Василий Щепетнев

Рикошет

1

Если после волнового перехода у тебя ничего не болит, значит, ты умер.

У меня болело всё. Руки, ноги, голова, внутренности, кости, да к чему ни прислушайся — всё вопило, плакало или просто шептало, в зависимости от остатка сил.

Что ж, бывает. Волновой переход — дело не рядовое, и разум, переместившийся на триста пятьдесят миллионов километров в у-тело, должен свыкнуться с новой оболочкой. Потом можно будет подогнать у-тело по вкусу, но это потом. Сейчас же нужно пройти фиксацию и контроль.

Я открыл глаза. По очереди. Сначала правый. Увиденное мне не понравилось. Тогда левый. И здесь ничуть не лучше. Центр приёма за время прошлого визита, а было это месяц назад, изменился разительно.

И не в лучшую сторону.

Я сел. Никто меня не поддержал, никто не остановил, никто не спросил о самочувствии. Такого просто не могло быть, я ведь сам перед пуском нервно шутил с Гибаряном и его бригадой, а вот на тебе — никого в приёмной. Да это и не приёмная вовсе, будто я приёмных не видел, тем более гибаряновскую знаю назубок, два раза в неё перемещался. Сегодня должен был быть третий, финальный переход, после чего испытаниям предстояло выйти на расширенный уровень.

Но выйдут ли?

Я поднялся, встал с кровати (кровати, а не функционального кресла — вот и ещё одна странность!). И сила тяжести земная. Полно, да на Марсе ли я?

На заплетающихся ногах я подошел к окну. Воля ваша, но это ни разу не Марс.

Тогда где я? На Земле? Переход не состоялся? Но тогда почему я в чужом теле?

Может быть, рикошет? Теоретики не исключают возможность спонтанного рикошета, но вероятность его в миллион раз меньше, нежели вероятность столкновения с крупным метеоритом во время перелёта «Земля-Марс». Или в триллион. Всё равно — теория, авария из-за столкновения с метеоритом известна лишь одна, и то неясно, был ли тот метеорит естественным или же рукотворным. О ментальном рикошете известно и того меньше. Ничего не известно, во всяком случае, при волновом переходе человека.

И тут меня скрутило. Пусть с запозданием, но дошло: отравление, и серьёзное отравление. Кетоны, эфиры, барбитураты, метанол, этанол… Короче, спасайте меня все.

А никогошеньки рядом нет.

Я добрел до крана — старинного, водопроводного. Вода в кране была — плохонькая, но на экстренный случай и этой рад. Свалился в ванную, тоже явно с раскопок. Выпил воды. И начал проводить детоксикацию.

Случайно я эндобиолог. То есть не случайно, на первой стадии испытаний эндобиологи только и работают первопроходцами. Вот и пригодилось.

Размышлять на отвлечённые темы было некогда. А отвлечёнными темами были все, не относящиеся к выживанию. Я стремился выжить, а уж потом, если справлюсь с первой задачей, придёт время и задач других.

Пил воду. Активизировал ферменты, расщеплял смертельные яды до полусмертельных, полусмертельные до четвертьсмертельных, и так далее. Выводил яды и продукты распада всеми доступными способами. Дыхание, пот, моча и очень жидкий понос. Опять пил воду, теперь подслащенную (на счастье, в квартирке нашлось немного сахара) и опять выводил яды. Поправлять печень, почки и прочие пораженные органы стал чуть позже, когда понял, что от яда в ближайший час не умру.

Лечился изнутри: белки, жиры, углеводы и минералы брал свои. Вернее, тела, в которое попал. И продолжал пить и выводить, выводить и пить.

Как это меня угораздило-то? В протоколе эксперимента никаких отравлений не предусматривалось. Стартовать с Луны, воплотиться на Марсе, адаптироваться — и в обратный путь с освобождением у-тела, чтобы не множиться сверх меры. А тут…

Я провел анализ. Что ж, из критического положения удалось выйти. Токсинов во мне осталось мало, выйдут в обычном режиме, органы удалось сберечь от необратимых повреждений. Сейчас бы поспать часочка три, да некогда. Нужно понять, что, всё-таки, случилось. Или хотя бы попытаться понять.

Я вымылся сам, вымыл ванную. Вода холодная — это я не жалуюсь, это я отмечаю. В плохоньком зеркале себя я не узнал. Конечно, это не я. И глаза не мои, и уши, и всё остальное. Положим, собственные уши и глаза изменить эндобиологу несложно, что угодно изменить можно, было бы время и материал, но я-то ничего не менял.

Я выбрался в комнату. Обставлена скудно, как в пиэссе «На дне», которую мы ставили в школьном драмкружке. В зеркале-трюмо я не умещался, но и того, что увидел, подтверждало — никак не я это.

У-тело? Не бывает таких у-тел. У-тело близко к идеалу, все органы работают безупречно, в общем — Аполлон Бельведерский, только мозг чистый, в смысле — пустой. Вселяйся и работай, а индивидуальность в тело привносишь потом. Но моё нынешнее местообитание не то, что на Аполлона — не тянет даже на «рядового необученного» работы Кастелло. И скелет, и мышечная масса, и вид, и осанка — таких не берут в космонавты. Даже в поход по родному краю второй категории не берут: ты, брат, сначала пойди, поработай над собой. А не в состоянии — вот направление на коррекцию.

Положим, пришлось израсходоваться на срочную очистку и ремонт, но зубы — как можно жить в наше время с такими зубами? Да и зрение, и слух, и обоняние — все либо плохое, либо очень плохое. И на отравление списать трудно.

Зазвонил телефон. Обыкновенный, хоть и старенький — в этой квартире всё было старенькое. Или откровенно старое.

Я поднес к уху трубку.

— Что, живой еще? — голос злой, напряженный, женский.

— Скорее да, чем нет.

— Очередная болтовня? Или только пугал, пожалейте несчастненького? Я так и знала. Не звони мне больше. Никогда.

— Но я…

— Денег не будет. Хватит и того, что мы тебе дали. Учти, станешь надоедать — скажу Игорю. Ты ведь знаешь Игоря? Потому забудь обо всем и живи, раз уж решил жить.

В трубке — гудки отбоя. Я посмотрел на неё, пытаясь осмыслить услышанное. Похоже, предполагалась, что я, то есть моё нынешнее тело, мертво. Так бы и было, если бы я запоздал с очищением.

Я набрал номер Лунной лаборатории.

— «Набранный вами номер не существует», ответил бесстрастный голос. Тогда — Земной филиал. «Набранный вами номер не существует». Третья попытка пришлась на Личного Секретаря. И опять «Набранный вами номер не существует».

Это куда же я попал, если невозможно связаться с Личным Секретарем?

Оставались публичные службы помощи, но я решил повременить. Понять, что следует говорить, а о чем лучше умолчать.

Рядом с телефоном лежали два листка бумаги. На одном написано коротко: «В смерти своей никого лично не виню. Время такое. Виктор Брончин» Закорючка-подпись и дата. Датировано письмо было по грегорианскому календарю двадцать пятым июлем две тысячи пятнадцатого года. Вот и хорошо, а то уже начали лезть в голову всякие нелепицы о переходе в прошлое или будущее — некоторые теоретики и этого не исключали. Вернее, один теоретик. Даже меньше.

Никакого прошлого, значит. О будущем почему-то не думалось.

Я развернул второй листок.

«Лика! Если ты читаешь эти строки, значит, ты всё-таки пришла, а я всё-таки мёртв. Ну и ладно. Оно, может, и малодушно — бросить карты, не закончив игру, но что делать, если игра надоела смертельно? И проигрыш не радует, и выигрыш, даже если и случится… Хотя с чего бы ему случаться? Деньги на похороны в обычном месте, должно хватить — по низшему разряду. Пусть потомки помучаются, поищут. Моцарта вон до сих пор могилу найти не могут. Ладно, пустое. Пока-пока!»

Значит, вон оно как. Виктор Брончин сознательно решил умереть, наглотался гадости, потерял сознание, на пороге, за порогом, у выхода — и тут в его опустевшее сознание попадаю я. Эндобиолог, и хороший эндобиолог. С большим практическим стажем, не раз бывавший в переделках. Беру контроль над телом в собственные руки, спасаюсь и вот теперь стою, думаю, что делать дальше.

Что делать, что делать… Сориентироваться на местности, вот что делать.

Я не спеша осмотрел жилище Виктора Брончина. Он, похоже, был педантом. Всё разложено по полочкам, у всего даже надписи есть. Похоже, Виктор — офицер. Или бывший офицер. Этот вывод дался мне легко — достаточно было открыть платяной шкаф и увидеть парадную форму. Покрой странный и погоны странные. Или он — актёр, в роль вживается?

В мусорном ведре я нашел множество пустых упаковок всякой дряни. Того, что лет пятьдесят считали лекарством, и того, что и тогда считали дрянью. Ага, вскрыл, таблетки высыпал, а упаковки бросил в ведро. Я же говорю — аккуратист. На крохотном кухонном столике бутылка, стакан и блюдце с тонко порезанным лимоном. Бутылка пустая, лишь на дне осталось чуть-чуть. Этикетка сообщала, что это коньяк. Я понюхал. По коньякам я не специалист, но, помнится, их изготавливают из винного, сиречь виноградного спирта, здесь же был спирт пшеничный. И ещё полдюжины составляющих, к коньяку отношения не имеющих — и это я определил лишь по запаху, а обоняние у Виктора Брончина далеко не в лучшем состоянии после пережитого.

Лимон же остался лимоном. Недозрелым, но лимоном. Значит, открыл бутылку, налил коньяк в большой фужер и им, коньяком, запил таблетки, закусив лимончиком. Ввёл для верности инсулин — в ведре был шприц и флакон, — после чего лёг на застланную наново постель. Такая вот последовательность.

Я вернулся к столу письменному. Открыл ящик, выдвинул. Коричневая папка с документами. Документы древние, большей частью рукописные или машинописные. Паспорт, военный билет я распознал сразу, остальные ввергли в сомнение.

В паспорт были вложены бумажки. Ага, деньги. Судя по всему, здесь они в ходу. Рубли, но странные рубли. Я пересчитал: сколько стоит умереть по последнему разряду, без почестей.

С каждой бумажкой непонятного становилось больше и больше. Сменю точку зрения.

Я вновь подошел к окну, теперь уже стоя на ногах если не крепко, то уверенно, нежели в минуту прибытия.

Вид открывался фантастический. С высоты двадцати метров — коробка двора, заставленная мобилями. Судя по всему — виду, запаху и шуму — были они жестяными и работали на углеводородном топливе, скорее всего на бензине. Середина двадцатого века — в лучшем случае. Много мелкой дряни: пластиковые пакеты, битые и целые бутылки, просто бумажки, да мало ли чего… Но самым невероятным были люди. Они двигались, сидели, говорили разбалансировано. Неэффективно. Как неисправные автоматы. Да и вид их, отсюда, с высоты двадцати метров, оставлял желать лучшего. Вроде Виктора Брончина, если не хуже. А напротив меня — здания, донельзя убогие. Голая функция, воображение термита. Да и функция именно голая, в жару в таких жилищах должно быть жарко, в стужу — холодно, и приходилось либо тратиться на охлаждение и обогрев, либо так и жить то в жаре, то в холоде. Бараки для бесправных? Строили такие в конце сороковых, начале пятидесятых двадцатого века.

Похоже, я в городке аутсайдеров. Людей, не признающих ни трансформацию тела, ни развитие духа. Живущих по заветам прадедов. И телефонная станция у них автономная, потому и не связала меня ни с Лунной лабораторией, ни с Личным Секретарем. Вот только живут аутсайдеры в поселениях маленьких, редко превышающих тысячу человек. А тут…

Я вернулся в кухоньку, окном своим выглядывающую на противоположную сторону. Не двор, а улица лежала предо мой. Насколько можно судить — большая улица. По улице медленно ползли мобили, над которыми дрожало марево выхлопа. Нет, счет на большие тысячи.

Аутсайдерами я пристально не интересовался, не было причины. Почему бы им и не жить в крупном селении, в городе? Заняли какой-нибудь из бывших промышленных, заняли и живут. Проблема, откуда у них топливо для мобилей? Получают по квоте, как прописано в Декларации Свободы. Из угля синтезируют, либо из мусора. Вон его, мусора, тут сколько…

И всё-таки, всё-таки…

Я вернулся к бумагам. К паспорту. Двуглавый орел, Российская Федерация. Для игры слишком уж серьёзно. Хотя мне ли не знать, как легко заигрываются люди.

Я почувствовал приближение голода. Да, на очищение ушло немало и энергии, и структуры. Необходимо восполнить. А если речь идет о переустройства тела — а она, речь, идет, несомненно, пусть я и говорю сам с собою, еды нужно много. В квартире оставалось много интересных и непонятных вещей, но нужно определить материальный базис.

Статусной карты Виктора Брончина я не нашел. Возможно, её у Брончина и не было: аутсайдеры потому и аутсайдеры, что не признают статус. Тогда как я получу еду? За деньги?

О деньгах я знал многое. Из детских книг. Мушкетёры, рыцари, путешественники — все пользовались деньгами. И в пьесах Горького тоже. Я даже старые плоские фильмы помнил, где актеры изображали процесс купли-продажи. Нужно только знать покупательную способность нынешнего рубля. Ладно, разберусь. Погляжу, как поступают другие, подумаю, ещё раз посмотрю — и разберусь. Слепо следовать фильмам не стану, те ведь изображали середину двадцатого века, или даже вовсе век четырнадцатый, а за окном — двадцать первый, тем более, в городке аутсайдеров.

Проще всего, конечно, было спросить у любого прохожего, где тут местный совет, а уж местный совет, аутсайдерский или нет, обязательно бы связал меня с Личным Секретарем, но я воздерживался от слишком простых решений. И причиной тому было самоубийство Виктора Брончина. В нормальном окружении самоубийство относительно здорового и относительно вменяемого человека — штука чрезвычайная. Я вспомнил звонок неизвестной женщины (Лики?) — и решил подождать. У аутсайдеров порой бывают самые странные представления о современности. О перемещенном сознании в частности. Кто я для них? Виктор Леонидович Брончин? Или Артем Иванович Краснов? Вопрос не простой, недаром перенос сознания по-прежнему остается на стадии эксперимента, и знают об этом далеко не все. В городке аутсайдеров могут совершенно ничего не знать, более того, должны ничего не знать. И будут обходиться со мной, как Брончиным — по аутсайдерским правилам. Какой у Брончина личный секретарь? Какая Лунная лаборатория? Ну-ка, смирительную рубашку, электрошок и гипогликемическую кому с клистиром перед процедурой.

Я, конечно, утрирую. Правила внутри аутсайдерских поселений не могут нарушать Декларацию Свободы. Но ведь откуда-то появились у Брончина древние лекарства современного выпуска? И эти сотни мобилей, медленно катящие по улице, тоже нарушают Декларацию, сжигая без необходимости воздух и углеводороды. Попадёшь в щель исключения, и когда еще из нее выберешься. Нет, торопиться не след.

Я отыскал бельё, одежду. Сидело на мне скверно: и параметры мои изменились, да и изготовлено все поточно, кое-как. Ничего, мы не привередливые.

Одевшись, я взял паспорт, часть денег (не клади все яйца в одну корзину), положил во внутренний карман пиджака. Ах да, запоры… Запоры в квартирке были примитивные, механические, и открывались примитивным же ключом. Чисто начало двадцатого века!

Заперев дверь, я стал спускаться по лестнице. В доме был и подъёмник, но он ни видом, ни звуком, ни запахом доверия не вызывал. Лестница, впрочем, не далеко от подъёмника ушла по части вида и запаха, но в ней застрять было сложнее. К тому же, спускаясь по лестнице, я проверял, насколько владею телом, и что следует изменить.

Спустившись на пять этажей, я прошел уже через совсем грязный подъезд и вышел во двор. Да, бензин. И скверный бензин используют местные мобили.

Во дворе на лавочках вокруг разбитого стола сидели двое мужчин и три дамы. Пили и закусывали.

Один из мужчин привстал, махнул рукой и крикнул:

— Эй, Леонидыч, возьми-ка пивка да присоединяйся! Видишь, дама простаивает!

Крикнул неискренне, фальшь чувствовалась на расстоянии. Ни я его не интересовал, ни дама, да и на пиво надежд он не возлагал. Его возглас — крик одинокой души, хотя за столом он был сам-пятый.

Я ответил отчетливо, но не громко:

— Не до пива мне сейчас, сам знаешь.

И не обидно, и достойно. Кричавший понимающе кивнул и вернулся к прежним занятиям.

Я кричавшего не помнил. Не выдала его мне кратковременная память. Значит, чисто вошел в тело, не застал ни хозяина, ни то, что после хозяина обыкновенно остаётся — ненужные воспоминания, например. Впрочем, возможно, во время экстренного лечения я их, воспоминания, инкапсулировал. Разберусь.

Арка двора пропахла мочой, местами виднелось и говнецо. С аутсайдерами это случается.

Улица обдала вечерним зноем и запахами старого города, преобладающими из которых были запахи работающих мобилей. В начале прошлого века их называли автомобилями, подчёркивая, что они двигаются сами, без помощи лошади. Сейчас испытываются автомобили в подлинном смысле слова, перемещающиеся без контроля человека. Но таких я здесь не заметил. Не до того было. Я разглядывал людей. Если и были у меня сомнения насчет селения аутсайдеров, то они стремительно испарялись. Никогда я не видел столь много напуганных и озлобленных людей. Уродство, дефекты тела — пустое, всё это можно легко исправить, в принципе, на это можно и внимания-то не обращать. Но вот дефекты сознания… Люди двигались так, словно ожидали, что в любую секунду их оскорбят, унизят, ограбят или даже убьют. Не обязательно, но возможно. И потому одни старались слиться со всеми, другие напускали на себя грозный вид, мол, мы сами кого хочешь закопаем, третьи снимали тревогу пивом, водкой или иными суррогатами уверенности. Матери крепко держали детей и кричали на них по малейшему поводу и даже без повода. Со стороны трех-четырех прохожих (трех — точно, четвертого я увидел на мгновение в окне мобиля, и ручаться не могу) я заметил интерес к детям особого свойства. Не зря нервничают мамочки, совсем не зря.

Встречались и побирушки, калеки и нет, иные просто валялись на траве, на тротуаре, в грязи и моче, но люди обходили их, как предмет уличного искусства, привычный до незаметности.

Я прошел несколько кварталов. Поселению не было конца и края. Масса рекламы, стилизованной под атлантидов — на латинице, призывающая купить товары давно забытых фирм. Может, это карнавал здесь такой? И пьянь пристенная — талантливые артисты? Не бывает так много талантов. Другое дело, если меня срикошетило в поселение атлантидов. У них аутсайдерам много больше воли дают — до определенной черты, конечно. Но почему кругом — уличный русский середины прошлого века со смешными вкраплениями? Колония потомков эмигрантов?

Зашёл, наконец, в продуктовый распределитель, Раз туда идет большинство, авось и мне по средствам будет.

Я не ошибся — продуктов было много. На любой вкус и достаток. Правда, самое поверхностное знакомство с представленными яствами разочаровывало: суррогаты, усилители вкуса, в общем, больше видимости, нежели еды.

Я выбрал морскую рыбу — она даст мне белки и жиры. Гречку и рис — углеводы. И морскую капусту — витамины плюс минералы. Добрый кусок сала — энергия превращения и НЗ.

Расплатился. Денег достало, но надолго похоронного капитала мне не хватит. Рассиживаться некогда.

Я вышел иным путем, чем зашел. В другую дверь. Вышел и замер.

— Чё обмер, мужик? Вышки не видел? — весьма добродушно подвинул меня следующий выходящий.

В том-то и дело, что видел. И не раз. Останкинскую телевышку узнаю моментально. Вот и сейчас узнал. Но трудно смириться с тем, что этот город аутсайдеров и есть Москва две тысячи пятнадцатого года.

Обратный путь я проделал быстрее и строже. Меньше смотрел, больше видел. Да, тут две Москвы. Химера. Или так: Москву и Атлантиду сшили на живую нитку. Или на мёртвую, как творение доктора Франкенштейна. Сшили, окропили мёртвой водой, чтобы покрепче срослось, а потом живой, да ещё подключили к мощной электростанции для гарантии. И вот она, химера, живёхонька.

Да, нравилась мне эта Москва или нет, но в том, что город живёт — сомнений не было.

Но слишком уж сурово живёт. Будни джунглей.

До жилища я дошел без новых открытий. Хватило и того, что узнал. В кастрюле на электрический плите стал варить рис. В микроволновой печи — рыбу.

И поехали.

Прогулка дала мне немало сведений о том, как ведёт себя тело. Следовало исправить дефекты и улучшить функциональность. Но больше всего требовалось навести порядка в голове. Поднять эффективность мышления на уровень новых задач. С запасом. Потому что новые задачи будут сложные. Очень сложные.

Эндостроение — дело серьёзное и требующее всецелого внимания, чтобы не пришлось раз за разом исправлять и переделывать. И, как ни хотелось мне ознакомиться с книгами, которых у Виктора Брончина была метровая полка, разобраться с информационными аппаратами, я отложил это. Сначала адаптация тела под себя. Потому я ел, пил и перестраивался. И так трое суток с небольшими перерывами на контрольные упражнения. Сон — это тоже контрольное упражнение.

2

Через три дня меня бы взяли если не в космонавты, то в туристский поход наверное, причем в поход повышенной сложности. Стометровку за девять секунд не пробегу, даже за десять не пробегу, а вот за десять с половиной — без сомнений. И, что важнее, мозг заработал почти нормально. Сейчас признаки Москвы я узнавал влёт, даже по первым словам прохожих. Да, Москвы. Уж срикошетило, так срикошетило… Рикошет века. Меня перебросило не через пространство, как ожидалось, не через время, как шёпотом предсказывали некоторые оголтелые теоретики. Я оказался в иной реальности. И год тот же — две тысячи пятнадцатый по григорианскому счислению. И город — Москва. Но и годы другие, и город, и люди.

Набрав начальный интеллектуально-физический минимум, я приступил к сбору информации. Прежде всего — Виктор Леонидович Брончин. Будем считать, что на неопределенное время это я. Что я о себе узнал? Возраст — тридцать лет. Единственный сын, отец — генерал, мать — врач. Родители погибли три года назад в автомобильной катастрофе (раз принято употреблять слово «автомобили» — так тому и быть). Сам служил в мотопехоте, капитан. Во время выполнения боевого задания, как раз в год гибели родителей, был ранен, контужен и комиссован начисто. На днях прошел медкомиссию, которая подтвердила — российской армии капитан Брончин не нужен. Женат на Анжелике Юрьевне Поповой, брак с которой распался полтора года назад. Детей в браке нет. Квартиру, доставшуюся от родителей, хорошую, в замечательном месте, разменяли так: квартира остается жене, а ему, то есть мне, Виктору Брончину, снята квартирка поменьше, однокомнатная. Та, в которой я и нахожусь. Разумеется, снята на время, пока в хорошем районе выстроят новый дом, где с большой скидкой, но вперёд и было уплачено за мою будущую квартиру. Такая вот мена. Деньги нашла Анжелика — через своего хорошего друга Игоря Парпарлина (вот и Игорю место в мозаике нашлось). Правда, недавно выяснилось, что с жильём вышла неувязка: не то, что в срок его не сдадут, а и вовсе неизвестно когда: что-то с документацией оказалось не в порядке, бывшая мэрия (здесь не советы, а мэрии) неправильное разрешение выдала, и стройку очень быстро заморозили, практически на нулевом этапе. Деньги вернуть нельзя, всё потрачены на первоначальные расходы, и остаётся впредь быть умнее — такой совет дал юрисконсульт общественной приемной председателя партии власти. Рекомендуется подать на компанию в суд. Компания, правда, ликвидирована, но это временные недостатки. Главное — торжество правосудия.

Я повнимательнее присмотрелся к истории болезни Брончина, поскольку это интересовало меня больше, чем жильё: собственно, Брончин и был моим жильём. Ага… Дом был взорван, и капитан Брончин оставался под завалом шесть дней. Попал удачно, остался жив, однако с той поры один-два раза в неделю стали наблюдаться эпилептоидные припадки. Обследование в госпитале обнаружило последствия ушиба головного мозга, но и только. Офицер-эпилептик, дважды в неделю дающий большие припадки — нонсенс, пришлось с армией расстаться.

Что ж, нужно будет особо обратить внимание на голову. В процессе адаптации тела я грубой патологии не выявил. Впрочем, эпилепсия — штука сложная, тут играет роль не только мозг, но и разум. А разум у Брончина мой. Всё равно нужно поработать углублённо.

Теперь деньги. Ага, тут не так и плохо: Брончину назначили пособие, жил он скромно, и у него скопилась небольшая сумма помимо похоронной. Её он завещал общественной ветеринарной лечебнице, в которой и сам работал волонтёром последние месяцы. Придется лечебнице подождать, поскольку Брончин числится живым, а живому деньги нужны.

Деньги были на карточке, безналичный расчёт, столь распространённый у атлантидов, дошел и сюда. К карточке полагался пароль. Где может держать пароль человек, два раза в неделю страдающий эпилептическим припадком?

Искал я недолго: в популярной медэнциклопедии на странице «эпилепсия» нашел четырехзначное число. Вероятно, оно и есть пароль.

Интересовался Брончин всем понемножку: в квартире я нашел около полусотни книг. Из беллетристики лишь «Война и мир» и томик Лермонтова. Дюжина книг по истории — от «Наполеона» Тарле до неизвестных мне авторов. Толстая книга «Самоучитель работы на компьютере» — это, как я понял, о небольшой ЭВМ, что стояла на письменном столе. Экономика, социология, философия, такой вот набор. Больше других мне глянулась «Современная история от Владимира Ильича до Владимира Владимировича».

Её я и начал читать. Читаю я быстро. Даже сейчас, когда доводка тела и мозга прошла лишь предварительную ступень, пятисотстраничную книгу я одолел за час. Одолел — значит, могу сдать по ней экзамен самому придирчивому профессору, если такой вдруг объявится.

Но она, книга, меня ошеломила ещё более, нежели вид Останкинской вышки над городом.

Значит, так. Россия этого мира — второстепенная страна. Потеряла большую часть и населения, и территорий. Без войн, без катастроф, а так… как бы случайно. Собрались и решили, хватит быть впереди планеты всей, время стать прахом. И сейчас страна пытается копировать мир атлантидов, и, как всякий второсортный копиист, копирует не суть, а признаки.

Но это полдела. Мир сдвинулся задолго до этого. Трудно, просто невозможно представить, но сейчас, в две тысячи пятнадцатом году, нет ни лунных городов, ни марсианских колоний, ни поселений на спутниках Больших Планет! Люди по-прежнему летают и летают вокруг Земли, летают десятилетиями — как слепая цирковая лошадь, только и умеющая скакать по арене. Всё те же химические двигатели, водород плюс кислород, а то и гептил плюс амил. Ядерные, волновые, гравитационные двигатели — либо в теории, либо их вовсе не знают. И бесчисленные мобили, заполонившие улицы, используют двигатель внутреннего сгорания или, в лучшем случае, дизель. Улучшения были достигнуты преимущественно в первой половине прошлого века, далее эстафету перехватили модники: желтый кузов или фиолетовый, угловатый или покатый. Нет, какие-то улучшения появлялись, но это были улучшения внутри системы. На два процента экономии каучука, на полтора — краски.

Еще печальнее дело обстояло со здоровьем. Биологической революции не случилось. Эндобиология неведома. Человек здесь живет восемьдесят, хорошо — девяносто лет, а в России так и шестьдесят, и то с помощью статистики. От рака по-прежнему умирают, а зубы лечат сверлением и пломбировкой. Об управляемой перестройке организма не ведают. И так куда ни кинь.

Где-то, когда-то этот мир свернул на тропу, ведущую в болотце. Куда, похоже, и пришел. Где и когда — с налета, по одной книжке не скажешь. Взять хоть космос: у нас первый полет состоялся в шестидесятом, летел Неделин. Здесь — в шестьдесят первом, Гагарин. На Луну у нас первым высадился как раз Гагарин, в шестьдесят пятом. Здесь первенствовали атлантиды, Армстронг и Олдрин в шестьдесят девятом. На Марсе уже на корабле с ядерным двигателем первыми побывал экипаж Титова в семьдесят первом. Здесь же дальше Луны вообще не летали, да и на Луну летать перестали очень быстро.

Или вот: в этом мире война с Германией длилась не четыре месяца, а четыре года. И не было ноябрьского, сорок пятого года, пленума партии, на котором Сталин подал в отставку с тем, чтобы остаток жизни провести в безвестном селении. Не в этом ли причина? Или вот близкое мне: открытие Арденне и Лысенко о возможности управляемой перестройки организма в этом мире не в сорок четвертом году случилось, а, похоже, осталось неведомым!

Хотя я понимал: книга не абсолютная истина. Что-то могли исказить намеренно, что-то случайно, а, главное, девяносто девять целых процента, да к ним ещё девятьсот девяносто девять тысячных остались за пределами книги просто в силу того, что нельзя объять необъятное. К тому же никто ни в моём мире, то есть мире эндобиолога Артёма Краснова, ни в мире офицера-инвалида Виктора Брончина государственную тайну не отменял. Возможно, и летают на Марс, да держат в секрете. Почему? Не знаю. А вот эндобиологию могут хранить под спудом ради шкурных интересов. При определённом уровне общественных отношений очень весело жить по сто пятьдесят лет без серьёзных болезней, когда остальные едва доживают до шестидесяти. Далеко и ходить не нужно, пример вот он, из этого мира: в Норвегии живут на двадцать лет дольше, если не на двадцать пять, однако никто в набат не бьёт и догнать и перегнать Норвегию по продолжительности жизни не пытается. Власть приучила народ довольствоваться малым. Но всё же, всё же… У эндобиологического регулирования есть и другая сторона: заметно больший расход пищи. Я за три дня эндостроительства израсходовал двухнедельную норму еды среднестатистического аутсайдера. Да и потом, то одно, то другое, один любит бегать кроссы, другой лазить по горам, — и вместо двух, двух с половиной тысяч килокалорий тратятся восемь — и это в среднем. Во время похода среднего уровня много больше, ведь это так здоров — неутомимо идти час за часом, соревнуясь с волками. А этот мир и так живет впроголодь. Эрзац-продукты, колбаса из свиной щетины, сыр из пальмового масла… Эндобиология и из соевого творога извлёчет необходимое, но соевого творога понадобится куда больше, нежели натурального. А на планете Виктора Брончина живут семь миллиардов человек, а не три с половиной, как на моей. Вот и решай, давать ли людям эндобиологию? Вдруг каждый станет чудищем, беовульфом, готовым биться за пропитание до последней капли крови, своей, а лучше чужой? Или оставить ее, эндобиологию, для избранных?

Конечно, развиваясь келейно, эндобилогия будет отставать, но от кого отставать? От мира Артема Краснова? О чём не знаю, то не болит.

Внутренний наблюдатель никакого отставания не заметит, разве что удивится: как это вожди, при всех нагрузках и излишествах умудряются жить куда дольше, чем ведущий простую, здоровую жизнь, народ?

Ладно. Это теории. Что делать на практике? Делать-то что?

Вернуться в свой мир? Не вижу пути. Вопросами перемещения, похоже, здесь не занимаются. Во всяком случае, на достойном упоминания уровне. А если бы и занимались?

Ведь меня забросило сюда по причине, мне неизвестной. Что вызвало рикошет? Случайная сверхчастица из далекой галактики оказалась в неподходящее время в неподходящем месте? Миллион предположений, и ни одно гроша ломаного не стоит, поскольку в процессе перемещения я не творец, а подопытный. Спросите собачку Чернушку, первой облетевшую Луну, в чём причина того, что космоплан сел не на штатный космодром в Сальске, а на запасной, воронежский. Сосиски в Воронеже вкуснее, решит Чернушка.

Я та же Чернушка. Только собачку встретили знающие люди, извлекли из аппарата, накормили, напоили, а мне приходится всё самому.

Вот и сейчас я сам должен идти в магазин. Оделся перед зеркалом. В процессе перестройки из размеров старался не выходить, разве удлинил ноги на пару сантиметров и руки на столько же. Лицо сделал чуть более классическим — но не настолько, чтобы нельзя было узнать по паспорту. Мускулатуру особо не наращивал, скорее, сделал ее более функциональной. Не новые мышцы придумал, разумеется, а прежние перестроил, теперь они способны к действию в форсированных режимах. И костяк кое-где поправил, а то болезни дались Виктору Брончину нелегко. В целом против прежнего прибавил три сантиметра. Если не вглядываться, не очень и заметно. А если вглядываться — осанку исправил и обувь обновил, каблук потолще взял.

Основная перестройка — она внутри.

По лестнице спустился бегом. Опорно-двигательная система работает без нареканий. Быстрым шагом пересек двор. Никто не позвал, да куда особенно звать, если дождь? Быстрым же шагом дошел до распределителя, гипермаркета по-местному. Купил необходимое, двенадцать килограммов. Быстро вернулся назад. По лестнице не бежал, но шёл быстро.

А дверь-то и открыта. Кто-то побывал незваным. Или до сей поры незваным пребывает.

Я вошел, положил сумки на пол.

— А, жилец явился! Ты заходи, заходи, не стесняйся — послышалось из комнаты. Говорили громко, уверенно.

Я и зашел.

В комнате находились трое. Один постарше, лет пятидесяти, и двое помоложе, двадцать пять и тридцать лет. Те, кто помоложе — крепкие, с виду неприятные. А постарше улыбался, как любимому племяннику.

— Не узнаешь?

— Простите, нет.

— Да и не должен, ты ж меня не видел. Я хозяин этой квартиры.

— Очень приятно, а вошли-то вы как? Замки-то я менял — я не знал точно, но, полагаю, такой дотошный человек, как Брончин, на время аренды замки бы сменил непременно.

— Да? А я и не заметил. Да разве теперь замки, слушай? Только название одно, а открываются одним ключом. Ты чего стоишь, садись!

Садиться было некуда. За письменным столом сидел назвавшийся хозяином квартиры, на втором стуле молодец постарше, а больше стульев в комнате не было, и потому молодой сидел на диване. Что ж, сразу ясно, кто в доме хозяин.

— Я постою… пока, — ответил я.

— Как хочешь. Мне говорили, ты болеешь, тяжело болеешь. Умирать, говорили, собрался.

— Я выздоровел.

— Выглядишь хорошо, — он с любопытством осмотрел меня. — А я забеспокоился. Нехорошо, если в квартире умирает кто-то, особенно посторонний.

— Я себе не посторонний.

— А мне? Вот я и испугался, понимаешь. Теперь вижу, ошибся. Сразу, знаешь, легче на душе.

— Рад за вас.

— Ты за себя радуйся. Я тебе жилье нашел.

— У меня есть жилье.

— Было, — поправил он меня. — Сейчас я его продаю. Деньги нужны. А покупатель капризный, сразу въехать хочет, пожить, а уж потом платить. Капризный, но хорошую цену даёт. И потому тебе придется выехать раньше времени. Да что раньше, ерунда, у тебя месяц остался по договору.

— Сорок три дня — уточнил я.

— Вот видишь! — обрадовался хозяин. — Ты уже волнуешься, дни считаешь, разве это жизнь? А я тебе место нашел — лучше не бываешь. У человека дом есть, так ты в этом доме жить будешь. Ничего платить не нужно, только за домом присматривать и кое-какую работёнку выполнять.

— И где этот дом?

— Замечательное место! Заповедник! Там посёлок организовался, небольшой. Люди не то, чтобы очень богатые, но и не бедные. У того человека будешь жить даром, а подрядишься еще два дома обихаживать — вот тебе и деньги!

— А где заповедник?

— Да рядом совсем, под Заокском.

— Тульская область?

— Ну видишь, какое здоровье хорошее! Все голова помнит!

— Спасибо за заботу, конечно, но нет. Я уж как-нибудь здесь.

— Ты не понял, — огорчился хозяин. — Здесь нельзя. Здесь завтра другой человек жить будет.

— Вообще-то я имел в виду Москву, — ответил я. Ну, насчет человека — в договоре написано, что досрочное расторжение возможно лишь по согласию обеих сторон. Моя сторона не согласная.

— Зря это ты. Я ведь с тобой по-хорошему. Вижу — человек чистый, опрятный, квартиру за год ничуть не испортил, не насвинячил, не то, что некоторые. Вот и предложил. А там — как знаешь, конечно. Можешь в суд подавать. Только вещи свои забирай и уходи. Прямо сейчас. Если что, ребята помогут — он кивнул на молодцев. Те встали — да, да, дорогой, мы поможем!

— А если не уйду?

— Шутишь, да? Ты, вообще, кто?

— Кто?

— Ты — лицо с временной регистрацией. Приезжий. И вот приезжий начинает буянить, квартиру не освобождает, уважаемых людей обижает. Коренных москвичей.

Парни заржали.

— Ты на них внимания не обращай, это не они смеются. Это судьба смеется. Так уж получилось. Ты теперь в Москве никто. Паспорт свой посмотри, если не веришь. Начнешь буянить, драться, тебя в милицию, то есть в полицию заберут. Ненадолго, дня на два, на три. Ты вернешься, а здесь люди живут. Вещи твои, понятно, выброшены. Деньги, если какие есть, в ментовке отберут, а каких нет, так их нет. И к кому ты пойдешь за помощью в Москве? В чем твоя выгода, кроме синяков да шишек, если, конечно, дело обойдется синяками и шишками?

Насчет паспорта он верно сказал. Мне смотреть не нужно, помню. Правда, что такое «временная регистрация» я тогда не понял. Я и сейчас не знаю, что это такое. Догадываюсь только — ничего хорошего.

— Ну, к кому я пойду — мое дело. Да вот хоть к Игорю — пустил я пробный зонд. Лицо хозяина дрогнуло: Игоря он определенно знал, и ему определенно не нравилось, что я связываю Игоря с ним. — Да и кроме Игоря есть к кому. Так что не беспокойся, если, конечно, ты беспокоишься. С квартиры я съеду в срок, и, если будет все хорошо, оставлю ее такой же чистой и опрятной. А шишками и синяками меня разве запугаешь? Я что, трусливый? Так обо мне говорят?

— О тебе говорят, что ты на голову больной. Вижу, правду говорят — но я видел, что спокойствие хозяина — да и хозяина ли? — напускное.

— А больше ничего? Значит, тебя обманули. Подставили. Сказали — инвалид, его чуть тряхнешь, и он твой. А то и трясти не придется. Верно?

Хозяин не ответил, но по лицу ясно было — всё верно, так и сказали.

— И если сейчас в квартире будут три трупа, мне, конечно, придется не сладко. Совсем не сладко. Пусть я чья-то проблема. Упекут меня в тюрьму, в психушку — и проблемы нет. Но твоя-то выгода в чём будет? Убит помешавшимся на войне капитаном, инвалидом по психическому заболеванию. Мне плохо, тебе совсем никак, но кому-то хорошо, разве не так? За твой счет хорошо! О твоих парнях не говорю, они жизни не знают и вряд ли узнают. Расходники. Но ты-то — умный, у тебя-то впереди много чего…

Хозяин думал напряженно. Пот катил по лицу.

— Давай, мы его — начал один из молодцев, но хозяин оборвал его на полуслове — не по-русски.

— Не знаю, о чем ты говоришь, — сказал наконец хозяин. — Ничего плохого я тебе не хотел. Просто попросил. Не хочешь уезжать — как хочешь. Я тебя выгонять не буду — он выделил это «я». — Что мне, месяца жалко, что ли. Ты ж заплатил. Или за тебя заплатили, да? Мы сейчас уйдем. И мы этот месяц тебя беспокоить не будем, — на этот раз он выделил «мы». — А там сам решай, где тебе лучше.

Он поднялся и вышел. Молодцы последовали за ним.

Хозяин говорил искренне. Сейчас, в эту минуту он совершенно не хотел рисковать ни своей жизнью, ни своим здоровьем. Парни у него крепкие, но кто знает, на что способен боевой офицер с психической болезнью? Эпилепсия — это не только пена изо рта и судороги, эпилепсия разная бывает. О берсерках, думаю, и в этом мире знают. Хотя вряд ли сегодняшние визитеры. Но и они жить хотят. Не молодцы, тем жизнь и своя, и чужая — копейка, но старший, хозяин? Мало ли, вдруг у меня выкидной нож в кармане? Нет, лезть на рожон хозяину смысла нет.

Другое дело, что его могут и не спросить. Если он не хозяин, а сержант. Прикажут, и куда тот денется? Возьмёт не пару молодчиков, а пяток. С дубинками, ножами, что там ещё принято в мире Виктора Брончина. Эндобиология — штука хорошая, но пять вооруженных молодцев — величина отнюдь не пренебрежимо малая. Хотя… Нет, я ни разу не мастер рукопашного боя. Я — эндобиолог.

А стать эндобиологом трудно. И способности нужны, желательно врожденные, и талант, и труд. Чтобы активно менять внутреннюю среду, вот как я сейчас, требуются годы подготовки и пожизненная ежедневная практика. Потому большинство людей ограничиваются лишь трехсотчасовым курсом эндобиологии. По аналогии — это арифметика начальной школы к высшей математике хорошего университета. Но большинству хватает арифметики. Чтобы люди шли в математики, нужно их завлечь. Вот мы и завлекаем. Демонстрируем на днях открытых дверей всякие трюки — пробегаем стометровку за девять секунд, а в образе так и за семь. Ловим стрелы на лету. Сидим под водой по четверть часа. Преобразуемся в берсерков и устраиваем показательные бои. Поучитесь, попрактикуете лет пятнадцать — и вы будете такими.

Про войну с атлантидами — отдельно.

Идут многие, в двенадцать лет каждому хочется быть легендарным героем, но через год отсеиваются девяносто пять человек из ста.

Интересно другое: кому, собственно, так не терпится выселить меня из этой простенькой квартирки в более чем неприглядном доме? Куш — арендная плата за сорок два дня, уплаченная вперед? Нет, судя по газетам, а их я прочитал дюжину, здесь и за куда меньшие суммы пропадают люди, но хозяин, насколько я могу судить, человек расчетливый. И ради того, чтобы получить квартиру месяцем раньше оговоренного и уже оплаченного, на серьезное дело идти не станет. Что в этой квартирке необыкновенного? Бриллианты мадам Петуховой? Так их могли бы забрать и в мое отсутствие, и в моем присутствии.

Нет, единственно, что отличало эту квартиру из сотен квартир этого дома и тысяч этого квартала — то, что в ней жил я. Во мне и причина. Любопытно лишь, какой я: Виктор Брончин или Артём Краснов?

3

До рассвета оставалось немного. Столько, сколько нужно.

Они проехали аллеей, остановились у цветника, некогда роскошного, а сейчас даже в плоских лучах маскировочных фар пугающего мерзостью запустения.

Фонарь не светил. Во всем парке не наберётся и дюжины исправных фонарей, а уж здесь, у цветника, их не было вовсе.

Но им как раз такой и был нужен.

Они вытащили приговорённого из багажника, усадили у фонаря.

Настя забросила верёвку на перекладину. Семён надел приговорённому маску, расправил её, потом затянул петлю вокруг шеи — всё быстро, но чётко. На грудь бедолаге повесил фанерку. Затем они вдвоём подтянули приговорённого так, чтобы ноги болтались на высоте полуметра от земли. Приговорённый превратился в висельника. Настя за три минуты собрала из невинных деталей взрывконструкцию и прикрепила скотчем к ногам недвижного тела. Выглядела взрывконструкция внушительно, всякий поймёт, когда увидит. Увидит не сейчас, а когда народ пойдет через Парк к первому трамваю, чтобы ехать на Заречный рынок.

Отошли. Настя сделала снимок — один, хватит. Нечего зря светиться.

Они вернулись в машину. За руль сел Семён: если попадётся полиция, меньше шансов, что их запомнят. Впрочем, это было не так уж важно.

Важно было совсем другое.

* * *

Леонид гулял по Парку неспешно. Второй день отпуска, куда спешить? Ни в Сочи, ни в Крым, ни куда-нибудь ещё он не собирался. Средства не позволяли. А домашний отпуск предлагал развлечений немного: прогулки с Бэрримором, да бутылку пива после заката. Пиво, впрочем, можно было выпить и раньше, хоть утром, но тогда день вообще терял смысл. Были, конечно, разные мелочи вроде игры в шахматы с соседом по балкону, военным пенсионером Александром Александровичем, можно ещё посмотреть кино, почитать книгу, но это действительно мелочи. Как-то не игралось, не смотрелось и не читалось. И потому следовало получать максимальное удовольствие от того, что имелось. Например, от утренней прогулки. Пять пятьдесят пять, людей в парке очень мало, никто не ворчит, что развели-де собак, шагу ступить некуда, и нужно бы всех собак, а заодно и хозяев расстрелять или хотя бы отравить.

Бэрримор, чёрный терьер, сновал по тропинкам с видом чрезвычайно занятым. То обнюхивал старые пни, то лаял на деревья, то нескромно заглядывал в кусты, где, по летнему времени, порой ночевали бездомные, укрываясь кто картонкой, кто пиджачком, а кто и ничем не укрывался.

Ранний час Леонида не тяготил: отпуск, не отпуск, он любил вставать на рассвете. Ему, Леониду, и в пять выйти было бы не сложно, но не стоило ломать привычки Бэрримора: собака любит установленный порядок, а любые отклонения от него воспринимает, словно революцию. А революция — она кому как. Не всем на пользу. У Бэрримора есть хозяин, есть собачий корм (опять же, строго по рациону, чтобы не было неожиданностей), есть миска со свежей, отфильтрованной водой, есть противоблошиный ошейник от надежной фирмы, есть две прогулки в день, час утром и полтора вечером, чего же более?

Пёс забежал на аллею, ведущую к некогда красивому цветнику. Сейчас цветник пребывал в небрежении, но если утвердят план передачи Парка некоему закрытому акционерному обществу (название которого не разглашалось в интересах главы городской администрации), Парк ожидала коренная перестройка, вплоть до запрета пребывания в нём собак, бездомных личностей и просто горожан, не имеющих отношения к «жилому комплексу высокой элитности», который знающие люди прочили на место Парка.

Бэрримор залаял, и залаял в особой тональности. Сейчас это был лай, означающий «Внимание! Опасность!»

Леонид поспешил: вдруг кто-то угрожает собаке палкой, ножом, а то и пистолетом. Мимо цветника шла дорожка к остановке, и в это время народ уже тянулся к первому трамваю.

Действительно, народ был. Человек десять. Но они никуда не шли. Стояли и смотрели на фонарь. И Бэрримор лаял не на них, а на тот же фонарь. Вернее, на висящего на фонаре человека.

Удавленник? Три-четыре раза в год в Парке находили повешенных, которых после короткого следствия зачисляли в самоубийцы.

Подходить к удавленнику Леонид не торопился. Просто хотел приглядеться. Взяв Бэрримора на поводок, обошел фонарь кругом. Да уж: к ногам удавленника были привязаны динамитные шашки — во всяком случае, в кино их называют динамитными шашками. Или не динамитными, а тротиловыми? В общем, взрывчатка, она и есть взрывчатка. И часы — большой механический будильник поверх шашек взрывчатки на левой ноге.

Народ тоже не подходил близко. Кучковался в тридцати шагах, перешептывался, но громко говорить остерегался. Да и что тут скажешь? Главное — под взрыв не попасть.

Наконец, мужичок бывалого вида сказал:

— Если рванет, то и нас достанет. Лучше подальше отойти, поберечься. Не ровён час…

Леонид послушался. И сам отошёл, и Бэрримора отвёл. Но прежде сделал несколько снимков на мобильник. Мобильник был неплохим, новым, подаренным Леониду на новый год взамен умершего от старости, и потому удавленник вышел ясно и четко. Отдельно он снял крупным планом лицо, но тут уже оптика (или электроника?) обеспечить международный стандарт не могла. Впрочем, если не привередничать, всяк мог узнать удавленника: во время прошлых выборов в Думу плакатами с его изображением был обклеен весь город: «Губернатор поддерживает! Поддержи и ты!»

А теперь губернатор никого не поддерживал. Кого уж тут поддержишь, когда сам болтаешься в петле, а к ногам привязана взрывчатка с будильником?

— Ты бы, парень, полицию вызвал, что ли, — сказала ему женщина, стоявшая неподалеку.

— Аккумулятор разрядился, — ответил Леонид. — А у вас что, мобильника нет?

— Есть, как нет. Но тоже… Аккумулятор… И деньги на счету кончаются.

Похоже, у всех собравшихся были проблемы с мобильниками. Ничего удивительного: люди кругом занятые, а полиция звонившего непременно в свидетели запишет, и хорошо, если в свидетели. Не бродяжка висит, никому не нужная — губернатор! Полиции ведь задержать кого-то необходимо, хотя бы для отчёта, задержать и посадить. Потом, может, и разберутся, и выпустят, но то будет потом. К вечеру. Через неделю. Через год. А народу работать приходится. Деньги зарабатывать. С самого утра. Время пошло.

И народ начал потихоньку расходиться. К трамваю.

Пошёл и Леонид — просто подальше. «Осколки гранаты Ф-1 сохраняют поражающую силу на расстоянии до двухсот метров» — вспомнилось из школьных уроков начальной военной подготовки. Насчёт самодельных взрывных устройств уверенности не было, но лучше перестраховаться.

Одни уходили, другие по той же тропинке приходили, и кто-то всё-таки позвонил в полицию. Из чувства долга, из сострадания, по глупости или право имел.

Леонид сидел на скамейке как раз в двухстах метрах от висельника, даже дальше. Подъехал полицейский уазик-луноход, потом полицейский «форд», затем фургон МЧС, затем фургон без опознавательных знаков. Из машин выходили люди, кто в форме, кто в штатском. Людей отогнали в сторону, подальше от места происшествия.

Леонид продолжал снимать — от пояса, незаметно. Видно, не он один — полицейский требовал прекратить съёмку, но требовал не у Леонида, который был далеко, а у столпившихся людей, грозя конфисковать мобильники. Впрочем, видимость была плохая — аллея, хоть и широкая, простора не давала.

Из фургона вышел сапёр: сфера на голове, щит в руках, на туловище бронежилет. Почти как тяжелый водолаз — так виделось Леониду со скамейки. Сапер медленно приближался к фонарю. Остальные укрылись за машинами, стоявшими если не в двухстах, то в ста метрах от фонаря с удавленником.

Сапёра отделяло от удавленника двадцать метров. Пятнадцать. Десять. Шел сапёр медленно — и тяжело, и по инструкции спешка не положена. Верно, передавал по радио все детали. На всякий случай.

Когда сапёр приблизился на расстояние в два метра, раздался хлопок. Не шумный — во всяком случае, с расстояния в двести метров он не казался таким. Ноги губернатора занялись огнём, огонь перекинулся на туловище, лицо, руки.

Бомба оказалась зажигательной.

Верёвка тоже занялась, и через полминуты тело упало в траву.

Леонид решил, что с него довольно.

Встал, взял поводок, и повел Бэрримора прочь из Парка. Хватит, погуляли.

* * *

— В шесть пятнадцать на пульт дежурного по городу поступило сообщение о том, что в городском парке в районе цветника обнаружен объект без признаков жизни. Наряд полиции был у места происшествия в шесть двадцать две и подтвердил сообщение. Визуально удалось определить, что объект повешен за шею на фонарный столб и заминирован, потому к делу были привлечены специалисты из МЧС и особого отдела федеральной службы безопасности. После проведения соответствующих мероприятий в шесть пятьдесят сапер приблизился к объекту на расстояние два метра. В этот момент устройство сработало. Оно оказалось не взрывным, а зажигательным. Объект загорелся, и, несмотря на противодействие, значительная его часть оказалась поврежденной.

При детальном осмотре выяснилось, что в качестве объекта выступал манекен, загримированный человеком. Объект имел некоторое сходство с губернатором Великогваздевской области Товстюгой Андреем Николаевичем, что заставило принять меры, предусмотренные положением «Четыре А». Решается вопрос о возбуждении уголовного дела, — генерал Белоненко отложил лист бумаги, показывая, что всё необходимое уже сказано.

— А что тут решать? — делано удивился заместитель губернатора Слюнько, оставшийся на хозяйстве. — Такое на тормозах спускать никак нельзя.

— Решается вопрос, по какой статье будет возбуждено дело: хулиганство, экстремизм или покушение на жизнь государственного служащего.

— Хулиганкой тут не обойтись. Одно, если бы случай прошел тихо, а тут — Слюнько кивнул на монитор.

На мониторе было видно, что говорить о некотором сходстве с губернатором Товстюгой не приходится: сходство было велико настолько, что Слюнько только после звонка Андрею Николаевичу убедился, что висит на фонаре кукла. Десятки фотографий были размещены в Интернете, и удалить их оттуда никакой возможности не имелось: поскольку повешена была все-таки кукла, а не настоящий губернатор, положение «Четыре А» было введено с опозданием, и народишко успел переправить гнусные фотографий на самые разные сайты, в том числе и зарубежные.

— Но и покушение, вернее, умысел на покушение — слишком серьёзная статья, чтобы ее возбуждать второпях, не взвесив тщательно. Иначе может так повернуться, что сами пожалеем. Вернется Андрей Николаевич, мы с ним этот вопрос уточним, — сказал генерал.

Слюнько подумал, что уточнять, а правильнее — решать будут там, в Москве. Подумал, но говорить не стал. Не его чучело повесили с фанеркой на груди «Убийца, насильник и вор», не ему и суетиться.

Остальные вообще помалкивали. Сидели, храня бесстрастное выражение лица, будто оно, бесстрастное выражение, было их главным достоянием.

Возможно, так и есть.

Лишь Мосоловский спросил:

— А что мы скажем прессе? Что она должна писать об этом?

— А ничего пока. Много чести — нам комментировать незначительное происшествие, — ответил Слюнько.

— Но ведь Интернет…

— Вот пусть в Интернете и остаётся. Интернет — не наш участок. А пресса — наш. Пусть денёк помолчит. А там решим.

Доклад генерала Белоненко завершил губернаторскую планёрку, и люди быстро разошлись: время дорого.

Когда Слюнько остался с генералом наедине, он спросил:

— Найдёте поганцев?

— Ищем.

— Это понятно. Найдёте?

— Мало следов. Почти никаких.

— Отпечатки пальцев? Камеры видеонаблюдения? Тесты ДНК?

Генерал с досадой подумал, что теперь все специалисты, все телевизор смотрят. Но вслух ответил:

— Отпечатков пальцев, пригодных к идентификации, на манекене нет — поверхность обгорела. То же и с биологическим материалом. Камер видеонаблюдения в Парке нет. На прилегающих к Парку улицах их более сорока, но работают едва ли десять. Материалы обрабатываются. У места происшествия нашли отпечатки протектора, но некоторые меняют протекторы чаще, чем носки. Да и найти сначала нужно автомобиль…

— Так что же, висяк? — спросил Слюнько, и лишь затем сообразил, насколько двусмысленно звучит выражение из телесериала применительно к случаю.

— Будем работать. Опрашивать возможных свидетелей, просматривать записи видеонаблюдения. Ждать новых событий.

— А они будут, новые события?

— Лучше бы не было, конечно, — ответил генерал, но всем видом показывал, что надежд на это мало.

— Что-то ваша служба совершенно не видна. И на первый взгляд, и на второй, и на все остальные.

— Кто-то новенький появился, — ответил генерал. — Пока не засветившийся.

— Ну, засветились-то они ярко, — Слюнько кивнул на монитор, где полыхал фальшивый губернатор.

— Потому и найдём. Кто лезет на рожон, плохо кончает. Всегда. Тут закавыка в другом: что с ними делать, когда найдем.

— Судить.

— Вот-вот. Может, им этого только и нужно, — генерал сложил листки в папку, поднялся. — На всякий случай, Степан Григорьевич, будьте осторожны.

— В смысле?

— Никуда в одиночку не ходите.

— Вы думаете…

— Бережёного Бог бережёт, знаете ли, — и генерал покинул кабинет.

Слюнько задумался. Он и не в одиночку давно никуда не ходил. Все машина, машина… Жена ему шагомер подарила, с намеком. Больше трех тысяч шагов в день никак не выходило. А врачи настаивали — десять. А то и давление, и живот растёт. Он специальную дорожку купил, тренажёр. Дома раскрыл окно настежь, включил дорожку, хочешь, шагай, хочешь — беги. И никого не встретишь. Да только на десять тысяч шагов ни времени не хватало, ни сил. Все силы тратятся здесь, на службе. Вот если бы он стал губернатором, то поставил бы дорожку прямо в комнате отдыха. Идешь по дорожке, и обсуждаешь со своими важные дела.

Ага, станешь. Вот если бы Товстюгу и в самом деле кто-нибудь… Да только Андрей Николаевич сам кого хочешь и повесит, и спалит.

И Слюнько занялся делами повседневными.

4

Чем больше я размышлял, тем меньше мне нравилась ситуация. С учётом того, что она была скверной с самого начала, это не радовало. Один, в своей, но ставшей совсем чужой стране, да ещё странные люди непременно норовят сжить со света или, как минимум, из Москвы. Хотя кто знает, что стояло за предложением поработать бесплатным сторожем где-то в приокском заповеднике? Повезли бы меня на новое место работы, да не довезли. Сгинул бы на полпути. Одно дело — убить человека в городской квартире, да ещё если убийца — владелец квартиры. Сколько хлопот. Совсем другое — где-то в лесу. Исчез человек с временной регистрацией, так сколько их исчезает ежедневно? Молчит статистика.

Следовало уйти из-под непонятного внимания непонятных людей. Но уйти в спешке, торопясь, оставляя по пути нужное и ненужное, не хотелось. Может, бегства от меня и ждут. А что? Убийство — преступление, а тут человек сам убежал. Очень эффективно: минимум расходов, а результат есть.

Куда уйти? Куда угодно. Вот хоть в бродяги, которых на улице Москвы предостаточно. Их жизнь меня совершенно не страшила: раз уж я год прожил среди горилл, прожил натуральным образом, безо всяких продуктов цивилизации, то и тут, полагаю, выдержал бы. Хотя, конечно, бродяги не гориллы, с ними ухо держи востро. Но это я умел — держать ухо востро. И потому решил не паниковать. Действовать в своём ритме, который для любого врага — если у меня, конечно, есть враг, — будет неожиданностью, поскольку никто моего привычного ритма, моего «модуса операнди» здесь не знал и знать не мог. Вжиться в среду, выжить в среде и затем преобразовать среду на благо своё и всего человечества — так должно действовать всякому порядочному эндобиологу.

У меня лишь первый этап. И ждать, что сразу всё будет хорошо и приятно, было бы наивно до чрезвычайности. Живой — уже хорошо, а ведь попал-то я в умиравшее тело. Кстати, а так ли уж закономерно оно умирало, тело Виктора Брончина? Записки несостоявшегося (очень случайно несостоявшегося) самоубийцы я видел, но что именно довело его до подобного состояния? Да, здоровье неважное, но у миллионов людей, нет, у миллиардов оно ничуть не лучше. Да, проблемы с жильем, но опять же, у миллиардов оно не лучше. Жена ушла, Лика? Да, некоторые люди переживают вплоть до утраты рассудка. Возможно. Правда, Виктор Брончин, судя по тому, что я о нем знал, был человеком рассудительным. Хотя эпилепсия, она… Девять дней педантичный и рассудительный, а на десятый — наоборот, и десятикратно наоборот. Но Лика — зацепка. А другая зацепка — некий Игорь, которым Лика мне то ли пригрозила, то ли пристыдила. И вчерашний… назвавшийся хозяином квартиры, сокращенно Нахок, тоже на Игоря среагировал, хоть и косвенно. Итак, Игорь Парпарлин, кто ты? Где ты?

За те дни, что я перестраивал тело, удалось кое-что узнать и об окружающем мире. Сами жители называют его «информационным обществом». Электронно-вычислительные агрегаты здесь развиты на удивление. Даже у Виктора Брончина, человека, по местным меркам, далеко не самого важного, точнее, человека маленького, был небольшой вычислительный модуль, возможностями своими равный комплексу крупной лаборатории. Очень крупной. А уж иметь подобное в личном пользовании мне статус не позволял. У меня был поисково-информационный комплекс, но производительностью он уступал комплексу Брончина на три порядка. Если не больше. С другой стороны, возможности эти использовались странно. Будто скрипку Страдивари дали деревенскому музыканту, только и умеющему играть три незатейливые мелодии на танцульках.

Как бы там ни было, модуль Брончина (здесь он зовётся «нетбуком») осуществлял доступ к информационным ресурсам страны, а то и планеты, имевшей сетевую структуру, на языке атлантидов — Интернет. Повозившись пару часов, я решил, что далеко не ко всем информационным ресурсам, а лишь специально на то подряжённым. Они, ресурсы, зачастую не сколько информировали, сколько целенаправленно вводили в заблуждение. По большому счёту сеть обеспечивала продвижение товаров и идей. Собственно, иного ожидать от атлантидов было бы странно. Однако пользоваться приходится тем, что есть, а не тем, чего только желаешь. В сети были сведения о президенте (Россия — президентское государство, наподобие стран атлантидов), — то есть о его фамилии, имени, отчестве, но почему он стал президентом, какие силы стоят за ним, поддерживают и питают — тут начинался информационный туман.

Но мне сейчас было не до президента. Я попытался отыскать сведения об Игоре Парпарлине.

И ничего не нашёл.

Для данного общества это было нехарактерно. Любой, даже школьник, стремился поведать миру, что есть на белом свете такой вот Петр Иванович Добчинский. Школярские откровения составляли значительную часть информационного содержания сети. А уж каждая частная лавочка, каждый деловой человек заявлял о себе почти всегда, в надежде заполучить потребителя. На что ж тогда и сеть, если не ловить мух?

С другой стороны, в деловом мире он мог быть известным не под собственным именем, а под корпоративным. Компания «Вседлявасзавашиденьги» или «Деньгивашибудутнаши» могла и быть Игорем Парпарлиным. Или не быть. Для чистоты эксперимента я поискал Виктора Брончина. Ничего не нашёл. Чему не удивился. В моем представлении Брончин не был ни частным предпринимателем, ни изнывающем от скуки человеком.

Кем Брончин не был, я представлял всё отчетливее. Но кем он был?

Все документы Брончина были мною припрятаны еще в первый день. Паспорт и пенсионное удостоверение я держал при себе — в этой Москве без документов неуютно, а остальное положил в укромное место. Какое в квартирке укромное место? А я не в квартирке.

А то утащили бы Нахок с молодцами документы — вживание в среду усложнилось бы.

Но нет, не утащили. Хотя и искали — мелкие детали указывали на то.

Вернусь к Игорю Парпарлину. Если о нём говорила Анжелика, то у нее я и узнаю подробности. Не сейчас, попозже.

Сейчас нужно поесть, подстроиться и немного отдохнуть.

На замки я и прежде не очень рассчитывал, сейчас же, зная, как легко они сдаются, просто сделал вывод. Положил поблизости пару предметов, которые формально оружием никак не являются, но при случае могут выручить.

Потом приготовил рыбу и рис. Нет, в принципе, всё можно есть сырым, как среди горилл, но это требует дополнительных ресурсов. Сейчас же ресурсы мне нужны были для иных задач.

Спал я по-волчьи, вполглаза. Слышал шумы далёкие и близкие, но непосредственно ко мне не относящиеся. Никто не подходил к двери, не говоря уж о попытке открыть. Значит, Нахок держит слово. Или случай вовсе не столь серьёзный, как мне представлялось вечером.

Утро вообще большой оптимист. Многое решается легко и просто. Именно потому всякие важные дела — военные советы или заседания чрезвычайных комиссий — переносили на вечер. Чтобы не прельщаться утренней простотой.

Адрес Анжелики был в бумагах Брончина. То есть адрес его родителей. Но мне он ничего не подсказывал. Никаких намеков и полунамеков. Хотя я, как москвич, представлял и где находится Кутузовский проспект, и где на проспекте находится искомый дом. В этом доме некогда жил некий Брежнев — лидер страны Брончина, правивший долго и счастливо. Я ничего о Брежневе моего мира не знал, чья в том вина, Леонида Брежнева или Артёма Краснова, трудно сказать. Ах да, был лесничий Леонид Брежнев в заповеднике Аскания Нова, и по годам подходил, в две тысячи десятом ему было аккурат сто четыре года. Я помогал лесничему пройти несколько эндобиологических сеансов. Дивные были деньки — лесничий знал множество историй и баек, и охотно рассказывал их.

Собрал самое нужное в чемодан — и в камеру хранения вокзала. На всякий случай. А уж от вокзала — на встречу.

Я ехал в вагоне метрополитена. Всяк был обращен к себе: кто читал, кто слушал музыку из вставленных в уши электронных затычек, кто дремал, добирая недоспанное. Активными были двое, оба под действием химических возбудителей: это ощущалось даже по запаху. Люди с неоптимизированным обонянием довольствовались дикой речью и даже воплями. Никто внимания не обращал — или старался не обращать. Так принято — здесь и сейчас. Я начал думать, что лучше — вывихнуть дуралею руку, можно даже две, или шлепнуть по уху — таким шлепком, чтобы звенело неделю? Видно, возбудители эти обостряли восприятие, потому что один из пары сказал:

— Ты чё? Ты чё смотришь?

Тут я на него посмотрел всерьёз. Как большая здоровая горилла на гориллу маленькую и паршивую.

То ли мой вид был грозен, то ли подошла нужная остановка, но оба вышли из вагона. Вот и хорошо. Не хватает только опоздать к Анжелике.

Дом оказался большим. Четыре строения. Мои родители, потом я, а теперь вот Лика жили в главном, лучшем. Его я узнал по памятной доске, что мол, здесь жил Андропов. Узнал не по памяти, просто давеча в сети вычитал. Андропов, как и Брежнев, тоже правил страной, только коротко и несчастливо.

Неспешно прошёл во двор, неспешно нашёл нужный подъезд. Он, конечно, был заперт, требовался электронный ключ-пропуск, но у меня он был. Виктор Брончин оставил. За год код не сменился, и я вошел внутрь.

Подъезд — не чета моему. Чистый. Просторный. И дежурный на входе. Скорее, охранник, потому что в форме. Парень моих лет, чуть потяжелее и с маленькой рацией на груди. Проблема. Которая, как и полагается утром, решилась сама собой:

— Виктор Леонидович! Давненько вас не видно. В командировке были?

— Вроде. Решал проблемы на ответственных участках родины.

— Ага, ясно. В хорошем месте? Вас прямо не узнать. Богатым будете.

— Даже скорее, чем ты думаешь, — Я прошел к лифту.

— Но ведь Анжелика… — сказал в спину охранник.

— И это решаемо, — сказал, не оборачиваясь, я.

Подъёмник здесь не простой. Нужно приложить электронный ключ, тогда только он заработает. Боковым зрением я видел, что охранник в раздумье. Понятно. Расходились Виктор с Анжеликой тихо, многие, верно, об этом и не знали. А Игорь, что здесь, похоже, бывал, так на каких правах он бывал? Друга семьи? Любовника? Но вряд ли хозяина квартиры. «Вернулся муж из командировки…»

Ключ подошел и к подъёмнику. Ещё бы.

Остановился на нужном этаже. На каком — я узнал лишь, когда вышел. На четвертом. На площадку вели две двери. Обе отменные. Фирменные. Не тех фирм, которые своими объявлениями пачкают стены, а солидных, с вековой историей. Эти фирмы ставят двери вместе с замками, и замки так запросто не сменишь. Дверь, замок и ключ — целое. Поскольку же дверь стоит весьма дорого, а денег у Анжелики много быть не могло — просто у жены такого человека, как Виктор Брончин, их много не бывает, — я надеялся, что дверь она оставила старую. А то, что Брончин сохранил комплект ключей для себя — это бывает. Мужья и не то делают по секрету от жен. Даже самых ушлых.

Номер квартиры я знал, да вот беда — не было номера на дверях. Считалось, что в этом доме двери нужно знать в лицо.

Я стоял с ключами в руке. Память тела подскажет? Нет, молчит память тела. Попробую методом тыка. Буду надеяться, что, если ошибусь замком, сирена не завоет. Ведь может человек перепутать? Рассеянность, алкоголь, да мало ли какие причины.

Я пригляделся к ключу, потом к скважине. Замки-то заковыристые, запросто не поймёшь, что к чему. Задачка…

Решилась она по-утреннему. Легко. Правая дверь открылась, и на пороге показалась женщина.

— Ты все-таки припёрся? Совсем ума лишился?

Я промолчал. Только внимательно разглядывал её. Сверху вниз. Снизу вверх.

Она в ответ осмотрела меня. Несколько раз моргнула.

— Ты зачем пришел?

— По делу. Так и будем разговаривать здесь?

— Мне с тобой не о чем разговаривать.

— Тогда зачем открыла дверь? Чтобы мой приход и наш разговор записали?

Я не знал, есть ли на площадке скрытая камера, но в таком доме — почему нет? Атлантиды любят повсюду устанавливать средства слежения, якобы для безопасности, значит, и в этой Москве любят.

— Уходи немедленно, или Игорь…

— Игорь? А кто мне Игорь? И, кстати, кто он тебе? Заметьте, — сказал я на предполагаемую камеру, — Анжелика упомянула некоего Игоря. Если что…

— Не кривляйся. Игорь твой товарищ, а не мой.

Я не ответил. Пауза затягивалась. Ну и пусть. Я вертел ключи в руках с победным видом. И действительно, было чему радоваться: теперь-то мне известно, в какой двери стоят нужные замки, к которым подойдут мои ключи.

— Так что нужно-то? — первой не выдержала Анжелика.

— Уточнить некоторые вопросы.

— Ну, заходи…

Я и зашёл.

Да, эта квартира не чета той, в которую меня временно поселили. Комнат — много. Потолки — высокие. Стены — толстые. Воздух чист и прохладен. Родители Брончина выбирали лучшее.

Анжелика провела меня в гостиную.

— Уточняй вопросы, а то сейчас Игорь придёт…

— Что ты так боишься этого Игоря?

— Я боюсь? Это ты боишься.

— Похоже?

— Совсем память отшибло?

— До Игоря очередь в любом случае дойдёт. Давай по порядку. Я — идиот? В смысле — страдаю психическим заболеванием?

— Не сомневайся.

— Инвалид, и справка есть?

— Ты точен, как в лучшие дни.

— Второе: я дееспособен? С подобным заболеванием я могу голосовать?

Побледневшая Анжелика рассмеялась:

— Мне бы твои заботы — голосовать!

— А заниматься движимым и недвижимым имуществом? Могу я, инвалид с психическим расстройством, заключать сделки купли-продажи? Или это могут сделать мои официальные опекуны?

— Да, да…

— И, вполне естественно, если опекуном будет жена?

— Разве нет? — порозовела Анжелика. Прямо хамелеон какой-то.

— Так вот, либо ты мой опекун, тогда ты моя жена. Либо мы в разводе, тогда ты не мой опекун. Что вряд ли. Квартира-то дорогая, место хорошее, соседи замечательные. И, уверен, помимо квартиры есть много всякого-интересного в наследстве. В общем, ты мне паспорт покажи, где штампик о разводе.

— Я поменяла паспорт.

— Тогда ещё проще: если ты поменяла паспорт, в новом и о браке штампика не будет.

— Знаешь, Брончин, ты всегда был занудой, но сегодня превзошёл себя.

— Покажи паспорт, и конец занудству.

— Да какая разница, развелись, не развелись, будто в этом дело?

— А в чём?

— Знаешь, Брончин, смотрю на тебя и удивляюсь. Внешне — можно подумать, что ты полгода провел в первоклассной клинике, израильской или американской. Весь такой высокий, подтянутый, седину закрасил. Только мозги они тебе не вылечили, а наоборот. Сюда пришёл, вопросы дурацкие задаешь, Игоря не боишься…

Признаться, неведомый Игорь стал меня раздражать. Но поди, скажи Анжелике, что он для меня неведомый.

— Я многое пересмотрел в жизни, Лика. А собираюсь пересмотреть ещё больше. Пересмотреть и переоценить. Что-то из книг первого ряда переставить во второй и наоборот. С чем-то вообще придётся расстаться. Выбросить на свалку, а что на свалку не принимают, радиоактивные отходы, к примеру — в трехслойную тефлоно-стальную бочку, залить цементом, первую бочку положить в бочку побольше, опять залить цементом, и только затем бросить в бездонный колодец посреди безлюдной пустыни.

— Вот-вот, с головой у тебя не очень, — она стала повторяться, будто заученные реплики кончились, а своих слов нет, или говорить своими словами она не решается. — Лечился, лечился и долечился.

— Ну, ты-то знаешь, в каких клиниках меня лечили. И каковы результаты лечения. Как опекуна, тебя просто обязаны были просвещать на эту тему.

— Ну, меня-то как раз необязательно. Скажу одно — сделали всё, что может современная наука. И даже больше.

— Вот и вылечили. Я всегда верил, что за царём служба, а за Богом молитва не пропадет. Молилась ли о здравии моем, о Лика?

Но Анжелику Шекспир не пронял. Или она о нём только слышала мельком, не более.

— Ты в секту вступил, что ли? Сразу бы и сказал! — лицо Анжелики просветлело. — Значит, это сектанты тебе мозги промыли! Квартиру оттяпать хотят, наследство! Не знают они, с кем связались!

— Почему сектанты? Правозащитники…

— Еще хуже! Правозащитники — как один иностранные агенты. Думают, управы на них нет. А вот и есть! Еще какая есть! И если ты, Брончин, на них надеешься, то зря.

— Я должен на кого-то надеяться? У меня и в мыслях этого нет.

— А что у тебя в мыслях есть?

— Понимаешь, Лика, какая штука приключилась… Вчера ко мне на квартиру — ну, в ту конуру, куда ты меня упрятала…

— Очень приличная квартира… — перебила меня Лика, но я продолжил:

— В ту конуру явилась троица, и велела мне убираться немедленно. Мол, у хозяина на неё другие планы. А мне куда-то в заповедник ехать нужно, не помню уж в какой. Баргузинский или Графский…

— Приокский, Брончин, Приокский… — и осеклась.

— Я почему-то так и решил, что ты знаешь.

— Ну, и знаю. Что такого? Пожить в заповеднике врачи советуют. Тихое, спокойное место, хорошая экология. Для здоровья очень полезно.

— Не спорю. Сам планирую пожить в тихом и здоровом месте. Но попозже. А пока пришлось уйти с той квартиры, раз хозяин настаивает. Их там трое было, вместе с хозяином, а мне много ли нужно? Стукнут раз по голове, стукнут другой — и всё лечение прахом. Мне так гуру и сказал — береги, Витя, голову, на неё у тебя вся надежда.

— Что за гуру?

— Ты сама его сектантом назвала. А он академик. Академик Чёрной Земли, высшей ступени посвящения.

— Ну, я же говорила… Полечили тебя, да не в ту сторону. А сюда ты зачем пришел?

— Зачем домой приходят? Жить, конечно. Не под забором же спать, когда у меня такие хоромы. Это даже и глупо.

— Но это… Это теперь не твой дом!

— Разве?

— Ты… Ты зарегистрирован в другом месте!

— Ну и что? Ты вот зарегистрирована здесь, но квартира-то моя! Моя и только моя!

— По документам…

— И по документам тоже, — я рисковал, но не особенно. Если бы квартирой Лика или же неизвестный, но страшный Игорь уже овладели бесспорно, то я, вернее, Брончин, был бы мёртв. — Пока в деле точка не поставлена, дело не закончено. — А доверенность отозвать не сложно. Я уже отозвал.

— Не получится. Я — твой опекун!

— Развелась со мной, инвалидом, получившим увечье на военной службе, выгнала из дома и — опекун? Это и с детдомовцами не всегда проходит, а уж со мной…

— Ты идиот! Дурак со справкой! И я с тобой не разводилась!

— Сказала бы сразу, я ведь не зря спрашивал. А то паспорт, говоришь, меняю…

— На суд надеешься? Да кто ты для суда?

— А ты?

— Не обо мне дело! Ты об Игоре подумал?

— Он что, президент, Игорь? Его правая рука?

— Уж не знаю, но суд у него — в кулаке.

— Точно? Не раз доказано в научном опыте? Или это он сам так говорит? Нет, не спорю, тебе Игорь кажется человеком крупным, даже всемогущим, так любой мышке страшнее кошки зверя нет.

— А ты не мышка? Больной капитанишко, подумаешь…

— Капитан — чин не высокий. Но отец был генерал-полковником, а мать — профессором, начальником управления. И друзей у них осталось немало. Тоже генералов и тоже профессоров и начальников. И если генерал армии вдруг захочет оформить опекунство надо мной, много у тебя и у твоего Игоря против генерала армии шансов? Так что, голубка дней моих суровых, планы пересматривай.

В ответ она поджала губы.

— Вот-вот. Именно так. Гнать я тебя не гоню, ты моя жена, но перспектив, сама понимаешь, радужных не обещаю. Комнат здесь много, выбирай любую, там и живи тихо и спокойно. Сама говоришь, мне покой и тишина нужны. За мной будут ухаживать ученики академии Чёрной Земли, а когда я полностью проникнусь здоровьем — академик говорит, скоро, — тогда квартиру продам и поеду на Дон, где мы, возрождённые, будем строить на чёрной земле Новый Та-Ур, — я говорил слегка нараспев, как заученное. Если она думает, будто меня заманила в свои сети секта, пусть думает.

Мы сидели друг напротив друга за столом. Не за придумкой атлантидов, низенькой шаткой штуковиной, которую зовут почему-то журнальным столиком, а за прочной конструкцией морёного дуба, антиквариатом, который дед, генерал-майор Павел Брончин, вывез из Германии с документом, что «этот стол был куплен за столько-то марок у господина Мюллера». Нет, я этого не знал и не вспомнил из ниоткуда. Это я сочинил. Но в квартире было немало ценных вещей, которые вполне могли появиться оттуда, из Германии. А деда, генерала Павла Брончина, я нашёл в бумагах Брончина Виктора. То есть моих. Эксперимент явно из тех, где просто необходимо вжиться в образ. По Станиславскому. Но знал я о Брончине мало. Спасает лишь болезнь: не помню, не знаю, а что знаю — забываю.

Я разглядывал Анжелику. Оценивал.

В себе не уверена. Переживает. В то же время не особенно боится. Считает, что для неё в любом случае исход будет благоприятным. Я её удивил, но, тем не менее, являюсь лишь докукой, непредвиденной случайностью, вроде поломки не самой нужной в быту вещи. Исправить положение не сложно, а запросто нельзя, ну, как капающий кран сменить в ванной. Придётся потерпеть, подождать мастера, только и всего.

Иного отношения к себе я не заметил. Вещь. Некстати забарахлившая вещь, которую проще заменить, чем чинить.

— Я кофе сварю, — поднялась она.

— Я не буду, мне врачи не велят.

— А тебе никто и не предлагает, — поставила она меня на место.

Вышла.

Я же пошел на разведку. Осмотреть принадлежащую мне квартиру.

Первое впечатление не обмануло: комнат было много. Не удивлюсь, если прежде на площадке было сначала три квартиры, но одну мои родители (раз я в этом теле, это — мои родители) прикупили, чтобы жить просторнее. Хотя куда уж просторнее — двоим? Или чин того требовал, честь мундира?

И вещей, обстановки в комнате было достаточно, на мой взгляд — перебор. Мебель. Гобелены. Картины. Два Поленова, один Саврасов, один Левитан, один Серов и один Айвазовский. Картины всё небольшие, но удивлюсь, если хоть одна из них окажется копией. Не могли мои родители позволить себе копии.

И еще: не было запаха логова мужчины. Приходящие запахи были, но запаха мужчины, хозяина, человека, сделавшего это место своим логовом — нет. Мое оптимизированное обоняние ручалось за то.

Следовательно, всё сложнее, нежели казалось сначала. И Анжелика не мечтает тут же промотать состояние мужа (возьмем в кавычки и «промотать», и «состояние», и «мужа»), а не прочь обосноваться всерьёз и надолго. Потому роль Игоря получается еще менее ясной, хотя куда уж меньше.

Я зашёл в библиотеку. Да, книг здесь было не то, что у меня. Не полсотни, счет шел на тысячи. В шкафах красного дерева. А шкафы под высоченный потолок. Специальная стремянка, сама по себе — произведение искусства. И книги на немецком, английском, французском языках. Даже на китайском. Как я заметил, либо на военную тему, либо на медицинскую. А ещё мистические откровения. Классической русской литературе было отведено три полки, постреволюционному времени — одна. Красный граф Толстой — знаю. Горький — знаю. Фадеев, Вишневский — как же, читали. А вот Софронов, Марков — мимо, мимо. И, совсем уже неприметная полочка самых читаемых: Донцова, Акунин, Мякин, Ситковеций… Тоже не знаю. Честно говоря, я к литературе отношусь прохладно. И как эндобиолог, и как офицер. Как эндобиолог вижу — врут много книжные герои. И ведут себя неестественно. Встают в позу и несут несусветную чушь в обстоятельствах, когда требуется бежать, экономя дыхание, или же сражаться, опять же экономя дыхание.

Запах кофе поплыл по квартире. Я вернулся в гостиную.

Анжелика всё-таки приготовила две чашки, сахарницу и сливочник.

— Пей уж, чего там. Чашка кофе смертнику не повредит.

Я пригубил, соглашаясь то ли с тем, что я смертник, то ли что не повредит. Кофе. Следов побочных веществ не ощущалось, но я чашку отставил. Хорошего понемножку.

Со стороны мы казались самой обыкновенной парой. Нет, парой, которой крупно повезло: живут богато, на стене — пейзаж Левитана. На службу никто не торопится, хоть и утро. И кофе не растворимый, а свежепомолотый, «Арабика». Что ещё можно желать? Сейчас допьют кофе, и он поедет в адвокатскую контору, а она в косметический кабинет «Олимпия», владельцем и лицом которой является.

Вот почему так важно участвовать в эксперименте изнутри.

— Ты Игоря-то позвала? — сказал я.

— Волнуешься? Игорь знал о тебе, когда ты ещё в лифте ехал.

— Охранник сообщил, — догадался я.

Со времени моего прихода прошло минут двадцать, не больше.

— Москва большая, но не такая и большая, — сказала Лика. — Игорь скоро будет.

— Все-таки двадцать минут — время изрядное. Многое может случиться.

— Охранник-то рядом.

— Рядом, да не совсем.

— Тревожных кнопок в каждой комнате по шесть. Да и я, если помнишь, отнюдь не беззащитная фиалка Монмартра.

Я не помнил. Просто оценил, как двигается Анжелика, как держит голову, как смотрит, а, главное, как ставит ноги. Что-то экзотичное. Дзюдо на первый юношеский разряд. Юношеский — это комплимент внешности Анжелики.

— Кнопки эти — не от криминальной опасности, а от бытовой. Упал, сломал ногу, нажал кнопку — стал объяснять я.

— Нет, занудство неизлечимо, — вздохнула Лика.

И тут послышался звук отпираемого замка.

5

Николай устроился поудобнее. Удобство в засаде не роскошь, а средство достижения цели. Подстилка мягкая, накидка и маскирует, и комарам воли не даёт. Никто не тревожит, ничто не отвлекает, не тянет, не жмёт.

В нагрудном кармане завибрировал телефон.

Николай достал его, посмотрел. Эсэмэска. «Прилетели, скоро будем. Купи пиво и поставь в холодильник».

Значит, всё по плану.

Он прильнул к окуляру инструмента.

Отсюда, из заброшенной водокачки дорога просматривалась отлично. Ночь ясная, фонари светили исправно — хоть и бесплатная дорога, но власть по ней часто перемещается. Плюс тридцатикратное увеличение инструмента.

Ага, вот они.

Сначала пролетели два полицейских автомобиля. Их задача — согнать народишко на обочину. Но сейчас

дорога почти пустая: время ближе к полуночи, предыдущий самолет приземлился полтора часа назад, все давно разъехались. А те, кто прилетел нынешним рейсом, дожидаются своей очереди: сначала сойдет губернатор, потом остальные. Да и перекрыт выезд из аэропорта, даже служебный. И шоссе перекрыто. Не велено. Покинет губернатор аэропорт, доедет до города, дадут отмашку, тогда только.

Показался губернаторский «Мазерати». Ехать одной колонной с полицейскими «Фордами» Товстюга не мог и не хотел: орлы с филинами не летают. Тем лучше.

Оптика позволяла разглядеть водителя. Товстюга, без сомнений.

Когда «Мазерати» поравнялся с рекламным щитом, Николай нажал кнопку.

Вспышка его не потревожила: окуляр электронный, умный, знает, что и как показывать. Плюс поляризация. За исключением краткого мига, всё по-прежнему было видно ясно и чётко.

Если бы губернатор ехал помедленнее, если бы он вместо «Мазерати» взял протокольный «Мерседес», если бы здесь не было поворота…

Но рассчитано точно. Математика и психология.

Лазерный луч застал Товстюгу врасплох. Ослепил, пусть только на несколько секунд. Но каких секунд! Ослепший, он упустил момент, когда следовало сбросить скорость и вписаться в поворот. Хуже того, он запаниковал, начал резко тормозить и активно работать рулем. На скорости в двести километров автомобиль вылетел за пределы шоссе, закувыркался и врезался в лесополосу. Подушки и прочие средства защиты на столкновении при подобной скорости помогают мало.

Николай заученными движениями разобрал инструмент, сложил его в футляр. Скатал подстилку и накидку. Всё вместе поместил в сумку. Фонариком посветил, проверил, не осталось ли чего. Спустился вниз, где наготове стоял велосипед. Вьюк укрепил на багажнике, вывел велосипед за порог водокачки, старой, ещё дореволюционной, поставил на неширокую тропинку, сел и покатил прочь. Фара велосипеда светила неярко, но Николая это не тревожило: ничего сложного, привычные.

Через сорок минут он был на станции. Велосипед прислонил к стенке: добрые люди приберут. С вьюком пошёл к платформе, где через несколько минут ожидалась ночная электричка, билет на которую был взят загодя. Так и вышло. Электрички нынче редки, но точны.

С сумкой он ничем не отличался от трех других, садившихся вместе с ним в вагон времён Московской олимпиады, обшарпанный и неприметный.

Спустя полтора часа Николай сошёл в Каменке. Старый, опять дореволюционный вокзальчик спал. На крохотной площади с единственным фонарем — одинокий автомобиль, вишнёвая «шестёрка», в ночи казавшаяся почти чёрной Свет фонаря если и доставал до «шестерки», то краешком. Он подошёл, открыл машину простым, механическим ключом, сел, запустил двигатель. Что ж, пока всё по графику.

* * *

В почтовом ящике сквозь дырочки что-то белело. Очередной счёт? По срокам вроде бы рано. Тогда что? Прессы никакой он не выписывал — как и все в подъезде на тридцать шесть квартир. Писем ни от кого не ждал. Некому особенно писать. На дворе третье тысячелетие: приспичит, позвонят. Или отправят письмо электронной почтой. Конечно, можно представить, что кто-то из глубокой древности, троюродная тетя или бабушка, не зная ни телефона, ни электронного адреса, решили вдруг написать дальнему родственнику испытанным веками способом, пером по бумаге. Но опять получалось не очень: как троюродная тетя узнала его адрес? В новую квартиру Леонид въехал два года назад, и рассчитывать, что этот адрес попал к далёким малоизвестным людям, не стоило. Сам он никаких троюродных тетушек не знал. Конечно, оставался простейший ответ: реклама, натуральный спам. Натуральный — в смысле на настоящей бумаге. Его, натурального, с каждым годом становилось меньше, реклама заполонила виртуальность, но ещё не перевелись любители работать по старинке, окучивать пенсионеров, полагаясь на доверие стариков к печатному слову. Сто старушек по десять тысяч рублей за уникальный браслет, снижающий давление и возвращающий ушам суставам подвижность и уму ясность, да ещё и радиацию прогоняет. Разработка кремлёвских учёных. Сто старушек по десять тысяч — в сумме получится немало. А если миллион старушек? Сегодня втюхать браслет, через месяц волшебный чайник, и так каждую пенсию.

Эти рассуждения занимали Леонида по пути в магазин и обратно. Какое-никакое, а развлечение.

Вернувшись в подъезд, он подошёл к почтовым ящикам, отпер свой. Три рекламные листовки и конверт. Настоящий почтовый конверт!

Радоваться, впрочем, рано, иногда рекламу присылают и в традиционных конвертах, во всяком случае, недавно присылали, «Ридер Дайджест», к примеру.

Он сунул конверт и рекламу в карман, поднялся в квартиру. Там он сначала потрепал Бэрримора, который даже после получасовой разлуки радовался от души. Затем разобрал покупки — что в холодильник, что в шкаф, что сразу в микроволновку. И лишь покончив с рутиной, взялся за почту.

Реклама самая пустяковая: кредит на доверии, пять тысяч за пятнадцать минут, распродажа конфиската по бросовой цене и обучение вождению автомобиля заочно с гарантией получения водительских прав.

Взялся за конверт. Всё правильно, честь по чести: адрес, фамилия, имя и отчество: Свиридову Леониду Аркадьевичу.

Обратный адрес не указан, только «Исполком НВ — 21»

Странно.

Он хотел вскрыть конверт по-простецки, руками, но передумал, взял ножницы и уже ножницами аккуратно отрезал краешек конверта, предварительно поглядев на свет, не заденет ли само письмо.

Не задел.

Вытащил сложенный втрое лист почтовой бумаги, на котором от руки чернилами (как и мечталось) было написано следующее:

'Всем, кого это касается!

Исполнительный комитет «Народной Воли — 21» объявляет, что губернатор Товстюга Андрей Николаевич по совокупности преступлений приговаривается к смерти. Гражданская казнь состоится второго августа. Если спустя двадцать четыре часа Товстюга Андрей Николаевич не повинится принародно любым доступным ему способом и не предаст себя в руки правосудия, смертный приговор будет приведён в исполнение. Исполком НВ — 21'

И всё.

Леонид зачем-то посмотрел на обратную сторону листа. Ничегошеньки. Потом перечитал текст трижды.

Второго августа — гражданская казнь. Повешение и сожжение чучела — это гражданская казнь? В понимании неведомого Исполкома, возможно, так и есть. А казнь смертная? Товстюгу что, убить хотят?

Он раскрыл нетбук, включил его. В отпуске он хотел пользоваться и компьютером, и сетью как можно меньше, но что делать, раз так получилось? Не телевизор же смотреть.

В ленте новостей он прочитал, что в ночь с третьего на четвёртое августа губернатор Великогваздевской области Товстюга А. Н. попал в автомобильную катастрофу. В экстренном порядке решается вопрос о возможности эвакуации пострадавшего в Москву или за границу для прохождения лечения. Точка.

Другие новостные сайты повторяли то же самое. Ни о причинах катастрофы, ни о тяжести состояния Товстюги, ни о наличии других пострадавших ни слова. В комментариях, как обычно, от лютой ненависти до лютой же любви. Первая выглядела неподдельной, вторая — переслащённой.

Ладно, губернатор попал в автокатастрофу, что бы под этим не подразумевалось. Но почему письмо пришло к нему? С какой стати?

Может, пошутил кто?

Леонид вернулся к конверту. Почтовые штемпели на месте. Один от тридцать первого июля, другой от первого августа. А сегодня четвёртое. Что почта ходит лениво, три-четыре дня по городу, факт проверенный и подтверждённый. Впрочем, письмо могло прийти и раньше, например, вчера или даже позавчера: он к ящику приглядывается только тогда, когда ждет квитанций на оплату жилья, газа, домофона и прочих благ. Хотя вряд ли. Сегодня же заметил. В любом случае, письмо послали прежде, чем повесили и сожгли чучело губернатора, и, тем более, произошла автомобильная авария.

Так ли уж в любом? А если письмо написали сегодня? Написали и бросили в ящик — без помощи российской почты. Штемпели — ерунда, сегодня любой штемпель подделать проще простого. Вопрос в другом — зачем кому-то это делать? Просто шутки ради? Ну, и в чём здесь шутка? Ладно, чувство юмора у людей разное, но кто мог над ним так подшутить? Сослуживцы? Просто знакомые? Близких друзей у Леонида не было, разве что Бэрримор, а шутить над неблизкими любят просто, без изысков. В ящик говна накидать, или автомобиль поджечь, если есть что жечь. А тут и письмо писали, и в ящик бросили, сколько мороки. При этом шутник или шутники никакого результата своей шутки не видят, это не кнопку на стул подложить. И потом: в тексте нет ни орфографических, ни грамматических ошибок, а писать без ошибок сегодня способны единицы.

Он пригляделся: почерк чёткий, поставленный. Бумага писчая. Перо каллиграфическое. В российской общеобразовательной школе почерк давно не ставят. Среди знакомых подобное не напишет никто.

Странно все как-то. Народная Воля…

Он вернулся в сеть. Ага, вот: «Наро́дная во́ля» — революционная народническая организация, возникшая в 1879 году, после раскола партии «Земля и воля» и распада террористической группы «Свобода или смерть», поставившая основной целью принуждение правительства к демократическим реформам, после которых можно было бы проводить борьбу за социальное преобразование общества. Одним из основных методов политической борьбы «Народной воли» стал террор. В частности, члены террористической фракции Народной воли рассчитывали подтолкнуть политические изменения казнью императора Александра II. От названия организации образовано наименование ее участников — народовольцы. Наиболее известные участники организации — А. И. Желябов, А. Д. Михайлов, С. Л. Перовская, В. Н. Фигнер, Н. А. Морозов, С. Н. Халтурин, Н. И. Кибальчич, Ю. Н. Богданович, Герман Лопатин, Н. С. Тютчев, Александр Баранников, Н. В. Клеточников'.

То есть пишут ему преемники тех народовольцев? Народовольцы 21 века? Начнут, или уже начали с Товстюги, а там пойдёт-помчится, глядишь, до самого верха доберутся?

И опять непонятно, причем тут он, человек рядовой, можно сказать, дюжинный? Зачем ему сообщать о приговоре? Он не журналист, не правозащитник, не оппозиционер. Он простой инженер-технолог, к тому же в отпуске. Обыватель.

Или это провокация? Сейчас прискачет с обыском безопасность, найдёт письмо и запишет Леонида в экстремисты? Опять не сходится: зачем народовольцу писать самому себе? Или пишут наугад, чтобы распустить волну слухов? Фамилии берут из какой-нибудь базы данных, долго ли умеючи. А почему не по Интернету? Потому, что выследить проще в Интернете. Анонимность интернета — это для простаков. Отправителя интернет-сообщения вычислить гораздо легче, чем сообщения бумажного. Легче и, главное, быстрее. Машинная работа.

Нужно поразмыслить.

Знал Леонид за собой такую вредную привычку — размышлять. Знал, но справиться с ней не мог.

Да и не пытался, если честно.

* * *

— Выводы интересные, хотя и поспешные, — Александр Александрович положил письмо на шахматный столик.

— В чем же поспешность? — Леонид спрашивал всерьез. Мнение Александра Александровича дорогого стоило.

— Вы, Леонид Аркадьевич, точно подметили: автор письма — человек необычный. И решили, что поскольку в вашем окружении необычных людей нет, то и автор вам неизвестен. Но необычные люди сплошь и рядом выглядят заурядными. Людьми толпы. Не желают привлекать к себе внимания, и потому не блистают способностями налево и направо. Рыночная экономика требует подать товар лицом, потому считается обязательным выставлять напоказ любое достижение, истинное или мнимое. Но ведь есть области, где живут по другим законам. Да вот хоть революционеры.

— Но ведь революционеры остались в прошлом?

— Заблуждение. Революционеры были, есть и будут. Всё зависит от определения. Если принять определение Нечаева, изложенное в «Катехизисе революционера», то революционера можно смело приравнять к террористу.

— А если не принимать определение Нечаева? — кто такой Нечаев, и что такое катехизис, Леонид помнил смутно.

— Имеете право и не принимать. Но если без наукообразных терминов, звучит так: если я покушаюсь на чужую власть, я революционер. Если чужие покушаются на мою власть, они террористы.

С точки зрения власти все, кто стремятся её свергнуть, безусловные террористы.

— А если мирным путём?

— Это пожалуйста. Это сколько хотите. Садитесь и играйте с властью по правилам. Правила такие: власть их устанавливает, власть их и меняет. В начале игры козырь черви, а в середине — бубны. Или как там власть скажет.

— Но… А как же всякие Америки, Великобритании и прочие Японии?

— Да так же. Попробуй только кто-нибудь изменить власть, как его тут же запишут в террористы. Со всеми вытекающими.

— Но выборы…

— На выборах что в Соединенных Штатах, что в Соединенном Королевстве, что в любезной вашему сердцу Японии решается, какие рюшечки и оборочки будут модными следующие четыре или пять лет. Сути власти выборы не касаются и касаться не могут. По определению.

— Как это?

— Ладно, вот вторая метафора, не жалко: выборы — это новая раздача карт после завершившейся игры в дурака, хотите подкидного, хотите — переводного. Но только сдавать карты, назначать и переназначать козыри опять будет власть.

— И что делать?

— Кому?

— Мне.

— Что-то я не замечал, Леонид, чтобы вы стремились к власти.

— Да я не стремлюсь. Просто для расширения кругозора. Что бы знать, куда бежать в случае отказа двигателей самолета.

— Если вы на земле, то в сторону перпендикулярно курсу.

— А если в самолете? Пассажиром?

— Тогда бежать никуда не нужно. А нужно пристегнуть ремни безопасности, и потуже. Чтобы когда Те, Кому Положены Парашюты, пошли к люку выброса, вы не смогли им помешать.

— Разве на авиалайнерах есть парашюты?

— Это опять метафора.

— Метафора не спасёт, если что…

— Зато украшает жизнь. Живут же люди на склонах Везувия, или в Калифорнии. Или в Токио, где землетрясение бывает не реже, чем в России Большой Бунт. Так что наблюдайте, делайте выводы. И крепите мускулы.

— Мускулы? — Леонид в сомнении посмотрел на собственные плечи. И мускулы у него не самые выдающиеся. Не качок, не слабачок. На работе приходится таскать трехпудовые мешки да ящики, хоть и инженер. За то платили премиальные. Не то, чтобы большие, какое, а всё ж. И мускулатура нечувствительно, а наросла.

— Не только бицепсы-трицепсы. Молодёжь нынче поражена чем?

— Пьёт? Колется? — предположил Леонид.

— Молодёжь нынче поражена болезнью отцов. Параличом воли. Предпочитает грезить, а не добиваться. И даже грезить хочется пассивно. Стакан, косячок, баян, да мало ли способов. Партию? — Александр Александрович любил неожиданно менять тему разговора. Или вовсе его, разговор, обрывать.

— Партию, — согласился Леонид, и они начали расставлять фигуры.

Игра не затянулась: Леонид был рассеян. Грезил. И через двадцать ходов позиция стала безнадежной.

— Все правители России, Советского Союза, а затем опять России жили и живут под страхом покушения. Браться Орловы, Зубов, Гриневицкий, Каплан, Николаев, Ильин, Шмонов попали в историю, но большинство случаев удалось скрыть, — Александр Александрович достал пузатую бутылку подлинного арманьяка и наполнил две рюмки. Наполнил по-французски, граммов по тридцать. Традиция такая — после партии пропустить рюмочку. Всегда только одну, и без закусок, без лимонов-шоколадов-сыров. Полезное дело — одна рюмка арманьяка. Нет, не для очистки сосудов, хотя и этим не стоит пренебрегать. Выпить, говорил Александр Александрович, нужно с целью введения в заблуждение шпионов и диверсантов. За этими словами, похоже, стояла какая-то история, но знать её Леониду, видно, рановато.

— А зачем скрывать покушения? — спросил Леонид.

— Власть для подданных есть божество, а божество должно быть неуязвимым. Стоит только людям понять, что власть смертна, как тут же найдутся желающие это проверить. Потому умные правители покушения на них не афишировали, напротив, старались и стараются замолчать. Меры принимают, а причину скрывают. Вот хоть чудесный грузин Сталин — устранил большинство соратников, а почему? Одни думают, из врождённой кровожадности, другие — с целью очистить партию от приспособленцев. А то, что в результате покушений, а их за тридцать лет власти случилось немало, у Сталина два огнестрельных ранения и два ножевых, история скромно умалчивает. Сначала покушения вовсе отрицались, со временем признали — были, но вождь вышел из них без царапины, как и полагается божеству. Какие ранения, что вы? Бомбы не взрывались, стрелки промахивались, да и верные телохранители не дремали.

Однако ранения были. Сталин выжил, покарал обидчиков, но главное — сумел сохранить всё в тайне. И очень любил смотреть фильм о Ленине, где слабого и доверчивого Ильича расстреливает какая-то истеричка, тем самым доказывая, что Ленин не бог, в крайнем случае титан.

— Вот как? — только и сказал Леонид. Допил арманьяк, и лишь затем спросил:

— А сейчас?

— Ходить бывает склизко по камушкам иным. Я на пенсии, ничего не знаю. Вдруг и чудо, никто на трон не претендует? Годы идут, а честолюбцев нет, как нет. Но неважно это. Важно другое.

— Что другое?

— От дальнего уберечься сложно, ещё сложнее уберечься от ближнего своего. Анвара Садата убили прямо на параде, Индиру Ганди — собственная охрана, Петра Третьего скушала жена, Павла предал и первый друг, и сын. Случаев подобных — не счесть.

— Каков же вывод?

— Древние властители действовали просто: по их смерти в могилу с ними отправлялись жена, камердинер, лекарь, повар, первый министр и уж обязательно — начальник стражи. Потому многие лета правителю желали истово и искренне. Потом люди пообмякли, облагородились, рассиропились. Да и трудно после смерти проследить, чтобы весь ритуал был исполнен в точности. Новый король мог и простить тех, кто привёл его к власти, не замечая, что рубит трон, на котором сидит. Палена, и Зубова Александр Павлович сначала наградил, потом быстренько выслал из столиц, но оставил в живых.

Леонид и Павла, и Палена знал смутно, потому в памяти поместил закладку — прочитать о царствовании Павла Петровича. Найти книгу, верно, в серии «Жизнь замечательных царей» — и прочитать.

— Впрочем, что это мы о тёмной стороне жизни? — сказал Александр Александрович, видя, что Леонид заскучал. — Погода хорошая, хлеб продают свободно, это и есть главное в жизни, это и следует ценить.

Возвращаясь от Ехина — они жили рядом, через стену, но в разных подъездах, — Леонид думал, что да, что воли у него маловато. Живёт, как живётся. Планов не строит. Если бы строил, разве работал бы инженером-технологом на колбасном заводике братьев Крентеевых? Какие у него перспективы на этом заводике? Ровным счетом никаких. Еще два года назад хоть зарплата была приличная — относительно Великогваздёвска, понятно, не Москвы. Смог из старой однокомнатной перебраться в двухкомнатную. Жениться хотел. Но подруга ушла к другому, и теперь поселилась в Финляндии. Что ей его двушка? Дамы у него были, приходящие и уходящие, но последнее время с ними стало не то, чтобы тоскливо, а, впрочем, именно тоскливо. Видел, что его хотят привязать и женить те, для кого он выгодный жених. То есть совсем уж простые дамы. Да и выгодный ли он жених? Бизнес братьев Крентеевых захирел, как захирела колбаса. Имитатор цвета, имитатор вкуса, имитатор запаха, порошковая соя, да молотые отходы животноводства, вот и вся колбаса. И жизнь, получается, тоже имитация. Из отходов. Плюнуть и уйти? Куда? И зачем? Нет у него стрежня. Взять шахматы: в институте был крепким кандидатом в мастера, а мастером так и не стал. Хотя способностей хватало. Чтобы стать мастером, нужно было работать в режиме «турбо», а он — человек обычного режима.

Вот Александр Александрович — другое дело. Просто человек эпохи возрождения. Ему за восемьдесят, а как далеко за восемьдесят, не понять, но он в шахматы играет в силу гроссмейстера. Хотя нет и не было такого гроссмейстера — Александра Александровича Ехина. И даже мастера не было. А что для Александра Александровича шахматы? Так, досуг военного пенсионера…

Но вдруг и ему, Леониду, не поздно заняться не бизнесом, а — Делом?

6

— Ты дождался… — сказала Лика. С интересом сказала. Как перед поднятием занавеса на долгожданной премьере закрытого спектакля для избранной публики.

— Затем и приходил.

Не то, чтобы замок скрежетал, нет. Просто когда подобные замки отпираются, раздаётся тихий мелодичный звон: смотрите, кто пришёл. Его, конечно, и отключить можно, этот звон, но Лика его не отключала.

Мы продолжали сидеть, я даже сделал ещё один маленький глоточек из чашки.

— Ты что, совсем ничего не чувствуешь? — спросила Лика.

— Чувствую. Зерна слегка пережарены. Чуть-чуть, самую малость.

Она посмотрела на меня, пытаясь понять: шучу это я так, или просто идиот.

— А вот и мы!

С этими словами на пороге гостиной показался Игорь. Вернее, я подумал, что это Игорь. Кому же быть, как не Игорю, о котором столько разговоров. Но местоимение «мы» вовсе не было фигурою речи: сзади, у входной двери, оставались двое, о которых мне — или нам с Ликой — знать пока было необязательно. Правда, я их услышал ещё тогда, когда они подъёмником сначала добрались на этаж выше, высадились и потом уже лестницей спустились вниз. Оптимизация слуха.

Лика поднялась с кресла, подошла к нему, но не обняла, не поцеловала, просто встала рядом.

Игорь посмотрел на меня, прищурился, улыбнулся кисло.

— Глазам не верю, Виктор, ты? Как же ты сюда пришёл?

— Сначала дошел до автобусной остановки, подождал семнадцать минут, сел в автобус, доехал до станции метро, спустился, потом ехал с тремя пересадками, вышел из метро, а тут и недалеко, — обстоятельно рассказал свое утреннее путешествие я.

— Молодец. Подробно излагаешь. Но тебе ведь говорили: сюда — ни ногой, — укоризненно сказал Игорь.

— Говорили? Не помню. Забыл, — я оценивал Игоря.

Около сорока лет, рост сто восемьдесят, вес восемьдесят пять. Двигается средне: когда-то, вероятно, имел неплохую подготовку, рукопашник, но сейчас для него важно иное, и по уровню готовности он соответствует второму разряду. Впрочем, тренируется регулярно, но больше для удержания веса в пределах моды. Быть толстым в мире Виктора Брончина считается проявлением слабости воли.

Но это внешне, а вот какой он внутри, запросто с пяти шагов не скажешь. Недобр, это да, это очевидно.

— Плохая память?

— Да как-то местами. Где-то хуже, где-то совсем никак. Сейчас потихоньку думать получается, а то прежде и думать не умел. А перестал пить лекарства, и стало получаться.

— А почему перестал пить лекарства?

— Так кончились. Утром проснулся — нет никаких лекарств. Ну, нет, и нет. Не очень-то и расстроился.

— А мы расстроились. Слышишь, Виктор, мы расстроились!

— Да слышу, слышу. Хорошо слышу. Вы расстроились.

— И что теперь будет?

— Не знаю. Как-нибудь переживёте. Кто я вам? Кто вы мне? Незнакомцы, барахтающиеся в житейском море. Ах да, Лика мне жена, но, думаю, это долго не продлится.

— Вот видишь, — сказала Лика. — Будто подменили. Рассуждает. Принимает решения. Выполняет их.

— Да… — согласился Игорь.

— Ты бы, Лика, представила своего гостя.

— Как, ты и меня не помнишь? — непритворно удивился Игорь. — Я — Игорь. Твой лучший друг Игорь!

— Не помню, — без смущения ответил я.

— А что ты помнишь?

— Начать — не кончишь. Вот этот дом, вернее, квартиру помню. Моя. Помню какой-то гадюшник, из которого вчера меня выгнали, а зачем я в нём жил — не помню. Анжелику помню. Моя жена. Но если ты, Игорь, ей нужен больше — так тому и быть. Забирай, Лика, себе Игоря. И ты, Игорь, забирай себе Лику. И идите, идите… Только ключи от квартиры оставьте. Здесь деньги лежат… наверное.

— Видишь! — Лика, скорее, была поражена, чем напугана. Нет, не поражена — заинтересована, как астроном, в известном до последней туманности созвездии вдруг обнаруживший комету.

— Да, Виктор, ты, похоже, тяжело заболел.

— Нет, не думаю. Это я раньше болел, а теперь выздоравливаю. И академик мне то же самое говорит.

— Какой академик?

— Народный Академик Черной Земли.

— Сектант какой-то, — сказала Лика. — Он и мне про академика плёл. Проморгали твои люди.

— Ну причем здесь мои люди? У нас нет возможностей вести круглосуточное наблюдение за каждым. Виктора сочли отработанным материалом, ты сама с этим согласилась. Телефон слушаем, ведём, но… Да и нет у нас никаких Академиков Черной Земли. Это к нему кустарь-одиночка подкатился. Найдём и откатим… — они говорили в моём присутствии, говорили обо мне, но меня в расчёт не принимали. То ли свысока, но думаю, скорее по привычке. Потому что Игорь вдруг замолчал и сжал руку Анжелике: не время вслух о тайном.

— А кто этот Академик? Как бы мне с ним встретится? Я ведь твой друг, Виктор, твой самый большой друг. И если Академик хочет тебе помочь, только за. Деньги нужны, лекарства — всегда пожалуйста.

— Академик говорит, что он сам к вам придет, если захочет. Или услышите его голос, когда он позовёт вас. А искать его не нужно.

— Пусть так, — согласился Игорь. — А теперь слушай внимательно, — и он произнес четко, как учитель, диктующий двоечнику:

— Лунный кит бегонии во льду не беспокоит.

И они оба уставились на меня, явно чего-то ожидая.

— Лунный кит бегонии во льду не беспокоит, — повторил Игорь, но уже без уверенности. Будто отказала надежная зажигалка. Щёлк, щёлк, ни искры, ни пламени.

— Это что, стихи? Ерунда. Я вам лучше прочитаю. Прочитаю, и вы уйдете, у меня много дел впереди, — и я продекламировал с поэтическим подвыванием:

'О, лето знойное, любил бы я тебя,

Когда б свободой обладал чуть большей.

Тогда я смог бы жить в любимой Польше,

Подальше от опричников царя'

— Давай, я попробую, — совершенно не тронутая стихами, Анжелика подошла ко мне и посмотрела в глаза:

— Лунный кит бегонии во льду не беспокоит.

— Это что, заклинание? Кодовая фраза? И что я должен делать? Лечь на спину и подставить пузичко? Или, напротив, дрожа уползти в угол? Стать на четвереньки и принести Игорю тапочки?

Зрачки Анжелики дрогнули. Похоже, я попал в цель. Это, действительно, была кодовая фраза, и после неё я должен был стать игрушкой Игоря, Анжелики или кого-то ещё. Игрушкой для нехороших игр.

Анжелика уступила место Игорю.

Тот сел нарочито спокойно.

— У тебя, Виктор, была тяжёлая травма. И мы тебя лечили. Теперь тебе лучше. Гораздо лучше. Но лечение нужно закончить, — он как бы невзначай правой рукой взял мое левое запястье. Я попробовал высвободиться. Он не отпускал. Я попробовал настойчивее. Но хватка Игоря была крепкой. Я напрягся так, как должен был напрячься Брончин, но после мгновенной борьбы её, борьбу, проиграл. И увидел отсвет удовлетворения на лице Игоря. Ему нравилось побеждать. И нравилось делать больно. А больше всего — делать больно и побеждать одновременно.

— Видишь, Виктор, ты с нами. И мы снова будет тебя лечить. Но теперь уже по-другому. Ты стал плохим мальчиком. А плохим мальчикам требуется особое лечение.

— Я — плохой?

— Плохой, — подтвердил Игорь.

— Вы и наполовину не представляете, какой я плохой, — уныло согласился я. — Мне так стыдно.

— Мы представляем, представляем, — усмехнулся Игорь.

— Уж постарайтесь, — ответил я. Высвободил руку, а другой отвесил Игорю плюху с трехдневным звоном. Освободившейся рукой — другую.

— Не люблю, когда меня хватают, — пояснил я.

— Берите его, — закричал, не поднимаясь с пола, Игорь.

И они пришли меня брать. Двое. Крепкие, быстрые, тренированные. В руках дубинки. Не дубины с картин о первобытном мире, и не полицейские дубинки, а коротенькие дубинки, которые в руках мастеров стоят больших дубин. Эти были мастерами без всяких скидок, да ещё с навыками работы в паре.

А драться я не умею. Ну, почти. Тренировочные постановки показывают бой, то есть действие, когда соперника следует убить. Убить человека много легче, чем схватить, обездвижить, пленить. И всё-таки я бы справился без больших кровопролитий, если бы Анжелика не выстрелила в меня из шприц-пистолета. Сам виноват: не поворачивайся к жене спиной.

Я выдернул шприц из ягодицы, но поздно — содержимое уже вошло в мышцу. А ягодичные мышцы снабжаются кровью хорошо. Отлично снабжаются. И кровь из ягодиц, совершив круг, попала в мозг. Опять набрался дряни, подумал я, и сполз на пол.

Никто не мешкал. Мастера дубинок стукнули меня по рукам и ногам (весьма эффективные удары), потом перевернули лицом вниз и надели наручники за спиной. Пластмассовые, но мне, в общем-то, было всё равно.

А поднявшийся с пола Игорь совершенно непрофессионально пнул меня в висок.

— Что дальше? — из всех Лика оставалась самой спокойной. — Будешь его потрошить? Прямо здесь? За пару оплеух мстить?

— Причём здесь оплеухи… Я проверял, не притворяется ли он.

— И как, проверил?

— Не притворяется. Но ты ему ещё одну дозу введи, на всякий случай. Видела, как он лихо выдернул шприц?

— Второй дозы он может и не выдержать. Организм непредсказуем.

— То-то и оно, что непредсказуем. Тебе разобраться в нём хочется, покопаться, но для этого нужно его сначала доставить в клинику. А если он опять начнёт буйствовать?

— Хорошо. Введу половинную дозу.

И опять уколола в ягодицу. Через одежду. Видно, меньше всего Анжелика боится, что я умру от заражения крови.

— Вывозим на скорой?

— Да, как обычно.

— В институт?

— Нет, в лес. Там и работать спокойней, и вообще.

Я не знал, как они вызвали скорую. Возможно, отключился, а скорее, кто-то нажал кнопку в радиотелефоне, и всё.

Лика считала мой пульс, разглядывала зрачки. Я старался соответствовать.

Ни о чём интересном не говорили. То ли мастера дубинки мешали, то ли просто время не подошло.

Вошли ещё двое. Санитары? Врачи? Пусть будет один врач и один санитар.

Меня уложили как есть, с руками за спиной, накрыли простыней, не забыв приколоть её к одежде, чтобы случайно не сползла.

— Значит, если что — эпилептический припадок, везёте в ведомственную неврологию.

— Так точно.

— На самом деле — в лесную лабораторию. Поедете все, он может быть опасным.

— Так точно.

— Глаз с него не спускать.

— Так точно.

Они взялись за носилки — и унесли меня вон. Теперь-то, оставшись одни, Лика и Игорь могли говорить без обиняков, да мне пользы никакой, я их разговор не слышу.

Собственно, я предвидел подобный исход, включая использование всяких хитрых веществ. Фентанил, дроперидол, даже кураре или подобное ему, что-нибудь в этом роде. И подготовил к тому печень и прочие органы. Сейчас они вовсю вырабатывали ферменты, расщепляющие отраву до относительно безопасных соединений, а те — до безопасных безотносительно. Второй раз за короткий срок отравлен под завязку, почти тенденция. Полноценное сознание ко мне вернулось быстро. Нет, всё же полуполноценное. Слышал, как спрашивал охранник на вахте, в чём дело. Ему ответили, что-де эпилептический припадок. Ага, с Виктором Леонидовичем случается, согласился охранник

Меня поместили в фургон, санитарный «Мерседес». Водитель и как бы врач (или в самом деле врач) впереди, а трое рядом.

Наручники, хоть и пластиковые, а крепкие. Рвать я их не собирался. Да и вряд ли бы смог. Я просто истончил левую кисть. Сместил сустав, размягчил кость. С костью работа требует времени, но есть мастера практически моментального преображения. Я моментально не умею, но через пять минут левая рука выскользнула из кольца наручника. Хорошо, простыня скрывает, и дорога трясучая.

Я тут же стал восстанавливать руку.

— Он дышит?

— Да вроде…

— Вы б монитор к нему подключили, — сказали спереди.

— Команды не было. А была команда глаз с него не сводить.

Машина ехала медленно, надолго застревая в пробках. Надо же, в Москве — и пробки! Проклятие атлантидов! Иногда включали сирену, но помогало слабо.

Меня укололи в третий раз, на этот раз в бедро:

— Теперь-то точно брыкаться не будет.

— А не умрёт?

— Старый добрый аминазин. Классика.

Спасибо за подсказку, но я догадался и сам. Хорошо, что вчера, готовя печень к бою, съел килограмм винограда.

Кто-то повёл носом:

— Он того… Обоссался. И обосрался тоже.

— А ты чего ждал?

— Да я просто… Отмечаю. Глубокая кома. Не исключаю — навсегда.

Поехали чуть быстрее. Велика Москва, ох, велика. Пока доедешь до окраины, семь потов сойдет.

В моем случае, чем больше, тем лучше.

И когда мы пересекли кольцевую дорогу, я был в удовлетворительном — применительно к обстоятельствам, — состоянии.

У того, кто впереди, зазвонил телефон.

— Так точно… Так точно… Слушаюсь… Будет исполнено.

Что пищало в трубке, я тоже разобрал. «Барахло с вами? Обстановка штатная? Отвезите барахло на свалку. Обеспечьте полную непригодность барахла».

Ага. Не знаю, какие планы у Лики, а Игорь настроен решительно.

— Едем к Митрошкину оврагу.

— Там же бесхозная помойка, свалка — ответил водитель.

— Вот именно.

— Значит…

— Значит.

Вот и всё. Приказы не обсуждаются.

Водитель поколесил, прежде чем выехал на нужный путь.

— У свалки мы как муха на зефире, — сказал как бы врач. — Заметят. Мы же «скорая», а не частник-строитель.

— А то медицина сюда не ездит. Вон, на неделе триста плодов из абортариев на свалке нашли, и ничего.

— А вдруг засаду поставили?

— Кто? Всё под контролем. Эти абортарии — кого нужно абортарии. Да и была бы засада, шеф о ней бы знал. А и случится кто бдительный, не беда, заехали мусор сбросить, кровь, бинты…

— Барахло…

— Барахло упаковать прямо сейчас.

— Зачем же машину пачкать? И так обоссанная…

— Обоссанная для скорой нормально. И кровушки немного не помешает. Вот когда в скорой розами пахнет, это подозрительно. За поворот заедем, посмотрим.

Повернули.

— Нет никого. Ни засады, ни народу. Одна вонь да птицы.

Птиц и я слышал. И вонь, куда ж без вони.

— Ты придержи руки-то, а то дёрнется, тогда и кровь нежданная появится, — сказал один другому.

— Они же скованы, руки…

— А всё же придержи… Нет, не сейчас, а когда остановимся. Тряхнет, нехорошо выйдет.

Опытный человек, спасибо ему. Казалось бы, человек уложен со скованными за спиной руками, накачан наркотиками, оглушен ударом в голову, чего еще тебе нужно? Режь не спеша, аккуратно, так нет — «придержи руки». Тут, пожалуй, другое — вместе работаем, не я один.

— Остановись, — сказал человек с ножом водителю.

— Как скажешь, только ты поаккуратнее, а то привык… Машину, если что, сам мыть будешь.

— Если что, сам будешь резать. Хочешь?

Водитель промолчал. Остановил фургон, умыл руки.

— Э, да он дохляк давно! То-то воняет!

Действительно, над лицом своим я поработал. И цвет соответствующий, и взгляд остекленевший, и слюни изо рта, и запах. С запахом, мне, правда, свалка помогла.

— Ты пульс проверь!

Пульс проверяли по-военному: не на запястье, а на шее.

— Какой пульс, он уже остывает.

Недоверчивый, тот, кто с ножом, сам пощупал. Долго щупал.

— Всё равно не помешает…

— Контрольное отрезание головы, что ли? Так, если что — умер от передоза, и всё. А твой нож…

— Его приказано деидентифицировать. Пальцы отрезать, голову отрезать, зубы выбить.

Да… А я-то этой особенности мира аутсайдеров не учёл. Решил — увидят мертвеца, ну, и бросят тело. На свалку или просто в кусты. Просчитался…

— Вы уж сами решайте, кому и как покойника деидентифицировать, — сказал доктор. — А мы окрестности разведаем. Если кто есть — шуганём.

Двое с переднего сидения и третий из салона покинули автомобиль. Разошлись, правда, не слишком далеко. Ну, и на этом спасибо.

Остались, стало быть, двое. Один меня, вроде бы мёртвого, вроде бы за руки держит — хотя чувствую, лишь для вида, другой ножом показывает, куда бить.

— Ты в сердце-то не бей, особенно если навыка нет, — поучал новичка учитель. — В ребро попадёшь или мышцы сократятся. Межрёберные. Как в комедии будет — не сможешь вытащить нож, и что делать? Особенно, если он — живой, а не мёртвый. А если их несколько? Надёжнее и проще удар в живот. В печень. В бою каждая секунда дорога. Потому приступим, — и он ударил меня ножом. Как обещал в живот, метя в печень.

Вернее, хотел ударить. Но я оказался быстрее. Во-первых, я эндобиолог, и потому подготовился загодя, благо времени мне дали, пусть и немного. Во-вторых, бил наставник медленно, демонстрируя особенности движения. И, в-третьих, ученик, что держал меня за руки, равно боялся и меня, и ножа. Не было доминанты.

Я рывком высвободил свои, как оказалось, нескованные руки, перехватил руку с ножом и отвёл её в сторону. В сторону сердца ученика. И лишь потом схватился с учителем.

Учитель лёг слева от меня, ученик справа. С учителем всё было в порядке, так кончают все учителя. Сгорел на работе. Ученику повезло меньше. Или больше? Только начал учёбу — и тут же завершил курс.

— Что там у вас? — крикнули снаружи.

— Закончили, — имитатор из меня неважный, однако, с учетом обстоятельств, голос мой можно было принять за голос потрудившегося над деидентификацией учителя.

— С барахлом закончили. Сейчас разместим на свалке, — отчитались по телефону.

— Давай, помоги очистить салон, а то подручный сомлел, — позвал я подмогу.

Так их в салоне стало трое. А потом и четверо. И пятеро.

Если бы я умел драться… Но не умею. И с абстрактным гуманизмом я не дружу. Дать убить себя ради того, чтобы жили они? Ну уж нет. Они хотели меня убить. Не вышло. Вот и вся философия.

Провёл сбор трофеев. Составил список, как Робинзон Крузо, только в уме. Удостоверений разных девять штук. Банковских карточек — восемь. Непонятных карточек — тридцать четыре. Денег России — сто четыре тысячи рублей, денег непонятных — непонятно сколько. Пистолетов четыре единицы, дополнительных снаряженных обойм — восемь. Ножей — два традиционных плюс три с выкидным лезвием. Компактных радиотелефонов, то есть мобильников — пять единиц. Высоковольтных парализующих устройств одно. Наручников пластиковых — три единицы (без учета использованных на мне).

И прочая, и прочая, и прочая.

Робинзон, имея многие годы в запасе, временем распоряжался свободно, у меня же на счету были не минуты — секунды.

Я отобрал нужное мне в медицинский чемоданчик. Хорошо бы сменить бельё и брюки, да где взять? Когда человек умирает, оно, бельё, пачкается, таков уж закон природы. Придётся побыть обосрамшись.

Мне доводилось убивать и прежде. Как всякий здоровый и совершеннолетний гражданин КомСоюза, я военнообязанный первой очереди, и, как всякий военнообязанный первой очереди, пороха не нюхал — порохом дышал. На передовую эндобиолога посылают редко, товар штучный, а вот в тыл к атлантидам меня забрасывали. А в тылу врага — как в тылу врага.

Но нахожусь ли я в тылу врага сейчас?

Нет. Правильнее будет считать, что я нахожусь на территории, временно оккупированной врагом. Со всеми вытекающими обстоятельствами.

Обстоятельства же вытекали следующие: обстановки толком не знаю, связи с Центром не имею, контактов с местным сопротивлением тоже. Зато угодил прямо в осиное гнездо, и, что самое неприятное, понятия не имею, что за осы и почему они непременно хотят меня зажалить до смерти. Неутешительно. Сделаю поправку на то, что мышление моё сейчас не самое эффективное. Обманут, накачан всякой дрянью, бит по голове и прочим местам, едва избежал смерти, сам устранил пятерых — тут хладнокровный анализ провести нелегко.

Свалка была невелика, но богата. Чего только не валялось на свалке! Пластиковые бутылки, пластиковые пакеты, остатки еды в различной степени гниения, бумага в виде газет, журналов и книг — да, книг! Я остановился, поднял томик, оказалось — Тургенев.

Были и носильные вещи, и обувь, и всякая бытовая техника. Вид, конечно, непрезентабельный, но я подобрал себе и просторные штаны, и фуфайку с надписью «I Love NY», и тапки-калоши — здесь это считалось спортивной обувью для бедных. Особой разницы с носимым прежде не заметил. Зато — другое.

Медицинский чемоданчик я запихнул в большую сумку, найденную тут же. С небольшой прорехой сбоку, но мне та прореха не мешает. Обосранные брюки и трусы снял и выкинул, надел найденное. Эндобиологи брезгливыми не бывают.

Я вернулся к фургончику, сел на водительское место. Управлять мобилями подобной конструкции прежде мне не доводилось, но электромобили создавали по образу и подобию предков, мобилей с двигателями внутреннего сгорания, и принцип управления должен быть схож. Не с первого, не со второго раза, но я всё же запустил двигатель, а там дело пошло веселее. Если кто-то любит подобные сюжеты: неумеха за рулем, а в кабине пять трупов. В этом мире любят комедии подобного сорта.

Ехать далеко не пришлось: узенькой дорожечкой завернул в сухой кустарник. Въехал так, что выехать было бы сложно, но я и не собирался выезжать. Выбрался сам, взял сумку, засунул в горловину бензобака рубаху учителя, поджёг, да и пошёл, как умел. Вообще-то хожу я хорошо, но сейчас был далеко не в лучшей форме. Даже и буквально

По моим предположениям, раньше, чем через час, а то и полтора, Игорь не спохватится. Да, горят люди на службе, и ещё как горят.

Я шёл, по пути возвращая если не благообразный, то хотя бы приемлемый облик, чтобы не принимали за неспокойного мертвеца.

Довольно быстро вышел на магистральное шоссе и двинул вдоль обочины. Идти пришлось недолго: всё-таки ближнее Подмосковье, селения лепятся одно к другому.

На местной барахолке купил новую одежду. Простую, мало чем отличающуюся от той, что со свалки, но новую. И сумку купил новую. Спросил у торговки, где бы помыться, а то вот незадача приключилась…

— На автостанции душевая кабина есть, — сказала торговка и посоветовала мыло и бритву купить здесь же, на базаре.

Купил. Помимо покупок, на базаре я терял портативные радиотелефоны, «мобильники». Ни один человек меня не окликнул, не сказал, что я что-то уронил. Напротив. Подходили, прикрывали мобильник кто ногами, кто сумкой, и тут же — в карман. Не жалко, с тем и терял, однако вывод сделал: народ в оккупации мельчает.

Душевая кабинка автостанции оказалась на удивление сносной, и через пятнадцать минут я вышел из неё обновленным и посвежевшим. Старую одежду сунул в мусорный бак, подошёл к кассе и купил билет на ближайший автобус в Москву.

7

Официально он даже не временно исполняющий обязанности, но отношение к нему изменилось. Пока в мелочах: утром подали «Мерседес» вместо «Ауди», в кабинет принесли «Бушмиллс» вместо «Балантайна», в холодильнике вазочка с икрой намекает — съешь меня сегодня, не откладывай… Чушь, конечно: он не любитель виски, предпочитает водку собственного завода, тут уж точно знаешь, что пьёшь. А всё-таки приятно.

Но это ничто, пустяки, не стоящие упоминания. По сравнению с правом подписи. Одно дело — подпись губернатора, где каждая буковка стоит миллион или больше. И другое дело — подпись второго человека в губернии. Их, вторых-то, много. И каждый второй знает, что над ним есть первый. Соответственно и ведёт себя. А если не ведёт, его поправят. Сначала мягко, а потом жёстко.

Вот если бы стать первым всерьёз и надолго… Слюнько не мечтал, мечтатели карьеру не делают. Он знал трезво, что стать губернатором у него один шанс против девяноста девяти. Но вцепиться нужно именно в этот единственный шанс, не обращая внимания на бесполезные девяносто девять. И он вцепился. Кому следует позвонил, кому необходимо — пообещал, но главное — продолжал делать дело. Управлять губернией в режиме заместителя. Нет, разумеется, он не стал занимать кабинет Товстюги, оно и глупо, и неудобно, да и опасно: как знать, где и какие ловушки в том кабинете?

Люди к нему шли те же и так же, решая вопросы его уровня, вопросы, которые Товстюга передоверил перед отъездом. Всё остальное — «подождём, пока Андрей Николаевич даст указания». На чужое место не рвёмся. Угодно будет Москве оказать доверие — что ж, мы готовы. А пока своё место знаем, что означает — будем знать и впредь, если поставят во главе губернии. Или не поставят.

— Степан Григорьевич, к вам Белоненко с товарищем из Москвы, — сказала секретарша. Вот и ещё знак: прежде Белоненко входил без доклада.

— Проси! — ответил он и даже поднялся, встречая генерала. Мы тут не только не гордые, мы тут — одна команда.

— Вот, товарищ из Москвы прибыл, — первое, что сказал генерал, входя в кабинет. — Он сам себя представит.

— Дело нехитрое, — сказал товарищ из Москвы. — Болеслав Пандаревский, советник Контроля.

— Будете направлять работу наших генералов? — спросил Слюнько.

— Помилуйте, Степан Григорьевич, с какой же это стати? Губернатор ваш, губерния ваша, генералы опять ваши, с чего бы мне под ногами путаться? Я в сторонке посижу, посмотрю, как вы управитесь с делом, может, и поучусь у вас. Доложу в Центр, да и поеду дальше по матушке по России. Велика наша страна и обильна, и главное её богатство — люди на местах. Мог бы и вовсе не приезжать, если бы не объявленная казнь. «Народная Воля» ни с того, ни с сего не заводится. Это гангрена, а с гангреной разговор короткий.

— Вы полагаете… — начал было Слюнько, но Пандаревский перебил:

— Ничего мы не полагаем. Пока. Однако согласитесь: сначала казнь гражданская, потом это происшествие, да и письма подмётные разлетелись… Нехорошо. Просто майдан какой-то. Распустили молодёжь. Письма пишут, чучелки вешают. Ну, а если они и губернатора убили?

— Губернатор сам по себе. Уж больно любит быструю езду, — сказал генерал. Слюнько же промолчал.

— Но вы, надеюсь, оперативно разберетесь, что же случилось. На охрану губернатора из бюджета сколько уходит? Десять миллионов в год? Для губернии это немало.

Генерал только кашлянул, Слюнько же опять промолчал.

— Ах, оговорился, десять миллионов в месяц. Согласитесь, сумма. За такие деньги работники ЧОПа, как бишь его, «Чёрные пантеры»…

— «Белые волки», — поправил генерал.

— Да, разумеется, волки. За такие деньги, полагаю, волки контролируют каждый шаг и каждый чих вашего губернатора, на каждую пролетающую муху кейс заводят. И потому вам остается только… ан нет, видите, лезу с непрошеными советами. Постараюсь сдержаться, — и Пандаревский пробормотал что-то под нос. Пробормотал тихо, но и Слюнько, и генерал расслышали: «Не мой цирк, не мои обезьяны». Но представитель Контроля прокашлялся, прочищая горло, и все сделали вид, что кроме кашля ничего и не было.

— Что ж, не стану далее отнимать ваше драгоценное время, — Пандаревский поднялся, и генерал тут же вскочил. Слюнько тоже пришлось встать.

— Нет, генерал, провожать меня не нужно. Занимайтесь своими делами. Буду признателен, если к двадцати ноль-ноль ознакомите меня с успехами, — Пандаревский слегка склонился, то ли полупоклон отвесил, то ли на туфли посмотрел, не изгрязнились ли, она хоть и Великая, а всё ж Гвазда, затем выпрямился, развернулся и вышел вон.

— Да уж… — только и сказал Слюнько.

— Они в Контроле все такие. Будто с небес спустились на шёлковых парашютах, а то и на собственных крылышках. Беленькие, чистенькие, а щелкнут пальцами — и нет тебя, одна пыль на земле, и ту ветер уносит. Ну, вас-то, Степан Григорьевич, это не коснётся, а нашему брату приходится смотреть в оба.

— Вы генерал, Иван Сергеевич, а не майор Пронин.

— Генерал не часовой, генерал лицо очень даже прикосновенное. Генералы для Контроля самый лакомый кусок, следом полковники. А майоры и ниже — разве уж что-то из ряда вон. И опять же если виноват майор, ударит по генералам, по начальникам. Но это лирика.

— Что же не лирика?

— То, что орёл наш, Андрей Николаевич Товстюга сейчас умирает.

— Нужно надеяться на лучшее, — сказал Слюнько, понимая, что трактовать его слова можно двояко. Раз уж генерал позволил вольность насчёт орла нашего, дело Товстюги табак.

Как нарочно, подал голос телефон Белоненко.

— С вашего позволения, — сказал генерал, достал трубку, посмотрел на экран. — Вот и преставился раб божий. Только вряд ли.

— Вряд ли преставился?

— Вряд ли божий. Но и это лирика. Вопрос в другом — что делать? Указаний сверху не было. Если на считать явление Пандаревского, которое само по себе указание.

— Мне тоже… не было, — признался Слюнько. С одной стороны отсутствие указаний или намёков сверху дурной знак, знак того, что он не сподобился привлечь внимания Больших Людей. С другой — у него развязаны руки. Проявляй разумную инициативу, показывай, чего стоишь.

— Но мы и без указаний справимся, не так ли, Иван Сергеевич, — сказал Слюнько голосом спокойным и уверенным.

— Справимся, как не справиться. Только что делать?

— Вам виднее, Иван Сергеевич. Думаю, что губернатор, тем более, мёртвый губернатор, для столицы фигура незначительная. Москва не из-за Товстюги переживает. Умер, и умер. Может, сам, может, помогли. Первое, конечно, лучше, но уж что выйдет, то выйдет. А вот народовольцев Москве вынь да положь, здесь мешкать нельзя. Иначе припомнят и волков, и коров, и много ещё чего.

Коров Слюнько не ради шутки приплёл: Товстюга патронировал программу «Великой Гвазде — великое животноводство». Ежегодно из бюджета закупались на огромную сумму коровы то из Канады, то из США, якобы особой породы, не нуждающейся ни в кормах, ни в крове, зимой коровы дохли, а летом проводились очередные закупки, на миллиард рублей или около того.

— С коровами не моё дело, — сказал генерал, — да и ЧОП принадлежит Товстюге, его племянник там за главного.

— С губернатора теперь в другом месте спрашивают. А мы пока живы, нам ответ здесь держать. В общем, Иван Сергеевич, ищи народовольцев.

— Искать — или найти?

— Меня в школе учили: сомневаешься — поступай по закону, — продолжил Слюнько, и лишь потом подумал, что в милицейскую школу он не ходил, а в родной, Рамонской средней школе номер два, юридическим наукам не обучали. Откуда и прилетело на язык.

— Так и делаем. Возбуждаем уголовное дело по факту ДТП со смертельным исходом и всё просеиваем сквозь мелкое сито, это первое, ищем группу экстремистов, именующих себя «Народной Волей», это второе.

— Вы только того… поручите бумаги для Пандаревского писать толковому человеку, который сможет суть изложить так, чтобы не краснеть. Помните, как в случае с волжским банкиром.

— Как не помнить: «труп гражданина Зарахова от дачи показаний отказался, сославшись на плохое знание русского языка, после чего споткнулся и ударился левым верхним углом головы об твёрдый выступ пола». Будете смеяться, но тот, кто составлял протокол, нынче писателем заделался. По совместительству. Уже три книги издано, и поощрение от министра получил. За воплощение положительного образа работников правоохранительных органов. Так что найдём, только сами знаете, как нынче в университетах учат… — и генерал отправился руководить следственными мероприятиями.

Главное было сказано и не было сказано. Главное, что они поняли друг друга — и он, и Белоненко. Москву беспокоят народовольцы. Гангрена, как сказал Пандаревский Болеслав Феликсович (у нас хоть и провинция, а домашнее задание тоже делают в срок, и о Пандаревском кое-что узнали загодя). Что ж, гангрена нам ни к чему — и воняет, и руки-ноги жалко терять. Пальчик куда ни шло, с пальчиком расстаться можно, с мизинчиком. Хоть и мизинчик жалко, да чего не сделаешь ради общего здоровья. Приходится жертвовать мизинчиком, но мы и здесь постараемся — не весь палец отдать, а самый кончик. Дадим Москве народовольцев. Этого добра в городе на сотни счёт, просто люде ёще не знают, что они народовольцы. Но генерал в этом деле дока. Организует и «Народную Волю», и «Общество охраны природы», а нужно будет «ДОСААФ», представит во всей красе и «ДОСААФ». С чистосердечным признанием, списком зарубежных покровителей и прочими деталями.

— Раиса Матвеевна, — сказал он секретарше по внутренней связи, — кто на прием?

— Волков, Семенов и новый директор стадиона Попригин Сергей Анатольевич.

— Извинись и попроси немножко подождать, обстоятельства требуют, а через двадцать, нет, через пятнадцать минут приглашай, — вежливость есть точность вторых лиц губернии.

— Хорошо, Степан Григорьевич.

Слюнько встал, прошел в комнату отдыха. Открыл бар и налил виски — пятьдесят граммов, ничего страшного. Напуган? Нет. Страшно? Конечно. Не каждый день убивают губернаторов. А где губернатор, там и верные его помощники. Команда тонет вместе с капитаном. Или спасается вместе с капитаном.

Он выпил по-простецки, как водку. Односолодовое, подумаешь. И закусил икрой. Нет, что ни говори, закуска отменная.

Слюнько вытер губы салфеткой, глянул в зеркало. Вид спокойный и уверенный, то, что нужно.

Он вернулся в кабинет, посмотрел на часы. Есть пять минут, чтобы отдохнуть.

И довольно.

8

В автобусе я был неприметен. Один из многих. Слился с окружением. Мимикрифицировался. Напустил на себя утомленно-агрессивный вид. Впрочем, особо стараться нужды не было, он у меня как раз такой последние часы — утомленно-агессивный. Значит, потихоньку вписываюсь в реальность.

Итак, моя жена Лика и некий Игорь, возможно, жандарм, почему-то желают моей гибели. Игорь располагает достаточной властью, чтобы приказать пятерым служивым убить меня и замести следы. Но делать это пришлось скорее тайно, чем явно. Было бы явно — зачем тогда деидентификация и полевые условия? Повезли бы в процедурную, или как у них называется это место, и с чувством, толком и расстановкой выполнили бы назначенные процедуры. Однако ликвидацию решили провести в лесочке, у свалки, в антисанитарных условиях. Это не власть, это злоупотребление властью.

Отсюда следует, что операция против меня несанкционированная, и проводится по партизански, на общественных началах. То есть в интересах самого Игоря, а не организации, которую он представляет. В прогнившем мире атлантидов подобное развитие событий вполне вероятно. Полицейские покрывают преступников, врачи делают бесполезные, но дорогостоящие операции, чиновники торгуют должностями, примеров не счесть. В этом мире, похоже, учатся у атлантидов, но выходит грубо, уродливо и через пень-колоду. Как это обычно и бывает на оккупированных территориях. С покорёнными не церемонятся

Вот и Игорь делает какой-то собственный гешефт, на который его контора смотрит сквозь пальцы. Я — объект этого гешефта. Поначалу думал, что первостепенный, что дело в недвижимости. Сейчас начинаю сомневаться. То есть жилье жильём, наследство наследством, но есть и другие причины желать смерти мне — в смысле Виктору Брончину. Шалости с захватом чужого жилья организацию Игоря интересуют мало, покуда подчинённый послушен и справляется с основным делом.

Но — справляется ли? Гибель пятерых служивых нужно объяснять. Почему погибли? Как погибли? Их убил Виктор Брончин? По какой причине? И где доказательства? И кто, собственно, такой этот Брончин? Почему мы им занимаемся? А подать-ка дело Брончина на стол!

Придётся отвечать, по какой причине Брончина повезли в лесок на свалку. А ещё придется искать доказательства, что погибшие служивые — дело рук Брончина.

Отпечатки пальцев? Но отпечатки пальцев — следствие генетической фиксации. А я с генами немного поработал, и уже в своей (то есть Брончина) квартире был с иными отпечатками. И в машине, если не сгорит дотла, найдут отпечатки неизвестного субъекта. Да ведь сгорит, не найдут. Но остались в квартире, на кофейной чашке, не зря же меня угощали кофе.

Кстати, сейчас я опять изменил узор на пальцах и ладонях. Как и внешность. Немного, чуть-чуть. Но по ориентировкам, если таковые разошлют, опознать меня трудно. Да что трудно, невозможно. Сейчас я был худощавым блондином, особые приметы — оттопыренные уши. Фотокарточки? Видел я эти фотокарточки у автостанции. За сто лет прогресс в фотографии мало коснулся розыскной работы. В технике ли дело, в кадрах — не знаю. Но если и будут розданы отличные карточки Брончина, я на них похож слабо. Главное — другие уши.

В Москве нас высадили у станции метро. Не рядом, но в квартале.

Народ разошелся кто куда.

Куда мне?

Это зависит от того, кто я сейчас. Скрывающийся Виктор Брончин? Но от кого скрывающийся? От жены? От зловещего Игоря? От организации? От государства?

А почему, собственно, скрывающийся? Подчинённые Игоря заверили его, что Брончин мёртв. Раз мёртв, значит, среди живых его искать Игорь не станет. А что нет его — то есть меня — в фургоне, так и не должно быть. Выбросили на свалку. Перекапывать всю свалку? Там, верно, много чего можно найти интересного, в глубинах свалки.

И я решил, что с этой минуты я — обыкновенный москвич, временно оказавшийся без жилья. С женой разошелся и ищу, где бы пересидеть.

Около станции метрополитена вертелись барыги. Совсем как в кварталах Константинополя. Предлагали жилье, работу, прописку, паспорт, загранпаспорт, поменять валюту по выгодному курсу. Даже тень этих барыг пахла ложью.

— Подальше надёжнее будет — сказала мне пожилая женщина. Не просто так сказала, видно, видом своим я навевал воспоминания о сыне, муже или несбывшемся. Вот и пожелала мне лучшей судьбы.

Я шёл дальше — с сумкою, одетый в новую дешёвую одежду, пахший дешёвым кремом для бритья (это для тех, у кого тонкое обоняние) но, одновременно, и надежной простотой. Всем видно — человек без претензий, свой, без подвоха!

Ну и я тоже — присматривался, прислушивался, принюхивался.

— И какая ж комната? — спросил я новую женщину, но очень похожую на предыдущую.

— Комната неплохая, даже хорошая. Но в коммуналке. Мне от матери осталась. Прямо не знаю, продавать или сдавать. Решила сдавать для начала.

— А коммуналка какова?

— Четвёртый этаж пятиэтажного дома. Лифт работает. Двое соседей. Один тихий, не видно и не слышно. Другой музыкант.

— И сильно музыкант?

— Виолончель.

— Учеников много?

— Он хороший музыкант. А сын у него в милиции, то есть в полиции служит.

— Понятно.

Рассказал и я о себе. Жить буду один, а не сам-сорок. Москвич, документы в порядке. После ранения на пенсии, жена развелась. Квартирный вопрос улаживается, но нужно время. Может, месяц, скорее три, а бывает и год. Нет, случаются и более выгодные квартиранты, спорить не буду. Пойду искать дальше.

Сговорились мы так: я въеду на пробу. Недельки на две. А там посмотрим. Уживусь с соседями, может, и год проживу. Если придётся.

И я стал соседом виолончелиста и невидимки. В качестве Егора Ваклычкова. Документ на это имя — из трофейных — я показал хозяйке. Внешне Егор был наиболее близок Брончину, ну, и я над внешностью подработал. Не один в один, это ни к чему, но довольно схоже. Главное же — у Брончина в паспорте временная регистрация, не знаю, правда, по какой причине. А у Ваклычкова самая что ни на есть постоянная. В оккупированной Москве это многое значит.

Мы с хозяйкой решили, что никаких отношений с властями нам пока не нужно. Вдруг через две недели я съеду? А там посмотрим. Главное, хозяйка довольна: офицер, есть пенсия, значит, платёжеспособен. А власть, что власть?

Комната оказалась большой, с окном-фонарем. Мебелью не загромождена: простенький столик, небольшая тумба, два стула и диван средней продавленности. Хозяйка объяснила, что мебели было больше, и хорошей мебели, но она, хозяйка, забрала эту мебель себе, поскольку своя стала рассыпаться. Из опилок своя была. И срок ей вышел. Вот.

Было видно, что ей неудобно. Думала, что будет удобно, а вышло — нет. Такой хороший жилец попался, на войне пострадал, а мебели мало.

Я ее успокоил, мол, этой мебели мне вполне достаточно, главное, чтобы к месту прижиться.

На том мы и расстались. Хозяйка с платой за две недели вперёд (однако, и цены, куда Константинополю) поехала к себе, а я остался в комнате.

Ненадолго. Нужно было обживаться.

Я вышел в коридор, заглянул на кухню, в иные места общего пользования. Никого не встретил.

Спустился с четвёртого этажа во двор, осмотрел. Затем прошёлся вокруг квартала, запоминая окружение. А потом съездил на вокзал за чемоданом. Метро — туда, метро — назад. Оттого и цены. Жилье рядом с метро пользуется особенным спросом.

Вернувшись, ещё во дворе услышал звуки виолончели. Значит, по меньшей мере, один сосед, уже есть.

Поднялся, разложил кое-какие вещи из чемодана. Огляделся. Комната по-прежнему выглядела просторной. Нужно подключить нетбук к информационной сети. И купить еды.

Продукты купить просто. Подключиться к сети ещё проще: большие рекламные щиты и маленькие листовки обещают и манят. Жаль только, что требуются документы. Документов у меня много, но есть опасения, что все они известны Игорю. И мое зарегистрированное подключение будет сигналом: вот он я.

Можно, конечно, подключаться и анонимно. В торговых центрах, к примеру. Пошёл за едой, присел в холле и подключился посредством радиосвязи (вай-фай — здесь предпочитают язык атлантидов). Даром! Правда, работает медленно, но ведь работает!

И я пошел в торговый дом с нетбуком, благо места он занимает немного: здешняя электроника весьма компактна.

Торговый дом в этой Москве есть иллюстрация райского сада, но райского сада атлантидов: светло, просторно, фонтан журчит. И весьма малолюдно: торговых домов явно больше, чем требует город.

Я сел на скамью (не очень удобную, чтобы не засиживались, а шли покупать, покупать, покупать) и включил аппарат. С помощью поисковой системы нашёл то, что должен был сделать прежде: сведения о своей жене, то есть о жене Брончина, Анжелике Юрьевне Поповой.

Она, оказывается, человек небезызвестный. Врач-психиатр, кандидатскую диссертацию по теме «Проблемы реабилитации лиц, переживших военный конфликт» защитила три года назад под руководством… профессора Брончиной Ольги Васильевны. То есть моей матушки. Анжелика Попова сейчас работает в научном центре имени Сербского.

Ага. Поискал в информационной сети этот научный центр. Оказывается, Анжелика работает в отделе пограничной психиатрии.

Позвонил по указанному телефону. Кстати, найти телефон-автомат оказалось непросто. Редко они встречаются на оккупированной территории, телефоны-автоматы. И разговор стоит недёшево. Оно и понятно, мобильные телефоны именные, определить говорящего легко. Звонок по телефону-автомату покамест анонимен, вот и отваживают дороговизной от анонимности.

Итак, я позвонил в отдел пограничной психиатрии и попросил Анжелику Юрьевну Попову.

— Кто ее спрашивает?

— Александр Герд, аспирант. Я работаю над диссертацией, и Анжелику Юрьевну порекомендовали в качестве научного консультанта.

— Вы знаете, Анжелика Юрьевна здесь бывает редко, основное место работы у неё другое.

— Какое, простите?

— Не вправе разглашать. Вы оставьте свой телефон, данные, Анжелика Юрьевна перезвонит, если её это заинтересует.

— Благодарю, нет нужды, я свяжусь с ней иным способом, — сказал я.

Сказать-то легко, да и связаться легко, только мне нужно другое. Мне нужно её место работы. Институт, как сказал Игорь. С интересным лесным отделением, в который меня везли, да не довезли.

Я вернулся домой. Конечно, это всего лишь съёмная комната, но раз я здесь живу, значит, это мой дом. Принес с собой еды. Пару кастрюль. Чайник. Кружку. Ничего особенного.

Вечер за окном, виолончель за стеной, а я варю в большой кастрюле пельмени. Собственно, участие мое в процессе минимально: бухнул в солёный кипяток пачку, и жду. Десять минут.

Значит, моя матушка была научным руководителем Анжелики? Быть может, они и работали в одном учреждении?

В заветной папке, которая досталась мне, документов было не так уж и много. Скорее, совсем мало. Эх, нет у меня навыка пользования информационной сетью, умные мысли приходят в голову после того, как я завершаю сеанс.

Виолончель смолкла. Спустя минуту после того, как я слил воду из кастрюли, на кухню вошел музыкант.

— Здравствуйте, я ваш новый сосед, — сказал я.

— Здравствуйте, — осторожно сказал музыкант.

Мы представились, разговорились. Так, ни о чём. По наводящим вопросам было ясно: музыканта явно волновало, как я отношусь к музыке вообще и к упражнениям виолончелистов в частности. Я успокаивать его не спешил, говорил, что собираюсь работать над книгой о суевериях средневековья, которую уже почти завершил, осталось только облечь мысли в буквы. Потом все-таки успокоил, сказал, что когда работаю, не обращаю внимания ни на разговоры, ни на музыку, ни на гром небесный, поскольку много лет жил в офицерских общежитиях.

Речь зашла о подключении к Интернету, и музыкант на радости сказал, что проще всего договориться с парнем Лёхой, что живет аккурат этажом выше — он за небольшие деньги даст пароль к своей системе, а сигнал здесь сильный, проверено. Тут к музыканту пришел очередной ученик, и разговор пришлось прервать.

Я отнес пельмени к себе. Включил нетбук. Действительно, сигнал от lexacool был силён. Не мешкая, я поднялся на этаж, а через пять минут спустился с паролем. Леха денег брать с меня пока не стал, мол, пусть попробую сначала, подходит ли, а там и решим. Добрый человек.

Я попробовал. Всё работало.

Тогда я сдобрил пельмени сметаной (и пельмени, и сметана были, мягко говоря, второсортными), поел, затем вымыл посуду, и лишь после этого выяснил, что заслуженный врач России, профессор Брончина Ольга Васильевна до своей смерти работала в Институте Экстремальной Медицины.

Вот тебе и на! Ведь и я работаю в ИЭМ, сиречь Институте Экстремальной Медицины. Не Виктор Брончин, а Артём Краснов.

Случайность, нет?

9

Вместо пива Леонид купил минеральную воду. Негазированную. Нет, пиво в магазине было сносным, насколько бывает сносным гваздёвское пиво вообще. По-прежнему расслабляло и доставляло, но Леониду расхотелось расслабляться. Почему, самому не понятно, но расхотелось. Возможно, повлияла казнь Товстюги, сначала гражданская, а потом и физическая. А какое отношение к происходящему имеет он? Никакого.

Да и кто имеет? Встречные и поперечные пересказывали о Товстюге всякое, и то, что слышали от знакомых, и то, что читали в сети: Товстюга-де вор (никто и не сомневался), Товстюга трижды давил людей на дороге, о чем даже в газетах писали (в первый раз объявили, что автомобиль, губернаторский «Мерседес», угнали, а во второй и третий — что за рулем был водитель, а Товстюга даже из дома не выходил). Новым было то, что в пропаже младшеклассниц (а за год в Великогваздевске пропали четыре девочки) тоже винили Товстюгу. Прибавляли вполголоса, что после смерти губернатора из загородного дворца в неизвестном направлении увезли двух девочек. А две, значит, где-то на участке зарыты. Но тут доказательств никаких. Правда, появились листовки с перечнем преступлений губернатора и фотографиями девочек (на глазах — черный прямоугольник). Но, во-первых, листовка не доказательство, а во-вторых, листовки быстро поснимали. И вообще, событие походило на падения камня в реку: пошли круги по воде, но недалеко, а вскоре естественная рябь от ветра, течения и проплывающих катеров свела круги на нет. Ещё порой спорили, отчего произошла авария, повредили ли тормоза, или добавили Товстюге в питьё хитрое лекарство, или прострелили шину — но вяло, без горячности. Вялость Леонид отмечал и у себя. Может, вялость эта именно из-за пива происходит? Ну, и из-за водки, фунфуриков боярышника и прочей фигни? Его, как пищевика-технолога, часто спрашивали, не добавляют ли теперь в еду бром или какое другое успокоительное. Он отвечал искренне, что дело не в броме, а в возрасте, усталости, переживаниях. Но теперь задумался и сам. Нет, ни брома, ни седативных препаратов в еду не подмешивают, это он знал наверное. Но усилители вкуса, подсластители, имитаторы запаха — всего ведь не проверишь. Думаешь, это разрыхлитель теста, и только, а это еще и успокаивающее. Чтобы население не волновалось. Съел кусок хлеба, и хочется сесть на диван и смотреть сквозь дрёму телевизор. А больше ничего не хочется. Прежде было даже такое направление: обучение во сне. Вдруг и сейчас обучают — ненавидеть и терпеть, и зависеть, и смотреть. Учитель — телевизор, а сон из-за еды?

Чушь и дичь, но вот он идет с минералкой и без пива.

Рядом остановился автомобиль с зеркальными стеклами, и двое из ларца сноровисто выскочили, сноровисто окружили Леонида (до этого он и не думал, что окружить можно вдвоем), сноровисто спросили:

— Свиридов?

— Свиридов.

— Леонид?

— Он самый, — сохраняя спокойствие, ответил Леонид, после чего его опять же сноровисто затащили на заднее сидение, успев завести руки за спину и защелкнуть наручники. Специалисты!

— Не дергайтесь, и всё будет хорошо, — сказал правый.

— Наклоните голову, — сказал левый и надел на голову чёрный бумажный пакет.

Похищение, однако.

Автомобиль (кажется, «Форд») ехал неторопливо, тормозя на перекрёстках. Сидеть было неудобно, в любом автомобиле троим на заднем сидении тесно. Зато пакет не мешал дышать.

Леонид терпел. Не задавал вопросов. Молчание — оружие слабого.

Ориентировку он потерял сразу, но не беспокоился. Есть вещи поважнее. К примеру, запах. В салоне явно пахло обувным кремом, и сейчас, с пакетом на голове, он, восстанавливая картинки прошлого, ясно видел: обувь у похитителей была незатейливой, но чистой. Следовательно, это не братки. Полиция, а вероятнее — тайная полиция. Зачем он тайной полиции, Леонид не знал. На то и тайны.

Автомобиль остановился, послышался звук открывающихся ворот. Проехали еще немного, и остановились.

— Выходите, — сказали справа, и чужая рука пригнула голову Леонида — чтобы не ударился. И чтобы показать, кто здесь хозяин.

Он и вышел. Тут же его взяли под локти и повели по асфальту.

— Ступеньки, — предупредил тот же голос.

Преодолели и ступеньки. Вошли в здание, Леониду показалось — большое здание. Прошли шагов двадцать. Теперь его вел один, правый.

— Ступеньки вниз, — предупредил правый.

Спустились вниз, шестьдесят ступенек. Опять шли.

— Куда его? — спросил кто-то.

— Пока в ящик, а там — не моё дело, — ответил правый.

Прошли еще десять шагов. Остановились.

Скрежет большого замка, судя по звуку — советской работы.

Его освободили от наручников, подтолкнули вперед.

— Порожек. Обживайтесь и ждите.

Он шагнул, остановился. Рядом шлёпнулась сумка с продуктами.

Дверь закрылась.

Он снял пакет с головы. Многого не выиграл: темно, даже из-под двери ничего. Ну да, ведь порожек.

Леонид полез за телефоном, а — нет телефона. То ли в процессе захвата вытащили, то ли раньше, ещё в магазине. Но в магазине вряд ли — телефон он носил так, как советовала полиция, запросто не возьмёшь. А вот в автомобиле, когда теснили с двух сторон, руки скованы за спиной, а на голове черный пакет — тут-то и раздолье. Бумажник с деньгами, паспортом и карточками, впрочем, оставался при нём, да пользы сейчас от «мастеркарда» никакой. На ней и денег-то — до мексиканской границы не добраться.

Подбадривая себя третьесортными шуточками, он ощупью обследовал ящик. Ящик и есть. Ноль семьдесят пять на метр двадцать, в высоту не достал. Как небольшой платяной шкаф. Но воздух не затхлый, верно, есть вентиляция. А вот и она: рука нащупала дыру в стене, небольшую, кисть не пролезет, но из неё, из дыры, определенно тянет. Другие дыры могли быть выше, куда рука не доставала. Или не выше, просто он их пропустил. Неважно. От удушья он не умрёт, уже хорошо. Леонид ощупал пол. Каменный, холодный, но навык сидеть на корточках у него отсутствовал. Не было повода приобрести. Ничего, учиться никогда не поздно.

Он лег в позу эмбриона, положив сумку с продуктами под голову. Едва и уместился. Чуть-чуть поёрзал, стараясь выбрать местечко помягче. Конечно, без толку. Затем представил себя пьяным. Здорово пьяным. Вдребадан. Будто полчаса назад в одно горло выхлестал бутылку водки. Представил — и тут же уснул, успев только подумать, что Бэрримора выгуляет Александр Александрович. У Рехина и ключ был от квартиры Леонида на такой непредвиденный случай.

* * *

В отечественную войну до Великогваздёвска враг не дошёл. Не пустил Воронеж. И потому в городе осталось довольно построек ещё и дореволюционных, не говоря о зданиях тридцатых годов. К таким зданиям относился и Серый Дом, спроектированный в конструктивистском стиле, весьма напоминающем гостиницу «Москва», изображенную на этикетке и доныне отличной водки, только немножко меньше. Впрочем, может, и не меньше: вверх Серый Дом поднимался на четыре этажа, и вниз, под землю, уходил на три. Стоял Серый Дом на скальном основании, подземные этажи давались нелегко, но труд в тридцатые был дёшев, охрана да немножко супа Румфорда, вот и все расходы. В войну, согласно легенде, немцы Серый дом не бомбили, потому что в нём год или два работал Гиммлер, набираясь у советских чекистов опыта. Чушь, конечно: Серый Дом был достроен в тридцать восьмом, когда у Гиммлера и своего опыта было уже достаточно. Мог и поделиться.

Дом стоял на земельном участке в два гектара, окруженный регулярным парком, заложенным тогда же, до войны. Какие бы выгодные предложения ни делали предыдущему руководству, тому хватило ума сохранить землю за Серым Домом, а не отдать под застройку торговому центру или комплексу элитной комфортности.

Генерал принял хозяйство в две тысячи тринадцатом, когда был перевёден в Великогваздёвск из Сибири. Принял и навёл порядок даже и наружный: ремонт провели по первому разряду, он, лично следя, чтобы каждый государственный миллион тратился исключительно на предписанные цели, не гнушаясь вникать вл всякую мелочь. Расчистил и отремонтировал подвалы. Чего только в этих подвалах не скопилось за семьдесят лет: старая мебель, портреты вышедших в тираж вождей, собрания сочинений тех же вождей, редкая, почти музейная аппаратура, и прочая, и прочая, и прочая. Портреты в серьёзной обстановке с полагающимися почестями предали огненному погребению, собрания сочинений отправили на переработку, аппаратуру тщательно проверили, и что могло сгодиться — оставили, подмазав и подкрасив, а поломанную безнадежно опять же сдали на переработку.

В результате в минус первом этаже разместились вполне приемлемые служебные кабинеты и — в отдельном крыле — помещения хозслужбы, а минус второй и минус третий хоть сегодня готовы были принять спецконтингент, до тысячи человек на короткий срок, и до ста пятидесяти — на срок неопределённый.

Приятно было в минуты отдыха гулять по парку, который усилиями ландшафтных архитекторов, тоже принял вид строгий и благообразный. Гулять, размышляя о том, о чём в четырех стенах размышлять не стоит. Сад окружал забор, два метра пятнадцать сантиметров камня, а поверху спираль. Всё это способствовало сосредоточенности, присутствие же офицеров, которым не только не возбранялось, но вменялось в обязанность два раза в день совершать пятнадцатиминутные прогулки по парку, создавало чувство единства, сопричастности Великой Цели.

Сейчас генерал думал, с кого начать. Задержали шесть человек. Тех, кому были доставлены письма народовольцев: почтальоны вспомнили, да и как не вспомнить. Вспомнили и заявили. Заявили о пятидесяти человек, но генерал решил горячку не пороть, а работать методично. На первый раз хватит и шестерых, а там видно будет.

Один студент, один безработный, один колбасник, один школьный учитель и двое пенсионеров. Соответствует структуре городского населения: треть пенсионеров, пятнадцать процентов безработных, остальные с бору по сосёнке. Он сам составил список, выбирая из полусотни получателей подметных писем. И ведь ни одна собака не повинилась, не принесла подлую бумажку. Теперь не обессудьте, что попали в списки. Как вы к нам, так и мы к вам.

Генерал, конечно, лукавил, и знал о том. Сознательно накручивал себя, заставлял видеть в студентах и пенсионерах врагов-народовольцев. Система Станиславского. Принеси кто подмётное письмо Куда Нужно, тут же первым в список подозреваемых и попал бы. Иициативников не любили не зря, понимали, что если кто-то без нажима идёт на сотрудничество, значит, человек с червоточинкой. Ну, за исключением случаев, когда этот кто-то был свидетелем явных случаев диверсий или шпионажа. Но это редко бывает — явные случаи, когда злодеи на лестничной площадке обсуждают, какую станцию метро им взорвать завтра. В Великогваздевске и метро никакого нет…

Размышления Белоненко прервал телефонный сигнал. Прежде бы сказали — звонок, но это был именно сигнал, три зеленых свистка (музыкальные сигналы генерал не терпел, и подчиненные на службе обходились вибрацией или выбирали простенькие бип-бип).

Он посмотрел на номер. Надя.

— Да, дочка, слушаю! — радостно сказал Белоненко.

— Это не Надежда Ивановна, генерал, — сказал незнакомый голос.

— А кто? И где Надя?

— На первый вопрос отвечу сразу: с вами говорит исполком Народной Воли. А с ответом на второй вопрос я, пожалуй, повременю.

— Послушай, ты! Если ты что-нибудь сделаешь…

— Мы с вами, Иван Сергеевич, на брудершафт не пили, так что извольте на «вы». И сразу, чтобы не повторяться — позвоните жене, — и незнакомец отключился.

Генерал, стараясь сохранять хладнокровие, набрал жену. Почти сразу ответили:

— Очень хорошо, Иван Сергеевич. Надеюсь, вы поняли, и дальнейшие объяснения излишни.

— Если излишни, зачем вы со мною связались?

— Предостеречь от ошибок. Вы собираетесь произвести массовые аресты. Уже производите. Так вот, немедленно отпустите всех восвояси. С извинениями.

— А не то?

— Если отпустите, то ваши дочь и жена будут вам благодарны. Ну, а не отпустите — не будут, — и незнакомец во второй раз оборвал связь.

Белоненко смотрел на телефон. Вот, значит как. И дочь, и жена генерала жили в Праге. Конечно, временно. Дочь училась на третьем курсе медицинского факультета Карлова Университета, жена была директором совместного предприятия. Импорт-экспорт. Последнее время дела шли туго, преимущественно из-за обоюдных санкций, но всё же шли. Рубли превращались в евро, евро — в доллары, вот вам импорт, вот вам экспорт. И все довольны. До этой минуты. А теперь? Что делать теперь?

Генерал опять лукавил. Что делать, он знал точно. Тут же, в парке, набрал номер Хризантемова:

— Петр Петрович! Значит так, прикажи своим, чтобы сняли показания с доставленных. Пусть зарубят на носу: работать предельно вежливо и быстро. Упаси повысить голос! Представь, что это контрольная закупка, разговор перед телекамерой. Никаких рассусоливаний, все корректно и по делу: когда получили письмо, что думают о ситуации. Дата, подпись. Объясни, что доставили их в Серый Дом из-за особой ситуации и необходимости сохранения тайны, возьми предупреждение о неразглашении. Пусть намекнут: англичанка гадит. И да, развези всех по домам, или куда укажут, в пределах города, разумеется. Чтобы здесь через час их духу не было. Почему? А ты подумай, Хризантемов, подумай. И — выполняй! Под личную ответственность. Очень личную.

Генерал присел на скамью.

Вот, значит, они какие, народовольцы. Похищают жен и дочерей наших. Одна рука в Великой Гвазде, другая в Праге. И беспокоятся по поводу задержанных. Ну, ну. Из телефонного разговора он узнал о них куда больше, чем рассчитывал узнать из намечаемых допросов.

И узнанное ему не понравилось. Это не Тимур и его команда на огородах балует. Это международная террористическая организация. Такой размах, осведомленность, оперативность и область интересов заставляют заподозрить самое серьезное. Отдел Эр Комитета Государственной безопасности. Или то, во что он теперь превратился

Вдобавок ко всему, позвонил Хризантемов.

— Что, все выполнил? Быстро, хвалю.

— Выполняем, товарищ генерал. Но…

— Что «но»? Только не говори, что твои костоломы кого-то покалечили.

— Не покалечили, товарищ генерал.

— Убили?

— Никак нет, мы работаем строго по инструкции. Вы приказали вежливо, значит, вежливо.

— Так в чем дело, зачем ты звонишь?

— Инженер Свиридов… — замялся полковник

— Я знаю, что он инженер, этот Свиридов. Дальше!

— Он исчез из камеры предварительного ожидания.

— Что? Ты, часом, не пьян? Как — исчез? Отпер дверь и исчез?

— Никак нет. Дверь закрыта на спецзамок, и отпереть ее изнутри невозможно. Но в камере никого нет.

— Вы не проглядели случайно?

— Никак нет. Проглядеть невозможно.

— Может, перепутали камеры?

— Никак нет. В четвертой дробь две камере осталась сумка с вещами доставленного Свиридова.

— С вещами? С какими вещами?

— Бутылка минеральной воды «Лета» на полтора литра. Хлеб бородинский, двести двадцать пять граммов. Сыр весовой, «Ламберт», двести граммов. Две луковицы. Всё.

— Почему сумка в камере?

— Он с нею шел из магазина, с сумкой. С ней и взяли. Изымать не стали, не было указания. Потому и оставили сумку задержанному.

— Какие вам нужны указания, Хризантемов? Известно же — все вещи, бывшие при задержании, изымаются под запись. А если бы у него в сумке нож был, спички или пистолет?

— Не было, мы проверили.

— Это на словах не было, а слова к делу не пришьёшь. Ладно. Ваши действия?

— Первое: завершить допрос доставленных и развести по домам, согласно вашего приказа. Второе — предпринять меры по поиску Леонида Свиридова, а именно: просмотреть материал видеокамер наблюдения. Организовать проверку всех помещений, начиная с минут третьего этажа, при отсутствии результата проверить прилегающие территории с привлечением служебно-розыскных собак.

— Где ты служебно-розыскных собак возьмешь?

— Можно в полиции. Взаимообразно. У меня там…

— Ладно, организуешь. Если придется. Но лучше бы ты его нашел сейчас. Немедленно. В какой, говоришь, он камере был? С нее и начни, — и, не слушая далее Хризантемова, генерал разорвал связь.

Хризантемова он не любил по трём причинам. Подозревал, то подсиживает, это раз. Знал наверное, что дурак, это два. И чудилось ему, что Хризантемов из поповичей — это три. Каждый из пунктов был неубедительным. С чего это он решил, что Хризантемов из поповичей? А хоть бы и из поповичей, ему-то что? Тож и насчет дурака. Какой же он дурак, если полковник? А что строит из себя туповатого служаку, так правильно делает. Он и сам перед старшим по чину не прочь прикинуться туповатым служакой. А что подсиживает — плох тот полковник, который не мечтает стать генералом. На то и полковники, чтобы генералы не дремали.

Такими обыденными мыслями он пытался вытеснить тревогу о домашних, понимая, что активные действия для него недоступны. Где он, а где Прага. Все надежды на спокойную и безопасную Европу, похоже, шли прахом.

* * *

И во сне Леонид чувствовал, что пьян. Этому приему его научил Петька Беневоленский, с которым они делили комнату в аспирантском общежитии. Представь, говорил Петька, что ты жуешь лимон. Сочный такой лимон. Представил? И как, рот полон слюны? Правильно. Организм реагирует слюневыделением уже не на лимон, а на саму мысль о лимоне. Тож и с водкой. Опыт есть, организм с водкой знаком, и если его, организм, убедить, что ты выпил, он отреагирует на внушение реальным опьянением. Ибо опьянение не только химия, опьянение, прежде всего, это состояние высшей нервной деятельности. Бывают, люди пьют, не пьянея, а бывает — не пьют, а пьянеют. Помнишь чудо превращения воды в вино? Вот оно то самое и есть.

Петька теперь штатный профессор в Австралии. Пять лет был нештатным, а теперь штатный. Почти пожизненный. Они изредка обмениваются приветствиями, но год от года реже. Разная жизнь, разные интересы, даже полушария, и то разные. И звезды другие. Южный Крест над головой, а не Большая Медведица.

Он встал, понимая, что спит, что видит сон. В голове шумело, ноги держали плохо. Опёрся о стены. Хоть и тьма кругом была непроглядная, но он как-то видел. Не в зелёном свете, как в приборах ночного видения, а в тёмно-красном, спелой вишни, который он застал в детстве: отец занимался фотографией, снимал на плёнку и сам печатал карточки, укрывшись в ванной, при свете вишнёвого фонаря.

Стены бетонные. Штукатурки нет. Не положено. На бетоне едва заметные отметинки, сделанные, верно, монетками. Копейками, пятаками, а то и полтинниками. «Валерий Яковлев, 17 июня 39». «Глеб Рощин, 30 августа 1940 года. Прощайте» — и так снизу почти до самого потолка, который, как теперь видел Леонид, находился в трех с половиною метрах от пола. И да, там, наверху, три отверстия. Для вентиляции. И на полу отверстие, верно, для нечистот. Ладно, на высоте в полметра — некто встал на четвереньки, да и нацарапал «Помните Алёну Маркушину, 28.02.1950». А как писали на высоте три метра? Да ведь сон, сон, спохватился Леонид, а во сне всякое бывает.

Глаза привыкли к вишнёвому свету, и он заметил, что видит не только надписи, но и сквозь них. Дальше и дальше. Как трёхмерный макет строения. В натуральную величину. Справа и слева, вперед и назад, вверх и вниз тянулись стены, коридоры, камеры. Вверху он разглядел актовый зал, или что-то вроде того. А внизу, глубоко внизу…

Он машинально шагнул вперед, натолкнулся на стену, но стена оказалась вроде портьеры — скользнула по лицу, да и пропустила. Странное чувство, даже для сна. Он двигался сквозь стены из камеры в камеру, и подыскивал объяснение. Четвертое пространственное измерение. Или пятое. Двумерное препятствие вроде линии на бумаге для трёхмерного муравья не помеха. Он ее преодолеет в третьем измерении, попросту перешагнёт. Равно и стенка закупоренной банки, трехмерное препятствие, не препятствие для муравья четырехмерного, он эту стенку перешагнет в четвертом измерении.

Следовательно, он четырёхмерный муравей? Нет, он четырёхмерный человек. А четвёртое измерение — это сон.

Подобное объяснение придало ему уверенности, Леонид не любил совсем уж нелепых снов. Пусть объяснение сшито на призрачную нитку, но во сне нить эта казалась прочной, а что еще нужно спящему?

Во сне он спустился на последний нижний этаж. Не по лестнице, а провалился сквозь пол. Захотел — и провалился. Впрочем, не слишком быстро, а то и ушибиться можно. Сон сном, а беречься нужно.

Маленькие камеры. Ящики еще меньше. А вот камера побольше, двухсекционная. В первой секции одна стена из соснового дерева. Не тонюсенькая панелька, а сорок сантиметров соснового бруса, оббитого сантиметровой фанерой. Фанера новая, а брус старый. И в брусе — сотни пуль. Прошли навылет и застряли в деревянной обшивке. Потом, правда, перешли на спецпатроны с пониженным содержанием пороха, чтобы пуля оставалась внутри черепа, но не всегда подобные патроны были в наличии. Обходились чем придётся.

Леонид стоял перед стеной, стараясь оттянуть дальнейшее. А все ж пришлось идти в другую секцию камеры. Вроде хрущевки со смежными комнатами.

Во второй комнате не было ничего — ни следов от пуль, ни надписей. Голое помещение три на три метра. И люк в бетонном полу, метр в поперечнике, прикрытый дубовой крышкой на петлях.

Откидывать крышку Леониду не было нужды. Он и так всё видел, сквозь бетон — если, конечно, можно видеть в полной темноте и в помещении, которое только снится. Под бетонной плитой находилась пещера, вырубленная в скальной породе. Пять на пять, а в высоту все десять метров. До половины наполненная скелетами и костями порознь. Ясно, не овечьими.

Кости старые, пришла успокоительная мысль. Лет пятьдесят этим костям, а то и больше.

И он вернулся в коридор.

Уйти домой, что ли. Он ведь может. Но не хочет. Теперь-то он знает наверное: его не бандиты похитили. Раньше просто знал, исходя из того, что бандитам он неинтересен, а теперь знает совершенно точно. Его даже не похитили. Его просто взяли и переместили из пункта А, улицы, в пункт Б, Серый Дом. И если убежать сейчас, то придется бегать до следующей революции. Может, год, может, пять лет, а может, и все двадцать пять.

Нет, если он здесь всерьез и надолго, то убежит, как не убежать. Но пока стоит подождать. Вдруг сами отпустят. И потом, убегать во сне как-то ненадежно. Проснешься, а ты в ящике.

И тут Леонид почувствовал, что пора возвращаться в ящик.

* * *

— Не нашли? Как не нашли? — Белоненко не кричал, напротив, говорил тихо, чуть не сонно. Знал, что подчиненных криком не пронять. А вот спокойствие стены прошибает. Время поджимало, телефон молчал, но он старался не думать о дочери и жене. Потом подумает. — А что с остальными свидетелями?

— Закончили и развезли по домам, согласно вашему распоряжению.

— Развезли, значит. Развозчики. Ну, ладно, — генерал встал. — Идем, покажешь эту камеру.

Идти пришлось далеко — со второго этажа на минус второй. Лифтов в Сером доме изначально не было, не было и потом. Поставить лифты несложно, но к чему расслабляться самому и расслаблять подчинённых? Кому не под силу одолеть шесть или восемь пролётов лестницы, тому здесь и делать нечего. Сам Белоненко, впрочем, одолевал обыкновенно два пролёта: его кабинет был на втором этаже.

А тут пришлось спуститься на минус второй. Лампочки светили тускло. Энергосберегающие сгорели за три месяца, электрик объяснил, что нужно менять проводку, но бухгалтер посчитал, что таковые меры окупятся лет через тридцать, потому решили вернуться к старым добрым лампочкам Ильича. По двадцать пять ватт на пять метров коридора. В матовых плафонах. Не ярко? А здесь и не должно быть ярко. Жаль, по пятнадцать ватт лампочек не достанешь, оно бы еще лучше вышло, да и экономия. Хотя обычно минус второй и минус третий этажи пустовали, и освещение вообще не включали. Странно, как могли перегореть энергосберегающие лампочки. Саботаж, вестимо. Халтура. Китай, он знает, кому что можно продать.

Они шли втроем, Белоненко, Хризантемов и лейтенант с ключами.

Лейтенант остановился перед камерой, на которой был привинчен старый жестяной ромбик с цифрой «6» — везде, где возможно, Белоненко старался сохранить первозданность. Из связки выбрал большой ключ, вставил в скважину, провернул два оборота. Открыл дверь.

— Вот види… — начал было Хризантемов, но генерал его перебил.

— Не слепой. Вы что, Пётр Петрович, решили, что сегодня первое апреля?

На полу, моргая от тусклого, но света, лежал инженер Свиридов. Опираясь сначала о пол, потом о стены,

Свиридов встал и поднял с пола сумку с продуктами.

— Ты… Вы никуда не уходили? — спросил полковник. Может, и в самом деле дурак?

— Не уходил, — сказал инженер и покосился на дверь. Изнутри она была гладкая, ни ручек, ни замочной скважины, ничего. Да, такую никакой ловкач не откроет.

— Сейчас полковник заполнит справку, это он быстренько, моментально, и вас отвезут домой, — ласково сказал Белоненко.

— Смартфон… — начал было инженер.

— Конечно, смартфон вам вернут, иначе и быть не может, он у вас в машине выпал, под сидение закатился, — торопливо сказал Хризантемов.

А лейтенант ничего не сказал, только смотрел на ключ, на дверь и на инженера Свиридова. Знал, что его черед позже. За Хризантемовым не заржавеет. Уж прилетит, так прилетит. Со скипидаром и патефонными. Патефонные иголки он видел въяве: в Красном уголке стоял патефон и три дюжины пластинок на семьдесят восемь оборотов. На День Чекиста патефон заводили и устраивали вечер песни и пляски. Да, поплясать сегодня придется всему Серому Дому.

10

Утром они взяли деньги, а потом весь день их считали. Второе оказалось гораздо утомительнее первого.

Деньги они взяли у Мачрука, главного дорожника Великогваздёвской губернии. Пришли и взяли. Пришли, правда, не к нему, а к его родителям, живущим в соседствующем с городом посёлке, относящемся уже к Каменскому району, хотя до границ Великогваздёвска отсюда езды было минут двадцать, если не нарушать правила движения. Жили родители главного дорожника в двухэтажном домике с видом на реку.

Приехали на фургоне газовой службы — мол, ваш сын хочет проверить отопительную систему загодя, до наступления сезона. Поскольку это так и было, и Мачрук предупредил о газовщиках родителей, они въехали во двор безо всяких помех. Ну да, газовщиков ждали к обеду, а они вот расстарались и приехали с утра, чтобы работать без спешки, на совесть. Въехали, закрыли ворота и попросили, чтобы их провели в подвал.

Никакой обслуги в доме не было, не баре. Оно и спокойнее, кому нужны чужие глаза и уши? Пусть ничего противоправного в доме не происходило, а все же наёмные люди — не свои. И всякой шпионской дребедени, вроде камер наблюдения или детекторов движения, в доме не держали. За кем наблюдать-то? Есть две кавказские овчарки, злые и учёные, чем не детекторы.

Время от времени, конечно, приходилось звать чужих — сантехников или вот газовщиков, но обыкновенно родители Мачрука справлялись сами. Да и почему не справиться? Отцу шестьдесят восемь, сельский механик, за долгую трудовую жизнь он ремонтировал трактора, автомобили, сеялки, веялки и всё, что придётся. Золотые руки и светлая голова. Мать тоже не белоручка, знатная свекловичница, успевшая в восемьдесят девятом получить орден Трудового Красного Знамени. Сегодняшний достаток они несли как должное. Чего скромничать, заработали. Кто, если не они? И сын не последний человек в губернии. Уважаемый. Нужное дело делает — дороги строит. Ну, не сам строит, а распределяет подряды. Ответственная работа, тут же выбрать нужно честную фирму, чтобы дорога век простояла, а не растаяла в первую же весну. Ну да, неплохой дом. Просторный. Но не дворец же, как строят некоторые, в четыре этажа, с башенками, бассейнами и конюшнями. Добротный дом, мечта колхозника. Две ванные, два туалета, четыре спальни, столовая, кухня, кабинет, библиотека и — слабость сына — биллиардная. И чуланчики, кладовочки, как без этого.

К родителям Мачрука Николай и Семён отнеслись со всем почтением. Сказали, что сначала они увезут мусор, а уж потом займутся котлом отопления. И, чтобы родители не беспокоились, ввели каждому слабенькое снотворное. Маленький укольчик, словно комарик укусил. Часа два поспят, а когда проснутся, даже голова болеть не будет. И забудут всё, что произошло с утра. Или не всё, но многое. В аптеках, понятно такое снотворное не продают. Продают в другом месте. А то и даром отдают, если человек хороший.

Мусор в доме держали в особой комнатке, без окон, с прочной дубовой дверью, прикрытой стареньким, побитым молью ковром из восьмидесятых. Мешки с мусором хранились на стеллажах, чтобы не затопило в случае непредвиденных обстоятельств. Да не должно было затопить: дом стоял высоко, на сухом месте, а никаких труб через эту комнатку не проходило.

Стеллажи, начиная с полуметра от бетонного пола, были завалены черными мешками для мусора, на двадцать литров, повышенной прочности. И хорошо, что повышенной — они были тяжеловаты. Перенеся мешки в фургон, Николай и Семен проверили стариков. Всё в порядке, розовые и дышат спокойно. Тогда они закрыли за собой двери и ворота, и в девять пятьдесят пять покинули славную усадебку. Настоящие газовщики должны приехать к часу. Газовый котел штука серьёзная, тут Мачрук прав.

В заранее подготовленном месте перегрузили мешки в другой фургон, «Мой огород», а фургон газовой службы оставили за лесополосой. Угнали пацаны, покатались и бросили.

На огородном фургоне доехали до усадьбы где ждала Настя. И стали считать деньги.

Денег в мусорных мешках оказалось столько, сколько и предполагали. Девятьсот тридцать миллионов российских рублей. Преимущественно тысячными купюрами, и лишь небольшая часть — пятитысячными. Валюты не было. То ли Мачрук был патриотом, то ли держал валюту в другом месте, опасаясь складывать всё в одну корзину. Нет, и нет. И без валюты можно прожить.

Деньги они перекладывали в теперь уже десятилитровые зелёные мешки для мусора, тоже повышенной прочности, а мешки укладывали в коробки из-под пива, По сорок миллионов в коробку. То есть по сорок толстых, в тысячу купюр, пачек. Впритык.

Всего вышло двадцать две коробки и, отдельно — коробочка из-под обуви с пятитысячными купюрами. Но до чего же утомительно было считать эти миллионы! Сейчас хоть машинки помогают, быстросчётные, а каково было прежде, когда всё приходилось делать вручную? Впрочем, прежде такие деньги, девятьсот тридцать миллионов, губернский чиновник даже и представить не мог. Другие были рубли, другие были чиновники.

Мачрук тропинку на Запад, видно, пока не нащупал, а посредникам не доверял. Крестьянская натура. Да и процент за переправку и легализацию денег посредники с провинциальных чиновников драли непомерный. Потому Мачрук хранил деньги в том виде, в котором получал от дорожных фирм. В России живём, Россией кормимся, зачем нам чужая земля? Кто ему на чужой земле даст распоряжаться подрядами? И потому чужих он не любил не только по велению свыше, но и вполне искренне. Им дай волю — съедят! Впрочем, он допускал, что с Россией придется расстаться. Потом, на пенсии. Или обстоятельства так сложатся. Он уже присмотрел домик на берегу моря, но не в чужой Франции, тем более, в Англии, а в Болгарии, стране, где и буквы русские, и народ, хоть и чернявый, но на нас похожий. В Бога верует.

О Мачруке они не гадали, не выдумывали. Знали наверное. У каждого губернского Мачрука есть свои доброжелатели, к ним нужно только подход найти. Ведь не банки же грабить. Да и нет в банках столько денег, сколько спрятано в кладовочках губернских чиновников.

11

— Подзаработать не хотите?

Работу мне предлагали парень и девушка, оба лет двадцати пяти. Плюс-минус два года. У парня, скорее, минус, у девушки плюс. Они встретили меня у входа в метро. Рядом плакат «Творческая работа на три часа с дорогой».

— Что за работа? — спросил я.

— Телевизионная съёмка. Три часа на всё про всё. Триста рублей плюс литр вина и сухой паек, — сказал парень.

Да уж. Слияние с населением прошло успешно. Одежда, пусть простенькая, но совсем недавно новенькая, теперь выглядела, как с пугала. Так одеваются не все москвичи, даже не половина, но треть точно. Да и сам я выглядел соответственно. В человеке всё должно работать на образ — и лицо, и одежда, и походка, и улыбка. Глядя на меня, трудно увидеть человека, помышляющего о чём-либо, кроме трёхсот рублей, вина и сухого пайка.

— Идёт, — непритворно обрадовался я. — Где будем сниматься?

— А вон автобус, автобус и отвезёт. И назад привезёт. Идите, идите, скоро отправляемся.

Автобус, старенький, побитый жизнью, стоял неподалеку.

Я подошёл. Внутри уже расположились две дюжины людей, желавших творчески подработать. Меня они встретили по-свойски.

— Проходи, проходи, устраивайся, сейчас отправимся, — сказал один из них.

Я огляделся. Все мы были словно из одного стручка, подобранные по образцу. Простые люди в сложных обстоятельствах. Внешность славянская, что подтверждало неслучайный выбор. Одеты бедно, но ещё пристойно. И если пьют, то в меру.

Но двое чуть-чуть, а выбивались из стандарта. Не одеждой, а выражением лица, пуще взглядом. Я в этих взглядах дока, не зря изучал Москву. Смотрел, слушал, привыкал. Потому напротив двоих я поставил вопросительные знаки. Мысленно. Первый Под Вопросом. И Второй Под Вопросом.

Сколько в Москве человек либо тайна, либо просто не знают. Градоначальник говорит, десять миллионов, первый министр — пятнадцать. Но скученность неимоверная, особенно заметная в метро. Лица у одних растерянные, у других злые, и почти у всех усталые. Даже молодежь смотрит исподлобья. Немало одурманенных — алкоголем, опиатами, психостимуляторами. Ничего удивительного: оккупация.

Но я выискивал другие лица. Лица людей не сдавшихся. Ведущих войну. Пусть не с оккупантами — с обстоятельствами, с окружением, с тем, что очень хочется выдать за судьбу.

Находил, как не находить. Пять процентов жителей любого общества всегда недовольны этим обществом. То есть недовольны-то порой много больше, но пять процентов — всегда. Если Москву населяют десять миллионов человек, то пять процентов — пятьсот тысяч. Наполеоновская армия. В свою очередь из этих пятисот тысяч пять процентов готовы добровольно, безо всяких принуждений, начать активные действия — от забастовок, митингов и пикетов до вооруженного восстания. Получается двадцать пять тысяч человек. Сто железных батальонов. Из двадцати пяти тысяч человек пять процентов могут и годятся для тактической организационной работы на должности от сержантов до капитанов. Тысяча двести пятьдесят человек. Из этих людей пять процентов пригодны для стратегической работы — условные полковники. Шестьдесят человек. И, наконец, пять процентов из шестидесяти человек — генералы. Двое, много трое.

Возможно, даже вероятно, что не все знают о своём предназначении. По молодости лет. Или так и состарились, не поучаствовав ни в одной баталии. А, скорее, убиты на взлёте. То, что знаю я, известно и оккупантам. Тоже мне, секрет, ведущий начало от времен Сфинкса. Примитивные режимы устраивают избиения младенцев, рассчитывая утопить в крови любой протест. Режимы изощрённые стихийную силу организуют и возглавляют. Используют в своих интересах. Направляют недовольных в крестовые походы. Вы воюйте, вам зачтется. Осваивайте новые земли. А если осваивать нечего, и для войны время неподходящее, милостиво позволяют протестовать, но протестовать законопослушно. Оппозиция Её Величества. Шумите и требуйте, но шёпотом и в специально отведённом месте. Ну, а если это не помогает, поможет случай: то вертолёт упадёт, то бандит подкараулит, то жена возьмет пистолет и всадит три пули в любимого супруга. Две в сердце и одну в голову. Не с той ноги встала, погода плохая, а тут и пистолет на глаза попался.

Я не рассчитывал отыскать партизан на глазок, случайно. Я рассчитывал отыскать партизан закономерно. Установить контакт визуальный, установить контакт вербальный, убедиться в правильности выбора, убедить в том другую сторону. Система отработанная: так организуют группы сопротивления в стане атлантидов. Да и атлантиды тоже не дремлют.

Но пока с контактами было худо. Их, контакты, лучше всего заводить в профессиональной среде — на заводе, в мастерской, в университете. Это мне не подходило. Второе — в разрешённых общественных организациях, годятся и кружки нумизматов, и любительские театры, и клубы поклонников персидских кошек. Уже теплее. Но больше всего доверия к тому, с кем делил опасность и невзгоды. Казацкая нагайка или полицейская дубинка обнажают суть людей не хуже ментального рентгена.

Организованные выступления против режима были, да всё не те. Организовывал их сам режим, частью показать, что блага атлантической демократии распространяются и на Москву, а частью показать, что благами этими пользоваться нужно только с позволения начальства. Велит начальство идти на митинг в поддержку Ивана Петровича Сидорова, кандидата в депутаты городского совета, нужно идти. Чего ж не пойти: и автобус подадут, если далеко, и рабочие часы в табель запишут. Придёшь, выпьешь граммов сто или двести, побалагуришь, и домой. Счастье!

Я ждал других выступлений. Должны быть и другие. Терпение.

Еще я изучал территорию. Проходные дворы, закоулки, дома. Вдруг и пригодится? Старые, вековые дома безжалостно ломали, хотя стоять бы им и стоять. Строили новые, в расчете на большой барыш. А бывало — начнут ломать дом, да и бросят. Деньги кончились. Кризис. В дом порой заходили бродяги, были дома и со зловещей репутацией, в которых находили то три трупа, то пять. Случай о доме с пятнадцатью трупами, московский рекорд нового столетия, смаковала городская пресса. Приплетали то инопланетян, то зондеркоманду, очищающую Москву от бродяг, то бывшего хозяина дома, князя Пригодина, похороненного в домовой церкви двести лет назад и восставшего из гроба, чтобы мстить за поругание жилища, то радиоактивную бомбу, подложенную террористами ещё в одна тысяча девятьсот девяносто девятом году. Последний слух был всех злее: упоминание ядерных террористов кого-то не на шутку рассердило, редактора газеты избили в подъезде дома проживания, а саму газету заставили опубликовать опровержение с извинениями.

Наиболее убедительным казалось сообщение, в котором утверждалось: виной всему была стеклоочистительная жидкость в бутылках с этикетками латиницей. Ящик таких бутылок бродяги откуда-то и украли. Бродяг в доме обитало немало, но жидкости хватило на всех. Пролежали трупы две недели. Если в дом кто и заходил, то такие же бродяги, которые властям не сообщали. Когда же дом стали осматривать очередные инвесторы, шило из мешка и вылезло.

Я не поленился, заглянул в дом, обнесённый бетонным забором, но забором проникаемым — между плитами щели то в двадцать сантиметров, то в сорок, то в шестьдесят. Двери в дом заколочены, и видно — заколочены недавно. Но есть окна, разбитые высокодуховными людьми (власти постоянно твердят о высокой духовности, которая, словно квашня, так и прёт из населения). Торчащие осколки, правда, делают проникновение внутрь небезопасным для обывателя, но я справился.

Пустая коробка. Всё, что имело маломальскую ценность, выдрано с мясом и вывезено в соответствующее место.

Запах гниющей плоти смешался с запахом хлорной извести — ею присыпали те комнаты, в которых обнаруживали тела. Сыпали неряшливо, где густо, где жидко. Среди мусора я заметил ботинок — не пустой. Видно, убирая трупы, не очень-то и старались. Тяп да ляп.

В этом доме и ещё в паре схожих местечек я сделал тайники. Не все же сокровища держать в съёмной комнатушке.

На обратном пути после посещения одного из тайников я и попал в массовку. А в массовке нашел двоих, возможно, партизан. Или нет. Под вопросом.

Пока я предавался размышлениям на продавленном сидении автобуса, подошли вербовщики с последним работником. Они, судя по всему, рассчитывали на большее, но поджимало время.

Парень сел за руль, девушка взяла микрофон.

Автобус тронулся.

— Не будем понапрасну терять время. Объясняю, что от вас требуется. Мы едем на полигон утилизации санкционных продуктов. Вы — рядовые москвичи, возмущенные тем, что в страну поступает запрещённая еда. Вам на эту еду плевать — буквально. Плюйте, топчите, пинайте её. Представьте, что еда отравлена, что её подбросили, чтобы убить вас и ваших родных. Вообразите и поверьте. Главное — поверьте. Враги напичкали отравой продукты и привезли в Москву в надежде, что доверчивые русские люди купят и отравятся. Врагов у нас много, вы это знаете. Вы увидите ядовитый сыр. Вы увидите ядовитые яблоки и виноград. Вы увидите ядовитую рыбу. Но вы не простачки. Вы предупреждены — и спасёте людей от ядовитой дряни! — с разными вариантами девушка повторяла это снова и снова. Каждый из нас должен был представить, как мучается, поев пирожное с битым стеклом. Или как умирает ребёнок, выпив отравленное молоко. Система Станиславского на скорую руку.

Потом девушка прошла по автобусу, переписывая нас. Для ведомости. Верила на слово, документов не спрашивала.

— Половину, поди, присвоит, — сказал вполголоса творческий работник, сидевший позади меня. — Сэкономит на нас.

— А зачем тогда мы соглашаемся? — спросил я.

— Из-за второй половины. Половина лучше, чем ничего.

Ехали недолго, минут сорок. За это время каждый возненавидел и отравленную еду, и коварных врагов. Ещё немного, и ненависть переросла бы в безразличие, но мы приехали.

Полигон по утилизации продуктов располагался на окраине Москвы, там, где она начинала распадаться на островки, и представлял собой пустырь, окружённый хлипким заборчиком из горбыля. Возможно, тоже сэкономили — по документам неприступная преграда, а не сооружение до зимы. Или же экономия разумна, не век же уничтожать продукты. До зимы поработают, и баста.

Неподалеку от ворот, тоже не могучих, стояла небольшая, человек на пятьдесят, группа людей. Тоже массовка? Но, в отличие от нас, люди были разные. Славяне, горцы, выходцы из Азии, мужчины и женщины, молодые и старые, одетые хорошо и одетые ужасно. И другой автобус, возле которого прохаживались совсем другие люди. Полиция. Шлемы и бронежилеты, крепкие ботинки и большие дубинки. Полицейских было вчетверо меньше, чем гражданских, но случись что, я бы поставил на полицию триста рублей и сухой паёк в придачу. Видно было — знают, умеют, могут и хотят.

Невзрачный мужичок распахнул ворота, и мы въехали внутрь.

— Выходим, выходим! Через заднюю дверь!

Через заднюю — потому что на заднем сидении автобуса были сложены плакаты на палочках и флаги-триколоры. И палочки хлипкие, и древки. Символ демонстрации — дунь, и переломится.

Мне достался плакат «Не продамся за Хамон!»

Легонький плакат, непрочный. На одно представление.

На полигоне, то ли поджидая нас, то ли для порядка, стояли сторожа. Шесть душ. Синие фуражки с красными околышами, синие гимнастерки, синие шаровары с лампасами. И у каждого нагайка. Но все пешие, ни одной лошади. Для кого нагайки? Странные в Москве сторожа.

Нас подвели к продуктам, уложенным на землю с любовью и умением. Ящики с яблоками, ящики с бананами, ящики с сыром, ящики с бутылками. Поглядеть, так еды здесь видимо-невидимо. А посчитать на пальцах — тонны полторы, не больше. Не то, чтобы полторы тонны мало, нет. Но обыкновенно сообщают об уничтожении сотен и сотен тонн контрабандной еды.

Рядом с беззащитными продуктами стоял аппарат на треноге. Маленький аппарат, посмотреть, так игрушечный. Для киносъемки, вернее, видеосъемки, плёнкой тут не пользуются. А рядом с аппаратом стоял оператор. Чуть дальше приготовился к работе бульдозер.

— Плюйте и пинайте, — скомандовала девушка. — Это яд, которым хотят отравить вас и ваши семьи.

Мы стали плевать на землю и пинать ящики. Кто-то перестарался, ушиб ногу и запрыгал на здоровой.

— Мы тут не комедию снимаем, а народный гнев. Дайте мне гнев!

Мы старались. Получалось, прямо скажем, неважно. Будь мы сытыми… Да только сытые на такую работёнку не согласятся. А несытые в дороге проголодались.

— Это яд, отрава, плесень! — подбадривала нас девушка, но тщетно — с каждой минутой голод становился сильнее, а воображаемые яды слабее.

— Ладно, хватит, — сдалась она. — Теперь встаньте вот сюда, и, когда бульдозер будет давить продукты, радуйтесь и размахивайте флагами и плакатами.

— Чему радоваться-то? — спросил один из тех, кого я пометил вопросительным знаком. Первый Под Вопросом. — Положим, я третий месяц без работы, жена дома с ребёнком годовалым, в холодильнике шаром покати, где посыл к радости?

— Ваш ребенок будет жить без отравы и вырастет на отечественных продуктах!

— Тех, что из пальмового масла? Не прокатит.

— Радуйтесь, что получите триста рублей!

— Триста рублей это хорошо. На триста рублей я куплю… даже не знаю, что я куплю на триста рублей…

— Не хотите работать — отойдите в сторону, — жестко сказала девушка.

Сторожа с нагайками подошли поближе.

— А вы нас сейчас снимайте, — сказал Второй Под Вопросом. — И народу интереснее, и вам. Как мы эти продукты растащим и дадим дёру. А, мужики? — он оглянулся на нас. — Тут одна головка сыра три тысячи стоит, а они хотят трёхой откупиться!

Но мужики его не поддержали. А поддержали сторожа в лампасных штанах. Под локотки. Отвели в сторонку обоих и продолжали держать.

— Заводи, — скомандовала девушка бульдозеристу, и бульдозер начал прокашливаться.

Так да не так. Нужен личный пример.

Я бросил плакат, подошел к еде. Выбрал ящик с вином, достал бутылку с красивой до ядовитости этикеткой.

— Отличное вино. Вы, мужики, можете и дальше ваньку валять, а мне крошки не нужны, когда большой кусок сам в рот просится. И сыр, он не три тысячи стоит, а все десять — я поднял головку сыра над головой.

Оставшаяся пара сторожей заспешила ко мне. Видно милых по походке. Милые были городскими увальнями, плохо подготовленными сторожами из тех, кто с детства возмещал недостаток качества еды её количеством.

Бульдозер натужился и тронулся. Одновременно за забором раздались крики «Позор!» и другие, похлеще. Первый Под Вопросом и Второй Под Вопросом ловко вывернулись из захватов сторожей, а я побежал. Куда бежать, если кругом забор? К бульдозеру, куда же. Покуда тот не набрал ход, забраться в кабину бульдозериста было трудно, но возможно. Бульдозер не танк, бульдозер всякий обидеть может. Дверцы нараспашку, заходи, кто хочет.

Я и зашёл.

Уговаривать бульдозериста не пришлось, да и некогда было. Он решил, что лучше всего оставить машину на меня, раз уж я такой настойчивый. Опять же не танк ведь оставил противнику.

Закрыв дверцы — мало ли, — я осмотрелся. Оба Под Вопросом освободились от сторожей, те сбились в свою кучку, не зная, что делать. Девица командовала, по губам я прочитал — «снимай, Валера, снимай», и оператор снимал до тех пор, пока не отпрыгнул в сторону, а я, сбив треногу, проехался по аппарату, и, вспомнив молодые годы (в старших классах у нас был факультатив «бронетанковые войска», двести часов теории и триста практики), повертелся на нём, перетирая в труху. Потом двинулся к забору и проехал сквозь него нечувствительно.

Снаружи было жарко. Полиция хватала людей и волокла в автобус, а те не волоклись. Цеплялись за землю, друг за друга, за тех же полицейских. И тут я на лихом бульдозере с отвалом наперевес. Немножко попугал полицию, немножко повредил полицейский автобус, а потом припустил во все лошадиные силы к центру Москвы.

Лошадиных сил у бульдозера достаточно, но скорости не хватало. Бегом куда быстрее. Но меня никто не преследовал. Поначалу.

Ничего, выберусь с пустыря, доеду до той новостройки, оставлю бульдозер и пойду ногами, как все люди.

Но тут со мной поравнялся мобиль. Из той же категории, что моя одежда. С пугала.

Из окна мне махнул рукой Первый Под Вопросом. Второй Под Вопросом был за рулём, а рядом с ним — неизвестная девушка.

Я остановился.

— Давай к нам, на бульдозере далеко не уедешь, а тебя уже ищут, — крикнул Первый Под Вопросом.

Что ж, прощай, бульдозер.

Я перебрался на заднее сидение мобиля, и мы помчались быстрее лани. Раза в полтора. И успели влиться в общий поток прежде, чем появились полицейские машины с мигалками.

Поскольку на бульдозер мы были совершенно не похожи, нас и не трогали.

— Иванов, — представился Первый Под Вопросом. — Он — Петров. А она — Сидорова.

— Очень приятно. А я Викентий Сигизмундович Грум-Гржимайло. Короче — Виктор.

— И как же ты, Виктор, дошёл до жизни такой? — спросил Иванов.

Мы влились в поток второго порядка, и теперь ехали совсем медленно. Медленнее бульдозера.

— Я пока не дошёл. В пути я. А вы?

— И мы в пути, — подумав, ответил Иванов. — Не хотите с нами? Вместе идти куда веселее, чем одному.

— Можно и вместе, — согласился я. — Если путь общий.

— Да, с этим нужно разобраться. Вот, возьмите телефон. Не звоните, а отправляйте СМС-сообщения. Встретимся, поговорим. А то, бывает, сгоряча примешь решение, а потом жалеешь.

— Ещё как бывает, — подтвердил я. — Если не трудно, высадите меня у метро.

— Какие уж тут труды, — сказал Иванов.

И высадил.

Добираясь до своей станции, я обдумывал случившееся. Конечно, большего ждать и нельзя. Серьезные люди незнакомца семь раз измерят, взвесят и посчитают, а уж потом либо отрежут, либо нет. Что у них есть? Фотография? Вероятно, Здешние фотокамеры крохотные, дешевые и вмонтированы всюду. Но фотография никуда не приведет. Отпечатки пальцев, что я оставил в автомобиле? И отпечатки ладоней и пальцев никуда не приведут. Голос? Сейчас хорошие системы распознавания голоса. Все население посредством радиотелефонов сдает цифровые отпечатки своего голоса. Если они записали мой голос — а они записали мой голос — то узнают, что я капитан Брончин, поскольку голос я вернул во время бульдозерного рейда. Нужно же дать людям зацепку. У них в руках удилище, а что у меня? А у меня крючок. Если я его проглочу, то мы будем связаны. Тот, кто держит удилище, считает, что он главный. И пусть считает.

Я доехал до своей станции, отстоял в толпе у эскалатора, ступил на лестницу-чудесницу, которая понесла меня к светлому дню.

Я и в самом деле обернулся за три часа. Нет, быстрее. За два часа двадцать минут. Если меня будут искать организаторы телесъемки, вернее, те, кто за съемкой стоял, начнут они именно с этой станции метро. Пора менять жильё, одежду, внешность. Срочно. Зайду к себе, заберу необходимые вещи и переберусь на новую квартиру, которую присмотрел на днях.

Я выбрал маршрут номер четыре. Не кратчайшее расстояние между двумя точками, а случайное. Потому на дорогу у меня ушло дополнительные двадцать минут.

Подходя к дому, я приметил две странности. Во-первых, не слышно виолончели, а в этот час мой сосед всегда давал урок. Во-вторых, во дворе стояли два чужих фургона. Здесь к месту стоянки относятся серьёзно, чужаков во двор не пускают, а тут — стоят, и хоть бы что.

У подъезда — третья странность. Четыре старушки нервно посматривали на дверь, ожидая явно не доброго доктора Айболита.

Я решил подождать. И дождался. Из окна над моей комнатой вытолкнули доброго человека Лёху. Того самого, что поделился со мной Интернетом. А окно-то на пятом этаже.

Лёха не упал — его держали за ноги. И о чём-то убедительно спрашивали.

Я даже догадывался, о чём. Потому развернулся и пошел прочь.

Далеко не ушёл. Сначала «ах», потом удар тела об асфальт.

Я оглянулся. Так и есть. Видно, Леха ответил верно, и надобность в нём отпала.

12

Для чекиста враг номер один — частная собственность. Эту мудрость генерал Белоненко не из книг вычитал. Собственным умом дошёл.

Дед его, почётный чекист Иван Сергеевич, никакой частной собственности не имел совершенно. Желание-то было: прадед, Сергей Мартемьянович Гурко, до революции владел мельницей и та, будто волшебная, исправно поила, кормила, учила, лечила, одевала и обувала немалую семью Белоненковых. Но желание быть мельником дед утопил, как Герасим Муму: пришла революция, прадеда расстреляли в назидание потомству, и дед переписался на материнскую фамилию, чтобы впредь с чистой совестью выводить корявыми буковками в анкетах: «исбидняков». Он, конечно, охулки на руку не клал, если что валялось без присмотра, брал, но только золото и камешки. Этого добра в послереволюционные годы хватало, особенно если ты чекист и знаешь места. Но опять — золотишко брал, а хвастать добытым не хвастал. Того, кто хвастал, потом быстренько к стеночке прислонили, когда стране золото потребовалось на индустриализацию и прочие зации, страна знала, в каких карманах это золото искать. А дед смирнёхонько себя вёл. Да, сытно ел и в меру пил, так ведь изымать еду и питьё властью дозволялось, ежели не на продажу, а для солдат революции в целом и себя в частности. Едой и питьём она к себе привязывала, и отвергать дозволенное — безумцем быть. А что-нибудь не из рук хозяйки (а потом и Хозяина) брать — ни-ни. Лучше и вправду голодать и ходить оборванным. Тем более что ни голодать, ни ходить оборванным не приходилось. Дед так и умер на службе. Неделей позже Берии, в чине не слишком большом, но и не слишком маленьком, а, главное, без пятнышка. Хоронили достойно. Отец, Сергей Иванович, жил шире, до генерала дослужился, но тоже все силы отдавал службе, и от службы же имел дачу, «Волгу» и ежегодный отпуск в Крыму или в Сочи, а последние годы предпочитал Ессентуки — печень пошаливала. Но чем дальше, тем больше власть слабела глазами, и потому становилась не добрее, нет, но мягче. Не с ложечки же вас кормить, вы уже большие. Ежели тихо, то можно.

А сегодня… Плох тот чекист, который не мечтает стать олигархом, шутят молодые лейтенанты. И поступают соответственно. Не у генерала, не у полковника даже, у каждого капитана своё дело. Магазин, доходный дом, мастерская, пекарня, да мало ли. У генерала, конечно, масштабы побольше, генеральские. А дело, оно человека требует. Пусть записан завод на дочь или жену, но без хозяйского пригляда либо засохнет дело, либо к другому укатится. Как Колобок. Ведь о чем сказочка? О деле, в смысле — бизнесе (Белоненко не терпел слов с чужого плеча, используя их лишь в крайнем случае). Укатится колобок вместе с женой или дочкой. У него, генерала, конечно, руки длинные, так и уходят генеральские и даже капитанские жёны и дочери не к очкарикам-идеалистам, а к акулам. На твои длинные руки у них стальные острые зубы. Пригляд не просто нужен, пригляд обязателен.

А если всё время приглядывать за собственностью, когда же службу служить? Погляди налево, погляди направо и увидишь: служба и дело бок о бок идут. Служба есть дело, дело служба, другой службы нам и не надобно знать. Разве чуть-чуть. Но скажут завтра всем генералам, полковникам и даже майорам: выбирай! Или — или! Или родине служить, или делом — своим делом! — заниматься. Заводиками и магазинами. Бизнесом.

И всё. Конец отечеству. Впрочем, останутся лейтенанты, которые, пожалуй, выберут службу в надежде быстренько стать генералами, и уж тогда…

Белоненко сидел в кабинете и думал думу. Буквально — быть или не быть. Всё уладилось. Вроде бы. Семья даже и не узнала ничего, тем более не испытала никаких потрясений: ушлые люди перенаправили их телефоны на себя. Дёшево и сердито Это не трудно для определенного уровня, а уровень у отдела Эр, если, конечно, это отдел Эр, такой, что можно канцлеров с президентами за нос водить, а не провинциального генерала. С другой стороны, поступили они предельно вежливо, никого не похищали, а всего-то и принудили отпустить задержанных.

Ну, отпустил. Ну, доложил присматривающему из Москвы, что поиски народовольцев ведутся круглые сутки, но пока о конкретных результатах говорить рано, за что удостоился небрежного «ну-ну, перезвоните завтра». Слюнько тоже сказал «ну-ну», но озабоченно. Еще бы не озабоченно. Ему, как потенциальному губернатору, не хочется стать ещё и потенциальной мишенью. Кому хочется?

В воздухе пахнет грозой. Все приметы сходятся. Через неделю, через год, через три года, но гром грянет, и мало никому не покажется. Ни губернатору, ни генералу, ни обыкновенному инженеришке. Хорошо бы, покуда в выигрыше, и в хорошем выигрыше, выйти из игры. Вот закончится роббер, и он выйдет. Вежливо попрощается, пообещает вернуться через недельку — и туда. В Чехию, или, с учётом последних событий, в Австралию. Есть у него запасной вариант — Австралия. Сидней, оперный театр, над головою Южный Крест, и целый континент возможностей. Возможностей хотя бы просто отдохнуть, пожить всласть, для себя.

Только вот когда этот роббер закончится?

О робберах, мизерах и прочих карточных терминах генерал ничего не знал и этим гордился. Не теряет времени на чепуху, из всех игр помнит только подкидного дурака. Иногда это мешало: в кино о каком-нибудь Джеймсе Бонде часто играют в карты, а ты сидишь и смотришь, как баран на нового вожака. Но он и кино смотрит редко, потому невелика потеря.

Однако выходить из-за стола, похоже, необходимо. Не важно, что придётся оставить на столе выигрыш. Он всегда садился за стол с суммой, потерю которой мог пережить. Нет, терять он ничего не хотел, но у него была своя стратегия, стратегия хвоста ящерицы. В критической ситуации хвостом приходится жертвовать. Вырастет новый. Оставалось определить, действительно ли ситуация критическая, а то хвостов не напасёшься.

Он посмотрел на часы, вделанные в письменный прибор предвоенной работы. «Дорогому товарищу Корейкису от сослуживцев». Корейкис был одним из хозяев Серого Дома, но заигрался, и так в Сером Доме и остался. Там, внизу. А часы — как переходящее Красное Знамя. Сам механизм хороший, швейцарский, да и письменный прибор из малахита. Но чернильницы пусты. Была у него идейка и чернила свежие налить, и ручки канцелярские завести, но он решил, что это уж слишком эксцентрично, он ведь не лорд какой-нибудь из МИ-5. У нас эксцентричность не приветствуется, разве что в патриотических дозах: верность традициям, наследие славных дел, прикосновение к скрепам. Но канцелярские перья — это перебор.

Минутная стрелка подошла к двенадцати, и генерал нажал кнопку вызова — да, самую обыкновенную кнопку, в шестьдесят третьем такая стоила пятнадцать копеек. Шестьдесят третий — это почти новодел, но уж какая досталась.

Вошел дежурный лейтенант.

— Что Пётр Петрович? — спросил Белоненко.

— Полковник Хризантемов не появлялся, — доложил лейтенант, позабыв, видно, что являются призраки, и то не всем. Или нарочно сказал?

— Если полковник не идёт к генералу, генерал идёт к полковнику, — поднялся генерал. — Ключи с тобой?

— На посту, товарищ генерал.

— Бери.

Они спустились вниз, подошли к камере четыре дробь два.

— Открывай!

Лейтенант отпер дверь.

— Ну как, Петр Петрович, не удалось выйти?

— Не удалось, — хмуро ответил Хризантемов. Ещё бы не хмуриться, два часа простоял в ящике. И ведь не пожалуешься — полковник сам высказал предположение, что Леонид Свиридов, исчезнувший из камеры предварительного ожидания, сумел каким-то образом выйти из неё, а потом вернуться. А как же иначе? Вот Белоненко и предложил выдвинувшему теорию проверить её на практике. Проверил.

— Отрицательный результат — тоже результат. Раз уж вы, Пётр Петрович, не смогли выбраться из камеры, значит, и никто не сможет. Чудес не бывает.

Хризантемов промолчал. Участие в эксперименте делает человека понятливым. Действительно, как мог инженеришка выбраться? Не мог. Следовательно…

— Следовательно, его выпустил кто-то свой. В смысле — наш сотрудник, — словно прочитав мысли полковника, сказал генерал.

— Это маловероятно, — ответил полковник.

— Исключите невозможное, и в остатке найдёте ответ, каким бы маловероятным он не казался, — процитировал какой-то учебник генерал. Это он образованность свою показывает, подумал Хризантемов, но вслух сказал:

— Верно. Вы совершенно правы.

— А раз я прав, то подготовьте план по выявлению слабого звена среди ваших подчиненных, это первое, и соберите всё, что возможно и более того на инженера Свиридова, это второе. Аллюр три креста.

Инженер Свиридов тем временем гулял по парку с Бэрримором. Вечерняя прогулка. Вместо пива дополнительные минуты. Гулял и думал о превратностях судьбы. Тогда, в Сером Доме, не думал, а сейчас пришлось. Время наступило. Шло себе, шло где-то рядом, а сейчас взяло и наступило. Как наступает мимоходом кабан на муравья. Что муравей кабану? Ползает, неприметный, будто и не существует он для кабана. Так и человек для времени: будто и не существует, а вон как оборачиваются события. Или судьба?

Леонида трясло. Одно — теоретически сознавать собственные бесправность и бессилие, а другое — проверить это практикой. И пусть на сей раз обошлось, отпустили, угодил муравьишко между свиными пальцами, но теперь он всю оставшуюся жизнь будет помнить об этом мгновении. О кабане в небесах — для муравьишки кабан всегда в небесах. Покуда не подохнет. Вот подохнет — можно заползти на него со знаменем в лапках. Если прежде не окажешься в застенках Серого Дома. Ага. Он только понюхал их, только прикоснулся, и открылась ему бездна больше ломоносовской. Но не звёзд полна, а костей. Примерещилось, понятно, но каждый морок есть тень реальности.

Делать вид, что ничегошеньки не случилось? Радоваться вежливости и обходительности чекистов — как же, туда и обратно доставили в лучшем виде, а что в шкафу заперли, так это пустое: не били, не кричали, даже вредных вопросов не задавали. Разобрались и отпустили. Ты ещё худосочный. Нагуляй жирку сначала, а там и посмотрим. Или, раз уж муравей, то потаскай всякую всячину в муравейник, если жира с тебя ну никак не взять.

Чисто умозрительно, что он, Леонид Свиридов, способен такого сделать, чтобы заинтересовать Серый Дом? Получалась какая-то ерунда. Печатать и расклеивать листовки «Долой самодержавие» да рисовать мелом на стене карикатурки на Дедулю? Чушь. Полная ерунда. Нет, для отчёта и это годится, раскрыт злокачественный очаг вредительства, организатору десять лет с конфискацией в прошлом и будущем, рядовым по пять, но тут опять все фигуры у кабана, а муравей за болвана. Какой организатор, что он организовывал? Подмешивал соевый белок в колбасу? Технические условия согласованы и утверждены. В России нет колбас для населения без соевого белка. Более того, соевый белок, пожалуй, самая безопасная и самая питательная составляющая бюджетной колбасы. Но бюджетная колбаса является одной из опор существующего строя, и потому он, получается, этому строю верный слуга. А его в Серый Дом возят. Что возят ладно, а вот в шкафу запирают — обидно. И он, как обиженный ребёнок, мечтает отомстить, чтобы все поняли, прониклись и пришли просить прощения.

С обиженным ребёнком всё понятно. Но как поступить обиженному взрослому?

Нужно подумать.

И ведь подумает же!

Да взять хоть сон в шкафу. Вдруг да не простой, а вещий? Бабка у него ведьмой была. Мать нет, а бабка да. И тётка. И брат двоюродный приглядывался к нему, вопросы спрашивал, а брат у него не простой человек, а олимпийский чемпион. По биатлону. Бегает хорошо, а стреляет просто отлично — быстро и всегда в цель. Почти всегда. Он, кузен, и Леонида подначивал, на стрельбище водил как-то. Леонид из мелкашки стрелял сносно, если в покое, но бегать ему не хотелось. Не для него спорт больших достижений. Даже спорт малых достижений не для него. Зачем ему малые достижения? Малые достижения у него уже есть. Да и больно короток век спортсмена. В тридцать уже ветеран. А дальше что?

Но от страха ли, или по иной причине, а проснулась в нем ведьмацкая сила, пусть крошечная. Он инженер и знает, как от крошечных сил рождаются великие последствия. Или узнает. Скоро.

13

— Значит, генерал, вы не смогли отыскать «Народную Волю»?

— Не смогли, Болеслав Феликсович, — ответил Белоненко спокойно, хотя и был раздосадован бесцеремонным обращением. «Генерал» звучит гордо, а к нему — как к лейтенанту захудалого гарнизона.

— И к какому выводу вы склоняетесь?

— К очевидному, Болеслав Феликсович, к очевидному.

— Что ж для вас очевидно, генерал? Просветите.

— Заезжие это. Столичные ребята. Из Москвы, из Петербурга. Не нашего полёта птицы, не гваздёвского.

— Вы уверены, что московские?

— Конечно, это могут быть и варшавские — не удержался Белоненко, — но вряд ли. Хотя полностью, разумеется, исключить влияние зарубежных организаций не могу, более того, считаю, что таковое есть. Но наше дело — искать в пределах гваздёвских границ. В столицы нам путь заказан.

— И вы ищете? Или строите теории?

— И первое, и второе, Болеслав Феликсович. Без теории искать нельзя, так нас в академии учили. Не беспокойтесь, искали, ищем, и будем искать. Но московские события…

— Оставьте московские события Москве. Ваше дело — Гвазда. Великая Гвазда — и Пондаревский разорвал связь. Думает, что последнее осталось за ним. Пусть думает. В том, чтобы сказать последнее слово, ничего доблестного нет. Последнее слово предоставляют подсудимым. Или преступникам перед казнью.

И генерал вернулся к составлению очередной схемы. Любил он это дело: когда из вороха бессистемных сведений вдруг складывалась ясная картина. Никаких компьютеров не нужно — лист бумаги побольше и хорошо отточенный карандаш.

Пондаревский же смотрел в окно. Вид из окна ведомственной гостиницы «Задонщина» не радовал. Почему-то Гвазда напоминала ему Порт-о-Пренс, город, в котором Пондаревский прожил четыре года. Хотя, конечно, общего у Великогваздевска с Порт-о-Пренсом мало. Первый — губернский город среднерусской полосы, второй — колониальный город Вест-Индии.

Общими были ветхость, бедность и тонкий, едва заметный налёт былого величия. Великогваздёвск в свое время пытался соперничать с Великим Новгородом, потом — с Новгородом Нижним, и следы этого соперничества проявлялись то оперным театром, построенным при Александре Миротворце, то зданием Банка — при Александре Освободителе, то Пассажем, одна тысяча девятьсот одиннадцатый год, то семинарией одна тысяча восемьсот пятнадцатого года. Да и простые, обывательские домики, порой и деревянные, в два этажа, выглядели мило. Издали. Но архитектурные особенности Великогваздёвска мало занимали Пондаревского. Его задача — учёт и контроль, а учитывать и контролировать особенно нечего. Похоже, Белоненко прав, и дело это не столько Гваздёвское, сколько Московское. Когда сегодня в восемь тридцать на станции «Путёвое радио» прозвучал приговор «Народной Воли», его услышали сотни тысяч москвичей. Как не услышать? Рекламная пауза, но вместо призывов купить что-то потрясающее, хорошо поставленным артистическим голосом зачитали: решением исполкома «Народной Воли» Налегаев Виктор Сергеевич, одна тысяча девятьсот семьдесят девятого года рождения, за совершенные преступления приговорен к смертной казни. Сроку на публичное покаяние и явку с повинной дали не сутки, а шесть часов — с учётом возможностей осужденного. После чего пуля вылетит из ствола, и от этой пули не спасут ни подземелья, ни стены, ни охрана. Конец.

Потрясли радиостанцию. Неделю назад она перешла к новому владельцу, и старых сотрудников уволили. А новые ещё не вошли в дело. Вероятно, рекламный файл подменили именно тогда. Или сервер радиостанции сделали уязвимым для проникновения хакера. И когда оператор запустил очередной скрипт, или как там это называется, вместо рекламы средства от перхоти в эфир вылетел приговор. И ведь не поймаешь. То есть станцию-то прикрыли, но остаётся Ю-туб. В любом случае, для Великой Гвазды это слишком уж великое деяние. Хотя влияние Гвазды присутствовало и тут — как влияние до поры неоткрытого Нептуна.

Сам по себе Налегаев — фигура, известная не всякому. Один из второстепенных заместителей московского мэра. Но вчера его назначили временно исполняющим обязанности губернатора Великогваздёвской области. До выборов. Ну, а выборы Налегаев выиграть просто обязан. Как кандидат правящей, а по бльшому счёту так и единственной партии.

Об этом пока не сообщалось. Хотели объявить в полдень. Но теперь поди, объяви. И промолчать нехорошо, промолчать — показать, что «Народная Воля» есть реальность, а не злая проказа. Или, напротив, именно проказа — в медицинском смысле. А объявить о назначении — и вдруг Налегаев умрёт? Ещё хуже.

Возьмут паузу. А Налегаева поместят под охрану. Туда, где и мышь не проскочит незамеченной.

Насчёт мыши Пондаревский ошибался.

14

Налегаева, как и ожидалось, отвезли на Синюю дачу. Место для второстепенных сановников — министров средней руки, губернаторов, руководителей важных — но не самых важных — департаментов. Существовала дача с девяносто третьего года, и с той поры немножко пообносилась. Главное же — трижды переподчинялась разным ведомствам, и каждое ведомство устанавливало свою систему контроля, а старую если и выдирали, так только то, что находили при визуальном поиске. А что не находили — оставляли. И потому теоретически наблюдать за дачей могли многие из причастных, а на деле не наблюдал никто. Не видели в том нужды. У наблюдателей и без того работы хватало.

Кроме систем наблюдения у Синей дачи были локаторы и зенитные пулеметы на случай воздушной атаки. Все ёще советской работы. Надежной, но немножко старомодной. Вертолёт заметят и уничтожат (ну, если вертолет раньше не уничтожит зенитчиков), а дрон вряд ли.

Был и взвод наземной охраны. Но ни дальние, ни средние подступы к даче не контролировались, да и как проконтролируешь при таком бюджете, если в километре — магистраль федерального значения, в трех километрах к северу посёлок на шесть тысяч жителей, а в четырёх километрах к югу — и вовсе районный центр.

Впрочем, от братков дача спасала гарантированно, а кто, кроме братков, мог угрожать губернаторам и малобюджетным министрам? И то — лет пятнадцать, двадцать назад. Сейчас все братки занимают положенные им места. Ну, разве отморозки какие, заблудившиеся во времени. И потому дача преимущественно простаивала, охрана собиралась под случай: выдергивали из разных мест одного-двух. Отдавали тех, кого не жалко. Охранники это понимали, часто чувствовали себя обиженными и всегда — временными. Но от братков защитить могли наверное.

Проверка работников радиостанции требовала времени. Нынешних-то проверить легко, а вот уволенных трудно. Те, из понаехавших, как это принято в Москве, жили на съёмных квартирах, многие за время работы жилье меняли, да не многие а все, и не по разу, часто без официального оформления, а некоторые так и вовсе после увольнения из Москвы уехали. Один в Киев, другой в Ригу, третья в Варшаву. Кто из них подменил запись, и подменил ли вообще, тройка не знала. Тройка проводила казнь, а информационной стороной занимались другие. Хотя, вероятно, другие тоже организованы по принципу тройки. Проверено столетиями — карбонарии, социал-революционеры, «общество Ку» и другие, имена которых для истории утеряны именно потому, что они никогда не попадались в лапы тайной полиции. Отдельные люди попадались — Ли Освальд, Фанни Каплан или Агджа, а организация — нет.

Они загнали автомобиль, «Ниву» почтенного возраста, в рощицу, достали закуску, пиво, старую магнитолу со шлягерами девяностых. Гуляем, и не скрываем того.

До Синей дачи по прямой отсюда было три километра. Что важно, и Синяя дача, и место пикника находились на небольших, но пригорках, и между ними не было ни зданий, ни стальных ферм, ни высоковольтных линий. Так что связь со Злым Мышонком была уверенной.

Мышонок прокрался на Синюю дачу ещё вчера, когда сторожил её одинокий охранник, читавший со скуки книжку без начала и конца. Обложка у книжки тоже отсутствовала, но других книг на посту не было, и эта-то лежала в укромном месте, поскольку книг на посту не полагалась вовсе. Не полагался и телевизор, и радио, потому охранник был рад и книжке, тем более, она оказалась интересной: убили богатого старика, и три его сына подозревали друг дружку, гадая, кто из них укокошил батюшку. Подозревали не сколько из родственных чувств, а, впрочем, именно из родственных: убийцу бы непременно лишили прав на наследство, а будь убийц двое, то сумма бы досталась только одному. Охранник склонялся к тому, что убийцей был самый положительный из сыновей, у которого и без того дела шли неплохо. Денег много не бывает. Арестовали, как водится, сына непутёвого, живущего разгульно. А сын юродивый, что в монахи собирался, ахал и переживал, так что и его очистить от подозрений охранник не спешил. Знаем этих ангелочков.

Пока он читал, Злой Мышонок и прошмыгнул на дачу. Но если бы охранник бдел строго по уставу, будь таких охранников все восемь, будь включена аппаратура визуального наблюдения, датчики движения и прочая электроника (а она была выключена отчасти потому, что следовало экономить электричество, а отчасти и потому, что давно сломалась, а на ремонт средства выделяли, но они, средства, всё куда-то ускользали), всё равно мышонка бы они не заметили. Вряд ли. Потому что Злой Мышонок был размером с натуральную мышку, даже меньше. И видом — с метра не различить, что он не мышонок, а дрон. Есть дроны летающие, а Злой Мышонок был дроном крадущимся. Прокрался на территорию, нашел вентиляционный канал (сетку и прогрызать не пришлось, пластиковая, она за двадцать лет рассыпалась), попал в комнату и там спрятался в заранее отведённое место, рядом с электропроводом, от которого он бесконтактно стал питаться.

Отпив пива (безалкогольного, но разлитого в баллоны восьмипроцентной «Охоты»), они начали работать. Семен и Николай следили, не идёт ли кто чужой, а Настя раскрыла ноутбук, как и положено современной девушке. Ноутбук питался от автомобиля, и, что важнее, был подключен к активной автомобильной антенне.

Сигнал от служб наблюдения Синей дачи, разумеется, был шифрованным, но шифры девяносто второго года давно ломаны, переломаны и сварены на медленном огне. Проблема, скорее, была в качестве картинки — совсем не HD. Но Настя не привередничала. Какая есть, и на том спасибо.

Она видела, как приехал взвод охраны (зенитчиков задействовать не стали, не та персона), как они обошли дачу, заглядывая в пустые шкафы и откидывая пыльные занавески (при отсутствии объекта охраны дачу полагалось генералить раз в неделю, но как-то съехалось на раз в месяц), затем один из них, персональный телохранитель, он же камердинер, принес пакет с бельем и застелил двуспальную кровать для охраняемого объекта и односпальную для себя, в комнатке по соседству. Переложил из сумки в холодильник продукты из китайского ресторана и дюжину пива в стеклянных бутылках, проверил микроволновку, которых на кухне было две, и одна работала. В баре нашлось место для полудюжины бутылок, по виду коньяка и водки, но разрешение камеры не позволяло определить марку. Телохранитель подумал, и одну бутылку отнес в свою комнатку. Потом ещё подумал и отнес ещё одну бутылку. Объекту и четырех достаточно

Через час прибыл кортеж из трех автомобилей. Ничего помпезного или бронированного, обычные «Краун-Виктории». У ворот прибывших встретил начальник охраны. Принял Налегаева Виктора Сергеевича начальник охраны. Принял и провёл на территорию дачи. Сопровождающие лица вернулись в автомобили и отбыли выполнять следующее задание.

У Налегаева с собой был небольшой чемоданчик. То, что он не собирался долго оставаться на даче, было видно, а когда они вошли внутрь, и слышно.

Новоназначенный губернатор явно был не в духе. Он считал, что прятаться ему не след, пусть другие от него прячутся. Вот только узнает, кто это всё затеял, и тогда…

Начальник охраны вежливо ответил, что для того Налегаева сюда и поместили, чтобы узнать. Как долго будут узнавать? Как только, так сразу. Его же дело — охранять вверенного подопечного. После чего начальник охраны изъял у охраняемого смартфон. Это не обсуждается, пресёк он протесты губернатора. Мы не знаем, кто ваш враг. Возможно, тот, кого вы считаете другом. Позвоните и выдадите себя. Дела подождут. А для развлечения есть телевизор, радио, шкаф с книгами, тренажёрный зал с беговой дорожкой. Если же возникнет срочная необходимость в звонке — телефонный аппарат в гостиной, выход через коммутатор. Но лучше не звонить. После чего начальник охраны представил Налегаеву телохранителя Ивана. Будут какие проблемы — Иван всё уладит. Посоветовал отдохнуть и откланялся: служба.

Иван на Ивана отзывался с запозданием. Видно, Иваном он был только здесь, на Синей даче, а за её забором Петром, Александром или вовсе Константином Никифоровичем.

Разговор у Налегаева с Иваном был коротким, да и какой разговор может быть у новоназначенного губернатора, считай, генерала, и у человека в чине неизвестном, но явно маленьком, то ли старшина, то ли капитан.

Телохранитель был почтителен без подобострастия и скромен без робости. Он просто и доходчиво объяснил губернатору положение: губернатор есть лицо охраняемое, и потому должен слушать охраняющих. Или, в широком смысле, охранителей. Из дома не выходить, к окнам не подходить, и вообще находиться в трех местах — спальне, гостиной и кухне. Тут же и утешил, что долго подобное не продлится, обыкновенно больше, чем на три дня, здесь не задерживаются. Либо проблема решается, либо охраняемого переводят на другой объект, который просто курорт по сравнению с этим, Ибица и Куршавель. Но это через три, через четыре дня. А пока придется побыть здесь. Тоже хорошее место. Если что, его, Ивана, можно позвать голосом, он услышит. А вообще-то лучше всего отдохнуть, выспаться, хотя бы сейчас, в первый день. Еда в холодильнике, напитки в баре, если что-то нужно, только скажите, к вечеру подвезут.

Налегаев слушал Ивана с видом снисходительным и терпеливым. Да и нет не говорил, только легонько кивал в нужных местах. Затем сказал, что и в самом деле будет отдыхать, и беспокоить его нужно лишь в случае новостей, хороших или не очень.

Иван удалился к себе, а Налегаев прошёлся несколько раз по комнате, подошёл к бару, открыл и поморщился. Видно было, что он привык к иным напиткам. Потом, вздохнув, выбрал бутылку, взял тяжелый хрустальный стакан, налил сразу на пять пальцев и быстро выпил. Налил теперь уже на два пальца, сел в кресло и включил телевизор, большой, но старый, с кинескопом. Пришлось ждать, пока появится изображение. Какое оно, изображение, хорошее или не очень, с камер наблюдения не разобрать. Они, камеры, черно-белые и разрешение у них мыльное.

Налегаев пощёлкал пультом, но многого не выщелкал: ни спутникового телевидения, ни мультиплекса, только главные каналы.

На главных каналах о Налегаеве ни слова. И в самом деле, есть у нас губернаторы совсем другого калибра, и то мелькают на экране не дольше пяти секунд. А новоназначенный… Да ведь и не объявили о его назначении. Решили воздержаться. С кислым видом слушал потайной губернатор обозревателей, предсказывающих крах доллара, укрепление рубля, рост экономики России и полный конфуз Европы. Потом дали интервью политика широкого профиля, вернее, фаса. Тот предсказал американской космической программе провал и полёты на метле, а нашей — яблони на Марсе в ближайшем будущем.

Налегаев не выдержал, выпил. И снова налил.

Через час бутылку он уговорил. То ли телевизор тому виной, то ли нервничал, а, может, это его норма. Закусывал королевскими креветками и маслинами. И запивал минеральной водой. Газированной, нет, не разглядеть.

Поначалу из гостиной в кухню и обратно ходил ровно, как бравый пехотинец по плацу, но затем сменил походку на моряцкую. Чувствовалось, что палубу под ним качает. Не очень сильно, балла на четыре.

Тут как раз и по телевизору показали морской сюжет: из акватории Каспийского моря нанесли ракетный удар по Сирии. По просьбе сирийского президента. Ракеты летели, летели и прилетели. Все до одной попали в цель. Что за цель, не уточнили. Может, Сирия, может, планета Земля.

Посмотрев на несущихся над водой хищников, Налегаев плюнул и пошёл отлить. Натуру не обманешь.

Туалетных комнат на этаже было три. Одна — для охраняемого, другая — для близких лиц и посетителей, третья, попроще, но и попросторнее, для охраны.

Налегаев поплутал в трех комнатах, но за пределы дозволенного не вышел. Хоть и бывший, а военный. Знал, что самоволка не приветствуется. Или не хотел показываться пьяным. И потому зашёл не куда-нибудь, а именно в персональный туалет.

Финская сантехника от времени порыжела, но функционировала исправно. Да толку-то, если меткостью Налегаев значительно уступал ракетам. Половину мимо. Или около того.

Тут на него Злой Мышонок и прыгнул. Буквально. Встал на задние лапки и — как кенгуру. Передними же лапками вцепился в брючину. И ужалил. Впрыснул под кожу капельку вещества «У». Больше и не нужно.

Иголка острая, медицинской стали, затупиться не успела, и укол был легонький, как комарик укусил, говорят в детском прививочном кабинете. Но Налегаев и этого не почувствовал: бутылка водки — могучее обезболивающее.

Забыв застегнуться, он вымыл руки, вытер их бумажным полотенцем и вернулся в гостиную. Отрыл вторую бутылку, налил на два пальца. И начал смотреть фильм о продажных социалпредателях, кривясь от виденного. Но на других каналах было то же самое. Даже хуже.

На половине фильма он умер. Умные люди вещество «У» для того и придумали. Тихая, спокойная смерть. Теперь он смотрит другое телевидение.

Мышонок тем временем пролез в щелку рядом с трубой, пробежал под полом и затаился у электрокабеля, набираясь сил. Вещества «У» в нём осталось девятнадцать капель.

Настя закрыла ноутбук, вышла из машины. Вечерело. Полянка, лес, небо — все казалось ненастоящим. Настоящее — там, на экране ноутбука.

— Кончай веселье, — сказала она, — пришло время дела.

Они быстро собрали немудреную снедь, осмотрели поляну. Такая же, как и до их приезда.

Выехали на шоссе. Движение умеренное, сто автомобилей в минуту. Вероятно, все автомобили будут проверять по камерам слежения. Но это тысячи машин. «Нива» же и цветом, и номером повторяла служебный автомобиль строительной фирмы, принадлежащей очень серьёзному человеку. Пусть ищут. Тем более что к полуночи карета превратится тыкву, автомобиль в очередной раз поменяет номер. С перекраской не заморачивались, перекрашенная машина всегда подозрительна. А цвет — таких «Нив» в стране несчётно.

Личность?. Парик да очки, вот и вся личность. У Семёна еще усы накладные. Ищи-свищи.

Николай включил радио. Время.

«Исполком „Народной Воли“ объявил, что смертный приговор в отношении Налегаева Виктора Сергеевича приведен в исполнение» — между рекламой массажного салона и объявлением о чрезвычайно выгодной продаже квартир эта новость могла бы пройти и незамеченной. А — не прошла.

15

Интернет знающие люди зовут всемирной паутиной. Для чего нужна паутина? Для ловли мух. Там, где есть паутина, есть и пауки. Это закон.

Я, выходя в Интернет с Лёхиного адреса, навлёк на него внимание пауков. Навлёк тем, что задавал вопросы. О матушке, профессоре Ольге Васильевне Брончиной. О жене, Анжелике Юрьевне Поповой. Об институте Экстремальной Медицины. Вот и запеленговали: внимание всем постам, любопытная муха попала в паутину.

Бедный Лёха. Нечаянная жертва войны. Но почему? Почему его убили? И, даже если предположить, что для оккупационных сил человеческая жизнь копейка, куда спешить? При обстоятельном допросе, а лучше пяти-шести допросах из человека можно вытрясти подробности. А в подробностях часто кроется суть.

Не было у них времени на обстоятельные допросы. Потому что не было возможностей. Это не власть действует, это выродки власти. Те её структуры, которые работают на себя. Раковая опухоль, посылающая метастазы во все стороны.

Лёху убили не потому, что он враг власти, а потому, что он свидетель. Свидетель того, что некто очень интересуется Виктором Леонидовичем Брончиным.

Но Лёха никакого Брончина не знал. Он и Егора Ваклычкова не знал, разве по описанию. А по описанию это разные люди. Словесный портрет требует сосредоточенности и неторопливости, а когда тебя выбрасывают из окна, какая уж неторопливость. Да и похож я на Брончина, не более чем любой прохожий. Ведь они — кем бы ни были эти «они» — поставили наблюдателя или двух во дворе. В одном я уверен, во втором нет. Но оба наблюдателя на меня внимания не обратили. Главное — рост не тот. Можно отрастить бороду, постричься наголо, опытного филера этим не проведёшь. Но десять сантиметров роста плюс изменение формы ушей делают человека невидимкой.

Невидимкой-то невидимкой, но я на всякий случай походил по городу. Гулял проходными дворами, заглядывал в торговые громады с выходами на четыре стороны. Способ старинный, но по-прежнему надежный. Никакой слежки.

Бегать и прятаться долго нельзя, да и ни к чему. Похоже, таинственные «они» сами боятся Брончина. Чем-то он, то есть я, для них опасен, раз его так стремятся убить. А что стремятся, сомнений мало. В самом деле: в момент перехода Брончин умирал, затем Брончина пытались убить на свалке, да и сейчас пришли, верно, не ради приятной беседы. Как они Лёху-то. Да и сосед-музыкант в порядке ли? Сомневаюсь. Они, узнав, что паутинная муха живёт этажом ниже, на этаж и спустились.

Нет, я очень даже не против встретиться с моим другом Игорем. Но не сейчас. Сейчас мой друг Игорь настороже. Пожалуй, и разговаривать не будет. Убьёт, а потом для верности и голову отрежёт. Я бы на его месте поступил бы именно так.

Но и медлить мне не след. Нужно наведаться в институт Экстремальной медицины. Институт режимный, прямо не пустят. Тогда либо налететь сверху, либо рыть подкоп. Налететь сверху, то есть проникнуть в требуемое место под личиной высокопоставленного начальника, — мечта каждого эндобиолога в штатском. И быстро, и есть свой шик. Но в моём положении сложно. Знаний не хватает, ресурсов не хватает. Пойдём другим путём. Не сокола, а крота. Но и тут ресурсы нужны. Москва — город с высоким обменом веществ. Как колибри. Только с зубами.

Трофейные рубли заканчивались. Сбережения Виктора Брончина хранились в банке, а все банки подключены к паукам. Оставались деньги атлантидов, тоже трофейные. Ценились они много дороже оккупационных рублей, и курс обмена во времени только рос, потому обратить их в рубли дело несложное. Правда, тоже требовалось удостоверить личность.

Удостоверений у меня хватало, но я решил поступить иначе. Проверить заодно, насколько проникся духом этой Москвы.

Место я выбрал загодя. У банка — невзрачного помещения на первом этаже пятиэтажного дома без претензий, — людей было мало. Невысокий щуплый юнец лет восемнадцати, одетый неброско, как и я, с небольшой сумкой на поясе. И всё. Шагах в двадцати стоял полицейский, всем видом показывая, что стоит он не просто, а охраняет общественный порядок. Еще в двадцати шагах за ним — полицейская машина дорожно-постовой службы со вторым полицейским.

Я поднялся на ступеньку банка.

— Куплю доллары, евро по хорошему курсу — не таясь, сказал юнец.

— По какому? — поинтересовался я.

— Плюс два к этому — юнец показал на светящееся табло банка, курс валют на сегодня.

— У меня тысяча… — нерешительно сказал я.

— Еще полтысячи накину.

— Хорошо, — я полез в карман летней курточки.

— Не, отойдем, здесь менты секут, — и юнец уверенно, не оглядываясь, прошёл в закуток между домами, сразу за киоском, торгующим пирогами с требухой.

Я, как привязанный, пошел за ним.

В закутке никого не было.

— Ну, показывай, какие деньги.

— Обыкновенно какие, вот — я протянул десять бумажек.

— Ага. Сейчас проверю. Жди здесь, — и юнец пошел назад, к банку.

Далеко не ушёл.

В своих вылазках в разрушенные дома я однажды наткнулся на детский бильярд. Поломанный и брошенный. Рядом лежал мешочек с полудюжиной стальных шариков, больших, граммов по семьдесят. Шарики мне понравились. Не с пистолетом же ходить, ведь лето, всё на виду.

Шарик я и бросил. Угодил точно, юнец без звука осел.

Я подскочил. Первым делом взял свои деньги, потом осмотрел сумочку юнца, проверил его карманы. Ничего. Ни рублей, ни валюты, ни карточек, ни ключей, ни документов. Гол, как разведчик в поиске.

Я медленно пошел к выходу из закутка. Потом еще медленнее. Потом остановился.

Через полминуты в закоулок заглянул полицейский. Увидел юнца на земле, увидел меня, шагнул, и, не говоря худого слова, заехал в ухо.

Другой бы потерял сознание. Даже умер вследствие падения с высоты собственного роста _ так здесь объясняют смерть от руки полицейского. Я же упал больше для вида. Пусть порадуется.

Когда он наклонился надо мной (юнец полицейского интересовал меньше, чем я, вернее, мои деньги), я ударил в ответ. Ответ запоздалый, но стоящий двух торопливых. Теперь упал он. И потерял сознание. Минут на десять, хотя точно никогда не скажешь. Зато живой.

У полицейского деньги были, но мало. Три тысячи рублей. Плюс удостоверение. Плюс пистолет. Плюс наручники. Плюс миниатюрная радиостанция.

Радиостанцию, каюсь, раздавил, хотя вещи ни в чём не виноваты. Затем подтащил к полицейскому юнца (тот, похоже, пришёл в сознание, но притворялся бесчувственным), и сковал их наручниками. Руку полицейского и ногу юнца. Психологический клин. Если юнец встанет, полицейскому придется передвигаться на четвереньках. А если встанет полицейский — даже и не знаю.

Пистолет и удостоверение оставил полицейскому, но обойму с патронами извлёк. Патроны пригодятся, а пистолетов и документов у меня довольно.

И стал ждать.

Через четыре минуты появился второй полицейский. Шёл он настороженно, с пистолетом в руке. Опять пригодился стальной шарик. Опять наручники — рука второго полицейского и нога юнца. Когда они очнутся и попробуют передвигаться, у них будут разногласия.

Опять разжился патронами, тремя тысячами рублями. Опять раздавил радиостанцию. Нашел ключи от мобиля и резво покинул закуток.

Мобиль стоял в десяти шагах.

Я открыл его. В бардачке нашел деньги атлантидов, почти полторы тысячи. В основном сотенными, но встречались пятерки, десятки и одна двадцатка. Сбережения детей и стариков. Видно, сегодняшняя добыча. И еще — зелёный паспорт и бумага. Паспорт гражданина Узбекистана Сайфуддинова Андрея Васильевича. А бумага — вид на жительство. Здешние полицейские порой обирают иностранцев. А если у иностранца денег нет, то отбирают документы и не возвращают, покуда не принесёшь выкуп. Разумеется, иностранцев-атлантидов это не касалось. Ладно, Сайфуддинов, так Сайфуддинов. Пригодится.

Оставив ключи и от мобиля, и от наручников, и просто ключи, личные ключи полицейских в бардачке, я вылез из мобиля, захлопнув дверцу. Кто найдёт, того и тапки. Но народ тут робкий, вряд ли покусятся на полицейскую собственность.

Хлопнул дверью и пошёл прочь. К трамваю, что в трех кварталах отсюда. Метро тоже недалеко, но в метро, подозреваю, больше камер наблюдения. Их, камер наблюдения, немало, но кто наблюдает за наблюдателями? Уход за камерами, судя по всему, неважный, объективы покрываются пылью, и вообще стараются в местах обыкновенных ставить их ценою подешевле.

Трамвай привез меня аккурат к съёмному жилью номер два. Здесь я не поскупился, взял квартирку без соседей. Вышло дороже, но не намного: район был неважный. Без метро. Да и дом снесут не сегодня-завтра. Если он сам не развалится.

Я принял холодный душ, немного поел, и, одевшись скромно, но достойно, вернулся в город. Ухо, по которому ударил полицейский, цвело алым маком. Подлечиться было не сложно, но я нарочно оставил. Пусть будет.

Трамвай, автобус, крохотный автобус — и вот я перед стеной в два метра высотой. Железные ворота открыты, но рядом проходная. Это и есть Институт экстремальной медицины.

Очень похожий на мой, тот, в котором работал я до перемещения. Только выглядит сортом пониже.

Мусор, на стенах рисунки вольного содержания, опять же письменность наскальная, столь популярная в этой Москве. Тут бы субботник устроить ударный, а потом — ежемесячные. Чистоты ради.

Я подошел к проходной.

— Куда? — спросил вахтер.

— По объявлению. На эксперимент.

Вахтер снял трубку со стенного, без диска, телефона.

— Тут ещё один, на исследования, — и, мне:

— Ждите, сейчас придут.

Ждать пришлось недолго: женщина лет пятидесяти, в несвежем белом халате.

— На эксперимент? Документы при себе?

— При себе, — ответил я.

— Выпиши ему временный, — сказала женщина вахтеру.

Тот сфотографировал меня электронным аппаратом, и через две минуты вручил картонку на шнурке. На картонке была моя фотография в красках, фамилия и синяя черта наискосок картонки.

— Вешайте на шею, — велела женщина.

Я подчинился.

— Следуйте за мной, — сказала женщина.

Я опять подчинился.

Следовали до корпуса С. То есть это он там был корпус С, а здесь обозначался просто цифрой восемь, и никаких табличек, что-де в этом корпусе с одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого до одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого работал Манфред Арденов, лауреат Премии Коммунистического Мира, основоположник волнового перемещения

Прошли внутрь. Внутри всё было веселее: стены чистые, потолки белые, пластиковые, белый же свет из множества светильников, пол кафельный, но кафель не дешевый, вокзальный, а солидный. И не скользкий. Женщина завела в комнату, на которой было написано «Смотровой кабинет».

— Тебе сюда, — дорога недолгая, но мы, похоже, успели стать приятелями.

Я и вошёл.

За столом сидел уже мужчина, и халат посвежее, и вид посолиднее. Галстук, очки под золото, или даже в самом деле золотые, на вид не разобрать, солидная ручка.

— Присаживайтесь, — он указал на стул.

Я присел. На краешек. Это ему понравилось. И мое красное ухо тоже.

— Что с ухом?

— Случайно. Полиция остановила, а денег не было.

— Когда болели сифилисом?

— Никогда, — честно ответил я. Если бы Брончин болел, уж я бы почувствовал.

— Гепатит? ВИЧ-инфекция?

— Не состоял.

Он взял мой паспорт.

— Как-то вы не очень похожи на узбека, Сайфуддинов.

Это он напрасно. Я похож. Немножко. В трамвае перестроился, чтобы походить на фотографию в зелёном паспорте. Не полное совпадение, а у кого оно полное?

— Это фамилия жены. Сайфуддинову в Узбекистане легче, чем Ковалевскому.

— Что, притесняют?

— Нет. Просто легче.

— И язык знаете?

— Как не знать, у меня и бабушка узбечка — я и в самом деле знал узбекский, а ещё эстонский, молдавский и грузинский. В будущем году собирался учить японский. Не говорю уж про обязательные языки атлантидов. Очень полезно для сознания — знать языки. Каждый язык — как дополнительный отсек.

— Почему вы решили участвовать в эксперименте?

— Из-за денег, — соврал я. — В объявлении сказали, достойное вознаграждение. Хотелось бы уточнить.

— Что ж, если вы нам подойдете — три тысячи в день. Без выходных.

— В объявлении указано — от недели до месяца.

— Именно. Неделя — двадцать одна тысяча. Месяц — девяносто тысяч. Вам мало?

— Нет, в самый раз — деньги для Москвы, действительно, хорошие. — Только что за них я должен делать?

— Ничего особенного. Даже меньше. Подробности узнаете, если подойдёте.

— И когда я… узнаю?

— Экспресс-обследование займёт минут сорок, сорок пять.

Положим, обследование заняло полный час. Забрали кровь на анализ, просветили икс-лучами, прозондировали ультразвуковым локатором, то, сё… Ничего особенного. Детей к летним лагерям обследуют более глубоко. Но то у нас. А здесь, видно, и этого довольно.

Прежний доктор — а это был доктор, Вениамин Егорович Меховский, — сообщил мне, что я годен. Дал подписать бумажки — согласие, отсутствие претензий, ответственность за умолчание, ответственность за разглашение. Я читал их быстро, навык есть, но доктору казалось, что я просто подписываю, не глядя, и этим я ему тоже нравился. Виктор Брончин такие бумаги бы не подписал: у него одни обязанности, у противной стороны туманные обещания. Но Андрей Сайфуддинов подписал, и подписал торопливо: три тысячи в день в Москве не всякий заработает.

— Ну, а теперь-то можно узнать, что я буду делать?

— Ничего, — улыбнулся доктор. Спать, есть, гулять, если будет желание — ходить в спортзал, у нас библиотечка есть. Нет телевизора, нет Интернета, нет мобильной связи. Ваш телефон?

— Нет телефона.

— Что так?

— Отбирают в полиции. Если что, звоним через старшого.

— Кто старшой?

— Теперь никто. Стройка остановилась.

— А дворы мести?

— Можно и дворы мести, — согласился я, — но на стройке платят больше.

— Ладно, это лирика. Слушайте, повторять не буду. Программа — снятие стресса и установление позитивного мышления у людей в период кризиса. Вот как у вас, и не только — беженцы, мигранты, безработные, просто бедные люди. Будете принимать лекарства, какие назначат, получать процедуры, проходить дообследование, участвовать в сеансах вербальной терапии и лечебной физкультуры. Все это будет занимать часа три-четыре в день. Остальное — культурный отдых. Не драться, не колоться, не пить водки — тут этого и не найдете, но на всякий случай предупреждаю. Сестер, санитарок слушаться беспрекословно. Малое замечание — штраф три тысячи рублей. Три малых замечания, или одно большое —

нарушитель вылетает без денег. А теперь — санпропускник.

В санпропускник меня отвел санитар. Два метра, сто двадцать килограммов, с таким не поспоришь. Отобрали одежду, деньги — ту мелочь, что я имел при себе, — пару стальных шариков, взамен дали нечто, напоминающее японское кимоно. Вернее, это и было японское кимоно, но шили его по упрощенной схеме где-нибудь под Читой. Ткань, правда, прочная.

Палата на двоих, но напарника не было. Недаром — набор.

— Жди, сейчас придет медсестра, сказал санитар, и ушёл.

Что ж, палата, как палата. Второй этаж, зарешеченные окна, санузел, столик, плафон в потолке. Подступили сумерки, и плафон загорелся сам светом умеренным и приятным. А выключателя не было. Не полагался. Режим.

Радио все же было, встроенное, и оно наполняло палату тихой и приятной лютневой музыкой.

Пришла медсестра — в свежем халате и набором в руке. Лет тридцати, небольшие отёки под глазами. Хроническая усталость. Пока живёт процентами с организма, но в самом близком будущем начнёт проживать и капитал.

— Садитесь, сейчас сделаю укольчик, — сказала мне сестра.

Я сел у столика, на который сестра положила стерильную салфетку (распаковала набор при мне), резиновой лентой перетянула плечо, заставила поработать пальцами, протерла кожу спиртом и нацелила иглу, толстую, миллиметровую, в вену.

— Что там такое, в шприце? — спросил я.

— Глюкоза с витаминами, врач назначил, — беспечно ответила сестра.

Что ж, может, и глюкоза, и витамины, но, определенно, что-то ещё.

— Ложитесь на кровать, — сказала сестра, залепив след инъекции пластырем с ваткой.

Я лёг. В голове шумело, хотелось спать.

Витамины сна для мигрантов и безработных. Логично.

Я и уснул.

16

Губернские газеты представлялись Степану Григорьевичу холощеными котами. Ленивы, нелюбопытны и не ловят мышей. Правда, холощёные коты обыкновенно толсты и вальяжны, а губернские газеты робки, худы, суетливы и в глазах у каждой «чего изволите?»

Кому, как не Слюнько, знать, чего стоят эти газеты: именно он составлял предварительный список дотаций на прессу, который губернатор утверждал без поправок. Там и править-то нечего, кошкины слёзки.

Сами виноваты. Лет двадцать назад, когда и в губернии, и в стране бурлило и варилось, пресса продавалась одним и лаяла на других, торопливо снимая пенки и самонадеянно считая себя четвертой властью. Когда всё успокоилось, пенки кончились и спрос на лай пропал, жили сплетнями и рекламой, как и положено порядочным изданиям, Сейчас же, когда рекламный поток ушёл в песок, все спрятали гонор в карман и пошли служить. А поскольку платили скверно, то и служили уныло. Главное — не обдёрнуться, не наступить на чью-нибудь мозоль. Чью-нибудь — в смысле серьёзных людей. И потому писали преимущественно о трущобных преступлениях (не называя, разумеется, трущобы трущобами), и о том, как власть старается облагородить жизнь горожан. Под властью понимался губернатор, в данном случае Товстюга: Товстюга посетил отремонтированный детский сад, Товстюга подписал соглашения об инвестициях с китайскими бизнесменами, Товстюга открыл медпункт в селе Чирки, Товстюга принял делегацию гваздевских сельхозпроизводителей…

А теперь Товстюги нет, и непонятно, о чём писать. Вчера все местные газеты написали слово в слово: в одном из сёл одной губернии найден склад контрафактного алкоголя, сорок тысяч литров, расфасованного в бутылки, имитирующие известные бренды. Следствием ведётся следствие. И как бы происшествие, и ни одного имени не названо. Читатель вправе спросить, что дальше. А дальше — тишина. Газетам оставались культурка, футбол и заметки синоптика, и тоже осторожно, чтобы ненароком не задеть злопамятного человека. Но кто это читает? Лишь бы площадь заполнить буковками.

Зато всё спокойно.

Однако сегодня Слюнько жалел, что нет в губернии газет настоящих. Он Гарвардов не кончал, чем прилюдно гордился, а про себя жалел, но порой сын, который как раз учится в Гарварде, читал ему западные газеты. Что ж, с такими своими и чужих не нужно, но всё-таки, всё-таки… Не дураки же у них в правительстве. То есть дураки присутствуют, но в меру. А наша душа меры не знает.

Пресса — это тысячеглазая визгливая и противная гидра — там. И глухой облезлый кот с бельмами на глазах здесь.

Конечно, в правительстве губернии на столе лежат сводки разных ведомств, но цена этим сводкам известная. Переплачиваем, и крупно переплачиваем. И ведь никто в сводке не написал, что вчера скоропостижно скончался новоназначенный губернатор Великогваздевской губернии Налегаев Виктор Сергеевич. И газеты не написали. И в Москве пока не пишут. Мало ли что пускают враги по мутным волнам эфира. Когда будет нужно, вам сообщат. А пока ешьте, что дают.

Ему московские дела не решать. Ему нужно решать, что делать здесь. В пределах своей компетенции. Вице-губернатор в масштабах страны птичка-невеличка. Из Москвы вице-губернатора видят лишь те, кому положено видеть. В специальный мелкоскоп.

Слюнько вышел в малый зал. Телевидение, радио, пресса. Всё как обычно, все свои, даже и буквально.

Слюнько поздоровался, сел перед микрофоном и бодро зачитал ежемесячное «послание к губернии»: в будущем увеличим, улучшим, отремонтируем и введём областные стандарты. Несмотря на сложные условия. Универсальная жвачка.

Никто не спросил ни о Товстюге, ни о Налегаеве, ни о том, кто будет губернатором. Попробовали бы они спросить. Хотя ответ у Слюнько был: всё под контролем. Непробиваемый ответ. А у кого под контролем, это другой вопрос. И ответ другой.

Тепло распрощавшись с телевидением, радио и прессой, он вернулся в кабинет. Принял положенное число людей и даже сверх того. Всех интересовало, когда объявится новый губернатор. Без него старые дела лишь немножечко пробуксовывали — но чем дальше, тем больше, — но новых дел затевать нельзя было решительно. И чем крупнее дело, тем нужнее губернатор. Как фундамент. Палатку можно и на песке поставить, рухнет или ветром унесёт — убыток мелкий. А что посолиднее — нельзя. Солидность больших денег стоит. А уж если речь идёт о миллиардах…

О миллиардах, впрочем, речь не шла. О миллиардах будут говорить с губернатором. И все выпытывали, не знает ли Слюнько, что и как. Намекали прозрачно, что им Слюнько по сердцу, и он вполне может рассчитывать. И вообще.

О случившимся с Налегаевым знали не все. Почти никто не знал. И Слюнько новостью не делился. Не из тех новость, чтобы ей делиться.

Заходили и от охранного предприятия, от «Белых волков», спрашивали, кого им теперь охранять. Ответил, что контракт приостановлен. Как приостановлен, возмутился волк, но возмутился неубедительно. Так, ответил Слюнько. За неимением губернатора. Вот объявится новый, тогда новый и решит. Он, Слюнько, претензий к «Волкам» не имеет, если что. Волк, обнадёженный, пожелал, чтобы дело с назначением не затянулось.

К пяти часам Слюнько был свободен, как сокол. Хоть домой иди. Домой раньше восьми он уходил редко.

Заглянула секретарша:

— Степан Григорьевич, Белоненко в приемной, спрашивает, примите ли.

— Приму, разумеется, — но подумал, что подобная скромность генерала уже ни в какие ворота не лезет.

Да и выглядел Белоненко не гордым соколом, а осторожною совой. Хорошо, хоть не буревестником.

Он усадил генерала в кресло, принес из комнаты отдыха водку и закуску. Генерал протестовал, но лишь из вежливости: не от водки отказывался, а не хотел утруждать Слюнько.

Выпили по пятьдесят. Закусили.

— Товстюга, конечно, мразь, и плакать о нём никто не будет, — сказал генерал, словно продолжая разговор. — А всё ж непорядок. О Налегаеве знаю мало, а хорошего так и вовсе ничего, но тоже непорядок. Если и в третий раз грохнут Губара, совсем погано будет.

— Думаешь, грохнут? — спросил Слюнько.

— Уж попытаются точно. Иначе смысла нет. Что у нас в стране, ангелы все, что ли? Но выбирают наших губернаторов. Значит, кому-то нужно заварить здесь кашу погуще.

— Понять бы только, кому, — вздохнул Слюнько.

— Пока чую одно: большие люди. Не в том дело, что губернатора завалили, не велика важность губернатор. А вот то, что в одну точку бьют, в одну губернию — это вызов. А там — генерал показал стопкой на потолок — вызовов не терпят. Получается, губерния — это рычаг, которым хотят перевернуть мир.

Слюнько даже поперхнулся. Не ожидал от Белоненко таких сравнений. Непрост генерал, совсем непрост, в который раз сделал зарубку в памяти Слюнько.

Откашлявшись, он налил вторые и последние «по пятьдесят». Сто граммов рекомендуют врачи, но больше — это уже распущенность.

— И что думаешь делать? — спросил он.

— Думаю служить. Как положено. И поглядывать, чтобы не задавили ненароком. Чего и тебе советую.

Никогда они с Белоненко не были на ты, но сегодня, похоже, пришло время.

— Ну, давай. Чтобы не задавили.

17

Он постарался воссоздать обстоятельства предыдущего случая. Вместо ящика освободил кладовочку, по размерам удивительно похожую на камеру предварительного ожидания в Сером Доме. Подумалось даже, что это неспроста, что архитектору было указано на необходимость иметь подобный ящик-узилище в каждой квартире. С тишиной было сложнее. Соседи спокойные, но сам дом живёт, а живое всегда слышно. Кладовочку изнутри он обвешал ковриками, на пол уложил половичок в два слоя, на потолок поролоновый лист. Пошарил в столе, нашел привет от Российских железных дорог: расческу, ложечку для обуви и беруши. Ездил весной по делам в Москву, вот и остались на память. Не выбросил по крестьянской привычке запасать всякую мелочь. Сам-то он совсем не крестьянин, но дед рассказывал, как работал в колхозе за палочки. Случись что, купить и негде, и не на что. Отсюда и бережливость, в городских условиях чрезмерная.

Вечером, выгуляв Берримора по полной программе и даже сверх того, он вернулся в квартиру. Раздеваться не стал, ведь в Сером Доме он был одет. Выключил освещение, даже холодильник отключил, чтобы не вибрировал. Не страшно: во-первых, за ночь ничего с холодильником не случится, холод он держит хорошо, а во-вторых, хранилась в холодильнике преимущественно минеральная вода. Это он вес держит по шведской методике, а методика простая: в холодильнике, да и в доме не должно быть готовой еды, всякой колбасы, печенья, конфет или балыков. Захотел перекусить, открыл холодильник, а — пусто. Со временем привычка перекусывать и уйдёт.

К полуночи дом стал засыпать.

Он зашел в кладовочку и стал пугаться. Тогда-то, в Сером Доме, он был полон натурального страха. Сейчас же он дал волю воображению. Да что воображать, постучат в дверь, мол, соседи снизу, заливаете, он откроет, а его цап и прямым ходом в Серый Дом. Заведут в заподвальный этаж, бросят в каморку, запрут на могучий замок и забудут.

Лёг на коврик уже напуганным.

Теперь он представил стакан водки, местной, пшеничной, с объединяющим названием «Беспартийная». Холодная, из холодильника, стакан запотел. Большими глотками — первый пошёл! второй пошёл! третий пошёл! Водка у Леонида была, та самая «Беспартийная», но нужно было не пить, а именно представить, что пьёшь.

Что ж, удалось. Тепло из желудка разбежалось по венам и артериям. По жилам и жилочкам, как говорили встарь. Стало уютно. И он уснул.

Сразу же пришли и сновидения. Вот он поднимается над собою спящим, невесомый, бесплотный. Выходит в коридорчик, в кухню. Вновь включает холодильник, это продуманный заранее шаг. Проходит сквозь стену и оказывается в квартире Александра Александровича.

Тот не спит. Сидит в кресле. Свет погашен, хватает и пробивающейся сквозь занавеси луны. Перед ним шахматная доска, похоже, он разыгрывает какую-то историческую партию. Или играет сам с собой.

Леонид мог бы и летать, но в комнатах неудобно: люстра, мебель. Нет простора.

— Вы, любезный Леонид, как я вижу, учитесь ходить? — спросил Рехин.

— Даже летать, — без особого смущения ответил Леонид. Чего смущаться, во сне всякое бывает.

— Летать лучше над водой, — советует Александр Александрович.

— Безопаснее?

— Виды прекрасные.

— Я не видами любоваться вышел.

— Нет?

— У меня идея, — Леонид решил, что если у Рехина можно спросить совета наяву, отчего ж не сделать это и во сне. — Хочу поближе разузнать о Сером Доме. И о его обитателях. Во сне.

— Праздное любопытство, или как?

— Зависит от результата. Если то, что я вижу во сне — пустая выдумка, то и говорить не о чем.

— Не всякая выдумка пустая. Более того, пустых выдумок не бывает вовсе. Все они чем-то полны. Иногда истиной, иногда ложью, а чаще и тем, и другим.

— Тогда я полетел. Наберусь истины и лжи.

— Зачем же лететь, силы тратить? Волновое перемещение во сне куда эффективнее, нежели левитация. Мгновение — и всё. Нужно только детально представить пункт назначения, — и Рехин вернулся к шахматной доске.

Леонид ждал большего. Подробной инструкции, а лучше — прямого участия. Но это его сон, значит, и справляться придется ему же.

Он представил закуток в Сером Доме. Хорошо представил. Даже глаза закрыл. А когда открыл, оказался в полной темноте. Ни Рехина, ни света луны, ничего. Значит, удалось.

Он нащупал стены, дверь. Всё, как наяву. Тогда удалось, удастся и сейчас. Логики никакой, просто надежда.

Дверь его пропустила. Он вышел в коридор, где горела одна-единственная лампочка у лестницы. Экономят электричество.

Чтобы разогнать страх, слишком много страха — нехорошо, он попробовал лететь. Получилось, но сил уходило немало. Может, и с непривычки.

По лестнице он двигался через три ступеньки, воображая себя на Луне. Вот и первый этаж — по нашему, по российскому счислению. Вот и второй. Почему он выбрал второй? Наитие. Предчувствие. Или голоса, раздающиеся из-за полуоткрытой двери.

— Ну, что у вас по Свиридову?

Предчувствие не обмануло. Он оказался в нужное время в нужном месте. Во сне это бывает.

Он заглянул в кабинет.

Двое. Генерал и полковник. Генерал, понятно, спрашивает, а полковник держит ответ.

— Свиридов Леонид Аркадьевич, тридцати лет, холост, родился здесь, в Великогваздевске, затем родители переехали в Тюмень, где Свиридов учился в школе и технологической академии. Служил срочную в сухопутных войсках. Вернулся из Тюмени сюда четыре года назад.

Леонид прошел по кабинету. Генерал поднял голову, будто пёс, прислушивающийся к далёкому лаю, и только. Он очевидно был невидим.

— Один вернулся, — генерал вернулся к разговору.

— Один, родители остались в Тюмени.

— Пенсионеры?

— Оба служат, в смысле — работают. Отец в нефтяной компании на небольшой должности, мать учительница.

— Дальше.

Говорили оба негромко, но в пустом здании слышно хорошо. Что странно — при разговоре изо рта у обоих вырывался дымок, словно говорили они не летней ночью в нагретом за день здании, а зимой в чистом поле. Или в здании с отключённым отоплением. Или курили незаметно для него. Сигареты прятали, а дым выдавал.

Ладно, во сне и не такое бывает.

— По возвращении Свиридов работает инженером-технологом на колбасном предприятии Кренеевых. Купил однокомнатную квартиру, год назад сменил на приличную двушку за два миллиона с копейками.

— Крентеевы так хорошо платят?

— Платят неплохо, но на квартиру, конечно, не хватит.

— Откуда ж дровишки?

— Вероятно, дали родители.

— Вообще, как у Свиридова с деньгами?

— Среднемесячные доходы — тридцать тысяч, плюс-минус. У Крентеевых зарплата белая. Прежде доходила до пятидесяти, но кризис…

— Пожалей, пожалей.

— Жалеть его нужды нет. Кредиты не берёт, в долги не лезет, существует по средствам. На валютном депозите две тысячи долларов с процентами, второй год лежат.

— Либо наивный, либо рисковый.

— На дебетной карточке у Свиридова сто с лишним тысяч рублей. Последняя крупная покупка, ну, отностительно крупная — кондиционер в апреле этого года.

— Автомобиль?

— Нет автомобиля.

— Действительно, такому жалость ни к чему. Деньги есть, автомобиля нет. Автомобиль та ещё пиявка… — вздохнул генерал.

Пар от разговора опускался вниз, сизый, как сигаретный дым.

— Социально себя не проявляет. Интернет-профиль это подтверждает. Интересы — русские художники девятнадцатого века и биатлон.

— Сам рисует?

— Нет.

— Бегает на лыжах?

— Нет. Но его двоюродный брат олимпийский чемпион по биатлону.

— Тоже Свиридов?

— Нет, Фокс.

— Немец?

— В роду есть поволжские немцы.

— Интересно. Возможны комбинации. Нужно посмотреть, что за Фокс.

— Я пробовал, но данные по Фоксу закрыты. Кто им занимается, непонятно, но явно серьезные люди. Нужно писать отншение с обоснованием. И то не факт, что подпустят.

— Ладно, ты напиши, Хризантемов, напиши. От тебя не убудет. Давай далльше. Отношения с женщинами? Или…

— За последний год спорадически встречался с двумя девицами, обе незамужние.

— Параллельно?

— Последовательно.

— Что говорят окружающие?

— Конфликтов с соседями, на работе и вообще не отмечено. На больничном за три года не был не разу. Газет, журналов не выписывает. Держит собаку-водолаза, жалоб на собаку не поступало.

— Много осталось?

— Практически закончил.

Парок превратился в плотный дым, плотный настолько, что пол с ковровой дорожкой был едва виден. Но говорившие внимания на это не обращали.

— Получется, Свиридов — типичная овечка?

— Получается, товарищ генерал.

— Или хорошо законспирированный агент.

— Чей агент?

— Агент вообще, Хризантемов. В принципе. Фигура, требующая глубокой разработки. Овечки из камеры предварительного ожидания не исчезают и послания от экстремистских организаций не получают. Овечки нагуливают шерсть и ждут, когда их остригут.

— Так и он вроде бы нагуливает. В меру возможностей.

— Слова «вроде» в нашем языке быть не должно.

Они говорили и говорили, но Леонида бльше интересовал сизый дым. Дым разговора. Визуальное представление сказанных слов. Из кабинета дым куда-то уходил. Куда?

Он обернулся. Дым струился по полу вдоль коридора, по лестнице вниз. Кажется, он знает, куда текут разговоры в Сером Доме. Но кажется — одно, а знает — другое.

Оставив генерала и полковника, он пошел по струйке дыма, тугой и узкой, как пожарный рукав, подключенный к гидранту. Спустился по лестнице на самый нижний этаж. Тут тоже светилась единственная лампочка, но и этого хватало. Дым вел в камеру с колодцем. Тем самым, ведущим в подземный могильник.

Перед дверью ручеек стал плоским и широким. Иначе не проникнуть в щель у пола. Прямо сквозь дверь дым проникнуть не мог. А Леонид мог.

Проникнул.

В полной темноте он продолжал видеть. Контуры и линии, нарисованные белым карандашом на чрной бумаге. Но видеть — не главное. Главное слышать.

Там, внизу, он слышал шорохи. Ни писка, ни стонов, одни лишь шорохи. Но и этого было довольно. Ну да, сон. Специическая работа определённых участков мозга, и только. Но подойти к колодцу он не смел. Не потому, что не хотел. Хотел. Это и пугало больше всего. Колодец его манил, засасывал, как дым разговоров из кабинета генерала. А в иные часы — из остальных кабинетов.

Он уже был там, внизу. Пусть тоже во сне, но был. И ему не понравилось. Почему же так тянет туда?

И у обрыва тоже тянет спрыгнуть. Говорят. Сам он никогда не ходил по краю обрыва. Сылышал от других. Читал. Видел в кино.

Нет уж.

Леонид развернулся.

Дверь пропустила неохотно. Но пропустила.

Он бегом поднялся наверх, выскочил из Серого дома, пробежался по парку (парк был хорош, не чета городскому). Устал. Сел на скамейку. Как говорил Рехин, волновое перемещение?

И он переместился домой.

18

Вода была ржавой. И это в адмиральской каюте, по сути, в апартаментах командующего флотом!

Валувенков с отвращением смотрел на тоненькую струйку, бегущую из крана. Что делать, флагман Черноморского флота, тяжелый авианесущий крейсер «Гроза», один из двух имевшихся в распоряжении ВМФ, строили долго и несчастливо. Потому получилось то, что получилось.

Подгадили лягушатники. Зажали «Мистрали». Вот и приходится обретаться на корабле грозном, но плохо приспособленном для пребывания на нём высшего руководства. Что годилось в тысяча девятьсот семьдесят восьмом, когда закладывали этот корабль, сегодня безнадежно отстало. Ладно, сам — он, в общем-то, человек простой, отец и вовсе был гостинодворским товароведом, мать домохозяйка, чай, не аристократ. Не барин. Но вот пошлет судьба гостей, командующих дружественных флотов, так ведь стыдно перед ними будет. Где принимать? Где вести беседы с глазу на глаз? Одно и выручает, что дружественных флотов не существует в природе. Кругом враги — Турция, Грузия, Болгария, Украина, Румыния. Впрочем, серьёзный флот разве что у Турции. Ну, у Болгарии кое-что есть. А у остальных — смех. Таких в адмиральскую каюту не приглашают.

Он поморщился, вспомнив, что придется-таки приглашать абхазского флотоводца.

По столу пробежался таракан — наглый, заморский, большой. Валувенков хотел было его прихлопнуть, но остановился. Не дело адмиралу тараканов бить. Он нажал кнопочку.

— Товарищ адмирал, по вашему при…

— Вот что, братец, — Валувенков обращался к подчиненным неформально. К офицерам — камрады, к младшим чинам — братцы. Как было принято в царское время. Так он, по крайней мере, думал. Собственно, он по морской части пошел именно потому, что мечтал о службе «как в царское время» — идеальная чистота, вышколенные матросы, умелые унтера и преданные офицеры. Сделав за восемь лет карьеру от лейтенанта до вице-адмирала (да, отец помог, не без того), он обнаружил, что море в книжках куда привлекательнее моря в жизни. Ничего, были же сухопутные адмиралы, некоторые даже в правители выходили. В Венгрии. Вот штука — моря нет, а адмирал есть. То есть был.

Матрос кашлянул, напоминая о себе.

— Да, братец, непорядок у тебя. Тараканы шныряют, как беженцы по Парижу. Нехорошо.

— Виноват, товарищ адмирал! Это они после сирийского похода завелись.

— Так потравите.

— Травим, товарищ адмирал. Эту каюту по тройной программе обрабатывали. Но живучие попались.

— Так что ж, белый флаг перед тараканами выбрасывать будем, братец?

— Никак нет, товарищ адмирал.

— Что предлагаешь?

— Есть секретное оружие, товарищ адмирал. Перед отплытием доставили. Итальянское средство. Стопроцентная гарантия?

— Почему раньше не обработал?

— Виноват, товарищ адмирал! Наша медицина каюту проверила, сказала чисто. Верно, снизу набежали. А средство на обратный путь берегли, если опять в Сирию пойдём. Только ядовитый он. Не сильно, но ядовитый. Нужно ваше отсутствие минут на сорок.

— Ладно, братец. Я через час оставлю каюту, так ты постарайся.

— Так точно, товарищ адмирал! Есть два средства, один с запахом морской свежести, другой соснового бора. Какое прикажете применить?

— Море, так море. Сравним, братец, химию с природой.

— Слушаюсь, — вестовой козырнул, развернулся и вышел.

Валувенков подождал, пока закрылась дверь, и вздохнул. Разговор ему не понравился. Не настоящий какой-то. Не морской. Привычки нет — разговаривать с матросами да лейтенантами. Служил он все эти годы на берегу, все больше по интендантской части, в чем и преуспел. Секрет успеха простой: отец прикрывал на верху, а он не воровал сам и не давал воровать другим, во всяком случае, воровать не по чину. И вот он назначен командующим флотом. И сам — надо же, сам! — решил выйти в море. Демонстрация флага у сирийских берегов.

Собственно, почему нет? На «Грозе» опытный капитан, на других кораблях тоже, план похода разработан штабом, а он, вице-адмирал Валувенков, осуществляет общее руководство, а если начистоту — выполняет представительские функции. Имеет право. После похода предстоит реорганизация флота. Он пробил. С помощью отца, да. Но реорганизация не людоедская, наоборот. Крым нужно защищать, и защищать и числом, и умением. Ни один офицер не будет уволен. Новые корабли, новые должности, новые возможности.

Он потянулся за пакетом. Доставили спецрейсом. Утром. Потому-то он и уединился в своей каюте. Подумать. Хотя о чём тут думать? Есть предложения, от которых не отказываются. Потому что предлагают их те, кто может и вознести, и низвергнуть.

Собственно, ничего плохого ему не предлагают. Напротив. Ему предлагают возглавить Великогваздевскую губернию. Временно. До выборов. А там как захочет. С учетом грядущей реорганизации — без отрыва от Черноморского Флота. Подтекст — побыть свадебным адмиралом. Местоблюстителем.

В конце концов, если можно управлять Чукоткой из Лондона, почему бы не управлять Гваздой из Севастополя?

Опасности крылись в деталях. Вдруг да и сделают не временным губернатором, а постоянным? Не хотелось бы — именно сейчас. Он мечтал, что реорганизация флота войдет в историю, и он вместе с ней. Нет, он понимал, что и без него реорганизацию проведут, но понимал и то, что проведут по принципу «не обделить себя». А он себя обделить мог. Легко. Он не был безумцем, и знал, что прожить пятьдесят миллионов долларов не сможет ни при каких условиях. Он и пяти миллионов за всю жизнь не проживет. Впрочем, пять проживёт. Но у него их, миллионов, пятьдесят. Даже не ровно, а с хвостиком. И хвостик растёт, медленно, но растет. Да, отец помог. Дал сыну финансовую независимость. Когда у тебя пятьдесят белых миллионов, соблазнов украсть много меньше, чем у бедного человека. Бедный человек хоть и миллиардером станет, все равно бедный, ему еще и еще нужно. А ему — нет. Он родился в довольстве. Он может выпить бокал шампанского, но никогда купаться в шампанском не будет. Да и не любит он шампанского в частности и спиртного вообще. Он любит «боржом», хоть это и непатриотично.

Какая-то ерунда в голову лезет. Ладно, станет он губернатором Великогваздевской области, как не стать, если он пять часов назад, после разговора с отцом по защищенной линии, решился и уведомил о решении… Кого нужно, того и уведомил. Решение принято. Но сначала он сходит в поход. Сейчас… Сейчас они в двухстах морских милях от Севастополя. Поход, по сути, только начинается. Пора идти на пункт управления. Или в пункт управления? Он был нетвёрд в морской терминологии двадцать первого века. Он ведь только месяц, как стал командующим флотом. Не обвыкся. Переборку стенкой зовёт. Ничего, это дело наживное.

Дверь открылась, вошел матрос, на лице изолирующий противогаз. А в руках большой, двухлитровый баллон. Тараканов морить будет. Но чего это матрос спешит, он ведь не ушёл еще?

В лицо ему брызнул газ, ничуть не похожий запахом ни на морскую свежесть, ни на сосновый бор. Горький миндаль, вот что это, успел подумать адмирал.

19

Спасение губернаторов — дело рук самих губернаторов. Это генерал Белоненко знал твёрдо. Госбезопасность занимается безопасностью государства, как института. В мировом масштабе. По крайней мере, в теории. Личную безопасность государственных мужей обеспечивают особые ведомства. Девяносто пять процентов сил и средств этих ведомств направлено на защиту президента. Четыре процента — на ключевых министров, начиная с премьера. И на всё остальное — один процент. Губернаторы в этот процент не входят. Сами, голубчики, сами.

И голубчики стараются. Но что может губернатор мирного края? На помощь пришёл аутсорсинг. Слово иностранное, а суть проста: нет своих — бери наёмников. За счёт бюджета, само собой.

Охранные фирмы вполне способны защитить губернатора от плевка в лицо: если вдруг какая-нибудь азартная пенсионерка (плюют в губернаторов обыкновенно пенсионерки) попробует пробиться к принципалу — её укоротят. Но от выстрела с трехсот метров охранные фирмы не защитят. Потому они занимаются профилактикой. Увы, здесь у них прав с гулькин нос. Проверять квартиры по ходу следования губернаторского кортежа не могут, стрелять на предупреждение не могут, применять средства радиоконтроля не могут, да, собственно, ничего не могут. Хорошо удается лишь способствовать освоению средств. Выделят на охрану губернатора из бюджета сто двадцать миллионов, из них непосредственно охраняющим достанется разве двадцать, а сто миллионов кто нужно, тот и освоит. И правильно. Все в руках судьбы. Губернатор — человек простой, если ему суждено умереть, он и так умрёт, а суждено жить — он и так выживет. Но и умереть, и жить куда лучше богатым, чем бедным.

А охрана тоже не дураки. Двадцать миллионов опять делятся по понятиям. Львиная доля руководителям, а тем, кто в поле — что останется. Пенсионерку за эти деньги свинтят, а под пули грудь подставлять остерегутся.

Почему же тогда губернаторы в основной массе живы и здоровы? Потому что губернатор — это функция. Лучше всех телохранителей губернатора защищает Закон. Никакого преувеличения и пафоса. Убив губернатора, сам губернатором не станешь. Пришлют другого, всего и разницы. В чём тогда прибыль? Нет прибыли. А рисковать за понюшку табака желающих мало.

Другое дело — личные мотивы. По личным мотивам могут и убить. Но личные мотивы профессионалом не делают, а у любителей снайперских винтовок и снайперских навыков, как правило, не водится.

Впрочем, если у любителя много денег, он тоже может прибегнуть к аутсорсингу.

Но сегодня Белоненко получил распоряжение сверху. Распоряжение простое: обеспечить неприкосновенность нового губернатора. Под личную ответственность Белоненко.

Ясно, что главным в распоряжении была не неприкосновенность, а ответственность. Мол, если что — виноват Белоненко. Не уберег. Не справился. Не сумел.

Одного не было в распоряжении сверху: фамилии нового губернатора. Кого защищать? Получалось — защищать опять-таки функцию. Семью Товстюги уведомили: казенные апартаменты следует очистить. И быстро. Впрочем, семья Товстюги давно жила на Лазурном Берегу, и потому очистили казенные апартаменты уборщики — опять по аутсорсингу. Очистили в присутствии людей Белоненко, личные вещи Товстюги, то есть вещи, не включенные в опись, запротоколировали и отнесли на склад. Да он и не жил в апартаментах, у него был свой особняк, скрывавший то, что хотел скрыть Товстюга.

Потому апартаменты ремонтировать не стали — новый губернатор всё равно переделает по-своему. Почистили, прибрали, поменяли. Затем люди Белоненко установили глаза и уши — исключительно в целях обеспечения безопасности. Нужно будет открыть глаза — откроют. Нужно будет закрыть — закроют.

А губернатор не ехал.

Из Москвы сообщили — неофициально, по секрету, — что с новым губернатором вышла заминка.

Ага, заминка. Скоропостижно скончался от острой сердечной недостаточности командующий Черноморским Флотом вице-адмирал Валувенков. Не он ли был тем губернатором? Ну да, он. Но ведь Валувенков был в море? Был. На флагманском корабле, крейсере «Гроза». Неужели у «Народной Воли» такие длинные руки? Вряд ли, ответила Москва, вернее, более удачливый товарищ, покровительствующий Белоненко. И как быть Великой Гвазде? Великой Гвазде быть всегда готовой, — ответила Москва.

— Всегда! — заверил Белоненко, и на том прекратил дозволенные речи.

Нужно работать.

20

— Враг хитер и коварен, но мы настороже. Мы защитим себя, свой дом и свою страну, — голос проникновенный, за душу берёт. Женский. В жизни так не говорят, в жизни говорят просто, порой суетливо, когда есть что сказать, а когда сказать нечего — с эканьем и меканьем,

Я открыл глаза. Потолок прямо над головой. Буквально. Рукой можно достать Я и достал.

— Выползай, выползай наружу, новенький! — этот голос был самым обыкновенным. С пришепетыванием, смазанными окончаниями слов и натуральным любопытством.

Вылезать? Оглядевшись, я понял, что лежу в пенале. Маленьком горизонтальном пенале. Такие капсулы личного пространства остались на старых орбитальных станциях. Какое-никакое, а личное. Но я был не на орбите, это очевидно. А где?

— Всем пробуждение, — другим, деловым тоном сказал некто. А, это звуковой узел, вмонтированный в стену капсулы, репродуктор.

Но выползать наружу меня звали тоже снаружи.

Я стал выползать, по пути вспоминая, кто я, и как дошел до жизни такой.

Память отозвалась охотно: я — Юрий Хованцев, дворник, женат, трое детей, но семья погибла во время перелёта из Египта в Москву. Лайнер взорвали террористы. Я же с горя заболел, впал в депрессию, и теперь нахожусь в экспериментальной клинике, где прохожу курс восстановления по особой программе.

Воспоминания были яркие и выпуклые, как продукты в витрине распределителя. Но, как и те продукты, не имели ни вкуса, ни запаха. В витрине-то ясно, в витрине продукты из папье-маше. А у меня?

Я вгляделся в себя пристальнее, но тут меня хлопнули по плечу.

— Давай знакомиться, друг! Лейтенант Кравцов!

Лейтенантом Кравцовым назвался парень лет двадцати пяти. Лицо усталое, лицо человека, повидавшего многое. И тело битое, но подлатанное.

— Дворник Хованцев, — пожал я протянутую руку.

— Отлично! Значит, так. Я здесь старший, смотрю за порядком. Народ у нас дружный, но если где-то заискрит, руки не распускай, а сразу ко мне. Разрулю — он оценивающе глядел на меня.

Я и сам поглядел на себя. Голый, ни листочка. Тело хорошее. Немного жирку, но жир меня не тревожил, напротив, хотелось бы еще с полпудика. На непредвиденные расходы. О чём это я?

— Мне так голым и ходить?

— Нет, на столе пакет с одеждой. Должно подойти.

Теперь я оглянулся. Мысли ворочались медленно, неуклюже, будто дельфины на берегу.

Я был в зале семь на шесть метров. В стене двенадцать капсул, по четыре в ряд, три уровня. И из них выползали люди, кто побойчее, кто медленнее, но особой ловкостью не поражал никто. То ли с непривычки, как и я, то ли ориентировка в пространстве была сбита — как и у меня.

Я подошёл к столу, взял пакет. Мелкие кеды, трусы, майка, шаровары и фуфайка, всё синего цвета но с большим номером на груди и спине. Мне достался семнадцатый. У остальных номера тоже были двузначные. Форма физкультурников из старых фильмов.

Народ подходил ко мне, представлялся, хлопал по плечу. Сержант Мусамбеков, старшина Прянишников, ефрейтор Кулько и так десять человек. Все военные. У всех следы ранений. У двоих ампутированы руки, у одного — нога по колено. Протез у последнего примитивный, «Джон Сильвер». Но надёжный. Однорукие же и вовсе обходились без протезов.

Одиннадцатым был лейтенант Кравцов, а двенадцатым я.

Помещение стало тесноватым. Поперек зала, стояли две скамьи, деревенские, низкие, вмещающие по шесть человек. У стен — несолидные пластиковые столики и пластиковые стулья дачного типа. На стене, противоположной капсулам под потолком, на высоте трех метров — окна. В потолке — светильники, заполняющие зал умеренно-холодным светом.

— Сортир — левая дверь, душ — правая, — показал мне лейтенант. — Не свинячь, тут всё на плёнку пишут.

— На плёнку?

— Или куда там, на флешку, на диск, — не стал упорствовать лейтенант. — Насвинячишь — заставят убирать весь отсек в одиночку, а потом и накажут.

— Как?

— Пристыдят. Не смейся, — я и не думал смеяться, — а как на экран выведут и будут час воспитывать, лучше бы выпороли.

— На этот экран? — показал я.

— На этот.

На стене, противоположной душу и сортиру, висел экран два на три метра. И дверь. Выход и вход в одном проёме.

Я посетил и сортир, и душевую. Крайне функционально и аскетично.

— Построиться на завтрак, — сказал деловой голос из звукового узла.

Мы построились, вернее, построились старожилы, а я встал на левый фланг.

— По росту, друг, по росту, — подсказали старожилы.

По росту я оказался третьим.

Затикал метроном, медленно, сорок ударов в минуту. Дверь входа-выхода распахнулась сама, и мы змейкой пошли завтракать. Шли в ногу, чему способствовал метроном, шли недалеко. Сто пятнадцать шагов по коридору. Зашли в небольшой зальчик, пять длинных столов, на шесть мест каждый. По трое на одну сторону.

Мы заняли только два стола. Три стола пустовали.

Еда уже была на столах. Неприхотливая еда: вареный рис с мелкими кусочками баранины, по куриному яйцу каждому, и по стакану кисленького компота. Ели на пластиковых тарелках пластиковыми ложечками, ни ножей, ни вилок не было, но никто не волновался. Не стал волноваться и я. Ел неспешно, анализируя состав еды, а заодно и себя.

Ни то, ни другое мне не понравилось. Еды было на шестьсот калорий, и это ещё ничего. Хуже, что плов (вероятно, рис с бараниной здесь считался пловом) был приправлен растительным соком, угнетающим мозг, снимающим самозащиту, скепсис, здравый смысл. А в компоте растительный сок, пробуждающий доверчивость. Смесь горного старца, одного из тайных пророков. Люди под её влиянием становились воском в руках всевозможных проповедников и шарлатанов.

Ну-ну. Я принялся за чистку печени. Позвольте, какую чистку, я же дворник. Но сквозь картонного дворника Хованцева проступил вдруг капитан Виктор Брончин, а внутри него — Артем Краснов, эндобиолог. Причем Брончин переплавился в Егора Ваклычкова, а тот в Андрея Сайфуддинова. Однако. Просто матрёшка получается. Даже утомляет.

Под те же сорок щелчков метронома в минуту мы неспешно завтракали. Никто не давился и не заглатывал еду. А я вспоминал. Ага. Значит, здесь меня сначала усыпили внутривенным снотворным, похоже, тиопенталом, затем держали под разными психотропными препаратами, создавая муляж личности. Кто создавал, я догадывался, а вот зачем? Скоро узнаю. Как узнает цель снаряд в момент попадания и взрыва.

А взрыва долго ждать не придётся. Муляжные личности долго не живут в принципе. Портятся. Разряжаются, как изношенные аккумуляторы. Их можно перезарядить и раз, и другой, но с каждой перезарядкой емкость падает всё больше.

Завтрак подошел к концу. Мы вернулись в зал, то ли палату, то ли камеру.

По тому, как двигались сокамерники было ясно — смесь горного старца начала действовать. Я и сам стал двигаться похоже — с нарочитой чёткостью, желая подчеркнуть, что вовсе не пьян, напротив, полон сил, и ум мой ясен. Я-то притворялся, а остальные вряд ли.

Вошли.

— На занятия! — позвал голос из репродуктора.

Расселись кто где. Одни за столики, другие на скамейки. Я ждал подсказки от лейтенанта, но не дождался. Потому сел на скамью. Экран был сбоку, но что мне, трудно повернуть голову?

Тук-тук, тук-тук, — стучало сердце из репродуктора. Сначала в обычном ритме, шестьдесят ударов в минуту. На экране — идиллия и благорастворение воздухов. Восемьдесят — сцены чужих. Девяносто — хулиганство и мелкие беспорядки. Сто двадцать — насилие в неприкрытом виде. Сто пятьдесят — концентрированное насилие. И, сквозь удары сердца — крики и мольбы о защите.

У людей пальцы сжимались в кулаки. Могли бы — кинулись на врага, да только враги те на экране. И, на краткий миг, появляется лицо во весь экран. Лицо человека известного. Очень известного. И очень влиятельного. В некоторых странах его пост самый важный. А в некоторых — не самый, но всё равно важный.

Из репродукторов на ультразвуке что-то несуразное: «Жёлтый дятел! Жёлтый дятел! Убей, убей, убей»

Вся процедура длилась пятнадцать минут, но после неё люди устали донельзя. Да и завтрак продолжал действовать. Заползли в капсулы и затихли. Спят. Стадия закрепления пройденного.

Ничего нового в этом, собственно, не было. Создание звукового и зрительного образа врага, воспитание ненависти к нему — приёмы известные. Враги всегда насильники и убийцы. Во время больших и малых войн проводили исследования, показавшие, что если выступить с призывом записаться добровольцем после обыкновенного, мирного фильма и после фильма пропагандистского, отклик будет различным. После пропагандистских фильмов записываются чаще на порядок — в течение двух часов. Потом эффект снижается, но и через неделю достоверно сохраняется.

Но нас же не в ополчение готовят? Нет, не в ополчение. Нас готовят убить Очень Влиятельное Лицо? Опять нет. Одно дело — воспылать к Очень Важному Лицу ненавистью. Другое — убить. Положим, люди здесь военные, но какие военные? Я частью знаю, часть догадываюсь. Двое летчики, один танкист, один артиллерист, один пограничник, один из ракетных войск стратегического назначения, остальные пехота. И пехота. Но и пехота сегодня всё больше издали стреляет, а уж летчикам, артиллеристам и танкистам нужны самолёты, гаубицы и танки. О ракетных войсках стратегического назначения и говорить нечего. На длинной дистанции ненависть только мешает. На длинной дистанции нужен трезвый ум и холодное сердце. К чему тогда эти уроки ненависти?

Я лежал, думал и чистил кровь и печень под патриотические стихи времен Великой войны, стихи, которые негромко читали женщины из репродукторов. Убей врага, убей, убей, убей.

Через час я покинул капсулу, следовало избавиться от скопившихся во мне препаратов. Сто граммов жира, именуемого порой в народе салом, дают почти тысячу больших калорий. Это немало. Можно наколоть кучу дров. Или потратить энергию на расчистку заболоченной местности. Я ещё недавно был именно такой заболоченной местностью.

Сделал дело — и вернулся. Я понимал, что стихи — пропаганда, но они свое дело делали. Капля за каплей ненависть к врагам наполняла душу. Вот так под дождем стоишь, понимаешь, что дождь — природное явление, а всё равно мокрый. А уж если ударит молния…

Ненависти к врагам я не страшился У меня этой ненависти и без стихов довольно. Тут главное понять, кто они, враги. Но поскольку излишества вредят всем, я заземлился и дал избытку ненависти уйти в планету. Не буквально, но почти. Представил, как ненависть перетекает по руке на стену капсулы, потом проникает в фундамент института (если мы, конечно, в институте), а уж оттуда — прямо в магматический океан.

Так я лежал два с половиной часа. Впитывал, избавлялся, опять впитывал и опять избавлялся. Аппаратуры для наблюдения в капсулах я не видел, но это не означало, что их не было. Электроника атлантидов здесь куда изощренней, чем у нас. Потому я предавался размышлениям и копил энергию впрок: переводил жир в глюкаген. Для человека глюкаген — что для пистолета патроны. Расстрелял — замени. И если у обыкновенного человека, не чуждого физической работы, глюкагеновый магазин рассчитан на пять патронов, у тренированного на десять, то эндобиолог может и две дюжины зарядить. Вот я и заряжал, раздумывая, куда исчез прошлый запас. Похоже, даже в бессознательном состоянии организм сопротивлялся, разрушая фундамент муляжной личности.

Стихи заменила бодрая песня о Туле, кующей оружие, и мои товарищи по испытанию стали просыпаться и покидать ячейки. Пора и мне.

Нас повели на прогулку. Опять строем. В институтский дворик — теперь я видел, что это институт. Дворик внутренний, не слишком большой, и не слишком маленький. Будь нас человек пятьдесят, было бы тесно, но нас много меньше. Есть где разгуляться.

Разгуливались мы под командой физкультурного инструктора. Бегали, прыгали, приседали, играли в волейбол — не через сетку, а в кружок. Однорукие и одноногие скакали и играли как могли. Не отлынивали. Ничего особенного, комплекс упражнений для выздоравливающих после легких ранений. Я старался не выделяться, оставаться третьим. Но инструктор оказался докой, после занятий подозвал меня:

— Давай, покажи, на что способен, — и без перехода инструктор провел атакующий прием. Я с трудом, но его пропустил.

— Не ждал, — сказал я, поднимаясь с земли.

— Ничего, для дилетанта неплохо, — ободрил инструктор. — Теперь нападай!

— Всерьез, или как?

— Всерьез, всерь…

Я провел атакующую серию.

— Неплохо, неплохо, — сказал инструктор. — Так и будешь лежать?

— Отчего ж не полежать? Трава мягкая, — сказа я, но опять поднялся.

— До мастера тебе далеко, а на первый разряд натаскать тебя можно.

— Может, и можно, да зачем? — я стоял перед инструктором вольно, отряхивался от сора, которого в траве оказалось преизрядно. — В бойцовском клубе выступать, на разогреве? Так это для молодых.

— Ты себя в старики записал? Не рано?

— Не в старики, Просто махаловом много не заработаешь, если ты не чемпион. Из меня чемпион — как из жабы сокол. А в массовке — пустое. Я метлой больше заработаю. И больничных нынче нет.

— Правильно мыслишь, — инструктор хлопнул меня по плечу.

Я не дрогнул, хотя рука у инструктора не из легких. Крепкая рука.

Наша команда ещё побродила по дворику, без цели, просто отдыхая. Курить не курили — нечего, да и спичек ни у кого не было. И команду на возвращение встретили почти с облегчением.

У входа в палату (пусть будет палата) меня перехватила пожилая женщина в белом халате.

— Хованцев? Тебе к доктору надо.

Я посмотрел на лейтенанта. Тот едва заметно кивнул: надо, значит, надо.

Женщина шла впереди, нисколько меня не опасаясь, я за ней.

Поднялись на этаж, прошли коридором, завернули за угол, все близко. Кивнула на кабинет, а сама пошла дальше.

Дверь, как дверь.

Я вошел.

— Хованцев? — за столом сидела Анжелика Юрьевна Попова. Лика. Жена капитана Брончина. То есть моя.

21

Коттедж, где они находились, был не самым богатым в посёлке, но и не самым бедным. Средним. Учитывая, что шестинулёвые миллионеры здесь не жили, а жили только семинулёвые и даже несколько восьминулёвых, посёлок в нищете не гнил, средний коттедж радовал и размерами, и архитектурой, и видами из окон. Никаких тебе помоек, никаких праздношатающихся, не говоря уж о нищих, никакого битого стекла и собачьих, а то и человечьих следов жизнедеятельности на дорожках и газонах.

Семен смотрел в окно. Небо голубое, трава зелёная, вода в бассейне блестит, чего ещё желать на каникулах?

Николай сервировал стол. Ничего особенного, простой завтрак а ля рюс. Гурьевская каша. Пошехонский сыр. Вологодское масло. Кубанские помидоры. Нижинские огурцы. В Париже огурцы совсем другие.

Настя от каши отказалась, ограничилась кусочком сыра, вороне радость, волчице на зубок. А Николай с Семеном не стеснялись.

Коттедж прослушивался, это они знали наверное. Все коттеджи поселка прослушивались, а местами и просматривались. Хотя и уши, и глаза были простенькими, видно, покупали по дешёвке, не забывая себя. Половина жучков не действовала. Умерли. Нет, если будут деньги, поставят новые, но пока нужды в том не видели. Да и с деньгами не всё просто. Освоили те деньги, и ладно. А этих нет.

Но кое-какие клопики остались, потому, позавтракав, они поднялись на чердак, пока пустой: отец Николая от ненужных вещей избавлялся, а нужным вещам на чердаке делать нечего.

Чердак, впрочем, стоил иного пентхауза от провинциальных застройщиков: просторный, светлый, сухой, пахнет здоровым деревом. Никакой мебели, ничего.

Внизу надрывался пылесос «Буран» выпуска одна тысяча девятьсот шестидесятого года: нет лучшего источника радиопомех, нежели старая добрая электротехника, которую делали навсегда, не заботясь о сотовой и прочих видах связи. Могучая техника. Никаких вопросов, почему радиопомехи: пылесосят люди. Имеют право. «Буран», несмотря на преклонный возраст, пыль сосет отлично, и шланг — не резина, не пластик, а ткань, — держится. Три заплатки за пятьдесят пять лет — вполне приемлемо. Отец Николая за модой не гнался, любил, чтобы надёжные вещи (и надёжные люди) служили долго. У него и холодильник на кухне — «Зил», хотя рядом стоит и современный «Бош». Ну да, отец Николая был семинулёвым миллионером, так что с того? У них у всех родители непростые. Они и сами непростые.

— Что же случилось с адмиралом? — спросила Настя. Не потому спросила, что надеялась услышать ответ. Скорее, внесла на обсуждение. Повестка чердака.

— То и случилось. Цепная реакция, — ответил Семен.

— То есть свои убрали?

— Да. Из тех своих, с которыми чужих не нужно. Черноморский флот реорганизуется. Суммы выделены огромные. Адмирал мешает. Вот его и убрали. А кто виноват? «Народная Воля» виновата.

— На нас теперь многих будут списывать?

— Посмотрим. Собственно, это в этом и идея. Не может маленькая группа изменить страну. Маленькая группа — это искра. А из искры возгорится пламя.

— Но только в том случае, если искра падает на горючий материал, и дует свежий ветер. Знаем, знаем, — сказала Настя. Да и как не знать, об этом они говорили не раз, давно, ещё в школе. Искали теоретическое обоснование. Но одно дело умозрительная теория, другое — её воплощение на практике. Тут и повториться не грех.

— Однако редкое совпадение. А если бы адмирала не назначили губернатором Великогваздёвской области? — сказал Николай, тоже предполагая ответ, но желая его услышать. Вдруг появится новый смысл?

— Но ведь назначили, — ответил Семён. — И назначение это было продуманным.

— Кто назначил, тот и убил?

— Не обязательно своими руками.

— Убил?

— Убил — это само собой. Но и назначить можно хитро. Чужими голосами.

— А жаль адмирала, — сказала Настя. — Человек неплохой.

— Таких неплохих немало. Вот пусть и думают неплохие — ждать, пока их под сурдинку ржа съест, или чистить вокруг себя и время, и пространство.

Семён сказал слово в слово то, что говорил три года назад. Но тогда это был просто разговор. А сейчас — подведение итогов. Промежуточных итогов.

Подвели — и баста. Можно поговорить и о другом. Или помолчать.

— Кто же будет губернатором? — спросил Николай без азарта, словно любитель биатлона о футбольном чемпионате.

— Выборы проведут, пожалуй. И, думаю, выборы будут честными — применительно к ситуации. Тратить деньги и ресурсы за право быть убитым — как-то глупо.

— Жаль, что тот парень не связался, — сказала Настя.

— Какой парень? — не понял Семен.

— На ликвидации продуктов возник, помнишь?

— Помню. Но жалеть нечего. Значит, время не пришло. Или он нам не подходит.

— Или мы ему, — согласилась Настя.

Потом они спустились вниз, время утреннего чая, и, выключив «Буран», стали болтать о том, о сём. Как скоро вернутся во Францию. Во Франции все трое учились в университетах. Разных университетах. Без образования — никуда. Учиться, учиться и учиться!

22

Бэрримор сидел рядом и вздыхал. Вздыхать он умел: и негромко, и доходчиво. Проникновенно. Чужое ухо не услышит, а хозяйское разберёт: пора вставать, пора гулять!

Леонид поднялся. Чужих ушей рядом не было. Странно, ведь он был в кладовочке, а оказался на диване. Правда, одет, так он и был одет. Одежду скинул, встал под душ, всё быстро, чётко, отработанно. Достал из холодильника (работает, а ведь вчера он его выключал) пакет кефира, налил в чашку, выпил. Через пятнадцать минут уже гулял с Бэрримором при свете занимающейся зари.

Заря была из тех, что обещает ненастье: тучи на востоке багровые, так и жди кровавого дождя. Или бури. Или нашествия лягушек, мошек и саранчи. Но пёс вёл себя деловито, спокойно, значит, в ближайший час-другой великих потрясений можно не ждать.

Шли по обычному маршруту: как всякая взрослая собака, Бэрримор любил установленный порядок и новшеств не одобрял. Заглянули и в уголок Товстюги — так народ стал звать то место, где было повешено чучело. Помимо Леонида, там, несмотря на ранний час, оказались и другие любители ранних прогулок. То ли сознательно хотели убедиться, что новых висельников нет, то ли инстинкт привел. Нет, и нет. Со временем, пожалуй, реальное происшествие превратится в легенду, в которой повешенным будет не чучело, а сам Товстюга. И ему, очевидцу, никто не поверит, вздумай он разубеждать почтенную публику.

Но то будет потом (почему-то он был уверен, что будет), а сегодня Леонид пытался растолковать собственный сон. Разговор с Рехиным — понятно. Рехина он видит часто, и потому присутствие его во сне есть отражение повседневной реальности. Ничего особенного Рехин ему не сказал, лишь посоветовал усилием мысли переместиться в Серый Дом. Для сна — ничего выдающегося. Переместился, и переместился. Далее — разговор Генерала и Полковника о нём. Ничего нового о себе он не узнал, сведения, и без того находившиеся у него в голове. Следовательно, система продолжает быть замкнутой. Мозг просто тасует старые карты, да всё младшие — шестёрки, семёрки, восьмёрки.

Потом некая тёмная субстанция, дым или что-то похожее, порождаемая Генералом и Полковником, и стекающая в некий подвальный склеп, полный человеческих костей. Игра фантазии. О подземелье под серым домом во времена его дошкольного детства рассказывали старшие ребята. Мол, туда водили на расстрел всяких врагов, предателей и просто фашистов. Но реальных, достоверных, подтвержденных казённой печатью сведений не было. Под городом, в дачном поселке «Березовка», нашли, правда, массовые захоронения. Гекатомбы не годились, счет шел на большие тысячи. Поначалу коммунисты сгоряча заговорили о военнопленных, расстрелянных гитлеровцами, но им напомнили, что фронт проходил в семидесяти километрах восточнее. Тогда — об умерших во время царского голода. Но у всех захороненных оказались простреленные затылки. Тогда — о врагах народа, но для Великой Гвазды их оказалось многовато. Насчитали десять тысяч убиенных, и это было только начало, первый ров из пяти, причем среди костей находили во множестве пробитые черепа детей, включая грудных. Заговорили о мемориале, но затем власть окрепла, и клеветы на чекистов прекратились сами собой. Ров засыпали, и вообще о Березовке как-то забыли. Но где-то в голове отложилось, и вот — всплыло. Почему, зачем, какой с этого толк?

Всплыло и всплыло. Если бы в каждом сне был толк, да что в каждом, в одном из ста — мы бы давно стали самыми толковыми людьми в мире. Да что-то сны того… подкачали. Вот и у него сон беспутный, шальной, посмотрел и забыл.

Он бы и рад забыть, да не забывалось. Хорошо, если это воспоминания о прошлом. А если о будущем? Долго ли новые рвы выкопать?

Нет, вернемся к другому. Вчера он уснул в кладовочке, а проснулся на диване. Перед сном выключил холодильник, а утром тот был включен. Как это трактовать?

Тут два варианта. Первый вариант — сон, переходящий в явь и обратно. Странствует по верхнему (или нижнему) миру, а временами спускается (поднимается) в свой, оставляя следы в виде включенного холодильника. Второй вариант — в полусне вышел из кладовочки, включил холодильник, заснул и забыл. Он же вдобавок стопку водки махнул, а водка нередко по памяти бьёт. А, нет, водку он пил мысленно. Кажется. Нужно будет проверить бутылку, та, едва початая, стояла в холодильнике. Возьмём как подвариант — лунатизм. Никакой мистики, чистый беспримесный материализм.

Леонид склонялся ко второму варианту. Материализм — штука надежная и проверенная, а явь, навь, верхний, средний и нижние миры есть мистика. Обман или самообман.

Солнце меж тем поднялось, из багрового стало желтым, а потом и ярко-желтым, так что темные очки на лице Рехина были вполне уместны.

Рехин сидел на скамейке у выхода из парка и пил из большой фаянсовой кружки нарзан. Это вроде курорта, эконом-вариант, объяснил как-то он Леониду. Вода, правда, без горного духа, но иногда это и к лучшему. «Ессентуки», правда, он покупал не в пластиковые бутылки в гастрономе, а стеклянный в аптеке, и минералка выходила дороже пива, что пил Леонид. А Леонид пил пиво не самое дешёвое. Можно сказать, дорогое пиво. По меркам Великой Гвазды.

Леонид поздоровался с Рехиным, Бэрримор три раза вильнул хвостом, что означало уважение и приязнь, не переходящие в панибратство.

— Присядьте, если не спешите, Леонид, — сказал Рехин.

Леонид присел. Бэрримор лег на траву.

— Как вам Серый Дом? — спросил Рехин. Леонид вздрогнул, хотя вопрос и не был неожиданным. Он чего-то подобного ждал.

— Что дом, стоит дом. Серый.

— Да, побывать в нем не каждому доводилось, а те, кому всё же довелось, да не просто побывать, а еще и в подвальных камерах посидеть, легко Серый Дом не забывают. В тех камерах смело час за день считайте, а то и за неделю. Вот и снятся потом…

— А откуда вы знаете, что мне снится?

Рехин сделал маленький глоток из кружки с надписью «Кисловодск, Нарзан, Здоровье!», и лишь потом сказал:

— Не знаю. Догадываюсь. У всех, у ста человек из ста после посещения подобных учреждений сон беспокоен. Кошмары, видения, вплоть до галлюцинаций. Но это пройдет. Или вы притерпитесь.

— Авось, — ответил Леонид. — Мне, конечно, страшно, не без этого. Но еще и злость разбирает. И любопытство. Вернее, желание знать.

— Тогда сны вам не помеха. Верьте себе, потому что больше верить некому.

Бэрримор тихо гавкнул, словно в подтверждении слов Рехина.

23

— Позвольте вас поздравить! — тон Пондаревского был одновременно и торжественным, и насмешливым.

— С чем поздравляете? Да вы присаживайтесь, присаживайтесь, — радушно ответил Слюнько.

— Как же! Теперь вы — губернатор Великогваздевской области. Временный, до выборов, но партия на выборах поддержит вас, это я знаю наверное.

— Что ж, вы прекрасно осведомлены. Свои каналы?

— Какие каналы, Степан Григорьевич! Просто начальник мой в больших чинах, можно сказать — в очень, очень больших. Позвонил и приказал поздравить вас. Так и приказал — пойди к Степану Григорьевичу и поздравь! И заверь, что там, на самом верху, он всегда найдет поддержку и понимание. И если вдруг захотите что-то рассказать, можете смело рассчитывать на то, что вас доброжелательно выслушают.

— Немного необычно, ну что ж… Благодарю.

— Я был уверен, что вы оцените. А что до необычности… Знали бы вы, дорогой Степан Григорьевич, что говорят другим губернаторам! Но нет, лучше бы и не знать!

— А как ваше дело? — спросил всё так же вежливо Слюнько. — Напали на след потрясателей основ, новых народовольцев?

— Можно сказать, след сам напал на нас. Напал, оглушил и прыгнул в кусты.

— Это нехорошо.

— Чего уж хорошего. Но мы-то за ним в кусты не бросимся. Нужды нет. Когда знаешь кто и зачем, ни к чему продираться сквозь терновник в поисках исполнителей. Их, исполнителей, либо свои же уберут, либо выдадут на том самом блюдечке с той самой каёмочкой.

— Вы знаете, кто и зачем? — без особого удивления спросил Слюнько.

— Законы криминалистики незыблемы. И если их знали в Первом Риме, знают и в Третьем. Кому выгодно, почему выгодно — ответьте на эти вопросы, и луч света озарит тёмное царство догадок. Но не смею докучать вам узковедомственными делами. У вас теперь целая губерния на плечах! Позвольте откланяться, срочно возвращаюсь в столицу. И вам до свидания, товарищ генерал, —

Пондаревский поклонился Белоненке. Чуть-чуть, на пять градусов. Как пан Пилсудский Ворошилову на переговорах. Ну, ну. И где тот пан Пилсудский? А Ворошилов, даром что простых кровей, и вошёл в историю героем, и вышел без потерь.

Когда дверь за Пондаревским закрылась, Белоненко сказал:

— Такой поднесёт чарку водки с ласковой улыбкой, но прежде плюнет в неё. В чарку. Вон он, плевок… — и генерал показал перед собой, будто плевок висел перед ним.

Да и висел, Слюнько сам чувствовал это.

— Это не человеческий плевок, а змеиный. Кобра плюнула.

— Вот-вот, — согласился генерал.

— А яд кобры — ценная штука, из него целебную мазь делают и прочие лекарства, что дороже золота. Так что мы проследим, чтобы плевочек этот в нас не попал, первое, и чтобы обернуть его себе на пользу — второе.

Так что у тебя с народовольцами этими, Иван Сергеевич?

— Ничего. Не гваздёвские они. Однозначно. Раз уж сумели в море адмирала достать — большие люди за ними стоят, куда нам, деревенским…

— А вот Пондаревский намекает, что это наших рук дело. Мол, кому выгодно? Нам и выгодно. Я стал губернатором, и всё такое.

— И какие у него доказательства?

— Были бы доказательства… Думаю, это выстрел наугад. Холостым патроном. Ну, подумай, если я из Гвазды могу запросто завалить в открытом море адмирала на флагманском корабле, то Пондаревского мне — как тот самый плевок растереть. Нет, если бы он верил, что я за этим стою, то никогда виду бы не подал.

Генерал намёк понял — и вида не подал. Ещё раз поздравил Слюнько с назначением и отправился нести службу.

Новый губернатор три часа руководил губернией и принимал поздравления от тех, кому по рангу положено его поздравлять. Принимал скромно, наполеоновских поз не принимал и тонких намёков не делал. Будем работать в прежнем направлении, только лучше.

Верные товстюговцы прямо на глазах превращались в верных слюньковцев. В этом не было ни лицемерия, ни предательства. В этом была суть честной чиновничьей службы: не человеку служат, а власти. Государству. Ты власть — мы тебе служим. Ты не власть — мы тебя не замечаем. В лучшем случае.

Слюнько поморщился: прописные истины способны и оскомину набить, но как без них? Без них начинаешь думать, что ты сам по себе силён, умён и красив, и что люди любят за ум и красоту тебя, а не власть, которую ты представляешь. А это чревато. Как с повязкой на глазах вести машину по горной дороге.

Время перерыва. Он встал, вышел из-за стола, подошел к карте губернии. Вон у соседей, в Воронежской области, медно-никелевое месторождение. Большие миллиарды под землёй прячутся. Но, по мнению знающих людей, у соседей так, поскрёбыши, хвост месторождения. Основные залежи здесь, в Гваздёвской степи. В шестидесятые годы при Хрущеве вели разведку, но свергли Хрущёва, и проект заглох. Стране хватало и норильского никеля, а с заграницами торговали со скрипом: никель — стратегический ресурс, зачем же вооружать капиталистов?

Сегодня же торговать и можно, и нужно всем, что согласны купить. Лишь бы цену платили необидную. Никель спасёт губернию. А то, что губерния нуждается в спасении, Слюнько знал лучше, чем кто-либо ещё. По долгу службы знал. Шанс на спасение единственный, другого нет, и отдавать его в руки Товстюге и его кодле — шалишь! Тот, как свинья, дуб свалит ради пригоршни желудей.

А он — не свалит. Он и желуди на пользу пустит. Питомник устроит. Дубы разводить. Дуб — дерево хорошее.

24

В кабинете Лика была не одна. Рядом с ней стоял санитар-телохранитель, если такие водятся в природе. А не водятся, так вывели путём отбора. Человек крепкий, мускулистый, рост сто девяносто, вес сто. Стоял правильно, чуть расслабленно, руки свободны для нападения и защиты.

Что ж, это хорошо. За Лику можно не беспокоиться, а то, признаться, мне наша братия особого доверия не внушила. Нет, братия — люди неплохие, но дёрганые. И что у них под муляжной личностью, запросто не узнать.

Лика — нет, сейчас это была Анжелика Юрьевна, — посмотрела на меня сначала спокойно, как смотрит курица на червяка, а потом настороженно, как курица, не уверенная в том, что червяк это червяк, а не медный провод под напряжением.

Перед ней была история болезни или что-то вроде, — казённого вида тетрадка с вклеенными листочками анализов, кардиограммы и прочего. Что-то не помню, чтобы мне здесь снимали кардиограмму. Может, пока я спал под наркозом?

— Фамилия? — наконец, спросила она.

— Хованцев, — ответил я робко.

— Род занятий?

— Ага. То есть дворник, — неуверенности прибавилось. Так и должно быть: наскоро слепленная муляжная личность тает, как туман под солнцем.

Она посмотрела на меня, потом в историю болезни.

— Ну-ка, повернитесь!

Я повернулся.

— Руки в сторону.

Развел руки в сторону.

— Руки вперед.

Как скажете.

— Закройте глаза.

Я зажмурился.

— Коснитесь пальцем носа.

Коснулся.

Все эти упражнения — уровень фельдшера для определения опьянения. Анжелике нужно было другое. Рассмотреть дворника Хованцева.

Мозг человека работает в режиме «свой-чужой». Выискивает знакомое в незнакомом и наоборот. Именно поэтому человек видит в облаке, кляксе или древесном узоре нечто привычное. Лицо хорошего знакомого, например. Или верблюда.

Сначала включается фильтр «свой».

А потом включается фильтр «чужой». Приветить чужака можно, почему не приветить, если возможности позволяют: накормить, напоить, да изучить. Но при этом не забывать, что всякий чужак — потенциальный враг. Не показывать ему уязвимые места, слабости, сомнения, разногласия. А иногда и без всяких политесов — в шею, а то и на вертел. Это если он притворяется своим. Потому фильтр «чужой» запускается снова и снова. Поиски чужих среди своих ведутся постоянно.

Я был уверен, что поначалу Лика увидела во мне Брончина. Измениться-то я изменился, но схожих черт осталось немало. Но сразу же увидела, что облако это облако, а клякса всего лишь клякса. Одна несхожая черта перечеркивает дюжину схожих, а я от Брончина отличался не одной чертой. Рост, вес, разрез глаз, цвет глаз, форма уха, а если во сне они сняли не только кардиограмму, а и отпечатки пальцев, то и отпечатками пальцев. Теперь она исследовала меня на расстоянии вытянутой руки, и находила новые, бесспорные доказательства, что Сайфуддинов, он же Хованцев, ну никак не капитан Брончин.

И всё же Лика нервничала и злилась. Не на меня, дворника Хованцева, а на себя. Мерещится ей преданный и убитый муж. Не должен мерещиться, она же сильная, леди Макбет с докторской степенью, а вот мерещится. Значит ли это, что она не так сильна, как хотелось бы, и химеры совести, пусть исподтишка, но покусывают её душу, в смысле ментальность, внося диссонанс в гармонию цели, разума и воли?

Тут чем больше проверяешь и перепроверяешь, тем больше сомневаешься. Недалеко и до невроза, как у тех бедолаг, что раз за разом возвращаются домой посмотреть, заперта ли дверь и выключен ли утюг.

Анжелика Юрьевна эту опасность, разумеется, видела, и потому приняла волевое решение.

— Пошёл вон!

Удивила меня Лика. Обычно, если верить памяти Брончина, она не ругалась при посторонних, уж тем более трудно представить, что она грубила бы своим пациентам.

Видно, средство Горного Старца все-таки действовало на меня, и я не сразу понял, что для Лики я не посторонний и не пациент. Для Лики я подопытная крыска, а с крыской можно без церемоний.

Приказ Лики я выполнил без печали. Вон, так вон. Уж не знаю, как дворник Хованцев, а Сайфуддинов к такому обращению притерпелся, иначе бы в Москве не выжил. Любой человек, наделенный хоть крупицей власти, эту власть показать любит. Поскольку я под муляжом Хованцева оставался гражданином Узбекистана в тылу… ну, не врага, конечно, но и не друга, то и вести себя должен соответственно. Как маленький человек на чужой территории. Ага, Лика и тут проверяет: Брончин бы подобного обращения не стерпел. Стерпел — значит, не Брончин.

В нашей палате было оживленно. Все принаряжались.

— Опаздываешь, земляк — сказал лейтенант. — Да знаю, знаю, к начальству вызвали. Поторапливайся: сейчас отправляемся на съемку.

— Какую съемку?

— Кино снимают, вроде художественного. А мы как артисты. Ты переодевайся.

Везёт мне на кино. Сначала кино про еду, а теперь?

Переоделся я в простенькие синие штаны, простенькую же рубаху и простенькие туфли из кожзаменителя. Одежда московского бедняка. Бедняки в Москве поголовно в синих штанах. Или в чёрных.

Остальные же вырядились лучше. В армейскую форму. Не полевую, а парадную. У всех на форме медали, есть и ордена. Я среди них как цыплёнок среди утят.

— Мы будем изображать ветеранов в реабилитационном центре, — лейтенанту понравилось, что я переоделся быстро, как по тревоге. А тревога и есть. — Там заодно и пообедаем.

— А я?

— Ну, не знаю. Не обидят, думаю.

— Значит, сидим, едим, а нас снимают?

— Точно так. Мы-то не главные, но и без нас нельзя. Главные другие, те, кто начальство изображают. Может, артисты, может, настоящее начальство. Как начальство о нас заботятся типа. Они нам отцы, мы им дети. Кто без руки, кто без ноги, кто просто контуженый — говорил лейтенант весело, но веселье было особое.

Мы опять построились и дружно прошли на выход.

А у выхода нас встретило маленькое солдатское счастье: каждому дали получарку хлебного вина. Чтобы кровь веселее по жилам бежала. Спасибо и на том.

Слегка подогретые, мы устроились в автобусе. Без сопровождающих, но с водителем. Зачем нам сопровождающие? Люди мы взрослые, служивые, старший у нас свой, орёл. Один я подкачал, молодой, необученный. Но такое бывает: если во взводе пополнение, то взвод не ждёт, покуда новичок обучится военным премудростям. Прикажут в бой, идут в бой, а новичок, если судьба, то выживет, а не судьба, не выживет.

У нас же не бой, а киносъемка, где мы изображаем массовку. Фон.

Или бой?

Хлебное вино было странное. Да, вода, да спирт, и спирт хороший, чистый, но было ещё что-то. Не яд, яд организм бы распознал. Но и не то, что бывает в хлебном вине, не сивуха. Что ж, зададим печени ударную работу. Расщепить спирт, а заодно и непонятную субстанцию до воды и углекислого газа. Спирт расщеплялся весело, неизвестное вещество туго. Не было на него специальных ферментов. Ну, тогда поможет пот.

И я стал потеть.

— Не дрейфь, — подбодрил лейтенант. — Пустяки всё это. Не в первый раз.

Добрались мы за сорок минут. Заехали на огороженную территорию, высыпали из автобуса, построились.

Нас встретил капитан.

— А это кто такой — брезгливо указал он на меня.

— Хованцев, новичок, штатский, — доложил лейтенант.

— Зачем нам штатский? Впрочем, пусть. Будет обслугой, посуду собирать.

Нас проверили серьезные люди. И серьёзные собаки. Собаки обнюхали и признали безопасными. Только на меня смотрели недоуменно. Недоуменно, но молча. Видно, мой пот не нравился, но не настолько не нравился, чтобы поднимать тревогу. Серьёзные люди проверили нас датчиками железа. Оружия не нашли и дали добро.

Нас отвели в обеденный зал — большой, просторный.

В углу на треноге стоял аппарат для съёмки. Такой же, как и в случае битвы с едой. Радом с аппаратом оператор и ассистент.

Включили свет, хоть и был ясный день, и солнце светило в широкие окна. Но окна прикрыли шторами, легкими, светлыми.

— Время, время, — поторапливал капитан. Нервничал.

Нас рассадили за столики так, словно это ресторан. На столиках скатерти, цветы и широкие вазы с фруктами — виноградом, яблоками и грушами. Из репродукторов лилась музыка, способствующая пищеварению. Негромкая и спокойная.

Меня, впрочем, никуда не сажали. Дали белый халат, белый колпак на голову и поставили у окна, наказав стоять, молчать, инициативы не проявлять.

Через час время пришло. Капитан засуетился, пробежал между рядами.

Подавальщик на тележке выкатил бачок с борщом, каждому налили по полной тарелке. И хлеба вдоволь.

Мне-то что. Я стоял на вверенном посту и только глазами хлопал. А братия глотала слюнки. Еда есть, а команды есть — нет. Народ дисциплинированный. Терпит.

Наконец, капитан скомандовал:

— Можно, — и отряд заработал ложками. Степенно, как в гостях. Да мы и были в гостях.

— Сидеть, не вставать, честь не отдавать, сохранять спокойствие — опять скомандовал капитан.

В дверь вошли четверо. Новые охранники, в штатском. Вроде меня. Только одеты с шиком: серые костюмы, начищенные туфли, тяжелые часы на запястьях. А под пиджаками легко угадывались пистолеты. Так пошиты пиджаки, чтобы легко угадывались. Можно ведь пошить так, что угадать трудно, но нет. Нападение легче предотвратить, чем отразить. А предотвратить порой помогает демонстрация силы. Калибра девять миллиметров. Конечно, у охранников могли быть пистолеты иного калибра, но, судя по прежнему опыту, здесь любят девять миллиметров. Любят и ценят.

Охранники быстро прошли между столиками и вернулись ко входу в зал, расположись так, чтобы не попадать в видеокамеру.

Оператор начал съемку.

В двери появилось Очень Значительное Лицо. То самое, из утреннего урока ненависти. Его сопровождал толстый человек в белом халате поверх генеральского мундира, судя по всему, местный начальник. Очень Значительное Лицо излучало доброжелательную важность, местный начальник подобострастно пригибался.

Наши, следуя команде, спокойно доедали борщ.

Очень Важное Лицо двинулось к обедающим.

— Как борщ, товарищи? — спросил он.

— Отличный борщ, товарищ министр, — ответил за всех лейтенант. — Как дома.

— Это хорошо, это хорошо, — Очень Важное Лицо.

И тут поверх спокойной музыки добавилось иное. Стук сердца, сто сорок ударов в минуту. Женские крики. И — «Желтый Дятел!», «Желтый Дятел!»

Звук шёл из тех же репродукторов, но за пределами осознанного слуха. На ультразвуке.

Мирная, спокойная обстановка переменилась. Наша братия, отставив тарелки, выскочила из-за столиков и набросилась на Очень Важное Лицо. Я и сам чуть было не ринулся в кучу малу. Но удержался. Я-то всего один сеанс дрессировки прошел, и то приняв меры предосторожности, а сколько таких сеансов было у остальных?

Охрана тем временем начала работать. Схватили одного, другого, третьего, но тут всё и застопорилось. Поди, удержи ментально акцентированного человека, по-народному — припадочного! Стрелять охрана не решалась, шеи сворачивать тоже, вот и пробивалась к Очень Важному лицу напролом, шаг вперед, два шага назад. Наша братия недостаток рукопашного умения восполняла рвением.

И всё бы ничего, ну, получит Очень Важное Лицо несколько синяков, выбьют зуб или сломают ребро, он мне не кум, не сват и не товарищ по партии, но вот в руке у нашего лейтенанта я увидел полоску стали. На столах были ложки и только, а у лейтенанта, похоже, нож. Откуда?

Гадать я не стал, подбежал к Очень Важному Лицу (наши меня не удерживали, напротив, думали — подкрепление), отшвырнул двоих, толкнул Очень Важное лицо к стене и стал грудью на защиту.

Пока бежал, успел подумать, что рукавицы опять оказались за поясом. Искал очаги сопротивления оккупационному режиму — и надо же, попал в гнездо заговорщиков. Какое удачное совпадение! Симфонический оркестр в кустах! И Лика, и Парпалин, оказывается, главные революционеры! А Брончин, похоже, планировался на роль нашего лейтенанта, да скис, сломался. Но только не провокация ли это покушение? Как убийство Гейдриха?

По счастью, я оказался прав — в рукопашной наши были неискусны. И злости на меня у них не было, только на Очень Важное Лицо. И шли они гурьбой, мешая друг другу. Ну, и я с пониманием. Никого не убил, не покалечил. Никаких сил не хватит — покалечить одновременно двенадцать человек. Убить, конечно, проще. А я шёл путем сложным. Меньше ударов, больше бросков. Жаль, мне массы не хватало, весил бы я килограммов на тридцать больше, было бы веселее. Но я терпел. Они уставали. Я тоже. И едва не упустил лейтенанта.

Наш лейтенант оказался себе на уме. В смысле главное действующее лицо. Братия — массовка, отвлечение, а он на острие атаки. В критической ситуации видно, кто первая скрипка, а кто на ложках играет. Лейтенант — хорошо подготовленный боец. Но не настолько хорошо, чтобы пройти мимо меня запросто и убить Очень Важное Лицо.

А вот меня достать он сумел. Даже два раза.

Я тоже в долгу не остался. Сломал лейтенанту руку. Лейтенант взял нож в другую, и всё норовил прорваться мимо меня. Сломал ему и другую руку. Он пробовал пинаться, но тут, наконец, подоспели охранники. Раскидали изрядно подуставшую братию, отшвырнули меня, схватили Очень Важное Лицо под руки и понесли из зала. Они, охранники, большие и крепкие.

— Его — со мной, — сказало Очень Важное Лицо, указав на меня подбородком.

— Но товарищ министр…

— Я сказал, — Очень Важное Лицо голос не повысило, скорее, наоборот. Но охранников проняло.

Вторая пара подхватила под руки меня и потащила вслед. Держали под руки крепко, не забалуешь. Да не очень-то и хотелось.

Ударил лейтенант меня дважды, и каждый раз от души. Пришлось терять сознание, уж больно умело бил лейтенант, раз, мне было некогда, два, и муляжная личность, вернее, её осколки, мешали тоже — три.

Очень важное лицо, министра, да не простого министра, а, считай, главного, затолкали в большой чёрный автомобиль, а меня потащили к другому, серому, но тут министр опять сказал свое «со мной», и охране пришлось подчиниться. Неважная у министра охрана. Хорошая охрана никого слушать не должна, будь ты царь, патриарх, или первый маршал. Делай свое дело, а потом хоть увольняйте, хоть стреляйте, хоть награждайте. Но здешние считали иначе. Чего они боялись, увольнений или расстрелов, не знаю, но министра слушались, хоть и с задержкой.

Меня усадили рядом с Очень Важным Лицом, дверь тихонько закрылась, и автомобиль плавно тронулся с места.

— Вы как? — вежливо спросил министр.

— Устал немножко, — признался я. И отключился. Наступило время антракта.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Рикошет

Content

Василий Щепетнев
Рикошет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Nota bene