Лариса Гаврииловна Печатнова

Древняя Спарта и ее герои

история/география/этнография

Иллюстрации Ирины Тибиловой

Составитель серии Владислав Петров

Предисловие

О Спарте писать одновременно и легко, и трудно. Легко уже потому, что само упоминание Спарты вызывает интерес у любого читателя, независимо от уровня его подготовки. Трудно в первую очередь потому, что о ней имели слабое представление уже современники этого государства — древние греки. Спартанцы тщательно скрывали свою внутреннюю жизнь. А так как Спарта в эпоху своего расцвета не имела собственной интеллигенции, то и сведения о ней могли сообщить только зарубежные историки и философы. Результат был довольно печален: мы крайне мало знаем о том, что на самом деле происходило внутри Спарты. Даже афинский историк Ксенофонт, служивший в спартанской армии и бывший другом царя Агесилая, писал больше о победах спартанского оружия, чем о внутриполитических событиях своей новой родины. Его трактат «Лакедемонская политая», написанный, казалось бы, для ознакомления широкой публики с жизнью спартанского общества, мало что прибавляет к нашим знаниям о реальной Спарте. Это скорее ее идеальная модель, которую Ксенофонт презентовал афинской публике.

То немногое, что было написано о Спарте древними писателями, как правило, не отличалось особой объективностью. О Спарте писали или ее почитатели, так называемые лаконофилы, или ее ненавистники, которых можно назвать лаконофобами. Так что нарисованная их совместными усилиями картина далека от объективности. Любому современному ученому, занимающемуся спартанскими сюжетами, приходится учитывать эту особенность древнего предания. Но есть еще одно существенное ограничение, связанное с тем «железным занавесом», который возвело вокруг себя Спартанское государство. Даже руководители Спарты, геронты и эфоры, за редким исключением остаются для нас анонимными. Даже о спартанских царях мы, как правило, кроме их имен и годов правления, знаем немного. Исключением являются только самые знаменитые цари и полководцы, подробные жизнеописания которых оставил нам Плутарх (I–II вв.) в своих «Параллельных биографиях». Так, в основу наших очерков о законодателе Ликурге, герое Пелопоннесской войны Лисандре, царях-реформаторах Агисе и Клеомене легли именно их биографии, написанные Плутархом. Историкам V в. до н. э. Геродоту и Фукидиду мы обязаны ценными сведениями о царях Клеомене и Леониде, а также о герое Персидских войн регенте Павсании.

Галерея представленных в книге выдающихся политиков Спарты охватывает длительный период спартанской истории, от начала архаики до конца эллинизма. Ликург — это время становления спартанского полиса, которое протекало не стихийно, а по строго намеченному плану. Царь Павсаний — это триумф эфоров, надолго подчинивших себе царей. Царь Леонид — эпоха наивысшей славы Спарты, показавшей всей Греции, как должны сражаться и погибать настоящие спартанцы. Адмирал Лисандр — период победы Спарты в Пелопоннесской войне и начала ее гегемонии, цари Агис и Клеомен — период глубокого кризиса конца III в. до н. э. Цари-реформаторы, проникнутые уравнительными идеями и действовавшие под лозунгом возврата к законам Ликурга, попытались восстановить прежнюю Спарту, и если бы не внешнее вмешательство, возможно, им это бы удалось.

Все описанные в книге персонажи в свое время оказали значительное влияние на политическое развитие не только самой Спарты, но и всей Греции. Знакомство с их жизнью позволит лучше представить себе то общество, которое сформировало военачальников и политиков, обладающих особыми, присущими только спартанцам качествами.

Все главы сопровождаются ссылками на античные источники, которые легли в основу наших знаний о каждом из спартанских царей и полководцев.

В качестве приложения приведены списки обоих царских домов, список избранной научной литературы и списки сокращений.

Мы не указываем имен переводчиков в том случае, если используются наиболее известные и распространенные русские переводы, ставшие классическими для отечественного антиковедения: для Геродота, Фукидида и Страбона — это переводы Г. А. Стратановского, для «Греческой истории» Ксенофонта — перевод С. Я. Лурье, для «Политики» Аристотеля — перевод С. А. Жебелева, для «Законов» Платона — перевод А. Н. Егунова, для Полибия — перевод Ф. Г. Мищенко, для биографий Ликурга, Агиса IV и Клеомена III у Плутарха — перевод С. П. Маркиша, для биографии Лисандра у Плутарха — перевод М. Е. Сергеенко, для Павсания — перевод С. П. Кондратьева, для XI книги Диодора — перевод В. М. Строгецкого.

При ссылках на некоторые издания мы пользуемся традиционными сокращениями: GdA — для «Geschichte des Altertums» Эд. Мейера; GG — для «Griechische Geschichte» Г. Бузольта, К. Ю. Белоха и Г. Бенгтсона.

Глава I

Ликург — создатель Спартанского государства

Большинство древних авторов связывают древнейшее законодательство Спарты с именем Ликурга. Но само имя Ликурга впервые упоминается только Геродотом, то есть сравнительно поздно — не ранее сер. V в.[1] Возможно, оно встречалось и в более ранних источниках, но они, к сожалению, до нас не дошли. А в сохранившихся фрагментах имени Ликурга нет. Так что начать нам приходится именно с Геродота. Вот как «отец истории» описывает ситуацию в Спарте до и после Ликурга: «Прежде у лакедемонян были даже почти что самые дурные законы из всех эллинов, так как они не общались ни друг с другом, ни с чужеземными государствами. Свое теперешнее прекрасное государственное устройство (евномию. — Л.П.) они получили вот каким образом. Ликург, знатный спартанец, прибыл в Дельфы вопросить оракул… По словам некоторых, Пифия… предрекла Ликургу даже все существующее ныне спартанское государственное устройство. Но, как утверждают сами лакедемоняне, Ликург принес эти нововведения из Крита… Так-то лакедемоняне переменили свои дурные законы на хорошие» (Her. I, 65, 2–66, 1).

Как видно из вышеприведенного отрывка, Геродот со всей возможной определенностью заявляет, что именно от Ликурга спартанцы получили евномию, то есть благозаконие. Геродот датирует это событие временем правления малолетнего царя Леобота (начало X в.), дядей и опекуном которого был Ликург. По словам Геродота, законы Ликурга носили главным образом политический характер. Он учредил герусию (совет старейшин) и эфорат (институт выборных должностных лиц) и реорганизовал спартанскую армию. За образец Ликург взял устройство дорийских общин Крита (Her. I, 65).

В том же примерно кратком и сухом стиле, что и Геродот, о Ликурге упоминает в своей «Лакедемонской политии» известный поклонник Спарты историк Ксенофонт. О самом Ликурге Ксенофонт говорит очень мало, причем названные им детали иные, чем у его предшественника Геродота. Ксенофонт относит Ликурга к более раннему периоду, чем кто-либо из античных авторов: он делает Ликурга современником первых Гераклидов (XI в.) (Xen. Lac. pol. 10, 8; Plut. Lyc. 1, 5).

В IV в. о Ликурге писал историк риторического направления Эфор, в рассказе которого имеются такие подробности, как путешествие Ликурга в Египет и на Хиос и встреча его с Гомером. У Эфора мы находим и комбинацию обеих версий о происхождении Ликургова законодательства. Согласно Эфору, Ликург был связан как с Критом, так и с Дельфами (Ephor, ар.[2] Strab. X, 4, 19, р. 482). Традиция, которой следует Эфор, сильно отличается от той, которую передавали более ранние авторы. Так, у Эфора Ликург уже не Агиад, как у Геродота, а Еврипонтид (X, 4, 19, р. 482). Датирует он Ликурга примерно 870 г. Отдельные детали в рассказе Эфора, такие как встреча Ликурга с Гомером, сразу же возбуждают недоверие к его показаниям.

Но самый надежный пласт традиции относительно Ликурга и его законодательства, дошедший до нас от IV в., связан с именем Аристотеля. В его «Политике» рассыпаны замечания, касающиеся особенностей спартанской конституции, и дана характеристика важнейшим спартанским магистратурам. Ликург для Аристотеля, бесспорно, исторический персонаж такой же значимости, как и знаменитый афинский законодатель Солон. По его словам, Ликург и Солон были не просто создателями отдельных законов. Введя конституцию, они тем самым создали новый государственный строй, или даже более того — новый полис (Pol. II, 9, 1, 1273b 33–34). Таким образом, по Аристотелю, у истоков спартанской государственности стоял Ликург. Он не просто улучшил уже существующую политическую систему, он ее заново создал. Если вспомнить, что Аристотель упрекал современных ему спартанцев за недостаточное почитание ими Ликурга, его собственная оценка деятельности спартанского реформатора была очень высокой (Arist. ар. Plut. Lyc. 31,4).

Аристотель придерживался той версии, что в качестве образца для своих законов Ликург выбрал порядки, характерные для дорийских городов Крита. Он передает предание, согласно которому Ликург, отказавшись от опеки над малолетним царем Хариллом, долгое время жил в родственном спартанцам городе Ликте на Крите, откуда и перенял старинные критские установления (Pol. II, 7,1,1271b 25–32). Возможно, Аристотель несколько преувеличивал зависимость Спарты от Крита, полагая, что большинство ранних реформ специфически критские по своему характеру. Но наряду с критской линией Аристотель использовал и традицию о влиянии Дельф на Ликурга. У Аристотеля Ликург постоянно совершал визиты в Дельфы для консультации с Аполлоном (fr. 535 Rose3). По-видимому, Аристотель считал обе традиции о происхождении законов Ликурга — критскую и дельфийскую — вполне совместимыми: Ликург копировал критские законы, но получал санкцию на их введение в Дельфах.

Аристотель наиболее точно определяет время жизни Ликурга, предлагая самую позднюю датировку из всех, имевших хождение в древности. Он считал Ликурга современником царя Элиды Ифита. По его словам, имена Ликурга и Ифита были прочитаны им на архаическом диске из Олимпии, на котором скорее всего были записаны правила священного перемирия (fr. 533 Rose3). Отсюда ясно, что Аристотель относил Ликурга ко времени первой Олимпиады (776 г.).

Если сведения Аристотеля о Ликурге представляются нам вполне достоверными, то с большей осторожностью приходится относиться к более поздним источникам. Степень достоверности поздних авторов, таких как Плутарх или Страбон, зависела от многих факторов, в том числе и от тех философских концепций, адептами которых они являлись. С течением веков легенда о Ликурге обрастала все большими подробностями. Самая пространная его биография, содержащая избыток антикварных фактов, дана Плутархом. Она подводит итог многовековой литературной традиции о Ликурге. Конечно, в этой биографии много фиктивных деталей и элементов вымысла. Но нет никаких оснований думать, что Плутарх механически переписывал свои источники без всяких изменений. Он вносил новые черты в традицию о Ликурге, исходя из главной своей установки — дать читателю не только занимательное, но и полезное в моральном отношении чтение. Плутарх собрал все, что было известно о Ликурге до него, и, таким образом, подвел итог долгому процессу складывания мифа о Ликурге. Он сам чувствовал сомнительность своего рассказа и в предисловии даже сетовал на то, что о Ликурге невозможно сообщить ничего достоверного. Однако целый ряд деталей и заимствований свидетельствует о том, что в основе биографии Ликурга лежит добротная традиция, восходящая к «Лакедемонской политии» Аристотеля, от которой, к сожалению, до нас дошли только фрагменты. Именно из нее цитировал Плутарх текст главного документа архаической Спарты — Большой ретры, оформленной как изречение Дельфийского оракула (Plut. Lyc. 6, 2–3).

Самая важная черта, которая отличает биографию Ликурга у Плутарха от всех более ранних версий, заключается в том, что, согласно Плутарху, законотворчество Ликурга носило всеобъемлющий характер и затронуло все сферы жизни спартанцев. Оказывается, Ликург изменил не только политическую систему, как думали Геродот и Ксенофонт. Его новации коснулись всего спартанского полиса и изменили образ жизни целого народа. Он же, согласно Плутарху, разделил всю завоеванную землю на равные участки, клеры. Таким образом, Ликург в античной традиции постепенно превратился в своеобразного «бога из машины», с помощью которого можно было объяснить всю странную и экзотическую коллекцию спартанских законов и обычаев.

Ученые нового и новейшего времени в отличие от древних писателей не были уверены в том, что Ликург — историческое лицо, а не мифическая фигура. Так, в свое время чешский исследователь Павел Олива, проанализировав развитие взглядов на проблему Ликурга в западной историографии, пришел к неутешительному выводу, что «историческое существование Ликурга доказать невозможно». Дежурная оговорка, что «легенда о Ликурге подобно всем мифам — не чистая фантазия, но мифическое эхо исторической действительности», положения не спасает[3]. Та же точка зрения была характерна и для отечественного специалиста по Спарте Юрия Викторовича Андреева. Он считал «совершенно неприемлемыми попытки реабилитировать античную традицию о Ликурге как серьезный исторический источник»[4]. Отказывается от какой-либо дискуссии по поводу историчности Ликурга и автор основательного исследования, посвященного архаической Греции, Освин Мюррей. По его словам, «Ликург служит лишь для того, чтобы напоминать нам, что спартанское общество имело начало во времени»[5].

Но наряду со скептиками, сомневающимися или полностью отвергающими существование Ликурга, в последние десятилетия появляется все больше ученых, признающих его историчность. Для них Ликург — великий законодатель архаической эпохи, равный Солону в Афинах[6].

Античные писатели приписывали Ликургу больше, чем он был в состоянии сделать, но по большому счету они правы: традиция зафиксировала самый важный период в спартанской истории — начало планового и сознательного преобразования всего общества и государства. На подобную, столь раннюю для Греции системную реорганизацию толкали спартанское общество особые условия существования, каких не было ни в одном другом греческом полисе. На территории Лаконии Спарта была, конечно, не единственной дорийской общиной, но она единственная благодаря вовремя осуществленным реформам смогла начать широкомасштабную экспансию и завоевать сперва всю Лаконию, а потом и Мессению, оказавшись самым большим по территории греческим полисом с мизерным для таких масштабов гражданским населением. Согласно античной традиции, Ликург и его законы могут быть отнесены к концу IX — началу VIII в., то есть ко времени активной экспансии Спарты в Лаконии. В какой-то мере подтверждает эту раннюю дату крайне примитивный и архаичный характер установления, вошедшего в историю под названием «Большая ретра». Этот документ представляет собой перечень политических преобразований Ликурга, записанных в виде изречения Дельфийского оракула (Plut. Lyc. 6,2–3).

Конечно, важнейшие официальные акты, подобные Большой ретре, записывались и хранились в Спарте. Сам Ликург и его окружение скорее всего уже обладали высокой письменной культурой. Существует традиция, связывающая Ликурга с гомеровскими поэмами. Во время своих путешествий он будто бы посетил Ионию и переписал поэмы Гомера, воспользовавшись экземпляром, хранившимся у потомков самосского рапсода Креофила. Как утверждает Плутарх, поэмы Гомера его увлекли не столько литературными достоинствами, сколько тем, что он нашел в них «чрезвычайно много ценного для воспитателя и государственного мужа» (Lyc. 4, 5). Этот рассказ, даже если в основе его лежит анекдот, тем не менее весьма любопытен. В нем отражено представление древних о наличии в Спарте очень ранней письменной традиции.

Предание тесно связывает Ликурга с Дельфийским оракулом. Впервые версия о том, что Ликург получил свои законы от Дельфийского Аполлона, встречается у Геродота. Но он не отвергает и критское происхождение законов, утверждая, что так думали сами лакедемоняне (I, 65, 4). Совершенно отбрасывает критский вариант Ксенофонт. По его версии, санкцию на введение в Спарте новых законов Ликург получил из Дельф, а не вывез с Крита. Здесь Ксенофонт, конечно, только повторяет господствующую в его время официальную версию о дельфийском происхождении законов Ликурга.

Согласно Ксенофонту, Ликург обращался в Дельфы только один раз, причем отправился он туда не один, а в компании «с самыми знатными людьми». Но, судя по сохранившемуся фрагменту из «Лакедемонской политии» Аристотеля, Ликург неоднократно совершал визиты в Дельфы для консультации с Аполлоном (fr. 535 Rose3). Климент Александрийский также, ссылаясь на Платона, Аристотеля и Эфора, утверждал, что Ликург регулярно посещал Дельфы (Clement. Alex. Stromat. I, 26, 170, 3). Взгляд, что Ликург получил свои законы именно в форме оракула, был общепризнанным в древности. Об этом свидетельствуют все древние авторы, которые так или иначе касались темы спартанской евномии, Большой ретры или Ликурга.

Ликург, вводя в начале архаического периода новую конституцию, не изобрел ни одного нового органа власти, но радикально преобразовал уже существующие, создав «из племенной монархии полис». Кардинальные изменения затронули и герусию. В чем конкретно эта реорганизации выражалась, трудно сказать, но все древние авторы единодушны в том, что герусию в ее классическом виде учредил именно Ликург. Скорее всего законодатель, сохранив совет старейшин, изменил способ комплектования и численный состав геронтов. Он сделал герусию независимой от царей и наделил ее большей, чем прежде, властью. Можно сказать, что Ликург «вмонтировал» герусию в новую политическую структуру. При нем, видимо, были определены основные параметры ее деятельности, которые оставались неизменными на протяжении долгих веков. После Ликурга герусия, видимо, была ограничена в своей численности 28 членами и стала комплектоваться строго по возрастному и сословному принципу: туда из поколения в поколение попадали представители одних и тех же знатных семей вне зависимости от их принадлежности к той или иной родовой филе. Первыми геронтами «нового призыва» стали личные друзья и сторонники Ликурга. Так, во всяком случае, утверждает Плутарх со ссылкой на Аристотеля (Arist. ар. Plut. Lyc. 5, 12). С введением Ликурговой герусии Спарта превратилась в полис с аристократической формой правления.

Античная традиция в том виде, как она представлена у Плутарха, приписывает Ликургу всю коллекцию особенностей государственной и общественной жизни Спарты. Эта традиция идет еще от Аристотеля. Великий политолог древности считал, что Ликург создал совершенно новую конституцию, регулирующую всю жизнедеятельность полиса (Pol. II, 9, 1 1273b 30–35)[7]. И в этом Аристотель по большому счету прав. Как правило, радикальные политические реформы всегда сопряжены с одновременным социальным реформированием общества. Конечно, не все преобразования были осуществлены Ликургом, но в главных чертах именно он был автором политического и социально-экономического реформирования спартанского общества на рубеже IX–VIII вв. Именно это основное качество законодательства Ликурга — его всеобъемлющий характер — и отметила традиция.

В полной мере этот взгляд характерен и для Плутарха. Знаменитый биограф рассказывает, что, когда Ликург вернулся в Спарту после длительного отсутствия, он немедленно «принялся изменять и преобразовывать все государственное устройство», поскольку «был убежден, что отдельные законы не принесут никакой пользы» (Lyc. 5, 3).

Предание приписывает Ликургу не только те установления, которые были прописаны в Большой ретре. Согласно Плутарху, Ликург также был автором общественных обедов и знаменитой системы спартанского воспитания (агогэ). Плутарх называет учреждение общественных трапез самым прекрасным преобразованием великого законодателя. Вот как он описывает сисситии: «Граждане собирались вместе и все ели одни и те же кушанья, нарочито установленные для этих трапез; они больше не проводили время у себя по домам, валяясь на мягких покрывалах у богато убранных столов, жирея благодаря заботам поваров… точно прожорливые скоты… Благодаря совместному питанию и его простоте богатство… перестало быть завидным… Невозможно было ни воспользоваться роскошным убранством, ни насладиться им, ни даже выставить его напоказ… коль скоро богач ходил к одной трапезе с бедняком. Нельзя было и явиться на общий обед, предварительно насытившись дома: все зорко следили друг за другом и, если обнаруживали человека, который не ест и не пьет с остальными, порицали его, называя разнузданным и изнеженным» (Lyc. 10).

С помощью общегражданских трапез, государственного воспитания и других подобных преобразований Ликург заложил основы нового общества, оказавшегося уникальным для Греции явлением. Благодаря резкому слому всех жизненных установок был искусственно создан новый гражданин, для которого интересы государства стояли намного выше его частных интересов. Прекрасно об этом сказал Плутарх: «Одним словом, он (Ликург. — Л.П.) приучал сограждан к тому, чтобы они и не хотели и не умели жить врозь, но, подобно пчелам, находились в нерасторжимой связи с обществом, все были тесно сплочены вокруг своего руководителя и целиком принадлежали отечеству, почти что вовсе забывая о себе в порыве воодушевления и любви к славе» (Lyc. 25, 5). В сисситиях культивировался дух воинского братства. Мнение узкого круга сотрапезников для любого члена обеденного клуба было настолько значимо, что полностью определяло стиль его поведения. На основе подобного самосознания в Спарте успешно формировалась массовая военная элита. Благодаря совместным трапезам ее участники начинали чувствовать себя в некотором роде братьями, словно члены средневекового рыцарского ордена, которые так себя называли уже официально. В условиях слабости семейных связей сисситии заменяли спартанцу семью, являясь, по сути дела, ее эрзацем.

Ликургу приписывают и установление так называемой ксенеласии, или изгнания чужеземцев. Действительно, в закрытом обществе, каким постепенно становилась Спарта после введения законов Ликурга, внешнее влияние было крайне опасно. Граждане не должны были иметь материал для сравнения, который мог привести их к крамольным мыслям. Причем ксенеласия предполагала не только удаление опасных иностранцев, но и запрет собственным гражданам покидать страну без разрешения властей. Плутарх совершенно верно охарактеризовал цели ксенеласии: «По этой же причине он (Ликург. — Л.П.) не разрешил выезжать за пределы страны и путешествовать, опасаясь, как бы не завезли в Лакедемон чужие нравы, не стали подражать чужой, неупорядоченной жизни и иному образу правления. Мало того, он изгонял тех, что стекались в Спарту без какой-либо нужды или определенной цели — не потому… что боялся, как бы они не переняли учрежденный им строй и не выучились доблести, но, скорее, страшась, как бы эти люди сами не превратились в учителей порока. Ведь вместе с чужестранцами неизменно появляются и чужие речи, а новые речи приводят новые суждения, из которых неизбежно рождаются многие чувства и желания, столь же противные существующему государственному строю, сколь неверные звуки — слаженной песне» (Lyc. 27, 6–9).

Но политическое и социальное равенство всех граждан, за которое так ратовал Ликург, было невозможно без их экономического равенства. Для этого Ликург пошел на весьма революционную меру: он взялся за самое ценное имущество граждан — их землю. Скорее всего наибольшее сопротивление у богатых и знатных спартанцев вызвал именно передел земли. Ликург разделил всю землю вокруг самой Спарты на девять тысяч равных участков (клеров), по числу семей спартиатов (Lyc. 8, 5). Таким образом, он отнял у богатых и отдал бедным и безземельным гражданам землю, чтобы уравнять их не только политически, но и экономически. Спартанцы после Ликурга, образовав высшую касту, господствующую над всем остальным населением Лаконии, начали горделиво называть себя гомеями, то есть «равными». Такими «равными» их сделал Ликург.

Единственным установлением, за которое Ликурга порицали уже древние писатели, была так называемая криптия, молодежная военизированная организация, призванная запугивать илотов и уничтожать самых сильных среди них. Аристотель, правда с известной долей сомнения, считал именно Ликурга изобретателем криптии. Так, в эксцерптах Гераклида (кратком и не очень внятном конспекте «Лакедемонской политии») читаем: «Говорят, что он (Ликург. — Л. П.) ввел и криптию, на основании которой они еще и теперь, выходя днем, прячутся, а по ночам [место явно испорчено] с оружием и убивают столько илотов, сколько оказывается удобным» (fr. 611, 10 Rose3 / Пер. А. И. Доватура). Авторство Ликурга в организации криптии подтверждает и Плутарх (Lyc. 28).

У Плутарха в его биографии Ликурга присутствует очень мало подробностей о жизни самого законодателя. Он больше рассказывает о реформах и их последствиях, чем о тех трудностях и препятствиях, с которыми столкнулся Ликург, внедряя их в жизнь. Вот те немногие детали, которые поведал нам Плутарх. Так, он рассказывает, что Ликург, вернувшись в Спарту после путешествий и получив одобрение Дельф, стал действовать как опытный заговорщик, готовый ради достижения цели даже на военный переворот: «Ликург решил привлечь к исполнению своего замысла лучших граждан и повел тайные переговоры сначала с друзьями, постепенно захватывая все более широкий круг и сплачивая всех для задуманного им дела. Когда же приспел срок, он приказал тридцати знатнейшим мужам выйти ранним утром с оружием на площадь, чтобы навести страх на противников» (Lyc. 5, 5–6). Плутарх с удовлетворением отмечает, что удалось обойтись без кровопролития, поскольку противники реформ во главе с царем Харилаем не оказали серьезного сопротивления (5, 7–8).

Однако компромиссные по духу своему реформы Ликурга столь глубоко затронули интересы части спартанской знати, что это отразилось даже на судьбе самого законодателя. Так, по словам Плутарха, богачи, люто ненавидя Ликурга, «однажды тесно обступили его, принялись злобно кричать, и в конце концов осыпаемый градом камней он бежал с площади. Опередив всех, он уже было скрылся в храме, но один молодой человек по имени Алкандр… гонясь за ним по пятам, в тот миг, когда Ликург обернулся, ударил его палкой и выбил глаз» (Lyc. 11, 1–2). Это скорее анекдот, чем реальное событие, но оно прекрасно показывает силу ненависти обобранной и униженной элиты по отношению к виновнику их страданий. Ликургу, бесспорно, было оказано серьезное сопротивление. В конце концов он стал жертвой реакции и был вынужден отправиться в изгнание. Традиция единодушна в том, что умер Ликург в изгнании. Среди мест его смерти называли остров Крит и городок Кирру, контролируемый Дельфами (Lyc. 31, 7). Существует также романтическая версия, что Ликург сознательно уморил себя голодом, чтобы не дать возможности согражданам нарушить их клятву: ведь те поклялись хранить его законы в неприкосновенности, пока сам законодатель не вернется на родину (29, 9).

Став главной фигурой спартанской истории, Ликург после смерти почитался как герой. По словам древних авторов, в Спарте существовал храм Ликурга, где ему делали ежегодные жертвоприношения и оказывали почти божественные почести (Her. I, 66; Strab. VIII, 5, 5, р. 366; Plut. Lyc. 31. 4–5; Paus. III, 16, 6). Но Аристотелю, питавшему к Ликургу величайшее уважение, даже такой почет кажется недостаточным.

Он сетует на то, что Ликург в Спарте недостаточно почитается (Arist. ар. Plut. Lyc. 31,4).

Аристотель заметил, что лучшие греческие законодатели, к которым он причисляет и Ликурга, принадлежали скорее к среднему сословию, чем к высшей знати или простому народу. «Наилучшие законодатели, — пишет он, — вышли из граждан среднего круга: оттуда происходили Солон (что видно из его стихотворений), Ликург (царем он не был), Харонд и почти большая часть остальных» (Pol. IV, 9, 10, 1296а). По мнению Аристотеля, именно выходцы из среднего класса были способны подняться над партийными интересами и предложить конституцию, учитывающую интересы общества в целом. Судя по деятельности Ликурга и Солона, древние законодатели прекрасно понимали неизбежность социального компромисса как единственно возможного варианта для предотвращения гражданской войны, ведущей к полной анархии и дезинтеграции.

Спартанцы на протяжении всей своей истории воспринимали законы Ликурга как безальтернативный стандарт и его именем и под реставрационными лозунгами проводили подчас самые радикальные реформы. Достаточно в этой связи вспомнить реформаторскую деятельность спартанских царей конца III в. Агиса IV и Клеомена III. Их реформы проводились под лозунгом возврата к прошлым институтам, когда-то учрежденным их великим законодателем.

Глава II

Царь Клеомен I и спартанская община

Предание о Клеомене

О том, насколько тщательно спартанское государство следило за своими царями, подавляя в зародыше их тенденцию к самостоятельности, свидетельствует судьба многих спартанских царей, большинству из которых не довелось спокойно умереть в собственной постели. Чаще всего предметом для судебного разбирательства было поведение царя в действующей армии. Любая неудачная военная кампания вызывала у эфоров сильнейшие подозрения в отношении главнокомандующего. Судя по судьбе отдельных царей из обеих династий, наибольшее давление со стороны эфоров цари испытывали в Vb., когда влияние эфората на все стороны спартанской жизни достигло своего максимума. Именно в этот период многие цари под тем или иным предлогом были лишены власти[8], причем некоторые из них подвергались суду несколько раз, как, например, царь Клеомен (согласно дошедшему до нас преданию, он, вероятно, был первым царем, привлеченным в Спарте к суду).

История жизни и смерти спартанского царя Клеомена[9] является одним из интереснейших сюжетов во всей истории Спарты. Как у древних авторов, так и у современных исследователей[10] отношение к личности Клеомена и его деятельности было весьма неоднозначным. Эта противоречивая оценка берет свое начало от Геродота. Поскольку Геродот является чуть ли не единственным источником сведений о Клеомене, рассмотрим, насколько достоверен этот источник.

Современная академическая наука, начиная с известной работы Ф. Якоби[11], как правило, высоко оценивает «Историю» Геродота как исторический источник. Ф. Якоби, а вслед за ним и другие исследователи обратили внимание на то, что Геродот никогда не изменяет традицию по своему усмотрению и не переделывает того, что услышал. Он сам намеренно никогда не искажал полученных сведений и, как правило, если в его распоряжении оказывалось несколько вариантов предания, по-разному трактующих тот или иной факт, добросовестно их перечислял. В результате мы нередко получаем противоречивую информацию о людях и событиях, поскольку Геродот передает традицию, взятую из разных, часто враждебных друг другу источников. «Отец истории», как правило, не подвергал полученные варианты предания критической оценке и не старался согласовать их между собой.

Геродот при написании своего труда в основном опирался на устную традицию. Он был настолько надежен, насколько надежными были его информаторы. Анализ имеющихся сведений о круге общения Геродота показывает, что его осведомителями, как правило, были люди высокопоставленные, пользующиеся большим авторитетом в своих государствах. Эти его конфиденты, с одной стороны, обладали ценными сведениями, с другой — преподносили эти сведения, уже подвергнув их аберрации, нередко продиктованной кланово-партийными или личными интересами. Так, например, у Геродота наряду с благоприятной для Фемистокла традицией отчетливо видны следы радикальной переделки предания в крайне враждебном для этого великого афинянина духе.

Точно такая же метаморфоза скорее всего произошла и с преданием о царе Клеомене. Как и в случае с Фемистоклом, у Геродота можно найти полярные высказывания в отношении Клеомена. Причина столь противоречивой оценки лежит в изначально неоднозначном отношении к Клеомену его современников и ближайших потомков как внутри, так и вне Спарты. В «Истории» Геродота, нашем основном и практически единственном источнике по данной теме[12], мы постоянно находим отражение двух диаметрально противоположных взглядов на личность Клеомена.

Царь Клеомен вызывал и продолжает вызывать интерес у исследователей по целому ряду причин. В новой и новейшей историографии правление Клеомена нередко оценивают как решающее не только для Лаконии, но и для всей Греции в целом. За этой оценкой стоят известные реалии: действительно в период правления этого царя Спарта окончательно закрепила свое первенство в Пелопоннесе и стала бесспорным общегреческим лидером. Именно с Клеомена начинается четко обозначенное противостояние эфората и царской власти. Во многих отношениях Клеомен был выдающимся правителем: он укрепил авторитет Спарты за рубежом, проведя несколько удачных военных кампаний; он создал как внутри страны, так и вне ее сильное лобби, с помощью которого ловко избавился от своего соправителя Демарата; он проявил удивительный для спартанца цинизм в отношении религии; он легко шел на самые отчаянные провокации ради достижения своих целей. Одним словом, для Спарты это был слишком сильный и самостоятельный политический лидер, чьи экстравагантные поступки выходили за рамки принятых в Спарте норм поведения.

Интерес к Клеомену, кроме объективной значимости этой фигуры, объясняется также и тем, что он был первым спартанским царем, о котором сохранилась столь богатая традиция[13]. По всей видимости, Геродот получил полную и разностороннюю информацию о Клеомене благодаря тому, что воспоминания об этом выдающемся царе еще долго были живы в Спарте. Картина царствования Клеомена у Геродота базируется в основном на устной традиции. Важно отметить, что Геродот благодаря своим ксеническим[14] связям с кем-то из видных спартиатов, возможно, Архием, сыном Самия, имел возможность посещать Спарту и получать нужную ему информацию из первых рук (Her. III, 55).

Что же заставило спартанцев, которых часто обвиняли в «короткой исторической памяти», и через полвека не только помнить Клеомена, но и по-прежнему расходиться в оценке его деятельности?

Попробуем внимательно вчитаться в древнее предание, последовательно рассмотрев отдельные темы, наиболее важные для понимания Клеомена и его эпохи. Это следующие сюжеты: военная и дипломатическая деятельность Клеомена; его вражда с царем-соправителем Демаратом; отношение Клеомена к религии и, в частности, к оракулам и предзнаменованиям; выдвигаемые против Клеомена обвинения в коррупции; антигосударственная деятельность царя в Аркадии; самоубийство и связанная с ним версия о безумии царя.

Клеомен, Демарат и Афины

В первую очередь мы рассмотрим кардинальную проблему всего царствования Клеомена — невозможность проводить собственную внешнюю политику из-за постоянной оппозиции со стороны его коллеги Демарата. При существующей в Спарте двойной царской власти, так называемой диархии, два сильных царя, правящих одновременно, неизбежно становились соперниками. Пример Клеомена и Демарата в этом отношении по-своему хрестоматией. Демарат помешал Клеомену довести до конца несколько военных предприятий, обещавших быть удачными. Клеомен в свою очередь сумел лишить его трона.

Рассмотрим последовательно цепь событий, приведших одного царя к изгнанию, а другого — к смертной казни.

Первый случай открытой вражды Клеомена и Демарата имел место в 506 г. в ходе очередной военной кампании, направленной против Афин. Напомним вкратце предысторию этого похода.

Главное место в послужном списке военных и дипломатических достижений Клеомена занимает изгнание им из Афин в 510 г. Писистратидов. Эта акция лежит в русле широко рекламируемой борьбы Спарты с тираническими режимами в Греции, начатой около сер. VI в.[15] Однако случай с Афинами имел свою специфику. Так, судя по рассказам Геродота (V, 63–65) и Аристотеля (Ath. pol. 19, 4–5), чьи версии даже в деталях очень близки между собой, спартанцы не питали никакой ненависти к афинским тиранам. Наоборот, согласно преданию, «спартанцы находились с Писистратидами в самой тесной дружбе» (Her. V, 63, 2; 90,1; 91, 2) и были связаны с ними узами гостеприимства (Arist. Ath. pol. 19, 4). Перемену этого отношения Геродот связывает с влиянием Дельф. По его словам, «Алкмеониды… подкупили Пифию деньгами, чтобы она всякий раз, как спартанцы вопрошали оракул… возвещала им освободить Афины» (Her. V, 63, 1). Но если все источники единодушны в том, что именно Алкмеониды — знатный афинский род — были более всего заинтересованы в ликвидации афинской тирании, то в отношении спартанских властей таких сведений нет.

Как нам кажется, отнюдь не только глубокая религиозность, требующая от спартанцев безусловного подчинения воле Аполлона, заставила их изменить свое первоначальное отношение к Писистратидам и решиться на их насильственное смещение. Кроме почтения к Аполлону, здесь действовали какие-то реальные интересы и мотивы. Спарта, конечно, могла использовать и Дельфы, и Алкмеонидов в своих собственных целях. Но, с другой стороны, это был тот редкий случай, когда цели Алкмеонидов, Дельф и спартанских властей совпали. Что касается спартанцев, то они скорее всего стремились остановить рост афинского могущества, начавшийся при Писистратидах. Мы согласны с мнением И. Е. Сурикова, что «освобождение Афин помимо прочего могло способствовать вовлечению этого крупного полиса в спартанскую сферу влияния, вплоть до включения его в Пелопоннесский союз»[16]. Личная дружба при этом, конечно, отступила на задний план, тем более что ксенические связи с Писистратидами были установлены до того, как те стали тиранами.

Спартанцы, по-видимому, были единодушны в своем желании уничтожить тиранию Писистратидов, хотя побуждения рядовых граждан и политической элиты вряд ли полностью совпадали. Для рядовых граждан решающим аргументом было многократно повторенное изречение Дельфийского оракула, призывающего их помочь Афинам избавиться от тирании. Правящая элита руководствовалась скорее всего более практическими соображениями: во-первых, большую настороженность вызывал союз, заключенный Писистратидами со старинным врагом Спарты — Аргосом (Arist. Ath. pol. 19, 4), во-вторых, Спарта, оказывая военную помощь Алкмеонидам, вполне могла рассчитывать на получение в будущем значительных политических дивидендов. Хотя принципиальное решение о вооруженном вторжении в Афины было принято без каких-либо серьезных возражений со стороны членов герусии и эфората, масштабы будущего предприятия, вероятно, стали предметом дискуссии. В результате было решено послать морем сравнительно небольшой отряд. Возможно, эта первая экспедиция готовилась в тайне от союзников: необычным кажется как выбор пути (по морю, а не по суше), так и выбор главнокомандующего, которым стал Анхимолий, человек влиятельный, но не царь (Her. V, 63, 1). После того как спартанский отряд был разбит фессалийской конницей, а сам Анхимолий погиб, была организована вторая, уже более многочисленная экспедиция, возглавляемая Клеоменом. Военная кампания 510 г. для Клеомена оказалась удачной. Разбив союзную Писистратидам фессалийскую конницу, спартанский царь занял Афины и осадил Гиппия и его сторонников, которые заперлись в Пеласгических стенах, древнем бастионе западной части Акрополя (Her. V, 64; Arist. Ath. pol. 19, 5). Геродот не сомневается, что спартанцы никогда бы не смогли взять крепость и захватить Гиппия, если бы не случайность: в руки спартанцев попали дети Писистратидов, и последние согласились сдаться, пообещав покинуть страну в пятидневный срок. Клеомен гарантировал Гиппию и его семье безопасность и не выдал их на расправу Алкмеонидам. Так сравнительно легко и без большого кровопролития спартанский царь достиг своей цели — избавил Афины от тирании Писистратидов (Her. V, 65).

Судя по тому, что экспедицию против Гиппия весной 510 г.[17] возглавил Клеомен, он и являлся наиболее заинтересованным лицом в смене политического режима в Афинах. По словам известного британского антиковеда Пола Кэртлиджа, «человек, который в 491 г. мог подкупить дельфийское жречество, был, конечно, не таким, чтобы подчиняться дельфийским командам, разве только они совпадали с его собственными взглядами и намерениями»[18]. Возможно, режиссером многократного обращения Алкмеонидов в Дельфы был сам Клеомен.

Однако после изгнания Гиппия события в Афинах стали развиваться не по спартанскому сценарию. После того как неожиданно для спартанцев вместо ожидаемого олигархического правления силу стал набирать Алкмеонид Клисфен, заключивший союз с демосом, спартанские власти, видимо, решили, что для них настало время вмешаться в афинскую политическую борьбу и помочь взять верх над Клисфеном его противнику — Исагору. По приглашению Исагора в Афины был направлен небольшой отряд во главе со спартанским царем (Her. V, 70. 1; Arist. Ath. pol. 20, 2). Клисфен бежал, а Клеомен, придя в Афины, изгнал из города «под видом очищения от скверны» 700 семейств, на которые указал Исагор. Однако попытка Клеомена осуществить полномасштабный государственный переворот, распустив управлявший Афинами Совет четырехсот и отдав власть в руки Исагору и тремстам его приверженцам, встретила сильнейшее сопротивление афинского народа. В сложной обстановке, не желая подвергать свое небольшое войско опасности, Клеомен предпочел уйти из Афин, бросив приверженцев Исагора на произвол судьбы. В результате у власти оказались изгнанные Клеоменом сторонники демократических преобразований во главе с Клисфеном (Her. V, 66–73; VI, 131; Arist. Ath. pol. 20–22). Афины были спасены от установления крайней формы олигархии, а Клеомен лишился возможности управлять этим полисом как своей вотчиной. Через столетие в ходе строительства спартанской империи Лисандр повторит опыт Клеомена: он успешно будет внедрять в союзные города корпоративные тирании (декархии), охраняемые и управляемые спартанскими военными комендантами (гармостами) и их гарнизонами.

После неудачи Клеомена в Афинах спартанские власти наконец решили предпринять более серьезные усилия, чтобы впредь избавить себя от опаснейшего с их точки зрения афинского варианта демократии. В 506 г. была подготовлена внушительная экспедиция, куда, кроме лакедемонян, вошли также союзные контингенты, а во главе ее встали оба царя (Her. V, 74). В нашей традиции — это первое совместное предприятие Клеомена и Демарата.

Геродот утверждает, что решение о насильственном восстановлении аристократического правления Исагора было принято Клеоменом самостоятельно. Во-первых, царь хотел вернуть себе реноме успешного полководца и дипломата, несколько подмоченное после его поспешного бегства из Афин, во-вторых, он, вероятно, испытывал сильное желание сделать афинского аристократа и своего друга Исагора правителем Афин и тем самым своим вассалом. Судя по действиям Клеомена сначала в Афинах, а затем в Дельфах, он использовал личные контакты с представителями многих знатных греческих семей для того, чтобы проводить свою собственную политику, не особенно считаясь с мнением спартанских властей. Профессор Тринити-колледжа Дублинского университета Дж. Хаксли, оценивая многообразие и разносторонность связей Клеомена с зарубежными партнерами, сравнивает его с выдающимся деятелем времен Пелопоннесской войны Алкивиадом[19].

На этот раз личная инициатива Клеомена была поддержана на самом высоком уровне, и в Афины был отправлен не просто отряд во главе с царем, а армия Пелопоннесского союза, возглавляемая обоими спартанскими царями. Однако отсутствие четкого правового законодательства, регулирующего отношения членов Пелопоннесского союза как между собой, так и с государством-гегемоном Спартой[20], вело к тому, что спартанские цари как главнокомандующие союза чувствовали себя вправе самовластно распоряжаться военными контингентами союзников. Геродот, явно считающий одного Клеомена главным инициатором похода, сообщает, что царь как руководитель Пелопоннесского союза собрал союзную армию не только без предварительной консультации с союзниками, но даже не поставив их в известность о цели экспедиции. Вот что пишет по этому поводу Геродот: «Между тем Клеомен считал себя крайне оскорбленным афинянами на словах и наделе и стал собирать войско со всего Пелопоннеса. О цели похода царь, правда, умалчивал, хотя желал отомстить афинскому народу и поставить тираном Исагора» (V, 74).

Поход на Афины, инициированный Клеоменом, закончился позорным провалом. И причина была вовсе не в военном поражении: до сражения дело просто не дошло. Этот неудавшийся поход, однако, оказался чреват очень важными политическими последствиями, прежде всего для самих спартанских царей. Авторитарный способ обращения Клеомена с союзниками и возникшие уже во время похода разногласия с царем Демаратом, вместе с ним командовавшим союзной армией, привели к весьма негативным для всего военного предприятия результатам. Когда союзная армия достигла Элевсина, истинные намерения Клеомена стали известны, и все союзники по примеру коринфян покинули спартанцев. То же самое сделал и его коллега Демарат (Her. V, 76). Как пишет И. Е. Суриков, «публичный конфликт между двумя архагетами, да еще в самый момент военной кампании, стал, конечно, скандалом эллинского масштаба»[21].

Впоследствии эфоры оправдали действия Клеомена, что, конечно, свидетельствует о том, что по крайней мере часть эфоров и геронтов были на его стороне и одобряли планы царя избавиться от демократии в Афинах любой ценой и с помощью любых методов. Спустя столетие Лисандр, опять же с согласия властей, будет деятельно помогать Тридцати тиранам в Афинах. Оба варианта типологически близки друг другу: речь в обоих случаях шла об установлении диктатуры аристократии над народом.

Что касается отношения Демарата к Клеомену и его планам, то из лаконичного замечания Геродота об отсутствии какой-либо вражды между обоими царями до этого похода (V, 75) следует, что причиной вражды, возможно, стало расхождение царей в вопросе о будущей судьбе Афин. Демарат мог возражать как против установления корпоративной тирании в Афинах, так и против кандидатуры Исагора как главы будущего правительства. Но скорее всего дело было вовсе не в принципах. Демарату просто надоело «постоянно находиться при Клеомене в качестве пешки, и он воспользовался неудачей своего коллеги, чтобы реализовать шанс самому стать “первым” царем»[22]. Точно так же в 403 г. царь Павсаний помешает Лисандру оказать помощь Тридцати тиранам и поддержит афинских демократов только ради того, чтобы избавиться от своего политического врага и соперника Лисандра, этого «некоронованного царя Эллады».

Позорная для реноме Спарты ситуация, спровоцированная Клеоменом, имела своим результатом внутриполитический кризис, который был разрешен принятием закона, впервые серьезно ограничившим военную власть спартанских царей. По свидетельству Геродота, «из-за этой-то распри в Спарте был издан закон, запрещающий обоим царям вместе идти в поход» (V, 75, 2).

Не исключено, что инициатором этого закона был сам Клеомен. Именно он более всего был заинтересован в единоличном командовании армией, без царя-соправителя. Это тем более вероятно, что в царствование Клеомена данный закон далеко не всегда соблюдался. Так, Клеомен уже после его принятия совершил поход на Эгину вместе с новым царем Леотихидом, своим сторонником, и никакое установление ему в этом не помешало. Создается впечатление, что во 2-й пол. VI в. между эфоратом и царской властью в Спарте существовало известное равновесие сил, и авторитетный царь еще сохранял свободу в принятии решений, связанных с его военной деятельностью. Однако если Клеомен мог себе позволить игнорировать принятый по его же инициативе закон, то в дальнейшем это постановление, видимо, соблюдалось. Клеомен таким образом вольно или невольно выбил очередной камень из-под ног царей.

Поскольку вся полнота военной власти принадлежала обоим царям вместе, то спартанцы, приняв подобный закон, на деле, если не формально, ослабили позиции своих царей не только в сугубо военной, но и, возьмем шире, в общеполитической сфере. Почти непрерывная вражда Клеомена и Демарата, бесспорно, негативно сказывалась на всей их деятельности, а запрет на совместные военные походы должен был еще сильнее отдалить царей друг от друга и углубить пропасть между двумя правящими домами.

Закон 506 г. можно считать весьма чувствительным ударом, который община нанесла своим царям. Принятие новых законов или поправок к ним было исключительно редким для Спарты явлением[23]. На это шли лишь в самых крайних обстоятельствах. Видимо, охвативший Спарту кризис как результат несогласованных действий ее царей был настолько серьезен, что заставил спартанские власти нарушить вековой обычай, касающийся царских полномочий. После принятия закона 506 г. герусия и эфорат получили возможность вторгаться в закрытую для них ранее область военного права, являвшуюся до того бесспорной монополией царей. Было преодолено таким образом известное несоответствие между исключительно гражданским характером эфората и тем милитаризованным обществом, внутри которого эта коллегия существовала.

С момента принятия этого закона начинается соперничество между царями за право руководить военными кампаниями. Раскол между Агиадами и Еврипонтидами был, таким образом, закреплен, и в дальнейшем почти все правительственные кризисы в Спарте так или иначе были связаны с враждой двух царских родов. Разногласия между царями культивировали и использовали в своих интересах разные политические силы. Как правило, цари являлись партийными лидерами противоборствующих политических группировок, отстаивающих интересы различных слоев спартанского гражданства[24]. В целом же перманентное состояние соперничества и вражды между двумя царскими родами было в интересах других властных институтов Спарты, особенно эфората.

Последняя попытка Спарты изменить политический вектор Афин была связана также с именем Клеомена. Около 504 г. в Спарте было принято парадоксальное на первый взгляд решение — вернуть бывшего тирана Гиппия в Афины (Her. V, 90–93). Как можно понять из сообщения Геродота, инициатором столь необычного решения выступил Клеомен. Именно он, действуя как сакральный лидер, подобрав, а может быть, и сфабриковав подходящие для данного случая оракулы, представил их спартанцам как главный аргумент против опасной для Спарты нарождающейся афинской демократии.

Странное для тираноборцев предложение о возвращении Гиппия в Афины, по-видимому, можно объяснить тем, что конкретные интересы Спарты или скорее ее лидеров иногда брали верх над провозглашенными ранее принципами. Мы согласны с И. Е. Суриковым, что «здесь мы имеем дело с личной инициативой Клеомена, которую вряд ли следует отождествлять с позицией спартанского полиса»[25]. Но, с другой стороны, коль скоро спартанские власти не отвергли эту инициативу и сочли ее вполне достойной обсуждения как с собственными гражданами, так и с союзниками, то вряд ли можно говорить «о категорическом неприятии Спартой тиранических режимов»[26], во всяком случае, в данное время и по отношению к данному государству.

Спартанцы, опасаясь повторения ситуации 506 г., когда коринфяне в явочном порядке покинули Клеомена, были вынуждены созвать собрание союзников и раскрыть им истинные цели похода (Her. V, 90–93). В этот период большинство городов Пелопоннеса управлялись родовой аристократией, пострадавшей в свое время от тиранических режимов. Спартанцам приходилось учитывать ее настроения. Предварительные консультации с союзниками ни к чему не привели: они во главе с Коринфом отказались поддержать Спарту, и, что важно отметить, спартанцы подчинились такому решению. Клеомену не удалось заставить спартанские власти пойти на открытую конфронтацию с союзниками и в одиночку предпринять столь парадоксальную для тираноборцев акцию, как восстановление тирании в Афинах.

Как видим, в последнее десятилетие VI в. все военные и дипломатические мероприятия Спарты в отношении Афин были напрямую связаны с царем Клеоменом. После изгнания Гиппия из Афин Клеомен приложил большие усилия для установления в Афинах благоприятного как для Спарты, так и для него лично политического режима. После неудачи с Исагором его даже не смущала идея восстановить им же уничтоженную тиранию Писистратидов. Но внутри Спарты и вне ее нашлись силы, разрушившие планы Клеомена.

Начиная с 506 г., когда Демарат открыто выступил против Клеомена, вражда между царями приобрела перманентный характер. Традиция не сохранила каких-либо следов их совместной деятельности после 506 г. Наоборот, при всяком удобном случае Демарат старался нанести своему коллеге как можно более чувствительные удары, целью которых было помешать любым внешнеполитическим инициативам Клеомена и дискредитировать его в глазах соотечественников. Так, незадолго до похода Дария в Грецию Демарат помешал Клеомену успешно завершить уже начатое военное предприятие. Когда Клеомен в 491 г. направился к острову Этина, чтобы взять в плен руководителей тамошней персофильской партии[27], Демарату с помощью интриг удалось расстроить его планы (Her. VI, 50–51; Paus. III, 4, 3).

Поход на Эгину, по всей видимости, был предпринят по личной инициативе Клеомена. Во всяком случае, Демарат не только в нем не участвовал, но и через своих агентов убеждал лидеров проперсидской партии на Эгине оказать сопротивление Клеомену. На этом основании некоторые исследователи приходят к излишне радикальному выводу, что «в Спарте имелась группировка, которая была готова сотрудничать с персами, и она формировалась вокруг Демарата»[28]. Но скорее можно говорить о существовании дружеских связей у Демарата с некоторыми представителями полисных элит, оказавшимися в лагере персофилов. У Демарата, как у любого спартанского царя, были свои «друзья и ксены» во многих греческих полисах. Так, например, Демарат был связан узами гостеприимства со знатным фиванцем Аттагином, ориентированным на союз с Персией. Позже уже в изгнании Демарат помог Аттагину стать «другом и ксеном (то есть гостеприимцем)» царя Ксеркса (Plut. Mor. 864f.). Подобный же тип отношений скорее всего был у Демарата и с Криосом, главой аристократов-персофилов на Эгине. Иначе трудно объяснить, как спартанский царь, один из лидеров государства, возглавившего антиперсидскую коалицию, мог вступить в переговоры с персидскими коллаборационистами на Эгине. По свидетельству Геродота, «Криос заявил, что Клеомен не уведет ни одного эгинца безнаказанно, так как он-де действует без разрешения спартанских властей, подкупленный афинскими деньгами: иначе он ведь прибыл бы с другим царем». Приведя реплику эгинца, Геродот добавляет, что «говорил все это Криос по приказанию Демарата» (VI, 50). Подобный тип отношений между Демаратом и Криосом предполагает, что они скорее всего были потомственными ксенами. Именно Криос оглашает версию о подкупе Клеомена афинянами, родившуюся, вероятно, в кругу Демарата. Эгина, таким образом, стала полем столкновения амбиций обоих спартанских царей. Верх одержал Демарат, который, будучи гостеприимцем одного из руководителей Эгины, пользовался большим авторитетом среди местной знати, чем Клеомен.

Демарат провел весьма успешную для него кампанию по диффамации Клеомена как внутри, так и вне Спарты. Его действиями руководили не столько принципы, сколько личная ненависть и зависть к более удачливому соправителю.

В результате интриг Демарата Клеомен был срочно отозван в Спарту (Her. VI, 49–51, 61; Paus. III, 4, 3). Ни Геродот, ни Павсаний не говорят, в чем конкретно обвинял Демарат своего коллегу. Вполне вероятно, что речь шла о подкупе: Демарат мог утверждать, что Клеомен был якобы подкуплен афинянами, которые действительно были чрезвычайно заинтересованы в ослаблении Эгины. Обвинение в получении взятки должностным лицом даже самого высокого ранга было в Спарте нередким явлением[29]. В отличие от Афин обвинитель не нес никакой юридической ответственности за ложное обвинение. Этим и воспользовался Демарат. Как свидетельствует Геродот, Демарат «оклеветал Клеомена, когда тот переправился на Эгину, чтобы наказать там сторонников персов» (Her. VI, 64). Это замечание Геродота могло бы показаться странным, если вспомнить, что «отец истории», как правило, приводит негативный вариант предания о Клеомене. Но в данном случае Клеомен выполнял важную миссию — защищал Грецию от предателей-персофилов. Для Геродота это было настолько самоценно, что он даже решается выступить адвокатом Клеомена.

История с провалом похода на Эгину[30] стала для Клеомена той последней каплей, после которой, по словам Геродота, вражда между царями стала уже «смертельной» (VI, 64). Клеомен не мог простить Демарату поддержки, которую тот оказал Эгине, и решительно пошел на беспрецедентные меры ради избавления от своего врага. Не имея никакого легального способа избавиться от Демарата, Клеомен задумал и осуществил весьма сложную комбинацию, заменив законного царя его троюродным братом Леотихидом, представителем побочной ветви Еврипонтидов. Свой выбор Клеомен остановил на Леотихиде не случайно: у того была личная причина ненавидеть Демарата. По свидетельству Геродота, Демарат расстроил брак Леотихида с дочерью эфора Хилона Перкалой (VI, 65).

Заговорщики начали с того, что активно стали распространять слухи о якобы незаконном происхождении Демарата (Her. VI, 61–64)[31]. Важная роль в этой истории с самого начала была отведена Леотихиду. Принадлежа к тому же царскому дому, что и Демарат, он, вероятно, смог привести целый ряд правдоподобных аргументов в поддержку версии о незаконном происхождении царя. Он же стал и официальным обвинителем Демарата. О механизме принятия решения рассказывают Геродот и Павсаний (Her. VI, 65; Paus. III, 4, 4). По словам Геродота, «Леотихид под клятвой обвинил Демарата, утверждая, что тот — не сын Аристона и поэтому незаконно царствует над спартанцами» (VI, 65, 3). Свидетелями по делу были вызваны бывшие эфоры, которые много лет тому назад будто бы слышали от самого Аристона, что Демарат не его сын. Версия об эфорах-свидетелях вызывает некоторые сомнения. Вряд ли к моменту судебного разбирательства кто-либо из бывших эфоров был еще жив и дееспособен[32]. Возможно, Клеомен и Леотихид представили ложных свидетелей, хорошо зная, что едва ли кто-либо помнит состав коллегии сорокалетней давности. Конечно, это скорее умозрительное предположение. Ведь мы не знаем, велись ли в период архаики списки эфоров, а если велись, то всей коллегии или только эфоров-эпонимов[33].

В источниках нет указания на то, в какой судебный орган обратился Леотихид со своим заявлением. Скорее всего это была герусия (совет старейшин). Герусия в Спарте была высшим уголовным судом, где решались дела, влекущие за собой самые суровые наказания в виде смертной казни или изгнания. Только герусия, куда по обязанности входили также эфоры, могла судить и спартанских царей (Paus. III, 5, 2).

Но, несмотря на показания под клятвой претендента на трон Леотихида и старания царя Клеомена, спартанские власти не решились вынести самостоятельный вердикт и послали дело в «высшую» инстанцию — в Дельфы к оракулу Аполлона. Такая практика — обращение к Дельфийскому оракулу как последней и самой авторитетной инстанции — для Спарты была обычной (Plut. Agis 11)[34]. Геродот, хорошо знакомый с деятельностью дельфийских жрецов, сообщает скандальную историю, связанную с получением необходимого Клеомену оракула: «Когда по наущению Клеомена дело это перенесли на решение Пифии, Клеомен сумел привлечь на свою сторону Кобона, сына Аристофанта, весьма влиятельного человека в Дельфах. А этот Кобон убедил Периаллу, прорицательницу, дать ответ, угодный Клеомену. Так-то Пифия на вопрос послов изрекла решение: Демарат — не сын Аристона. Впоследствии, однако, обман открылся: Кобон поплатился изгнанием из Дельф, а прорицательница была лишена своего сана» (Her. VI, 66). В достоверности этого сообщения Геродота вряд ли можно сомневаться: хорошо зная многие скандальные истории, связанные с Дельфами, Геродот в данном случае счел нужным сообщить даже имена тех, через кого действовал Клеомен. Автор «Описания Эллады» Павсаний в связи с этой историей утверждал, что спартанцы были единственными, кто осмелился подкупить Пифию (III, 4, 6)[35].

Геродот не говорит прямо, с помощью каких аргументов Клеомену удалось привлечь на свою сторону Кобона, которого историк характеризует как «весьма влиятельного человека в Дельфах» (VI, 66). Возможно, конечно, здесь имел место подкуп[36]. Но важнее денег скорее всего были традиционно тесные связи Дельф со Спартой, которые осуществлялись главным образом через спартанских царей и их представителей в Дельфах — пифиев. Кроме того, лично у Клеомена могли быть наследственные ксенические отношения с семьей Кобона[37]. Предание свидетельствует, что дельфийские жрецы всегда выступали на стороне спартанских царей, а в случае разногласий между царями выигрывала та сторона, которая имела личные контакты с наиболее влиятельными представителями дельфийского жречества. Клеомен в отличие от Демарата был талантливым полководцем, проведшим несколько весьма результативных военных кампаний, в частности в 510 г. он, как мы знаем, изгнал Писистратидов из Афин, а около 494 г. предпринял победоносный поход против Аргоса (Her. VI, 76–82; Paus. II, 20, 8–10). После удачных военных кампаний цари, как правило, отправляли в Дельфы немалые денежные суммы и подарки[38], и вряд ли Клеомен был здесь исключением. Личные контакты с влиятельными жреческими семьями, с одной стороны, и щедрые подношения, с другой, обеспечили Клеомену в Дельфах режим наибольшего благоприятствования. О. В. Кулишова, автор известной монографии по истории Дельфийского оракула, вполне закономерно определяет тот тип отношений, который сложился у Клеомена с Дельфами, как «в некотором смысле уникальный»[39].

В Спарте прислушались к оракулу Аполлона, и Демарат, находившийся на троне уже более двадцати лет, был лишен царской власти (491 г.). Однако он еще некоторое время оставался в Спарте как частное лицо, рассчитывая продолжить борьбу за трон. Возможно, именно для этой цели он даже занял какую-то официальную должность (Her. VI, 67, 2). Некоторые исследователи без должного на то основания предполагают, что Демарат стал членом коллегии эфоров[40]. Но вскоре под видом поездки в Дельфы Демарат покинул Спарту и отправился в Персию, где стал гостем и военным советником персидского царя (Her. VI, 70, 2; VII. 3; Xen. Anab. II, 1, 3).

Избавление от Демарата — самая удачная политическая интрига Клеомена. Около века спустя, в 399 г., очень похожую комбинацию осуществили Агесилай и Лисандр: с помощью остроумно истолкованного оракула они убедили граждан, что законный наследник престола Леотихид — не сын покойного царя Агиса. В результате царем стал Агесилай.

Отношение Клеомена к религии и судебные процессы против него

Клеомен с помощью обмана добился нужного ему прорицания и лишил Демарата трона. Трудно расценить этот факт иначе, чем свидетельство крайне циничного отношения царя к религии вообще и оракулам в частности. Лилиан Джеффри, характеризуя Клеомена как «циника, готового… идти к своим целям даже с помощью откровенного святотатства», сравнивает его с Лисандром. «Подобно бессовестному и нещепетильному наварху Лисандру веком позже, Клеомен был готов “латать львиную шкуру Гераклидов с помощью лисьей шкуры там, где это было необходимо” (Plut. Мог. 229 В)»[41]. Проявленный Клеоменом цинизм в отношении оракулов никак не согласуется с широко распространенным в Греции представлением об исключительном благочестии спартанцев, которые, по словам древних, больше прочих греков боялись божественных знамений (Paus. III, 5, 8) и «веление божества считали важнее долга к смертным» (Her. V, 63).

Поведение Клеомена кажется тем более удивительным, что в других случаях, связанных с религией, он вроде бы выказывает подобающее спартанскому царю благочестие, так что может создаться впечатление, что воля божества считалась обязательной даже для такого откровенного циника, как Клеомен. Однако при внимательном прочтении источников впечатление о благочестии Клеомена несколько тускнеет.

Известно, что во время похода на Аргос 494 г.[42] Клеомен дважды менял свои планы по соображениям религиозного порядка. Так, по пути в Аргос, совершая очередное жертвоприношение, Клеомен получает неблагоприятные знамения. Но вместо того, чтобы полностью отказаться от дальнейшего движения и вернуться домой, как это трижды произойдет при вторжении спартанцев в Арголиду в ходе Пелопоннесской войны, он принимает паллиативное решение: поход продолжить, но маршрут изменить. В результате царь направляет армию не по суше, как первоначально планировал, а в обход — морем (Her. VI, 76). На этом примере видно, что даже при неблагоприятных знамениях у решительного и не очень суеверного полководца всегда оставалось место для маневра[43].

Второй раз Клеомен кардинально изменил свои планы в тот момент, когда он находился уже в непосредственной близости от цели своего похода — у Аргоса. Согласно преданию, Клеомен отказался от попытки взять город штурмом якобы из-за того, что по пути туда он захватил рощу под тем же названием и понял, как он сам говорил, сокровенный смысл изречения Аполлона о том, что он покорит Аргос: «О, прорицатель Аполлон! — восклицает царь. — Сколь жестоко ты обманул меня твоим изречением, что я завоюю Аргос! Я полагаю, что пророчество это теперь исполнилось» (Her. VI, 80).

Казалось бы, перед нами пример похвального благочестия царя. Но история с отказом от штурма Аргоса становится в Спарте предметом судебного разбирательства. Клеомен сразу же по возвращении домой был обвинен в получении взятки от аргосцев. Иначе, по мнению судей, трудно объяснить тот факт, что Клеомен даже не попытался взять штурмом сам город, лишенный в тот момент большей части своих защитников. Однако царю удалось доказать свою невиновность, используя чисто религиозные основания. Он виртуозно сумел истолковать в нужном для себя смысле адресованный ему оракул и полученное на месте знамение. Согласно Геродоту, судьи удовлетворились этим объяснением, сочтя его вполне убедительным, и царь «был оправдан значительным большинством голосов» (VI, 81–82)[44]. Снисходительность судей объясняется в первую очередь возросшим авторитетом Клеомена после одержанной им блестящей победы при Сепии. Геродот, рассказывая об этом эпизоде, от себя добавляет, что он не может с уверенностью сказать, лгал ли Клеомен или говорил правду (VI, 82, I)[45].

Начиная с Клеомена в спартанской судебной практике самым распространенным способом законного смещения царей стало обвинение их в коррупции. Клеомен был первым спартанским царем, которого несколько раз в течение его правления обвиняли во взяточничестве[46]. Нередко дело даже доходило до суда, но доказать факт получения Клеоменом взятки так ни разу и не удалось.

Инициировали судебный процесс против Клеомена, по словам Геродота, враги царя. Геродот не уточняет, что это были за люди. Но из его обстоятельного рассказа о правлении Клеомена совершенно ясно, что речь идет о Демарате и его сторонниках. Начиная с 506 г., когда Демарат открыто выступил против Клеомена, вражда между этими двумя царями приняла затяжной характер и продолжалась вплоть до 491 г., когда Клеомену наконец удалось избавиться от своего коллеги.

Геродот говорит, что дело против Клеомена было возбуждено перед коллегией эфоров (Her. VI, 82,1). Но значит ли это, что и судейская коллегия состояла из одних эфоров? Такому предположению противоречит заключительная фраза Геродота о суде над Клеоменом: «…слова Клеомена (в свою защиту. — Л. П.) показались спартанцам убедительными и правдоподобными, и он был оправдан значительным большинством голосов» (VI, 82, 2). Отсюда следует, что дело Клеомена, скорее, разбиралось в народном собрании (апелле) или герусии, чем в коллегии эфоров: во-первых, Геродот употребляет обычную для решения народного собрания формулу — «спартиаты решили», а во-вторых, он явно указывает на два этапа судопроизводства: первоначальное возбуждение дела — перед эфорами, и последующее судебное разбирательство — перед магистратами, которых он называет «судьями». Если учесть, что в классический период герусия в Спарте была высшим уголовным судом, то в судьях, оправдавших Клеомена, вероятно, надо видеть членов герусии.

Однако, кроме общих деклараций о значении герусии, в источниках нет ни конкретных примеров судебной деятельности этого органа власти, ни описания деталей самой судебной процедуры. Как правило, древние авторы или вовсе не упоминают герусию, как, например, Фукидид, или делают это крайне редко. Только Ксенофонт как знаток спартанских реалий детализирует механизм принятия ответственных решений. В своем рассказе о заговоре Кинадона (398 г.) он указывает на то, что эфоры, узнав об этом заговоре, все решения, направленные на его подавление, принимали совместно с геронтами (Hell. III, 3, 8). Из описания Ксенофонта следует, что коллегия эфоров не обладала полномочиями принимать самостоятельные решения в делах большой политической важности, где речь шла о жизни и смерти спартанских граждан.

Любопытно, что спартанские власти могли принимать ответственные решения кулуарно, не собирая народное собрание. Такое положение могло иметь место только в настоящих олигархиях. В предании не сохранилось ни одного ясного указания на то, что суд над царями когда-либо происходил в народном собрании. Аргументы, которые иногда приводят исследователи в пользу такого решения, не кажутся слишком уж убедительными[47], тем более что в Спарте скорее всего полностью отсутствовало общественное судопроизводство. Что касается суда над Клеоменом, то крайняя скудость источников относительно деятельности спартанских правящих структур не дает нам возможности с уверенностью утверждать, что этот суд осуществлялся именно герусией. Но тем не менее это наиболее вероятное предположение.

Возвращаясь к аргосскому походу Клеомена, отметим еще несколько моментов. Именно здесь Клеомен одержал самую памятную свою победу (у Сепии близ Тиринфа), и именно здесь он проявил исключительные даже для спартанца жестокость и вероломство по отношению к своим поверженным врагам. Он обманом выманил из святилища 50 знатных аргосцев и тут же приказал казнить их (Her. VI, 79). Затем сжег дотла священную рощу, посвященную эпониму страны — герою Аргосу (VI, 80). Крайнюю степень цинизма он проявил и в отношении аргосского жречества. Когда один из жрецов храма Геры попытался помешать Клеомену как иностранцу совершить здесь жертвоприношение, царь «приказал илотам прогнать жреца от алтаря и подвергнуть бичеванию» (VI, 81). Один из возмущенных историков даже назвал такие действия Клеомена в Арголиде «негреческими актами вероломства и святотатства».

Во время этой экспедиции Клеомен продемонстрировал целый ряд черт, неотъемлемо присущих спартанской элите: неоправданную жестокость, вероломство, цинизм, потребительское отношение к религии и, возможно также, склонность к коррупции. Правда, судить Клеомена будут только за одно из этих преступлений — взяточничество, поскольку все остальные не относились в Спарте к уголовно наказуемым деяниям.

Не прошло и трех лет после первого судебного разбирательства, как Клеомена снова судили. Инициатором обвинения, как и в первом случае, был Демарат. Он помешал Клеомену в 491 г. успешно завершить поход на Эгину, добился его срочного отзыва в Спарту и последующего суда. В источниках нет сведений о сути обвинений Демарата, но скорее всего речь шла о том, что Клеомен был якобы подкуплен афинянами, заинтересованными в ослаблении Эгины. Доказательства, однако, были не очень убедительными, и Клеомен снова был оправдан.

Поскольку ни одно из обвинений против Клеомена не было доказано в суде, для Геродота так же, как и для нас, вопрос о том, был ли Клеомен взяточником или нет, остается открытым. Скорее можно думать, что обвинения во взяточничестве были одной из обычных для эфоров форм давления на царей.

Тем более что тот же Геродот приводит два любопытных эпизода, свидетельствующих скорее о неподкупности Клеомена, чем об его коррумпированности. Оба случая имели отношение к дипломатической деятельности царя.

Так, около 517 г. подкупить царя попытался бежавший в Спарту правитель Самоса Меандрий: он рассчитывал на получение военной помощи для организации сопротивления персам. Геродот утверждает, что Клеомен добился у эфоров санкции на немедленное выдворение Меандрия из Спарты, опасаясь, как бы тот не успел подкупить все руководство страны (III, 148). Геродот, рассказывая о реакции царя на предложение Меандрия, характеризует его как «справедливейшего из людей». Это — удивительная оценка, если учесть в целом весьма прохладное отношение Геродота к Клеомену.

Следующая очень похожая история относится ко времени Ионийского восстания. В 499 г. в Спарту прибыл Аристагор, тиран Милета, и лично попытался убедить Клеомена начать военные действия против Персии (Her. V, 49–51). Аристагор даже показал царю карту ойкумены, которую скорее всего составил логограф Гекатей Милетский, сам являвшийся участником Ионийского восстания. Но, согласно Геродоту, Клеомен опять проявил завидное здравомыслие и не дал себя подкупить, хотя тиран за содействие предложил ему огромную сумму — 50 талантов. Однако царь немедленно прервал с Аристагором переговоры, как только узнал, что путь от побережья Малой Азии до Суз, столицы Персии, преодолевается за три месяца, да еще и обвинил Аристагора в том, что он хочет завести лакедемонян так далеко. Столь быстрая реакция Клеомена объясняется очень просто: он пытался отвести от себя возможное обвинение в коррупции.

Судя по всему этому, Клеомена несколько раз подозревали в получении взятки и два раза за это судили. Хотя ни одно из обвинений не было доказано в суде, само их количество является свидетельством того, что для Спарты коррумпированность ее царей уже в конце VI в. не была редким явлением и не воспринималась как что-то из ряда вон выходящее. В такой обстановке перманентной подозрительности по отношению к царям спартанские власти успешно могли манипулировать общественным мнением.

Антигосударственная деятельность Клеомена в Аркадии и его гибель

Хотя Клеомен сумел блестяще провести кампанию по устранению Демарата, это был его последний успех. Герусия и эфоры дали себя обмануть в 491 г., но очень скоро (самое большее через год) снова всплыла история с отстранением Демарата от власти, и на этот раз Клеомену не удалось выйти сухим из воды. В предании ничего не сохранилось о подоплеке этой истории. Но очень возможно, что сведения, порочащие Клеомена, исходили от Леотихида, которому Клеомен только что помог занять трон Еврипонтидов. Желая избавиться от сильного и опасного конкурента, Леотихид, не отличавшийся особой щепетильностью, мог обнародовать компромат на своего благодетеля. Косвенно эту версию подтверждает безусловно надежное свидетельство Геродота о коррумпированности Леотихида[48].

Когда около 491–490 гг. стало известно, каким бесчестным способом Клеомен лишил Демарата царской власти, в Спарте разразился скандал, и Клеомен, не дожидаясь очередного судебного разбирательства, бежал из страха перед наказанием сначала в Фессалию, а затем к аркадянам (Her. VI, 74)[49]. Поспешное его бегство скорее всего объясняется тем, что он оказался в изоляции и не верил в благоприятный для себя исход суда. К этому моменту в Спарте, возможно, образовалась сильная коалиция, состоявшая из сторонников как бывшего царя Демарата, так и нынешнего царя Леотихида. Опытный политик Клеомен мог уйти в добровольное изгнание только в одном случае — если подавляющее большинство членов герусии и эфората было настроено против него.

Поведение Клеомена в изгнании сильно отличается от поведения прочих опальных царей. Так, например, цари Леотихид и Павсаний, оказавшись в изгнании, не пытались силой вернуть себе трон и спокойно доживали свой век за границей. Клеомен, напротив, сразу же по прибытии в Аркадию развил бурную деятельность, убеждая аркадян выступить против Спарты.

Геродот сообщает некоторые подробности о том типе отношений, которые складывались между спартанским царем и аркадскими полисами: «Аркадии он заставил поклясться, что они пойдут за ним, куда бы он их ни повел. Именно, он хотел собрать главарей аркадян в городе Нонакрис и там заставить принести клятву “водой Стикса”» (VI, 74). Поддержка, которую оказали аркадяне Клеомену, вплоть до принесения лично ему присяги на верность, с одной стороны, свидетельствует об авторитете спартанских царей среди союзников, а с другой — показывает готовность аркадян при первой же возможности избавиться от союза со Спартой. Стоит напомнить, что после битвы при Левктрах (371 г.) аркадяне немедленно отпали от Спарты и основали самостоятельное общеаркадское государство во главе с Мегалополем — городом, который, по словам П. Кэртлиджа, стал «постоянным сторожевым псом аркадской независимости». «Только если держать в памяти эту будущую перспективу, — продолжает Кэртлидж, — можно оценить всю важность обращения Клеомена к Аркадии в 491 году»[50].

Угроза восстания аркадян во главе с Клеоменом была настолько серьезной, что спартанские власти пошли на беспрецедентные шаги: они пересмотрели свое прежнее решение в отношении Клеомена и амнистировали опального царя. Его убедили вернуться в Спарту, клятвенно пообещав снять с него все обвинения и даже вернуть ему трон. Это произошло, вероятно, около 488 г. Геродот сообщает, что по возвращении Клеомен, как и прежде, оставался царем (VI, 75, 1).

Не раз в научной литературе обсуждалась тема возможного обращения Клеомена к мессенским илотам. Как правило, большинство исследователей с осторожностью относятся к подобному предположению. Однако есть и такие, которые, по словам П. Оливы, были уверены, что «Клеомен пытался использовать скрытый потенциал илотских масс как свое последнее оружие против своих политических оппонентов»[51]. Одним из первых высказал такое предположение Г. Дикине. Он горячо отстаивал эту версию, считая, что Клеомен не ограничился аркадянами, а распространил свою агитацию также и на мессенских илотов, побуждая их к восстанию[52]. Дикине утверждал, что Клеомен, общаясь с илотами, не только обещал им свободу, но даже кокетничал с идеей распространения на них гражданства. Той же позиции, но высказанной более осторожно, придерживался и Виктор Эренберг[53].

Хотя оснований для такого суждения не много, но они все же есть. Это прежде всего краткая реплика Платона в его «Законах» (Leg. 698 d — е), что во времена Марафона было какое-то мессенское восстание. Учитывая крайнюю скудость сведений, исходящих из Спарты, о волнениях среди илотов, не стоит полностью отвергать эти слова Платона только на том основании, что они — единственное свидетельство о восстании илотов, произошедшем около 491 г. Если за свидетельством Платона скрывается какая-либо реальность, то естественным становится вывод о связи между агитацией Клеомена и восстанием мессенских илотов в 491 г.

О том, что илотов царственные диссиденты действительно могли рассматривать как возможных союзников, свидетельствует по крайней мере одна очень похожая история. Как передает Фукидид, герой греко-персидских войн Павсаний, принадлежащий к царскому дому Агиадов, вел какие-то переговоры с илотами и обещал им «свободу и гражданские права, если те поднимут восстание в поддержку его замыслов» (I, 132, 4). Как и в случае с Клеоменом, именно попытка Павсания с помощью илотов низвергнуть существующий государственный порядок заставила эфоров энергично выступить против него: он был заперт в святилище Афины Халкиойкос (Меднодомной), где в конце концов и умер от голода около 469–468 гг. (I, 132–134). Возможно, илотов считали своими потенциальными союзниками и заговорщики во главе с Кинадоном (398 г.), хотя сами они явно относились к элите спартанского общества (Xen. Hell. III, 3, 4–11)[54].

Во всех случаях там, где речь шла даже о гипотетической возможности обращения к илотам со стороны радикально настроенных политиков, спартанские власти проявляли удивительную для них оперативность. Так они действовали и по отношению к Клеомену. Антиспартанская агитация Клеомена в Аркадии, целью которой был выход аркадских полисов из Пелопоннесской лиги и, возможно также, поиск союзников среди мессенских илотов, сделала опального царя в глазах спартанской элиты государственным преступником. Однако, не имея никакой возможности силой вернуть его в Спарту, власти стали действовать в обычной для них манере: с помощью хитрости и обмана Клеомена сначала выманили из Аркадии и даже вернули ему все царские регалии, а вскоре, как только представился удобный случай, арестовали и казнили (около 487 г.). Формой казни было не столь уж редкое для античности вынужденное самоубийство, правда, совершенное «по отвратительному первобытному ритуалу».

Говоря о казни Клеомена или, что практически одно и то же, о его вынужденном самоубийстве, мы придерживаемся версии, которая не находит, однако, ясного и однозначного подтверждения в предании. Дело в том, что версия об убийстве Клеомена высказывается в науке вопреки свидетельству древних (Her. VI, 75; Plut. Mor. 224 а)[55]. По словам Геродота, сразу же по возвращении из Аркадии Клеомен впал в безумие и покончил жизнь самоубийством, нанеся себе множество ран (VI, 75). По всей видимости, Геродот озвучил официальную спартанскую версию, согласно которой царь довел себя до безумия из-за распущенности и безудержного пьянства: он якобы, «общаясь со скифами, научился пить неразбавленное вино и от этого впал в безумие»[56]. Сам Геродот, по-видимому, не очень верил версии о безумии Клеомена как результате пьянства и склонялся к тому, что это была божественная кара за святотатственный поступок царя в истории с Демаратом (VI, 84).

Однако традиции о природном слабоумии, сумасбродстве и пьянстве Клеомена противоречат многочисленные данные об его многолетней и вполне успешной военно-политической карьере. Слишком удобной для спартанских властей была версия о внезапном безумии царя, чтобы поверить в ее реальность.

Приведем целый ряд высказываний авторитетных ученых, сомневающихся в достоверности предания о самоубийстве царя как следствии его психического нездоровья. Так, автор статьи о Клеомене в Реальной энциклопедии Томас Леншау не сомневался, что это было политическое убийство, задуманное и осуществленное противниками царя во главе с эфорами[57]. Как справедливо замечает Джордж Хаксли, «что касается сумасшествия, то вплоть до последнего года жизни никаких признаков его не было, и даже история его самоубийства может быть прикрытием для судебного убийства»[58]. Хаксли полагает, что, хотя «многое неясно в истории о сумасшествии и смерти Клеомена, однако эфоры, конечно, желали избавиться от него, и, таким образом, остается возможным, что его убийство было государственным актом»[59]. Более того, некоторые исследователи даже называют конкретного инициатора расправы над Клеоменом. Так, по мнению П. Кэртлиджа, «Клеомен был убит по приказу человека, который наследовал ему на троне Агиадов, то есть по приказу его младшего сводного брата Леонида. Что касается слухов о пьянстве Клеомена, то скорее всего это была дымовая завеса, за которой пытались скрыть как само убийство царя, так и соучастие в этом убийстве другого царя»[60]. В том же духе высказывается и отечественный исследователь И. Е. Суриков: он выражает сомнение в правдоподобии нарисованной Геродотом «безобразной картины» самоубийства Клеомена и полагает, что царь был объявлен сумасшедшим по инициативе его ближайших родственников, братьев Леонида и Клеомброта и дочери Горго[61].

Мы считаем, что расправа над Клеоменом вполне вписывается в обычную для спартанских властей реакцию на крайнюю для государственных устоев опасность. Стоит напомнить историю гибели знаменитого спартанского военачальника Павсания, даже в деталях очень напоминающую рассказ Геродота о Клеомене. Можно указать также на молниеносную и исключительно жестокую расправу, которую учинили эфоры над участниками заговора Кинадона в 398 г. Здесь эфоры, как и в случае с Клеоменом, действовали весьма оперативно: они первым делом под благовидным предлогом удалили руководителя заговора из города, а потом арестовали и казнили всех видных его участников (Хеп. Hell. III, 3, 4–11).

Что касается обвинения Клеомена в безумии, это — обычная для многих стран и эпох практика в отношении политических диссидентов. Клеомен после попытки поднять Аркадию против Спарты стал в глазах спартанских властей государственным преступником. Однако его царское достоинство вынуждало правящие круги старательно скрывать факт политического убийства, представляя Клеомена безумным самоубийцей, понесшим наказание прежде всего за подкуп Пифии в деле Демарата[62].

Тема божественного наказания за святотатство была подхвачена и за пределами Спарты. Афиняне и аргосцы расширили круг преступлений Клеомена против божества: первые напомнили, что при вторжении в Элевсин царь приказал вырубить священный участок богинь, а вторые — что он вероломно перебил аргосцев, искавших убежище в святилище, и сжег их священную рощу (Her. VI, 75, 3; 80). Геродот рассказывает, что Клеомен хитростью выманил аргосцев из святилища лишь для того, чтобы тут же казнить их (VI, 79).

За небольшой промежуток времени между возвращением Клеомена из Аркадии и его гибелью спартанские власти, видимо, преуспели в агитации против него, которая могла вестись по нескольким направлениям: распространялись слухи, что он взяточник и святотатец, а уже после убийства возникла версия о его безумии, вызванном пьянством, и суициде как результате полного помрачения разума (Her. VI, 84). Геродот не раз повторяет версию о слабоумии царя. Из его слов следует, что уже при вступлении на престол Клеомен сильно уступал своему сопернику Дориею: Клеомен, «как говорят, был несколько слабоумен, со склонностью к помешательству» (V, 42). Массированная пропаганда, ведущаяся как внутри, так и вне Спарты, оказалась успешной, и Клеомен в древней традиции предстает безумцем и святотатцем, которого сами боги лишили разума и заставили покончить с собой.

Как не раз уже отмечалось в научной литературе, отдельные части рассказа Геродота о Клеомене не согласуются между собой, поскольку одна часть, очевидно, происходит из благоприятного для царя источника, а другая — из неблагоприятного. По всей видимости, рассказ Геродота отражает объективно существующую реальность, а именно наличие в спартанской традиции двух диаметрально противоположных версий о царе Клеомене. Преобладание негативного варианта предания объясняется тем, что после гибели Клеомена все представители власти, замешанные в этом деле, были кровно заинтересованы в том, чтобы скрыть как от собственных граждан, так и от всего внешнего мира факт политического убийства и представить Клеомена жертвой собственных пороков[63]. Немалое значение для распространения и закрепления этой версии сыграло и то, что не Клеомен, а его враги имели царственных наследников, которые сохраняли и передавали враждебную Клеомену традицию. Она исходила по большей части от враждебных Клеомену информаторов из обоих царских домов — как потомков его сводных братьев Дориея, Леонида и Клеомброта, так и потомков пострадавшего от него царя Демарата. Э. Тигерштедт предполагает, что Геродот, возможно, получил часть своей информации непосредственно от Демарата или же его родственников, которые еще долго продолжали управлять Тевфранией в Малой Азии как персидские вассалы (Xen. Hell. III, 1, б)[64]. Для посмертного реноме Клеомена фатальным, по-видимому, стало и то, что он не имел мужского потомства, а его единственная дочь Горго была замужем за его врагом царем Леонидом. Как известно, историю пишут победители. Эту истину еще раз подтверждает посмертная репутация Клеомена. Как верно замечает И. Е. Суриков, «один из самых ярких и талантливых архагетов, сделавший очень много для укрепления спартанской простасии[65] в Элладе, вошел в историю с ярлыком нечестивца и чуть ли не сумасшедшего»[66].

Стоит напомнить, что в Риме процедура посмертной диффамации насильственно смещенных императоров была институизирована и осуществлялась в виде сенатского постановления — damnatio memoriae (осуждение памяти). Подобные постановления были вынесены в отношении Нерона, Калигулы, Домициана, Коммода. Damnatio memoriae предполагала целый ряд мер: уничтожение изображений, конфискацию и уничтожение письменных документов, составленных осужденным, аннулирование его завещания, объявление даты его рождения несчастливым днем и т. д. Сенат с помощью damnatio memoriae предлагал обществу официальную оценку, которая, как правило, имела нормативный характер. Иногда эта процедура сопровождалась также выдвижением удобных для правящей элиты версий кончины императоров. Так, после убийства Коммода сенат ограничился издевательским заключением, что смерть императора наступила от апоплексии, вызванной перееданием и пьянством.

Как мы показали, крайне отрицательное отношение к Клеомену стало культивироваться в Спарте только после его смерти, а при жизни он был известен всей Греции как талантливый военачальник и неподкупный политик. У того же Геродота можно найти фрагменты благоприятного для Клеомена варианта предания. Позитивно, как правило, оценивают Клеомена и большинство известных современных историков, специалистов по Спарте. Так, например, Дж. Хаксли характеризует его как «одного из самых способных и энергичных спартанских царей, хотя официальная спартанская точка зрения на него… и была исключительно враждебной»[67]. Э. Тигерштедт говорит о нем как о монархе, который отличался сильным и незаурвдным характером[68]. П. Кэртлидж пишет, что «Клеомен I был, без сомнения, самым сильным спартанским царем со времен Полидора, и ему подобный не появится вплоть до Еврипонтида Агесилая II»[69]. Правление Клеомена Кэртлидж оценивает как решающее не только для Спарты, но и для всего греческого мира, поскольку именно при этом царе «Спарта твердо стала лидером Пелопоннеса и Греции в целом»[70]. По словам?. Клаусса, «с Клеоменом умер один из самых энергичных царей Спарты, который завоевал себе большой авторитет вне Спарты и умело им пользовался»[71]. Согласно Э. Балтрушу, «Тюхе (судьба. — Л.П.) подарила спартанцам, когда они были на вершине своего взлета к гегемонии, царя Клеомена»[72]. Г. Добеш отмечает, что именно благодаря Клеомену «Спарта ко времени Персидских войн стала самой могущественной и уважаемой греческой сухопутной силой и была признана таковой всеми другими государствами»[73]. В том же духе, как правило, оценивают Клеомена и отечественные антиковеды. Так, И. Е. Суриков, посвятивший Клеомену целый раздел в своей недавно вышедшей работе, считает, что «Клеомен являлся одной из самых крупных и авторитетных фигур в Элладе конца VI – начала V в. до н. э., хотя значение его личности и деятельности обычно недооценивается в историографии»[74].

В заключение отметим следующие моменты.

Соперничество между двумя спартанскими царями обусловливалось самим фактом существования в Спарте диархии. Это соперничество становилось особенно разрушительным как для самого института царской власти, так и для его конкретных представителей в случае прихода к власти одновременно двух сильных царей. Самый яркий пример тому — царствование Клеомена и Демарата. Конечным результатом их вражды стал уход с политической арены обоих соперников: Демарат благодаря проискам Клеомена лишился царской власти и оказался в изгнании, а Клеомен вскоре после этих событий был убит. Причем тайное убийство Клеомена было представлено как самоубийство безумца, наказанного богами за невиданное святотатство, проявленное им в истории с отстранением от власти Демарата.

Объективным результатом вражды Клеомена и Демарата было укрепление власти эфората в Спарте. В 506 г. был принят закон, запрещающий обоим царям вместе руководить одной и той же военной кампанией. Поводом к его принятию послужил скандальный провал афинской экспедиции 506 г. Этот закон стал важным рычагом в руках эфоров: теперь они могли более эффективно вторгаться в военную сферу, все еще остававшуюся монопольной вотчиной царей.

Непредвзятый взгляд на военную составляющую в деятельности Клеомена неизбежно приводит нас к следующему выводу: во внешней политике Клеомен непосредственно формировал ту политическую линию, которая в конце концов дала Спарте возможность оказать сопротивление персам в 480–479 гг. и добиться гегемонии в Греции.

Гораздо сложнее ответить на вопрос, каковы были отношения Клеомена с основными правящими институтами внутри Спарты — герусией и эфоратом. Геродот этой темы почти не касается, и потому все рассуждения современных исследователей на этот счет носят во многом умозрительный характер. Как правило, обращают внимание на стремление Клеомена действовать независимо от эфоров.

Конечно, тот факт, что Клеомен, будучи обвиненным в коррупции, дважды был оправдан судебной коллегией, состоящей из эфоров и геронтов, свидетельствует о том, что по крайней мере до своего бегства в Аркадию царь пользовался большим авторитетом у спартанской элиты. По сравнению со своими преемниками он обладал большей степенью свободы, особенно в военной сфере. Однако, когда он стал подстрекать к восстанию против Спарты ее аркадских союзников, а возможно, и илотов, с ним расправились как с государственным преступником. Сам факт беспрецедентной в спартанской истории расправы над царем свидетельствует о возросшей силе эфората. Клеомену, несмотря на все усилия, не удалось «вернуть назад стрелки часов», ослабив власть эфоров и усилив царскую власть. Судя по конечному результату, в борьбе с эфорами он не преуспел.

Именно с Клеомена берет начало целая серия судебных процессов, направленных против царей. В основном они были инициированы коллегией эфоров. При внимательном рассмотрении складывается впечатление, что эти обвинения были одним из рутинных средств давления на царей, слишком, по мнению эфоров, независимых. После процессов над Клеоменом обвинения в получении взятки должностными лицами даже самого высокого ранга станут в Спарте рядовым явлением[75].

Можно сказать, что с изгнанием Демарата и гибелью Клеомена эфорат в Спарте действительно превратился в высший исполнительный орган страны. В дальнейшем эфоры не раз успешно применяли опыт, приобретенный ими во время кампании по ликвидации Клеомена. Ближайшей их жертвой при сходных обстоятельствах стал знаменитый спартанский полководец Павсаний, принадлежавший к царскому дому Агиадов.

В то же время неуклюжая расправа над Клеоменом может служить доказательством того, что на рубеже VI–V вв. для эфоров еще не стало делом рутины организовывать судебные процессы по делу царей с последующим выдворением их за пределы Спарты. Два оправдательных приговора, которые скорее всего были вынесены коллегией геронтов, ясно показывают, что конфигурация политических сил в Спарте на рубеже веков еще не всегда складывалась в пользу эфората. Большая часть геронтов была склонна поддерживать скорее царей, чем эфоров.

Небезосновательной представляется в этой связи гипотеза, высказанная П. Кэртлиджем, что взаимный обмен клятвами между царями и эфорами был, вероятно, впервые введен не в середине VI в., как полагают большинство ученых, а позже — непосредственно после гибели Клеомена. По мнению П. Кэртлиджа, клятвенная церемония предполагает, что данная практика была введена как следствие какого-то царского, скорее всего судебно наказуемого проступка[76].

Политическое убийство Клеомена было эксцессом, на повторение которого спартанские власти решились не скоро. Второй раз в истории Спарты царя — Агиса IV в 241 г. — казнят через 250 лет после гибели Клеомена. Столь длительный мораторий на смертную казнь в отношении царей помимо соображений религиозного плана можно объяснить прежде всего опасением вызвать политический кризис в стране. И спартанские цари, и их антагонисты, эфоры, научились разрешать конфликтные ситуации более цивилизованным способом, не прибегая к крайним формам насилия. Был выработан не столь болезненный для общины способ избавления от неугодных царей. Им, даже в случае официально вынесенного смертного приговора, давали возможность уйти в изгнание.

Клеомен и Демарат стоят в начале списка тех политических деятелей Спарты, которые не смогли вписаться в систему и постепенно были из нее «выдавлены». Спартанские цари уже в силу своей «должности» провоцировали конфликтные ситуации и друг с другом, и с остальными ветвями власти. Это тем более было справедливо для сильных от природы личностей. Как заметил профессор Даремского университета Питер Родс, «Спарта была в существенной степени не толерантна к людям со свирепой потребностью собственного индивидуализма, и трудно представить себе, чтобы герой-индивидуалист легко нашел бы себе место при господстве спартанской идеологии или идеологии любого греческого государства, которое имело институты и коллективизм полиса»[77].

Глава III

Подвиг царя Леонида и трехсот спартанцев

В эпоху Великой французской революции и в век Наполеона вспыхнул горячий интерес к героическому прошлому Европы. В истории античности стали искать образцы для подражания. Не раз в этом контексте обращались и к героическим подвигам спартанцев. Так, в 1793 г. один из французских городков — Сен-Марселлин — переименовали в Фермопилы. В тот же период было издано несколько книг о сражении при Фермопилах, и, наконец, знаменитым французским художником Жаком-Луи Давидом была написана и впервые в 1814 г. выставлена картина, изображающая спартанского царя Леонида.

Примерно в это же время в Германии выдающийся историк Иоганн Готфрид Гердер, далекий от идеализации античности, дал тем не менее высочайшую оценку подвигу спартанцев при Фермопилах. По его словам, «высшим принципом гражданской доблести все равно остается эпитафия павшим при Фермопилах спартанцам:

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне,

Что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли.

Вспоминая этот принцип, мы, спустя два тысячелетия, можем только пожалеть, что разделяла его на этой земле всего лишь горстка спартанцев, верных жестоким аристократическим законам своей маленькой страны и что ему никогда еще не удавалось стать началом, определяющим отношение всего человечества к чистым законам человечности. Сам по себе этот принцип — самый возвышенный из всех, какие могут придумать и осуществить люди ради своей свободы и счастья»[78].

В связи с восстаниями греков против турецкого господства среди сочувствующих европейцев стала обычной идентификация повстанцев со спартанцами. Со времени же греческой освободительной войны 1821 г. тема Леонида и Фермопил уже активно разрабатывалась как в поэзии, так и в драме.

Однако в конце XIX в., особенно в работах немецких ученых, делаются попытки пересмотреть многовековую традицию, идеализирующую царя Леонида. Так, Карл Юлиус Белох в своей «Греческой истории» выступает против чрезмерного подчеркивания роли отдельной личности в истории. Среди тех, кто подвергся его острой критике, был и царь Леонид. Белох упрекает Леонида в том, что тот «не действовал с необходимой осторожностью, переоценил прочность своего положения и не принял в расчет возможность обходного маневра противника». Белох признает, что как солдат Леонид выполнил свой долг. Однако, по его мнению, «блеск особого героизма, которым озарено имя Леонида, не совсем заслужен и обязан не столько самому Леониду, сколько обстоятельствам, при которых тот погиб»[79].

В другой своей работе «Легенда о Леониде», опубликованной параллельно с «Греческой историей», Белох высказывается еще яснее. По его словам, «катастрофа у Фермопил принесла грекам несомненную пользу, ибо избавила их от не способного главнокомандующего и освободила путь человеку, который в следующем году привел их к победе при Платеях»[80].

В период между двумя мировыми войнами, особенно среди германских антиковедов, усилился интерес к Спарте и наметился новый поворот в освещении Спарты и всего спартанского. Идеализация тоталитарного режима дорийской Спарты стала характерна для большинства германских ученых, даже таких крупных величин, как Гельмут Берве и Томае Леншау. Так, по мнению Г. Берве, одного из ведущих антиковедов Германии[81], спартанский космос «произрастал из вечных глубин народной души». Ни один законодатель не мог бы придать «спартанскому духу ту великолепную застывшую форму, которую он пронесет через столетия. Это — работа времени»[82]. Что касается событий у Фермопил, то, по мнению Берве, героизм трехсот спартанцев во главе с Леонидом состоял в том, «что они, находясь далеко от родины, в месте, куда их поставил приказ, стояли насмерть по единственной причине — таков был приказ». И вот его окончательная оценка гибели Леонида и его отряда: «Как величие, так и влияние поступка было именно в его бессмысленности»[83].

Идеи Г. Берве широко использовались в пропагандистских целях лидерами национал-социализма. Вспомним, например, заклинания Геринга, обращенные к немецким солдатам во время решающих боев за Сталинград. Он призывал их сражаться так же храбро и самоотверженно, как за два с половиной тысячелетия до них сражался царь Леонид со своими тремястами спартанцами. Сам Г. Берве за несколько дней до капитуляции Германии прочитал в Мюнхене доклад на тему «Спарта».

В послевоенный период появилось немало специальных исследований, в которых рассматриваются спорные вопросы, связанные с данной проблематикой[84]. Не пропал интерес к сюжетам, связанным с Фермопильским сражением, и в новейшей историографии.

Первое военное столкновение Запада и Востока, определившее на многие века путь развития европейской цивилизации, произошло в начале V в. Греческим государствам во главе с Афинами и Спартой удалось дать отпор армии Персидской державы. Если учесть совершенно несопоставимые финансовые и людские ресурсы противников, то победа эллинов в Греко-персидских войнах (500–449) кажется настоящим чудом. Вряд ли кто-либо, будучи в здравом уме, мог поверить, что эллины будут на равных сражаться с армией величайшей мировой державы, какой на тот момент была Персия. С момента образования Персидского государства в середине VI в. в его состав вошли такие крупнейшие восточные царства, как Вавилон, Лидия, Египет. Конечно, персидский царь Дарий, начиная кампанию против греков, даже не мог себе представить, что с Элладой ему не удастся справиться так же легко, как это сделали его предшественники на троне Кир Старший и Камбиз с многочисленными государствами Востока. Но в Греции ему пришлось столкнуться с совершенно иным человеческим материалом.

Что касается греков, то только в ходе этого столкновения они осознали свое принципиальное отличие от людей Востока и начали противопоставлять себя всему остальному миру. Идея национального единства, не чуждая грекам архаического периода, теперь, в момент наивысшего напряжения сил, взяла верх над извечной обособленностью отдельных городов-государств.

В ходе Греко-персидских войн окончательно сложился образ варваров как людей ущербных и во многих отношениях уступающих грекам. Прежде тема варваров звучала в литературе с явно негативным подтекстом лишь изредка, но начиная с V в. пренебрежительное отношение к ним стало общим местом во многих литературных произведениях. На этот новый подход, спровоцированный, в конечном счете, победой греков в войне с персами, не раз обращали внимание исследователи. Так, по словам Э. Д. Фролова, «у писателей собственно классического времени — афинских трагиков и Геродота — оппозиция эллины — варвары развернута в целую концепцию вечного радикального противостояния двух этнополитических комплексов: западного, эллинского, воодушевленного идеалами гражданской свободы, и восточного, варварского, исполненного деспотического или рабского начал… При этом укоренившееся представление о военно-политическом превосходстве эллинов над варварами не только демонстрируется (у тех же Эсхила и Геродота в описании решающих схваток греков с персами), но и развивается в телеологическую идею о естественной предназначенности варваров быть рабами у эллинов»[85].

Но победа в Греко-персидских войнах привела греков не только к осознанию своей национальной исключительности. Среди самих греков был выделен один народ, проявивший беспрецедентную отвагу в борьбе с персами. Этим народом были спартанцы. Их царь Леонид вместе со своим небольшим отрядом, защищая горный проход через Фермопилы, вступил в сражение с огромной персидской армией, прекрасно сознавая, что ни у кого из его воинов нет ни единого шанса остаться в живых. Подвиг царя Леонида и его отряда произвел огромное впечатление как на современников, так и на потомков. На этом примере воспитывались многие поколения греков. В глазах всей Эллады спартанцы стали восприниматься как особый народ, наделенный уникальными свойствами.

Репутация Спарты как самого удивительного и загадочного государства привела к появлению обширной литературы, посвященной спартанской тематике. Хотя сами спартанцы не занимались изящной словесностью, за пределами Спарты нашлось немало так называемых лаконофилов (поклонников Спарты), которые в своих произведениях выступали апологетами этого государства.

Так, первое дошедшее до нас произведение, специально посвященное Спарте, принадлежит Ксенофонту, писателю, чья судьба была теснейшим образом связана с этим государством. В трактате «Лакедемонская полития» Ксенофонт подробно описывает удивительную для прочих греков систему спартанского воспитания, благодаря которой в спартиатах успешно культивировалась такая важная, с точки зрения Ксенофонта, черта, как «гражданская добродетель» (Xen. Lac. pol. 10, 7).

Но и до Ксенофонта были писатели и поэты, которые хотя и не посвящали Спарте отдельных произведений, однако выделяли спартанцев из общей массы греков. Среди них главное место занимает Геродот. Именно он первым в своей «Истории» рассказал о подвиге царя Леонида и дал высочайшую оценку вкладу спартанцев в общую победу греков над персами. Прежде чем процитировать одно из самых ярких высказываний Геродота о Спарте, напомним, в каком контексте у «отца истории» прозвучала эта ставшая хрестоматийной оценка.

Во время похода персов на Грецию (480 г.) в ставке царя Ксеркса находился бывший спартанский царь Демарат, выступавший его советником по греческим делам. Ксеркс, уже находясь во Фракии, производит смотр своей огромной армии и гигантского флота. Не сомневаясь в своей победе, он тем не менее задает Демарату риторический вопрос, верит ли тот, что греки способны оказать ему сопротивление. Демарат в свою очередь спрашивает, хочет ли царь услышать правду.

Получив утвердительный ответ, он говорит: «Я воздаю, конечно, хвалу всем эллинам, живущим в дорийских областях. Однако то, что я хочу теперь тебе поведать, относится не ко всем им, но только к лакедемонянам. Прежде всего они никогда не примут твоих условий, которые несут Элладе рабство. Затем они будут сражаться с тобой, даже если все прочие эллины перейдут на твою сторону. Что же до их численности, то не спрашивай, сколько у них боеспособных воинов. Ведь если их выйдет в поход только тысяча или около того, то все равно они будут сражаться!» (VII, 102).

Не случайно Геродот вкладывает эти слова в уста именно Демарата. Тем самым он убеждает своих читателей в их бесспорной объективности. Ведь апологию своим бывшим согражданам произносит смертельно обиженный на спартанские власти человек, незаконно лишенный царской власти и вынужденный уйти в изгнание. Этой краткой репликой Демарат как бы предвосхищает грядущее событие — сражение у Фермопил и подвиг царя Леонида.

Сам Леонид и триста его воинов во многом благодаря рассказу Геродота становятся знаковыми фигурами. Они повели себя так, как предписывали спартанские установления. Своим поведением при Фермопилах спартанцы доказали замечательную эффективность законов Ликурга. Созданная еще в эпоху ранней архаики (начало VIII в.) уникальная общественнополитическая система, превратившая всех граждан в воинов, а Спарту — в военный лагерь, тут полностью оправдала себя. Как замечает Арнольд Тойнби, «Ликургова система во всех своих проявлениях была направлена только к одной цели; и эта цель была Спартой достигнута. При Ликурговой системе спартанская тяжелая пехота была лучшей пехотой эллинского мира… Почти два столетия эллинский мир боялся встречи с лакедемонской армией в открытом сражении. Тренированность и моральный дух лакедемонян были неподражаемы…»[86].

Прежде чем перейти к рассмотрению сражения при Фермопилах, напомним основные события Греко-персидских войн.

К концу VI в. определились непримиримые противоречия между динамично развивающейся и стремящейся к безудержной экспансии Персидской империей и миром греческих полисов. Персия стремилась стать единственной сверхдержавой, и никакой многополярный или даже биполярный политический мир ее не устраивал. Казалось, ее претензии на мировое лидерство были вполне обоснованны. За очень короткий исторический срок — с момента образования Персидского царства в середине VI в. и до 30–20-х гг. того же века — Персия превратилась в самое могущественное государство как в экономическом, так и в политическом отношениях. В ее состав вошли огромные территории, включавшие в себя Вавилон, Лидию, Египет… После покорения Лидии частью Персидской империи стали и греческие города на побережье Малой Азии.

Прелюдией к военному противостоянию Персии и Эллады стало антиперсидское выступление греков Малой Азии, начавшееся в 500 г. и получившее название Ионийского восстания. Попытки восставших получить помощь от своих сородичей в Балканской Греции оказались почти безрезультатными. Спарта, бывшая в тот момент самым сильным в военном отношении греческим государством и главой Пелопоннесского союза, наотрез отказалась участвовать в этой опасной, с ее точки зрения, авантюре. На призыв Милета, ставшего центром восстания, откликнулись только Афины и Эретрия, заинтересованные в торговле с Востоком и связанные тесными узами с ионийскими городами. Но посланные ими корабли — соответственно 20 и 5 — не могли радикально переломить ситуации. В 494 г. восстание было подавлено. Больше всех пострадал центр восстания Милет. Город был полностью разграблен, а его жители частью перебиты, частью переселены на Восток. Больше Милет в своем прежнем виде никогда не возродится.

В дальнейшем Спарту не раз обвиняли и в отсутствии патриотизма, и в предательстве дела восточных эллинов. Но суд потомков вряд ли был справедливым. Геродот, прекрасно знавший все перипетии Ионийского восстания, полностью оправдывает поведение Спарты. Позицию же Афин он, наоборот, считает весьма неразумной и недальновидной, ибо их двадцать кораблей, посланные в Малую Азию, не могли принести реальной пользы, но зато в дальнейшем послужили прекрасным поводом для нападения персов на материковую Грецию. По этому поводу Геродот заявляет: «А эти корабли стали началом всех бед для эллинов и варваров» (V, 97).

Персы после подавления Ионийского восстания уже были готовы начать экспансию на Запад. Генеральная репетиция в Ионии показала, что обособленность отдельных полисов создает чрезвычайно удобные условия для завоевания всей Греции. Дальнейшие события не раз подтверждали верность этого положения.

Вскоре после подавления Ионийского восстания — в 492 г. — была организована первая военная экспедиция уже против материковой Греции. Но судьба оказалась на стороне греков. Персидский флот, огибая мыс Афон, попал в сильную бурю и понес такой урон, что Мардоний, племянник и зять царя Дария I (годы его правления 522–486), стоявший во главе экспедиции, счел за благо вернуться в Азию (Her. VI, 44). Греки, таким образом, получили передышку в два года. За эти два года определилась возможная расстановка сил. Далеко не все греческие полисы были готовы дать отпор персам. Настроения во многих городах, расположенных в Северной и Средней Греции, а также на островах были пораженческими. Судьба Милета и бесспорная мощь восточного соседа были самыми вескими аргументами в пользу отказа от какого-либо сопротивления. Даже Дельфы, самый авторитетный и уважаемый религиозный центр в Элладе, проявляли сдержанность и не спешили возглавить греческое сопротивление. Только Афины и Спарта открыто продемонстрировали свою решимость сражаться с персами, причем сделали это таким образом, что полностью отрезали себе путь к отступлению. В обоих городах казнили послов Дария, прибывших с требованием «дать землю и воду царю», то есть признать верховную власть Персии (Her. VII, 133).

В 490 г. персами был предпринят новый поход против Греции. По пути в Балканскую Грецию персидский флот высадился на остров Эвбею для того, чтобы наказать Эретрию, пославшую корабли на помощь ионийским грекам. Взяв город, персы его разграбили, а всех жителей обратили в рабство (Her. VI, 101). Это был наглядный урок для прочих греков, собирающихся сопротивляться.

От Эвбеи персидский флот поплыл к Аттике и пристал к берегу у Марафонской равнины. Здесь состоялось первое сражение Греко-персидских войн. Оно стало величайшим событием не только греческой, но и европейской истории. Победа греков при Марафоне качнула исторический маятник в сторону Запада.

Если рассматривать соотношение сил, то ничто, казалось бы, не предвещало афинянам победу. Им никто из греков не оказал помощь. Даже спартанцы, на словах пообещавшие помочь, на деле проявили такую медлительность, что оказались на поле сражения уже после его окончания (Her. VI, 120). Исключение составил только небольшой отряд пограничного с Аттикой беотийского городка Платей.

И тем не менее, несмотря на явное численное превосходство и на наличие у персов первоклассной конницы, они потерпели поражение. Конечно, это можно объяснить многими факторами. Во-первых, у афинян был превосходный командующий — Мильтиад, прекрасно знающий военную организацию и тактику персов. Во-вторых, был выбран подходящий момент для сражения, когда вся персидская конница находилась на кораблях. В-третьих, удачным оказался тактический план сражения. И, наконец, в техническом отношении вооружение греческих гоплитов намного превосходило вооружение персов. Но самым главным был все же высокий моральный дух афинян. Этот фактор часто оказывается намного важнее всех прочих составляющих победы.

По данным Геродота, в Марафонском сражении погибли 192 афинянина и 6400 персов (VI, 117). Для Греции победа при Марафоне стала эпохальным событием. Оказалось, что над персами можно взять верх. Рухнул, таким образом, полувековой миф о непобедимости персидской армии. К непосредственным результатам Марафона можно отнести значительное ослабление пораженческих настроений среди греков и, наоборот, усиление тенденций к объединению греческих государств ради совместного противостояния персам. Афиняне талантливо обыграли эту победу. На месте Марафонского сражения появился памятник с соответствующими надписями, а несколько позднее в Пестройстое, находящейся уже в самих Афинах, знаменитый живописец Полигнот изобразил сцены Марафонского сражения. Памятные дары были отправлены и за пределы Афин — в Дельфы и Олимпию, где находились наиболее уважаемые общегреческие святилища.

Судьба, по-видимому, благоволила грекам. Они получили от персов самый ценный дар, на какой только могли рассчитывать, — десятилетнюю передышку. Сразу после Марафонского сражения резко осложнилась политическая обстановка в самой Персии. Волнения в Египте и Вавилонии, дворцовые интриги, связанные с престолонаследием, вынудили персидского царя отказаться от немедленного реванша. Это дало всей Греции и, в частности, Афинам шанс подготовиться к будущей войне. А что такая война неизбежна, многие в Элладе прекрасно понимали. Недаром Фемистокл, один из самых прозорливых и талантливых афинских политиков, сумел провести спасительное для Афин и всей Греции решение о строительстве военно-морского флота. В 483 г. он убедил народное собрание использовать доходы от Лаврийских серебряных рудников исключительно на постройку военных судов (Her. VII, 143–144). В результате к моменту следующего персидского нашествия Афины уже обладали флотом, способным противостоять вражеской армаде.

Спасительная для Греции передышка закончилась в 480 г. К этому моменту ситуация в Персии стабилизировалась. Сатрапии были усмирены, а новый царь Ксеркс (годы правления 486–464), сменивший на престоле умершего в 486 г. Дария, энергично стал готовиться к очередному походу против Греции. Кроме военных приготовлений, персидская сторона прибегла и к дипломатическому давлению на отдельные греческие полисы. И вновь обнаружилось, что далеко не все греки готовы к сопротивлению (Her. VII, 132). Так, Фессалия и Аргос изъявили покорность, и даже самый авторитетный у греков Дельфийский оракул пророчил им поражение. Во многих полисах образовались сильные проперсидские партии, изнутри разлагавшие гражданский коллектив и внушавшие своим согражданам пораженческие настроения. Наибольшую опасность для антиперсидской коалиции представляла подобная партия в Фивах, ближайшем соседе Афин.

Опасную для греков ситуацию разброда и шатания опять переломили Афины. Об их роли говорит Геродот: «Если бы афиняне в страхе перед грозной опасностью покинули свой город или, даже не покидая его, сдались Ксерксу, то никто [из эллинов] не посмел бы оказать сопротивление персам на море… Потому-то не погрешишь против истины, назвав афинян спасителями Эллады. Ибо ход событий зависел исключительно от того, на чью сторону склонятся афиняне. Но так как афиняне выбрали свободу Эллады, то они вселили мужество к сопротивлению всем остальным эллинам…» (VII, 139). Выдающаяся роль Афин в деле спасения Эллады ни в античной, ни в современной историографии не оспаривается.

Не таков взгляд на участие Спарты в этой войне. Эта первенствующая в военном отношении держава далеко не сразу включилась в общеэллинское дело. Только когда ее государственные мужи поняли, что война одинаково грозит всем грекам, они наконец решили принять активное участие в военной кампании.

В 481 г. на Коринфском конгрессе, созванном по инициативе Спарты и Афин, был создан общеэллинский оборонительный союз. На Истме, перешейке, соединяющем Пелопоннес со Средней Грецией, должны были заседать посланцы государств — членов союза, так называмые пробулы. Впервые пробулы собрались на Истме осенью 481 г., когда Ксеркс с войсками уже находился в Сардах (Her. VII, 145; 172; Diod. XI, 1,1). Здесь в святилище Посейдона и был заключен союзный договор, направленный против персов и тех греческих городов, которые добровольно выступили на их стороне. Гегемоном союза большинством голосов была признана Спарта (VII, 148–149; 158–162). Стоит заметить, что гегемония перешла к Спарте не автоматически, но в результате дебатов и последующего голосования.

Афинские лидеры, принимавшие участие в создании панэллинского союза и согласившиеся с гегемонией Спарты, проявили политическую мудрость, смирив свою гордыню ради общего дела. Неплохо зная особенности спартанского национального характера — упрямство, высокомерие и слабую способность к компромиссам, — афиняне согласились передать им верховное командование как сухопутными силами, так и флотом. В тот момент это было спасительное решение. Ведь Спарта возглавляла Пелопоннесскую лигу, военный союз, куда входила большая часть государств Южной Греции.

Когда пришло известие о приближении персов, союзники приняли решение встретить их на севере Греции, на границе Фессалии и Македонии. Здесь, в Темпейском ущелье, была удобная позиция, чтобы преградить путь противнику. Но вскоре от этого плана пришлось отказаться: слишком ненадежными были фессалийские общины, а Македония проявляла самые дружеские чувства к персам.

Вторым эшелоном обороны был важный стратегический пункт на границе между Северной и Средней Грецией — Фермопильское ущелье, протянувшееся на семь километров между горным отрогом Каллидром и южным болотистым побережьем Малийского залива. Здесь у Фермопил[87] высокие горы очень близко подходили к морю, оставляя лишь узкий проход, ведущий из Фессалии в Локриду, который легко было защитить. В самом узком месте, по словам Геродота, могла проехать только одна телега (VII, 176). В Фермопильском ущелье находилась — правда, уже в то время полуразрушенная — стена с воротами, построенная некогда жителями Фокиды для защиты от набегов фессалийцев. Греки рассчитывали использовать остатки этих укреплений для своей обороны.

Одновременно с сухопутной операцией планировалась и морская. Союзный флот должен был блокировать пролив Эврип у Эвбеи, чтобы не дать персам возможности оказаться в тылу греков.

Первоначально к Фермопилам собирались послать только часть союзной армии, около 7000 человек, поскольку операция представлялась чисто оборонительной и не предполагала какого-либо генерального сражения. Из них тех, кто прибыл из Пелопоннеса с Леонидом, было 3100 человек. В состав этого пелопоннесского войска входил также спартанский отряд (Her. VII, 202–203). Он был удивительно мал-всего триста воинов. Но надо учесть, что эти триста все поголовно были спартанскими гражданами, то есть самым ценным человеческим материалом в Спарте[88]. Более того, не исключено, что они были членами так называемого корпуса «всадников» — элитарного отряда, исполняющего роль свиты при царе во время военных операций[89].

Корпус «всадников», куда выбирались самые способные юноши, был резервом для пополнения политической и военной элиты. Сюда на конкурсной основе попадали те молодые спартиаты, которые уже сумели проявить себя (Plut. Lyc. 25, 6). Служба в корпусе была важным шагом в военно-политической карьере. Несмотря на свое название, к спартанской коннице этот отряд не имел никакого отношения. Название сохранилось еще от тех стародавних времен, когда ядро войска составляла аристократическая конница. Во время военных действий корпус «всадников» сражался рядом с царем. Этот отряд, чья численность была неизменной и составляла триста человек (то же самое число фигурирует и в других источниках), в отличие от обычной армии никогда не распускался. Как отряд быстрого реагирования он в основном действовал внутри Спарты и исполнял функции полицейского подразделения, но при необходимости очень быстро мог быть мобилизован и направлен на фронт.

Геродот включает 300 спартанцев[90] в состав сборного пелопоннесского отряда в 3100 человек. Кроме них, в это число входило «1000 тегейцев и мантинейцев (по 500 тех и других); далее, 120 человек из Орхомена в Аркадии и 1000 — из остальной Аркадии. Столько было аркадцев. Затем из Коринфа 400, из Флиунта 200, и 80 — из Микен. Эти люди прибыли из Пелопоннеса» (VII, 202). Несоответствие численности отдельных отрядов величине и возможностям отдельных общин — бесспорное свидетельство того, что каждый член ан-типерсидской коалиции послал в армию Леонида столько воинов, сколько посчитал нужным.

Что удивляет в этом списке Геродота, так это отсутствие отряда лаконских периеков[91]. Последние, как правило, участвовали во всех военных предприятиях Спарты и составляли обязательный элемент спартанской армии. Но в отличие от Геродота о периеках в армии Леонида упоминает Диодор. По его словам, «лакедемонян было одна тысяча человек, и вместе с ними триста спартиатов, других же эллинов, которые вместе с этими отправились к Фермопилам, насчитывалось три тысячи» (XI, 4, 5)[92]. Отсутствие у Геродота упоминания о лаконском отряде периеков американский исследователь Майкл Флауер объясняет следующим образом: «Геродот не стал упоминать отряд периеков просто потому, что последний не остался погибать вместе с тремястами спартанцами»[93]. Это вполне вероятное объяснение. Сообщение Диодора о наличии в отряде Леонида тысячи лаконских периеков находит свое подтверждение и у Исократа, в речах которого также фигурирует тысяча лакедемонян (Panegyr. 90; Archidam. 99). Скорее всего отряд Леонида действительно был сборным: большая часть отряда состояла из лаконских периеков, а меньшая — непосредственно из спартанских граждан[94].

Предполагалось, что небольшой отряд Леонида — это только передовая группировка, за которой последует основная спартанская армия. Но этого так и не случилось. Несмотря на просьбы Леонида о помощи, спартанские власти не спешили отправить к нему новые воинские контингенты. Причина, возможно, кроется в том, что вооруженные силы Спарты управлялись несколькими политическими структурами, которые даже в критической ситуации не всегда могли быстро договориться между собой[95]. Кроме того, исключительное даже для греков благочестие спартанцев заставляло их неукоснительно исполнять все предписания богов. В результате любые неблагоприятные знамения могли стать причиной задержки войска[96].

Так как общеэллинскую коалицию возглавляли спартанцы, то вполне естественно, что царь Леонид выполнял обязанности главнокомандующего союзной армией, направленной к Фермопилам. Позиция у Фермопил, казалось бы, давала возможность организовать длительную оборону и надолго задержать здесь врага. Насколько нам известно, в древние времена этот проход никогда не брался силой с помощью лобовой атаки. Но опасность заключалась в том, что, кроме этого прохода, идущего непосредственно через Фермопильское ущелье, была по крайней мере еще одна горная тропа, которая в обход Фермопил также вела на юг. Ею пользовались местные жители, и, возможно, о ней также знала персидская разведка.

Прежде чем обратиться к источникам и посмотреть, что древние рассказывают нам о Леониде и его поведении при Фермопилах, приведем немногочисленные сведения о самом Леониде. Согласно традиции, Леонид принадлежал к царской семье Агиадов и был сыном царя Анаксандрида, правившего между 560 и 520 гг. Анаксандрид женился в первый раз на дочери своей сестры и произвел от нее Дориея, Леонида и Клеомброта. От брака со своей второй супругой, дочерью Принетада, появился позднее будущий царь Клеомен I (Her. V, 39–41; Paus. III, 3, 9). Леонид был женат на Горго, дочери своего сводного брата Клеомена I, и имел от нее сына Плистарха (Her. V, 41, 48; VII, 205; IX, 10). После смерти Клеомена I, около 487 г., Леонид принял на себя правление, и через семь лет, в 480 г., при защите Фермопил он героически погиб. Вскоре после гибели Леонида прервался и его род. Его единственный сын Плистарх родился в 480 г., то есть в год смерти своего отца, а умер, едва достигнув совершеннолетия, около 459 г. (Diod. XIII, 75; Paus. III, 5, 1). Детей после себя Плистарх не оставил.

Таким образом, единственное деяние, благодаря которому Леонид вошел в историю, это его подвиг при Фермопилах. Его совершил уже не молодой человек. Хотя точная дата рождения Леонида нам неизвестна, но скорее всего он родился в двадцатых годах VI в. (его отец Анаксандрид умер около 520 г.), так что в 480 г. ему могло быть 40–45 лет.

Почти всем нашим сведениям о Леониде мы обязаны Геродоту. Для «отца истории» Леонид — один из главных героев Греко-персидских войн. Геродот отзывается о нем как о полководце, «особенно достойном восхищения», и перечисляет поименно всех его предков вплоть до Геракла (VII, 204)[97]. Сообщает Геродот и об обстоятельствах, при которых Леонид стал царем: «У Леонида было два старших брата — Клеомен и Дорией, и поэтому он отбросил мысль стать царем. Однако Клеомен скончался, не оставив наследников мужского пола, а Дориея также не было уже в живых… Так-то Леонид вступил на престол…» (VII, 205).

После этой краткой реплики Геродот приступает к описанию событий, связанных с Фермопильской кампанией. По-видимому, Леонид изначально был готов к самому неблагоприятному для себя и своих воинов исходу. Недаром он набрал свой отряд только из тех спартанских граждан, которые уже имели детей (VII, 205). Эта предусмотрительность Леонида вполне обоснованна — в 80-е годы V в. уже начала раскручиваться та спираль, которая в конце концов привела Спарту к демографическому коллапсу[98].

Сравнительную малочисленность спартанцев в войске Леонида Геродот объясняет тем, что это был только передовой отряд, за которым должна была последовать вся спартанская армия. Но зачем же вообще нужно было посылать столь незначительные силы, которые априори не могли оказать серьезного сопротивления многотысячной армии персов? По словам Геродота, поспешная отправка отряда во главе с Леонидом была частью пропагандистской кампании: «Спартанцы выслали его вперед для того, чтобы остальные союзники видели это и также выступили в поход и не перешли на сторону мидян, заметив, что сами спартанцы медлят» (VII, 206). В этот момент, когда вся Греция замерла в ужасе перед гигантской армией персов, очевидным и единственно правильным решением было охранять Фермопильский проход, что требовало небольшой армии гоплитов. Но и спартанские власти, отправив отряд Леонида, не спешили с дальнейшими шагами. Оправданием для промедления с посылкой основных контингентов были стандартные отговорки: сами спартанцы ссылались на необходимость провести торжества в честь Аполлона Карнейского, а все прочие греки хотели дождаться окончания Олимпийских игр[99].

В результате Леонид оказался во главе сравнительно небольшого войска. К нему уже близ Фермопил присоединилось несколько отрядов из Средней Греции: опунтские локры, фокидяне и малейцы, всего около 3 тысяч. Таким образом, общее количество воинов Леонида достигло 7 тысяч. Этой армии было вполне достаточно, чтобы удерживать проход, имеющий два метра в ширину у своего западного входа и почти такой же узкий в том месте, где находилась древняя фокидская оборонительная стена, составляющая дополнительную защиту.

Геродот рассказывает о тяжелой обстановке, которая сложилась в лагере греков, и охватившей их панике, когда они узнали о приближении огромной армии Ксеркса. «Между тем, лишь только персидский царь подошел к проходу, на эллинов напал страх, и они стали держать совет об отступлении. Все пелопоннесские города предложили возвратиться в Пелопоннес и охранять Истм. Фокидяне и локры пришли в негодование от такого предложения, и потому Леонид принял решение оставаться там и послать вестников в города с просьбой о помощи, так как у них слишком мало войска, чтобы отразить нападение мидийских полчищ» (VII, 207).

Желающие сражаться или, наоборот, отступать разделились по географическому принципу. Греки Пелопоннеса были готовы покинуть свои позиции и защищать только Пелопоннес, а отряды из Средней Греции, фокидяне и локры, естественно, были заинтересованы в том, чтобы остановить персов у Фермопил, то есть на границе Средней и Северной Греции. Каждый из пришедших отрядов имел своих командиров, которые отвечали только за свой национальный контингент и могли принимать сепаратные решения, не считаясь с мнением остальных. Леонид оказался в тяжелой ситуации. И он принял единственно возможное для спартанского царя решение: сражаться, не имея шансов выжить.

Геродот как настоящий романист, рассказав о положении греков при Фермопилах, переносится в лагерь персов. Он передает беседу, которая состоялась между Ксерксом и его военным советником Демаратом, бывшим спартанским царем. И несмотря на глубокую обиду и горечь, которую Демарат испытывал к своему отечеству, он тем не менее дает блестящую характеристику спартанцам как лучшим воинам Эллады. Речь Демарата, произнесенная в ставке персов, стала апологией Спарте и спартанцам. И не так уж важно, передает ли Геродот подлинные слова Демарата или вся речь спартанского изгнанника — это конструкция самого Геродота. Важно другое: Геродот, включив речь Демарата в свою «Историю», тем самым поставил спартанцев на недосягаемую высоту. Никто до Геродота не оценивал так высоко военную мощь и моральный дух спартанских граждан. Приведем слова Демарата, обращенные к Ксерксу:

«Ведь я уже раньше, царь, когда ты еще собирался в поход на Элладу, рассказывал тебе об этих людях. Но ты поднял меня на смех, когда я тебя предупреждал, каков, по-моему, будет исход этого предприятия. Ведь для меня, царь, говорить правду наперекор тебе — самая трудная задача. Но все же выслушай меня теперь. Эти люди пришли сюда сражаться с нами за этот проход, и они готовятся к битве. Таков у них обычай: всякий раз, как они идут на смертный бой, они украшают себе головы. Знай же, царь, если ты одолеешь этих людей и тех, кто остался в Спарте, то уже ни один народ на свете не дерзнет поднять на тебя руку. Ныне ты идешь войной на самый прославленный царский род и на самых доблестных мужей в Элладе» (VII, 209).

Но эти слова не убедили Ксеркса. Персидский царь, надеясь на благоразумие Леонида, не сразу начал военные действия, дав ему четыре дня на размышления. С точки зрения царя, нежелание греков отступать объяснялось исключительно их «наглым безрассудством». На пятый день против армии Леонида были посланы наиболее боеспособные после самих персов отряды мидян и киссиев «с приказанием взять их живыми и привести пред его очи». Однако, несмотря на то, что схватка длилась целый день, греки отбили все атаки противника. И, как пишет Геродот, к концу дня «всем стало ясно, и в особенности самому царю, что людей у персов много, а мужей [среди них] мало» (VII, 210).

На следующий день против Леонида были посланы лучшие отряды, состоящие исключительно из самих персов. Это были так называемые «бессмертные» — цвет персидской армии — во главе с их начальником Гидарном. Но и они не добились успеха, поскольку не смогли развернуться в узком ущелье, а копья их были короче, чем у эллинов. Грекам удалось отбить все их атаки. По словам Геродота, в рукопашном бою греческие гоплиты наносили огромный урон персам. Они демонстрировали и лучшую выучку, и лучшее вооружение. Столь же успешно сражались греки и на третий день (VII, 211–212).

Для Ксеркса подобное развитие событий было полной неожиданностью. Царь не знал, что делать дальше. И тут объявился предатель[100]. Геродот рассказывает, что в ставку персов пришел некий Эфиальт, малиец[101]. «Надеясь на великую царскую награду, он указал персам тропу, ведущую через гору в Фермопилы, и тем погубил бывших там эллинов» (VII, 213). Ксеркс, прекрасно знавший особенности военных действий в горах, немедленно послал туда свой самый лучший тяжеловооруженный отряд во главе с Гидарном, начальником телохранителей царя. Геродот не называет численности войска Гидарна, но ядром его, конечно, было 10 тысяч «бессмертных» (VII, 83). Согласно Диодору и Юстину, у Гидарна было 20 тысяч солдат (Diod. XI, 8, 5; Justin. II, 11, 5). Отборный отряд персов двинулся по Анопее, тяжелой и опасной горной тропе, ведущей в тыл греческой армии. Персы шли по этой окружной дороге всю ночь и на рассвете, оказавшись на вершине горы, внизу увидели небольшой гарнизон греков. Гидарн успокоился только тогда, когда Эфиальт его заверил, что это не спартанский отряд, а фокидский. Отряд фокидян[102], заранее посланный Леонидом охранять выход со стороны обходной дороги, заметил персов слишком поздно и, не оказав никакого сопротивления, разбежался. По словам Геродота, фокидяне «под градом стрел тотчас же бежали на вершину горы… и уже приготовились к смерти». Но Гидарн не стал преследовать бежавших фокидян и поспешно начал спуск (VII, 215–218).

Далее Геродот рассказывает о том впечатлении, которое оказала на греков весть о приближении персов с той стороны, где их никто не ждал. Было немедленно собрано совещание союзников. На нем только Леонид заявил о своем твердом намерении защищать Фермопилы, несмотря на реальную опасность быть окруженным и уничтоженным. Свое решение он аргументировал тем, что «ему самому и его спартанцам не подобает… покидать место, на защиту которого их как раз и послали». Таким образом, царь Леонид принял решение сражаться и погибнуть, следуя закону своей страны и исполняя воинский долг. Остальные союзники за редким исключением склонялись к тому, чтобы уйти, пока не поздно. Геродот утверждает, что Леонид не только не препятствовал их уходу, но, наоборот, сам «отослал союзников, чтобы спасти их от гибели» (VII, 219–220).

О мотивах решения Леонида историки много спорили еще в древности, и в современной литературе эти споры продолжаются. Так, например, Эндрю Бэрн, профессор университета в Глазго, считает, что у Леонида просто не было другого выхода, как только остаться и дать возможность остальным грекам безопасно отступить. Ведь он, будучи опытным военачальником, прекрасно понимал, что, не встретив никакого сопротивления, персидская конница легко бы смяла и уничтожила всех греков[103].

Мы полагаем, что ситуация, описанная Геродотом (VII, 219), заслуживает доверия, но, как верно замечает В. М. Строгецкий, в постгеродотовской традиции она была сильно приукрашена как драматургами, так и историками риторического направления[104]. Так, например, Диодор, следуя Эфору, историку, принадлежавшему к риторической школе Исократа, опускает замечание Геродота об охватившей эллинское войско панике, когда они увидели, как велика армия персов (Her. VII, 207). По-видимому, Эфору, историку IV в. и ученику Исократа, казалось невозможным изображать героев Фермопил охваченными паникой. У Диодора Леонид больший патриот, чем у Геродота. Согласно Диодору, еще находясь в Спарте, царь принял твердое решение умереть за свободу Греции и тем самым прославить свою родину: «Хотя эфоры убеждали его (Леонида. — Л. IL), что слишком небольшой отряд ведет против столь большого числа персов, и заставляли взять больше воинов, он ответил им на тайном заседании, что этого количества воинов действительно немного для того, чтобы помешать варварам овладеть проходами, однако для дела, ради которого они теперь идут, их достаточно много… Так как ответ казался загадочным и неясным, его спросили: разве он намеревается вести воинов на какое-либо ничтожное дело. Леонид ответил, что формально он ведет воинов для защиты проходов, на деле же, чтобы умереть за общую свободу эллинов» (Diod. XI, 4, 3–4).

В поздней античной историографии образ Леонида окончательно приобретет черты, присущие идеальному герою, рыцарю без страха и упрека (см. например: Plut. Apopht. Lac. 225 а 3–4; De Herod, malign. 32; Justin. II, 11, 9; Aelian. Var. hist. III, 25). Но поздняя традиция только усилила и несколько приукрасила те факты, которые были в действительности. Именно в рассматриваемый период — первую половину V в. — для спартанцев была характерна готовность выполнить любой приказ, даже смертельно опасный, ради спасения отечества. Вспомним, например, двух спартанцев Сперхия и Булиса, которые, по словам Геродота, «добровольно вызвались понести наказание от Ксеркса за умерщвление в Спарте глашатаев Дария. Так спартанцы отослали этих людей в Мидийскую землю на смерть» (VII, 134, 2).

Решение Леонида остаться и сражаться до последнего воина объясняется не только бесспорной личной отвагой спартанского царя и привычкой беспрекословно подчиняться государственной воле. Важная роль в этом решении, как нам кажется, принадлежит и религиозному фактору.

Как не раз уже отмечалось в научной литературе, спартанцы превосходили прочих греков своей богобоязненностью и уделяли оракулам внимания больше, чем граждане любого другого греческого государства. Античные источники свидетельствуют, что консультации с оракулами по делам, связанным с принятием политических решений, носили в Спарте более систематический характер, чем где-либо еще в Греции (см., например: Her. V, 65; VI, 66; Thuc. I, 103,1–3; 118, 3; Plut. Mor. 191b; 209a)[105]. По словам Геродота, «веление божества они считали важнее долга к смертным» (V, 63). Это благочестие в полной мере распространялось и на царей.

Согласно Геродоту, Леонид знал, что ему предстоит, ибо еще в самом начале Греко-персидских войн спартанцы обратились в Дельфы с вопросом о будущей войне, и Пифия им ответила, что «или Лакедемон будет разрушен варварами, или их царь погибнет» (Her. VII, 220; Justin. Il, 11, 8). Геродот, бесспорно, имевший в своем распоряжении сборники дельфийских оракулов, приводит стихотворный текст данного спартанцам прорицания:

Ныне же вам изреку, о жители Спарты обширной:

Либо великий и славный ваш град чрез мужей-персеидов

Будет повергнут во прах, а не то — из Гераклова рода

Слезы о смерти царя пролиет Лакедемона область…

(VII, 220)

В отличие от большинства весьма трудных для интерпретации дельфийских оракулов[106] этот предельно ясен. Назван враг, способный уничтожить Спарту, и обозначена цена за спасение — гибель царя. Естественно, что Леонид, в чьи обязанности как верховного жреца входило заведование сношениями своего государства с Дельфами и хранение у себя записей ответов оракула, прекрасно знал это сравнительно недавнее прорицание[107]. Геродот утверждает, что царь сам отпустил союзников именно потому, что свято верил в предсказание Аполлона. Как разумный военачальник он не хотел допустить бессмысленной гибели всей собравшейся у Фермопил союзной армии, а как благочестивый и богобоязненный спартанец он готов был погибнуть вместе со своим отрядом во исполнение воли Аполлона. Приведем рассуждения Геродота относительно побудительных мотивов Леонида: «А сам он считал постыдным отступать. Если, думал Леонид, он там останется, то его ожидает бессмертная слава, и счастье Спарты не будет омрачено… А так как он желал стяжать славу только одним спартанцам, то, по-моему, вероятнее, что царь сам отпустил союзников, а не они покинули его из-за разногласий, нарушив военную дисциплину» (VII, 220).

Из всех союзников с Леонидом остались только два отряда, из Фив и Феспий. Что касается фиванцев, то, по словам Геродота, Леонид оставил их при себе как заложников (VII, 222)[108]. Такое отношение к фиванцам вполне понятно. Их проперсидские настроения были хорошо известны. Как утверждает Геродот, «вся Беотия была на стороне персов» (VIII, 34)[109]. В такой ситуации Леонид мог опасаться, что фиванцы, покинув греческий лагерь, немедленно перейдут на сторону персов. Рассказывая о поведении фиванского отряда в бою, Геродот еще раз указывает на мотивы их присутствия в армии Леонида: «Увидев, что персы берут верх и теснят отряд Леонида к холму, фиванцы отделились от лакедемонян и, простирая руки, пошли навстречу врагу. Фиванцы заявляли — и это была сущая правда, — что они всецело на стороне персов и с самого начала дали царю землю и воду, а в Фермопилы они пришли только по принуждению и невиновны в уроне, нанесенном царю» (VII, 233). Большинство фиванцев вместе с их командиром Леонтиадом по приказу Ксеркса были заклеймены царским клеймом. Так обычно поступали персы только с беглыми рабами. Некоторые историки считают сообщение Геродота о клеймении фиванцев «злобным рассказом», не соответствующим действительности[110]. Но следует заметить, что в глазах Ксеркса фиванцы, выступившие с оружием против персов, действительно могли рассматриваться как мятежники и беглые рабы.

Единственный отряд, который добровольно захотел остаться с Леонидом, — это отряд из старинного беотийского города Феспии. Подобное решение феспийцев, возможно, объясняется тем противостоянием, которое было характерно для Фив и Феспий на протяжении длительного периода греческой истории[111].

После того как все союзные контингенты покинули Фермопилы и в лагере остался только Леонид с тремя сотнями спартанцев и отрядом из 700 феспийцев, наступил последний этап сражения. Описание финальных сцен сражения.

Подвиг царя Леонида и трехсот спартанцев при Фермопилах, несмотря на их краткость и малую детализацию[112], исполнено внутренней энергии. Геродот с большим подъемом рассказывает о первых успехах спартанцев и феспийцев, подчеркивая неравенство сил и огромную разницу в потерях персов и греков. Он настолько увлечен своей задачей — изобразить подвиг Леонида и его отряда как можно колоритнее и убедить читателей в бесспорном превосходстве эллинского духа свободы над рабской психологией варваров, что вольно или невольно допускает характерные для романтического изложения преувеличения. Персы у него гибнут тысячами, а дух их поднимают своеобразные «заградительные отряды» — начальники с бичами в руках. Именно отсюда происходит расхожее представление о том, что персы могли воевать только под ударами бичей. Уверенность Европы в моральном превосходстве греков над варварами, а в более широком контексте — европейцев над восточными народами — берет свое начало, как нам кажется, с описания Фермопильского сражения у Геродота:

«Наконец полчища Ксеркса стали подходить. Эллины же во главе с Леонидом, идя на смертный бой, продвигались теперь гораздо дальше в то место, где проход расширяется. Ибо в прошлые дни часть спартанцев защищала стену, между тем как другие бились с врагом в самой теснине, куда они всегда отступали. Теперь же эллины бросились врукопашную уже вне прохода, и в этой схватке варвары погибали тысячами. За рядами персов стояли начальники отрядов с бичами в руках и ударами бичей подгоняли воинов все вперед и вперед. Много врагов падало в море и там погибало, но гораздо больше было раздавлено своими же. На погибающих никто не обращал внимания. Эллины знали ведь о грозящей им верной смерти от руки врага, обошедшего гору. Поэтому-то они и проявили величайшую боевую доблесть и бились с варварами отчаянно и с безумной отвагой» (VII, 223).

Согласно Геродоту, спартанцы сражались столь яростно, что даже после того, как большинство из них сломали свои копья, они продолжали поражать персов мечами. В этой схватке вместе с Леонидом погибло много других знатных спартанцев. Геродот замечает, что он узнал имена всех трехсот спартанцев, павших в этом бою (VII, 224). Возможно, он видел надпись с именами погибших воинов в самой Спарте или познакомился с их списком в государственном архиве, где хранились наиболее важные документы, такие, например, как списки царей и эфоров. Геродот бывал в Спарте и имел возможность получать нужную ему информацию из первых рук, от своих друзей и гостеприимцев.

Кульминацией этого сражения, согласно Геродоту, стала борьба за тело Леонида. Геродот рассказывает о том редкостном упорстве, с которым оставшиеся в живых спартанцы бросились отбивать у противника тело своего царя: «За тело Леонида началась жаркая рукопашная схватка между персами и спартанцами, пока наконец отважные эллины не вырвали его из рук врагов (при этом они четыре раза обращали в бегство врага)» (VII, 225).

Как не раз уже отмечалось в современной научной литературе, эта борьба за тело Леонида очень напоминает борьбу троянцев и греков за тело Патрокла в «Илиаде»[113]. Как полагает М. Флауер, Геродот, говоря о многократных атаках спартанцев, мог сравнивать их доблесть с отчаянным мужеством ахейцев, сражавшихся за тело Патрокла. «Возможно, замечание Геродота о том, что греки четыре раза обращали в бегство врага, — это знак того, что, несмотря на свое поражение, они превзошли в мужестве ахейских героев, которые сражались под Троей. Это тем более важно, что спартанцы сражались в отсутствие самого Леонида и не имели Ахилла, чтобы помочь им»[114].

С подходом отряда Гидарна, зашедшего в тыл грекам, у них больше не оставалось никаких шансов на спасение. Уже после гибели Леонида последние защитники Фермопил предприняли единственно возможный в такой ситуации маневр — «отступили в теснину и, миновав стену, заняли позиции на холме… Здесь спартанцы защищались мечами, у кого они еще были, а затем руками и зубами, пока варвары не засыпали их градом стрел, причем одни, преследуя эллинов спереди, обрушили на них стену, а другие окружили со всех сторон» (Her. VII, 225). Так закончилось сражение при Фермопилах.

Диодор, следуя Эфору[115], приводит совершенно иную, более романтическую картину последнего сражения Леонида. У него бой происходит ночью в лагере персов, куда под покровом темноты проникли греки и, перебив огромное число врагов, ворвались в палатку персидского царя. Вот что об этом пишет Диодор: «Итак, они в соответствии с приказом сомкнутым строем еще ночью во главе с Леонидом напали на лагерь персов; варвары же в результате внезапного нападения и незнания в большом замешательстве беспорядочно выбегали из палаток и, полагая, что те, кто отправился вместе с трахинийцем (предателем Эфиальтом. — Л.П.), погибли и все эллинское войско обрушилось на них, были охвачены страхом. Поэтому-то многие были убиты воинами Леонида, а еще больше погибло скорее от своих, чем от врагов, из-за незнания обстановки. Ведь ночь не позволяла установить истину, а замешательство, охватившее войско, как и следует в этом случае, принесло ужасное кровопролитие; убивали друг друга, так как обстоятельства не давали возможности осмотреться, тем более что не было ни указаний начальника, ни условий, чтобы спросить о пароле, и вообще не было твердости мысли. Итак, если бы царь оставался в палатке, легко был бы убит эллинами, и тогда вся война быстро подошла бы к концу; однако Ксеркс выскочил из палатки, как только возник шум, а эллины, ворвавшись в нее, убили почти всех, кого там застали. Так как была ночь, они, естественно, бродили по всему лагерю в поисках Ксеркса; с наступлением же дня истинное положение дел обнаружилось…» (Diod. XI, 10).

Эфор полагал, что если бы Ксеркс был найден и убит, война немедленно была бы закончена (Diod. XI, 10, 3). Версия Эфора отличается очень многими деталями от версии Геродота. Встает вопрос, где Эфор нашел сообщение о ночной атаке? Общее мнение заключается в том, что Эфор просто выдумал историю с ночной атакой от начала и до конца, желая сделать свой рассказ более увлекательным и колоритным[116]. Как замечает профессор Кембриджского университета Николас Хэммонд, «ночная атака была фантазией. Ведь лагерь Ксеркса лежал в пяти милях от тогдашнего русла реки Сперхей»[117]. Но, возможно, в рассказе о ночном нападении греков на персидский лагерь все же есть историческое зерно.

Где в таком случае Эфор получил свою информацию об этом? Это, конечно, могла быть устная традиция, независимая от Геродота. М. Флауер, посвятивший специальную статью поискам возможного источника Эфора, считает, что «историк сам назвал более раннего автора. В конце своего рассказа о битве при Фермопилах Диодор (XI, 11,6) цитирует несколько строк из какой-то лирической поэмы Симонида Кеосского… Видимо, Эфор использовал лирику для уточнения и дополнения Геродота. Как известно, Симонид написал поэмы обо всех великих битвах Греко-персидских войн… Эти поэмы, возможно, стали главным источником для любого более позднего писателя, который желал оспорить Геродотову версию событий»[118].

Рассказ о ночной атаке с минимальными вариациями приводят также Юстин (II, 11, 12–18) и Плутарх (De Herod, malign. 32). К сожалению, Плутарх не называет своего источника, но, возможно, это был Эфор или Симонид. Ведь в том же самом трактате «О злокозненности Геродота» Плутарх трижды цитирует Симонида (Мог. 869с; 871b; 872 d — е) и два раза — Эфора (855e — f; 869а).

Если же говорить о правдоподобности сообщений поздних авторов относительно ночной атаки, то следует заметить: хотя для греков ночные бои были нехарактерны, однако при крайней степени опасности и в безнадежных ситуациях они не были так уж редки (Thuc. Ill, 22: ночная вылазка осажденных платейцев в 427 г.; Thuc. VI, 97: ночное сражение у Эпипол близ Сиракуз во время Сицилийской экспедиции афинян). Что касается спартанцев, то многие из них имели положительный опыт ночных нападений благодаря криптии.

Как нам кажется, нельзя безоговорочно отвергать версию Диодора о ночном нападении греков на персидский лагерь только на том основании, что об этом не говорит Геродот. О битве, после которой никого из греков не осталось в живых, должны были ходить самые разнообразные слухи и домыслы, и вряд ли кто-нибудь имел достаточно информации, чтобы детально реконструировать события, произошедшие у Фермопил в последние сутки.

В военном отношении сражение при Фермопилах, конечно, принесло определенную пользу грекам. Леонид и его отряд задержали наступление персов и дали возможность общеэллинскому союзу провести мобилизацию, подтянув основные силы к Истму. Афиняне в свою очередь успели спасти население города, эвакуировав всех его жителей на острова.

Геродот называет имена наиболее отличившихся в этом сражении воинов. Среди спартанцев это были Диенек и два брата — Алфей и Марон, сыновья Орсифанта[119]. Среди феспийцев — Дифирамб, сын Гарматида. Особенно любопытен рассказ Геродота о Диенеке. Приведем его полностью: «Еще до начала битвы с мидянами он (Диенек. — Л. П.) услышал от одного человека из Трахина: если варвары выпустят свои стрелы, то от тучи стрел произойдет затмение солнца. Столь великое множество стрел было у персов! Диенек же, говорят, вовсе не устрашился численности варваров и беззаботно ответил: “Наш приятель из Трахина принес прекрасную весть: если мидяне затемнят солнце, то можно будет сражаться в тени”» (VII, 226). Рассказ об остроумном ответе Диенека — свидетельство того, что уже во времена Геродота спартанцы славились своими лаконичными и нетривиальными высказываниями. В Греции ходило множество анекдотов, действующими лицами которых были спартанцы. В них обыгрывались основные черты спартанского характера и выражалось глубокое уважение к присущему им чувству долга и чести. Большинство этих анекдотов скорее всего возникли в среде афинских лаконофилов, поклонников Спарты и всего спартанского, которых немало было в Афинах особенно на рубеже V–IV вв. Но часть их, конечно, принадлежала самим спартанцам. Свидетельствами широкого распространения жанра исторического анекдота с обязательным его компонентом — остроумным ответом спартанца — являются два трактата Плутарха, названия которых говорят сами за себя: «Изречения спартанцев» и «Изречения спартанских женщин»[120]. Что касается рассказа Геродота об ответе Диенека, то скорее всего это именно исторический анекдот, возникший постфактум[121]. Героическая гибель всего спартанского отряда во главе с царем Леонидом не могла не породить рассказы подобного рода.

Те, кто пал, защищая Фермопилы, были похоронены согласно спартанскому обычаю там же, где они погибли. Память о павших была увековечена вскоре после их гибели. Над могилами было возведено пять стел с эпитафиями в их честь (Strab. IX, 4, 2 р. 425) и каменный лев в память о Леониде (Her. VII, 225, 2). Три из этих эпиграмм цитирует Геродот (VII, 228). Первая была посвящена всем грекам, погибшим еще до того, как Леонид распустил союзные отряды. Эта надпись — самая лаконичная и отстраненная:

Против трехсот мириад здесь некогда билось четыре

Тысячи славных мужей Пелопоннесской земли.

(Simonid. ар. Her. VII, 228 / Пер. Н. Харламовой)

Вторая надпись была посвящена непосредственно спартанцам. Она имеет форму обращения. Ее автором, как, впрочем, и остальных, был знаменитый поэт Симонид Кеосский (557–469), обладавший особым даром вызывать чувство скорби:

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне,

Что, их заветы блюдя[122], здесь мы костьми полегли.

(Simonid. ар. Her. VII, 228 / Пер. Л. Блуменау)

Обращает на себя внимание своеобразная перекличка между поэтом Симонидом и историком Геродотом. Так, Геродот передает беседу между Ксерксом и находящимся в его ставке бывшим спартанским царем Демаратом. Последний на просьбу персидского царя рассказать ему о спартанцах утверждает следующее: «Есть у них владыка — это закон, которого они страшатся гораздо больше, чем твой народ тебя. Веление закона всегда одно и то же: закон запрещает в битве бежать пред любой военной силой врага, но велит, оставаясь в строю, одолеть или самим погибнуть» (VII, 104). И Геродот, и Симонид говорят об одном и том же — о некоем законе, который запрещает спартанцам бежать с поля боя. Правда, у Геродота — это общая сентенция, а у Симонида — конкретный случай применения данного закона.

И, наконец, третья эпитафия посвящена всего одному человеку — прорицателю Мегистию, прикомандированному к спартанской армии. Спартанцев во время их походов обычно сопровождал по крайней мере один профессиональный прорицатель. В среде самих спартанских граждан подобных специалистов не было, и приходилось нанимать на службу прорицателей-иностранцев. Как правило, спартанские власти не жалели на это денег и приглашали к себе профессиональных гадателей из самых знатных жреческих семей Эллады. Иногда за свою службу эти иностранцы даже получали в Спарте гражданские права, что являлось особенной и очень редкой привилегией[123]. Мегистий вполне соответствовал этим параметрам. Он был иностранцем и происходил из знатного жреческого рода Мелампидов[124]. О его высоком происхождении, в частности, свидетельствует тот факт, что автором посвященной ему эпитафии был Симонид, считавший Мегистия своим другом:

Славного это могила Мегистия. Некогда персы,

Воды Сперхея пройдя, здесь сокрушили его.

Сам прорицатель, он ведал: близка неизбежная гибель,

Все ж пожелал разделить участь спартанских вождей.

(Simonid. ар. Her. VII, 228 / Пер. Н. Харламовой)

Симониду принадлежит и несколько других фермопильских эпитафий, не упомянутых Геродотом. Среди них эпитафия, выбитая на постаменте надгробного памятника Леониду:

Между животными я, а между людьми всех сильнее

Тот, кого я теперь, лежа на камне, храню.

Если бы, Львом именуясь, он не был мне равен и духом,

Я над могилой его лап не простер бы своих.

(Simonid. ар. Anthol. Pal. VII, 344 / Пер. Л. Блуменау)

Само надгробие представляло собой фигуру льва (по-гречески Леонид означает лев). На месте битвы, на холме, и сегодня стоит этот памятник.

Однако рассказ Геродота о подвиге спартанцев во главе с Леонидом не заканчивается приведенными выше эпитафиями. В качестве своеобразного приложения он добавляет любопытнейший рассказ о судьбе двух оставшихся в живых солдат Леонида. Первый из них — Аристодем. Он вместе с еще одним спартиатом Евритом по настоянию Леонида покинул лагерь, так как страдал каким-то серьезным глазным недугом. Однако когда стало известно, что враги заходят спартанцам в тыл, Еврит, ведомый своим слугой-илотом, немедленно вернулся в строй и погиб вместе со всеми, а Аристодем, как утверждает Геродот, «не имел мужества [умереть] и остался жив» (VII, 229). Далее Геродот описывает ту обстановку враждебной нетерпимости по отношению к Аристодему, которая окружала его в Спарте: «По возвращении в Лакедемон Аристодема ожидали бесчестие и позор. Бесчестие состояло в том, что никто не зажигал ему огня и не разговаривал с ним, а позор — в том, что ему дали прозвание Аристодем-Трус». «Впрочем, — добавляет Геродот, — в битве при Платеях Аристодему удалось совершенно загладить тяготевшее над ним позорное обвинение» (VII, 231). Этот исторический анекдот, в котором противопоставляется поведение Еврита и Аристодема, демонстрирует, какая исключительная важность придавалась в Спарте групповой солидарности. Для подавляющего большинства спартанцев принадлежность к группе значила больше, чем сама жизнь. И на Аристодема, проявившего черты индивидуализма и самостоятельно сделавшего свой выбор, было оказано массированное давление со стороны гражданского коллектива. Общественное мнение осудило его поведение, и только проявленный впоследствии героизм спас Аристодема и его семью от полной изоляции и бойкота.

Еще более драматичной оказалась судьба второго оставшегося в живых спартанца — Пантита. Он был отправлен Леонидом в Фессалию с каким-то поручением. И несмотря на то что Пантит не принял участие в сражении по объективным обстоятельствам, «по возвращении в Спарту его также ожидало бесчестие, и он повесился» (VII, 232).

Как замечает один современный исследователь, «судьба двух спартанцев Леонида, оставшихся в живых после Фермопил, является иллюстрацией влияния силы социального отторжения, когда единственным способом избавления от унижения был суицид. Прозвище “трус” и потеря полных гражданских прав, а также ряд социальных санкций, включая молчаливый бойкот, составляли естественную прелюдию для решимости жертвы умереть, особенно в обществах, где групповой менталитет был глубоко укоренен». Доведение до самоубийства Пантита Эфраим Дэвид рассматривает как «самый крайний пример жестокости, на которое догматическое общество было способно»[125].

Геродот, рассказав о печальной судьбе двух воинов Леонида, оставшихся в живых, завершает свое повествование сценой надругательства над телом спартанского царя. После сражения Ксеркс решил сам осмотреть поле битвы и, увидев тело Леонида, приказал «отрубить голову и посадить на кол». Так в Персии обычно поступали с мятежниками, а не с противниками, погибшими в открытом бою. Геродот объясняет подобное зверство Ксеркса его иступленной ненавистью к спартанскому царю. По-видимому, никто и никогда не оказывал Ксерксу подобного сопротивления и не истребил такого количества персов, включая двух его братьев, Аброкома и Гиперанфа (VII, 224). По мнению Геродота, ни к кому из своих врагов Ксеркс не испытывал такой яростной ненависти, как к Леониду. «Иначе, — как утверждает Геродот, — никогда бы он не учинил такого надругательства над телом павшего. Ведь из всех известных мне народов именно у персов более всего в почете доблестные воины» (VII, 238).

В Спарте далеко не сразу в полной мере оценили то впечатление, которое произвел на всех греков подвиг их царя. Как сообщает Павсаний, только спустя сорок лет останки Леонида были перенесены из Фермопил в Спарту (III, 14, I)[126]. Леонид стал культовой фигурой, и ему воздавались почести как герою. В честь Леонида у его надгробного памятника в Спарте справлялись ежегодные празднества. Как рассказывает Павсаний, «напротив театра по другую сторону — надгробные памятники: один Павсанию, начальствовавшему в битве при Платеях, второй — Леониду; каждый год около них произносятся речи и устраиваются состязания, участвовать в которых не разрешается никому, кроме спартанцев. Кости Леонида лежат здесь потому, что сорок лет… спустя Павсаний их нашел и перенес из-под Фермопил. Тут же стоит и доска с именами всех тех, кто выдержал бой при Фермопилах против персов; при их именах стоят также и имена их отцов» (III, 14, 1).

Вовсе не в военной пользе заключается смысл Фермопильского сражения. Всей Грецией сознательный героизм Леонида и его воинов был воспринят как некий момент истины. Заданная Леонидом высочайшая моральная планка на многие годы останется для греков абсолютным мерилом воинской доблести и чести. Это то, что ни один грек никогда не оспаривал у Спарты. После Фермопил Спарта становится воплощением любви греков к свободе. Что же касается самой Спарты, то подвиг Леонида станет оправданием всех ее усилий по созданию военизированного государства.

Первым литературным вкладом в создание героизированного образа Леонида стали эпитафии в честь спартанского царя и его отряда, сочиненные Симонидом Кеосским, одним из величайших греческих лириков и современником Греко-персидских войн. Его эпиграммы, отличавшиеся величавой простотой и глубиной мысли, знала вся Эллада. Его стихи, в том числе и знаменитые фермопильские надписи, часто цитировали древние авторы, начиная с Геродота. В Риме его переводил сам Цицерон, а в новое время в Германии — Фридрих Шиллер. Именно Симонид впервые выразил уверенность, что слава героев Фермопил бессмертна, ибо «время не изгладит… святых письмен» с их именами, даже «когда все твердыни падут и мох оденет их следы!» (Пер. Вяч. Иванова). Фермопильские эпитафии Симонида положили начало литературной славе Леонида. Через семьдесят лет после Фермопил, в 411 г., великий афинский комедиограф Аристофан в своей комедии «Лисистрата» назовет Фермопилы самой славной страницей военной истории Спарты.

Тема подвига спартанского царя с течением времени приобрела канонически завершенный вид. Как для спартанцев, так и для всех греков Леонид стал символом мужества и примером безупречного выполнения долга. Писатель Павсаний, живший в эпоху Антонинов (II в. н. э.), приводит давно уже ставший стереотипным рассказ о Леонида и его отряде:

«Мне кажется, что подвиг выполненного Леонидом долга превзошел все подвиги и до, и после этого времени. Тому самому Ксерксу, который из всех царей, бывших у мидян, а впоследствии и у персов, задавался самыми честолюбивыми планами и совершил блестящие деяния, Леонид с горстью людей, которых он привел с собой к Фермопилам, так (твердо) стал на пути, что Ксеркс вообще никогда не увидел бы Эллады и не сжег бы города афинян, если бы трахинец не провел по непроходимой тропе, идущей через гору Эту, Гидарна с войском и не дал бы ему возможности окружить эллинов»

(III, 4, 8).

Уже в древности подвиг Леонида воспринимался как непревзойденный образец воинской доблести и патриотизма.

Личность этого спартанского царя вызывала к себе такой интерес, что Плутарх или собирался, или даже написал (не дошедшую до нас) биографию Леонида. Об этом он упоминает в трактате «О злокозненности Геродота» (32). То, что Плутарх действительно работал над этой темой, видно по собранию изречений, приписываемых Леониду и собранных Плутархом в его трактате «Изречения спартанцев».

Конечно, в поздней греческой историографии рассказ о сражении при Фермопилах был сильно изменен и расцвечен деталями, которых не было у Геродота[127]. Как замечает Э. Тигерштедт, «Плутарх в трактате “О злокозненности Геродота” даже упрекает отца истории в том, что тот упустил множество важных деталей. Плутарху они были известны, а Геродот о них ничего не знал: просто в его время они еще не были сочинены. Но того, что Геродот рассказывает о Фермопилах, было достаточно, чтобы вознести Спарту на вершину славы. Этот случай стал кульминацией спартанской легенды. Этот блестящий подвиг Леонида и его воинов оправдывает все, что было сделано Ликургом в древности, показывает, что такое настоящие спартанцы»[128].

В отличие от Марафона Фермопилы, конечно, формально были поражением для греков. Но, как верно заметил П. Кэртлидж, «в моральном плане это поражение оказалось не менее славным и культурно значимым событием, чем любая победа. Ведь недаром Наполеон утверждал, что в войне моральный фактор в три раза важнее, чем все другие факторы, вместе взятые. А Наполеон знал, что говорил… Конечно, Фермопилы были самым славным часом для Спарты»[129].

В качестве эпилога процитируем одну из фермопильских надписей Симонида, посвященную Леониду и его отряду:

Здесь, Леонид, покрывает земля тех мужей, что с тобою,

Спарты прославленный царь, пали в неравном бою.

Множество стрел и напор неистовой конницы персов

Приняли в грозной войне стойко они на себя.

(Simonid. ар. Anthol. Pal. VII, 301 / Пер. Н. Харламовой)

Глава IV

Регент Павсаний — жертва политической интриги

Что писали о Павсании древние и современные историки о драматических событиях, связанных с судьбой героя

Греко-персидских войн, спартанского регента Павсания, мы узнаем главным образом благодаря подробному рассказу Фукидида в первой книге его знаменитой «Истории» (I, 128–134). Этот рассказ имеет явные новеллистические черты, он полон красочных деталей и интригующих подробностей, не очень характерных для суховатого стиля Фукидида.

Для историков, писавших о Павсании в 40–60-е гг. XX в., было характерно безусловное доверие к свидетельству Фукидида[130]. Позднее, начиная с 70-х гг. XX в. и вплоть до настоящего времени, наметилась явная тенденция более критичного отношения к Фукидиду. Многое в его экскурсе о Павсании стало казаться подозрительным и даже невероятным, в нем находили противоречия и сомнительные эпизоды. Но привычный пиетет по отношению к Фукидиду диктовал особую осторожность в оценках. Как остроумно заметил Рассел Мейггс, «если бы этот рассказ Фукидида был написан каким-нибудь другим греческим историком, он не был бы воспринят так серьезно»[131]. В достоверности экскурса о Павсании сомневались многие. Приведем несколько высказываний на этот счет. Так, Дж. Коуквелл пишет: «Этот рассказ едва ли следует оставить в том виде, как он есть, а от Фукидида с его знанием Спарты можно было бы ожидать большей критичности»[132]. Недоверие к объективности Фукидида высказывает и известный британский антиковед Энтони Пауэлл. По его словам, именно говоря о Спарте, «Фукидид, вероятно, отходит дважды от своих обычных скрупулезных процедур критики: о возрасте спартанской конституции и о деталях падения Павсания. В обоих случаях его рассказ, по-видимому, совпадает с интересами спартанских властей»[133]. Возникли различные версии и относительно источников Фукидида. Так, Генри Уэстлейк, профессор Манчестерского университета, утверждал, что в основе рассказа Фукидида о Павсании лежал какой-то письменный источник, откуда наш историк и заимствовал целый ряд явно анекдотических деталей[134].

Но как бы ни оценивать экскурс Фукидида о Павсании, это единственный столь подробный источник, имеющийся в нашем распоряжении. Все остальное, что оставила нам античная историография о Павсании, — лишь небольшое дополнение к рассказу Фукидида. Действительно, приоритет Фукидида перед другими источниками бесспорен, хотя его интерпретация отдельных фактов, связанных, в частности, с гибелью Павсания, требует критического осмысления.

В историографии в настоящее время преобладает точка зрения, высказанная еще Ф. Г. Мищенко, что рассказ Фукидида «если не целиком… то в значительной части заимствован из официального спартанского источника»[135]. Эта гипотеза в разных вариациях не раз повторялась, в том числе и в сравнительно недавних работах. Так, по мнению Э. Пауэлла, спартанские власти после насильственной смерти Павсания имели сильный интерес продемонстрировать, что он был глубоко виновен[136]. Массимо Нафисси, профессор Болонского университета, также утверждал, что мы имеем дело с официальной версией, выработанной и распространенной спартанскими властями с тем, чтобы оправдать незаконные действия своих магистратов, направленные против Павсания[137].

Действительно, скорее всего Фукидид взял за основу своего экскурса о Павсании версию, которая рождена была в Спарте и стала ко времени Фукидида канонической. В какой степени она соответствовала действительности, трудно сказать. Но отдельные факты его биографии, вероятно, были подвергнуты значительной аберрации ради создания образа Павсания как врага Спарты и предателя ее интересов. Видимо, в руки Фукидида попал вышедший из Спарты и обработанный в нужном ключе вариант жизнеописания Павсания. Все красочные детали в экскурсе Фукидида если и не были полностью выдуманы, то сильно преувеличены. Отсюда, возможно, появился искаженный образ Павсания, намеренно созданный официальной спартанской пропагандой. В отличие от афинянина Фемистокла, с которым Фукидид явно сравнивает Павсания, для спартанца у него находятся только черные краски. Он рисует мрачную картину: у него Павсаний коррумпированный тиран и предатель, который ради собственных целей готов подчинить Персии всю Элладу и поднять илотов на восстание.

Если для Фукидида Павсаний скорее отрицательный персонаж, то у Геродота картина не столь однозначна. У него Павсаний больше напоминает положительного героя, хотя, судя по отдельным брошенным вскользь репликам, Геродот хорошо знал и о существовании негативной версии (V, 32; VIII, 3, 2). Следуя более благоприятной для Павсания традиции, Геродот упоминает целый ряд поступков регента, свидетельствующих о нем как о человеке благородном, щедром и даже остроумном (IX, 64, 1; 76; 78–79; 82; 88). По всей видимости, Геродот получил сведения о Павсании непосредственно от спартанцев, хорошо помнящих героя Платей. Благодаря своим наследственным ксеническим связям с кем-то из видных спартиатов он имел возможность получать информацию из первых рук, причем не только официально одобренную. Его источники были менее одиозны и более разнообразны, чем источники Фукидида. В отличие от Фукидида он не имел своей целью принизить Павсания ради того, чтобы на этом фоне лучше выглядел Фемистокл.

Из поздних историков, упоминающих Павсания, туже версию, что и Фукидид, но в более сжатом виде, дает Диодор (XI, 39–47), а из латинских авторов — Корнелий Непот. У Диодора весь его рассказ о Павсании пронизывает стереотипное морализаторство. У Эфора Диодор заимствовал целую серию исторических анекдотов о Павсании, которые легли в основу общеупотребительных сведений о нем: это и надругательство Павсания над Клеоникой, и кирпич, положенный его матерью у входа в храм, куда бежал Павсаний, и многое другое. Кроме Диодора, некоторые эпизоды, отсутствующие у Геродота и Фукидида, приводят также Плутарх и периегет Павсаний.

Первое пребывание Павсания в Византии

Судьба Греко-персидских войн к 479–478 гг. уже была решена, и Персия, проиграв в военном отношении, решила исправить дело путем дипломатических интриг. Случай скоро представился. Павсаний, опекун малолетнего царя Плистарха[138], а ныне главнокомандующий объединенным греческим флотом в Геллеспонте, сам шел на сближение с Персией. Он, пользуясь своим положением, сумел оказать ряд важных услуг персидскому царю и благодаря этому наладить личные контакты с Ксерксом. Так, после Платейского сражения он проявил удивительную сдержанность, не дав надругаться над телом Мардония. Вероятно, не без его согласия тело на следующий день после битвы было похищено и тайно погребено (Her. IX, 78–79; 84). Позже Павсаний по собственной инициативе вернул царю нескольких его родственников, которые попали в плен после взятия союзным греческим флотом весной 478 г. Византия. По всей видимости, Павсаний с флотом союзников остался там зимовать и, пусть на короткий срок, стал фактическим правителем города. Он выбрал для зимовки этот стратегически важный и богатый город в том числе и потому, что всегда мог рассчитывать на поддержку местного дорийского населения. Именно здесь началась его открытая конфронтация с союзниками, за которыми стояли Афины, и именно здесь он впервые обратился в сторону Персии. Вот как об этом рассказывает Фукидид:

«Первым шагом к тому, чтобы завязать сношения с персами, была услуга, оказанная царю Павсанием по следующему поводу. После отъезда с Кипра во время первого пребывания Павсания на Геллеспонте в его руки при взятии Византия попали среди пленников мидийского гарнизона несколько близких родственников царя. Без ведома остальных союзников Павсаний отослал их царю (по его утверждению, пленникам будто бы удалось бежать). А устроил этот побег Павсаний с помощью эретрийца Гонгила, которому поручил ведать городом и отдал пленников» (I, 128).

Из текста Фукидида следует, что Павсаний действовал тайно как от союзников, так и от собственных властей. Ему пришлось использовать в качестве посредника и исполнителя своего весьма рискованного и сомнительного плана человека, связанного не со Спартой, а лично с ним. Выбор Павсания пал на Гонгила, аристократа из Эретрии, который был известен своими персофильскими взглядами и, возможно, к 478 г. уже постоянно сотрудничал с персидской стороной. Во всяком случае, в дальнейшем, оказавшись в изгнании, Гонгил за свои прежние заслуги получил от персов в управление несколько эолийских городов[139]. Этого Гонгила на время своего отсутствия Павсаний назначил комендантом Византия и отдал в его подчинение пелопоннесский гарнизон. Именно Гонгилу он дал конфиденциальное поручение освободить попавших в плен родственников Великого царя. Видимо, Павсаний сознательно окружал себя людьми, лично ему преданными и находящимися вне спартанского гражданства. Он не хотел, чтобы его ближайшее окружение было каким-либо образом связано со спартанскими властями и зависело от них. Социальное положение своих приближенных, как кажется, его мало волновало.

Не все исследователи согласны с Фукидидом, однозначно относящим начало контактов Павсания с Великим царем ко времени его первого пребывания в Византии, то есть к 478/477 г. Но никаких убедительных аргументов при этом не приводится, кроме соображений умозрительного порядка. По их мнению, Фукидид ошибся, и Павсаний вступил в переписку с царем и освободил персидских пленников только во время своего второго пребывания в Византии. Так, автор статьи о взаимоотношениях Павсания и персов Алек Блэмайр полагает, что у Павсания просто не хватило бы времени обменяться с царем письмами во время его первого пребывания в Византии. По словам А. Блэмайра, «сами переговоры, возможно, исторические, но они не принадлежат первой оккупации Византия Павсанием… Период от занятия Византия Павсанием до его отзыва не может быть больше шести месяцев, а это слишком короткий срок для переписки с царем…»[140]. Не верят также и в то, что Павсаний мог пойти на переговоры с персами, оставаясь еще главнокомандующим противной стороны. Так, по мнению Чарльза Форнары, «знаки измены могли иметь место только во время его второго пребывания в Византии». Это он объясняет тем, что «в 478 г. Павсанию просто незачем было становиться изменником: ведь его положение главнокомандующего и спартанского регента обеспечивало ему возможность удовлетворять свои самые амбициозные планы»[141].

За пересмотр традиции о начале контактов Павсания с персами выступает и отечественный исследователь Э. В. Рунг. Он полагает, что «Павсаний установил отношения с персидскими сатрапами и царем после своего возвращения из Спарты в Византий, но уже не в качестве главнокомандующего, а как частное лицо, что давало ему известную свободу действий»[142]. Свой вывод Э. В. Рунг делает исходя главным образом из того соображения, что Фукидид впервые говорит о мидизме Павсания только при повторном своем обращении к данной теме. Кроме того, он указывает на то, что руководитель союзной армии в письме к Великому царю называет себя только лишь «предводителем спартанцев». Это Рунг объясняет тем, что «к моменту написания письма… Павсаний мог уже не являться стратегом эллинов, однако, разумеется, должен был сохранять за собой статус спартанского регента, то есть фактически царя»[143]. Нам эти аргументы не кажутся убедительными. Вряд ли для Ксеркса представлял интерес бывший военачальник греков, уже находящийся в опале, и вряд ли сам Павсаний дерзнул бы предложить Великому царю себя в качестве зятя, не будучи на вершине своей власти и славы.

Мы не видим весомой причины отвергать ясное и недвусмысленное свидетельство Фукидида и не согласны с аргументом, что Павсаний якобы не мог вступить в сепаратные переговоры, будучи еще военачальником воюющей с Персией греческой армии. Свои личные интересы и интересы Спарты в любом случае были намного важнее для Павсания, чем общегреческая солидарность. Мы вслед за У. Карштедтом, Г. Шефером и Дж. Лейзенби относим начало контактов Павсания с персами к 478 г., то есть ко времени его первого пребывания в Византии. Как пишет английский антиковед Джон Лейзенби, «пяти или шести месяцев, которые Павсаний мог провести в Византии между захватом города и своим первым отзывом, было вполне достаточно, чтобы появляться в персидском платье, устраивать обеды по персидскому образцу и пройти через Фракию к устью Босфора; достаточно для отправки Гонгила с пленными и для вступления в сношения с Мегабатом»[144].

Переписка Павсания с Великим царем

Фукидид цитирует два письма из переписки Павсания с Ксерксом. Сам факт дословного цитирования этих двух документов, конечно, должен был внушать читателю уверенность в достоверности всего экскурса. Вот текст письма Павсания царю:

«Павсаний, спартанский предводитель, желая оказать тебе услугу, отсылает тебе этих взятых им пленников. Я готов, если тебе угодно, взять твою дочь в жены и подчинить Спарту и всю остальную Элладу твоему владычеству. В союзе с тобой, полагаю, я в состоянии это совершить. Если тебе по душе эти мои предложения, то пошли к морю верного человека для продолжения этих переговоров» (I, 128, 6).

Письмо Павсания предельно кратко. В нем четко и ясно формулируется стратегическая задача и предлагается удобный для царя вариант посредничества. Э. В. Рунг обратил внимание на то, что «Павсаний в переговорах с Ксерксом намерен выступать прежде всего от имени спартанцев как их предводитель, а не как военачальник Эллинского союза»[145]. Это очень важное наблюдение, проливающее свет на приоритеты Павсания и на его понимание собственного места в общем раскладе сил. Персидскому царю он представляется прежде всего как предводитель Спарты, а не как властитель Эллады (так он сам себя назвал в одной посвятительной надписи). Что касается заявленной в письме готовности «подчинить Спарту и всю остальную Элладу» власти персидского царя, то, как нам кажется, опять же прав Э. В. Рунг, решивший, что «едва ли этому заявлению в тексте письма следует придавать слишком большое значение. Это обещание следует рассматривать как искусный пропагандистский ход, предназначенный для того, чтобы заинтересовать Ксеркса в установлении с ним контактов»[146].

В ответ царь передал через Артабаза следующее послание, так же, как и письмо Павсания, дословно приведенное Фукидидом:

«Так говорит царь Ксеркс Павсанию. Добрая услуга, которую ты оказал мне спасением моих пленных людей, которых ты прислал ко мне из-за моря из Византия, записана и хранится на вечные времена в памяти нашего дома. Твои предложения мне по душе. Ни днем, ни ночью не прекращай трудов, выполняя свой замысел. Знай, что для выполнения твоего замысла будет у тебя всегда сколько угодно золота, серебра и достаточное войско, где бы оно ни потребовалось. Я послал к тебе Артабаза, доблестного мужа. Ему ты можешь довериться и обсудить с ним наше общее дело, имея в виду наибольшую выгоду для нас обоих»

(I, 129, 3).

В письме царь заверяет Павсания в своей военной и финансовой поддержке, но, как отмечает А. Блэмайр, это — бумажные гарантии, реализация которых зависела от дальнейших действий спартанца[147]. Единственный конкретный ответ царя — в самом конце послания. Как и просил Павсаний, Ксеркс послал ему свое доверенное лицо — Артабаза, через которого впредь и надлежало вести все переговоры. Выбор именно Артабаза свидетельствует о серьезности намерений царя. Артабаз был известным персидским военачальником, к тому же имевшим опыт в использовании греческих агентов (Her. VIII, 127–128). Что касается предложения о женитьбе, то оно было царем полностью проигнорировано.

Аутентичность двух писем, цитируемых Фукидидом, весьма дискуссионна, но, как заметил Э. Пауэлл, «важна вера Фукидида в возможность письменных посланий»[148]. Большинство исследователей склонны считать и переписку в целом, и цитируемые Фукидидом два конкретных письма подлинными. Так, Г. Шефер, автор статьи о Павсании в «Реальной энциклопедии», отметил их стилистическое сходство с текстами трех спартано-персидских договоров 413–411 гг., также приведенных Фукидидом дословно (VIII, 18; 37; 58)[149]. Известный комментатор Фукидида Арнольд Гомм, не берясь судить о том, как сохранилась сама переписка, считает ее подлинной, основываясь на некоторых текстуальных совпадениях письма Ксеркса с сохранившимися персидскими надписями[150]. Того же мнения придерживается и А. Блэмайр. Он согласен с тем, что подлинность корреспонденции невозможно убедительно подтвердить, но настаивает на том, что все возражения носят исключительно косвенный и необязательный характер. По его словам, «язык и стиль рескрипта явно свидетельствуют в пользу его аутентичности; а включение в письмо Павсания предложения о женитьбе, проигнорированное в рескрипте, предполагает, что оно также весьма вероятно является подлинным»[151]. Адольф Липпольд, ссылаясь на нередкие случаи дружественных связей между персидской и греческой знатью, полагает, что эти примеры «сдвигают подлинность переписки Павсания… в область возможного»[152]. Согласны с такими выводами и востоковеды. Так, Альберт Олмстед, автор давно ставшей классической «Истории Персидской империи», в статье, посвященной непосредственно анализу письма Ксеркса, приходит к выводу, что царское послание — подлинный персидский документ, попавший в руки Фукидида в виде перевода на ионийский диалект[153]. М. А. Дандамаев, известный отечественный востоковед, также полагает, что письмо Ксеркса Павсанию написано в стилистике ахеменидских надписей и бесспорно является подлинным. Фукидид, как думает Дандамаев, имел копию с греческого перевода персидского оригинала[154]. Того же мнения придерживается и Э. В. Рунг. По его словам, «едва ли подлежит сомнению, что стиль этого письма напоминает эпистолярные образцы, выходящие из канцелярии персидских царей, в особенности сохранившиеся в греческих ко пиях»[155]

Но далеко не все исследователи согласны с такими выводами. Так, уже К. Ю. Белох и Р. Пёльман, а за ними Г. Бенгтсон и Ч. Форнара высказывали сильные сомнения в подлинности писем. Ч. Форнара, посчитав, что Павсаний не успел бы за несколько месяцев 478 г. обменяться письмами с Ксерксом, склоняется к радикальному выводу: «Мы должны поэтому вычеркнуть письма из рассказа Фукидида. Из этого следует, что доверие к правдивости его источников уничтожено… Мы имеем дело… с явной… фабрикацией…»[156]. Питер Родс вслед за Ч. Форнарой также считал, что «едва ли у Павсания было время во время первого занятия Византия для обмена письмами, которые Фукидид цитирует»[157]. Сомневается в подлинности переписки и Дж. Лейзенби. Он полагает, что Павсаний в письме никогда не назвал бы себя «гегемоном Спарты», а скорее употребил бы более традиционное выражение — «гегемон лакедемонян»[158]. Генри Уэстлейк идет еще дальше. Он не исключает возможности, что автором писем теоретически мог быть сам Фукидид, поскольку, «несомненно, он был способен сочинить, если того желал, письма, которые создавали бы обманчивое впечатление аутентичности, включая восточный тон и фразеологию»[159]. Но британский ученый склоняется скорее к выводу, что Фукидид заимствовал эти письма из труда какого-то предшественника, поскольку, по его мнению, такой историк, как Фукидид, вряд ли пошел бы на прямой подлог[160]. Мейбел Лэнг, прибегнув к парадоксальной умственной эквилибристике, усматривает в наличии нескольких восточных идиом в письме Ксеркса скорее доказательство подложности переписки, чем ее аутентичности. По словам американской исследовательницы, «поскольку не существует демонстративно персидских идиом в трех договорах с Тиссаферном, цитируемых Фукидидом, об аутентичности которых не спорят, то возможно, что персидские избитые фразы должны быть причиной скорее подозрения, чем гарантией подлинности»[161]. По ее мнению, связанные с письмами сказочные мотивы, такие как требование руки царской дочери или умерщвление посланцев, также свидетельствуют о фиктивности переписки[162].?. Лэнг уверена, что письма к царю и от него были подделаны по распоряжению спартанских властей и затем подброшены, поскольку маловероятно, чтобы Павсаний рискнул хранить у себя дома доказательства своей переписки с царем[163]. В том же духе высказывается и Джордж Коуквелл. По его словам, «хотя переписка с Ксерксом и представлена как подлинная, маловероятно, чтобы Фукидид мог получить копию писем, посланных Ксерксу, или что Павсаний своевременно не уничтожил столь компрометирующий его материал»[164].

К противникам аутентичности переписки относится также А. Блэмайр. При этом он обращает внимание на одно действительно важное обстоятельство — на реплику Фукидида, что письма были обнаружены позже (I, 128, 6). А. Блэмайр рискует предположить, что «поскольку этих писем, очевидно, не было среди доказательств вины Павсания, то, должно быть, они появились на свет после его смерти. В подобных обстоятельствах велика вероятность, что письма были сфабрикованы. Другими словами, не сами письма порождают беспокойство, а таинственные обстоятельства, при которых они появились на свет»[165]. Подобная трактовка возможна, но вряд ли правомерны столь радикальные выводы, сделанные на основании одной краткой и неточной хронологической ремарки Фукидида. В этом вопросе мы присоединяемся к мнению В. М. Строгецкого, по словам которого «даже противники аутентичности переписки Павсания с царем вынуждены признать отсутствие решающих аргументов, которые подтвердили бы подложность писем»[166].

Фукидид цитирует только два письма, явно положившие начало переписке. Мы полагаем, что ими и исчерпывался обмен письмами между Павсанием и Ксерксом в период первого пребывания Агиада в Византии. Видимо, только эти письма,· взятые Павсанием с собой в Спарту, и стали известны Фукидиду.

Планы женитьбы Павсания

Центральной частью письма Павсания к Ксерксу является его предложение взять дочь царя в жены и подчинить Спарту и всю остальную Элладу его владычеству (Thuc. 1,128,7). Туже версию повторяет за Фукидидом и Диодор (XI, 44, 3).

Фукидид никак это место не комментирует и не выражает удивления по поводу самой возможности подобного брака между спартанским военачальником и дочерью Великого царя. Но, насколько мы можем судить, согласно персидским обычаям, дочь царя могла выйти замуж только за персидского аристократа[167]. П. Олива, руководствуясь этим соображением, считал весьма подозрительным версию о намерении спартанского лидера жениться на дочери Ксеркса[168]. Отрицает возможность подобного предложения со стороны Павсания и А. Липпольд. По его словам, «сватовство к дочери Великого царя кажется в свете греко-персидских отношений между 500 и 480 гг. не только совершенно невозможным, но с учетом событий 480/79 г. еще и очень удивительным»[169]. Правда, В. М. Строгецкий замечает, «что не Ксеркс обратился к Павсанию с таким предложением, а Павсаний просил царя выдать за него свою дочь. Он мог и не знать всех тонкостей персидских обычаев»[170]. Ничего странного в возможной женитьбе Павсания на персидской принцессе не видит и специалист по Персии А. Олмстед. По его словам, «если в обмен Павсаний желал получить в жены дочь Великого царя, то как еще с большей пользой можно было распорядиться одной из женщин обширного гарема Ксеркса»[171].

Признавая аутентичность цитируемых Фукидидом писем, мы, естественно, признаем подлинными все без исключения их части. Правда, некоторое затруднение вызывает несовпадение сведений Фукидида и Геродота относительно объекта предполагаемой женитьбы Павсания. Ведь у Геродота вместо дочери Великого царя появляется дочь Мегабата, перса из рода Ахеменидов, военачальника Ксеркса и сатрапа Даскилия (V, 32).

Мы вслед за А. Гоммом полагаем, что сведения Геродота и Фукидида о матримониальных планах Павсания, по сути дела, не противоречат друг другу и вполне совместимы[172]. В дипломатической переписке обсуждение подобного гипотетического брака могло быть обычной для Востока формулой вежливости с обязательным для этого жанра элементом гротеска. Заметим, кстати, что Ксеркс не дал прямого ответа на предложение Павсания, а ограничился весьма обтекаемой фразой: «…мне нравятся твои слова» (Thuc. I, 129, 2). Думается, что Павсаний и не ждал согласия царя. Для обеих сторон это была форма дипломатической игры, своеобразная заявка на тесное сотрудничество.

Геродот касается темы сватовства Павсания в своем рассказе о Мегабате. По словам историка, «с его-то дочерью впоследствии обручился Павсаний, сын Клеомброта, лакедемонянин (если только верен слух), так как он (Павсаний. — Л. П.) захотел стать владыкой Эллады» (V, 32). Как нам кажется, слова «если только верен слух» можно отнести и к женитьбе Павсания, и к его тираническим устремлениям. Судя по данной оговорке, Геродот знал, но сомневался в этой истории. Учитывая подобные сомнения, комментаторы Геродота У. Хау и Дж. Уэллс с большим доверием отнеслись к варианту Фукидида: «Геродот повторяет сомнительную устную традицию, в то время как Фукидид основывает свой рассказ на собственном письме Павсания, которое является неопровержимым доказательством, конечно, если оно подлинное»[173].

Но если вариант Фукидида скорее дипломатический гротеск, так и воспринятый обеими сторонами, то вариант Геродота, наоборот, кажется вполне реальным. С помощью женитьбы Павсаний, видимо, хотел сблизиться с персидской элитой и получить щедрое приданое. Однако брачным планам Павсания не суждено было осуществиться. Мегабат по какой-то причине, возможно, потеряв доверие Ксеркса, был отрешен от должности, и вместо него прислан перс Артабаз, доверенное лицо Ксеркса, с поручением оказывать всяческое содействие Павсанию и пересылать его письма царю (I, 129).

Большинство исследователей при выборе версий склонны доверять скорее сообщению Геродота, поскольку оно кажется им более правдоподобным. Действительно, в версии об обручении Павсания с дочерью сатрапа Фригии Мегабата ничего невероятного нет. Брачные союзы между представителями персидской и греческой элит были делом нередким. Так, сын Мильтиада, Метиох, попав в плен, получил от Дария, кроме прочих даров, жену, происходящую из знатного персидского рода (Her. VI, 41), как и изгнанник Фемистокл (Diod. XI, 57, 6). А македонский царь Александр I выдал замуж свою сестру Гигею за крупного персидского чиновника Бубара (Her. V, 21; VIII, 136). Эта практика была продолжена и в период эллинизма. Антипатр, в 323 г. обращаясь к сатрапу Геллеспонтской Фригии за помощью, обещал отдать ему в жены свою дочь (Diod. XVIII, 12, 1). А спартанский царь Леонид II, находясь в молодости при дворе престарелого Селевка I, женился на дочери какого-то сирийского правителя (Plut. Agis 10, 4; 11,2). Но среди всех этих историй вплоть по эпохи эллинизма нет ни одного случая, чтобы греческий аристократ просил руки дочери какого-либо персидского вельможи.

В последнее время стали появляться гипотезы, вообще отрицающие традицию о сватовстве Павсания к персидским аристократкам. В качестве примера приведем мнение исследователя из Болоньи А. Дженовы, который отрицает достоверность обоих вариантов матримониальных планов Павсания. По его словам, «брак с дочерью сатрапа и брак с дочерью Великого царя могут прекрасно представлять две линии одной и той же вульгаты, которая в действительности была создана в Спарте…»[174]. Вариант Фукидида, как думает А. Дженова, стал каноническим, поскольку казался более скандальным, а значит, и более подходящим для пропаганды. В любом случае история о том, что Павсаний собирался взять в жены дочь перса, автоматически оказывалась в числе тяжких преступлений, с помощью которых сторона обвинения стремилась представить Агиада в еще более мрачных тонах. А. Дженова, отрицая предание, прибегает к теории заговора, согласно которой почти все обвинения против Павсания были сфабрикованы эфорами и использовались как важный элемент направленной против Павсания пропаганды. Фукидид, таким образом, в его статье представлен легковерным потребителем наглых измышлений, рожденных в коварных умах спартанских лидеров.

Мы, однако, не видим весомой причины отвергать сведения Геродота и Фукидида о матримониальных планах Павсания. Конечно, когда эфоры собирали досье против Павсания, возможно, уже после его гибели, они могли использовать оказавшиеся в их распоряжении свидетельства, как устные, так и письменные, для доказательства факта его предательства. Но вряд ли они полностью выдумали сам сюжет об его предполагаемой женитьбе на знатной персиянке. Спартанские власти могли по-разному трактовать те или иные события или свидетельства в зависимости от политической конъюнктуры, но они никогда, насколько нам известно, не рисковали полностью их фабриковать.

Отношение спартанских союзников к Павсанию

И Геродот, и Фукидид передают то общее впечатление, которое сложилось о Павсании в Греции. Оба историка сравнивают его власть с тиранией (Her. V, 32; Thuc. I, 95, 3) и приписывают ему стремление «к владычеству над всей Элладой» (Thuc. I, 128, 3). Представление о Павсании как о человеке, который мечтал стать властителем всей Греции, скорее всего ложное. Это сильное преувеличение. Амбиции самого Павсания, судя по отдельным деталям, так далеко не простирались. Но, как мы полагаем, регент внес немалую лепту в создание подобного образа. Его подчеркнуто грубое обращение с союзниками сделало Павсания весьма непопулярной фигурой. Дошедшая до нас традиция свидетельствует, что в Элладе сложилось крайне негативное мнение о неприемлемом для грека поведении спартанского лидера. Вот список проступков Павсания, на которые жаловались спартанским властям союзники.

Так, большое возмущение у членов Эллинского союза вызвала надпись, которую после битвы при Платеях Павсаний приказал начертать на треножнике, посвященном им в Дельфы. Текст ее приводит Фукидид:

Эллинов вождь и начальник Павсаний в честь Феба-владыки

Памятник этот воздвиг, полчища мидян сломив.

(I, 132,2)

В этом элегическом дистихе, приписываемом Симониду Кеосскому (Paus. III, 8, 1), Павсаний назван «архагетом эллинов», то есть древним титулом спартанских царей, в котором отразилось представление о них как о военных предводителях. Здесь скорее всего этот редко употребляемый старинный термин, обозначающий в данном случае функцию Павсания как главнокомандующего, использован для усиления эмоционального воздействия на читателя. Регент в этом дистихе объявил лично себя победителем при Платеях[175]. Вероятно, эта надпись была сделана с молчаливого согласия эфоров.

Мы полагаем, что спартанское правительство, остановив свой выбор на Павсании в качестве стратега Эллинского союза, было готово оказывать ему всяческую поддержку, закрывая глаза на мелкие проступки своего протеже. После Платей эта поддержка стала безусловной. От Павсания, кроме военных успехов, требовалось только одно — лояльность по отношению к спартанским властям. И регент долгое время эту лояльность проявлял. Он продолжал оставаться дисциплинированным спартиатом, безоговорочно подчиняющимся приказам, исходящим из Спарты. Стоит напомнить, что оба раза, когда эфоры отзывали его, сперва из Византия, а затем из Колон в Троаде, он немедленно возвращался в Спарту, хотя и догадывался, что там его ждет суд (Thuc. I, 95; 131, 1). Степень его свободы, как и любого гражданина, была жестко ограничена ценностными установками спартанского общества, куда прежде всего входило беспрекословное подчинение вышестоящим.

Эфоры фактически предоставили ему карт-бланш в его отношениях с союзниками и первое время никак не реагировали на их жалобы, в том числе и по поводу возмутительной дельфийской надписи. И только тогда, когда поднялась волна протестов и возникла реальная угроза для спартанской гегемонии, властям пришлось предпринять какие-то меры по успокоению разгневанных союзников. Они замяли скандал, приказав «тотчас же выскоблить с треножника» это двустишие с именем Павсания и «взамен вырезать имена всех городов», участвовавших в битве (Thuc. I, 132, З)[176].

Когда именно была исправлена дельфийская надпись Павсания, не совсем ясно. Фукидид рассказывает об этой надписи в связи с подготовкой второго, так и не состоявшегося суда над Павсанием по его возвращении в Спарту из Колон. Но из контекста вовсе не следует, что эфоры приказали исправить надпись именно тогда, а не раньше, во время его первого возвращения из Византия в 477 г. Логика событий подсказывает, что спартанские власти были особенно заинтересованы в успокоении союзников до того, как узнали об их отказе принять Доркиса в качестве нового главнокомандующего. Именно поэтому они вопреки своей обычной медлительности оперативно отреагировали на многочисленные жалобы, приказав уничтожить оскорбительную для союзников надпись. Но это была формальная уступка.

В высокомерии и спеси обвиняли Павсания также и за посвятительную надпись, которую он поместил на медном кратере, поставленном на морском побережье близ Византия. Геродот знал об этом огромном кратере и даже описал его, но не нашел нужным процитировать надпись, не желая, видимо, останавливаться на негативных моментах в деятельности Павсания (IV, 81, 3). Вероятно, эта чаша была личным даром Павсания, а не общесоюзным, как в случае с дельфийским посвящением. Павсаний, видимо, приказал поставить этот кратер на Босфоре во время своего второго пребывания в Византии в качестве ответа на «экспроприацию» греками дельфийского дара. Эпиграмма, приводимая известным гераклейским историком Нимфидом (III в.) и цитируемая Афинеем, вьщержана в той же тональности, что и надпись из Дельф, и производит впечатление еще более провокационной. Вот сообщение Нимфида вместе с текстом надписи: «Павсаний, победив в битве при Платеях Мардония, вовсе позабыл спартанские обычаи и в бытность свою в Византии до того дошел в своей надменности, что посвятил богам, чьи храмы стояли у входа в пролив, бронзовую чашу с наглой надписью, будто он один совершает это посвящение и ни о ком другом в своем тщеславии не помнит; чаша эта сохранилась и по сей день:

Здесь, на эвксинских брегах, эту чашу принес Посейдону

Царь Павсаний, начальник обширной Эллады,

В память своих побед: Геракла он древнего отрасль,

Сын Клеомброта-царя, родина — Лакедемон».

(Nymphis ар. Athen. XII, 50, р. 536а — b /

Пер. H. Т. Голинкевича с небольшими уточнениями)

В этой надписи Павсаний называет себя «начальником обширной Эллады» и указывает на свое происхождение «от древнего рода Геракла». Конечно, подобные факты — а вернее, их однозначно негативная интерпретация, — и легли в основу воспринятого Фукидидом представления о Павсании как непомерном честолюбце, не желающем соблюдать «установленные обычаи» (Thuc. I, 132, 2).

Фукидид перечисляет основные пункты недовольства союзников спартанским главнокомандующим: Павсаний стал одеваться как перс и устраивать роскошные пиры на персидский манер[177], он окружил себя персидскими и египетскими телохранителями, он подобно персидскому царю или его сатрапам затруднил доступ к своей персоне (Thuc. 1,130; 132, 1; Diod. XI, 46, 2–3; Aelian. V. h. IX, 41). Все эти обвинения касались внешнего оформления власти спартанского главнокомандующего[178]. Но дело было не только в том, что «Павсаний сложил с себя грубый спартанский плащ своих отцов и нарядился в персидские одежды» (Duris ар. Athen. XII, 50, р. 535е / Здесь и далее пер. H. Т. Голинкевича). Для греков персидская роскошь и изнеженность давно стали предметом обсуждения и осуждения, и Павсаний просто дал им лишний повод посплетничать о падении нравов в спартанской среде.

Больше всего союзников раздражало непривычное для греков высокомерное и наглое поведение своего военачальника. Фукидид об этом говорит кратко и в самой общей манере, не приводя каких-либо конкретных примеров: «Уже давно, однако, властные повадки Павсания стали раздражать прочих эллинов (особенно ионян и всех, кто только что освободился от персидского ига)… Действительно, приезжавшие в Спарту эллины не раз жаловались на его злоупотребление властью, подобавшее скорее тирану, нежели полководцу» (I, 95, 1–3). Примерно то же самое говорит и Диодор. Он вслед за Фукидидом заявляет, что Павсаний вел себя с союзниками как тиран (XI, 44, 5).

Более детальное описание скандальных взаимоотношений Павсания с греческими союзниками встречается только у Плутарха в «Аристиде». Из его рассказа следует, что Павсаний позволял себе обращаться с союзниками как с собственными рабами. «В разговорах с военачальниками союзников он был всегда запальчив и суров, а рядовых воинов он приговаривал к наказанию — к ударам или к стоянию на карауле в течение целого дня с привешенным железным якорем. Никто не смел брать соломы или сена или идти к источнику за водой раньше, чем спартанцы: приходящих за всем этим отгоняли спартанские прислужники, вооруженные бичами» (Plut. Arist. 23 / Здесь и далее пер. С. Я. Лурье). Из этой вполне стереотипной инвективы с уверенностью можно сделать только один вывод: спартанские отряды в армии Павсания находились в привилегированном положении. Регенту и его офицерам такое положение дел представлялось закономерной и необсуждаемой их преференцией, которую они готовы были отстаивать любыми способами. Союзники открыто возмущались подобными выходками спартанцев. Но, вероятно, не только грубое обращение с ними Павсания вызывало их негодование. Скорее всего и распределение добычи было далеким от справедливости. Недаром Павсаний после Платей поручил спартанским илотам собирать трофеи, полностью отстранив от этого процесса союзников.

Такому стилю руководства вполне соответствовали и внешние атрибуты, заимствованные Павсанием у персов. Все это создавало необходимую дистанцию между ним и войском, но не соответствовало представлению греков, особенно ионийцев, о нормах поведения армейского начальства.

Обращение Павсания со своими подчиненными, которое казалось союзникам возмутительным, отнюдь не было исключительным явлением в среде самих спартанцев. Исторические анекдоты о жестоких выходках спартанских командующих хорошо документированы (Plut. Lys. 15, 7: Каллибий в Афинах; Thuc. VIII, 84, 2–3: Астиох в Милете; Polyaen. II, 2,7; Diod. XIV, 12: Клеарх в Византии). Их исключительная бесцеремонность, высокомерие и жестокость особенно проявились в ходе Пелопоннесской войны и сразу по ее окончании. Но жалобы на возмутительное поведение спартанских офицеров редко вызывали какую-либо реакцию в Спарте. Пожалуй, только Клеарх, гармост Византия (403 г.), устроивший в подведомственном ему городе настоящий террор с массовыми убийствами, изгнаниями и конфискацией имущества, был в конце концов отозван и отрешен от должности (Diod. XIV, 12, 2–9). А в целом насильственные действия спартанских военачальников и гармостов, как правило, не вызывали никаких нареканий на родине и считались скорее нормой, чем исключением из правил. Так, Фукидид, рассказывая о массовых казнях хиосских демократов, организованных гармостом Хиоса Педаритом в 411 г., не упоминает о какой-либо реакции в Спарте на подобные действия своего эмиссара (VIII, 38, 3).

Высокомерие, проявляемое спартанскими военными, было выражением их чувства превосходства над всем остальным миром. Павсаний, обращаясь с союзниками как со своими илотами, действовал в обычной для спартанца манере. Его авторитарный стиль руководства с неизбежными эксцессами и скандалами вполне вписывался в привычный поведенческий стереотип. Спартанские офицеры в армии Павсания отличались столь же одиозным поведением, как и их предводитель. Недаром Фукидид, хваля другого знаменитого спартанского полководца Брасида за «гуманность и благоразумие», характеризует его стиль руководства как абсолютно нехарактерный для спартанца: «Брасид был первым лакедемонянином, который в зарубежном походе приобрел славу абсолютно честного человека» (IV, 81, 2–3).

Среди союзников наибольшее недовольство Павсанием проявили морские экипажи самых значительных островных государств — Лесбоса, Хиоса и Самоса. Плутарх сообщает, что командиры самосской и хиосской эскадр Улиад и Антагор со своими командами взбунтовались против Павсания и даже попытались захватить его корабль (Arist. 23, 5). Но Павсаний, видимо, не располагая уже реальной властью, чтобы наказать мятежников, ограничился только угрозами. Это столкновение между союзниками-ионийцами и Павсанием, еще остающимся «стратегом эллинов», свидетельствует о высокой степени напряженности внутри греческого войска. Даже пелопоннесские союзники Павсания, по свидетельству Диодора, «оставив его, поплыли на родину и отправляли в Спарту посольства с обвинениями в его адрес» (XI, 44, 6).

Руку к отставке Павсания, вероятно, приложили и афиняне. Именно они дирижировали и направляли в единое русло недовольство союзников и собирали компромат на регента. Дипломатические усилия двух афинских стратегов, Кимона и Аристида, хорошо засвидетельствованы (Diod. XI, 44, 6; Plut. Arist. 23, 1)[179]. В результате «к Кимону с Аристидом примкнула большая часть союзников, не будучи в состоянии долее переносить тяжелый нрав и высокомерие Павсания. А те, склоняя их на свою сторону, в то же время посылали сказать эфорам, чтобы они отозвали Павсания, по вине которого подвергается бесчестию Спарта и сеется смута во всей Греции» (Plut. Cim. 6 / Пер. В. В. Петуховой).

В дошедшей до нас традиции верно расставлены акценты: спартанские власти действительно были встревожены и напуганы слишком активной деятельностью своих царственных полководцев за границей. Несмотря на то что эти люди выполняли приказы, исходящие из Спарты, и, как правило, строго следовали инструкциям, тем не менее тревожил сам факт их нахождения за границей во главе большого войска. Спартанские власти болезненно реагировали на любые сигналы извне о неподобающем с их точки зрения поведении своих военачальников. И чем успешнее действовали спартанские полководцы за рубежом, тем более подозрительно к ним относились дома. Павсаний казался слишком независимой фигурой. И правящая элита, воспользовавшись жалобами союзников как удобным предлогом, в 477 г. сместила его с должности наварха. Но это, собственно говоря, не было наказанием, а только обычной сменой командующего.

Суд над Павсанием и отказ Спарты от руководства Эллинским союзом

Суд над Павсанием был явной уступкой союзникам. Тем, конечно, не нравился такой персонаж, как Павсаний. Но дело было не только в личных качествах спартанского адмирала. Их не устроил и сменивший его наварх Доркис, который прибыл в Византий тогда, когда Делосский морской союз под руководством Афин уже стал свершившимся фактом. Просто Павсаний своим вызывающим поведением дал союзникам удобный повод отказаться от уже тяготившего их военного руководства Спарты. И Геродот (VIII, 3, 2), и Эфор (Диодор) (XI, 44, 5–6) отмечали, что одиозный в глазах союзников стиль руководства Павсания облегчил афинянам их задачу, а спартанцев сделал более уступчивыми. В сложной политической игре между Афинами и Спартой поведение регента, включая его гипотетическое предательство, было только одной, правда, очень важной, деталью.

В результате разразившегося скандала Павсаний был смещен с должности наварха, отозван в Спарту и судим по обвинению в мидизме, то есть, по сути дела, в государственной измене (начало 477 г.). Судили царей и членов царских семей те же люди, которые управляли государством: геронты, эфоры и цари (Paus., III, 5, 2). Поскольку ни писаных законов, ни прецедентного права в Спарте не было, то у судебной коллегии оставалось широкое поле для решений, диктуемых как конкретной политической ситуацией, так и расстановкой сил внутри правящей корпорации.

Согласно Фукидиду, регент был полностью оправдан (I, 128, 3). Корнелий Непот в биографии Павсания подтверждает, что того «освободили от обвинения, грозящего ему смертью», но добавляет при этом, что его присудили к денежному штрафу (2, 6). Удовлетворение частных исков командиров союзных отрядов было, конечно, реверансом в сторону союзников. В целом благоприятный для Павсания исход суда свидетельствует, что он обладал еще авторитетом у полисного руководства. В 477 г. геронты и эфоры, составляющие судебную коллегию, были к нему настроены вполне благосклонно и не имели цели непременно его осудить.

Фукидид дважды в своей «Истории» упоминает о суде над Павсанием. Первый раз достаточно подробно (I, 95), а второй — лаконично, буквально в двух словах: «…спартиаты привлекли его к суду, но оправдали» (I, 128, 3). В конце рассказа о суде над Павсанием Фукидид добавляет предложение, которое производит впечатление комментария к предыдущей фразе: «Обвиняли же его в основном в приверженности к персам, и это обвинение казалось весьма достоверным» (I, 95, 5). Приверженность к персам, или мидизм, и есть основной пункт «главных обвинений».

Павсания, конечно, по большому счету судили за внешние проявления мидизма[180], что так раздражало и самих спартанцев, и их союзников и было абсолютно неуместно во время войны с Персией. Э. В. Рунг обратил внимание на то, что эпизод с Павсанием в изложении Фукидида стал первым в греческой практике официально сформулированным обвинением в мидизме, подкрепленным соответствующими доказательствами[181]. Что касается существа дела — приватных контактов Павсания с персидской стороной, — то, вероятно, эта тема или вовсе не поднималась, или преподносилась Павсанием как чрезвычайно перспективная для Спарты[182]. Как нам представляется, переписка Павсания с Великим царем не была тайной для спартанского правительства или по крайней мере для некоторых его членов, причастных к этой стороне деятельности наварха. Но подобный сюжет, по крайней мере на тот момент, не мог стать предметом даже закрытого судебного разбирательства.

В суде Павсаний сумел доказать, что его действия не были направлены против Спарты. Что касается его демонстративного мидизма, то судьи закрыли на это глаза и оправдали Павсания. Такое мягкое отношение к нему объясняется, видимо, тем, что в это время (вероятно, в начале или середине 477 г.) решение о резком изменении внешнеполитического курса еще не было принято, и старания Павсания установить дружеские контакты с персидской стороной скорее всего не стали еще предметом осуждения.

Непосредственно с судом над Павсанием связано еще одно важное событие, которое, вероятно, имело место приблизительно в то же самое время. Как утверждает Фукидид, Спарта без всяких возражений и даже с радостью признала законным решение союзников передать Афинам командование объединенными силами Эллинского союза (I, 95, 6). Но афинский историк ничего не говорит о том, кто конкретно ответствен в Спарте за такой исход дела. Ситуацию разъясняет Диодор, который дает свой альтернативный вариант дискуссии, развернувшейся в Спарте. Она, по-видимому, имела место в 477 г., одновременно с судом над Павсанием и отправкой Доркиса ему на смену[183]. Анализ источников приводит нас к выводу, что в спартанском обществе не было полного согласия по поводу внешнеполитического курса, и отнюдь не все спартанцы были в восторге от подобной уступки. По словам Диодора, большинство спартанских граждан, особенно молодежь, выступали «за восстановление гегемонии, считая, что, если это сделают, получат много денег, и вообще Спарта станет великой и более могущественной…» (XI, 50, 2–3). Но решающим, как обычно, стало мнение старшего поколения, чьи представители сидели в герусии, и Спарта безо всякой борьбы отказалась от своих претензий на гегемонию (Diod. XI, 50,7).

Диодор в своем рассказе называет по имени геронта, чья речь убедила народное собрание умерить «имперские» амбиции и отказаться от опасной для Спарты конфронтации с Афинами. Это Гетоймарид[184]. У Фукидида этих подробностей нет. Вполне вероятно, что Фукидид убрал детали, казавшиеся ему несущественными, а Эфор (Диодор), наоборот, их привел: аргументы, которыми оперирует Гетоймарид у Диодора, весьма похожи на аргументы, приведенные Фукидидом (I, 95, 7). Свидетельство Диодора о разногласиях в герусии и апелле по поводу спартанской гегемонии кажется нам вполне надежным.

У Диодора Гетоймарид — аристократ, который подобно спартанским царям ведет свое происхождение от Геракла. Он пользуется «большим авторитетом у граждан благодаря своей доблести» (XI, 50, 6). Это — типичная характеристика знатного спартанца. И роль герусии в данном контексте тоже вполне типична. Совет старейшин в Спарте обладал правом на предварительную дискуссию и на формулирование предложений перед вынесением их для голосования в апеллу. Именно благодаря этому герусия сумела выработать, а затем провести через народное собрание решение о резком изменении внешнеполитического курса, который выразился в отказе от слишком активной внешней политики и в свертывании морской программы. Дебаты в герусии и апелле свидетельствуют об атмосфере напряженности внутри гражданского коллектива Спарты из-за принципиальных разногласий по самому главному на тот момент вопросу: кто будет стоять во главе союзного флота — спартанец или афинянин. Свидетельство Диодора не оставляет сомнений, что герусия сыграла определяющую роль в этих спорах, настояв на сокращении или даже на полном отказе от внешнеполитической активности.

Такая нехарактерная для Спарты уступчивость, нелепая и немотивированная, с точки зрения Диодора (XI, 50, 1), конечно, требует разъяснений. Ведь в это время Спарта еще сохраняла реноме самого сильного в военном отношении государства. Недаром в битве при Платеях Мардоний поставил против спартанцев персов — наиболее сильную часть своего многонационального войска (Her. IX, 31). Так что не военная слабость была причиной столь удивительного отказа Спарты от руководства союзной армией. Фукидид объясняет этот акт миролюбия страхом спартанских властей, что «посланные за рубеж полководцы могут быть подкуплены» (I, 95, 7). Эту же причину отказа Спарты от гегемонии приводит и Плутарх: «И тут Спарта на деле доказала свое замечательное здравомыслие. Когда лакедемоняне поняли, что слишком большая власть портит их военачальников, они добровольно отказались от главенства и перестали посылать на войну командующих, предпочтя господству над всей Грецией мудрую воздержанность граждан и верность их отеческим обычаям» (Arist. 23 / Пер. С. П. Маркиша).

С. Я. Лурье с одобрением отзывался о господствующей в Спарте партии, которая предпочитала держать наготове все силы для подавления любых выступлений илотов и потому «относилась неодобрительно ко всякого рода внешним авантюрам». Павсаний в его схеме, соответственно, возглавлял другую, оппозиционную партию, стремящуюся к внешней экспансии[185]. Сторонники свертывания внешних инициатив, по мнению С. Я. Лурье, «прекрасно понимали, что ведение широкой международной политики потребует пребывания в Ионии большого числа лакедемонян, и притом не только периеков, но и спартиатов. Это не могло не повести прежде всего к тому, что эти люди усвоят новый, чуждый Спарте, образ жизни, новые потребности и демократический образ мысли, и, таким образом, окоченелое полицейское устройство Спарты окажется в опасности»[186].

По большому счету, С. Я. Лурье прав. Но мы бы не стали говорить о каких-либо определенных партиях со своими четко формулируемыми программами и задачами в Спарте периода ранней классики. Борьба происходила скорее внутри незначительной по своей численности спартанской элиты, чье консервативное большинство, возглавляемое герусией, хотело вернуться к политике изоляционизма, отказавшись от внешнеполитических авантюр. Для Спарты это была привычная установка, обусловленная постоянно присутствующим внутренним напряжением из-за наличия в стране огромной массы илотов. Менталитет спартанцев формировался под сильнейшим влиянием угрозы, которая находилась не вне, а внутри государства. Поэтому, как только миновала персидская опасность, сторонники активного внешнеполитического курса оказались в меньшинстве. Победа Гетоймарида означала поражение «ястребов» во главе с Павсанием и значительное ослабление позиций самого героя Платей.

Второе пребывание Павсания в Византии и бегство в Колоны

К сожалению, Фукидид не сообщает никаких подробностей о втором пребывании Павсания в Византии. Известно только, что он снова туда отправился вскоре после оправдания, то есть, вероятно, уже в конце 477 г. Эфоры, видимо, не препятствовали, а возможно, даже и способствовали его отъезду за границу. И это вполне понятно. Властям было выгодно избавиться от присутствия в Спарте амбициозного политика, к тому же имеющего здесь немало сторонников и друзей. Что касается Павсания, то ему также хотелось покинуть Спарту, где он чувствовал себя униженным и связанным по рукам и ногам, пребывая под неусыпным контролем гражданских властей. Он поступил так же, как незадолго до него царь Демарат. Последний, лишившись трона в 491 г. и не выдержав позорного для него прозябания в качестве частного лица, покинул Спарту и оправился в Персию, где на многие годы стал гостем и военным советником персидского царя.

В Византии Павсаний рассчитывал по-прежнему оставаться на первых ролях: здесь он пользовался большим влиянием благодаря поддержке местного населения. Вдали от Спарты герой Платей мог хотя бы попытаться восстановить свою прежнюю славу и реабилитировать себя в глазах собственных сограждан. Сам Павсаний объявил целью своего возвращения ведение эллинской войны (Thuc. I, 128, 3).

Фукидид настаивает, что Павсаний был послан в Византий не государством, а отправился туда по собственному почину, снарядив — вероятно, за собственный счет — триеру. Очень может быть, что афинский историк, по крайней мере формально, прав: Павсаний действительно не получил никакого официального приказа, и экспедиция в Византий была его личной инициативой. Но возникает вопрос, зачем Павсаний вообще отправился в Византий, не имея ни полномочий, ни средств «для того, чтобы сражаться за дело эллинов», как он сам заявил (I, 128, 3).

Мы полагаем, что Фукидид, говоря о частном характере поездки Павсания в Византий, привел официальную версию, на которой, особенно после гибели Агиада, настаивали спартанские власти. Конечно, если бы Павсанию удалось удержать Византий и сохранить этот город в ареале спартанского влияния, его действия постфактум были бы не только одобрены спартанскими властями, но и объявлены совершенными по их непосредственному указанию. К сожалению, нам приходится только гадать, насколько самостоятельным было решение Павсания покинуть Спарту и отправиться в Византий. Но коль скоро Павсания спокойно выпустили из страны, есть вероятность, что он все же получил хотя бы устные директивы от правительства. Приведем несколько, правда косвенных, тому подтверждений.

Во-первых, спартанским гражданам запрещалось путешествовать за границу частным образом (Xen. Lac. pol. 14,4; Plut. Lyc. 27, 3–4), и вряд ли Павсаний стал исключением из этого правила. Напомним, что Демарат, задумав бежать в Персию, добился разрешения покинуть Спарту только обманным путем: он заявил, что якобы собирается посетить Дельфы (Her. VI, 70). Точно так же Лисандр с трудом получил от эфоров разрешение на выезд, сказав, что ему нужно отправиться к храму Аммона (Plut. Lys. 20, 6; 21, 1).

Во-вторых, Павсаний приплыл в Византий на военном корабле, который сам же и снарядил (Thuc. I, 131, 1), что невозможно было сделать втайне, и оставался за границей достаточно долго. Вряд ли это было возможно без попустительства властей.

В-третьих, Павсаний был отозван только после того, как бежал в Колоны. Это означает, что эфоры, очевидно, не возражали против его пребывания в Византии.

О характере режима, установленного Павсанием в Византии, мы ничего не знаем, поскольку ни Фукидид, ни другие источники не дают никакой информации на этот счет. Г. Берве, специально изучавший феномен древнегреческой тирании, полагал, что правление Павсания в Византии было тираническим, поскольку и сам регент, по его мнению, «представлял тип властной, тиранической личности»[187]. Очевидная легкость, с которой царский опекун второй раз обосновался в Византии, свидетельствует о том, что он пользовался значительной поддержкой местного населения. В этой дорийской колонии, которую в 494 г. в связи с персидской угрозой покинула часть граждан (Her. VI, 33, 2), вполне мог возникнуть культ Павсания с объявлением его самого новым героем — основателем города. Павсаний скорее всего управлял Византием на манер гармоста времен спартанской гегемонии. У него были собственные немалые средства и материальная поддержка персов, чтобы обзавестись личной гвардией. Возможно, с собой он вывез и какое-то количество илотов, уже служивших под его началом в армии. Граждане Византия, только что освободившиеся с его помощью от персов, вероятно, без каких-либо возражений приняли его власть, тем более что городская верхушка после поражения персов потеряла свое прежнее влияние. Но поскольку никакими существенными военными ресурсами Павсаний все же не обладал и не находился уже под защитой Спарты, афиняне быстро и без особого труда выгнали его из Византия (Thuc. I, 131, 1; Plut. Cim. 6, 9). Они, видимо, воспользовались слухами, которые ходили о контактах Павсания с персами, как предлогом для освобождения Византия от спартанского правителя. Никаких протестов со стороны Спарты не последовало.

Когда это произошло, точно неизвестно. Предлагают различные даты — от 477 до 470 г. Единственным серьезным основанием для более поздней датировки является сообщение Юстина-Трога (IX, 1, 3), что Павсаний сохранял господство над городом в течение семи лет, то есть с 477 по 471/470 г.[188]

Большинство ученых считают сообщение Юстина неприемлемым и полагают, что Павсаний на самом деле был изгнан не позже 476 г. Они уверены, что Юстин ошибся, неправильно поняв свой источник — Помпея Трога[189]. «Маловероятно, — пишет Дж. Лейзенби, — чтобы афиняне стали терпеть присутствие Павсания в Византии целых семь лет. Византий был жизненно важен для их контроля на пути в Черное море, и едва ли можно поверить, что они стали проявлять толерантность к спартанскому присутствию в этом стратегически важном городе»[190]. С. Я. Лурье также указывает на 476 г. как год взятия Византия Кимоном. По его словам, «афиняне не могли оставить этого ключа к хлебу в руках тирана Павсания и его тайных союзников-персов». Датировку Юстина С. Я. Лурье отвергает как несомненную путаницу и указывает, что это место в рукописи вообще испорчено[191].

Нам также кажется маловероятным сценарий, согласно которому Павсанию дали бы возможность целых семь лет находиться в Византии. В том не были заинтересованы прежде всего афиняне, уже обладавшие достаточной силой, чтобы освободить этот важный стратегический пункт от спартанского присутствия. Вероятнее всего, Кимон взял Византий в 476 г. Последовательность событий была примерно такой: «сначала афиняне во главе с Кимоном, сыном Мильтиада, осадив, захватили Эйон на Стримоне, который тогда еще был в руках мидян, и продали его жителей в рабство» (Thuc. I, 98, 1). Это был первый акт союзного флота уже под командованием Кимона. И только позже Кимон направился к Сесту и Византию, в том числе чтобы наконец освободить город от спартанского регента. К тому времени и усилиями афинской пропаганды, и неосторожным поведением самого Павсания, давшего немало поводов для резкой критики[192], реноме спартанца было таковым, что вполне оправдывало в глазах всех греков насильственные действия против него.

После изгнания из Византия Павсаний перебрался в Колоны (в Троаде)[193]. Выбор Колон в качестве возможного убежища был не случаен. Этот город располагался недалеко от Даскилия, резиденции сатрапа Артабаза, вне зоны афинского контроля. Макс Дункер в свое время высказал интересное, хотя и маловероятное предположение, что Колоны были даром Павсанию от Великого царя, как если бы тот уже находился в изгнании[194]. Он напомнил, что целый ряд крупных политических деятелей Греции, оказавшись в изгнании, стали правителями приморских греческих городов[195]. Это была принципиальная линия персидской политики — в многонациональной стране ставить наместниками отдельных областей и городов местных лидеров. В случае с греческими городами такими лидерами часто становились известные политики-эмигранты из материковой Греции. Если бы Павсаний не вернулся в Спарту, он скорее всего разделил бы участь прочих знатных греческих изгнанников и закончил бы жизнь вассалом персидского царя. Здесь, в Колонах, Павсаний возобновил свое общение с Артабазом. Как долго оно продолжалось, неизвестно. Может быть, несколько месяцев, а может быть, и несколько лет. В Колонах Павсаний вел образ жизни, более подходящий персидскому вельможе, чем спартанскому офицеру. Его «мидизм» проявлялся, вероятно, в манере поведения, то есть в том, что больше всего бросалось в глаза и вызывало возмущение союзников еще в бытность Павсания главнокомандующим (Thuc. I, 130; 132, 1). Об его предосудительном образе жизни сообщает Корнелий Непот, который, видимо, для жизнеописания Павсания использовал именно Фукидида: «Он пользовался царской утварью и носил мидийские наряды, таскал за собой телохранителей из мидийцев и египтян, задавал роскошные пиры по персидскому обычаю, вызывавшие негодование присутствующих, не допускал к себе посетителей, гордо отвечал, жестоко командовал» (3, 1–3 / Пер. Н. Н. Трухиной).

Источники, к сожалению, не дают прямого ответа на самый главный для нас вопрос, действовал ли Павсаний, налаживая контакты с персами в Византии, а затем в Колонах полностью на свой страх и риск, или за ним стояли какие-то заинтересованные круги в самой Спарте, желающие заключения союза с Персией в качестве противовеса все возрастающей мощи Афин. В научной литературе диапазон мнений на этот счет достаточно широк. Укажем, однако, что большинство исследователей склонны видеть в Павсании скорее исполнителя воли своего правительства, чем самостоятельного политического игрока.

Уже Ульрих Карштедт выдвинул версию о Павсании как агенте спартанских властей в его переговорах с персами: «Фактом было то, что Павсаний в Византии был занят дипломатической деятельностью в русле намерений своего правительства»[196]. По мнению Карштедта, эфоры поручили Павсанию начать переговоры о заключении сепаратного мира между Спартой и Персией. Карштедт не сомневался, что Павсаний действовал в Византии «от имени Спарты и Симмахии», но позже это обстоятельство было настоятельно рекомендовано забыть[197]. А. Гомм также уверен, что эфоры скрыли, главным образом от союзников, тот факт, что Павсаний вновь получил официальное назначение[198]. А в статье М. Лэнг с говорящим названием «Козел отпущения Павсаний» прямо сказано, что «Павсаний был послан с дипломатической миссией в Византий, чтобы установить контакт с персами», и что «правительство было причастно к его преступлениям»[199]. Э. В. Рунг пришел к схожему выводу: «Следует согласиться с мнением ряда исследователей, что Павсаний действовал не только в собственных интересах… но и по тайному заданию кого-то из представителей спартанских властей, которые рассчитывали при помощи регента возобновить дипломатические отношения с Персией»[200]. Общая вражда к Афинам часто будет соединять Спарту с Персией и впоследствии.

Точка зрения ученых, видящих в действиях Павсания «руку» Спарты, представляется наиболее убедительной. Детальный рассказ Фукидида о долготерпении спартанских властей и очень осторожном отношении ко всем обвинениям, направленным против Павсания, — явное свидетельство наличия в Спарте влиятельных людей, сочувствующих Павсанию. Во всяком случае, только в расчете на надежный тыл Павсаний мог безбоязненно в течение долгого времени проводить более чем странную для еще воюющей с Персией Спарты политику.

Но Павсаний, как мы полагаем, не был только послушным исполнителем тайных или явных указаний спартанских властей. Источники единодушны в том, что он был достаточно самостоятелен на протяжении всей своей политической карьеры. Недаром и Геродот, и Фукидид характеризуют стиль его командования как тиранический (Her. V, 32; Thuc. I, 95, 3). Конечно, у Павсания, стоящего у истоков нового для Греции типа отношений с персами, помимо государственных были и свои собственные интересы: в случае успеха переговоров с персидской стороной он мог рассчитывать на какие-то преференции для себя лично. Он мог даже мечтать о царском титуле. Павсанию, члену царской семьи, блестящему полководцу и, возможно, самому богатому на тот момент спартанцу, претензия на царскую власть должна была казаться вполне реальной. В истории Спарты есть примеры подобных устремлений спартанских политиков, даже не относящихся к высшей аристократии. Так, согласно античной традиции, после смерти Лисандра, спартанского наварха и героя Пелопоннесской войны, в его доме нашли текст большой речи, общий смысл которой сводился к реформе царской власти. Как бы то ни было, обещанный Ксерксом неограниченный персидский кредит и большие средства, полученные в бытность Павсания военачальником Эллинского союза (Her. IX, 81), внушали ему уверенность в реальности любой политической авантюры. С помощью денег и связей он надеялся и впредь успешно решать стоящие перед ним задачи как внутри, так и вне Спарты (Thuc. I, 131,2).

Но де-факто карьера Павсания закончилась ровно в тот момент, когда он решился из Византия отправиться не на родину, в Спарту, а в Колоны, тем самым признав над собой вассалитет персидского царя. Вот туда эфоры его точно не посылали, это было вполне самостоятельное и, как оказалось, роковое для Павсания решение.

Гибель Павсания

Эфоры, найдя возмутительным и ничем не оправданным затянувшееся пребывание Павсания в Колонах, решили наконец открыто выступить против регента и потребовали, чтобы он немедленно возвращался в Спарту. Видимо, к этому моменту они почувствовали себя достаточно сильными, чтобы убрать с политической арены неудобную фигуру. Кроме старых обвинений в персофильстве, у спартанских властей появились претензии более общего порядка: регент, ведя абсолютно неприемлемый с точки зрения эфоров образ жизни, стал дурным примером для своих сограждан. Фукидид точно диагностирует «болезнь» Павсания, смертельно опасную для спартанского истеблишмента: «…его образ жизни, не схожий с установленными обычаями, и стремление подражать варварам давали множество поводов подозревать, что он не желает как равный подчиняться спартанским обычаям» (I, 132, 2). Мы согласны с мнением Дж. Джорджини, что «эфоры верили, будто Павсаний каким-то образом хотел разрушить спартанский космос, уничтожив то равенство среди гомеев, которое существовало внутри спартанской аристократии»[201]. Это был скорее всего иррациональный страх, но Павсаний сам подал к нему повод.

Судя по деталям, которые приводит Фукидид, отзыв носил официальный характер: «Эфоры отправили к нему глашатая с приказом, навернутым на скиталу, следовать за глашатаем и в случае неповиновения объявляли ему войну» (I, 131, 1). И скитала, и глашатай, и обычная формула угрозы свидетельствуют о том, что к Павсанию продолжали обращаться как к официальному лицу, опекуну юного царя Плистарха. Опальный полководец снова подчинился, хотя имел полную возможность просить убежище у персидского царя, и тот, бесспорно, ему бы его предоставил. Этот факт — беспрекословное подчинение Павсания рескрипту эфоров — свидетельствует, с одной стороны, о лояльности регента по отношению к спартанским властям, а с другой — об его уверенности в своем повторном оправдании. Действительно, создается впечатление, что он не испытывал страха перед эфорами и не боялся ответственности за свои действия на Востоке. Вероятно, Павсаний твердо надеялся как на поддержку друзей и единомышленников, так и на силу денег. Фукидид прямо говорит, что Павсаний собирался «уладить дело подкупом» (I, 131, 2).

Мы с доверием относимся к сообщению Фукидида относительно намерения Павсания «решать вопросы» с помощью взяток[202]. Он обладал большими материальными ресурсами, принадлежал к спартанской элите, сохранял родственные и дружественные связи с некоторыми ее представителями, прекрасно знал о притягательности богатства для своих сограждан. На этом основании, видимо, и зиждилась его уверенность в своей безнаказанности. И действительно, пока не разразился скандал, связанный с подстрекательством илотов, спартанские власти не спешили с наказанием Павсания. Фукидид объясняет такое странное поведение эфоров и их крайнюю нерешительность тем, что они следовали существовавшему в Спарте правилу «никогда не спешить и без явных доказательств не предпринимать против спартиата чего-либо непоправимого» (I, 132, 5). Здесь, конечно, важна оговорка Фукидида: власти проявляли осторожность только в отношении спартиатов, то есть полноправных граждан. Так, насколько мы знаем, они нередко смотрели сквозь пальцы на бегство высокопоставленных спартиатов, уже приговоренных к смертной казни или только еще ожидающих суда. Их никогда не преследовали и не требовали выдачи[203]. В Спарте при исключительно малом числе граждан ценился каждый спартиат, и власти готовы были закрывать глаза даже на бесспорную вину того или иного персонажа, если его считали «настоящим спартанцем» (Xen. Hell. V, 4, 32). Кроме того, спартанцы очень боялись судебной ошибки, которая могла бы привести к расколу гражданского коллектива и, в конечном счете, — к гражданской смуте. Но в данном случае, как замечает П. Родс, «нежелание эфоров действовать кажется исключительным даже для осторожных спартанцев»[204].

Наши источники единодушны в том, что никакого повторного суда над Павсанием после его прибытия из Колон не было. Эфоры сколько могли оттягивали судебное разбирательство, хотя сам Павсаний самоуверенно заявлял, что суда не боится и «готов добровольно отвечать перед судом всем, кто пожелает выставить против него обвинения» (Thuc. I, 131, 2). Его уверенность в собственной безнаказанности явно имела под собой основу. И действительно, на первых порах эфоры проявляли крайнюю нерешительность. Они то приказывали арестовать Павсания, то выпускали его из-под стражи и даже предоставляли ему свободу передвижения и возможность общаться со своими конфидентами. Все поведение эфоров свидетельствует о том, что среди них были явные сторонники Павсания. Тот же расклад сил существовал, вероятно, и в герусии. Даже когда вина регента уже представлялась бесспорной, двое из пяти эфоров рискнули его предупредить о предстоящем аресте (I, 128–134, особенно 134, 1).

Возможно, Павсанию и на этот раз удалось бы выйти сухим из воды, если бы он не погубил себя тем, что обратился за помощью к илотам. Как рассказывает Фукидид, эфоры «вели розыск о каких-то его переговорах с илотами… Павсаний сулил илотам свободу и гражданские права, если те поднимут восстание в поддержку его замыслов» (I, 132, 4). Согласно Фукидиду, в данном случае инициатива исходила от Павсания, а не от илотов. Это сообщение Фукидида, как правило, не вызывает никаких сомнений у исследователей. Оценивают обычно только степень вовлечения илотов в заговор и радикальность планов Павсания.

У Павсания, видимо, еще со времен Платей были установлены какие-то связи с илотами. В его армии их находилось огромное число — 35 тысяч (Her. IX, 10; 28–29), причем большая их часть принадлежала к легковооруженной пехоте, а не к обозной прислуге. Сознательно или нет, но Павсаний дал некоторым илотам, находящимся в его армии, возможность обогатиться, поручив именно им собрать персидские трофеи после Платейской битвы и закрыв глаза на их махинации с золотом и драгоценностями (IX, 80). Возможно, каких-то из воевавших в его армии илотов Павсаний приблизил к себе и оставил в своей свите. Кроме того, в окружении регента должны были присутствовать и собственные илоты, которые сопровождали его в качестве слуг. Как заметил Детлеф Лотце, судя по некоторым замечаниям в источниках, «между отдельными спартиатами и их слугами могли устанавливаться личные доверительные отношения»[205].

Иногда из сообщения Фукидида о переговорах Павсания с илотами исследователи делают излишне радикальные выводы: Павсанию приписывают демократические идеи, а эфоров характеризуют как истинных угнетателей илотов[206]. Видят в нем также смелого новатора и непосредственного предшественника царя-реформатора Агиса IV, планирующего дать свободу илотам и открыть им доступ к гражданству[207]. Но более обоснованным мне кажется мнение тех ученых, которые в действиях Павсания усматривают прежде всего намерение укрепить армию, пополнив ее состав бывшими илотами, и провести в Спарте военную реформу подобно военной реформе Фемистокла в Афинах[208].

Как мы полагаем, нет ничего невероятного в том, что Павсаний, у которого в армии было много легковооруженных илотов, планировал освободить небольшую их часть для того, чтобы превратить в профессиональных военных (эта практика получит широкое распространение в ходе Пелопоннесской войны). Но маловероятными кажутся предположения, высказанные, в частности, Г. Дикинсом и М. Демиром, что Павсаний собирался использовать инициированный им мятеж илотов для силового захвата власти, уничтожения эфората и установления собственной тирании[209]. Весьма затруднительно толковать предание в столь радикальном ключе. Мы полагаем, что планы Павсания так далеко не шли. Как отмечает П. Олива, если Павсаний действительно решился обратиться к илотам за помощью, то вовсе не потому что был революционером. Скорее это был шаг отчаяния[210]. Он и так сильно рисковал, заигрывая с илотами, ибо знал, что нет в Спарте большего преступления, чем подстрекательство илотов к восстанию. Но, с другой стороны, судя по недавнему опыту своего предшественника царя Клеомена, подобная угроза, даже гипотетическая, настолько пугала власти, что могла заставить их пойти на значительные уступки и обещания[211]. Возможно, Павсаний собирался использовать постоянно присутствующий в среде спартиатов страх перед огромной массой рабов-илотов. Ему вовсе не надо было поднимать восстание илотов, чтобы достичь каких-то преференций для себя, достаточно было просто угрожать властям такой возможностью. Рискнем предположить, что Павсаний обманывал и илотов, и спартанские власти. Для него это был просто ловкий ход, с помощью которого он собирался добиться преимущества для себя и своих сторонников. Так что мы согласны с мнением Дж. Джорджини, что Павсаний в истории с илотами действовал как провокатор[212].

Однако илоты повели себя не так, как ожидал Павсаний. Они проявили лояльность по отношению к спартанским властям и донесли на Павсания. Правда, эфорам этот донос показался настолько невероятным, что до тех пор, пока они не получили бесспорных доказательств вины Павсания, они отказывались ему верить. Только тогда, когда не оставалось никаких сомнений в связи Павсания с илотами, эфоры решились предъявить ему обвинение в государственной измене. Эта финальная акция, направленная против Павсания, была связана исключительно со страхами перед внутренней революцией. П. Родс, оценивая реакцию спартанских властей на угрозы, исходящие от регента Павсания (как до него от царя Клеомена), полагает, что «страх перед тем, что этот человек может сделать, был, вероятно, более важным фактором, чем раздражение на то, что он уже сделал»[213].

Но, что вообще было характерно для хитроумных и осторожных спартанских политиков, болезненную и опасную тему илотов они оставили в стороне, а в качестве официального обвинения выдвинули против Павсания обвинение в предательстве. Так они теперь трактовали переписку Павсания с персидским царем.

Следует указать на то, что далеко не все исследователи верят в достоверность сообщения Фукидида о продолжающейся уже в Спарте переписке Павсания с Великим царем. И более того, высказываются предположения, что недостоверна вся часть рассказа Фукидида, где речь идет о связях Павсания с Персией. Так, Г. Дикине утверждал, что Павсаний «попал в ловушку благодаря сфабрикованной эфорами истории об его мидизме», а обвинение в связях с персами называл смехотворным[214]. К. Ю. Белох полагал, что мнимые сношения с Персией представляли для эфоров удобный предлог напасть на регента. «Мне кажется… очевидным, — писал Белох, — что речь идет о большой фальсификации»[215]. Что касается рассказа Фукидида об интригах Павсания с персами, то, по мнению Белоха, этот рассказ базировался на клеветнических измышлениях, выдуманных уже после смерти Павсания для оправдания бесчеловечного обращение с ним эфоров[216]. С недоверием к сообщению Фукидида отнесся и Г. Бенгтсон в своей «Греческой истории». Он считал, что обвинение в предательстве никоим образом не доказано, а сама переписка с царем скорее всего является апокрифом[217]. Польский профессор Йозеф Вольский также утверждал, что доказательства против Павсания были сфальсифицированы эфорами, авторами ложных и злонамеренных обвинений регента как в сотрудничестве с персами, так и в имперских устремлениях[218]. Руку эфоров в этой подозрительной истории видел и П. Олива. Он напоминает, что Павсаний уже обвинялся в сношениях с персами и был оправдан из-за отсутствия доказательств. «Вся история с письмом, приходящим непосредственно после рассказа Фукидида о связи Павсания с илотами, выглядит так, как если бы эфоры использовали хитроумный трюк для того, чтобы навсегда избавиться от Павсания»[219]. А. Блэмайр полагал, что «эфоры, узнав об его революционных планах, связанных с илотами… нашли более драматичное, но менее политически взрывоопасное обвинение в мидизме и озаботились организовать необходимые доказательства…»[220]. Той же точки зрения придерживался и Джон Лейзенби. По его словам, «обвинения в мидизме не содержали ни толики правды», но «эфоры нуждались в более благовидном обвинении, чем связь с илотами, чтобы убедить большинство герусии и массу граждан, что Павсаний был опасным предателем. Мидизм подходил их целям превосходно: это было расплывчатое «интернациональное» преступление, в котором Павсаний уже ранее обвинялся»[221]. Джордж Коуквелл также полагал, что переговоры с илотами были реальным преступлением Павсания, а история с его персофильством — искусной фабрикацией[222].

Мы полагаем, что все вышеприведенные утверждения справедливы только отчасти. У нас нет никаких убедительных доказательств, опровергающих сообщение Фукидида о продолжающейся уже в Спарте переписке Павсания с Великим царем. Конечно, эфоры приложили немало сил и выдумки к тому, чтобы создать из Павсания образ врага, но они оперировали, вероятно, реальными свидетельствами его так называемого предательства. До истории с илотами тема персофильства Павсания их мало заботила, тем более что среди спартанских властей были скорее всего сторонники нового внешнеполитического курса, направленного на сближение с Персией. Но угроза, даже гипотетическая, поднять илотский мятеж объединила против Павсания все спартанское руководство и сделала несущественными их прежние разногласия.

В рассказе Фукидида о гибели Павсания известное недоверие вызывает довольно пространный экскурс о некоем человеке из фракийского города Аргил, его бывшем возлюбленном, которого Павсаний послал с письмом к Артабазу. В стилистике исторического анекдота Фукидид рассказывает, как аргилец, узнав о приписке, «в которой значилось, что вестника следует умертвить», донес на Павсания эфорам. Ате с помощью предателя устроили регенту ловушку и получили наконец из первых рук доказательства его вины. В этой сказочной истории поражает столь не характерная для Фукидида словоохотливость: он самым подробным образом перечисляет красочные детали, связанные с предательством аргильца. Тут и бегство последнего на Тенар в качестве молящего о защите, и постройка им хижины, и прячущиеся в ней эфоры, подслушивающие разговор между Павсанием и его слугой… (I, 132,5–133).

Эта история считается откровенно невероятной и анекдотичной, но столь тотальное недоверие к рассказу об аргильце кажется нам излишне категоричным. Мы полагаем, что реальный эпизод впоследствии мог быть украшен выдуманными деталями в духе восточной сказки (например, требование убить вестника), и до Фукидида он, вероятно, дошел уже в сильно искаженном виде. Как нам кажется, ценность рассказа об аргильце заключается прежде всего в том, что в нем приведены конкретные данные о функционировании самого важного исполнительного органа власти в Спарте — эфората. Это — довольно редкое в традиции свидетельство о деятельности эфоров по сбору компромата на своих граждан[223]. Судя по сообщению Фукидида, именно эфоры лично вели следствие сперва по розыску связей Павсания с илотами, а затем с тем же тщанием расследовали донос аргильца, возможно, представившего письменные свидетельства вины своего господина.

Согласно Фукидиду, Павсаний, не желая быть арестованным и подвергнутым суду, бежал и умер от голода и жажды в святилище Афины Меднодомной. Фукидид рассказывает, как это произошло: «Когда Павсания пытались схватить на улице, он, как передают, узнал по выражению лица одного из эфоров, с какой целью тот подошел (и по едва заметному кивку другого эфора, дружески предупреждавшего его)» (I, 134, 1). Из этого следует, что по крайней мере один из эфоров проявил к Павсанию «расположение» и «благожелательность». Скорее всего здесь речь идет о личной дружбе.

Но почему Павсаний, готовый ранее предстать перед судом, теперь изменил свое решение и предпочел участь беглеца, молящего о защите? По-видимому, он уже нисколько не сомневался, что суд будет не на его стороне, и коллегия, состоящая из геронтов и эфоров[224], не простит ему подстрекательства илотов. Павсания ждал самый суровый приговор — смертная казнь, и этот приговор вопреки обычной практике могли привести в исполнение весьма оперативно. В такой ситуации регент предпочел искать убежище в храме, надеясь, видимо, что его родственники и друзья помогут ему бежать за пределы Спарты.

В сложившихся обстоятельствах власти не меньше, чем сам Павсаний, были заинтересованы в сокрытии его «преступлений», и потому открытый суд был им крайне нежелателен. Попытка эфоров арестовать Павсания была, возможно, сознательной провокацией. К этому выводу приходят, в частности, М. Лэнг и А. Блэмайр. По словам А. Блэмайра, «власти скорее всего были заинтересованы в том, чтобы не дать Павсанию возможности публично защитить себя. Регент слишком много знал и мог скомпрометировать весьма уважаемых в Спарте людей»[225]. А чтобы предотвратить его возможное бегство за пределы Спарты, вход в храм Афины Меднодомной замуровали[226]. Павсания, таким образом, устранили примерно так же и по тем же мотивам, что и царя Клеомена I. Фактическое убийство Павсания, совершенное без суда, вполне вписывается в обычную для спартанских властей реакцию на крайнюю для государственных устоев опасность.

Время смерти Павсания точно не установлено. Его определяют по-разному, от 476 до 466 г. Такой разброс мнений объясняется главным образом тем, что в экскурсах Фукидида о Павсании и Фемистокле отсутствуют какие-либо временные указания. Как правило, афинский историк ограничивается не обязательными и неточными отсылками, такими, например, как «немного времени спустя». С большей или меньшей определенностью, как правило, считается, что это произошло не раньше остракизма Фемистокла (471)[227] и не позже вступления на персидский трон Артаксеркса (465/4), которому Фемистокл, согласно Фукидиду, бежав в Азию, послал письмо (I, 137, 3). Мы присоединяемся к мнению тех исследователей, которые считают, что последовательность событий, начавшихся в 478 г., охватывает остальную часть десятилетия, но с большей уверенностью что-либо трудно утверждать.

Примерно в том же временном диапазоне (между 476 и 469 гг.) имел место еще один судебный процесс — над царем Леотихидом. В 476/5 г. Леотихид возглавил военную экспедицию в Фессалию против дружественных персам Алевадов, но внезапно свернул всю операцию. Геродот не сомневался, что царь получил от фессалийских Алевадов взятку (VI, 72). В Спарте Леотихида привлекли к суду и приговорили к смертной казни, но он успел бежать в Тегею, где скрывался на священном участке храма Афины-Алеи (Paus. III, 7, 9). Леотихиду в отличие от Павсания дали возможность бежать и в дальнейшем никак не преследовали. К коррупционерам относились намного лояльнее, чем к подстрекателям илотов.

Несмотря на ясное свидетельство Геродота, некоторые ученые полагают, что дело о коррупции было сфабриковано, а истинной причиной суда над Леотихидом был его внешнеполитический курс, направленный на установление спартанской гегемонии в материковой Греции. По мнению Дж. Джорджини, это направление не нашло поддержки у спартанских властей, и «его политические враги преуспели в своих обвинениях, которые царь не сумел развеять»[228]. Но, как нам кажется, нет никакой нужды отвергать сообщение Геродота о взятке, полученной Леотихидом. Это, очевидно, была плата Алевадов за переход от военной стадии отношений со Спартой к дипломатической. Царь, похоже, не столько собирался воевать с Алевадами, сколько сотрудничать с ними, а через них и с персидской стороной. Леотихид, как и Павсаний, скорее всего был сторонником активной внешней политики. Он желал укрепить позиции Спарты на севере Греции и искал наиболее приемлемый как для Спарты, так и для себя лично вариант. Но его внешнеполитическим инициативам был положен конец.

Эти две близкие по времени скандальные истории с судами и расправами над персонами царского происхождения вряд ли являются простым совпадением. Герусия совместно с эфорами нашла нужным избавиться почти одновременно от двух самых сильных на тот момент представителей царских династий в Спарте, победителей в крупнейших сражениях Грекоперсидских войн, при Платеях и при Микале. Это была демонстрация силы эфоров при полной их поддержке герусией.

Таким образом, на рубеже 70–60 гг. V в. происходит значительное усиление эфората, и остаток этого столетия пройдет при безусловном доминировании эфората над царской властью. Вместе с гибелью Павсания и бегством Леотихида закончилась царская «вольница».

Но на этом не закончилась история Павсания. Дельфы не оставили без внимания насильственную смерть члена царской семьи и к тому же законного регента (в момент своей гибели Павсаний, вероятно, все еще оставался опекуном Плистарха). Как известно, Дельфы традиционно были источником духовного руководства для Спарты. Властям пришлось учесть мнение самого влиятельного в Элладе оракула, сильнейшим образом влияющего на настроения всех без исключения спартанцев. Видимо, учитывая возможную реакцию собственных граждан и опасаясь санкций Дельф, эфоры отказались от первоначального намерения сбросить тело Павсания в Кеадскую пропасть, как поступали с телами преступников, и приказали «зарыть его где-то поблизости» (Thuc. I, 134, 4) или, по другой версии, отдать его тело родственникам (Diod. XI, 45, 7). В Дельфах восприняли как величайшее святотатство внесудебную расправу над Павсанием и нарушение права убежища. В результате, как рассказывает Фукидид, когда спартанцы в очередной раз прибыли в Дельфы за советом, то «дельфийский бог изрек лакедемонянам повеление перенести погребение на место смерти… а во искупление святотатства посвятить Афине Меднодомной два тела взамен одного. Впоследствии лакедемоняне велели изваять и принести в дар богине две медные статуи за Павсания» (I, 134, 4). Диодор дает более краткий вариант того же самого пророчества (XI, 45, 8–9). Спартанцы прислушались к рекомендации Дельф и воздвигли Павсанию два памятника. Автор «Описания Эллады» Павсаний еще видел эти статуи вблизи алтаря Афины Меднодомной (III, 17,7).

Вмешательство Дельф следует рассматривать как еще одно свидетельство существования особых отношений между Дельфийским оракулом и царскими домами Спарты[229]. Как не раз было уже отмечено, в противостоянии эфоров и царей Дельфы всегда выступали на стороне последних[230].

Судя по беспрекословному подчинению приказам эфоров, Павсаний до последнего момента оставался истинным спартанцем, более всего ценившим свое место внутри спартанского гражданства. Вряд ли в полной мере прав Г. Берве, полагающий, что «Павсаний в своем высокомерии представлял тип властной, тиранической личности, который абсолютно не был способен подчинить себя государственному порядку…»[231]. Он, скорее, демонстрировал обратное — готовность сотрудничать с властями и выполнять любые, даже весьма сомнительные, их дипломатические поручения. Если правдива информация об его обращении к илотам, то Павсаний решился на этот шаг только тогда, когда дошел до последней черты, потеряв надежду на конструктивный диалог с геруси-ей и эфорами.

Павсаний первым из греков сделал ставку на союз с Персией, поискам которого он посвятил последние годы своей жизни. Интересы его собственной карьеры, интересы той группировки, которая стояла за ним, были непосредственно связаны с созданием спартано-персидской коалиции. Желание подтолкнуть Спарту в сторону Персии разделяла с Павсанием и часть спартанской молодежи (Diod. XI, 50). Спартанские граждане, особенно воевавшие за границей вместе с Павсанием, были охвачены страстью к личному обогащению. Так что именно страхом спартанских властей перед разлагающим влиянием Востока объясняется свертывание всех внешнеполитических инициатив Павсания. Спарта времен Павсания еще не была готова оплачивать финансовую помощь Персии фактическим признанием полувассальной от нее зависимости. Правящая корпорация не желала также наблюдать за тем, как длительное пребывание за границей портит нравы рядовых спартиатов и внушает честолюбивые мысли военным руководителям.

Мы полагаем, что Фукидид взял за основу своего экскурса о Павсании версию, которая рождена была в Спарте и стала ко времени Фукидида канонической. Спартанские власти, устранив Павсания «явочным порядком», без законного судебного разбирательства, были очень заинтересованы в том, чтобы скрыть от внешнего мира детали этой «нехорошей» истории. Видимо, Фукидид, а вслед за ним и остальные древние авторы имели в своем распоряжении сильно искаженный вариант истории Павсания. Эфоры внесли туда необходимые коррективы, объявив Павсания посмертно государственным преступником. С этой фальсифицированной версией как единственно достоверной и имели дело древние авторы. Так, Аристотель приписывал Павсанию даже намерение уничтожить эфорат (Pol. V, 1, 5, 1301b 20) и стать единоличным правителем (V, 6, 2, 1307а 2; VII, 13, 13, 1333b 35). О столь радикальных планах Павсания можно, конечно, рассуждать, но доказать их наличие невозможно. Все это, как замечает Дж. Лейзенби, «выглядит как своего рода преувеличенная клевета, которая, вероятно, сложилась о Павсании после его смерти»[232].

Фигура Павсания по-своему трагична. Его репутация была принесена в жертву так называемым государственным интересам. Мы согласны с мнением тех ученых, которые полагают, что после его позорной гибели власти были крайне заинтересованы опорочить Павсания. В интересах спартанского правительства было изобразить Павсания в самых черных красках. По словам Дж. Лейзенби, «Спарта была вынуждена пожертвовать Павсанием как “козлом отпущения”, притворяясь, что он действовал совсем один»[233]. В результате самого Павсания объявили предателем, а контакты с персами представили как исключительно его личную инициативу.

Ему припомнили прежние «грехи», на которые раньше власти смотрели сквозь пальцы. Среди них фигурировало и обвинение в том, что из-за него Спарта лишилась гегемонии в Эллинском союзе и была вынуждена передать ее Афинам. Вспоминали и его грубое обращение с союзниками, и наглые надписи, и неприемлемый для греков стиль руководства. Собранный против Павсания компромат стали использовать как доказательство того, что Павсаний «не желает как равный подчиняться спартанским обычаям» (Thuc. I,132, 2). За всеми этими обвинениями стояла объективная реальность — Спарта, не обладающая собственным флотом, не имеющая больших людских и материальных ресурсов, просто не в силах была вести активную внешнюю политику. Такие значительные фигуры, как регент Павсаний и царь Леотихид II, выступавшие против свертывания внешнеполитических инициатив, были отстранены от власти насильственным образом: одного убили, другого сослали. При этом спартанские власти умело использовали их истинные или мнимые проступки для создания образа врага.

Посмертная репутация Павсания очень напоминает историю царя Клеомена I, о котором шла речь в первой главе. Оба они, много сделавшие для величия Спарты, на своей родине были объявлены государственными преступниками. Оба, по сути, были убиты, хотя спартанские власти всячески пытались скрыть или сгладить этот бесспорный факт. И Клеомен, и Павсаний оказались слишком самостоятельными и решительными политиками, с трудом подчиняющимися диктату герусии и эфората. Именно за это с ними и расправились. Но в отношении Павсания эфоры пошли еще дальше: его, человека царского происхождения, фактически умертвили в самом священном для спартанцев храме — Афины Халкиойкос. «Павсаниева скверна» ляжет тяжким бременем на Спарту и очень подпортит ее реноме в греческом мире.

Глава V

Величие и падение Лисандра

Начало политической карьеры Лисандра и его первая навархия

На протяжении веков Спарта управлялась одними и теми же традиционными политическими институтами, не подвергавшимися существенным внутренним коллизиям. Это состояние стабильности, можно сказать, окостенелости политического устройства спартанского полиса было отчасти нарушено в последней четверти V в. Пелопоннесская война породила целый ряд новых факторов, которые вынудили Спарту пойти на известное расширение своего военно-административного аппарата. В частности, борьба сухопутной Спарты с такой морской державой, как Афины, заставила ее строить флот и учредить новую для себя магистратуру — навархию. Это была первая значительная военная магистратура, которая уже не принадлежала к традиционным Ликурговым институтам. Навархия была совершенно независима от царской власти.

В Спарте навархи (дословно «руководители флотом», то есть адмиралы) появляются в начале Пелопоннесской войны (Thuc. II, 66, 2). Они, как и все без исключения спартанские магистраты, подчинялись эфорам, которые осуществляли постоянный контроль над их деятельностью. В некоторых случаях к навархам посылались чрезвычайные комиссии. Так, в 430/429 г. спартанское правительство, раздраженное неудачами своего флота под началом наварха Кнемона, послало к нему трех советников, среди них Брасида, для осуществления коллегиального руководства флотом (Thuc. II, 85, 1). В 427 г. в помощь наварху Алкиду, видимо, в качестве военного советника, был снова послан Брасид (III, 69, I)[234].

Посылку эмиссаров для наблюдения за деятельностью того или иного наварха можно рассматривать как попытку спартанского правительства осуществить такой же контроль над навархами, как он издавна был установлен за царями. В ходе Пелопоннесской войны к этой мере прибегали всякий раз, когда в армии или на флоте складывалась сложная ситуация, требовавшая немедленного вмешательства центральной власти.

Самый интересный пример такого рода — отправка коллегии Одиннадцати к наварху Астиоху. Огромный союзный флот, посланный на Восточный фронт к берегам Малой Азии в 413 г., полностью бездействовал. Ни Феримен, временно заменивший наварха, ни сам Астиох не решались дать генеральное сражение (Thuc. VIII, 38, 5). Бездействие спартанских адмиралов стало причиной того, что их заподозрили в получении взятки от Тиссаферна, сатрапа персидского царя, который в тот момент поддерживал их врагов — афинян (VIII, 29, 2; 45, 3). Слухи о подкупе, а также доносы офицеров Астиоха, обвиняющие наварха в преступной бездеятельности (VIII, 33, 3), заставили правительство предпринять экстренные меры: в Милет из Спарты были посланы одиннадцать советников, наделенные самыми широкими полномочиями (VIII, 39, 2). Их миссия считалась очень важной: недаром в число советников входил Лихас, дипломат высокого ранга. Однако надежных доказательств, что Астиох действительно был подкуплен персами в 412 г., так и не было получено. Некоторые изменения в полномочиях наварха, возможно, последовали в результате отчета коллегии Одиннадцати. Таким изменением, как иногда думают, стало ограничение срока службы наварха одним годом, то есть навархия из чрезвычайной превратилась в обычную республиканскую магистратуру. Миндар, сменивший Астиоха, стал первым навархом, служившим один год[235].

Наш особый интерес к навархии объясняется тем, что герой данной главы — Лисандр — именно благодаря этой должности смог добиться успеха и стать «некоронованным царем Эллады». Карьера Лисандра началась осенью 408 г. с назначения главнокомандующим союзным флотом, то есть навархом. Его предшествующая жизнь абсолютно неизвестна. Мы знаем только, что он был сыном Аристокрита и по отцу принадлежал, как и спартанские цари, к знатному роду Геракл идов, ведущих свое происхождение от Геракла. Указание Плутарха на бедность отца Лисандра (Lys. 2, 1–2; 24, 3) объясняет причину того, почему Аристокрит не смог обеспечить своему сыну необходимых условий для карьерного роста: несмотря на аристократическое происхождение, Лисандр сумел добиться высокого назначения далеко не в юном возрасте. В 408 г. ему, вероятно, было около 45 лет, а может быть, и больше. Эфор, а вслед за ним и Плутарх, включивший Лисандра в свои «Параллельные биографии», объясняют выдвижение Лисандра его исключительными военными и дипломатическими способностями (Diod. XIII, 70, 1; Plut. Lys. 3, 2). Однако оба автора ничего не говорят о конкретных заслугах Лисандра, так что создается впечатление, будто они спроецировали в прошлое его позднейшие успехи. Ксенофонт, современник Лисандра, лучше всего знавший подоплеку этого назначения, вообще никак его не комментирует (Hell. I, 5, 1).

Чей креатурой был Лисандр, неизвестно, хотя скорее всего ему покровительствовал царь Агис, по личной рекомендации которого Лисандр, возможно, и получил эту должность. В любом случае выбор оказался исключительно удачным. Лисандр оказался тем человеком, в котором так нуждалась Спарта на последнем этапе Пелопоннесской войны. Для активных действий, тем более на далеких фронтах, спартанские командующие обычного типа не годились. Как мы знаем, робость и осторожность, отсутствие независимого мышления, постоянное ожидание инструкций из дома были характерными чертами целой галереи спартанских военачальников. С ними у Спарты не было шансов одержать победу в войне. Поэтому и пришлось в критические моменты выдвигать новых людей, даже если они по своему рождению или имущественному положению и не относились к спартанскому истеблишменту. Такими удачными «выдвиженцами» стали Брасид, Гилипп и особенно Лисандр, самые известные спартанские полководцы времен Пелопоннесской войны.

Благодаря Ксенофонту и Плутарху биография Лисандра после 408 г. хорошо известна. Лисандр относится к тем немногим спартанцам, о жизни и деятельности которых сохранилась прекрасная традиция. Ксенофонт, его современник, долгое время находившийся на службе у спартанцев, не раз упоминает Лисандра в своей «Греческой истории». Но самым подробным очерком его жизни и деятельности мы обязаны Плутарху. Заметим, что Лисандр — единственный спартанец не царского происхождения, которого Плутарх включил в свои «Параллельные жизнеописания».

Весной 407 г., то есть через несколько месяцев после своего избрания (или назначения) навархом, Лисандр отправился вместе с союзным флотом к побережью Малой Азии, где тогда находилась и афинская эскадра. Но новый адмирал не проявлял какого-либо желания немедленно начать военные действия против афинян. Сперва он занялся административными делами, из которых самым важным был перенос штаб-квартиры флота из Милета в Эфес. Появление в эфесской гавани Лисандра с эскадрой вызвало в среде местных олигархов неподдельный энтузиазм (Plut. Lys. 3, 3). Уже первые действия Лисандра на посту наварха показали, что в Малую Азию прибыл не обычный военный функционер, а человек, искушенный в политике и дипломатии. В то время как Лисандр еще устраивался в Эфесе, туда явились спартанские послы, возвращавшиеся из Суз. Они стали посредниками при первой встрече Лисандра с шестнадцатилетним персидским принцем Киром Младшим.

Кир Младший, сын Дария II и возможный претендент на трон Ахеменидов, как раз в это время прибыл в Малую Азию в качестве карана. Эта должность была более высокого ранга, чем сатрап. Среди прочего юному принцу было поручено начать переговоры со спартанской миссией в Малой Азии, возглавляемой Лисандром[236]. Подробности этих переговоров известны благодаря Ксенофонту (Hell. I, 5, 2–7). Лисандр был приглашен в Сарды, где находилась резиденция Кира. Принц на официальном приеме в обычной для персидских вельмож манере, изобилующей общими местами и преувеличениями, подтвердил все обещания своего отца, однако решительно отказался увеличить плату корабельным экипажам, ссылаясь на директивы Дария и на ограниченность собственных средств. Только в более непринужденной обстановке на пиру, устроенном в честь гостей, Лисандру удалось добиться уступки от Кира. Тот обещал, во-первых, увеличить плату экипажам с 3 до 4 оболов в день и, во-вторых, заплатить задолженность за прежнее время и выдать плату на месяц вперед. Таким образом, Лисандру удалось намного лучше, чем всем его предшественникам, решить столь трудную для Спарты финансовую проблему. И Ксенофонт, и Плутарх этот успех Лисандра объясняют одинаково: наварху удалось настолько понравиться Киру, что между ними сразу же установились дружеские отношения. В игру вступил тот, казалось бы, невесомый фактор личных симпатий и антипатий, который так часто в истории ложится на чашу весов большой политики. По словам Плутарха, «своим угодливым тоном Лисандр окончательно пленил юношу и возбудил его к войне» (Lys. 4).

Вторым крупным политическим актом Лисандра, прямо не связанным с его военной миссией, был созыв в Эфесе представителей местных олигархов. Съезд в Эфесе имел место сразу же по возвращении Лисандра из Сард (Diod. XIII, 70, 4). Эти две акции — союз с Киром и объединение олигархического движения в Ионии — можно считать главными политическими достижениями Лисандра в его первую навархию. Обе инициативы, особенно «партийное» строительство в Ионии, не были напрямую связаны с должностными обязанностями Лисандра как наварха.

Теперь посмотрим, каких успехов он добился на военном поприще в качестве командующего самым большим флотом, который когда-либо был у Спарты и ее союзников. В течение лета 407 г. никаких военных действий в Ионии, по существу, не велось. Лисандр был занят большой подготовительной работой: полным ходом шло строительство кораблей. Однако в целом спартанский флот ни по выучке, ни даже по количеству еще не был равен афинскому. Когда в октябре–ноябре 407 г. в Ионию прибыл Алкивиад во главе эскадры из 100 кораблей и сделал попытку вызвать Лисандра на сражение, то столкнулся с полным нежеланием последнего идти на какой-либо риск (Xen. Hell. I, 4, 21; 5, 10).

Но Лисандру и здесь сопутствовала удача. В отсутствие Алкивиада ему удалось одержать победу над афинянами в небольшой стычке у мыса Нотий (Xen. Hell. I, 5, 12–14; Diod. XIII, 71, 2–4; Plut. Lys. 5, 1–4). Потери афинян не превышали двух десятков судов. Но резонанс от этой стычки оказался неожиданно большим и, можно сказать, роковым для афинян. Сражение при Нотии послужило причиной отставки Алкивиада — единственного человека, который мог успешно соперничать с Лисандром. Это было третье достижение Лисандра, которое он по праву может разделить с истеричным афинским плебсом. По словам Д. Лотце, отставку Алкивиада можно считать «важнейшим результатом битвы при Нотии, которая при других обстоятельствах была бы для Афин лишь незначительным ударом»[237].

Весной 406 г. в Ионию на смену Лисандру прибыл новый наварх Калликратид. Этот человек был полной противоположностью Лисандру и по возрасту, и по политическим взглядам, и по дипломатическим способностям. Он был образцовым спартиатом, не обладающим гибкостью и изворотливостью Лисандра и полностью лишенным его цинизма и беспринципности. Возможно, за спиной Калликратида, провозгласившего своим политическим идеалом полный разрыв с Персией (Plut. Lys. 6), стояли противники сближения Спарты с еще недавним врагом Эллады.

Лисандр, поскольку срок его навархии закончился, обязан был передать флот Калликратиду и возвратиться домой. Формально он так и поступил. Но разочарование и недовольство своей отставкой он выместил на Калликратиде, максимально затруднив положение нового командующего. С другой стороны, интриги Лисандра, направленные лично против Калликратида, были первым его нелояльным шагом по отношению к своему государству. Во-первых, он оставил спартанский флот без денег, вернув остаток полученных от персов субсидий Киру, а не передав их Калликратиду (Xen. Hell. 1,6, 10; Plut. Lys. 6,1). Во-вторых, он настроил Кира против Калликратида. Когда новый наварх вынужден был просить денег у персов, Кир продержал его два дня в передней и отпустил ни с чем (Xen. Hell. I, 6–8; Plut. Lys. 6, 5–8). И, наконец, Лисандр использовал лично преданных ему людей в Малой Азии для того, чтобы создать отрицательное общественное мнение в отношении Калликратида (Xen. Hell. I, 6, 4). Надо заметить, что одним из лозунгов, распространяемых друзьями Лисандра, было требование к спартанскому правительству отменить закон о сменяемости навархов. Вероятно, эта кампания против Калликратида была инспирирована самим Лисандром, которому вовсе не хотелось, чтобы плодами его трудов воспользовался другой.

Уже на первом этапе своей карьеры заметны усилия Лисандра наделить должность адмирала (наварха) новым содержанием. Все свои способности администратора и дипломата Лисандр направил на усиление политических аспектов своей власти. Сосредоточение в руках наварха одновременно военной и политической власти, их тесный синтез и вызвали к жизни тот кратковременный феномен, который можно охарактеризовать как максимальное приближение навархии к царской власти. Этот момент отметил Аристотель, правда, несколько преувеличив значение навархии. По его словам, «наряду с царями, которые являются несменяемыми полководцами, навархия оказалась чуть ли не второй царской властью» (Pol. II, 6, 21, 1271а 38–40).

Лисандр — создатель спартанской империи

В последние годы Пелопоннесской войны фигура Лисандра закрыла и подменила собою Спарту. По крайней мере такое мнение сложилось у современников тех событий.

Деятельность Лисандра достаточно хорошо освещена в древней традиции. Однако если мы поставим перед собой задачу исследовать такие новые для Спарты элементы державы Лисандра, как институт гармостов, декархии и форос, то столкнемся с целым рядом трудностей. Дело в том, что ни один из древних авторов не дает целостной картины политической системы спартанской державы. И это вполне объяснимо: греческих авторов мало занимали сюжеты, связанные с государственно-правовой стороной жизни их полисов.

Мы уже говорили, что Лисандр, перенеся свой штаб из Милета в Эфес, собрал туда наиболее видных олигархов из греческих городов Малой Азии, тем самым положив начало их межполисному объединению. Ксенофонт полностью опускает эту сторону деятельности Лисандра, не желая давать оценку столь сомнительному предприятию, которое будет иметь нехорошие последствия для реноме Спарты. Он вообще очень осторожен в своих оценках деятельности Лисандра. Когда Ксенофонт писал свою историю, он уже знал, как сложилась судьба Лисандра, попавшего в опалу к царю Агесилаю, его личному другу и покровителю.

Об этом съезде олигархов сообщают поздние писатели — Диодор и Плутарх. Сообщение Диодора лаконично и, как всегда, когда речь идет о Спарте, не несет в себе ярко выраженного оценочного момента (XIII, 70,4). Краткий рассказ Диодора дополняет Плутарх: «Лисандр, созвав в Эфес в качестве представителей от городов людей, которые, по его мнению, возвышались над толпой умом и отвагой, впервые внушил им мысль о переворотах и создании власти Десяти, которая впоследствии при нем и установилась. Он уговаривал и подстрекал этих людей к созданию тайных обществ и внимательному наблюдению за состоянием государственных дел, обещая им одновременно с крушением Афин уничтожение демократии и неограниченную власть в родном городе» (Lys. 5,5).

Анализ текста Плутарха позволяет наметить те цели, которые мог преследовать Лисандр, приступая к объединению вокруг себя малоазийских олигархов. Конечно, в условиях войны с Афинами этот шаг прежде всего диктовался стремлением Лисандра изолировать Афины как идейный центр демократического движения. Сама же идея объединения олигархов в тайные общества с фиксированным числом членов, видимо, явилась симбиозом опыта, с одной стороны, олигархических гетерий в Афинах, а с другой стороны — чисто спартанских институтов, таких как криптия.

Уже на учредительном съезде в Эфесе в 407 г. среди его участников было немало личных друзей и гостеприимцев Лисандра. Именно там между ними состоялся сговор, целью которого было повсеместное уничтожение демократий афинского образца. Ориентация при этом на декархии (доел, «власть десяти») свидетельствует о том, что Лисандр с самого начала думал об установлении корпоративных тираний, а вовсе не о реставрации «законных» олигархий умеренного толка. Своим сторонникам он обещал, что в случае успеха «сделает их владыками в их городах» (Diod. XIII, 70, 4) и дарует «неограниченную власть» (Plut. Lys. 5, 5). Таким образом, под лозунгом восстановления «отеческих политий» Лисандр пытался создать в малоазийских полисах абсолютно беспринципные и циничные режимы, вербуя для них людей, подобранных по принципу личной преданности. Плутарх обратил внимание на то, что именно этот принцип был основным критерием для Лисандра: «Он (Лисандр. — Л. П.) назначал правителями не по признаку знатности или богатства: члены тайных обществ, связанные с ним союзами гостеприимства, были ему ближе всего» (Lys. 13, 7). Однако истинные цели Лисандра проявились несколько позже. В начале же своей политической карьеры Лисандр собирал под знамена «олигархической реставрации» всех недовольных господством демократических Афин.

Созданная Лисандром межполисная антидемократическая коалиция субсидировалась, вероятно, Киром Младшим. Гюстав Глотц в своей «Греческой истории» пишет: «Для Афин не могло быть ничего более губительного, чем удачная встреча в Сардах этих двух деятелей»[238]. Кир Младший, конечно, действовал согласно полученным от своего отца, царя Дария, инструкциям[239], но искренняя симпатия к Лисандру добавляла ему энтузиазма.

Когда по истечении срока своей первой навархии Лисандр вернулся на родину, в Малой Азии осталось достаточное количество преданных лично ему сторонников и друзей. При обсуждении в 405 г. кандидатуры на пост наварха две политические силы вне Спарты оказали давление на решение спартанского правительства: Кир Младший, уже вложивший немало средств в дело Лисандра, и руководители малоазийских городов, обязанные ему всем (Xen. Hell. II, 1, 6–7; Diod. XIII, 100, 7; Plut. Lys. 7, 2).

Весной 405 г. после годичного перерыва Лисандр вновь был назначен главой спартанского флота. Правда, на этот раз он не имел титула наварха, поскольку, согласно спартанским законам, никто не имел права более одного раза занимать эту должность. Но данное правило обошли, назначив Лисандра эпистолеем, то есть первым помощником при номинальном навархе Араке. В свою вторую навархию Лисандру удалось одержать победу над афинским флотом при Эгоспотамах, которая и решила исход войны. Как и все его предыдущие военные успехи, эта победа была одержана главным образом благодаря хитроумию и знанию человеческой природы. Лисандр просто обманул афинян своей кажущейся бездеятельностью и демонстративным нежеланием дать генеральное сражение. В результате он захватил пустые афинские корабли и уже на суше пленил огромное число афинских моряков, которые после пяти дней ожидания покинули свои суда, презирая трусливого и нерешительного спартанского командующего.

После победы при Эгоспотамах осенью 405 г. исход Пелопоннесской войны был уже предрешен. Афинского морского союза больше не существовало. И перед Спартой возникла небывалая по своим масштабам задача — реорганизация прежней афинской державы и выработка статуса новых союзных полисов. По всей видимости, Спарта могла выбрать три основных направления решения этой проблемы. Во-первых, предоставить всем городам бывшего союза автономию без каких-либо условий. Во-вторых, распространить на новых союзников те же права и обязанности, какие были у членов Пелопоннесской лиги. И третий путь — выработать принципиально новый подход к прежним членам Афинского союза и создать на месте афинской державы свою, спартанскую. Логика войны и победы в ней толкнули Спарту на авантюрный эксперимент. Она попыталась, не имея на то никаких финансовых и людских ресурсов и опираясь только на военную силу, взять в свои руки огромные пространства и создать подобие политического единства. Но Спарта не была в состоянии, по крайней мере надолго, заменить Афинский морской союз своим собственным. Тем не менее Спарта пошла на необычный для нее шаг: Лисандра, своего политического лидера, она наделила самыми широкими полномочиями и предоставила возможность осуществить лично им выработанную политическую программу.

После Эгоспотам Лисандру пришлось решать вопрос о статусе прежних союзников Афин. Он выбрал путь создания класса «городов-клиентов», совершенно отличных от членов Пелопоннесской лиги и связанных со Спартой системой декархий и гармостов. Учреждение олигархических режимов, какие бы крайние методы при этом ни использовались, вполне соответствовало общей направленности политики и традициям спартанского государства.

По установившемуся мнению, декархии принято рассматривать как собственное творение Лисандра внутри господствующей системы Спарты. «Спарта, — пишет Д. Лотце, — в завуалированной форме была вынуждена отказаться от своего старинного лозунга автономии. Лучшим цементом в сложившихся обстоятельствах оказались классовые интересы олигархических кругов в формально автономных полисах и их безусловно проспартанские настроения»[240].

Трудно ответить на вопрос, как конституционно оформлялись декархии и почему олигархические правительства в городах Лисандр ограничивал числом десять. Возможно, декархии были общим обозначением любых олигархий, учрежденных с помощью Лисандра, и вовсе не обязательно правящий комитет должен был состоять именно из десяти членов. Но в любом случае введение нового термина «декархия» свидетельствует о том, что установление этой формы правления было не делом рук местных олигархов, а централизованно направлялось Лисандром. Лисандр вполне сознательно поставил во главе общин наиболее радикально настроенных олигархов, понимая, что в момент переворота экстремисты имеют больше шансов на успех, чем представители умеренного центра. Он не сомневался в том, что легко сможет манипулировать подобными корпоративными тираниями. Не последними были и соображения материального порядка. От богатых малоазийских городов, возглавляемых его креатурами, Лисандр мог ожидать большой финансовой помощи. Именно декархии, по замыслу Лисандра, должны были обеспечить нормальное функционирование новой системы господства.

Современники декархий Ксенофонт и Исократ (IV, ПО) считали их типичной и достаточно распространенной формой правления. Все олигархии времен Лисандра в их представлении были именно декархиями. Ксенофонт, рассказывая о намерении Лисандра сопровождать Агесилая в Малую Азию, основной целью этого предприятия полагал именно восстановление декархий (Hell. III, 4, 2). Далее, рисуя хаотическое состояние государственных дел в Малой Азии после 403 г., Ксенофонт за эталон порядка и стабильности принимает или демократии времен Афинской союза, или декархии времен Лисандра. «Государственный строй в городах представлял собой настоящий хаос — уже не было ни демократического строя, как было под афинской властью, ни декархий, как было под властью Лисандра» (Hell. III, 4, 7). Из этого отрывка видно, что по крайней мере для малоазийских полисов декархии были всеобъемлющей формой правления, и их учреждение современники связывали не столько со спартанским государством, сколько с Лисандром лично.

Плутарх, говоря об универсальности гармостов и декархий, заявляет, что Лисандр их насаждал не только среди завоеванных общин, но и среди собственных союзников. Приведем полностью перевод этого очень важного отрывка: «Уничтожив демократию и другие законные формы правления, Лисандр в каждом городе оставлял по одному гармосту из лакедемонян и по десять человек правителей из членов тайных обществ, организованных им наспех по городам. В этом отношении он действовал одинаково и во вражеских, и в союзнических городах, подготовляя себе в известном смысле господство над Элладою» (Lys. 13, 5–6). Здесь Плутарх приоткрывает завесу над одним из главных принципов Лисандра — формированием корпуса декархов исключительно из членов тех самых гетерий, главою которых он стал еще в 407 г. Что касается тех союзных городов, в которых, по словам Плутарха, также существовали декархии, то здесь, конечно, имеются в виду не члены Пелопоннесской лиги, чьи права никак не были ущемлены, а скорее ряд островных и малоазийских греческих полисов, таких как Хиос, которые отложились от Афин и перешли на сторону Спарты.

Установление декархий стало непосредственным поводом для насильственных действий. Возможно, и сами декархии, несмотря на кратковременность существования, остались в памяти греков именно благодаря тем крайностям и эксцессам, которыми сопровождалось их водворение. Антидемократическая направленность политики Лисандра была вполне в духе спартанского государства. Точно также действовали спартанцы по отношению к демократическим режимам и до Лисандра, и после него. Принципиальное отличие Лисандра от прочих спартанских «наместников» заключалось в методах и масштабах репрессалий. Система, созданная Лисандром, могла сколько-нибудь долго сохраняться только при глобальном и постоянном терроре как основном методе поддержания спартанского порядка.

Однако исключительные по своей жестокости методы Лисандра, с помощью которых он хотел добиться полного уничтожения демократических режимов на всей территории бывшей афинской державы, в конце концов вызвали недовольство даже в Спарте. Об этом мы узнаем главным образом от круга авторов антиспартанского толка. Ни лаконофил Ксенофонт, ни Диодор, чьим источником был изгнанный хиосскими демократами Феопомп, не делают акцента на этой стороне деятельности Лисандра и весьма осторожны в своих оценках.

Но благодаря обилию источников эта сторона деятельности Лисандра неплохо представлена. По словам Плутарха, учреждение декархий в каждом городе сопровождалось массовыми казнями и изгнанием всех политических противников. Причем нередко этими противниками становились все без исключения жители города, как было, например, в случае с Самосом и Сестом (Plut. Lys. 14). Предание именно Лисандра делает ответственным за поведение декархов, устраивавших в каждом городе кровавый передел власти и имущества. Так, Плутарх уверяет, что «Лисандр казнил не только за личные вины, а повсюду в угоду своим друзьям, помогая им сводить счеты с многочисленными врагами и удовлетворяя их ненасытное корыстолюбие» (Lys. 19). По свидетельству Исократа, декархи обрекли на смерть больше людей за три месяца, чем афиняне за весь период своего правления (IV, 113).

Конечно, это может быть риторическим преувеличением, но доля истины здесь есть. Лисандр в покоренных общинах вел себя как человек, не считающийся ни с какими условностями. Ему ничего не стоило нарушить собственную клятву, и не случайно Лисандру приписывают слова, что взрослых следует обманывать клятвами так же, как детей игральными костями (Plut. Lys. 8, 5). Его карательные экспедиции в Милет[241] и на Фасос[242] подтверждают справедливость этих высказываний. Лисандр прославился организацией массовых репрессий в масштабах, которых еще не знала Греция. Поэтому, по словам Плутарха, «такую известность приобрели слова лакедемонянина Этеокла, сказавшего, что Эллада не сможет вынести двух Лисандров» (Lys. 19, 5).

Идея декархий и ее осуществление связаны полностью с личной инициативой Лисандра. Этим объясняются и те довольно узкие хронологические рамки, внутри которых зафиксированы декархии (405–402 гг.). Летом 403 г. всевластию Лисандра пришел конец. Ставший в Спарте царем Павсаний радикально изменил политику в отношении Афин. Фактическая отставка Лисандра повлекла за собой быстрое уничтожение его декархий и восстановление в городах прежних конституций (Xen. Hell. III, 4, 2). Такая непосредственная зависимость декархий от положения Лисандра служит лишним доказательством тому, что они были исключительно его собственной инициативой, и как таковую ее и уничтожили эфоры.

Но даже если бы Лисандр не попал в опалу, его декархии долго не просуществовали бы. Спарта была не способна поддерживать в союзных городах выработанную Лисандром единообразную модель правления. У нее не было для этого ни денег, ни людских ресурсов. Предоставление греческим полисам «отеческих политий», как бы благородно это ни звучало, фактически означало отказ Спарты от дальнейшей поддержки дружественных режимов. Со стороны Спарты это было признание своего политического бессилия.

Вторым элементом, обеспечивающим сохранение спартанской гегемонии, были спартанские гарнизоны, возглавляемые военными комендантами — гармостами. Посылка военных отрядов во главе со спартанскими офицерами в должности должна была обеспечить силовую поддержку тираническим режимам, внедренным Лисандром в союзные города. Эти корпоративные тирании не пользовались популярностью у собственных граждан и могли рассчитывать только на внешнюю помощь. Пока у власти был Лисандр, такая помощь им была обеспечена.

Сам термин «гармост» в традиции чаще всего ассоциируется с Лисандром, хотя гармосты существовали и до него, и после него. Вопрос о личном участии Лисандра в деле преобразования института гармостов в универсальную имперскую магистратуру до сих пор остается открытым. Нам известны имена лишь двух гармостов, которые бесспорно были назначены самим Лисандром. Это Сфенелай, гармост Византия и Халкедона (405 г.), и Форак, гармост Самоса (404 г.) (Хеп. Hell. II, 2, 2; Diod. XIV, 3, 5). Если о Сфенелае сведений почти нет, то Форак — фигура известная. Спартиат, заслуженный офицер, командующий крупными военными подразделениями во время Ионийской войны, правая рука Лисандра в битве при Эгоспотамах, он, конечно, не случайно был назначен гармостом Самоса, только что усмиренного Лисандром. Однако и Сфенелай, и Форак недолго оставались гармостами. Первый был отрешен от этой должности в 404 г., второй — в 403 г. Причину отставки Сфенелая мы не знаем, а что касается близкого друга и соратника Лисандра — Форака, то он был обвинен эфорами в противозаконном хранении денег и казнен (Plut. Lys. 19, 7).

Гармостом был и сам Лисандр. В таком качестве он был послан в Афины в 403 г. Как военный комендант Афин он должен был помочь тамошним олигархам в их борьбе с демократами, возглавляемыми Фрасибулом. По словам Ксенофонта, Лисандр был крайне заинтересован в таком назначении. Он «исходатайствовал афинянам ссуду в сто талантов и добился того, что сам был послан гармостом во главе сухопутного войска, а брат его Либий — навархом» (Hell. II, 4, 28). Задачи Лисандра были во многом схожи с теми задачами, которые стояли перед любым спартанским гармостом. Другими были только масштаб и мера ответственности: по большому счету, именно в Афинах в этот момент решалась судьба спартанской державы. Как и прочие гармосты, Лисандр командовал не гражданским ополчением, состоящим из спартиатов и периеков, а наемниками.

В греческом мире спартанские гармосты пользовались скверной репутацией. В конце V в. в Греции стали распространяться слухи, в которых были заинтересованы недоброжелатели Спарты, о плебейском происхождении гармостов. Спартанцев обвиняли в том, что они назначают гармостами людей не имеющих гражданского статуса, даже илотов. Предание о рабском происхождении гармостов Лисандра мы находим в рассказе Ксенофонта о посольстве беотийцев в Афины перед битвой при Галиарте (395 г.). В приводимой Ксенофонтом речи беотийские послы ставят в вину спартанцам наряду с прочими злодеяниями также и то, что «они не стесняются назначать гармостами своих илотов» (Hell. III, 5. 12). Исократ в «Панегирике» говорит примерно о том же. Он уверяет, что «спартанцы предпочитают служить одному из илотов» (IV, 111). Таким образом, по крайней мере два писателя-современника утверждают, что существовали гармосты плотского происхождения.

Однако и Исократ, и Ксенофонт оперировали скорее не фактами, а тем общим впечатлением от спартанской гегемонии, которое тогда сложилось в Греции. В традиции не засвидетельствовано ни одного конкретного примера гармоста негражданского происхождения. Наоборот, те двое гармостов, которые были назначены самим Лисандром — Сфенелай и Форак, — оба принадлежали не просто к гражданам, а к спартанской элите. В этом Лисандр следовал давно установившейся традиции назначать на высшие командные посты, к числу которых, бесспорно, принадлежали и гармосты, людей из знатных и богатых семей. Видимо, самое большее, на что мог решиться Лисандр, — это в обстановке войны сделать гармостом представителя маргинальных групп спартанского гражданства, к коим относились неодамоды[243] и гипомейоны.

Откуда же возникла тогда версия о гармостах-илотах? Ответ, возможно, заключается в следующем. Гарнизоны, посылаемые Спартой, конечно, состояли главным образом из неодамодов и наемников. Низший командный состав также мог комплектоваться из этой среды. А поскольку в момент наибольшего могущества Спарты любой ее представитель становился важной персоной в завоеванных общинах, то социальная «ущербность» солдат и низшего гарнизонного офицерства автоматически могла переноситься и на их руководителей. Спартанцев настолько не любили, что с радостью принимали на веру любую порочащую их информацию. Отсюда скорее всего и возникли гармосты-илоты.

Весьма вероятно, что обвинения, направленные против спартанских гармостов, в первую очередь имели целью задеть самого Лисандра. Ведь традиция, правда, поздняя, в числе мофаков[244] наряду с Гилиппом и Калликратидом называет также Лисандра (Phyl. FgrHist. 81 F. 43; Aelian. V. h. XII, 43). Враги Лисандра вполне могли в своей «злостной клевете» превратить его из мофака в илота, что и нашло отражение в предании (Xen. Hell. III, 5, 12; Isocr. IV, 111). Но скорее всего Лисандр относился к полноправным спартанцам — гомеям. А слухи об его сомнительном происхождении появились, вероятно, из-за того, что его семья, хотя и знатная, обеднела.

Негативное отношение к спартанской гегемонии и лично к Лисандру во многом формировалось из-за сурового правления гармостов и декархов. Невежественные, грубые и корыстолюбивые гармосты обращались с союзниками в лучшем случае как со своими подчиненными, в худшем — как с собственными рабами. Оказавшись в богатых островных и ионийских городах, они легко становились орудиями местных властей и начинали заботиться исключительно о собственном обогащении. Факты подтверждают общее резко отрицательное впечатление от спартанского господства, отмеченное древней традицией. В этом смысле показателен судебный процесс над Фораком, гармостом Самоса, обвиненном в присвоении денег (Plut. Lys. 19). Но всех затмил своей жестокостью и корыстолюбием гармост Византия Клеарх, чье поведение в Византии во многом способствовало складыванию у греков традиционного образа спартанского гармоста-тирана (Diod. XIII, 66, 5; XIV, 12, 2–9). Клеарх даже среди прочих гармостов прославился исключительной жестокостью.

Но насильственные действия спартанских гармостов не вызывали, как правило, никаких нареканий на родине и считались скорее нормой, чем исключением из правил. Образец такого рода поведения показал своим подчиненным сам Лисандр. По словам Плутарха, «он действовал одинаково и во вражеских, и в союзнических городах… Лично присутствуя при многих казнях, изгоняя врагов своих друзей, он дал эллинам образчик лакедемонского правления, судя по которому добра от Спарты ждать было нечего» (Lys. 13). Гармосты вместе с их гарнизонами нанесли большой ущерб реноме Спарты, так как на их счету была целая серия насильственных действий. Даже Лисандр, не отличавшийся мягкостью нрава, иногда осуждал дикое с точки зрения греков поведение спартанских гармостов. Так, согласно преданию, он якобы сказал гармосту Каллибию, оскорбившему известного афинского атлета Автолика, что тот не умеет управлять свободными людьми (Lys. 15).

Отставка Лисандра в 403 г. никак не повлияла на дальнейшую судьбу гармостов. Скорее всего были отстранены от власти только его ближайшие друзья и соратники. Что касается института гармостов, то он просуществовал еще тридцать лет вплоть до битвы при Левктрах.

Для спартанского полиса институт гармостов был во многом чужеродным элементом. Он не вписывался в общий контекст обычных полисных магистратур. Насколько мы знаем, гармосты назначались и эфорами, и навархами, и царями. Точно не были определены ни сроки их деятельности, ни круг полномочий, ни границы подотчетных им территорий. Носители этой должности самим ходом вещей скоро теряли связь с пославшей их общиной. Военная и финансовая самостоятельность гармостов неизбежно ставила их вне полиса и нередко приводила к перерождению этой военной магистратуры в тиранию.

Лисандр много сделал для пополнения всегда пустой казны спартанского полиса. Его дружеские связи с Киром Младшим увеличили поток персидских денег, которые стали поступать в Спарту благодаря заключенным в 412–411 гг. трем спартано-персидским договорам, тексты которых дословно цитирует Фукидид в своей «Истории» (VIII, 18, 37, 58). Именно персидское золото стало основным и самым главным источником доходов для Спарты на последнем этапе Пелопоннесской войны. Персия полностью взяла на себя финансирование всех военных операций спартанцев, и Пелопоннесская война, по сути, была выиграна Спартой на персидские деньги. Согласно Исократу, персидский царь вложил в Пелопоннесскую войну 5 тысяч талантов (De расе, 97), и эта сумма, видимо, не является преувеличенной.

Однако по окончании войны Спарта вновь стала испытывать финансовые проблемы. Для содержания созданной ею державы требовались немалые средства, и без регулярного обложения союзников тут было не обойтись. Спарта решила эту проблему самым радикальным образом. Используя опыт Афинского морского союза, она обязала всех членов своей державы ежегодно вносить в общую казну определенную сумму денег. Общая сумма взносов составляла более тысячи талантов в год (Diod. XIV, 10, 2). Таким образом, Спарта с самого начала стала взыскивать со своих новых союзников столько же денег, сколько Афины, когда те пребывали на вершине своего могущества. Созданная спартанцами в 404 г. казна, хотя официально называлась «союзной кассой», в действительности таковой не была, ибо деньги, минуя союзников, непосредственно поступали в Спарту (Xen. Hell. III, 5, 12). Уже древние авторы, такие как Исократ (XII, 67), Полибий (VI, 49, 10) и Диодор (XIV, 10, 2), единодушно назвали это денежное обложение форосом. Напомним, что в своем специфическом значении слово «форос» употреблялось для обозначения принудительных взносов в Первом афинском морском союзе.

Гармосты, гарнизоны и форос были главными чертами в организации спартанской державы, у истоков которой стоял Лисандр. Уже в древности не раз высказывалась мысль, что спартанская гегемония над Грецией была началом гибели Спарты. Так, по словам Исократа, «политический строй лакедемонян, который в течение семисот лет никто не увидел поколебленным… оказался за короткое время этой власти потрясенным и почти что уничтоженным» (VIII, 95). По мнению Аристотеля, упадок спартанского государства был связан непосредственно с его гегемонией над греческим миром: «Лакедемоняне держались, пока они вели войны, и стали гибнуть, достигнув гегемонии: они не умели пользоваться досугом и не могли заняться каким-либо другим делом, которое стояло бы (в их глазах) важнее военного дела» (Pol. II, 6, 22, 1271b 5–10). Точно такую же точку зрения на спартанскую гегемонию высказывал и Плутарх (Plut. Ages. 5).

Из этих немногих цитат видно, что уже в древности греческие философы и историки подметили важный сдвиг, который произошел в спартанском обществе на рубеже веков. Они совершенно правильно определили момент, начиная с которого Спарта вступила в полосу глубокого кризиса, и столь же верно наметили основные причины этого явления. Пользуясь современной терминологией, можно следующим образом суммировать их мнения. Спарта оказалась несостоятельной в своей внешней политике и в силу «узкой специализации» ее граждан, и в силу отсутствия какой-либо конструктивной идеи, способной вновь объединить греческие полисы, но уже под спартанским руководством.

Как это ни парадоксально звучит, но для Спарты ее победа в Пелопоннесской войне по-своему оказалась роковой. Она неизбежно поставила перед ней задачи, которые Спарта не могла и не умела решать. Как метко заметил А. И. Доватур, после Пелопоннесской войны для Спарты «наступают новые времена, когда перед спартанцем возникает задача показать себя не только как воина, победителя, покорителя, но и как гражданина, правителя, организатора. Спартанцы оказались не на высоте положения и начали гибнуть»[245].

Опыт Спарты показывает ограниченность сил отдельного города-государства, даже такого достаточно обширного, каким была Спарта. Попытки Спарты достичь невозможного — безусловного господства в Балканской Греции и даже Эгеиде, — несмотря на отдельные успехи, в конечном итоге привели к надрыву, катастрофе. Царь Агесилай станет последним спартанским полководцем общегреческого уровня. Но ему уже придется отчаянно бороться не столько за сохранение ведущего положения Спарты в греческом мире, сколько за само ее существование.

Опальный политик

Военные успехи Спарты в глазах современников, безусловно, связывались с именем Лисандра. Его значение и влияние вышли далеко за рамки Спартанского государства. Его именем вершились дела чуть ли не во всей Греции, для которой он являлся центральной политической фигурой.

После падения Афин Лисандр стал, по образному выражению Эд. Мейера, «некоронованным царем Эллады». Его личное влияние и власть были огромными. Исключительное положение Лисандра проявилось, например, в появлении и развитии его культа и даже учреждении (на Самосе) специального празднества в честь Лисандра — Лисандрий. Так самосцы переименовали свой главный религиозный праздник в честь Геры. По свидетельству самосского историка Дурида, «ему первому среди греков города стали воздвигать алтари и приносить жертвы как богу, и он был первым, в честь кого стали петь пеаны» (Duris ар. Plut. Lys. 18, 5). Лисандр, таким образом, — первый известный нам грек, получивший божественные, а не просто героические почести. Но в самой Спарте не обнаружено никаких посвящений или монументов в честь Лисандра, которые были бы сделаны от лица Спартанского государства. Судя по надписи на статуе, посвященной Лисандром в Дельфы (Tod^2 N 95), он сам отчасти инициировал развитие собственного культа[246], хотя делал это более осторожно, чем его предшественник на этой стезе победитель при Платеях регент Павсаний. Подобно эллинистическим монархам Лисандр покровительствовал прославлявшим его поэтам и даже оплачивал их труды (Plut. Lys. 18). Как отметил П. Кэртлидж, «памятник в Дельфах и обожествление на Самосе свидетельствуют о стремлении Лисандра добиться экстраординарного и сверхчеловеческого статуса»[247]. Возникновение культа Лисандра — явление, конечно, симптоматичное[248]. Перед нами начало того процесса, который столетием позже привел к прижизненному обожествлению эллинистических царей.

Однако блистательной карьере Лисандра скоро пришел конец. По окончании Пелопоннесской войны Спарта довольно решительно отстраняет Лисандра от большой политики и даже аннулирует целый ряд акций, которые были плодами его усилий (например, колонию в Сеете и декархии). В этих действиях спартанских властей уже проявился наметившийся конфликт между Лисандром и официальной спартанской общиной.

С этого момента начинается второй период в жизни Лисандра, который весь прошел под знаком непрекращающейся борьбы опального полководца за возвращение своего былого могущества. Диапазон средств, с помощью которых он планировал одержать верх над своими политическими противниками, был необычайно широк. Лисандр затеял и осуществил многоэтапную политическую интригу. С ее помощью он хотел ослабить тиски государства Ликурга и легальным путем, «сверху», проникнуть в правящую элиту (уже на постоянной основе).

На десятилетие с 404 по 395 г. падает целый ряд событий, в той или иной степени связанных с Лисандром и дающих представление о последовательных этапах борьбы между опальным полководцем и спартанской общиной в лице ее официальных представителей, царей и эфоров.

Видимо, среди тех причин, которые в конце концов привели Лисандра к «падению», немаловажное значение имела активизация в 404 г. внешней оппозиции. Конечно, и раньше в Спарту поступали жалобы от союзных городов на самоуправство Лисандра и его офицеров. Однако, пока шла война, спартанские власти смотрели на это сквозь пальцы и не давали жалобам ход. Это была обычная позиция спартанского правительства — игнорировать мнение союзников и реагировать на него только в самых крайних обстоятельствах. Напомним, что уже регента Павсания союзники обвиняли в том, что он ведет себя с ними как с собственными илотами. Так что бесцеремонное обращение Лисандра и его офицеров с гражданами союзных городов вполне вписывалось в поведенческий стереотип высшего военного руководства Спарты.

Но по окончании войны ситуация резко изменилась. В Спарте появилась достаточно влиятельная антилисандровская коалиция, лидером которой стал царь Павсаний, не отличающийся ни талантами, ни харизмой Лисандра и, конечно, завидующий успехам этого блестящего «выскочки». Политические противники Лисандра не замедлили воспользоваться жалобами и протестами, которые продолжали поступать в Спарту из подчиненных областей и городов. Решающим здесь стало обращение к спартанским властям сатрапа Геллеспонтской Фригии Фарнабаза, чью область опустошала армия Лисандра. Он с полным правом как друг и спонсор Спарты настоятельно рекомендовал властям «разобраться» с Лисандром.

Судя по рассказу Плутарха, эфоры, получив обвинительное письмо Фарнабаза, немедленно послали Лисандру скиталу с требованием вернуться (Lys. 19, 7). За срочным отзывом полководца из армии, как правило, следовал суд, иногда с очень неприятным для обвиняемого исходом. Достаточно напомнить судьбу победителя при Платеях Павсания, для которого первый отзыв закончился судебным разбирательством, а второй — внесудебной расправой. Лисандр, серьезно напуганный такой перспективой, попытался восстановить отношения с Фарнабазом. Как пишет Плутарх, «очень боясь обвинений Фарнабаза, он постарался лично встретиться и переговорить с ним, чтобы достигнуть примирения». Однако Фарнабаз прибегнул к обычному трюку с подменой писем[249] и «переиграл» хитрого спартанца. Сатрап через Лисандра передал очередную инвективу на него же, заставив тем самым одураченного спартанца стать невольным соучастником собственной отставки (Lys. 20, 1–5). Дальнейшее путешествие Лисандра в ливийский оазис Аммона Плутарх ставит в непосредственную, как причинную, так и временную, связь с посланием Фарнабаза. По словам Плутарха, Лисандр, узнав только в Спарте о содержании письма сатрапа, «ушел чрезвычайно встревоженный. Встретившись через несколько дней с эфорами, он сказал им, что ему нужно отправиться к храму Аммона» (Lys. 20, 6). Очевидно, Лисандр уже сам почувствовал, сколь неблагоприятно для него складывается ситуация, и, боясь судебного процесса, постарался на время исчезнуть, отправившись, по сути, в добровольное изгнание. Плутарх пишет: «С трудом, едва-едва добившись от эфоров, чтобы его выпустили, Лисандр отплыл» (Lys. 21, 1).

Не совсем ясным остается вопрос о хронологии этих событий. К какому времени отнести жалобу Фарнабаза и визит Лисандра к Аммону? Ведь эти два события, как это следует из Плутарха, самым тесным образом связаны между собой. К сожалению, Ксенофонт в своей «Греческой истории» вообще опускает все, что могло бы серьезно навредить реноме Лисандра, и поэтому в нашем распоряжении имеются только не всегда точные, особенно в вопросах хронологии, показания Плутарха и Диодора.

В общих компендиумах экспедиция Лисандра в Геллеспонт, из которой он был отозван эфорами по жалобе Фарнабаза, датируется, как правило, концом 403 – началом 402 г. Следовательно, визит к Аммону состоялся скорее всего весной или летом 402 г.[250] Именно с этого момента Лисандр, видимо, решил обратиться к весьма сомнительным с правовой точки зрения действиям. Тем не менее он по-прежнему продолжал оставаться действующим политиком и получал время от времени официальные поручения как военного, так и дипломатического характера. Так, спартанские власти, помня об его успешных переговорах с Киром Младшим, отправили его послом к сиракузскому тирану Дионисию (Plut. Lys. 2). Важными и надежно зафиксированными вехами в его послевоенной жизни были следующие события: в 399 г. он принял самое деятельное участие в борьбе Агесилая за престол, в 396 г. вместе с ним отправился в Малую Азию, в 395 г. — возглавил небольшой отряд в начавшейся тогда Коринфской войне. Однако все эти назначения не давали ему той полноты власти, какую он имел до 403 г.

В 399 г. Лисандр принял участие в возведении на престол Агесилая, с которым у него были давние дружеские связи. Это показывает, что Лисандр все еще продолжал обладать известным политическим весом. Но вряд ли стоит считать воцарение Агесилая, как это делают некоторые ученые, целиком заслугой Лисандра[251]. Агесилай даже в начале своей карьеры не был марионеткой в руках бывшего наварха, и избавление от Леотихида, законного наследника престола, конечно, совместное предприятие двух талантливых интриганов. Сама интрига против Леотихида скорее всего была задумана еще до смерти его отца, царя Агиса. Недаром Агис, подозревая или даже точно зная о существовании заговора, незадолго до смерти в присутствии свидетелей объявил Леотихида своим законным наследником. По романтической версии Плутарха, «во время последней болезни Агиса Леотихид плачем и мольбами добился того, что царь в присутствии многих назвал его сыном» (Ages. 3).

Ксенофонт в «Греческой истории» приводит интересные детали задуманной Агесилаем и Лисандром интриги. Лисандр благодаря своему изворотливому уму помог найти выход из почти проигранного дела. Ведь их противник Леотихид сделал очень грамотный ход. Он заручился поддержкой прославленного и весьма авторитетного в Спарте прорицателя Диопифа[252] (Xen. Hell. III, 3, 3; Plut. Lys. 22, 5) и получил от него оракул, казалось бы, надежно устраняющий Агесилая от борьбы за трон. Было ли это прорицание древним оракулом, или его сочинили для этого случая, неизвестно. Текст оракула дважды цитирует Плутарх в биографиях Лисандра и Агесилая (Lys. 22, Ages. 3), а также приводит Павсаний:

Гордая Спарта, смотри, берегись хромоногого царства,

Злом чтоб тебе, до сих пор прямоногой, оно не явилось.

Долго тебя тогда будут носить нежданные беды

В волнах бушующих войн и битв человекогубящих.[253]

(Paus. III, 8, 9)

Этот оракул был аргументом, тонко рассчитанным на восприятие целевой аудитории — богобоязненных и суеверных спартиатов. В нем говорилось о «хромом правлении», а ведь, как известно, Агесилай был хромым от рождения. Древние авторы единодушны в том, что только благодаря остроумному толкованию Лисандра Агесилай сумел выбраться из той ловушки, которую подстроил ему Леотихид. Ксенофонт, прекрасно осведомленный о деталях этой истории, приводит аргументы Лисандра в пользу иного толкования прорицания Диопифа: «Лисандр же, будучи сторонником Агесилая, возразил ему, что, по его мнению, божество не имеет здесь в виду хромоту как физический недостаток, но скорее предписывает остерегаться, чтобы престол не занял человек, не принадлежащий к царскому роду. “Ведь очень уж хромым будет у нас царствование, если во главе города будет стоять не принадлежащий к потомству Геракла”» (Hell. III, 3, 3–4). Аргументация Лисандра показалась убедительной, и победа в споре о престолонаследии осталась за Агесилаем. В поздней традиции бытовало мнение, что спартанцы впоследствии оказались поглощенными морем бед, так как проигнорировали буквальное значение этого оракула. Вот как об этом пишет Плутарх: «Лакедемоняне заранее знали судьбу Агесилая, но он не дал им уберечься от хромого царствования. В самом деле, если бы Леотихид даже тысячу раз был уличен в том, что он чужеземец и незаконнорожденный, то, конечно, Еврипонтидам нетрудно было бы найти для Спарты законного царя со здоровыми ногами, если бы только Лисандр не заставил их забыть об оракуле» (Comp. Ages. Pomp. 2. 2 / Пер. Г. А. Стратановского).

Устранили Леотихида с помощью шаблонной и часто применяемой в Спарте уловки — его обвинили в незаконном происхождении (Xen. Hell. III, 3, 1; Plut. Lys. 22, 4–6; Paus. III, 8, 7–10). По сообщению самосского историка IV в. Дурида, настоящим отцом Леотихида был Алкивиад. Но эта версия уже в древности вызывала большие сомнения. Дурид — не очень надежный источник, поскольку он больше заботился о художественности и занимательности, чем о точности и объективности, и склонен был передавать любые скандальные анекдоты, не особенно заботясь об их достоверности[254].

Но историки, современники этих событий, хранят глубокое молчание. Фукидид, который принципиально исключал из своей «Истории» подобные авантюрные детали, указывает только на существование враждебных отношений между спартанским царем Агисом II и Алкивиадом (VIII, 12, 2). Ксенофонт, хотя и сообщает о тех интригах, которыми сопровождалась борьба за трон, тем не менее тщательно избегает оценочных суждений и опускает версию об отцовстве Алкивиада. Если была хоть малая толика правды в этом обвинении, Ксенофонт скорее всего об этом бы сообщил. Видимо, во времена Ксенофонта версия об отцовстве Алкивиада просто еще не возникла: в 399 г. Леотихид, судя по тому, как он представлен в древней традиции, был явно не мальчиком, тогда как, будь он действительно сыном Алкивиада, ему было бы не более тринадцати лет. Вот как, по мнению С. Я. Лурье, возникла эта версия: «Коль скоро имя любовника Тимеи осталось неизвестным и коль скоро знали, что Алкивиад находился в Спарте как раз в правление Агиса, то, конечно, нельзя было удержаться от того, чтобы не поместить на вакантное место Алкивиада»[255]. Некоторые историки версию об отцовстве Алкивиада считают недостоверной, относя ее к новеллам явно позднего происхождения[256]. Но можно привести примеры и иного рода. Так, Эд. Мейер принимает этот анекдот за чистую монету, дважды включив роман Тимеи с Алкивиадом в основной текст своей «Истории древности»[257]. Аутентичной ее считают также Ч. Гамильтон[258] и с некоторыми оговорками П. Кэртлидж. По его словам, «это был, конечно, самый сенсационный скандал во время войны с Афинами и, возможно, самый грандиозный домашний скандал во всей спартанской истории. Более того, этот слух мог быть даже верным». П. Кэртлидж не настаивает на отцовстве именно Алкивиада, ибо, как он считает, «свидетельству против Алкивиада не хватает доказательств, но, по-видимому, имеется достаточная причина предполагать, что, кто бы ни был действительным отцом Леотихида, это был, вероятно, не царь Агис»[259]. Уверенность в том, что именно Алкивиад был отцом Леотихида, высказывает и отечественный антиковед И. Е. Суриков: «Практически никто (в Спарте. — Л. Л,) не сомневался в том, что настоящий отец этого подростка — Алкивиад. Как известно, блистательный афинянин в ту пору, когда он подвизался в Спарте, вступил, пользуясь длительным пребыванием царя в Декелее, в любовную связь с его супругой Тимеей»[260]. Мы бы с такой уверенностью не стали на этом настаивать. Возможно, сплетни о незаконном происхождении Леотихида ходили в Спарте, но не более того. Видимо, поздних историков — любителей исторических анекдотов и морализаторских поучений — само пребывание Алкивиада в Спарте заставило столкнуть этого великого человека с женой спартанского царя с последующим рождением, естественно, сына, наследника дома Еврипонтидов. Если бы эфоры и геронты действительно были уверены в том, что Леотихид — незаконнорожденный, они добились бы его удаления из царской семьи сразу же после рождении. Как известно, власти очень тщательно следили за чистотой царской крови — до такой степени, что — в случае сомнений — эфоры даже присутствовали во время родов цариц.

Леотихид был не первым спартанским принцем, вовлеченным в спор о престолонаследии, и, конечно, не последним, хотя он — единственный, кого формально признали бастардом. Как следует из Геродота, точно такими же обстоятельствами сопровождалось и появление на свет Демарата (VI, 63), который в 491 г. был отрешен от власти якобы как плод прелюбодеяния (V, 64–66). Но в отличие от Леотихида Демарат был сочтен незаконным ретроспективно после того, как он уже правил в Спарте около четверти века. Кроме того, насколько мы знаем, Демарат не был лишен наследства, а Леотихид, кроме царской власти, потерял и все имущество, поскольку единственным законным наследником состояния покойного Агиса был объявлен Агесилай (Хеи. Ages. 4, 5–6; Plut. Ages. 4, 1). Можно согласиться с С. Я. Лурье, что обвинение в незаконном происхождении было в Спарте политическим оружием, которым не раз пользовались для удаления неугодных общине царей[261].

Как бы то ни было, Лисандр, выступив на стороне Агесилая в таком важном для последнего деле, конечно, рассчитывал приобрести себе дополнительный политический капитал. Надо думать, что в ближайшие после 399-го годы он был самым верным приверженцем Агесилая, связывая с ним надежды на новое возвышение. И действительно, вскоре ему представился удобный случай восстановить свое могущество с помощью Агесилая, в лице которого Лисандр рассчитывал иметь «многим, если не всем, обязанного ему человека, послушную свою креатуру»[262].

В 396 г., когда в Спарте решали вопрос о том, кого поставить военачальником в начавшейся войне с Персией, Лисандр очень постарался, чтобы на этот пост был назначен Агесилай. В этом Лисандру, конечно, помогли его многочисленные сторонники в Малой Азии, члены олигархических гетерий и бывшие декархи. Петиция малоазийских друзей Лисандра оказалась решающей; по словам Плутарха, «Агесилай получил таким образом благодаря Лисандру не меньшее благо, чем царскую власть» (Lys. 23, 1–2). Сам же Агесилай, чувствуя шаткость своего положения как царя и главнокомандующего, предусмотрительно решил заручиться божественным подтверждением своей легитимности. Для этого он обратился к оракулам, сперва в Додону, а затем в Дельфы. Только получив от божества благоприятный ответ, он смог «вырвать» у эфоров желанное назначение (Plut. Мог. 208f = Apopht. Lac. 10).

Вместе с Агесилаем отправились тридцать советников. Ксенофонт утверждает, что Агесилай их сам попросил для себя (Hell. III, 4, 2), и это повторяет за ним Плутарх (Ages. 6,5).

Конечно, эфоры, посылая подобную комиссию, имели в виду наблюдение за поведением царя. Сам же Агесилай успешно использовал этих советников как свой военный штаб, назначив его главой Лисандра. Таким образом, формально Лисандр был вторым лицом в армии после Агесилая, а фактически — по крайней мере на первых порах — первым. Лисандр имел далекоидущие планы: во-первых, он хотел восстановить декархии, а во-вторых, вместе с Агесилаем начать большую военную кампанию против Персии (Xen. Hell. III, 4, 2). О грандиозности подобных замыслов свидетельствует спектакль, устроенный ими в Авлоне, беотийском городе у пролива Еврип, перед переправой в Азию. Как выразился Г. Коуквелл, Агесилай, совершая жертвоприношение в Авлоне подобно Агамемнону, «хотел придать этой кампании грандиозное значение, дабы открыть новую главу в великом конфликте между Востоком и Западом»[263].

Однако в Азии Агесилай повел себя нерешительно, и первое, что он сделал, — заключил перемирие с Тиссаферном (Xen. Hell. III, 4, 5 и 25). Очевидно, между Агесилаем и Лисандром с самого начала возникли принципиальные разногласия относительно целей и характера этой экспедиции. Слишком осторожная позиция Агесилая не могла импонировать Лисандру, который жаждал реванша. Но самой главной причиной конфликта между Агесилаем и Лисандром были вовсе не принципиальные расхождения во взглядах на задачи похода. Агесилая быстро стало раздражать вызывающее, с его точки зрения, поведение своего заместителя. Лисандр повел себя так, словно он все еще оставался всесильным навархом. Ксенофонт отлично изобразил сложившуюся ситуацию: «Лисандра всегда угодливо сопровождала многочисленная толпа, так что Агесилай казался частным человеком, а Лисандр царем» (Hell. III, 4, 7). Царя такое положение вещей не устраивало. Враждебность его к Лисандру росла, и наконец, с согласия своего штаба, он удалил его от себя, а весной 395 г., когда подошел к концу срок службы комитета Тридцати, Лисандр вместе с прочими «советниками» был вынужден вернуться в Спарту (III, 4, 20). Таким образом, малоазийский поход Агесилая, на который Лисандр возлагал столько надежд, окончился для него полным крахом. Агесилай больше не хотел терпеть рядом с собой человека, которому он слишком многим был обязанным.

Лисандр после разрыва с Агесилаем оказался во враждебных отношениях с обоими царями, но благодаря своему авторитету он все еще оставался среди действующих политиков. Он принял самое деятельное участие в разжигании военного конфликта с Фивами, а в начале Коринфской войны был даже послан с отрядом в Галиарт, где вскоре и погиб (Xen. Hell. III, 5, 6–7; Diod. XIV, 81; Plut. Lys. 28). Предание утверждает, что его смерть в Галиарте произошла из-за опоздания царя Павсания. Сторонники Лисандра открыто обвиняли в его гибели спартанского царя, причем так успешно, что последнему пришлось даже удалиться в изгнание. Лисандру же были оказаны все посмертные почести. Его похоронили как «достойного служителя государства» (Plut. Lys. 30, 6).

Согласно античной традиции, спустя некоторое время после смерти Лисандра в его доме был найден текст большой речи. Общий ее смысл сводился к реформе царской власти (Ephor, ар. Plut. Lys. 30, 3–5; Diod. XIV, 13, 8; Plut. Ages. 20, 3–5). Речь эту, видимо, составил по заказу Лисандра профессиональный ритор Клеон из Галикарнасса. В том пункте, который касается проекта реформ Лисандра и связанных с ними «манипуляций с оракулами», традиция изобилует такими деталями и подробностями, которые вызывают известное недоверие. Но вряд ли правомерно считать, что все предание с его якобы поддельными и маловероятными деталями родилось исключительно в изобретательном уме Эфора. Ведь кроме Эфора, к которому восходит большинство поздних версий, о замыслах Лисандра сообщает также Аристотель. Что касается Ксенофонта, то, как заметил Э. Д. Фролов, «умолчание Ксенофонта не может служить основанием для отрицания надежности наличной традиции, ибо для этого проспартански настроенного писателя естественно было обойти молчанием факты, могущие бросить тень на официальных руководителей и строй Спарты»[264].

Царь Агесилай, узнав о столь опасных реформаторских замыслах Лисандра, хотел немедленно обнародовать их, желая, по-видимому, с помощью этой уловки реабилитировать свое не слишком благородное поведение по отношению к бывшему другу. Однако спартанское правительство по инициативе эфора Лакратида предпочло избежать политического скандала и замять дело. Агесилаю скрепя сердце пришлось согласиться с мнением эфоров, «что надо не выкапывать из могилы Лисандра, а закопать вместе с ним и это рассуждение, — до того было оно составлено убедительно и коварно» (Plut. Lys. 30, 5).

По словам Аристотеля, «Лисандр сделал попытку уничтожить царскую власть в Спарте» (V, 1,5, 1301b 19). Что подразумевал Аристотель под этими словами, становится ясно при обращении к другим источникам.

Диодор к сообщению Аристотеля, что Лисандр хотел уничтожить царскую власть, делает три важных уточнения: во-первых, Лисандр вовсе не собирался полностью упразднять царскую власть в Спарте, как это может показаться из слишком краткой реплики Аристотеля, — он имел в виду только уничтожить монополию Гераклидов на эту должность. Во-вторых, он хотел заменить старый наследственный принцип замещения царей новым, выборным. И, наконец, круг претендентов на престол Лисандр собирался расширить настолько, чтобы туда могли попасть все спартиаты без исключения (XIV, 13, 2).

С версией Диодора в целом совпадает версия Плутарха, который в биографиях Лисандра и Агесилая, так же как и в «Лаконских изречениях», неоднократно возвращается к этому сюжету, приводя целый ряд подробностей, отсутствующих у других авторов (Plut. Lys. 24; 30, 3–5; Ages. 8, 3–4; Mor. 212c; 229e — f). Своим источником Плутарх прямо называет Эфора. По словам Плутарха, Лисандр принял решение поднять мятеж в Спарте и устроить государственный переворот только после того, как получил от Агесилая афронт в Малой Азии.

В основе всех версий относительно реформаторских планов Лисандра явно лежит один и тот же источник — Эфор. Но одна группа писателей (Диодор, Плутарх) этот источник передает более контекстно, а другая (Аристотель и Непот) — более сжато, подчеркивая только, на их взгляд, самое главное.

Современные исследователи в зависимости от того, какой группе источников они отдают предпочтение, так же как и древние авторы, расходятся в оценке сущности реформаторских идей Лисандра. Эд. Мейер и В. Эренберг полагали, что Лисандр думал о замене царской власти Гераклидов выборной монархией. По словам Эд. Мейера, «с помощью выборной монархии Лисандр хотел установить свою тиранию также и над собственной родиной»[265]. Примерно той же точки зрения придерживался и П. Кэртлидж: Лисандр мог «вынашивать идею трансформации себя из некоронованного царя Эллады в коронованного царя Спарты… В идеале он, конечно, хотел бы стать единственным правителем…»[266]. Однако мы скорее склоняемся к версии, согласно которой планы Лисандра были менее радикальными, и он только хотел расширить круг претендентов на трон, включив туда всех Гераклидов (к которым по отцу и сам принадлежал).

Таким образом, древняя традиция со всей определенностью зафиксировала, что Лисандр хотел законодательным путем «сверху» внести изменения в спартанскую конституцию, справедливо полагая, что у него при этом будет верный шанс стать спартанским царем на вполне законных основаниях. Он был уверен, что при выборной царской власти народ выберет именно его. Лисандр понимал, что только царская власть в Спарте, объединяющая конституционные привилегии с внеконституционным престижем, может поставить его во главе гражданского коллектива. А смелость и уверенность в возможности достижения поставленной цели ему придавал, видимо, опыт, полученный во время кампании по дискредитации законного наследника и «устройству» на трон Агесилая.

Для осуществления своих планов Лисандр и его друзья решили прибегнуть к довольно рискованным практическим шагам. Зная, что ни один серьезный законодательный акт невозможно провести в Спарте без одобрения оракула, они устроили внушительную компанию по обработке общественного мнения и подкупу влиятельных общегреческих оракулов. Эмиссары Лисандра неоднократно пытались подкупить и склонить на свою сторону жрецов в Дельфах, Додоне и даже ливийском оазисе Аммона с тем, чтобы жрецы своим авторитетом поддержали замыслы Лисандра (Diod. XIV, 13, 3–7; Nepos. Lys. 3, 1–4; Plut. Lys. 25, 3–4).

Общим источником здесь также является Эфор. Во всяком случае, именно на него ссылается Плутарх (Lys. 25, 3–4), и та же самая версия повторяется в очень близких вариантах у Диодора и Непота. Приведем эту историю в том виде, как она изложена у Плутарха (Эфора): «Эфор рассказывает, что его (Лисандра. — Л. IL) попытка подкупить Пифию и убедить через Ферекла додонских жриц потерпела неудачу, после чего он отправился к Аммону, где обещал много золота его прорицателям. Возмущенные, они послали гонца в Спарту с обвинением против него» (Lys. 25, 3–4).

Источники совершенно одинаково излагают последовательность обращения Лисандра к оракулам: сперва в Дельфы, затем в Додону и, наконец, к ливийскому Аммону. Для подкупа ведущих святилищ Греции, конечно, требовались очень большие средства, и Лисандр, берясь за подобное дело, должен был обладать весьма значительным состоянием. Однако это предположение не согласуется с утверждением Феопомпа о его крайней бедности (Theopomp. ар. Plut. Lys. 30, 2). Не исключено, правда, что значительную часть расходов могли взять на себя его многочисленные друзья и сторонники как в Спарте, так и за ее пределами. И хотя в источниках прямо об этом не говорится, частые ссылки на его помощников, участвовавших в кампании по подкупу оракулов, делают данное предположение вполне вероятным. В Дельфах, например, у Лисандра имелись конфиденты среди жрецов. Рассказывая об инсценировке, связанной с мальчиком Силеном, Плутарх приводит такую деталь: жрецы-соучастники должны были признать в Силене сына Аполлона и с его помощью объявить нужные Лисандру оракулы (Lys. 26)[267]. В Додоне Лисандр действовал через своего эмиссара, знакомого с храмовыми служителями (Diod. XIV, 13, 4).

Однако все заигрывания Лисандра с греческим жречеством оказались безрезультатными: оракулы предпочитали реальную власть мнимой и оказались недоступными для подкупа. Но такие старинные религиозные центры, как Дельфы, руководствовались обычно не только конъюнктурными соображениями. Они являлись принципиальными противниками радикальных течений в политике и были ближе к официальной Спарте уже в силу общего для них консерватизма. Дельфы сочувствовали скорее законному правительству, чем группе радикалов, возглавляемых Лисандром.

Последняя попытка Лисандра заручиться поддержкой божества была связана уже не с Грецией. Он обратил свои взоры в сторону далекой Ливии, где находился оазис Аммона, авторитет которого теперь, когда значение собственных оракулов начало падать, сильно возрос. Здесь Лисандр, видимо, также рассчитывал на помощь и влияние наследственных дружеских связей — так называемой ксении. Ведь с Ливией у семьи Лисандра были давние отношения. Полагают даже, что отец Лисандра являлся проксеном Кирены[268]. Однако по неизвестной нам причине дело кончилось публичным скандалом, и Лисандр по заявлению жрецов Аммона был даже привлечен в Спарте к суду (Diod. XIV, 13, 6–7; Plut. Lys. 25,4).

После этого Лисандру и его сторонникам пришлось отказаться от мысли привлечь на свою сторону влиятельные святилища и с их помощью сравнительно безболезненно совершить государственный переворот. Очевидно, эта неудача должна была подтолкнуть заговорщиков, которые группировались вокруг Лисандра, к более решительным действиям.

Судя по отдельным намекам, разбросанным у античных авторов, Лисандр был руководителем тайной и хорошо законспирированной организации, о существовании которой стало известно только после его смерти (Plut. Lys. 26). Плутарх называет этот тайный клуб Лисандра «многочисленной гетерией» и говорит, что он был направлен своим острием против Агесилая (Ages. 20, 3). Действительно, многоэтапная интрига Лисандра с вовлечением в нее довольно большого круга лиц, куда входили даже жрецы, свидетельствует о существовании определенной «группы поддержки», состоящей из лично преданных ему людей как в самой Спарте, так и вне ее. Не исключено, что Лисандр после того, как исчерпал все конституционные методы, мог думать и о военном перевороте. Плутарх употребляет очень сильные выражения, говоря об умонастроении Лисандра после разрыва с Агесилаем: «…Гневаясь на Агесилая и больше прежнего ненавидя весь государственный строй Спарты, он решил, не откладывая, взяться за осуществление своих старых замыслов и затей относительно мятежа и государственного переворота» (Lys. 24). В другом месте Плутарх заявляет, что Лисандр «произвел бы большой переворот, если бы не погиб раньше, во время беотийского похода» (Ages. 8, 3–4).

Древние источники, касающиеся «падения» Лисандра и задуманной им политической реформы, дают достаточно полное представление о существе дела. Однако довольно трудно установить точные даты и последовательность тех или иных событий, связанных с Лисандром.

Диодор рассказывает о замыслах Лисандра в начале XIV книги (под 403/2 г.) и связывает их с резко возросшим высокомерием Лисандра, особенно после того, как Спарта с его помощью одержала победу в Пелопоннесской войне (XIV, 13, 2). Непот считает, что впервые у Лисандра зародились реформаторские планы после того, как в Малой Азии были уничтожены его декархии, то есть в 402 или 401 г. (Lys. 3, 1). У Плутарха мы находим две даты. В биографии Лисандра он рассказывает о визите к Аммону непосредственно после истории с Фарнабазом, причем из отдельных замечаний Плутарха видно, что в тот момент путешествие в Ливию для Лисандра было чем-то вроде добровольного изгнания[269]. Эту же историю Плутарх излагает далее в главах 24 и 25, где замыслы Лисандра трактуются как результат его ссоры с Агесилаем и датируются временем после возвращения Лисандра из Малой Азии. По словам Плутарха, вернувшись в Спарту, Лисандр «решил, не откладывая, взяться за осуществление своих старых замыслов» (Lys. 24, 2). То, что эта датировка не простая ошибка Плутарха, ясно из двух пассажей в биографии Агесилая (8, 4; 20, 3), где заговор Лисандра против царей относится ко времени после 396 г.

Впрочем, как правильно указал Э. Д. Фролов, замечание Плутарха, что Лисандр и прежде ненавидел весь государственный строй Спарты (Lys. 24, 2), позволяет примирить все три свидетельства[270]. Видимо, свои планы Лисандр вынашивал долгие годы. Но, будучи трезвым политиком, он, разумеется, представлял все трудности, которые могут встретиться при их осуществлении. Спарта не была тем государством, где легко и без борьбы можно было добиться каких-либо перемен. Поэтому Лисандр был готов пойти на открытую конфронтацию со спартанскими властями только после того, как получил окончательную отставку от Агесилая. Враждебные отношения теперь уже с обоими царями не давали ему никаких шансов на возвращение прежних позиций. Для него оставался единственный путь для достижения своих целей — это путь заговора и реформ.

Очевидно, с полной определенностью датировать каждый шаг в многоэтапной интриге Лисандра нельзя. Эд. Мейер в свое время заметил, что Лисандр «еще семь лет (после окончания войны. — Л. П.) предавался этим планам — печальный образ свергнутого интригана, потерявшего представление о правильных масштабах реальных отношений»[271]. Э. Д. Фролов также отказывается (при существующем состоянии источников) от каких-либо точных датировок событий, связанных с планами Лисандра[272].

История «величия и падения» Лисандра показывает, что в Спарте люди такого масштаба, как Лисандр, были нужны только в краткие периоды особых военных ситуаций. Те честолюбивые спартиаты, которые игнорировали этот момент в спартанской политике, допускали большой просчет. Их сограждане не желали менять свой образ жизни и подвергать сомнению существующий порядок вещей ради амбиций кого бы то ни было: их «консерватизм был консерватизмом самосохранения».

Спарта фактически не смогла реализовать свою победу в Пелопоннесской войне, которая стала одновременно и моментом наивысшего взлета спартанского государства, и моментом, от которого можно начать отсчет его падения. Спартанская держава, созданная Лисандром по образцу Афинского морского союза, оказалась аномалией в соединении со спартанской конституцией и Пелопоннесской лигой. Ее существование было эфемерным, и вскоре после 404 г. спартанские власти постепенно стали демонтировать то здание, которое возвел Лисандр.

С самим Лисандром спартанская община поступила точно так же, как и с его державой, то есть с помощью целой серии полумер постепенно ослабила его влияние, восстановив в полном объеме утерянный было в ходе Пелопоннесской войны авторитет царей. Все попытки Лисандра вернуть свое былое положение ни к чему не привели, хотя он в период своей десятилетней опалы не раз выказывал исключительные способности дипломата и организатора. Хотя планы Лисандра, даже самые радикальные, не представляли такой же серьезной угрозы для государства, какая складывалась, например, в связи с заговором Кинадона[273], сам факт посягательства Лисандра на царскую власть свидетельствует о расколе спартанской элиты.

Из спартанских политиков Лисандр больше всего напоминает блистательного победителя при Платеях и героя Персидских войн регента Павсания. Судьбы этой спартанской пары — Павсания и Лисандра — удивительно схожи между собой, иногда даже в деталях. Оба одержали победу, решившую исход войны, оба получили исключительные награды, оба подверглись судебному преследованию и оказались в опале, оба хотели добиться более высокого положения в Спарте и для этого были готовы пойти на противоправные действия. Лисандр повторил замечательным образом модель поведения Павсания. Этот несомненный параллелизм еще раз убеждает нас, что спартанская система решительно «выталкивала» слишком амбициозных лидеров, пожелавших проводить более активную внешнюю политику, чем это могло себе позволить государство, отягощенное сложнейшими внутренними проблемами. Их личная трагедия состояла в том, что они были отринуты собственной страной, для которой так много сделали.

Царь Павсаний и Лисандр — смертельные враги

Для понимания перемен во внешней политике Спарты в ближайшие после 404-го годы необходим анализ внутриполитических коллизий, имевших место в Спарте в 403 г. и связанных с именем царя Павсания. В научной литературе общепринятым является мнение, что критической точкой периода с 405 по 395 г. является именно 403 г., когда в Спарте оформилась сильная оппозиция Лисандру. Конкретным результатом ее деятельности стало назначение Павсания верховным руководителем афинской кампании, что было равнозначно отстранению от нее Лисандра. Хронология этих событий не вызывает особых разногласий: как правило, время пребывания Павсания в Афинах определяют в пределах весны — ранней осени 403 г. и все прочие сопутствующие обстоятельства соотносят именно с этой датой.

В последние годы Пелопоннесской войны первенствующее положение Лисандра было столь безусловным, что не могло не вызвать настороженного к нему отношения в Спарте. Община в лице ее главных представителей — царей, эфоров и геронтов — не могла относиться равнодушно к такой концентрации власти в руках одного человека. Страх перед тиранией никогда не оставлял спартанцев и заставлял их внимательно следить за своими лидерами, будь то цари, навархи или гармосты.

Первую серьезную попытку ограничить безудержное честолюбие Лисандра предпринял царь Павсаний. Он сумел добиться от эфоров издания декрета, в силу которого ему поручалось командование спартанской армией в Афинах и окончательное устройство тамошних дел. В Спарте перед отправкой Павсания в Афины шла ожесточенная политическая борьба. Так, согласно Плутарху, Павсаний в ходе этой борьбы даже пошел на прямой обман: он заверил сторонников установления в Афинах жесткой олигархии проспартанского толка, что отправляется «на помощь тиранам, против народа» и будет действовать в русле прежней выработанной Лисандром доктрины (Lys. 21, 3).

Ясно, что миссия Павсания — это первый серьезный удар, нанесенный общиной Лисандру, и здесь, видимо, следует искать ключ к пониманию спартанской политики данного периода. Согласно Ксенофонту, инициатива в этом случае полностью принадлежала Павсанию. Он добился поддержки своего коллеги царя Агиса и трех из пяти эфоров. С их помощью Павсаний провел декрет о походе в Афины с собою во главе (Hell. II, 4, 29). Такое редкое для Спарты единодушие царей и эфоров объясняется просто: неограниченное могущество Лисандра давно уже вызывало глухое раздражение у части общества. Если раньше власти оставляли без ответа многочисленные жалобы союзников на безобразное поведение Лисандра и его офицеров за границей, то теперь наконец эти жалобы были услышаны и восприняты с большим сочувствием (Plut. Lys. 19). На настроение эфоров 404/403 г. мог повлиять и инцидент с Гилиппом, случившийся как раз перед выборами нового состава эфората[274].

Что касается мотивов царя Павсания, то источники (вполне в духе античной историографии) причину всех его поступков усматривают в чувстве мести и личной зависти по отношению к Лисандру. Все они говорят о том, что Павсаний завидовал Лисандру (Xen. Hell. II, 4, 29; Diod. XIV, 33, 6). Плутарх добавляет, что чувства Павсания вполне разделял и царь Агис (Lys. 21,3). Таким образом, в этом деле оба царя проявили завидное единодушие. Конечно, Павсаний испытывал глубокую антипатию к Лисандру, но скорее всего личная неприязнь сочеталась с определенными соображениями принципиального характера. Лисандр для поддержания спартанской гегемонии за несколько лет создал новую исполнительную власть, сосредоточив ее в руках навархов, гармостов, эпистолеев и других высших офицеров, связанных, как правило, лично с ним, а не с царями. Это привело к тому, что цари, оставаясь по конституции главнокомандующими, фактически оказались в тени.

Такой перекос в сторону авторитарной власти, проявлявшей явную тенденцию выродиться в военную диктатуру, и попытался исправить царь Павсаний. Он положил конец экспансионистским планам Лисандра. В самый ответственный для Лисандра момент, когда тот уже видел себя господином Афин, как «бог из машины» возник Павсаний и «отодвинул» Лисандра, воспользовавшись своим конституционным правом возглавлять гражданское ополчение. Лисандр, в это время находившийся в Афинах в качестве гармоста[275], и его брат Либий, возглавлявший спартанский флот, оказались в весьма двусмысленном положении. Место спартанского царя в военной иерархии было гораздо выше места гармоста. Лисандр со своими наемниками (Lysias XII, 54, 58; Diod. XIV, 33, 5), безусловно, должен был подчиниться спартанскому царю, прибывшему с традиционным гражданским ополчением и союзными контингентами.

Появление Павсания в Афинах полностью изменило расстановку сил. Царь, вмешавшись в судьбу Афин, воспрепятствовал тому, чтобы Афины стали бесконтрольной «вотчиной» Лисандра. Следы именно такой трактовки мотивов Павсания можно найти уже у современника событий — Ксенофонта. Так, по словам Ксенофонта, «он (Павсаний. — Л. П.) боялся, что тот (Лисандр. — Л. П.)… сделает Афины своим владением» (Hell. II, 4, 29). О том же говорит и Плутарх. Для него главная цель Павсания — это стремление закончить войну таким образом, «чтобы Лисандр опять с помощью друзей не стал господином Афин» (Lys. 21, 3).

Среди мотивов Павсания не последнюю роль играла и искренняя забота о реноме Спарты в Греции. Он понимал пагубность для родного полиса действий Лисандра в Афинах, ибо, по словам Диодора, «видел, что Спарта приобретает печальную репутацию у греков» (XIV, 33,6). Павсаний стремился успокоить общественное мнение и погасить уже назревающий международный конфликт, в который были вовлечены и ближайшие союзники Спарты — члены Пелопоннесской лиги.

Уже к осени 404 г. в Греции начала вызревать оппозиция спартанской внешней политике. Аргос, старинный враг Спарты, был одним из первых городов, принявших изгнанных из Афин демократов (Diod. XIV, 6, 2). Коринф, Фивы и Мегары быстро последовали его примеру. Если верить Диодору и Плутарху, Фивы пошли еще дальше. Они объявили, что будут налагать штраф на каждого фиванца, отказавшего афинскому изгнаннику в гостеприимстве (XIV, 6, 3), и были «глухи и слепы» к тем, кто проносил «через Беотию оружие в Афины против тиранов» (Plut. Lys. 27, 3). Это общее негативное отношение к Спарте развязало руки и ее наиболее влиятельным союзникам. Все это не могло не повлиять на настроения самих спартанцев. В Спарте уже начинали понимать, насколько опасно для государства, рекламирующего себя как главного тираноборца в Греции, поддерживать правление Тридцати тиранов и нести вместе с ними ответственность за все их насильственные акции и преступления.

Деятельность Павсания в Афинах носила демонстративно антитиранический характер. В этом его поддержали оба эфора, сопровождавшие царя в качестве наблюдателей и советников (Xen. Hell. II, 4, Зб)[276]. Сам факт присутствия эфоров в армии Павсания должен был усиливать авторитет совместно принятых решений и ослаблять позицию Лисандра. Ксенофонт, довольно подробно описавший военный аспект деятельности Павсания в Афинах, воздерживается от каких-либо оценок. Зато поздние авторы единодушны в том, что Павсаний в своей антитиранической политике руководствовался исключительно высшими мотивами: принципиальным неприятием тирании, стремлением сохранить «лицо», соображениями гуманитарного порядка. Так, у периегета Павсания мы читаем: «Он не желал, усиливая тираническую власть безбожных людей, покрыть Спарту несмываемым позором» (III, 5, 2). Ему вторит Диодор, согласно которому Павсания в Афинах заботила прежде всего репутация собственного отечества (XIV, 33, 6). Юстин объясняет мягкое обращение спартанского царя с афинянами исключительно мотивами гуманности: «Павсаний, движимый состраданием к изгнанному народу, вернул несчастным гражданам отечество» (V, 10, 7 / Пер. А. А. Деконского и М. И. Рижского). Все эти соображения, возможно, действительно имели место. Поведение Павсания в Афинах вполне вписывается в контекст характерного для архаической Спарты тираноборства. Но это, скорее, дополнительные опции. Основной целью Павсания в Афинах была и оставалась борьба с Лисандром. И как знать, на чьей бы стороне оказался царь, если бы Лисандр поддерживал пирейских демократов, а не элевсинских тиранов?

То, что вся деятельность Павсания в Афинах своим острием была направлена главным образом против Лисандра, не вызывает у исследователей каких-либо сомнений. Однако был ли Павсаний принципиальным противником всей внешней политики Спарты в той форме, в какой она сложилась после 407 г., или же его действия определялись только неприятием Лисандра? Видимо, справедливо первое. Надо думать, что за Павсанием стояла та умеренная, если не сказать, консервативная часть спартанского гражданства, которая выступала против создания спартанской державы в том виде, в каком она была задумана и организована Лисандром. Они должны были ратовать за уничтожение системы гармостов и дарование завоеванным полисам автономии. Это, по сути дела, означало возвращение к традиционной спартанской внешней политике, замыкаемой чаще всего на Пелопоннес. Павсаний и его сторонники справедливо опасались, что агрессивный и жесткий внешнеполитический курс Спарты в конце концов приведет к отчуждению традиционных союзников и развалу Пелопоннесской лиги.

Во внутриполитических делах партия Павсания должна была выступать на стороне тех, кто уже в 404 г. с большим опасением смотрел на приток денег в Спарту, считая, что отступление от принципов Ликурга в данном пункте может привести к открытому расколу спартанской общины. Этим, как их называет Плутарх, «наиболее проницательным из спартиатов», видимо, удавалось так корректировать новые законы, чтобы ослабить их радикализм. Они сумели свести на нет революционный по своей сущности закон, разрешающий хождение золотой и серебряной монеты, сопроводив его важной оговоркой, согласно которой это право оставалось исключительной монополией государства (Plut. Lys. 17). При первом же удобном случае данный закон был обращен против друзей Лисандра: в 403 г. был обвинен в его нарушении и казнен друг и сподвижник Лисандра Форак (Plut. Lys. 19). Такое отношение властей к новой аристократии, созданной Лисандром, послужило сигналом к ее фактической эмиграции. Поэтому часть спартиатов новой формации предпочли подолгу оставаться за границей и вести жизнь командиров наемных отрядов.

В Афины Павсаний прибыл, очевидно, с твердым намерением положить конец гражданской войне и уничтожить тот тиранический режим, который существовал там благодаря усилиям Лисандра. Все его действия были проникнуты явной симпатией к пирейским демократам и лидеру их Фрасибулу[277]. Военных действий против демократов, находящихся в Пирее, Павсаний старался не вести. Однако — возможно, провоцируемый Лисандром, — царь не сумел избежать стычки с ними. В результате он потерял нескольких видных спартиатов и в их числе двух полемархов (Xen. Hell. II, 4, 30–34). Подобные потери оказались настолько чувствительными для спартанской общины, что дали повод Лисандру по возвращении на родину привлечь Павсания к суду.

Но, несмотря на сомнительные военные успехи, политические результаты афинской экспедиции Павсания были впечатляющими: он сумел остановить Лисандра, добился значительного отхода Спарты от нового имперского курса и, наконец, сделал примирительный жест в сторону союзников. Как верно заметил Эд. Мейер, «умиротворение партий в Афинах… было вместе с тем и открытым отказом от Лисандра и его политики»[278].

Почти сразу же по возвращении из Афин Павсаний был обвинен в государственной измене и привлечен к суду. Процесс проходил зимой 403/402 г. Эта дата достаточно точно установлена благодаря указанию Плутарха (Mor. 749f), что примирение граждан имело место 12 боэдромиона, то есть в конце сентября – начале октября. Следовательно, Павсания судил уже новый комитет эфоров, который приступил к своим обязанностям в августе – сентябре 403 г. Павсаний, автор «Описания Эллады», рассказывает о суде над спартанским царем: «Когда он (Павсаний. — Л. П.) вернулся из Афин после такого бесплодного сражения, его враги призвали его на суд. В суде над лакедемонским царем заседают так называемые геронты, двадцать восемь человек, вся коллегия эфоров, а вместе с ними и царь из другого царского дома. Четырнадцать геронтов, а также Агис, царь из другого царского дома, признали, что Павсаний виновен; все же остальные судьи его оправдали» (III, 5, 2). Нет сомнения, что суд был инспирирован Лисандром и его сторонниками и являлся их ответной, хотя и запоздалой реакцией на действия Павсания в Афинах.

Царя оправдали с перевесом в четыре голоса, которые все принадлежали эфорам. Последовательная поддержка, которую оказывали Павсанию эфоры из двух разных коллегий (404/3 и 403/2 гг.), удивительна. Как правило, эфоры находились в оппозиции к царям, пресекая их излишнюю самостоятельность. Возможно, что вражда эфоров и царей была несколько преувеличена древней традицией, но в целом традиция верна: эфоры нередко преследовали и предавали суду тех царей, которые, по их мнению, из-за своих чрезмерных амбиций представляли опасность для спартанской общины. В данном случае их явная поддержка, оказанная царю, легко объяснима: эфоры голосовали не столько за Павсания, сколько против Лисандра. Тем самым они открыто поддержали все действия царя в Афинах. Не отличающийся особыми талантами Павсаний для них был более предпочтительной фигурой, чем Лисандр, герой Пелопоннесской войны и самый авторитетный на тот момент греческий политик. Как верно заметил И. Е. Суриков, «эфоры более терпимо относились к слабым царям. Уж очень дружным фронтом встал эфорат на защиту Павсания»[279]. Консолидированная позиция эфоров в деле Павсания — пример редкого для Спарты единения эфората и царской власти. Такая коалиция была возможна только при наличии общего врага, каким для большей части спартанской аристократии с ее традиционно консервативными установками стал Лисандр. Можно утверждать, что в Спарте к концу Пелопоннесской войны оформился антилисандровский блок во главе с царем Павсанием.

Вернемся, однако, к суду. Что удивляет и требует дальнейших объяснений — это голосование царя Агиса за осуждение Павсания. Ведь несколькими месяцами ранее, летом 403 г., он поддержал решение о посылке Павсания в Афины. Гипотетически можно предположить, что причиной враждебности Агиса к Павсанию было нарушение последним их принципиального соглашения, заключенного перед афинской кампанией. Видимо, не случайно на всех действиях Павсания в Афинах лежал налет таинственности. Ему приходилось скрывать свои планы не только от Лисандра и его сторонников, но и от Агиса. Очевидно, Павсаний в Афинах действовал вопреки предварительной договоренности. Агис был готов поддерживать Павсания, но до определенного предела. Коллегу Павсания скорее всего не устраивало восстановление демократии в Афинах, которое произошло благодаря поддержке Павсания. Доказательством того, что на Павсания в 403 г. нападали именно за его внешнюю политику, является второй суд над ним в 395 г., когда восемь лет спустя Павсанию снова инкриминировали его либерализм по отношению к афинской демократии (Xen. Hell. III, 5, 25). Такое радикальное расхождение во взглядах правящей элиты на судьбу Афин — знак того, что Спарта уже начала погружаться в полосу политической нестабильности. Налицо конфликт, затронувший все властные структуры. Даже в герусии не было единства. Она раскололась ровно пополам в вопросе о виновности или невиновности Павсания.

В чем были принципиальные расхождения участников конфликта? Лучше всего мы представляем себе позицию Лисандра. Во внутренних делах Лисандр и его сторонники выступали за смягчение слишком строгих законов, приписываемых Ликургу, особенно в той их части, которая касалась запрета на хождение в стране иностранной валюты. Создаваемая Лисандром держава никак не сочеталась с консервативными устоями Ликургова космоса. Сохранить и то, и другое без каких-либо существенных изменений было невозможно. Но ни правящая элита, ни общество в целом не проявляли готовности к столь радикальным переменам. Скорее наоборот, сразу же по окончании Пелопоннесской войны в Спарте победила реакция. Большая часть общества, напуганная слишком быстрыми переменами во всех областях жизни и отлученная от дележа военной добычи, предпочла возвращение к традиционному укладу и порядку.

Сравнительная пассивность спартанцев за границей в ближайшие семь лет после 403 г. объясняется тем, что политические течения в Спарте сплелись в сложный и противоречивый клубок. Ни одна из враждующих между собой группировок не была способна эффективно контролировать положение и обеспечивать преемственность политических решений. По-видимому, наличие нескольких политических течений и острая борьба между ними помешали Спарте выработать постоянное направление во внешней политике после 404 г.

Во всех известных нам конфликтах ближайшего после 404 г. десятилетия непременно будут участвовать Лисандр и Павсаний, занимая каждый раз диаметрально противоположные позиции. Так, в 399 г. Павсаний принял участие в споре о престолонаследии на стороне Леотихида. Для Павсания было жизненно важно не допустить на трон Агесилая, чья дружба с Лисандром была общеизвестна. Только этими соображениями объясняется та поддержка, которую он оказал сыну Агиса — Леотихиду. Кроме участия царя Павсания в споре о престолонаследии, его политическое влияние, возможно, прослеживается и в том, что Спарта не обратила внимания на две акции, которые имели место в 401 г.: захват фиванцами Оропа и инкорпорацию афинянами Элевсина (Хеп. Hell. II, 4, 43; Diod. XIV, 17, 1–3).

Политическая карьера Павсания закончилась в 395 г. вполне предсказуемым и, можно сказать, типичным для спартанских лидеров образом. Он был послан в Беотию во главе спартанской армии на помощь Лисандру, но прибыл слишком поздно, уже после битвы при Галиарте, в которой Спарта потерпела поражение, а Лисандр погиб. По возвращении домой Павсаний вторично был привлечен к суду, причем ему припомнили не только новые, но и старые грехи и приговорили к смертной казни (Xen. Hell. III, 5, 25). Сам факт суда и строгость приговора уже в древности породили слухи, что Павсаний умышленно опоздал, чтобы погубить своего политического противника. Как бы то ни было, в суровости приговора можно видеть уступку многочисленным поклонникам Лисандра, которые наверняка требовали самого сурового наказания для Павсания. Но решимости казнить царя у общества в целом не было. Надо думать, что власти сквозь пальцы смотрели на бегство Павсания в Тегею, где он и провел десять последних лет своей жизни, пребывая в качестве молящего о защите в святилище Афины Алей (Xen. Hell. III, 5, 25–6; Diod. XIV, 89, 1; Plut. Lys. 28–29).

Находясь в изгнании, Павсаний, видимо, занялся литературным творчеством и уже с помощью пера попытался осмыслить причины своего политического поражения. В этом Павсаний опять-таки был схож с Лисандром. В стране, давно уже лишенной своих поэтов и прозаиков, сам факт обращения бывших политических лидеров к сочинительству заслуживает пристального внимания[280].

У Эфора мы находим сообщение, что Павсаний был автором какого-то труда о конституции Ликурга (Ephor, ар. Strab. VIII, 5, 5, р. 366). Однако текст этого отрывка у передающего его Страбона сильно испорчен. В наилучшем образом сохранившейся рукописи Страбона — Парижском кодексе конца XIV в. (А) — это место имеет много лакун, приблизительно по 15 букв в каждой строке. Эд. Мейер в своих штудиях о царе Павсании приводит сохранившийся рукописный текст данного фрагмента Эфора лишь с теми добавлениями, которые, по его мнению, вполне надежны[281]. Однако ему еще не был известен Ватиканский палимпсест, что, конечно, повлияло на его мнение относительно трактата Павсания.

Открытие и издание в конце XIX в. Ватиканского палимпсеста (V), датируемого приблизительно 500 г. н. э. и содержащего отрывки Страбона, позволило не только восстановить некоторые спорные места, но и отчасти пересмотреть всю традицию о политической направленности трактата Павсания. В нем на месте лакуны, куда издатели ранее вставляли предлог «о», ясно читался предлог «против», и текст получил иной смысл: Павсаний сочинил речь не о законах Ликурга, а против них.

Приведем перевод этого отрывка с теми исправлениями, которые были внесены туда издателем с учетом новых данных: «Павсаний, после того как он был изгнан вследствие ненависти к нему Еврипонтидов — другого царского дома, в изгнании сочинил речь против законов Ликурга (который принадлежал к дому, изгнавшему Павсания); в этой речи он говорит об оракулах, данных Ликургу относительно большинства законов».

Крупнейшие германские антиковеды Эд. Мейер и К. Ю. Белох в свое время полностью отвергли идею, что Павсаний мог выступить с критикой законов Ликурга, но руководствовались они при этом диаметрально противоположными соображениями. По словам Эд. Мейера, «гипотеза, что Павсаний написал сочинение против Ликурга, не может быть правильной. И как согласуется подобное сочинение с характером Павсания, главного противника Лисандра, сторонника честной политики, царя, который помешал расправе над Афинами… и спас мантинейских демократов от смерти, а Спарту от позора? Разве мог этот Павсаний написать поносное сочинение о Ликурге, который честность и исполнение долга сделал высшей заповедью, на законах которого зиждилась также власть царей? Сочинение не против Ликурга, а в его защиту написал Павсаний: от государства, которое отправило его в изгнание и которое попрало старый порядок, он апеллировал к законодателю, которому это государство было обязано своей мощью»[282].

Наоборот, К. Ю. Бел ох в отличие от Эд. Мейера был склонен видеть в литературных упражнениях Павсания лишь попытку хотя бы заочно объясниться с властями и добиться разрешения вернуться на родину[283]. Большинство современных историков также считают, что труд Павсания был написан в поддержку традиционных законов Ликурга, и в нем он обвинял своих политических противников в их нарушении[284].

Иную трактовку приведенного выше фрагмента Эфора предложили те исследователи, которые согласились с прочтением Ватиканского палимпсеста. Среди них такие известные ученые, как В. Эренберг, П. Олива, П. Кэртлидж[285]. По их мнению, сочинение Павсания было направлено не в защиту законов Ликурга, а наоборот, против них. В качестве важного аргумента в пользу этой концепции они приводят отрывок из «Политики» Аристотеля, в котором говорится, что Павсаний пытался избавиться от эфората (как Ликургова учреждения[286]). Вот перевод этого отрывка: «Иногда государственный переворот имеет целью произвести только частичное изменение в государственном устройстве, например учредить или упразднить какую-нибудь должность. Так, по утверждению некоторых, в Лакедемоне Лисандр пытался упразднить царскую власть, а царь Павсаний — эфорат» (V, 1, 5,1301b 17–21).

Конечно, сразу возникает вопрос, о каком Павсании идет речь у Аристотеля? А. И. Доватур разбирает обе версии, существующие в научном обороте, и приходит скорее к негативному выводу. «Нельзя с полной уверенностью сказать, — пишет он, — какому из носителей этого имени приписывал источник Аристотеля стремление упразднить эфорию. За тождество с Павсанием времен Греко-персидских войн говорит сходство честолюбивых замыслов, против — то обстоятельство, что Павсаний в этом месте назван царем»[287].

Мы присоединяемся к тем исследователям, которые, начиная с Эд. Мейера, склонны отождествлять аристотелевского Павсания с современником Лисандра царем Павсанием[288]. Этот вариант нам представляется более обоснованным по ряду причин. Конечно, поздние историки легко могли назвать регента Павсания царем, но вряд ли такую ошибку могли допустить Эфор и Аристотель, пишущие в IV в. Мы полагаем, что именно царь Павсаний, долгие годы прозябавший в изгнании, скорее мог взяться за литературный труд, чем его тезка регент Павсаний, до конца жизни остающийся деятельным политиком, не теряющим надежды вернуть себе расположение спартанских властей. Показательно и то, что Аристотель объединяет Лисандра и Павсания в одном предложении. Это вполне объяснимо, если иметь в виду именно царя, современника и противника Лисандра, а не отстоящего от него чуть ли не на столетие регента.

Исходя из этих посылок, можно представить себе следующую картину: царь Павсаний, находясь в изгнании, написал какое-то сочинение, направленное против установлений Ликурга. Поскольку у Эфора сказано, что Павсаний в своем сочинении говорил об оракулах, данных Ликургу, то скорее всего труд Павсания представлял собою сборник дельфийских оракулов и комментариев к ним, выполненных царем. Оракулы, возможно, были подобраны по тематическому признаку: об искажении законов Ликурга, о пользе царской власти, о вреде эфората, об опасности корыстолюбия и т. д. Главным пунктом в этом сочинении могла быть критика в адрес эфората. Цель этой критики — доказать, что тираническая власть эфоров — не что иное, как узурпация. Как и Лисандр, Павсаний хотел, видимо, внести изменения в спартанскую конституцию, особенно в ту ее часть, которая касалась эфората. Он, возможно, предлагал или вообще уничтожить эту магистратуру, или подчинить ее царям[289]. Если учесть, что противостояние эфората и царской власти было основным содержанием внутриполитической истории Спарты, начиная уже с конца архаики, то позиция Павсания не вызывает удивления. Стоит напомнить, что во второй половине III в. именно цари уничтожат наконец эфорат.

Конечно, на основании столь немногих данных трудно что-либо большее сказать о сочинении Павсания, однако сам факт подобной, пусть даже чисто теоретической попытки выступить с критикой существующих в Спарте порядков очень показателен. Лисандр, с одной стороны, а Павсаний — с другой, выдвинули приблизительно в одно и то же время свои проекты переустройства самых важных государственных магистратур в Спарте. Лисандр замахнулся на царскую власть, предложив расширить круг лиц, из которых должны были избираться цари (или, может быть, даже один царь). Павсаний, со своей стороны, мог думать о преобразовании или уничтожении эфората. Однако и Лисандр, и Павсаний в конце концов потерпели поражение. Политика первого не соответствовала по своим задачам и методам самой сущности отсталого и примитивного государства, каким была и оставалась Спарта на рубеже V–IV вв. Выгоды от спартанской гегемонии распространялись не так широко на гражданский коллектив Спарты, чем это было, например, в Афинах, и гораздо менее привлекали высший класс общества. Приток богатств в Спарту не означал для каждого конкретного спартиата возможность обогатиться. В результате за Лисандром стояла только та часть граждан, которая в ходе войны превратилась в так называемую новую аристократию.

У Павсания сторонников было намного меньше, чем у Лисандра. Его коллега Агесилай оказался более сильным и харизматичным лидером, умело выстраивающим отношения как с правящей элитой, так и с рядовыми спартиатами. На этом фоне Павсаний, конечно, сильно проигрывал. Далеко не всем в Спарте понравилась и его роль в восстановлении демократии в Афинах. Так что к его сторонникам можно отнести довольно ограниченный круг лиц, представленных той частью граждан, которые решительно выступали против методов Лисандра как во внешней, так и во внутренней политике.

Таким образом, ни Лисандр, ни Павсаний не нашли поддержки со стороны большинства спартиатов. Это удалось сделать представителю «золотой середины» в политике — царю Агесилаю. «Смерть Лисандра и осуждение Павсания положили конец периоду внутренней борьбы за власть в Спарте. Окончательным победителем стал царь Агесилай, чья внешняя политика была политикой экспансии, похожей на политику Лисандра, но чья внутренняя политика служила усилению авторитета царей»[290].

Нестабильность спартанского общества, которая, в частности, выразилась в острой внутриполитической борьбе, привела к тому, что Спарта в самый важный для нее момент оказалась не способной выработать долговременный внешнеполитический курс, по-прежнему проводить активную внешнюю политику и закрепить свою победу в Пелопоннесской войне. Те негативные явления, которые исподволь накапливались в обществе, за несколько послевоенных лет выплеснулись наружу и парализовали весь государственный организм. Война, таким образом, привела Спарту к глубокому внутреннему кризису, который со всей определенностью показал, что объективно Спартанское государство никак не могло вступить в «башмаки» Афин и создать державу того же порядка, каким была Афинская архэ. К моменту вступления Агесилая на престол уже не существовало однородного гражданского коллектива в Спарте, который один только и мог быть гарантом стабильности всего общества.

Кризисные явления в Спарте носили более радикальный характер, чем это было, например, в Афинах. Объяснение тому, конечно, надо искать в особенностях государственного устройства. В Спарте позже многих других полисов Греции началась эпоха глубоких внутренних смут и потрясений, и поэтому создается впечатление, что Спарта сразу оказалась в эпицентре самых разнообразных кризисных явлений, затронувших все слои спартанского общества — от его элиты до самых низов. Именно в такой связи — как проявление начавшегося кризиса верхов в Спарте — можно рассматривать, во-первых, суд над Павсанием, во-вторых, дальнейшую попытку этого царя хотя бы теоретически найти выход из тупика, в который, по его мнению, завела Спартанское государство политика Лисандра.

В период классики спартанская государственная система постепенно эволюционировала от традиционной аристократии к клановой олигархии, при которой правящая элита стала гораздо менее зависима и подотчетна рядовым членам гражданского коллектива, чем это было раньше. В такой обстановке не могла не развиться коррупция, которая прежде всего затронула правящее сословие. Лисандр и возникшая вместе с ним новая аристократия уже начинали ориентироваться на другие, не полисные ценности, мечтая не столько о пожизненном членстве в герусии, сколько о доходной должности за границей.

Глава VI

Царь Агис IV: трагедия мечтателя и реформатора

Инициатором реформирования спартанского общества был царь Агис IV (правил с 244 по 241 г.), сын Евдамида II из династии Еврипонтидов. Об его реформах мы узнаем главным образом из биографии, написанной Плутархом. Остальные источники к данным Плутарха не добавляют практически ничего. От степени доверия к Плутарху зависит во многом и общая оценка всех тех событий, которые происходили в годы правления Агиса. Общепринятым является мнение, что для Плутарха главным источником при написании биографии Агиса был Филарх, современник царей-реформаторов, хорошо осведомленный о спартанских реалиях и давший хоть и пристрастный, но вполне достоверный рассказ о произошедших в Спарте событиях. Чувствительно-романтический стиль Филарха как нельзя лучше соответствовал стилю самого Плутарха, у которого Агис — идеальный герой, рыцарь без страха и упрека, руководствующийся в своих действиях исключительно высшими соображениями. Насколько этот романтический ореол соответствовал действительности, может подсказать только анализ текста Плутарха. Однако в целом материал Плутарха с поправками на известную тенденциозность его информатора и своеобразие жанра исторической биографии представляется нам вполне добротным.

Агис IV стал первым царем Спарты, который попытался восстановить ее военную мощь самым радикальным путем — созданием многочисленного гражданского ополчения. Эту задачу невозможно было решить без значительной перестройки социально-экономической структуры общества. Бездействие могло привести не только к потере независимости, но даже к исчезновению Спарты как государства. Требовался совершенно новый подход к критериям, определяющим гражданскую полноправность, чтобы вернуть маргинальным группам гражданского населения их прежний статус. Необходимо было уничтожить ту систему при определении гражданских прав, которая в Афинах, например, была отменена еще на рубеже классики и архаики. Таким образом, в основе реформ Агиса, Клеомена, а затем и Набиса лежала одна вполне прагматичная задача — создать боеспособную спартанскую армию для восстановления гегемонии в Пелопоннесе. Так понимал цель реформ Плутарх, так понимают ее, как правило, и современные исследователи[291].

Проблемы, которые встали перед царем-реформатором, не были только феноменом III в. Они возникли гораздо раньше. Процесс, который привел эллинистическую Спарту к демографическому коллапсу, стал набирать обороты с конца V в. А к III в. Спарта из-за огромного дисбаланса в распределении земли между богатыми и бедными и долгового вопроса оказалась примерно в том же состоянии, в котором большинство греческих полисов пребывало в эпоху архаики. Огромной проблемой стала и катастрофическая убыль гражданского населения.

Об олигантропии (доел, «малолюдство»), то есть сокращении гражданского населения и концентрации земли в руках немногочисленной спартанской элиты, писал еще Аристотель в 30-х годах IV в. (Pol. II, 6, 11–12, 1270а). История военной организации Спарты позволяет проанализировать с большей или меньшей точностью ход и скорость развития этого хорошо известного процесса. Все полноправное население Спарты в начале V в. составляло 8–10 тысяч граждан призывного возраста (Her. VII, 234). В 418 г. их оставалось уже не более 5 тысяч (Thuc. V, 64; 68; 74). Убыль граждан продолжалась в течение всего периода Пелопоннесской войны и спартанской гегемонии. В спартанском войске, сражающемся при Левктрах, насчитывалось уже не более семисот спартиатов (Xen. Hell. VI, 4, 17). Поражение Спарты в этой битве Аристотель объясняет малочисленностью собственно граждан: «Одного вражеского удара государство не могло вынести и погибло именно из-за малолюдства» (Pol. II. 6, 12, 1270а, 34–35). Ксенофонт в «Лакедемонской политии» называет Спарту одним из самых малонаселенных городов (1. 1). Аристотель, говоря о состоянии современной ему Спарты, заявляет, что она не могла выставить и тысячи гоплитов (Pol. II, 6, 11, 1270а).

Резкое сокращение числа полноправных граждан вряд ли можно объяснить только внеэкономическими факторами. Длительность и постоянство самого процесса олигантропии свидетельствуют о наличии глубоких кризисных явлений в социально-экономической сфере. Бесспорно, существовала известная связь между упадком гражданского сословия в Спарте и кастовым характером ее социальной политики. Упорное нежелание правящей корпорации расширить круг спартанских граждан или хотя бы положить конец превращению полноправных спартиатов в гипомейонов привело Спарту к катастрофическим последствиям: за полтора века количество граждан призывного возраста снизилось с 10 до 1 тысячи. А к эпохе Агиса эта цифра еще более сократилась. По словам Плутарха, «спартиатов было теперь не более семисот, да и среди тех лишь около ста владели землею и наследственным имуществом, а все остальные нищею и жалкою толпой сидели в городе, вяло и неохотно поднимаясь на защиту Лакедемона от врагов…» (Agis 5,6–7).

Цифры, приведенные Плутархом, нуждаются в объяснении. Он утверждает, что всего спартанских граждан оставалось семьсот человек, и только сто из них были крупными землевладельцами, которые, кроме собственного наследственного клера, владели еще другой, «приобретенной землей» (Agis 5, 6–7). Чем владели остальные шестьсот спартиатов, не ясно. При этом они скорее всего вовсе не участвовали в принятии решений, поскольку эфорат, куда прежде имел шанс попасть любой, даже самый бедный гражданин, теперь, судя по его составу, стал органом правящей олигархии.

Кем же были эти шестьсот человек, которых Плутарх называет «толпой нищей и жалкой». Эта толпа людей, «пораженных в правах», очень напоминает гипомейонов Ксенофонта (Hell. III, 3, 6). Плутарх в отличие от знатока спартанских реалий Ксенофонта или не знал, или не желал отягощать своих читателей чисто местными лаконскими терминами, прилагаемыми к подобным маргинальным группам, тем более «что нищая и жалкая толпа» явно была неоднородна. Она состояла из разных категорий неполноправного населения, хотя основной ее костяк составляли скорее всего именно гипомейоны. Внутри спартанского гражданства гипомейоны, то есть «младшие», «худшие», «умаленные в правах», в качестве граждан «второго сорта» противопоставлялись полноправным спартиатам, называвшим себя гомеями, то есть «равными». Подобные «говорящие» термины прекрасно определяют статусы двух неравноправных групп внутри единого гражданского тела. Первые, прокламируя свое аристократическое единство, называли себя «равными», а для своих менее удачливых и разорившихся сограждан придумали достаточно унизительный термин — «несколько меньшие», «более худшие» граждане. Последние скорее всего никакой земли не имели и сохраняли за собой, может быть, только право участвовать в народном собрании. Кроме гипомейонов, «толпа» Плутарха могла состоять и из других маргинальных групп — например, вольноотпущенников-неодамодамов. Плутарх не употребляет всех этих специфически спартанских терминов. Однако среди тех, кого Агис собирался наделить землей, он называет иностранцев (ксенов), «получивших достойное воспитание, хорошей наружности и в цветущем возрасте» (Agis 8,3–4).

Все эти категории спартанского населения были свободными людьми, но не были полноправными гражданами. О степени их недовольства есть прямое свидетельство Плутарха: они пребывали «в постоянной готовности воспользоваться любым случаем для переворота и изменения существующих порядков» (Agis. 5,7). Такая армия недовольных, конечно, страшила правящую элиту, и поддержка, которую оказали Агису некоторые из ее представителей, во многом объясняется страхом перед потенциально опасной толпой. Никаких данных о численности маргинальных групп внутри спартанского гражданства мы не имеем. Но судя по тому, что Агис предполагал увеличить количество граждан в несколько раз, доведя его до четырех-пяти тысяч (8, 1–2), гипомейонов было около двух тысяч и примерно столько же неодамодов, мофаков и иностранцев. Именно эти категории спартанского населения являлись основной целевой группой программы Агиса.

Общепринятым является мнение, что на мировоззрение царей-реформаторов оказало сильное влияние учение стоиков, особенно модная тогда идея о возврате к старинным добродетелям предков. Идеи стоиков были хорошо известны в Спарте и имели для спартанцев большую притягательную силу. Известно, что учителем преемника Агиса царя Клеомена III был философ-стоик Сфер Борисфенский, ученик Зенона (Plut. Cleom. 2). Несмотря на полное молчание источников, некоторые ученые полагают, что Сфер мог принимать участие и в воспитании будущего царя Агиса. Но чаще думают, что Сфер прибыл в Спарту позже, когда Агис уже вступил на престол. Философ содействовал проведению его реформ[292].

В любом случае опосредованно или непосредственно философия стоиков и пропаганда Сфера оказали определенное воздействие на мировоззрение молодого Агиса и его ближайшего окружения. Именно Сфер мог внушить своим ученикам идеи преобразования спартанского общества по Ликургову образцу и предложить план возрождения прежней великой Спарты. Его особый интерес к Спарте выразился в написании двух трактатов: «О спартанском государственном устройстве» и «О Ликурге и Сократе» (Diog. Laert. VII, 178). Спарта стала для ранних стоиков своеобразным полигоном. Здесь с успехом можно было развивать две любимые темы их сочинений: значение монархической власти и особенности спартанского государственного устройства. Именно стоики внушали своим спартанским ученикам мысль, что эфорат — институт незаконный, что эфоры, уничтожив первоначальную царскую власть, мешают вновь обрести «самое прекрасное, поистине божественное устройство» (Plut. Cleom. 10, 6–7). В какой мере внушенные стоиками идеи и установки повлияли на дальнейшую политическую деятельность царей-реформаторов, трудно сказать. Иногда это влияние сильно преувеличивается, иногда преуменьшается. Но такое влияние, бесспорно, было: реформы осуществляли идейные цари, верившие в возможность возродить Спарту согласно теоретическим моделям стоиков.

Агис в изображении Плутарха (Филарха) — это патриот, равного которому давно не было в Спарте. Филарх, по-видимому, верил, что реформы, задуманные Агисом, имели целью исключительно реставрацию Ликургова космоса. С большой симпатией он описывает поведение двадцатилетнего царя, который, исполненный юношеского экстремизма, сознательно изменяет свой образ жизни по старинным Ликурговым лекалам. Плутарх скорее всего буквально цитирует Филарха, перечисляя детали спартанской аскезы, которую на себя добровольно наложил юный царь: «Воспитанный в богатстве и роскоши… он сразу же объявил войну удовольствиям, сорвал с себя украшения… решительно отверг какую бы то ни было расточительность, гордился своим потрепанным плащом, мечтал о лаконских обедах, купаниях и вообще о спартанском образе жизни и говорил, что ему ни к чему была бы царская власть, если бы не надежда возродить с ее помощью старинные законы и отеческое воспитание» (Agis 4,2).

Агис, приступая к своим реформам, был отнюдь не одинок. Но идущие за ним единомышленники происходили из той же, что и он сам, социальной среды. Так называемые народные массы оставались лишь объектами реформ, пассивными зрителями политических страстей, кипевших наверху.

Прежде всего Агису удалось сплотить вокруг себя часть молодых людей[293] из богатых семей, вдохновленных, как и он, идеями стоиков о возврате «к прекраснейшему и божественнейшему устроению в Спарте» (Plut. Cleom. 10, 6–7). Они готовы были ради возрождения Спарты «переменить весь свой образ жизни, точно одежду» (Plut. Agis 6, 1–2). Имя одного такого молодого аристократа Плутарх называет. Это Гиппомедонт, сын Агесилая и двоюродный брат Агиса, которого Плутарх характеризует как «прославленного воина, чья сила заключалась в любви к нему молодежи» (6, 5). Судя по его дальнейшей успешной карьере уже вне Спарты, это была крупная политическая фигура. Молодежь из хороших семей составляла скорее всего только свиту Агиса, и ее количество вряд ли превышало несколько десятков.

Что касается конкретных эпизодов, связанных с участием молодежи в борьбе за реформы, то таких примеров в биографии Агиса крайне мало. Так, Плутарх сообщает, что Агис после неудачных попыток провести реформы конституционным путем решился вооружить «многих молодых людей… приведя в трепет противников, которые ждали обильного кровопролития» (Agis 12, 5). Молодые люди участвовали и в его походе к Коринфу на помощь Арату, главному руководителю Ахейского союза. Относительно последних Плутарх сообщает, что «почти всё это были люди молодые и бедные, недавно избавившиеся и освободившиеся от долгов и полные надежд получить землю, когда вернутся из похода» (14, 2). Судя по всему, в число тех, кого Плутарх называет «молодыми», входили представители двух социальных слоев: молодежь из лучших спартанских семей и молодежь из разных групп неполноправного населения. Если первые скорее всего составляли вооруженную свиту Агиса, то вторые были основой его армии. Если первые рассчитывали в случае успеха реформ стать политической элитой, то последние надеялись благодаря реформам получить землю и изменить свой статус.

Агис смог привлечь в свою партию реформаторов не только молодежь, но и некоторых весьма влиятельных в Спарте людей, относящихся к старшему поколению: Лисандра, потомка победителя при Эгоспотамах, пользовавшегося в Спарте величайшим уважением, Мандроклида, блестящего политика и дипломата, и своего дядю по матери Агесилая, владевшего редким в Спарте ораторским даром. К Агису, видимо, примкнула та часть крупных землевладельцев, которая подобно Агесилаю была отягощена долгами и очень хотела от них избавиться. Таким образом, у Агиса была значительная поддержка со стороны части высшей аристократии, куда входили его ближайшие родственники и друзья. Судя по голосованию в герусии, в правящей корпорации было примерно равное количество сторонников и противников реформ. Часть высшей аристократии, которая подобно Агесилаю поддерживала Агиса, руководствовалась прежде всего своими экономическими интересами. Иначе трудно было бы объяснить готовность некоторых аристократов вложить собственные средства в фонд реформ. Прежде всего сам Агис сделал «огромный вклад в основание нового строя», пожертвовав большую часть своего состояния на проведение реформ (Plut. Agis 9, 5). Материальную поддержку реформам оказали его ближайшие друзья и родственники, которых царь называет самыми богатыми людьми из числа спартиатов. Но немаловажным для этих людей было также желание восстановить прежнее могущество и славу Спарты. Эта сверхзадача могла стать той национальной идеей, которая способна была объединить всех спартанцев.

Чисто спартанским явлением является то участие и помощь, которую Агис получил от женщин, своей матери Агесистраты и бабки Архидамии. Убеждая их поддержать его начинания, Агис скорее всего воспользовался аргументом, бесспорно, важным для его царственных родственниц: он заявил, что в случае успеха реформ он «приобретет имя и славу поистине великого царя» (Plut. Agis 7, 3–4). По словам Плутарха, Агис понимал, что царская семья в Спарте не может равняться по богатству с Птолемеями или Селевкидами, но он надеялся стать «поистине великим царем» в пореформенной Спарте и, может быть, наконец единственным царем. Эта перспектива оказалась привлекательной для его ближайших родственниц.

Агесистрата и Архидамия стали главными инвесторами Агиса, поскольку, по свидетельству Плутарха, были самыми состоятельными женщинами в Спарте (Agis 4,1–2)[294]. Это сообщение Плутарха — важное свидетельство имущественной независимости спартанских женщин: некоторые из них обладали огромными богатствами и могли свободно ими распоряжаться (7, 5; 9, 6)[295]. Аристотель оставил уникальное свидетельство об особом экономическом положении спартанских женщин: они, по его сообщению, владели двумя пятыми всей земли (Pol. II, 11, 1270а). А веком позже, ко времени Агиса, уже большая часть спартанских земель принадлежала женщинам (Plut. Agis 7, 3–4). Так что мать и бабка Агиса были не только самыми богатыми из числа представительниц своего пола, но и вообще самыми богатыми людьми в Спарте.

Из рассказа Плутарха следует, что Агесистрата и Архидамия искренне прониклись «консервативно-революционными» идеями Агиса и не только передали ему свои собственные средства, но и активно агитировали других богатых дам сделать то же самое. Правда, эта агитация не имела успеха. Богатые спартанки, не зараженные идеями стоиков и не сочувствующие честолюбивым планам Агиса, вовсе не собирались терять свое богатство, а вместе с ним авторитет и власть. Сообщение Плутарха о влиянии знатных и богатых спартанок на политику — прекрасная иллюстрация того, что экономическая независимость спартанок явно способствовала росту их политической активности. И хотя по-прежнему «формально политика в Спарте, как и везде в греческом мире, была исключительно мужским доменом»[296], богатые и знатные спартанки приобрели определенные рычаги влияния на принятие политических решений. Об особом влиянии женщин на спартанскую политику писал еще Аристотель. По его словам, не было разницы в том, «правят ли женщины, или должностные лица управляются женщинами» (Pol. II, 6, 7,1296b — 1270а). По свидетельству Плутарха, мать Агиса «пользовалась огромным влиянием и нередко вершила государственные дела благодаря множеству зависимых людей, должников и друзей» (Agis 6,7). Это окружение Агесистраты очень напоминает римских клиентов.

Очень важен был и идеологический фактор: патриотизм, слава Спарты, возврат к героическому прошлому. Эти лозунги не были пустыми звуками для многих спартиатов из высшего сословия. В таких важных правительственных структурах, как герусия и эфорат, часть мест занимали сторонники царя-реформатора (Plut. Agis 9, 1; 11, 1). Именно на их помощь и поддержку рассчитывал Агис, когда в начале своей реформаторской деятельности ориентировался на полисные органы власти.

Свои радикальные реформы Агис проводил под лозунгом возврата к священным законам Ликурга, иначе говоря, «реформа выдавала себя за реставрацию». Обращение к авторитету великого законодателя было вдвойне оправданно: этого требовало учение стоиков и это совпадало с представлениями самого спартанского общества, свято верящего в то, что идеальные модели общественного устройства существовали в далеком прошлом. В кризисной ситуации любые нововведения имели шанс стать законами в Спарте, если только были покрыты патиной древности, и Агис «был не единственным спартанцем своего времени, пропитанным атмосферой атавистической реставрации»[297]. Он, следуя ожиданиям своего глубоко консервативного общества, представлял свои реформы как единственное средство вернуться назад, к законам Ликурга, и восстановить тем самым традиционный спартанский образ жизни. Следует указать, что Агис не первый ввел практику апеллировать к авторитету национального лидера, каким для спартанцев всегда оставался Ликург.

Чтобы убедить граждан в необходимости проведения реформ, Агис прибег к обычному для спартанских реформаторов арсеналу средств, главным и центральным из которых являлось божественное одобрение предлагаемых новшеств. Стоит напомнить, что еще Ликург преподносил свои законы как изречение Дельфийского Аполлона. Агис на народном собрании в качестве главного идеологического аргумента процитировал оракул, в котором говорилось, что «спартанцы должны восстановить между собою равенство — в согласии с изначальным законом Ликурга» (Plut. Agis 9, 4–5).

За нужным для него прорицанием Агис обратился не в Дельфы, как мы могли бы ожидать[298], а в местное святилище Пасифаи в Таламах[299] (Agis 9). Это кажется тем более странным, что многие его предшественники, начиная с легендарного Ликурга, за божественной санкцией традиционно обращались к Дельфийскому Аполлону. Ни один серьезный закон не принимался в Спарте без предварительного его одобрения в Дельфах. Логично было бы и Агису представить свою программу как ретру, санкционированную Дельфами. Но он почему-то этого не сделал. Как правило, исследователи называют несколько возможных причин. Не исключено, что в Агисе заговорил патриотизм: святилище Пасифаи, уходящее своими корнями в глубокую древность, к ахейцам, спартанцы, возможно, считали древнее Дельф. Кроме того, контроль этолийцев над Дельфами скорее всего сделал это святилище менее привлекательным для спартанцев, чем раньше. Еще одна причина обращения в местное святилище была, вероятно, в том, что в Дельфах юный царь пользовался меньшим авторитетом, чем его враг царь Леонид, давно уже находящийся у власти. Но основная причина, видимо, заключалась в другом: у Агиса не было времени заниматься достаточно длительной и сложной процедурой получения оракула в Дельфах. Намного проще было получить нужное прорицание в местном святилище, расположенном на территории периеков. Последние были лояльно настроены к Агису: ведь среди них он собирался распределить 15 тысяч земельных наделов — клеров (8, 2). В святилище Пасифаи Агис послал своего сторонника эфора Лисандра (8, 1). Как свидетельствуют литературные тексты и надписи, оракул Пасифаи был тесно связан с эфорами, которые во сне получали там указания божества (Plut. Cleom. 7, 2–3; Cic. Div. I, 96). Способ, несомненно, очень удобный, так как не требовал никаких посредников.

Плутарх в биографии Агиса перечисляет главные пункты его программы, представленные на обсуждение в герусию. Это перераспределение земли, отмена долгов, увеличение гражданского коллектива и восстановление прежнего образа жизни, то есть общественного воспитания и общественных обедов.

Вот первая, экономическая, часть ретры Агиса в изложении Плутарха: «Долги должникам прощаются, земля делится заново, так что от лощины у Пеллены до Таигета, Малей и Селласии будет нарезано четыре тысячи пятьсот наделов, а за этими пределами — еще пятнадцать тысяч[300], и последние распределяются между способными носить оружие периеками, а первые, те, что в указанных выше пределах, — между самими спартанцами…» (Agis 8, 1–3). Географические пункты, названные Плутархом, указывают на то, что речь идет о долине Еврота, где находилась, по свидетельству Полибия, так называемая гражданская земля (VI, 45, З)[301]. П. Олива полагает, что Агис хотел изъять и разделить всю «гражданскую землю», которая к этому времени оказалась в руках небольшого числа привилегированных собственников. «Ибо не было другого способа дать всем гражданам один и тот же имущественный статус»[302]. Остальные пятнадцать тысяч участков вне этой территории предназначались периекам, готовым служить в спартанской армии. Таким образом, ретра Агиса предполагала перераспределение части земельных участков и в области периеков. Там, по-видимому, находились «обширные поля и пастбища» не только самих царей, но и тех представителей ста семей, которых Плутарх причисляет к богатым землевладельцам[303]. Нет сомнения, что Агис собирался наделить своих граждан, как старых, так и новых, равными участками по принципу, сформулированному Платоном: один гражданин на один участок (Leg. 737е). Программа Агиса касалась лишь незначительной части периеков, тех, которые скорее всего являлись профессиональными военными и были готовы сменить свой статус наемников на статус спартанских граждан. Что касается илотов, то они не являлись объектами реформаторских планов Агиса.

Ретра Агиса, кроме экономической части, включала в себя и важную социокультурную компоненту, правда, сформулированную в самом общем виде без какой-либо детализации. В ней декларировался возврат к образу жизни предков, то есть к равенству, если не экономическому, то социальному и политическому: «Все спартанцы… ведут такой образ жизни, какой вели их предки» (Plut. Agis 8,4). Мы не имеем надежных свидетельств, сохранился ли в эллинистической Спарте прежний образ жизни с его обязательными атрибутами — общественным воспитанием (агогэ) и общественными обедами (сисситиями). Скорее всего спартанская система воспитания в своем классическом виде уже вышла из употребления[304]: гипомейоны и прочие группы полугражданского населения не имели средств для содержания своего потомства в общественных школах, а сыновья нескольких сотен имущих спартиатов, вероятно, получали домашнее воспитание и образование (Plut. Ages. 1). В лучшем случае в домах богачей вместе с их сыновьями воспитывались и несколько мальчиков из обедневших семей — мофаков. По крайней мере в III в. богатые спартиаты часто создавали окружение из мофаков вокруг собственных сыновей. Но это была скорее форма частной благотворительности, чем поздний и искаженный вариант общественного воспитания.

Что касается сисситий, мужских столовых «клубов», предназначенных только для спартиатов, то они, возможно, продолжали существовать, но служили скорее «форумами для роскошной демонстрации богатства, чем аренами политической и корпоративной солидарности граждан»[305]. Ко времени Агиса, по-видимому, произошло окончательное размежевание обеденных клубов на «патрицианские» и «плебейские». Сисситии для богатых, возможно, были похожи на олигархические гетерии, члены которых набирались по сословно-наследственному принципу и являлись одной из структур спартанской «клановой» олигархии. Восстановление сисситий в их первоначальном демократическом виде было одним из пунктов программы Агиса.

Желая оставаться в рамках правового поля, Агис в начале своих реформ действовал через обычные для Спарты каналы принятия политических решений: герусию, эфорат и апеллу (так в Спарте называли народное собрание). Первым шагом Агиса было обращение в герусию, которая должна была принять предварительное решение (пробулевму) по поводу его законопроекта. Ретру в герусию внес эфор 243/242 г. Лисандр, потомок знаменитого наварха Лисандра и сторонник Агиса. Царь был вынужден прибегнуть к посредничеству Лисандра, поскольку только эфоры обладали правом вносить новые законопроекты на рассмотрение герусии (Plut. Agis 8–9). Результаты голосования оказались весьма неопределенными, так как, по словам Плутарха, мнения геронтов разошлись (9, 1). Это, по всей видимости, означало, что герусия не вынесла никакого предварительного решения, и ретра в своем первоначальном виде была передана непосредственно в народное собрание.

Плутарх, описывая ход этого народного собрания, рисует картину, скорее характерную для афинской экклесии, чем для спартанской апеллы, не предполагавшей каких-либо дискуссий. Перед народом каждый со своей аргументацией выступили лидеры обеих партий. Аргументы сторонников Агиса показались участникам апеллы более убедительными, чем доводы их оппонентов. К божественным предсказаниям, благоприятным для реформаторов, Агис добавил очень сильный аргумент: он объявил, что «делает огромный вклад в основание нового строя — первым отдает во всеобщее пользование свое имущество, заключающееся в обширных полях и пастбищах, а также в шестистах талантах звонкой монетой. Так же точно… поступают его мать и бабка, а равно и друзья, и родичи — богатейшие люди Спарты» (9, 5–6). В результате основная масса граждан, присутствующих на народном собрании, с энтузиазмом поддержала ретру, внесенную Лисандром (10, 1). Однако остается непонятным, было ли принято какое-либо официальное решение или дело ограничилось только обсуждением и моральным одобрением (посредством крика) законопроекта. Возможно, спартанская апелла, во всяком случае в эпоху эллинизма, перестала быть последней инстанцией, полномочной утверждать новые законы. Такое право скорее всего явочным путем захватила объединенная правящая клика, куда вошли геронты, эфоры и цари.

В данном случае процедура была именно такой: сначала заседала герусия, потом народное собрание, затем снова герусия. На втором заседании герусии законопроект отвергли «большинством в один голос»[306] (Plut. Agis 11, 1), что, по сути дела, лишило Агиса возможности внедрить свои предложения законным путем. Для Агиса и его сторонников это был сокрушительный удар. Провальное для них голосование в герусии сделало царя революционером поневоле.

Основная масса имущих спартиатов оказала Агису яростное сопротивление. Ведь царь хотел сломать давно устоявшийся порядок, при котором все богатство страны давно пребывало в руках узкого слоя олигархов. Плутарх совершенно верно объясняет «ненависть сильных» их нежеланием «расставаться со своими старинными преимуществами» (Agis 2, 10). «Сильными» Плутарх называет тех людей, в чьих руках аккумулировалась движимая и недвижимая собственность. В Спарте к ним относились представители тех ста семей, о которых говорил Плутарх как о крупных землевладельцах (5, 6–7). Большая их часть оказалась в оппозиции. Главный пункт ретры Лисандра (так ее часто называют по имени внесшего ее эфора) — перераспределение земли — грозил им разорением: в случае принятия ретры все они должны были последовать примеру молодого царя и отдать значительную часть своего состояния (10, 2).

Эта незначительная по своему количеству, но исключительно влиятельная группа возглавлялась царем Леонидом II. Опытный дипломат, проведший свою молодость на Востоке, он сумел объединить вокруг себя всех недовольных предстоящими реформами, охватив своей агитацией даже дам из «высшего света». Леонид, поднаторевший в восточных хитростях, вовремя припомнил старинную идеологему, согласно которой спартанцы — особенный народ, который не приемлет любые формы тирании. Он обвинил Агиса в намерении окружить себя телохранителями, как делают все тираны (Plut. Agis 7, 8). С учетом исторических реалий это было тяжкое обвинение.

Царь Леонид оказался ключевой фигурой, по сути дела, решившей участь реформ. Сплотившаяся вокруг него оппозиция смогла обеспечить себе большинство голосов в герусии (11, 1). Ведь судьбу реформ Агиса решала коллегия, состоящая всего из нескольких десятков человек: двадцати восьми геронтов, пяти эфоров и двух царей. Всё это были представители высшего сословия. Основная масса гражданского и по-лугражданского населения, в чьих интересах действовал Агис, никакого влияния на судьбу реформ не оказала.

Решение герусии заставило Агиса и его сторонников в свою очередь отказаться от легитимных мер и прибегнуть к иным, уже незаконным способам решения проблемы. Агис отстранил от власти всех законно избранных эфоров 243/242 г. и назначил на их место своих ставленников (Plut. Agis 12, 4–5). Это первый случай в истории Спарты, когда эфоры были не избраны, а назначены царем. С помощью «карманных» эфоров под надуманным предлогом[307] Агис добился детронизации царя Леонида, а на его место посадил своего родственника и сторонника Клеомброта II. Среди эфоров нового призыва был и дядя Агиса Агесилай. Ему было поручено воплотить в жизнь ретру Лисандра.

Агис превысил свои полномочия, нарушив тем самым негласный договор о распределении властных функций между царями, геронтами и эфорами. Он стоит в начале того процесса, который будет завершен Клеоменом и Набисом. Агис еще не уничтожил традиционную спартанскую диархию, но избавился от неугодного ему соправителя. Он также не уничтожил эфорат, но отменил выборность и стал сам определять состав коллегии эфоров. Сознательно, видимо, Агис не стремился к монархической власти, но даже этот идеалист и романтик был вынужден прибегнуть к силовым методам для осуществления необходимых его родине реформ. Недаром его главный политический оппонент царь Леонид обвинял Агиса в том, что «молодой царь сулит беднякам имущество богатых в виде платы за тираническую власть» (Plut. Agis 7,8).

Однако Агис не успел осуществить самой важной части задуманных реформ — перераспределить землю в пользу люмпенизированной части гражданства и периеков. По версии Плутарха, вина за невыполнение программы в полном объеме лежит на дяде царя — Агесилае. Именно он «погубил и расстроил прекраснейший замысел», убедив Агиса начать реформы с отмены долгов — меры, которая в основном затрагивала интересы незначительной по своей численности имущей части гражданства. Долговые обязательства были демонстративно сожжены на спартанской агоре (Plut. Agis 13, 3–4).

То, что Агис пошел на поводу Агесилая, частично можно объяснить политической наивностью и нерешительностью юного царя. Он не сумел преодолеть глубокого уважения к Агесилаю, человеку намного старше себя и к тому же своему ближайшему родственнику. В изображении Плутарха — Агесилай эгоист, корыстолюбец и негодяй, думающий только о собственной выгоде. Действительно, «вклад» Агесилая в провал реформ велик. Похоже, Агесилай рассчитывал использовать племянника как марионетку, которой легко можно манипулировать. Он хотел с его помощью одним махом избавиться от собственных долгов, и в этом он был не одинок. К тому времени назрел конфликт между должниками, являвшимися крупными землевладельцами, и их кредиторами, то есть между двумя группами внутри одного и того же клана знатных и богатых спартиатов.

Про Агесилая, однако, нельзя сказать, что он в одиночку подрывал власть и авторитет юного царя. Были и другие спартанцы, выступавшие за то, чтобы реформы не осуществились в полном объеме. Плутарх говорит о тех, кто был заинтересован исключительно в отмене долгов и больше ни в чем. Это — крупные землевладельцы наподобие самого Агесилая, которые «расплатиться с заимодавцами не могли, а терять землю не хотели» (13, 2)[308]. Эти люди, несмотря на свою малочисленность, обладали реальной политической властью и смогли саботировать самую главную часть реформ — перераспределение земли, которое затрагивало их интересы. Видимо, с известным сочувствием к агитации Агесилая о необходимости прежде всего кассировать долги отнеслись и те несколько сотен небогатых спартиатов, которые также освободили свои клеры от долгов. Их вряд ли привлекала перспектива слишком резкого увеличения гражданского коллектива и необходимость делиться привилегиями с бывшими маргинальными группами, которые вдруг могли стать полноправными гражданами.

Не доведя реформы до конца, Агис в 241 г.[309] во главе спартанского войска отправился на помощь своему союзнику Арату, чтобы принять участие в кампании против этолийцев. Возможно, Агис был поставлен во главе армии усилиями Агесилая, который, использовав полномочия эфора, отправил племянника подальше от Спарты (Plut. Agis 14, 1). Но скорее всего Агис, охваченный романтическим представлением о верности друзьям и желанием проявить себя на поле боя, сам мечтал отправиться в поход. Покинуть Спарту в столь ответственный момент было крайне неосторожно с его стороны, однако для укрепления своего авторитета он очень нуждался в каком-нибудь кратком, не очень удаленном от Спарты и, конечно, победоносном походе. Но Агиса, казалось, преследовали неудачи: Арат отказался от его помощи, и спартанский царь бесславно вернулся домой. Ничто так не могло повредить престижу и авторитету Агиса, как неудача на военном поприще, какими бы причинами она ни объяснялась.

За тот небольшой срок, пока отсутствовал Агис, обстановка внутри Спарты кардинально изменилась. Фактическим правителем стал Агесилай. Плутарх, конечно, прав, говоря, что основной его целью было личное обогащение, ради этого он «шел на любое преступление и насилие» (16, 1). Агесилай повел себя как настоящий тиран и очень скоро вызвал к себе всеобщую ненависть.

Отсутствие в стране Агиса и произвол Агесилая помогли консервативной оппозиции совершить государственный переворот и вернуть на трон своего лидера царя Леонида. Действовали противники Агиса исключительно силовыми методами. Их набор средств был тот же, что ранее использовал сам Агис: изгнание соправителя Агиса царя Клеомброта, отрешение от должности прежних эфоров и назначение новых, естественно из числа сторонников Леонида (Plut. Agis 18, 4–5). Плутарх утверждает, что никакого серьезного сопротивления им не было оказано. Народ оставался пассивным, поскольку от реформ ничего не получил — обещанной раздачи земли так и не случилось.

Направленная против Агиса оппозиция во главе с Леонидом поставила своей целью не только уничтожить все его законодательные инициативы, но и избавиться от самого царя-реформатора. У Плутарха нет точного ответа, какова была последовательность событий между возвращением Леонида из изгнания и казнью Агиса. В науке на этот счет нет единого мнения. Главный вопрос заключается в следующем: когда Агис с войском вернулся в Спарту — до или после захвата власти Леонидом. Как нам кажется, сам переворот произошел в отсутствие Агиса. Но Агис по возвращении не решился развязать гражданскую войну, хотя скорее всего часть армии была к нему лояльно настроена и поддержала бы силовое наведение порядка. Однако Агис предпочел распустить своих людей, хотя, видимо, не заблуждался относительно дальнейшего развития событий. Он, опасаясь за свою жизнь, бежал в храм Афины Меднодомной, как это сделал почти за два с половиной столетия до него регент Павсаний. Его соправитель царь Клеомброт, который оставался в Спарте во время похода Агиса, также был вынужден спасать свою жизнь бегством. Но, что любопытно, они выбрали разные священные участки для своего укрытия. Клеомброт, отстраненный от власти еще до возвращения Агиса и имевший больше времени для бегства, укрылся в святилище Посейдона, расположенном на мысе Тенар в Южной Лаконии (Plut. Agis 16,6–7).

Плутарх рассказывает о вероломном поведении Леонида, который с помощью прежних друзей Агиса обманом выманил царя из убежища только для того, чтобы тут же его арестовать. Агиса доставили в тюрьму и в срочном порядке провели судебное заседание, результат которого был заранее известен. Судьями стали эфоры 241/240 г., обязанные своим назначением исключительно царю Леониду, и часть геронтов, сторонников расправы над Агисом. Партия Леонида явно хотела соблюсти хотя бы видимость законности. Ведь судить царя, а тем более приговорить его к смерти могла только собравшаяся в полном составе герусия вместе с коллегией эфоров и вторым царем. Формально этот закон был почти соблюден. Правда, не все 28 геронтов присутствовали на суде, а только те, кто, по словам Плутарха, «были одного с ними (эфорами. — Л.П.) образа мыслей» (Agis 19, 5). После недолгого разбирательства, больше похожего на фарс, тут же в тюрьме эфоры вынесли Агису смертный приговор, который немедленно был приведен в исполнение. С такой поспешностью в Спарте никогда не расправлялись с царями.

Плутарх утверждает, что эфорам пришлось осуществлять приговор лично, поскольку тюремная прислуга, а за ней и наемники отказались исполнить приказ. Агиса повесили. Плутарх пишет о казни царя как о неслыханном святотатстве (Agis 19; 21). Вместе с Агисом были убиты его мать и бабка, причем в отличие от царя женщины погибли без какого-либо предварительного судебного разбирательства.

Планы Агиса были полностью реализованы в 227 г. новым спартанским царем Клеоменом III. Этот царь в отличие от Агиса полностью отказался от конституционных мер и с помощью армии наемников осуществил государственный переворот, уничтожив эфорат и отправив в изгнание всех своих политических противников.

Глава VII

Клеомен III — последний великий царь

Можем ли мы доверять Плутарху и Полибию?

Знаниями о Клеомене III мы в основном обязаны Плутарху.

Давно установлено, что при написании биографии Клеомена Плутарх опирался главным образом на Филарха, следуя за ним в своих оценках. Лаконофил и поклонник обоих царей-реформаторов Филарх был к ним весьма благосклонен. Клеомена он даже сделал центральной фигурой последних книг своей «Истории». По словам американского ученого Томаса Африки, «наполненный драматическими и героическими сценами, часто театральный рассказ Филарха изображает царские реформы в самом благоприятном свете, игнорируя или затемняя их менее привлекательные аспекты»[310]. Чувствительно-романтический стиль Филарха как нельзя лучше соответствовал стилю самого Плутарха. Клеомена, чьи поступки далеко не всегда выглядели безупречными в моральном плане, Плутарх оправдывает и каждый раз находит наиболее выгодное для спартанского царя объяснение. Насколько романтический образ Клеомена соответствовал действительности, может подсказать как анализ текста Плутарха, так и сравнение его данных с другими источниками, главным образом с Полибием, у которого не было повода восхищаться Клеоменом. Однако в целом материал Плутарха с поправками на известную тенденциозность его информатора и своеобразие жанра исторической биографии заслуживает доверия.

Полибий в отличие от Плутарха не был склонен идеализировать Клеомена. Скорее наоборот, он относился к нему с известным предубеждением, вполне понятным для защитника Ахейского союза и противника социальных революций. В шестой книге «Всеобщей истории», где Полибий неоднократно упоминал Спарту и с похвалой отзывался о законодательстве Ликурга, он, однако, оставил без внимания реформаторскую деятельность Клеомена. Это тем более странно, что спартанский царь оказал непосредственное влияние на судьбу Ахейской федерации и Греции в целом. Профессор Тель-Авивского университета Б. Шимрон объясняет такое молчание Полибия его нежеланием останавливаться на событиях, которые в конечном счете подтолкнули любимого его героя Арата к роковому для Греции союзу с Македонией[311].

Причина явно враждебного настроя Полибия по отношению к Клеомену и его реформам объясняется также отсутствием временной дистанции между ним и спартанским царем. Для Полибия все события, связанные с Клеоменом, были делом недавнего прошлого, еще остро переживаемого и неоднозначно оцениваемого. А для Плутарха те же самые события являлись только антикварной древностью, и поэтому его отношение к Клеомену «более нейтрально, более объективно, лишено личной заинтересованности»[312].

Но хотя Полибий не испытывал симпатий ни к современной ему Спарте, ни к врагу его родины Клеомену, которого считал тираном, принесшим беды Спарте, он отдавал должное несомненным талантам спартанского царя. Свой рассказ о гибели Клеомена в Египте он завершает такими словами: «Так кончил жизнь Клеомен, человек искусный в обращении, способный к ведению государственных дел, словом, самою природою предназначенный в вожди и цари» (V, 39, 6).

Остальные древние писатели не добавили ничего принципиально нового к сообщениям Полибия и Плутарха.

Современные ученые далеко не однозначно оценивают как личность Клеомена, так и его реформаторскую деятельность. Во многом их оценка зависит от степени доверия к двум древним авторам, Плутарху и Полибию, по-разному трактующим историю царствования Клеомена. Агиографическая традиция, берущая свое начало от Филарха и органически воспринятая Плутархом, делает ударение на преемственности, на идентичности идеологии Агиса и Клеомена. В современной науке, наоборот, стараются найти и находят принципиальные отличия между этими двумя царями-реформаторами. В Клеомене видят скорее истинного наследника своего отца Леонида, человека, менее всего склонного к романтической рефлексии и сознательно стремящегося к монархической власти. Стремление к упрочению как собственного правления, так и самого института царской власти признается в современной историографии одной из главных целей реформ Клеомена[313].

Для Агиса и Клеомена первоочередной задачей было создание боеспособной армии. Только так можно было отстаивать собственную независимость и думать о восстановлении гегемонии в Пелопоннесе. Однако эта важнейшая задача стала решаться слишком поздно, когда у Спарты уже не оставалось запаса времени: ей приходилось существовать в условиях сильнейшего внешнего давления сперва со стороны Македонии, а позже — Рима. Несчастье Спарты заключалось в том, что она в отличие от республиканского Рима слишком поздно приступила к кардинальным социально-экономическим реформам. Даже такой талантливый политик и полководец, каким был Клеомен, несмотря на значительные военные успехи, оказался бессильным перед объединенными силами Ахейской лиги и Македонской державы. А вместе с военным поражением ушла в небытие и реформированная им Спарта.

Женитьба юного принца

Клеомен, сын царя Леонида II и Кратесиклеи, родился между 260 и 258 гг. Его отец Леонид после гибели Агиса IV в 241 г. правил уже без коллеги, вопреки многовековой практике. Он заменил традиционную диархию на свою единоличную власть. В этом отношении царя Леонида можно считать основателем монархии Агиадов, правда, оказавшейся весьма недолговечной.

Леонид в 241 или 240 г. женил своего юного сына Клеомена на вдове царя Агиса, Агиатиде. Плутарх утверждает, что Леонид «силою выдал ее за своего сына…»[314] (Cleom. 1, 1). У Агиатиды, думается, не было иного способа сохранить жизнь себе и сыну, как только выйти замуж за Клеомена.

Леонид, поспешно женив Клеомена на вдове Агиса, показал себя дальновидным политиком. И в политическом, и в финансовом отношениях этот брак был очень выгоден Леониду: с одной стороны, трон Еврипонтидов оказался под его непосредственным контролем, поскольку в его руки попал малолетний сын Агиса IV и единственный прямой наследник дома Еврипонтидов (Архидам, родной брат Агиса, сразу же после его убийства бежал из Спарты и до 229 г. пребывал в изгнании), а с другой — он мог теперь распоряжаться значительными средствами. Агиатида, являясь наследницей огромного состояния, естественно, принесла его в дом мужа.

После смерти Агиса IV Спарта вернулась к тому же состоянию, в каком она находилась до начала его реформ. У власти стояла малочисленная правящая клика во главе с Леонидом и эфорами. Менее всего эти люди были озабочены решением социальных проблем спартанского общества. Вот как изображает Плутарх картину всеобщего упадка нравов перед воцарением Клеомена: «…граждане вконец изнежились от праздности и забав, царь ко всему относился с полным равнодушием — лишь бы никто не мешал ему жить в богатстве и роскоши, государственные же дела были в пренебрежении, ибо каждый думал лишь о своем доме и о собственной выгоде» (Cleom. 1, 2).

Новый этап спартанской истории периода эллинизма начинается в 235 г., когда после смерти Леонида II престол унаследовал его сын Клеомен. Но будущий реформатор в отличие от своего идейного предшественника Агиса IV далеко не сразу приступил к реформам. Между вступлением на трон и началом его активной политической деятельности прошел достаточно большой срок — семь-восемь лет. Такая временная лакуна ставит под сомнение утверждение Плутарха (Филарха), что уже в юности под влиянием рассказов Агиатиды Клеомен проникся идеями Агиса, желая немедленно, как только станет царем, «переменить и опрокинуть» старый порядок (Cleom. 3, 2). Эта романтическая версия о юном царе, всецело находящемся в плену идей Агиса, внушенных ему собственной женой, была вполне в духе Филарха. С ее помощью легко было объяснить как полный отход Клеомена от взглядов и действий его отца Леонида, так и преемственную связь между двумя царями-единомышленниками из разных царских домов. Но кроме романтической истории о взаимной любви юного Клеомена и Агиатиды, мы ровным счетом ничего не знаем о действиях этого царя между 235 и 229 гг., то есть между его восхождением на трон и началом Клеоменовой войны.

Влияние философа-стоика Сфера на Клеомена

Идеи стоиков были хорошо известны в Спарте и имели для спартанцев большую притягательную силу. Спарта стала для ранних стоиков своеобразным полигоном. Здесь с успехом можно было развивать две любимые темы их сочинений: значение монархической власти и особенности спартанского государственного устройства. Из философов-стоиков теснее всего со Спартой был связан Сфер Борисфенский, ученик Зенона[315].

Плутарх весьма осторожно формулирует свое сообщение о том, что он был учителем Клеомена (Cleom. 2, 2). Он утверждает также, что Сфер помогал Клеомену в его реформаторской деятельности. Таким образом, если верить Плутарху, Сфер побывал в Спарте дважды: первый раз еще при царе Леониде в качестве учителя его сына Клеомена, а второй раз много позже (зимой 226 г.), когда уже сам Клеомен пригласил Сфера в Спарту и поручил ему воспитание юношества по древнему образцу (11,4).

Сведения о Сфере Плутарх почерпнул скорее всего у Филарха. Последний верил, что на мировоззрение Клеомена сильное влияние оказало учение стоиков, особенно модная тогда идея о возврате к старинным добродетелям предков. Сфер, по мнению Филарха, внушал своим ученикам, в число которых входил и будущий царь, идеи преобразования спартанского общества по Ликургову образцу. Филарх считал, что именно Сфер стоял за реформами Клеомена и инициировал их воплощение в жизнь.

Как нам кажется, нет особых причин не верить Плутарху в том, что Клеомен побывал в Спарте дважды. Мы не согласны с теми исследователями, которые, не отрицая в целом влияния Сфера на царя, считают, что реальным был только второй визит знаменитого стоика, а первый скорее является изобретением более поздней традиции.

Конечно, нельзя смотреть на спартанское реформаторское движение только как на попытку практического применения стоической философии и считать Сфера идеологом спартанских реформ. Картина была намного сложнее. В какой-то мере внушенные стоиками идеи и установки повлияли на дальнейшую политическую деятельность Клеомена. Но роль Сфера, в контексте его влияния на Клеомена, была крайне незначительной. Прагматик Клеомен не столько сам находился под влиянием стоических идей, сколько использовал теоретические модели стоиков в целях пропаганды своих реформ. Учение Сфера стало для него удобной теоретической базой и не более того.

Убийство Архидама

Клеомен стал царем в 235 г., но вплоть до начала Клеоменовой войны в 229/228 г.[316] мы о нем ничего не слышим.

По-видимому, в первые годы своего правления он полностью находился во власти эфоров и геронтов. Военных действий в этот период не велось, и у спартанского царя не было шансов ускользнуть из-под тягостной для него опеки эфоров, в чьих руках после гибели царя Агиса в 241 г. оказалась вся исполнительная власть. Вот как описывает Плутарх мотивы, побудившие Клеомена к перевороту: будущий реформатор видел, что «сам он царь только по имени, власть же целиком принадлежит эфорам» (Cleom. 3, 1–2).

Клеомен учел неудачный опыт Агиса, чьи средства в борьбе с эфорами оказались малоэффективными: на место «карманных» эфоров, назначенных самим Агисом, пришла другая коллегия, ему враждебная. В конце концов, именно эфоры судили и приговорили Агиса к смертной казни. Опыт предшественника показал Клеомену, что никакой компромисс с коллегией эфоров невозможен и, более того, смертельно опасен для царя, взявшегося за перестройку всей социально-политической и экономической структуры государства.

Клеомен хорошо понимал, что эфорат, будучи в основе своей гражданской магистратурой, господствует над царями исключительно в мирное время, когда те не имеют возможности выступить в своем главном качестве — военных руководителей страны. В течение всей истории сосуществования эфората и царской власти спартанские басилевсы брали верх всякий раз, когда возглавляли победоносную армию. Клеомен, не один год прозябая в бездействии, на собственном опыте убедился, насколько он несвободен и зависим от воли эфоров и геронтов. Поэтому его первостепенной задачей стало добиться от эфоров разрешения начать военные действия против Ахейского союза и Мегалополя. Чтобы добиться такого результата, царь использовал все возможные средства: личные и семейные связи, силу убеждения и даже прямой подкуп (Plut. Cleom. 4, 1;6, I)[317].

Первые же военные успехи Клеомена очень укрепили его авторитет как в армии, так и в самой Спарте. В. Г. Васильевский в своей замечательной монографии, не устаревшей до сих пор, заметил, что «борьба с Ахейским союзом первоначально была для него только средством к приобретению популярности и к образованию преданной ему армии, что было необходимо для свержения эфоров»[318].

Задумав уничтожить эфорат, один из краеугольных камней спартанской государственности, Клеомен прежде счел необходимым восстановить другой ее краеугольный камень — диархию. В начале своего пути царь еще считался с общественным мнением и желал сохранить хотя бы видимость законности принимаемых им решений. Для этого «он решил вызвать из Мессены брата Агиса, Архидама, из другого царского дома, которому по закону принадлежал второй престол в Спарте» (Plut. Cleom. 5, 2). Это произошло в 228 г. Кроме желания избавиться от обвинений в узурпации власти, Клеомен, возможно, преследовал и практическую цель: он хотел найти в Архидаме надежного союзника, благодарного ему за свое возвращение. Здесь, как и во многом другом, Клеомен мог руководствоваться опытом Агиса. Вызов Архидама из его мессенского изгнания означал попытку Клеомена повторить маневр Агиса: тот, посадив на место враждебного ему Леонида своего родственника и сторонника Клеомброта, надеялся использовать последнего для борьбы с эфорами.

Архидам бежал из Спарты в 241 г. сразу же после гибели старшего брата Агиса. Он не мог занять престол, пока жив был прямой наследник — сын Агиса, Евридамид (или Евдамид), который воспитывался в доме своего отчима Клеомена. Мальчик умер между 236 и 228 гг. В Спарте ходили слухи, что к смерти Евридамида был причастен Клеомен. Правда, об этом сообщает только Павсаний. По его версии, ребенок был отравлен Клеоменом (II, 9, 1). Как правило, это сообщение Павсания не вызывает доверия уже потому, что сходная информация отсутствует у Полибия и Плутарха. Если учесть негативное отношение Полибия к спартанскому царю, то вряд ли он упустил бы такую компрометирующую Клеомена деталь в своем рассказе о возвращении Архидама (V, 37, 1–5). Действительно, история с отравлением выглядит подозрительной фабрикацией. Она, по всей видимости, взята из источника, недружественного Клеомену. Кроме того, если бы подобные слухи имели под собой какую-либо почву, то возвращение Архидама в Спарту по приглашению Клеомена вообще необъяснимо.

Плутарх описывает Архидама как потенциального союзника Клеомена в его борьбе с эфорами. Архидам охотно отозвался на приглашение Клеомена, но по прибытии в Спарту был убит (Cleom. 5, 3–4). Как древние авторы, так и современные ученые высказывают разные мнения о причинах его убийства и о степени вины в этом Клеомена[319]. Плутарх утверждает, что убийцами Архидама были те же люди, которые тринадцать лет назад убили его брата царя Агиса. Они боялись мести Архидама и решили избавиться от него, пока тот еще не стал царем Спарты. Что касается вины Клеомена, то Плутарх ссылается на Филарха, полностью оправдывающего царя. Сам же Плутарх, комментируя благоприятное для Клеомена суждение Филарха, замечает, что царь, конечно, знал о задуманном и дал согласие на убийство, хотя, может быть, и под сильным нажимом со стороны заговорщиков. По словам Плутарха, в Спарте «ходила молва, что они вырвали у Клеомена согласие силой» (5,4).

Другая версия, согласно которой вина за убийство Архидама полностью лежит на Клеомене, принадлежит, конечно, Полибию. Он пишет: «…Архидам из страха пред Клеоменом бежал из Спарты и удалился в Мессению… впоследствии, когда Клеомен заронил в душе Архидама надежду на возвращение в Лакедемон и примирение… Архидам возвратился в Спарту, полагаясь на заключенный при посредстве Никагора договор. Клеомен вышел навстречу ему, самого Архидама убил, но пощадил Никагора и прочих спутников царя» (V, 37, 2).

По сути дела, перед нами две диаметрально противоположные трактовки одного и того же события. Ясно, что они представляют позицию друзей и врагов Клеомена соответственно. Если у Филарха Клеомен — в худшем случае невольный соучастник убийства, то у Полибия — он клятвопреступник и убийца.

Что касается версии Полибия, согласно которой именно Клеомен был виновен в убийстве царя из династии Еврипонтидов, то она, возможно, возникла постфактум. Враждебное Клеомену предание изображало его тираном, убившим эфоров и изгнавшим многих граждан. Неудивительно, что в этой атмосфере получила свое развитие и версия о непосредственном участии Клеомена в убийстве Архидама.

Реконструкция событий, связанных с убийством Архидама, может быть представлена в следующем виде. Видимо, первоначальный план Клеомена заключался в восстановлении диархии. Затем уже с помощью соправителя он надеялся взять под свой контроль эфорат. Гибель Архидама, таким образом, была выгодна только врагам Клеомена. Как полагают некоторые исследователи, инициаторами кровавой расправы были консерваторы во главе с эфорами[320].

Версия об участии Клеомена в убийстве возникла потому, что убийцы не понесли никакого наказания. Но у Клеомена вряд ли была возможность законным порядком наказать убийц, тем более что среди них были и близкие ему люди. Павел Олива, объясняя, почему Клеомен не обвинил убийц Архидама и не добился их наказания, приходит к выводу, что дело, вероятно, было в том, что он еще не решился на открытую оппозицию эфорам[321]. Действительно, Клеомен продолжает с ними сотрудничать и добивается разрешения, «убедив эфоров деньгами», возобновить войну против Ахейского союза (Plut. Cleom. 6, 1). Рискнем предположить, что согласие эфоров могло быть платой за отказ Клеомена от преследования убийц Архидама. Позже, однако, убийцы понесли наказание: среди четырех убитых эфоров и восьмидесяти изгнанных аристократов были, конечно, и виновные в гибели Архидама.

Убийство эфоров и изгнание спартанской элиты

По словам Плутарха, Клеомен «ни с кем своими замыслами не делился и считал, что переворот легче произвести во время войны, чем в мирную пору» (Cleom. 3, 5–6). Поэтому одновременно с военными действиями против ахейцев[322] Клеомен приступил к переустройству Спарты. Задачи перед ним стояли те же самые, что и перед царем Агисом, но он действовал с большей решимостью и большей последовательностью, чем его неудачливый предшественник. Прежде чем обратиться к социально-экономическим реформам, Клеомен решил избавиться от могущественных противников — эфоров.

Осенью 227 г., в третий сезон своей военной кампании, Клеомен осуществил государственный переворот. Для успеха подобного мероприятия требовались союзники, и Клеомен еще до начала похода стал вербовать их среди богатых и знатных спартиатов. Действовал он крайне осторожно, посвятив в свои планы лишь нескольких человек (Plut. Cleom. 7,2: «двух или трех друзей»). Главной его опорой стала мать Кратесиклея и ее новый муж Мегистоной, за которого она вышла замуж по настоянию Клеомена. Выбор царя пал на Мегистоноя, поскольку тот был одним «из виднейших и наиболее влиятельных граждан в Спарте» (6, 2–3). По словам Плутарха, Клеомен и «многих других склонил на свою сторону, пользуясь поддержкой матери» и ее щедростью (6, 1–2). Здесь прослеживается явная параллель с Агисом, которому, как мы помним, огромную моральную и материальную помощь оказали мать и бабка.

Чтобы изолировать эфоров, Клеомен под видом набора в армию убрал из города тех граждан, которые могли оказать ему наибольшее сопротивление. Далее он действовал по обычной для насильственных переворотов схеме: оставил гражданское ополчение в Аркадии и только с наемниками вернулся в Спарту (Plut. Cleom. 7,5). Решившись на насильственный захват власти, он предпочел использовать наемников, преданных лично ему, а не спартанскому государству. Им, по-видимому, он обещал в случае успеха большую награду, а может быть, и гражданские права.

Плутарх называет имена трех спартиатов, ближайших друзей Клеомена, и двух безымянных мофаков, которые вместе с отрядом наемников непосредственно участвовали в убийстве эфоров. Видимо, об истинных намерениях Клеомена знали только эти пять человек. На эфоров напали внезапно во время общественного обеда. Четырех убили на месте, а пятый, Агилей, нашел убежище в ближайшем храме и на следующий день, когда вышел из него, уже не подвергся преследованию. Вместе с четырьмя эфорами погибли десять спартиатов, пришедших им на помощь (Plut. Cleom. 8). Так завершился первый этап переворота. Клеомен демонстративно приказал убрать все кресла эфоров, оставив только одно — для себя самого (10, 1). Таким образом, он показал всей Спарте, что с этого момента в нем одном сосредоточена совокупная власть царей и эфоров.

Клеомен пошел гораздо дальше своего предшественника по реформам. Агис, применив силу, отстранил от власти всех законно избранных эфоров 243/242 г. и назначил без выборов на их место своих ставленников. Но он не убивал эфоров и не отменял эфорат как институт. Клеомен исправил эту «недоработку» Агиса. Он понимал, что отставка одной враждебной ему коллегии эфоров и замена ее другой, более лояльной, — мера недостаточная. Эфорат, объект «ухаживания, заискивания и угождения» царей, как охарактеризовал его Аристотель (Pol. 1270b 14–15), должен был уйти.

Клеомен совершил еще один совершенно необходимый с точки зрения любого узурпатора шаг — он избавился от возможной оппозиции, отправив в изгнание влиятельнейших спартанских землевладельцев. Как сообщает Плутарх, на следующий день после убийства эфоров «Клеомен объявил имена восьмидесяти граждан, которым надлежало покинуть Спарту» (Cleom. 10, 1). В проскрипционные списки вошли, видимо, представители практически всех богатых и знатных семей[323], среди которых были скорее всего и геронты. Изгнание большой группы спартанской аристократии преследовало не только политические цели — избавление от оппозиции, но и чисто экономические. Конфискованные у аристократов земли должны были составить необходимый резерв для наделения клерами новых граждан. Подобная мера, предпринятая Клеоменом, напоминает афинский остракизм. Он удалил из города опасных для себя людей без предъявления им каких-либо обвинений и вместе с тем пообещал при изменившихся обстоятельствах вернуть всех назад (11, 2). Такой вариант изгнания не предполагал автоматического лишения гражданских прав. Следует заметить, что насильственные действия Клеомена выглядят строго функциональными. Он очень не хотел развязывать гражданскую войну и потому ограничился самыми необходимыми, на свой взгляд, мерами. В изгнание ушли, вероятно, представители старшего поколения, поскольку их сыновья в тот момент находились в армии Клеомена, оставленной в Аркадии. Главам высылаемых семей, вероятно, разъяснили, что ссылка является временной и скоро все будут возвращены и даже получат обратно часть своих конфискованных земель.

Эти два акта — уничтожение эфората и избавление от внутренней оппозиции — освободили Клеомена от необходимости тратить силы на политическую борьбу со своими оппонентами и дали возможность приступить наконец к реформам. По словам У. Тарна, «это была самая быстрая и дешевая из всех известных революций»[324]. Убив эфоров и уничтожив эфорат, Клеомен тем самым установил в Спарте «диктатуру, форму власти, до тех пор совершенно чуждую спартанцам»[325].

Для успокоения общественного мнения Клеомен созвал апеллу, чтобы «оправдать перед народом свои действия» (Plut. Cleom. 10, 2). Учитывая специфику жизни в обществах, подобных спартанскому, где ничего невозможно было скрыть от сограждан, Клеомену пришлось говорить правду. Плутарх, передавая эмоциональную речь Клеомена, видимо, дословно цитирует Филарха. Хотя сама речь скорее всего сочинена Филархом, нельзя исключить, что суть ее передана верно. То, что Клеомен должен был выступить перед народом, не вызывает сомнений. Как и его предшественник Агис, он обязан был внести свой законопроект в апеллу и добиться его официального одобрения. Реформы Клеомена приобретали юридическую силу только после утверждения их народным собранием. Но о самом проекте Клеомена Плутарх говорит крайне мало. Возможно, это объясняется тем, что в первой части жизнеописания Агиса-Клеомена он уже изложил содержание ретры Лисандра-Агиса (Plut. Agis 8) — все пункты законопроекта Клеомена фактически полностью совпадали с этим документом.

В начале своей речи Клеомен постарался успокоить сограждан и объяснить им причину применения силы по отношению к эфорам. Он говорил, что эфорат — это поздний институт, не освященный авторитетом Ликурга, а следовательно, незаконный и губительный для Спарты и ее царей[326]. Будучи потомком царя Павсания, Клеомен, вероятно, использовал памфлет своего предка об узурпации власти эфорами. Вот часть речи Клеомена, непосредственно касающаяся эфоров: «…соблюдай они хоть какую-то воздержанность, лучше было бы их терпеть, но коль скоро незаконно присвоенною силой они подрывают и упраздняют древнюю власть, изгоняя одних царей, убивая без суда других и запугивая угрозами каждого, кто мечтает узреть Спарту вновь обретшей самое прекрасное, поистине божественное устройство, — это совершенно непереносимо» (Plut. Cleom. 10, 6–7). Говоря об эфорах как убийцах царей, он, конечно, намекал на активное участие эфоров в казни царя Агиса IV в 241 г. Об этой сравнительно недавней истории прекрасно помнили в Спарте. Таким образом, уничтожение эфората трактовалось Клеоменом как возвращение к золотому веку Ликурга и очищение Спарты от той скверны, которая завелась здесь после великого законодателя. Как видно, идеология реформаторского движения Клеомена была во многом основана на «спартанском конституционном фольклоре».

Свои насильственные действия Клеомен объяснял и оправдывал тем, что иначе невозможно было «избавить Лакедемон от занесенных извне недугов — роскоши, расточительности, долгов, ростовщичества и двух еще более застарелых язв — бедности и богатства» (Plut. Cleom. 10,7). Это уже программная речь. Клеомен от самооправдания переходит к тому, что могло более всего заинтересовать его слушателей, — к обещаниям социального характера.

Реформы Клеомена

На том же собрании Клеомен представил слушателям свой проект реформ: «А для блага остальных я поделю всю землю поровну, освобожу должников от их долгов и устрою проверку и отбор чужеземцев, чтобы лучшие из них стали гражданами Спарты и с оружием в руках оберегали наш город…» (Plut. Cleom. 10, 11). Все пункты этой программы носили ярко выраженный демократический характер. Как и Агис, Клеомен хотел создать из Спарты государство «равных возможностей». Он обещал всем гражданам экономическое и политическое равенство. Речь Клеомена, конечно, с энтузиазмом была встречена народом. Спартиатов мог насторожить только один пункт — предложение даровать гражданские права метекам (иностранцам) на условиях военной службы. Но Клеомен, конечно, объяснил такую непопулярную в глазах граждан меру необходимостью создать большую боеспособную армию.

Для осуществления дорогостоящих реформ (особенно военной) нужны были большие средства. Клеомен такими денежными ресурсами не обладал. Он, конечно, был очень богатым человеком, как любой спартанский царь эллинистической эпохи, но не настолько, чтобы взять все расходы на себя. Поэтому сначала он конфисковал имущество у изгнанных им оппонентов (Plut. Cleom. 11, 2–3), а затем взялся за тех имущих граждан, которые еще оставались в Спарте. Им он настоятельно рекомендовал пожертвовать значительную часть состояния на общее дело. Это было предложение, от которого невозможно было отказаться. Кампанию по отъему имущества он начал с себя, внеся в государственную казну собственные средства, скорее всего огромные[327]. То же самое сделали его ближайшие друзья и родственники, включая мать и отчима. Но для большей части граждан эти пожертвования были отнюдь не добровольными. Плутарх прямо об этом не говорит, но его фраза, что «затем и все остальные граждане» поступили так же (11, 1–2), наводит на мысль, что Клеомен обязал всех богатых спартанцев, оставшихся в городе, внести определенные средства в государственную казну.

Убийство эфоров и изгнание потенциальных оппонентов, видимо, произвели глубочайшее впечатление на спартанскую элиту и показали решимость царя идти до конца. Поэтому в отличие от Агиса Клеомен мог себе позволить не тратить время и силы на убеждение богачей. Начавшийся террор сделал их более уступчивыми, и они, не раздумывая, выполнили «рекомендации» царя. Завладев земельными и денежными ресурсами, Клеомен приступил к исполнению своих планов.

С редкой последовательностью он взялся за реализацию всего комплекса реформ Агиса, не изменив, по существу, даже числа предполагаемых новых граждан. К сожалению, в жизнеописании Клеомена крайне мало сказано о ходе реформ. Отчасти это объясняется особенностями жанра: для Плутарха реформаторская деятельность царя не представляла особого интереса. Жизнь Клеомена как крупного военачальника и талантливого политика была наполнена интереснейшими событиями и удивительными поворотами судьбы. Об этом в основном и повествует Плутарх. Еще одна причина пропуска реформаторского цикла — нежелание Плутарха повторяться. В биографии Агиса, лишенной военной компоненты, Плутарх как раз подробно излагает его борьбу за осуществление социальных проектов. Воспринимая реформы Клеомена как дубль, как вторую после Агиса попытку кардинальной перестройки спартанского общества, Плутарх останавливается на них только в связи с новыми принципами комплектования армии.

Что касается Полибия, то он полностью игнорировал реформаторскую деятельность Клеомена. Видимо, Полибию тяжело было признать, что спартанский царь добился успеха в реализации реформ и восстановил, по крайней мере на время, конституцию Ликурга, которой ахейский историк так восхищался. Ведь у Полибия сформировалось решительно негативное отношение к Клеомену. Он смотрел на Клеомена как на идейного предшественника Набиса, спартанского тирана и социального реформатора, угрожавшего Ахейской лиге. Клеомена по аналогии с Набисом Полибий также считал тираном. По мнению Б. Шимрона, если бы Полибий сообщил о реформах, он не смог бы назвать Клеомена тираном из-за близкого сходства его реформ с древней конституцией Спарты, которая вызывала такие симпатии у самого Полибия[328].

Обратимся к самим реформам, насколько мы можем восстановить их на основании очень скудной информации Плутарха. По-видимому, две основные экономические реформы — перераспределение земли и отмена долгов — были осуществлены практически одновременно. Что касается долгов, то Плутарх пишет о намерении Клеомена их отменить, но не сообщает, реализовал ли он свой замысел. Однако современные ученые, как правило, не сомневаются, что долги были аннулированы. В истории Спарты это был второй случай отмены долгов. Первый состоялся в 242 г., когда по приказу Агиса все заемные документы сожгли на рыночной площади. С тех пор прошло пятнадцать лет. Даже если старые кредиторы после казни Агиса и не смогли добиться восстановления долговых обязательств, за полтора десятилетия выросла целая армия должников, снова требовавших их отмены.

Клеомен не совершил ошибки Агиса и не затянул с земельной реформой. Плутарх, не вдаваясь в детали, только сообщает, что «земля была поделена» (Cleom. 11, 2), и далее обращается уже к военной реформе: «Пополнив число граждан самыми достойными из периеков, он создал четырехтысячный отряд тяжелой пехоты, научил этих воинов биться вместо копья сариссой, держа ее обеими руками, и заменил съемную рукоять щита ремнем, натянутым из края в край» (11, З)[329].

Даже из краткого и невнятного замечания по поводу численности армии можно сделать вывод, что Клеомен довел количество полноправных граждан до четырех тысяч человек. Сюда вошли две категории свободного негражданского населения Лаконии — периеки и иностранцы, ранее никогда не допускавшиеся в ряды спартиатов. Из них Клеомен собирался выбрать наиболее пригодных для службы в армии и только им предоставить гражданские права. Нужно думать, что в это число входили и не названные Плутархом категории «полуграждан» — гипомейоны и мофаки. Два мофака, возможно, незаконнорожденные сыновья знатных отцов[330], воспитывались вместе с Клеоменом и, как мы знаем, принимали самое активное участие в убийстве эфоров. В конечном счете передел земли предпринимался главным образом именно ради этих гражданских маргиналов, которые, по словам Плутарха, представляли собой «нищую и жалкую толпу», опасную и непредсказуемую (Agis 5,7).

Каждому из четырехтысячного отряда гоплитов необходимо было предоставить земельный участок. Это означало, что Клеомен приготовил для них четыре тысячи новых клеров. Для сравнения у нас есть цифры предполагаемых гражданских клеров из проекта царя Агиса. Четыре тысячи пятьсот клеров предназначались только для спартанских граждан, и еще пятнадцать тысяч участков Агис собирался распределить среди периеков, скорее всего профессиональных военных, готовых сменить свой статус наемников на статус спартанских граждан (Plut. Agis 8, 1–3). Но надо помнить, что программа Агиса так и осталась на бумаге и никогда не была реализована, а Клеомен сумел осуществить свою аграрную реформу в полном объеме. По-видимому, все новые участки, предназначенные для гоплитов Клеомена, находились исключительно на спартанских землях, в долине Еврота.

Трудно ответить на вопрос, откуда Клеомен получил в свое распоряжение такое количество земли, чтобы раздать ее нескольким тысячам новых граждан. В Спарте, вероятно, был какой-то резервный земельный фонд. Во всяком случае, в Vb. государство имело возможность наделять землей неодамодов, правда, не в центральных районах Лаконии (Thuc. V, 34, 1). В период архаики и классики права отдельных граждан на землю были ограничены, поскольку земля и илоты официально считались государственной собственностью. Но в эллинистическую эпоху почти вся гражданская земля оказалась в руках небольшой группы собственников уже на правах частного владения (Plut. Agis 5,6–7), хотя и продолжало бытовать представление об исконном равенстве и неотчуждаемости клеров, а земля вместе с илотами воспринималась как государственная собственность, которую в любой момент можно отнять у ее владельцев и снова разделить. Это, конечно, был мираж, основанный на реставрационной мифологии, но Клеомен сумел обратить психологический настрой общества и социальные ожидания граждан в нужное для себя русло.

Как мы писали, Клеомен отдал всю свою собственность в фонд реформ и заставил остальных граждан сделать то же самое. Конфискация при этом носила форму добровольного или полудобровольного пожертвования ради общего дела реставрации Ликурговой Спарты. Вся земельная собственность стараниями Клеомена попала в общий пул, чтобы быть заново поделенной на равные клеры.

Клеомен за достаточно короткий срок создал четырехтысячную армию гоплитов, куда вошли как новые, так и старые граждане из разных социальных страт. В основном это были обедневшие спартанцы, чья социальная адаптация стала для Клеомена важнейшей задачей, но также сюда попало какое-то число периеков и иностранцев. П. Кэртлидж предполагает, что две с половиной тысячи клеров перешли к спартанским гражданам, включая гипомейонов, а тысяча четыреста были предназначены для периеков и тех иностранцев, главным образом наемников, которые помогли Клеомену совершить государственный переворот[331].

По-видимому, в связи с реорганизацией армии и включением в нее новых граждан Клеомен в 227 г. или несколько позже добавил к пяти древним обам[332] новую, шестую, получившую соответственное наименование — оба неополитов. Ее существование засвидетельствовано для позднеэллинистической и римской Спарты, но появилась она именно при Клеомене. Царь первым сделал Спарту открытой для периеков и иностранцев, готовых служить в армии и принять спартанский образ жизни. Это означало отмену прежних правил, касающихся гражданства и превративших Спарту в абсолютно закрытое общество.

Все это делалось в конечном счете для создания боеспособной армии. Спартанские воины обязаны были обладать целым рядом качеств, которые внушались только с помощью идеологически ориентированного воспитания и строго канонического образа жизни. Главной задачей Клеомена было воссоздание гражданского коллектива, а значит, и гражданского ополчения, в том виде, в каком эти структуры существовали раньше. В эллинистической Спарте удивительно живучи были воспоминания о былом величии страны. Эта вполне реальная память о героическом прошлом подкреплялась и усиливалась политическими мифами вкупе с философскими учениями.

По свидетельству Плутарха, Клеомен восстановил систему спартанского воспитания агогэ и традиционную дисциплину, включая общественные обеды сисситии. В какой-то форме эти традиционные институты продолжали существовать и в эллинистической Спарте, но в сильно измененном виде. Они были доступны только малочисленной элите и давно превратились в закрытые школы и обеденные клубы. Клеомен открыл их для нескольких тысяч новых граждан, совершив тем самым настоящую социальную революцию. Именно в этот период он, по-видимому, пригласил в Спарту стоика Сфера в качестве консультанта и советника (Plut. Cleom. 11, 3–4). Как полагает П. Кэртлидж, главным вкладом Сфера в реформы была, вероятно, реконструкция агогэ[333]. Нельзя исключить, что Клеомен даже назначил Сфера на должность главного воспитателя — педонома и поручил возродить систему государственного воспитания в ее в первоначальном виде.

Клеомен не был идеалистом, вряд ли он верил в возможность вернуть в первоначальном виде давно вышедшую из употребления Ликургову систему воспитания и общественных обедов. Он скорее хотел создать новую структуру, но под старыми, освященными веками названиями. Для этого ему и понадобилась помощь таких людей, как Сфер. Об успешном внедрении в сознание граждан прежних ценностных установок свидетельствует та атмосфера, которая царила в армии Клеомена: «Среди всех греческих и царских войск спартанское было единственным, которое не вело и не везло за собою мимов, фокусников, плясуний и кифаристок, но было свободно от всякой разнузданности, шутовства и расточительности…» (Plut. Cleom. 12, 4). Так что Клеомен за короткий срок (два-три года) добился значительных результатов: не только увеличил количество граждан до нескольких тысяч человек, но и сумел объединить их общей задачей и общей идеологией. Согласно Плутарху, «большинство быстро и охотно свыклось с простым, истинно лаконским образом жизни» (11,4).

Желая сохранить хотя бы видимость законности своей власти и избежать обвинений в тирании, Клеомен прибег к обычной для спартанцев политической фикции — он восстановил диархию, но весьма оригинальным способом. В этом, как и во многом другом, он действовал последовательнее и решительнее Агиса. Сохранив форму, Клеомен полностью изменил суть спартанской диархии. Был кардинально изменен главный принцип двоевластия, столь строго соблюдаемый уже много веков: один царь должен быть из дома Агиадов, другой — Еврипонтидов. Клеомен назначил вторым царем своего собственного брата Евклида. Вот комментарий Плутарха по данному поводу: «Это был единственный случай, когда спартанцами правили два царя из одного дома» (Cleom. 11, 5). В отличие от Агиса Клеомен вполне сознательно стремился к монархической власти, но не хотел быть обвиненным в узурпации и нарушении законов Ликурга, апелляция к которым ему так помогла при уничтожении эфората. Однако манипуляции с царской властью дали законный повод Полибию называть Клеомена тираном, а его власть — тиранией (II, 47, 3).

Плутарх сообщает о двух политических новациях Клеомена: об уничтожении эфората как института и о восстановлении диархии, но ничего не говорит о трансформации третьей важнейшей правящей структуры — герусии. Единственный автор, который упоминает герусию в связи с Клеоменом, — Павсаний, автор «Описания Эллады». Вот его краткая реплика: «Клеомен… уничтожив силу герусии, вместо нее установил на словах власть патрономов»[334] (II, 9, 1). Это сообщение Павсания довольно часто вызывало сомнения уже в силу того, что Павсаний не историк, и подбор фактов носит у него случайный характер. Одно из объяснений, которое лежит на поверхности, — это то, что Павсаний ошибся и перепутал герусию с эфоратом. Согласно этой гипотезе, Клеомен заменил эфоров патрономами, которые никакой реальной власти не имели и находились в полном подчинении у царя. Их обязанности ограничивались гражданской юстицией. Однако трудно себе представить, чтобы Клеомен, уничтожив эфорат, поставил бы на его место какую-либо другую коллегию.

Как нам кажется, Павсаний не ошибся. Ведь из его фразы, строго говоря, не следует, что Клеомен уничтожил герусию как институт. Речь идет только о том, что он отобрал у нее власть и учредил новую магистратуру, так называемую патрономию. Возможно, что Клеомен вполне сознательно ослабил герусию, избавившись от части старейшин и проведя реорганизацию самой коллегии. У этой точки зрения есть немало сторонников. Так, по мнению П.Кэртлиджа, «герусию невозможно было аннулировать, поскольку она была гарантом социальной и политической стабильности. Ее поэтому нужно было реформировать с помощью ослабления или замены некоторых из ее функций»[335]. Коллегия патрономов, возможно, была включена в состав герусии и официально должна была следить за соблюдением «отеческой», то есть Ликурговой конституции.

Клеомен, как полагают некоторые исследователи, ввел новую должность патрономов, во многом дублирующих геронтов, и сделал их председателями герусии. Желая, с одной стороны, сохранить традиционную численность герусии, а с другой — усилить свое влияние на нее, Клеомен уменьшил число геронтов на пять человек и в то же время добавил пять патрономов, назначаемых скорее всего им лично. Они и стали его агентами влияния в герусии. По мнению некоторых ученых, Клеомен, возможно, изменил и принцип формирования герусии, отменив пожизненное членство и установив ежегодные выборы[336].

Коллегия патрономов пережила Клеомена. Судя по эпиграфическим данным уже римского периода, она состояла из пяти или шести членов, один из которых был эпонимом[337]. П. Олива считает, что коллегия патрономов «оставалась самым важным спартанским институтом даже после реставрации эфората»[338].

Клеомену за короткий срок удалось избавиться от всех своих политических противников и провести весь комплекс задуманных реформ. Удивляет отсутствие серьезного сопротивления со стороны правящей олигархии. По-видимому, убийства эфоров и высылки восьмидесяти их сторонников оказалось достаточно, чтобы очистить Спарту от оппозиции. По завершении реформ Клеомен спокойно оставил город, абсолютно не опасаясь каких-либо неприятностей.

Клеомен, бесспорно, добился успеха в своей реформаторской деятельности. Он восстановил, насколько это было возможно в новых условиях, экономическую основу равноправия граждан и возродил общественные институты, основанные, по преданию, еще Ликургом. Он пополнил гражданский коллектив новыми гражданами, создал и вооружил сильную армию, которая под его талантливым руководством успешно противостояла Ахейскому союзу.

Влияние реформ Клеомена на полисы Пелопоннеса

Но не только прекрасно проведенная реорганизация армии способствовала военным успехам Клеомена. Огромное впечатление на внешний мир, особенно на ближайших соседей, произвели его социально-экономические реформы.

Народные симпатии к Клеомену проявились сразу же после его реформ, летом или осенью 226 г. Так, граждане Мантинеи по собственной воле призвали к себе спартанского реформатора, помогли ему прогнать ахейский гарнизон и «отдались под власть Спарты» (Polyb. II, 58, 4; Plut. Arat. 39, 1; Cleom. 14, 1). Это был первый ахейский город, добровольно сдавшийся Клеомену. Отчасти благодаря таким настроениям к лету 225 г. Клеомен достиг больших военных успехов в своей борьбе с Ахейским союзом. В июле 225 г. он захватил Аргос, один из самых важных городов Пелопоннеса, причем сдача города носила добровольный характер. Он также получил контроль над городами восточной Арголиды — Эпидавром, Трезеной и Гермионой, граждане которых сами открыли ему ворота (Polyb. II, 52, 2; Plut. Arat. 40, 7; Cleom. 19,1; 6). Коринф сдался Клеомену вообще без борьбы. Падение Коринфа было финальным ударом по Ахейскому союзу. В результате к концу 225 г. покинули федерацию и примкнули к Клеомену такие важнейшие города Пелопоннеса, как Мантинея, Тегея, Пеллена, Аргос, Коринф, Эпидавр. В подавляющем большинстве полисов, входящих в Ахейский союз, сильную позицию занимали сторонники Клеомена, так называемые «клеоменисты» по определению Полибия (II, 53, 2).

О настроениях, царивших во многих полисах Ахейского союза, свидетельствует Плутарх (Филарх): «Среди ахейцев началось брожение, в городах пошли речи о выходе из союза, ибо народ мечтал о разделе земли и об отмене долговых обязательств» (Cleom. 17, 5). Одновременно усилились сепаратистские настроения среди полисной элиты: «…первые граждане во многих местах были недовольны Аратом, а некоторые открыто возмущались его планом привести в Пелопоннес македонян, так что Клеомен вторгся в Ахайю, воодушевленный лучшими надеждами» (17, 5–6).

Таким образом, отнюдь не только простолюдины оказались активными сторонниками Клеомена. В не меньшей степени его поддерживала и полисная элита, недовольная руководством Арата и опасавшаяся вмешательства Македонии. К еще одной категории «клеоменистов» можно отнести бывших тиранов пелопоннесских полисов, желавших вернуть себе власть. В этой связи, как нам кажется, правомерна точка зрения профессора Нижегородского университета С. К. Сизова. Он выступает против упрощенной оценки, бытующей в научной литературе и сводящейся к тому, что «повсеместно на стороне Клеомена выступали народные массы, а против него — ахейские богачи, которые призвали на помощь в борьбе против собственного народа иностранные (то есть македонские) войска»[339].

Плутарх, описывая переход Ахейской лиги на сторону Македонии и резко критикуя Арата за этот шаг, усматривает основной побудительный мотив «противоестественного» союза — страх ахейской олигархии перед социальной революцией: «В страхе перед ячменной лепешкой, потертым плащом, а самое главное, перед уничтожением богатства и облегчением мук бедности (это было основное, в чем обвинял Клеомена Арат) он подчинил ахейцев и самого себя диадеме, багрянице и приказам македонских сатрапов» (Plut. Cleom. 16, 7). Но был ли прав Плутарх, ставя во главу угла именно социальное движение как первопричину, толкнувшую Арата в объятия Македонии? Мнения на этот счет расходятся. Одни исследователи склонны преувеличивать социальный момент, другие — преуменьшать. Однако в любом случае нельзя отвергать достаточно ясное свидетельство Плутарха о важности социальной составляющей в антиахейском движении, во всяком случае, на первом его этапе. Не стоит преуменьшать первоначального энтузиазма народных масс, для которых спартанский царь означал землю для всех и никаких долгов.

Лидеры Ахейского союза начали всерьез опасаться разрушительного влияния революционных идей Клеомена. Отсюда обращение к Македонии, которая воспринималась как надежный бастион против социальных смут, идущих из Спарты. Военные успехи Клеомена и начавшееся брожение среди членов Ахейской лиги заставили Арата, получившего на чрезвычайном собрании ахейцев в Сикионе экстраординарные полномочия (Plut. Arat. 41, 1), пойти на союз с Македонией. Это был полный поворот во внешней политике Ахейской лиги: ценой возвращения Коринфа Македонии Арат заключил с македонским царем Антигоном III Досоном (Polyb. II, 45–51) союз, который был официально оформлен в Эгии осенью 224 г. (II, 65).

Этот союз, роковой как для Клеомена, так и для всей Греции, открыл новую фазу войны. Антигон Досон послал на помощь ахейцам большую армию, и после этого, несмотря на отдельные успехи Клеомена, исход противостояния был предрешен. У Спарты не было равного Македонии союзника, а собственных сил явно не хватало, чтобы взять верх над объединенными армиями Ахейского союза и Македонии.

Исчез и энтузиазм народных масс в городах Пелопоннеса. Клеомен, как оказалось, вовсе не собирался распространять социальные реформы куда-либо помимо Спарты. В результате недавно обретенные им союзники стали возвращаться в лоно Ахейского союза. Плутарх рассказывает, что сторонники Арата в Аргосе «без труда увлекли за собой народ, возмущенный тем, что Клеомен обманул всеобщее ожидание и не уничтожил долгов» (Plut. Cleom. 20, 6–7). С. К. Сизов по этому поводу заметил, что «именно там, где социальные мотивы привели массу граждан в лагерь Клеомена, поддержка Спарты оказалась недолгой, и быстро наступило разочарование»[340].

Существует несколько объяснений отказа Клеомена экспортировать «революцию» за пределы Лаконии. В этом видят, как правило, его нежелание вмешиваться во внутренние дела полисов и нарушать их автономию. Полагают также, что Клеомен изначально воспринимал свои реформы как специфически спартанские. Он не имел намерения распространять социальную революцию за пределы Спарты, руководствуясь и чисто практическими соображениями — в восстановленной Пелопоннесской лиге ему не нужны были полисы, охваченные массовым движением демократического толка. Как полагает П. Кэртлидж, Клеомен не хотел в дальнейшем давать Македонии, чьи взгляды на социальное движение низов были хорошо известны, лишний повод для вмешательства в дела Пелопоннеса[341].

Действительно, весь блок социально-экономических реформ в Спарте был важен Клеомену не сам по себе. Это был единственно возможный путь для реализации его основной задачи — восстановления в Пелопоннесе гегемонии Спарты. Клеомен не был идейным «социалистом» подобно своему предшественнику царю Агису и не видел какой-либо необходимости распространять вширь опасный для любых политических элит опыт.

Илоты в армии Клеомена

К концу 224 г. Клеомен лишился всех своих завоеваний и отступил к границам Лаконии. Положение было критическим, но он не отказался от борьбы. Потеряв практически всех союзников, получая от Птолемея III лишь обещания, подкрепленные небольшими ежегодными субсидиями, он очень нуждался в деньгах для продолжения военной кампании[342]. И тогда он прибег к крайнему средству — решил освободить часть илотов за деньги.

Стоит напомнить, что илотов никак не коснулись реформы Агиса и Клеомена. Они просто не воспринимались как объект реформ. На протяжении веков об илотах вспоминали только в критические моменты, когда речь шла о независимом существовании самого государства. И в данном случае только острая нужда в деньгах заставила Клеомена вспомнить об илотах. Об этом сообщает один Плутарх: «…спартанский царь, загнанный в пределы самой Лаконии, освободив тех илотов, которые смогли внести пять аттических мин выкупа, и собрав таким образом пятьсот талантов, вооружил на македонский лад две тысячи человек — нарочито для борьбы с левкаспидами Антигона…» (Plut. Cleom. 23, 1)[343]. Из сообщения Плутарха следует, что Клеомен освободил шесть тысяч илотов, из них две тысячи были тут же записаны в армию и экипированы по македонскому образцу. Последние должны были получить не только свободу, но и гражданские права. Причем в том отчаянном положении, в котором находился Клеомен, он скорее всего даровал им полное гражданство. Что касается земельных участков, то Клеомен, вероятно, пообещал наделить их землей на территориях, которыми он овладеет после победы над Антигоном и ахейцами.

В общей сложности илоты принесли Клеомену 500 талантов. Это свидетельство Плутарха проливает свет на экономическое положение эллинистической Спарты и на ту парадоксальную ситуацию, которая сложилась здесь в дореформенный период, когда часть илотов, возможно, уже была богаче своих господ. Однако надо помнить, что шесть тысяч илотов — лишь незначительная часть от их общего числа[344].

Ни о какой всеобщей манумиссии (освобождении рабов) здесь речи не идет[345].

Л. Пайпер в своей статье «Спартанские илоты в эллинистическое время» пытается доказать (на наш взгляд, без должных на то оснований), что илоты имели возможность покупать себе свободу, начиная по крайней мере с IV в.[346] Мы полагаем, что, если такие случаи и были, они не носили массового характера. И дело заключается не только в экономической базе самих илотов и их финансовой состоятельности. Пока государство не нуждалось катастрофически в денежных средствах, механизм освобождения илотов мало был связан с финансовыми мотивами. Наше единственное свидетельство о самовыкупе большой партии илотов относится уже к сравнительно позднему времени — второй половине III в. А все известные случаи освобождения илотов в более ранний период носят ярко выраженную военную направленность. Илотов освобождали прежде всего ради пополнения спартанской армии[347]. Финансовая сторона, связанная с их освобождением, в любом случае играла второстепенную роль. Вплоть до позднего эллинизма у нас нет никаких данных, даже косвенных, об освобождении илотов за деньги. В полисах, подобных Спарте, где исключительно важны были политические и идеологические мотивы, механизм освобождения илотов просто не мог быть определяем узкоэкономическими задачами.

Насколько мы знаем, илоты страдали не столько от экономического, сколько от политического бесправия. Спартанское государство ограничивало экономические претензии своих граждан по отношению к илотам, и последние вполне могли иметь некоторый достаток (Plut. Lyc. 8). Так что и до Клеомена часть илотов имела средства, чтобы выкупить себя на волю. Но вряд ли до Клеомена им такая возможность предоставлялась. Долгое время илоты, как и земля, не были объектами купли-продажи. Если такие операции и осуществлялись, то они носили нелегальный или полулегальный характер и не распространялись на большие группы илотов. Манумиссия илотов была частной инициативой их условных владельцев и, как многие процессы в Спарте, осуществлялась вопреки существующим правовым нормам. Как известно, официальная идеология спартанского государства сильно отличалась от частной практики ее граждан.

Все известные нам массовые манумиссии производились в Спарте от имени государства. Самые известные акции — это освобождение шести тысяч илотов в 370/369 г. (Xen. Hell. VI, 5, 28) и такого же количества в 223/222 г. при Клеомене. В обоих случаях это объяснялось не принципиальной социальной политикой государства, а жесточайшим военным кризисом, в котором оказалась Спарта. Как заметил один немецкий ученый, война всегда создает особые правила, из которых не стоит делать далекоидущих выводов.

Мы согласны с теми исследователями, которые считают, что Клеомен, освобождая илотов, преследовал весьма ограниченные финансовые и военные цели и вовсе не стремился распространить подобную практику на всех лаконских илотов. Это была мера, вызванная исключительно недостатком денег. Она не имела ничего общего с его реформаторскими планами.

Хотя в целом информация об освобождении нескольких тысяч илотов считается, как правило, достоверной, цифры, приведенные Плутархом (вероятно, взятые им у Филарха), вызывают иногда сомнения, основанные или на недоверии к Филарху, или на уверенности, что у илотов не могло быть такого количества средств для выкупа. Так, К. Ю. Белох полагал, что численность освобожденных илотов, возможно, сильно завышена из-за склонности Филарха к преувеличениям[348]. Кетлин Краймс в свою очередь настаивала на финансовой несостоятельности илотов. По ее мнению, здесь произошла путаница понятий, и под илотами Плутарха в действительности надо понимать неодамодов, поскольку пять мин — сумма, невозможная для илота[349].

По-разному исследователи отвечали и на вопрос, почему только две тысячи из шести тысяч освобожденных илотов были призваны в армию. Так, П.Кэртлидж не сомневался, что в эллинистической Спарте хватало илотов, способных выкупить себя на волю. То же, что из шести тысяч только треть была зачислена в армию, он объясняет нежеланием Клеомена усиливать «тревогу и подавленность» среди гоплитов гражданского происхождения, как это было, например, в 370/369 г.[350] Тогда спартанцы, объявив о наборе лаконских илотов в армию, сами же испугались слишком большого успеха своей рекрутской кампании: в списки записались шесть тысяч илотов. По словам известного американского антиковеда Ричарда Талберта, «набор в армию такой орды потряс спартанцев и нанес удар по их нервной системе»[351]. Только убедившись, что число свободных людей (граждан, союзников, наемников) будет достаточным для противовеса илотам, они несколько успокоились (Xen. Hell. VI, 5, 29).

При Клеомене еще сохранялась криптия (Plut. Cleom. 28,4), так что говорить о какой-то принципиально новой политике спартанского царя по отношению к илотам не приходится. Но, с другой стороны, Клеомен и здесь повел себя как новатор и политик, легко разрушающий идеологические стереотипы. Освобождение за деньги такой большой группы илотов стало важным прецедентом, который вскоре повторил в гораздо большем масштабе Набис.

Судьба реформ Клеомена

Судьба Клеомена и Спарты решилась в битве при Селласии, на границе Лаконии и Аркадии, которая состоялась, вероятно, летом 222 г.[352] У Антигона было значительное численное преимущество — 30 тысяч против 20 тысяч Клеомена. Спартанцы во главе с Клеоменом были разгромлены. Спартанский царь в этом сражении фактически потерял всю армию: в живых, по свидетельству Плутарха, осталось не более двухсот человек (Cleom. 28, 8). Погиб также брат и соправитель Клеомена Евклид (28, 7). Эта битва положила конец войне. Клеомен с оставшимися людьми спешно вернулся в Спарту. Жителям он не мог помочь ничем и потому посоветовал во избежание лишнего кровопролития сдать город Антигону. Сам Клеомен с небольшой свитой направился в порт Гифий, оттуда переправился на остров Киферу и отплыл в Египет. Источники единодушны в том, что Клеомен еще до битвы при Селласии подготовил свое возможное бегство (Polyb. II, 69, 11; Plut. Cleom. 29,3–4).

Антигон Досон вошел в Спарту как победитель. Беззащитный город сдался без всякого сопротивления. Впервые за многовековую историю Спарта оказалась в руках врагов. Наши авторы, Полибий и Плутарх, единодушны в том, что Антигон поступил с жителями очень гуманно. В этом пункте оба писателя использовали один и тот же источник — Филарха. Редкое для завоевателя милосердие по отношению к спартанцам сам Антигон объяснял тем, что он воевал не против Спарты, а исключительно против Клеомена. Согласно Плутарху, Антигон пробыл в городе всего два-три дня и за это время успел вернуть Спарте «прежние законы и государственное устройство» (Cleom. 30,1). Полибий говорит примерно то же самое и в той же краткой форме — что Антигон «восстановил у них исконное государственное устройство» (II. 70, 1), то есть конституционную законность после «тирании» Клеомена. Из этих двух лаконичных ремарок можно сделать вывод, что Антигон произвел частичную реставрацию политического строя Спарты. Главным пунктом этой реставрации стало скорее всего восстановление эфората. Во всяком случае, в той политической борьбе, которая велась в Спарте в 220/219 г., самое активное участие принимали эфоры (Polyb. IV, 22, 5). Скорее всего за тот короткий срок, что Антигон пробыл в Спарте, кроме восстановления эфората, никакого вмешательства во внутренние дела Спарты он больше не предпринимал. По-видимому, была сохранена коллегия патрономов и шестая оба неополитов.

Что касается спартанской диархии, то она в своем классическом виде исчезла навсегда. Павсаний утверждает, что судьбу царской власти решил отнюдь не Антигон, а сами спартанцы. По его словам, они «не пожелали, чтобы у них были опять цари, во всем же остальном у них и до сих пор остается прежнее государственное устройство» (II, 9, 3). Самыми решительными противниками царской власти выступили скорее всего вернувшиеся после бегства Клеомена изгнанники. Они и стали на ближайшее время главной политической силой и кадровым резервом для замещения должностей эфоров и геронтов. Вероятно, Антигон доверил политическую власть в Спарте именно вернувшимся из изгнания эмигрантам. Но теперь правители Спарты действовали не совсем самостоятельно. Антигон Досон оставил в покоренном городе беотийца Брахилла в качестве военного губернатора (Polyb. XX, 5, 12).

Если о реставрации политического строя в самом общем виде источники сообщают, то о судьбе социально-экономических реформ Клеомена нет никаких данных. По всей видимости, сам Антигон этим не занимался и оставил все на усмотрение спартанцев. Правящие олигархи скорее всего отобрали у новых граждан свои земли. Реставрация прежних социальных порядков была облегчена тем, что самая активная часть новых граждан погибла в битве при Селласии.

Подводя итоги, хочется отметить, что Спарта, в течение столетий ничего или почти ничего не предпринимая для изменения своей социальной политики, достигла феноменального результата — она осталась фактически без полноправных граждан. Трансформация Спарты из столпа реакции чуть ли не в освободительницу народных масс Пелопоннеса произошла благодаря проведенным в полном объеме реформам Клеомена.

Клеомен в отличие от Агиса полностью отказался от конституционных мер и с помощью армии наемников осуществил государственный переворот, уничтожив эфорат и отправив в изгнание всех своих политических противников. Избавившись самым решительным образом от оппозиции, он подчинил непосредственно себе все правящие институты.

Клеомен подверг значительной трансформации полисное устройство Спарты. Он фактически заменил традиционную диархию монархией. Свои реформы Клеомен проводил уже как единоличный правитель, фактически диктатор, хотя в державно-политическом отношении он скорее ориентировался на прошлую модель государственности, чем на ее эллинистические образцы.

Традиция, исходящая от Филарха, приписывает большую роль в планах Клеомена стоику Сферу, но в реформах Клеомена нет ничего, что можно было бы объяснить исключительно влиянием философии стоиков. Как отмечает П. Кэртлидж, «несмотря на реставрационную риторику, подлинно революционный багаж Клеомена был менее основателен, чем багаж его предшественника из дома Еврипонтидов»[353]. Идеология реформ Клеомена «была основана на спартанском конституционном фольклоре, а не на воображаемой стоической концепции братства»[354].

Клеомен хотел уравнять между собой только граждан. При этом большая часть периеков и все илоты оставались вне гражданского коллектива, и, соответственно, равенство на них даже в теории не распространялось. По сути дела, единственной целью реформ Клеомена была «реставрация военной мощи Спарты, средствами были насилие, пропаганда и политический миф»[355].

Для Клеомена его реформы были не целью, а только средством для достижения чисто политических задач — возрождения Пелопоннесского союза во главе со Спартой. Возможно, он мечтал о гегемонии Спарты над всей Грецией.

Однако Спарта не имела никаких шансов взять верх над такими политическими тяжеловесами, какими были эллинистические монархии. Военное поражение Клеомена объясняется не внутренней слабостью Спарты, но превосходящей мощью Македонии. Успех реформ Клеомена оказался в тени его поражения при Селласии и бесславной гибели в Египте.

Приложение

Спартанские цари (ок. 560–192 гг. до н. э.)[356]

Агиады (ок. 560–215)

Еврипонтиды (ок. 550–192)

Краткие справки об упоминаемых в книге правителях

Агиады

Клеомен I (ок. 520–490)

Сын царя Анаксандрида и второй его жены, сводный брат Дориея, Леонида и Клеомброта (Her. V, 41). Мужского потомства не имел. Единственная дочь Горго была замужем за его сводным братом Леонидом (Her. V, 48; VII, 239). Принял на себя правление после смерти отца, вероятно, незадолго до 516 г. (Her. V, 39; Paus. III, 3, 10). Весной 510 г. изгнал Писистратидов из Афин (Her. V, 64–65; Arist. Ath. pol. 19). Однако два его следующих похода, совершенные весной 507 г. и в 506 г., потерпели неудачу, причем второй сорвался во многом из-за интриг царя-соправителя Демарата (Her. V, 70, 72, 74–75). Около 494 г. Клеомен предпринял победоносный поход против Аргоса (Her. VI, 76–82; Plut. De mul. virt. 4; Paus. II, 20, 8–10), a затем хотел привлечь к ответственности проперсидскую Эгину. Однако Демарат вновь перечеркнул его планы. После этого Клеомен объединился с Леотихидом против Демарата, и им удалось, подкупив Пифию, свергнуть последнего с трона (Her. VI, 61,65–66, 73). Когда выяснилось, каким бесчестным способом Демарат был лишен царской власти, Клеомен бежал из страха перед наказанием сперва в Фессалию, а затем к аркадянам, которых пытался поднять на борьбу против Спарты (Her. VI, 74). Из-за опасения перед происками Клеомена спартанские власти убедили его вернуться в Спарту и даже вернули ему трон. Согласно официальной спартанской версии, представленной у Геродота (VI, 75), покончил жизнь самоубийством, впав в безумие. Время смерти — около 487 г.

Леонид I (490–480)

Сын царя Анаксандрида и его первой жены. Брат Дориея и Клеомброта. Был женат на Горго, дочери своего сводного брата Клеомена I, и имел от нее сына Плистарха (Her. V, 41,48; VII, 205; IX, 10). После смерти Клеомена I, около 487 г., принял на себя правление. В 480 г. при защите Фермопил героически погиб. Его останки сорок лет спустя перенесли из Фермопил в Спарту. В честь Леонида у его надгробного памятника происходили ежегодные празднества (Her. VII, 205–239; Paus. III, 14, 1; Simonid. fr. 4 Bergk).

Плистарх (480–459)

Сын царя Леонида и Горго (Her. IX, 10). В момент смерти отца был ребенком, и опекунское правление принял на себя его дядя Клеомброт, а после смерти Клеомброта в 479 г. двоюродный брат Павсаний (Her. VIII, 71; IX, 10; Thuc. I, 132). Умер в 458 г., вскоре после своего совершеннолетия (Diod. XIII, 75; Paus. III, 5, 1).

Павсаний (409–395)

Сын Плистоанакта, отец Агесиполида I и Клеомброта (Thuc. III, 26; Paus. III, 5, 7). Во время изгнания отца в 445–426 гг., будучи несовершеннолетним, носил звание царя при опекунстве дяди Клеомена (Thuc. III, 26). После смерти Плистоанакта в 408/407 г. стал царем (Diod. XIII, 75). В 405 и 403 гг. мы находим его с войском в Аттике (Diod. XIII, 107; Xen. Hell. II, 2, 7 ff., 4, 29–39; Plut. Lys. 21; Arist. Ath. pol. 38). Диодор (XIV, 17) также ошибочно приписывает Павсанию поход против Элиды. В 395 г. Павсаний направился против Фив, но прибыл туда лишь после битвы при Галиарте, за что был в Спарте присужден к смерти. Он бежал в Тегею, где и умер от какой-то болезни (Xen. Hell. III, 5, 6–7, 17–25; Paus. III, 5, 6–7; Plut. Lys. 28–29; Diod. XIV, 89), по-видимому, вскоре после 385/384 г. Во всяком случае, Павсаний был еще жив, когда его сын Агесиполид I вел войну против Мантинеи (Xen. Hell. V, 2, 6). В изгнании Павсаний написал не дошедший до нас политический памфлет, в котором скорее всего предлагал изменить конституцию с целью аннулировать эфорат (Strab. VIII, 366).

Леонид II (254–235)

Родился ок. 316 г. Сын Клеонима (Agis 3, 8) и Хилониды. Муж Кратесиклеи. ОтецХилониды (Agis 17, 2), Клеомена (Cleom. 1, 1), и Эвклида (Paus. II, 9, 3). Дед Агесиполида. Прадед Агесипола III (Polyb. IV, 35, 11). Служил при дворе Селевка I, женился на дочери сирийского правителя и имел от нее детей (Agis 10, 4; 11, 2, 6; 3, 9). Вернулся в Спарту ок. 262 г., чтобы стать опекуном внучатого племянника Арея II (Agis 3,8; Paus. III, 6, 6). После смерти малолетнего Арея ок. 254 г., поскольку прямых наследников не осталось, занял престол Агиадов. Был в оппозиции к реформам Агиса IV и вынужденно ушел в изгнание осенью 243 г. В 241 г. вернулся в Спарту по требованию политических противников Агиса и правил вплоть до смерти в 235 г.

Имел не очень хорошую репутацию как человек, развращенный восточной роскошью, беспринципный и по-азиатски высокомерный.

Клеомен III (235–222)

Родился ок. 258 г. Сын Леонида II и Кратесиклеи. Брат Евклида и Хилониды. Отец двух детей, из которых один, мальчик, умер в 219 г. Муж Агиатиды, вдовы Агиса IV. Царь с 235 г. Довел до конца реформы, начатые Агисом IV: отмену долгов, раздачу земли и предоставление избирательных прав, усилив таким образом военную мощь Спарты в достаточной мере, чтобы снова добиться гегемонии в Пелопоннесе. В отличие от Агиса IV для достижения своих целей использовал насилие: убил четырех эфоров и некоторых их приверженцев, которые, как он думал, могут выступить против реформы, и изгнал более 80 человек. Вел войну против Ахейского союза и чуть не уничтожил его, однако ок. 222 г. был разгромлен при Селласии. Бежал в Египет, где покончил жизнь самоубийством в 219 г.

Павсаний, опекун

Сын Клеомброта и Алкафои, брат Никомеда, отец будущего царя Плистоанакта, Клеомена и Аристокла (Thuc. I, 94; 107; III, 26; V, 19; Schol. in Aristoph. Equ. 84). После смерти отца в 479 г. принял на себя правление в качестве опекуна несовершеннолетнего двоюродного брата Плистарха (Her. IX, 10; Paus. III, 4, 9–10). В том же самом году одержал победу над персами при Платеях (Her. IX, 19–88; Plut. Arist. 14–20; Diod. XI, 29, 4–32). Весной 478 г. отправился во главе греческого флота на Кипр и затем в Геллеспонт, где занял столь двусмысленную позицию в отношении персов, что подчиненные ему ионийские корабли вышли из повиновения и перешли под командование Афин. После этого был отозван и привлечен в Спарте к суду по подозрению в мидизме, но осужден не был (Thuc. I, 94–95; 128; 130; Her. V, 32; Diod. XI, 44; Plut. Arist. 23; Cim. 6). Затем отправился, вероятно в 477 г., на свой страх и риск в Византий, отобрал у афинян Сеет и вступил в тесный контакт с персами. Из Византия был изгнан Кимоном (Thuc. I, 131; Plut. Cim. 6, 9) и перебрался в Колоны. По приказу эфоров он был отозван домой, где был арестован, но из-за недостатка доказательств вины снова выпущен на свободу (Thuc. I, 128–31). С помощью илотов попытался низвергнуть существующий государственный порядок, но встретил энергичное сопротивление эфоров и укрылся в святилище Афины Халкиойкос, где был заперт и умер от голода (Thuc. I, 132–134; Nep. Paus. 4–5; Diod. XI, 45–46; Paus. III, 17, 7–9; Arist. Pol. V, 1, p. 1301b). Время его смерти определяют по-разному. Г. Бузольт (GG III, 100 а 1) и Эд. Мейер (GdA III § 286) как весьма вероятный предлагают 469/468 г. Плутарх утверждает, что Павсаний одержал победу в Олимпии (Apophth. Lac. / Mor. 230 d).

Еврипонтиды

Демарат (ок. 515–491)

Сын царя Аристона и его третьей супруги (Her. VI, 61–63). Был женат на Перкале, дочери Хилона, которую похитил у ее жениха Леотихида (Her. VI, 65). Принял правление после смерти отца — самое позднее в 510 г. Вероятно, единственный из спартанских царей одержал победу в Олимпии с четверкой коней (Her. VI, 70). Весной 506 г. вместе с Клеоменом I выступил в поход против Афин (Her. V, 75). В 491 г., когда Клеомен направился к Эгине, чтобы захватить руководителей персофильской партии, Демарат с помощью интриг расстроил его планы (Her. VI, 50–51). В отместку за это ок. 491 г. Клеомен и Леотихид лишили его трона (Her. VI, 61–66; Paus. III, 4, 3–5). Вскоре после этого под видом поездки в Дельфы он покинул Спарту и бежал через Элиду и Закинф к персидскому царю Дарию (Her. VI, 70; VII, 3). В 480 г. сопровождал Ксеркса в походе против Эллады (Her. VII, 101–104; 209; 234–235; 239; VIII, 65; Plut. De Her. malign. 31, 3; Diog. L. 1, 72) и в награду за службу получил от персидского царя города Тевфранию, Пергам, Галисарну и Гамбрий в качестве наследственных владений (Xen. Hell. III, 1, 6; Athen. I, 29 f.). Согласно Плутарху (Them. 29), Демарат был еще жив, когда Фемистокл в 464 г. прибыл к Великому царю в Сузы.

Леотихид II (491–469)

Сын Менара. Был обручен с Перкалой, которую похитил у него Демарат (Her. VI, 65). От первого брака имел сына Зевксидама. Затем женился на Евридаме и от нее имел дочь Лампито (Her. VI, 71). В 491 г. принял участие вместе с Клеоменом в свержении Демарата и сам стал царем вместо него (Her. VI, 65–66, 71). Участвовал вместе с Клеоменом в государственном перевороте на Эгине, из-за чего ему пришлось совершить унизительное путешествие в Афины, где он чуть не был выдан эгинетам (Her. VI, 73, 85–86). Весной 479 г. отправился через Делос в Малую Азию, где одержал победу над персидским флотом при Микале (Her. VIII, 131–132; IX, 96–105; 114; Diod. XI, 34–36). В 476 г. поход против Алевадов в Фессалию, но, получив от них взятку, вернулся назад. Желая избежать наказания за это, бежал в Тетею, где оставался до самой смерти в 469 г. (Her. VI, 72; Paus. III, 7, 9–19).

Агис IV(ок. 244–241)

Сын Эвдамида II и Агесистраты. Отец Эвридамида (Paus. III, 10, 5). Муж Агиатиды. Был первым царем Спарты, который попытался восстановить ее военную мощь путем увеличения числа солдат-граждан. Для этого он провел целую серию социально-экономических реформ, в том числе отмену долгов и раздачу земли. Ему противодействовали состоятельные граждане и второй царь Леонид II; при этом большинство бедных граждан поддерживало Агиса. С помощью советников и союзников — Лисандра, Мандроклида и Агесилая — он изгнал Леонида, посадил на трон Клеомброта II и провел закон об отмене долгов. Он повел армию на помощь Ахейскому союзу против этолийцев, но поход не завершился каким-либо крупным сражением. Тем временем, в отсутствие царя, его противники взяли верх. Леонид II вернулся из изгнания и вынудил Агиса искать себе убежище. Агиса судили и казнили.

Список сокращений

Источники

Graeci

Aelianus (Элиан) — Ael. V. h. (Var. hist.), 5, 1

Aeschylus (Эсхил) — Aeschyl. Choeph. 350

Apollodorus (Аполлодор) — Apollod. III, 10, 5

Aristophanes (Аристофан) — Aristoph. Acharn., 125

Aristoteles (Аристотель) — Arist. Ath. Pol., 3, 5; Arist. Pol., III, 5, 1, p. 1250b; Arist., fr. 5 Rose3

Atnenaeus (Афиней) — Athen., III, 15, 150b

Demosthenes (Демосфен) — Dem., XII, 150

Dio Cassius (Дион Кассий) — Dio Cass., XV, 10

Dionysius Halicarnassensis (Дионисий Галикарнасский) — Dion. Hal., III, 15

Diodorus Siculus (Диодор Сицилийский) — Diod., VII, 5

Diogenes Laertius (Диоген Лаэрций) — Diog. L., HI, 5; Diog. L., praef., 15

Ephorus (Эфор) — Ephor. FgrHist 70 F 5 [Jacoby]; Ephor., fr. 5 FHG, II, p. 125 [Muller]

Ephorus — Ephor, ap. Str., VII, 3, 5, p. 350 = FgrHist 70 F 5

Eusebius (Евсевий) — Euseb. Chron. Vers. Arm., II, p. 50 Schoene; Euseb. Chron. Hier., II, p. 50 Schoene

Herodotus (Геродот) — Hdt. (Her. / Herod.), III, 5, 3

Pausanias (Павсаний) — Paus., III, 5, 7

Pindarus (Пиндар) — Pind. 01., XV, 150a; Pind. Nem., XII, 120b

Plato (Платон) — Plat. Leg., VII, p. 800b

Plutarchus (Плутарх) — Plut. Agis, 15. 3; Moral., 330b

Polybius (Полибий) — Polyb., III, 5, 3

Strabo (Страбон) — Str. (Strab.), VII, 3, 5, p. 350

Suidas (Словарь Свида) — Suid., s.v.Κόρινθος

Thucydides (Фукидид) — Thuc., III, 3, 5

Xenophon (Ксенофонт) — Xen. Hell., III, 5, 3; Anab., III, 5, 3

Latini

Cicero (Цицерон) — Cic. De leg., II, 15, 10; Cic. Resp., III, 15; Cic. XPhil., 15

Cornelius Nepos (Корнелий Непот) — Nep. Them., 5

Justinus (Юстин) — Just., XII, 3, 5

Polyaenus (Полиен) — Polyaen., III, 5

Сборники источников, справочные пособия, общие труды

САН — The Cambridge Ancient History. Vol. I–XII. Cambridge, 1924–1939.

FHG — MulleriK. et Th. Fragmenta Historicorum Graecorum. Vol. I–V. Paris, 1841–1872.

IG (IG^2) — Inscriptiones Graecae. Vol. I–XV. Berlin, 1873 (Ed. 2. Vol. I–II/III. Berlin. 1913–1924).

RE — Pauly’s Realencyclopaedie der classischen Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung. Stuttgart; Munchen, 1894–1978.

Tod 2 — Tod M. N. A Selection of Greek Historical Inscriptions. 2nd ed. Vol. I–II. Oxford, 1946–1948.

Периодические издания

ВДИ — Вестник древней истории

AJA — American Journal of Archaeology

AJPh — American Journal of Philology

AS — Ancient Society

C1J — Classical Journal

CIPh — Classical Philology

C1Q — Classical Quarterly

GRBS — Greek, Roman and Byzantine Studies (Durham)

JHS — The Journal of Hellenic Studies

RhM — Rheinisches Museum fur Philologie

RSA — Rivista Storica dell’ Antichita (Bolonia)

Список использованной литературы

Литература на русском языке

Андреев Ю. В. Спартанская гинекократия // Женщина в античном мире.?.. 1995. С. 44–62.

Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. М., 1985.

Доватур А. И. Политика и политии Аристотеля. М.; Л. 1965.

Дьяконов И. М. История Мидии от древнейших времен до конца IV в. до н. э. М. — фЛ., 1956.

Зайков А. В. «Кривда» и конституционные процедуры в архаической Спарте // Античная древность и средние века. Вып. 34. Екатеринбург, 2003. С. 23–3 3.

Зайков А. В. Общество древней Спарты. Основные категории социальной структуры. Екатеринбург, 2013.

Кулишова О. В. Спартанский царь Клеомен и Дельфы // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира. Вып. 2. СПб., 2003.

Курилов М. Э. Социально-политическое устройство, внешняя политика и дипломатия классической Спарты. Саратов, 2005.

Лурье С. Я. История Греции: курс лекций / Под ред. Э. Д. Фролова. СПб., 1993.

Олмстед А. История Персидской империи. М., 2012.

Паршиков А. Е. Павсаний и политическая борьба в Спарте // ВДИ. 1968. № 1. С. 126–136.

Печатнова Л. Г. Гипомейоны и мофаки (Структура гражданского коллектива Спарты) // ВДИ. 1993. № 3. С. 100–116.

Печатнова Л. Г. Заговор Кинадона // ВДИ. 1984. № 2. С. 133–140.

Печатнова Л. Г. Неодамоды в Спарте // ВДИ. 1988. № 3. С. 19–30.

Печатнова Л. Г. История Спарты. Период архаики и классики. СПб., 2001.

Рунг Э. В. Греция и Ахеменидская держава. История дипломатических отношений в VI–IV вв. до н. э. СПб., 2008.

Сизов С. К. Ахейский союз. История древнегреческого федеративного государства (281–221 гг. дон. э.). М., 1 989 172 с.

Строгецкий В. М. Политическая борьба в Спарте в 70-е годы V в. до н. э. // Проблемы античной государственности: сб. статей под ред. проф. Э.Д. Фролова. Л., 1982. С. 60–85.

Суриков И. Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М., 2005.

Суриков И. К Античная Греция: политики в контексте эпохи. На пороге нового мира. М., 2015.

Суриков И. Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох. М., 2000.

Фролов Э. Д. Из предыстории младшей тирании (Столкновение личности и государства в Спарте на рубеже V–IV столетий до н. э.)//ВДИ. 1972. № 2. С. 22–39.

Литература на иностранных языках

Baltrusch Е. Sparta. Geschichte, Gesellschaft, Kultur. Munchen, 1998.

Cartledge P. Agesilaos and the Crisis of Sparta. London; Baltimore, 1987.

Cartledge P. Sparta and Lakonia. A Regional History 1300–362 ВС. London, 1979.

Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. London; New York, 1989.

Chrimes K. М. T. Ancient Sparta. A Re-Examination of the Evidence. Manchester, 1952.

Clauss М. Sparta. Eine Einfuhrung in seine Geschichte und Zivilisation. Munchen, 1983.

David E. Sparta between Empire and Revolution. New York, 1981.

David E. Suicide in Spartan Society // Spartan Society / Th. J. Figueira (ed.). Swansea, 2004. P. 25–47.

Dickins G. The Growth of Spartan Policy // JHS. Vol. 32. 1912. P. 1–42.

Ehrenberg V. Sparta. Geschichte // RE. 2. Reihe. Bd. III. 1929. Hbbd. 6. Sp. 1373–1453.

Flower М. A. Revolutionary Agitation and Social Change in Classical Sparta // Georgica. Greek Studies in Honour of G. Cawkwell. Bulletin Supplement 58. 1991. P. 78–97.

Flower?. A. Simonides, Ephorus and Herodotus on the battle at Thermopylae // Classical Quarterly. Vol. 48. 1998. P. 365–379.

Fornara Ch. Some Aspects of the Career of Pausanias of Sparta // Historia. Bd. 15. 1966. Hf. 3. P. 257–271.

Giorgini G. The riddle of Pausanias. Unraveling Thucydides’ account // Rivista Storica dell’ Antichita (Bolonia). T. 34. 2004. P. 181–206.

Hamilton Ch. D. Spartan Politics and Policy, 405–401 BC // AJPh. Vol. 91. 1970. No. 3. P. 294–314.

Hammond N. G. L. Sparta at Thermopylae // Historia. Vol. 45. 1996. P. 1–20.

Hodkinson St. Inheritance, Marriage and Demography: Perspectives upon the Success and Decline of Classical Sparta // Classical Sparta: Techniques behind her Success / A. Powell (ed.). London, 1989. P. 79–121.

Hodkinson St. Social Order and the Conflict of Values in Classical Sparta//Chiron. Bd. 13. 1983. P. 239–281.

Huxley G. L. Early Sparta. London, 1962.

Lazenby J. F. Pausanias, Son of Kleombrotos // Hermes. Bd. 103. 1975. Hf.2. P. 235–251.

Lazenby J. F. The Spartan Army. Warminster, 1985.

Lenschau Th. Konig Kleomenes I. von Sparta// Klio. 1938. Bd. 31. S. 412–429.

Lippold A. Pausanias von Sparta und die Perser // RhM. Bd. 108. 1965. S. 320–341.

Lotze D. Lysander und Peloponnesische Krieg. Berlin, 1964.

Luria S. Zum pohtischen Kampf in Sparta gegen Ende des 5. Jahrhunderts // Klio. Bd. 21. 1927. Hf. 3/4. S. 404–420.

MacDowell D. Spartan Law. Edinburgh, 1986.

Oliva P. Sparta and her social Problems. Prague, 1971.

Parker R. Spartan Religion // Classical Sparta: Techniques behind her Success / A. Powell (ed.). London, 1989. P. 142–172.

Powell A. Athens and Sparta. Constructing Greek Political and Social History from 478 BC. 2nd ed. London; New York, 2001.

Talbert R. The Role of the Helots in the Class Struggle at Sparta // Historia. Bd. 38. 1989. Hf. 1. P. 22–40.

Tigerstedt E. N. The Legend of Sparta in Classical Antiquity. Vol. I. Stockholm, 1965.

Toynbee A. Some Problems of Greek History. P. III. The Rise and Decline of Sparta. London, 1969. P. 152–417.

Примечания

1

Здесь и далее все даты без оговорки «н. э.» означают годы до нашей эры.

2

Латинский предлог apud (сокращенно ар.) означает «у». Например, ссылка — Arist. ар. Plut. Lyc. 31,4 — означает, что Плутарх цитирует или ссылается на Аристотеля в 4-м параграфе 31 — й главы своего жизнеописания Ликурга.

3

Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 70.

4

Андреев Ю. В. К проблеме «Ликургова законодательства» (О так называемом перевороте VI в. в Спарте) // Проблемы античной государственности. Л., 1982. С. 58 и прим. 66.

5

Murray О. Early Greece. 2nd ed. Harvard, 1993. P. 180.

6

Обзор литературы по Ликургу см.: KoivM. Ancient Tradition and Early Greek History. Tallinn, 2003. P. 148–216.

7

По мнению Аристотеля, Ликург и Солон отличались от обычных законодателей именно тем, что они были авторами не отдельных законов, а их комплекса, то есть конституции.

8

По словам С. Я. Лурье, в Спарте «было выработано несколько определенных шаблонов для устранения царей, вредных для существующего общественного порядка» (Лурье С. Я. История античной общественной мысли.?.-Л., 1929. С. 179). Инициаторами всех известных случаев отрешения царей от власти, с помощью религиозных или судебных средств, обычно выступали эфоры.

9

Большая часть событий, связанных с деятельностью Клеомена I из династии Агиадов, не может быть вполне надежно датирована. Начало его царствования обычно помещают между 525 и 517 гг. Правил Клеомен до 490 г. (Her. V, 39; Paus. III, 3, 10). Приблизительно в те же самые годы был царем в Спарте и его соправитель из династии Еврипонтидов — Демарат (годы правления — ок. 515–491).

10

В современной историографии Клеомену не уделено должного внимания. Из иностранных исследований следует назвать работу Т.Леншау {Lenschau Th. Konig KleomenesI. von Sparta). В отечественной науке самой значительной работой о Клеомене (как по полноте реконструируемых событий, так и по наличию исторического контекста) является очерк И. Е. Сурикова в его цикле биографий выдающихся политических деятелей Греции (Клеомен I: «рождение личности в Спарте» // Суриков JL. Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. С. 211–268).

11

Jacoby F. Herodotos//RE. Suppl. Hf. 2. Stuttgart, 1913. Sp. 205–520.

12

Свидетельства о Клеомене у таких поздних писателей-антикваров, как Павсаний, Элиан, Полиен, Плутарх, как правило, очень кратки, и в них не содержится каких-либо новых неизвестных Геродоту данных. Исключение представляет только довольно обширная подборка изречений Клеомена у Плутарха в его «Моралиях» (Мог. 223а — 224b). Материалы, приводимые Плутархом, служат необходимым дополнением для создания психологического портрета спартанского царя.

13

Хотя, согласно подсчетам древних хронографов, в частности Евсевия (Euseb. I, 223–226), первые цари в Спарте правили уже в начале X в., до сер. VI столетия мы за редким исключением не имеем о них каких-либо сведений, кроме имен и иногда — продолжительности их правления. Даже о царях, непосредственных предшественниках Клеомена и его соправителя Демарата, известно очень мало. Сведения о спартанских царях со ссылками на источники см. в следующих просопографических словарях: Poralla Р. Prosopographie der Lakedaimonier bis auf die Zeit Alexanders des Grossen. Breslau, 1913; Bradford A. S. A Prosopography of Lacedaemonians from the Death of Alexander the Great, 323 BC. to the Sack of Sparta by Alaric, A. D. 396. Munchen, 1977.

14

Институт личных контактов между гражданами различных полисов назывался у греков «ксения» — от греч. «ксенос» — чужой, иностранец, гость. Ксенические отношения передавались из поколения в поколение.

15

Анализ древних свидетельств о борьбе Спарты с тираническими режимами в Греции со ссылками на литературу см.: ПечатноваЛ. Г. История Спарты. Период архаики и классики. С. 166–184.

16

Суриков И. Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох. С. 147 сл.

17

Это первая точна дата, связанная с деятельностью Клеомена.

18

Cartledge Р. Sparta and Lakonia… P. 146.

19

Huxley G. L. Early Sparta. P. 77.

20

По мнению известного германского антиковеда Ульриха Карштедта, «не было уз, которые бы связывали членов лиги друг с другом, вовсе не существовало никакого регулирования конституционных отношений…» (Kahrstedt U. Griechisches Staatsrecht. Bd. I. Sparta und seine Symmachie. Gottingen, 1922. Bd. I. S. 82). Знаток греческого федерализма Дж. Ларсен, напротив, полагает, что между Спартой и ее союзниками существовало формальное соглашение, принципы которого были выработаны в 505 г. на общем собрании союзников, где, по его словам, была принята «конституционная конвенция» (Larsen J. A. Sparta and Ionian Revolt: A Study of Spartan Foreign Policy and the Genesis of the Peloponnesian League // Classical Philology. Vol. 27. 1932. P. 140). Взгляды историков на Пелопоннесскую лигу, как правило, лежат между этими крайними полюсами.

21

Суриков И. К Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. С. 257.

22

Clauss?. Sparta. Eine Einfuhrung in seine Geschichte und Zivilisation. S. 30.

23

Опора на обычаи и прецеденты, а не на писаные законы прослеживается во всей деятельности спартанского правительства, возглавляемого эфорами. Как известно, первая из Малых ретр, принятых, вероятно, в середине VI в., гласила, что писаные законы не нужны (Plut. Lyc. 13). По-видимому, перед нами принципиальный отказ от какой-либо дальнейшей кодификации права. Спартанская элита не хотела жить по писаным законам, ибо справедливо считала, что любая фиксация права ведет к демократизации общества. Как не раз уже отмечалось в научной литературе, в Спарте никогда не было даже попыток создать писаный свод законов, и многие из тех установлений, по которым жило спартанское общество скорее всего оставались не записанными (OlivaP. Sparta and her social Problems. P. 75; MacDowell D.?. Spartan Law. P. 1–8; ПечатноваЛ. Г. История Спарты. С. 35–39).

24

Существует традиция, следы которой мы находим у Павсания, согласно которой царь Полидор, правящий вместе с Феопомпом во время Первой Мессенской войны, отличался либеральными взглядами и пользовался поддержкой рядовых граждан. Именно за свой демократизм он стал жертвой реакции и был убит знатным спартиатом по имени Полемарх (Paus. III, 3, 2–3). О том, что Полидор действительно рассматривался в Спарте как царь, отстаивающий интересы всей гражданской корпорации вкупе, свидетельствует отношение к нему последующих поколений спартанцев. После победы эгалитарных тенденций в спартанском обществе Полидор становится объектом всеобщего почитания. Его статую поместили на одно из самых почетных мест в Спарте — рядом с могилой Ореста, а эфоры пользовались печатями с изображением Полидора (Paus. III, 11, 10).

25

Суриков И. Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. С. 258 и прим. 96.

26

Курилов?. Э. Социально-политическое устройство, внешняя политика и дипломатия классической Спарты. С. 53.

27

Геродот рассматривал проперсидскую политику Эгины как акт предательства по отношению к Греции. Это заставило «отца истории» изменить свою в целом антиклеоменовскую позицию и единственный раз в своей «Истории» явно похвалить спартанского царя именно за то, что на Эгине он «действовал на благо всей Эллады» (VI, 61, 1). Что касается афинян, то, по словам Геродота, «они с радостью ухватились за этот предлог [мидизм эгинцев] и отправились в Спарту, чтобы обвинить эгинцев как предателей Эллады» (Her. VI, 49).

28

Clauss?. Sparta. Eine Einfuhrung in seine Geschichte und Zivilisation. S. 33.

29

О коррупции в Спарте см. в частности: ПечатноваЛ.Г. История Спарты. С. 474–493.

30

Как только Клеомену удалось избавиться от Демарата, он немедленно возобновил свои действия против Эгины. Взяв в плен десять самых влиятельных и знатных эгинетов, он передал их в качестве заложников афинянам, их самым злейшим врагам (Her. VI, 73). Лишенная своих проперсидски настроенных лидеров Эгина перестала быть серьезной угрозой для Афин.

31

Как передает Геродот, в Спарте ходили различные слухи о возможном отце Демарата: среди претендентов на отцовство называли и царя Аристона, и первого мужа царицы, и героя Астробака, и даже некоего погонщика ослов. Мы полагаем, что версия о погонщике ослов не является выдумкой Геродота. Подобная сплетня, конечно, имела спартанские корни и в свое время циркулировала в Спарте.

32

Демарат, вероятно, родился около 535 г. Это значит, что эфоры, о которых идет речь, занимали эту должность приблизительно за 45 лет до судебного разбирательства. Хотя формально эфором мог стать любой спартиат после тридцати лет, но фактически туда попадали граждане не ранее достижения сорокалетнего возраста. Следовательно, самому младшему из коллегии эфоров, избранных в 30-е годы VI в., было не менее 85 лет.

33

Хотя спартанские власти сознательно избегали любого записанного слова, но самые важные государственные документы, видимо, хранились в письменном виде. Поскольку Геродот в своей «Истории» привел список спартанских царей (VII, 204; VIII, 131) и даже утверждал, что знает имена всех спартанцев, погибших при Фермопилах (VII, 224), он явно пользовался документальными материалами, возможно, знакомясь с ними непосредственно в официальном архиве Спарты.

34

И древние, и современные историки обращали внимание на то, что спартанцы любили оракулы, вероятно, больше, чем граждане любого другого греческого государства, и придавали им огромное, подчас даже решающее значение в политических спорах. Ведь даже свою собственную конституцию спартанцы приписывали Дельфийскому Аполлону (Plut. Lyc. 6, 1). Среди всех как общегреческих, так и местных святилищ для Спарты на протяжении многих веков самым главным и почитаемым оставался оракул Аполлона в Дельфах. В глазах спартанцев Дельфийский Аполлон прочно ассоциировался с их царями.

35

Дельфийские жрецы не раз оказывали спартанской элите подобные сомнительные услуги, идя при этом даже на прямой подлог и обман. Так, Геродот рассказывает историю о дарах Креза в Дельфы, которые выдавались за спартанские с помощью перебитой посвятительной надписи (I, 51).

36

Правда, открыто Геродот о подкупе не говорит. Он употребляет глагол более общего значения, который в данном контексте означает «оказывать воздействие», «влиять». Конечно, Клеомен скорее всего «повлиял» на Пифию с помощью денег, но буквально это из текста Геродота не следует. В научной литературе версия о подкупе Пифии является основной.

37

Известная самостоятельность Клеомена и стремление проводить внешнюю политику помимо институтов своей родины отчасти объясняются той поддержкой, которую оказывали ему многочисленные друзья и ксены вне Спарты. Кроме Исагора в Афинах и Кобона в Дельфах, у Клеомена, по-видимому, были ксенические отношения с Меандрием, тираном Самоса. Так, во всяком случае, свидетельствует Плутарх (Мог. 224 а). Умение Клеомена налаживать связи с влиятельными иностранцами, бесспорно, укрепляло его позиции и внутри страны.

38

Так, например, царь Агис II в 400 г. лично прибыл в Дельфы и пожертвовал Дельфийскому Аполлону десятую часть добычи, похищенной у элейцев (Xen. Hell. III, 3, 1). А наследовавший ему Агесилай, ведущий войну против персидского царя в Малой Азии, в течение двух лет пожертвовал дельфийскому святилищу огромную сумму — более ста талантов (Xen. Hell. IV, 3, 21; Ages, h 34).

39

Кулишова О. В. Спартанский царь Клеомен и Дельфы. С. 75.

40

Это попытался доказать Миша Мейер (Meier?. Kleomenes I, Damaratos und das spartanische Ephorat // Gottinger Forum fur Altertumswissenschaft. 1999. No. 2. S. 89–108). Статья, к сожалению, построена на слишком вольном толковании источника.

41

Jeffery L. Н. Archaic Greece. The City-States с. 700–500 ВС. New York, 1978. P. 126.

42

Существует версия, у которой немало сторонников, согласно которой поход на Аргос имел место в 520 г. и им руководили оба царя. Основанием для такого вывода является утверждение Павсания, что спартано-аргосская война и битва при Сепии состоялись сразу же после вступления Клеомена на престол, то есть около 520–519 гг. (Paus. III, 4, 1). Защитники ранней датировки, как правило, с доверием относятся к рассказу Павсания о защите Аргоса женщинами и рабами во главе с поэтессой Телесиллой (Paus. II, 20, 8–10), а в той части оракула, данного аргосцам, где говорится, что «в битве жена одолеет когда-либо мужа» (Her. VI, 77), усматривают намек на подвиг Телесиллы. Но рассказ Павсания об осаде спартанцами Аргоса противоречит более раннему и уже потому более надежному свидетельству Геродота о том, что никакой осады вообще не было. Ведь Клеомена привлекли к суду именно за то, что он даже не попытался захватить Аргос, полностью лишенный в тот момент своих защитников. Что касается самого сюжета — защиты Аргоса женщинами и рабами, — то это скорее всего обычный пример проявления мифологического сознания, когда реальная военно-политическая катастрофа замещается своим нереальным, но зато успешным дублетом — картиной мира, в котором все наоборот. Пример подобного замещения представлен в рассказе Павсания о взятии в плен лаконскими женщинами мессенского главнокомандующего Аристомена. Характерно, что, как и в случае с Аргосом, у Павсания эта историческая легенда стоит в связи с неудачным для спартанцев сражением в ходе Второй Мессенской войны (Paus. IV, 17, 1). Мы присоединяемся к тем исследователям (а их большинство), которые относят аргосский поход Клеомена и битву при Сепии к 495–494 гг. на основании двойного оракула, приводимого Геродотом и связывающего хронологически два события — захват персами Милета и разгром аргосцев (Her. VI, 18–19; 77) (Huxley G. L. Early Sparta. P. 84; CartledgeP. Sparta and Lakonia… P. 149; Clauss?. Sparta. Eine Einfuhrung in seine Geschichte und Zivilisation. S. 32; Osborne R. Greece in the Making, 1200–479 BC. London; New York, 1996. P. 334 if.). Как нам кажется, сообщения поздних авторов все же не могут перечеркнуть вполне ясного свидетельства Геродота.

43

Предзнаменования часто служили правовым моментом для того, чтобы отсрочить день битвы или начало осады (Her. IX, 36; 61–62; Xen. Hell. III, 1, 17–19). Но в истории Спарты есть примеры, когда даже после землетрясений, которые считались у греков одними из самых страшных предзнаменований, спартанские полководцы не отказывались от дальнейших военных действий. Так, в 388/387 г. царь Агесиполид продолжил свой поход в Арголиду, несмотря на произошедшее во время пути землетрясение (Xen. Hell. IV, 7, 2–5).

44

Кроме аргументов, лежащих в области религии, весомыми могли быть и соображения политического плана. Несмотря на то что в результате битвы при Сепии аргосская знать понесла огромные потери и в городе, видимо, начались серьезные волнения негражданского населения (рабов и периеков) (Her. VI, 79; 83), Спарта этим не воспользовалась. Она предпочла сохранить пусть ослабленный, но все еще очень опасный для своих соседей Аргос. Точно так же почти век спустя Спарта не даст согласия на полное уничтожение Афин.

45

Некоторые современные ученые, например Роберт Паркер, уверены, что в случае с Аргосом факт подкупа имел место (ParkerR. Spartan Religion. P. 156).

46

Уже во времена Геродота о спартанцах шла нехорошая слава как о народе, особенно жадном до денег. Геродот рассказывает несколько историй, демонстрирующих сребролюбие спартанцев. Часть из них относится к VI в. Согласно одной такой истории, спартанец Главк, слывший «самым честным среди тогдашних лакедемонян», не смог удержаться и присвоил себе деньги, оставленные ему на сохранение неким милетским богачом. Только вмешательство Дельф подвигло его вернуть деньги наследникам (Her. VI, 86). Геродот также рассказывает, что в 524 г. все спартанское командование, возглавившее экспедицию на Самос, было подкуплено самосским тираном Поликратом, и именно поэтому поход оказался безрезультатным. Геродот даже приводит курьезную деталь: Поликрат расплатился со спартанцами фальшивыми золотыми монетами, специально отчеканенными по такому случаю (III, 44–46; 56). В V в. взяточничество в среде спартанского высшего сословия стало восприниматься как вполне рядовое явление. Характерен в этом отношении анекдот, передаваемый Феофрастом, согласно которому «ежегодно Перикл отправлял из Афин в Спарту сумму в десять талантов. Эти деньги, — поясняет Феофраст, — он распределял между всеми должностными лицами (Спарты. — Л. П.) и таким образом отвращал опасность войны…» (Theophrast, ар. Plut. Per. 23).

47

ТакД. Макдоуэлл полагает, что по крайней мере в двух случаях, когда речь шла о царской власти, судебное разбирательство проходило в апелле (MacDonell D.M. Spartan Law. Р. 134 f.). Именно так, по его мнению, можно понять слова Геродота и Ксенофонта: «Спартиаты решили вопросить оракул в Дельфах» (Her. VI, 66, 1) — в случае с Демаратом, и «город выбрал царем Агесилая» — в случае с Агесилаем (Xen. Hell. III, 3, 4). Мы полагаем, что за этими общими формулировками вовсе не обязательно скрывается спартанская апелла. Дело в том, что в большинстве случаев, когда речь идет о функционировании спартанского государственного аппарата, древние авторы не называют орган, который санкционировал ту или иную акцию, а просто говорят, что «спартанцы решили или сделали» то-то и то-то. В Спарте скорее всего полностью отсутствовало общественное судопроизводство, а процесс принятия решений не носил публичного характера и был скрыт не только от иностранцев, но и от собственных граждан.

48

Геродот с полной уверенностью говорит о том, что в 476 г. Леотихид, получив от фессалийских Алевадов большую взятку, прекратил всякие военные действия в Фессалии и вернулся домой. Геродот даже сообщает подробности этой нехорошей истории. По его словам, «Леотихида застали на месте преступления: он сидел в своем собственном стане на мешке, полном золота», который только что получил от врагов своей родины (VI, 72). В Спарте Леотихид был привлечен к суду и приговорен к смертной казни. Однако власти не спешили приводить приговор в исполнение и дали ему возможность бежать в Тегею. Дом Леотихида по приговору суда разрушили (Paus. III, 7, 9).

49

Для Спарты союз с аркадскими городами был ключевым моментом в образовании Пелопоннесской лиги. Однако спартанцы никогда не были полностью уверены в благонадежности аркадян. В Спарте всегда помнили, что аркадяне были союзниками мессенцев во время Первой и Второй Мессенских войн, они также охотно принимали у себя мессенских изгнанников. В любой момент в случае восстания илотов спартанцы могли ждать от аркадян вооруженной помощи повстанцам.

50

CartledgeP. Sparta and Lakonia… P. 152.

51

OlivaP. Sparta and her social Problems. P. 146.

52

Dickins G. The Growth of Spartan Policy. P. 26, 30.

53

EhrenbergV. Sparta. Geschichte. Sp. 1385.

54

ПечатноваЛ. Г. Заговор Кинадона. С. 133–140.

55

Сошлемся, в частности, на мнения Т.Леншау (Lenschau Th. Kleomenes // RE. Bd. XL Hbbd. 21. 1921. Sp. 701), Дж. Хаксли (Huxley G. L. Early Sparta. P. 86), П.Кэртлиджа (CartledgeP. Sparta and Lakonia… P. 153), И.Е. Сурикова (Суриков И. E. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. С. 266). Так, по словам П. Кэртлиджа, «для подобного суицида, конечно, найдутся примеры в психоаналитической литературе, но я предпочитаю следовать детективам-любителям, которые подозревают грязный план со стороны спартанских властей» (Sparta and Lakonia… P. 153). Но имеет право на существование и версия о самоубийстве Клеомена, правда, как правило, высказываемая с большой осторожностью. Из сравнительно недавних работ, где предпочтение отдается этой точке зрения, назовем статью израильского ученого Эфраима Дэвида, посвященную суициду в Спарте. Признавая сам факт суицида Клеомена, Э. Дэвид, однако, считает, что «в списке спартанских самоубийств этот случай совершенно особенный и действительно уникальный, ибо у древних авторов ментальный дисбаланс не являлся одним из факторов для объяснения суицида. Наоборот, самоубийство обычно интерпретировалось как вполне обдуманный и сознательный акт» (DavidE. Suicide in Spartan Society. P. 30). Дэвид обращает внимание также и на то, что случаи суицида в Спарте были крайне редки. По его словам, «список спартанцев, которые предпочли остаться в живых и уйти скорее из Спарты, чем из жизни, когда сталкивались со всякого рода несчастьями и неудачами, далеко превосходит численностью список тех, кто в подобных обстоятельствах прибегнул к суициду» (Р. 35).

56

Традиция о пьянстве Клеомена дошла до поздней античности. Об этом, в частности, упоминает Элиан в «Пестрых рассказах» (Aelian. V. h. Il, 41).

57

Lenschau Th. Kleomenes.

58

Huxley G. L. Early Sparta. P. 77.

59

Huxley G. L. Herodotos on myth and politics in early Sparta // Proceedings of the Royal Irish Academy. Vol. 83. 1983. No. 1. P. 12.

60

CartledgeP. The Spartans. An epic history. London, 2002. P. 89.

61

Суриков И. E. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. С. 266.

62

Представление о божественном происхождении царской власти было очень сильным сдерживающим фактором против насилия над спартанскими царями. Поднять руку на священную особу царя считалось страшным преступлением, на которое не решались даже чужеземцы (Plut. Agis, 21). До самых поздних времен сохраняются отголоски былой неприкосновенности царей.

63

Э. Тигерштедт обратил внимание на то, что один из спартанских информаторов Геродота был до такой степени враждебен Клеомену, что отрицал даже факт его длительного правления (V, 48) (TigerstedtE. N. The Legend of Sparta… P. 90).

64

Tigerstedt E. N. The Legend of Sparta… Vol. I. P. 94.

65

От греч.????????? — «предстательство, защита».

66

Суриков И. Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. С. 269.

67

Huxley G.L. Early Sparta. P. 77.

68

TigerstedtE. N. The Legend of Sparta… Vol. LP. 91.

69

CartledgeP. Sparta and Lakonia… P. 143.

70

Ibid. P. 144.

71

Clauss?. Sparta. Eine Einfuhrung in seine Geschichte und Zivilisation. S. 33.

72

BaltruschE. Sparta… S. 45.

73

Dobesch G. Kleomenes (3) // Der Kleine Pauly. Bd. 3. 1979. Sp. 242.

74

Суриков И. E. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. С. 236.

75

В 476 г. царь Леотихид был осужден за получение взятки от фессалийских Алевадов и бежал в Тегею (Her. VI, 72; Paus. III, 7, 9). В 446 г. царя Плистоанакта судили за то, что он взял от Перикла десять талантов за отвод войска из Аттики, и приговорили к огромному штрафу в 15 талантов. Плистоанакт предпочел бежать из страны и скрываться в Аркадии на территории священного участка Зевса (Thuc. II, 21, 1; V, 16, 3). В 419 г. судили царя Агиса II по подозрению в получении взятки от аргосцев за отказ от генерального сражения. По решению суда его дом должны были срыть до основания, а на самого царя наложили огромный штраф в 17 талантов. Позже, правда, Агис был оправдан (Thuc. V, 63; Diod. XII, 78). О взяточничестве в среде спартанского руководства см.: ПечатноваЛ. Г. История Спарты. С. 474–493.

76

CartledgeP. Agesilaos and the Crisis of Sparta. P. 107.

77

Родс П. Дж. Афинский театр в политическом контексте // ВДИ. № 2. 2004. С. 53.

78

Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества.?.. 1977. С. 370 (первое издание — 1784 г.).

79

БелохК.Ю. История Греции. T. I.M., 1897. С. 253.

80

Beloch К. J. Die Legende von Leonidas. Berlin, 1893. S. 76.

81

При нацизме Г. Берве занимал пост ректора университета в Лейпциге и был «военно-уполномоченным немецкой науки о древности».

82

BerveH // Gnomon. No. 1. 1925. S. 311.

83

BerveH Sparta. Leipzig, 1937. S. 78 f.

84

Среди сравнительно новых и наиболее удачных исследований назовем в частности: Lazenby J. F. The Defence of Greece 490–479 ВС. Warminster, 1993; Hammond N. G. L. Sparta at Thermopylae; Flower?. A. Simonides, Ephorus and Herodotus… P. 365–379; CartledgeP. Thermopylae: The Battle That Changed The World. New York, 2006.

85

Фролов Э.Д. Парадоксы истории — парадоксы античности. СПб., 2004. С. 223.

86

Тойнби А. Дж. Постижение истории.?.. 1991. С. 202.

87

Слово «Фермопилы» означает «теплые ворота». Название произошло от горячих серных источников, бьющих в самых узких местах («воротах»), перекрыв которые можно было закрыть проход в Центральную Грецию. В настоящее время эта местность из-за наносов и изменения течения реки Сперхей получила совершенно иной вид, и самого ущелья больше не существует. Находящийся всего в пяти минутах от горячих ключей холм и есть, вероятно, тот холм, позднее украшенный мраморным львом, на котором погиб отряд Леонида. От пяти воздвигнутых надгробных памятников и от знаменитых надписей теперь не осталось и следа (Любкер Фр. Реальный словарь классической древности. СПб.?.. 1884. С. 1006, под словом Thermopylae).

88

Эпоха Греко-персидских войн одновременно и высшая точка, и рубеж, от которого берет свое начало процесс постепенного вымирания спартанского гражданства. Все полноправное население Спарты в начале V в., по-видимому, составляло 8–10 тысяч граждан призывного возраста. Геродот, в чьих данных мы менее всего можем сомневаться, дает цифру 8 тысяч для времени вторжения Ксеркса в Грецию (VII, 234). Недостаток гражданского населения, который чувствовался уже в начале V в., заставлял руководство страны заботиться о каждом гражданине и не допускать ненужных жертв. Позже в ходе Пелопоннесской войны спартиаты будут занимать только офицерские должности, а рядовыми станут лаконские периеки и освобожденные илоты, так называемые неодамоды.

89

С этим согласны многие исследователи. См. в частности: Lazenby J.F. The Spartan Army. P. 53; HammondN. G.L. Sparta at Thermopylae. P. 5 и n. 8.

90

Co спартиатами было, конечно, и какое-то количество илотов (Her. VII, 229, 1; VIII, 25, 1). Скорее всего они являлись слугами своих господ и не участвовали в сражении в качестве гоплитов. Естественно, при подсчете воинских контингентов илоты не учитывались. Попытки некоторых исследователей определить их количество носят исключительно гипотетический характер. Так, например, по мнению А. Р. Бэрна, их численность достигала 900 человек (Burn А. R. Persia and the Greeks: the Defence of the West, с. 546–478 ВС. London, 1970. Р. 378 f.). Ему возражает Р. Симпсон, считая это число сильно завышенным (Simpson R. Н. Leonidas’ Decision // Phoenix (Canada). Vol. 26. 1972. No. 1. P. 8, n. 41). Единственный близкий по времени случай использования илотов в спартанской армии — битва при Платеях (479 г.), но сравнение этих двух эпизодов не совсем корректно. В Платейском сражении каждого из пяти тысяч спартанских гоплитов сопровождало семеро илотов (Her. IX 10, 1). Но большинство этих илотов не были ординарцами или обозными слугами при своих господах. Из них формировали отряды легковооруженных воинов. Это был первый (и добавим, последний) в истории Спарты случай призыва такой огромной массы илотов в спартанскую армию. Возможно, спартанцы, послав к Платеям практически все свое гражданское ополчение, отправили вместе с ней и часть наиболее опасных для себя лаконских илотов.

91

Периеки (доел, «окрестные жители») — свободное население Лаконии, не входившее в состав гражданского коллектива Спарты. Они являлись гражданами своих собственных общин. Военная служба была их главной и безусловной повинностью. Если во время Греко-персидских войн контингенты периеков и спартанцев были примерно равны (в Платейском сражении и спартанцы, и периеки выставили по 5 тысяч гоплитов. — Her. IX, 11), то уже в период Пелопоннесской войны, когда активно пошел процесс сокращения полноправного гражданского населения Спарты, периеки стали составлять основу спартанской армии. Некоторые из них занимали высокие военные посты.

92

Из контекста Диодора трудно с уверенностью сказать, включает ли Диодор 300 спартиатов в общее число лакедемонян или эти 300 были сверх 1000 лакедемонян. Подробнее об этом см.: Строгецкий В.М. Диодор Сицилийский о походе Ксеркса против Эллады (XI, 1 – 10. Объединение патриотических сил эллинов и битва при Фермопилах. Перевод и комментарий) // Из истории античного общества. Межвуз. сб. Горький, 1983. С. 17, прим. 30.

93

Flower?. A. Simonides, Ephorus and Herodotus… P. 368.

94

Все полноправные граждане Спарты являлись членами общины равных и могли называть себя спартиатами. Термин «спартиаты» использовался для отличия спартанских граждан от периеков и илотов. В трудах античных авторов, которые по большей части являются историями войн, довольно трудно и редко можно выделить спартиатов как отдельную социальную группу. Это объясняется тем, что спартанское войско, обязательно включавшее в себя и периеков, обозначалось, как правило, общим для этих двух категорий этниконом — лакедемоняне. Однако если по ходу изложения надо было выделить спартиатов из общей массы лакедемонян, источники легко это делали. Об этом свидетельствует ряд мест у Геродота, Исократа и других греческих авторов.

95

Главнокомандующими спартанской армией официально были цари, но принципиальные решения о посылке военных контингентов за границу и их численном составе принимались коллегиально — геронтами, царями и эфорами.

96

Случаев, когда спартанская армия прибывала к театру военных действий с большим опозданием, довольно много в греческой истории. Вспомним, например, прибытие спартанцев к Марафону уже по завершении сражения (Her. VI, 120). Подчас подобные задержки приводили к трагическим результатам. Так, например, в 395 г. царь Павсаний был послан во главе спартанской армии против Фив, но прибыл к месту событий лишь после битвы при Галиарте, в которой отряд лакедемонян был разбит, а знаменитый спартанский военачальник Лисандр погиб. По возвращении домой Павсаний за это опоздание был привлечен к суду и даже приговорен к смертной казни (Xen. Hell. III, 5, 25). Как правило, сами спартанцы объясняли подобные задержки обстоятельствами религиозного плана: необходимостью проведения празднеств в честь государственных богов, изречениями оракулов, запрещающими поход, а также неблагоприятными небесными знамениями или неудачными ауспициями.

97

По словам Роберта Паркера, «спартанские цари являются единственными историческими греками, которые вошли на страницы Геродота с подобными генеалогическими фанфарами» {ParkerR. Spartan Religion. P. 152).

98

К началу Пелопоннесской войны (431 г.) количество спартиатов резко сокращается. При почти полном отсутствии статистических данных об этом свидетельствует, например, очень нервное отношение спартанцев к возможным, даже небольшим, потерям своих граждан. Когда, например, в 425 г. Спарта предложила Афинам мир, то основным побудительным мотивом был страх за судьбу 120 спартиатов, попавших в плен на острове Сфактерия (Thuc. IV, 38, 5; V, 15). В спартанском войске, сражающемся при Левктрах (371 г.), было всего семьсот спартиатов. Потеря в этой битве четырехсот из них оказалась, по словам Ксенофонта (Hell. VI, 4, 15–17), таким тяжелым ударом, что Спарта так никогда и не смогла от него оправиться.

99

Празднества в честь Аполлона Карнейского проходили ежегодно в сентябре в течение девяти дней. Последний день 75-й Олимпиады падал на 19 сентября 480 г.

100

С точки зрения востоковедов, картина, нарисованная Геродотом, не соответствует действительности. По их мнению, Геродот специально упрощает ситуацию и изображает персов и их царя карикатурно как людей слабых и в военном, и в моральном плане. Приведем, в частности, цитату из книги известного отечественного востоковеда?. А. Дандамаева: «Впоследствии многие греческие авторы писали, что, если бы не предательство Эфиальта, персам никогда не удалось бы захватить Фермопилы, а вслед за ними и Афины. Однако весь рассказ Геродота, изображающий Ксеркса глупым деспотом, и его утверждение о том, что у персов много людей, но среди них мало мужей, явно недостоверны… Ксеркс четыре дня не предпринимал ничего у Фермопил, конечно, не в надежде на отступление греков. Он ожидал подхода своих основных сил. Уже в первый день прибытия к Фермопилам персидской конницы началась рекогносцировка местности, и персы, выросшие в горах, сами без помощи проводника легко могли отыскать тропинку, ведущую в обход горы…» (Дандамаев М.А. Политическая история Ахеменидской державы. С. 149).

101

Малийцы — фессалийское племя на северном побережье Малийского залива (совр. залив Ламии в Греции). Хотя в последующей традиции Эфиальт, бесспорно, воспринимался как предатель дела эллинов, надо помнить, что большинство фессалийских племен в этот момент выступали в качестве союзников персов. Вот как оценивает позицию Эфиальта?. А. Дандамаев: «Легенда о предательстве Эфиальта, знакомая каждому со школьной скамьи, также требует критического рассмотрения… С точки зрения исторической перспективы тех, кто служил проводниками персов, можно считать предателями. Однако если вникнуть в их психологию, придется признать, что они не изменили никаким законам, у них не было общего отечества, а некоторые государства сами пригласили персов в Грецию. Многие греки даже были убеждены, что в их страну идет сам бог Зевс в образе Ксеркса» (Дандамаев?. А. Политическая история Ахеменидской державы. С. 149).

102

Выбор Леонида пал на фокидян потому, что те хорошо знали местность.

103

Burn А. R. Persia and the Greeks… P. 419.

104

Строгецкий В.М. Диодор Сицилийский о походе Ксеркса против Эллады… С. 17–18, прим. 31.

105

Hodkinson St. Social Order and the Conflict of Values in Classical Sparta // Chiron. Bd. 13. 1983. P. 276.

106

Для многих греческих оракулов было характерно единство мантики и поэзии. Они подчас были темны и непонятны и допускали разные варианты их толкования.

107

Мы не считаем этот оракул подложным и придуманным задним числом, как полагают некоторые исследователи (см., в частности: Lazenby J. Е The Spartan Army. P. 91 и 94).

108

Традиция об отряде фиванцев в войске Леонида весьма противоречива. Так, Диодор, следуя Эфору, утверждает, что граждане Фив разошлись во взглядах на союз с персами и ясно намекает, что 400 фиванцев, которые пришли к Фермопилам, сделали это по своему собственному желанию (XI, 4, 7). Объяснение этой версии надо, по-видимому, искать во взглядах самого Эфора. Как известно, этот историк весьма благосклонно относился к Фивам в период их гегемонии. В поздней традиции об участии фиванцев в сражении при Фермопилах или вообще не упоминается, или меняется мотивировка их присутствия в армии Леонида. Так, например, Плутарх в трактате «О злокозненности Геродота» резко говорит о напраслине, якобы возведенной на фиванцев: «Он (Геродот. — Л. П.} никак не мог вычеркнуть из истории прекраснейший и славнейший подвиг и заявить, что фиванцы его не совершили, но придумал для поношения ложный повод их поведения и подлый навет… Из того, что произошло, ясно обратное, — что Леонид не только не считал фиванцев предателями, но видел в них надежных друзей» (De Herod, malign. 30 / Пер. С. Я. Лурье). Позиция Плутарха как адвоката фиванцев вполне понятна. Уроженец беотийского города Херонеи, он, конечно, был патриотом Беотии и старался обелить своих сородичей.

109

Перед походом Ксеркса значительнейшие из греческих государств — Фессалийские общины, Фивы и Аргос — признали верховное господство персов.

110

How W. W., Wells J. A Commentary on Herodotus. Vol. II. Oxford, 1912. P. 141.

111

Враждебные отношения между беотийскими городами во главе с Фивами, с одной стороны, и Феспиями вместе с Платеями — с другой, имеют длительную историю. Вражда эта обострялась, как правило, при любых военных кризисах. Так, граждане Феспий и Платей единственные из беотийцев не дали «землю и воду» посланникам Ксеркса (Her. VII, 132). В 423 г. в ходе Пелопоннесской войны фиванцы срыли городские стены Феспий (Thuc. IV, 133), а после битвы при Левктрах Феспии были ими полностью разрушены (Xen. Hell. VI, 3, 1; Diod. XV, 46).

112

Причину лаконичности Геродота в данном случае вовсе не надо искать в том, что Геродот якобы плохо разбирался в военном деле и поэтому старался не детализировать свои описания военных действий. От участников этого сражения с греческой стороны фактически никого не осталось в живых. Скорее всего те немногие детали, которые Геродот сообщает в своей «Истории», он узнал в основном от греков, оказавшихся в лагере противника, в частности от Демарата.

113

Flower?. A. Simonides, Ephorus and Herodotus… P. 375 и?. 45.

114

Ibid. P. 375.

115

Согласно общепринятому мнению, основным источником для XI–XVI книг «Библиотеки» Диодора был Эфор. Хотя Диодор и не был простым компилятором, но тем не менее свидетельства Эфора он, как правило, передавал довольно точно. Как полагает Н. Хэммонд, в рассказе о сражении при Фермопилах Диодор строго следовал за Эфором (HammondN. G.L. Sparta at Thermopylae. P. 4).

116

См., например: Бит А. R. Persia and the Greeks…?. 416 f.; Lazenby J. F. The Defence of Greece 490–479 BC. P. 7, 142.

117

Hammond N. G.L. Sparta at Thermopylae. P. 8.

118

Flower?. A. Simonides, Ephorus and Herodotus… P. 369 f.

119

Как рассказывает Павсаний, в Спарте находилось святилище Марона и Алфея. Им воздавали почести как героям (III, 12, 9).

120

Переводы этих трактатов см.: Плутарх. Застольные беседы. Л., 1990.

121

Косвенным подтверждением тому может служить следующее соображение: Геродот в отличие от остальных названных по имени и отчеству героев Фермопил имени отца Диенека явно не знал. Этот анекдот, восходящий к Геродоту, встречается и у некоторых поздних писателей, например, у Плутарха (Mor. 225Ь) и Цицерона в «Тускуланских беседах» (Tuscul. disput. I, 42), а также приводится в антологии византийского писателя-компилятора Стобея (Vb. н. э.) (VII, 46).

122

«Их заветы блюдя» — прекрасный поэтический перевод, но в подлиннике значится буквально следующее — «подчиняясь их законам». В эпитафии употреблено ионийское слово «рема», дорийским вариантом которого является слово «ретра», ставшее в Спарте политическим термином, означающим закон, одобренный или прямо внушенный божеством.

123

Так, Тисамен, принадлежащий к известному жреческому роду Иамидов из Элиды, в 480 г. был принят в спартанскую общину и на протяжении многих лет занимал пост главного жреца-прорицателя в Спарте. По словам Геродота, Тисамен и его брат были единственными иностранцами, которые сделались спартанскими гражданами (IX, 35).

124

Мелампод — мифический прорицатель, основатель культа Диониса (Her. II, 49).

125

DavidE. Suicide in Spartan society. P. 28 f.

126

Относительно указанных Павсанием обстоятельств переноса останков существуют некоторые сомнения, поскольку это место в рукописях испорчено. Кроме того, победитель в битве при Платеях (479 г.) спартанский полководец Павсаний никак не мог иметь какого-либо отношения к поискам останков Леонида, как о том пишет периегет (писатель-путешественник) Павсаний, так как спустя сорок лет после Фермопил его уже не было в живых. Комментаторы предполагают, что в Спарте скорее всего был кенотаф Леонида, а рассказ об участии регента Павсания в переносе останков царя является выдумкой его тезки, автора «Описания Эллады». С другой стороны, как нам кажется, спартанцы должны были страстно желать вернуть тело Леонида. Ведь для посмертного почитания Леонида как героя необходимо было осуществить сложную религиозную церемонию, проводимую обязательно в самой Спарте. Стоит напомнить, что тело царя Агесилая было доставлено домой даже из Ливии. Что касается достоверности сообщения Павсания, то заметим следующее: автор «Описания Эллады» прекрасно отличал кенотафы от настоящих погребений. В той же самой главе он, например, указывает, что в Спарте находился кенотаф Брасида (III, 14, 1). Что касается участия спартанца Павсания в переносе тела Леонида, то сохранить это сообщение можно только одним способом: с учетом испорченности рукописного текста можно предположить, что на самом деле речь шла не о сорока годах, а о четырех. Так, в частности, считал Карл Отфрид Мюллер. Конечно, в 476 г. член царского дома и герой Платей Павсаний вполне мог перенести останки Леонида в Спарту.

127

Например, Диодор (XI, 4, 2–4) и Плутарх (Mor. 866b — d; 225а — e) сообщают анекдот, будто бы Леонид, отправляясь из Спарты, уже знал, что погибнет, и потому не хотел обрекать на смерть слишком много спартанских граждан. Этого вовсе нет у Геродота. Вместо мистического предвидения холодный расчет: 300 спартанцев во главе с Леонидом были посланы в качестве передового отряда (VII, 206). Версия о предвидении своей гибели, возможно, имеет поэтические корни и восходит к Симониду. Поэт вполне мог сравнить короткую, но славную жизнь Леонида с судьбой Ахилла, который знал, что он не вернется домой из-под Трои. Образ Леонида, наделенного подобным предвидением, бесспорно, приобретал еще более героические черты. Леонид, решив остаться у Фермопил, подобно Ахиллу, выбрал для себя короткую жизнь, но бессмертную славу (Flower?. A. Simonides, Ephorus and Herodotus… P. 372).

128

Tigerstedt E. N. The Legend of Sparta… P. 82.

129

Cartledge Р. What have the Spartans done for us? Sparta’s contribution to western civilization // Greece & Rome. Vol. 51. 2004. No. 2. P. 166.

130

См., например: Schaefer H. Pausanias // RE. Bd. XVIII. Hbbd. 36. 1949. Sp. 2563–2578; Паршиков А. E. Павсаний и политическая борьба в Спарте. С. 128.

131

MeiggsR. The Athenian Empire. Oxford, 1972. P. 465.

132

Cawkwell G. Thucydides and Peloponnesian War. London; New York, 2001. P. И и Р. 124f.,n. 35.

133

Powell A, Athens and Sparta. P. 223.

134

Westlake H. D. Thucydides on Pausanias and Themistocles — A Written Source? // Classical Quarterly. N. S. Vol. 27. 1977. No. 1. P. 97; 100 f.

135

Мищенко Ф. Фукидид и его сочинение // Фукидид. Сочинения / Пер. Ф. Мищенко. Вып. II.?.. 1888. С. 190.

136

Powell A. Athens and Sparta. P. 105.

137

NafissiM. Tucidide, Erodoto e la tradizione su Pausania nel V secolo // Rivista Storica dell’Antichita. T. 34. 2004. P. 160.

138

Павсаний принадлежал к царскому дому Агиадов. Он был сыном Клеомброта и отцом будущего царя Плистоанакта (Thuc. I, 94; 107; III, 26; V, 19). После смерти отца Павсаний в 479 г. стал опекуном своего малолетнего двоюродного брата Плистарха (Her. IX, 10; Diod. XI, 29, 4; Paus. III, 4, 9–10). Тогда же он возглавил союзную греческую армию и одержал победу над персами при Платеях (Her. IX, 19–88; Plut. Arist. 14–20; Diod. XI, 29, 4–32). Точных сведений о дате рождения Павсания не сохранилось, но, судя по некоторым косвенным данным, в 479 г. он был еще сравнительно молодым человеком.

139

Этими городами продолжали владеть его потомки (Xen. Hell. III, 1,6).

140

Blamire A. Pausanias and Persia // Greek, Roman and Byzantine Studies. Vol. 11. 1970. No. 4. P. 297 f. См. возражения В.?. Строгецкого со ссылкой на Геродота об исключительно быстрой доставке царской почты (СтрогецкийВ.М. Политическая борьба в Спарте… С. 68).

141

Fornara Ch. Some Aspects of the Career of Pausanias of Sparta. P. 266.

142

Рунг Э. В. Греция и Ахеменидская держава… С. 120.

143

Там же. С. 121, прим. 44.

144

Lazenby J. Е Pausanias, Son of Kleombrotos. P. 238 f.

145

Рунг Э. В. Греция и Ахеменидская держава… С. 121, прим. 44.

146

Там же. С. 123.

147

Blamire A. Pausanias and Persia. P. 301.

148

Powell A. Athens and Sparta. P. 238 f.

149

Schaefer H. Pausanias. Sp. 2577.

150

Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. Oxford, 1945. P. 431 if.

151

Blamire A. Pausanias and Persia. P. 301 f.

152

Lippold A. Pausanias von Sparta und die Perser. S. 330.

153

Olmstead A. T. A Persian Letter in Thucydides // American Journal of Semitic Languages and Literature. Vol. 49. 1933. No. 2. P. 154–161.

154

Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. С. 172 сл.

155

Рунг Э. В. Греция и Ахеменидская держава… С. 122, прим. 45.

156

Fornara Ch. Some Aspects of the Career of Pausanias of Sparta. P. 264 ff.

157

Rhodes P. J. Thucydides on Pausanias and Themistocles // Historia. Bd. XIX. 1970. Hf. 4. P. 389.

158

Lazenby J. F. Pausanias, Son of Kleombrotos. P. 235,?. 3.

159

Westlake?. D. Thucydides on Pausanias and Themistocles… P. 102 f.

160

Ibid. P. 103.

161

Lang?. L. Scapegoat Pausanias // Classical Journal. Vol. 63. 1967. No. 2. P. 80.

162

Ibid. P. 81.

163

Ibid. P. 84.

164

Cawkwell G. Thucydides and Peloponnesian War. P. 124, n. 35.

165

Blamire A. Pausanias and Persia. P. 301 f.

166

Строгецкий В. М. Политическая борьба в Спарте… С. 68.

167

Дьяконов И.?. История Мидии… С. 423.

168

Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 149.

169

Lippold A. Pausanias von Sparta und die Perser. S. 337.

170

Строгецкий В.?. Политическая борьба в Спарте… С. 66.

171

Олмстед А. История Персидской империи. С. 163.

172

Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. P. 432.

173

How W. W., Wells J. A Commentary on Herodotus. Vol. II (к V, 32).

174

Genova A. Ancora su Pausania. Tra le righe di Tucidide // Talaros. Bologna, 2012. P. 13 (http://talaros.altervista.org/alterpages/…/ Pausania.pdf).

175

Павсаний положил начало практике, о которой с большим возмущением отзывались древние авторы. Так, Еврипид в «Адромахе писал: Как ложен суд толпы! Когда трофей У эллинов победный ставит войско Между врагов лежащих, то не те Прославлены, которые трудились, А вождь один себе хвалу берет. (Eur. Androm. 693–698 / Пер. И. Анненского). А позже Демосфен обвинял своих современников афинян в том, что они воздают непомерные почести своим полководцам, и напоминал о поведении предков, которые не почитали «бронзовыми статуями и чрезмерными свидетельствами уважения ни Фемистокла, одержавшего победу в Саламинском сражении, ни Мильтиада, командовавшего в битве при Марафоне, ни многих других, совершивших подвиги, которые нельзя поставить в сравнение с деяниями нынешних полководцев» (Dem. XXIII, 196 / Пер. В. Г. Боруховича).

176

Золотой треножник похитили фокейцы во время Священной войны (Paus. X, 13, 5), а бронзовый змеевидный постамент со списком победителей был увезен императором Константином в Константинополь и поставлен на тамошнем ипподроме. Он сохранился, будучи извлеченным на свет в 1856 г.

177

Фукидид явно противопоставляет «пышный персидский стол Павсания» известной простоте греческих и тем более спартанских обедов.

178

Стремление подражать персам было характерно и для некоторых афинских лидеров. Так, согласно Афинею, «подражал Алкивиад и персидским обычаям, как Павсаний, и для разговоров с Фарнабазом одевался в персидские одежды и учил персидский язык, как Фемистокл» (XII, 49, р. 535е).

179

У Аристида было превосходно развито политическое чутье. Он завоевал сердца союзников своим поведением, резко контрастирующим с грубыми выходками Павсания. По словам Плутарха, Аристид «был с союзниками кротким и гуманным, а также и Кимона он уговорил быть с ними сговорчивым и доступным» (Arist. 23, 1).

180

Как видно из контекста, именно в таком значении упоминает мидизм Павсания Афиней: «Подражал Алкивиад и мидизму Павсания, для разговоров с Фарнабазом одеваясь в персидские одежды…» (Athen. XII, 49, 535е / Пер. H. Т. Голинкевича с нашими небольшими уточнениями).

181

Рунг Э.В. Греция и Ахеменидская держава. С. 32.

182

Сильным аргументом для спартанских судей могло быть свидетельство Павсания о готовности персов оказывать Спарте материальную помощь. Вспомним, что Ксеркс в письме, цитируемом Фукидидом, обещал Павсанию «сколько угодно золота, серебра и достаточное войско, где бы оно ни потребовалось» (I, 129, 3). Псевдо-Плутарх со ссылкой на Хрисерма сообщает, что царь передал Павсанию 500 талантов золотом (Ps.-Plut. Parallela minora, 10 = Mor. 308b), а Диодор утверждает, что Артабаз тайно доставлял Павсанию много денег для подкупа нужных ему людей из числа эллинов (Diod. XI, 44, 4). Конечно, эти сведения исходят в основном из поздних источников, а в случае Псевдо-Плутарха еще и весьма сомнительной надежности, но в них, пусть в искаженном виде, заключены следы аутентичной традиции.

183

Эфоры, отправляя Доркиса, возможно, еще не знали, что союзники перешли на сторону Афин. Доркис скорее всего прибыл в Византий уже после образования Делосского морского союза, то есть не раньше поздней весны или даже начала лета 477 г.

184

В источниках крайне редко упоминаются имена эфоров, а еще реже — имена геронтов в связи с их политической деятельностью. Спартанские политики, за исключением царей и военачальников, как правило, анонимны.

185

Лурье С. Я. Примечания к первой части // Плутарх. Избранные биографии / Пер. и коммент. С.Я. Лурье.?.; Л., 1941. С. 381, прим. 85.

186

Лурье С. Я. История Греции… С. 285.

187

Berve H. Die Tyrannis bei den Griechen. Bd. I. Munchen, 1967. S. 180 f.

188

«Впервые этот город был захвачен Павсанием, спартанским царем, и в течение семи лет находился под его властью…» (Justin. IX, 1,3). Хотя Павсаний назван в этом отрывке царем, однако речь явно идет о регенте, поскольку его внук царь Павсаний никакого отношения к Византию не имел. Это — одна из многочисленных неточностей Юстина.

189

В сочинении Юстина нередко встречаются «ошибки, нелепости и лакуны». По словам К. К. Зельина, «…известия Юстина содержат важные и в общем достоверные сведения, хотя и в очень краткой форме и в силу этой краткости, а также вследствие небрежности малосведущего эпитоматора неполные, малосвязанные и соединенные с ошибочными домыслами» (ЗельинК.К. Вступительная статья // Юстин Марк Юниан. Эпитома сочинения Помпея Трога «Historiae Philippicae» / Пер. А. А. Деконского и?. И. Рижского. СПб., 2005. С. 16).

190

Lazenby J.F. Pausanias, Son of Kleombrotos. P. 240.

191

Лурье С. Я, Примечания к первой части. С. 385, прим. 24.

192

Плутарх передает анекдот, согласно которому непосредственным поводом для нападения союзников на Византий стал инцидент с Клеоникой, девушкой из знатной местной семьи, которую якобы обесчестил и убил Павсаний (Cim., 6, 4).

193

Фукидид не сообщает о том, как долго Павсаний находился в Колонах. Скорее всего несколько лет, но сказать что-либо более точно невозможно.

194

Duncker?. Abhandlungen aus der griechischen Geschichte. Leipzig, 1887. S.75f.

195

Так, Гиппий стал правителем подвластного персам Сигея на Геллеспонте (Her. V, 91; 94). У Фемистокла во владении было три города — Магнесия-на-Меандре, Лампсак и Миунт, причем в Магнесин он даже чеканил монеты со своим собственным именем (Thuc. I, 138, 5). В Лампсаке долго еще чтили память Фемистокла, а его потомки пользовались там почетными правами (Plut. Them. 32). Бывший спартанский царь Демарат и его потомки владели Пергамом, Тевфранией и Галисарной в Мисии, а Гонгилу из Эретрии было даровано четыре города в Мисии (Xen. Hell. III, 1, 6).

196

Kahrstedt U. Sparta und Persien in der Pentekontaetie // Hermes. Bd. 56. 1921. Hf. 3. S. 323.

197

Ibid. S. 323 f.

198

Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. P. 433.

199

Lang M. L. Scapegoat Pausanias. P. 83.

200

Рунг Э.В. Греция и Ахеменидская держава… C. 126.

201

Giorgini G. The riddle of Pausanias. P. 196.

202

He все исследователи считают это сообщение Фукидида достоверным. Так, например, известный чешский антиковед и автор важного исследования по Спарте Павел Олива полагает, что подобное обвинение было добавлено позже врагами Павсания и стало распространяться уже после его смерти (OlivaP. Sparta and her social Problems. P. 148).

203

В 476 г. царь Леотихид II, желая избежать наказания за взяточничество, бежал в Тегею, где оставался до самой своей смерти в 469 г. В 445 г. бежал за границу уже приговоренный к смерти царь Плистоанакт. В изгнании он оставался 19 лет. В 395 г. был осужден на смерть царь Павсаний. Он бежал в Тегею, где и умер от какой-то болезни после 385/84 г.

204

Rhodes P.J. Thucydides on Pausanias and Themistocles. P. 392.

205

Lotze D. Metaxy eleutheron kai doulon: Studien zur Rechtsstellung unfreier Landbevolkerungen in Griechenland bis zum 4. Jh. v. Chr. Berlin, 1959. S. 35.

206

Wolski J. Pausanias et le probleme de la politique Spartiate // Eos 47. 1954. P. 76 ff.

207

Lang?. L. Scapegoat Pausanias. P. 84.

208

Lazenby J.F. Pausanias, Son of Kleombrotos. P. 247; Ducat J. Aspects de l’hilotisme //Ancient Society. No. 9. 1978. P. 26 s., n.72.

209

Dickins G. The Growth of Spartan Policy. P. 34; Demir?. Pausanias’ actions in Byzantium after the victory at Plataea (478–469 BC) // Athenaeum. Vol. 97. 2009. No. 1. P. 67.

210

Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 150f.

211

Так, подозревая царя Клеомена в подстрекательстве мессенских илотов, они сначала с помощью обещаний выманили Клеомена из Аркадии, а вскоре, как только представился удобный случай, арестовали и казнили его (около 487 г.).

212

Giorgini G. The riddle of Pausanias. P. 195.

213

Rhodes P. J. Thucydides on Pausanias and Themistocles. P. 392.

214

Dickins G. The Growth of Spartan Policy. P. 34.

215

BelochK.J. GG. 2. Aufl. Bd. II, 2. Strassburg, 1916. S. 155.

216

Ibid. S. 155 f.

217

Bengtson H. GG. 2. Aufl. Munchen, 1960. S. 185.

218

Wolski J. Pausanias et le probleme de la politique Spartiate. P. 75ff.

219

Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 150.

220

Blamire A. Pausanias and Persia. P. 304.

221

Lazenby J. F. Pausanias, Son of Kleombrotos. P. 247 f.

222

Cawkwell G. Thucydides and Peloponnesian War. P. 51.

223

Эфоры поощряли доносы, а доносчики в награду получали гарантию безопасности и, возможно, также какие-то статусные или материальные привилегии. Так, раскрыв заговор Кинадона, эфоры, по свидетельству Полиена, «без всякого смущения приказали убить всех, на кого был донос, за исключением самого доносчика» (II, 14, 1).

224

В тех случаях, когда суду подвергался царь или иные первые лица государства, герусия обязана была действовать совместно с эфорами, образуя с ними высшую судебную коллегию (Paus. III, 5,2).

225

Lang?. L. Scapegoat Pausanias. P. 84; Blamire A. Pausanias and Persia. P. 304.

226

Диодор добавляет деталь, видимо, сочиненную Эфором. По его словам, мать Павсания, не говоря ни слова, положила первый кирпич у входа в храм, тем самым указав эфорам, что надо делать (XI, 45,6–7).

227

Эта дата в настоящее время общепризнана.

228

Giorgini G. The riddle of Pausanias. P. 189.

229

Дельфийский Аполлон нередко выступал в качестве арбитра между спартанской общиной и ее царями, защищая, как правило, последних. Так, например, дельфийские жрецы помогли вернуть трон царю Плистоанакту (правил с большим перерывом с 459 по 409 г.) (Thuc. II, 21, 1; V, 16, 3; Plut. Per. 22–23). Тесные контакты царских домов Спарты с дельфийским жречеством подкреплялись большими пожертвованиями царей. После удачных военных кампаний цари, как правило, отправляли в Дельфы немалые денежные суммы и подарки. Весьма вероятно, что и Павсаний в бытность свою навархом посылал ценные дары в Дельфы и водил дружбу с дельфийскими жрецами.

230

О позиции Дельф в истории с Павсанием см.: Кулишова О. В. Дельфы в межполисных отношениях в сер. V в. до н. э.: борьба за контроль над оракулом // Проблемы античной истории: сб. науч. ст. к 70-летию проф. Э.Д. Фролова. СПб., 2003. С. 60–62.

231

Berve H. Die Tyrannis bei den Griechen. Bd.I.S. 181.

232

Lazenby J. F. Pausanias, Son of Kleombrotos. P. 247.

233

Ibid. Р. 249.

234

А. Гомм, комментируя посылку Брасида к наварху Алкиду, замечает, что «почти не случалось, чтобы спартанцы отзывали какого-либо некомпетентного или неудачливого главнокомандующего» (GommeA. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. II. Oxford, 1956. P. 358). Видимо, спартанцы, назначенные хотя бы однажды на высшие военные должности, независимо от своих реальных успехов, попадали в «номенклатурный список» руководящего резерва. Так, например, наварх Алкид, хотя его слабые военные способности, конечно же, не остались тайной для спартанского руководства, тем не менее уже на следующий год после своей неудачной навархии был назначен одним из основателей колонии в Гераклее Трахинской (Thuc. Ill, 92, 5).

235

Falkner С. Astyochus, Sparta’s Incompetent Navarch? // Phoenix. Vol. 53, No. %. 1999. P. 213, 220.

236

О значении личных связей Кира Младшего и Лисандра см.: Рунг Э.В. Греция и Ахеменидская держава… С. 266–273.

237

Lotze D. Lysanderund Peloponnesische Krieg. S. 23. Немецкому ученому Детлефу Лотце принадлежит важное исследование о влиянии Лисандра на исход Пелопоннесской войны.

238

Glotz G., Histoire Grecque. Т.П. Paris, 1931. P. 744.

239

Кир привез с собой 500 талантов из государственной казны Персии, которые предназначались на содержание спартанского флота (Xen. Hell. I, 5, 3–4). Сумма в 500 талантов была достаточной для содержания в течение года флота в 80–90 кораблей при средней команде корабля в 200 человек и обычной поденной плате матросам по 3 обола каждому.

240

Lotze D. Lysanderund Peloponnesische Krieg. S. 68.

241

Плутарх и Полиен приводят историю казни 800 милетян в качестве примера исключительного вероломства и беспринципности Лисандра (Plut. Lys. 8; 19; Polyaen. I, 45, 1).

242

Приведем рассказ Полиена о событиях на Фасосе, который представляется нам типичным для суждений о характере действий Лисандра за границей: «Лисандр захватил Фасос, среди жителей которого было много сторонников Афин, скрывающихся от него. А он созвал фасосцев в храм Геракла, произнес перед ними дружескую речь… Те из фасосцев, которые скрывались, поверив его любезным речам, вышли [из своих убежищ]. Лисандр же, выждав несколько дней, чтобы те еще больше осмелели, приказал схватить их и заколоть» (I, 45, 4).

243

Илоты, получившие свободу за свою службу в армии. Больше всего неодамодов было в период Пелопоннесской войны и гегемонии Спарты. О неодамодах см.: Печатнова Л. Г. Неодамоды в Спарте.

244

Мофаки или мофоны — сыновья обедневших спартанцев, воспитание и образование которых спонсировали их богатые соотечественники.

245

Доватур А. И. Политика и политии Аристотеля. С. 244.

246

Лисандр после победы при Эгоспотамах преподнес свой дар в Дельфы. Его памятник представлял собою сложную композицию примерно из 40 статуй: в центре находился Посейдон, коронующий победоносного Лисандра. Статую наварха окружали статуи наиболее отличившихся спартанцев и членов спартанской симмахии.

247

Cartledge P. Agesilaos and the Crisis of Sparta. P. 83.

248

Об этом см.: Фролов Э. Д. Из предыстории младшей тирании (Столкновение личности и государства в Спарте на рубеже V–IV столетий до н. э.) // ВДИ. 1972. № 2. С. 22–39; Печатнова Л.Г. Лисандр и спартанский полис // Из истории античного общества. Горький, 1988. С. 11–25.

249

Некоторые исследователи считают эту историю апокрифичной. По их мнению, она обязана своим происхождением изобретательности Эфора, от которого, как они полагают, берет начало большинство антилисандровских басен. См., например: Prentice W. К. The Character of Lysander//AJA. Vol. 38. 1934. No. 1. P. 37 ff.; SmithR.E. Lysander and the Spartan Empire // CIPh. Vol. 43. 1948. No. 3. P. 149, n. 40.

250

Meyer Ed. GdA. Bd. V. Stuttgart; Berlin, 1902. S. 44 f; Beloch K. J. GG. 2. Aufl. Bd. Ill, 1. Berlin; Leipzig, 1923. S. 16, Anm. 1.

251

См., например, слишком категоричные высказывания П. Оливы или Р. Смита (Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 184; Smith R.E. Lysander and the Spartan Empire. P. 154).

252

Этот был прорицатель общегреческого масштаба. Будучи весьма политизирован, Диопиф оставил свой след в Афинах как противник Анаксагора, а через него и Перикла. В конце 30-х гг. Диопиф «внес в народное собрание постановление о преследовании тех, которые не почитают богов или занимаются изучением небесных явлений» (Plut. Per. 32).

253

В оракуле речь идет о том, чтобы «прямоногая Спарта» не погибла из-за «хромого царствования». В поправке к Большой ретре встречается похожий термин — «кривой». Там «кривое» решение народа должны отменить геронты и цари (Plut. Lyc. 6,7). Ученые давно отметили сходство терминов «хромой» и «кривой» в оракулах, имеющих явную политическую направленность. Образный язык прорицаний уподоблял болезни государства с человеческими недугами. Подробнее об этом см.: Зайков А. В. «Кривда» и конституционные процедуры в архаической Спарте. С. 23–33; Суриков И. Е. Античная Греция: политика в контексте эпохи. На пороге нового мира. С. 95 сл.

254

Обстоятельства дела, связанные с нарушением супружеской верности Тимеи, жены Агиса, Дурид сообщает в мельчайших подробностях. Плутарх, ссылающийся на Дурида, рассказывает эту занимательную историю трижды — в биографиях Алкивиада, Лисандра и Агесилая.

255

Luria S. Zum politischen Kampf… S. 408.

256

Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 184.

257

Meyer Ed. GdA. Bd. IV. Stuttgart; Berlin, 1902. S. 556; 568.

258

Hamilton Ch. D. Spartan Politics and Policy… P. 307 f. Подробный разбор традиции вместе с историографическим обзором см.: LuriaS. Zum politischen Kampf… S. 404–420; Лурье С. Я. Комментарий // Ксенофонт. Греческая история. Л., 1935. С. 270–72 (к III, 3, 2–3).

259

Cartledge Р. Agesilaos and the Crisis of Sparta. P. 113.

260

Суриков И.Е. Античная Греция: политика в контексте эпохи. На пороге нового мира. С. 88.

261

С.Я. Лурье на целом ряде примеров показывает те стереотипы, с помощью которых, как правило, устранялись спартанские цари: LuriaS. Zum politischen Kampf… S. 419 f.; Лурье С. Я. История античной общественной мысли. С. 179 сл.

262

Фролов Э.Д. Из предыстории младшей тирании… С. 30.

263

Cawkwell G. L. Agesilaus and Sparta // C1Q. Vol. 26. 1976. No. 1. P. 66 f.

264

Фролов Э.Д. Из предыстории младшей тирании… С. 32 сл.

265

Meyer Ed. GdA. Bd. V. S. 32; EhrenbergV. Sparta. Geschichte. Sp. 1402.

266

Cartledge P. Agesilaos and the Crisis of Sparta. P. 114.

267

Согласно Плутарху, «постановка Лисандра провалилась вследствие робости одного актера и сотрудника, который, уже взявшись за дело, струсил и пошел на попятную» (Lys. 26). Эта неудавшаяся интрига, в которую было вовлечено немало людей, стала, возможно, предметом «служебного» расследования в Дельфах. Жрецов, соучастников Лисандра, обвиняли в том, что они помогли ему сфальсифицировать предсказания Пифии (Plut. Lys. 25, 1–2). После этой некрасивой истории дельфийские жрецы постарались дистанцироваться от Лисандра и не рисковать больше ради него своим авторитетом.

268

На связь с Ливией указывает и редкое для греков имя брата Лисандра — Либий.

269

Не исключено, что Лисандр дважды побывал в Ливии. Первый раз — вскоре после окончания Пелопоннесской войны. Возобновление старых ксенических связей и завязывание новых знакомств могли навести уже тогда Лисандра на мысль об использовании авторитета местного прорицалища в собственных интересах. Второй раз он там побывал скорее всего между 399 и 396 гг., после того, как провалились его попытки подкупить оракулы в Греции.

270

Фролов Э.Д. Из предыстории младшей тирании… С. 34.

271

Meyer Ed. GdA. Bd.V.S. 48.

272

Фролов Э.Д. Из предыстории младшей тирании… С. 34.

273

Кинадон готовил настоящий военный путч с привлечением в качестве союзников всех категорий населения, недовольных социальной политикой Спарты (Xen. Hell. III, 3, 10–11; Polyaen. II, 14, 1). Что касается Лисандра, то, даже в случае успешной реализации его планов, речь могла идти только о частичной смене правящей элиты.

274

Ксенофонт в обычной своей манере вообще опускает эту неприятную для сподвижника Лисандра историю. По его версии, Лисандр после падения Самоса доставил в Спарту 470 талантов (Hell. II, 3, 8). Но, согласно Диодору (XIII, 106), Лисандр в 405 г. послал Гилиппа с 1500 талантами, из которых последний украл 300. Плутарх объединяет обе версии (Lys. 16).

275

Лисандр прибыл в Афины в конце апреля 403 г. Предыстория его появления такова. Благодаря в основном фиванской помощи около 70 изгнанников-демократов во главе с Фрасибулом зимой 404/403 г. смогли захватить афинский пограничный форт Филу и затем, собрав армию главным образом из жителей Пирея, нанесли поражение Тридцати тиранам. После этого Тридцать бежали в Элевсин, а в Афинах их заменила новая, но тоже олигархическая коллегия Десяти. Обе группы олигархов обратились к Спарте за помощью (Xen. Hell. II, 4, 2–28; Arist. Ath. pol. 38, 1). Спартанцы предоставили олигархам «из города» огромный заем в 100 талантов для найма солдат и послали им на помощь Лисандра. Тот сразу же направился к своим друзьям в Элевсин и начал формировать большую армию наемников (Xen. Hell. II, 4, 29). Именно в этот момент и появился Павсаний.

276

Уже со времени Греко-персидских войн царей в походе, как правило, сопровождали два эфора. В зависимости от отношений царей и эфоров последние становились для царей или недоброжелательными соглядатаями, или же, наоборот, помощниками и союзниками.

277

Это не единственный случай поддержки Павсанием демократов. Будучи в изгнании и действуя через своего сына Агесиполида, он спас от смерти 60 мантинейских демократов (Xen. Hell. V, 2, 6). Его сыновья также отличались весьма либеральными взглядами.

278

Meyer Ed. GdA. Bd. V. S. 43 f. Эд. Мейер видит в Павсании крупного политического деятеля, сознательного и принципиального тираноборца и спасителя Афин. Вот его апология Павсанию: «Поведение Спарты в отношении Афин является самой славной страницей ее истории; за это Афины точно так же, как и весь мир, в первую очередь должны благодарить достойнейшего царя из дома Агиадов». Конечно, мнение крупнейшего немецкого историка о Павсании заключает в себе элемент идеализации. Но какими бы соображениями ни руководствовался Павсаний, объективно именно он спас в тот момент афинскую демократию.

279

Суриков И. Е. Античная Греция: политика в контексте эпохи. На пороге нового мира. С. 100.

280

Мы мало знаем о чтении или письме спартанцев. Отсюда в науке возник вопрос, а были ли спартанцы вообще грамотны? Так, М. Флауэр полагает, что они, независимо от положения в обществе, уже в силу узкой направленности своего образования не были способны излагать на бумаге какой-либо связный текст. По поводу литературной деятельности Лисандра и царя Павсания он замечает, что вряд ли кто-либо из них без посторонней помощи мог составить или хотя бы прочесть сложные литературные композиции. По его мнению, Павсаний в лучшем случае «диктовал свое сочинение одному из те гейских друзей» {Flower?. A. Revolutionary Agitation… P. 81 f.,?. 32). Никаких аргументов в защиту своей тезы о безграмотности спартанцев, кроме соображений общего порядка, М. Флауэр не приводит. Исследователи уже не раз указывали на то, что представление об их полной безграмотности является сильным преувеличением. О дискуссии по поводу грамотности спартанцев см.: Powell A. Athens and Sparta. P. 238–241.

281

Meyer Ed. Forschungen zur Alten Geschichte. Bd.I. Halle, 1892. S. 233.

282

Ibid. S. 231 ff.

283

Beloch K.J. GG. 2. Auff Bd.III, 1. S. 71 f., Anm. 4.

284

См., например: David E. The Pamphlet of Pausanias // Parola del Passato. Vol. 34. 1979. P. 94–116; HodkinsonSt. “Blind Ploutos”?: Contemporary Images of the Role of Wealth in Classical Sparta // The Shadow of Sparta / A. Powell and St. Hodkinson (eds.). London; New York, 1994. P. 200.

285

Ehrenberg V. Neugrunder des Staates. Ein Beitrag zur Geschichte Spartas und Athens in VI. Jahrhundert. Munchen, 1925. S. 14, 124 и Anm. 9; Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 187; Cartledge P. Sparta and Lakonia… P. 279.

286

В традиции существуют две версии о происхождения эфората. Согласно первой, более ранней, эфорат был учрежден Ликургом, согласно второй, более поздней, — он возник позже, во время Мессенских войн по инициативе царей.

287

Доватур А. И. Политика и политии Аристотеля. С. 373, прим. 48.

288

Meyer Ed. Forschungen zur Alten Geschichte. Bd.I.S. 234; Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 187; David E. The Pamphlet of Pausanias. P. 94–116; Flower?. A. Revolutionary Agitation… P. 81 ff.; Голубцова H. И. К вопросу о внутреннем положении Спарты в нач. IV в. до н. э. // Труды Московского историко-архивного института. Т. 12. 1958. С. 248–266.

289

К. Ю. Белох считает, что Павсаний никак не мог выступить против эфоров, во-первых, потому что «о борьбе между царской властью и эфоратом в это время вообще не могло быть и речи», во-вторых, потому что «Павсаний был бы менее всего способен возглавить подобную борьбу». Этот вывод Бел ох делает, главным образом исходя из своей низкой оценки Павсания, который, по его мнению, вообще не мог иметь какой-либо позитивной программы. Что касается мирного сосуществования эфоров и царей, то, кроме эпохи Агесилая, на которую, собственно говоря, и ссылается Белох, больше в истории Спарты подобных спокойных периодов не было (Beloch К. J. GG. 2. Aufl. Bd. Ill, 1. S. 71).

290

Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 188.

291

Кошеленко Г.А. Греция в эллинистическую эпоху // Эллинизм: экономика, политика, культура / под ред. Е. С. Голубцовой.?.. 1990. С. 169 сл.

292

Обзор мнений см.: Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 216 f.; Дарвин А. Л. Сфер Борисфенит и реформаторское движение в Спарте (историография вопроса) // Мнемон. Вып. 2 / под ред. Э. Д. Фролова. СПб., 2003. С. 180 и прим. 31, 32.

293

Плутарх определяет врагов и друзей реформы не по их социальному положению или политическим взглядам, а по возрасту. Это разделение граждан на добродетельную молодежь и коррумпированных стариков, без сомнения, отражает, с одной стороны, морализаторский взгляд Филарха, а с другой стороны, является результатом фактического положения вещей: спартанская молодежь в силу своей молодости и полученного в школе стоиков образования была более подготовлена к восприятию новых идей.

294

Об особом положении женщин в Спарте и их имущественных правах см. прекрасную статью: Андреев Ю. В. Спартанская гинекократия. С. 44–62.

295

Ст. Ходкинсон предположил, что спартанские женщины владели теми же самыми наследственными правами, которые для V в. зафиксированы в Гортинских законах, то есть правом на половину доли, предназначенной сыну. Таким образом, по его мнению, спартанские женщины оставались наследницами даже при наличии сыновей (Hodkinson St. Inheritance, Marriage and Demography… P. 82).

296

Cartledge Р., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 43.

297

Ibid. P. 46.

298

Почти во всех кризисных ситуациях спартанцы, как правило, обращались именно в Дельфы. Случаи обращения к другим прорицалищам редки.

299

Таламы — община периеков на восточном побережье Мессенского залива.

300

По свидетельству Плутарха, Ликург разделил всю землю на тридцать тысяч равных клеров для периеков и девять тысяч — для спартанских семей (Lyc. 8). Эти цифры ровно в два раза больше, чем предлагал Агис. Такое буквальное совпадение, конечно, вызывало и вызывает сильные сомнения в аутентичности данных Плутарха. Уже Дж. Грот пытался доказать, что предание о равном распределении земли было измышлением, родившимся не ранее III в. в среде сторонников реформ Агиса и Клеомена (Grote G. History of Greece. 2nd ed. Bd. II. New York, 1859. P. 399 f.). Та же точка зрения не раз повторялась в англо-американской историографии XX в. Так, по мнению П. Кэртлиджа, сохраненное Плутархом предание о Ликурговом переделе земли представляет собой не более чем обратную проекцию аграрных реформ Агиса и Клеомена (CartledgeP. Sparta and Lakonia… P. 169).

301

Несмотря на старания ученых, мы так и не имеем точного ответа на вопрос, что собой представляла та «гражданская земля», о которой говорит Полибий. В самом общем приближении можно только сказать, что под гражданской землей, по-видимому, надо понимать землю, полностью контролируемую государством. В качестве таковой она в любую минуту могла быть конфискована для нового передела. К сожалению, источников, хоть как-то проливающих свет на земельный вопрос в Спарте, очень мало, и даже те, что имеются, не поддаются однозначному толкованию.

302

Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 222, n. 3.

303

Земли периеков, особенно близко расположенные к Спарте, стали скорее всего объектом скупки для имущей части спартанцев. Согласно традиции, процесс накопления дополнительной земельной собственности начался уже в V в., ускорился по окончании Пелопоннесской войны, а к III в. привел к катастрофическому неравенству в доходах спартиатов. Легальное инвестирование капиталов в землю путем приобретения нескольких участков и образование из них обширных «латифундий» позволяло богатым спартиатам поддерживать свою жизнь на очень высоком уровне.

304

Но агогэ еще существовало по крайней мере во второй половине IV в. Об этом свидетельствуют Аристотель (Pol. IV, 7, 5, 1294b 23–25) и Плутарх. Последний приводит очень интересный факт: эфор 331/330 г. Этеокл отказался дать в заложники македонскому полководцу Антипатру пятьдесят спартанских мальчиков на том основании, что тогда они останутся «без принятого у спартанцев с прадедовских времен образования» и в результате «не смогут стать гражданами» (Mor. 235b).

305

Cartledge Р., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 42.

306

Возможно, это уточнение было внесено Плутархом (или Филархом) для большего драматического эффекта и может не соответствовать действительности.

307

«На основании одного древнего закона, запрещавшего Гераклидам приживать детей с чужестранкой и грозившего ему смертью, если он покидает Спарту, чтобы поселиться в другой стране» (Plut. Agis 11). Плутарх — единственный автор, который упоминает о подобном законе. Скорее всего речь могла идти не столько о писаном законе, сколько о многовековой практике, вписывающейся в общую концепцию ксенеласии. Леонид, проведший многие годы за границей, стал для спартанцев чужеземцем, к которому позволительно было применить, пусть и в искаженной форме, освященную еще Ликургом норму. Диффамация Леонида скорее всего проходила в рамках именно такой «новой» концепции ксенеласии. Хотя тот факт, что Леонид имел жену не спартанку и даже не гречанку, не помешал ему в 252 г. занять престол. В тот момент на такую «мелочь» не обратили внимания. Но при острой партийной борьбе в ход шли любые аргументы, способные скомпрометировать противника.

308

Долги у имущей части спартиатов были результатом роскошного образа жизни. Филарх дает описание дорогостоящих пиров, которые устраивали богатые граждане (FHG I. 346).

309

Это единственная дата царствования Агиса, которая может быть определена с достаточной степенью точности.

310

Africa Th. Phylarchus, Toynbee, and the Spartan Myth // Journal of the History of Ideas. Vol. 21. 1960. No. 2. P. 267.

311

Shimron B. Polybius and the Reforms of Cleomenes III // Historia. Bd. 13. 1964. No. 2. P. 148 f.

312

Кошеленко Г.А. Источниковедение Древней Греции (эпоха эллинизма) / Подред. В. И. Кузищина.?.. 1982. С. 105.

313

Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 210; 216; 243; Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 49 ff.; Кошеленко Г.А. Греция в эллинистическую эпоху. С. 141–185.

314

Формально в этом не было ничего противозаконного, хотя мы не знаем больше случаев браков между представителями Агиадов и Еврипонтидов. Видимо, две царские династии до этого никогда не заключали между собой брачных союзов.

315

Его особый интерес выразился в написании двух трактатов, посвященных спартанской тематике: «О спартанском государственном устройстве» и «О Ликурге и Сократе», о чем сообщает Диоген Лаэртский (II–III вв. н. э.) в своем сочинении «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» (VII, 178).

316

Одним из самых больших дипломатических успехов Ахейского союза было присоединение благодаря соглашению с тираном Мегалополя Лидиадом аркадского центра Мегалополя, что привело к обострению соперничества Ахейского союза и Спарты. Лидиад, выбранный стратегом Ахейского союза на 234/233 г., выступал за немедленное начало военных действий против Спарты (Plut. Arat. 30, 5). Ситуация для Спарты осложнилась еще больше, когда три важных пелопоннесских полиса — Аргос, Флиунт и Гермиона — присоединились к Ахейской федерации. Таким образом, Спарта оказалась окруженной и с запада, и с севера членами враждебного ей союза. Дипломатическим успехом Спарты было формирование антиахейского блока, куда вошло несколько аркадских городов, бывших союзников Этолии, — и среди них Мантинея, Тегея и Орхомен. Война, которая получила в истории наименование Клеоменовой (229–222 гг.), началась со столкновения Спарты и Мегалополя.

317

Задолго до Клеомена уровень морали в обществе уже был таков, что взятки брали не отдельные чиновники, а целые коллегии чуть ли не в полном составе, в том числе и коллегия эфоров (Arist. Pol. II, 6, 14, 1270b). Моделируемая Аристотелем ситуация, когда четверо эфоров из пяти получили деньги за предательство интересов родины, не могла поразить воображение греков. Аристотель, видимо, знал не один случай коррупции в среде эфоров и считал это явление обычным для современной ему Спарты.

318

Васильевский В. Г. Политическая реформа и социальное движение в Древней Греции в период ее упадка. СПб., 1869. С. 269.

319

Так, например, полностью оправдывает Клеомена известный британский эллинист Уильям Тарн (Тат Ж Cleomenes III of Sparta and the Revolution // CAH. Vol. VII. Cambridge, 1927. P. 753).

320

Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма.?.. 1982. С. 204; Shimron В. Some Remarks on Phylarchus and Cleomenes III // Rivista di Filologia e di Istruzione classica. Vol. 94. 1966. P. 456; Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 241.

321

Oliva P. Sparta and her social Problems. P. 242.

322

Военная кампания 227 г. оказалась для Клеомена успешной; он одержал значительную победу над ахейцами под Мегалополем и захватил несколько аркадских городов, входящих в Ахейскую лигу.

323

Такой вывод можно сделать на основании указания Плутарха, что при Агисе в Спарте было около ста подобных семей (Agis 5, 6–7).

324

Tarn W. Cleomenes III of Sparta and the Revolution. P. 754.

325

Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. С. 217.

326

В Большой ретре, самом раннем конституционном акте, где сформулированы законы Ликурга (Plut. Lyc. 6, 2–3), эфорат не фигурирует. Мнение об эфорате как институте, возникшем после Ликурга и никак не связанном с этим великим законодателем, уже в IV в. воспринималось как самоочевидный факт. Распространению и укоренению этого немало способствовали спартанские цари, которые были жизненно заинтересованы в том, чтобы лишить эфорат ореола святости и неприкосновенности, объявив его институтом, никак не связанным с Ликургом.

327

Спартанские цари и их ближайшие родственники были наиболее состоятельными людьми в Спарте. Тому свидетельство — большие штрафы, к которым их часто присуждали (Thuc. V, 63; Diod. XII, 78; Schol. ad Aristoph. Nub. 858 f.). Штрафы были, вероятно, соразмерны их состоянию. В эпоху эллинизма спартанские царские дома обладали такими финансовыми возможностями, что могли на собственные средства проводить дорогостоящие реформы. Так, например, Агис IV внес в фонд реформ, кроме недвижимого имущества, невероятную для частного человека сумму — 600 талантов (Plut. Agis 9).

328

Shimron B. Polybius and the Reforms of Cleomenes III. P. 153.

329

Речь идет о перевооружении спартанской армии по македонскому образцу. В других греческих полисах македонский тип оружия применялся уже давно, так что и тут консервативная Спарта безнадежно отстала.

330

Не исключено, что они были незаконными сыновьями Леонида и единокровными братьями Клеомена.

331

Cartledge Р., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 52.

332

Город Спарта возник из слияния четырех деревень (об), к ним несколько позже присоединились Амиклы, став пятой обой.

333

Cartledge Р., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 52.

334

Данный термин можно перевести как «охранители наследственного закона и порядка».

335

Cartledge Р., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 51.

336

Tam W. Cleomenes III of Sparta and the Revolution. P. 754; Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 52.

337

Герусия в Спарте римского периода была существенно ограничена в своих правах и возможностях. Ни о какой независимой политике уже не могло быть и речи. Как правило, герусия действовала в тандеме с другими органами власти, входя в созданный при ахейцах объединенный совет.

338

Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 246, n. 2.

339

Сизов С. К. Ахейский союз. С. 112 сл. и прим. 52–55.

340

Сизов С. К. Ахейский союз. С. 119.

341

Cartledge Р., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 53.

342

На последнем этапе борьбы с Антигоном Клеомен постоянно испытывал недостаток средств. По словам Плутарха, «он был уже едва способен платить жалованье наемникам и давать содержание гражданам» (Cleom. 27, 4–5).

343

Большинство историков понимают текст Плутарха однозначно — Клеомен освободил шесть тысяч илотов и одну треть из них зачислил в свою армию. Т. Африка полагает, что практически все эти экс-илоты вскоре погибли в битве при Селласии (Africa Th. Cleomenes III and the Helots. P. 5). Но существует и другая интерпретация, возникшая из-за некоторой двусмысленности текста Плутарха. Так, например, Морис Добье уверен, что две тысячи гоплитов, вооруженных по македонскому образцу, не были илотами. Он полагает, что илоты никак не могли обладать достаточными навыками, чтобы быть немедленно зачисленными в армию. В качестве еще одного аргумента он указывает на то, что ни Плутарх, ни Полибий среди контингентов, участвующих в битве при Селласии, не упоминают воинов-илотов (Daubies M. Cleomene III, les hilotes et Sellasie // Historia. Bd. 20. 1971. No. 5/6. P. 666 ss.).

344

Немногим ранее, в 240 г., этолийцы увели в рабство из Лаконии 50 тысяч илотов (Plut. Cleom. 18, 3).

345

По-видимому, первым спартанским государственным деятелем, который провел широкомасштабную кампанию по освобождению илотов, был тиран Набис (206–192). Освобожденным илотам он предоставил возможность жениться на женах и дочерях их бывших господ (XVI, 13, 1). По словам Арнольда Тойнби, «Набис уменьшил число илотов до цифры, при которой илотия перестала быть серьезной социальной и политической проблемой для спартанского государства» (Toynbee A. Some Problems of Greek History. P. 203).

346

Piper L. J. Spartan Helots in the Hellenistic Age //AS. 15–17. 1984–1986. P. 75–88.

347

Массовые манумиссии, вызванные экстраординарными обстоятельствами, были характерны не только для Спарты. Афины, например, в конце Пелопоннесской войны, пребывая в состоянии крайней военной опасности, были вынуждены прибегнуть к исключительной мере — призвать рабов во флот, а после победы даровать им свободу (Xen. Hell. I, 6, 24).

348

Beloch К. J. GG. 2. Aufl. Bd. IV, 1. Strassburg, 1925. S. 715, Anm. 1.

349

Chrimes K.M. T. Ancient Sparta. P. 40.

350

Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 56.

351

Talbert R. The Role of the Helots in the Class Struggle at Sparta. P. 37.

352

О датировке битвы и всей Клеоменовой войны см.: Сизов С. К. Ахейский союз. С. 164 сл., прим. 51; Oliva Р. Sparta and her social Problems. P. 262 и n.2.

353

Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta. P. 53.

354

Africa Th. Phylarchus, Toynbee, and the Spartan Myth. P. 267.

355

Ibid.

356

Список взят из кн.: Бикерман Э. Хронология древнего мира.?.. 1975. С. 194.

Content

Лариса Гаврииловна Печатнова
Древняя Спарта и ее герои

Предисловие

Глава I Ликург — создатель Спартанского государства

Глава II Царь Клеомен I и спартанская община

Предание о Клеомене

Клеомен, Демарат и Афины

Отношение Клеомена к религии и судебные процессы против него

Антигосударственная деятельность Клеомена в Аркадии и его гибель

Глава III Подвиг царя Леонида и трехсот спартанцев

Глава IV Регент Павсаний — жертва политической интриги

Что писали о Павсании древние и современные историки о драматических событиях, связанных с судьбой героя

Первое пребывание Павсания в Византии

Переписка Павсания с Великим царем

Планы женитьбы Павсания

Отношение спартанских союзников к Павсанию

Суд над Павсанием и отказ Спарты от руководства Эллинским союзом

Второе пребывание Павсания в Византии и бегство в Колоны

Гибель Павсания

Глава V Величие и падение Лисандра

Начало политической карьеры Лисандра и его первая навархия

Лисандр — создатель спартанской империи

Опальный политик

Царь Павсаний и Лисандр — смертельные враги

Глава VI Царь Агис IV: трагедия мечтателя и реформатора

Глава VII Клеомен III — последний великий царь

Можем ли мы доверять Плутарху и Полибию?

Женитьба юного принца

Влияние философа-стоика Сфера на Клеомена

Убийство Архидама

Убийство эфоров и изгнание спартанской элиты

Реформы Клеомена

Влияние реформ Клеомена на полисы Пелопоннеса

Илоты в армии Клеомена

Судьба реформ Клеомена

Приложение

Список сокращений

Список использованной литературы

Примечания