Мария Галина

Берег ночью.

Сборник малой прозы.

На границе света и тьмы

Мария Галина — автор весьма коварный, что для писателя скорее достоинство, чем недостаток. Стоит читателю, проглотившему одну-две книги Галиной, решить, что он-де знает, «что там внутри тикает», как она его обманывает. Вот вышли книги в жанре «твердой» научной фантастики — «Прощай, мой ангел», «Волчья звезда», «Глядящие из темноты», а потом серьезного читателя обломали — воспоследовали культурологические фантасмагории «Гиви и Шендерович» и «Хомячки в Эгладоре».

Но, едва расслабившись, читатель настроится посмеяться, как его постигает книга в жанре «хоррор». Вот эта.

При этом страхи в ее повестях явлены нарочито в разных обликах. «Луна во второй четверти» ближе всего к традиционному хоррору, пусть и в декорациях русского Севера. «Берег ночью», напротив, ближе к научной фантастике, к. тому направлению, что рисует грядущую гибель цивилизации в результате неких глобальных катастроф. «Дагор» и «Сержант ее величества» стилизованы под английскую прозу времен «заката империи», о чем будет особый сказ.

Что же объединяет эти повести и что отличает их от научно-фантастических романов М. Галиной, в которых тоже немало страшных событий?

Сначала ответим на второй вопрос.

В «Волчьей звезде и «Глядящих из темноты», как и в повестях, входящих в эту книгу, перед читателем поставлена некая загадка, на которой и строится действие. Но эта загадка в принципе разрешима. Ужасы получают объяснение — фантастическое, что задано рамками жанра, но объяснение.

В представленных здесь повестях загадка, как правило, неразрешима. В «Луне во второй четверти» нам, кажется, предлагают рациональное объяснение событий, превращающее повесть ужасов в детектив, этакую «Собаку Баскервилей» у Белого моря (а сверхъестественное объяснение в детективе — это дурной тон, как будет сказано аккурат по поводу «Собаки Баскервилей» в «Сержанте Ее Величества»). Но заключительный эпизод рациональное объяснение не то, чтобы отменяет, но делает необязательным,

То же самое и в «Береге ночью». Какая катастрофа погубила цивилизацию, кто вытесняет с поверхности Земли вымирающее человечество пришельцы? Мутанты? Порождения сатанинские? Читатель в отличии от героев волен выбирать, но фраза из этой повести могла бы стать эпиграфом ко всей книге: «Мир сводит нас с ума только потому что существует».

Общая же, пунктиром проходящая через все произведения тема «поедания душ». Или астральных сущностей, если угодно. Нечто неназываемое, поглощающее душу человека, присваивающее его облик, мысли, воспоминания, любовь близких — что может быть страшнее, где бы ни происходило дело — в русской глубинке, в далеком будущем, в африканских джунглях или в викторианской Англии?

Особливо надо сказать о текстах, именуемых М. Галиной «колониальными».

Призраки Британской Империи давно тревожат воображение автора. Противопоставление холодной, рациональной метрополии, воплощением которой служит Шерлок Холмс, и загадочных, преисполненных колдовских тайн колоний уже встречалось в стихах Марии Галиной — и в снискавшем широкую известность «Доктор Ватсон вернулся с афганской войны...», и в недавнем стихотворении «Восток».

Говорят, есть на востоке зверь крупнее иных зверей,

По нему англичане палили из батарей,

Говорят, он ходил в ночи вокруг лагерей,

Звал солдат голосами их матерей,

И они уходили в ночь.

Сам полковник Моран стрелял по нему с руки...

Сюжет, вполне параллельный «колониальным» повестям. Только в повестях вместо Азии — Африка, столь же часто являющаяся ареной действия у поздних викторианцев. И не случайно самых знаменитых из них — Конан Дойла и Киплинга мы встретим среди персонажей «Сержанта Ее Величества». (Впрочем, сильнее всего ужас западного человека перед вторжением в его рациональный мир древнего колдовства выразил автор не английский, но американский — Г. Ф. Лавкрафт, дух которого витает в «Дагоре».) Но писатель современный не столь ужасается происходящему, сколь наблюдает, встает «на границе света и тьмы» («Берег ночью»), и может рассказать о тех, кто глядит на нас из темноты.

Космоса? Ночи? Души?

...Говорят, что этого зверя убить нельзя,

Что сойдет с ума глядевший ему в глаза.

Говорят еще, он ходит на двух ногах...

Наталья Резанова

Берег ночью

повесть

* * *

Зимой самое приятное — сидеть в протопленной комнате, да слушать, как воет ветер под застрехой, как старается ворваться в окно, как бьется в плотно закрытые ставни, налегает на дверь… В такие дни вся ребятня поселка сбивается в кучу в одном общинном доме — его и протопить проще, и все на виду, а старшие — еще и при деле, потому что чинят сети или мастерят какую — нибудь мелкую утварь. Под присмотром взрослых, конечно, — одной — двух женщин помоложе, да какой — нибудь старухи с дурным характером, которая всеми заправляет. У старух всегда дурной характер — может, потому, что они все время командуют?

Когда ветер вот так воет, порою кажется, что, если постараться — то ли прислушаться повнимательнее, то ли наоборот, сделать вид, что думаешь о чем — то своем и ничего не замечаешь, — то тебе удастся различить в этом вое членораздельную речь. Человеческие слова. Но говорит ветер, должно быть, о чем — то очень страшном. Может, выманивает за порог, туда, где на голом берегу крутятся маленькие снежные смерчи, а волны ударяются о край песчаной косы, перегораживающей залив, перекатываются через нее и обрушиваются на песчаный берег, оставляя там горы плавника и тела диковинных морских созданий. А может, он зовет вовсе не к морю, а наоборот, наверх, в горы, чьи вершины сливаются с мутной белизной зимних небес. Странные вещи иногда говорит ветер, раз находятся люди, которые, и верно, выкидывают всякие штуки, наслушавшись его речей. На моей памяти не было такой зимы, когда бы кто — нибудь в поселке не сходил бы с ума — кто на время, а кто и навсегда.

Обычно такого безумца вяжут и старухи отпаивают его какими — то своими снадобьями. Чаще всего он приходит в себя. Что происходит с теми, кто в себя так и не приходит, я тогда не знал — это касалось одних только старших.

Наутро, когда буря стихает, тоже есть, чем заняться. Наружный вход ветер заносит песком, смешанным со снегом и приходится вылезать через верхнее окно, чтобы отгрести заносы, но зато до чего забавно потом бродить по берегу, выискивая в куче мусора всякие съедобные ракушки, разноцветных рыб — то плоских, то раздутых, с огромными глазами, отражающими свет зимнего неба. А некоторые рыбы, если их положить на камень, принимают окраску камня, а переложишь их на песок — опять меняют цвет, даже если рыба эта совсем мертвая, а забитые песком жаберные крышки ее давно уже перестали подниматься и опускаться. Когда плетеная корзина, нагруженная доверху, начинает оттягивать руку, ее поднимают по тросу вверх, на дощатый помост, где молодые женщины сортируют и разделывают добычу, а к тебе оттуда, сверху спускается пустая корзина и все начинается сначала…

Ну вот, был долгий зимний вечер. Ветер все надрывался, все орал на разные голоса и, чтобы перекрыть его вопли, в соседнем доме мужчины играли на тростниковых дудках и пели. А поскольку ветер надрывался вот так уже несколько часов, пение тоже не прекращалось и казалось, от него можно рехнуться не хуже, чем от самого ветра — такое уж это пение было заунывное и протяжное. Слушать эти завывания было уже невтерпеж, и, видимо, не мне одному, и, для того, чтобы сделать их не такими страшными, мы, как это обычно водится, начали пугать друг друга сами. Сначала Дарий рассказал о том, как его старший брат, разыскивая отбившуюся от стада овцу, наткнулся на колонию летучих мышей с человеческими лицами, потом Тим — про то, что в ясные дни, когда море совсем спокойно, с обрыва можно увидеть в глубине что — то вроде поселка — в окнах его горят огоньки а иногда из — под воды доносится приглушенный звук колокола, собирая к обедне всех, кто когда — либо отплыл в море на своих похоронных ладьях. В конце концов, исчерпав все свои запасы, мы растерянно смолкли и тогда нам на помощь пришла старая Катерина — вдруг подняла голову, спицы перестали мелькать в ее руках и она, снисходительно окинув нас взглядом, торжественно вступила излишне громким, и от того тоже немного пугающим голосом:

— А вот эта история случилась, еще когда я была совсем молодая. Красивая я была тогда, здоровая, и мужа себе взяла красивого, сама выбрала — встретились мы с ним впервые весной, когда скот гнали наверх, на летние пастбища. Многие наши девушки на него заглядывались, а он меня выбрал… Ладно, речь не об этом. А может, и об этом. Была там одна, он ей тоже нравился. Мы с ней вроде, подруги были, а на деле все время соперничали. Вечно спорили — кто сильнее, кто красивее, у кого приданое крепче. На летних поселениях известно что — туда вся молодежь окрестная собирается, а то лето выдалось особенно жарким… Молодежь все ночи напролет болталась на выгонах вместе с пастухами — вроде, помогали скот стеречь, но на самом деле, конечно, больше мешали. А когда наступил праздник летнего солнцестояния, всю ночь мы веселились, плясали, а потом собрались вокруг костра и начали, значит, друг другу страшные истории рассказывать.

— Как мы сейчас, — пискнула маленькая Ждана.

Обычно в таких случаях следовала затрещина, чтобы неповадно было влезать в разговор, когда не спрашивают, но сейчас старуха так увлеклась рассказом, что лишь рассеянно отозвалась:

— Ну, да… Так вот, рассказывали мы всякие страсти, рассказывали, и сами напугались. Знаете, как это бывает? Мне как — то не по себе стало. Ладно, говорю, хватит вам дурака валять. И тут подруга эта моя, Кира, возьми да и скажи «Вот уж не думала я, что ты такая трусиха, Катерина». Я думаю, это она злилась на меня, потому что тоже на моего парня глаз положила. Я и говорю: «Да ты, мол, на себя посмотри. Ты что ли, не боишься? Да ведь ты сейчас от костра на десять шагов не отойдешь!» Ну слово за слово — трусиха, не трусиха. Чем, говорю, докажешь? А она — вон, видишь, тропинку? Сейчас спущусь вниз, в летний поселок, и вернусь обратно. Ну, а парень мой возьми, да и скажи — а заодно захвати нам выпить, вино кончилось. И верно, говорю, а то чем докажешь, что не просидела за ближайшим камнем все это время! Вот она и пошла. Заблудиться там было трудно, хоть и темно было — тропка вела прямиком к летним постройкам.

Старуха задумалась и уставилась перед собой остановившимся взглядом. В ее глазах плясали отблески пламени.

— Может, и моя вина в том была, — сказала она, наконец, — уж очень мне хотелось ее уесть, Киру. Фыркнула она, подхватилась и побежала… а мы остались ждать… рассвет уже наступил, а ее все не было. Потом выяснилось, что до летней стоянки она так и не дошла. Мы ее несколько дней искали — даже в лес заходили, ну, не очень глубоко, конечно… нет — и все. А потом, еще дня через два, она появилась…

Я услышал, как Ждана со свистом втянула воздух, да так и замерла.

— На выгоне, просто подошла к костру и стала на границе света и тени. Стояла, смотрела… страшные были у нее глаза… совсем пустые. Долго так смотрела… а мы на нее. Потом повернулась, и прочь побежала. Ну, кинулись за ней, поймали. Она отбивалась, потом, вроде, успокоилась. И все молча, все время — молча. Только улыбается как — то странно.

— А что с ней стряслось? — спросил Тим.

Он был самым рослым из нас. И вроде как, имел право спрашивать.

— А ты слушай… — она вдруг задумчиво улыбнулась, и лицо ее преобразилось. — Я как раз на свидание бежала. Ночью, понятно. И только выбежала на тропинку — смотрю — кто — то стоит. Темно, не разглядишь. Я думала, это Аким. Думала, он просто раньше меня подошел. Но потом смотрю, нет, кто — то чужой. И вот что странно — совсем темно было, а я почему — то могла ясно разглядеть его лицо. И поначалу даже не испугалась. «Ты кто?» — спрашиваю. — а мы, понятно, уже все между собой перезнакомились, всех знали. «Это неважно», — говорит он таким мягким голосом. «Что ты тут делаешь?» «Киру жду». И тут только я поняла, кто это.

— Кто? — в ужасе повторила Ждана.

— Оборотень, понятно, — буднично ответила бабка. — как есть, оборотень.

Она на миг замолкла. Я представил себе тропинку, озаренную звездным светом и темную колеблющуюся фигуру впереди и сердце у меня странно заныло.

— Я ему и говорю — сгинь, нечистая сила, — продолжала Катерина. — А он поглядел на меня и улыбнулся. «Не бойся», — говорит — «разве ты — Кира?»

— А как он выглядел? — медленно спросил Тим.

— А никак. В точности как человек. Никак. Ну, я и не рассматривала его. Повернулась и назад побежала. Какое уж тут свидание. А назавтра узнала, что Кира и впрямь ушла. Встала ночью, вышла из дому и ушла. Видно, позвал он ее. Пошла за своей душой.

— А где была ее душа? — спросила Ждана.

— Они и забрали. Вот она и пошла, чтобы душа соединилась с телом. Ведь если души нет, какой же ты человек? Просто видимость, подобие.

— Оборотни! — пискнула Ждана. Она съежилась и казалась сейчас еще меньше. — А кто они такие?

Старуха пожала плечами.

— Кто знает? Говорят, они живут за лесом. Или за горами. Иногда подходят к поселкам. Ветер зимой говорит их голосом. Они вынимают у людей душу. А потом выманивают их к себе. На них опасно смотреть. И слушать их опасно.

— А что они делают с теми, кто к ним уходит? — спросил Тим.

— Водят их, — коротко ответила старуха.

— Как это — водят?

— А как ты играешь в куклы?

— Я не играю в куклы, — обиделся Тим. — Что я вам, девчонка?

Но всем все равно было страшно.

Снаружи было уже совсем темно, на сторожевой вышке бил гонг, созывая людей на вечернюю молитву и на ужин, голоса и музыка за стеной надрывались все отчаяннее, пытаясь заглушить вой ветра, пламя в очаге мерцало, а углы просторной комнаты были погружены во мрак. У меня заслезились глаза, как бывает, когда долго смотришь на огонь, горло перехватило, я попытался сделать вдох — и не смог. Видимо, я захрипел, потому что старуха обернулась ко мне, и это было последнее, что я помнил.

Когда я очнулся, все они окружили меня, но близко не подошли — просто, я лежал на полу, а они стояли и смотрели на меня сверху вниз. На лицах у них читалось любопытство вперемежку с брезгливым ужасом.

Я понял, что на меня опять накатило. До сих пор это были вроде как мимолетные обмороки — просто начинала кружиться голова — и тут же все проходило. А тут вдруг такое… словно из — за сверлящего воя ветра мне вдруг стало трудно дышать. Да разве бывает такое из — за шума ветра, какой бы он ни был?

— Припадочный, — брезгливо сказал Тим. — Эй, да он припадочный.

Старуха, странно на меня поглядывая, приподняла мне голову и дала напиться воды. Мне, вроде, стало полегче. Осталось только какое — то ощущение скрытой неловкости, чего — то, от чего нельзя избавиться — можно только постараться забыть.

— Катерина, а что… — опять завел было Тим.

— Хватит болтать, — прикрикнула она на него. — Вы и так засиделись.

Идите, идите спать.

Тим попробовал что — то возразить, но поглядел на ее суровое, точно высеченное из камня лицо, освещенное красноватыми отблесками пламени, и заткнулся.

Я тоже пошел к двери, ведущей в детские спальни, но она сказала:

— Люк! Останься.

Я задержался на пороге, вопросительно глядя на нее. Как всегда после таких припадков я ощущал слабость и звенящую пустоту — я предпочел бы, чтобы Катерина сейчас оставила меня в покое.

Она продолжала неподвижно сидеть в своем глубоком кресле.

— Подойди, — велела она.

Я неохотно приблизился и встал перед креслом, напряженно вытянувшись.

Она внимательно меня рассматривала — точно увидела впервые.

Потом, помолчав, спросила:

— И давно это с тобой?

Я ответил:

— Нет… не знаю. Просто это в первый раз так сильно.

Она покачала головой.

— Твои родители вроде были здоровыми людьми. И бабка по матери — тоже.

Остальных — то я не знала. А… ты на что — нибудь еще жалуешься?

Я недоуменно захлопал глазами. Я все время жаловался на голод — все в общине зимой недоедали, а дети, так те все время бегали голодными — что с них взять, ведь они все время растут. Но ведь это обычное дело!

— У тебя нет… видений? Тебе ничего не кажется?

— Видений? Как у отца Лазаря? Нет. Ведь… он же священник. А я нет.

Она покачала головой.

— Ты не годишься для обычной жизни, Люк. — пробормотала она себе под нос, так, что я еле расслышал ее. — А на что ты годишься, я не знаю. Ладно. Поглядим.

Я продолжал стоять, вопросительно глядя на нее, но она сказала:

— Что ты уставился? Ступай.

И я пошел спать. Она продолжала что — то бормотать себе под нос, глядя на огонь, но я уже не слышал.

С тех самых пор жизнь моя изменилась. Ненамного, почти незаметно, но изменилась. Сверстники стали меня сторониться, а взрослые посматривали искоса и как — то выжидательно. Я чувствовал это, но научился держать свои чувства при себе — просто делал вид, что ничего не замечаю. Должно быть, мною руководило то стремление к самосохранению, которое заставляет все живые существа не задумываясь делать какие — то правильные вещи — иначе, покажи я, что отношение бывших моих приятелей меня задевает, они в конец затравили бы меня так, что я бы света белого не взвидел.

Ветер держался еще несколько дней, потом стих, и мы отправились на берег — разбирать приношения, которые море отдавало нам, расплачиваясь за все тела утонувших рыбаков, за всех сборщиц раковин, застигнутых на отмели приливом… Небо было почти ясным, и в нем высоко — высоко парили птицы — огромные, отсюда они казались черными точками, и старуха Катерина сказала, что это предвестники ранней весны. Хорошо. А еще лучше было бы, если бы люди засыпали на всю зиму, а весной, когда солнце, наконец, переваливает через горный хребет, просыпались бы и принимались за дела. А то зима все тянется и тянется и под конец от нее можно свихнуться потому, что ты уже не знаешь, чем себя занять. Единственная радость — такие вот дни затишья, когда все торчат на берегу. Один раз я даже видел, как вдалеке проплывают похоронные лодки с мертвецами — их спеленутые тела отлив уносил далеко в открытое море. Зимой смертей всегда больше, чем летом — особенно среди стариков. Должно быть, эти лодки плыли недолго, от соседнего поселка — потому что факелы у них на носу еще продолжали гореть, освещая мертвым их последнее плавание. У нас тоже были в эту зиму похороны, но обряжают покойников и отпускают их в дальнее плавание, на поиски Счастливых Земель, одни только Старшие, да еще, конечно, священник. А остальным и смотреть на это нельзя.

* * *

Долгая в наших краях зима, долгая и холодная, но и ей приходит конец — волны перестают перекатываться через песчаную косу и женщины ночами в часы отлива охотятся с острогой на отмели и вспыхивают и гаснут в воде отражения факелов. Тропа к верхним пастбищам совсем заросла и пришлось заново расчищать ее огнем и я видел, как те деревья, что помоложе, расступаются, уступая пламени дорогу. Я с нетепением ждал лета, когда община, покинув тесные зимние дома, переберется в летние — на выгоны в предгорьях, рядом с такими же летними стоянками соседних общин — за зиму я уже успел подзабыть, что между ребятней из чужих общин часто вспыхивают жестокие драки, да и других неприятностей хватает — и тяжелой работы тоже, — а помнил только, как там было хорошо: как жгли костры и пели песни, и справляли праздник летнего солнцестояния и праздник урожая, и как спали под открытым небом, и как скрипели в траве пестрые маленькие пильщики. Но пока до лета было еще далеко — долины в предгорьях лежали под снегом, а люди общины сбрасывали зимнюю одурь, в шумных ссорах выплескивая все раздражение, накопившееся за полгода вынужденного безделья. Полы в молельном доме выскоблили добела и натерли пахучим воском, стены украсили гирляндами из зеленых веток и отец Лазарь отслужил первую весеннюю службу. Это была благодарственная служба для всех жителей общины, и люди, стосковавшись по торжественной, высокой речи, пришли задолго до начала действа и перешептывались, и вздыхали, с нетерпением ожидая появления Святого отца.

Он появился из бокового придела, куда имел право входить только он один, в белом своем облаченье, торжественный и величавый и сотня лиц засветилась счастливой гордостью, потому что люди сейчас были не просто отдельные люди, но Община, меж членами которой протянулись невидимые нити единения.

Младшие теснились на специальном помосте сбоку — чтобы не попадаться под ноги остальным, и видно оттуда все было хорошо, потому что помост поднимал нас над морем склонившихся голов. Я жадно рассматривал Священника — он был бледным, невысоким, и казался немощным, но в нем чувствовалась какая — то внутренняя сила, недоступная остальным — власть, освещавшая его лицо изнутри, точно бледное пламя. Голос у него был глубоким и красивым, а уж торжественным до того, что, когда я слышал его, у меня что — то обрывалось внутри.

Сначала он поздравил всех с приходом весны — объявил начало Нового года и сказал, что по всем приметам год должен быть хорошим, плодородным, и все радостно закивали, хоть, по — моему, он говорил это и прошлую весну, и позапрошлую — только каждый раз другими словами. Потом прочитал короткую проповедь о Труде, Обязанности и Воздаянии — но это было только начало, и, когда он смолк, а люди замерли в ожидании, он помедлил, и, дождавшись, пока молчание не сделалось совсем уж нестерпимым, он, наконец, возвысив голос — так, что, казалось, я услышал слабое эхо, отразившееся от бревенчатых стен, поведал нам о тех видениях, которые были ему зимней ночью — потому что на то он и священник, чтобы видеть скрытое от остальных.

Я вставал на цыпочки, приоткрыв рот, стараясь не упустить ни одного его слова — он говорил о вещах, мне непонятных, но от того не менее прекрасных — может, только Старшие знали о чем он толкует, да и то сомневаюсь.

«И увидел я огненные колесницы, летящие по воздуху… и увидел я дома, возносящиеся до небес… И было могущество нашего племени неизмеримо ни мощью волн морских, ни светом звезд небесных. И все, что делалось людьми, сгорало в огне и возрождалось вновь, и рушились горы, и возносились горы, и россыпь факелов отбрасывала свой свет до самого горизонта. И увидел я мощь человеческую и возгордился за нее, и оплакал ее… Кто захочет жить вечно? Кто способен вынести свидетельства былого величия? Радуйтесь, ибо участь наша прекрасна — ноша Свидетеля не тяготит нас и тяжесть Могущества нас миновала…»

И все в таком же роде.

Иногда мне даже казалось, что я схватываю то, о чем он толкует — не понимаю, но именно схватываю, словно смутные картины, возникающие у меня в голове были задернуты какой — то пеленой, которая никак не может упасть. Думаю, все остальные чувствовали то же самое — иначе почему бы они выслушивали всю эту странную речь в такой благоговейной тишине?

Затаив дыхание, не в силах отвести взгляда, я всматривался в горящие глаза Священника. Один раз мне даже показалось, что и он поглядел на меня, быстро, но внимательно, точно в самую душу заглянул.

Наконец, он закончил проповедь, и, когда сошел с кафедры, уже не казался таким тщедушным — отблеск былого величия все еще лежал на нем. Он углубился в боковой придел, а затем вынес блюдо с хлебами и начал одаривать ими прихожан, каждый из которых отламывал по кусочку, кланялся и выходил из церкви. Такая церемония проводилась только два раза в году — на Новый год, когда община благодарила Господа за то, что помог пережить зиму, за приход весны и на Праздник урожая осенью, потому что хороший урожай — это еще год жизни, а иногда — и благоденствия.

Наконец, все старшие, получив свою долю, потянулись к выходу, и за ними наступила наша очередь. Я был одним из последних — с некоторых пор я вообще старался держаться в тени, насколько это возможно. Не поднимая глаз на священника, я, склонившись над блюдом, устланным зелеными листьями, отломил кусочек хлеба, и тут почувствовал на себе внимательный взгляд.

— Подожди здесь, сын мой, — сказал Священник.

Никаким его сыном я не был — он всех так называл.

Я отошел к наружной стене, выжидая, пока тот не отошлет последнего прихожанина. Наконец, молитвенный дом опустел и священник, устало опустившись на боковую скамью, сделал мне знак подойти.

— Погляди на меня, мальчик мой, — повелительно произнес он.

Я покорно поднял голову.

— Ты должен говорить со мной абсолютно откровенно, — сказал он, — я не желаю тебе зла.

Я молча кивнул.

— Эти твои… приступы… они не сопровождаются видениями?

— Нет, святой отец. Это… ну, просто приступы. Я теряю сознание, и все.

Он задумался.

— Способность Видеть — тяжелый дар. Быть может, ты просто не хочешь признаватся себе в нем.

Я понял, что отчасти он говорит о себе, и, пожалуй, заинтересовался. Кого не заинтересует загадочная способность святых отцов видеть странные вещи, недоступные ни одному обычному человеческому взору?

Потому я честно напрягся, стараясь отталкиваться от того, о чем он сегодня рассказывал — о Власти и Силе, о Поражении и Утрате.

— В пламени очага? В дыму?

— Нет, святой отец, — сказал я, — Нет… ничего.

— Все, что не от Господа, все от нечистого, Люк, — сказал он тихо.

— Но у меня нет Дара, святой отец, — в отчаянии сказал я. — Ничего нет, Господь свидетель.

Он помолчал. До сих пор лицо у него было добрым и мягким, сейчас он смотрел куда — то вдаль и оно сразу стало чужим, словно ему уже не было до меня дела и он больше не старался мне понравиться.

— Ладно… — сказал он, наконец, — Временем располагает Господь, мы же только пользуемся им. Подождем… он сам знает, когда прислать мне преемника.

Я вопросительно взглянул на него, но он со скрытым раздражением махнул рукой.

— Иди… иди, мальчик…

И, когда я уже был на пороге, задумчиво сказал мне вслед:

— Там видно будет…

* * *

Поначалу мне казалось, что, раз уж жизнь моя так странно изменилась и даже сам святой отец заинтересовался мной, то вот — вот произойдет что — то интересное, но на самом — то деле все выходило еще хуже, чем раньше. Со всеми моими сверстниками уже возились не старухи, а молодые, сильные мужчины и женщины, которые брали их то в лес — на охоту и на расчистку зарослей, то на весеннюю стрижку овец, а меня определили к однорукому Матвею — рыбаку, которому я помогал выбирать сети. Работа была не тяжелая, но уж больно нудная, а Матвей, вдобавок, был человек молчаливый, а подчас так и вовсе меня не замечал. Бывших приятелей своих я видел, только когда все собирались за обедом в общинном доме — они приходили разгоряченные, смеялись и, перебивая друг друга, обсуждали всякие новости, всякие недавние события, в которых мне не было места. Однажды я услышал, как Тим вновь завел разговор о том затонувшем поселке. Он уверял, что действительно видел его. Одно дело — слушать всякие байки долгой зимней ночью, когда тебя окружают постылые стены зимних жилищ, а истосковавшееся воображение расписывает яркими красками всякие чудеса и приключения, а совсем другое — когда тебе рассказывают такую историю в ясный весенний день, когда и без того хватает, чем заняться. Почему — то весной такие истории теряют изрядную долю прежнего страха — а вместе с ним и прежней привлекательности.

Потому какое — то время все от рассказа Тима просто отмахивались.

Но он упорствовал.

Он все продолжал твердить, что, если выбрать пасмурный день со спокойной водой, когда море вбирает в себя остатки света, а не отражает его от поверхности, то с высокой скалы, которая лежит за час пути отсюда и впрямь можно увидеть кое — что. Он так извелся, что я сделал вид, что верю ему — просто потому, что хотел ему угодить — хотел, чтобы со мной обращались как прежде — как с равным. Но, казалось, на остальных та легкость, с какой я готов был принять эту историю, произвела обратное действие — Тим чуть не заплакал от злости.

— Ублюдки, — сказал он, — вон, даже придурок верит.

— На то он и придурок, — рассудительно заметил Дарий. — Это выдумки. Старухи малолеток пугают, чтобы они далеко не забредали, а ты и купился. Да я тебе таких историй сколько угодно расскажу…

— Знаю, знаю… про упырей твоих вонючих.

Тим надулся и покраснел, точь в точь как рыба — шар, когда ее вынимают из воды — дело явно шло к драке.

— А пошли посмотрим, — сказал он. — Его и сейчас наверняка видно — пока гроза собирается.

Я был уверен, что ничего там нет, и что Тим, потерпев позорное поражение, наверняка разозлится еще больше, но отступать уже было поздно и я согласился. Дарий тоже согласился — ему не терпелось насладиться унижением приятеля. Остальные отказались — быть застигнутым грозой вдалеке от дома — штука неприятная, да и никто не позволил бы нам всем, целой ватагой, ускользнуть из поселка.

Воздух был тяжелым, душным, и, казалось, я видел, как в нем проскакивают крохотные синие искры. Небо опустилось так низко, что я, вроде, даже ощущал, как оно давит на плечи. Я пожалел, что встрял во всю эту историю — окажись я свидетелем победы Тима, или его поражения, это все равно ничего не изменило бы, но меня гнало вперед любопытство и странная смесь надежды и страха, — ведь если эта легенда окажется правдой, то, может, и все остальное, о чем рассказывают — тоже.

— Вот оно, это место! — гордо сказал Тим.

Он стоял на самом краю обрыва, а потом лег на живот, упершись руками в каменную кромку, и стал вглядываться в серую глубину.

— Ничего не видно, — с торжеством сказал Дарий, — ты все выдумал.

— Да смотри же получше, дурень!

— Врешь ты. Ничего там нет.

— Да вот же он, говорю тебе!

— А пусть придурок скажет.

— Он сюда не заберется. Кишка тонка!

— Эй, Люк! Давай сюда! Что ты там застрял? Испугался?

Я стиснул зубы и тоже подобрался к краю обрыва. Если поглядеть вниз, то можно было увидеть, как крохотные волны терпеливо и незаметно вылизывают берег — мягко, нежно, — словно это и не они прорыли в твердой породе тоннели и гроты, которые в конце концов разрушат всю эту громадину, превратив ее в груду камней — такую же, как те, что уже лежат на берегу.

Море тускло отсвечивало и больше ничего не было видно.

— Да не так, — с досадой сказал Тим. — Нужно как бы заглянуть в воду, сбоку, чтобы свет в глаза не бил.

Я улегся рядом с нем и оперся руками о холодный камень. На какой — то миг я ощутил приступ головокружения и в ужасе подумал, что припадок настигает меня именно сейчас. Но это случилось оттого, что я увидел, как поверхность воды распахнулась, пропуская мой взгляд дальше, в глубину, и там было что — то…

Я увидел, что из темноты поднимается бледный силуэт какой — то постройки — она была больше общинного дома, больше, чем все дома поселка, поставленные друг на друга — основание ее уходило в туманную глубину, темные ряды окон смотрели на меня пустым взглядом, точно глаза безумца… мне даже показалось, что я вижу, как что — то мелькнуло в одном окне, но, пока я всматривался, порыв ветра скомкал водное покрывало, контуры странного здания заколебались, пропали… Каждая крохотная волна по своему отражала грозный свет сумрачного неба, все двигалось, переливалось, подернулось рябью.

Я медленно поднялся, машинально отряхивая колени.

— Ну что, видел? — нетерпеливо спросил Тим.

— Да, — сказал я, — там затонувший поселок. Очень большой.

— И ты что думаешь, — презрительно сказал Дарий, обращаясь к Тиму, — что я поверю придурку?

Я не ответил.

* * *

Тим, казалось, и сам поверил в то, что ничего такого он не видел, но мне таинственный поселок на дне не давал покоя. Я все думал, с кем бы мне поговорить, кто согласился бы меня выслушать — и, наконец, выбрал священника — в конце концов, именно он должен разбираться в таких вещах. Поэтому я дождался окончания вечерней службы и встал у дверей, дожидаясь, пока прихожане не покинут молельный дом и я смогу остаться со священником с глазу на глаз — мне не хотелось позориться прилюдно, а священник часто беседовал один на один со своими прихожанами — это входило в его обязанности.

В молельном доме было сумрачно и отец Лазарь не сразу заметил меня. Я видел, как он прохаживается вдоль переднего ряда пустых скамеек — вид у него был усталый и сейчас он казался совсем нестрашным. Потом он остановился и уже было поднял руки, чтобы стащить через голову парадное облачение, но тут я тихонько кашлянул, и он обернулся.

— Да мальчик мой, — сказал он, — что ты хочешь мне сказать?

Он глядел на меня с каким — то выжидательным любопытством, и, словно бы, с тайной надеждой. Может, он решил, что я пришел к нему, чтобы сообщить, что меня, наконец, посетили видения?

— Мне… нужно спросить вас кое о чем, святой отец.

Он тихонько вздохнул, но ответил довольно терпеливо:

— Я слушаю тебя. Может, давай, присядем?

Он передвинул скамью и сел напротив меня, внимательно вглядываясь мне в лицо. Он погасил уже почти все светильники — я едва мог разглядеть его.

Я сказал:

— Мне случилось увидеть кое — что. Под водой. Что — то, вроде большого дома. Или даже поселка. Он лежит в глубине, под обрывом, в часе ходьбы отсюда.

Он не удивился, а, устало проведя ладонью по глазам, сказал:

— Да. И что же?

— Что это такое, святой отец? Кто его построил? Под водой!

— Я не думаю, что его построили жители глубин, — сказал он мягко. — Скорее всего, он просто ушел под воду, когда — то очень давно. Таких затонувших строений полно по всему побережью. Это свидетельства былого процветания — ты же сам знаешь, что у нас в поселке можно найти всякие вещи, секрет изготовления которых утерян. Так и эти дома.

Это я как раз мог понять. У меня и самого хранилась такая штука — стеклянный шарик, который я прошлым летом выменял у парня из соседней общины на светлячка — скрипача. Поймать скрипача нелегко, но и стеклянный шарик — вещь ценная, теперь больше таких не делают, да и как раньше делали, непонятно. Теперь — то стекло все получается мутное, тусклое, бесцветное, а шарик тот был ярко синим, и под солнечными лучами вспыхивал малиновым огнем. Думаю, потом тот малый жалел, что уступил его мне, но мена есть мена.

— Говорят, — продолжал он, — что, когда мы пускаем в плавание похоронные ладьи, они в конце концов приплывают к берегу, где стоят такие вот дома. Там никогда не заходит солнце. Там всегда лето. Земля вечного блаженства. Но знаешь, — он доверительно склонился ко мне, — возможно, то, что я скажу, покажется тебе ересью, но сам я так не думаю. Страна вечного блаженства находится не на земле — Господь воздвигнет ее для нас на своих небесных полях.

Он тихонько вздохнул.

— Похоже, я потакаю суевериям. Но людям нужны суеверия — такова их природа.

— Святой отец… там, в глубинном доме… кто — то живет?

Он пожал плечами.

— Это — хорошее убежище для многих морских тварей. Вот кто занял наше место.

Он криво усмехнулся.

— Достойная участь, не правда ли?

На месте ему не сиделось — он встал и прошелся передо мной.

— Я не сомневаюсь в мудрости Господа — сказал он. — Как я могу? Но порою я думаю — что же мы сотворили такого, что он позволил тварям морским заплывать в наши дома?

Что — то было такое в его голосе, что у меня мурашки по спине пробежали.

Верно, на то он был священником, чтобы видеть то, чего не видят остальные, но это, наверное, страшная участь.

— А ведь раньше, — сказал он, — огни наших поселений простирались от горизонта до горизонта. Я иногда вижу их в своих снах — они мерцают, точно небо, полное созвездий.

— Может быть, это просто сны, святой отец, — сказал я неловко.

Уже потом я подумал, что бестактно было сомневаться в истинности его слов, а значит, и в его даре, но мне просто хотелось его утешить. Видимо, он понял это, потому, что в его голосе, когда он мне ответил, не было обиды.

— Я и сам бы рад был полагать, что это просто сны, — сказал он, — и принять нынешнюю наше участь, как единственно возможную, и не знать ничего другого. Но ведь, Люк, ты и сам видел этот дом в море. Мы отступаем шаг за шагом, век за веком. Волны слизывают берега. Зимы становятся все длиннее. Род людской идет на убыль. А теперь дьяволу и этого мало. Но лучше смерть, лучше конец света, чем такое… потому что смерть не отнимает у тебя твоей бессмертной души. Вот самое страшное, мальчик мой. Вот самое страшное.

— Вы говорите… про этих? — нерешительно спросил я.

— Да, — сказал он. — Я говорю об этой мерзости. Демоны. Оборотни. Это они насылают порчу — безумие, которое поражает целые поселения… Они, эти приспешники нечистого… Когда они появились? Когда силы преисподней выпустили их на нас? Древние летописи ничего не говорят о них. А в моих видениях они в последнее время появляются слишком часто.

Мне стало страшно. Он вроде как был не в себе — смотрел уже не меня, а в пространство, и голос у него сделался сухим и отрывистым… Я решил, что, раз он говорит уже не со мной, мне следует поскорей убраться отсюда — негоже видеть такое непосвященному человеку. Он по моему, и не заметил…

* * *

Весна в поселке — бурная пора. Летом жизнь тут замирает, потому что вся община перебирается в предгорья — в летние лагеря, а молодежь и подростки — еще выше, на летние пастбища, куда перегоняют скот все ближайшие общины. Летом зной падает с небес точно копье, поражая всех, без разбору и воздух на побережье насыщен сладковатым запахом гниющих на солнце водорослей, — выброшенные штормами на песок, они превращаются в упругую, спекшуюся корку, тянущуюся вдоль берега на многие часы пути. Весной играют свадьбы те, кто познакомился прошлым летом на верхних пастбищах, или те, кого высватали — если летние дома их общин стоят в долинах, находящихся слишком далеко друг от друга, и у молодых не было возможности самим познакомиться друг с другом. У нашей общины брачный договор еще с тремя поселками — не с теми, которые находятся поблизости, а с другими, дальними, — кто — то берет наших женщин, кто — то отдает нам своих — в этом могут разобраться одни только старухи, которые и следят, чтобы все было как положено. Я только знаю, что брачные законы нарушать нельзя. И что никто никогда не женится на своих. Говорят, что Леон, тот малый, который посреди зимы пошел в лес и пропал там, на самом деле отправился в один такой поселок, отбивать девушку, которую выдали замуж прошлой весной — вроде, они полюбили друг друга еще год назад, летом, а потом девицу выдали побыстрей от греха подальше. А его, когда он добрался до той, чужой общины, по слухам, поймали, когда он пытался милую свою выкрасть; нравы там крутые — тело его скормили морю, а голова торчала на колу всю долгую зимнюю ночь.

На этот раз, вроде, никаких трагедий не предвиделось, потому что жених, Карл, знал свою девушку — они познакомились еще в прошлом году и, хотя свадьба эта вряд ли была по любви, никто из них особенно не отпирался. А то как можно всю жизнь прожить с женщиной, про которую ничего не знаешь, кроме того, что тебе рассказали о ней старшие? Говорят — то, похоже, всегда одно и то же — что девушка, мол, красива, трудолюбива и из достойной семьи — ну а вдруг на самом деле она сущая змея, да и только?

Когда подъехал свадебный поезд, все высыпали за околицу его встречать — целую зиму мы и носа наружу не показывали и развлечений у нас никаких не было, а тут такое зрелище! Повозки — целых три! — повсюду разукрашены цветущими ветками и лентами, а невеста приехала с подружками. Сама она была закутана в какой — то платок, сквозь который и разглядеть — то нельзя, что она из себя представляет. Снимет она его только в молельном доме, перед самым венчанием — хотя, поскольку молодые видались и раньше, если только за зиму с ней ничего не приключилось, то особых потрясений у жениха не будет. Ну, а подружки, которым еще только предстояло найти себе мужа, были разодеты в пух и прах, и так и стреляли глазами во все стороны; их бусы и браслеты позванивали, когда повозку подбрасывало на ухабах, и колокольчики на парадной сбруе тоже звенели так, что дух захватывало.

Раньше — то я не больно обращал внимание на девчонок, полагая их существами глупыми и бесполезными, а тут вдруг не мог оторваться от этого зрелища — какие они были прекрасные и недоступные, аж глаза резало — точно стайка ярких птиц спорхнула с неба и расселась на ветвях, щебеча и переливаясь.

Взрослые парни в толпе подталкивали друг друга локтями и отпускали шуточки, а те лишь хихикали и кокетливо закрывали глаза уголком платка. Ведь жених тоже был с дружками, и вполне могло получиться так, что за этой свадьбой будут и другие. В общинном доме поставили столы, а на площади соорудили помост для танцев, и ребятня уже крутилась около хлопочущих женщин в надежде стянуть что — нибудь съестное. Карл, разряженный, в слишком тесной праздничной куртке, которая передавалась в их роду от отца к сыну и надевалась только по таким вот случаям, деревянной походкой подошел к телеге и помог невесте спуститься. Она оперлась на его руку и будто нечаянно сдернула платок с головы. За Карла можно было не беспокоиться — она, по крайней мере, была хорошенькая. У нее были темные живые глаза и блестящие черные волосы, завивающиеся колечками на висках. Мочки ушей у нее, как это водится во многих общинах, были оттянуты тяжелыми серьгами, но это ее не уродовало.

Карл так и раздулся от гордости за такое сокровище, а девица, вспыхнув, поспешно натянула свой платок, и они рука об руку прошли в молельный дом в сопровождении хлынувшей за ними толпы родственников, друзей и подружек жениха и невесты. Поднялся такой шум, что я только одурело вертел головой, пытаясь пробиться ближе к двери молельного дома, чтобы хоть краем глаза поглядеть на венчание — внутрь меня все равно бы не пустили, никого из младших не пускали на такие церемонии, если только это были не родственники жениха и невесты.

На родственницу невесты я и наткнулся — наступил ей на ногу — тесно было, да и толкались все здорово; кто — то двинул меня локтем в бок и я потерял равновесие. Раздалось тихое «ох!»

— Извините, — пробормотал я.

— Ничего, — отозвался тихий голос.

Девчонка была не из наших — приехала со свадебным поездом и разодета была, как положено на праздник — косы украшены цветным бисером, на плечи накинут пестрый платок. Она была тоненькая, почти прозрачная — глаза серые, а кожа такой белизны, что, казалось, светится изнутри. Уж не знаю, что со мной стряслось — я вытаращился на нее так, точно кроме нее тут на много лиг вокруг вообще не на что было смотреть. Потом сообразил, что просто так пялить глаза неловко и попытался завести вежливый разговор — спросил, не приехала ли она с невестой, хотя, честно говоря, это было и так ясно. Она чуть — чуть улыбнулась, словно показывая, что понимает, какой я полный дурак, и кивнула головой.

— Тебя как зовут, — спросил я.

— Тия.

— А меня — Люк.

Сообщив ей эту потрясающую новость, я начал лихорадочно гадать, что бы ей еще такое сказать, — и все никак не мог сообразить. Она, похоже, была совсем не вредная — бывают такие девчонки, сущие змеи, — не стала наслаждаться зрелищем моих мучений, а опять чуть заметно улыбнулась, и уже собралась скользнуть обратно, в толпу, как вдруг, приподняв голову, перевела взгляд куда — то мне за плечо.

Кто — то двинул меня кулаком под ребро — довольно чувствительно.

Я обернулся. Это был Тим.

Он стоял, глядя то на девчонку, то на меня, и ухмылялся.

Улыбка его мне не понравилась — что — то в ней было такое…

— Что это ты к ней прицепился, припадочный, — сказал он, — может, решил, что и тебе такую свадьбу устроят?

Я вдруг почувствовал, что у меня онемело лицо — словно я вышел из протопленного дома прямиком в зимнюю ночь.

— И тебе незачем с ним болтать, — это он уже ей, — ведь он же придурок. Таких как он ни одна община не позволит сватать — к чему ублюдков плодить?

Холод, который дышал мне в лицо, стал и вовсе нестерпимым; глаза защипало и я кинулся на Тима. Он был не намного старше меня, но за последний год здорово вытянулся и раздался в плечах. И силой, и ловкостью он меня превосходил, но сейчас мне на это было наплевать. Я размахнулся и ударил его кулаком в зубы. Должно быть, накинулся я на него с такой яростью, что в первый момент он даже растерялся. Но ненадолго. Вскоре он уже сидел на мне верхом и тыкал меня лицом в дорожную пыль, а я отчаянно извивался, пытаясь его сбросить.

Наконец, нас растащили. С некоторым трудом, потому что оба мы вырывались из рук миротворцев, — каждый пытался дотянуться до противника, чтобы врезать ему напоследок. Когда темная волна слепой ярости отхлынула, я начал вертеть головой, пытаясь отыскать в толпе Тию. Но ее нигде не было.

На свадьбах, где бывает полно всякого чужого народу, часто случаются стычки, но, хоть провинность наша считалась не такой уж серьезной, без наказания не обошлось. Уж не знаю, как там наказали Тима, а я весь остаток долгого весеннего дня просидел в пустой кладовой общинного дома.

Там было полутемно — свет проникал лишь сквозь одно — единственное окошко под потолком. Откуда — то из неимоверной дали до меня доносился шум свадебного веселья. Я даже не жалел, что не участвую в нем — я вдруг почувствовал себя совсем чужим, словно все те фантазии, которыми обычно тешит себя малышня насчет того, что их подменили в детстве, и на самом деле оказались правдой, а те люди, что сейчас шумят и хохочут далеко за стеной, — вовсе не мои друзья, родственники и наставники, а чудовища, которые ради какого — то зловещего развлечения примерили на время человеческий облик. Потом я подумал, что они — то в порядке, а что — то не то со мной самим, что я и есть такое чудовище, а остальные, наконец, разгадали это, как бы здорово я не притворялся.

На самом деле, я воображал себе всякие ужасы потому, что это было не так страшно, как думать о том, что выкрикнул мне Тим. О том, что я просто — напросто отверженный, у которого никогда не будет ни жены, ни детей. Все браки планируют старшие, и именно они следят за тем, какие семьи могут породниться друг с другом — так с незапамятных времен положено, — и без их разрешения не будет сыграна ни одна свадьба. О том, что остаток дней мне придется прожить в одиночестве, как тому же Матвею, у которого вся семья погибла по время весеннего урагана лет пятнадцать тому назад. Самого его тогда завалило обломками и он потерял руку, и с тех пор жил на отшибе, не слишком — то беспокоя себя делами общины — но я как — то не предполагал, что такая же участь может ожидать и меня самого. Думал я и о Тие, — вспоминал ее прозрачные серые глаза с темными ободками вокруг радужки, ее мимолетную скользящую улыбку, — и тут уж мне стало совсем грустно. Должно быть, я впервые осознал, каково это — когда от тебя ничего не зависит, когда ничего нельзя изменить.

Я и не заметил, как заплакал — отчаянными, злыми слезами.

Мне было неловко, несмотря на то, что никто меня в этот момент не видел; но я ничего не мог с собой поделать. Мне было так одиноко — тем, кто шумел и веселился за стенами кладовой на задворках общинного дома, не было до меня никакого дела, и впервые до меня дошла беспощадная истина — с этим придется смириться потому, что так было и раньше, да и дальше так будет, и тут уж ничего не изменишь, как бы я ни старался. Как ни странно, эта мысль вдруг принесла облегчение — словно осознав, что я никому не нужен, я одновременно избавился и от гложущего подспудного чувства вины — раз они мне ничего не должны, то и я — им, понятное дело. Это было ощущение свободы….

* * *

Поэтому я уже не удивился, когда мне велели окончательно перебраться из общинного дома, где находились комнаты младших, в хижину на берегу. Пожалуй, в глубине души я даже обрадовался такой перемене — видеть сверстников мне сейчас было тягостно, и, чем больше я старался быть для них своим парнем, тем яснее они давали мне понять, что этот номер у меня не пройдет, а Матвей, в помощь которому меня поставили, хоть и не обращал на меня внимания — вообще, он со времени урагана, как говорили, слегка двинулся мозгами, — по крайней мере больше молчал, чем разговаривал, и не дергал меня попусту. За день он мог вообще не сказать ни единого слова, или ограничивался самыми необходимыми распоряжениями.

Сначала я только радовался этому, потому что и сам предпочитал помалкивать, не задавать вопросов, словно боялся услышать в ответ подтверждение тому, что я и сам уже в глубине души знал — община отторгала меня; мне не было тут места. Да, все верно, но ведь для чего — то я ведь был предназначен? Зачем — то нужен? Вообще — то, община заботится о людях — о здоровых людях, да и о стариках тоже, потому что, раз уж человек дожил до старости, он уже столько знает и умеет, что заработал право греться себе на солнышке или у печки и гонять по всяким поручениям тех, что помоложе. У нас тут всем заправляют старики, да и в других поселках, насколько я знаю, тоже. Именно они по им одним известным приметам решают, когда выгонять скотину на верхние пастбища, когда сеять, когда закрывать дома на зиму, да и все остальное тоже — они мирят рассорившихся, судят провинившихся, сватают и хоронят. Остальные же — не только младшие, но и взрослые, здоровые мужчины и женщины просто делают то, что им велят. Правда, если все идет как положено, в раз и навсегда заведенном порядке, то и на долю стариков немногое остается. Может, именно потому они всегда чем — то недовольны?

…Время шло, солнце в полдень все ближе подбиралось к зениту и вода в его лучах отсвечивала нестерпимым блеском. Я сидел на прогретых мостках и смотрел, как выпрыгивают из воды рыбы — бабочки — они расправляли крылья и на какое — то время зависнув в воздухе, шлепались обратно в море. Точно радужное колесо — одна за другой. Одна за другой. В их единообразном мелькании было что — то одуряющее, и я вдруг почувствовал, как меня снова повело. Голова закружилась и я едва не свалился в воду — Матвей здоровой рукой успел подхватить меня. Какое — то время я одурело мотал головой, пытаясь придти в себя, а он, прищурившись, наблюдал за мной.

— Не повезло тебе, парень, — сказал он наконец.

Я несколько раз вдохнул поглубже, пытаясь утихомирить стиснувший горло спазм.

— Выпей воды, пройдет.

Я зачерпнул ковшом тепловатую воду из ведра — стало полегче, но, как всегда после приступа, меня грызла такая тоска…

— Что со мной будет, Матвей?

Он поднял брови.

— А… ты имеешь в виду — вообще?

Он вздохнул.

— Святой отец присматривается к тебе… не знаю, что из этого получится. Может быть, это еще не самое худшее.

Я задумался.

— Он разговаривал со мной как — то… спрашивал про видения. Но… у меня нет никаких видений, Матвей!

— Это его и беспокоит…

Я удивленно вытаращился на него, он же продолжал — неторопливо, точно разговаривал сам с собой.

— Конечно, трудно узнать, есть ли у человека способность видеть скрытое, или нет. А вдруг он просто врет, что что — то там видит — как проверишь? Правда, сам — то я думаю, что наш святой отец и вправду истинный святой отец и ему открывается то, чего другие не видят… но и ему не дано знать, кто и когда придет ему на смену. Вот он и ждет — а вдруг это окажешься ты?

— Почему именно я?

— Потому что у всех есть какое — то предназначение. У большинства жителей общины оно на виду. Это обычные, здоровые люди. Но ведь кто — то должен не просто выполнять обычную работу и рожать детей — кто — то должен уметь общаться с теми силами, которые нас окружают — и со светлыми, и с темными. А для этого он должен видеть эти силы и уметь разговаривать с ними. Поэтому считается, что в общине всегда есть человек, наделенный способностью ладить со скрытым миром. Обычно он один. Такой человек, понимаешь ли, всегда одинок. Но когда ему приходит пора уйти на покой, такие способности открываются еще у кого — нибудь. Он и становится преемником. Это не так плохо. Хуже будет, если святой отец обманется в своих ожиданиях.

— Почему?

— Святой отец всегда держится особняком, но тем не менее, он человек уважаемый. А если ты не годишься для этого…

«Все, что не от господа, все от нечистого» — вспомнил я.

— То… что будет?

Он похлопал меня по плечу.

— Будешь жить так, как я… сам по себе. Невеселая жизнь, верно?

Я честно сказал.

— Мне все равно. И мне не очень — то хочется становиться учеником святого отца. Я… я боюсь его.

Он хмыкнул.

— Его все боятся. Может быть со временем… ты поймешь, что это не так уж плохо.

Я удивленно поглядел на него.

— Тебе еще предстоит найти свое место среди нас. Иначе тебе придется туго. Община ведь сама по себе не добра и не зла — она просто заботится о своем благополучии, вот и все. Пока ты не угрожаешь ему, все в порядке. Но если ты ни для чего не годен… если ты представляешь для нее хоть какую — то опасность… сам знаешь, на каком краю мы держимся.

Я знал. Это было не столько знание, сколько смутные слухи — о том, что некоторые деревни после зимы находят пустыми, а в некоторых остаются лишь мертвецы, которые скалят зубы по углам… о безумии, которое караулит каждого, о смерти, которая всегда рядом, хоть и не всегда подходит так близко, что ее можно разглядеть.

— К тем, кто отличается от других, обычно присматриваются очень внимательно, потому что, понимаешь ли, кто знает, откуда пришло это отличие.

Может, это Господня воля, а может — дьявольские козни… А люди склонны во всем видеть худшее… Так уж они устроены, — продолжал Матвей. — Лучше тебе пореже попадаться на глаза старшим. Но пока тревожиться не стоит. Знаешь, иногда бывает… что такие припадки со временем проходят сами по себе.

Я кивнул, хотя в глубине души был уверен, что говорит он так просто для того, чтобы меня успокоить.

Море переливалось разноцветными огнями, рыбы — бабочки все выпрыгивали из воды и плюхались обратно, поднимая фонтанчики брызг. До самого горизонта, где протянулась туманная полоса, мир был спокойным и ласковым, но мне вдруг почудилось, что откуда — то потянуло таким холодом…

…Близилось лето и я уже мог разглядеть, как в туманной дымке, которая в теплые дни всегда застилала горизонт, медленно маршируют дальние смерчи. Скоро они подойдут к побережью и разноцветные твари, из тех, что каждое утро трепыхаются в сетях, уйдут подальше от опасности в темные прохладные глубины. Зато верхние пастбища только — только освободились от снега и пышная изумрудная трава торопливо затягивала зимние проплешины. Наступала пора, когда все прибрежные общины перебирались наверх, в предгорья, — именно там завязывались знакомства, которые потом оканчивались свадьбами, именно там старухи узнавали последние сплетни и обменивались историями, которые потом будут пересказывать слушателям помоложе в долгие зимние вечера.

А зима действительно была долгой — такой долгой, что память о прошлом лете, золотом и зеленом, уже успела стать смутной и нереальной — чем — то вроде яркого, но путанного сна. Помнилось только, что летом можно было свободно бродить от одного дома к другому, или даже от одной общины к другой, или уходить наверх, еще выше, на пустынные поляны, где паслись под присмотром молчаливых пастухов общинные овцы, а больше не было никого — разве что какой — нибудь скучающий подпасок окликнет тебя и остановится с тобой поболтать. Помнил я, одним словом, только то, что летом было здорово.

Я так ждал этого — нового — лета, оно так много обещало, что, когда оно наконец наступило, я вовсе не удивился тому, что все пошло наперекосяк, поскольку уже успел убедиться, какие странные превращения происходят с теми вещами и событиями, на которые возлагаешь особенно большие надежды.

Сборы и переезд на летнюю стоянку были долгие и хлопотные и занимали несколько дней, но меня они почти не коснулись — я хорошо запомнил совет Матвея пореже попадаться на глаза старшим, а они вели себя так, как будто меня и не существовало. По расчищенной тропе в горы потянулись повозка за повозкой, груженные общинным скарбом, вместе с ними отбывали и жители общины — те, кто покрепче, — чтобы наладить все на новом месте… собирались они с шуточками и песнями — видимо, рады были ускользнуть хоть на время от бдительного ока старших. Все мои сверстники тоже в конце концов перебрались наверх и я бродил по притихшему поселку, чувствуя странную легкость и опустошение…

Общинная зала была пуста — даже столы вывезли, молельный дом, казалось, тоже пустовал, но, когда я забрел туда, чтобы посмотреть, как солнце отбрасывает на вощенный пол цветные тени, проникая сквозь разноцветные стеклышки в окне — теперь таких уже не делают, — я услышал, как меня тихонько окликнули.

Внутри молельного дома, несмотря на бушующую полдневную жару, было сумрачно и прохладно, и я не сразу разглядел отца Лазаря, который сидел в полутьме бокового придела и рассматривал какую — то старинную книгу — только святые отцы и разбирают, что там написано. Видно, глаза у него привыкли к темноте, а впрочем, я слышал, что он, как и все посвященные, плохо переносит яркий свет — должно быть, он вызывает у них видения.

— Люк, — сказал священник, — Я рад, что ты пришел, мальчик мой. Подойди сюда.

Я подошел. В глубине души я уже ругал себя за то, что сюда сунулся. Мне не хотелось попадаться на глаза никому, а уж тем более, отцу Лазарю. Но деваться было некуда.

— Хочешь посмотреть? — спросил он.

Страницы желтели в сумерках, точно испуская слабое сияние — так, во всяком случае, мне показалось.

Я неловко сказал:

— Ведь я же в этом ничего не понимаю, святой отец…

— Ты можешь научиться читать, если хочешь, — мягко сказал он, — я могу обучить тебя. Это не так уж сложно.

Меня смутила эта его мягкость — на самом деле он был тверд, как гранитная скала, и мне опять показалось, что он ждет от меня чего — то — словно принимает за кого — то другого, что ли? Мне было не по себе — я чувствовал себя самозванцем.

— Если вы считаете нужным, святой отец…

Он, моргая, поглядел на меня — свет, проникающий сквозь разноцветные стекла, отражался у него в глазах, и они казались сложенными из множества ярких кусочков, как у насекомых.

— Ну, по крайней мере, ты можешь смотреть картинки, — сказал, наконец, он.

— Да, святой отец…

Я стоял перед ним и от того видел все верх ногами — там и вправду были картинки, вроде тех, что ребятишки помладше рисуют угольком на стенах — им — то за это здорово достается, — но только тут они были нарисованы всерьез — люди в каких — то странных одеждах на фоне незнакомых земель или странных предметов… здорово нарисованы — видно даже, какие у них выражения лиц — то веселое, то грозное…

— Помнишь, ты спрашивал про затонувший поселок? — сказал священник, — погляди…

Он осторожно переворачивал листы — тут только я понял, до чего она старая, эта книга. Края у страниц были неровные, точно изъеденные временем.

На одной из картинок и вправду было изображение строения — в точности такого, как то, что покоилось на дне под обрывом; даже на картинке было видно, какое оно высокое, это строение — фигурки людей рядом с ним казались совсем маленькими…

Он продолжал перелистывать книгу — картинку за картинкой. Я даже забыл, где нахожусь, и встал рядом со священником, чтобы получше их разглядеть… жаль, тут было темновато.

Наконец, он поднял на меня глаза и осторожно закрыл книгу. Я очнулся. Он, видно, ждал, что я что — то скажу, но я не знал, чего ему от меня надо, а потому молчал. В конце концов ему это надоело.

— Из того, что ты сейчас видел, — сказал он, — разве ничего тебе не показалось самым удивительным? Разве ты ни о чем не хочешь спросить?

— Не знаю, святой отец, — сказал я. — Должно быть… рисунки животных. И еще растений. Ведь это деревья, правда?… Но я таких никогда не видел.

Он хмыкнул.

— Погоди, я тебе найду…

Он опять раскрыл книгу — похоже, он искал какую — то определенную картинку и наконец, нашел.

— Как по твоему, что это за животные? — спросил он.

Я пригляделся.

— Не знаю… может быть… нет, не знаю.

— Это овцы. — сказал он.

— Но ведь, святой отец… ведь они совсем не похожи на наших. Это какие — то другие создания.

Он вновь закрыл книгу и поглядел на меня. Требовательно, внимательно.

— Если ты будешь думать над этим, — сказал он, — подумай о том, что изменилось все. Все, кроме человека. Потому что предназначение человека — славить Господа. И сохранять облик, данный ему Господом. Это высокая участь, мальчик мой. Это поручение. И те испытания, которые посылает нам Господь — это проверка на прочность. Настанет день, когда он вновь вернет нам утраченное могущество. И мы встанем по левую Его руку и по правую Его руку…

Голос у него изменился — похоже, он опять входил в свой транс и мне было неловко наблюдать за ним, словно я подсматривал за чем — то, не предназначенным для меня… Я тихонько повернулся и на цыпочках выбрался из молельного дома. Чтобы не казаться невежливым, я пробормотал, — прощайте, святой отец, — но он не ответил.

На площади я напоролся на Матвея, который раздраженно спросил меня, где это я шляюсь. Временами характер у него вконец портился — хорошо еще, что не слишком часто.

— Я был в молельном доме, — неохотно объяснил я.

— Похоже, ты все — таки поладил со святым отцом, а? — спросил он — Долго же ты там болтался.

— Он показывал мне старую книжку, Матвей, — сказал я, — и обещал научить разбирать, что там написано.

— Кажется, он и впрямь имеет на тебя виды, — задумчиво отозвался Матвей, — Ну и почему ты киснешь, скажи на милость? Если ты пойдешь к нему в обучение, никто тебя больше беспокоить не будет. Он никому не даст тебя в обиду.

— Мне не по себе с ним. Не могу разобрать, что он за человек, — честно ответил я.

— Ты имеешь в виду — добрый он или злой? Возможно, ни то, ни другое. Я думаю, вся сложность в том, что он служит Богу, но ведь приходится ему иметь дело не с Богом. Для того, чтобы быть священником, мало любить Господа, да и людей любить мало — ему приходится слишком часто думать о дьяволе, о тех полчищах демонов, что дьявол посылает, чтобы помешать человеческому роду выполнять свое предназначение. Иногда мне кажется… что это делает его слишком жестким.

Он покачал головой.

— Нелегко ему приходится…

— И ты думаешь, что я смогу…

Он поглядел на меня.

— Я не уверен, что ты годишься для призвания. Но решаю не я, и даже не ты — говорят, это получается само собой. Возможно, Господь сам избирает себе помощника. Посмотрим…

Я уже открыл рот, чтобы что — то сказать, но услышал далекий крик и обернулся. Кто — то бежал, приближаясь к нам — впрочем, не слишком быстро, и я с удивлением узнал старую Катерину — двигалась она непривычно шустро для своего возраста и положения.

— А, это вы! — пробормотала она, мельком окинув нас взглядом, — не уходите, вы мне понадобитесь. Святой отец!

Она подбежала к двери молельного дома и начала колотить по ней кулаками. Я понял, что внутрь войти она не решается.

Один лишь раз она оглянулась на меня и спросила:

— Он там?

Я молча кивнул.

Наконец священник появился на пороге, щурясь от яркого света. Катерина, не потеряв привычной властности в голосе, обратилась к нему.

— Мне нужно, чтобы вы взглянули кое на что, святой отец, — сказала она. — У нас неприятности.

И торопливо двинулась в том направлении, откуда и прибежала, даже не оглядываясь, чтобы проверить, следуем ли мы за ней.

Мы миновали последние дома поселка и очутились рядом с клочком земли, отведенном под огороды — каждый раз с приходом весны его приходилось расчищать и огораживать заново. Я думаю, если бы не упрямство наших женщин, мы никакой пригодной в пищу зелени не видели бы.

— Вы взгляните только туда, — воскликнула Катерина.

— Силы небесные, — пробормотал Матвей.

Я тоже поглядел на посадки и увидел, что растения шевелятся. Поначалу я подумал, что они сошли с ума и двигаются сами по себе, подобно молоденьким деревьям в лесу, но потом понял, что шевелятся не они, а покрывающий их сплошной живой ковер.

— Откуда же они взялись? — удивился Матвей.

Они сидели на каждом листе, на каждом стебле, пригибая его к земле, — крупные, величиной с ладонь, жирные неповоротливые создания в кожистом панцире — у них было карикатурное подобие лица с маленькими подслеповатыми глазками и мерно жующими челюстями.

Заметили их не только мы одни — над пораженным участком кружились птицы; камнем падали вниз, а потом взлетали, отяжелев от обилия добычи.

— До чего же мерзкие твари, — с чувством сказала Катерина, — смотреть тошно. Это происки дьявола, святой отец?

Священник пожал плечами.

— Я так не думаю, сестра. В старых летописях сказано, что они приходят время от времени из леса. Просто нужно позаботиться о том, чтобы они не уничтожили все посадки, вот и все.

— А как…

— Огнем, разумеется, — коротко ответил священник.

— Что вы стоите! — прикрикнула Катерина. — Не слышали, что ли? Давай, Люк, руки в ноги, беги за лопатой, и ветошь прихвати!

Вскоре во рву, который окружил это живое поле, уже полыхала промасленная ветошь, а птицы, ныряя в клубах дыма, казались черными клочьями — порхающими лоскутами обгорелой материи.

Пламя, слизывая пространство, огороженное рвом, высушило растения и, когда оно перекинулось на них, мне показалось, что я слышу пронзительный писк — отчаянный, но еле уловимый, на грани человеческого слуха.

Сотни застигнутых огнем пришлых тварей отпускали свою опору и падали на землю, издавая сухой стук — они корчились и сокращались, пока их шкурка не начинала трещать и лопаться от жара. Меня замутило и я отвернулся.

— Нужно пройтись по всем остальным делянкам, — спокойно объяснил священник, — и собрать всех тварей, которые успели туда пробраться.

Осмотр затянулся до позднего вечера. Делянок было не так уж много, но пришлось заглядывать под каждый куст, и, когда мы с факелами в руках оглядели последний клочок земли, уже совсем стемнело. Все кругом было покрыто копотью.

Я подошел к отцу Лазарю.

Он стоял на границе выжженного участка и смотрел в пламя.

Полы его одеяния обгорели, но он не обращал на это внимания. Услышав мои шаги, он обернулся.

— Нелегкий день сегодня выдался, мальчик мой, — сказал он.

Я кивнул.

— Да, святой отец.

И, набравшись храбрости, спросил:

— Что это было?

Он рассеянно ответил:

— Кто знает? Иногда на поселки нападает всякая тварь. Полагаю, им в лесу голодно. Или они размножаются слишком обильно… не знаю. Но они по своему безобидны. Следует отличать то, что угрожает всего лишь нашим телам, от того, что угрожает нашим душам. Самой сущности человека.

— Оборотни? Бесы?

— Да, мой мальчик. Вот кого нужно страшиться, а значит — уметь распознавать, — сурово ответил он. — тех, кто рыщет повсюду, тех, кто похищает наши души, тех, кто извращает наш телесный облик прежде, чем мы отправляемся в последнее плавание.

— Они тоже приходят из леса? Как и эти вот штуки?

— Из леса… или из моря… Боюсь, — буднично закончил он, — что они обитают повсюду. И, к сожалению, способны принимать самые разные формы.

— И… человеческий облик тоже?

— Любой, и человеческий в том числе. Но это не люди. Это оборотни. Согласно преданиям, Господь проклял их еще на заре человечества.

Он больше ничего не говорил, но этого уже и не требовалось.

Мне казалось я вижу власть и силу, и ношу ответственности, гнетущую его слабые плечи, и понимание, озаряющее его, точно ореол бледного света.

— Я… если вы захотите взять меня в обученье, святой отец…

Было темно, но мне казалось, я вижу, как он улыбается.

— Я ждал этого, мальчик мой, — сказал он. — Ну что ж… осенью переберешься ко мне. Я объявляю тебя своим учеником.

* * *

Странно — до сих пор я все маялся, не знал, на что решиться, а тут вдруг успокоился, будто и впрямь почувствовал себя на своем месте.

Теперь мне было плевать на насмешки сверстников — тот я, над которым они смеялись, не имел к нынешнему никакого отношения; и, хотя обучение должно было начаться лишь осенью, мне достаточно было лишь самой мысли об этом, чтобы чувствовать себя почти счастливым. Матвею еще на какое — то время пришлось задержаться внизу, на побережье, в ожидании, пока на замену ему не придет кто — нибудь из трудоспособных членов общины — в поселке всегда оставалось несколько человек — чтобы присматривать за хозяйством, и на случай всяких непредвиденных неприятностей, вроде недавней.

Сам я был уверен, что отправлюсь наверх вместе с отцом Лазарем, раз уж так вышло, но, к моему тайному удивлению, никто об этом и речи не завел. Сам же отец Лазарь, который, вроде бы, присматривался ко мне до того, как все решилось, теперь, казалось, и вовсе перестал обращать на меня внимание — словно я больше не представлял для него интереса.

Обида мешалась у меня в душе со страхом и уязвленной гордостью — и когда священник отбыл на летнюю стоянку, я лишь проводил повозку взглядом, но не сказал ни слова.

Матвею я тоже ничего не сказал — сначала был слишком растерян, а потом мне просто стало неловко, что все так повернулось.

На прибрежной полосе оставаться было опасно — летние бури бушевали все сильнее, а один раз я увидел огромную приливную волну — она надвигалась, точно стеклянная стена, сквозь которую просвечивало солнце. На центральной площади, на прилегающих к ней улицах было так пусто, что, когда я выходил вечерами на крыльцо общинного дома, я, казалось, слышу стук собственного сердца.

В единственной освещенной комнате уютно мерцала лампа с промасленным фитилем, и оранжевый огонек казался таким теплым — в особенности по сравнению с холодноватым светом, который испускало ночное море — невидимое отсюда, оно отбрасывало на низкое небо бледное зарево.

И тут я услышал тихий — тихий переливчатый свист. Он шел откуда — то со стороны моря — мерный гул прибоя почти заглушал его.

Я прижался к стене общинного дома — она еще хранила дневное тепло и казалась надежной, точно крепкое человеческое плечо, — но не двинулся с места.

Там, на берегу, что — то происходило.

На свист кто — то отозвался — таким же тихим, сладостным свистом, он шел на этот раз откуда — то со стороны скал. Повсюду на побережье в теплой ночи перекликались нежные, плачущие, зовущие голоса.

На этот раз я не выдержал — бросился в дом. Матвей уже спал — он подхватился, когда я начал трясти его за плечо.

— Да что случилось? — спросил он наконец.

— Матвей, там на побережье, кто — то… свистит.

— Свистит?

Он накинул на плечи куртку и вышел со мной на крыльцо.

Мне стало не по себе — не оттого, что я услышу эти ночные голоса, но оттого, что не услышу их. Он подумает, что я вконец спятил — что все это мне примерещилось.

Но свист раздался вновь — на этот раз совсем поблизости, и мне даже показалось, что в высокой траве, окружающей площадь, мелькнуло темное гибкое тело.

— Ты видел? — спросил я шепотом.

— А, это… — сказал он спокойно, — это морской народ. Они выходят из моря в летние ночи для брачных игр.

— Это… демоны?

— Никто не знает. Не думаю. Скорее, просто животные, которые приплывают сюда вместе с летними течениями.

Он усмехнулся.

— Ты что, никогда не слышал про жителей моря?

— Но я считал… что это просто выдумки. Сказки.

— Ходят слухи, что они свистом заманивают людей в море — играть. И очень удивляются, когда те тонут — вместо того, чтобы веселиться вместе с ними. Но я в это не верю. Я видел их несколько лет назад. Они боятся нас.

— Они придут сюда?

— Не говори глупости.

Он зевнул.

— Если тебе так уж страшно, закрой дверь изнутри.

На всякий случай я закрыл и ставни.

Наутро жители моря исчезли — наверное, уплыли с отливом, — и я бы и сам решил, что они мне привиделись, если бы не отпечатки следов на побережье — пока их не успел зализать ветер, я отчетливо разглядел их. Нечто вроде босой ноги — только пальцы длиннее наших, а между пальцами — перепонки.

Мысль о том, что море принадлежит не нам, не произвела переворота в моем сознании; вода — кормилица и богачка, тем не менее была жестока к людям и вызывала не любовь, а смешанное со страхом благоговение. Впрочем, море не было исключением — нам на самом деле ничего не принадлежало, за исключением узенькой кромки земли, затиснутой меж лесом, океаном и предгорьями, а уж одушевлены ли те силы, что выталкивали нас на эту крохотную полоску побережья или нет — какое это имеет значение?

Стук копыт вывел меня из задумчивости. Я стряхнул сонную одурь и обернулся. Человек, отчаянно нахлестывающий лошадь, спрыгнул с нее у самого крыльца общинного дома — не столько спрыгнул, сколько упал. Лошадь была вся мокрая, она хрипела и пятилась. Я схватил ее за повод, и она, шатаясь, пошла за мной.

— Эй, малый, — сказал всадник. Он тяжело дышал и бессмысленно озирался, — а что, тут больше никого нет?

— Из старших? Только Матвей.

— А что, все ваши уже перебрались наверх?

— Последние подводы ушли дней пять назад, — ответил я на ходу: конечно, это была его скотина, но негоже так обращаться с животным, чье бы оно не было, а потому я вываживал лошадь, пока не остынет.

Он тяжело опустился на крыльцо.

— Мы тоже собрались переезжать… — сказал он. — А теперь там такое творится… Да где, черт возьми, твой Матвей?

— На огородах. Их теперь каждый день приходится осматривать. Недавно нашли зараженную делянку.

Он хмыкнул.

— Всего — то?

— Нам хватило. А вы — то откуда?

— Из Голого Лога.

Голый Лог — это кучка деревушек к югу отсюда. Они такие маленькие, что по одиночке у них и названия — то нет. Как раз оттуда Карл этой весной взял себе жену. Ну и Тия оттуда, соответственно — та девчонка, которой я наступил на ногу на свадьбе.

Мне стало не по себе.

— Что там у вас стряслось?

— Порча, — он неожиданно всхлипнул. — Кто — то наслал на нас порчу. Они там, наверное, уже передушили друг друга.

Я похолодел — время от времени это накатывает — то на отдельных людей, а то и на целые поселки. Человек начинает видеть странные вещи, подобно святым отцам, но почему — то все больше всякие ужасы. Люди мечутся и вопят, точно безумные; рассказывают, что в это время они совсем не чувствуют боли.

Потом это проходит само по себе, но за это время они успевают натворить черт знает что.

Особенно если сходят с ума все, разом…

Он устало вздохнул.

— Я вернулся с выгона. А там уже творилось такое… часть домов просто сгорела. А люди — кто разбежался, кто носится и орет всякую чушь, кто бродит на четвереньках, точно животные… Я ничего не мог сделать. Решил скакать за помощью. Если успеть вовремя… может, кто — то и уцелеет.

Я сказал:

— Оставьте эту лошадь. Я вам поседлаю свежую.

— Далеко отсюда?

— Час езды.

Он кивнул.

— Мне понадобится святой отец. Он изгонит бесов.

— Он там…

Я вынес ему воды и оставил отдыхать на крыльце, а сам побежал за Матвеем. Я встретил его на полдороге — он уже завершил обход. Я торопливо пересказал ему последние новости.

— Паршиво, — сказал он, — пока они туда доберутся… большинство уже успеет свернуть друг другу шею.

— Мне поехать с ним? — спросил я с деланным безразличием.

Он внимательно поглядел на меня.

— А тебе так этого хочется?

— Я же ученик святого отца, нет?

— Хочешь поглядеть, как он будет изгонять бесов?

— Я подумал… может, я смогу чем — то помочь?

— Все, что нужно — это связать их покрепче, — проворчал он. — Тут нужен десяток крепких, здоровых мужчин, а не такие сопляки, как ты… Назавтра они уже придут в себя и будут гадать, что это такое на них нашло.

— Так я поеду? — нетерпеливо сказал я.

Он пожал плечами.

— Поезжай, если хочешь… Но если ты все же напросишься сопровождать святого отца… имей в виду — тебя ожидает неприятное зрелище.

Я устроился за спиной своего нового знакомца, и он погнал лошадь вверх по тропе. Может, в одиночку он добрался бы и быстрее, но дорогу — то знал не он, а я…

Летняя стоянка расположилась в узкой долине, затиснутой между двумя отрогами — лес охватывал ее своими зелеными рукавами, а потом расступался, позволяя разместиться нескольким домикам, загону для овец, амбарам и летнему молельному дому — не такому солидному, как нижний, а легкому бревенчатому строению с островерхой крышей. Была пора сенокоса и в деревне оставались одни только ребятишки да старухи.

— Где ваш святой отец? — спросил мой спутник, спрыгивая с лошади.

Я сказал:

— В молельном доме, наверное.

Это был, как я уже сказал, летний молельный дом и двери его никогда не запирались, потому что летом каждый мог в любое время заглянуть сюда за советом и словом ободрения, а старшие — еще и за тем, чтобы выслушать предсказания касательно того, благоприятное ли нынче время, чтобы устраивать всякие общинные дела.

Спутник мой нырнул в прохладную глубину молельного дома, а я остался сидеть на лошади — на тот случай, если мне понадобится ехать на выгоны за помощью.

Пробыл он там недолго — вскоре он вышел в сопровождении отца Лазаря — тот направился прямо к гонгу, подвешенному рядом с молельным домом.

Раздались три удара. Это означало не общий сбор, а малый — для всех трудоспособных мужчин, находящихся поблизости.

Потом священник задумчиво огляделся по сторонам и только сейчас разглядел меня.

— Отец Лазарь?

— Да, мой мальчик, — сказал он, впрочем, без особого тепла в голосе.

— Вы тоже поедете в Голый Лог?

Он вздохнул.

— Похоже на то. Им понадобится помощь. И утешение.

— Можно мне с вами?

Он удивленно поднял брови.

— Со мной?

И отрезал:

— Ни в коем случае. Это — непотребное зрелище.

У входа в молельный дом уже начали собираться люди, и отец Лазарь, было, обернулся к ним, но потом, видимо, вновь вспомнив обо мне, сказал:

— Поезжай вниз. Если кто — нибудь из этих несчастных еще жив, мы отвезем их туда. И скажи Катерине, что я велел ей отправиться туда вместе с несколькими женщинами покрепче. Возможно, там будут раненные.

— Хорошо, отец Лазарь, — ответил я и отправился на поиски Катерины.

Мне было стыдно.

* * *

Матвей встретил нас на выезде из леса — должно быть, услышал, как мы приближаемся — женщины всю дорогу возбужденно шумели и переговаривались.

Я боялся, что он, поняв, что отец Лазарь и не подумал брать меня с собой, начнет насмехаться надо мной, но он только сказал:

— Хорошо, у них хватило ума не тащить тебя туда. Здесь тоже дел хватает.

Люди из Голого Лога начали прибывать к вечеру — человек двадцать, двадцать пять. Их привезли на телегах — они были слишком слабы, чтобы передвигаться верхом или пешком, многие еще и до сих пор не в себе, а кое — кто и связан — эти выгибались, пытаясь порвать путы и отчаянно кричали.

Почти у всех были переломы или ожоги — этих наши старухи сразу уводили в общинный дом, чтобы промыть и перевязать раны и заключить в лубки поломанные руки и ноги.

Отец Лазарь тоже приехал, но я его видел лишь мельком — он хлопотал вместе с остальными, заботясь о том, чтобы пострадавшие были хорошо устроены и чтобы никто из них не остался без внимания. Мне же никакого дела не нашлось — я слонялся по общинному дому, вглядываясь в лица в поисках одного, когда — то виденного лица и не находил его — на меня смотрели чужие глаза — бессмысленные, помутившиеся, полные боли и отчаянья. Я и сам уже порядком отчаялся, а расспросить, что с ней, было некого — люди только — только приходили в себя и место былой нечувствительности заступала боль и растерянность — потому что никто из новоприбывших не мог сообразить, где это они ни с того, ни с сего очутились. В конце концов, Катерина, которой надоело, что я путаюсь под ногами, турнула меня из дома — велела пойти и заняться чем — нибудь полезным — например, натаскать воду. Потребуется много воды, сказала она, — не сейчас, так завтра с утра, когда придется стирать полоски холста, которые пустили на бинты.

Я таскал воду до темноты, и уже так умаялся, что полностью потерял интерес к происходящему, как вдруг, в очередной раз выпустив ворот колодца, услышал тихий шепот:

— Люк!

Я обернулся.

Она пряталась в высокой траве за колодцем — в сумерках ее лицо казалось смутным пятном.

Она была в обычном будничном платье из грубого холста — ничего похожего на тот яркий, праздничный наряд, в котором я видел ее на свадьбе — но я все равно ее сразу узнал. Мне казалось, я узнал бы ее и в полной темноте — просто почувствовал бы, что это она, как чувствуешь, не видя, собственную свою руку или ногу.

— Как ты сюда попала? — неловко спросил я.

— Пряталась в лесу. Потом пошла за подводами. Мне было так страшно…

— Ты не ранена?

Она молча покачала головой.

Я неуклюже топтался перед ней, пытаясь подобрать нужные слова, ободрить ее, успокоить…

— Ты голодна? Замерзла?

На самом деле вечер был жарким и душным — обычный летний вечер, но я не столько видел, сколько чувствовал, что она дрожит.

— Пойдем, — сказал я, — я отведу тебя к твоим.

Она покачала головой.

— Не хочу туда, — сказала она поспешно.

Я видел, как она напугана. Что они там вытворяли, в этом Голом Логу с собой и друг с другом? Отец Лазарь, подумал я, он бы нашел слова утешения, но он был занят с раненными и я решил отвести ее к Матвею — то есть сам — то он тоже возился в общинном доме, но в хижине, стоявшей на отшибе, по крайней мере было тихо и туда не долетали эти ужасные, почти нечеловеческие стоны.

Матвея и верно, не было дома. Я разжег огонь в очаге и нагрел воды.

Кроме хлеба и сушенной рыбы в доме не было ничего съестного, но, когда я отломил кусок хлеба и протянул ей, она покачала головой.

— Я не хочу есть.

Глиняную кружку ей пришлось обхватить обеими руками — иначе она не могла ее удержать.

— Ты можешь остаться тут, — сказал я, — тебе не о чем беспокоиться. А завтра все будет хорошо. Отец Лазарь изгонит бесов…

— Каких бесов? — удивилась она.

— Как это — каких? Тех, которые навели порчу.

— Люк, — сказала она тихонько, — кто видел этих бесов?

— Ну, так видят не бесов! Видят людей, в которых они вселяются!

— А как их изгоняют, ты знаешь?

— Младших не пускают на такие действа. Но я подумал… я ведь теперь ученик святого отца, правда!

Если он не взял меня с собой в Голый Лог, он прекрасно может и на действо меня не пустить, промелькнуло у меня в голове, но этого я ей не сказал.

Она не ответила. Смотрела на огонь.

Потом сказала:

— Откуда ты знаешь, что их вообще можно изгнать?

Я растерялся.

— Что ты такое говоришь?

— Люк! — раздался откуда — то издалека голос Катерины, — где тебя носит, выродок!

Я заторопился, потому что понимал, что, если я не отзовусь, она сообщит обо мне еще немало интересных подробностей.

— Погоди, я сейчас. Тебя тут никто не обидит, не бойся!

Она вновь молча кивнула и я выбежал наружу.

Катерина гоняла меня то за тем, то за этим, и освободился я уже когда совсем стемнело. Тут только я спохватился, что забыл предупредить Матвея о том, что не спросясь засунул девчонку к нему в дом, и отправился на его поиски. Но вместо Матвея наткнулся на отца Лазаря.

Он стоял на крыльце, закатав рукава своего балахона — руки у него по локоть были испачканы чем — то темным.

— Люк! — окликнул он, — помоги мне умыться.

Я зачерпнул ковшом воду из бадьи и он начал отмывать руки.

На это ушло какое — то время — что бы там ни было, копоть или кровь, но она уже засохла.

— Тяжелый день сегодня выдался, — сказал он устало, — и завтра будет не легче. Несчастные — они не скоро придут в себя.

— Святой отец… — неловко начал я, — может, вы поможете… Тия — ну, та девочка, родственница жены нашего Карла… она все время пряталась в лесу… а сейчас пришла сюда… я не знаю, как ее успокоить… она очень напугана.

Он отряхнул с рук воду и настороженно поднял голову. Я даже в темноте увидел, как внезапно изменилось его лицо, и мне стало страшно.

— Я сделал что — то не то… святой отец?

— Нет, ты все сделал правильно, мой мальчик, — он рассеянно отер руки полой своего одеяния. — Она не пострадала?

— Нет.

Он задумчиво кивнул.

— И где же она?

— В домике у Матвея. Я отвел ее туда. Не хочу, чтобы она видела… вот это.

— Я навещу ее, — сказал он решительно. — Пошли.

Он шел такими широкими шагами, что одеяние хлопало его по ногам. Я еле поспевал за ним. Попытался было о чем — то заговорить, но он только отмахнулся:

— Потом, потом!

Наконец он, слегка запыхавшись, добрался до хижины и рывком распахнул дверь.

Матвей, который как раз неловко, одной рукой пытался разжечь погасший огонь в очаге, удивленно повернулся нам навстречу.

— Что — нибудь стряслось, святой отец? — устало спросил он.

Ему тоже сегодня пришлось порядком повозиться, и, верно, домой он пришел совсем недавно.

— Мы ищем девочку, которую привел сюда Люк, — сухо сказал священник, и я вздрогнул, потому что голос его полоснул меня точно холодным лезвием, — Где она?

— Куда привел? — растерянно переспросил Матвей, — ко мне?

Он вопросительно поглядел на меня.

Я торопливо кивнул.

— Ну да, я подумал… что вы ее не обидите, а она была так напугана…

— Откуда ты ее взял? — подозрительно спросил он.

— Она из Голого Лога. Пришла сюда сама. Следом за подводами.

Он хмыкнул.

— Смелая малышка. Но, Люк, святой отец, тут нет никаких девочек. Во всяком случае, когда я вернулся, ее не было. А ты уверен, что она в своем уме, Люк? Что не убежала, куда глаза глядят?

— Она не свихнулась, Матвей. Просто была очень напугана.

— Это меня не удивляет, — пробормотал он, — но тут действительно никого нет. Может, она пошла к своим. Там наверняка есть ее родственники. Или отправилась искать сестру?

— Я только что оттуда, — коротко ответил священник, — там нет никаких новых лиц. С меня хватило тех, что там были.

— Нелегко вам пришлось, — сочувственно отозвался Матвей.

— Завтра будет еще хуже, — сказал священник.

— Да… — Матвей внезапно помрачнел. — Верно…

Священник резко повернулся.

— Пошли, Люк, — бросил он. — Брат Матвей, вы, надеюсь, известите меня, если девочка появится.

Матвей молча кивнул.

Отец Лазарь, не попрощавшись, переступил порог. Мне показалось, что он раздосадован, но я так и не понял — чем. И в растерянности последовал за ним.

…Утром какое — то время я бесцельно слонялся по поселку в поисках Тии. Но ее нигде не было. Ни в общинном доме, где разместили ее земляков, ни среди наших женщин. За то, что она исчезла, не сказав мне ни слова, я винил не ее, а себя — и все гадал, что же я сделал такого, или сказал; чем это я ухитрился обидеть ее или напугать еще больше. Если бы я остался с ней, думал я, может, все бы обошлось — кто теперь знает? Я сказал себе, что она, вероятно, отправилась наверх, к своей сестре, и я отыщу ее, когда поднимусь на летнюю стоянку вместе с остальными.

Матвей моего беспокойства не разделял — да и с чего бы?

— Может, это и к лучшему, — сказал он, — святой отец сегодня будет изгонять бесов. Если бы она осталась, ей пришлось бы участвовать в этом наравне с остальными — обычно младших туда не пускают, но ведь это ее община пострадала от порчи.

Массового изгнания бесов я никогда не видел — конечно, время от времени на кого — нибудь находило помрачение во время долгой зимней ночи, но с этими старшие или святой отец разбирались сами.

А тут молельный дом распахнул свои двери для всех — и для наших, которые в это время были в нижнем поселке, и для чужаков.

Я смотрел, как они заходят в молельный дом — кто шел сам, кого вели под руки, а кого и просто несли. Большей частью люди пришли в себя и лица у них были уже осмысленные — просто бледные и растерянные. Но кое — кто еще продолжал дико вращать глазами и что — то выкрикивать — у этих руки за спиной были стянуты веревками.

Я было тоже сунулся вместе со всеми в молельный дом. Отца Лазаря я с утра не видел — говорили, что он провел ночь в молитвах, и что светильники горели в молельном доме всю ночь — просил, чтобы Господь дал ему силы для нелегкого испытания. Войдя внутрь, я увидел, что все скамьи убраны, а пришлых рассадили прямо на полу. Остальные стали устраиваться на коленях и я, к своему удивлению, понял, что и они испуганы — лица у всех были напряженными, глаза лихорадочно горели.

Отец Лазарь возник внезапно из тьмы и стал в луче света, который пробивался сквозь расцвеченное окно, и его белоснежное одеяние окрасилось кровью, и желтым пламенем, и глубокой синевой. Он даже не казался человеческим существом — это было воплощение власти и могущества, и я готов был поверить, что он не ступает по доскам настила, как пристало обычному человеку, а плывет по воздуху. Завидев его, люди зашептали, заволновались, как трава под ветром.

Я привстал, чтобы получше разглядеть его, и тут же попался на глаза Матвею — он стоял в заднем ряду.

— А ты что здесь делаешь? — шепотом спросил он.

— Я хочу поглядеть…

— Пошел вон отсюда!

— Но Матвей…

— Я сказал — пошел вон! Катерина!

Катерина, которая сидела чуть впереди, обернулась и окинула меня убийственным взглядом. Тут я понял, что обернулась не только она — все стали оборачиваться, и я счел за лучшее поскорее смыться. Как только я вышел из полумрака на солнечный свет, дверь молельного дома с треском захлопнулась изнутри и я остался один на площади.

Будь со мной еще кто — нибудь из младших, не было бы так обидно, но они — то все остались наверху и я какое — то время развлекался тем, что чертил босой ногой в пыли всякие узоры и слушал доносящийся из глубин молельного дома нестройный гул голосов. Отец Лазарь что — то говорил, а они отвечали — сначала вразнобой, а потом все согласованней, все громче, и под конец — словно один человек — мне казалось, что ритмичный крик распирает стены молельного дома и они вот — вот рухнут под этим напором. Я даже и не подозревал, что люди могут так кричать.

Мне было не по себе — настолько, что я подхватился и побежал прочь. Крик сверлил мне голову, и я несся, не разбирая дороги, пока не оказался на морском берегу. Здесь стало немного легче — волны шумели — тоже в каком — то своем ритме, но сами по себе, им было все равно, что творится на побережье. Крик, тем временем, забрал совсем высоко, казалось, он взмыл в небо, как черная птица и вдруг превратился в отчаянный звериный вой. Я в ужасе зажал уши руками и упал на песок. Когда я, наконец, поднялся на колени и решился отнять руки, было тихо, а солнце стояло уже высоко в небе.

Голова болела невыносимо — я несколько часов проторчал на солнце, а оно в это время года пощады не знает. Мало этого, те дальние голоса, видно, затронули в моем мозгу какие — то струны и я чувствовал себя разбитым, точно выпотрошенным — тело и голова отзывались какой — то звенящей пустотой.

Я встал, отряхнулся от налипшего песка и на подгибающихся ногах побрел обратно в поселок.

Действо кончилось.

Двери молельного дома были широко распахнуты и оттуда выходили люди — и наши, и пришлые, все выглядели одинаково — опустошенные, расслабленные, они медленно и неуверенно разбредались по поселку.

Не все.

Одного из чужаков вывели под конвоем; вели его двое наших — оба здоровые, крепкие мужчины, и лица у них были суровыми. Он, видно, был из тех, кого так и привели связанными, но если остальным, как я понял, веревки развязали, то ему — нет. Он трясся и что — то бессмысленно бормотал — похоже, он так и не понимал, где находится, словно и посейчас не пришел в себя.

Его повели не в общинный дом, а вывели на окраину поселка и я увидел, что люди, попадавшиеся на пути этой странной процессии, шарахаются от него, как от зачумленного.

Я проводил его взглядом и присел на крыльцо молельного дома — войти внутрь я так и не решился. Наконец на пороге появился отец Лазарь — отблеск былого могущества все еще лежал на нем и лицо его было суровым и жестким.

Даже не верилось, что он способен снизойти до обычного человеческого общения, но я чувствовал себя таким лишним, таким никому не нужным, что набрался храбрости и сказал:

— Я не могу вам ничем помочь, святой отец?

— Что? — он рассеянно поглядел на меня, точно только что впервые увидел и теперь гадал, кто я такой.

— Я хочу сказать… что — нибудь сделать для вас? Я думал — я ваш ученик.

А меня не пустили на церемонию…

— Ученик? — он мрачно уставился на меня и у меня от страха перехватило дыхание. — Ученичество — дело нелегкое. А выдержать такие церемонии под силу только крепким духом. И обрести такую крепость нелегко. К этому нужно долго готовиться.

Сначала я испугался, что он вообще откажется от меня и велит убираться вон, но теперь немного осмелел:

— А что случилось с тем? Куда его повели, отец Лазарь?

— Бесы не покинули его, — сухо ответил он. — Ему предстоит очищение огнем.

Я почувствовал внезапную слабость.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что предпочел бы, чтобы ты вызывал поменьше нареканий, — сказал отец Лазарь. — Откровение снисходит на тех, кто молча смотрит и слушает, а не на тех, кто все время раздражает окружающих своими выходками. Что ты делал в молельном доме? Кто тебя туда звал?

Я открыл было рот, но счел за лучшее промолчать и снова закрыл его.

— Постарайся сегодня больше не попадаться мне на глаза, — заключил он, — иначе я, пожалуй, передумаю.

Он обернулся, и, поискав глазами в кучке людей на площади, окликнул:

— Матвей! Присмотри за ним. А еще лучше, отправь его наверх. Тут ему делать нечего.

— Пошли, — коротко сказал Матвей.

Какое — то время я молча шел за ним, но, наконец, не выдержал.

— Что случилось с тем человеком? Почему бесы так и не покинули его?

— Боюсь, он просто свихнулся, — ответил Матвей, — бедняга. Давай, шевелись, я, что ли, должен запрягать лошадь?

— А бесы?

— Предполагается, — ответил он, — что они погибнут вместе с ним.

— И они действительно погибнут?

— Раз святой отец сказал, значит, так оно и есть, — сухо ответил он.

— А остальные?

— Остальные свободны от скверны. Я думаю, честно говоря, что они останутся у нас. Их община разорена. А нам нужны рабочие руки.

— А этот…

— Его отведут к жертвенному столбу, — сказал Матвей. — К тому, за скалами.

— Его сожгут?

— Не задавай дурацких вопросов… — Он помолчал. — Я, впрочем, думаю, что его сначала убьют. Он все равно ничего не соображает, но уж больно поганая это смерть.

Человеческий мозг устроен странно — все, что его не касается, он в расчет не берет, и я так удачно гнал от себя все мысли об участи того несчастного, что вскоре перестал об этом думать.

Тем более, мне не терпелось оказаться наверху, чтобы отыскать Тию — я радовался, что ей не пришлось видеть и слышать то, что творилось внизу, и вовсе не жаждал рассказать ей об этом. Просто хотел убедиться, что все у нее в порядке. В глубине души я был уверен, что все в порядке — просто хотел получить внешнее подтверждение этой своей уверенности. Поэтому, добравшись до летней стоянки, я тут же отправился разыскивать Лину — ее сестру.

Внешне она была совсем другая — темноволосая, черноглазая, бойкая, но улыбка у нее была хорошая; она походила на свою сестру чем — то другим, скрытым — даже мне, хоть я и не часто ее видел, было ясно, что в ней нет той неявной злобы, затаенной обиды на весь мир, которая часто присуща женщинам и тянет их язвить и жалить исподтишка.

Сейчас она не улыбалась — до нее дошли слухи о том, что стряслось в ее родной общине и глаза у нее были припухшие. Похоже, она все это время проплакала, но, увидев меня, выдавила улыбку — скорее, тень улыбки, и приветливо сказала:

— Здравствуй, Люк. Тебе что — то нужно?

— Я ищу Тию, — ответил я. — Я просто хотел сказать ей, что все в порядке.

Она поглядела на меня, точно увидела привидение.

— Что в порядке? — выкрикнула она и, не в силах больше сдерживаться, снова зарыдала.

Я, в свою очередь, уставился на нее.

— Ее здесь нет?

— Откуда ей тут быть? — устало ответила она. — Если ее нет среди тех, внизу, значит, она погибла…

Я нерешительно сказал.

— Лина… но ведь она не погибла. Я сам ее видел.

Она подскочила, схватила меня за плечи и сильно встряхнула, — мне казалось, что она даже не соображает, что делает.

— Ты ее видел? Где?

— Внизу. С ней ничего не случилось. Она просто была очень напугана. Я думал… она пошла сюда…

Она продолжала трясти меня.

— Когда? Когда это было?

— Прошлым вечером… Лина… она давно уже должна была быть здесь.

Она как — то сразу погасла, лихорадочное возбуждение покинуло ее, она выпустила меня и, сгорбившись, отступила на шаг.

— Ее здесь нет, — невыразительно ответила она. — Нет… и не было.

Глаза ее расширились.

— Это Голос, — сказала она. — Люди говорят, что она вчера слышала Голос. Вот она и ушла…

Я тупо помотал головой.

— Я… не верю. Может, она просто заблудилась?

С какой — то странной покорностью она сказала:

— Ее больше не найти, Люк. И искать никто не будет. Это без толку… ведь даже если ее найдут…

Она всхлипнула. Плакала она горько и беспомощно, а я беспомощно топтался перед ней, потому что мне было нечем ее утешить.

Потом сказал:

— Если она где — нибудь поблизости… я постараюсь найти ее, Лина.

Она только покачала головой и не ответила. Я знал, почему. Что бы я ни говорил, и я и она отлично понимали, как в действительности обстоит дело.

Говорят, что люди, отозвавшиеся на Голос, еще некоторое время бродят вблизи родных мест, словно ищут кого — то или хотят проститься со своими близкими. Если верить преданиям, они возвращаются за своей душой… что с того? Раз потеряв душу, невозможно получить ее обратно. Даже если их приводят домой, они не понимают обращенных к ним слов и никогда не возвращаются к обычной жизни.

Они слоняются повсюду, глядя пустыми глазами, а потом вновь исчезают — на этот раз навсегда. Куда они уходят? Я представил себе поселение неведомых оборотней, по которому как тени слоняются пропавшие из прибрежных деревень люди, и мне стало страшно. Лучше смерть, чем это…

И я стал собирать сумку.

На меня никто не обращал внимания — всех занимали события последних дней; община бурлила — на моей памяти никогда еще к ней не примыкало такое количество новых жителей, никогда еще не происходило драматичных событий такого размаха; Многие, в особенности молодежь, говорили, что хорошо бы спуститься вниз, поглядеть на новоприбывших, тогда как старухи резонно полагали, что пришельцы никуда не денутся, а тут и без них дел хватает. Словом, я надеялся, что мне удастся ускользнуть незамеченным, да и потом меня никто не хватится — решат, что я спустился вниз, к отцу Лазарю, вот и все.

Но мне, разумеется не повезло, потому что я напоролся на Матвея. Он обладал поразительной способностью замечать то, что его не касалось.

— Куда это ты собрался? — подозрительно спросил он.

Сначала я хотел сказать, что вниз, но потом передумал. Сказал, что иду к остальным мальчишкам на верхние пастбища — ребятня всегда крутилась вместе с пастухами, а предгорья считались безопасными.

— Они будут просто в восторге, — язвительно сказал он.

Он — то отлично помнил, что у меня со сверстниками не ладилось.

Я пожал плечами.

Он задумчиво смотрел на меня.

— Что ж, может, это и к лучшему, — сказал он, наконец, — По крайней мере, ты не будешь надоедать святому отцу; Он и так тобой недоволен.

Я растерялся.

— Что я такого сделал?

— Вопрос не в том, что ты сделал, — сухо ответил Матвей, — а что ты можешь сделать. Или в том, чего ты не сделал. Постарайся не раздражать его по крайней мере.

Я молча кивнул и, чтобы его успокоить, решительно направился в сторону верхних пастбищ — на самом деле мне было все равно, откуда начинать поиски.

Почему — то мне казалось, что если она и впрямь слоняется где — то поблизости, я обязательно ее встречу.

Я уже отошел на порядочное расстояние, когда он окликнул меня.

— Люк!

Я обернулся.

— Осторожней.

* * *

Я еще никогда не оставался один — даже в горах, где пастухи всегда старались дежурить парами, и мне было страшно. Когда начало темнеть, я очертил вокруг себя магический круг, чтобы никакая нечисть не могла до меня дотронуться, но в глубине души понимал, что это бесполезная мере предосторожности — ведь если бы такие штуки наверняка помогали, то с чего бы всем бояться? Тем не менее, я устроился внутри этого круга и разжег костер — поначалу сидеть у огня было уютно — он освещал все вокруг на несколько шагов, высвечивал ближайшую гряду камней, заставляя их покрываться то синюшной бледностью, то румянцем, а треск горящих веток помогал не прислушиваться к разным ночным звукам. Но потом, мне начало казаться, что тьма, отступившая за пределы светового круга, на самом деле уплотняется, окружая меня сплошной стеной, которая казалась совсем уж непроглядной по сравнению с розовыми отблесками костра. Она корчила мне рожи и, в тот же миг, злорадно хихикала у меня за спиной. Это было так страшно, что, если бы костер не прогорел, я бы, наверное, сам его погасил.

Только когда последние угли рассыпались грудой мерцающих огоньков, я понял, что зловещая тьма существовала большей частью в моем воображении — вокруг было не так уж темно. В начале лета ночи короткие, и светлые сами по себе, но тут, наверху, где деревья не заслоняли небо, а воздух был свободен от мутных морских испарений, я увидел, что от горизонта до горизонта протянулась огненная полоса — широкий звездный мост, такой яркий, что силуэты одиноких деревьев на склоне холма чернели, точно нарисованные углем. Звезды мерцали и переливались, собираясь в шары, в вихри, в сложные фигуры, слабое зарево на краю неба то вспыхивало, то гасло, и зрелище это так заворожило меня, что я поднялся и осторожно начал пробираться на самую верхушку холма. Оказавшись наверху, я обернулся и у меня перехватило дыхание — словно я стоял в полумраке молельного дома с его цветными окнами и мягким мерцанием светильников — море на юге лежало черное, черней, чем небо, но там, где днем я бы увидел темный лесной массив, протянувшийся сколько хватит глаз, сияла россыпь огней, точно кто — то кинул с высоты на деревья светляков — пригоршню за пригоршней. Только ни один светляк не мог бы сиять так ярко. Огни эти точно дышали — мерно, в каком — то своем ритме, то меркли, то разгорались ярче, казалось, что по верхушкам деревьев, по кронам пробегают волны света.

«Огни наших поселений простирались от горизонта до горизонта… я вижу их в своих снах — они сияют, точно небо, полное созвездий…» — вспомнил я. Зрелище было таким поразительным, что я почувствовал себя причастным к нему, словно я был странным образом соразмерен этим горам, и темному морю, поглощавшему звездный свет, и этим огням — я был не больше и не меньше чем они — часть этого мира, равный собеседник и наблюдатель.

Приоткрыв рот, я всматривался в этот неведомый свет, как вдруг огни, казавшиеся зеркальным отражением величаво раскинувшихся в небе созвездий, вспыхнули с особенной силой и тут же погасли. Лишь небо продолжало светиться, и грядущий рассвет казался мне то ли обещанием, то ли утешением — я спустился вниз, к своим пожиткам, уселся у прогоревшего костра и поплотнее запахнул куртку — на рассвете всегда холодно.

Резкий крик потревожил утренний сумрак, ему откликнулся другой. Странные, холодноватые голоса перекликались в тумане. Я насторожился — внизу, на побережье, я ни разу не слышал ничего подобного. Какое — то время ничего не происходило, потом передо мной внезапно возникло темное пятно — оно чуть приблизилось, оформилось и превратилось в странное существо примерно в половину моего роста. Присев на мохнатые ноги, оно с любопытством уставилось на меня своими глазами — бусинками.

— Привет, — сказал я.

К нечистой силе это создание явно никакого отношения не имело — похоже, оно опасалось меня не меньше, чем я его. К тому же оно умудрилось забраться за пределы моего магического круга.

Какое — то время мы оба сидели неподвижно и внимательно смотрели друг на друга.

Потом я осторожно протянул руку, достал из сумки хлеб и, отломив кусочек, протянул существу. Оно приблизилось, осторожно переступая коротенькими ножками, и протянуло лапку — вернее, ручку с крохотными, почти человеческими пальчиками.

Взяв хлеб обеими руками, странное создание осторожно надкусило его и, прижав краюху к груди, вновь скользнуло в туман. Я усмехнулся — предгорья были полны жизнью, для которой, похоже, самым странным и притягательным созданием был человек. Мы страшили и привлекали ночных обитателей холмов не меньше, чем страшил и притягивал нас самих окружающий мир. Какое — то время я сидел неподвижно, ожидая других визитеров, но больше никого поблизости не было.

Небо становилось все светлее, а туман сполз ниже, укутав подножье холма. Скоро, подумал я, у нас не будет и такой ночи — близилась пора летнего солнцестояния, когда солнце в странной задумчивости повисает над горизонтом, словно не решаясь нырнуть в темную пропасть. Подул легкий ветерок и откуда — то потянуло дымком — видимо, я вышел к пастушьей стоянке. Я, было, направился туда, но тут же сообразил, что мне придется объяснять с чего это мне вдруг вздумалось проводить ночь в горах в одиночку; инстинктивно я понимал, что лишних расспросов следует по возможности избегать, хоть особенно и не задумывался над этим.

Я ни сделал ни одного шага в направлении стоянки, но голоса все приближались — теперь, когда туман постепенно рассеивался, я увидел их — темные фигуры, которые казались из — за игры теней и света совсем огромными — над головами людей трепетали факелы. Все были вооружены. Глупо — сначала мне показалось, они ищут меня.

Процессия двигалась мне навстречу и я понял, что прятаться поздно. Убегать тоже было глупо — оставалось лишь открыто выйти им навстречу, что я и сделал.

Завидев меня, они резко остановились — лица у всех были настороженные. Здесь были и наши люди, и чужаки из Голого Лога, и еще кто — то из той общины, чья стоянка расположилась по соседству с нашей… многих я и не знал…

— Эй, — сказал тот, кто, похоже, был у них за главного, — а ты что тут делаешь?

Я счел за лучшее сказать правду.

— Я искал одного человека. Девочку. Она заблудилась где — то неподалеку.

— А ты не врешь, малец?

Он приблизил к моему лицу факел — у меня от жара затрещали волосы, и я отпрянул.

— Это Люк, — сказал кто — то из толпы, и я узнал Карла, мужа Лины. — Он, хоть и придурочный, но не врет — у моей хозяйки пропала сестра. Так она, бедняжка, с тех пор, как узнала об этом, ревет не переставая. А малый этот, вроде, ее приятель, девчонки той. Только зря все это. Девку не вернешь. И тебе тут шляться нечего, — обернулся он ко мне, — Ступай домой.

— Ладно, — сказал я благодарно; мне было приятно, что хоть кто — то за меня заступился, — а что стряслось — то?

— Оборотня ловим, — ответил Карл. — Оборотень тут поблизости бродит, ясно?

— А может, он и сам оборотень? — спросил кто — то из толпы.

— Нет, — Карл, видимо, решил защищать меня до конца, — говорю тебе, это наш. Ты что, оборотня от человека отличить не можешь?

— Как же его отличишь… — пробормотал кто — то.

— А ты факелом ткни, — посоветовали сзади, — он сразу себя и покажет.

Я молчал.

— Ладно, — сказал старший, — пошли. Ступай домой, малец, а то наживешь неприятности.

Я молча кивнул.

Процессия вновь двинулась в путь и какое — то время, пока она не скрылась за склоном холма, я смотрел ей вслед. В неторопливых, осторожных движениях людей была молчаливая угроза — когда я осознал, что произошло бы, если бы я, скажем, бросился бежать, или если бы Карл не признал меня, мне стало дурно…

Туман, скопившийся в расселинах, затрепетал и начала подниматься вверх, на миг погрузив меня в ватный сумрак, в котором исчезли все звуки и краски. Потом сквозь него начал пробиваться розовый свет, он вздрогнул, точно агонизирующее животное, и рассеялся, а в лицо мне ударил слепящий луч — солнце зависло в узкой расселине между двумя скалами и начало стремительно карабкаться на небосвод, поглощая зелень и чернь, и лиловый сумрак. Тени шарахнулись и поползли прочь, укорачиваясь на глазах. Чувства мои обострились, и я теперь отчетливо чуял запах дыма — где — то совсем рядом была стоянка пастухов, — и слышал треск горящих сучьев, и еще какое — то движение у себя за спиной — осторожное, почти неуловимое.

Я обернулся.

Она стояла на границе света и тени, и поначалу казалась совсем нереальной, но солнце все укорачивало и укорачивало тень, гнало прочь, пока, наконец, я не разглядел ее совершенно отчетливо.

— Тия, — прошептал я.

Она поглядела на меня своими огромными глазами. Косые солнечные лучи словно просвечивали ее насквозь и мне она показалась совсем бесплотной — легкая полупрозрачная фигурка, готовая вот — вот окончательно раствориться в воздухе.

Я стоял неподвижно, боясь пошевелиться. Понимание пришло ко мне — такое чистое и холодное, такое окончательное, что меня затрясло, точно я вышел из освещенной комнаты на мороз.

— Что же ты… — сказал я хрипло и осекся…

Позвать на помощь? Я вспомнил суровое факельное шествие, багровый свет на лицах и впервые осознал, какой страх скрывается за этой решимостью…

— Ты не знаешь… — сказал я, — Уходи отсюда… Пожалуйста, уходи. Они очень напуганы. Они убьют тебя.

Она рассеянно улыбнулась, точно это совсем ее не занимало. В серых глазах отражались верхушки гор.

— Но ведь это совсем не то, что они думают, Люк, — сказала она мягко, — все совсем не так…

— Может быть, — торопливо согласился я. — ты права… но тебе нельзя здесь оставаться. Они могут вернуться… Я не знаю, откуда ты пришла, но все равно — возвращайся туда, слышишь?

— Идем со мной, — тихонько сказала она.

Я замотал головой.

Она в последний раз поглядела на меня, улыбнулась и скользнула обратно в заросли. Я стоял столбом, как дурак, и смотрел ей вслед; солнце припекало все сильней, но меня по — прежнему бил озноб. Ветка у меня за спиной хрустнула — там кто — то стоял.

Я думаю, он был с пастухами — все подростки предпочитают болтаться на верхних пастбищах, да и старшие не возражают, потому что здесь от них есть хоть какой — то прок. Скорее всего, его отправили собрать хворост для костра и, когда он услышал голоса, он просто пошел на звук…

— С кем это ты разговариваешь, придурок? — спросил Тим, — сам с собой?

Я не ответил.

— Забавно, — сказал он, и попытался обойти меня на узкой тропке.

Я загородил ему дорогу, но он отпихнул меня.

— Эй! — окликнул он и раздвинул руками кусты.

Она обернулась и он отпрянул, точно от удара.

— Ах ты, черт! — сказал он, — это ведь…

Я схватил его за рукав куртки и дернул. Он, было, потерял равновесие, но удержался на ногах.

— Оставь ее в покое! — сказал я, — оставь, слышишь ты!

Он рванулся и высвободился.

— Кого ты защищаешь? Кого ты защищаешь, урод?

Он набрал в легкие побольше воздуху, но крикнуть не успел — я подскочил к нему и охватил сзади, зажимая рот. Мы стали бороться — молча; он — потому, что я не давал ему крикнуть, я — потому, что, опасаясь быть услышанным, не издал ни звука, несмотря на то, что он вцепился зубами мне в руку. Я почти ничего не соображал — понимал только, что если я его выпущу, он тут же позовет старших, и что они сделают с ней, Господь знает. Потом это куда — то ушло, словно я получил какой — то тайный сигнал — с ней все в порядке, ее здесь нет; теперь меня больше тревожило то, что они могут сделать со мной.

Я и рад был бы отступить, но все уже слишком далеко зашло.

Он не ожидал такого отпора и пришел в ярость — теперь он навалился на меня, выкручивая мне руку, а я отбивался — слепо, отчаянно, багровая пелена застилала мне глаза. Я даже не пытался вырваться, чтобы освободиться и убежать, я в слепой ярости бессильно колотил его кулаком по спине, по голове, другой рукой пытаясь найти точку опоры, зацепиться за корень, за выбоину, пока пальцы мои не наткнулись на камень и не обхватили его. Лежа ничком на земле, я размахнулся и ударил, почувствовав, что острая грань камня встретила лишь слабое сопротивление, погрузившись во что — то мягкое. Хватка моего противника внезапно ослабела.

Я перекатился на живот и, сбросив с себя тяжелое тело, приподнялся на четвереньки — ноги меня не держали. По прежнему оставаясь на четвереньках, я подполз к нему. Ярость ушла, и черты его разгладились. В глазах отражалось небо.

На какое — то время я застыл неподвижно, напряженно вглядываясь в его лицо. Потом, всхлипывая, поднялся на ноги. У меня было странное ощущение, что все это происходит не со мной — словно я заблудился в каком — то дурном сне.

Именно это ощущение полной нереальности помогло мне окончательно не свихнуться и не потерять голову — я взглядом отыскал самую глубокую расселину и, подтащив тело к обрыву, спустил его туда. Потом изо всей силы уперся в нависшую над обрывом глыбу и толкнул. Наконец, мне удалось раскачать тяжелый камень, и он покатился вслед за телом, волоча за собой шлейф пыли и увлекая множество других камней — помельче.

Еще несколько таких же усилий и тело скрылось под грудой валунов, а я, находясь все в том же странном полусне, кое — как разровнял истоптанную землю, уничтожив следы драки.

Только покончив со всем этим, я стал медленно осознавать случившееся и мне стало по — настоящему страшно.

— Что же это такое? — пробормотал я в пустоту, — ведь я не хотел. Я просто хотел его остановить…

Возбуждение, вызванное схваткой, прошло, и я — опустошенный, на подгибающихся ногах, побрел вниз. Шел я медленно, часто останавливался, а один раз даже забылся чем — то вроде сна, забившись в какую — то расселину, потому что решил дождаться сумерек. У меня достало ума не позабыть на месте драки свою сумку, а, перебираясь через ручей, отмыть грязь с синяков и ссадин и привести в порядок одежду, но все равно — выглядел я ужасно. Любой первый встречный, если он только не полный идиот, сразу заметит неладное и спросит, что это такое со мной стряслось — и тогда мне уже не отвертеться.

Я почти ожидал этого разоблачения, потому что обрушившееся на меня чувство вины было таким невыносимым, что сознание отказывалось принять его полностью. Однако, это сомнительное утешение меня миновало — никому не было дела до того, как я выгляжу. Едва лишь подойдя к летней стоянке, я увидел, что она бурлит, точно развороченный муравейник.

Люди бежали мне навстречу, не обращая на меня ровно никакого внимания. Лица у них были одновременно испуганные и полные радостного ожидания — словно им предстояло небывалое, но несколько опасное развлечение. Какое — то время я просто хлопал глазами, когда мимо меня в очередной раз на полном ходу проносился кто — то, но потом развернулся и тоже побежал, как это обычно и бывает — возбуждение толпы передалось и мне. Потом вдруг сердце у меня на миг сбилось с ритма — я решил, что они все — таки нашли ее.

И лишь оказавшись в самой гуще событий, с облегчением понял, что ошибся.

Сперва я увидел шевелящуюся кучу — все, беспорядочно размахивая руками, сгрудились вокруг какого — то невидимого мне общего центра. Младшие, не в состоянии протиснуться внутрь, возбужденно скакали у границы этой бурлящей массы.

Я поймал за рукав Ждану, которая, вытягиваясь на цыпочки, безуспешно пыталась заглянуть поверх обращенных к сердцевине волнения голов.

— Эй, что там стряслось?

— Оборотня поймали! — возбужденно пискнула она. — Пошли, там, с другой стороны лучше видно!

Я вместе с ней обогнул сборище и, подсадив Ждану на массивный корень возвышающегося поблизости дерева, сам последовал за ней.

Сначала я ничего не увидел — одни лишь спины, разгоряченные затылки, машущие кулаки, потом то, что составляло самую сердцевину бури, видимо попыталось выбраться наружу; существо, находящееся внутри круга рванулось с такой силой, что окружавшее его кольцо разъяренных мужчин распалось и оно, скользнув вперед, выбросив руки и вцепившись ими в землю, одним рывком очутилось за пределами схватки. Не обращая внимания на то, что несколько человек успели уцепиться за него, он поднялся сначала на четвереньки, потом на ноги.

Он ничем не походил на нее, и был гораздо выше ростом — со взрослого мужчину…

Не знаю, было ли в нем первоначально хоть какое — то сходство с человеком — к этому времени он окончательно утратил человеческий облик и я даже не понял, была ли на нем какая — нибудь одежда.

Возможно, ему пришлось искупаться в смоле, а может, это была его собственная кровь, лаково блестевшая на солнце — на черном лице жили одни только глаза, безумные, светящиеся.

Я даже не успел отскочить — он неожиданно очутился совсем близко, пошатнулся и слепо уставился на меня. Нервы у меня не выдержали, я размахнулся и ударил кулаком ему в лицо, вкладывая в удар все накопившееся отчаянье. Кулак мой почти не встретил сопротивления, я даже чуть не упал, утратив равновесие. Видимо, на то, чтобы освободиться от преследователей, он потратил последние свои силы, потому что от моего удара он покачнулся и откинулся назад. И, пока не подбежали остальные и не утащили его прочь, я, выплескивая все свое отчаянье, всю бессильную ярость, продолжал бить, бить, бить в запрокинутое темное лицо.

Тяжелая рука легла мне на плечо и отшвырнула прочь. Я отлетел в сторону от общей свалки и упал на землю.

— Опомнись, парень, — твердо сказал Матвей.

Я потряс головой, пытаясь разогнать застилавшую глаза багровую пелену.

Он молча стоял рядом, дожидаясь, пока я приду в себя.

Потом сказал:

— Никогда не делай ничего такого, за что после тебе будет стыдно.

Я разглядывал сухую, вытоптанную землю.

— Я… не хотел. Это само так получилось.

— Понимаю, — сказал он, — и тем не менее. Ведь это всего лишь страх.

— Но ведь он — нечисть… оборотень.

— Ты уверен?

— Что значит — уверен?

— Разве ты удосужился спросить у него, кто он такой?

— Их же всегда убивают.

— Вот именно. Кстати, ходят слухи, что их не так просто убить, — задумчиво сказал он, — а некоторые утверждают, что и просто невозможно.

— Так что же с ним будут делать?

— Во всяком случае, они попробуют. Слухи слухами, знаешь ли…

Шум схватки затих. Теперь они больше не кричали, не махали руками — они стояли молча, неподвижно, потом толпа расступилась.

То, что осталось лежать на земле, уже не шевелилось. Кто — то принес веревку и двое мужчин, брезгливо отворачиваясь, накинули петлю на ноги лежащего на земле создания и потащили тело волоком по истоптанной траве.

— Куда его теперь? — спросил я.

— На священную поляну, наверное — ответил Матвей. — привяжут к столбу, а с рассветом сожгут. Сейчас как раз близятся дни летнего солнцестояния, когда темные силы отступают. Так что очень удачно все получается.

— Почему не сейчас? Я хочу спросить, зачем дожидаться утра?

— Потому, что без святого отца они ничего делать не рискнут. А он вернется лишь к утру — его вызвали наверх, в горы.

Он покачал головой.

— Там что — то случилось. По — моему, кто — то пропал. Кто — то из подпасков.

Сердце у меня торопливо ударило несколько раз подряд, и я поспешно сказал, чтобы отвлечь его:

— Представляю, каково будет тем, кому придется охранять его до рассвета!

— Никто его не будет охранять, — ответил Матвей, — таких храбрецов не найдется. Никто не согласится остаться с ним один на один в лесу. Тем более, ночью. Там, по слухам, с людьми происходят странные вещи.

— Но если другие придут и заберут его…

— Они никогда не забирают своих, — ответил Матвей, — так что можешь не беспокоиться. Никто его выручать не придет. Кстати, а с тобой что стряслось?

Почему ты ходишь в таком виде?

— Я упал с обрыва, — неохотно ответил я.

Он вновь покачал головой, но ничего не ответил и я, отвернувшись, побрел назад, на летнюю стоянку. На душе у меня было паршиво. Я знал, что, даже если пастухи и успели хватиться Тима, то пройдет какое — то время, прежде чем они отыщут тело, если его вообще отыщут. Скорее всего, в его исчезновении обвинят странное существо, которое сейчас волокут к священному столбу, или других таких же существ… мне ничего не грозило, кроме собственной совести.

Ночью я не мог заснуть. Мне было плохо, и самое страшное, что я не мог ни с кем поделится, мне некому было жаловаться, не у кого просить совета. До конца жизни мне придется носить это в себе, бояться проговориться, с криком просыпаться после ночных кошмаров и врать… врать. Что же я наделал такого, Господи? Думать об этом было невыносимо, и я стал думать о другом. Его нельзя убить? Он будет стоять там и корчиться в огне? Нет, верно, это выдумки, старушечьи бредни, он просто очень живуч… значит, он все — таки будет мучиться очень долго. Выходит, что так.

Я встал, натянул штаны и рубашку. Спал я на сеновале — здесь было поспокойней, чем в общинном доме, а без своих сверстников я уже привык обходиться.

Я осторожно спустился по приставной лестнице. Поначалу я решил зажечь фонарь, который прихватил с собой, но потом передумал — ночи уже стояли такие светлые, что мало чем отличались от сумрачных рассветов, а свет фонаря кто — нибудь неминуемо заметил бы.

Я еще не знал, что буду делать и что гнало меня из безопасной и равнодушной тьмы сеновала, но, плеснув в лицо воды из бочки, чтобы окончательно проснуться, я двинулся по тропе, уводящей в сторону священной поляны. Тропа была узкой — ей пользовались только в исключительных случаях.

Какое — то время она петляла в лощине, огибая промоины и насыпи камней, а потом углубилась под темные кроны.

Я впервые оказался один в ночном лесу.

Как ни странно, там было гораздо светлее, чем в предгорьях — все деревья были усеяны светляками; отблески света плясали на высокой траве, на ветвях кустарника, стеной тянущегося вдоль тропинки. Ветки бесшумно шевелились, несмотря на то, что никакого ветра не было — говорят, по ночам, да и днем тоже, если на них никто не смотрит, растения живут своей жизнью.

Меня они, похоже, не боялись.

Ну и правильно. Мне самому было страшно.

Сама тропинка, несмотря на россыпь цветных огней в ветвях деревьев, была совсем темной, точно ночная река. Я постоянно оступался, натыкаясь на какие — то корни, которых днем, похоже, тут и не было. Тьма окружала меня, как теплая вода. Я двигался по направлению к поляне наугад, почти на ощупь, даже не задумываясь зачем, собственно, я туда иду. Темная вода полночного леса, казалось, заливала легкие, не давая дышать.

Я был совершенно один.

Одно — единственное человеческое существо прямо в сердце ночи.

Мне даже почти хотелось почувствовать на своем плече чью — то твердую руку и услышать грозный голос, спрашивающий, а что я, собственно, делаю посреди ночи рядом со священной поляной — голос, которого не было — лишь гул собственной моей крови колотился у меня в ушах. Словно зимний ветер, словно далекий зов — настырный, не умолкающий.

Внезапно стена кустарника, провожавшая меня от самой опушки леса, резко оборвалась, отступила назад и темная волна ночи выбросила меня на берег — вернее, на поляну. Светляков тут не было, точно они избегали этого места, но зато кроны деревьев раздвинулись, открыв небо с которого лился мягкий зеленоватый свет.

Но я по прежнему не мог ничего разглядеть — тогда я высек огонь и поджег фитиль.

Я действительно вышел на священную поляну. Лес оборвался, на горизонте громоздились источенные ветром прибрежные скалы, а посреди пустого пространства темнела какая — то бесформенная масса, и, когда я нерешительно подошел поближе, пламя, дрожащее в моей руке, высветило помост, груду хвороста, столб и привязанную к столбу черную фигуру. Сначала я все же убедился, что он привязан — туго — натуго примотан к столбу, и лишь потом рискнул сделать еще один шаг, а потом еще один.

По — прежнему медленно, точно боясь его спугнуть, я поднял фонарь повыше, чтобы разглядеть его — хотя бы сейчас, на этот раз.

Смотреть на него было страшно — его лицо превратилось в черную запекшуюся маску. Он стоял неподвижно, веревки поддерживали его, не давая ему упасть, глаза у него были открыты. Это отсутствие лица окончательно лишало его человеческой природы — передо мной было чуждое и непонятное существо, отталкивающее настолько, что омерзение переросло в какую — то странную тягу — я не мог отвести от него глаз.

Вдруг он пошевелился. Он не застонал, вообще не издал ни звука — пошевелился бесшумно и страшно. Веревки не пускали его. Я с трудом подавил приступ тошноты — он извивался в этих веревках, точно червяк — безглазый, бесформенный кусок плоти. Я отступил на несколько шагов, но отвести глаз все равно не мог — столько отчаянья было в этой безмолвной агонии.

Потом я почувствовал, что не могу больше вот так стоять и смотреть на него — в этом спокойном наблюдении за молчаливыми муками было что — то непристойное. Я пошевелился. Под ногой хрустнула ветка — и он мгновенно застыл в своих путах. Его лицо, эта бесформенная маска, медленно повернулась ко мне; спекшаяся щель, заменявшая рот, приоткрылась и вновь захлопнулась. Я приблизился, держа нож в вытянутой руке, как можно дальше от себя, и просунул лезвие под веревку. Подождал. Он стоял неподвижно. Я резко дернул нож на себя и веревка, лопнув, опала. Я отскочил, но оборотень по — прежнему стоял неподвижно, прислонившись к столбу — веревки больше не сдерживали его.

До этого меня словно что — то вело, но теперь отпустило, и с необычайной ясностью я понял, что делаю — один, на поляне, наедине с этим странным существом, которое я сам только что освободил.

Ах, я дурак, — он же сейчас кинется на меня. И никто, никто не придет мне на помощь!

Он вновь зашевелился. Одно гибкое движение — такое стремительное, что, не следи я за ним во все глаза, я бы его не уловил, — и веревки соскользнули с избитого, изуродованного тела.

Еще на какой — то миг он неподвижно застыл у столба — потом отделился от него, соскочил с помоста и стремительно двинулся к зарослям. Он так и не обернулся в мою сторону, думаю, это было к лучшему — такого я бы уже не выдержал. Он просто смотрел прямо перед собой слепыми, мутными глазами, и все двигался, двигался.

Кусты за ним выпрямились и сомкнулись, а я все глядел ему вслед. Во рту у меня пересохло, сердце колотилось где — то под горлом. Спазмы скрутили меня — я еле успел отбежать от помоста, и меня вырвало. Я трясся, пытаясь справиться с подступившей судорогой — как всегда во время припадка очертания мира стали излишне четкими и даже мутный свет, лившийся с неба, нестерпимо резал глаза. Наконец, мне удалось справиться с собой, я встал, и, пошатываясь, огляделся. Поляна была пуста.

Раздался резкий щелчок — я отскочил, но это была просто хрустнувшая под ногой ветка. На изломе она была странно белесая — мне не нужно было наклоняться, чтобы сообразить, что я наступил на обгоревшую человеческую кость.

Обратный путь казался легче — светало. Я вздрагивал от каждого шороха, ежеминутно ожидая услышать возбужденные голоса и увидеть багровый отблеск факелов, движущихся мне навстречу, но вокруг все было тихо. Небо дышало покоем, точно свод молельного дома, и я беспрепятственно добрался до летней стоянки, никого не встретив по дороге.

Прислонившись к бревенчатой стене ближайшего амбара, я некоторое время неподвижно сидел, всем телом ощущая теплоту и надежность дерева. Потом встал, добрел до кадушки с водой и выпил целый ковш — на деле, больше вылил на себя, так у меня тряслись руки. Вода стекала мне за ворот, и я содрогнулся от ее холодного прикосновения. Потом огляделся. Амбар расположился на холме и мне было хорошо видно, что делается внизу, в долине.

Они вышли в лес с рассветом и их было много.

От постройки к постройке медленно перемещались огни — они собирались в тоненькие сверкающие ручьи, которые стекались в полноводную реку и эта река потекла вниз, по направлению к горловине, вспучиваясь, перевалила через нее и хлынула к лесу. Я глядел, как она преодолевает перевал, и представил себе, как вскоре там, внизу она разобьется на сотни отдельных огней, и как они начнут метаться между темными стволами деревьев в поисках беглеца. Я знал, что они не найдут его, потому что помнил то стремительное движение, с которым он скользнул в заросли, но мне все равно было жутко — и в то же время я чувствовал странное возбуждение, словно вновь, как тогда, под звездным небом, прикоснулся к чему — то большему, чем все, что меня до сих пор окружало.

Я взобрался на плоскую крышу амбара, устроился на ней поудобнее, и поглядел вниз. Вначале все шло в точности так, как я и предполагал — огненная река потекла к священной поляне, иногда образуя внутри себя маленькие водовороты — там, где люди останавливались, чтобы перекинуться словом, или там, где они делали крюк, чтобы обогнуть какую — нибудь кочку или рытвину. Потом, на поляне они рассыпались в разные стороны — кто — то поджег хворост и к небу взвился огненный столб. В его пламени все остальные огни казались тусклыми и бесцветными — точь — в–точь как светляки на рассвете. Пламя расширялось, огненный столб раздался и превратился в сплошную стену огня, и я понял, что они подожгли заросли.

На моей памяти такое было в первый раз — лес, конечно, изначально враждебен человеку, но именно поэтому он требует вежливого обращения. Такого он не потерпит.

К тому времени, как совсем рассвело, стало видно, какая густая пелена стелется над лесом — деревья горели трудно, не желая вот так, запросто уступать власть и силу. Факелы погасли, или просто побледнели в солнечных лучах, огненная река превратилась в скопище суетливых черных фигурок — они продолжали метаться взад — вперед по священной поляне — все неохотней, все медленней, потом потекли вспять — назад, через перевал. Какое — то время я продолжал наблюдать за ними, но они вдруг расплылись, сделались колючими и сухими, смотреть на них было больно — я понял, что все — таки засыпаю и закрыл глаза, не в силах справиться с этим нестерпимым жжением под веками. Очнулся я, когда солнце было уже высоко и я заметил, какое густое сизое марево висит над потемневшим, обугленным лесом. Долина вроде бы возвращалась к своей обычной жизни — я видел, как поднимается дымок над очагами, как извивается, продвигаясь к источнику, пестрая змейка — женщины шли за водой.

Я спрыгнул с плоской крыши и направился вниз, в долину. По дороге я растерянно размышлял над случившимся — странное оцепенение, сковавшее все чувства, наконец, прошло, но я так и не мог понять, почему и зачем я натворил вчера столько бед, как я ухитрился стать преступником — ведь я же этого не хотел! До сих пор я не задумывался и о природе странного создания, выказавшего такую нечеловеческую жизнеспособность — оборотень он и есть оборотень.

Кого, собственно, я выпустил? Почему он скитался в такой непосредственной близости от общины — раньше на моей памяти такого не случалось никогда. И, наконец, почему я сделал то, что сделал?

Я как бы откупался за Тима — жизнь за жизнь, но ведь я спасал не человека!

Я брел, куда глаза глядят, и натолкнулся на Катерину. Она выглядела встревоженной и осунувшейся, и я впервые осознал, что она и впрямь глубокая старуха. Но отпечаток властности лежал на ней, точно несмываемое клеймо — она мрачно поглядела на меня так, что у меня душа ушла в пятки.

— Где ты ходишь? — спросила она, — святой отец вчера тебя искал.

— Я ночевал на крыше амбара, Катерина.

— Мне не нравится, что ты все время шляешься один, Люк, — заметила она, — ты наживешь себе неприятности. Оборотня видел?

Я уныло кивнул.

— Им только бы носиться по лесам с факелами, — недовольно сказала она, — все дела побоку, овец никто до сих пор на пастбище не выгнал… лишь бы собираться в кучу, орать и руками размахивать, на это они способны. Ступай, займись овцами. Я постараюсь прислать тебе кого — нибудь в помощь — если найду кого нибудь, у кого сохранились хоть остатки соображения. И поосторожней. Слышал, что Тим пропал?

Я неловко кивнул.

— Мне Матвей вчера говорил.

— Они собираются в горы. На розыски. Да еще почему — то думают, что отыщут поселение оборотней и, наконец, расправятся с ними, — она покачала головой. — И я не могу их удержать.

— А… отец Лазарь?

— Он говорит — это священный гнев. А раз так — Господь уготовит жертву.

В ее голосе проскользнула странная нотка — то ли насмешки, то ли осуждения.

Она задумчиво посмотрела на меня.

— Им этого не понять, — сказала она наконец, — но я пожила на этом свете и знаю только одну вещь, которая наверняка священна. Это домашний очаг, вот так — то. Больше ничего нет. И если они все лето будут носиться по горам как оглашенные, никому это этого лучше не станет. Ладно, шевелись, овец нужно напоить и выгнать на пастбище, пока жары нет.

Я все еще мялся.

— Боишься оборотней? — спросила Катерина.

— Ну, так…

— Ну и дурак. Точь в точь, как эти… Если человек услышит Голос, его никакие запоры не удержат. А если не услышит, на что он оборотням, а, дурень?

Добравшись до загона, я распахнул ворота — овцы тесной грудой ринулись к выходу. Мне пришлось порядком повозиться, пока я не завернул стадо в узкую котловину между двумя долинами, но потом все пошло как по маслу.

Я побоялся подняться на самый верх — к той расселине и устроился пониже, в небольшой лощине между двумя отрогами. Здесь бил небольшой родник, и трава была густая и пышная — овцы бродили поодаль, а мне оставалось только лениво наблюдать за ними и вздрагивать при каждом шорохе. Вот сейчас трава бесшумно раздвинется и выйдет Тим — явно мертвый, с пустыми мутными глазами…

«Что ты со мной сделал?»

Говорят, призраки преследуют своих убийц, травят их, как дикого зверя, гоняют по заросшим колючим кустарником холмам, пока те и сами не упадут замертво или не сойдут с ума… Никто из наших еще никогда не видел такого призрака, но у нас до сих пор и тайных убийств не было — ну зашибет кто — нибудь кого — нибудь случайно во время драки… И то, неприятностей потом не оберешься. Убийце до конца дней своих приходится брать на себя двойную долю работы — за себя и за убитого, если тот был здоровым трудоспособным человеком, а это кого хочешь с ног свалит…

Тем не менее, я все представлял себе появление Тима и каждый раз на его лице все явственнее проступали признаки смерти и разложения. Под конец он уже совсем потерял человеческий облик и сделался чем — то похожим на того оборотня — не лицо, а черная маска…

Так я промаялся весь день, а на закате на выгон поднялся Матвей. Он принес снизу кое — какую еду, и мы устроились на камнях у ручья. Он, по своему обыкновению, ничего не говорил, пока я сам не начал расспрашивать.

— Что там у вас стряслось ночью? — спросил я с деланно небрежным видом, — я видел, как горел лес.

Матвей пристально взглянул на меня.

— Оборотня у столба не было, — сказал он наконец, — он исчез. Должно быть, ему все — таки удалось освободиться. Вот они и подожгли заросли, чтобы его оттуда выкурить.

— И… как?

Он пожал плечами.

— Его там не было, разумеется. И не удивительно. Ведь они не из той же плоти и крови, что мы — им ничего не стоит ускользнуть.

И добавил, задумчиво глядя в пространство:

— Может, это и к лучшему.

— К лучшему? Почему?

— Он ведь не сделал никому ничего дурного. Про них ходят всякие слухи, но ведь на самом деле никто не видел, чтобы оборотень причинил кому — нибудь вред.

— Но… ведь они отнимают душу!

— Что же… возможно. Я не знаю, что видели или слышали те люди, которые потом возвращались не в себе. Зато я знаю, что с ними случалось потом — если их удавалось удержать и если они больше так и не приходили в себя, их убивали.

— Убивали?

— Ты не знал? Но это понятно. Ведь они уже были отмечены нечистой силой. Кстати, ходят слухи, что девчонка бродит где — то поблизости… Может, тоже ищет свою душу?

Он покачал головой.

— Как ты думаешь, куда они все уходят? Каждый раз их тянет домой, обратно, они возвращаются, но потом все равно уходят. Значит… там есть что — то, ради чего стоит оставить все это? И где оно, это место? И откуда те, другие, знают, за кем им нужно приходить? Кому говорит Голос? Кто ему отвечает?

Ладони у меня взмокли и я вытер их о штаны.

— Матвей… но ведь это же просто ветер…

— Ты так думаешь? — спросил он.

— Так что же… По твоему, они… все время наблюдают за нами?

— Не знаю, — сказал он, — но должно быть, так. И призывают тех, кто готов. Но вот куда и зачем… Кстати, это не твое?

В его руке что — то блеснуло и я с удивлением узнал свой нож.

Видно, я выронил его тогда, на поляне, и даже не заметил этого.

Это был совершенно определенно мой нож — потому что на рукоятке я вырезал причудливые завитушки. Все мальчишки украшают рукоятки своих ножей, кто во что горазд, поэтому двух одинаковых просто не бывает.

Я нерешительно протянул руку.

Матвей какое — то время молча глядел на меня, потом сказал:

— Иногда трудно понять, как на самом деле следует поступать. Кажется, что ты делаешь что — то достойное, а на самом деле — совершаешь преступление…

Он протянул мне нож, и, когда пальцы мои сомкнулись на рукоятке, задумчиво добавил:

— Или наоборот.

Больше мы к этому разговору не возвращались и я так и не знал — впрямь ли он догадался о том, что произошло ночью на священной поляне.

Но день на этом не кончился.

Я — то думал, что и заночую на пастбище — конечно, считается, что ночами оставаться под открытым небом опасно, хоть молодежь больше пугала друг друга этим страхом, чем на самом деле боялась — просто так, для развлеченья, тем более что пастухи всегда ночевали на выгонах, и ничего с ними не случалось, — но в последнее время все было неладно и слухи перебрасывались из одной общины в другую, как пламя на охапки соломы. Уже поговаривали, что морской народ вышел из моря и слишком долго плясал на берегу, и что им даже удалось заманить к себе в воду какого — то парня, который застал их за этим занятием. Никто сам этого парня не знал, но слухи все равно ходили… Все шарахались друг от друга, потому что нечистая сила может принять какой угодно облик, и старались держаться вместе, чтобы было кому подтвердить, что ты самое что ни на есть человеческое существо… Одним словом, вечером, когда пастухи с остальных выгонов стали собираться у костра, снизу поднялся Дарий и сказал, что меня хочет видеть святой отец.

Я шел, сопровождаемый Дарием, который на все вопросы только ухмылялся препаскудным образом, и все гадал — зачем он меня позвал? Неужели он вспомнил про меня, наконец — то? И я приступлю к своему ученичеству? Впрочем, на это я не слишком надеялся — не так — то легко обмануть святого отца.

Вечера теперь стояли долгие, а небо, едва лишь темнело на западе, начинало светиться на востоке — полной темноты все равно не было, и я добрался до молельного дома без всяких приключений. Если вспомнил, то почему вызвал к ночи, вот вопрос — то! А если дело не в том? Сердце у меня ныло в предчувствии неладного, но деваться было некуда.

Я думал, что он будет ожидать меня в жилой пристройке, но огонь горел в молельном доме — одинокая плошка, она и света — то настоящего не давала; ровно столько, сколько нужно, чтобы разобрать, где сидит отец Лазарь и подойти к нему.

— Я жду тебя, — сказал он.

Сердце у меня вконец упало.

Он неподвижно глядел на меня из тьмы своими яркими, блестящими глазами.

Он все знает, подумал я, давно уже знает, он видит меня насквозь, просто хочет помучить.

— Последнее время я что — то редко тебя вижу, — сказал он, — чем ты занят?

— Не знаю, святой отец… думаю…

— Неплохое занятие для того, кто хочет стать учеником священника. И к каким же выводам ты пришел?

Я неуверенно поглядел на него. Лицо у него было серьезным, и я не мог понять, издевается он надо мной, или нет.

— Я подумал… может быть, мы неправильно понимаем то, что видим? Мы ведь знаем только то, что снаружи. На поверхности…

— А… — сказал он. — А что же происходит на самом деле? Сделай одолжение, просвети меня.

Все — таки издевается, подумал я. Либо он не понимает, о чем я, либо делает вид — не хочет понять… либо… либо я и впрямь ненормальный, раз мне приходят в голову такие мысли. И все — таки я решил попытаться еще раз.

— Святой отец… кто они такие?

Он даже не спросил, о ком это я. Отрезал:

— Нечисть.

— Но мне показалось… он был из плоти и крови… его можно было ударить. Ранить. Его удалось поймать.

Он сурово поглядел на меня.

— Откуда ты знаешь? А может, он просто позволил себя поймать?

— Зачем?

— Быть может — чтобы кое — кто усомнился. Он внес смуту в человеческие души — и исчез. Где он теперь? И как он освободился от пут? Если он — порождение этого мира, то как ему удалось уйти? Да, кстати, Люк… эта девочка…

— Да, святой отец, — тихо отозвался я.

— Ты ее видел? — резко спросил он.

Я вздрогнул.

— Ведь ты ходил ее искать, верно? Тебя видели в горах.

Я кивнул.

— Да, но… я так и не нашел ее. Ведь они ее забрали, да?

Он медленно сказал.

— Говорят, она все еще бродит где — то поблизости. Ее видели. Но не ищи ее, Люк, не обманывай себя — она больше не человек. С тех самых пор, как пришла из Гнилого Лога. Ты ввел в человечье жилье пустую оболочку, Люк.

Меня затрясло.

— Вы знали об этом… с самого начала?

— Никто не может остаться один в ночном лесу и вернуться тем же самым, — сказал он. — Поэтому, как только ты сказал, что она пришла из лесу вслед за остальными, я сразу понял, что дело неладно. Она просто не могла уцелеть.

А я? — подумал я.

Я, было, открыл рот, чтобы возразить, но передумал и снова закрыл его.

— Ты что — то хотел сказать? — спросил отец Лазарь.

— Но ведь… я разговаривал с ней. Тогда, внизу. Она мне отвечала. Она была совсем как…

— Притворство, — жестко ответил он. — Сплошное притворство. Они всегда прикидываются людьми — сначала. Вселяются в человека и сохраняют его облик.

— А потом?

— Кто знает? — сказал он. — Иногда я думаю… вокруг нас словно сжимается кольцо — все плотнее и плотнее… мы — точно загнанные звери. Я молил Господа дать мне знак. И тогда, после, я поглядел в огонь и увидел…

— Что? — шепотом спросил я.

— Огонь. — Ответил священник.

Вроде бы, что еще такого можно увидеть в огне, верно? Но я испуганно смотрел на него, не мог отвести взгляда от его глаз, светящихся из полумрака.

— Погляди на меня, Люк, — сказал он властно, — погляди внимательно.

Лампа уже совсем прогорела, светились только его глаза. Они точно разбухли, повисли в воздухе перед лицом, стали как огромные светящиеся шары.

— Тебя видели ночью в горах, Люк, — сказал он. — Что ты там делал?

Завороженный, я не мог не ответить.

— Искал… ее.

— Зачем?

— Не знаю… хотел увидеть… не знаю.

— Ты ее видел? — вопрос прозвучал резко, как удар хлыста.

Я напрягся, пытаясь овладеть собой, но губы мои против воли ответили:

— Да.

— Где она?

— Не знаю… она сразу ушла…

О Господи, сейчас он спросит…

— Куда она ушла, Люк?

— Не знаю… — меня бил озноб, я трясся, и, уже не пытаясь сдержаться, стучал зубами, — не знаю… Я сказал ей «Уходи скорее», и она ушла.

— Ты ее испугался?

— Да… нет… не знаю…

Он вытягивал из меня все жилы и я чувствовал, что вот — вот произойдет непоправимое.

— Куда делся оборотень, Люк? Тот, на поляне? Куда он пропал?

Я съежился, пытаясь закрыться руками, спрятаться от него, от этих глаз, но руки не слушались меня — они точно одеревенели. Я вытаращился на плывущее в сумраке лицо отца Лазаря, чувствуя, как напрягаются жилы на шее, не в состоянии пошевелиться.

— Я… выпустил его… Ночью…

— Зачем ты это сделал, Люк?

Внезапно он вздрогнул — лицо его в полумраке приобрело привычные очертания, и я сразу обмяк, точно оборвались невидимые узы, которыми он приковал меня к себе.

— Святой отец, — раздался голос за дверью, — святой отец!

В голосе слышался ужас.

Отец Лазарь резко обернулся и, подбежав к двери, распахнул ее и притворил за собой — я лишь успел увидеть свет, хлынувший сквозь щель в дверном проеме. Там было еще что — то — что — то чужое, непривычное, чего я не мог определить…

Я выбежал следом.

Ночи не было.

Сверкающее зеленое зарево корчилось, обхватив горизонт, подобно огромной змее, верхушки гор и полоса леса чернели на его фоне и оттуда, со стороны леса что — то неслось нам навстречу, стремительно увеличиваясь в размерах.

Я видел, как они приближаются, точно тучи черных птиц, точно хлопья пепла, они накатывали волна за волной, и пылающее небо тряслось от хлопанья их крыльев. Я слышал их пронзительный писк, пронизывающий пространство — высоко, на верхнем пределе слуха.

Они кружились над притихшей лощиной и крылья их подняли такой ветер, что волосы у меня на голове зашевелились.

Кто — то упал на колени, закрыв лицо руками, кто — то кричал, размахивая пылающим факелом, пытаясь отмахнуться от парящих над головой созданий и колеблющееся пламя озарило лицо одного из них, пролетавшего совсем низко — странную слепую маску с плотно сомкнутыми веками.

Какое — то время я стоял неподвижно, приоткрыв рот, наблюдая за этим чудовищным снегопадом, но потом опомнился.

Метнулся в сторону — никто не обратил на меня внимания. На мгновение я обернулся, чтобы поглядеть на отца Лазаря.

Он стоял неподвижно, голова высоко поднята. Крылья странных созданий свистели вокруг, чуть не задевая его по лицу, но он даже не сделал попытки уклониться или заслониться рукой.

Потом, почувствовав мой взгляд, он резко повернулся в мою сторону, но я не стал дожидаться, пока он пошлет за мной кого — то, кто еще не свихнулся окончательно, или, что еще хуже, свихнулся совсем. Или пока он не дернет за ту невидимую нить, которой я был к нему привязан — я побежал, задыхаясь, вверх, в горы и не оглядывался, пока не оказался достаточно высоко. Тут только я решился обернуться, чтобы поглядеть на долину — она кипела, точно гигантский котел; или точно на нее опустилась туча, бурлящая снегом и грозовыми разрядами. Кольцо зеленого света, стиснувшее горизонт, наконец, погасло и я уже не столько видел, сколько ощущал, что там, внизу, люди растерянно тычутся в наступившей темноте, уже не пытаясь бежать или предпринять что — либо.

Где — то у меня над головой просвистел шум гигантских крыльев — точно отлив в море, уносящий волну за волной…

Потом все стихло.

Какое — то время я сидел, охватив колени руками, и пытался представить себе, что сейчас происходит на соседних стоянках в близлежащих долинах, или на выгонах, где до сих пор расположились пастухи с подпасками… Наверное, решили, что близится конец света, подумал я, да впрочем, похоже, что так оно и есть. Почему — то эта мысль принесла мне облегчение — если весь мир гибнет, нет нужды беспокоиться о том, что будет лично с тобой. Верно, я не хотел гибнуть в огне у священного столба, потому что уже знал эту смерть и боялся ее, но в остальном — какая теперь разница? И я нырнул в заросли и неторопливо полез по склону, уже не давая себе труда прислушаться к ночным шорохам…

* * *

Поначалу я, было, подумал, что они сразу пустятся в погоню, но потом понял, что ошибся. Никто сейчас не решился бы выйти под открытое небо даже под страхом проклятия. Да и сам я не отважился углубляться в холмы — кустарник покрывал склоны, пока не обрывался на той высоте, где уже не растет ничего. В общем — то, я мог бы, пользуясь им, как укрытием, подняться повыше и преодолеть перевал, но во — первых, ни я, да и никто другой не знали, что там, за перевалом, а во вторых, меня, как я уже сказал, никто не преследовал.

Самым разумным было бы дождаться утра и спуститься вниз — на побережье.

Следуя вдоль берега всегда можно было наткнуться на заброшенные деревни — те, что люди оставили, побоявшись дурного знака, или те, что вымерли сами по себе из — за порчи или тех стремительных хворей, которые перекидываются с человека на человека точно лесной пожар на сухую поросль. По прошествии нескольких лет такие поселения становились безопасны — там можно было бы ночевать под крышей и пользоваться утварью, разве что на огне ее прокалить хорошенько. А если конца света осталось ждать недолго, что толку беспокоиться о будущей зиме? Понятное дело — одному зиму не прожить. Ее можно протянуть только всем вместе, но сейчас загадывать так надолго просто не имело смысла.

Разумеется, спускаться следовало так, чтобы выйти как можно дальше от наших собственных зимних домов, и я забрал к востоку, так и не покинув зарослей — брел себе помаленьку, продираясь сквозь спутанные ветки, которые то гладили, то царапали мне лицо. Меня до сих пор трясло, и я так и не знал, что тому виною — странные ночные твари или же неведомая сила, подарившая отцу Лазарю такую власть надо мной. Теперь, на расстоянии, он, казалось, вырос чуть не до небес, став таким же величественным и грозным, как, скажем, смерч, пожар или снежная буря — и примерно в той же степени способным на жалость и сострадание. Он делает только то, что должен, подумал я, и свернуть его с пути так же невозможно, как свернуть с пути смерч — остается только уступить ему дорогу.

Я мог бы догадаться, что он не отступится, потому что обычные люди могут позволить себе усомниться или дать волю страху, но святые отцы — нет.

Именно по этой причине я не собирался просить убежище в какой — нибудь чужой общине — даже если тамошние обитатели не забьют меня насмерть со страху как подозрительного чужака или оборотня, в каждой есть свой святой отец и мне придется в первую очередь иметь дело с ним. А я уже знал, что это такое.

Как осторожно я ни старался двигаться, я поднимал больше шума, чем хотелось бы — какие — то твари шарахались у меня из — под ног, а потом я почувствовал, что за мной кто — то идет — в отличие от меня, этот продвигался осторожно, бесшумно; когда я поворачивал голову, я видел его краем глаза, точно темное бесформенное пятно на фоне неба, но если начинал вглядываться в переплетение ветвей, там уже никого не было, словно он растворялся в воздухе.

Я не мог остановиться, потому что этот был за спиной, и мне оставалось только двигаться дальше, пока я не понял, что он гонит меня в определенном направлении, точно пастух заблудившуюся овцу.

Если бы я не пережил столько за один вечер, я бы свихнулся от страха, но тут мной овладело какое — то странное равнодушие — у меня больше не было сил бояться. Я просто шел и шел, прислушиваясь к мягкой поступи за спиной, стараясь двигаться как можно быстрее, потому что бежать у меня тоже сил не было.

Потом понял, что он выводит меня на открытое место.

Сначала топтался у меня за спиной, потом исчез и я оказался на пологом склоне, который уходил все вниз и вниз и где — то там, далеко, у его подножия, гудело море. В воздухе висела тяжесть, точно перед грозой.

Небо над морем слабо фосфоресцировало, море тоже, даже самый воздух, казалось, мерцал, часто — часто, почти незаметно для глаза.

Дышать было трудно — словно железные обручи стискивали голову и грудь.

Море ворочалось в своем темном ложе, потом я услышал дальний звук — словно всхлип гигантского существа, — и вода стронулась с места. Она медленно отступала от берега, втягиваясь в окоем, словно слизняк втягивается в свою раковину, пока, наконец, не осталось лишь черное дно, ил и песок, и подводные скалы.

Это было похоже на очень мощный отлив, но до сих пор я никогда не видел, чтобы море отступало совсем. Я сделал несколько нерешительных шагов вниз по склону, словно то неведомое, которое всосало в себя море, притягивало к себе все остальное, но вдруг почувствовал приступ такого страха, что замер на месте. Меня прошиб холодный пот, а кишечник корчился в таких спазмах, что я обхватил живот обеими руками, согнулся и замер на месте.

Значит, так оно и бывает при конце света — подумал я.

Небо на востоке было совсем ясным, и вдруг, в один миг, на нем возникло огромное черное пятно, оно пронеслось над горизонтом, распалось на отдельные точки и я уже видел, что это тысячи крылатых созданий, которые поднялись со своих гнезд, насестов или каких — нибудь вовсе странных ночевок, где они висят вниз головой, уставясь во тьму своими слепыми глазами. Та стая, что напала на летнюю стоянку, была лишь отростком того гигантского вихря, который сейчас бушевал в небе, они носились взад — вперед, на первый взгляд беспорядочно, но каждый взмах крыльев отбрасывал их все выше в небо, все дальше от побережья.

И я понял, что они, эти вестники беды, на деле были всего — навсего чем — то вроде нас — толпой перепуганных созданий. Где — то там они жили — возможно, в тех темных пещерах, которыми, по слухам, были пронизаны горные отроги. Их выгнал тот же слепой ужас, что только что свалил меня на землю, они покидали свои жилища, чтобы уцелеть, вот и все.

Этот мир принадлежал не нам — создания, обитающие в нем, различали в голосах земли предвестья наступающей беды, чтобы, услышав их, уйти туда, где до них не дотянутся пальцы подступающего бедствия. Мы же, затиснутые меж смертельными объятьями гор и моря, лишь слепо метались в игрушечных своих поселениях, мучимые страхами, природу которых так и не могли понять.

Оттого они так и ярятся, думал я, что чувствуют, как подступает это, но в отличие от других жителей земли не способны различить, что это такое.

Небо наполнилось пронзительными, чистыми, высокими голосами, и по этим крикам я понял, что стаи эти неоднородны — там, задевая друг друга крыльями, в ужасе и восторге метались самые разные твари.

Потом все стихло.

Даже пильщики в траве замолчали, словно их накрыли гигантской ладонью.

И я представил себе, как везде, по всему побережью, люди, высыпавшие из своих домов, стоят, задрав голову, и смотрят в низкое, недружелюбное небо. И боятся, боятся…

Но то, что подступало неслышными тяжелыми шагами, чем бы оно ни было, пришло не с неба.

Земля вдруг поднялась на дыбы и ударила меня по лицу.

Я упал и покатился по склону, а холм раскачивался, пытаясь стряхнуть меня, точно похоронная ладья, на которой я, святотатец, заживо отплывал к Счастливым землям.

Пытаясь удержаться, я цеплялся за сухие кустики травы, выдергивал их с корнем, сухая земля набилась мне в рот, кровь гудела в ушах, и сквозь этот гул я слышал, как стонут и ворочаются горы, как ухает вдалеке чудовище, поглотившее море…

Наконец, все смолкло. Холм подо мной еще раз затрясся мелкой дрожью, точно шкура животного, потревоженного назойливым насекомым, все тише, тише… Я встал, пошатываясь, и, будто кто — то толкнул меня под руку, резко обернулся. Там, на горизонте, на фоне светящегося неба, медленно вырастала темная полоса. Сначала она продвигалась совсем бесшумно, точно снежная туча, но потом я услышал ровный, нарастающий гул, в котором звучало торжество и победная мощь…

Море возвращалось обратно.

Стена воды была такой огромной, что даже отсюда, с безопасного расстояния, смотреть на нее было страшно — как она медленно заворачивается внутрь себя, как скручивается, корчится под собственной тяжестью. Еще один страшный удар потряс холмы — это она со всего размаху ударилась о берег, бросившись на него всем телом, погребла его под собой и вместо привычной линии побережья я видел теперь сотни бурлящих водоворотов — и каждый из них отгрызал свою часть берега, поглощал бухты и теплые отмели, и песчаные косы, и рыбацкие домики, чьи сваи подламывались, точно ноги… Я думаю, мало какие прибрежные поселки уцелели — народу там, правда, сейчас почти не было, потому что летом люди всегда стараются уходить с побережья, в горы, подальше от ненадежной воды, порождающей смерчи или гигантские приливные волны — но такого никто никогда не видел, да и никто, наверное. Страшно было подумать и о том, что творится сейчас в горных долинах — наверняка какие — то реки теперь потекли по другому руслу, летние стоянки засыпало камнями, по земле поползли новые трещины, разрывая ее на части…

Теперь — то можно спокойно примкнуть к любой общине — таких как я сейчас будет везде полным — полно: напуганных, придушенных завалами, отставших от своих или вовсе потерявших всех односельчан. Меня с радостью примут где угодно, потому что всем сейчас нужны руки — кому — то же нужно разгребать обломки, расчищать русла, разыскивать перепуганный скот… Может, ихний святой отец будет выспрашивать, как они это умеют, не оборотень ли я, ну, так пускай себе выспрашивает. Потом, вдруг удастся найти общину, в которой больше нет святого отца — никогда про такое не слышал, но мало ли.

И я неторопливо побрел обратно — на побережье сейчас все равно на несколько дней пути не осталось ни одного неповрежденного дома.

И лишь повернувшись спиной к морю, я вспомнил, что за спиной у меня крался некто — впрочем, подумал я, может, он все — таки примерещился? Перед такими вот бедствиями сама земля, кажется, бредит и порождает горячечные кошмары, — но его не было.

Должно быть, он и впрямь был просто вестником беды, порождением напитанного страхом воздуха и ночного мрака.

Так я тогда подумал. А может быть, он просто посторонился, чтобы уступить дорогу.

* * *

Они вышли на меня из зарослей.

Не тот человек отец Лазарь, чтобы его можно было запугать или просто остановить — даже тем ночным нашествием крылатых беженцев. Должно быть, он сразу отправил людей в погоню — а они уже были в таком состоянии, что им все равно было, куда бежать — лишь бы бежать. Потом уже я узнал, что он таким образом сослужил им добрую службу — ни один не остался под крышей. Даже старухи, потому что любопытство удержало их вне дома.

Сначала они шли, растянувшись цепью и освещая себе дорогу, но потом, когда землю тряхнуло, факелы у них погасли, и они разбрелись, блуждали уже сами по себе, возможно, даже без определенной цели — иначе я бы услышал погоню или увидел огонь. А так на меня вышло всего несколько человек, и я заметил их, лишь когда они чуть ли не столкнулись со мной на тропе.

— Вот он! — крикнул кто — то.

Я и не пытался бежать — это были здоровые, сильные мужчины; они все равно бы меня догнали, а я уже понял, в какой охотничий азарт приводит людей погоня. Они бы просто забили меня насмерть, как попытались забить того. Поэтому я дал им подойти к себе — но они ничего пока не делали, просто нерешительно топтались вокруг.

Недоверие отца Лазаря передалось им, а тут к нему еще прибавился страх — я слишком долго бродил в одиночестве, а значит, мог быть уже кем угодно… Меня так и подмывало пугануть их, как, бывало, пугаешь малышей — завыть или замахать на них руками, но они и так были напуганы, я понял, что лучше не доводить их до крайности.

Поэтому я подпустил их и дал себя связать.

Сначала они вроде как не решались, но потом, когда все — таки подошли ко мне, им стало стыдно собственного страха, поэтому они обошлись со мной довольно грубо — скрутили за спиной руки и поволокли наверх. Я не жаловался — они только и ждали, когда им представится случай хорошенько заткнуть мне рот. Мы уже перевалили через вершину холма — было совсем светло, и я увидел, что навстречу поднимается еще одна группа людей. Это была уже целая толпа, и я слышал, как они возбужденно шумят, пытаясь осознать случившееся — ведь теперь у общины не осталось зимнего дома, а из имущества — только то, что люди взяли с собой наверх. На берегу оставалось несколько человек — присматривать за хозяйством. Оставляют обычно никудышных, но теперь они наверняка погибли, а ведь это были чьи — то друзья и родственники.

Они увидели, что мы идем им навстречу, и шум изменился — сначала они притихли, соображая, кто бы это мог быть, а потом завопили еще громче. Я узнал отца Лазаря по его белому одеянию — он шел в самой толпе — остальные роились вокруг, точно он был пчелиной маткой в улье.

— Значит, вот оно что, Люк, — сказал он.

Я сказал:

— Вы ошибаетесь, отец Лазарь.

— Я ошибался раньше — когда считал тебя человеком, — возразил он спокойно, — правда, уже тогда я знал, что с тобой неладно. Присматривался к тебе.

Я опустил глаза — рук своих я не мог увидеть, понятное дело, но остальное, похоже, выглядело так же, как всегда. Цепкие пальцы кустарника выдрали клочья из ветхой рубахи, оставив на теле многочисленные царапины… вот, вроде, и все.

— Лучше скажи сам, кто ты такой, Люк, — сказал он. — Скажи им.

— Человек, — ответил я.

Люди вокруг отца Лазаря взвыли. Им что же, больше делать нечего, как только стоять тут и таращиться на меня — сейчас, когда лик земли изменился?

— Таких как ты, не хочет носить земля, — сказал он, — сам видишь, что творится!

Я облизал губы.

— Откуда вы знаете, что это из — за меня? Может, она не хочет носить вас?

Вас всех? Чужаков, приживал в чужом доме.

Наверное, не стоило мне это говорить — он еще пуще разъярился.

— Ты — нелюдь, — сказал он. — Но даже ты знаешь; земля трясется, пытаясь сбросить с себя нечисть.

— Бросьте, отец Лазарь, — сказал я (а сам подумал — и почему это я больше его не боюсь; даже вот этого страшного взгляда его!), — я отличаюсь от вас только тем, что у вас есть видения, а у меня — нет. Откуда вы знаете, кто из нас — настоящий человек?

Он аж подскочил на месте.

— Это легко проверить! — выкрикнул он. Потом, вроде, овладел собой и вкрадчиво спросил:

— Как оно было, Люк? Каково это — слышать Голос?

Я сказал:

— Никакого Голоса я не слышал.

Он, к моему удивлению, кивнул головой.

— Верно, — сказал он, — таких легко различать. Ты — еще хуже. Я слышал, такие как ты живут среди людей, похожие на людей, но не люди — живут, чтобы сеять сомнение и страх в людских душах.

Люди вокруг него опять взвыли.

Я сказал:

— Вы что, всерьез думаете, что если вы убьете меня, все будет, как раньше? Что море вернет вам прежние угодья?

Он не ответил.

— Как вы отличаете человека от нечеловека, отец Лазарь?

Он молчал.

Все молчали.

Кто — то дернул за веревку, я пошатнулся, но понял, что тот ничего не имел в виду, просто рука у него дрогнула сама собой.

Вокруг было тихо.

Они все стояли неподвижно, приоткрыв рты и изумленно озирались. Я сначала поглядел на их лица, по которым пробегали сполохи света, точно световая рябь по волнам, а потом уже поднял голову. Никто больше не обращал на меня внимания — я прошел между ними, словно это были не люди, а деревья в лесу.

Тоненько всхлипывала какая — то женщина.

Мир вокруг изменился. Одни лишь очертания холмов остались такими же, какими сделало их последнее землетрясение — все остальное стало совсем другим. Не знаю, вправду ли оно было таким на самом деле, или каждый толковал то, что увидел по — своему, как бывает, когда высматриваешь в облаках лица и фигуры.

Потом я услышал отца Лазаря — голос его, сначала тихий, потом набрал силу, а затем оборвался, точно сила эта внезапно иссякла…

— Не смотрите! — кричал он. — Это — происки Нечистого! Не смотрите…

Но никто даже не обернулся — слова его падали в пустоту. Точно, как в лесу…

И я понял, что оно было тут всегда. Просто земля тряхнула и их тоже, и они на какое — то время утратили часть своего могущества, не смогли отвести нам глаза, или, может, сломались какие — то приспособления, которые делали это все невидимым для чужого глаза, и теперь оно медленно проплывало в небе, точно сполохи Зимнего Полога — пурпурные и золотые, и зеленые…

В воздухе проступили сияющие ажурные конструкции — мосты и арки, башни и шары, повисшие на невидимых основаниях. Ожерелье огней, от которого отделялись цветные бусины и медленно отплывали в ночное небо, иглы, пронзающие пространство, колонны, встающие с морского дна и упирающиеся в тучи на горизонте — и все это двигалось, сияло, пульсировало — и полупрозрачные силуэты, живые, дышащие, возникающие то там, то тут… И надо всем этим плыл Голос…

Оно продержалось еще какой — то миг и внезапно погасло.

Я слышал, как по толпе пронесся изумленный вздох — точно все одновременно задержали дыхание, и лишь теперь позволили себе вспомнить об этом.

И тут только я понял, что вновь наступает вечер.

Стало совсем тихо — только снизу долетал шум моря, такой привычный слуху, что я лишь сейчас обратил на него внимание.

Потом я услышал другой голос — человеческий, — сначала чуть слышный, он постепенно становился все громче, точно пытался выплеснуть переполнявшую его боль…

— И я спрошу Тебя: «А кто виноват?». И Ты ответишь мне — о, я знаю, что Ты мне тогда ответишь — А кто виноват в том, что небо синее? Или в том, что зимняя ночь длится полгода? Господний план осуществляется сам по себе, и нет нужды вмешиваться, и все меняется, вся природа меняется, вся жизнь земная, и неизменным остается только человек. Весь мир его отторгает, а он отторгает весь мир. Злаки для него ядовиты, стихии ему враждебны, ночные голоса его страшат. Ненависть и страх окружают нас, как стена.

Это был отец Лазарь. Он стоял в толпе и был выше всех, потому что все упали на колени. Он стоял неподвижно, подняв голову — и его слова, трепеща, уплывали в пространство…

— Иные создания давно уже обосновались здесь, в этом мире, что когда — то был нашим, они принимают его любя, и украшают его, и возделывают, а что Ты оставил нам, Господи? Лишь узкую полоску земли, на которой нам позволено бояться и ненавидеть? Но ты отбираешь у нас и это, и скоро горы сомкнутся над нашими головами, а в наших домах будут играть жители глубин…

Он обернулся, и наши глаза встретились.

Он замолчал, точно все слова вдруг кончились, потом, обходя распростершихся на земле людей, подошел ко мне и положил свою узкую легкую руку мне на голову.

И сказал — совсем другим голосом, и по этому голосу я понял, что, с кем бы он ни говорил раньше, теперь он обращается именно ко мне.

— Мне очень жаль, что так получилось, мальчик мой… Я думал… Я действительно хотел бы, чтобы ты принял у меня эту ношу. Но она оказалась слишком тяжела даже для меня. Прости — ведь я делал то, что должен, ты и сам понимаешь.

Я кивнул.

Я понимал. Что бы ни стряслось, что — то было между нами — оно осталось бы, даже если бы он своими руками привязал меня к священному столбу и поднес факел к хворосту…

Он молча глядел на меня, потом плечи его опустились — он вздохнул и тихонько сказал:

— А теперь это уже неважно…

— Я… могу остаться, святой отец?

Я чувствовал: что — то изменилось, хотя я до конца так и не понял, что именно.

А он все глядел и глядел на меня — внимательно, будто… будто прощался.

— Нет… — сказал он, — впрочем… не знаю. Ведь ты — мой ученик, верно?

Разве я был его учеником? Он и обучать меня ничему не начал! Но на всякий случай я сказал:

— Да, святой отец.

Но он, вроде, уже потерял ко мне интерес.

— Бесполезно, — сказал он сурово. — К чему все это!

Говорил он не со мной — смотрел в пространство. Вид у него был усталый, что — то ушло из него, какая — то жизненная сила, и выглядел он так, словно Бог покинул его, и я внезапно понял, что глаза у него блестят больше обычного, просто потому что в них стоят слезы.

Потом он медленно повернулся ко мне, и сердце у меня упало.

Но он только коротко сказал:

— Развяжите его.

Кто — то сзади дернул веревку и узел, стягивающий мне запястья, распустился.

Я стоял, растирая руки — кончики пальцев сначала были белые и ничего не чувствовали, а потом стали красными, точно я окунул их в горячую воду.

— Ты был внизу? — спросил он.

— Нет, но я видел, святой отец.

— Там что — нибудь осталось?

Я покачал головой.

— Дома ушли под воду. Все.

Он задумчиво кивнул — не столько мне, сколько отвечая каким — то своим мыслям.

— Они теперь для жителей глубин, — сказал он, — что ж, я так и думал…

И добавил, обернувшись к остальным, уже иным, прежним голосом, мягким и властным:

— Пойдемте… ибо нам предстоит свершить многое…

И люди так привыкли его слушаться, что поднялись и пошли за ним — и никто не возразил, никто не сказал, что ныне есть иная сила и власть, сильнее его силы и власти… Он все — таки был Святым отцом, и так оно и будет до конца дней.

* * *

Обратный путь на летнюю стоянку занял больше времени, чем я предполагал поначалу — знакомые тропы завалило, там, где раньше были лощины, теперь возвышались насыпи и сверху то и дело сыпались камни. Так что ночь пришлось провести в горах. Люди разбрелись — кто — то отстал, кто — то ушел вперед, в холодном утреннем воздухе перекликались встревоженные голоса; где — то вдали откликались те, кто до сих пор не примкнул к общине — еще с вечера остались ночевать на пастбищах, или ушли вместе со всеми, но потом просто заблудились в потемках или со страху забрели куда — то не туда.

Когда мы спустились, то стало видно, что из построек уцелело несколько амбаров и молельный дом — остальные общинные постройки рухнули и теперь лежали на земле бесформенной грудой бревен. Я думал, отец Лазарь велит разбирать завалы — хотя людей под обломками, вроде, не осталось, но там хранилась большая часть вещей и утвари. Однако ничего такого он делать не стал. Только велел устроить что — то вроде полевой кухни под открытым небом, и старухи, которые уже пришли в себя настолько, что начали командовать, тут же нашли дело всем, кто болтался поблизости. Тем более, когда оказалось, что ближайший ручей пересох; видно его завалило камнями. К полудню стали подходить те, кто затерялся в горах и пастухи, пасшие стада на верхних пастбищах. Этим — то пришлось нелегко — старые тропы исчезли, а еще нужно было собрать перепуганных животных и пригнать их вниз.

Лишь к вечеру следующего дня все немного успокоились.

Впрочем — не совсем.

Люди шепотом пересказывали друг другу истории о дивном видении, о поселениях, подвешенных в воздухе, о домах, растущих из моря, о легких мостах, перекинутых между светящимися чашами…

И еще — о тех странных светящихся созданиях, что населяли эти дивные постройки.

Они продолжали пересказывать до тех пор, пока истории эти не приобрели совсем уж невероятный вид, и уже нельзя понять было — впрямь кто — то видел что — то или это был просто морок, застилавший зрение и мутивший рассудок. В конце концов большинство договорилось до того, что перед ними въяве предстали счастливые Земли, Летняя страна, где никогда не заходит солнце. Единственное, в чем они никак не могли договориться, следует ли считать явленное зрелище карой и напоминанием о грешной природе человека, или напротив, наградой и обещанием грядущего блаженства.

Многие слышали Голос — у этих глаза были безумные и пустые, они уже ничего никому не говорили, а сидели, охватив плечи руками, глядя перед собой расширенными зрачками. А если кто — нибудь брал такого за руку и держал, а потом отпускал, то рука так и продолжала висеть в воздухе, словно бы и не уставая.

В общем и целом было понятно, что без Службы не обойтись — людям нужно было утешение и поддержка, потому что Голос уводил близких от близких, мать от сына и жену от мужа, а Небесные Дома по — прежнему продолжали смущать умы видевших их, и кто, как не святой отец мог объяснить, что оно такое было, и зачем?

И, конечно, отец Лазарь принял на себя эту ношу.

До тех пор двигался он устало, и голос его звучал бесцветно и тускло, и даже к услышавшим Голос, он не выказал обычного своего рвения, а только велел отвести в пристройку при молельном доме. Сказал, что, мол, Служба должна благотворно на них подействовать, а если нет, то он, мол, потом разберется. Я — то в общем и целом уже знал, как он разбирается, может, подумал я, он надеется вернуть их в жизни при помощи того страшного действа, которому я был свидетелем после помешательства, сразившего жителей Голого Лога. Как он разбирается, когда действо не срабатывает, я тоже знал. На этот раз, впрочем, это сделать будет труднее — услышавших Голос было много. Слишком много. И у каждого была какая — то родня.

На сей раз я пошел в молельный дом со всеми — а куда деваться?

Наверное, думал я, я уже взрослый — вот только как оно произошло, я не заметил. Но раз не поперли вон, то точно — взрослый. Остальную — то малышню не пустили и даже парней постарше — тоже.

Может, думал я, все из — за ученичества этого? Он опять передумал, так получается?

Но пока что я стоял в полумраке молельного дома и отец Лазарь никакого внимания на меня не обращал.

А люди, увидев, как он выступает из полумрака придела, зашевелились и обрадовались. Наверное, думают, что теперь все их беды позади, мысленно усмехнулся я.

Впрочем, порой я ловил себя на том, что и мне самому так казалось.

Надо сказать, что, представ перед людьми, жаждавшими поддержки и утешения, он взял себя в руки и службу провел хорошо. Он говорил о чудесном избавлении, и о том, что, не пошли нам Господь своего знака, мы все погибли бы под развалинами — люди слушали его и успокаивались, и переглядывались, и улыбались. Потом он показал на меня.

Я слегка отпрянул — бежать отсюда было невозможно, сзади напирали люди, и я подумал, что вот сейчас он объявит меня виновником всех бед; мол, кары небесные обрушились на нас несчетно, потому как я по мерзкой своей природе восстал против Господнего промысла.

Но он подошел ко мне и положил мне на плечо тонкие худые пальцы.

— Вот, — сказал он, — воистину Бог велик, когда делает своим орудием одного из малых сих. Ибо не будь его, многие из вас были бы погребены в своих жилищах. Гонимым он был, и спас гонителей, преследуемым — и вывел к свету преследователей.

Люди возбужденно зашумели.

По — моему, большинству я уже сидел в печенках, но против отца Лазаря они и пикнуть не посмели бы.

Впрочем, отец Лазарь уже отступил на свое возвышение и повел речь дальше.

Сегодня он ничего не говорил о назначении людского рода, о грехе и каре, но может, это и не требовалось — все ждали лишь заверений в том, что дальше все будет хорошо, а уж он убеждать умел — в конце концов я и сам в это поверил и досидел до конца службы спокойно… Я видел, как люди перешептываются, кивают друг другу, потом замолкают, вслушиваясь в волшебные слова утешения, и лица их светлеют. Наконец, он умолк и вынес блюдо с хлебами — до праздника урожая было, правда, еще далеко, но это особый день, сказал он. Постоял немного, держа блюдо в руках, мне даже показалось, что он что — то бормочет, сам себе, почти неслышно, потом словно решился, повернулся ко мне…

— Тебе назначаю я обнести прихожан, Люк, дитя света, — сказал он, и передал мне блюдо.

По рядам опять прошел шепот. Если честно, я предпочел бы, чтобы он перестал, наконец, привлекать ко мне всеобщее внимание. Потом я подумал, что он делает это для того, чтобы потом, после службы, никто не посмел меня тронуть. Значит, думал я, он все — таки простил меня?

Я принял блюдо.

Оно оказалось неожиданно тяжелым — я еле удержал его обеими руками.

Вот я и нашел свое место, думал я — никто теперь не осмелится сказать мне ни одного худого слова, даже косо посмотреть. Скажи мне это кто — нибудь год назад, я подпрыгнул бы до небес, а сейчас почему — то не чувствовал ничего.

Тем не менее, я пошел по рядам, останавливаясь перед каждым, чтобы он мог взять себе кусочек, а отец Лазарь стоял неподвижно и наблюдал за мной. Даже когда я поворачивался к нему спиной, я чувствовал на себе его взгляд — он был точно прикосновение холодной руки. Я уже обошел всех, а он все стоял и глядел на меня. Потом подошел, взял у меня блюдо. Подержал его, поставил на стол… потом положил руку мне на плечо и подтолкнул к выходу.

Я удивленно поглядел на него.

Он знаком велел прихожанам оставаться на местах, а сам вышел со мной на порог молельного дома. Люди расступались и оборачивались, и тихо перешептывались — этот неумолчный шепот тянулся за мной, пока мы не оказались под небом.

Там уже совсем стемнело, но все равно было светлей, чем в молельном доме, наверное, потому, что вдали светилось море, как всегда в тихие летние ночи.

Воздух был свободен от пропитавшей его тревоги, очертания холмов, окружавших лощину, казались непривычными, но дышали покоем, я слышал, как ручей трудится, пробивая себе новое русло, а где — то вверху вился синеватый дымок — почти невидимый на фоне неба.

— Трудно собрать всех, верно, Люк, — сказал он. — Как ты думаешь, кто там остался?

Я нерешительно сказал:

— Наверное, Матвей, святой отец. Я не видел его со вчерашнего дня. В горах тоже трясло, но, если он уцелел, он, верно, ждет, чтобы кто — то поднялся к нему — он не любит торопиться.

Он кивнул.

— Ты не приведешь его?

— Я думаю, он к утру спустится сам.

Я никогда не стал бы возражать ему, но он говорил так мягко…

Он внимательно поглядел на меня.

— Боишься пропустить что — нибудь интересное?

Я пожал плечами.

— Сделай мне одолжение, Люк, — повторил он, по — прежнему мягко, — сходи за ним. Быть может, ему нужна помощь.

Я сказал:

— Ночью, святой отец? Ведь это… вы же сами…

— Ты уже ходил ночью, разве нет? — ядовито возразил он, — и, вроде, ничего с тобой такого не случилось. По крайней мере, ты так утверждаешь.

— Тогда… ладно.

— И вот еще… — он, казалось, колебался, но потом все же сказал, — если тебе когда — нибудь придется принимать решение… помни… в действительности все может быть совсем не таким, каким кажется…

Я тихо ответил:

— Я знаю, святой отец.

Он вновь вгляделся мне в лицо, сказал:

— Да… ты знаешь.

И слегка подтолкнул меня в спину.

Я побрел вверх по тропе. Когда я обернулся, чтобы взглянуть — смотрит ли он мне вслед, дверь молельного дома уже закрылась. Да я бы и не разглядел — темно было.

Впрочем, не настолько, чтобы не видеть тропы. И все же подъем был ненадежным — камни выскальзывали из — под ног и я обращал больше внимания на то, чтобы глядеть на то, куда я ступаю, чем на то, что творится вокруг. По дороге мне встретилось несколько бредущих навстречу овец — я заметил их только тогда, когда чуть не наткнулся на них. Они не пострадали — животные всегда чувствуют неладное и могут избегать опасных мест сами — если только человек не сбивает их с толку. Когда они успокоятся, то соскучатся по знакомым загонам и вернутся — я не стал гоняться за ними. Может, потому, что слишком устал — все мешалось у меня в голове. Так всегда бывает после того, как события слишком быстро сменяют друг друга. Случись сейчас что — то еще в том же роде, я бы не удивился.

А потому я по — настоящему обрадовался, когда увидел Матвея — вот уж кто не менялся. Думаю, разверзнись у него над головой небо, он бы только пожал плечами и вернулся к обычным делам. Он действительно расположился у небольшого костра — я думаю, он разжег его не столько ради тепла, сколько из — за дыма, на случай, если кто окажется поблизости.

Увидев меня, он поднял голову, и без всякого удивления сказал:

— А, это ты… привет. С тобой все в порядке?

Я пожал плечами.

— Насколько это возможно.

— А что стряслось?

Я удивился.

— Ты еще спрашиваешь?

— Тряхнуло здорово. Это верно. Кто — нибудь пострадал?

— Нет, — я покачал головой, — сначала всех выкурили из дому эти странные твари; они носились и орали как оглашенные…

— Я видел отсюда, как они летели, — сказал он, — не понимаю, что тут такого? Видимо, когда выжигали лес, пламя захватило их гнезда, вот они и встревожились. А может, они чувствуют, когда идет землетрясение — видел, что делалось в небе?

— Вы говорите о тех… дивных домах? Сияющих дивных домах, которые…

— Я говорю о том, что любое создание, обладающее крыльями и хотя бы толикой рассудка, предпочло убраться подальше, пока все не кончится. Не знаю, что там тебе еще померещилось.

— Так, не только мне… Все видели, Матвей. Когда меня схватили…

— А тебя, значит, схватили, — сказал он, — это отец Лазарь их послал за тобой, так?

— Да… наверное… но потом он повернул всех обратно. Там, в холмах… что — то было. Совсем как в его рассказах про свои видения…

Он сказал:

— Вот как? И что же он теперь будет всем говорить?

— Ну, так… уже сказал. Он собрал всех в молельном доме…

— Тогда что же ты тут делаешь?

— Он сам меня попросил. Велел сходить сюда, за тобой.

— Ночью? — удивленно спросил он.

— Ну да. Он сказал, я уже ходил ночью, так что ничего. Но сначала он позволил мне помочь ему — я обносил всех хлебами… похоже, он меня простил.

Может быть, он все — таки сделает меня своим учеником, как ты думаешь, Матвей?

— Я ничего не думаю, — сказал он сквозь зубы. — Значит, он тебя отослал, так? А ты сам — ты взял этот хлеб?

Я захлопал глазами.

— Нет. Он отобрал у меня это блюдо, и сказал… он говорил со мной как с равным, Матвей, представляешь?

— Да, — сказал он сухо, — представляю.

Он поднялся и подошел к обрыву, хотя долину, где укрывались летние дома, разглядеть, понятное дело, отсюда было нельзя — ее покрывала глубокая лиловая тень.

Ничего не понимая, я пошел следом; стоило мне оказаться рядом, он железной хваткой вцепился мне в плечо.

— Гляди!

Не знаю, что я ожидал увидеть — может, те самые воздушные мосты, которые вновь воздвиглись в беспокойном небе? Но увидел всего лишь поднимающийся снизу столб дыма, снопы искр, медленно клубящиеся в ночном воздухе.

Горел молельный дом.

Матвей выпустил мою руку и кинулся туда — не по тропе, а по склону.

Это было опасно, особенно сейчас, потому что камни неплотно держались в своих гнездах. Вначале я едва поспевал за ним, но потом обогнал — пласт земли съехал вниз, открыв торчащие из земли корни, которые легко выдерживали мой вес. Тем более, что я, в отличие от него, мог хвататься за них обеими руками. Поэтому, когда я, избитый и исцарапанный, задыхаясь, добрался до стоянки, я уже успел потерять его из виду.

Только теперь до меня донеслись звуки — в них не было ничего человеческого. Вой, полный животного ужаса — жалобный, тонкий, скулящий. Мне пришлось сжать голову руками, чтобы эти звуки не разорвали мне череп.

Несколько темных силуэтов метались в дыму, но остальных не было видно — они все были там, в молельном доме…

Кто — то сломя голову, несся мне навстречу, я даже не понял, кто — лица было не различить под слоем копоти. Сначала я решил, что он бежит ко мне, но он, размахивая руками, пронесся мимо — я только и успел разглядеть, как на черном лице блеснули белки вытаращенных глаз.

Из узких окошек под крышей валил дым.

Теперь я уже слышал их — глухой стук; там, внутри, люди метались в дыму, ударялись о стены, но, казалось, они даже и не пытались высадить дверь — удары были беспорядочные, нестройные. Дверь, правда, была заперта, да еще и подперта снаружи тяжелым брусом, но все равно ее можно было высадить, если очень постараться. Просто они очумели.

Я обернулся, ища взглядом Матвея, но его все не было, и я один изо всей силы налег на засов, который неохотно начал выдвигаться из скобы. И вдруг почувствовал на своем плече чью — то руку.

Я думал, Матвей, наконец, добрался до стоянки и придет, наконец — то мне на помощь, но это был отец Лазарь. Стоило мне лишь взглянуть на него, и я понял, что он обезумел не меньше остальных. У него были такие глаза…

— Не мешай нам, — сказал он. — Это наша участь, не твоя! Вот он, удел рода человеческого! Он обречен на гибель, так или иначе!

Я попытался вывернуться, но его пальцы вцепились мне в плечо, точно когти.

— Они спускаются с неба, — сказал он, — и заполняют пустоты. Взгляд их — гибель, голос их — искушение. И люди пойдут за ними, и станут ими, и не бывать им больше людьми вовеки.

Из окошек показались языки пламени.

Я опять в отчаянной попытке ударился о дверь. Она была горячей.

— Оставь их, — сказал он, — пусть лучше погибнут, чем возродятся такими.

Теперь уже обеими руками он схватил меня за плечи и тряхнул — с такой силой, что оторвал от земли.

— И ты тоже, — сказал он, — погляди на себя… ведь ты тоже!

Я вновь попытался освободиться, но он все вопил и тряс меня.

— Кому нужна их мощь? Их могущество? Их бессмертие? Почему ты молчишь?

Почему не хочешь спросить — а что они потребуют взамен? Ты знаешь, что тебе придется им отдать?

Он швырнул меня на землю. Хилый, тщедушный — сейчас он обладал нечеловеческой силой. Я даже не мог защищаться, и только попытался заслониться локтем, когда он слепо и страшно ударил меня в лицо.

Он размахнулся еще раз — я плохо видел, потому что кровь заливала мне глаза, — и вдруг, охнув, упал на землю. Матвей, не церемонясь, ударил его ребром ладони по шее и он теперь хрипел и отдувался, распластавшись рядом со мной.

— Они идут на нас, точно прилив, — пробормотал он, — точно волна из света. Она зальет все, все — ничего не останется…

— Вставай! — заорал мне Матвей, — чего расселся!

И мы вместе налегли на засов. Наконец, он подвинулся в пазах, но нам еще пришлось какое — то время повозиться, прежде, чем мы оттащили брус — вдвоем мы еле управились.

— Как ему это удалось? — удивился я.

— Эта штука может дать силу, — пояснил он, — но это сила безумия. Ты ж сам видел, что вытворяли те, из Голого Лога, когда нажрались этой дряни.

Дверь, наконец, распахнулась — мы еле успели отпрыгнуть в сторону, — и люди, вопя, вывалились наружу. На многих успела загореться одежда, тлели волосы, и теперь они носились и верещали, размахивая руками, точно диковинные огненные птицы, даже не давая себе труда сбить пламя. Кто — то уже добрался до гонга на площади, и беспорядочные удары возвещали о беде — по всем верхним пастбищам, долетая до дальнего побережья.

— Конец общине, — пробормотал Матвей.

Он сидел рядом со мной и со священником, который по — прежнему корчился, лежа на земле и слабо стонал. Потом обернулся ко мне.

— Помоги мне оттащить его, — сказал он. — Крыша горит. Как бы нас не задело.

Я подхватил отца Лазаря подмышки — поднялся ветер и раздувал пламя; оно вот — вот грозило перекинуться на остальные постройки, чудом уцелевшие после того, как содрогнулась земля. Трава на краю поляны была прохладной — мы опустили туда святого отца и уселись сами. Делать, если честно, было нечего — ловить обезумевших людей никто бы не рискнул.

— О чем он тут говорил, Матвей? — спросил я, — Что ему примерещилось?

Тот покачал головой.

— Не знаю… святые отцы видят больше остальных. Может быть, он и впрямь видел что — то… и растолковал это на свой лад. Страшную же смерть сулил он своей пастве.

Я поглядел на отца Лазаря. Тот беспокойно пошевелился, пробормотал — Огонь, огонь! — и снова впал в беспамятство.

— Вторая община за лето, — сказал Матвей. — Как ты думаешь, надолго ли нас хватит? Даже привычная пища и то вызывает умопомешательство — пусть один урожай зерна на десять… а когда — то — один на сто… а еще раньше — один на тысячу… Настанет день, когда на всем побережье не останется ни одного человека. Ни одного прежнего человека. И день этот не за горами.

— Смерть — вот истинный удел человека, — неожиданно отчетливо произнес отец Лазарь, — смерть, а не вот это…

— Да, да — успокаивающе произнес Матвей. Так говорят с маленькими детьми или со слабоумными. Потом повернулся ко мне.

— Иногда я думаю, — сказал он, — что нас съедает изнутри наш собственный страх. Он так долго копился… поколение за поколением… что этот мир сводит нас с ума только потому, что существует.

Я поглядел на отца Лазаря. Он лежал, закрыв глаза, лицо его расслабилось — теперь на нем не было ни ярости, ни величия — обычное человеческое лицо… только очень усталое…

— Зачем он сделал это, Матвей?

— Как ни странно, я думаю… из жалости. Возможно, ему было так жалко людей, что он не в силах был стерпеть. Решил уничтожить все сразу, единым ударом, чтобы не мучить себя. Себялюбие, в общем — то. Ты хочешь тут остаться?

Я огляделся. Молельный дом уже прогорел — от него осталась лишь груда дымящихся развалин и люди, в дыму больше похожие на смутные тени, потерянно бродили по пепелищу.

— Я думаю, тут обойдутся без нас, — сказал он. Они вскорости придут в себя и будут гадать, что же стряслось. Так всегда бывает. Пошли.

— А отец Лазарь? Что будет с ним?

— Убить его они не посмеют. Ведь он все еще святой отец. Наверное, приговорят к изгнанию. Возможно… окажется, что все это не так уж и страшно.

— Что ты имеешь в виду?

— Может быть, он сам узнает, что происходит с людьми там, в лесу…

Он поднялся.

— Сейчас, пока они не в себе, здесь оставаться опасно, — сказал он. — Им может померещиться всякая нечисть, и тогда мы просто не сможем отбиться, особенно если они навалятся всем скопом. Лучше переждать где — нибудь. Я хочу спуститься вниз — поглядеть, что там делается.

— Море все съело.

— Может, что — нибудь все — таки осталось. Потом, там есть на что посмотреть — такие волны, как та, что прошла вчера, выбрасывают на берег самых разных тварей. В любом случае это лучше, чем оставаться здесь. С утра и поглядим. А заночевать можно на побережье.

Я пошел за ним — больше мне ничего не оставалось. За спиной по — прежнему гудел гонг — горько, отчаянно… Кто — то продолжал колотить в него с тем упорством, которое свойственно безумцам.

* * *

Вниз от летних домов ведет дорога — ночью, понятное дело, никто по ней не ходил и не ездил, но я знал, что она достаточно широкая, чтобы пропустить подводы, груженые скарбом, так что два человека даже в ночи могли пройти по ней, не боясь заблудиться. И мы уже прошли так несколько лиг, когда я вдруг понял, что дорога тоже изменилась — деревья обступили ее со всех сторон, стиснули, пока она не превратилась в узенькую тропку. Теперь по обе ее стороны стояла черная стена старших деревьев — обычно — то они не бегают с места на место, подобно молодой поросли, которая так и норовит вылезти поближе к жилью, чтобы найти себе место получше, где вдосталь тепла и света. Но сейчас на них что — то нашло, на эти деревья.

Я сказал:

— Гляди, Матвей, они съели тропу.

— Может, это из — за того пожара, — сказал Матвей, — кому нравится, когда напускают огонь? Вот они и сорвались с мест.

— А я думал, лес сгорел…

— Его не так — то просто сжечь. Может, — добавил он, — на место тех, сгоревших, пришли дикие деревья, из самой глуши. Они не такие спокойные, как наши.

— Они на нас злятся, как ты думаешь?

Я сразу представил, как дикие деревья хватают нас своими руками — ветками и поднимают вверх, и терзают беззащитную плоть.

— Большей частью, — сказал он, — деревьям нет дела для людей. До отдельных людей, во всяком случае. Они нас не тронут. Ты боишься?

Я, разумеется, боялся, но сказал, что нет, не боюсь.

Тропка все сужалась, а лес стоял по обе ее стороны, как черная стена, и меня взяло сомнение.

— А ты уверен, что это та тропа, Матвей? Куда они нас ведут?

— Ну, так найди другую, — раздраженно ответил он.

— Может, зажечь огонь?

Кресало у меня было с собой, понятное дело, но вообще — то про огонь после всего, что случилось, мне было и думать тошно. Матвею, вроде, тоже.

Он сказал:

— Этого еще не хватало. Ты и впрямь хочешь, чтобы они разорвали нас на части?

— Может, вернуться?

Он молча пожал плечами.

Я на всякий случай обернулся — не крадется ли за нами кто — порождение леса, так и не простившее людям недавней обиды.

— Матвей, — сказал я, — ты только погляди!

Тропы больше не было.

Она смыкалась у нас за спиной — по мере того, как мы продвигались к берегу, лес затягивал свои раны, молча и непримиримо выталкивая людское племя.

Мы оказались небольшой поляне — лес теперь окружал нас со всех сторон.

Я озирался, пытаясь разобрать, где мы находимся — ничего нельзя было понять.

Стволы во мраке чуть светились — иначе я вообще ничего бы не увидел.

— И что теперь, Матвей? — спросил я.

— Пойдем напрямик. — Сказал он, — через лес.

— Куда? В какую сторону?

— Море должно быть где — то поблизости, — ответил он, — погоди.

Мы замерли, прислушиваясь, но вместо шума волн, я услышал откуда — то издалека знакомый голос.

— Люк! — звал он тихо и печально, — Люк!

Я вцепился Матвею в руку.

— Это она! Она там, в лесу, совсем одна! Ей страшно!

— Ты так думаешь? — спросил он.

Я почти не мог разглядеть его лица.

— Люк, — тихо сказал голос откуда — то из тьмы, — Это ты?

Я выпустил руку Матвея, и, отбежав к темным стволам, крикнул:

— Тия?

— Ты уверен, что хочешь ее видеть? — спросил Матвей. — Что это все еще она?

— Я слышал ее. Это она. Она не может измениться… и потом… Ей так одиноко…

Он покачал головой.

— Люк! — раздалось уже ближе, — Люк!

— Тия! Мы здесь! Иди сюда!

У меня за спиной хрустнула ветка. Я обернулся. Матвея не было.

Я попятился, не отрывая глаз от смыкающейся вокруг стены леса.

— Люк! Где ты! — звал нежный голос.

Я не ответил. Огромный чужой мир окружал меня — я был совсем один в сердце молчаливой, выжидающей, напоенной странными запахами вселенной.

Голос все звал меня, но мне было некуда спешить. Я сел прямо на землю, обхватил колени руками и стал ждать.

Трава теперь обступила меня в точности как до того — деревья. Что — то там шевелилось, в этой траве. Я протянул руку, чтобы раздвинуть спутанные стебли и увидел крохотное, с мою ладонь, существо, вцепившееся лапками в верхушку стебля. Я, было, отпрянул, но она больше не двигалась. В сонном свете, исходящем от деревьев, я разглядел ее. Это была просто куколка, наподобие тех, что напали.

Я сидел и смотрел на нее — сморщенная, уродливая. Такая маленькая.

Должно быть ее стебель казался ей целым миром — единственным, за что стоит держаться.

Она была мертвая.

Верно, она была совсем мертвая, застывшая, карикатурное лицо обращено к небу, глаза затянуты мутной пленкой.

Потом что — то произошло.

На спине у нее появилась трещина — темная, чернее, чем она сама, и в этой расщелине шевелилось что — то влажное и дышащее.

Оно отчаянно карабкалось наружу, пытаясь выбраться из омертвевшей оболочки.

Выбралось.

И я увидел светляка. Я все никак не мог понять раньше — откуда они берутся. Да еще в таком количестве.

Весь он был полон холодным зеленым светом, таким чистым, что весь остальной мир по сравнению с ним казался просто мутным пятном. Он даже отбрасывал изумрудные отблески на все вокруг себя — на стебель, на сухую землю, на мою ладонь. Посидел немного рядом с пустующей оболочкой, потом расправил крылья и издал резкую торжествующую трель.

И улетел.

Я проводил взглядом слабеющий огонек и только тогда увидел темную фигуру, застывшую между стволами деревьев.

Он ничего не говорил — просто стоял и глаза у него светились холодным изумрудным пламенем.

Я не мог разглядеть его лица — было слишком темно, но я все равно знал, что он улыбается.

Я так и остался стоять на коленях, а он застыл в отдаленье, но все равно — совсем передо мной, прямо передо мной и улыбался, и кольцо деревьев обступало нас все теснее…

Почему он так смотрит на меня?

Мне страшно!

Луна во второй четверти

повесть

День первый

Берег виднелся совсем близко, но ботик лавировал между отмелей больше часа.

Когда она, наконец, неуклюже спрыгнула на мокрый причал, то оказалось, что на твердой земле слегка покачивает, как это бывает после долгого плавания по морю.

Она воровато оглянулась, стесняясь собственной неловкости, но всем было не до того. Ботик болтало, швартовочный канат то напрягался, то провисал. Артем какое-то время нерешительно примеривался, прежде чем перемахнуть к ней на причал. Глаза его с любопытством блеснули из-под надвинутой на лоб шерстяной шапочки.

Ладно, — сказала сама себе Варвара, — не так уж все плохо. По крайней мере, отогреемся, печку растопим…

Следом спрыгнул Анджей. Темка проделал какое-то неопределенное движение, нырнув корпусом вперед, но тот уже подавал руку Лере, и та, опираясь на эту руку, легко перенесла себя через полосу темной воды.

— Где овации? — произнес он, — где цветы? Где толпы встречающих?

— Пижон ты, Андрюха; — Пудик перебросил ему рюкзаки, прыгнул, чуть присел на крепких ногах.

Меланюк и Шерстобитов выбрались последними.

— Да, — быстро проговорил Шерстобитов, оглядывая подступающий к кромке обрыва лес и извилистый берег, устланный плавником, — хорошо… Амелин был прав, подходящее место — улавливаю.

В присутствии человека пространство сворачивалось как улитка, впуская в себя лишь до ближнего косогора, до островов, заслоняющих горизонт, до низких слоистых непрозрачных облаков, до черной стены леса над обрывом…

— А вот и туземец…— за всю дорогу от самой Москвы Анджей ни разу не сбился с этого своего, порядком уже поднадоевшего тона.

С сельской жизнью Варвара знакома была лишь понаслышке, но совершенно определенно знала, что, чем дальше от Москвы, тем люди приветливей. Они, во-первых, здороваются даже с незнакомыми, во-вторых, чуть не силком волокут в гости — чаю попить и послушать городские новости. Дружелюбные люди живут в деревне. Это все потому, что у них дефицит информации, рассудила Варвара и сложила озябшие губы в приветливую улыбку.

Но встречающий, спустившись на причал, молча прошел мимо. Принял у рулевого увесистый мешок, перекинул на доски, отцепил швартовочный конец… Полоса между бортом и причалом расширилась, мотор чихнул, выпустил облачко сизого дыма. Ботик описал полукруг, вывел на серой ряби ртутную серебристую полосу, и враскачку двинулся к дальнему острову. Встречавший проводил его взглядом, вскинул мешок на спину и лишь потом обернулся к ним.

— Чего вам?

Нет, подумала Варвара, дружелюбием тут и не пахнет.

— А что? — поднял брови Анджей, — мы случайно забрели в частные владения, сэр?

Тот неприязненно оглядел их. Глаза прозрачные, северные, из-под капюшона выбивались пряди неровно остриженных светлых волос.

— Туристы? — произнес с отвращением.

Шерстобитов и сам ненавидел туристов. Путаются под ногами, во все вмешиваются. Вытаптывают следы. Сбиваются, мямлят, лгут как очевидцы. Почему именно им, профанам, случайным свидетелям выпадает на долю увидеть то, о чем профессиональный контактер может лишь мечтать? У той силы, которая когда-то позвала Шерстобитова в бесконечную дорогу, было своеобразное чувство юмора.

— Мы — исследователи аномальных явлений, — он прислушался к тому, как это звучит, и ему понравилось, — контактеры… экспедиция…

— Научники? Так ехали бы, вон, в Кандалакшу. На эту вашу биостанцию…

На их биостанцию…

Научников Шерстобитов тоже не любил. Они ни во что не верят. Воротят носы.

— У нас независимые исследования, — неопределенно пояснил он, оглаживая угловатый рюкзак, набитый оборудованием, — нам требуется исключить влияние помех. И это место по всем параметрам нам подходит. У вас тут можно жилье снять?

— Я не сдаю…

— Погодите, — вмешался Меланюк, — Угрюмов? Иван, кажется? Вы тут рыбинспектором работали…

— Я и есть рыбинспектор, — по-прежнему хмуро произнес тот. Лицо, высеченное, казалось, из местного красноватого гранита, чуть дрогнуло, но вновь неприязненно застыло. — Что с того?

— Да я просто останавливался тут когда-то. Студентов в поход водил. Их тогда без руководителя не пускали. Теперь-то всем наплевать…

— А чего ж тогда поехали? — буркнул Иван, окинув взглядом залатанную старенькую штормовку и седеющие виски Меланюка, — сидели бы дома…

Меланюк снял очки и спрятал их в карман штормовки.

— Да так, — пожал плечами он, — какой в городе отдых?

— Это да, — неопределенно протянул Угрюмов.

Он вздохнул, взгляд его еще раз пересек пустое водное пространство.

— Ладно… пошли, раз приехали.

— Остановиться где можно? — спросил Меланюк.

— Где хотите, там и останавливайтесь.

Рыбинспектор Угрюмов развернулся и пошел вверх по сходням. Серый мешок бил его по спине.

Черт знает, что — подумала Варвара. И какой дурак придумал про это хваленое деревенское гостеприимство?

— А в прошлый раз где стояли, Игорь Оскарович? — спросил Пудик.

— Палатки разбивали, — ответил Меланюк, с легкостью карабкаясь по мокрому настилу, — на вон том склоне. Тогда жара стояла… Уникальный год был — вода до двадцати пяти нагрелась, представляете? И там, за Полярным кругом, начали таять льды. Их сносило сюда — в залив. Вода теплая, жара, и льды плывут… И пар от воды… Местные говорили, никогда такого не видели.

— Давно это было?

— Да уж… Вон как все успело развалиться…

Пространство мстит людям — ржа, гниль, ползучая плесень грызет, гложет брошенное жилье, и вот уже невозможно понять, покинуто оно в прошлом сезоне или в прошлом веке… Облокачиваясь на покосившиеся изгороди, выглядывали наружу буйные сорняки, заколоченные окна таращили слепые бельма, дощатый настил на единственной улице частью провалился, так что все время приходилось смотреть под ноги…

Пудик вертел головой, осматриваясь. Наконец остановился, показав на крайний дом, казалось, сохранившийся лучше других.

— Этот, — спросил, — годится?

— Ты завхоз, — Шерстобитову было все равно, где жить. Если местность себя оправдает — будет не до того. Если не оправдает… Что ж, он подождет неделю — до прихода катера.

Пудик скинул рюкзак на землю.

— Пойду, погляжу…

Отворил калитку, висящую на единственной ржавой петле, протопал к дому. Дверь закрыта на крепкий висячий замок, тоже уже слегка приржавевший.

— Игорь Оскарович?

Тот молчал. Следовало бы, повинуясь смутной памяти, безошибочно выбрать на этом печальном параде нежилого жилья самый лучший, самый расположенный к людям, самый дружелюбный… самый безобидный…

Но он молчал.

Наконец, неуверенно проговорил:

— Хороший дом… крепкий. Тогда тут приезжие какие-то жили?

— Может, и жили, — сухо проговорил Иван, — теперь не живут…

Он тоже опустил свою ношу на землю и теперь стоял, наблюдая, — чуть поодаль, словно подчеркивая, что не желает иметь с приезжими ничего общего…

— А ключи найдутся?

— Может, и найдутся… — неопределенно отозвался Иван.

Хмуро пожал плечами и вновь наклонился за мешком…

— Мы заплатим, — вмешался Шерстобитов, — понятное дело…

Иван поглядел ничего не выражающим взглядом, развернулся и потопал по рассохшемуся настилу.

— Давай, сбегай — Пудик обернулся к Артему, которого полагал салагой и гонял по мелким поручениям. — А мы пока вещички на крыльцо перенесем.

Артем замялся. Оставаться наедине с недружелюбным Угрюмовым ему явно не хотелось.

Варьке стало его жаль.

— Я тоже схожу, ладно? — вызвалась она.

— Валяй, — хмуро разрешил Пудик. — А заодно спросите, нельзя ли картошки купить. И луку.

Иван уже шагал к возвышавшемуся над обрывом дому, где над крыльцом висела покосившаяся, когда-то крашенная голубой краской табличка с надписью Рыбинспекция, увенчанная гербом Советского Союза…

Варвара с Артемом побрели следом.

С холма открывался вид на причал, на дальний, уходящий в море мыс, на рябую воду, на туманные острова, застилающие близкий горизонт…

Не верю, чтобы тут росла картошка, — подумала она, — в этакой глуши. Они, должно быть, даже не знают, что Америку открыли.

Женщина выглянула, было, из-за двери конторы, видимо, одновременно служащей и жильем, но тут же скрылась обратно. Светлые волосы повязаны платком, глаза опущены.

На крыльце появился Иван — уже без мешка.

— Чего надо? — спросил с прежней неприязнью.

— Так ведь ключи, — напомнила Варвара.

Он молча пожал плечами и вновь нырнул в дом, оставив их топтаться у порога, рядом с железной скобой, с которой осыпались комья засохшей грязи, но вскоре вновь появился, держа в руке связку ключей, которую протянул Артему — видимо, Варвару, как женщину, он полагал непригодной для деловых переговоров.

— Деньги у старшего, — Артем счел за лучшее устраниться сразу.

Тот отмахнулся.

— Потом.

Они уже подходили к калитке, когда Варвара хлопнула себя по лбу.

— Ох, а про картошку с луком я и забыла…

Она поднялась на крыльцо и уже согнула пальцы в костяшках, чтобы постучаться.

— Господь с тобой, Ваня, — говорила женщина, — ну что ты вбил себе в голову…

— Не посмотрю, что жена. Ты меня знаешь. И себя знаешь…

— Ванечка! Христом Богом клянусь — дурь это, больше ничего…

Варвара кашлянула. Женщина за дверью испуганно смолкла. Иван выглянул наружу, хмуро взглянул.

— Картошки бы и луку еще, дядя Ваня…

— Какой я тебе дядя, — буркнул он. И вновь исчез в доме.

Чего это он ее? — недоумевала Варвара, пока они тащились обратно с корзинкой подгнившей картошки, плетенкой лука и связкой ключей, — из-за нас, что ли?

— Странные они какие-то. Тебе не кажется?

— Брось, — вздохнул Артем, — это мы странные.

Странные, подумала Варвара, верно. Вообще все это предприятие сущий идиотизм. Надо же, пришельцы! Маньяк Шерстобитов бродит со своими рамками, и прислушивается к дальним, чужим голосам, и гонится за призрачными тенями, и ничего больше его не интересует. Что там такое случилось, что разбежались, перессорились, пропали в черных дырах его бывшие соратники, и пришлось ему набирать свежий народ, с бору по сосенке? Она с ненавистью рванула корзину на себя — одна луковица выпрыгнула и покатилась по настилу.

— Ты чего? — удивился Артем.

— Ничего, — сквозь зубы ответила Варвара.

***

— Картошечка — это хорошо, — одобрительно проговорил Пудик, — А ключи?

— Вот, — Варвара покрутила ключ на указательном пальце, — держи…

Казалось, дом был покинут в спешке — на полу валялась разномастная обувь и, почему-то, хорошее женское пальто, чемодан вывернул наружу нутро, извергнув гору вещей, превратившихся в заплесневевшие тряпки, в кухне, примыкающей к сеням пылилась в тазу гора кастрюль…

— Да, — Варвара отлично понимала на кого ляжет уборка, — интересно, наверху тоже?

— Ничего, — успокоил Пудик, — вы, бабы, не надрывайтесь. Свалите все угол, и дело с концом…

— А кастрюли?

— И кастрюли — туда же. Что у нас, своих нет?

— За работу, девочки, — Шерстобитов уже смахнул какие-то жестянки со стоящего в углу верстака, осторожно водрузил свой рюкзак, — А мальчики займутся печкой. Поленницу у забора видели? Давай, Анджей, действуй…

Меланюк, тем временем, опустившись на колени, выгребал из печки прогоревшую золу…

— Вам вовсе не обязательно, Игорь Оскарович, — заметил Шерстобитов.

— Почему же?

Шерстобитов пожал плечами, всем своим видом говоря, — да на здоровье.

Действительно, подумала Варвара, положение несколько двусмысленное — попробуй чувствовать себя на равных с человеком, раза в два тебя старше. Тем более, когда начальник ты, а не он. Деньги на поездку раздобыл Шерстобитов, он же навербовал добровольцев. Правда, никто не знает эти места лучше, чем Меланюк.

Она расстелила на полу какую-то побуревшую ткань, видимо, когда-то бывшую простыней и начала стаскивать туда мусор. Самый разный мусор, который раньше был просто вещами, возможно, вещами любимыми — ситцевый женский халатик, крошечные детские резиновые сапожки, пластиковая кукла, у которой один глаз закрывался хорошо, а другой — плохо…

— Ау, а что я нашла! — крикнула, перевесившись через перила, Лера.

— Да? — Варвара утерла грязный лоб грязной рукой.

— Картины! Полно картин! Наверху. Холсты, картон… Пошли, поглядим!

— Сейчас. Только управлюсь…

— Здесь художник жил, представляешь? То-то я гляжу, печка вон как расписана. Интересно, что с ним потом случилось?

— Съехал, — вздохнула Варвара, — мода прошла и съехал…

Было, было уже почти легендарное время, когда, физики и лирики срывались с насиженных мест и, прихватив жену и детей, селились в таких вот медвежьих углах. Впрочем, мало кого хватало надолго. Рано или поздно, все они возвращались.

А дом без человека опускается точно так же, как и человек без дома; крыша протекла, из погреба в горницу поползла плесень, крыльцо щерилось отвалившейся доской — художник, как это водится среди людей его профессии, явно был мужиком с руками; давным-давно покинутый дом все еще оставался самым прочным во всей деревне. Не считая угрюмовского, подумала Варвара, но тот ведь жилой.

— Так ты идешь? — вновь крикнула сверху Лера.

— Сейчас, — Варвара вздохнула и устало распрямилась, — Только в сарай это добро отволоку…

— Да ты что? — удивилась Лера.

— Сашенька, — обратилась она к Пудику, тащившему охапку дров, — не поможешь нам? Отнеси, будь так добр, все это в сарайчик…

При этом она кокетливо перегнулась через перила. Вырез у майки оказался неожиданно глубоким.

— Почему ж нет, — Пудик неохотно перевел взгляд с Леры на гору хлама в углу, — Момент…

Ловким движением сгреб полотнище за четыре угла и взвалил узел на плечо.

— И со второго этажа тоже, пожалуйста, — крикнула ему вслед Лера.

— Почему ж нет, — повторил Пудик, вываливаясь в сени.

— Никогда не делай сама то, о чем можно попросить мужчину, — назидательно проговорила Лера, подмигнув Варваре, — Этим ты сохраняешь лицо и себе и ему…

— У меня другой имидж, — мрачно сказала Варвара.

— Да, — согласилась Лера, — как бы свой парень. Но это в городе еще так-сяк, а тут надорвешься. Смотри, и впрямь поверят— тебе это надо? Поднимайся, погляди, какие картины. Мы здесь себе спальню устроим.

***

Костер тихо потрескивал, вторя шороху мелких волн, набегающих на каменистый берег. Шел прилив. Ветер гнал дым понизу, отчего то один, то другой сидящий поблизости начинал чихать и вытирать слезящиеся глаза. Зато отгонял тучи гнуса, висевшие над прогалиной, точно столбики черного дыма.

Варвара в очередной раз чихнула, протерла глаза, и чуть передвинулась, чтобы глотнуть свежего воздуха. Не тут-то было — дым зловредно двинулся вслед за ней.

— Похоже, — заметил Пудик, — хозяин нас не полюбил.

— Правда? — Шерстобитов захлопнул дневник и теперь извлек новую игрушку — куски изогнутой проволоки — сначала Г-образной, а потом П-образной формы. — Не заметил.

— Что ты вообще замечаешь? — холодно спросила Лера.

Ее Шерстобитов тоже не замечал. Еще бы, она же не пришелец.

— Все, что нужно… Кольцевую аномалию, например. Интересная здесь кольцевая аномалия, сложная… и круги перекрываются. Никогда такого не видел.

Мир по Шерстобитову был полон загадочных явлений, взаимопроникающих полей, плазменных энергетических субстанций. Север — тем более. А это место было и вовсе многообещающее. Потому как какой-то Амелин видел каких-то байдарочников, а байдарочники, соответственно, видели нечто… и больше возвращаться сюда не захотели. А Меланюк захотел — во всяком случае, дал себя уговорить.

Впрочем, гадала Варвара, так ли уж трудно было Меланюка уговорить… другое дело, не жалел ли он сейчас об этом — если былую юность и можно воскресить, то лишь в окружении сверстников, а здесь Меланюк, вероятно, ощущал себя одиноким и старым. Возможно, он пустился в своего рода последнее паломничество, лишь для того, чтобы убедиться, что прошлое осталось в прошлом и здесь, вдали от людных городов, в сущности, нет ничего, о чем стоило бы тосковать.

Не верит Меланюк в пришельцев, подумала Варька, и правильно делает.

Она тоже не верила в пришельцев — кто же в них верит, — во всяком случае, не больше, чем, в, скажем, способность двигать предметы посредством усилия воли. Но в человеке живет надежда на Чудо. На Нечто, что снисходит просто так, даром и меняет всю твою жизнь, поскольку самим своим существованием доказывает, что есть в мире нечто большее, чем унылая лямка, в которую впрягаются и тянут от и до. И что бы там ни говорил тот же Шерстобитов, ему не пришельцы нужны. Ему Чудо требуется. И Приобщение. А вот Меланюк уже знает, что чудес нет. Причем, на собственном опыте знает.

— Как там картошка, Пудик? — спросила она.

Пудик потыкал в картошину палочкой, потом выкатил ее из углей, отсвечивающих парчовыми переливами.

— Порядок, — проворчал он, — можно жрать…

Пудик не прогадал. Он мечтал об активном отдыхе на природе, и получил чего желал. Но еще больше выгадал Шерстобитов, заполучив хозяйственного и основательного Пудика. И попытался закрепить успех.

— Погоди, — сказал он, — успеется. Возьми-ка рамку!

— Так остынет же, — забеспокоился Пудик.

— Не остынет. Не так держи — свободно. Да не зажимай же…

— Само как-то зажимается, — беспомощно объяснил Пудик, непроизвольно стискивая могучий кулак.

— Сделай несколько проходок. Да не так, меандром! Галсами ходи. Да не напрягай же так мышцы!

Пудик сокрушенно покачал головой.

— Я ж говорю, не получается… рамка, наверное, некачественная.

Шерстобитов не понял юмора.

— Тут рамка — чисто формальное вспомогательное орудие. Она реагирует на непроизвольное, подсознательное сокращение мышц.

— Нет, — Пудик вновь присел к костру. Сосредоточенно перебрасывал горячую картошку с ладони на ладонь. — У меня не бывает непроизвольных сокращений мышц. Только произвольные…

Должно быть, нервные посетители университетской читалки, глядя на бугристые Сашкины мышцы, перекатывающиеся под застиранным тельником, на его круглую стриженую голову, полагали, что библиотека наконец-то взялась за ум, остепенилась и завела себе какую-никакую, но крышу.

— Нечувствителен ты к паранормальным воздействиям, Пудище, — флегматично констатировал Анджей, — чурбан ты бесчувственный. И чего это тебя на психфак понесло?

— А чего? — переспросил Пудик, морщась от едкого дыма, — чем психфак-то плох?

— Нет, правда, — не отставал Анджей, — Пудище, колись. Такие, как ты, в спецназ идут. На контрактную.

— А я и собирался на контрактную… — Пудик, казалось, не замечал иронии, — У меня братан в десанте. Мы ж качки люберецкие, нас любой спецназ с руками оторвет. Он старший был, а я, вроде, при нем.

Он смолк, сосредоточенно дуя на картошку.

— Ну? — подсказала Лера.

Приятно, должно быть, вот так, работать в паре… понимая друг друга с полуслова, с полувзгляда. Остальной мир не то, чтобы враждебен, просто безразличен…

— Ну… — Пудик разломил картошину, откусил кусочек, глядя на бирюзовые язычки пламени, — странная петрушка получилась. Короче, решили мы себе спортзал оборудовать. Пошли по инстанциям всяким — мол, подрастающее поколение, спорт против наркотиков, все такое… Ну, выделили нам подвал. Мы, значит, губы раскатали, обои там налепили, постеры — с Арнольдом, с Чаком… железо поставили… А потом какая-то сука телегу накатала, что у нас там сплошной, извиняюсь, психфак, и моральное разложение. Короче, отобрали у нас этот подвал — дождались, падлы, пока мы его отремонтировали, чуть не языком вылизали, и отобрали. Бесплатная, блин, рабочая сила — вот кем мы для них были.

Он вздохнул…

— Не понимаю, — Артем любил во всем усматривать логическую последовательность, — при чем тут психология?

Пудик почесал пятерней круглый затылок.

— Стены-то неровные были в том подвале… Обои как проклеишь? А мы хотели, чтобы все путем. Натаскали макулатуры, газеты, книги старые потрошили. Бобер от отца-покойника кучу книг притаранил, я начал странички отрывать и зачитался. Я и мы называется. Как, типа, человек среди людей себя чувствует… Автор этот, Леви его фамилия, и фотка сзади — надо же, думаю, ушастый, из себя невидный, а сечет! Начал читать, втянулся. Юнга там, Кречмера. Как раз Юнг тогда на лотках появился. Ну, этот позаковыристей оказался… Что ж, думаю, Леви этот допер, а я, выходит, не допру? Карандаш взял, тетрадку, словарь иностранных слов… Так и пошло.

Артем тихонько ткнул Варвару острым локтем в бок.

— Он высший бал набрал, — шепотом пояснил он Варваре.

— Я уж такой, — виновато откомментировал Пудик, — как вцеплюсь во что-то, не отстану. Такая уж у меня хватка.

— Во всем мне хочется дойти до самой сути, — с преувеличенным пафосом продекламировал Анджей.

— Во всем? — задумался Пудик, и покачал головой, — Не… На все сил не хватает.

Анджей хмыкнул, разве что пальцем у виска не покрутил.

— Эх ты, Пудище, — перехватила мяч Лера, — ты хоть что-то, кроме своего Юнга читал?

— Стихи-то? Когда? Вот, классику осваиваю потихоньку…

Пудик вздохнул, вновь сокрушенно покачал головой и смолк.

Белые ночи уже сошли, оставив лишь долгие сумерки, наполненные акварельной прохладой, да мягкое свечение, в котором словно плыли дальние острова на горизонте, кромка зубчатого леса на выдающемся далеко в море мысу — который здесь зовется наволок. Над этим темным, точно вырезанным из черной бумаги лесом, поднималась прибывающая бледная луна, отчего все вместе еще больше напоминало детский рисунок.

Шерстобитов неплотно сжал в кулаке правой Г-образную рамку, крутил ее указательным пальцем левой, чтобы проверить, свободно ли она вращается.

— Кто еще хочет попробовать? — с надеждой обвел он взглядом сидящих, — Ты?

— Ну, уж нет, — замотала головой Варвара.

— Почему? Ты, хотя и не сенситив по фенотипу, — он скептически оглядел коренастую Варькину фигуру, — все же женщина… а вы чуткие по самой своей природе.

У самого Шерстобитова, похоже, никакой чуткости. Да и зачем она ему. Варька привычно ощущала собственную неуклюжесть. Ну, не Лера… что уж тут поделать. В принципе, она притерпелась, но когда вот так ни с того, ни с сего напоминают…

Ладно, хоть с рамкой отстал.

Варька представила, как она идет, глядя перед собой и держа рамку в вытянутой руке. Дурацкое зрелище. А остальные смотрят в спину и хихикают.

— Не хочу, — твердо сказала она, подтянув под подбородок колени и на всякий случай придвигаясь поближе к Артему.

— Давай я попробую, — тут же с готовностью вызвал Артем огонь на себя.

Шерстобитов, прищурившись, оглядел его оценивающе…

— Может, толк и выйдет… Потренировать бы немного. Ладно, отложим на завтра. Картируем зону, отграничим центральное пятно, и погоняем тебя и, вон, ее, — Кивнул на Леру. Поднялся.

— А сейчас для разминки, пока не стемнело… Пошли, Яблонский. Бери вон ту рамку. Ты влево, я вправо… Колышки прихвати — отметишь точки.

Анджей неохотно поднялся.

— Фанатизм заразителен, — Артем глядел в удаляющуюся спину, — ни за что не подумал бы, что Анджей паранормальщиной увлекается.

— Для понту, — пояснил Пудик, — Девкам головы морочить хорошо. Тарелки-марелки, уфология-хренология…

— А ты? — поинтересовалась Варвара.

— А что — я? Я свое дело честно делаю. Вадька дорогу оплачивает, я ему ящики таскаю. Продукты закупил, посчитал все — вес, калории. А с фигней этой — сама видела, не идет у меня. Слишком тонкая материя. А за ними наблюдать забавно — тут же все на чистом самовнушении держится…

— Тоже опыт проводишь! — сообразила Варвара.

— Полевой эксперимент. А чего? На такие камлания обычно посторонних не пускают, только избранный круг. А тут наблюдай процесс изнутри сколько влезет.

— Хитрый ты, Пудик.

— Какой же я хитрый? Я честный.

— А вы, Игорь Оскарович? — Артем обернулся к Меланюку, — согласились бы?

— На что, Артем?

— Ну, пройтись с этой рамкой…

— Нет, — твердо ответил Меланюк, — нет. Не знаю, что заставляет вращаться эти рамки, но пришельцы тут совершенно ни причем… Тут совсем другие силы.

— А место? — Артем и верил и не верил. Верить в такие штуки всегда хочется. Но как-то неловко. — Особенное место? Аномальная зона?

— На Севере, конечно, много чего случается, — задумчиво отозвался тот, — в том числе и странного… и загадочного… и люди тут пропадают. Но человек, знаете, может пропасть и около метро Университет. И я не знаю, что вероятней.

Пудик вздохнул.

— Это верно, — согласился он.

— Не в местности дело. Сама по себе местность нейтральна. В ней нет коварства, нет злого умысла… Чтобы наделить ее всем этим, нужен человек.

Оставшаяся без внимания Лера пошевелилась и задела коленом колено Меланюка. Тоже полевой эксперимент ставит, подумала Варвара. Верно, никто, кроме Анджея ее по-настоящему не интересовал, но с охотничьим инстинктом так просто не совладаешь. Да и зачем, собственно? Мужскому самолюбию такое внимание в любом случае льстит.

Меланюк не заметил — сидел, обхватив руками колени, задумчиво глядя на переливы бледно-розового и голубого, на легкие перистые облака, на мягкую дымку вокруг недозрелой луны.

Опыт не удался, и Лера, вздохнув, поднялась.

— Пойдем, Варька, пройдемся немного…

Варвара встала, обтерев о треники зеленые от травы руки. Девочки всегда ходят парой, такие уж, почему-то правила хорошего тона. Впрочем, сейчас-то резон имелся — места глухие, а в данном конкретном случае ребят составить тебе компанию не пригласишь.

Уже в нескольких шагах от кострища стеной поднимался сумеречный лес. Под мохнатым, клочковатым пологом было тихо — бурная северная весна откатилась в прошлое, присоединилась к тысячам и тысячам таких же весен, и птицы уже выкормили и подняли на крыло свое горластое прожорливое потомство. Древние, обросшие лишайником ели, потрескивали сами собой, нижние ветви там, куда не долетал даже в полдень солнечный свет, сухо топорщили свои шипы и крючья, почва под ними была усыпана слоем опавших иголок, при каждом шаге под подошвой проступала темная торфяная вода.

— Говорят, тут такие трясины есть, — Варвара, наконец, отыскала подходящую кочку, — не отличишь от твердой земли, а ступишь — и все… кранты…

— И зачем Анджей потащился за этим жутким Шерстобитовым! — сокрушалась Лера, расстегивая пряжку элегантного кожаного ремня, — Если ему уж так на север хотелось, поехали бы в Финляндию, там хоть цивилизация. Нет, уперся — не могу Вадьку подвести. А тут — ты погляди, ведь это ж чащоба непролазная… А если на медведя наткнемся? Или на волка?

Никогда не понять женщине, даже самой лучшей женщине, тем более самой лучшей, самой красивой, самой любимой, что такое Мужская Дружба. И почему ради нее нужно жертвовать женщиной — тем более, самой лучшей, самой красивой, самой любимой… Что за непонятное братство такое объединяет существ мужского пола? Нет, женщине не понять!

— Говорят, летом хищники неопасны, — неуверенно отозвалась Варвара.

— Лучше бы не проверять…

Травы тут почти не было — только бледные, раздутые, напитавшие воду хвощи, да папоротники, хрупкие улитки которых выползали из-под разлапистых корней, а тяжелые зеленые перья, приподнимаясь над землей, качались теперь перед самым Варвариным лицом. Она встала, натянула треники на крепкие бедра, и вдруг застыла, прижавшись к накренившемуся стволу пихты.

— Ты чего? — удивилась Лера.

Ветки папоротников продолжали качаться — чуть заметно, слабо; что-то там, за ними было такое… Черный силуэт, едва проглядывающий сквозь сумерки…

На нее нахлынула липкая волна страха, и одновременно стыд, поскольку страх этот был абсолютно неуправляем. Темное пятно на краю сознания…

— Показалось, — неуверенно предположила Лера.

— Может быть, — она покачала головой. — Нет. Не думаю. Там точно кто-то был.

— Человек? Животное?

— Не знаю.

— Может, Бардак?

Бардак, полулайка, был единственным псом этой заброшенной деревушки. Он даже не считался угрюмовским — так, ничей пес, избравший себе в качестве будки перевернутую лодку с пробитым днищем.

— Он бы…

— Что? — Лера не удержала нервный смешок, — представился бы?

— Это не собака, говорю тебе! Это что-то… большое…

Она помотала головой. Мир вновь обретал обычные очертания…

— Ладно, пошли, — вздохнула Лера, — Скажем мальчикам, пусть будут поосторожнее.

— А они поверят? — пожала плечами Варвара.

***

— Вы чего? — спросил Пудик, — рванули как оглашенные? Комар за задницу укусил?

— Там кто-то был, — неохотно ответила Варвара…

— Да наверное Вадька мимо прошел, а вы и забоялись, глупые, — успокоил ее Пудик, — Ты это… лучше налегай, пока картошка не остыла…

— Это не Вадим… Вообще не человек…

— Что ж тогда? Медведь на вас наехал?

— Не знаю, — затосковала Варвара, — темно было…

— Медведю, — резонно заметил Пудик, — это по барабану.

— Оно очень тихо двигалось, — пояснила Варвара, — и было поменьше, примерно, как…

Она вновь подобралась, но тут же расслабилась.

— А, это ты, Анджей? А Вадим где?

— Не волнуйся, — успокоил Артем, — Меланюк пошел его звать. В лесу, говорит, уже совсем стемнело…

— Это правда, — подтвердила Варвара.

Теперь, при свете костра, под открытым небом, она и сама не могла понять — чего испугалась? Что видела? Видела ли вообще?

— У Ивана ружье есть, — помолчав, заметил Артем.

— Понятное дело, — кивнул Пудик, — тут у всех есть… Ну что, нашел эти свои аномальные зоны?

— Нет. Дубль-пусто…

— Ты просто тупой.

— Сам ты тупой, — обиделся Анджей. Помолчав, добавил, — А Вадька нашел. Говорит, так всегда бывает, когда тарелки приземляются. Место посадки, типа отмечают. Вот так, ясновельможные пани.

— А на самом деле?

— А на деле — хрен его знает… ведьма в ступе приземлилась. Эти зоны еще ведьмиными кругами называют… Ойтец мой, когда мы с ним еще общались, рассказывал, что они в Монголии на учениях что-то такое видели. Трава выбита в форме круга. И внутри круга, что характерно, техника отказывала.

— Так ты расспроси его получше, — предложил Пудик.

— Я ж говорю — когда мы с ним контактировали. Сейчас контакт прервался. Конфликт поколений. Пошлые люди.

Лера напряженно вытянула стройную балетную шею. Между стволами что-то двигалось. Пудик тоже привстал, положил ладонь на рукоятку ножа, лежавшего на клеенке, но облегченно вздохнул. Неведома зверушка распалась на две человеческие фигуры.

Шерстобитов шел, осторожно ступая, держа в вытянутой руке рамку.

— Словно взбесилась, — пояснил он озабоченно, — мощная аномалия, похоже, даже не один центр — несколько. Никогда такого не видел. Надо определить границы пятен, зоны наложения, картировать…

Меланюк вздохнул, покачал головой, присел к костру.

— Представляете, — в голосе его слышалось даже не удивление, а глубокое непонимание, — он заблудился. Шел прямиком на Пертозеро…

Меланюк явно не представлял себе, как это можно заблудиться в лесу.

— Увлекся, — Шерстобитов любовно погладил рамку ладонью свободной руки. — Тут, братцы, такое делается… Завтра выходим в шесть — берем пробы грунта на металлы. И растения на химический анализ. И радиометром, радиометром… Слышь, Яблонский?

— А в семь нельзя? — лениво отмахнулся Анджей.

— Я сказал, — неожиданно жестко отрезал Вадим.

Анджей пожал плечами.

— Ладно…

Он помолчал, указал взглядом на Варвару, добавил:

— А вот она видела что-то…

— Что? — быстро переспросил Вадим.

— Не знаю… — сердито сказала Варвара, — Может, показалось…

Не так уж приятно, оказывается, попасть в центр всеобщего внимания. Все равно, как в аномальную зону. Варвара к такому не привыкла.

— В общем-то, — согласился Шерстобитов, — это работает на теорию. В зоне энергетических аномалий у некоторых, особо сенситивных наблюдателей повышается восприимчивость. — Он недоверчиво покачал головой, явно не веря в особую Варькину сенситивность, — Ты могла увидеть эфирное тело. Проекцию… материализацию…

— Чего? — недоверчиво проговорила Варвара.

— Ну, грубо говоря, привидение.

— Кусты шевелились, — напомнила Варвара.

— А ты про полтергейст никогда не слышала?

— А ты никогда не слышал про принцип Оккама? — вдруг ни с того ни с сего разозлился Артем. — О том, что сущности не следует умножать без необходимости. Она могла просто животное какое-то увидеть…

— Могла, — неохотно согласился Вадим.

Ему, подумала Варвара, не хотелось, чтобы это было животное. Ему хотелось, чтобы она увидела либо зеленого человечка в серебристом костюме, либо, на худой конец, эфирную проекцию потусторонней субстанции — грубо говоря, привидение.

Убрали остатки пиршества, хозяйственный Пудик частью собрал, частью закопал, частью сжег мусор, присыпал песком костер — скорее по привычке, чем по необходимости. Похоже, он не прочь был по старой походной традиции загасить костер другим способом, но постеснялся — то ли Меланюка, то ли их с Лерой.

Они обогнули мыс, причудливо окаймленный розовыми валунами, и двинулись к черневшему на косогоре поселку, — лишь в одной-единственной угрюмовской избе горел свет.

Дом вырос из тумана, точно покинутый старый корабль. Темное нутро не обещало ни тепла, ни покоя, но Варвара помнила и о наколотой щепе, и о чайнике на плите, и о разрисованной цветами печке — этом алтаре, призванном умилостивить духов огня и домашнего очага…

Анджей, который шел впереди, остановился. Так резко, что Варвара воткнулась носом ему в лопатки.

Девушка стояла по колено в траве, прислонившись к темным лоснящимся бревнам, стояла, испуская яркий, ровный и в то же время полупрозрачный, молочный внутренний свет. Белое платье, короткие белые волосы, белая кожа, спокойные, светлые, северные глаза. Неожиданное ее появление, сама нереальность ее казались подтверждением теории Шерстобитова об эфирных телах. Впрочем, когда Варвара подошла поближе, выяснилось, что незнакомка вполне вещественна — высокая крепкая грудь так распирала серебристую, отсвечивающую ткань платья, что та, казалось, вот-вот лопнет.

Ах, это платье — оно тоже обмануло, казалось сотканным из воды и тумана, а превратилось в импортную тягучую синтетику. Крепкие ноги с тонкими сильными щиколотками аккуратно упакованы в светлые туфли-лодочки, слегка потемневшие от росы и припачканные травяной зеленью.

Наверняка местная, подумала Варвара. По какому-то неписаному закону городские, стоит им лишь отказаться на воле, тут же радостно натягивают на себя если не обноски, которые в городе и примерить-то стыдно, то в лучшем случае, джинсы или рейтузы, штормовки или куртки, тогда как местные модницы, с презрением оглядывая пришлых нерях, щеголяют в изящных шерстяных пальто и сапожках на молнии.

Да, точно местная, но где она раньше скрывалась? В погребе ее, что ли, от развратных студентов прятали?

Анджей, наконец, пришел в себя.

— Что я вижу! — воскликнул он, склоняясь в изящном полупоклоне, — откуда ты, прелестное дитя?

Бледно-розовые, припухшие губы шевельнулись:

— Из Питера.

— Правда? — восхитился Анджей, — а я из Варшавы. То есть, родился я там. При военной академии.

— Да-а? — подняла брови валькирия, — прямо в академии и родился? Я-то, если честно, здешняя. А в Питере учусь. В училище для официантов с английским уклоном.

— Чего? — ошеломленно пробормотал за спиной у Варвари Пудик.

— Ну, иностранцев будем обслуживать. — Она вздохнула, отчего эластичная ткань платья натянулась еще больше, и даже слегка затрещала

Пудик отчетливо хихикнул.

— Ага, — согласился Анджей, — спецобслуживание. Как тебя зовут, фея озера?

— Авелина, — отозвалась фея озера.

И почему это, гадала Варвара, пристрастие к звучным именам пустило корни именно среди сельских жителей?

— Ну и как же ты тут очутилась, Авелина? Прилетела на белых крыльях?

— Мишка Кологреев на моротке подвез, — прозаически пояснила Авелина, — меня подвез, а сам дальше подался, на рыбзавод. Гниль там жаберная завелась.

— Понятно, — глубокомысленно проговорил Анджей, — жаберная гниль.

Авелина отделилась от стены. В молочных сумерках казалось, что она совсем не отбрасывает тени. Она встала, чуть наклонив голову на бок, разглядывая их — только мужчин, спокойно, неторопливо, внимательно… Ни Варвару, ни Леру она словно и не заметила. Светлый прозрачный взгляд миновал Артема, рассеянно проскользнул мимо Меланюка, чуть задержался на Пудике, остановился на Анджее… Девушка сделала чуть заметный, плавный, ленивый шаг и как-то сразу оказалась рядом с Анджеем — тот непроизвольно тоже придвинулся к ней, точно она потянула за невидимую нить…

Лера пожала плечами и, высоко подняв голову, проследовала в дом.

— Я чего тут стою, — пояснила Авелина, простодушно хлопнув золотистыми ресницами, вслед узкой и подчеркнуто прямой удаляющейся Лериной спине, — сигаретки не найдется? Только пошли, спрячемся куда-нибудь, а то отец поймает с сигаретой — убьет.

Анджей великолепным жестом вытащил из кармана пачку Мальборо и массивную зажигалку.

— Прошу, — поднес огонек, — а кто у нас папенька?

— Так Угрюмов же Иван Иваныч… — проговорила фея, изящно округлив розовые губы и выпуская колечко дыма, которое тут же смешалось с наползающим с моря туманом, — Жаль, не с ментолом… Я с ментолом люблю…

— Ага, жаль, — Анджей, скользнул взглядом по плавным округлостям, — пошли, посидим в укромном местечке, а то он такой… убьет… А я, знаете ли, ясновельможная пани, почти иностранец…

Он аккуратно взял Авелину под локоть и повел по тропинке. Варвара глядела, как удаляется, растворяется в холодном морском сиянье белое платье Авелины.

— Вот понтярщик, — брезгливо проговорил Пудик, — Пошли, братцы, что ли? Вон как на пижона нашего накатило.

— Это не он, — вздохнула Варвара, оборачиваясь. Удаляющая фигура Авелины все еще отзывалась молочным светом в самом сердце тумана, — это она… Она позвала, и он пошел… Ты разве не видел?

Ну и дела, думала она, нашлась, значит, и на старуху проруха. И где? В глуши голимой, можно сказать… Леру, впрочем, даже жалко стало. А жалеть, — с горечью констатировала она, — гораздо приятней, чем завидовать.

— Пустой он человек, — бормотал Артем, поднимаясь на крыльцо, — пустой… И как она не видит?

— Ничего себе! — удивилась Варвара, — так ты и вправду втрескался…

— Я не знаю такого слова — втрескался — холодно отозвался Артем.

Тихие книжные мальчики всегда выбирают самых ярких, самых популярных девушек. Как правило, уже кем-то занятых. Интересно, почему — чтобы больше помучиться?

Меланюк распахнул дверь — из сеней дохнуло сыростью.

— Ну, — сказал он, — вот мы и дома.

***

Лера независимо прошла через комнату и села за стол.

Ага, подумала Варвара.

Сама она решительно двинулась к плите — есть никто не хотел, но все хором захотели чаю. И всем было как-то неловко, как бывает, когда вместе собираются несколько малознакомых людей. И сразу разойтись по комнатам неудобно, и говорить не о чем.

В дверь постучали.

Лера быстро обернулась, глаза ее сощурились, затем снова приняли демонстративно равнодушное выражение.

Это не Анджей, подумала Варвара, — он не стал бы стучать. Не в его характере.

— Да? — громко сказал Меланюк.

Он автоматически чувствует себя старшим — и ведет себя как старший. Забавно — руководитель-то формально Шерстобитов.

В сенях появился Угрюмов. В дождевике и сапогах он топтался на пороге. Наверно, пришел посмотреть, как мы устроились, подумала Варвара, но что-то было явно не так. Она вгляделась -

В тусклом свете трепещущей одинокой лампочки Угрюмов выглядел как-то странно — словно и не он вовсе.

Стремительно постаревший, вылинявший, точно за день нечто вытянуло из него все жизненные силы, изжевало лицо, сгорбило спину.

Варвара несколько ошарашено хлопала глазами.

Да это не Угрюмов! — сообразила она наконец. Во всяком случае, не тот Угрюмов.

Взгляд незнакомца рассеянно блуждал по комнате.

— Приехали, значит! — мрачно проговорил он.

— Добрый вечер, — отозвался Меланюк.

— Какое там добро, — непреклонно возразил двойник Угрюмова, — не будет вам добра.

Не спрашивая, он пересек комнату и уселся на хлипкий стул, вытянув ноги в грязных кирзачах.

— Ну, зачем же вы так, — по-прежнему вежливо проговорил Меланюк, — мы никому мешать не собираемся.

— Кто вас спросит, чего вы там собираетесь, — неопределенно ответил вошедший, — а только, нечего вам тут делать.

Он вновь оглядел комнату мутным взглядом.

И этому мы не понравились, — подумала Варвара.

— За знакомство не хочешь выпить, хозяин? — обратился он уже непосредственно к Меланюку.

Вот это, с варвариной точки зрения было уже в пределах разумного — понятно, почему человек пришел. Выпить хочет, вот и пришел. А нальют ему, так сразу подобреет.

Но Меланюк, к ее удивлению, покачал головой.

— У нас сухой закон, — пояснил он.

— Это как? — удивился вошедший.

— Никто не пьет во время полевых исследований.

— А-а, — протянул тот, — ну, тогда…

— Погодите, — вмешался Шерстобитов, — спирт будете?

Ага, подумала Варька, имеем конфликт двух лидеров. Формального и неформального.

— Нешто ж нет? — удивился тот.

Принял кружку, сказал:

— Ну, будем здоровы, хозяин!

И лихо опрокинул.

На сей раз, подумала Варвара, он пожелал здоровья лично Шерстобитову. Определился, значит.

— Федором меня звать.

— Вадим Анатольевич, — степенно отозвался Шерстобитов, — руководитель экспедиции.

Ага, подумала Варвара.

Она покосилась на Меланюка. Тот безразлично уткнулся в старый, траченый мышами, номер Юности.

— Ну, так будем здоровы, начальник! — вновь пожелал Федор, покосившись на передвижную лабораторию Шерстобитова, — чего изучаете?

— Фольклор собираем, — к варькиному удивлению пояснил Шерстобитов, — легенды всякие. Вот вы скажите — Варька заметила, как он украдкой пошевелил рукой в кармане. Диктофон у него там! — подумала она, — у вас тут никто не рассказывает истории о… всяких существах, спустившихся с неба, там…

— Пришельцев, что ли? — посмотрел на него прозрачными глазами Федор.

— Ну да, — подтвердил Шерстобитов, — пришельцев.

— Отчего ж не рассказывают, — тот перевел взгляд на флягу со спиртом, — рассказывают. Их тут полным-полно, пришельцев!

— И вы их видели?

— Их все видели, — подтвердил Федор, подставляя кружку, — так и я видел. Как-то раз, на межонной луне. Плывут себе, светятся…

— И?

— А чего — и? Известно, на контакт они не идут. Не хочут. Так я посмотрел — они пошли себе, и я пошел.

Издевается он, что ли? — подумала Варька. Шерстобитов, кажется, пришел к тому же выводу, поскольку несколько увял.

— И когда это было? — переспросил он.

— Я ж говорю — на межонной луне. — Он помолчал, потом вытянул корявый палец и помахал им перед самым носом Шерстобитова, — ты Анатольич, вот что… Ты манатки свои собирай, и валите отсюда. А то до беды недалеко!

— До какой беды? — быстро спросил Шерстобитов, играя кнопками в кармане.

— А такой… — Федор тяжело поднялся, вновь протопал через комнату и, уже в сенях обернулся, — ты это, слышь… двери на ночь запри. И ежли кто стучаться будет, не открывай.

— Почему? — спросил Меланюк, подняв голову от журнала.

Федор молча смотрел на него, потом развернулся, бухая сапогами, спустился с крыльца и исчез во тьме.

— Чего это он? — недоуменно спросил Артем.

— Ты же слышал, — вздохнула Варвара, — пришельцы тут так и шастают.

— Не надо было поить его, Вадим, — негромко заметил Меланюк.

— Это еще почему, — удивился Шерстобитов, — мне важно установить с местными хорошие отношения. Это очень облегчает работу.

— Ничего это не облегчит. Только хуже будет.

— Здесь я решаю, — Шерстобитов исподлобья поглядел на Меланюка. — Я планирую экспедицию.

Варвара с интересом следила за назревавшей схваткой гигантов. Но Меланюк не принял вызова.

— Да Бога ради, — пожал плечами он, — делайте, что хотите. Я просто немного знаю эти места, вот и все. И людей этих… — Он поднялся. — Ладно, я пошел баиньки. И, кстати, заприте дверь, как он сказал.

— А это, — в голосе Пудика звучал живейший интерес, — если, типа пан Анджей вернется?

— Постучит, откроете, — отрезал Меланюк.

День второй

***

Варвара тихонько, чтобы не разбудить Леру, натянула свитер и побрела вниз. Там Пудик, присев на корточки, разжигал плиту.

— Ты это, — сказал он, увидев Варвару, — за молоком бы сходила. Вон, банку возьми…

— Так они, наверно, спят еще.

— В деревне? — удивился Пудик, — Они еще по темноте встают. А вот Лерка наверняка дрыхнет.

— Ага…

— Завтрак ты будешь готовить?

— Ты воду только поставь. А ребята где?

— Вадька ушел. Взял камеру какую-то хитрую и отправился — с утра пораньше. Снимать невидимые сущности. Он Анджея будил — тот только ногой отпихивался. Ох, и злился же начальничек! Меланюк, правда, за ним увязался — рассвет над заливом встречать.

— А Анджей когда вернулся?

— Да как Федор ушел, так и вернулся. Злющий!!! Ты не слышала, что ли?

— Да я сразу заснула.

— Передышала с непривычки. Кислородная интоксикация.

— А Темка где?

— Бардака кормит твой Темка. Нашей общей тушенкой, между прочим. Пес-то всю ночь провыл, может, жрать хочет.

— Я тоже хочу, — опечалилась Варвара.

— Вот принесешь молочка, кашку и сваришь… А, пан проснулись!

Анджей в великолепной белой рубашке с отложным воротничком и тончайшем пуловере нарисовался в горнице.

— Я тоже, — сказал он.

— Что — тоже?

— За молоком.

— Она и без тебя донесет. А ты лучше за водой сходи.

— Ладно, — пожал плечами Анджей и вышел вслед за Варькой.

Вместо того, чтобы взять в сенях ведро, он сунул руки в карманы и, посвистывая, двинулся следом. Варьке казалось, что при этом он с затаенной ухмылкой смотрит ей в спину.

— Ты чего? — на всякий случай спросила она.

— Ничего. Ты за молоком идешь? Вот и иди себе!

Я для него не существую, подумала она. В смысле, как женщина. Вроде бы и неприятный тип этот Анджей, а все равно обидно. Вдобавок, она слишком отчетливо ощущала, как ее сапоги тяжело бухают по деревянному настилу.

— А что за невидимые сущности Шерстобитов фотографирует? — спросила она быстро.

Анджей не ответил.

— Анджей!

— Ну чего?

— Я спрашиваю, что он фотографирует?

— Да так, — сказал Анджей ей в затылок, — при съемке фотовспышкой на пленке выявляется рефлекс. Непонятного происхождения. Ясно?

— Нет, — ответила Варвара из принципа.

На деле ей хотелось со всем согласиться, чтобы он заткнулся, и перестал разговаривать с ней в таком снисходительном тоне. Зря я вообще с ним заговорила.

— Ну, очертания гигантской фигуры гуманоида или конструктов типа гантели, парящей в воздухе.

— А-а! — протянула Варвара, — А как?

— Что — как? — равнодушно переспросил Анджей.

— Как это получается, если их простым глазом не видно?

— А я откуда знаю?

Нести литровую банку было неудобно и она ругала себя за то, что не захватила пакетик с ручками. По обе стороны улицы из-за зарослей бурьяна на нее таращились черные окна молчаливых домов.

Угрюмовский двор тоже был пуст. Впрочем, ей показалось, что в одном из окон шевельнулась занавеска.

Анджей небрежно отодвинул ее плечом и прошел в калитку. Она смотрела, как он прошел по дорожке, небрежно пнув носком кроссовки выросший за ночь моховик, как легко взбежал на крыльцо.

— Эй, — он постучал по двери, — Хозяева!

Молчание.

— Анджей, — нерешительно проговорила она, — может, пойдем?

Ну его в самом деле, это молоко.

Кто— то дотронулся до ее плеча.

Она подпрыгнула на месте и резко обернулась — сзади стоял вчерашний Федор. Вид у него был помятый. И как это он умудрился подобраться так бесшумно?

— Ты кто, девка? — мрачно спросил он.

— Здрасьте, — удивилась Варвара, — вы же вчера к нам приходили!

— Мало ли куда я приходил, — неопределенно ответил Федор, — а тебе я вот что, девка, скажу, — он с неожиданной силой вцепился ей в плечо, обдавая кислым запахом перегара, — убирались бы вы отсюда, а? Пока целы?

Варька вежливо высвободилась, стараясь дышать в сторону.

— Да что с нами может случиться?

— Да то, что и с остальными.

— Так ведь съехали все отсюда, Федор Иваныч. Просто съехали и все.

— Это кто тебе сказал? Иван?

— Так ведь отовсюду уехали. Вон их сколько, по дороге, деревень брошенных!

— А я тебе, девка, вот что скажу, — дохнул ей Федор совсем уж в ухо, — ты вот…

— Брось, дядя Федор! Опять за свое…

Федор разжал руку, пробормотал что-то себе под нос и боком, как краб, взбежал на крыльцо и нырнул в дом. Анджея он при этом задел плечом, но, кажется, совершенно не заметил.

Варвара обернулась. У калитки стояла Авелина — на сей раз в ладном брючном костюмчике и облегающих тугие икры коротких сапогах. Глаза чуть припухшие, лицо свежее, но ничего запредельного — обычная девушка, складненькая. Быть может, она волшебным образом способна меняться лишь под мужскими взглядами.

— Чего это он? — осторожно осведомилась Варвара.

— Не обращай внимания, — отмахнулась та, — он всегда так — когда выпьет. Это еще по мелочи… А вот когда чертей зеленых пошел топором рубить… вот шуму-то было. Вы батю ищете? Так он на рыбзавод поехал.

Анджей сбежал с крыльца.

Точно — сквозь нежную кожу Авелины стало проступать неуловимое сияние.

— Розой тебя увенчать бы хотел я, прекрасная панна! Белою розой, сияющей, точно твои голубые пресветлые очи! Но за неимением в здешней глуши приличного розария, удовольстуйся вот этим!

Он сорвал растущий поблизости стебель чертополоха с растрепанным бутоном и, упав на одно колено, протянул Авелине. Выглядело это вполне несерьезно — дурачится парень, но Варвара увидела, что руки Анджея, ободранные о колючки, кровоточили.

Авелина молча пожала плечами и отступила на шаг. Анджей остался стоять на коленях, — вид у него при этом был самый дурацкий, как с удовольствием отметила про себя Варвара.

— Так я говорю — нет бати дома, — пояснила та вновь.

— Мы за молоком.

— А-а! Погоди, я сейчас.

Анджей поднялся с колен. Стебель он отбросил в сторону и теперь раздраженно отряхивал джинсы, припачканные зеленью.

— Куда ты ходила? — спросил он сквозь зубы, обращаясь к Авелине.

Та приподняла светлые брови.

— Что?

Потом отвернулась и поднялась по ступенькам. Варвара видела, как ей навстречу тихо, точно сама собой, приоткрылась дверь, Авелина скользнула внутрь.

Она искоса взглянула на Анджея — тот неотрывно смотрел на дверь, чуть приоткрыв рот.

Авелина вновь появилась — теперь уже с полным бидончиком в руке.

Варька молча протянула ей банку.

— Да оставь ты эту стекляшку, — великодушно предложила та, — неудобно же таскать. А посуду потом занесешь. Ладно, меня мама зовет.

И вновь исчезла в доме, из которого за все это время не донеслось ни единого звука.

— Анджей, — окликнула она, — пойдем!

— Чего?

— Ну, домой пошли. Завтракать.

Анджей пожал плечами и, равнодушно посвистывая, двинулся к дому. Хоть бы предложил бидон донести!

Она чуть не уронила бидон — из кустов вылетело что-то серое, взъерошенное, накинулось на Анджея, сбило с ног и, скатившись со своей жертвой в высокую траву, пропало из виду. Лишь шатались, точно пьяные, высокие стебли чертополоха и мелькали, выныривая из травы, непонятно чьи руки-ноги. Варвара топталась сбоку, тщетно пытаясь пнуть нападавшего — клубок катался по земле, потом, наконец, распался, но не на человека и зверя, — на двух человек. Анджей зажимал разбитый нос, из которого на белейшую рубашку капала кровь, другой, совершенно Варваре незнакомый и чуть постарше, держался за разбитую скулу и мычал.

Анджей, пошатываясь, встал. Второй тоже поднялся, глядел исподлобья. Оба оставались в состоянии войны, но от прямых боевых действий пока воздерживались.

— Ты чего, мужик? — в нос проговорил Анджей, — крыша, что ли поехала — ни с того ни с сего на людей кидаться!

Странная перенаселенность этой, на первый взгляд совершенно безлюдной местности, начала тревожить душу Варвары.

— Слышь ты, паскуда, — с натугой двигая разбитой челюстью, — если ты Авку хоть пальцем своим поганым тронешь…

— Какую такую Авку? — совершенно натурально удивился Анджей, — Собаку айболитову, что ль?

— Я те дам собаку… — второй снова угрожающе надвинулся. — Ты мне девку не трожь! Я тебе все ребра пересчитаю, я тебе…

— Понял! — Анджей задрал голову, чтобы остановить капающую из носа кровь, холодно и несколько гнусаво осведомился, — А кто вы, собственно такой?

— Понятно, кто, — вздохнула Варвара, — Мишка Кологреев. Ветеринар. Только почему вы не на рыбзаводе? Вам же полагалось лечить жаберную гниль у несчастных рыб, а вы…

— Да ложил я на эту гниль, — мрачно сказал ветеринар. — Я отошел голомень, дал кругаля и вернулся. В сарае лодочном заночевал, у причала.

— Ясно, — согласилась Варвара, — ну ее, в самом деле, гниль жаберную. Пошли лучше завтракать.

Анджей пожал плечами и, посвистывая, двинулся вперед.

— Так я и знал — сокрушался Кологреев, — как городских увидит, тут же начнет хвостом вертеть.

— Что ж ты ее в Питер отпустил, такой ревнивый? — Варвара незаметно для себя перешла на ты.

— Отпустил, — ветеринар осторожно дотронулся до разбитой скулы, — слушай, железки холодной не найдется?

— Откуда? Бидон только вот.

— Разве ж я отпускал? Иван тоже против был. Нельзя ей, говорит, в город, никак нельзя! Я что — давай, говорю, поженимся, будем жить как люди. В Чупе дом купим. Рыбзавод наш финны, вроде, под себя берут, все путем… Так нет же, Катерина уперлась — мол, нечего ей здесь делать… Дескать, пускай хоть образование какое получит, а там поглядим. Образование… Известно, чему их там учат.

Он исподлобья поглядел на Варвару.

— Оно, конечно, глухомань у нас, задвенно живем… какие тут радости… А разве человек для радости рождается? Он для жизни рождается, а уж какая в ней, в этой жизни радость?

Интересная точка зрения для ветеринара, подумала Варвара.

— Да, — согласилась она, — мрачновато у вас.

— Нормально тут, — сразу же дал разворот Кологреев, — Вас-то вот принесло не пойми с чего. Сидели бы в своем Питере.

— Мы не питерские, — пояснила Варвара, отмежевываясь от развратного города, столь дурно повлиявшего на Авелину, — мы московские.

— Еще хуже, — отрезал Кологреев.

Варвара молча пожала плечами.

— Приезжали тут одни — ах, блин, север, ах, романтика! Получили свою романтику по полной программе! И то — не знаете ни хрена, уважения к северу никакого… тонете, ноги ломаете. Знаешь, скольких тут зверь задрал?

— Какой зверь? — удивилась Варвара.

— А я почем знаю? Может, волк, может, медведь.

Он вздохнул.

— С них-то что взять, с тварей бессловесных? Им так бог положил… а вот бандитов всяких развелось — мафия и сюда добралась!

— Какая еще мафия? Откуда?

— Ну, не мафия — просто головщина. Может, беглые, кто их знает.

Опасно пренебрегая бидоном, он наклонился к Варвариному уху:

— Я ночью, когда по нужде ходил, человека видел…

— Ну, — миролюбиво возразила Варвара, — может, кто из ребят…

— Он не из вашей избы вышел, — возразил Кологреев, — ваших я всех знаю. И девку, и старика, и качка, и того, который с рамочкой всюду бегает… и твоего этого… недотепу. А тот — он через забор перелез. Высматривал что-то, вынюхивал.

— Ага! — Варвара даже обрадовалась, — то-то собака всю ночь выла! А как он выглядел, хоть?

— Да не разглядел я, — с досадой поморщился Кологреев, — темно было.

— Один?

— Да вроде, один. Но ты все равно поаккуратней тут, слышь! И своим скажи…

— Ладно, — согласилась Варвара, — скажу.

Они уже подошли к крыльцу, где на ступеньках сидел и курил Приму мрачный Пудик.

— Ты чего, мать, — изумленно воскликнул он, — сама ее доила? А это кто?

***

— Ветеринар Кологреев, — пояснила Варвара.

— А! Так вот кто Андрюхе морду раскрасил!

Анджей у колодца пытался замыть кровавые разводы на рубашке. Получалось так себе.

Пудик поднялся.

— Пошли завтракать. Я гречу сварил.

— Это можно.

Кологреев степенно прошел вслед за Пудиком в горницу.

Там уже сидели за столом вернувшиеся контактеры. Меланюк листал старый журнал, время от времени поднимая от страниц близорукий растерянный взгляд, Шерстобитов пил чай — даже чай он умудрялся пить с оч-чень сосредоточенным видом.

Мимо прошел Анджей, нырнул в боковую комнату и захлопнул за собой дверь. На Шерстобитова он не смотрел. На Кологреева тоже.

— Ишь ты, — ухмыльнулся вслед Кологреев.

Он стоял посреди горницы, расставив ноги в сапогах, заляпанных присохшей рыбьей чешуей и оглядывался по сторонам.

— Ты бы это, мать, Леру позвала, — озаботился Пудик. — Она наверху так и сидит.

Лера лежала на спальнике, закинув руки за голову, и глядела в потолок. Глаза у нее были припухшие.

Варвара присела на корточки, отчего половицы под ней скрипнули.

— Пошли, — сказала она, — чаю попьем. У нас гости — ветеринар Кологреев, представляешь? У которого жаберная гниль.

Лера не ответила.

— Слушай, — неуверенно сказала Варвара, — если ты из-за Анджея…

Лера распахнула глаза и равнодушно уставилась на нее.

— Что?

— Ну… так он, может, нарочно… тебя позлить хотел… или…

— Не понимаю о чем ты, — холодно сказала Лера, — у нас с Анджеем прекрасные отношения. Прекрасные. А ты уже и обрадовалась! Что ты суешься во все, ну что суешься… обидно, да, что никто и за женщину тебя не считает? Еще бы — да ты на себя погляди!

— Да ты чего? — остолбенела Варвара.

Она закусила губу. Руку аж свело — ударить бы с размаху в это белое, тонкое лицо…

— Значит, верно, — удовлетворенно проговорила Лера. — В самую точку!

Варвара развернулась и слепо протопала обратно по лестнице. Глаза щипало.

— Так она чего? — спросил снизу Пудик.

— Ничего, — шмыгнула носом Варвара. — Сейчас спустится.

— А ты чего?

— Ничего.

Она плюхнулась на стул и придвинула кружку с чаем. Рядом Кологреев шумно прихлебывал из блюдечка.

Высоко держа голову, спустилась по лестнице Лера, сказала в пространство доброе утро!, уселась за стол. Кологреев поглядел на нее одобрительно.

— Аккуратно у вас тут. Молодцы, девки! А то тут уж почитай лет десять никто не живет. Прибрались на славу — картину, вон, повесили.

— Это я, — расцвела Лера, — чудное полотно — не хуже, чем Рокуэлл Кент!

Варвара сидела, опустив голову, разглядывая черную трещину на столешнице. Да что на всех нашло, гадала она, пытаясь проглотить комок в горле. Разреветься и выскочить из-за стола было бы уж совсем обидно. Краем глаза она заметила недоуменный взгляд Артема, обращенный в ее сторону, но упорно продолжала сопеть и таращиться в стол.

— У вас все в порядке, Варя? — спросил Меланюк.

— А то, — мрачно сказала Варвара.

Меланюк, нахмурясь, перевел взгляд на картину.

— Знакомое, вроде, место. Это здесь такое озеро?

— Как же, — солидно отозвался Кологреев, — Ветхое озеро называется. Дурное место…

— Почему — дурное?

— Да так, — Кологреев неопределенно пожал плечами. — Картинку, значить, хозяйскую повесили. Красивая картинка. А только я бы ее в доме вешать не стал.

— Так ведь спросить и некого, — заметил Пудик, — хозяина-то нет.

— А съехал он, — нахмурился Кологреев, — Нешто стал бы он тут жить после всего? Сразу и съехал.

— После чего? — удивился Пудик.

— Так ведь волк семью его зарезал, — пояснил ветеринар.

***

Варька, наконец, проморгалась и недоуменно уставилась на Кологреева.

Тот, явно довольный произведенным впечатлением, размешивал в кружке пятый кусок сахара.

Пудик скептически хмыкнул.

— Прямо тут? Во дворе что ли?

— Отчего тут? В лесу, у большой вараки. Жену и двух дочек.

— Давно? — быстро спросил Меланюк

— Я ж говорю — лет десять тому… или восемь — кажись, то лето тоже на високосье пришлось.

— Ничего об этом не слышали, Игорь Оскарович?

У Шерстобитова загорелись глаза. Он, наверное, думает, что это не волк никакой — сообразила Варвара. Думает, это пришельцы — они, вроде какие-то пробы тканей берут, что-то такое в газетах было. Ну и сволочи же они после этого!

Меланюк покачал головой.

— Нет. Должно быть, это уже после нас.

— А Иван-то ничего не сказал! — заметил Пудик.

Он, должно быть, полагал, что Кологреев просто любит приврать — для пущего эффекта.

— А он об этом не любит. Хоронить-то кто помогал? Домовище сколачивал — хозяин-то не в себе был… и молчал все, молчал… так и уехал — молча.

— А волк — убили? — деловито вмешался Шерстобитов.

— Не… так и ушел. Из Чупы приезжали, весь лес прочесали. Егеря, охотники…

— Ага, — кивнул самому себе Шерстобитов и достал из кармана штормовки новенький блокнотик.

— Чего пишешь? — дружелюбно поинтересовался Кологреев.

— Фиксирую. Любое аномальное явление подлежит регистрации. Иначе — как работать?

— А! — сообразил Кологреев, — так вы из этих… тарелочников! То-то я смотрю, с рамками шастаете! Я думал — золото ищете, они тоже с рамками, искатели эти. Только слышь, друг, пустой это номер — волк их порвал, говорю тебе. Я сам тела осматривал.

— Вот она, — кивнул Шерстобитов на Варьку, — тоже вчера что-то видела.

— Ну, так мало ли, — застеснялась Варвара.

— Лера подтвердит.

Варвара вновь уперлась взглядом в стол.

— Значит, это не волк, — уверенно сказал Шерстобитов, — ни один волк не проживет так долго. Это нереально.

— А пришельцы — реально? — спросила Варвара изо всех сил нормальным голосом.

— Почему нет? — заступился за Шерстобитова Кологреев, — вот пару лет назад какие-то байдарочники стояли, так они в инспекцию прибежали, глаза выпучены, сами аж трясутся — ужас, говорят, чего деется!

Шерстобитов деловито строчил в блокноте.

— И что это было?

— А как, значит, стемнело, — жутким голосом сказал Кологреев, — сидят они, значит, у костра, и тут видят — по тому берегу идет кто-то. И не идет даже, а как бы плывет.

— В человеческий рост? Выше? Ниже?

— Выше, а как же. И голова такая — трубой. Темная голова, глаза горят только. Как две плошки горят!

— Ведроподобная голова, так. Обычное явление — в Пермской зоне таких неоднократно наблюдали. Действия объект производил?

— Какие действия? Шел себе и шел. Они как увидели, свернули палатку, и ходу. Заночевали в деревне, а утром и съехали. Байдарки, и то бросили. Ботик как раз завернул… Так они погрузились и съехали.

— Эмоциональная реакция имела место, так?

— Чего?

— Они ощутили что-нибудь? Почувствовали?

— А! Испытали необъяснимый страх…

— Сколько было наблюдателей?

— Двое его видели, — охотно пояснил Кологреев, — так заорали так, что остальные из палатки выскочили.

— Значит, все видели?

— Все. Шестеро их было всего.

— Это та группа, с которой Амелин беседовал, — пояснил Шерстобитов.

Глаза его горели. Как плошки, — подумала Варвара.

— Я так и думал, что информация достоверна! Людей сюда надо. Не наскоком — на сезон! И побольше — несколько групп!

Мишка внезапно отставил чашку и поднялся.

— Ну, я пошел. К Ивану мне надоть…

— Погоди, — забеспокоился Шерстобитов, — точную дату хоть назови…

Но Мишка махнул рукой и, нахлобучив кепку, протопал в сени.

— Так я зайду после, — крикнул вслед Шерстобитов, — расспрошу. Подробнее.

— Отчего ж нет, — гулко отозвался Кологреев.

— Дату, — бормотал Шерстобитов, — погодные условия, если помнит, по возможности — данные на свидетелей, потом — место пускай покажет. Прощупать надо бы место. А заодно выяснить, чья там могила, на поляне. Розовый валун, а на нем куст чертополоха вырезан. И три стебля сломаны. И год — восемьдесят четыре. И как раз в центре пятна… ну, аномалии кольцевой…

— Это тот художник вырезал, — вздохнула Варвара, — Мишка же сказал -тут их похоронили. Точно, восемь лет назад… в високосном году. А ты почему в блокнот писал? У тебя же диктофон.

— Для подстраховки. Вчера записал показания местного…

— Федора?

— Федора, да. Угрюмов, Федор Иванович, пятьдесят два года. Так потом еле расшифровал. Шумы, помехи. В местах аномалий пленка размагничивается. Типичный эффект. Но на диктофон я и сейчас зафиксировал. Незаметно. Люди, к технике непривычные, теряются при виде диктофона и не могут четко сформулировать мысли.

— А-а, — протянула Варвара.

Последние пару часов она тоже никак не могла четко сформулировать мысли.

Бедный хозяин их временного жилья! Так вот что с ним случилось! Вернее, не с ним, но все равно.

— А ты уже видел что-нибудь, Вадим? — очень оживленно спросила Лера.

— А как же. Мы оба видели.

Варька, исподтишка наблюдавшая за Меланюком, видела лишь, что тот тихонько покачал головой.

— Боковым зрением. Крупный объект, парящий в воздухе. Его условно гантелей именуют, — охотно пояснил Шерстобитов, — объект состоит из двух сфер, соединенных перемычкой, внутри каждой сферы — красный огонек. Типичный объект, наблюдаемый в аномальных зонах.

— И что? — блестя глазами, спрашивала Лера.

— При непосредственной попытке разглядеть подобный объект, он исчезает. Но съемка с применением фотовспышки способна зафиксировать его контуры. Я сделал серию последовательных кадров со вспышкой, вот проявлю, напечатаю, посмотрим.

— Ты и реактивы взял? — восхитилась Лера.

— Разумеется. Проявку нужно осуществлять как можно скорее, поскольку пленка в аномальных зонах имеет тенденцию засвечиваться. Анджей мне поможет. Где он, кстати?

Лера как-то сразу погасла и молча кивнула на дверь.

— Ладно. — Шерстобитов выложил на стол планшет, сделал какую-то пометку, — Эту я, вроде, обозначил. Но там еще одна была — только край промерить успел. Похоже, перекрываются они. Нужно будет еще раз все прощупать.

— Только не в одиночку, — вмешался Меланюк.

— Да! — спохватилась Варвара, — Мишка говорил, он человека ночью видел.

— Точно — человека? — переспросил Шерстобитов.

— Да уж не пришельца. Ходил по деревне и на наш двор заглядывал.

— Турист какой-нибудь, — разочарованно отмахнулся Шерстобитов, — или местный. Промысловик, скажем. Грибник. Охотник… Ладно, мне пора.

Он выбрался из-за стола и деловито направился в соседнюю комнату.

Варька, уперев ладонь в подбородок, наблюдала за ним. На сердце у нее было тяжко.

— Вы тоже видели, Игорь Оскарович? — тихонько поинтересовалась она, — объект, напоминающий гантелю?

Тот пожал плечами.

— Это просто раздражение окончаний зрительного нерва, вот и все. Если долго таращиться во тьму и не такое увидишь.

— Хоть гирю, хоть гантелю, — подсказал Пудик.

— Точно. Он же очень напряженно смотрел, Вадим. Рано или поздно в такой ситуации начинаешь видеть нечто. Причем, именно боковым зрением. Мерцание на краю сетчатки.

— А вы?

— А я вижу только то, что есть. Я смотрел, чтобы он в яму не упал. Ухабов там много.

— А если он проявит свои пленки и там…

— Рефлекс? На рассвете воздух может образовать линзу. Из-за перепада температуры. Вот вам и рефлекс.

Он тоже поднялся из-за стола.

— Пойду, почитаю. Забавно — журналы и не такие уж старые. От силы лет десять, а уже совсем другая эпоха.

— Ага, — согласился Пудик, — речь Брежнева на каком-то съезде ЦК КПСС.

— Скорее, Андропова. Ладно, вы тут без меня…

И зачем было ехать сюда — гадала Варвара, — чтобы читать старые журналы?

Она украдкой шмыгнула носом и вздохнула. Не надо было вообще сюда ехать. Тайная надежда на чудо, живущая в душе у каждого, самого здравомыслящего человека, похоже вновь завела в какие-то непролазные гнилые дебри. Ведроподобный пришелец, тоже мне!

— А я видел, — неожиданно сказал Артем.

— Да? — Лера опять оживилась, — Пришельцев?

Варвара поднялась и начала убирать со стола. Остатки Пудиковой гречневой каши застыли бурой коркой на дне кастрюли.

— Просто костер. Вчера вечером, на мысу. Я хворост собирал, а там еще валун, большой такой, ну, ты видела — я на него и залез. Я еще подумал — красиво как! Море спокойное, темное, а от костра в воде плывет такое отражение, ну, дорожкой… вот…

— И никому не сказал? — удивлялась Лера.

— Полюбовался и забыл. Подумаешь, костер.

— Наверняка, тоже туристы, — Лера оправила прядку. — Может, сходим, проведаем? Вечерком, а?

— Поглядим, — неопределенно отозвался Пудик, — это как начальник. Вот выйдет, спросим. Похоже, кто-то его очень достал.

Из— за двери доносились голоса. Шерстобитов говорил тихо, размеренно, Анджей что-то раздраженно отвечал. Смолкли, потом раздались быстрые шаги -Анджей, весь красный, выскочил из комнаты, хлопнул дверью, не глядя на остальных, обогнул стол и вылетел во двор. Из-за распахнутого окна было слышно, как он яростно щелкает колесиком зажигалки.

Похоже, он скоро вообще там и поселится, во дворе. Да, — размышляла Варвара, — это вам не Меланюк. У этого, понимаешь, гонор.

Шерстобитов неторопливо вышел из комнаты, неторопливо подвинул табурет, сел за стол, сосредоточенно принялся доедать свою кашу. Она давно остыла, но Шерстобитов не отреагировал. Он вообще не реагировал на такие мелочи.

— Эк ты его! — сочувственно проговорил Пудик. В его прищуренных глазах, впрочем, Варька никакого сочувствия не уловила. Один голый интерес.

— Немного прояснил субординацию, — объяснил тот.

Пудик почесал пятерней круглый затылок.

— Ну и как вы будете взаимодействовать в рабочем порядке? Вы ж, я смотрю, собачитесь все время?

— Уж как-нибудь разберусь.

— Да оставь ты его, — пожал плечами Пудик, — пусть себе бесится… Мы вот с Артемом пойдем. Верно, Темка?

Артем молча кивнул. Наконец-то он оказался полезным.

— Чего мы такого не сумеем, что он умеет? Землю в пробирочки сыпать?

Шерстобитов помолчал, видимо, взвешивая, потом сказал:

— Ладно… поглядим…

— А заодно поглядим, что за костер такой, — согласился Пудик, — Все равно в ту сторону пойдем, нет? И чтоб к нашему приходу обед был готов, слышите, бабы?

— Я тоже хочу, — встряла Варвара.

Лера промолчала. Наверное, надеется, что, пока все остальные будут грязь месить в поисках стоянки пришельцев, она как-нибудь утрясет все с Анджеем? Ну-ну…

— Тогда хоть посуду после завтрака вымой, — смилостивился Пудик.

Варвара с тоской глядела на пригоревшую кастрюлю.

— А ты ее на бережку, мать. Ты ее песочком. Раз — и все.

— Я помогу, — неожиданно вызвался Артем, который все это время искоса и обеспокоено на нее поглядывал.

Варвара молча пожала плечами.

— А давайте, я с Артемом схожу, — вдруг оживилась Лера.

Ей надо, чтобы все вокруг нее вертелись, подумала Варвара, иначе она заболеет и умрет. Впрочем, мне-то что. Пусть себе Артем порадуется.

Но Артем, уперев взгляд в дощатый пол, пробормотал:

— Нет, мы вместе… Я быстренько.

Лера выразительно пожала плечами и отвернулась.

— Вместе, так вместе, — благожелательно кивнул Пудик, — Да ты не торопись. Все равно пока соберемся…

Наверняка изучает, — подумала Варвара, — эти… конфликты в микрогруппе в замкнутых условиях. Ох, сколько матерьялу!

— Пока соберемся… — механически повторил Шерстобитов. Он думал о другом.

***

На серый песок наползали мелкие волны. С моря тянуло холодом.

— Ты вот мне Темка, скажи… Я что, совсем некрасивая?

— Ну откуда я знаю? — сказал Артем, отводя глаза, — мы ж с тобой вон сколько лет знакомы. Я тебя с этой стороны как-то и не рассматривал.

— Значит, некрасивая.

— Ну, — Артем в затруднении постучал пальцем по переносице, — честно?

— Честно, — уныло подтвердила Варвара, в глубине души надеясь, что Темка все же не настолько честный.

— Подать ты себя не умеешь. Вот погляди на Леру…

Варвара поджала губы.

— Вы, вроде, в одинаковых условиях сейчас, но у тебя свитер мешком висит, а у нее по фигуре.

— Это я видела, — кисло сказала Варька.

— Все видели, — печально подтвердил Артем, — в этом все и дело.

— Так ты, Темка, думаешь, что если я одену свитер по фигуре и майку с вырезом, и буду сидеть нога на ногу, и всем говорить ах, как интересно!, так сразу и стану привлекательной?

Артем вздохнул и снова поглядел вбок.

— Ну, может, и не сразу… попрактиковаться надо.

— Меня же никто не слышит никогда. По два раза повторять приходится. А она, только рот открывает, все к ней тут же поворачиваются — что, наша радость? что ты хочешь сказать?

— Даже ты, — проницательно заметил Артем.

— Даже я, — подтвердила Варька.

— Чего ж ты тогда поехал за ней? Если все так безнадежно?

Артем вздохнул.

— Я подумал — а вдруг… Там она на меня и не смотрела. А тут мы как-то теснее…

Бедный Темка! Неужто он надеется, что лучше выглядит при близком рассмотрении?

— Трудности сближают. Совместно пережитые приключения. Тебе спасти ее надо. От ужасной опасности. Вон, какой-то беглый укголовник поблизости бродит. И вообще…

Они сидели на мостках, свесив ноги. На вычищенной кастрюле кое-где остались бурые горелые пятна.

— Беглые уголовники, я думаю, в большие города подаются… там затеряться легче.

— Многовато тут народу, — Варвара задумчиво накручивала на палец прядь волос, — не находишь? Девица эта появилась, ветеринар, еще кто-то… вот тебе и глухое место!

— Во всем должна быть логика, — терпеливо сказал Артем, — Авелина к родителям на каникулы приехала, Отелло этот за ней потащился…

Он вздохнул, видимо, ситуация что-то ему напомнила.

— А третий?

— Да, — задумался Артем, — третий… это вопрос, конечно. Но в пределах разрешимого.

— Брат этот угрюмовский еще… Странный такой.

— А, — сказал Артем, — Федор! Чего тут странного — он сторожем на рыбзаводе работает. Самый обыкновенный алкаш… ему Иван даже зарплату не выплачивает. Только к зиме и рассчитывается, когда тот в Чупу уезжает.

— Ты, Темка, типичный кабинетный ученый — все обо всех знаешь, а со двора ни ногой.

— Меланюк рассказал. Он же знает местных.

— И чего его сюда тянет? — вздохнула Варвара. — Дыра дырой.

— Может, — задумчиво сказал Артем, — ему тут когда-то было хорошо.

— А по-моему, поганое место. Ты только погляди; стоило нам сюда попасть, как все пошло кувырком — вон, даже Анджей с Лерой рассорились.

— Не понимаю, при чем тут место. Это Анджею вожжа под хвост попала, словно нарочно всех дразнит. Они и с Вадимом, вон, поцапались.

— Нет, — уперлась Варвара, — этот дом… он несчастье приносит. Я с самого начала что-то такое почувствовала.

— Брось. Это ты сейчас так говоришь.

— Весь поселок этот… люди его оставили. А эти… Угрюмовы… и нас хотят отсюда выжить. А почему?

— Да понятия я не имею, почему, — пожал плечами Артем. — А вообще-то, знаешь, может ты и права… Речка здешняя знаешь как называется? Кереть. Как полагают, от керевода произошло, рыболовной снасти — вепсы у финнов заимствовали. Но ведь у тех же финнов керст — это гроб. И древнерусское керста, кирста означает гроб, могила. В Олонецкой и Архангельской губернии до сих пор так говорят.

Уж такой он, Темка, умный! И все зря, — сокрушалась про себя Варвара, а вслух сказала:

— Вот видишь.

— Что — видишь? Шерстобитов сказал бы, что тут издревле имела место мощная аномальная зона, и это как-то в названии местности закрепилось. Вокруг таких мест всегда какие-то поверья складываются.

— Я и говорю.

— Лишнее подтверждение его теории. Теперь он не успокоится, пока пришельцев не отыщет. Хотя, если честно, я думаю, если бы они хотели, давно бы дали себя найти. Они, может, вообще давно уже тут окопались — притворяются людьми.

— Так просто не окопаешься, — резонно возразила Варвара, — документы нужны, справки, прописка…

— Кино, что ли, не смотришь? Документы у них в порядке. Обычных наших граждан документы — которых они убили… или к себе забрали. А сами приняли их облик. А если мы разгадаем их страшную тайну, нас уберут. И тоже своих вместо нас подставят.

— Хватит меня пугать, Темка, и так тошно!

— Но ведь логично, согласись. Видишь Катерину? Вот тебе и пришелец. А что? Живут они уединенно, на отшибе. Никто их близко не знает, никто подмены не заметит. Сама видишь, приезжих они сторонятся… Ты думаешь, она стирать идет? Это не таз с бельем у нее в руке, это радар. А белье так, для прикрытия.

— Ладно, — сердито сказала Варвара, — хватит дурака валять. Добрый день.

— День добрый, — тихонько отозвалась Катерина.

Она опустилась на колени, вывалив на мостки груду белья, выбрала оттуда простыню и, склонившись, стала полоскать ее в воде. Юбка облепила круглые ягодицы — Артем виновато отвел взгляд. Фигура ладная, крепкая, ничем не хуже, чем у эмансипированной дочери.

Выполоскав полотнище, женщина с неожиданной силой отжала его, бросила на мостки, взялась за следующее. Постепенно груда белья в тазу уменьшилась, а на мостках — увеличилась. Катерина распрямилась, держась ладонью за спину, отбросила со лба выбившуюся из-под платка светлую прядку.

— Намаялась… — пожаловалась она негромко скорее самой себе, чем им, — вот, в той же Чупе у баб машины эти стиральные — заложишь белье и гоняй чаи сколько хочешь. А тут — крутись без конца…

— Так вы бы в Чупу перебрались, — посочувствовала Варвара.

Та вздрогнула и, вновь упершись взглядом в мокрые доски, поспешно ответила:

— Нам и тут хорошо…

— Не скучно?

— Не, — отозвалась она, — летом скучать времени нет… огород, потом черника пойдет, брусника, клюква… Зимой вот, тоскливо немножко.

— Да уж.

— А что делать-то? Не хочет Иван в город. Чего, говорит, там не видел… вот, Альку удалось пристроить… так опять же, куда девке без глазу? Иван говорит, больше не пущу! А вы бы ехали отсюда… Тоска тут одна, ничего больше. И этот, который все с какими-то железками бегает, вы ему скажите — не Божеское это дело! К добру не приведет.

Она с силой выкрутила последнюю простыню, сгребла белье в охапку, кинула в таз, уперев его в крутое бедро и, придерживая рукой, направилась к сходням.

— Ты куда это смотришь? — поинтересовалась Варвара.

— Туда и смотрю, — честно ответил Артем. — Красивая, — вздохнул он тихонько. — А вон и отец Федор пожаловал. Ты гляди, это он ее караулит!

Федор сидел на берегу, на выброшенной на берег коряге — при виде Катерины он поднялся, отбросил окурок в траву и заступил ей дорогу.

— Слышь, баба, — сказал он хрипло, — кобель-то опять выл всю ночь кряду…

Катерина отчетливо вздрогнула, прижала к себе таз обеими руками, попыталась, было, обойти мужнина брата стороной, но тот вновь шагнул ей навстречу.

— Ну, чего молчишь? Сказать неча?

— А ты с Иваном поговори, — вздохнула Катерина, — он тебе и скажет.

— Че он скажет? Вон, Мишка прибег, глаза на лбу, пошептал Ваньке на ухо — и где твой Иван? Сидит, ружжо чистит… Оприкосила ты Ваньку, ведьма, нашла себе заступника… Жизнь ему поломала… И мне — через него.

— Что такое оприкосила? — шепотом спросила Варвара.

— Кажется, сглазила — так же тихо отозвался Артем.

— Водка тебе жизнь сломала, а не я, — вполне резонно возразила Катерина. — Дай пройти.

— Не будет тебе ходу. — Он схватил ее за плечо, и Варвара вздрогнула, словно сама ощутила хватку его корявых пальцев.

— Сказано, пусти, — в голосе Катерины появились странные звенящие нотки. — Пусти, не то пожалеешь.

— А ты мне не грози! — он, казалось, лишь сейчас заметил Варвару с Артемом. — Чего уставились?

— Оставьте ее в покое, — негромко сказал Артем.

— Ишь ты, — недобро усмехнулся Федор, — еще один заступник! Умеет их порода мару навести… Что старая, что молодая — вот суки знатливые! А ты ему расскажи, что тогда на меженник приключилось…

Женщина выронила таз, отчего белье рассыпалось по мокрой траве, прижала руку к губам.

— Все это павесть, Федя, — шепотом проговорила она, — наговоры одни…

— Слухи? Сколько домов в деревне было! Сколько семей? А ноне че? Устьяне кто жив, со страху разбежались, повсюду навь одна, живете одинако, света белого не видите, Ванька сам озверел, на брата родного бросаться стал, а она все — наговоры… Да я тебя, суку…

— Темка! — предупредила Варвара, но Артем уже поднялся и нелепо загребая ногами в больших, не по росту сапогах, оттеснил перепуганную Катерину и встал перед Федором.

— Пожалуйста, — сказал он неубедительно, — уймитесь. Вы ее пугаете.

Голос пролетел над темной водой и поник.

— А ты не лезь, щенок!

— Артем!

Он увидел занесенный над собой кулак, а больше ничего увидеть не успел. Варвара, вроде бы вскрикнула — или это кровь визжала у него в ушах, Федор вдруг оказался на земле, грудой нечистого тряпья, а он колотил, колотил в чужое лицо, потом в спину, слепо, механически, никак не мог остановиться…

— Уйми, — Катерина прижимала кулаки к губам, — да уйми же ты его!

— Артем, пожалуйста!

Он остановился с занесенной в воздухе рукой, на пол-ударе.

— Пойдем… пожалуйста, пойдем…

Варвара схватила его за локоть, потащила. Он дал себя увести, но шел, оборачиваясь. Федор никак не мог подняться, ворочался, что-то хрипел. Катерина собрала белье и, не оглядываясь, побежала к дому, оскальзываясь на мокрых сходнях.

— Он же пьяный, Артем… Зачем же ты так? Нельзя так.

Мало нам, тоскливо думала она — между собой передрались, так еще и с местными цапаемся. Анджей с ветеринаром петушиные бои устроили, а теперь и этот дурачок с катушек съехал. Как сказал бы Пудик, типичная переадресованная реакция — наверняка мечтал красиво дать в морду Анджею, вот и врезал!

Артем, наконец, разжал кулаки.

— Опять я сделал что-то не то? — спросил он тоскливо.

Варвара поджала губы.

— Да черт его знает. Может, они тебя теперь уважать будут — кто этих местных поймет?

Он вздохнул, виновато увел взгляд.

— Между прочим, — добавил ни с того ни с сего, — Кемереть у мари и чувашей — злой дух, или место где он обитает.

— Так кто прав? — отозвалась Варвара. — Ты чего, Бардакушка?

Бардак вылез из-под сходней. Вид у него был жалкий, хвост поджат.

— Что ж ты выл ночью? — Варвара потрепала серый загривок.

Бардак тяжело вздохнул, выскользнул из-под руки и затрусил прочь вдоль берега. Несколько раз он оглянулся, как бы приглашая следовать за ним, но потом, убедившись в непонятливости двуногих, пустился энергичной рысью и исчез из виду…

— Кемереть, значит? Послушай, а что он такое про Катерину говорил?

— Говорил, что она ведьма, — печально ответил Артем.

***

Прилив зализывал пустоши, оставленные малой водой, скрывая под собой блестящий ил, в котором шевелились ядовито-желто-фиолетовые морские звезды. Створки раковин открывались и закрывались, словно сотни маленьких ртов.

Бледно-розовые лбы валунов поросли коростой лишайников, в морщинах застрял мох. Пудик потянул носом.

— Горелым пахнет.

Прогоревшие уголья были присыпаны землей. Пудик присел на корточки, потыкал в них щепкой. Потянуло сырым прогорклым дымом.

— Со вчерашнего дня киснет, — заметил он.

— Так, — Шерстобитов постучал пальцами по планшетке, — Я тут вам разметил. Вот от той сосны, через каждые пятьдесят метров. С поверхности и с глубины пятьдесят сэмэ. Если получится. Место отбора колышками отмечайте. По четыре кубика грунта, в пробирку засыпать, пробкой заткнуть и лэйбл наклеить. Дату на каждом, квадрат, точку и глубину, где пробы взяли. А я пока с рамкой похожу.

— Давай-давай, — согласился Пудик, — камлай…

— Со мной пойдешь, — Шерстобитов зажал в свободно согнутом кулаке рамку, покачал ее мизинцем свободной руки, — они тут и сами разберутся. Провешивать будешь.

Шерстобитов сделал несколько шагов, вытянув руки перед собой и переступая на негнущихся ногах. Рамка свободно болталась при каждом шаге.

— Ну что? — с любопытством спросил Пудик.

— Никогда не мешай оператору, — раздраженно отозвался Шерстобитов, — откуда я знаю — что? Активная зона. Но мы на периферии стоим. А центр где-то там…

Он начал поворачиваться на месте, держа рамку на отлете.

Пудик с преувеличенной серьезностью наблюдал за ним, прикусив губу, чтобы не хихикнуть.

Шерстобитов, наконец, остановился — верхняя перекладина Г застыла, обращенная к лесу.

— Мы, значит, туда, а вы тут кончайте с грунтом…

— Не боишься? — а то ка-ак выйдут на контакт!

— Они еще никому вреда не причинили. Это мы сами себя пугаем.

Вытянув перед собой руку с болтающейся рамкой и высоко поднимая выпрямленные в коленях ноги, он двинулся к кромке поляны, исчез между стволами.

— Вот это да! — восхитился Пудик, — В цирк ходить не надо! Ладно, я пошел. А то его надолго оставлять нельзя — заблудится, или в болоте утонет…Карту держи! Генштабовская, не кот начхал!

— Ладно, — Артем со вздохом проводил взглядом крепкую спину Пудика, — давай от той сосны.

— Веришь во все эти глупости? — поинтересовалась Варвара, потянув за язычок рулетки. Язычок щелкнул и втянулся обратно.

— Нет. Но все надо делать, как положено.

— Тогда я лучше шагами промерю, — предложила Варька, — человеческий шаг в среднем равен метру. Ну ее, эту рулетку.

Артем поразмыслил, потом устало махнул рукой.

У четвертого колышка Варвара остановилась.

— Устала? — Артем затолкал грунт в очередную пробирку. — Давай, ерунда осталась.

— Там!

Артем, по-прежнему сжимая в руках штатив, бросился к ней.

— Опять, — прошептала Варвара, выставив перед собой колышек.

Кусты с натугой разорвались, и в проеме появилась залатанная штормовка Меланюка.

— Игорь Оскарович! — Варька разжала ладонь и колышек укатился в траву, — Вы нас искали?

— Не то, чтобы очень. Но там Лера, кажется, очень хотела с Анджеем наедине поговорить. Да и сердце, вроде, отпустило. Вот я и решил — догоню вас. По верху срежу.

Он сердито потер исцарапанную руку.

— А где Вадим? Саша где?

— Ушли они. Рамка куда-то повела. Сказали, недалеко.

— А это, значит, и есть тот костер?

Какое-то время молча оглядывал вытоптанную землю, пошевелил ногой угли. Потом решительно двинулся к ближайшей насыпи валунов.

— Погодите-ка минутку…

Постоял, словно прислушиваясь к чему-то.

— Не поможете?

Артем, пыхтя от натуги, отвалил камень, и Меланюк, мягко отстранив его, опустился на колени, заглядывая в образовавшуюся пещерку.

— Тайник он тут себе устроил. Снаряжение прячет.

— Бензином пахнет, — заметил Артем.

— Паяльная лампа тут у него. Значит, не беглый.

— Почему?

— Да просто по логике вещей. Откуда у беглого паяльная лампа. Что это у вас, Артем?

— Пуговица? — Варвара заглянула ему через плечо.

— Непонятно.

Меланюк осторожно потер большим пальцем — под слоем сажи что-то блеснуло.

— Серебро? Старатель? Здесь драгметаллы водятся?

Меланюк пожал плечами.

— Когда-то пытались вести разработки — впустую, по-моему. Я даже, признаться, думал, что это так, для отвода глаз… что тут где-то выход урановых руд неподалеку…

— Ну а этот — нашел, — удивлялась Варвара, — надо же!

— Не знаю, — Меланюк уронил руки на колени и уставился в пространство, — не думаю… тут что-то другое…

Он запнулся и расстегнул воротник штормовки.

— Что, Игорь Оскарович, опять?

— Ничего, Артем, бывает… сейчас пройдет… слишком быстро шел, наверное…

— Эй! — раздался голос откуда-то из леса, — все сюда!

***

— Серебро? — Шерстобитов задумчиво поскреб пальцем черную горошину, — занятно… А вы поглядите, что я нашел!

Он широким жестом обвел поляну. На фоне темной ели белел покосившийся крест с парой поперечных перекладин.

Пудик оставался спокоен.

— Могила как могила. Старовера какого-то. Непонятно, почему на отшибе.

— Не в том дело, — с досадой сказал Шерстобитов, — Видел? Рамка повернулась, чуть из рук не выскочила! Центр аномалии — могила эта! Я на поляну вышел, она как рванет… Крутнулась несколько раз -и прямо сюда!

— Да ты как могилу увидел, мышцы сами отреагировали…

Шерстобитов покачал головой.

— Только не у меня. А погребение нужно бы вскрыть. Я, разумеется, далек от мысли, что тут нечеловек захоронен, но, возможно, какие-то артефакты…

Пудик сжал кулак.

— А это видел? Вот этот артефакт? Ты знаешь, что с нами местные сделают, если мы могилу разроем? Фокс Малдер недоделанный!

Шерстобитов сдался.

— Ладно. По возвращении на базу опросим Угрюмовых. Ветеринара опросим. А пробы возьмем. Давай пробирку, Кобринский. И шпатель.

— Я все там оставил, — смутился Артем, — Ты так кричал…

— Вот они, ваши пробирки, — Меланюк присоединился к остальным, осторожно поставил на землю коробку со штативами…

— Зачем, я бы сам сбегал… Как вы, Игорь Оскарович?

— Уже лучше, Артем, спасибо… Я же говорил, пройдет.

Шерстобитову не было никакого дела ни до появления Меланюка, ни до его самочувствия. Опустившись на колени, он осторожно отколупнул шпателем щепотку грунта у подножия креста.

— Могила в устье Керети, — задумчиво проговорил Меланюк, — Надо же… Тут по преданию поп Варламий убитую жену похоронил. Она ему изменила с каким-то скандинавом, фарлафом по-ихнему, он ее и убил. А потом положил в лодью, поставил парус и уплыл в море. Долго плыл, любовался на ее прекрасное лицо, колыбельные песни ей пел… пока где-то тут к берегу не причалил. Отпел, похоронил… а сам неподалеку скит построил.

Он усмехнулся.

— Впрочем, по другой версии он так к берегу и не причалил. Вечно плавает по Северному морю, вечно любуется на прекрасный лик своей жены. Как туман с моря идет, значит, Варламова лодья где-то поблизости.

Он осторожно провел ладонью по сухому, неожиданно теплому дереву.

— Впрочем, это давно было. В шестнадцатом веке. Так что это наверняка не та могила. Погодите-ка…

1899— 1934 -надпись была сглажена не столько временем, сколько дождем и ветром.

— Ты гляди, — заметил Пудик, — совсем молодым умер!

— Почему ты думаешь, что это он, — обиделась Варвара, — а может, она?

— Не знаю… почему-то так подумалось… а фамилия?

Меланюк вновь мягко провел пальцами по поверхности доски.

— Ба…Баже… нет, не прочтешь. Но я думаю, Баженов либо Баженин. На Севере это распространенные фамилии.

— Порядок, — Шерстобитов аккуратно упаковал пробирки, — можно двигаться.

— Домой, — уточнил Пудик, — а то так и будем до ночи по кустам шарить.

— Не веришь, значит, в уфологию? — спросил Артем.

— Всю эту уфологию спецслужбы запустили — для отвода глаз. Тут испытания проводили… а потом людям зеленые человечки мерещатся.

— В принципе я согласен. Но вот скажи — как он на могилу вышел?

— Откуда я знаю? Тропа вывела… и вообще — при чем тут тарелки? Могила — она и есть могила. Он бы кого — пришельца откопал? Мертвяка бы и откопал. Почва торфяная, он, может, и не разложился даже. Может, в таких вот местах и остается, типа, остаточный след от сильных эмоций. Люди-то хоронили… плакали, убивались. Он это и засек, Чингачгук наш…

— Интересно, — задумался Артем, — а на той, другой могиле?

— Так он же говорил, — степенно пояснил все помнивший и все замечавший Пудик, — там тоже центр. Аномалии. Кольцевой. И вообще — это братцы мои, не триллер. Это хоррор. Вон, лунища какая!

Огромная, багровая луна с чуть бугристыми краями повисла над морем. Один край был чуть-чуть срезан. Если буквой Р, вспомнила Варвара, то растет. Если буквой С, то стареет. Луна была буквой Р.

— Знаешь, что бывает с теми, кто по кладбищам ночью шастает?

— Они находят зарытые сокровища, — успокоил Меланюк, — а потом живут долго и счастливо…

***

С угрюмовского подворья доносились голоса. Одинаковые. Казалось, кто-то говорит сам с собой, меняя лишь интонацию. Иван ронял слова веско и негромко, брат отвечал ему возбужденно и невнятно.

— Похоже, — констатировал Пудик, — дядя Федор опять разбушевался.

С подворья, раздраженно хлопнув калиткой, вылетел Иван. Федор брел за ним — пошатываясь, но на вполне приличной скорости.

— Не дам, сказано! — отрезал на ходу Иван — не дам. И не проси.

— Заработанное прошу, — привычно завел Федор. — Мне чужого не нать.

— В октябре выплачу. К Михайлову дню. Как договаривались.

— В Чупу хочу. К вдове поеду. Мне ваше семейство проклятое вот где…

— Какой вдове? — горько сказал Иван, — кому ты нужон? Нешто она, вдова, такую пьянь ждать будет? Укатила она, давно уже на Украину свою укатила.

— И я на Украину поеду. Домик куплю.

— Какой домик? На какие шиши? Ты ж все пропил…

— Вдова даст.

— Держи карман шире…

Угрюмов-первый развернулся и, двинулся к причалу. Со злостью запустив мотор, он дал полукруг и умчался в направлении далеких островов.

Федор растерянно потоптался на месте, потом обернулся.

— А вы чего вылупились? — мрачно спросил он.

Пудик пожал плечами.

— Орешь ты уж очень, дядя Федор…

— Так и ты б заорал… Я в город хочу, ясно? Вдова там у меня.

— Ну и поехал бы.

— Как я поеду? Ванька-то не пущат! Насельно держит! Не хочет бабу свою без пригляду оставлять, вот и не пущат.

Шерстобитов нетерпеливо похлопывал ладонью по планшетке. Сложные отношения Угрюмовых его не интересовали. Его интересовали информаторы, но момент был явно не подходящий.

Артем топтался за плечом Пудика. То ли извиниться за сегодняшнее, то ли сделать вид, что ничего не было. Он выбрал последнее.

Федор, похоже, тоже был из отходчивых. Он, лишь оглядел их, брезгливо прищурившись.

— А вы, значить, на угор ходили. Никого там случаем не встретили?

— Нет, — покачал головой Пудик.

— Значит, такая ваша удача…

Он развернулся и, путаясь в траве, стал подниматься к дому.

— Эх, я стояла у поленницы, у дров,

По угору едет Ваня Королев…

— Пошли, братцы, домой, что ли, — проворчал Пудик, — жрать хочется. Лерка обещала суп сварить.

Варваре тоже хотелось домой. Поесть горяченького и лечь. Сегодняшний рейд ее порядком умотал.

— Ой, — сказал Артем у нее из-за спины, — а это что?

Над лесом, там, куда не доходило молочное сиянье луны, переливались белые столбы света.

— Пульсирует, — заметил Шерстобитов.

Лучи то загорались ярче, то меркли, это походило на подвешенную в небесах светящуюся колоннаду.

— Северное сияние? — предположил Артем.

— Нет, — авторитетно возразил Шерстобитов, — не то время года. И выглядит нетипично. А вот в Пермской зоне такое наблюдали.

— Брось, — отмахнулся Пудик, — это ж север! Тут в любое время года такие штуки бывают.

— Меланюка надо спросить, — примирительно заметила Варвара, — он у нас знаток.

— А где он, кстати?

— Домой ушел ваш Меланюк, — фыркнул Пудик, — как Федора услышал, так развернулся и домой!

— Ну, так и мы пойдем, — обрадовалась Варвара, — а дома спросим.

Из темноты донесся пронзительный, отчаянный крик — кричала женщина. В голосе ее слышался такой страх, что Варвара непроизвольно поднесла руку к губам.

— Господи! — выдохнула она, — это ж Федор! Он ее убивает!

— Кого? — недоуменно спросил Пудик, машинально кладя ладонь на рукоятку ножа.

— Катерину! Он ее ненавидит, вот и убил. Дождался, пока Иван уехал…

— Брось… — попытался возразить Пудик, но сам, оттолкнув Варвару, уже бежал по направлению к изгороди. Крик прекратился, так внезапно, словно кричавшей с размаху вбили его обратно в горло, зато отчетливо слышались тихие испуганные всхлипывания.

— Лерка! Это ты кричала?

Та, задыхаясь, только кивнула головой, так, что заколка свалилась в траву, и темные волосы рассыпались по плечам.

— Ну что ты, — растерянно бормотал Артем, — ну что ты… успокойся… Что стряслось?

— Т-там… — с трудом выговорила Лера.

— Ну что — там? — Пудик, поворачивая круглую голову на крепкой шее, настороженно вглядывался во тьму, — говори по-человечески…

— З-зверь, — выдохнула Лера.

— Какой зверь? — переспросил Артем, — погоди… тебя кто-то обидел? Этот…— Он явно собирался сказать что-то малоприятное относительно Анджея, но удержался.

Благородным хочет быть, подумала Варвара.

— В-выскочил на меня из-за изгороди, — Лера поднесла белую руку к горлу, умоляюще глядя на Артема, — и смотрит на меня… Глаза желтые… нет, зеленые… нет, желтые! И горят так страшно!

И все она врет, тоскливо думала Варвара. Ей завидно, что мне вчера что-то померещилось, она и это решила отобрать.

— Лера, — спросила она ядовито-ласковым голосом, — а что ты вообще на улице делала?

Лера перевела дыхание и не менее ласково отозвалась:

— Так… прогуляться вышла.

— Не иначе Андрюху искала, — сквозь зубы проговорил Пудик. — Ладно, пошли, поглядим, что там за волк такой. Давай-ка, Варвара, проводи ее к дому, и ты, Темка, с ними. А мы с шефом к Угрюмовым заглянем. Предупредить их надо. Кстати, Анджей дома?

— Нет, — шепотом ответила Лера.

— Ну, так и его поищем. Давайте, бабы, шевелитесь, пока туман все не накрыл. Вон, аж стеной идет!

Варька скептически наблюдала, как Артем с преувеличенной решительностью взял Леру за локоть и повлек к дому. Та, разумеется, не сопротивлялась — держалась, как слабая и испуганная женщина при сильном мужчине. Защитнике. Артем, показалось Варьке, даже стал выше ростом.

С моря шел туман.

Он наползал сплошной непроницаемой войлочной стеной, заглушая все звуки.

Варвара обернулась — там, в доме на холме, куда еще не достиг туман, приоткрылась дверь, на черную землю легла медовая полоска света…

Она сделала еще шаг, и сырое полотнище тумана облепило ей лицо.

Впереди глухо шлепали шаги.

Внезапно она резко остановилась.

— Вот он! Опять! — выкрикнула Лера высоким, звенящим от напряжения голосом.

— Да ты что? — успокоил Артем, — это ж свои!

Лера нервно рассмеялась.

Меланюк слегка задыхался — видно, ему пришлось бежать от самого крыльца, а закалка была уже не та…

— Что у вас случилось?

— Я видела что-то такое… — жалобным голосом маленькой девочки пролепетала Лера, — страшное…

— Что?

Голос у Меланюка был встревоженный. Он все еще чувствует себя ответственным за остальных, подумала Варвара. Старая школа!

— Оно выбралось из кустов. Посмотрело на меня.

— Не человек? — удивился Меланюк.

— Нет!

— Собака? Какое-нибудь животное? — Меланюк постепенно успокаивался.

Людей он боится, думала Варвара. Животных не боится. Правильно, в общем.

— Оно было большим! — пустилась Лера в смутные описания, — просто огромным!

— Туман часто искажает пропорции, — трезво заметил Меланюк.

— Тогда еще было видно.

Меланюк остановился у калитки, вглядываясь в ночь

— Заходите в дом, и поскорее. А остальные где?

— Анджея ищут, — пояснила Варвара, при полном молчании спутников.

— Угрюмовым сказали?

— Да.

— Тогда вы устраивайтесь, а мы с Артемом тоже пойдем. Фонарик только надо взять.

Он вновь замер, настороженно прислушиваясь.

— Кто-то идет.

— Привидение! — охнула Варвара.

По улице меж темными домами, раздвигая клубы тумана плыла белая фигура.

— Это же Катерина, — облегченно вздохнул Артем.

В белом платке и полотняной блузе, Катерина, казалось, испускала свой собственный бледный свет (наверное, это у них фамильное, подумала Варвара), приближаясь к ним своей бесшумной, скользящей походкой.

Она чуть задыхалась, и оттого голос ее звучал немного прерывисто, точно от испуга.

— Вы Альку не встречали? — спросила она, обводя их тревожным взглядом, — Пропала куда-то… а Федор, как ваши прибежали, взял ружье и ушел. Ярится он — а ну, как пальнет в кого спьяну.

— Вообще-то, — виновато сказал Меланюк, — я думаю, она с Анджеем. Ну, так… дело молодое. Идите домой, мы ее приведем.

— Я… не хочу домой, — она дернула за уголок платка, стянутого узлом под подбородком, — с вами пойду. Боюсь я в доме одна сидеть… Вот если б Иван… Так он на рыбзавод поехал, дежурство у него.

— Ладно, — Меланюк пожал плечами.

Он предпочел бы обойтись без Катерины — и вовсе не потому, что Лера кого-то там увидела.

Дом стоял огромный и пустой — из сеней дохнуло сыростью. Меланюк пошарил рукой по стене, отыскивая выключатель. На мокрое крыльцо лег квадрат тусклого света.

— Ну, вот, — бодро сказал Меланюк, сбегая со ступеней и зажигая фонарик, — мы пошли. А вы, девочки, закройтесь, и сидите дома. Договорились?

— Договорились, — кивнула Варвара. С Лерой наедине ей оставаться не хотелось. Впрочем, та, кажется, забыла о том, что произошло утром. Или сделала вид, что забыла.

— Я боюсь, — жалобно сказала Лера.

— Нечего бояться. Никто вас тут не тронет.

— Еще что случилось? — настороженно спросила Катерина.

— Нет, — покачал головой Меланюк, — нет. Просто Лере что-то померещилось. Это все туман…

— Я видела его вот как вас сейчас, — обиделась Лера, — огромный зверь.

Катерина глядела в никуда огромными глазами — в темноте они казались черными.

Она порывисто, как-то судорожно вздохнула.

— Выходит, Он воротился, — тихонько сказала она, — пришло Его время…

— Он? — Меланюк говорил мягко, точно с ребенком… — Кто — он?

— Нешто не слыхали? — удивилась Катерина (и почему у нее всегда такой виноватый голос, гадала Варвара). — Он уж приходил однажды… как раз, на меженник… Он всегда приходит на меженник.

— Если это действительно волк, — успокоил Меланюк, — он не нападет. Волки сторонятся людей.

— Они тоже втроем были, — прошептала Катерина, — жена его и доньки. Он подале пошел, к озеру, все рисовал его, рисовал. А та не захотела, темно там, говорит. Душно. Гнетет, мол, меня что-то. Они и остались на поляне. Ну, видно, и позабыл о времени, а когда прохватился — их, мол, давно не слышно… Может, думал, притулились где… побежал… Вскорости и нашел. Она, видать, донечек затулить пыталась — руками… жилы наружу так и торчат, как веревки рваные… в один час поседател.

— Это мог быть и не волк, — неуверенно сказал Меланюк, — во всяком случае… что показала экспертиза? Их же кто-то осматривал?

— Какая там экспертиза… Ванька справку выписал… Печать поставил. Рыбсовхозную. И Мишка расписался, потому как специальность у него. Жара стояла, уж такая в тот год была жара… нельзя было их держать…

Она помолчала.

— Схоронил их, и уехал. Все бросил… ящик этот свой, паволоки, вапы — голубец, ярь… все осталось… Красиво он малевал — все верес да озеро, то на всхожем солнце, то на закатном… так они в доме и стоят, картины.

И добавила, явно смирившись с неизбежным:

— А вы Альку вон в том зароде поищите, может, они там притулились…

— Ладно, — сказал Меланюк, — пошли, посмотрим. Надеюсь, они нас извинят за назойливость. Что вы стоите, девочки, идите домой — слышали, что она рассказывает?

— Так это ж когда было! — возразила Варвара.

— Неважно. Никому не открывайте, кроме нас. Федору тоже, если будет стучаться — он, мне кажется, немного невменяем сейчас…

— Он всегда такой, — шепотом сказала Катерина — как луна межонная приходит. Допреж все жмет в себе, все терпит, а тут места себе не находит, все бродит по деревне, глазами сверкает…

— Всегда? Слабое утешение, — заметил Меланюк. — Ладно, пойдемте. Надеюсь с ними все в порядке, с молодыми. Пошли, Артем.

Катерина сделала несколько шагов, мелко перебирая ногами, потом обернулась. Глаза ее блеснули алым в свете фонарика.

— Написал Ванька в той справке, что, мол, волк шалит, — сказала она горячим шепотом. — Так соврал он…

— Что? — недоуменно переспросил Меланюк.

— Не волк это был. Это Хозяин приходил…

— Ясно, — Меланюк увлек ее под руку, — пойдемте. Не надо им сейчас ничего такого рассказывать. Они и так напуганы…

Они двинулись по косогору, постепенно растаяли во тьме. Лишь платок Катерины да белая рубаха какое-то время светились, точно ловя свет затерянной в тумане луны.

Найдут они Анджея, — уныло думала Варвара. И Авку найдут. То-то Катерина обрадуется.

В горнице было пусто. На печке остывала обернутая ватником кастрюля. Лера, похоже, честно отдежурила свое.

Так мы и не пообедали, — подумала Варвара. Ей вдруг страшно захотелось есть, но как-то неловко было — все бегают, беспокоятся, а она сидит, суп наворачивает.

— Есть хочешь? — спросила она на всякий случай.

Лера укоризненно взглянула на нее.

— Как ты можешь? Они там в темноте, мало ли что…

Точно, сказала себе Варвара, так я и думала.

Она уселась за стол, подперев щеку рукой и стала смотреть в окно. За окном была совершеннейшая темень. Лера тоже уселась на расшатанный стул, опасно охватив руками колени.

— Неужели ты вот на столько не волнуешься? — спросила она с явной укоризной в голосе.

— Так ведь что, собственно, стряслось? — вздохнула Варвара, — ну, померещилось что-то. Вчера — мне. Сегодня — тебе.

Если и вправду померещилось, — подумала она.

— Мне не померещилось, — вскинулась Лера.

— Нет так нет, — у Варвары не было сил спорить.

Лера нервно оглянулась. На картине над ее головой медленно плыло светящееся озеро.

— Как ты думаешь, а если он пробрался в дом?

Убрать бы ее, что ли, эту картину, думала Варвара. Ужасы какие!

— Федор? — удивилась она, — зачем?

— Я не о Федоре, — Леру непроизвольно передернуло. — Этот… зверь… ты бы видела, какие у него глаза! У него внимательные глаза!

Господи, подумала Варвара, час от часу не легче. Все как с ума посходили. Свет тут какой-то такой особенный, что ли…

— Глаза ты разглядела, — кисло сказала она, — а кто это был, не разглядела. Так, выходит?

Лера молча пожала плечами.

Варвара продолжала сидеть, с тоской глядя на кастрюлю, и одновременно прислушиваясь к тишине за окном. Интересно, думала она, что там стряслось такое?

Вот решили Анджей с Авелиной посидеть в укромном месте, думала она — ну, скажем, в стогу! И тут — волк! Огромный-преогромный. Анджей выхватывает огромный заостренный сук, и кричит: Беги!. И, с размаху, волку в пасть! А тот в это время терзает ему грудь когтистыми лапами. И когтем по сонной артерии — раз! Кровь хлещет, до больницы не довезли, Авелина плачет, все плачут. Хороший, говорят, был парень, жаль мы его не ценили! А Лера, приехав в Москву, до конца жизни всем рассказывает, как красиво погиб Анджей, защищая ее, Леру, от лютого зверя.

Или нет — Беги! кричит Анджей, и сам бросается бежать. Авелина падает… она, наверное, туфли-лодочки надела… А он проносится мимо нее, пока она пытается подняться, совершенно беззащитная, руки-ноги скользят по траве, и вот уже смрадное дыхание… Тьфу ты, что такое в голову лезет! Это потому, что жрать хочется.

— А ты что на обед приготовила? — шепотом спросила она.

Лера не удостоила ее ответом.

На крыльце раздались шаги. Варвара подняла голову.

Что— то тяжело ударило о доски крыльца.

— Откройте, свои!

— Меланюк! — Варвара протопала в сени, отодвинув щеколду.

— Ну что, Игорь Оскарович?

Штормовка Меланюка потемнела от росы, колени были испачканы зеленью.

— Все в порядке.

— А… Анджей? — она оглянулась на Леру, которая так и не повернула головы.

— Нашелся Анджей. Оба нашлись.

Из темноты раздались оживленные голоса — возвращались остальные.

— Все целы? — крикнула Варвара.

— Да что с нами сделается? — фыркнул Пудик, проходя в сени и стаскивая сапоги, — мы сами страшные! Пожрать ничего не найдется?

— Найдется! — обрадовалась Варвара, водружая на стол кастрюлю.

Дом наполнился голосами, отчего даже казалось, что в горнице прибавилось света. Или это оттого, что за окном была уж совсем сплошная чернота?

— Лера как? — шепотом спросил Артем.

Варвара дернула плечом.

— Как всегда.

Анджей сосредоточенно наполнял свою тарелку. Варвара заметила, что остальные его заметно, хотя и ненавязчиво, сторонятся. Бойкот, что ли устроили? Детский сад, ей-богу!

Впрочем, и друг с другом они почти не разговаривали. Молча поели, молча принялись за остывший чай. Шерстобитов, наконец, отодвинул кружку, оживленно потер руки.

— Так. Пока все не разошлись. Нам надо обсудить диспозицию на завтра. Если мы выйдем с рассветом…

— Никуда мы с рассветом не выйдем, — Меланюк, который сидел, уперев взгляд в стол, поднял голову, — завтра мы собираемся и уезжаем, Вадим. Как можно раньше. Я поговорю с Кологреевым.

— То есть, как — уезжаем? — Шерстобитов ошеломленно смотрел на него.

— Так и уезжаем, — твердо сказал Меланюк.

— Ну, нет! — Шерстобитов покачал головой, — у меня план. Расписание работ.

— Нет у вас никакого расписания, Вадим. Все это — имитация. Сотрясение воздухов

— Что за ерунда, — обозлился Шерстобитов, — изыскания…

— Да какие это изыскания? Любительская беготня. Впрочем, если и так, то для своих изысканий вы выбрали, похоже, неудачное место.

— Да это лучший участок из всех, что мне попадались, — Шерстобитов явно не понимал, в чем дело, — аномальная зона…

— Вадим, вы же не хуже меня понимаете, что это недоказуемо.

— Предварительная оценка показала, что место перспективное, — упорствовал Шерстобитов, — мало того… тут наблюдаются вполне показательные феномены. Я не говорю уж о показаниях Кологреева, но взять, например, это свечение, которое сегодня все наблюдали…

— Какое еще свечение? — устало сказал Меланюк.

— Сегодня, в восемь двадцать пять по московскому. В северной стороне неба.

— А, — отмахнулся Меланюк, — это вы про то северное сияние? Я его тоже видел. Ну и что?

— Видишь, Вадька, — с явным удовольствием вступил Пудик, — специалист говорит!

— Значит, он никакой не специалист!

— Вадим, — терпеливо продолжал Меланюк, — это было самое обычное северное сияние. Оно летом бывает таким… неярким… Я ж не первый раз его наблюдаю.

Шерстобитов заметно погас. Потом вновь воспрянул.

— А свидетельство Москвиной? И Кабыш? Поочередно наблюдавших некий феномен.

— Я ничего не знаю про феномен, — поморщился Меланюк, — но отсюда надо уезжать. И немедленно.

Он умоляюще обвел глазами сидящих за столом.

— Поверьте моему опыту.

— А что? — кивнул головой Пудик, — у бывалых походников наверняка есть что-то вроде шестого чувства. А, Шерстобитов?

И зачем он его подначивает, грустила Варька. Опять ради изучения конфликтов в изолированной микрогруппе?

Шерстобитов поджал губы.

— Я уважаю ваше мнение, Игорь Оскарович, — он с грохотом отодвинул кружку и встал, — но хочу напомнить, что руководитель экспедиции — я. И я принимаю окончательное решение. Так вот. С учетом всего сказанного, завтра с утра продолжаем исследования. А сейчас я хочу опросить Москвину. Она, возможно, видела что-то такое, чего и сама не осознала до конца. И ты, Кабыш, останься. Поскольку ты тоже наблюдала. Остальные, если хотят, могут быть свободны. Все.

— Ты делаешь большую ошибку, Вадим, — печально сказал Меланюк.

И, не глядя ни на кого, вышел из комнаты.

— Посмотрим… — сказал Шерстобитов ему вслед.

Он достал из кармана диктофон, включил, выключил, постучал пальцем.

— Не работает, — пробормотал он.

— Батарейки смени, — посоветовал Пудик.

— Вчера менял.

Он покрутил диктофон в руках. При этом, отметила Варвара, явно не слишком огорчился.

— Что лишь подтверждает мою правоту, — сказал он наконец, — обычное явление для таких вот аномальных участков.

— Фонарик работал, — напомнил Артем.

— Ну, — уверенно отозвался Шерстобитов, — это не надолго. Ладно, — он извлек блокнот, — обойдемся и так. Слушаю тебя, Москвина. Или нет, давай так — я буду задавать вопросы…

***

— Теперь ты, — Шерстобитов обернулся к Варваре.

— А что — я? — Варвара растерянно пожала плечами, — я ж говорила. А вы мне: показалось, показалось…

— Неужто вы не поняли? — благодушно согласился Шерстобитов, — вам действительно показалось. И тебе, и ей. Что совершенно закономерно. Тут на редкость мощная аномалия. Поэтому люди с особо чуткой нервной системой могут здесь страдать наведенными галлюцинациями.

Лера прерывисто вздохнула. Наверное, ей приятно, что у нее особенно чуткая нервная система.

— Черную Собаку вы видели. Обычное дело.

— Обычное? — возмутилась Варвара.

— Разумеется. Суррейскую Пуму, Пакова Лешего, Старого Шока — называй как хочешь, — методично пояснял Шерстобитов, — Нечто, что бродит по ночам заброшенными дорогами… Вызывающее необъяснимый ужас. Свидетели отмечали, что при виде этого фантома у них кровь стыла в жилах. Недаром вы так перепугались.

— Это в Англии водятся паковые лешие, — непреклонно возразила Варвара. — И у меня совершенно нормальная нервная система.

— Они водятся везде. В частности, у кладбищ, перекрестков, заброшенных дорог — иными словами, в аномальных зонах, — буднично продолжал Шерстобитов, — какой-то странный энергетический сгусток, по свойствам близкий к шаровой молнии, но почему-то принимающий форму гигантского животного — большой черной собаки с горящими глазами.

— Глаза я видела! — обрадовалась Лера.

— И что она делает? — Варваре было неуютно, — набрасывается на первого встречного?

— Вовсе нет. Правда, этот феномен не такой уж безвредный — если к ней прикоснуться,

— может парализовать на всю жизнь, а то и убить. Энергетическим импульсом неизвестной природы.

— Значит, горло тем детям не она перегрызла?

— Нет, — согласился Шерстобитов. Он на миг задумался, потом сказал:

— Иногда аномальные зоны странным образом воздействуют на человеческую психику. Он мог сам их убить. Сойти с ума и убить.

— Зубами загрызть? — мрачно спросила Варвара.

— Почему нет? Что такое ликантропия тебе известно?

— Люди-леопарды? — Варька нахмурилась, вспоминая что-то там такое, читанное в детстве про Черную Африку.

— Не обязательно. Про берсеркеров слышала?

— Слышала, — устало сказала она, — знаю, Мухоморы они жрали.

— Не только мухоморы… Сходный эффект может быть вызван действием алкалоидов спорыньи. ЛСД, проще говоря.

— Белены объелись, — пробормотала Варвара.

— Вот именно. Измененное сознание провоцирует ликантропию. Возможно, будит в человеке атавистические начала. Или мощные гипнотические способности. Или и то, и другое.

— Так значит, мы сами во всем виноваты? Нет никаких сверхъестественных сил, никаких волков-людоедов, все мы…

— Смотря что понимать под сверхъестественными силами. Но я полагаю, конкретно в данном случае — да. Есть нечто, что вызывает галлюцинации. И, возможно, умопомешательство.

— И, по-твоему, — взорвалась Варвара, — это лучше? Ты ж погляди, тут все как обезумели.

Она замялась, потом решительно сказала:

— Послушай, Вадим, тогда, может и правда надо уезжать отсюда? И чем скорей.

— Напротив. Мы по счастливой случайности вышли на зону исключительной силы. И я не ошибусь, если…

— Мы встретим тех, чужих?

— Да, — сурово кивнул Шерстобитов. Озабоченно взглянул на часы. Покачал головой.

— Как бы и они не отказали. Батарейка…

— Послушай, — вдруг спохватилась Варвара, — по поверьям — только мужчина способен оборачиваться зверем? Или женщина — тоже?

— Разумеется — тоже. Что за странный шовинизм? Например, существует ирландское предание о священнике. К нему в лесу подошел волк и попросил человечьим голосом исповедывать умирающую, — тоже волчицу. Стоило лишь святому отцу перекрестить ее, она обернулась женщиной… а почему ты спросила?

— Сама не знаю, — покачала головой Варвара.

— Ладно, мне еще пленку проявлять. Поглядим, что оно там такое…

Он нырнул в кладовку, примыкающую к горнице, и захлопнул за собой дверь.

Лера искоса поглядела на Варвару, потом громко сказала:

— Ну, я пошла спать!

Она оглядывалась с какой-то странной надеждой, но никто не стал ни окликать ее, ни задерживать. С мужской половины высунулся Пудик, доброжелательно кивнул:

— Ну, дык, спокойной ночи!

И плеснул себе чаю из термоса.

Лучше это был бы и вправду зверь, — подумала Варвара. От него, по крайней мере, знаешь, чего ожидать.

Она слышала, как наверху захлопнулась дверь.

— Пудик, — спросила она тихонько, — ты зачем Шерстобитова подзуживал?

— Это когда? — удивился Пудик, дуя в кружку.

— Когда намекал, что Меланюк больше разбирается во всяких таких вещах.

— И ничего я не подзуживал, — буркнул Пудик.

— Ты ж их пытался стравить. Хотел посмотреть, что получится?

— Ну, так такую возможность грех упускать, — честно признался Пудик, — конфликт формального и неформального лидера. Вадька, дурак, тут же уперся, как пень!

— А если мы останемся из-за этого его упрямства и с нами что-то случится? Что-то страшное?

— Да что с нами, мать, может случиться? — удивился Пудик, — пять здоровых мужиков! А потом, — он покрутил головой, — я того мнения придерживаюсь, что любое дело нужно доводить до конца. Может, он по-своему и прав, Оскарович, не задалось у нас с этими Угрюмовыми, да и сами хороши. Но по-моему, перегибает он, ты уж прости. Вот так наложить в штаны и смыться? А потом всю жизнь жалеть! Из-за чего? Из-за того, что вам, дурехам, что-то примерещилось?

— Да это меньше всего… — начала, было, Варвара, но тут дверь в каморку распахнулась и в горницу вошел Шерстобитов. В руке он держал мокрую развившуюся ленту пленки.

— Ты что, Вадька? — удивился Пудик, — засветил?

— Она смыта, — мрачно пояснил Шерстобитов. Губы у него тряслись, — Полностью. Кто-то поменял местами растворы.

День третий

***

Кто— то тряс ее за плечо.

Спросонья ей показалось, что она проспала первую лекцию, и мама будит ее, чтобы быстро впихнуть завтрак и выпроводить на занятия.

— Что? Что еще стряслось?

После вчерашнего стрястись могло все, что угодно — Шерстобитов обвинял Анджея, Анджей отпирался; делать ему, мол, больше нечего, кроме как подливать в бачок фиксаж вместо проявителя. Лера, благородно встав на сторону Анджея, горько подтвердила, что он весь вечер и не заглядывал в дом — сама она, естественно, уверяла, что и не прикасалась к растворам. Заинтересованный Пудик предложил составить график перемещений остальных, сообразуясь с показаниями свидетелей, поскольку все большей частью были друг у друга на виду, Меланюк, выглянувший на шум, пожал плечами и вновь ушел спать. Пожалуй, подумала Варвара, ближе всех к истине, как ни странно, был Анджей, уверявший, что Шерстобитов в запале сам перепутал растворы. Зона контакта влияет на психику, сам же говорил. Шерстобитов с ожесточением отпирался — такое подозрение в непрофессионализме было унизительным. Иногда, впрочем, у Варвары начинали закрадываться сомнения — а такой ли уж Шерстобитов крутой профессионал, каким хотел казаться? В последнее время все выглядело странно нереальным — вплоть до самой цели этой нелепой экспедиции.

— Шерстобитов пропал, — шепотом пояснил Артем.

— Как — пропал? Когда? Ночью?

— Ну, не совсем ночью, так, под утро. Спускайся, только пока Леру не буди. Решим, что делать, тогда и скажем.

Заботится, — подумала Варвара. Уж такая она у нас нежная…

Варвара выбралась из спальника, поспешно натянула свитер, пригладила пятерней взъерошенные волосы.

— Ладно, — она пошарила в наружном кармане рюкзака в поисках расчески, — Ты иди, я сейчас…

Анджей и Меланюк уже сидели за столом. От плиты тянуло жаром, но комната все равно почему-то казалась нежилой. И даже больше, чем раньше.

Артем возился в сенях, все время что-то роняя — рюкзак собирает, подумала Варвара.

— Доброе утро, — автоматически произнесла она, спускаясь по лестнице.

— Не сказал бы, — Меланюк явно провел плохую ночь; глаза красные, воспаленные, он тер их рукой, словно пытаясь проснуться…

— А Пудик где? — спросила Варвара.

— Пошел к Угрюмовым. Ружье одалживать. На всякий случай.

— А который час?

Анджей бросил рассеянный взгляд на запястье и отвернулся.

Всегда мне приходится по нескольку раз переспрашивать…

— Восемь двадцать, — сказал Меланюк.

— Рано же еще. Может, он, как вчера — просто затемно вышел?

Наверняка из-за той пленки, подумала Варвара, хотел опять отснимать свои невидимые сущности…

— Это все из-за той пленки, — тут же пояснил Меланюк.

— Я и говорю, — согласилась Варвара, хотя ничего такого не говорила.

Но Меланюк имел в виду совсем другое.

— Он решил, что кто-то из наших вчера ее уничтожил. Нарочно.

Варвара пожала плечами.

— Это глупо, по-моему.

— Тем не менее. Поэтому он и пошел один. Сказал, что никому больше не доверяет.

— Ну, так он просто вернется попозже… Почему вы думаете, что он пропал?

— Анджей его видел, — пояснил Артем, высовываясь из сеней.

— То-то и оно, что не видел, — с досадой отмахнулся Анджей, — я проснулся, он собирается, ну, думаю, надо с ним. Уж очень обижается. Да еще эта пленка…

Ага, подумала Варвара, бунт подавлен в зародыше.

— Догнал его во дворе. А он говорит — возвращайся. Запретил сопровождать.

— А почему? — спросил Меланюк.

— Да из-за собаки Баскервилей этой дурацкой! Информационный сгусток, мол, не терпит, когда его боятся — ну, вы же знаете, какие у него идеи…

— И вы так вот бросили его и пошли домой? — брезгливо спросил Меланюк.

— Нет, я ж не настолько… подождал немного, и тихонько пошел за ним. Чтобы он не заметил.

— Ну?

— Какое-то время он держался впереди. Я слышал, как кусты трещат. Потом все стихло… Я боялся себя выдать, затаился, но он так и не показался. Тогда уж я начал звать его. Он не ответил. Побежал. Никого — он словно испарился. Я еще полчаса рыскал кругами, прибежал домой…

— Где это было?

Вот и стал он формальным лидером из неформального, наконец-то, — подумала Варвара.

— У того озера.

— В трясине он утонуть не мог? — предположила Варвара.

Провалился сразу, и все! — с замиранием подумала она, — даже крикнуть не успел.

— Там, вроде, не видно было трясин никаких.

— Если не видно, это не значит, что их нет, — сказал Меланюк, — бывают такие ямы, наполненные водой… В общем, собираемся и выходим. Все вместе. Никто дома не остается, ясно?

Анджей явно мялся, медлил, но потом выпалил, словно пересилив себя:

— А что, если это действительно пришельцы? А мы помешаем?

— Если из-за этого человечество упустит свой шанс, значит, так тому и быть… не в первый раз. Собаку привел, Саша?

— Да, — Пудик вошел в горницу, держа на веревке смущенного Бардака. Тот поджимал хвост и пытался ускользнуть обратно, — еле высвистел. Он у причала в лодочном сарае прятался, выходить не хотел.

— И правильно делал. В инспекции есть кто-то? Из мужчин?

— Иван с островов вернулся, — Пудик откинул капюшон штормовки, — и ветеринар с ним.

— Одностволку ты взял?

— Нет.

— Жаль. Я думал, Иван все-таки отдаст.

— А нету одностволки, — охотно пояснил Пудик, размачивая в чае сухарь, — ее еще вчера Федор забрал.

— А Федор где?

— А хрен его знает!

— Что ж… так или иначе — нужно прочесать лес. Доброе утро, Лера. Собирайте, девочки, поесть чего-нибудь, только быстренько, и выходим. Анджей, там какие-то вещи Вадима остались?

Наверняка, вонючие носки, подумала Варвара, виновато одергивая себя.

— Его что, обучали по следу ходить? — Анджей недоверчиво покосился на дрожащего Бардака, который совсем уж увел хвост под брюхо, — какой смысл?

— Это лайка. Умение идти по следу у нее врожденное.

— Да он не хуже тебя все понимает, — вступился Пудик за жавшегося к его колену Бардака.

Лера молча оглядывала собравшихся. За ночь, к ужасу Варвары она стремительно поблекла, словно иная, глубинная женственность, торжествовавшая здесь, высосала соперницу досуха, превратила в тень, призрак, говорящую куклу.

На нее избегали смотреть.

Один Артем ничего не замечал.

— Шерстобитов пропал, — милосердно объяснил он, — выходим на поиски. Ты это… оденься потеплее.

— Я не пойду, — вдруг быстро сказала Лера, — останусь здесь!

— Все идут, — твердо сказал Меланюк, — больше дома никто один не остается.

— Это вы из-за пленок не хотите? — торопливо произнесла Лера, — думаете, я их смыла? Чтобы отомстить хоть как-то? Потому что все из-за него, все это из-за него, да? Что он привез нас сюда и все пошло не так, да?

— Ничего мы такого не думаем. Собирайся.

— Да шевелитесь же, бабы, — сказал, теряя терпение Пудик, — время тикает!

— Вот, — Анджей держал двумя пальцами мятую футболку, — специально для вашего Мухтара!

— В пакет ее надо положить, — сказал Меланюк, поднимаясь, — в пластиковый. А как выйдем на улицу, дадим понюхать. Может и получится, как знать. Все? Тогда пошли.

***

Темные фигуры бродили между стволов, то и дело пригибаясь и пропадая в подлеске…

…Бардак доверия не оправдал — понюхав подсунутую под нос майку, неуверенно вильнул хвостом, ткнулся в колени идущим и вновь пристроился рядом с Пудиком, которого явно на всякий случай решил выбрать хозяином.

— Чертова собака, — ворчал Пудик.

— Не отпускай, — сказал Меланюк, — мало ли…

— Да я не отпускаю.

Варвара тащилась следом за Артемом, который, выломав жердину, деловито шарил в густой высокой траве. Тут же шла Лера, все время оборачиваясь на дом, пока он скрылся за деревьями. Шла она, охватив плечи руками, вздрагивая, словно за шиворот капала холодная вода. Варвара поднесла руки к губам и крикнула:

— Эгэ-эй!

Никто не ответил. Даже эхо.

Лера вновь вздрогнула.

— Не кричи так, — шепотом сказала она.

— Ну, так он же заблудился наверно…

— Нет, — все так же шепотом сказала Лера. — Это он. Он его нашел. Нашел и убил.

— Кто — он?

— Зверь…

Плохо дело, подумала Варвара.

— Надо вернуться, — Лера говорила очень убедительно, — запереться.

— А дальше что? Так и просидеть всю жизнь? Может, он ногу сломал, Шерстобитов? И ему помощь нужна.

Никакой на свете зверь

не откроет эту дверь…

— Ничем ему уже не поможешь…

Бардак, который так и болтался на провисшем поводке, вдруг резко дернул куда-то вбок. Пудик шарахнулся за ним. Кусты сомкнулись.

— Сюда! Все сюда!

Меланюк на ходу обернулся.

— Тут подождите, девочки!

Истошный женский визг помешал ему договорить. С побережья сорвалась стая крачек.

Сбитая с толку Варвара заторопилась, было, за Меланюком, но Лера вцепилась в рукав куртки.

Женщина продолжала визжать. Потом так же внезапно замолчала.

Стало совершенно тихо.

Тоненько заскулила собака.

— Шерстобитова нашли? — неуверенно предположила Варвара.

— Не хочу на это смотреть!

Кусты раздвинулись — Варвара машинально стиснула кулаки, но это была Катерина. Она не заметила их — брела, как слепая, платок сбился с головы, открыв светлые волосы…

Остальные сгрудились вокруг чего-то темного, полускрытого пожухлым подлеском. Варвара попыталась подойти поближе, но Артем взял ее за локоть, развернул по направлению к дому.

— Домой. — Сказал на удивление твердо, — не нужно на это смотреть. Давай, уведи ее…

— И пускай на замок закроются, — крикнул Меланюк.

— Нашли? — Варвара почувствовала, как затылок ей покалывают невидимые холодные иголки.

— Нашли…

— Мертвый?

— Мертвый. Только это не Шерстобитов. Это Федор, — Почему-то голос Артема звучал немного виновато. — Он, похоже, с ночи лежит. Уже холодный… ему перегрызли горло…

***

За спиной у Варвары Лера резко втянула в себя воздух.

— Так я и знала, — пробормотала она и медленно осела на траву.

— Сказал же, уведи ее, — сквозь зубы проговорил Артем. — Хотя нет, я сам вас провожу. Сейчас, только Меланюку скажу…

— А… где Шерстобитов? — тупо спросила Варвара.

— Понятия не имею.

Иван неслышно подошел к ним. Его лицо, скрытое капюшоном дождевика, оставалось в тени. За ним переминался с ноги на ногу Мишка Кологреев. Иван, медленно, как-то механически скинул капюшон, зачем-то провел рукой по волосам, склонился над телом…

— Отвернись, — сказал Варваре Артем. Но она, как загипнотизированная, никак не могла отвести взгляда от беспомощно вытянутой, запутавшейся в траве корявой руки. Пальцы вцепились в мокрую землю.

Иван наклонился еще ниже, вытащил из-под обмякшего тела ружье.

— Федор, Федор… — пробормотал он.

Выпрямился, переломил одностволку, заглянул в казенник. Провел рукой по лицу, словно смахивая водяную пыль. Светлые глаза его стали совсем ледяными.

— Чего уставились? — с ненавистью проговорил он, — уезжайте отсюда. Сряжайтесь и уезжайте.

— Да, — кивнул Меланюк, — но…

— Возьмете мой карбас. До Чупы. Мишка отвезет.

— Не в том дело, — начал, было, Меланюк, — у нас…

Он обернулся.

— Идите, собирайтесь. Уезжаем, как только… все выясним.

И вновь обратился к Ивану.

— У нас тоже человек пропал. Мы его ищем. Если бы вы…

— Пропал — ваша забота, — отрезал Иван. — А со своим я сам разберусь.

И что это тут творится? — Варвару тоже неожиданно начала бить дрожь.

— Может, и Авелину отправите? — крикнула она вслед, — мы ее до Чупы довезем. Или до Петрозаводска.

Иван обернулся. Глаза у него были совсем белые, безумные.

— Она, — сказал он глухо, — никуда больше не уедет.

Он перекинул ружье через плечо и твердым шагом двинулся вверх по косогору. Шел он не к дому, а от дома — лицо у него было застывшим, ничего не выражающим.

Мишка Кологреев, который сидел, опустившись на корточки рядом с телом, поднялся, отряхивая колени.

— Точно, загрызли, — веско заключил он, — вона какие зубищи. Как тогда, на меженник.

— Может, медведь? — с какой-то странной надеждой спросил Меланюк.

— Не-а… Как медведь ломает я тоже видел. Ладно, — он вздохнул, — давай-ка, в избу его затащим…

— На, подержи, а то опять удерет, — Пудик сунул в руку Варваре поводок и начал стаскивать штормовку.

— Хоть голову пристроить, — пробормотал он, — а то еще отвалится ненароком…

Варвара издала непроизвольный звук, и застыла, прижав руку к губам — ей показалось, что на шее Федора открылся второй, черно-алый рот…

Пудик спохватился.

— Вы еще здесь, девки? Ты, вроде их проводить собирался, Темка? Вот и провожай.

— А смысл? — печально сказала Варвара.

— Да, — подтвердил Меланюк, — пожалуй, уже никакого. Давайте. — Раз, два, взяли!

Раздался хлюпающий звук, на брезент выплеснулся сгусток черной крови…

— Я ж говорил, — пробормотал Пудик.

Варвара непроизвольно сглотнула.

Артем оглянулся на Анджея, но тот неотрывно, с каким-то странным выражением лица, глядел на то, что лежало на штормовке.

Лера по-прежнему сидела на мокрой траве.

Артем вздохнул, подошел к ней, потянул за руку.

— Ну, пошли, ну, пожалуйста…

Та покорно поднялась. Слишком покорно.

Варвара сделала неуверенный шаг, обернулась.

— Миш, а куда Иван пошел?

— Да нешто я знаю, — огрызнулся Мишка, — он же свихнулся, Иван. Давно свихнулся. А вы разве не знали?

***

Как быстро она все устроила! — подумала Варвара.

В чистенькой, устланной пестрыми половиками угрюмовской горнице белела расстеленная на столе простыня, рядом, на лавке стоял таз с водой.

Сама Катерина сидела рядом, чинно сложив руки на коленях. Когда они, неловко потоптавшись в сенях и задевая за углы, внесли тело в распахнутую дверь, она неторопливо поднялась навстречу.

— Сюда ложите.

Все так же неторопливо она подошла к телу, расправила смявшуюся простынь, лицо ее было странно спокойным.

— Ох, Федя, Федя! Уж до чего ты меня не любил, аж сам извелся… все одно… прощаю…

Странная тихая улыбка застыла на ее губах. Варваре стало не по себе.

Откуда-то выскользнула Авелина, стала рядом, точно так же сцепив руки на животе. Смотреть на это почему-то было жутко.

Анджей издал какой-то неопределенный звук, но закашлялся и умолк.

Кологреев мял в руках неразлучную кепку.

— Чего уж там, — пробормотал он, — пошли, что ли.

— Может, вы, это, — пробормотал Пудик неожиданно застенчиво, — может, к нам пойдете? Все спокойней…

Обе одновременно повернули к нему белые лица.

— Нет! — взвизгнула Лера откуда-то из-за спин, — нет! Я с этими не останусь!

— Ну что ты? — Артем обернулся к ней, потом неловко сказал, — вы ее извините, она испугалась очень.

— Не останусь с этими, — продолжала твердить Лера.

— Так мы пойдем? — Артем стал пятиться, увлекая Леру за собой, пока не оказался в сенях.

Две русые головы согласно кивнули.

— Куда Иван пошел, не знаете? — неожиданно спросил Меланюк.

— Так Хозяин позвал, — пояснила Катерина.

— Что? — удивился Меланюк, — ах, да. Хозяин. Ладно, нам нужно идти.

Он с неожиданным достоинством наклонил голову.

— Примите наши соболезнования.

С точки зрения Варвары это прозвучало более чем нелепо.

Уже выходя в сени она оглянулась — в полутемной горнице у стола неподвижно стояли две белые фигуры.

***

— Вы правда думаете, Вадим жив? — прищурился Пудик.

— Не знаю, что и думать, — честно сказал Меланюк, — но найти его надо. Так или иначе. Берите собаку. Михаил, как вас по отчеству? Если бы вы согласились помочь…

Кологреев шмыгнул носом.

— Здесь я, вроде, пока не нужон.

И с явным облегчением расправил плечи. Да ему, похоже, тоже не очень-то хочется оставаться с этими!

— Хорошо. Тогда…

— Лера не может идти, — заступился Артем. — Сами видите.

Меланюк поглядел, сощурившись.

— Да. Вижу. Придется их в доме оставить. Хотя я бы предпочел, чтобы все держались вместе. Побудете с ней, Варя?

Варвара кивнула. Дома ей оставаться совсем не хотелось. С Лерой — тем более.

— Закройтесь и не выходите. Пока мы не вернемся. И никому не открывайте. Кто бы вас ни звал. Понятно? Даже… — он запнулся, — даже если это — один из нас. Если он будет один.

Боится, что волк скует себе тоненький голосок?

Пудик отвязал Бардака.

— Ладно. Пошли.

***

— Прекрати, — сказала Варвара, — ну, пожалуйста, прекрати… Мне самой страшно…

В комнате было душно и почти темно — они задвинули засов на двери, наглухо закрыли окна. Озеро на картине светилось фосфорическим светом.

Лера подняла голову. Глаза у нее блестели.

— Они вот-вот придут за нами, — шепотом сказала она.

— Кто?

— Угрюмовы.

— Да им не до нас!

Впрочем, подумала она, что-то в этом есть. Как они стояли, эти двое… Непонятная семья, страшная…

— Брось! — сказала она скорее самой себе, — просто живут на отшибе, вот и отвыкли от людей. Так бывает.

— Тут нет людей.

— Ну, ты это уж слишком…

— Эти? Да они ж не люди вовсе! А ты что думала? Думала, Шерстобитова найдут? Не найдут. Его забрали. Эти… чужие… к себе забрали.

— Заблудиться он мог, — неуверенно сказала Варвара, — лес, он тут такой, знаешь…

— А я говорю — никогда мы его больше не увидим. Потому что…

— Не хочу слушать!

Варвара зажала уши ладонями, но все равно услышала свистящий шепот Леры:

— Они не вернутся… Никто больше не вернется…

— Ты сошла с ума! — крикнула Варвара, — Замолчи! Ну, пожалуйста, замолчи!

В комнате неожиданно стало еще темней. Она резко обернулась — темное нечто отпрянуло от окна. Кто-то снаружи заглядывал в дом, прижавшись к стеклу…

— Кто там? — взвизгнула Лера.

— Не знаю…

Тень пропала так же внезапно, как и появилась.

— Кто это был?

— Они. Оно!

— Чужие?!

Варвара затрясла головой, отгоняя наваждение.

— Послушай, может, если мы попробуем выскочить отсюда… только быстро… успеем добежать до Катерины.

— Нет! — Лера вцепилась в край столешницы, словно Варвара собиралась тащить ее силой, — Не пойду! Не открывай!

— Ладно…

Они сидели, вглядываясь в равнодушный белесый мир за окном…

***

— Э-гей! — Артем приложил руки ко рту рупором и вновь воскликнул, — Эй!

— Ветви ближайших деревьев шелохнулись, точно по ним пробежала волна дрожи.

Пудик присел на корточки, охватив Бардака за шею.

— Нюхай, дурень, — бормотал он, — ищи! Ну ищи, кому сказано!

Бардак смущенно отворачивался и жался к коленям.

— Я ж говорил, — Анджей безнадежно махнул рукой, — толку от него…

Кологреев осмотрелся, покачал ветку можжевельника.

— Истоптано тут все, — сказал он, — кругами он, что ль ходил, по этой поляне?

— Ну да, — уныло сказал Артем. — Это у него метод такой.

— Ишь ты! Метод! Сидел бы дома со своим методом, цел бы остался… вон, сапожищами бухал, аж в земле вмятины.

— Погодите, Миша, — Меланюк вдруг застыл, вглядываясь, потом нагнулся. Когда он выпрямился, в ладони у него что-то блеснуло.

— Анджей, это твои часы? — спросил он.

— Ну, мои, — Анджей вздохнул, — точно. Только они у Вадьки были. Потому как электроника сбоит в аномальной зоне. Ремешок тут хлипкий. Расстегнулся, похоже.

— А если собаке дать? — предположил Пудик.

— Так я ж их носил вон сколько…

— Трясина тут где-то поблизости, кажется? — Меланюк обернулся к Мишке.

— Подале она… там, за озером…

— Побежал и провалился, так? Прямо в болото? И крикнуть не успел? — теперь уже Пудик приложил руку ко рту и крикнул, — Э-эй!

— Тш-ш… — неожиданно накинулся на него Мишка, — не ори. Услышит.

— Я для того и кричу.

— Да не ваш, а этот… зверь! Ваш-то, сдается, — он безнадежно махнул рукой, — уже ничего не услышит.

— Зверь? Ну, услышит. Не набросится же сейчас, среди бела дня! Нельзя ж так бояться.

— А как же иначе? — удивился ветеринар, — Его все боятся.

— Все?

Артем внимательно поглядел на него и Кологреев не выдержал первым, отвел взгляд.

— Миша, это был действительно волк? — спросил Артем.

— Волк… — ветеринар искоса взглянул на Артема, — а вы что подумали?

— Не знаю, — Артем нерешительно покачал головой, — просто… все это странно. В такой близости к жилью — я думал, зверь должен избегать человека.

Мишка какое-то время мрачно смотрел на него, потом потянул за рукав.

— Притормози немного, — сказал он.

Артем замедлил шаг, чуть отдалившись от остальных.

— Вы, городские, в такие байки не верите… Смеяться не будешь?

— Вот те крест!

Мишка вздохнул.

— Это не волк. Нет здесь никаких волков. Перебили всех. Дед Катеринин шалит — Маркел Баженин. Думаешь, чего Иван так ярится?

Артем уставился на него.

— Ты хочешь сказать, что это — человек?

— Какой там человек? Мертвяк. Навь… Могилу видел с хрестом? Домовище на угоре… Так это его могила.

— Он что — из могилы вылезает?

— Он… — Мишка вновь глубоко, порывисто вздохнул, и, словно его прорвало, торопливо продолжал, — у них в роду все такие — на всякие кудесы горазды: отец Маркела дождь умел вызывать. А как скотина у кого потеряется, сразу к нему шли — он и говорил — там-то мол, там-то и там-то… Заговоры знал, травами лечил — доктора-то откуда взять? Не в город же ехать. И Маркел такой был. Знатливый с ранних лет… пойдет на косьбу — и все, и нет его… Зверем обернувшись, по лесам рыщет. Через нож перекидывался — все они так. Устьяне и нашли как-то нож этот, у большой вараки он был, в землю воткнутый… Ну и вынули — пущай, мол, бегает себе, в волчьй-то шкуре… он, значит, прибежал к вараке, ищет нож, чтобы через него перекинуться, а ножа-то и нет! Он повыл-повыл, и опять в суземы побег. Две луны по лесу бродил. Батька его тогда пошел к старосте, говорит — верни нож, а то как бы худа не было! Я, говорит, такую порчу на тебя напущу, хуже казней Египетских… Тот нож и вернул. А как колдун воткнул его в землю, на угоре-то, и сам Маркел воротился. Весь шерстью оброслый… Батя его и повел поутру за деревню, выкупал в утренней росе на ущербной луне, слова какие-то пошептал, вся шерсть и сошла. Потом, значить, батя маркелов помер, Маркел сам остался… и за знахаря, и за кладознатца. Жену себе, значит, взял — она, понятно дело, боялась, кто ж пойдет за такого, так он ее приворожил, да так, что она ему всю жисть десятую дорогу забегала, в глаза смотрела — что, мол, желаешь, кормилец? У него кудесного талану было поболе, чем, даже у бати его, у Маркела, слава о нем пошла от Летних гор аж до Гирла… ну, и пришли за ним… От жены оторвали, от детишек… Увезли на Соловки… Вредитель мол, кулак, суеверья распространяет. А как такого знатливого удержишь? Он зверем обернулся, конвойному горло перегрыз — и домой… к хозяйке, к детишкам… Уж палили ему вдогон, палили — а как колдуна убьешь? Тут особые пули нужны, заговоренные пули, серебряные… в ту же луну отлитые… Начальник этот, комендант лагеря, как узнал, сам озверел, хуже волка лютого. Велел — вернуть. Послали ему вдогон солдатиков, человек пять. А тот уж далеко ушел, за Пертозеро, в самые суземы… А как волком в родной дом придешь? Он, значит, до вараки добежал, нож этот ржавый лапой когтистой раскопал, голову перекинулся, и оборотился человеком… И — берегом озера, значит, домой… Тут-то они его и настигли. Убить не убили, а повязали, к дереву прикрутили, стали пытать — тебе, мол, тут все клады известны, скажи, тогда и семейство твое не тронем, и тебя лютой смертью не изведем, отведем обратно, по уставу все, по правильнику… Он молчит… Какая у связанного волшебная сила?

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво спросил Артем.

— Дед мой, совсем тогда еще мальчишкой был, видел все своими глазами… корова заблудилась, так он ее искал, забрел на угор, вот все и видел. Только к нему, к Маркелу, значит, подступились, как он охнул, глаза закатил и на веревках и обвис…

— Сознание потерял? — сочувственно спросил Артем.

— Какое там! Помер. Как есть помер! Они ему пульсы щупают, веки открывают, а он лежит синий и не дышит. Что с мертвяка возьмешь? Они его бросили. Веревки сняли и бросили. И тут видят — встает! Сам встает, на четвереньки, уши на затылок ползут, и шерстью обрастает. Они — бежать, а ноги не несут… к месту приросли… Порвал он их. Тут же, на месте и порвал. Ну, дед мой прохватился — бежать… Прибежал в деревню, кричит — воротился, мол, Маркел, но не живым, а мертвым, не человеком, а зверем! Устьяне ему — врешь, дурень! А он — нет, правду говорю, вот те хрест! Сами поглядите! Ну, поверили они, не поверили, а побежали туда… а он лежит, холодный совсем. В человечьем обличье лежит… и те рядом, растерзанные… Ну, устьяне что, перехрестились, уполномочного из Чупы вызвали, тот постановил — зверем загрызены лютым. И уехал восвояси. А Маркела погребли на буеве, не на кладбище же такого хоронить. Но хрест поставили. На меженье как раз это было.

Он вздохнул.

— А только сказывают, он на меженье из домовища-то и выходит, Маркел! Пошаливает… не каждый год, правда, только по високосным. Когда луна полная.

— А Иван знает?

— А то! С чего бы он с ружьем-то бегал? А только, Маркела простой пулей не возьмешь. Ни живого, ни мертвого.

— А пытался кто?

— Только Иван один! Боялись устьяне Маркела, ох, боялись — вот деревня-то и опустела. Разбежались все.

— Угрюмовы-то остались.

— А куда ж им деваться, Угрюмовым? Я ж говорю, Катерина-то Бажениной в девках была… Маркелова внучка… Ведовство у них в крови. Куда ж ей Иван уехать позволит? Сам не уедет, и ее не отпустит — уж больно припал он к ней, Катерине. Вот и старается, чтоб ни ей от людей обиды не было, ни людям от нее. Федора, вон, при ней держал, брата свово, чтобы, значит, было кому присматривать, когда его, Ивана, дома нет. А все почему? Приворожила она Ивана. Ох, приворожила! Единый свет она для него. У них, у Маркеловых в роду все такие — вон, Алевтина, чуть хвостом крутнула, как этот твой все забыл, себя забыл, за ней побег…

— Авелина? — переспросил Артем.

— Да какая там Авелина, — с досадой сказал Мишка, — это она так, для форсу назвалась. Очень ей себя показать хотелось, дуре этакой! Скука мол тут, тоска смертная… Ну, уговорила Катерина Ивана, уломала, улестила — мол, не в нее девка пошла, что ж ей за грехи предков-то, до четвертого колена? Он Авку и пожалел, на Большую Землю отправил… а только не место ей там. Вона, что творит! Так что никуда он ее более не отпустит.

Артем хмыкнул. Такая слепая верность вызывала невольное уважение.

— А ты, выходит, знаешь, что она ведьма? И готов ее взять за себя?

— Готов… Иван же Катерину взял! Нешто я хуже? Тут жить будем, или на Картеж уедем, куда подале…

— А Маркел, значит, так и будет из могилы выходить? — спросил Артем, с ужасом ощущая, что постепенно входит в предполагаемые обстоятельства.

— Ну, так куда деваться, — вздохнул Мишка, — разве пришибить его еще раз, как положено. Да только Катерина не позволит — изведет…

— Колом его надо, — сказал бесшумно подошедший Анджей, — колом осиновым.

— Тебя не спросили, — с ненавистью буркнул Мишка.

Соперники застыли, мрачно меряя друг друга взглядом.

— Стоп! — Меланюк и сам остановился, опустился на поваленное дерево, и поглядел на часы. — Хватит вам. Только время теряем…

— Так что делать-то? — устало спросил Пудик.

— Вот и надо решать, что делать. С собакой никак?

— Облом…

— Тогда…

— А если рамкой? — выпалил Артем, замирая от собственной нелепости.

— Рамкой? — удивился Меланюк.

— Ну да. Он же показывал, как это делается.

— По-моему, Тема, это все фикция. Он сам обманывался. И вас обманывал. Невольно.

Не удалось бедняге Шерстобитову обратить Меланюка.

— Захоронения он, типа, находил, Шерстобитов, — вступился Пудик, — мы ж сами видели.

— Не знаю, что вы там видели. Какие-то чисто психологические эффекты…

— Ну, так почему не попробовать? — в глазах у Пудика вспыхнул азарт, — Вреда не будет.

— Суеверия, — сказал Меланюк, — заразительны.

— Ну, здесь их и без рамок хватает — суеверий…

Меланюк пожал плечами.

— И кто же возьмет на себя эту миссию? Вы, Тема?

— Ну, — Артем замялся, — можно, конечно. Только… он Анджея тренировал.

— Точно, — подтвердил Пудик.

— Да вы что, с ума посходили? — Анджей переводил взгляд с одного на другого, но на лицах был только напряженный интерес.

— Ты только попробуй, — миролюбиво заметил Пудик, — мало ли.

— Это ж бред! Глупость!

— А если глупость, что ж ты поехал с ним? — спросил Пудик.

— Ну, так…

— Давай. Пробуй.

— Где я рамку возьму? — упирался Анджей, — специальная нужна!

— Это условность, Подойдет любая. — Меланюк ловко выломил раздвоенную ветку из ближайших зарослей. — Ореховая, — пояснил он очень серьезно, — то, что надо!

И вы туда же! — говорил укоризненный взгляд Анджея.

— Держи-держи…

— Ну вот, — Анджей встал посреди просеки, расставив ноги, сжимая рамку в вытянутых руках, — хватит с вас?

— Свободней, — руководил Пудик.

— Я свободно.

— Я ж вижу. Руки расслабь. Так, а теперь…

Рамка повернулась.

***

— Вот это номер! — удивился Пудик.

Значит, он все-таки поднабрался кое-чего у бедняги Шерстобитова…

— Да фигня все это! — Анджей криво усмехнулся, — послушайте, панове…

Он даже сделал попытку отбросить прутик, но Пудик, стоявший рядом, подобрал его и вложил Анджею в ладонь.

— Она сама крутится, — раздраженно пояснил Анджей, — сама по себе!

— Вот именно, — согласился Пудик.

— Ты ж в это сам не верил!

— Я и сейчас не верю, — подтвердил Пудик, — а она, извиняюсь, все-таки вертится.

— Там что, Миша? — Меланюк обернулся к Кологрееву, — болото?

— Варака там, — неохотно ответил Кологреев, — ветхая варака.

— А! — Меланюк расстегнул воротник штормовки, — то самое озеро?

— Ну…

— Эй! Собаку держите!

Бардак вдруг вырвал поводок из рук Пудика, и помчался напролом сквозь кусты.

— Взбесился, пся крев…

— Не, — Мишка покачал головой, — учуял чего-то… Бардак, он такой…

— Ладно, — сказал Меланюк, — нам все равно туда. Поглядим, что там…

— А что там может быть? Поганое место, — мрачно сказал Кологреев.

Белые стволы с бледно-зелеными пучками лишайников расступились, открыв небольшое черное озеро. Там, в воде чернело небо, оплывали, как свечи, березы, ели набухали, точно грозовые тучи.

Берег был пуст.

— Ветхое озеро, — голос Кологреева дрогнул. — тут, на берегу Маркела и порешили! На этом самом месте.

— Где-то я это уже видел, — пробормотал Меланюк.

— Точно, — сказал Артем, — картина!

Мишка вздохнул.

— Он как раз тут и рисовал, когда его семью-то… Я сам потом картину эту подобрал да в избу и снес.

— Вспомнил! Бердников его фамилия. Виктор Бердников. Несколько выставок за рубежом, в Манеже, а потом как-то сразу пропал, ни слуху, ни духу. Значит, вот оно как вышло…

— Ну, а Вадька-то где? — Анджей оглянулся по сторонам.

— Может, она вовсе не на то указывала, — предположил Артем, — может…

— Рычит кто-то, — тихонько сказал Пудик. Он сложил губы трубочкой и свистнул.

Бардак чуть ли не ползком выбрался на поляну. Шерсть у него на загривке торчала дыбом, хвост поджат, уши прижаты к голове.

— Что там, Бардакушка? — ласково спросил Пудик.

Бардак, словно отвечая ему, вновь взвыл, жалобно и горько. Потом, по-прежнему поджав хвост и оглядываясь, нырнул в заросли.

У расщелины в розовых камнях пес поскреб лапой землю, сначала осторожно, потом все с большей яростью. Сырой, неплотный дерн поддался, расползся, подобно ветхой ткани, из лесной подстилки высунулось что-то, похожее на толстого дождевого червя. За первым выполз еще один. Пудик тихо охнул.

— Давайте, мужики! Помогай…

Бардак, вертевшийся под ногами, поднял голову к небу и горько завыл. Шерстобитов лежал на спине, голова беспомощно повернута набок, глаза, в уголках которых набилась грязь, слепо таращатся на опрокинутый мир озера.

— Вот тебе и инопланетяне, — горько проговорил Артем. — Вот и вышел на контакт!

— Они его убили, точно, — Анджей по-прежнему сжимал прутик в трясущейся руке, — Чужие. Он увидел что-то такое… чего не должен был…

— Какие такие чужие? Что вы такое городите? Нет тут никаких чужих!

— Как — нет? А те… которых байдарочники видели, — Анджей обернулся к Кологрееву, который застыл, шевеля белыми губами, — скажи!

— Чего? — переспросил тот.

— Ты ж сам говорил — прошлым летом…

— Это… не…

— Что — не? — Анджей схватил его за плечо.

— Пусти! — Мишка вырвался, покрутил головой, — Ты че, совсем больной? Какие чужие? Нет тут никаких чужих…

— Так что же все-таки это было, Миша? — спросил Меланюк.

— Я это был! Ведро на голову надел и в него фонариком светил! Вокруг Авки они вертелись, вот я и решил попугать… А вы и поверили, дурни!

— Ясненько. Кто же тогда, — мрачно спросил Пудик, засунув руки в карманы и покачиваясь на носках, — твой оборотень?

— Не знаю.

— Так погляди. Ты, вроде, специалист? Вот и давай.

Кологреев неохотно присел на корточки.

— Его по затылку ударили. Камнем, должно… а потом — головой в воду опустили и держали, — чтоб уж наверняка… И сверху камнями завалили.

— Почему ж не в озеро? — спросил Пудик.

— Так вода ж, — пояснил Мишка, — она как стекло — ты не гляди, что черна, это дно черное, а вода прозрачная. Лежал бы он там, белый на черном дне-то… А вещички-то, может, и притопили…

Анджей усмехнулся

— Что, покойничек шалит?

— Покойничек? — Кологреев повернулся и кинулся прочь, слепо проламываясь сквозь кусты.

— Да остановите же его!

… Уже когда они оказались на поляне у красной скалы, поняли, что опоздали; ветеринар в припадке яростного, безнадежного отчаянья навалился на крест, стал его раскачивать. Сухие, вытравленные солью доски трещали, шатались, наконец, подались, и крест рухнул, оставив разверстую яму. Мишка опустился на четвереньки, по-собачьи работая руками, выбрасывал в сторону комья бурой земли. Руки у него были до крови разодраны об острые грани камней — казалось, что на них натянуты красные перчатки, но он не замечал этого. Его попытались было удержать, но ветеринар вырвался, схватил валявшийся неподалеку сук, размахнулся и с хаканьем вогнал его в то, что лежало под прогнившей крышкой. Раздался тихий хруст, и все стихло.

Пудик, которого Кологреев отшвырнул с такой силой, что тот не удержался на ногах, кряхтя, поднялся, приблизился, осторожно заглянул в яму и тихо спросил:

— Ну и на хрена ты это сделал?

Мишка не ответил. Он трясся, закрыв лицо руками.

Пудик положил пятерню ему на плечо.

— Ну, будет, будет, — сказал он ласково, точно испуганному ребенку.

Потом обернулся к остальным.

— Засыпать нужно могилу. Нехорошо это. Давайте, братва, поскорее! И это… забираем Вадима и уходим… Нельзя тут оставаться. Опасно.

— Там же просто труп истлевший, — тихонько сказал Артем, заглядывая ему через плечо, — Ты что? Поверил в эту мистику?

Пудик пожал плечами.

— При чем тут это? Человек Вадьку убил, и ежу ясно. Может, правда из тюрьмы бежал, кто его знает… Помнишь, Мишка говорил, что он видел, как тот на подворье крутился? Ну, тот, который плавил что-то? Золото искал?

— Плавил! — Артем пошевелил губами, потом тихо сказал, — Так ведь он, Сашка, не золото искал! Верно тогда Вадим, бедняга, говорил, какое тут золото? Он же серебряные пули плавил… при межонной луне… А мы-то думали… Да что ж тут творится в самом деле? Что за охота идет такая?

— Ребята, — Анджей судорожно облизал губы, — Пудик прав. Тут нельзя оставаться. Иначе нас всех поубивают. Если не волк, то псих этот… Угрюмов свою лодку дает — доберемся до Чупы, там заявление подадим. Пусть приедут, разберутся…

— Вадима все равно нужно забрать, — настаивал Артем.

— Угрюмову бутылку дадим, он и заберет, и похоронит. А Мишка справку выпишет. Ему не впервой…

— Анджей, — терпеливо сказал Артем, — ведь это убийство…

— Я и говорю. А ты что, и вправду хочешь труп с собой до Чупы тащить?

— Ладно, пусть Меланюк решает. Он теперь старший…

— Верно, — кивнул Пудик. Он оглянулся. — Послушай, а где он?

— Да только что был здесь. Разве нет?

— Вроде, так, — неуверенно отозвался Пудик, — Был. Я как-то не обращал внимания… Не до него было.

Анджей откинул голову назад и дико расхохотался. Рядом с развороченной могилой смех звучал настолько нелепо, что Пудик какое-то время молча смотрел на него, потом размахнулся и хлестко ударил ладонью по лицу. Анджей запнулся и стих.

Пудик сложил ладони рупором.

— Игорь Оскарович!

Молчание.

— Назад надо вернуться, — предположил Артем.

— Куда — назад? К озеру?

— У озера он еще был с нами, — заметил Анджей. Он, уставившись в землю, прижимал ладонь к горящей щеке.

— Точно? Все время?

— Да не заметил я!

— Игорь Оскарович!

— Оставь, — безнадежно сказал Мишка, — пустое дело! Сами видите, не даст Хозяин нам уйти живыми. Он тут… рядом… он везде…

И этот тоже — подумал Артем. Господи, да они тут все свихнулись!

Холодной сыростью тянуло из разрытой могилы, нижние ветки черных елей скрипели и покачивались — сами по себе.

Бардак, прижался к коленям, поглядел в глаза Пудику отчаянным, почти человечьим взглядом и вновь тоненько заскулил. Пошли отсюда, а? казалось, можно было прочесть в его желто-карих глазах.

— Ну-ну… — Пудик, машинально потрепал его по затылку. — Ладно, братва. Уходим. Пока в деревню, а там… Придется пока Вадьку тут оставить… Ему теперь — что?

— А Игорь Оскарович?

— Мы ж все равно назад через озеро будем возвращаться. Может, наткнемся.

— А если нет? Нельзя его бросать…

— Я и не собираюсь. Я так думаю, Угрюмова найти надо.

— А он где? Куда он вообще пошел?

— Не знаю я, куда он пошел! Но за что-то он отвечает, в конце концов! Пусть хотя бы на рыбзавод съездит — с рыбзавода людей на поиски бросим. Должен же там кто-то быть постоянно, при рыбах этих чертовых…

— На поиски? — удивился Мишка, — зачем? Пропал ваш старшой тут, пропал на веки вечные… все они пропадают. Мы сколько раз Берднику этому говорили — уезжай ты, опасно — а он только смеялся. Вот и досмеялся…

Он махнул рукой и, сгорбившись и волоча ноги, отошел от могилы.

— Теперь что? — шепотом спросил Артем.

— Ну, так решили же.

— Сашка, они ж тут все обезумели! Угрюмов? Ты хочешь, чтобы он за помощью поехал? Ему ж нельзя доверять! Никому нельзя! Все они, вся семья сошла с ума. И этот — тоже. Не знаю, что тут такое, но что-то страшное. Может, секта?

— Какая еще секта? Брось! Это кто-то пришлый, — Пудик пожал плечами, — может, из зоны сбежал, вот и шалит.

— А где тут зона?

— Везде…

— Сашка, — шепотом сказал Артем, — там же одни женщины остались, в деревне!

Пудик машинально сдвинул вязаную шапочку на затылок.

— Типа… да.

Обратно они почти бежали, сопровождаемые перепуганным Бардаком, по-прежнему жавшимся к ноге Пудика.

***

— Ты лицо разглядела? — прошептала Варвара.

— Нет… — Лера стояла у стены, прижавшись к ней лопатками, раскинув руки, — А ты?

— Ну, белое… расплющенное… стекло, знаешь, как…

— Но это человек?

— Ну… А ты что подумала?

— Они пришли! — по-прежнему шепотом сказала Лера. Ее била крупная дрожь, точно стена дома, к которой она прижалась в поисках опоры, яростно вибрировала, — Это сон… нас заперли в доме, из которого нет выхода, сейчас за нами придут… а я никак не могу проснуться… шаги на крыльце…

— Разве? — Варвара прислушалась, — Да…

— Скребется…

— Да…

— Ох, не открывай!

— Да я и не открываю. Что ты?

Лера поглядела на нее исподлобья. Взгляд был нехорош. Потом попыталась сделать еще шаг назад, окончательно распластавшись по стене.

— Не подходи!

— Лерка, да ты что?

— Это не ты… ты тоже…

— Ну, здрасьте. — устало проговорила Варвара, — Приехали!

Она, было, приподняла руку, намереваясь успокаивающе похлопать подругу по плечу, но та сжалась, выставив вперед острые локти.

— Да это ж я, — терпеливо проговорила Варвара, — я ж тут, на твоих глазах все время. Да не подхожу я, не подхожу… тут стою. Не дергайся!

Вот — реальность себя отменила. Видишь знакомого человека — а это лишь оболочка. Там, под ней, прячется нечто иное, чуждое… стоит, улыбается… Материя больше не властна над разумом. А нелепый этот Шерстобитов все мечтал освободиться от телесной оболочки. Ну и много ли в том радости? Ведь беда в том, что и разум над собой не властен. Нет-нет, ничего такого, что это я, это всего лишь сон… Я сейчас проснусь… Но если это сон — тогда и дверь может отвориться… сама по себе…

— Все притворяются. — мертвым голосом произнесла Лера. — Этот притворился, что он Анджей… Думает, так я и поверила! Нашел дуру! Я же вижу — они все, все просто взяли и притворились людьми… Меланюк, Шерстобитов… Угрюмовы…

— Артем никем не притворился, — очень твердо сказала Варвара. — И Сашка…

— Откуда ты знаешь?

— Да уж знаю. Чш-шш… Опять скребется. Уже у той стены… — Варвара замерла, настороженно поворачивая голову, — Не понимаю… Почему он просто не выбьет окно?

— А зачем? Оно и так может… просочиться.

— Наверх нужно, — Варвара ощущала, как ее подхватывает, несет темный водоворот ужаса, — запремся в комнате! Дверь припрем чем-нибудь, а окно там высоко.

Лера уже ринулась к лестнице, но вдруг остановилась и, нехорошо улыбаясь, поглядела на приятельницу.

— Думала, я не догадаюсь? Хочешь меня заманить? Так, чтобы не было выхода?

Варвара глубоко вздохнула.

— Послушай, это же я… Это там, за окном — чужой. А это…

Она замерла, насторожившись.

— Чем это пахнет?

Из щели в рассохшейся раме тянулась сизая струйка дыма. Запах гари, проникая в комнату, смешивался с еще одним запахом — тягучим, сладковатым…

— Оно подожгло дом! — взвизгнула Лера.

Сени заполнялись дымом, он тянулся мягкими прядями из-под закрытой двери. Солнечный луч, падающий сквозь немытое окно, повис в воздухе отчетливой светлой полосой. Варвара закашлялась.

— Окно надо выбить…

— Но тогда Оно влезет сюда!

— Пусть лезет!

— Она схватила табурет, размахнулась… Лучше так, чем задохнуться!

Посыпались осколки. Вместо свежего воздуха в комнату ворвался черный дым, подрумяненный языками пламени.

— Скорее!

Она подтащила Леру к окну, вытолкнула наружу… та вывалилась плашмя, болтая руками и ногами, точно у нее из тела вынули все кости. Выпрыгнула следом, покатилась по усохшей траве, сбивая пламя.

Дом горел, подожженный с четырех сторон.

Отсыревшее дерево трещало, выбрасывая облачка пара, казалось, поблизости раздается приглушенная пальба…

— Зачем это? — Лера всхлипывала, уткнув голову в колени, — зачем?

Варвара терла глаза, пытаясь избавиться от разъедавшего их дыма.

— Чтобы нас выкурить, зачем же еще?

Она вскочила, дернула Леру за руку.

— Бежим…

Пламя ворвалось внутрь и гудело, мечась по комнатам, горел первый этаж, горели карты и дневники Шерстобитова, все их вещи трещали и деформировались от жара, спальники обугливались и тлели, плавились нейлоновые куртки, на втором этаже записанные красками холсты медленно сворачивались от жара в трубку, точно осенние листья, края их бурели, шли тусклой багровой каймой, краски вначале тускнели, потом вспыхивали неземным сиянием…

Горели сараи, пристройки — отдельно, сами по себе, весь двор был полон черным дымом. Что-то серое метнулось в дыму, перемахнуло через изгородь…

У них за спиной крыша охнула, провалилась внутрь, подняв столб горящих искр. Из двери вырвались клубы пламени.

Лера стояла, прикусив костяшки пальцев…

— Бежим! -тянула ее Варвара, — пока его нет. Оно боится огня!

— Гляди!

На земле, рядом с калиткой, отпечаталась комковатая зверья лапа — величиной с человеческую ладонь. Глубокие отпечатки когтей окаймили ее…

— Это — следы пришельцев? — Варвара истерически хихикнула, — это у них такие лапы?

— Они могут как угодно…

— Да нет же! Ты видела?

— Что?

— Он выпрыгнул! Убежал. И нам надо — скорее!

Они, задыхаясь, взбежали на холм. Перед слезящимися глазами плыли цветные пятна. Варвара, просунув руку меж досок, откинула щеколду запертой калитки. Изба с равнодушной табличкой Рыбинспекция казалась нежилой.

— Он догонит нас! Догонит!

Варвара взбежала на крыльцо, заколотила кулаками в двери.

— Откройте!

Молчание.

Показалось ей, или там, за дверью, кто-то на цыпочках пересек комнату, подошел крадучись, стал у двери…

— Да откройте же!

— Безнадежно, — устало сказала Лера.

Кто— то пошевелился у них за спиной.

Варвара взвизгнула, обернулась.

— Отойди, — велел Иван.

Ружье по-прежнему висело у него за спиной, рукав штормовки пропитался чем-то бурым. Он морщился, ударяя в дверь одной рукой.

— Это я! — удар получился глухой, но сильный, — отвори…

За дверью раздался шорох, Варвара услышала, как скрипнула щеколда.

Но дверь не отворилась. Слышно было с той стороны чье-то неровное дыхание.

— Неча вам тут стоять. — Иван, казалось, лишь сейчас осознал, что происходит, — Идите вниз, к причалу… К моторкам идите…

— Дом горит, — бессмысленно пояснила Варвара, поскольку это было и так видно.

— И ладно, что горит… Проклят тот дом… Вся деревня эта проклята.

Дверь чуть приоткрылась, в полумраке светилось бледное лицо Катерины.

Иван, морщась, скинул с плеча ружье, шагнул навстречу…

— Где это ты так зарудился, Ваня? — тихонько спросила она.

— Да так, — он неловко обнял ее одной рукой, одновременно отталкивая от порога, — не бойся… все кончено…

Она то ли вскрикнула, то ли всхлипнула. Дверь захлопнулась.

— Погодите! — Варвара бросилась за ними, заколотила кулаками… — Погодите, впустите нас… Он опять тут, этот зверь! Мы только что видели! Волк!

Дверь вновь чуть приоткрылась. Иван выглянул наружу.

— Нет никакого волка, — отрезал он, — и не будет… Никто вас не тронет, слышь… Сказано, к причалу идите…

— Почему он так говорит? — недоумевала Лера. — Откуда он знает?

— Ты еще не поняла? Он прав… больше не будет никакого волка… Пойдем… Все в порядке.

Поддерживая друг друга, они побрели к причалу. Вода казалась обещанием спасения, серебряные спинки волн, трущихся о сваи, отливали зеленью и чернью, обещали унести далеко-далеко…

Обратно, к реальности, из этого смутного мира, где все возможно…

— Господи! — охнула Лера.

Обе моторки исчезли.

— Это Иван? — бормотала Лера, растерянно оглядывая пустое море, — он их отогнал?

— Нет. — Варвара прищурившись, вглядывалась в воду, — Гляди…

Вода у причала чуть морщилась, словно складка под утюгом. Там, на дне, лежало нечто, почти невидимое сейчас, но обещавшее обнаружиться при отливе.

— Не отогнали. Утопили.

— Иван? Утопил? Но зачем? Он же сам предлагал нам уехать…

— Это не он. Он и не знал. Кто-то другой…

— Кто?

— Тот, кто поджег дом…

— Но мы же никому не сделали ничего плохого! За что же так?

Здесь, на открытом пространстве, Лера, казалось, постепенно приходила в себя.

— Ты понимаешь, — Варвара устало опустилась на сходни. Идти было больше некуда, торопиться незачем… — Я сначала думала, что это и вправду из-за нас… Что мы приехали сюда и разбудили что-то такое… страшное.

— Мы? Но ведь мы же…

— Ничего плохого не делали, да? Ну, не мы — Шерстобитов. Потревожил что-то такое… Но на самом деле, мы тут ни при чем. Просто случайно оказались не в том месте не в то время. Моторки утопили, чтобы никто не мог отсюда уйти. Ты понимаешь — никто! В первую очередь — сами Угрюмовы…

— Да кто ж это сделал?

— Тот, кого Иван пошел убивать. И тот, кто стрелял в Ивана. Ты же видела — его ранил не зверь. Человек.

— Но зачем? Какая-то кровная вражда?

— По своему — да. Я думаю, он выжидал. Сомневался. Может, тогда, давно, он не поверил своим глазам. Ведь кто в такое поверит? Стал ходить, выспрашивать. Может, нашел кого-то из местных, того, кто съехал отсюда… заставил разговориться… и вернулся. Ждал. Високосного года, летнего полнолуния… чтобы проверить, убедиться наверняка.

— Не понимаю… Кто? Кто вернулся?

— Хозяин, — пояснила Варвара и, увидев, как передернулась Лера, торопливо пояснила, — нет-нет… Просто — хозяин. С маленькой буквы. Человек. Хозяин дома.

— Этот? Художник? Который тогда… Не понимаю! Он, что, пришел за Иваном?

— Нет, — покачала головой Варвара, — не за Иваном. Хотя Иван тоже, знаешь… Он ведь знал все. Знал — и молчал.

— О чем?

— Кто их убил, этих детей. И женщину.

— А Кологреев говорил, волк их задрал!

Теперь, подумала Варвара, и я сошла с ума. Что я несу? Но только так все складывается… аккуратно складывается.

— В том-то и дело. Мишка знал то, что ему сказали. Может, о чем-то догадывался. Но тоже молчал. А как же иначе — он же влюблен в ее дочь… Они его повязали по рукам и ногам, эти двое…

— Так это!!!

— Катерина? Да. Это она. Все — она… Федор ее обвинил, у меня на глазах — а я не поняла тогда.

— Она — пришелец? Чужой?

Варвара вновь вздохнула, жмурясь от отвращения к себе.

— Какой там пришелец? Она оборотень.

— Катерина?

— В пришельцев ты, выходит, веришь, а в оборотней — нет? Я ведь знаю, что ты подумала — мы, мол наткнулись на тайную базу пришельцев, и теперь они нас устраняют по одному. Или подменяют двойниками. А если все наоборот? Если нет никаких пришельцев, и не было никогда, а старые суеверия оказались правдой… Может, все дело просто в этом месте — может, оно виновато. Пробуждает в людях что-то темное, древнее… Тогда и… Ох, Игорь Оскарович, как вы меня напугали!

Меланюк взглянул на них безумными глазами.

— Живы… Я думал, вы… Все горело, все. Увидел дым, побежал… Пытался прорваться внутрь, не смог. Душегубка…

— Умойтесь, у вас все лицо в саже…

— Да, — Меланюк провел рукой по волосам, — обгорел немножко.

Он упал на колени, прямо в воду, плеснул в лицо, отдышался.

— Бросился к Ивану, не открывает. Потом смотрю, вроде кто-то сидит на причале…

Варвара вдруг почувствовала, что у нее ноги стали ватными. Если бы она уже не сидела на мокрых досках, она, наверное, упала бы.

— Где все, Игорь Оскарович?

— Все? — он непонимающе смотрел на нее. Близоруко моргнул — перспектива обманула, пространство раздвинулось, лишив его зрение привычной опоры. — Сейчас подойдут…

Он помолчал, потом механически повторил:

— Я увидел дым… побежал…

— А… — Варвара запнулась, — что с ребятами? В порядке?

— Нет, — отрезал Меланюк, — не в порядке. Нужно уезжать отсюда. Сейчас. Немедленно.

— Я без Темки не уеду, — твердо сказала Варвара. — Где Артем? Игорь Оскарович?

— Там, в лесу… — Меланюк наткнулся на ее слепой взгляд, торопливо пояснил, — да живой он, живой!

— А… остальные?

— Шерстобитова мы нашли, — несколько невпопад сказал Меланюк. Потом помолчал, добавил:

— Остальные вроде живы.

— Уезжать? — переспросила Лера, которая из всего сказанного, казалось, выловила только это, — Как? Никогда, никогда мы никуда отсюда не уедем. Вадим погиб, да?

Меланюк точно умываясь, провел рукой пол лицу, кивнул.

— Да…

— Его эти убили, да? Пришельцы, да?

— Какие еще пришельцы? Что за…

С минуту он недоуменно глядел на нее, словно пытаясь сообразить, что происходит. Почти выкрикнул:

— Да не знаю я, кто его убил! Понятия не имею!

— Его… — Варвара сглотнула, — тоже…

— Что — тоже?

— Зверь?

— Человек его убил, — Меланюк вытащил из кармана штормовки очки, надел их, но все по-прежнему расплывалось у него перед глазами, потому он смахнул бесполезные стекла в воду… — Самый обычный человек…

— Но тогда… — Варвара запнулась, — я не понимаю…

— Я тоже, — признался Меланюк, — это…

Он негнущимися пальцами расстегивал ворот рубашки.

— Вам плохо, Игорь Оскарович? — забеспокоилась Варвара.

— Варенька, — виновато проговорил тот, — там, в кармане… нитроглицерин… Достань пожалуйста. Не могу рукой… болит…

Варвара, морщась, как бывает при непосредственном остром ощущении чужой боли, опустила руку в карман штормовки, пошарила.

— Нету…

— Наверное, выронил.

Он поглядел на них белыми, косящими глазами.

— Запасной… сгорел вместе с вещами… Может, Угрюмовы держат… При инспекции аптечка должна быть, по всем правилам…

— Да они не открывают…

— Стучите, кричите… Все, что угодно…

— Беги, Лерка, — Варвара попыталась поддержать Меланюка, но тот с неожиданной силой отпихнул ее, — Я останусь.

— Не пойду одна! — затвердила свое Лера.

— Да! — прохрипел тот, — Вдвоем… Нельзя… одной нельзя… Умоляю!

Они переглянулись.

— Ладно, — Варвара прикусила губу, — мы быстренько.

Меланюк не ответил. Он полулежал, привалившись к свае, закрыв глаза, скрюченные пальцы оставили в сыром песке длинные борозды…

Они вновь кинулись к высящемуся на холме угрюмовскому дому. То вниз по сходням, бормотала Варвара, задыхаясь на бегу, то вверх… к причалу, от причала… Мы так и умрем, на бегу…

Дверь по-прежнему была заперта. Варвара ударила в нее кулаком и с удивлением обнаружила, что рука у нее разбита в кровь — еще с того, предыдущего раза. Она развернулась и стала колотить ногами, каблуками — по двери, по косяку…

— Откройте! Человек умирает! Откройте пожалуйста…

Кровь шумела у нее в ушах, и она не сразу поняла, что рядом кричит Лера. Кричит на одной ровной, пронзительной ноте.

Страшный, окровавленный человек вывалился из калитки на подворье. Волосы его были залиты кровью, лицо было залито кровью, и он мотал головой, пытаясь стряхнуть набегающие на веки алые струйки. Ниже, на уровне груди были еще два глаза, черных, непроницаемых, и они уставились на Варвару.

— Ложись! — завизжала она то ли сама себе, то ли Лере, которая, как завороженная, не могла отвести взгляда от этих чужих, черных, внимательных зрачков.

Дверь распахнулась так внезапно, что Варвара провалилась внутрь. Иван перескочил через нее, наступив ей на руку каблуком кирзового сапога. На бегу упер в плечо приклад одностволки…

Мимо лица Варвары что-то прошуршало, точно стая испуганных птиц.

— Ваня! — Катерина выскочила на крыльцо, отпихнув остолбеневшую Леру, повисла у мужа на плече, — Ваня, не надо! Что ты делаешь, убивец?

— Глупая, — Иван пытался отпихнуть ее, но раненая рука не слушалась, — Это ж я заради тебя! Никому не дам тебя тронуть! Никому!

Он выстрелил, но пуля просвистела мимо и ударила в доску забора, выбросив в стороны щепу… Человек пошатнулся — острый кусок дерева вонзился ему в щеку, — упал, снова встал.

— Ох, что ты наделал, Ваня! Что ж ты наделал…

Варвара медленно начала подниматься, упираясь ладонями в стену. Точно в тумане, она увидела Алевтину в белом парадном платье, в белом, накинутом на плечи, полупрозрачном платке. Она стояла в сенях, приоткрыв розовые губы, с какой-то странной жадностью вглядываясь в происходящее…

Казалось, глаза ее светятся в полумраке.

Иван продолжал кричать, выталкивая слова из горла…

— Сам знаю! Это проклятая порода… Нельзя им с людьми… Их на цепь надоть! Но положить не дам! Ее — не дам! Она мне — одинакий свет…

— Да держите ж его! — завопила Катерина. — Держите, пока он грех на душу не взял! Алька, да помоги ж ты, Алька!

Алевтина не шелохнулась.

Варвара, опомнившись, вскочила, попыталась ухватить Угрюмова за локти. Тот, не глядя, повел плечами, она отлетела в сторону…

— Где он? — прохрипел раненный. Он закашлялся, выплюнул сгусток черной крови.

Варвара с удивлением сообразила, что обращается он к ней, именно на нее направлен слепой его безумный взгляд.

— Кто? — переспросила она почти неслышно, но тот понял.

— Пришел только что… был с вами… где он?

— О, Господи! — Варвара лишь сейчас вспомнила, зачем пришла, зачем вновь оказалась на крыльце угрюмовского дома, — Меланюк! Он там умирает, на причале!

— На причале? — тот развернулся, поскользнулся на мокрых сходнях, упал, поднялся. Иван уронил ружье, растерянно посмотрел ему вслед.

Катерина сползла на землю, всхлипывала, платок сбился, сполз на плечи, открыв растрепанные светлые волосы. Тот жесткой ладонью погладил ее по голове.

— Ох, Ваня…

За калиткой прогремел выстрел.

— Он что? Зачем? — Лера обернулась к Варваре, пытаясь зацепиться взглядом за ее взгляд…

Иван, стоя рядом, растерянно бормотал:

— Вот, значить, оно как…

— Дурак ты, Ваня… — Женщина продолжала тихонько всхлипывать, прижавшись к его колену. Губы ее тронула странная торжествующая улыбка.

… На сходнях темнели пятна с неровными краями. Варвара ступала осторожно, на негнущихся ногах, стараясь не наступать на эти пятна…

Бердников сидел, уронив двустволку на колени. Лицо его было пустым, бессмысленным, словно вместе с исполненной жаждой мести из него вытекли и жизнь, и разум.

Меланюк лежал рядом с ним, касаясь рукой его руки, точно их объединяло странное братство…

Варвара опустилась на колени, вместе с пониманием пришла жалость…

— Игорь Оскарович!

Меланюк пошевелился, поймал их лица взглядом, обретшим способность видеть близкие предметы…

— Я так устал, — пожаловался он.

— Ах, ты!

Иван отвел ногу в жестком сапоге, но Катерина проговорила:

— Оставь, Ваня!

И такая власть, такая сила была в ее негромком голосе, что тот так и застыл с поднятой ногой…

— Я не хотел… кровь… просто не мог… — Меланюк прикрыл глаза, вновь открыл, обвел их виноватым взглядом, — Вернуться… надо было вернуться… Полнолуние…

— Господи! — прошептала Варвара, вглядываясь в лицо умирающего, — Ты только погляди…

— Что?

— Нет… показалось…

Взвыла собака.

Пудик, сопровождаемый жавшимся к ноге псом, приблизился вразвалку, заложив руки в карманы…

— Ну? — мрачно спросил он, — и что тут, блин, творится?

Эпилог 1

Вагон был, как и положено общему вагону, сырой и грязный. И полупустой. В сумраке в дальнем конце его дремали сборщики брусники, положив под голову рюкзаки и поставив в угол грабли, изогнутые, точно кошачья лапа…

Пудик устроился внизу, свернувшись калачиком. В ногах у него, тоже свернувшись калачиком и положив голову на передние лапы, лежал Бардак в новеньком, скрипучем ошейнике, время от времени свет от проплывающих придорожных фонарей попадал ему в глаза и тогда он лениво моргал…

Лера спала на верхней полке, лицо ее во сне было пустым, ничего не выражающим; на боковой полке, отвернувшись от всех, дремал Анджей, подложив под голову свернутую куртку. От самой Чупы он не сказал никому ни слова. Не хочет с Лерой объясняться, наверное, думала Варвара. И та тоже — молчит. Интересно, чья возьмет?

Вещей у них не было — лишь одна-единственная потрепанная сумка, которой снабдил их на прощание Иван; все имущество сгорело там, в доме…

— Так значит, — Артем растерянно пожал плечами, — Оборотень?

— Выходит, так!

— Оборотень… надо же… все равно… мне не верится!

— Ну, ты же видел…

— Мы все видели. Массовый гипноз. Слышала про такое?

— Не знаю, Темка, — вздохнула Варвара, — по-моему, самый обычный оборотень. Я подозревала что-то такое. Но тоже думала, у меня просто крыша поехала. Ну, как в это поверить?

— Меланюка подозревала? — удивился Артем, — он же такой был… такой… и к тебе, знаешь, как относился!

Да, подумала Варвара — единственный, кто ко мне здесь относился по-человечески, это Меланюк. Забавно. А ведь Темка его любил. Старался подражать во всем, считал настоящим ученым. Вообще — настоящим. Бедный Темка, вон как оно все обернулось!

Варвара покачала головой.

— Я на Катерину грешила. Ведь и Федор бедный… да и сам Иван, похоже, так думал.

— А вот Мишка этот, Кологреев, думал, что мертвец шалит, — тихонько заметил Артем.

— Так это Иван слухи распускал, — предположил Пудик, — чтобы Катерину отмазать!

— Ага. Он-то отлично знал, что Маркел Баженин, оборотень и колдун, тихо-мирно лежит себе в могиле. Но был уверен, что вся сила его перешла к Катерине.

— Поэтому они, значит, и не съехали оттуда?

Нам и тут хорошо — вспомнила Варвара.

— Ну да. Спрятались от людей. Ну и жизнь он им устроил, скажу я тебе! Тюремный режим. Глаз с нее не спускал. Особенно после того случая, с той семьей. Даже брата родного не пожалел, держал подле себя — чтобы тот присматривал за Катериной во время его отлучек.

— То-то Федор так Катерину ненавидел!

— Иван тоже ненавидел.

— Здрасьте вам! Он же ради нее невинного человека убил!

— Все равно. И ненавидел… И любил… Наверняка она клялась и божилась, что не виновата, что это не она, но он не сумел ей поверить… Да и на кого еще он мог подумать?

— Ага, — флегматично кивнул Пудик, — теперь-то все наоборот — он сидит, а она его, значит, ждет. Только я так думаю, его скоро выпустят. Постановят, что в порядке самозащиты. Поскольку этот Бердников сумасшедший серебряными пулями мирных туристов мочил.

Варвара задумалась:

— Вот выпустят его, она его дождется, переберутся в Чупу. Хотя бы на зиму. Катерина давно мечтала о стиральной машине…

— И станут они жить-поживать, да добра наживать, — поведал Пудик, — Все потому что оборотней не бывает!

— Да ты что, Сашка? — удивилась Варвара, — да ты ж сам видел!

— Ничего я не видел, — отрезал Пудик, — маньяк был этот ваш Меланюк. Маньяк-убийца! У него в полнолуние крыша ехала, вот и все. И тогда, восемь лет назад — приехал сюда и слетел с катушек. Север на него так действовал, говорю вам. Сам-то не помнил ничего — про то, как их зубами рвал. Бывает такая механика.

Варвара помолчала.

— Не знаю. Если сначала и не помнил, то вспомнил. Ведь пытался нас спасти. Когда все о себе понял… Хотел, чтобы мы немедленно уехали оттуда, пока он не… А тогда, у причала… видимо, почувствовал, что на него накатывает. Отослал от себя. Я думаю, в какой-то степени… он был рад, что все кончилось.

Артем досадливо покрутил головой.

— Так он становился волком или нет? На самом деле?

— Как Вадим тогда говорил — ликантропия? Мы этого теперь никогда не узнаем. Да и какая разница?

— Он и Вадима убил, так выходит? — напирал Артем, — не верю!

— Да что ты, как Станиславский. Не верю, не верю… А кто его убил, по-твоему?

— Они, — рассудительно заметил Пудик, — понятное дело, все на Бердникова списали. Одно убийство, два — какая разница? Да и тому уже все равно было, бедняге. Только есть у меня сомнение. Не убивал Бердников Вадьку. Зачем? Он, типа, тоже по натуре не убийца. Мономания у него была — он Меланюка пас, а до Вадьки ему и дела не было. Да еще вот так — камнем по голове, да притопить… Не та психология.

— Такой ты у нас великий психолог!

— Да, — необидчиво подтвердил Пудик, — такой психолог.

— Это все-таки Меланюк, Темка. Может, Вадим тогда, перед рассветом, увидел что-то. Вот он и избавился от свидетеля.

— Ты бы видела его лицо, когда мы нашли Вадима! — упорствовал Артем, — Так сыграть невозможно!

— Может, он вообще не помнил, как убивал! Когда был ну, волком…

— Волки, как правило, не бьют камнем по затылку. Нет у них такой продвинутой привычки. И воды боятся.

Они молча посмотрели друг на друга. Пудик, нахмурившись, надвинул на лоб неразлучную шапчонку. Потом сказал:

— А! Понял!

— Ты тоже? — печально спросил Артем.

Они, словно по команде, повернулись к боковой полке. Поезд чуть замедлил ход — по лицам проносились полосы, отброшенные тусклыми фонарями, лес расступился, на мокром косогоре выплыла из тьмы залитая дождем бревенчатая постройка, выплыла и пропала. В ряду темных окон одно было завешено розовой занавеской и мягко светилось.

И тут люди живут, — ни с того ни сего подумала Варвара.

— Вы чего, мальчики?

— Ничего, — пожал плечами Пудик, — ты это… посиди тут, ладно?

Анджей не спал. Сидел на своей полке, молча смотрел на них.

Пудик тоже смотрел на него, прищурив и без того узкие глаза.

Потом сказал:

— Выйдем.

В тамбуре было сыро и грязно. Дверь лязгала при каждом толчке. Из туалета воняло хлоркой.

Анджей засунул руки в карманы, привалился к стенке.

— Ну что?

— Ты сказал, он часы у тебя одолжил? Механические?

— Ну да, — спокойно подтвердил Анджей.

— У него были часы на руке, Анджей. Его часы, на батарейках.

— Он сравнить хотел, — пояснил Анджей, — мол, одни должны обязательно остановиться. Вы чего?

— Чью ты майку принес тогда? Свою? То-то бедный пес не понимал, чего от него хотят…

Анджей молчал.

— Отправил тебя обратно? Еще чего! Наоборот — решил, наверное, что ты, наконец-то взялся за ум и все наладится. Вы были вдвоем, вышли вместе и пошли вместе, иначе он бы не подпустил никого сзади. Он же знал, что тут чужак бродит. На посторонний шум он бы сразу обернулся. Так, Сашка?

— Типа, да, — неохотно согласился Пудик.

— Он, должно быть, велел тебе стоять рядом, а сам стал вынимать оборудование из рюкзака. Тогда ты его и ударил. На поляне, там все хорошо просматривалось, и он расслабился. Тогда ты часы и потерял. Когда оттаскивал его.

— Слишком долго шарить в траве, — пояснил Анджей, — времени не было. Чертова рамка! Если бы вы мне не сунули эту рамку, в жизни бы не нашли. Не понимаю, как оно вышло…

— Да просто потому, что мы не знали, а ты знал. Вот и все. Но зачем, Анджей, зачем?

Анджей молчал.

Холодные путевые огни косо прошли по его лицу.

— Все равно вы ничего не докажете, — сказал, наконец, он.

— Верно, не докажем… но — зачем?

— Ты, Темочка, никогда не знал, что это такое, жить впятером в одной комнате… Папаша — алкаш, хуже того Федора… Трамвай его зарезал в восемьдесят пятом, мать бутылки по помойкам собирала… Что такое сутками не жрать, ты не знал? А брата олигофрена у тебя не было, не удружили родители?

— А Вадим-то тут причем?

— Вадька, паскуда, на своем химфаке химичил… Зарабатывал на уфологию. Дурь они гнали, а толкать кому? Сами разве будут подставляться, чистоплюи поганые? Они ж выше этого, они ради дела! А денежки-то нужны — на все эти тонкие материи. Генератор, мать его, Кенига, осциллограф, камера… все бабок стоит. Я и толкал. Свой процент имел, понятное дело, но и Вадька, сволочь вот так меня держал… Короче, толкнул я партию, а бабки растратил… красиво пожить захотел… Он и взял меня в оборот — мол, будешь на меня пахать, шестерить будешь. Вот я тюки с пробирками за ним и таскал по нашей необъятной родине. А потом поприжали их там, кого замели, кто затаился. Вадька отмазался как-то. Ну и я. Пронесло. Но деваться-то все равно некуда — если б я хоть пикнул, они бы мне такое устроили… они ж там как секта, один за всех, все за одного! А тут Лерке, дуре, волк примерещился… я и подумал — хоть бы Вадьку этот волк задрал к чертям собачьим! А потом и осенило меня — зачем волк? Я и сам могу… Вот она, свобода… И все в расчете! Никто никому не должен.

— Понятно, — брезгливо произнес Артем.

— Что тебе понятно, ты, сыночек маменькин? Пудик, вон, качок люберецкий, за братаном своим хвостом ходил, тронуть шпана боялась, а меня братан по пьяни… — он замолчал, горько махнул рукой.

Поезд вновь покачнулся и встал. Железная дверь с грохотом приоткрылась. За ней освещенный одиноким фонарем виднелся бревенчатый вокзал и мокрый, залитый дождем перрон.

— Лоухи, — сказал Артем. — Стоянка две минуты.

— Двух минут мне хватит, — сказал Анджей, — Адье, панове.

Он спрыгнул со ступеньки, поднял воротник куртки и, не оглядываясь, ушел в ночь.

Поезд вновь тяжко вздохнул, страгиваясь с места.

— Это вы, мальчики? — Варвара сидела на полке, зябко кутаясь в куртку, — а где Анджей?

— А он решил тут сойти, — пожал плечами Пудик, — говорит, понравилось ему тут. Мол, трудности, романтика…

Варвара настороженно всматривалась в его непроницаемое лицо.

— Я… не понимаю. Почему вы ничего не хотите сказать? Темка!

— Ну, это такое дело, — осторожно проговорил Артем, покосившись на Леру.

Та, по-прежнему не открывая глаз, проговорила:

— Он убил его, знаю.

— Ты знала? — уставился на нее Артем.

Та распахнула глаза. Они были темными и ничего не выражали. Как два пустых колодца.

— Знала. Но боялась сказать. Он бы и меня… Сначала его, потом — меня.

— Типа того, — осторожно согласился Пудик, — Шерстобитов, конечно, тоже урод был, но ведь жалко…

— Шерстобитов? — переспросила Лера, — причем тут Шерстобитов?

— Как это — причем? Ты ж сама только что…

— Анджея этот убил. Там, в лесу. Подстерег и убил. Этот… страшный… это же не Анджей… не он. Этот другой. Только притворился Анджеем. И когда вернулся… Я сразу поняла — руки. Вы заметили?

— Что? — недоуменно спросил Пудик, — кровь? Не, не могло так быть. Он же в воду его оттащил, да еще держал. В вараку эту.

— Какая кровь? У него же по шесть пальцев на руках было!

Пудик недоуменно обернулся к Варваре.

— Что за фигня? Мать, ты видела? Шесть пальцев?

Варвара молча помотала головой.

— Никто не видел, — с расстановкой произнес Пудик.

— А вы смотрели?

— Ну, типа… Зачем? Никто ж ни с того ни с сего разглядывать не будет…

— Лера, — нерешительно проговорил Артем, — ну, пожалуйста, успокойся. Лерочка…

Он робко прикоснулся к ее плечу. Та резко отпрянула, точно ее обожгло.

— Не прикасайся ко мне! — пронзительно выкрикнула она, — ты тоже, да? видеть тебя не могу!

Она отвернулась к стенке, плечи ее мелко тряслись.

Бедный, бедный Темка, подумала Варвара.

— Это… да… — уныло пробормотал Пудик, — концептуальный переворот. Культурный шок. И как теперь узнаешь? Ушел он…

— Да не было ничего, — твердо сказала Варвара.

Поезд вновь тряхнуло. Пронеслась вдали деревенька жалкой горстью огней, мелкий дождь поливал рельсы, черные деревья, молчаливую скрытную землю, простирающуюся в ночи до дальних ледяных полей где льдины наползают на льдины и птицы поджимают розовые лапки, кружась над прорехами темной воды.

— Точно, — вздохнул Пудик, рассеянно потрепав по затылку дремлющего пса, — ничего не было.

Эпилог 2

Гудит сменный ветер, летят птицы с дальнего острова Картежа, летят по небу серые клочья облаков… Тронет жесткие листья брусники первый иней, выбьет траву, первый хрупкий лед ляжет по берегам ветхого озера… И тихо станет вокруг. Сменится кроткая вода глубокой, уйдет рыба подальше от берега — в проливы меж островами уйдет, а потом и в далекое Северное, Норвежское море, и не будет никого на берегу, и опустеет дом с ржавеющей табличкой Рыбинспекция.

Лишь в сумерках, когда выйдет, встанет над островами холодная белая луна, зашевелится трава, засветятся на инее зверьи следы, выбежит на угор одинокая волчица, принюхается, ловя верхний ветер и нижний ветер, оглядится серыми, не волчьими глазами, поднимет остромордую голову к луне, взвоет горько… И метнется обратно во тьму, и ничего больше не будет — лишь ветер, и можжевельник, и скоро, совсем скоро — долгая северная полярная ночь, когда разворачиваются в небе пестрые полотнища и ходят лучи прожекторов дальнего полунощного света…

Дагор

повесть

Отец Игнасио! Отец Игнасио! Вытаращенные глаза чернокожего мальчишки блестели в темноте. Пляшущий свет факелов отражался в них. - Там белый господин, отец Игнасио. Больной белый господин! Пламя факелов металось над бледным пятном на черной земле. - Очень больной! - подтвердил черный санитар, сидя на корточках на изрядном расстоянии от распростертого на земле тела и печально качая головой.

- Переложите его на носилки и отнесите в больницу, - велел отец Игнасио.

Санитар подскочил, словно попрыгунчик. Теперь он возвышался над отцом Игнасио чуть ли не на голову; все они тут были высокие…

- Нет, нельзя! Его нельзя трогать! Плохо для всех! Нельзя!

- Тебе нечего бояться, Джереми, - терпеливо сказал отец Игнасио, - я сделал тебе чудодейственные уколы. Ты не заболеешь желтой лихорадкой.

- Это не лихорадка, господин! Это другое… страшное…

- С Божьей помощью, - твердо сказал отец Игнасио, - мы справимся. Положите носилки рядом с ним и отойдите, - велел он санитару. - Сестра Мэри!

Она уже стояла за его спиной, свет факелов играл на белой косынке, окрашивая розовым чуть впалые щеки. Дитя приюта, сирота, для которой служба вот в такой миссии на краю света - предел мечтаний.

Он перевернул пришельца, поскольку тот упал, как шел, лицом вперед. Пальцы скребли жирную землю, словно он все еще пытался ползти. Несмотря на то, что на лице у него подсыхала бурая грязь, пришелец был, несомненно, белый.

- Раз, два, взяли!

Сестра Мэри ловко подхватила пришельца за ноги, и они перекатили его на носилки.

- Теперь-то можете подойти, Джереми? Но тот продолжал отчаянно трясти головой.

- Нет-нет, сэр… Нельзя!

- Кто-нибудь!

Он огляделся. Туземцы стояли кучкой, возбужденно переговариваясь. Пламя факелов в их руках прыгало, чертя в смоляном воздухе огненные дуги.

- Сестра Мэри!

Больной застонал, глазные яблоки двигались под сомкнутыми веками.

Госпиталь располагался рядом с часовней и был просто бревенчатым бараком, крытым пальмовыми листьями. Острый запах антисептика ударил в ноздри.

- Сюда!

Черный санитар с фонарем шествовал за ними, держась на изрядном расстоянии.

Суконная куртка незнакомца была наглухо застегнута. Отец Игнасио наклонился и расстегнул медную пуговицу у ворота.

- Нет, господин!

- Хватит, Джереми. Стой спокойно.

Фонарь плясал в руках у санитара, и оттого казалось, что ткань на груди незнакомца шевелится.

- Дагор, господин! Это дагор!

- Перестань, - с укором сказал отец Игнасио, - это всего лишь легенда.

Пуговицы никак не хотели расстегиваться, и он взял ножницы с цинкового подноса на тумбочке. Отец Игнасио подхватил ткань у ворота и решительно щелкнул ножницами.

Мэри отчаянно завизжала.

Во дворе, стоя у дощатого стола, отец Игнасио слил кипяток и разложил инструменты на лотке. Луч солнца отскочил от скальпеля и прыгнул ему в глаза. Отец Игнасио зажмурился.

Мэри привычно скатывала бинты. Лишь на мгновение ее тонкие пальцы с коротко остриженными ногтями дрогнули.

- Это не опасно? - робко спросила она.

- Не знаю, - сказал отец Игнасио, - это демон, без сомнения. Но, похоже, святой водой тут не обойтись.

Он вздохнул.

- К тому же… это вредит пациенту, сестра Мэри. Вы только поглядите, как он истощен.

Отец Игнасио решительно подхватил лоток, шагнул в палату - и резко остановился.

Не считая ночного пришельца да старика-туземца на койке у окна, который притащился сюда умирать в покое и относительной сытости, госпиталь был пуст.

Ни старухи с лейшманиозом, ни охотника, чье предплечье порвал леопард, ни крестьянина со сломанной ногой, ни мальчишки с острым приступом малярии…

Они ушли тайно: те, кто еще мог ходить, унесли остальных.

А ведь сколько времени он потратил на то, чтобы убедить их лечиться здесь, а не у своих шаманов! И когда они наконец-то поверили…

- Джереми, - он высунул голову за малярийный полог. Молчание.

Теперь только он осознал, что непривычная тишина царит по всей миссии.

Слуги ушли. Все. Даже мальчишка-повар.

Пришелец по-прежнему лежал на койке, укрытый до подбородка простыней, поверх которой вытянуты исхудалые руки. Простыня слегка топорщилась на груди.

Глаза были закрыты.

- Ладно, - сквозь зубы сказал отец Игнасио. - Что ж поделаешь…

«Надо выполнять свой долг, - подумал он, - надо во что бы то ни стало выполнять свой долг».

- Мэри? - спросил он, не оборачиваясь.

- Я здесь, отец Игнасио, - шепотом ответили за спиной.

Он подошел к больному, поставил лоток на тумбочку и решительно отдернул простыню.

Маленькая сморщенная головка приподнялась с груди пациента. Ее поддерживала пара хилых рудиментарных ручек. Глаза-щелки разомкнулись и уставились на отца Игнасио. Они были желтыми, с узкими змеиными зрачками.

Сам же пациент не шевелился, лишь глазные яблоки все ходили под сомкнутыми веками.

- Я думал, это легенда, - устало сказал отец Игнасио. - Выдумки. Туземцы часто выдумывают. Ведь они язычники.

Он привычно разжег спиртовку и теперь прокаливал скальпель, водя его туда-сюда над синеватым язычком пламени.

Желтые глаза неотрывно следили за лицом отца Игнасио. Щель рта приоткрылась.

- Не делай этого, белый человек!

Голос был высокий и пронзительный - у отца Игнасио заломило виски.

- Ты - исчадие ада, - сухо сказал отец Игнасио. - Ты должен быть истреблен. У этой земли много демонов. Ты - один из них.

- Тогда полей меня своей волшебной водой, - визгливо предложило существо. - Я знаю, ваши демоны ее не выносят.

- Оно… разговаривает? - изумленно прошептала у него за спиной Мэри. - Оно знает о святой воде?

- Оно знает все, что знает его хозяин, - пояснил отец Игнасио, и скальпель не дрожал в его руке. - По крайней мере, так гласит легенда.

Жабье личико мучительно искривилось в усмешке.

- Если ты коснешься меня своим железом, пришелец, - проскрипело оно, - я убью его.

Больной на подушках заметался беспокойней, дыхание его стало хриплым, лицо посинело.

Мэри за спиной у отца Игнасио тихо охнула.

- Ты и сам умрешь, - возразил отец Игнасио.

- Какая разница? Ведь ты все равно собираешься меня убить! Больной открыл глаза. Они были ярко-синие.

- Нет, - выдохнул он, - нет!

И поднял слабую руку, пытаясь оттолкнуть скальпель отца Игна-сио.

- Убери свой ножик, старик, - пискнуло существо. Тело лежащего выгнулось дугой. Глаза закатились.

- Он умрет, - лихорадочно шептала Мэри за спиной отца Игна-сио. - Нет, нет, нет…

Отец Игнасио опустил руку.

- Откуда он пришел, отец Игнасио, как вы думаете?

- Из преисподней.

- Нет, я говорю о… человеке…

- Не знаю, сестра Мэри. Вы же видели, до чего он истощен. Он мог прийти издалека. Говорят, дагор ведет своего хозяина, когда тот уже не может идти сам. Просто… ну… двигает за него руками и ногами. Нет, мне интересно другое.

- Да? - тонкие пальцы убрали выбившуюся из-под косынки русую прядь.

- Где он подцепил эту пакость. В городе? В лесу? Где? Она заразна? Я не верил всяким россказням, а теперь - кто мне скажет правду? И как я узнаю, что это - правда?

Старик сидел на пороге больничного барака. В худых узловатых черных пальцах зажата пустая жестяная миска.

- Никого нет, - скрипуче пожаловался он. - Еды для Мкеле нет.

- Ах, да, - вспомнил Игнасио, - они же ушли.

- Позаботьтесь о пропитании, сестра… - велел он. И уже обернувшись к старику: - Как ты сказал, тебя зовут?

- Мкеле, господин.

- Я крестил тебя именем Господа, и ты получил другое имя, - сурово напомнил отец Игнасио. - Мигель зовут тебя ныне.

- Это было раньше, - спокойно возразил старик, - когда здесь был ваш Бог. А теперь его нет. Он ушел. Разве белый человек не чует? Теперь здесь пусто.

- Господь всегда здесь.

- Теперь здесь дагор. Ваш Бог оставил это место. Оно проклято. Оно погибнет.

- А если я изгоню дагора?

- Ты не сможешь изгнать дагора, белый человек…

- Посмотрим, - сказал отец Игнасио.

Adiutorium nostrum in nomine Domini, qui fecit caelum et terram… In nomine Jesu Christi Dei et Domini nostri, intercedente immaculata Virgine… Exorcizamus te, omnis immunde spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii…

Капли святой воды упали на грудь больного, на приникшее к этой груди сморщенное тельце. Личико обернулось к священнику. Желтые глаза открылись.

- Перестань брызгать на меня водой, старик!

Отец Игнасио опустился на табурет у постели больного. Голова кружилась.

Больной лежал, закрыв глаза; грудь его мерно вздымалась, и вздымалось вместе с ней крохотное тельце; вернее, верхняя его половина. Остальное, что бы это ни было, вросло в плоть человека, и лишь воспаленный валик мышц указывал, где начинается одно и кончается другое.

Сам же пришелец выглядел лучше, чем в момент их первой встречи, лицо было спокойным и мирным, впалые щеки чуть порозовели.

- Вам надо отдохнуть, отец мой, - тихо, но твердо сказала Мэри. Она стояла рядом, в руках ее дымилась миска с супом.

Отец Игнасио тяжело встал.

- Быть может… - сказал он неожиданно для себя, - лучше дать ему умереть.

- Вы же, - Мэри укоризненно качнула головой, - дали клятву.

- Я давал клятву исцелять людей, а не демонов, - сказал он и побрел наружу. Краем глаза он видел, как Мэри склонилась над постелью.

Старик сидел у входа в часовню, словно надеялся, что место, где раньше обитал Бог больших белых людей, и посейчас способно защитить от зла.

- Твой Бог не помог тебе? - смиренно спросил он.

Отец Игнасио скорбно покачал головой и, в свою очередь, присел на пороге рядом с черным. От старика пахло, против всех ожиданий, сухим деревом.

- Я не боюсь, - сказал старик, - мне скоро уходить в другие края. А вот тебе и белой женщине надо бежать отсюда.

- Я служу Богу, - сказал отец Игнасио, - а Он поручил мне быть здесь.

- Тогда ты погибнешь, - философски сказал старик, - и ты, и она. Ты тоже старик, но она молода. Белая. Молодая. Красивая. Жалко.

- Она готова к испытаниям. Она тоже служит Богу.

- Невеста вашего Бога, да? Она мне так сказала: невеста. Но Бог ушел. Бросил ее. Если она больше не невеста Бога, то кто ее возьмет, а, мой бессильный друг?

«Это не он говорит, - в ужасе подумал отец Игнасио, - это я, я сам, он всего лишь туземец, он не знает таких слов, таких речей».

- Изыди, - пробормотал он.

Старик молча глядел на него, обнажив в ухмылке розовые десны.

Он молился, упав на колени на жестком полу часовни, а когда встал, то ощутил странную опустошенность. На непривычно легких ногах он дошел до госпиталя, откинул москитный полог и заглянул внутрь. Больной спал. Одна рука его лежала на груди, будто защищая что-то. Другой он сжимал руку Мэри. Увидев отца Игнасио, она слабо улыбнулась, прижала палец к губам и осторожно высвободилась. Он смотрел, как она идет меж пустыми койками - бледная, коренастая, не знавшая любви.

- Он приходил в сознание, - сказала она, выйдя за порог. - И назвал себя. Его зовут Глан.

- Глан? Наверняка нет. Что ж, если хочет скрывать имя, его дело. А он не сказал, где подцепил эту тварь?

Сестра торопливо перекрестилась.

- Его невеста ехала к нему. Они любили друг друга. И собирались пожениться. А на корабле она встретила другого.

- Вот как…

- И он чувствовал себя очень несчастным. Он не хотел жить. И там, в порту, один человек сказал ему… Сказал, что есть средство забыть обо всем. До конца дней.

- И передал ему дагора? Прямо в порту? В городе - эту тварь? Какой ужас, сестра Мэри…

- Он говорит, - подтвердила та, - это невыносимый ужас и большой соблазн. Но это тайна, которая открывается только для тех, кто готов принять ее. Тот, кто носит в себе дагора, говорит, что больше не одинок. Бедняга. Как же надо страдать, чтобы согласиться на такое.

- Сестра Мэри, - сказал отец Игнасио тихонько, - Господь посылает нам искушения, а дьявол не дремлет. Ступайте, помолитесь хорошенько…

- Конечно, отец Игнасио, я… я помолюсь о спасении его души.

Он принялся за те обязанности, которые обычно выполняли черные слуги миссии. «Немного послушания не повредит, - думал он, - быть может, Господь сжалится и пошлет знак - иначе что ему, отцу Игнасио, делать?»

- Послушай, белый человек, - старик Мкеле, сидя на корточках, наблюдал за ним. - Ты с девушкой уходишь, я остаюсь. Ухаживаю за тем. Он встает на ноги, тоже уходит. Я опять остаюсь. Умираю здесь.

- Это дом Господень, - возразил отец Игнасио, - и он не должен пустовать. И я не уйду, не оставлю его на растерзание демону. Потом… я же крестил тебя. Кто тебя исповедует? Кто отпустит тебя с миром, как не я? Кто тебя отпоет? Кто похоронит?

- Скоро начнутся дожди, - сказал старик невпопад.

Отец Игнасио поднял голову и поглядел на небо. Заплаты, просвечивающие сквозь густую листву, ярко синели.

- Откуда ты знаешь?

- Муравьи…

Огромный муравейник под слоновым деревом, обычно покрытый тысячами шевелящихся насекомых, точно живым покрывалом, сейчас был почти пуст. Если приглядеться, можно было различить, как муравьи изнутри суетливо затыкали глиной ведущие наружу ходы.

- Они чуют большую воду, - пояснил старик. - Ты же не можешь уйти в свою нору и закрыться там, белый человек?

- У нас есть припасы. Зерно в кувшинах. Масло. Что еще нужно?

- В большой дождь, - сказал старик, - в этих лесах оживает зло. Дагор позовет его, и оно придет сюда.

- С Божьей помощью, - отец Игнасио сжал в руке четки, - мы устоим.

Он читал записи здешних миссионеров, запертых непогодой среди гниющих стен миссии, когда зеленая мохнатая плесень пожирает все

- от постельного белья до требника. «Ничего, - говорил он себе, - это просто дождь, всего-навсего дождь».

Он услышал его ранним утром - тысячи крохотных ножек, шорох по тростниковой крыше, стук по пальмовым листьям. И несмотря на этот стук, вокруг царила странная тишина. Сначала он даже не понял, в чем дело, потом сообразил: смолкли пилы и молотки мириадов насекомых, из ночи в ночь сверлившие ему череп…

Он проглотил свой кофе (маленькая слабость, от которой так трудно отказаться) и взялся за лопату. «Нужно отвести воду от часовни,

- подумал он. - И от хижин. И от госпиталя. Проклятые язычники, дезертировали и бросили его один на один с демоном… Нет, все-таки осталась одна птица. До чего же странно она кричит. Будто плачет».

Он осторожно вертел головой, пытаясь определить, откуда исходит голос. Потом распрямил ноющую спину и шагнул в часовню.

Она распласталась по полу и впрямь как большая птица - или летучая мышь. Черное одеяние по подолу заляпано красной глиной, плечи трясутся.

- Мэри, - сказал он тихонько. - Мэри, дитя мое!

Она вскочила, обратив к нему бледное заплаканное лицо. Пальцы перебирают четки.

- Отец мой… - она всхлипнула, - я хочу исповедаться.

- Я к твоим услугам, дочь моя, - он вздохнул. - Но, может, ты просто… по-человечески… так в чем дело?

Внезапно она бросилась ему на шею, обхватив ее руками, и вновь отчаянно зарыдала.

- Он даже не смотрит на меня!

«Если она больше не невеста Бога, то кто возьмет ее теперь?» - вспомнил он. А вслух сказал:

- Молодой Глан?

- Да. Он все время рассказывает мне, как она красива, эта его Элейна, какого она хорошего воспитания: швейцарский пансион и все такое, и умеет держаться, и…

«Сестра Мэри, - подумал он, - нехороша собой, да и чему тут удивляться - подкидыш. Должно быть, прачка или служанка из господского дома принесла ее под двери приюта, бедное заблудшее создание… Похоже, в ней проснулась кровь ее беспутной матери, и как не вовремя! Впрочем, это всегда бывает не вовремя!»

- Я уже говорил тебе, он, конечно, никакой не Глан, - медленно и неторопливо произнес отец Игнасио. - Насколько я помню, так звали героя модного романа: его бросила возлюбленная, он разочаровался в людях и удалился от мира…

- Ну и что? - пылко сказала Мэри. - Какая разница!

- Когда человек называет себя другим именем, это должно что-то означать. В данном случае это означает, что он отрекся от своей прежней жизни и теперь посвятил себя страданию, так?

- Ну да… - она прижала руки к груди.

- Нет. Он просто больше не способен любить женщину. Дагор убивает мужское начало. Остальное - ложь. В той или иной степени.

- А что же правда?

- Не знаю, - отец Игнасио покачал головой, - возможно, он просто хочет, чтобы его оставили в покое. Страсти внешнего мира не доходят до него.

- Тогда, - Мэри отчаянно вцепилась в его рукав, - я не верю, что не может быть способа… должен быть…

- Ну так молись, чтобы Господь указал его, - сурово сказал отец Игнасио, - и не забивай себе голову дурными страстями.

Сестра виновато потупилась.

- Это все дождь, - сказала она наконец, - от него трудно дышать…

- Да, - согласился он, - это все дождь.

- Он уже может ходить, белый господин.

Старик черным пальцем указал на молодого Глана, который деловито забивал в липкую землю покосившиеся колья ограды.

- Я пытался расспросить его, зачем он шел сюда, - задумчиво проговорил отец Игнасио, - но он не говорит.

- Возможно, дагор не хочет… Они теперь - одно. Он больше не человек, этот белый. Дай ему уйти.

«Мэри», - подумал отец Игнасио. И черный тут же сказал:

- И для девушки так будет лучше. Ты чужой тут. Ты не знаешь эти места. Там дальше - болота. Знаешь, кто там живет?

- Крокодилы, - пожал плечами отец Игнасио. - Что с того… Я видел крокодилов.

- Иногда, - очень тихо сказал старик, - оттуда, с болот, дует желтый ветер. И тогда люди в деревнях начинают болеть лихорадкой…

- Ну да… - согласился он.

- И однажды желтый ветер касается их разума. Мягко, нежно… Тогда они встают со своих циновок и уходят. Они идут и бросаются в болото. Тонут там. Но потом, несколько дней спустя, они восстают из воды. С тех пор они уже не люди.

- Никогда про такое не слышал.

- У них белые глаза, - веско припечатал старик. «Магия смерти, - подумал он. - Магия падали».

- Их можно вызвать. Наши нгомбо это умеют.

- Ваши нгомбо - язычники. И поклоняются демонам.

- Да, - легко согласился старик, - и очень страшным демонам. Очень могущественным. Только…

- Да?

- Никто из них никогда не будет поклоняться дагору. Если человек с дагором приходит в деревню, наши нгомбо его не изгоняют. Они велят людям покинуть деревню. И уходят сами.

- А что потом бывает с теми, кто носит дагора?

- Рано или поздно, - сказал старик, - они тоже уходят. Дагор уводит их. Он знает одно такое место.

- Какое?

- Никто не знает. Только дагор. Этот ваш белый тоже шел туда. Запретное место.

- Их гнездо? - спросил отец Игнасио. - Их дом?

- Никто не знает. Только дагор.

- Откуда они вообще берутся? Как человек принимает в себя дагора?

- А ты не знаешь, белый человек?

- Нет, - покачал головой отец Игнасио.

- И я не знаю. Только тот, кто готов. Тот знает.

Мэри бежала к ним, подобрав полы монашеского одеяния, бледная рука указывала куда-то за хижины…

- Отец Игнасио, - задыхаясь, пролепетала она, - там…

- Наша трапеза скудна, - сказал отец Ингасио, - но мы рады разделить ее с вами.

- Мы можем прибавить к ней кое-что, святой отец, - предложил новоприбывший. - Томпсон - великолепный охотник.

У него были холодные серые глаза и седые виски. Великолепный экземпляр белой расы; платье и душа застегнуты на все пуговицы, что бы ни случилось.

- Сейчас пост, - сухо заметил отец Игнасио, - впрочем, для странствующих возможны и послабления. А вы ведь странствуете…

- Да, - улыбнулась женщина, - и довольно долго. «Прекрасная женщина, прекрасная пара этому лорду Аттертону,

спутница знаменитого путешественника, с виду хрупкая, на деле крепкая и сильная. - Отец Игнасио покосился на сестру Мэри. - Эта, напротив, выцвела, сжалась и побледнела, точно моллюск в раковине монашеских одежд. Я и забыл, до чего же бедняжка нехороша собой, ведь мне не с кем было ее сравнивать».

Словно отвечая его мыслям, сестра Мэри торопливо поднялась:

- Я отнесу еду туда, в госпиталь?

Он рассеянно кивнул. С тех пор как пришли новые люди, молодой Глан так и не вышел из-за больничных стен. Что ж, его можно понять.

Шея женщины была как стебель цветка над распахнутым воротом рубахи. Отец Игнасио отвел глаза.

«Я уже стар», - торопливо подумал он, словно мысль о старости могла принести успокоение.

- Мы с Мэри довольствуемся лепешками, - сказал он, - и плодами.

- Здешние фрукты годятся только для черных, - авторитетно сказал Томпсон. - Желудок белого человека их не выносит.

Он энергично орудовал ножом и вилкой. У Томпсона были загорелое лицо и ярко-голубые маленькие глаза. «Он, должно быть, промышлял слоновой костью, прежде чем податься в проводники, - ни с того, ни с сего подумал отец Игнасио. - Такие всегда блюдут свою выгоду. Должно быть, этот лорд ему очень хорошо заплатил».

А вслух сказал:

- Это всего лишь дело привычки.

- Лечить этих дикарей, - дружелюбно проговорил лорд Аттертон, - благородное дело.

- Это белый. Он забрел сюда, истощенный…

- Но поправляется?

- Да, - сухо сказал отец Игнасио, - поправляется.

- Наша экспедиция с радостью примет его. У нас каждая пара рук на счету.

- Полагаю, для этого он еще недостаточно окреп…

Отец Игнасио вздохнул. «Это было бы лучшим выходом, но подсунуть этим беднягам человека с дагором… И, кстати, что за экспедиция? Возможно, они ищут гигантских обезьян? По словам черных, эти обезьяны в джунглях так и кишат, но ни одному белому не удалось увидеть их еще ни разу, вот странно…»

- Сначала они целыми днями идут, не ведая усталости, - лорд Ат-тертон покачал головой, - и распевают свои песни, а потом ни с того ни с сего пугаются каких-то следов… Мне едва удалось их успокоить, но идти дальше они отказались наотрез. Просто бросили пожитки на землю и стали как вкопанные.

- Все потому, что вы обращались с ними слишком мягко, сударь, - заметил Томпсон.

- В результате пришлось почти все бросить… Осталось только то, что мы могли унести на себе, только самое необходимое.

Отец Игнасио поглядел в окно. На противомоскитной сетке набухали дождевые капли. Двери в госпиталь были распахнуты…

- Наверное, с моей стороны это будет проявлением излишнего любопытства, - сказал он, - если я спрошу, что привело вас сюда?

Лорд Аттертон какое-то время колебался, с вилкой, занесенной над очередным куском, потом сказал:

- Мы ищем затерянный город. Вы ничего не слышали о затерянном городе, святой отец?

- Они тут даже слова такого не знают, - покачал головой отец Игнасио.

- Быть может, вы просто не спрашивали. А среди туземцев ходят рассказы о том, что за болотами, в самом сердце леса, лежат какие-то развалины…

- Туземцы, - сказал отец Игнасио, - расскажут о чем угодно. Особенно, если вы пообещаете им вознаграждение.

- Туземцы всегда врут, - заметил Томпсон.

- Нет, - отец Игнасио покачал головой, - тут сложнее… Они - как дети. Они и сами верят в то, о чем говорят.

- Невероятные вещи рассказывают об этих лесах, это верно, - сказал лорд Аттертон, - и среди них наверняка много выдумки. Но ведь что-то может оказаться правдой?

- Что-то - да. К сожалению. - Он вздохнул.

- Город в сердце леса, - говорил тем временем лорд Аттертон, - руины былого великолепия. Чудесный город…

«Этот человек идет ради славы, - подумал отец Игнасио. - Его жена - ради любви, а вот Томпсон - ради денег. Такие всегда идут ради денег. И, конечно, они ничего не боятся. Они твердо знают, что может быть, а чего не может быть никогда».

Отец Игнасио поднялся.

- Пойдемте, сударыня, - сказал он, - сестра Мэри устроит вас. Она тоже встала, обратив к нему чистые серые глаза.

От миссии к госпиталю теперь был брошен тростниковый настил - грязь хлюпала и проступала сквозь стебли, но, по крайней мере, можно было пройти.

Он остановился на пороге госпиталя, пропустив женщину вперед, и тихо позвал:

- Сестра Мэри!

Сестра Мэри, сидевшая у постели больного, обернулась к ним. Обернулся и больной - он, приподнявшись, смотрел на них, и то ли стон, то ли возглас удивления сорвался с его губ.

- Арчи, - сказала леди Аттертон. - Боже мой, Арчи!

- Так значит, ты теперь леди Аттертон, - молодой человек издал нервный смешок. - Как удачно все сложилось, не правда ли?

- Ричард был очень добр ко мне. Как ты мог, Арчи? Как ты мог меня оставить? Одну, в чужой стране? Среди чужих людей! Как ты мог?

- Что ты такое говоришь, Элейна? Зачем? После того, как ты… как ты разбила мне сердце, после того, как…

Мэри смотрела на них, приоткрыв рот, на скулах ее пылали два ярких пятна.

- Мэри, - сказал отец Игнасио, - проводи леди Аттертон. И помоги ей устроиться.

Он коснулся плеча белокурой женщины.

- Ступайте, сударыня.

- Да, - сказала она, - да. В глазах ее стояли слезы.

- Я устроила ее, отец Игнасио, - сказала Мэри. - Она плачет. Мэри прижала ладони к груди.

- Я… не понимаю. Она говорит… это он оставил ее. Одну, без помощи и поддержки. Они были обручены еще там, дома, и она приехала к нему сюда, в колонию, и день свадьбы был уже назначен, но он даже не встретил ее в порту. Как такое может быть?

- Не знаю.

- Он говорил совсем другое. Я поверила ему, отец Игнасио, он… он тоже плакал, когда рассказывал о ней!

- Ты хочешь спросить меня, - вздохнул отец Игнасио, - кто из них лжет?

- Ну, да.

- Быть может, она. Лорд Аттертон - выгодная партия, не чета мелкому колониальному чиновнику.

- Дурная женщина? - с затаенной надеждой в голосе спросила сестра Мэри.

- Дагор, - скрипуче сказал старик. Отец Игнасио совсем забыл о нем. Туземец сидел на крыльце под пальмовым навесом, рассеянно подставив ладонь под стекающую с листьев струйку воды.

- Что?

- Рядом с дагором никто не знает правды.

- Верно, - сказал отец Игнасио. - Демоны, - он торопливо перекрестился, - могут заставить одержимого видеть и помнить то, чего не было.

- Зачем?

- Не знаю. Кто может постичь намерения демона?

«Лучше бы он умер, - подумал отец Игнасио, - наш молодой Глан, лучше бы он умер в лесах… хотя нет, что я говорю. Тогда бы душа его погибла безвозвратно, а пока он жив, его еще можно спасти. Но как?»

- Почему я, - шептал он, и Распятый глядел на него из полумрака часовни, - святая Мария, почему именно я…

«Они уйдут, - повторял он про себя по дороге к госпиталю. - Дождь кончится, и они уйдут. Слава Богу!

Почему мне так тревожно? Достойные люди, белые люди, а я так долго не видел белых людей».

Отец Игнасио уже протянул руку, чтобы откинуть полог, закрывающий дверь в госпиталь, но замер. Из полутьмы доносился тихий шепот.

Он кашлянул, шепот стих.

Он вошел.

Леди Аттертон и молодой Арчи сидели друг против друга: он - на кровати, она - на табуретке. В своих исхудалых руках он сжимал ее руку.

- Я подумала, - сказала Элейна, словно оправдываясь, - нам надо позабыть обиды. Арчи был на пороге смерти. Неужели я…

- Мне уже легче, - торопливо сказал молодой человек. - Не тревожься, не терзай себя.

Отец Игнасио обернулся. Из сумрака на него сверкнули расширенные блестящие глаза.

- Сестра Мэри? - удивился он. - Что вы тут делаете, дитя мое?

- А она? - сдавленным голосом спросила девушка. - Что она здесь делает?

- Дорогая моя, я просто пришла проведать… - снисходительно начала женщина, но не успела договорить.

Сестра Мэри уже стояла у изголовья постели. Отец Игнасио протянул руку, пытаясь задержать ее, но не успел. Два красных пятна по-прежнему пылали у нее на щеках.

- Как благородно с вашей стороны - проведать больного! А вдруг он заразен? Вы не боитесь заболеть, а, прекрасная леди?

Она рассмеялась сухим истерическим смехом.

- Но Арчи сказал мне…

- Чем он болен, да? Ты сказал ей, Арчи?

Тот молчал, опустив голову, и не успел отреагировать, когда руки, привыкшие к тяжелой работе, обвили его шею и с силой рванули ворот рубахи. Полотно, треснув, разошлось.

- Гляди, женщина!

- Мэри! - воскликнул молодой человек с мукой в голосе. Он пытался то оттолкнуть ее, то заслониться руками.

- Боже мой, - прошептала леди Аттертон. - Она непроизвольно положила руку на горло и застыла так, лишь бледные губы чуть шевелились.

В наступившей тишине звучал смех Мэри - громкий, торжествующий.

- Лихорадка - паршивая штука, - сказал Томпсон. - В бреду что только не померещится. Я как-то подцепил такую. Мне казалось, что у меня две головы, представляете?

- Но ему не кажется, - сухо возразил лорд Аттертон. - У него действительно две головы. Боже мой, я никогда… Вы слыхали раньше о чем-нибудь подобном, отец Игнасио?

- Краем уха. В домах призрения, в больницах, даже городских, иногда рассказывают странные вещи.

- И что это, как вы думаете? Какой-нибудь неизвестный науке паразит?

- Скорее, демон, - вздохнул отец Игнасио.

- Бросьте, это антинаучно.

- А я не ученый. Я священник.

- Какое-то высокоорганизованное существо, - продолжал рассуждать лорд Аттертон, - возможно, даже разновидность обезьян…

- Или людей, - спокойно подсказал Томпсон.

- Ну… нет, скорее, низших обезьян. Зачем подвергать себя опасности, строить гнезда, разыскивать пищу, когда можно получить все сразу. Они начали как-то… привлекать к себе людей, приваживать…

- Как может такая мерзость кого-то привлечь?

- Возможно, играя на чувстве сострадания. Симпатии. Возможно, особый запах, вызывающий у человека привыкание. Привязанность. Желание никогда не расставаться. Постепенно контакт все ближе. Все теснее. Пока наконец носитель и паразит не сращиваются в единое целое. Бедняга Арчи, должно быть, подцепил своего наездника случайно, поскольку это сугубо местный паразит. Где-то в сердце леса могут прятаться целые поселения, пораженные…

- Обезьяны, сударь мой, не разговаривают, - возразил отец Игнасио, - а я сам слышал: эта мерзость владеет человеческой речью. И не туземным наречием, нет…

- Ну, - снисходительно пояснил лорд Аттертон, - это вполне понятно. У них общая нервная система. Они, в сущности, одно целое. И если даже бедный юноша пребывает в неведении, его спутник…

«Идиоты, - думал отец Игнасио, и кровь пульсировала в охваченном лихорадкой мозгу, - несчастные дураки. Они не способны узнать демона, даже когда наступят на него. Ах, хоть бы этот Аттертон убедился, что от больного нет никакого проку, убедился и ушел искать свой затерянный город!»

- Так вы говорите, он куда-то направлялся, ваш пациент? - в глазах Аттертона двумя сверкающими точками отражалось пламя лампы. - Куда?

- Он был болен, - сухо сказал отец Игнасио, - не в себе.

Сам он ощущал озноб и жар одновременно. Сырость проникла в кости, суставы распухли и ныли, в ушах стоял непрерывный звон.

«Опять, - подумал он, - опять начинается. Иисус, Святая дева, только не это, только не сейчас».

- Послушайте, сударь, - он помотал головой, чтобы отогнать дурноту, но от этого стало только хуже, - здесь лишь хижины. Жалкие хижины, построенные на сваях, чтобы уберечься от змей и ядовитых насекомых, да еще ограды из кольев, с которых скалятся черепа. Считается, они отпугивают злых духов, понимаете?

- Остались легенды, - возразил Ричард Аттертон, - легенды, которые передают шепотом, из уст в уста… О могучем народе, повелевавшем некогда этой землей. Даже дикими зверями, даже насекомыми… Их правители насылали на непокорные племена отряды красных муравьев… Когда такое войско шло по лесу, от него бежали все, даже леопарды. Говорят, эти люди сами могли оборачиваться леопардами.

- Они и сейчас могут, - отец Игнасио прикрыл воспаленные глаза.

- Люди-леопарды, так они говорят. Люди-леопарды, которые приходят по ночам и крадут детей. Крест и молитва, друг мой, крест и молитва. Эта земля населена демонами. Послушайте, сударь, - он оттянул пальцем жесткий воротничок, - у вас есть все. Репутация. Состояние. Молодая жена. Эта земля беспощадна к чужакам. Да что там, она ко всем беспощадна. В конце концов, вы пользуетесь тут моим гостеприимством. И я вправе отказать вам в некоторых… экспериментах.

- В самом деле? - мягко сказал лорд Аттертон, глядя на священника холодными серыми глазами. - Жаль. Я думал, дух познания вам не чужд. Ведь чудеса этого мира тоже по-своему славят Бога, не так ли? Кстати, вы мне напомнили одну старую фотографию. Одного человека, о нем писали в газетах. Давно. Ну, вы должны помнить, если в то время жили в Европе. Врача. Он…

- Я не стану препятствовать вам, - устало сказал отец Игнасио,

- но и помогать не стану. Да и чем тут можно помочь? Только прошу вас, избавьте от этого зрелища женщин.

- Ну, разумеется, - кивнул лорд Аттертон, - разумеется.

Напитанный влагой полог словно оброс ворсом. Прежде чем отец Игнасио успел коснуться полотна, он понял: ткань сплошь покрыта бледными ночными бабочками. Насекомые карабкались друг на друга, топорщили крылышки, срывались и вновь ползли вверх. Ему показалось, он слышит тихий, но неумолчный шорох, чуть заметное потрескивание, шуршание хитина о хитин.

- Наверное, дождь загнал их сюда, - заключил лорд Аттертон. - Я несколько раз был свидетелем подобного явления. Они облепили буквально всю палатку, буквально всю палатку…

- Простите, - отец Игнасио виновато усмехнулся, - не могу… с детства не люблю насекомых.

Он сглотнул, подавляя непроизвольные спазмы.

- В тропиках много насекомых, - его спутник мягко отдернул полог. Насекомые зашевелились сильнее, пытаясь удержаться на ткани, крылья мелко затрепетали в сыром воздухе. - Вам бы следовало привыкнуть. Попадаются очень любопытные экземпляры, знаете… Один мой коллега, сотрудник Британского музея, так он рассказывал…

«Он говорит слишком много, - подумал отец Игнасио, - должно быть, ему не по себе, как бы он ни пытался это скрыть».

Молодой человек сидел на табурете под окном, откуда падал бледный серый свет, и выстругивал ножом ложку. В комнате остро пахло сырой древесиной и карболкой.

Увидев вошедших, он поднял глаза, но так и остался сидеть. Плечи его были обернуты простыней. «Должно быть, - решил отец Игнасио, - Мэри забрала рубашку, чтобы зашить».

- Лорд Аттертон хотел поговорить с вами, друг мой.

- Разумеется, - тот кивнул. Глаза его были прозрачны и безмятежны.

- Это касается затерянного города. Экспедиция забрела сюда в поисках… - отец Игнасио пожал плечами и отступил, предоставляя инициативу лорду Аттертону.

Арчи удивленно приподнял брови:

- В любой конторе на побережье уверены, что здесь, в лесах, полно сокровищ и затерянных городов. Но это просто сказки, которые клерки рассказывают друг другу. Красивые сказки.

- Но вы же куда-то шли!

Молодой человек нахмурился, опустил глаза и принялся вертеть в руках ложку. Он пробормотал:

- Я шел не куда, а откуда.

- Понимаю, - настаивал лорд Аттертон, - но…

И смолк. Отец Игнасио в ужасе смотрел, как под простыней, укрывающей плечи и грудь юноши, что-то забилось, точно пойманная птица.

- Город есть, белый человек…

Голос был пронзительный, высокий, и путешественник непроизвольно отшатнулся.

- Много хижин, больших хижин… вы ведь это называете городом? Мертвые хижины! Там, где озеро, и арки над водой, и скалы, и подземные гроты, и громадные каменные люди… Все застыло, все ждет… мертвое. Пустое.

- Да, - кивал лорд Аттертон, - да.

- Ты лжешь, отродье нечистого! - воскликнул отец Игнасио.

- Хочешь увидеть его, пришелец? Пойдем. Пойдем туда, и я покажу тебе…

- Нет! - молодой человек встал, кутаясь в простыню. - Нет! Я никуда не пойду. Я еще слаб! Видишь? Видишь?

Он, продолжая одной рукой стягивать у горла простыню, вытянул другую вперед. Рука так и ходила, пальцы тряслись.

Путешественник нерешительно оглянулся на отца Игнасио. Тот молчал.

- Э… - лорд Аттертон сделал робкий шаг вперед, - так где… Молчание.

Юноша вновь опустился на табуретку.

- С ними… с ней… нет, - пробормотал он.

- Пойдемте, друг мой, - вздохнул отец Игнасио, - не надо его больше тревожить.

Молодой человек сидел неподвижно, голова его поникла, казалось, он впал в транс.

Ричард Аттертон топтался у выхода, потом осторожно отодвинул полог. Насекомые на нем вновь зашевелились, царапая ткань крохотными коготками. Вокруг стоял удушливый запах гниющих плодов, плесени, сырой земли…

- По крайней мере, я теперь знаю, - сказал лорд Аттертон. - Я не ошибся. Город существует.

Несколько белых бабочек, оторвавшись от полога, кружили около его лица.

Он ворочался на жесткой койке. Постель была влажной, воздух - неподвижным и горячим.

«Грех думать так, но лучше бы он согласился уйти с ними, этот несчастный.

Мерзкая тварь их нарочно дразнит! Почему мысли путаются в голове? Проклятая лихорадка, да еще духота… Совершенно нечем дышать…

Нечем дышать?»

Его подбросило на койке.

Под потолком лениво вращались белесые клубы дыма.

Он торопливо оделся и выбежал наружу. Часовня пылала, госпитальный барак - тоже. Огненные змейки ползли по бревнам, шипели и рассыпались искрами.

Остальные уже были здесь, они стояли, озираясь. Отец Игнасио сморгнул слезы: три колеблющихся в жарком мареве фигуры…

- Мэри! - крикнул он и закашлялся. - Мэри…

- Она там, - сказала тьма за его спиной.

Старик сидел на корточках под дождем, дождь блестел на его плечах, на коленях…

Госпиталь горел, словно соломенный. Но ведь дерево так пропиталось водой… Лампа? Кто-то опрокинул лампу? Вспыхнули запасы пальмового масла, которым он заправлял лампады? Спирта, которым он обрабатывал раны?

Из-под крыши вырвался сноп искр, одна из балок переломилась пополам и провалилась внутрь.

- Мэри! - он воздел кулаки в бессильном отчаянии.

Она бросилась туда, к нему. Спасти? Найти у него защиту? Умереть вместе с ним?

- Отойдите, святой отец!

Ричард Аттертон решительным движением обмакнул куртку в бочонок с дождевой водой, набросил на голову и ринулся в пламя.

Белая стройная женщина рванулась следом, он удержал ее за локоть.

Она попыталась вырваться с неожиданной силой, потом обмякла и теперь стояла рядом, шепча что-то и кусая костяшки пальцев.

- Он выберется, сударыня. - Томпсон аккуратно сворачивал тюк с пожитками, карабин у него за плечами блестел вороненым стволом.

Огненный крест вспыхнул в черном небе над часовней, потом погас.

- Вот они, Боже мой, Боже мой! - всхлипнула Элейна. Она бежала навстречу, оступаясь и оскальзываясь в грязи.

- Ричард! Господи, я уж подумала…

- Все в порядке, дорогая. - Лорд Аттертон поддерживал молодого человека под руку. - Как вы себя чувствуете, Арчи?

- Я… не беспокойтесь. Я могу идти.

Мэри тоже стояла рядом, жадно хватая ртом воздух; рука Арчи обвивалась вокруг ее шеи. Сестра, видно, пыталась в дыму дотащить его до выхода, когда им на помощь пришел Аттертон. Никто не обратил внимания, когда она отошла и встала, прислонившись к дереву.

Отец Игнасио подошел к девушке и опустил руку ей на плечо. Ее белая косынка стала черной.

- Как ты себя чувствуешь, милая?

Она поглядела на него отсутствующим взглядом, потом всхлипнула. На лице ее лежали отсветы пламени. Когда она провела рукой по лицу, стирая пепел, он увидел, что вместе с пеплом с лица исчезли брови. Ресницы порыжели и съежились.

- Почему так? - всхлипнула она. - Почему?

- Не знаю, - он вздохнул. - Возможно, какое-то животное… Возможно, туземцы. Стрелы, обернутые горящей соломой, что-то в этом роде.

И тут же понял: она не об этом. «Она из тех, кого не любят, - подумал он. - Никто. Никогда. Что бы они ни делали, как бы ни старались… Их просто не замечают, а если и замечают, пожимают плечами и отворачиваются. Бедняжка… Этого не поправишь, это от рождения. Судьба».

- Ты молодец, - сказал он, - ты спасла ему жизнь. Отважная девушка.

Она вновь прерывисто всхлипнула.

Отец Игнасио покачал головой. «От миссии почти ничего не осталось. И все же нас не ограбили, - подумал он, - не убили: бывало и такое». Он крепче сжал плечо девушки.

- Пойдем, моя дорогая, - сказал он, - пойдем, тебе надо умыться.

- Похоже, - сказал Ричард Аттертон, - наши споры разрешились сами собой. Теперь нам ничего не остается, как двигаться вперед.

Они сидели на впопыхах настланном помосте, под наспех собранным навесом из пальмовых листьев. Здесь же громоздились скудные пожитки - все, что удалось спасти в развалинах, где грязь мешалась с пеплом.

- Вперед? - отец Игнасио покачал головой. - Нет… делайте, что хотите, но мы с Мэри возвращаемся.

Он невольно перевел взгляд на обгоревшую часовню - вернее, на то, что от нее осталось: стена, чернеющая на фоне леса.

- Помилуйте, святой отец! У вас нет ни пищи, ни снаряжения, ни оружия! У меня же есть револьвер, с которым я никогда не расстаюсь, а у Томпсона - карабин. Но это мы берем с собой. А если на вас нападет хищник? Зверь или человек? Вы хотите обречь ее, - он кивнул в сторону Мэри, - на гибель? Эту милую девушку?

«А ведь он вовсе не считает сестру Мэри милой девушкой, - подумал отец Игнасио. - Она для него - пустое место. Никто. Этот комплимент - для меня».

- Нам нельзя разделяться, святой отец! Это опасно. Подумайте, вы ведь, - он безжалостно поглядел на отца Игнасио холодными серыми глазами, - старик. Да еще больны лихорадкой, так ведь? Что будет с сестрой, если вы сляжете где-нибудь в лесу - в жару, в бреду? Кстати, а ты как себя чувствуешь, дорогая?

- Все в порядке, Ричард, - леди Аттертон улыбнулась в ответ бледными губами. - Здесь просто немножко сыро, вот и все.

- Надо развести костер, - сказал Томпсон и встал.

- Я помогу, - молодой человек, в свою очередь, торопливо поднялся. Он был в рубахе (Мэри зашила ее у ворота грубыми неловкими стежками), но по-прежнему кутался в побуревшее, в разводах сажи, одеяло.

Он встал и направился к пожарищу, где еще дымились и шипели уголья.

- Услужливый молодой человек, - заметил Ричард Аттертон. - Несмотря на… то, что прилагается к нему в дополнение, он кажется вполне достойным спутником.

- Он присоединится к нам с Мэри, - сказал отец Игнасио.

- Нет, друг мой, я просто не могу отпустить вас. Ни его. Ни вас.

- Послушайте, - отец Игнасио наклонился вперед, умоляюще стиснув ладони, - вернемся назад. Помогите нам. Мне, сестре Мэри. Во имя… - он сглотнул и продолжал уже тверже, - во имя Господа помогите. Кому вы поверили? Демону? Твари? И готовы пойти по ее слову и повести на гибель свою жену? Никакого города нет, иначе я бы слышал о нем.

- Зато об озере я знаю точно. О нем рассказывал Ловетт. Он добрался до него и вернулся, правда, все думали, что он повредился в уме. Ловетт рассказывал такие странные вещи… И знаете, отец Игнасио, это не так уж далеко отсюда. Несколько переходов. Всего несколько переходов. А потом я доставлю вас в город - как хрустальную вазу, целым и невредимым.

Ричард лихорадочно потер руки.

- Нас будет шестеро, - сказал он, - шестеро. И мы пойдем медленно и будем помогать друг другу. Разве это не то, что должны делать люди, отец Игнасио?

- В принципе, да, - шепотом сказал священник, - в принципе, да.

Он рылся на пепелище, пытаясь найти хоть что-то… Но статуя Распятого была деревянной, покров рассыпался в прах, а серебряная чаша оплавилась. В конце концов он нашел требник - сафьяновый переплет сморщился и обгорел по краям, листы по углам изъедены пламенем… Вдобавок он был слипшимся, сырым от дождя.

Старый Мигель сидел поблизости на новенькой циновке - видно, сплел ее только что из травы и листьев. Вода стекала у него по голове и плечам.

Отец Игнасио подошел и присел рядом на обгоревшую балку. Ноги болели. В спине копошился огненный скорпион.

- Эта тварь все врала, верно ведь? - спросил священник. - Про город? Никакого города нет?

- Город есть, - сказал старик, - но он не для людей.

- А для кого?

Старик молча пожал плечами.

- Как же быть?

Старик поглядел на него, и отец Игнасио в ужасе увидел, что глаза у того белые с опаловым молочным отливом.

- Завтра за мной придут, - сказал старик.

- Кто?

- Те, кому я служу. Я думал, твой Бог сильнее. Но он ушел. Хочешь посмотреть на них, глупый раб слабого бога?

- Нет, - сказал отец Игнасио.

- Твоя Мэри все равно умрет. У нее печать смерти на лице.

- Тогда я буду рядом, чтобы причастить ее и отпустить в дальнюю дорогу, - сказал отец Игнасио. - В чудесную дальнюю дорогу, где только свет, и золото, и лазурь…

- Она не пойдет туда. Она пойдет другой дорогой - а там мрак… огонь и мрак…

- Нет! У каждой души есть надежда на спасение, старик! До последнего мига, до последнего дыхания.

- Ты хороший человек, чужак. Ты ее жалеешь. Ты добрый. Но почему дагор пришел сюда?

- Что?

- Что ты такого сотворил, слуга чужого бога, что дагор прошел через болота, через гнилые леса, прошел, чтобы найти тебя?

Старик глядел на священника полупрозрачными бельмами. Отец Игнасио сидел, прижимая к груди пахнущий плесенью требник, и ладони его были черны от сажи.

Не так-то просто срезать себе посох в лесу, где все криво, где деревья, переплетаясь, душат друг друга так, что и не разберешь, где чья ветка. Он раздвигал гибкие плети, свисающие с ветвей густой зеленой бахромой, и цветы, которыми они были увенчаны, касались его лица полуоткрытыми влажными ртами, мясистыми губами - алыми, желтыми, розовыми. Мэри шла рядом, опустив глаза - на косынке грязные разводы, нехитрые пожитки за спиной. Юноша поддерживал ее под локоть. Идти и впрямь было трудно: почва напиталась водой, которая проступала сквозь нее при каждом шаге, башнями и пагодами прорастали причудливые грибы. Бледный мох распадался на легкие хлопья от прикосновения посоха.

Лучше бы этот Арчи держался подальше от девушки, но она едва стоит на ногах. Аттертону и так тяжело - щадя остальных, он нагрузил на себя большую часть пожитков. Получился весьма внушительный тюк - этот человек воистину двужильный. У Томпсона груз поменьше, наверное, так и было задумано. Ведь он, рыскавший по сторонам с карабином наперевес - единственная их защита.

«Большие кошки, - думал отец Игнасио, - большие кошки прыгают сверху, они бьют лапой сюда, в шейные позвонки, они по-своему милосердны, это быстрая смерть. И кто разглядит пятнистую шкуру в этой игре теней и света? Или змею, обвившую ветку?»

Он горько усмехнулся: змеи, леопарды! Простые, бесхитростные души, Божьи твари, выполняющие Божью волю. Он, отец Игнасио, вполне готов был, уподобившись святому Франциску, сказать: «Брат мой, волк!». И с каким бы тихим удовлетворением встретил он сестру свою смерть. Но мог бы он сейчас сказать о человеке: «Брат мой»?

Томпсон обернулся и крикнул что-то. Шум бьющей в листья воды заглушил его слова.

- Что? - переспросил отец Игнасио.

Охотник замедлил шаг и, когда отец Игнасио поравнялся с ним, сказал:

- Дождь скоро закончится.

- Да? - с сомнением переспросила Мэри.

- Попугаи. Я видел попугаев.

Он указал рукой куда-то в чащу, где яркие вспышки мелькали среди темных деревьев.

- Да, - согласился отец Игнасио, - это хорошо. И дождь кончился. И вместе с ним окончился лес.

Они видели деревья, сплошь затянутые паутиной - точно полупрозрачным шатром, в котором шевелились смутные черные пятна. Они прошли мимо огромных, выше человеческого роста муравейников. Мимо раздутых, будто изуродованных слоновой болезнью стволов. И наконец они увидели болото, издали казавшееся зеленым лугом, из которого кое-где торчали пучки деревьев.

Ричард Аттертон указал затянутой в перчатку рукой:

- Тропа!

И верно, тут была тропа, точнее, след, словно оставленный гигантским слизняком. Ноги здесь до колен проваливались в бурую слизь, но это был единственный путь - по бокам тропы простиралась трясина. Точно пальцы утопленников, тянулись из нее на поверхность белые и синие кувшинки. Над трясиной стоял неумолчный звон москитов, отец Игнасио ударил себя по руке; на тыльной стороне кисти осталось красное пятно.

- Не нравится мне это место, - негромко произнес Томпсон. - Туземцы верят, что в таких местах живет дьявол.

Отец Игнасио поспешно перекрестился.

- Спаси нас Господь, - пробормотал он.

- Черные оставляют ему еду и бусы… Подарки. Тогда он пропускает их, а если ничего не дать - забирает себе. Так они говорят.

- Я не стану дарить подарки нечисти, - сквозь зубы процедил отец Игнасио. - А если кто из вас попробует - прокляну!

- Но тогда… - прошептала сестра Мэри, - мы все погибнем?

- Сестра Мэри! - изумленно воззрился на нее отец Игнасио.

- Я не верю в водяных дьяволов, - сказал Ричард Аттертон. - Полагаю, это какое-то крупное животное.

- Что не лучше, - Томпсон обшаривал водяную гладь яркими синими глазами.

- Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum. Benedicta tu in mulieribus et benedictus fructus ventris tui Jesus. Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus nunc et in hora mortis nostras?

Отец Игнасио шептал почти беззвучно, ноги его утопали в бурой слизи, руки и лицо были изъедены москитами, веки вспухли. В глубине болота колыхалось нечто - то ли пузыри газа, всплывающие со дна, то ли обломок дерева… По бокам тропы зеленели островки травы, но когда он попытался ступить на такой, тот просто ушел в воду под ногой. Перед лицом отца Игнасио на миг возникла собственная тень на поверхности воды, окруженная ореолом лучей.

- Amen, - заключил он громко и отпрянул.

- Что там? - спросила Мэри.

- Ничего, - отец Игнасио выпростал ногу из спутанных водяных растений, - ничего.

Тропа начала забирать вверх, кувшинки исчезли, зато вокруг вспыхнули огоньки тигровых лилий. «Интересно, кто ее проложил, - думал отец Игнасио, - и, главное, зачем. Здесь ведь поблизости нет никаких поселений».

Теперь, на возвышении, стало видно: то, что он принимал за синий клочок неба с редкими облаками, оказалось водной гладью, простиравшейся до самого горизонта. Облака на самом деле были островками с купами темных деревьев.

- Вот оно! - Ричард Аттертон стоял, полной грудью вдыхая влажный воздух. - Озеро! Огромное озеро, сердце этой земли!

Берег уходил в обе стороны гигантским полукружием.

- Мы можем устроить здесь стоянку, - предложил Томпсон.

- Нет, - сказал Ричард Аттертон, - нет. Мы пойдем… Где этот город, Арчи? Где скалы? В какой стороне?

Арчи вздрогнул, как от удара.

- Не знаю, - проговорил он, - это не я… это он… Я никогда здесь не был. Он знает.

- Тогда пусть скажет, - Аттертон повелительно поглядел на Арчи, даже не на Арчи, на его грудь, трепещущую под грубой тканью.

Молчание.

Аттертон извлек из своего тюка со снаряжением бинокль и оглядел побережье.

- Там! - сказал он наконец.

Отец Игнасио напряг старческие глаза, но увидел лишь что-то белое, уходящее в синеву озера.

- Скалы, - пояснил Томпсон, которому не нужен был бинокль, - белые скалы. Там наверняка пещеры, вымытые водой, и все такое.

Скалы возвышались над водой и отражались в ней, вода вымыла в них причудливые проемы, ветер вырезал в породе рельефы, драконы и горгульи проступали и тут же расплывались, теряясь в мешанине выступов и впадин.

- Мы можем бродить по берегу хоть год, - Томпсон пожал плечами. - Разве только… эта тварь знает, где нужное место, верно?

- Если его спросить, - задумчиво проговорил Аттертон, - заставить заговорить. Спросите его, Арчи.

- Он говорит, только когда хочет, - виновато сказал молодой человек. - Очень редко.

- Где? - Аттертон повысил голос, повелительно глядя на скрытую под тканью выпуклость на груди юноши. - Где?

Они замолчали. Ветер свистел в песке, крохотные волны с шорохом набегали на берег, лениво перекатывая пучки гнилой травы.

Аттертон стиснул челюсти так, что под кожей проступили очертания черепа. Взгляд его резал как нож.

- Надо спросить его напрямую, - сказал он тихо. - Напрямую. Он сделал шаг по направлению к юноше и вновь застыл в задумчивости.

- Не делайте этого, - взмолился отец Игнасио. Аттертон поглядел на него холодным бешеным взглядом.

- Даже не пробуй помешать мне, старик, - сказал он. Раскрытой ладонью он толкнул священника в плечо, и тот с размаху сел на песок, беспомощно ловя воздух раскрытым ртом.

- Томпсон!

Томпсон с готовностью обернулся.

- Помоги мне отвести его в заросли.

- Нет! - жалобно вскрикнул юноша. - Нет! Не надо!

- Ричард! - в глазах леди Аттертон металась тревога.

- Не вмешивайся, дорогая, - Ричард Аттертон сурово покачал головой, - сейчас не вмешивайся.

Он неуклонно подталкивал молодого человека к зеленому частоколу ветвей. Тот, обернувшись, крикнул:

- Нет, Элейна! Не ходи сюда! Не смотри. Томпсон следовал за ними с карабином наперевес.

- Боже мой, - шептала леди Аттертон, закрыв лицо руками. - Боже мой!

Из зарослей донесся пронзительный, режущий, нечеловеческий визг.

- Что они там делают?

- Отец Игнасио! - Мэри вцепилась ему в рукав, и он, кряхтя, поднялся. - Отец Игнасио, умоляю вас! Во имя Господа! Прекратите это. Не позволяйте им…

- Испытывать этого демона?

- Но они не испытывают демона. Они мучают человека. Отец Иг-насио…

«Двое сильных мужчин, - думал отец Игнасио, - направляясь к зарослям, а я уже старик. И потом… разве эта тварь не заслужила?»

Томпсон держал молодого человека за руки, прижимая его к стволу гигантского дерева, а Ричард Аттертон стоял, наклонившись над ним; отцу Игнасио была видна лишь его согнутая спина.

Он кашлянул, и Аттертон обернулся.

- Идите отсюда, святой отец, - приказал он, дернув головой, ибо руки у него были заняты. - Это зрелище не для вас.

- Я видел и не такое, - сказал отец Игнасио. - Но это неважно. Прекратите мучить человека.

- Но мы не трогаем человека.

- Все, что чувствует дагор, чувствует и человек.

- Откуда вы знаете? Вы тоже этим занимались?

- Отец Игнасио! - слабо позвал юноша.

- Я не пытал дагора. Я хотел его уничтожить. Хватит, Аттертон. А то я подумаю…

- Да? - холодно спросил тот.

- Что вами движут… личные чувства.

- Что за чушь? - в голосе Аттертона слышалось возмущение. Слишком явное.

- Элейна, - сказал священник. - Я не слепой. И еще. Что скажет ваша жена, если узнает, отчего на самом деле сгорела миссия?

- Что?

- Вы подожгли миссию, Аттертон. Чтобы не оставить нам возможности выбора. Там сгорело все, буквально все, а на вашем снаряжении нет даже следов сажи. Вы вынесли его заранее.

- Это правда, Аттертон? - с интересом спросил Томпсон.

- Нет, конечно, - холодно ответил тот. - Старик свихнулся. Тем не менее он выпрямился и раздраженно отер руки пучком листьев.

Отец Игнасио негромко сказал:

- Вставай, Арчи. Томпсон, отпусти его.

Тот вопросительно взглянул на Аттертона, который резко кивнул в ответ. Арчи поднялся, стягивая на груди одеяло, на котором сейчас проступали бурые пятна.

Сестра Мэри устремилась к нему, бросив через плечо презрительный взгляд на вторую женщину, которая стояла, стиснув тонкие пальцы.

- Арчи! Они тебя… тебе очень больно?

- Мне - нет, - молодой человек покачал головой. - Все в порядке, Мэри. И странная вещь, да… Вон там. Идемте, я покажу вам.

- Город, - шептал молодой человек, - дивный город! Значит, он и вправду существует.

- Это? - Ричард Аттертон хватал воздух ртом. - Этих скал нико

гда не касалась рука человека. Ветер и вода, вот и все! Здесь нет ничего, кроме ветра и воды.

- Но я же вижу! Боже мой, арки и величественные колонны, и радуга на водной завесе… И храм, дивный храм, стрельчатая арка и сияние изнутри…

Он говорил точно в бреду.

Аттертон, потеряв самообладание, схватил юношу за плечи и встряхнул. Одеяло на миг сползло с плеч Арчи, и тот судорожно стал натягивать его обратно. Больше, казалось, его ничего не интересовало.

- Это дагор, - сказал отец Игнасио.

- Что? - Ричард Аттертон растерянно обернулся к нему.

- Вы спросили дагора, и он показал город. Но только ему одному. Не вам.

Он обернулся к белым скалам, нависшим над озером. На миг отцу Игнасио показалось, что там, в воде, отражение было немного иным… совсем иным… башни, шпили и прекрасные, спокойные лица белокаменных статуй.

- Эта тварь издевается надо мной? - голос Аттертона звучал прерывисто; гнев сдавил ему горло.

- Аттертон, - предупредил отец Игнасио, - хватит.

Арчи обернулся и поглядел на путешественника в упор. Глаза юноши были светлые и ясные, как у ребенка.

- Я пойду туда, - сказал он спокойно. - Вы не видите, а я вижу… что ж… мраморные ступени поднимаются над водой, и свет играет на волнах, свет из храма…

- Друг мой, - устало сказал отец Игнасио, - это иллюзия. Обман.

- Верно, - согласился молодой человек, - я вижу истину. А вы - иллюзию.

Он медленно побрел к воде и погрузился в озеро по пояс. Концы одеяла плыли за ним, распластавшись по воде.

- Там, в озере, наверняка кто-то прячется, - жалобно сказала Мэри, - кто-то страшный.

- Не думаю, что хоть одно чудовище осмелится напасть на человека с дагором, - покачал головой отец Игнасио.

Аттертон следил, напрягшись, вытянув шею, на которой проступили жилы. Леди Аттертон стояла рядом, закусив губу, не глядя на мужа. «Одержимы, - подумал он, - все они одержимы…»

Молодой человек дошел до белых скал и, оказавшись напротив черневшей в камне трещины, начал подниматься, - словно под водой и впрямь скрывались пологие ступени.

Это и есть ворота в его дивный храм? Эта трещина? По крайней мере он идет туда так, словно…

Золото, и лазурь, и радуга витража на беломраморных плитах, и высокие голоса на хорах, и…

Он затряс головой, отгоняя наваждение, и, сморгнув, увидел исчезающую в черном разломе бледную фигуру.

- Спаси его Господь, - мелко крестясь, шептала сестра Мэри, - спаси его Господь…

Там, в пещерах, должно быть, все источено водой, провалы, бездонные пропасти…

И если эти пропасти поглотят юного Арчи с его страшной ношей, это еще не худший исход…

Он сел на песок - ладонь тут же начали обгрызать песчаные блохи. Перед глазными яблоками пульсировали пурпурные круги.

- Похоже, - заметил Томпсон, - ждать придется долго.

- Нет! - Сестра Мэри вытянула бледную руку. - Вот он! Бледная фигура вновь возникла на фоне черной трещины. Юноша

неторопливо вошел в воду, спускаясь по невидимым ступеням… Одной рукой он стягивал одеяло на груди, в другой что-то держал…

Подойдя к берегу и стоя по колено в воде, он протянул нечто Элейне, но Аттертон выбросил вперед длинную руку.

- Господь всемогущий, - пробормотал он, разглядывая добычу, - это же…

Через его плечо отец Игнасио видел статуэтку, выточенную из цельного зеленого камня. Лучи заходящего солнца пронзали ее насквозь, бросая на песок чистые травяные тона.

- Изумруд, - сказал Томпсон.

- Не обязательно, - Аттертон так и сяк поворачивал статуэтку в руке. - Хризопраз. Или хризоберилл. Я встречал такие фигуры, но из терракоты. Видите, какая у нее голова?

- Жабы, - заключил отец Игнасио, - или змеи. Как бы то ни было, это не человек. Это дьяволица. Мерзость. Где ты ее нашел, Арчи?

- Там, - молодой человек махнул рукой в направлении скал. - Там есть что-то вроде алтаря. Зал с колоннами, и вверху ряд отверстий, сквозь которые проникает свет. На стенах рисунки. И в перекрестье лучей на каменном троне сидит такая, но огромная. Эту она держала на коленях.

- Сао, - прошептал Аттертон, - мы нашли затерянный город сао!

Легендарный могучий народ, гиганты, прибывшие неизвестно откуда. Это… да, это их статуэтка. То, что попадалось до сих пор - жалкие копии, подражание, подделка.

- Их статуэтка, да? - Томпсон покачал головой. - В таком случае они не были людьми.

- Вовсе нет, - возразил Аттертон, - это Зверомаска. Ритуальная. В такие обряжались танцовщики. Господи, кто бы мог подумать, кто бы мог предвидеть… город сао… его искали на юге, а он здесь, в сердце континента…

«Зверомаска, - думал отец Игнасио, - о нет, вряд ли. Ведь что бы ни говорили о черных, они буквалисты. Они педанты. Они воспроизводят только то, что видят. Вот тело, вот голова. Уплощенная голова с выпирающими глазными яблоками и вертикальными прорезями зрачков. Вот ноздри короткого носа. Вот плоский жабий рот. Вот высокая шея. И никаких границ меж головой и прекрасным юным гладким женским телом… Есть легенды, которые передают шепотом, из уст в уста… О могучем народе, повелевающем этой землей, - вспомнил он, - говорят, даже дикие звери подчинялись ему, даже насекомые…

Они повелевали нелюдьми и сами были нелюди, и бедные жалкие дикари покорялись им, и трепетали перед ними, и подражали им… и вот они-то надевали маски, чтобы походить на своих хозяев, и делали из глины статуэтки, которые те вырезали из цельных камней… И передавали из уст в уста страшные легенды о великом городе, о власти, о холодном нечеловеческом разуме, чье ядовитое дыхание отравило целый континент.

Аттертон дурак, одержимый глупец, он не видит дальше своего носа, ему мерещится витрина в Британском музее и табличка со своим именем, тогда как демоны этой земли уже простерли над ним свои крыла».

- Там еще что-то есть? - спросил Ричард Аттертон, ноздри его нервно раздувались. - Что-то такое, что можно…

- Поглядите сами, - молодой человек пожал плечами. - Там были еще двери… и коридоры… я взял только то, что лежало на виду.

- Факел! - приказал Ричард Аттертон, обращаясь к Томпсону.

- Зачем? - удивился юноша. - Там же светло. Ряд окон наверху устроен так, что солнце проникает сквозь них.

- Но скоро стемнеет, - лорд Аттертон бросил тревожный взгляд на пылающий диск, который погружался в воды озера, а огненная дорожка вспухала ему навстречу. - Остановимся лагерем здесь. Надо разжечь костер. Займитесь этим, Томпсон. А я пока… да, только взгляну.

Он решительно вошел в воду, и жидкое золото расплескалось вокруг его сапог. Жена не взглянула в его сторону. Она сидела на камне, опустив глаза и сцепив пальцы тонких рук…

Вход в расселину чернел, как обгорелая прореха на светлой ткани.

Теперь фигура Аттертона была видна по пояс - черная подпрыгивающая коряга на поверхности цвета смятого сусального золота. Он шел, раздвигая воду руками, словно она и впрямь была плотной.

«Предположим, - отрешенно подумал отец Игнасио, - в этом озере и впрямь живет какое-то чудовище… Рыба ведь хорошо клюет именно на закате. А он - без дагора».

Однако черная фигура, барахтаясь в алом расплаве, уже добралась до скалы. Теперь она карабкалась наверх, но так, словно невидимые ступени, по которым прежде поднимался Арчи, были из сахара и растворились в воде. Человек у скалы оскальзывался и хватался за выступы камня.

«Это все закат, - подумал отец Игнасио, - на закате все выглядит таким… безнадежным…»

Человек в воде наконец вскарабкался на выступ скалы и протиснулся в чернеющую трещину. Отец Игнасио ждал, зажав четки в опухшей, изъеденной москитами руке.

Человек появился вновь. Он растерянно озирался и не столько вошел, сколько спрыгнул в воду, подняв фонтан брызг. Рассекая руками воду, он шел к ним, и за его спиной смыкались две маленькие волны.

Он выбрался на песок и двинулся к Арчи. Вода, которую он не озаботился вылить из сапог, хлюпала и выплескивалась при каждом шаге.

Юноша, сидевший на песке, вскочил.

- Ты! - процедил Ричард Аттертон. - Ты, мерзкий лжец! Откуда ты взял эту статуэтку? Признавайся! Нашел где-то по дороге? Купил? Выменял? А потом притворился, что взял ее оттуда, да?

- Но я видел, - возражал юноша, отступая по мере того, как Аттертон наседал на него, - я сам видел. Рисунки на стенах. Золотые лотосы. И такие странные фигуры. Они будто дышат, живут. И эта статуя - огромная, вся из цельного камня. Солнце играет на ней, в ней!

- Там ничего нет, сэр Ричард? - поинтересовался отец Игнасио спокойно.

- Нет! - фыркнул тот. - Глухая стена. Камни, скользкие камни, вот и все. Этот хитрый мерзавец всех надул!

- Но я видел!

- Он и правда видел, сэр Ричард, - сказал отец Игнасио. - Вернее, видел его демон.

- Да, он прошел туда потому, что к нему приросла эта тварь, - негромко сказал Томпсон. - Вот почему.

- Так есть там город или нет? - упорствовал Аттертон.

- Город есть, - сказал вдруг Арчи, и странная усмешка искривила его рот, - город есть. Но он для тех, кто с дагором.

Отец Игнасио глубоко вздохнул.

- Сэр Ричард, - сказал он как можно более убедительно, - это место не для нас. Лучше бы убраться отсюда. И поскорее.

- Хочешь проверить? - напирал Арчи. - Что ж, давай! Утром я пойду туда, куда ты не смог пройти. Куда вы никогда не сможете пройти. И увижу то, чего вам никогда не увидеть, жалкий, самодовольный, слепой червяк, крохотный белый человечек со своими белыми слизистыми глазами…

- Ах, ты!

- Хватит, - отец Игнасио встал между ними. - Ради всего святого, хватит.

- Верно, - Аттертон, казалось, овладел собой. - Прости меня, дорогая. Я… немного увлекся.

Его жена безразлично покачала головой. Она сидела на песке, завернувшись в плащ, сжимая его тонкими пальцами на груди, и тем самым странно напоминала Арчи.

- Мы разобьем лагерь здесь, - Аттертон деловито распаковывал тюк с вещами, извлекая котелок, кружки, жестянку со спичками. - А завтра… Завтра решим.

«Древние обитатели этой земли, - думал отец Игнасио, - ставили здесь свои города, когда людей еще не было и в помине. Мы думали, они исчезли, но они просто затаились. И действуют исподтишка, потому что не смеют противостоять нам открыто».

- Не делайте этого, - сказал он вслух.

- Что? - Ричард Аттертон не обернулся. Он стоял у кромки воды, спиной к костру, глядя на недосягаемую дверь в невидимый храм.

- Вы знаете, о чем я.

- Там, - сказал Аттертон, указывая на смутно светящиеся в темноте белые скалы, - то, что я искал всю жизнь. Оно здесь, рядом, в нескольких шагах. И по-прежнему недостижимо. Неужели вы думаете, что меня можно остановить?

- Человек, принявший в себя дагора, - сказал отец Игнасио, - больше не человек.

- Арчи слаб, в этом все дело. Он всегда был таким. А я сумею совладать с этой тварью.

- Нет, - отрезал отец Игнасио.

- Вы не понимаете, святой отец… Это как…

- Наваждение, - подсказал отец Игнасио, - одержимость. Аттертон не ответил.

Отец Игнасио повернулся и пошел к костру по холодному песку. За его спиной шипели, набегая на берег, крохотные волны.

Томпсон проснулся, стоило лишь дотронуться до его плеча. Он всегда так чутко спит?

Проводник молча открыл глаза. Отец Игнасио прижал палец к губам и попятился.

Лишь отойдя подальше, отец Игнасио оглянулся: люди спали, закутавшись в одеяла, каждый сам по себе… Он присел на песок, и Томпсон сел рядом с ним.

Томпсон молчал. Волны все набегали и набегали на берег, и теперь было видно, что они чуть заметно светятся. Вдалеке черной глухой стеной высился лес.

Отец Игнасио кашлянул, пошевелился и лишь потом негромко проговорил:

- Вам по душе то, что тут происходит, Томпсон?

Охотник повернул голову и внимательно поглядел на священника. Глаза его сейчас казались черными.

- Положим, нет, - наконец проговорил он. - Что с того? Уж такая у меня работа. Я всякого навидался. Немногое способно меня напугать в этом мире, святой отец.

- А в том?

Охотник вновь замолчал. Какое-то время он сидел, тыча в песок щепочкой, потом сказал:

- Верно. Паршивое место. Черное колдовство, все такое. Не для белого человека. Мы к такому не привычны, вот в чем дело. Какой-нибудь их нгомбо, из самых сильных, может, и одолел бы его, но, скорее всего, он просто посоветовал бы убираться отсюда - и чем быстрее, тем лучше. И сам бы смылся первым.

- Томпсон, - сказал отец Игнасио. - Пока Аттертону кажется, что он может добраться до города, он не уйдет.

- Похоже на то. Он свихнулся на этом городе, вот что я вам скажу.

- Да, потому что у него остается надежда, пока… Он запнулся.

- Пока что? - вопросительно посмотрел Томпсон.

- Пока жив этот юноша. Арчи.

Вот все и сказано. Отец Игнасио чувствовал облегчение и звенящую пустоту.

Томпсон вновь надолго замолк. Потом сказал:

- Вот, значит, к чему вы клоните. Значит, я должен прикончить его? Почему я?

- Я старик.

- Чтобы выстрелить в человека, не нужно быть молодым и сильным.

- Карабин у вас.

- Нет, постойте! Если бы вы решились убрать парня, вы бы, не спрашивая, взяли у меня карабин и сделали свое дело. А вы будите меня, заводите тут разговор.

- Я…

- Нет, позвольте… Хотите остаться чистеньким? Сохранить свою бессмертную душу? Хотите, чтобы я сделал за вас черную работу? Убил человека?

- Он не человек, - сказал отец Игнасио. - Больше - нет.

- Можете это доказать?

- Каких доказательств вы требуете? Он сросся с этой тварью. С этим демоном. Понимаете?

- Нет. Пока малый не сделал ничего плохого. Ни вам. Ни мне. Хотите его убить? Валяйте. Дело ваше. Но не впутывайте в это меня.

- Тогда попрошу вас хотя бы не мешать мне, - отец Игнасио медленно поднялся. В голове гудело. «Видно, вновь будет приступ», - подумал он.

- Не могу вам этого обещать, - Томпсон оскалился. - Он, по крайней мере, не сумасшедший. Если кто здесь и сумасшедший, то не он. Аттертон - вот кто полный псих. Почему бы вам не пристрелить Аттертона, святой отец?

- Изыди, - сказал отец Игнасио и побрел к погасшему костру, слыша за спиной смех Томпсона.

Элейна плакала, прижимая к губам тонкую руку. Отец Игнасио видел, как трясутся ее плечи.

Что-то творилось там, за белыми скалами: точно пущенный по воде плоский камень, странно отчетливо отражаясь от поверхности, до них доносились звуки - тонкий, режущий уши визг, странное липкое чавканье. Потом все стихло. Мэри, ухватив его за рукав, выглядывала из-за спины, ее расширенные глаза, казалось, вбирают в себя блестящую гладь озера.

- Вот он, отец Игнасио, - прошептала она, обдав его ухо горячим дыханием, - вот он…

Солнце отражалось от поверхности воды - сотни и сотни жидких зеркал, и оттого отец Игнасио никак не мог разглядеть, кто идет им навстречу. Лишь когда черная точка превратилась в человека и человек стал выбираться на берег, он узнал Арчи.

Без привычного одеяла на плечах, мокрая рубаха липнет к плоской юношеской груди.

- Элейна! - крикнул он радостно, и его голос звенел в столбе ослепительных радужных брызг. - Элейна!

И остановился, словно наткнувшись на ее слепой взгляд.

- Элейна? - неуверенно произнес он.

- Ненавижу тебя! - она всхлипнула, отвернулась и бросилась прочь.

Радостная улыбка исчезла с лица юноши, он словно выцвел и сгорбился. Мэри нерешительно подошла к нему, заглядывая в глаза, но он словно ее не заметил. Зато, уставившись на неподвижно стоящего рядом отца Игнасио, жалобно спросил:

- Почему так? Он же сам хотел. Я что, не должен был соглашаться? Освободиться?

- Отдав своего демона другому человеку?

- Но он же сам хотел, - механически повторил Арчи. - Он теперь там, куда так мечтал попасть. В затерянном городе. В древнем храме. Послушайте, отец Игнасио, я не хотел этого говорить, раз уж он не мог увидеть своими глазами, но там и впрямь нечто удивительное. Нечто потрясающее. Я видел.

Видел? Он видел то, чего хотел дагор, и Аттертон сейчас увидит то, что покажет дагор ему. И как проверишь, кто прав - если человеку без дагора путь туда заказан? Странно, однако, что дагор так легко отпустил юношу. Или ему все равно, на ком сидеть?

- Что он там делает? - спросил отец Игнасио.

- Исследует город, конечно, - сказал Арчи. - У него блокнот: он делает зарисовки и копирует надписи на стенах, и еще… отец Игна-сио, я вас умоляю, поговорите с Элейной. Она сердится на меня…

- Это пройдет, - сказал отец Игнасио. - Насколько я знаю молодых женщин, это пройдет. Идите, Арчи, помогите Томпсону. Он там, кажется, собрался ловить рыбу…

Аттертон вернулся, когда начало темнеть, и озеро вновь замерцало расплавленным густым золотом. Куртка его была плотно застегнута на груди, полевая сумка тяжело колотила по бедру.

- Элейна! - в свою очередь, крикнул он торжествующе. Потом, оглядев пустой берег, сокрушенно сказал: - Она даже не вышла меня встретить.

- Ее можно понять, - сухо сказал отец Игнасио.

- Никто не вышел! - Радость покидала лицо Аттертона, лицо его словно выцветало и темнело по мере того, как меркло пляшущее на воде алое солнце. - Кроме вас.

- Да, - согласился священник. - Они теперь будут сторониться вас… какое-то время.

«Пока не привыкнут, - со скрытой иронией подумал он, - к Арчи-то они привыкли».

- Как прокаженного? - горько спросил Аттертон.

- Да…

- И Элейна?

- Она тем более, я полагаю.

- Но я… - он запнулся. Потом продолжил: - Это же и ради нее. Ради нас. Это дело всей моей жизни, а она всегда разделяла со мной все. Она замечательная женщина.

В его голосе слышались не свойственные ему прежде интонации, взывающие к сочувствию и пониманию, - у Арчи он уже слышал такие. «Странно», - подумал отец Игнасио, а вслух спросил:

- Как вы себя чувствуете?

- Неплохо, - удивленно сказал Аттертон. - Вы знаете… я не представлял себе… я думал, это будет… омерзительно, ужасно… но я словно… у меня прибавилось сил. Нет, не могу передать! Вы только взгляните сюда!

Он сбросил с плеча ремень полевой сумки и опрокинул ее на песок. Выпавший блокнот затрепетал листами, точно белая ночная бабочка.

- Все это я нашел там!

Тончайшие, как лепестки, золотые маски с эмалевыми глазами; геммы с вырезанными на гладкой поверхности незнакомыми письменами; спирали из слоновой кости, хрупкие, словно спинки насекомых. Отец Игнасио присел на корточки, осторожно коснулся лазурных крылышек золотой стрекозы с рубиновыми фасеточными глазами.

- И это еще не все… там… - он задохнулся. - Это не поддается описанию!

- Все, что присуще человеку, поддается описанию человеческим языком, - сказал священник.

- Но это… нечто потрясающее, то, что изменит все наши взгляды на… перевернет мир… научный мир, по крайней мере.

- И не будь дагора, - услужливо подсказал священник, - вы бы не сумели увидеть этого.

- Да. Да!

- Вам это не кажется странным?

Лорд Аттертон тоже присел на корточки. В сумерках его лицо неожиданно показалось юным и беззащитным.

- Теперь я думаю, - сказал Аттертон, - что именно для этого он и предназначен. Чтобы помочь нам увидеть. Это… послание… весть… прибор. Вроде подзорной трубы или микроскопа. Понимаете?

- Отлично понимаю, - кивнул отец Игнасио. Он помолчал, потом спросил: - И все же, как вы намерены избавиться от него? И когда?

- Избавиться? - удивился Аттертон. - Но зачем? - Потом, словно спохватившись, сказал: - Да, конечно. Но я еще не думал над этим. Мне надо… я хотел принести эти вещи, эти сокровища к ногам Элейны. Но я…

- Да?

- Должен вернуться. Понимаете, то, что там - это нельзя оставить вот так… ждать еще ночь, целую ночь… Я должен…

- Это может быть опасно, - сказал отец Игнасио.

- Что вы! Это совсем… это нечто… благосклонное… прекрасное… Я хочу попытаться…

«Он безумен, - подумал священник. - Что он там видел такого, что свело его с ума? Его надо остановить, не пускать. Но как? Увести его отсюда силой? И как далеко им удастся уйти?»

- И долго вы намерены там пробыть? - спросил он.

- К утру вернусь, вероятно.

- Возьмите хотя бы факел.

- Зачем? - удивился Аттертон. Он покачал головой, не отводя взгляда от черного провала в скалах. - Там свет. Дивный свет. Больше, чем свет. Он льется наружу, играет на волнах, вон там…

- Аттертон, - сказал отец Игнасио устало, - там ничего нет.

- А это? - спросил лорд, кивнув на россыпь мерцающих драгоценностей. - Впрочем… возможно, вы правы, а я - нет. И все, что я вижу там, иллюзия. Прекрасная иллюзия. Но если во что-то веришь… чего-то очень желаешь… не становится ли оно реальностью рано или поздно? Интересный вопрос, верно? Обсудим его завтра, святой отец.

Он нетерпеливо махнул рукой и вновь ступил в воду, теперь совсем темную, играющую фосфорическими вспышками.

- Вы забыли сумку, - напомнил отец Игнасио, - и блокнот.

- Ах, но мне это больше не нужно, - отмахнулся тот. - И вот это, возьмите это. Это мне тоже не пригодится. Увидимся завтра.

- Завтра, - эхом откликнулся отец Игнасио, и слово его ушло по темной воде. - Простите меня.

- За что?

- Я хотел вам помешать. Но оказался слаб. Не смог. Не смог.

- Я рад, что не смогли, - крикнул над водой Аттертон новым, молодым голосом.

Отец Игнасио спрятал руки в рукава и побрел вдоль кромки воды. За песчаным холмом в крохотном лагере белокурая женщина встала ему навстречу.

- Где он? - спросила она сдавленным голосом.

- Ушел. Опять ушел.

- Ночью? Почему?

- Там, в скалах, было нечто, и оно позвало его.

- Он вернется? - тихо спросила она.

- Не знаю…

Она прерывисто вздохнула.

- Если бы я… если бы встретила его на берегу, он бы остался?

- Я думаю, - сказал отец Игнасио, - он все равно ушел бы. Полагая, что делает это ради вас. В вашу честь, ради грядущей славы… Не казните себя, Элейна. Он и впрямь одержим. И он просил передать вам вот это.

Священник бросил сумку Аттертона рядом с костром. Золото и лазурь, казалось, испускали свой собственный свет.

- Ух ты! - восхищенно сказал Томпсон. - И там такого полно, да?

- Возможно. Не знаю. Надо спросить у него.

Он кивнул в сторону Арчи, который продолжал неподвижно сидеть на песке, сам по себе, человек без дагора…

- И как бы то ни было, - заключил он, - нам туда не пройти. Кстати, Томпсон… - он понизил голос до шепота и поманил охотника рукой, - когда он возвращается, его видно издалека. Если он будет не один, если с ним будет кто-то еще…

- Да?

- Просто держите карабин наготове. Не знаю, что там обитает в этих скалах, но к человеку это не имеет ни малейшего отношения.

На горизонте, словно темные облака, вставали дальние горы. В тростниках кричала какая-то птица.

- Черт, мы ничего не нашли, - сказал Томпсон. - Бултыхались там, в этой проклятой воде, - ни входа, ничего. Ты ж говорил, там ступени и какая-то дверь…

- Я видел ее тогда, - бесцветно проговорил юноша, - теперь не вижу.

- Значит, правда, что туда можно пройти только с этой тварью. Она вроде ключа. Ничего не выходит, святой отец. Аттертон ушел со своим дагором, а остальным туда путь закрыт.

- Как вы думаете, - Элейна сжимала и разжимала пальцы, - что с ним?

- Ну, если честно, мэм… Он мог сломать ногу. Упасть. Провалиться в какую-нибудь ловушку. Я слышал всякие истории про заброшенные храмы. Там всегда ловушки, разве нет? Против грабителей могил, например.

- Вчера он тоже ходил туда, - заметил отец Игнасио, - и благополучно вернулся. Причем в полной темноте.

- Он же взял факел? - с надеждой спросила она.

- Нет. Он сказал, там свет. Такой свет, что не нужен никакой иной.

- Что это значит?

- Не знаю.

- Зато он знает! - Мэри вскочила и, подобрав юбки, побежала по песку к Арчи, сидевшему поодаль с опущенной головой. - Почему он молчит? Что там было? - она глядела на юношу с какой-то странной, требовательной яростью. - Что это было?

- Неважно, - сказал юноша тихо. Сейчас, под беспощадным солнечным светом, он выглядел выгоревшим, почти бесцветным. - Ведь я все-таки вернулся.

Он поглядел на Элейну, и отец Игнасио увидел, как под его взглядом она краснеет: румянец залил даже виски.

- Это из-за тебя я вернулся, Элейна. Я думал о тебе. Не он.

- Замолчи, - нервно сказала она. - Мы подождем… мы ведь подождем? - она с надеждой смотрела на Томпсона, на отца Игнасио…

- Конечно, подождем, мэм, - вежливо ответил Томпсон, - сколько сможем.

Молоты грохотали у него в голове, и отец Игнасио поднялся с сухого тростника, служившего ему ложем. Песчаные блохи лениво разбрелись в разные стороны. «Это лихорадка, - подумал он, - если бы она отпустила… на час… на полчаса… если бы голова стала ясной, я бы сказал им… Убедил бы их уйти: здесь больше нечего ждать, не на что надеяться».

Но женское упорство - вещь почти неодолимая, тем более Мэри неожиданно поддержала Элейну. «Он, конечно, вернется, - сказала она, - будет просто нехорошо взять вот так и уйти, когда, быть может, он взывает о помощи, ранен или просто заблудился во тьме пещер». Но время шло, леди Элейна напрасно сидела на берегу, кусая губы, а он, отец Игнасио, трясся от жары и холода, и молоты у него в голове все грохотали.

В голове? Он неверными шагами направился к костру, где Томпсон деловито паковал заплечный мешок. Охотник затянул ремни и уставился на священника снизу вверх.

- А, вы тоже их слышите? Похоже на барабаны, - сказал он наконец. - Странно только, они идут вроде как из-под воды.

- Как вы думаете, - отец Игнасио покрутил затекшей шеей, - кто это?

- Ну… кто-то же проложил тропу сюда, верно? О местных племенах ходят дурные слухи. И я бы…

- Что?

- Не думаете же вы, что Аттертон еще жив? Пора кончать это представление. Впрочем, если они будут медлить, уйду один. Я отработал свое.

Бу-бум… бу-бум…

Невидимые барабаны во тьме выбивали причудливый ритм, от которого можно было сойти с ума…

- Послушайте, сударыня, - выговорил он, морщась от боли и пытаясь в клочковатой тьме разглядеть лицо Элейны. - Эти сокровища… их хватит, чтобы организовать спасательную экспедицию… вернуться сюда с солдатами… Но сейчас надо уходить.

Интересно, земля трясется или это только ему кажется из-за лихорадки?

Эта черная Африка с ее мертвечиной, с мерзкими болезнями, с ее уродливыми тварями и злобными духами - эта Африка проклята Господом.

Томпсон шел впереди, насторожив карабин, остальные, поддерживая друг друга, спешили за ним. Сначала по песку, по вывороченным корням прибрежного кустарника, потом - оскальзываясь в подсохшей грязи. Лилии исчезли, болото стянуло бурой коркой, сквозь которую кое-где торчали редкие пучки тростника и осоки. Ярко-синие стрекозы метались над ней, точно стайка обезумевших серафимов. Сухая слизь на тропе блестела, словно мутное стекло.

- Бум-м, - глухо звучало позади.

По корке подсохшей грязи побежали темные трещины. Мэри взвизгнула:

- Это там, внизу. Они просыпаются.

- Кто?

- Они. Те, кто спит там… спал… Мы разбудили их.

- Черт! - Томпсон водил стволом карабина из стороны в сторону. - Да, оттуда кто-то лезет. Водяной дьявол! Точно! Мы не подарили ему ничего по дороге сюда, вот он и разозлился.

- Это языческая чушь, - прошипел отец Игнасио, едва ворочая пересохшим языком.

- Нет! - настаивал Томпсон. - Говорю вам, я слышал такие истории. Бросьте же ему что-нибудь, пока он не потопил всех нас…

- Ни за что!

Плоская поверхность начала вспучиваться, в трещины заливалась мутная зеленая вода.

- Отец Игнасио!

Мэри в ужасе вцепилась в священника, и он не мог оттолкнуть ее, чтобы защититься крестным знамением.

- Бросьте, мэм, эти ваши цацки! - кричал Томпсон. - Отдайте ему…

Вода вновь всосалась в болото с чавкающим звуком.

- Нет! - Элейна Аттертон судорожно прижимала к себе сумку. - Не это! Ричард ради них… нет!

- Хоть что-нибудь!

Что-то пронеслось в воздухе, сверкая, точно золотая муха, и пулей ушло в липкую грязь, прежде чем отец Игнасио успел сказать хотя бы слово. Опять этот чавкающий звук, поверхность болота вздрогнула и застыла. Разлетевшиеся в испуге стрекозы вновь зависли над остриями осоки.

Леди Аттертон повернула к нему бледное лицо.

- Теперь вы проклянете меня, отец Игнасио? - спросила она с нервным смехом.

- Нет, - сказал он угрюмо, - что сделано, то сделано.

- Да, пожалуй, - она вздохнула, - помогите мне, Арчи. Юноша протянул ей руку, помогая перебраться через рытвину…

Мэри осторожно, мелкими шагами тоже двинулась вперед. Томпсон пропустил идущих, все еще настороже, карабин неподвижно лежал в его руках.

- Ну вот, - сказал он отцу Игнасио с короткой усмешкой, - как хорошо все уладилось, верно? Аттертона больше нет, и будь я проклят, если его вообще удастся найти.

- Всегда есть надежда. Элейна надеется.

- Уже нет. Видели, что она бросила туда, этой твари, чем бы та ни была?

Отец Игнасио молча покачал головой.

- Свое обручальное кольцо, - фыркнул Томпсон.

Деревья, сплошь затянутые паутиной, вновь остались позади. «Вот странное дело, - думал отец Игнасио, - мы не любим пауков, не любим и боимся. За то, что они раскидывают сети, за то, что эти сети - липкие, за то, что мухи, попадая в них, невыносимо жужжат и бьются… За то, что они высасывают свои жертвы, оставляя лишь сухие шкурки. За то, что у них восемь ног и полным-полно глаз по всему телу. А ведь они истребляют тех, кто несет нам лишь страдание - мух, москитов, ядовитых насекомых. Значит, нам противен именно внешний облик, повадка, способ убийства. Выходит, есть древние механизмы любви и ненависти - неуправляемые. И если бы у человечества вдруг появились благодетели, создания, раскрывающие перед нами некие новые, неведомые прежде двери, но чьи привычки и черты, чей способ жизни показался бы нам отвратителен… Как знать, не стали бы мы истреблять этих благодетелей, брезговать ими, сторониться их… стыдиться…»

Он вздрогнул и прервал свои раздумья, словно в них было нечто неприличное.

- Отец Игнасио, - окликнул его юноша, шедший следом, бледный и напряженный.

Он обернулся.

- Я хотел сказать вам… давно собирался… я восхищаюсь вами, отец Игнасио. Нет, правда. Вашим… терпением, вашим пониманием. Как, должно быть, прекрасно прожить такую жизнь - в которой нечего стыдиться.

«Он что, - подумал отец Игнасио, - нарочно? Не может быть…» Но в широко распахнутых глазах юноши читалась лишь трогательная доверчивость, открытость.

- А я… я еще не построил свою жизнь, а уже… о стольком сожалею. Это я виноват в том, что Аттертон… Я знал, что он не вернется, не сможет… И я не отказал, когда он просил, и…

- Где он сейчас, Арчи?

- Я не могу рассказать.

- Не хотите?

- Нет, просто не могу. Как можно рассказать о том, чего в нашем мире не существует? Это все равно что… рассказывать глухому о симфонии. Что здесь рояль, а здесь вступают скрипки, а контрапункт…

- Бетховен был глухим, - напомнил отец Игнасио. - А вы, когда вышли оттуда, говорили совершенно понятные вещи. Про сидевшую на троне женщину с головой рептилии. Про…

«Где же он врет, - мучительно гадал священник, - как узнать? Что-то ему показал дагор, это наверняка, что-то он видел сам… Как отличить одно от другого? Наверняка реальны только принесенные оттуда предметы. Вещи. Изделия. Их можно описать словами, их можно потрогать… Нет смысла гадать, я устал, надо бы устроить привал, пока мы не зашли глубоко в лес, и тогда… »

- Томпсон, - раздался удивленный звонкий голос Элейны. - Что вы делаете, Томпсон?

- Я вовсе не хочу вас убивать, - охотник стоял, чуть согнув ноги, поводя стволом карабина.

- Вы забрали все снаряжение, - спокойно заметил отец Игнасио. - Это и значит убить.

- Выберетесь - такое ваше счастье, - сказал Томпсон. - А теперь, - он обернулся к Арчи, - давай-ка сюда сумку. Положи ее вон туда и отойди.

- Томпсон, - сделал последнюю попытку отец Игнасио. - Полагаю, будет излишне напоминать, что алчность - смертный грех.

- Алчность, - Томпсон пожал плечами, - грех, что да, то да. Но человеческий грех. Ладно, Арчи, бросай сумку, а то и правда пристрелю.

- Но это… - жалобно проговорила Элейна, - ради этого Ричард… Юноша вопросительно поглядел на священника, словно искал у

него поддержки.

- Отдайте, Арчи, - кивнул отец Игнасио. - Томпсон зашел слишком далеко и теперь не отступится. Ему некуда отступать.

Томпсон растянул губы в улыбке.

- Верно. - Не выпуская карабина, он медленно нагнулся за сумкой. - Я тут дольше вас всех, за исключением вот его, - он кивнул в сторону отца Игнасио. - Я-то знаю: людские законы здесь не действуют. Потому что тут нет людей. Одни живые мертвецы. Уж такая это земля, она всех перекраивает на свой лад.

Проводник ухватил сумку за ремень и резко выпрямился. Затем затряс рукой, словно пытался сбросить что-то. И только потом закричал.

От его руки отделилось что-то небольшое и бурое, как червячок - отделилось, пролетело по воздуху, упало в кусты.

Томпсон встал на колени, отбросил карабин и, выхватив висящий на поясе нож, полоснул себя по руке. Алая кровь брызнула вверх фонтаном, окропив листья низко нависшей ветки.

- Что это? - Мэри держалась за локоть отца Игнасио, ее рука ходила ходуном.

- Земляная змейка. Видимо, он прихватил ее вместе с ремнем сумки.

«Надо бы подойти к нему, - отрешенно подумал отец Игнасио, - я ведь врач. Это моя обязанность. Впрочем, чем тут поможешь? Он либо истечет кровью, либо погибнет от яда: укус земляной змейки смертелен».

Покачивая головой, священник извлек из тюка, валявшегося на земле, кусок полотна и подошел к охотнику.

- Протяните руку, Томпсон, - велел он, - я наложу жгут. Одновременно ногой он поддел карабин и отшвырнул его в сторону.

Но Томпсон только тряс головой и пытался отползти в сторону. Скорее всего, он различал только смутные силуэты - яд земляной змейки в первую очередь поражает зрение. Нож он по-прежнему держал, выставив перед собой.

- Не подходите ко мне! - проводник выталкивал слова из пересохшего горла. - Не дотрагивайтесь до меня, нелюди! Это вы можете - натравить на человека змею! Будьте вы прокляты!

Отец Игнасио полез за пазуху за крестом, но Томпсон завизжал и забился еще сильнее.

- Нет! - Лицо его стремительно чернело. - Убери это! Убери!

- Но последнее причастие…

Томпсон продолжал вопить и делать неверные движения окровавленными синими руками, точно отталкивая что-то от себя. Ноги его скребли по земле, загребая палые листья.

Потом он затих.

Только тогда священник сумел приблизиться к нему. Он наклонился над лежащим и приподнял веко. Потом перекрестил тело и обернулся к остальным.

- Умер, - заключил он. - Я полагаю… Надо все же похоронить его по-христиански. Земля здесь мягкая. Вы справитесь, Арчи?

Молодой человек оторвал напряженный взгляд от лица покойного.

- Да, - сказал он, - да, конечно. Господи, до чего же жутко он выглядит!

- Это земляная змейка, - машинально ответил отец Игнасио. - Если она жалит - конец неизбежен…

- Да, - молодой человек нервно хихикнул. - До чего своевременно это случилось, верно?

- Не говорите так, - строго сказал отец Игнасио. - Хотя, впрочем… да, конечно. Интересно, можно ли это рассматривать как Божью кару?

Мэри отчаянно плакала. Отец Игнасио неуверенно потрепал ее по плечу.

- Все уже позади.

- Почему он сказал… - всхлипнула она.

- Что?

- Нелюди. Про то, что мы… Отец Игнасио, мне страшно. Он на миг задумался.

- Мне тоже, моя дорогая. Мне тоже.

- Fidelium Deus omnium Conditor et Redemptor, animabus famulorum famularumque tuarum remissionem cunctorum tribue peccatorum: ut indulgentiam, quam semper optaverunt, piis supplicationibus consequentur…

Per omnia saecula saeculorum.

Сырой холмик, укрытый дерном, шаткий крест…

- Amen, - проговорил он, поднимаясь с колен.

Влажная ветка скользнула по его лицу - точно женские пальцы, и он вздрогнул от этого прикосновения.

- Отец Игнасио, - Мэри подняла к нему опухшее от слез, все в красных пятнах лицо.

- Да, дорогая?

- Я хочу… покаяться.

Он оглянулся на Арчи и Элейну. Они стояли, взявшись за руки, растерянные и неподвижные, точно дети, и сказал:

- Отойдем, дочь моя.

За огромным деревом, к которому он прислонился, она горячо прошептала:

- Это ведь Божья кара его постигла, да? Я тоже виновата. У меня были дурные мысли… плотские…

- Молись, - сказал он сурово.

Она глядела на него сухими отчаянными глазами.

- Как вы думаете, если бы ее здесь не было, он бы… посмотрел в мою сторону?

- Нет, - сказал священник. - Ты не ровня ему, Мэри. И ты - невеста Бога.

«И нехороша собой вдобавок». Этого он говорить не стал.

- Да. Да. И я хочу вернуться в монастырь.

- Человек слаб, - напомнил священник, - и лишь Господь дает ему силу. Ты права. В мире тебе нет места. Я напишу матери-настоятельнице. А сейчас иди с Богом, дочь моя.

- Спасибо, отец Игнасио, - она вытерла слезы и улыбнулась, - мне сразу стало легче… Я вела себя как дурочка, да?

- Обстоятельства, - сказал он, - сложились так, что искушение оказалось слишком сильным. И тебе надо быть сильной. Увы, нас ждут трудности. Без Томпсона нам придется нелегко.

- Он был скверным? - спросила она с надеждой.

«Так ей легче, - подумал он. - Томпсон был скверным человеком, и Бог покарал его, все правильно, все на своих местах».

- Худшее возобладало в нем, - сказал он, - полагаю, в других обстоятельствах он вел бы себя достойно до самого конца.

Священник тихонько вздохнул. По крайней мере Томпсон был хотя и плохой, но человек.

- Выходит, - жалобно спросила она, - каждый прячет в себе зло? Даже я? Даже вы?

- Я не святой, - сухо сказал он. - Пойдем, девочка, здесь оставаться нельзя. Надо уйти отсюда до темноты. Запах крови может привлечь хищников.

Арчи с карабином через плечо пробивал путь через заросли. Это давалось ему с большим трудом. Не то что Томпсону.

Теперь отец Игнасио шел позади всех, позади женщин, оскальзываясь и перебираясь через поросшие разноцветными грибами упавшие стволы.

Над головой смыкались темные листья. Его преследовало ощущение неотступного взгляда, от которого ломило затылок. Шорох…

Мэри резко остановилась и обернулась к отцу Игнасио. Ее лицо выделялось на фоне сочной зелени, словно бледный древесный гриб.

- Кто-то идет за нами, не слышите? - она ухватила его за руку. Пальцы были сильные и горячие.

- Это наверху, - сказал он… - в ветвях…

- Нет! - она дрожала. - Это обезьяны. Гигантские обезьяны! Я знаю, я слышала, они крадут женщин!

Отец Игнасио обернулся. Листва смыкалась за их спиной, пятна света и тьмы, от которых рябит в глазах, качающиеся тени, ничего…

- Ерунда, - сказал он, - охотники любят рассказывать всякие ужасы, чтобы набить себе цену. А туземцы этих обезьян не боятся. Их даже встретить и то трудно.

Огромные стволы деревьев обступали крохотную поляну, а кустарник вокруг был таким густым, что ни одна тварь не проломилась бы сквозь него бесшумно.

- Остановимся здесь. - Он скинул с плеч пожитки. - Скоро стемнеет. А тут можно разжечь костер. Звери боятся огня.

- А если это люди? - прошептала Мэри.

- Тогда нам не поможет ничто.

Но Мэри продолжала стоять, вздрагивая всем телом и озираясь по сторонам. Она и сама сейчас напоминала испуганное животное.

- Гляди, Мэри, гляди!

Гигантская бабочка кружилась над ладонью Арчи, потом села, складывая и вновь расправляя тусклые надкрылья.

- Она тебе подмигивает.

На нижних крыльях насекомого, ярко алых, то проступали, то исчезали два ярких синих глаза.

- Ох! - восхищенно произнесла Мэри.

- Это совка, - проговорил отец Игнасио, борясь с подступающей к горлу тошнотой. - Moma, гм… agrippa gigas, гигантская совка…

- Она вам не нравится, отец Игнасио? - с удивлением спросила Мэри. - Такая красивая!

- Не люблю насекомых. Даже бабочек. Кстати, туземцы ее тоже не жалуют. Это из-за вот этих пятнышек на верхних крыльях, похожих на черепа, видите? Считается, это душа мертвеца, она следует за теми, кто принял ее последний вздох…

- Томпсон! - в ужасе воскликнула Мэри.

Бабочка спорхнула с руки молодого человека, двумя ленивыми взмахами крыльев пересекла поляну и, ныряя в пятна света и тени, поплыла прочь…

- Это Томпсон, я знаю… Он идет за нами… это он… Мы его похоронили, а он следует за нами! Зачем, Арчи, зачем!

- Мэри, это же просто бабочка! Я только хотел тебя порадовать! Мэри плакала, закрыв лицо руками.

«Еще час, - думал он, - ну полтора, и Арчи его сменит, и можно будет наконец поспать». В голове кто-то бил в медный котел. Бум… бум…

Кровь, это кровь шумит в ушах. Вечный шум, приливы и отливы, повинующиеся толчкам аорты. Систола-диастола, систола-диастола… Предсердие, желудочек… предсердие, желудочек…

Кровь, отравленная лихорадкой.

Она несет свой яд к почкам, печени, легким, сонной артерии - и дальше, дальше, в мозг, в большие полушария, и серое вещество, пропитанное ядом, уступает власть древним как мир структурам, которые только и ждут, чтобы взять верх, плодить чудовищ, населять ими мир, полный тьмы, шорохов, ночных звуков, первобытной торжествующей слизи.

Глаза.

Повсюду, среди ветвей, мерцающие зеленоватые огоньки.

«Ночные бабочки, - подумал он, - у них большие глаза. Большие глаза у маленьких тварей. Это они скопились повсюду, ползают по шершавым стволам, среди листвы, смотрят на него.

Бедные, глупые женщины, они боятся обезьян. Они боятся, что придут гориллы и утащат в лес, в свои гнезда, чтобы там, в гнездах, творить непотребное. Только маленький женский мозг, изъеденный тщеславием, может измыслить такую чушь. Это мертвецы идут за ними следом, распространяя повсюду гнилостный и влажный запах земли, темные мертвецы с белыми глазами, надо было убить Мгеле, черного старика, это его рук дело, он пробрался в миссию, посланец чужих, враждебных сил, ненавидящих моего Бога, человекоядных сил, идолов, демонов, гнилых божков гнилой земли, он призвал дагора и вызвал из болот черных мертвецов с белыми глазами».

- Отец Игнасио, отец Игнасио! Очнитесь. Он, всхлипывая, разомкнул слипшиеся веки.

- Вот почему, - пробормотал он, - вот почему Господь оставил нас. Человек обречен. В каждом из нас, в каждом - смерть, ужас… везде, повсюду…

- Отец Игнасио! - Арчи присел рядом с ним на корточки, заглядывал ему в лицо. - Это лихорадка, это просто лихорадка. Вам надо отдохнуть.

- Да, - согласился он, - я, пожалуй, пойду лягу.

Он двинулся к своему ложу из веток, потом остановился.

- Глаза. Вы не видели глаз?

- Нет, - мягко повторил юноша, - это все лихорадка.

Отец Игнасио потряс головой, близоруко вглядываясь в полумрак. Систола-диастола. Систола-диастола.

- Что вас разбудило, Арчи? - спросил он.

- Не знаю, - молодой человек пожал плечами. - Вы вроде как вскрикнули. Или нет, не потому, это уже потом. Просто стало тревожно.

- Вы правы, - он поглядел туда, где спали женщины. Нет, не спали. Во всяком случае, одна из них. - Элейны нет.

- Это я виноват, - сокрушенно твердил Арчи. Лицо его заливали слезы.

- Я должен был бодрствовать всю ночь. А вместо этого я позволил вам в лихорадке нести вахту.

- Виноваты мы оба, Арчи.

Отец Игнасио охрип. Остаток ночи они кричали, звали, размахивали факелами, развели огромный костер - вон, листва на ближайших деревьях побурела от жара.

- Элейна, - бормотал Арчи, сжимая и разжимая пальцы. - Боже мой, Элейна… Ведь она могла просто отойти, ну, по надобности? Заблудиться.

- Она бы вышла к костру. Его видно издалека.

- Упасть, сломать ногу…

- Она звала бы на помощь. Нет, боюсь, увы, это какой-то крупный хищник. Из тех, что прыгают с дерева, сверху, и убивают одним ударом.

«Мы не там ищем. Дупла, расщелины, развилки веток - вот куда надо смотреть». Он представил белую окровавленную руку, свешивающуюся вниз, мертвое лицо, полускрытое листьями, остановившиеся глаза…

- Это они… - вдруг сказала Мэри. - Те, кто шел за нами.

- Обезьяны? - недоверчиво переспросил священник.

- Да! - истерически крикнула Мэри. - Обезьяны! Я их видела. Большие, черные. И у них такие страшные белые глаза. Это они забрали Элейну! Я боюсь, боюсь…

Она расплакалась.

- Ну, полно, - отец Игнасио обнял ее за плечи, - тебе померещилось.

- Нет, нет! Они шли за нами все время. Я видела их, видела, видела!

- Почему же раньше не сказала?

- Вы все мне не верите. Даже сейчас. Этот страшный Томпсон, он смеялся надо мной. Все вы смеялись!

- Что ты, Мэри, - мягко сказал юноша, - я никогда не смеялся.

- И ты тоже! - она всхлипывала, бледное лицо пошло красными пятнами. - Ты тоже! Я хочу домой, отец Игнасио, я хочу обратно в монастырь, мне страшно, я не хочу здесь…

- Э, - сказал священник, - да у нее истерика.

Он, кряхтя, наклонился и извлек из груды пожитков флягу.

- На вот, выпей.

Мэри глотнула и закашлялась. По ее щекам текли слезы.

- Не уйду отсюда, - Арчи покачал головой. Его платье было изодрано, руки и лицо исцарапаны ветками. - Она, может быть, еще жива, ранена, оглушена…

- Может быть, - устало согласился священник.

Таким мы рисуем себе рай. Буйная зелень, пятна света и тени, игры птиц в ветвях, дочеловеческий, пышный, невинный… На самом деле это ад. Он пожирает сам себя, непрерывное, бесконечное поглощение и возрождение из гнили, словно живая материя распадается на червей и насекомых и собирается вновь, чтобы слепить сидящую меж ветвей пантеру.

Мир, где нет постоянства.

- О чем вы думаете, отец Игнасио? - молодой человек с беспокойством заглянул ему в лицо.

- О муравьях.

- Что?

- Я думаю о муравьях, - тихо сказал священник, указав взглядом на непрерывный ручеек насекомых, скользящих вниз по стволу. - Они знают, где что лежит.

- Вы хотите сказать… - молодой человек сглотнул.

- Идем, - отец Игнасио поднялся, борясь с головокружением, - идем…

- Нет, - Мэри тоже вскочила, но лишь для того, чтобы отшатнуться и прижаться спиной к ближайшему стволу. - Я не хочу.

- Ничего не поделаешь, девочка. Мы должны держаться вместе. Идем.

Ручеек муравьев стекал со ствола в ближайшие кусты, переливался через вывороченные корни и тек дальше. Спинки поблескивали на солнце.

Они прошли не так уж много.

Живой ручей нырнул в зелень и пропал там, словно вода утекла под землю.

- Нет, - с облегчением сказал Арчи, - это не то…

Отец Игнасио сделал еще шаг, ощупывая посохом землю под ногами. Отбросил пышную зеленую ветку. Посох ушел ниже.

Отец Игнасио присел на корточки и заглянул.

- Яма, - сказал он, - яма. Старая ловушка, окровавленные колья на дне. Присыпано ветками. Не подходите, Арчи. Полагаю, вам не надо туда смотреть.

- Муравьи, - Арчи стоял на коленях, разбрасывая ветви. - Боже мой, она вся облеплена муравьями. Элейна! Элейна, о Господи.

- Фуражиры, да. Послушайте, Арчи, мы похороним ее, и она будет для них недоступна.

«Зато доступна для червей. Тут, в лесу, это происходит быстро. В этой земле все происходит быстро». Мэри истерически расхохоталась.

- Даже не надо копать могилу, - выговорила она сквозь смех и слезы, - поглядите, отец Игнасио, она уже в яме! Уже в яме!

Он с размаху ударил ее ладонью по щеке. Она умолкла на полуслове. По щеке расползалось красное пятно.

Молодой человек уже стоял на дне ямы, держал в ладонях голову женщины, прижимая к себе, баюкая.

Отец Игнасио присел на корточки и вытянул руки ладонями вперед.

- Помогите мне, Арчи.

Юноша осторожно протянул ему свою ношу. Он бережно принял ее и уложил на траву. Присев на корточки, осмотрел тело. Мертвые глаза прикрыты, лишь меж веками виднеется белая полоска. Белокурый висок покрыт темной спекшейся кровью.

Ночью в темноте она вполне могла оступиться и упасть в яму. А там торчащий кол, и височная кость такая хрупкая…

Он перевесился через край ямы, протянул Арчи руку, помогая выбраться. На засохших кольях гнили черные ошметки, вокруг кружились мухи…

- Какая… - Арчи не сводил глаз с бледного запрокинутого лица, - какая ужасная смерть. Элейна, Боже мой, Элейна! Страшная, нелепая случайность.

- Да, - согласился отец Игнасио, - страшная, нелепая случайность.

Над головой равнодушно шумели деревья. Мэри заплакала.

- Теперь моя очередь, отец Игнасио, я знаю. Оно зовет меня, я слышу, я слышу, я же видела, видела, черное с белыми глазами. Оно идет за нами. И я знаю, знаю, кто это.

- Кто же? - он многозначительно поглядел на Арчи.

- Томпсон! - выдохнула она.

- Но мы же его похоронили, - отец Игнасио вздохнул. - Я сам его хоронил.

- Он выбрался и идет за нами!

- О нет. Он был мертв. Тут нельзя ошибиться.

- Отец Игнасио, - Арчи замялся на миг, - но ведь… они умеют оживлять мертвых. Я знаю, я слышал легенды. Да и вы тоже.

- Черных, да. Язычников. А он белый. Христианин.

- Но он не принял причастия.

- Да, - согласился отец Игнасио, - он не принял причастия. Но зачем, во имя всего святого, зачем мертвецу преследовать нас?

Молодой человек сложил руки у рта, крикнул:

- Томпсон! Тихо…

- Я не верю, - отец Игнасио торопливо перекрестился. - Это языческие выдумки. Давайте похороним ее по-христиански, друг мой, и уйдем отсюда.

- Но…

- Она мертва, говорю вам. Оставьте ее.

- Я только срежу прядь волос.

- Воля ваша. Бедное дитя. Укройте ей лицо, Арчи.

Он глядел, как Арчи, стоя на коленях, осторожно выкладывает могильный холмик ветками, кусками коры, камнями…

- А если она выкопается и пойдет за нами, лицо изъедено муравьями, как вы думаете, он будет ее любить? - прошептала Мэри в ухо священнику.

- Господь с тобой, девочка, что ты говоришь?

Глаза блестят сухим нехорошим блеском, искусанные губы распухли. Бедняжка, похоже, подвинулась умом. А ведь ее так рекомендовала настоятельница. Разумная, рассудительная, крепкая девушка, и верой крепкая, и телом, как раз то, что нужно. Вдобавок нехороша собой, а значит, всю себя отдаст благородному делу… Разумная женщина эта настоятельница. Но она ошиблась. Мэри не для мира. Мэри - для монастыря, где нет соблазнов. Слишком сильна в ней кровь ее матери. Гнилая кровь.

Днем они наткнулись на мертвого оленька.

Животное размером чуть больше кролика лежало во мху, раскинув крохотные копытца. Тушка была еще теплой.

- Отчего он умер? - Арчи нагнулся рядом с отцом Игнасио, который посохом перевернул животное.

- От зубов, - кончик посоха уперся в порванную шею, где шерстка намокла от крови. - Должно быть, мы спугнули какого-то хищника, и он предпочел убежать, бросив добычу. Обычно они втаскивают ее на дерево. Очень кстати, должен сказать. Первый раз нам попалось что-то крупнее мыши.

- Да. Вы знаете, я раньше думал, такой лес должен кишеть животными, как в книжках для мальчиков. А он пустой. Мы даже не смогли никого подстрелить - просто потому, что никого нет. Пустой лес, правда, странно?

Это в книжках для мальчиков пишется о рае на земле. Рае для мальчиков, рае, где можно стрелять и бороться с нестрашными опасностями, взрослеть без драм, без вины, превращаясь в сильных мужчин. А это не рай. Это земля для таких, как он, таких, как мы, земля для потерянных душ, для отверженных, для тех, кто умирает без покаяния.

Он пожал плечами.

- Здесь все боятся. Животные боятся человека, боятся друг друга. Вполне естественно. Вот, гляди.

Он пошевелил тушку посохом.

- У него клыки! - изумленно сказал Арчи.

- Да. Он тоже пожирал чью-то плоть. Хищный олень - странный зверек, слышали о таком? Туземцы говорят, он вдобавок умеет лазить по деревьям. Послушайте, Арчи, надо забрать мясо. Здесь его разделывать нельзя, зверь может вернуться.

- Какой зверь?

- Скорее всего, крупная кошка. Обычно они очень осторожны, но голод может пересилить. Если мы отойдем подальше, а там разложим костер… у нас наконец-то будет еда. Взвалите его на шею, Арчи, так будет удобней.

- Но он весь в крови!

- Ну, так оботрите его листьями. Идемте, Арчи, это добрый знак. Быть может, нам все-таки удастся выйти к людям.

- Мы просто обязаны, отец Игнасио, - юноша повернул к нему голову, на губах его скользнула дрожащая улыбка, - ради… ради нее. Она бы хотела, чтобы люди узнали - о ней и об Аттертоне. О затерянном городе.

- Да, - механически повторил священник, - о затерянном городе. Осторожней, Арчи, вы пачкаете воротник кровью.

- Тебе надо подкрепиться, - сказал он.

Жареный оленек пах восхитительно. На золотистом мясе пузырился и шипел розовый сок.

Мэри лишь помотала головой. Зубы ее были так плотно стиснуты, что, казалось, верхняя челюсть срослась с нижней.

- Еще немного - и мы выйдем к людям. Здесь где-то неподалеку должна быть бельгийская миссия.

- Мэри, - сказал молодой человек, нагибаясь к ней, - Мэри. Тебе надо лишь немного потерпеть, но для этого требуются силы.

В руке он держал кусок мяса, насаженный на палочку.

Она оттолкнула его, глядя исподлобья лихорадочно блестевшими глазами.

Был закат, и стволы деревьев окрасились алым, пламя костра растворялось в нем, языки огня сновали, словно бледные призраки. Вокруг разливалось золотистое жужжание насекомых.

- Этот лес похож на храм, - сказал молодой человек, - деревья

- словно колонны, подпирающие небо, бабочки - словно драгоценные камни на алтаре.

- Но он выстроен не для нас, - отец Игнасио прожевал кусок мяса. - Это храм ложных богов. Недаром, когда человек приходит сюда, он строит свои храмы. Разве леопард способен смотреть в небо?

- А разве нет? Кто знает?

Одна из бабочек, крупная, темная, отделилась от стаи и скользнула к ним. Присев на ствол, она раскрыла темные надкрылья, распахнув подкладку, с которой смотрели два ярких синих глаза.

Мэри взвизгнула и вскочила.

- Это он, он! - она билась в руках отца Игнасио, пытавшегося ее удержать, точно пойманная рыбка. - Он следит за нами, все время следит! Он, Томпсон.

- Но, Мэри, это же просто бабочка… Их здесь много. То была одна, сейчас - другая.

- Нет, нет… - она всхлипывала, мотая головой. - Это он, он… Он теперь повелитель мертвецов, всех мертвецов этого леса, всех утонувших в болотах, всех, кто ищет себе пару, чтобы лежать вместе в темной-темной яме…

- Может быть… - Арчи неуверенно покачал головой, - все-таки туземцы? Маленькие люди, знаете, такие маленькие люди, люди леса. Они бояться показываться на глаза, прячутся в кустарниках, в зарослях… Говорят, они ужасно уродливы. У них вздутые животы. Они чернят себе зубы.

- И они утащили Элейну и бросили ее в яму? - усомнился отец Игнасио. - Зачем? Зачем им преследовать нас?

- Она чужая. Она красивая. Она белая. Не знаю.

Мэри словно истощила свои силы этой внезапной вспышкой. Она сидела на земле, закрыв лицо руками и тихонько всхлипывая.

- Мне страшно, - шептала она, сквозь прижатые к губам ладони,

- мне страшно…

Отец Игнасио вздохнул. Все происходящее казалось каким-то нереальным, смерть Элейны - всего лишь одним из вариантов, мороком…

- Рано или поздно, - выдавил он пересохшим горлом, - лес должен кончиться.

- А там… - Арчи поглядел на него своими прозрачными глазами, - хижины и возделанные поля, и города. Господь свидетель, города, огромные белые города у моря, там сотни людей… тысячи… и все улыбаются, и все живут так, словно никакого страшного леса нет и в помине, а есть только их земля, их вода, женщины под кружевными зонтиками, цветы в петлицах…

Мэри отняла ладони от лица. Нервное напряжение очертило ей скулы, сейчас она казалась почти красивой.

- Я теперь ненавижу цветы, - она покачала головой, - ненавижу деревья.

- Ты их полюбишь. Там они безобидные, - он повернулся к священнику. - Отдыхайте, отец Игнасио, - сказал он твердо. - На этот раз я не поддамся слабости. Никакой слабости. Я не допущу, чтобы это повторилось.

Священник неуверенно взглянул на него.

- Мы должны дойти. Должны. Но для этого нам надо беречь силы. Отдыхайте.

«Быть стариком, - думал отец Игнасио, - мерзко, унизительно. И еще эта ужасная изматывающая лихорадка. Мне следовало поступить так, как сделал тот, черный - отпустить их, а самому остаться здесь. У него хватило мужества, у меня нет. Как тогда, Господи, как тогда - а я-то думал, это больше не повторится».

Проваливаясь в беспамятство, он слышал тихий шепот, словно шелест листвы над головой складывался в слова, словно кровь, пульсирующая у него в сосудах…

…и холодная вода в сифонах, и мороженое, и свежевыпеченный хлеб, и всякая другая снедь. Булочки, булочки в корзинах, и яблоки, и пушистые персики, и полосатые занавески, хлопающие на ветру…

Он вскочил, протирая глаза: сквозь листву просачивались золотистые утренние лучи.

Какой чудесный сон ему снился! Золотистый, как это солнце.

Все были живы, все было прекрасно. Аттертон рассказывал о сокровищах древнего могущественного народа, Элейна смеялась, белая рука у розовых губ. Какая прекрасная женщина! И, что удивительно, Мэри была счастлива тоже. Все счастливы.

Пробуждение было как прыжок в темную воду.

Он в смятении оглядывался по сторонам, нет, ничего не изменилось, Мэри здесь, сидит у прогоревшего костра, руки охватили плечи, словно ей холодно, в такую-то жару. Арчи с деловитым видом выжимает в миску какое-то мясистое растение.

Он поднял глаза на отца Игнасио и улыбнулся.

- У нас будет вода.

- Я… сколько я проспал?

- Двенадцать часов, так примерно.

- Двенадцать часов!

- Мы не хотели вас будить. Вам требовался отдых. Незачем волноваться, отец Игнасио, все в порядке, вы же видите.

- В порядке? - он крутил головой, озираясь. Мэри глядела на него мутными сонными глазами, но она была здесь, на месте, с ней ничего не случилось, слава Богу, слава Богу. - Да, в порядке.

- И ничего странного? Ничего опасного?

- Ничего. Ну, а теперь, когда вы отдохнули, надо подкрепиться и идти дальше, верно ведь? Осталось еще немного мяса.

- Я не хочу есть. - Отец Игнасио и впрямь чувствовал непривычную легкость, словно был наполнен воздухом и солнечным светом.

- Зря. - Юноша протянул ему насаженный на палочку бок оленька: хрупкий частокол ребер, обтянутый пленкой мяса. Отцу Игнасио ничего не оставалось, как принять его. Уже откусив первый кусок, он понял, что сделал ошибку: один лишь вид мяса заставил желудок в изобилии выделять пищеварительный сок. Его замутило.

- Вот, - Арчи протянул ему миску, - выпейте.

- Вы уверены, что это безопасно? - В миске плескалась белесая мутноватая жидкость. Многие здешние растения содержат алкалоиды.

- Я уже пил такое сегодня утром. И я, и Мэри.

Он глотнул. Горьковатый сок освежал и возвращал чудесное ощущение наполненности солнечным светом и воздухом. Отец Игнасио с облегчением перевел дух и улыбнулся Мэри. Она не ответила ему улыбкой. Сидела все так же, разве что руки ее теперь были сложены на коленях. Некрасивые руки девушки из народа с широковатыми пальцами лопаточкой.

«Какая она… твердая», - неожиданно подумалось ему.

И словно отвечая его мыслям, она сказала чужим спокойным голосом:

- Арчи, отойди. Я хочу поговорить с отцом Игнасио.

- Мэри! - молодой человек неуверенно взглянул на нее. - Быть может, лучше я?

- Нет, я должна. Отойди, Арчи.

- Я буду поблизости, Мэри, - сказал молодой человек. - Тебе стоит только позвать.

Он сидел съежившись, наблюдая, как Арчи движется в луче света, полотняная рубашка словно отбрасывает сияние на темные стволы.

- Я не вернусь в монастырь, отец Игнасио, - произнесла Мэри.

- Вы говорили про любовь, отец Игнасио. Вы лгали. Вы не знаете, что это такое. Ваша любовь - обман. Это от слабости, от бессилия. Как я могла поверить вам, поверить им, этим ужасным женщинам, не знавшим любви. Только теперь, отец Игнасио, только теперь. Я…

- Ты хочешь сказать, - отец Игнасио рассматривал свои пальцы, - что ты полюбила этого юношу, и он полюбил тебя, и ты познала настоящую любовь, и теперь хочешь уйти в мир и жить с ним как жена с мужем, так?

- Да, - коротко кивнула Мэри.

Он искоса поглядел на нее. Сильная женщина, дочь трущоб, привыкшая к грубой работе…

- Вчера ночью, - напомнил он, - погибла женщина.

- Это лес, - сказала она, - морок. Здесь легко умереть. Мы выйдем отсюда, и все закончится. Он будет вспоминать о ней… иногда. Пусть.

- Смерть нельзя отменить, - сказал он. - Он любил ее, и она погибла. Кто убил ее, Мэри?

- Что?

Боже мой, какие у нее сильные руки! Какие крепкие, широкие плечи.

- Ну, - сказал он, - выглядело все так, будто она упала сама. То есть поскольку даже леди иногда приходится отлучаться по надобности… а ловушка замаскирована ветками… Но у нее были синяки на шее. Следы чьих-то пальцев. Кто-то швырнул ее туда, Мэри. Со злобой, с силой. Кто?

Она больше не сидела неподвижно. Она вскочила. Крепкая, коренастая женщина, способная вытащить человека из горящего госпитального барака.

- Вы думаете… я? Нет!

- В самом деле? - кротко спросил он. - Багровые следы, а шея у нее такая белая. Я бредил в лихорадке, а Арчи спал, так, Мэри? Он не видел, как ты поднялась и пошла за ней.

- Нет! Нет! - она выталкивала слова сквозь стиснутые зубы. - Я спала! Я ничего не слышала! Это они, они!

- Ну да, - он отвел глаза, потому что смотреть на нее было невыносимо. - Маленькие люди, да? Или большие люди с белыми глазами? Покойники с болот? Обезьяны? - каждый раз он тихо качал головой, словно опровергая собственные слова. - Я не верю в них, Мэри. Злу вовсе не надо принимать чье-то обличье, чтобы ударить исподтишка.

Теперь она дрожала всем телом. «Оленек, - подумал он, - маленькое, хрупкое создание, разве что из пасти торчат клыки, будто у хищного зверя. Интересно, чем питаются эти оленьки? Мышами? Водяными крысами? Кем-то еще более беззащитным, более слабым, кем-то, у кого нет клыков или есть, но совсем маленькие».

- Я видела их, видела, отец Игнасио, клянусь, они шли за нами, идут за нами, черные, страшные, это они, они!

- Никто не видел их, кроме тебя, Мэри. Только ты.

- Богом клянусь!

- Не клянись Богом, Мэри, - он поднялся на ноги. Она была немногим ниже его. Он что же, умалился за время странствий по лесу? - Больше - нет. А теперь слушай. Ты пойдешь со мной. Вернешься в монастырь. Я напишу письмо настоятельнице. И это все, что я могу для тебя сделать.

- Но я…

- А теперь ступай. Позови Арчи. И замкни свои уста, слышишь, ты… просто скажи ему: пора собираться.

Она побежала к деревьям на краю поляны, оглядываясь через плечо. Он покачал головой и, наклонившись, стал разбирать скудные пожитки.

- Мы скоро выйдем из леса, - сказал молодой человек. - Я чувствую.

- Надеюсь, - отец Игнасио покачал головой. Особых изменений он не видел, впрочем… - вон там, да.

- Заросшая вырубка. Какое… какое облегчение, отец Игнасио, этот кошмар позади, и мы… - голос его упал до шепота. - Отец, что вы сказали Мэри? Она больше не хочет со мной говорить. И мне не нравится, как она смотрит.

- Я сказал ей, что она вернется со мной в монастырь, - сухо изрек отец Игнасио. - И прошу вас больше не говорить об этом. Ни с ней. Ни со мной.

- Но я только…

- Я не желаю это обсуждать, Арчи.

- Но я обязан. Она…

Юноша обернулся к Мэри, и на его лице, точно в зеркале, отразился чужой ужас.

Мэри открыла рот. Она пыталась крикнуть, но изо рта ее вырывались только бессмысленные кудахчущие звуки. Дрожащей рукой она указывала куда-то вперед, туда, где за вырубкой, поросшей желтыми цветами, раскачивались ветви.

- Мэри! - молодой человек повернулся к ней, схватил за плечи. - Мэри!

Она молчала, оседая в его руках, точно фигурка из воска, зрачки ушли под лоб, видны были лишь закатившиеся белки.

- Мэри, что там? Что ты увидела?

Она тоненько взвизгнула и лишилась чувств. Отец Игнасио с ужасом увидел, как на юбке ее расплывается мокрое пятно.

- Мэри!

Арчи положил ее, ставшую неожиданно тяжелой, на землю и снял с плеча карабин. Отец Игнасио следил за вороненым стволом - право-лево, право-лево.

Систола-диастола, систола-диастола.

- Ты слышал что-нибудь? - спросил он Арчи шепотом. Тот покачал головой.

- Ничего. Только бабочки.

- Бабочки…

Он всматривался в переплетение ветвей: пятна, пятна… некоторые двигаются, некоторые нет… мессмерическое движение пятен, от которого кружится голова. Теплый хаос, откуда прорастает безумие.

- Нет. Ничего. Что ты видела, Мэри? Мэри! Что с ней, отец Иг-насио, что с ней?

- Она мертва, - медленно сказал отец Игнасио, склонившись над девушкой.

- Мертва? Но как же? Почему?

Отец Игнасио поднял голову и поглядел в лицо молодому человеку выцветшими глазами в ободках воспаленных век.

- От страха, я полагаю, - сказал он.

Арчи опустился на корточки и протянул было дрожащие пальцы к бледному лицу, но отец Игнасио оттолкнул его с такой яростью, словно прикосновение этих пальцев несло с собой опасность. Они так и сидели рядом молча, а солнце все ползло по небу, невидимое сквозь кроны, и лишь свет вокруг менялся с золотистого на розовый, а потом на багряный.

Отец Игнасио поймал себя на том, что гладит высохшей узловатой рукой лежащую у него на коленях растрепанную голову.

- Бедная, - сказал он тихо, - бедная девочка.

Арчи пошевелился. Заходящее солнце било ему в спину, и светлые волосы, казалось, были обведены огненным ореолом.

- Кого она увидела, как вы думаете? - жалобно спросил он.

- Себя, - ответил отец Игнасио, - тебя. Нас.

- Вы хотите сказать, за нами никто не шел? Никто нас не преследовал?

- Никто. Только мы. Только мы одни. Отец Игнасио помолчал.

- Дагор, - сказал он наконец, - демон, которого боятся туземцы. Та тварь, которая росла у вас на груди. Кстати, Арчи, вы опять наглухо застегиваете куртку. Почему?

- Отец Игнасио, не думаете же вы…

- Всего лишь придаток. Почка. Ее можно убрать, и она отрастает вновь.

- Я человек, отец Игнасио, - спокойно сказал юноша. - Такой же, как вы.

- Такой же, как я? Нет. Вы и есть дагор, Арчи. То самое чудовище, которое сопровождало нас всю дорогу. Зачем вы пришли в миссию, Арчи? Не будь вас, мы были бы чисты. Лечили бы туземцев, несли им слово Божье. А вы бросили нас в топку адских страстей, вы играли на струнах похоти, алчности, гордыни… Вы к каждому подбирали свой ключ. Вы истребляли нас по одному.

- Томпсона укусила змея, - напомнил Арчи.

- Ну да. Вы властны даже над малыми тварями лесными. И еще - кто на самом деле убил Элейну, Арчи? Мэри? Или все-таки вы?

- Я любил ее, - тихо сказал юноша.

- И Мэри тоже? - горько спросил священник. - Вам стоило лишь поманить ее пальцем, и она пошла с вами. Что такое вы показали Аттертону, что заставило его бросить все, бросить молодую жену, славу, доброе имя и уйти навсегда. Откуда у вас такая власть? Дьявольская власть.

- Я дал ему счастье, - сказал Арчи мягко. - Я открыл перед ним двери.

- Эти двери ведут в преисподнюю, - сказал священник. - Четыре человека, Арчи, четверо - отданных на растерзание демону, умерших без покаяния. А сколько их было до этого? До того, как вы, умирая от истощения, добрались до миссии? Но я положу этому конец, Арчи.

Он осторожно снял голову девушки со своих колен и встал.

- Не хватайтесь за ваш карабин, Арчи. Он разряжен. Я разрядил его еще там, у костра. А это, - добавил он, извлекая из побуревшей потрепанной рясы блестящий предмет, - это пистолет Аттертона.

- Отец Игнасио, - юноша тоже вскочил, его детские губы дрогнули. - Убийство - тоже грех.

- Значит, это тот грех, который вы приготовили именно для меня. Я возьму его на душу.

Выстрел, ударивший в грудь Арчи, сотряс и его тело, Арчи пошатнулся и упал на колени, алое пятно спереди на рубахе стало расплываться, расплываться…

- Вы… не понимаете, отец Игнасио, - выталкивал он толчками вместе с кровью. - Вы… это чудо, вели… чественное чудо… обладание… покой… золотистый… по… Я не… одинок… никогда… а она… вечный брак… вечный… и нет вины… понимаете?

- Нет, - сказал отец Игнасио.

Белая, залитая кровью и лучами заходящего солнца фигура сложилась пополам, точно карманный нож, и уткнулась головой в траву.

Отец Игнасио постоял над ним, потом взял за руки и, кряхтя, перетащил туда, где лежала Мэри. Положил их бок о бок, точно двух больших кукол, и выпрямился.

Лес за его спиной вспыхнул алым и золотым - стайка попугаев, щебеча, уселась на ближайшем дереве и наблюдала, как отец Игнасио, взяв иззубренный топорик, отвалил первый пласт лесной подстилки.

***

В синих, вымытых добела солнцем, ветром и морем портовых городах есть места, темные, липкие, грубые места, куда не решаются заглядывать люди, которым есть что терять.

Но молодой человек, спустившийся по ступенькам, нагнул голову и шагнул в дверной проем.

- Хозяин сказал, что у вас есть что-то для меня, - начал он, стараясь не обращать внимания на густой жирный запах, казалось, липнувший к его полотняному платью.

Он был младшим сыном достойного семейства, и его только что услали в колонию из-за нежелательной любви. Он хотел вернуться назад в блеске богатства и славы, а на этой земле и то, и другое еще было доступно - впрочем, как и смерть от лихорадки или укуса ядовитого насекомого. Но он был юн, отважен и великодушен. А потому готов терпеть лишения и опасности.

Но здесь он не обнаружил никакой опасности - просто грязный подвал и человек на грязной подстилке, фитиль лампы дергался и коптил, в одно-единственное грязное узкое окошко под потолком билась огромная бабочка.

- Затерянный город? - молодой человек недоверчиво покачал головой.

Его было не так просто обмануть, он получил хорошее образование, и перед тем как оказаться здесь, читал записки путешественников и листал подшивки старых газет в местном клубе, у окна, выходящего на залив, где качались белые мачты.

- Записки лорда Аттертона, - сказал тот, что сидел на матрасе, - они у меня. Карта, рисунки, наброски…

- Но экспедиция Аттертона погибла, - молодой человек недоверчиво покачал головой. - Никто не вернулся.

- Один вернулся. Он принес вот это.

На узловатой ладони лежала статуэтка женщины с жабьей головой. Вставные глаза из желтых камней смотрели в потолок.

- Никогда такого не видел, - сказал молодой человек после долгого молчания. - Значит, затерянный город все-таки существует?

- Затерянный город существует, - подтвердил собеседник. Только теперь молодой человек разглядел, что он очень стар. - Арки над водой, храмы, в которых содержится нечто, недоступное человеку… Прекрасный, величественный город, а там, внутри, в золоте и блеске еще нечто более прекрасное, более величественное… Но туда не пройти одному.

- Нет? - молодой человек пожал плечами. Он и не собирался идти один, у него был слуга, тихий, спокойный, выносливый человек, и он собирался нанять туземных носильщиков, и охотника…

- Вам нужен проводник.

- Но если есть записная книжка… и карта… Сколько вы просите за них?

- Они останутся у меня. Я позволю вам их скопировать, но они останутся у меня. Тем более, они вам не помогут. Вам нужен кто-то, кто поведет вас туда.

- Вы? - молодой человек недоверчиво покачал головой. - Но вы… извините, но…

Он говорил обиняками, испытывая неловкость, свойственную молодым, здоровым людям, для которых старость - просто скверная неизлечимая болезнь вроде проказы.

- Нет, не я. Но я могу вам помочь. Подойдите ко мне. Нет, еще ближе.

Хозяин притона услышал за дверью приглушенный шум, короткий вскрик, звук падения.

Он лишь пожал плечами.

Здесь творилось и не такое. Через черный ход притона не раз глубокой ночью двое, сгорбившись, уносили третьего, чтобы бросить его в воды залива, а этот… поскольку такое повторялось уже не раз, он знал, что юноша вскоре встанет и выйдет, впрочем, он будет необычно бледен и выйдет он пошатываясь, со счастливым, пьяным выражением лица и застывшими, расширенными глазами, но уйдет он живым и на своих ногах. В соседнем подвале, подобном этому, располагалась опиумная курильня, оттуда выходили люди именно с такими выражениями лиц, так что ничего необычного здесь опять же не было.

А потом, со временем, придет другой. Из-за этого нет нужды беспокоиться, тем более, что старый постоялец ему неплохо платит.

«Не надо пытаться понять эту страну, - думал хозяин притона, - не надо проникать в ее тайны, они черные и гнилые, они убивают того, кто подошел слишком близко. Лучше сидеть здесь, в портовом переулке, и подсчитывать липкие монеты за стойкой, и видеть, как молодые люди, жаждущие богатства и приключений, приходят и уходят, приходят и уходят…»

«Как хорошо, - думал отец Игнасио, привалившись к стене и закрыв глаза, - как хорошо, какое счастье, золотистый покой… золотистый… ни вины, ни боли… Долго шел я к этому по темным дорогам, и наконец вот оно, рядом, сверкающее, неизбывное, вечное, то, чем можно делиться, но что невозможно отнять».

Узловатые, но крепкие пальцы пробежались по жесткому сукну, застегивая его на все пуговицы.

Сержант Ее Величества

рассказ

24 апреля 1900 года, Претория

— Вы верите в духов, мистер Мемпес?

Едкий запах антисептика не мог перебить вони человеческих испражнений. Больные бредили и метались; по векам и приоткрытым ртам их ползали мухи, сотни зеленых мух…

«Это ад, — подумал Мортимер Мемпес, — и я тоже наверняка заболею. Как только он не боится?»

Он захлопнул блокнот и засунул его в планшетку.

— Местные колдуны… — нерешительно начал он.

— Они понимают в этом толк, верно. — Главный врач вытирал руки клочком полотна. — Мне рассказывали совершенно удивительные истории. Но я говорю не о них. Я говорю о старых добрых английских духах. Пойдемте, коллега, подышим воздухом.

Воздух? — само небо здесь металлически отблескивало; точь-в-точь жестяная крыша госпиталя. И духота стояла точно такая же. За дальним холмом в обложивших горизонт розоватых тучах что-то сверкало. Молния. Или гелиограф. Или и то и другое.

Мемпес вновь извлек блокнот. Оперев планшетку о колено, он быстро набрасывал профиль собеседника.

— Я полагал, автор знаменитого Шерлока Холмса должен обладать рациональным складом ума, — заметил он.

Доктор Дойл усмехнулся в усы.

— Заметьте, вы сказали «автор знаменитого Холмса», а не «знаменитый автор Холмса». Нет-нет, я не в обиде. Старина до сих пор неплохо меня обеспечивает. Так вот, господин журналист, рациональный склад ума — это именно то, чего не хватало спиритам. Любое явление должно поддаваться научной проверке. И если удастся доказать — по всем правилам науки, — опытным путем — доказать, что ТАМ что-то есть, то…

— Вера и знание, — сказал Мемпес, — две противоположные вещи. По определению, как говорят математики. Дав людям знание, не лишите ли вы их веры?

— Послушайте, откуда вы знаете, что Земля вращается вокруг Солнца? — вы же видите обратное. Вы просто верите другим людям, специалистам, которые утверждают, что это именно так. Вот так и здесь. Поймите же, в наш рациональный век одной надежды людям мало. Неужели этим беднягам, — он кивнул крутым подбородком в сторону госпиталя, — повредит толика уверенности, что жизнь не кончается здесь, в вонючем бараке? И пускай инженеры изобретают все новые средства истребления — матери, провожающие сыновей, будут провожать их без слез, потому что…

— Благая весть?

— Да, если хотите.

— Не много ли на себя берете, доктор Дойл?

— Я только посредник, друг мой. Медиум, скажем так. Доктор Дойл вдохнул широкой грудью насыщенный электричеством воздух.

— Будет дождь? — с надеждой спросил Мортимер.

— К сожалению. Они тут затяжные. Дороги превращаются в жидкую грязь. В сущности, в жидкую грязь превращается все… Но почему, — рубанул воздух ладонью Дойл, — почему они не отбили эту водокачку сразу? Пять тысяч человек, пять тысяч здоровых молодых людей, и все лежат здесь…

За бараком, переоборудованным под полевой госпиталь, простирались ряды низких бугорков. Над бугорками кружились мухи.

На дальних холмах один за другим вспыхивали гелиографы.

* * *

— Вот, — сказал Дойл, — этот человек. Перкинс. Сержант Ее Величества.

«Перкинс, — подумал Мортимер, — все равно что Аткинс».

Коек здесь было куда меньше, чем больных, и Перкинс лежал в проходе на носилках. Губы его сплошь покрывала сухая растрескавшаяся корка. Глаза под сморщенными веками ушли глубоко в глазницы.

— Надеюсь, его зовут не Томми…

Дойл остро взглянул на него.

— Его зовут Джон, Джон Перкинс. И он умирает.

Надо же, вяло подумал Мортимер. Тысячи мух жужжали, казалось, внутри черепной коробки. Я должен ему сострадать, но не могу… Какая же я свинья. Наверное, это потому, что их тут слишком много. Нельзя сострадать всем. На это способны только святые. Может, он и вправду святой, наш доктор Дойл?

— Он умирает спокойно, — тем временем говорил Дойл, — потому что знает: дух не умрет вместе с телом. Для него это — аксиома.

— Вот как…

— Он побывал дома. У него домик в Суррее. Жена. Двое детей. Младший еще совсем маленький. Две недели назад заболел ветрянкой. Но сейчас пошел на поправку. Жар спал. Он вошел и присел у его кроватки. Было раннее утро. Жена проснулась и окликнула его: «Джон!» Она решила, что он вернулся… ну, во плоти. Говорить он с ней не мог, поэтому приложил палец к губам, улыбнулся и вышел.

— Она поймет… — прошептал умирающий. Дойл положил широкую ладонь ему на лоб.

— Она… — Джон Перкинс хватал воздух спекшимся ртом.

— Дайте мне ваш блокнот! — потребовал Дойл.

— Что…

— Блокнот, черт побери!

— Вы хотите записывать? — удивленно спросил Мортимер, — в такую минуту?

Выхватив у него блокнот, Дойл равномерно махал им перед лицом умирающего, отгоняя мух.

— Что смерти нет, — пробормотал Джон Перкинс.

— Я… простите, — сказал Мортимер.

— Скажите им, доктор, скажите, что… дух вечен. — Запавшие веки дрогнули и сомкнулись навсегда.

— Вот, — устало сказал Дойл, — возьмите. Мортимер дрожащими пальцами заталкивал блокнот в планшетку.

— Не думаю, что цензура позволит мне опубликовать все это.

За стеной барака раздался долгий раскат грома, и где-то далеко ему ответили орудия.

— Они пошли на приступ, — сказал доктор Дойл, — быть может, они все же возьмут эту чертову водокачку.

* * *

21 апреля 1901 года, Принстаун, Англия

— Спасибо, что вытащили меня сюда, доктор Дойл, — сказал Мортимер, — колоритное место. Весьма.

Под низким летним небом болота Дартмура казались безобидными; на кочках верещали кузнечики, меж сухих пучков травы сновали камышовки. Разогретая трава пахла, скорее, приятно. Лишь иногда под поверхностью, затянутой обманчивой зеленью, вспухали и лопались вонючие черные пузыри.

— Иногда мне кажется, — Дойл ощупывал тростью на вид безобидную кочку, — есть такие места… словно бы некие ворота. И здесь — одно из них. Все эти местные истории о Черной Собаке… Я, кстати, думаю, написать роман. О проклятии рода, страшной тайне и огромной собаке. И объяснение, заметьте, должно быть самым что ни на есть естественным. В детективе обращаться к сверхъестественному — дурной тон.

— Рад слышать, — кисло сказал Мортимер, — кстати, в Суррее тоже рассказывают о большом черном животном с горящими глазами. Только они называют его «суррейской пумой», знаете?

— А! — голос Дойла оживился, — вы все-таки были в Суррее?

Мортимер молча пожал плечами.

— Я так и думал. Вам не чужда тяга к неизведанному. Ну, и?

— Передал его вещи. Рассказал, что был при последних минутах.

Он помолчал.

— Маленький домик, очень бедный. Очень чистый. В центре комнаты половицы истерты меньше, чем у порога. Таким, знаете, квадратом.

— Там лежал ковер, — сказал Дойл уверенно. — Вероятно, афганский. Он ведь участвовал и в афганской кампании, сержант Перкинс.

— Да, и ковер продали. Они бедствуют, доктор. Брошенные на произвол судьбы — ведь война с бурами сейчас непопулярна…

— Я пишу книгу, которая должна переломить общественное мнение. Продолжайте.

— Ну, я дал им денег. Она отказывалась, но дети… Милая маленькая женщина, очень усталая. Нанимается прачкой в соседнее поместье. Красные распухшие руки… Когда я отдал ей его трубку и кисет, она улыбалась.

— Вот как?

— Я сказал, что он помнил о них до последнего мига. Она спокойно сказала: «Я знаю. Он был тут, мистер Мемпес» — вот что она сказала. Сказала, что проснулась словно бы от чьего-то присутствия. И увидела Джона. Он сидел у кроватки малыша и смотрел на него. Тот как раз выздоравливал после ветрянки, потому спал крепко и даже не проснулся.

Он выразительно посмотрел на Дойла.

— Я так и знал, — кивнул тот.

— Он повернул к ней голову, улыбнулся, — продолжал Мортимер, — и выглядел совершенно как всегда. Это странно, да, доктор? Ведь когда мы его видели, он выглядел вовсе не так: он выглядел чертовски плохо.

— Астральное тело далеко не всегда уподобляется физическому.

— Да-да, я тоже читал этого чудака Крукса.

— Он не чудак, — твердо сказал Дойл. — Он ученый. Ученый-естественник.

— Да. Так вот, она хотела броситься к нему и обнять, она решила, что он просто вернулся домой, вы понимаете. Но не могла встать с постели. Она говорит, что словно окаменела, и, пока она пыталась пошевелиться, он приложил палец к губам и скользнул за дверь. «Как тень», — говорит она. Тут ее отпустило, она накинула платок и выбежала, но там никого не было. Я вам не верил, доктор Дойл. Но это…

— Это все время существует рядом с нами. — Из-под крепких башмаков Дойла во все стороны порскали кузнечики. — Мы просто не хотим этого видеть.

— Доктор, — нерешительно произнес Мортимер, — я знаю, вы… порвали со своими католическими родственниками. И повсюду говорили, что религия… ну, приносит одни лишь раздоры. Однако вера содержит в себе опыт веков, а здесь… стоит ли, отказавшись от одной религии, создавать другую?

На горизонте в колеблющемся мареве сверкнула вспышка. Гелиограф, подумал он машинально, потом, услышав глухой удар, решил; нет — все-таки гроза. Или нет… неужели?

— Вроде бы пушка стреляла?

— Спиритизм, друг мой, а вернее, спиритология — это не религия, — отрезал Дойл. — Это наука. А что до пушки… Там, на скале, Принстаунская тюрьма. Верно, опять убежал какой-нибудь каторжник. Ничего, — он любовно похлопал по палке с тяжелым набалдашником в виде оскаленной собачьей головы, — мы сумеем постоять за себя, верно?

* * *

9 мая 1915 года, Уиндлшем, Англия

— Мне это не нравится, Артур. Ты же знаешь!

— Дорогая, — мягко ответил Дойл, — это необходимо.

— И эта женщина мне не нравится, — упорствовала Джин.

— А вот твой брат думает иначе.

— Малькольм, — снисходительно произнесла Джин, — не разбирается в женщинах.

— Сестры всегда так говорят. Ты просто ревнуешь. — Он поцеловал ее в висок. — Добрый вечер, Мортимер. Как вы себя чувствуете?

Журналист осторожно, боком спускался по лестнице.

— Сегодня болит сильнее, доктор Дойл.

— Так и должно быть. Это от упражнений. По крайней мере, колено, я вижу, начало сгибаться.

— Ну…

— Вы еще поиграете в крикет, друг мой.

— Я не хочу играть в крикет. А, вот и Лили. Здравствуйте, мисс Лодер-Саймонс.

Лили Лодер-Саймонс, высокая, светловолосая, с подвижными нервными руками, вошла в гостиную, быстро прикрыв за собой дверь.

— Я готова, доктор Дойл, — сказала она, не ответив на приветствие. Казалось, она вообще не заметила Мемпеса.

Далеко на континенте, под Ипром сходились армии.

* * *

Окна гостиной были плотно зашторены; в темнеющем небе над старой доброй Англией медленно плыл, начиненный, точно гигантская рыба — икрой, смертоносными бомбами, шестисотфутовый цеппелин…

Одинокая свеча горела посреди стола.

— Мне нужна бумага, — сказала Лили, — много бумаги.

— Это же дом писателя, — Дойл улыбнулся.

— Тогда…

Лили закрыла глаза и замолчала. Ему послышался дальний раскат грома, там, за Проливом. Боже мой, думал Дойл, это они зовут меня — над холмами, над черной водой Канала, сквозь артиллерийские залпы, голоса, голоса… Триста тысяч, триста тысяч человек… В одну неделю. Такого никогда еще не было, это не в силах объять человеческий разум. Мужья, сыновья, братья…

«Где вы все? — беззвучно шептали его губы — Где вы? Отзовитесь!»

Джин нетерпеливо пошевелилась.

— Я не…

— Тс-с…

Руки Лили Лодер-Саймонс двигались сами по себе.

— Кто здесь? — спросила она низким голосом.

— Бумагу, подсуньте же ей бумагу…

— Кто здесь? Что ты хочешь сказать?

Язычок свечи пластался и плясал, и карандаш яростно царапал бумагу, прорывая ее насквозь.

— Назови первую букву твоего имени. Имя!

Рука отбросила бумагу и схватила следующий листок.

— «Я», — прочитал Дойл. — «Яков»? Нет… Он подобрал второй листок.

— Я Малк… ска… скажи Джин… я…

— Нет! — отчаянно завизжала Джин, заткнув уши и зажмурившись, — нет! Она врет! Все врет!

— Убит, — гласил следующий листок.

Мортимер осторожно поддержал миссис Дойл под локоть.

— Пойдемте, сударыня.

Белая рука продолжала писать. Слепые глаза неподвижно уставились на пламя свечи, и оно трепетало под этим взглядом.

— Атака… захле… Со… Сомма… Скажи Артуру.

— Что? — лист бумаги трепетал в руках у доктора, точно белая ночная бабочка, — что ты хочешь мне сказать? Малькольм? Малькольм, это ты?

— Сомма, — крупными буквами было выведено на бумаге.

Рука продолжала скользить по последнему уцелевшему листку, все тише, все неуверенней.

— Я дал ей камфорные капли, — сказал Мортимер, появившись в дверях, но она…

Лили приходила в себя. Она несколько раз моргнула, увлажняя пересохшие глазные яблоки.

— Получилось?

— Да, Лили. — Рука Дойла разглаживала последний лист бумаги. — Получилось. Но…

— Что? — Лили вцепилась в его запястье. — Что, доктор Дойл? Где Джин?

— Когда вы последний раз получали письмо от Малькольма?

— Три дня назад. Они стояли под Ипром. Что?

Она в упор посмотрела на него. В расширенных глазах отражалось пламя свечи.

— Малькольм? Нет!

— Увы, моя дорогая. Если только…

— Если?

— Если вашим посланиям можно верить.

Она покачала белокурой развившейся прической.

— Не моим, доктор. Их посланиям. О да, им можно верить. Малькольм, боже мой, Малькольм…

Она провела рукой по глазам и неверной походкой направилась в ту сторону, куда ушла Джин.

— Они были помолвлены. Лили и Малькольм, — грустно заметил Дойл. — Но я не понял. Сомма… передай Артуру… что? Если бы я мог…

Из дверей доносились сдавленные рыдания.

— Джин плачет, — тихо сказал Мемпес.

— Да, но ведь… Мертвые живут. То есть он говорил с нами!

— Вы уверены, сэр? Это было так… невнятно.

— Проклятье! — Дойл сердито стукнул могучим кулаком по столу. — Послания приходят, но такие запутанные. Словно тысячи их толпятся у двери, пытаясь пробиться к родным и близким! Если бы я мог получить окончательное, достоверное подтверждение!

В соседней комнате на диване, обнявшись, рыдали женщины.

— Мне бы не помешала выпивка, — сказал Мортимер.

* * *

28 июля 1916, Уиндлшем, Англия

— Теперь я понимаю, — Дойл механически скреб серебряной ложечкой по дну чашки, размешивая сахарин, — Сомма… Вот о чем он пытался мне сказать.

Он оттолкнул чашку, и суррогатный кофе запятнал белейшее полотно скатерти.

— Полмиллиона погибших, и это только начало. Никто не отступит. Ни мы, ни они. Рыбаки на побережье уверяют, что все время слышат грохот канонады там, за проливом.

— Иллюзия, — жалобно сказала Джин, — они просто напрягают слух, слушают, слушают…

— И рано или поздно начинают слышать. Даже они. Неужто мы останемся в стороне сейчас, когда столько голосов окликает нас оттуда, с той стороны мрака? Позови секретаря, дорогая. Я напишу Лили. И скажи горничной, пусть приготовит ей комнату.

— Нет! — Джин вскочила, отбросив стул. — Нет, Артур…

— Но дорогая, — мягко сказал Дойл, — это же элементарный эгоизм. Женские страхи. У каждого убитого остались родные и близкие. Ты представляешь, как для них важно знать…

— А я не хочу знать! — она зажала уши руками и топнула ногой. — Я не позволю! Это словно… словно один зовет за собой другого! Сначала Малькольм. Потом Дик… У Лили тоже были братья, где они теперь? Все, кого мы любим! Все. Словно чья-то рука шарит в толпе и выхватывает их по одному…

— Иннес возвращается, — напомнил Дойл.

— А как насчет Кингсли? Он ведь все еще там! Дойл расстегнул воротник.

— Под Ипром, — сказал он самым рассудительным голосом, — погибли сотни тысяч. Сотни тысяч гибнут на Сомме. Это просто… статистика.

— Я не хочу такой статистики! Я не хочу!

— То, что я делаю, — это для них. Для погибших. Для их близких.

— Это не для них, Артур. Это для кого-то другого. Ты делаешь все это для кого-то другого. Для того, кто шарит в темноте.

— Ты просто напугана. И расстроена. Добрый день, Джереми.

— Добрый день, мистер Холмс, — сказал почтальон. — То есть, я хотел сказать, доктор Дойл. Сегодня много писем.

— Вот видишь! Письма от тех, кто потерял близких на этой войне. Миссис Лорри из Гемпшира. Фермер из Суррея. Кстати, Мортимер сейчас там, ты знаешь? Поехал навестить ту несчастную семью. Они пишут, что теперь, когда знают, что смерти нет, что их близкие с ними…

— А это что за письмо, Артур? — странным голосом спросила Джин, — нет, погоди, не открывай, оно мне не нравится. Дай я…

— Там лондонский штемпель. Ну что…

Ножичек с костяной ручкой упал на скатерть. Следом за ним на стол спорхнуло письмо.

— Иннес, — прошептал доктор Дойл побелевшими губами.

— Я же говорила, Артур. Я же говорила.

— Иннес, брат… его же выписали из госпиталя! Сказали, опасности нет.

— Война везде, доктор Дойл, — виновато сказал почтальон, — она настигает людей, даже когда они от нее далеко.

Дойл встал и застегнул жилет.

— Джереми, — произнес он очень спокойно, — погоди, я сейчас напишу письмо мисс Лили. Сегодня вечером будет сеанс.

— Доктор Дойл, — нерешительно прошептал почтальон, — я думал, вы знаете. Мисс Лодер-Саймонс… в утренних газетах…

— Что?

— Она умерла, доктор Дойл. Уснула и не проснулась. Такая молодая! Такая красивая!

* * *

28 октября 1918, Лондон

— Вы правы сэр Редьярд. Прогресс, вот что мы им несем. Вот именно, прогресс. Туги держали в страхе всю Индию, и где они теперь? А эти страшные черные колдуны в Конго? Пришли миссионеры и лишили их былой власти.

— Насчет Конго, мистер Мемпес, я бы не стал говорить с такой уверенностью. То, что там творили бельгийцы… Естественно, туземцы стали искать защиты у своих нгомбо. Знаете, там с белыми людьми порой случались очень странные вещи.

В пабе на Флит-Стрит было людно, полутемно и душно. Мортимеру казалось, что самый воздух мерцает у него перед глазами: свет-тьма, тьма-свет…

— Зло нельзя истребить совсем, мистер Мемпес. Оно просто принимает иные формы. Взять, к примеру, ту же Преторию, — мы воевали с бурами, буры с нами. Но ведь были еще зулусы. И вот они-то воевали со всеми. В конце концов, это их земля. Я слышал историю про какого-то сержанта, Хопкинса, кажется… ну, просто сержант Ее Величества. Он застрелил зулуса, без причины, на глазах у всей деревни. Жара, понимаете. Все из-за жары. И тогда местный колдун… они как-то связываются между собой, эти колдуны, неведомым нам способом.

— Как гелиограф?

— Да. Что-то вроде гелиографа. Наверное. Сперва начинают стучать барабаны. Их почти не слышно — артиллерия бьет громче. Но они стучат. Стучат. Долго. Ночь за ночью. Отовсюду. И в конце концов…

— Что?

— Приходят земляные черви.

— Демоны? — Мортимер помахал рукой, подзывая бармена.

— Нет, просто твари. Бесформенные тупые твари. Они питаются астральными телами, понимаете? Астральными телами умерших. Выедают их изнутри, пока физическое тело еще теплое. Прихватывают обрывки памяти, сны, мечты. И они умеют плодиться, мистер Мемпес. Они идут по путеводной нити любви — идут и находят близких покойного. И занимают их астральные тела. И так дальше и дальше, пока нить не оборвется. Этот сержант вскоре погиб, конечно. Кажется, от тифа. Там, в Претории, разразилась эпидемия тифа. И я вот думаю, не умер ли кто из его родни — здесь, на Острове. Готов поставить свои часы против вашей трости.

— Хопкинс? — медленно спросил Мортимер, — не Перкинс?

— Точно. Перкинс. Вы его знали?

— Знал. Еще стаканчик? Да, у него была семья. Решил навестить их пару лет назад. Они жили в Суррее. Дом стоял пустым. Заброшенным. Думал, они уехали. В местном пабе сказали, она в Бродмуре. Ну, в лечебнице. Задушила детей. Сказала, отец их позвал. Сказала, там им будет хорошо. Лучше, чем здесь. Когда их выносили, она улыбалась.

Свет-тьма, свет-тьма. Рои зеленых мух. Отгоняя их, Мемпес помахал рукой перед глазами.

— Жаль, что вы не стали биться об заклад. Мне нравится ваша трость. Эта, с собачьей головой.

— Ее я не стал бы ставить, — замотал головой Мортимер. — Ни в жизнь. Мне ее доктор Дойл подарил.

— А, так вы знакомы с Дойлом? Замечательный человек. Странно, что он увлекся спиритизмом, он всегда казался образцом здравого смысла.

— Благая весть, — прошептал Мортимер.

Он встал из-за стола и нахлобучил на голову котелок.

— Они нас ненавидят, да? Все они — туги, черные колдуны… кто еще? И вот начинают стучать барабаны… везде. В Индии. В Конго. В Претории. Ночь за ночью. И тогда приходят земляные черви. И начинают шарить во тьме. Скажите, сэр Редьярд, а они могут говорить с живыми, эти твари?

— Ну… зулусы полагают, да, могут. Если их позвать. Но лично я не стал бы пробовать.

— Боже мой, — Мемпес все тряс и тряс ладонью перед глазами, — чем больше смертей, тем больше астральных тел… еще теплых… и они еще помнят, да? И зовут, зовут… роятся… Это конец белой расы, сэр Редьярд, говорю вам, это конец белой расы!

— Вам надо меньше пить, друг мой, — заметил сэр Редьярд. — Вы слишком впечатлительны.

* * *

10 ноября 1918, отель Гровнер, Лондон

— Перемирие! — Прилично одетая, степенная дама кружилась в холле гостиницы, размахивая «Юнион Джеком», — Перемирие! Больше не будет смертей! Никогда! Никогда! Не будет резни! И мой мальчик вернется домой! Перемирие!

Автомобиль с шофером ждал у входа.

— Быть может, отменишь эту лекцию? — спросила Джин, — они поймут. Такое горе…

— Не я один потерял сына. — Доктор Дойл взял ее под руку. — Все они оплакивают сейчас своих погибших. Я призван утешить их. Кингсли одобряет меня сейчас оттуда, уверяю тебя.

Они прошли мимо швейцара, с поклоном отворившего им дверь.

— Благослови вас Бог, доктор, — сказал швейцар им вслед.

Они медленно катили по Лондону, ветер развевал волосы Джин, такие светлые, что седина казалась почти незаметной.

— Я не хотел тебе говорить. — Дойл обнял ее за плечи. — Но теперь, наверное, можно. Я нашел очень сильного медиума. Очень сильного, почти как Лили. И вчера… Я сказал тебе, что иду в клуб, но я был на сеансе. Мы позвали Малькольма — и он пришел. Он просил передать тебе… помнишь, ты провожала меня в Америку? Мы тогда таились от всех. И вы с ним спустились в каюту, а я был на палубе с Кингсли и бедняжкой Туи, и ты… поставила цветы на столик, и поцеловала подушку с двух сторон, чтобы я спал среди твоих поцелуев. Это правда, дорогая?

— Да, — прошептала Джин. В ее глазах стояли слезы. — Да.

Над головой торжественно сияло небо. И люди, высыпавшие на улицы, чтобы отпраздновать Перемирие, узнавали автомобиль и его знаменитого пассажира, и махали руками, приветствуя доктора Дойла, человека, принесшего Благую Весть. Зримые и незримые, все они были здесь — и Малькольм, и Дик, и Иннес, и Кингсли, и Лили Лодер-Саймонс улыбалась мягкой улыбкой, прижимая к вискам тонкие руки.

— Смерти нет! — доктор Дойл окинул взглядом толпу. — Никогда! Ни для кого! Как я счастлив, дорогая моя, как я счастлив!

Content

Мария Галина
Берег ночью.
Сборник малой прозы.

На границе света и тьмы

Берег ночью повесть

Луна во второй четверти повесть

День первый

День второй

День третий

Эпилог 1

Эпилог 2

Дагор повесть

Сержант Ее Величества рассказ