

Скажите хотя бы, кто в тот вечер читал стихи и какие?

— Не помню. Я там был всего полчаса. Торопился, да и неинтересно было.

— Ну, давайте, я напомню.

Пончик прочел фрагмент, который заканчивался так:

«С нас хватит лучших скрипачей,

Довольно! Нам нужны бандиты».

— Нам хотелось бы знать, кто автор этих строк и кто читал.

Слушая в тот вечер как-то неестественно возбужденного Валентина Пруссакова, читавшего свою галиматью, я не очень хорошо понимал, как могут конкурировать за место под одесским, например, солнцем Давид Ойстрах и Мишка Япончик. Но уже подозревал, что и с бандитами у нас все в порядке.

— Вообще-то смахивает на Артюра Рембо. — Решил я блеснуть эрудицией. — Это ведь у него было: «Верим в яд… Наступило время Убийц». «Яблочко» одобрительно подмигнуло коллегам, мол, учитесь, ребята. Алексаночкин среди искоренителей слыл, должно быть, знатоком поэзии — ведь это он вел дело Ольги Ивинской после смерти Б.Л. Пастернака. Этим и вошел в историю.

— Сам-то стихи пишешь? — подключился к разговору Евгений Иванович.

— Нет. — Не моргнув глазом соврал я. (От матери скрываю свою слабость, а тебе расскажи).

— Почему?

— Таланта не хватает.

Алексаночкин в это время задумчиво листал какую-то папку. Не отрываясь:

— Вам приходилось встречаться, хотя бы случайно, с работниками иностранных посольств или представительств?

— Нет.

— Вы обсуждали с кем-нибудь, или при вас кто-нибудь возможность нелегального перелета границы?

(Ух ты, куда загнул. А кто не обсуждал? Да еще когда в доме живой пилот).

— Нелегального? Это как? В чемодане? — пиджачок-то присиделся. — Вы позволите мне тоже задать вам вопрос?

— Конечно, хотя предпочитаем слушать ответы на наши.

— Вы меня в чем-то подозреваете?

— Да. В даче заведомо ложных показаний. А ваша дальнейшая судьба зависит от вашего гражданского поведения. Ваша дружба с людьми, вовлеченными в серьезные преступления, бросает тень и на вас. Вы ведь, кажется, на втором курсе учитесь? Если вы не будете искренни, вас могут и отчислить.

— А что, есть статья «за неискренность»? — я продолжал тянуть время, чтобы взять дыхание и правильный тон. — Вы, конечно, можете лишить человека свободы «за неискренность», но лишить меня права на образование… Какой вам от этого прок? Ради этого права еврея можно затащить в любую революцию.

— Мы пригласили вас для того, чтобы обсуждать не ваши права, а ваши обязанности. Ваша обязанность — дать правдивые показания по делу о преступной сионистской деятельности ваших друзей.

— Мне ничего не известно о такой деятельности моих друзей.

Три пары глаз буравят меня не отрываясь.

— Послушайте, Леонид, вам пока ничего не угрожает. И вы не единственный, кого этот человек пытался втянуть в сионистскую организацию. Мы беседуем с каждым из них. Но никто не ведет себя так глупо, как вы. Скажу больше, хотя я не должен вам этого говорить: Дольник во всем сознался, и его процесс будет показательным. Следствие в ваших показаниях не нуждается — улик хватает и без них. А вот ваша судьба от этих показаний зависит напрямую. Пока вы интересуете нас как свидетель. А что будет дальше, зависит от вас. Об аресте вопрос не стоит. Сейчас не те времена. Наша задача не репрессировать, а воспитывать.

— Вот здесь Дольник показывает, что подарил вам изготовленную им карту Израиля. Зачем она вам? О загранице, значит, мечтаете?

(А кто не мечтает? Можно подумать, что вы не мечтаете).

— Карту любой страны можно приобрести в книжном магазине в виде набора или атласа. Ваш Дольник меня с кем-то спутал.

— Он же показал, что свел вас с Эзрой Моргулисом, который дал вам машинописную копию «Экзодуса». К запрещенным книжкам тянетесь?

(Было, было. А кто не тянется? Не запрещайте — будем только дозволенные читать).

Постепенно страх смешался со скукой, и я потерял интерес к происходящему.

Мне в голову не приходило, что протоколы допроса надо прочитать, прежде, чем подписывать.

Сталин на каком-то совещании стахановцев сказал: «Людей надо заботливо и внимательно выращивать, как садовник выращивает облюбованное плодовое дерево». С тех пор партия создала целую армию садоводов, вооружила их всем необходимым — лопатами, заступами, граблями, пестицидами, карабинами (для защиты от вредителей) и передовой методологией. И о главном не забыла — чтобы вырастить, надобно посадить. Но вот ушел Генеральный Садовод в мир иной, его место заняли другие мичуринцы. Они говорят: «Теперь настали другие времена, при нас можете не расти, только не мешайте расти другим. А вам мы будем прививать наши мысли. Если не будете ставить нам палки в колеса, то… и на Марсе будут яблони цвести.

КОГДА У СТЕН БЫЛИ УШИ

Когда народ, по слухам, богоносец

перекуют в народ-орденоносец,

он первым делом настрочит доносец,

а значит, не безмолвствует народ!

А. Эппель

Я возненавидел сидевших передо мной золотопогонников, но при этом сгорал от любопытства — что именно им обо мне известно. Только так я могу вычислить источник их информации. Позднее я понял, что источников было несколько. Вычислить удалось только одного пакостника: я вспомнил, кто из «друзей» затеял разговор о перелете границы. Не стану (из брезгливости) называть его имя, замечу только, что этот человек знал толк в поэзии. Поэтому не удивлюсь, если стучал в рифму.

Всяк тем живёт, что рок ему принёс:

Один кропает стих, другой — донос.

А если два таланта есть в руках,

То можно накропать донос в стихах.

(С.-Е. Лец)

Институт стукачества в русской истории (как поэзия в литературе) занимает почетное место. Доносительство — страсть. Страстность тяготеет к стиховой организации. Когда человеку не хватает слов, чтобы передать страсть, он призывает на помощь рифму. Но мало кто слышал о таком чисто русском феномене, как доносы в стихах. При всем своем несовершенстве, стихотворная речь этого типа способна передать «душевную интонацию», которую не втиснуть в рамки бытовой речи или даже литературно выдержанной прозы. Сохранилась, в частности, рифмованная кляуза архиепископа Феодосия Петру Первому, писаная 27 октября 1704 года:

«Христоподражательный царю

Известно тебе творю.

Новагорода Хутыня Монастыря бывший келарь Венедикт Баранов

Жил в том монастыре годы.

И не радея о обители, собрал себе великие доходы…

…Архиерей наш, узнав о твоем повелении,

Мне взять его возбраняет

И меня убогого проклинает… По сем как изволишь?»

Вот уж было, чем царю потешиться. А вот еще один образчик изящной словесности, принадлежащий перу Сильвестра Холмского, настучавшего монарху на архиерея Феодосия Яновского:

«…Велел послушнику своему Тарасу с колокольни старинные колокола продать, чтоб не мешали ему во всю ночь в шахматы играть».

Зря не дали расплеснуться этому энергичному течению поэтической мысли! А ведь можно было и царским указом ударить, подхватив, к примеру, творческий почин сподвижника того же Петра — Головина. Выйдя на покой, вельможа поселился в своем имении и издал распоряжение всем сторожам, старосте и прочим ответственным лицам в деревне доклады и рапорты готовить исключительно рифмованной речью. Один из рапортов старосты заканчивался так:

Хрестьяне ваши господские богатеют,

Скотина их здоровеет,

Четвероногие животные пасутся,

Домашние птицы несутся,

На земле трясения не слыхали

И небесного явления не видали.

Что и говорить, жаль… Конечно, в силу ограниченного внутриведомственного круга читателей, премии особо отличившимся на литературно-охранном поприще присуждать пришлось бы, увы, под погонялом, и родина никогда не узнала бы подлинных имен своих скромных героев, но, что поделаешь, и профессия, и жанр диктуют свои законы.

В наше время техника сбора персональной информации оттачивалась с каждым днем. После войны, например, отладили и запустили механизм отслеживания реплик в столичных очередях. Этот эхолот служил эффективным каналом информации, наряду с доносами и перлюстрацией писем. В функции Наркомата торговли входила подготовка отчетов в ЦК, которые составлялись на базе крамольных реплик, собранных… продавцами.

Разоблачать провокаторов было трудно, но очень хотелось. К издержкам аналитических упражнений в этой неблагодарной области относилась опасность заражения параноидальной подозрительностью. Ее жертвами могли стать люди, несдержанные на язык или просто доверчивые. Помню, как напрягла меня негодующая прямолинейность сокурсника с классического отделения Левы Финкельберга, который на весь «психодром» в полный голос нес большевиков (до сих пор стыжусь смотреть в глаза Льву, профессору Тель-Авивского университета).

— Да не озирайся ты — на всех стукачей не напасешься. — Успокоил он меня.

— Ты так эмоционален. Можно подумать, что у тебя накопилось много личного.

— И личного, и общего. Я ненавижу их за все — от коллективизации до паспортизации, и за то, что они вообще на свет появились. Пролетарии всех стран über alles! Это же прямая угроза.

Про паспортизацию, как выяснилось поздней, именно из личного опыта. В 16 лет он пришел в милицию, где доброжелательная паспортистка, изучив анкету, посоветовала:

— А почему бы вам не перейти на фамилию мамы — Климов? Жить будет легче. Может, с родителями посоветуетесь?

Лева отверг непрошенный совет и настоял на своем выборе.

Но я продолжал осторожничать:

— От эмоций надо избавляться любой ценой, как от чумы или венерического заболевания. Помни девиз чекистов — «холодная голова и горячее сердце».

— Ага, ты еще про «чистые руки» вспомни. Ну вот ты и избавляйся, а мы с Ритой рано или поздно уедем в Израиль.

О стукачах больше других судачили сами стукачи, дабы отвести от себя подозрение, и те, кого душил непомерный страх перед ними. Наиболее уязвимые граждане предпочитали превентивные меры. Мнительная Мариэтта Шагинян практиковала свой метод отпугивания стукачей. При любом приближении к ней малознакомого человека поднимала крик:

— Меня принимают в ЦК. Я не позволю, чтобы за мной гонялись шпики!..

Мне такое не дано. В ЦК меня УЖЕ не принимали (но ЕЩЕ примут. Терпение, терпение). Разгулу диссидентской вольницы сопутствовала пандемия шпиономании. Сколько народу было ужалено авторитетным шепотком сограждан, боявшихся собственной тени. Даже неподцензурная эмигрантская публицистика кишит «разоблачениями» и контрдоносами. Особая заслуга в этом состязании принадлежит, увы, бывшим жертвам доноса и их родственникам. Глубоко инфицированы этой бациллой не только «досиденты», но и «отсиденты». По убеждению Владимира Буковского и некоторых из его товарищей по судьбе, любой несидевший заслуживает презрения как потенциальный осведомитель или свидетель обвинения. «…Встретив человека в первый раз, неизбежно смотришь на него как на будущего свидетеля по твоему делу. Неизбежно прикидываешь: на каком допросе он расколется — на первом или на втором?» (В. Буковский. «И возвращается ветер…»). Конечно, этих людей можно понять, но от этого мир не становится добрей.

Сколько раз мне придется отныне в недоумении, с чувством незаслуженно нанесенной обиды отшатываться от людей, чья подозрительность и жесткость в общении — лишь тяжелое наследие лефортовско-владимирских университетов. Их способ коммуникации с миром непостижим, или, по крайней мере, нуждается в раскодировании. Их скупость на улыбку или шутку, на простейшее выражение мыслей и чувств, частично объясняет другое признание Буковского: «Все человечество делится на две части: на людей, с которыми ты мог бы сидеть в одной камере, и на людей, с которыми не мог».

«ЭТО БЫЛА Я»

Когда-то было много добрых людей.

Н. Мандельштам

По Москве уже поползли слухи о разоблачении «израильской шпионской сети», об обысках и арестах. Почему-то я больше всего боялся, чтобы о моих делах не узнала мама. Человек эмоциональный, может и навредить ненароком.

Но они все не шли. Я даже забеспокоился. На всякий случай, решил понадежней захоронить самиздат. Но к кому обратишься за помощью? Как можно заставлять других разделить твой страх, твой риск. Для начала собрал самое крамольное, запеленал в полиэтилен и ночью затолкал в бетонную трубу на ближайшей замороженной стройке, привалил кирпичами, присыпал снежком — не придут же они с овчарками. Думая о перезахоронении «крамолы», перебрал в уме всех знакомых и родственников. Выбор остановил на Ленке Шавыкиной. Сидя в «тамбуре» за чаем, я рассказал женщинам о наболевшем. Первой отреагировала Елена Петровна:

— Леня, если вам необходимо что-то удалить из квартиры и сохранить, приносите к нам. Сюда уже не придут.

Остальные поддержали Лелю без рассуждений.

Несколько лет жалкие израильские брошюрки, еврейские календари, учебники иврита, полуслепые копии «Доктора Живаго» и прочего самиздата пролежали в этом самом тамбуре в кованом сундуке, покрытом битой молью ковровой попоной. Добравшись до «другого берега», я вспоминал об этой замечательной семье каждый день. Но дружба с Леной будет разрушена, она откажется от контакта с заграницей, озлобится. Наша встреча случится в 1990 году по моей инициативе. Ленка познакомит меня с мужем-физиком Сашей Лидванским и детьми Олей и Митей. Елена Петровна, больная, ослепшая, отлеживалась в своей каморке. Когда я зашел ее поприветствовать, она схватила меня за руку и прошептала:

— Леня, как хорошо, что вы приехали. Знайте, если в этом доме кто-то и ждал вас все эти годы, так это была я.

ВЫЕМКА МЫСЛЕЙ

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои.

Ф. Тютчев

Антисионистский психоз набирал обороты. Я чувствовал себя княжной Таракановой, беспомощно наблюдающей, как грязные потоки и очумевшие крысы подбираются к моим ногам.

Отныне мои мысли я должен прятать так, чтобы и до них никто не мог добраться. Но и это открытие показало мне язык. Это произошло самым паранормальным, чтобы не сказать мистическим образом на второй день после допроса. Не одолев меня силой устаревающих методов, ЛИПы, а может, какие-то инопланетяне решили опробовать на мне «пси-технологии». Я сидел в кафе «Арарат» на Неглинной и возил ложкой по кофейной гуще в то время, как бездомные мысли путались, натыкаясь друг на друга в лабиринтах мозговых извилин. Это бесполезное занятие прервал молодой человек, спросивший разрешения подсесть к моему столу. Парень как парень. Парубок с рабочей окраины. Без видимых комплексов — сразу представился. Фамилия простая, соответствует внешности — Тарасов. Он терзался скукой и потому был словоохотлив. Даже, пожалуй, болтлив. Знакомясь из вежливости, я поинтересовался, каким ремеслом он на хлеб зарабатывает.

— Чтением чужих мыслей. — Не мудрствуя лукаво, ответил он.

— За этим вы подсели за мой столик? Здесь не обломится — во-первых, я беден, во-вторых, подозрителен. Вам со мной будет неинтересно.

— Что вы, я же не шарлатан какой-нибудь. К тому же иногда я делаю это и для собственного удовольствия. Или на спор с символической ставкой, потому что не могу проиграть, но люди азартны, все видят во мне шарлатана, сами норовят меня разоблачить. А я как профессионал считаю аморальным наживаться на людских слабостях и некомпетентности. Я участвую в научных экспериментах, и мне за них неплохо платят.

Я вспомнил глупые улыбки знакомых, когда я отказывался от их угощений и говорил, что как профессиональный алкоголик пью только за деньги.

— Я не азартен, но вам я не верю.

— Ну вот, заметьте — вы сами меня провоцируете. Я не могу вас переубедить, но могу предложить убедиться. Никаких условий не ставлю. Ну разве что проигравший закажет бутылочку «Айгешат», чтобы выпить за знакомство — здесь она стоит всего трешку.

— Хорошо, но на моих условиях.

— Вы пишете на салфетке любую фразу, скажем, из 4–5 слов и прячете в карман. А я попробую ее «прочитать». Результат сверим.

— Согласен, но писать я буду не здесь, а за пределами зала.

— Да хоть на крыше.

Я заперся в туалетной кабинке и нацарапал на салфетке: «Марципан выглядит аппетитней ватрушки». Заныкал записку в бумажник и вернулся в зал. Тарасов попросил меня произнести фразу про себя, затем взял меня за руку и какое-то время держал, словно проверял пульс. Результат ошарашил. Нервы отпустило. Впервые за минувшие сутки. Я заказал вино и мы перешли на ты.

— Ты, должно быть, очень одинокий человек. — Посочувствовал я Тарасову.

— Да, но лучше быть одиноким по причине исключительных способностей, чем из-за глупости.

— Ты уверен, что тебя не натравили на меня злые дяди, от которых я вынужден скрывать свои мысли?

— Если мы подружимся, тебе от меня больше пользы будет, чем вреда.

— Вот за это мы и выпьем.

Так была разрушена последняя иллюзия. Отныне и мои мысли не принадлежат мне одному. Карету мне, карету…

ЛЮБОВЬ ПО ПЕРЕПИСКЕ

Коль скоро и меня вставили в эту пьесу, в этот детективный роман без начала и конца, то дайте и мне сыграть мою роль. Я хочу быть не просто «лицом еврейской национальности», но и лицом действующим. В тот же день я извлек из железной коробки с хламом серебряный рубль образца 1921 года с изображением жилистого человека с кувалдой и отнес знакомому умельцу, который вернул мне монету в виде магендавида. Лучшего применения ей все равно не найти. Выклянчил у сестры серебряную цепочку. Процесс самоидентификации завершился — я «сионист».

Джентльмены решили доказать, что «времена нынче другие». Сажать не стали, но вызвали отца — «плохо смотрите за сыном, даже не знаете, с кем он проводит досуг. Займитесь». (Отец и год моего рождения-то не помнил. Куда уж ему до моих «политуголовников»!). Спасибо, что не предложили за мной следить и докладывать. Павлик Морозов — чисто русский феномен. Задолго до этого выродка полицейский надзор за Пушкиным поручался родному отцу. Дельвига угробила собственная жена. Правда, испанец Меркадер тоже был завербован собственной матерью, но опять же по заданию НКВД. И лежит теперь на Кунцевском кладбище под погонялом Рамон Иванович Лопес. (В 1975 году КГБ попытается с помощью отца «вербануть» и меня. Его даже командируют для этого за границу). Кардинал Ришелье у Дюма тоже привлекает галантерейщика Бонасье для слежки за женой. Но это — беллетристика.

Залежи самоцветов, еще одна грань «загадочной русской души» — стучать ради любви. Когда-то она даже привлекла музу Андрея Вознесенского:

Уходят парни от невест.

Невесть зачем, из отчих мест

три парня подались на Запад.

Их кто-то выдает. Их цапают.

……………………………………

«Четыре тыщи солнц скатилось,

как ты там мучаешься, милый,

живой ли ты и невредимый?

предела нету для любимой —

ополоумевши любя,

я, Рута, выдала тебя —

из тюрьм приходят иногда,

из заграницы — никогда…».

А еще можно стучать из сострадания. Узник Института Сербского Владимир Буковский вспоминал: «Работали у нас санитарками бабки, почти все верующие, с крестиками тайком за пазухой. Жалели нас эти бабки, особенно тех, кого из лагеря привезли или из тюрьмы, тощих, заморенных. Тайком приносили поесть. То яблочко незаметно под подушку подсунут, то конфет дешевых, то помидор… И вот эти-то бабки стучали на нас немилосердно. Каждую мелочь, каждое слово наше замечали и доносили сестрам, а те записывали в журнал… А спросишь их бывало: «Что ж вы так? Вы ведь верующие!» — «Как же, — говорят, — работа у нас такая». Вот, оказывается, что скрывалось за лукавым прищуром ценителя «Аппассионаты» Владимира Ленина. «Сегодня гладить по головке никого нельзя — руку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно, хотя мы, в идеале, против всякого насилия над людьми. Гм-гм, — должность адски трудная!». В идеале мы против, но должность велит. Санитарки в психушке стучали ведь не по велению сердца. И яблочко под подушкой, небось, от того же сердца отрывали и от деток малых.

Советский человек — это единственная реализованная мечта Ленина. Он создан. Вот он перед вами — Франкенштейн ХХ века. Его лицо не обезображено шрамами. Он относительно здоров, весел, добр. Он с готовностью стрельнет вам трешку до получки, будет до слез смеяться над простофилей Василием Ивановичем, до ночи подпевать Высоцкому, ругать партию и правительство. Ему и в голову не придет повторять всерьез марксистские догмы. Он в них никогда не верил и не верит. Его не оторвешь от КВНа. Но если должность велит… Органы — вместилище «загадочной души». Или наоборот: душа — вместилище органов? Совсем меня запутали.

Отец сделал оргвыводы и… позвонил маме, чтобы выразить свое возмущение. Мама с перепугу (я же говорил!) взломала мои ящики в книжном шкафу и произвела выемку хранившихся там документов и рукописей. Все «некошерное» я давно сам перепрятал, поэтому пострадали, главным образом, мои стихи. Она без разбору сграбастала все, что нашла, разорвала в клочья и — в унитаз. Не знаю, какие чувства испытал Андрей Платонов, когда в эвакуации у него украли чемодан с рукописями. Но я, обнаружив взлом, смирился. Увидел в происшедшем перст Божий. Мог бы и сам это сделать, не трепать нервы матери. Или торжественно похоронить под акацией, запеленав в саван из клеенки, как это сделал Борис Лавренев после того, как отец разнес его первую поэму. Я даже испытал облегчение — теперь не придется краснеть за эти шедевры. Абсурд какой-то — прятать от людских глаз чужие стихи и подставлять под удар свои. Нет, лучше вообще отказаться от сочинительства, чем так к нему относиться. И я отказался. Надолго. Исключение было сделано для дружеских эпиграмм.

* * *

Еще в прошлый приезд во Львов я приобрел полезные контакты с людьми, регулярно посещавшими Польшу. Я говорил с ними без обиняков — мне надо любой ценой уехать из страны. Если мне помогут в поисках «невесты», я соглашусь на любые условия. К моему удивлению, через месяц я получил первое письмо от NN, «любимой девушки» из Вроцлава. Не понадобились никакие разъяснения, дополнительные посреднические услуги, условности. Эта праведница все понимала лучше меня. Она не задавала лишних вопросов, а из текста можно было понять, что мы знакомы с ней полжизни, и наша затухшая, было, любовь разгорелась с новой, неистовой силой. «Мне ничего от тебя не надо, — писала она, — потому что я люблю тебя и хочу быть с тобой». Мы договорились продолжать интенсивную переписку, чтобы она набила оскомину перлюстраторам, а в случае обращения за визой не возникли подозрения в уловках. Девушка неплохо владела русским. Она была умна и сообразительна, к переписке отнеслась творчески. В какой-то момент мне даже показалось, что я начинаю влюбляться в нее, с нетерпением жду каждого ответа, а ее «откровения» могли растрогать даже камни. Я старался соответствовать. После посещения Лефортово я дал ей отмашку на приглашение.

Пергидрольная блондинка в ОВИРе, в чьем кабинете я оказался через пару месяцев ожидания ответа, полистала содержимое моей папки и задала ожидаемые вопросы, чтобы услышать мою легенду.

«Старая любовь, знакомы с детства, моя мама согласна на наш брак и на то, чтобы NN поселилась с нами. Но ее родители колеблются и хотят познакомиться со мной».

— Я лично желаю вам обоим счастья, — участливо подытожила чиновница, — но в визе в данный момент вам отказано.

— Но в другой момент она может и передумать. И сколько прикажете ждать этого другого момента?

— Это не от меня зависит. Пусть ваша подруга приедет к вам в гости. И вообще, что за невидаль — Польша? Я там была. Наша страна куда интересней. Вы же наверняка нашу страну толком не видели.

— Я как раз на прошлой неделе вернулся из Средней Азии. — Сымпровизировал я.

— Ну вот и замечательно. А на Дальнем Востоке, небось, не были? — улыбнулась блондинка.

ПЕРВЫЙ ТУРИСТ В ГУЛАГЕ

Я знаю мир, где ходят и по солнечной стороне, но только ночью…

С. Кржижановский

КОТОРЫЕ ТУТ ВРЕМЕННЫЕ?

Еврейская профессия — не торговля, как утверждают наши недруги, а путешествия. Не случайно, должно быть, Мартин Лютер, наряду с сожжением синагог и разрушением всех еврейских домов, требовал запретить евреям путешествовать. Было бы справедливо включить в Большие еврейские праздники «День путешественника», а еще лучше — «День вечного странника» или «День изгнанника», и отмечать его вместо Дня Колумба, родоначальника еврейской эмиграции в Америку. Тем более, что 12 октября 1492 года приходилось на 21 тишрея, то есть где-то между Судным днем и Симхат Тора, вслед за Кущами. Не зря именно в эти дни в еврейские молитвы вставляется упоминание о ветре и дожде. Не зря также в июне 2020 года на фоне расовых беспорядков чернокожие американцы начнут сносить и обезображивать памятники первооткрывателю как «символу разделения по расовому признаку».

Изгнанники — те же путешественники, только более целеустремленные. Вообще еврейские странники делятся на несколько категорий — беженцы (Моисей), миссионеры (Авраам), непоседы (Колумб), искатели счастья (Яаков), пленники и рабы (Иосиф).

Не вера, а склонность (или привычка) к перемене мест сделала этот народ неистребимым. Чужеродство заложено в самом слове «евреи». Благодаря факту перехода через Евфрат Тераха, его сына Авраама, Сары и Лета они стали первыми людьми, которых Библия называет «иврим» — люди с другого берега. Притом, что вечным двигателем, заставившим евреев вертеться вокруг планеты, были преследования, их странствия не были лишены и известной приятности. Некоторые из них испытали даже и сладость власти, приближались к тронам и даже возглавляли государства. Правда, Цветаева была убеждена, что заморье — это не еврейская, а русская тоска.

После моего первого отказа в выезде жизнь стала душной, город опасным, а дом, где мне тоже приходилось скрывать мысли и дела, не давал должного укрытия от недружелюбной внешней стихии. Чтобы не поддаться депрессии, надо было что-то делать. Я созрел для скитания. Воспаленная фантазия обрела четкие контуры государственных границ. В голове по сей день вертится концовка какой-то (арбузовской, что ли) пьесы:

— Как дальше жить будешь, Ваня?

— Уеду я.

С такими грустными мыслями, выйдя из ОВИРа, я плелся вдоль знакомых улиц, цепляясь безучастным взглядом за убогие витрины булочных с бутафорскими кренделями и издевательскими плакатами «Берегите хлеб — народное богатство».

На Трубной зачем-то остановился у стеклянного щита «Мосгорсправки». Требовались разнорабочие, электрики, токари всех разрядов. Видать, редели стройные ряды пролетариев, пополнять которые я не испытывал почему-то ни малейшего желания. Здесь же наткнулся на необычное объявление: «Требуются временные рабочие в гидрогеологическую экспедицию в Магаданскую область с июня по август 1966 г. Оплата 60 руб. плюс надбавка». Один гениальный, но очень сильно замолчанный писатель как-то обронил, что руководящие идеи следует искать не в передовицах, а в каком-нибудь объявлении о пропавшей болонке. Задремавшее, было, воображение приподняло веки. Ключевое слово в объявлении было «временные». Да еще надбавка. Конечно, овировской дамочке-капитану не следовало лезть офицерскими сапогами, пусть даже на шпильках, в мою личную жизнь и давать непрошенные советы, но какая-то правда в ее словах была — нашу страну я действительно знаю только по книжкам, да и то большей частью запрещенным.

От грязноватого листочка, трепыхавшегося почему-то не за стеклом витрины, а рядом с ней, на водосточной трубе, повеяло спасительным решением, почти счастьем, призрачным и неверным. Подумать только — улизнуть из стен неприютного города, перешагнуть несколько часовых поясов, вдохнуть очищающий тихоокеанский ветер, пропахший хвоей и тайнами безымянных могил, забыть о цивилизации, где надо играть по правилам, написанным для меня сомнительными авторитетами. Я и сейчас, разматывая клубок воспоминаний, чувствую навечно застрявший в душе зов далеких вершин — сопок-пирамид.

Управление гидрорежимной экспедиции ютилось в подвальном помещении жилого дома на Юго-западе. Отыскать его было делом непростым. В подвале каждого подъезда процветало какое-нибудь конструкторское бюро или отдел снабжения. Чтобы добраться до цели, пришлось обогнуть по периметру громадный двор, то и дело ныряя в подъезды. Наконец, переступив через груду щебня и досок, я оказался в довольно просторной комнате, увешанной устаревшими стенгазетами, соцобязательствами, фотомонтажами, графиками и другими средствами наглядной агитации. Чем мельче учреждение, тем больше плакатов, стендов и приказов. В центре стол — рельефная карта страны-монстра. Разноцветными флажками обозначены районы, где ведутся полевые работы. Я неспешно протерся вдоль стекла, покрывавшего величественное настольное панно, оставив где-то позади Урал, Енисей, Байкал, Якутск. Флажок у побережья Тихого океана — Магадан.

У географических названий есть странное свойство — вызывать видения, будить фантазию. Это усвоено еще в детстве за игрой «в географию». Магадан звучал куда более таинственно и зловеще, чем Гонолулу или Катманду и даже Э́йяфьядлайё̀кюдль. Наверное, я впадаю в мистическое суеверие, но еще долго я буду вздрагивать при соприкосновении с колымской топонимикой, подчас претендующей на возвышенный романтизм — гора Эзоп, река Встреча, озеро Джека Лондона. (У берегов Таймыра даже имеется остров имени… газеты «Правда», он же — бывший остров Каторжный. Такой вот сентиментальный контрапункт).

Через четверть часа начальник учреждения, с сомнением поглядывая на мое отнюдь не атлетическое сложение, писал под моим заявлением: «Зачислить на должность рабочего 3 разряда». Копию договора мне надлежало предъявить в милиции для получения… въездной визы. Кадровичка объяснила, что въезд собственных граждан в приграничные и некоторые другие районы строго контролируется. Я признался, что как раз сегодня мне уже в одной визе отказали. Она засмеялась:

— Да ты не волнуйся, сынок, в Магадан никому никогда в визе еще не отказывали.

— Значит, я буду первым. А вам приходилось там бывать?

Ее лицо посерьезнело.

— Нет, но моим родителям пришлось. Без виз. Но это дело прошлое. — Она как бы смахнула тяжелые мысли и протянула мне бумажку:

— Вот здесь распишись.

Карета подана.

Я еще не догадывался, сколько неожиданных встреч, опасностей и открытий принесет мне эта авантюра.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МИР ДИКОГО ВОСТОКА

…Сегодня, когда я пишу эти строки, турагенты широко рекламируют «туристские маршруты Колымы» и «активный отдых для энергичных людей». Читаю — и передо мной разворачивается во всей своей необузданной голливудской фантазии «Мир дикого запада», фильм 1973 года с «русским» американцем Юлом Бриннером об опасных приключениях, выпавших на долю «энергичных людей», только американских и весьма небедных (день пребывания в заповеднике экзотических удовольствий стоит $1000). Они, как и я, поддались на рекламу развлекательной компании Делос, наподобие Диснейленда для взрослых любителей острых ощущений. Фирма предлагала своеобразное путешествие во времени. По собственному выбору, клиенты получали возможность побывать в Римской Империи, поучаствовать в рыцарских ристалищах Средневековья или пострелять краснокожих на американском диком Западе. Клиенты обеспечивались одеждой, доспехами и прочими атрибутами в соответствии с выбранной ими эпохой. Остальное было делом техники. В буквальном смысле слова. Их ожидали не только любовные утехи в духе времени, но и смертельные опасности, из которых они, согласно компьютерной программе, всегда выходили невредимыми, ибо все, что вокруг них двигалось, дышало, нападало, стреляло, резало — римские воины, рыцари, охотники за скальпами, куртизанки, львы, змеи — были искусно сконструированными роботами, которых нельзя было отличить от их прототипов во плоти. Самые свирепые и кровожадные из них были запрограммированы на поражение в случае конфликта с кем-нибудь из клиентов. Другими словами, андроиды существуют только для того, чтобы выполнять любую прихоть гостей, служить им всеми представимыми способами, включая свою насильственную смерть. А гостям нет нужды задумываться о моральных или юридических последствиях.

Управление электронным «Диснейлендом» велось из контрольного пункта с помощью суперсложной системы, отслеживающей поведение каждого персонажа в отдельности. Но вот из-за мелкой неисправности в системе роботы стали выходить из подчинения и вести себя независимо, подобно лемовским кибернетическим чудовищам. Изощренные поведенческие модели стали их естеством, они стали гуманоидами или дикими животными, безжалостно и расчетливо расправляющимися с ничего не подозревающими туристами.

Три месяца, проведенные в колымских лагерях-призраках «мира дикого востока», станут для меня чем-то вроде неотснятой серии нашумевшей голливудской фантасмагории.

КАМО ГРЯДЕШИ, ПЕНЬ С ГЛАЗАМИ?

Колыма — это причуда природы и истории. Ее зов надолго цепляет за душу любого, кто не побоялся (или не поленился) остаться с ней один на один. Не обошла она и моего закадычного друга. Я позвонил Генке Шнеру, студенту-биологу пединститута, неисправимому романтику и мечтателю, чтобы доложить о своей новости. Рано осиротев, Генка жил в однокомнатной квартире в Сокольниках. Крохотную жилплощадь на седьмом (!) этаже он делил… с эрдельтерьером Ирмой и мотоциклом — все его состояние. Разузнав подробности, он не теряя времени оседлал «ижака» и «нырнул» по моим следам.

Геннадий Шнер

Два друга — Питер и Джон выбирают дикий Запад, чтобы реализовать свои романтические фантазии. Питер к тому же надеется таким способом отвлечься от болезненного разрыва с любимой девушкой. Их ждут встречи с негодяями, которых можно безнаказанно убивать, и безотказные девушки, запрограммированные выполнять любую прихоть гостей.

К сожалению, в нашем сценарии Питера и Джона разлучили — определили в разные отряды (Генка угодил в Усть-Омчуг, а я в Сеймчан), но зато и впечатлений было вдвое больше. И эти впечатления, в конечном счете, развернут жизнь Генки на 180 градусов, выведут его фантазии на глобальный уровень. Его ждут самые труднодоступные перекрестки Скандинавского полуострова и индейских резерваций, дунайские пороги (вместе с сыном он пройдет на надувной лодке из Баварии в Одессу) и склоны Джомолунгмы, в Израиле он выстроит своими руками яхту водоизмещением в 19 тонн и «обкатает» ее по Средиземноморью, примет облик Моисея только для того, чтобы 40 лет возить друзей и гостей по Синаю и Верхней Галилее. А потом он будет разводить цыплят и опять строить яхты, дома и снова яхты.

Путешественникам и бродягам хорошо знакомо чувство легкости, когда с тем, что позади, покончено, а то, что впереди, несется на тебя с бешеной скоростью. Ты даже не успеваешь задать себе вопрос — а что там, за этим лесом? — как он кончается и тоже остается позади. Горести и радости, которые сменяют друг друга, в дороге, не надоедают ненужным мельтешением. Ведь ты же в движении. Одно слово — дорога.

Гена Шнер. Нетания, 2002 г.

Я ступил на трап, и с этого момента меня напрочь перестали интересовать вещи, без которых я и жизни-то уже не представлял. Как далеко ушли «младшие» символисты от дуализма Владимира Соловьева? Прикроют ли наше литобъединение из-за вчерашних бурных дебатов о Солженицыне или на этот раз пронесло? Все это уже не имело никакого смысла. Оно было слишком далеко, чтобы помешать моему Движению.

В иллюминаторе солнечный шар лениво перекатывался то справа налево, то сверху вниз. Это было однообразно, но скорее успокаивало, чем раздражало, даже увлекало игрой золотистых оттенков. Невидимый обруч вокруг головы мало-помалу ослабевал. Все, что вчера казалось запутанным и неразрешимым, разложилось на простые составляющие. Выплеснутый из бурлящего людского котла, я впервые ощутил дуновение ветра.

Я и прежде прислушивался к классикам и краеведам, уверявшим, что каждый край имеет свою собственную душу — напоенность прошлым, великим или приниженным, удалью или скорбью. Как не понять волнение сибиряков или волжан, воспевавших подвиги понизовой вольницы:

Мы не воры, не разбойнички, —

Стеньки Разина мы работнички.

Мы рукой взмахнем — корабель возьмем,

Мы веслом взмахнем — всех врагов побьем,

А ножом взмахнем — всей Москвой тряхнем.

Ну да, без ножа при всех обстоятельствах, как без воды.

С Колымой все было иначе — ей выпал другой фольклор — трагическая лагерная романтика. Это было единственное пространство в советском поднебесье, о котором не складывали песен вольницы. Некому было. Да и слов таких не знали.

Поэзия здесь рождалась и умирала никем не услышанной. Нам достался лишь гимн колымских зэков. Да и его авторство по сей день — предмет споров.

Будь проклята ты, Колыма,

Что названа чудной планетой.

По трапу сойдёшь ты туда,

Откуда возврата уж нету.

Лагерная эстетика парадоксальным образом была близка людям на континенте с младых ногтей. Вернувшись, я уже не пел эти песни. Их свинцовые строки связывались между собой уже не струнным перебором, а лязганьем цепей и затворов. Всего-то за три месяца. Моя встреча с Колымой тоже началась с поэзии. Но не с «Ванинского порта», который распевала вся страна, а с вполне современной и никому на материке не известной колымской словесности. Моим соседом слева в авиалайнере оказался всамделишный поэт Альберт Адамов. Познакомившись, мы обрадовались друг другу — на долгие часы полета мы оба были обеспечены интересным общением. Самолет был забит сезонниками, работягами, возвращающимися из длительных отпусков с пустыми карманами, и без остановки опохмеляющимися совслужащими. Мы не заметили, как перешли на ты. Альберт был влюблен в Колыму. Но литературная жизнь столицы ему тоже не давала покоя. Вот он и вцепился в меня: что говорят на филфаке о Пастернаке? Правда ли, что СМОГовцев легализовали (это рассказал ему знакомый чекист)? Почему никто толком не заступился за Синявского и Даниэля? По мере приближения к столице ГУЛАГа инстинкт самосохранения набирал силу, и я вежливо уклонялся от скользких тем. Альберт был мягок, обаятелен, аккуратен в формулировках, располагал к себе безмерно, но осторожность превыше всего. Адамов не обижался. Никто не обижался. Чтобы не выглядеть в его глазах законченным беспринципным трусом, оставалось одно — перенять инициативу.

Альберт Адамов (Потехин)

— Я понимаю, что можно любить место, где родился и вырос, но как совместить эти чувства с другими? Ведь именно в этой мерзлой земле зарыты миллионы твоих сограждан, многих из них твои родители, наверное, знали лично. Как любить то, что все вокруг ненавидят? Либо ты должен глубоко прятать свои чувства, а это — верный путь к шизофрении, либо ты пишешь в стол. Если при этом ты честный человек, то твое место, извини, в психушке.

— Альберт грустно засмеялся, протер очки и внимательно посмотрел… нет, не на меня, а в меня. Вдруг он посерьезнел и, преодолевая неловкость, произнес, почему-то приглушив голос:

— Ты ведь еврей, я не ошибся? Ты извини, что я об этом. Но представь себе, что ты родился не в Москве, а в Мюнхене. Ты бы мог всю жизнь проклинать свой город только за то, что он побывал в руках у чудовища?

— Я знаю только, что одинаково не завидую ни тебе, ни тому мюнхенскому еврею. Мы, кажется, с тобой оба кончим в одной палате. Почитай лучше стихи.

Отпускники к этому времени уже мирно похрапывали, перекрывая позвякивание пустых бутылок под их сиденьями. Холодное полярное небо, нарезанное аккуратными бархатными лоскутами иллюминаторов, страшило и успокаивало одновременно. Ни до, ни после мне не случалось слушать стихи в небе.

«Как прокурор, приходит полночь,

Как приговор, звучит вопрос —

Кому оказываю помощь?

С кого за эту помощь спрос?»

Альберт читал тихо, но стихи оглушали.

Он помолчал и снова посмотрел в меня.

— Это из моего последнего сборника. Он только что вышел. Мы встретимся в Магадане, и я подарю его тебе.

Через каких-нибудь восемь лет Мюнхен станет главным перекрестком в моей биографии. А после 40 лет бесконечной влюбленности в него мне вспомнится это спонтанное сравнение русского поэта, и возникнет непреодолимое желание разыскать его, чтобы продолжить начатый разговор. Ведь у меня сегодня есть, что ответить. Начался поиск, который быстро закончился. Альберт Адамов (литературный псевдоним Алика Потехина, беспокойного самородка из Нижегородщины) умер в 1985 году, прожив всего 46 лет.

Вот уже полвека я бережно, как талисман, храню этот сборничек, первый авторский подарок, которого я удостоился. Сегодня такие подарки занимают отдельный шкаф.

Девять часов полета — много это или мало? Пассажиры развлекают себя, как могут. Кто коньяком, кто языком. Худощавый парнишка с аккуратным бобриком блеснул очками:

— Прости, я случайно услышал ваш разговор. Ты действительно на филфаке учишься? Я хотел бы поближе познакомиться. Костя. Давно собираюсь побывать в МГУ.

Костя летит в Магадан на какой-то молодежный слет. Он воодушевлен нашим знакомством. Предлагает провести время в Магадане, а потом приехать к нему в Торжок.

— Я тебя с такими ребятами познакомлю! Настоящие патриоты.

МАГАДАН

Ах, как же я попал сюда,

Где царствуют бродяги,

Где драги — словно города,

а города — бараки.

А. Адамов

Самолет подрулил к аэровокзалу — невзрачному строению, щедро вымазанному монументальной агиткой. В салон с деловым видом вошли два пограничника. Пошарив в широкой штанине, я вытащил из нее, нет, не краснокожую паспортину, воспетую пролетарским поэтом (это для граждан первого сорта, которые в этом направлении не летают), а скромный, общегражданский, цвета пропотевшей гимнастерки, дубликат.

Материк дематериализовался. Я за границей. За границей цивилизации, привычного мира, добра и зла. Впереди — русский Клондайк и вечная мерзлота. Магадан — самый молодой из виденных мной городов. Еще совсем недавно Колыма, этот заброшенный угол советской жилплощади, была скорее астрономическим названием, чем географическим. У власти были иные приоритеты, нежели забота об окраинах. Аборигенов практически не коснулись потрясения, происходившие на материке. Как и прежде, они охотились, рыбачили, ковырялись в своем натуральном хозяйстве. Товарообмен, который якуты и чукчи вели с жителями Аляски, еще не перешел в монопольное ведение государства в качестве «береговой торговли». Через Берингов пролив мирно и бесконтрольно текли к российским берегам табак и виски в обмен на сибирские меха. В 1932 году на Колыму устремились первые геологические партии. За ними потянулись военные караваны. Тюркские племена вместе со своими оленями и ярангами прошли инвентаризацию. Их организовали в совхозы, обучили худо-бедно русскому языку, переориентировали на спирт. Советская власть пришла на Колыму пограничными заставами, военными базами, концентрационными лагерями и смертельным пьянством.

Бросив в гостинице рюкзак, отправился бродить по улицам. По главному проспекту добрел до «Шанхая» — беспорядочного нагромождения лачуг и прогнивших изб, построек барачного типа, наспех прилепленных к кромке свинцового моря. Эти шедевры гулаговского зодчества, пропахшие сыростью, крысиным пометом, штукатуркой и бог знает еще чем, прекрасно удовлетворяли всем местным нуждам — годились и под баню, и казарму, и детясли или овощной склад. Кто-то подсказал — прогуливаться здесь небезопасно.

По безликим улицам лениво двигались серые от несмываемой пыльной скорлупы автобусы и открытые грузовики, специально оборудованные для перевозки плененных душ, с притороченной к кабине собачьей конурой для надзирателя. Зэки. Значит, не все лагеря здесь ликвидированы после смерти верховного злодея, как рассказывали геологи. Всякий раз я останавливался и пытался разглядеть лица сидящих в кузове. Но не тут-то было. Зато охранники настораживались, напрягались. Они не привыкли к постороннему вниманию. Местных не удивишь. Почти все — либо «бывшие», либо их потомки. Насмотрелись, поди. После освобождения их оставляли на поселение «до особого распоряжения», которое почему-то все не приходило. За это время родственники на материке окончательно теряли их следы, списывали. Ехать было некуда, не к кому, да и не на что. Поселение становилось вечным.

Я попал в группу, которая должна вести наблюдение за режимом таяния льда в районе Сеймчана, что в полутысяче верст от Магадана. Выяснилось, что полет в Сеймчан откладывается по крайней мере до прибытия руководителей экспедиции. На следующий день Альберт за мной заехал с обещанным сборником стихов.

— Сейчас пойдем к моему другу в Радиокомитет. Он нас уже ждет.

В дверях гостиницы сталкиваемся с Костей, который бросается на шею чуть ли не с поцелуями.

— Не бросайте меня. У меня, кроме вас, в городе ни одной живой души.

Гостеприимство Адамова выше симпатий и антипатий. На радио приехали втроем. Друг Альберта встретил нас широкой улыбкой, полез в шкаф за коньяком.

— Борис Рубин, зампредседателя, — отрекомендовался он. — Можно просто Боря. Борис Моисеевич Рубин после войны осел на Чукотке, редактировал местную газету. Потом перебрался в Магадан. Полжизни провел на севере. Как и Адамов, влюблен в эти края, как и Адамов, пишет стихи, как и Адамов, открыт и бесхитростен. Завершили вечер у Бориса дома. Его хобби — сманивать людей на север. Только об этом и говорит. С маниакальной аффектацией.

— Плюнь ты на свой филфак. Что они там знают о жизни? Переведись на заочный и переезжай в Магадан. Я беру тебя к себе на радио. Только здесь ты уже через год почувствуешь себя профессионалом. Ты за год узнаешь столько, сколько тебе за 10 лет в Москве не снилось. Я оплачу тебе переезд.

— Зачем вам это нужно, Борис? Вы ведь меня не знаете.

— Знаю. Я все о тебе уже знал до того, как ты рот открыл. Я в человеке еще ни разу не ошибся.

— А вы знаете, что в Москве мне не позволено даже по тем улицам ходить, где расположились такие учреждения, как ваше?

— Можешь не рассказывать. Это я понял еще раньше. Но здесь не Москва. Если согласишься, никогда не пожалеешь об этом. Через два года ты будешь как журналист недосягаем. Соглашайся.

Программы андроидов пока работали безупречно. Но вот возникли первые признаки сбоя и непослушания. Служанка в средневековом замке — страшно подумать — отказала домогавшемуся ее гостю. Тревожный сигнал. Роботы чего-то боятся и, кажется, вообразили себя гуманоидами. А может, пресытились существованием, свободным от правил, законов, запретов и оценок? Что будет, если они в один прекрасный день в очередной раз вернутся, но уже со своими законами? А еще наплодят себе подобных, которые своими легированными костьми лягут за легитимацию предков. Ведь гости-то тоже не всегда — славные ребята, особенно в глазах андроидов, которые решили жить по понятиям.

Я заметил, что во время разговора Борис краем уха прислушивается к параллельной беседе Альберта с Костей, который, в свою очередь, вербует Адамова, уговаривая и его все бросить и переехать… в Торжок. В Торжке он и его познакомит с «замечательными парнями».

— Это люди дела. Мы создали молодежную организацию патриотов.

— Мне никто не мешает быть патриотом и здесь. — Деликатно отбивается Альберт.

— Здесь? Я видел, кто вас здесь окружает. Сплошь коряги-варяги да чукчи оненеченные. Это же обезьяны, которые достойны только за нашей скотиной присматривать, а не в исполкомах заседать.

— Интересно… Ну, а как твои парни собираются поступить с евреями? Их же больше, чем коряков?

— Евреи — самый умный народ. Мы их уважаем. У нас для них двери открыты. Они же белые люди.

Борис незаметно подает мне знак, приглашая выйти с ним на кухню.

— Где вы подобрали это насекомое?

— Попутчик. — Смущенно пожал я плечами.

— По-пут-чик… Какое емкое, какое сказочное русское слово!

Мы вернулись в комнату. Чтобы освободить Альберта от погромщика из Торжка, я попросил его почитать стихи. И он читал.

Хмурому детству не спится в осенней постели.

Это не листья, не гроздья мигающих звезд.

Рано взрослея, мы в сказке пожить не успели.

Юность-царевну сосватал колдун-паровоз.

На прощанье я обещал Рубину подумать над его предложением.

СЕЙМЧАН

Полыхнет и окутает мир голубое сиянье,

Нам откроются мысли и планы, как наши почти,

По зеленым дорожкам сбегутся, крича, марсиане

поглазеть на приезжих сквозь розовые очки.

А. Адамов

Руководители экспедиции, как угорелые, челночили между тремя отрядами, разбросанными по Магаданской области, координировали работу, распределяли обязанности и запасы продовольствия. В результате, нашему отряду пришлось застрять на добрые две недели в Сеймчане, административном центре Среднеканского района, еще совсем недавно сплошь усеянного концлагерями и рудниками. Группа состояла из двух аспирантов-геофизиков, каждый год приклеивающихся к различным экспедициям ради экзотики и бесплатных полетов, и трех новичков-рабочих. Геофизики были одержимы желанием скорей попасть на место, чтобы всласть заняться браконьерством (охота в это время года запрещена). Они мечтали вернуться в Москву с медвежьей шкурой, на худой конец, с рогами снежного барана. Ребята были вполне профессионально экипированы — новенькие горизонталки 12 калибра и полрюкзака жаканов да картечи. Туляк Серега довольствовался скромной «белкой». Правда, вскоре он удивил нас… трофейным вальтером и получил в награду прозвище Просперо. Пятый — долговязый парубок Коля — прибыл в Сеймчан лишь в конце недели, за что и был прозван Пятницей. Его определят на вспомогательные работы, с которыми он едва справлялся. Дожидаться начальства и транспорта было невмоготу. Вот и решили не тратить время попусту и найти краткосрочную работенку. Начальник дорожного отдела райисполкома Иван Назарович Тарасюк выслушал пришельцев, не выпуская беломорины изо рта, оживился.

— Будет вам робота. Хто у вас за старшого?

Все дружно взглянули на рослого аспиранта Женю.

— Ось дывысь. — Подошел к карте поселка. — Бачиш цю зелену риску? Цэ тротуар. Трэба поставиты опалубки та залиты бетоном. Поихалы. Усе покажу.

На центральной площади Иван Назарович сбросил нас на прораба со стальными фиксами и длинной веткой для отпугивания мошкары и был таков. Прораб оказался словоохотливым, но изъяснялся на фене. Он не только научил нас бесполезному ремеслу, но и рассказал историю своего начальника. В 1943-ем Тарасюк, командовавший чуть ли не куренем украинских партизан-националистов, попал в руки красноармейцев. Трибунал не смог доказать участие Тарасюка в партизанских операциях против Красной армии и приговорил его «всего лишь» к 25+5. За полсрока прошел чуть ли не все среднеканские концлагеря. Теперь — на доске почета в местном парке.

Желание выходить по вечерам на улицу быстро улетучивалось вместе с эликсирами от комаров. Эти неуловимые твари, как в фильме ужасов, — не успел своевременно защититься, законопатить все пути-дорожки — поминай как звали, обглодают почище пираний. Голливудским конструкторам они были бы не по зубам. Тулию накомарников мы проклеивали изнутри лейкопластырем. Но и его пробивал железный комариный хобот. Они слепили глаза, охотились на все живое, обращали в бегство, отравляли удовольствие соприкосновения с дикой и восхитительной природой. Уже на следующий день мы поняли всю серьезность ситуации и объявили чрезвычайное положение. Борьба велась днем и ночью, когда приходилось в буквальном смысле выкуривать комарье из комнат, где потолки и стены в считанные минуты чернели от их нашествия.

Если вы представите себе, что ежегодно посещаете заповедник, существующий уже пару десятков лет, то вам обязательно покажется, что хозяева «дикого запада» стареют вместе с вами и становятся похожими на вас. Актеры, которые играли андроидов, жаловались на то, что самым трудным и необычным были едва уловимые нюансы, которые должны были намекать не на сходство, а на отличие от человека, внушать гостю чувство неуверенности.

«Рестораном» и местом встреч обитателей заповедника служила столовка рядом с исполкомом. Должны же мы были где-то потратить заработанные на опалубках деньги. В углу — чан с кипятком. Народу набилось невпродых. Никто из посетителей не входил парами. Возможно, дурная примета. А может, у инопланетян просто не принято ходить парами.

Старый знакомый, социально-близкий прораб с железной челюстью тоже здесь. Раздвинув дружков, усадил и нас. Он рад свежим ушам. Можно под грохот стаканов рассказать о воровской юности, о кентах-товарищах, забитых насмерть вертухаями, пожаловаться на «гниду-Тарасюка» («Никогда не думал, что какой-то бандеровец будет мной командовать»). «Грустно существующие люди» подсаживались, с мрачным видом выпивали свою дозу и шли дальше, кто куда. Кто-то задерживался подольше, клюнув на новые лица. Через час я обнаружил, что окружен теплой компанией персонажей неснятой пока антиутопии — справа шофер-мародер, слишком буквально понимавший призыв пролетарского поэта вытирать шашки о шелк венских кокоток («Я же до самой Вены дошел. Все бы тогда обошлось, но позарился на малолетку, а она, сука, в комендатуру дернулась. Знал бы — на месте порешил»), слева «агент Абвера» («во дворе дома во время затемнения зажигалкой чиркнул, соседи донесли, при обыске нашли открытку из Фрейбурга — от дедушки осталась. Да и зажигалка была немецкая. Все одно к одному»). Самый веселый и беззлобный — «японский шпион» дядя Миша. Этот даже не мог вспомнить формальную причину ареста («Я еще студентом-зоотехником был в Перьми. Правда, собирался жениться на кореянке»). Единственный абориген, не обремененный тяжкой гулаговской ношей, — гражданский летчик в традиционной кожаной куртке. Мой взгляд уже давно был прикован к этой куртке, вернее, к маленькому значку. Тому самому, ради которого я обшарил все киоски в Магадане, прежде чем понял, что это уже фалеристическая редкость. Оставь надежду. Он был выпущен к годовщине основания города. Над изображениями ели и вышки (правда, не вохровской, а высоковольтной) слова суровой правды: «Магадан — 25 лет». Уместней была бы другая — «Не влезай — убьет». Я щедро угостил летчика, и в конце посиделок алюминиевый пропуск в заповедник перекочевал на мой лацкан. Храню по сей день.

Мечта фалериста (из коллекции автора)

Один раз даже нацепил покуражиться. Так он через лацкан дырку на груди прожег. А когда содрал, вспомнилась Циммерманша, эльгенская доморощенная Эльза Кох, угробившая десятки зэчек и впечатлившая самую талантливую из них Евгению Гинзбург тем, что после войны была награждена медалью «За победу над Германией». Не выезжая за пределы Колымы.

КАНЬОН

С прибытием Гали, начальника и надежды нашей партии, жизнь пришла в движение. Провиант погружен. Его основа — ящики с крупой, тушенкой, сушеными картошкой, морковью, луком, молоком. Предстоит преодолеть около 100 км по дороге смерти — раздолбанному, мощенному костьми тракту, ведущему к расформированному две пятилетки тому назад концлагерю «Каньон». Этот недогнивший поселок, обнесенный рядами добротной, на века, колючей проволоки, давно облюбовали для постоя геологи, геодезисты и пастухи-оленеводы. Только им он давал крышу и ночлег. Больше никому не было дела до этого гулаговского заповедника. Конверсия.

Короткий привал. Надо отдохнуть от тряски и подкрепиться. Добровольную роль гида взял на себя наш вихрастый шофер. Посмотрите направо, посмотрите налево… Километров сорок отмахали. Здесь в заповедную кучу лагерного мусора сбились целых три рудника с героическими названиями — им. Лазо, им. Чапаева и им. 3-й пятилетки. По праву — до 4-й дожили единицы каторжан-рудокопов.

Через шесть часов тряски появились первые строения с провалившимися крышами, аккуратные дюны отвалов и покосившиеся вышки. Галя показала водителю, как подъехать к домику, облюбованному нашими предшественниками еще в прошлом году. Когда-то в нем размещался детский садик для лагерного персонала. Строение действительно было пригодно для постоя — две просторные комнаты с застекленными окнами, кроватями и тумбочками, на века сколоченными руками рабов. И за водой ходить недалеко — речушка Верина чуть ли не у крыльца журчит. Оставалось лишь проверить дымоход от каменной печки и пригодность чулана для хранения запасов.

Моя кровать прижата к середине стены под окошком с видом на сопку. До нашего слуха докатывается нечаянный всплеск осыпи. Аспиранты встрепенулись — не иначе, как бараны балуют. В их глазах загорается охотничий блеск. Утром провожаем вихрастого, нагружаем его шутливыми напутствиями и письмами на материк, от которого мы полностью отрезаны на три месяца. Теперь каждый из нас сам себе и зэка, и вооруженная охрана, и сценарист, и оператор, и охотник, и дичь.

НАЛЕДЬ

На ближайшей наледи, которая распласталась в 3 км от лагеря мы установили хитрые приборы. С их помощью замерялись данные для определения режима таяния льда, солнечная радиация, температура, влажность и испаряемость поверхности. Регистрация показаний приборов — моя главная обязанность. Для этого приходилось 6 раз в сутки (поочередно с моим сменщиком Просперо) преодолевать бурелом, валуны и водные потоки. На время дежурства получаю в свое полное распоряжение оружие. 18 км в день в ботфортах по сильно пересеченной местности — прямо скажу — не сахар. Я решил эту проблему, соорудив на отвесном утесе, нависшем над ледяным языком, палатку. Высокое ложе, утепленное мхом, ветками и шерстяными одеялами, обеспечивало необходимый комфорт. Я мог при желании оставаться в ней на целые сутки, обложившись книгами, карандашами, аппаратом. Но в один прекрасный полярный день моей отшельнической романтике пришел бесславный конец.

Закончив работу с приборами и сделав надлежащие записи в журнале, я поднял голову, чтобы лишний раз полюбоваться «моим» утесом. Ведь не зря же я дал ему красивое имя «А-Села А-адом» («Красная скала», ивр.), по названию израильской песни, воспевающей безрассудный героизм, столь бессмысленный, что песня некоторое время была, по требованию военного командования, запрещена к исполнению. То что я увидел, навсегда отбило у меня охоту приближаться к «Красной скале». У входа в палатку стоял среднего размера мишка. Он сосредоточенно принюхивался, вытянув шею в мою сторону.

Я инстинктивно потянулся к фотоаппарату. Но вместо спусковой кнопки палец скользнул по спусковому крючку. Весьма кстати вспомнилось напутствие моего сокурсника Алика Максудова. Прослышав про мою колымскую авантюру, он поучал, как вести себя при встрече с медведем.

— Не вздумай бежать от него в гору — он развивает скорость, как средней мощности вездеход. Зато вниз он катится кубарем быстрей «Запорожца».

Какое-то время я любовался наганом в свой руке, прекрасно сознавая, что в случае нападения проку от этой хлопушки будет не больше, чем от сухой рогатины. Симуляция амуниции. Но косолапый, сделав круг почета вокруг моего жилища, удалился восвояси. Я тоже. Но в противоположном направлении. В тот же вечер я объявил Гале, что без карабина на дежурство больше не пойду. Задним умом понимаю — смалодушничал. Ведь по сценарию, я и не должен был сгинуть в ненасытной медвежьей утробе. Роботы должны заботиться о том, чтобы развлекать гостей, а не лишать их почетного места на вершине пищевой цепочки. А что, если я угодил совсем в другой заповедник, и Майк Кричтон, автор сценария «Мира дикого запада», воодушивившись моим опытом, уже удивил мир «Парком Юрского периода»?

Лаборатория на «вольном воздухе»

ПАРТОРГ ПОД СЕДЛОМ

Наши с Просперо челночные ходки к наледи оставляли мне время на основательное обследование среды обитания. В то время, как я уже сказал, еще не было турагентств, рекламирующих прелести «чудной планеты». Я чувствовал себя первопроходцем и археологом одновременно. Одну экскурсию я даже проделал верхом на… Парторге. Это заночевавшая у нас группка геодезистов позволила мне попользоваться их конякой. Животное было добронравное, я бы сказал, приветливое, серое в яблоках, с белой звездочкой во лбу и с идеологически выдержанной кличкой. Такой способ передвижения придает человеку уверенность, меняет не только физику, но и психику. Жаль, что я не догадывался об этом раньше. А если еще и карабин впридачу… Не случайно в давние времена гимназистам запрещали носить тросточку — длинные предметы делают человека смелей и независимей.

Начал с нашего поселка и постепенно расширял зону исследований. Когда мы оба оказывались свободны, туляк увязывался за мной в надежде (он мне доверился) найти склад оружия и боеприпасов. Других моих «солагерников» перспектива прогулки по костям, по нумерованным могилам толком не интересовала. Говорили они исключительно о физике, преферансе и, конечно же, об охоте, запрещенной в это время года. Затаенные мысли водились лишь у Пятницы. Однажды он пропал. В поисках участвовали все, кто в этот день был свободен. Спустя несколько часов обнаружили его в кустах излучины реки, колдовавшим над алюминиевой миской, в которой плавали блестящие зернышки и чешуйки.

— Твое счастье, что ты слюду «намыл». За попытку вывоза золота — реальный срок. — Успокоила «старателя» Галя. Ее предупреждение было продемонстрировано на деле. Рейс, которым мы, спустя три месяца, возвращались в Москву, был задержан. Сняли прямо с трапа пассажира с шестилетним малышом. Обыскивали тут же. Приборы не хотели угомониться, а найти ничего не могли. Пока кто-то не догадался вывернуть наизнанку абшлаги штанишек мальчугана. Тут-то песочек и посыпался.

Я рыскал с рюкзаком и фотоаппаратом по баракам и казармам, карцерам и подсобкам, фабричным мастерским и пулеметным вышкам, выискивая письма и документы. Зачем? Я и сам еще не знал. Знал только, что если я их не увижу, то никто никогда не увидит.

Л. Махлис верхом на… Парторге. Колыма, 1966 г.

Упорство было вознаграждено. И как! В первые же дни я обнаружил строение, в котором некогда размещался клуб для вольнонаемных и администрации. В комнатенке, примыкавшей к сцене — остатки лагерной библиотеки. Мне никто не мешал рыться в старых бумагах, газетах, инструкциях, плакатах, брошюрах, и ведя свои краеведческие раскопки, я так увлекался, что не замечал, как шло время — белые полярные ночи к тому же сбивали с толку и лишали чувства времени. Я даже перестал ощущать запахи гнили, сырости и экскрементов, от которых поначалу едва не терял сознание.

Наглядная агитация — наше все. Именно поэтому к ее созданию, равно как и к «читке газет и журналов среди осужденных» допускались только «чтецы из вольнонаемного состава» (Приказ НКВД СССР № 0161).

Изнанка жизни — «шаг вправо, шаг влево — стреляю без предупреждения».

Бережно законсервированная обработочная фабрика

«Парадный подъезд» в жилой зоне, где жилплощадь распределялась не квадратными метрами, а кубическими

Вдохновляющая панорама открывается из штольни неподалеку от обработочной фабрики

Концлагерь «Каньон» — «культурная столица» Гулага

ЛАГЕРНЫЕ ТРОФЕИ

Лагерные газеты были столь же малоинтересны для чтения, как и центральные. Они печатались в качестве подручных средств инструктажа для лагерной администрации и пропагандистов из КВЧ (культурно-воспитательной части). Читать эту макулатуру где-нибудь в тиши Ленинки было бы невыносимо скучно. Но здесь, в «заповеднике дикого востока», она навевала не зевоту, а цепенение и эффект присутствия. На некоторых стоял стыдливый гриф — «Запрещено выносить за пределы лагеря». Я откладывал эти реликты в сторону. Зачем? Потом разберемся. К концу полевых работ, уже в Сеймчане пришлось позаботиться о приобретении чемодана для этого добра.

Особое место среди трофеев занимала наглядная агитация — зеркальное отражение своей полуграмотной сестры из большой зоны. Она вопила о том, что советские зэки — самые свободные в мире, а выполнение плана — залог светлого завтра. Над крыльцом нашего ковчега я прибил изрядно поблекшие и местами надорванные холсты на подрамниках со словами:

«Отличники и передовики производства! Будьте в первых рядах по соблюдению лагерного режима!» и «Производственники! Добивайтесь наивысших зачетов рабочих дней — это путь к досрочному освобождению!». Немцы были лапидарней — Arbeit macht frei! Американской застеночной «нагагитации» тоже есть, чем гордиться: “Smile. It will drive the guards up the wall” («Улыбайся — и охранники полезут на стену»).

Но демагоги из КВЧ университетов, в отличие от доктора Геббельса, не кончали. А если бы кончали, то их интеллектуальных сил хватило бы лишь на то, чтобы укрепить пропагандистское морализаторство мудростью своих поверженных пророков, например, Карла Радека: «…Насилие служит делу создания новой жизни, более достойной человека». А уж как возрадовались бы они, узнав, что эта «мудрость» переживет геббельсовскую, и в ХХI веке получит «научное» развитие в публикациях профессора МГИМО Василия Щипкова и других, считающих, что музеям Гулага не место на русской земле, ибо они отвращают людей от «любви и нравственного оздоровления общества». Это они ввели в обиход «гулажество», «архипеложество», «гулагизм» и даже «гулагобесие». Это они посылают взвинченных подростков вешать (не вывешивать, а именно вешать) на воротах музея Гулага чучело Солженицына — «колдуна, который выпрыгивает по ночам из трухлявой домовины и скачет со своим «Гулагом» по озябшим полям оцепеневшей от ужаса страны, накрывая тяжёлым заплесневелым томом, как могильной плитой, любые ростки жизни». В недоброй памяти советские времена, когда о музеях Гулага еще никто, кроме меня, наверное и не помышлял, художников, обращавшихся к больной теме клеймили за «упадническую живопись».

Чем быстрей мы забываем об андроидах, тем безвозвратней мы разрушаем и свое будущее. И чем больше мы узнаем о них, тем больше узнаем и о себе и о нашем завтра. Мир уже охватила пандемия хронофобии. И почему эта антиутопия так похожа на реальность? Приготовьтесь! «Колыбель качается над бездной».

В октябре 2016 американский канал HBO запустил сериал, своего рода ремейк фильма Кричтона «Мир дикого Запада» под тем же названием. Одна из тем, выдвинутых на передний план в сериале, — как будущее эксплуатирует прошлое, втаптывает в грязь и даже скальпирует ради примитивной наживы. Авторы фильма пошли дальше Кричтона, защищая прошлое от нас с вами. Они даже готовы жертвовать ради этого аутентичностью. В кадре время от времени появляется пианола с «танцующими» клавишами. Она стоит в салоне у веселых девушек. Ее особенность в том, что она не только выколачивает музыку, под которую танцевали герои дикого запада, но и принимает заявки и исполняет современные нам мелодии, пытается коммуницировать с нами, ищет сочувствия.

По соседству с клубом (прихоть проектировщиков ГУЛАГА) находился карцер для провинившихся вохровцев. По комфорту он мало отличался от других карцеров, которые мне довелось видеть. В один из них — в Западной группе войск под Берлином, в советской комендатуре местечка Фюрстенвальде — я забрел в 1989 году, сразу после падения Берлинской стены. Те же осклизлые стены врытых в грунт бетонных блоков с решеткой из дюймовых чугунных прутьев, экскременты на земляном полу. Из комендатуры я увез сувенир — табличку «Камера для временно задержанных прапорщиков». Всем по ранжиру. А если полковник подгулял или проворовался? Впрочем, высшему офицерскому составу из Группы войск были уготованы наказания посерьезней. В немецких газетах писали о советском генерале, угодившем за решетку за попытку ограбления банка на территории ФРГ.

«Краеведческие раскопки» в зоне принесли новые открытия. Во-первых, установил, что их обитателями были, главным образом, украинцы, прибалты и поляки. Об этом можно было судить по наклейкам на нарах. Победоносная Красная армия поставляла на бездарные стройки коммунизма рабов из недавно «освобожденных» регионов империи. Об этом свидетельствовали и найденные письма и обрывки записей.

Леонид Махлис. Колыма, 1966 г. Судя по наклейкам, на этих нарах доживали свой век, главным образом, выходцы из Литвы и Западной Украины

Каньон был не иначе, как культурной столицей Гулага, поскольку свой клуб обнаружился и в жилой зоне. Зал был пуст, скамейки, должно быть, сгодились на растопку заезжим геологам и метеорологам — мы-то ведь тоже не бурым углем нашу печурку загружали. Следы библиотеки здесь отсутствовали, зато на сцене почему-то валялись истлевшие телогрейки и валенки, а из амбразуры для кинопроектора свисала красная лента, которая когда-то, вероятно, была транспарантом с мобилизующей цитатой из Горького. Но ничто, должно быть, так не поднимало дух зэка, как скромный почтовый ящик у входа, соединивший в своем предназначении ворота Дантова ада с расщелинами Стены Плача. На нем в идеальной сохранности красовалась надпись: «Для писем в Верховный Совет».

Жилая зона тоже не скрывала от любознательных уникальные артефакты. Отдельные ее компоненты даже заменяли музейные пояснения. Над покосившимися дверями бараков намертво приколочены доски с точным указанием «посадочных» мест.

Жилое пространство здесь измеряли кубическими метрами — «Барак № 1, кубатура 168,5 куб.м., площадь 60,2 кв.м., мест 70 чел.». 85 кв. см на человека. Попадались бараки и покрупней. Их убранство, однако, не обещало каторжанам больше удобств. В одном бараке даже свисал на шнуре патрон с ввинченной сороковкой. Длинные умывальники в прихожей придавали помещению сходство с коровником.

Хорошая сохранность лагерных строений можно, наверное, объяснить тем, что он был сравнительно молодым гулаговским образованием. Лагерное отделение Особого Берегового лагеря МВД СССР Каньон ввели в Дальстрой в 1948 г. и просуществовал он лет восемь.

Долину пересекали заросшие тропинки, дороги и дорожки, обрамленные где колючей проволокой, где дощатыми табличками «Шаг вправо, шаг влево расцениваю как побег — стреляю». По духоподъемности и душевности они соперничали с плакатами. По ним я продвигался к противоположной сопке, туда, где еще недавно бился пульс страны и останавливался пульс невольников, — к штольням и обработочной фабрике. Поймал себя на том, что стараюсь идти, как приказано, не отклоняясь от намеченного пути. Затылком чувствую глазок прицела. То и дело поглядываю на вышки, протянувшиеся от сопки до сопки. Фабрика — Лохнесское чудовище, примерзшее к скале, почти отвесной, в которой зияют рваные контуры штолен, затянутые льдом или заложенные бревнами. Чудовище веером разбросало ржавые щупальца в виде узкоколеек для вагонеток, которые валяются неподалеку. Концы щупальцев увязли в отвалах измельченных горных пород. Дробильное оборудование американского происхождения с клеймом «Денвер» (никак, по ленд-лизу получили), транспортеры, мастерские внутри фабричных строений любовно законсервированы, могут быть задействованы в нужный момент, стоят в масле и с ремнями на шкивах. Повсюду разбросаны ветошь, рукавицы, фуфайки, инструменты, кружки да шлюмки. Казалось, что всех просто увели на перекур.

Из каждой прогулки по лагерным «достопримечательностям» я притаскивал трофеи. Чтобы не пропадало «добро», я устраивал импровизированные выставки, «красный уголок» на открытом воздухе, которые, однако, не вызывали большого интереса у моих «солагерников».

ПОДО ЛЬДОМ

После встречи на наледи с диким зверем, который столь благородно позволил мне еще пожить, каждое дежурство стало казаться последним. В мире всеобщей некомпетентности даже смерть не всегда справляется со своими прямыми обязанностями. Но в заповеднике при том, что все роботы и андроиды отечественного производства, нельзя свои неудачи бесконечно валить на недобросовестных конструкторов. А может, я сам андроид, взбунтовавшийся, запутавшийся в паутине микросхем? Ведь сколько раз я выслушивал противный внутренний голос, ехидно шипевший: «Ну, что? Ведь тебя предупреж-ждали, не лезь туда, иди, как все, по камеш-шкам. Я умываю руки. А тебе на этот раз не выкрутиться. Прощ-щай, иш-шак карабахский». Потом случалось чудо, позволявшее мне ответить на злорадный выпад: «Ну что? Сам ишак. Ты просто забыл, что я родился в рубашке». — «Ну да, в смирительной. В следующий раз, если тебе и удастся выторговать снова время у смерти, то ровно столько, сколько требуется, чтобы прочесть собственный некролог».

Через неделю наш пункт был «укреплен» восьмым членом отряда. Его, вернее, ее привез на специально нанятом в Сеймчане «газике» руководитель всей научной программы Котов. Не очень красивая и не очень приветливая девушка Лена с таинственной фамилией Ханза была, в отличие от всех нас, настоящим гидрогеологом, студенткой, которой будут поручать аналитические задания. Ей не терпится осмотреть наледь, которую мы наблюдаем. Наутро начинается моя смена, и Котов просит захватить ее с собой, показать хозяйство.

Добираемся до места, скачем с валуна на валун, как горные козлы, чтобы копыт не замочить. Вдруг спохватываюсь — и чего надрываюсь, в ботфортах же. Но в воду ступать все равно не тянет. Нечего там искать. Ледяной язык по краям большей частью пологий, но кое-где подмыт снизу горным потоком, зияет черными гротами и гротиками. Чем ближе к центру долины, тем толще тело наледи, достигающее 3 метров, тем цветастее своды ледяных гротов, тем чернее их сердцевина, тем глубже и волшебней бело-сине-бирюзово-изумрудно-ультрамариновая гамма. Оторваться от этого зрелища нет сил. Много часов провел я, рассматривая эти ледяные аркады. Вот и сейчас вместо того, чтобы двигаться к цели кратчайшим путем, вдоль правой кромки, где таежная твердь плавно переходит в талый снег, затем в ледяную крошку, и, наконец, в плотные слои снежного фундамента, я с гордостью хозяина хрустального замка повел гостью вдоль левой сопки, о чем вскоре горько пожалел. Лена, в отличие от меня, была профессионалом, вернее, молодым специалистом, дорвавшимся до большого дела и мечтающим о научных открытиях, аспирантуре. Мои же открытия ее занимали куда меньше.

Наконец, мы вскарабкались на плоскую спину распластавшегося белого чудовища. До нашей научной станции, усеянной радиометрами, испарителями да самописцами оставалось каких-нибудь 100 метров, когда я поманил попутчицу в сторону от цели, чтобы показать ну уж совсем неописуемое чудо. По капризу природы, под 3-метровой толщей затаился невесть откуда взявшийся теплый источник. Над ним влага наотрез отказывалась кристаллизироваться. И в самом центре наледи возникло незамерзающее озерко не шире арены бродячего цирка-шапито. Природа вложила столько вдохновения в его закраску, что в душе начинался полный кавардак, перед которым померкла бы древнегреческая эстетика белого мрамора и слоновой кости. Это была космическая неожиданность, земное отражение северного сияния, изумрудная скатерть-самобранка с яствами-миражами и золотистой бахромой, парящей в воздухе. Вот эта самая бахрома, по сути дела, ажурные фиордики ледяной поверхности, отражающие косые солнечные лучи, и стала причиной моей первой встречи с прекрасной незнакомкой в белых одеждах. Ледяная глыба, на которой я привык чувствовать себя уверенно, по мере приближения к изумрудной влаге стремительно утончалась. Я не рассчитал опасности, и хрупкая субстанция с сухим щелчком обломилась подо мной. Еще до того, как я смог оценить весь драматизм случившегося, я оказался в середине изумрудной арены, откуда и жизнь, и натура уже не выглядели столь привлекательно, как секунду назад. Поэма распалась на мелкие вульгарные брызги. Я не ощутил холода — мысли были заняты нелепостью случившегося и неотвратимостью еще более нелепого исхода. Ботфорты быстро налились свинцом. Избавиться от них не представлялось возможным. Инстинктивные попытки приблизиться к берегу удались, но кромка льда неизменно обламывалась при каждой попытке ухватиться за нее оцепеневшими пальцами, оставляя на руках безжалостные царапины и порезы. Вода пропитывала мою одежду и подбиралась к жизненно важным органам медленней, чем я ожидал, в то время, как спасительный берег меня грубо отталкивал, ранил и обжигал. Не могу с уверенностью сказать, как долго длилось это взаимное непонимание. Помню, что пугал не неизбежный в таких случаях паралич дыхательной системы и сердца, а отчетливо ощущаемое нарастание собственного веса.

Как странно — глубина, которая всего несколько секунд назад была источником эстетического наслаждения, стала врагом, беспощадным и алчным, и уже никогда мы не встретимся, как друзья. Если случится чудо, и я выберусь из пасти этого лживого ультрамаринового чудовища, этого волка в овечьей шкуре, то впредь буду обходить его за версту и помнить до конца дней. Если выберусь…

Перед глазами медленно проплыл сколок льдины с замерзшим пятном крови. Помню, что я удивился столь неуместному здесь цвету, прежде чем осознал, что это была моя кровь. Не обращая внимания на боль в ладонях, я продолжал изображать из себя ледокол до тех пор, пока мои окровавленные пальцы (о, чудо!) не сцепились с руками Лены. Девушка, по всем правилам спасательной техники, распласталась на льду и медленно ползла мне навстречу.

Гость отряда «якут Вася», Л. Махлис, аспирант Женя, Просперо, спасительница Лена Ханза и Пятница

Выбравшись на поверхность, еще не оценив по достоинству факт своего чудесного спасения, я первым делом отполз подальше от невидимой границы, отделяющей жизнь от смерти, и стал стаскивать ненавистные ботфорты. В каждом сапоге можно было устроить среднего размера аквариум. Второй раз в жизни я был спасен женщиной.

Температура воздуха — около нуля. Холщовые брюки и телогрейка, выданные мне под расписку в качестве спецодежды, набухли и превратились в пуленепробиваемый панцирь, колючий и тяжелый. До приборов мы в тот день, разумеется, не добрались, и советской науке был нанесен тяжелый ущерб. Три с половиной километра мне показались космической дистанцией. Стянув с себя одеревеневшую одежду, я закутался во все имевшиеся в хозяйстве одеяла. Перепуганный Котов, отвечавший, помимо прочего, за безопасность экспедиции, налил в кружку спирта из спецзапаса. Приключение прошло без малейших последствий для моего драгоценного здоровья. Даже насморка не случилось.

Череда опасностей, начавшаяся столь нелепой историей и поджидавшая меня в жизни, как оказалось, за каждым кустом, пришла в движение. У меня не было оснований думать о себе как об авантюрном типе. Инстинкты вроде бы срабатывали исправно и своевременно. В кризисные моменты включались тормозные системы, ограждавшие и от паникерства, контрпродуктивного аффекта, грубых ошибок и ушибов. Все поставила на место услышанная как-то от старого Аврум-Янкеля, моего деда, еврейская поговорка: «Готеню, шрек мих, абер штроф мих ништ» — «Господи, напугай, но не наказывай». С этой молитвой не расстаюсь и сегодня.

ПИОНЭРЫ И МИЛИЦИОНЭРЫ

Он обновил проклятьем слепоты

Тернистый путь Гомеров и Мильтонов.

Леонид Гроссман

Якуты-соглядатаи из окрестных хозяйств, как могли, следили, чтобы пришельцы-сезонники не браконьерствовали. Среди диких оленей попадались совхозные, отбившиеся от стада. Ближайший к нам совхоз находился в двух десятках километров, у подножья горы Эзоп. Что? Никогда не слышали о такой? Откройте любой рекламный проспект туристских маршрутов Колымы: «Вершина является прекрасным панорамным пунктом. К северо-востоку от нее лежат теснины с водопадами, в которых текут реки Каньон, Черная». Вас не обманули. Глаз не оторвешь от водопадов северо-востока. Но ваша роза ветров на глазах завянет, если развернуться к западу или к юго-востоку. Мне, правда, «посчастливилось», даже не взбираясь на панорамный пункт, разглядеть другие достопримечательности.

Это место обозначено на картах как «Старый Каньон», и увековечено уцелевшими каторжницами женского лагпункта Эльген, в том числе Евгенией Гинзбург. Эльген переводят с якутского как «мертвый». Главная достопримечательность Эльгена — хорошо сохранившееся детское кладбище.

Якуты даже подкармливали нас, посылали подарки в виде мороженой баранины. Эту миссию исправно выполнял якут Вася. Вася превыше всего в жизни ценил тройной одеколон, его он никогда не променял бы на какой-то там денатурат, ханжу, рыковку и прочую гадость. Боярышник для ванной в ту пору еще не запатентовали. Однажды разговорился и поведал, как его отец в свое время подрабатывал ловлей беглецов — НКВД водкой платил, по полбутылки за голову. У советских оленеводов собственная гордость. Он оставался у нас до утра. По ночам обшаривал тумбочки в поисках любимого зелья. А поутру Васю можно было дарить любимым девушкам вместо букета сирени. Он по-собачьи привязался к нашему обществу, о чем однажды ему пришлось глубоко по-человечески пожалеть.

* * *

Начальник детской комнаты милиции из Сеймчана майор Пономаренко привез на выходные группу «мофективных» подопечных на экскурсию в советский «Диснейленд» — исправительно-трудовой лагерь. За неимением пионерского. Пусть попривыкнут.

Пономаренко был известной фигурой в Сеймчане, почти легендарной. Одни говорили, что он служил в ВОХРе, другие — что из ссученных воров («Сегодня кент, а завтра — мент»). Третьи — что умудрился вкусить и того и другого. Четвертые утверждали, что его уже на новой должности выгнали из партии за то, что «из уважения к якутским законам гостеприимства» соблазнил дочку знатного оленевода. И вот теперь майор-экскурсовод, наставник трудновоспитуемых подростков делится опытом с будущими зэками. Преемственность поколений. Почему не распространили его начинание на всю страну? Разбить в Каньоне «Колымский Артек», принимать в пионеры и в комсомол, организовать военизированные игры «Юный следопыт» и «А ну-ка догони», показать итальянский фильм «Полицейские и воры».

Еще одно футуристическое отступление на тот случай, если здесь кому-то вздумается обвинить меня в ерничестве. Через «каких-нибудь» 54 года после моих колымских приключений, а именно 12 ноября 2020 года российские СМИ сообщат о сооружении в деревне Ватнаволок Кондопожского района Карелии бутафорского концлагеря, где воскресят жизнь и быт узников не сталинских, разумеется, а финских переселенческих лагерей времен Второй мировой войны. Лагерь, возведенный на президентские гранты, оснащен бутафорскими, слава Богу, бараками, смотровыми и пулеметными вышками. По замыслу или бредовой идее создателей, они предназначены для школьников, которых будут привозить сюда на все выходные для проведения «патриотических игр» и «уроков мужества». Не берусь расшифровывать эти внеклассные развлечения на «вольном воздухе», но почему-то отчетливо вижу юных участников ролевых игр с игрушечными шмайсерами и парабеллумами, внимающих под лай собак «учителям мужества». Неужто кто-то в мое отсутствие порылся в моих черновиках? Впрочем, чего там мелочиться с деревянными муляжами. Уже пару российских городов украшают памятники… советской ядерной бомбе в виде натурального изделия РДС-4. Теперь уже прошлое эксплуатирует будущее, глорифицируя не столько будущих жертв (для них — «уроки мужества»), сколько палачей с их «патриотическими игрищами». «Мир дикого востока» ищет своего суперменеджера, который породнит Освенцим с Диснейлендом). Вот как отреагировал на эту новость известный карикатурист Алексей Меринов:

В ту ночь мы с Просперо возвращались вдвоем с наледи. В нескольких сотнях метров от первых лагерных построек Просперо вдруг буквально рухнул с валуна на землю и, прижавшись к ней, стал испуганно озираться.

— Ты слышал? — пробормотал он.

— А что я должен был слышать?

В этот момент и у моего уха что-то взвизгнуло. Теперь мы уже оба лежали на земле, недоуменно смотрели друг на друга, боясь подняться.

— Это была пуля, — пояснил он почему-то шепотом.

— Но я не слышал никаких выстрелов.

— Ты и не должен был их слышать. Направление ветра и рельеф местности могут глушить даже артиллерию.

Кажется, «баба с косой» вошла во вкус. До лагеря дошли на полусогнутых, почти на четвереньках. В детсадике все сладко спали. Перед самым рассветом весь отряд вскочил, как по команде, напуганный медвежьим ревом якута Васи. Он стоял в дверях, беспомощно размахивая патронташем. Я не мог представить, что якутские глаза («мала-мала») могут расшириться до фонарей филиппинского долгопята, а голос — до диапазона Имы Сумак. Поистине у страха глаза велики. Страх был оправданным. Пока Вася мирно почивал, неизвестные злоумышленники стащили из-под носа его карабин и два патрона. Тут же был поднят по боевой тревоге майор Пономаренко, который (надо отдать ему должное) быстро сориентировался в обстановке. Не задавая никаких вопросов, он подозвал одного из подопечных и распорядился привести к нему Сеньку-кузнечика. Вскоре курносый юнец лет 15 предстал пред нами, как лист перед травой, с заспанным и до сердоболия невинным видом.

— Вот что, кузнечик, — жестко процедил Паномаренко, — я даю тебе 5 минут. До истечения этого времени я хочу видеть украденный карабин. Если ты опоздаешь на одну минуту, то сегодня же вернешься в колонию на полный срок. Время пошло.

Приваленный досками карабин обнаружился в 30 метрах от нашего сходняка в густом кустарнике.

— Где патроны?

Сенька понуро молчал.

— Покажи хотя бы, в какую сторону ты стрелял. — Поучаствовал я в допросе кузнечика.

Не поднимая головы, Сенька кивнул в сторону наледи. Тут я заметил, исступленно приближающегося Просперо и бросился ему наперерез. Просперо послушно ретировался. Напряжение спало, а экскурсантов в тот же день вернули домой. Но свято место пусто не бывает. Едва улеглись страсти, как в лагере объявились новые гости.

МЕДВЕЖЬЯ ОХОТА

Питер, проснулся в борделе. Накануне вечером он стоял перед выбором — принять участие в ограблении банка или остаться с девушкой-андроидом. Он благоразумно выбрал второе. На его месте я поступил бы также. Питер подошел к окну. Улица была усеяна трупами.

Поначалу охотничий азарт заразил и меня. В сеймчанском отделении милиции нам выдали под расписку пару револьверов и карабин, которые начальница выдавала нам тоже под расписку на время дежурства на наледи или таежных переходов — чтобы отбиваться от медведей. Вместе с аспирантскими стволами и Просперовским вальтером мы располагали вполне приличным арсеналом. От револьверов, правда, проку было никакого. Для медведя это была детская хлопушка, а в войну играть было уже поздновато. Зато можно было бегать с револьвером за дикими утками, бурундучками или даже подстерегать у речки вальяжных хариусов, как это практиковал непредсказуемый Пятница. А однажды я застал его в нашей комнате затаившимся на кровати. Из кладовки до середины комнаты тянулась тонкая дорожка из крупы. Оказалось, что накануне Пятница заметил возле наших съестных припасов мышонка. И вот боец дожидался грабителя с оружием в руках.

Каньон подо мною…

Стволы с утра до вечера драились, чистились, проверялись, смазывались в надежде на то, что вот-вот подвернется настоящее дело. Энтузиазм возрос после того, как якут Вася предупредил — где-то поблизости бродит крупный подранок, старайтесь не попасть ему в лапы. Раззадоренные этим известием, мы разработали план ночной засады. Решили поджидать косолапого вблизи отвалов в том месте, где долина буквально перерезана от сопки до сопки сторожевыми вышками (пригодных к использованию было в аккурат по числу охотников). Светлая северная ночь создавала идеальные условия для обзора местности. Трудно было представить себя в более нелепой ситуации — в лагерной вышке с оружием в руках. Чтобы не уснуть, я пытался представить себе эту же картину лет эдак 15 назад. Те парни в тулупах, что когда-то дежурили на моем месте, тоже, небось, боролись со сном, высматривая во все глаза своего зверя. Еще в сеймчанской столовке я услышал от бзэка (бывший зэк) рассказ о двух украинцах, братьях-двойняшках, сидевших с одинаковыми сроками по одинаковым обвинениям в этом лагере. Одного из них расстреляли конвоиры на глазах близнеца. В 50-градусный мороз уцелевший брат пробрался ночью за жилую зону, чтобы похоронить его. Сделал из снега холм, соорудил крест. Когда возвращался в зону, заметили и расстреляли с вышки (не с моей ли?) из пулемета. А сколько было их, неоплаканных, непогребенных! Современная Антигона Надежда Мандельштам заблуждалась, утверждая, что «мы принадлежим к бесслезному поколению». Мы принадлежим к бесслезной цивилизации. И «железного Феликса» (у меня на глазах) оземь грохнули, и камушек Соловецкий на Лубянке любовно уложили. Сегодня, когда пишутся эти строки (это через 50-то лет после той бесславной медвежьей охоты), в российской печати идет жаркая дискуссия: целесообразно ли обнародовать имена гулаговских охранников. Заметьте, не наказывать, а обнародовать… Хотите знать, как относится к этой инициативе новое поколение — «слезливое», в глаза не видевшее ни похоронок, ни самиздата? Из откликов на сайте «Эха Москвы»:

— Вы хотите, чтобы Россию обвинили в антисемитизме? (Изящный намек — исполнители, мол, все — жидомасоны);

— Боюсь, больше в антихохлизме (дань политической конъюнктуре);

— Лучше составить списки тех, кому приходят в голову такие идеи по разжиганию в обществе конфликтов (идеи по канонизации «святого Иосифа» — Сталина — разумеется, продуктивней для консенсуса);

— Проще расстрелять всех «либералов». Земля станет чище, воздух свежее (вот оно, универсальное и испытанное «окончательное решение»);

— Ваш ГУЛАГ закрылся 60 лет назад. Вы ещё Первую мировую вспомните, юмористы! (ну да, нам, юмористам, ГУЛАГ, а вам — «праздник с сединою на висках»).

Победившим — честь победы!

Охранявшему — любовь!

(Шиллер)

Андроиды были совершенны и поведенчески реалистичны. Единственная недоработка — ладони. Отличить их визуально от гостей можно было только по утолщенным складкам на сгибах. Восточные куда совершенней. Подводят только слезные железы. Бесслезное поколение роботов. А может, это мы развлекаем андроидов, а не они нас?

Операция ничего не принесла. Более того, к нашему изумлению, наутро мы обнаружили на отвалах свежие медвежьи следы. То ли зверь нас перехитрил, то ли мы клевали носом. А может, медведи здесь были специально, с колыбели тренированы на выживание в условиях окололагерного режима. Шаг вправо, шаг влево — и поминай, как звали.

Чтобы не снижать градуса боеготовности, на следующий день мы полезли на сопку. Карабкаясь на четвереньках и провоцируя осыпи, мы через полчаса добрались до хребта. Только теперь я смог выпрямиться. То, что открылось взору, пером не описать. Казалось, что я на вершине мира, а от одной мысли, что нам предстоит обратный путь, холодела спина — такая глубина поглотила мой нынешний мир. И не разобрать, где кончается ужас кромешный и начинаются восторг и изумление. Передохнув и попривыкнув, мы тронулись вдоль гребня в поисках бараньих троп, чтобы посыпать их солью — испытанный охотничий способ заманивания зверя. Так, по крайней мере, утверждали наши эксперты-аспиранты.

Неудача со свирепым подранком не охладила охотничьего пыла и жажды крови. Скорей, наоборот. Еще больше распалила. Решили устроить торжественный ужин с куропатками, которых вокруг видимо-невидимо. Перед охотой аспирант Женя инструктировал новичков, как охотиться вне сезона. Я послушно старался придерживаться его наставлений. Когда я заметил вынырнувшую из кустов свою первую жертву, я позволил ей минут десять погулять — надлежало убедиться, что за ней не бродит выводок, иначе всей пернатой компании кирдык. Сняв «петушка» с верного винта, я направился к добыче, и в этот момент из ближайшего кустарника высыпали полдюжины цыплят и с криком отчаяния выстроились вокруг тушки в почетный караул. Этот писк и сегодня сотрясает мой слух. Обезумев, они не обращали на меня ровным счетом никакого внимания. Их горе было выше страха за собственную цыплячью жизнь. Я даже не смог приблизиться к месту трагедии.

Страсть к убийству, как страсть к зачатию,

Ослепленная и зловещая,

Она нынче вопит: зайчатины!

Завтра взвоет о человечине.

……………………………………………..

Так кричат перелески голые

И немые досель кусты,

Так нам смерть прорезает голос

Неизведанной чистоты.

Эти особенности национальной охоты навсегда отбили у меня охоту гоняться за живой добычей. Таежного охотника из меня не вышло.

РАСПЛАТА ЗА НАРУШЕНИЕ ЛАГЕРНОГО РЕЖИМА

Из Магадана я вернулся уже не тем человеком, каким уехал. От иллюзий не осталось и следа. Думала ли та доброжелательница на шпильках из ОВИРа, подбросившая неожиданную идею о путешествии по стране, что мне выпадет с ее легкой руки именно крутой маршрут? Теперь и я знаю, что каньонская обработочная фабрика — на временной консервации. Есть человек, который, кажется, понял это раньше меня — мой брат. Его захватила «национальная идея». Но одно дело романтическое увлечение, другое — действие. И потом — этот проклятый подкожный страх. Перед разрушением единственной жизни. Вот если бы нас было много. Сколько? 10? 100? 1000? Капля в море. Одним ногтем… И как освободить от него других, когда сам умираешь от этого омерзительного, липкого унизительного чувства каждую минуту? Если завтра вызовут в Лефортово или черт его знает куда, опять ведь начнешь извиваться, как уж на сковородке, пиджачком прикидываться, играть в невинность и наивность. А если не прикидываться? Придумать себе другую роль, ну, скажем, роль обывателя, насмерть перепуганного погромными настроениями. Опять аморально. И двигатель все тот же — страх.

Чем больше отдаляешься от события, тем более оно кажется символичным и закономерным. И вот я высыпаю перед собой, как детские игрушки, разнообразные страхи, утратившие свою убойную силу. Самые ранние — это страхи перед событием или возможностью события. Ребенок потерял в толпе мать. Первая мысль — он никогда больше не увидит ее. Он не знает дороги домой. Его оттирают большие и грубые чужие люди. Но даже если кто-то из них пытается ему помочь, он вырывается, потому что ничто не сможет заменить ему утрату матери и дома. Никогда раньше опасность не угрожала ему, потому и понятие дома не выступало для него так отчетливо. Его душит обида: а что, если мать не случайно его «потеряла», все было запланировано.

«Взрослые» страхи перед фатальностью, неспособностью участвовать в событии на равных, противопоставить ему личную инициативу тоже вовсе не обязательно вызваны реальной опасностью, как, например, страх за близкого человека (иногда даже еще не родившегося) под влиянием одного лишь воображения, что ему что-то может угрожать, а тебя не окажется рядом. А ужас перед бездной! Я переключаю канал телевизора, если мне показывают научно-популярный фильм о «черных дырах», рассказывают об ускорении и расширении вселенной (куда ей еще расширяться?), о темной энергии и прочей хренотени.

Ах, да, чуть не забыл. Еще можно вступить в партию и жить, как все, по камешкам, как Боря Рубин. Приму его предложение. Удобный случай недолго ждет. Но «как все» — не получится. Даже полная ассимиляция не спасла евреев Германии и Франции от газовых камер. Значит, все-таки сопротивляться? Но как? Власть пасует только перед силой. Но как раз сил у нас маловато. Время евреев-революционеров прошло. Да и меня самого после имэловских обедов подташнивает от прославленных имен. Это наш национальный позор, хотя свердловы и троцкие были мотивированы куда больше веривших им люмпенов. Остается только попытка эту власть ограничить. Но даже если мне вдруг позволят свободно встречаться с моими соплеменниками, обмениваться мнениями, читать и изучать то, что мне хочется, будет ли это ограничением власти? Или всего лишь короткой передышкой в преследованиях, а новые не заставят себя долго ждать и во что они выльются, страшно подумать. Нет, это хорошо для другого общества, где власть меняется не с помощью силы. Но если терять нечего, может, возопить на весь мир — караул, убивают! Может, до чего-нибудь и докричишься. Польский политик-социалист Артур Цигельбойм в мае 1943 года в Лондоне покончил самоубийством, пытаясь привлечь внимание Рузвельта, Черчилля, почтенных британских лордов и всего мира к трагедии польских евреев. В своем предсмертном письме он так объяснил свой поступок: «Стыдно продолжать жить, ничего не делая для предотвращения самого страшного преступления в мировой истории». Все, чего он добился, — это нарушил чей-то ланч… Альбер Камю писал: «Свобода — это проблема притесняемых, ее естественные защитники всегда приходят из среды притесняемых…». Если он прав, значит, мы — избранники судьбы. И спорить не о чем. Уже несколько миллионов евреев, переселившихся в Израиль, сами решают свою судьбу, сами устанавливают для себя квоты на образование, сами печатают для себя книги и журналы, сами распределяют скромный бюджет, сами защищают себя от насилия. У них есть власть, нацеленная на то, чтобы ограничить применение силы со стороны соседей, пока еще не поздно. Стало быть, и я должен влиться в эту власть, надо только добраться до Израиля. Выходит, что прав брат, и наше оружие — «не мат и не диамат», и даже не булыжник, а велосипедный руль и навигационная карта.

После моих колымских каникул этот вопрос снова вышел из тени отвлеченных идей на свет и увлек меня в мир практических дел. Этот мир манил меня всеми фибрами большого коричневого чемодана, который уже неделю, стоял специально, чтобы все об него спотыкались, напоминая о хранящейся в его недрах экспозиции первого в истории музея ГУЛАГа.

Очередная сессия хождения по трудоустроительному кругу с безнадежными собеседованиями, ритуальными раскланиваниями с кадровиками, телефонными зондированиями в поиске «мохнатой лапы» увенчалась временной (полтора месяца) должностью «контролера» конторы «Книгоэкспорт». Работа осталась в памяти лишь географической близостью к Кремлю и знакомством с Ильей Бурмистровичем, математиком, кандидатом наук, который, как и я, перебивался случайными заработками. Мы сидели в сыром подвале, заполняя библиографические карточки. Новый приятель и решил чемоданью судьбу.

Илья уговорил дать ему эти материалы для фотокопирования. В отличие от меня, он знал, что с ними делать. «Через неделю я верну чемодан в целости и сохранности». — Сказал он. Но несколько дней спустя, к нему нагрянули с обыском люди искореняющей профессии. В числе прочего уволокли и мои сокровища вместе с фибровым ковчегом завета. Круг замкнулся. Ведь предупреждали: «за пределы лагеря не выносить». Но поплатился за нарушение мной лагерного режима не я, а математик. Беднягу судили за распространение материалов дела Синявского и Даниэля и отправили в лагерь на три года. Бритоголовый, худющий и сгорбленный, Илья появится после отсидки уже на моих проводах.

СОЮЗПЕЧАТЬ

Газеты придумали для того, чтобы покрывать новости. А также полы, столы, стены и внутренности кухонных шкафов. В командировке — незаменимый упаковочный материал для вареной курицы. Печатают их и для изготовления рваных квадратиков для гвоздя, торчащего из осклизлой клозетной стены. Газеты пригодны для затыкания початых винных бутылок и замочных скважин, для утепления двойных оконных рам. Годятся и на оберточную бумагу для учебников. Девочки моего класса старались так сложить газетный лист, чтобы с обложки на вас смотрела зверюшка или кинозвезда, мальчишки тяготели к военным мотивам. Свернутая в несколько раз газета — вполне конвенциональное средство для раздачи отцовских оплеух. Тетушка, исправно посещавшая курсы кройки и шитья в жилкоопе, готовила из них выкройки крепдешиновых и панбархатных нарядов. «Тюх-тюх-тюх-тюх, разгорелся наш утюг», — напевала она, проворно орудуя ножницами и лекалом, укорачивая по ходу дела улыбающихся вождей и доярок. Из газет можно сворачивать самокрутки, ими можно разжигать пионерские костры и буржуйки, складывать пилотки перед побелкой потолка и веселые кораблики. А еще их можно РАСПРОСТРАНЯТЬ. Вот этим я и занялся в октябре 1966 года в должности инструктора Союзпечати. Союзпечать — загадочная организация. Своим тайным смыслом она уступала лишь ДОСААФ. Под «распространением» следует понимать продвижение партийно-пропагандистской макулатуры, и без того раздутой до астрономических тиражей, и наполнение партийной мошны. Самый эффективный метод (с 30-х гг. ничего лучше не придумали) — лимитированные издания. В список лимита внесены издания повышенного спроса: «Иностранная литература», «Юность», «Вокруг света», «Мурзилка», «Неделя», «Новый мир» и т. д. Чем больше спрос, тем меньше предложение. Эффективная экономическая модель.

Начальник Киевского межрайонного отделения на Дорогомиловке Александр Борисович Рабинович отнесся ко мне по-отцовски.

— Я закрепил за тобой ответственный и самый прибыльный район.

— А разве у меня сдельная оплата? — искренне удивился я.

— Не все измеряется зарплатой.

Смысл этой межрайонной мудрости прояснится для меня только через год. Sancta simplicitas.

Костяк моего района — два мединститута, пединститут и Военная академия им. Фрунзе. Время от времени я встречаюсь с общественными распространителями в каждом заведении и инструктирую их об изменениях и тенденциях в текущей подписной кампании. Они выклянчивают побольше талончиков на «лимит», а я догружаю их взамен разнарядкой на партийную периодику. Я вам — 50 «Мурзилок», а вы мне 200 «Молодых коммунистов» и «Блокнотов агитатора». Вот и весь «инструктаж». Но если бы я был сообразительней, то вовремя бы догадался, что главное в этом инструктаже должен быть не план подписок, а умение распоряжаться дефицитом, то есть теми перфорированными листами, на которых распечатаны бесценные талончики, что «Мурзилка» в хозяйстве куда полезней, чем «Политическое самообразование», «Агитатор» и «Партийная жизнь», вместе взятые. При случайных обстоятельствах я узнал то, на что намекал Рабинович и скромные коллеги, получавшие, как и я, жалкие 69 рэ. Официально. А неофициально… Рыночная цена каждого талончика — от двух до четырех номиналов. То есть для получения второй зарплаты достаточно отдать в правильные руки десяток «Мурзилок». При налаженном сбыте можно было быстро и без особого риска разбогатеть. А глаза мне открыл не какой-то красноносый Рабинович, а… бывший глава советского правительства. Лично.

Чтобы приблизить нового инструктора к «прибыльному» участку, Рабинович организовал персональный кабинет для приема общественных распространителей. Теперь я сидел в цокольном помещении при почтовом отделении напротив Новодевичьего кладбища. Наслаждаясь независимостью, я весело поигрывал костяшками счет, когда на мой стол упала тень от остановившейся за окном черной волги. В комнату с деликатным стуком, опираясь на палочку, вошел человек, обратившийся ко мне по имени и отчеству.

Я уставился на посетителя, словно передо мной был Микки-Маус. Оправившись от изумления, я подошел к нему, чтобы проводить к стулу.

— Присаживайтесь, Николай Александрович, в ногах правды нет.

— Да неужто вы меня узнали? — в свою очередь удивился персональный пенсионер, бывший председатель Совмина и разжалованный маршал Николай Булганин.

— Вас это удивляет?

— С некоторых пор. Я, знаете, уже столько лет не у дел, живу тихо-скромно, по-стариковски.

— Что я могу для вас сделать, Николай Александрович?

— Да внуки замучили — требуют «Вокруг света» и «Юность». Нельзя ли вас попросить?.. Я отблагодарю, я заплачу вдвойне. — Поторопился «успокоить» меня Булганин, вытаскивая потертый бумажник.

— Да что вы, Николай Александрович, — остановил я посетителя то ли с испугом, то ли с чувством собственного достоинства (мне еще никто в жизни не предлагал взятки, да и какой с меня прок людям). — Все по прейскуранту. Только… У меня будет встречный вопрос. Скажите, неужели и у вас эти проблемы?

Кто не знает, что небожители в нашей стране не утрачивают льгот даже после смерти, если, конечно, смерть была естественной (то есть не с дыркой в затылке)? У них даже погосты по ранжиру. Моему просителю, несмотря на опалу (с кем не случается), Новодевичье гарантировано. Вон оно — из моего «цоколя» как на ладони.

Ответ Булганина меня удивил больше, чем само его появление.

— Конечно, нет у меня этой проблемы. Но только очень уж не хочется мне за каждым пустяком к НИМ обращаться.

Н. А. Булганин, маршал и председатель Совмина СССР, склонявший, но не склонивший автора к взятке

Со временем я узнал, что коллеги реализуют вышеупомянутый дефицит в течение первых двух недель с начала подписной кампании, а их доходам могут позавидовать профессора педов и медов. Жизнь опять прошла мимо.

Зато я отличился в оптимизации другого производственного процесса.

В задачу моей загадочной фирмы входило не только распространение, но и утилизация партийной мысли. Процесс этот был детально прописан вышестоящими товарищами, которые строго следили за тем, чтобы товар, так и не превратившийся в деньги, в дальнейшем был исключен из оборота, то есть превращен в сырье для переработки. Но товарищи хорошо знали жизнь. Они понимали, что в этой стране сырье не перестает быть товаром, если сохраняет мало-мальски товарный вид. Вот и завели традицию, эдакий ежемесячный субботник-корпоративчик. Всех служащих сгоняли в районный склад, где они чуть ли не зубами рвали на части розничный возврат. Каждый экземпляр (надо ли говорить о том, что это были исключительно партийные издания?) надлежало обезглавливать — отрывать голыми руками лицевую страницу обложки или первую полосу газеты. Только после этого «Коммуниста» и «Советскую Россию» можно отправлять под пресс. Моя инициатива, хоть и шла вразрез с инструкциями, прижилась. На очередной субботник я притащил мощный перфоратор (опять же спасибо папе), и дело заспорилось. Теперь связки даже рассыпать не было нужды. Я вдвоем с напарником с наслаждением погружался в акт бумагоненавистничества, прошивая насквозь полуметровые блоки с партийной ересью. Через час груды бесполезного бумажного хлама были готовы к отправке в последний путь, а благодарные участники аутодафе — к детишкам и телевизору.

Работа в Союзпечати вызывала тошноту, несмотря на готовность Рабиновича проталкивать меня на свое место — ведь ему скоро на пенсию. Когда приставания Рабиновича со вступлением в партию участились, мне пришлось сказать ему правду.

— Да поймите же вы, Александр Борисович, не нужна мне карьера в Союзпечати. Это единственная в Союзе печать, к которой меня подпустили, и то благодаря вам. Да и я ей не нужен. И работаю я у вас, чтобы меня не внесли в списки антиобщественных элементов. И торговать из-под полы талонами на «Мурзилку» — тоже не мое дело.

Рабинович испуганно блеснул очками, а его красный нос от обиды покраснел еще больше.

— Да я же тебе добра хочу. У меня ведь сын твоего возраста.

— Я знаю, Александр Борисович, и, поверьте, страшно благодарен вам за все. И особенно за подписку на «Америку». — Сказал я без тени лукавства.

Подписка на единственный допущенный в страну американский журнал действительно неслыханная привилегия. Добывали его за большие деньги и по большому блату, коллекционировали, перепродавали. Букинисты предлагали не только старые номера, но и отдельные страницы. Многие, несмотря на легальное распространение журнала, предпочитали наслаждаться им втайне, избегали посторонних глаз. Другие — наоборот, выставляли напоказ как символ статуса, наряду с пачкой «Кента» или «Уинстона». Циркуляция была настолько мизерной, что он даже не фигурировал в списке «лимитированных», хотя в качестве приманки он мог поднять в несколько раз распространяемость партийной макулатуры, тем более, что американцы предоставляли тираж задаром.

По договоренности, достигнутой еще во время войны, продажа в Союзе этого эксклюзивного (с точки зрения даже американских полиграфических стандартов) издания ограничивалась 10 тысячами экземпляров. Главное условие советской стороны — никаких комментариев относительно системы и институций в СССР. Журнал превратился даже в платежное средство в сфере профессиональных услуг. Молодая женщина однажды позвонила в американское посольство с просьбой продать ей свежий номер журнала. Со слезами в голосе она объяснила, что ее гинеколог согласен продолжить лечение только после того, как она принесет ему экземпляр «Америки». Через год МИД ответил согласием на просьбу посольства США увеличить циркуляцию до 50 тысяч, но следом подключилась цензура, и начались манипуляции с допущением тиража в розничную торговлю.

Журнал привлекал не только содержанием, но и фотографиями и изысканной графикой. Она напоминала о 1963 годе, когда состоялось мое первое открытие Америки. Это случилось во время московской выставки «Графика США», на подступах к которой толпа чудом меня не затоптала. Не помню, как это произошло и кто меня спас, но я очнулся на травке в безопасном далеке от плотного людского потока. В павильон я все же тогда попал. До сих пор перед глазами потрясший меня рекламный плакат. Посетители возле него вообще не задерживались, потому что на нем… ничего не было изображено. Огромное черное глянцевое полотно. И все. Я застрял возле него, щупал, обнюхивал и разглядывал, чтобы уразуметь, where’s the beef?[10] И нашел. В самом низу плаката едва различимая глазом ниточка текста: «Такими вы увидите желтые цветы на зеленом лугу, если не воспользуетесь услугами нашей офтальмологической фирмы». Мое зрение тогда было стопроцентным, но очень захотелось воспользоваться их услугами.

ЖОЗЕФИНА

Вьюжный январь 1967 навеял новые тревоги. Отношения с КГБ вошли в романтическую фазу. Я получил письмо от прекрасной незнакомки. Девушка назвалась Жозефиной и сообщала, что приехала в Москву из Кишинева. Ее приятель Борис Пекарский просил передать мне привет. «Если вы хотите этот привет получить, позвоните по такому-то номеру». Пекарский был сокурсником брата по летному училищу. Мое знакомство с ним было шапочным, но я отдал дань хорошему тону и позвонил.

— Что вам еще нужно? — услышал в ответ.

Вот-те на!

— Я, кажется, все ясно вчера сказала. — Озадачила меня девушка, явно, готовясь швырнуть трубку.

Мне удалось сменить ее гнев на милость и договориться о встрече. У памятника Пушкину она еще какое-то время сверлила меня подозрительным взглядом, смахивая снег с ресниц-опахал. Ей оказалось всего 19 лет, но скорости реакций, остроумию и решительности могла бы позавидовать самая многоопытная светская львица. Я отнес эти качества на счет ее южного темперамента и одесских корней.

Из разговора выходило, что письмо я получил с опозданием на два дня. За это время ей позвонил некто от моего имени и, «ни здрасти, ни до свидания», поинтересовался, что именно она привезла для меня.

— Я же написала — привет.

— А еще что?

— Это все.

— А книги?

— Про книги ничего не знаю.

— Ну и х… с тобой. — Раздосадовался мой «альтер эго».

— И с тобой, кретин тупорылый. — Успела ответить гостья столицы, прежде чем он бросил трубку.

Жозефина была не только остра на язык, но и хороша собой. А мне не оставалось ничего иного, кроме как открытым текстом высказать свои истинные предположения, которые вызвали у новой знакомой бурю эмоций. Вполне адекватных. Она дала им волю, ничуть не стесняя себя в лексике. Это сближало.

Мы шли по Горького в сторону Маяковки навстречу пурге. Пешеходов сдувало с нашего пути, как парашютики одуванчиков. Кроме одного. Серая мышка-наружка в драповом пальтишке с каракулевым воротником (отрезы и каракуль выдавались службой в качестве надбавки к жалованию) обреченно плелась за нами на предписанном инструкцией расстоянии.

— Может быть, я страдаю манией преследования, — сказал я, — но мне кажется, что этот человек страдает от холода и мечтает о том, чтобы или его сменили, или мы сменили направление.

— Еще чего, — фыркнула Жозефина. — Может, прикажешь растереть ему снегом уши?

Чтобы рассеять мои подозрения, решили нырнуть в телефонную будку. В будке я повернулся лицом к филеру, а Жозефина прижалась ко мне, уткнушись замерзшим носом в мой шарф. Через заледенелое стекло я увидел, что шпик притормозил и сделал несколько шагов в обратную сторону, не оставляя нам никаких сомнений в его искоренительском предназначении.

Уходить от «наружки» я еще не умел. Но любой ребенок знает — быть реалистом значит не спорить с ветром, а грамотно развернуть судно. Тогда есть шанс сделать ветер своим союзником. Особенно в такую метель.

Мы перешли на другую сторону «Бродвея», добрели до кафе «Молодежное». Как всегда, очередь. Протиснулись вовнутрь — не догоню, так согреюсь.

— У меня есть два рубля. На пару чашек чая хватит. — Похвастался я.

— У меня есть деньги и на коньяк. — Сообщила Жозефина.

Пока мы разбирались с бюджетом, возле нас возник администратор в черном костюме.

— Вас двое? У меня как раз два свободных места. — И не обращая внимания на толпу негодующих, повел в зал.

Мы изумленно переглядывались, пока он не усадил нас за столик, услужливо придержав за Жозефиной стул. Удивление моей спутницы неожиданно для меня сменилось восторгом, когда мы в соседе по столу опознали нашего преследователя. Это был высший пилотаж. Мышка-наружка не только сумела незаметно прошмыгнуть мимо нас и отдать распоряжения персоналу, но и загнать нас самих в мышеловку. Он уже отогрелся. Теперь ему осталось, не пошевелив коготком, пожинать плоды собственной юркости и с короткого расстояния в тепле и уюте изучать вверенные ему объекты. Джентльмены-искоренители открылись для меня с новой стороны — творческой. Но моя Мата Хари смотрела на происходящее с высоты своего авантюрного темперамента. Ее глаза призывно заблестели. Она предвкушала драматургию, к которой я совсем не был готов.

Когда коньяк был разлит по сосудам, шпик, вопреки боевому заданию, дружелюбно предложил чокнуться. Затем он пододвинул к нам вазу с апельсинами. Я сдержанно поблагодарил, а Мата Хари взяла плод и принялась его пристально рассматривать. Потом водрузила на место и с серьезностью эксперта произнесла:

— Это марокканские, а мы едим только яффские.

Затем подозвала официанта и потребовала принести нам израильские апельсины. Товар оказался в наличии. Драматургия обрастала мясом, вернее, мякотью. Я решил слегка подыграть моей спутнице:

— Мне рассказывали, что все апельсины к нам поступают из Израиля, но на складах переклеивают этикетку на марокканскую, чтобы не афишировать израильские товары.

— Я определяю не по этикетке. — Авторитетно сообщила Жозефина и протянула соседу наш апельсин с чернильным клеймом “Jaffa”.

Мне показалось, что у филера в рабочее время возникли побочные интересы, потому что, отогревшись, он пригласил Жозефину танцевать. Не знаю, о чем они говорили в момент уединения, но вернувшись, она, заглянув ему в глаза, невинно спросила:

— А как вы относитесь к евреям?

— Очень хорошо. Исключительно умный народ. У меня даже есть друзья-евреи.

Я отдавил Жозефине все ноги под столом, но «Остапа несло».

— А кто вы по профессии?

— Попробуйте угадать. — Кокетливо отозвался сосед.

— Одну минуту… — Мата Хари сморщила в наигранной задумчивости лоб. — Вы завскладом. Нет-нет, подождите, вы — разведчик.

— На самом деле я востоковед.

— Востоковедчик? — скаламбурила Жозефина.

Я понял, что самое время оставить собеседника наслаждаться апельсинами и рвануть восвояси, пока моя спутница не договорилась до статьи уголовного кодекса. Оказавшись в метро, я не преминул указать Жозефине на ее ошибку — человек при исполнении, ты облегчила ему задачу составления рапорта, и еще не известно, как он интерпретирует твою дерзость.

— А-а, чтобы он уже был мне, как лампочка — днем висел, ночью горел. Я уже думать забыла о нем и его наружных органах. — Подытожила Жозефина.

Через несколько дней она вернулась в солнечную Молдавию. Больше я о ней не слышал.

КОНСПИРАТИВНАЯ КВАРТИРА

Под вывеской КГБ скрывалась и научная лаборатория, где люди с высшим образованием и научными степенями трудились над «наукой страсти нежной» — принуждением к Любви. К вождям, партии, народу. Советскому. На худой конец, к русскому. И ни к какому другому. Я искренне не понимал, почему я должен любить народ, который меня презирает. Да и вообще как можно любить народ, даже свой собственный? Любовь — интимное чувство. С народом нельзя. Не по-людски как-то. Объекты разработки были разбиты на целевые группы: артистов, евреев, священнослужителей, иностранцев, переводчиков Интуриста, пенсионеров… Одни люди попадали в поле зрения искоренителей по стечению обстоятельств, другие — по факту рождения. Разработчики собирались на совещания, анализировали графики, брали соцобязательства. Скорей всего, они по природе своей не были садистами или злодеями. Да и откровенных жидоедов среди них было не больше и не меньше, чем среди разрабатываемых. Словом, люди как люди. Присутствовавшие на процессе Эйхмана выделяли его заурядность. Его лоб не был отмечен печатью дьявола. Его работа тоже была заполнена монотонными цифрами, отчетами и графиками. Он был любящим отцом и образцовым супругом.

Рабочий день потихоньку подошел к концу. Я уже примкнул к троллейбусной очереди, когда кто-то коснулся моего плеча:

— Леонид, задержись, я уже полчаса тебя дожидаюсь.

Вот как, а я-то наивно думал, что «случайные» встречи с ними уже позади. Как и тогда, два года назад, я инстинктивно начал просчитывать варианты с выигрышем времени. Зачем? Спросите что-нибудь полегче. Тот же дискомфорт, только на этот раз без паники. В последнее время я был занят исключительно университетскими и сугубо личными делами. Процесс благополучно и давно закончился. Дольник, сдав всех своих подельников, тихо получил 4 года, и, должно быть, полсрока оттянул. Так что же им на этот раз от меня понадобилось?

Троллейбус отъехал от тротуара, а его место заняла серая (а то какая же?) волга.

Виталий Палыч схватил мою руку и дружелюбно потряс.

— Леонид, нам надо поговорить. Мы не стали посылать тебе повестку в этот раз. — У нас есть на это свои соображения, разговор займет часа полтора-два. Сегодня ведь у тебя не учебный день…

У МИДа шофер свернул на кольцо в направлении Маяковки. В районе Лесной волга нырнула во двор и остановилась. Только поднявшись по лестнице на второй этаж, я сообразил, что привезли меня на частную квартиру, разумеется, конспиративную. Дверь открыл тоже старый знакомый — Евгений Иваныч, которого я когда-то так элегантно послал на х… Он тоже изобразил радость по поводу этой встречи. Меня завели в чистенькую скромненькую светелку. Стол, покрытый застиранной до желтизны кружевной скатеркой, розовый абажур.

— Леонид, — с места в карьер начал Евгений Иванович, — сколько ж мы не виделись? Года полтора?

— Да я как-то не считал. Вы уже подполковник, небось?

— Да как бы не так. Это только в газетах пишут, что мы на переднем крае, а на самом деле — мы тыловые крысы, и звездочки нам приклеивают уже к седой бороде. Да, мы хоть и не встречались, но за тобой наблюдали потихоньку — ты уж не обессудь. (Ты жива еще, моя наружка?)

— И теперь решили отчитаться передо мной о результатах наблюдений? — кажется, осмелел. Это хорошо. Успокоился, значит.

— В каком-то смысле. Мы знаем, что ты отошел в последнее время от своих сомнительных контактов. Это значит, что к нашим разговорам ты отнесся серьезно и сделал надлежащие выводы. (На вашем жаргоне это, кажется, называется профилактика, за которую, звездочек точно не раздают).

— Тогда что я здесь делаю? — стараюсь вести разговор на равных, ай молодца). — Хотите сообщить о приближающейся реабилитации? — Евгений Иванович мотнул кудрявой головой в веселой усмешке:

— Ну-ну, никто тебя репрессировать не собирался. Мы считаем все, что было в прошлом, юношеской ошибкой, которую ты, похоже, осознал. (Осознал, осознал. Можете быть уверочки. Как говаривал дядя Мотя, бабушкин брат, «на шиксах учатся»). Мы хотим задать тебе несколько вопросов по смежному делу.

Последовавшие вопросы касались Валентина Пруссакова. Студента-железнодорожника арестовали вслед за Дольником. Конфисковали стихи. Наверное, это было правильное решение. Плохие стихи надо конфисковывать. (Я тоже когда-то писал стихи. Но не стал ждать, пока их конфискуют. Сам уничтожил. И мама помогла). Около года Пруссаков провел под следствием. Вероятно, дело его разваливалось, потому что до суда не дошло. Но с паршивой овцы «на файв о’клок». Студенту помогли написать покаянное письмо с проклятиями в адрес «сионистских вербовщиков», опубликовали в «Правде» и без суда отпустили на съедение бывшим соратникам. Пруссаков снова стал появляться у синагоги, но его протянутая для приветствия рука повисала в воздухе. До Артюра Рембо он так и не тянул. «Талант» разночинца со временем раскроется в других жанрах.

Вопросы о Пруссакове скоро кончились. Мне показалось, что они были лишь предлогом, затравкой.

— Мы знаем, что ты серьезно относишься к своей будущей профессии (к черту профессию, академическая карьера мне у вас заказана, если даже к школам не подпускают, до сих пор ума не приложу, на каком мифилологическом чуде-юде в МГУ въехал). Мы знаем и то, что у тебя трудности с работой по специальности (еще бы вам и не знать — у каждого кадровика ваш телефон — ночью разбуди). Мы доверяем тебе. И я думаю, что в наших силах помочь тебе с работой.

Так вот, оказывается, в чем дело. КГБ реорганизован в биржу труда и специализируется на трудоустройстве журналистов-евреев. А я-то думал — стучать попросят. Грубо мыслю.

Евгений Иванович сделал паузу, ожидая моей реакции. А я весьма некстати снова вспомнил историю нашего с ним знакомства, как я незаслуженно назвал его мудаком, не дав ему даже возможности объяснить, что я заблуждаюсь. Мне было неловко за тот эпизод, хотя в глубине души я гордился этим сюжетом, и до седых волос буду его пересказывать.

— Доверяете, значит? — произнес я скорее, чтобы заполнить паузу, чем поддержать тему. — Тогда почему вы перехватываете мою корреспонденцию, почему звоните людям от моего имени и от моего же имени их оскорбляете, почему устраиваете слежку? Не в целях ли укрепления доверия?

Чекисты переглянулись. Мне показалось, что Евгений Иванович смутился.

— Это ты о Жозефине? Понимаешь, оперативная работа иногда не оставляет времени для других методов. И почему ты думаешь, что именно ты был объектом наблюдения? Может, нас интересовала она. Жозефина известна нам давно, и были опасения, что она приехала в Москву, чтобы быть поближе к иностранцам.

— А Польша?

— Какая Польша?

— Почему в Польшу меня не пустили в прошлом году? Кому от этого вред был?

— Про Польшу вообще в первый раз слышу. — Почти искренне огорчился майор. — Я непременно наведу справки. Так вот, Леонид, мы с Виталием Павловичем подумали, почему бы тебе не переключиться как журналисту на еврейский вопрос? Пиши о том, как живут наши (!) евреи, как свои праздники встречают. Только правду пиши. А мы будем помогать твои статьи пристраивать. Ты, кажется, для АПН пишешь? (Да твою «правду», то есть высокоочищенный продукт твоей веры, в АПН у меня и без твоей протекции с руками вырвут, и еще попросят. Или пора готовить достойную смену Вергелису и Солодарю?).

— Разумеется, работать будешь небесплатно. Мы знаем, что ты в средствах стеснен. (Еще бы не стеснен — поди поживи на 69 рэ).

И чтобы не дать мне усомниться в его филантропическом порыве, «садовод» подошел к небольшому сейфу (как это я раньше не приметил этой нестандартной детали скромного убранства жилища старушки-пенсионерши) и положил на желтеющие кружева три хрустящих червонца:

— Это не аванс, это — подарок, можно без расписки.

Бедный, бедный Евгений Иваныч. Этот скетч вы наверное несколько дней отрабатывали, о сумме спорили, мою «еврейскую алчность» обсуждали и так вляпались. Не 20, не 40, а именно 30 неконвертируемых сребреников. Теперь я для них не просто объект наблюдения, а «еврей-ОВР» — объект вербовочной разработки. Термин пришел ко мне много лет спустя, когда в руки попала секретное методическое пособие КГБ об особенностях вербовки евреев. В библиографии к ней мелькнул «Форд, Генри». Геббельса почему-то не было.

— Знаете, Евгений Иванович, я ведь без расписки денежные подарки до сих пор только от отца получал, и то, увы, нечасто. Спрячьте ваш подарок. Вот когда я заработаю, то приму в виде гонорара даже с распиской. Я подумаю над вашей идеей, хотя, честно говоря, в данный момент я полностью поглощен символистами.

— Это может быть уникальный шанс. Есть немало евреев, которые не задумываясь за него ухватились бы (это уж не ходи к гадалке). И имя бы сделал (еще какое!). Нам ведь твоя судьба небезразлична. И на факультете у тебя все говорят, что ты человек способный и перспективный. И нам ты зла не сделал (а кто в Лефортово распекал меня за «сокрытие фактов» да каторгой грозил?). Словом, подумай, предложи темы, позвони и все обсудим. Встретимся здесь же — ты только адрес-то не записывай, постарайся запомнить. Добро? (Да вы не извольте беспокоиться, дяденьки, я ваши адреса всю жизнь помнить буду, как ваш бывший министр Виктор Абакумов, который несколько эффективней использовал такие конспиративные квартиры — для встреч с девушками). Habeas Corpus[11] в качестве вкладыша к диплому — что может быть лучше! Почему-то вспомнилась реплика Виктора Райского из фильма «ЧП» (пожалуй, лучшая роль Вячеслава Тихонова): «Полковник Гао, если вы согласны, моргните два раза».

Задним умом, уже в метро, мне пришли в голову полдюжины куда более остроумных ответов, но поезд ушел. Так мне, по крайней мере, казалось. И здесь ошибся. Как горько заметил поэт, обнажая суицидные наклонности, «предназначенное расставанье обещает встречу впереди…».

* * *

Неделю спустя позвонил Евгений Иванович:

— Леонид, я навел справки по поводу Польши. Все совсем не так, как ты думаешь. Комитет не причастен. Ты подал документы в конце года, когда квота на туристский обмен в ТУ сторону была уже исчерпана. Тебе просто не повезло. Но дело поправимое. Подай документы заново, только неси их не в ОВИР, а прямо через нас… Запиши мой телефон — 224… Я наверняка смогу помочь, даже, может, дадим небольшое поручение… Договорились?

Нет, ты не мудак, Женька! — подумал я и понял, что в этот раз мне Польши уж точно не видать, как своих ушей.

ЕСЕНИН

Не знаем мыслей евреев о Пушкине.

В.В. Розанов

Второй (после вынужденных путешествий) еврейской профессией следует считать литературоведение. Литературоведы — продолжатели дела древних переводчиков-толкователей (баалей-мидраш) Священного писания и религиозных академий. Ни одна строка Торы не должна оставаться непонятой.

Свою первую курсовую я писал у профессора Александра Ивановича Овчаренко. Он был членом идеологической комиссии ЦК КПСС. Это отвращало от Овчаренко независимо мыслящих студентов. Экспериментируя по части выживания, я решил на нем испытать свою тактику. Я пришел к нему в семинар и сказал, что хочу заниматься «Серебряным веком» — акмеизмом, Ахматовой, Мандельштамом, Гумилевым (подальше от соцреализмов). Овчаренко повел себя как человек, идеологически незашоренный, отнесся к моему выбору спокойно, а в конце года похвалил мою работу «Эстетика акмеизма и символизм» и сказал, что будет рад, если я останусь в его семинаре. Его замечания не выходили за академические рамки, он не навязывал источники, не подсчитывал ссылки на основоположников.

В начале 4 курса нас собрали в «круглой» аудитории для ежегодного приветствия и напомнили, что пора позаботиться о теме и руководителе будущей дипломной работы тем, кто еще не определился. К этому времени я пресытился и акмеистами, и символистами. Не зря имажинисты называли их поэзию лимонадом. Захотелось чего-то «покрепче». Нас воспитывали на многозначности слова и воспитали. Я поинтересовался у Овчаренко, как он смотрит на то, что я останусь в его семинаре, но заниматься буду Есениным. Александр Иванович признался, что Есенин всегда был и его слабостью, но предупредил, что предвидит «некоторые трудности» для меня, когда дело дойдет до диплома. На факультете, мол, имеется «штатный» есениновед, который неизбежно проявит ревность, а на защите захочет быть оппонентом. И ежу ясно: если влиятельному оппоненту попадет вожжа под хвост, Овчаренко не станет из-за меня копья ломать. Мотивация для этого не просматривается. Тонкий лед. Но за есениноведом волочился грязноватый шлейф жидоедства. В стенах университета с неприкрытым юдофобством я сталкивался редко. Похоже, что в МГУ существовала процентная норма и на юдофобов.

Последние же нуждались в «своих» евреях — дескать, смотрите, это все выдумки злопыхателей и неудачников, вот, у меня аспирант-еврей и я пока его не съел, и гармония между нами, и уважение. А что на приемных экзаменах евреев режу, так это еще доказать надо. А не докажешь — технология испытанная, простая и надежная. Люди, зараженные этой бациллой, сдерживались, порой даже стыдились откровенных мерзостей. Я с младых ногтей тяготился вспышками подозрительности — верный путь к паранойе. Один из способов преодолеть ее это контакты с «группой риска», невзирая на брезгливость. Над этой группой монументально возвышался Петр Федорович Юшин, доцент-«есениновод», секретарь факультетской парторганизации, в свободное от службы время баловавшийся стихами о Сталине (в 1970 году мне довелось слушать эти «оды» в авторском исполнении).

П. Ф. Юшин, доцент филфака МГУ, парторг-кавалерист

Во время войны Юшин служил инструктором по пропаганде Второго гвардейского кавалерийского полка. Приобретенные навыки пригодились ему и в научной деятельности. Декан факультета журналистики Я.Н.Засурский рассказывал, как во время выпускного вечера Юшин, будучи аспирантом и замдекана журфака, набрался так, что не дошел до туалета и залил чугунную входную лестницу альма-матер, за что был нещадно побит студентами.

Однажды «во дни сомнений, во дни горестных раздумий…» забрел я в факультетскую библиотеку, в которой заканчивалась подготовка к открытию книжной выставки «Советские поэты, павшие в ВОВ». Были расставлены торжественно оформленные стеллажи с тщательно отобранными экспонатами. Дело за малым — выставку надлежало «освятить». Почетная обязанность по утверждению лежала на секретаре парткома. Библиотекари на время церемонии приостановили обслуживание студентов, и мне пришлось смиренно дожидаться ее торжественного завершения. Смуглый человек с головой-кубиком, по-хозяйски прошелся вдоль выставочных стендов. И вдруг его седой ежик еще больше ощетинился. Юшин брезгливо снял с полки тоненький сборничек, скромно прислонившийся к солидному синему коленкору серии «Библиотека советской поэзии». Босс помахал книжонкой перед носом заведующей библиотекой и, выглянув поверх квадратных рам очков, прогремел:

— А это что здесь делает?

Книжка пошла по рукам.

— Как что, Петр Федорович? Это же Павел Коган. Любимый поэт нашей молодежи.

— Я и без вас вижу, что это Коган — по-русски читать еще умею. Я спрашиваю вас, что он делает на выставке советских поэтов?

— ???

— Советский поэт не может «задохнуться «Интернационалом»! Это поэт анти-советский. И его следует убрать со стенда.

Растерявшаяся библиотекарша выполнила приказ, а Юшин направился к двери.

И тут меня осенило: это Он! Мой герой, мой избранник. Это та самая каменная стена, за которой меня никто не достанет. Ведь и я не собираюсь делать академической карьеры в этой стране, мне не перед кем будет краснеть за своего наставника. Быть реалистом — значит, не спорить с ветром, а грамотно развернуть судно. Тогда есть шанс сделать ветер своим союзником. В книгах пишут, что когда гвардия Наполеона въезжала в Кремль, то у императора порывом ветра сорвало с головы треуголку. Дурное предзнаменование? Ничуть не бывало. Чтобы не подвергать испытанию боевой дух армии и сохранить величие момента, Наполеон отдал приказ всем воинам обнажить головы. Суеверный страх перед дурным предзнаменованием, таким образом, был переплавлен в собственное волеизъявление.

С такими, примерно, мыслями я и перешагнул порог 12 аудитории, закрепленной за семинаром Юшина.

— А что вас, собственно, привело в мой семинар? — поинтересовался доцент. — Чем вас привлек такой противоречивый поэт, как Есенин?

— Своей противоречивостью. А еще потому, что чтение его стихов вызывает головокружение.

— Ну вот, теперь понятно. — Пробурчал Юшин. — Так вам не сюда, не к Юшину в семинар надо, а в Институт Склифосовского.

Я не стал вникать в специфику юшинского юмора, тем более, что сам по-детски подставился, не разобрав броду. Самое благоразумное — покинуть калашный ряд.

— Да погодите вы, — грохнул Юшин, когда я был уже у двери. — Попробуем подлечить на месте. Садитесь и работайте.

Привыкшие к его выходкам семинаристы — их было человек пять — заулыбались.

* * *

Его, правда, большевики не расстреливали, просто под горячую руку не попался, хотя у Есенина перед ними куда больше «прегрешений», чем у его антипода эстета Гумилева. За уши тянули к «народу» (в 30-е годы филологи это называли «изнародованием»). Щедро подмешивая охры в анализ творчества Есенина, критики упрекали его за недопонимание, «расхождение со временем» (все равно, что сказать о человеке, попавшем под машину, что у него расхождения с техникой). Между тем, он все прекрасно понимал, в том числе и то, что при новой власти можно складывать кирпичи и варить сталь, но нельзя творить. Мало, кто из его современников поднялся до таких строк:

«Отдам всю душу Октябрю и Маю,

но только лиры милой не отдам.

Лишь Ходасевич смог: «Первоначальный инстинкт меня не обманул: я был вполне убежден, что при большевиках литературная деятельность невозможна. Решив перестать печататься и писать разве лишь для себя, я вознамерился поступить на советскую службу». Мандельштам обвинял эпоху («век-волкодав»). Неистовый Маяковский — всех подряд. Есенин никого не обличал, не учил, не проклинал, не винил в своих и народных бедах. Он ощущал себя пассажиром на корабле. И в этом его величие:

И уже говорю я не маме,

А в чужой и хохочущий сброд:

Ничего, я споткнулся о камень,

Это к завтрему заживет.

Есенин сам избавил большевиков от своего присутствия. Поэт умер, спасая свои стихи, заряженные метафизическими токами, воспарившие над могилой поэта, словно душа. Они, как и он сам, нуждались в защите. Есенин — подлинный интеллигент, если пользоваться определением словаря Ушакова — «Человек, социальное поведение которого характеризуется безволием, колебаниями, сомнениями». Есенин меньше других «попутчиков» был отравлен бациллой разрушения. Правда, Эренбург рассказывал, что в мае 1918 года, отдавая дань времени, Есенин уверял его, что «нужно все повалить, изменить строение вселенной, что крестьяне пустят петуха, и мир сгорит. Потребность разрушать то, что строил не ты, неспособность противостоять массовому психозу в те дни косила многих.

«Патриоты» из клуба «Родина» шептались о том, что евреи ритуально замочили Есенина то ли в «Англетере», то ли на допросе в ГПУ. Но до открытых обвинений пока не дошло. Евреев еще не отгоняли от русской поэзии. Да что там поэзии. Я год с открытым ртом слушал спецкурс одаренного популяризатора древнерусского искусства В.В. Кускова. Особенно захватывали практические занятия, когда он гасил в аудитории свет, выводил на экран крохотный фрагмент малоизвестной иконы, и предлагал по нему определить эпоху, школу, материалы, сюжет иконы (ex ungue leon em)[12]. Владимир Владимирович, раскусив мою увлеченность, соблазнял «поселиться» в его семинаре и полностью переключиться на его предмет. Я не внял и впоследствии не раз жалел об этом.

В начале 90-х я приглашу в Мюнхен Севу Сахарова (в то время старшего научного сотрудника ИМЛИ). Мы рванем по моцартовским местам, а в живописном австрийском городке Санкт-Гильген на Вольфгангзее он надолго задержится у витрины магазина курьезов с выставленным напоказ образчиком тирольского черного юмора. Изделие из раскрашенной жести изображало миниатюрную виселицу с подвешенным человечком — вылитый Есенин.

— Знаешь, я поймал себя на кощунственной мысли. — Сказал Сева. — Не хочется марать память Сергея Александровича. Но мои коллеги высоко оценили бы такой подарок. У нас в какой кабинет не войдешь, обязательно застанешь там группу «экспертов» по… эксгумации советской литературы: Есенина, Маяковского, Горького… Ну, не литературный институт, а институт судебной медицины.

«Отдайте Гамлета славянам! — прокричит в журнале «Дружба народов» в 1979 году литературный мародер Юрий Кузнецов. (В 2014 году журнал отметит 25-летие этой публикации, перепечатав стихотворение в рубрике «Золотые страницы «ДН»).

Но тогда, в 60-е, время литературных джихадистов еще не наступило. Правда, в есениноведении и еврейские фамилии мне что-то не попадались. Я буду первым! Уверен, что самого Есенина это не удивило бы. Разве не он писал Мариенгофу, что в России его, кроме еврейских девушек, никто не читает? И разве не Исаак Бабель произнес: «От многих слов Есенина болит сердце»?

А что если предложить Юшину тему «Есенин и евреи» или «Есенин глазами еврея». Чем не темы? Непреложный факт, что при жизни Есенина еврейские связи служили ранимому и раненному поэту живым щитом от агрессивной большевистской фауны. Не уберегли — это верно. Но ведь пытались. Неудивительно, что эти факты по сей день упорно замалчиваются. На протяжении всего ХХ века на пути интереснейших документов железной стеной вставали цензоры-блюстители идеологической гигиены, ученые-ретрограды, редакторы, умирающие сто раз на дню от страха («то ли гений он, то ли нет еще»).

В результате, сегодня только специалисты знают, что Есенин — единственный советский литератор, привлеченный к ответственности за… «антисемитизм». И не единожды. Беру в кавычки потому, что руку правосудия во всех случаях отвели от него евреи. Одно из общественных судебных слушаний прошло незадолго до смерти поэта в московском Доме Печати. В защиту Есенина страстно выступил писатель Андрей Соболь: «Я — еврей. Скажу искренно — я еврей-националист. Антисемита чую за три версты. Есенин, с которым я дружу и близок, для меня — родной брат. В душе Есенина нет чувства вражды и ненависти ни к одному народу». Злая ирония судьбы: через полгода после самоубийства Есенина сам Израиль Моисеевич Соболь застрелится на скамейке Тверского бульвара. Такое было поветрие.

Работая с есенинской папкой в отделе рукописей Ленинки, я увлекся чтением никогда не публиковавшихся воспоминаний близкого друга Есенина, поэта Льва Осиповича Повицкого. Текст насыщен теплотой, любовью и братским сочувствием к мятущемуся другу. В центре воспоминаний — грустно-веселая история, из-за которой, должно быть, воспоминания эти так никогда и не были полностью напечатаны.

Однажды Есенин прибежал к Повицкому с газетной вырезкой в руках. Вырезка оказалась из американской газеты, напечатавшей стихотворение Есенина в переводе на древнееврейский язык. Повицкий был единственным человеком в окружении Есенина, владевшим ивритом. Услышав свое стихотворение на языке Библии, Есенин, восприимчивый к музыкальной семантике слова, был очарован его звучанием.

— Как хорошо! Главное, как все понятно! — воскликнул он и потребовал от Повицкого обратный перевод на русский. Переполненный открытием, Есенин целый день бегал по Москве с вырезкой и показывал ее друзьям. Забежал к Эмилю Кроткому. Эмиль Кроткий славился среди друзей неизбывной страстью к мистификациям и шуточным проделкам. Как он мог пройти мимо дивного сюжета? Да еще с таким доверчивым клиентом. Спустя несколько дней Есенин получает письмо от имени вождя какой-то еврейской духовной секты с замысловатым названием. Вождь сообщал Есенину, что члены общины получили перевод его стихов на язык Торы и пришли к мысли о глубоком духовном родстве Есенина с еврейским народом. Чтобы окончательно закрепить это родство духа, остается только совершить обязательный для каждого правоверного еврея акт «соединения его с Богом», то есть обрезания. Этот акт будет совершен в пятницу в 12 часов дня на его квартире, куда к этому времени приедут доверенные люди секты со специалистом-моэлем. Письмо заканчивалось поздравлением Есенина по случаю предстоящего совершения над ним акта Божьей благости и милости. Письмо было скреплено подписью и печатью, искусно вырезанной на жженой пробке. Есенин ничуть не усомнился в его подлинности и потому лишился сна и аппетита. В то время он делил квартиру с Анатолием Мариенгофом, который был посвящен в эту затею и обязан был сообщать друзьям о переживаниях жертвы. По мере приближения роковой пятницы настроение Есенина омрачалось все больше. Я не берусь предсказывать, чем закончилась бы эта мистификация, если бы у Есенина накануне пятницы не сдали нервы. Он объявил Мариенгофу, что завтра уезжает, а куда — отказался сообщить. И только когда Есенин с чемоданчиком спускался по лестнице, нервы сдали и у Мариенгофа, который догнал друга и сдал заговорщиков с головой. Есенин от души смеялся вместе с друзьями над удачной проделкой.

Думаю, что успех Кроткого нельзя объяснить одним лишь простодушием Есенина. Быть может, сам о том не подозревая, он задел очень важную струну есенинской души, которая пролегла через гигантскую пропасть, отделявшую лапотника, крестьянского сына, воспитанника Спас-Клепиковской церковно-учительской школы от несуществующей иудейской секты. Разумеется, Есенин, несмотря на свое сугубо религиозное воспитание, был далек от восприятия «певца» как некой материализованной божественной субстанции. Но после того мистического узнавания во время чтения его стихов на древнееврейском языке («И главное, как все понятно!») поэт вошел в сверхдоверительные отношения со своим читателем. Сознательно или нет, но вводя на арамейском в свой поэтический лексикон горестный упрек из Притч Соломоновых («Или, Или, лама савахтхани?[13]»), повторенную Иисусом перед смертью, Есенин все же отдает дань распространенному представлению о «боговдохновленности поэтического творчества» (Платон: «…Поэты — не что иное, как истолкователи богов»; Овидий: «Сам Бог движет моими устами»; Лермонтов: «С тех пор, как Вечный Судия / Мне дал всеведенье пророка…»). Он отождествляет себя, «ненужного», с вождем другой иудейской секты. Он просит за себя и за Того Парня: «Отпусти в закат».

Между Есениным и евреями никогда не возникало никакого напряжения. Откуда же взялась версия о том, что смерть Есенина — вовсе не самоубийство, а убийство, к которому причастны именно евреи? С такой холодящей кровь идеей выступил на страницах «патриотической» печати Станислав Куняев и получил поддержку целой группы энтузиастов этой теории заговора. Можно было бы предположить, что Куняеву не попадались эти документы, иначе он как добросовестный исследователь за них бы ухватился. Но на сопроводительном листе папки с рукописью Повицкого стоит не одна, а две подписи Куняева, то есть он дважды работал с документом — в апреле и в сентябре 1984 года (третья принадлежит его сыну Сергею). В борьбе с мировым заговором все средства хороши…

К Есенину я и сегодня отношусь трепетно, с волнением и теплотой. Работая над книгой о теноре М. Александровиче, я раскопал в американском Национальном архиве уникальный документ, до которого не добрались есениноведы.

Список подозрительных иностранцев возглавляют С. Есенин и А. Дункан (US National Archives & Records Administration)

Документ датирован 1 октября 1922 года — днем прибытия из Гавра в Нью-Йорк океанского лайнера «Париж» с тремя примечательными пассажирами на борту: Serge Essenine, Isadora Essenine-Duncan и Voldemar Ryndzune. Последнее имя принадлежит эмигрантскому журналисту и писателю, известному в русских литературных кругах как А. Ветлугин. В тот момент он выступал в качестве переводчика и секретаря Айседоры, а впоследствии сделал имя и как голливудский сценарист и продюсер. Документ интересен сам по себе. Это список иностранцев, задержанных по прибытии для «особого расследования» (“Spesial Inquiry”). Обычно эта мера распространялась на тех, кого подозревали в нелегальной иммиграции. Но в данном случае инспектор Девинс выполнял указание BOI (Бюро расследований, предшественника ФБР), ибо в колонке «Причина задержания» Есенина упоминается «Конфиденциальная записка» № 98822/91. Другими словами, шумная слава Есенина накрыла не только «еврейских девушек», но и американских спецагентов. Не исключено, что репутацией «большевистского агента» поэт был обязан жене — американской гражданке, размахивавшей на сцене красным флагом. Быть бы супругам депортированными, если бы не активное вмешательство авторитетного менеджера танцовщицы Сола Юрока. Юрок сумел вызволить звездную пару из «следственного изолятора» для подозрительных иммигрантов на Эллис Айленде.

Власти тогда уступили, но, должно быть, впоследствии горько пожалели об этом. Во время выступления Айседоры в бостонском «Симфони-холл» скучавший за кулисами и ревновавший жену к ее славе Сергей Есенин распахнул окно и стал призывать собравшуюся толпу… любить новую Россию. Выходка поэта американцам тогда не понравилась, и супругов попросили немедленно покинуть Бостон.

* * *

Вскоре выяснилось, что и сам Юшин пал жертвой противоречивости своего героя и нуждается в психологической поддержке. Я охотно ему такую поддержку оказал своим присутствием на защите его докторской диссертации. Незадолго до того Петр Федорович презентовал мне свою книгу «Поэзия Сергея Есенина» с дарственной надписью. С этой злосчастной книги все и началось. Казалось, что карьера моего научного опекуна повисла на волоске. Алчущих его крови набился полный зал. Здесь же с комфортом расположились и две сморщенные старушки Шура и Катя — сестры давно почившего поэта, такие же высушенные, как и трескучий хворост, который они приволокли для костра научной инквизиции. Когда костер запылал, бабульки забулькали: «Смерть доценту!! Он замахнулся на наше все!». И потянулись за хворостом.

Парторг подставился, как мальчик. Он вытащил на свет божий пару архивных документов, свидетельствующих о промонархических симпатиях поэта, а также стихотворение, воспевающее царевен и «кротость юную в их ласковых сердцах», но плохо справился в книге с их интерпретацией. Мало того, Есенин, как выяснилось, за чтение стихов императрице получил в качестве царской милости именные часы, а в декабре 1917 скатился до прямой измены — присягнул на верность монархистам-заговорщикам.

Зарубили бы докторскую, если бы не темпераментное выступление специалиста по Средневековью В.В.Архипова.

— Товарищи, странное у нас складывается положение. — Оглушил он ученых мужей отрезвляющей аргументацией. — Всякие там Писаревы и Добролюбовы, Герцены и Белинские десятилетиями кормят сотни и сотни литературоведов. А великий русский поэт Сергей Есенин не может прокормить и дюжины добросовестных ученых. Я призываю вас утвердить диссертацию и разойтись мирно.

И утвердили. С перевесом в один голос. Сестры продолжили борьбу, подав судебный иск. Архивоведческая экспертиза растянулась на годы. Если бы могли, повязали бы красный бант не только на кепи Сергея Александровича, но и на цилиндр Александра Сергеевича. Мол, с ранних лет тянулся к трудовому народу, мог часами слушать горестные рассказы рабочих типографии Департамента народного просвещения, жаловавшихся на трудную долю.

Юшин был человеком крепко пьющим. Надравшись, он развязывал язык, и тогда открывались шлюзы и закрывались клинкеты — что у трезвого на уме, у Юшина на языке. Об этом я знал из тайного источника. Его главный собутыльник и первейший друг, начальник административно-хозяйственного отдела МГУ Александр Иванович Агапов, по стечению жизненных обстоятельств, был многолетним другом моего отца. Агапов очень гордился и дорожил дружбой с Юшиным — как-никак до́цент, в очках и с по́ртфелем. Но под грибочки с капусткой любил блеснуть информированностью и рассказывал о своем друге пикантные подробности профессорского досуга, сдавал приятеля с потрохами.

ИНДУЛЬГЕНЦИЯ ЗА КРАМОЛУ

Филология — это семья, потому что всякая семья

держится на интонации и на цитате, на кавычках.

О. Мандельштам

Не хотелось бы нагнетать пафос, но правда то, что я всегда буду хранить благодарную верность университетскому оазису, за пределами которого я становился легкой добычей чьих-то низменных страстей, воинствующего невежества и племени искоренителей. О пресловутой беспечности молодости я мог только мечтать. Чувство незащищенности и опасности формировало характер, манеры, взгляды, походку, реакции… Перед вездесущим гэбэшно-идеологическим циклопом мы все были равны. Конечно, некоторые были «равнее», жили в «комитетских» домах с прикормленными властью родителями и, как мне казалось, могли расслабиться и не беспокоиться о своем будущем. Сума и тюрьма на них не зарились. При этом нас объединяли крамольные толковища на «психодроме». Отсюда, прослушав последнюю лекцию, мы начинали свой традиционный пеший ход вверх по Горького до Маяковки. За это время мы узнавали массу важных новостей — кого из сотрудников ИМЛИ вчера вызывали на ковер в идеологический отдел ЦК за посещение «патриотического» клуба «Родина» (это от Миши Палиевского, чей брат Петр уже тогда играл в институте первую скрипку); на когда намечается очередной несанкционированный вечер поэтов, после которого начнут таскать на допросы как участников, так и слушателей; что в «Академкниге» лежит за 4 рубля берлинский сборник Марины Цветаевой с авторским автографом (через 35 лет Сева, д-р Всеволод Иванович Сахаров, будет рассказывать о своих библиофильских открытиях тех дней в биографическом очерке «Книжные мелочи»). Дойдя до Маяковки, мы еще долго подпирали колонны у входа в метро, расходиться не хотелось, надо было многое договорить и дослушать. Каждая из таких прогулок могла в иные времена или при иных обстоятельствах принести массу неприятностей. Мы все это понимали, но относились к этому легкомысленно (ведь каждый из нас мог оказаться информатором, или, по их терминологии, «источником»). Этого, кажется, не случилось, за что я благодарен судьбе, ибо был бы первой жертвой. Меня не покидало смутное подозрение, что все вокруг, невзирая на то, к какому «профсоюзу» нас приписали, разделяем чувство брезгливости к фальшивым богам и идеям. Мы все усвоили повадки заговорщиков. Как-то сам собой возник нехитрый ритуал, который нас развлекал и просуществовал все шесть лет нашей учебы и дружбы — перед тем, как разбежаться, вместо рукопожатий, мы синхронно наклонялись к ближайшей колонне, подпиравшей Зал Чайковского, и нарочито верноподданно произносили в воображаемый замаскированный микрофон: «Слава КПСС!», по доступной нам всем цене искупая «прегрешения» закончившегося дня.

«ЦАРЬ МАКСИМИЛИАН»

Не было в моей судьбе ни Арины Родионовны, ни даже Арины Соломоновны. А разве можно сформировать у ребенка четкие представления о добре и зле без мудрых сказок? Взять, к примеру, известную правозащитницу и поэта Юлю Вишневскую, вкусившую прелести столичных тюрем и спецпсихбольниц. Однажды я спросил ее, как это началось. — С детских сказок, — ответила она, — ребенком я отождествляла себя с их персонажами. Родители пятилетней Юлечки, уходя в театр, поручили няне уложить ее спать не позже 9 часов. Вернувшись около полуночи, они с ужасом обнаружили, что в детской горит свет. Заглянули и увидели бодрствующую дочку и клюющую носом няню, которая отчетливо произнесла:

— Тут волк ему и говорит: «Говно твое дело, Иван-царевич».

Но живой интерес к некоторым фольклорным жанрам (помимо анекдотов, разумеется) все же накрыл меня своим жар-птичьим крылом. По литературе знаю только об одном еврее-филологе, ездившем в фольклорные экспедиции — Михаиле Эпштейне. Меня хватило лишь на спецкурс университетской легенды, бывшего «космополита» Петра Григорьевича Богатырева, которого только что подпустили к преподаванию в МГУ. Незадолго до встречи с легендой я прочел (кажется, в воспоминаниях В. Шкловского) о том, как выпускник МГУ 1918 года и будущий переводчик «Швейка» в молодости смешил современников тем, что то и дело спотыкался из-за вечно развязанных шнурков на ботинках. Мы стоя приветствовали профессора. Маленький округленный человечек в роговых очках и с облезлым портфелем неуклюже протиснулся в дверь аудитории и тут же… споткнулся, наступив левой ногой на шнурок, безвольно змеившийся от правого башмака.

В конце ознакомительной лекции о структурно-прикладной фольклористике Петр Григорьевич предложил нам к следующему занятию прочитать его книгу «Actes magiques, rites et croyances en Russie subcarpathique» («Магические действия, обряды и верования Закарпатья»).

— Книжка есть в нашей библиотеке. Я написал ее в 1929 году в Париже, но к сожалению, у меня до сих пор не было времени перевести ее на русский. — Пояснил профессор, словно разговор шел не на Моховой, а на rue Saint-Jacques.

Друзья привозили из фольклорных экспедиций на север коленкоровые тетради, которые весь следующий семестр гуляли по рукам. Одна из них наполовину состояла из эротических загадок и едва не стоила начального образования моему семилетнему племяннику. Вадика предусмотрительно уложили спать, прежде чем я сел развлекать загадками его родителей. На следующий день сестру вызвали в школу.

— Чем вы там занимаетесь с ребенком? — запричитала встревоженная учительница первоклассника.

Оказалось, что накануне Вадик подслушивал наши бдения. После урока он подошел к учительнице и невинно предложил отгадать загадку: «Красный, длинный, долго стоит».

— Я не знаю, Вадик, никогда не слышала такой загадки. И что же это?

— Ой, а я забыл. — Признался малец, вогнав учительницу в ступор.

Учительница строго посмотрела на Аллу:

— Может быть, вы знаете отгадку?

Отсмеявшись и увлажнив хлынувшими слезами носовой платок, Алла приобщила учительницу к устному народному творчеству:

— Ну это же так просто — товарный поезд.

Еще одно погружение в русский фольклор состоялось на сцене актового зала МГУ на Ленгорах, когда мы играли в первой постановке фольклорного театра филфака — в народной драме «Царь Максимилиан». Главная роль досталась «приглашенному» артисту, связанному с факультетом незримыми межведомственными узами дружбы, студенту Высшей школы КГБ и нашему куратору Валере Сучкову. Репетировать и играть было весело. Царь-язычник орал благим матом на непутевого сына Адольфа (Миша Палиевский), предавшего веру отцов, и требовал «срубить ему голову на правую сторону». Смешливая Наташа Юдина, запеленутая в простыню, размахивала косой, изображая смерть, и, давясь от смеха, «грозно» возвещала: «Я не баба, я не пья́на, я смерть твоя упряма». Старик и старуха-гробокопатели (Леша Налепин в онучах да зипуне и Света Айвазян в сарафане да кичке) ползали по сцене, бормоча непристойности в адрес монарха. Мне же пришлось перевоплотиться в самого загадочного персонажа (пришей кобыле хвост) — доктора Фому. Никто толком не знал, что делать с этим образом. Поэтому его интерпретация была отдана на откуп исполнителю. Наташа Юдина снабдила меня старорежимным пенсне и саквояжем. Накрахмаленный белый халат, колпак и стетоскоп я приволок из своего «Блохинвальда». А в интерпретации образа я положился на одесские, мягко говоря, интонации. На сцене я появлялся лишь единожды, зато монолог мой был убойный.

Не есть я русский, не есть я прусский,

А есть я придворный доктор Фома,

Здесь у меня лекарство, пластырь и сулема;

Я искусно лечу,

Из мертвых кровь мечу.

Ко мне приводят здоровых,

А от меня уводят слабых;

Ко мне приводят на ногах,

А от меня увозят на дровнях.

Я зубы дергаю, глаза ковыряю.

На тот свет отправляю.

Нет ли здесь кого полечить, поправить;

Живого к смерти представить.

С Наташей Юдиной (Смерть с косой) мы совпали не только деталями костюмов. Мы сценически и логически дополняли друг друга

Закончив монолог «врача-убийцы», я обошел мизансцену в поисках жертвы, остановился на царе-батюшке, ткнул стетоскоп в перетянутую лентой грудь курсанта-гэбэшника Сучкова, приблизил пенсне к сверкающим в его орденах бриллиантам и… сорвал жирные аплодисменты зала. Я понял, что либо вляпался в историю, либо вошел в нее неординарной сценической интерпретацией классики фольклора. Оттепельная сатира оставалась в стороне от столбовой дороги партии и «открытий» ХХ съезда. Парадокс состоял в том, что всерьез говорить и даже петь (Высоцкий и Галич) о деяниях тирана уже худо-бедно дозволялось. Но шутить — ни-ни. А тут смеялись все — профессора, студенты, артисты. Я лопался от внутреннего смеха, но довел патетический монолог до логического конца на полном серьезе. Моя отсебятина совпала с законами жанра и победила.

МУДРЫЙ НАТАНЫЧ

Дом культуры МГУ на Герцена занимал единственное уцелевшее строение Опричного двора, купленного в 1833 году казной для университета. На базе ДК в середине 60-х заблистала театральная студия «Наш дом», разумеется, под пристальным присмотром «Большого Дома» и прочих парткомов. Жизнь с ее злободневной междустрочной сатирой в нее вдохнули Марк Розовский с компанией. Актеры НД (в том числе и непрофессиональные) делали это талантливо и современно. Благо, литературный материал предоставлял неограниченные возможности.

Попасть на представления студии НД было труднее, чем на закрытый вечер Высшей школы КГБ. Выклянчивать билетики в кассе было унизительно, поэтому шли в ход всевозможные придумки и трюки. Испытанное в боях оружие — журналистское прикрытие, к которому я, однако, не мог прибегать слишком часто. Приходилось припасать его на исключительные случаи. Например, на гастроли ленинградского театра Товстоногова с его «Зримой песней», спектакли первого (он же последний) всесоюзного фестиваля студенческих театров 67 году. С мандатом АПН (к тому времени у меня уже были наработаны контакты и в центральных газетах) я постучался в дверь администрации ДК и через несколько минут располагал пропуском на все спектакли фестиваля. Но самым ценным фестивальным приобретением было знакомство и, теплая, но, увы, непродолжительная дружба с администратором ДК МГУ, добрым волшебником Натанычем. Так Дмитрия Натановича Магида называли все, даже собственная жена — Бронислава Борисовна Келлер. Позднее я приклеил к этому прозвищу эпитет Мудрый.

Дмитрий Натанович Магид с женой Брониславой Борисовной

Натаныч одержим театром. Он не признавал телевидение и радиообработку, говорил: «Без зрительного зала нет искусства». В 20-е годы Магид закончил юрфак МГУ. Работал юрисконсультом в каком-то Наркомате, но профессия его интересовала постольку-поскольку. Он никогда не порывал со студенческой средой. Вскоре представилась возможность отдаться полностью организационной деятельности на поприще студенческого театра и концертов-лекций. Натаныч оставил опостылевшую службу и перебрался в университетский клуб, поближе к сцене. Здесь он и провел всю оставшуюся жизнь с перерывом на 1 день немецкого плена и (как следствие) 10 лет Гулага.

Операция вермахта «Тайфун» по захвату Москвы началась 30 сентября, а 2 октября советский фронт был прорван в нескольких местах. В результате, главные силы советского Западного и Резервного фронтов оказались окруженными в районе Вязьмы. 14 октября сопротивление советских войск в вяземском «котле» было сломлено. Здесь погибла лучшая часть московской творческой интеллигенции, находившаяся в составе 8-й дивизии народного ополчения. Многие из них даже не успели научиться стрелять. Для них это была не битва, а мясорубка. Особенно трагично сложилась судьба пленных ополченцев-евреев. Почти все были уничтожены по расовому признаку. Чудом уцелели лишь единицы. Среди них — Натаныч. Немцы захватили участок, на котором он рыл окопы. Пленных на месте огородили, создали импровизированный лагерь. Тут же произвели селекцию — евреи направо, остальные налево. На это времени у немцев хватило. В плену он пробыл несколько часов. К вечеру советские войска их «освободили». На этап всех отправили уже без сортировки. Натаныч получил десятку за…сдачу в плен. В 1951 вернулся в Москву. Жизнь потекла своим руслом, как будто ничего не случилось.

Магид был напрочь лишен чиновничьих или деляческих повадок, без которых эта должность была труднопредставима. Мне не пришлось произносить магических имен или заклинаний. Я просто их не знал. Билетов у него свободных не оказалось, но он сам провел меня в зал и усадил. Прощаясь, сказал: «Когда нужно приходите прямо ко мне». Я зашел через неделю. — А-а, здравствуйте, — мне показалось, что он почему-то обрадовался моему появлению. — Чем могу вам помочь? — Ничем. Просто зашел поблагодарить вас за тот вечер. — Знаете, Леня, вы первый, кто зашел в эту комнату «просто поблагодарить». Заходите ко мне «просто», когда оказываетесь поблизости. И когда нужно — тоже. Для вас я всегда отыщу местечко.

Мы подружились, несмотря на огромную разницу в возрасте — мне двадцать с копейками, ему — за шестьдесят. Я стал бывать у него дома на Юго-западе. Рассказы его длились часами — о Маяковском и Есенине, Троцком и Багрицком, Бабеле и Луначарском. В рокочущие двадцатые он организовывал им творческие вечера.

Его жена Бронислава Борисовна, маленькая поседевшая женщина с мудрыми, всепонимающими глазами, заваривала чай и ворчала на мужа, заболтавшегося и забывшего принять таблетки. Он мягко отмахивался, чтобы закончить мысль. Мне льстило, что он эти мысли доверял мне — ведь мы все еще были едва знакомы.

Однажды я забрел в ДК с единственной целью «погреться» возле Натаныча. Время было тихое — ни одного просителя, ни одного постороннего. Мне показалось, что Натаныч и в этот раз обрадовался моему появлению. Не поздоровавшись, словно я несколько минут назад вышел в буфет, он весело замахал мне рукой, заманивая поближе к его столу. — Я вам сейчас что-то покажу, чего вы не увидите ни в одном музее, — весело захлопотал Натаныч.

Сдвинув в сторону канцелярские причиндалы, он бережно развернул один из покоившихся на столе пожелтевших от времени рулонов. Это была афиша 1924 года предстоящего вечера-лекции Троцкого, которого должен был представить студенческой аудитории Нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский. Сверху легла другая — вечер Маяковского. Третья — Есенин. Тогда меня больше всего впечатлила афиша диспута об… антисемитизме с участием Луначарского. Оказывается, и в этой стране было время, когда на эту тему можно было дискутировать открыто. Сегодня за такие разговорчики и министру просвещения не поздоровилось бы. Все эти безусловно заметные события того времени объединяло имя Магида как организатора этих вечеров.

— Дмитрий Натаныч, вы же живая история, легенда. Где ваши мемуары?

— Да какая к бесу легенда! Знаете что? Хотите увидеть настоящую легенду? Приходите сегодня к нам в гости.

Легендой оказался небольшого роста человечек, увековеченный Маяковским в поэме «Хорошо»:

Мне рассказывал тихий еврей

Павел Ильич Лавут…

«Тихий еврей» оказался довольно подвижным и шумным, несмотря на почтенный возраст. Он травил анекдоты, а перед тем, как произнести соль, он делал театральную паузу, во время которой опасливо оборачивался на входную дверь, дескать, не слышит ли враг. В числе прочего, Павел Ильич рассказал, как он боролся с эпитетом, приклеенным ему Маяковским. В начальном варианте он был «грустным евреем». Протест Лавута был принят поэтом во внимание, и его администратор стал «тихим».

— Хрен редьки не слаще. — Констатировал Лавут. — Но не судиться же мне из-за этого с Маяковским.

Незадолго до смерти пребывавший в глубокой депрессии Маяковский сорвал запланированное задолго собственное выступление в клубе МГУ. Рассерженный Лавут, на которого, естественно, посыпались все шишки, явился к нему с упреками. Владимир Владимирович не нашел ничего убедительней, кроме встречного упрека:

— Ну чего раскричался? И этого крикуна я назвал «тихим евреем».

С Магидом они «сошлись на одном деле» — на организации творческого вечера того же Маяковского в 1927 году. С тех пор и дружили. Они наперебой рассказывали об этом так, словно это случилось вчера, словно не было в их жизни ни 37 года, ни войны, ни лагерей.

Павел Ильич привел меня к писателю Рахтанову, который работал над наследием погибшего в лагере друга — Даниила Хармса, предрекшего свою собственную незавидную участь:

И вот однажды на заре

Вошел он в темный лес.

И с той поры,

И с той поры,

И с той поры исчез.

Иногда Магид звонил мне и предлагал, нет, требовал посмотреть тот или иной спектакль в недоступных простому смертному и модных «Современнике» или «Таганке». Он сиял от счастья, когда облегчал людям доступ к искусству. Дмитрий Натанович соединял не только человека с миром искусства, но и людей между собой. Весной 70-го он позвонил мне — Леня, приходите, у меня для вас сюрприз. — И никаких объяснений. Сюрпризом оказалась очаровательная студентка психологического факультета Лена, дочь академика-кантоведа Теодора Ойзермана. Он выдал нам по билету на нашумевший спектакль «Современника» «Двое на качелях». Не знаю, какой сюрприз он обещал Лене, но ушли мы от Магидов, болтая какую-то чепуху, чтобы скрыть неловкость.

Мы встретились еще пару раз. Я сообщил Лене о том, что подумываю об отъезде в Израиль. Это был тест, который один из нас не прошел.

Вскоре Лена вышла замуж за математика Сашу Ротенберга. Перед самым отъездом я случайно встретил его в подземном переходе. Не удержался и похвастался только что обретенной свободой — выездной визой. В его глазах стояли слезы зависти.

— Мне, наверное, это никогда не удастся. — Говорил он. — Лена даже разговаривать на эту тему отказывается.

Тогда многие отказывались разговаривать на эту тему. И всех их я спустя два-три года встречал в эмиграции. Но с Леной мы больше не виделись. Следующая встреча с профессором МГУ Еленой Теодоровной Соколовой состоялась через 45 лет. В Фейсбуке.

После смерти Натаныча его вдова уехала с детьми в Израиль. Поселилась в Иерусалиме. В 1994 году Бронислава Борисовна разыскала меня благодаря радиостанции Свобода, прислала теплое грустное письмо. Вскоре она уже поила меня свежими соками в своей крохотной иерусалимской квартирке и сокрушалась, что не вела записей и не сохранила архив Натаныча.

КЛЯКСА НА ХОЛСТЕ

Пятый курс. Деканат объявил, что с обязательной педпрактикой никакой принудиловки не будет, и те, кто желают, могут сами подобрать себе школу для практики. Я незамедлительно отправился в Успенский переулок. Галина Ивановна встретила меня с распростертыми объятиями.

— Только учти, что нынешний контингент отличается от твоего выпуска. Звезд с неба не хватают.

Вызвала мою ненаглядную Елену Яковлевну Маслову:

— Лена, получай нового практиканта. Достойная смена на подходе. Узнаешь?

Маслова расплылась в улыбке:

— Конкуренция со стороны моих учеников опасна вдвойне.

— Что вы, Елена Яковлевна, какой я вам конкурент! Вы — икона, а я так, клякса на холсте.

— Ну, пойдем, подхалим, обсудим темы уроков.

Елена Яковлевна представила меня классу, сама устроилась на задней парте и вооружилась карандашом.

— Все успели прочитать роман? Тогда давайте порассуждаем. — Начал я. — Кто помнит полное имя главного героя? — я кивнул молодому человеку с пылающим комсомольским значком на лацкане.

— Максим Печорин.

— Ну, допустим, хотя я уверен, что будут и другие ответы.

— Кто из вас может сказать, чем ему или ей интересен этот герой и его поступки?

Поднявшаяся рука с обручальным кольцом меня воодушевила. Я испытал что-то вроде благодарности к ней.

— Печорин был немыслимо щедрым мужчиной. — Мечтательно произнесло кольцо.

Я встретился глазами с Еленой Яковлевной, которая с ободряющим взглядом незаметно для учеников указательным пальцем сотворила в воздухе окружность, дескать, давай, раскручивай ее.

— Вы помните, какие роскошные подарки он делал Бэле? Одни персидские отрезы чего стоили!

Рядом кто-то вздохнул.

— Печорин — мужик благородный, он не воспользовался своим положением и не принудил Бэлу к сожительству.

Елена Яковлевна затаилась, боясь спугнуть Мысль. Мне тоже становилось все интересней.

— То есть вы считаете Печорина положительным героем и порядочным человеком? Я правильно вас понимаю?

— Конечно.

— Тогда скажите, можно ли считать положительным героем человека, склонного к похищению людей? Ведь он не только вступил в преступный сговор с братом Бэлы, но еще содействовал краже коня, которым расплатился за девушку. Больше того, похищение девушки стоило жизни двум невинным людям, в том числе и Бэле. В наше время он получил бы на всю катушку. Вы хотели бы выйти замуж за такого человека?

— Ну так это же дикари были, не русские. — Оживился комсомольский значок у двери. — Они по-русски-то говорить толком не умели. Твоя-моя не понимай.

Класс дружно рассмеялся.

— Но ведь Лермонтов сам считает его героем, даже роман так назвал. — Подключилась блондинка в очках, которая до тех пор занималась своими ногтями.

После звонка я поблагодарил класс за «содержательный» разговор, а Елену Яковлевну попросил переключить меня с литературы на русский язык. Когда практика закончилась, в учительской состоялся такой разговор.

— Такое ощущение, что ты уже лет десять в нашей школе работаешь. Я вчера провела контрольную по материалам твоих уроков. Результаты впечатлили. Скажи, ты идешь на «красный диплом»?

— Да что вы, Елена Яковлевна, какой там, дай бог, чтобы вообще не съели на последней стометровке. А что?

— Ну вот и замечательно. Тогда, если тебе все равно, я выставлю тебе за практику четверку.

— ?

— Чтобы не сказали, что мы тебе «по-родственному» пятерку поставили. В университете же известно, что ты нашу школу заканчивал.

ЛЮБОВЬ К ЧЕТЫРЕМ АПЕЛЬСИНАМ

Шариков — порождение мирового сионизма. Первое в жизни слово он прочитал справа налево. Он овладевал знаниями, как и я, — на углу Моховой. Но если бы его собачий дух угасал где-нибудь в другом месте, ну, скажем, на Сущевском валу, его первое по-человечески произнесенное слово было бы не «абырвалг», а полнозвучное «Поокбыр». Хотя вряд ли. Потому что никакой милиционер не помешал бы ему подбегать к этой вывеске слева. Его, милиционера, там попросту не стояло. Вывеской, правда, заинтересуется ОБХСС, но это будет нескоро. Лет через пятьдесят, как раз, когда Полиграфычу на пенсию выходить. В отличие от «Главрыбы», у названия конторы «Рыбкооп» был длиннющий угревый хвост, нацеленный на разъяснение ее функций, но он не столько разъяснял, сколько еще больше запутывал любознательных: «Оптово-закупочная база “Рыболовсекция” Роспотребсоюза». Дело в том, что ни к рыболовному спорту, ни к рыбному промыслу контора отношения не имела. Как в известном анекдоте об обрезальной лавке на Дерибасовской, над которой красовалась выразительная вывеска с часами. На вопрос удивленного посетителя владелец-моэль стыдливо ответил: «А что я, по вашему, должен был повесить?». Чтобы не томить случайного читателя, поясню, что «Рыболовсекция» занималась исключительно… овощами и фруктами.

С момента, когда я (с легкой руки подружки С.) перешагнул порог «Рыбкоопа», на мне лежала почетная и неплохо оплачиваемая миссия спасать от цинги и авитаминоза тружеников Сахалина, Камчатки, Заполярья и других суровых прибрежных районов.

— Студент? — уважительно спросил директор заведения Игорь Иванович Гусенков. — Это хорошо. Работа у нас ответственная. Соображать надо.

Я начал соображать. Чтобы помочь мне, Гусенков вызвал помощника Леню (фамилия давно улетучилась).

— Вот, Леня (это к тезке), наш новый сопровождающий. Студент. Введи его в курс и подбери ему не самый трудный рейс и для первого раза опытного напарника.

(С такими же словами, должно быть, обратился Сергей Королев к Юрию Гагарину, представляя ему Павла Беляева).

Не знаю, по какой тарифной сетке оплачивалась работа космонавтов, но мои условия открывали передо мной немыслимые финансовые перспективы. В эту ночь мне снились наперебой магнитофон «Астра», вместительный кожаный портфель на ремне, который я давно присмотрел в магазине «Ванда» на Петровке, и академический томик Аполлинера, за который «просветители» возле букинистического просили 15 рублей. За километр полета на борту ИЛ-18 мне должны насчитывать 2 копейки — 180 рублей чистыми за два дня работы. К сожалению, в один конец. И при условии, что весь груз я доставлю в целости. Недостача покрывается за счет материально ответственного лица, то есть моего. Поскольку до сих пор я сталкивался только с моральной ответственностью, трудно было взять в толк, откуда может взяться недостача? Даже если я весь полет без остановки буду грызть казенную морковку, заедать ее клубникой и запивать свежевыжатым виноградным соком, то худшее, что случится за 10 часов пути, — это острая диарея.

— Главное — не зевать. С товара глаз не сводить. Спать по очереди. — Наставлял Леня.

— А что, воздушные пираты балуют? Грабят транспорты с капустой? А оружие тоже выдадут? Лучше с парашютом впридачу.

— Если бы воздушные! У нас если не повезет, на взлетной полосе уже без штанов останешься. Но и в полете не веселей — посадки, заправки, перевалки. Сам увидишь.

— Завтра я отправляю рейс в Магадан. Поедешь со мной на базу и познакомишься с процедурой получения и оформления товара. Потом — во Внуково, побудешь на погрузке.

Завбазой в замызганном халате, пожимая руку, изучающе всматривается — можно ли доверять. Можно. Сопровождающий почему-то без пары. Колей зовут. Рыжий, косая сажень. На базе чувствует себя по-хозяйски. После контрольного завеса основного груза шепчется о чем-то с кладовщиком. Тот показывает ему штабель ящиков с антоновкой в дальнем углу (кг 300, не меньше), после чего антоновка загружается в фуру без взвешивания. Шелестят купюры. Во Внуково фуры подгоняются к борту. Пока Коля о чем-то шепчется со вторым пилотом, один из шоферюг скрывается в кузове. Не прошло и пяти минут, как он снова на земле и уже волочет в кабину мешок. Но Колю этим не удивишь.

— Ну, ты что, охламон, попросить не мог? Новенький что ли? После разгрузки сам отблагодарю.

— Не подбросишь — оглоеды сутки грузить будут. — Поясняет Коля, заталкивая реквизированный мешок в кузов.

В это время Леня оперирует у билетных касс. Опытным глазом окидывает скамейки с ожидающими своего шанса отпускниками. Измученные недосыпом, они с надеждой смотрят на закрытые окошки касс. Зашевелится дверка — и бедолаги срываются с мест и устраивают у кассы Куликовскую битву.

— Есть кто на Магадан? — произносит Леня.

К спасителю бросаются люди. Но билет один, всех страждущих им не накормишь. Да и отобрать надо помоложе и поголодней, чтобы не сдал кому следует. Леня инструктирует счастливчика:

— Билет — 160 р. (это в карман). Сейчас я провожу тебя к самолету. Вот здесь распишись. Это договор. По прилету получишь по нему в бухгалтерии 180 р. (и это туда же с Колей пополам) и передашь моему товарищу, который с тобой летит. Понял?

Как не понять, когда четыре дня в зале ожидания вонючих телогреек нанюхался?

В первый рейс с тем же Колей на Сахалин. В брюхе грузового ИЛа греются десять тонн апельсинов из Марокко. У экипажа праздник. По очереди появляются в салоне, чтобы угоститься. Коля в пути усердно расфасовывает цитрусы в бумажные пакеты, по четыре в каждый. Первая посадка в Новосибирске. У трапа выстроилась встречающая «делегация» трудящихся. Вместо хлеб-соли, флагов и транспарантов — авоськи. (Коля заблаговременно оповестил постоянных клиентов о прибытии). Пока идет заправка, Коля раздает гражданам пакеты. По трешке за каждый. Та же процедура повторяется в Чите. Коля, не считая («дурная примета, посчитаю в Москве»), рассовывает прибыль по карманам.

В Южно-Сахалинске садимся утром. Перевалка, стимулируемая моим напарником, идет в хорошем темпе. Работяги косятся на ящики с вожделением. В «перекур» подношу им закусь — пакет апельсинов. После четвертого «перекура» под крылом самолета о чем-то поет батарея из восьми пустых бутылок. Работа замедляется, пара ящиков летит на землю, но конец уже виден. Четыре грузовика будят улицы натужным ревом. Наконец, въезжаем в покосившиеся ворота со знакомой вывеской «Рыбкооп. База», где нас ждут две здоровенные тетки — Клавдия и Октябрина. Одна — бухгалтер, другая — кладовщица. Сработавшаяся команда. Переговариваются взглядами, как однояйцевые близнецы или посланцы неведомой цивилизации.

— Ну, наконец, заждались мы вас. — Это бухгалтерша Клавдия, заваривая чай.

Сначала контрольный завес — 20 пустых ящиков из разных углов груза, чтобы определить вес тары. После сдачи товара Клавдия долго стучит костяшками счетов. Потом расплывается в улыбке:

— Ну вот, кажется, все в порядке. Вы не перешагнули границы естественной убыли. Можем списать на усушку и утруску еще 220 кг. И снова щелк-щелк. Открывает сейф и выдает нам по 100 р. В кассе добавляют официальный заработок — 170. Сроду не держал в руках таких деньжищ. С этим уловом и отправился осматривать дзиндзя и прочие рыбные магазины.

В гостиничном номере на 8 коек просыпаюсь в посреди ночи от непонятного гула. Из окна открывается вид на городской парк с «аллеей славы». Но зрелище неожиданное — все деревья и щиты с портретами передовиков производств стоят не ровно, как вчера, а под углом, едва выдерживая натиск ветра. На остров обрушился тайфун.

Следующий вылет — уже самостоятельный, «без помощи, но при посредстве». Уроки «старших товарищей» не прошли даром. Леня вежливо поинтересовался, согласен ли я лететь в одиночку. Откажусь — лишу его приработка, порвется логистическая цепочка, и в следующий раз пошлют другого. Чистоплюи — прямая угроза коррумпированной системе. Благо, дистанция «короткая» — Таймыр. Леня улетучился и вскоре вернулся с хрупкой девушкой. «Напарница» была не слишком разговорчивой, но охотно помогала в пути в несении моей караульной службы. Может, поэтому довез товар без потерь, несмотря на аппетит грузчиков и набеги покупателей в Амдерме, где сели для дозаправки. Торговать с борта я не решился (неприкрытое хищение), но перед посадкой в Хатанге предусмотрительно набил апельсинами спортивную сумку (мудрый совет Коли).

— Пограничный наряд. Проверка документов. — Бодро отрапортовал первый посетитель на борту.

А что, если моих документов окажется мало, — свербило в мозгу, — или рожа моя им не покажется? Уведут разбираться, а товар тем временем разграбят. Ушли с пакетами, синхронно, как на параде, козырнув и забыв проверить паспорт. Люди ведь, человеки. Недоразворованный процент неестественной убыли благополучно актировали. Теперь моя подпись красовалась уже в двух липовых актах. Если они сойдутся на одном столе, например, следователя ОБХСС, — пиджачком не прикинешься, преступный сговор. А пока рыбкооповцы пригласили отметить в местной столовке завершение работ. Пили из граненых стаканов, запивали ухой из сига, закусывали солеными огурцами. Быстро хмелели. Да и сам, чтобы не ударить лицом в грязь и хозяев не обидеть, закончил день не в лучшем виде. Атмосфера возвышенная: пили «за северное сияние», «за Бога», упоминали «Святую Троицу» в наиболее доступной ипостаси — «бога-душу-мать». На память остался снимок на сваленных прямо на улице бревнах с оравой бражников. Ни дать ни взять «Утро в сосновом лесу» или, как шутили москвичи, «Медведи на лесозаготовках». Впрочем, окажись среди нас сам мастер кисти, то отобразил бы не мишек, а незлобивых хаски. Мы их интересуем не больше, чем вчерашний снег, на котором они лениво ворочаются. С непривычки и по неустойчивости походки, я наступил на лапу очаровательной лайке с миндалевидными глазами. Даже не взвизгнула. Посмотрела на меня с удивлением и отошла на пару метров, чтобы занять прежнюю позу. Когда я приблизился к ней, чтобы «извиниться», она лишь зажмурилась то ли от ослепительного снежного покрова, то ли от внимания, которым не была избалована. Мне нечем было ее угостить, кроме комплимента:

— Красавица! Вылитая Татьяна Самойлова.

В благодарность она позволила мне всласть потрепать ее холку.

В нескольких метрах от нас сородич моей смиренной жертвы выскабливал зубами обрывок невыделанной оленьей шкуры, который он притащил с близлежащей помойки.

Провожая на следующий день в аэропорт, мои новые друзья подсказали: если возникнут проблемы с обратным вылетом, решать их только с главным диспетчером аэропорта — это «бог».

В аэропорту следы жизнедеятельности персонала можно было отыскать только с помощью опытного палеонтолога. Куда ни ткнешься — все на запоре. В комнате ожиданий (залом ее можно было назвать лишь спросонья) тусклая сороковка едва освещала одну из расставленных по периметру деревянных лавок с резными спинками. Над ней эмалированная табличка «Просьба на диван ногами не становиться». Шестилетний нарушитель запрета в заляпаных суглинком галошах танцевал на скамейке папуасский йоспан, то и дело спотыкаясь об авоськи с пивом. Они издавали сухой бамбуковый звук. Родители дремали рядом в ожидании рейса на Певек.

Я достучался, наконец, в окошко кассы, чтобы услышать, что следующий рейс на Москву возможен через неделю и то, если на нем окажется свободное место. Я запаниковал и вспомнил про «бога». Бог при ближайшем рассмотрении оказался богиней и, по совместительству, женой начальника аэропорта. К моей просьбе я присовокупил четыре апельсина, которые сделали свое дело. Полистав какие-то списки, она велела радисту запросить борт, выполнявший рейс из Петропавловска.

По сей день, когда я рассказываю эту историю, слушатели переглядываются, мол, заливай, но знай меру. Мне обидно. Но они, слушатели, вовсе не обязаны знать, что ценность апельсина как денежного эквивалента, пригодного для использования в качестве взятки, известна со времен Павла I. Отчаявшись допроситься займов для завершения строительства одесского порта, отцы города направили в дар Императору 3000 апельсинов, приложив к ним челобитную. Самодержец, вкусив заморский плод, проявил милость. Потомки высоко оценят находчивость магистрата — и сегодня один из бульваров города украшает бронзовый «Памятник Апельсину, который спас Одессу». Местные остряки прозвали его «памятником взятке».

Я не знаю, во сколько обходились ГВФ взлеты и посадки ИЛ-18 в переводе на твердую валюту, но практика воздушных перевозок будила сомнения в их рентабельности. По просьбе богини, самолет совершил незапланированную посадку. Часа через три, уже в воздухе я торжественно подарил командиру самолета свою сумку с оставшимися витаминами. Их вполне хватило бы еще на несколько незапланированных посадок. Борт был забит под завязку. Семь часов, проведенных на откидной скамеечке (для членов экипажа) возле сортира, укрепили мою веру в человека и в непревзойденный гуманизм советского летчика.

* * *

На сей раз гуляли «на мои». Шнер, который после нашей колымской экспедиции на всю жизнь влюбился в север, после каждой рюмки умиленно проговаривал: «Старик, а люди там какие!». Но мои новые приключения больше занимали Борьку. В конце вечеринки он прямо попросил организовать и для него пару поездок. Сказано — сделано.

Я захватил его с собой на овощную базу перед отлетом на Камчатку. Он быстро нашел общий язык с Леней. Теперь уже я выступал в качестве «опытного» наставника. «Полезный» урок преподал и кладовщик, помогавший отбирать и грузить яблоки:

— Когда для заправки сядете, ты попроси у заправщиков шланг с водой и полей фруктишки в самолете. Яблоки, они водичку охотно пьют. То-то поправятся на пару сот кило. Так у нас все делают. — Наставлял меня мичурин в синем халате во время перекура. Я вспомнил эту инструкцию во время погрузки в самолет. Она меня развеселила, когда обнаружилось, что самолет мне предоставили не грузовой с рифленым алюминиевым полом, а пассажирский, и ящики пришлось водружать на опрокинутые вперед спинки кресел.

Еще по дороге в аэропорт Леня сообщил, что назавтра планируется второй борт в Петропавловск, и он не против оформления Бориса. Это открывало новые горизонты для развлечений в незнакомом городе.

Нереализованные авантюрные наклонности цвели пышной хризантемой. Борька сам предложил экспедитору обойтись без напарника: «Без него управлюсь».

Но в Петропавловске Борьку ждало разочарование. При сдаче образовалась недостача в 250 кг.

— Ничего не понимаю, — жаловался мой предприимчивый друг, — я все сделал, как сказал кладовщик, целый час поливал. Даже элероны в воздухе обледенели — боялся, что при посадке накроемся медным тазом. И на тебе.

— Дурак, он же про яблоки распалялся. А у тебя виноград. У него водички своей залейся. А всю влагу ящички выпили. Ты еще хорошо отделался.

Бухгалтерша на месте сжалилась и отмазала — Борька пококетничал, обещал королевский прием в Москве и протекцию в Плехановку для дочки. И она изыскала для него еще полпроцентика на какую-то нестандартную убыль.

Вечером в ресторане гостиницы к нам подсел странный «командировочный из Хабаровска» Аркадий Вениаминович. Он не ел, а комментировал наши блюда («Разве это кета? Вы должны попробовать нашу кету. Разве это кальмар? Вот у нас кальмары…»). Когда дело доходило до розлива водки, Аркадий притискивал к нашему графину свою рюмку со словами: «Дай бог не последнюю». Он выбегал из зала, также бегом возвращался, тряс коленями стол, нервно озирался. «Если не подсадная утка, то беглый каторжанин», — решили мы.

Домой летели вместе, прихватив ценный груз — копченья, икру чуть ли не в товарном количестве. Экипаж согласился запихнуть в негерметичный отсек метровые ноги свежевареных крабов. Иначе не довезти. Все это добро в самом Петропавловске тоже в дефиците. По наводке бухгалтерши, нам пришлось отправиться в Паратунку. Блат он и в Арктике блат. Директор гастронома с вдохновляющим именем Идея Александровна выволокла из закромов 20-литровый бочонок со свежайшей кетовой икрой и прочие дары моря, запах которых давно стерт из памяти столичного обывателя.

ОДЕССА

На Привозе за бесценок

Приобрел трубу архангел…

А. Эппель

Нервный стресс, вызванный фруктовыми экспедициями в условиях вынужденной полулегальной активности, можно снять только путешествием. Клин клином. Благо в моем кармане скопилась за короткое время невиданная сумма денежных знаков — около пятисот рублей. 400 сразу были определены в НЗ «на белый день». Они оставались неприкосновенными при любой погоде вплоть до подачи документов на выезд в Израиль. Обязательным условием процедуры было заявление на выход из советского гражданства, подкрепленное безвозвратной уплатой госпошлины. Удовольствие стоило ровно 400 рэ.

Итак, я нуждался в кратковременном отдыхе. Пресытившись испытаниями в условиях вечной мерзлоты, я рванул в Одессу, где можно было на Ланжероновском пляже подлечить нервишки, прислушиваясь к ласковому шелесту волн.

«Крестьянскую речь можно передать и не прибегая к орфографическим ошибкам». — Уверял Жюль Ренар, имея в виду, надо думать, французских пейзан, которые, экстазуя, всю свою пейзанскую жизнь ренувелируют шоссе. Поэтому дороги у них, как бубочки. Но передать речь русских крестьян, не прибегая к ошибкам, куда легче. Особенно в устной речи, где вообще можно обойтись пятью словами. Сами знаете, какими. Все дело в Интонации. В этом отношении русским крестьянам противостоят одесские мещане. Это лучше всех понимают сами одесситы, которые без устали травят писателей, больших и маленьких, и кинематографистов за злоупотребление воровским сленгом. Последних — точно за дело, потому что именно им доверена Интонация, которую они доводят до пародии, до еврейского местечкового кривляния, набора заезженных невпопад штампов («Сема, оставьте-таки ваш халоймес»), забывая подчас об особой образной системе, которой распоряжаются одесситы. Ее ядро составляет не воровской жаргон, густо замешанный на идишизмо-гебраизмах, а глубоко мотивированная ассоциативная коннотация. Носители «одесского языка» обижаются, когда побывавшие в Одессе любители солененького жалуются, что одесситы теперь говорят «не так» — Одесса, мол, кончилась. Но Одесса — не только родина гениальных писателей. Одесса — писатель.

В первый раз я попал в Одессу в 7-летнем возрасте, в последний — в 70-летнем. После 50-летнего перерыва. Это произошло осенью 2017 года. Не скрою, меня тоже не на шутку волновал вопрос, так ли уж бесповоротно «кончилась» та Одесса, которую я знал.

Где, по-вашему, надо пастись охотнику за одесским фольклором? Правильно, на «Привозе». Но я решил убить двух зайцев — меня интересовали также старые советские пластинки, которыми, говорят, бойко торгуют на Староконном рынке.

Таксист жестом театрального капельдинера указал на хрустальную (!) корзиночку с конфетами «Рошен», пристроенную между сиденьями. Конфеты тоже не из дешевых.

— Угощайтесь, будь ласка.

Где-то в районе Греческой мелькнула вывеска «Ресторан «Мармелад». Мясо и рыба на камнях». Сворачиваем на Преображенскую.

Таксист берет быка за рога:

— На последних выборах голосовали?

— Конечно.

— Я за Юльку голосовал. А вы за кого?

— Я за Трампа. — Эпатирую собеседника.

— Тю! Так вы шо — американец? Никогда бы не подумал. Так шикарно по-русски говорите.

— В школе хорошо учился.

— Еще бы — в классе, наверное, одни негры были? Я читал, что в Америке негров больше, чем наших.

— Правильно пишут — их там действительно больше, чем ваших.

— А вы как думаете, война будет?

Поговорили о войне.

А вот и Староконка. Сразу от главных ворот начинаются бесконечные ряды чистеньких павильонов с сантехникой, трубами и прочими скобяными изделиями. От первого же павильона отделилась фигура в синем комбинезоне.

— Заходите, не пожалеете. Меня зовут Шурик.

— А меня — Леня.

— Ой, вы — приезжий.

— Почему вы так думаете?

— Так в Одессе меня все знают. Спросите любого.

— Чем же вы так прославились?

— Так мой магазин в городе единственный, где не обманывают. Вы уже сегодня кушали? Хотите чаю с баранками? Вы должны попробовать мой чай. Высшего качества. Называется «Иммунитет».

— Спасибо. Вы очень добры. Ведь я еще не стал вашим покупателем, а вы…

— Что за глупости! Присаживайтесь. Вот здесь, в первый ряд. Дайте телефон, я вас сфоткаю на память.

«Первый ряд» представлял собой стройную шеренгу итальянских унитазов и биде.

— Мне сказали, Шурик, что здесь можно купить старые пластинки.

— О чем вы говорите? Здесь можно купить даже старую атомную бомбу. Вам какую — двухфазную или однофазную? Тут неподалеку есть лавка моего кореша, называется «Три толстяка»…

— В честь вашего знаменитого земляка Олеши?

— Не знаю я ни за какую Олешу. В честь Нагасаки.

— Но в Нагасаки приземлился только один «Толстяк». Откуда остальные?

— Ну, так еще ж не вечер.

Старые пластинки пришлось искать совсем в другом направлении. Под блошиный рынок (на «толкучку» он не тянул — торговцев было больше, чем покупателей) были отведены примыкающие к Староконному базару со всех сторон улицы. Да и с пластинками не густо. Зато на одном столике мое внимание привлек запорошенный вековой пылью черный коленкоровый лоток с оловянными колечками и браслетиками. В правом углу лотка красовался листок с предупреждением: «Руками не смотреть».

Ресторан «Фраполи» на Дерибасовской, где я перед обедом смывал с рук староконных микробов, был выбран тоже не случайно. Напротив него стоял дом, на который мне не терпелось взглянуть. Это в нем ровно 50 лет назад я провел ночь, свою первую бессонную ночь в чужом городе. Этот дом возникал передо мной все эти годы при каждом упоминании Одессы. Я приехал сюда после очередной сессии с тривиальной целью — отдохнуть и покупаться в море. Старый приятель оставил мне свой телефон, пообещав приютить на первую ночь, а наутро отправиться со мной на поиск комнаты в районе Большого Фонтана. Пообещал, но забыл. Его телефон на мои домогательства не ответил. Я сбросил чемодан в камере хранения и отправился бродить по городу. Теплая южная ночь застала меня, бездомного бродягу, врасплох. В гостиницы таких, как я, в советских городах без командировочного удостоверения не пускали. Подремать на скамейке в Городском саду и думать не смей — первый же милицейский патруль заметет. Изнеможденный, я сам пошел подметать клешем Дерибасовскую тудой-сюдой, пока уже глубокой ночью Бог не послал мне спасение — круглосуточный телефонный переговорный пункт. Зал был абсолютно пуст. Я пожаловался на судьбу телефонистке, и она разрешила провести остаток ночи до конца ее смены на крашеном деревянном диванчике подле кабинок. Никогда прежде мне не доводилось спать сидя. Но о большем счастье я в ту ночь не мечтал. Под утро блаженство было внезапно прервано по вине министерства связи. Однако, Бог не фраер и пилюлю он благородно подсластил.

— Новороссийск. 1-я кабина. — Объявила в микрофон дежурная телефонистка. Сидевшая рядом пожилая женщина с кошелкой заторопилась. Мир снова затих, но ненадолго. Через несколько минут связь с Новороссийском оборвалась, а дверь кабины № 1 распахнулась:

— Жьенщина! Пичиму мине разорвали на самом интерэсном месте?!

С первыми одесскими петухами я отправился на Большой Фонтан самостоятельно. Трамвай № 19 был забит до отказа. Пассажиров швыряло, как при боковой качке. За спиной кто-то громко вскрикнул.

— Мадам, вы наступили мне на ногу.

— Я наступила вам на ногу?

— Да, вы наступили мне на ногу.

— Интыресно!

— Вам интересно, а мне еще и больно.

— Женщина! — Мадам прикоснулась локтем к соседке слева. — Вы такое когда-нибудь слыхали? Я! Наступила! Ей! На ногу!

Соседка сочувствующе кивнула, но кому она больше сочувствовала, понять было трудно.

— Мужчина! — Продолжала возмущаться пассажирка. — Как вам это нравится: я наступила ей на ногу.

Наконец, она повернулась лицом к жертве:

— Деточка! В твоем возрасте я на этом трамвае верхом ездила.

С тех пор, как я уже сказал, прошло 50 лет. За эти годы я объездил сотни городов мира, за которые тоже можно кое-что вспомнить. Но здесь об этом рассказывать неуместно. Так вот, я сижу в ресторане «Фраполи» с чистыми руками, дожидаюсь жареных барабулек, которые все не несут. За соседним столиком расположились четверо не очень молодых мужчин. Они радостно возбуждены встречей. Невольно прислушиваюсь… Стоп. Я дико извиняюсь — невольно соврал. Старательно подслушиваю, пользуясь тем, что им явно не до меня. Они — старые друзья, собравшиеся по особому случаю. Двое из них — эмигранты, приехавшие из Чикаго на родину ради этой встречи именно здесь, на Дерибасовской. Я стараюсь не смотреть в их сторону, чтобы не спугнуть. Да разве одессита спугнешь? Но если кто-то из них заметит мой нездоровый интерес к ним и заглянет ненароком в мой блокнотик, разбираться не будут. Побьют.

— А Саша живой?

— Какой Саша?

— Как какой? Сын Магадана.

— А-а, Сашка-Чемодан?

— Ну да, он же был из команды Косого.

— Как же, разhуливает по Чикаhа.

— А Боря?

— Тот, шо работал на Хуторской? Машины ремонтировал?

— Ну! Вместе с Кацапом.

— Нет, его не видел, но слышал, что он в Нью-Йорке сидел вместе с Япончиком. А вот с Аликом часто вместе пиво пьем.

— Учителем?

— Ага. Он был женат на Ленке Мирославской.

— Я его взял в свой ресторан. Вместе с Игорем, директором Спорт-лото. А охранником у нас был Бацилла. Я купил ему костюмчик, который выглядал на нем, как бабочка на собаке. Я сделал его партнером на 20 процентов — у него же ничего не было. Так он выносил посуду и продавал. И я взял вместо него Алика Учителя.

— А Гарик Рататуй?

— Умер. Он зашел в туалет в ресторане. Так в этот момент его взорвали. Шо-то намутил.

— Кого еще видел?

— Встретил как-то Левченко с Раей. Цепка о тут вот висит (показывает ниже пупа). У него был зам — еврейчик. Они поспорили и пришли ко мне. Он продал консервную линию, свою долю. Вдруг приходят новые хозяева… А-а, да ну его… Слушай лучше такой сеанс. Гарик кинул Шурика. Его компаньоном был Юрка Бык, а барменом — Фантомас.

— Да не Фантомас, а Контрабас.

— Ну да.

— Так его мама села, чтобы его выгородить. Ты знаешь, в Америке столько родных братьев не разговаривают друг с другом.

— Так и Мэра тоже с братом не общается.

— Какая Мэра?

— Ну дочка Буденного — Миши-парикмахера.

А вы говорите, что Одесса умерла.

* * *

Сегодня одесситов смертельно раздражает, когда об их городе говорят как о бандитской столице России и Украины, пусть даже и бывшей. Они забывают, что над этим имиджем потрудились сами одесситы, в том числе выдающиеся писатели, драматурги и артисты, так или иначе связанные с «жемчужиной у моря», — Бабель, Инбер, Паустовский, Славин, Утесов… Одесситы мечтают о признании их города культурной столицей мира. Я не против. Даже готов дать рекомендацию. В ней я напишу, что даже одесские бандиты — самые культурные в мире. Могу доказать. Но для этого вынужден снова вернуться в 1960-е. Я снял тогда лачугу в районе 16 Станции. Стену над скрипучей панцирной кроватью прикрывала разляпистая административная карта СССР на… грузинском языке. Благодаря ей я научился читать по-грузински. Новые знания, увы, не пригодились. Знакомство с городом я, по обыкновению, начал с книжных магазинов. В первом же из них, к моему удивлению, я обнаружил на полке книги, за которыми уже полгода безуспешно охотился в белокаменной. Набив сумку «Кораблем дураков» Бранта, Данте, Бодлером и прочими Камоэнсами, я направился было к выходу, когда ко мне подошел молодой человек и предложил купить у него еще несколько книжек по вполне сходной цене. Разве устоишь? Мы зашли в соседнюю подворотню, чтобы завершить сделку. Следом в калитку протиснулись еще две фигуры, которые я заметил только после того, как получил нехилый удар по голове и все трое спешно удалились в обратном направлении, унося в качестве трофея мою сумку с рифмами. Налетчики даже не поинтересовались моими карманами и не взглянули на сверкающий циферблатом папин швейцарский «Лонжин».

Где еще, скажите мне, можно встретить таких целеустремленных и культурных налетчиков?

КАЗИМИР

В Москве объявился Казимир — самое экзотическое колымское приобретение Шнера. Казимир из года в год помогал повадившимся в Усть-Омчуг гидрогеологам. Кадр незаменимый — он как никто знал здесь каждую сопку, все ручейки, сочившиеся из-под наледей. Не зря столько лет день за днем выгребал из недр «чудной планеты» вольфрам да олово. И не только. Уезжая, Генка зазывал нового друга в гости. Да какой там. Пуповиной прирос Казимир к этим облезлым сопкам. Ножовкой не отпилишь. Без денег на материке делать нечего. А чтобы с деньгами — так это еще ухитриться надо золотишко пристроить, что годами мыл да ховал. Дело смертельно опасное. Но ухитрился все же. И вот появился в Москве с фибровым чемоданом, набитым трусами, майками и… двумя наволочками. Именно в них хранились охапки советских денег. — Голову сломал, придумывая, как их потратить. — Жаловался он.

Для начала Казимир пригласил нас со Шнером в «Славянский базар» в расцвете его популярности. Очередь метров на двадцать. Но наволочки делали свое дело — Казимира здесь уже знали и ждали, как родного. Швейцар, завидев гостя, заученным маневром дверью отодвинул с десяток страждущих граждан, а улыбающийся метрдотель первым делом поинтересовался, где бы мы пожелали сидеть — у оркестра или у аквариума? Затем собственноручно приволок столик. Подтянулись и официанты с ананасами и виноградом, некоторое время нас с интересом разглядывали из разных углов зала притихшие оркестранты, жгучие блондинки и утомленные трудовым днем фарцовщики.

Казимир был словоохотлив. За внимание к себе он щедро платил персоналу червонцами, а нам нескончаемыми байками. Мы слушали с раскрытыми ртами. Еще бы. Люди с такими судьбами не доживали и до сорока. А тут — здоровец и красовяк, в центре красной Москвы рассказывает такое…

— Это я с виду бодряк. Внутри гнилой насквозь. — Его русский без изъяна. Только предательские встречи шипящих со свистящими ему, как и всем латышам, не под силу.

— Русский в лагере выучил, зато латышкий забыл.

Дальше уже все под водочку. Складненько так, все одно к одному. Когда немцы заняли Ригу, Казимиру едва 18 стукнуло. Пытаясь уклониться от вербовки в «добровольческие» формирования, стал пробираться на Запад и угодил вместо карательных отрядов аж в танковый корпус вермахта. Накатавшись по Северной Африке на желтых танках, получил ранение. Очнулся в госпитале в Италии, откуда благополучно дезертировал. Проделал обратный путь — на восток и осел в Польше на нелегальном положении. Здесь и дождался на свою голову освободителей, которые задержали его с наволочкой, набитой контрабандными фальшивыми долларами. Приговорили к вышке, сжалились, заменили четвертаком и погнали по Колымскому тракту. В 55-м пришло помилование. На вечную память о свинцовых рудниках Казимир унес в своей груди силикоз. Ехать было некуда. Вот и застрял в Усть-Омчуге. Песочек втихаря промывал, на черный день копил. (Куда уж черней!). Понемногу сбывал на месте командировочным.

— Ну, а дальше что, — поинтересовался я. — Вернешься в Латвию?

— Еще чего! Там живо докопаются, что в моем приговоре не только доллары фигурируют. Запишут в коллаборационисты, и тогда мне не миновать нового срока. А я и без него долго не протяну с моими легкими. Вот погуляю с вами, а затем в Крым подамся. Погреюсь там с полгода, потрачу то, с чем приехал, и — назад.

ШЕСТИДНЕВНАЯ ВОЙНА

Al Tira Avdi Yakov! — Не бойся, слуга мой, Яаков!

Иер. (46:28)

Диктор телевидения, усердно артикулируя согласные, и со всеми запятыми зачитал сообщение ТАСС о разрыве дипотношений с Израилем. В тот день я возвращался с Сахалина из «фруктовой экспедиции». Во время промежуточной посадки в Свердловске покупаю местный орган — «Уральский рабочий», который преподнес мне нежданный подарок. Облажался корректор — на первой полосе сладкая непечатная опечатка. Перечитываю несколько раз, чтобы поверить собственным глазам. Ущипнул себя и даже, кажется, задремавшего, было, соседа. Гневная передовица про израильскую военщину, а в ней: «Весь рабский мир с негодованием встретил известие о новой агрессии сионистов». Такое выловить в советской печати дано не каждый день. Оставшиеся 4 часа полета прошли на подъеме. Мое открытие соседу пришлось не по душе. Он деловито взглянул на дату.

— Вернусь в Свердловск — сразу позвоню в редакцию, это же черт знает что! За что людям деньги платят?

В Москве накупил полдюжины газет, но уже не в расчете на веселые находки, а чтобы в междустрочье выудить по крупице то, что от меня пытаются скрыть. «Спидола» с растянутыми диапазонами (куплена на «фруктовые» деньги) тоже не простаивала. С этого дня еще больше полюбил родную природу — за городом легче нащупать эфирные ниши, оставляемые тупыми глушилками. Надо же разобраться: выдержит ли еврейская армия испытания? Что предпримут великие державы, чтобы предотвратить новую Катастрофу? 600 тыс. человек под ружьем — много это или мало? Вмешается ли СССР или ограничится технической и экспертной помощью своим усатым клиентам? (Я еще не знал, что мне вскоре судьба подарит удовольствие прогуляться вдоль километровых рядов этой сверкающей на солнце, «не нюхавшей пороха», но уже обезвреженной, уже не опасной для евреев, трофейной и никому не нужной техники. Но об этом позже).

Обмениваться мыслями было не с кем. Или почти не с кем. Брат, единственное доверенное лицо, был далеко, а по телефону на эзоповом языке язык сломаешь. О почте вообще можно забыть — насмотрелся в Лефортово на нашу с ним переписку. Да и в телефоне пощелкивания участились. Бараны жуют мембраны.

Позвонил Деготь. Как же я сразу не подумал о нем? Володя тоже доверял только мне и нуждался в наших контактах. Он приехал через час с целым мешком свежей западной прессы. Вражеское печатное слово покачивалось, как всегда, в авоське, надежно обложенное всеми «правдами» и прочими неправдами.

— Я всегда говорил, что Израиль — это самоубийственный исторический эксперимент. — Начал он с места в карьер. — Зато мы скоро узнаем, существуют ли чудеса.

— Чудеса тут не причем. Один самоубийственный эксперимент мы с вами уже пережили. Вы заплатили за него, как минимум, сиротством. Испытанию подвергается не государство, а наши скрытые инстинкты: один из них требует суда над прошлым, другой — примирения с настоящим, а третий рвется к неизвестному будущему.

— И все-таки создание Израиля — это был эксперимент на живых людях. Арабы — часть отсталой цивилизации, которая достигла уровня саморегулирования. Время собирания камней прошло.

— На примере Израиля, Володя, мы видим, что безопасность и достоинство — близнецы-братья, с ними не пропадешь. А вы не задумывались, как отразится на истории успех эксперимента?

— Ну ладно, будем посмотреть. — Отрезал Деготь. — Понимаешь, я — историк. А история учит, что соблазны будущего не должны затмевать уроки прошлого. Ты прав, слишком дорогой ценой за эти уроки заплачено. Но даже если прав я, я готов признать, что Израиль — новый мессия. Кстати о соблазнах, — заговорщицки улыбнулся он и, по привычке, нервно озираясь, развернул передо мной «Пари Матч» с аппетитной красоткой на обложке.

* * *

Мир наблюдал, как наблюдают аномальное природное явление: крохотная комета затмила солнце. Анонимная волна симпатии и уважения захлестнула улицы, оттеснив должностных и бытовых жидоедов в кювет. Еврейские акции на советском рынке рабов драматически подскочили. Лекторы и политинформаторы оказались в затруднительном положении. По «психодрому» прокатилась волна анекдотов, которые трудно было заподозрить в бородатости.

— Хаймович, вы слышали утренние новости? Вчера над Синаем два наших истребителя сбили 16 наших истребителей.

Но анекдоты пекла жизнь. По рассказу очевидца, Москонцерт пригласил лектора общества «Знание», чтобы просветил артистов по части международного положения. В конце лекции наивный слушатель осмелился на «провокационный» вопрос:

— Чем все-таки можно объяснить парадоксальный факт, что 100 млн. арабов понесли позорное поражение от руки трехмиллионного карлика. Объяснение «эксперта-международника» вполне заслуживает внимания военных стратегов и психологов:

— Видите ли, товарищи, израильский солдат — нахальный солдат.

А в Союзпечати парторг Скворцов поручил мне, грешному, провести политинформацию о международном положении. Когда речь зашла о Ближнем Востоке, я добросовестно перечислил достижения израильской армии, опираясь на цифры и факты частично из советских газет, которые я для кошерности не выпускал из рук, частично из вчерашних сводок «Голоса Израиля». Особенно увлекательно звучали цифры и экзотические названия захваченных арабских населенных пунктов. Самый актуальный и впечатляющий эпизод — вчерашний захват Шарм-эш-Шейха. (Пройдет меньше пяти лет — и я, стоя на проржавленном остове Т-34, навечно застрявшего в синайских дюнах на подступах к Эль-Аришу, буду раздавать бедуинским ребятишкам… мацу).

Парторг остался доволен. Когда я закончил, начальник агентства Рабинович благодарил меня за «содержательный доклад», а кадровичка Софья Иосифовна Сирота со слезами на глазах протянула ко мне мшистые губы.

Шестидневная война принесла евреям молчания больше надежд, чем сам факт исторического голосования в ООН, когда Трумэн и Сталин соперничали за первенство в признании нового государства. Переживать новый виток государственного антисемитизма теперь было не так обидно. Хоть за дело. Победа над безрассудной яростью и антигуманизмом возможна невзирая на численность врага, его танки и идеологическое оружие. Следовательно, и для меня не все потеряно, обретение моей личной безопасности и достоинства — реально. Это всего лишь вопрос времени. Из каждого утюга в уши вливали бурлящее «светлое будущее». Для меня будущее обрывалось 1970 годом — годом предположительного (если не прищемят хвост раньше) окончания университета — единственной структуры, с которой я связан и которое легитимизирует мое существование. А потом? Только чудо может его продолжить. Значит, то, что происходит со мной сейчас — предчудствие. Говорят, хронофобия излечима. Вот я уже без труда мог вообразить себя израильским солдатом, обнимающим Стену Плача в Иерусалиме (и это случится). Свет в конце туннеля? Дай Бог нашему теляти да волка съести. Съел-таки.

К моей исторической «вине» прибавилась еще одна — вина за ошибку товарища Сталина, чьи надежды не оправдал Израиль, упустивший предоставленный ему шанс стать пятой колонной на Ближнем Востоке. Еврейских деятелей, мало-мальски заметных, теперь заставляли подписывать петиции, осуждающие «израильскую агрессию» и вбивающие клин в и без того растерянное еврейское сообщество. Уклонение интерпретировалось как самоидентификация с врагом — «мировым еврейством»-пособником империализма.

* * *

В книгах писали, что без Освенцима не было бы Израиля. В такой логике было что-то кощунственное. Это все равно, что сказать: «без Освенцима не было бы государственных программ ФРГ по раздаче евреям компенсаций за погибших родственников и разграбленное имущество». Это интуитивно осознала моя будущая теща — Рая Александрович. Она потеряла всю семью до единого человека, 19 душ, замученных в рижском гетто и Бухенвальде. В 1971 году в Тель-Авиве к ней подкатился адвокат, специализирующийся на оформлении немецких репараций, и объяснил, что она подпадает под действие всех репарационных программ без исключения, поскольку она а) потеряла близких, б) пережила вынужденную эвакуацию и в) лишилась имущества (отец был фабрикантом). На деле это означало, что при желании она может получить от Германии для своей семьи огромную компенсацию, государственную пенсию, бесплатное медицинское обслуживание и ежегодное бесплатное лечение на немецких курортах, по выбору — немецкое гражданство или вид на жительство и другие льготы. Всем этим она с легкостью пренебрегла:

— Я не могу брать деньги за души погибших.

К уговорам адвоката она так и осталась глуха. Только в 1991 году она согласится на немецкую пенсию, но по отдельной программе для выходцев из немецкой культуры, утративших свою культурную среду и родину из-за преступлений нацизма. Льготы были уже не те, но она сохранила свое достоинство.

Мы все — дети Освенцима, но универсальным местом паломничества должен стать Иерусалим. Стоя в декабре 1971 у Стены Плача, я размышлял о том, что я не мог бы считать эту страну своей, если бы она не была отвоевана ценой большой крови у врагов и истории, а дарована добрым дядей за хорошее поведение. Здесь молились, обратив лицо к Стене разрушенного храма, а не к Нью-Йорку, Лондону или Москве, хотя и британский мандат, и историческое голосование в ООН в 1947 году здесь вспоминали с трепетом и с благодарностью. Израиль не мог быть следствием Освенцима. Следствием Освенцима могла быть только смерть. Рождение Израиля можно объяснить. Рождение Освенцима объяснить невозможно.

Шестидневная война подвела мину под железный занавес. Именно с этого момента начинает набирать силу первое открытое массовое движение сопротивления большевистскому безумию — еврейское движение за национальные права и выезд, которое вдохновило и создало психологическую базу для расширения и демократического движения.

Мотивы антисемитизма советского образца не имеют прецедента в мировой истории. Партийная бюрократия ненавидит евреев больше, чем арабы. В моей группе — целых три египтянина. С ними обсуждать ближневосточные проблемы — дело почти естественное и безопасное. Эти едва ли побегут стучать и с уважением относятся к моим аргументам.

Они знают, что я — еврей и сочувствую Израилю. Для них это норма. Мы понимаем друг друга. В наших отношениях нет ни тени враждебности. Одного из них зовут Захер. Все вокруг изгаляются над смешной двусмысленностью в огласовке его имени. С ним меня сведет случай через 15 лет в Каире. Он станет профессором русской литературы, но на университетскую зарплату не проживешь, и он подрабатывал телохранителем… первого посла Израиля в Египте. Выходит, с арабами легче договориться, чем с русскими. Остается надеяться, что история расставит все по местам. На моем этаже в Мюнхене живет карликовый пинчер по кличке Наполеон. В другом конце 200-метрового коридора — чихуахуа по кличке Луи. Однажды они встретились у центрального лифта и долго неистово лизались. Похоже, что исторические разногласия преодолимы. — Подумал я, наблюдая за этой идиллией.

В движение пришли и зыбучие пески общественного мнения. Во-первых, превратился в пепел протухший стереотип — евреи способны только торговать, пиликать на скрипке и играть в шахматы. Куда естественней было бы увидеть евреев побежденными, униженными, пусть даже жертвами исторической ошибки или несправедливости. Их можно было бы пожалеть, приласкать, оказать гуманитарную помощь, защищать и даже (прости, Господи) полюбить — любовь к еврею на кресте благостна и выше всех похвал. Но молча наблюдать, как евреи опять переделывают историю и устанавливают свои порядки, пусть даже за морем… И управы на них нет. Но можно отыграться на своих без дипломатических цырли-мырли. Еврей-триумфатор? Это уже слишком. Это никаким боком не вписывается ни в одно историческое клише, ни в одну идеологию, а идеология выше истины. А для слишком любознательных — «израильский солдат — нахальный солдат». Просто и доступно.

* * *

Самое «эффективное» оружие в борьбе с проникновением враждебной идеологии (после радиоподавления) — запрет на изучение языков — идиш («проводник националистических тенденций») и иврит, «обслуживающий сионистские и клерикальные круги». Объективности ради замечу, что симптомы политической паранойи не знали границ. Созданный в 1917 г. по инициативе президента Вильсона Комитет по общественной информации, поднял антигерманскую пропаганду на новый уровень. Немцев и немецкую культуру во время войны охаивали. Кислую капусту (Sauerkraut) американцы переименовали в «капусту свободы» (liberty cabbage), гамбургер — в «бифштекс Солсбери», но более серьезно то, что преподавание немецкого языка и германистики в учебных заведениях стали рассматривать как проявление нелояльности и в некоторых штатах было запрещено властями. В 1935 г. польские таможенники из страха перед коммунистической чумой конфисковали из багажа американского музыкального критика Говарда Таубмена клавир оперы Шостаковича «Леди Макбет», обнаружив в нем кириллицу.

И вдруг!..

Напротив «круглой» аудитории на доске появилось шокирующее объявление: «Спецкурс иврита. Профессор А.А. Зализняк». Ну, разумеется, тот самый Зализняк, который обучал ивриту арабистов (!) в ИВЯ и «сионистский» отдел ГБ. Им можно (язык врага желательно понимать).

— Товарищи! Не напирайте, профессора раздавите! — услышал я в объявленные день и время на дальних подступах к 12 аудитории. Спасая цвет отечественной науки, деканат перенес вторую лекцию в Коммаудиторию на 300 посадочных мест, не считая ступенек. Но и здесь пробиться в аудиторию не удалось. В Политехнический на вечера поэзии стекалось меньше народу.

Два дня мы были в перестрелке,

Что толку в этакой безделке!..

Мы ждали третий день!

И зря ждали. Третьей лекции не было. Не арендовать же Манеж. Те, кто побоялся засветиться на лекции, привлечь нездоровое внимание ЛИПов, потом станут уверять, что это была провокация органов.

НЕ СОВРЕШЬ — НЕ ПРОЖИВЕШЬ

Бродский на суде на вопрос судьи о профессии ответил — поэт, и вызвал насмешки присутствовавших. И действительно, что это за профессия? Даже журналист звучит убедительней, хотя за репортажи Нобелевских премий и не дают. А что бы ответил я, окажись на его месте? Студент! И никаких вопросов. Может, стать вечным студентом? Мой кузен из Липецка пошел по этому пути. К 30 годам был обладателем 21 диплома и продолжал грызть гранит науки одновременно в… 14 учебных заведениях (по состоянию на 1961 год). Подрабатывал по ночам полотером в Доме Советов. Его даже от алиментов освободили. Но в нашей буче, боевой, кипучей, вузовский диплом — золотой ключик. Например, можно выгодно жениться. В богатых русских/еврейских семьях о высшем образовании говорят с придыханием.

— У меня есть замечательный хасене[14] для вашей Розочки.

— Да? А чем он занимается?

— Кончает на юриста.

— Приходите с ним в воскресенье на обед.

К реальной профессии диплом прямого отношения не имеет. Деньги можно зарабатывать чем угодно, например, стать агентом Госстраха, администратором дома культуры или сопровождать воздушные караваны с морковкой. На вопрос новых знакомых о профессии, буду отвечать: «я работник культуры». Среди них, как среди артистов, тоже есть «заслуженные». Я даже одного знал лично. Скрывать национальность бессмысленно, да и унизительно, значит, буду скрывать профессию, а если очень повезет, то и источник доходов. Все равно что-то скрывать надо. Все что-то скрывают. Одни скрывают происхождение, другие — что бабушка их в детстве втихаря крестила, а дедушка — обрезал, третьи — «седьмую воду на киселе» за границей, четвертые — беременность дочки (чтоб не сглазили), пятые — судимость сына, шестые — выигрыш в лотерею. Володя Деготь после разгрома «антипартийной группы» больше всего боялся огласки, что жена Ворошилова приходится ему дальней родственницей.

Я не знал ни одного человека, который прожил бы без маленьких и больших тайн. Мама русская, папа — юрист. И начинается это в раннем детстве. Родители входили с детьми в сговор. Врать нельзя. Но и правду говорить тоже. Лучше держать рот на замке. Куда ни плюнь, все подсудно.

— Мальчик, тебе сколько лет? — спрашивает трамвайный контролер малыша-крепыша. Но малыш в надежном сговоре с мамой, он уже понимает, что она должна сэкономить на втором билете. Он молчит, как рыба об лед, как молодогвардеец на допросе в гестапо.

— Ну что вы пристали к ребенку? Не видите, что он еще и говорить-то не умеет? Только что 4 исполнилось.

Когда контролер ретируется несолоно хлебавши, малыш шепчет матери на ухо:

— Мам, а когда мне пять будет?

— Когда сойдем с трамвая.

Ложь — «креатив», помогающий достижению мнимых целей, формированию общественного мнения о себе, любимом. Рассказывать о себе небылицы не значит жить в вымышленном мире. Это значит добавить толику самоуважения, щепотку счастья. Школьный приятель Петя Щ. не мог найти в себе силы признаться даже жене в том, что работает в Столешниковом переулке на заправке шариковых авторучек, и отчаянно врал, что он… офицер КГБ. Это давало ему возможность уходить от дополнительных расспросов. Он даже великодушно разрешал жене провожать его «до работы». На Кузнецком мосту у входа в приемную КГБ целовал жену и уверенно входил в здание. Гордая жена удалялась по своим делам, а Петя, выждав положенное, уже менее уверенно выходил и, озираясь, направлялся в Столешников.

Аркадий П. разводился с моей дальней родственницей на третьем месяце супружеской жизни. Причина развода — девица ловко утаила, что ее добрачный опыт не ограничивается близким знакомством с нынешним мужем. Мать девицы, зорко следившая за тем, чтобы во время дележа имущества не были ущемлены интересы дочери, обещала вернуть обманутому зятю его ковер только в обмен на расписку в том, что его жена была вручена ему девственницей. Верная гарантия, что следующий брак будет счастливей.

«И заметили вы, князь, в наш век все авантюристы!» — восклицает 13-летний Коля Иволгин в разговоре с Мышкиным. Что уж говорить о веке нынешнем с его массовыми несправедливостями, репрессиями и геноцидами. Где массовые жертвы, там и массовая беспринципность, когда на ограблениях иногда наживаются не только грабители, но и жертвы. Ибо и в мутной водичке рыбка сладка бывает. Желающих прикинуться жертвой преследований в век защиты национальных и прочих прав расплодилось такое множество, что можно говорить об индустрии авантюризма.

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» — пели вокруг дурными голосами на праздничных демонстрациях. Мы с удовольствием рассказывали друг другу сказки. Быль внушает отвращение.

За годы жизни в неволе люди достигли невиданных вершин в искусстве вранья. Многие из них без сожаления унесут его на своих подошвах в эмиграцию как заветную частичку родины, чтобы денно и нощно пудрить мозги принимающей стороне.

Ложь во спасение плавно и естественно переродилась в ложь «на всякий случай». В заполнении анкет и интервью с чиновниками и людьми, от которых может зависеть ваш успех, иные видят уникальный шанс: позабыть «былые увлеченья», переписать собственную судьбу каллиграфическим почерком — поди проверь. И вот уже Я.К. скрыл («на всякий случай») в анкете на эмиграцию в Америку факт первой женитьбы; В.М. скрыл от иммиграционных властей 10 лет заключения по политической статье — кто-то из попутчиков посоветовал, дескать, если и не откажут во въездной визе, приравняв к уголовникам, то впоследствии не засчитают срок заключения в пенсионный стаж; С.Г., работавшая в районной поликлинике, записала в анкете, что была «главным отоларингологом» Министерства обороны СССР, надеясь в глубине души, что ей предложат равноценную должность в Пентагоне.

Знакомый сотрудник Госдепа рассказал мне, что студентом он участвовал в интервьюировании перебежчиков из СССР. При подготовке его инструктировали: чтобы расположить респондентов к искренности, следует дистанцироваться от ситуаций, в которых эти люди привыкли врать, и спокойно смиряться с известной долей выдумки.

ДИССИДЕНТЫ И ИМПОТЕНТЫ

Яна («приказчица из шляпного магазина») вышла замуж за психиатра Аркадия Егидеса. От скуки пригласила меня в гости на Мархлевского, 20 познакомить с мужем и только что родившейся дочкой. Пока хозяйка метала на стол, Аркадий развлекал меня игрой на скрипке. Застольный разговор вертелся вокруг его профессиональных интересов и злоключений его отца — известного диссидента-«третьепутиловца» Петра Абовина-Егидеса, бывшего председателя колхоза «Рассвет» в Пензенской области. Папаша забросал письмами ЦК КПСС с требованием именовать «Правду» не органом ЦК, а органом КПСС. Адресат не стал вступать в полемику с отважным донкихотом и упрятал его на 4 года в психушку.

— Ты с родителями ладишь? — спросил Аркадий. — А вот мне не повезло. У отца мания реформаторства. Его упекли в дурдом. Теперь он требует, чтобы я как психиатр его вызволял.

— Но он обратился к тебе и как к сыну. Это же меняет дело. Женщина-милиционер — прежде всего женщина. Тебе легче набрать аргументы для его вызволения, чем ему. Ты можешь с его гонителями спорить на равных.

— Да мне, собственно, не о чем с ними спорить. Я считаю, что там ему самое место. Я — позитивист. Государство — единственный источник права. Пытаться влиять на него извне значит жить вне своего времени, вне истории. А это — шизофрения, которая требует «социально-хирургического» вмешательства. И родственные отношения тут не при чем. Женщина-милиционер — прежде всего, милиционер.

— А как это уживается с профессиональным долгом?

— Никакого конфликта. Сейчас я покажу тебе прототип моего изобретения, которое произведет революцию в психиатрии и сделает меня миллионером.

На столе появился цилиндрический предмет, начиненный пружинками и проводочками.

— Как ты думаешь, что это?

— Не знаю, похоже на миниатюрную террариумную сетку для ламп. Ты экспериментируешь на рептилиях? Как Павлов на собаках?

— В каком-то смысле. Это приспособление для лечения некоторых видов импотенции, вызванной психическими расстройствами. Каркас для пениса. Он будет изготовлен из специальных безопасных металлических волокон. Вводится в вагину, а после возникновения эрекции сам отщелкивается и удаляется.

— Отстреливается, как ракета-носитель?

— Если хочешь.

Через много лет я случайно наткнусь на личный сайт доктора Егидеса. Одна из закладок называлась скромненько так — «Мои афоризмы». Кликнул:

♦ Фэйсом об сэйф.

♦ Пусть прорастает человек в носороге, а не носорог в человеке.

♦ Гнаться за роскошью — это играть в кошки-мышки с огнем…

♦ На русские вопросы «кто виноват?» и «что делать?» я отвечаю так: никто не виноват, но делать что-то надо.

Все-таки толику мании реформаторства Аркадий от беспокойного батюшки унаследовал. «Реформаторы» были легкой добычей для искоренителей. На каждое ревизионистское высказывание есть статья с винтом. Но на их месте я бы не мучил этих людей в психушках и лагерях. Я бы подыскивал им тихую редакторскую должность, на которой они могли бы реализоваться. Правда, встречались и безнадежные случаи. В начале 80-х на радио «Свобода» объявился «отсидент» Сергей Пирогов. Его привел в отдел новостей тогдашний шеф новостной службы Эдуард Кузнецов, который хорошо знал Пирогова по лагерю. Хорошо, но, как оказалось, недостаточно. Пирогов работал простым ньюс-райтером, но рвался к редакторской активности. С первых же часов он начал собирать компромат на коллег — выпуски новостей с грамматическими ошибками. Затем устроил бунт и подал на некоторых из них иск в немецкий суд, в том числе и на своего «кента по киче» и благодетеля. Но мне Пирогов был мил тем, что рвался редактировать не только коллег, но и писателей-классиков, причем прямо на полях их творений. Однажды он вернул мне одолженного Чехова с пометками. В одном месте было аккуратно перечеркнуто слово «Эх» и рядом: «Я бы: Э-э-э».

После освобождения Абовин-Егидес поселился в Париже, где издавал журнал «Поиски» (заклятые друзья называли его «Происки»). Однажды он стал гостем радио «Свобода». Я рассказал ему за «рюмкой кофе» историю знакомства с его семьей. Петр Маркович задумался. Думал до следующего кофепития, за которым изложил план, созвучный с его журналом:

— Понимаете, я очень люблю свою внучку Манечку, но мне не позволяют с ней видеться. Хотите, я дам вам адрес Яны, а вы уговорите ее эмигрировать. И вам будет хорошо и мне.

МЕССИЯ ПРИДЕТ НОЧЬЮ

Эли Визель рассказал, что в детстве верил, что Мессия явится в свете солнечных лучей, его встретят песнями и танцами и золотыми фужерами с вином. Спустя годы его воображение стало рисовать эту сцену иначе — пришествие будет происходить ночью при зажженных факелах и в таком безмолвии, что даже ангелы на небесах приглушат свое пение. Что же так повлияло на воображение писателя? Не поверите: всего лишь посещение ул. Архипова в Москве в канун праздника дарования Торы.

Вот уже несколько лет, как под стенами Хоральной синагоги стали собираться толпы евреев — сначала раз в год, в Симхат Тора, а после 6-дневной войны — каждую субботу. В тот праздничный вечер, когда неприметный американский турист влился в поющую и пляшущую толпу, улица вдруг погрузилась в кромешный мрак. Быстро стало ясно, что это не техническая неполадка, а преднамеренная акция властей — дескать, поплясали — и айда по домам. Но люди и не думали расходиться. Стоявший неподалеку от Визеля юноша поджег свернутую газету. Импровизируемый факел пошел из рук в руки. Так же поступил и его сосед. Через несколько минут улица превратилась в пылающую реку.

Конечно, писатель постарался на славу (нобелевские премии за красивые глаза не дают). Но для тех, кто «плясал» при свете факелов, прочитай они мысли высокого гостя, это была лирика да и только. Нас волновали совсем другие впечатления — почему в толпе сегодня филеров больше обычного (многих мы в лицо знали, а некоторых и по имени-отчеству), да и машины скорой помощи неподалеку дежурят (в прошлом году их не было). Бывший журналист радиостанции «Маяк» В. Савченко, командированный вместе с коллегой Я. Смирновым в синагогу для освещения «борьбы за мир», впоследствии будет вспоминать: «…Мы решили перекусить в буфете редакции газеты “Советский спорт” — ее здание в конструктивистском стиле, из стекла и бетона, с огромными окнами, соседствует с синагогой. Толкнулись в “Советский спорт”, но нас туда не пустили. И причину столь бесцеремонного обращения с коллегами не разъяснили. Смирнов что-то смекнул и показал пропуск в синагогу. “Ну, ребята, что ж вы раньше не сказали! — воскликнул непускавший. — Это же другое дело!” И мы были допущены в буфет. Каково же было наше удивление, когда, войдя в редакцию “Советского спорта”, мы увидели в коридорах и в большом зале лежащих на полу солдат с автоматами. Нам многозначительно пояснили, что это — рота обеспечения мероприятия в синагоге. “А почему они все лежат на полу?” “А чтобы их не было видно с улицы”, — последовало разъяснение»[15].

Но пока предпочитали всерьез с толпой не связываться — уж больно нас много, да и ведем себя слишком вызывающе для среднестатистического трезвого гражданина, дескать, «чего вы от нас хотите, общественный порядок не нарушаем, гуляем себе, песенки поем, «хаву нагилу» с сестрами Бери слушаем, праздник у нас как-никак, а конституция советским людям в свободное от работы время повеселиться не запрещает. А то, что мы тут биржу устроили, да книжками и адресами полезными обмениваемся, так это, во-первых, доказать надобно, а во-вторых, мы здесь с будущими невестами и женихами знакомимся, а что разве в вашей конституции про это тоже что-то прописано? Нас на какое-то время оставляли в покое. Но это было не принципиально — все равно когда-то веселье должно закончиться, и тогда уже наспех сколоченные компании разбредутся по свободным квартирам, чтобы продолжить веселье и «семинары по интересам», в сумочках да портфелях ведь не только запрещенные книжки, там и вино и коньячок припасены. И откуда эта изворотливость и бесстрашие в общении с «мусорами», это красноречие в спорах. Пока, правда, без протокола общаемся, но когда-то все это пригодится, ох как пригодится, потому что тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый Председателем город. Председатель Совета по делам религий при Совете Министров СССР В.А. Куроедов, то и дело отвлекаясь на валявшиеся на мозаичном полу осколки разбитого кувшина, уже водил неверным стилом, заготавливая свою речь на Всесоюзном совещании уполномоченных Совета. В ней 25 апреля 1972 г. он произнесет слова, которые откроют, наконец, глаза человечеству на надвигающуюся катастрофу, напомнят, что солнца уже нет и пришли сумерки. «Синагоги, — трагически изрек Председатель, — особенно в дни больших еврейских праздников, стали местами массового сосредоточения граждан еврейской национальности».

КТО ДАЛ НАМ ЗУБЫ, ДАСТ И ХЛЕБ

Внутри синагоги я бывал редко. Делать там было особенно нечего. Ну, разве что погреться в холодное время года. Слева от арон-кодеша (ковчег завета, в котором хранится свиток) когда-то висел ватман с текстом «молитвы за здравие И.В.Сталина». В мое время ее заменили на «молитву за мир». Но все письмена были на одно лицо. Франц Кафка сравнивал ковчег завета с тиром и дрожал от страха, что его могут вызвать читать Тору. Другое дело снаружи.

«Архиповская» клубная атмосфера располагала не только к несанкционированным контактам с иностранцами, но и к безудержному флирту. Где же еще искать «приличных» девушек, как не у синагоги? Приличные девушки, в свою очередь, проявляли полное понимание и от приглашений не отказывались. Такая диспозиция на руку даже самым подозрительным родителям, ибо освобождает их от матримониальных хлопот. У «товарища», прибившегося на Архипова, можно не спрашивать рекомендации или справку об этнической лояльности.

Во всех остальных случаях разворачивается неистовая и неделикатная активность родителей и особенно родительниц, жаждущих заполучить в дом еврейского зятя с «верхним» образованием. Сватовство — неистребимая страсть, не признающая границ и мировоззрений. Целеустремленные мамы, тети, свекрови и бабушки преуспевали в вербовке больше, чем рыцари щита и меча. Пропуск в семью «перспективного» юноши резко повышало социальную ценность девушек и инвестиции их родителей.

Когда «перспективного» ожидали в гости, кухня переходила на трехсменный режим работы. Хозяйка орлиным взором следила, чтобы в тарелке «перспективного» ни один сантиметр площади не пропадал зря. При попытке произнести «нет», гость рисковал подавиться рыбной костью. Если ему все же удавалось прервать пытку принудительной кормежкой, это вызывало подозрение в плохо скрываемом тяжелом недуге. А это уже зло похуже воровства. Скрывать физические недостатки кандидатов, как и породистых собак, — смертный грех.

Мамин ухажер Моисей Петрович — с нарастающим вниманием выслушал от нее сагу о моем друге Гене Шнере, который, потеряв родителей в 14 лет, «сам пробивал себе дорогу».

— Мальчик учится на биологическом факультете (!), живет в Сокольниках (!!), в отдельной квартире (!!!), КРУГЛЫЙ СИРОТА (!!!!).

Моисей Петрович не дал маме закончить. Последнюю фразу он улавливал только левым ухом — к правому уже была плотно прижата телефонная трубка,

— Слушайте сюда, Софа, у меня-таки есть а шейнер бохер[16] для Бэллочки. Что за вопрос — конечно, а ид. 2 курс. То, что вам надо — круглый отличник и круглый сирота. Специальность? — Моисей Петрович зажал рукой микрофон и вопросительно посмотрел на меня. — Бэухымия.

Пауза. На другом конце провода — летучий семейный совет. Обе высокие договаривающиеся стороны с трудом скрывали волнение. Решение было благосклонным — Моисей Петрович пользовался авторитетом. Да и профессия в жилу — отец Бэллочки — директор единственного в стране магазина химических реактивов на улице 25 Октября.

— В пятницу на ужин? Хорошо. Да, чуть не забыл — он не ест острого. — По телефонным проводам прошло высокое напряжение. Моисей Петрович начал осознавать просчет. — Ну, у него есть небольшой недостаток. Язва желудка. Что? Отменяется? Кто перерождается? А-а, язва.

Задавленный интеллектом Софы, Моисей Петрович вернулся за стол и погрузился в раздумья, ругая себя последними словами за несдержанность и недипломатичность. Успокоившись, произнес:

— Я вам скажу: эти еврейские мамаши сами не знают, чего хочут. Когда к моей дочери приходили свататься, я всегда говорил: «Мне все равно, за кого она выйдет замуж — хоть еврей, хоть нееврей. Важно, чтобы он не был, как говорится, а хазер, а мамзер, а шикер, а ганнеф, а вошубейник[17], а сверхсрочник.

Несмотря на свой «крупный» недостаток, Генка вскоре женится на генеральской дочке Оле. Брак будет недолгим, но свою первую любовь он будет трогательно опекать до конца жизни. Эта опека будет стоить ему семейной стабильности во втором браке — с выпускницей иняза Ирой Кирш. На этой свадьбе друг семьи писатель Ефим Севела произнесет роковой тост: «Вам посчастливилось пожениться в замечательное время — в промежутке между Второй и Третьей мировыми войнами».

Мама охотно подыгрывала матримониальным активистам, несмотря на мои протесты. Но под влиянием более практичных друзей я проявлял готовность к разумным компромиссам. Главное — расшифровка рекламных роликов.

1. — У нее точеная фигурка, ну прямо — статуэтка!(Признаки дистрофии и искривленный позвоночник от чрезмерного занятия музыкой).

2. — Такая миниатюрная пышечка! (коротышка с тройным подбородком и пробивающимися усами).

3. — Она кончает на врача/идет на красный диплом (безнадежный крокодил с первичными симптомами базедовой болезни).

Проходило время. Гуляя на свадьбе статуэтки, мама перегибалась через блюдо с салатом и шептала:

— Между нами говоря, он слишком хорош для нее. И что он в ней нашел — кожа да кости. Смотреть страшно.

Куда сложней было выпутываться из матримониальных сетей, когда дело доходило до прямого контакта с соискательницей. На этот случай мы с братом разработали нехитрый ритуал, в основе которого лежал опыт сватовства нашего деда Аврум-Янкеля Болотина. Дед был тоже из «перспективных», но по критериям своего времени и своей соцсреды. Он был крепко сколочен, мягкий взгляд, глубокие голубые глаза. За его обликом угадывался хороший хозяин, упорный добытчик, надежный семьянин. (Все мимо). На смотрины он отправлялся с отцом. Спустя четверть часа светской беседы наступало время первого экзамена. Прадед Шолом вынимал из сюртука массивный серебряный портсигар и, щелкнув сапфировой кнопкой, протягивал его сыну. Согласие означало: «барышня — ничего себе, остаемся на ужин». Отказ от папиросы влек за собой сворачивание дела. Гости начинали нервно посматривать на часы и, вспомнив вдруг о неотложном деле, хватались за шляпу. Выйдя на улицу, Шолом снова доставал портсигар со словами: «Видишь, Янкель, гот шикт ды рефуэ фар дер маке» (Бог сперва посылает лекарство, и только потом болячку).

Мы широко пользовались этим сценарием, и частенько уносили с собой щемящее чувство голода, который утоляли в ближайшей шашлычной.

Но я неизменно подводил родителей, готовых на все ради благополучия своих чад, и обманывал ожидания самих чад. У меня были свои ожидания, свои представления о гармонии. А главное, я видел в чрезмерном сближении латентное препятствие будущим попыткам унести ноги из этой проржавевшей и ненавистной клетки. Одиночество представлялось наиболее безопасной формой жизни. Любое «мы» — социальное, национальное, родовое — меня отвращало или, по меньшей мере, требовало труднореализуемых на практике компромиссов, напряжения сил. Со временем в этом ряду засверкало и эротическое. Мне на руку, должно быть, играло ханжеское советское воспитание. Благодаря ему барышни казались безнадежно зажатыми и расчетливыми. А те, что интуитивно пытались преодолеть свою закрепощенность, становились вульгарными и отталкивающими. Ни те, ни другие меня не устраивали и не удовлетворяли. В полном соответствии с наблюдениями Бердяева, эротика порождала иллюзии, иллюзии — разочарование, в том числе и чувство расколотости.

После 1969 года, когда обоняние защекотали запахи неведомых средиземноморских лакомств, акции еврейских кандидатов на фондовой бирже поползли вверх. Московская прописка, еще недавно автоматически гарантировавшая статус кандидата союзного значения, стала обесцениваться. Теперь самый захудалый, самый крючконосый и косноязычный субъект известной национальности рассматривался как выигрышный билет. Пятая графа приравнена к титулу графа. «Меняю лицо кавказской национальности на жидовскую морду.» Недалек уже день, когда и титульная нация бросится добывать еврейские «корни» и «корочки», еврейских жен, еврейскую судьбу. И завидно преуспеет в этой охоте.

ЧЕСТЬ МУНДИРА

Очень важно — не выдать свою бедность. Отсюда ненависть к черному и неистребимое шмоточничество. Лучший (за целую жизнь) костюм с неподшитыми зубчатыми снизу брюками был подарен мне тетушкой к 14-летию. Настоящий Американский Костюм. Она выискала его в каком-то львовском комиссионном и заплатила 400 дореформенных рублей. Тончайшая крученая шерсть светло-серого колеру с ворсинками и с продернутой по вертикали едва различимой вишневой шелковой ниткой. Надев его, я начинал слышать Армстронга и Гленна Миллера, становился добрым и независимым лордом Фонтлероем. Костюм я протаскал лет до 20, сдувая с ворсинок пылинки, а с пылинок ворсинки, расставляя, удлиняя, дотачивая, ни одной живой душе не доверяя его чистку и глажку. Я обращался с ним, как с невестой под хупой, которой я принес клятву верности — любить в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас. Перед этой серой рапсодией приподнимали фуражку даже ушлые швейцары Гранд-отеля, принимая меня за иностранца. Все мои носильные приобретения в последующей жизни я воспринимал как жалкие суррогаты этого подлинного искусства высокой моды.

Рассказывают, что Фрейд всю жизнь испытывал страх перед нищетой. Это был единственный страх, который не коснулся нас. О яхтах и виллах ни я, ни брат, ни сестра не говорили и не мечтали. Если спишь на полу, ты никогда не упадешь с кровати. Тем более, что кровати зарезервированы за бесконечными гостями. Да и грех стяжательства не просматривался. И вовсе не потому, что годами насаждался аскетический идеал, культ разбитого корыта. Подлинный художник, учили нас, должен быть непременно беден. Моисей был косноязычен, но как-то никому до сих пор не пришло в голову объявить косноязычие признаком высокого духа и свободолюбия.

По праздникам я получал от мамы законную пятерку на пропой с друзьями. Благотворительная акция сопровождалась таинственным заклинанием:

— Сынок, на тебе 5 рублей, только ты их не трать! (Понимать следовало — «не трать на пустяки и выпивку, лучше купи книжки или сходи в театр»).

Богатство — это шкаф-самобранец, из которого в любой день недели, месяца, года можно извлечь свежую рубашку или носки вместо того, чтобы каждый вечер подносить к абажуру единственную сорочку, оценивая состояние воротника, — стирать или можно еще денек…

В той же комиссионке позднее был приобретен не менее американский джемпер в золотисто-коричневых тонах. Возвращаясь из «фруктовой» командировки на Сахалин, я решил сделать остановку в Хабаровске, чтобы повидаться со львовским школьным товарищем Аликом Воротынцевым, ставшим к этому времени офицером. Но мы разминулись — он накануне улетел в отпуск. Хозяйка квартиры любезно предложила мне заночевать в его комнате. Устав с дороги, я на пару часов отключился. Очнувшись, я обнаружил, что мой ненаглядный свитер… шевелится. В нем разбили походный лагерь мириады тихоокеанских клопов. Для меня в нем места уже не было. Не рискнув прикоснуться к нему, я взял чемодан и отбыл в аэропорт. Драматическую потерю американской шмотки на фруктовый заработок компенсировал плащом «болонья» — последний писк нищебродской моды. Жизнь налаживалась.

А может, неправильно живу? Вот, например, Виталик Мокров. Ходит в нерповой хрущевке, в стильных сапогах с двойными подковками для выразительного цоканья (мода такая), приводит роскошных девушек, крутит свой «грундиг», всегда «при бабках». Правда, говорят, что фарцует. Но ведь не о нем расспрашивали следователи. Он — социально-близкий. Для следователей, но не для меня. Я чту уголовный кодекс и заповеди. Воровать тоже не умею. Нерпа, конечно, красиво, но пока и цигейка греет. А вообще-то без головного убора дышится легче.

Но самые драматические шмоточные воспоминания связаны с коричневыми китайскими плавками, которые в середине 60-х «выбросили» в ГУМе. Альтернативой были только советские сатиновые, черные с двумя тесемками сбоку. Китайские, если смотреть издалека, конечно, элегантней. Сшиты под боксерские трусики с белым пояском. Ощутимый (в буквальном смысле) прокол дизайнеров заключался в выборе ткани. Плавки были сотканы из грубоватой шерсти, почти сукна, и после окунания превращались в наждачную бумагу со всеми стекающими подробностями. Обновить плавки довелось на съемной даче в Красково в местной речке Пехорке. По иронии судьбы, родители пригласили на выходные друзей — семью Голод с дочкой Эммой. После купанья, по легкомыслию, я забыл переодеться в сухое. В таком виде после ужина пошли провожать гостей на станцию. Родственники деликатно отстали на несколько метров, оставив нас с Эммой вдвоем (потом обнаружилось, что в этом и заключалась цель визита). Плавки подсохли и превратились в единственный род пытки, ускользнувшей от внимания испанской инквизиции, но не от родителей Эммы.

— А почему Леня так странно ходит?

— Он вчера играл в футбол и повредил ногу. — Не растерялась мама.

* * *

Хуже китайских плавок может быть только униформа.

Застряв в замысловатом лабиринте между конформизмом и бунтарством, я скорей мог представить себя в обесценивающем сексуальные приманки ватнике, нежели в мундире. Первый, по меньшей мере, не нуждается в защите своей чести. Была у собаки хата? Человек в мундире (в отличие от картошки) лишается своей плотской сущности, становится символом обладания и подчинения или обладания в момент подчинения. Или принуждает к подчинению в момент обладания. Человек в форме — биоциркуль стратегии насилия. Тьма исследований написана об агрессивном обаянии и сексуальности эсесовской униформы. Эрос не очень разборчив в средствах. Стройные юноши в портупеях — символ сакральной сексуальности, избранности, стильности. Даже советские кинорежиссеры не в состоянии противостоять этой магии репрессивной субкультуры. С помощью медального профиля В. Тихонова они увязают лапками в непроницаемой эмульсии, задерживающей телесные испарения. Мундир облагораживает; он, как протез, скрывает недостатки, делает менее заметным даже отсутствие руки, ноги, волос.

Интеллигентские бредни? Жить надо проще? Брат, например, щеголял своей гэвээфовской формой. Ее важное преимущество перед партикулярной одежонкой в том, что она не требует природного умения носить. Она сама тебя носит — придает стать и аристократизм. «Все так прилажено, и тальи все так узки». Вовка убеждал меня в том, что успехом у девушек он обязан прежде всего мундиру. (В Израиле он с той же страстью будет втолковывать мне, что «всем лучшим в нем» он обязан только что совершенному обрезанию).

Однажды мне довелось увидеть брата в смокинге. Седло на корове. Действительно, два разных человека, два непримиримых врага, два антипода. Другое дело мундир. Вовка будет скучать по нему до седых волос. В конце 80-х он будет упрашивать отца добыть и прислать ему в Канаду… армейские галифе. На помощь придет мой знакомый режиссер А., который просто реквизирует из реквизита своего театра мундир капитана артиллерийских войск с галифе. Отцу останется только докупить в военторге сапоги. Вовка — достойный ценитель эстетики армейских кутюрье Третьего Рейха. Если его назначат министром обороны Израиля, он первым делом переоденет армию: упразднит легкомысленные беретики и невыразительные «фалафели».

Собираясь на первое свидание с очаровательной девушкой Софьей Павловной Тиновской, прошу брата одолжить мне… его мундир. Ведь интересно же проверить популярные теории. Мы условились о встрече в метро Павелецкая. Она с отвращением взглянула на меня в темной шинели и… не узнала. Глупо улыбаясь, я снял фуражку и заговорил. Она продолжала смотреть настороженно и попросила объяснений. Да разве ж объяснишь…

Еврейская притча.

Молодой набожный еврей горько жалуется другу на неразделенную любовь к соседской девушке. «Ничего удивительного, — констатирует приятель. — Ты только посмотри, на кого ты похож в своем лапсердаке и придурочных пейсах. Надень джинсы с ковбойкой, причешись по-людски, купи букет цветов — и ты увидишь, что будет». Любовь взяла верх, и парень поступил по совету друга. К его удивлению, девушка действительно встретила его благосклонно, но в ту долгожданную минуту, когда дело дошло до первого поцелуя, парень от переизбытка чувств упал замертво. Представ перед Всевышним, он начал пенять ему: «За что, Господи, Ты лишил меня долгожданного счастья, которое было так близко? Ведь я всю жизнь служил Тебе верой и правдой. За что?!». «Прости, Хаим, просто Я тебя не узнал», — услышал он в ответ.

В моем случае развязка была менее драматичной. Софья Павловна оказалась девушкой добронравной и к шутке отнеслась с пониманием. Только предупредила:

— Больше так не делай. Я не выношу людей в мундире и мундиры на людях.

Наши эстетические взгляды совпали, и я представил Софью Павловну моим друзьям. Ее харизма была непобедима. Она стала всеобщей любимицей. Даже тяжелейшие испытания и трагедии, которые начали сыпаться на нее чуть ли не с рождения, не смогли затушевать обаяние ее личности. Ей было неполных два годика, когда она потеряла мать. Спасая ребенка, оступившегося на платформе в метро, мать вытолкнула ее буквально из-под колес поезда, но сама не удержалась и погибла. Отец был уже немолод. Он растерялся и даже запил. Ребенку нельзя было оставаться без материнского глаза. Новой женой стала родная сестра матери. До появления собственной дочери — она была внимательна и добра к племяннице, но со временем превратилась… В общем все, как в народных сказках.

ВСТРЕТИШЬ ФИКСАТОГО ПУДЕЛЯ — ЖДИ БЕДЫ

На часах одиннадцать вечера. Поднимаюсь на последний этаж нашей черемушкинской хрущобы и застаю маму побледневшей, забившейся в угол дивана. Двое незнакомых мужчин по-хозяйски разгуливают по квартире, бесцеремонно роются в ящиках, из встроенного платяного шкафа торчит корма третьего. Гости реагируют на меня заинтересованно.

— Вы кто?

— Этот вопрос я как раз собирался задать вам.

Тот, что поближе ко мне, протягивает ксиву в красном сафьяне. Успеваю разглядеть только печать прокуратуры.

— Майор Селезнев.

Боковым зрением замечаю, что второй гость — с яго́довскими усиками — обнюхивает навешенные полки с книгами, именно те, где покоится «самиздат». Я озадачен: для обыска время выбрано странное. Последние два года я нигде не светился, кроме «Ленинки» и «Исторички». Бараны, похоже, давно утратили ко мне интерес. Тогда что это?

— А теперь ответьте, пожалуйста, на мой вопрос. И покажите паспорт. Вы здесь прописаны?

— Только после того, как вы объясните мне, зачем вы здесь, да еще в таком количестве и в столь позднее время.

— Сынок, не спорь с ними, покажи им паспорт. — Услышал я дрожащий голос мамы. — У них ордер на обыск.

— Шпион живет этажом ниже. — «Схохмил» я, забыв, что в аккурат под нами квартира мидовского шофера из советского посольства в Дамаске.

В этот момент «Яго́да» снял с полки профессионально переплетенный «Экзодус», не листая, держа за обложки, потряс им в воздухе и… поставил на место. Отлегло. Политика их не интересует. Тогда что?

— Мы не ловим шпионов. Этим занимаются другие. — Сказал Селезнев. Похоже, он у них старшой.

— Я не знаю, кого вы ловите. Знаю только, что ловите вы не там. Так что вы здесь потеряли?

— Золото. И будет благоразумно, если сами покажете, где вы его прячете.

— Ну, так бы сразу и сказали. А то… паспорт, прописка… Смотрите, как вы маму напугали. Будет вам золото. Вы как предпочитаете — в мерных слитках или в царских червонцах?

С этими словами я подошел к журнальному столику, на котором стопкой сложены глянцевые номера «Америки» за прошлый год. Их содержание я знал наизусть. Открыл нужный журнал и разломал пополам. На полстола завораживающая фотография — на глубоком черном фоне по диагонали сверкающая золотая чушка с маркировкой «999.9 fine GOLD».

— Вот, можете потрогать.

— Ваши шутки неуместны.

— Шутки всегда уместны. С ними легче живется. Попробуйте. Ваше требование я тоже воспринял как шутку. Вместо прописки вы должны были спросить, сколько я получаю. Тогда я ответил бы вам без шуток — 69 рублей. Это ведь не зарплата, а какое-то сексуальное извращение. А вы мне про золото.

Остапа несло. И бог знает, куда бы его занесло, если бы из шкафа не раздался сдавленный хрип:

— Нашел!!

Мама смотрела на меня широко открытыми глазами, полными ужаса. Корма, торчавшая из шкафа, дала «полный назад», и у нее выросли голова и руки, которые цепко держали тремпель с маминым крепдешиновым платьем. Коллеги Архимеда бросились теребить подрубленный подол, в котором по периметру катались крупные монеты. Рвали по шву ногтями. У мамы испуг сменился нервным смехом. Она вспомнила, как свекровь баба Лея научила ее зашивать в подгиб монетки, чтобы после стирки низ оставался ровным. Когда потемневшие трехкопеечные медяшки с тусклым звоном вывалились на стол, «Яго́да» с мрачным раздражением произнес:

— Еврейские штучки.

Гости ушли заполночь, не солоно хлебавши. Только теперь мама разъяснила мне суть случившегося. В мое отсутствие пришло известие из Львова об аресте Сигизмунда Вольфа, тестя моего брата.

Вольф был стоматологом и городской знаменитостью. Пациенты месяцами готовы были ждать, пока освободится его зубоврачебное кресло. За зубными врачами власти присматривали с особым тщанием, поскольку они скупали золото, необходимое для работы. Вольфа долго не трогали. Но в один прекрасный день он потерял бдительность. Шутки ради он поставил золотую коронку своему крохотному пуделю. Бедная собачка из рекламного логотипа превратилась в неопровержимый вещдок «преступной частнопредпринимательской деятельности» хозяина. Его дочь Элла была прописана в нашей квартире. Вот следователи и натравили на нас московскую прокуратуру. А бедный Вольф получил свои 10 лет.

ЧЕРНОЕ ВЕНЧАНИЕ

VI-й Московский кинофестиваль 1969 г., помимо эстетических радостей, принес и свежий ветер перемен в мою ломкую жизнь. Его первое дуновение я ощутил как нельзя кстати, жарким июльским днем на Петровке, направляясь по своим нехитрым делам. Ветер был отнюдь не попутный, но пересесть по-мюнхаузеновски на встречное ядро я и не помышлял. Вперед, только вперед. С этого дня жизнь вошла в фазу комбинированной съемки с ускоренными кадрами.

Все началось с того, что где-то возле Петровских линий меня радостно окликнул Володя Деготь.

— Как хорошо, что я тебя встретил! Это просто везение. — Друг вцепился в меня мертвой хваткой. — У меня пропадают два билета на внеконкурсный показ американской «Чайки» в «Прогрессе». Я сам мечтал посмотреть эту экранизацию, но не успеваю — буду в «Ударнике» на «Бандитах в Милане». Давай два рубля — и билеты твои.

— Володя, у меня нет двух рублей. И приглашать мне некого.

— Хорошо, бери один, только выручи.

— Но я и на один не наскребу.

— Я бы подарил, но мне предстоит выкупить еще два билета на «Космическую одиссею», на которые мне обещали обменять «Оливера». А в кармане дыра. Что же мне делать?

Темпераментный Деготь упал духом. Но не надолго.

— Хорошо, Володя, я куплю у вас «Чайку», но при одном условии — вы возьмете меня на «Оливера».

— Но ты сказал, что у тебя нет денег.

— Когда сказал, их не было. А сейчас, кажется, появились. Скажите, Володя, вы в Бога верите?

— Ты чего? Перегрелся?

Мизансцена этого диалога сулила яркий драматургический эффект. Не воспользоваться им — грех. Но надо было торопиться, ибо удобный случай недолго ждет. Деготь стоял спиной к водосточной трубе, под которой приютилась свежевыкрашенная урна, доверху забитая мусором. Натюрморт завершали несколько мятых денежных купюр, местами прилипшие к обертке давно съеденного мороженного. Супрематическое зеркало. Дадаистское обустройство романтического пространства… Борода Хоттабыча, растущая из мертвого искусства. А может, все проще — Господь услышал наши стенания. Только… «Уберите Ленина с денег! Он для сердца и для знамен!». И уж во всяком случае, не для помойки. Мне был доподлинно известен только один случай, когда мусорник стал источником обогащения. Не скрою, я тогда позавидовал изобретальности 13-летнего подростка, о котором написали в газетах. Многие сберкассы ввели дополнительную услугу для тех, кто мечтал быстро разбогатеть. Они выреза́ли из газеты тиражную таблицу последнего розыгрыша и вывешивали на доске у входа. Предприимчивый мальчишка темной ночью наклеивал поверх точно такую же вырезку, но предыдущего тиража. Ничего не подозревавшие граждане сверяли с ней свои лотерейные билеты и, не найдя своих номеров, разочарованно швыряли билеты в стоявшую рядом урну. Юный гений затем выгребал содержимое мусорника и заново сверял номера уже с актуальной таблицей.

Я деловито отодвинул Деготя, чтобы совершить чудо. Собрав диковинный урожай — рублей 12, половину добычи я щедро вручил другу, получив взамен «Чайку».

— Аллилуя! — воскликнул пришибленный чудом научный сотрудник Института марксизма-ленинизма.

* * *

У кинотеатра «Прогресс» толпились любители кинематографа.

— У вас не лишний? — с интонацией полной безнадеги спросила меня темноволосая красотка.

— Если я предложу вам купить у меня билет, толпа страждущих сметет нас. Давайте сделаем вид, что мы старые друзья. Кстати, как вас зовут?

— Лена.

— Лена, вы согласитесь выпить со мной кофе после фильма, если я вас на него приглашу? Я сегодня при деньгах в силу мистических обстоятельств, о которых, если захотите, я вам потом расскажу.

— Наследство от австралийской тети? Тогда согласна.

Лена оказалась студенткой Суриковской академии и дочерью профессора Абрама Соломоновича Соколика, бывшего завлабораторией горения и детонации Ин-та химфизики АН. Абрам Соломонович, исключённый из партии еще в 1922 году в связи с партийной дискуссией перед XI партсъездом, не дожил до этого светлого дня всего пару месяцев.

Лена сдержала слово. В конце вечера она напомнила и о моем обещании — поведать историю моего сказочного обогащения. Свой рассказ я закончил словами:

— Таким образом, если мы с вами когда-нибудь поженимся, я обещаю до конца нашей совместной жизни не разглашать, что нашел вас в мусорнике. Шутка не сработала. Лена обиделась. И мы больше не виделись. До самого нового года.

Она позвонила с поздравлением, я предложил провести совместно новогоднюю ночь с моими друзьями. Загорелось и сдетонировало.

* * *

Предлагая заключить брачный союз, я как порядочный мужчина сознался в своих грехах (намерение при первой возможности бежать из СССР), чтобы потом не было претензий. Ленка подтвердила согласие, как мне показалось, с удвоенным энтузиазмом. К этому времени я защитился, приобретя некоторую осведомленность в фундаментальных гуманитарных науках. Но диплом символизировал только этап (тем более, что при выезде его тоже отберут).

Из всех торжеств и ритуалов я больше всего люблю свадьбы. Чего только на них не случается. Я даже побывал на свадьбе, где в числе гостей присутствовал весь кабинет министров, а я уговаривал главу правительства выделить мне из партийной кассы 2000 долларов для осуществления международной гуманитарной акции. Я обещал вернуть деньги в двойном размере через два месяца. И вернул бы, если бы премьер-министр был человеком авантюрного склада. Но он (в моем случае это была женщина) поручил разобраться с моим предложением замминистра иностранных дел, который пригласил меня к себе в кабинет на следующий день. Я приехал и получил отказ. Выручил лидер оппозиции, причем безвозмездно. Акция удалась. О ней заговорил весь мир. А лидер получил еще несколько голосов на ближайших выборах. Но это случится уже в другой жизни (и в другой книге).

Но и мои собственные свадьбы отмечены известным драматизмом. Особенно первая. Она прошла при почти полном отсутствии невесты. Бедняжка накануне объелась клубники со взбитыми сливками и ей никак не удавалось дойти до своего места за праздничным столом. Она двигалась навстречу своему счастью по-ленински — шаг вперед, два шага назад. В Древнем Риме такой брак был бы признан недействительным — закон допускал заочные браки только в отсутствие на церемонии мужа, но не жены. Это без сомнения был перст Божий. Но знамения посыпались на меня, неразумного, еще раньше. Я им не внял, хотя задним умом высоко оценил Его чувство юмора. За несколько часов до ЗАГСа уже при полном свадебном параде я заехал в парикмахерскую в гостинице «Москва». Парикмахер усадил меня и отошел за пеньюаром. Через кресло от меня на полу под умывальником возился сантехник с разводным ключом. Ключ не слушался и в какой-то момент сорвал резьбу. Мощный фонтан описал эффектную дугу и, не добив самую малость до потолка и пощадив соседнее совершенно пустое кресло, завершил траекторию в аккурат на мне. Мой югославский дакроновый костюм, добытый только вчера из-под прилавка, покрылся бурым слоем вековой ржавчины. О белой рубашке и говорить не приходится. Меня отправили в гостиничную прачечную, где добрые феи вернули наряд в прежнее состояние. Целый час в ожидании чуда я стучал зубами в каком-то мрачном закутке. Но знамения на этом не закончились. Уже во Дворце бракосочетания обнаружилось, что я забыл дома кольца. Администрация согласилась передвинуть церемонию, и я рванул домой за символами вечной любви. И наконец, когда регистратор протянула мне ручку для роковой подписи в журнале, в ней не оказалось чернил. Казалось бы, остановись и внемли. Но я снова оказался глух к Божьей милости.

Место для торжества выбирал отец. Он же согласился оплатить свадьбу в банкетном зале сада «Эрмитаж». Но роль свадебного генерала ему пришлось разделить с почетными гостями со стороны невесты — корифеями советской науки и многолетними друзьями семьи академиками Яковом Зельдовичем и Николаем Эмануэлем. Благодаря этому обстоятельству банкет проходил под охраной спецслужб. К слову о спецслужбах.

В разгар торжества приоткрылась дверь, и в амбразуру протиснулась фуражка, державшаяся как-то не по уставу, а за ней и правый погон полковника МВД. Незваный гость застыл на пороге, смутно догадываясь, что ошибся дверью. Но не отступил. Заметив пришельца, отец рванулся к гостю. Они почему-то сердечно обнялись и какое-то время шептались в дверях, затем отец, поддерживая полковника за локоть, подвел к центральному столу и попросил тишины.

— Дорогие друзья, разрешите представить вам моего фронтового товарища Петра Никанорыча, который так своевременно оказался в нашей компании. Попрошу для него штрафную. — Распорядился Семен Аркадьевич, уже держа наготове маринованный патиссон. Гости поаплодировали. Отец подвел Никанорыча к молодым.

— А вот и виновники торжества, мой сынок и его женушка — прекрасная Елена.

Никанорыч после штрафной посерьезнел, склонил набок голову для лучшей фокусировки. Но все равно прокололся. Он долго по-военному тряс руку невесты, словно готовясь вручить ей медаль «За проявленное мужество при задержании особо опасного рецидивиста», а затем схватил мою руку и… жадно впился в нее необсохшими после патиссона губами. Вновь раздались аплодисменты, после которых герой дня поклонился и неверной походкой направился к двери.

Улучив момент между тостами, я увлек отца на травку покурить и учинил ему допрос.

— Что это за клоун? Только не надо сказок для недоразвитых — я всех твоих фронтовых друзей знаю наперечет. Этот неандерталец среди них не числится. Кто таков?

— Молчи громче, — заозирался Семен Аркадьевич. — Не стану же я афишировать знакомство с начальником Бутырской тюрьмы.

— А чего это он душил тебя в объятиях, словно и вправду с окопов не виделись?

— Так он считает себя моим должником по гроб жизни.

Готовность отца вникнуть без лишних вопросов и дешевых советов в чужую беду и устремляться на помощь притягивала к нему даже тех, от кого зависела его личная судьба. В 1961 году его вызвал начальник тюрьмы, где отец отбывал часть 4-летнего срока.

— Мой сын, химик, уже год после института не может устроиться на работу. Вы работали управляющим Главка. Не поможете?

Отец придвинулся к столу и быстро расчертил крупным начальственным почерком лист бумаги.

— Пусть ваш сынок отправится по этому адресу.

В записке директору какого-то завода молодой специалист-неудачник был тоже представлен как сын «фронтового товарища». Через неделю парень явился на работу, а я — на внеочередное свидание с отцом с чемоданом, набитым недозволенной правилами снеди и выпивки.

После полковничьего поцелуя я долго не мыл руку. И еще целую жизнь уверял друзей, что мне в присутствии отца советской водородной бомбы целовал руки сам начальник Бутырок. Почему-то никто не верил. Но почему?

ЛЮДИ И ЗВЕРИ

Станислав Лем рассказывал, что в детстве он был одержим страстью рисовать удостоверения и в рамках этой строгой художественной дисциплины познал таинство искусства, ощутил себя Микеланджело. Как я его понимаю! Где мои 17 лет, когда я не уставал разглядывать коричневую ксиву, где на голубой гербовой бумаге мое имя соседствовало с двумя магическими буквами — ЦК! Они безжалостно гнали прочь все сомнения, колебания, а заодно и остальные буквы, неполноценные от рождения. Тайный шифр возвысил меня над миром с его жалкими людишками, которые козыряли мне и искали моего расположения. Как и Лему, Удостоверение заменило мне «престол и серафимов». Тогда я только стоял на пороге головокружительного взлета. Теперь я достиг его апогея, вершины, над которой путеводно сияла новая увесистая аббревиатура — КПУД. Но она почему-то упорно не приживалась. Произносить ее вслух — «капут» — было не принято и неприятно. Причастные предпочитали обходиться полным названием Учреждения — Культурно-просветительный Уголок им. Дурова. Это сокращение, конечно, не могло соперничать с прежним, зато куда менее двусмысленно напоминало о моих и без того скверных жизненных перспективах.

И опять выручил папа, возглавлявший строительное управление минкульта, в ведении которого находилось уникальное заведение. Я был нанят в качестве заведующего литературной частью… театра зверей, хотя такая должность отсутствовала не только в штатном расписании, но и в истории землян и даже в мифологии племен и народов.

Художественный руководитель Анна Владимировна Дурова унаследовала от талантливого отца, дрессировщика-эксцентрика и мечтателя, «человеческое» отношение к животным.

А. В. Дурова

Анна Владимировна с грустью вспоминала и научные эксперименты, которые Дуров демонстрировал именитым гостям — академику В.М. Бехтереву, проф. Д.В. Фельдбергу и другим светилам биологии, зоопсихологии и психиатрии. Дурова поведала мне, как ее выдающемуся батюшке удалось выхлопотать для Уголка штатную должность «заведующего научным сектором». За полвека до моего появления в Уголке ее занимал человек с более подходящей для такой работы фамилией — И.А. Лев. Сектора давно не было, но была ставка, с которой не знали, что делать. Да и какой уважающий себя ученый пойдет нюхать ослиный навоз за 69 рублей в месяц? Если, конечно, ему не грозит, как мне, срок за тунеядство.

— Ну, вы пока осмотритесь, привыкните к нашей обстановке, потом поговорим. — Сказала она мне в первый рабочий день. Осматривался я ровно месяц в отведенном мне чердачном помещении под стеклянным куполом, который мыли последний раз при Николае Втором-кровавом. Комната была необъятной, обстановка — спартанской: стол и стул. До меня попросту никому не было дела. Вскоре обо мне вообще забыли. А я коротал время с учебником иврита, обернутым для конспирации в старую афишу. Для закрепления усвоенного материала спускался к вольерам. Чтобы хоть как-то осмыслить свое новое предназначение и соединить уникальную профессию с живой жизнью, необходимо творческое общение с артистами. Моими собеседниками стали голодные лисы, ламы и мартышки. Наиболее адекватно реагировал яванский макак Чучка. При моем приближении он даже переставал мрачно онанировать и делал умное лицо. Примат терпеливо выслушивал спряжения вражеских глаголов, смешно склонив голову и одобряюще вращая глазами. В день рождения Дарвина я подарил ему с трудом добытый по большому блату банан. В конце концов, это был его, Чучки, религиозный праздник.

«ЖИРАФЫ ОЧЕНЬ ДОРОГИ»

Анна Владимировна неторопливо, но нервно двигалась по своему кабинету, лавируя между кусками старинной мебели. Столы, шкафы, кресла и рамы из карельской березы и красного дерева, изящно орнаментированные персидским орехом и бронзой, могли бы составить честь любому дворцу, если бы не были покрыты несмываемым бесчестием. Об их участи хорошо позаботились пернатые и четвероногие посетители. Некогда ясные голубые глаза Дуровой подернулись серой вуалью, проступающие капилляры прорисовывали на лице старческий узор.

Но в те редкие минуты, когда ее удавалось отвлечь от нескончаемых хлопот о питомцах, в ней оживала аристократическая сдержанность и голос становился ровней.

Анна Владимировна то и дело жаловалась на министерское начальство:

— Вы думаете, Леня, их хоть сколько-нибудь интересуют животные? Этих прохвостов интересуют только липовые отчеты о посещаемости и бесплатные билеты на мои представления. Однажды в кабинет Дуровой вошла заведующая кухней с тревожной новостью — морковка на исходе, а бухгалтер до конца месяца и слышать ни о чем не хочет. Дурова заохала — новость причинила ей боль. Открыла сумочку и протянула 100 рублей.

— Немедленно купите на все деньги.

Русская интеллигенция неисправима. Всем готова жертвовать. Мать Дуровой Анна Игнатьевна во время поездки в Париж пожаловалась жене одного русского писателя: «Я думала в Париже немного приодеться, но Володя купил жирафа. Жирафы очень дороги…»

Анна Владимировна мечтала превратить Уголок в коммуну, где люди прислуживали бы животным. Стоило слонихе Кате потерять аппетит, как Анна Владимировна объявляла осадное положение. В такие моменты к ней лучше было не соваться с другими заботами. Она часами простаивала у клетки Гвидона, когда морской лев захворал. Старушка тряслась над своим питомцем и никому не доверяла кормежку, особенно после того, как погиб его напарник Лель, которому посетители скормили какую-то гадость. Гвидон был царем звериного коллектива и коронным номером. Анна Владимировна вложила в него кучу денег и не один год изнурительной работы. Осанистая женщина с горделивым аристократическим профилем, не сдерживая слез, просила у страдающего животного прощение за человеческую подлость и бестолковость, умоляла его не сердиться на нее и выздороветь.

— Гвидончик, милый, ну что мне для тебя сделать? Ведь ты не подведешь меня, правда? Ты же знаешь, что люди — негодяи! Негодяи и воры. Для них нет ничего святого. Ну хочешь, я останусь с тобой до утра?

Она вновь и вновь повторяла ласковые слова, умоляла принять из ее рук ну хотя бы хвостик салаки. Лоснящийся зверь метался вдоль своего бассейна и ревел так, что душа разрывалась. Потом вдруг затихал, нелепо переваливался с ласты на ласту, не сводя с нее умных, почти человечьих глаз, по-старчески кашлял, прижимался носом к ее заплаканному лицу и застывал в этом положении, неистово кланялся, но от протянутого ему лакомства отказывался.

Анну Владимировну окружали несколько помощниц. Строгая и волевая, она распоряжалась ими, как прислугой, то и дело распекала за нерадивость и недобросовестность.

— Что будет с животными, когда меня не станет? — причитала она. — Они все вымрут как один. (Нет, Анна Владимировна, если бы вы смогли заглянуть тогда в будущее и узнать, что на самом деле ждет ваших питомцев, что их вполне в духе нового времени будут брать в заложники и освобождать силами ОМОНа, что они выйдут на баррикады классовой борьбы, что слониха Даша, подаренная Брежневу руководителем Лаоса Кайсоном Пхомвиханом и благоразумно передаренная Уголку, с отчаяния убьет своего наставника, а козел Василийвасильевич даже… начнет с горя курить, вы бы собственноручно усыпили их).

Иногда она замечала внутри клетки опасно торчащий гвоздь или забытую с вечера лопату:

— Они мне всех зверей погубят. — Причитала Дурова. Вызванный тут же на ковер дрессировщик с поджатым хвостом лез в клетку к слонихе Кате, которая отступала в дальний угол, ища убежища от водочных паров.

Когда она проходила мимо клеток, их обитатели, как по команде, поворачивали к ней глаза и клювы, вступая в таинственные отношения с их доброй феей. Анна Владимировна громко объяснялась им в любви, доказательства которой всегда оказывались у нее под рукой. Карманы ее рабочего халата были набиты всякой всячиной — кусками рыбы, мяса, семечками, морковками.

Театр зверей тоже влачил жалкое существование. Ему недоставало неуемного темперамента и творческой искры его основателя. Да и времена были не те. Это одесский градоначальник мог терпеть обиды от крашеных дуровских поросят. В наше просвещенное время и Дурову и его поросенку нашлось бы достойное применение в народном хозяйстве. Его дочери было не до сатиры, когда все силы уходили на спасение животных и их посильную защиту от нетрезвых варваров.

— Вы думаете, Леня, я не знаю, что все вокруг крадут у животных еду? Думаете, я не вижу эти авоськи, набитые треской и овощами? Вы только задумайтесь, Леня, — люди обворовывают беззащитных животных. А ведь это не голодное время, не блокадные дни. Мне же стыдно за них перед моими собаками и мартышками. У меня кошки и те не воруют — они просят. Что мне делать? Ведь не могу же я стоять каждый день в проходной и выворачивать у них карманы. Мне стыдно даже знать об этом. Я отворачиваюсь, когда вижу это безобразие. (Да чего же вы от них ждали? Воспитатели обворовывают детишек в детских садах, а вы хотите, чтобы у них о верблюдах душа болела? Чего же ждать от посетителей, любимая забава которых — угощать животных пропитанными водкой мякишами хлеба?).

Помню, как сразило меня тогда это сочетание — «стыдно знать». Владимир Буковский рассказывал о своей бабушке, которая стыдилась выходить в коридор, когда соседи развешивали для просушки украденные у нее простыни. Я наивно посоветовал Дуровой поручить вахтеру присмотреть за расхитителями.

— Он — бывший энкавэдэшник, парторг, да и по должности, вроде, сам Бог велел…

— Что? Владимиров?! — Дурова грустно засмеялась. — Так он же больше всех и таскает. И внуки его не голодают. С ним дрессировщики делятся. Владимирова первым гнать надо. Ну что-о мне де-елать, Ленечка, вы же умный, вы же еврей. Посове-етуйте. — Для пущей трагедийности она растягивала гласные до полной неузнаваемости, и от этого ее низкий голос становился упругим, как каучук.

— Они и меня угробят. И зверей моих угробят. Это же не-елюди! Это мародеры! Вчера опять всю треску растащили. А следующая доставка через неделю. Чем, скажите мне, я буду кормить моего Гвидончика? За всеми не углядишь, но льва объедать я не позволю.

Морской лев Гвидон, купленный в Калифорнии, — любимец и гордость Уголка. Однажды, расхваливая питомца кому-то из гостей, Анна Владимировна сказала, что готова выдвинуть его на звание заслуженного артиста.

— Неужели им на еду зарплаты не хватает? Скажите, Леня, вам хватает зарплаты? А они получают в два раза больше вас. И воруют. Как при папе воровали, так и сейчас воруют.

КПУД — ГАИ

Вызвала Анна Владимировна.

— Леня, у нас ЧП — заболела Тамара Александровна.

Тамара — директор КПУД. Деловая, спокойная, веселая, неконфликтная. Без нее в Уголке хаос и мрак.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Уж серье-езней не-екуда. — Произнесла старушка с интонацией Воланда, словно речь шла о ее непутевой тезке, чья неуклюжесть стоила головы бедному Берлиозу. — Вы представляете, они опять вчера переполовинили ящик с треской. Да так торопились, басурманское племя, что несколько штук выронили по дороге. Тамара в темноте на треске и поскользнулась. Нога в гипсе. И надолго. Вот я и позвала вас, чтобы попросить взять на себя часть ее обязанностей. Я, как могла, распределила их между теми, на кого положиться можно. Вы ведь не откажете?

Отказать в чем-либо Анне Владимировне не могли даже самые трудновоспитуемые животные. На мою долю выпали некоторые административные и репрезентативные обязанности. Я был единственным сотрудником Уголка, ходившим на службу в галстуке и белой рубашке (другой не было), чем вселял уважение к себе даже со стороны грустного ослика Иванстепаныча — стоило мне пройти мимо его клетки, как он приближался, широко открывал глаза с пушистыми ресницами и издавал тихий приветственный звук, похожий на вздох. Словно жаловался и искал защиты. Свою кличку он получил в честь бывшего замдиректора Уголка, которого обнаружили спящим в клетке осла в облаке водочных испарений. Дрессировщики обращались ко мне на вы, искренне считая, что меня после МГУ распределили на литературную работу в их зверинец. Только друзья издевались, мол, слышали, как дикобраз заговорил на древнерусском.

Первое задание оказалось в достаточной степени литературным: разработать макет… удостоверения (никуда мне от них не деться) для персонала и отпечатать. За Микеланджело не скажу, но Станислав Лем нашел во мне достойного продолжателя. Свою сверхзадачу, правда, я видел в сохранении аббревиатуры, желательно, в виде золотого тиснения.

Все печатные работы для КПУД выполняла типография ОРУД-ГАИ. Это означало, что после утверждения заказа в Главлите (там сокращение благоразумно вычеркнули, не зря хлеб едят) мне следовало отправиться для визирования к начальнику отдела пропаганды ГАИ.

Полковник Н. (перевирать имя стыдно, а память прохудилась) встретил меня радушно. Звездочек на хорошую офицерскую вечеринку хватит — шесть на погонах и пять на бутылочной наклейке, вынырнувшей из сейфа. Видать, заждался партнера. Чокнулись. За что мне такая честь? Русская душа — сплошная загадочность и потемки.

— Ты вот что, хлопчик, расскажи лучше… Смотрю на тебя — ты на хозяйственника, вроде, не похож. Учился где?

— Филфак МГУ.

— Да ну! Вот так карьера. Как же это тебя в зоопарк-то занесло?

— Сам удивляюсь. На службу не берут. А без работы боязно. Да и карандаши на что-то покупать надо. Все ж лучше, чем «за птицами ходить».

Полковник опустил глаза и отодвинул стакан. Кажется, он что-то понял. Да чего уж тут не понять. И овца поймет. Не на облаке ведь живем.

— Ну что ж, у нас зоопарк для образованного человека — самое место. Пишешь?

— Пишу.

— А что пишешь?

И я поведал ему о моем последнем увлечении — детской поэзией.

— Ну, ты вот что, дружок… Приходи-ка ко мне на следующей неделе. И стихи приноси.

Принес. Вместе с ответами рецензентов из нескольких редакций. Все, словно, под копирку: «обладает лирическим даром… неширокий тематический диапазон… стихи по преимуществу очень самостоятельного звучания, хотя отчетливо заметно влияние Заходера (Мошковской, Маршака, Барто…)».

— Мой наивный друг, — сказал полковник, — Даже если бы ты послал в эти редакции «Муху-Цокотуху», то получил бы такой ответ. Там засела мафия, которая, между прочим, отчаянно прорывается и к нам. У нас тиражи, которые даже им не снились. И тема благодатная — безопасность уличного движения. Небось видел раскладушки и плакатики в поликлиниках с нашими безногими зайчиками? Их костыли многим спать не дают. Поработай в этом жанре и приноси. Уверен, что не пожалеешь. Нравишься ты мне. И стишки твои нравятся. Договорились?

Единственный досягаемый для меня авторитет по детской литературе — Лев Ефимович Рубинштейн — первый член Союза писателей, назвавший меня своим другом. Высокий, с белой копной волос, он был по-отечески внимателен к моим интересам, по крайней мере, тем, которые я готов был ему доверить. Как и с Ленкой, я познакомился с ним на фестивальном просмотре в ЦДЛ «Айседоры» с Ванессой Редгрэйв. Он дарил мне свои книжки о подростковом героизме, а мне льстила его дружба и внимание. Лев Ефимович велел немедленно ухватиться за гаишную соломинку («второго такого шанса не будет»). Но хвататься я не торопился. Были дела поважней.

В тот день, когда я взял в руки «пахнущее типографской краской» Удостоверение, упавший к моим ногам плод первого (и последнего) опыта административно-хозяйственной деятельности, министерство прислало и.о. Тамары. Сергей Сергеич, как и наш вахтер, — из отставных эмвэдэшников. И дело свое он знал. За первую неделю на новом поприще он умудрился выпустить две дюжины приказов с выговорами. Его особенно раздражали опоздания. По неясным причинам, меня в этих расстрельных списках не было, несмотря на то, что я не появлялся на службе раньше 12 часов. Сергей Сергеич, правда, тоже носил галстук. Может, поэтому относился ко мне с осторожностью (или просто выжидал и наводил справки до поры). А когда навел…

— Мне надо с тобой поговорить. — Встретил меня в дверях добродушный «медвежатник» Андрей Комиссаров. Уединились.

— Слушай, я тебе ничего не говорил, но над тобой сгущаются тучи.

— Уже давно сгустились.

— Не шути, все очень серьезно. Я присутствовал при разговоре в кабинете бесноватого. Говорили о тебе. Он уверяет, что ты под маркой Уголка заказывал в типографии какую-то антисоветчину.

— А куда же цензура смотрела? Типографию закрыть. ОРУД-ГАИ запретить. Махлиса выдворить из страны без права переписки.

— Со мной можешь хохмить, сколько влезет. Но с бесноватым шутки плохи. Он сказал, что сегодня же доложит кому следует.

— Андрюша, я еще ни разу не оказывался в центре политического скандала. Придется и через это пройти. Обещаю твое имя на допросах не упоминать. Ну разве только, если иголки под ногти.

Бесноватый действительно меня вызвал. Поговорили на славу. Спасибо Андрюшке, что предупредил.

— Кто поручил вам заказывать печатную продукцию?

— А кто будет вести протокол?

— Какой протокол?

— Допроса.

— Вы будете отвечать на мои вопросы?

— Что вы, Сергей Сергеич, разумеется, нет.

— Почему? Вам есть, что скрывать?

— Просто было бы неэтично обсуждать решения и распоряжения вышестоящих коллег в их отсутствие.

Задумался. Позвонил вечером Льву Ефимовичу. Посоветоваться. Он позвал меня на кофе (не по телефону же) в святая святых (вход только для небожителей) — кафе ЦДЛ. Стены зала украшали автографы литературных знаменитостей, клевавших друг друга в запоминающихся эпиграммах типа винокуровской «Я сегодня, ев тушонку, вспоминал про Евтушёнку». Элита пила коньяк, закусывала бутербродами с семгой.

Выслушав, Рубинштейн поднял жемчужную гриву и посмотрел на меня внимательно:

— Вполне возможно, Леня, что это художественная самодеятельность заскучавшего без дела профессионала. Можно не обращать внимания и жить дальше. Хуже, если он выполняет чужую волю. В этом случае от вас требуется крайняя осмотрительность.

— Едва ли, ведь не стали бы они ради меня ломать ноги Тамаре, чтобы насадить своего головореза.

— Вы говорите «они», значит, все-таки знаете, кого подозревать.

Хитер. Пришлось расколоться и рассказать о пятилетнем романе с «голубыми баранами».

— Тогда, Леня, я советовал бы держаться за эту работу. Без нее вы станете их легкой добычей. Не отталкивайте этого дурака слишком грубо. Еще Пушкин учил… Успокойте его, и он отвяжется. А тем временем вы определитесь с дальнейшей жизнью. Я слышал, что у нас стали выдавать визы «индейцам». В один прекрасный день и вам повезет. И я буду тихо завидовать вам издалека.

И снова призвала меня к себе Анна Владимировна.

— Давайте подумаем, Леня, чем нам с вами дальше заняться.

— Чем угодно, только не хозяйственными делами. Простите, Анна Владимировна, но это не для меня.

— Да знаю, знаю… Он уже приползал ко мне со своим детективом. Можете быть спокойны, Леня, после нашего разговора он к вам больше не приблизится.

— Тогда я предлагаю заняться рекламой.

— Голубчик, вы же прочитали мои мысли!

— Могу предложить такой план…

Уже на следующий день я подписывал договор с издательством «Планета» на выпуск набора художественных фотооткрыток с моей статьей и четверостишьями к каждой открытке. Не давая остыть железу, я предложил издательству «Реклама» воспользоваться услугами Ленки Соколик и выпустить две афиши «Театра зверей». В то время, как Дурова выколачивала деньги в министерстве, я затеял переговоры об издании книги об Уголке. Дурова была на седьмом небе. Пока мы с Ленкой не разложили перед ней эскизы будущих афиш. Ленка вложила в них душу, играя с цветом и линией. Эта игра и привела Дурову в ужас:

— Вы с ума сошли! Это слон или петух? Вы же мне всех детей перепугаете! Даже думать не смейте!

Во время разноса в комнату Дуровой ворвался непросыхающий ветеран заведения Александр Яковлевич Гетманов.

— Ничего не получится, Анна Владимировна! — объявил он. — Я не могу работать с этой обезьяной. От номера придется отказаться.

Номер изображал что-то вроде дружеского чаепития с мизансценой, смахивающей на тайную вечерю. Сценарий ломала нетерпеливая мартышка. Едва начинали разливать «чай», она срывалась с места, бросалась к чайнику, чтобы прильнуть непосредственно к источнику живительной влаги. Никакие уговоры, посулы и подкупы на нее не действовали.

— Нет плохих актеров, Шурик, — отрезала Дурова. — Есть плохие режиссеры. Надо изменить сценарий под актера. Леня, может, вам заняться сценарием? Это же как раз по вашей части.

Я обещал подумать, но в голове лишь крутился анекдот про профессора, который экспериментировал, разбираясь, какие рефлексы у животных больше развиты, — пищевые или половые. Он менял в клетке местами еду и суку, прежде чем впустить в нее кобеля, который неизменно первым делом набрасывался на еду. Пока кто-то не посоветовал заменить суку. С таким советом — снять обезьяну с роли — я и явился к Дуровой на следующий день.

— Да, Леня, я и сама пришла к такому решению. Если уж у Шурика не получается, значит, гиблый номер.

Гетманову определенно в последнее время не везет. Перед самым Новым годом теневой предпринимательский рынок обогатился новым перспективным направлением — частные ёлки. Артисты сколачивают нехитрый реквизит, скупают пурпурные ткани, вату, ленты, шьют костюмы и торбы и пускаются в дальний путь. Заказов хоть отбавляй. Рублики падают мягко, как снежинки. 1 января в Уголке новогодний аврал, народ толпится у входа, к кассам не пробиться, а старший дрессировщик и его жена и помощница Светлана не вышли на работу. После ёлочного чёса, длившегося до утра, Дед Мороз со своей Снегурочкой были не в силах передвигаться. Так и заснули в обнимку на лестнице измайловского жилого дома.

Но что там ёлка! Тоже мне праздник! Роковой удар судьбы ожидал его позже, в день открытия ХХIV съезда КПСС.

В Большом кремлевском дворце ГАБТ дает для делегатов «Дон Кихота». Министерство культуры поручает Уголку пригнать в Кремль осла для Санчо Пансы. В мировой театральной практике такие случаи нередки. Как, впрочем, и ослы в Кремле. Рассказывают, что Матильда Кшесинская любезно селила у себя в хоромах козочек, которые «танцевали» с ней в «Эсмеральде». Но даже Росинант не наделал столько шума, сколько произвел милый ослик Иванстепаныч. Ответственную миссию поручили Александру Яковлевичу в качестве партийного поручения. На проходной в Боровицких воротах Шурика и Иванстепаныча ждал пропуск. Но Гетманов потребовал двух дополнительных пропусков — для жены и тещи. «На обычный спектакль мы могли бы выхлопотать, — сказали ему, — но вы же понимаете…». И отказали.

— Не будет пропуска — не будет ослика. — Резюмировал Шурик и качнулся.

Бедный ослик и не помышлял о вмешательстве в политические разногласия. Он до поры до времени тихо стоял в фургоне, не брыкался, пережевывал постылую жвачку и, должно быть, размышлял о своей завидной судьбе. Конечно, выступление в Кремле не повредило бы его репутации на данном историческом отрезке. Но что такое Кремль по сравнению с выпавшими на его ослиную долю прославлениями в евангелиях и Торе. Он с достоинством носил свое человеческое имя, присвоенное ему в столь уважительной форме. Только когда фургон дал задний ход, он отреагировал на незаслуженное унижение протяжным «И яяяя!».

На успехе спектакля это происшествие не отразилось. Больше всего аплодировали эффектному режиссерскому решению — Санчо передвигался по сцене, держа за хвост Росинанта.

Утром рядом с фотографией Гетманова на доске почета красовался приказ о строгом выговоре «за срыв важного правительственного мероприятия, выразившийся в недоставке Иванстепаныча в Кремль» и переводе Шурика на «низовые работы» с понижением в зарплате. А ослик был удостоен особого почета — весь апрель старший дрессировщик Гетманов смиренно чистил его клетку.

Анна Владимировна сдержала обещание — больше административных поручений мне не давала. Зато предложила представительскую роль на чествовании в ЦДРИ ее племянника, циркового дрессировщика Юрия Владимировича Дурова. Дуровский клан не отличался сплоченностью. Артисты открыто конкурировали и даже соперничали друг с другом, что сказывалось и на личных отношениях. В министерстве об этом знали, но все же уговорили Анну Владимировну обеспечить публичное поздравление от Уголка. От меня Дурова даже не пыталась скрывать свою неприязнь к юбиляру:

— Юрка, конечно, порядочная свинья, но начальству этого не объяснишь. Я не собираюсь даже присутствовать на его юбилее. Но это придется сделать вам. Подарок у меня для него готов. Напишите что-нибудь от себя, хотя мой подарок и не нуждается в комментариях.

Через неделю под моими дрожащими ногами скрипнули половицы ярко освещенной сцены Центрального Дома Работников Искусств. Приветственные аплодисменты в адрес предыдущего поздравителя стихли, я зачитал паспорт с веселой одой в честь юбиляра и вынес из-за кулис, как хлеб-соль, черного вьетнамского поросенка.

МОЙ ТРОЮРОДНЫЙ ЗЯТЬ АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН

Я только что узнал от Индицкого, что он с родителями уже два месяца как «в подаче». Я обиделся на него за скрытность, как когда-то Чуковский на Мережковских, утаивших от лучшего друга подготовку к побегу из СССР. Кроме него, никто из друзей не знал о моих допросах, а значит, и о том, что происходило в моей голове. Мы не раз и не два обсуждали «слухи» о полученных кем-то разрешениях на выезд в Израиль. Но о своих планах Борька молчал, как рыба об лед. Дружба дружбой, а спасаться врозь. Ленка, как могла, подогревала мою обиду — Бориса она терпеть не могла.

Наш брак странно начался и странно закончился. Между этими двумя странностями прошло чуть меньше полугода. Мать Ленки — Раиса Давыдовна — еще до смерти мужа перенесла два инфаркта. Теперь ее и без того непростая жизнь была замкнута на сыне. Гарик Соколик — выдающийся ученый, физик-теоретик. Диссертацию защитил еще до того, как врачи вынесли ему приговор — рассеянный склероз. Теперь он полностью прикован к своему креслу. Друзья и коллеги не забывают его. Они приносят книги и даже устраивают в квартире минисимпозиумы. С трудом артикулируя, он читает им свои «философские сказки». Он пишет «для посвященных господ и дам», ибо постичь аллегорическую глубину его построений и ассоциаций можно только, владея недюжинными познаниями в области теоретической физики, математики, древнегреческой философии и истории. Некоторые из сказок в 1970 году увидят свет благодаря его аспирантам и журналу «Природа». Гарик мечтает увидеть их отдельной книжкой. Рукопись мне удастся переправить в Израиль через голландское посольство. Там же сборник сказок-трактатов и выйдет в свет под названием «Огненный лед» лишь в 1982 году. Об этом позаботятся его друзья, когда его не станет. Но писать уже сейчас становится с каждым днем все труднее. Руки, ноги, глаза ему теперь заменяет Раиса Давыдовна, которая из последних сил пытается продлить жизнь и мобильность гениального сына. Появление в доме отзывчивого зятя несколько вдохновило Раису Давыдовну.

— Леня, вы ведь не откажетесь изредка подвезти на машине меня с Гариком в библиотеку? Он очень страдает от вынужденной изоляции и интеллектуального голода.

— Разумеется, Раиса Давыдовна. Но о какой машине вы говорите? Вы же знаете, что я безлошадный.

— Вот об этом я и хотела с вами поговорить. Понимаете, когда мой муж заболел, мы вынуждены были продать по доверенности нашу волгу моей двоюродной сестре. Теперь я хочу предложить ей отказаться от сделки. Мы готовы вернуть полностью всю сумму, невзирая на амортизацию. Но… Есть одна проблема, которую без вас мне не решить. Мне ужасно стыдно ей это предложить. Неэтично как-то. А вы человек как бы со стороны. Вы сможете деликатно объяснить ей наше бедственное положение. А вдруг она согласится.

— А если не согласится?

— Значит, машина ей нужней, чем нам. Она знает про нашу беду. Но у нее есть своя проблема. Вы просто спросите. И если откажется, не уговаривайте. Я договорюсь с ней о вашей встрече. Записывайте адрес. Ее зовут Екатерина Фердинандовна Светлова.

Раиса Давыдовна испытующе посмотрела на меня.

— Я еще никому не рассказывала об этой семейной тайне, но я вам доверяю… Должна доверять. Насколько мне известно, машиной в основном пользуется ее дочь Наташа. А она — гражданская жена Солженицына. Они сейчас прячут его на своей даче. В этих условиях мы не вправе утяжелять его положение.

Екатерина Фердинандовна жила рядом с Домом Кино. Она встретила меня чаем и бутербродами. Охотно делилась семейными историями: об отце, некогда видном эсере, погибшем в лагере; о первом муже-ополченце, пропавшем без вести, и даже о девере — поэте В. Жаке. Но ни слова о дочери и подпольном зяте. Даже про новорожденного внука — ни звука. Этого требовали инстинкт самосохранения и иерархическая структура самосознания. Реальная, сиюминутная опасность вытесняет все, оставляя лишь тесную нишу в памяти.

Это были не самые легкие дни для Солженицына, обложенного инквизиторами со всех сторон, вынужденного то и дело менять жилье, чтобы обезопасить не столько себя, сколько свои архивы и еще не написанные книги. Красные колеса норовили закатать в асфальт все, что связано с именем писателя. «Сажа из лубянских труб» продолжала кружить в воздухе, покрывая головы прохожих, упорно не желающих замечать смертоносных осадков, зато готовых по первому требованию голосовать за любую резолюцию с осуждением или новым приговором «литературному власовцу».

Я передал просьбу тещи.

— Очень жаль, что вы не привезли Раечку — мы давно не виделись. — Сказала Екатерина Фердинандовна.

— Она очень боялась, что вы неверно истолкуете ее просьбу и велела сказать, что ни в коей мере не настаивает на возвращении.

— Признаюсь вам, что я как раз сама хотела с ней об этом поговорить: у меня подошла очередь на «Жигули».

* * *

Как-то морозной ночью, часу, эдак, во втором, мы с Ленкой возвращались из гостей. Подойдя к дому, она неожиданно предложила подняться сперва к маме, жившей в соседнем с нами подъезде. Несмотря на позднее время, ее желание проведать перед сном старую, больную женщину показалось мне естественным и гуманным проявлением дочерних чувств. В доме все, естественно, спали. Ленка сняла на кухне сапоги, ткнула окоченевшие ноги в калорифер. Отогревшись, она направилась в спальню Раисы Давыдовны, растолкала ее и с интонацией дневального:

— Вставай.

— Что случилось? — перепугалась теща.

— Я замерзла. Сегодня буду спать в твоей постели. Она теплая.

Набросив халат, Раиса Давыдовна, ничуть не удивившись, поволокла в гостиную раскладушку.

Наутро я объявил Ленке, что наш брак завершен.

И теща и Гарик отнеслись к моему решению с полным пониманием. Но с официальным разводом все обстояло не так просто. Мы были уже «в подаче». Раиса Давыдовна умоляла не затевать бракоразводную процедуру до приезда в Израиль. Да и я понимал, что развод может привести к пересмотру нашего заявления, даже если вопрос с получением виз будет решен положительно. Я пообещал, не зная, сколько хлопот и нервотрепки принесет мне в будущем моя покладистость.

С ШИПЯЩИХ НА ГЛАСНЫЕ

— Рабби, почему нам не дозволяется есть свинину?

— Не дозволяется? — изумился святой человек.

— Ну ничего себе!

Вуди Аллен

Диссидентство приходит, как половое созревание. Сперва — шушуканье родителей и непереводимые на детский язык анекдоты, потом — подглядывание в замочную скважину недозволенной литературы, первый кризис самооценки. Нечаянно задетая через вискозу школьной формы неокрепшая грудь соседки по парте обжигает не намного больше, чем собственный самиздат на книжной полке. Но от первого прикосновения к запретному зависит твое будущее — погрузишься в неистребимый испуг или испытаешь сладкий поцелуй свободы. Это — вакцинация от страха. Но пока солнце взойдет, роса глаза повыест.

Вперед вырываются акселераты, испытывающие непреодолимую потребность делиться открытиями, экспонировать свою независимость от мнения старших товарищей. Заканчивается все подростковой беременностью, приводом в кабинет к очкастым тетям и дядям, позорным распятием на гинекологическом кресле. Ложатся здравомыслящими, а встают инакомыслящими, инакоговорящими, инакопоющими, инакошутящими, инакоживущими. Какой сумасшедший их агитировал? Какой самоубийца их вербовал? Просто «началось все дело с песенки».

Слово-то какое подлое придумали — «инакомыслие». Даже фонетически услужливо покачивается из стороны в сторону, как коромысло. «Коромыслие» — больше подошло бы.

Кто от «голосов», кто от друзей узнавал: арестовали Синявского и Даниэля, группа интеллигентов подписала протест, какой-то моряк в чьих-то прибрежных водах прыгнул в воду и доплыл до «того берега». Но одно дело знать, другое — самому оказаться на краю жизни, на гэбэшной липучке.

Израиль стал фата-морганой для всех, кто не мог больше дышать этим воздухом, зажимать уши, нос, глаза, лгать и быть оболганным, жить без надежды, без подсвеченных туннелей. Вот и всосала в себя, завертела, перемешала бело-голубая воронка и подпольных сионистов-романтиков, и обреченных диссидентов всех оттенков, людей искусства, уставших сидеть в затхлой бетонной «нише» и не чаявших уже вдохнуть полной грудью, поверивших, что их талант заслуживает лучшего применения, и просто неудачников, не вписавшихся во всеобщую гармонию.

Сионизм означает, что Израиль принадлежит всем евреям независимо от того, проживают они в еврейском государстве или только взирают на Сион как на безопасное убежище, к которому можно прибегнуть в самых тяжелых случаях. Философия «подавантов» вместилась в короткое четверостишье Дон Аминадо, затерявшееся в одной из киевских газет времен гетмана Скоропадского:

Не негодуя, не кляня,

Одно лишь слово! Но простое!

Пусть будет чуден без меня

И Днепр и многое другое…

Этнический компонент нарастающего движения, хоть и играл формообразующую роль, но был изначально размыт настолько, что стал угрожать если не расколом, то нешуточным конфликтом. К членам смешанных семей претензий не было. Да и зарекомендовали они себя, пожалуй, лучше и последовательней своих галахических родственников. И в борьбе и в изгнании. Зато раздражала возросшая активность примкнувших из различных маргинальных групп — от православных радикалов до «третьепутиловцев с человеческим лицом», «нечего, мол, засорять Израиль антисемитами». Но, как писал Жаботинский, «каждый фронт ведет к Сиону». И мне это нравилось. Лучше этот маршрут, чем тот, который пророчил В.Шульгин: «В России всякая революция пройдет по еврейским трупам».

Заметная часть «интеллигенции» выбирала менее рискованный «четвертый путь» — декларировала свою приверженность какой-либо религии. Главное — строго и демонстративно соблюдать выученные ритуалы. Евреи, часто для эпатажа, появлялись в присутственных местах в ермолках набекрень и с пейсами наперевес. Милиция быстро привыкала к их экстерьеру. «Подавант» Миша К. тоже боролся за выезд, опираясь исключительно на Господа. Перед подачей он отпустил бороду, надел кипу, обложился сидурами, читать которые еще не научился. Накануне подачи он совершил героический поступок — незаметно прикрепил к дверному косяку ОВИРа, как флаг над Рейхстагом, самодельную мезузу, выкрашенную в тон, чтобы не сразу привлекла внимание. Он же первым и поцеловал амулет. Уже на следующий день Голос Израиля с уважением прокомментировал «гуманный акт МВД СССР, повернувшегося лицом к жизни», а комментатор «Голоса Америки» сообщил чуть ли не о планах властей оборудовать молельный зал в городском ОВИРе. Того гляди дойдет до фратернизации между культами-конкурентами.

Отсидев очередь, Миша К. положил перед чиновницей комплект бумаг.

— Сегодня прием заявлений в Израиль закончен. — Сказала женщина. Вам придется придти завтра.

— Ну что ж, — склонив на бок голову, смиренно ответил проситель. — Значит, так угодно Всевышнему. Я приду завтра. С Божьей помощью.

Некоторые крестились. Выпускница ВГИКа Алла С. вышла замуж за еврея, который на каком-то этапе семейной жизни решил «вернуться к покаянию» («лахзор бетшува»).

— Мы живем с мужем хорошо, — исповедовалась передо мной Алла, которая к этому времени уже успела объявить себя католичкой. — Правда, есть трудности в отношениях из-за плюрализма.

— Он запрещает тебе посещать церковь?

— До этого пока не дошло. Но понимаешь… Ходит в тюбетейке. Когда ложится спать, переворачивает ликом к стене иконку у меня на столике. По субботам иногда провожает меня в магазин за покупками. Но на обратном пути мне приходится все покупки на себе тащить — у него шаббат, видите ли.

— Ну, шаббат — это святое. Всякая работа — грех.

— Во-во, поэтому он, выходя из туалета, просит меня слить за ним воду. Ну что это за жизнь?

Сообщающиеся сосуды истории: 1918 — раввин становится комиссаром; 1978 — комиссар становится раввином.

«Прозелиты» были шумными, но слабо ориентировались в Заветах и конфессиях. Те, кто не успел «вступить» до выезда, наверстывали после. В середине 70-х на Радио Свобода приехал из Нью-Йорка Толя Лимбергер. В прежней жизни он заведовал отделом в «Вечерке». Разумеется, тогда он состоял в другой партии. Толя был человек пьющий, а значит, любил поговорить за жизнь. Однажды во время нашего совместного зимнего отдыха в Австрии его потянуло на религиозный диспут. После часового застолья в тирольском ресторанчике, во время которого я узнал от него, что «око за око — неслыханная жестокость», и следовательно, иудаизм — человеконенавистническое мировоззрение, он произнес фразу, которая должна была поставить точку в полемике:

— И все-таки, что бы ты мне не говорил, а десять заповедей мне ближе иудаизма.

После такого признания я сам предложил ему сменить тему.

Сегодня с большой долей уверенности можно утверждать, что борьба евреев за выезд укрепила и русский патриотизм. В любой московской очереди или на кухонном толковище можно было услышать, что Богородица носила чисто русское имя Мария, следовательно была русской, но попала в Израиль, спасаясь от преследований масонов. Таким образом, и сын ее — русский по материнской линии. К тому же евреи своего не убили бы. Следовательно, израильские законы о репатриации должны распространяться и на русских. И была в этом своя правда. Русскому «патриоту» жить в Израиле безопасней и интересней, чем израильскому — в России. В 2018 году затеял косметический ремонт израильской квартиры. Пришел маляр. Звать Тимуром. На рюкзаке извивается георгиевская (она же гвардейская, она же власовская) ленточка. Торговался жестко и агрессивно. «Деловые переговоры» я безнадежно проиграл. Во время перекура возник диалог:

— У вас на рюкзаке полосатый аксессуар. Вы пришпилили или так продается?

— Сам, конечно.

— Зачем?

— Потому что я русский и этим горжусь? Вас это удивляет?

— Разве можно гордиться тем, в чем нет твоей личной заслуги? Если бы я построил дом, я бы им гордился.

— Мы, русские, спасли мир во Второй Мировой.

— Вы знаете, когда она началась?

— В 41-м.

— А почему вы гордитесь в Израиле? Вы — еврей?

— Нет, но отец моей тещи был евреем.

— И как вам в Израиле? Местные не обижают?

— Всякое бывало. Вот однажды на улице попросил у мужика спичку. Так он прошел мимо и не дал. Сука такая. Но, может, он был и арабом. Арабов ненавижу. Хотя одного знаю, Мухаммеда. Мы его Мухой называем. Он отзывается — отличный мужик. Как-то жена мне звонит: «Ты где?» Говорю: «Да вот, сидим с Мухой…» Она: «Где сидите?» «Ну где-где? Где мухи сидят? Там и сидим».

Стены тоже покрасил хреново.

Говорили же знающие люди: не связывайся с «русскими», найми арабов.

ИЗ АШКЕНАЗИ В КНЯЗИ

Утверждают, что каждый Аксаков

на поверку — Исак из Исаков.

А. Эппель

Если одни евреи возмущались напористостью и ловкостью «попутчиков», обременявших еврейское государство, то другие, наоборот, ощутили себя вельможными панами, князьями, носителями высшей благодати. Поколениями многие из них сами проделывали унизительные матримониальные кульбиты, отдавали последние деньги паспортисткам, чтобы припорошить «пятый пункт», вытравить или, на худой конец, выправить фамилию на что угодно, хоть на татуировку с номером, замести следы «порочного» происхождения.

Самое трогательное в истории последнего (последнего ли?) Исхода — это творчество неевреев и даже отъявленных жидоедов, усмотревших и свой шанс в борьбе евреев за свои права.

Эта категория советских граждан, ринувшихся в тесные овировские врата, охватывает широкие слои недовольного жизнью населения — от наивных и чистых душой русских женщин, уставших от горящих изб и вздыбленных коней, до расчетливых авантюристов.

Лариса Вайсблат, заведующая отделом Сохнута[18], ответственным за оформление вызовов желающим переехать в Израиль, рассказала мне грустную историю, которая тронула мое еврейское сердце. Уже в конце 1980-х прямо из Барнаула позвонила в Сохнут некая Соколова Екатерина Ивановна и попросила вызов для всей семьи, в которой, как выяснилось из разговора, нет ни одного еврея. Женщине вежливо объяснили, что это противоречит израильским законам, что вызов может быть направлен только евреям и членам их семей. Простодушная Екатерина Ивановна все поняла и, извинившись за причиненное беспокойство, сказала:

— Все ясно, мне дали не тот номер. А вы не могли бы продиктовать мне телефон русского Сохнута?

Заполучить в родственники живого еврея стало заветной мечтой тысяч внутренних эмигрантов — русских, украинцев, латышей, армян. И уже никогда ни один фольклорист не сможет установить, чаяния какого именно народа отразила поговорка, родившаяся в начале 1970-х годов: «Еврей не роскошь, а средство передвижения». Находились среди титульного населения и виртуозы, потратившие годы жизни на то, чтобы в час «Х» без посторонней помощи убедить чиновников (советских, а затем израильских) в своей принадлежности к семени Яакова. В 1990 г. в приемной Т.Н. Хренникова ко мне обратилась за консультацией сибирячка, редактор музыкального журнала. У нее ушло около 12 лет, чтобы «стать» еврейкой — меняла фамилии, выправляла ксивы, копалась в корнях, плела легенды. Теперь, когда у нее на руках было формальное приглашение из Израиля, ее мучил вопрос: что будет, если в Израиле ее обман вскроется, не депортируют ли ее обратно в Союз?

«Диссидент» Владимир Павлов повстречался мне в Мюнхене, куда его забросила судьба во время транзита из Майкопа в Австралию. За «рюмкой чая» Павлов поведал мне грустную историю о том, что на родине он получил срок за «разжигание национальной розни», точнее за изготовление полуграмотных листовок с призывом к уничтожению евреев. Шофер автобуса Павлов был человеком широких политических взглядов. Его первая ходка в 1949 году была привязана тоже к неординарному событию. Его тогда обвинили в надругательстве над монументом Сталину. Вождь стоял на пьедестале с вытянутой вперед рукой, на которой однажды темной ночью кто-то повесил рваный башмак. Обвинили Павлова. А в судебном решении 1971 года фигурировало, помимо прочего, и такое обвинение: «Выражал удовлетворение в случае совершения каких либо поступков или преступлений лицами, состоящими в рядах КПСС». Освободившись в 1974 году, Павлов обиделся на власть и решил уехать, примкнув к ненавистному племени. Он так увлекся сочинением легенды о своем еврейском происхождении, что на него завели новое уголовное дело — за подделку документов и… осквернение надгробий на еврейском кладбище, где он пытался высечь (или досечь) свою фамилию на облюбованном памятнике еврейской «бабушки». Следователи сжалились и посоветовали жениться на еврейке с визой, что он и осуществил.

— А чем ты собираешься заняться в Австралии? — как можно дружелюбнее полюбопытствовал я.

— Как чем? Бороться со всемирным еврейским заговором, — ответил несгибаемый «диссидент».

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день — жидоеды переквалифицировались в жидоимитаторов.

Ох, неисповедимы…

Но евреи раньше других высунули носы из железных панцирей, принюхиваясь к новостям и слухам, оценивали шансы и искали лидеров. Глаза оживали, подогреваемые чувством зарождающегося братства и… безнаказанности. Но лидеров не было. Их ковали сами искоренители. Каждое задержание, допрос или наказание (15 суток за демонстрации или голодовки в общественных местах) создавали завихрения вокруг пострадавших. Подробности репрессий и имена пострадавших в тот же день оказывались на Западе, а «вражеские голоса» едва справлялись с нашей эпистолярией. По ночам они оживали в московских квартирах, пробивая скрежет «средств радиоподавления» и создавая иллюзию обратной связи.

И по первой налью, и налью по второй,

И сырку, и колбаски покушаю,

И о том, что я самый геройский герой,

Передачу охотно послушаю.

А приглашение из Израиля все не приходило. Понапрасну я совал на про́водах каждому «отъезжанту» листочки с распечатанными личными данными для передачи в Сохнут. То ли еврейское государство меня не хочет, то ли перлюстраторы не хотят со мной расставаться. Опасение не было беспочвенным. У отъезжающих искали и отбирали такие списки. Некоторые предпочитали переправлять их через Посольство Голландии, которое представляло в СССР интересы Израиля, или шифровали текст. Знакомый литератор рассказывал мне, как переписал дюжину адресов персидской вязью, закомпановал текст в четверостишья «рубаи», вызвав уважительное замечание таможенника по поводу его учености.

ЛЕПЕСТКИ ЛОТОСА

Есть такая смешная, но увлекательная «наука» — нумерология. Она закрепляет за числами магические значения, основываясь на мифологии, фольклоре, астрологии и бог знает, на чем еще. Если вы, например, заинтересуетесь значениями числа 7, эта наука найдет закономерность между тем, что Будда сидел под деревом, на котором висели 7 плодов, что Атлант родил 7 дочерей, а Аполлон родился на 7-й день месяца. Кстати, этой цифре нумерологические исследования уделяют особое внимание. В одном из них я недавно прочел, что люди, родившиеся 7-го числа, — «оригинальные, нестандартные, обладают уникальными талантами и способностями. Их мировоззрение необычно, они не зависят от общественных принципов и устоев». И в качестве убеждающего примера приведен В.В. Путин, который родился 7 октября. Позавидовал, тем более что он на 7 лет меня младше. А еще пишут, что «для «семерки» проблемы выбора не существует в принципе. Она занимается тем, что ее интересует в данный момент. Если интерес к предмету — устойчив, то блестящие результаты, успех и даже слава — гарантированы».

В данный момент я интересовался только одним — официальным приглашением из государства Израиль, без которого я не мог подать прошение на выезд. И семерка тут вообще не при чем. Она возникла сама собой, упала с неба, вернее, явилась из Космоса, символизируя 7 чакр, без которых моя энергетика уже дышала на ладан, а астральное зрение балансировало между астигматизмом и косоглазием.

Но случилось это 7 января в 7 часов вечера, когда, придя с работы, я открыл почтовый ящик. 7 (семь) длинных белых конвертов вывалились оттуда, гармонизируя мои энергетические центры. В какой космической канцелярии они отлеживались 7 месяцев, очищаясь от сионистской скверны, легко догадаться.

Я бережно раскрыл все семь лепестков священного лотоса. Красные шестеренчатые колеса нотариальных печатей завертелись перед глазами, корректируя астральный астигматизм, когда я принялся читать эти кумранские рукописи. Семь замысловатых имен, семь подписей, семь неведомых мне и не знакомых между собой родственников зовут меня к себе. Им плохо без меня. А уж мне-то как плохо без них. Хоть плачь. Но что это? Мои собственные данные внесены в эти священные для меня свитки с ошибками. То имя искажено, то фамилия, то дата рождения перекорежена. И так на всех семи чакрах. Не иначе, мои курьеры переписывали адреса японскими иероглифами и маскировали их под хайку. Вместо лотоса, символа чистоты, мне принесли ядовитый анчар — овировские чинуши теперь точно вернут документы из-за разночтений. Оно мне надо?

Я разложил на полу злосчастные листы, сортируя их по степени броскости ошибок. Конкурс выиграло приглашение от «двоюродного брата», с которым нас разлучила судьба-злодейка чуть ли не за 10 лет до моего рождения. И зовут его, как и меня, — Леонид (это у нас семейная традиция такая). А ведь мог оказаться и Бараком, и Гадом, и Нафтали и, чего доброго, Песахьей. Фамилию, правда, не выговорить. Нелегко будет легенду придумывать и объяснять степень родства. И не такое, правда, сочиняли. Другим. Михаил Агурский рассказывал, что получив приглашение от жителя Гиватаима по имени Нехемья, ничтоже сумняшеся сотворил душещипательную историю о любимой тете, с которой его разлучила война. Только в Израиле он узнал, что имя-то мужское. К слову, самого Агурского при рождении заклеймили именем Мэлиб (Маркс-Энгельс-Либкнехт). Его сестрам повезло больше: Титания и Нинель (палиндром-оборотень от «Ленина»).

Но что делать с датой моего рождения? Она совпадала теперь с годом рождения брата, который, кстати, переплюнул Аполлона, родившись не только в 7-м месяце, но и 17 числа впридачу. Ну, ошибся чуток кузенишка. Запамятовал. Годы. Отобьемся.

Еще одно утешение ожидало меня в будущем: навязанная мне искоренителями крайняя дата пересечения границы выпадет на 7 октября.

Тоже по-своему знаменательная дата. Нет-нет, уважаемый читатель, рождение Путина тут не при чем. 7 октября 71 года. Ровно за 55 лет до этого дня, 7 октября 1916 года был ранен Гитлер. Горчичный газ ослепил патриота. Его отправили в тыл, а затем на поправку в Германию.

— Отечество! — воскликнул слепой ефрейтор, когда за окном поезда появился первый немецкий дом с высокой щипцовой крышей и расписными ставнями. — Отечество!

И тут же прозрел. С этого момента доминантой в его жизни стала ненависть к евреям.

Когда, ступив на Землю Обетованную, я принесу в Сохнут очередной список адресов на приглашения, сотрудники станут заламывать руки, и с любопытством меня ощупывать — мол, наконец, явился. А потом извлекут из шкафа картотеку с 12 карточками — по одной на каждый отправленный мне вызов:

— Ну, до чего же ты нам всем надоел. Мы тут только на тебя целый год работали. На одних нотариусов ушла половина сохнутовского бюджета.

Где-то в тиши гэбэшных архивов греются еще пять моих «родственников». Наверное, «голубые бараны» сочли, что их отправители были недостойны моей любви.

ЛЕВ ГОРЫНЫЧ

Каждое слово, сказанное вслух, в полный голос, притягивало к нам все больше и больше людей. Сначала в тебе будут видеть только возмутителя спокойствия, баламута, по которому плачет Кащенко. Потом дома за чаем кто-то о тебе вспомнит с сочувствием — да, видать, настрадался, довели парня, прорвало шлюзы, теперь его добьют. Потом долго будут вынашивать затаенную зависть — вот ведь, хватило же духу послать всех к той самой матери. И вот уже забурлило, заклокотало где-то под ребром, припомнились и свои обиды и унижения. Клокотанье под ребром застыло раскаленной лавой, жжет, давит на сердце — а почему, собственно, он смог, а я нет… И уже не до чая — отец (еще не на пенсии, еще хорохорится — нужен людям, партии, студентам) чует недоброе, вот-вот проклянет — «Передачи в тюрьму пусть тебе Моше Даян посылает, я не буду!..» (Будет. Будет и передачи носить, и письма Даяну подписывать, чтобы за сыночка заступился). Мать в слезах — какие там передачи, когда с работы всех повыгоняют, какие письма, когда всех пересажают без права переписки… И вот уже твой телефон выпрашивают у общих знакомых. Разумеется, под вымышленным предлогом. Ничего, что прослушивается. Предлог-то невинный всегда наготове, если вызовут… От нежданной мысли прошибает пот. Но ненависть к тем, перед кем ответ держать придется, раньше тебя родилась. К тому же вот ОН же не побоялся. И ничего. Разгуливает на свободе. Да еще по «голосам» его негодующие письма чуть не каждый Божий день зачитывают. Глядишь — отец уже неделю как от чая отказывается, вообще на кухню не выходит. Запирается в кабинете и крутит ручку «спидолы». Еще через несколько дней: — Папа, я пригласил ЕГО в гости. Сегодня вечером. Я хочу, чтобы ты с НИМ познакомился. Понимаешь, папа, он лучше, чем ты о НЕМ думаешь, ОН лучше… нас. — Отец ничего не говорит и возвращается к «спидоле», чтобы не пропустить вечерних новостей, в которых диктор с провинциальным говорком зачитывает под обращением международному конгрессу математиков (фармацевтов, пекарей, нумизматов) знакомое имя. Имя родного сына. Того самого, который вот тут за стенкой объясняет кому-то по телефону, как быстрей доехать к ним домой. Мама давно сдалась — будь что будет, вот только как бы с отцом удар не вышел. Вышел. Отец вышел из своего кабинета, пожал руку гостю, уселся поближе. Чтобы ничего не пропустить — в последнее время слух пошаливает. Так вот, значит, какой вы. На героя, прямо скажу, не похожи. И через минуту:

— Скажите, а как там пенсионерам?

Лев Давыдович Браиловский появился в нашем доме в самом конце 69 года. Несколько лет назад он овдовел, а теперь вот искренне привязался к маме. Несмотря на забавную кличку, которой мы с братом его наградили, он пользовался в доме уважением. Лев Горыныч работал главным инженером какого-то энергетического проекта и готовился к пенсии. Веселый, смекалистый, умевший ценить и слово и дело, Горыныч внес в нашу жизнь известный комфорт. Жил он замкнуто. Кроме нас он общался только со своими сыновьями. Виктор — кибернетик, кандидат наук. Миша только что поступил в аспирантуру Института космоса. Когда последние препятствия для подачи документов были устранены, мы задумались над тем, как быть с Горынычем. Да и сам Горыныч стал замечать, что мы чего-то недоговариваем. Я начал готовить его к разговору.

Для начала я рассказал, что Индицкий подал на выезд. К Борьке он питал особую симпатию, выделял его из всех моих друзей. Борис только что закончил энергетический факультет МВТУ, и их сближала профессия.

— Что вы говорите? — не на шутку изумился Горыныч. На следующий день он сам вернулся к начатому разговору.

Леня, вы знаете, что я отношусь к вам, как к сыну. Я уважаю и Бориса, считаю его порядочным человеком. Но послушайте меня. Я человек старый и кое-что понимаю в жизни. Я позволю себе дать вам совет. За Борей наверняка следят. Если вы продолжите с ним встречаться, вам не миновать беды. С этими бандитами шутки плохи. Я бывал в их тюрьмах. Я, конечно, желаю Борису удачи, но вы мне ближе. Это ваш друг, и я, может, не вправе так говорить, но…

Момент выдался заманчивый, и я решил ударить по клавишам. Я объяснил Горынычу, что если кто и навлечет на кого беду, то не Борис на меня, а скорее наоборот. Я рассказал о наших с братом старых и новых злоключениях, о допросах, о подготовке к подаче, о двойной жизни, которую мне уже давно приходится вести, показал заготовленные анкеты и собранные документы. Горыныч слушал с раскрытым ртом. Когда я умолк, он только и смог выдохнуть: — Вы… Вы… сошли с ума. Значит, они и за вами следят. И за мной?..

Горыныч не появлялся несколько дней. Я готов был руку отдать на отсечение, что уже никогда он не переступит порога нашего дома. Прятал глаза от матери. Но случилось совсем по-другому. Он приехал с бутылкой вина. Мама собрала на стол, и мы уселись ужинать.

Я много думал о том, что вы мне рассказали. — Начал Горыныч. — И поскольку вы не брали с меня подписки о неразглашении, поделился с Витей и Мишей.

— И они посоветовали вам держаться от нас подальше. — Бестактно помог Горынычу закончить мысль и сразу пожалел об этом.

— Нет, — медленно произнес он. — Они вчера мне позвонили и сказали, что хотят с вами познакомиться.

* * *

Виктор и Миша интересовались процедурой и рисками, связанными с подачей документов на выезд, и контактами с активистами-учеными. Для этого нам понадобилась еще пара встреч. Мишу выпустили сравнительно быстро. Судьба Виктора сложилась драматически. 16 долгих лет, проведенных в отказе, вместят в себя арест, суд, пять лет ссылки. Выпустят его из страны только в 1987. 12 лет спустя он станет членом Кнессета, а чуть позже — министром науки и технологии (правда, прослужит на этом посту всего пять дней).

Горыныча я навестил в Нагарии в начале 80-х. Он был серьезен — возраст обязывал.

— Я всегда был и остаюсь убежденным сионистом. — Сказал он. — В 1924 году я сидел в тюрьме за участие в подпольной сионистской организации.

МЕРЗАВЧИКИ

Проводы для старых друзей Борька устроил в своей коммуналке на Цветном. Пяток разочарованных девушек, столько же школьных друзей и соседи во главе с блаженной старушкой Женей. Женя время от времени пугала гостей громким возгласом:

— Уже половина одиннадцатого!

Гости были предупреждены об этой странности («не странен кто ж?»), но все равно каждый раз вздрагивали и смотрели на часы. Же́не осталось в наследство содержимое Борькиного серванта за исключением трех мерзавчиков израильской водки. Только еврейский бог знает, какими путями они туда попали. Сколько раз я покушался на них! Но Борька годами самоотверженно защищал реликвию.

— Открою только, когда меня будут провожать в Израиль.

Я напомнил ему об этой клятве. Шкалики были торжественно вскрыты, но… Содержимое уже напоминало на вкус болотную воду.

Попрощаться с соседями приехали из Измайлово родители Борьки Алтер Иосифович и Полина Семеновна. Настроены они были по-деловому, напомнили сыну о неотложных делах, текущих обязанностях, велели не засиживаться и не напиваться. Перед уходом Полина Семеновна в весьма оригинальной форме поручила мне повлиять на сына — уговорить его сходить перед отъездом в парикмахерскую:

— Поговорите с ним, Леня, ведь мы же все-таки за границу едем, а он в таком виде. Вот мы с Алтером всегда ставим ему вас в пример — посмотри на Леню: ведь в нем есть и что-то хорошее.

СПИРИТИЧЕСКИЙ СЕАНС

Склонность призраков к озорству…

вызвана комплексом неполноценности

от осознания себя мертвыми.

Вуди Аллен

Лев Гумилев напоминал, что первую автобиографию мы пишем для отдела кадров, а последнюю пишут за нас знакомые или сослуживцы, и называется она некролог. То, что требовали от подавантов в ОВИРе, хоть и называлось «автобиографией», но больше тяготело к научной фантастике. Этому жанру вполне подошло бы — «автобиофикция». Ее сверхзадача — художественно обосновать право на воссоединение семей за проволокой соцлагеря.

Сотни тысяч выдуманных биографий — как нетленный памятник законному беззаконию. Каждый подавант — клятвопреступник. В 1970–1980-е годы заполнение анкеты на выезд стало профессией. Где есть спрос, там и предложение. В Грузии цена на эту услугу доходила до 2 тысяч рублей за анкету. Половина «москвича». Но на что не пойдешь, чтобы утвердить свое естественное Право. Второго шанса не будет. «Ложь во спасение» — для одних действительно спасение, для других — товар. С открытием миграционных шлюзов, с увеличением беженских квот и циркуляции иммигрантских анкет произошел небывалый выброс своеобразной творческой фантазии. Ограничив выезд из страны фиговым листком «воссоединения семей», власти дали толчок этому поистине народному творчеству. Близких родственников-то в Израиле днем с огнем не найти. Приглашения подписывали в Сохнуте случайные люди — кто под руку подвернулся. Знала об этом и приглашавшая сторона, и приглашенные и, что самое поразительное, — «посредничавшая», т. е. КГБ. Но в анкете, будь любезен, гони подробности. И потекли новеллы… Читайте — завидуйте!

К моменту подачи я уже настолько набил руку в фабрикации чужих «биографий» и приобрел известность в кругах подавантов, что вполне мог почивать на лаврах основоположника этого уникального литературного жанра. Ко мне не зарастала народная тропа. И если бы стремление к материальным благам к этому времени полностью не утратило для меня смысл, можно было бы развернуть доходное коммерческое предприятие.

Где-то, наверное, и сейчас хранятся сотни тысяч образцов этого уникального литературного жанра. Из одних только пропавших без вести и чудесным образом в одночасье восставших из небытия братьев и сестер можно укомплектовать еще одну Армию обороны Израиля.

Когда семья певца Михаила Александровича приняла решение об эмиграции, на помощь призвали брата его жены Раи, погибшего вместе с отцом в Бухенвальде. Но он «выжил», «разыскал» сестру, и теперь у семьи Александровичей появились формальные основания для ходатайства о воссоединении семьи.

Для переживших Катастрофу и их потомков обращение к имени умершего было чем-то вроде спиритического сеанса, мистического верования, смешанного с реальностью, назовем это «неоспиритизмом». Только ввиду скоротечности процесса, недостаточной массовости и в отсутствие благоприятных политических условий оно не обросло собственной теорией. Те, кто прильнули к потустороннему источнику, были заинтересованы не столько в поклонении или в утешении, сколько в практическом результате. Взамен вечной памяти мы ждали от него не символического заступничества перед Вседержителем, а конкретного Дела. Продлевая земную жизнь умерших родственников, возвращая им часть их прижизненных обязанностей (заботу о близких), советские евреи пошли против догм всех известных религий. Отныне вечность — это не место отдыха душ, очищенных от земной грязи и освободившихся от грешной плоти, но высшая инстанция. Нам нет дела до местонахождения духа и его самочувствия. Мы даем призраку уникальный шанс до конца выполнить свою земную миссию. Различие между подавантами и охотниками за призраками состоит в том, что спиритисты озабочены воссоединением на том свете, а подаванты — на этом.

У индейцев такой номер не прошел бы. По их повериям, даже самые близкие покойники не должны вмешиваться в дела живых.

Анкетный неоспиритизм — это зеркальная религия, чертовщина, пассивная некрофилия, когда живые являются призраками, будоражащими мирный сон предков, чтобы воскресить их, поставить под свои знамена и вместе штурмовать земные границы. В царство мертвых любой дурак отправить может. А вот наоборот… дано только избранному народу.

Возвращая дорогому покойнику земную жизнь, мы поступаем человеколюбиво, хоть и антигуманно. Это мы, готовясь к смерти, покупаем кота в мешке. А он прекрасно осведомлен обо всех рисках. Мертвые не перетруждаются, как мы, не рискуют здоровьем и жизнью, не тратятся на цветы, чтобы принести их к нашему жилищу, бездельничают с утра до утра и вообще обладают крепкими нервами и здоровой психикой — еще ни одному покойнику, насколько мне известно, не пришло в голову свести счеты со смертью.

Заполнение анкеты — абсурд, шекспировская трагедия с хеппи-эндом. Наш выбор строится на правдоподобии сценария. Главное, что плотский период духа доказуем и документирован. Более того, сам дух не должен ни подтверждать, ни опровергать излагаемые нами «факты». Но если не верите, мы можем в вашем присутствии провести сеанс потусторонней связи по телефону. «Алло, барышня, соедините с Израилем!». Начальники ОВИРов могли отказать, вполне резонно объявив лишь, что они не видят оснований для воссоединения с покойником в этом мире. Например, из-за недостаточно близкого родства или из-за упрямства здравствующего прямого родственника, меркантильно привязанного к просителю (уедет — с кого алименты стребуешь?), или опасения, что податель анкеты выдаст воскресшему кузену секретные планы родного завода. Однако лубянские агностики, наверное, из суеверия, не вмешиваются в наши отношения с мертвыми. А может, все дело в том, что коммунистическая идеология — тоже своего рода секуляризованная религия с очень сильной мистической составляющей? Читателям «сионистских» анкет самим не привыкать манипулировать фактами и фактоидами[19], их тоже больше интересует правдоподобие, нежели правда. Так или иначе, власти куда сговорчивее и последовательнее, чем церковь и синагога, которые никогда не поощряли «общение» с душами мертвых и прочие мистические поползновения. Протестантская церковь вполне резонно утверждает, что те, кто молится о душах усопших, понапрасну тратят время, ибо мертвым ничего не угрожает, что молиться надобно о нашем спасении. Но неоспиритические сеансы — тоже часть религии спасения для тех, кто ощущает себя во власти молоха. Этот подход не нуждается в научной или мировоззренческой оценке, как не нуждается в них инстинкт самосохранения.

Переложив ответственность за наше спасение на мертвые души, искоренители не забыли и о живых родственниках. Социальная справедливость превыше всего. Против воспрявших от вечного сна братьев и сестер выставлена армия здравствующих, но недозревших родичей. Государство просто обязано защитить их от потенциальных алиментщиков. В пакет документов включены справки от остающихся родителей и бывших (!) супругов. Их возражение против выезда подаванта — легитимное основание для отказа. Это требование породило множество семейных трагедий.

Я ехал к отцу со смешанными чувствами. Карьерный пик он уже прошел, вышел на плато. Из партии его тоже давно изгнали. Это плюсы. Чувство собственного достоинства, исключающее зависимость и подачки в любой форме — сюда же. Благоразумия ему тоже не занимать. Разве не оно спасло его в 1937-м? Но инерция страха страшней страха. Я предложил ему испытанный временем метод «членов семьи врага народа» — отмежеваться. Я заранее заготовил текст, который должен был устроить все стороны: «Я в воспитании сына участия не принимал, поскольку никогда совместно не проживал. Его решение о выезде не одобряю, но материальных претензий не имею». Семен Аркадьевич подписал бумагу без единого возражения. И не прогадал.

МОСКВА. МАВЗОЛЕЙ. ЛЕНИНУ

Птицы пугало пугали,

Ела кошку колбаса.

Франтишек Галас

Если бы моей книге об Уголке Дурова суждено было бы состояться, я начал бы ее с рассказа о том, как его основатель Владимир Леонидович Дуров пытался вылечить зайцев от страха и трусости. Свой метод он называл «трусообманом». Обучая зайца стрелять из пушки, он заставлял пушку всякий раз «убегать» от зайца. В результате, заяц понял, что он сильнее всех и уже не боялся штурмовать дворец. А свой первый спектакль дрессировщик назвал «Зайцы всех стран, соединяйтесь!».

Советская власть, напротив, доказала, что может запугать даже самого смелого человека, превратить его в зайца. Но дело Дурова живет и зовет.

Список отказников, записавшихся на прием к замначальника московского ОВИРа подполковнику Золотухину, не иссякал. Ручка его двери была отшлифована и сияла ярче собачьего носа, петуха, нагана и других выступающих фрагментов бронзовых скульптур «матросов-кавалеристов» в метро «Площадь революции». После подачи и до первого отказа в ОВИР я не ходил — от этой мелкой передаточной шестеренки проку, как от козла молока. Рыба гниет с головы. Нервы надо портить тем, кто над ним. Поэтому, вдохновляясь относительной безнаказанностью, я с головой ушел в эпистолярию и сочинительство в жанрах, незаслуженно обойденных литературоведением. Петиции с разоблачением врагов рода человеческого адресовались не только их зарубежным антиподам, но и самим врагам, чтобы подчеркнуть легальность и открытость протестного движения, а подписи под ними собирались для демонстрации массовости — мол, имя нам — легион. Особенно впечатляли письма, которые привозили в Москву грузинские евреи. Под рукописными текстами на русском, грузинском и даже иврите стояли сотни и сотни подписей. Иногда удавалось организовать сбор подписей по всей стране, как, например, было с письмом триумвирату — Брежневу, Косыгину и Подгорному — с копией 26 сессии Генассамблеи ООН с требованием о пересмотре политики по отношению к евреям — больше 1000 подписей из 20 городов.

Это затрудняло властям и репрессивные действия. Главное — не упустить ни один повод. 27 августа 1971 года в Москве открылся ХХIII конгресс пчеловодов «Апимондия». Власти очень постарались засекретить факт участия в конгрессе израильтян — перед зданием гостиницы «Россия» среди флагов стран-участниц не оказалось израильского. Израильтянам запретили также установку своего стенда. Мы с Иосифом Бегуном нашли этот повод вполне заслуживающим нашей оценки. И письмо с требованием покончить «с дискриминацией граждан Израиля» ушло в адрес Косыгина и ЮНЕСКО. Под ним подписалось 30 человек. Я бы не стал этого делать, если бы вовремя обнаружилась моя аллергия на пчелиные укусы.

Безграничен и сам диапазон адресатов: Брежнев, Подгорный, Косыгин, Щелоков, Дымшиц, Андропов. Не скучал и весь состав Политбюро и ВС. Вот только зэков не переплюнули, которые, по рассказам Буковского, даже Ленину в мавзолей отписывали — дескать, пусть делом займется, ежели он вечно живой. Комендатура Кремля аккуратно извещала жалобщиков, что жалоба переслана «по принадлежности». «Было б сказано, забыть успеем»…

Минские евреи обращались «к народам Советского Союза», призывая эти самые народы поднять свой голос с лозунгом «ОТПУСТИТЕ ИХ». Профессор А. Лернер, вслед за «грузинами» и рижанами, жаловался министру связи Псурцеву на нарушение тайны переписки из-за конфискаций вызовов.

Писали Луи Арагону, Ингмару Бергману, Бенджамину Бриттену, Чарли Чаплину, Федерико Феллини, Стенли Крамеру, Акире Куросава, Артуру Миллеру, Полю Робсону, Анджеле Дэвис, Генриху Бёллю, Грэму Грину, Бенджамину Споку. Писали Трюдо, Никсону, королю Дании Фредерику IX, Помпиду, а отчаявшиеся женщины — даже отдельно их женам и дочерям (Пэт Никсон и Хертте Куусинен). Бертран Рассел защищал вьетнамцев. Значит, надо писать и Расселу. Но больше всех, начиная с 1972 года, пришлось поработать канцелярии свежеиспеченного Генсека ООН, бывшего офицера Вермахта, участвовавшего в карательных операциях на Балканах и даже в расстреле британских военнопленных, Курта Вальдхайма. Наивность обездоленных советских евреев можно понять и простить. Тем более, что сам лидер югославских партизан Иосип Броз Тито только что наградил Вальдхайма орденом Югославского флага с золотым венком — «за восстановление мира и порядка».

Что может быть более вдохновляющим, чем видеть, как расширяется пространство внутренней свободы. Но что дальше?

МЫШИНИСТ ЛЕВА МОДЕЛЬ

Я вынужден вновь вернуться к мышам, с которыми, у нас, людей, не так, оказывается, все просто складывается. В первой части я сетовал на их плодовитость и неистребимость. Теперь — пришло время поразмышлять об их явном превосходстве над родом человеческим.

Что бы нам ни говорили, но инстинкт самосохранения у мышей развит не в пример нашему. Еще Плавт восхищался смышленостью мышки: «Представьте, она никогда не доверяет свою жизнь только одной дырке». О людях такого не скажешь.

Их благородная окраска стала символом скуки и бесталанности, приспособленчества и душевной мимикрии. При этом люди, прикрывая собственную серость, рядятся кто в красное, кто в коричневое и устраивают такую мышиную возню, что от них самих остается очень мокрое место.

Страх перед их сородичами испокон века был сравним лишь со страхом перед нечистой силой. При их виде девушки теряли сознание, а мужчины с усами хватались за пистолет.

Нет, конечно, рождались ученые чудаки, которые объявляли мышек самыми чистоплотными существами на свете. Но это были, разумеется, псевдонаучные трактаты. Они изымались из обращения, а их авторы обвинялись в преступных связях с враждебными роду людскому элементами.

А попробуйте в России сказать доброе слово о Микки Маусе. Из «патриотической» печати я узнал, что только евреи с их мизантропическими извращениями могли очеловечить презренную тварь, способную скорее разносить чуму, нежели развлекать и воспитывать. А уж сделать из грызуна культурный символ целого народа может только грызуноподобный. Граждане, чего вы ждете? Что еще уготовили эти аспиды для несчастного русского народа? Пауков, змей или, если повезет, белую акулу?

А между тем, мышь ведет свой род от аристократических пращуров, которые и в битвах отличались, и без труда превращались в ухоженных лошадей. А сколько их соплеменников со времен Гофмана отдало жизнь науке? И пришел день, когда без них стали немыслимы высокие технологии.

Но и русская мышка способна не только репку дергать. С этим сегодня справится самый захудалый свеклоуборочный комбайн. Мыши, свившие гнездо в самом укромном уголке Марьиной рощи — Уголке Дурова, — пошли дальше своих соплеменников. Они оказались вовлеченными… в правозащитную деятельность. Вот, как это было.

В коридоре, куда выходила «сцена» «Мышиной железной дороги», к ней подводили группу. Разъезжался занавес, включалось освещение, и экскурсовод заводил актуальную сказку про умных мышек, которым «надоело жить в зимней стране и они решили отправиться на юг». Тут из папье-мышиного туннеля выезжал поезд, набитый грызунами, менялось освещение и ландшафт. Колючие, неприветливые ели превращались в пыльные пальмы. Название страны мышиного исхода в сказке отсутствовало. Наверное, какая-нибудь Норвегия, потому что никто не спрашивал у мышек ни билетов, ни виз. Им даже не надо было заботиться о багаже. Все было буднично и весело. Как в известной басне Лафонтена о мыши, превращенной в девушку. Но в весьма вольном, осовремененном пересказе Виктора Шкловского («Письма не о любви»). Девушке в конце истории вручают «мышиный паспорт», с которым «прописывают во всех странах».

Сбоку от этого ассамбляжа была неприметная дверь, которая вела за кулисы, точнее в вытянутую кишкой каморку шириной — двоим не разойтись. Но и в одиночку там не всякий выдержит. Оказаться внутри без предварительной тренировки — пасть смертью храбрых, потерять сознание на второй минуте от чудовищной, неукротимой вони. В глубине этой мышиной норы — полки для клеток, в которые мышек за хвостики вернут по возвращении на родину. И проделает эту нехитрую операцию еврейский юноша Лева Модель, которого я окрестил «мышинистом».

Лева тоже был «трудоустроен» на свою должность. Но не папой, как я, а милицией, и трудился под ее гласным надзором. Мне однажды выпала честь откачивать молодого лейтенанта, которому поручили навестить в порядке надзора подопечного на рабочем месте. Он возник в «кишке» в самое неподходящее время — когда Лева проставлял свою подпись на моем письме в защиту еврейского активиста Валерия Кукуя, осужденного в Свердловске. Глотнув испарения мышиного помета, лейтенант медленно поднял руку к голове, словно отдавая честь, и начал стекать по стене. Я едва успел подхватить его и дотащить до единственной табуретки. Лева протянул ему чашку с водой. Придя в себя, лейтенант глупо улыбнулся, потом, снова посерьезнев, внятно произнес «крысы» и выскочил наружу.

— Лабораторный эксперимент на животных дает замечательные результаты. — Сказал я. — Но с клиническими испытаниями мы, кажется, поторопились.

— Даже власти не выдерживают атмосферы, в которой мы живем. — Задумчиво констатировал Лева.

Перед началом каждой экскурсии Лева виртуозно ловил мышек за хвосты и заталкивал их в вагончики. У него был свой ноу-хау. Чтобы подавить их волю к сопротивлению, Лева щедро устилал полы транспортного средства семечками. По возвращении из путешествия мышки уже не могли рассчитывать на столь нежное обращение. Лева просто, как картошку, пересыпал их из вагончика в клетки.

Провинность же перед властью состояла в том, что Модель принес в ОВИР приглашение от родной сестры, жившей в Америке, и попросил выдать визу. Уже на следующее утро он обнаружил в почтовом ящике повестку в милицию, где ему дали две недели на трудоустройство.

В те дни многие в Москве были шокированы недавно закончившимся ленинградским процессом «самолетчиков». Задуманный группой евреев угон самолета с кодовым названием Операция «Свадьба» провалился. (Не знаю, ведали ли заговорщики, что на профессиональном жаргоне гэбэшников так называли операции по проникновению в иностранные посольства). Два фигуранта — Эдуард Кузнецов и Марк Дымшиц приговорены к смерти. Со дня на день должен быть ответ Верховного суда на кассацию. Что сулит неправедный суд нам, тем, кто пока еще на свободе и с которыми пока разговаривают? Все шепчутся, напоминают о «деле врачей», о готовящихся погромах и арестах. Я уже «в подаче», а следовательно, начнут с меня. Наш единственный расчет и надежда на широкую гласность и поддержку Запада. Теперь надо не просто писать письма, а привлекать как можно больше подписантов. Привлечь к себе внимание любой ценой и заманить врага в ловушку дискредитирующей его ответной меры. Наше спасение было в том, что движение разрасталось не по дням, а по часам. Вместе с ним нарастала и подозрительность внутри движения, подогреваемая и насаждаемая органами.

Под письмом в защиту осужденных удалось собрать рекордное число подписей. Но нам мало. У здания Мосгорсуда — пикет. Приходят иностранные корреспонденты, Андрей Сахаров и другие правозащитники. Даже когда пришло сообщение о замене казни 15-ю годами лагерей, мы решили с соблюдением осторожности продолжить протестные акции против приговоров. Опыт с лейтенантским обмороком подсказал перспективное решение. Мышиная нора теперь казалась самым безопасным местом в Москве для «несанкционированных контактов». Особенно в выходные и праздничные дни. Зато от мышиниста требовалась сноровка, чтобы во время приема подпольных посетителей успеть обслужить еще и лавину зрителей.

Смешавшись с плотной людской массой, «подпольщики» незаметно проникали в душегубку. Внутри задерживались ровно столько, сколько требовали обстоятельства, цель визита и… острота обоняния. Спустя годы, мой друг Гасан Гусейнов будет вспоминать, как в те дни он обнаружил на внутренней стороне двери сортира в кинотеатре повторного фильма у Никитских ворот такой диалог:

— Пока вы здесь сидите, евреи сговариваются.

— А когда вас здесь нет, евреи сговариваются здесь.

Полная безысходность.

Некоторые письма протеста приходилось составлять мне. Другие приносил Миша Херсонский, итальянский переводчик (в Израиле он сменит имя на Ханани и переедет в Канаду, где будет выдавать себя за итальянца), или кто-то из молодежи.

На своем посту Лева нес нагрузку авиадиспетчера столичного аэропорта. Но однажды не справился. Вернувшись на мрачный и безнадежный север, пассажиры одного вагончика, возбужденные свежими впечатлениями о более счастливой жизни, разбежались кто куда. Самые целеустремленные из них бросились назад по шпалам в спасительный туннель. Другие заметались в поисках подполья, на худой конец, подстолья. Только бы подальше от ненавистной вонючей клетки. Но одна крупная белая особь застыла на порожке задника панорамы, приподняла голову, грозно обнажив зуб, и гордо уставилась в глаза своему истязателю. Лева смотрел на нее и тоже не двигался. Первым оправился от сеанса гипноза мышонок. Он привстал, вызывающе потер лапки, спрыгнул на стол, где лежало письмо и стал внимательно обнюхивать верхнюю строчку: «Президенту США Р. Никсону…». На третьей строке зверек прогрыз дырочку. В новой редакции появились нотки подхалимажа: «Гене[…]альному секретарю ООН…».

К началу массовой алии у мирового мышиного сообщества уже накопился некоторый опыт борьбы за права евреев. Активной борьбы! Осенью 1971 года, накануне визита в Оттаву Косыгина, в Канаде принимали грузинский ансамбль песни и пляски. На представлении в Монреале именно политически подкованные мышки под управлением “Лиги защиты евреев” сорвали музыкальный детант. Как только погас свет, под плавное кружение листовок в защиту осужденных на ленинградском процессе в зал выпустили пару дюжин белых мышей. К их хвостам были привязаны дымовые шашки. Зрители, визжа, повыпрыгивали из кресел. Представление было сорвано. Без единого выстрела.

РОМАНТИКА ИЛИ ПЛАМЕННЫЙ МОТОР?

Одних влекла романтика подполья. Они быстро усваивали правила конспирации и зорко следили за чистотой рядов. Они были и лучшими проводниками недоверия, которых КГБ ловко использовал для насаждения подозрительности и разобщения движения. Отбиваясь от предполагаемого провокатора, Лева Модель как-то во время «шаббатних» бдений у синагоги ткнул ему в нос просроченное удостоверение дружинника. Этого было достаточно, чтобы подозрение пало на голову бедного Левы.

Но были и пламенные борцы, вообще не заботившиеся о конспирации. Девиз Лени Гольдберга, например, был — ни дня без скандала. Он ловил каждую возможность для публичного эпатажа властей.

На Новом Арбате с большим пропагандистским резонансом шел документальный фильм В. Катина «Преступный курс сионизма». В фильме открывались для зрителя уникальные по тем временам фрагменты иностранной кинохроники. Мы организовали «культпоход» человек на 30, скупив первые ряды кинотеатра «Октябрь». Вот офицер отдает честь выходящей из здания Кнессета Голде Меир, а вот она обходит «наши» войска; а вот местные студенты устраивают шухер с поломанными стульями в нью-йоркском представительстве Аэрофлота и лондонском «Интуристе» — и все это — в нашу защиту; легендарный полководец Моше Даян совещается с Никсоном; а вот сцена боевых действий Шестидневной войны на Синае… Наши громкие одобрительные аплодисменты на этих кадрах перекрывают голос диктора Л. Хмары, повторяющего знакомые всем агитки. Но Гольдбергу этого мало. Он неистово глушит, освистывает участников советских антиизраильских митингов. В зале начинается шевеление — перепуганные зрители уползают на задние ряды, и мы остаемся в вакууме. А когда загорается свет, обнаруживается, что вдоль ступенек, ведущих к выходу по стенке растянулся взвод милиции. Но нас пока не трогают, ждут приказа. На этот раз обошлось.

Я упрекал Леню в культивировании инстинкта камикадзе. Он с горячностью парировал упреки:

— Враг, каким бы сильным он ни был, тоже должен считаться с опасностью и сопротивлением. Иначе мы будем поощрять безнаказанность и произвол. Если они применят против меня террор, — кричал он, — ты думаешь, я не отвечу тем же?

Я призывал его к сдержанности, а в душе по-черному завидовал ему. И он это знал. — Ты меньше, чем кто бы то ни было вправе называть меня камикадзе. У тебя на совести газировщица с простреленной жопой. Хочешь или нет — ты раньше меня преступил черту. Можешь оправдываться сколько угодно. Дело сделано. Ты пролил чужую кровь, пусть даже самую черную. Я никого не собираюсь звать к топору. На все бандитские жопы топоров не напасешься. Но надо кончать с унизительной игрой в подпольщину. — Газировщицу не трожь — это святое. — Надо было стряхнуть пафос, как термометр, пока этот Палах не устроил самосожжение на лобном месте. — И вообще… Я просил тебя забыть то, что я тебе рассказал. По всем признакам, синепогонникам ничего не известно об этой выходке, и сейчас не лучшее время для саморазоблачений. Подействовало. Гольдберг попритих. — Да пойми же ты, они загоняют нас в подполье. Но чем мы заметней, тем быстрей сгинут газировщицы.

Любое мероприятие с участием Гольдберга было чревато задержаниями. Этим, кстати, одна акция и закончится, правда, произойдет это уже… в Израиле.

Всего несколько месяцев спустя, в ноябре 71 года мы с Леней участвовали в акции протеста против открытия съезда израильских коммунистов. На Иерусалимском бульваре в Яффе в здании местного театра, окруженном молодыми коммунистами в белых рубашках и красных «пионерских» галстуках, уже собрались делегаты. Перед самым входом в здание на засаженной полосе бульвара кто-то поджигал чучело Брежнева. Черноглазая певунья Полина Найдина перешла «демаркационную линию» и, затесавшись в толпу белорубашечников, наклеивала им на задницы листочки со свастикой. Эту забаву она сама придумала как свой вклад в общее дело. Увидев, чем она занимается, я перемахнул через ограду, чтобы вытащить «революционерку» из вражеского стана и вернуть на землю, потому что страсти и конфронтация накалялись с каждой минутой. Увидев меня, сигающим через ограду, Леня Гольдберг расценил это как плоды своего влияния и сигнал к решительным действиям и устремился следом. Когда я, схватив в охапку Полину, поволок ее в безопасное место, Леня уже крушил точеные арабские подбородки. Мы увидели, как его скрутили и затащили внутрь театра, где началась расправа с пленником. Его били ногами куда придется. Полиция не вмешивалась. Предотвратить рукопашную уже было невозможно. Мы бросились на выручку Гольдбергу. Полицейские, еще некоторое время понаблюдав за потасовкой, взялись… за нас. Леня Гольдберг с платком у разбитого носа, музыкант Изя Рошковский и я в крытом джипе были препровождены в яффскую полицию в живописной крепости Кишле, где со времен Османской империи размещалась тюрьма, и после недолгой беседы с напутствиями отпущены восвояси.

РЕКТАЛЬНО-ХАНУККАЛЬНЫЕ СВЕЧИ

Еврейское движение, в отличие от других оказалось на виду благодаря своей массовости и безудержному почкованию. Помимо романтиков и сорвиголов, авантюристов и вдумчивых стратегов-теоретиков были расчетливые дельцы, надувавшие щеки для важности и делавшие деньги на контактах с западными евреями, от которых шел поток помощи для тех, кто нуждался и у кого не было денег на выезд. Но были и такие, которые не вписывались ни в одну из категорий сопротивленцев. И вишенкой на этом еврейском торте был Валера Коренблит. Валера приходился племянником Александру Яковлевичу Таирову, чем неизменно гордился. Не радикал, не крикун, тихий, располагающий к себе юноша, он не упускал случая, чтобы посудачить о литературе или живописи. Словом, среднестатистический еврейский интеллигент. Что же делало его городской достопримечательностью?

Коляска. Да, да, обыкновенная детская коляска, которую он каждую субботу толкал перед собой, продираясь сквозь шумную толпу резвящихся у синагоги евреев. Время от времени он нырял под козырек, поправляя соску, вывалившуюся изо рта трехмесячной дочки, умиляя друзей, прохожих и филеров.

Но в тот морозный декабрьский день, когда он зашел на московский центральный телеграф, чтобы купить почтовую марку, коляски при нем, как назло, не было, иначе, скорей всего, не было бы и этой истории.

По дороге к свободному окошку Валеру окликнули. Только теперь он обратил внимание, что вокруг длинного стола в центре зала кучковалось непривычно много народу, человек сорок. Несколько знакомых лиц. Валера направился к столу. Граждане тихо сосредоточенно переговаривались. Тут же составлялись телеграммы с оповещением об объявленной бессрочной голодовке. Работники связи тут же связались с кем следует и сообщили о том, что евреи… захватили телеграф. Кто следует прибыли незамедлительно, чтобы предотвратить захват Кремля.

— Вставайте! — приказали кто следует сидящим, где не следует, евреям.

— Не встанем. — Заартачились сидящие. — Вам придется нас поднимать. Вот, почитайте лучше телеграммы вашим главарям — Андропову и Щелокову. Мы здесь будем ждать от них ответа.

Били почему-то ногами по локтям. Всех темноволосых и усато-бородатых. Говорят, больше всех досталось пожилому гостю столицы, который при ближайшем рассмотрении оказался депутатом ВС Армении. Потом голодающих рассовали по милицейским автобусам. Развезли по участкам, где и объявили приговор — 15 суток ареста. Встретились демонстранты уже в «Матросской тишине». Соплеменники-соратники стали сокамерниками. Среди возникших насущных проблем — как отметить приближающуюся хануку. Вопрос принципиальный: чудо хануки в провозглашении победы малых над многими, слабых над сильными. Но где добыть ханукию, свечи? Ибо какая же ханука без свечей? Даже древним хасмонеям было проще решить эту задачу. После захвата храма они легко изготовили менору из боевого оружия — чашеобразных рукояток копий. Вопрос с подсвечником худо-бедно решить удалось. Вылепили из хлебных мякишей, засушили на батарее и — пожалте молиться. Но об оливковом масле, символе благосостояния Минойской цивилизации и итальянской кухни, в то время в стране Советов знали разве что из античной литературы.

Валера в дебатах участия не принимал, сидел в сторонке, думу думал. Только когда поиски решения окончательно зашли в тупик, он вдруг напомнил сокамерникам о своем существовании. Неожиданно для всех он бросился на пол и стал кататься по нему, извиваться «от боли» и призывать на помощь:

— Врача! Умираю! Врача! Погибаю!

Кто-то начал колотить в дверь. Вскоре на пороге появилась тюремная фельдшерица в сопровождении растерявшихся охранников.

— Срочно! Ректальные суппозитории! У меня кровотечение! Кровь! Кровь!! Кровь!!! — Не успокаивался Валерка. С пола он поднялся только, когда в руке была зажата целая упаковка геморроидальных свечей, пропитанных экстрактом красавки. Дальше дело техники. Понадергали из одежды ниток, вживили их в суппозитории. Восемь дней хануки прошли в соответствии с двухтысячелетней традицией.

С Валерой Коренблитом. Нежданная встреча в Москве, 2001 г.

Я встречу нашего Маккавея в Москве лет через 30 на выступлении американского посла в Еврейском культурном центре в Марьиной роще. Я не сразу распознаю знакомые черты, запрятанные где-то глубоко в белых космах кареглазого деда-мороза в латаном пиджаке и бейсболке, который бросится ко мне с объятиями и расспросами. Он будет с теплой иронией рассказывать о своей судьбе хронического неудачника, преданного и изгнанного женами и детьми, о полунищем существовании в еврейском поселении где-то на «территориях» за Иерусалимом, об увлечении живописью, которая, увы, не кормит.

ЛУЧШЕ БЫТЬ КАЗЕННЫМ, ЧЕМ КАЗНЕННЫМ

К бесспорной творческой удаче искоренителей (и к нашему позору) я бы отнес умелую инструментализацию наших сантиментов и, увы, беспринципности. В их обойме всегда найдется пара десятков полезных евреев, которых можно вмонтировать в пропагандистскую машину, втиснуть в телеэкран для пресс-конференции, как это случилось, например, в марте 1970 года. Но все эти Солодари и Вергелисы — не цель, а средства, наглядное пособие. И без них толпы евреев готовы были идти на отказ от самоидентификации ради химеры «полного равенства» с титульными.

Сионизм с рождения встречал оппозицию, главным образом, со стороны евреев, так как остальное население относилось к этому безразлично. За верноподданичество Россия платила погромами, а евреи отвечали революционной активностью. Поэтому сионизм как часть еврейской политики национального спасения куда честнее, благородней и перспективней. Сионисты ничего не требуют от государства, не отказываются от исполнения гражданских обязанностей и не подстрекают к этому других, не взрывают бомб, как ирландцы или баски, не требуют своей армии, как квебекцы, не получают оружие от враждебных государств, как эритрейцы. И почему советские идеологи так уверены, что судьба евреев связана с судьбой России на веки вечные?

Участники советских телешоу едва ли задумывались над этими вопросами. Их беспринципность можно объяснить только лизоблюдством и отрабатыванием должностей и званий. Участвовавший в упомянутой пресс-конференции генерал Драгунский в том же году получил повышение — звание генерал-полковника. Позднее он возглавит т. н. «Антисионистский комитет». Жаль, что среди этих имен оказались и те, кто уже давно не нуждался в таком унижении — А. Райкин, Э. Быстрицкая, М. Плисецкая, Я. Зельдович и др.

Я оставляю за скобками тех, кто в революционном азарте не жалел живота своего, чтобы угодить новым хозяевам жизни (коль скоро со старыми договориться не удалось). Да и какой им оставили выбор: узко-местечковый национализм, верноподанность почетному члену черносотенного «Союза русского народа» Н.А.Романову, черта оседлости или… революция. Но даже если согласиться, что евреи допустили историческую ошибку, примкнув к русской революции, кто может гарантировать, что она не победила бы без них, что Романова не сменил бы у государственного кормила какой-нибудь Пуришкевич, Шульгин или Марков?

Роль евреев в революции тоже весьма преувеличена. Одни евреи гордились Лейбой Троцким, другие — Фаней Каплан. Ленин в брошюре «Выборы в Учредительное собрание и диктатура пролетариата» писал, что на правом крыле были 550 тысяч евреев-националистов, то есть фактически все еврейское население неоккупированной части черты оседлости. Эта статистика имеет гораздо большее значение для решения вопроса о революционности еврейского народа, чем подсчет комиссаров-евреев в большевистском правительстве. А тот факт, что некоторая часть евреев то ли в силу своего авантюризма, то ли из корыстных побуждений, то ли из чистого идеализма и доверчивости к лозунгам пошла с большевиками, ложится на нас не большим позором, чем разрушительный пыл русского пролетариата и анархиствующих дворян и интеллигентов — на русский народ.

Критичность и ироничность, чего греха таить, у евреев в крови. В самом слове «Израиль» заложено опасное богоборчество. Но евреи критичны и к себе. Моисей отказывался браться за поручение Бога, так как заикался и не мог вразумительно говорить с народом (вот бы Ильичу такую скромность!). Бог сказал, что брат Аарон будет говорить от его имени. (Фрейд считал, что Моисей попросту не знал иврита). Для Солженицына — ироничность (в противоположность патетичности) — самое отвратительное в евреях — зло, порча, зараза, которую он никогда никому не простит — от Богрова до Бродского. Ну, прям, не угодишь.

На другом краю этого спектра — деморализованные люди, которые готовы были на все, лишь бы вытравить проклятое клеймо («мать — русская, отец — юрист»; правда, Марк Розовский обвинил «либерал-демократа» Жириновского в плагиате и присвоении его, Розовского, анкетного изобретения — «мать — гречанка, отец — инженер»). По версии И. Эренбурга, поэт А. Фет из завещания матери узнал, что его отец — гамбургский еврей. Он велел похоронить текст завещания вместе с ним. Кто-то после его смерти решился вскрыть могилу и нашел завещание.

Всегда и везде, где жили евреи, среди них находились люди, которые горячо защищали идею культурного и политического слияния с населением этих стран. Но это только еще больше раззадоривало «титульных». Гитлеровцы не различали между евреями, хранившими традиции, и отступниками. Нюрнбергские законы не оставляли ни малейшей лазейки для будущих жертв. Германофильство немецких евреев не уберегло и даже в известной мере способствовало их уничтожению.

Тщась сбросить обжигающую, как горчичник, шкуру, некоторые шли даже дальше чистопородных жидоедов. В середине 70-х годов в США приобрела шумную известность одна из дюжины действовавших в стране неонацистских групп, гордо называвшая себя Национал-Социалистическая партия Америки. 2–3 десятка ее членов при полном нацистском параде — в коричневых рубашках и черных сапогах устраивали свои сходки в Рокуэлл-холле, в юго-западном пригороде Чикаго, воздавая почести своему фюреру Фрэнсису Джозефу Коллину. Еще в 1965 году, когда Коллин вступил в нацистскую партию Рокуэлла, его партай-геноссен раскопали, что отец Фрэнка — бывший узник Дахау Макс Кон, не пускавший сына на порог дома. В результате, он был изгнан из партии. За происхождение. На этот раз соратники Коллина назначили солидное вознаграждение тому, кто возьмется доказать, что он нееврей. Схожий эпизод присутствует и в биографии самого Гитлера, которому Коллин подражал во всех деталях, вплоть до диковатой прически.

Фрэнсис Коллин (Кон), неонацист с подмоченной репутацией

В 1967 году репортер NYT обнаружил еврея среди нацистских активистов штата и встретился с ним для интервью. Во время беседы нацист предупредил журналиста, что если газета опубликует его разоблачение, он покончит с собой. Интервью было напечатано. Нацист сдержал обещание.

По мере того, как движение за свободный выезд набирало силу, искоренители оттачивали свои копья. Наряду с репрессиями, они отрабатывали методы воздействия на свою целевую аудиторию. Это была «психологическая» война с евреями. (В кавычках потому, что мероприятия и публикации были нацелены исключительно на лобовую дискредитацию противника, а внедрение агентов, вербовка провокаторов, распространение слухов, смертные приговоры, прямые угрозы — все это не имеет отношения ни к пропаганде, ни к психологической войне). Этот террор продолжится и после отъезда всех желающих, в том числе и за границей. С той лишь разницей, что здесь инструментом послужит не только запугивание, но и прорусские сантименты. Возникнут даже методические пособия по разработке русских евреев в эмиграции, но об этом в другой раз.

Что вам сказать? От этих евреев галаха[20] идет кругом!

СОЛО НА БАРАБАНЕ

Режиссер Александр Кравцов однажды сказал, что в Театре зверей царит мхатовская атмосфера. Он усмотрел даже внятную связь в самих учениях — о воспитании актеров по системе К.С. Станиславского и школе гуманной дрессуры В.Л.Дурова.

Только что закончилось представление. Рабочие в авральном порядке сдвигали к заднику разбросанный по сцене реквизит, источавший тошнотворные запахи трески, обезьяньей мочи и вороньего помета, чтобы расчистить место под занавесом для нового шоу. Подобных ему еще не видели эти ветхие стены. Сперва общее собрание хотели вести в музее среди нестареющих, погрязших в пыли и насекомых чучел медведя, муравьеда, лисиц и других питомцев великого гуманиста Владимира Дурова. Анна Владимировна воспротивилась.

Время на репетицию тоже предусмотрено не было. Освободившееся место енота и мартышки на шаткой сцене заняли парторг Владимиров, НКВДэшник с довоенным стажем, и председатель месткома Антонина Ивановна. Когда я втащился в зал, согнувшись пополам под тяжестью словно свинцом набитого портфеля, собравшиеся оживились — сейчас начнется. Молодежь мне весело подмигивала, старики смотрели на меня с любопытством. А билетерша Эсфирь Марковна Бердичевская манифестировала отвращение:

— Вот через таких порядочные евреи и страдают.

Кроме нее, «порядочных» евреев в зале не было. 20-летний Лева Модель, диспетчер мышиной железной дороги, — вне подозрений.

Я выбрал местечко неподалеку от Анны Владимировны и, наконец, оторвал затекшую руку от ненавистного портфеля. Эсфирь Марковна бодро протянула к костру пучок хвороста:

— Посадите его на сцену, чтобы все видели, как выглядят предатели.

Старушка жаждала зрелищ. Наверное, с хлебом и треской все было в порядке. Я понимал, что моя предстоящая проповедь не приведет к гуситским войнам, и в пылу бунтарского азарта согласен был довольствоваться малым — «чашей для мирян» или хотя бы моральной сатисфакцией.

Рябой что-то деловито зашептал Антонине. Ее каменное лицо осталось неподвижным. Только слегка поднялись тяжелые плечи — мне почем знать, мол. Тогда рябой поднялся:

— Товарищи! У нас сегодня только одна повестка дня и вам она хорошо известна. — Он втянул и без того короткую шею, высматривая кого-то в зале. — Я не вижу комсорга — ему место на сцене.

— В отпуске. — Ответили из зала.

— А его заместитель хто?

— Махлис. — Раздался тот же голос. Рядом хихикнули. Я искоса поглядывал на Анну Владимировну. Она пыталась подавить улыбку. Шестым чувством я догадывался, что мы с ней по одну сторону баррикад. Она была из «раньшего времени». О чем она думала, глядя на этот звериный театр? Может, о том же, что и я, — что вдохновенному Владимирову, кажется, предстоит нелегкая задача.

— Махлис, тебе собрание вести, а ты в зале расселся. — Не унимался весельчак. Я встал и демонстративно поклонился:

— Мне никак нельзя. Я сегодня с сольным номером, если наш худрук не против. Старинная русская забава — борьба с евреем. Дрессированный медведь у нас есть. Комиссаров, введи своего мишку.

Рябой крякнул и громко чертыхнулся. Ему тоже не позавидуешь. Сидя день-деньской на проходной и терзаясь мыслями о своем месте в эволюции, он не упускал случая вспомнить о старых добрых временах. Полвойны прослужил в СМЕРШе, на пенсию вышел полковником МВД. На нынешнее поколение смотрел как на сборище изменников и шпионов. Я не раз удостаивался чести служить ему ушами. А сегодня не складывалось. Вдохновение не приходило. На Вышинского рябой не тянул. Его косноязычный пафос навевал сон. Мне было невыразимо скучно. Я и без него знал, что было, что будет, чем сердце успокоится. Мое сердце успокоится, когда этот людоед отведет свою рябую душу, а я получу характеристику — вонючий клочок бумажки, без которой со мной отказываются разговаривать его последыши в ОВИРе — тыловом филиале СМЕРШа.

— К нам поступило заявление от Махлиса. Зачитать? — и не дожидаясь ответа:

— «Прошу выдать мне характеристику, требуемую ОВИРом, для получения визы на выезд для постоянного жительства в Израи́ль».

Владимиров важно закрыл папку.

— Вот такое у нас, товарищи, происшествие. Что будем делать?

Товарищи задумались. Первым сообразил Комиссаров:

— А почему это мы должны что-то решать? Если мы еще и этим будем заниматься, все звери передохнут. К вам поступило, вы и давайте.

Товарищи зашикали — персональное дело тут, а ты о своих медведях.

— Все не так просто, товарищи, — продолжал рябой. — Мы ведь готовились, значить, к этому собранию, звонили в компетентные организации, нам объяснили, что дело это политическое. И я вот хочу, значить, разъяснить тем, кто этого не понимает (здесь Комиссаров удостоился такого взгляда, что мне стало страшно за него больше, чем за себя), — сегодня мы просмотрели в нашей среде сиёниста, который позорит нас и комсомол своим членством, а завтра… — он долго рисовал в воздухе геометрические фигуры, после чего закончил фразу, — а завтра — и того хуже.

Дрессировщики молча внимали, хотя уже всем было ясно, что хуже сиониста зверя нет.

— Компетентные товарищи сообщили нам, что Махлис уже давно ведет подрывную работу и занимается ею вот здесь, рядом с нами. — А ведь Уголок Дурова, это, товарищи, учреждение идилогическое, мы детишек воспитуем. Это уже попахивает, знаете чем?

— Пятьдесят восьмой? — вставил я.

Товарищи вздрогнули, укоризненно посмотрели в мою сторону и дружно потянули носом.

— Во, видите, — обрадовался Владимиров. — Он знает, где его место. Попался бы ты мне в 37 году. — Сорвался рябой. — Я показал бы тебе заграницу. К стенке — вот твоя виза.

Аплодисменты — выстрел. Громче всех хлопала в подагрические ладошки билетерша Эсфирь Марковна, «взыскующая града и веры истинной». Санта симплицитас! Рассказывают, что иезуиты, устраивавшие в Парагвае резервации для индейцев, секли непослушных, а те в ответ целовали руку мучителя.

— У меня вопрос к Махлису. — Взволнованно встала комсомолка Люда, самая молодая из экскурсоводов.

— Нет-нет, — запротестовал рябой, — мы знаем, что он ответит, кроме грязной антисоветчины, ему и сказать нечего. Сначала мы должны дать оценку.

Я встретился взглядом с Анной Владимировной. Ее умные глаза были насмешливыми, словно говорили — ты, сынок, здесь не на университетском семинаре, повертись, голуба, я, вот, уже седьмой десяток верчусь с этим быдлом. Не знаю, хватило ли у Дуровой проницательности, чтобы прочесть в моих глазах ответ: «А что сказал бы ваш покойный батюшка, увидев в стенах своего детища этот сеанс групповой дрессировки венца творения? Кому достался кнут, тому достался и сахар, а остальные без всякого вознаграждения охотно вытанцовывают, как чеховский пудель».

Разгоряченная билетерша одобрительно кивала в такт оратору. Когда он дошел до «шпиёноу» и «диверсантоу», борьбе с которыми он отдал лучшие годы своей рябой жизни, Анна Владимировна встала и направилась к выходу. Владимиров был недоволен:

— Анна Владимировна, вы далёко?

— Вы на часы-то посмотрите — пора Гвидона кормить.

Мне было жаль, что она покидает зал, не дождавшись моего номера. Кто как не она может оценить по достоинству задуманный мной спектакль? Впрочем, был аншлаг и отчасти доброжелательный зритель. По меньшей мере, один.

Владимиров между тем водрузил очки на бугристый нос и продолжил клеймеж. Было ясно, что надолго его не хватит — слова скоро кончатся, но я был вынужден слушать его внимательно, чтобы не испортить сценарий и не пропустить самый эффектный момент для моего выхода.

— Слово имеет председатель месткома Зорькина Антонина Ивановна.

Грузная, невелеречивая Антонина с трудом поднялась. Своей неподвижностью и застывшей маской лица она напоминала скульптуру эпохи III династии Ура, когда скульптор еще не умел придать каменной глыбе форму человеческого тела. Когда она говорила, губы не двигались и голос ей не принадлежал.

— Товарищи, это, конечно, неприятное событие в жизни нашего Уголка. За 20 лет моей работы, честно скажу, первое. Махлис работает у нас меньше года, и жаловаться на неуважительное отношение к нему не может. Не так ли, Леня?

Я кивнул.

— Ну вот, видите. Я понимаю, у каждого человека в жизни бывают поворотные моменты, когда он принимает ответственные решения. И наша обязанность не только осуждать его, а предостеречь, удержать от непоправимой ошибки.

— Да кто мы такие, чтобы решать за него? — вскочил Комиссаров. — А если бы он решил жениться на однорукой проститутке, мы тоже собрание устроили бы, да?

Я начал за него всерьез беспокоиться. Даже пытался сделать ему незаметно знак — не лезь, дескать, парень, не трать пыл, плетью обуха не перешибешь, не порть людям сценарий. Но он ни разу не посмотрел в мою сторону.

На сцене театра зверей толпятся расставленные невпопад незатейливые декорации и реквизит — колодец и корыто енота-полоскуна, мачта с плакатом «Привет детям от зверей Уголка дедушки Дурова», который поднимает барсук Борька, фонари, автомобильные рожки, бочонки и прочий рабочий инвентарь четвероногих артистов. Разглядывая их от скуки, я облюбовал огромный барабан — любимый музыкальный инструмент то ли Гвидона, то ли зайки, — подходящий реквизит, который наилучшим образом украсит мизансцену, когда пробьет мой час.

А вот и он!

— А еще я хочу, значить, вам сказать, товарищи, что предательство этого, этого… отщепенца — это плевок в лицо всем нам, товарищи. — Он провел мятым носовым платком по лбу, словно, стирая вражескую слюну, и высморкался. — Он взял от государства, от нашего народа, а значить, и от нас с вами, все, что мог, он нас ограбил, товарищи. (Это рябой-то, это он, расстрелявший больше своих сограждан, чем я комаров прихлопнул, это он — мой народ?). Родина дала ему бесплатное образование в унерситете. Где, скажите мне, еще кто ни попадя может учиться на народные деньги? Так вот, вместо того, чтобы честно отработать эти деньги, он тащит их с собой в этот свой, тьфу, произнести и то противно, Израи́ль! Можем ли мы это допустить?

Стоп! Которые тут временные, слазь! Кончилось ваше время. В моем сценарии именно это место помечено красным. Ну-с Леонид Семенович, ваш выход, не ударьте в грязь лицом. Это вам не «Царь Максимилиан». Тут разыгрывается поистине народная драма, посильней, чем «Фауст» Гете.

Я вскарабкался на сцену, волоча за собой треклятый портфель, который уже трещал по всем швам. Места на столе было достаточно, но меня смущала физическая близость рябого, который уже стаскивал с красной картофелины очки:

— Што такое? Я вам ишшо слова не давал.

— А вы не спикер британского парламента. Кроме того, как заместитель комсорга я обязан познакомить рядовых комсомольцев со своей позицией по обсуждаемому вопросу. Антонина Ивановна, вы позволите, чтобы не засиживаться?

На лице Антонины по-прежнему не шевельнулся ни один мускул. Зато в зале оживились. Девочки-экскурсоводы захихикали. Воспользовавшись замешательством, я быстро выкатил барабан на середину сцены и превратил его в импровизированный стол. В конце концов, не могу же я с моими фокусами работать на сцене без реквизита.

— Гражданин Владимиров! Я обещаю, вы получите вашу аудиторию назад. Если она этого захочет. Я лишь отвечу на ваш вопрос. Я считаю его серьезным и оставлять его без ответа — большой грех. Правда, я отвечу на него тоже вопросом, вы же знаете, что мы, евреи, не можем иначе.

Владимиров смирился с ситуацией, а может просто притомился. В зале сидело человек 70 — дрессировщики, экскурсоводы, бухгалтеры, технический персонал, уборщицы, пара незнакомых физиономий. Барабан эффектно и весьма эффективно возвышался на сцене. Я щелкнул замком ненавистного портфеля и под любопытными взорами сидящих вывалил на потертое барабаново брюхо дюжину бумажных кирпичей, перевязанных шнурками.

— Товарищи! Предыдущий оратор не пожалел черной краски, чтобы живописать мою подлую сущность. Я на него не в обиде — он прошел трудную школу жизни в НКВД, у него свои представления о верности и измене. К тому же мы все равно скоро с ним расстанемся, и я надеюсь — навсегда. Но его последний вопрос меня задел за живое. Не потому, что решение о моем легальном, заметьте, выезде из этой страны находится, упаси, Господи, в его компетенции. Согласитесь, гражданин Владимиров, после 37 года много воды утекло. — В поле моего зрения попала отвисшая челюсть билетерши. — Я правильно говорю, Эсфирь Марковна? Наш уважаемый привратник поднял больной вопрос о так называемом бесплатном образовании. В мышеловке всегда найдется бесплатный сыр. Но попробуйте найти там хоть одного счастливого мышонка. Он представил меня в облике гнусного вора. А это уже серьезное обвинение. Я пару недель назад провел несложное исследование в Ленинке и установил, что на одно полноценное университетское образование в нашей стране расходуется от 2 до 4 тысяч рублей, включая амортизацию помещений, содержание библиотек, зарплаты персонала, электричество и лечение преподавательского состава. Это, конечно, немалые деньги, которые, однако, быстро возвращаются в казну благодаря скромным зарплатам специалистов. Взгляните на этот барабан. Что вы видите? Вы видите деньги. Много денег. Но не в виде кредитных билетов, а в виде облигаций государственных займов. Такие бумажки вы найдете во многих домах. Когда я был маленьким, мне давали с ними играть. Перед вами деньги, уплаченные по госзаймам, начиная с 47 года моими родителями, моей бабушкой, тетей и другими родственниками. Я попробовал считать весь этот мусор, но сбился на 335 тысяче (в старых, разумеется, рублях). Итак, 33 тысячи рублей. Теперь давайте посчитаем, сколько университетских дипломов оплатила моя родня. А вот и обещанный вопрос — могу ли я претендовать на один из них? Это все, что я хотел сказать, товарищи.

Наступившую тишину нарушил очнувшийся вахтер. Его распирал патриотический метеоризм.

— Это что же такое, товарищи? Мы позволяем этому антисоветчику нас пропагандировать. Вон чего удумал! Займы ему не нравятся. Когда стране трудно, наш святой долг — помочь ей. А он нас аблягациями попрекает.

Я спустился со сцены, заметив по пути поднятый вверх большой палец дрессировщика Комиссарова. Я подмигнул ему и вышел из зала.

Соло на барабане было окончено.

Вечером я живописал события трудного дня в теплой компании отказников. Подошел деловой Мишка Херсонский:

— Старик, одолжи мне свой волшебный портфель на недельку.

— Ты с ума сошел. Мне же еще в Дзержинском Райкоме из комсомола исключаться.

На следующий день я зашел в кабинет к Анне Владимировне. Она кормила любимого ворона, по обыкновению, разговаривая с умной птицей, как с недоразвитым ребенком.

— Ну скажи мне, как тебя зовут?

— Олюшка. — Прохрипел ворон и недовольно повернул голову в мою сторону.

— А, заходите, Леня, мне рассказали про ваш вчерашний бенефис. Прошу вас, будьте осторожны. Вам ведь жить дальше.

И продолжала задумчиво:

— Как я вам завидую. Да, я хотела спросить вас, а что будет с вашей книгой об Уголке? Вы уже договор подписали?

— Вы не волнуйтесь, Анна Владимировна, я потому и пришел. Я предлагаю такое решение. Упускать шанс, конечно, было бы глупо. Работать над книгой мне в этой обстановке долго не дадут. Брать аванс я боюсь — потрачу, а потом очередной Владимиров шантажировать начнет. Давайте я переделаю договор и внесу в него ваше имя как соавтора. От такого подарка ни одно издательство не откажется. А вы потом и без меня справитесь. А мое имя вычеркнете. Нет человека — нет статьи. Но есть книга.

Я рассказал ей, что по тем же соображениям мне приходится отказаться и от договора на детскую книжку у гаишников.

— Леня, скажите, вам действительно настолько плохо в этой стране?

— Плохо, Анна Владимировна. Смертельно плохо. Трудно жить там, где тебя ненавидят. Да и не только… А разве вам хорошо?

— Ну, обо мне-то что говорить, голубчик, я свое худо-бедно отжила. Да, вы наверное, за характеристикой пришли. Знаете что, мне это сделать трудно, а нашим пачкунам только волю дай… Вот вам бумага, садитесь и пишите, как вы сами считаете нужным.

Я с наслаждением заклеймил себя как уклониста от общественной жизни. Что-то добавил о любви к животным и детям.

Почитала Анна Владимировна мою стряпню и грустно усмехнулась:

— Да, все верно, особенно если под общественной жизнью понимать пьянство и воровство. А знаете, здесь у нас, пожалуй, ни один работник не тянет на такую характеристику.

— Хотите, я еще подработаю ее, в духе Владимирова? Мне ведь все равно.

— Еще чего. Он у меня как миленький подпишет. Вы думаете, он за несунами следит? Сам первый вор и мздоимец. И сексот. Он за мной следит. Я их всех, как свои пять пальцев знаю.

Наутро вышел из отпуска комсорг. Рябой перехватил его в проходной:

— Ты знаешь, что тебе комсомольское собрание готовить надо? Махлис в Израиль едет — характеристику требует.

— А почему это именно он? — не понял юноша. — У нас что более достойных не нашлось?

Не эта ли история вдохновила классика советской литературы Твардовского, запустившего в массы бессмертный афоризм «ебля слепых в крапиве»?

ПЛАТИТЕ, ГОЛУБИ, ПЛАТИТЕ

Своим соло на барабане я, конечно, несколько предвосхитил важные события. Борьба с образованными, но неблагодарными подавантами обострится, когда я уже буду по ту сторону добра и зла. В сентябре 1972 года ОВИР начал взимать плату за образование с отъезжающих. Официальное постановление ВС вышло только в декабре. По этому прейскуранту мне пришлось бы заплатить за свой диплом 12 000 рублей, если бы они у меня были, 180 моих зарплат — эквивалент полутора тонн черной икры, 3000 бутылок «Столичной». Возможно, это был психологический эксперимент, но результаты его были непредвиденными. На фоне нешуточной паники, охватившей тех, кто уже оказался на обочине после подачи, очереди в ОВИРах стали длинней. Расцвела и новая хризантема протестного творчества.

Харьковчанин Виктор Ясман стал свидетелем такой сцены в МВД СССР. На приеме у замминистра Бориса Шумилина присутствует неизвестный генерал. Еврей в ермолке пришел, чтобы потребовать разъяснений по поводу уплаты выкупа за образование.

Генерал: — Снимите головной убор.

Посетитель: — Я не могу, мне это запрещает религия.

— А я говорю снимите. Вы в кабинете замминистра СССР.

— Вы оскорбляете мои религиозные чувства.

— Я прикажу вас вывести.

— Генерал, мы с вами не в казарме.

Шумилин успокоил генерала.

Посетитель: — Вы можете показать мне закон, по которому я обязан платить за образование?

Шумилин: — Нет, но такой закон есть.

— Покажите.

— Вы что не верите замминистра? Вы меня оскорбляете своим недоверием.

— Ну что вы, вот вы пришли на почту за заказным письмом. Вас просят предъявить паспорт. Вы же не обижаетесь. Вот и я хочу, чтобы мне показали закон.

Поэт Василий Бетаки, который попал под раздачу, рассказывал, как развлекался в ОВИРе, обвиняя чиновников, потребовавших от него уплаты побора за образование, в… троцкизме. Он прицепился к формулировке «государственные вузы», чтобы внушить им «очевидную истину» — на него постановление не распространяется, ибо Литинститут не является госвузом. Он учрежден общественной организацией «Союз писателей» и может быть приравнен в этом смысле к ВПШ или к профсоюзным школам. Своей демагогией и размахиванием, как флагом, именем Троцкого, требовавшим «огосударствления профсоюзов», он довел перепуганную чиновницу до нервного срыва.

Шумилин и прежде изредка уделял свое драгоценное время отказникам. Однажды он вышел в приемную МВД на Огарева в сопровождении помощника в майорских погонах. Его беспрестанно мигающие синие глаза почти сливались с мундиром, неуклюже топорщившемся на упитанном теле, и не предвещали ничего хорошего. Выслушав наши требования, генерал начальственно кашлянул и пробубнил:

— Наберитесь терпения. У нас много работы. Когда до вас дойдет очередь, вас вызовут.

От группы отделилась пожилая женщина:

— До нас очередь дошла, и нам отказали без объяснения причин.

— Без причин мы никому ни в чем не отказываем. В советских законах нигде не сказано, что евреи имеют право на выезд в Израиль. У них есть право лишь возбуждать ходатайство о выезде. А это не одно и то же.

— Но ваши подчиненные вмешиваются не только в нашу личную, но и в профессиональную жизнь. — Раздался другой голос.

— А кто вы по профессии?

— Я преподаватель иврита. Меня доставили в милицию и задали тот же вопрос, что и вы. Потом объявили, что это запрещено, и мне светит срок.

— Ну что? Правильно сказали.

— Но в своде законов я такого запрета не нашел.

— Вы что же, не верите самому заместителю министра? — вмешался майор.

— Я даже советовался с адвокатами.

— У нас адвокаты — честные люди. Не надо их чернить.

С чем пришли, с тем ушли.

КРУГИ И РОМБЫ

Помолись, чтобы тебя забыли,

Как забыли тех, что прежде были,

Как забудут всех, что будут вновь.

Раиса Блох

И снова зазвонил телефон: «Леонид? Это звонит Евгений Иванович. Вы меня помните?».

Еще бы не помнить. С чего это он на вы перешел? Не к добру это. Или кто-то из вышестоящих стоит рядом и слушает. Опять эта привычка анализировать выпадающие из ряда нюансы. Верх занудства. И тут же ловлю себя на новом ощущении — звонок меня обрадовал. Допекла неизвестность. Ни разрешения, ни отказа. Разговор с дьяволом может пролить свет на мои перспективы, вернее, на его, дьявола, намерения. Эти валики откровенней и циничней своих эмвэдэшных шестеренок и прочих передаточных звеньев. Им больше позволено. Выпустят или запрут? Выстаиваешь тут часами в очередях в разных приемных, откуда тебя ни с чем взашей выталкивают, ради того, чтобы хоть что-то унюхать, а тут сами звонят. Но зачем я им понадобился именно сейчас, когда все ясно, мое заявление, оформленное по всем правилам их игры, включая лихо закрученную биографию с забугорными родственниками, лежит на их столе? Неужели они надеются добиться от меня того, чего не смогли тогда, в Лефортовской политклинике, когда я был парализован страхом?

— Я вас помню, Евгений Иванович, но я так надеялся, что вы обо мне забыли.

— Мы бы о вас забыли, если бы вы о себе не напоминали. Нам необходимо с вами встретиться. Есть, о чем поговорить.

— Задавайте вопросы, зачем для этого встречаться? Нас ведь никто не подслушивает. — Наглею с каждым днем. Но с юмором даже умирать легче. Мне показалось, что на другом конце улыбаются.

— До нас дошли слухи, что вы собрались в Израиль. Об этом мы и хотели бы поговорить.

— Это правильно, что вы мне позвонили, Евгений Иванович. Слухами питаться — гиблое дело. По себе знаю. Одни говорят — выпустят, другие — нет. А вы что скажете? (Это из «Великолепной семерки»: «Он сказал, что ты сказал, я говорю, что ты врешь, а ты что скажешь?»)

— Когда вы заканчиваете работать? В четыре, кажется? Вот и хорошо. Завтра в 17 ноль-ноль будьте, пожалуйста, в приемной Комитета на Кузнецком мосту. Я выписываю для вас пропуск. Не забудьте захватить паспорт.

— К сожалению, не могу. Да и зачем вам на меня время тратить? Я же уже ответил на ваш вопрос. Слухи соответствуют действительности. Я подал документы на выезд и надеюсь на положительный ответ. Скажите, я могу на него рассчитывать в ближайшее время?

— Это не мы решаем. Этим занимается ОВИР.

(Опять двадцать пять. Да ОВИР пляшет перед вами как дрессированный пудель, не сводя взгляда с кнута в руке. Это вам не Уголок Дурова. У вас проблем с дрессурой нет).

На следующий день после работы я отправился на чьи-то проводы и напрочь забыл об этом разговоре. Выходя через сутки из служебного подъезда Уголка, я угодил прямо в объятия Виталия Павловича. Капитан поздоровался и услужливо распахнул передо мной дверцу притихшей тут же на тротуаре серой «Волги». За рулем развалился молодой ухарь-купец в галстуке.

— Вы должны поехать с нами. У нас впереди серьезный разговор.

— Я никому ничего не должен, слава Богу. Сегодня в открытом космосе гулять безопасней, чем по московским улицам. Если это арест, то так и говорите. — Попытался я развернуть дискуссию, чтобы потянуть время, восстановить внутреннее равновесие, сделать меньше ошибок. Полюбившийся немудреный трюк. А что если просто рвануть назад, пусть побегают за мной в прогнивших лабиринтах, если не потеряют с непривычки сознание от нестерпимой вони, или вокруг ржавых клеток с онанирующими макаками — достойное занятие для доблестных контрразведчиков. Такому кадру позавидовал бы сам Луи де Фюнес. Я обернулся на дверь. В черном проеме злорадно высветилась ожившая маска рябого вахтера. Он стоял в позе голкипера. Овчарка ждала приказа хозяина.

— Не волнуйтесь, это еще не арест, но в ваших интересах не бузить и сесть в машину. — Чернобровый капитан прикоснулся к моему плечу. Купец включил зажигание.

Машина остановилась на Кузнецком прямо у входа в приемную КГБ, где бился пульс страны. Капитан что-то сказал дежурному в окошко, получил заготовленный пропуск и через минуту я уже сидел в обшитом деревом кабинете в ожидании моих собеседников. Первым вошел старый знакомый — майор Евгений Иванович. За ним еще пара офицеров в полковничьих погонах и с красными ромбиками гэбэшных вузов. Представляться никто и не думал. Да и кому нужны были эти формальности? Они и без этих церемоний знают, кто я, а я — кто они. Старшие чины разбрелись по углам, как учителя на уроках практикантов, а у дирижерского пульта заступил Евгений Иванович.

— Похоже, что мы в тебе ошиблись. — Начал он без обиняков, опять перейдя на ты. — Ты нам исправно врал, что ни в какой Израиль не собираешься. Дурачил нас? Почему? Чтобы закончить университет? А теперь, дескать, море по колено? Вот твое заявление. — Евгений Иванович распахнул грязно-коричневую папку.

— Я вам не врал. Я тогда действительно не собирался. Я тогда только мечтал об этом. И к тому же я вас боялся.

— А сейчас страх прошел? — Не удержался майор. — Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела.

— И сейчас боюсь, но меньше. Кстати, а почему мое заявление у вас. Вы же мне позавчера сказали, что рассмотрение не в вашей компетенции, а МВД. — Похоже, что и впрямь осмелел. Сам удивляюсь своему спокойствию. Пробую и дальше разговаривать на равных, не провоцируя, но и не раздражая. «Учителя» по-прежнему безучастно покуривают в сторонке.

— Ну, это наше внутреннее дело, и я не обязан отчитываться. Тем не менее я отвечу. Речь идет не просто о поездке за границу. В стране действует сионистское подполье, направляемое коричневыми кругами на Западе. Оно делится на агентов и их жертв. Наша задача — отделить одних от других, чтобы не пострадали невинные и были наказаны виновные. До недавнего времени мы и тебя считали жертвой. Но как видно ошиблись.

Красиво излагает, — думал я, — но к чему клонит? Если к моим письмам, то дело дрянь — могут припаять антисоветскую агитацию. Если опять щупают, слабину ищут, то тогда проще.

— Нет, вы не ошиблись. Я и сам чувствую себя жертвой. — «Учителя» переглянулись. — Но не кругов, а ромбов. — По их лицам пробежала саркастическая полуулыбка.

— Скажите, — подсел к столу один из старших, — а каковы ваши обязанности в Уголке Дурова?

— Почти как у вас. Дрессирую группу лис еврейской национальности. — Услышал я свой голос.

Дружный добродушный смех в кабинете сделал нас почти друзьями. Полковник придвинул к себе стопку бумаги, давая, наверное, понять, что увертюра окончена.

— Кому вы писали петиции?

— Вереину, Щелокову, Косыгину, Брежневу.

— Нас интересуют ваши зарубежные адресаты. Голде писали?

— Вы что же на ты с главой правительства Израиля?

— Для меня она глава правящей клики фашистского государства.

— В этом «фашистском государстве», по данным советской энциклопедии, 32 политические партии. Из них две коммунистические. И обе легальные. Обе представлены в парламенте. (Кажется, завязывается полезная дискуссия, но почему все так шаблонно?)

— Какой народ — такой и парламент.

— Вы имеете что-то и против народа?

Полковник понял, что зашел слишком далеко и сменил тон:

— Наша задача оградить наших евреев от их влияния. В том числе и вас.

— Я не ваш еврей. Я мамин. Она меня рожала. Вот пусть мама и ограждает. Скажите, когда я могу рассчитывать на получение визы? Ведь у вас нет никаких причин тормозить мой выезд. Я не носитель ваших секретов, скорей, наоборот.

— В каком смысле «наоборот»?

— В том смысле, что это вы годами коллекционировали мои секреты. Вот Евгений Иванович подтвердит: перехватывали адресованные мне письма, звонили третьим лицам от моего имени, снимали копии с переписки с братом.

— Ты, наверное, думаешь, что тебя окружают борцы-идеалисты. Мы их знаем наперечет. Уж поверь — сплошь спекулянты и фарцовщики. Вот хотя бы… — Виталий Палыч назвал имя почтенного физика, доктора наук и подождал моей реакции.

— Не знаю, о ком вы.

— Да все ты знаешь. Так вот, он, как и Дольник, сколачивает вокруг себя молодежь, чтобы их руками жар загребать. И доллары заодно. На его имя поступают десятки посылок и переводов из-за границы для распределения между бедными отказниками. Все они оседают в его карманах. Из «Березки» не вылезает. Наверное, и ты мечтаешь там разбогатеть?

(Вообще-то не отказался бы. Чтобы носки не штопать и скошенные каблуки нелепым клешем не прикрывать, но главное, чтобы усатый швейцар не перекрывал властным жестом вход в гостиницу с единственным в городе киоском, легально торгующим иностранной прессой).

— Так тебя там и заждались. Мечтателей там и своих хватает. Тебя ждет образцовая нищета. Ты своим университетским дипломом будешь башмаки полировать лавочникам. Или навоз в кибуце разбрасывать. Назад проситься станешь — но будет поздно. Почитай, что пишут в наших газетах те, кто смогли вернуться из этого ада. Я не стращаю. Я правду говорю.

— Ну, если честно, то я и сам не уверен, что предпочтительней — ад или рай, нахлобучивать шляпу (или ермолку) на рога также хлопотно, как и натягивать рубашку на крылья.

(И чего вызывали? Может, сказать чего хотели? Ведь не для того, чтобы про кибуцный навоз поговорить).

— Наверное, думаете, что вас там встретят как героя с духовым оркестром, повесят шестиконечный орден на грудь, и карьера обеспечена. — Подключился к разговору второй ромб. — И здесь вас ждет разочарование. Там уже обосновались наши люди, которые позаботятся о вашей репутации. Да и здесь не все ваши друзья — друзья.

(А-а, вот так бы сразу и говорили. Сеять подозрительность — целое направление в деятельности искоренителей, перспективное и весьма эффективное. Оно позволяло вносить раскол, внушать взаимное недоверие, разъединять и подчинять волю тысяч людей. Искоренители занимались этим увлеченно, с выдумкой, благо, почва для этого была щедро унавожена. Мне довелось убедиться в этом еще на первых допросах. Но сейчас это из трехдюймовки по воробьям, хотя полковник не блефовал. Не раз и не два это предупреждение всплывет на поверхность в будущем).

— Репутация — дело наживное. — Сказал я. Но слова его меня встревожили не на шутку. Они были последние в последней встрече меня и государства. Я не раз их вспоминал впоследствии.

Посеяв, полковники удалились не попрощавшись.

— Можешь идти, вот пропуск. Но постарайся не забыть, то, о чем говорили. — Напутствовал Евгений Иванович.

— Каждое слово буду помнить. Но вы так и не ответили, когда я получу визу.

— Это не мы решаем, но уверен, что никто тебя держать не будет.

— Я провожу? — обратился Виталий Павлович к старшему по званию. Кучерявый безучастно кивнул.

Но Виталий Павлович оказался большим любителем дальних прогулок. На проходной вместо последнего напутствия я услышал:

— Мне тоже к метро. Пожалуй, вместе прогуляемся.

— Не стоит. — Сказал я. — Нас могут увидеть вместе. Мои друзья меня не поймут.

— Странный ты. Многие из них наверняка позавидовали бы.

И снова искоренитель оказался прав. Но он никогда так и не узнает, с каким наслаждением я буду до седых волос вспоминать эти подаренные им 15 минут счастья.

ГЛОКАЯ КУЗДРА ШТЕКО БОДЛАНУЛА БОКРА

Деваться мне было некуда. Всю дорогу к метро Виталий Палыч услаждал мой слух рассказом о том, как много партия и его ведомство, в частности, делает для равноправия евреев, как больно ему, что я под влиянием сионистской пропаганды не в состоянии оценить этих усилий. У метро пришлось задержаться — сигареты кончились. Чернявый не отстает. Сколько раз твердили миру, что курение вредно. Капитан первым просунул в леток киоска свой трудовой рубль.

— «При́му» и спички.

Киоскер вернул банкноту:

— Мелочь давайте, нет сдачи.

— У меня нет. А если две пачки, разойдемся?

В окошке показался синюшный старческий нос. Киоскер несколько секунд разглядывал непонятливого покупателя, считывая биометрическую информацию. Еще один феномен «гомо советикус» как пика эволюции — способность (за полвека до первых робких шагов по внедрению искусственного интеллекта) в доли секунды распознавать лица. По эффективности и безошибочности он уступал только самоцензуре. Без сложной техники распознавались:

лица кавказской, еврейской и прочих национальностей, которые все на одно лицо, а потому анекдоты о них можно рассказывать только в лицах, прежде, чем стереть их с лица земли;

лица «без ОМЖ», у которых на лице написано, что им можно без стеснения плевать в лицо;

официальные и выездные лица, с которыми лучше не сталкиваться лицом к лицу, но выгодно знать в лицо.

Статистическая погрешность (вспомним невинно пострадавшего армянского депутата на Центральном телеграфе) зависела не столько от несовершенства данного метода измерения, сколько от индивидуальных качеств оператора, закуски и округления результатов. Киоскер (сегодня был явно не его день) не справился с управлением.

— Ну что, блядь, за нация такая! На каждом шагу ловчат.

— Что, простите? — Виталий Палыч даже не заметил, как оказался втянутым в неподцензурное раешное действо. Коготок увяз — всей птичке пропасть.

Я затаился, предвкушая неслыханное удовольствие.

— Чо-чо, х… через плечо. — Констатировал киоскер-балаганщик. — 14 копеек у него нет. Гобелены из дома продай — на две волги хватит.

— Какие гобелены? Вы что себе позволяете?

(Капитан, капитан, улыбнитесь! Это вам не «сионистов» по дворам выслеживать).

— Иди отсюда, жидовское отродье, пока милицию не вызвал.

(Нет, определенно лгут мои уши, лгут мои глаза. Лжет небо и лжет солнце. Даже мое оторопелое молчание лжет. Так не бывает. Смотри и слушай! Проснись и пой! На моих глазах у непроницаемых стен Лубянки, под окнами самого Юрия Владимировича Андропова разыгрывается, нет — снится невиданная народная драма, не чета замшелому «Царю Максимилиану»). «А вот город Питер, — что барам бока вытер. Там живут смышленые немцы и всякие разные иноземцы; русский хлеб едят и косо на нас глядят; набивают свои карманы и нас же бранят за обманы».

— Житья от вас нет. Придет день — живьем вас закапывать будем, поганцы. Ехай в свой Израи́ль.

Органы — вместилище русской души. Капитан не скрывал растерянности. Мне стало жалко Палыча. Ведь теперь мы с ним, как братья. И я предложил:

— Хотите, я продолжу с ним «дискуссию»? Мне не привыкать. А вы пока наряд вызовите. Он же вам угрожал. Я — свидетель. Готов на суде выступить в вашу защиту.

— Да что с ним разговаривать — посмотри, он же пьян в стельку.

— Эти никогда не протрезвеют, Виталий Палыч. Зато вы чуть-чуть пожили моей жизнью. Вот видите — я готов за вас заступиться, а вы за меня — нет. Уеду я от вас.

С этими словами я толкнул пендельтюр метрополитена им. Ленина.

Больше мы с Палычем не виделись. Канун да ладан! Было это 8 июня 1971 года. Моя маленькая Шестидневная война, мой карманный день Бастилии.

* * *

Вышел на Павелецкой. Не без опаски сунулся в ближайший сигаретный киоск, предварительно сосчитав наличные — чтобы без сдачи. С каждой затяжкой вместе с теплой струйкой дыма в меня вползало растущее ощущение мистической близости к тем смуглым парням с черными М-16, которые в эти часы обнимают раскаленные камни Стены Плача в освобожденном Иерусалиме. Я видел их в закордонных иллюстрированных изданиях, которые притаскивал Деготь. Если судьба предоставит мне когда-нибудь шанс разделить их общество и судьбу, окажусь ли достойным этой чести? А ты, «немытая Россия», отмоешься ли когда-нибудь от въевшейся скверны? Отмоешься. Я в тебя верю. И даже знаю, когда. Без малого через 50 лет МИД РФ выпустит циркуляр, запрещающий «использование слова «жид» по отношению к любому еврею». Вы, естественно, спросите, причем тут МИД и почему он отбивает хлеб у законодательных органов. Секрет в том, что рекомендация эта предназначалась для российских граждан, путешествующих в Израиль. Циркуляр намекал на непредсказуемые последствия для туристов, поскольку «порог речевой толерантности в Израиле занижен». Ну что за народ такой: в морду плюнешь — драться лезет. Дома — оно, конечно, безопасней, поскольку толерантность, особенно речевая, на недосягаемой высоте.

* * *

20 июня, вскоре после комсомольского собрания, единогласно проголосовавшего за мое изгнание из стройных рядов, повторения шоу с облигациями в райкоме и формальностей с увольнением я пришел за расчетом. Бухгалтерша по какой-то хитрой формуле насчитала к выплате всего 22 р. вместо ожидаемых 55. После безрезультатной полемики пришел прощаться к Анне Владимировне. Ее напутствие было неожиданным:

— Леня, послушайте меня, я старый человек. Где бы вы не жили — в Израиле, в Америке — никогда не портите отношений с бухгалтером. Я всегда помнил об этом напутствии. И не портил. Повода не было.

А в Уголок Дурова я еще вернусь. Через 20 лет. Чтобы убедиться, что действующие морды Театра зверей не только овладели, наконец, системой Станиславского, но и созрели для участия в классовой борьбе. Это случится в апреле 1993 года…

ПОЦЕЛУЙ ТИГРИЦЫ

Илья Эренбург в 1921 году вдруг заскучал по Монмартру, ротондовским друзьям и устремился в сторону Парижа. Но французский консул в Риге отказал ему в визе. Пришлось доказывать свою политическую незаангажированность. На вопрос консула «Чем вы занимались в Москве?» писатель, потупив взор, ответил, что помогал Дурову дрессировать кроликов, дескать, «где я и где большевики?». В 1993 году такой ответ только усугубил бы положение туриста.

Весной этого года я приеду в Москву на празднование юбилея Радио Свобода — 40 лет, из которых 20 — мои. В «подаренном» мне на две недели голубеньком жигуле я направлялся к Олимпийскому комплексу в Марьиной роще на книжную ярмарку, когда передо мной возник особняк с неоготической мансардной башней. Я толкнул дверь знакомого служебного подъезда. Вместо рыхлой физиономии отставного смершевца Владимирова мне преградила дорогу суровая тетка:

— Вы к кому?

— К Наталье Юрьевне, — ответил я, протягивая визитную карточку на «вражеском» языке. — Я журналист и хотел бы с ней встретиться.

Лицо привратницы посуровело еще больше, и на нем отразилась растрепанная решимость «Родины-матери» с известного военного плаката Ираклия Тоидзе.

— Ее нет и не известно.

— Хорошо, вы можете передать ей эту карточку? Я приписал вот здесь телефон моей гостиницы. Попросите ее позвонить мне, когда она вернется.

Едва я вышел на улицу, ко мне приблизился высокий мужчина. Я даже (по забытой, было, привычке) осмотрелся — не урчит ли поблизости серая волга. Волги, слава Богу, не оказалось. Да и мужчина смотрел дружелюбно, с сочувствием.

— Извините, я наблюдал за вашей беседой с вахтершей и хочу вас предостеречь: вы допустили серьезную ошибку, представившись журналистом. А если нас еще и увидят вместе, то в это здание уже точно не впустят. Поэтому я решил подождать вас на выходе.

— Вы ничего не перепутали? Я всего-навсего оставил ей свою карточку.

— Вот в том-то и дело. Журналистов здесь боятся больше, чем землетрясения. Кстати, вы меня не узнаете? Моя фамилия Комиссаров.

— Андрюша!! Медвежатник!

Я искренне обрадовался встрече с моим единственным защитником на «зверином судилище» в далеком 1971 году. Обнялись.

Андрей рассказал мне в деталях о жестокой классовой борьбе на фоне развернутого капиталистического строительства между дрессировщиками и руководством в лице Натальи Дуровой, внучатой племянницы Анны Владимировны. Война именно в этот момент достигла своего апогея. Она велась вокруг увольнения наиболее строптивых сотрудников после их попытки приватизировать четвероногих артистов. А сам Комиссаров был ключевой фигурой, главным гладиатором на этом ристалище, пока его лидерство не оспорил другой дрессировщик — Александр Терехов, который пошел на крайнюю меру — захват заложника, вернее, заложницы. Терехов втащил раскладушку в клетку слонихи Даши, заперся изнутри, вызвал представителей СМИ и объявил бессрочную голодовку. Освободить заложницу удалось только силами ОМОНа. Но у слонов свои представления о свободе. Когда-то совсем маленькой Даша прибыла в СССР в качестве подарка Леониду Брежневу от руководителя Лаоса Кейсона Фомвихана и попала к семье дрессировщиков Тереховых. Вся семья воспитывала и растила Дашу. Но слоны — очень обидчивые и злопамятные животные. Неуставные отношения между людьми и животными слоны не прощают. Придет день — и Даша сама отомстит тому, кто посягнул на ее свободу, пусть даже и в благих целях. Во время репетиции 22 февраля 2001 года внезапно взбесившаяся слониха растопчет своего дрессировщика, выкормившего ее из соски… Едва я вернулся в гостиницу, как раздался звонок, разрушивший пророчество Андрея, но не мою веру в людей — ведь спустя 22 года, он вновь оказался в нужное время и в нужном месте, чтобы поддержать меня своим неравнодушием. Дорогого стоит. На проводе была Наталья Юрьевна. С первой фразы было ясно, что она уже навела обо мне необходимые справки, ибо обратилась ко мне по имени и отчеству, которое на визитке отсутствовало.

— Мне очень жаль, Леонид Семенович, что мы с вами разминулись. — Сказала она. — Вы могли бы приехать ко мне завтра часа в два? Хочу пригласить вас на дневной спектакль, который я объявляю… в вашу честь.

Мы провели пару часов в хорошо знакомом мне кабинете, где почти все осталось, как при Анне Владимировне. Покосившиеся картины, старинная мебель со следами птичьего помета, труднопереносимый дух. В центре композиции — свободно гуляющий гигантский попугай с ослепительным опереньем и размахом крыльев, как у белоголового орлана.

Снова в кабинете В. Дурова. С Натальей Юрьевной Дуровой и ее подопечным

Потом подземными норами она провела меня в новое здание театра. Зал заполнен до отказа. Малыши, мамы, бабушки. Полностью затемненная сцена отделена от просцениума крупноячеистым, наподобие рыболовной сети, занавесом, а от зала — узким бассейном. Должно быть, для морских львов. Под аплодисменты в скользящем луче юпитера на сцену поднимается Наталья Юрьевна в черном панбархате и контрастном макияже.

— Здравствуйте, дети! Сегодня вам очень повезло, потому что у нас нынче особый день и особый спектакль. И главное — особый гость. А знаете, дети, чем этот гость мне дорог? Не только тем, что он работает на Радио Свобода — самом известном и самом правдивом в мире радио, но и тем, что когда-то работал у нас, в «Уголке дедушки Дурова». Наш гость уже два десятилетия живет в Германии. И вот, вернувшись в Москву, он первым делом пришел к нам, чтобы побыть с вами и подышать вместе с вами этим воздухом. Давайте поприветствуем нашего гостя.

По призывному жесту знаменитой дрессировщицы, я вышел на подмостки и «надел» счастливую улыбку. Приветствуя зрителей, я думал лишь о том, что хорошо бы сейчас прислониться к дверному косяку, чтобы не рухнуть в пустой бассейн. Я не преминул бы это сделать, если бы не парализующий луч юпитера. На всякий случай, я попятился к сцене, едва не запутавшись в сетях, из-за которых пёр тяжелый дух циркового закулисья. Справиться с ним мне помог запах французских духов, которыми был пропитан панбархат артистки. Наталья Юрьевна напомнила дошколятам о том, в какое трудное время мы живем, во что превратился рубль и что преодолеть невзгоды можно только, творя добро, посланником которого является ее сегодняшний гость.

Из наставленного на меня «сумрака ночи» раздался детский плач.

И тут я окончательно и бесповоротно оцепенел, почувствовав чье-то бесцеремонное прикосновение к моему телу сзади пониже пиджака. Я оглянулся — тот же дырявый занавес, за которым та же темь. Продолжая глупо улыбаться, я перевел взгляд на Дурову, невольно прикидывая на глаз разделяющую нас дистанцию (прости меня, Авве Отче!). Наталья Юрьевна ответила лучезарной улыбкой. Второе прикосновение закончилось легким толчком, и я сделал едва не ставший роковым вынужденный шаг вперед, затормозив на самой кромке пропасти. Финальную часть репризы я не услышал, погруженный в сумбурные раздумья о привидениях «Уголка дедушки Дурова»: не иначе, как неотмщенный и потому распоясавшийся дух парторга Владимирова, наконец, добрался до своей жертвы. На этот раз он доведет дело до логического конца. В полном смятении я доковылял до отведенного мне кресла во втором ряду. Дурова, как сказочная фея, взмахнула рукой, и по обе стороны занавеса вспыхнул яркий свет. Прозрачный занавес оставался опущенным, а за ним под рукоплескания зала мирно и безучастно прогуливались… три тощие тигрицы. Это они, а никакой не Владимиров, минуту назад подходили ко мне знакомиться. Я присоединился к аплодисментам — лучший способ сдержать дрожь в конечностях.

Прощаясь, Наталья Юрьевна преподнесла мне номер циркового издания «Арена» с ее статьей и автографом: «Леониду Семеновичу Махлису, с радостью и уважением за память о клочке земли дуровской, которая вошла в его жизнь как вершина карьеры! Наталья Дурова. 1993 г.».

И то правда! Откажись я в свое время от университетского образования — так и прозябал бы в ЦК КПСС.

ВХОД — РУБЛЬ, ВЫХОД — ДВА

Вышвырнутые с работы подаванты решали дополнительную проблему — легализации собственного существования. Ученые степени и звания, исключительность дарования и даже инвалидность не освобождали от преследования по статье о тунеядстве. Так на рынке труда появились дефицитные «должности» — вахтера, лифтера, ночного сторожа и другие, связанные со сменной работой «сутки через трое». Синекуру подмяли кандидаты и доктора наук. После получения визы ученые мужи передавали свои каптерки титулованным коллегам. Мне не удалось добыть привилегированное место под луной и пришлось довольствоваться «должностью» разнорабочего в булочной.

Я сидел у распахнутой деревянной ставни на полу «моей» точки Мосхлебторга на Серпуховке и штудировал учебник иврита «Элеф милим». Неохватные деревянные лотки с калорийными булочками источали блаженный аромат. Булочки осыпались арахисом и изюмом, которые я старательно выгребал в нарушение всех санитарных норм. Так протекали бесценные минуты между рейсами хлебных фургонов, тех самых, в которых в сталинское лихолетье «врагов народа» возили на расстрел. Фургоны утыкались задом в окно, закрывая собой и без того жалкий вид, и я принимался таскать неподъемные лотки с обдирным, рижским, бородинским и прочими сдобами, рассовывая их по стеллажам. Через полчаса фургон уезжал на другую точку, а я, отдуваясь и стряхивая с себя ароматные крошки, возвращался на свое место. Ивритские слова поразительно легко и прочно укладывались в голове, хотя иностранные языки не были моим сильным местом. Хлеб — это ле́хем. Значит, пекарня — что-нибудь вроде «бейт лехем» — дом хлеба по образцу «бейт кнессет» (дом собраний, синагога) или «бейт сейфер» (дом книги — школа). Но меня ждет разочарование — Бейт Лехем — это ивритское название Вифлеема. Учебник я предусмотрительно (школа Деготя) обернул в «Правду», чтобы не дразнить гусей. Но вот одна гусыня, продавщица Шура, забежавшая в подсобку поправить спустившийся чулок, сунула-таки клюв в книгу:

— Ой, что это ты читаешь такое мудреное?

— Это хинди, — отвечаю. — Индусов видела? Они ходят в чалмах и говорят на этом языке.

— Да ну! Как же это они читают? Да разве такое можно запомнить?

— Можно, — говорю, — если очень сосредоточиться. И вообще индусы очень способные.

— Ну да, это мы — темные. Вот и мой старшой тоже поступил в пищевой техникум, да где ему — вчера отчислили. Теперь ему одна дорога — разгружать хлебные фургоны.

Я проглотил «комплимент», заел его горстью арахиса и потащился к окну, услышав хрюканье мотора. Но вместо фургона во двор въехала коричневая волга. К ставням с застенчивой улыбкой приближался свежевыбритый человек, не то дипломат, не то крупный чиновник — желтая оправа, галстук, полосатая рубашка явно не из ГУМа.

— Вы — Махлис, я не ошибся?

Определенно не гэбэшник, эти не ошибаются в идентификации собеседников, да и машины предпочитают других оттенков. А ко мне обращаются — «Леонид» и на ты. Это из-за них я возненавидел свое имя.

— Меня к вам послал Ш. за консультацией и помощью. Вы понимаете, какую помощь я имею в виду?

— Не совсем, — промямлил я, чтобы выиграть время (дался мне этот выигрыш) и получше оценить визитера — а что, если провокация? Вот вражина! — Как видите, моя адвокатская канцелярия и богатое убранство рабочего кабинета, — я кивнул на ржавые засовы, свисающие вдоль ставен, — свидетельствуют о том, что я сам нуждаюсь в помощи.

— Леня (можно я буду вас так называть?), — вы не бойтесь меня, я — порядочный человек. К тому же я о вас много знаю, вы в отказе, о вас каждый вечер говорит Голос Израиля, в один прекрасный день вас выпустят, и тогда, кто знает, может, и я смогу быть для вас полезен, у меня есть деньги, я прекрасно зарабатываю. Я — музыкант. Хотите, я подарю вам мою пластинку?

Просителя звали Семен Трубашник. Он с женой и дочкой решил попытать счастья за границей, но не знал, с чего начать. К тому же он был членом партии.

— Вы понимаете, что меня ждет?

— Пышное партсобрание, пару месяцев в роли солиста погрузочно-разгрузочного жанра, выездная виза и неверное еврейское счастье.

— Ваши слова да Богу в уши. Но я не выдержу партпогрома. Я хочу уехать тихо. Я не герой. Я просто хочу жить по-человечески. У меня подрастает дочка. Что ее ждет? Влюбится в какого-нибудь офицера, который увезет ее на Курилы, и поминай как звали. Я не хочу, чтобы мою дочь е*ал какой-то советский офицеришка. Ш. сказал, что вы придумали какой-то трюк, чтобы все устраивалось без лишнего шума. Понимаете, я ведь не рядовой оркестрант, солист кондрашинского оркестра, меня все знают.

Во двор протиснулся очередной фургон, и прием посетителей пришлось сворачивать. Мы договорились о встрече. Солист вложил в наше рукопожатие глубокое крещендо:

— Я готов сделать для вас все, что хотите. Вы найдете во мне друга на всю жизнь. — Мне показалось, что за золотой оправой блеснула платиновая слеза.

В райкоме партии все было чинно — стучали машинистки, из двери в дверь сновали гладко выбритые люди в галстуках, шелестели бумажками, щелкали застежками портфелей. Мы разыскали окошко отдела учета. Семен просунул заготовленное мной заявление: «…Прошу снять меня с учета в связи с предстоящим отъездом за границу…»

— А почему бы вам просто не оставить билет у парторга? — резонно удивилась партийная фея.

Ну нет, голуба, этот вариант входил в домашнее задание.

— Видите ли, это у нас принято во время гастролей, а у меня частная поездка.

— Ну что ж, вам же больше хлопот.

Процедура длилась не больше 10 минут. Надо было заприходовать документ, разнести номер по отчетным реестрам и отстучать справку: «Выдана тов. Имярек в том, что он снят с партучета… Партбилет сдан в сектор учета. Инспектор Тютькина». Подпись, печать.

Семен долго вертел бумажку, прежде чем повернуть ключ зажигания.

— Если из этого что-нибудь получится, ты — гений.

— Не боись. Ты у меня третий. До сих пор номер проходил.

— Они что все идиоты?

— Не забудь — за характеристикой обращайся не к парторгу, а к директору. Это их окончательно запутает.

Директор в полной растерянности побежал в партком. Партийный начальник вызвал Трубашника:

— Я завтра же проведу партсобрание. Этот день запомнится вам на всю жизнь.

— При чем тут партсобрание? Я — беспартийный.

— Ты что несешь? — в бешенстве парторг не заметил, как перешел на ты. — На прошлой неделе собирали взносы. Вот ведомость.

— Так это на прошлой неделе. А со вчерашнего дня… Вот справка.

Парторг долго стучал карандашом по зеленому сукну.

— Ну что ж, ловко ты все устроил. Только не пожалеть бы. Назад пути не будет.

Вызвал председателя месткома:

— Подготовьте характеристику на этого… этого… — Не найдя подходящего слова, он махнул рукой и зашагал прочь.

Вечером Сеня приехал ко мне со всем семейством, с цветами и дорогим коньяком. Долго тискал меня в объятиях и поцелуях и снова клялся в верности до гробовой доски. Предлагал 1000 рублей на выезд. — Сможешь — отдашь, не сможешь — не надо. (Больше, правда, не вспомнил. Понял, что погорячился).

— Ленька, ты понимаешь, что ты для меня сделал? Ты спас меня от верного инфаркта. Но признайся, как ты до такого додумался?

— Ну хорошо, обезоружусь перед партией. Аналогичный случай был у нас в Одессе. Точней, во Львове.

И я открыл гобоисту семейную тайну о том, как моя бабушка Рива Зельмановна, она же — Клара Захаровна Кривонос рассталась со своим покрытым революционной славой партбилетом, а заодно и с персональной пенсией.

ПРОЩАНИЕ В ШКАФУ

— «Сторож, сколько ночи?»

— «Приближается утро, но еще ночь».

(Исайя, 21:11).

Субботний променад на Архипова. Группа отказников обменивается новостями. От нее отделяется человек с бородой и «бороздой» — глубокими вертикальными складками вдоль впалых щек. Широко улыбаясь, он приветствует меня ритуальным жестом — прикрывая рукой один глаз, как бы отдавая честь израильскому полководцу Моше Даяну. Для нас — фига в кармане. Но для посвященных из конспирологов — прямое доказательство нашего беззаветного служения иллюминатам, сатане и мировому закулисью. Ведь этот жест с давних пор известен им как тайный знак Люцифера — «лучезарная дельта».

— Ну, наконец-то. Боялся, что ты не придешь.

— Правильно, что боялся. Я вступил в секту абсентеистов седьмого дня.

— Принес текст?

Это — непоколебимо сдержанный, но неудержимо азартный Иосиф Бегун. Он — рожден для борьбы, как птица для полета. Его профессия — самолетостроение со всеми вытекающими бонусами — секретность, режимность и т. п. Даже при самом благоприятном развитии событий его шансы на выезд близки к нулю. Новая жизнь полна риска. Ему еще нет сорока и он пока не знает, что дорога ему ляжет не на Ближний Восток, а на Дальний, на Колыму. И, увы, не туристом. Неделей раньше мы договорились, что я составлю открытое письмо протеста в редакцию «Литературки». Повод — публикация 7 июля 1971 г. погромной статьи Антонова и Катина «Утрите слезы, господа», состряпанной по следам «самолетных» процессов. Правозащитный пафос этого письма я подкреплял цитатами из свежего переиздания книги Сильвы Капутикян «Караваны еще в пути» о стремлении армянской диаспоры к репатриации, активно поддерживаемой советской пропагандой. В предисловии к книге художник Мартирос Сарьян писал: «Ты увидишь и познакомишься с людьми, которые чудом уцелели из караванов смерти, разбрелись по всему свету, имеют разное гражданство, но сверхчеловеческими усилиями остаются жителями одной и той же духовной территории, верные своему происхождению, своей истории, языку, культуре, своему опаленному веками духу и справедливым чаяниям. Ты увидишь также отражение той великой истины, что ни в какие века нельзя умертвить народ, который не хочет умирать…».

Эти же слова, если перенести их в другой контекст, при желании искоренителей, могли в те дни обеспечить автору 7 лет лагерей, как это случится вскоре и с самим Иосифом. Чтобы материал не устарел, я предложил не тратить время на сбор подписей и ограничиться небольшой группой видных активистов-отказников. Иосиф (он уже представлялся на израильский манер — Йосе́ф) согласился, тем более, что одним из приоритетов была ближайшая возможность передачи текста на Запад. И эта возможность была под рукой: мы с братом как раз «опекали» туристическую группу канадских школьников-бейтаровцев — потенциальных курьеров для нашей эпистолярии.

Я набросал список из 10 имен: М. Александрович, М. Калик, Д. Маркиш, Эстер Лазебникова-Маркиш и др. Оставалось быстро ознакомить этих людей с текстом. Я попросил Йосефа взять на себя сбор подписей, поскольку готовился к «отпуску» — рижский приятель Ралик пригласил к себе на дачу в Юрмалу.

— Отлично, — сказал Йосеф. — А вот, кстати, и первый подписант.

Йосеф подвел меня к стоявшей поблизости сероглазой девушке с бровями-крыльями и предложил отдать ей один экземпляр письма для ее отца. Мы разговорились. Она излучала прямодушие и простоту. Оказалось, что она тоже планирует в эти дни погостить у родственников в Риге. Условились о встрече «за границей». Так я познакомился с Илоной Александрович, дочерью всенародно прославленного неправославного. В Риге живут ее дядья с семьями, которых уже накрыл антисионистский террор. Еще в прошлом году там прошла волна обысков. Сотрудники местных органов безопасности вламывались в еврейские квартиры и дачи с постановлением прокурора Ленинградской области Петрунина и предлагали «добровольно выдать огнестрельное оружие и антисоветскую сионистскую литературу». В числе подозреваемых (в «измене родине») — дочь Ицхака и Ревекки Александровичей 23-летняя Рут. За обысками и изъятием компромата последовали многочасовые допросы, а 7 октября 1970 года — арест. Ее родители решили не дожидаться освобождения дочери, уносить ноги и начать борьбу за ее освобождение за границей. Семья другого брата тенора-отказника тоже сидела на чемоданах.

«Армянское» письмо благополучно уплыло на другой берег. Но «голоса» о нем не упоминали. Да и нам в круговороте текущих хлопот недосуг было отслеживать траектории всех наших сигналов бедствия. Невдомек было и то, что наиболее острые материалы, доплыв до Израиля, нередко проваливались в черную дыру «лишки́»[21]. Эта инстанция в числе прочего изучала и сортировала нашу эпистолярию, прежде чем предавать гласности. Только после прибытия в Вену работники Сохнута сунули мне свежий номер газеты «Наша страна», в котором целая полоса была отведена этому письму.

В Риге я рассчитывал пробыть до конца августа. Летом торчать в загазованной и недружелюбной Москве можно было только по приговору суда. Но жизнь распорядилась иначе. Спустя всего неделю, 18 августа, в Ригу позвонил Вовка, но не для того, чтобы поздравить с днем рождения, как я, было, подумал. Взволнованным голосом он потребовал срочно возвращаться.

— Открытка из ОВИРа! Разрешение!

Последний день «отпуска», 26-й и последний в этой стране день рождения мы отмечали вдвоем с Илоной в… «шкафу». Так называли в народе популярный бар в гостинице «Рига». Фантазировали на тему новой жизни. Александровичи тоже надеялись на скорый отъезд. В то время я знал о теноре Михаиле Александровиче не больше среднестатистического обывателя: главным образом, по концертным афишам, радиопрограммам и патефонным пластинкам, которые без устали крутил в детстве. Судьбе было угодно, чтобы я вошел в его семью, собрал и сохранил для потомков его удивительное вокальное наследие и даже издал монографию о его драматической и неповторимой жизни, от которой у меня и сегодня дух захватывает. Режимам восточной империи не привыкать сводить счеты с мастерами искусств, втаптывать в пыль имена, которые с благоговением и подчас со слезами на глазах произносили миллионы людей. Александрович принадлежал к этой когорте. Невзирая на немыслимую популярность, звания и Государственную премию, минкульт за несколько лет сократил число дозволенных выступлений певца на 75 процентов, закрыл дорогу к телевидению, изолировал от слушателя. Имя Александровича смыто с афиш и из радиопрограмм. В один прекрасный день Александрович объявил семье: «Кажется, мы снова должны бежать». Еще в марте слух о том, что «Александрович уезжает» облетел страну с рекордной скоростью. Раввин Московской хоральной синагоги Иехуда-Лейб Левин пригласил артиста домой на пасхальный седер и поднял тост: «За то, чтобы вы остались с НАМИ!». Общественная дипломатия не сработала. Пришлось вернуться к ручному управлению. Кто-то из присутствовавших, чокаясь с певцом, шепнул: «аз мэ гейт аройс фун а кац, дарф мэн зогн «мяу»» (тот, кто вышел из кошки, должен говорить «мяу» — ид.). После его отъезда в МВД посыпались заявления других вокалистов — с именами и без. Эмиль Горовец и Михаил Райцин, Лариса Мондрус и Михаил Магид, не сговариваясь, последовали за Александровичем.

Старая жизнь вышла из мрака, у нее появились более или менее четкие границы. Западные. Зато контуры новой, той, о которой еще вчера я и мечтать не решался, оказались размытыми, как китайская акварель. Мы с Илоной пробовали наметить время и место следующей встречи, но это была скорей игра воображения, чем серьезный разговор. Очень мало теперь зависело от нас. Опасения и страхи на этот счет Илона уже не скрывала. Я тоже.

В Москву я улетел наутро первым же самолетом. Вовка встретил меня в аэропорту с заветной овировской открыткой в руке:

Ну, если просят, надо уважить. Тем более, что ОВИР так долго выбирал дорогой подарок к моему дню рождения.

Л. Махлис и В. Слепак. Кфар-Саба, Израиль, июнь 2007 г.

Не теряя времени, не расставаясь с чемоданом, мы на такси рванули в ОВИР. По дороге задержались только у сберкассы, чтобы оплатить госпошлину. Но сюрпризы ходят стайками.

Телефонные уведомления поручались двум овировским сотрудницам — Окуловой и Израиловой. Nomen est omen. Евреи шутили, что первая сообщала об отказах, а вторая — о разрешениях. Не берусь судить о том, какова в этой шутке была доля шутки, но в кабинете Окуловой состоялся такой диалог.

— Так, Махлис… Должна вас огорчить. В разрешении на выезд вам отказано.

— А эту открытку разве не вы писали?

— Я. Но сегодня вышел из отпуска начальник ОВИРа и он отказался подписать вашу визу. Он не усматривает в вашем случае воссоединения семьи.

— То есть вы отправили эту открытку без санкции начальства?

— Это была техническая ошибка.

— У вас теперь из-за меня будут большие неприятности? — я попытался изобразить сочувствие.

— Надеюсь, до наказания не дойдет.

— А что вы посоветуете мне предпринять, чтобы ваш шеф изменил свое решение? Может, подать апелляцию на его имя или в вышестоящие инстанции?

(Вопросы праздные, но в ответах на них должно таиться Великое Междустрочье).

— Я не обязана вас консультировать, но если вы спрашиваете, то вот мой совет: ничего не делать. Спокойно сидите и ждите. Может, еще он и сам изменит свое решение.

Из ОВИРа я уходил в спокойных раздумьях. Я услышал то, что хотел. Мне стало абсолютно ясно, что принципиальное решение отпустить меня существует, что чиновница не лукавила, когда упомянула о технической ошибке. Мои выводы подтвердятся через два месяца.

«Спокойно сидеть»? Ну, это уж дудки. Вы будете мне и дальше кровь портить, а я благодарно облизываться? Вот только прерванного отдыха жалко.

ПОДЪЕЗД № 3. РАЗБИТАЯ ЧАШКА

Еврейский Новый год выпал на 19 сентября. За несколько часов до первой звезды позвонил Володя Слепак, но вместо поздравления и традиционного пожелания сладкого года он напомнил о запланированной на завтра акции. Акция была в достаточной мере спонтанной и беспрецедентной. Идея была его. Володя не хотел нагнетать панику, но от меня не скрывал уверенность, что дело кончится арестами. Повезти нам может только, если соберется много народу. Демонстрация должна состояться непосредственно перед зданием ЦК КПСС.

— Я, собственно, чего звоню. — Сказал он. — Просьба к тебе большая. Ты можешь захватить с собой большую белую… простыню?

По телефону задавать уточняющие вопросы не принято, раз просит, значит, надо. Собралось около двухсот человек. Для несанкционированной демонстрации в тех условиях — цифра внушительная. В приемную нас не впустили, но и разгонять не торопились. Это означало, что будут либо разговаривать, либо арестовывать. Пока наверху согласовывали действия, внизу формулировали требования (на случай более благоприятной альтернативы): немедленно выдать разрешение отказникам, оказавшимся в результате подачи без средств к существованию, выдать визы всем, чьи заявления находятся на рассмотрении дольше трех месяцев, и тем, кому уже отказано без объяснения причин, и т. д. На согласование у «нижних» ушло несколько минут, у «верхних» — не меньше часа. За это время их полку прибыло: рота милиции заняла позиции поблизости, дожидаясь указаний. Офицер попросил нас отойти подальше от главного входа, чтобы не повредить и не загораживать стеклянные вывески с названием организации. (Ровно через 20 лет, в дни путча ГКЧП судьба во второй раз приведет автора к этим вывескам; и на этот раз возле них было скопление людей, которыми, как и нами когда-то, владели смешанные чувства. Но в проявлении этих чувств они были куда менее сдержанными, чем мы. Да и вездесущие милиционеры вели себя более адекватно — одни помогали толпе сдирать со стены ненавистные вывески, другие следили за тем, чтобы осколки цэковского имущества не поранили прохожих. Мне тогда достался на память осколок с буквой П).

Спустя какое-то время в дверях появилась дама в синем костюме и объявила, что мы должны выбрать трех представителей, которых примет «товарищ Иванов», что ждать приема следует не здесь, а у подъезда № 3. Подъезд находился за углом дома в переулке, который оказался каменным колодцем, заканчивающимся тупиком. Едва мы перекочевали к подъезду, как сзади заскрежетали по асфальту железные милицейские барьеры, отрезавшие нас от внешнего мира. Любознательный прохожий задержал шаг возле капитана, отдававшего полководческие указания суетящимся ментам:

— Слышь, браток, что за массовка?

— Да жидо-правозащитники возбухают.

Делегатами стали Михаил Александрович, Давид Маркиш и Леонид Махлис. Это было первое «публичное» появление Александровича в массовой акции. На проводы и субботние сходки у синагоги он не ходил. Коллективные письма на подпись всегда кто-нибудь привозил домой. И дело было не в чрезмерной осторожности. Даже весной 1949 года Александрович был единственным, кто рискнул откликнуться на приглашение посольства Израиля и явился на прощальный прием, объявленный Голдой Меир, которой предстояло вернуться домой и приступить к обязанностям министра труда. Александрович к тому времени уже десятый год был обладателем советского паспорта, но адаптация явно шла слабо. Вредная привычка к свободе то и дело давала о себе знать.

А в июне 1967 г., услышав сообщение о разрыве дипломатических отношений, Александрович набрал номер посла Катриэля Каца и попросил о встрече. В посольство он приехал с женой Раей, прихватив с собой пару коробок конфет для посольских детишек и цветы. В посольстве паковали вещи. Перед зданием собиралась толпа не слишком трезвых демонстрантов, мобилизованных и направляемых парторганизациями. Атмосфера эвакуационная. Времени в обрез. Многие сотрудники хорошо знали Александровича по концертам и приемам. Они неплохо ориентировались в репрессивной обстановке в стране аккредитации и перед тем, как посетить его концерт, не забывали позвонить и поинтересоваться, не навредит ли ему присутствие работников посольства. В этих условиях жест Александровича трудно было переоценить. Люди расчувствовались, приостановили сборы, окружили гостей.

— Мы пришли попрощаться и поблагодарить вас. Нам будет вас не хватать. Когда-нибудь времена изменятся, — сказал Александрович на иврите.

Да и при нынешних злодеях в предвыездной эпистолярии артист не слишком с ними церемонился. В начале 1970 г. министерство культуры, раздраженное его популярностью и заработками, сообщило Александровичу о готовящейся «переаттестации» с целью перевести его из категории оперно-камерных исполнителей в… эстрадно-цирковую. На следующий день Александрович отправил два гневных письма — Е.А. Фурцевой и завотделом культуры ЦК КПСС В.Ф. Шауро. В письмах Александрович не стеснялся в выражениях, требуя «остановить руки палачей».

Когда пожилая секретарша ввела нас в просторный кабинет, типичное детище не отягощенных оригинальностью мысли кремлевских дизайнеров, мы догадались, что наш будущий собеседник — не самая мелкая сошка. Деревянная облицовка стен по всему периметру, украшенная корешками последних изданий классиков марксизма, строгая мебель в стиле послесталинского «бюрократического полумодерна», бильярдное сукно на столе для совещаний, приставной столик с защищенными от подслушивания 6-килограммовыми бегемотами вертушек, засиженные мухами портреты вождей — первого и последнего. Пока дожидались хозяина кабинета, я не удержался и подошел к окну. Сверху картина была еще более пугающей, чем внизу: оказывается, пока нас водили по коридорам Власти, эта самая власть вызвала подкрепление. Теперь за железными барьерами, отгораживающими демонстрантов от Старой площади, выросли вместительные милицейские автобусы. Они доставили к месту непредсказуемых событий новый десант. Блюстителей порядка навезли столько, что, в случае приказа, им понадобилось бы не больше 10 минут, чтобы затолкать в эти автобусы всех демонстрантов, тем более, что уже не было ни малейшего шанса даже спастись бегством, улизнуть из каменного мешка. А пока суд да дело, автобусы загораживали переулок от взора случайных прохожих. Позднее от опоздавших на демонстрацию мы узнали, что перекрыта была вся цэковская сторона улицы, стало быть, и случайные прохожие ничего бы не заметили. Но самой впечатляющей деталью открывшегося мне околоцэковского ландшафта было безукоризненное белое каре в центре толпы. Я узнал свою простыню, которую успели превратить в горизонтальный транспарант с призывом Моисея: «ОТПУСТИ НАРОД МОЙ!»

Нашим радушным хозяином оказался Альберт Иванович Иванов, завсектором отдела административных органов ЦК, надзиравшего за деятельностью правоохранительных служб страны. Мягко прикрыв за собой дерматиновую дверь, омбуд-смен подошел к рабочему столу, нажал кнопку на переговорном устройстве и повелел кому-то его не беспокоить. Затем повернулся к нам с демократической улыбкой, которая тут же навсегда исчезла с его честного партийного лица. Вместо нее лицо изобразило номенклатурную усталость. Давид Маркиш представил нас, изложил цель визита и протянул письменное обращение, которое товарищ Иванов, не читая, демонстративно отложил в сторону со словами: «Никакие групповые жалобы мы рассматривать не будем. Прекратите писать. Это не предусмотрено процедурой. Вы подавали в ОВИР личные заявления — вот с личными вопросами и обращайтесь». «А мы и обращаемся к вам с сугубо личными проблемами, — возразил я. — Я уверен, Альберт Иванович, что вы в глубине души хорошо понимаете наши мотивы, иначе вы не пригласили бы нас в свой кабинет в качестве представителей этих людей. Разумеется, у каждого из десятков людей, которые сейчас стоят под вашими окнами, своя беда, свои дети, которым нечего есть, но нас объединяют общая цель и общая надежда на справедливое и человечное решение наших проблем. Уверяю вас, что, если бы вы даже нашли время и выслушали каждого из них, их жалобы отличались бы только трагическими деталями».

«Но ваши жалобы часто не соответствуют реальным фактам. Вот, например, — Иванов повернулся к Александровичу, — мне докладывали, что ваше дело еще рассматривается, и окончательного решения по нему пока не принято. А вы, вместо того, чтобы набраться терпения, подписываете и рассылаете письма министрам и президентам с клеветой на нашу страну».

— Если дело обстоит так, как вы говорите, то замначальника ОВИРа подполковник Овчинников превысил свои полномочия, объявив мне, что моей семье в выезде отказано, — ответил Александрович. — Поймите, мы все не чувствуем себя в этой стране в безопасности, а когда люди чувствуют общую опасность, они действуют сообща. В Риге арестована моя племянница. Вместо того, чтобы выдать ей визу, ее судили и отправили в лагерь. У кого из нас есть гарантия, что завтра это не случится с нами? Есть древняя еврейская поговорка, которую я слышал еще от моего деда: «Кричать надо до того, как чашка разбита».

— Мы никого не держим. Хотите уезжать — скатертью дорога, — подытожил товарищ Иванов. — Но в каждой стране соблюдается про-це-ду-ра. И вы должны с этим считаться. Единственное, что может навредить вам и вашим семьям, — это групповые действия. Участвуя в таких акциях, всяких там демонстрациях и пресс-конференциях, вы легко соскальзываете за границы закона, а если в дело вмешались правоохранительные органы, вам уже никакая Голда Меир не поможет. Так и передайте вашим друзьям. — Альберт Иванович мотнул головой в сторону окна.

Он не преувеличивал. Оригиналы писем, как правило, опускались в почтовый ящик по всей форме, но оседали не на рабочем столе адресатов, а в личных делах отправителей. Зато копии пересекали границу в карманах западных журналистов, дипломатов, туристов, конгрессменов и даже школьников. Одного такого письма было достаточно для применения к автору или подписанту политической статьи.

«Пятнадцать веков мучились мы с этою свободой, но теперь это кончено, и кончено крепко», — торжествовал Великий Инквизитор, выдавливая из-под сводов тюремной камеры последние проблески надежды. Он был раздражен тем, что Кто-то пришел ему мешать. Мешать вести нас, малосильных, порочных, неблагодарных и ничтожных бунтовщиков к «подлинному» счастью. «Разве бунтовщики могут быть счастливыми?». «Дух земли» все еще был непоколебим в своей вере: никогда не было для человека ничего невыносимее свободы. Больше всего его возмущала неблагодарность — приняв «хлебы», они не спешат преклониться перед тем, что уже бесспорно и бесповоротно, сами карабкаются на крест, сами, без услуг добровольных помощников и злорадных мародеров раздают стоящим внизу зевакам свои одежды и вместо «Эли, Эли, лама савахфани?» вопят «Шлах эт ами!»[22]. Они перестали созидать богов и идолов. Они не желают больше спасать землю, но без команды сверху бросаются к ней с крыши храма, не нуждаясь в чуде, но в полной уверенности, что на этот раз ангелы поспешат к ним на помощь и подхватят их и понесут подальше от греха, пока кто-то снова не разрушил храм и не залил землю кровью.

Старик подносит к нашим носам коптящий светильник, чтобы получше разглядеть и запомнить физиономии этих слабосильных существ, место которых на костре. — Нет, этому не бывать, — говорит его чеканный профиль римского легионера, — никто не позволит вам раздробить стадо и рассыпать его «по путям неведомым». Ваш удел — покориться нам и гордиться нами, и трепетать гнева нашего.

Не отходя от подъезда № 3, мы отчитались перед нашим «электоратом». Особых иллюзий никто не питал, но все знали, что сегодня в 10-часовых новостях западных радиостанций найдется место для этого неординарного события.

Впоследствии имя Альберта Иванова лишь дважды попалось мне на глаза. В одной из эмигрантских газет я прочитал, что наш старый знакомый согласился принять для беседы отказника, кажется, из Одессы, который рассказал, что в ожидании визы его жена смертельно заболела, и взывал к чувству гуманности. «Советский человек родился в Советском Союзе, — «утешил» убитого горем супруга товарищ Иванов, — вот пусть в Советском Союзе и умирает». А еще через какое-то время западные агентства печати передали сообщение, окончательно подкрепившее кредо патриота: «Вчера застрелился ответственный сотрудник аппарата ЦК КПСС Альберт Иванов».

COUNTDOWN. ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

«Гоголь страдал двойственностью:

одной ногой он стоял в прошлом,

а другой приветствовал будущее».

(Из школьного сочинения)

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Свое будущее я приветствовал двумя ногами, хоть и стреноженными.

Ночной зефир

Струит эфир,

Шумит,

Бежит

В МосгорОВИР.

Старлей Окулова на этот раз вызвала телефонным звонком. Отобрав у меня без всякой расписки паспорт, диплом, водительские права, военный билет, трудовую книжку, вручила взамен заветную бумажку грязно-розового цвета. Теперь это единственный оригинальный документ, удостоверяющий мою обнуленную личность, бирка на трупе. Бросилась в глаза и «техническая ошибка», о которой упомянула два месяца назад Окулова. В графе «Дата выдачи» — 16 августа, а сегодня — 29 сентября. Получалось, что ошибка машинистки оставляла мне без малого два месяца на сборы, вместо принятых двух-трех недель. В графе «гражданство» — выразительный прочерк из восьми тире. Теперь действие визы заканчивалось через… 7 дней. Ну вот, опять магическая семерка. Все чакры послушно сошлись, моя энергетика напористо хлынула из всех пор. Протискиваясь к выходу с пропуском в рай, столкнулся с замначальника подполковником Золотухиным. Завидев меня, он коротко бросил:

— Учтите, Махлис, что вам виза продлена не будет.

— Я знаю, гражданин Золотухин, — меня уже Окулова предупредила. Но вы не волнуйтесь — мы недавно за 4 дня до Исмаилии дошли, без визы, правда, а с визой…

— Ну-ну. — Буркнул офицер и зашагал восвояси.

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Гарик Соколик философски прокомментировал мой рассказ.

— Не расстраивайтесь, Леня, в 1290 году английский король Эдвард Второй подписал декрет об изгнании евреев, который предусматривал целых 6 месяцев на выезд. Между тем, в истории не сохранилось ни одного документа с жалобой по этому поводу. А при нынешних скоростях — и семь дней не беда.

— Но английские евреи уезжали во Францию, где их тут же отправляли на костры. — Возразил я. — Куда им было торопиться? Кстати, один день уже прошел.

Гарик сочувственно улыбнулся, если можно назвать улыбкой мучительную гримасу на почти неподвижном лице — болезнь безжалостно сковала не только мобильность, но и мимику.

— Я не знаю, Леня, увидимся ли мы когда-нибудь. Поэтому вы ведь не откажете мне в одной просьбе. — Он кивнул на лежащую перед ним папку с тесемками. — Это рукопись моих философских сказок. Я хочу, чтобы вы захватили их с собой и при первой возможности издали за границей.

— Гарик, давайте не будем играть в эти игры с таможней. Сами знаете, с ними шутки плохи. Они при желании вашей Снежной Королеве припаяют срок за похищение несовершеннолетнего и нанесение ему телесных повреждений. Завтра я еду за визой в Голландское посольство, которое представляет интересы Израиля, и переправлю эту папку через них.

— Если один из углов этого треугольника охраняет родина Спинозы, то его линейные элементы могут чувствовать себя в полной безопасности. Поступайте, как считаете нужным.

Генрих Соколик

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

В выездную визу ставятся въездные. Занятие куда более приятное и перспективное, чем добывание первой. Ни разу не видел столько счастливых еврейских физиономий в одном месте. Это место — посольство Австрии. Дорога на историческую родину москвичам пролегла через Вену. Я бы согласился и на транзит через Зимбабве. Только бы побыстрей. Пока власти не передумали. Но Вена предпочтительней. Все-таки осколок империи. Хоть и двуединой. Чиновник-австрияк, просматривавший мою анкету, притиснув квадратный штемпель, протянул мне руку со словами: «Добро пожаловать в Австрию! Вы — наш почетный гость, потому что родились в один день с императором Францем-Иосифом».

В посольстве Нидерландов («Голландские высоты») с пониманием отнеслись к моей просьбе переслать в МИД Израиля с дипломатической почтой некоторые рукописи, среди них философские сказки Гарика Соколика «Огненный лед».

До конца рабочего дня оставалось время, которое надо употребить с максимальной пользой для дела. Дело — это выстраданное, отвоеванное, организованное, легальное, желанное Бегство. Не теряя времени, ныряем в метро. По всем инстанциям меня сопровождает Вовка — моральная поддержка, любопытство и накопление опыта. Он недавно уволился из своего авиаотряда и подал на выезд. Его бои с эмвэдэшной мельницей еще впереди.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

В центральных кассах Аэрофлота на Фрунзенской набережной разбушевавшейся было эйфории заметно поубавилось, чтобы не забывал — «здесь вам не Чикаго». Меня направили в окошко, которое, должно быть, специализировалось на таких, как я.

Курносая блондинка, лет 20, не больше, взглянув на мою розовую ксиву, пошла гулять наманикюренным пальчиком вдоль лежащего перед ней списка. Ноготок увяз где-то посередине.

— Могу предложить вам билеты на 14 октября.

— А вы взгляните на дату окончания визы.

— Это ваша проблема.

И то верно. Проблема моя, но как ее решать, известно только Господу. Впрочем, есть одна идея…

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

С раннего утра едем с братом в гостиницу «Центральная», где, как я выяснил, размещается представительство Австрийских авиалиний.

Билетов полно, на любую дату. Это обнадеживает. С их бронью возвращаемся на Фрунзенскую. То же окошко, тот же маникюр.

— Я же вам вчера сказала, что билетов на Аэрофлот нет.

— Я на Аэрофлоте не настаиваю. — И сую бумажку. Но ее броню нашей бронью не пробить:

— Эту бумажку оставьте себе на память. С вами здесь достаточно навозились, чтобы мы еще за вас австрийцам доллары отдавали.

К такой постановке вопроса я не был готов. По наивности, я все еще полагал, что ее осведомленность в личной жизни клиентов ограничивается их предпочтениями при выборе места в салоне самолета. Но курносая указала на мое место в обществе, с которым я не чаял распрощаться. Я открыл, было, рот, чтобы напомнить ей про ее место. В ходе пререканий Вовка отдавил мне все ноги, мол, не обостряй. Но было поздно. Курносая набрала номер, начинавшийся с «24» (Лубянка).

— Здесь ваши клиенты скандалят. Что прикажете с ними делать? — и не став слушать ответ, протянула трубку к моему уху.

— Скажите им, что если не угомонятся, их визы будут аннулированы. — Отчетливо отозвалась мембрана.

Затем она выслушала какие-то указания, ответила «есть», уткнулась носом в какие-то таблицы и…

— Для вас нашли два билета на седьмое. С вас 180 рублей 60 копеек.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Таможня. Нескончаемые ящики с книгами и Ленкиными картинами. В некоторые подброшена «контрабанда»: разрозненные компоненты какого-то уникального гобоя Сени Трубашника. Никакого повышенного интереса ни к ним, ни к нам не наблюдаю. На том и успокаиваюсь. Даже вспомнить нечего. Зато неизгладимым останется момент не расставания, а воссоединения с нашей библиотекой несколько месяцев спустя. Алюминиевый ангар, который Сохнут облюбовал под склад для нашего «медленного багажа», стоял на военной базе Црифин. База — историческая достопримечательность. Она возникла еще во время Первой мировой одновременно с Британским мандатом. Но эмигрантскому сердцу она была мила не этим. Площадь базы — 320 гектаров. Этого пространства вполне хватило не только для моих ящиков с Бодлерами и Мопасанами, но и для размещения сотен единиц советской трофейной бронетехники. Путешествуя годом позже по Синаю (уже/еще нашему), я насмотрелся на обгоревшую и проржавленную боевую технику, с помощью которой Герой Советского Союза Гамаль Абдель Насер поклялся сбросить евреев в море. Дело было на Песах. Мы с моим другом Шимоном Левиным стояли с картонной коробкой на припорошенной синайским песком раздолбанной гусенице в окружении оравы бедуинских ребятишек, которым мы раздавали мацу — других лакомств у нас при себе не было. Но сейчас все было по-другому. Эти грозные машины повоевать не успели. Их «яростный поход» закончился в первые же часы 6-дневной войны. Без единой царапины, в смазке, не нюхавшие пороху, бесконечными до горизонта рядами, прижавшись друг к дружке, как рижские шпроты, «сверкая блеском стали», стояли новехонькие танки и бэтээры и ждали своей участи. Чем не парад победы! Шептались, что правительство долго искало способ избавиться от этой груды братской помощи и даже ведет тайные переговоры со страной-изготовителем об обмене смертоносного арсенала на отказников в соотношении «один к одному». В итоге, эту армаду удалось сбагрить клиентам Москвы из числа молодых африканских «демократий» и, говорят, даже в ЮАР.

Я смотрел на эти стальные «шпроты» и думал о том, что было бы мудрым превратить базу Црифин в главную достопримечательность Израиля, в место паломничества всех религий. А для советских граждан — с бесплатным проездом.

Частично «шпроты» нашли применение и в собственном хозяйстве. Переоснащенные отечественными пушками, советские Т-54 и Т-55 еще несколько лет колесили по Синаю под израильским флагом, а в мае 1973 года даже приняли участие в торжественном параде в Иерусалиме по случаю 25-летия еврейского государства.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Звоню сестре — надо обсудить оставшиеся семейные дела и планы, условиться о тайных кодах в переписке и телефонных разговорах. Голос Аллы звучит странно, интонации почти неузнаваемы. Я насторожился — мало ли что могло случиться за то время, что я был занят беготней по инстанциям и сборами.

— Ты никуда не собираешься? Я могу подъехать через час.

— Не стоит. У меня сильный грипп с температурой, не хочу тебя заразить перед отъездом.

Мне через два дня улетать. Увидимся ли когда-нибудь — большой вопрос, а она мне про температуру талдычит. Что-то здесь не то. Я поспешил в Воловью слободку.

Алла лежала в постели. При моем появлении она подтянула одеяло к носу.

— Ты сядь там, подальше.

Я решительно сдернул одеяло. Шея и часть щеки были покрыты желтыми пузырями — свежими следами ожога 2 степени.

— Я не хотела тебе говорить, чтобы ты не наделал глупостей.

* * *

Повседневность Валовьей слободки отличалась от других коммуналок тем, что здесь крайне редки были кухонные скандалы и пьяные разборки с мордобоем. Эту иррациональность я объяснял численным преобладанием женщин и одноуровневым сознанием. Люди жили бок о бок, не переступая моральных координат. Потому что, подобно героям Зощенко, они даже не подозревали о существовании таковых. А еще жильцов объединяла мечта. Из года в год им напоминали в ЖЭКе, что дом по Валовой 23 предназначен на снос, и всех ждет светлое блочно-панельное будущее. Люди готовились достойно встретить свое счастье: одни разводились, чтобы в день Х получить не одну, а две изолированные квартиры в каком-нибудь Чертаново, а затем обменять их на 4-комнатную с паркетом на Соколе. Другие прописывали у себя обеспеченных жильем родственников или фиктивных мужей и жен, чтобы в день Y урвать площадь побольше.

Квартира, по советским меркам, считалась мирной. Коллектив образцового быта. Кроме Колькиного самоубийства и Нинкиного блядства вспомнить-то нечего. Но вечно так продолжаться не могло. Женщины — тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо. В это утро Алла встала раньше обычного, чтобы снарядить сыновей в школу. Жизнь на кухне уже бурлила: развешивалось белье, шипели газовые горелки, визжали сковородки. Бесславно истекало время малометражной бессобытийности. Надвигалась эпоха подлинных страстей. В воздухе повисли пары и запахи нового человека, неравнодушного, с вытесненными когнитивными функциями, но готового к решительному Действию.

Единственным местом действия в многомиллионной стране была эпохообразующая коммунальная кухня. Все конфликты и драмы разыгрываются здесь в их незамутненном виде при тусклом свете сороковки, без суетной смены декораций. Коммунальная кухня — не только этнографический Клондайк. Это — школа жизни, это философия, мрачная симфония, которая переживет и своих создателей, и своих историков.

Вместилищем этих паров и запахов, главным действующим лицом на коммунальной кухне дома 23 по Валовой улице в то утро была мятая кастрюля с подгоревшим молоком, над которой чахла очкастая ведьма Варвара. Новый день представлялся ей в образе граненого стакана с похмельной дозой.

«Наш» столик примыкал к плите, чем доставлял неудобства Алле неизбежной близостью к соседкам, тершимся задами у очага. Тихо подплыла к плите Нинка, на ходу запахивая байковый халат.

— Гляди, Варвара, чего мой мусор вчера подарил.

На пухлой ладошке блеснул серебряный крестик.

— Видать, всласть нагрешила, — буркнула соседка. — Али у бабтистов каких отобрал. Только тебе эти поповские цацки не помогуть. Колька повешенный поди тоже кажную ночь является.

Старуха случая не упускала, чтобы не попрекнуть Нинку супружеской изменой, коварно отобравшей у Варвары верного собутыльника.

Греховодница тихо отползла от греха подальше. Варвара, вставшая нынче на левую ногу, продолжала бормотать под нос не известно кому адресованные проклятия, не сводя глаз с кастрюльки.

— По-моему это вам, тетя Варя, Коля спать не дает. Не трогали бы вы покойного. — Не к добру вмешалась в разговор Алла.

Молоко в алюминиевой кастрюльке у самой ручки слегка заволновалось.

— А ты помалкывай. Тебе-то што до Нинкиного крестика? Твое дело — мацу с чесноком жевать. Да арабов убивать.

Варвара ткнула ложкой в «бычий глаз», появившийся на поверхности формирующейся молочной бури.

— Да ты чего это с утра разбушевалась? — отозвалась Нинка. — Не допила вчера, что ли?

— У тебя спроситься забыла. — Мотнула головой со свалявшейся шерстью Варвара. — Вона как спелись обе две. Гляди, Нинка, чай, с крестиком в их синагогу не впустють.

— Ее-то впустят, а вот вас с таким языком даже на улицу выпускать опасно — прохожие заплюют. — Не смолчала Алла.

Варварина кастрюлька задышала молочным облаком. Самое бы время снять.

— Скорей бы дом снесли, чтобы хоть чуток без явреев пожить. — Вздохнула Варвара.

— Скоро поживете. Еще месяц-другой — и нас здесь не будет.

— Неужто Ленька твой уже на кипоратив кудрей настриг? — насторожилась Варвара.

— Нужен нам ваш кооператив. Мы за границу уезжаем. К морю. Насовсем.

Белая ажурная пена быстро поползла вверх. Но Варвара не дала молоку убежать. Последовал короткий одноручный бэкхэнд. Геометрии удара мог бы позавидовать закаленный в кавалерийских сходках гусар. Кипящее молоко всей своей пузыристой массой окатило левую сторону лица и шею сестры, к счастью, не задев глаза. Бандитка отшвырнула кастрюлю и убежала в комнату.

Скорую вызвала Нинка. Бригада оказала первую помощь и сообщила о происшествии в милицию.

* * *

Выслушав рассказ сестры, я бросился вон из комнаты.

— Не надо. — Простонала Алла. — Ее нет. Сбежала. Прячется у дочери в Черемушках.

Я позвонил Слепаку, и вечером о нападении сообщили все западные голоса. Варвара обрела мировую известность. «Уточки на вода».

Судили Варвару недели через две. Приговорили к штрафу в 40 рублей за «мелкое хулиганство». Приговор оспорил… представитель прокуратуры без апелляции пострадавшей. В конечном счете, Варвара схлопотала 4 месяца отсидки.

ДЕНЬ НУЛЕВОЙ

Запомнились только слезы и страх в глазах мамы и мягкая зависть провожающих.

С БЕЗОПАСНОГО РАССТОЯНИЯ

Там, думал, и умру — от скуки, от испуга. Когда не от руки, так на руках у друга. Видать, не рассчитал. Как квадратуру круга.

И. Бродский

Среди таких же, как мы, беспаспортных пассажиров международного рейса оказалось только одно знакомое лицо — Володя Сураскин с семьей. В салоне мы сбились в кучу. Слезы расставания высохли. Настроение улучшилось. Страх перед будущим, который люди не скрывали, оказался «конструктивней», чем страх без будущего. Командир борта был разговорчив и не иначе, как гордился своим английским. Он комментировал едва ли не каждое пролетающее в иллюминаторе облачко. Когда он объявил, что «мы только что пересекли границу Советского Союза», я непроизвольно «выглянул» в иллюминатор куда-то вниз, в холодный туман, туда, «где обрывается Россия над морем черным и глухим». Канун да ладан! Ни моря, ни России я, естественно, не увидел. Зато в салоне началось невообразимое ликование беспаспортных, не на шутку перепугавшее гладковыбритых, зернышко к зернышку, белокостно-командировочных. Ситуайены уже два часа пили халявное угощение, а ликовавшие потянулись к баулам, извлекая из них что Бог послал. Господи, я пьян, как извозчик. Кто в это поверит? Институт охраны труда в Лефортово скучает по мне, а я по нему.

— Как ты думаешь, — дергаю за рукав Сураскина, — в Израиле есть институты охраны труда?

Глядя на меня, он разражается гомерическим хохотом.

— В Израиле есть все.

* * *

Праотцу Аврааму Господь повелел покинуть все, что он имеет и чего он достиг, и отправиться в неизвестность. Еще более ответственная миссия возложена на Моисея — и снова скитания и неизвестность. Залог будущей свободы — в отказе от существующих благ, привычных связей и отношений. Путь к гармонии должен начинаться не со смрадных вагонзаков, а с чистой страницы. Если потребуется, — с нового поколения. Решающие события еврейской истории разворачиваются в пустыне. Дороги назад нет.

ЭПИЛОГ

Теперь меня там нет. Означенной пропажедивятся, может быть, лишь вазы в Эрмитаже.

И. Бродский

Известный писатель в предисловии к автобиографии предупреждал читателя, что заканчивает ее описанием женитьбы, поскольку после женитьбы у человека уже нет биографии. Эта книга обрывается на эмиграции автора. Но не потому, что биографии эмигрантов заканчиваются с пересечением границы, как уверяли галлюцинирующие идеологические санитары. Напротив, на протяжении всей, в целом, счастливой эмигрантской судьбы я буду отмечать дату пересечения ненавистной границы как день второго и фактического рождения. Поэтому вторую часть этого сочинения, если ей суждено увидеть свет, я рассматриваю не как продолжение, а как отдельную книгу. Может, даже под новым названием, если придет в голову что-то умное.

Конечно, было бы престижней уступить честь описания возникшей в этот день жизни опытному биографу, загрузить его богатым и пестрым материалом, чтобы было, где раззудеться плечу. Добровольцев на этом поприще пока не обнаружилось. Зато, дожидаясь их, я сам удосужился капитализировать накопленный опыт и знания — выпустил большую монографию о выдающемся современнике. Не исключаю, что этот ноу-хау поможет мне справиться и с этой задачей. Тем более, что история литературы изобилует трагическими случаями, когда вполне достойные люди становятся жертвами биографов, которые либо сводят счеты с протагонистом, либо, наоборот, размалевывают его до неузнаваемости. Это хорошо понимал 30-летний Зигмунд Фрейд, когда объявил, что он уничтожил все свои записи за последние 14 лет, «скромно» объяснив это нежеланием упрощать жизнь своих биографов.

Во второй книге автором выступит совсем другой человек. Он будет радикально отличаться от первого не только отсутствием болезненных комплексов и страхов, но даже именем, под которым, скорей всего, и умрет. Если первый страдал от несвободы и тирании, то второй научится смеяться над ними. Если первый вынужден был доверять сведениям из не проверенных им источников (например, вокруг собственного рождения и событий, этому предшествовавших), то второй берет на себя всю ответственность от и до. Они могут в свободное от литературных усилий время спорить друг с другом, конкурируя и по части выпавших на их долю смертельных опасностей и утрат, и по изобилию уморительных историй и приключений. До встречи.

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Режиссер, комментатор, редактор, переводчик, ведущий программ «Радио Свобода» Леонид Махлис в своих интервью с горечью признавался, что самым трудным все годы его работы на радио было отсутствие полноценной обратной связи со слушателями. «Представьте себе актера, который каждый вечер выступает на сцене переполненного театра с опущенным занавесом». — Говорит он. Но когда ветеран холодной войны Леонид Махлис получил возможность приехать в СССР, люди вокруг безошибочно узнавали его по голосу, вспоминали отдельные передачи, благодарили, а во время публичных выступлений присылали записки: «Говорите еще, мы давно не слышали такой прекрасной русской речи». Это ли не обратная связь? Его многолетняя работа на РС найдет свою оценку по обе стороны железного занавеса: софроновский «Огонек» объявит его основоположником «новой формации изменников», а Президент США Клинтон пришлет письмо признательности «от имени благодарной нации».

Предыдущая книга Л.Махлиса «Шесть карьер Михаила Александровича. Жизнь тенора» получила Премию АСКИ (Ассоциации российских книгоиздателей) «Лучшая книга года». Секрет успеха — в хирургическом внимании к деталям и тонкой иронии. Новая книга — «Господи, напугай, но не наказывай!» — щедро приправлена еще и самоиронией. Автор равнодушен к лаврам лидера, наставника или проповедника. Он мастер снимать чрезмерный пафос, как пену с варенья, перелицовывать драматические коллизии, выворачивать их ткань смешной стороной наружу. «История… быстро превращается в литературный материал, подчас в откровенно развлекательный», — пишет он как бы в оправдание своего литературного метода.

Судьба погружает автора в непредсказуемые ситуации и сводит с незаурядными людьми. Среди них Александр Галич, Владимир Войнович, Михаил Александрович, Борис Спасский, Владимир Жириновский, главы государств и правительств (Джордж Буш-старший, Михаил Горбачев, Голда Меир, Менахем Бегин, Ицхак Шамир), конгрессмены и сенаторы, дети видных фигур Третьего Рейха, террористы, перебежчики, агенты КГБ и просто талантливые авантюристы.

Первая книга (из трех задуманных) хронологически ограничена периодом жизни на «доисторической» родине, где автору с рождения (и даже до него) сопутствуют опасности, риски, разочарования, преследования и, конечно, страхи. Первые произнесенные им слова — «Чей я?». Этот вопрос останется без ответа на многие годы. Мальчик растет в полуобрусевшей еврейской семье, за пределами которой чувствует себя аутсайдером, а подчас безвинной мишенью для расправы по причине недостаточно «высокого» происхождения.

Среди экспонатов его «музея детства» — чудесное спасение от смерти, которую предрекли врачи. Но затем судьба продолжает играть с ним в кошки-мышки, стараясь во что бы то ни стало исправить эту ошибку природы. Вишенкой на торте станет чемоданчик с 20 кг взрывчатки, который установит и приведет в действие в аккурат под окнами его офиса в Мюнхене знаменитый Шакал — «звезда» международного терроризма Карлос.

На первом курсе МГУ его в качестве свидетеля и подозреваемого привлекают по делу о «шпионаже». В ходе допросов в следственной тюрьме КГБ он узнает, что еще с детства находится в поле зрения «людей искореняющей профессии». В их распоряжении обширное досье с копиями его переписки, начиная с… 14-летнего возраста. Это открытие укрепляет 19-летнего студента в решимости любой ценой бежать из страны, где даже дети становятся объектом слежки. Первые студенческие каникулы Махлис проводит на Колыме. Завербовавшись в экспедицию, он на три месяца становится обитателем недавно расформированного концлагеря «Каньон». Возвращается в Москву, нагруженный гулаговскими артефактами и тяжелыми впечатлениями.

При всей драматичности судьбы автора книга изобилует юмором, курьезными ситуациями, которые сопровождают его на протяжении целой жизни. Даже собрание, на котором автора клеймят как предателя родины (за подачу заявления на выезд), проходит в… театре зверей с использованием сценического реквизита четвероногих артистов. Ироничная, местами даже гротесковая трактовка поступков и событий облегчает их восприятие, но оставляет место и трагическим поворотам в истории семьи.

В книге «Господи, напугай, но не наказывай!» памяти отводится активная роль, осмысливается не столько прошлое, сколько настоящее. «Я пытаюсь не возвыситься над временем, а лишь прислушаться к его ритму или, если угодно, аритмии, — пишет автор. — Грозные окаменелости прошлого, хоть и не всегда радуют глаз, но уже и не страшат. А за удовольствие созерцать их с безопасного расстояния заплачено высокой ценой».

Примечания

1

Незаконнорожденные, покрытые позором, с точки зрения галахического толкования.

2

Осколок мацы, который по пасхальному ритуалу перед трапезой прячут от детей.

3

ГАЛО, Ф.Р-1307, оп.2, д.133, л.74

4

ГАЛО, Ф.П-1790, оп.1, д.258, л.26–43

5

Красивые девушки, которых КГБ использовал для сбора информации или вербовки иностранцев.

6

Владимир Набоков. Другие берега: С.-Пб., 2004. С. 201.

7

«Слегка отретуширована» (нем.).

8

Эй ты, КГБ (англ.).

9

Девочек (ид.)

10

В чем подвох? (англ.)

11

Конституционная гарантия неприкосновенности (лат.).

12

По когтю воссоздать льва (лат.).

13

Боже мой, Боже мой, для чего Ты меня покинул?

14

Жених (ид.)

15

Еврейские новости. Май 2007. № 16 (202). С. 8, (http://base.ijc.ru/en_arhiv/2007/16_2007.pdf).

16

Симпатичный парень (ид.)

17

Свинья, прохиндей, забулдыга, мошенник, нищеброд (ид.)

18

Еврейское агентство.

19

Понятие, введенное в обиход писателем Норманом Мейлером: «факты, не существовавшие до того, как они появились в журнале или газете», т. е. инсинуации, которые преподносятся таким образом, что к ним начинают относиться как к истине.

20

Законодательство, регламентирующее религиозную, семейную и гражданскую жизнь евреев.

21

«Натив» («Путь»). Официальное название этого подразделения МИДа Израиля — «Лишкат акешер («Бюро по связям») или просто «лишка́», для краткости.

22

Отпусти народ мой! (ивр.).

Content

Леонид Махлис
ГОСПОДИ, НАПУГАЙ, НО НЕ НАКАЗЫВАЙ!

БЛАГОДАРНОСТЬ

«ВЗЯЛ БАРАШЕК КАРАНДАШИК»

ЧЕЙ Я?

СЫНОК НАПРОКАТ

РОДОВАЯ ИДЕНТИФИКАЦИЯ

ПОДСТРЕЛЕННЫЙ ЗАЯЦ

ВЫ СЛЫШИТЕ: ГРОХОЧУТ САПОГИ…

МУЗЕЙ ДЕТСТВА

СТРЫЙСКИЙ ПАРК

ОСОБЕННОСТИ ФАМИЛЬНОЙ ГЕРАЛЬДИКИ ИЛИ БАЛЛАДА О КУРИНОМ ЖИРЕ

«ЗАГРЫЗАНИЕ НЕРЕАЛЬНОГО ТИПА»

СМЕРТЬ МЫШАМ!

ГДЕ ВЫХОД ИЗ ЭТОГО ИСХОДА?

ЛУПА ВРЕМЕНИ

КРИВОНОСЫ

НАША ГЕСТАПОВКА

АВРУМ-ЯНКЕЛЬ

«ДЭУС, ДЭУС, КУС МАДЕУС»

ХОЧ ЕВРЕЙЧИК, А ДУШЕВНЫЙ

СТОЯЛА ТИХАЯ ХРУСТАЛЬНАЯ НОЧЬ…

Я ВЛИВАЮСЬ В «КОЛЛЕКТИВ»

УСОВА

ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ

НА ВОЛЬНОМ ВОЗДУХЕ

НАПЕРСНИК БОГОВ

МАКОВ ЦВЕТ

ИЗГНАНИЕ ИЗ РАЯ

ВСЕ ПОДСУДНО

ЕХАЛ ГРЕКА ЧЕРЕЗ РЕКУ

СМИРЕННЫЙ БУНТАРЬ

САМ НЕ СВОЙ СРЕДИ СВОИХ

ТРУДНОВОСПИТУЕМЫЕ РОДИТЕЛИ

МАМА

БРИЛЛИАНТОВАЯ ДИАДЕМА

ОТЕЦ. ИНСТИНКТ ВЫЖИВАНИЯ

ВОЙНА. ПОРТРЕТ МАСЛОМ

БРАТ. ЗАПАЯННАЯ КОПИЛКА

«КТО ТЫ, БЛЕДНАЯ СЕСТРА?»

ШИВОРОТ-НАВЫВОРОТ

ЧЕТЫРЕ КАПЛИ СОБАЧЬЕЙ КРОВИ

СКОЛЬКО ЛЕТ ЖИВЕТ ПОЛКУРИЦЫ?

БОКОВАЯ КАЧКА

ЛАКШИН

ПОЦЕЛУЙ ЛОЛЛОБРИДЖИДЫ

ВИРАЖ НА «МИРАЖЕ»

ПО МНЕ ПЛАЧЕТ КОЛОНИЯ

ДАВИД И ДОСААФ

ТОРНАДО В СТАКАНЕ ВОДЫ

КОГДА Я НА ПОЧТЕ СЛУЖИЛ ЯЩИКÓМ

ФАБРИКА ЗВЕЗД

НЕОЦЕНЕННАЯ РОЛЬ НИКИТЫ МИХАЛКОВА

ГАЛИНА ИВАНОВНА МИШАНОВА

КАК Я ПОЙМАЛ МАРКСА ЗА БОРОДУ

ДРУЗЬЯ. КАК СТРАНЕН НАШ СОЮЗ…

ПОРУГАННЫЕ ДЕТИ ПОРУБЛЕННЫХ ОТЦОВ

ДЕГОТЬ

КРЕМАТОРИЙ ПРИ ЦК КПСС

«ОТТЕПЕЛЬ»

БЛУДНИЦА ИЗ «НАЦИОНАЛЯ»

ЖРИ, ЧТО ДАЮТ

АУТСАЙДЕРЫ И АУТИСТЫ

БЛОХИНВАЛЬД

ВНЕШТАТНИК — СУЩЕСТВИТЕЛЬНОЕ ОДУШЕВЛЕННОЕ

НЕ ПЕЙ ИЗ КОПЫТЦА — КОЗЛЕНОЧКОМ СТАНЕШЬ!

«ВОРОН! ГДЕ Б НАМ ОТОБЕДАТЬ?»

ПОДЪЕЗД № 1. БАЛ У САТАНЫ

ВЗЛЕТНО-ПОСАДОЧНАЯ ПОЛОСА НЕУДАЧ

ПРИКЛАДНАЯ ЖУРНАЛИСТИКА

ПРИВЕТ, ПОКОЙНИЧКИ!

ВАЛОВЬЯ СЛОБОДКА

СОЛОМОН БОРИСОВИЧ И ДАВИД МОИСЕЕВИЧ

ПЕРВЫЙ ЗВОНОК

ПОДЪЕЗД № 2. «НАСТУПИЛО ВРЕМЯ УБИЙЦ»

КОГДА У СТЕН БЫЛИ УШИ

«ЭТО БЫЛА Я»

ВЫЕМКА МЫСЛЕЙ

ЛЮБОВЬ ПО ПЕРЕПИСКЕ

ПЕРВЫЙ ТУРИСТ В ГУЛАГЕ

РАСПЛАТА ЗА НАРУШЕНИЕ ЛАГЕРНОГО РЕЖИМА

СОЮЗПЕЧАТЬ

ЖОЗЕФИНА

КОНСПИРАТИВНАЯ КВАРТИРА

ЕСЕНИН

ИНДУЛЬГЕНЦИЯ ЗА КРАМОЛУ

«ЦАРЬ МАКСИМИЛИАН»

МУДРЫЙ НАТАНЫЧ

КЛЯКСА НА ХОЛСТЕ

ЛЮБОВЬ К ЧЕТЫРЕМ АПЕЛЬСИНАМ

ОДЕССА

КАЗИМИР

ШЕСТИДНЕВНАЯ ВОЙНА

НЕ СОВРЕШЬ — НЕ ПРОЖИВЕШЬ

ДИССИДЕНТЫ И ИМПОТЕНТЫ

МЕССИЯ ПРИДЕТ НОЧЬЮ

КТО ДАЛ НАМ ЗУБЫ, ДАСТ И ХЛЕБ

ЧЕСТЬ МУНДИРА

ВСТРЕТИШЬ ФИКСАТОГО ПУДЕЛЯ — ЖДИ БЕДЫ

ЧЕРНОЕ ВЕНЧАНИЕ

ЛЮДИ И ЗВЕРИ

«ЖИРАФЫ ОЧЕНЬ ДОРОГИ»

КПУД — ГАИ

МОЙ ТРОЮРОДНЫЙ ЗЯТЬ АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН

С ШИПЯЩИХ НА ГЛАСНЫЕ

ИЗ АШКЕНАЗИ В КНЯЗИ

ЛЕПЕСТКИ ЛОТОСА

ЛЕВ ГОРЫНЫЧ

МЕРЗАВЧИКИ

СПИРИТИЧЕСКИЙ СЕАНС

МОСКВА. МАВЗОЛЕЙ. ЛЕНИНУ

МЫШИНИСТ ЛЕВА МОДЕЛЬ

РОМАНТИКА ИЛИ ПЛАМЕННЫЙ МОТОР?

РЕКТАЛЬНО-ХАНУККАЛЬНЫЕ СВЕЧИ

ЛУЧШЕ БЫТЬ КАЗЕННЫМ, ЧЕМ КАЗНЕННЫМ

СОЛО НА БАРАБАНЕ

ПЛАТИТЕ, ГОЛУБИ, ПЛАТИТЕ

КРУГИ И РОМБЫ

ГЛОКАЯ КУЗДРА ШТЕКО БОДЛАНУЛА БОКРА

ПОЦЕЛУЙ ТИГРИЦЫ

ВХОД — РУБЛЬ, ВЫХОД — ДВА

ПРОЩАНИЕ В ШКАФУ

ПОДЪЕЗД № 3. РАЗБИТАЯ ЧАШКА

COUNTDOWN. ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

С БЕЗОПАСНОГО РАССТОЯНИЯ

ЭПИЛОГ

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22