Екатерина Николаевна Блынская

Время ласточек

© Блынская Е.Н., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Ночная темнота тут особенная. В ней не бывает беззвучия. Разрываются мелкие сверчки-кузнечики в траве, словно играют пьяную музыку. Далеко лает лиса. Как потерявшийся ребенок, сова подает голос, и он жуток. Стрекотание летучих мышей порой забавляет, пока эта мышь на полном лету не вцепляется в волосы.

Уже тишина. Собаки лают разреженно и без энтузиазма. Не в каждом доме держат сторожей: самим на еду не хватает… Людей осталось – раз-два и обчелся.

Адольф и Дроныч тащат камень. И это не просто камень: это могильная плита с заброшенной части кладбища. Куда они тащат его? Чтобы положить на дорогу. Зачем? Чтобы машины не подъезжали к дому Адольфа и не растаскивали лужу. Могильная плита ложится на траву, гудящую сверчками. Адольф и Дроныч пошли за второй, лужа огромная…

На обратном пути, перекуривая, Адольф и Дроныч садятся на вторую плиту. От усталости их (они ведь уже старые) плита тяжелее первой.

Небо припухло белыми ночными облаками, к утру замолаживает*, и хорошо. Адольф грибник, будет по лесу с утра до ночи рыскать.

Поговорив с Дронычем о дожде, он оборачивается на три могилы, где по-простецки уложена вся его бывшая семья. Крайняя, пасынка Глеба, без таблички. Его зарыли десять лет назад, и табличка не нужна была.

Средняя могила – жены Аделины. Там краской в том году он правил буквы, еще разберешь дурацкое ее имя. Дальняя… Яськи. Двадцати двух лет умер оттого же, отчего и Аделина. Туберкулез. Яська успел жениться и сына родить, но Адольф никогда его не видел. Он плохой дед. Яськина вдова, уже вторично, вышла замуж.

На Яськиной могиле еще жив венок с надписью: «Дорогому Ярославу от коллег и друзей». Сотрутся эти надписи, и останутся все три могилы безымянными.

Дроныч тоже похоронил сына, Солдата, – умер прошлой весной. Вон его могилка, и крест, и надпись на ней есть, мать постаралась. А чуть подальше лежит Лелька с родителями, и Макс, и Мулькина мамка, и много кого еще. В основном молодых, не переживших начало нового века. Унесших с собой свою молодость, страсть и отчаяние.

После отдыха плита тяжела, но дотащить ее надо.

Лужа огромна.

* * *

Раньше в Антонове было море молодежи.

Клуб с самой войны, как она прошла, никогда не закрывался. Но годы шли. Двадцать лет назад, в начале двухтысячных, работал завклубом один странный человек – Колдун, которого антоновцы ужасно не любили и боялись. Мелкие, что лет с десяти уже отчаянно желали приобщиться к самогону и самокруткам, в клуб залезали через окна. Потому что Колдун бдительно наблюдал в дверях и, видя на порожке мелюзгу, расшвыривал ее по кустам, как щенят, прихватывая за шивороты.

Причем Колдун любил именно кидануть в окно, что было особым шиком для тех, кто приземлялся в крапивные заросли, – если окно было открыто. Ну а если закрыто, случались и трагедии.

Взрослыми считались девчонки от четырнадцати и парни от пятнадцати. Они приносили с собой лампочку, мафон* и кассеты. И в свете слабых сорокаваттных лампочек топтались под музло из «Калинова моста» или «Брата»[1]. Вы знаете: «А там огромное не-е-бо-о… что видит он в пустоте-е-е…»[2] Потоптавшись на танцах, пары и компании уходили гулять по селу до старинного шлюза под названием БАМ. Кто-то хоронился в предбаннике заброшенного фельдшерского пункта, кто-то сидел на лавочках, прибитых к тополям, от дороги к клубу образующим тенистую аллею.

Но тополя – худые друзья, особенно к старости. Облетели и отпали хрупкие ветки и сучки: к двадцатым годам нового века не осталось этих великанов, слышавших многое, о чем можно говорить лишь однажды в жизни – в самую яростную, весеннюю пору, – говорить тому, которому можно сказать такое, отчего в дальнейшие годы можно только либо краснеть, либо плакать.

Обнимались эти молодые селяне или о чем-то тихо перебалтывались, временами громко смеясь. С пустоши, позади клуба, где еще недавно белели уцелевшие от девяностых колхозные постройки, раздавался свист. Ребятишки собирались в стаю, чтобы сыграть в карты или побренчать на гитаре.

Если из села уходит жизнь, первым закрывают клуб – сразу понятно, что дальше только тишина и развал. От тех тополей, где были прибиты лавочки, остаются одни пни.

Никто уже не ходит шумными толпами в клуб. Не сидит на порожке, схватившись за хмельную голову. Не свистит из кустов, сзывая банду курнуть или хлебнуть самогона. Не стоит на ступенях грозный Колдун.

Не прячутся в заброшенной кинобудке влюбленные ребятишки. Не заваливают друг друга на бильярдный стол за старой сценой, годами не знавшей никакой художественной самодеятельности. Не подкатывают к клубу на мотоках* распальцованные райцентровские пацаны, уводящие невест у местных ребят.

Уже не вспомнить, как после гулянки эти мальчики шли по росе с отцами – стоговать и копнить, косить отаву*[3] и возить навоз, смолить лодки и кидать сети, колоть поросей и резать птицу, вертать и гортать* до позднего вечера. Девки торчали на огородах: сажая, выпалывая, окучивая, обирая ягоду. Варили варенье, колупали косточки, крошили груши и яблоки, лупили подсолнухи, тягали загорелые морды тыкв и рубили сечками* для вечно голодной скотины перезревшие кабачки… Чтобы вечером матери отпустили их «по делам».

А прошло-то всего лет шестнадцать, как в клубе в последний раз топтались под домашний «мафон». Кто-то за это время родился, и стал юным, и вошел в свое время – но уже другое и не наше.

Сейчас в клубе только голосуют. Для этого здание поддерживают: белят, красят. Кинобудку же забили досками, бильярдный стол и все развороченные кресла повыбрасывали. Остались только на обитых краях деревянной сцены вырезанные перочинными ножами надписи ушедшего века: «Дионис, какого хрена ты?», «у Колхиды пьяная рожа», «Макс и Степан дебилы, а Саша и Оля хорошие девочки», «Я Черный Плащ», «Глеб плюс Лизка равно сердечко», «Не друг ты мне»…

Теперь ребята посещают только куст возле леса. Там сделали шалаш и скамейку для ловли 4G, а больше нигде в Антонове сеть и не ловит. Это дает некоторую надежду, но в шалаше все равно никто не знакомится: все поглощены интернетом. Даже если парень с девушкой сидят рядом, не факт, что они заинтересуются, кто есть кто да к кому приехал. И уж конечно, не спросят: а ты чьих будешь?

Остались одни дачники. Они приезжают уже не к бабушкам, а сами к себе. Такие вот дела в деревне, мир ее праху.

Да… Еще кое-что – об Антонове… Есть у оставшихся местных такая интересная традиция, которая пока не умерла.

Перед свадьбой парень с девкой едут на плотину и идут к водозаборной яме. Яма эта – огромная, глубокая, страшная, а на дне, как свернутые куски велосипедных покрышек, лежат змеи. Парень говорит:

– Будешь, милая, гулять – скину, к едреням, в эту яму, никто и не узнает, а там тебя съедят саранча и лягушки.

– Ну и ты гляди, – отвечает суженая. – Будешь, милый, гулять – сам сюда придешь и скинешься.

На том они решают делать свадьбу. А яма эта как бы маячит каждому издалека… Да смысл-то в том, что во время семейного пути обязательно один куда-то сбрасывает другого. Либо сам сбрасывается… Третьего не дано, а образ пустой бетонной ямы с пресмыкающимися как будто никого и не пугает.

А плотина блещет себе лунными осколочками. Отпускает яма из бетонированной пасти вверх облака, рожденные из ее зеленоватых луж. Луна золотит рябь и до самого дна доходит ветерок, толкающий мелкую водицу.

Нежное сентябрьское солнце встает из густой дымовухи подожженной овсяной стерни. Яма видит пласты серого смога, на солнце ложится рваная, грустная тень. Дзобают* по поспевшим в садах яблокам загнутыми, первобытными клювами вороны. Выходит на пахоту старая бабка с сапачкой* и колотит мертвые глины, чтобы сделать их живыми. Ох и колотит она их!

Ветер дует с кладбища. Пожалуй, накажут за вандализм и Адольфа, и Дроныча, если докажут, что плиты своровали они.

Глава первая

Писаный—неписаный воровской закон[4]

Весна 1999

Дверь, разбухшая от дождя и влаги, плохо поддавалась мерным ударам плеча Григорьича. Он выносил ее, умело распределяя свой недюжинный вес, пугая грохотом Нину Васильевну и Лизу. Казалось, этот неожиданно приобретенный дом не очень-то хочет впускать новых хозяев.

– Бабы! Побежали бы, нашли кого-нить подсобить мне, высадить эту дверь бессовестную… – бубнил Григорьич и снова бился с дубовыми досками.

– Сам справишься! Сам, бессовестный! Надо было сначала с дверью разобраться, а потом нас перевозить в дождь! – сердилась Нина Васильевна и поправляла дорогие очки Prada на остром носу. Очки ей достались в наследство от старшей дочки Ленуси.

– Да иди, сядь в машину и сиди! Разговорчивая какая! – кряхтя, отвечал Григорьич.

– А Лизка?

– Лизка! Не сахарная, не растает.

Волосы Лизы намокли и завились от дождя, но она не уходила, стояла среди двора и улыбалась отсутствующей улыбкой: словно что воля, что неволя – все одно. Только Майк, персидский столичный кот, полностью черный, но по спине выгоревший в соболя, раздирал Лизино плечо, доставая коготками через плотную адидасовскую мастерку* до кожи.

Лиза грустила, что ее увезли в незнакомое место со старой дачи, где было по-родному тепло, где ее всегда ждали друзья, мелкий сосед Мясушко, бабульки с теплым молоком в жестяных кружках и маковыми булками. Будто детство оборвали.

– Вот деятели! – ворчал Григорьич, налегая на злосчастное полотно хорошо сбитых дубовых плах. – Это ж надо так было сделать! На века! Вот, блин, дед Кожушок!

– Никандрыч! – поправила его Нина Васильевна, протирая забрызганные стекла очков о край велюрового серого балахона. – Его звали Василий Никандрыч. Сказали, что «приехал второй Никандрыч, дюже похож». Этот наш Вертолетчик, который дом продавал, наверное, после старика и дверь не поменял. Зачем… Тут скорее дом упадет, а она стоять будет.

– Хоть горшком на-зо-ви-те… – напирал Григорьич, и усы его словно распушались от неравной борьбы со столетним деревом.

– И что, мы теперь не попадем туда, что ли? – спросила, капризно надув губы, Нина Васильевна. – Или соседей все-таки позвать?

Нежилой какое-то время двор за последний год быстро утонул в крапиве, зацветшие мхом крыши полуразваленных сараев зеленели моховыми грибами, от этого наползала тоска. Серое небо моросило мелким дождем, как бывает обычно в середине жаркого лета: суточный дождь, смена ветра, и уже пахнет осенью, и тревожно, что не вернется тепло. Вертолетчик больше не мог приезжать сюда на дачу. Лечил дочку, заболевшую туберкулезом. Сам-то с трудом решился на продажу дома, а дочка так вообще ревела белугой в Сумах. В Антонове прошли ее детство и юность. Она тут каждое лето отдыхала.

Но еще только самое начало мая: погоды не было как таковой. Одно смешение ветра, дождей, мокрой молодой листвы и травы.

Пять лет назад, когда только пришел в семью Григорьич, Лиза старалась больше времени проводить вне дома или сидеть в комнате и читать, чтобы никого не раздражать.

В театральный она поступила с лету: были и талант, и красота. Но в девяносто седьмом году, когда пришел самый ее расцвет, кому-то из преподавателей понадобилась и ее честь. А с этим у Лизы было строго – она сама себя держала от разных глупостей.

Не случилось в ее жизни артистической карьеры… Увы. Теперь Лиза готовилась к тому, что будет искать другое призвание.

Лиза привыкла к старому обуховскому бабкиному дому (пусть бабка неродная и до смерти своей гундела на нее), прижилась там, а тут никого не знает. Здесь много молодежи, вся она шумная, резвая… Лиза привыкла к безопасности. Село, откуда Григорьич родом, совсем другое, ближе к границе с Украиной, где говорят по-дикому, где в Щедрец и в Василья* бабули приходят с варениками, каждый из которых полкило весом… Где угол мира.

Всего на двадцать пять километров ближе к цивилизации, и вот уже и народ не такой, и все не такое!

Когда они проезжали по набережной, ей подмигивали пацаны.

Лиза стояла во дворе, накрывшись капюшоном, и грустила. Что ее ждет тут? Там подруги. Там Иришка, с которой пять лет продружили… Гуляла вот у нее на свадьбе…

– Мам… а как я буду ездить к Иришке? Ведь до нее теперь километров двадцать пять, не меньше… На велике ты меня не пустишь, – чувствуя щекотание в глазах, сказала Лиза.

– Ладно ныть. Надо будет – сами приедут. И вообще, эти ваши подруги… Кому они нужны, кроме тебя. Ты же понимаешь, что Иришка твоя – сильно мудрая девица. Ты же из Москвы, что ж с тобой не дружить!

– Теперь мне что, вечно оглядываться, если мы из Москвы? Москва, как будто это Америка какая-нибудь. Или Австралия.

– Для них – да! И Америка, и Австралия. Даже, я думаю, Иришка твоя и надеялась…

– Мам! – перебила Нину Васильевну Лиза. – Но Мясушко-то меня честно любит… И Васька говорил, что любит.

– И Мясушко! И Васька! Им просто скучно. Магнитофон Васька крал из хаты, как мы в Харьков ездили? Крал.

– Ну вернул же потом…

– Вернул! Конечно! Японские детали забрал, а насовал туда черт-те чего.

Лиза зарыла нос в черную шерстку Майка. Ну что же… Был такой случай. Но Ваське тогда было тринадцать… Потом его бабка стыдилась за проделки дурачка-внука, а он еще лез целоваться.

На новом месте предстояло много работы: побелить расцветающий сад, сделать грядки, посадить картошку, подправить сараюшку для кур. И иногда придется ездить в обуховский дом, потому что там-то картошка уже посажена, да еще как… Под плуг, с веселой соседской помощью, с красным борщом и посиделками… Ее тоже нужно будет копать. Много дел.

Успеть желательно до осени. Осенью Лиза должна ехать учиться. Куда – она пока сама не знала. После отчисления из театрального училища в творческий вуз больше не хотелось, но учиться было нужно, а в девятнадцать лет выбирать слишком долго нельзя.

Кот мурчал на руках, мяукал и выворачивал голову на все звуки. Все ему было ново. Округлив глаза, он вытягивал шею, снова подныривал под волосы хозяйки и пыхтел.

– Ничего, Майкуша, я тоже волнуюсь. Я тоже здесь впервые. Привыкнешь, найдешь себе жену, и не одну… Пойдут у нас тут мавры-Пушкины… И будут еще приходить соседи алименты с нас спрашивать… – успокаивала его Лиза.

Внезапно за воротами сильно зашуршало, стукнуло и несколько раз пыхнуло. Это соседская корова, возвращаясь домой, хватила травы под забором новых дачников, наедаясь напоследок. Раздался щелкающий звук, и кот, больно оцарапав Лизу, метнулся вверх, на столбик, поддерживающий вьющуюся плеть винограда, а оттуда на жестяную крышу веранды. Лиза, почесав оцарапанную шею, дернула тяжелые деревянные ворота. Они со скрипом отворились.

Бело-рыжая корова, приподняв голову, мыкнула почти ей в лицо. Лиза, скорее от неожиданности, прижалась к доскам ворот.

– Ты шо, шальнуха… мычишь… топай… топай… – услышала Лиза голос из палисадника.

Она повернула голову, и тут же ее оглушил щелчок. Корова, топнув двумя ногами, резко вывернула от ворот и помчалась на дорогу, подняв хвост.

– Шо, теперь и яблок у вас не потыришь… Беда какая…

Из палисадника, где, усыпанные белыми цветами, росли две старые, раскоряченные от времени яблони, вылез молодой человек – в плаще до самых сапог и одетый так, будто его забросили в нынешнее время откуда-то из далекого прошлого. Он тащил за собой огромную плеть, заплетающуюся в густой поросли травы, прижимая к груди несколько красных тюльпанов с махровыми лепестками.

Лиза заметила, что он, может быть, чуть старше ее. Только на других деревенских, которых она видела до того, был не похож. Посчитав, что разглядывать его стыдно, она потупила глаза и ждала, когда парень заговорит сам. Видимо, он был не из скромников и, нагло оглядев Лизу, привалился к облущенному штакетнику палисадника.

– А вы к нам надолго? Дачу купили? А Вертолетчик будет приезжать? Вам работник не нужен? – спросил он Лизу сразу обо всем. Голос его был мягкий, подходящий под его тонкую неместную внешность.

– Работник? – Лиза потерла покрасневшую шею двумя пальцами, взглянув наконец на собеседника. – Мы же дачники… Думаю, не нужен… Мы до сентября, а потом уедем.

– А вы спросите у вашего батька. Чи* у кого там…

Треск дерева и радостный вопль Нины Васильевны возвестили победу Григорьича над дверью.

– Лизка! Идем, отец дверь открыл!

Лиза наклонила голову и сказала с досадой:

– А вот это… плохо – тюльпаны красть в чужом палисаднике.

– Ну, тут никого не было… Да и это я невесте своей… Она ваша соседка. Лелька. Такая вот… бокатая*… А больше цветов пока не наросло нигде. А у вас их завал. Гляньте сами. Там этих тульпанов красных… хучь* могилку засыпь.

– Невесте… – улыбнулась Лиза. – Тогда берите, я не жадная, берите, если хотите. Вы что тут, пастух?

– Да, что-то наподобие.

Лиза кивнула:

– Хорошая профессия, а я боюсь коров. Они большие. Я Лиза. А вас как?

– Меня Глеб.

– Непривычное имя для деревни.

Глеб вздохнул.

– Да я и не местный. Так, волей случая занесло. Теперь, видно, навсегда… Дзякую* за ваши лохматые тульпаны.

Лиза, молча отвернувшись, толкнула воротину.

Глеб, достав из кармана семечек, поплевал, прислушиваясь, что делается у дачников, и неслышно пошел к дому.

Две подросшие рыже-белые телки лесника бежали ему навстречу, думая еще попастись.

– А н-ну! Недраные*, пошли до кордона!* – нарочно погромче крикнул Глеб и так отчаянно завернул плетью, что телки припустились бежать, как сайгаки*.

Нина Васильевна уже гудела из пустого дома гулким голосом, который бывает только в необставленном и просторном жилье.

Григорьич возился с вырванным с корнем замком, ковыряя отверткой в ржавой ране личинки.

– Кот-то рванул в хату, – сказал он задумчиво. – А ты трепешься… с кем-то.

– Брось ты свои жаргонизмы, не в хату, а в дом! Мне только что один перец сказал знаешь что? Дзякую! – усмехнулась Лиза. – В Обуховке даже бабки так не говорили. Дзякую!

– Ну, тут же суржик*, чего ты хочешь, тоже, считай, пограничье. Было время, когда мы с мамкой были молодые… Сами так балакали. А потом, видишь, набрались города этого…

– Понятно.

– Иди в хату, – строго сказал Григорьич. – И помни, что ты сама на четверть хохлушка! Да! И волоса заплети, ходишь как ведьма.

Лиза, пнув обломанный кусок дверного косяка, вошла в старый дом, с сегодняшнего дня ставший им своим.

Снаружи он казался совсем маленьким, а внутри удивил простором. Две комнаты, как у всех местных сельских домов, узкая печь груба*, отапливающая пятую, внутреннюю стену, камин в дальней, вулишной* комнате и плита в городней*, выходящей на огород.

Нина Васильевна, чудом оказавшаяся в доме, где прошло ее детство и юность, чуть не плакала от чувств. Тридцать лет назад, когда молодая Нина рванула в город учиться, отец ее повесился с горя, а мать продала хату сумским, а сама уехала на Урал к сестре, где тоже вскоре заболела и умерла. С тех пор много снился Нине Васильевне этот домик, выкрашенный голубой краской. Он и сейчас такой, Вертолетчик только веранду кирпичную пристроил и камин зачем-то.

– Романтический человек. И на кой в летнем доме сырь-то разводить этим камином, – шипела Нина Васильевна, радуясь в душе возвращению восвояси.

В маленькой веранде можно было спать, а еще там стояли стол со стульями. В небольшой кладовке – чугунная обшорканная ванна. Там обычно местные жители устраивали кухню, а есть уже было негде. Москвичи же решили ванну выбросить, построить летний душ, а кухню вернуть на свое место. А уж обедать на веранде – и Лиза собралась там обосноваться.

Между комнатами были двери. Редкость в деревне! Обычно никто не делал дверей в домах. Вешали шторки или потьеры, и все. Никакого личного пространства не полагалось. Только если была подросшая дочка, ей отгораживали в вулишной одно окно шифоньером и там делалась «каюта». Откуда это слово пришло – с суши в море или с моря на сушу, – Лизе было непонятно, но звучало уютно. В Обуховке ее каюту просто завесили шторой с цветами: достаточно и того.

Нина Васильевна ходила по дому и была рада, что Вертолетчик отделал его вагонкой, провел воду, сад посадил. Сад действительно был новый, молодой и плодоносил как сумасшедший, будто последний год жил.

У Нины Васильевны включилась генетическая память. Она сыпала этими домовыми и бытовыми словечками так, что у Лизы улыбка с лица не сходила. До этого Лиза думала, что они только приезжие, а оказалось, что родные. Этого не чувствовалось в обуховском доме, зато здесь, несмотря на то что он был долгое время в чужом владении, каждый угол будто хотел обнять.

– А вон там, в уголку, – всхлипнула Нина Васильевна, – батька повесился. На крюку от моей колыбельки. Поэтому кровать там ставить нельзя!

Лиза смотрела на мать словно заново. Она до этих пор не знала многих подробностей, а тут не успевала их обрабатывать в голове. Поэтому не спросила о причине смерти деда Никандрыча.

– Отец-то, вот ведь, дверь-то на себя открывалась! – шурша мимо с мешком вещей, хихикала Нина Васильевна.

– Ну чего, расцвет маразма, – добавила Лиза, оглядывая пустые комнаты и наблюдая за котом, на полусогнутых лапах ожесточенно обнюхивающим плинтусы. – Альцгеймер недалеко.

– Дура! Русские мужики до Альцгеймера не доживают! – бросив среди комнаты мешок, сказала Нина Васильевна.

– Ну Паркинсон…

– Иди таскай вещи из машины, Паркинсон!..

* * *

Григорьич был недоволен запущенным двором, странными соседями – новаторами и «забавными идиотами», как он сразу же их назвал, а главное – продавцом дома, усатым Вертолетчиком из Сум, который обещал объявиться на днях и забрать «кое-что свое» со двора.

В результате приехали человек пять местных ребят на грузовике и стали собирать по двору трубы, лопаты, весла, а главное – увезли две лодки, с которыми дом якобы продавался, и красивейшую резную деревянную скамью, стоящую в передней комнате, – скамью, которую Никандрыч делал своими руками! И две тысячи кирпичей для обкладки дома, и детские переносные легкие качели.

Григорьич как раз в этот нехороший час рыбачил. Весь этот переезд к реке был придуман для него. Он ведь яростно мечтал о рыбе, о большой рыбе и раках к пиву, и теперь ходил на надувной лодке с видом, словно управляет парусником «Крузенштерн». Мечта Григорьича – ловить щук и судаков, лениво покуривая на воде и слушая дальние вопли весенней выпи, – наконец осуществилась.

Нина Васильевна из-за окон веранды громко стыдила прежнего хозяина, а тот даже не вышел из кабины грузовика, пока его товарищи-пособники перетаскивали «его» имущество в кузов, глухо бахая по дну тяжестью лодок и поддонами с кирпичом.

Наконец Нина Васильевна, изойдясь недовольством и угрозами, ушла в дом и заревела от бессилия.

Лиза стояла на крылечке и, по отцовскому наущению увязав длинные, бесстыдно рыжие волосы в узел, наблюдала за здоровенными парнями, таскающими лодки, трубы и поддоны.

Того, что нагло воровал «тульпаны» в палисаднике вчера вечером, среди них не было. И Григорьич не спешил с рыбалки, чтобы переругаться с нечестным Вертолетчиком и его местными друзьями. Одна только Нина Васильевна без утомления полоскала их и их родственников, но, несмотря на ее богатую выражениями русскую речь, парни таскали молча – и даже попросили у Лизы попить, подмигивая ей на голубом глазу.

Неприятный вечер, отгромыхав наполненным кузовом грузовика, перетек в чуть слышное потрескивание стрекозиных крыльев, недовольный бубнеж Нины Васильевны и легкий скрип вторых, оставшихся качелей, на которых сидели печальные Лиза и кот.

Лиза еще не выходила за ворота. Она привыкала ко двору, к новому месту, к дому, в котором запах старого дерева тяжело мешался с плесневой отдушкой.

Она выбрала себе место на веранде, куда затянули старую, подранную неведомыми котами тахту. Но спать было еще страшновато. Окно на улицу, из которого был вид на лес, опушенный душно благоухающей черемухой и бузиной, закрывалось с трудом – и только на один кривой шпингалет.

Лиза готова была плакать от тоски по старой даче, где наверняка сейчас ее соседи, Попенок и Мясушко, катались по асфальту на великах до свинарника и обратно, а Васька уныло втихаря покуривал в ветлах, вспоминая их ночные посиделки с покером и полудетскими играми, вроде «бутылочки» и «кис-брысь-мяу».

Все было чужим, но лес, поросший по краю колючими акациями, не пугал. Он светился через еще не заросшие летней зеленью ветки белым песком противопожарных полос, и от новой реки, мощной, незнакомой и широкой, пахло весенним половодьем даже через бесконечный частокол сосняка. Там, недалеко, река Сейм, о которой Лиза столько слышала за последние пять лет их этой деревенской одиссеи, когда матери и Григорьичу вздумалось начать «новую жизнь» и потащить за собой ее…

Лес или ждал, или звал Лизу. Но тогда она еще словно спала, не слыша его первобытного зова.

Глава вторая

Назад, к корням и листьям

Если посмотреть на Антоново с большой высоты, оно похоже на журавля, раскрылившегося рядом с рекой. Распахнутые крылья – это Набережная улица, лапы – Середовка и Корчаковка, шея и клюв – Бессаловка и Слободка. Пройдет каких-то двадцать лет, и местная администрация приравняет все улицы к трем и назовет их по-другому, чуждо. А вот этот отросток – от одной из длинных ног – останется: это Боровка, уходящая в лес, примыкающий одним своим боком к реке, Боровка лежит вдоль леса, и этот лес выходит аж к райцентру, сельской его части.

Высокий левый берег то поднимается кручей у леса, то опускается вровень с водой. Когда-то Сейм был судоходным, но это время давно прошло – пока в верховьях не построили атомную станцию и водозаборные пруды, он еще бежал. После того как появились шлюзы и насыпи, утишающие течение, Сейм здорово утих, стал медленным, начал зарастать и заболачиваться. Но все-таки это была еще крупная, чистая река, еще в конце девяностых нипочем не желавшая сдаваться людям.

Сам Сейм на карте выглядит словно морозный узор на стекле. Столько у него отростков, проток, речушек, ручьев, извилистых русел… Он вьется, очень непрямой, заковыристый, как будто змея, которой мальчишка наступил на хвост.

Меловая гора над Сеймом венчает собой место встречи равнины и возвышенности. Наслоения ее тектонических плит хранят еще тайны ледниковой древности… На тихих южнорусских берегах Сейма попадаются булыжники не хуже карельских великанов, а с Меловой горы почти к самой воде спускается гигантская тропа из мегалитических камней.

Меловых гор как таковых в этих краях полно, но все они уже ближе к Украине. От Антонова до Украины чуть больше тридцати километров, а от Обуховки, где отчий дом Григорьича, и вовсе пять: старики все еще «балакают» на суржике и очень обижаются, когда их язык называют «мовой».

– Мы слободские! – говорит какая-нибудь бабка, если приезжает новый дачник и спрашивает что-то по-русски.

И начинается игра слов и смыслов – весьма кстати местным жителям в случае претензий:

– Ты шо! Я на твоем нэ розумию!* И вы мене не поймэтэ!

Но вернувшиеся на родину предков Нина Васильевна и Борис Григорьич очень даже хорошо знали эту хитрость тутошних жителей. Они все «розумели».

В тяжелые девяностые Нина Васильевна вплыла дважды разведенной матерью-одиночкой. Борис Григорьич попался ей совершенно случайно, в суде, где Нина Васильевна скандалила с бывшим мужем-иностранцем, не желавшим лишаться родительских прав на Лизу, – а Борис расходился с бывшей женой.

Этому «нехорошему человеку», шведу Матиасу, в конце семидесятых Нина Васильевна печатала на дому Бродского и Высоцкого. С ним уже тогда все было понятно. Он не звал за границу, боясь КГБ, поэтому роман продлился чуть больше трех месяцев.

А вот Нина Васильевна многого ждала от «нехорошего человека» шведа Матиаса. Как минимум уехать из Союза вместе с Ленусей, дочкой от первого брака, и жить в Европе. Но нет, не сложилось. Поэтому, когда родилась Лиза, рыжая, как опавшая сосновая хвоя в ноябре, Нина Васильевна записала ее под своими отчеством и фамилией. И через третьи руки получала помощь от выдворенного Матиаса, которая, впрочем, скоро иссякла.

Отец присылал хорошие деньги, на которые Нина Васильевна с Ленусей и младшей, Лизой, некоторое время безбедно жили…

С Борисом Григорьичем сошлись, когда Лизе еще не исполнилось четырнадцати, и Нина Васильевна сразу же заговорила о даче. Внезапно выяснилось, что родом они из соседних сел: Борис из Обуховки, Нина из Антонова. Давно их унесло из Черноземья, давно прошла армия у Бориса и учеба у Нины. Прошло полжизни у каждого, и вот они встретились.

Оказалось, что обуховский дом стоит заколоченный, а антоновский продан без ведома Нины Васильевны старухой-матерью некоему украинцу Шурику. У Нины Васильевны с матерью были плохие отношения на почве того, что Нина разводилась и слишком часто влюблялась. Мать, даже умирая, с ней не помирилась. А отец повесился еще в семидесятых годах, болея от военных ран. Наследием этого характера, совершенно железобетонно-непоколебимого, Нина не гордилась, но передала его Лизе, в которой северная холодность переплескивалась с южным малороссийским жаром.

Нина Васильевна до пятидесяти лет чуралась своего происхождения и говорила всем, что она «человек мира». Что она вовсе не из деревни, что ее родители городские жители и в Москве она оказалась благодаря своему уникальному уму. Действительно, отличная учеба и работа экономистом на стройкомбинате возвысили Нину Васильевну над ее происхождением. Теперь у нее была и квартира в центре Москвы, и две дочери, одна из которых уже пребывала в браке за «новым русским».

Именно участие Ленуси в жизни матери диктовало весь стиль жизни новообразованной семьи. Ленуся уволила мать с работы, полностью взяла ее и Лизу на содержание, помогая деньгами. Муж Ленуси, Мишуня, был щедрым человеком с крупным доходом, и помощь деньгами никак не влияла на его благосостояние. Он мог бы легко содержать пятьдесят таких семей, но ограничился родственниками – правда, всеми.

Был один немаловажный нюанс: Ленусе очень нравилось жить с мамой. И она считала, что, пока мама не замужем, а Лизка не мешается, никто не против того, что Ленуся с супругом поживут в родительской квартире.

И они несколько лет жили все вместе, не зная горя, пока вдруг не появился Григорьич. Встал вопрос о разделении.

– Я семью делить не буду. У нас клан, – сказал Мишуня. – Если Борька хочет, пусть живет с нами.

Еще бы «Борька» не захотел! Только стало тесно и тяжело, и назревал вопрос о летнем отдыхе.

– Пусть купят себе дом и ездят на дачу, – и Мишуня достал из кармана тысячу баксов.

Нина Васильевна оскорбилась тогда. Она все же уговорила Бориса поехать на родину предков и посмотреть домик его родителей.

И как только наступило лето, они загрузили в машину Лизу, вещи и разное барахло и уехали на долгих три месяца покорять Обуховку.

Дом пришлось восстанавливать, но Мишуня был страшно рад, что «клан» нашел себе занятие.

Пять лет Нина Васильевна и Борис Григорьевич почти постоянно жили в Обуховке. Мешала только Лизина учеба. Если бы не Лиза, все было бы проще. Она вообще им мешалась – особенно молодой жене, собственной матери.

Лиза наотрез отказалась от сельской школы, окончила одиннадцать классов и поступила в театральный институт.

С каждым годом надежда Нины Васильевны на самостоятельность таяла. Ленуся и Мишуня купили две однокомнатные квартиры, но не спешили туда переезжать. Григорьич, работая в милиции, в свое время, еще советское, получил от государства комнату. Нина Васильевна быстро продала ее и купила «Волгу», чтобы Григорьич, не дай бог, не убежал.

Теперь он – безработный, бездомный, молодой и довольно красивый человек – был привязан к их клану.

Оставалось только потакать Нине.

Зимой Нина Васильевна и Борис Григорьевич отчаянно ездили по Европам и морям, а с весны до глубокой осени оседали в деревне.

В Обуховке им жилось романтично.

Многие их ровесники и бабки помнили обуховского парня Бориску, поэтому осесть в деревне было легко. Тем более они были молодыми супругами, и проблемы заработать на жизнь не было… Вот разве что опять Лизка, которая росла и красивела на глазах.

Как они, бывшие селяне, встретились в «этой Москве», интересовало абсолютно всех вокруг. Но Нина Васильевна молчала и, таинственно улыбаясь, шептала: это судьба!

И Нине Васильевне это казалось приключением. Она наконец была свободна. Не надо думать о хлебе насущном – заботилась дочь, которую она с рук на руки передала мужу.

Если говорить прямо, «Григорьичем» молодой еще Борис тоже стал по воле жены. Уж очень моложаво он выглядел, потому Нина Васильевна решила его состарить. Борис отпустил бородищу и стал даже дома «Григорьичем». Яркие черные глаза его смотрели через пышные брови, но и эти глаза своенравная Нина Васильевна поспешила сделать чуть помутнее. Она ничуть теперь не боялась, что Григорьич убежит. Ему просто некуда было бежать.

А дальше родной деревни, куда его забросила судьба, вряд ли можно было убежать куда-то еще, с его-то слабым характером.

Лиза пережила эти несколько лет старшей школы и становления новой семьи с душевным скрипом. Притирались домашние тяжело, но должны были неизбежно зажить «долго и счастливо».

Только когда приезжали в деревню, Лизе открывались поле, луг и небеса. Можно было освободиться от духоты квартиры, уходить из дома на весь день в глубину балок, оврагов и долинок или «в берег». Так местные называли край огородов, заросший вербами и тополями, за которыми начинался широкий древний солончаковый луг.

По лугу вилась река, уходящая правым краем в само село, а левым далеко в украинскую лесостепь, где сливалась с Сеймом.

Здесь, в Обуховке, Лиза передружилась с местной малышней и чувствовала себя над ними главной, потому что ровесников почти не было. Тут втрескался в нее сосед Васька, внук согнутой в кочергу носатой бабы Юли.

Лиза и Васька вместе пасли коров, жарили рыбу на прутках, играли в карты в вербах. Но так как он был сумским парубком, гордость не позволяла ему признаться Лизе в любви. Да и для нее был он обычный мелкий пацан.

Еще один обожатель – соседский малолеток Мясушко – познакомил Лизу с девчонками, живущими на хуторе.

Одна из девчонок была родной сестрой Мясушки, и Лиза стала ездить к девчонкам на велике, на улицу, которую в народе называли Мачухивкой. Лизе не нравилось играть с девчонками, гораздо больше нравилось быть пацанкой и оторвой. А девчонки уже женихались и ходили далеко на остановку, где их цепляли любимовские парни.

Так повелось, что любимовские всегда дрались с обуховцами и женились на местных девках. Обуховцы дрались со снагостскими, а антоновские вообще со всеми. Выйти замуж за антоновского было позором для девчонок из других сел. Все антоновцы были как на подбор хулиганы, их даже в райцентре боялись. Но к тому времени, как заневестилась Лиза, антоновцы сильно потеряли авторитет перед райцентром.

Увы, эта дружба с девчонками длилась недолго: обе подружки с Мачухивки в восемнадцать лет выскочили замуж, как им и полагалось.

В общем, Лиза неохотно уезжала из Обуховки, где все стало уже родным. И даже противный Васька.

Итак, попрощавшись с Обуховкой, Лиза и Нина Васильевна собрали и упаковали пожитки. А Григорьич посадил огород: не стоять же земле.

В тот год Лизе исполнилось девятнадцать.

Ленусь и Мишуня продолжали давать деньги на жизнь семье. Лиза училась днями напролет, возвращалась поздно, влюбилась в однокурсника Фильку – светловолосого красавца, игравшего всех героев-любовников и Костю Треплева в Чайке.

Ничего удивительного не произошло и на исходе второго курса. Только преподаватель актерского мастерства вдруг стал недвусмысленно намекать Лизе стать ближе к искусству. В его лице.

Лиза ничего не понимала (что хочет этот старый бородатый дядька с пропитым голосом?), пока не получила предложение, от которого невозможно отказаться. И не смогла себя пересилить. Презренный «старческий задор» преподавателя потряс ее до глубины души, и она бежала, бросив документы и однокурсников.

Ленусь, услышав эту историю, сказала:

– Или учись давать кому надо, или сиди в заднице. Если бы у него были деньги, то ладно. Но он бедный!

– Он доцент!

Ленусь в своем кругу никогда не слышала такого слова. Из юных манекенщиц она сразу стала женой мелкого, но успешного пацана из ОПГ. Поэтому сказала:

– Фу! Хорошо, что не процент!

Решено было бросить театральный и не плакать по нему.

Лиза, глядя на полную блатной романтики житуху сестры, жалела, что младше на целых десять лет. Что к тому времени, как она «расцвела», пацанов начали активно отстреливать в разборках, а те, кто был поумнее, затихарился или купил себе теплое место во власти.

Да и нельзя было показывать Лизу авторитетам. Пропала бы… А главное, Ленуся не терпела конкуренток. И не пережила бы, если бы Лиза нашла себе жениха богаче.

После досадного происшествия на учебе Лизу тут же собрали и повезли в деревню на отдых. Было начало апреля, и по пути из Москвы Григорьич повернул в лес, – чтобы посмотреть на Антоново, о котором столько слышал от Нины Васильевны, но никогда не бывал. Да, родина… Нина Васильевна вышла у магазина, увидала старых одноклассников, разговорилась с ними и расплакалась… Неожиданно ей захотелось вернуться. Да и на Боровке, как оказалось, вертолетчик Шурка продавал дом.

И Нина Васильевна взвилась:

– Мы должны купить этот дом! Он был нашим!

И добрый, умный Мишуня тут же отстегнул денег.

Понятно, что Мишуней руководила доброта. Но не только. Ничто Нине Васильевне теперь не мешало жить за молодым мужем как за каменной стеной, получать пособие от старшей и растить младшую. Хотя да – младшую надо было срочно выдать замуж, потому что Лизка «вошла в возраст» – даже Григорьич засматривался на нее…

Замуж. Желательно поскорее.

Конечно, на самом деле Мишуня был не так уж и щедр. Он купил дом, чтобы Нина Васильевна и Григорьич уехали туда насовсем, оставив квартиру, где им с Ленусей удобно и вольготно жилось. Так-то Мишуне вечно не хватало пары миллионов, чтобы жить «по средствам»: он любил поиграть в карты… А свою недвижимость на окраине столицы сдавал или даже давал там пожить друзьям. Обвинить его в жадности не мог никто.

Нина Васильевна и Григорьич о планах Мишуни не то что не знали – даже не догадывались. Про Лизу вообще никто не думал: ее, как чемоданчик, возили с собой или отправляли куда-нибудь в летние лагеря… Ленусь и Мишуня раздражались Лизиным присутствием и платили за ее «отдых».

Ленуся, недобрая, не в меру эгоистичная и избалованная красавица, взъелась на Лизу после того, как та вылетела из театрального. Это означало, что Лиза в ближайшее время не съедет и будет жить с ними, а еще, чего доброго, забеременеет. Или притащит какого-нибудь молодца в Москву. В их квартиру.

Ленуся стала много ругаться и даже скандалила. Нина Васильевна и Борис Григорьевич не хотели лишаться финансовой помощи, и поэтому, уже в начале апреля, прихватили Лизу и уехали в Обуховку. А оттуда – в более крепкий (не новый, но отремонтированный, с колонкой во дворе) дом в Антонове.

Что им еще надо? Вода во дворе, река, лес.

И Лизке свобода.

Глава третья

Новые люди

Нина Васильевна, Лиза и Григорьич распаковывали коробки, выставляли посуду, трясли подушками и одеялами. Нина Васильевна была довольна. Она уже познакомилась с соседями.

– Там вон, в каменном доме, живет дядька, чуть постарше меня… Максимыч. Фамилия их – только не падай – Отченаш. У них есть две собаки, одна ощенилась, и нам отдадут песика Бимку. Максимыча жена – Фая. Она работает в сельсовете главбухом! Зря ты назвал их идиотами, хорошие люди. Правда, немного странные… Справа – двое детей и родители, за ними – Шура и ее муж. Ну, потом лес… С лесничкой я еще не говорила. Слева от Отченашей тоже какие-то дети, и за ними тоже трое детей.

– А возраст этих детей, мам? – перебила ее Лиза.

– Ах, от десяти до… до… двадцати… В общем, тебе будет с кем мячик погонять.

– Феклуша, бросай куклы, иди замуж…[5] – процитировал Григорьич.

– Сами идите туда, опять тут все вокруг мелкие! – отмахнулась Лиза и шумно чихнула.

– В зависимости от местности слово «главбух» звучит двусмысленно, – добавил Григорьич. – А он кем работает? Максимыч твой?

– Он ведет хозяйство по новаторской системе.

– Слышал. А что там за система?

– Система экспрессивной экономии. Его жена сажает картошку в лыжах.

– Зачем?

– Чтобы экономить землю в междурядье!

– Это как? – роясь в инструментах, спросил Григорьич. – Где мой молоток, женщины?

– У него работник есть, он не один! – гордо сказала Нина Васильевна, выуживая из дамской сумочки молоток. – Вот твой молоток! Так как это самое важное, я его далеко не убирала!

– Тебя я тоже поставлю на лыжи! – радостно сказал Григорьич.

– Один главбух уже наниматься приходил, – сказала Лиза, еще раз чихнув от пыли. – Молодой совсем. Крал тюльпаны в палисаднике, там и поймала его.

Нина Васильевна, бережно обтирая стеклянную конфетницу, фыркнула:

– Ишь, деловые! Ка-а-нешна… москвичи приехали…

– Я думал, народ уже не нанимается. А ты, со своим чуйством юмора, тут не это самое. Не понимают тут твоих приколов, ясно, Лизка? – сказал Григорьич. – Интеллектуалов ни фига тут нет.

– Но я еще не начинала, – хмыкнула Лиза.

– И не надо! Кушать все хотят, – сказал Григорьич. – Может, нам понадобится работник. Тут дел много. У меня же нет сыночка! А, мать?

– И что? – снова фыркнула Нина Васильевна. – Ты и с девками-то не справишься.

Григорьич ударил молотком по деревяхе, и весь дом, казалось, вздрогнул. Лиза зевнула.

– Я пойду спать.

– Иди лучше к соседям. Там девчонка такая, как ты. Познакомишься.

Лиза вспомнила, как мельком видела толстую маленькую девушку, больше похожую на тетку, идущую до колонки с двумя ведрами.

– А, эта, что ли… невеста…

– Чья? – удивилась Нина Васильевна.

– Этого работника, что к нам приходил…

Григорьич ухмыльнулся:

– Бабки обуховские мне говорили, что народ тут гнилой. Говорили, что вы там, в вашем Антонове, будете плакать по нам! Да! И они правы! Все, я уже плачу по бабы-Юлиным пирогам с маком!

Нина Васильевна с презрением посмотрела на мужа.

– Ох, ты! Прям какой городской! Подсыпь мне жменьку* борща! Надень хвартук!* Защэпи хвиртку!* Вы там не по-русски говорите! Хохлы-мазныцы!

– Ой, прям на пятнадцать километров ближе к Ма-аскве!

– А что? У меня квартира, между прочим, мною заработанная!

Григорьич смолк и продолжил работать.

Лиза на своей веранде, лениво разобрав еще несколько коробок с вещами и книгами, переоделась в спортивный костюм и вышла за ворота.

Закат размазал красивую багряную краску по небу, недвижные облака бледнели, но не исчезали. Комары тучами клубились в акациях, и совсем низко по распаренному воздуху носились, треща крылышками, крупные стрекозы, ловя мошку. Где-то вдали, у реки, раздавались странные звуки, словно кто-то опускал трубу в воду и со всей дури дул в нее, извлекая не только бульканье, но и небывалой силы звук.

«Выпь… от слова вопить, – подумала Лиза. – Или выть…»

С кордона, через три дома в сторону леса, где у лесника по прозванью Клоун было большое крепкое хозяйство, протяжно мычали голодные телята. У соседей ругались бабы и гремели ведрами, кидая в них что-то тяжелое – наверное, буряки* для коров. Все как обычно, только скучно…

* * *

Утром Лиза проснулась от яркого солнца. Скорее всего, мать и отец уже вышли на огород, а Лизе полагалось поваляться подольше и подумать о своей жизни.

Она погрустила о театральном, вспомнив неприятную ситуацию с окончанием своего обучения. Что ж, значит, ей не хватило таланта. И не только это…

– А если ты пойдешь работать в кино и тебе нужно будет целоваться и раздеваться? – спросил худрук Тимофей Сергеевич, раздраженно подрагивая отвисшей губой. – Откажешься? Какая ты тогда артистка?

Лиза вспомнила свой стыд и мат, который не смогла вынести, и просто не пришла на генеральный прогон курсовой постановки. Она даже не стала забирать документы – так и осталась меж небом и землей, еще ничего не осмыслив. Хорошо, что мать поняла.

– Да на кой тебе эта сцена! Устрою тебя куда-нибудь, связи есть, и будешь работать! – сказала она. – Здоровье дороже.

Оставалось только снова поступить и снова начать учиться. Но в экономический институт на бюджет Лиза не прошла, и теперь ей светило только платное образование. Сестра настаивала на юрфаке.

– Пойду работать… – почти с отчаянием и даже слезой думала Лиза, понимая, что очень любит спать и просто ненавидит быстро собираться.

– Будешь адвокаткой, нас отмазывать! – смеялась Ленуся.

– И зачем на суде прокурор, лучше было бы два адвоката![6] – подпевал Мишуня.

С такими пространными мыслями Лиза услышала чуть слышный шорох по дороге и осторожно, через уже повешенную матерью занавеску, выглянула в маленькое окно. По дороге молодцевато шагал низенький солдатик с кривыми ногами и длинным, отчаянно некрасивым лицом. За спиной болталась потертая спортивная сумка. Он так и чеканил сапогами по белому песку с крапинками гравия.

Эту знаменитую дорогу проложили в девяносто четвертом году, когда в местный заказник приехал поохотиться губернаторский сын и его «паджерики» завязли в местной грязи.

«Идет, ковыляет, дембелек… – подумала Лиза. – Страшноват… Но сосед же… С ним тоже придется дружить».

Она чуть было не засмеялась. Это, наверное, тот, из предпоследнего дома… Сын тетки Шкурки и дядьки Дрона. Из армии вернулся… Тут уже ходили некие отрывочные разговоры, что скоро «Лизке будет весело, мой-то жених».

Сморщенная, хоть и молодая еще, тетя Шура, которую Лиза, большая любительница подмечать характеры, окрестила «Шкуркой», так прямо и лезла с дружбами. Эта древняя схема – «У вас товар – у нас купец» – ей порядком надоела еще в Обуховке, потому что по деревенским меркам Лиза была уже несколько лет как на выданье. Бессчетное количество подкатывающих к москвичке женихов Нина Васильевна опытно разогнала.

Лиза вскочила, натянула джинсы и майку и вылетела из комнаты, не заправив кровать.

– Ма-ам! – протяжно крикнула она с крыльца. – Я пойду за водой!

Все равно ее не слышали, занятые переругиванием и рассадой. Она схватила ведро и вынырнула за калитку, успев проводить взглядом некрасивого солдатика. Тот действительно зашел в ворота тетки Шкурки, и теперь из их двора заслышались прямо-таки мифологические причитания бабки и матери.

Лиза профланировала до колодца, лениво набрала полведра и так же лениво пошла назад, прислушиваясь к новому событию соседей.

* * *

Через три дня у ближних соседей Рядых, где жила Лизина ровесница Лелька, с которой Лиза успела уже перекинуться парой слов, праздновали приход из армии старшего сына дядьки Дрона – Мишки Дроныча, гордо называемого теперь Солдатом. Сам виновник торжества уже лыка не вязал, спал в летней кухне. А вот на столе еще все было тепленькое и неразобранное, и тетька Людка, мать Лельки, с тетькой Шкуркой неустанно бегали до колодца, чтобы разводить водой компот.

Лиза наблюдала из-под уличной груши за съезжающимися на мотоциклах и велосипедах гостями, желающими выпить за «дембельнутого».

Прибывшие пропадали во дворе, как в чреве затонувшего корабля, и вываливались оттуда уже с видом кракенов, выжравших все матросское пиво да и, кажется, закусивших матросами.

– Вот кажется мне, шалава она… И вообще, эти все… что с одной стороны – новаторы, что с другой – алкоголики. Не то что наши бабушки в Обуховке, да, Лиз? – рассуждала Нина Васильевна, вышедшая полюбопытствовать за калитку. – А ты тут одна, иди хоть посмотри, кто там.

– Да они все на рогах… проходят мимо. Ничего хорошего не проходит.

– А девчонка та, соседка?

– Лелька-то? Да она там, в доме.

– И что, звала тебя?

– Звала. У нее кликуха Борона. И она уже была замужем и развелась.

– А лет-то ей сколько? – удивленно хлопнула себя по животу Нина Васильевна.

– Двадцать будет, как и мне.

– Вот это да! И что? Ну, я тоже первый раз замуж вышла… в девятнадцать, тут много ума не надо. А ты… не чурайся народа местного, сходи, а то стоишь как во поле береза.

– Да, именно, – сказала Лиза. – И буду стоять.

– Иди, иди, – настойчиво повторила Нина Васильевна.

Лиза вздохнула. Ну конечно, выбрали верный подходящий момент познакомиться со всей молодежью села. Правда, назавтра молодежь и не вспомнит, как ее зовут.

– Пойдешь? Я бутылку водки папкину дам. И там еще шарлотку возьми. Я потом еще спеку.

Лиза укоризненно взглянула на мать и надула губы.

– Не дуйся! – схватив ее за голое плечо, сказала Нина Васильевна. – А то подумают, что ты дикая, нелюдимая. Ну, надо же дружить!

– Надо… – протянула Лиза, вспоминая мелких друзей. – Они все взрослые! Мам… Не то что мои… обуховцы.

– А ты что! Нашлась тоже маленькая! Тебе двадцатый год!

– Я хочу быть птичкой, – ответила Лиза, тряхнув распущенными волосами. – Жар-птичкой.

Нарядов здесь у Лизы не было, поэтому она надела длинный материн сарафан из валютного магазина и каблуки, чтобы не запутаться в нем, подвела глаза стрелками и нарумянила вечно бледные щеки.

У Лизы была неброская внешность: высокий лоб, некрупные черты лица, чуть оттопыренные ушки, которые она скрывала под волосами, тонкие губы и тонкий, немного острый нос, как у матери, но меньше. Лиза дорастила свои огненно-рыжие волосы до пояса, и теперь никто не мог пройти мимо, не посмотрев на нее со смешанными чувствами. Красота ее легко не давалась в руки, ее нужно было разглядеть, как через слои воды. Но поклонников было всегда полно, в основном из-за того, что Лиза много читала и обладала отличной памятью – с ней было интересно поговорить.

Путаясь в подоле материнского сарафана, с шарлоткой в одной руке и бутылкой водки в другой, Лиза отправилась поздравлять отслужившего.

Ковыляющие ей навстречу родители Лельки и Дроныча гостеприимно затолкали ее во двор.

– Заходь, заходь, девка, – сказала чернявенькая мать Лельки, удачно накрашенная под испанку.

– Да я просто поздравить… – робко ответила Лиза.

– Ну давай, давай! Там ваш батька сказал, вам надо ощекатурить веранду и обложить плиткой камин! Я могу! Я плиточница! – Глаза испанской матери загорелись, и блеснули в улыбке ее золотые зубы.

– Наверное… – неуверенно произнесла Лиза. – Надо…

И, разувшись в сенцах, Лиза вошла в хату. Хата была выбеленная, с печью в пятой стене, деревянными полами, резными лавками, огромным столом посередине и… невероятных размеров телевизором, который транслировал мексиканский сериал во все горло.

– Заходи-и! – крикнул брат Лельки Андрей, которого она также видела один раз, мельком. – Выпей, пока есть что! А то придут Горемыкины с Белопольскими и все выпьют!

– Да я особо-то и не пью… – соврала Лиза, но ей уже налили в зацапанный стопарь.

– Пей! – скомандовал лохматый отец Лельки, дядя Женя Рядых, и ударил Лизу по плечу ладошкой.

– Это ж практически мой брат! – вещала Лелька откуда-то с высоты, разнося тарелки. – Мы же вместе выросли! Мы же родня! Братушка! А!

Молодой дембель Дроныч не слышал ее слов: он спал в кухне, уютно подложив руку под щеку, уже больше не знающую уставного бритья.

Лиза выдохнула и выпила. Горячий глоток прошел через все тело, оказавшись внезапно в каждом его уголке, пожег, защекотал, и где-то внутри стало тепло.

– Ну, как тебе наша херша?* – укатывалась Лелька, разнося куски курицы на блюде. – Не бойся, не на кирзе!* Не вштырит!

Лиза неподвижно сидела, обозревая исподлобья гостей. Человек десять, двенадцать, в основном парни и нестарые мужики, но все – с такими непростыми лицами, такой дремучей и синей щетиной, – что возраст не понять. Девок было меньше, и все они смотрели на Лизу с осторожностью и немного даже с вызовом.

Лиза уткнулась в тарелку с салатом, пытаясь поймать накромсанную капусту, потому что все остальное выглядело очень не по-свойски. Какой-то воняющий потом парень, подняв перед ней заросшую подмышку, перехватил словно бы летающую над столом бутылку и, громко двинув стул, отчего Лиза подскочила, бодро налил в граненый стакан светло-желтую жидкость.

– Пей! А я Сергей! Зови меня Сергей! – и чмокнул губами воздух. – Давай-ка с тобою выпьем на этот, буттершафт.

– На брудершафт. Я еще вот это не допила. И вообще, не пью, – ответила Лиза бесстрашно.

– Болеешь? – с участием спросил Сергей.

– Да. Очень сильно, – улыбнулась Лиза, обреченно толкнула вилкой картошку и поняла, что пора линять.

– Ты с Москвы, кукла? – спросил Сергей, отхрущивая от редиски красную голову. – Учишься?

– Школу закончила.

– И что, прям все девять классов?

Лиза взглянула на Сергея бледными равнодушными глазами:

– Нет, двенадцать. У нас в Москве позакрывали все школы-девятилетки. Теперь только двенадцатилетнее обучение, а потом ты сразу в президенты идешь.

Сергей развел руки и скосил глаза, силясь уловить ход мысли, но ход мысли никак не ловился.

Он что-то хотел еще спросить, но Лиза с перепугу выпалила:

– Мой папа прокурор, если что – обращайтесь. Он вас всегда посадит.

Теперь в глазах курносого Сергея отобразился вопрос и недоумение.

– А в клуб пойдешь со мной, – спросил он трогательно, – прокурорская дочка?

– В клуб? Нет. Не пойду.

– А почему?

– Я не танцую. И не пою. И не хожу по клубам.

– А! Ты не умеешь? Я тя научу! – И Сергей, подтаскивая стул поближе, плеснул в стакан еще чего-то прозрачного.

Лиза вдруг поняла, что ей уже пора, ловко вывернулась из-за стола и побежала прочь, на воздух, почуяв муть в горле.

Она вскочила в свои босоножки, сделала, приподняв сарафан, несколько прыжков по двору, к распахнутой калитке, как ей неожиданно перерезал путь стройный светловолосый парень в майке, полубрезентовых, словно рабочих, штанах и сапогах. Он дымил папиросой и, увидев Лизу, расставил руки.

– О-о-о… мадам… уже падают листья…[7] – сказал он и шагнул вправо и влево, стараясь ее пропустить, но она тоже шагнула и вправо, и влево, толкнулась о его фактурное плечо и, стукнувшись о верею*, выбежала прочь, пряча глаза и краснея через пудру.

Узнав того, кто воровал цветы в палисаднике, – Глеба, – Лиза совсем смешалась. Ей резко захотелось в Москву. Глеб с минуту постоял во дворе, соображая, что за девка, и крикнул в разверстую пасть дома:

– Лель, а Лель! А что это за краля проскочила мимо меня?

– Иди сюда, Горемыкин! Иди, черт с рогами! Я тебя заобниму!

И Глеб нырнул в тяжелый мрак хаты, не выпуская папиросу изо рта.

Глава четвертая

Ты красивая

Лиза лежала на тахте, вытянув руки. Она натянула треники и вязаную кофту, но не могла согреться. На животе ее стоял пластмассовый тазик. Странно-необычное для этого места лицо Глеба мелькало у нее перед глазами, папироска так и пыхала в ослепительных зубах.

Зачем она это выпила, думалось ей. Мерзко. Ничем не заешь. Мать сварила ей кофе, но в глазах все равно тошнило.

– Они такие, да… местные-то. Гляди, больше не пей с ними.

– В Обуховке с нашими бабушками и с мелкими было безопаснее. И там никто не пил. Даже ладно, пили, но я же в этом не участвовала! Я представляю, как у них тут в клубе. Наверное, похищают, – простонала Лиза, поднимая хмельную голову. – Максимум, что было страшного, – это когда моя Иришка гуляла и ее хахаль подкатил к нам с парнями… Я сразу сделала вид, что я мелкая и мне пора домой, и мы ушли по репяхам*.

– Не вздумай ходить ни в какой клуб! А то как завезут на мотоциклах… изнасилуют и бросят в Сейм.

– Я хочу домой, в Москву. Они тут все такие страшные… Представь себе, два самых страшных – это брат Лельки, такой краснорожий, да и солдатик, тоже его можно на огороде ставить. Нет, тот, что мне наливал, вроде бы еще ничего, курносенький… Сережа! Что ни рожа! То…

Не то чтобы Нина Васильевна переживала за Лизу, просто ей было неспокойно. Лизе скоро двадцать, а она так и не завела ни с кем отношения. Почему? Это гордость. А Нина Васильевна жалела Лизу и очень хотела, чтобы та поскорее уже устроила личную жизнь. Вспоминая свою молодость и глядя на расцветшую Лизину красоту, Нина Васильевна понимала, что нужно поскорее уже ее пристроить. И желательно так же удачно, как Ленусь. Но для этого Лизе нужно набраться опыта общения с мужчинами. А у Лизы на уме одни бегалки с прыгалками.

В ворота постучали. Лиза вскочила.

– Мам… если эти…

– Лежи, лежи… я скажу, что ты заболела, – вздохнула Нина Васильевна.

– Мам… ну что сразу заболела. Нет, я сама скажу.

И Лиза, поднявшись и охнув, пошла открывать.

За воротами покачивался тот самый блондинистый Глеб с висящей на нем совершенно туманной Лелькой, похожей на одетого во взрослую одежду резинового пупса в полный человеческий рост.

Глеб проговорил, чуть заплетаясь, – вид его был наглым и одновременно каким-то интригующим:

– Привет, соседка… не хочешь с нами пройтись? Покажем тебе пляж… наш…

– Иди ты! – засмеялась Лелька. – Лизк, правда, мы пойдем до Шубышкина, там надо кое-что взять. Идем? Не! Мы могли бы поехать на велосипеде!

– На медведе! С кручи – вниз! – фыркнул Глеб и любовно отвел с Лелькиного узкого лба прядь замусоленных волос. Лиза пожала плечами.

– Я маме скажу… и куртку возьму.

Она медленно закрыла калитку, со всех ног бросилась домой, сорвала с вешалки куртку и вернулась, крикнув матери, что ушла гулять. Когда Нина Васильевна выглянула следом, Лиза уже шла далеко – у леса, в сторону села, блистая в закатном солнце своим золоченым шлемом наполовину спрятанных под куртку волос, а рядом, раскачиваясь каравеллой, тащились Лелька и какой-то стройный парень в сапогах.

– Вот… молодежь. Пять минут назад как помирала, – вздохнула Нина Васильевна.

* * *

Лелька и Глеб повели Лизу по лесной тропинке. Хрустели под ногами шишки, Глеб отшвыривал виноградных улиток и отводил ветви колючей акации. Май подходил к середине холодным, каждый день дул протяжный ветер, несущий запахи пробуждающейся земли и воды. В лесу Лиза была только раз, с родителями, да и то не вышла из машины. Теперь лес казался другим. Они шли друг за другом, Лелька, Лиза и заключающий Глеб. Глеб же в странном восторге рассказывал Лизе о деревне, что недаром сюда до революции собрали всех душегубов и проституток – вот такое вышло Антоново. Теперь все их потомки почем зря ведут здесь развратную и бражную жизнь, и это круто.

– Я это где только не слышала… – кивнула Лиза. – Вот, например, еще говорят, что, когда бухнет атомный взрыв, все сдохнут. Останутся только куряне* и москвичи. Потому что мы все поголовно сволочи и паразиты. Правда, я не знаю, почему и куряне тоже?

Лелька смеялась. У нее был хороший, звонкий голос.

Втроем они вышли на берег. Там на них без страха пошли привязанные за прутки маленькие черно-белые козлята, и Лиза кинулась ласкаться и обниматься с ними, вдруг осознав, что самогон все еще гуляет по организму. Глеб смотрел на это умиленно, и казалось, что он сейчас заплачет.

– Я всегда думала, вот почему козлята любят детей, а дети козлят? И почему коз называют женскими именами, а коров нет? Почему? Коза – так сразу… Катька, Машка… Лизка… – строго сказала Лелька, сложив руки на толстой груди и убийственно глядя на Лизу и козленка.

Лиза пощекотала козленка за ушками.

– Потому что козьим молоком выкармливают лялек! Дура. Коза – это как женщина… ну не совсем, конечно… Отличия есть! И то не всегда… – толкнул ее в бок Глеб и заржал.

Но его забавляла эта новенькая девчонка. Вся какая-то не такая.

С высокого берега открывался вид на остров со шпильком, выбитым коровами до песка. И на самих коров, рыже-бурое стадо которых рассеялось по острову. На той стороне Сейма лежал луг, который иначе как «светлые дали» нельзя было назвать, не вспомнив Гоголя с его описаниями роскошеств малороссийской природы. Дали и правда были бесконечны, а справа вырастала из долины Меловая гора. Место дикое и пленительное, откуда временами, с дерева, можно было рукой потрогать облака. Слева Сейм делал петли, тек дикими меандрами, первобытно изгибался и обнимал речушками, озерками, затонами свою пойменную землю, данную древним ледником ему в полное владение. Справа ровная набережная улица глядела окошками хат на закат, а под берегом лежали рыбы лодок, иные перевернутые вверх осмоленными доньями, иные стоящие на воде. Стада гусей и уток будили воду у берегов. На противоположной стороне рос тростник, сохранившийся только на притоке Сейма, на Гончарке: шести-семиметровый тростник, которым крыли хаты в один ряд, хранил в себе белых цапель и лебедей, вальдшнепов, выпей и редких желтозобых пеликанов.

Ветер растрепал Лизе волосы, и они, поднявшись, превратились в пожар над ее головой, да еще закатное солнце добавило им золота. Глеб отвернулся от этого видения, от тонких губ Лизы, приоткрытых от созерцания красоты, от ее покатого лба и какого-то невероятного профиля, который он видел только в учебнике средневековой истории за шестой класс. По всем признакам Лиза пришла из космоса, чтобы погубить его грешную душу и унести ее с собой.

Лиза ничего не знала о Глебе. Ей было гораздо важнее сейчас полюбоваться природой, но нечто тягостное шевельнулось в душе. Так однажды шевелилось, когда к ней лез целоваться сосед Васька, и так шевелилось, когда она видела однокурсника Фильку.

Лелька, заметив, как Глеб вылупился на Лизу, потянула его дальше:

– Идем за бухарестом-то!*

– Идем, – эхом ответил Глеб. – А ты заметила, что она нашей масти? Рыже-белая…

– Дурак! – криво усмехнулась Лелька. – Совсем кукушечку стрес, бабу с коровой сравниваешь.

– Да какая она баба… баба – это ты. А она девушка.

Глеб обнял Лельку за плечо, сунул свободную руку в карман, и они пошли дальше. За ними пошла словно бы не очень трезвая Лиза.

Дойдя до Шубышкиной хаты, Глеб уже все понял для себя. Он пропал и теперь будет пробовать как-то противостоять… или гибнуть.

Лиза впервые оказалась в хате под соломой и с земляными полами. Некоторые окна были забиты досками для тепла. Майский ветер гулял по нищенской обстановке. По полу лазал самый младший головастый шубышонок, трехлетний Пашка. Отец и мать семейства пили за столом непонятное зелье из пластиковой бутылки.

– Спробуй, только выгнали, – предложил хрипатый и усатый Шубышкин и указал стаканом на Лизу.

– И кто это у нас?

Лелька мотнула головой:

– Это москвичи, в хате у Вертолетчика теперь живут. А это их дочка. Я за нее в ответе, пить она не пьет.

– Знаем, на хлеб мажет… – сказала Ирка, мать семейства, красивая, короткостриженая, но пропитая блондинка. – Давай, сэма-то нашенского хряпни.

Лиза покачала головой, Ирка вздохнула и потрусила в дальнюю комнатушку. Пашка что-то ел под столом, обсасывая пальцы. Лиза нагнулась и, вытащив у него изо рта чинарик*, обтерла ему рот тыльной стороной ладони. Глеб толкнул ногой колченогий табурет.

– Картоху посадили? – спросил он Шубышкина.

– Хто на, садили ее они или нет… У нас вон… Павлуха только с Иркой вернулся с больницы… хвилокок какой-то завелся.

– Так что с огородом-то? Прийти помочь? – спросил Глеб деловито.

– Ну приди, посади ведра три. С этими, Дашкой и Лешкой, они пособят.

Глеб кивнул.

– Лады.

Когда они вышли, Лелька прижимала к себе «хершу» самогона, как ребенка.

– Это кто – Дашка и Лешка? – спросила Лиза Глеба.

– Это его старшие. Дашке шесть, Лешке восемь.

Лиза загрустила.

– Слухай, а пошли до Карамета сходим, твой же батя рыбу хотел! – вдруг как будто вспомнил Глеб и, схватив Лизу за локоть, потащил дальше, на самую набережную.

Он крикнул Лельке, чтоб она подождала у Шубышкиных, и, поймав ее испепеляющий взгляд, увлек Лизу за собой.

Они шли по песчаной тропке, а ветер начинал реветь. Со стороны Сейма накатывалась синева. Моросил дождь. Хата Карамета стояла на пригорке, и в открытые ворота залетал гусиный пух. На берегу грязной лужи устало переругивались индоутки.

У Карамета в выходные и праздники все время тусовались рыбнадзоровцы, которые сами били рыбу электроудочками и таскали ее переметами. А после продавали дачникам.

На этот раз у Карамета рыбы не оказалось. Он вышел на стук Глеба, пожал плечами и вернулся в хату.

Он вообще был странный человек. За убийство жены и грабеж отсидел двадцать пять лет. За это время его сын вырос в детском доме и вернулся назад, устроился в ментовку и теперь лепил себе на речном обрыве дачу. А отца простил за глупость. Ведь мать пила беспробудно. Ну и изменяла с кем попало.

Глеб рассказал это Лизе. Она таких историй слышала море, еще в Обуховке от местных бабушек. Но что-то их было уж больно много.

Дождь прекратился, тревожное небо отошло, а Лиза устала. Она села на обочину передохнуть, подсунув под себя полу отцового дождевика. Глеб сел рядом, прямо на траву. Лиза почувствовала запах самосада от него и еще что-то полынно-горькое, отчего сердце потянуло, словно его кто-то взял в кулак и медленно, с удовольствием сжал.

Глеб был нетрезв и потому разговорчив.

– Думаешь, я пьяный, ни… Тверезый… Но хиба шо* себе думаю. И нехай* меня черт возьмет… колы я тебе этого не скажу…

Лиза смотрела на выбитую гусьми серую, в более темных пятнышках дождя, прибитую пыль тропинки.

Глеб кусал губу. Утирал нос непонятно отчего. Нос у него был идеальный, ничего общего с бульбашистыми носами местных. Вообще, в профиль Глеб, с его завидными ресницами и темноватой маленькой родинкой на виске, выглядел еще очень по-юному. А когда смотрел в упор, Лиза стеснялась, ловя свое отражение в его многоцветных, как летний лес, глазах, где была смешана зелень и коричнева, терракота и желтый суглинок.

Но говорил он пока еще нескладно. Только в какой-то момент шепнул, придвинувшись поближе:

– Ты красивая, – и, удивляясь собственной наглости, поцеловал Лизу в щеку.

Лиза смутилась и резко встала, посмотрев на него немного свысока, но и извиняюще.

– Ты не просто красивая, а очень и очень… – подперев рукой голову, сказал Глеб, щурясь на Лизу. – Ты как огонек. Есть такой цветок… купавка… болотный лютик. Ты такая же.

Лиза пошла вперед. Он догнал, но уже не приближался.

У Шубышкиных забрали Лельку, изрядно накидавшуюся за время их короткого отсутствия.

Дойдя до своего дома, Глеб и Лелька, поглядывающая на Лизу уже не очень ласково, попрощались и отчалили пить дальше.

Правда, на прощание Глеб взял Лизу за руку и снова неожиданно поцеловал ее. Лиза вырвала руку. Ей показалось, что этот Глеб Горемыкин смеется над ней, и она убежала в свою комнату в смятенных чувствах.

Глава пятая

Наймы

Утренние заботы по устройству быта перешли в дневные, и весь день почему-то Лиза думала о том, что здесь, в прежде незнакомом и неродном месте, становится хорошо. Она несколько раз выходила со двора, видела круглоголового Отченаша в арабском платке, очень странного пятидесятилетнего дядьку. Видела щенка, которого он пообещал им дать для охраны. Щенок на длинных ногах, подгулянный у охотничьего пса, веселился и кусал Отченаша за ноги, а тот взбрыкивал, что выглядело очень забавно для степенного мужчины его возраста. Потом Отченаш заговорил с ней о политике, сально глядя маленькими черными глазками. Одет он был в рубашку, застегнутую на все пуговки, как американский амиш*, и в черные штаны, заправленные в носки и самые дешевые галоши. Напротив его дома незнакомые ребята, тоже иногда во время отдыха поглядывающие на Лизу, вырубали ясени для установки одонков* для будущих стогов. Лиза договорилась брать у жены Отченаша молоко и прогулялась дальше, до шумного двора дядьки Мешкова.

Мешковы растили троих: веселых сыновей Степку и Макса и старшую, красавицу дочь Ульяну. Ульяна жила в отдельной комнате за перегородкой, была гладкой и круглобокой девушкой и заканчивала девятый класс.

Мешковы пили все выходные. Дети их еще ходили в школу, каникулы пока не начались. За Мешковыми на дороге играл маленький мальчик с торчащим ежиком волос такого же цвета, как у Глеба, в одних желтых шортиках и босой. Он палкой копал яму на дороге. Лизе показалось, что нужно познакомиться с ним.

Мальчик исподлобья глянул на нее и хмыкнул. Под носом его, сурово натертым кулачком, было грязно и мокро.

– Ну, скажи, я вот Лиза, а ты?

Мальчик нехорошо улыбнулся, поднял с дороги увесистый камушек и бросил в Лизу. Лиза отшатнулась, но все равно камень угодил ей прямо в лоб. Лиза встала, потирая тут же опухший лоб.

– А вот так делать нельзя! – сказала она строгим голосом, оглянувшись, не увидал ли кто.

– Яська, – ответил мальчик.

– Очень приятно, Яська. А я Елизавета. Для тебя Борисовна. Так что хорошо, что познакомились. Приходи, конфету дам.

Лиза быстро пошла домой смотреть, что осталось после ушиба, а Яська сел обратно на дорогу и продолжил копать.

* * *

Вечером на лавочке у Лелькиного двора собрались девки. Лиза внезапно познакомилась с младшей сестрой Глеба, Маринкой. Сестра не уступала брату, хоть ей и было всего четырнадцать. Такая же поджарая и стройная, громкая, как мальчишка, с огромными, как у ящерицы, песочно-зелеными глазами, короткой стрижкой и усиленной жестикуляцией. Ее лучшая подруга, Любка Ватрушка, маленькая, полная и улыбчивая девчонка с челкой, хохотала на всю улицу. Лизе даже стало удивительно, что она сможет дружить с девчонками, ведь в Обуховке она была одна: Иришка с сестрой жили на соседней улице, через пастбище, и уже невестились. Лиза приезжала к ним редко, особенно теперь, когда Иришка вышла замуж и родила. Но они и до этого не особо-то дружили, так только.

Майские жуки-хрущи с тихим стуком падали на крышу летней кухни. Роилась мошкара. Дроныч, еще не остывший от похмелья, травил байки про армейку, в обнимку с ним, на скамейке, вытертой дождями до пепельно-серого цвета, сидела и улыбалась Лелька. Маринка и Ватрушка терли на корточках, как опасно стало на селе. Лиза слушала и радовалась наступившему теплу.

– А мы едем, а тут кореневский, непонятный, что за нафиг, с горы на мотоцикле и прямо к нам… Девки, а поехали кататься. Кататься, ага! Вон как завезут на базу, в баню, хрена с два убежишь. Вот было же, да, Лель? А этот вон! Старый хрыч Максимыч Отченаш! Он же нас постоянно зовет в гости! Типа чаем хочет напоить.

– А что, не чаем? – заржала Лелька.

– Знаем его чай, – подхватила Ватрушка, и на ее маленьком вздернутом носу от смеха появились частые складочки.

– Нет, она ж с Москвы, ей-то что бояться! Ее все бояться будут! – поддакнула Лелька. – Это мы тут от кобелей не отобьемся.

– Вон Серега Пухов уже про тебя спрашивал, – крикнула Маринка. – А шо, парень хороший… богатый… с мотоком…

– Он подарил мне зажигалку! – добавила Ватрушка.

Лиза сидела, улыбаясь. Неожиданно из леса появился Глеб. На нем была застиранная майка и серые штаны. Он направлялся прямиком к лавочке.

– Маринка! Иди, мать зовет, – бросил он резко, подмигнув Лизе.

– Да не гони ты!

– Вали, говорю, овца! Она на поезд опаздывает, а ты тут сидишь! Или возьми Яську и вернешься. – Маринка, прошипев что-то матерное и подхватив Ватрушку, потрусила домой.

«Ага, – подумала Лиза, – значит, этот полудурочный мальчик-камнеброс их братец?»

– Че ты приперся, а? – спросила Лелька. – Чего надо? Пьяный, опять нажрался?

– Не богуй*. Я не к тебе пришел.

И Глеб упал на лавку и положил голову на колени Лизе, толкнув с другого конца Дроныча с Лелькой. Те, едва не упав, что-то промычали и ушли во двор. Глеб подхватил Лизину руку, приподнятую в замешательстве от его наглости, и сунул себе под майку.

– О, холодная. Как лапка саранчи. Или лапка лягушки. Все, не трогайте меня, я так буду лежать, – сказал Глеб и закрыл глаза.

Лиза не знала, то ли столкнуть его, то ли, наоборот, придержать. Лелька выскочила уже без Дроныча из калитки, держась за столбик. На ее круглом раскрасневшемся лице была написана плохо сдерживаемая злоба.

– Эй, ты! Уйди от нее! – заорала Лелька. – Хватит под хатой торчать!

Лизе стало стыдно, но как подняться, чтобы Глеб не упал?

– Да ладно, пусть полежит, – сказала она и почему-то положила вторую руку на соломенные, изжелта-выгоревшие волосы Глеба. В самом деле, не держать же ее на весу. – И почему все разбежались?

Лелька, онемев, еще постояла, пытаясь порассуждать о наглости местных хлопцев, и, понимая, что Глеб не где-нибудь, а под ее двором, на ее лавочке, «кадрит Москву», ушла, пыхая, как уличный мартовский кот. Глеб, сложив руки, словно покойник, и закинув ногу на ногу, не двигался с места. Лиза, опустив на секунду глаза, скользнула по его рыжеватым ресницам, и снова что-то дрогнуло в ней.

– Вы знаете… – сказала она осторожно, – что ваш брат… или кто он там вам… меня сегодня чуть не убил.

– А! – промычал Глеб. – Да, есть такое…

– И как это понимать? И вот еще… вы брали молоко у Отченаша? Хорошее?

Глеб улыбнулся, не открывая глаз:

– Разводят. Не бери.

Через пару минут вышла мать Лельки, хлобыстнув калиткой.

– А ну-ка, ты, хлопец, вали от дивчины. Эта дивчина не для тебя! – торжественно сказала она, подняв черные брови.

Глеб мгновенно поднялся.

– А, так? Вчера замуж звали, а сегодня… все, да? Вали-и-и… – передразнил ее Глеб.

– Кто тебя звал! В какой замуж! Нашелся тут! Зять – ни дать ни взять.

Лиза, воспользовавшись моментом, хоть и некрасивым, просочилась к себе.

Немного поругавшись, скорее для красного словца, Глеб погреб к дому. Лиза, подглядывая в окошко, ощутила, как в глубине тела что-то дрожит и пульсирует, словно непокой, пришедший неожиданно на смену ее ровной жизни, теперь заполнил собой пустоту. Словно маленький взрыв потряс ее. Она побежала к отцу, делавшему будку для маленького щенка Бима.

– Пап, а нам нужен работник? – спросила она.

– По-хорошему да; с тебя помощи – как с козла молока. А что? – хитро улыбнулся Григорьич в пушистые усы.

– Тут предлагает один. Спрашивал.

– Ну, увидишь – гони его ко мне, я тут соображу, как и что с ним делать.

Лиза поцеловала Григорьича в небритую щеку и побежала смотреть Бима. Завтра он должен был переехать от Отченаша, от своей матери, черной овчарки Руты, к ним на постоянное местожительство. Григорьич посмотрел вслед Лизе и о чем-то горько вздохнул, покачав головой. Вид его был жалок.

* * *

На другое утро Нина Васильевна и Лиза, прогуливаясь, завернули на почту, позвонить Ленусе и Мишуне.

– А что у тебя голосок такой загадочный? – спросила Ленуся. Она снова сидела дома, дожидаясь Мишуню из командировки.

– Просто так, – заурчала в трубку Лиза, – тут же село… все слушают… очень внимательно нас. Тут есть странный чувак с фамилией Отченаш.

– Пипец!

– Да и вообще… много людей разных. Тут много молодежи.

– А! Ну ладно, ладно… поняла… Твоя стихия! Деревня! Тебе только в этом колхозе жить!

– Ничего ты не поняла… – выдохнула Лиза. – Передаю трубку маме.

Нина Васильевна все положенные пятнадцать минут рассказывала старшей дочери про рыбу, дождь, сено, дом, соседей… Лиза вышла ждать ее на «центер», где из центровых зданий желтело свежевыкрашенное одноэтажное здание сельпо, привалившись к липам, догнивал фельдшерский пункт и еще держался крепкий синий домик почты. Лиза принялась, отчего-то волнуясь, рвать огромные пуховки одуванчиков, слушая дальние гудки мотоциклистов, собирающихся возле клуба, и визг девок… Интересно, ходит этот Глеб в клуб?

Но Глеба там не было. Он болел с похмелья и лежал в углу своего свистящего сквозняком дома, привязав к голове капустный лист. Назавтра он собирался идти наниматься к москвичам и страшно боялся, что ему откажут.

* * *

Утром он встал не так рано, около восьми. Лиза в это время еще спала, безучастная ко всем проблемам. Глеб, чисто выбритый, наодеколоненный ярым «Шипром»[8], в чистой рабочей одежде и даже причесанный, стоял под яблоней около палисадника и поглядывал на часы. Вот ударило восемь, и он, услышав негромкий звон посуды, стукнул в затвор.

Тяжело подошла Нина Васильевна, отперла. На гладком и толстом лице ее выразилась приветная улыбка. Глебу она сразу понравилась.

– Добра дня вам в хату, – выдавил Глеб, поправляя воротничок.

– Здравствуйте.

– Мне сказали, что у вас можно поработать.

– Да, можно… но это к мужу… Борис! – позвала Нина Васильевна, поправляя фартук. – Заходите, песик у нас еще щенок. Не укусит.

Песик, напротив, скакал и ласкался к Глебу. Тот схватил его в объятия:

– Бимка, ах ты, стервец такой, тоже к москвичам переехал, да? Ну, теперь тебя тут откормят хоть.

Ушастый Бимка лизал Глебу лицо.

– Это ж я его спас… у Отченаша сука ощенилась, Рута… да вы видели ее… семь щенков было… вот одного я отбил, домой его брал… выкормил… потом, когда он такой красавец стал, ну какой же ты красавец вырос… всем стал нужен, да?

Бим, словно поддакивая, погавкивал и радовался, подрагивая палевой шкурой, и вместе с хвостом от радости заносило его задние ноги. Нина Васильевна хотела спросить, кто же еще переехал к москвичам, но не посмела. Тут уже подошел Григорьич. Огромный мужик с бородой и очень щербатыми зубами. С подозрительным прищуром он протянул руку. Глеб поздоровался.

– Однако… – хмыкнул Григорьич на твердое рукопожатие Глеба. – Я Борис Григорьевич. И что ты умеешь?

Нина Васильевна отошла, оставив их вдвоем.

– Все умею.

– Нет, так не говорят… Ты скажи: можно я покажу свои… ну, навыки, а вы посмотрите и решите, нужен я вам или нет?

Глеб улыбнулся:

– Можно Машку за ляжку и козу на возу, а у нас так не пойдет. Вы говорите, что вам надо, и я все сделаю.

– А! Так ты еще и поговорить… ну, хорошо… Ты договорись тогда с кем-нибудь… барашка мне.

– Ярку или барана?

– Да что той ярки… давай барашка. Хорошего только. Молодого.

– К коему часу вам того барана?

– Ну… чем быстрее, тем лучше.

– Добре!

Глеб с улыбкой вышел со двора. Дело выгорело, будет он с работой.

* * *

Ночью Глеб, экипировавшись во все черное, пошел на овчарню за барашком. Овчарню устроил бывший председатель колхоза, Черемшин, владетель и арендатор почти всей территории бывшего колхоза, который не выдержал испытания приватизацией. Половина хозяйства, как и прежде, была отдана частникам в субаренду под животноводство, а часть площадей он засеивал модной соей, подсолнечником и буряком. Одно не изменилось: люди, привыкшие к колхозной жизни, по-прежнему, считали, что все вокруг их собственность. И в чем-то они были правы, ведь эти земли веками обрабатывались их предками – за барщину, за оброк, за подати, за что угодно. И народ знал, что в России все может измениться, но не правило, позволяющее тихо взять, что плохо лежит. Овчарня на землях, в общем-то уже государственных, приносила доход в одно лицо: Черемшину. Это был местный великий князь, который в подпитии называл народ народцем и «убогими».

Босой, чтобы не издавать звуков, с повязанной на голове серой рубахой и засученными рукавами, Глеб переметнулся через изгородь. Где-то в селе залаяли собаки. В сторожке светилось окно. Сторож спал, наработавшись в колхозных сараях. Глеб еще днем к нему приходил с хорошим таким «путячим» самогоном, от которого его самого можно было вынести как барана.

Отара спала, перебекиваясь между собой, словно считала: ты здесь? первый, первый, я второй… И я здесь. Второй… Я третий… Старый алабай Яша умер в зиму, и сторож, хоть и не был доволен тем, что у него постоянно пропадают барашки, не спешил брать нового. Ему было жалко на свои деньги кормить огромного пса, а «колхоз» не выделял на это дело никаких средств. Словом, на то, что «колхоз» лишался периодически голов скота, сторожу было наплевать. Да и тише было без собаки. Радовало это и Глеба.

Тишина висела над яром. Плотина поблескивала водным зеркалом, похожим с высокого берега на вареник. Рыба плескалась в теплоте лунной дорожки. Глеб, оглядывая пушистые камни овец, неслышно, словно жук-плавунец, под вздохи стада нашел барана покрупнее у самой изгороди и достал из-за спины мешок. Баран странно себя вел, он смотрел одним глазом, но не двигался.

– Тс-с… – шепнул Глеб, – я убью тебя не больно.

Вытянув начищенный до серебряного блеска штык-нож, он ударил единственно верным движением в шею. Баран вздохнул, и ноги его медленно поехали из-под свалявшихся боков в разные стороны. Глеб быстро перекинул барана на плечо, перепутав ему ноги, и, перевалив его через изгородь, насунул мешок на голову и шею, чтобы запах крови не разбудил стадо. За скирдой его ждала невидимая в темноте смирная лошадка Рева. Бросив барана через ее спину, Глеб прыгнул следом и неслышно погнал лошадь за плотину, на бетонные плиты около водозаборной ямы, чтобы обескровить еще теплого барана в безопасности и тишине.

Вечером за Лизой приехали местные на мотоциклах.

– Лизка, выходи! – крикнул Серега Пухов, самый высокий и симпатичный кудрявый парень, что наливал ей у Лельки.

Лиза вышла. Приехавших было трое.

– Поехали гулять, – сказал Пухов, которому Лиза нравилась, но подходить к ней одному было страшно.

– А то ты засиделась тут… Клуб-то работает пока… а вот закроет его Колдун, и так и не узнаешь, что да как, – поддакнул худой и длинный Корявый.

– Нет, не пойду… Поздно… – сказала Лиза, подергивая плечами.

– Ну, чего поздно, мы тебя батьке вернем в целости и сохранности, – не унимался Сергей.

– Не пойду, – повторила Лиза.

– Чего?

– Не хочу гулять…

– Ну ладно, не хочу… гуляешь же! Чего там! – вставил самый младший парень, Кочеток, приглядевший Лизу еще пару дней назад, когда резал ясени у Отченаша.

– Тебе-то что… – отмахнулась Лиза. – И вообще, я же сказала, что не езжу и не гуляю ни с кем… Позовите, возьмите других.

Со двора вышла Лелька, услыхав журчание мотоциклов.

– О, Борона, уговори ее гулять! – крикнул ей Сергей. – Чего она не тусит с девками-то, не ездит в клуб…

– Шо ей ездить, к ней же Глеб ходит, – отозвалась Лелька.

– Да ну, ладно заливать! – засмеялся Кочеток, и Корявый как-то мерзко заржал, сразу окинув Лизу жалостным взглядом. – Хлопчик?

– А, ну если Горемыкин, то тогда мы перед этим фраером пасуем… Он у нас же… тут самый главный этот…

– По бабам! – прыснул Кочеток. – Ой, ты извини… но как же так… А мы не знали…

Лизе хотелось провалиться сквозь землю. Она побледнела через веснушки до серого цвета и, сверкнув глазами, сказала:

– Езжайте, и нечего тут грохотать своими мотоциклами!

От такой наглости Сергей вскинул свой и без того чуть вздернутый девчачий нос:

– Ладно! Мы поедем! Но если твой Глебка нам встретится, мы ему бока обдерем, уж извини…

– Он не мой! Вон его невеста, – вспыхнула Лиза и, ударив дверью, заперла двор.

– А, мы и здесь не в курсах! Вот те парочка, гусь да гагарочка! – И ребята снова заржали.

Все трое прыгнули на свои мотоциклы, подняли рев, и через минуту только пыль над дорогой напоминала об их щекотливом предложении.

Лелька как ни в чем не бывало стояла у воротины и, ковыряя землю пяткой, ждала корову из стада. Ей было обидно и страшно, что Лиза переманит всех ее женихов.

– Сучка… – выругалась Лиза, заходя на веранду. – Только бы мне насолить!

Глава шестая

Странное имя для девочки

В юности Аделина все больше плакала. Она не понимала, почему ее никто не любит. Отец с матерью жили в разных домах, но на одной улице. Аделина и ее сестра Жанна бегали то к отцу, то к матери в гости, но не оставались ни там, ни там больше чем на день-два.

Мать Аделины, Варвара Игоревна, работала всю жизнь учителем истории, а после стала директором школы в Кос-Слободке, совсем близко от Одессы. Отец, герой-краснофлотец, после войны тяжело болел и учил ребят судомоделированию в школьном кружке.

Старшая, Жанна, вышла замуж за бандеровца и уехала в Черновцы. Отец плохо ладил с зятем. Аделина отучилась в педучилище и пошла по стопам матери, но грезила о том, что когда-то оставит село и вырвется в город. А там…

В город она часто ездила на танцы и неожиданно познакомилась с Вовчиком, мотористом теплохода «Александр Вертинский». Обыкновенная история закончилась романом.

Аделина очень скоро оказалась в незнакомом месте, в мазаной хате, где моторист временно квартировался, не собираясь вести оседлый образ жизни. Он видел мир – где только не мотался. Вовчик был красив как бог, разговаривал стихами и цитатами, играл на гитаре и пел как Высоцкий. Или даже как Окуджава. Не влюбиться Аделина не могла и не хотела. В ней была сильна тяга любить. В общем, Аделина очень быстро потеряла голову: ее качало на волнах.

Когда Аделина поняла, что волны и педагогика несовместимы, было поздно. Внутри нее завязался сынок, и теперь можно было только гадать, к чему приведет признание родителям. Мать бы неминуемо потащила ее в больницу. Но отец, герой-краснофлотец, пошел на «Вертинского» и, притащив за вихры любвеобильного Вовчика, отвел молодых в сельсовет, где они были расписаны по причине тяжелой беременности невесты.

Не нравилось же Аделининому отцу все. Особенно новая фамилия дочери – Горемыкина.

Решено было взять жить Вовчика к себе, прекратив его блуждание по портам, и отец из-за этого даже ненадолго сошелся с матерью.

Уживались Аделина и Вовчик тяжело. Он все время где-то не то ходил, не то плавал. Но уже не физически, а духовно… Тесть посадил его с собой в школу, делать эсминцы и броненосцы[9] в миниатюре. Пока рос Глеб, Аделина доучилась и немного попреподавала в сельской школе историю.

Потом супруг сбежал в столярную мастерскую, в Одессу. Начал крепко поддавать. Время близилось к девяностым, и умерший от инфаркта дед не застал уже новорожденную Маринку.

После рождения Маринки все окончательно пошло прахом.

Мать Аделины работала директором школы, и ей было за нее стыдно. Она попросила дочь жить со своими выродками независимо. И Аделина уехала к мужу – в Одессу, где наконец поняла, что не может жить с ним в общежитской комнатушке.

Он же начал серьезно пить и серьезно бить Аделину.

Был случай, когда отец замахнулся на мать, а шестилетний Глеб подпрыгнул и уцепился в его запястье зубами, да так, что брызнула кровь.

Маринке тогда не было еще года, и Аделине некуда было идти.

Подруга по общаге рассказала ей, что можно познакомиться через газету. И она написала в газету «Все для вас» и еще в газету «Из рук в руки», где томные кавалеры искали дам без вредных привычек, а вполне симпатичные дамы – кавалеров без жилищных проблем.

Но поиск жениха затянулся. Аделине пришлось вернуться в село, в дом отца, где никто не жил, и устроиться в школе. Учителей был полный комплект – взяли уборщицей.

Маринка была еще маленькой, и забота о ней полностью пала на Глеба.

И так прошло еще несколько лет.

Дети росли. Глеб учился отчаянно плохо, потому что сразу после школы бежал домой готовить и убирать. У Аделины начались проблемы со здоровьем.

Внезапно ей диагностировали костный туберкулез.

Мать Аделины, казалось, с каждым годом отстранялась от дочери. К тому же, например, Жанна была вполне здорова и устроена, радовала хорошими, упитанными внуками и даже помогала финансово.

Аделина чахла, ушла с работы и передвигалась с трудом. Маринка пошла в первый класс, а одиннадцатилетний Глеб устроился на почту разносить корреспонденцию. От отца не было никаких вестей. Может быть, с ним что-то случилось?..

И Аделина поехала в город, проверить. Пришла к общаге и услышала от коменданта, что «этот красивый парень» давно уехал «жить хорошо», а Аделина – «не мать ли его»?

Аделина и вправду состарилась и была страшна, «как смерть коммуниста». Так говорил покойный отец.

Бабуля могла дать немного овощей и фруктов, но видно было, что она стыдится младшей дочери, что ей неудобно перед соседками иметь приживалу, да еще с детьми.

Глеб разбил огородик, бегал за Маринкой и ухаживал за матерью, которая взялась каждую весну и осень хворать. Благо, зимы теплые, кое-как удавалось Глебу потихоньку со всем сживаться и справляться.

Тем временем Аделина решилась все же поменять жизнь и выйти замуж.

Она смотрела на себя в зеркало и замечала, что еще не совсем все потеряно. Что глаза ее, пронзительно-лазурные, как тихое мелкое море Азов, могут еще нравиться.

Аделина продолжала писать в газеты.

Несколько недель спустя ей пришло одно-единственное письмо от Геннадия Белопольского из небольшого южнорусского села Антоново. Геннадий писал, что готов принять ее с детьми, что у него своя хата «без родаков», что работает он водителем на грузовике. Что долго служил в армии и теперь, на покое, хочет тишины и спокойствия, семью, огород и хозяйство.

А что Геннадий на самом деле – Адольф; что его отец-поляк в войну был полицаем, а после войны сбежал с родины и растворился в большом городе; что сам он охранял зэков по контракту; что никакой он при этом, в конце концов, не водитель, – жених умолчал.

Но прислал невесте себя в молодости (которая обидно быстро прошла). На фото Адольф был в тельняшке, с крупными кудрями, с пушистыми усами и довольно хорошей фигурой.

Аделина рассматривала фото, стараясь влюбиться: других желающих жениться не было.

Завязалась переписка.

К зиме Аделина забрала из школы документы детей и собралась покупать билеты – ехать к жениху. Нужно было сказать об этом матери.

После рассказа о новых надеждах мать долго стучала пальчиками по столу, крытому жаккардовой скатертью, и молчала.

Аделина сидела на венском стуле, сама похожая на гнутый венский стул. Дети молча ждали во дворе, почти не двигаясь.

– И как же ты будешь жить там? – спросила мать Аделину.

Аделина почувствовала интерес к своей судьбе и чуть не разрыдалась. Но мать быстро сменила тон.

Рядом с зачуханной Аделиной, смахивающей на босоногую чернавку, она выглядела как пышная придворная дама, ведущая сытый великосветский образ жизни. Может быть, мать просто так изобразила некое волнение, чтобы хоть как-то сделать вид, что она Аделине не чужая.

– Вот был бы отец жив… Вон он бы тебе сказал… Ехать с детьми… в такую даль… неизвестно к кому…

– Я уже старая. Я тут никому не нужна, – всхлипнула Аделина.

Мать посмотрела на ее неспокойные руки, перевитые венами, на упавшие глаза и тонкие ножки в серых бабьих чулках на резинке, которые Аделина носила для тепла даже летом, и решила, что одной дочкой она вполне может пожертвовать, тем более что с детьми этой дочки она так и не нашла общего языка. И вообще, не надо было называть ее Аделиной. Это странное имя для девочки. А внуки… Эти дети были ей противны. Эти дети были вылитый моторист-красавчик-алкоголик Вовчик, особенно Глеб.

Мать отпустила Аделину. Помогла ей собраться и купила билеты.

Аделина летела на крыльях. Наконец-то она отдохнет от метаний и сокрушений, ведь она еще ничего – к тому же интеллигентка!

Глеб тащил узелки, сумки и рюкзак.

Маринка была также в волнении: она стрекотала, расспрашивая про деревню, про животных, про то, есть ли там речка, будет ли у нее комнатка.

Адольф приехал к переезду на грузовике, сильно дисгармонируя со своим фото, которое он отослал Аделине.

Его вид удивил Аделину до потрясения. Но она молча запихнула вещи и детей в кабину, а сама залезла следом.

Они дотряслись до Адольфовой хаты, крашенной в грязно-синий цвет, у самого леса, который был через дорогу. Прямо за колонкой. Из леса сильно пахло хвоей. Даром что была поздняя осень.

Адольф суетился. Заносил вещи. В хате было бедно.

Аделина обвела две комнатки взглядом.

Глеб остолбенело взирал на низкие, затканные паутиной потолки, на вал пустых пивных бутылок в порожнем красном углу, на высокие старинные кровати с шарами.

Он оглянулся на мать, и в глазах его мелькнуло отчаяние. Но, увидав в глазах матери еще большее отчаяние, он смял свое и взял себя в руки.

– Где мы спать будем? – спросил Глеб ломающимся своим голосом, крепко схватив за руку Маринку, тоже обмершую от обстановки.

– А, вон в городней хате кровать, вы там спите. А мы с матерью тут!

Глеб кивнул. Отпустил Маринку и, найдя ведро, пошел на колодец.

Природа кругом была тиха. Пели петухи. Веяло покоем. Из леса вылетали сойки с некрасивыми криками, и вяло лизались кошки, сидящие при дороге. Глеб уже кое-что понимал. И теперь он понял, что ему некоторое время придется привыкать к этому всему. Болезненно, муторно привыкать. Это как прямить кривые гвозди. Ни к черту они не нужны, но ведь прямить надо.

И Глеб, сжавшись, решил, что и это он переживет.

Глава седьмая

Жизнь с Адольфом

Глеб и Маринка утром шли до остановки и, стоя на тягучем ветру, холодном от близкой реки, ждали школьный автобус. Потом автобус, набитый сельскими детьми, ехал в Снагость семь километров по набухшей грязью дороге.

Дети в автобусе орали, Глеб держал за руку Маринку и знал, что он теперь один за всех. В школе они на время становились нормальными детьми, а не потерпевшими и пострадавшими. За партами они брали в руки ручки и карандаши, открывали тетради и писали. Открывали книги и читали. Для Глеба это было священнодействием, непонятным, зачем оно нужно вообще в мире, где есть только драки, зуботычины, мат, грязь всех мастей и субстанций, серая улица, темный дом с великолепными портретами поляцких предков Адольфа – и сам Адольф, гнусный тиран из учебника истории.

Адольф почти сразу отвез Аделину в райцентр, где их отказались расписывать: у Аделины паспорт был украинский, а у Адольфа российский. Нужно было ехать в консульство в Москву, подавать документы на получение гражданства, но никто, разумеется, этого делать не стал.

Ровно через девять месяцев со дня приезда Аделины с детьми в Антоново, в жаркий день, прямо дома, родился Яська.

К тому времени Адольф Белопольский уже понял, что Аделина от него никуда не уедет, что ее дети могут тихо сидеть, прибитые, в углу, что она сама по местным меркам красивая, страстная женщина (особенно если ее хорошенько побить). А жена поняла, что мужу перечить нельзя. Не зря он зэков охранял и среди односельчан носил прозвище отца – Адоль.

Яська родился, был забран в больницу вместе с матерью по скорой помощи, и Глеб с Маринкой остались одни с отчимом.

Адольф, изгнанный из колхоза и получавший некую пенсию, не мог прокормить их даже картошкой: все его деньги шли на самогон. Летом добавлялись дачники, и добрые люди давали денег на жизнь ради беременной жены, а еще он продавал грибы, рыбу и орехи.

Собирал по заброшкам цветмет. Летом на жизнь хватало.

Глебу пора было получать паспорт. Но мать куда-то дела документы, и ему выписали справку в военкомате. С этой справкой он и пришел устраиваться к Черемшину, фермеру, на работу.

Органы опеки знали, что Белопольские люди подозрительные, но ведь никто еще никого не убил… Да и таких семей везде полно.

В школе к Глебу относились спокойно, как и ко всем. Он сразу же отвоевал место у окна с хорошенькой девочкой Наташей и переписывал у отличницы Наташи все, что она ему показывала.

Наташе также льстило соседство Глеба, который был не такой мордатый и громкий, как все деревенские. Да и ситуация их сближала: Наташина мать, намаявшись в Питере в девяностые, тоже вернулась в село и вышла замуж за бывшего одноклассника. Только в их случае брак удался.

В другое, свободное от уроков время Глеб смотрел на Наташу как на картину, и как только она прикасалась к нему летящим краем платья или локотком, у него темнело в глазах от счастья.

Но за скромной и тихой Наташей стал ухлестывать антоновский мальчик Сережка Пухов, на полголовы выше Глеба.

Правда, Глебу это не помешало. Он сначала подрался с Пуховым за школой, а потом спросил Наташу, любит ли она Пухова.

Увы, Сережка ей нравился больше. Тогда для Глеба закончилась и эта красота. Он бросил школу, так и не доучившись седьмого класса.

Он пас коров, резал скот на ферме, возил сено, таскал домой зерно. Завел коня, на котором мог ездить до работы, и на вопрос, может ли помочь, никогда никому не отказывал.

Мать с маленьким Яськой очень радовалась, что Глеб ее поддерживает.

Но на все его вопросы о том, не пора ли вернуться в Одессу и хотя бы попытаться найти отца или сблизиться с бабкой, Аделина отвечала вздохами.

Глеб понимал, что для женщины это стыдно. Но не мог понять, почему мать заложила себя в жертву чему-то очень спорному.

Глеб стал говорить как все местные – путая суржик и чисто русский. Иногда он брал Маринкины школьные книжки, прочитывал за ночь и долго думал, куря в потолок, над тем, что мог бы стать героем Лермонтова или Шолохова.

Книжки он любил, потому что они давали ему возможность хоть на время выпасть из действительности.

Перечитав на пастбище Маринкину школьную программу на лето, взятую из школьной библиотеки, он пошел в библиотеку взрослую, откуда его с позором прогнали. Для записи нужен был паспорт или свидетельство о рождении. Но их не было.

– Ты же умный парень! – кричала на него усатая библиотекарша Маруся. – Иди учись! Ты таковой сметкий та головастый! А возьми домой списанную литературу!

И Глеб доставал из полусырого сарайчика книги прошлых времен, отчищал их от побегов черной плесени и читал.

Да, Глеб сильно отличался от местных. И он отчего-то взял себе в голову, что если уедет отсюда, то без него погибнет вся семья.

Глеб обратился к матери: а не пора ли ей поехать с ним в Москву, попробовать узакониться? Ведь Яська тоже получил некую справку и жил, ожидая гражданства. Мать только пожала плечами.

– А на кой тебе в селе паспорт?

И Глеб согласился с ней, видя, что ей не только ходить по двору тяжело: ей тяжело просто жить.

Аделина, откормив Яську, вышла на работу в местную амбулаторию уборщицей. Также ездила три раза в неделю в сельсовет и убирала там.

Глеб смотрел на мать как-то очень преломленно, нездешне. В его глазах она была другой. Он помнил и принимал ее той, которой она была там. В Одессе.

Бабуля иногда присылала гривны, от которых не было толку. Чтобы их поменять, нужен был паспорт и город.

А отсюда до города было далеко. Пока Адольф ездил менять гривны, так как только у него был паспорт, он успевал их пропить и прогулять.

Все трое Горемыкиных – Аделина, Глеб и Маринка – вполне оправдывали свою фамилию, которой их наградил моторист Вовчик.

Но прошло несколько лет, и они втянулись. Яська перебрался на руки к Маринке, которая закончила семь классов и тоже бросила школу.

Аделина немного расстроилась, но, оглядев дочь, подумала, что такую красавицу сразу возьмут замуж.

У Маринки же от всего этого житья была очень странная психика.

Только Яська не давал ей возможности расслабиться: она в отсутствие матери сама стала матерью ему.

Глеб работал с утра до ночи, Адольф жил своей жизнью, приходя домой на рогах и притаскивая местных алкашей.

Аделина чахла в уголке и тоже немного стала «принимать на душу», чем еще сильнее разогнала свою болезнь. Увы, никто не собирался ничего делать. Кроме Глеба, который был вынужден стать в этой семье главным.

Колесо времени катилось, дни летели и не обещали ничего хорошего.

Глава восьмая

Не невеста

Через несколько дней после приезда пацанов на мотоциклах Лелька прибежала к Лизе, сильно икая и прищуриваясь.

– Ну что, заслал сватов к тебе этот змей? – спросил Григорьич, впуская соседку.

Возмущенная мать Лельки, обкладывая плиткой в их доме камин, как только не поливала Глеба. В основном ее удивило, что он сделал предложение Лельке, даже не влюбившись, да и что это за пара! Глеб Горемыкин был гол как сокол. А разве Лельке такой бы подошел?

– Да там! Мамка меня взамуж не пускает… А Лизка где? – прыснула смехом Лелька.

– Ну так когда на свадьбе будем гулять?

– Да какая свадьба, дядь Борь! Одни портки на хозяйстве, да и хозяйство-то… хер да душа, як у латыша! – засмеялась Лелька, пока Лиза выходила к ней, надевая тапки.

Лиза, понимая, что нужно сделать как можно более равнодушный вид, сказала вскользь:

– Я уже думала твоей подружкой быть.

– А, дружкой? Нет, передумала я. Ну ладно, пошли. Пошли, говорю!

Лелька с сильным нетерпением схватила Лизу за руку и потащила по улице к пустырю, где Глеб косил молодую траву.

– Мы вчера так надрались, что я не знаю, как он на работу пошел. А все хочу его увидеть, одна как-то сказать не могу, ты постой со мной. Я же ему не говорила, что я замуж не пойду. А мать… ей моего первого брака хватит. Говорит, обсохни от одного, а потом другого бери! Но на самом деле мне нужно торопиться! Я ж не буду вечно молодой и красивой!

– А что ты ему собиралась сказать? – переспросила Лиза.

– Ну, чтоб больше не приходил… пока. Он же… ну, мать моя против, короче.

– Против чего?

– Против свадьбы! – Лелька опустила голубые глаза, яркие, как цветки цикория.

– Почему?

– Ну почему! Потому! Просто против. И я-то еще думаю.

– А что думать-то? Любишь… выходи замуж. Все просто, – сказала Лиза, приостанавливаясь.

– Да кого там любить! – пыхнула Лелька и засмеялась прокуренными зубами.

– Кажется, у него полно достоинств… – улыбнулась Лиза, утишив голос. – Мне так кажется…

– Да, но… Да… – смешалась Лелька. – Шо там… Хаты нема своей… Цэ беда. А там… там Адоль, у-у… Ты не знаешь этого чертилу!

– А… тогда другое дело… – замялась Лиза. – Ну, к нам вечером приходи на шашлык, отец баранины купил.

Лелька исподлобья глянула на Лизу:

– Баранины? Я не ем баранину.

– Даже плов?

– Вообще не ем. Тем более… этих баранов, – Лелька не договорила, а прибавила шагу короткими толстыми ножками.

Лиза и Лелька быстро пошли по зеленой траве прирезка, которую впереди Глеб ловко убирал косой. Его голый торс, будто сделанный из рыжеватого мрамора, без единой складки, и повязанная банданой из рубашки голова, повернутая чуть набок, виднелись издали.

Лиза остановилась, наблюдая, как Лелька подбежала и Глеб, увидев ее, перестал косить, как он ей что-то сказал, как она что-то сказала, потом она замахнулась на него, он отвел ее руку, засмеялся, повернулся и неожиданно заметил Лизу на краю прирезка.

– Эй, иди сюда! – крикнул он ей. – Поди-ка!

Лелька, подпрыгнув, что-то провизжала Глебу и побежала на Лизу, но пронеслась мимо, горячо дыша перегаром. Лиза и Глеб остались одни на огороде. Лиза попробовала тоже уйти, но Глеб крикнул:

– Ну ты! Дивчина! Куда! Погодь мени!

И, куда-то исчезнув на минуту, появился из кустов уже рядом с ней, протягивая ладонь.

Сейчас Лиза хорошо его разглядела.

Он был трезв. Узкие смешливые глаза и прямой взгляд, красивое тонкое лицо без всяких изъянов, наполненное каким-то неподвластным ей знанием. В нем отпечатался жизненный опыт, все эти мелочи и хитрости жизни, смекалка, и смотрелось это на молодом лице странно, может быть, как показалось Лизе, даже по-актерски наигранно. Но нет, это как раз была правда – та, которую ни один актер не сыграет, правда подлинная, до капилляров и тончайших мышц.

Обветренные губы – словно выписанные, такие же четкие, как у его сестры Маринки, – улыбались, обнажая чуть сколотые уже передние зубы. Они с Маринкой были очень похожи, несмотря на разницу лет.

Глеб протянул крепкую, но тонкую руку с раскрытой ладонью, на которой лежало что-то розовое и чуть живое, с лапками.

– Тоже уйдешь? – серьезно спросил Глеб, но его глаза лучились. – Смотри, это тхорь… малэнький.

– А что такое тхорь? – спросила Лиза, разглядывая маленькое и розовое. – Хорек? Это малыш хорька?

Наверное, она стала совсем похожа на ребенка: открыла рот и смотрела, как на твердой ладони чуть движется неизвестное существо. И, взяв малыша двумя пальцами, переложила себе в ладонь. Глеб кашлянул в руку, обняв косу:

– Что будешь делать с этой коростой? Эта короста вырастет и начнет высасывать у курчат мозги. Мамку я перерубил косой… а он на краю гнезда лежал…

Лиза взглянула на Глеба:

– Вы тут бессердечные люди в деревне живете…

– Да подохнет он без мамки…

Лиза вздохнула:

– Зачем тогда вы мне его дали подержать?

Глеб пожал плечами:

– Да незачем… Просто хотел посмотреть… что ты скажешь. И давай уже не на «вы». Это я у вас роблю… А ты мне «выкаешь»…

Лиза глянула на Глеба, вытирающего лицо рукавом рубахи.

– И что, теперь вы с Лелькой не помиритесь?

– Я с ней не ссорился… – равнодушно сказал Глеб, оглядывая полотно косы. – Вот, пусть она теперь сама думает… Ладно. Мне надо работать, а то трава уже сухая, и так ее особо не зацепишь… а тут уж и роса сошла.

Лиза так и стояла с раскрытой ладонью.

– Спасибо за барашка, – сказала она, понимая, что кругом стало слишком тихо, только птицы пели как оглашенные.

– Да я же теперь ваш работник… – улыбнулся Глеб уголком рта.

– Это что у вас тут, крепостное право? – усмехнулась Лиза, сдвинув тонкие выгоревшие брови.

– Да обычное дело. У Отченаша я работаю, в колхозе пособляю, а остальное время у меня холостое.

– Не надорветесь… шься… с такой работой?

– Нет… куда мне… если не работать, начинаешь всякое думать, а это плохо – много думать. Задумаешься… страшно…

– Что страшного, что человек думает? Разве не надо?

– Эх, откуда ты только свалилась…

– Дикие вы все тут…

– Вот именно. Вот, например… этот, полудохлый… маленький… Он же вырос бы и стал как мать. Зачем плодить такую заразу? – задумчиво произнес Глеб.

Лиза взглянула на него. Глеб чему-то своему улыбался, но, может быть, у него что-то случилось. А может быть, Лелька ему сказала гадость.

– Да… Мне пора…

Лиза кивнула и пошла с прирезка на тропинку, к дому, поглядывая на младенца-хорька, который за время их разговора перестал дышать. Лиза, поискав глазами, нашла муравьиную кучку, носком шлепанца разрыла ямку и, положив зверька сверху, провела рукой, прикрывая его землей.

Она сейчас думала о стольких вещах сразу, что не успела пожалеть ни хорька, ни его маму, лежащую теперь на меже… Лизе было тепло и спокойно, но по-новому, не как обычно. Это тепло, наверное, называлось счастьем. Глеб тоже улыбался. Но только потому, что слезы наворачивались на глаза и мешали работать.

* * *

Но эта встреча на прирезке и ссора с Лелькой все-таки не давали ему покоя. На неделю он пропал на пастбище, работая без смены, чтобы ему дали двухнедельный отпуск, а тем временем наступила жара. Лелька уехала к брату Андрею в райцентр клеить обои в новой квартире. Лиза без нее скучала, хоть, конечно, и радовалась. А вот Глеб словно выдохнул без этой Лельки. Временами он замирал и смотрел в одну точку, словно не наблюдал рыжих скоп-соколиков, летающих над дальней пашней, не видел пятна буро-белых коров и далеко отбредшего бычка Мишку, протяжно гудящего в знойном оводняке.

Казалось, что с того дня, как он увидел Лизу, сидящую на скамейке у Лелькиного дома, перестало существовать все вокруг, кроме нее. И только она шла на ум, и только в мыслях о ней, о царапинке на ее шее, о ее покусанных комарами коленках, о ее завитых в тугие мягкие кольца, вспотевших за ушами волосах он хотел думать. Порою эти думы доводили его до того исступления, что хотелось кинуться в ледяной колодец, но их не было, таких ледяных, что могли бы его остудить. А теплая вода реки еще больше будила спящую тоску, пахла первобытной водяной травой, гиблой верхоплавкой, и никакая сила не могла удержать от парения в тяжелой мути неожиданно напавшей тоски…

Глеб закуривал «Приму», пускал колечки в серебряные мглистые листья низко склоненных ив и думал лишь о том, сколько он сможет продержаться. Не погибнет ли совсем с этим новым чувством. До вечера, пока на выпасе его менял Борька Гапал, Глеб думал о том, что теперь только сырая земля спасет его от мук. Ведь ему ничего не светит. Лиза не может быть его. Она появилась тут на погибель его сердцу. А еще раз они приходили кататься на коне – Лелька, замудренная, молчаливая, и Лиза – тонкая, розовая, яркая. Глеб смотрел, как Рева везет Лельку, болтал ерунду, и Лиза улыбалась на его слова… Потом он подтягивал веревочное стремя для Лизы и ставил ее маленькую ножку с прозрачными ноготками в железную скобу. Он дотрагивался до нее нечаянно, потом они с Лелькой смотрели, как она скачет вдоль протоки и волосы ей падают на спину и будто бы хлопают по лопаткам. Как крылья. Как есть золотые крылья. Вот бы их потрогать.

– Давай лучше осенью… там мать передумает, все как-то разрулится уже… – говорила Лелька, полулежа на его курточке и играя зажигалкой. Глеб смотрел на Реву, несущую Лизу, и у него кружилась голова.

Потом они уходили, и Лиза, как и Лелька, махнула ему рукой, блеснув глазами, в которых желтого было больше, чем зеленого. Вся она, чистая, рассыпающаяся на снопы искр, и плавала, и прыгала перед его глазами, и он ничем не мог прогнать видение, понимая отчаянно, что он как трава, а она как цветок над этой травой. И трава, и цветок могут расти из одной земли, но смешаются они вместе, только умерев, только тогда, когда придет косарь и снесет им обе головы… Умертвит их, сделает сухим сеном, скормит земле. И отчасти он был прав.

Вечером, разогнав коров по концам села, он садился на Реву и ехал к реке. Но даже там постоянно встречал Лизу. В тот последний день работы на пастбище он снова приехал на Гончарку, которая огибала шпилёк* островка и переплеталась с водой Сейма. Лелька и Лиза гонялись на лодке за плывущим ужом. Лелька в малиново-черном полосатом халате нависала над водой, а Лиза, неуклюже и неумело орудуя веслом, пыталась нагнать ужа, который лавировал меж блюдец лилейника и пытался уплыть.

– Лови его, лови! – верещала Лиза своим детским и звонким голосом, от которого у Глеба в голове мутилось.

Лелька, погрубее, верещала тоже. Лиза, с мокрыми волосами, облепившими ее спину, со спавшей лямкой купальника, в намокшей юбке, смеялась, пока не увидела подъехавшего к Гончарке Глеба. Тот соскочил с Ревы, стащил с нее самодельное седло с культяпыми стременами и бросил его на мокрый песок около лодок.

– Веселитесь? – спросил Глеб важно, скидывая курточку и пытаясь сделать лицо посерьезнее. – Конечно, что вам еще робить!*

Лелька, бросив весло в лодку, махнула Лизе:

– О, выискался, черт с рогами! Кадриться пришел. Иди, плавай туда.

И указала на кусты поодаль.

Лиза гребла к берегу, тоже пытаясь держать себя ровно, не смотреть в сторону Глеба и помалкивать. Она волновалась. Сердце ее стучало в ушах.

– У тебя конь дурак! Он сейчас прядаться* начнет! – крикнула Лелька и выхватила весло у Лизы.

– Ну, вообще-то, это лошадь! И не тронет она тебя. На красивых девок не прядается, только на страшных, – засмеялся Глеб и одним движением заскочил на спину Ревы. Та коротко заржала и стала осторожно входить в воду, хоть и сгорала от нетерпения выкупаться после жаркого дня. Рука Глеба несколько раз прошла по рыжей шерсти Ревы. Лиза это заметила и отвернулась. Она выпрыгнула из лодки, и юбка ее надулась колоколом вокруг колен.

– Все, идем домой… – сказала она Лельке. – Мама моя волнуется.

Глеб и Рева были уже на середине реки. Лелька вытянула лодку и завозилась с цепью.

– Чертова лодка… замок потеряла… Хренов уж! Вот як жеж! Слушай… я сейчас сбегаю домой за замком, а ты посторожи, чтоб никто на ей не уплыл! А то тут лазают всякие отдыхающие.

– Беги, посторожу, только недолго, а то темнеет.

– Вот и я о том. Нельзя ее без привязки оставлять. Упрут.

И Лелька недоверчиво кивнула в сторону Глеба.

– Ты с этим не болтай. Он знаешь какой?

– Какой…

– Ты его не знаешь! – вздохнула Лелька горько.

Мелькая голыми ногами, она ловко поднялась по берегу и, выкрутив полу халатика, побежала к тропинке.

Глеб и Рева плыли рядом, отфыркиваясь от воды. Лиза села в лодку и, поддернув юбку, опустила ноги в воду, казавшуюся теперь теплой. Глеб вышел на берег. Он так и плавал в своих штанах, которые сейчас прилипли к телу. Лиза снова отвела взгляд и, вздохнув, спросила:

– А на тот берег можно выйти? Там нет тины? – В голосе ее звучала беззаботность.

– Можно… – прыгая на одной ноге и выбивая из уха воду, ответил Глеб. – Если доплывешь.

– Да разве это далеко?

– Ну, так… прилично.

– А ты плаваешь?

– Шо мне там одному делать? Если б с кем-то…

И Глеб хитро подмигнул Лизе. Лиза смешалась.

– Нет, я туда не пловец. Я не доплыву.

– Я тебя спасу, если тонуть начнешь, – сказал Глеб, перестав прыгать.

– Вряд ли ты меня спасешь, – сказала Лиза и отвернула голову, подумав: «Скорее, наоборот».

– Вряд ли спасу? Или вряд ли потонешь? – Глеб похлопал Реву по шее. – Зафиг тогда спрашиваешь?

Лиза плюхнула ногами по воде.

– Просто так, интересно.

Глеб снова улыбнулся и, поймав морду Ревы, чмокнул ее в нос.

– Ах ты, моя басечка родная… Идем отдыхать…

Напялив на мокрое тело потрепанную «полевую» клетчатую рубашку, Глеб махнул Лизе, уводя Реву и неся седло под мышкой.

– Лелька еще подумает чего, скажи, что я ушел… Скажи, что спать поехал. Завтра в полчетвертого вставать, а уже десятый час, пока управлюсь…

Лиза удивленно спросила:

– А ты ей обо всем докладываешь?

Глеб остановился, согнал с шеи комара и ответил лениво:

– Ну нет… тем более она же не жена мне.

– Но невеста же, – глухо сказала Лиза, глядя на серебряную от сумерек воду.

Глеб, накинув седло на Реву, прыгнул на ее крутую спину.

– Не невеста, и давно, – ответил он коротко.

Стукнув голыми пятками лошадь, он разогнал ее с места в галоп и полетел по краю берега в сторону заброшенной паромной переправы.

Лиза почувствовала, как неведомая тяжесть скользнула с души, и, заулыбавшись, переметнула волосы на грудь, чтобы выжать их от воды.

Лелька прибежала, пыхтя.

– Чего, поехал? – кивнула она в сторону парома. – Че сказал?

– Передал, что спать поехал.

– Опять? Ну вот, блин… жених называется… спит да работает, а больше ничого.

– И не жених он тебе, – еле слышно сказала Лиза.

Лелька молча опустила голову, насупив брови.

– И тебе не жених, – буркнула она, но Лиза услышала.

Домой они возвращались уже в полной темноте. В домике Глеба окна уже не светились, все спали. У забора валялся страшный велосипедик Яськи с ободранной рамой.

– Конь педальный, – проворчала Лелька, пнув велосипедик, глянув на окно веранды Белопольских. – Дрыхнет.

Лиза молча прошла мимо, но тоже бросила взгляд на его окно. Как там, внутри? Бедность и убожество? Окна, закрытые газетами… Перелатанная жестяная крыша с обшелушенной краской…

Лелька сухо попрощалась и пошла до ворот.

Лиза скрипнула калиткой и, перед тем как зайти, притулилась головой к шершавой доске ворот, чтобы принять обыкновенный вид и согнать волнение, охватившее ее. Теперь и ей было не уснуть. Да еще выслушивай мать за позднее возвращение с реки…

Глава девятая

Мутные серые звезды

Когда Лиза грустила, ее глаза становились ярко-зелеными, как листья салата. В обычное время они сверкали серым, синим, наливались грозовой мутью. Это было у нее от отца.

С этим «отцом» был связан самый огромный скандал в жизни Нины Васильевны, но Лиза об этом, разумеется, не знала. А Нина Васильевна замечала сходство с неприязнью: ворчала, что дочь в отца и что придется терпеть ее рядом.

Нина Васильевна часто выходила замуж, объясняя это тем, что ей не везло в личной жизни. На самом деле она была сногсшибательной красавицей. Примерив роль ветреницы в юности, она так и не смогла остановиться – ни в зрелом, ни даже в пожилом возрасте.

Ее предки происходили из села Антоново, но она отчаянно отрицала это, когда-то сорвавшись в город и с огромным трудом там осев.

Несколько браков, рождение Ленуси (которую Нина Васильевна тоже не хотела, но сделала смыслом своей жизни), женихи, мужья… Наконец, связь с Лизиным отцом – и ужасные проблемы с Комитетом госбезопасности.

Ленусь унаследовала красоту матери, и в конце восьмидесятых беспрепятственно делала карьеру модели у Славы Зайцева.

Нина Васильевна растила Лизу, с огромным трудом подбирая к ней ключики, а зачастую не подбирая, а ломая и терзая грубым обхождением. Лиза росла постоянно запертой в квартире или чуть ли не на поводке у дома, чтобы матери было легче докричаться и не переживать, что с ней что-то случится.

Лизу не любили в школе: она была резкой и могла подраться. Но учиться ей было легко. Правда, невесело.

Мать и Ленусь часто выясняли отношения на повышенных тонах. Лиза пряталась в кладовке и в моменты этих ссор вырезала из бумаги платья для кукол.

Несмотря на ссоры и ругань, Нина Васильевна любила Ленусь больше. С ее отцом она прожила совсем недолго и рассталась безболезненно. Не то что с отцом Лизы, где присутствовала некая сильная страсть. Поэтому Лиза приняла эмоции, превратившие страсть в ненависть, на себя.

Ленусь очень рано вышла замуж за перспективного парня из рабочего района. Воспользовавшись смятением девяностых, он ловко завел свое дело, частично основанное на крови и бандитизме – и приносящее семье стабильный доход. В обмен семья должна была помалкивать и жить «в его стиле». Ленусь быстро поняла, что значат для такого человека послушание и тыл.

Сколько перебывало в доме оружия, денег, предметов дефицита – никто не считал. По тем временам Ленусь, Нина Васильевна и Лиза жили очень неплохо.

Но был один нюанс. Нина Васильевна алкала личной жизни, а Ленусь и ее муж Мишуня не собирались никуда съезжать из квартиры. Им было хорошо. Центр, тишина, свобода, хорошие соседи. Всегда завтрак, обед и ужин, приготовленный «мамочкой». Но «мамочка» стала думать, что еще не все потеряно, и вышла замуж за Бориса.

Отцом Лиза его назвать так и не смогла. А вот Ленуся смогла, она была поуживчивее.

Ленуся обладала ужасным характером, но один большой плюс перебивал все: Ленусь была щедрой и деньги мужа проматывала со скоростью света.

Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч долларов были прогуляны ею. И чувствуя за собою небольшую вину, Ленусь была добра ко всем, а Нина Васильевна умела считать деньги.

И Борис влился в такую семейную жизнь как ни в чем не бывало. Можно, конечно, сказать, что Борис хорошо пристроился. Ну да. Так сказать можно. Он, действительно простой деревенский в юности, все мог делать руками, правда, наблюдая за поступлением средств в семью, с годами обнаглел.

У него были коллекции удочек и спиннингов, инструментов, техники.

Мишуня, помогая им, не считал, сколько дает. Например, он однажды вытащил из кармана двести тысяч рублей и подарил сельскому попу, отчего тот чуть не потерял сознание.

Просто Мишуня вспомнил рано умерших родителей и детский дом.

Время подобных наступало неумолимо. И хоть совсем недавно Мишуня снял свой малиновый пиджак с воротничком-стойкой и одевался скромнее, на груди все равно висел полукилограммовый золотой крест Фаберже, запястье украшали «Ролекс», а шкаф ломился от «Бриони».

Так же, «в его стиле», жила и Ленуся.

Все бы ничего, но Лизу не устраивала такая жизнь. Она чувствовала себя лишней – обузой, от которой всем лучше избавиться.

Но и расстраивать мать Лиза не хотела. Боялась, что начнется снова жизнь без отца, все эти слезы, истерики, отчаяние… В ее детстве дважды одинокая мать считалась совсем из рук вон падшей и доступной. Нина Васильевна, хлебнувшая сплетен, заткнула недоброжелателей новым замужеством – и теперь только и делала, что дразнила завистников удачной жизнью.

Вызывать зависть у нее всегда получалось отменно.

Однажды Лиза спросила мать, нельзя ли ей написать отцу письмо или хотя бы взглянуть на его фотографию.

Но на общих (и без того немногочисленных) фотографиях вместо отца зияли дыры: мать сделала их маникюрными ножницами. Себя она оставила – потому что была действительно хороша.

В ответ на Лизину просьбу мать обвинила ее в предательстве и долго дулась. А еще нажаловалась Ленусе, которая надавала Лизе затрещин. Это тоже было у них обычным делом.

С тех пор Лиза больше не поднимала вопрос об отце.

Глава десятая

Взрослые дети

Глеб не верил тому, что начнется долгожданная работа у Бориса Григорьича. Тоскливые дни на пастбище тянулись как смола.

Лиза поклеила обои на веранде, обустроила себе уголок для посиделок и перезнакомилась с местными ребятами. Только с Ульяной Мешковой, надутой пятнадцатилетней красавицей, постоянно сидящей дома и слушающей «Агату Кристи», сразу не заладилось.

Зато Степка и Макс оказались куда более общительными. Для начала они попросили у Лизы велосипед, чтобы покататься. Лиза выкатила свой роскошный новенький велик, купленный, как говорила мать, «за доллары» на рынке у площади Гагарина. Но увы, ни через день, ни через два велик не вернулся. На гневный вопрос, где он, десятилетний Степка только пожал плечами и сказал, что дал покататься Максу, а Макс просто вздохнул:

– Обули…

– Что значит «обули»?! – вскричала Лиза.

– Ну, его взял Андрюха Хлусов погонять. Лелька тоже просила. Они обещали рыбы вам привезти.

– А! – догадалась она. – Ясен пень! Ну, где рыба, где велик? Где эта Лелька с Хлусовым?

– Да гдей-то ни есть… – ответил Макс раздраженно и ушел подстригать коню копыта.

В этой фразе был весь смысл существования местных товарищей. Лелька грустно и пьяно вернулась. Огромный Хлусов, раздавливая алюминиевую конструкцию, прикатил на велике Лизы, но на ободах, а не на шинах.

– Ну иди, забери велик, – сказала Нина Васильевна. – Или что, оставишь этим?

– Нет уж! – расстроилась Лиза. – Мне он теперь такой не нужен!

На другой день, идя в магазин мимо Мешковых, Лиза увидела, как ее перевернутый вверх ногами велик стоит перед их домом, и Степка красит его в красный цвет вонючей краской.

– Ты зачем мой велик красишь? – воскликнула Лиза, роняя сумку на землю.

– Почему твой? Это мой! – нагло сказал симпатичный и уже хриплый от раннего курения Степан.

– Ну как это? Мой!

– Нет! Ты что! Твой был черный, а мой красный!

Лиза, кажется, начала что-то понимать.

– Ну и наглые вы, – прошипела она и пошла мимо.

Нет, конечно, это обстоятельство скоро было забыто.

Вместе с этими ребятишками Лиза убегала от кабанистых собак Отченаша, вместе с ними она форсировала Сейм на трех связанных дощечках, вместе с ними она ныкалась в кустах мыльнянки*, играя в прятки на велосипедах. Обуховские друзья, оставленные где-то там, уже почти не вспоминались.

Глеб видел ее в окружении мелких. Он любовался ею, пробегающей мимо него всего в нескольких шагах.

Однажды он загнал Маринку, Ватрушку и Лизу в воду на Гончарке и не выпускал их оттуда, притапливая. Маринка выбежала в камышах, Ватрушка поплыла к Сейму, а Лиза сидела в воде, пока не замерзла.

– Ну выпусти меня, дурак! – сказала Лиза, дрожа и понимая, что стала ужасно некультурной. – Я же заболею!

– А ты меня поцелуй!

– Тогда я поплыву! – пригрозила Лиза, ушла по дну в камыши, незаметно вынырнула и убежала в одном купальнике домой через лес, исколов ноги шишками.

Любил Глеб прикалывать девок.

Мелкие его уважали и любили, и все больше – за его безотказность в помощи.

С утра до ночи Макс и Степка были заняты по хозяйству, пока их отчим и мать работали у арендатора. Отчима часто вышибали с работы за пьяное рыло. Матери было проще, она, еще красивая редкой мягкой красотой, походкой и кудрями, почему-то всегда удерживалась на работе. Ну, конечно, она помогала соседу Отченашу, пока его Фаина Самуиловна была на работе. Например, прибиралась в доме.

Лиза освоилась к июню и вполне стала здесь своей. Знала всех на своем «конце», на своей веселой лесной улице.

* * *

Степка пришел к ней среди дня, держа на руках маленького песика Джека. Джек всегда клубком бегал за ним, пушистый и веселый. Теперь он лежал на руках Степки и не двигался, прикусив язычок.

Лиза высунулась в окно:

– Ты чего?

Степка плакал. Сам не очень выше Джека, белобрысый и загорелый до густой коричневы, он выглядел жалко.

– Лиз, а нельзя Джека никак оживить? – спросил Степка. – Он еще теплый.

Лиза вздохнула и вышла.

– Что случилось?

– Ульянкину кошку покусал. Ульянка набила градусников и ему в еду… Он долго сдыхал. Я вот думаю, все ли цело у него внутри? Нельзя ли его потискать, чтоб он ожил?

Лиза молча вернулась во двор, взяла в сарае лопату:

– Идем, похороним. Думаю, у него нет ничего целого внутри. А сестра твоя сука.

– Нет, ты что! – испугался Степка. – Она очень хорошая, но ведь он же ее кошку покусал!

Лиза, насупившись, нашла место в лесу, где земля была помягче, выкопала ямку, и Степка, обливаясь слезами и подбирая сопли, положил туда Джека.

– Поэтому я и не дружу с девочками, – сказала Лиза.

* * *

Глеб плевал в сторону местных нравов. Пьяные дамы постоянно подкатывали к нему, но он старался не падать ниже плинтуса и сбегал на работу.

– Ты б женился… – приговаривала мать и смотрела на него с печалью, достойной кисти живописца.

Мать совсем высохла от своей болезни. Глеб не хотел думать, что ей осталось недолго.

Яську присматривала Маринка, за брата он был спокоен, но не был спокоен за отчима. Адоля. Адольфа Брониславовича Белопольского. Этот ненавистный Горемыкиным упырь вообще не знал ни дна ни покрышки.

Он тиранил всех вокруг. Маленький, кудрявый, усатый, как участник ансамбля «Сябры», в вечной тельняшке, с накачанными сильными руками и обычно ходящий босиком, Адоль обладал очень скверным характером. Он бил всех, пока Глеба не было дома. Мать вечно скрывала, но, подросши, Маринка с матюками все чаще лезла ее защитить. А мать только жалобно пищала и прикрывалась своими худосочными ручонками. Доставалось Маринке. Правда, она привыкла сразу орать басом, и Адоль, сообразив, что соседи прибегут с вопросами, уходил, разбив все, что попалось под руку. Хоть прибежать никто и не мог, ибо с одной стороны была пустошка с нежилым срубом, а по соседству – Мешковы, сами не больно-то и счастливые.

Глеб, мучимый вечным противостоянием и ревностью, умолял мать уехать.

– Куда я уеду… – плакала она, поправляя некогда прекрасные золотые волосы, как у Глеба, – куда, мой мальчик? У нас ведь сын…

Яська рос таким же вредным, как отец. Вовсю манипулировал любящим его братом, который ему в принципе годился в отцы.

Глава одиннадцатая

Бешеная Вишня

Двадцать пятого июня Глебу исполнилось двадцать лет.

Для сельского парня это возраст. Это уже даже не молодость. Никто отныне и никогда не назовет его молодым. Теперь он зрелый. Он вырос. Глеб знал, что скоро ему придется жениться. Так положено.

За последний год Глеб действительно превратился во взрослого парня. Даже взгляд у него был сильно мудрый, совсем не детский. Впрочем, этому способствовала сама жизнь.

Решено было отметить его юбилей пьянкой, раз уж больше ничего не оставалось. Проработав на обширных огородах Отченаша неделю, Глеб сумел скопить сто пятьдесят рублей на три херши самогона. За телятиной он съездил к арендатору Лыченкову под село Гордеевка: одного теленка можно взять, никто и не заметит. А второго мать и отец Рядых случайно сбили недалеко от райцентра. Пока пастух дошел до дороги, супруги уже закинули в багажник «восьмерки» теленка, а после, свернув в лесополосу, даже разделали его в спокойной обстакановке, пока не остыл. Часть мяса Рядых продали дачникам, а за другую купили самогона.

День рождения был поводом хорошенько выпить.

Пока Лелька со своей матерью мариновали мясо на шашлык, Глеб набрался смелости и пошел к Лизе. Открыла Нина Васильевна с отрывным календарем в руках.

– А, это ты! Ну, послушай, как у вас тут сажают по Луне? – спросила она Глеба.

Тот заинтересованно взглянул в календарь:

– Вы эту тюфту не читайте, тетенька. У нас садят по-другому…

– Как? Вот мы садили…

– А мы как… берем самого старого деда и, сняв ему штаны, садим его на межу. Если у него жопа не отмерзает, то надо скорее сажать: значит, земля теплая.

Нина Васильевна поджала губы и блеснула взглядом через очки.

– Ну ты, парубок! Что за словечки!

– Извините, был не прав. А где вашенская дочка?

– А вон она, в акациях у Максимыча Отченашева сидит с гитарой.

Глеб вздрогнул.

– А с кем она сидит? С мелюзгой?

– Нет, почему, с сыном лесника! – гордо сказала Нина Васильевна.

Глеб вылупил глаза и заметил из акации бренчание струн и тихий разговор, перерываемый смехом.

– Это что? С мелким, что ли?

– Они только познакомились.

Глеб, бросив Нину Васильевну, чуть ли не побежал в акации.

Сын лесника Клоуна, Владик, – симпатичный, конопатый и голубоглазый паренек лет пятнадцати, – узнав от мелких, что приехала новая соседка, пришел знакомиться. Приволок гитару и попросил Лизу настроить.

Клоун что-то делал у Отченаша, ворота были открыты, и по двору, мелко ступая, ходила лошадка Вишня, обгладывая яблоневое дерево. Владик понравился Лизе: светлые ресницы, аккуратные веснушки, взволнованный голос. Он много читал. Милый мальчик. Еще зайчик.

– А ты умеешь играть? – спросил он, закусив губу и глядя ей в вырез рубашки.

– Умею… И настроить могу, – улыбнулась Лиза.

– Научи меня… играть, – сказал таинственно Владик.

И тут в акации вломился Глеб.

Да не просто вломился, а на Отченашевой лошади Вишне, переломавшей сучья халабуды, любовно построенной мелкими Мешковыми для карточных посиделок.

– Эй, – крикнул (надо сказать, весьма безрассудно) Владик, – Горемыкин! Отвали!

– Я те отвалю! Пошел вон! – рыкнул на него Глеб.

Лиза, схватившись за гитару, замерла перед лошадью.

– Елизавета, а я вот лошадь взял… Хотите прокатиться?

Владик быстро пошел домой, ругаясь и чуть не плача, ибо он был смятен.

– Хочу, давай свою лошадь, – сказала Лиза.

Глеб слез. Лиза передала ему гитару.

– Подержи гитару… Эх ты… Кузнечик… Скачешь? На мелких? Да?

Она запрыгнула на лошадь без труда, благо, ходила в Москве в секцию верховой езды в Нескучном саду.

– Дай-ка мне теперь гитару, – сказала Лиза, – надо ее Владику вернуть.

Глебу так и хотелось рассобачить эту чертову гитару о землю, но он, опустив голову, дал ее Лизе.

– А вы за что держаться будете? – спросил он.

– Я буду, буду, – ответила Лиза и сжала бока Вишни острыми коленками. – Я умею держаться!

Правда, спортивные нейлоновые штаны скользили, и она едва держалась без седла, но нельзя было не проучить этого нахального Глеба.

Лиза, выехав на дорогу, ударила Вишню пятками, та припустила, будто слепая, вперед.

Лиза догнала Владика у Шкуркиной хаты и остановила Вишню. Та скривила морду под трензелем. Владик, покраснев, взял гитару.

– Послушай, я прокачусь на лошади… И ты давай, хочешь?

Туман из глаз Владика выветрился. Он расцвел как маков цвет:

– Хочу!

– Вернешься к моему дому, ага? И не обижайся на этого Горемыкина.

– Ага! Ты пока прокатись, а я домой гитару занесу! – И Владик, схватив гитару, побежал на кордон.

Вишня слыла норовистой лошадкой. Лиза с шиком пронеслась мимо Глеба, стоящего у железных ворот Отченаша, и, чтобы Вишня не остановилась, несколько раз ударила ее со всей силы прутком по ушам.

Вишне, как и любой другой лошадке, это не понравилось. Она рванула вперед. Лиза, испугавшись, догадалась, что Вишня понесла.

И Вишня действительно, храпя и задыхаясь, полетела в сторону берега. Поминая, что там обрыв, Лиза уже думала, как ловчее соскочить.

Но соскочить не получалось, Вишня неслась со скоростью света, и Лиза, вцепившись в косматую гриву, только старалась напрягать коленки, чтобы удержаться на ее спине. Хорошо еще, что лошадка не брыкалась и не дыбилась, иначе падение было бы обеспечено выдохшейся Лизе.

Наконец, проскакав над кручей, своенравная Вишня, не слушаясь трензеля, повернула домой, устав, и снова ускорилась. Правда, теперь ее бег был осознанным: она спешила к себе.

Глеб уже хотел бежать за Ревой, чтобы нагнать Вишню, но та с воинственным топотом и перекошенной от узды пастью возвращалась.

Лизу подкидывало на ее спине, как куклу, волосы лисьим хвостом вились позади.

Глеб выбежал вперед и, схватив Вишню и одновременно Лизу, которая свалилась на него, остановил обеих. Владик сидел под палисадником на корточках, озадаченный и грустный. Он, видимо, что-то услышал от Глеба, пока Вишня мотала Лизу по улицам Антонова. Вишня была в крайнем возбуждении.

– Иди, катайся, ты же хотел! – крикнул Глеб.

Владик сматерился. Он еще не очень хорошо знал Глеба, потому и позволял себе попетушиться.

– Что ты орешь как не в себя, обморок ты бледный! Иди, говорю, садись и ехай! – ответил Глеб, треская по воздуху разгоряченной плетью.

Лиза, отдуваясь и превозмогая боль в ногах, растирала голеностоп.

– Бешеная какая-то! Не катайся! Понесла меня, дура ненормальная!

Глеб, лукаво улыбаясь, указал Владику на спину Вишни.

– Ты же хотел кататься? Иди, катись! Или что, ссыканул?

Владик на нетвердых ногах подошел и залез на Вишню. Та очень нехотя пошла, словно пыталась сказать: «Чего? Опять на деревню?»

Лиза не успела и слова сказать, как Глебова плеть, сделав в воздухе несколько змеистых движений, разразилась целой руладой хлопков. Перепуганная Вишня рванула.

– Он же убьется! – вскрикнула Лиза и бросила перепуганный взгляд на Глеба.

– Ах, как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок! – сказал Глеб издеваясь. – Ничего, зато ему урок.

– Какой урок?

– Он знает какой.

– Что ты ему сказал, Горемыкин?

Пролетев до конца улицы, Вишня повернула, и уже топот копыт ее приближался. Она не собиралась никого катать. Ей на самом деле страшно не нравились эти «покатушки». Вишня летела домой, напуганный Владик сидел на ней как влитой, но никак не ожидал, что Вишня на полном ходу повернет и сломя голову побежит в ворота. А она так и сделала! Все бы ничего, если бы у железных ворот не было приваренной сверху поперечной металлической перекладины. Но она была, и бедный Владик ее не увидел.

Вишня влетела во двор, со всей силы ударив своего незадачливого всадника об эту перекладину лбом. Тот, сделав кувырок назад, упал на траву.

Лиза подбежала к нему. Владик, не теряя лица, попытался встать.

На красивом его лбу вздувалась бордовая полоса. Сам он побелел как стена, тряхнул головой и упал на Лизу.

– Вот, блин горелый, неожиданно-то как… – сказал Глеб с издевкой и зашел во двор, звать Фаину Самуиловну и запирать разгулявшуюся Вишню.

Через несколько минут Владик был перевязан Лизой и Фаиной Самуиловной и, обняв Лизу за шею, шатаясь, пошел домой. Лесник уже был дома, но особого волнения не выдал. Лиза сдала Владика отцу и приказала ему лежать пару дней. И даже поцеловала его поверх перевязи, отчего Владик растаял и завыл одновременно.

Разгневанная на Глеба, Лиза вернулась домой.

Глеб, покуривая и прищурившись, стоял на дороге и стругал огромным ножом колок.

– Ну, жив злочинец, – спросил он Лизу, – это он приходил… поженихаться до тебя? Теперь уже не придет.

– Какое твое дело! – взвизгнула Лиза и, не остановившись, вбежала во двор.

Глеб еще постоял, посмеиваясь про себя о чем-то приятном. Лиза высунула голову из окна веранды:

– Чего ты тут стоишь? Горемыкин! Иди домой! Наделал уже дел, чуть не убил ребенка!

– Да я хотел пригласить вас на день рожденье, а вы…

– У кого день рождения?

– У меня.

– А! И что будет? – оживилась Лиза, мгновенно забыв о Владике.

– Гужбан и балабас*.

– Идите одни и гужбаньте.

Ветер выволок Лизины волосы за окно. Глеб сморгнул.

– Без вас наш праздник будет… как-то не очень… я бы сказал… невесел, что ли… И мы потом пойдем купаться, пойдете с нами?..

Лиза, помолчав немного, на самом деле уже все про себя решила.

– Не знаю. Я подумаю.

На самом деле она, естественно, собралась идти и уже перебирала в уме, что бы такое надеть, чтоб все упали. И, спрятавшись в окно, Лиза побежала к шкафчику.

Нина Васильевна пришла с огорода. Лиза собиралась, хотя уже стемнело.

Нарядиться не получилось. И вечер. И комары. И трава-резуха.

Лиза натянула треники, зеленую футболку и прихватила толстовку.

– Ты куда? Уже темно.

– Пройдусь с ребятами недалеко…

– Не боишься?

– Нет. У меня теперь есть охранник. Глеб Горемыкин. Похоже, он мой телохранитель.

– А! Вот оно что! – рассмеялась Нина Васильевна. – Ну ладно… Отец там, на реке, можете вместе вернуться.

За Лизой зашли Лелька с Дронычем, Андрей Рядых и Глеб.

– Маринка уже спит, – сказал Глеб. – Мы взрослой компанией. Без секелявок*.

Лиза пожала плечами, застегнула толстовку и положила руку на предложенный локоть Андрея. Глеб сделал вид, что ничего не произошло, зато Андрей прямо лучился.

Глеб, выбритый и благоухающий через самогон, шел впереди. Через несколько минут они были у реки. Лелька чему-то хохотала, Глеб предложил купаться.

Вода была почти горячая. Не было слышно ни плеска, ни птичьего крика. Все разделись до трусов, кроме Лизы.

– А ты поплывешь одетая? – спросил Глеб.

– У меня нет купальника.

– Ну плыви без купальника, один хрен – темно и тебя не видно.

Лиза стащила одежду.

Ребята уже зашли в воду и плыли вперед. Один Глеб стоял на берегу. Лиза физически почувствовала его взгляд на себе, пока, прикрыв грудь волосами, заходила в воду.

– Твою же мать… – шепотом выругался Глеб, идя за ней следом.

Они плыли рядом. Запах алкоголя побеждал запах воды. Впереди звонко бултыхали ногами Лелька, Андрей и Дроныч.

На том берегу пришлось продираться через заросли кувшинок. Все вышли. Одна Лиза не стала выходить. Она подмерзала в воде, пока ребята не отдохнули, и смотрела на звездное небо. Глеб сидел на берегу чуть выше нее.

– Мне сегодня двадцать лет… – сказал он отсутствующе.

– Хорошо… – вздохнула Лиза. – Лучший возраст…

– Что тут хорошего… старость скоро… – вздохнул Дроныч, зевая.

Чего девки не любили,

пока был я молодой,

А нынче мое личико

Зарастает бородой, —

пропела Лелька, поглядывая на Глеба. Все засмеялись, кроме Лизы. Она жалела, что их было так много. Больше двух… ее и Глеба.

Глава двенадцатая

Как мальчишка

Не только постоянное присутствие Лельки рядом отравляло новорожденное чувство Глеба и Лизы. Часто он, сам еще того не понимая, был чудовищно прямолинеен. Например, кося клевер на огороде Отченаша, он взял и запросто попросил Маринку сходить за Лизой.

Лиза стаскивала бурьян с грядок, закрутив волосы на затылке в корзинку. Маринка прискакала по грядкам:

– Лизунчик! Иди к нему! Он зовет!

Лиза бросила кучку бурьяна, утерла лоб запястьем и вздохнула:

– Ну, Марина, скажи… что он хочет?

– Я откуда знаю!

– Он ведет себя как мальчишка, – собирая бурьян, продолжила Лиза, – настоящий мальчишка.

– Что ты! Он мужчина! – сделав круглые глаза, отозвалась Маринка. – У него знаешь сколько девок было? А одна его девка, Ленка, в райцентре, этак и сказала: «Приходи всегда ко мне! Я тебя буду ждать всегда».

– А! – хмыкнула Лиза. – Так? Ну что ж… тогда я ему, пожалуй, устрою последнюю любовь. Будет знать!

Маринка была похожа на цаплю. Высокая, худенькая, с алыми губами на белом, как алебастр, лице, в топике и очень коротких шортах – она частенько вводила в грешные мысли старого Отченаша, совсем не думая, какой фурор производила в его голове.

– Ну, иди к нему! – повторила Маринка.

– Знаешь, только между нами… Он ни разу еще даже не взял меня за руку, – призналась Лиза. – И я не понимаю, зачем ему нужна вся эта… маета. Я же вижу, что он… ко мне неравнодушен.

– Спокойняк! Я решу эту проблему! – усмехнулась хитро Маринка. – Он же мой брат! Все будет пучком! Скоро взбесится!

Лиза замотала головой:

– Нет, нет! Я не хочу, чтобы началась… ревность. Лелька уже себя накрутила.

– Не будет никакой ревности! Не ссы!

– Да я… мне-то, собственно, все равно! Просто интересно знать! – нашлась Лиза. – Я не буду вешаться ему на шею. Так и скажи ему! Нет! Ничего не говори. Лучше не надо пока.

Лиза улыбнулась своим мыслям, докидав бурьян в кучу, пошла за Маринкой на межу. Там Маринка направилась на свой огород, где привязала за ногу вечно убегающего Яську.

Глеб косил неподалеку. Коса с жужжанием сносила алые головы кормового клевера. Пчелы кружились над ним с сердитым жужжанием. Лиза остановилась на меже, между огородами, найдя куст смородины, набрала полную горсть и пошла до Глеба, неся крупные ягоды и прижимая их к тельняшке.

Глеб увидел ее и замер. Он подошел, утирая пот краем повязанной на голову рубахи.

– А, все-таки пришла… я просто думал, тебе скучно… вдруг ты скучаешь… Я подумал, что ты сегодня захочешь сбегать в лес, до бугра. Хочешь?

Лиза удивленно смотрела на него с нескрываемым интересом. Что он хочет? Зачем ему в лес, с ней? И что? Он что, неужели не испугается? Возьмет ее за руку?

Лиза протянула Глебу руку со смородиной. Он подошел, встромив* косу в землю. Придержав руку Лизы своей ладонью, он наклонился и взял смородиновую ягоду ртом.

– Спасибо. Я с утра маковой росинки еще не пил, а тут целая жменя…*

И он продолжил собирать смородину с Лизиной ладони, пока не съел ее всю. И не поцеловал туда же. Лизу как током ударило. Она дернула руку.

– Распусти свои волосы, тебе больше идет с распущенными, – сказал Глеб и одним движением вытащил заколку из косы, закрепленной на Лизиной голове. Глеб улыбнулся, вздохнул и, положив заколку себе в карман штанов, вернулся к своей косе.

Лиза хотела крикнуть что-то типа «Не рано ли еще мне указывать?», но убежала почти сразу же. Ее жгло неодолимое желание поцеловать его. Но он должен был первый этого захотеть, только так!

* * *

После заката, набегавшись с ребятами, Лиза села на лавочке у дома – ждать, когда придут Маринка и Лелька. Они пришли с полными карманами сушеных яблок и расселись на траве. Лелька была в синем спортивном костюме. Видимо, таки решила тоже побегать по лесу.

Солнце зашло за край леса, что-то захрустело там, и на опушку возле дома Отченаша вышел быстрым шагом Глеб с каким-то кульком в руках.

Лиза нахально смотрела на него. Едва сдерживаясь, чтобы не начать волноваться и краснеть.

Он раскрутил рубашку, и оттуда клубком выпал огромный еж.

– Ловил я его, ловил… – запыхавшись и закуривая, сказал Глеб.

– Прямо чудо какое-то! – съязвила Лелька. – Ежиков не видали!

И вдруг Маринка, сидящая на траве между Лизой и Лелькой, брякнула:

– Глеб, а тебе Лелька нравится?

Глеб перебежал глазами с Маринки на Лельку и обратно.

– Нет! – сказал он, краснея.

– А Лизка?

– Нет! – повторил Глеб и плюнул. – А что, у нас сегодня вечер откровений или чего другого? Может, духов вызовем? Спросим, а сколько я раз буду замужем и сколько у меня будет парней? А детей? А сколько сотрясений моего тупого мозга?

Маринка надулась.

Лиза погладила ежа, взяла его в руки и отнесла во двор поить молоком. Пока она тыкала его рыльцем в блюдце, разговор на улице продолжался. Лелька гнала полную пургу о том, что «некоторые» мешают личной жизни других людей, влезая в их отношения.

Лиза послушала и вернулась назад.

– Ну, наигралась? – улыбнулся Глеб. – Теперь побежим до бугра?

Маринка сощурила нос:

– Я не побегу, ну вас, делать вам нечего!

– И я не побегу, – неожиданно сказала Лиза. – У меня кроссовок нет, одни туфли и шлепки…

– Я побегу! – подняв руку, вскрикнула Лелька и вспыхнула круглым лицом. – Я побегу!

Глеб бросил рубашку на лавку, обреченно глянул на Лизу.

– Ладно, побегли!

Он и Лелька скрылись в лесу. Маринка кивнула в их сторону.

– Вот проститутка! Он, вообще-то, хотел с тобой бежать. Между прочим, это я устроила!

– Ну и пусть, – ответила Лиза, и губы ее дрогнули от плохо скрываемой обиды. – Зато ясно, что будет… Мог бы отказаться, не бежать.

Лиза еще постояла, они поболтали с Маринкой о погоде, о парнях и Ульянке, которая стала все реже выходить гулять.

– Она стопроцентно полезет до него. Он же не мальчик, ты его так не называй! – зачем-то сказала Маринка, задумчиво глядя в лес, проглотивший брата и Лельку. – На него все девки лезут, потому что он у меня красавчик. Правда ведь?

Лиза сдвинула брови:

– Мне пофигу. Кузнечик-перебежчик. Мальчишка.

Нина Васильевна позвала ужинать, и Лиза с негодованием ушла, так и не дождавшись бегунов.

Глава тринадцатая

Потерянная неизвестная

Маринке нравился Андрей, брат Лельки. Хотя, глядя на него, можно было сделать легкое оценочное суждение о настоящем облике атомной войны. Страшнее парня придумать было нельзя. Но его не парила морда лица, потому что, при ужасной красноте, с щелками таких же голубых глаз, как у сестры, с перебитым в армейских драках носом, у него была просто «обалденская» фигура, как выражалась Маринка. Да, и молодость, конечно, этому гнусавому типу еще добавляла баллов…

– Ай, какие у него плечи… а какая задница… – приговаривала Маринка.

Знали о пагубной страсти Маринки пацаны Мешковы. Они постоянно дразнили ее и Андрея. Но Лиза со скуки придумала иное…

Она подговорила Степку быть письмоводителем, а сама с Чубайсом, Корявым, Максом и почтарькиными детьми взялась за сочинение легенды. Они писали короткие записки и носили их Маринке.

Инкогнито!

Ни это я, ни то.

И ты сперва еще придумай кто,

Я так тебя люблю,

Что лишь молю,

Открой мне душу девичью свою!

Подпись решили сделать соответствующую: «Самому Наилудшему». И специально подбавили ошибок, чтобы не придраться!

Записка скручивалась в трубочку и кидалась в бутылку из-под пива, а уж их в лесу напротив Лельки валялось море. Послав две записки, Лиза ждала реакции. Маринка незамедлительно прибежала к ней с пылающими щеками.

– Это он! Он! Это точно он! – верещала она.

– Ну, наверное, он стесняется! Напиши ему ответ.

– Да как! Я не умею двух слов связать.

– Давай я тебе помогу…

И Лиза стала пособницей Маринкиного самоутверждения.

Мой бог, когда ты только взглянешь —

До сердца самого достанешь.

Не знаешь ты, как я люблю

И изнутри очень горю.

Потерянная неизвестная обнадежена и духовно тебе отдана!

– Это шикардос просто! – пищала Маринка. – Да если он это получит, он паром будет ссать!

Лиза поднимала брови и, обуреваемая любопытством, написала записок впрок и на любой поворот любовной истории.

– Атас! Ты гений! – прижимая листочки к груди, взбрызгивала слезой Маринка.

Бутылки перекидывались во двор Максом и Степкой. Правда, как оказалось, бутылки с записками довольно скоро нашел дядька Женька Рядых. Видимо, выпивая вместе с Адолем, старшие обсудили этот вопрос и решили, что это проделки проказницы-москвички. Дядька Женька даже принес Григорьичу одну такую бутылку.

– У нас тут грамотных нема, поэтому нечего дуру валять! – сказал он.

Вызвали Лизу допросить про стихи. Григорьич метнулся к комоду и сразу же нашел в Лизиной синей тетрадке кипу этих самых любовных эпистол.

– Стихи хорошие, так за душу и берут! Но вот… не понимаю я твоей любви к Андрею!

– Не-ет! Не пара она ему! Легкомысленное существо! И на паперть его выведет! – сдавливая смех, ругался Григорьич.

Лиза рассмеялась на это так, что Нине Васильевне пришлось фыркнуть на нее водой из сифона.

На другое утро прибежала Маринка:

– Ах вот как, так ты мне соперница?!

Лиза снова смеялась, чуть не до обморока.

После этого случая выяснилось, что, оказывается, да – Андрей влюблен был в Лизу. К счастью, буквально через неделю после этого случая он нашел работу на стройке в райцентре и уехал…

Тогда все выдохнули.

Особенно выдохнул Глеб, которому каждый человек, отсвечивающий случайным взглядом на Лизу, уже казался потенциальным соперником. Но о настоящих своих соперниках он не знал и верил, что легко победит любого, если только они посмеют появиться.

* * *

Самым противным было то, что в Обуховке все еще гостил у бабушки Васька. И он грозился приезжать и навещать Лизу.

Как-то в самом начале июля Лиза с Лелькой и Маринкой, перевернув лодку, устроили на Гончарке великое потопление. Накануне они пытались свалить копну сена напротив Отченаша, но не смогли и должны были хоть чем-то навредить ему. Сначала они хотели выдрать кусок арматуры из бетона, чтобы незаметно пустить лодку старого похотливца ко дну. Когда ничего не вышло, психуя и матерясь, Маринка побежала домой. За топором. С Яськой на закорках.

Яська мог по малолетству сдать сестру и подельниц, поэтому она оставила его на веранде матери, страдающей с бодуна, и незаметно убежала.

По сумеркам продолжили работу: разбили цепь обухом топора и, выгнав лодку на середину Сейма, торжественно затопили ее, сделав несколько разрубов по дну. Это уже было не просто вредное мероприятие, а акт отмщения – за то, что проклятый старик постоянно пытался пригласить девок «на чай», когда Самуиловна была на работе. Но только для Ватрушки чай закончился не очень приятно. Когда Отченаш стал носиться за ней по гостиной, пытаясь стащить с нее трусы, она бросила в окно первую попавшуюся под руку бутылку и разбила стекло.

Мать ее тоже беспробудно пила – мало того, сама постоянно давала Отченашу. Поэтому, когда он нажаловался, что Ватрушка разбила окно, мать долго лупасила дочку мухобойкой.

– Он же кто! Он же Отченаш, а ты сопля! Ему поверят, а тебе нет! Сучка!

В общем, лодку утопили.

С берега это видел один из местных парней, бобыль Мореман. Когда девки плыли топить лодку, он свистнул им с берега. Правда, совсем не предостерегал, одобрял.

После неудачного обесчещивания Ватрушки Мореман пришел к ее матери с новыми кроссовками для невесты – свататься.

– Да ей же четырнадцать! А ты лысый! – крякнула жирная тетя Лариса. – Иди, чтоб мои глаза тебя не видели! Жоних!

Правда, кроссовки взяла.

Мореман был хоть и похож на престарелого гнома, еще не разменял и четвертый десяток. Но по местным меркам он был стариком.

Перед теткой Ларисой стояла тогда дилемма: больше обижаться на предложение Моремана или на приставание Отченаша.

Когда, утопив лодку, Лиза, Маринка и Лелька, довольные, шли домой, мимо на машине проехал Григорьич. Он привез Ваську.

У Лизы упало сердце.

Навстречу ехал на Реве Глеб. Он козырнул Григорьичу и заметил незнакомого мордатого парня в машине. Он подъехал к Лизе, нервно постукивая плетью, сложенной вчетверо, по голенищу сапога.

– Это что опять за сурло* там сидит? – спросил он у Лизы, как собственник. Маринка потянула озирающуюся на них Лельку домой.

Лиза подняла на него глаза.

– Это мой друг Вася, росли вместе. Он обуховский.

– А! Вот как! Росли, значит! А зачем Григорьич его приволок?

– Наверное, встретил его на дороге. Он, наверное, шел ко мне, а что?

– Ничего! – обиженно произнес Глеб. – Я заеду через час… Выходи, пойдем купаться.

– С кем?

– Ни с кем! Сейчас я повечеряю*, и поедем. Ты и я.

Лиза опустила голову.

– Мама меня не пустит, – сказала она.

– Пустит! Еще как пустит. А этого обуховского… я его вспомнил. Он у меня как-то уже раз напросился… Свое стадо на мои прирезки* гонял…

Лиза побежала домой. У ворот стоял Васька и, понурившись, ждал, когда Григорьич разгрузит комбикорм из багажника.

Лиза с вызовом бросила ему:

– Мог бы и помочь… или тебе тяжело?

Васька пожал покатыми плечами, которые года два назад нравились Лизе, а теперь весь вид разбаржевшего Васьки бесил.

– Ну а шо, килограмм пятьдесят, я ж разве подниму!

Лиза прошла мимо него в дом, на веранду. Васька постучался следом.

– Можно?

Прибежала с огорода Нина Васильевна: ее укусила мошка, и теперь она, зажмурив глаз, искала лекарство на кухне. Услышав голос с веранды, она вошла.

– Василька! Привет! А ты к нам? Покупаться? Переночуешь? Как бабушка?

«Переночуешь?» – в ужасе переспросила глазами Лиза, вскинув на мать недоуменный взгляд.

– А что обратно ехать… уже темнеет скоро, – противно улыбнулся Васька и поправил челку-скобочку.

Лиза просочилась через мать, зашла в кухню, лихорадочно думая, как быть, и загремела тарелками.

Григорьич, ополоснувшись в душе, кряхтя, пришел ужинать. Сели вчетвером.

Нина Васильевна хорошо относилась к Ваське, тренируя свое христианское терпение и благочестие. За то, что он лазал в их обуховскую хату за Лизаветиным магнитофоном, она простила его, хоть и ненавидела.

– Лизаветка тут устроилась хорошо, – жуя сосиску, сказал Васька, – друзей завела…

– Завела, ох завела… – кивнул Григорьич.

– Старый друг лучше новых двух! Правда, Лиза? – спросила мать.

Лиза быстро поела. Мать и отец попили чаю и ушли в комнату. Нина Васильевна, выглянув в притворенную дверь, выдала распоряжение:

– Вася, ты спи на веранде, а Лиза со мной!

И исчезла.

– Запалили каганец*, полягали спаты… – хихикнул Васька нервно. – А может, мне с тобой залечь?

– Дурак. Кинулся, когда поздно, – сказала Лиза, закатив глаза. – Вырасти сначала!

– Ты типа выросла. Все нормально было… Дружили!

Лиза мучительно допивала чай. Васька смотрел на нее сокрушенно.

– И что, мне больше не приезжать, Лиз? Я думал, ты рада будешь.

– Чего я должна радоваться? Как будто мы год не виделись. Да еще ночью… Зачем ты так поздно-то?

– Ну, полтора месяца уже тебя не видел. Кума твоя приезжала с мелким. Привет тебе передавала. Она опять беременная, через три месяца родить ей.

– И что? – равнодушно уронила Лиза. – Мы поедем скоро огород полоть… увидимся. Бабуля как?

– Хорошо… болеет глазами. А так ничего. Сослепу тут вляпалась. Подъехал грузовик с комбикормом, пошел водитель до журавля*, а она в кузов и три мешка выгорнула*. И до двора доперла. Он вернулся, а она за четвертым залезла. А он тронулся. И, короче, кричит… ну, выпрыгнула как-то. Ногу подвернула только. – Васька засмеялся.

Его мелкие зубки западали назад, и это очень портило его.

Тут с потемневшей улицы свистнули, Лиза вытянула шею.

– Я сейчас, – залепетала она.

Она быстро пробежала мимо Васьки, который хотел поймать ее за талию, но ему этого сделать не удалось.

За воротами, в темноте, тихо посапывала Рева. Глеб сидел верхом, сливающийся с темнотой.

– А где ваш хахаль?! Отвалил или ему пособить? – спросил он.

– Я сейчас… погоди! – ответила Лиза сокрушенно.

Лиза вообще не понимала, как выкрутиться из этой ситуации. Ей хотелось купаться, она боялась мать и боялась Ваську. Лиза прошла в дом.

– Мам, Васька не будет ночевать. Он поедет домой на десять сорок.

– Да ты что, он же маленький в такое время на поезде!

– Да что тут, одна остановка, семь минут! А к девушке в ночь тащиться… не маленький?

Григорьич сказал громко:

– Ладно, пусть едет! Я только уже выпил и хочу спать. Пусть сам до переезда чапает.

– Мы с Глебом проводим его до переезда, – отрезала Лиза.

Нина Васильевна что-то хотела сказать, но Григорьич цыкнул на нее. Лиза, получив утвердительный ответ, вернулась на веранду. Васька сидел на табуретке какой-то жалкий и грустный.

– Мы же с тобой дружили… – промямлил он еле слышно, водя пальцем по скатерти. – Ты же целовалась даже со мной… один раз…

Лиза вскинула подбородок.

– И что теперь… Да, дружили… и дружим. Но не устраивай мне здесь сцен! Это смешно. Идем, мы проводим тебя до переезда. Нехорошо, человек ждет…

– А я что, не человек? – задрожав голосом, сказал Васька, поднялся и, грубо схватив Лизу поперек талии, прижал ее к дверному косяку.

– Я, значит… все? Рвешь со мной?

– Рву, – кивнула Лиза.

Лиза увидела перед собой его смешное, еще мальчишеское лицо с круглым носом, с круглым ртом, с еле заметной золотистой щетинкой. Васька поставил ногу между ее коленок и держал, а он был сильный.

– Вот я захочу и поцелую тебя еще раз…

В доме послышались шаги, Васька отпустил Лизу.

– Не надо меня провожать. Я уже понял, что ты с этим чуваком закрутила. И ладно, крути. Только он еще тот…

Лиза, пытаясь успокоиться и не заплакать, поправляла волосы.

– Конец, Васька, – упавшим голосом сказала она. – Ты этим перечеркнул даже хорошие мои воспоминания. Идем, мне надо выключить свет.

Васька обулся в коридоре, пока Лиза ждала, вышел, не попрощавшись с Григорьичем и Ниной Васильевной, стукнувшись о дверь, гулко сбежал по крыльцу, шумно стукнул калиткой. Лиза поспешила за ним, к Глебу, но Васька уже шел в сторону переезда. Наверное, он плакал.

– Обиделся? – глухо спросил Глеб, отмирая и отделяясь от темноты.

Рева стрекотнула ушками. Лиза протянула ей зеленое яблоко, прихваченное со стола, и лошадь захрустела им.

– Маленький. Глупый совсем. Шестнадцать лет ребенку.

– Обуховский, да? Видел его на пастбище как-то. Он тоже в очередь пас. Дебил настоящий. Я его просил стадо отогнать, а он лег и вырубился… Мы едем купаться?

Лиза, вздохнув, поежилась:

– А не холодно?

– Не замерзнешь!

Глеб спрыгнул с Ревы, набросил на седло свою фуфайку и помог Лизе забраться. Сам пошел рядом, держа лошадь за уздечку.

Река радовала теплотой и безмолвием. Хотя бы сейчас никого не было вокруг. Не скакали эти мелкие, не пробегали любопытные девки, не следили за каждым движением старики с кручи, якобы приглядывающие за козлятами и утками. Снимая Лизу с лошади, Глеб крепко обхватил ее за талию, там, где недавно только держали Васькины вредные ладони. Лизе стало горячо и хорошо. Глеб разделся и быстро зашел в воду. Лиза заметила, что одежду он скинул всю, и ей стало не по себе. Луны не было, темнота не давала ничего увидеть, и вместо реки чернел длинный змеистый провал, от которого поднимался туман.

– Отвернись. И не отсвечивай тут своим торсом, – сказала Лиза и, скинув одежду в чужую лодку, зашла в воду, прикрывшись руками.

Они доплыли до острова, немного полежали на отмели и, услышав гуляющую рыбу – подпрыгивающую над водой и плюхающуюся обратно шлепками, – решили возвращаться.

– Ты знаешь, – сказал Глеб, одеваясь, – эта нехорошая девочка… лезла до меня на бугре.

Лиза усмехнулась:

– Она затем и побежала, видно, не договорили вы с ней.

– Да, не договорили, – отозвался Глеб. – И не будем.

Дождавшись, когда Лиза оденется, он подошел к ней и, набросив ей на плечи фуфайку, взял за руку и прижал ее к груди. Грудь его была голой, без волос и почти мальчишеской, да еще холодной от реки. Лиза накинула капюшон толстовки на влажные волосы, но все равно ей было холодно. Глеб подышал ей на руки.

– Я сдержался, я не стану больше с ней… – сказал он тихо, – бегать. А уж глядеть не стану совсем. Там все равно ничего не выглядишь.

Лиза ждала, что он ее поцелует, что как-то приблизится, но он, дождавшись молча, пока ее руки не станут теплыми, отпустил ее, отвязал Реву и, поднимая Лизу в седло, улыбнулся.

Наутро Глеб прикатил Лизин велосипед от Мешковых. Да, он был другого цвета, но совершенно исправен, а на раме было написано белой красочкой:

«Велосипед Девочки Лизы. Кто возьмет – тот сдохнет».

Это позабавило Лизу. Она даже слезу пустила.

Глава четырнадцатая

На песках

На днях москвичи купили алюминиевый катер. Пригнали его из-за третьего поворота реки, с Юрасова, через затон. Григорьич млел от счастья.

Три дня не мог нарыбачиться. Постоянно брал с собой то Нину Васильевну, то еще и Лизу, которая терпеть не могла сидеть среди реки в комарятнике и отбивать себе коленки.

– А! Вот если бы твои знакомые тебя позвали, тогда бы ты радовалась!

Лиза грустила.

Утром она ходила на Пески вместе с Лелькой. Лелька постоянно таскала ее за собой, и Лизе казалось, что Лелька вот-вот сдаст ее кому-то на погибель. Но не идти не могла, потому что ей хотелось видеть Глеба. Просто видеть.

Им встретился Серега Пухов на велосипеде.

– А! Елизавета! – гаркнул он, соскочил с велика и кинулся к Лизе. Стащив с нее соломенную шляпу, Пухов напялил ее на себя, а Лизу попытался поцеловать.

– Да иди ты на хрен! – крикнула Лелька.

Лиза недоуменно глядела на Пухова, отодвинувшись от его довольно симпатичного лица.

– Так что, будешь со мной гулять или тебе надо еще подумать? – спросил Пухов, выглядывая одним глазом из-под шляпы.

Лелька смеялась в сторонке, Лиза убийственно смотрела на Серегу, думая, как ему лучше наподдать: чтоб он сразу окуклился или чтобы покашлял.

– Я тебе уже сказала… отвали!

– А я думал, ты передумала!

– С какого перепугу я должна передумать?

– Ну, ты же… – и Пухов подошел ближе, выпятив грудь. – У Лельки… отбила жениха, а так нельзя.

Лелька превратилась в слух.

– Я никого не отбивала. Это исключено, – покраснев, сказала Лиза и, вырвавшись, пошла быстрым шагом к Пескам.

Пухов сел на велик. Что-то сказал Лельке и покрутил педали дальше, вопя какую-то песню. Лелька догнала Лизу.

– Вопрос такой! – задыхаясь, сказала она. – На кой мне этот козел! Он же козел! Ты просто не знаешь!

Лиза резко остановилась:

– Этого нельзя утверждать. Тем более что вы тоже меня не знаете. А я могу точно так же оказаться… кем угодно.

И пошла дальше молча.

Пески – берег маленькой протоки – находились недалеко от колхозных сараев, грустно разваливающихся после девяносто второго года. Года, уничтожившего колхоз «Красный ленинец».

Колхоз теперь существовал только в усеченно-обреченном варианте. Земли сдавались арендаторам, но выводились в собственное пользование председателя через странную, полузаконную схему местной администрации. И вот уже председатель разводил на этих землях свои мелкие хозяйства, а доход от них складывал в свой карман.

К счастью, местный народ еще не настолько обнищал, чтобы не держать хозяйство. У каждого имелись корова, телята, свиньи. Иногда лошади, если в семье был и парень-помощник. На этих парнях держалась заготовка кормов для скота. Но если не было парня или семья сильно пила, то о хозяйстве и речи не было. В лучшем случае такие семьи побирались по соседям, помогали за еду и семена, работали на поденной или наемной работе. Так работал отчим Глеба, Адольф Белопольский, когда его выгнали из колхоза за пьянку. Так работали многие, кто еще не получал долгожданной пенсии. На пенсии можно было жить и пить. Не спивались только старики, у которых были старая закалка, минимум возможностей и умение жить в аскетических условиях.

Молодежь старалась ухватить побольше. Уезжала, бежала прочь, едва окончив школу, чтобы через несколько лет – неустроенной, побитой, лишенной надежд – вернуться и устроиться к арендаторам или на лесоповал.

Глебу бежать было некуда.

Мать сильно болела, да еще иногда пила. Маленький Яська пока не ходил в школу, а Маринка выросла в красавицу, которую нужно было защищать от поползновений ухажеров и беспардонных охотников еще несколько лет, пока не выйдет замуж.

Глеб хотел рассказать Лизе, как и почему он бросил школу. Но не мог.

Он помнил, как пришел в седьмой класс. Как приехавшая из Косы-Слободки его бабушка – аккуратная, красивая и нестарая женщина с прической и маникюром – купила ему «цивильный» костюм и новые туфли. И каким он вернулся домой? Хождение в школу, когда у тебя дома вечные драки, голод и беременная несчастная мать, было бы преступлением. Глеб не мог на это пойти. Как только бабка уехала в Одессу, он бросил школу.

Работа приносила ему хоть какие-то деньги и относительный покой. На все лето он устраивался пасти «людских» коров и с каждого двора получал по несколько рублей. Иногда, когда нарисовывалась более денежная работа, он брал в смену Бориса Гапала, своего верного друга. Сироту и главу семьи.

Гапал тоже настрадался в жизни.

Несколько лет назад его мать убила топором отца, разрубив ему голову на пороге. За битье и пьянку. Ее посадили на восемь лет, младшую сестру забрали в интернат, а шестнадцатилетний Борис остался с бабкой и тремя младшими детьми. Бабка умерла через год, и Борис начал пить. Ему светила армия, но подобных ему отправляли только в стройбаты.

Словом, Борис нехотя ждал армию, пытаясь как-то выжить со своими малолетками, чтобы их не забрали в интернат. К счастью, места в ближних интернатах не было и опека не очень-то проверяла здесь, кто как живет.

В основном о парнях вспоминали во время призывов. А про девок и речи не было. Многие убегали, многие выходили замуж. Ранние браки охотно приветствовались, чтобы скорее сбыть молодежь.

* * *

Глеб спал, положив руку под щеку.

Сегодня он умаялся оттого, что ночью выяснял отношения с Адолем, а потом, не ложась, собрался и ушел на Пески: ждать, когда Гапал со Степкой и Максом Мешковыми, которые были на конях, займут коров и пригонят их на пастбище.

Лиза и Лелька подошли тихо, чтоб не разбудить Глеба. Стадо смирно паслось невдалеке, Рева щипала траву в холодке под ветлами, на самом берегу речки. Собака Кукла сидела рядом, выгрызая блох, и на отход коров бежала с заливистым лаем возвращать их. Но на людей она не гавкала, Лельку знала хорошо, поэтому только завиляла хвостом, облизываясь.

Лиза подошла к Глебу, закрыв солнце. Она скинула шлепку и положила в его руку свою стопу. Тот схватил ее за палец, вскочил, и Лиза со смехом упала на траву. Глеб спросонку не понял, что происходит, потряс головой и увидел перед собой Лельку и Лизу, которую он все еще держал за ногу.

– Черт! Вы ошалели совсем! – крикнул Глеб на них, разворачивая плеть. – Я сейчас вас пугой!*

Лиза и Лелька, визжа, побежали к речке, кинулись в одежде в воду и поплыли к маленькому песчаному островку. Лелька вернулась, а Лиза вышла на берег.

На островке не росло деревьев, он был похож на спину спящего древнего животного, погрузившегося в воду. В своем коротком черно-белом платье, насквозь мокром и прилипшем к телу, Лиза прохаживалась по этой песчаной «спине», и казалось, сейчас это животное встанет на тяжелые ноги и пойдет по воде, унося ее на себе. Глеб вылупился на Лизу, хоть Лелька подошла и, бесстыдно оголив толстые ляжки, выжималась прямо с ним рядом.

– Я тебе похавать принесла. Будешь?

– Не буду, – отмахнулся Глеб. – Сама ешь.

– А раньше носила – ел. Теперь и аппетит потерял? Втюрился?

– Что?

– Втюрился, говорю. Ничего, она скоро свалит в свою Москву, все пойдет как и раньше.

Глеб молча наблюдал, как Лиза, потряхивая мокрыми волосами, томно ходит по острову туда и сюда, туда и сюда…

– Будете кататься? – спросил Глеб. – Поезжай, коров заверни. Сможешь?

Лелька, выкрутив одежду, оделась, хмыкнула и полезла на Реву. Лиза, увидав с островка, что Лелька отъехала, щучкой нырнула в воду и вынырнула только у берега. Она подошла в мокрой одежде, не скрывающей ничего.

– Вон, поскакал мешок с дустом, – указал на Лельку Глеб плеткой с оплетенной бычьей кожей рукоятью.

– Ага, – улыбнувшись и выжимая волосы, сказала Лиза. – Ты такой красноречивый.

Глеб завалился на траву, закрыл рубахой лицо и проворчал:

– Да и ты такая же…

Лиза пожала плечами.

– Нет, не такая. И ты знаешь…

Лелька вернулась потная и раскрасневшаяся. Лиза немного покаталась, попрыгала через бревно, что также не понравилось Реве, и та встала на дыбки. Но Лиза удержалась. Увидев это, Глеб сказал:

– Я думал, что я тут один укротитель лошадей, но ни хрена не один. Явилась еще одна укротительница. Девочка – Титановое Колено.

Лельке нравилось, что Глеб волнуется. Лелька знала, что скандалы всегда заканчиваются приятно. Во всяком случае, больше страсти! А вот в том, что он вернется к ней, она уже не была уверена. Ну, это ничего, думала Лелька. Лето пройдет, думала Лелька. И эта рыжая уедет…

Глава пятнадцатая

Меловая гора

На реке, зеркально отражавшей облака, не было ни души. Маринка валялась на корме катера, опустив обе руки в воду и играя с водой. Глеб греб, поглядывая на Лизу, сидящую напротив него на узкой скамейке поперек борта.

Мотор так и не купили, шли на веслах. Глеб старался плыть мерно и ровно, не особенно тревожа гладь реки с медленным донным течением.

– А что там вообще, на этой Меловой горе? – спросила Лиза. – Я давно о ней слышала, что там красота… Но я даже не знала, что тут настолько здорово. Григорьич… папа… как-то даже не думал переезжать. И вот сподобился…

– Всему свое время, – ответил Глеб, налегая на весла. – Приехали, значит, так тому и быть.

– Ну, так там мел, что ли?

– Да, мел. И чертовы пальцы.

– Что это?

– Чертовы пальцы! – проснулась Маринка.

– Да я поняла, а что эти чертовы пальцы делают?

– Это когда молнии ударяют… в том месте они потом нарождаются, – сказала Маринка.

– Это раковины моллюсков. Ископаемых, короче… – кивнул Глеб. – А эти дуры, которые верят в ведьм и черта, думают, что от молнии.

Лиза засмеялась и, закрывшись от солнца рукой, легла на лавочку. Улыбка сразу же сползла с лица Глеба. Он серьезно окинул взглядом Лизу. Волосы, упавшие на влажное дно катера; тонкая талия, которую он сам с собою спорил обхватить двумя ладонями; округлые лодыжки, на одной из которых болталась цепочка с маленьким серебряным бубенчиком. При каждом шаге Лизы бубенчик звенел, и Глеб вздрагивал.

Маринка выла тихую песню и не обращала на них никакого внимания. Глеб прищуривался и напрасно отворачивал от Лизы лицо.

Лиза поводила то ногой, то рукой, поворачивалась к нему спиной и забрасывала свою распущенную гриву наперед. Глеб, глядя на все эти тревожные манипуляции, таял и становился мягким как воск. Его только мучила мысль, что делать со всем этим бессовестным богатством, ему случайно перепавшим, как быть с ним? Как его сохранить, чтобы не просто подержать в руках, обжечься и отдернуть пальцы?

Вода плескалась в алюминиевый борт катера. Маринка подвывала.

– Ну хватит, надо где-то искупаться, – вдруг скомандовала Лиза, прервав эти снулые звуки.

Глеб ухмыльнулся своим мыслям.

– К острову причалим. И Марина пойдет гулять.

– Чего это я пойду гулять! – гаркнула Маринка, словно проснувшись. – Одна, что ли? А если меня волки съедят?

– Ну и пусть съедят, – настойчиво сказал Глеб и погреб к берегу. – Все равно Марина пойдет гулять. За орехами.

– Нет еще орехов!

– Завязь посмотришь!

Приискав пологое место, Глеб вытянул катер на песок, спрыгнул и подал Лизе руку.

Лиза спрыгнула на берег, одернула юбку и нахлобучила на голову свою дурацкую соломенную шляпу.

– Ты знаешь, как вас, городских, всегда отличить от местных? – спросил Глеб.

– Как? – спросила Лиза.

– Вы ходите в шляпах и думаете, что все вам обязаны подавать ручку.

– Ну да, конечно, у меня на лбу прямо написано: подайте кто-нибудь ручку!

Глеб засмеялся, и Лиза поймала себя на мысли, что он неотделимо вписывается в эту природу, реку, лес и песчаный берег. Глеб склонился и, вырвав из воды лилию, бросил Лизе.

– Вот, засуши. Память будет.

Лиза улыбнулась, но, заглянув в лилию и обнаружив, что она кишит мелкими паучками, завизжала и откинула ее на дно катера. Глеб снова засмеялся. Маринка громко ржала, катаясь по берегу.

– Цветы как женщины. Никогда не знаешь, что в них может сидеть, – съязвил Глеб. – А ты думаешь, что все красивое и белое…

Лиза обиделась и поджала губы:

– Вы думаете, что я такая вся городская, а я езжу в деревню уже пять лет! Мы же в приличном селе жили, прежде чем сюда перебраться. В ваши эти… дебри.

– Видал я ваше приличное село. Там и дороги нет… Одни бабки, да еще их дураковатые внуки, как тот держиморда… который… жених твой.

– Он мне не жених! – возмутилась Лиза.

Глеб, привязывая катер, бросил надменно:

– Небось, скажешь, что у тебя там и женихов тьма осталась? Понял я уже, что тьма.

– Куча! – сказала Лиза. – Любой был бы счастлив!

Глеб осекся, понимая, что слишком много говорит.

Они пошли по острову вперед, путаясь в высокой первобытной траве. Небо стало затягиваться тучами, солнце в тумане висело пышным комом, спутанное волокнами облаков.

– Надо тут остановиться. Покупаться… и поесть, – сказал Глеб.

Он стащил с плеча рюкзак, больше похожий на солдатский вещмешок, вытряхнул оттуда плащ, топор и котелок. Маринка побежала к берегу за водой. Глеб сунул в руки Лизе пакет с картошкой.

– Иди намой, а я дров приготовлю.

Через полчаса котелок кипел, дыша паром от вареной картошки. Глеб нарезал на колене лук и, плеснув масла из пузырька, перетолок картошку ножом.

– На, пища богов, – сказал он и протянул Лизе котелок.

Маринка, вытянувшись, спала на домотканом половичке, прихваченном из дома.

– А какие ваши боги?

– Наши боги – нищие. Они едят только цибулю* да картошку.

Глеб наткнул на нож кусочек и передал Лизе. Она откусила. Он наколол и себе.

– С ножа есть нельзя: злым будешь, – сказала она, очень хваля про себя эту «пищу богов».

– Я и так злой. Не ведаю жалости. А нож этот… мое продолжение… Мой Тёма. Так я его называю. И он мой друг… вернее, брат… Так что бойся меня, дивчинка.

– А ты, стало быть… тоже сын тьмы?

– Иногда, – ответил Глеб и лег на траву.

– Так ты следи за собой, будь осторожен!

Он посмотрел, как Лиза ест, аккуратно накалывая картошку, оставил Маринке на дне котелка и сам проглотил один кусочек.

– А ты почему не ешь? – спросила Лиза.

– Я должен быть легким. Поэтому.

– А… это обязательно – быть легким?

– Для меня – да.

Глеб все больше задерживал взгляд на Лизе, на ее тонкой фигуре, на волосах, цвет которых напоминал только что скачанный из рамок подсолнуховый мед.

Лиза начала расстегиваться и выбралась из своей длинной юбки. Глеб уже видел ее в купальнике и без купальника. Но все равно старался не поворачивать головы.

На обеих ногах Лизы были видны свежие ожоги травы-резухи, розовые и пупырчатые, которые жутко чешутся… Но, она, казалось, не замечала их. Глеб почувствовал напряжение сердца, когда оно ударило несколько раз сильнее, чем обычно. Лиза вошла в воду, отразившись в ней до колен, и, подобрав волосы, прыгнула вперед, обдав Глеба искрами полуденной воды.

Глеб смотрел, шебурша палкой в костре, как она купается. Неловко плавает, как-то слишком коротко забрасывая локотки вперед, переворачивается и ложится на воду, раскинув руки. Он отвернулся.

– Чертова погремушка … Доведет до греха… Скажи ты мне, на что я ей вперся такой… – беседовал он с костром и не получал ответа.

И тут краем глаза Глеб заметил, что водная гладь пуста. Он вскочил, подбежал к берегу.

– Лиз! Лиза, где ты! Хватит шкодить!*

Никто не отвечал. Тишина реки и шелест тростника, сопение Маринки и урчание вьюрков, перелетающих с места на место.

– Лизавета! – позвал Глеб, но и на той стороне реки молчаливые дубы, спустившие корни в воду, не ответили ему.

Глеб быстро скинул нож и, как был, спрыгнул в воду рыбкой, разбежавшись с лежащей над водой ветлы. Он нырнул у одного берега и вынырнул у другого, где плакали ивы и дубы глухой тенью накрывали реку.

– Лиза! – позвал он, с отчаянием оборачиваясь, и снова нырнул, погружаясь в туманную зелень глубины. Вынырнув, он увидел, что Лиза сидит на куске старого дерева и болтает ногой в прозрачной воде. Волосы ее мокрыми струями раскинулись по плечам и спине.

– Твою же за ногу! Я злякался!* – выругался Глеб, хватаясь за мокрый корень дерева и выбираясь на сушу. – Я думал, ты утонула.

– А я люблю пугать людей. Они тогда становятся настоящие, как они есть.

– А ты не думаешь, что они, например, могут… могут умереть от ужаса какого-нибудь?

Глеб стащил мокрые штаны и выжимал их. Лиза отвернулась, чертя ногой на воде какие-то знаки.

– Спрашивал про женихов, а у самого, небось, невест куча.

Глеб усмехнулся.

– Померяемся, что ли?

– Да нет, какой смысл?

С того берега протяжно закричала проснувшаяся Маринка…

– Люди-и-и! Где вы можете быть! Зачем вы меня бросили!

– Мы тут! Сейчас приплывем! – откликнулся Глеб и добавил: – А ты больше так не шути. Не буду больше спасать.

Он спустился в воду, подняв свернутые штаны над головой и загребая одной рукой.

Лиза вздохнула, посмотрела на его тонкую, сильную, всю в мышцах, спину и поплыла следом.

Маринка уже ждала их, жуя сигарету у костра. Когда Глеб ступил на песок, Маринка быстро плюнула в костер окурок и отошла.

– Курила, лярва?* – спросил Глеб ласково. – Доешь картоху.

– А ты что делал? Лизунчика своего спасал?

– Не твое поросячье дело.

– Уй ты тю-тю-тю… – скривилась Маринка.

Глеб несильно пихнул ее ногой в спину. Та отпрыгнула и засмеялась на всю реку. Лиза, выжав купальник в кустах, уже одетая вышла к костру.

Глава шестнадцатая

Призрак белой лошади

Почти каждый день, когда не пас коров, Глеб приходил работать у москвичей. Для него это был отдых.

Григорьич брал косу-восьмиручку* и пытался косить, но она, встромившись в землю из-за его высокого роста, требовала переделать захват.

– Дайте, дядя, мне, – говорил Глеб и справлялся ловчее и скорее. Так было во всем, что он делал.

Лиза смотрела на него из-за занавески и думала о вечере, о ночи. Снова пойдут гулять до плотины, потрогать «душу реки», как они называли воду на скользких, поросших тиной плитах. Там можно было поймать и приласкать течение, а потом переплести пальцы и с поцелуями нырнуть ко дну, купаясь среди звезд, которые не выбирали, река им или небо служат полотном. Поцелуи… когда они будут и будут ли? На следующей неделе должны были приехать Ленусь с Мишуней. Они точно испортят это все. Им все не понравится.

Глеб частенько подмигивал Лизе и хитро жевал папиросу. Временами между работой он выходил из ворот, она выбегала как будто не к нему, и Глеб доставал ей из-за пазухи розу, заранее втайне сорванную с куста, или засушенного громадного мотылька, или горсть смородины из кармана.

Как-то Лиза, прихватив корзинку, бегала по лесу с Маринкой, Ватрушкой и ребятами. Они скакали через окопы. Тут откуда-то вышел Глеб. Он пошел прямо к пестрой толпе, побежавшей к нему. Мальчишки – за «прикурить», Маринка и Ватрушка – просто пообниматься. Глеб покружил девок, отсыпал ребятам табака, и те сразу же передрались, пока делили газетный лист. Лиза стояла поодаль, ходила, вроде бы ища грибы, и Глеб приблизился, оглядываясь на ребят.

– Жених и невеста! – истошно выкрикнул самый маленький из ребят, Степка Мешков.

– Заткнись, шишкин бобрик, – махнул ему по кепке брат Макс, – еще раз скажешь – мордой об сосну тебя.

– Об сосну, об сосну! – заревели ребята, падая на мох и смеясь.

Маринка и Ватрушка тоже заржали, как две молодые лошадки, и отвернулись. Глеб остановил Лизу у сосны, перегородив ей путь рукой.

– Дети же смотрят… расскажут… – пожурила его Лиза, – что ты творишь…

– Сейчас возьму и поцелую тебя при всех…

– А-а-а… вот ты как… Сначала догони!

Глеб намотал на палец длинный локон Лизы, выбившийся из-под косынки, и отпустил. Тот упал ей на грудь, Лиза вздрогнула и побежала. Глеб побежал за ней. Она, смеясь, перепрыгивала через окопы, неслась вперед, откинув корзинку, и вдруг, перескочив самый большой окоп, охнула и села, поджав ногу.

– Что, подвернула? – задыхаясь, бросился к ней Глеб. – От меня еще никто не убегал. Зачем пыталась?

Лиза не могла сказать ни слова от боли. Наступить на ногу тоже не могла. Компания ребят и девчонки уже ушли по тропинке к селу, выходить из леса, и они с Глебом были теперь наедине.

Глеб поднял ее на руки, легко, как куклу, и понес по отлогой стороне окопа на песчаную полосу.

По полосе они шли, как казалось Лизе, бесконечно. Когда он вынес ее прямо напротив дома, нога опухла, но Лизе пришлось пройтись несколько метров. Глеб кинулся к ней домой, выскочил Григорьич с бинтом, но Глеб отобрал его.

– Я виноват… бегали по окопам… Допрыгались.

– Ай, дурнына! – крякнул Григорьич и, глянув строго на Лизу, ушел.

Глеб, поставив ногу Лизы на свое колено, встал на другое и начал осторожно бинтовать. Нина Васильевна ругалась на огороде на высохшие без полива помидоры, перекрикивая соседских несушек и входя с ними в стройное голосовое исполнение. Лиза, опустив руки и тихонько жалобно попискивая, глядела на Глеба не отрываясь, так, что он, подняв голову, встречал ее взгляд, полный и боли, и вполне теперь понятного ему томления и нежности.

– Ну что ты смотришь на меня так… – сказал Глеб, улыбаясь немного и заканчивая бинтовать Лизину лодыжку. – Не смотри. Не надо так смотреть. Я все понимаю, мабуть, не божевильный* совсем.

– Я, наверное, тяжелая… для тебя…

– Своя ноша не тянет, – ответил Глеб. – Взялся за гуж… не говори, что не дюж…

– Как ты это уже понял? Этого нельзя так сразу понять.

– Я… наверное, умный… немножко. Да и видно всегда по скотине, сколько она будет весить, когда ее на плечо взграбастаешь.

– Обижаешь, да? Я вот сейчас пну тебя в твою наглую рожу…

Тень улыбки тронула губы Глеба, но в глазах блеснула тревога и что-то тяжелое, масляное, от чего так просто не проплачешься.

Он встал, отряхнул колено и помог Лизе дойти до крыльца. Там она попрыгала уже сама, а на крыльце, остановившись, шепнула ему:

– Я до завтра отлежусь и снова буду бегать.

– Бегай сколько хочешь… бешеная белка… – ответил Глеб с улыбкой.

Лиза потащилась в постель, сохраняя эту улыбку как лучшее, что видела сегодня.

* * *

Они сидели в лесу напротив дома Лизы. Ребята пекли картошку и жарили на прутьях плотву.

Глеб, Степан, Макс, рыжий Перепеленок по кличке Чубайс и дети почтарки – Блондинка и Шнурок – сегодня собрались «чисто мужской» компанией.

Дрались, бесились, играли в двадцать одно и покер. Макс рассказывал, как застал сестру Ульянку дома с парнем.

– И что ты сделал? – спросила Лиза. – Рассказал родителям?

– Нет… я просто услышал, что они там у нее за загородкой кровать ломают… и вышел. Вообще, было стремно. И не знал, что делать.

– А батька твой Лельку в апреле побил, челюсть ей вывихнул, якобы ему привиделось, что она твою Ульяну плохому учит, – усмехнулся Глеб. – А Ульяна эта… всем и каждому.

Макс сокрушенно вздохнул:

– И чего эту Ульяну учить… она и так все уже знает, пока мать с отцом на работе…

– А ну, сдавай, чамарный!* – крикнул рыжий Чубайс, пихнув Макса ногой в рваной кроссовке.

Лиза сидела с перебинтованной ногой и смотрела на костер.

– Мама говорит, что от меня костром все время пахнет. Как от Жанны Д’Арк.

– Пусть говорит. Моя тоже говорит, – сказал Глеб.

Ребята побесились и, заметив через деревья пьяного в дугу Андрюху Хлусова на телеге, побежали его чморить: насели на телегу и, хоть Андрей и махал руками, сбрасывая их, налетали снова. Стукоток обитых жестью колес, визг и матерки мелких слышались до конца улицы. Так мелкие без вопросов удалились вместе с телегой и ее незадачливым водителем.

Лиза и Глеб остались одни. В окнах их домов, хорошо видных отсюда, горел свет. Но после погас. Лиза сидела рядом с Глебом, и он не знал, как хоть немного приблизиться к ней. Замотанная белой тряпочкой нога Лизы лежала на бревнышке, и Глеб иногда словно бы случайно дотрагивался до нее, а Лиза айкала и попискивала.

Он снова сильно переживал, видимо потому, что хмель не гулял в крови. Наконец он придвинулся, накинув Лизе на плечи свою теплую фуфайку, пропахшую табаком. Лиза положила голову ему на плечо. Он сполз с бревна, и ее голова оказалась у него на коленях. Он гладил Лизу по лбу, по вискам, по макушке, перебирая ее волосы. В Лизе что-то будто бы напряглось и зажужжало непереносимо и потаенно.

– У тебя в Москве, наверное, пруд пруди женихов, да? – спросил Глеб грустно. – Так, да?

– Нет… пока училась, влюблялась… но не любила. Был один, классный такой парень, светленький… Его сильно любила… полгода, а потом влюбилась в другого. Но тот, другой, разбил мне сердце, – ответила Лиза, глядя на пламя. – А ты? Влюблен в свою невесту?

– Да что ты… глупость какая… Да у нас ничего не было.

– Как это – не было? И ты что, жениться хотел? А как так? Мы же люди современные. Вот я возьму и не поверю.

– Хотел да перехотел. Спьяну просто. Мать ее мне сказала, что я нищий. И я решил не жениться.

– Это все мелочи.

– Нет, не мелочи, – разозлился Глеб, сламывая сосновый сучок и кроша его в пальцах. – Спроси у своих… и они скажут то же самое… Ноль я без палочки. Ничто.

– А ты… был влюблен? – Лиза отобрала у него остаток сучка и бросила в костер. Тот пыхнул снопиком, будто выдохнул еще одну душу, и снова продолжил с одинаковой скоростью грызть крупные куски дерева.

– Был… в одноклассницу… – нехотя ответил Глеб. – Она тоже не местная, из Питера. Наверное, из-за этого мы… Ее, не знаю, наверное, так же, как меня, судьба сюда занесла. Как-то долго ее не видел после школы, а потом пас и увидел, что она рисует на этом… на как его… на такой деревянной фигне на ножках…

– Мольберте…

– Да, на мольберте, перед речкой. Подъехал, пошли… обнялись…

– С ней? Что же было у вас? – прошептала Лиза, терзаясь ревностью.

– Все было. Молчи. Смотри, как пламя ест дерево. Выгрызает по всем волокнам… Как будто у него есть зубы. Ты любишь смотреть на пламя? Оно такое… как ты. Ты тоже, кажется, можешь так загрызть.

– Мы позавчера, когда ты ездил в райцентр по делам… В клуб с мелкими ходили.

– И что, не увезли тебя оттуда на мотоке? – напрягся Глеб.

– Нет. Мы ж прежде побежали играть в прятки в заброшенный коровник. Там я в какой-то навоз влезла… Вся, вся влезла! Пряталась в загончике каком-то… Главное, мы со Степаном засели и сидим, все такие бегают, носятся, орут… и вдруг затихли, к клубу ушли, наверное, искали, искали нас и забили. И мы сидели и… знаешь, что…

– Что? Крыша обвалилась?

– Мы вдруг увидели призрак белой лошади с цепью на шее.

– Да ладно… – удивленно произнес Глеб. – Типа живая была? Вам не привиделось?

– Да… Степка чуть в штаны со страха не наделал, как вцепился в меня… и пищит…

– И? Что ваша лошадь…

– Походила и утопала. Она там, похоже, живет. Запертая, что ли?..

Глеб вздохнул и разворошил Лизе волосы.

– Слухай, моя любопытная дивчина, ты только не говори про ту лошадь никому… и клянись мне сейчас, а не то…

Лиза засмеялась.

– Глупо, да? Новый век на носу, а мы в призраков верим. Белая же, с цепью… Идет на нас, а у меня по спине мурашки. Много там было раньше коров?

– Полторы тыщи. Это тюфта! В соседнем колхозе было три-четыре. А эта лошадь, дурашка ты, она просто оторвалась, надо ее завтра покрепче привязать.

Лиза примолкла, соображая.

– Ты что… это ты ее?..

– Тебе не надо знать, за это садят.

– Ну не говори тогда…

Глеб покачал головой. В выходные за лошадью должна была приехать коневозка из Курска… а до тех пор она прекрасно исполняла обязанности призрака.

– Ты украл, да? – не унималась Лиза.

– А если и украл, то что?

– Ну, это же… уголовно наказуемо! А денег тебе дадут?

– Денег… какие деньги, я же не за деньги… Просто это клево… и опасно… и еще… человек хороший попросил.

Лиза снова смолкла и несколько минут молчала, чтобы справиться с волнением, но вдруг Глеб наклонился и поцеловал ее в лоб, чуть касаясь. Она вздохнула и привстала. Он лег рядом, и его рука медленно поползла ей в волосы, приближая новый поцелуй, уже более смелый.

Он скользнул по шее, по щеке и наконец тронул поцелуем губы. Лиза ждала этого, но теперь не знала, что делать.

Так он и целовал ее, как маленькую, обнимая ладонями лицо, пока костер не потух и по углям не побежали синие судороги замирающего жара.

Нина Васильевна и Григорьич знали, что она с Глебом палит костер за деревьями, но так утомились за день, что заснули, не дождавшись.

Глава семнадцатая

Голубые ели

Леша Мореман был человеком незаметным во всех отношениях. Ну, никак он не женился, жил с матерью и теткой, и все его занятия были пасти коз да козлят на берегу, нависающем над высоким скатом к Сейму.

Справа и слева от Моремана жили деды и бабки, но они быстро поумирали, и участки выкупило местное начальство из администрации.

Справа обосновалась крикливая жена начальника Энергосбыта, слева – главбух местноизвестного завода.

Мореман оказался зажат высокими заборами, а поляну, где паслись его «козюли», пикникующие господа срыли и сделали недурную видовую площадку на реку и дальние дали.

Но это случилось через несколько лет после описываемых событий.

А тогда вечно заспанный, со сплющенным лицом Мореман, сверкая лысиной, каждый вечер сидел на берегу.

В диких камышах, придавленных лодками, крякали соседские утки-дички; волнообразно изгибаясь, плыл по глади бобр; с криками, похожими на звуки автомобильных клаксонов, летели к БАМу лебеди – сесть за порогами в тихое место.

Неспокойный Григорьич прибежал просить лодку у Моремана по наводке соседей Рядых. Ибо на катере было «шумно, огромно и невпроворот».

На маленькой лодчонке Моремана можно было влезть в любые заросли почти без звука.

Мореман не отказал, но долго и гнусаво рассказывал про подлодки. Григорьич, тоже отслуживший в морфлоте, нашел в его лице внимательного интеллигентного собеседника, и они на пару вспоминали о морских приключениях несколько часов.

Мореман, наверное, единственный из тутошних парней был начитанным и повидавшим мир дальше огорода. С ним было приятно разговаривать. Но сам он был изрядно неприятен: лысый не по возрасту, с рядами мелких острых зубов и масляным взглядом цепких глаз. Никого не удивляло, что он был холост: девки от него убегали.

Пожалуй, только Лелька его иногда жалела, но та жалела всех особ мужского пола.

Григорьич, дослушав морские истории, взял ключи от мореманской лодки. В радостном возбуждении, уже по темноте притащившись домой, он заметался по веранде, где Лиза под лампой читала Павича.

– Эй, ты! Панчежка!* Сдвинься, дай я достану свои драгоценности.

Лиза перелезла на тахту.

Григорьич задвинулся под стол и долго рылся в большом пластиковом чемоданчике, светя себе фонариком.

Нина Васильевна, заглянув на веранду, пнула выпирающий из-под стола зад Григорьича.

– Куда это ты собрался на ночь глядя, отец? – спросила она, уперев кулачки в крутые бока.

– На рыбную ловлю! На сома пойдем!

– С кем?!

– С Глебкой.

Лиза откинула книжку. Глаза ее загорелись.

– А меня возьмите!

– Да, щас! Женщина на корабле – это катастрофа.

– Это на каком корабле?

– Мореман лодку дал!

– Глеб сегодня у Отченаша пахал, он не пойдет, – фыркнула Лиза, подбирая книжку.

– Да щас! Не пойдет! Я ему не пойду-у!

Григорьич выпятился из-под стола с полными руками лесок, катушек и коробочек:

– Мать! Готовь прикорм! Вот тебе пузырек анисовой, капни в запарку!

Нина Васильевна сделала одухотворенное лицо:

– А еще тебе куда-нибудь не капнуть? На мозги, например, которых у тебя нет!

Григорьич повысил голос:

– А ну, женщины! Быстро приготовили меня к рыбалке и рассосались!

Лиза, скривив губки, захлопнула книжку и демонстративно ушла во двор на качели.

Нина Васильевна, употребляя замысловатые речевые обороты, сначала приструнила разгулявшегося Григорьича, а потом собрала ему сумку.

Григорьич оделся от комаров, взял весло из гаража и, нагрузившись квоками*, сумкой, сетями и разнообразными рыбацкими боеголовками, попрощался с обиженной Лизой.

– Чтоб не будил нас, как придешь! – крикнула ему вслед Нина Васильевна. – Шоркаешься вечно как бегемот!

Лиза с обломанной веткой полыни и котом на коленях грустила на качелях.

Нина Васильевна погудела на кухне и, выглянув, позвала дочь пить чай.

Она давно хотела что-то вызнать у Лизы насчет Глеба, и вообще, ее беспокоила эта ситуация.

За чаем Нина Васильевна в миллионный раз рассказала про свои юношеские любови и отношения, про молодость, про увлечение спортом и плохих парней, которые все как один чего-то от нее хотели. Лиза слушала, а мыслями была где-то в темноте сенника, где, наверное, спал сейчас Глеб, а может, Григорьич его позвал-таки… Все же Лиза была совсем недалеко, но и не так близко, как коварная мать, вызнающая подробности ее личной жизни. Наконец Нина Васильевна, куснув булку, не мигая наперла на Лизу.

– А как вы будете жить? – спросила она неожиданно, со скрытым негодованием глядя на тепло-желтоватое от лампового света лицо Лизы.

Лиза, до того задумчиво молчащая, вздрогнула и подняла на мать удивленные глаза.

– Ты о чем?

– Сама знаешь.

Лиза пожала плечами.

– Не знаю.

– Я про ухажера твоего.

Лиза отпила из чашки.

– Понятно. Ну, тут можешь даже не спрашивать. Нет у меня никаких ухажеров. А дружу я со всеми.

– Что, хочешь сказать, и не влюбилась в… этого?

Лиза ударила чашкой о стол. Чай выплеснулся на клеенку.

Лиза в волнении принялась протирать клеенку полотенцем, подбирать крошки от печенья и складывать на край блюдца.

– Мам, не начинай.

– Что «Мам, не начинай»? Была вот одна! Хорошо, в подоле не принесла! Привела этого: мама, Миша будет жить у нас! И хоть стой, хоть падай. Миша занял одну комнату, потом другую! Миша жил у нас! А этого куда?

– Ну мам!

– И нет бы найти себе нормального мужика, с квартирой, с машиной, нет же!

– Как это связано? – не выдержала Лиза. – Что вы докопались до меня? Разве в этом смысл?

– Смысл в том, чтобы вы перестали водить ко мне своих ухажеров! Докопались! Заговорила как местные!

– Но Ленка уже замужем сто лет!

Нина Васильевна рьяно стала вытирать стол.

– Замужем! Толку-то! Ну и что хорошего тут есть? И ты попрешься замуж. И начнется, сама знаешь. Дети всякие, пеленки, а учиться? А работать?

Лиза опустила голову, ей хотелось разреветься.

– Ты не понимаешь, когда вот так… – сказала она через крик матери.

Лиза сделала ладони лодочкой и положила одну в другую.

– Этого можно ждать и не дождаться. Когда вот так!

Нина Васильевна рявкнула:

– Не бывает! И что, думаешь, что отличаешься от других? Ты думаешь, что у тебя будет по-другому? Откуда такая уверенность, а? Ты будешь как все! И другого не жди! И он с тобой из-за Москвы! И точка! И больше ни из-за чего! Вот Григорьич! Я его только… с цепи спускаю, как он сразу в магазин! К Светкам, к Танькам! И глаза им строит!

– Меня что, нельзя полюбить? – спросила Лиза, глядя в пол. – Я что, недостойна?..

– Дурь одна. Не бывает этой вашей любви. Жизнь моя прошла, а я никогда не видела никого, кто бы просто любил. Это дурь. Вот посмотри, как мы! И как папка твой! С-сволочь! – смачно выплюнула последнее слово раскрасневшаяся Нина Васильевна, со своими подвижными задранными ноздрями похожая на изготовившуюся змею.

– Как кошка с собакой всю жизнь. И Ленуся с Мишкой-коврижкой своим, чертилой! Нервы все… Да, да-а-а! Именно! Но вот это оно и есть! Главное слово: всю жизнь! А у тебя что? У тебя еще их будет, выберешь себе нормального! Я же выбрала!

– Мама! – перебила мать Лиза, ударив по столу ладошкой. – Вы когда с Ленусиным отцом встретились, сколько тебе было?

– Ну… Восемнадцать, – опешила Нина Васильевна.

– А мне двадцать! Мама, двадцать! И что я должна ждать? Или выбирать? Что? Хорошо, предположим, будет другой, как ты говоришь, вариант! А если я не буду его любить?

– Дурь, – заколыхалась Нина Васильевна. – У Ленусиного отца была уже армия за плечами, жилье в Москве и машина! А у твоего… тоже много чего было, но… Я очень, очень плакала!

– А-а-а, – протянула Лиза, – так это ты хочешь, чтобы это было наследственное – сопли на кулаки наматывать?

– Давай, давай… Ори на мать. Ори. А иначе не будет. Будешь как все. Как я. Будешь, будешь.

Нина Васильевна встала и, тяжело переваливаясь большим полным телом, пошла в дом.

– Иди спать! – крикнула она через дверь.

Лизу потрясывало. Она выключила свет и сидела, поджав голые ноги, стараясь не плакать от обиды:

– Не буду я такой! Не буду! Не буду!

Далеко за окном слышались гудки машин и порыкивание мотоциклов, смятые пространством и излучиной улицы.

Лиза нашла на кресле джинсы и толстовку и, чтобы не идти за кроссовками в коридор, босая вылезла в окно.

По дороге, усыпанной острыми камушками, было больно идти, нога в голеностопе еще сильно ныла, и Лиза села на деревянный брусок, стоявший у палисадника.

Она сидела в темноте, пока не замерзла. Комары уже куда-то делись, а Лиза перебирала и перебирала в голове все, что насобиралось там за последние дни и недели.

Вдруг по дороге на повороте улицы, у дома Глеба, послышались шаги.

Лиза замерла. Шаги приближались. И вот уже свет луны выхватил из мрака родную фигуру Глеба в черной майке без рукавов, с отрывающимся от него табачным облачком.

– Глеб! – пискнула Лиза.

– Ага, Елизавета… А я к вам!

– А я жду.

Глеб схватил ее руки.

– Змерз, Маугли?

– Есть немного.

– Там ваш батя рыбачить поехал.

– За тобой заходил?

– Настойчиво звал.

– А ты чего не пошел?

– А я не рыбак. И мусор с огорода свозил. Утром перепахали, а там всяких сучков да пеньков… Завтра скородить*. Но вы знаете, Елизавет, на каком «Титанике» он пошел в это холодное море своей беды?

Глеб забросил окурок и сел рядом с Лизой.

– Что-то подсказывает мне, что ваш батя недальновидный человек, – сказал Глеб, засовывая ледяную Лизину лапку себе под майку. – Что-то все пытался уговорить меня… А я же неуговариваемый.

– Ты прав. Я бы даже сказала больше. Но не хочу…

– И мне вот не спится. Я же так и пробачил*… сидит моя панночка тут… а ты и сидишь… Да, о чем я? О вашем батьке!

– Пошел на рыбалку, за остров. Волнуюсь что-то. Надо было мне с ним навязаться.

– На катере?

– На лодке.

– А у кого Григорьич лодку брал? У Лельки?

– У Моремана.

Глеб рассмеялся.

– Ты иди спать, а я пойду на берег. Гляну, что там… Да! Вынеси-ка мне пакет полиэтиленовый на всякий случай… вдруг плавать придется…

Лиза вздохнула. Ей хотелось прильнуть к Глебу, поласкаться, а ему было не до того.

Она тихонько, не стуча калиткой, перелезла во двор и, порывшись в кухне, нашла пакет.

Глеб ждал ее на бруске.

С Лелькиного двора доносился пьяный смех. Там праздновали рождение Гапала и сейчас, словно только и дожидались ночи, начали шуметь с выпитого.

– А ты чего не пошел к ним? – спросила Лиза, кивнув на соседей.

– Ну нет… не хочу я. Опять начнется: не уважаешь, не любишь… Приставать будут…

Лиза счастливо взглянула на Глеба.

– Вот блин… Лизавета, ну он, конечно, маху дал… с Моремановой лодкой… Вернее, с подлодкой… Ладно, я пошел!

– А пакет зачем?

– Спасать его надо или нет?

Лиза встрепенулась:

– Погоди, возьми мой велик.

Глеб хотел было поцеловать Лизу на прощание, но в голове у него словно упала занавеска.

Он прижал ее к верее, обнял и минут пять целовал, пытаясь оторваться.

– Ты только не ложись, – шепнул он, – не ложись… я, может, вернусь…

– Хорошо… – ответила Лиза, отшатнувшись. – Жду…

Немного взволнованная, она проводила звук велосипеда в темноту.

* * *

Глеб успел вовремя.

Григорьич как раз метался по лодке, не зная, что спасать – себя или свой рыбачий скарб.

В общем, ему повезло, что отплыл он недалеко и что его копошение и матерки далеко разлетались над шпильком.

Глеб прибыл в самый разгар апофеоза, когда Григорьич, прижав к груди японский спиннинг, готов был утонуть вместе с ним.

Глеб перенырнул протоку Гончарку, перебежал шпилек острова и поплыл на середину большой воды, где Григорьич не желал покидать свой «Титаник». Держа над головой пакет со спичками, сигаретами, одеждой и верным Тёмой, Глеб принял драгоценности утопающего и поплыл на остров обратно.

Григорьич плескался следом. Лодка пошла ко дну.

Мореман же не предупредил, что одному в этой лодке нельзя, ибо кто-то должен черпать и выливать. Ведь она дырявая, как его жизнь.

На острове Глеб развел костер, развесил на ветках одежду, достал фляжку самогона и глядел на утомленного неожиданной борьбой со стихией Григорьича несколько свысока. Светало, небо становилось стальным.

С рассветом проплыли мимо Хлусов с Дронычем – трясти чужие сети.

Они заметили на островке двух голых мужиков и присвистнули, узнав Глеба и Григорьича, скособочившегося на пеньке.

– А шо это вы тут делаете, голубые ели? – крикнул Хлусов.

– Бухаем! – ответил Глеб и, по обыкновению, запустил в толстяка Хлусова кусок дерна.

– А приглядевшись… Штирлиц понял, что голубые не только ели, но и пили! – сказал Дроныч, заворачивая в газету махорку.

– Дак им шо… это ж тесть и зять… – с некоторой завистью заметил Хлусов. – Борис и Глеб!

Глава восемнадцатая

Старая дева

За ужином Лиза сидела притихшая и сутулая. Она ела машинально, почти не чувствуя вкуса еды, не думая ни о чем, кроме будущего вечера. Ленусь снова подкалывала сестру целый день деревней и деревенскими, что невозможно тут жить с коровами и свиньями, но, видно, такая у нее, Лизы, судьба, недаром мать ее назвала как корову.

– Как козу. Коров женскими именами не называют, – язвительно поправила сестру Лиза.

– Ничего! Ты сама скоро станешь как местная корова, – сказала Ленусь, опрокидывая стопку.

Мишуня макал шашлык в сметану и ел. Он много ел, особенно покурив травки. Живот его свешивался на ремень, и Лиза не любила есть с ним за одним столом. Вечером Мишуня обещал устроить чтения во дворе, и все готовились к этому редчайшему, как явление кометы, событию.

– А ты своего лоха пригласишь? Он, небось, книжек в глаза не видел, – спросила Ленусь, осторожно пережевывая новыми винирами кусочек мяса.

– Он не лох, – буркнула Лиза, – и не мой к тому же, мы просто дружим с его сестрой.

– Ну да, заливай мне, – кивнул пьяненький Григорьич. – Не верь ты этой козе, у нее аж в глазах плывет, когда он во дворе работает.

Все засмеялись и дружно зачокались. Лиза встала, поблагодарила за еду и пошла в комнату на диван. С веранды на время ее выселили сестра с мужем. Они спали там. Лиза отвернулась к стене, стараясь не заплакать и ковыряя пальцем ковер с котятами, висящий на стене. В темноте ее никто не видел и не слышал. Лизу и так мало видели и слышали в семье, потому что она была гораздо спокойнее взрывной Ленуси.

Еще несколько раз смеялись на веранде, пока наконец Мишуня шумно не рыгнул, а Ленусь что-то сказала и хлопнула дверью, заходя в комнату.

– Эх ты, моя старая дева… – вздохнула она, проходя мимо дивана с притихшей Лизой, у которой от этих слов все похолодело внутри, но она притворилась, что спит. – Ничего… как-нибудь найдем тебе нормальный вариант. На каждый товар есть свой покупатель. Да… есть…

Скриповатый, уже пьяненький, голосок Ленуси прошивал насквозь обидой и безнадежностью.

Ленусь взяла куртку себе и тулупчик Мишуне и шумно вышла обратно во двор. Они гостили всего два дня, а Лиза уже вся извелась.

Ленусь и Мишуня не терпели деревенского быта и собирались завтра уезжать, чему Лиза в душе чрезвычайно радовалась. Ленусь с утра до вечера пыталась загорать на дворе под хрюканье свиней, и выглядело это комично. Постоянно во двор забегали соседи. Тетка Людка обкладывала плиткой камин, тетка Шкурка просила на бутылку или приходила к Нине Васильевне «попить чаю», заскакивала посплетничать разносящая почту почтарка Любочка – маленькая замужняя некрасивая женщина, влюбленная в молодого еще лесника Клоуна и имеющая с ним тайную связь.

Все это раздражало Ленусь, как и вечный ор мелких под двором, зовущих Лизку играть в подкидного. Это была слишком шумная и живая деревня. К тому же слишком вонючая, как выразилась Ленусь, потому что тогда в каждом доме еще вели хозяйство. Даже Нина Васильевна и Григорьич завели свиней. Правда, свинки только второй месяц жили в домике, а Нине Васильевне уже надоело с ними возиться.

Как стемнело, на дворе подвесили пару керосиновых фонарей, и, пока Нина Васильевна гремела посудой и звенела приборами, Мишуня, вооружившись кальяном, разведенным Ленусей, начал читать «Похождения бравого солдата Швейка». Мать натужно смеялась, Григорьич ржал раскатистым, противным и высоким смехом.

«Наверное, я такая же, как они, ничем не отличаюсь. Какая я артистка. Я дрянь. Я стала грубой и косноязычной. Я теряю себя», – думала Лиза, вытирая слезы. Но, услышав легкий стук в окно веранды, встала, накинула олимпийку и вышла на крыльцо. Мишуня, не переставая читать, потягивал кальян. Длинная, белолицая и красивая, как модель, Ленусь, без тени возраста под глазами, сидя на качелях, пила пиво из высокого бокала. Мать суетилась за столом, нарезая огурцы и хлеб.

– Мам, я прогуляюсь с Глебом… – спросила Лиза, подойдя к матери.

Нина Васильевна вздохнула.

– Может, не надо, пока Ленусь тут… А то она тебя зашпыняет.

– Плевать, – буркнула Лиза, – отобьюсь.

– Ну иди, только не очень долго… – вздохнула Нина Васильевна. – Ты долго с ним гуляешь.

– Мы просто ходим. В лесу ходим. Дышим. Болтаем… – отозвалась Лиза.

– «Болтаем», – передразнила ее мать. – Ладно…

Лиза, ни с кем не прощаясь, выбежала за ворота.

– Привет лоху! – крикнула Ленусь в спину Лизе.

– Таких не знаю! – огрызнулась Лиза и хлопнула дверью.

Мишуня чтения не останавливал.

– Ты чего такая? – спросил Глеб, подходя из мрака. – Плакала?

– Идем, идем, – сказала Лиза быстро. – Идем купаться.

– Ночь же…

– Ну и что… пусть ночь… – и лицо Лизы стало почти детским.

Глеб стащил с себя курточку, от которой пахло табаком и немного сеном. За спиной его что-то висело, то ли рюкзак, то ли свернутый плащ.

– Накинь-ка, – сказал он. – Я еще плащ прихватил, посидеть чтобы.

Лиза надела курточку, и они пошли прочь от двора.

Луна светила позади, и Лиза видела две одинаковые тени на дороге, свою и Глеба. Только ее тень была длинноволосой, а его – подстриженной, и от этого равенства теней Лизе захотелось смеяться.

Ведь если тени равны, то и люди тоже…

Глеб все еще боялся брать Лизу за руку в деревне, но, когда они оказались на повороте к реке, на заросшей ольхой дороге, он цепко схватил ее локоть и пополз вниз, к горячей ладошке, целуя ее запястье.

– У тебя горячие руки, – сказал он в пустоту ночи. – Ветер поднялся, идем от реки.

– Нет, я не вернусь, пока они не заснут, – сказала Лиза с обидой. – Пусть заснут. Идем в лес… Лучше бы мне вообще жить в лесу.

– В лес нельзя. Там опасно во время ветра. Сучки падают.

– Пойдем тогда укроемся от ветра и где-нибудь пересидим.

– Пойдем, – вздохнул Глеб, – если больше некуда. Мои тоже все дома…

И он, прихватив ее за локоть, метнулся к кустам.

– В кусты? – вскрикнула Лиза от неожиданности.

– Да, а чем тебе кусты не дом? – сказал Глеб.

Лиза нервно засмеялась. Ей было стыдно и обидно, а больнее всего за слова Ленусь.

В кусте ветер был не слышен. Он шумел где-то за пределами, обходя его, как шатер. Глеб что-то перебросил через плечо и развернул плащ, в котором пас коров.

– Вот тут мы точно дома, – сказал он и, усевшись на ветки, увлек за собой Лизу.

Ее лицо оказалось совсем рядом, и Глеб замер на мгновение. Лиза впервые была так близко, вся, он вдохнул ее тепло и, отпрянув, набросил на верхние ветки плащ, раскинув его жестковатые крылья вокруг.

Под плащом почти сразу же стало жарко.

– Скажи мне: сколько тебе лет? И если не столько, сколько на самом деле, ты пойдешь к себе домой, а я к себе… – сказал Глеб шепотом, заправляя волосы Лизы за ухо.

– Двадцать, – ответила она глухо. – Я же… уже два года отучилась в театральном… Меня отчислили… за профнепригодность. Так сказали…

Глеб улыбнулся.

– А… то есть ты плохая артистка, что ли? Нет…врешь ты классно.

– Хорошая… но я отказалась целоваться со своим партнером… он мне не нравился… не нравился, и точка…

– А… добре, панночка… – добавил Глеб. – Убедила! Верю. Кто там говорил: верю, не верю… А я думал, что ты только школу окончила.

– Нет, ты ошибся, – прошептала Лиза, беря его лицо в ладони.

Она дрожала так, словно замерзла и не могла согреться, но это был не холод, а наоборот – жар.

– Глеб… поцелуй меня как тогда, в лесу… сюда поцелуй, – шепнула она прямо в ухо Глебу и поднесла его руку к шее.

Ветер будто бы гремел далекой жестью, бился о борта плаща, и куст гудел от напруги.

Лиза водила руками по голой груди Глеба и вдруг стала развязывать завязки его штанов, беспокойно перебирая пальцами. Глеб схватил ее за руки.

– Что ты делаешь… зачем…

– Я хочу потрогать…

– Зачем тебе… не шали!

– Хочу…

Глеб, не в силах сопротивляться, помог с завязками и опустил голову ей на плечо, предавшись жаркому любопытству.

– У меня в голове закипело, – тихо сказал он, выдувая носом горячее дыхание.

– И хорошо… – ответила Лиза хитро.

– Хорошо-то хорошо… только… опасно. Или тебе все равно, что опасно?

Лиза тихо смеялась, целовала его, прикусывая вместе с веревочкой от крестика кожу над ключицей, и будто бы ждала чего-то. Глеб сосредоточенно молчал и тоже улыбался.

Наконец Лиза соскользнула с его коленей.

– Давай побудем здесь еще.

Глеб завязывался накрепко.

– Нет, идем. Ты шкодница. Я начинаю тебя бояться уже.

– А себя не боишься?

– Боюсь. Поэтому нам надо идти домой.

– Еще рано. Мои не уснули.

– Идем ко мне, на сено. Хотя… нет… не треба* так…

Лиза застегнула рубашку с выражением растерянности на лице.

– Ты думаешь, я не готова, да? – Голос ее подрагивал.

– Я не готов.

– Я не нравлюсь тебе… Ну, как женщина?

Глеб снова притянул ее к себе.

– Слушай, женщина… Ты так прекрасна, что даже, наверное, солнце перед тобой станет на колени. Но я не встану. Так, трохи* опущусь… Меня так воспитали.

– Встанешь… – шепнула Лиза и больно укусила его за подбородок.

– Ты не женщина, ты лодка с пьяными матросами. Твой парус красного цвета, я видел такой в детстве. Его несет прямо на камни. И тебя несет на камни. А матросы твои пьяные, да-а, они перепились и потеряли весла.

– Я… просто… не могу по-другому… – жалко сказала Лиза. – Я плохая, да?

– Нет, ты просто прешь на камни, – ответил Глеб. – Или подумай о своем пути, или разобьешься.

– Другого пути не будет.

Он снова схватил ее в объятия и сжал так, что где-то в ребрах Лизы хрустнуло, и легкий стон вырвался из ее груди.

– Ты хочешь так, сейчас? – спросил Глеб. – Я ведь тебя не пожалею, ты меня не знаешь, совсем-совсем. Потом ты будешь плакать, говорить, что я плохой, что… обидел тебя. Потом ты мне все припомнишь, а что останется мне? Не обращать внимания?

Лиза замотала головой.

– Нет… нет… не буду плакать… Но ладно… хотя бы проводи меня домой, – сказала она. – Или не провожай. Как хочешь.

Когда они вышли из куста, ветер уже утих. Он щекотал тонкие ветви ольхи и временами набрасывался на тростник, издавая шумный шорох, похожий на неразборчивую непрестанную молитву.

Доведя Лизу до Отченаша, Глеб еще раз прижал ее к себе. Отсюда был виден слабый свет в окнах его домика.

– Что бы тебе ни говорили про меня всякие местные, не верь им, – прошептал он, погладив ее гладкой щекой по щеке. – Мне не верь, никому не верь. Верь только себе. Нам уже поздно думать. Раньше надо было думать.

– А я не хочу думать, – прислонилась к его груди Лиза. – Я хочу, чтобы все шло и шло.

* * *

Погостив еще два дня, Ленусь и Мишуня уехали. Брезгливо дергая ногами, Ленусь так и не заставила себя залезть в воду и проплыть, когда подошла к реке.

– Фу, тут гуси понасирали! – сдвигая бровки, завизжала она, увидев, как на нее тучно идет белое гогочущее стадо.

– Это тебе не Ямайка и не Тай, – поддакивал Мишуня.

Они как-то совсем быстро собрались, расстроив родителей, но обрадовав Лизу, захватили корзину раков, которых им рано утром наловил Глеб, ползая на шпильке пузом по дну.

Мишуня бросил на стол веранды три стодолларовые купюры и сказал обыкновенным своим сиплым голосом:

– Вот, погуляете тут…

Словом, нужно было покупать дрова, корма для поросят и кур. Родители полностью зависели от доброты и денежной помощи Ленуси и Мишуни. Теперь и Лиза должна была исполнять все, что они говорили. Только поэтому она старалась не ругаться с сестрой, сносила ее уколы и упреки: Ленусе, конечно, несложно помогать, потому что денег у них куры не клюют, но любые долги нужно отдавать. И тут вопрос – чем отдавать. Покорностью и любовью или завистью и злобой.

Но в отношении Ленуси и Мишуни чувства смешивались.

Весь следующий день Борис Григорьич и Глеб провели в разъездах. Ездили в лесхоз заказывать лес на гараж, таскали с разрушенных колхозных сараев трубы для виноградного навеса, а к вечеру нашли подходящий чугунный уголок и вкопали его на берегу, чтобы привязывать катер. Лиза полола морковь и лук, изнемогая от жары.

Приходили мальчишки, но не дозвались ее. На грядке Лизе грезился тот ветреный вечер и новые ощущения. Страхи смешивались с гордостью, а в голове собрался такой борщ, что к полудню она легла спать и спала до четырех вечера. Мать ее не будила. Тихо кормила поросят, тихо рубила кабачки и даже успела сбегать в лес за первыми грибами-колосовиками. Грибы с намусленными росой шляпками рассыпались по холмам, и их было так много, что Нина Васильевна еле тащилась с огромной корзиной, краснея от своей мерцательной аритмии.

Пока Нина Васильевна бегала по лесу, а мужчины занимались работой, Лизе снилось что-то неожиданно приятное: солнце, шишки под ногами, радуги и большие пушистые птицы с синим оперением.

Глава девятнадцатая

Соблазн

Сразу после отъезда Ленуси и Мишуни в Лизу словно бес вселился. Ходила по селу сама не своя. Покой потеряла окончательно.

Лиза уговорила Глеба плыть в путешествие до Горы. Маринка опять собралась с ними – хотела участвовать в приключениях. Привязалась как репей. Все выспрашивала и выглядывала.

Втроем они проплыли около километра по реке и вышли на сушу. После того как остров между рукавами Сейма и Гончарки стал шире и диче, закончились загородки летнего лагеря для телок и начались длинные латки* шестиметровых древних тростниковых зарослей, Маринка поотстала. Она влезла в прибрежный орешняк и увлеклась сбором кислых, совсем еще мягких и зеленых орехов, разгрызая их своими молодыми, но хорошо прокуренным уже зубками. Глеб и Лиза спрятались в траве, наблюдая, как Маринка ощипывает ветки и жует, морщась от собственной вредности.

Глеб защекотал Лизу, она принялась щекотаться в ответ, и они, повизгивая как щенки, схватились и покатились по ломкой еще прошлогодней поросли, из которой торчали крепкие зеленя, похожие на побеги дикого чеснока, а потом на пух козлобородника, – и Лиза в пуху, в мелких зеленых родинках прилепившегося на сарафан хвоща, вскочила и побежала по острову, теряясь в зарослях.

Глеб решил бросить противную Маринку и догнать Лизу, а может и не просто догнать… Он повесил на крайний столбик скошенной изгороди свою сумку с плащом, вещами и съестным и пошел по заломанной траве, отыскивая Лизу.

Вот след ее потянулся к берегу, где в песок врезалась острая ложбинка, обросшая лилейником.

Лизу было хорошо видно около песчаного дна, в изумрудной, прорезанной лучами воде. Она плавала и пыталась не всплыть, перехватываясь за корягу. Волосы ее темным многоруким ручьем вились на фоне нефритово-зеленого тела.

Лиза толкнулась ногами и вынырнула. Голова ее, приглаженная водой, показалась над гладью реки – глянцевая, будто цветок, орошенный лаком.

Глеб присел на корточки на берегу, сминая в руках Лизин сарафан, от которого пахло ею, и травой, и пыльным ситцем, нагретым на солнце.

– Чего это мы голые купаемся? А вдруг пойдет моторка рыбнадзоровская? – хрипловато сказал Глеб, не отводя глаз от фыркающей Лизы и с ужасом думая о том, что она сейчас вся покажется из воды.

– Ну и что?

– Так ведь… хулиганы всякие… а мы от дома далеко.

– Ну и фиг.

– Нет, так нельзя. Скромность украшает девушку.

– Однако! Тогда брось в меня сарафаном!

Глеб криво улыбнулся, встал и, вернувшись к изгороди, забрал вещи и сумку. Он расправил брезентовый плащ и вынес его Лизе на одной руке.

Из орешника послышалась Маринка:

– Ребзя! Я домой!

Лиза, метнувшись, схватила плащ и завернулась.

– Вали! – ответил Глеб, стараясь не смотреть на свою бесстыжую спутницу.

– Сам дурак! – огрызнулась Маринка.

Шелестя травой и распевая во все горло «Ветер с моря дул», Маринка пошла к шпильку, где через протоку мелководной Гончарки, через лес, до дома было рукой подать.

Глеб, пощурившись на речную зыбь и побросав за лезвие нож, сдвинул брови:

– Ветер с северо-востока, обратно поплывем против течения. Оденься. Не сильно теплый он, плащ-то… но с пивом потянет.

Глеб принес с берега сарафан и положил его у ног Лизы. Полез за спичками по карманам, собрал сухой травы и поджег ее, набросав кучей.

Он бросил на Лизу случайный взгляд, раздул костер, к которому она протянула стопы, вымазанные черным илом. На правой ноге, обвивая ее двойным кругом, висел браслетик с бубенчиком.

Глебу нестерпимо захотелось поцеловать то место, где бубенчик касался косточки щиколотки.

Он удавил свое странное желание и передернул плечами.

– Оденься ты в свой сарафан, в конце-то концов. Какого… ты голая сидишь, у меня уже гудит в голове, – сказал Глеб, не глядя на Лизу.

Та уже отогрелась, и ей хотелось просто побаловаться.

– А так?

Лиза скинула плащ и сидела теперь совсем голая, как первобытная русалка, с вьющимися вдоль шеи огненными колесиками-колечками.

И из одежды – только цепка с сердечком и этот чертов браслет.

Глеб испугался.

– А… Не так? Раздетая женщина будит воображение хуже, чем полуодетая… Или как? – спросила Лиза, кусая стебелек осота. – Или у тебя нет воображения?

– Не так. Женщина должна быть как музыка, которую можно вовремя прикрутить… А тебя хрена с два прикрутишь. Ты сама себе музыка.

– Сделай на полную просто…

– Я не такой разговорчивый, как ты, о девочка-радио.

Лиза засмеялась. Эта мысль показалась ей забавной. Она, решив довести Глеба до какого-нибудь инфаркта миокарда или чего похуже, встала с дерева и пошла к нему.

Глеб попятился к реке и, сделав шаг, не удержался на скользкой траве. Он так забавно оступился и упал, что Лиза расхохоталась.

Глеб выругался, поднял голову и посмотрел на ее торжество. В первое мгновение ему хотелось это торжество прекратить, а во второе – тоже поучаствовать в нем.

– Ничего смешного не вижу, – ответил Глеб мрачно. – Ты вроде как совсем недавно мерзла – так, что азбуку Морзе зубами выстукивала.

– Типа того.

– Злодейка ты. Коварная соблазнительница.

– Я просто прикольнулась.

– Ну и дура.

Лиза вскинула голову и, подцепив мыском ноги сарафан, закинула его себе на плечо.

Глеб, глядя на это, только усмехнулся.

– Мужчины так не поступают, – сказала Лиза с обидой.

– А как поступают мужчины? И что мне прикажешь, панночка?

– Не называй меня панночкой! И вообще… отстань.

Глеб улыбнулся, схватил Лизу за полу сарафана и, сильно дернув, уронил ее к себе на колени. Лиза взвизгнула, Глеб расшебуршил ей волосы и держал ее крепко под мышки, пока она болтала ногами и верещала.

– Ах ты, рыжая телка! Кого ты хочешь задурить? Меня? Нет таких дивчин, чтобы лишили меня головы!

Лиза наконец, отдуваясь, вырвалась.

Глеб, разгоряченный этой возней, нырнул в реку и плавал минут двадцать.

Лиза, надувшись, сидела у прогоревшего костра.

Глеб еще повалялся на песке у самого теплого края воды, где на фоне его светлого тела проносились верхоплавки, некоторые размером с ладошку.

– Скажи мне, панночка… – начал Глеб, глядя на воду. – Почему твоя сестрица тобой руководит?

Лиза напряглась.

– Просто это так заметно… – продолжил Глеб.

– Ты тоже заметил?

– Ну, еще бы… я еще и подслушивал…

– Я просто маленькая еще.

– Смотри… ох, кохана…* сделают они тебя такой же, как они.

– Не сделают!

– Посмотрим… Только волосы не режь.

Лиза, чуть не плача, вздохнула:

– Я никогда не буду как они. Я хочу есть…

– А костер? – равнодушно спросил Глеб.

– Костра нема.

– Ну… и еды тогда тоже нема… И ты мне сейчас заливаешь, что ты не как они… Как они!

Но, выбравшись на берег и чувствуя волнение Лизы, Глеб собрал костер. Но не зажег. Им и так стало жарко: оба горели изнутри и уже вполне могли понять природу этого горения.

– Я прыгнула в воду, потому что хотела, чтоб ты меня опять спас, – сказала Лиза.

Глеб взглянул на нее жалостливо:

– Эх ты… как тебя теперь можно спасти? Ты же себе уже все подписала…

– Что подписала?

Глеб встал и подошел. У Лизы застучало в висках, дыхание сбилось и по спине поползли горячие мурашки.

– Вот это, – сказал Глеб и, подхватив Лизу, прижал ее к себе.

Она обхватила его, и ей показалось, что сердце сейчас выскочит.

– Чье это сердце так бьется, – спросила Лиза, понимая, что никуда не уйдет уже с этого берега: ноги у нее онемели.

– Наше.

Лиза была совсем рядом. Солнце, вышедшее из закатного облака, сделало ее волосы почти красными, а кожу – розово-кварцевой.

Глеб улыбнулся.

– Поплыли домой. А то я сейчас тут сдохну, кохана.

Лиза от избытка чувств тоже смотрела на Глеба через силу. Ей хотелось, чтобы он прямо сейчас утащил ее куда-нибудь подальше и сделал с ней все что захотел.

«Ты измучил меня. Ты меня измучил. Ты победил. Ты – мое все», – думала Лиза про себя, но ничего не сказала, а приподнялась, дала уняться своему головокружению и, чуть оступаясь, пошла к лодке, цепляя волосами высокие венчики тысячелистника.

Шалашик костра так и остался незажженным.

Глеб, собрав вещи, потащился за ней. У него тоже кружилась голова и стучало в висках: «Ну все, допрыгалась. Теперь я уже тебя не отпущу. Я буду не я… если отпущу тебя. Ты моя».

Гребли молча. Лиза подруливала вторым веслом, глядя в темно-синие водовороты, вавилончиками крутящиеся под деревянной лопастью и искрящие сумасшедшим, полновесным солнцем.

Обратно шли, сцепившись мизинцами, и на выходе из леса, напротив дома Глеба, расцепились. Глеб поцеловал Лизу в лоб, отчего в ней поднялась буря негодования. Только мстить ему тем же и бороться с собой она уже не могла. Он был взрослый…

– Ты вечером зайдешь за мной? – спросила Лиза, дрожа.

Глеб качнул головой:

– Ну, нет. Николы!* Дела!

– Завтра?

– Завтра я у твоего батьки с утра. Мы лодку смолить будем.

– А я с вами.

– Еще чего придумала! Гарью дышать! А волоса?

– Глеб… Я… совсем… Я совсем…

– Иди до дому.

Лиза побрела домой. Мать отругала ее за долгое отсутствие, и Лиза до позднего вечера полола свеклу на огороде.

* * *

На другое утро на Лизе лица не было.

Глеб, в джинсах, которые они носили на двоих по очереди с Маринкой, загорелый, повязанный белой рубахой, облокотился на перила крыльца и курил свою «Приму», ожидая Григорьича.

Лиза, выбежав, столкнулась с ним.

– Привет, – сказала она, моментально покраснев.

– Здаров.

– Можно я с вами пойду на берег?

Глеб обвел ее глазами. В лице у него не было ни смешка.

– Я сегодня не спал всю ночь, кохана… Всю голову себе сломал.

– Я тоже… – замялась Лиза.

– А ты-то с чего?

– С того же, что и ты.

Нина Васильевна вышла на крыльцо, вытирая руки о передничек. От нее пахло сырым луком. Лиза стрекотнула до огорода.

– Глебка, ты потом приходи ужинать, – медленно сказала Нина Васильевна, внимательно вглядываясь в смятение его лица.

– Приду, может, – притушивая чинарик о подошву, сказал Глеб.

– Не «может», а приходи.

Глеб пожал плечами:

– Ладно, там видно будет.

Григорьич собрал горелку, баллон с газом и, пригрузив Глеба, утащил его со двора.

Лиза, стоя на огороде, причесывалась на ветру пальцами.

Закончив с лодкой уже по темноте, Глеб не пошел к москвичам. Не пошел и на другой день. В третий переплыл на тот берег Сейма и ночевал на голой земле.

Но дурные мысли не уходили.

Около двух часов он переплыл обратно, пришел к веранде Лизиного дома и чуть слышно стукнул в окно.

Окно моментально открылось.

Лиза, которая только его и ждала, высунулась в темноту, пахнущую ночной фиалкой.

Глеб, схватив Лизу за шею, поцеловал ее в губы долгим поцелуем – так, что она чуть не вывалилась из окна.

– Глеб… – шепнула Лиза. – Зайди ко мне. Или я к тебе…

Глеб замотал головой.

– Ну подожди, подожди… Мне надо еще подумать. Я тут решил…

– Господи, что ты решил! Ну чего ждать!

– Кое-чего.

– Глеб! Как ты можешь… так со мной поступать… Верней, никак не поступать!

Глеб в темноте видел белое лицо Лизы с возмущенными бровями.

– Я знаю, что делаю. Знаю. И ты подумай.

– Но о чем мне думать! Я не могу думать, и спать, и есть. Меня замучили родители! Они меня замучили своими приколами и домыслами! А ты! Я отомщу!

Глеба перетряхнуло от одного звука браслетика над Лизиной щиколоткой.

– Я завтра приду. Вечером.

Лиза вытерла слезы.

– Приходи, черт с тобой, – прошептала она уже мирно, потирая губы, заболевшие от крепкого поцелуя.

Глеб отшатнулся в темноту. Полез за спичками в карман.

Встать на колени перед этой бессердечной красотой, которая думает, что ей под силу погубить любого? Он не сделает этого. Не сделает, потому что любит.

Любит, как не надеялся.

Глава двадцатая

Стонущее дерево

Месяц висел над ветвями сосен совсем низко. Глеб повел Лизу к тому месту, которое присмотрел еще несколько недель назад. Там никто не ходил и не прыгал, кроме диких козуль, лис и белок.

Маринка и Ватрушка здесь же палили костер в траве пару лет назад. Вроде даже у противопожарной полосы, но все равно отвлеклись на болтовню и устроили пожар. Тушили всей улицей. До сих пор обугленные метра на два от земли сосны чернели меж живых подруг.

Лес словно сам вырастил эти густые кущи для какой-то тайны. Словно хотел слепить ненадолго свою судьбу с человеческой. И не все равно было лесу, кто сюда придет, что оставит. Он глядел деревьями, шумел ветвями и хвойными лапами, словно неравнодушно и внимательно глядел.

До реки отсюда было недалеко, но ее отделяли от леса низкие заросли шипастой акации. Да и не нужна была сегодня никакая река.

В лесу было так тихо, что шаги, хруст шишек и хвои отзывались далеко кругом. Месяц, будто приколотый, стоял на месте.

Лиза села на бревно. Глеб бросил фуфайку на землю и принялся возиться с костром.

– А картошку будем печь? – спросила Лиза, вздрагивая от ощущения, будто деревья обступили и теснили ее со всех сторон.

– Страшно в лесу? Боишься? Не бойся, тут нет никого. Звери нас давно услышали и ушли подальше в кущери*.

– Не боюсь. Я в лесу так далеко, ночью в первый раз, – призналась Лиза.

И тут с высоты скрипнуло дерево, раз и еще раз. Оно застонало от ветра, и Лиза вскочила.

– Ну чего ты, это же дерево… – успокоил ее Глеб. – Дерево! Не будем мы тебя обижать…

Лиза села обратно, и через несколько минут веселые пятнышки света заплясали, стремясь оторваться от костра ввысь. Глеб сидел рядом и курил, потирая голову двумя пальцами, свободными от папиросы. Лиза молчала, думая, что еще нужно сказать сейчас, когда слова уже потеряли всякий смысл и вес. Наконец Глеб обернулся к ней и стрельнул окурком в глубину искр.

– Знаешь, что хотел сказать тебе? – начал он неровным голосом, за который Лизе стало стыдно. Она скользнула взглядом по его спокойному лицу, по глазам, цвета которых не было видно в темноте. В них отражался только огонь.

– Ты мне стала очень дорога. Дороже всего на свете, – продолжил Глеб. – Кохана… Если я чем и спасаюсь, то только думая о тебе. И потом буду думать, когда… в общем, потом. Всегда. И не мечтай, что я перестану.

Лиза улыбнулась уголками губ. Дыхание ее сбилось, и она задышала часто-часто.

– Я вполне себе представляю, что разное может с нами случиться там, далеко. И мне, как бы, все равно? Да. Я сам себя уже убил, наверное, почти что. Но я не жалею себя.

– Это бывает… – сказала Лиза. – Если только ты… вообще кого-то умеешь жалеть.

Глеб толкнул палкой костер.

– Привстань. Жарко.

Лиза приподнялась, поправила на плечах фуфайку, пока Глеб пинком не откатил назад дерево и не потянул ее за рукав – отсесть от разгоревшегося костра. Он, не говоря ни слова, почти уронил ее на хвою, стаскивая джинсы, пытаясь двумя руками уложить Лизу так, как ему было удобно. Лиза молчала, поджав руки к груди, как умирающая птичка, судорожно хватая воздух полуоткрытым ртом. Наконец она почувствовала на своей шее горячее дыхание, влажность поцелуя за ухом, потом на груди, сухие ладони за спиной, на лопатках – щелчок расстегнутого лифчика, звук распавшейся надвое молнии, и уже небо, засыпанное низкими звездами, стало метаться вверху вместе с ней, вместе с верхушками сосен.

– Прости меня, я уже не могу… – прошептал Глеб, оторвавшись от ее губ и что-то перехватив где-то внизу, быстро забросил ее ногу себе за спину и толкнулся вперед – и так закрывал от света и комаров своим телом.

Лиза зажмурилась и только еще сильнее обхватила его коленями, чтобы он не передумал.

– Ты готов… готов… – шипела она ему в ухо, – не бойся, давай…

Он еще несколькими движениями протащил ее по брошенной на хвою фуфайке, подхватил к себе и, дрогнув как подстреленный, упал ей на грудь головой.

– Что я сделал, что я сделал… – шептал Глеб. – Ты же девочка… а я дурак… я дурак…

И поцеловал ее в глаза и в лоб, со страшным отчаянием и трясясь, как от лихорадки.

Лиза обняла его за шею, почувствовав, что волосы его взмокли от пота и на лбу мелкая россыпь соленых капелек. Ее трясло, но остановить эту нервную тряску она не могла.

– Не бойся, не бойся, Кузнечик, не бойся… целуй меня… еще целуй.

Глеб замотал головой, обнял ее лицо ладонями, словно пытался повиниться:

– Как я не смог понять, что ты и целоваться-то не умеешь, дубина я… А ты… зачем… А ты знаешь, что теперь… Это ведь навсегда. Я теперь навсегда.

И он встал, быстро застегивая джинсы и рубашку. Лизе сразу стало холодно, она привстала и завозилась с одеждой.

Одевшись, Лиза принялась выбирать из волос хвоинки. Внутри все дрожало от адреналина, и казалось, что незнакомый жар сейчас разорвет изнутри. Хвоинки кололись, руки не поддавались.

Глеб наломал сухих веток и бросил в костер. Искры пыхнули и растаяли в темноте.

– Я же… тебя люблю… иначе бы… не смогла… – сказала Лиза.

Глеб встряхнул фуфайку и накинул ей на плечи.

– Да… конечно… – задумчиво произнес он. – Но, может быть, ты просто очень смелая… или дурная…

Лиза закрыла глаза. В них все еще качалось тревожное небо в мигающих звездах, и дерево снова застонало в клубах дыма, поднявшегося от костра.

Глеб сел рядом, и она положила ему голову на плечо.

– Спасибо, Кузнечик…

– За что?

– Ты спас меня…

– Да от чего?

– От всего… от меня, от страшного… это ты подарил мне… что-то хорошее.

Глеб прижал ее к себе.

– Это ты подарила. А я дурак, девочка…

Месяц ушел за горы облаков, стало темнее. Костер постепенно задыхался дымом, блек и таял, пока на горизонте серой полосой не разлился серый свет зари.

Лиза пришла домой уже под утро. Ей до того было спокойно и хорошо, что она тихо пробралась на веранду, съев ужин, заботливо оставленный матерью на столе, легла под одеяло, ощупала себя с ног до головы, выбросила из волос еще несколько хвоинок и заметила на себе запах, которого прежде не знала. Он был чужим и новым, таким же новым было и тянущее ощущение в животе. Лиза свернулась под одеялом, к ней пришел кот и лег на подушку, вытянув все четыре лапы. Он еще долго смотрел в окно на перемигивание теней и, вздохнув, положил круглую голову на пушистый ковер хозяйкиных волос.

Глава двадцать первая

Неудачные свинки

В престольный праздник решили резать поросят. Нина Васильевна дня три терзалась мыслями, а потом поняла, что не готова растить их дальше.

– Лучше я заведу побольше курочек! А то свинки как дети, к ним привыкаешь! – сказала она Григорьичу. – Да и неудачные эти попались! Никак не растут!

Решено было начать в семь утра, но с самого ранья Григорьич принял на грудь и ждал Глеба, сидя за столом под грушей.

Груша уже сбрасывала плоды, и порой Григорьич получал по голове и плечам жиденькие удары от мелких и кислых грушек.

– Ну и не закусишь с вами… мать вашу… – ругался Григорьич, искоса поглядывая на нож, лежащий перед ним.

Он оборачивался к загончику, где весело похрюкивали свинки Машка и Васька.

– Давайте, давайте… дышите еще пока, – приговаривал Григорьич и наливал себе новую муху* водки.

Нина Васильевна подошла к столу с полным подносом жареных кусков сазана. Рыбу с вечера принесли Андрей Хлусов и Борька Гапал – зарабатывали на самогон.

– О… набрался уже, – вздохнула Нина Васильевна.

– Дак престол же! Надо и выпить! А зачем именно сегодня колоть свиней мы договорились? – прорычал Григорьич.

– Не хочешь – не коли. Пусть растут! Пусть они нас съедят! Посмотри, сколько они едят… А уборки? А сколько от них го… навоза! Ленуся сказала, что у нас вонь! Что она не приедет! Вот так, да! Фу, да и какой навоз… Я бы никогда не подумала, что свиньи так воняют… Почему сегодня? Ты же сам хвалился, что на свежину Отченашева пригласишь. Или забыл?

– Сейчас тогда прямо и заколем…

Раз Григорьич решил, значит, непременно надо было колоть, хоть и страшно не хотелось… Не самое приятное занятие, да и сколько времени прошло с тех пор, как он еще парнем это делал? Но Нина Васильевна уморила его своими претензиями, и теперь отступать было поздно. Он был упертым, и если решил бить сегодня, то должен был сегодня, и непременно.

Григорьич встал, растер громадные ладони, покидал ножик из руки в руку, «хакнул» еще водки, плюнул под стол и зашел в загончик.

Довольная Машка, увидев хозяина, рванулась к нему тыкаться в сапоги пятачком, как обычно.

– Мать! – позвал Григорьич. – Прибери Васятку… Сначала ее.

Нина Васильевна, притащив ухват, оттолкала Ваську за огородку, и Григорьич остался с Машкой один на один. Он взял в руки нож, но Машка снова кинулась к нему бодать мысок, и Григорьич, раскинув руки, замер и захныкал.

– Ах ты же моя… кровинка… Как же я так буду…

– Нечего со свиньей говорить! Бей ее скорее! А если не умеешь, я Глебку крикну, – рыдая, сказала Нина Васильевна с крыльца. – Развезло его, а?

– Да что я, совсем хренорукий, свинью не завалю! – воскликнул победоносно Григорьич и кинулся на Машку, чтобы схватить ее поперек туловища.

Машка, быстро сообразив, чего от нее хотят, стала бегать по загончику и визжать, но без отчаяния, а каким-то задушевно-приятным покриком.

– Да она думает, что ты играешь с ней! – добавила, вытирая слезы, Нина Васильевна. – Вали ее навзничь!

– Да как! Она ж вырывается!

– Нет, она должна тебе лечь и распоясаться, черт ты старый!

– А то как же! Кто ее кормил, растил… как, понимаешь… родную дочь…

Григорьич поскальзывался, поднимался, падал и снова вставал.

Наконец ему удалось схватить Машку за заднюю ногу.

– Господи, помоги! – перекрестилась Нина Васильевна, и ее как ветром сдуло с крыльца в хату.

Григорьич ударил. Машка вырвалась и побежала с ножом в груди, истошно визжа. Григорьич изъюлился и, прыгнув на Машку, вытянул нож и снова ударил, схватив ее за ухо. Машка, испугавшись еще больше, прыгнула на него, потом, отскочив, побежала на огородку. Думая, что все уже кончено, Нина Васильевна высунулась из-за двери с менторским советом.

– Да смотри, чтоб Васька не испугался! – крикнула она, потрясая петрушкой. Она как раз заправляла суп, но забыла о нем напрочь, стоя в прихожей, за дверью, слушая и прижимая к груди зелень.

Григорьич вымазался в поросячьей крови, навозе и грязи. Он, покачиваясь и расставив руки, снова шел на Машку, а та, уже тупея, тыкаясь пятачком в сетку, визжала жалобно и беззащитно.

Григорьич снова ударил. Но то ли полтораста грамм помешали ему утвердить руку, то ли ему было жалко и страшно, но неубиваемая Машка уже невыносимо громко кричала.

– Ну что ты творишь, дурак! – заругалась Нина Васильевна. – Руки у тебя не из того места растут, свиней ему бить!

Григорьич, схватив Машку за ногу, ездил за ней по жиже загона и, казалось, был обречен.

Глеб в это время перескочил через калитку, молча подошел к загону, открыл его, перекинул Машку на спину и одним движением обездвижил ее. Машка в последний раз взвизгнула, несколько раз дернулась и застыла. Григорьич сплюнул грязь.

– О, профессионал.

– Второго колоть? – спросил Глеб коротко.

Григорьич кивнул.

Глеб ногой откинул загородку, отделяющую его от Васьки, и через секунду и тот, коротко взвизгнув, также замер.

Глеб вышел из загончика. Он обтер штык-нож о тряпицу и загнал его за ремень.

– Хряка задержали… Надо было раньше с ним… а девку зря так.

Григорьич на мяклых ногах вышел следом.

– Ну ты же у нас многознающий, а я-то что… Я еще до армии в хозяйстве своем свиней бил. А потом… город… милиция…

– Нет, дядя Боря… Надо сначала колоть, а потом пить.

– Поговори мне еще!

– Ну… ладно, дядя Боря. Больше так не делай.

– Ишь, выискался, стервец.

– На это я так скажу, дядя Боря: не можешь срать – не мучай жопу.

Григорьич качнул головой:

– Да… да… правильно все сказал… Да ты не собирайся, погоди… разделывать будем.

– У меня нож для разделки дома. Я схожу.

– Мать! Поставь четвертину-то хоть! – крикнул Григорьич.

Глеб вышел со двора и столкнулся с Лизой. Пока резали свиней, она вылезла через окно и пережидала в лесу в одной пижаме. В ее взлохмаченном и беспокойно-недовольном виде было много милого.

– А… привет, – бросил Глеб, подавляя в себе желание прикоснуться к Лизе хоть пальцем.

– Все? – вздохнула она.

– Все. А чего ты испугалась? Ваш папаша всю свинью изрезал.

– Вот поэтому я и смылась в лес. Они так кричали!

– Как же ты хочешь быть деревенской, если боишься?

– А я не хочу быть деревенской! – фыркнула Лиза с презрением.

Глеб смерил ее взглядом.

– Да ну! А я думал, что хочешь…

И замолк. Крылья носа его раздувались. Лиза тоже сдвинула бровки и молчала. Глеб сплюнул и пошел домой за ножом, ничего не сказав.

* * *

– Наливай, дядя Боря!

– Ты ж не пьешь.

– Сегодня пью. – Глеб скосил глаза на Лизу, сидящую в углу с чашкой чая. Лиза сжала губы.

Григорьич налил, Глеб выпил.

– Щас-ка мы будем варить головизну* и делать этот… – перебирая слова, сказал Григорьич. – Ну, который из головы-то…

– Зельц, – подсказал Глеб.

– Да! Сальтисон! Э-э-э… это у вас зельц, а у нас – сальтисон.

– Фиолетово, – сказал Глеб, налил себе сам и выпил не морщась.

Григорьич, хмыкнув, закусил куском свежезажаренного мяса. Глеб есть не стал, занюхал рукавом и снова налил.

– Ну, за всех здоровье, быть добру, – сказал Григорьич.

– Добре, – отозвался Глеб.

– Хорошо мы проработали, Глебка.

– Будьмо*… – и Глеб, подмигнув Лизе, выпил еще.

Лиза, закусив губу, вскочила и выбежала в другую комнату, плеснув чаем из чашки на коврик.

– Лиза, иди свежины поешь! – бросила ей вслед Нина Васильевна.

– Я трупы не ем! Я ее с детства знала! – крикнула Лиза в ответ.

Глеб и Григорьич хором засмеялись.

– Ишь какая хрупкая! Тонкая душевная организация! Понял? – скривился Григорьич.

– Понял, – ответил Глеб, закусывая луковицей.

– И ты смотри мне…

– Что смотреть?

– Осторожно с ней, того-сего, – и Григорьич поводил ладонью в воздухе.

Глеб помрачнел. Ему показалось, что краска заливает его лицо горячей волной.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, против я не намерен, а если что… и пришибить могу.

– Вы зачем это, дядя Боря, так порешили свинью?.. – выдохнул Глеб.

– А хотел и порезал. Моя свинья, – проблеял Григорьич.

Глеб налил.

– И мне плесни, – сказал Григорьич скрипуче.

– Вам уже много будет.

Григорьич вдруг переменил лицо:

– А ну, я сам знаю. Лей, сказал. Щенок…

Глеб плеснул в стопку последнее, что было в пузатой белой бутылке.

– А это вы зря. Мужчину нельзя называть щенком. Потому что мужчина может обидеться.

– Да! Только не загоняй мне тут. Мущщина.

Глеб встал.

– Приятного аппетита, мне пора итить.

– Куда, куда… – протянул Григорьич, – а ну, сядь-ка… А как ты его… и-и-е-е… Можешь, умеешь…

Глеб кивнул Нине Васильевне, сидящей молча на другом конце стола и наблюдающей весь разговор, и вышел.

– А свежины-то своим, вот, возьми! – Нина Васильевна вскочила и, пыхая, побежала следом. Глеб остановил ее в сенцах.

– Нет, не треба.

– Как же… помог же ты нам – и резал, и разделал…

– Не едят они. Постуют.

– Как постуют? Что сейчас за пост?

– Вечный пост, Нина Васильевна, – приглаживая влажные от домового тепла волосы, ответил Глеб. – Привыкнуть боятся. А то как-то в последнее время они стали хорошо жрать с вашей доброты. Боюсь, привыкнут и потом я полягу тут, как соломенное чучелко на огороде, лишь бы они кишку набили.

Глеб толкнул калитку и вышел. Он шел к дому медленно. Лиза догнала его.

– Извини его. Он дурак, когда пьяный…

– Я заметил, – оттирая капельки крови от рукава рубашки, сказал Глеб.

– Ты… я… что-то не так сказала?

– Ты все не так сказала.

Лиза нахмурилась.

– Извини меня.

– Нет. Я должен подумать.

– О чем?

– Как быть дальше.

– Но у нас же все хорошо…

– Хорошо? Ты называешь это «хорошо»? – Глеб, оглянувшись, нет ли кого-нибудь, подтащил ее к себе за рукав джинсовки и обнял чересчур сильно, так, что Лиза негромко вскрикнула:

– Пусти…

– Да? Уверена?

– Пусти меня! Кузнечик! Отпусти!

Глеб хотел поцеловать Лизу, но она вывернулась:

– От тебя… самогоном несет! И еще чем-то гадким…

– Да, конечно, я же колол ваших свиней. Мяса заработал.

Лиза отдувалась и часто дышала.

– Завтра поговорим.

– Завтра так завтра, панночка Лизунчик!

– Не называй меня так! – крикнула Лиза и топнула ногой, сама от себя того не ожидая.

Глеб презрительно бросил ей через плечо:

– А вы, Лизунчик, не топайте на меня ножкой.

Она хотела что-то ответить, но не посмела и побрела домой.

Глава двадцать вторая

Дом пана Белопольского

Дома у Белопольских почти все спали. После вчерашнего скандала на столе валялись осколки бутылки и стаканов. Адоль воевал с матерью за полтинник, чтобы сходить на набережную к Шубышкиным за самогоном. Мать в результате ушла в пять утра из дому по грибы и до сих пор не вернулась. Завернула, видимо, с грибами к куме Любаньке и, скорее всего, осталась там ночевать. Адоля тоже не было. Пил с Хлусовым. Значит, надолго. Маринка и Яська спали вместе на одной кровати, согревая друг друга под драным, побитым молью ватным одеялом.

Глеб убрал осколки, смел на руки куски хлеба и объедков, чтобы не разбудить младших, отнес Яську на печь и укрыл покрывалом.

Он не мог уснуть. Достал из своей хованки* в глиняном глечике* материн носовой платок, в котором было завернуто колечко, купленное для Лизы – еще тогда, когда он продал белую лошадь. За нее покупатель все равно всучил ему сто долларов. И Глеб купил на эти деньги пять мешков комбикорма для кур и это простое кольцо с сероватым моховым камушком с желтыми прожилками. В райцентровском ломбарде.

Он не особо отличал золото от серебра: золото пожелтее, это да, ну и что?.. Но это простое колечко казалось ему красивым, потому он его и взял. И вроде бы подходило по размеру…

Почему бы не позвать сюда Лизу? Наверняка она такого не видела и не увидит. А тут сразу все решится. И дальнейшая судьба их отношений… Глеб спрятал кольцо в глечик, упал на скрипучую кровать, сразу провалившись в тяжелые мысли. Темно и страшно. Этот дом, этот быт, эта неумытая бедность, это тяжелое нищенство.

Зачем в этом аду такое чувство, кому оно нужно?

Глеб встал, вспомнив, что нужно идти точить штык-нож, что назавтра и у Отченаша работа. Соскочив с крылечка, вошел в низкий, обмазанный кизяком* сарай и достал с полки оселок*.

Штык-нож от винтовки «Маузер» – это все, что осталось от деда. Сточенный, трофейный, старый… Глеб украл его у бабки из сундука, когда они собрали вещи для переезда из Слободки.

…Он больше никогда не увидит моря.

Не наденет синюю курточку с золотыми якорями на воротничке.

Дед больше не поднимет его на плечо, чтобы он посмотрел корабли в порту… Гладя лезвие ножа по шершавому камню, Глеб улыбался, но на глазах его то и дело появлялись капли слез, которым он не мог дать никакую волю.

…Огромные белые корабли и морские баржи, груженные кубиками разноцветных контейнеров…

Вдруг в ворота стукнули. Глеб напрягся и, отложив оселок на место, взялся за рукоятку ножа. Если это Адоль, он точно его убьет и прикопает.

Нет, это стук робкий.

Глеб побежал через двор к калитке, загребая галошами. Рванул хилую дверку.

Лиза в голубой длинной клетчатой рубашке, с заколотой на макушке косой и пакетом стояла у калитки.

– Ты чего здесь?

Лиза смутилась, стала мять пакет.

– Да я… принесла Яське игрушки… тут перебирала у себя…

– Тебе самой скоро рожать, а ты чужим детям раздаешь… – грубо ответил Глеб, не пуская ее в калитку.

– Да уж, конечно, скоро… и он мне… не чужой, он твой брат…

Глеб забегал глазами, не зная, как быть. Пустить? Пусть увидит?

– Ладно… этого козла дома нет, мать тоже не вернется сегодня… заходи.

Лиза вошла в темный двор, украшенный только яблоней, растущей у раздолбанного временем крыльца.

– Мне завтра работать, я немного занят был… – объяснил Глеб свою взлохмаченность.

– А сейчас? – выдохнула Лиза.

– Сейчас я тоже занят, но если ты хочешь, то зайди. А то на улице комары с лесу летят.

Лиза поднялась по полуразваленному крыльцу и вошла в сенцы. На веранде была устроена кухня. Стоял стол, плитка и длинная кровать с железным оголовьем.

В открытом настежь доме сопела Маринка, разметавшись на кровати, и белая Яськина ручка живописно свисала с печки, подергивая чумазыми пальчиками во сне.

Глеб втолкнул Лизу в переднюю комнату, где спал один, когда к нему не подселяли мелких.

Лиза опешила от бедного быта этого дома, который осветил низкий фонарь из окон. От ободранных стен, грязных половиков, отсутствия межкомнатных дверей и вообще какого-либо личного пространства.

Глеб зажег настольную лампу без плафона на жилистой железной ножке.

– Вот, теперь можешь сделать свои выводы, – сказал он отрывисто и сел, вытянув босые ноги, на половичок у пятой стены.

– Вот у нас стол, стулки, в городней хате спят мамка, Маринка и Яська… а я тут, в вулишной. А Адоль где хочет. Обычно на веранде.

– У тебя нет своей… комнаты? – переспросила Лиза.

– Ну, зачем мне. Я неженатый, – объяснил Глеб.

– А… поняла…

Лиза, стараясь не подать никакого вида, бросила пакет и, потоптавшись и оглядевшись, не нашла ничего другого, как сесть Глебу на колени.

Глеб развел руки.

– А… так ты не только смелая, но еще и глупая, да? Все-таки я был прав!

– Почему? – спросила Лиза и поцеловала его в лоб, обвивая руками за шею.

– Потому что ты и сейчас со мной и будто не видишь ничего, да?

Лиза отпрянула назад.

– Я же сказала, что люблю… или ты думаешь, что я испугаюсь твоей квартиры, то есть… это меня должно как-то отвратить? Все мы одинаковые, когда голые. Любят не за все это. Любят другое.

Лиза дотронулась до губ Глеба полуоткрытыми губами.

– Я сделал глупость, не надо было мне тебя так близко подпускать… – отвернулся он в сторону, и в свете лампы его волосы стали ярко-золотого цвета, и сам он стал будто живее.

– Ты три дня не приходил.

– Мне надо вообще исчезнуть за то, что я сделал, дурак. Твой батька с меня голову сорвет.

– Он мне не… – начала Лиза и осеклась, – не разрешает…

– Уедешь в свою Москву… А мне тут загибайся, да? – И Глеб положил обе ладони на грудь Лизы, спрятанную под рубашечным ситцем.

– Останусь с тобой. Но ты меня люби… – сказала она чуть слышно.

Глеб замер и грубо схватил Лизу за запястье.

– Ты маленькая и никак не ответишь за то, что сейчас несешь. Я буду отвечать, слышишь?!

– Слышу. Я отвечу. Все всегда отвечают. И я отвечу. А как – никому не известно!

Глеб раздергал клубок волос на Лизиной голове, и они осыпались ей на спину. Он снова вдыхал ее запах, прижимал к своей голой груди ее грудь, маленькую и горячую, а сам словно был не здесь, а в другом мире, может быть лучшем.

– Ты неправильно… двигаешься… – задыхаясь, сказал он, – надо вот так, а ты… не умеешь, расслабься… слушай меня… – И Глеб, схватив Лизу под выпирающие ребра, приподнимал и опускал ее, пока она, широко открыв глаза, не пискнула и не запрокинула голову и легкие судороги не побежали по ее телу. Тогда Глеб отпустил ее вдруг потяжелевшее и мягкое тело на половичок.

– Девочка… кохана… – сказал Глеб шепотом, – немедленно иди домой… иначе… я не…

Но Лиза, тяжело дыша и часто моргая, словно готовясь потерять сознание, села на полу, поджав ноги, как была – в расстегнутой рубашке. Глеб застегнул ее, поднял на руки и вынес из дома. У калитки они снова переплелись руками, и Глеб чуть не упал, зацепившись за лавочку в темноте. Оторвав от себя Лизу, он шепнул ей в ухо:

– Мамка твоя знает? Блин… у тебя пьяные глаза, иди до колонки, умойся…

– Нет, – заныла Лиза, запрокидывая голову. – Я… у дома посижу еще… на лодке…

– Не говори никому, ничего никому не говори… Хочешь сказать, скажи речке, скажи песку, скажи дереву… но людям не надо. Люди не поймут.

Лиза кивнула, махнула рукой и, оступаясь и тихо смеясь, быстро исчезла в темноте. Глеб услышал, как она ударила затвором своих ворот, и, накопав в кармане сигарету, откинулся на деревянный настил ворот.

– Или наказание за что-то… или… черт ее возьми… – сказал он и пошел в дом, закуривая.

Маринка, скрипнув сеткой кровати, приподняла лохматую голову:

– Трахаетесь? Я мамке расскажу.

– Убью, – сказал Глеб Маринке. – Только слово скажешь. Убью и закопаю в окопе.

Маринка хмыкнула и натянула на голову одеяло.

* * *

Передав через Маринку записку (которую та спешно прочитала и обсудила с Ватрушкой), Лиза ждала Глеба вечером на карьере.

Ласточки уже обустраивали гнезда в теплом песке. Пахло смолой и хвоей, с реки доносился свежий ветерок, но он не охлаждал Лизу. Глеб быстро шел по краю обрыва в сапогах, одетый как бандит, с ремнем и неизменным штык-ножом на бедре.

Он подошел к Лизе и, прежде чем она успела сказать ему что-то, толкнул ее с края карьера в песок, в одну из вымытых дождями ложбин, скрытых под корнями сосен. У Лизы сбилось дыхание. Глеб прижал ее к разломанному надвое корню дерева и, схватив за обе руки выше головы, сказал спокойно и без раздражения:

– Я, кохана, уже хотел было злиться на тебя, но не буду… – и, перевернув Лизу, задышал ей в завитый от влажности затылок.

Лиза уперлась лбом в ствол сосны и обхватила его, чтобы не упасть.

Песок мерно ссыпался струйками на ее спину и волосы, ласточки испуганно свиристели, подняв переполох из-за незваных гостей, а Глеб все никак не отпускал Лизу, пока ее рука, держащаяся за шелудивую кору, не задрожала, как брошенная тетива. Глеб схватил ее на руки, и они спрятались в ложбине, облепленные песком и хвоей.

Лиза обнимала его и что-то непонятно шептала почти птичьим языком – то ли слова, то ли междометия, слившиеся в тяжелую жаркую речь.

Глеб целовал ей голову, руки, плечи, стянув майку и забросив ее куда-то на дно песчаной норы, и снова, и снова, уже дав себе волю и право, говорил что-то, не слушая Лизиных слов.

Прошло около часа или чуть больше, когда они успокоились и лежали рядом без всякого движения. По груди Лизы ползли муравьи, и Глеб ловил их, давил и смеялся. Он дышал в ее волосы глубоко и сладко, думая о том, что все ее причуды прекрасны и с ними он готов жить всю жизнь. Смиряясь и воюя, а потом снова разводя на пустом месте искры…

«Я же знаю, что так не будет длиться вечно. Все это провалится куда-то…» – думал он упоенно.

– Песок мокрый… Мне надо идти домой или сушиться у костра… – шептала Лиза. – Я грязная, надо на речку…

– Все красивое заканчивается… Вот этой самой грязью. Иногда хуже… – сказал Глеб, вздохнув. – Я, пока был мелкий, читал очень много. У нас в Слободке была такая хорошая библиотека… и библиотекарша… тоже… А мне было лет десять… Я начитался…

– Саранча и лягушки?.. – закрыла ему рот ладонью Лиза. – Мне тут рассказали про яму на плотине…

– Что саранча и лягушки? – тяжело дыша, улыбался Глеб, отводя ее ладонь. – А… ты про это. Да пока, знаешь, все пугают друг друга этой ямой. Но ведь посмотри, живут… Вместе живут все, по многу лет. И часто у самого края… ямы…

– Я их боюсь…

– Я их всех прогоню, кохана.

– Прогони их всех, Кузнечик.

Лиза смотрела, как ловко он зажигает костер от сигареты, как греет ее замерзшие ноги, как укрывает от прохлады вечера своей одеждой, и удивление брало: откуда в нем такое?

– Мой дед был моряком, капитаном. Он был очень уважаемым человеком, краснофлотцем. Когда он умер, палили в воздух на корабле, где он служил… А я мелкий был, лет семь, Маринка только родилась. Мы стояли на пристани, и мать везла ее в коляске на панихиду… И я тоже поднял пистолетик, у меня был, и пальнул пистоном вверх. Она, мать, размахнулась – и как даст мне в ухо… Тогда кончилось мое детство. Все сразу кончилось.

– А отец?

– Что тот отец… я его вообще не помню, дыра в памяти вместо него. Как корова языком слизала. Помню только, что мне идти в школу, а я на молочную кухню бегу и тащу эти всякие бутыльки… а потом за уроки. И так вился, падал уже… Мать тогда была красивая, ей-то было всего двадцать четыре года, когда родилась Маринка, я очень ранний. Совсем, то есть… Помню, как мы шли, а мать… у нее глаза же, видела, да? Это не те глаза, что сейчас. А те глаза были во все небо… так на нее смотрели мужики. И нашла же она упырка этого, ну как?..

– Да никто не знает, что нас ждет… – задумчиво сказала Лиза, подставляя к костру голые пятки, уже огрубевшие от хождения босиком.

– Ты похожа на мою тогдашнюю маму. Резкая ты.

– О, вот этого не надо только…

– Я о хорошем. В тебе есть какая-то сила, которая… заставляет хотеть того, чего хочешь ты.

– Это у всех нас есть.

– Не у всех, уж я-то знаю.

– Ты дитя природы.

– Я? – улыбнулся Глеб. – Как хорошо это звучит… Нет, это ты дитя природы. Лес и река – это твои родители, смотри, как они к тебе ластятся… В лесу сразу становится тихо, как ты туда входишь, потому что ты идешь в лес не вредить, ты идешь сюда, как в храм какой-то…

И Глеб, склонившись, поцеловал Лизины ноги. Она отдернулась от него, но особенно вырваться не получилось, потому что он уже дошел до коленок и начал щекотать ее за пятки.

Лиза уронила голову на сырой мох.

– Я хочу быть с тобой… – шепнул Глеб ей в самое ухо, – бери меня, даже если я умру, и ешь мое сердце.

– Я не питаюсь мертвыми сердцами, мне нужны живые… – отвечала Лиза, отводя с его лица светлую прядь. – И одного хватит.

Глава двадцать третья

Столбовая луна

Пока Сейм нагрелся, но не зацвел, идет пора ловить раков.

Лелькин брат Андрюха, Солдат и Борька Гапал со своей дурацкой кудрявой паклей на голове и носом, свернутым набок, постоянно торчали на пляже, напротив шпилька. Приезжали дачники, которым сразу же предлагались раки и теплая свежепойманная рыба. Ну и грибы: их продавали дачникам пьющие бабы, которые не ходили на буряки и вообще не работали. Некоторые еще торговали молоком и всякими творогами, ягодами и яблоками. На этот счет ничего нельзя было добыть матери Глеба. Она ездила в колхоз пороться*, сама видом не лучше этих буряков. Глеб не мог, подобно отчиму, беспробудно пить, оставив семью без пропитания. Он в любой свободный час что-то добывал.

Глеб пришел домой мокрый, от реки. Он так и нырял за раками и лазал по низкому берегу притоки с кимлей*, чтобы продать рыбы мурманчанам или питерцам. Он потратил на это занятие весь вечер после пастьбы и так упластался, что едва стоял на ногах, но, уже уходя с берега, повстречался с Григорьичем.

– А! Глебка! А ну, идем порыбачим!

Глеб вздохнул. Помог столкнуть катер в воду и погреб.

– Только недолго… мне б домой… уже надо, – сказал он, чувствуя, что у Григорьича так и свербит что-то ему сказать.

На середине реки, за шпильком острова, примотали катер за металлический крюк, торчащий из воды.

Голавль шел плохо, Григорьич несколько раз бросил блесну.

– Ни хера! – злился он, раскатисто вскрикивая над студнем отуманенной воды.

Громадные толстолобики так и перевертывались совсем близко, в лататье*, издавая весельный стук лопастями хвостов. Глеб курил, радуясь короткому отдыху, но стал уже замерзать в тонкой рубашке и, сев на нос, поджал ноги.

– Вы меня потащили… а я не рыбак… – извиняющимся голосом проговорил он, словно пытаясь сгладить напряжение, вдруг возникшее в катере.

– Поговорить хотел, – не глядя на него, бросил Григорьич, поправляя бейсболку, и добавил кислым голосом: – О Лизаветке.

– Луна-то столбовая, клева не будет, – кивнул Глеб.

– Ты мне тут про луну не заливай! Я уже и так все понял. Разве я не отец? Отец! Я все понял… Ну и что? Что вы собираетесь делать?

Глеб задрожал внутри и бросил окурок в воду.

– Ну, отвечай, что? У тебя же ничего нет! Ты никто. Думаешь всю жизнь в наймах проработать? Да? Так ей не надо этого. Ей нужна хорошая жизнь, как у старшей сестры, вон она замужем за новым русским. И нам помогает… и сама… А ты что? Ты чем нам поможешь? Голь же ты перекатная…

Глеб молча потянулся за второй папиросой. Пытаясь не дрожать, зажег спичку и затянулся. Григорьич продолжал:

– Вот представь себе такую ситуацию. Вот вы догулялись. Она принесла в подоле. И что я буду делать? Она с пузом, ты с хером собачьим. Сесть к нам на шею? Не получится. Кто вас повезет? Я? Тебе Москва нужна? Нет у нас той Москвы. Тебя мы к себе в квартиру не возьмем. Она себе найдет нового русского… нормального упакованного мужика, и ты разве сам этого не видишь? Она же… ну я не знаю… цветок!

Глеба начало подтрясывать еще больше. Он чуть не застучал зубами. Григорьич при этом разговоре делал руками жесты, хлопал себя по коленкам и чуть не утопил спиннинг. Голос его стал чужим, и все доверие Глеба к нему мгновенно растаяло.

– Чего ж вы тогда ваш этот цветок сюда привезли? – выдавил наконец Глеб. – На погибель, от этих? На нее уже весь райцентр спорит, кому она достанется. И Серега Пухов первый!

– Я сказал! – повысил голос Григорьич. – Сказал! Хватит этого мне вашего цирка с конями. Спорят они! Расставайтесь потихоньку, чтоб мне к осени ее спокойно отвезти домой! Без истерик ваших. Тишком-нышком, и разойдетесь. И не мутите мне воду!

– Странный вы мужчина, Борис Григорьич! Вроде как взрослый, а предлагаете что? Петлю на шею или камень с омутком? Вы ей предложите. Она вас… она вам скажет… разнесет, что щепы не соберешь. Она уже взрослая, и не надо ей заглядывать под юбку, что там с ее подолом. Это ее подол. Ей решать.

Григорьич глянул поверх очков:

– Чо? Это ты зачем мне сказал? Ты чего из себя строишь? Я отец. А ты лох деревенский, правильно Ленусь сказала.

Глеб молча встал в катере, бросил пустую пачку «Примы» на дно и, стащив с себя сапоги, перекинулся в ночную воду.

– Эй! Ты что! – испугался Григорьич, хватаясь за борт. – Глебка! Я же пошутил! Глебка! Эй!

Григорьич успокоился, только услыхав в тумане, охватившем реку, тяжкий тихий звук удаляющегося Глеба. Услышал, как он выходит из воды, как хрустит упавшими сучками у берега, поднимаясь на кручу.

– Глебка! Завтра пахать огород! – протяжно крикнул Григорьич, понимая, что наговорил зря, обматюкал себя с ног до головы и, свернув спиннинг, сел на весла.

* * *

Глеб не мог спать. Хоть он привык к коротким часам сна, но сейчас никак не мог сомкнуть глаз. Мокрая одежда высохла на нем нескоро, но он не думал о ней. Впервые ему хотелось закончить все одним рывком. Вон и слега* подходящая, и веревка, которой он сбатовывает* Реву на выпасе.

– И все кончится. Сразу кончится, – сказал он. – Я вообще ни для какого мира. Я никто.

Он слушал, как в загородке вздыхает собака, как коты идут мягкими лапами по шиферному забору, как подошла и залаяла лиса в ближних деревьях, и шелест травы, и шаги. То возвращался Григорьич.

Глеб, вместо того чтобы думать дальше, закопался в сено и заплакал. Он бы напился, но не мог: все спали и все в доме выпили еще накануне.

Лиза тоже не спала. Она слышала, как вернулся Григорьич. Как он ругался с матерью, долго и нудно что-то доказывая, эхал, охал, матерился. Стучал кулаком о стол, а потом затих, громко ударил дверью и ушел спать.

За ним пришла и Нина Васильевна. Она легла, и они оба мгновенно захрапели. Что-то было не то в этом разговоре. Лиза напряглась. Она хотела вылезти в окно и побежать, обнять Глеба.

Теплая ночь стрекотала кузнечиками и звала к себе.

Лиза знала, что Глеб и Григорьич были вместе на реке, но, видно, повздорили о чем-то. Но разве можно было представить разлад между ними?

* * *

Горькое утро наступило для Глеба. За ночь он так и не успокоился, а голова была как пустое ведро, в которое набросали камушков и ради забывы трясут его, издавая грохот.

Он сходил за конем к деду Купочке, приготовил плуг и шлеи, запряг коня и через прирезок Отченаша, где весело блистала ляжками окучивающая картошку Лелька, вышел в огород Бориса Григорьича.

Лелька махнула ему и снова отвернулась в бурьян. Обиду она ему еще не простила. Шаландалась с мужиками на баню, в бывший пионерлагерь, неделями ездила с заготовщиками пух-пера, в общем, вела обычную свою шалавью жизнь. А могла бы принять предложение Глеба и сейчас сидеть невестой, ждать осени. Но Глеб был счастлив, что Лелька отвалила и хотя бы не прибегает его терзать.

Было полседьмого утра. Солнце блистало с востока, вызолачивая и травы в полной спелости, и стену недалекого леса, живописно раскинувшегося вдоль крайнего огорода. Еще парила земля, и ее легкое дыхание, скомканное в блистающие облака, уже уходило грядами в горизонт. Птицы перепархивали с высоких цветов мальвы на цветы коровяка и, раскачиваясь, срывались с треском и писком и летели дальше, играя.

Глеб смотрел на покой села, на дальнее кладбище, обозначенное неширокой посадкой огромных тополей (которое так и называлось – «Тополя»), на колхозный заброшенный сад, где кормились яблоками теперь только кабаны и косули, и стена боли поднималась в его душе. До сих пор он умел лишь работать, а сейчас что-то вклинилось между заботами и тяжбой, и раздвигает плоть его, душу его, и проникает насквозь, и сажает на крюк, как жука-бронзовку для скорма рыбе.

Жизнь теперь казалась ему рыбой, для которой его поймали. Да что там поймали – родили, вырастили, готовя для жадного жерла.

Глеб погладил коня по опавшей спине, посмотрел на его ноги, сбитые в кровь и облепленные оводами. Время работы для сельских лошадей всегда самое страшное. Как он с такой болью в изъеденных ногах идет еще работать? Покорно принимая удары от леворуких и неумелых господ из Москвы, возомнивших себя вольными землепашцами…

– Пробачь мени*, Малыш, я не буду тебя бить и не дам никому тебя в работу… Сам буду пороться… – сказал Глеб, думая, что Малыш понимает его лучше на старом слобожанском языке.

Малыш грустно вырывал из утолканной земли стебли осота и жевал их без всякого удовольствия.

Прибежал опухший Григорьич.

– Мать борща наварила, после поедим, – он был злым, но быстро отходил.

Глеб сурово наряжал коня в многочисленные ремни, шлейки и подпруги.

– Я буду сам! – скомандовал Григорьич и завязал платок на голове.

– Старый конь борозды не портит. Глубоко даете. Вот я тут вам заложил на нужную глубину, – и Глеб равнодушно указал рукой на тяжелые колесики плуга.

– Ну должен же я научиться!

– Учиться вам уже поздно… этому знанию с детства приучают.

Григорьич плюнул в сторону и выхватил у Глеба ручку:

– А ну! В сторону!

Глеб отдал с усмешкой.

Конь стоял.

– А ну-ка, пошел! – рванул Григорьич и вонзил зуб плуга, наклоняя колеса в ломти черной как уголь земли, прошитые, словно белой шлёнкой*, корнями дремучего дерна.

Конь дернул и, переступая ногами, пошел, открыв почти беззубую пасть и почти сразу от натуги выгнув язык.

– Давай, давай, дохляк! – кидал плугом Григорьич. – Ишь, еле живой!

Конь шел, тяжело переступая, слишком медленно, чтобы это могло радовать Григорьича.

– Да что за херовина! Почему он тащится!

Наконец конь, тяжело фыркнув, пошел бегом, так что Григорьич еле поспевал за кидающимся вправо и влево плугом, вырванным из земли.

Григорьич бросил ручки и побежал во двор за черенком от лопаты. Скоро вернулся и приготовился уже огреть коня, но Глеб, увидав, что Малыш низко опустил голову и захрапел, поводя фиолетовым взглядом, кинулся к Григорьичу, подпрыгнул до его занесенной в ударе руки и вырвал черенок.

– Да вас самих надо… отмудохать по первое число!

Он забросил палку в заросли красной алычи-марабейки и сам взялся за ручку, поворотив коня по меже в начало пахоты.

Малыш, чуя добрую и опытную руку, пошел, загрузнув побитыми копытами в мягкой рыхлости почвы.

Григорьич, уперев руки в бока, стоял и смотрел, как Глеб, ловко попрыгивая, почти бежит за плугом.

– Вот цыганское отродье!.. И все у него так ладно выходит, за что ни возьмись… Небось, в детстве говно ел, не иначе.

* * *

Борщ хлебали молча. Лиза бегала с приборами, приносила хлеб, сметану, чеснок и резала луковичные головы на неумело толстые ломти.

– Вот знаете, когда мы хотим украсть коня, то выбираем в скирде* ему дом. Чтоб помещался. И там передерживаем день-два, а потом продаем…

– Цыганва, точно, – с восторгом сказал уже добрый Григорьич.

– Да! – весело добавил Глеб. – Спрячь за высоким забором девчонку – выкраду вместе с забором…

Григорьич сокрушенно налил по сто и опер голову о ладонь.

– Знаешь, а хороший ты пацан… Извини, что я так-то…

Глеб, улыбнувшись, взялся за стопку.

– Сказанного не воротишь, сделанного не вернешь.

Он выпил стопку и от усталости, горечи и тяжелых дум сразу опьянел.

– Закуси… – предложила Нина Васильевна.

– Нет, я первую не закусываю.

Лиза смотрела из-за дверного косяка, как просватанная невеста, и во взгляде поднималась буря негодования.

Глеб вышел из-за стола на ватных ногах. За воротами его окликнула Лелька.

– Привет! – подбежала она к нему. – Что, нажрался у москвичей? А говорил, что пить бросил.

– Нажрался, – согласился Глеб. – Шоб меня гриц взял…* да… иди-ка сюда.

Он ухватил Лельку за жирное плечо и, подтянув к себе, поцеловал в губы.

– Глебка, вернись ты назад… – промямлила она. – Ты же наш… наш…

Глеб отпустил ее.

– Нет, чупаха…* не ваш… Иди к черту.

И, ссутулившись, оступаясь, пошел домой.

* * *

Утром на нем лица не было. Он перескочил через ворота, когда все еще спали, и принялся полоскать косу оселком*.

Глеб уже привык, что москвичи долго спят, но это не мешало ему приходить и начинать какую-нибудь работу.

На звук вышла Лиза. Сложив руки под грудью, она выглядела чужой.

– Что, кохана, скажешь мне… – пуская дым, спросил Глеб, глядя на обитое жестью косье, а на Лизу не глядя вовсе.

– Дурак ты, вот что.

– Что ты дуешься? Что я пил? Да, я пил! И что?

– Я не дуюсь, – произнесла Лиза убийственно равнодушно.

– Надуешься размером с корову и лопнешь.

– Дурак.

– Что? Что-то не так делаю?

– Ты все не так делаешь.

– И что я должен делать? Что должен делать… работник, чтобы панночка была довольна? Что еще?

– Подумать обо мне и сделать что-нибудь.

– Что? – взбеленился от глупого перебрасывания словами Глеб.

– Поехать в Москву, учиться, работать.

– Кем?

– Ну…

– Ты подумай, кем я там буду, в вашей долбаной Москве.

Глеб откинул косу и подошел к крыльцу, положил руки на перила, а голову на Лизины руки.

– Ты же женщина. Должна за мной, как ниточка за иголкой. А нет? Нет? В Толпино мне предлагают работу. Председатель дом дает, я буду работать. А ты будешь дома… Родишь мне сына.

– Сына? Какого сына? Я только поступила учиться… – сказала Лиза и покраснела. Глеб сник и опустил глаза.

– Ты ж не сможешь жить без меня, – он отошел к будке Бима и, поймав его, почесал щенку теплый бок.

Лиза ударила по теплому месту, где только что лежали руки Глеба…

– Не тебе решать, как мне жить и смогу ли я!

* * *

Через Маринку он передал короткую записку: «В десять на карьере».

Что такое и как случается, что она бежит к нему?

Луна путается в ветвях. Тьма и тишина. Лес хрустит.

Его нет и возле ямы, и возле ложбинки у края карьера. Она быстро идет по самому краю, где сосны цепляются за жизнь корнями. И все равно падают вниз.

И вот он идет, объятием сминает ее шаг, перехватывает в талии и сжимает, разрывая пуговки рубашки, притискивает к сосне, и все сильнее его поцелуи, все шумнее дыхание, и сосна трясет хвоей, и за карьером тает голубая полоса вечера, обращая время в ночь.

Глава двадцать четвертая

Чертовы утки

Когда во всю неохватную ширь правого берега, еще похожего на девственную степь – с байраками* и ярами, с балками и логами, кривыми сопками и муравьиным кучками, – загорался вечерний свет, на Сейм выплывали рыбаки. Кто-то уходил на утлых лодках в сторону Юрасова, в затоны, в тишину зеленых вод, где под берегом тянулись сети, привязанные в укромных местах (чтобы вездесущий катер Рыбнадзора ничего не заметил). Кто-то, приякорившись среди реки, бросал удочки и спиннинги, трещал катушками, чмокал квоком в затоне, куда из зимовальной ямы выходили на звук трехпудовые сомы.

Жизнь на реке начиналась рано утром, когда выхухоли, ужики, бобры, норки и другие водолюбивые твари плескались и радовались спокойствию, а человек еще спал. К вечеру наступал апофеоз человека. Раколовы, водолазы с острогами, рыбаки, надзор, старики с куканами*, подростки с удочками и сачками, бабы с половичками припадали к берегу.

Праздных отдыхающих не было никого, не пришло их время. Время труда и заботы еще наполняло смыслом село. Редкие машины проезжали по дорогам, в выходные в лес валили грибники. Дети, взрослые, старики вытаптывали сухие пологи бора. Отработав в огороде – или на свекле, или в еще полуживом колхозе, или у арендаторов – местные жители отдыхали древним собирательством, охотой и рыбалкой. Правда, охота теперь стала удовольствием избранных. Но избранные, несмотря на охотничьи билеты, били все, что было им сподручно. Во время гусепролета, например, можно было выйти в ночи во двор и сделать несколько выстрелов: обязательно сверху падал гусь, а то и два. Птицы было много. Лес хрустел кабанами, заходившими в ближние огороды и сжиравшими падалицу яблок, груш и слив.

Григорьич фанатично любил рыбалку, ее покой и тишину. Несмотря на тот случай, когда Глеб был им обижен, с Григорьича сошла неприязнь. Он понимал ценность Глеба-работника. После дня возни со строящимся гаражом он все равно позвал его с собой, и на закате они вышли на катере в Гончарку, карим оселедцем* приросшую к синей, почти кобальтовой, «большой» воде.

Они смирно сидели на лодке, почти не разговаривая, думая каждый о своем – Глеб еще и о Лизаветиных взбрыках, – как вдруг раздалось кряканье в самых камышах.

– Глебка, там никак утка… у тебя где подсачик*… щас дичь принесем… – забеспокоился Григорьич и легонько гребанул веслом.

Глеб оказался у кормы, вглядываясь в сутемки.

– По ходу, это утка с утятами, – прошипел он. – Дикая, выводок.

– Так какого же! Лови их! – тихонько проговорил Григорьич.

– Идите вы! Лови! А вдруг это чужа утка!

– Давай, давай, я буду лодкой править, а ты лови!

И Глеб со смехом полез на нос катера.

Григорьич своим сдержанным сипением так напугал утку, что она, выскочив из камышей, принялась метаться по Гончарке вместе с выводком, в котором насчитывалось, наверное, штук двадцать утят. Глеб наседал сверху с сачком, а Григорьич, ревя водой, греб, маневрируя по спокойной глади и творя настоящую древнеримскую трагедию. Противником двурукого алюминиевого гладиатора была бедная утка с двухдневным детьми, похожими на вывернутые из камышовых поленец пушистые комки.

Перелопатив и взмутив воду до дна, переломав тростник и перервав стебли лилий в мелкие тряпки, они наконец прижали утку к берегу, половили сачком утят, закрыли их в брезентовой сумке и, довольные, побежали домой.

– Ма-ать! – издалека ревел Григорьич, подбегая с веслами.

Следом шел Глеб, оттирая кровь с лица, исцарапанного речным рогозом.

– Утка! Дичь! У нас теперь будут свои утки!

Нина Васильевна всплеснула руками. Выскочила напуганная Лиза.

– Ой, ну зачем? – крикнула она, увидав в подсачике сжавшихся в кучку утят и шипящую утку, распушенную чуть ли не до размеров индюка.

– Вот оно надо!

Глеб стоял в стороне, утирая лицо виноградным листом. Лиза, заметив кровь, побежала в комнату за ватой и «Левомеколем».

Пока Григорьич бегал по двору, ища утке новый домик, а Нина Васильевна густо поливала его словами, только с сомнением могущими называться комплиментами, Лиза и Глеб успели побыть вместе минут двадцать. Посмотреть друг на друга с отчаянным волнением, которое переросло в такое неодолимое влечение, что Лиза случайно уронила и потеряла в темноте «Левомеколь», и рана на щеке Глеба так и осталась без лечения, но зато он успел ее несколько раз поцеловать, прижав к груди.

– Лизка! Где тебя носит! Тащи фанеру из сарая! Да там, затыкнута за граблями! – грохотал Григорьич.

– Мужчину украшают шрамы… – шепнула Лиза, и Глеб тихонько пошел домой, будто его давно уже не было во дворе под виноградом.

С утками провозились до полуночи. Устроили им загончик, натянули сетку от котов, поставили еды, а наутро решено было даже вырыть маленький прудок и носить им ряску с Гончарки.

Но утро оказалось недобрым. Кто-то с раннего ранья начал сносить ворота матюгами и ударами.

– Ах вы ж клятые дытыны! Е… вашу Москву, вашу богову мать, шоб вас перетряхнуло, ах вы ж злочинцы и фулиганы! Не як неможно!

Утка в загородке истошно закрякала.

Всклокоченный Григорьич выпрыгнул на крыльцо:

– Шо такое? Кто горит?

– Я те погорю! К черту на сковороду тебя, короста! – раздалось с улицы.

Григорьич, разъярившись, вышел нечесаный и в одних портках.

Перед ним стоял сильно помятый дед Купочка в заломанной древней кепке, в пинжаке на голое тело и мешковатых штанах, заправленных в живописные носки. На ногах его рассветным солнцем поблескивали огромные галоши.

– Ну що, основался тут, щоб хозяйских утей воровать? Що, голодный, дать тебе на харчи? – ненавистно проговорил беззубый Купочка, сжав узловатые пальцы в кулаки, которые в молодости, видно, были вполне себе в ходу.

– Глебка сказал, что это бесхозные утки! Дикие! – нашелся растерянный Григорьич.

– Дикия! Нет туточки на реке диких! Мои утка с утенятами! Противу меня же пасутся на раске*, а спать идут домой! Ушат ты дырявой! Лысому черту тыя на рога! Ка зна що делаешь!

Сообразив, что, хоть и прошло достаточно лет с казачьих времен, нравы местных крестьян не особо изменились, Григорьич козырнул и извинился:

– Дед, прости, был не прав. Не знал.

– Энтот полоз* тебе нагонит с три ведра! – сказал дед, утирая трясущиеся от гнева оттянутые годами губы.

– Горемыкин-то?

– Ен! Исчо тот полоз клятущщий!

Тяжко вздыхая, претерпевая щипки и шипение, Григорьич посадил утку с хозяйством в садок. Стыдясь как ребенок и налив деду на пропой души чекушку*, еще раз извинился и пошел досыпать.

Кто, вот кто донес деду, как они вчера у шпилька охотились? Вот кого за язык потянули? Или это позорище наблюдали все рыбаки на речке?

– Э-эх… дяревня… – вздохнул Григорьич еще раз и через миг уснул.

Нина Васильевна тихонько сидела у стола веранды и чистила грибы, боясь ухохотаться и разбудить Лизу.

Глава двадцать пятая

Гыч

Глеб спал на сеновале целое лето. Там его никто не трогал. Приходящий теплым Адоль, всегда с ревом гоняющий домашних, не особенно любил по пьяни связываться с Глебом. Тот мог его запросто заломать и огреть чем-нибудь, их силы были равны. Когда же Глеб был в поле или на работе, Адоль мог разойтись и побить всех разом. Правда, он потом шкирился* по хатам, пока гнев Глеба достать его и поколотить не стихал. Словом, Горемыкиным и пану Белопольскому всегда было чем заняться на досуге. Поэтому огород – кроме чахлой редиски, сухоперого лука да рыхлых, изожранных личинками ушей капусты, изнывающих без полива, – «паны Белопольские» не садили и хозяйства не держали. Да и кому держать? Глеб вечно в наймах, Маринка нянькой при Яське, а больная мать лазает на коленках в буряках, полет колхозное добро за мешок сахара. Потом они его перегонят на самогон и продадут… А как Адоль родословную вспомнит – сразу пиши пропало. Он же чуть не княжеского роду, куда там ему работать!

Такой жизни, параллельной Лизиной – чистой и сытой, изнеженной и блаженно-беззаботной, – Глеб не хотел своей коханке.

Ему казалось, что вокруг только и говорят, что о нем и Лизе. Что, когда он выходит пасти, отщелкивая бичом дом за домом, принимая коров и телок в стадо, шушукаются все хозяйки. Сердце его клокотало от негодования, но вместе с тем и тянущая тоска время от времени смешивалась с глубоким и тревожным биением.

Он любил, когда дождило. Под капюшоном брезентового плаща можно спрятать лицо и подумать о своем.

Глеб стал думать слишком поздно, когда колесо страсти уже навернуло его на обод.

* * *

В самую жару из стада бежали бычок Мишка и три коровы – в лес, на острые травы. Глеб дежурил без подпаска и не мог немедленно завернуть их. Но при первой же возможности распутал Реву, млевшую в теплой луже у Ровца, и погнал в лес.

Неприятности начались почти сразу. Рева припала на ногу, коровы с бычком мычали от нападавших оводов, но выйти из лесу не могли, припершись в самый ветровал*.

Глеб, жалея Реву, слез, сбегал за гнедой лошадкой Вишней и погнал обратно в лес, где оставил Реву и уморенных жарой коров. Плеская своей громогласной плетью-пугой, он выгнал из лесу коров и Мишку, набил их орешником по бокам и поехал обратно, сам весь изрезанный и исполосованный ветками и травой. Вдобавок он потерял сумку с едой, просто забыв ее на сучке.

До вечера Глеб бродил по лугу, выискивая для Ревы травку, чтоб приложить к стесанной бабке*. Он разодрал свою тельняшку и замотал лоскутом рану на ноге лошади, чтобы кровососы не разъели ее еще больше.

Придя домой, застал заплаканную мать и молчаливую Маринку в углу.

– Что? Опять? Этот упырь?

– Опять, – пискнула Маринка, – боговал тут… мать стукнул… и меня вот… – она показала красную полосу надо лбом, прямо под шлемоблещущими, выгоревшими в чистое золото волосами.

– Убью, – сказал Глеб и побежал на веранду за штык-ножом.

Но мать, словно чувствуя дурное, спрятала в доме все ножи, молотки и топоры. Глеб, пробежав по селу, не нашел Адоля. Тот хорошо спрятался.

Глеб поматерился в окна самогонщицы и совершенно без сил пошел домой.

На дороге, напротив своего дома, стояла Лиза. Она чесала волосы расческой, и они, подволакиваемые ветерком, горели золотым медом. Глеб остановился, как перед явлением святого огня, которое он с бабушкой когда-то смотрел по телевизору, и ему впервые в жизни захотелось перекреститься.

Он тряхнул головой и, повернув ко двору, пулей побежал к ведру, стоящему у крыльца. Опрокинув его на голову, он еще несколько минут сидел на корточках, обтекая, тяжко дыша, жмурясь и ругаясь, а капли, сначала мелко и дробно, а потом тяжело и гулко падали на дно пустого ведра, пока он с грохотом не отбросил его ногой. Совершенно упав духом, плечами и вообще всем своим существом, Глеб пошел спать на колючее сено.

Любить ее было невыносимо, но не любить казалось теперь еще страшнее.

К концу августа на обуховском огороде в старой деревне выросла неполотая все лето картошка. Оставленный домик тоже звал его навестить. Там прошло несколько последних лет Лизы, когда она росла и расцветала, на глазах превращаясь из нескладного подростка в девушку, вполне понимающую свою красоту. Там, в старом доме, вымазанном кизяком и выбеленном известью, до сих пор оставались Лизины вещи, которые ей все лето хотелось забрать, но Григорьич никак не мог преодолеть двадцать километров между новым, серьезно затянувшим его местом жительства и старой, фактически брошенной, маленькой и теплой родиной.

Иришка, подруга Лизы, тоже уже на Мачухивке у бабули не появлялась. Бросила мир посиделок и подростковой болтовни. А как они резвились, готовились к «блядкам», у которых только название страшное, а на деле же просто прогулки сомкнутых девичьих локотков вдоль дороги… Иришка, видно, совсем закрутилась с малышом. Лиза иногда думала, как это, что у них за мир там, замужем? И ей становилось страшно и грустно, что и она могла стать уже хозяйкой в своем доме, мазать печь раз в год перед Пасхой, стирать шторы, трясти коврики-половички, кормить и обихаживать скот, скрипя вечными ведрами и звеня – такими же вечными банками, кастрюлями, корытами, ковшами, подойниками…

Да, а дети? Ну просто мрак!

Пора пришла косить гыч*. На самом деле это была высохшая картофельная ботва, будылья*. Обуховские радовались как дети, что приехали Григорьич и Лиза, да еще с «яким-то гарнэньким хлопчиком»*. Как Лиза ни старалась поменьше показываться на глаза бабушкам, через полчаса прибежали все, кто мог повидаться, как будто не видели ее не три месяца, а три года. Пришел и обиженный Васька, за лето сильно заматеревший и даже еще немного пополневший. На подбородке у него виднелась смешная, мягкая и редкая щетинка. Лиза пощекотала его по подбородку.

– Ну вот, уже броюсь… – покраснел Васька и отвел ее руку. – Я к тебе как-то еще приеду…

Он смерил Лизу взглядом, сунув руки в карманы штанов, и выдавил:

– Какая ты стала… фифа… раздалась даже…

Лиза пожала плечами:

– Но до тебя мне далеко…

– В другой раз приеду и не узнаю тебя…

– Да ладно, можешь не приезжать.

Васька метнулся домой и принес Лизе тряпичный мешочек.

– Это вот… я был в Ялте, подарок тебе. Возьми… – промычал Васька, увидал бегающего по меже с косой Глеба и выпрямил большие плечи. Он был похож на великовозрастного теленка. Лиза открыла мешочек и увидела браслетик из искусственной бирюзы.

– А, камень любви! – сказала она, вспомнив, как мать носилась со своей настоящей бирюзой в колечках и сережках.

– Типа того, – густо краснея, сказал Васька.

– Раньше надо было думать, – ответила Лиза, пряча браслетик в мешочек, а мешочек в карман толстовки.

– А это кто еще… у нас? Тот самый? – спросил с вызовом Васька, глядя, как Глеб таскает из открытого багажника пустые мешки и, присвистывая, поглядывает на Лизу с кривой усмешкой. – Я его видел! Пасет на Ровце! Борису Григорьичу помогает?

Лицо Васьки вытянулось и помрачнело. Он захлопал длинными ресницами, как любой недоросток, плохо справляющийся с крупным и неоднозначным чувством.

– Это наш… работник, Глеб. Он будет помогать косить, – нагло сказала Лиза, будто плюнув ему в лицо.

– Ясно, – крякнул Васька. – Поэтому «можешь не приезжать», да?

Лиза, будто извиняясь, улыбнулась.

Васька, потоптавшись у двора, ушел отчего-то очень озабоченный, сославшись на головную боль, а Лиза несколько минут посидела с его бабкой и пошла домой.

Глеб точил косу во дворе.

– Как ты в этих кустах жила, коханка, это же кущери настоящие, – подмигнул он Лизе.

– Да, теперь все здесь уже не такое… – вздохнула Лиза.

И тут, как назло, прибежал еще один древний ее воздыхатель.

Тринадцатилетний мальчишка по прозванию Мясушко, младший брат Иринки. Мясушком назвал его Григорьич за то, что на свадьбе сестры он метал мясо как подорванный и на вопрос: «А картошку почему не ешь?» – ответил: «А я только мясушко люблю!»

Вот так он и стал Мясушком.

Мальчик рос красивым. И джентльменом. Ему не с кем было играть, а Лиза иногда даже делала с ним уроки. Старшая сестра металась по женихам, пока не наметала себе живот и не вышла замуж. У Лизы не было никаких подобных интересов. Ей нравилось сидеть с Мясушком за учебниками и учить его считать яблоки и кирпичи. Он, узнав, что приехала Лиза, кинулся без всяких церемоний обниматься к ней, чуть не плача от радости, что увидел ее, и они ушли в дом, оставив Глеба одного.

Пока Григорьич бегал здороваться по соседям и искал компанию съездить вечером на плотину порыбачить карасей, Глеб выкосил весь гыч. Он был глянцевым от пота. Повязав на лоб свернутую рубашку, он опустил на шею подол, как житель пустыни, и с косой наперевес шел во двор, лениво кусая подобранное в садике белобокое яблоко. Дойдя до соседа Архерея, он зацепился с ним языком, и они стали трепаться обо всем на свете: о межени*, о дожде, о ссаном* лете, о цвялом* сене, о помидорах и гарбузах*. Потом он помог Архерею поймать гусака в ячмене, отклепал косу на его камне, наточил ему все ножи и снискал даже глечик молока из рук Архереевой супруги бабы Кати.

– Ой, – щебетала она, – откуда ж ты такой ладненький и добренький… хлопчик…

– Антоновский я, – отвечал Глеб, блеснув белозубой самодовольной улыбочкой.

После он пошел до другой соседской бабы, горбатой Юли, где помог ей стащить на хату табак и расстелить его. Ее внук Васька в это время лежал в своей комнате с плеером в обнимку, слушал «Мальчишник» и грустил о потерянной надежде на Елизавету. Баба Юля дала Глебу кусок вишневого пирога, и тот понес его Лизе. Открыв дверь, он увидел, что Лиза спит на полу, на красном ватном одеяле, подсунув под голову фуфайку, а рядом, голова к голове, обняв ее косу, спит Мясушко, как верная собака. Лиза так спит, будто она фарфоровая расписная куколка, но рядом лежит этот маленький подлец в шортах и майке, видимо притворяясь, чтобы во сне ее полапать!

Глеб сдвинул брови и надкусил пирог. Он тихонько притворил дверь и ушел в берег выкупаться в прудке. Пот лил с него градом.

Охладившись, он все же решил, что Мясушко слишком мелкий, чтобы ревновать к нему Лизу. Но Лиза его женщина, его, Глеба, так какого черта ее касается даже этот мелкий чамар?* Глеб копнул ведро картошки, вымыл ее у журавля и принес на крыльцо. Прибежал Григорьич.

– О, а это самое… – начал он рассеянно.

– Все, кончил. Идите гуляйте, пока Нина Васильевна вас не видит… Когда вам еще погулять да выпить? – сказал Глеб, вытрушивая чистую картошку из рубашки. – Елизавета пожарит нам картошки.

– А! Ну я пошел к Романычу, там у него дела какие-то… это самое… – суетливо затараторил Григорьич, – но очень надо, давно не видались, надо просто вот так…

– Идите, идите… Приходите только исть, колы вас там не накормят.

Григорьич, прихватив из машины купленную по дороге бутылку водки, потрусил к старику Романычу.

«Сейчас загляну: если он там… выкину за шиворот», – подумал Глеб про мелкого воздыхателя.

Он заглянул. Лиза сидела, сложив ноги уголком, и смотрела в маленькую книжечку. Она уютно напевала и водила концом косы по ладони.

От этого зрелища Глебу стало нехорошо, он прислонился к стенке.

– Спать где будем? – спросил он чуть хрипло.

– Вы там… а я тут, на полу… – не глядя ответила Лиза.

– А… ну иди, я тебя хоть поцелую, – шепнул Глеб с надеждой.

Лиза мотнула косой.

– Иди… там работы куча…

У Глеба перехватило дыхание.

– Слушай, голуба… И ты иди-ка, почисти картошки и пожарь ее.

Лиза метнула рассеянный взгляд.

– Картошку? Хорошо… Только дай мне ножик и воды принеси.

– Сама принеси, – рассердился Глеб и, хлопнув дверью, ушел на огород искать себе дела.

Лиза около двух часов возилась с картошкой. Пришел нетрезвый Григорьич. Они сели под навесом во дворе на старые лавочки.

– Эх, панночка, чего картошку недожарила? Сырая картошка!

Лиза с обидой вскинула подбородок:

– Я впервые в жизни это делала!

Глеб прыснул смехом.

– Вот дела, как телка родила…

Лиза взбешенно вскочила и убежала в дом.

Еще около часа Григорьич и Глеб о чем-то болтали, громко и смачно смеялись, о чем-то спорили, наконец, по-стариковски откашлявшись и отплевавшись, Григорьич пошел в переднюю комнату и завалился на диван, который не стали перевозить в Антоново по причине его дряхлости. Лиза помнила этот диван еще маленькой, тогда она перекувырнулась с него и больно ударилась головой о круглое основание советского торшера.

Глеб тихо зашел и сидел у стола, подвязывая распустившуюся плетку под свечой.

Лиза не спала. Натянув одеяло по самые брови, она судорожно дышала и ждала. А вдруг он сейчас зайдет, а там Григорьич… Дверей в обуховской хате не было, и каждый шорох слышался как рядом.

Но тут с улицы позвал мужской голос. Григорьич, загремев диваном, встал.

– Эх-ма, наверное, Жека… – трогательно произнес Григорьич. – Там же, они же… барана сегодня резали…

– Идите, дядь Борь, я сам сейчас отрублюсь.

Григорьич вышел.

Лиза замерла. Из-за окошек доносились голоса Григорьича и соседа дядьки Жеки. Они удалялись…

Кто-то ударил засовом ворот. Потом зашелестел ключами.

Завеска в комнату едва слышно приоткрылась.

Лиза выглянула из-под одеяла. Глеб медленно раздевался в темноте.

Только свет фонаря с улицы выхватывал его гладкое тело из тьмы.

– Тебе не странно, что мы уже месяц вместе, а еще ни разу не встречались в постели? Я даже не знаю, какая ты в постели, – сказал он, и от этих слов Лизе стало горячо.

– Думаю, что странно. Зато мы ведем экзотическую жизнь, – сказала она.

– Да… эти наши встречи… а вот этот мелкий… в следующий раз… пусть топит, пока при памяти. А то загоню его в воду и напиться не дам.

– Это смешно! Он же мальчик! Да и к тому же ты распугал всех кавалеров, а ради чего?

Глеб, склонившись, одним движением сорвал с Лизы одеяло.

– Ого! Да ты тут в чем мать родила! – как будто бы удивившись, сказал он.

И Глеб, набросив на голову одеяло, пополз к Лизе, зачем-то остановившись на полпути.

– И для кого мы разделись, кохана? – спросил он, выныривая у самых ее глаз.

– Ревность – чувство людей недалеких. Мясушку я вырастила…

– И выкормила… – прошептал Глеб, зарываясь в волосы Лизы. – Ты лучшая мать всех мясушек… во всех окрестных селах.

– Треплешься… много… – сказала Лиза, схватив его за волосы, но не больно, а стараясь еще сильнее прильнуть.

…Григорьич, вернувшись в ночи, ничего не заметил. А если и заметил, что на матрасе в передней комнате пусто, то виду не подал.

Глава двадцать шестая

Вдвоем

В первых числах августа им пришлось остаться вдвоем на два дня. Они остались.

Излишне говорить, что оба надолго постель не покидали. Лиза заперла двери, зашторила все окна и не включала свет ни днем, ни ночью. Вечером Глеб, покачиваясь и улыбаясь чему-то очень своему, опасаясь, что Лелька притащится в гости, тихо выходил во двор покормить кур и Бима. Лиза в этих кормлениях не участвовала. Она подогревала еду, оставленную матерью в холодильнике, бесшумно, на цыпочках, шелестя гривой, ставила чайник, хрустела крекерами в глубине и темноте дома. Глеб возвращался, и они снова теряли счет времени, белый свет, ночную тишину, осторожность, волю, правду, головы и сердца.

Все останавливалось в мире, как перед болевым порогом, когда хочешь и не можешь потерять сознание. Лиза училась быть новой – и медленной, как улитка, и быстрой, как ласка. Глеб учил ее этому. Не уставая и не теряя ни минуты времени, данного им на откуп.

Она понимала, что потом пройдут дни, месяцы, годы, возможно, десятилетия – не останется ничего. Время сотрет все, но, глядя на ямку над ключицей, на коленную чашечку, на запястье, на виски, на шею, на себя всю, она будет памятью тела помнить эти часы. Что там дальше, было уже неважно. Неважно, кто она и кто он. Просыпаясь ночью, зажигая свечу от зажигалки, видя утомленного Глеба, лежащего навзничь, будто она сама его убила наповал, Лиза хотела только одного: чтобы он отпечатался навек в ее глазах – таким, каким она знает его сейчас. И она бросалась в омут, трогала его, целовала, гладила, терзала, и ей не было стыдно и страшно.

– А вдруг… будет маленький… – с волнением задыхался Глеб, снова разводя ее руки, чтобы хоть что-то успеть сказать.

– Не будет!

– Сначала нам надо пожениться… – шептал Глеб.

– Какой ты глупый! О чем ты сейчас думаешь? Думай обо мне. Смотри на меня.

И она укладывала его ладони себе на грудь, словно созданную для них и только для них, словно она была вылита по форме для его рук, приносящих смерть и восславляющих жизнь.

Он, не думая, не мысля, предался этому жадному огню и уже сам не надеялся выйти из него живым.

Пусть все будет так, пусть свершится невозможное, но только пусть оно свершится.

Казалось, им не хватит дыхания жить друг без друга.

Лизе в эту единственную ночь между двумя днями приснился сон. Подошла незнакомая длинноволосая девушка (не она ли сама?) и взяла ее руку, перевернув ладонью вверх, и читала по линиям:

– Чем быстрее ты откажешься от него, тем лучше. Потому что он – твоя беда.

Лиза очнулась от Лелькиных петухов, перебирая эти нехорошие слова в голове и даже записав их в тетрадочку. В пять утра солнце уже поднялось над лесом. Мать с отцом должны были приехать сегодня.

– Глеб… открой глаза. Мы потеряли счет времени, – улыбаясь и выпрастываясь из своих запутанных волос, сказала Лиза, и тут же он схватил ее в руки и бросил в подушки, не пуская своим телом встать.

– Нет, нет… я готов… готов… – шепнул он спросонку.

– Что ты готов, к чему…

Глеб раскинул руки:

– Умереть. И ты умирай вместе со мной. Лучше не надо больше жить.

Лиза вскочила с постели, натянула сарафан и села заплетаться.

– Мавка*, – сказал Глеб. – Ты просто мавка, кохана. Я, наверное, уже умер и попал в рай. А тебе домовой косицу сплел, смотри…

Он нашел в ее волосах запутанную прядь и хотел затащить Лизу в постель, назад.

Лиза толкнула его голой пяткой.

– Пора воскреснуть. Постельное белье – в машинку.

Лиза взяла ведро и вышла на свет. Солнце еще не согрело землю и не извело в небо росу.

Лиза, чтобы побыстрей проснуться, пошла босиком до колодца. Она старалась не шуметь ведром, опускала его тихо, но шум вала все равно далеко улетал в чистой пустоте утра. Из леса на дорогу выгнал телят Гапал, проехал голубоглазый лесничонок Владик, осторожно кивнув Лизе. Гапал прошел за ним с пугой.

Со двора Дроныча и от Рядых вышли коровы и заспанные хозяйки: Шурка-Шкурка и тетка Людка с испанским лицом. Лиза несла ведро, но на полпути от колодца, напротив дома Лельки, Глеб – без рубашки, в одних джинсах – перехватил его. Лиза оглянулась. Обе соседки, опустив глаза, подглядывали, шумно балаболя на хозяйственные темы. Но как только Глеб перенял ведро у Лизы, увидав это, они скрылись за воротами. Глеб притянул Лизу к себе и с долгим поцелуем прижался к ней, вороша ее только что заплетенную косу.

Лиза уронила ведро. Опомнившись, она отскочила от Глеба.

– Здаров! – крикнул подошедший Гапал, потирая красные глаза. – Как ваше ничего? Где нонче пасти, братэлло?

– С пивом потянет! Гони сегодня под Обуховку и пусти их на то пастбище, где я был во второк*, чтоб они там все дособрали. А то есть там один… потерпевший… пасун, мать его… Пусть его бабы нахлобучат за то, что коровы придут порожние*, – отозвался Глеб и, подняв ведро, пошел до колодца.

Гапал, посвистывая, махнул Лизе. Та, обхватив озябшие плечи, стояла у двора.

Следом за Гапалом Глеб пошел запрягать Реву. День обещал быть жарким. С утра уже жарило солнце. Рева без настроения ржала тоненько и противно. Глеб посмотрел на нее и вздохнул:

– Ах ты, курва! Где ж ты скрестилась, сукина дочь?

Действительно, бока Ревы красноречиво раздулись. Глеб приложил к ее шкуре голову и сразу же отпрянул.

– Еще и двоятами понесла… Как же я с тобою теперь буду обращаться?

Он задал Реве овса и, приготовив воды, пошел до деда Тесленко за конем Градом. Град был очень строптивым конем, Глеб это знал. Но умел усмирить и Града. Не было такого коня или лошади в принципе, которых он не мог бы приручить к себе. То ли он слово какое знал, как думали некоторые, то ли просто брал терпением и жестокой выездкой. Тем не менее Град даже обрадовался возможности побегать по лугу.

Глава двадцать седьмая

Полконя

Но это было только начало утра.

Накануне Борька Гапал ударил бычка Мишку по бочине цепью. И привязал его к стене выгона, чтоб не убежал. Тот оставался у летнего загона привязанным все дни, потому что Борька заметил, как он пытается огулять телок. Да и бабы, приходившие на середнюю* дойку, стали замечать, что Мишка-де вырос и возмужал, чем угрожает их молодым телочкам, пасшимся вместе с коровами в одном стаде. К сожалению, да: Мишка вырос и стал взрослым.

Это раньше он был забавным теленком с томными глазами, с шерстяной вихрастой полосой на хребте, что говорило о его будущем нраве. Хвост тоже всегда стоял дугой – это и дало ему возможность пережить юность и остаться племенным для стада. Но теперь Мишка оброс новой шерстью, приобрел косматый горбик и полный ярой, молодой силы взгляд. Он стал большим, и его уже нельзя было просто напугать, он сам выбрал себе хозяина, и этим хозяином был не обидник Борька, а Глеб Горемыкин. Мишка хорошо запомнил Борькину цепь, хоть и что ему цепь: ерунда, колыхалка. А вот что-то в голове его коротнуло.

Глеб, проезжая мимо на Граде, внимательно оглядел Мишку. Мишка, сопя, опустил голову и оглушительно замычал, жалуясь.

– Опять накосячил, огульник чертов? Накосячил – сиди на цепи. Бил тебя Борис? Прально бил. Надо головой думать, а ты все ешь в нее…

Глеб шлепнул Мишку по покатому крупу плеткой, скорее, опять же, ласково, чем больно. Но, видимо, тот был уже со вчерашнего дня задумчив и подозрителен. Глеб погнал старого Града меж ямок и холмиков на пастбище.

Град плохо ходил под седлом. Приучая к седлу коней, Глеб их сперва гонял до потери пульса, а потом у него были свои методы доказать более сильному животному, что человек – его царь, но царь справедливый. Это никак не было связано с наказаниями, поэтому все животные, которые доверяли Глебу, никогда не были на него обижены. Мишка стал исключением.

Когда Глеб удалился с его глаз, Мишка двумя рывками вырвал цепь из полусгнившего дерева, третьим рывком сломал загон, поцарапал гвоздями грудь и пошел в стадо.

Гапал пас пешим, а Глеб объезжал пастбище на рысях*, чтобы теснить коров на обуховскую траву, и так отдалялся от Антонова на приличное расстояние. Он знал, где есть полынные латки среди трав и коровы, набираясь полыни, потом дают горькое молоко, а хозяйки ругаются. Поэтому приходилось с этим что-то делать: устраивать длинные перегоны – через речку, через валы заброшенной железной дороги – к чистой, едомой траве.

Глеб хотел отомстить обуховским за Лизу. А вышло все иначе.

Обуховское стадо, потесненное антоновским, выгнало супостатушек-коров на полынные латки, к ликованию Глеба. Но сам он тоже был в этой части луга нечасто, а она вся изобиловала прорезями долинок и словно отделяла этими хитрыми природными препятствиями один кусок пастбища от другого.

Град плохо знал местность. Но Рева больше не годилась для утомительной работы на пастбище. И вот, миновав гряду вала разобранной когда-то железки-одноколейки, Глеб заметил издалека, что в стадо бежит Мишка – и бежит не радостно. Град тоже это заметил и, зафырчав, стал рваться. Глеб достал плеть, чтобы ударить Мишку, если что, и напугать его, но Град встал на дыбки, скаканул вперед и понес по полю, закусив трензель. Отобрать трензель не получалось, и Глеб просто отдался скачке – старый конь быстро выдохнется. Но незнакомая местность таила много препятствий: кочки, глубокие хорьковые норы…

Мишка бежал наперерез.

«Неужели задумал остановить?» – мелькнуло у Глеба.

Град забежал в высокую резуху на берег реки. Со стороны пастбища разрядом бича отзывался Гапал. Глеб понял, что тот перенял коров на себя. Еще раз дернул трензель – и тут что-то невыносимо мощное, как чугунный шар, ударило сбоку, и Глеб выскочил из седла в болотную траву.

Град дико заржал. Что-то завозилось, засопело, послышался удаляющийся топот.

Глеб лежал какое-то время зажмурившись.

Через топот истошно ржал Град. Шелестела и шептала травяная поросль. Перед глазами ехал луг, небо с рваными облачками, кущери и кочки. От поспевшей взбитой травы летел пух.

Тряся ушибленной головой, Глеб поднялся и на шатких ногах, чувствуя острую боль в ребрах, подошел к Граду. Тот лежал на боку и ржал, болтая ногами. Из распоротого бока его ползли разноцветные кишки.

Глеб почувствовал, как кровь отходит от его лица.

Он не понимал еще боли удара, но, видя перед собой смертельно раненного дурачка Града, чувствовал, что сердце как будто стало мягким. Он расстегнул ножны и вынул своего Тёму, блеснув лезвием.

– Б…ская жизнь, – плюнул Глеб на сторону и, обойдя Града, зашел со спины и навалился на него, перехватывая нож покрепче.

* * *

Мишка был наказан вечным сажением на семиметровую цепь. Теперь Глеб сам приковал его.

Надо было искать телегу.

Гапал пас до вечера. Еще не успевший понять, что у него болит, Глеб поспешил на набережную договориться с ребятами о телеге. Чтобы Град, ставший просто мясом, не пропал.

Договорились, что мясо приедут забрать как можно быстрее. Это имело смысл в первый час, иначе дед Тесленко не простит: он и без того уже чуть не прибил его дрыном.

До речки было недалеко, но Глеб не мог принести воды.

Раздевшись, он разделывал Града прямо на траве. Он был в крови с ног до головы. Не такое это простое дело – разделать старого коня, к тому же одному, а надо было еще закопать внутренности и снятую шкуру. Иногда, подавляя тошноту, Глеб выходил из травы. Глубоко дыша, он оглядывал пастбище, своих красно-коричневых Зорек, замечал плащ Гапала и, немного успокоившись, что коровы под присмотром, возвращался к топорику и ножу.

– Зачем, зачем я в такую даль заперся… Не сиделось мне на Песках…

Слепни и оводы тучей вились над маленьким бранным полем. После бессонных дней и ночей Глеб чувствовал в голове нарастающую тяжесть.

Тяжело дыша, в рубиновых перчатках крови, он сложил мясо на чистой траве и пошел к реке. Предстояло еще выкопать яму. Глеб упал в воду, сразу ставшую красной, тут же оттолкнулся ото дна и лег на пересыпь, песком оттирая лошадиную кровь.

Он не любил связываться с кониной – слишком много сил отнимали эти операции, – но тут еще навалилось чувство вины, хоть он и понимал, что невиновен. Оба они – только жертвы чьего-то небрежения. Да чьего?.. Не на Гапала же злиться…

Отмыв кровь, Глеб заметил, что три пальца на правой ноге покраснели и опухли. Он дотронулся до них, и боль, набирая обороты, пошла вверх по кости. Глеб застонал, ударил по воде ладонью и замер на несколько минут.

Прибрежные камыши шелестели сухими лезвиями. Вороны, почуяв мертвое, осторожно клохтали над ивами и, шумно скребя крыльями воздух, летели к бедным останкам Града. Вороны здесь были настоящие, старики-красавцы размером с крупного петуха.

Глеб приподнялся на руках, оглядывая себя.

– Какая мне теперь работа… – прошептал он. – Ах ты ж, божевильный Мишка… А я, в косую меня строчку, недоглядел…

– Кузнечик… – дохнуло с берега поверх его ругани, – что случилось…

Глеб сглотнул, не оборачиваясь. Хотелось зарыться в песок, как личинке ручейника.

– Уйди! – сказал он громко. – Як тебя сюда принесло!

– Я тебя искала на Песках…

– Уйди до дому! Николы мне!

– Борька сказал… Я на Вишне… я каталась, а вас там не было, и я… по следам поехала… а что тут…

– Пробачь, кохана.

Лиза разглядела на голой спине Глеба широкий красный след, наискосок идущий вниз от шеи.

– У тебя на спине рана, ты упал?

Глеб вздохнул, вымыл лицо и согнулся, задрожав от боли в ноге и ребрах. Лиза не уходила. Она впервые видела его страдающим отчего-то. Губы Глеба дрожали, сквозь загар проступала бледность. Он по-чужому взглянул на ее волосы, красиво убранные в две косички, на черный с белыми цветами сарафан – с широкими, вечно спадающими лямками. Взглянул – и не увидел.

Неугомонная Вишня была привязана за ветлу.

– Сбегай до Борьки, – слабо сказал Глеб, хромая по траве до кровавого пятна. – Позови его сюда, а сама возьми пугу и последи с часик за коровами. Они Вишню знают. И тебя вроде бы тоже… Они не разбегутся, тут некуда.

– А ты…

– А я тут чутка убился.

Лиза вскрикнула.

– Не блажи. Беги до Борьки. Надо, чтобы он побежал за телегой, я договорился…

Лиза заплакала, но слабый голос Глеба напугал ее так, что слезы мгновенно просохли. Она побежала к Вишне, подняв сарафан, иногда оглядываясь, как олениха, потерявшая в зарослях своего олененка.

* * *

Ах, как забавно получилось тогда с этим разнесчастным Градом!

Отцову телегу давал Серега Пухов, добрый человек. Он и прибыл вместе с Корявым и Кочетом забрать мясо. Полуживой уже Глеб помог погрузиться на чистое сено и приказал ехать прямо к деду Тесленко. Сам же, едва доволочившись до Бориса и Лизы, подогнавшим стадо к Пескам, упал под дерево и заснул.

Лиза уехала домой, отдав пугу Борису. Справлялась с коровами она неплохо – потому что раньше пасла в очередь с Васькой за его двор. Только тогда она пасла пешей, а тут на лошади…

Она уехала, думая, как бы Глеб не сломал себе что-нибудь…

Глеб спал, завернувшись в плащ, и казалось, что он проспит так несколько суток.

Выехав на асфальт, Пухов со товарищи встретили татарских строителей – шабашников на «пазике», третий месяц делавших ремонт в старом здании школы.

– А! – нашелся Пухов. – Хотите парной свежины?

Татары радостно дали им денег и выпивки и, отгрузив себе полконя, погнали дальше веселые.

Пухов хитро улыбался. Корявый ржал. Только Кочет как-то въяве представил, что будет с ним, если Горемыкин узнает правду. Конкретно – кого он пришибет первым и кого протащит за конем, привязав за какую-нибудь очень нужную часть тела.

– Ребят, может… не надо… – мямлил Кочет, пока разговорчивый Пухов считал деньги, сидя на телеге.

Но Пухов, размахнувшись, треснул ему оплеуху:

– Да мне замочить этого гада Горемыкина – что ложку меда слопать! Девку у меня увел? Ага! И не впервые!

По оконцовке деду привезли только полконя.

– А где… где… ешшо! – заорал дед, хватая грабли.

– Это ты у Горемыкина спроси! Пропил и пьяный на Песках валяется! – крикнул Пухов, отъезжая.

Дед, пожевав цигарку, решил не идти на Пески. Уже смеркалось. Но Глеба пообещал не то что убить, а уж покалечить точно.

Глава двадцать восьмая

Любовь, что ли?

За неделю Глеб и Лиза виделись два раза по несколько минут. Она приходила к нему, совсем немного болтая через окно, и, увлекаемая набегавшими соседями, вскоре исчезала. Зайти в дом к Белопольским ей было стыдно.

У Глеба было чувство, что весь мир на него ополчился. Прибегала Лелька с протертой смородиной, суетилась в доме, пока он отлеживался с забинтованной ногой и затянутыми полотенцем ребрами. У него не было сил даже выгнать ее.

Мать постоянно шарилась по соседям, а Яська умучил Маринку, шагу не давал ступить. Его нужно было регулярно чем-то кормить, и Глебу так или иначе приходилось вставать и готовить для младших.

Судя по всему, Глеб сломал два или три ребра и пару пальцев на правой ноге. По ночам страшно болела спина и грудь, так, что если он и засыпал, то от усталости. Но дергать из полотна лета хоть мережку* недели, терять золотые дни, было невыносимо.

Чуть стало лучше, Глеб поднялся и поплыл с Лизой в затон, где можно было скрыться от вездесущих местных глаз. Там, в тишине, под треск стрекозиных крылышек, Глеб целовал ее, и спокойная река плескала о гулкий алюминий обшивки катера.

Лизе казалось, что лето вечно. Она не замечала, что лилии перестали высовывать из воды пышные белые головки, что вылетели аистята и стало втрое больше ласточек над рекой.

Лето убывало.

Река согрелась и заплыла рощами кошуры*. На мутной поверхности колебалась пленка пыльцы, через которую выплескивала белобокая рыбка и падала, извернувшись, полным счастья жизни кульбитом.

Мать и отец занимались домом, садом и огородом. Лиза изредка помогала полоть, ходила за водой, брела в магазин, непременно заворачивая в лес напротив дома Глеба, когда видела, как он сидит у колонки под молодой вишней и что-то вечно чинит.

Он выбегал на ее потаенный свист и, схватив за руку, тащил в подшерсток леса. Иногда они заходили за моховые, словно бархатные, холмы, в глубину, где высились настоящие корабельные деревья, ровные и прямые, и оттого приговоренные к скорой вырубке.

Глеб садился на мох, а Лиза в его ногах, и они смотрели друг на друга бесконечно долго – так долго, что и сосны, и небо с обрывками облачков, и шум ветра становились отдельным миром.

– Я раньше боялся леса, а потом пообвык. Лес – это стихия. В нем ты и никто, и его часть, и он будет, когда нас не будет. Вот от нас не останется ничего, а он так же будет пахнуть смолой и хвоей, подогретой солнцем… – говорил Глеб, заклиная Лизу растворяться в лесной колыбели.

И она вглядывалась в его тинистые, озерные, русалочьи глаза – зеленоцветные, как стеклышки битых бутылок: коричных, изумрудных, салатовых. Смотрела на губы с красиво прорезанным рисунком, чуть округлым к уголкам рта и оттого в вечной полуулыбке. Нос, тонкий и прямой, слишком изысканный для местных жителей… Гладила соломенные, местами почти белые от солнца, немного волнистые на макушке волосы.

А он целовал свежее, полное белизны юности лицо, желтоватые глаза, тонкие, словно нарисованные полутенью, губы. В нем не отзывалось ничего, кроме горечи и отчаяния, когда он пытался представить, что будет, когда закончится лето. Они оба не хотели об этом думать.

– Вот полетят белые мухи*, – сказал он однажды, когда они сидели в лесу, – и ты оставишь меня…

– Я не оставлю тебя, пока буду дышать, – тыкаясь в его грудь, шептала Лиза, – а если и уеду, то вернусь… Только ты будь сильным и жди меня.

– Боюсь, что придется выбирать одно из двух. Быть сильным – или ждать тебя.

Как-то они шли по лесу за руки и встретили возвращающегося из райцентра дядьку Женьку Рядых, отца Лельки. Лиза поздно бросила руку Глеба.

– О-о-о… да у вас любовь, что ли? – присвистнул хмельной дядька Женька.

Глеб ничего не сказал. Лиза застыла на краю зеленой лужи, поправляя лямку сарафана, кивнув, пока старый Рядых проехал домой «обрадовать» неслучившуюся невесту.

– Ну все, теперь все будут знать, – сказал Глеб, сплюнув. – Этот разнесет, как сорока на хвосте.

Лиза покраснела:

– Может… забудет?

– Да для них каждый чох – событие.

Другой раз, когда они сидели, обнявшись, под деревом, в глубине леса мимо пробежала Ирка Шубышкина с двумя шубышатами.

– Чей-то вы расселись… Обнимаетесь тут! А ну вас кабан какой увидит, – усмехнулась она, отводя завистливый взгляд.

Глеб погрозил ей пальцем, и Ирка убежала.

В конце концов они потеряли всякую осторожность, не в силах уже сдерживать чувств. Смешались медь и золото, и они сплелись, казалось, навечно, чтобы искрить во все стороны, ослепляя других и не понимая своей обреченности.

Приходя работать к москвичам, Глеб приносил цветы, которые рвал бесконечными кустами. А на заре, проезжая мимо со стадом коров, перекидывал букет во двор, ударяя бичом, чтобы Лиза сквозь сон услышала его привет.

– Лизунчик! Твой Кузнечик едет… – вздыхала, смирившись с происходящим, Нина Васильевна. – Красавчик, а? Ох, бедный красавчик…

Он был слишком непохож на местных с их прической «ресничка» и акающим говорком, выводящих Лизу из себя простотой и грубостью. В Глебе было много редкого. И воспитание, и удаль, и отчаяние, и невыразимо-хрупкая красота, скрытая в жилистом ловком теле, и трогательность, и характер, который Лизе пока еще был непонятен…

Но вот в Москве она его не видела. Это как можно было его оторвать от матери-земли? От всего этого – лесного, речного, песчаного, плодородного, – перерезать невидимую пуповину, через которую происходило его дыхание здесь… Нет, не видела его Лиза. Не являлся он ей начищенным до блеска мажорчиком на крутой тачке среди орущего сигналами московского проспекта. Не показывался сидящим среди тополиного пуха в кафе на Чистопрудном. Его стихия тут. Только так.

Пока его не было рядом, Лиза снова становилась птичкой: бегала с соседскими ребятами по лесу, купалась и каталась на велосипеде. Но Глеб добавлял во взгляде такую томность, что с его приходом все птичьи свойства слетали напрочь.

* * *

Казалось, все становится на свои места. К Лельке забегал Борька Гапал, тоже носил цветы и подженивался. Слухи и сплетни, самые всевозможные, носились по селу. Маринка и Ватрушка подглядывали и подслушивали, но никого это не волновало. Ребята тоже перестали подъезжать к дому Лизы. Все уже знали, что она «занята» и не стоит даже пытаться отбить ее у Горемыкина. Он хоть и молод, но своего не отдаст.

Еще в июне Нина Васильевна познакомилась с дачниками, жившими у самого кордона, и тучная, с мужской стрижкой Лариса иногда заходила выпить чаю с шумным внуком Арсением. Теперь эти дачники уехали и оставили Нине Васильевне ключик от дома, чтобы за ним был присмотр.

Ключик с красной, как из сказки о Синей Бороде, ленточкой висел в связке над входной дверью.

Как-то вечером Григорьич застал Нину Васильевну плачущей. Она шелудила горох, и слезы текли по окраинам ее крылатого острого носа.

– Чего ты, мать? – спросил он удивленно.

– Лизавета-то наша … совсем выросла… Смотри, уже и парня завела. А ты хоть знаешь, что она с ним… гуляет?

Григорьич понуро сел на табурет.

– Знаю. И что теперь, мать? Дите выросло, надо понимать… Они сейчас умные, может, не принесет в подоле…

– Умные! Жалко! – с подвыванием продолжила Нина Васильевна. – Растишь их, растишь, а они потом…

– Ночная кукушка дневную перекукует, мать, – вздохнул Григорьич. – Успокойся, сама такой была.

Нина Васильевна хотела что-то возразить, но, утерев слезы, глубоко задумалась и даже улыбнулась кокетливой улыбкой.

– Да… Да… Лучше и не вспоминать. Лучше не вспоминать!

* * *

Как-то Нина Васильевна официально заявила, что разрешает Лизе и Глебу играть в карты у москвичей и немного протапливать сыроватый дом.

К концу августа ночи стали прохладнее. Глеб мог в любых условиях зажечь костер, но и он уже не спасал от лесного холода. В доме дачников было намного теплее.

И они протапливали, а пока огонь, раздуваемый тягой, гудел и бесновался в печи, Глеб и Лиза могли хотя бы лежать под одеялом на диване.

– А ты знаешь, если нас засекут здесь, мне будет стыдно! – шептала Лиза, водя сонными пальцами по груди Глеба.

Глеб улыбался:

– Ты пропахла костром, как Жанна д’Арк…

Сколько километров прошли руки Глеба по телу Лизы в те прохладные ночи, оба устали считать. Но через несколько дней вылетели последние ласточки, и стало совсем тревожно.

Глава двадцать девятая

Прощание

Москва для Глеба была туманней комаровского луга после третьего Спаса. Он почему-то думал, что Лиза поживет там несколько дней, разочаруется во всех разом и приедет назад. Поэтому прощаться Глеб не хотел.

Еще он сильно удивился, когда в райцентре на базаре его встретил военком, поцокал языком и сказал:

– Глеб Горемыкин, а вот про тебя мы и забыли… Ну, ничего! От армии и от любви человек никуль не денется!

Забывали и других. Детей всяких местных шишек и тех, кто засылал на откуп свинью или быка – по местному обычаю. У Горемыкина не было свиньи или быка. Да даже если б и были, он бы выбрал армию. Потому что… вдруг он будет служить в Москве?

Но все равно поник окончательно. Если до того Глеб ярохвостился* и строил планы, то теперь все больше думал… и не предвидел ничего. Если его и заберут в армейку, то весенним призывом. А там что будет, кому известно? Может быть, пусть заберут.

* * *

Походы в лес прекратились внезапно – одним звонком.

– Пусть приезжает, хватит там быкам хвосты крутить! Учиться надо! Вы тоже, доделаете дела и вернетесь! – кричала Ленусь в трубку, и почтарька Любанька внимательно слушала, чтобы доложить всем новости.

Нина Васильевна поникла. Она только завела кур и подросших гусят. На огороде еще стояли огромные вилки капусты, поеденные по краям бабочкой. Яблони грузли шафранными, багряными, малиновыми сортовыми яблоками.

– Ленусь, пусть поедет отец, привезет Лизку… и назад. Мы будем тут до холодов, а потом приедем, – сказала Нина Васильевна робко.

Как бросить Бима? А недостроенный сарай и гараж? Мужики кроют крышу, варят металлоконструкцию под виноград, да и картошка на обуховском огороде еще не выкопана…

– Ладно! Тогда с отцом мы передадим денег! А то вы там, наверное, все потратили! – кричала Ленусь.

Нина Васильевна кивала. С деньгами было трудно. Григорьич, оказавшийся никому не нужным военным прокурором в отставке, временами устраивался на работу в охрану или водителем, но долго не удерживался. Нина Васильевна, стесняясь жить за счет дочери и богатого зятя, покорно сносила обиды.

Лиза в отчаянии собрала вещи в рюкзак и перед отъездом ходила сама не своя. Глеб зашел вечером, чтобы проститься покороче, но они зачем-то пошли на плотину потрогать воду с плит.

Для Лизы это было ритуалом: трогать воду и слышать, как она по всей ширине реки шумит, падая в воронки, и разбивается всклянь*, образуя бело-желтую плотную пену.

К реке шли молча. Глеб не знал, что говорить. Весть об отъезде обвалилась на него, как стена рухнувшего дома.

Вокруг не было ни души. Фонарей в селе насчитывалось только три, и они прошли под светом всех трех, по всем улицам. Позади осталась лесная Боровка, береговая Маниловка, Середовка, Корчаковка, Бессаловка и Слободка, и уже шумел БАМ. Старый мельничный пруд, примыкающий к Сейму и реке Ломовой двумя боками, давно уже не отражал колесо мельницы, которую разобрали еще до войны. Теперь в его тухлой ряске плавала только луна.

– А мельники все колдуны… Они могли наслать на тебя сухоту или чесотку… – сказал задумчиво Глеб, кивнув на лунный косарик*.

– Да… а тебе, я так понимаю, только и надо того. Чтобы мы стали Петром и Февронией наших дней и умерли в один день, а после еще переползли в один гроб.

– Я такую тюфту не слыхал, – отмахнулся Глеб. – Книжки не мое, ты знаешь. Я перестал читать, когда бросил школу и первый раз украл коня из вишневского колхоза.

Лиза улыбнулась с чуть заметной горечью:

– Что завтра делать будешь?

– Працу*.

– Пасти?

– Да. Идем реку трогать.

Глеб взял Лизу за руку, и они пошли по бетонным плитам, служащим дорогой к БАМу.

От реки уже заметно несло холодом. Прелые листья, упитанные дождями, пахли как отваренные яблочные шкурки, а днем они так же выглядели, устилая передний полог леса.

Все враз стало ярким и светоносным, даже малые кусты бересклета в лесу жарко горели оранжевыми букетами. А как хорош был орешник с теплой желтизной овальных листиков!

Глеб сел на камень и потух.

– Что мы будем делать?

Река прибавила воды и теперь тихо проходила шлюз, урча водоворотами.

Лиза потерянно глядела на вышедшую из ветел луну.

– Хоть топись, – вздохнул Глеб и, поймав Лизу за руку, притянул к себе. Она набросила вторую руку ему на плечо.

Глаза его отблескивали. Лицо в темноте потеряло цвет и выглядело как мраморное, оглаженное резцом скульптора.

– Жди меня, Кузнечик.

Они сидели неподвижно, пока их не пробрал холод.

Медленно бредя обратно, Лиза задержалась под фонарем. Легкие пушинки, кружась в белом отсвете, сталкивались и вились, не имея пути и цели. Словно боясь земли и уже отвыкнув от неба.

– Белые мухи… – сказал Глеб, прислонясь к фонарю.

Григорьич и Нина Васильевна любили вставать и ехать на Москву в муторную тяжкую рань, когда голова еще удерживала сон.

Лиза не спала до утра. В тумане бессонницы она закрыла глаза и провалилась в смутный короткий сон, наполненный звуками домашнего быта: шорохом сумок, топаньем ног, скрипом и хлопками дверей… Во всем этом она плыла с Глебом на лодке – через заросли Гончарки, в чужое место, где среди облаков реяла паутина, а у полуденного солнца не было сил подняться.

«Ты отучишься, станешь адвокатом, откроешь свою контору, увидишь мир, найдешь себе крутого парня, не черт знает что…»

– Черт знает что! – бубнил Григорьич, вынося вещи. Лиза спала одетой, с рюкзаком у головы.

Она с большим трудом поднялась и пошла, в облаке волос, вчера перепутанных Глебом, пахнущих его «Примой», – чистить зубы и умываться под ледяной водой уличного рукомоя. Так же, совершенно без эмоций, Лиза влезла в машину, забросила рюкзак на заднее сиденье и еще раз взглянула на улицу.

Улица выгибалась серпом, но отчетливо были видны крыши домов вдоль леса и их окна, глядящие на восточную сторону. Все дома здесь были повернуты к реке, на восток, и все входы были с востока. Это была удивительная традиция старых поселенцев – строиться на старом месте по обычаю дедов. Поэтому в виде улиц и их планировке не было несогласия и разрозненности. Все было четко и обыденно, как у всех. Разве что более работящий крыл крышу железом, а то и черепицей, что значило: на века. Народ победнее крыл тростником и соломой, мазал хаты навозом и белил известью, а полы не стлал – набивал глину. До сих пор таких домов оставалось на селе два, и в одном из них жили Шубышкины.

Так Лиза прощалась с улицей, потому что, когда она вернется в другой раз, уже не будет той Лизы, которой она сюда приехала.

Глеб вышел со двора в тумане. Он тоже не спал.

Он оделся, умылся, кинул в холщовую сумку хлеб, три сваренные в мундире картошки и луковицу. Повесив на плечо волочащуюся по земле плеть, пихнул калитку. Остановился, достал из кармана куртки беломорину и постучал ей по ладони.

Провода вдоль улицы натужно трещали, гудели, свистели, захлебываясь тысячами маленьких птичек. Это вылетели ласточки и теперь в восторге жизни и тепла поют и пищат как могут, лишь бы петь и пищать, – оповещая весь мир о том, что они подросли, встали на крыло и теперь готовы хоть в Египет…

«Вот и все. Больше и жить незачем», – подумал Глеб, но, услыхав шум заводящейся машины, дрогнул.

Он сел у колонки, чтобы не упасть от странного ощущения уходящей из-под ног земли. Заныла болящая нога и едва зажившие ребра. Из-за поворота хорошо виднелся дом Лизы, и вот кто-то вышел на дорогу. Это она – блеснула своей золотомедной чешуей и стоит, смотрит в его сторону, бросив руки. Глеб выдохнул облачко табачного дыма, и среди этого дыма и видение, и выехавшая машина, и сама его надежда растаяли почти сразу. Он посмотрел туда, где была она, но ее больше не было. Глеб обмер и, пока догоревшая папироса не опала ему внутрь сапога, обжигая ногу, не мог подняться.

Но улица просыпалась, и ему нужно было идти туда, мимо их двора, чтобы забрать корову лесника Клоуна, и корову тетки Шкурки, и Лелькину корову… Глеб встал и поднял плеть, вспоминая их вчерашний разговор.

Нет, это еще была не осень. Не прощание. Но лилии уже закрылись и пошли ко дну свернутыми луковками, похожими на зеленые фиги.

Накануне он нашел Лизины бусики в лесу, собрал их на леску, маленькие и большие клубочки лунного камня, но все равно их не хватило – может, потерянные бусины растащили сороки или сойки. Глеб помнил эту историю со слов Лизы: когда она покупала бусики, тетка в магазине сказала, что лунный камень «на взаимную любовь».

Когда она потеряла их в лесу? Глеб отдал ей бусики в последний вечер, а до того несколько дней хранил их во внутреннем кармане. Доставал на пастбище, смотрел через них на солнце и думал, что они счастливее его, что прикасаются к ее шее каждый день и каждую ночь. Отдал их Лизе, и та благодарно улыбнулась ему.

– Поехали со мной… – спросила она как бы между прочим.

– Не могу.

– Почему? Не хочешь? Я все придумала… мы с тобой будем жить у нас… Пока… У нас есть где жить.

– Глупая, у меня даже паспорта нет.

– Как… нет паспорта? – оторопела Лиза.

– Нет, и все дела.

– Почему – нет?

– Не сделали.

– Но ты же уже сам мог себе сделать…

– Мать у меня так и есть гражданка Украины. Когда мы уезжали, мне было двенадцать, через два года я бросил школу и пошел работать к арендатору.

– Что ты делал в четырнадцать лет… у арендатора?

– Неважно, – отмахнулся Глеб.

– Но… паспорт!

– К ляду паспорт.

– Но ты же без паспорта не человек, не гражданин…

Глеб засмеялся.

– А! Вот ты как заговорила, кохана!

Лиза опустила глаза.

– Может, это и сложно, но нет невозможного… я поеду, узнаю…

– Ты скатайся, коханочка, скатайся до Москвы.

– Хохол ты, мазныца…*

– А ты москалька.

Лиза обняла Глеба:

– Я прошу тебя ждать…

Глеб поцеловал ее в полузакрытые глаза:

– Ты слышала, кто-то говорил, что расстояние убивает маленькую любовь и укрепляет большую… Этим вроде как все сказано, можно теперь проверить.

– Ты умный, ты можешь учиться и быть человеком.

– Больше не могу, – ответил Глеб.

Они обнялись, прижимаясь друг к другу. На веранде не было двери, и в любую минуту мог войти кто-то из родителей. Глеб стащил Лизу на пол, чтобы не скрипеть и не шуметь рассохшейся тахтой.

– А если зайдут… – шепнула Лиза. – Что ты делаешь…

– Пофиг, пусть заходят…

Лиза хотела бы, чтоб он остался до утра, но он не мог. Это было бы открытым неуважением, да и наглостью, впрочем, которую уже все и так оценили. Перед рассветом они расстались у калитки.

Глава тридцатая

В Москве

Лиза плохо умела притворяться. Она считала это преступлением против самой себя. Увы, приходилось идти на это преступление, чтобы избежать вопросов.

Она никого не впускала в душу, никогда не жаловалась и не ныла. Всегда доверяя в лучшем случае только бумаге, где могла написать что-то скрытое и тайное. В других случаях у нее не было собеседника. Наедине и с радостью, и с болью она сумела выработать четкое мнение не только о себе, но и обо всех других. И мнение это не колебалось с приходом новых авторитетов, значений, успехов или достижений. Нет, на Лизу нельзя было влиять. Она пропускала через себя любое влияние, как песок пропускает воду, а мусор и шелуху сбрасывала. Но не в этот раз, когда она оказалась лицом к лицу со взрослой жизнью. Теперь она должна была решать – да не что-нибудь, а судьбу человека. И ей нерадостно было губить.

Ужас охватывал ее от этой мысли.

Эта недоразвитая взрослость, когда ты вырос телом, но еще остаешься в закрепощении семьи, без средств, на дневном отделении вуза, которому теперь придется отдать четыре года жизни… Новая жизнь, как ни крути, настигла, поймала, и к ней тоже надо будет привыкать. Отесывать себя. Но как же это сложно! Особенно после такого лета…

Лиза зарывалась лицом в подушку, и все, что могла придумать, – это казнить себя за то, что где-то там остался прирученный человек, верный ей до последнего вздоха, который будет умирать с ее именем, но, кажется, не отдаст ее никому. Эта печальная мысль была и приятна, и страшна. Рыцарь, маленький принц, парень, продолжением руки которого является двадцатисантиметровый нож. Ее прекрасный парень.

В Москве Ленусь потащила ее в салон. Оттуда Лиза вышла похорошевшей, убранной, ухоженной девушкой. Ей накрасили ногти на ногах и руках, подкоротили посеченные концы волос и высветлили пару прядей на макушке. Ленусь одела ее в хорошем дорогом магазине, чтоб Лиза ехала поступать в презентабельном виде, а не как «сельская шалашовка с гнездом на голове». Лиза поехала в центр, на Никольскую, на собеседование.

Она шла по чернощитовой брусчатке Красной площади и смотрела на свои накрашенные ногти на ногах. Нет, не может быть, чтобы это было с ней. Как далек теперь тот мир, где она колола ноги о шишки, убегая от муравьев.

Сейчас она могла учиться только в коммерческом вузе, и Мишуня обещал заплатить. Обещал, что там, на учебе, она найдет себе «реального» пацана и выйдет замуж. И переедет к нему. Круто же!

Из-за нерасторопности и оторванности от реальной жизни к учебе Лиза относилась несерьезно. Сдав документы и побеседовав с администратором, она витиевато поехала домой, чтобы как можно дольше погулять по городу, где не была несколько месяцев.

В квартире никого не было. Духота стен стесняла после вольного лета, но радость все-таки снова забила ключом. Развернув проспект, данный в институте, Лиза пробежала глазами текст. Обучение начинается с первого октября, значит, она поедет назад! Туда, в свой лес, к своей реке, к своей свободе.

Григорьич пришел из магазина стройматериалов с новой электропилой.

– Ну чего, панчежка, как успехи? – спросил он.

– Я еду с тобой! Еду! Учеба только через две недели, что сидеть тут!

– Отлично. Но я послезавтра только еду. Побудешь тут денек сама?

– Побуду! – кивнула Лиза.

Тем более что Ленусь купила ей компьютер. CELERON3 на базе «Пентиума». С сорока гигабайтами памяти! Лиза еще зимой сопротивлялась этой мучительной компьютеризации, но для учебы компьютер был необходим. Входили в жизнь интернет с карточками по пять и десять минут, почтовый клиент «Бэт!» и чатики. Начиналась новая эра, и Лиза села со всем этим разбираться, пока никого не было дома.

Отец поехал в Бирюлево проведать приболевшего брата. Ленусь – к подруге на дачу, отмечать день рождения Мишуни. Лиза впервые за долгое время осталась одна.

Она не понимала ровно ничего в документах «Офис», в создании презентаций и настройке интернета, и поэтому тупо рисовала в формате БМП картинку Меловой горы.

Зазвонил телефон. Наверное, это Глеб!

– Привет, зая! – сказал на той стороне давно забытый голос. Это звонил Филька, в которого Лиза была влюблена, когда училась в театральном.

Тогда он ее особо не замечал… Только однажды на репетиции зацеловал до синевы. Закрутились в занавес, целуясь, оборвали его и рухнули…

– Привет, – почему-то неожиданно для себя обрадовалась Лиза, – ты можешь ко мне зайти, у меня тут компьютер… завелся!

– А! Наконец-то! И ты к нам! В секту прогрессивных технарей! Приду и «Винамп» установлю, музон слушать.

– Ну, неси, а то я же вообще ничего не понимаю, а мне надо разобраться… что и как… А то я потом уеду до октября, приеду прямо впритык к учебе.

– К какой учебе?

– Ну, я поступила на следователя…

– О боже, моя милая зая! Ты себя решила загубить! – застонал Филька.

– Да, верное слово, – улыбнулась Лиза. – Но хотя бы будет интересно… Странгуляционная борозда… Компрессионная асфиксия…

– И что, как? Сейчас прийти?

– Сейчас уже ночь почти, – Лиза оглянулась на сиреневое небо.

– А какая, на фиг, разница? Я на ласточке!

– Ну приезжай, – уверенно произнесла Лиза. – Давай сейчас. Завтра, может, некогда будет.

Филька жил недалеко, на одну станцию метро ближе к центру, к тому же у него была машина. Он приехал быстро, потому что пробки еще не начались и дороги были относительно свободны. Лиза открыла дверь, и на нее упал куст белых роз, за которыми она не сразу увидела Фильку. Тот за какие-то месяцы как-то вырос и возмужал. И почему-то позвонил ведь ей… И отчего-то же поймал ее дома…

– Мне твоя сестра сказала, что ты сегодня приедешь, – сказал Филька. – Я же звонил пару недель назад.

Филька был уже совсем чужим, но вместе с тем родным. Высокий, огромный, правда, тоже светловолосый, как Глеб, но вьющаяся длинноволосая прическа делала его похожим на рослую деваху. Филька не хотел стричься, поэтому ходил как бабай, в джинсах на голое тело и в драных футболках, чтобы выглядеть побрутальней. Но его лицо с округлыми щеками и курносым носом, чайные грустные глаза и припухшие губы все равно выдавали его совсем еще юный возраст.

Лиза повела его в комнату и махнула рукой на чудо техники:

– Вот. Смотри… Видишь, какая я стала современная? Победил меня прогресс.

– Ого! – воскликнул Филька, чуть сутулясь от своего роста. Он содрал с себя футболку и кинул ее на кровать Лизы.

Лиза вздрогнула.

– Жарко у тебя, – сказал Филька, ногой поддернув под себя крутящееся компьютерное кресло, и, как настоящий профи, уселся к клавиатуре, быстро защелкав по ней большими белыми пальцами. На его спине красовалась свеженабитая татуха в виде двух дерущихся уроборосов[10].

– Ой… какая у тебя татуха… – прошептала Лиза. – Можно потрогать?

Филька повел плечами и замер над клавиатурой:

– Да, но осторожно. Укусят.

– Я не боюсь… пусть кусают, – Лиза провела пальцем по петлям змеиных хвостов.

Филька дал Лизе посмотреть и потрогать его спину.

– Твои-то, родаки, где? – будто невзначай спросил он.

– Батька… отец… уехал к брату.

– Что ты делала там… в своем колхозе? Сестрица твоя тут так уж прям на эту тему веселилась… Говорила, что ты любишь экзотические места. Но, по-моему, эта ваша деревня – не экзотика. Или как?

– Ну как сказать… там было очень круто. Я многому научилась.

– Ага… – протянул Филька, прикрывая глаза. – Вот что!.. И как твое лето прошло?

Лиза улыбнулась и убрала руки.

– Мое лето еще не прошло, – сказала она.

Филька толкнулся ногой и развернулся, схватив Лизу за талию:

– Вот я посмотрю, что ты теперь будешь говорить.

На Лизу внезапно напал страх. Такой страх, как будто она сейчас стоит перед стеной огня и нужно войти, обязательно нужно, хоть и горячо, так горячо, что ресницы уже горят.

Филька встал, забросил Лизу себе на живот и, пройдя несколько шагов, повалил ее на кровать.

– Мир сошел с ума, и мы вместе с ним, – сказал он, быстро стащил с себя джинсы и спешно освободил Лизу от лишних деталей одежды.

– Что… что ты делаешь, я же… компьютер, зачем… уйди, Филька… а как же…

– Фигня! Ты же сама… этого… хотела… – и Филька зажал Лизе рот своей нежной ладонью, не знающей ни косы, ни топора, ни ножа с рукоятью, обернутой полоской бычьей кожи.

* * *

Да, вот она – пустота всего. Блаженная пустота. Есть же пустота космоса? Вот она.

Филька сидел перед компьютером и настраивал программы, ловко шуруя пальчиками по клавиатуре. Из колонок орал Кобейн.

Лиза лежала ничком на подушке, как утонувшая Офелия, запутавшись в своих вспотевших волосах, и не могла пошевелиться от стыда и боли.

Сегодня она узнала, что такое предательство. А сколько еще впереди такого, что она узнает? С ужасом – или, что еще страшнее, – без ужаса. С холодным сердцем.

Филька сидел голым и курил «Житан», красиво сбрасывая пепел в экзотическую ракушку, которую Ленусь привезла с Ямайки. В ней, наверное, до этого момента жил океан. Везде живет океан, пока туда впервые не сбросят пепел.

Лиза лежала молча, прикрываясь только волосами.

– Ты красивая, зая. И раньше была красивая, а сейчас еще лучше стала. И что я раньше так не влюбился… – говорил Филька своим бархатным голосом, проникающим во все глубины и даже за.

Лиза молчала.

– Конечно, целоваться ты не умеешь, но это фигня! Чего ты грустишь?

– Я не грущу, я думаю…

– Хорошо тебе? Да вижу, что хорошо… Сейчас станет еще лучше.

И Филька нырнул под одеяло.

– Если захочешь снова переустановить «Винду», зови, – прощаясь, сказал Филька, уперев руку о стену прихожей. – Ты классная, мы потом созвонимся, да? Октябрь наступит… Вот тогда зажжем!

– Зажжем? – переспросила Лиза, уже далеко пребывающая в своих мыслях.

– Да, я тебя научу, – завязывая «мартенсы», сказал Филька.

– Чему?

– Всему крутому, что мне нравится, а, как следствие, тебе тоже это понравится. Ну, врубилась?

– Да… – чуть не плача сказала Лиза, – поняла… Иди…

Филька попытался ее приобнять, но она, как дикая белка, отскочила.

– А, ну да… а то останусь… Чмоки…

И побежал по лестнице, гулко удаляясь и напевая своего любимого Курта.

* * *

Глеб чувствовал, как в нем что-то горит, не сгорая: то ли мольба сквозь километры, то ли горькое колдовство. Он лежал и бил кулаком в стенку буфета, стесывая костяшки. А прошла только одна ночь и один день.

Лиза виделась кометой, уходящей за горизонт. Да, она есть, но ее не видно уже: она там, за горизонтом, захлебываясь московской ночью, пьет с Филькой водку, и Григорьич в своем Бирюлево не едет ее спасать, потому что рассказывает брату про то, как он с работником воровал уток.

Нет ничего, кроме нее. Ни света, ни тени, ни листвы, уже блистающей всеми оттенками плюсовой температуры.

Горе. Выше всех облаков горе – и не вздохнуть.

* * *

Второй день в Москве Лиза провела с сестрой. Они ходили играть в бильярд, в боулинг, в аэрохоккей. Притащилась подруга сестры с парнем Алешей. И все трое зависли в кафе при клубе. Подруга сестры много шутила на скабрезные темы, Ленусь все время ее останавливала, но, выпив немного, стала тоже открыто подкалывать Лизу.

– Вот наша Лиза, любит экзотов… Всяких подбирает. Чем страшнее, тем лучше.

– А тебе важен размер, да? – спросил Алеша и внимательно посмотрел на Лизу.

Лиза покраснела.

– Уж конечно. А этот, как его… твой лох! Как его зовут? Двойное такое имя… Петр и Павел… Фрол и Лавр… Борис и… Глеб! Глеб!.. Кошмарное имя, – продолжала Ленусь. – Кролики. Все лето протрахались.

Вконец уязвленная, Лиза аж подскочила.

До дома было недалеко. Толпы молодежи гуляли по улицам, из окон пятиэтажек раздавалась пьяная ругань, смех, какие-то живые, смешные, мелкие звуки. Все, как всегда, жило, мечтало, печалилось и радовалось.

Отец уже спал. На столе стояла тарелка с холодными макаронами и сосиской. Лиза надкусила сосиску и подумала:

«Как же легко делаются глупости… Самые страшные преступления».

Она бросила сосиску и пошла во вчерашний раздрай своей комнаты.

Завтра ехать.

Утром всю дорогу Григорьич учил, распекал, требовал и грозился.

Это до того опротивело Лизе, что она не стерпела:

– Останови машину! Ну, чего ты от меня хочешь? Все случилось как случилось, зачем об этом говорить, какой смысл? Высади меня, я пойду обратно, в Москву!

– Коза! – ревел Григорьич. – Вылупила зенки – и на частокол! Демоническая женщина! Мечта поэта! Как можно было… Да он теперь опозорит тебя!

– Пусть, – сказала Лиза уже спокойнее. – Мы просто с ним ходили, дружили, с чего вы взяли еще что-то… Не собираюсь я обосновываться в вашем колхозе «Червоно дышло».

– Ну хорошо тогда, если просто дружили, тогда я спокоен. Тогда и мамочка наша не помрет от расстройства, инсульта какого-нибудь? А?

– Да хватит! Я сейчас об учебе думаю.

– Ты там себе заведешь кого-нибудь, я знаю, и опять, опять начнутся любовь, морковь, кровь… – снова разгорячился Григорьич. – Не смей там!

– Зачем ты тогда меня везешь назад? – спросила Лиза в упор.

Григорьич примолк.

– Надо.

– Да зачем?!

– Ну, я боюсь оставлять тебя одну в Москве… пока Ленусь не переедет к нам.

Лиза замолчала. Перевела взгляд на бегущие за окном машины, начинающие желтеть деревья. На самопальные кресты погибших на дороге, внезапно бросившиеся в глаза.

– Когда они переедут? – промолчав около получаса, спросила она.

– Они купили квартиру, делают ремонт. Пока мы с матерью поконсервируемся тут, на природе. А они поживут у нас, приглядят за тобой. Да чтоб ты ничего не наколбасила!

Лиза опять замолчала. Деревья кончились. Начались поля. Пышные поля, желтые, спелые. По ним двигались вдалеке, испуская пылевые облачка, меленькие насекомые комбайны.

– Ясно, а как долго они будут у нас?

– Не знаю… может быть, долго. Но нам-то что! Живи и учись, они будут за тобой смотреть… Ну и… мы будем звонить.

– Понятно! Значит, никакой личной жизни у меня не будет. Прикольно…

– Розы откуда дома? – закипел Григорьич.

– Это не мои. Это Ленуси.

– Да, наверное, мои…

– Я что… несвободна? Дом – тюрьма?

– Тюрьма, ты слишком резво за гуж взялась, детка… – отрезал Григорьич, и дальше они ехали молча.

Глава тридцать первая

Возвращение

Первым, кого они увидели, только въехав на улицу, был Глеб.

Он ехал откуда-то со стороны леса – с Борькой Гапалом, на велосипедах. Причем Глеб ехал на Лизином. Видимо, взял его у Нины Васильевны. Ветер ставил дыбком Борькину паклю на голове, кудрявую и бело-серую, как залежалая вата.

Глеб кинулся к машине, облокотился на открытое Лизино стекло и просунул руку поздороваться с Григорьичем. Он был одет в непонятного цвета майку и вечные джинсы.

– Приехали… я уж думал… – начал Глеб, пыхнув дымом в салон, так радостно, что Лиза вжалась в сиденье.

– Ладно, Глеб, нам некогда, мы тяжело ехали. Отдохнем, тогда…

Григорьич поехал дальше. Лиза чувствовала щекот в ногах. В голове пульсом била кровь.

Она знала, что Глеб поймает ее сразу же, раскусит на раз-два. Не страх, а другое чувство примешалось к вине. Что-то пошло не так. Глеб был другим.

Он пришел вечером, еще не стемнело. Принес букет белых крупных астр и положил его на перила крыльца. Лиза услышала натянутый разговор во дворе. Григорьич беседовал с Глебом про работу, про огород, про погоду. Пора было убирать лук.

– Иди, там твой этот… – сказала Нина Васильевна, входя к спрятавшейся в дальней комнате Лизе.

– У меня голова болит.

– Что, даже не выйдешь?

– Не знаю.

Нина Васильевна вышла, и Лиза закрыла лицо.

Она так сидела минут пять, вжимаясь в кресло, пока кто-то не тронул ее. Лиза вздрогнула и открыла глаза. Перед ней на одном колене стоял Глеб.

– Вот видишь, ты даже не вышла… – улыбался он, и морщинки разбегались от его глаз.

– У меня голова болит, – начала оправдываться Лиза, стараясь не глядеть на Глеба.

– Как съездила? – В его голосе сквозило подозрение.

– Все хорошо.

– Я чуть не умер здесь без тебя. Идем.

– Куда?

– Раньше ты не спрашивала – куда, шла, и все дела. В лес… в наш лес.

– В лес… Нет, я устала. Голова…

– Ах, голова… Сейчас я полечу твою голову.

И Глеб, поддернув Лизину юбку, поцеловал ее коленку. Но даже в полумраке комнаты он заметил, что у Лизы на коленке красное пятнышко. И на второй коленке оно тоже было. Глеб ничего не сказал, только вскинул глаза на Лизу. Губы его чуть улыбнулись, а ноздри вздрогнули.

– Мама с папой зайдут, – оттягивая юбку, испугалась Лиза.

– Не зайдут. Они пошли к Отченашу в баню, их Фаина позвала…

Глеб взял Лизу за запястья и дернул к себе так, что она свалилась на него сверху.

– Отпусти меня! – взмолилась Лиза, сдувая с лица волосы. – Я прошу тебя, я умоляю тебя… Не надо…

– Вот как… я от тебя таких слов не слыхивал, кохана… Очнись уже… Тут я… Твой Глеб…Только твой… А ты-то – моя?..

Лиза снова попыталась вырваться, но Глеб сильно ее держал, и ей не нравилось это.

– Ну что ты вырываешься, это бесполезно, знаешь ведь…

– Я хочу… Я тебе должна что-то сказать. Я тебе хочу сказать, что…

– Молчи, – прошипел Глеб и закрыл ей рот поцелуем.

Лиза сникла, обвила его шею руками, и словно прорвалась плотина, вода пошла крушить бетон и камень.

«Посмотри, как изменилась природа, пока меня не было. Ласточки собираются улетать. Смотри, больше нет лилий, отцвела кубышка, превратилась в зеленые сосочки, шиповник стал алым, орехи созрели, цапли ушли в далекую пойму, и скоро совсем не будет ничего, ничего, только тишина, темнота, и одни звезды сменятся другими, морозными, покосилась чаша Медведицы. Мы выпьем холода…» – думала Лиза, но боялась произносить все это вслух.

Под лодкой журчала теплая вода мелководной Гончарки. Тростник пел от ветра, собирая в себя все томление наступающей осени, всю ломкость новой жизни, приходящую на смену доброму тугому лету, когда крепли стебли и чесали мимо стада гусей и лебедей. Когда ястребы летали низко над рекой, подцепляя кривыми желтыми клювами зазевавшуюся рыбу.

Они гнали лодку на осеннюю стоянку к прикрепам. Катер украли за те три дня, что Григорьич и Лиза были в отъезде. Григорьич был вне себя от ярости. Он рвал и метал. Но было логично, что катер увезли и сдали на цветмет: все-таки умные люди к катеру строят гараж. Но Григорьич был еще не совсем обтерт новой обстановкой. Не ожидал он, что местная алкашня будет воровать его сети и раколовки, а добытых раков и рыбу продавать дачникам… А потом еще и чистить плохо закрытые дома.

Лиза сидела на корме, Глеб на носу. Она куталась в шерстяной свитер Глеба, который он очень любил и почти что не носил. Бабкин подарок.

– Знаешь, – сказала она, когда они вырулили в чистую протоку, ведущую из озера к большой воде, – я думала, что буду любить тебя… Никогда не думала, что такое скажу…

Ее слова утонули в подступивших слезах.

Глеб подруливал веслом, вода вихрилась и закручивалась в колечки.

– Я тут подумал, что мне нечего тебе подарить на память. Совсем нечего. Вот, только это.

Он снял с себя крестик, совсем простой и порядком ношеный, и надел ей на шею. Лиза снова залилась слезами, которые Глеб все сцеловал.

Когда Лиза пришла домой, Нина Васильевна случайно увидела Глебов крестик.

– Ты сошла с ума со своими любовями! Все! У тебя совсем нет мозгов! Это его крест, а ты наперла его на себя! Ему нести свой крест, а тебе – свой! Немедленно отдай!

Чтобы избежать еще большего скандала, Лиза побежала отдавать крест. Глеб сидел у колонки и переплетал рукоять плети новой оплеткой.

– Понятно, – ничуть не удивился Глеб. – Был бы золотой да новый…

Лиза, вздыхая, протянула подарок. Глеб взял и нацепил его на шею с тяжелым вздохом:

– Добре… Своего креста я врагу не пожелаю. А тебя, кохана, все равно какие-то силы охраняют. Иначе б ты не была ведьмой.

– Я не ведьма… Я не умею колдовать…

– Да, и целоваться не умеешь.

Глава тридцать вторая

Птицы

Начались главные работы по уборке урожая. Ненасытные, выбеленные известью прямоугольные зевы погребов принимали в себя все, что земледельцы наработали за четыре месяца страдной поры.

Глеб вертелся у Отченаша, Григорьич поймал его на меже:

– Поедем в Обуховку.

– А Лиза? – обрадовался Глеб.

– Да только перепашем и вернемся.

Глеб немного осел. Но подумал, что после работы, в которой он забудется, он непременно снова зайдет к ним в дом, сядет за стол как свой, и она будет подавать ему что-нибудь, склоняясь каждой своей ложбинкой, – и даже обрадовался.

Они приехали в Обуховку, где ему безмерно были рады все соседские бабки. Набежали глядеть, обнимали за шею, улыбались беззубыми ртами и радовались, как какому-то светлому пятнышку среди серого вечера.

В Обуховке еще доживал уклад: там на Престол пекли булки с маком, а на Сдвиженье – козульки* с творогом. На Коляду, на Щедрый вечер, да на Василя* приходили мальчишки «засевать», обычно осыпали просом или ячменем двор и самих хозяев – на изобилие. А если не было мальчишек, то одна из бабок, самая молодая, обсыпала двор и людей. Златозубый Архерей сидел перед двором и выбирал стамеской из цельной дубовой колоды новую макитру* с видом священнодействия.

– На що тебе макытра, дид! – рассмеялся Глеб. – За мак сейчас садят, законы же такие…

– Що мени ихневы закони! – отвечал дед, косясь на Глеба. – Закони перепышуть, а макытра дуже нужна!

Глеб присаживался на корточки возле старика, они заворачивали самосад в «Голос района» и затирали про прошлую жизнь на селе.

Почему-то ни у кого из стариков не было чувства, что сейчас идет совсем новая и тревожная историческая эпоха. Они жили во вневременном пространстве, уже рождаясь деловыми и старыми. В это их пространство ложились древние умения и смекалка, ловкость и цельность, оборотливость и немногословность и много чего другого, что сейчас в русском человеке уже почти вымерло. Не было в их сознании ни вождей, ни моды, ни мнений, ни пропаганды. Они выносили бытность свою безропотно, с тех времен, когда жили еще под панами. В укладе здешней жизни из нового было только электричество, да и то с шестьдесят шестого года. До этого учились при керосиновой лампе, а для другого электричество было не нужно.

Как бы они тут ни жили, при царе или при президенте, ни вид, ни спокойный образ мыслей их не поменялся, за исключением нанесенной извне шелухи, которая все равно не освободила бабок от платков и не заставила местных мужиков носить шорты. Под страхом смерти они бы не сделали этого.

Но неминуемый слом уже висел над всеми сельскими жителями, и приходила страшная мысль о том, что они последние. Последние знающие земляную и полевую работу, последние, кто держал в руках конопляные холсты, последние, кто стирал золой и мыльнянкой, последние, кто мазал хаты лошадиным навозом, кто таскал с паев вязки сена, косил отаву, сидел голым задом на земле, проверяя срок посадки…

Век согнул их, но не сломал. И спасти все это, удержать и преумножить могли только наследники, которые еще в семидесятые годы стали стаями рваться прочь из села, побросав родителей. Нет, не наследники они старой жизни, крестьянскому простому быту, не наследники они этому живому, но иссякающему ключу. Они все стали причастны к гибели того, что спустилось с неба вместе с молотом, серпом и мерой пшеницы в старородящем огне, когда люди не знали даже Бога.

* * *

Григорьич привел коня, и следом Романыч принес справу*. Глеб не дал Григорьичу пахать, живо припомнив первые его борозды и обматерив почем свет.

Ржавый зуб плуга с серебристой окраиной взрезал уже затянувшийся портулаком* огород. Григорьич смотрел свысока, но не без удовольствия, как, совсем небольшой, Глеб рядок за рядком проходит огород, идет к нему, улыбаясь своему труду, ясный, как начищенный золотой рублик. Ах, сколько бы он смог, если б у него была хорошая работящая жена, мудрая мать и добрый отец… Григорьич даже чуть было не уронил слезу, в глубине души принимая Глеба как своего сынка, которого у него тоже никогда не было, – а вот он явился, ровно такой, какой сейчас нужен.

Но Григорьич вернулся. В этом году, раз уж пришлось остаться в деревне зимовать, нужно было завести еще хозяйство. Перед отъездом в Антоново Григорьич у добрых соседей взял птицу на развод.

Взяли три гуски и гуся, пятерых курей и петуха, трех утей и утака.

Глеб на прощание обвел глазами комнатку, где они переночевали с Лизой. Без нее эта комнатка выглядела как пустой склеп. Закрыв хату и тепло распрощавшись с бабушками, Глеб и Григорьич, спрятав птицу в мешки и в багажник, поехали восвояси.

На полдороге птицы, словно очнувшись, стали грохотать в багажнике.

– Дядь Борь, надо посмотреть, что там… – сказал Глеб, – останови.

– Да ты гляди, как развезло дорогу… не встанешь… – вцепившись в руль, проговорил Григорьич, руля своей новенькой «волжанкой». – Надо это место гнилое проехать. Глянь ты, как мы вперлись в это болото…

Хотели срезать путь между двумя селами и попали на пойму ручья Бляховец, и оттуда уже нельзя было так быстро выбраться, для заднего привода «Волги» на раскисшей грунтовке было сильно много опасностей «сесть».

– Это все вы со своим «шоб було» и «давай быстрее», а скорийше только кошки родятся, дядь Борь, – саркастически заметил Глеб, когда они таки сели на брюхо.

Тем временем птица в багажнике издавала еще более умопомрачительные возгласы.

– Не звезди, а бери лопату и шуруй, отрывай меня! – рявкнул Григорьич.

Глеб молча взял из-под заднего сиденья лопату, с жестокой укоризной взглянув на Григорьича, и пошел кидать грязь.

Глеб толкал машину, весь угваздавшись с ног до головы. Уже темнело, он едва стоял на ногах. Долго они блуждали по заповедным дорогам этого небольшого бляховецкого треугольника. Наконец выехали на асфальт, изрядно поплутав по зарослям. Глеб сидел молча, передыхая, стащив грязную одежду.

– Высади меня кола дома, я одяг переменю… – устало говорил Глеб. – Негоже в таком виде…

– Да, грязный ты по самые уши, – подтвердил Григорьич, как будто бы несколько минут назад не Глеб, а крестная сила вытащила машину из очередной лужи.

– Птица-то замолкла, успокоилась! – добавил Григорьич. – А ты все – «задохнется, задохнется»…

Григорьич поспешил передать Нине Васильевне драгоценное хозяйство, а Глеб вылез у своего домика, забрал одежду и пошел на речку с мылом и мочалкой. Едва он намылился, пытаясь привыкнуть к студеной уже воде и сентябрьскому ознобу, приехала Лиза на велосипеде:

– Глеб! Скорее! Скорее, пожалуйста! Срочно бросай мыться и поезжай к отцу.

– Шо опять ваш батя наробыл? – отряхаясь от воды, спросил Глеб.

– Не знаю! Что-то страшное, кажется… – выдохнула Лиза.

– Будем посмотреть!

Глеб натянул штаны, майку и фуфайку, привлек Лизу к себе за шею и поцеловал ее в переносицу.

Пока он оделся, прошло не больше пяти минут. Пока забрал у Лизы велик и ехал – еще минуты три. За воротами москвичей стояла абсолютно неожиданная гробовая тишина, только откуда-то из сарая слышалось квохтание. Сейчас гуси, утки и куры с петухом, по идее, должны орать на все голоса, привыкая к новому месту…

Глеб толкнул калитку и зашел.

– Ну что ты телишься! Як неживой! – убитым голосом крикнул Григорьич.

Зато Нина Васильевна, набирая скорость составления словосочетаний, не дав договорить, осадила супруга. Перед Глебом лежали бездыханные гуси и гусак, утки, куры и петух с синим гребнем – прямо на земле, на дерюге, в которой они ехали. Все они задохнулись во время вояжа по бляховецкой пойме.

– Место-то колдовское… сам много раз плутал, – пожевывая сигарету и стаскивая с себя фуфайку, сказал Глеб. – Несите скорей топор, ставьте кипяток… Только пулей!

И Глеб взял первых двух еще теплых гусей за шеи и потащил их за дом, на стол, застеленный клеенкой.

– Лизу только в дом загоните! – крикнул он после первого удара топора, предвкушая веселую ночь.

Глава тридцать третья

Пофигу

За пролетающими днями следить не получалось. Они свистели в ушах, и чем больше наплывал свежий предосенний туман с запахами подсушенных листьев и грибного спуда, тем драгоценнее были ускользающие часы.

На райцентровском базаре, в пятничный день, Лиза мельком осматривала прилавки, заваленные в основном спортивными и камуфлированными штанами, резиновыми галошами и тапками. Григорьич лазал по закоулочкам базарных построек, кажется не знающих ремонта лет сто, со своими техническими запросами – а нет ли у вас вот эдакой циркулярочки, только с перламутровыми зубками? Он вообще любил что-то такое, что еще не изобрели. Всякие беспроводные передачи данных, голограммы, связь по воздуху и летающие диски. Григорьич бредил техническим прогрессом, а Лиза сегодня очень задумалась насчет физиологии.

Они с Глебом как-то беспроблемно решали вопрос деторождения, а точнее нерождения: Глеб сказал «Не бойся» – и она не боялась. Но все-таки немного переживала.

– Да что я, без ума, что ли? – фыркал Глеб. – Ну, не веришь – купи себе что-нибудь успокоительное.

Лиза и купила. Прятала в своих тетрадках и книжках блистер с заветными «взрослыми» таблетками и очень волновалась, что мать их найдет и спросит.

На рынке Лиза приглядела себе новое платье, погундела Григорьичу в ухо, и он купил. Платье и штук пять аудиокассет для магнитофона.

– Весь мир переходит на лазерные диски, – вещал Григорьич продавцам на рынке. – А вы тут каменный век разводите!

Хохляцкие продавцы, приезжающие сюда на «кукушке» с города Ворожбы торговать, хихикали. До них лазерные диски еще не дошли, и из китайских мафонов орали «Бутырка» и «Воровайки».

Лиза долго ждала Григорьича в машине, слушая, как переговаривается базар. В основном тут торговали хохлы с Сум или ближнего пограничья: до них шел прямой поезд, можно было кататься не перекататься. Мешочники возили товар. Наряжали всех местных в китайские, отчаянно блестящие и ультраяркие кривошитые одежды.

Часто по рынку шарились бабки, одетые в бейсболки «Нью Йорк Янки» поверх платков, в дерматиновые кроссовки «СНайк». Из-под цветастых бархатных халатов слепили глаза рейтузы ядовитых цветов.

Молодежь любила сетчатые майки, которые в совмещении с прической «скобочка-ресничка» и с черными, стоячими от синтетики трениками вызывали у Лизы бурю эмоций.

Ну и, конечно, цепи. Поддельно-золотые, непременно в палец толщиной.

Местные девки «на выданье», качая боками, топтались возле россыпей леггинсов и синтетических платьев – с плохо напечатанными, сияющими стразами, ликами голливудских звезд. Или возле новеньких торговцев кассетами, симпатичных парней с Украины, по-своему говорящих на дикой смеси русского и украинского, что здесь называлось по-слободски.

Наконец Григорьич и Лиза закупились и уехали в свой лес.

Нина Васильевна покормила Лизу и Григорьича обедом, послушала, кого они встретили: обуховские там всегда паслись. В пятницу все окрестные села садились на велосипеды и встречались на базаре. Машины были еще не у всех, народ столько не зарабатывал.

Лиза нарядилась в новое платье, нашла в нем с десяток недостатков и, вздохнув, стянула и сунула в шкаф на вечную ссылку.

Перед окнами, верхом на новом черном коне, пронесся Глеб. Лиза выбежала из хаты.

Нина Васильевна и Григорьич тоскливо обсуждали на огороде, что делать со сливами – сушить или варить, и гребли междурядья грабельками.

Лиза незаметно просочилась за калитку.

Глеб, развернувшись у своего дома и громко поговорив с пьяным Адолем, заметил ее у столба и подъехал. На нем лица не было.

– Вернулась? Я думал, ты там пока полбазара не скупишь, не вернешься. А уже четыре часа!

Лиза прищурилась.

– А чего ты не на работе?

– Я сегодня раненый, – сказал Глеб. – У меня зуб болит.

– Так съезди к стоматологу… Хочешь, папка тебя отвезет? – спросила Лиза, игриво облокотясь на штакетник палисадника.

– Как у вас все просто! Так меня прям и взяли! У меня ни документов нет, ни денег. Я его сам…

– Что сам?

– Отверткой подцепил и выдрал.

Лиза сдвинула брови.

– Ты чего? Ты же занесешь инфекцию. И там останется кусок чего-нибудь…

Глеб засмеялся и слез с коня.

– Пофигу! Все пофигу!

Он упал на лавку, держа повод. Сквозь загар на его лице проступала бледность.

– Я тебе говорю, надо антибиотик съесть! – не унималась Лиза.

– Ну, это все тюфта. Ничего не будет.

Лиза топнула ногой.

– Да что ты такой! Я сейчас отца позову, пусть он тебя везет!

Глеб замотал головой, но тут же, охнув, схватился за щеку.

Лиза насторожилась:

– Заражение крови! Сепсис! Абсцесс!

– Иди, не богуй, – отмахнулся Глеб, схватил ее за рубашку и уронил себе на колени. –  Ну, помру, поплачешь и перестанешь… Делов-то…

Лиза вскочила и отпрыгнула:

– Погоди, я сейчас…

– А, так ты не хочешь по мне плакать? – криво улыбнулся Глеб.

– Не хочу!

– Ах, какие мы!

Глеб поднялся, заскочил на коня и, развернув его, ударил пятками.

Конь ударился с места в галоп.

Лиза так и замерла у калитки, глядя, как Глеб красив, как сливается с чернотой неоседланного коня, как держится на нем одними коленками. Глеб сделал круг, развернулся у своего дома, пролетел перед дворами Мешковых и Отченашей и, едва удерживая вороного, остановил его в дыбках возле Лизы.

– А ты говоришь… зуб какой-то… Видишь, какого мне сегодня подогнали красавца? Он с утра меня по чертополохам носил, а сейчас уже ручной. Правда, ничего так? Петька, а ну, не фыркай, ша-ала-ава!

Черный конь, молодой и крупный, тяжело дышал от Глебова трензеля, раздирающего ему пасть.

Лиза на минуту одумалась, понимая, что стоит и любуется как дура.

А Глеб прямо рядом, просто работает, и сейчас этот конь может что угодно сделать. И на спину завалиться, и понести в лес, где Глебу голову снесет о сучки.

– Давай я отца позову! Пусть он тебя в больницу отвезет! – крикнула Лиза, но Глеб, махнув ей рукой, уже полетел по дороге в россыпях щебня и клубах беловатой пыли.

* * *

Поздно вечером прибежала Маринка и спросила Лизу.

– Чего? – спросила Лиза, обгрызая уже очень твердый кукурузный початок. – Случилось чего?

Маринка закивала:

– Глебка там на сеновале у нас валяется. То есть он ушел из хаты, чтобы мать не пугать.

Лиза побежала в дом, на веранде еще ужинали Григорьич и дядька Рядых. Нина Васильевна в доме делала «химию» Лелькиной матери. Судя по духу гидроперита, химия делалась до могилы.

Лиза прошлась вихрем по хате, нашла бинты, вату, стрептоцид и антибиотики и выбежала.

– Ты куда на ночь! – крикнула Нина Васильевна вслед.

– У Маринки собачка лапу повредила, надо посмотреть, – отозвалась Лиза.

– Ох, эта собачка! – улыбнулась Нина Васильевна.

Лелькина мать прямо с лица сошла.

– Скорее… кобелек.

– А, я в ихние дела не лезу! Нервы дороже, – вздохнула Нина Васильевна, хоть ее и разрывало спросить про Глеба.

Лизу Маринка провела через огород, чтобы никто не знал, что она пришла. Дома пили, Яська орал не своим голосом, потому что Адоль расшиб о стену его заводные часики.

Маринка поставила кривую лесенку на сено, и Лиза, вдыхая пылевой запах мелкой сенной трухи, залезла наверх.

У Глеба под мышкой угнездились белые котята с кошкой, которых Лиза напугала, и они по очереди исчезли в темноте.

Лиза зажгла фонарик.

Глеб, казалось, спал. Казалось, не заметил ее появления.

– Полечи его, а то подохнет! Я пошла к мамке, – прошептала Маринка снизу.

Лиза положила ладонь на лоб Глеба.

Он лежал на доисторическом одеяле, без рубашки. Лиза посветила ему в лицо, он открыл глаза.

– А… Опять ты…

Лиза зашуршала пакетом.

– У тебя температура шарашит.

– Да и пес с ней. Пофигу.

– Сгоришь.

– Не бойся, сено не зажгу.

Лиза покопалась в принесенном из дома пакете и нашла таблетки:

– Вот, надо два раза в день пить. Антибиотик.

– Да ну его к ляду.

– У тебя тут кошка сидела, тепло…

Глеб схватил руку Лизы и прижал к груди. Лиза хотела было ее отнять, но от набежавших чувств упала головой на горячую грудь.

– Это я так, просто перегрелся. По Пескам Петьку гонял, но он же молодой черт оказался, горячий, как я… Потом мы с ним в дебри затесались, и я там его так ободрал, что он больше неслухом не будет. Он пообещал…

– Методы у тебя какие-то древнеегипетские, – прошептала Лиза. – Ты должен себя беречь…

– Для чего… Елизавета, мне оно сдалось… Вот только для тебя… И то… видишь, пока Маринку не послал… ты не шла.

Где-то в глубине сена пищали мыши. Кошка, собрав котят на стрехе*, следила, как они играются, сталкивая друг друга, цепляются растопыренными лапками и съезжают по дереву вниз, а потом опять прыгают и кувыркаются.

Глеб порылся в сене и достал бутылку водки.

Лиза отпрянула. От его жара и ей стало жарко.

– Давай свои колеса.

– Нельзя антибиотики с алкоголем. Зачем ты пьешь?

Глеб глотнул из бутылки, прихватил Лизу и, повалив в сено, зарылся в ее волосы.

Лиза некоторые время обреченно лежала, не двигаясь, высвечивая фонариком глаза котят и мамы-кошки, зелеными лучами пронизывающие пыль сенника…

Глеб тоже лежал неподвижно. Наконец по шиферной крыше побежали лапки дождя. Они все усиливали бег и ударили через несколько минут со всей мощью.

– Дождь пошел, – сказал Глеб шепотом. – И теперь тебе никуда не надо…

– Меня искать будут… – ответила Лиза.

– Не будут. Или они дураки какие…

– Дураки…

– Тогда пусть ищут… А я тебя не отпущу в дождь…

– У тебя жар, – ответила Лиза, склоняя лицо над Глебом.

– И хер бы с ним, – ответил он. – Ты знаешь, какой у меня сегодня был сложный случай? Какой мне попался трудный конь… Вот ровно как ты, такой же дурной… Я думаю… Ведь мы будем вспоминать это, правда? Когда-нибудь. Вот это.

– Будем… – согласилась Лиза, водя по Глебовой груди пальцем. – Я бы хотела, чтоб ты был со мной… Но чтобы ты изменился.

– Я изменился? – шепотом спросил Глеб. – А куда?

– Я не знаю… – сонно произнесла Лиза. – Просто я так хочу. Я хочу, чтобы все было, как я хочу.

– А… Женщина по имени «хочу»… Ты ничего не знаешь о жизни. В жизни нужно платить за каждое «хочу». И очень много, очень дорого. Ты маленькая.

Лиза захихикала и, уже сама нагревшись этой негой и теплотой, тотчас же потеряла в сене фонарик без всякой жалости.

И Глеб, шаря в темноте рукой, откинул пакет с медпомощью куда подальше.

Глава тридцать четвертая

Честь сестры и все остальное

В ту ночь с Маринкой случилась беда.

Она убежала от матери, отчима и брата, которые гостили и ночевали в райцентре у сестры Белопольского. Выйдя в ночь, сперва блудила вокруг центрального ДК, слушала звуки дискотеки, жалась к колоннам и искала взглядом знакомые лица.

Страсть к уходу из дома уже крепко проникла в ее натуру. Дома было всяко хуже, она стремилась к красивой жизни, насмотревшись Первого канала.

Мать, проснувшись, не нашла Маринку и сразу все поняла. Она немного погрустила, а потом успокоилась.

– Проститутка малолетняя, – сказал Адоль. – Искать не будем, сама придет.

Так ее и не искали. Глеб был занят, но, увидав мать без Маринки, спросил, куда она подалась.

– Да вот… были такие люди во время старинных войн, – взялась за учительскую дидактику не совсем трезвая мать. – Объявляют войну, и съезжаются государственные люди, а к ним примыкает ополчение и… эти… охочекомонные. Вроде как… люди с конями и ратной срядой, желающие повоевать… Маринка у нас такая же. Ей постоянно охота приключений.

– Все ясно. Нагуляется – придет. Главное, чтоб не убили…

– Это понятно! Главное, чтоб не покалечили, а то ведь ее придется лечить, а денег нет!

Маринка пришла через Комаровский луг со стороны правого берега. Ее увезли туда на машине трое парней. Садясь в «пятерку», она не видела, что их там трое.

Маринка, пока шла, замерзла. Придя домой, она легла спать на веранде и сутки спала неспокойным сном. Проснувшись, съела весь суп. Глеб сидел перед ней с чаем и грыз кусок хлеба с медом.

– Как ваше ничего? – спросил он, медленно вытягивая ремень, чтобы отстегать Маринку.

– Нормально, – отмахнулась та и вытерла грязной рукой грязное лицо.

– Еще будешь бегать?

– Буду!

Глеб вздохнул и заправил ремень обратно.

– Приехали… – сказал он. – Иди, грей воду, мать польет.

– Не надо мать. Ты полей.

Маринка взяла полотенце из хаты, прошелестев мимо лежащей матери.

– А… явилась, – сказала та, обвиняя скорее себя. – Помру, ты доведешь. И Глебка, и Яська. Нарожала спиногрызов…

– Все хорошо, – сказала Маринка ровно. – Погуляла да пришла.

Глеб наносил воды в летнюю кухню, где стояла старая ванна, согрел несколько чайников и взял ковшик.

Но из летней кухни вышел совсем не таким, каким туда заходил. Он пошел в сарай, взял цепь и сунул в карман самодельный кастет.

– Ты куда? – спросила Маринка, сидя в полотенце на ступеньках крыльца: уже вся розовая, но местами немного синяя.

– Погулять… серых уток пострелять… – закурил Глеб неспокойными пальцами. – Или вытравить из леса… пятигорского черкеса…

И быстро ушел в темноту, махнув Маринке рукой.

* * *

История о том, как Глеб Горемыкин за что-то выловил трех комаровских парней и сломал всем троим носы, быстро облетела оба села и еще быстрее дошла до райцентра. Глеб еще не успел вернуться домой, как у двора уже стоял милицейский «газик».

Его ждали, но он не пришел, заколебались слушать Маринку, которая легко могла посадить своих обидчиков на приличные сроки, что и собиралась сделать. Милиционеры из райцентра посадили бы до кучи и Глеба, а Маринку даже бы и не имели в виду как пострадавшую. И взяли бы с нее объяснительную, припугнув лжесвидетельством. Упала с крылечка и убилась! Да что такого, если эту шалопутную семью и всех наследников однозначно ждет или колония, или вообще целая пропасть…

Но к Маринке пришла Лиза, весьма подкованная во всех этих делах.

Милиционеры, услышав, что Лиза из Москвы, а ее отец прокурор, сразу смешались, потеряли матерную речь и непринужденность движений, сели в машину и уехали. К счастью, из Глебовых жертв никто не умер: как потом оказалось, бил он их не столько крепко, сколько больно, потому что знал, куда бить.

Понимая, что могут задержать, Глеб завернул к леснику Клоуну на кордон, где напился и заснул. Клоун тоже напился. Он переживал очередной сердечный шторм от почтарьки Любки. Та не хотела уходить от мужа и лишать детей отца, поэтому Клоун был в прогаре*, тоске и горючих слезах. Лесничонок Владик бегал им за самогоном.

Два дня они с Глебом, запершись, пили горькую, пока Маринка и Лиза не пришли и не стали высаживать крепкие дубовые ворота. Услышав голос Лизы, Глеб будто проснулся.

– Твоя пришла… – осоловело сказал Клоун и уронил лицо в закусон.

– Моя… – вяло произнес Глеб. – Не было печали, да черти накачали.

В одних штанах, с голой грудью, он вышел на бетонное крылечко, кувыркнулся с него в задичавшую клумбу и, отряхнувшись, сначала на четырех костях, а потом с трудом встав, пошел отпирать.

Лиза и Маринка были злыми.

– Иди домой, конь педальный, – бесстрашно сказала Маринка Глебу в опухшее лицо.

Он повис на Маринке и поцеловал ее в щеку:

– Лиз, ты не подумай… Я же никого не убил… Просто это честь сестры…

– Честь сестры! – заржала Маринка, волоча его за собой. – Где моя честь была, там собаки давно поженились.

Лиза шла за ними неверным шагом. В душе у нее металась буря. Она хотела прямо сейчас всунуть Глеба в машину и везти его в Москву. В свою комнату. Причесать его и одеть его в красивую одежду, вывести его в город и сказать, что…

– Я вас, суки, всех поубиваю! – крикнул Глеб Дронычу.

– Да я тебе сам сейчас башку оторву, песья морда! – донесся от старшего Дроныча привет с огорода.

Был выходной, бедные люди пили.

Нина Васильевна и Григорьич уехали в Никольский монастырь – за святой водой и заодно набрать мела, который там ломали на карьере.

– Маришка, заводи Глеба ко мне. Я его приведу в порядок, – сказала Лиза в спину Маринке. – К вам не надо идти, менты вернуться могут…

Та завернула Глеба во двор к Лизе, он упал на порожек, крытый половиком, и заснул.

Маринка пошла домой, исцеловав Лизу красивыми опухшими губами.

– Если б не ты, он бы уже сдох…

– Думаю, он этого и хочет, – грустно сказала Лиза.

Сентябрьский вечер догорал на западе. Солнце все ниже поднималось над землей, полукруг его пути все урезывался во времени. Лиза принесла с колодца холодной воды, стащила с Глеба одежду и бросила ее стираться в машинку.

Вот так они будут жить. Не московский мажор на компьютерном кресле с сигареткой в белых пальцах или за рулем «бэхи», а пьяное существо, которое лежит, раскинув руки, и совершенно ему все равно, что она думает.

А она думает, что ошиблась, и ревет ночами в подушку – зачем допустила, зачем привыкла к нему до дрожи, до полуобморока, до иголок в коленях, когда видит его, сидящего у колонки, с вечной какой-нибудь работой и папиросой в зубах…

Зима близко. Он был прав. И это колесо безостановочно катится с горы.

Лиза укрыла Глеба покрывалом и, положив его голову себе на колени, замерла. Все те же золотые волосы, те же спокойно прикрытые глаза, те же губы, которые хочется целовать… Но все отравлено какой-то горечью. А может быть, не стоит сожалеть?

– Ведь ты мне будешь мстить, ты ж не успокоишься… И, если не сможешь отомстить жизнью, то отомстишь смертью, сделав меня виноватой. Но я не виновата. Это жизнь такая. Нас невозможно соединить, но и разорвать невозможно. Теперь я твоя, и даже где-то в другом мире буду твоя, хоть мы и разные. Такие разные, что я не могу пойти тебе навстречу, а ты – ко мне… – Лиза сидела и говорила с ним, спящим. – Ты же мужчина… Ты не дашь мне быть главной. А я и не хочу, потому что перестану тогда быть твоей желанной… И я не хочу. И ты не хочешь… И… сколько еще я выдержу, Кузнечик?

Он, забросив руку назад, обнял ее за талию и улыбался:

– Девочка моя родная… Я тебя никому не отдам…

Стало холодать, но Глеб, привыкший спать на выпасе на голой траве, не слышал холода.

Его одежда постиралась. Лиза положила голову Глеба на подушечку-думку и пошла вешать его нехитрые шмотки.

Солнце зашло за лес. Должны были вернуться родители. Лиза погладила Глеба по лицу.

– Кузнечик, вставай… вставай… – шепнула она.

Глеб открыл глаза и сел, озираясь.

– А где моя одежда?

– Я ее постирала, – сказала Лиза. – Я тебе дам папкину.

– Ясно, – сказал Глеб. – Опять тебе что-то не понравилось.

– Нет. Она была грязная. Кровь и грязь… опять… Друзья твои.

Глеб потер лоб и вздохнул:

– Надо же было так нажраться с Клоуном… Это все вы, бабы… Вы нас довели.

Лиза улыбнулась. Даже ругается как старый дед. Глеб откинул покрывало.

– Так! – сказал он. – Это, конечно, зашибись, но как же я пойду домой и где твои батьки*, а, кохана?

– В Рыльск уехали. Сегодня же Сдвиженье по старому стилю…

– Змеи в лесу женятся, – сказал Глеб.

– Ага…

Глеб встал и, ногой откинув покрывало, пошел к калитке совершенно голый.

– Ты куда голый! Иди хоть через огороды! – засмеялась Лиза, думая, что он повернет, но он не повернул. Лиза побежала следом. Это была плохая мысль.

На дороге показалась машина родителей. У Нины Васильевны открылись вечно сощуренные глаза, а Григорьич тормознул… Глеб махнул им рукой и пошел до двора.

– Приветствую! – сказал он весело, проходя мимо.

Лизе стало дурно, она приклонилась к верее и, чтобы не заплакать, засмеялась, закрыв лицо ладонями.

Григорьич и Нина Васильевна молча подъехали, посмотрели на Лизу как на сумасшедшую, оба вздохнули и вышли из машины.

Нина Васильевна почему-то перекрестилась. Григорьич откашлялся.

В окошко своего большого дома до половины тела вылезла Фаина Самуиловна.

Собаки, Нора и Рута, радостно бежали за Глебом, провожая его домой.

Глава тридцать пятая

Двоятки

Осенняя пора тоже была жаркой. Убирали в погреб картошку, а ее уродило просто очень много, и не ухватишь. А так как в этом конце села все мужики или перемерли, или перепились, то и пахал только Глеб.

С неуморенной силой возносил он над людскими огородами серебристый, надраенный маслянистыми ломтями земли плуг, не чая, что это последние времена – и плуга, и бороны, и его умений, вместе с ними уходящих в гнильбу. Что провалится эпоха в алчную землю, жрущую детей своих без разбора.

– А ну пошла… Геть, геть, мертвый, не седай!

И идет, идет конь под его легкой рукой, берет ровно, словно не дыша, не портит борозды.

Лизе это было все равно. Она волновалась, что Глеб не идет, и за эти короткие дни она так и не объяснила самой себе своего предназначения в его жизни. Как не поняла этого и за четыре месяца, которые пронеслись, как безголовый петух по двору.

– Может быть, он был мне дан для того, чтобы я больше так не делала? – думала Лиза, вылузгивая фасоль в ведро и не удивляясь больше слову «был».

Пришла смурная Маринка. Села на корточки у ног и завела свою старую песню:

– А я убегу, когда ты уедешь. Самуиловна вчера на комиссию в Курск уехала, и старый хер Отченаш меня через забор позвал… в халате такой стоит… и кричит мне: «Маринка, бери Любаньку, у меня сегодня баня!» Я напугалась до смерти, у меня ведь есть путячий парень из Коренева, он вроде как говорит, что влюбился, лимонад мне покупал…

– Посадят, ты ж мелкая…

– Мамка вон Глебку в семнадцать родила.

– А, так у вас это наследственное… Тогда смотри, предохраняйся хоть.

– Кому охота на резину деньги тратить! Да и не заставишь их… Если что, погуляю… аборт потом сделаю, и все, он бесплатный.

Лиза посмотрела на Маринку, бросив фасоль.

– Дура ты, что ли, совсем?

– А что!

– Нет, ну совсем дура!

– А вон Лелька не родит больше. И хорошо. Она тоже сделала аборт…

– Все… хватит, – повысила голос Лиза, болезненно сморщив нос.

– В мае.

– Маринка! – В голове Лизы потемнело.

– «Маринка, Маринка»… чего вы меня все затыкаете!

Лиза снова взялась за фасоль. Костяшки зерен, покидая свои иссушенные солнцем домики, стучали по оцинкованным бокам ведра.

– Он… знает? – с усилием спросила Лиза наконец.

Маринка смотрела куда-то мимо.

– Знает.

– Это он ее послал? Сам?

– Сам.

Лиза закрыла лицо руками и чуть не застонала. Маринка сделала брови домиком:

– Погоди ты! Чего ты!

– Почему я об этом узнаю только сейчас? – прошептала Лиза.

– Я… не знаю, я думала… он просил… Он меня не просил не говорить, я думала, он рассказал тебе это все и…

– Что рассказал, Маринка?

– Ну, что Лелька ему с Гапалом изменила и забеременела и что Гапал ее послал…

– Я помню тот день. Когда Лелька ему сказала. С хорьком на меже. Он так смотрел на меня… И что-то говорил еще, что маленькое вырастет в большое… И станет таким же…

Лиза воззрилась на Маринку как на умалишенную.

– Иди, скажи ему, что я залезу на дерево в лесу, и если он меня найдет, то я дам ему маленький поцелуйчик, – через бурю эмоций сказала Лиза.

– Не-е… – засмеялась Маринка, блистая своей необыкновенной улыбкой. – Он не мальчик, он мужчина! Я же знаю, я сестра, сестры все знают! Дай ему большой поцелуй!

– Хорошо, – согласилась Лиза, потому что ей стало легко и смешно. – Дам ему большой поцелуй.

Маринка, нагруженная сладостями для Яськи и яблоками, ушла радостной. Лиза еще помогла очистить матери принесенные утром грибы и, прихватив корзинку, собралась в лес.

– Дронычи все собрали уже, куда! Шныряют по лесу, голодающие…

– Нет, мои грибы меня ждут, – торжественно сказала Лиза, спрятала волосы под косынку и вышла в лес.

Матовые зеленые холмы украшали лес по всему окоему, и белые полосы песка делили его на квадраты, по которым нельзя было заблудиться. Лиза поискала глазами подходящее дерево и, найдя на высоком холме развесистую сосну с розовой слюдяной кожей, полезла на самый верх. Она уселась на верхушке сосны, свесив ноги, достала яблоки из кармана и стала ждать Глеба.

Прогнали коров, защелкали плети его и подпаска*. Сейчас он пойдет в лес искать ее. Она слушала хруст веток, сгоняла муравьев с рук, отмахивалась от комаров. Глеб почти сразу подошел к тому дереву, где устроилась Лиза, думая, что он ни за что не сумеет ее найти именно тут, в глубине и на самой верхотуре. Глеб подошел, поднял голову и стукнул по стволу рукоятью пуги.

– Предлагаешь мне подняться или сама спустишься? – спросил он, посмеиваясь.

– Ко мне! Я еще не видела, как ты по деревьям лазаешь…

– Что с того, я не видел, какая ты хозяйка, а собрался брать тебя в жены.

– Да, и с твоей невестой тоже у тебя не было, но ты же хотел взять и ее в жены.

– Ах ты, языкастая кукушка! – крикнул Глеб и стал карабкаться на дерево, ловко закидывая ноги в сапогах на сучки и ветки. Наконец, поравнявшись с Лизой, которая жевала яблоко, спросил:

– Когда мы молчали, правда было лучше?

– Когда-то надо было начинать говорить, – сказала Лиза. – Наша ямка в песке еще существует? Ну, та…

– Пошли, посмотрим…

Глеб спустился и, понаблюдав, как спускается Лиза, взял ее за руку.

– Идем… Я тебе что-то покажу, что у меня на поле сегодня случилось.

– А наша ямка? – спросила Лиза и вдруг заметила, что одежда у Глеба снова вся в засохшей крови.

– Тебя что… ты что… – испугалась она. – Ты цел? Ты что, снова с кем-то дрался?

– Да цел… погоди ты…

Глеб быстро схватил ее за руку и потащил за собой. Через кусты акации они вышли по тропинке к его двору, пробежали через колонку, Глеб толкнул Лизу во двор и закрыл калитку.

– Идем, идем… – ласково говорил он. – Ты такого точно не видела.

Лиза, улыбаясь, шла за ним в темноту и тесноту сарая, откуда доносился нежный фырк и мерные выдохи, как будто смертельно уставшее существо все равно нашло в себе силы встретить их.

Глеб открыл низенькую дверцу и взял Лизу за плечи. За деревянными перекрытиями лежала Рева, а рядом с ней – вислоухий, пепельно-серый, стоя на шатких ножках, тыкался в ее бок жеребенок.

– И это не все, – сказал Глеб с гордостью. – Гляди за солому.

За соломенной кучей виднелись ушки белого цвета. И раздавался пискливый, почти детский голос. Рева отдувалась, гладила носом тельце серого и тихо ржала белому.

– Двоятки. Парень и девка. Парень Пепел, шел с поля сам. А девка… Муха…

Лиза, наверное, сделала такое дурацкое выражение лица, что Глеб обнял ее и тряхнул за плечи:

– Ну чего ты… радость… смотри, какая радость…

Лиза смахнула слезу.

– Еле опросталась моя Рева… Тянул плеткой их за ноги… тяжело шли.

Лиза глянула на Глеба. Он едва стоял на ногах, так и не отмывшись от лошадиной крови.

– Дай мне свою одежду, я постираю…

– Еще чего! – перебил ее Глеб. – Я сам стираю свою одежду. Сейчас пойду…

– Ты очень грязный, – сказала Лиза. – Машинка все отстирает.

Глеб неожиданно помрачнел. Он взглянул на Лизу снова, как тогда, когда обнаружил следы на ее коленках.

– И что? – спросил он с вызовом. – Это что-то меняет?

Лиза сообразила, что он понимает ее по-своему и лучше бы ей было промолчать, но Глеб рукой с запекшейся на ней кровью провел по лицу Лизы.

– Ты слишком красивая для меня. Я сегодня… очень много работал. Иди, прогуляйся по лесу… Поищи нашу нору, залезь туда и поплачь о своей… отданной за так невинности.

С этими словами он оттолкнул Лизу и вышел из сарая. Лиза вышла следом. Ей казалось, что Глеб специально говорит ей это все, чтобы она оставила его. Дверь в дом была открыта. Маринка с Яськой, Ватрушкой и мелкими Мешковыми играли на соседнем заброшенном срубе в карты. Мать Глеба с утра уехала в райцентр сдавать анализы и осталась у Адолевой сестры, чтобы завтра вернуться на поезде, который ходил раз в сутки. Если б дома был Адоль, был бы крик. Лиза зашла за Глебом.

Глеб лежал на веранде на своей кровати, забросив руку за голову. Другая рука его свисала вниз. Он уже крепко спал. Лиза тихонько села рядом, как-то неудачно скрипнув кроватью – так, что Глеб поднялся, схватил ее, положил рядом и, засыпая обратно, прошептал:

– Какие хорошие дети… Какие молчаливые, немогутные… как мы с тобой… Ничего не можем. Ни жить вместе… ни умереть по отдельности, да, кохана?

– Да… чтоб теперь умереть… нужно много сил… Больше, чем жить… – сказала Лиза, лежа головой на его руке и не двигаясь, чтобы он поскорее уснул.

Она еще долго так лежала, слушая его дыхание, крадущееся по ее волосам. Сон его сразил. Видно, действительно устал. Тащил лошаденка… а от Песков километров пять идти…

Когда Глеб уснул, Лиза тихонько, как бескостная рыбка, выскользнула из его рук, собрала его брошенную на пол окровавленную одежду, прикрыла его одеялом, выбежала на улицу, дошла до сруба и крикнула мелким, которые развели там дичайшую антимонию.

– Эй! А ну заткнитесь! Глеб спит.

Мелкие почтительно замолчали. Для них Глеб был авторитетом. Ведь он умел плести плети и точить ножи, а уж коней укрощал – ни боже мой.

– Затухли все, паппингуты! – рявкнул на разбушевавшихся товарищей Максим Мешков. – Пусть спит, сегодня его кобыла двойку родила!

Лиза, услышав шептанье и относительно убавленный звук детской стайки, довольно улыбнулась и пошла домой совершенно счастливая, что ее почитают теперь за авторитет и за старшую.

Глава тридцать шестая

Ты проспорил

К концу сентября пошли дожди, и лес промок. Он промок до последних костей, до всех шишек, до корней, до подпушка.

Лиза сидела дома, а вечерами приходила ребятня, и они играли в карты и бесились на веранде, устраивая пеструю возню, или шли на сруб, где под крышей заводили салки. Девок среди них никого не было, кроме Лизы, которая скорее наблюдала за их бесчинством, чем была его частью. Однако при ней, еще кровно помня старые обычаи, ребята не матерились и стеснялись даже курить. Иногда Лиза ходила с ними, провожая ребят до клуба, таща на закорках самого младшего, своего любимца Степку. Часто они, уходя из клуба раньше всех, падали в пшеницу в ближнем поле или в мокрый ячмень, и Лиза рассказывала Степке про звезды, кометы и метеориты.

– Вот когда ты вырастешь, ты будешь знать географию и откроешь для себя совсем новый мир. Звездный мир, – говорила Лиза лежащему на ее предплечье Степке в братних сапогах, дедовой кепке и вдрызг изношенной одежде.

У братьев Макса и Степки тоже была своя неверная, непростая судьба, связанная с мелкоумием и алкоголизмом родителей. Макс на другой год бросил школу и пошел работать на арендатора, а Степка также не проучился и семи классов. Но тогда, лежа в колосьях, Лиза и Степка еще не знали своего будущего.

Степка давно уже стал поверенным и посредником между Лизой и Глебом. Хоть он и маленький, но понадеяться на него было можно. Во время самого сильного ливня он мог слетать до Глеба на пастбище на гнедом коне Прянике и отвезти ему от Лизы передачку или записку.

Да, родители Степки и Макса еще держали коня. Но днями этого серого предосенья Степка не приезжал, и Лиза ничего не передавала. Дождь накрывал Глеба нежным полотном, как продолжением плаща и капюшона. Под дождем он чувствовал себя тенью среди теней. Он мог пропасть хоть сейчас же, но в то же время родиться где-то снова, и никто ничего бы не заметил. Не заметила бы даже сама природа, что его вдруг нет на обычном месте.

Раньше Лиза посылала ему на выпас перекусить чего-нибудь и чаю в термосе. Это было приятно, но он ни к чему не прикасался. Хлеб скармливал Реве, а чай выливал. Не хотел привыкать ко всему тому, что прежде ему было недоступно, и уже скоро он будет жить без этого снова.

* * *

Дождь в сентябре уже пахнет осенью и становится длиннее и горче. Он тугой, как басовые струны, и от него можно уже ждать простуд и озноба. Глеб часто промокал. Недалеко паслась Рева с жеребятами, которые уже хорошо ходили и быстро бегали, но пока не спешили убегать. Глеб для жеребят взял собаку Куклу, чтобы она их иногда прижучивала. С собакой ему было лучше пасти, тем более что теперь с ней он мог поговорить. Да, она не отвечала, но могла посмотреть такими безоблачными глазами, будто соображает.

– Да, Кукла, тебе и дела нет до нас… Тебе хорошо, что ты собака. Плачешь без слез, сдыхаешь без стона. Все эти минусы ты знаешь, Я, наверное, неправ, но перед девкой на колени не встану, кем бы я ни был… И пусть лучше съест меня…

Но на самом деле, выговаривая собаке Кукле о своей пацанской гордости, Глеб признавал себя слабым. Да разве он не боится потерять свою Елизавету? Боится. Она как кошелек с монетками – ее сразу возьмут. Ее нельзя оставить без глаза… Просто нельзя.

* * *

Промокнув под длинным холодным дождем, Глеб заболел. Его уносило, кружилась голова. В доме пахло самогоном и тошной вареной картошкой. Мать шаркала плохо гнущимися ногами, Адоль стучал заскорузлыми пятками, в бешенстве бегая по комнатам. Визжал Яська, вечно прося есть, орала матюгами Маринка.

Глеб лежал, отвернувшись к стене и закрыв глаза. Пришел момент осознания. Да, он был таким. Через грязные окна он слышал с улицы голоса. Гуинплена провожали в армию. Лиза наверняка там, в лесу, с ребятами. Наверняка она там хохотала, и глаза ее лучились в свете костра. Может быть, надо отпустить ее именно сейчас, когда он слаб и болен?

– Сдохнешь – я тебя закапывать не буду, как пса… – шипел Адоль, проходя мимо.

– Если я сдохну, утащу тебя с собой. По ночам буду приходить, – чуть слышно поскрипывал Глеб.

Мать сидела за столом в старой серой кофте, с несвежим хвостиком на голове, пахнущим ранней старостью. Глаза ее давно погасли, она была настоящим ходячим скелетом, здоровья оставалось на донышке, а теперь еще и за Яськой приходилось смотреть, пока нянька Маринка загуляла.

– Хоть бы ее кто замуж взял, дуру такую. А ты? Чего ты-то с этой Лизкой связался? Разве не понимал, что будет? Нет, скажешь, не понимал? Ты же мужик здоровый, мог это предусмотреть. Денег у нас нет совсем. А тебе надо ей покупать шоколадки. Маринка сказала, что ты ей две плитки уже купил, потратился.

Глеб приподнялся на локте, скинув одеяло.

– Сейчас я пойду и принесу… Хочешь? – чуть слышно произнес он. – Будут деньги, можете пить дальше, и закуску принесу. Может, правда сходить за барашком или теленком?

Мать опустила заблестевшие глаза.

– Пить дальше… а что я еще могу?

– Бросить этого упырка и свалить от него домой. К бабушке. Мы паспорта хоть получим.

Мать снова вздохнула, подперев голову рукой.

– Нет, Глебушка… Это уже будет другая жизнь. Там меня никто не возьмет, а тут я при муже. Ты женишься, Маринка выйдет замуж… Вы уже выросли, а нам еще Яську поднимать.

– Да ты не доживешь, пока он вырастет.

– Что ж… значит, так тому быть.

Глебу стало нестерпимо жалко мать. Она на его глазах превратилась в тень. В жалкую, невесомую и тоскливую тень, от которой не осталось ничего. Даже цвета. Глеб сел на кровати, опустив голову, долго смотрел в растресканный глиняный пол, который некому было убрать.

Он встал и пошел на улицу, набросив куртку. В соснах Ватрушка, Маринка, Солдат, Андрюха, Пухов и Лиза отмечали призыв Гуинплена. Гуинплен был такой веселый парень, со смешной рожей, вечно лыбился. За то и получил странную кликуху, как раз тогда, когда показывали по телику фильм «Человек, который смеется». Теперь его уже предварительно забрили, и он ходил важным гусем. За ним поспевали в очередь Пухов и Горемыкин, хоть они и были старше.

Глеб зашел в сырые заросли промоченной дождем акации. Пахло мокрой хвоей, мелко сыпал дождь. Не густой, а тоскливо-холодный. Через искры и языки костра дождь искрился, как фата матери, которую Глеб видел только однажды, в детстве, но запомнил на всю жизнь. Этот дождь был крошками с божьего стола. Он просыпался на Лизу, потому и светился… Глеб был уверен в этом.

Глеба заметили сразу, первой – Лелька. Она уже была пьяна. Подошла и обняла его за шею, привлекая к костру.

– Любчик мой, – с гордостью сказала Лелька, как будто проверяя Лизу на прочность.

Та стояла в темноте, в отдалении от костра и курила, прикрытая дымовой завесой. Глеб впервые увидел, как она курит, и это настолько его потрясло, что он, скинув руки Лельки со своей шеи, пошел к Лизе. Переступив через костер и вырвав сигарету из маленького рта, он прошипел с ненавистью:

– Елизавета! Шо ты робишь!

Все застыли. Даже Гуинплен, игравший на гитаре, застыл. Глеб схватил Лизу за руку и потащил в лес, по мокрой пропаханной полосе, в темноту.

– Куда, Горемыкин! – крикнул ему вслед Пухов. – Отдай нашу чику!

Услышав это, Глеб отпустил Лизину руку, похолодевшую в замке его ладони, вернулся к костру и одним ударом в нос повалил Пухова, который был выше его на полголовы.

– Жопе слова не давали.

– Ну, сука, я тебя сейчас… – отплевываясь, прохрипел Пухов, вставая на четвереньки.

Из темноты подошла Лиза.

– Ну все, хватит! Сергей! Нечего кулаками махать. Ты проспорил!

Глеб оглянулся на Лизу, и в глазах его читался страх.

– Типа никто не знает! – тихо сказала Лелька.

Глеб посмотрел на замерших ребят. Дрова потрескивали от влаги. Убегать смысла не было. Пухов выплюнул осколок зуба. Когда Глеб повернул голову, Лизы уже не было. Лелька повисла у него на шее.

– Пошли домой. Тебе надо полежать, мать твоя сказала, ты приболел.

Глеб, хромая, держась за Лельку, дошел до дома. На улице только собаки пробегали в темноте. Лелька, дыша перегаром, прильнула к Глебу, и руки ее потянулись к его ширинке.

– Глебка… Глебка… Я же ведь тебя сильно люблю. Ну, бей меня… Убей меня.

Глеб схватил ее полные руки, через которые невозможно было прощупать косточки на запястьях. Чужие руки.

– Отвали, Борона. Отвали от меня и не лезь больше. Чертова шалашовка.

Лелька отпрянула и, открыв дверь, со смехом завалила в полутемный двор Белопольских. Глеб сел у колонки. Его мутило. Он склонился попить воды и упал, ударившись о кран колонки, и так лежал, пока не пришел в себя поздно ночью, когда веселая компания уже разошлась.

Глава тридцать седьмая

Ревнивые

Утром Сергей Пухов на мотоцикле подъехал к дому Лизы и просигналил. Родители были в райцентре – она не хотела терять ни минуты времени и одевалась, чтобы пойти к Глебу. У нее сидела Маринка, избитая Адолем за то, что не подала вчера им с Бороной закусь к самогону. Лиза, набросив плащик, вышла к Пухову, тонкая и озабоченная. Волосы ее были убраны в две косички. Тот, опершись о мотоцикл, ждал ее.

– Чего тебе? – спросила Лиза.

– Ничего. Ты вчера в лесу ведь… смотрела на меня. Пока этот не пришел.

– Я на всех смотрела…

– Лизка, я видел, как ты смотрела на меня. Короче, так… Если этот чамарный бросит тебя или обидит, то ты тогда будь моей девушкой… Ладно?

Лиза засмеялась и даже притопнула.

– Да, хорошо, Сергей! Обязательно. Исполню все ваши желания, как золотая рыбка. Хотите – буду вашей, не хотите – буду вашей.

– Ты знаешь… что мы в армию весной вместе идем? – хитро намекнул Пухов.

Лиза смолкла.

– Так вот… и служить, по ходу, вместе. Два года вместе, Лиз.

С Лизы слетело веселье.

– Ты не его жди, а меня, поняла?

– Я в Москву уеду. И ждать никого не буду, – отрезала Лиза и ушла, притворив калитку.

Сергей еще прорычал мотоциклом и, довольный услышанным, уехал на село. Маринка металась по окнам.

– Чего сказал? Он клевый… вообще так. Прикольный. Глеб ему, правда, губу разбил… Но так, чутки.

– Лезет не в свое дело. И ты лезешь! И все лезут! Надоело!

Лиза налила Маринке газировки и подвинула ей тарелку с «хворостом».

– Как он?

– Лежал.

– А Лелька когда ушла? Что она делала?

– Она с нашим с Адолем бухнула, и они пошли к Карамету на хату. Ну, там еще мой пацан, который из райцентра… И лесник с Рыбнадзором зависает.

– И Лелька одна?

– Одна. И меня звали… И Ватрушку тоже… А я не знаю, идти или нет. И хочется, и колется, и мамка не велит.

– Понятно. Если что, я посижу с Яськой… Глеб же спит? А мамка ваша где?

– Мамка у арендатора на мельнице. Адоль тоже там, мешки таскает на крупорушку*.

– Ну вот, я посижу.

Лиза и Маринка тихо зашли в дом Белопольского. Маринка накрасила глаза, надела Лизину кофточку и убежала до Ватрушки. Яська играл с чугунами. Потом катал по полу банки, громко стуча одну об другую. Лиза поставила на замызганную дочерна плитку кастрюлю и, найдя под столом картошку, начистила ее и принялась варить суп. Когда суп уже кипел, а Яська, наконец доигравшись, разбил банку и Лиза тряпкой вытирала пол, проснулся Глеб и вышел на веранду.

– А! Лизаветка… Снова варит суп кондей из кошачьих мудей?

Лиза бросила тряпку и разогнулась, шикнув на Яську. Тот исчез в хате.

– Да, просто суп. Но если ты не хочешь, то не ешь!

Глеб сел на табуретку и облокотился на стол.

– Вчера была изморозь… Видела?.. Холода близко совсем. Я больше не гоняю коров в стадо…

Лиза поцеловала его в макушку и села к нему на колени. Он обхватил ее.

– Близко.

– Давай договоримся говорить правду друг другу.

– Давай, – ответила Лиза.

– И что ты хочешь мне сказать? – целуя ее в лоб, спросил Глеб.

– Приезжал Сергей. Пух. Сказал, что замочит тебя в армии.

Глеб вскочил, Лиза свалилась на пол.

– Где он сейчас? – резко спросил он, отодвинув полочку в столе, но, словно одумавшись, захлопнул ее обратно.

– Ну… на село поехал… – оторопела Лиза.

Глеб побежал в сарай за Ревой. Оба жеребенка метнулись следом за матерью. Глеб прыгнул на Реву, как и был, в одних штанах, и прежде, чем Лиза успела что-то сказать, умчался. Пепел и Муха бежали следом.

На плите зашипел убегающий суп. Лиза, схватившись за голову, бегала по веранде. Наконец она остановилась и приоткрыла полочку. В ней лежал штык-нож в кожаных ножнах. Лиза похолодела.

Яська расшибал о стены яблоки и хохотал из хаты. Ему нравилось это занятие.

* * *

Глеб увидел Пухова издалека. Тот стоял у мотоцикла и клеил Катьку Колхиду – белобрысую длинную девчонку из Курска. У Колхидиного дома Сергей появлялся ровно столько же раз, сколько и у Лизиного.

Вид летящего на Реве Глеба поверг Пухова в ужас, он схватил Колхиду и закрылся ею, а она выставила руки вперед и завизжала. Глеб, занеся плеть, оттянул Сергея по спине, тот, вскрикнув, откинул Колхиду и бросился бежать. Глеб снова наскочил и снова ударил. Но, понимая, что это игра в одни ворота, он, спрыгнув с Ревы, сделал Пухову подножку и сел на него верхом. Пухова трясло. Через все лицо у него шла полоса от удара пугой.

– Так ты что… мочить меня собрался? – шипел Глеб, держа его железной хваткой тонких, но сильных рук. – А не зассышь?

– Пошел ты со своей… су… Лизкой…

– А ну повтори, самка балаболки…

– Погоди вот… я тебя…

Глеб ударил Пухова со всей дури головой в лоб, и тот обмяк. Глеб встал и свистнул Реву.

Через несколько минут он уже был на веранде, припевая, мыл лицо у рукомоя, а на лбу его хорошо виднелся удар о неразумную деревянную башку Пухова. Лиза стояла, закрыв пол-лица руками.

– Что вылупилась, кохана? Наливай свой суп, будем исть.

– Ты пил.

– Нет, на хлеб мазал, – и Глеб упал на табуретку.

* * *

До полвторого ночи Лиза читала на веранде, прислушиваясь к перелаю собак на том конце. Спала деревня, шумела только молодежь. Клуб в последнее время открывали нечасто, ребята стали ходить через луг на Комаровку. Охота пуще неволи, – но там был опасный переход через болотистую речку, и люди часто пропадали в той речке по пьяни.

Конечно, Лиза бы не пошла туда ни за какие коврижки. Но со стороны Комаровки слышалась далекая визготня девок, хохот, свист… Словом, все, кто хотел приключений, их находили. Лиза думала, что и Глеб вполне мог бы туда пойти… Почему бы и нет? А ведь будет ходить. Она поежилась от одной мысли, что увидит его с кем-то еще…

Утром Глеб не пришел работать во двор. Она не знала, почему. Может быть, объявились другие дела.

– Да я знал, что он поболтать любитель! – ярился Григорьич. – Обещал быть, а теперь мне самому лазай под потолком!

Но Глеб, получив от Отченаша немного денег, полдня прыгал на стогу напротив его усадьбы, а потом куда-то ушел. Лиза ждала до вечера и снова заснула с тревогой.

* * *

Явился Глеб только к обеду, хмельной и лучистый, хоть под глазами его виднелись тени короткого сна.

– Ты что, пил? – с вызовом спросила Лиза, идя к колодцу мимо него.

– Я… тут мне работа наметилась, в Москве, – радостно сообщил Глеб. – Так что я поеду прямо следом за тобой.

Лиза поставила ведро на вьюнок.

– Прямо так поедешь, как ты есть? А паспорт?

– Меня на машине привезут.

– А дальше что? – спросила Лиза, откидывая волосы с шеи. – Что ты будешь делать? Где жить?

Глеб сунул руки в карманы и зажмурился.

– Я… думал… ладно… поговорим потом, когда ты будешь в духе. И когда от меня не будет разить, как из чертовой табакерки.

Лиза сжала губы.

– От тебя всегда будет разить. Ты без этого уже не можешь. И горе, и радость заливаешь.

Она взяла ведро и, мелко шагая, стала удаляться в сторону дома. Глеб вперился в ее выступающие из-под низкого выреза майки лопатки и, проводив взглядом, полез во внутренний карман. Он достал из клетчатого платка серебряное кольцо с зеленовато-серым круглым камушком, похожим цветом на глаза Лизы, и, покрутив его в руке, спрятал назад.

Глава тридцать восьмая

Тёма

Лизе оставалось быть в деревне всего неделю. Она ходила хмурая и почти не ела.

– Как же ты будешь без нас там, с Ленусью… – охала Нина Васильевна. – Кто тебя будет кормить?

– Ну мам, не помру с голода, ну что ты говоришь…

– Ты там осторожнее. Не лазай…

– Я не лазаю, ты же знаешь.

– Знаю, потому и говорю!

Про Фильку Лиза думать не хотела: ей казалось, что больше она не сможет видеть его. Филька был «нормальный вариант» для всей ее семьи, но не для нее. А ее ждали лишь тотальный контроль, подковырки и уколы, слова и споры.

«Я буду беречь это все только в себе», – так решила Лиза.

Степка покричал ее за окном. Лиза вышла взъерошенная и сонная.

– Глебка спрашивает, пойдешь ли ты сегодня гулять.

– Пойду, – кивнула Лиза. – А он сказал куда?

– Он сказал, что к нему надо итить.

Лиза вздохнула:

– А Маринка с Яськой? И мамка его?

– Они за грибами всем кагалом почапали.

– Хорошо, скажи, что я приду, – сказала Лиза и дала Степке яблоко и три рубля монетками.

Тот взвизгнул от радости и убежал, шлепая по студеным лужам.

У Белопольских горел свет на веранде. Лиза стукнула в полуприкрытую калитку, разулась на половичке и зашла к Глебу. Он сидел за буфетом на табуретке и зашивал сеть. На конфорке плитки что-то шкварчало и приятно пахло.

– Ты что готовишь? – радостно спросила Лиза.

Заглянув в сковородку и тут же закрыв рот, она отпрыгнула.

– Лягушку жарю. На сома заброшу.

– Какие сомы в такое время… холодно…

– Садись, поговорить надо.

Лиза села на табуретку напротив. Глеб шил медленно и тщательно. Он, видно, устал уже шить, потому что иногда встряхивал головой.

– Выруби лягушку, – сказал он, не отрываясь от работы.

Лиза протянула руку и прикрутила горелку.

– Хорошо… Ты молодец, умеешь обращаться с плитой, – съязвил Глеб.

Лиза опустила глаза.

– Ты хотел мне что-то сказать. Придумал что-то?

– Нет… Я вообще этим не занимался…

– А зачем звал?

– Зачем… посмотреть в твои бесстыжие глаза.

Лиза подперла щеку рукой, опершись на буфет.

– Ну, вот я… Предъявляй мне.

– Я про ту отметину. На коленке на твоей. После Москвы.

– Ясно. И что?

– Просто интересно. Я же не мальчик, различаю… что есть что…

Глеб взглянул исподлобья.

– Тебе мало, что я люблю тебя? – спросила Лиза, глядя на его руки, мелькающие перед ней с иголкой.

– Да! – засмеялся Глеб. – Да! И зовешь к себе утешителя.

– Ты неправ.

– Прав.

– Неправ в корне.

Глеб замолк.

– Знаешь, зачем я тебя позвал?

– Нет. Даже не догадываюсь.

– Видела эту прекрасно прожаренную лягушку?

Глеб вдруг отложил работу, звенькнул чем-то, и перед носом Лизы в деревянную плоть буфета воткнулось тяжеловесное полотно штык-ножа.

– Тёма. Ты, правда, его знаешь, – сказал Глеб.

Лиза отпрянула. Холод подступил к кончикам ее пальцев.

– Почему… Тёма… – пролепетала она.

– Потому что он делает, как я попрошу.

– Что делает?

– Тьму.

Лиза привстала.

– Седай обратно и слушай, – Глеб вытер лоб и откинул волосы. – Если ты только подумаешь наставить мне рога, пока ты моя, пока мы вместе… Если только… то и ты, и тот, который…

Лиза от волнения совершенно потеряла лицо. Глеб тоже приоткрыл рот и, повернув голову, как удивленная собака, добавил:

– Вам всем будет Тёма.

Лиза снова попыталась подняться.

– Глеб… я… совсем не хотела…

– Седай обратно, – приказал Глеб.

– Глеб… я…

– Чайник поспел. Там, в полке, чай. Сделай. Я сейчас приду.

Глеб осторожно поднял сеть, распялив ее двумя руками, и вынес, как девушку, из веранды, чтобы нигде не зацепить.

Лиза пошарила, едва поднявшись на обмякших ногах, по полке, нашла баночку с чаем и взяла чайник с плиты. Две не очень чистые чашки стояли на буфете, и она, оглянувшись, вытерла обе полой рубашки.

Когда Глеб пришел, Лиза уже заварила чай и молча сидела, кутаясь в курточку. Осень давала о себе знать. Глеб сел перед ней:

– Смерть – одна из моих профессий. Ты знаешь.

– Знаю, – кивнула Лиза. – Ты просто деревенский…

– Не забудь добавить «лох», как говорит твоя сестра. Да, мы все тут такие.

Лизу передернуло.

– Что? Я стал груб. Неотесан. Извини.

– Ты перестал говорить на мове.

– Я и не могу говорить на мове. Мы не размовляем, мы балакаем!

Глеб взял замерзшие Лизины руки и приставил их ладонями к своей груди. Лиза хотела забрать их, но он держал крепко и целовал ее запястья.

– Вот здесь ты будешь жить, пока я жив.

Лиза склонила лоб, и Глеб склонил голову к ней.

– А вот я не знаю… У тебя точно нет рогов, так зачем ты меня бодаешь?

Лиза засмеялась. Он поцеловал ее макушку, сгреб в охапку и понес в дом.

* * *

Долгие одинокие хождения за грибами не добавляли Лизе радости. Глядя на мох и глянцевые шапочки грибов, она искала те места, где они с Глебом прятались от чужих глаз.

Лиза понимала, что между их желаниями и возможностями – пропасть. Эта пропасть росла. Она росла, преумножалась трещинами, острыми углами, камнепадами и ледяной смертельной рекой далеко внизу. Глеб выводил ее из задумчивости вопросами.

– Ты любишь меня? – спрашивал он в замешательстве.

– Не знаю… – все чаще качала головой Лиза. – Я не могу разобраться в себе.

– Нет такого слова «не знаю». Есть да или нет…

Глеб уходил. Он отправлялся на дальние делянки возить сено, боронил огороды на набережной, ходил с Григорьичем на веслах до плотины и обратно, а Григорьич изводил его своими безумными речами и наставлениями. Теперь было ясно, что Лиза уедет надолго.

Глава тридцать девятая

Последняя ревность

Огород в Обуховке был убран, пора было ехать его скородить. У Лизы болела голова, она как могла брыкалась, но Нина Васильевна, думая, что Глеб и Лиза смогут наконец выяснить что-то важное между собой, настояла на поездке.

Наступила последняя суббота. Лиза сидела на заднем сиденье и не сводила глаз с Глеба. Вчера Григорьич остриг его овечьими ножницами и выровнял под бритву. Глеб смеялся, Нина Васильевна приложилась к парикмахерскому искусству так, что Глебу пришлось в результате побриться налысо. Лизе не понравился новый Глеб. Она долго привыкала к мысли, что в его золотую копну уже нельзя сунуть пальцы. Что теперь голова его похожа на ошкуренный каштан. Он даже извинился перед Лизой, что теперь стал «каким-то не таким».

– Но и ты какая-то не такая, когда делаешь прическу! – нашелся Глеб.

Теперь Лизе захотелось погладить его голову. Да и шла ему бритая голова, все равно шла! Поэтому Лиза принялась ревновать его молча к тому, что он лучше ее.

Они приехали, открыли дом, затопили печь. Григорьич пошел за конем. Глеб закрыл дверь, собираясь раздеваться, но в окошко постучали.

– Я понимаю, что нам в Антонове мешают все на свете, но тут-то что! – сказал он, запахивая обратно рубашку. – Тут твои хахали особенно суровы.

Глеб вышел в огород. Лиза открыла. По улице бежало стадо гусей, которых Васька гнал в загончик.

– Здарово, как ты? – спросил он отрывисто. – Собираешься в Москву?

– Собираюсь, – помрачнела Лиза. – На днях уже поеду.

– А, вот же! А я вот к бабке примотал на выхи… Болеет, старая. И что, оставишь своего кавалера одного? – Противная улыбка всплыла на Васькином лице.

– Оставлю… Только я не пойму, что тебе до этого.

– А мне просто хорошо! – признался Васька. – Что я не один буду жалеть про тебя.

– Ты мне раньше ничего не говорил такого.

– Так то было раньше.

Васька порылся в кармане и торжественно сказал:

– Это вот тебе… чертов палец. Я нашел на берегу. Помнишь, где мы тогда купались? Ну, тогда?

Лиза кивнула. Тогда… Это пару лет назад. Когда они поехали на великах на плотину и потерялись в лугах. Тогда, когда они наловили карасей загнутой иголкой от шприца из Васькиной аптечки, потому что потеряли и оборвали крючки от удочек. Тогда, когда он осмелился чмокнуть ее в ухо и поехал вперед через цветущую гречку около пасеки, и ее вместе с Васькиной маленькой белой собачонкой покусали пчелы. Это было в другой жизни.

– На… бери, – протягивал Васька обрубок белемнита.

– Оставь себе! Мне уже надарили!

Васька засмеялся, скривившись:

– Ты уж сильно не радуйся. Нельзя смеяться… над убогими, а я еще вернусь, вернусь…

Он ударил сам себя прутиком по ноге и потопал за гусями.

* * *

С супом у Лизы получалось совсем плохо. Она не знала, что нужно поджаривать лук и морковь, а потом кидать их в суп, кидала просто так, как говорил Глеб, от балды, постругав овощи слишком толстыми кусками.

Лук, развариваясь, становился противным и лопухами плавал в супе, а морковка всегда была еще сырой.

– Тьфу ты! Абрам-повидло, что ты делаешь-то! – приговаривал Григорьич над супом.

Глеб ухмылялся.

Поскородив огород, Глеб перебежал к Васькиной бабке помочь раскидывать навоз по пашне.

Мясушко снова лез к Лизе с объятиями. Лиза побежала за ним на луг, посмотреть коней и покататься, но Мясушку сбросил конь, и они вернулись. Решили палить сухую траву на меже, но не смогли зажечь.

Пришел Глеб с косой в руке, грозный и прекрасный, зажег костер и снова ушел к Васькиной бабке. Сам Васька в этот момент починял мотоцикл в ветлах, откуда разносились громкие крики других ребят, внуков бабы Грай, приезжающих на лето из Киева. Они были старше Лизы на год и два, словом уже взрослые ребята, и Лиза раньше боялась играть с ними в карты на поцелуи.

Григорьич нарубил немного веток на разжижку печки.

– А кто вам зажег костер на меже? – спросил он Лизу и Мясушко.

– Мы сами не смогли. Нам помог ангел с косой.

– А… хорошо… Но вообще надо самим учиться, а не на ангелов уповать.

Глеб, раздосадованный чем-то, не обращал внимания на Лизу, притихшую в доме. Григорьич спилил дубок на столбик, Глеб помог ему загрузить дубок в прицеп.

Лиза заперла дом – с сожалением, что вернется нескоро.

Заперев и двор, тронулись уже по сумеркам. Поехали снова через луг, во второй раз надеясь, что не засядут. Но они сели. Глеб выгрузил дубок из прицепа, отцепил прицеп, вытолкал машину. Лиза помогала.

Пошел дождь. Еще немного, и история бы повторилась, но Григорьич решил вернуться назад.

– Возвратимся. А утром поедем. Сейчас мы сядем!

Григорьичу просто очень хотелось сходить к другу Жеке, день рождения которого гуляли через дом.

Был там смешной мужик, дядя Ванька Аникеенко, который говорил животом. Чревовещатель! Якобы в животе у него сидела какая-то Манюшка и постоянно говорила:

– Ваня, не пей! Не пей, ирод!

И так хорошо говорила Манюшка, что слава шла на три села. Приезжали лично с Ванькой и его Манюшкой поговорить, – и это было страшно занятно Григорьичу, который плохо ладил в Антонове с мужиками, слишком задаваясь, а тут вполне чувствовал себя своим. В Антонове он тосковал о брошенных приятелях, несмотря на то что имел прекрасную рыбалку и личного помощника. А сейчас случилось непредвиденное. Они таки прикатили обратно.

Васька шел им навстречу в плаще с широким капюшоном и улыбался.

– Чего ты скалишься? – спросил его Григорьич, весело предвкушая убийственный самогон Жеки.

– А вы что, думали, так просто уедете? – скривился Васька.

– Козлина, – процедил Глеб сквозь зубы. – Шоб его гриц взял.

Дом потребовалось опять топить. Глеб потащился колоть дрова, которых насобирал по двору. Григорьич же, прихватив сало, привезенное из дому, убежал к Жеке.

– А вам… а вы чаю попейте, – сказал он. – Вам вообще есть не надо, вы и так сытые.

Глеб поднял бровь:

– Ну да… разогреем ужин… Жаль, батареи нет.

Как только Григорьич ушел, Глеб, сев у печки и стащив мокрые носки, протянул ноги к теплу.

– Знаешь что, – сказал он Лизе. – Ты знаешь, как я тебя кохаю, Елизавета? Но вот, представь себе, приезжаем мы снова сюда, и приходит этот… дрыщ. А кохал ли кто тебя, как я?

Лиза, упав на расстеленное на полу одеяло, разнежилась от тепла.

– Не-а. А ты? Разве не тем же занимаешься? Я же тебя сама сняла с твоей Лельки.

– Да не было у нас ничего, – ответил Глеб равнодушно. – А если б и было, я тебе не сказал бы.

– Вот и я тебе ничего не скажу.

– Ну и что я могу подумать? Он же нарывается… Я ж ему одним махом башку оторву, если он мне встретится на поле. И всем его коровам.

Лиза засмеялась и долго не могла остановиться, представляя, как Глеб отрывает головы коровам, предварительно ловя их и зажимая под мышкой.

* * *

На обратном пути Глеб был немногословен, а у Григорьича болела голова. Они ехали через Снагость. Утро сияло солнцем. Было очень тепло, несмотря на начало октября. На повороте, недалеко от реки, Лиза заметила высокую девушку – довольно фактурную, с хорошей, недевичьей уже грудью, в юбочке и майке, открывающей немного полные плечи. Она рисовала на пленэре.

– А! Вот моя знакомка! – оживился Глеб, открыл окно и махнул ей. – Натаха! Привет!

Девушка прищурилась и, не сообразив, видно, кто ей и откуда кричит, продолжила рисовать.

– Знакомка? – недовольно произнес Григорьич.

– Учились вместе. Ах-ха… учились, – ответил Глеб. – И не только… Дружили. Ну так… Она из Питера. Она там с мамой жила, а потом ее прытыренная мать так же, как меня, ее привезла сюда. Тоже по объявлению мужа накопала. В газете. Вот так, скажем, нашли мы с ней общий язык.

– Ну, понятно, – сказал Григорьич.

Глеб хотел продолжить рассказывать что-то интересное, но случайно бросил взгляд в зеркало заднего вида. На лице у Лизы было написано отчаяние. Еще немного, и она бы разодрала на куски и Глеба, и эту Натаху.

Глеб вышел у своего дома. Лиза рванула за ним.

– Куда! А матери помогать! – остановил ее Григорьич.

Лиза ударила дверью машины.

– Сейчас, – крикнула она.

Сложив руки на груди, она испепеляла Глеба взглядом. Чуть наклонив голову и сжав губы, она была похожа на взрослую.

– Что ты смотришь на меня, как паровоз на Анну Каренину? – спросил Глеб, улыбаясь.

– Не рано ли ты начал мне мстить?

– Рано? За что мне тебе мстить?

– За что всегда найдется, – сказала Лиза и быстрым шагом направилась домой.

Глава сороковая

Отъезд

Перед дорогой в основном больше суетилась Нина Васильевна. Она пекла пирожки. Лиза и Глеб сидели на веранде друг напротив друга и молчали. Своим молчанием они растили свою вину и уже жили там, в грядущем. В «завтра», где пришлось бы оказаться, если бы они проснулись живыми, было страшно. Но оказаться там вместе они не могли. А врозь не получалось дышать.

Конечно, жить они будут и как-то выберутся. Все пройдет и порастет быльем. И тройной перекресток противопожарных полос, и стонущее дерево, и хвоя, и охапки желтых цветов, и мотыльки в банке, и даже зеленая лужа в лесу, как свидетели, останутся. И когда-нибудь потом эти свидетели тоже исчезнут. Как исчезнут Глеб и Лиза.

– Родненькая моя, я никуда тебя не отпущу, – сказал Глеб, беря Лизу за безвольную руку, как тряпичную куклу.

И от этих слов у Лизы комок вставал в горле.

Теперь и она понимала, что можно, конечно, быть счастливой и беззаботной. Да, шутить и веселиться, не думать о завтрашнем дне, но неминуемый конец близок. И вот он слишком близок. Слезы снова полились из глаз Лизы.

– Ну не плачь, не рви мне сердце. Я же не могу плакать, – сказал Глеб. – Я же мужчина.

Лиза упала к нему на плечо. Он обнял ее за шею. Родители шоркались туда-сюда мимо веранды. Занавески колыхались. На улице из окон машины журчала музыка, и Лизе хотелось скорее прекратить это прощание.

– Ты только ничего не делай, если вдруг что… – сказала она Глебу.

– А что? Ты о чем? – спросил он, отодвигаясь.

– Я о том, что… может быть, нескоро приеду.

Глеб опустил голову.

– Нескоро? Или… вообще не приедешь? Бросишь меня?

Лиза закрыла глаза рукой.

– Я люблю тебя. И даже больше… Я не знаю, как это называется… Как будто мы плаваем с тобой на глубине, где темно и страшно. А надо всплыть, чтобы взять воздуху. А там, на дне, я вижу большую ракушку. И в ней большую жемчужину. Просто огромную. Но у меня нет воздуха, хоть и вот она, прямо дотянуться и ухватить. Ракушка открыта, жемчужина мне видна. Я или схвачу ее, или сдохну. И вот я решаю, что если всплыву, поднимусь и вдохну, то, ясен пень, вернусь за ней. И я поднимаюсь. Я быстро поднимаюсь. И у меня кровь из ушей, голову ломает, и я вдыхаю воздух, но он такой уже мне ненужный, потому что я увидела то, чего хотела, но его у меня нет. Но… Со своими разорванными перепонками, со сжатыми легкими, задыхаясь от кислорода, я не спущусь уже туда. Я не могу спуститься. Я не могу! А она остается там… Я знаю, что она там. Что придет какой-нибудь человек… в экипировке… даже не зная вообще, что я из-за нее чуть не умерла…

– Харош уже! – сказал Глеб и тряхнул Лизу за плечи.

Лиза снова заплакала, понимая, что ее тихий плач скоро перерастет в истерику, а истерика – в полное отупение. А ей надо быть такой, как обычно.

– Ужинать будем? – проворчал Григорьич, проходя мимо веранды. – Идите, молодежь, в лес… Смотрите, тепло какое… Можно гулять.

Лиза молча встала, отвернув лицо, прошла мимо отца. Мать была в доме, жарила рыбу на печке.

Глеб вышел следом.

– Ну, мы не прощаемся. Я через пару дней приеду, Глеб, ты начинай обшивать гараж, – протянул руку Григорьич.

Тот пожал ее и только кивнул. Потом обулся и вышел следом за Лизой, сорвал с гвоздя свой брезентовый плащ, в котором ходил пасти, и подобрал плеть, которую бросил на крыльце.

Лиза уже ждала его в огороде у черешни. Она не хотела выходить за ворота, чтобы лишний раз не прощаться ни с кем.

– Отченаш спрашивал меня какое-то время назад, что мы делали на меже… А мы смородину ломали, помнишь? Я тогда еще натряс в шапку летучих мышей, и мы смотрели, как по ним бегает какая-то насекомая дрянь…

Лиза невесело улыбнулась:

– Иди через огороды. И хватит.

– Пойдем на наше место, туда, где мы были… – сказала Лиза, уже вся бледная как молоко, с яркими от этой бледности веснушками.

– Нет. Ты хочешь себе добавить, чтоб совсем не всплыть? Там и остаться?

– Меня бы хоть рыбы съели. И ладно.

Глеб закурил. Он смотрел на Лизу как в первый раз, с насмешкой и интересом, с кривой улыбкой красивого рта. Он все понимал. Даже понимал, зачем тогда впервые поцеловал ее на обочине в озябшую от майского ветра щеку.

– Ладно, кохана, хорош грустить. Завтра мне працювать, а тебе танцевать.

Лиза приблизилась и поцеловала его в лоб.

– Правильно, как покойника, – сказал Глеб, печально выпуская дым в сторону.

Он хотел схватить Лизу, обнять ее, прижать к себе, как раньше, и завалить на ледяную траву, но только щелчком отбросил папиросу, повернулся и побрел по меже к своему огороду.

Лиза, замерзнув, тоже пошла.

Минуя отца и мать, она ушла в дальнюю комнату на диван и легла, укрывшись с головой одеялом.

– Лизавета, будешь ужинать? – крикнула Нина Васильевна из-за печки.

– Я сплю, не трогайте меня, – ответила Лиза.

До шести утра она не сомкнула глаз. Мать и отец сбивчиво храпели. Григорьич вставал курить, хлопал дверьми, а Нина Васильевна ругалась. Лиза лежала под одеялом не двигаясь. Подушка намокла от слез, которые лились бесконечно и безостановочно.

К утру, когда Григорьич выгнал машину, пришел Глеб. Лиза оделась потеплее, а он как был, так и, видимо, спал. Одетый и в плаще.

Он поцеловал Лизу в щеку, она тоже поцеловала его куда-то мимо губ. Он что-то хотел сказать, но Нина Васильевна толкнула его легонько в спину, и он махнул рукой.

Как только машина отъехала, Глеб молча ушел на кордон и не возвращался от Клоуна, пока не вернулся Григорьич.

Григорьич долго в Москве не гостил. Приехал быстро, привез полную машину старой мебели и позвал Глеба помочь разгрузить прицеп. Глеб пришел, смотрел в лицо Григорьичу, словно стараясь уловить какие-то вести, последние слова Лизы или хоть что-то. Но ничего не видел, Григорьич был, как обычно, смутен, противен, хитроват… И Глеб бросил эти взгляды, которые могли продать его чувства.

Глава сорок первая

Сила нелюбви

Первый день после приезда в Москву Лиза лежала в своей комнате.

Нужно было делать вид, что ничего не произошло. Что она прежняя. Что ничто не трогает ее.

Учеба спасла новыми друзьями. Пары до вечера не отпускали домой, и после института можно было еще ходить, бесконечно ходить по кафе или просто по улицам и переулкам. Москва была уникальным городом, являясь и лекарем, и лекарством, водя и запутывая страждущих по тем кругам, которые они выбирали сами.

Лизе звонила мать, но дома ее застать было невозможно. Она приходила поздно вечером, валилась спать, а уходила в рань.

В выходные Лиза спала, чтобы провести ночь в каком-нибудь клубе с Ленусью и ее подружками. Сестра взялась за ее воспитание от скуки и оттого, что часто сама не могла выйти за выпивкой. Лизе предстояло развлекать ее за доброту. За то, что вся семья учила ее.

Лиза покупала газеты с объявлениями о работе, но предательские вакансии не давали возможности учиться на дневном. А вечернее образование никто бы оплачивать не стал.

Как только Лиза впервые заикнулась о работе, Ленусь прошипела:

– Учись, пока я добрая! Или вали на все четыре и сама себя обеспечивай.

«Валить на все четыре» для домашней, прирученной к семье Лизы был вообще не вариант. Она не имела никаких наклонностей, чтобы пойти и найти себе «спонсора», как это было тогда модно. Опускаться на дно она не согласилась, предпочитая терпеть от родных их не совсем этичное обращение. Это могло бы продолжаться очень долго. Как минимум пять лет учебы… или пока она сама бы не нашла в себе силы что-то изменить. Но сейчас у нее не было сил ни менять что-то, ни меняться самой.

* * *

Октябрь тянулся своими дождями и осенней тоской, которая в городе была ничуть не ярче, чем за городом. В эту пору, когда в Москве было очень серо, Глеб замкнулся и тоже не хотел выходить никуда на работу.

Он сидел в холодном доме с матерью, ругался с Маринкой, которая бегала, задрав хвост, по селу и вела не очень-то добрый для девушки образ жизни, все время напрашиваясь на пинки и брань. Лелька брала ее с собой гулять и кататься с мужиками, и никто не препятствовал, потому что Маринка была упертая.

В душе Глеб жаждал или письма, или какой-то другой вести от Лизы.

Но она как под землю провалилась. Иногда Глеб задавал себе вопрос – думает ли она о нем вообще? И отвечал, что да. Не может не думать. Но ему тяжелей.

Да куда она денется, думал он. Родители тут. Ну, пройдет зима, весной она приедет, и он уговорит ее остаться. Все сделает для этого. Украдет и продаст десять-пятнадцать коней, накопит на дом, найдет работу… И будут они жить, ведь жизнь их тут. Хорошо будут жить! А может, вообще к бабке в Одессу уедут. Там ведь, в Кос-Слободке, дедов дом пустой! Заберут мать и Яську. И Маринку. Вот хорошо у моря им будет…

Так мечтал Глеб.

Каждая ложбинка в лесу, тропинка, холм, река и берег, пляж, магазин, луг, даже небо, хмурое теперь, напоминали ему о ней.

Он бы мог уехать в другое место, жить в соседнем селе. Но закрывал глаза, и снова видение душило его, как ночной кошмар. Одновременно сладкий и страшный.

Глеб просыпался в холодном поту. Курил в баночку, свесив ноги с кровати, смотрел в осколок зеркала на свое осунувшееся, узкое лицо.

Если мать не спала, он шел к ней. Читал, сбиваясь, Моэма или Цвейга – списанные из библиотеки книжки, которые притащил с мусорки, проезжая как-то с пастбища мимо.

Книжек было штук двадцать, и они были не столько зачитанными, сколько многострадальными в смысле многолетнего перекладывания с полки на полку сельской библиотеки, и, чтобы убить время, Глеб их клеил и реставрировал на веранде.

– Неужели тебе не интересна история Марии Стюарт и Босуэла? Это же прямо ваша история… – сипя больной грудью, говорила Аделина Ивановна, поджимая больные ноги под себя.

– Если я еще эту тюфту читать начну, я совсем с глузду съеду*, – отвечал Глеб.

– Ну ладно тебе балакать, говори уже как русский. А то подумают, что мы с тобой из какой-то глубинки.

– Да мне они до дупы!* – поводя папиросой над Сомерсетом Моэмом, говорил Глеб. – Нехай вони идуть лесом!

Да, книжки его теперь мало занимали, все осталось в прошлом, еще в школьных годах, он бы никогда не стал читать, если бы мать не попросила. А у нее сильно упало зрение.

И вот как-то он читал ей «Под сенью девушек в цвету» Пруста, выхватывая в приглушенном свете буквы с желтой, вытертой страницы, и мать сказала:

– А ты знал, что у Лизаветы отец швед?

Глеб замер над книгой и, пожав плечами, вздохнул:

– Тем хуже для меня… Где шведы – и где мы с тобой… А почему не Григорьич?

– Да вот… приехал доктор этот наш, который в Москве учился… Этот… ну…

– Ляпин?

– Ляпин. Он, оказывается, там, в Москве, работал рядом с Лизкиной мамой, в женской консультации… Мир тесен. И рассказал, что она связалась с иностранцем. Правда, почти сразу их разлучил КГБ. Она ему что-то на машинке печатала. А он дипломат… Было такое в советское время. Дипломата выдворили, а ее уволили с работы… И скандал был громкий. Вот тогда, сказал Ляпин, она родила Лизку. Можно сказать, сделала глупость.

– Знаю я Ляпина. Надо ему поехать рыло начистить, шоб не трепался.

– Это он Лизку как-то видел… Говорит, она на отца похожа.

Глеб долго смотрел в книгу, стараясь, чтобы текст сбежался опять в ровные ряды.

– Ты читай. Читай! Подумать только… швед! Поди, рыжий был. Вот и Лизка рыжая. В отца пошла.

– Можно я больше не буду читать? Башка болит.

Аделина Ивановна цепко взглянула на Глеба.

– Ну куда нам, серым-попелюжным, до нее?

– Никуда.

– Надеешься?

Глеб бросил книгу на стул.

– Если бы… Но мне нельзя даже надеяться. Вот, только читать твою эту муть голубую.

Аделина Ивановна горестно улыбнулась.

– Мой дед дворянином был… Евгений Радовский… Почетным гражданином города Одессы… Дом его был на восемнадцать окон… А ты читать не хочешь… Я видела его фотографию в детстве. Отец прятал ее, но я нашла… Ты так на него похож, так похож… Расстреляли его в тридцать седьмом. Он занимался геодезией и преподавал в училище, но прилепили ему шпионаж.

– Чем я на него могу быть похож? – спросил Глеб, и голос его задрожал.

– Такой же упрямый. Он ведь, когда его расстреливали… песню пел… «Однажды морем я плыла…»

– Ну… славно… Жаль, что не дожил. Мог бы дожить до меня. Прикинь… Мог бы меня на руки взять. Благословил бы меня горе мыкать…

– Радовский – все же лучше фамилия, чем Горемыкин… – заплакала Аделина Ивановна. – Женился бы. Забудь ее.

Глеб презрительно взглянул на мать.

– А ты бы забыла, если б тебе вот такой гвоздь сюда вбили?

– Что, думаешь, кто-то без гвоздя живет? У каждого есть такой вот гвоздь. Потому мы и живы. Кто назло ему, кто вопреки.

– Это для книжек хорошо. А для человека… Невозможно.

Аделина улыбнулась, отчего Глебу стало даже страшно.

– Иди. Я спать буду. А ты подумай, тебе в армию весной. Может, там повзрослеешь.

Так много Глеб сказал бы матери на это! Но он молча ушел к себе думать.

Однако пришедшие среди ночи Маринка с Яськой долго думать не дали. Они ввалились в веранду и стали шариться по пустым кастрюлям, пока не нашли картошку и не принялись есть ее прямо из кастрюли.

– Где вы шворкались? – спросил Глеб. – Ты мои джинсы утащила. Когда уже жопу себе нажрешь?

Маринка смеялась с полным ртом. Яська повизгивал.

– А мамка мне сказала, что поедет мне документы делать.

– А мне?

– Тебе тоже сделает. И еще я Лизке звонила.

Глеб затих. Глаза его заблестели в полумраке веранды.

– И что?

– Говорит, учится. Тяжело, устает.

– Я ей тоже позвоню.

– Нафига?

– Голос ее хочу услышать.

Маринка потупилась и бросила картошку, глухо ударив ей о дно кастрюли.

– Не треба. Там ее злая сестра подходит. И она говорит, чтобы ей на сотовый звонили. Чтоб она подошла.

– А что такое «сотовый»? С антенной, что ли? Переносной?

– Ну да, который можно с собой носить.

– А… у нее есть такой?

– Есть. Она ж богатая.

– Как на него переговоры заказывать?

– Пойди у почтарьки спроси.

Глеб отмахнулся:

– Ты божевильная, чи шо? Вона не знает, шось такэ «сотовый»! Подумает, что я сатану вызываю, и прогонит меня…

Глеб пнул Маринку ногой, та слетела с кровати, и на нее повалился с табуретки Яська.

Яська засмеялся и заревел одновременно.

Он часто так делал, потому что обычно не знал, как ему быть, а тут началась потасовка.

Маринка сгребла Яську грязными руками и утащила спать.

– Дети подземелья, – сказал Глеб, провожая их взглядом.

Он оделся потеплее, отвоевав у Маринки свои джинсы, и пошел запрягать Реву.

Серый жеребенок Пепел почти подрос, и Глеб всюду брал его с собой, чтобы продать кому-то хотя бы за еду для Ревы. Уже было видно, что он будет тонконогим, изящным молодым конем.

А белая кобылка Муха пока стеснялась далеко бегать: может, уставала, может, характер показывала. Но чуть была недовольна, как издавала нежный перепев – то ли ноздрями, то ли губами, – вредничая почти по-девичьи, и в этом была вся к ней Глебова любовь.

Аделина Ивановна любила пойти на нехожалых ногах к ней в закуток и говорила:

– Обмакнулась душа бессмертная в плоть…

Это была цитата из Льва Толстого. И в этом холодном, сквозящем закуте она звучала раздирающе-убийственно.

Пожевывая сигарету, Глеб накинул на Реву седло и вывел ее из сарая. В углы шарахнулись крысы прямо из-под ног.

Глеб не любил крыс, переходящих к ним от соседей – от Мешковых и Отченашей, которые держали свиней, – и ему казалось, что настанет день, и крысы, не найдя еды, выжрут запасы овса для Ревы. Поэтому притащил две железные бочки со свалки за Ровцом, опалил их и все едомое скотиной зерно складывал туда, надвигая сверху тяжелые крышки от грызунов.

Рева и Пепел весело бежали по утрамбованной грузовиками грунтовке до самого райцентра. Глеб поехал через лес и часто уводил лошадей на обочину, навстречу ехали лесовозы, гремя расшатанными бортами. Летом лес продали неизвестному брянскому князьку из чиновников, а теперь начали уничтожать дубравы и лесополосы, приросшие к ним в те годы, когда лесничество перестало следить за порядком, а только хищнически торговало лесом направо и налево.

В лесу Глеб встретил Нину Васильевну с корзиной розовых рядовок и на всякий случай спешился и повыкидывал значительную часть ложных грибов.

Нина Васильевна вела себя с Глебом очень сдержанно, но, увидав его прилично одетым, причесанным и даже побритым, спросила:

– А ты что? Невесту нашел? Или работу?

Глеб, запрыгнув в седло, вздыбил Реву и гордо произнес:

– А как вы думаете?

– Я никак не думаю, мне вообще про тебя некогда думать. Великие люди думают об идеях, средние – о событиях, а маленькие… о людях…

– Так вы точно великая женщина. Это я маленький и не думаю ничего.

Нина Васильевна, поправив шелковый платочек на ухоженной шее, противно ухмыльнулась:

– Надо было в школе учиться. И тогда бы мозги имел, а сейчас… Знай себе работай.

Глеб что-то хотел сказать в ответ, но, чтобы не напроситься еще на одну колкость, ударил Реву пятками и шумно удалился.

Нет, он бы снес обиду от кого угодно. Но эта Нина Васильевна часто так сильно напоминала ему Лизу – прищуром, поворотом головы, вскинутыми бровями…

Глеб прикрутил Реву у почты и пошел к девкам-телефонисткам.

Его здесь все знали, только в последнее время он стал вызывать таинственный шепот и сплетни. Хотя Глеб понимал, что его сейчас будут слушать, он покрутил в руках номер телефона Лизы, написанный Маринкой на клочке бумажки, и сунул под пластиковую шторку.

– Щас вызовем, – деловито сказала накрашенная телефонистка.

Глеб сел на стул и, под взорами заходящих бабок в цветастых халатах и дедов в серых однообразных кепках, слушал, как телефонистка треплется с подружкой про общих знакомых.

Глеб чуть не задремал, пока его вызвали из громкоговорителя:

– Москва. Вторая кабинка.

Глеб залетел в будку, пахнущую лакированным деревом, и плюхнулся на скамеечку, в угол, закрывая ладонью холодную трубку.

– Але, – отозвалось на той стороне, и у Глеба мгновенно вспотели ладони и похолодели уши. – Слушаю.

– Здаров, кохана, – только и посмел сказать он и замер.

– О… привет, – ответила Лиза. – Подожди, я выйду из аудитории.

Глеб ничего не понял, но по шуршанию услышал, что Лиза куда-то идет, и ждал.

Он слышал в трубке свой пульс.

– Ну что, говори. Как погода? Как дела вообще? Я пока не приеду, у меня учеба.

Лиза говорила, а Глеб понимал, что она разом отвечает на все его вопросы. Чтобы он не спросил чего-то еще. И да, ей страшно. И да, она не хочет слышать вопросов.

– Как там наши? Они редко звонят. В Москве дождь постоянно, надоел уже этот дождь дурацкий, у меня аж голова кружится. Я думаю, когда уже солнце. Но в Москве такая погода, мрачная очень, да.

Глеб слушал и боялся вставить слово.

– Маринка пусть мне пишет. Я бы приехала, но… Ты скажи ей, пусть мне не звонит домой больше. Потому что там наши, они берут телефон и им не нравится, что мне звонят.

– Кохана, – наконец со скрипом вставил Глеб. – Я тебя жду.

Лиза замолчала. Послышался шорох.

– Скажи, что мне делать. Я не могу без тебя. Я…

Он хотел сказать, что умирает, но не смог и закрыл трубку.

– Ладно, у меня лекция. Надо идти. Пока. Не нужно мне говорить такое. Пока.

– Погоди. Я хочу тебя увидеть, я могу приехать.

– Нет! Не надо приезжать.

– А если я приеду?

Лиза снова замолчала.

– Не приезжай. Пока. Напиши мне письмо.

И Лиза положила трубку.

Глеб несколько минут сидел и слушал гудки, пока телефонистка не сказала ему что-то грубое.

Глеб вышел из кабинки, облокотился на доску загородки и тупо уставился на накрашенные красные ногти телефонистки, пишущей на квитанции сумму.

На сотовый оказалось звонить куда дороже, чем на городской. Но у Глеба были заначенные на такой случай деньги. Он бросил деньги в ложбинку кассы без сдачи и вышел, грохнув дверью.

Рева и Пепел покорно ждали его у почты.

Глеб чувствовал в ногах звездочки и уколы, они как будто хотели обмякнуть. Он с усилием поднялся в седло, и верная Рева повезла его домой шагом.

Проехав часть леса, Глеб заметил, что стемнело и Рева начинает шарахаться, а Пепел жмется к ее ногам.

Однако, забыв о том, что не ел и не пил с утра, что темно и холодно, Глеб доехал до дома на автомате, зашел в ворота и, заперев лошадей, ушел в лес. Домочадцы уже спали.

Он дошел по темноте до карьера, сел на выгнутый сосновый корень и достал из ножен Тёму.

– Я не способен даже умереть, когда хочу, – сказал Глеб Тёме, уперев острие в левую ладонь.

На ладони потеплело. В темноте на ней показалось черное растущее пятно. Некоторое время Глеб смотрел, как ладонь наполняется горячей кровью, как кровь капает на белый песок под ноги и капли тяжелеют на глазах, становясь крупнее.

Сегодня Лиза ответила на все его вопросы, даже ничего не спросив. Она так умеет. И, наверное, права, что делает именно так. Защититься иначе невозможно, а мертвое должно уйти к мертвым. Эта любовь умрет. Она уже едва дышит. Как и он сам.

Ветер налетел на сосны и зашумел, жутко и по-человечьи застонало дерево где-то в глубине леса.

Глава сорок вторая

Не человек

Глеб сидел в темной кинобудке клуба вместе с мелкими, слушая байки про школу, когда Мешковы побили Чубайса – в шутку, но тот заревел и побежал к речке. Глеб пошел за ним, нашел его у берега и, посадив на закорки, донес до дома.

Чубайсова хата была в начале улицы. Мать его курила на крыльце, ждала.

– Ты больше к речке не бегай, а то водяной утянет, – сказал Глеб, отвесив Чубайсу подзатыльник.

Тот, подтерев свой тонкий, девичий носик, шмыгнул и обнял Глеба.

– Не пойду. Я лусарок боюсь.

Глеб плелся до Боровки и улыбался.

– Лусарок… кто ж их не боится?

Шел моросящий дождь и провожал его в родной лесной закут, где теплились окна всего-то четырех домиков, прилепившихся к окраине бора, опушенной акациями.

На кордоне играла музыка. Там у лесника пьянствовал директор местного завода с антоновскими девками, их визг был хорошо слышен через тишину вечера. Наверное, банились.

Навстречу проехал Колдун на гремячем велосипеде. Увидав Глеба, он остановился.

– О, кого я вижу! – шепеляво сказал Колдун. – Шого ты лажаешь по ночи, там Маринка твоя ревет у колонки.

– Побилась, мабуть, с Адолем.

– Увез бы ты ее.

– Да як? В карман не сунешь.

– Ну, попроси мамку, нехай вам паспорты сделает. Вот у тебя есть паспорт?

– На кой ляд он мне присрался?

– Да ты же тут… А… – махнул рукой Колдун и блеснул чересполосицей золотых зубов. – Ты бы уехал.

И, со скрипом усевшись на седло, лениво поехал к дому.

Маринка действительно ревела у колонки.

– Шо? – спросил Глеб, и Маринка помахала перед ним покрасневшей кистью руки, которую она отмачивала в ледяной воде колонки.

– А вот! Я сматюкалась на Лельку, дак он кинулся, мудак! Схватил меня за руку, як вывернет! И вот – гипс нужен!

– Заколебался я уже вас растаскивать, честно сказать, хорэ уже драться. А то вот я уеду, как ты останешься?

– Убегу! – И Маринка хрипло зарыдала. – К бабке пешком уйду.

– Нужна ты ей. Косячница. Что он там?

– Ушел…

– А мать шо робит?

– Спит!

Глеб поглядел сломанный палец Маринки, дернул его со всей дури и сказал на крик сестры:

– Выбил. Не сломал.

Маринка с тяжелораненым выражением лица, опираясь на Глеба, погребла домой.

Всю ночь Глеб не спал. Он ходил по дому, курил, думал. А наутро решил ехать в райцентр поговорить про документы. Нашел в комоде старое, еще зеленое и картонное советское свидетельство о рождении и, надев самую лучшую одежду, которую нашел на вешалке, вывел велик за ворота.

Хрусткий молодой ледок уже каждое утро вставал на лесные лужицы. Дорогу переходили кабаны и лисички, почему-то останавливаясь, глядя на того, кто их напугал. Глеб решил ехать не на коне, чтобы выглядеть не совсем уж дико.

Отходило время таких, как он. Чувствовалось это ясно: с неумеренной силой надвигалось новое, неизвестное. Глеб ощущал, как уходит дикая земля и становится чьей-то – чужой, нелюбимой, приговоренной быть не обихоженной и оберегаемой, а алчно изрытой, взятой в рабство до самого того момента, когда будет брошена под пустырь и самосад.

Земля перестала быть счастьем для человека. Перестала быть даром. Она не слушала больше песни и заклинания, не родила на радость людям. Как с ярмом на шее, мучилась теперь земля, отбывая сроки своего угасающего плодородия. А человек все терзал ее – без молитвы, без благоговения, без всякого обряда и урочного времени.

Он проехал по лесу и увидел обширные, словно выбритые деляны на месте пестрых дубрав, где шумели дубы, помнящие еще Гришку Отрепьева, в здешних лесах ночевавшего на пути из Литвы в Московию.

Были дубы – и вдруг стали на их месте пустые засеки пней.

Глеб остановился и долго смотрел на дымку, идущую из буреломов, где остывали болотца и дышали от солнечного света, внезапно окрасившего этот яростный лиственный пожар.

«Да… Таким макаром они всю зелень порубают», – подумал он со сложным чувством жалости и гнева.

В райцентр он постарался въехать со стороны сельского поселения, чтобы поменьше попадались машины.

Глеб еще покурил у администрации и зашел, миновав толстую охранницу из антоновских.

– Горемыкин, а ты че здесь? – спросила она.

– Паспорт пришел получить.

– Ну, обожди в колидоре.

Охранница набрала номер, поговорила в трубку и бросила свысока:

– Иди на второй этаж, двенадцатая комната.

Глеб бегом поднялся, торопливо проследовал по коридору, горя нетерпением сейчас же устроить скандал или шумно поругаться с кабинетными крысами, но, ввалясь в открытую дверь, замер.

Перед ним сидел военком полковник Суриков, длиннолицый, весь в бородавках, сильнозастегнутый на все пуговки.

– А… заходи, бегунок.

– Я не бегаю, – огрызнулся Глеб. – Хоть сейчас забирайте. На войну.

– Да кому ты там нужен, деятель? Куда тебя на войну? Да! Ты к Маргарите Львовне? Она сейчас придет.

– А вы тут… это… – замялся Глеб.

– Да я, вообще-то, к жене приехал! И очень кстати тебя вот тут и заграбастал!

Глеб оскорбился невозможностью попасть в самое пекло прямо сейчас и выпалил:

– Мой дед был краснофлотец!

– А ты крапивник. Тебе только с сада рябину красть.

Глеб, покраснев, хотел ответить, но не нашелся что.

В кабинете, доверху набитом документами, картотеками и папками, повисла нехорошая тишина.

– Рябину? Это у кого я крал рябину?

– Ну калину… Червону… – с усмешкой сказал Суриков и воззрился на Глеба. – Ты в курсе, что весенним идешь?

– В курсе, – поник Глеб. – Только мне паспорт…

– А в курсе куда?

– На войну?

– Да что ж ты… Хай бог милует… Мамку твою депортировать… Гражданства нет, паспорт хохляцкий. Этот ваш Ярослав Адольфович… Геннадьевич… В детский дом.

– А Маринку?

– Маринку тоже в детский дом!

– Вы че, охренели?

В это время, затаскиваясь в дверь, широкобедрая начальница паспортного стола больно толкнула Глеба в спину.

– Э! Ты потише тут физдифи! Расфиздифелся, Горемыкин! А то поедешь в отделение и сядешь! Да я тебя бы давно вот этими руками вот посадила, если б не знала, что твои все без тебя по миру пойдут. – И, обратившись к полковнику, нежно добавила: – Мишке борща налей, совсем первого не ест…

Суриков улыбнулся в бородавки и снова посуровел.

– Рита, этому выдай справки, что он соколик.

– Да уж… давно ждем! – заколыхалась начальница, согнувшись в поисках чистой бумаги. – Горемыкин, иди… Максим Максимыч на машине как раз… Я тебе сейчас справку, и поезжай, на учет вставай! Быстро! А то совсем сопьешься тут у нас.

– Да мне нужен паспорт только, – сказал Глеб тихо и, подойдя к столу, бросил на него зеленое, как его жизнь, свидетельство.

– Ну вот! Без бумажки ты…

Суриков покраснел и разразился утробным сипением. Так он смеялся. Начальница тоже звонко и противно заржала:

– Ты своими хохляцкими бумажками задницу подотри. У вас гражданства нет.

Глеб сморгнул и почувствовал, как в голове начинает стучать кровь.

– Иди! – быстро шлепнув на лист бумаги печать, крикнула Маргарита Львовна. – Твоя мать тут сколько уже киснет?

– Семь лет.

– Ну, тоже хорошо. Значит, скоро вы все, мазницы, станете гражданами России. А ты еще новой родине и долг отдать успеешь. Вали давай!

– Стоп, куда вали! – перебил жену военком. – Иди вниз, жди меня. Я минут через пятнадцать выйду…

И Глеб, развернувшись, пошел по коридору.

– Ну и хорошо. Все так все.

Глава сорок третья

Миллениум близко

Москва утопала в дождях, дожди превращались в стекло, и там, далеко, в другой жизни, Глеб постепенно переставал ходить к москвичам. Его как отрезало от них. Все больше времени он проводил на ферме, куда устроился на коровник. Лелька тоже внезапно потеряла его. Не за горами была армия.

Нужно было как-то пережить зиму и окончательно поставить все точки. Мать по-прежнему звонила Ленусе раз в неделю, но ничего не говорила о Глебе. Перестала звонить и Маринка.

Прошло три недели, как уехала Лиза. Белые мухи налетали и, уносимые ветром, ложились, медленно тая на еще не остывшей земле. Лес стал красен и желт от опавшей хвои. Денежками рассыпались по холмам осенние грибы – фиолетовые рядовки, пляшки поганок, широкие шляпы свинухов, зонтики с крапинами, зонтики с лохмами, серые уроды-чесночники и накрытые грустными шляпами бахромчатые грузди.

Нина Васильевна делала запасы от нечего делать, прогуливаясь с Бимом по одним и тем же бархатным холмам.

Иногда она встречала в лесу Глеба, кивала и, деловито тыкая палкой в мох, проходила дальше, перекинувшись с ним короткими фразами. Глеб обычно, закутавшись в плащ, сидел под тройкой сосен и курил. В этом месте они часто сидели с Лизой еще каких-то два-три месяца назад. Сидели молча, смотрели друг на друга, глаза в глаза, и не было тогда вокруг больше ничего и никого, кроме них.

Со слов Нины Васильевны, часто звонящей в Москву, Лиза училась в академии и учеба ей нравилась. Глеб тоже ходил с ней, слушал… Сначала они с Ниной Васильевной ходили звонить к почтарьке вместе, но Нине Васильевне не нравилось, что Глеб всегда хочет отобрать у нее трубку, да и почтарька Любочка сушила уши, а потом разносила по селу новости.

Глеб стал ездить в райцентр на Реве, чтобы заказать переговоры с почты. Но не мог застать Лизу дома, пока почта работала, и тогда написал ей письмо.

Лиза обревелась, получив его, и два дня ходила как убитая. Но все с нее сошло как с гуся вода. В академии на ее факультете училось больше мальчиков, и все мальчики были симпатичные. Она снова была на волне, среди таких же, как она, в основном юных и прекрасных.

Глеб не получил ответа.

Несколько раз он подкатывал к Маринке, чтобы она набрала Лизе. Маринка шла и набирала с телефона своего нового хахаля Семёна, у них дом был телефонизирован, к счастью, связь теперь была в любое время. Но к телефону, по словам Маринки, постоянно подходила «какая-то баба» или «какой-то мужик».

Ленусь и Мишуня днем постоянно торчали дома у телевизора, только поздно вечером Мишуня со своей братвой ехал куда-то за деньгами и иногда сутками пропадал. Но звонить в Москву часто было дорого, и никто не давал этого делать. Однажды Маринка все-таки дозвонилась, и Лиза была дома. Лиза неохотно и едва слышно говорила с ней. Ленусь спала после гулянки.

– Напиши ему, напиши, Лизунчик! Я умоляю тебя! Напиши, что случилось, ведь он ждет! Напиши ему хотя бы три слова, не можешь ведь ты вечно молчать! Милая, любимая моя! Напиши!

Лиза, трясясь от слез, начала писать. Но что писать, она не понимала.

Что ей теперь писать? Что она жива, что отрезала волосы и теперь ходит с короткой стрижкой? Что она передружилась со всеми парнями на потоке, что вчера гуляла по Арбату и курила кальян с какой-то ерундой, от которой ее унесло? Что ему писать? Что ей нравятся несколько мальчиков, что она ходила к бывшему однокурснику на день рождения, он предложил остаться на ночь и только надвинувшийся внезапно ужас заставил ее ловить такси и ехать домой? Что писать? Что Ленусь водит ее в дорогие рестораны и купила билеты в Прагу встречать миллениум? А он, Глеб, он-то вообще знает, что такое миллениум?

Лиза писала письма и рвала их дома, ночью, писала и рвала днем на парах, но ей все равно казалось, что эти жалкие строчки и куски бумаги кто-то прочитает, узнав о ее падении.

Наконец, бросив на бумагу несколько строк, она запечатала конверт и отправила Глебу.

Он позвонил в три часа ночи. К телефону подошел Мишуня.

– Да…

– А Лизу можно?

– Лиза в такое время спит. А вот что тебе не спится? Иди напейся и спи.

Лиза на эти слова выскочила из комнаты, но злой Мишуня уже со всей дури ударил трубкой по базе.

– Пес! – выругался он и пошел в спальню.

Лиза, онемев, стояла посреди гостиной. Машины, шипя и гудя, проезжали за окнами, и в переулках было слышно, как они растаскивают на шинах еще не убранную дворниками грязь.

– Я тоже грязь, – подумала Лиза. – Пусть я получу за это.

Наутро она встала с головокружением, которое не проходило около двух недель. Через пять дней пробилась со звонком Маринка. Лиза, болея, пропускала пары. Ленусь и Мишуня поехали на день рождения друга в казино «Черри» на Новом Арбате. Там они могли пробыть долго, но Лиза все равно боялась звонить даже подругам, чтобы они не приехали не вовремя: Мишуня и Ленусь приходили под коксом.

– Лизка! Что у тебя с голосом? – спросила Маринка.

– Болею. Как мама? Как все?

– Ну, ты написала письмо? После того написала?

– Написала… а что такое…

– Что ты ему написала, Лизанька?

– Тебе-то что… – Лиза сделала паузу. – Что… все.

– Ты его бросила?

– Нет, но… я написала, что все должно закончиться. Мы… люди с разных… планет.

Лиза зашмыгала носом.

– Ой, миленькая, что ты наделала… Он же повесится…

Лизу подбросило на кровати.

– Что случилось? Он что-то рассказал про меня? Кому? Маме? Кому? И что?

– Он рехнулся просто! – заревела в трубку Маринка.

– Так, слушай, вылови это письмо. Оно в голубом конверте с желтой маркой. Я не знаю… забери его у почтарьки, отдай его моей матери. Нет, сожги его. Нет, брось его в ваш этот… гольюн*, или как ты его называешь. Слышишь? Забери… Может быть, я приеду… Может, на Новый год! После него. Не смей показывать его Глебу.

– У-и-и-и… – запищала Маринка. – Если он его возьмет… Он не доживет до твоего Нового года.

– Я сама ему скажу.

– Ты не сможешь, мать! Лизанька, цветочек, я прошу, ты не пиши ему такого больше.

Лиза бросила трубку и откинулась на подушку.

За эти несколько недель она исхудала и побледнела. Деревенская свежесть лица и мягкость тела снова сменились углами просвечивающих косточек. Теперь она была одной из тех, кто беспричинно изводит себя голодом и тоской, днями валяясь дома в постели, а ночами угорая по клубам.

У Лизы стучали зубы. Она пошла на кухню налить себе воды, но рука так дрыгалась под краном, что ей стало страшно.

Ослепительный московский октябрь сменился ноябрем. Лиза все еще болела и чахла, но через ее худобу и бледность стал прорисовывается новый образ. В нем не было никакой тайны и томности. Наоборот, набравшись от Ленуси и Мишуни их словечек и скопировав их единственно возможное, как ей казалось, поведение, Лиза словно спрятала лицо.

Со временем она вполне могла бы стать достойной сменой Ленуси. Полное безразличие к себе говорило о скрытом отчаянии. И действительно – в наушниках, с вечным «Сплином» в ушах, Лиза училась и вообще жила машинально, порой не замечая простых вещей.

Новый год нового века, который многие, обсчитавшись, провозгласили «миллениумом», сестрой решено было отмечать в Праге. Лизу решительно нельзя было оставлять одну, и ее брали с собой – на самом деле для того, чтобы Ленусе было не скучно: отношения с мужем трещали по швам.

Ленусь купила Лизе новогодний наряд. Серебряную юбку-колокол в пол, прозрачную черную фатиновую блузку и серебряные туфельки. Лиза выглядела сногсшибательно. Но не было больше ни рыжей гривы, ни озорного блеска в глазах.

* * *

Глеб понимал, что отъезд Лизы и ее перемена неизбежны. Да, вот она была, а теперь ее нет. Двор, дом, яблони, лес – даже эта долбанутая луна, которая не дает спать! – стоят на месте. А ее нет. Даже ее родители здесь, отчего еще страшнее. Он приходит к ним во двор поработать, они пьют чай, а с фотографии смеется Лиза. Она смеется над ним. Он пьет, а она все равно смеется. Мир его стал мутным и отвратительным, как ячменный кисель. Она вышибла землю из-под его ног.

Были девушки и расставания. Но такого не было. Кто обнимает ее? Кто ее ласкает? Что ей мреется* на заре в чужих руках? Кто дышит на нее, как на драгоценную зирку?*

Цветок, золотой подсолнух. Как ее обозвать, как вернуть ее, хоть доброй, хоть злой? Хоть предательницей. Хоть клятой шалавой.

Глеб всех извел, особенно москвичей, которые резко похолодели к нему, вечно глядящему на них собачьими вопросительными глазами.

Совершенно случайно Клоун пристроил его на базу бывшего колхоза, где теперь было все в кучу: и коровник, и овощеприемник, и ток, и элеватор, и ремонтная МТС, но в сильно усеченном частном формате. И в людях все равно эта странная административно-хозяйственная единица называлась «колхоз». Глеба взяли помогать со скотиной и с лошадьми.

Маринка сообщила, чтобы он ждал ее поговорить о важном. Что Лиза приедет на святки, а может, и на сам Новый год.

– О чем поговорить? – кричал Глеб, хватая Маринку за плечи.

Та ревела и прятала глаза.

– Понятно! У нее… кто-то есть? Сказала она тебе?

Маринка молчала и убегала.

Злополучное письмо было успешно перехвачено Маринкой у почтарьки и немедленно порвано и утоплено. Но вперед прочитано ею со слезами и проклятиями.

Лелька часто приходила к матери Глеба. Они сначала болтали, потом доставалась херша* и начиналась пьянка. Однажды, засидевшись у Белопольских и дождавшись, когда все отрубятся, напоив вусмерть Глеба, уползшего на холодную веранду спать, Лелька решилась.

Она работала на ферме, помогала там новому контингенту. Арендатор нанял девок-детдомовок в доярки и редко кто сторонний мог там теперь выжить. Смотрели они искоса. Побили аппаратами для машинного доения проверяющего, прибежавшего поскандалить о жирности молока…

Там была одна, самая бойкая, Фиса. С конопушками на любопытном носу, с наглыми хвостиками, но матерщинница и оторва. Она там всем руководила, как старшая, хоть ей было всего двадцать три. Девки жили при ферме, в вагончиках. Глеб иногда шарился там по своим делам, и Фиса пару раз пыталась что-то ему сказать. Лелька это замечала. Понимала, что если спустит, то Фиса уведет Глеба. Лелька решила, что никогда больше его не прошляпит.

Она села возле спящего Глеба, расплывшись, расстегнула ватник и легла с ним рядом. Глеб что-то сказал и, открыв глаза, поднялся. Лелька отодвинулась к стенке.

Глеб смотрел на Лельку мутно и безглазо, как будто она не могла тут появиться. Она, грязное животное, не пропускавшая ни одного мужика… Она, а не его золотой факел – жадный и чистый огонь, смирный, как всякое пламя, обжатое камнями очага…

– Иди сюда, иди ко мне, я же пришла… – нежно сказала Лелька, похлопывая ладошкой по постели.

И Глеб не вынес и взял ее, эту Лельку. Взял, как она любила, сильно и страстно, зажмурившись, хоть и было темно и вовсе необязательно было жмуриться. Не заботясь, хорошо ей или нет, ударив ее несколько раз о железный поручень, а после, лежа рядом, с отсутствующим лицом и телом, дышал неслышно, как полумертвый.

– Скажи мне теперь… скажи… что вы там, девки, обычно поете… Кузнечик мой любимый… Люблю… скажи… только чтоб я не разобрал. Как будто это не ты…

Лелька зарыдала, прикрывая свою пошлую наготу, затряслась, зацарапала улыбающегося Глеба по гладкому лицу, кинулась бить его кулачками. Но он уже остыл и очнулся. Встал, чиркнул спичку и снова сел, закурив.

– Отвали теперь, – сказал он, задумавшись. – Теперь тебе уже больше ничего не надо?

– Да зачем ты… обижаешь меня? – захлебывалась Лелька. – Ведь она тобой поиграла и бросила. Она тебя использовала!

– Да, конечно… – не веря ей, сказал Глеб. – И отдала мне… самое дорогое…

– Да дурак ты! Дебил! Для девки девственность – это проблема! Разве ты не знаешь? Да это вы берете на душу грех и проклятие! Ты распечатываешь, а потом тебя эта ее девственность губит! Ты не знаешь? Знаешь, бабка Никанорша говорила, если парень сойдется с невинной, то потом погибнет, если не женится! Герой! Ты всем рассказал, все знают! Ты же весь такой крутой! Да еще и городской, как она! Надеялся в Москву попасть? Все это знают!

– Иди к черту, дура, – произнес Глеб, затянувшись, и полез в стол за штык-ножом.

Лелька, испугавшись, притулилась к стенке.

– Ты… ты что…

Глеб достал нож, пожевывая папироску.

– Ты уверена, что это все так, а не по-другому… – голос его заплетался, как и мысли.

– Все так! – вылупив глаза, пропищала Лелька.

– Ну а что же ты не идешь? – спросил Глеб, гладя лезвие, подсвеченное до живого металла огоньком папиросы. – Иди, говорю, к черту. Там тебе место.

И Глеб, протянув свободную руку, сильно ударил Лельку о стенку головой. Та взвизгнула, упала в подушку и заревела. Глеб оделся и с видом приговоренного вышел с веранды.

Лелька услышала во дворе шум, возню, какой-то странный звук, которого раньше не слышала. Она вскочила, быстро натягивая сапожки, поправляя халат, и побежала по кривым ступеням в сарай, откуда эти звуки доносились. Но ей навстречу уже выходил Глеб, белый как снег, как будто призрак, с темными пятнами на голой груди. Он прошел мимо нее, откинув штык-нож, и вышел за ворота.

Лелька в ужасе обернулась в открытые двери сарая и, увидав подергивающиеся белые ножки и копытца Мухи, завизжала на все село.

Глава сорок четвертая

Новая женщина

Фиса к двадцати трем годам выглядела уставшей, словно тащилась верст сто пятьдесят пешком по Смоленской дороге, груженная кирпичом. Лицо ее совсем не выражало интеллекта. Тонкая, почти синяя кожа, острый нос, голубые, будто подернутые льдистой коркой глаза, опущенные уголки бледного рта и слабые, легкие, младенчески тонкие волосики, едва прикрывающие выпуклый лоб.

На коровнике Фиса громогласно материлась и заправляла доярками и работниками. Когда ее худосочная фигурка в бушлате и огромных сапогах металась по колхозному двору, девки напрягались, а мужики ожидали обыкновенно подвоха, что Фиса набежит и расхреначит кого-нибудь на матюках.

Арендатор, расплывшийся от сытой жизни пятидесятилетний мужик, привозил два раза в неделю Глеба и оставлял на весь день работать среди неразговорчивых мужиков с МТС, визгливых девок и потухших баб, меж которых живенькая Фиса действительно смотрелась как звезда экрана.

Фиса же сразу приглядела Глеба. Когда он подстригал копыта лошадям, она топталась недалеко, поглядывая, как мужики держат коня, а Глеб одним словом может успокоить и утишить даже самого борзого. В нем что-то было, отчего Фисе, с детства брошенной в доме малютки, всю жизнь пробивающейся из-под заасфальтированной глины судьбы, казалось близким и родным. Может быть, это было то самое сходство отчаянных.

И она сразу почувствовала эту близость к Глебу, к человеку порывистому, резкому, непредсказуемому. В этом и была для Фисы в нем прелесть.

Однажды, видя, как он курит, болтая с мужиками о работе, – его хитрый прищур, полурасстегнутую красную рубашку в клетку, которая так ему шла и делала похожим на американского фермера, только без шляпы, – она подошла разогнать общество господ мотористов.

Все разбежались, только увидав, как Фиса чешет на полном ходу, чавкая по грязи брезентовыми сапогами, сдвинув брови и кривя хулительный накрашенный рот.

Только Глебу было все равно на эту шавку, он был тут человек не постоянный.

– А ну, пошли мешки гортать! Отсырел жмых! – заорала Фиса зычно, и мужики, сорвавшись с мест, разбежались по базе.

Один Глеб как сидел, так и не двинулся. Он уже ждал «уазик» председателя, чтобы поехать домой.

Окинув Фису с ног до головы и заметив, что ноздри ее чуть дрожат от волнения, Глеб показал на верстак, на который был накинут тулуп.

– Не погребуете*, мадам, посидеть и потрещать про жизнь?

Фиса, сложив руки под увесистой, несмотря на худобу, грудью, встала перед Глебом и не двинулась:

– А что ты, Горемыкин, такой щирый?* Думаешь, если ты пришлый, то я тебе на хвост соли не насыплю? Не сживу тебя?

– А позвольте спросить, виткиля* вы собираетесь меня сживать? Я и так уже ухожу. В вашем колхозе, кроме навоза и лошадей, ничего нет.

– Ну и когда это мы уходим? И куда?

– На сахзавод ухожу.

Фиса побледнела чуть ли не до голубизны, обозначившей все видимые жилки на висках и шее.

– Так что? Все, наработал, да?

– Авжеж*.

– Ну и звездуй.

– Можно и без мата.

– Я думала, ты мужик, а ты хрен собачий.

Она попробовала было уйти, но Глеб спрыгнул с верстака, сделал шаг на Фису и, схватив ее за крылышки бушлатного ворота, одним движением затянул за собой в коровник. Очень кстати рядом не оказалось ни одной души. Все ушли обедать.

Коровы изумленно подняли головы от корма, жуя, в полтысячи глаз поглядели на две темные фигуры и снова, выпуская влажную пыль, продолжили чавкать силосом.

Глеб приставил Фису к двери и прильнул к ней.

Фиса поняла, что сейчас опасный момент и она не сможет ругаться.

– Чо ты, Горемыкин, пусти, скотина такая.

– А ну не пущу, – пыхнул горячим дыханием Глеб за ухо Фисе, и у той подкосились ноги.

– Я на Сакко и Ванцетти живу. В четвертом доме от поворота на ПГТ. Вечером дома… Забегай… – каким-то совсем не Фисиным голосом сказала она.

Глеб тоже разгорячился. Мягкая грудь Фисы хорошо обусловливалась под тонкой кофтой, а он уже успел рвануть бушлат с пуговиц. Ему это было за игру, но нечто в Фисе он почувствовал тоже. Может, запах соломы и едкого пота укрепил в нем решение приехать. Глеб провел губами по носу Фисы от кончика до лба, ощущая его холод, и чуть куснул ее за идеально выщипанную, несмотря на профессию, бровь.

Заурчал подъехавший «уазик». Глеб откинулся от Фисы, погорячее, еще раз, схватив ее за голову, поцеловал в лицо и вышел.

Через минуту, со смехом и разговорами, Глеб уехал, а Фиса, целомудренно запахивая бушлат, на дрожащих ногах вышла из коровника.

Кто-то заметил, что она была там с Глебом, и взорвался смехом, на что Фиса, по обычке сдвинув брови, подобрала из грязи доску и с силой швырнула ее в сторону.

Если бы Фиса знала, к чему приведет ее краткосрочное помрачение ума, она ни за что бы не стала затевать эту историю.

Вернувшись бегом с работы, она кинулась убирать в хате.

Жила Фиса у бабки-бобылки, которая несколько месяцев уже как слегла и требовала ухода.

Бабку Фиса заселила за шкаф в комнатке, и сама теперь была хозяйкой всей жилплощади, состоящей из ветхого дома с печкой и полуразвалившихся сараев с курами и индоутками.

Фиса вилась день и ночь, тягала с работы комбикорм для птицы, убирала за лежачей бабкой, у которой внезапно нашлись племянники, грозящие выбросить Фису вон, как только старуха преставится.

Еще у бабки был вредный характер. Приходилось ей готовить, иначе она ногой толкала табурет с едой, если Фиса приносила не такое, как ей хотелось.

Уезжать больше Фисе не хотелось: она и так намоталась после детдома, а свое жилье ей государство дать забыло. Якобы дом для детдомовцев взялся строить частник, да не достроил и уехал за границу. И теперь ищи ветра в поле или судись до содранных ногтей.

Легче было устроиться как-то так. Фиса и вышла сразу замуж за хорошего, на первый взгляд, мужика, старше лет на двадцать. А потом мужик, как обычно, показал свое «я», и Фиса едва спаслась от него в ночной рубашке по морозу.

Год назад ее муж помер, совершенно разбазарив по пьяни все имущество. Даже домотканые половики умудрился продать заезжим москвичам.

Дом их стоял на краю поселка, и по нему гуляли ветры.

Пока Фиса убивалась, чтобы выжить, соседи вытянули шифер из забора, вытащили стекла из окон и вынесли диван, единственную стоящую мебель, кроме деревенских скамеек.

Фиса и осталась жить у бабки.

Ожидая Глеба, она очень волновалась. Мыла пол на карачках, кормила бабку, курей с утками, вытерла пыль по подоконникам и сунула в духовку синюшную курицу из районного магазина «Метелица».

Пока натопился дом, с Фисы сошло семь потов, а надо было еще краситься и мыться. Извести дух телятника. Поплескавшись над оцинкованным тазом, Фиса уселась за стол у окна, включила лампу и накрасила глаза.

Смотрелась она несколько ошарашенно.

– А теперь, душа-девица, на тебе хочу жениться, – всплыла Фисе на ум строчка из детства.

Глеб, выбивая замерзший суглинок, уже летел на черном смоляном коне по улице. Это было слышно. Фиса проглотила слюну.

Аромат курицы наполнял хату.

Бабка что-то бурчала за занавеской.

Фиса, надев платье с рынка – чрезмерно обтягивающее фигуру, с идиотскими блестками и зеленое, как яблоко сорта Симиренко, – сунула босые заскорузлые ноги в галоши и вышла открывать.

Глеб пришел под хмельком. Но вид Фисы его не то чтобы удивил, а удручил еще больше.

Он спрыгнул с коня. Завел его во двор, по-хозяйски нашел пустое ведро, налил из колонки воды и поставил в сенцы греться. А коню надергал из копычки сена и, подведя к полуразвалившимся яслям, оставшимся от прежней скотины, примотал коня на длинный повод и задал ему сена.

Фиса с бетонированного крылечка наблюдала за ним, поводя плечами.

Тулуп на ней был, но ногам было зябко. Наконец, вымыв лицо и руки, поправив бесстыдно красивые, совсем позолотевшие к зиме волосы, Глеб вскинул на Фису глаза.

– Самогон есть? – спросил он. – Пить будем?

– Ну… будем… Пошли в зал, – кивнула Фиса, задрожав губами от глубочайшего смущения. От той Фисы, что орала на всю базу, и следа не было.

Глеб вспрыгнул на крыльцо и зашел вслед за ней в душный мрак дома, из которого несло неухоженной старостью, которую пытался перебить дух жареной куриной шкурки.

Фиса наметала на стол еды, опорожнив холодильник. Огурцы, помидоры, холодная мягкая картошка, затвердевший серый хлеб и варенье в пластиковой вазочке с отбитыми цветочными краями.

Следом Фиса поставила на плиту чайник и, позвенев стаканами, принесла из кухни бутылку.

Глеб оглядывал хату. Бедно. Царство клеенки. На полу коричнево-черный, с дикими цветами ковер. Кровать, наскоро прибранная под лоскутное одеяло, – бабкино. На стене велюровые олени несут солнце в рогах, а над солнцем убийственно зеленая бахрома, прерываемая прибитой прямо к ней серией портретов.

На одном портрете – молодая бабка, сидящая рядом с мордатым мужиком… Как они так фотографировались, с такими-то лицами, словно им в этот момент ногти рвут? А может, и он так может, вот с этой… Может, это его судьба? И нечего задыхаться от дыма, когда огонь растянуло сотнями километров разлуки. Самой жизни.

– Уже курочка поспела. Я сейчас, – вырвал его голос Фисы из раздумий.

Он проводил ее, скользнув глазами по обтянутому невыносимым платьем круглому заду – к слову, почти идеальному.

Глеб налил, чтобы долго не ждать. Назавтра ему нужно было ехать в военкомат, и он хотел совместить свой визит к Фисе с этой поездкой.

Чтобы не возвращаться домой, а переночевать прямо у нее.

Фиса вернулась с листиком*, на котором покоилась изрядно обожженная жаром духовки фигура курицы.

Фиса торжественно поставила листик на деревянную дощечку посреди стола.

– Да не мельтешись. Сядь, – потребовал Глеб.

Фиса села.

В общем и целом она понимала, что через час они окажутся под оленями, несущими солнце в рогах. Только что дальше?

«А пусть, – подумала Фиса. – Пусть».

Глеб, опрокинув стакан самогона, смелее посмотрел на Фису.

Грудь ее падала и поднималась от волнения. Она резала перед глазами Глеба, мелькая декольте, эту несчастную курицу, потом обсасывала пальцы и улыбалась. Почти ничего не говорила. Волновалась. Глеб аккуратно объедал куриные косточки и смирялся с мыслью, что Фиса в общем ничего.

Для окончательного и полного смирения потребовалось полтораста самогона и куриная грудка с расползающимся в пальцах квашеным помидором.

Фиса после сотни грамм заболтала, порозовела. Синие тени из-под глаз растворились от тепла печки, лампы и самого Глеба, который в светлой футболке, вымытый и вычищенный, сам был золот…

Наконец, рассказав Глебу часть своей жуткой жизни в детдоме, Фиса замолчала. Подходил час икс.

Самогон был почат до середины.

Глеб был разгорячен. Бабка из-за шкафа что-то говорила, прося поесть.

Фиса сделала извиняющиеся глаза и, набросав на тарелку всякой еды, отнесла бабке. Та заурчала довольной собакой.

Фиса, утерев руки о полотенце, села поближе к Глебу.

Тот смотрел на Фису с пьяным вожделением. И у нее мешалось ощущение нереальности со страхом.

– А ты что меня позвала… – спросил Глеб неожиданно, понимая всю мерзость и нескладность ситуации. – Ты разве не знаешь, кто я?

– И чо? Это как-то меняет дело? – парировала Фиса.

– Да так. Я подумал, что такая дивчина, как ты, могла бы лучше себе найти.

«Куда лучше, – подумала Фиса. – Видел бы ты себя, Горемыкин».

Глеб взглянул вокруг, словно ища повод для того, чтобы ни в чем не усомниться.

– Я свободная женщина! – торжественно сказала Фиса внезапно глухим голосом, в котором еще остались ухарские нотки ее дневного матюгального тона.

И, подавшись к Глебу, прыгнула к нему на колени, обняв его ногами, сильными и костлявыми.

Глеб уткнулся в треугольничек декольте Фисы и почувствовал, что от нее все так же пахнет соломой, дешевым базарным мылом и телятником.

Фиса целовалась мастерски, не так, как Лиза. Совсем нескромно и властно, так, что Глеб на миг даже испугался.

– Неси меня, – оторвавшись от губ Глеба, заболевших от поцелуев, прошептала Фиса.

Он встал и, сделав шаг, вместе с ней упал на кровать.

– Лампу, лампу, – лепетала Фиса.

– Да что ты, в самом деле, дичь какая… – засмеялся Глеб и стал разоблачаться в свете.

Минут через пять, когда уже, казалось, они оба провалятся в подпол вместе с кроватью, оленями и портретами осуждающих предков, бабка за шкафом в соседней комнате страшно захрапела и привычно ударила по табуретке ногой. А потом еще раз.

Глеб встал и, набросив на плечи лоскутное одеяло, вышел.

Бабка лежала и смотрела на него в темноте блестящими глазами.

– Иконку, иконку завесь, – проговорила она.

Глеб, обернувшись, увидел за спиной иконку в углу, против которой творилось сейчас всякое безобразие.

– Добре, баба.

– Ты чей?

– Антоновский я…

– Ишь, якысь пригожий…

Глеб подмигнул бабке, тронул ее за ледяную ногу, почувствовав, что она холодна как лед. Глеб скинул плечом одеяло и покрыл бабку почти до самых глаз.

– Гарный хлопчик, – повторила бабка, глянув на Глеба. – Дай бог тоби щастья.

Глеб вернулся к Фисе.

Среди ночи он проходил мимо бабки попить воды из ведра, та молчала.

Фиса спала и сопела. Под желтым светом лампы, засиженной мухами, лицо Фисы выглядело теплым и даже красивым.

Глеб сел на край кровати, стыдливо прикрыв Фисину наготу простыней с китайским рисунком, и долго глядел на нее.

Она была определенно лучше Лельки. А уж в постели – без базара лучше. Какое-то время его все это будет радовать. А потом что? А потом вернется Лиза.

Глеб выключил лампу и в темноте налил себе еще полстакана. Не закусывая, опрокинул самогон, обжигаясь им и уже на самом деле нехотя.

В темноте было непонятно, кто на кровати. Женщина и женщина. А вот так… И Глеб налил еще стакан. По шее пробежали колючие мурашки. Во мраке на кровати эта женщина приподнялась на локте, и посмотрела на Глеба, и что-то хотела сказать.

Он глядел в окно, наблюдая, как конь спит стоя, опустив голову. Где-то уже проснулись петухи.

Кровать скрипнула, и Глеб вздрогнул, почувствовав на плечах горячие, ползущие руки. Он схватил эти руки и, обернувшись, зажмурился.

«Проклятый запах телятника», – подумал Глеб, вспоминая Лизин хвойный и полынный лесной аромат.

– Не треба так. Не треба…

– Да треба… – глухо отозвалась Фиса.

– А я весною в армию.

– Я тебя ждать буду.

– Да-а… знаю я вас…

– А я буду. Буду!

Глеб вздрогнул, потому что эти слова были похожи на правду. Подняв Фисино худое тело, созданное для скакания, бегания или работы, он молча отнес ее на кровать и, вернувшись к столу, выпил еще.

Глава сорок пятая

Цвет сломанного крыла

Фиса использовала эти встречи, все больше сжимая на Глебе удавку, все взнуздывая его, как горячего коня, через почти невыносимую горячку своей любви.

Бабка уже устала слушать их за своим шкафом, и как-то они допекли ее до того, что она опрокинула ногой поганое ведро, чем вызвала в Фисе бурю отрицательных эмоций.

Глеб опять был временно без работы. Он на неделю переехал к Фисе, которая с трудом вставала в пять утра и на велосипеде тащилась в колхоз, с черными кругами под ледянистыми глазами, абсолютно глухая к жизни вне дома.

Она перестала гонять мужиков, девок и баб. Улыбалась своему, сидела над амбарными книгами, записывая скоро, часто и машинально, сколько загрузили, сколько отправили, сколько на сев, сколько на семена, сколько в оборот, каких коров куда распределить.

Глеб сколотил загородки для птицы, пережег мусорные ясени на огороде, поскородил подмерзающую уже землю, уже взятую щитом поганой травы, которую тут называли «серуха». Потеплело к концу ноября, словно вернулся сентябрь, а Глеб успел наладить хозяйство, успел все прикрутить, сколотить, прибить, приладить.

В доме он также навел порядок. Отдраил царство клеенки от многолетней грязи и жира, перетащил бабку в зал и выкатил ее кровать на двор, где перетряхнул пролежанную перину, служившую ей еще со времени ее девического приданого. Бабка, которая, казалось, уже часовала*, приободрилась и начала нормально есть.

Доделав все, что только мог, Глеб брался за приготовление еды.

И Фиса перестала орать дурой, она стала курлыкать и мурчать.

В коровнике и телятнике были злые девки, которые смеялись над неразборчивой детдомовкой Фисой. Ведь кто такой Горемыкин? Он сам по себе никто. Ну что там у него есть? Ничего. Пьет только.

Глеб давно привык к этим оценкам и не обращал внимания.

Накрутившись по дому, Глеб ждал Фису, почитывая «Голос района», чего себе никак не мог позволить еще недавно. Он почитывал! И ему нравилось узнавать, кто помер, кто родился, кто выдал норму по бурякам.

И вот приходила Фиса. Обнимала его своими руками-полозами, брала и уводила.

Глеб шел. Но однажды ночью понял, что Фиса совершенно серьезно собралась его забрать у прошлого. У Лизы, у его дома…

Он понял это внезапно. В одно утро, когда поседела трава и лег первый снег, а Фиса по хрустящему былью укатила на работу, самодовольно лыбясь мутному солнцу.

– Да что это за тюфта! – сказал Глеб, подпрыгнув на затянувшем его ложе любви.

Он быстро встал, оделся, покормил бабку и вышел в обеленный инеем двор.

Иней сахаристо лежал на всем, что еще не оттаяло на солнце. А то, что оттаяло, сверкало кристаллами и осколочками.

Глеб провел рукой по шиферу, оставляя черный след на пушистой паволоке инея, вышел из калитки и закрыл ее на ветку.

Для начала нужно просто позвонить Лизе.

На этот раз он был намерен дозвониться во что бы то ни стало.

Через десять минут его позвали в кабинку, и он вошел, обливаясь холодным потом.

Лиза снова была на учебе. И снова ей было некогда поговорить.

Голос ее вздрагивал, как ветка под синичьим перепрыгом.

Глеб тоже дрожал. В голове его началась настоящая буря.

– Скажи, есть ли у меня шанс, – спросил он Лизу, выслушав ее нервные слова-укоры.

Лиза ответила, что шанс есть всегда, что можно сделать то-то и то-то.

Но что конкретно сделать, чтобы начать вообще – жить, дышать, не гибнуть, – она не сказала.

– Когда приедешь?

– Может, зимой, на Рождество.

– Я тебя буду ждать. Ты должна приехать.

Лиза хмыкнула:

– Я ничего тебе не должна.

Ей не нравились эти разговоры, к тому же она болела.

– Поговорим как-нибудь в другой раз, – сказала она и тиранически отключилась.

Выйдя с почты, Глеб оглядел серые травы, голые деревья с черной корой и понял только одно: его несло, несло и принесло. Обратно.

Он пошел к Фисе, чтобы расстаться с ней.

Был еще яростно-солнечный день, редкость в ноябре.

Фиса приехала очень радостная. Достала из пакета три банки пива и пару вобл с икрой.

– Гляди какая! – вскрикнула она в полном счастье и грохнула воблой по столу, держа ее за хвост.

Глеб выглядел странным и потусторонним.

– Чего ты? – спросила Фиса, и от страшной догадки брови ее встали домиком.

Глеб глянул на Фису из своего далека:

– А ничто. Я зажился у тебя. Я поехал домой.

Голос его звучал достаточно жестко, чтобы Фиса сразу поняла.

– А! То есть все правда, что мне сказали, – пролепетала она.

– Все правда. Я гад, каких мало.

– Но я же… Я же ведь… что? Меня нельзя любить? Ты врешь! – задохнулась Фиса.

– Да, ты хорошая. Только я не тот.

– А кто тот?

– Я не знаю.

– Как же это все… – застонала Фиса, указывая рукой на оленей и солнце на вызолоченном солнцем ковре.

– Это все, – коротко ответил Глеб, и Фиса, чтобы заглушить собственный вой, схватила себя зубами за самовязаную бордовую кофту на запястье.

Бабка, видно уязвленная тем, что не участвует в важном разговоре, что-то промычала за шифоньером.

Фиса округлила глаза:

– И что, мне теперь тут с ней одной оставаться? Как? Опять? С ней?

Глеб пожал плечами. У него было совершенно незамутненное чувство, что он спасает свое божество от падения в нечистоты или какие-то другие бездны общечеловеческой мерзости. Сказать это он не мог, но про себя думал приблизительно так. А также назвать имя этого божества не сумел, чтоб еще больше его не унизить.

– Это Лизка? Она?

Глеб вскочил со скрипящего от старости стула, который тут же пал навзничь за его спиной, и почти у самых глаз Фисы махнул указательным пальцем.

– Не смей, ясно тебе? Даже имя называть.

Фиса была похожа на мышь, которая выкупалась в керосине.

Уголки губ ее снова приняли нормальное состояние, глаза поледенели.

– Ну и вали.

Глеб вышел под гулкое мычание бабки, ударил калиткой, и только тогда, когда на холме пропала из виду его фигура в курточке, Фиса упала на кровать и заревела.

* * *

Дома все было по-прежнему.

Аделина Ивановна хворала и сама себе порола в ногу уколы. Яська был в социальном приюте уже больше месяца. Маринка с Адолем как раз поехали, повезли ему вкусности, которые Аделина купила на только что назначенную ей пенсию по инвалидности. Теперь они «жировали», так как появились хоть какие-то официальные деньги и Адоль подобрел.

Глеб почти на цыпочках прошел по комнате. Мать его заметила не сразу и как-то отстраненно проговорила, засияв при этом выпуклыми глазами:

– А, вернулся, ухарь-купец.

– Вернулся.

– Налей-ка мне чарочку.

– Бухали без меня?

– А что нам еще делать? Надо как-то оправдывать фамилию.

Мать, с распущенными седыми косами, с круглой головой на тонкой шее, с глазами, неестественно выкатившимися в последнее время, натирала больные ножки, больше похожие на ветки, «золотым усом».

– А мне москвичи дали настойку. Только сказали не пить. Жаль. Пахнет хорошо…

Глеб обнял ее, хотел прослезиться, но решил, что этого уже и так через меру. Поэтому, найдя под столом бутылку початого вина, разлил себе и матери поровну. Они чокнулись, выпили и еще долго говорили о том, что ждет Россию, если вдруг что-то пошатнется в политике. Потом мать спросила про военкомат.

– Да нормально. В конце мая уйду, – ответил Глеб, роняя золотую голову на руки.

– А… в мае… Ну, это ничего. А ты знаешь, мне тут почта что рассказала… Паспортистка-то жена военкома.

– Я уже знаю.

– Так она ему подарила шесть звездочек золотых… на парадный китель. Сделала загранник нашему ювелиру, Саенко Василию… И тот из коронок золотых снятых поделал звездочек.

– Красиво жить не запретишь, – вздохнул Глеб.

– Чтоб они сдохли, – в сердцах всхлипнула Аделина Ивановна и выпила стопку вина. –  Что, эта бабенка из колхоза совсем никуда не годится?

– Только плакать, – ответил Глеб.

– Я догадывалась, что Елизавета сломает тебе жизнь.

Дальше она говорила, говорила, обсуждала что-то прочитанное в «Комсомолке», а Глеб молча слушал и почему-то с некой даже нежностью вспоминал треугольничек Фисиного декольте.

Глава сорок шестая

Петля

Эти скупые солнцем ноябрьские дни казались ему последними. Может быть, он был отчасти прав. Последние в этом измерении. Но в другом они будут длиться еще, течь, как плавленый битум.

Глеб приходил в сенник и падал в сено. В то самое место, где слышалось дыхание Ревы, у которой он отнял маленькую Муху. Но Рева его простила. Простила ему самое страшное. Почему же он не может сам себя простить? Отпустить Лизу, понять, что все кончено…

Глеб ходил в райцентр пешком, через лес, старательно выглядывая те лужи, которые широко выгрызли песчаные бережки.

Глебу было печально, что сейчас нет никакой войны и он не может насильно уйти отсюда, бросить законно мать, сестру и брата. Чтобы совесть не душила.

В конце концов, это ведь их жизнь. И не он выбирал им ее.

Если бы он заглянул чуть вперед, лет на пятнадцать, он бы понял, что его мирные тяготы напрасны.

У москвичей все будет прекрасно. Да и как иначе… Скоро, совсем скоро они уедут и уже не вернутся сюда. Лиза отучится и выйдет замуж за мужчину постарше. И тоже найдет какое-то успокоение в семейной жизни.

Яська умрет в двадцать три года от наследственного туберкулеза.

Мать от него же.

Маринка убежит отсюда, но не от своего страшного конца.

Да и у Глеба не выйдет жить по-человечески. После армии он женится, жена родит ему двух сыновей… Но что-то будет ему мешать, всю жизнь мешать. Может быть, самогон, может, еще какие-то душевные недоли.

По злой иронии судьбы убьет его дедовский штык-нож. Тёма. Главный друг и брат, как Глеб представлял его Лизе, – попадет в руки Борьке Гапалу по пьяни.

Один только Адоль переживет еще всех. Даже Ватрушкину мать, на которой женится, когда она станет «черной вдовой», и ту переживет. И не раз еще пройдет Адоль мимо Лизиного дома на колодец, с грохочущими флягами на тележке. Такой же крепкий, жилистый, только совсем седой, будто бы с каждым годом у него вырастает еще одна жила, как у старого дуба, чтобы лучше опираться на почву. И мимо обломков двух безымянных, сбитых в крест досок, где покоится Глеб, не раз пройдет еще Адоль.

Глеб этого тогда не знал. Но пустота ела его поедом, изнутри высасывая тепло, уходящее куда-то через плохо закрученные клапаны.

Он был уже не человеком, а машиной с сорванными гаечками и расшатанными подшипниками. Он двигался лишь потому, что жалкая надежда увидеть еще раз Лизу толкала его вперед.

На Катеринин день, второй престол, Григорьич и Нина Васильевна позвали его в гости в Антоново.

Он снова сидел в их хате, за старым столом, о который Лиза ударялась лбом еще тогда, когда делала первые шаги.

Глеб слушал Григорьича, сидя под фотографией Лизы, где ей исполнилось восемнадцать. Там она была еще беззаботной девочкой, но улыбка, хитрая и лукавая, с чертовщинкой, уже о многом говорила.

Глеб пил спирт, разведенный с водой, поднимал голову на Лизу и, бледнея, сжимал стопку.

Нина Васильевна наконец раскудахталась на Григорьича, помянувшего безразличную родню:

– От расти их, этих шалашовок! Плевать они хотели на сельское хозяйство! Мало я им ухи драл! Все только о своем! О себе, родимых! Нет, если бы советское воспитание, я бы их! – гремел Григорьич.

– Ну, пошло-поехало! Хоть зятя постыдись, – улыбчиво, но с язвой вставляла Нина Васильевна. – Стыдоба, напился! Кто тебя тянул-то сюда? Сам хотел в деревне жить, хозяйство разводить. Вот и живи!

– Молчи, женщина! А то я оховячу тебя дрыном!*

– Да я сама сейчас тебя… Ишь!

– Пусть побуянит… Это благородный гнев… – попытался сформулировать Глеб.

– И мы туда же! Борис и Глеб! Я знала, что вы-то точно общий язык найдете. Свой! Полный.

Глеб встал.

Он был уже совершенно пьян и едва стоял на ногах.

– Нина Васильевна, – начал он заплетающимся языком. – Можно я возьму вот эту Елизаветину фотку? А то я скучаю немного.

Нина Васильевна и Григорьич молча смотрели на него. Наконец Григорьич взял бутылку и противно, с издевкой, рассмеявшись, налил себе:

– М-да… м-да… А я ведь так и знал… Знал, что ты кое-что имеешь… в голове…

Григорьич крутил стопку пальцами. Нина Васильевна чуть улыбалась, торжественно, как Цезарь, едущий в праздничной процессии… Было в ее улыбке какое-то скрытое покровительственное тщеславие.

От этого Глеба передернуло. Ему даже показалось, что ржавые эти винтики в его голове сейчас двинутся и раскачают его сердце, соленое, как вобла, от нескончаемых внутренних слез. Что он сейчас будет принят в семью, наделен неким разрешением… Ведь вот они, только что, даже называли его зятем…

– Глеб! – отрезвила его Нина Васильевна. – Ты что, совсем рехнулся? Ты к кому поджениваешься?

Глаза ее, зеленые и жильчатые аквамарины, только без желтых полукружин, как у Лизы, но такие же высокомерные и одновременно бездонные, нехорошо блеснули.

– А наша-то дура тебе зачем… Она будет бегать, задравши хвост, пока не набегает себе… – вздохнул Григорьич.

– Я бы попросил! – сказал Глеб, тряхнув головой. – Я бы… Я прошу у вас раз… благословения… жениться… Вот. И…

Григорьич закатился смехом. Нина Васильевна, сложив руки на круглом животе, фигуристо расхохоталась. Минуты три они, чуть не плача, хохотали.

Глеб кивнул:

– Не отдадите?

То ли это спирт гулял по организму, то ли он просто уже устал держаться.

– За кого? За тебя? Ой, какое средневековье! Какое средневековье! – продолжал Григорьич таким отвратительным медовым голоском, что у Глеба потемнело в глазах.

– Ну… ладно… – прищурившись, сказал Григорьич. – Я тебе скажу сейчас… Вот ты… Да, ты! Помнишь, мы в сентябре уезжали на пару дней?

– Ну, помню, – произнес Глеб, заранее холодея.

– Я к брату ездил на ночь, давно не виделись!

– Боря! – хотела перебить его покрасневшая Нина Васильевна.

– Молчи! А ну! – пьяно гаркнул Григорьич и продолжил: – И что ты думаешь… Она сразу… сра-азу… К ней жених пришел! И не чета тебе! Да! Вот такой букет принес. Во! Штук тридцать роз.

– Боря!

– Любовь, любовь! – скривился и начал крутить пальцами перед носом Глеба Борис Григорьич. И вдруг сложил их в фигу. – А шиш тебе…

Глеб сидел молча и думал только об одном. Дойдет он до дома или нет. Да нет, встанет он с места, чтобы даже выйти, или нет… Надо было встать.

– Что и требовалось доказать. Как говорил мой дед, честь имею, – проговорил он почти уже не своим голосом.

Глеб еле выговорил это. Сильно шатаясь, он вышел со двора.

Воздух на улице освежил Глеба, как ушат ледяной воды. Словно все травяные остинки покрыла трескучая змеиная кожа наледи. Колючая крупка с шипением сыпалась на дорогу.

От фонаря Глеб отошел, постепенно восстанавливая дыхание и разумение.

У Лельки стукнула калитка. Вот она, короткая, с голой головой и грязными волосами, толстыми щеками, в трениках и ватнике, вышла к нему. От нее несло самогоном.

Глеб махнул ладонью по жухлой траве, и на руке остались ледяные капли. Он провел по лицу, размазывая холод и отрезвляясь. Крупа падала ему в глаза, он смаргивал.

Лелька подошла, пыхтя, обняла его, обдав теплым запахом плесневелого ватника, самогона и тройного одеколона. Ее горячие руки обняли его, и он зачем-то обнял в ответ. Родной запах, родной пот, родная земля, – и зачем он стремился куда-то в то сжирающее его пламя, в россыпь оранжевого уголья, по которому его заставили ходить босиком.

– Пошли, я тебя до дома доведу, – сказала Лелька с сердечной добротой, – алкоголик мой недобитый.

– Я не алкоголик… Я так хочу…

– От кому житуха. Завидую я тебе, Горемыкин. Ты всегда делаешь как хочешь. И все тебе похрен.

Глеб шел до дома, где все уже спали. Лелька завела его на веранду, положила на кровать, страшно скрипнув сеткой. Рассмеявшись этому звуку, она поискала в комодике бутылку, отвернула крышку и понюхала.

И села рядом смотреть на Глеба. Он упал и лежал неподвижно, пока сон не унес его. Как он красиво спал, словно ангел. Такой чужой здесь. Такой светлый, из другого мира.

– Никуда не денешься… Влюбишься и женишься… Все равно ты будешь мой…[11] – прошептала Лелька и обняла его. И вскоре заснула.

Глеб проснулся ночью. Что-то подняло его. Лелька уютно спала, положив голову на пухлую руку.

Глеб вышел босиком на обледеневшее по краям крыльцо, склонился к яблоне и, схватившись за верхний сук, до которого можно было достать только с крыльца, несколько раз качнулся на нем.

На суку висела веревка для привязки собаки. Старая, вылинявшая веревка. Но она показалась Глебу подходящей. Кукла поскуливала в конуре. Она не любила даже мелкого короткого снега.

Глеб, еще глубоко хмельной, долго возился с веревкой, замерз и дрожал, понимая, что делает что-то не то, но нужно обязательно сделать, что следует.

– Дедушка учил меня вязать морские узлы. Он был смелый. Он был герой. А я ни хера не герой. Я трус и чмо. Я недостоин. И пусть ты всегда будешь меня помнить.

С этими нехитрыми мыслями Глеб залез на дерево, привязал конец веревки к суку, а петлю накинул себе на шею и бездумно перевалился вниз.

Веревка лопнула и порвалась, упав с треском сломанного сука. Долгие дожди и время сделали свое дело.

Лелька выбежала на звук, спросонку напугав весь дом. Глеб уже содрал с шеи веревку и тер горло, на котором вздувался рубец. Он не мог ни дышать, ни говорить, а только ловил воздух ртом, как умирающий.

Адоль, напуганный переполохом во дворе, криками и матюгами Лельки, вскочил с кровати и выбежал на порожек в одних трусах.

Он некоторое время смотрел, пытаясь сообразить, почему Глеб скрипит и кашляет и что случилось среди ночи.

– Лелька! – крикнул Адоль. – Что такое! Чего вы тут байдаетесь!

Лелька, заикаясь, объяснила. На крики выбежала и Маринка, поджимая свои аистиные ножки, и Яська, в выходные ночевавший дома, пытался пролезть между отцом и сестрой.

– А ну! Пошли-полягали! – заорал Адоль, и все убежали в хату.

Он перетащил Глеба на руках в дом и уложил на постель.

– Сука! Как мы будем жить, если ты сдохнешь! – ревел Адоль, бегая по хате и пугая домашних. – Вешаться! Ах ты, отморозок! Тебя даже похоронить не на что! Зима стала, копачей не наймешь! Кто тебе могилу будет долбить!

Мать, лежащая в соседней комнате, слабо улыбалась:

– Муравьев-Апостол… Ну те хоть за идею… Тех-то вешали…

– Заткнись, дура! Это все ты! Зажрались! Уроды!

– Вешаться надо на ремне! – тихо засмеялась мать.

Лелька, опершись о грязный замасленный дверной косяк, смачно рыдала. Маринка и Яська с видом детей подземелья ревели, захлебываясь соплями.

Глеб от страшной боли в шее чертыхался на себя, отвернувшись к стенке и натянув на голову рваное одеяло.

Ему стало легче. Он плакал от боли – и вдруг вспомнил, что ему только двадцать лет.

Проснулся он от прикосновения чего-то холодного. Словно его тронули выломанным гусиным плечом, которым хозяйки обметают печной шесток… Так, наверное, касается сама смерть, когда берет человека под опеку.

Это подошла Аделина Ивановна и трогала его ладонью.

– Сынок. Ты больше так не делай…

– Где этот… – почувствовав сильную боль, будто она шла по кольцу шеи, прошептал Глеб.

– Яблоню пилит. Я попросила.

И, тяжело подняв свое легкое, иссушенное болезнью тело, мать ушла в свою постель, больше похожую на старое неаккуратное гнездо.

Глеб улыбнулся.

На улице оттаял на ветках вчерашний дождь, и воробьи весело пищали в кусте бузины около окна.

Край леса блистал и капал расплавленным золотом, хоть все деревья уже и стояли раздетые, как нищие дети.

Глеб смотрел в голое окно на лес и солнце, с упоением слушая, как Адоль и старый Дроныч орут во дворе, работая двуручной пилой над столетним телом яблони, которую сажала еще бабка Адоля перед тогда еще новым, светлым домом, полным счастья ее новобрачной жизни.

Глава сорок шестая

Черный бумер

Григорьич приехал поздно вечером. Лиза увидела машину у дома, потому что вечерами любила сидеть на подоконнике, смотреть вниз на красно-желтые клены. Как их мотает ветром, как летят последние листья, обнажая черные кости ветвей.

Среди этого мельтешения фонарей, машин, листьев можно было наблюдать чужую, почти параллельную жизнь, никак не связанную с ее жизнью. Там ходили парочки, брели старухи, словно в законсервированных временем пальто с меховыми воротничками и в серо-коричневых однообразных платках и беретах. Там ехали таксисты, спешили машины с громкой музыкой, тащились с работы грустные дяди и тети.

А еще бежали дети. Цветные, победнее, и совсем другие, в подобранных родителями одеждах. Чтобы шапка была в тон плащику, а портфель по цвету к туфелькам или ботинкам.

Лиза могла часами наблюдать за людьми, чего раньше никогда не делала. Она словно сама сидела на этом старом подоконнике для обозрения себя. Иногда брала книжку и до тяжелых поздних сумерек читала, – пока Ленусь не звала ее сходить за пивом или вином или заказать новомодные суши, по которым вдруг стала сходить с ума вся Москва.

Иногда к Ленусе приезжали подруги. Свинозаяц, Филимошка или Большой Глаз. Они брали Лизу к себе на кухню и сидели там, терли о мужиках.

Лиза быстро уставала и уходила к себе, учить культурологию или историю государства и права. Или латынь, которая вызывала в ней интерес еще со времен театрального.

Так проходили выходные.

Машина Григорьича подъехала по мороси. Лиза увидела ее вползающее зелено-крокодилье длинное тело с проспекта на парковку у дома. Мишуня был с друзьями в бильярде, Ленусь сидела растрепанная, в мятом халатике и, поджав ноги, смотрела телик, набираясь «хайнекеном».

Лиза пробежала мимо сестры.

– Приехал, приехал!

Быстро одевшись в спортивный костюм и впрыгнув в ботинки, Лиза выпорхнула из квартиры и понеслась по лестнице.

Она приняла у Григорьича сумки и пакеты и полетела обратно.

Григорьич выгружал какие-то банки, сетки, авоськи – с обсмаленными* петухами, квашеными грибами, яблоками и всем, что навертела мать.

Лиза бегала.

Ленусь, вальяжно захлестнув халат, курила у окна, наблюдая, как Лиза носится.

Григорьич наконец чиркнул Лизу в щеку щетиной и пошел поднимать мешок с картошкой, закрыв машину.

Из салона машины пахнуло деревней, и у Лизы на секунду сжалось сердце.

Они поднялись. Григорьич пошел мыться, а Лиза жарить яичницу.

Дома было шаром покати, только зеленый суп недельной давности, который Ленусь варила для Мишуни (а скорее, для вида, что она хозяйка).

Бессонницы и алкоголь стирали с Ленусиного лица красоту все быстрее, но ей казалось, что это не так. С Лизой рядом Ленусь уже начинала меркнуть, что ужасно ее раздражало, – но что было поделать?

Лиза же, наоборот, набирала силы и мощи, – и, если бы не ее витиеватый характер, спокойно можно было бы выдать ее замуж. Но Ленусь, зная, что Лиза может устроить абсолютно любой спектакль, решила, что ей эти проблемы не нужны.

Григорьич выпил, поел и стал рассказывать.

На кухне они сидели втроем. Ленусь выпила водки и совсем окосела.

Лиза слушала новости. Как мама, как соседи, что там интересного, как Отченаш. Как Мешковы. Как все…

Лиза ловила взгляд Григорьича, но тот молчал. Про Глеба молчал. И наконец, не нагнав нужной сердечной температуры, Лиза ушла в комнату.

Она лежала во мраке, и по одеялу бежали тени голых ветвей, тревожимых ветром. Сейчас он мог бы лежать рядом. Он мог бы быть здесь. И они бы просто молчали, а она бы смотрела на него и его волосы, цветом чуть бледнее опавших листьев.

Лиза слышала, как пьяный Григорьич стал рассказывать про Глеба.

Что он пьет, гуляет, всем рассказывает про Лизку… Какая Лизка…

Лиза замерла без движения, боясь пропустить его слова.

– Да я вообще не понимаю, что она так втюрилась в него. Он же… Это же вообще! Болтун! Брехло! Мудила редкое! Помощничек! Да я бы и без него смог.

– Ну, она же созрела, ей нужен мужик.

– Что, тут нет мужиков? Нашла себе!

– А вы же ее увезли!

– Да если б мы ее оставили, она бы тут начала лазать! А он тоже хорош. Типа страдает. Типа заболел. И обратно к девкам. Как ни погляжу, с девками… зажигает. Да он даже успел там с какой-то уже роман закрутить. Говорят… А наша-то дура развесила уши…

– Она и начала… Ладно, с кем не бывает. Лох уже далеко… и все, ну его. Как мать?

Лиза, чтобы не услышали ее плача, уткнулась в подушку.

Григорьич и Ленусь через час разошлись по комнатам, изрядно накидавшись антоновского первака*. Лиза, лохматая, зареванная и отчаявшаяся, решила, что любовь – это зло. Это такое зло, которое убивает.

Она вышла на цыпочках в ночной коридор, пробралась в ванную и, умывшись, стала причесываться, глядя на свои кузнечиковые от слез глаза.

Как бы сейчас она обняла Глеба… В том царстве воды, леса, песка и солнца. Где ей больше не быть.

Было около часа ночи. Для Лизы время не позднее.

Она надела курточку, украла из кармана Григорьича сигарету с зажигалкой и неслышно вышла, притворив дверь.

Соседка с третьего этажа, Надя, сидела возле подъезда на лавочке, выгуливая пса Джоника.

Она была Лизиной ровесницей, но недавно вышла замуж.

– А, Лизавет… И тебе не спится?

Лиза трагически шмыгнула носом. Сейчас бы ей так хотелось поговорить.

– Батя твой приехал… Они что, собираются там в зиму оставаться?

– Не знаю пока. Наверное.

Надя кивнула на Джоника, лежащего огромным мохнатым телом на мокром асфальте у ее ног.

– А мы вот поругались с Валиком. Он снова руки стал распускать, урод. Лучше б я жила с мамой и папой, – и Надя покачала короткостриженой головой.

В это время дверь подъезда лязгнула, и в свету отобразилась тучная фигура Валика в трусах и майке.

– И долго еще… Твою мать… иди домой. Раз!

– Да пошел ты! – огрызнулась Надя.

– Два!

Надя приподнялась. Лохматый Джоник тоже.

– Три! – гаркнул Валик, и Надя вдруг оказалась рядом с ним и, опустив голову, пошла в подъезд, светящийся из темноты, как вход во ад.

Двери ударили. Лиза осталась на улице одна.

Далеко отходить она боялась, но все же пошла на проспект, где было живенько от неспящих машин.

Чтоб не намокнуть, Лиза взобралась с ногами на спинку лавки. Через запах угарного машинного газа пахло дубами.

Лиза посмотрела время. Час ночи. И эсэмэс от Фильки.

– Осень наступила и почти прошла, – писал он. – Прошла осенняя пора. А ты провалилась куда-то.

– Учеба у меня.

– И у меня тоже. Давай встретимся.

– Давай. Только ненадолго.

– Я еду, все!

– Ночь, а ты не спишь, – ответила Лиза.

– Я катаюсь.

– На чем это?

– У меня новая тачила.

– И где ты сейчас?

– На Якиманке.

Лиза вздохнула.

– Хочешь, приезжай. Я на проспекте, около дома.

Филька перенабрал.

– Лизка, я буду минут через десять. Только ты не сваливай никуда. Давай. Не сваливай, зая.

Лиза почувствовала, как волна тепла пробрала ее с ног до головы.

Она пошарила в кармане и достала сигарету. От огонька стало тепло и озорно.

«Я как чушка в этом костюме, – подумала Лиза. – Ну и пусть».

Филька приехал довольно быстро. Машина его издавала адский грохот благодаря роторному мотору и прокачанному глушаку.

Лиза увидела Фильку и слегка оробела, таким он ей показался большим, в куртке, с кудрями как у девушки. Филька поморщил курносый нос и притиснул Лизу к себе:

– А чо ты раньше не позвонила? Декабря дожидалась? Погнали в Крылатское.

– Я своим не сказала, что ушла.

– Да я тебя скоро верну. Они спят?

– Спят.

– Ну и пусть спят! Погнали.

Лиза пристегнулась, и у нее тут же заложило уши. Филька врубил «Арию» и рванул с места.

Машина, сотрясаясь от савбуфера, летела по Москве.

Лизу вжимало в кресло.

– Ты потише, я боюсь, – соврала она.

– Не паникуй, зая! Машина – ас. Водитель – зверь!

– Я любил и ненавидел! Но теперь душа пуста-а-а! – подпевал Филька Кипелову.

Лиза решила, что если сейчас они разобьются, то пусть будет так. И черт с ней, с жизнью.

Филька летел как на крыльях, поминутно отрываясь от руля, клал свою руку с белыми пальцами Лизе на макушку и скользил по шее до плеч, щекоча ее.

Лиза начала согреваться.

Филька остановился на светофоре и вдруг, наклонив ее голову рукой, притянул Лизу к себе за шею.

Его губы были теплыми. Теплыми, но чужими, очень чужими, но он все равно поцеловал Лизу, и она отпрянула, испугавшись.

Дальше им было ехать совсем недалеко. Он завез ее в холмы, где можно было смотреть из машины на Москву. Вся Москва от Останкино до центра была видна как на ладони.

Филька и Лиза зачарованно смотрели через лобовое стекло, потеющее дождевыми каплями.

– Как тебе, зашибись видосик?

– Да-а… Ничего.

– Скоро тут все застроят, а пока этот холм только наш. Твой и мой.

Лизу будто оцарапало.

– Давно тебя хотел сюда доставить.

– Ну вот… доставил…

– Сейчас я тебя в мое тайное место отвезу, – сказал Филька, запуская руку под Лизину курточку. – Ого… Ого, что тут выросло… пока я к тебе ехал…

Лиза покраснела и ударила его по ладони.

– Собрался везти, так вези, – сказала она.

Филька усмехнулся и включил медляк.

Лиза внезапно осознала, зачем он ее везет и куда. Что сейчас будет.

Филька припарковался на пустой парковке около неизвестной деревни.

За высоченными заборами белели хорошие дома.

Филька заглушил машину, и темнота охватила их, только в синем свете магнитолы было видно, что глаза Фильки блестят, как два огня.

– Иди… иди сюда, – сказал он тихо и, привычно уже ухватив Лизу, как-то плавно переместился на заднее сиденье. С ней вместе, с ее безвольным телом, с которого начал резво стаскивать одежду.

Лиза вдруг превратилась в испуганную куколку с негнущимися руками и ногами. Филька даже фыркнул.

– Ну что ты, зая, делаешь? – спросил он. – Какого черта ты такая… такая… деревянная?

– Отвези меня домой, – сказала Лиза. – А то я тебя посажу.

– Чего? – оторопел Филька, в темноте похожий на длинноволосую крупную бабу.

Лиза повторила.

Филька нашел свою футболку под ногами и, со злостью толкнув дверь, вышел на холод.

Мороза еще не было, но звезды в ясном небе мигали. Лиза застегнула куртку, нашла ботинки, которые Филька успел с нее стянуть, и, замерев, смотрела на его спину и дым от сигареты. Волосы Фильки локонами падали на красивые плечи, обтянутые футболкой.

Он вернулся через несколько минут, сел за руль и, покрутив радио, выключил звук. Они сидели в полном молчании. Наконец Лиза выдавила:

– Филь, отвези меня домой.

Он завелся. За высокой оградой дома, около которого они остановились, залаяли большие собаки. Кто-то зажег свет на крыльце. Филька тихо отъехал, проехал до безлюдного поворота и остановился.

– А если я… Ну… если я влюбился в тебя. Что делать? – дрожащим голосом спросил он.

Лиза молчала, сжавшись на заднем сиденье.

– После того как ты приезжала, я уже надумал всякого. Ну, думаю, пусть нагуляется, а потом… А я давно, Лиз, давно тебя… люблю. Еще с училища.

Лиза не удивилась этому нисколько. Только все Филькины поползновения ей были безразличны.

– Я просто прокатиться хотела. Не надо мне, чтоб ты меня любил. Я не хочу.

– Может, я тебе даже предложение сделаю.

– Мне еще рано.

– Да нет… как раз.

– Ты самоуверенный. Мне рано. Да и что мы будем делать, если поженимся?

Филька оживился:

– Ну, доучимся. Потом попутешествуем, поживем для себя, мир посмотрим, заработаем бабла, а потом заведем детей.

Лиза посмотрела на него как на идиота:

– Домой. Мне надо домой. Меня хватятся. Сестрин муж тебя в бетон закатает. Понял?

– Хочешь, пыхнем? – спросил Филька совсем буднично. – Или ты не употребляешь?

Лиза дернула плечом, на котором синели Филькины засосы.

– Не хочу. Мне и так жить фигово.

В этой никогда не темной московской ночи она выглядела как мраморная статуя, которую украли из музея и положили в машину.

– Грустная ты какая-то. Не ешь, что ли? – спросил Филька.

– Не знаю.

– Ладно. Это все треп. На самом деле я тут что-то думал, думал… И решил, что… да. Я в тебя влюбился.

– Ну, ты уже говорил.

– А почему ты считаешь, что нельзя этого сделать?

– Дурак, ты дурак! – крикнула Лиза и, внезапно почувствовав, что вот-вот снова заревет, упала на сиденье.

– Допустим, я дурак… Но ты ж не дура… Решишь в свою пользу. К тому же чего дергаться? Погнали!

И Филька, взвизгнул шинами, полетел.

Глава сорок седьмая

Жестяной Вифлеем

Вскоре они полетели в Прагу.

Оказавшись запертыми в пространстве одного номера, Ленусь с мужем до драки выясняли отношения. Играть в казино было идти не с чем, и у Мишуни сносило крышу от скуки и наркотической трезвости. Так свободно, как в Москве, в предрождественской Праге вести себя было нельзя – могли бы быть серьезные проблемы с полицией.

Лиза снова ночевала в одиночестве – в отдельном номере. Жалюзи на окнах отеля «Вилла Ассен» были плотно закрыты. Ни один луч естественного света не проникал в номер. Лиза как-то попыталась с ними разобраться. Дергая, она сломала их и увидела в утреннем тумане черные кресты надгробий и каменных ангелов, парящих над его пустотой.

Лиза откинулась от окна, ничком упала на постель и лежала, пока не постучала в дверь вечно раздраженная Ленусь.

Через день они были уже в Карлштейне, маленьком городке с замком. Там одиночество Лизы разбавило присутствие друзей из Германии и их детей. После многих дней Лиза снова забылась и отогрелась, пуская салюты, бегая по мощеной улочке и рисуя немецким девочкам русских красавиц в кокошниках…

– Груба жизнь… – повторяла Лиза еще в театральном институте выученные навсегда реплики из чеховской «Чайки».

Небо Карлштейна озарялось русскими фейерверками.

– …Почему вы всегда ходите в черном?..

Наступила новогодняя ночь, и снова Лиза впала в ступор.

– …Это траур по моей жизни, я несчастна…

Зачем, думала она, эта любовь, если потом из нее невозможно выбраться? Но тем не менее выбиралась она гораздо быстрее Глеба, которому сама окружающая атмосфера не только не позволяла забыть, а каждым кустиком чертополоха била по оголенным нервам.

– …Константин Гаврилович застрелился…

Если бы не случилось беды, Лиза бы так и не вернулась в Антоново в ближайшее время. Без нее там шла извечная, своя жизнь. Кропотливая, суетливая и уже надорванная новой исторической эпохой, которую все не заметили за постоянным выживанием или пьянкой.

Заболела Нина Васильевна, наевшись свинушек. Всю осень она, дорвавшись до леса, носилась по бору и собирала и консервировала, собирала и консервировала. А потом, с картошкой, и Григорьич, и она каждый день ели грибы. Может быть, что-то повлияло на их с Григорьичем уже немолодые организмы, но внезапно они оба страшно занемогли.

Фаина Самуиловна прибегала к ним колоть лекарства. Она работала теперь в фельдшерском пункте и понимала, что дело серьезное, надо москвичей в больницу. Но Нина Васильевна, зная, что Ленусь, Мишуня и Лиза в Праге, не хотела ничего говорить, чтобы не портить им праздники.

– Поболеем, помрем так помрем… – говорила она.

Бим постоянно выл на цепи. До того выл, что однажды Глеб, качаясь от выпитого, пришел к Григорьичу разбираться, почему собака воет. Увидав Григорьича в плачевном состоянии, он поднял на уши всех, кто мог бы чем-нибудь помочь. Схватив за грудки Маринку, которая, примирившись с реальностью, загуляла с Солдатом, он заставил ее бежать и звонить Лизе.

– Звони Елизавете! – кричал Глеб не своим голосом. – Скажи, что мать с отцом помирают.

Маринка в ужасе побежала к бывшему Семену. За какие-то обещанные коврижки осталась у него на полдня и звонила, звонила… Лиза только вернулась домой из аэропорта. Понимая, что ей могут звонить в любое время, и не имея обратной связи с родителями, она держала телефон при себе. Звонок поднял ее в два часа дня.

– Лизка! Приезжай срочно, Лизка! – завопила в трубку Маринка. – Твои батьки помирают, они уже вторую неделю лежат, даже печку забывают!

Лиза вскочила с диванчика.

– Что, что случилось, почему они сами не звонят?

– Приезжайте срочно, а то не застанете!

Через два дня должно было наступить Рождество. Лиза растолкала сестру и Мишуню. Ее подтрясывало.

Захватив с собою документы, Лиза рванула в «Трансагентство» за билетами. Взяла купе на вечер. Ленусь, недовольная порушенными планами и испорченными праздниками, потащилась на вокзал с Лизой и Мишуней. На другое утро они уже были в райцентре и, поймав такси, ехали в Антоново.

Ленусь материлась. Мишуня молчал, на его скулах от гнева ходили желваки. Возле дома Белопольских у Лизы чуть не остановилось сердце.

Снега почти не было. Улица свежо сияла вчерашним проливным дождем, приклеившимся к веткам слюдяными корочками. А у колонки, в серой фуфайке на голое тело, в своих извечных штанах и сапогах, сидел Глеб и что-то шил. Он равнодушно глянул на машину, как показалось Лизе, и встретился с ней глазами…

«Это видение», – подумала Лиза и зажмурилась на заднем сиденье.

Но Глеб все понял.

Как только такси остановилось у дома москвичей и из него стали выходить Ленусь, Мишуня и какая-то девка со стрижкой на лохматой рыжей голове, Глеб привстал и уронил свое шитье. Он замер, как кот перед прыжком, и стоял так, пока Лиза не повернула голову в его сторону и издалека, с расстояния ста метров, снова не увидела его, уже с отчаянием, буквально сдавливаемым в глубине груди.

Ленусь, схватив ее за рукав пуховика, затащила в калитку.

– Мать при смерти, а ты все пялишься на своего латыша.

– Ага… – засмеялся Мишуня.

Мать и отец действительно выглядели очень неважно, но не умирали. Они потихоньку топили печь, благо Глеб наколол им полный дровяник дров, и Нина Васильевна, разом потеряв нежную полноту, стала совсем нехороша собой. Григорьич держался и не унывал.

Ленусь верещала и ругалась на всю улицу. Она поливала мать и отца умопомрачительными и совсем не дочерними ругательствами, а родители, молча ссутулившись, виновато выслушивали ее. Она приказывала вырубить кур, отдать собаку и немедленно ехать домой.

– Мне на фиг не нужны эти проблемы, срываться к вам хрен знает куда! – орала Ленусь и сыпала руганью. – Вместо того чтобы тусоваться, сидеть тут, в этой долбанутой деревне, и ждать, когда вы соберетесь назад!

Лиза не знала, куда спрятаться в доме. На веранде было холодно, гараж тоже был еще без дверей, оставалось только бежать в лес. Но в лесу она могла встретить Глеба… И Лиза терпела эти летающие над головой топоры, хоть сама не знала, как это пережить и не сойти с ума.

Григорьич ходил плохо, опираясь на палку. Страшно кашлял и как-то один на один небрежно бросил Лизе:

– Твой-то вешался… Вынули его из петли. Дебил… конченый.

Лиза замолчала на несколько часов.

Ночью лежала с открытыми глазами на веранде, где включили обогревающую пластину «доброго тепла»[12], и ей было хорошо слышно, как у Лельки Глеб разговаривает пьяным голосом с Гапалом, ругается и старается смеяться.

Лиза была рядом, через стену от Лелькиного двора. Она могла бы еще выйти. Могла бы поговорить с ним. Но боялась, что родители и сестра снова начнут долго и мучительно вправлять ее в новое цельнометаллическое платье, застегивая титановые крючки на ее корсете. И что все равно ничего не изменится. И это сводило ее с ума.

* * *

Два дня они разруливали и утрясали ситуацию с возвращением в Москву. Лиза ждала, но никто, кроме мелких, не пришел поздороваться. Зимой тут была особая сонная жизнь, когда коровы не ходили в стадо, не было суеты с заготовкой кормов и огородами.

Красные калиновые кусты оживляли общую белизну, прорываемую черными штрихами веток. Лес спал, чуть покачивая стволами, и где-то слышались случайные перепархивания соек. Но праздники никто не отменял, тем более что святки отмечали все… Бабки, где они остались, пекли пироги и булки, молодежь перебегала из хаты в хату выпить и закусить.

Лиза знала, что сегодня Щедрый вечер и придут колядующие. Жиденькая сосенка стояла у родителей в углу. Они украсили ее конфетами, но выглядела она как-то трогательно и жалко. Им оказалась не под силу жизнь в деревне. Выглядели родители сами не ахти, как сосна в доме, под иконками, напечатанными на принтере. Мишуня съездил на машине Григорьича на рождественский базар в райцентр и раздобыл мяса. Ленусь плохо справлялась с ролью деревенской хозяйки, поэтому Нина Васильевна, превозмогая слабость, встала и начала готовить для гостей. И растопалась, расходилась… Лиза носила дрова, воду из колодца для самовара, играла с Бимом во дворе и слушала воздух и соседей.

Рядых управлялись по хозяйству, Дроныч и тетка Шкурка бранились и кололи дрова… Отченаш и Самуиловна тихо зимовали в своем большом доме. Мелкие носились по улице, бегали по лесу и скакали в желтые осыпи карьера. Но одеты все были в ватники, фуфайки, тулупчики и валенки, непривычно и серо.

Лелька не выходила из хаты, изредка поглядывая в окна. Она услышала, что к соседям приехала Ленусь, и не подходила даже близко к воротам. А накануне Рождества ее и Маринку увез на баню, в лес, сын арендатора.

Наладить коммуникацию с Глебом Лиза не могла. Степка не приходил, занятый хозяйством и дровами. Только однажды, случайно прогуливаясь с Ленусей мимо дома, Лиза увидела, как Глеб стоя правит телегой. Лошадь резко остановилась, а Глеб упал прямо ей под хвост, не удержавшись. Ленусь засмеялась. Лиза улыбнулась. Но слезы сдавили ей горло.

– Нашла по кому скучать, – надменно сказала Ленусь. – Настоящее чмо… Теперь-то ты видишь?

Лиза ушла в глубину дома, но там еще слишком живы были ее воспоминания, хоть мать и сделала перестановку.

* * *

Вечером Гапал, Корявый, Глеб и мелкие нарядились в вывернутые тулупы и дедовские драные кожушки, добытые с высот сенников и чердаков, намазали морды сажей и украденной у сестер помадой, нахлобучили на головы рваные шапки и, насунув на шест жестяную банку с хвостами из разноцветной ветоши, пошли по селу с мешком. Лиза услышала движение издалека. Степка, Макс и Чубайс долбили в бабкины печные заслоны кочергами и играли на кастрюлях. Они прошли мимо страшно веселой компанией и повалили к кордону, где, видимо, им всем налил лесник, и колядующие зависли там.

Обратным путем зашли в хату Дроныча, захватив Михана, которому вообще не надо было гримироваться, пошли к Рядых, и третьим адресом по улице значился дом москвичей.

– У них там злая телка в гостях, – сказал Степка, поминая Ленусь.

– Насрать! – крикнул Гапал, и ребята подвалили к хате.

Снегу было, как говорил Глеб, тильки-тильки, осенняя земля и зеленая трава. Со стороны москвичей летел дымок шашлыков, которые затеяли Мишуня и Ленусь. Лиза встрепенулась, услышав грохот на улице. Григорьич погреб открывать.

– Кого там принесло… – бухтел он, стесняясь Ленусь, которая ненавидела все эти пьяные обряды и традиции.

Открыв калитку, он отпрянул. Щедровщики-колядовщики ватагой ввалились во двор. Степка сразу побежал к порожку и сел на нем в виде курицы, напевая пискливым голоском:

Щедрик-ведрик, дайте вареник,

С полосочку – жита мисочку!

Со снопочку – цилу бочку,

Дай-ка мене ковбасу, я батьку понесу,

Дай-ка мене кишечку, я зьимо в затишечку!

А не дашь пирога, уведу быка за рога!

Колядын-колядын,

Я у батьки одын![13]

В это время толпа с жестяным Вифлеемом плясала на дворе вокруг невеселого Григорьича. Лиза выскочила в длинной шерстяной юбке, в шубке и валенках и, споткнувшись о Степку, упала на него и засмеялась.

Гапал, увидав ее, подскочил и задрал ей юбку, Лиза отпрыгнула и бросила в толпу колядующих монетками и конфетами.

– Пийшлы с нами! – крикнул Корявый. – Иди, наряжайся!

В темноте было не видно, кто есть кто. Глеб себя не обнаруживал, держась за шест, словно тот не давал ему упасть. Лиза ворвалась в дом с визгом.

– Мама, я пойду поколядую!

Нина Васильевна хотела что-то сказать, но дверь распахнулась, и Степка петухом вбежал в хату.

– Щедрый вечер! Добрый вечер! – заверещал он и стал кувыркаться в своем разодранном кожушке через голову.

Ленусь и Мишуня замерли на пороге своей комнаты. Они думали, что их пришли убивать. Лиза тем временем, под топот, грохот заслонов и кастрюлек, визга и криков Гапала и Корявого, вывернула старую шубу, навязала на голову платок и, дождавшись, когда прекратится представление Степки и Макса и они уйдут из хаты с мандаринами и конфетами, снова обратилась к матери:

– Ну что, никто меня не узнает?

– Никто, – грустно вздохнула Нина Васильевна. – Только аккуратно и никуда в сторону. Ясно?

– Ясно!

Лиза выбежала следом за колядующими и поволоклась в валенках по мягкой земле.

Глеб шел впереди и нес свой жестяной Вифлеем. Остальные растянулись по улице. Дойдя до хаты Отченаша, они получили от Максимыча бутылку самогона, а от Самуиловны кружку домашнего вина, которое сразу же отдали Лизе, как единственной девчонке. У Мешковых им отсыпали крышеников* и семечек, Белопольские дали моченых яблок, и все время Лиза была на улице. Колядовать и заходить на порог можно было только мальчикам, таким мелким, как Степка, а так как Степка был один, то остальные бесились во дворах, если пускали. Лиза тащилась за ними по хатам, играла с мелкими, отнимая у них мешок, пела за Степкой щедровки и убегала от собак.

Все это время Глеб, намазанный сажей и Маринкиными красками, наблюдал за ней. Его как будто не было здесь. В толпе он не мог заговорить с ней, но глаз не спускал, а все ждал момента. У него все дрожало внутри, когда наряженная и чумазая, растрепанная Лиза кругами бегала за мелкими мимо.

– Що, щедривцы? А ну, пошли отсюда!

И дядька Пес спустил на них собаку. Пока бежали по липкой пахоте, Лиза потеряла галоши от валенок. У деда Тесленко, который не дал ничего, оторвали кусок палисадника и переставили его деду Савельичу, перегородив калитку. В колодец у Купочки бросили ведро, а возле Пухова дома натянули веревку под воротами и понарисовали на них угольками нецензурных выражений. Борману побили окошки летней кухни – тот ничего не дал. Когда ломились к Никанорше, та вышла с яблоками.

– О, и девка с вами! – разглядев в темноте Лизу, сказала бабка. – Ты чья же?!

– Это из Москвы, ты ее не знаешь! – крикнул Гапал.

– Виткиля? – опешила бабка.

– Из Москвы! Из Кремля! – гаркнул Гапал.

– А идите вы у сраку! Из Москвы! Иде мы, иде ваша Москва! – и обиженно ушла.

Ребята еще покружились по селу, на БАМе, у льдистых от падающей воды камней, поделили с руганью и ревом гостинцы и потащились домой, выпивая на обочине дороги.

Лизе было так хорошо, словно не было этих месяцев между сентябрем и январем. Она отхлебнула самогона и, осмелев еще больше, принялась подкалывать ребят. Махала юбкой, кружилась, пела какие-то матерные песни про доху и жучка, из того, что помнила еще с детства, и все валялись с нее пьяной…

Все, кроме Глеба, прижимающего шест к бедру. Помимо шеста, там еще висел и Тёма. И Тёма жег ему бочину.

«Сейчас, сейчас, – думал Глеб, – они все разойдутся, и мы поговорим».

Колядующие пошли по домам среди ночи. Подняв всех собак и переполошив хозяев, но счастливые и довольные, мелкие волокли мешок с «дарами», и Лиза шла, пританцовывая от самогона.

Гапал повернул на набережную к сестре, Корявый с Чубайсом пошли домой. Мелкие свалили в клуб, чтобы в кинобудке незаметно курнуть дури и наесться гостинцев. И по мере того как толпа теряла своих участников, Лиза мрачнела, и вместе с тем какое-то торжество поднималось в ее душе.

Глеб с мешком и шестом шел домой один. За ним, отставая шагов на десять, шла Лиза. Она шла, бросив руки, загребая промокшими валенками, и слезы отчего-то текли по ее улыбающемуся лицу. Не дойдя до Белопольских, у пустошки, Глеб тормознул и рывком воткнул шест в мягкую, раскисшую от оттепели землю.

Лиза остановилась.

Глеб стащил с плеча мешок и рукавом тулупа вытер вымазанное лицо. Наконец он осмелился взглянуть на Лизу. Темнота все равно не скрывала ее волнения: слезы блистали и через темноту.

Глеб сделал ей навстречу шаг. Она отступила. Он невольно положил руку на рукоять штык-ножа.

– Ну… и что мы будем делать? – спросил он глухо, не отводя немигающего взгляда.

Взгляд был страшен.

Лиза, замерев и содрогаясь, стояла на дороге.

– Скажи… Скажи мне честно… – повторил Глеб. – Чтоб я не мучился больше.

Лиза не могла ничего сказать. Она, судорожно трясясь, едва стояла на ногах. Глеб повернулся и побрел к кордону. Лиза пошагала за ним, еле таща валенки.

Дома свет горел только в городней комнате. Оттуда доносились слишком протяжные речи выпившей Ленуси, вычитывающей родителей.

Пройдя, как тени, мимо окон домов, мимо раскрашенных в разные цвета заборов, мимо Лельки и Дроныча, «дома свиданий» и дома лесника Клоуна, они остановились в потрескивающем от вчерашнего дождя лесу.

Как давно было то время, когда они бегали тут, еще другие – близкие и родные, и им казалось, что ничто не сможет разделить их. Глеб от какого-то изнеможения души подошел, опустился на колени и обхватил Лизины ноги, прижимаясь к ее животу. На ней была шубейка, юбка и материна кофта, но сквозь это все она слышала, как Глеба колотит озноб.

– Кузнечик… не надо, не надо, отпусти, все закончилось. У нас все закончилось.

– Вот я встал на колени. Если в этом была твоя цель, что я, мужчина, стою на коленях перед тобой… А могу ведь в один миг тебя сейчас убить. У меня и Тёма с собой. Одним ударом. И тебя, и меня. Тебе не страшно? Или ты меня сюда привела, чтобы я тут умер сам? Зачем мне такая жизнь?

– Ты не умрешь, Кузнечик. Ты переживешь и это, – прошептала Лиза, трогая его мокрое от слез лицо. – Ты сам этого хотел. Когда поцеловал меня возле Карамета, помнишь? Ты был пьян, а я помню это. Ты сам решил это начать. И начал, и продолжил. И теперь продолжаешь как агонию. Ты же сам убиваешь быстро. Ты говорил. Тогда зачем это долгое и бесполезное дыхание… Общее. Оно сбилось у нас. Оно ушло.

– Куда делись твои волосы, зачем ты их отрезала? – спросил Глеб горестно, поднимая на Лизу блестящие глаза. – Как тебя теперь узнает и лес, и река, и песок… Ты чужая. И голос твой другой.

Глеб опустил руки, и Лиза тоже опустилась к нему, пытаясь в кромешной темноте понять, что сейчас с ним.

Он зажег спичку. Их перепачканные лица осветились маленьким огнем и ожили.

– Отец сказал, что ты вешался и тебя… вынули из петли. Кто вынул? – спросила Лиза странным голосом.

– Я оборвался, а Маринка… оказалась рядом.

Спичка погасла, Глеб зажег другую. Лиза, еще раз сдвинув брови и дрожа, посмотрела на него с болью.

– Я не хотел без тебя жить, но раз меня вытащили… – чуть слышно сказал Глеб.

Они снова оказались в темноте.

– Живи без меня, Глеб, – сказала Лиза и обняла его.

Он понимал, что уже больше никогда не сможет ее обнять. Это была единственная и последняя возможность.

Ему хотелось окаменеть от своей слабости и стыда. Точно камень, брошенный в ручей, он останется в этом ручье навсегда, и его заест песок, но он не сможет изменить русло и повернуть воду вспять.

От этой слабости Глеб не мог говорить и только принимал тепло Лизы. Возможно, последнее тепло, данное ему судьбой и сжалившимся над ним Богом, так странно обронившим эту милость…

Сколько они так простояли на коленях, – может быть, полчаса, может быть, меньше, – они не поняли. Отходя от хмеля, Лиза и Глеб, не касаясь друг друга, вышли на дорогу и возвращались на расстоянии.

Он махнул ей рукой, обернувшись и пытаясь улыбнуться, и исчез в темноте.

Вечером следующего дня она, Ленусь и Мишуня уехали.

Мать и Григорьич, разобравшись с хозяйством, уехали к февралю. Они вернулись в Антоново только в конце апреля, сажать огород, но Лизы с ними не было. Она училась и до июля ждала сессию. В мае Глеб ушел в армию. Нина Васильевна и Григорьич провожали его от вокзала, и он обнял их на прощание, как родных.

– Пиши, – сказала Нина Васильевна, плача. – Мы будем ждать. И прости нашу дуру. Она такая, ничего не сделаешь…

Как только Глеб уехал, Нина Васильевна набрала Лизе. Теперь не было проблем со связью – появились сотовые.

– Лизка, он ушел в армию. Да, слава богу, дожил.

* * *

Через двое суток Глеб сидел в павильоне метро «Октябрьская», на полу, вместе с другими призывниками. Его должны были отправить в Нижегородскую часть. В стройбат. Вместе с Пуховым, которому так не шла новая прическа…

Он ждал, сидя на вещмешке и глядя в голубую арку павильона станции. Ему казалось, что здесь, под землей, есть свой кусочек неба, но это была всего лишь синяя краска за стеклом. Лиза в это время ехала с учебы, занятая новым мобильным телефоном, подаренным ей Ленусью. Пока в телефоне были только три номера. Ленуси, Мишуни и Фильки.

Солдатики все были одинаково зеленые. Их было много, около сотни. И все сидели, усталые, прямо на гранитном полу, занимая место до центра зала.

Лизе показалось, что она увидела Глеба. Но, быстро отвернувшись от этой сплошной зелени и бритых разноцветных голов, она побежала к эскалатору. Странное шевеление души, будто чего-то живого, почувствовала Лиза.

Она вышла из метро и, в ужасе оттого, что вернется нечто мучительное, купила у бабки букет незабудок. Незабудки успокоили ее. Они не пахли, будто из ненастоящего материала, но были живые.

Они были как она.

– Два года пройдет. Два года пройдет… Все пройдет, – сама себя успокаивала Лиза, окунаясь в незабудки и зная, что это еще не все.

Еще будет что-то такое, что даст ей ожить.

Только где-то далеко, в Антонове, гремела о шест жестяная банка Вифлеемской звезды – с хвостами из ситцевых застиранных тряпок, кусков чьих-то платьев и халатиков, сдернутых со старых чердаков. Она так и простояла до весны, воткнутая Глебом в обочину, пока кто-то из местных не снес ее на мотоцикле.

2020 г.

Незабудки

Размышления о романе Екатерины Блынской «Время ласточек»

Роман Екатерины Блынской «Время ласточек» – это пиршество родной и живой речи, наших русских глубинных смыслов и слов, народных оборотов.

Сюжет выстроен вроде бы незамысловато и линейно: действие в основном происходит с весны через все лето и до глубокой осени в одной из южнорусских деревень Антоново и ее живописных окрестностях, однако произведение насыщено самыми разными колоритными событиями. И они вполне искупают отсутствие закрученного на парадоксах и неожиданностях сюжета.

Перед нами обнаженно-безжизненная, местами даже колющая глаза наползающая разруха и проступающая обреченность соседствуют – по-Высоцкому – «с гибельным восторгом» не собирающейся сдаваться жизни.

Тогда, на сломе веков, бывшая советская деревня переживала опасное отупение и пугающую неопределенность. Колхозы разворовывались, по ним как Мамай прошел, земли и скот прибирались к рукам пронырливым руководством и прочими прощелыгами. Кормилица-деревня от безысходности начинала спиваться. По горьким словам главного героя Глеба Горемыкина: «…провалится эпоха в алчную землю, жрущую детей своих без разбора – наступили последние времена плуга, бороны. Гнильба – их участь…»

Как тут не вспомнить «Прощание с Матерой» Валентина Распутина, «Кануны» Василия Белова. Однако если в их пронзительных и трагичных произведениях-предупреждениях русская деревня, пусть и через колено, уродливо, но перестраивалась и пыталась приспособиться к новой действительности, то в романе у Екатерины Блынской нам представлен конец, распыл той патриархальности, в которой тысячелетия жила и корнями которой питалась вся русская цивилизация. Воистину, есть над чем задуматься каждому, кому дорога судьба нашего Отечества.

Автором мастерски и зримо развернуты пейзажи, как правило, плавно перетекающие в действие, как, например, этот:

«Тишина висела над яром. Плотина поблескивала водным зеркалом, похожая с высокого берега своей формой на вареник. Рыба плескалась в теплоте лунной дорожки. Глеб, оглядывая пушистые камни овец, неслышно, словно жук-плавунец, под вздохи стада нашел барана покрупнее у самой изгороди…»

Только действие-то это особенное – главный герой выбирает барана пожирней, чтобы умыкнуть его и угостить шашлыком новых соседей, недавно купивших здесь дачу родителей приглянувшейся парню Лизы. Ладно бы из своей отары, а то ведь из колхозной. Читая этот эпизод, невольно вспоминаешь песню советских времен: «И все вокруг колхозное, и все вокруг мое!»[14] Правда, тогда и многие колхозы-то гремели по урожайности и достатку на весь Советский Союз, а описываемое в романе коллективное хозяйство уже дышало на ладан, и дела в нем шли через пень-колоду. Новоявленные то ли владельцы, то ли арендаторы, как видно, не могли ему дать ума, жульничали, за земельные паи толком не расплачивались, поэтому и местный народ платил им тем же: брал, что плохо лежит…

А как искусно и тонко прописана психология главных героев и персонажей!

Размашисто, щедрыми красками рисует Блынская образ Глеба Горемыкина. В нем одновременно просматриваются характерные черты и повадки босяка Челкаша и беззаветного Данко. Парень, как и персонажи Максима Горького, с берегов Черного моря.

Про таких, как Глеб, раньше говорили: атаман, заводила; сегодня же вещают более заумно – харизматическая личность. Селяне «его уважали и любили, и все больше за безотказность в помощи». Лицо у Глеба красивое, волевое, сам стройный, подобранный и жилистый – за что ни возьмется, все в руках горит. Не лишен парень и чувства народного простецкого юмора – таким вот образом он вразумляет быка-озорника Мишку: «Надо головой думать, а ты все ешь в нее…» Или еще пример: в первые дни знакомства, катаясь с Лизой на лодке, он срывает бутон лилии и шутливо-ласково передает девушке. Цветок нежно-белый, лепестки раскрываются, а там крохотные паучки – «Лиза аж завизжала…» Такой вот прикол, но кто в молодости так не подшучивал? В иных условиях, при более щадящих обстоятельствах этот человек мог бы развернуться в полную силу, а здесь на нем лежит забота о младших сестренке и братике, о хворающей матери. И по сюжету видно, что он их по своей воле никогда не бросит, не оставит. И это дорогого стоит.

Писательский глаз у Блынской острый, не поверхностный; автор, как нынче принято говорить, «в теме». «Тоскливые дни на пастбище тянулись как смола…» – воистину так! Примерно в те же годы жил я в алтайском поселке, держал скотину, приходилось по очереди пасти стадо, ощущения переданы одной строчкой, но лучше не скажешь. Или вот это – «ушел подстригать коню копыта» – тоже знакомо! «Встромил косу в землю…» – это когда пройдешь прокос и остановишься поправить оселком лезвие своей «десяточки». И подобного в романе богатые россыпи!

Несколько строчек о языке персонажей и в целом всего романа. Да, он насыщен молодежным сленгом, но не перегружен, без приблатненной распальцовки, вычурности и пошлости; и в нем почти нет ненормативной лексики, тогда как условия и быт, в которых выживают персонажи, просто аховые, и по сегодняшним меркам кто бы другой эту вещь так нашпиговал матерщиной, что хоть святых выноси. Екатерина же Блынская показывает нам, как убедительного и правдивого результата можно вполне достичь, не опускаясь самому и не опуская своего читателя до грязной словесной помойки. Автор лишний раз доказывает, что кладезь нашего великого языка по-прежнему неисчерпаем!

Не уловил я в повествовании и намека на развязность и некую фамильярность, к сожалению, так свойственную в наши дни текстам не только молодых литераторов, но и возрастом постарше. Художественное полотно выдержано и в ярких, берущих за сердце красках, и обнаженной колючей правдой описываемой действительности. Обворожительный южнорусский суржик-говорок, метафоры-образы, сочные сравнения: «кохана», «хучь», «в вулишной», «к едреням», «яблок не потыришь», «дзякую за ваши лохматые тульпаны», «развесистая сосна с розовой слюдяной кожей», «Лелька опустила голубые глаза, яркие, как цветки цикория», «идем за бухарестом…» – то есть за выпивкой, «бухлом». Живописных строк в романе – как бархатистых и красивых лепестков в цветке распустившейся астры.

Текст такой живой и цельный – его хоть весь разбирай на цитаты! И я, конечно же, не откажу себе в удовольствии выписать еще пару-тройку примеров: «солнце в тумане висело пышным комом, спутанное волокнами облаков» – понятно, что перистых. У Лизы волосы, «цвет которых напоминает только что скачанный из рамок подсолнечный мед». Или такое вот тонкое и необычное наблюдение: «Ветер в тростнике издавал шумный шорох, похожий на неразборчивую непрестанную молитву…»

Западающими в память, теплыми и трогательными словами отражены на страницах романа первые, порой неловкие и робкие чувства зарождающейся любви между Глебом и Лизой. Нет здесь высокого, изысканного стиля, все происходит на фоне выпивок и расхристанных компаний, как молодежных, так иногда даже и подростковых посиделок. Казалось бы, какие чувства, кроме полупьяных вожделений и случек, могут тут иметь место, но в том-то мастерство и душа автора, умеющего тонко и достоверно передать всю искренность и головокружительную непосредственность, с которыми молодые люди тянутся друг к другу. Есть в романе ситуации, когда Лиза и Глеб просто счастливы оттого, что они рядом, и, как раньше говорили, парят на седьмом небе. Читаешь и переживаешь, так хочется, чтобы все у них получилось и влюбленные дальше по жизни шли вместе, рука об руку. Однако в обществе уже проросло чертополохом социальное разделение, и чуткий ко всему Глеб это видел, «понимая отчаянно, что он как трава, а она как цветок над этой травой. И трава, и цветок могут расти из одной земли, но смешаются они вместе, только умерев».

А как самозабвенно относится к Глебу Лиза. Кажется, она тоже готова на все ради своего любимого, даже головой в омут; и минуты без него не проживет. Но, как увидим дальше, роль Джульетты не для этой девушки. На несколько дней Лиза по делам уезжает в Москву, и там ее навещает бывший однокурсник… Вот как филигранно передает Блынская состояние девушки, которой и в этот миг все еще кажется, что она влюблена в Глеба: «На Лизу внезапно напал страх. Такой страх, как будто она сейчас стоит перед стеной огня и нужно войти, обязательно войти, хоть и горячо, так горячо, что ресницы уже горят…» И вошла-таки, вернее – пала под банальное бормотанье: «Мир сошел с ума, и мы вместе с ним…»

Не так часто в романе появляется сестра Лизы Ленусь и ее муж Мишуня. Московские снобы, открыто презирающие деревенских жителей и считающие того же Глеба конченым лохом. Скупыми точными мазками рисует автор их характеры и привычки, их паразитические наклонности. И становится ясно и понятно, что «гнильба» коснулась не только деревни, но и города. И общественная болезнь эта в каменных джунглях, среди накатывающих волн безудержного потребления и вседозволенности – были б только деньги, и желательно как можно больше! – эта гнильца человеческая, пожалуй, пострашнее беды, что тогда же, на сломе веков, накрыла русскую деревню. Потому как вокруг погибающих селений все-таки есть леса, реки, луга, в которых все еще обитают жизнь и душа, куда еще можно прийти и среди освежающего шелеста листьев и журчания прозрачной воды очиститься, смыть с себя налипшую скверну. В городе же, посреди ядовитых выхлопов и вселенского гвалта, трудно отыскать хоть капельку живого, не искусственного и не обескураживающего.

К сожалению, Лиза, эта добрая и отзывчивая девушка, не прошла испытания жизнью и любовью. Печальна концовка романа. «Лизе показалось, что она увидела Глеба… <…> Странное шевеление души, будто чего-то живого, почувствовала Лиза. Она вышла из метро и, в ужасе оттого, что вернется нечто мучительное, купила у бабки букет незабудок. Незабудки успокоили ее. Они не пахли, они были как будто из ненастоящего материала, но живые. Они были как она…»

Именно сейчас идет давно назревшее осмысление кромешной катастрофы 90-х.

Наши романисты творчески вылепливают и анализируют прошедший ХХ век и те недавние события, через которые прошла Россия; в своих талантливых произведениях дают художественную, порой жесткую и неприглядную картину, случается, что в романах немало горечи, досады, иногда даже имеет место и отчаяние, однако никогда не встретишь здесь безнадеги и глумления. Как мне кажется, писатели, как опытные врачи, пока лишь только определяют и ставят диагноз. Полагаю, что в недалеком будущем за этим непременно последуют процессы лечения и оздоровления.

Юрий МАНАКОВ,

поэт, прозаик, член Союза писателей России, лауреат и дипломант Московского международного поэтического конкурса «Золотое перо», автор одиннадцати книг стихов и прозы

Словарь

Диал. – диалектное.

Здесь: используется местный стиль речи курского приграничья конца 90-х гг. XX века.

Нар. – народное.

Проф. – профессиональное.

Сленг. – сленговое слово.

Стар. – старинное.

Сурж. – суржик.

Укр. – украинское.

А

Авжеж! (сурж. укр.) – «А то!» («А вот же!»).

Амиш – американский житель секты амишей. Особенностью их одежды является то, что они ходят в наглухо застегнутых рубашках и шляпах.

Б

Бабка – здесь: лошадиный сустав.

Байрак (сурж., укр.) – буераки, ложбины в степи, выбоина, рытвина, овражек.

Батьки (укр.) – родители.

Белые мухи – здесь: снежинки.

Боговать («Не богуй») (сурж.) – не ругайся, не матерись, не поминай мать Бога (от обсценного «богова мать»).

Бокатая (сурж.) – с большими боками.

Борона (нар.) – сваренная из кованых пластин или сбитая из деревянных брусков (квадратная, обычно метр на метр) сетка с шипами, которую тянет конь и таким образом рыхлит землю, разбивая на пашне комья земли после плуга.

Будьмо! (укр.) – заздравное восклицание («Будем! Будь здоров!»).

Будылья (сурж.) – бурьян, или стволики от собранных культурных растений, огурцовые плети, помидорная ботва.

Буряки (нар.) – от «бурые», сахарная свекла.

Бухарест (сленг.) – «бухло», алкоголь.

В

Василий, Василья (нар.) – старый Новый год.

Ветровал (стар.) – бурелом.

Верея (нар., стар.) – название столбика, к которому крепится калитка. Всего в заборе три или четыре вереи. Две – калитка, третья – ворота.

Вертать (сурж.) – вертеть, то есть сушить.

Виткиля, виткиль (сурж., укр.) – откуда.

Всклянь (стар.) – в россыпь стеклышек.

Встромив (сурж.) – воткнув в землю.

Второк (укр.) – вторник.

Вулишная (сурж.) – комната, выходящая на улицу, «зал».

Выгорнула (сурж.) – опрокинула, перекинула.

Г

Гарбуз (укр. сурж.) – тыква.

Гарнэнький хлопчик (укр., сурж.) – хороший парень.

Глечик (сурж.) – кринка, горшок для молока с удлиненным горлышком.

Головизна (сурж., стар.) – отваренная и измельченная, а потом спрессованная голова свиньи или говядины с луком, морковью и зеленью или без них. Также здесь: зельц, сальтисон.

Гольюн (сленг.) – туалет.

Гортать (сурж.) – подкидывать, переворачивать, набрасывать.

Городняя (сурж.) – комната с печью, выходящая на огород. Оттуда печь топится, и там же, на печи, готовится еда. А духовка, где пекут, находится в «вулишной».

Груба, грубка (сурж.) – печь, встроенная в пятую, внутреннюю, стену дома.

Гужбан и балабас (сленг.) – питье и разговоры.

Гыч (сурж.) – высохшая картофельная ботва.

Д

Дзобать (сурж.) – ударять.

До дупы (укр.) – до задницы.

Дзякую, дякую, денькую (укр.) – благодарю, спасибо.

Ж

Жменька (сурж., укр.) – горстка.

Журавль, журавель (сурж., укр.) – колодец, где ведро прицеплено на шесте и цепи.

З

Замоложуется, заволоживается (сурж.) – («заволакивается» – от корня волок, волк или волго, волгло) – бегущее небо, по которому ветер «тащит» быстрые низкие тучи.

Защэпи (сурж.) – защипи, прикрой.

Зирка (укр.) – звезда.

Злякаться, перелякаться, злякався (укр., сурж.) – пугаться.

К

Кагане(э)ц (сурж.) – лучина, позже светец.

«Ка зна що!» (укр., сурж.) – «Черт знает что!».

Квок – рыбацкая принадлежность, имитирующая звуки лягушки, на которую ловят сома.

Кизяк (сурж.) – лошадиный навоз. Здесь: смешанный с соломой, используемый как материал для штукатурки.

Кимля (сурж.) – небольшое воронкообразное приспособление из трех обтянутых сеткой жердей для ловли рыбы на мелководье.

Козульки (сурж.) – козьи рожки (здесь: скрученное печенье).

Кордон – границы села, конец села (здесь: дом лесника).

Коса-восьмиручка (нар.) – единица измерения полотна ручной косы-литовки: когда можно уложить мужскую ладонь на полотно косы восемь раз. По количеству ладоней зуб косы назывался шестерка, семерка, восьмерка, но были и десятиручки.

Косарик – здесь: срезанная наискосок фаза луны, кусочек луны.

Кохана (укр.) – любимая, от «кохать» – любить.

Кошура (сурж.) – водная трава, крапивка.

Крупорушка (проф.) – небольшая машина по очистке и переработке зерна в крупу.

Крышеники (сурж.) – сушеные яблоки, груши и другие фрукты, накрошенные для пирогов и компотов.

Кукан (нар.) – палочка из лозы с зигзагообразным крючком или загнутая проволока, на которую вешают за жабры некрупную рыбу.

Куряне – жители Курской области.

Кущери (сурж.) – кусты.

Л

Лататья (сурж.) – крупные листья водяной лилии.

Латки (сурж.) – заплатки, кусочки, фрагменты, островки.

Листик (нар., сленг.) – тонкий противень.

Лярва (сурж., сленг.) – лягушка, квакша, а также блудная, стервозная женщина.

М

Мабуть, не божевильный (укр.) – наверное (возможно, стало быть), не сумасшедший.

Мавка, навка (укр.) – лесная или водяная русалка, женский дух, наваждение.

Мазныця(а) (стар., укр) – насмешливое прозвище украинцев от традиционной каши-размазни («салаваты») из кукурузной крупы.

Маки(ы)тра (сурж.) – ступка для мака, который толкли с сахаром или медом и клали в пироги.

Мастерка (сленг.) – олимпийка, бомбер, спортивная куртка.

Мафон (сленг.) – магнитофон.

Межень (нар.) – середина лета, страда.

Мережка (нар., стар.) – выдернутые и красиво переплетенные нити на полотне, образующие несложный орнамент.

Моток (сленг.) – мотоцикл.

Мреется (укр.) – чудится, кажется (от укр. «мрия» – мечта).

Муха водки или спирта (сленг., стар.) – 10 мл, «рюмка-муха» (здесь: небольшая доза алкоголя).

Мыльнянка – растение с белыми цветами. Трава-мыло, содержащая сапонины, влияющие на образование пены.

Н

На рысях (проф.) – легкий бег коня.

На кирзе (сленг.) – самогон, который гонят на травах, таблетках, солдатских кирзовых сапогах (то есть очень вонючий).

Недраные (нар.) – небитые.

Нехай, хай (сурж., укр.) – пусть.

Николы (укр.) – некогда.

Нэ розумию (сурж.) – Не понимаю.

О

Обсмаливать (сурж.) – от слова «смалить», т.е. обжигать на огне, коптить.

Одонок (нар., стар.) – деревянная квадратная рама на земле, вроде импровизированного фундамента, для проветривания сена под копной.

Оселедец (укр., сурж., стар.) – чуб на выбритой макушке у козака в форме лисьего хвоста.

Оселок (нар., стар.) – точильный камень.

Отава (сурж., нар.) – молодая трава, вырастающая после скошенной.

«Оховячу тебя дрыном!» (диал.) – «Стукну тебя деревяшкой!».

П

Панчежка (укр.) – панночка.

Первак (сленг.) – первая, самая крепкая, порция согнанного самогона.

Повечерять (сурж., укр.) – поужинать.

Погребовать (сурж.) – побрезговать.

Подпасок (стар., нар.) – помощник пастуха.

Подсачик – рыболовный небольшой сачок на длинной палке (от «подсадить»).

Полоз (нар.) – здесь: хитрый змей.

Полоскать косу оселком – делать движения, похожие на полоскание белья, быстрые движения по лезвию косы, натачивание ее.

Порожние коровы – здесь: голодные, с пустым выменем.

Пороться (сурж.) – от слова «споро»: работать («упороться» – устать).

Портулак – здесь: ползучая трава, бурьян.

Праця (укр.) – работа.

Прирезки (сурж.) – кусок земли для заготовки сена, закрепленный за двором.

Пробачил (укр., сурж.) – здесь: увидел. Еще может использоваться как «простил».

Прогар – здесь: без денег.

Прядаться – прыгать.

Пуга (сурж.) – пастушеская длинная, до четырех метров, плетеная кожаная плеть, «шелеп», «шелепуга» – от слова «пугать».

Р

Раска (сурж.) – ряска.

Репяхи (сурж.) – репейники.

Робить, роблить (сурж.) – работать.

Рубить сечкой – рубить (бить) плоским вертикальным подковообразным ножом.

С

Сайгак – степная антилопа, знаменитая своим быстрым бегом.

Сапачка (сурж.) – тяпка (от «сапать» – тяпать).

Сбатовать (сурж.) – стреножить лошадь (спутать ей ноги).

С глузду съехать (сурж., укр.) – сойти с ума.

Секелявки (сленг.) – маленькие девочки-подростки, еще не невесты.

Середняя дойка (сленг.) – дойка коров в середине дня, одна из трех.

Скородить (сурж.) – сельскохозяйственное орудие (от «скорода» – легкая борона).

Скирда (нар., стар.) – прямоугольник соломы или сена для зимнего хранения под открытым небом (от 5 м в высоту и до 30 м в длину).

Слега (сурж.) – поперечная балка под крышей.

Справа – здесь: принадлежности для пахоты.

Ссаное лето (нар., диал.) – дождливое лето.

Стреха – здесь: тонкая перекладина, лежащая на слеге для поддержания крыши.

Суржик – смешение диалектов. Здесь: южнорусского и малороссийского.

Сурло (сленг.) – морда.

Т

Треба (укр., сурж.) – надо.

Трохи, трошки (укр., сурж.) – немножко, чуть-чуть.

Х

Хвартук (сурж.) – фартук.

Хвилокок – здесь: неизвестная болезнь.

Хвиртка, фиртка (сурж.) – форточка. Здесь: калитка.

Херша (сленг.) – полуторалитровая бутылка самогона (от названия «Херши-колы», известной по телевизионной рекламе 90-х гг.).

Хиба шо (сурж.) – неизвестно что.

Хованки (укр., сурж.) – нечто спрятанное (от «ховать» – прятать).

Хучь (сурж.) – хоть.

Ц

Цибуля (укр.) – лук.

Цвялое сено (нар., сурж.) – заплесневевшее сено, испорченное дождем и влагой.

Ч

Чамарный, чамар (сурж.) – убогий, придурошный, чумовой.

Часовать (нар., стар.) – доживать последние часы.

Чекушка (сленг.) – маленькая бутылочка.

Чинарик (сленг.) – окурок.

Чи у кого там (сурж., укр.) – или у кого там.

Чупаха (нар.) – неопрятная девушка или женщина.

Ш

Шкирился, шкирывся (сленг., сурж.) – прятался.

Шкодить, шкода, шкодница (укр., сурж.) – баловаться, баловница.

Шленка (нар.) – прочная нить. Как правило, на нее навивали (напрядали) пух для вязания шалей и прочих изделий.

«Шоб меня (тебя) гриц взял!» (сурж.) – «Чтоб меня (тебя) черт взял!».

Шпилек (нар.) – треугольный песчаный край острова или полуострова на реке или озере.

Щ

Щирый (укр., сурж.) – веселый, улыбчивый, от «щириться».

Щедрец (нар.) – Щедрый вечер накануне Рождества.

Я

Ярохвостился (сурж.) – строил из себя.

Примечания

1

«Брат» (1997 г.) – х/ф режиссера и автора сценария Алексея Балабанова.

2

Фрагмент песни «Летучий фрегат». Автор текста и музыки Вячеслав Бутусов.

3

Слова со зн.* см. в словаре в конце книги.

4

Фрагмент песни группы «Лесоповал» «Воровской закон», автор слов Михаил Танич.

5

Неточная фраза матери Агафоклеи Полторацкой, сказанная бабушке Анны Керн (прим. автора).

6

Фрагмент песни группы «Лесоповал» «Вот такой коленкор» (слова Михаила Танича).

7

Фрагмент песни Александра Вертинского.

8

Легендарный мужской одеколон СССР.

9

Военные суда.

10

Уроборос – свернувшийся в кольцо змей или ящерица, кусающий себя за хвост. Древнейший символ бесконечности.

11

Фрагмент песни из к/ф «Ангел в тюбетейке» «Все равно ты будешь мой» (стихи Леонида Дербенева).

12

УФ-пластина, работающая от сети, для обогрева помещений. По названию из рекламы конца 90-х годов (прим. автора).

13

Народная песня (укр.).

14

Фрагмент песни «Дорожная» (автор слов Сергей Александрович Васильев).

Content

Екатерина Николаевна Блынская
Время ласточек

Глава первая Писаный—неписаный воровской закон

Глава вторая Назад, к корням и листьям

Глава третья Новые люди

Глава четвертая Ты красивая

Глава пятая Наймы

Глава шестая Странное имя для девочки

Глава седьмая Жизнь с Адольфом

Глава восьмая Не невеста

Глава девятая Мутные серые звезды

Глава десятая Взрослые дети

Глава одиннадцатая Бешеная Вишня

Глава двенадцатая Как мальчишка

Глава тринадцатая Потерянная неизвестная

Глава четырнадцатая На песках

Глава пятнадцатая Меловая гора

Глава шестнадцатая Призрак белой лошади

Глава семнадцатая Голубые ели

Глава восемнадцатая Старая дева

Глава девятнадцатая Соблазн

Глава двадцатая Стонущее дерево

Глава двадцать первая Неудачные свинки

Глава двадцать вторая Дом пана Белопольского

Глава двадцать третья Столбовая луна

Глава двадцать четвертая Чертовы утки

Глава двадцать пятая Гыч

Глава двадцать шестая Вдвоем

Глава двадцать седьмая Полконя

Глава двадцать восьмая Любовь, что ли?

Глава двадцать девятая Прощание

Глава тридцатая В Москве

Глава тридцать первая Возвращение

Глава тридцать вторая Птицы

Глава тридцать третья Пофигу

Глава тридцать четвертая Честь сестры и все остальное

Глава тридцать пятая Двоятки

Глава тридцать шестая Ты проспорил

Глава тридцать седьмая Ревнивые

Глава тридцать восьмая Тёма

Глава тридцать девятая Последняя ревность

Глава сороковая Отъезд

Глава сорок первая Сила нелюбви

Глава сорок вторая Не человек

Глава сорок третья Миллениум близко

Глава сорок четвертая Новая женщина

Глава сорок пятая Цвет сломанного крыла

Глава сорок шестая Петля

Глава сорок шестая Черный бумер

Глава сорок седьмая Жестяной Вифлеем

Незабудки

Словарь

Примечания