Маша Трауб

На память милой Стефе

© Трауб М., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Я оказался в другой стране, в другом городе, в который не собирался переезжать. Но так сложились обстоятельства. Да и квартиру не надеялся снять быстро. Жил в хостеле, сосед по комнате храпел нещадно, в ванной цвела плесень. Но я смирился – на большее в ближайшее время рассчитывать не приходилось.

Я учился в магистратуре местного университета и подрабатывал частными уроками. Как утверждала моя мама, не требовал от жизни большего. Наверное, это так. Амбиций во мне и вправду маловато. Но их хватило для того, чтобы поступить, уехать и продолжать учиться. Это мне нравилось. Как и то, что я наконец сбежал от собственной матери. Нет, я ее любил, но, согласитесь, странно для юноши в двадцать три года жить с матерью, которая забывает, сколько лет ее сыну. Она требовала, чтобы я ей докладывал о каждом шаге и возвращался домой не позже десяти вечера. Она звонила раз в час, и если я не отвечал на звонок, вечером меня ждал скандал.

Кажется, у мамы был кризис определения, или как там он еще называется – то она считала меня подростком, за которым нужен глаз да глаз, то вроде как мужем, за которым тоже нужен присмотр. Нет, она не беспокоилась о том, что со мной что-то случится. Она беспокоилась о себе. Это нормально. У нее, кроме меня, никого не осталось. Ни подруг, ни родственников. Работа была, но с коллегами мама особо не общалась и уж тем более не дружила. Однажды она увидела меня с девушкой и закатила настоящую сцену ревности. Мой отец не выдержал постоянных скандалов и давно ушел. Теперь у него новая семья. Я тоже не выдержал и уехал. У каждого свой стимул начать самостоятельную жизнь, у меня – выбраться из-под родительской опеки.

Что еще я могу рассказать о себе? Мне двадцать три года, меня зовут Савелий, я родился и вырос в Москве. Родители, как я уже говорил, в разводе. С отцом иногда общаюсь и, если честно, понимаю, почему он ушел от матери, хоть и нехорошо так говорить. Я еле дождался окончания бакалавриата истфака МГУ, после чего поступил в магистратуру в итальянский вуз. Почему за границу? Мне хотелось уехать как можно дальше. Если бы в Антарктиде был университет с моей программой, я бы и туда уехал.

До университета мне добираться полтора часа на электричке, но это нормально. Сейчас я живу в городке на границе Франции и Италии. Много раз проезжал мимо на поезде и однажды решил выйти и прогуляться. Город мне понравился. В нем хотелось жить, переехать сегодня же. Не знаю уж, почему у меня возникло такое чувство. Наверное, из-за рынка. Я захотел есть, а на рынке всегда можно найти что-то готовое и сытное, да и дешевле, чем в кафе. На рынке с клиентами говорили по-французски, потому что городок находился во Франции, но между собой все переходили на итальянский. Я мечтал выучить итальянский, но учился во французской спецшколе. Так решила моя мама. Впрочем, я был ей за это благодарен. В институте тоже учил французский и английский, а перед поступлением в магистратуру пришлось заниматься только английским, чтобы сдать экзамен. Так что пока я пребывал в некой растерянности – на какой язык сделать упор. Учить итальянский, как всегда хотел, или совершенствовать французский?

Пока я об этом думал, стоя над прилавком с пирогами, уже получил свой, оказавшийся невероятно вкусным. И еще один кусок с собой. Бесплатно. Как новому покупателю. Я был благодарен, честно. Моих частных уроков едва хватало на то, чтобы заплатить за хостел и не умереть с голоду. Но в этом я был сам виноват. Мне не нравилось преподавать, я не умел объяснять школьную программу. Уж не знаю, почему меня вообще еще держали в качестве репетитора. Да, мне пришлось расширить квалификацию – я преподавал не только историю, но и русский язык, и литературу. Как правило, детям, родители которых давно переехали, но хотели, чтобы их отпрыски все же умели читать и писать по-русски. Детям это было совсем не нужно и не интересно. Но они чувствовали, что я тоже страдаю, а страдать вместе как-то интереснее и не так обидно. Или просто жалели меня, понимая, что, лишившись хотя бы одного ученика, я останусь без ужина. Во всяком случае, так мне объяснил один мой подопечный, Андрей. Я считал его избалованным подростком. Кто бы мне тогда сказал, как я ошибался.

Так вот, я переехал в тот городок, в очередной хостел, мало чем отличающийся от предыдущего. Разве что в комнате не было храпящего соседа, что я уже счел невероятной удачей. С переездом проблем не возникло – все мои вещи помещались в один чемодан, половину которого занимали книги. Преподавал я онлайн и был удивлен, когда узнал, что Андрей тоже живет в этом городке.

Мне нравилось там жить, потому что город, хоть и средневековый, был совершенно нелогичным. Улочки в подобных старых городах всегда и везде проходные, выводящие в другой переулок, проход, они раздваивались, ветвились. Здесь не было главной площади, и все важные события проходили на пятачке перед местным собором. Лестница, ведущая от него вниз, конечно, была прекрасна, но параллельные улочки могли посоревноваться с ней в живописности. Я приехал не в сезон, но туристов хватало, особенно из Японии. Японские девушки были одеты как персонажи аниме и без конца фотографировались на фоне кустов цветущих олеандров, старых стен и дверей с массивными засовами, переходов, ведущих будто в подземелье горного короля. Я не удержался и тоже сделал несколько селфи. Правда, посылать их мне было некому. Мама не поймет, отцу после рождения второго ребенка, получается, третьего вместе со мной, вообще не до этого.

Местное кладбище считалось достопримечательностью, но вход в него украшала статуя не какого-то ангела или архангела, а вполне себе некогда живого игрока то ли в бейсбол, то ли в гольф. Этот игрок был выходцем из этого городка, и его статую поставили на входе на кладбище. И табличку прикрепили: «Здесь родился и вырос…» Сам же он был похоронен в другом месте, что вообще никого не волновало. По официальной информации, на местном кладбище упокоились многие знаменитости – от композиторов до писателей, а также их сестры, братья и прочие родственники, которые провели здесь «самые счастливые годы своей жизни». Поверьте мне на слово, я обошел кладбище несколько раз, но ни одного из описанных захоронений не нашел. Впрочем, это было неудивительно. Каждый город имеет свою легенду – именно там кто-то остановился на минуту, ночевал, написал великую книгу, женился, умер. Другой городок будет настаивать, что все произошло именно у них, а в том, предыдущем, великий человек заглянул на рыночную площадь, не более того. А третий городок станет утверждать, что в предыдущих двух знаменитость вообще никогда не появлялась и именно у них были созданы все величайшие произведения, вот на этой самой улице. Впрочем, это никак не влияет на паломничество туристов. Им показывают заброшенный дом, сарай и утверждают, что именно там случилось чудо, и туристы щелкают телефонами. Почившие знаменитости давно стали предметом маркетинга, а не истории.

Рядом с кладбищем находилась смотровая площадка, тоже отмеченная в путеводителях как знаменитая. Но самый потрясающий вид на город открывался с другой, а все толпились на этой. Может, и с кладбищем так? Знаменитые захоронения находились на другом, обычном городском?

С собаками вход на кладбище был запрещен. Даже висел знак. Я однажды увидел мужчину, который стоял у ворот и держал на руках пуделя. Кажется, это был мальтипу. Он облизывал мужчину и был ужасно милым. Туристы подходили, улыбаясь, спрашивали, как называется порода. Мужчина отвечал, что он ничего не знает, хозяйка на кладбище. Пес ластился к мужчине как к родному. Я решил, что никогда не заведу собаку, которая будет облизывать всех, кого ни попадя. Впрочем, собаку я не мог себе позволить. Себя бы прокормить.

Рядом с кладбищем находилась начальная школа. Я каждый раз думал, каково это – бежать утром в школу и возвращаться домой мимо всех этих могил, памятников и постаментов? В детстве я бы подумал, что это очень круто. Интересно, здешние дети придумывают страшилки про мертвецов, пугают друг друга? А еще мне нравилась машина. Это был старенький «фиат», совсем крошечный. Я бы хотел на таком ездить в старости. Но на нем, кажется, передвигались совсем редко. Он стоял под разросшимся, невероятно красивым кустом олеандра. И вся машина была усыпана цветами и лепестками, будто карета принцессы. Олеандр цвел активно, машина покрывалась все новым и новым слоем.

Я помню, у папы был автомобиль, и он всегда ругался, когда приезжал меня проведать. Говорил, что после этого ему приходится ехать на мойку. За пару часов машина покрывалась липким слоем пыльцы, слетевшей с березы, которая росла рядом с нашим подъездом. И заодно пухом от соседнего тополя. Папа считал, что только в нашем районе березы и тополя цветут одновременно, назло всем жителям и владельцам машин. Особенно тем, кто страдает аллергией и на то, и на другое, как мой отец. Я всегда считал себя виноватым за то, что ему приходится приезжать, чтобы со мной повидаться. Отец, заглатывая очередную таблетку, говорил, что еще дней пять будет ходить с опухшим лицом и насморком.

– Поставь не под березой, – предлагал я. Наши встречи из-за этой аллергии превращались в сущее мучение и для отца, и для меня. Но на них настаивала мама. Я хотел предложить отцу не приезжать или встречаться в другом месте, но не решался спорить с матерью. Она настаивала на встречах в ее присутствии. Мы сидели в комнате друг напротив друга, а мама громыхала тарелками на кухне. Но мы с отцом знали, что она все слышит. Хотя сложно представить себе откровенные разговоры, когда у одного из собеседников все время льются сопли, он краснеет, опять тянется к таблетке.

– Если я поставлю машину дальше, там голуби! Они всю машину загаживают! – чуть ли не кричал папа.

– Ты же раньше шутил, что, если голубь накакает на голову, это к деньгам и удаче, – я пытался пошутить, но отец только отмахивался. Весь отмеренный нам мамой час для общения отец обычно полулежал в кресле и невыносимо страдал. Я сидел напротив, молчал и изображал сочувствие. Смысла в этих визитах не было никакого. Но мама, видимо, считала иначе, раз настаивала на нашем обоюдном мучении.

Однажды, по дороге в школу, мне действительно досталось от голубя. Видимо, ему больше некуда было сходить в туалет, кроме как на мою голову и плечо. Голубь, как и остальные пернатые в том месте, на входе в парк, хорошо питался благодаря заботливым бабушкам. Птицы сидели на железных воротах и слетались неожиданно, как стая коршунов, завидев знакомую бабульку с пакетом хлеба. Я случайно проходил мимо и поначалу не понял, почему на меня вдруг летит обезумевшая стая. Когда уже в студенческие годы я посмотрел фильм «Птицы» Хичкока, чуть ли не смеялся в голос, чем изрядно напугал однокурсницу Свету, на которую собирался произвести неизгладимое впечатление. Впрочем, своей цели я достиг – она сочла меня маньяком и наотрез отказалась встречаться. А я так и не смог объяснить ей, что киношные птицы не чета нашим, реальным.

А тогда, в детстве, я, плача от ужаса, вернулся домой и позвонил папе. Он приехал и заверил, что все это – хорошая примета и меня ждет удача. Я ему поверил, и примета сбылась – на следующий день получил пятерку за контрольную по математике, которую списал у одноклассника Гриши. Опять же удача, что меня к нему пересадили. Любой хотел оказаться рядом с Гришей на математике – он был гением и разрешал списывать. Но иногда у моего одноклассника случались нервные срывы, и он никого не разрешал подсаживать к себе за парту. Учительница, верившая, что Гриша – абсолютный гений, не спорила и усаживала того, кому не досталось места, за свой учительский стол. Что было полным кошмаром, поскольку списать не оставалось ни единого шанса. Но в тот день Гриша был в хорошем настроении и не возражал, если я сяду рядом. Так что я поверил в хорошую примету.

Папа утверждал, что на машину примета не распространяется. Интересно, что бы он сказал, если бы его автомобиль был завален цветками олеандра. Мама бы наверняка запретила мне брать цветок. Кричала бы, что я непременно отравлюсь. Хоть олеандр считается ядовитым растением, отравиться им не так уж просто. От одного цветка точно ничего не случится. А чтобы сделать смертельное зелье, потребовались бы и время, и усилия. Мама всегда преувеличивала масштабы бедствия. Наверное, это была еще одна причина, по которой я стремился от нее поскорее уехать, и как можно дальше. Если я простужался, мама немедленно подозревала воспаление легких. Если у меня болела голова, мама утверждала, что точно менингит. Если на физкультуре в школе я получал легкое растяжение, мама таскала меня по хирургам и требовала наложить гипс, желательно на все тело.

Папу она считала опасным для моего здоровья. Когда мы иногда встречались с ним не дома, ели мороженое, сладкую вату, шоколадки и все, чего захочется в любом количестве. Мама кричала, что отец хочет довести меня до раннего диабета. Что такое диабет, я не знал, но был уверен, что совершенно смертельное заболевание.

Папа приезжал все реже. Я считал, что это связано с разросшейся под домом березой и его машиной, которую он не хотел мыть. Но мама утверждала, что мой отец «думает только о себе». Это звучало как диабет, полиомиелит, то есть как диагноз. С мамой я давно не спорил, чтобы не получить новый уже для себя. Она придумывала болезни с удивительной легкостью. Если я задумывался о чем-то, мама считала, что я страдаю задержкой в развитии. Если бегал по парку, носился по детской площадке – значит, у меня непременно был дефицит внимания и прочее, я уже не помню что.

А если папа забывал приехать, прислать алименты, поздравить и так далее, мама произносила ту самую коронную фразу – «он думает только о себе».

В детстве я не очень понимал этот упрек. А о ком еще папа должен думать? Мама всегда твердила, что я обязан сначала подумать, а потом что-то говорить или делать. Значит, я должен был подумать о себе. Потому что сначала хотелось все высказать, потом все сломать. А думать о последствиях совсем не хотелось.

Теперь в памяти всплывали то береза и тополь, которые папа терпеть не мог, то голуби, которых папа ненавидел, то мама, считавшая, что я ее бросил, как и мой отец. То есть подтвердил ее опасения – пошел в него. Такой же предатель. Мои достижения – поступление в магистратуру, бесплатное обучение, да еще и со стипендией, что здесь считалось чем-то невероятным, мама считала случайностью или ошибкой. Она не верила, что я мог всего добиться сам. Не скрою, это было обидно. Но, с другой стороны, не давало и надежд. Не требовалось оправдывать родительские ожидания. Так что я счел это плюсом. Если бы я вылетел из магистратуры, мама бы не расстроилась. Сказала бы, что это было ожидаемо. А папа… Вряд ли бы он об этом вообще узнал. Сам он мне никогда не звонил. Но если звонил я, всегда отвечал. Голос был настороженным, будто ждал, что я пожалуюсь на проблемы и попрошу помочь их решить. К этому он точно не был готов, так что, когда возникали проблемы, я вообще никому не звонил. Мама сказала бы, что она и не ждала от меня другого, только самого худшего, а папа бы разволновался – у него другая семья, и лишние траты ему совсем ни к чему. Так что я выбрал жизнь обычного студента, который не мог рассчитывать на родительскую поддержку, поэтому выживал как мог. Брался за уроки, хотя не имел преподавательского опыта. Общался с детьми, с которыми не умел общаться. Преподавал литературу, которую, конечно, знал, но специализировался-то я на истории. Запросов на историков оказалось существенно меньше, так что пришлось дополнить резюме и поверить, что смогу давать уроки детям разного возраста. Но дети болели, родители иногда забывали о занятиях, так что заработок у меня был нестабильным.

Городок, в который я в результате переехал, оказался жарким по климату, хаотично устроенным архитектурно, слишком маленьким для туристов и в то же время с бурной внутренней жизнью – художественными выставками, ярмарками, уличными спектаклями, музыкальными концертами в соборе. И мне это нравилось. Все магазины, пляж, официальные учреждения, включая почту, находились внизу, у моря. Хостел, который я выбрал случайным образом, обосновался там, где ему совсем не место – наверху, среди вилл, дорогих домов и садов. Мне нравилась эта дорога – вниз вели лестницы, уходящие в парк. Через этот городок проходила паломническая дорога к могиле апостола Иакова в испанском городе Сантьяго-де-Компостела. Она шла дальше вдоль французского побережья Средиземного моря, а затем через всю Испанию с востока на запад. Католики приезжали сюда, чтобы пройти по той самой лестнице, по которой якобы спускался святой Иаков. Вниз еще ничего, а вот наверх – то еще испытание. Вряд ли святой проделал этот путь несколько раз, в этом смысле ему было легче.

Пожилые люди, которым я часто помогал передвигаться по этой лестнице, жаловались на колени. Говорили, что вниз болят сильнее, чем наверх. Ситуацию осложняли разросшиеся именно здесь деревья смоковницы, то есть, попросту говоря, инжира, которые сбрасывали плоды так же обильно, как олеандр – цветки. Плоды были мелкие и неприглядные на вид. Я бы никому не пожелал на них поскользнуться на этой лестнице. Был еще один путь, который вел через парк. Я его называл «дорогой слабаков», имея в виду себя. Дорога не такая серпантинистая и крутая, как та, которую выбрал святой Иаков. Я бы на его месте пожалел будущих паломников и пошел по ней, тем более она тоже была весьма живописной и вела через старую оливковую рощу. Так или иначе, за недолгое время пребывания в городе и хождения туда-сюда я приобрел неплохую физическую форму. Учитывая, что даже в школе учительница физкультуры называла меня исключительно «хиляк-разрядник», я был очень собой горд.

В тот день, оказавшийся без преувеличения судьбоносным, я без всякой цели блуждал по улицам старого города и случайно зашел в агентство недвижимости. Еще удивился, что оно работает в десять утра, когда многие магазины только открывают жалюзи и хозяева вытаскивают на улицы стойки с магнитами, открытками, чашками, кепками и прочей сувенирной продукцией, рассчитанной на экзальтированных, оказавшихся на несколько часов в городе туристов. В агентство я зашел вообще без всякой надежды, понимая, что просто не потяну аренду квартиры самостоятельно. Но вдруг кто-то искал соседа по комнате?

Хостел находился хоть и в престижном районе, но плесень плевать хотела на престиж. Если честно, там я боялся заходить даже в душ – все стены были облеплены черными разводами. Запах стоял соответствующий. Я спросил у хозяина, почему не избавиться, разве нет средств? Он пожал плечами и посмотрел на меня с жалостью. Видимо, все, кроме меня, знали, что с плесенью бороться бесполезно. Придет лето, сама исчезнет. Или не исчезнет… Здание старое, историческое, как неустанно подчеркивал хозяин. Да, это так. Но ремонт внутри этого здания не делали с момента постройки. Когда я в коридоре провалился в сгнившую половицу, кажется, даже моему терпению пришел конец. Как назло, в то время в хостеле все постояльцы разъехались, а хозяин ушел не пойми куда. Пару часов мне пришлось болтаться между полом и подвалом. И мне не хотелось, чтобы за это время мою ногу съели крысы. К счастью, ногу не обглодали, просто остались ссадины и легкое растяжение. Хозяин хостела предложил бесплатное проживание на месяц в качестве компенсации, но я уже понимал, что не хочу жить как арктический ученый на льду. Мне приходилось проверять каждую половицу на прочность, прежде чем сделать шаг. К тому же я хромал. Так что неудивительно, что я зашел в агентство недвижимости, открытое в столь ранний час.

На самом деле я шел в сторону рынка, чтобы попрактиковаться в разговорном языке и аудировании. Язык я учил каждый день, смотрел новостные каналы, но только на рынке мог осознать, насколько все плохо. В разговорной речи я не был силен. Продавцы уже знали, что я могу купить совсем немного – готовый домашний пирог, два слайса, точнее, по-французски, «транша», ветчины, но обойду весь прилавок с расспросами, что как правильно называется и произносится. Особенно со мной любил поговорить, а иногда и немного поиздеваться Жан, хозяин мясной лавки. Он был местным, вырос в этом городке, где все одинаково прекрасно говорили на трех языках – французском, итальянском, английском. Я говорил по-французски, спасибо моей московской спецшколе и институту, после которых мог работать чуть ли не синхронным переводчиком, но к обычной жизни, быту мои знания почти не имели никакого отношения. Бытовой итальянский я прекрасно понимал, все-таки одна языковая группа, мог объясниться, правда, не в том случае, когда все начинали тараторить и размахивать руками. А итальянцы органически не могут заставить себя говорить медленно, понятно и без жестикуляции. Я не размахивал руками, как ни пытался научиться. Говорил на классическом французском, из прошлого века – у меня были хорошие преподаватели. Я совершенно не знал жаргонизмов, сленга, местных оборотов. Неизменно строил правильную грамматическую конструкцию и говорил с парижским акцентом. Ну, или я так думал. На рынке все это было не очень нужно, и Жан, по сути, стал моим новым учителем разговорного языка.

Как я уже говорил, большинство продавцов были итальянцами, с местными общались на французском, между собой переходили на родной язык. В разговоре с туристами использовали английский. Только Жан со всеми без исключения говорил на местном варианте французского, используя слова, которые я не проходил ни в спецшколе, ни в институте. Например, фарш и готовое блюдо из фарша, отличавшиеся одним звуком в окончании. Название пластмассовой емкости, небольшого ящика для продуктов, в который можно положить несколько картофелин или луковиц, чтобы продавец мог их взвесить, отличалось от известного мне наименования. Как и название сумки или корзины, в которую продукты складывают. Я предвкушал общение с Жаном и честно репетировал произношение. Когда однажды он заметил: «Неплохая попытка говорить по-французски», – я чуть не расплакался от счастья. Как в тот день, когда получил тройку за перевод у моей преподавательницы французского в университете Эммы Альбертовны. Она тогда сказала, что поставила «со скрипом».

В те дни я часто вспоминал Эмму Альбертовну и мысленно ее благодарил. Она была жесткой, иногда даже жестокой, но умела «вколачивать» язык. Категорически была не согласна с тем, что у кого-то имеются способности к языкам, а у кого-то их нет. «Вы просто не желаете тренировать свой мозг. Боюсь, в старости вам грозит деменция», – заявляла Эмма Альбертовна, выставляя «незачет». Нас, студентов, угрозы про грозящую в старости деменцию не особо пугали, но, кажется, сама Эмма Альбертовна боялась этого больше всего на свете. Слишком уж часто она повторяла слова про деменцию как самое страшное проклятие, которое может обрушиться на человека. А единственное лекарство от этого – учить языки. Получить у Эммы Альбертовны «трояк» было счастьем. Обычно вся наша группа дружно отправлялась на пересдачу, молясь, чтобы экзамен принимал другой преподаватель.

Мне было жаль Эмму Альбертовну. Она никогда не была во Франции. Так уж получилось. Мечтала об этом всю свою жизнь, но так и не смогла увидеть знаменитые парижские кафе, сады и дворцы, о которых сама могла рассказывать бесконечно. Кажется, она знала Эйфелеву башню до последнего винтика, но так на нее и не поднялась. Однажды ее бывшие ученики, ставшие известными и вполне состоятельными людьми, предложили оплатить любимой учительнице поездку в любимый город, в страну, где она была бы счастлива, где могла бы говорить на языке Вольтера и Мольера, но Эмма Альбертовна ехать категорически отказалась. Мне кажется, она попросту испугалась. И я могу ее понять. Страшно увидеть то, о чем ты столько читал, – и разочароваться. Я ездил в Париж. Он был прекрасен, но перестал быть для меня волшебным городом. Я посмотрел на него своими глазами, а не глазами Эммы Альбертовны, и магия исчезла.

Когда Жан заговорил со мной в очередной раз, я вообще ничего не понял. Он обрадовался. Хмыкнул и подпрыгнул от счастья. Вот правда. Обычно он прыгал, когда кто-то не понимал номер очереди – около прилавка сбоку стоял автомат, выдающий талончики, и мясники выкрикивали номер по-французски, что запутывало туристов. С английским проще, а во французском восемьдесят – четыре раза по двадцать, девяносто шесть – четыре раза по двадцать плюс шестнадцать. Кажется, такое исчисление есть еще только в грузинском языке, но я точно не знаю. Не уверен, как это работает с деменцией, но я до сих пор чту завет Эммы Альбертовны и тренирую мозг – повторяю числа по-французски. Какое уж удовольствие испытывал Жан, требуя, чтобы все называли номер непременно по-французски, даже представлять не хочу. Бедные туристы, говорящие по-английски, или сбегали, или оказывались на уроке у Жана, который, отчаянно жестикулируя как итальянец, а не француз, тренировал с туристами счет и произношение.

В тот день я и не собирался ничего покупать, просто заглянул на рынок. Мне нравилась сама атмосфера. Рано утром к соседнему с мясным прилавком выходила торговать Джанна – она сама пекла пироги с разными начинками. Они все были похожими на вкус, но одинаково аппетитными. В этом была загадка. Когда я спросил Джанну, в чем ее секрет, она взмахнула руками и рассмеялась – сказала, не надо жалеть заправку. Заправку? Я не понял. «Специи, травы!» – размахалась руками Джанна. Она еще долго пихала мне под нос разные травы и заставляла повторять их названия. Вы знаете, как по-итальянски называется укроп или петрушка? А я знаю. И по-итальянски, и по-французски. Если надумаете покупать, просите прованские травы, не ошибетесь. И выговорить проще. Джанна же, раскрывая секреты своих пирогов, твердила, что огромная, просто непоправимая ошибка перчить рыбу. Любую. Говорила, что рыба любит только соль и лимон, но не перец. Мне пришлось поклясться, что я никогда не буду перчить рыбу, за что получил кусок пирога. Кажется, с мясом, но я не уверен. Джанна любила смешивать не только специи, но и начинки самым, на мой взгляд, невообразимым образом. Во всяком случае, сыр у нее был во всех пирогах – и мясных, и овощных.

После Джанны я дошел до Жана, который вдруг заговорил со мной на совсем незнакомом языке.

– Я не понимаю. Можно помедленнее? – взмолился я. Жан знал, что я останусь на очередной урок французского и буду покорно повторять названия частей говядины.

– Стыдно не знать провансальского! – обиженно, но чересчур театрально воскликнул Жан. – Это же язык трубадуров!

Я уже знал, что Жан в свободное время играет в местной театральной труппе, правда, даже не на вторых, а третьих ролях, мечтая о главных. Я кивнул, гадая, почему мое подсознание знает про трубадуров, но не может понять про говяжью вырезку, которую Жан пихал мне под нос. Мол, уже купи мясо, хватит есть готовые продукты. Я опять вспомнил Эмму Альбертовну – наверняка был текст про трубадуров, который я не сдал. Наверное, она так же хмыкнула, как Жан, мол, стыдно не знать. Но мясник на самом деле был очень добрым. Посмотрев на то, как я пересчитываю мелочь, он опять хмыкнул и, отмахнувшись от мелочи, выдал мне несколько траншей ветчины. Я поблагодарил, пообещав, что обязательно постараюсь выучить провансальский. Когда-нибудь.

Элена всегда была добра ко мне и не мучила произношением. Наоборот, заверяла, что я прекрасно говорю, а прононс у меня как у истинного парижанина. Только слишком правильный, сейчас так не говорят, особенно молодые люди. Конечно, не говорят! Меня же учила Эмма Альбертовна. А она признавала только язык Мольера! У Элены я покупал сыр и паштет. Она знала, что нужно отрезать совсем чуть-чуть. Иногда я покупал у нее готовую лазанью. Но ни за что не посмел бы признаться, что разогреваю ее в микроволновке. Элена каждому покупателю твердила, что ни в коем случае нельзя разогревать в микроволновке, только в духовке. Лазанью готовила бабушка Элены. Бабуле, как ее ласково все называли, недавно исполнилось семьдесят девять, но она вставала каждый вторник в пять утра, чтобы приготовить свое фирменное блюдо. Надо сказать, что к десяти утра лазанья была разобрана. Элена извинялась. Все местные покупатели передавали пожелания здоровья бабуле и обещали вернуться в следующий вторник за новой порцией. Элена всегда оставляла для меня небольшой кусок, если я вдруг задерживался. По вторникам я старался прийти на рынок пораньше. Лазанья была невероятной, ничего вкуснее я в жизни не ел. Как-то бабуля пришла на рынок, посмотреть, как продается лазанья, то есть так ли хорошо, как твердила ее внучка, и, кажется, перепутала меня с троюродным внуком. И с тех пор спрашивала Элену, накормила ли она Саула, то есть меня. А однажды выдала целый лоток. Я чуть не расплакался – для меня так никто никогда специально не готовил, даже мама. Тем более лазанью, которой хватило на три дня. Я помыл и вернул лоток Элене. Попросил передать мои благодарности бабуле, извинившись, что не знаю ее имени.

– Элена, меня назвали в ее честь. Но я не умею так делать лазанью, – улыбнулась продавщица. – Вот, бабуля передала для тебя. – Элена выдала еще один лоток с пастой. Это была лучшая болоньезе на свете.

Я полез за кошельком.

– Нет, бабуля специально приготовила. Возьми, или она очень будет переживать. Говорит, что ты недокормленный мальчик, – улыбнулась Элена.

Не то, чтобы я был мальчиком – двадцать три года. Но по местным меркам считался чуть ли не младенцем. Та же Элена спрашивала, неужели у меня нет дома, в котором я могу жить? И почему не живу вместе с родителями, которые обо мне бы позаботились? Я честно рассказал, что мама с отцом давно не живут вместе. Приблизительно с моих трех лет. Что у отца давно другая семья. Нет, мы общаемся, поздравляем друг друга с праздниками, но помочь он мне ничем не может. Мама же осталась на всю жизнь обиженной – новую любовь не нашла, замуж не вышла и все, что не было выплеснуто на моего отца, выплескивала на меня. Окатывала с головой. И любовью, и ненавистью, и претензиями. Она часто забывала, что я ее сын, а не муж. Так что у меня было много поводов уехать. Я учился в университете, получал стипендию, подрабатывал. На жизнь хватало. Иногда мог позволить себе большой кусок паштета и сыр. А еще покупал у Жана домашние сардельки. Все это я рассказал Элене. Она тогда расплакалась. Я сказал, что все нормально, справляюсь. Элена отрезала кусок сыра – козьего, который я очень любил, но брал тот, что дешевле.

– Спасибо, не надо, – попытался отказаться я.

– Бабуля права! Ты такой недокормленный ребенок! – всхлипывала Элена.

Саул – меня здесь называли только так. Для итальянцев и французов Савелий – практически непроизносимое имя, особенно, если на конце встречается «-лий». Бабуля утверждала, что я точно еврей. Возможно. Никогда не интересовался своими корнями. Помнил, как мама перемалывала старые обиды, претензии к папе и жила прошлым. Я так не хотел. Папа тоже не отличался разговорчивостью, так что про историю семьи я ничего не знал. Да это и нормально для человека моего возраста, который думает о том, хватит ли денег купить готовый пирог или опять остается надеяться на доброту бабули, решившей подкармливать бедного еврейского мальчика, лишенного родительского дома. Я правда был им всем – и бабуле, и Элене, и Жану – очень благодарен. Однако если бы они решили, что я, допустим, португалец или испанец, я бы тоже не стал спорить.

В тот день я купил у Элены крошечный кусок сыра, а багет и круассан – в той пекарне, куда всегда стояла очередь. Не знаю, в чем был их секрет, но багеты там и вправду были другими. Вкуснее всех в городе. А за круассан с заварным кремом можно было жизнь отдать. Рядом находилось еще несколько пекарен, но именно эта была вне конкуренции. На кассе неизменно стояла девушка, акцент которой я так и не смог понять. Приходилось смотреть на экран компьютера, чтобы увидеть итоговую сумму. Но там можно было избавиться от монет, набросав мелочь в автомат. Когда у меня скапливались мелкие монеты, я шел в ту пекарню. Очередь терпеливо ждала, когда я заброшу в этот автомат центы. Тот день выдался просто отличным. У меня были багет, круассан, ветчина от Жана, сыр от Элены. Пирог я успел съесть, а еще выпить кофе – Джанна велела зайти в кафе слева, там работал ее давний друг. Меня уже ждал здоровенный стакан с кофе. Я полез в карман за монетами, но хозяин отмахнулся.

Я шел по улице, ведущей от рынка к набережной, и неожиданно свернул в незнакомый переулок, потом в еще один, полагая, что так срежу путь. Дорога разветвлялась. В этом городе все улицы пересекались, втекали одна в другую, как в любом старом маленьком европейском городке, но я вдруг оказался в тупике. Даже опешил – город давно обошел вдоль и поперек. И ни разу не видел ни одного тупика. Всегда находился проход, пусть узкий, почти невидимый, но он был и обязательно имел название. Тропа Святого Иакова, спуск Святого Луки, проулок Мясников, улица Пекарей, лестница Святой Франциски и так далее… И вдруг я уткнулся в тупик – никакого прохода, ни наверх, ни вниз.

Я испугался. Сложно потеряться или заблудиться, когда в телефоне есть навигатор, но в этом тупике связь не ловилась. Я понял, что заблудился и не знаю, как вернуться назад из этого лабиринта на знакомую дорогу к набережной. Это было сродни детскому страху. Из тех времен, когда мама отправляла меня в школу одного и я до ужаса боялся не дойти, потому что толком дорогу не помнил. Благо впереди шел мальчик моего возраста, которого провожала мама. Я шел следом, стараясь не отставать. Или когда мама оставила одного в продуктовом магазине и велела стоять на месте, а я ушел посмотреть на витрину с тортами. И вдруг понял, что не знаю, как вернуться назад, на то место, где мама меня оставила. Конечно, странно признаваться в подобных страхах. Я уехал в другую страну, учился на другом языке, неплохо справлялся. Страх заблудиться в трех соснах мне не был свойствен, но тогда просто накрыло приступом паники. Я даже дышал через раз, как в детстве, когда у меня в результате поднялась температура. Мама все списала на то, что я снял шапку, а на самом деле я заболел от страха. Так было и сейчас – я почувствовал, как кровь приливает к голове. Начало подташнивать. Не помню, сколько я стоял на месте, пока не пришел в себя. Заставил себя пройти чуть дальше по тупиковому переулку и в самом последнем крошечном подъезде увидел вывеску – «Агентство недвижимости». Я зашел, хотел спросить дорогу, не веря, что здесь нет никакого прохода.

– Предупреждаю, у нас уже двадцать претендентов на эту квартиру, но вы пришли первым, так что у вас есть преимущество, – сообщила мне сидящая за столом женщина. Я отметил, что она потела так же, как я – головой. Сначала становилась мокрой голова, а потом все остальное. Она сделала пучок, собрав мокрые волосы. А еще казалась ужасно уставшей, что тоже выглядело странно. Обычно все улыбались, радовались тебе как родному, а усталость в течение дня не успевала появляться на лицах, поскольку наступало священное время сиесты. Так что женщина мне сразу понравилась.

Я никак не мог привыкнуть к тому, что можно жить, не уставая, отложив дела на завтра, или послезавтра, или вовсе на месяц. Я не умел опаздывать, был предельно пунктуальным. Неторопливость местной бюрократии сводила с ума – я ждал получения студенческого вида на жительство и не понимал, почему не должен волноваться, как меня все заверяли. Справка о том, что он готовится, у меня имелась, и чиновники просто не понимали, чего я так переживаю. Я уже учился, ходил на занятия, а документы, согласно которым мог претендовать на бесплатное обучение, все еще где-то рассматривались. И университет тоже не понимал, с чего я так паникую. Меня без конца все успокаивали и говорили, что надо просто подождать. Я же не мог объяснить, что хочу все сделать вовремя, жить с официальным видом на жительство, а не по справке, что да, такой маньяк – мне нужно, чтобы хотя бы в документах был полный порядок, что давало ощущение стабильности жизни в чужой среде.

Особенно сложно приходилось с электричками. Я приходил заранее, но поезда вдруг отменялись на неопределенный срок по самым разнообразным причинам. Если где-то случались проблемы с железнодорожными путями, можно было не надеяться добраться до нужного пункта в ближайшие пару часов. Если где-то бастовали работники, никто никуда уже не ехал. Но самая неожиданная для меня задержка произошла из-за собаки. И в этом конкретном случае именно по моей вине. Когда я пришел на станцию, как всегда раньше всех, увидел собаку, лежащую под лавкой. В этом городке собаки под лавками не лежали, они гуляли в специальных местах в парках, где для них были установлены краны с водой и стояли миски для питья и еды на любой вкус – разных размеров и с разными рисунками. Там же в отдельном контейнере можно было найти любые игрушки – от мячиков до веревок. У собак даже имелся собственный пляж, оборудованный какими-то лесенками, снарядами для прыжков и прочими тренажерами для физической активности, если псы вдруг решат сбросить вес, подкачать мускулатуру. Так что тяжело дышащая собака, над которой не крутится хозяин или хозяйка, было из ряда вон выходящим событием. Я подошел к полицейским – они всегда дежурили на станции. В их задачу входила проверка документов в поезде. Женщина в полном обмундировании, вооруженная, кажется, настоящим боевым пистолетом, пошла со мной и, увидев собаку, начала кому-то звонить. Оказалось, вызывала волонтеров.

– Может, дать ей попить? – предложил я.

– Надо дождаться волонтеров, – строго сказала женщина.

Я ее не послушал и налил в стаканчик из-под кофе воды. Собака начала жадно лакать.

К тому моменту, когда приехали волонтеры, мы с собакой уже выпили две бутылки воды и немного поели – полицейские на машине с включенной мигалкой съездили в магазин и привезли собачьи консервы. Я сидел рядом и гладил собаку.

К счастью, волонтер сказала, что я все сделал правильно. Если бы она сообщила другое, меня могли и в тюрьму посадить за плохое обращение с животными. А теперь им нужно забрать собаку в клинику, чтобы проверить на болезни и узнать, есть ли у нее хозяин. Поскольку эта псина не подпускала к себе никого, кроме меня, пришлось взять ее на руки и донести до шикарного микроавтобуса волонтеров. В клетку моя новая подруга заходить не собиралась, да и я был против такой транспортировки. Так что мы ехали на переднем сиденье. Я говорил псине, что из-за нее сегодня не доехал до университета и пропустил важный семинар. Просил вести себя в клинике прилично. Я все же собирался успеть на поезд. Кажется, собака понимала русский язык. В клинике она лизнула меня в лицо и разрешила женщине-ветеринару отнести себя на обследование. Я пообещал собаке, что подожду ее в холле. Уверен, что она меня поняла. Вышла врач и сообщила, что все будет хорошо, но «девочка» проведет еще несколько дней под наблюдением врачей.

Каково же было мое удивление, когда у ворот клиники меня ждала полиция. Машина с мигалками орала на весь квартал.

– Поехали, – велела мне женщина-полицейский. Поскольку она все еще была вооружена до зубов, я покорно сел в машину. Я не знал, куда меня везут, и готовился к худшему. Тем более что мой вид на жительство все еще находился на рассмотрении в бюрократических структурах, а справку, позволяющую находиться на территории страны, я забыл дома. К тому моменту, когда я понял, что меня привезли на вокзал, морально подготовился к депортации, тюрьме для нелегалов и бог знает каким еще неприятностям.

Но женщина-полицейский проводила меня на перрон, и буквально через минуту приехал поезд. Оказалось, они сообщили, что спасают собаку и поезд надо задержать. А когда собака оказалась у ветеринара, движение поездов восстановили.

– Это для меня? – ахнул я.

– Я не могу оказаться в двух местах одновременно! – ответила женщина. – Я же должна быть в поезде!

И она вошла в вагон вместе со мной и действительно пошла по рядам проверять документы. Но я все же очень собой гордился, поскольку был уверен, что ради меня остановили движение по железной дороге. Разве это не круто? Я вовремя попал на семинар, поскольку все остальные студенты, включая преподавателя, тоже опоздали. Из-за меня с собакой.

Тот день я всегда вспоминал с теплотой. Полицейские, дежурившие на станции, приветливо мне улыбались и ни разу не попросили предъявить документы, что здесь бывало нередко, поскольку нелегалы чаще всего переезжали из Италии во Францию именно на поездах. А собаку забрала та самая полицейская. Как она говорила – «удочерила». Мы иногда встречались на перроне. Псина всегда радостно ко мне кидалась. Я чувствовал, что нахожусь под защитой. Мне так было спокойнее. Когда, наконец получив официальный вид на жительство, я показал документ женщине-полицейской, проходившей с проверкой, та даже на него не взглянула. Моим проездным стала собака.

– Это очень хорошая цена для такого района. Только там есть небольшие проблемы, – сказала женщина-риелтор, читая с компьютера заготовленный файл.

– Во всех домах есть проблемы, – пожал плечами я, не понимая, о чем идет речь, но стесняясь спросить, как выбраться на главную улицу из их тупика. У женщины явно были проблемы посерьезнее, чем работать справочным бюро для заблудшего то ли туриста, то ли не пойми кого.

– На кухне два холодильника. Один новый, другой старый. Его можно выбросить, хозяин не против. Для этого потребуется вызвать специальные службы. Чтобы выбросить бутылки, то есть стекло – нужно пройти до границы с Италией, там стоят контейнеры. Это двадцать минут пешком, на машине быстрее, – женщина читала файл из компьютера. – Еще есть большой балкон, по сути, терраса, где хранятся старые вещи в коробках. Выбрасывать их категорически нельзя. Как и пользоваться балконом и всем, что на нем находится. Есть особые требования и условия на этот счет. Еще не закрывается полностью дверь в ванную и надо следить за сливом, он засорен. Можно починить, если хотите. И еще соседи – там много детей. Они шумят.

– Дети меня не пугают. Я с ними занимаюсь, – улыбнулся я. – А еще их можно отправить на границу с Италией сдать бутылки. За дополнительную плату. Думаю, я смогу договориться. Как думаете, брать за частоту сдачи, например каждую неделю, или за количество бутылок? – я пытался пошутить.

– Вы учитель? – женщина оторвалась от компьютера и уже с интересом посмотрела на меня.

– Репетитор. Готовлю детей по истории, литературе, – объяснил я.

– Да, литература – это очень сложно. Я не могу читать, у меня голова начинает болеть, – призналась женщина. – Хотя все время читаю, – она показала на компьютер.

– Вы просто слишком ответственно относитесь к чтению, как и ко всему остальному. Я такой же. Наверное, стоит поучиться у местных жителей иногда давать себе возможность отложить дела на завтра. А чтение… это возможность отдохнуть от работы, переключиться, забыть обо всех проблемах, – улыбнулся я.

– О, только не начинайте! Я всю жизнь от этого страдаю! – воскликнула женщина. – Мне все родные без конца твердят, какая я серьезная, как не могу отвлечься от работы. Все без конца предлагают мне расслабиться! А если я не хочу? Если я люблю свою работу?

– Тогда чтение вам точно подойдет. Позволит расслабиться. Чтение – это удовольствие. Найдите удобное место – кровать, кресло, хорошую подушку подложите под спину. И хоть ненадолго забудьте о ваших файлах. Не вчитывайтесь в каждое слово. Просто получите удовольствие от сюжета. Думайте, что вам кто-то рассказывает историю, только и всего.

– Интересно, но разве я не должна…

Кажется, женщина решила продолжить про то, что она должна понимать, что хотел сказать автор, что он заложил в тот или иной образ.

– Нет, вы точно ничего не должны ни автору, ни книге, – заверил я ее, прервав на полуслове.

– Но разве читать что-то… несерьезное… разве это не потеря времени? Мой муж, увидев меня, развалившуюся на кровати с книжкой в руках, решит, что я сошла с ума. Наверняка скажет, что лучше бы ужин приготовила. Хотя мы уже развелись. То есть он бывший. А я все еще его вспоминаю и представляю, что он может сказать. Никак не могу от него избавиться даже в собственных мыслях.

– Это нормально. Моя мама развелась с моим отцом двадцать лет назад, а все еще не может успокоиться, – ответил я.

– Какой кошмар, – ахнула женщина. – У меня тоже так будет?

– Нет. У вас, вероятно, нет сына, на которого вы сможете переложить все обиды. Поэтому я сбежал. Если что, у меня нет рекомендаций от прошлых арендодателей, я живу в хостеле. Родственников здесь нет, никто не сможет поручиться за мою платежеспособность, и я не смогу сразу заплатить за три месяца. Я студент, даю частные уроки, но это не стабильный доход. Так что я точно не ваш клиент. Простите, что потратил время. Просто хотел узнать, как отсюда вернуться на главную дорогу, – ответил я. – А бывшему мужу вы можете сказать, что книги, как любовь – иногда это тоже потеря времени и лучше бы приготовить ужин. Чтение – любовь, работа души. Никто не может замерить ее в порциях лазаньи или гратена.

– Это плохо, – ответила женщина. – Я имею в виду рекомендации. И вы так красиво сказали про книги и чтение. Но хоть кто-то может за вас поручиться?

– Боюсь, нет. Я учусь в магистратуре, преподаю, не всегда, так сказать, легально. Но меня хорошо знают на местном рынке! Жан, он дает лучшие уроки аудирования! Элена и ее бабушка, которая, кажется, считает меня своим внуком, а еще Джанна. Только благодаря им я еще не умер от голода, – я пытался шутить, но женщина не улыбалась.

– Жан всегда был жутким занудой, – заявила она. – Он вас тоже достал своим провансальским?

– Это же язык трубадуров! – воскликнул я, пытаясь воспроизвести интонацию Жана.

Женщина наконец рассмеялась.

– Жан – мой бывший муж, – объяснила она. – Ненавижу его.

– Да, иногда и я его хочу зарезать его собственным ножом, – признался, не сдержавшись, я. – Надеюсь, к Элене вы не испытываете таких же чувств? Она меня подкармливает козьим сыром, а бабуля – лазаньей, – уточнил я, все еще пытаясь шутить.

– Конечно, испытываю! – воскликнула женщина, – Она моя двоюродная сестра! Мы все детство с ней дрались!

– Только бабулю пощадите. У меня никогда не было бабушки, – попросил я, не зная, как реагировать. – И если бы не ее лазанья… я бы уже точно умер.

– О!!! Я догадалась! Вы тот самый Саул! – женщина вдруг подскочила, уронив на пол клавиатуру и вырвав из сети провод.

– Э… да, – кивнул я. – Это что-то меняет?

– Конечно! У вас совсем другое имя в документах, поэтому я не догадалась! Как это вообще произносится? – кричала женщина.

– Даже не пытайтесь, будет только хуже – и мне, и вам, – взмолился я.

– Так, значит, вы учитесь в магистратуре, даете уроки детям, получаете стипендию, все правильно? И вы специализируетесь на истории и литературе. Верно? Кстати, очень приятно, меня зовут Лея.

– Да, мне тоже очень приятно. Но, понимаете, я не рассчитывал на квартиру. Просто заблудился. Непривычное для меня состояние. Оказался в тупике и занервничал. Хотел спросить, как отсюда выбраться. Не уверен, что могу себе позволить что-то больше койки в хостеле. Вы же сами говорили, что нужны гарантии, которые я дать не могу.

– Да, конечно, я все поняла. Приходите завтра утром, в десять или в одиннадцать. Хорошо? – Лея начала меня активно выпроваживать, что не было удивительным или обидным. Клиент я не платежеспособный, а квартиру сдать надо быстро. Еще двадцать претендентов в очереди.

Конечно, я даже не думал возвращаться назавтра, но у меня отменился урок с учеником, в университете занятий не было, так что я пошел гулять и заодно проверить – действительно ли та улица тупиковая, или мне просто показалось. Я говорил себе, что это исключительно топографический интерес. Или действительно хотел хотя бы помечтать о собственной квартире? Не знаю. Но ноги удивительным образом ровно в десять привели меня в агентство недвижимости. Лея сидела за столом и уже казалась уставшей, как под конец рабочего дня.

– Не знаю зачем, но я пришел… Надеюсь, вам удалось сдать ту квартиру, – начал говорить я.

– Вот, возьмите, – Лея нырнула в нижний ящик стола. Я ожидал увидеть документы, которые следует собрать для аренды недвижимости, но только не знакомый до боли контейнер с лазаньей внутри. – Бабуля передала. И сказала, что, если я не поселю вас в ту квартиру, она мне больше не бабуля. У нас, знаете ли, принято шантажировать семейными связями. А еще инфарктами и инсультами. Элена сказала, что так переживает за бабулю, что сама скоро сляжет с инсультом. А Жан схватился за сердце и заявил, что я бессердечная, раз не хочу сдать вам квартиру. О, он за меня так не беспокоился, как за вас! Если бы он обо мне так думал!

– Простите, я не хотел вас обременять, – сказал я. Задним умом отметил, что слово «обременять» точно из лексикона Эммы Альбертовны. Даже Лея оторвалась от компьютера и взглянула на меня как на капибару, которая вдруг заговорила по-французски. – Вы вовсе не должны ничего делать… я и не собирался снимать квартиру, не могу себе позволить, я вам говорил… У вас ведь еще двадцать претендентов.

– Да, но тут другая ситуация. Не думаю, что вы на нее согласитесь. Другие отказались, – ответила Лея. – Все дело в том балконе. Если вы его разберете, вам не нужно будет платить за аренду. Только коммунальные услуги. Уникальный случай. Я вообще о таком никогда не слышала. Но, так или иначе, хозяин выбрал вас. Даже настаивает на вашей кандидатуре.

– И в чем подвох? Там коллекция ядов или чего-то еще опасного? – я отчаянно пытался шутить.

– Я, честно, не очень поняла. Хозяин квартиры русский, но давно живет в Америке. Эту квартиру он купил для мамы, но она умерла, так и не успев в нее переехать. Хозяин перевез домашний архив, который сложил в коробках на балконе. Что там – он точно не знает, но догадывается. И для него это важно. Поэтому… в общем, он готов сдать вам квартиру в обмен на то, что вы разберете его балкон, то есть семейный архив.

– Что значит – разберу?

– Он просит просто перепечатать письма, которые вы, возможно, найдете. Укажете список книг, других документов. Там все сложено беспорядочно. Хозяин хочет получить опись того, что хранится.

– А если я найду что-то ценное? Семейные бриллианты, например? Мне их тоже указывать в описи? А вдруг я их украду?

– Я сказала хозяину, что вы не способны украсть, – ответила Лея.

– Почему вы так решили?

– О, вы же не живете в одном доме с Эленой и бабулей! Они мне все уши про вас прожужжали. Кажется, они вас любят как дальнего родственника. Особенно бабуля. Даже меня она так не любила. Я почти начала ревновать! Жан приезжал про вас рассказать. Он готов сделать для вас поручительство! Господи, хоть бы он для меня такое хоть раз сделал, может, я бы и не развелась с ним!

– То есть я должен разобрать семейный архив, что бы в нем ни хранилось, и за это буду платить?..

– За свет и воду. И предоставлять отчеты два раза в месяц – что удалось расшифровать из писем, какие книги вы нашли, и прочее.

– Я согласен.

– Да, я уже подтвердила хозяину сделку, – кивнула устало Лея. – Там хорошая квартира. Вам понравится. Купите себе стул и диван на кухню.

– Спасибо вам огромное, – сказал я.

– Ой, бабуля твердит, что это вы мне на голову упали, чтобы я была рада. И что я все делаю правильно, – рассмеялась Лея. – Хотя я в этом совсем не уверена. Из-за вас я вижу своего бывшего мужа чаще, чем в те годы, когда мы были женаты!

– Скажите, а что вы еще знаете о том мужчине? Хозяине, – уточнил я.

– Почти ничего, – пожала плечами Лея. – Русский. Бабуля утверждает, что еврей, но она во всех видит потерянных родственников. Его звали… как же… Так и не смогла запомнить, как это правильно звучит. Алекс, он так представлялся.

– Значит, Александр, – кивнул я.

– Да, именно так! – подтвердила Лея. – Много лет назад он переехал в Америку, давно получил гражданство. Вдруг здесь купил квартиру в строящемся доме. Это тоже было довольно давно. Еще до того, как я пришла в агентство. Но теперь я веду его дела. Он мечтал перевезти сюда маму. Квартиру не обустраивал, надеялся, что мама сделает ремонт под себя. Так что там почти совсем голые стены. Кровать, шкаф и рабочий стол есть. Минимум посуды тоже. Еще два холодильника на кухне, потому что мама хозяина варила варенье, компоты, очень хотела еще один холодильник, раз нет погреба. Один можно продать, если захотите. Или выбросите – он совсем старый. Алекс сказал, он ему не нужен. Ну и на балконе хранятся вещи, которые были дороги маме хозяина, он их перевез, но так и не разобрал. Но когда узнал, что есть человек с русскими корнями, историк по образованию, заявил, что сдаст квартиру только вам. В обмен на расшифровку. Чтобы иметь память. Считайте, он вас нанимает на работу. В обмен на крышу над головой. Вайфай в квартире отличный. Оплачен заранее. Если вам понадобится что-то дополнительно – дайте знать, я передам хозяину.

– Что именно? – уточнил я.

– Понятия не имею! Возможно, речь идет о книгах, или ноутбуке, или принтере, откуда мне знать? – пожала плечами Лея. – Я всего лишь риелтор и не знаю, как работают историки.

– Почти так же, как риелторы, – ответил я, улыбнувшись, – ищут, пока не найдут хоть что-то. Прямо как вы меня для этой квартиры.

– Да, это было сущее мучение, – хмыкнула Лея, – желающих снять квартиру целая очередь, а хозяину никто не нравился. Я даже не поверила, когда он сразу же согласился на вашу кандидатуру. Так что скажете?

– Я согласен, – кивнул я. – О таком предложении и мечтать не мог. Кто же не согласится жить бесплатно? Хозяин не намекнул, может, там, на его балконе, пророчества хранятся? Письма Нострадамуса, нет? – улыбнулся я.

– Если вы будете относиться к этому несерьезно, я не сдам вам квартиру. Это было одним из условий, – строго ответила Лея. – И если затянете с разбором документов, я имею полномочия выселить вас в любой момент.

– Простите, опять неудачно пошутил. Можете спросить у Жана – он всегда говорит, что мне лучше вообще не открывать рот, когда пытаюсь сказать что-то смешное. Я разберу эти коробки, составлю опись, расшифрую письма. Я проходил практику в музейном архиве, так и сообщите хозяину. Все сделаю. Мне это даже интересно. Ну и позволит избавиться от некоторых учеников, которые готовы меня убить. Или я их. Тут как повезет.

– Хорошо, я составлю договор, завтра его подпишем, и можете переезжать, – кивнула Лея.

– А можно сегодня? – уточнил я. – Если честно, жизнь в хостеле меня убивает.

– Вас вроде бы ученики убивают, – хмыкнула Лея.

– Да, сначала они, потом сосед по хостелу, – кивнул я.

– Хорошо. – Лея положила на стол ключи и бумагу с адресом. – Это была самая странная сделка из всех, которые я вела.

– Поверьте, для меня это все тоже стало полной неожиданностью, – заверил Лею я.

– Только у меня одна просьба, – окликнула Лея, когда я уже стоял на пороге, – скажите Элене, чтобы она сказала бабуле, что я не пицца.

– Хорошо, скажу, только не знаю, что это значит.

– Если они хотят, чтобы я передавала вам еду, то больше не надо! Я не доставка! И скажите Жану, чтобы больше не попадался мне на глаза. Иначе я его убью.

– Тогда будет два трупа, – пошутил я. – А еще бабуля, которая, как сказала мне Элена, умрет, если я не возьму ее еду и не съем.

– Да, Жан иногда бывает прав – вам лучше не шутить. Особенно про бабулю, – рассмеялась Лея.

– Простите, я не хотел.

…С того самого дня моя жизнь изменилась. Я переехал в прекрасную квартиру в доме, расположенном на горе – в относительной близости от вокзала, что мне было на руку. Добираясь до института, я мог экономить на автобусе, доходя до вокзала пешком. На следующее утро вместе с договором аренды я получил от Леи клочок бумаги, который нужно было вставить в указатель имен на кнопках домофона. Думал я недолго. Написал «Саул». Это была первая квартира с моим именем. Я очень этим гордился и даже сфотографировал домофон на память. Хотел послать родителям, но передумал. Вряд ли они поймут и оценят.

Конечно, мне не терпелось добраться до балкона, чтобы узнать, за что хозяин готов предоставить кров, но сразу не получилось. Едва я запер дверь, как в нее тут же позвонили. На пороге стояла миниатюрная женщина, которая держала в руках тазик. Из тазика очень вкусно пахло. Она начала что-то говорить по-итальянски, но я ничего не понял. Потом женщина перешла на такой же птичий французский, и я опять вспомнил Эмму Альбертовну, которая твердила, что у меня очень плохо с аудированием. Жан был солидарен с моей учительницей – он тоже считал, что я не «слышу» язык, и поэтому его не чувствую. Наконец женщина окликнула кого-то во дворе, на ее зов прибежал мальчик, по виду – подросток, и заговорил со мной по-английски. Он явно был недоволен, что мама, точнее я, прервала его несомненно важные дела.

– Мы ваши соседи. Это моя мама, – строго переводил он, – мы приехали из Ирана. Мама принесла вам угощение.

Я стоял, замерев, не зная, как реагировать на женщину с тазиком и подростка, выступавшего переводчиком. Парнишка что-то сказал матери. Кажется, что я дебил и им не повезло с соседом. Мать махнула на него рукой и улыбнулась мне. Протянула тазик и показала на пальцах, что это надо есть. Я кивнул в знак благодарности и изобразил, как буду это есть. Мальчик посмотрел на меня с жалостью, мол, что взять с идиота, и убежал.

Едва я донес тазик с едой до кухни, как в дверь опять позвонили. На пороге стояла уставшая и взмокшая Лея.

– Лестница. Каждый раз забываю, какая она длинная, – сообщила она, кидая на пол здоровенный пакет.

– Что это? – удивился я.

– Постельное белье, полотенца, не знаю, Элена собирала, – пожала плечами Лея. – Можно мне воды? Пейте смело из-под крана. Она тут чистая.

– Спасибо, – поблагодарил я.

Лея отмахнулась. Мол, ее заставили. Едва она сделала глоток, как в дверь опять позвонили.

– Простите, я никого не жду, – сказал я.

– О, привыкайте! – Лея застонала.

На пороге появились Элена и бабуля.

– Бабуля! – подскочила Лея. – Как ты сюда поднялась? Элена, где была твоя голова?

– Зачем поднялась? Я довез, – за спинами женщин появился Жан.

– Господи, за что мне это? И ты здесь! Я же сказала, что не хочу тебя видеть! – закричала Лея.

– Как я мог отказать бабуле? – пожал плечами Жан. – Ну что, обустраиваешься? Если найдешь бриллианты, ты уж сообщи мне, да? Я продам, выручка пополам! – пихнул он меня в бок.

– Саул, дорогой, я так рада тебя видеть. Иди, посмотрю на тебя. Нет, сначала я посмотрю твой холодильник! – Бабуля открыла холодильник и, естественно, увидела пустые полки. – Лея, ты же обещала присмотреть за ним! Почему у мальчика ничего нет? Он чем должен питаться? – возмутилась она.

– Не волнуйтесь, я привык питаться духовной пищей, – пошутил я.

Бабуля посмотрела на меня с жалостью и нежностью.

– Лея! Элена! Неужели вы не можете присмотреть за одним ребенком? – воскликнула бабуля. – Конечно, не можете! Ребенок голодает, а вам и дела нет!

– Не переживайте. Мне соседка принесла… я не знаю, что это… они из Ирана. – Я показал на тазик с едой.

– О, это только ужин, а что ты будешь есть на завтрак? – бабуля презрительно посмотрела на тазик.

– Видимо, то, что вы принесли, – ответил я, показывая на многочисленные пакеты, которые заносил в квартиру Жан.

– Правильно говоришь, – улыбнулась бабуля и кивнула Элене, загружавшей в холодильник еду на неделю вперед как минимум.

– Спасибо вам огромное. Обо мне никто так не заботился. Никогда, – лепетал я. А что мне еще оставалось сказать?

– Ой, если ты еще раз это скажешь, они никогда не уйдут! И поселятся по соседству, – рассмеялась Лея.

Бабуля, Элена и даже Жан украдкой вытирали слезы и все время норовили меня обнять. Правда, им приходилось вставать в очередь. Бабуля шла первой. Столько, сколько в тот день, я ни с кем никогда не обнимался. Это было очень приятно, откровенно говоря. Бабуля пахла лазаньей, Элена козьим сыром, который давно стух и пролежал в старом сарае лет сто, а Жан – бараниной. Мои любимые запахи и вкусы. Я был счастлив. Элена сама разобрала пакеты, которые принесла Лея, и у меня появилась кровать, аккуратно заправленная постельным бельем, а в ванной висели полотенца – большое и маленькое. На кухонном столе будто всегда лежала скатерть, в ящике – столовые приборы. Бабуля поцокала языком и что-то сказала по-итальянски.

– Бабуля, можно завтра? Я совсем без сил, – взмолилась Лея. Бабуля что-то ответила, и Лея, тяжело вздохнув, кивнула.

Оказалось, речь идет о моих занавесках. И прищепках. И мыле. А также порошке для стирки белья и сковородке, которых нет. Бабуля успела проинспектировать квартиру и пришла к выводу, что ребенка, то есть меня, в ней оставлять опасно для жизни.

– Я помогу, – воскликнул Жан.

– За что мне все это? – посмотрела на потолок Лея. – Кстати, там паутина. Ты не боишься пауков?

– Не боюсь. Я с ними дружу. Иногда разговариваю, – ответил я.

– Хорошая весть! – объявила бабуля по-французски, тыча в моего паука. – Всегда приносит хорошую весть!

– Я все детство жила с пауками на потолке. Но боюсь их до сих пор. Когда бабуля – фанатка пауков, а сестра обожает ящериц, любой свихнется, – заметила Лея, поежившись.

– В детстве я подкармливала ящерок, которые сбегались к нам в дом на террасу, – улыбнулась Элена. – А Лея всегда их боялась. Она вообще всех боится. Кстати, тут живут попугаи. Они милые, но иногда очень громко кричат. И не кормите горлиц, даже если они будут делать вид, что не ели сто лет и умирают от истощения. Иначе они станут хозяевами этого места.

– Хорошо, не буду. Попугаев я тоже не боюсь, – кивнул я. К горлицам уже привык. Рядом с хостелом, где я жил, росло дерево. Горлица туда врывалась, как многодетная мать к детям и непутевому мужу. Она так кричала, что не только птенцы, даже мой сосед переставал храпеть.

Следующие несколько дней прошли в обустройстве – то появлялась измученная Лея с очередными пакетами, в которых обнаруживались кастрюли, сковородки, еще полотенца, занавески в спальню. То приезжал Жан, выгружая новые стулья на кухню. То приходила Элена с готовыми блюдами от бабули. Иногда забегала соседка с очередным тазиком еды. Надо признать, так сытно я никогда не ел. Даже в детстве. И никогда так сладко не спал благодаря новым подушкам, которые привез Жан. А историк, как и художник, чтобы работать, должен испытывать нужду и голод. О работе я вообще забыл. И не вспомнил бы, если бы не Лея, появившаяся рано утром и трезвонившая в дверь.

– Сегодня надо прислать первый отчет хозяину! – закричала она. – Я ночью получила от него письмо. Учитывая разницу во времени… в общем, у тебя есть пара часов, чтобы сделать вид, что ты начал работу! Господи, ну почему я всегда все должна держать под контролем? Теперь еще ты на мою голову свалился! Садись работать немедленно!

– Вы не спали сегодня? – уточнил я.

– Поспишь с ним, – Лея выглянула в окно и закатила глаза. – Что ты хочешь?

– Передай Саулу мясо! – крикнул с улицы Жан.

– Вы помирились? Снова сошлись? – уточнил я, изображая радость на лице.

– Ты так же умеешь делать счастливое лицо, как бабуля. Даже не пытайся, – отмахнулась Лея. – Мы не сошлись! Слышишь? – крикнула она на улицу. – Прошлая ночь ничего не значила! Я тебя не простила! Если хочешь передать мясо Саулу, сам поднимайся. Я тебе не пицца – бегать туда-сюда!

Через пять минут на пороге появился сын соседки, который недовольно протягивал мне сверток.

– Это надо есть, – сказал по-английски он и показал, как я должен брать рукой еду и класть в рот. Парень точно думал, что имеет дело с полным идиотом.

– Упертый. Ни за что не уступит. Поэтому я с ним развелась, – объявила грозно Лея и опять подошла к окну. – Я сейчас спущусь и все тебе скажу! Не смей уезжать! Мне на работу надо! И ты будешь терпеть всю дорогу, что я тебе скажу! Молча! Даже слова поперек не скажешь!

– О, эта женщина! – закричал с улицы Жан. – А позапрошлая ночь что-то значила?

– Нет! – закричала Лея. – И прекрати всем рассказывать про мою личную жизнь! Я свободная женщина!

– Саул, ты там? Отодвинь эту женщину и подойди к окну! – крикнул Жан.

– У тебя ноги отвалятся подняться? Или ты всему району хочешь рассказать, как переспал с бывшей женой? – закричала Лея. – Отстань от человека! Саул должен работать! Ему через два часа отчет сдавать, или я должна буду его выселить!

– Я два раза переспал с бывшей женой и собираюсь в третий! – закричал Жан. – Вот почему мне досталась такая резкая женщина, а? Чуть что не так – сразу развод, теперь вот над ребенком издевается – только поселила, сразу грозится выселить. А если ребенок еще не может работать? Он еще даже не завтракал! Саул, я сделал тебе бутерброд с ростбифом!

– Спасибо! – выкрикнул я в окно.

– Так, потом съешь его бутерброд. Садись работать. Хозяин квартиры действительно ждет от тебя отчет, два письма ночью прислал, – велела Лея, забрала бутерброд и начала жевать сама. Пошла на кухню и быстро сварила кофе.

– Лея, ты почему затихла? Саул! Она забрала у тебя бутерброд? – крикнул Жан.

– Если честно, да, – крикнул я в ответ.

– О, она всегда любила мой бутерброд с ростбифом! – радостно воскликнул Жан. – Хорошо, что я несколько приготовил. Эй, мальчик, отнеси в ту квартиру, только не отдавай пакет женщине!

Сын соседки не двинулся с места.

– Ты уже получил деньги, еще хочешь? – удивился Жан. Парень кивнул.

– На вот тебе пять евро и скажи женщине, чтобы сварила мне кофе. Когда она сварит, принесешь мне. Понял? – велел Жан.

Подросток обреченно закатил глаза. Ему приходилось иметь дело с туповатыми взрослыми.

Он выдал мне сверток и передал по-французски пожелание кофе.

– Он еще наглость имеет! – воскликнула по-итальянски Лея. – Он хочет кофе! А Саул не хочет кофе? Ему надо работать! Вот, садись, быстро завтракай, пей кофе и за работу, – велела она мне.

Парень кивнул, спустился вниз и передал, что кофе не будет.

– Хорошо! Не нужен мне твой кофе, просто признай, что наш развод был твоей ошибкой! Самой большой ошибкой в жизни! – закричал Жан.

– Нет! Я была права! – воскликнула, дожевывая бутерброд, Лея.

– Или ты сейчас не ешь мой ростбиф? Или тебе не вкусно? – крикнул Жан. – Саул, ты знаешь, почему Лея подала на развод? Я тебе скажу, чтобы ты был осторожнее с женщинами! Никогда не знаешь, что творится у них в голове. Она может провести с тобой ночь, есть твой ростбиф, но так и не простит! Так ты спросишь, почему она со мной развелась?

Лея закатила глаза и сделала знак, мол, спроси, иначе он не отстанет.

– Почему? – выкрикнул я.

– Она хотела поехать на море! На курорт – здешнее море ее не устраивало! Я ей говорил, что будет дождь! Специально смотрел погоду – всю неделю обещали ливни! У меня торговля, а она уперлась – на море, и все. И что случилось?

Жан замолчал, ожидая вопроса.

– Конечно! Зачем, спрашивать, что случилось? И так понятно! – закричал он, пока я молчал под взглядом Леи. – Всю неделю был ливень! Не какой-то там дождик, кап-кап и все, – стеной лил. Я потащил Лею на пляж и сказал – вот, ты хотела море, купайся! Потому что, пока мы здесь, все мои клиенты там. И моя торговля тоже там. Она так обиделась! Собрала чемодан и уехала. Бросила меня! И я вообще ничего не понял, когда получил документы на развод. Думал, почта ошиблась. Я их выбросил. Два раза выбросил. Так еще и виноватым остался! Эта женщина – она очень странная! Кто разводится из-за погоды, скажи! Только моя бывшая жена, которая мне страшный позор устроила своим разводом. Уже год прошел, а все клиенты спрашивают, как поживает моя Лея, и приветы ей передают.

– О, когда мужчина разводится, это, конечно, гордость, а когда женщина хочет стать независимой, так у вас будто яйца отрезают, да? И сразу женщина считается странной! – Лея пошире открыла окно, видимо, чтобы Жан ее лучше слышал.

– Дорогая, здесь дети, ты продолжай, но не про яйца, – из соседнего окна выглянула моя соседка, она четко произнесла эти слова по-фран-цузски.

– Простите, я не хотела кричать, – ответила ей Лея, – но вы же слышите, что он мне говорит! Как я могла его терпеть?

– Да, никак не могла, – согласилась соседка. – Только ты иди к нему сейчас, вы немного отъедете и все выясните.

Соседка показала на собравшихся внизу детей, которые, кажется, ждали продолжения истории про яйца.

– Жан, я сейчас спущусь! Мне надо на работу! Отвезешь меня! – закричала Лея.

– Мне тоже надо на работу! Я не нанимался работать водителем для твоей семьи! – воскликнул Жан.

– О, ты это моей бабуле в следующий раз скажи! Но очень не советую! – крикнула в ответ Лея. – Так, а ты садись работать. Через два часа жду от тебя отчет! Ты же писатель, да? Напиши что-нибудь, чтобы хозяин не потребовал тебя выселить! – заявила уже мне Лея.

– Я не писатель вообще-то, – заметил я, когда Лея уже захлопнула дверь.

Она спустилась во двор и села на мотоцикл к Жану.

– Держись крепче, женщина, – он выдал ей шлем.

– Постарайся ехать быстрее, чем моя бабуля, – не задержалась с ответом Лея.

Я допил кофе и посмотрел на балконную дверь. Наконец собрался с духом и открыл. Балкон был огромный, я даже не представлял, какого он размера. Скорее терраса. В углу стояло кресло-качалка. Плетеное, явно старое, но в очень хорошем состоянии. Такому место в антикварном магазине, а не на балконе обычного дома в спальном районе. Я сел и немного покачался. Никак не мог заставить себя приняться за работу. Да и как работать в таких условиях? С балкона открывался потрясающий вид на небольшой парк и сад, не видимые из других окон. Я и не подозревал о его существовании. Лимоны уже начинали желтеть, дерево граната пока не могло похвастаться плодами. Тут же росло дерево авокадо. Я невольно улыбнулся. По одной из версий, плоды, свисающие с ветки, имели такое же название, как тестикулы. Интересно, кто-нибудь знает об этом факте, кроме меня? Еще один куст с невероятно красивыми цветами завораживал. А посредине сада очень смешно торчала пальма. Высоченная, с длинным тонким стволом и жалким хвостиком сверху. Будто пальма-подросток, которая вымахала в стволе, а в листьях еще не развилась. Она немного сутулилась вбок, будто стесняясь своего роста и того факта, что вынуждена стоять вот так, посреди сада, и смотреть сверху вниз на соседок. Я и представить себе не мог, что когда-нибудь буду жить в таком доме. Мне нравилось слушать детские и птичьи крики, доносившиеся со двора. Горлица, кажется, ругалась на всех и сразу по любому поводу. Попугаи вопили, будто у них пальму отбирали. Я сидел в кресле-качалке и наслаждался птичьим базаром.

О большем не только я, никто бы не смел мечтать. Правда, для работы – невыносимые условия труда. Слишком красиво, слишком хорошо. Я мог бы часами сидеть на балконе и любоваться видом сада и парка. И мне бы точно не надоело. Но Лею, поручившуюся за меня, и ее семейство я подвести не мог. Поэтому открыл первый ящик. Детские игрушки – машинки, конструкторы, пазлы. Дерево хорошего качества, ничего не отсырело. Я не удержался и повозил машинками по полу, убеждая себя в том, что проверяю, в каком они состоянии. Машинки были мечтой коллекционера – настоящие, сделанные из металла, а не пластмассовые. У каждой открывались дверцы, капот и багажник. Из машинок можно было составить автопарк, что я и сделал. Пересчитал – двадцать восемь. Все разные, и все, так сказать, «на ходу». О них явно заботились и берегли. Потом я час собирал детский пазл – вырезанные деревянные фигурки требовалось вставить в нужное углубление на доске. Но один фрагмент никак не совпадал с углублением. Пришлось его просто запихнуть. Впрочем, дети так часто делают, когда не получается – запихивают абы как.

А потом я собирал мобиль для детской кроватки. Конструкция была не современная, а явно самодельная, сделанная из хорошего дерева. Я, пока ее собирал, зарекся от раннего брака. Но когда наконец справился с хитроумным устройством, которое не вставлялось, а защелкивалось, о чем я сразу не догадался, оно оказалось настоящим чудом. Этот мобиль для кроватки явно делали на заказ, и над ним колдовал умелец. Я достал из пакета игрушки и подвесил к мобилю. Покрутил. Игрушки начали кружиться. Лошадка, овечка, щенок и котенок. Каждая игрушка была сшита вручную. Я невольно засмотрелся – у лошадки были настоящие сбруя, седло. И грива казалась настоящей. У щенка имелся ошейник, украшенный крошечной косточкой, а у котенка почти такой же, только с рыбкой. Только у овечки ничего не было, кроме шерсти. Я готов был поклясться, что это настоящая овечья шерсть, удивительным образом сохранившаяся.

Никакого встроенного музыкального механизма мобиль не предполагал. Видимо, в те годы дети засыпали под колыбельные, которые пели матери, а не под известные музыкальные классические мелодии, обработанные для младенцев. Как-то я слышал подобное – когда, поступив в институт, приезжал повидаться с отцом. В новом браке у него родился уже второй ребенок. Над кроваткой висел мобиль, издававший странные звуки. Я не сразу узнал Чайковского. Меня аж передернуло. Папа думал, что мне неприятно смотреть на ребенка, еще одного единокровного брата, который никогда не станет мне близок, учитывая разницу в возрасте, да и все остальные обстоятельства. А я не сказал, что меня покоробило такое исполнение Чайковского. Будто его засунули в музыкальную шкатулку и пустили в замедленном темпе. Сильно замедленном. Я еще подумал, что вот вырастет ребенок и будет думать, что Чайковский – это то, что в мобиле играет. А потом взрослые удивляются, почему дети такие странные. Может, не нужно приучать их к классике в исполнении коробочки на батарейках?

Этот же мобиль был совсем другим. Теплым и настоящим. И игрушки сшиты с любовью. Для ребенка, которого очень ждали и к рождению которого готовились. Счастье – родиться в такой семье.

Когда я отлепился от машинок и игрушек, если честно, силы мои иссякли. То ли от подступающей жары, то ли от эмоционального состояния. Почему-то вспомнился отец, его взгляд на новорожденного сына и взгляд на меня, уже вроде как взрослого. Нет, я не ревновал отца. Иногда даже его понимал, точнее, мне удавалось себя убедить, что я его понимаю. Да и к маме у меня не было претензий. Я надеялся, что она наконец найдет мне замену в виде более подходящего по возрасту мужчины, которому сможет предъявлять претензии. Я желал ей только счастья. Но мне вдруг стало обидно и даже больно. Ни отец, ни мама не хранили ничего из того, что напоминало бы о моем детстве. Под диваном или на антресолях в коробке не лежали мои первые пинетки или ботиночки, а в дальнем ящике стола не хранилась папка с моими первыми каракулями или открытка «Любимой маме». Здесь же, на балконе, лежали детские игрушки, а на самом дне, заботливо упакованные – те самые первые пинетки и первая подушка. На ней была наволочка, тоже сшитая специально, с вышитыми жирафом и зеброй. Пеленка, украшенная кружевами. Она была самой обычной, а вот кружева, пристроченные специально, явно дорогие. Возможно, они были спороты с подвенечного платья, чтобы украсить пеленку долгожданного первенца. Там же, в коробке, завернутая в белую льняную ткань, лежала крестильная рубашка – длинная, как платье. Рубашку украшало то же кружево, что и пеленку. Возможно, это был один комплект, сшитый на крестины.

Я посмотрел на часы и понял, что из отведенных на работу двух часов полтора уже прошли, а я даже не добрался до писем и книг, которые были интересны хозяину. И, главное, не понимал, как писать отчет. Коробка номер один. Найдены машинки в количестве 28 штук. Все в идеальном состоянии. Детский мобиль – одна штука. Работает. Рубашка, по виду крестильная – одна штука.

Собственно, именно так я и написал, и отправил на почту Леи. Она тут же перезвонила.

– Что ты мне прислал? – возмущенно закричала она.

– Опись. Не знаю, как это правильно называется по-французски или по-итальянски. По-русски звучит «опись», перечисление найденного.

– Ты хочешь, чтобы я это отправила хозяину? – продолжала кричать Лея.

– Я не знаю, чего он ждет. Это было в коробке. Или спросите у него, в какой форме он хочет получать отчеты.

– Я не могу спросить!

– Почему? Я ведь только начал. Дальнейшие отчеты буду присылать такие, какие он пожелает.

Откровенно говоря, я понимал, почему Лея кричит. Я бы тоже кричал, если бы получил четыре строчки.

– Я не могу спросить! Потому что сначала он уволит меня, а потом я выгоню тебя. То есть наоборот – мне придется выгнать тебя из квартиры, а потом хозяин уволит меня, потому что я не смогу найти тебе замену! И потеряю постоянного многолетнего клиента!

– Возможно, хозяин просто придумал себе сокровища, которых в этих коробках и нет? Так часто бывает… в российской истории случалось сплошь и рядом. Мифические князья, лжеправители, княжны, которые вовсе не княжны… – начал объяснять я.

– Только не надо мне сейчас урок истории проводить! Дай мне еще хоть какую-то информацию! – взмолилась Лея.

– Ну, можете ему написать, что я проверил каждую из двадцати восьми машинок. Все ездят, у всех открываются багажники и дверцы, – я снова попытался пошутить.

– Ты издеваешься? – воскликнула Лея.

– Нет, шучу, – ответил я.

– Мне написать, что ты полтора часа возил машинки по полу? Автопарк из них не составил? – язвительно спросила Лея.

– Если честно, составил, – признался я.

– Господи, мужчины… вы хуже детей, – заявила Лея. – Хорошо, я что-нибудь попытаюсь придумать.

Полчаса я провел в ожидании. Потом начал нервничать и сам перезвонил Лее.

– Ничего? Не отвечает? – спросил я.

– Нет. Наверное, думает, сейчас тебя выселить или завтра, – буркнула Лея. – Я ему написала, что ты обживался, привыкал к новому месту, был измотан жизнью в хостеле, поэтому отсыпался. Попросила дать тебе еще немного времени. Но вряд ли его это разжалобит. Он же не моя бабуля. Саул, я не знаю, что делать.

– Дайте мне адрес его электронной почты. Я сам ему напишу, – предложил я. – Так будет лучше. Возьму ответственность на себя, и он вас не уволит. Да и вам не придется быть пиццей. То есть доставкой, то есть почтальоном.

– Хорошо, адрес пришлю. Только, когда будешь ему писать, поставь меня в копию, пожалуйста. Я все-таки за тебя отвечаю, – согласилась Лея.

Я не знал, что писать хозяину. Терять мне было нечего. К хорошему, в смысле квартиры, я еще не успел привыкнуть, а возвращение в хостел хоть и не радовало, но и не пугало. К тому же я еще не успел обрадовать учеников сообщением, что наши с ними занятия прекращаются. Как раз сегодня собирался это сделать. Так что я сел и написал правду, опять же следуя заветам Эммы Альбертовны. «Савелий, если не знаете, что сказать, говорите всегда правду!» – твердила она, когда я не мог пересказать текст по домашнему чтению, потому что не успел его прочесть.

Так что я решил написать правду. Начал с кресла-качалки и вида с балкона. Написал про попугаев и горлицу-скандалистку. Про то, что хозяин создал невыносимые условия для работы и такой вид из окна мне даже во сне не снился. Я написал про все двадцать восемь машинок и собранный мобиль. Написал про мои попытки собрать детский пазл – петух так и не влез в нужную прорезь. И про крестильную рубашку и пеленку тоже написал, допустив предположение, что кружева были спороты с подвенечного платья. Я подробно описал игрушки на мобиле и что у собачки даже ошейник на месте, а у овечки шерсть хоть и примялась, но хоть завтра из нее можно носки связать. Это я опять пытался пошутить, забыв про предупреждение Леи. А еще написал, что, если хозяин велит избавиться от коробки с игрушками, я ни за что этого не сделаю. Не выброшу! Перетащу в хостел или еще куда-нибудь. А машинки сам готов выкупить, только не сейчас, а когда немного подкоплю денег. Поддавшись порыву, добавил, что мои родители, пусть и разведенные, не хранят мои детские вещи, чего бы мне очень хотелось. И заметил, что ребенок, которого так любили еще до его рождения, должен был вырасти сильным и успешным человеком. Во всяком случае, если верить самурайской поговорке: «Рожденный в любви слабым быть не может».

Откуда в голове всплыла эта поговорка, сам не знал. Эмма Альбертовна тут точно была ни при чем. В конце письма честно признался, что разобрал лишь одну коробку и больше не смог. Мне хотелось плакать, думать о родителях и о том, какое это счастье, когда о тебе заботятся. Отметил, что очень благодарен Лее и ее родным за заботу. Подписался «Савелий». Перечитывать написанное не стал. Сразу отправил.

Через пять минут зазвонил телефон. Лея.

– Саул, это невозможно, – хлюпала она в трубку, – ты так написал! Это так… я сижу и плачу. И Жан тоже плачет.

– Лея, зачем вы разрешили Жану читать мое письмо? – возмутился я. – Это же личная переписка!

– О, а что я могу сделать, если он стоит за моей спиной и нависает! – воскликнула Лея. – Дорогой, ты такой талантливый мальчик! Тебе надо писать! Мне так жаль, что твои родители развелись! Бедный ребенок, что ты пережил!

– Лея, вы сейчас говорите, как ваша бабуля, – рассмеялся я. – Давайте дождемся ответа хозяина. Может, он совсем не сентиментальный человек и ему не понравилось мое письмо.

– Да, дорогой, конечно. Но если он тебя выселит, я тебя поселю у себя в офисе. У меня есть раскладушка. А потом подберем другое жилье, – горячо заверила меня Лея.

Мы еще разговаривали, когда на почту пришел ответ. Кажется, мы с Леей вздрогнули одновременно. Письмо хозяина оказалось предельно коротким и далеким от сантиментов. Он написал по-английски: «Пусть продолжает работать».

– И что это значит? – ахнула Лея.

– Это значит, что я пока не бездомный, чего мы и добивались, – ответил я. – Хорошая новость, не правда ли?

– И это все? Больше ничего? – все еще не понимала Лея.

– Значит, все. Но у меня есть еще две недели до следующего отчета! – Я пытался приободрить расстроенную Лею, которая, видимо, ожидала от хозяина более яркой или эмоциональной реакции.

– Да, конечно, это хорошо, – согласилась она.

– Я постараюсь побыстрее разобрать еще несколько коробок и отправить отчет пораньше, – пообещал я.

– Саул! Не обращай внимания! У этого человека просто нет сердца! Я до сих пор плачу от твоего письма! – вырвал трубку у Леи Жан.

– Спасибо, мне очень приятно, – улыбнулся я. Вот уж не думал, что Жана так тронет эпистолярный жанр.

Через час, когда я кормил горлицу остатками бутерброда Жана, мой ноутбук издал звук – пришло новое письмо. Оно было от хозяина. Лея в копии не стояла, написано по-русски. «Это мои игрушки. И моя крестильная рубашка. Вы правы – кружева мама срезала со своего подвенечного платья. Как вы догадались? Петух в пазле встает на место цыпленка. Машинки не продам, не просите. Но можете взять себе «мерседес». Я, не удержавшись, тут же ответил: «мерседеса» у вас два одинаковых. Конечно, одного вам не жалко!»

Ответа я не получил, но почувствовал, что человек на другом конце Земли, хозяин квартиры в этой части Европы – улыбается. Как и я.

Вечер оказался бурным. Кажется, все семейство Леи решило отметить успешное выполнение задания, будто я сдал выпускные экзамены в школе или колледже. Бабуля приготовила лазанью невиданных ранее размеров. Жан принес баранину и сам принялся ее запекать. Твердил, что никто не готовит баранину так, как он. Элена принесла мой любимый козий сыр. И передала пирог от Джанны с приветами и пожеланиями не пропадать надолго. Я уже несколько дней не заглядывал на рынок.

– Она тоже плакала. Ей пироги не пришлось солить, она их слезами залила, – объявила Элена.

– Передайте ей, пожалуйста, что не хотел ее волновать. И завтра же обязательно загляну на рынок, – ответил я, – сам расскажу, что переехал.

Элена не поняла, о чем я говорю.

– Ну, Джанна переживает из-за того, что не знает, где я нахожусь, да? – уточнил я. – Раньше она всегда беспокоилась. Ей не нравилось, что я живу в хостеле.

– Как она может не знать, где ты находишься? Я же рядом! – опять удивилась Элена. – Она прочла твое письмо, поэтому плакала!

– Лея! – воскликнул я.

– Это не я, это все он! – она ткнула пальцем в Жана. – Пока я занималась договорами, он распечатал твое письмо и, естественно, всем его прочел. Половину рынка собрал!

– О господи, но зачем? – возмутился я и покраснел.

– Чтобы все знали, какой ты талантливый мальчик, и гордились тобой, вот зачем! – объявил Жан. Элена кивнула.

Я стоял пунцовый и готов был провалиться сквозь землю.

– Неужели тобой никогда не гордились? – тихо спросила Лея.

– Нет, я не привык к такому, – признался я.

– Бедный ребенок, – ахнула Лея. – У нас принято гордиться любыми достижениями детей, даже самыми маленькими, иначе откуда у них будет уверенность, что они самые лучшие?

– Да, в нашей традиции воспитания всегда найдется соседский мальчик или девочка, которые и умнее, и красивее, и с них обязательно нужно брать пример. А ты всегда будешь хуже, чем сын соседки или дочка подруги, – хмыкнул я.

– Какой ужас! Разве такое возможно? Саул, скажи немедленно, что ты сейчас опять так шутишь, но совсем не смешно! – воскликнула Лея.

– Нет, не шучу, – пожал плечами я.

– Не сомневайся в своем таланте! Ты еще станешь великим писателем! А я буду всем рассказывать, что кормил тебя бутербродом с ростбифом и ягненком! – воскликнул Жан.

– Спасибо, я правда не привык к такому.

Я не преувеличивал. Моя мама всегда ставила мне в пример сына соседки. То и дело твердила – Дима на скрипке в музыкальной школе играет, Дима бальными танцами занимается, Дима в хоре поет. Я же не играл, не пел, не танцевал. Дима еще был, естественно, круглым отличником, в отличие от меня. То, что я поступил в университет, а Дима умер от передозировки наркотиков, когда я сдавал летнюю сессию после первого курса, для моей мамы значения не имело. Все равно находился не Дима, так Саша, на которых я должен был равняться. Как говорила мама, у меня должен быть достойный пример перед глазами. Кажется, это был камень в огород отца, который не смог стать таким примером, но я не вникал. Жалел лишь о том, что не могу претендовать на общежитие, как мои иногородние сокурсники. К счастью, меня туда пускали пожить, когда освобождалась кро-вать.

После такой поддержки Леи и всего семейства, а также одобрения хозяина на следующий день я воодушевленно принялся за дело. Для начала переставил коробки, чтобы освободить немного места посередине, и пронумеровал их, чтобы не путаться. В уже разобранную я аккуратно сложил машинки, каждую из которых завернул в мягкие салфетки для уборки. Благо Элена притащила целый рулон. Вещи и мобиль тоже постарался сложить аккуратно. Но сама коробка оставляла желать лучшего – она едва не разваливалась. Так что я решил купить новые пластиковые контейнеры, воспользовавшись предложением хозяина приобретать все, что понадобится для работы. Задача историка состоит не только в разборе и изучении артефактов, но и в бережном к ним отношении. Так что я все переложил в пластиковый контейнер, прикрепив к крышке опись. С остальными вещами собирался поступить так же. Я сделал фотографию нового контейнера с вещами. Не для отчета, для себя. Было – стало. Мне нравилось смотреть на результат своих трудов. В хостеле была такая уборщица – она всегда фотографировала грязную ванную или душевую до уборки и после. Я думал, что она делает это для того, чтобы к ней не было претензий, а когда спросил, она ответила, что фотографирует для себя. Ей приятно видеть результат своей работы.

Я вытащил на середину следующую коробку и застыл в недоумении. В ней оказались женские вещи – расшитая бисером сумочка, флакон духов, шкатулка с драгоценностями. Я застелил пол скатертью, которую снял с кухонного стола, и разложил все, что обнаружил. Как это описывать, понятия не имел. Все-таки с игрушками было проще, да и в машинках я разбирался лучше, чем в кольцах и цепочках. Их ценности не представлял. Помимо сумочки, там нашлись перчатки – митенки – я хотя бы знал, как они называются. Шарфик, судя по ткани, шелковый, но поручиться за качество я не мог. В шкатулке лежали две цепочки, четыре кольца, одна подвеска и несколько ожерелий. Или они правильно называются – бусы? Я покрутил в руках украшения, но память ничего не подсказывала, да и не могла подсказать. Мама драгоценности не носила. Говорила, что нужно или носить бриллианты, или вообще ничего. Но бриллианты ей некому было подарить. А обручальное кольцо после развода с отцом она сняла и отнесла в ломбард. Выкупать не собиралась. Бижутерию мама категорически не признавала. Считала, что это пошло и она не хочет выглядеть как новогодняя елка.

Незабвенная Эмма Альбертовна носила огромный перстень на указательном пальце и массивное обручальное кольцо в качестве подвески на цепочке. Кольцо, как ходили слухи, она повесила на шею после смерти супруга. Это было его, обручальное. Еще у нее были серьги, тоже внушительного размера. Девочки-одногруппницы уверяли, что они с бриллиантами. Но другие хмыкали – откуда у преподавателя такие серьги? Да они бы тогда стоили миллионы! Нет, точно фианиты, никакие не бриллианты. Об этом я вспомнил только сейчас. Тогда мне и дела не было до того, настоящие ли бриллианты носит Эмма Альбертовна. Сейчас бы я точно решил, что, несомненно, чистой воды. Однако все это никак не помогало мне с описью и сопроводительным текстом. Немного расстроенный, я перечислил все, как и с первой коробкой – кольцо (предположительно золотое) – одна штука, подвеска с узором – одна, перчатки – одна пара, шарф (возможно, шелк) – один. Выглядел список еще хуже, чем с игрушками. Такой точно не стоило отправлять хозяину. Не зная, что делать дальше, я написал сообщение Лее: «Сколько лет было матери хозяина?» – «Не знаю точно, под девяносто, а что?» – ответила Лея. «У меня проблемы со следующей коробкой», – честно признался я.

Я не придумал ничего лучшего, чем сесть в кресло-качалку и задуматься о своей горькой судьбе. Ну почему так все складывается? Едва кажется, что повезло, как тут же получается, что удача перепутала двери и ушла к кому-то другому. Отчего-то мне не пришло в голову распаковать следующую коробку в надежде, что там окажутся более понятные предметы или письма, например. Я знал, что, пока не разберусь с этой, к следующей не притронусь.

Вдруг на балконе появился соседский мальчишка.

– Ты глухой? – спросил он по-французски. Видя, что я не реагирую, он тяжело вздохнул и спросил по-английски: «Ты оглох, что ли?» Поскольку я не отвечал, подросток снова тяжело вздохнул, мол, за что ему такое наказание, и собирался произнести вопрос по-итальянски.

– Не оглох, – ответил я по-французски. – А ты не умеешь звонить в дверь или до звонка до сих пор не дотягиваешься? – Я не хотел быть с ним грубым, просто сильно расстроился.

Подросток скорчил мне недовольную рожу.

– Мама сказала, что твое белье летает по всему двору, – объявил он.

– Ничего, никаких проблем, – на пороге появилась улыбающаяся соседка. – Его лучше вешать вот так.

Она проворно прицепила белье прищепками, о которых я и забыл, хотя Элена принесла целую связку. Я достал вещи из стиральной машины и просто повесил за окном. Выглянул на улицу – моя футболка все еще висела на кусте. Судя по крикам, попугаи обсуждали, как лучше меня заклевать до смерти за такое кощунство – медленно и мучительно или быстро и жестоко? Горлица, предательница, участвовала в обсуждении. Больше она от меня куска хлеба не дождется.

– Я не смогла дотянуться, – улыбнулась женщина, пожимая плечами.

Я сбегал и стащил с куста футболку. Когда вернулся, соседка все еще находилась в моей квартире. Она держала в руках расшитую бисером сумочку.

– Простите, что взяла. Это индийский узор. У моей бабушки была такая же, – объяснила она. – Почти точь-в-точь. Я сразу бабушку вспомнила. Такая сумочка только с виду вместительная, на самом деле туда разве что носовой платок поместится. Бабушка пользовалась носовыми платками. Вы меня понимаете?

– Да, понимаю, только говорите немного помедленнее, – попросил я.

Женщина улыбнулась и показала, как сморкаются в платок. Потом показала на сумочку и спросила:

– Можно ее открыть?

– Кажется, там замок сломан. Я пытался, у меня не получилось, – ответил я.

Замок я попросту боялся сломать. Открыть его мне не удалось.

– Вот, здесь есть секрет. Смотрите, тут надо зажать, потом раздвинуть – и все, – женщина с легкостью открыла замок. – А защелкивается он как обычно. Попробуйте сами.

Я сделал все, как показала соседка, и пусть и не с первой попытки, но замок все же поддался. В сумочке действительно лежал носовой платок. Но не женский, крошечный, а мужской, большой.

– Ой, моя бабушка тоже предпочитала мужские! – рассмеялась соседка.

– Простите, не знаю, как вас зовут. И вашего сына. Или забыл. Этот переезд, простите, сам себя не помню. – Я решил, что все же прилично знать имена соседей, особенно тех, кто тебя кормит и развешивает твое белье.

– Ничего страшного, я все понимаю. Когда мы сюда переехали, я никак не могла запомнить, кого как зовут. На бумажке записывала. А вот у моего сына, его зовут Мустафа, феноменальная память. Он на всех языках может. Меня зовут Ясмина.

– Как цветок, да? Жасмин? Очень красивое имя, – улыбнулся я. – А остальные вещи – вы не знаете, из какого они века? – я показал на разложенные на полу находки. – Я совсем не разбираюсь в вещах и предметах. Тем более женских.

Ясмина оглядела то, что лежало на полу, и взяла платок. Потрогала ткань.

– Это не натуральный шелк, – сказала она.

Я смотрел скептически.

– Вот, потрогайте сами. Сравните. – Ясмина снова открыла сумочку с индийским рисунком и попросила меня опустить руку внутрь, прикоснуться к подкладу. И после этого потрогать платок. – Чувствуете? Подкладка в сумочке из натурального шелка, а этот платок – он красивый, но, не знаю, подделка, что ли.

– Хорошо, с сумочкой и платком разобрались. А что делать с остальным, я не представляю, – признался я.

– Почему бы вам не спросить бабушку Элену? Она наверняка все вам расскажет про украшения, – улыбнулась Ясмина. – Такая женщина непременно знает в них толк.

– Вы думаете? – удивился я.

– О, мужчины… – рассмеялась Ясмина и ушла.

«Мне нужно показать кое-что бабуле, – написал я Лее. – Можно это устроить? Я могу прийти куда скажете!»

Лея не ответила. Я прождал больше часа и немного обиделся. Хотя, с другой стороны, я ведь не единственный ее клиент. Может, она была занята.

Видимо, я задремал в кресле-качалке. Очнулся оттого, что меня кто-то тряс за плечо и брызгал водой на лицо.

– Саул, мальчик, у тебя тепловой удар! Ты такой красный и горячий! – причитала надо мной бабуля.

– Я просто уснул, – я попытался встать, но Элена-младшая вернула меня на кресло и велела выпить апельсинового сока.

– Надо пить сок, если плохо, – сказала она.

– Ты обедал? – бабуля заглянула в холодильник.

– Нет, не успел.

– Мальчик не успел поесть! Конечно, ему станет плохо! Время пять часов, а ребенок с утра ходит голодный! Лея! Ты мне обещала за ним присматривать! – возмутилась бабуля.

– Да, но не кормить с ложечки! Привет, Саул, – ответила Лея, заглядывая на балкон. – Ну ты и напугал нас всех. Когда Жан увидел твое сообщение, он тут же поехал за бабулей.

– Жан? Но я писал вам, а не Жану, – удивился я. Не мог я так перепутать адресатов.

– Только мой бывший муж решил устроить мне сцену ревности и прочитать мой телефон! Вот поэтому я с ним и развелась! – возмутилась Лея.

– Я просто беспокоюсь! Разве я не должен беспокоиться? Привет, Саул. Джанна передала для тебя пирог. Я положил в холодильник твой любимый паштет, – сказал Жан.

– Простите, я не хотел вас всех беспокоить. Я бы сам пришел. Просто мне нужна помощь, – признался я. – Вот, смотрите, что нашел в коробке. Понятия не имею, что об этом писать! Соседка, Ясмина, сказала, что сумочка с индийским узором, а подкладка из натурального шелка. Еще замок необычный, я сначала думал, что он сломан. А платок не шелковый, не натуральный. С остальным я просто не знаю, что делать. Бабушка Элена, бабуля, помогите. Без вас я не напишу следующий отчет, и Лея выгонит меня из квартиры на полном основании.

Я встал и уступил бабуле кресло-качалку.

– У меня было такое же, – сказала она, устраиваясь. – Если найдешь маленькую подушечку, она от этого кресла. Под спину подкладывать.

– Я видел похожую, подождите, – я порылся в вещах, которые не были сложены в коробки, а лежали кучей, и выудил оттуда маленькую подушку.

– Точно, она самая, – обрадовалась бабуля и подложила подушку под спину. – Специально для этого кресла шили, по размеру, – кивнула она, довольная. – Кстати, ты в курсе, что кресла-качалки придумали не для пожилых людей, а для молодых матерей. Для кормления младенцев. В каждой детской обязательно ставили кресло-качалку, чтобы мать могла покормить ребенка и не трясти его на руках, укачивая, а сидеть. Это потом вдруг все решили, что кресла-качалки предназначены для бабулек, которые только в них и могут сидеть. Нет! Это кресло точно сделано под молодую женщину. Видишь, оно узкое, толстые бабули в такое с комфортом не поместятся.

– Значит, у вас фигура как у девушки, – сказал я искренне.

– Боже, Саул, ты такой молодой и уже знаешь, что нужно сказать женщине! – восхищенно рассмеялась бабуля.

Я про себя отметил, что хоть про подушку смогу написать хозяину, и выдал бабуле то, что хранилось в шкатулке. Она достаточно равнодушно перебрала ожерелья и задержала в руках птичку, на которую я вообще не обратил внимания.

– Это муранское стекло, настоящее, – пояснила бабуля, любуясь птицей. – Посмотри, как свет играет. Редкий экземпляр, тонкая работа.

– Муранское стекло? – уточнил я.

– Мальчик, разве у твоей мамы не было вазы из муранского стекла? – удивилась бабуля.

– Нет, только хрустальная. Я все время боялся, что она упадет мне на ногу и я вообще без ноги останусь, настолько она была здоровенная, тяжелая и страшная, – рассмеялся я.

– Хрусталь? – не поняла бабуля. – Это что-то ценное, да?

– У нас считалось, что да, очень ценное, – кивнул я. – Все мечтали иметь хрустальные вазы, хрустальные люстры и хрустальные бокалы. Еще сахарницы. В вазы никогда не ставили цветы, а из бокалов никто не пил. Все стояло в шкафу. Сахарница тоже. Про люстру сказать не могу – у нас такой не было. Интересно, откуда у мамы нашего хозяина птица из муранского стекла?

– Подарок поклонника, возможно? – хитро улыбнулась бабуля. – Вот, а этот медальон, он из эмали. Смотри, какая роспись.

– Он тоже ценный? – уточнил я.

– Нет, если только его не подарил поклонник, – ответила, смеясь, бабуля. – А я думаю, что именно так. Это итальянская эмаль. Вряд ли в России делали подобные медальоны. И вот еще эта цепочка с подвеской. Звезда Давида. Точно золото, причем высшей пробы.

– А почему оно не желтое, а белое? Разве золото не должно быть желтым? – удивился я.

– Золото бывает и желтым, и красным, и белым. Эта цепочка из белого золота, и точно подарок, – ответила бабуля.

– Почему вы так уверены? – спросил я.

– Мне почти такую же подарил муж, когда мы еще были женихом и невестой, – ответила бабуля и показала висевшую на шее цепочку со звездой Давида.

– Хорошо, значит, у матушки нашего хозяина был поклонник, предположительно итальянец. И именно от него она получила птичку, цепочку и подвеску, – начал рассуждать я.

– И сумочку тоже. Такие были в моде, когда я была молода, – подтвердила Элена-старшая.

– Интересно, а наш хозяин знает о поклоннике своей матери. Точнее, хотел бы он об этом узнать? Лея, что вы думаете? – спросил я.

– Вот уж не знаю, – пожала плечами Лея. – Думаю, не стоит ему сообщать о догадках нашей дорогой бабули. Пока, во всяком случае. Постарайся написать как-то корректно, что ли.

– Да, напиши, что он был не любовником, а поклонником! – посоветовала бабуля.

– Бабуля! Ну от тебя я не ожидала! – ахнула Лея.

– Что? Саул уже взрослый мальчик! Или он не знает разницу между любовником и поклонником? – удивилась, подхихикивая, бабуля.

Лея закатила глаза.

– У меня в молодости было много и тех, и других, – мечтательно заметила бабуля, что заставило Элену и Лею выпучить глаза. – До того, как я встретила вашего дедушку, конечно же! – добавила она. – Саул, что там еще интересного? – она явно попыталась перевести разговор на другую тему.

– Флакон духов.

– О, это очень дорогие духи! – воскликнула бабуля, рассматривая флакон. – Интересно, они уже выветрились? Можно я попробую?

Не дожидаясь разрешения, бабуля пшикнула на запястье. На балконе тут же повис ядреный запах.

– Кажется, не выветрились, а наоборот, – поморщилась она. – Или у этих духов всегда был такой запах? Но во времена моей молодости об этом аромате мечтали не мы, а наши мамы. Нам он был не по возрасту, как тогда считалось. Да и стоил флакон очень дорого. Что еще раз доказывает – у мамы хозяина этой квартиры был очень щедрый поклонник.

– Думаю, хозяина это порадует, – хмыкнул я. – Спасибо вам огромное за помощь. Без вас я бы точно не справился. Извините, что пришлось сюда ехать, – сказал я бабуле.

– Дорогой, мне так приятно быть нужной не только из-за лазаньи! Какая радость, что тебе пригодились мои воспоминания, – ответила бабуля. – Если что-то еще найдешь, обращайся. Они меня привезут! – бабуля показала на Элену и Жана.

Я сел писать отчет. Решил перечислить все, что нашел, а уже потом изложить свои мысли.

С перечислением вышло быстро, но с мыслями застрял. Писать ли хозяину, что у его матушки, возможно, был поклонник, или прислушаться к совету Леи и пока не огорошивать человека подобной новостью? Описывать сумочку или сообщать о том, что найденные духи пахли так, что, если он меня выселит, новые жильцы могут жаловаться на запах и будут иметь на это полное право. В конце концов я решил последовать совету Эммы Альбертовны, которую в последние дни вспоминал так часто, что она должна была мне уже привидением являться и требовать, чтобы я оставил ее дух в покое. Так вот Эмма Альбертовна говорила, что, если мы не знаем, о чем писать, например в сочинении по книге, надо писать о чувствах. «Мне это интереснее читать, чем ваши неумелые попытки пересказать содержание. Или вы думаете, что я его не помню?» – подняв одну бровь, говорила моя учительница французского.

Так что я решил писать о чувствах, не задумываясь, насколько хозяин квартиры солидарен с Эммой Альбертовной. Я написал, что, открыв очередную коробку, был в настоящей панике. И если бы не Ясмина, которая рассказала про сумочку, и бабуля Элена, рассказавшая про остальные предметы, я бы уже сам собрал чемодан и выселился. Написал про Мустафу, который считает меня идиотом, и про Лею и Жана, взявших меня под опеку как родного сына. Написал про кресло-качалку и найденную подушечку, и что только бабуля сразу догадалась, для чего она предназначена – кресла-качалки делались для кормящих матерей, а не для женщин в возрасте. Извинился, что мне пришлось посвятить в личные тайны посторонних людей. Но они мне уже совсем не посторонние и без них я бы точно не справился. Ведь я не умею на ощупь отличать настоящий шелк от искусственного. Описал найденную брошь в виде голубки из муранского стекла и подвеску. Но большую часть посвятил рассказу про улетевшее с веревок белье, орущих попугаев, которые скоро меня заклюют, полиглота Мустафу, нежную Ясмину и совершенно прекрасную бабулю. И что ее воспоминания такие же ценные и, можно сказать, вкусные, как ее знаменитая лазанья.

Немного подумав, написал послесловие: «Петух вошел в пазл цыпленка! Один “мерседес” я себе забрал! Спасибо!»

Если честно, я ни на что не надеялся. Отчет не представлял никакой ценности, даже литературной. Да и Эмма Альбертовна, читая мои опусы, всегда подчеркивала, что я могу стать «приличным беллетристом, но не более того». В ее устах это звучало приговором – вот прямо сейчас нужно положить ручку и больше никогда не пытаться выдавать что-то, претендующее на литературное произведение. Наверное, моя учительница была права. Для хозяина в моем, так сказать, «отчете» не имелось никаких ценных сведений. Так что я опять был готов собирать чемодан. Немного злился на себя – надо было сначала покопаться в коробках, понять, что в них находится, найти, например, письма и приниматься сразу за них. А я застрял на подвесках и духах. Еще забыл отправить фотографию из серии «было – стало», так и не спросив, можно ли все переложить в пластиковые контейнеры или непременно оставить картонные коробки? Решил, что спрошу в следующий раз, если хозяин не потребует моего немедленного выселения. Лею я поставил в копию, как она и просила. Все-таки отчет. Она должна быть в курсе.

Быстрого ответа я не ждал, но прислушивался и к звуку телефона, и к ноутбуку. Тишина. Даже Лея не позвонила и не написала. Конечно, я надеялся на скорый ответ, кого я обманываю?! Бегал к ноутбуку, проверяя почту. И сообщения на телефоне тоже. Сто раз перечитал отправленное хозяину письмо, гадая, где я мог допустить бестактность. Да везде. С самого начала, когда признался в собственной несостоятельности как историка и посвятил в личные тайны чужих людей. Совершенно непозволительный промах. Хозяин имел полное право меня выселить. Я нарушил подписанный договор о неразглашении. Думаю, Лея мне не ответила, тоже вспомнив про этот пункт. Я не имел права передавать любые сведения третьим лицам. А я их не просто передал, но и обсудил, даже привлек к исследованию. В отчаянии посмотрел подписанный договор – мне грозило не только немедленное выселение, но и оплата всего прожитого срока. Сумма была такая, что с моими доходами в лучшем случае за два года расплатишься. Тут уже мне поплохело. Что оставалось делать? Моя мама твердила, что таковы все мужчины – инфантильные, не способные отвечать за собственные поступки. И что в этом я пошел в своего отца. Мол, она от меня не ждет взрослых решений и очень об этом сожалеет. Я явно увидел перед собой лицо мамы со скорбными заломами морщин вокруг рта и поверил в привидения.

Чтобы не сойти с ума окончательно, я вышел на балкон и принялся кормить горлицу, что Лея категорически запретила делать. Но она, горлица, а не Лея, конечно же, сидела такая несчастная, смотрела в одну точку и очень была похожа на меня в ту минуту. Так что я достал из холодильника бабулину лазанью, и мы с горлицей начали есть. Холодную, потому что я не знал, как ее разогревать. Микроволновки не было, а к духовке я боялся подойти. Попытался включить, но она сразу засветилась всеми огнями, и я думал, что сожгу весь дом, если ее немедленно не выключу.

Впрочем, нам с горлицей, которую я назвал Софой, холодная лазанья тоже нравилась. Попугаи, явно от зависти, развели канитель и орали как потерпевшие. Горлица не реагировала. Я решил, что тоже не буду.

Когда мы с Софой доели лазанью, в дверь начали тарабанить. Я побежал открывать. На пороге стоял Мустафа.

– Мама говорит, что ваша горлица какает на наш балкон, – объявил он. – И вы не должны ее больше кормить. И к вам гости.

– Скажи маме, что больше не буду, – горячо заверил его я.

Мустафа закатил глаза и убежал.

На пороге появилась Джанна. Ее я уж точно не ожидал увидеть.

– Спасибо за пирог. Лея мне все передала, – сказал я, пропуская ее в квартиру.

– Да, бабуля плохо себя сегодня чувствует, попросила Элену зайти к тебе, проверить, как ты тут. Но Элена сегодня на рынке целый день, так что пришла я, – объяснила она свое присутствие, выгружая из сумки сыр, пироги и картофельный гратен, который я очень любил, но стеснялся покупать. Картошку вроде и сам мог себе сварить.

– Спасибо огромное. Опять так много! – я покосился на гратен, и Джанна улыбнулась. Мол, ешь, не стесняйся.

– Хозяин пока не ответил? – спросила Джанна, бесцеремонно сгоняя с балкона горлицу, которая опять сделала несчастный вид и косилась на мой гратен. Я был не прочь поделиться, но не в ущерб балкону соседей.

– Пока не ответил. Вы уже тоже в курсе? – усмехнулся я.

Джанна пожала плечами. А как иначе?

– Я могу помочь с письмами, если что, – предложила она. – Моя бабушка любила писать письма. И у нее был просто ужасный почерк. Только я могла его разобрать.

– Я пока не открывал следующую коробку, – признался я. – Не знаю, что скажет хозяин про мой отчет. Вдруг я уже бездомный? По договору не имел права разглашать сведения, а я не то что разгласил, еще и обсудил.

– Ну, у нас сложно держать хоть что-то в секрете, – пожала плечами Джанна. – Давай уже посмотрим, что там еще есть. Терять-то нечего!

Следующей коробкой я был обязан только ей. Женщине, которая кормила меня домашними пирогами и обладавшей поистине удивительной способностью разбирать почерки. Я был убежден, что неплохо владею этим навыком, но до Джанны мне было далеко. Пока я бился, гадая, что за буква – «д» или «ж», Джанна успевала выписать для меня буквы с особенностями. Учитывая, что Джанна не владела русским языком, это было фантастическим навыком. Она находила особенности написания букв незнакомого ей алфавита и отмечала их.

– Как вы это делаете? – искренне восхитился я.

– О, это совсем не сложно, – отмахнулась Джанна, – люди везде одинаковые. Главное, понять натуру человека, и тогда спокойно прочтешь его почерк. Вроде бы есть такая наука.

– Да, графология. Но многие считают ее псевдонаукой, то есть не настоящей, – ответил я.

– А я в нее верю, – заметила Джанна. – Кстати, почерк я тоже неплохо подделываю, если что. Вдруг тебе понадобится.

– Надеюсь, в этом не будет нужды, – хмыкнул я.

В очередной коробке я нашел еще одну, поменьше, и уже в ней – блокнот в кожаном переплете, оказавшийся девичьим альбомом. Его владелицей была девушка, и я удивился выбору обложки, слишком брутальной для молодой особы. Вероятно, альбом принадлежал гимназистке, которая общалась и с одноклассницами, и с особами мужского пола – их записи тоже встречались. То есть он вполне мог быть собственностью матушки хозяина квартиры. Владелицу альбома звали Стефания, сокращенно Стефа, но чаще всего к ней обращались полным именем.

– Потрясающая каллиграфия, – воскликнула Джанна, увидев дневниковые записи. – У вас в России все так писали? Невероятно.

– Только ничего не понятно за этими завитушками, – растерялся я. Записи действительно были выполнены идеальным почерком, но, на мой вкус, изобиловали «украшательствами» – бесконечные черточки, крендельки над заглавными буквами. Джанна же быстро разобралась и выписала «особые» буквы и их привычное мне написание.

– Прочтете, что здесь написано? – попросила она.

– При условии, что будете меня кормить своими пирогами ближайшие два года, пока я буду выплачивать штраф хозяину, – попытался пошутить я. – Наверное, не стоило сообщать ему, что я опять попросил о помощи.

– Это было прекрасное письмо, – тихо заметила Джанна, – вы пишете честно и очень искренне.

– Только не говорите, что и вы его читали! – воскликнул я.

– Конечно, читала. Как и первое. Все на рынке читали, – ответила она.

– Оно написано по-английски! – все еще не понимал я. – Неужели Лея перевела?

– О нет! Она бы не стала! – отмахнулась Джанна. – Нам Мустафа перевел.

– Боюсь спросить, сколько он взял за перевод, – рассмеялся я, – в следующий раз меня зовите, я тоже не прочь подзаработать.

Итак, альбом принадлежал барышне Стефании, судя по фамилии, как авторитетно передала бабуля, из еврейской семьи. В этот раз я был согласен с Эленой-старшей, но, с другой стороны, бабуля всех считала евреями, только они об этом не подозревали. Как, например, я. Элена-старшая очень советовала мне поискать бабушку, которая непременно окажется еврейкой, и тогда я наконец обрету свои корни. Бабуля была уверена, что все мои метания происходят оттого, что я не знаю про своих родственников и, соответственно, не могу найти опору в семье. В принципе я был с ней согласен, но пока мне было не до поисков собственной бабушки. Мама говорила, что ее родители рано умерли. А папину маму я видел пару раз, и то когда был совсем маленьким, поэтому совершенно ее не помнил.

В альбоме находились не только пожелания, но и стихи авторства однокашниц и переписанные цитаты Александра Пушкина и Льва Толстого. Например: «Лучше ничего не делать – чем делать “ничего”». С классиком была согласна некая Валя Соколова. По следующим заметкам я понял, что Валя считалась ближайшей подругой Стефании. Мне на колени упали несколько засушенных цветков, они почти тут же превратились в пыль. На нескольких страницах – весьма неплохие для любительского уровня рисунки – портрет женщины, графика. Набросок кота. Кажется, котики всегда были в тренде.

Начинался альбом вполне традиционно, насколько я мог судить по тем дневниковым или альбомным записям, которые встречал в архивах: «Дню минувшему – прощанье, Дню грядущему – привет!»

«Тому, кто сам молчит, и эхо не ответит», – писала некая Лиза К.

«Не забывай того, что не вернется. Былого вновь не будет никогда. Не забывай меня, когда придется Расстаться нам, быть может, навсегда», – написала Надя «на память славной Стефочке».

А вот некая Елена писала достаточно категорично и размашисто, заняв целых две страницы: «Цените, Стефа, больше всего красоту души и берегите богатства ея…»

Стефа, кажется, слегка охладела к альбому – несколько страниц остались пустыми. Почти полгода, если судить по датам, она никому не предлагала написать что-то памятное. Но вернулась. В дневнике появились пожелания от юношей. Например, весьма дельное, от некоего Г. П.: «Плюй на все и береги свое здоровье!» Когда я перевел это Джанне, она долго хохотала. Говорила, что к этому здравомыслящему юноше Стефе явно стоило присмотреться. Судя по почерку, он же приписал ниже на той же странице: «Жизнь – это сон. Желаю приятного сна». Но ему в пандан, то есть буквально налезая на строчки, некий Илья написал, не жалея чернил: «О, мой брат, не сдавайся трусливо! Жизнь – борьба, а не сон! Пока есть искра силы – борись!»

Стефа, кажется, упала в обморок, как положено тонкой нервной барышне того времени, и следующие четыре страницы дневника снова оказались пусты.

После появилась надпись, под которой стоял невнятный росчерк. Сочинена она была с грамматическими ошибками. «Quel cauchemar», – говорила в подобных случаях моя незабвенная Эмма Альбертовна. Какой кошмар!

«Любовь – мечта, любовь – мгновенна, звезда, блеснувшая вдали. Любовь – волшебное виденье. Тоска измученной души. Любовь – восторг пред ярким светом, луч рая в сумраке могил. Лишь тот был счастлив в мире этом, кто был любим и кто любил…» Подпись неразборчива. Я загуглил, откуда цитата. Оказалось, это романс, музыка барона Василия Врангеля на стихи поэта Даниила Ратгауза. Хотя Сеть предлагала и другие варианты авторства. Мне бы хотелось побольше узнать про барона Врангеля и Ратгауза, но это была совсем другая история. А мне следовало сосредоточиться на «милой Стефе».

После сумрака могил бедная Стефа снова взяла паузу, и дневник вернулся к жизни благодаря посланию Лизы – «На память милой Стефе».

Сердце девушки – улица шумная,

Сердце девушки – блещущий храм,

Сердце девушки – книга научная,

Сборник песен, комедий и драм.

Сердце девушки – сказка волшебная,

Сердце девушки – яркий рассвет.

Это сердце – минутка хвалебная,

Это сердце – разбитый куплет.

Сердце девушки – искра раздутая,

Темный лес и прозрачный ручей.

Сердце девушки – касса замкнутая,

От которой есть масса ключей.

– Это очень трогательно, – заметила Джанна, когда я попытался перевести стихотворение.

– Не знаю, не могу судить, – признался я, заметив про себя, что так ничего и не понимаю ни в женщинах, ни в том, какие тексты им могут понравиться. Я снова пытался найти в Сети ссылки на автора. В этом случае он указывался как неизвестный.

Следующие страницы занимал прекрасный рисунок кота тушью, набросок полуобнаженной женщины и очередной засохший цветок. Определить его название я бы не смог, даже если бы был биологом. Цветок рассыпался у меня в руках.

Записи продолжила некая Миля, судя по всему, весьма категоричная барышня. «Люби, если стою. Забудь, если нет». И на этой же странице: «Дай простор своей мечте, вечно юной будь. В чистоте и красоте, вот твой верный путь». И здесь же еще одна надпись: «Надейся и жди – путь твой далек впереди». Не самое оптимистичное пожелание, как по мне. Джанна со мной согласилась.

Но тут вернулась Надя, писавшая «славной Стефе»:

Зачем ты просишь,

Друг мой милый,

В альбом тебе писать?

Кого ты любишь – не забудешь,

Альбом же можно потерять!

И тут, буквально на следующей странице, пишет Илья: «Ede, bibi, lude и больше ничего. Любишь еще… но любовь – это чувство, которое начинается идеалом и кончается под одеялом – стоит ли еще любить? А?»

Как по мне, после такой записи Стефа точно должна была отвесить Илье как минимум пощечину. И уж точно прекратить с ним всякое общение. Или Илья знал что-то большее, раз позволил себе подобную вольность на грани пошлости? Хотя, возможно, он просто хотел привлечь к себе внимание Стефы.

– Это что за язык? – Джанна показала на строчку.

– Латынь. Девиз студентов. «Ешь, пей, веселись», – ответил я.

– В России все изучают латынь? – восхитилась Джанна.

– Нет, только юристы, врачи, филологи, биологи, конечно же. Еще лингвисты. Я же просто знаю несколько фраз, – Джанна все еще смотрела на меня, будто я с ней на арамейском заговорил.

– А может, у этой Стефы был поклонник-студент? – предположила она. – Ты же сказал, что это девиз именно студентов.

– Возможно. Студент вполне мог ухаживать за гимназисткой, – пожал плечами я. – Вот смотрите, дальше забавная запись, точнее послесловие. – Я начал переводить Джанне:

Мне хочется роз, роз ярких и красных.

Мне хочется взрывов, горячих и страстных,

И розы, как губы, и губы, как розы,

Дурманят и манят, и жгут, как мимозы.

Дотронешься – скажут жестокое слово,

Уйдешь – призывают и мучают снова,

Желаешь – целуешь… рыдаешь от счастья.

Далек от предчувствия, далек от несчастья.

Мне хочется роз, роз бледных и пряных.

Мне хочется ласк, неясных, туманных,

Тех ласк без конца, тех ласк без начала,

Чтоб все закрутилось, чтоб все замолчало.

Мне хочется роз, роз темных и жгучих.

Мне хочется взоров, сухих и колючих.

Мне хочется бури – глухой, беспощадной.

И буря мне будет родной и отрадной.

Приписка: «Написано на уроке гигиены. От соседки Мили».

– Что такое урок гигиены? – удивилась Джанна.

– Это то, что сейчас называется ПП и ЗОЖ – то есть «Правильное питание» и «Здоровый образ жизни». Возможно, с элементами оказания первой помощи, – объяснил я, рассматривая еще один набросок, сделанный тушью – теперь уже две полуобнаженные фигуры – юноши и девушки. Достаточно целомудренно для нынешних времен, но для тех – очень откровенно.

– Мне кажется, у этой Мили был роман с Ильей! – воскликнула Джанна. – А Стефа была их… как это сказать… конфиденткой!

– Вас не удивляет, что я знаю значение этого слова? – ухмыльнулся я.

– Разве в России не было конфиденток? – удивилась в свою очередь Джанна. – Даже у меня в школе была лучшая подруга, Мадлен. Она передавала от меня записки Кристиану. Боже, я была так в него влюблена, что, когда он подходил, слова не могла из себя выдавить. Мадлен знала о моих чувствах и вызвалась помочь.

– Могу догадаться, чем все закончилось, – улыбнулся я.

– Да, как часто в подобных ситуациях. Мадлен стала встречаться с Кристианом. Мне оставалось только заливать слезами подушку, – рассмеялась Джанна.

– Вряд ли наша героиня была конфиденткой или незаметной подружкой главной красавицы гимназии или кем-то вроде того. Мне кажется, она была самодостаточной барышней. При этом немного пессимистичной, я бы сказал – циничной. А такие в конфидентки точно не годятся.

– Как ты это понял? – удивилась Джанна.

– Ну, она общалась с разными людьми, судя по записям в альбоме, – заметил я, – рисунки в нем достаточно смелы, даже откровенны, значит, она понимала, кому дает свой альбом. Некоторые наброски, я бы сказал, сделаны точно не любителем, не самоучкой, так что могу предположить, что наша Стефа разбиралась в искусстве, или у нее был возлюбленный – художник. Рисунки не подписаны. Значит, тот, кто их сделал, был уверен, что Стефа знает автора. Рука явно одна. Это наброски одного человека, совершенно точно. К тому же она оставляет пропущенные листы между рисунками, явно для того, чтобы их сохранить. Цветы же лежали как попало. Так что я почти уверен, что Стефа, если и была влюблена, то в этого неизвестного художника.

– Хорошо, согласна, – кивнула Джанна, – но с чего ты взял, что Стефа была пессимисткой?

Я показал ей следующую запись в дневнике от Вали: «Миленький человечек! Я хотела бы всегда слышать от Вас три самых хороших и важных для каждого человека слова: “Хорошо жить на свете!”».

– И что? – не поняла Джанна.

– Мне кажется, что-то произошло. Во-первых, в альбоме больше нет рисунков. Никаких. Даже набросков. И, возможно, для Стефы разрыв с возлюбленным стал ударом. Могу предположить, что она тяжело заболела. Вряд ли решилась свести счеты с жизнью. В те времена барышни предпочитали страдать, а не вешаться сразу. Да и тяжелые болезни часто приводили к смерти. Опять же, к Стефе никто не обращался «миленький человечек», будто к тяжело больному. И про «хорошо жить на свете» – тоже знаковое послание, – предположил я. – Хотя пока это все притянуто за уши. Возможно, ничего подобного и не происходило.

– Но она не умерла и продолжила вести альбом. – Джанна показала на следующую страницу. Если честно, я чувствовал себя уставшим. Мне не только приходилось разбирать текст, но и переводить его Джанне. Опять же, хотелось поподробнее разобрать подписи, многие из которых были стерты. Пока альбом не поддавался никакой структуризации. Я не мог выписать имена и указать, кому они принадлежали – подруге, знакомому, давнему или случайному.

– Вот здесь есть подпись, – Джанна же увлеклась и не хотела прерываться. Так бывает с людьми, которые только начинают заниматься архивами. В них появляется страсть найти что-то важное, ценное, и побыстрее. Они не желают возвращаться к уже прочитанному и анализировать, а жаждут, по-другому и не скажешь, новых открытий. Им непременно нужно все и сразу. Я же по опыту знал, что такой, неофитский, можно сказать, подход приводит к ошибкам – что-то упущено из-за невнимательности, что-то не так оценено. Но Джанна горела страстью исследователя, и мне не хотелось ее расстраивать. Поэтому я перевел для нее следующую запись:

Тебя любил с лет ранних детства

Любовью первою моей,

Полна наивного кокетства,

Ты отвечала прежде ей.

Прошли года, мы старше стали.

Моей любви огонь не гас,

Но чтоб о чувстве не узнали,

Его я прятал, как алмаз.

Ты относилась безучастно

Потом к признаниям моим

Не з… и я напрасно

Ю… не будучи любим.

Хотел я дружбой безмятежной

Любовь навеки осветить.

Теперь ты знаешь, что любима.

Любим ли все ж, не знаю я…

Да, первая неотразима…

Во мне любовь, а как твоя!..

И послесловие: «Не хотел бы этого писать в альбом, но пришлось».

Подпись, будто специально замазанная чернилами, но все же читаемая:

«Алекс В.»

Джанна ахнула.

– Вот! Это ее настоящий возлюбленный! И почерк похож! – чуть ли не закричала она.

– Жаль, что некоторые слова не разобрать. Не могу предположить, что там было. О каком возлюбленном вы говорите? – не понял я.

– Художник! Это точно этот Алекс! – продолжала восклицать Джанна.

– С чего вы так решили?

– Штрихи похожи! Я говорила, что разбираю почерки! У этого Алекса штрихи в рисунках и в этом послании одинаковы! Это точно его почерк! – Джанна чуть не порвала альбом, тыча в страницы.

– Это только ваши предположения. Мы не графологическая экспертиза, – я пытался призвать Джанну мыслить здраво.

– Нет, это точно он! – повторила обиженно она.

Через несколько пустых страниц в дневнике появился некий Воронов с высказыванием: «Что в жизни хорошо, то очень скоротечно». В принципе, прав юноша.

Дальше шло признание от Мили, которая, кажется, тоже разочаровалась в любви:

Если б мы не дети были,

Если б сильно не любили,

Не встречались, не прощались,

Мы с страданием б не знались.

– Значит, Миля рассталась с Ильей, – объявила Джанна после того, как заставила меня перевести стихотворение.

– Вам нужно писать романы, – улыбнулся я.

– Да тут все понятно! – горячо заговорила Джанна. – Мужчины, вы вообще ничего не видите! Даже то, что перед вашим носом находится! Эти двое – Миля и Илья – передавали друг другу послания в альбоме Стефы! Такая конспирация! Ты же сам говорил, что в те времена нельзя было открыто выражать чувства. А Стефа пусть и не была конфиденткой, но была… почтальоном! Через свой альбом она передавала послания!

– Джанна, это очень красивая версия. Но, боюсь, я не смогу передать ее хозяину в отчете, – пожал плечами я. – Если бы мы с вами писали роман, я бы точно ухватился за эту идею, но от меня ждут фактов, описи. Не домыслов и догадок, пусть и очень романтичных.

Джанна расстроилась, я это видел. Но так часто бывает с текстами, архивами – у тех, кто их разбирает, есть огромный соблазн придумать историю за своих героев и искать то, что совпадает с выдуманной историей. И в этом заключается огромная ошибка. Как всегда говорила Эмма Альбертовна, когда мы сидели на парах по литературному чтению: «Запомните, автор ничего не хотел сказать. Куда важнее то, что вы скажете по поводу прочитанного! И я советую подумать, прежде чем вы откроете рот». Мне кажется, это очень верный совет для историков, литературных критиков, лингвистов. Разбор текстов – всегда личная интерпретация, но лучше сначала подумать, а потом выдавать оценку. Так было и здесь – лишь домыслы, требовавшие тщательного анализа. Пока никакой оценки альбому я дать не мог.

Я перелистал еще несколько страниц. На них были огромные послания, в которых у меня не было желания разбираться. Слишком неразборчивый почерк. И слишком много букв, как сказали бы мои ученики.

– Почему ты не хочешь их прочесть? – спросила Джанна.

– Графомания, – ответил я, – ничего ценного мы там не найдем. Самолюбование или плагиат.

– Это что? – не поняла Джанна.

– Когда мысли известных людей присваивают и выдают за новые. Рассчитывая на аудиторию, не знающую произведений, цитат или метафор, – объяснил я.

– О, так все делают! – воскликнула Джанна. – Я думала, это недавно изобрели.

– Так было всегда. Во все времена, – пожал плечами я.

– То есть, если Мадлен решила продавать пироги по моим рецептам и заявляет, что они новые, только ее, фирменные, это тоже плагиат? – уточнила Джанна.

– Да, и вы можете подать на нее в суд. При условии, что у вас есть патент на рецептуру. Подождите, это та самая Мадлен? Ваша лучшая подруга детства, которая увела у вас Кристиана? – Я был крайне удивлен.

– Да, а какая еще? Мы же соседки, выросли вместе, всю жизнь рядом. А с Кристианом у нее все равно ничего не получилось. Она так и не вышла за него замуж, хотя все к тому шло. Он уехал, кажется, в Милан. За новой жизнью. А мы остались здесь. Наши прилавки на рынке находятся рядом, как и во времена наших бабушек и матерей. Только Мадлен никогда не пекла пироги, у нее с тестом не складывалось. И тут вдруг решила. Всем объявила, что ее пироги лучше моих. И о каком патенте ты говоришь? У меня все в голове, – ответила Джанна. – Я не ожидала такого от Мадлен. Конечно, она знала рецепт моих пирогов! Я спросила, есть ли у нее совесть, а она ответила, что рецепт нашла в интернете. Но я же знаю, что она готовит так, как я ей когда-то рассказывала. Что, клятву нужно было с нее брать?

– Если она однажды увела у вас возлюбленного, украсть у вас рецепт для нее не станет моральным страданием. Но как вы могли ей поверить?

– Не знаю. Всегда верю в хорошее, – пожала плечами Джанна. – Всегда готова дать человеку второй и третий, да хоть десятый шанс. После того, как Кристиан бросил Мадлен, она была безутешна, душа за нее болела! Я так не страдала, как она. Но не меня же бросили чуть ли не накануне свадьбы. Мы столько лет были добрыми соседками и подругами. Она миллион раз просила у меня прощения. Зачем ей вдруг захотелось торговать пирогами?

– Думаю, бизнес, ничего личного, – предположил я, – за вашими пирогами всегда стоит очередь, а у Мадлен нет покупателей. Я даже не припомню ее прилавок, хотя хожу к вам постоянно. Но почему вы не скажете всем, что Мадлен украла ваш рецепт?

– Нет, не стану этого делать. Не хочу опускаться до сплетен и вести войну. Люди все равно отличат настоящий пирог от подделки, – заявила Джанна. – И все равно ко мне вернутся, даже если случайно остановятся у прилавка Мадлен.

– Да, так и будет, – заверил я Джанну.

Она кивнула и замолчала, думая о собственных проблемах. Потом пошла мыть посуду.

Я вернулся к альбому. Моим героем оставался Воронов, который разразился посланием: «Все хорошее в жизни – сказка». Очень трезвомыслящий парень. И очень талантливый, если предположить, что рисунки и эскизы в альбомах – его творчество.

Некая Соня написала пожелание по окончании гимназии, «этой скученицы», как она ее назвала. «Много море волнуется, пенится. Как узнать, что на дне? Мудрено! Много в жизни твоей переменится. Как узнать, что тебе суждено? Будет счастье, возьми свою долюшку. Под грозою головку не гни. Слушайся голоса сердца и разума. Да, верь, надейся и люби!!!»

– Почему они все так пишут? Про непременное горе? – ахнула Джанна, когда я перевел ей запись.

– Не знаю. Натура такая, наверное. Или время было такое. Революция, все менялось на корню, – пожал плечами я.

– Сколько лет этим детям? Шестнадцать, семнадцать? – спросила Джанна. – Они же еще совсем маленькие. Почему о них не заботились родители? Почему они такие несчастные? Почему во всех стихах нет надежды, любви, радости? Почему все время трагедия? Почему ты такой? Совсем маленький, и нет взрослых, которые о тебе волнуются!

– Уже есть, – ответил я. – Лея, бабуля, Элена, вы, Жан, моя соседка Ясмина. Обо мне никогда столько людей не беспокоились. И это очень приятно, только я все еще не привык. У нас не принято жить с родителями долго, если хочешь сохранить нормальную психику. Я считаюсь уже совсем взрослым и, как убеждена моя мама, мало чего добился к своим годам. Даже еще и не женился.

– Боже, зачем тебе жениться? – ахнула Джанна.

– Ну, у поколения моих родителей ранние браки были частыми. Как правило, после первой проведенной ночи. Девушка должна была родить ребенка непременно будучи замужем, иначе позор. Мои родители так поженились. Маме было восемнадцать, отцу девятнадцать. На браке настояли их родители, поскольку моя мама оказалась в положении. Так что я не виню отца за то, что он ушел. Он был слишком молод, чтобы нести ответственность за женщину, которую видел пару раз в жизни, и ребенка, которого вообще не хотел. Мама считает, что мы ее предали. Оба. Муж и единственный сын. Как-то так.

– Разве у нее нет любовника? – удивилась Джанна.

– О, нет конечно! Это вроде как неприлично, – рассмеялся я. – Хотя, возможно, и был, но мама никогда бы в жизни в этом не призналась.

– Сейчас объясни, ты рассказываешь о временах, которые описаны в этом альбоме, или о сегодняшнем времени? – уточнила Джанна.

– Времена меняются, люди – нет. В каждом поколении находятся такие, как моя мама, – пожал плечами я. – Они живут прошлым, которое не было для них счастливым, но и жить настоящим не способны. О, тут еще один философ появился, – я перелистнул страницу альбома Стефы.

«Жизнь – борьба, а потому борись и всегда выходи победителем». «Будь лучше в сердце у одной, чем на языке у многих». Подпись неразборчива.

– Почему нужно непременно бороться, почему нельзя наслаждаться жизнью? – воскликнула Джанна. – Почему они пишут какие-то чужие мысли, сочиняют, будто кому-то подражают? Это ведь один стиль, разве нет? Никакой искренности. Разве дневник, альбом для этого нужен?

– Возможно, они думали, что найдутся посторонние люди, которые прочтут пожелания, и хотели показать себя очень умными и зрелыми, – рассмеялся я. – Я в шестнадцать лет такое ни за что бы не сочинил.

– Я в шестнадцать еще спала с игрушками! Вся кровать была завалена! – поддакнула Джанна.

– О, вот это что-то новенькое и неожиданное, – я вернулся к альбому и перевел Джанне надпись.

«Стефа, вспоминайте анатомичку с ея прелестями». Подпись – Эсфирь.

– Что такое анатомичка? – не поняла Джанна.

– Не знаю точно, что имелось в виду в их случае, но в те годы, скорее всего, в анатомичке проходили занятия для будущих врачей и медсестер. Там лежали трупы. И на них, так сказать, практиковались.

– Ужас какой. Зачем этим барышням трупы? – ахнула Джанна.

– Возможно, учиться делать перевязки. Они потом могли работать медсестрами, причем весьма профессионально, – пожал плечами я. – Умели вправлять вывихи, ставить лангеты, например. Помогать хирургам на операциях тоже были обучены. В те времена ведь не было манекенов, на которых можно отрабатывать навыки. Может, они на трупах тренировались.

– И после трупов они писали такие лирические стихи? Я бы напилась и написала что-нибудь нецензурное, – заявила Джанна.

– Да, я бы тоже, – согласился я. – Вот еще любопытное. «Надежда и воспоминания – главные источники радости для человека». Так считает Лида Сычева.

– Бедная девочка, – Джанна чуть не расплакалась. – Она ничего не знает про вино и оргазм!

– Думаю, в анатомичке им про это точно не рассказывали, – согласился я. – О, вот еще одно признание, написанное Фаей для Стефы на уроке Закона Божьего: «Зачем смеяться, когда грустно, зачем грустить, когда смешно, зачем казаться равнодушной, когда в душе совсем не то?»

– Что такое Закон Божий? – уточнила Джанна.

– У католиков катехизис, – объяснил я. – Раньше в гимназиях Закон Божий являлся обязательным предметом. А потом с тем же рвением стали преподавать учение Маркса и Энгельса и работы Ленина. – Так, вы знаете, что такое кольдкрем?

– Как? – не поняла Джанна.

Я загуглил перевод, пытаясь донести значение слова и перевел запись от Нины: «Самое лучшее средство от веснушек – мазать голову кольдкремом». Приписка – «журнал для хозяек или для женщин – точно не помню».

– Холодные сливки? – удивилась Джанна.

– Это какое-то косметическое средство, наверное, – пояснил я.

Джанна ушла в коридор и, видимо, звонила маме или бабушке. Вернулась, сияя.

– Это… как солнцезащитный крем, только от холода и ветра! То есть от плохой погоды! Увлажняющий, для очень сухой кожи – объяснила она. – Но от веснушек он точно не помогает. Может, это другой крем?

– Нет, думаю, тот же. Наверняка он был очень редким и все верили в его магические свойства, – предположил я.

– Но зачем им мазать голову? – не понимала Джанна.

– Вот этого точно не знаю! – я рассмеялся.

– Так, ты долистал до конца? Что там? – спросила Джанна.

– Ничего хорошего. Пожелание от неизвестного лица: «Милый друг! Всему конец. Что прошло – невозвратимо. Небо к нам неумолимо: Царь небесный нас забыл…» И приписка мелким почерком в нижнем углу следующей страницы: «Люби, если стою… Забудь, если нет…»

– У Стефы точно был роман! И они расстались! – воскликнула Джанна.

– Да, вполне возможно. Но здесь нет подписи, а у меня нет никаких существенных доказательств, только догадки. Что я сообщу хозяину? Перепишу стихи, пожелания из альбома?

– Я бы так и сделала, а что еще ему нужно? Ты расшифровал дневник, который, кроме тебя, никто бы не смог прочесть!

– Спасибо вам за помощь, без вас бы я не справился так быстро, – поблагодарил я Джанну.

– Почему ты принимаешь решения за других? Разве тебе решать, что делала в гимназии эта Стефа? Ты всего лишь историк, и от тебя требуется предоставлять данные, документы, разве нет? Вот и предоставь. Тогда ты выполнишь условия соглашения! – Джанна размахивала руками так, что мне не нужен был вентилятор, хотя становилось жарко.

– Хорошо, отправлю хозяину расшифровки. Завтра. Или послезавтра. Он пока не ответил на предыдущее мое письмо.

– Нет, надо отправить сейчас! Ты же все записал! – заявила Джанна. – Отправляй!

…Я отправил, поскольку никогда не умел спорить с женщинами. Точнее, давно понял, что только потеряю время – проще уступить и сделать так, как они хотят. Единственное, в чем признался хозяину, что на отправке настояла Джанна – женщина, которая кормит меня пирогами, сыром и помогла с расшифровкой, – она верит в науку графологию, в которую не верю я. И умеет распознавать почерки, буквы, написанные в разных вариантах на любом языке. Еще признался, что Мустафа – сын соседки, за небольшую плату читает отчеты всему рынку и весь рынок теперь в курсе не только моей личной жизни, которой нет, но и работы. И я не способен это контролировать, как и Лея. Мы вообще ни при чем. Во всем виноват Жан, который, видимо, без ведома Леи залезает в ее компьютер и распечатывает письма.

Я не успел дописать, как позвонила Лея.

– Я его убью, клянусь! Пусть только появится! Точно убью! – кричала она в трубку.

– Лея, уточни, пожалуйста, ты не меня хочешь убить, я правильно расслышал?

– Ох, прекрати шутить! Я убью Жана, который опять залез в мой компьютер и распечатал твое прошлое письмо. И знаешь, что было потом?

– Знаю. Мустафа всем его прочел на рынке. Способный к языкам мальчик, – ответил я.

– Откуда ты знаешь? – ахнула Лея.

– Джанна сообщила. Еще сказала, что плакала, когда Мустафа читал мое письмо, – ответил я.

– Джанна? – не поняла Лея.

– Только сейчас не кричи еще сильнее, ладно? Джанна принесла пирог – я же не виноват, что все хотят меня накормить, – и заодно помогла расшифровать записи в альбоме, который, судя по всему, принадлежал матушке нашего хозяина! Джанна владеет удивительным навыком – разбирать написание букв. Без нее я бы месяц сидел над этим альбомом!

– Так, подожди. Я ничего не понимаю, – кажется, Лея схватилась за голову.

– Хорошая новость – я разобрал еще одну коробку и прямо сейчас пишу хозяину отчет с полной расшифровкой дневника его матушки. Ее, кстати, звали Стефания. Плохая новость – мы опять нарушили условия конфиденциальности. Но я уже написал хозяину, что ты совершенно ни при чем. И в этом вообще нет твоей вины.

– Боже, дай мне терпения. Я теперь не знаю, кого убивать сначала! Жана или тебя! – воскликнула Лея.

– Кстати, а ты не пробовала поставить пароль на компьютер, чтобы Жан не мог распечатывать письма из твоей почты? – заметил я.

– О, какой ты умный! Можно подумать, я не поставила! Конечно, он был запаролен! Но Жан узнал пароль! – воскликнула отчаянно Лея.

– Дай угадаю, год твоего рождения? – я правда пытался шутить.

– Нет! Дата нашего развода! – заорала Лея. – А теперь я его убью и сделаю паролем дату его смерти!

– Спасибо, что не моей, – хихикнул я. – Пожалуйста, не волнуйся. Я должен дописать письмо хозяину. Даже раньше срока. Это ведь хорошая новость, да?

– Я не могу работать! Все время вынуждена заниматься вами! И попроси Джанну оставить для меня пирог с семгой, я зайду на рынок после того, как убью Жана!

– Лея попросила оставить для нее пирог с семгой после того, как она совершит убийство, – передал я Джанне.

– Ой, она иногда бывает такой нервной, что я хочу ей в пирог подсыпать успокоительное, – рассмеялась Джанна. – Ладно, дописывай письмо, я побежала на работу.

Я вернулся к тексту, в котором объяснял, что Лея собралась убивать Жана за то, что он подобрал пароль к ее компьютеру, что было не очень сложно – дата их развода. Что потом она собралась убить меня, потому что я привлек к разбору коробок Джанну. Еще пожаловался, что на балконе поселилась горлица. Птица предпочитает столоваться у меня, а гадить на балкон соседей, то есть милой Ясмины, продолжающей меня подкармливать, и ее сына Мустафы. Того самого, который слишком развит для своих лет и из него мог бы получиться неплохой лингвист или синхронный переводчик, с такими-то способностями к языкам. Я честно написал, что меня очень беспокоит качество перевода Мустафы, и это письмо я, пожалуй, переведу сам, литературно и за отдельный гонорар прочту его на рынке. Джанна сказала, что Мустафа содрал за чтение двадцать евро, так они и мне не помешают.

…Через два дня, за которые я так и не получил ответа от хозяина и уже от паники перешел в стадию депрессии, ко мне нагрянуло все семейство с потрясающими новостями. Лея и Жан решили вновь сойтись. Жан твердил, что это произошло исключительно благодаря мне.

– Я лишь даю тебе шанс, последний! – восклицала Лея, выглядевшая не уставшей, а очень счастливой. Я был за нее искренне рад.

Бабуля сразу же потребовала кресло-качалку, подложив под спину подушку. И тоже выглядела вполне радостной.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросил я.

– Дорогой, я так перенервничала! – воскликнула она. – Я стала знаменитостью! Опять! Когда была молода, очень даже была знаменита. Все соседки перемывали мне кости. Сейчас ты вернул мне молодость! И даже тому доктору, который хотел поставить какие-то заклепки в сердце, я объявила, что они не нужны. У меня есть ты! Так красиво про меня написал! О, даже Жан плакал, когда читал, а я ему бывшая бабуля. У вас в России есть называние для матери тещи?

– Думаю, так же, как у вас. Бабушка, – улыбнулся я.

– Вы моя любимая женщина! – воскликнул Жан.

– Ты говорил, что я твоя любимая женщина! – возмутилась Лея.

– Да, дорогая! Я так счастлив! У меня теперь столько любимых женщин! – горячо заверил Жан и обнял даже Джанну.

– Лея, я тут совершенно ни при чем, – поспешила заверить та Лею, – просто помогала мальчику. Только и всего. Жан тут даже не появлялся!

– Не появлялся, – подтвердил я со всей горячностью, которую мог изобразить. Представить Жана ловеласом и покорителем сердец я был не в силах, даже с бурным воображением. Но Жан считал себя таковым, и Лея тоже. Разве это не счастье? Джанна была права – почему нужно ждать от жизни непременно ударов, трудностей и горя? Почему нельзя ждать от судьбы счастья?

Вечер прошел прекрасно. Жан встал на одно колено и попросил руки Леи.

– Это мое кольцо, – расплакалась она.

– Прости, дорогая, я обязательно куплю тебе новое! Любое! Какое захочешь! – воскликнул Жан.

– Ты его сохранил, – продолжала плакать Лея. – Мне оно так нравилось! Я жалела, что отдала его тебе.

– Ты не отдала! Ты его бросила мне в лицо! – рассмеялся Жан. – Я потом долго ползал по полу и искал его.

– Это так трогательно, – расплакалась Джанна.

Бабуля благословила Лею и Жана. Во второй раз. Пришла Ясмина с тазиком еды – сказала, что такое блюдо готовили на свадьбы. Содержимое тазика тут же переложили на тарелки и съели.

– Лея, он так и не ответил, – сказал я, когда смог подойти к счастливой во второй раз будущей невесте.

– Значит, ты пока можешь жить в этой квартире, – ответила она.

– Да, только мне немного тяжело. Я все время живу будто на чемоданах. Когда тебя каждый день хотят выбросить на улицу – это не очень приятно. В хостеле меня никто не грозился выселить, пока я плачу. А здесь – все время будто в низком старте. Вы не могли бы написать хозяину и изменить условия договора? Я боюсь здесь обустраиваться, считать этот дом своим. Понимаете? – признался я.

– Да, дорогой, уже все ему написала, – ответила Лея. – И предложила найти другого такого же юношу, который будет столь же талантлив, деликатен, вежлив, как ты. И кто еще сделает мою бабулю счастливой. По новому договору ты сможешь жить здесь год, а потом продлить договор аренды, если захочешь. Если нет, тебе не придется искать себе замену – частый случай, когда арендаторы обязаны сами найти новых жильцов. Так вот этот пункт я исключила.

– Он не ответил? – уточнил я.

– Нет, – ответила Лея. – Но сегодня у нас праздник. Давай отвлечемся.

Ответ пришел через неделю. Хозяин писал, что лежал в больнице – ему сделали операцию на сердце. И он не имел намерения меня выселять. Соглашался на все условия, которые поставила Лея. И готов был выплачивать гонорар за мою работу.

– Это же хорошие новости, да? – позвонила Лея. Я был слегка опустошен. Наверное, ждал более личной, душевной реакции.

– Он – человек бизнеса. Это нормально, – попыталась успокоить меня Лея. – Получил сведения, остался доволен, ты можешь жить в квартире год, ни о чем не беспокоясь. Это победа, разве не так?

– Нет, Лея. Это не победа, – ответил я. – Мне хотелось его заинтересовать, но не получилось. Я старался. Теперь вообще не знаю, как писать ему отчеты.

– Пиши как раньше. Думай о Жане, бабуле, Джанне… Они плачут, когда читают твои письма. Пиши ради них, – посоветовала Лея. – Твоя сила в литературе, в искренности, в твоих словах. Наш хозяин получил больше, чем хотел, я и правда так думаю. Ты не делаешь перепись или опись, как уж там это называется, ты вкладываешь душу. Для тебя это не просто коробки, а сокровища.

– Боюсь открывать следующую. Не знаю, что в ней найду, – признался я.

– Пока не откроешь, не узнаешь, – ответила Лея. – Бабуля, Джанна и Элена готовы тебе помочь. Жан ревнует. Говорит, что про него ты мало пишешь. И про его ростбиф. Он меня замучил – говорит, я должна найти литературного агента и издать твою книгу! Тогда его ростбифы и ягненок станут знаменитыми! Господи, зачем я опять связалась с этим человеком?

– Вы его любите, – ответил я.

– Да, я его люблю, всегда любила, – призналась Лея. – Но он такой идиот!

Уже совсем поздним вечером я получил письмо от хозяина. Обращался он ко мне полным русским именем: «Савелий» и писал по-русски. «Дорогой Савелий…» Честно говоря, я несколько раз перечитал письмо, не веря, что у меня все получилось. «В детстве и юности я несколько раз пытался взломать ящик стола, в котором моя матушка хранила свой альбом. Один раз сломал ключ, второй раз – замок. Меня лишили карманных денег на месяц. А это очень обидно. Не лишайте Мустафу заработка – пусть читает. Мальчик умеет зарабатывать. Я написал Лее, что готов выплачивать вам гонорар за работу. Спасибо, что избавились от этих жутких картонных коробок и все переложили. Не знаю почему, но эти коробки… Я просто не мог их открыть, будто мне предстояло открыть крышку гроба. Стоимость контейнеров я, безусловно, компенсирую. Простите, что не отвечал. Думаю, для вас ожидание было мучительным. Для меня бы было. Но я далеко не молод, и врачи настояли на операции, от которой я долго отказывался. Но теперь мне есть ради чего еще немного пожить – надеюсь дождаться, когда вы разберете последнюю коробку. Если боитесь меня разочаровать, не стоит об этом беспокоиться. Пишите так, как писали. Я уже полюбил семью Леи – удивительно, я знал ее много лет, но, получается, не знал ничего. Бабуле передавайте мой поклон, а Джанне благодарности и сердечные приветы. Хотел бы я попробовать ее пироги, о которых вы так замечательно пишете. Лея дала мне ваш счет, я отправил гонорар и еще немного денег на текущие расходы. Да, ту мамину сумочку я помню, она была ее любимой. И духи тоже – у них отвратительный запах. С уважением, Александр».

Я почти скакал по квартире. Во-первых, понял, что имею дело с человеком очень пожилым, с больным сердцем, а вовсе не с бездушным бизнесменом. Во-вторых, у хозяина – а мне совершенно не нравилось его так называть, появилось имя – Александр. Надо бы еще спросить отчество. Мне все еще было неловко называть людей в возрасте только по имени. К европейским нормам я привыкал не быстро. Когда через полчаса я получил на счет гонорар, даже скакать перестал. Такая сумма на моем счету была впервые. Даже когда вел занятия для нескольких учеников. Я предположил, что Александр в силу возраста и наверняка плохого зрения дописал лишний ноль. Моя мама сказала бы, что я этого не заслуживаю и перевод точно отправлен по ошибке. Во всяком случае, так она утверждала, когда я сообщил, что поступил в магистратуру в Италии, буду учиться бесплатно и университет готов выплачивать мне стипендию за особые заслуги.

– Наверняка это ошибка. Тебя с кем-то перепутали. Не стала бы на это рассчитывать, – заявила тогда моя матушка.

Ну, так было всегда, так что я не особо огорчился. Когда я поступил в московский университет на бюджет, мама тоже считала, что меня скоро оттуда непременно отчислят, когда разберутся, что бюджетное место предназначено для другого студента. Я решил позвонить Лее.

– Простите, пожалуйста, что беспокою. Хозяин квартиры мне ответил! И прислал гонорар! Это точно не ошибка? – продолжал кричать я.

– Это Саул. Он не верит собственному счастью, бедный мальчик, – сказала Лея, видимо, Жану.

– Саул, мальчик! Ты это заслужил! Сейчас положи трубку и не мешай моей счастливой семейной жизни, и тогда я завтра лично привезу тебе паштет и лучшее рагу из говядины! Еще привезу цыпленка! Ты никогда не ел такого цыпленка! Я делаю такой маринад, что ко мне очередь выстраивается! – закричал в трубку Жан.

– Ты сейчас хочешь маринад и цыпленка обсудить? – возмутилась Лея. – Дай мне трубку! Саул, дорогой, давай ты уже немножко в себя поверишь и дашь мне возможность проверить, сделала я ошибку или нет, снова связавшись с этим ужасным эгоистом! Да, я тебя имею в виду, незачем оглядываться! – крикнула она Жану.

– О, что за женщина! Как я по тебе скучал! – воскликнул Жан.

Я предпочел отключиться. Принял душ, лег в кровать, но сна все равно не было ни в одном глазу. Ну и, говоря откровенно, гонорар всегда является сильной мотивацией в работе. К тому же Александр не сообщил, как часто я буду его получать – раз в месяц, за каждую коробку, за каждый отчет?

Я чувствовал, что до главного так и не добрался. И меня это мучило. Письма, я помнил, Лея говорила – хозяина больше всего интересуют письма. Но все же решил действовать, как запланировал. Коробка за коробкой. Не спешить.

…Я встал и принялся разбирать следующую коробку. В ней хранились елочные игрушки. Сверху лежали те, что обычно ставят под елкой – Дед Мороз в изрядно помятом кафтане и с отломанным посохом. И Снегурочка с поплывшим макияжем. Остальные игрушки мне были знакомы – дирижабль из серебряной бумаги, фрукты – баклажан, клубничка. Снеговик на прищепке, клоун тоже на прищепке. Обычные игрушки советского детства. В этой же коробке лежала и коробка поменьше с железной дорогой. Видимо, новогодний подарок. Я ее собрал и завел. Поезд поехал. О такой дороге в детстве я мог только мечтать. Мама говорила, что это слишком дорого и бессмысленная трата денег – смотреть, как поезд ездит по кругу. Она считала, что поезд должен иметь другой путь. Однажды, кажется, я учился во втором классе, мама пообещала, что подарит мне такую дорогу с паровозом и настоящими вагонами. Если окончу год без четверок, на отлично. Но обещания она не сдержала, хотя мне даже грамоту в школе на торжественной линейке вручили – за отличное окончание учебного года и прочие успехи. Я ждал подарка, но, как всегда, получил новую шапку и ботинки. Напомнить маме про подарок так и не посмел. Ту шапку и ботинки так ни разу и не надел. В знак протеста. Мама не заметила, что я хожу в старых вещах, а новые лежат в коробках в коридоре. И вот теперь я сидел и смотрел на паровоз, который наматывал круги.

Не удержавшись, написал Александру про железную дорогу и про то, как мечтал о такой же.

«Это был подарок не от мамы. И не от отца. Поэтому я ее ни разу не завел», – ответил он.

И тогда я понял, что обиды на родителей не проходят с возрастом. Корил себя, что уже вроде как взрослый, а так и не смог простить отца, ушедшего из семьи и счастливо жившего в новой. Не смог простить ему рождение новых детей, которые будут знать, что такое отцовская любовь. Не смог простить маму, винившую всех вокруг, включая меня, в предательстве мужа. Выходит, дело не в возрасте. Александр был уже совсем пожилым человеком, но все еще помнил детские обиды. Принять подарок от неизвестного поклонника матери он в детстве так и не смог, а помнил об этом, получается, всю жизнь.

Письма лежали в следующей коробке. Их было много, и они валялись беспорядочной кучей. Никаких стопок, перетянутых атласной лентой. Некоторые измялись так, что их невозможно было не то что прочесть, но и развернуть. Казалось, они вовсе не были ценными, но почему-то хранились. Я развернул некоторые, взятые наобум. Писал мужчина. Он называл матушку Александра Стефанией и обращался к ней «моя любимая, моя дорогая, моя бесценная».

У меня закружилась голова, и я решил отложить письма на следующий день, даже на послезавтра. В конце концов, имел в запасе еще две недели до следующего отчета. Я уснул с мутной головой. Всю ночь снились кошмары, будто я раскапываю могилы на кладбище.

…Утром проснулся от звонка матери моего самого нерадивого ученика. Семья давно жила во Франции, но мама хотела, чтобы ребенок знал русский язык, литературу и историю. Андрей, мой ученик, не понимал, на кой черт ему сдались Обломов и Гончаров. Разницы он не видел и не хотел. Я отчаялся ему это объяснить. Но его маман упорно желала, чтобы сын сдал ЕГЭ в Москве, и непременно литературу. Я уже, с согласия Андрея, несколько раз от него отказывался, но мама настаивала, повышая мой гонорар. Занятия оплачивал отец Андрея, которого я никогда не видел и не слышал. Мальчик как-то признался, что тоже отца давно не видел и не слышал.

– Сделайте хоть что-нибудь, – молила Мария, мама Андрея.

Я уж подумал, что я лучший преподаватель из тех, кто был у Андрея, но Мария быстро вернула меня на землю:

– Кроме вас, мы никого не можем найти! Остальные только в Ницце или Париже! А Андрюша не хочет заниматься онлайн! Я заплачу двойной гонорар. Андрюшу привезу к двенадцати, – заявила она мне.

Впрочем, эта женщина всегда получала, что хотела. Она просто не представляла, что ей могут отказать, и в этом было ее обаяние. Я всегда терялся, как и ее сын. Мы с Андреем не спорили, надеясь, что снова договоримся о расставании, к взаимной радости. Ученик говорил, что я ужасный преподаватель и он со мной не может заниматься. Оставалось кивать и соглашаться с тем, что мне не хватает квалификации и опыта общения с подростками. Но, кажется, Мария начала подозревать нас в сговоре, поэтому снова позвонила. У нас была еще одна договоренность – Андрей читает все, что читают по программе его сверстники в России. И только потом бьется головой об стену или об стол. Но читает полную версию, а не справку из Википедии, иначе не подтвержу версию, что я самый ужасный преподаватель в его жизни.

Мария выгрузила его перед моим подъездом. Андрей смотрел с тоской на список кнопок, не решаясь нажать. Но тут вышел Мустафа, предлагая войти. Кажется, Андрей был готов его убить. Мария, убедившись, что сын вошел в подъезд, уехала.

– Я не виноват, это не моя идея. Мне теперь даже деньги не нужны, – с порога объявил я. Андрей терпеть не мог вранья.

– И за что вам платят? – уточнил он, оглядывая квартиру.

– Разбираю коробки с архивами, – ответил я, показывая на балкон. – И платят столько, что ты мне вообще не нужен. Так что давай по прежней схеме. Ты скажешь маме, что терпеть меня не можешь, знаний я не даю, а я постою и покаюсь. Разойдемся добрыми друзьями.

– Скажите, а всем должен нравиться Достоевский? – спросил Андрей.

– Вовсе нет. Я вот его совсем не люблю, – ответил я. – Так, у тебя «Преступление и наказание»? Я его прочел только в институте, и то с трудом, с преодолением. Но да, есть те, кто любят Достоевского.

– А Толстого вы всего прочитали? – уточнил серьезно Андрей.

– В школе девочки читали про любовь, а мальчики про войну. В институте пришлось перечитать целиком, – признался я.

– Так хотя бы объясните, почему Катерина утопилась, – Андрей прошел в комнату и сел за стол.

– Ты замахнулся на Островского? Смело, – рассмеялся я.

– Это должно быть интересно? Или я такой дебил, что этого не понимаю? Мама говорит, что моя проблема в том, что я не чувствую язык, – ответил горестно Андрей.

– Ты точно не дебил, хотя мне хочется тебя убить, – ответил я. – Тебе просто не интересно, только и всего. Это нормально. Ты другой, другого поколения, половины слов не должен понимать.

– А вам что интересно? – спросил с вызовом в голосе Андрей.

– В данный момент добраться до очередной коробки, в которой хранятся письма. И я боюсь. Не знаю, что в них прочту. Разбираю семейный архив. И, пока работаю над этим, могу жить здесь бесплатно.

– А можно мне с вами? – попросил вдруг Андрей.

– Можно, если покормишь горлицу вместо меня. Вон, она опять сидит и смотрит. Но если я ее покормлю, она накакает на балкон соседей. А там живут очень милые люди, кроме одного подростка, который считает себя всезнайкой. Кстати, он тебя сюда впустил. Мустафа. Просто гений перевода и бизнес-сделок. Его мама готовит невероятные блюда и спасает меня от голодной смерти.

– А попугаев можно покормить? – спросил Андрей.

– Можно, но не знаю, что они едят, – пожал плечами я.

Через полчаса я понял, что задремал в кресле-качалке, предназначенной для кормящих матерей. А Андрей с Мустафой наперегонки кормили попугаев и горлицу. Те орали так громко, что я проснулся.

Решив не мешать подросткам развлекаться, я все-таки открыл очередную коробку. Там тоже оказались письма. Я обрадовался, но, изучив содержимое, понял, что это не две недели работы, а два месяца как минимум. Расшифровать каждое, переписать. Два года! Мустафа с Андреем влетели в квартиру и понеслись к холодильнику.

– Эй, или вы все скормите попугаям, или вам на ужин хоть что-то останется, ближайших поставок еды я не жду, – предупредил я. Мальчишки захлопнули холодильник.

– Что вы читаете? – спросил Мустафа.

– Личные письма, о которых тебе точно не стоит знать. Ты и так лишил меня заработка. Кто позволил тебе переводить письма на рынке? Двадцать евро, серьезно? Я после института работал синхронным переводчиком, ты знаешь, что это такое? И получал намного меньше!

– Он говорит, что я отобрал у него заработок, – перевел Мустафа Андрею.

– Это я и сам понял, – обиженно заметил тот.

Кажется, они ушли совещаться и вернулись с бизнес-предложением. Андрей помогает мне читать письма, написанные по-русски, я параллельно мучаю его Островским или Гоголем, а он потом переводит все на итальянский и французский для Мустафы. И тот потом читает письма на рынке.

– Круговорот денег в природе, – заметил я.

– Это как? – не понял Мустафа.

– Моя мама, точнее отец, платит за мои занятия литературой, из этих денег Саул платит нам. Пополам, – объяснил Андрей.

– То есть за все платит твоя мама, точнее отец, – я подвел итог. – Так себе сделка.

– Я сдам литературу. Обещаю, – заявил Андрей.

– Это будет честно. Договорились. – Мы пожали друг другу руки.

Как я и ожидал, мальчишки увлеклись ненадолго. История все же требует терпения. Можно годами искать и не найти ничего стоящего. Наука – всегда разочарование, бесконечные неудачи и лишь призрачная надежда на успех.

Мы распаковали коробку с письмами. В них не нашлось ничего интересного. Кто куда переехал, кто прислал письмо, кто нет. От кого получили открытку с поздравлениями, от кого нет. Дежурные «люблю, мои приветы родным». Но вдруг письма изменились. Эта находка принадлежала Андрею. Он испытал то чувство, которое испытывает археолог, находя кость динозавра, или историк, натыкаясь на неизвестную до этого деталь, ветвь.

Андрей скакал по балкону, Мустафа требовал перевода. Под окном сигналила мама Андрея – урок закончился уже полчаса назад.

– Мам, я еще останусь! – прокричал Андрей с балкона.

– Я их накормлю, не переживайте, – крикнула Ясмина, которой вторили попугаи и горлица.

Кажется, мама Андрея побоялась испортить эффект занятий, поэтому уехала. Или она попросту испугалась горлицы, которая собиралась накакать на ее машину. И уже примеривалась.

– Что ты нарыл? – спросил я, требуя показать письмо.

– Слушайте. Андрей продолжал скакать по балкону, читая по-русски, переводя на-французский и итальянский. Я и не подозревал, что он так владеет французским. Почти не стыдно, как сказала бы Эмма Альбертовна. Наконец они с Мустафой нашли язык, понятный им обоим и мне – английский. Я опять сидел с раскрытым ртом – Андрей прекрасно переводил. Литературно, я бы сказал. Мне хотелось его стукнуть. Его мама считала, что сын совершенно неспособен к языкам. А оказалось, что так способен, что даже Мустафа, кажется, начал считать его конкурентом.

– Он говорит, что совершил преступление и теперь ему нет прощения, – читал Андрей, – и во всем виноват не он, а она. Именно она подтолкнула его к этому невероятному поступку… он от себя такого не ожидал… но она сознательно довела его… ведь знала, как сказать, чтобы он вышел из себя…

– Он кого-то убил? – спросил не без интереса Мустафа.

– Это письма, а не триллер, – заметил, не сдержавшись, я. Современное поколение, им обязательно нужен экшен.

– Непонятно, – пожал плечами Андрей. – Пишет, что совершил немыслимое, ужасное, что никогда не сможет отмолить свой грех.

– Что это значит? – не понял Мустафа.

– Покаяться в церкви, исповедаться священнику, попросить о прощении, чтобы не попасть в ад, – объяснил Андрей. Я молчал, понимая, что педагог из меня никакой – я и не подозревал, что мальчик, с которым я занимаюсь, понимает значение таких слов и способен их перевести на два других языка.

– Круууть, – восхитился Мустафа.

– Ага, – кивнул Андрей. – Точно убийство!

– Может, двойное, – тихо заметил Мустафа, и Андрей кивнул, соглашаясь с подобной версией.

– Это еще с чего вы решили? – удивился я.

– Ну он винит в своем грехе ту женщину. И признается ей. Значит, она как минимум свидетель. А возможно, и подстрекатель. За такое обычно убивают. Особенно в те времена, когда старушку можно было запросто зарубить, – объяснил мне Андрей по-русски. Мустафа кивнул, будто все понял. Я бы не удивился, если бы и он в следующий раз заговорил со мной по-русски.

– Так, со старушкой не все так просто, – я вспомнил, что вообще-то занимаюсь с Андреем литературой. – Прочти все же «Преступление и нака-зание».

– Я не могу. Скучно, – признался Андрей.

– Ну читай как детектив. Тем более ты уже знаешь, кто жертва, а кто преступник, – посоветовал я.

– Детектив? Я люблю детективы, – Мустафа услышал понятное слово.

– Я куплю тебе книгу на английском. Будем вместе страдать, – радостно предложил Андрей.

Под балконом раздались гудки машины.

– Мама, – закатил глаза Андрей. – Так, вы от меня не отказываетесь, я говорю, что вы лучший преподаватель в мире, мы повышаем вам ставку за репетиторство, – начал диктовать условия он.

– Захочешь, приходи, я тебе всегда рад, – ответил я. – С мамой сам разбирайся.

– Кажется, с ней уже разобрались, – Андрей пожал руку Мустафе. Ясмина передавала тазик с едой удивленной Марии. – Завтра в девять!

– Неееет! – закричал я, но было поздно.

Я делал вид, что сплю. Позже выяснилось, что у Ясмины есть запасной ключ от моей квартиры – Мустафа давно сделал дубликат. Андрей заявил, что хочет заниматься только со мной и только в девять утра по выходным. Обескураженная мама не стала спрашивать, что произошло, а просто выгрузила сына перед подъездом, кажется не приходя в сознание. Потом я узнал, что Андрей заставил маму заехать в книжный магазин, купить книгу для Мустафы и вернуться, чтобы вручить подарок. «Он всю ночь читал Достоевского, – написала мне Мария. – Это нормально?» – «В рамках школьной программы», – ответил я, чтобы успокоить родительницу, оказавшуюся не готовой к столь разительным переменам в поведении сына. Не мог же я ей рассказать, что Андрей намерен раскрыть преступление, совершенное, ну, почти сто лет назад.

Подростки вломились в мою квартиру и ринулись на балкон. Кажется, я вчера им рассказал, что в этих записях, конвертах, можно найти сокровища – кольцо с бриллиантом, цепочку с изумрудом. Я не обманывал, нисколько. Часто именно в письмах бывшие возлюбленные возвращали кольца, другие ценные подарки в знак окончательного расставания. Ясмина вошла тихо, но от запаха жарящегося омлета я был вынужден встать. Потом появились Джанна, Жан и Лея. Они быстро оценили обстановку и назначили дежурства – кто когда привозит еду, чтобы накормить «мальчиков». Приехавшую через час маму Андрея они отправили домой и велели не волноваться. Мария, конечно же, разволновалась от количества собравшихся людей, но Жан выдал ей свой знаменитый ростбиф и добрых полчаса рассказывал, как приготовить салат. Он так часто закатывал глаза, не справившись с переводом, что пришлось привлечь Мустафу. Мария спросила у сына, когда он освободится и его можно будет забрать, но ей ответили только раздраженные попугаи и голодная горлица. Они ее оборали и накакали на ветровое стекло.

– Что вы узнали? – спросила грозно Лея у мальчишек.

– Мужчина, муж, то есть отец хозяина, или его дедушка… я не очень понял, совершил преступление! Возможно, убийство! – заявил Мустафа.

– Двойное! – подтвердил Андрей. – Сначала он убил соперника, а потом свидетельницу, которой признался в убийстве!

– Так, не выдумывайте лишнего! – вмешался я. – В письмах нет ни слова про убийство! Возможно, он разорвал помолвку, а это вполне могло означать убийство. Или не захотел иметь внебрачного ребенка и бросил женщину, тогда это тоже считалось, можно сказать, убийством. Речь шла о репутации женщины, только и всего. В небольших городах или в определенных кругах такая женщина больше не имела шанса выйти замуж. А значит, он обрекал ее на нищету. И поэтому писал, что несет грех, который не отмолить. Да, в те времена опорочить женщину считалось большим грехом.

– А как узнать правду? – ахнула Лея. Кажется, она тоже рассчитывала на триллер.

– Надо посмотреть ответы, – заявил Андрей и принялся рыться в коробке.

– Это не электронная почта, – напомнил я, – ты не можешь посмотреть полную переписку и взломать жесткий диск. Да, письма, которые писали возлюбленные юноши, девушки обычно хранили и возвращали при расставании, чтобы не было лишних, так сказать, улик. Юноши возвращали письма и не делали с них скринов. Так что или мы найдем связку с ответными письмами, если наша героиня решила их сохранить, а не сжечь, как обычно поступали. Или не найдем, потому что она их вернула. Или… – я пожал плечами. – Тайна так и останется тайной.

– Там точно было убийство! – заявил Жан, предлагая Ясмине ростбиф и ногу ягненка. Они обсуждали, когда лучше ее замариновать. Жан считал, что лучше ногу приготовить на ужин. А на обед предлагал сделать цыпленка. Жан приехал с мини-холодильником, который казался бездонным. Он доставал оттуда куски мяса и показывал Ясмине как главному ценителю хороших продуктов. Та восклицала, цокала языком и восхищалась. Жан был счастлив.

– Надо купить овощи к обеду, ты просил напомнить, – заметила Лея, глядя, как Жан воркует с Ясминой.

– О, подросткам нужно мясо! Все знают, что говядина травяного откорма очень жесткая, а зернового – сочная. Зачем мальчикам жевать траву? – отмахнулся Жан.

– Тогда они должны жевать зерно, – ответила Лея. – Подросткам нужны овощи! И мне, кстати, тоже! Я вообще-то на диете!

– О, что за женщина! Я ей слово, она мне десять в ответ! – возмутился Жан.

Ясмина, улыбнувшись, легко подхватила здоровенную баранью ногу и исчезла.

– И почему вы решили, что было убийство? – уточнил я у Жана.

– Потому что я мужчина! И знаю, что женщина может кого угодно довести до преступления! Она одно скажет, другое, и я готов на все! – заявил Жан. – Лея точно способна заставить меня покромсать кого-нибудь на кусочки! – Жан начал размахивать ножом.

– Так, иди на рынок и там изображай из себя мушкетера, – посоветовала Лея. – Ростбиф еще остался?

– О, она жить не может без моего ростбифа! – воскликнул Жан и выложил из холодильника пакет.

Жан уехал на рынок, Ясмина мариновала баранью ногу, мама Андрея, кажется, читала Достоевского, чтобы понять, чем вдруг заинтересовался сын. Во всяком случае, она не забрасывала меня сообщениями, как раньше. Я подумал, что предложу ей почитать Бунина. Да и Андрею будет полезно, чтобы понять чувства женщин. Хотя я их так и не понял. Как и Бунин, впрочем.

– Охренеть! – раздался возглас с балкона.

– Можно то же самое, но литературным языком? – попросил я на автомате.

– Извините, офигеть, – ответил Андрей.

– Еще одна попытка, – попросил я.

– Это что-то удивительное, – съязвил Андрей.

– О чем вы говорите? – спросил Мустафа.

– Он не разрешает мне ругаться. Я должен подобрать синонимы, – объяснил Андрей.

– Круто, – восхитился Мустафа, – а в русском есть синонимы?

– О, в русском столько синонимов, что голову сломаешь, – ответил Андрей.

– Круто! – снова восхитился Мустафа. Кажется, он точно решил изучать русский язык.

– Что ты нашел? – я вышел на балкон.

– Кольцо с камнем, как вы и говорили. Это что-то ценное? – Андрей показал небольшое колечко с коричневым камнем.

– Понятия не имею. Нам надо позвать бабулю, она у нас специалист по драгоценностям, – пожал плечами я. – Лея, мы можем это организовать?

– О, она только и ждет моего звонка! Просто не хотела навязываться. Иногда она умеет быть деликатной, – ответила радостно Лея, названивая Жану, который еще до рынка не успел доехать, чтобы потребовать привезти бабулю.

– А что в письме? – спросил я.

– Она возвращает кольцо, которое он ей подарил. Соглашается, что у них нет будущего. И что он во всем прав. Лишь она во всем виновата, и его грех – на самом деле ее грех. Просит ее простить. Желает счастья… Эти женщины очень странные. – Андрей просматривал найденное письмо.

– Да, кстати, когда дочитаешь Достоевского, почитай Бунина. Очень поможет в общении с девушками, – посоветовал я.

– Что он говорит? – уточнил Мустафа.

– Я куплю тебе эту книгу. Помогает с девушками, – перевел Андрей.

Жан привез бабулю так быстро, будто она в соседнем доме жила. Ясмина прибежала с чашками кофе и сладостями. Бабулю устроили в кресле-качалке, напоили кофе, накормили сладостями и, наконец, показали кольцо.

– Это золото, но не очень хорошее. Не высшая проба, – заявила авторитетно бабуля, разглядывая кольцо. – А камень – я не знаю, не могу определить. Полудрагоценный. Не бриллиант точно. Похож на топаз. У меня никогда не было такого камня.

– Это раухтопаз. Его считали камнем Будды и приписывали магические свойства. Из-за ошибки его принимали за топаз, но на самом деле это кварц. То есть особой ценности он не представляет. Но его считали оберегом от сглаза и стимулом для творчества. Его дарили художникам, писателям, поэтам для вдохновения, – заметил Андрей.

– Мальчик, как тебя зовут? – посмотрела на него бабуля.

– Андрей, – ответил он.

– О, значит, Адир, – обрадовалась бабуля.

– А фамилия? – уточнила бабуля.

– Туманов, – Андрей смотрел на меня, не зная, как реагировать.

– О, так ты наш мальчик! – радостно объявила бабуля. – Иначе почему ты так разбираешься в драгоценностях? Ты еврей, да? Конечно, еврей. Саул, ты нашел хорошего мальчика себе в помощь! А как зовут твою маму?

– Мария, – ответил обалдевший Андрей.

– О, ну конечно! Мириам! – воскликнула радостно бабуля.

– Вообще-то я про этот камень в гугле прочитал, – признался Андрей, – вот, можно ввести картинку в поиске, и вся информация появится.

– Это только для камней работает? – уточнила бабуля.

– Нет, для цветов, птиц, всего что угодно, – ответил Андрей.

– Так, иди сюда и сделай так, чтобы я узнала, как этот куст называется! – потребовала бабуля.

Дальше у Андрея был урок ботаники. Он узнал про все деревья, кусты и цветы, которые росли под домом. И ему пришлось их читать для бабули на латыни, поскольку в интернете значились названия на латыни. Бабуля его все время поправляла, потому что Андрей неправильно читал.

– Вы знаете латынь? – подошел ко мне Андрей.

– Да, крылатые выражения, а что? – уточнил я.

– Что, все знают латынь, кроме меня? Я один такой дебил? – возмутился Андрей.

– Латынь – это язык науки, философов и медиков. И ботаников, конечно, – заметил я.

– Я понял, надо учить латынь, а то бабуля смотрит на меня так, будто я читать не умею. А то, что вы говорили про Бунина, правда?

– Я никогда не обманываю своих учеников. Если хочешь разобраться в этом деле, придется прочитать Бунина, – пожал плечами я. – Может, преступление совершил не мужчина, а женщина, ты об этом не думал? Женщины в те времена были способны на отчаянные поступки.

– У Бунина детектив? – ахнул Андрей.

– Нет, там только чувства и эмоции. Никаких трупов, – ответил я.

Но Андрей мне не поверил и побежал сообщать Мустафе, что Бунин тоже писал детективы. Только там убийцы – женщины.

…В следующие дни работа шла вяло. Даже мои ребята притихли. Они прочли Достоевского и перешли к Бунину. Я же думал, что им больше подойдет Конан Дойл. Впрочем, он был в списке программы для внеклассного чтения, так что я мог объяснить этот выбор маме Андрея. Марии, Мириам, как называла ее бабуля.

Ответные письма не нашлись, как я и предполагал, а новые признания не появлялись, как и драгоценности. В очередных коробках лежали письма от родственников, иногда не читаемые из-за почерка. Но больше ничто не указывало на трагедию, преступление. Я не знал, как объяснить мальчикам, что это обычное дело – так бывает почти всегда. Потянешь за ниточку, но она вдруг обрывается. Откроешь вроде как сокровище, а оно окажется подделкой. Истории людей, письма, – всегда очень личная история. Кто-то хранит каждый квиток за воду или оплаченную пошлину, кто-то выбрасывает за давностью дней и лет. Наша хозяйка была в этом смысле не самым типичным персонажем – хранила больше, чем многие, но и избавлялась от многого. Писем было немало. Мы их рассортировали по адресатам – от предполагаемых родственников, от женщин, от мужчин. Стопки становились все больше, но толку от них, казалось, уже не будет. Матушка хозяина будто специально сохранила письма, в которых ее подруги подробно описывали подготовку к свадьбе, помолвку, пошив новых нарядов и их стоимость. Целую страницу могли посвятить описанию шляпки, которую мечтали купить. Я отправил очередной отчет хозяину, признавшись, что после кольца с раухтопазом мы застряли. Все письма посвящены модным новинкам, свежим сплетням, чаепитиям и чужим помолвкам. «Это странно, матушка никогда не любила светскую жизнь, а разговоры о нарядах ей могли наскучить через минуту. И все ее подруги об этом знали. Книгу она бы обсудила с большей радостью, чем шляпку», – ответил хозяин.

– Какой же я идиот! Как я мог не догадаться? – закричал я.

Андрей с Мустафой посмотрели на меня с сочувствием.

– Книги! Ну конечно! – Я подбежал к самым дальним коробкам, которые задвинул подальше. В них хранились книги, и я оставил их на потом, решив просто сделать опись. – Так, письма убираем и вытаскиваем книги! Пролистывайте каждую! Между страниц могут храниться записки или письма. Или даже деньги.

– Деньги? – заинтересовался Андрей.

– Конечно! Даже моя мама хранила сбережения в книгах. Во втором томе собраний сочинений Пушкина и в третьем томе Чехова.

– А что, сейфов не было? – удивился мальчик.

– Унитазный бачок был сейфом! – заявил я.

– Это как? – ахнул Андрей.

– Кладешь деньги в пакет, заматываешь и опускаешь в бачок. Считалось, что воры не догадаются, где искать, – объяснил я.

– Я бы не догадался, – признался Андрей.

– Я не понимаю, переведи! – потребовал Мустафа.

– Саул говорит, что надо смотреть в книгах – записки, тайники, и что там могут быть деньги, – перевел Андрей.

Мустафа бросился выгружать коробки с книгами. Однако первая ничего не дала, хотя мальчишки перелистали все страницы и чуть было обложки не отодрали. Я вел опись – какая книга, какого года издания, автор и так далее. Но, кажется, опять ошибся. В книгах ничего не находилось. Настроение после очередного провала у нас испортилось еще сильнее. Даже я не обнаруживал в себе сил поддерживать энтузиазм. Ясмина появилась, чтобы узнать, что мы хотим на обед, но, видя наши недовольные лица, тихонько ушла.

– Бунин для девчонок, – заявил Андрей.

– Да, – подтвердил Мустафа.

– Тогда почитайте Конан Дойла, – предложил я.

– Я смотрел сериал, – заметил Мустафа.

– И я тоже, – добавил Андрей.

– Почитайте. Там нет Камбербэтча, потому что Конан Дойл начал писать «Приключения Шерлока Холмса» в 1886 году.

– Не-а, в 1892-м. – Андрей уткнулся в телефон.

– Умник. В 1892-м вышла книга, но писать и публиковать рассказы в журналах он начал несколько раньше, – заявил я. – И, если они вам не понравятся, я исполню любое ваше желание.

– Прям любое? – уточнил Андрей.

– Ага. Могу пробежать голым перед машиной твоей мамы, но этого не случится, потому что книга, точнее, книги вам понравятся. Это тоже сериал. Только на бумаге.

– Круть, – сказал Андрей.

– Иногда мне кажется, что ты неандерталец. Я всего Конан Дойла прочел лет в двенадцать. Давайте, тащите следующую коробку, – хмыкнул я.

Мальчишки бы выполнили мою просьбу, но в этот момент в квартиру ввалился Жан.

– Я что, оставил дверь открытой? – спросил я.

– Нет, Мустафа сделал дубликат твоих ключей, – ответил Жан, – или ты думаешь, мясо в твоем холодильнике появляется само собой? Его феи домашнего очага приносят? Нет, его приносит Жан!

– Чем ты расстроен? – спросил я, поскольку Жан рассматривал внутренности холодильника, будто ему там сериал про Шерлока Холмса показывали.

Жана не требовалось упрашивать рассказать. Он быстро засунул пакеты с мясом в холодильник и пришел на балкон.

– Как у вас? Ничего интересного? – спросил он для приличия.

– Как видишь, – я показал на заваленный письмами и книгами балкон. И на мальчишек, которые смотрели на это с тоской.

– Женщины… с ними любой сойдет с ума, – объявил Жан. – Все одинаковые. Что у них в голове? Вот ты, писатель, скажи: что?

– Понятия не имею, – пожал плечами я.

– Они умеют себя так накручивать, так все надумывать, что лучше не вникать и со всем соглашаться, – заявил Андрей.

– Ты это откуда взял? – удивился Жан.

– Саул заставил нас прочитать Бунина. Говорил, что это детектив, а это треш. Я теперь боюсь с собственной мамой разговаривать! Только киваю и благодарю, – признался Андрей.

– Какой умный мальчик. Точно еврей. Я вот не еврей, но тоже не знаю, что говорить. – Жан чуть не заплакал.

– Так, рассказывай. Может, мы с Буниным тебе поможем, – предложил я.

– Кто такой этот Бунин? – спросил Жан.

– Русский писатель. Очень знаменитый и очень хороший. Его даже дети в школе проходят, то есть читают, – объяснил я.

– А потом пугают матерей, которые думают, что их ребенок сошел с ума, – кивнул Андрей. – Моя мама уже немного привыкла, что я покупаю книги, но когда я помыл за собой посуду, она чуть в обморок не грохнулась.

– О, я научу тебя делать ростбиф и рагу, тогда твоя мама точно упадет в обморок! – пообещал Жан.

– Мне бы хотелось научиться готовить, – признался мальчик.

– Теперь уже я за тебя переживаю. Латынь, потом кулинария… – рассмеялся я.

– Так вы будете слушать или я уже пошел? – воскликнул Жан.

Из его рассказа со всеми подробностями мы узнали, что Лея на него обижена и она ему не верит. Потому что застукала с девушкой.

Тут Мустафа и Андрей встрепенулись. Подростки, одним словом…

– Я замариновал мясо на рагу, – рассказывал Жан, – мой секрет в том, что кладу туда не только розмарин, но и тимьян, а еще много сладкой паприки. Потом нужно обязательно добавить оливкового масла. И побольше. И немного лимона. Тогда рагу станет мягким.

– Жан, при чем здесь Лея и девушка? – я пытался вернуть мясника к истории.

– Так об этом и рассказываю! Ты же историк! Ты должен уметь слушать истории! – возмутился Жан. – Когда я замариновал мясо, вышел покурить. Мясу нужно немножко полежать в маринаде. Я курил, думал, что надо бы сделать еще одну порцию цыплят – в последнее время они хорошо продаются, – как тут меня окликнула девушка. Алисия. Она подошла и начала благодарить за то, что я устроил ее на работу. Такая милая, такая замечательная. Я уже и забыл, что когда-то помог ей со стажировкой: ее нынешний босс – мой давний клиент, специально приезжает за фаршем, я делаю ему смесь из говядины и свинины. А Алисия – дочка моего соседа. Очень умная девочка, училась в Милане, или в Мадриде, или в Париже, я не помню. Я рассказал своему клиенту про девочку, и он взял ее на стажировку. Теперь она работает в крупной компании и приехала проведать своих родителей. Конечно, она меня очень благодарила, обняла. Клянусь, обняла как дочь отца! Я у нее спросил, как поживает ее босс, почему больше не приезжает за мясом? Она ответила, что он переехал, и предложила дать телефон. Я ведь могу и доставку организовать. В тот момент, когда она смотрела в свой телефон, а я смотрел в свой, чтобы записать контакты старого клиента, из дверей вышла Лея. И что она увидела? Алисию, которая выросла очень красивой девушкой и снова принялась меня обнимать, меня с телефоном… Она так посмотрела… Я не знал, что сказать, вот честно – язык онемел. А Алисия рассмеялась и убежала.

– И что было потом? – спросил Андрей не без интереса.

– Потом я делал свое рагу, а Лея молчала. Просто молчала! Ни слова мне не сказала! Вот, приехал к вам, потому что мне нужно сделать еще цыплят, а там я не могу готовить. Спиной чувствую взгляд Леи. Саул, я займу твою кухню, да? Хотя совсем не могу думать о цыплятах, потому что все время думаю о Лее.

– А у вас ничего не было с этой Алисией? – уточнил Мустафа.

– Мальчик! Придержи язык за зубами! Она мне в дочери годится! – возмутился Жан.

– Это нормально, если разница в возрасте, – пожал плечами Мустафа. – Даже круто.

– Не слушай его, это они Бунина перечитали! – Я грозно посмотрел на Мустафу и Андрея. Хорошо, что не успел им про Бродского, например, рассказать. А также про Некрасова, Тютчева и многих других. Лучше я пока не буду их просить почитать биографии писателей.

– Клянусь, ничего не было! Будь я в твоем возрасте, конечно, отметил бы ее прелести, но у меня геморрой, простатит, я в туалет хожу три раза за ночь. Какой молодой девушке это понравится? Мне Лея нужна! – воскликнул Жан.

– Только потому, что я терплю твой простатит и хождения в туалет? Только за этим нужна? – на пороге стояла Лея. Она все слышала.

– Мустафа, сколько запасных ключей ты еще сделал? – возмутился я.

– Это не он, это от хозяина. Вообще-то я риелтор, если ты забыл, – ответила Лея.

– Дорогая, прости меня, я не знал, как объяснить! Я люблю только тебя! – бросился к ней Жан. – Ты голодная, ты завтракала? Давай я тебя накормлю?

– Может, устроим ужин для всех, раз ты уже захватил эту кухню? – предложила Лея.

– Конечно, любовь моя! Блестящая идея! Мне досталась самая мудрая женщина в мире! – воскликнул Жан.

– Он точно не читал Бунина? – рассмеялась Лея.

– Вроде бы нет, – ответил я.

– Только цыплят побольше приготовь. Я их очень люблю, – заявила Лея.

– Да, дорогая, как скажешь… – залепетал счастливый Жан.

…Нам пришлось оторваться от книг, потому что Жан всех собирал на праздничный ужин по случаю примирения с Леей. Ясмина объявила, что приготовит десерт, а Мария – мама Андрея – обещала принести русский салат под названием «Оливье». Вечером собрались все. Пришли даже Алисия с отцом, которые хотели заверить Лею, что Жан – просто ангел и так помог устроить стажировку, что теперь у девочки все хорошо и сердце отца за нее спокойно. Лея кивала, улыбалась, но выглядела уставшей. Больше обычного.

– С вами все хорошо? – спросил я.

– Да, просто переживаю за ваше будущее, Саул, за бабулю, за Жана. Теперь еще за этих – она показала на Мустафу и Андрея, которых утомили разговоры взрослых, и они вернулись на балкон.

– Простите, что говорю о личном, но, мне кажется, вы беременны. – Сам от себя не ожидал такого, но весь вечер наблюдал за Леей – все признаки говорили о беременности.

– Саул, нет, конечно! Я не могу забеременеть от этого человека! – отмахнулась она. – Несовместимость, наверное. Мы пытались несколько лет, ничего не получалось.

– Значит, от кого-то другого, – предположил я.

– Саул, вы же приличный молодой человек! Как могли такое подумать? – ахнула Лея.

– Тогда врачи оказались не правы насчет вашей несовместимости, – пожал плечами я.

– Ой, вам-то откуда знать? Вы еще так молоды и не были отцом! У вас и девушки нет! – воскликнула Лея.

– Это все описано в книгах. Я просто много читал. О первых признаках беременности есть прекрасные фрагменты у Пастернака в «Докторе Живаго», а про предстоящие роды писал Лев Толстой в «Анне Карениной». Только у Толстого вам не понравится, если решитесь прочесть. В те времена роды не приносили женщине счастья, а считались обязательством и наказанием. Дети умирали. А у Пастернака все по-другому. Он описывает ваш взгляд, вы сейчас смотрите точно так же, но вам тоже это не понравится.

Лея отмахнулась и ушла, не желая продолжать разговор.

Через час она мне позвонила.

– Я на улице, под вашим домом. Не хочу заходить, – сказала тихо она.

– Если за вами следят, дайте знак, – ответил я.

– Ох, Саул, вам и вправду лучше не шутить! – закричала Лея. – Я купила тест в аптеке, и я беременна!

– Может, вам стоило позвонить сначала Жану? – рассмеялся я. – А то вдруг он вас ко мне приревнует, как вы его к Алисии?

– Нет, точно, больше никогда не пытайтесь шутить! Я позвонила вам, потому что… не знаю почему. Ваши книжки… Этого не может быть, – Лея, кажется, расплакалась

– Выходит, что может. И я вас поздравляю. Можно сказать Жану? – спросил я.

– Что можно сказать Жану? – он появился на балконе.

– Нет, не сейчас, я завтра сама, – шепотом попросила Лея.

– Лея беременна, она только что об этом узнала, потому что купила тест в аптеке и там же его, так сказать, использовала. А Саул первым заметил ее беременность и говорил про Толстого и Пастернака, – объяснил Мустафа, пытаясь выговорить фамилии, войдя в роль переводчика-синхрониста. Мы с Леей говорили по-английски.

– Пастернак – это трава, я знаю. Бабуле переводил. Ее можно есть, – подключился к разговору Андрей.

– Так, вы оба должны прочитать Пастернака, который не трава и не овощ, а поэт. Его стихи. Или я откажусь с тобой заниматься, – я показал на Андрея. – А тебя на порог не пущу, – я ткнул пальцем в Мустафу. С ними я говорил по-французски.

– А мне можно читать «Анну Каренину»? – на балконе появилась мама Андрея. – Или уже поздно? В школе так и не прочла.

Я закатил глаза.

– Что? Кто беременный? Какая Анна? – не понял Жан.

– Лея беременна, – сказал Мустафа.

– Я тебе намажу рот горчицей! – объявил я.

– Зачем? – не понял он.

– У нас, когда маленькие дети сосали большой палец вместо соски, им мазали палец горчицей, чтобы отучить. Так вот я куплю русскую горчицу и намажу тебе рот, чтобы ты хоть иногда умел помалкивать и не переводить, когда тебя об этом не просят, – заявил я.

– Лея, звезда моя, ты беременна? – уже кричал с балкона Жан, перебудив и горлицу, и попугаев. Те загалдели в ответ. Кажется, даже курица, которая жила в соседнем доме и будила меня громким квохтаньем, сообщая о снесенном яйце, тоже закудахтала.

– Да, и кажется, от тебя! – крикнула в ответ Лея.

– Как это возможно? Мы несколько лет не могли зачать ребенка, и теперь ты говоришь, что беременна! И сообщаешь первому не мне, а Саулу! Почему? – кричал с балкона Жан.

– Ты еще громче кричи, чтобы уже весь дом услышал! – зашипела на него Лея.

– Уже весь дом слышит, – ответили жильцы с другого балкона. – Наши поздравления!

– О, это надо отметить! – Жан переключился с Леи на соседей. – Заходите!

– Эй, ничего, что я здесь? И вообще-то в шоке. Я не собиралась становиться матерью в ближайшее время! – закричала Лея. – И если бы не Саул со своими книгами, еще бы некоторое время думала, что ты меня отравил своим ростбифом, поэтому меня так тошнит!

– Дорогая, что ты хочешь на завтрак? Я могу сделать куриные крылышки! – кричал Жан.

– Да, хочу крылышки! – кричала в ответ Лея.

– Кто еще хочет крылышек, приходите завтра на рынок! В честь беременности моей ненаглядной Леи сделаю всем скидку! – заорал Жан.

– О, ты всегда найдешь повод сделать бизнес! – возмутилась Лея. – Даже на ребенке, который еще не родился!

– Подожди, только я не понял, почему ты разговаривала с Саулом! Разве он отец твоего ребенка? Почему он узнал об этом первым? – Жан застыл на пороге балкона.

– Я же предупреждал! – крикнул я Лее.

– Это Мустафа виноват! И его длинный язык! – Лея погрозила Мустафе кулаком. – А ты станешь крестным! И даже не смей отказываться! Все из-за тебя! – крикнула мне Лея, уже заливаясь слезами счастья.

– Почему все из-за него? Он отец ребенка? – не понял Жан.

– Господи, какой ты все-таки тугодум! Если бы не Саул, мы бы с тобой не сошлись! И если бы не его книги, которых он прочел слишком много, я бы сейчас не узнала, что беременна! И кого после этого мне благодарить? – Лея, продолжая кричать, поднималась по лестнице. Кажется, все соседи вышли, чтобы ее поздравить.

– Меня, конечно, благодарить! – выскочил на лестницу Жан. – Я же не только книжки читаю, а еще кое-что другое делаю.

– Боже, избавь от своих пошлостей, не забывай, что здесь дети! – воскликнула Лея и с нежностью прижалась к Жану.

– Теперь ты точно выйдешь за меня замуж! И как можно скорее! Все слышали? У нас скоро свадьба! – закричал Жан. – И все приглашены!

…Вечер прошел в поздравлениях и пожеланиях. Лея то плакала, то смеялась. Жан кидался к плите, чтобы немедленно приготовить еще что-нибудь. Потом забывал, зачем шел, и возвращался, чтобы обнять Лею. Мною тоже все восхищались, не понимая, как я мог первым заметить признаки беременности.

– У мальчика удивительный взгляд на эту жизнь, – тихо заметила бабуля. – Только жизни он совсем не знает. Так много видит и так мало понимает. Или, наоборот, очень много понимает, поэтому молчит.

Если честно, я очень устал и ждал, когда все наконец разойдутся. Несмотря на радостную новость, которую я неожиданно даже для себя принес, на душе оставался тяжелый осадок. Моя теория со спрятанными в книгах записками, письмами и сбережениями не подтвердилась. Мальчишки выглядели расстроенными, и я не знал, как увлечь их литературой. Пытался рассказать про удивительный, особенный запах старых книг, который ни с чем не спутать и ни с чем не сравнить. Что старые книги хранят магию – ручной, горячий набор в типографии, когда слова складывались из специальных пластинок с буквами. Я рассказывал про запах типографской краски, про то, как громыхают машины, выплевывавшие листы. И что каждая книга – произведение искусства. Что раньше иллюстрации вручную вклеивались в страницы, а сами рисунки теперь считаются произведениями искусства.

Андрей, понюхав книгу, сказал, что она пахнет старыми носками. А Мустафа добавил, что старыми грязными носками, провисевшими сто лет в старом мокром сарае. Я напомнил им, что козий сыр, некоторые его сорта, пахнут точно так же, в смысле грязными носками из старого сарая, но книги – это другое. Они смотрели, как я раскрывал книгу посередине и вдыхал запах. Кажется, оба считали, что я тронулся умом. Но современные подростки думают прозаичнее.

– Вы под кайфом, что ли? – уточнил Андрей.

– Господи, как я могу с тобой заниматься? Ты только посмотри на эти буквы, на качество печати, переплета. Да, это кайф – любоваться таким искусным произведением. Эти книги – история. Одного человека. По книгам можно сказать, какой была женщина, которая их читала.

– И какой же? – спросил Мустафа.

– Она знала три языка, помимо русского – английский, французский и идиш. Следила за книжными новинками, при этом обладала прекрасным вкусом. Увлекалась ботаникой, психологией или даже, что было не вполне типично для советской России того времени, психоанализом, но отдыхала на детективах и романах, которые назывались бульварными.

– Это просто. Я бы тоже так мог описать, – хмыкнул Андрей, показывая на разобранную коробку с книгами, где лежали книги на трех языках, детектив Агаты Кристи, работы Фрейда и роман, автора которого я не знал.

– Она любила полевые цветы. Особенно фиолетовые лютики. В России они росли везде, – продолжил я.

– Ага, и являлись ядовитыми при попадании внутрь. – Андрей сверился с телефоном. – Может, она отравительница?

– Не думаю, просто эти лютики что-то для нее значили. Я их встречал в альбоме несколько раз, – пожал плечами я.

– Ее возлюбленный дарил ей лютики, и ими же она его отравила! – высказал предположение Андрей.

– Слишком банально для нее. Она владела словом. Могла и письмом довести до самоубийства, как многие женщины – словами, – хмыкнул я.

– Жан все время причитает, что хочет утопиться после разговора с Леей, – кивнул Мустафа. – А мама твердит, что однажды подсыплет папе яд в еду.

– А моя мама говорила, что хочет задушить папу подушкой! Мы должны искать женщину! – воскликнул Андрей.

– Так, осторожнее на поворотах. Женщины много чего говорят, особенно про своих мужей. Но это не значит, что они исполнят угрозу, – заявил я. – И отстаньте уже от своих мам. Им тоже не просто. Приходится жить не с милыми мальчиками, которыми вы были еще вчера, а с невыносимыми подростками, от которых пахнет грязной одеждой и немытым телом! Умоляю, помойтесь уже. И голову тоже! Или мне придется занюхивать вас сыром тети Элены!

Следующие два дня я ничего не делал – валялся на диване, доедал остатки еды. Даже радовался, что ни Андрей, ни Мустафа не вламываются в мою квартиру. Лея с Жаном тоже не проявлялись. Ну, им было что обсудить и чем заняться. Я несколько раз пытался зайти на балкон, чтобы открыть очередную коробку, но не мог себя заставить разбираться в их содержимом. До отчета хозяину оставалась еще неделя. Кажется, я опять рассчитывал на чудо, которое свалится на голову. Это было крайне инфантильно, сказала бы в тот момент моя мама. Но, наверное, я все еще оставался инфантильным ребенком, раз верил в судьбу, ее счастливые проявления и знаки.

Так все, кстати, и произошло. Очередным утром в мою квартиру действительно ввалились Мустафа с Андреем. Они принялись меня будить.

– Что случилось? – спросил я, поскольку ближайшие занятия с Андреем были отменены. Я выглянул с балкона. У машины стояла Мария, которая в столь ранний час выглядела не лучше меня.

– Это Андрей настоял, – крикнула она.

– Я понял.

– Когда его забирать?

Я пожал плечами.

– Мам, вечером! – крикнул Андрей.

– Ну, и что случилось? – спросил я. – Только дайте я сначала выпью кофе, потому что ничего не соображаю.

Я пошел варить кофе, а мальчишки убежали на балкон.

– Это я нашел, в тот вечер, когда Лея оказалась беременной! – Мустафа протянул мне листок. – В книге, как вы и говорили. В той коробке еще есть. То есть в книгах. Мы их разобрали.

– Подождите, вы каким-то образом утащили с балкона коробку с книгами? Вы хоть понимаете, что за это меня могут выселить сегодня же? Я подписал договор – все коробки должны оставаться на балконе! Если об этом узнает Лея, она должна будет сообщить хозяину! Да и я обязан поставить Лею в известность!

Мустафа с Андреем разложили листочки, которые нашли в книгах.

– Вы их прочли? – спросил я.

– Да, я прочел и перевел Мустафе, – ответил Андрей. – Этот человек, Воронов, его письма были в дневнике, он точно кого-то убил. Или довел до самоубийства. Точно не маму хозяина, потому что она чуть ли не сто лет прожила. А вот этот Воронов, он, кажется, умер – послания резко оборвались. Но если она хранила их в книге, а не в общей переписке, значит, этот Воронов для нее что-то значил. И именно он рисовал в ее альбоме котиков и другие рисунки.

– Да, точно его почерк, – заявил Мустафа.

– А ты откуда знаешь? – удивился я.

– Джанна сказала. Мы показали ей письма и рисунки. Она подтвердила, что рука совершенно точно одна, – ответил Мустафа.

– Вы опять разгласили конфиденциальную информацию! – закричал я. – Мы с Леей обещали хозяину, что больше никто не узнает о содержимом коробок, письмах и прочем. Это личная переписка! Проявили бы уважение!

– Нам нужно что-то узнать или следовать правилам? – спросил Мустафа. – Теперь мы знаем, что рисунки и некоторые письма принадлежат перу этого Воронова. У нас есть подозреваемый!

– Мне нужно прочесть все самому, проверить. Очень легко сделать выводы, опираясь на поверхностные факты, правда может скрываться внутри, – сказал я, собирая с пола письма. – А вы пока посмотрите в остальных коробках. Только не выносите их за пределы балкона! Как вы вообще смогли дотащить коробку?

– Моя мама помогла, она отвезла, – ответил Андрей.

– Кажется, твоя мама слишком много стала читать. И теперь мне придется отравить и ее, потому что она соучастник преступления! – заявил я.

– Да, мама читает. Даже папа в шоке. Она просит ее не отвлекать, – подтвердил подросток.

– Здесь нет лютиков, чем вы нас отравите? – ухмыльнулся Мустафа.

– Олеандром! Это самое ядовитое растение из всех известных! Даже если я сожгу его листья, ты отравишься и умрешь! А если я поставлю их в вазу, а потом подолью из нее воды тебе в чай, ты точно умрешь! Любимый цветок отравителей!

– Надо изучать латынь и ботанику, – Андрей уткнулся в телефон и подтвердил Мустафе то, что я сказал.

– В общем, никому ни слова. Даже мамам, и особенно Жану и Лее! – заявил я.

Мальчишки кивнули, хотя были не очень довольны тем, что я не оценил их находку.

…Я погрузился в письма. В основном это были обрывки без адресата – явно оторванные и сожженные. Многие письма с обгоревшими краями. На некоторых будто специально оставили подпись того самого Воронова.

– Думаю, это не он, – сказал наконец я. – Его просто хотели подставить. Смотрите, – я показал мальчишкам письма, которые вызвали у меня подозрение. – Воронов пишет, что страдает, мучается. Возможно, его страдания вообще по другому поводу. Но он явно чем-то насолил нашей героине. И она хочет ему отомстить при случае. То есть она хранила эти письма специально, если вдруг решит испортить жизнь Воронову. Как гарантию, что на него найдется управа, я бы так сказал. Но она их не использовала. Значит, ей не хотелось публичности, она не собиралась выносить сор из избы. Андрей, объясни Мустафе, что значит эта поговорка. Она хранила их исключительно для себя. И вот в этом главный вопрос – зачем? Возможно, считала его своим поклонником, а он выбрал другую. Или, наоборот, он стал слишком настойчивым, и она решила от него избавиться. Сложно сейчас строить догадки. Но этот Воронов точно никого не убивал – страдал по не исполненному, по так и не понятому. Другие эмоции. Он ничего не сделал, поэтому каялся. А что должен был совершить, чего от него ждали – мы не знаем. Ответа по-прежнему нет. Только догадка, что матушка нашего хозяина нашла козла отпущения, но так ничего и не предприняла. Видимо, виновные понесли наказание без ее участия. Или, возможно, она пожалела человека, повинного лишь в том, что не ответил ей взаимностью. Или все сложилось совсем иначе.

– Тогда почему он пишет, что каникулы на юге пойдут ей на пользу? И очень рад, что она хорошо себя чувствует? – Андрей показал очередное письмо.

– Может, этот Воронов и есть отец хозяина? И эти письма… может, Стефа хотела иметь на него влияние? Ну, подстраховаться в случае развода, например, – поддакнул Мустафа.

– Давайте разберем другие коробки. Пока у нас нет никаких доказательств, только догадки, – предложил я. Тогда я не мог признаться мальчишкам, что уже знаю ответ на этот вопрос. И сам себя корил за невнимательность, не видел того, что находится буквально перед носом. Увлекся красивой историей, а правда оказалась слишком банальной и простой.

Мальчишки перетряхивали книги, я переписывал названия и год выпуска…

– Я не понимаю, в чем проблема? – спросил вдруг Андрей. – Почему нельзя признавать детей родными? У моего папы есть двое детей от первого брака. Но мама запрещает мне с ними встречаться. А если я хочу с ними увидеться? Вдруг нам будет интересно? У меня никого нет. Только Мустафа. Я бы хотел иметь братьев или сестер. Тогда тоже были такие проблемы?

– Такие проблемы были всегда, именно поэтому я прошу вас читать классическую литературу, – ответил я. – Мой отец тоже развелся с моей матерью, когда я был маленьким. Сейчас у него другая семья и другие дети. Я видел их всего несколько раз. Если честно, ревную к ним отца, хотя это глупо. Мне он никогда не уделял столько внимания, сколько достается им. Но это не значит, что я не хотел бы общаться с братьями. Они пока еще очень маленькие. Когда подрастут, я бы с ними повидался. У родителей своя история, у детей – своя, я так считаю.

Мы замолчали и вдруг услышали всхлип – Мустафа заплакал.

– У меня столько родственников, хотите, заберите нескольких! Я больше не могу с ними! – заявил он.

Мы с Андреем сначала опешили, а потом начали хохотать. Спустя пять минут Андрей с Мустафой делили между нами его родственников и чуть ли не по полу от смеха покатывались. Мустафа хотел, чтобы Андрей забрал себе его тетушку и старшего брата. Тетушка была усатой, глуховатой и подслеповатой, а старший брат – редким занудой. Мне же, кажется, они решили передать в родственники мужа той самой глуховатой тети, которому требовался покой на старости лет. Особенно от жены. А еще Мустафа мечтал, чтобы я стал дядей его младшего брата, который в свои шесть лет еще не умел читать и не хотел учиться. Для полиглота Мустафы это было ударом по сердцу.

– Я с ним не справляюсь, – признался он, как иногда говорят учителя про учеников и просят о помощи более опытных коллег.

Потом мальчишки перешли к обсуждению, кого родит Лея – мальчика или девочку – и кто лучше. Мустафа голосовал за девочку, потому что у него имелась куча братьев и ни одной сестры. А Андрей хотел мальчика, чтобы передать ему свои игрушки. Даже я развеселился. Мы продолжали смеяться, когда на балкон ворвалась разъяренная Лея.

– И они еще смеются! – закричала она.

– Вообще-то мы решаем, кто у вас родится, и скоро начали бы придумывать имена, – сообщил я.

– Ты! Как ты мог не проследить? – Лея ткнула в меня пальцем и перешла на «ты». – И хватит мне уже «выкать»! Я чувствую себя старой!

– Не знаю, за чем я не мог проследить, но тебе нельзя нервничать, – заметил я, подчеркнув «тебе».

– Я говорила, что вы ни в чем не виноваты! – за спиной Леи появилась перепуганная Мария. – Андрюша сказал, что это нужно для домашней работы.

– Так речь идет о коробке? – уточнил я.

– Значит, ты был в курсе? – снова разъярилась Лея.

– Да, узнал пятнадцать минут назад. Ну или полчаса назад, – признался я.

– Это моя вина, не выселяйте его, пожалуйста. Мы никому не скажем! – заявил Андрей.

– Вы вообще не должны здесь находиться! И это прописано в договоре, между прочим! А ты привлек их к разбору писем! – Лея продолжала метать громы и молнии.

– И всем это нравилось, – пожал плечами я.

– О, с вами невозможно! – Лея села в кресло-качалку.

– Может, чаю вам сделать? – предложила все еще перепуганная Мария.

– Нет, надо этих накормить, – Лея ткнула пальцем в нас. – В пакете. Иначе меня убьет сначала бабуля, потом Элена, а потом Жан. Но после того, как вы поедите, вас убью я!

Мама Андрея кинулась распаковывать присланный ужин. Пришла Ясмина с уже заваренным чаем. Молча налила в чашку и отнесла Лее на балкон.

– Это поможет, – сказала она.

– О… мне бы сейчас бокал вина помог! – воскликнула Лея.

– Половина бокала еще никому не помешала. – Ясмина выдала ей бокал с вином.

– Точно можно? – уточнила Лея.

Ясмина показала на Мустафу и куда-то на улицу, где бегали и кричали остальные дети.

Пока мы ели, а Лея пила чай, запивая вином, все старались помалкивать. Угроза убийства все еще висела над нашими головами. Но Ясмина принесла какое-то национальное блюдо, которое Лея уминала за обе щеки.

– Это так вкусно! Ясмина, почему ты раньше это не готовила? – восклицала она.

– Э… не все любят ингредиенты, – ответила Ясмина.

Мы старались не дышать – в этом блюде, кажется, была стухшая рыба, тоже давно стухший сыр, острый перец, от которого даже на расстоянии щипало глаза, и еще что-то отчаянно вонючее.

– Это безумно вкусно! Дашь рецепт? Я попрошу Жана приготовить, – попросила Лея.

– Лучше я сама. Жан не станет такое готовить, – заметила осторожно Ясмина.

– Да, он только с ростбифом носится. Кстати, смотреть на него не могу. Тошнить начинает. Это нормально?

– Да, это нормально, – подтвердила Ясмина.

– Так, а теперь вы! Если скажете, что нашли хоть что-то стоящее, я ничего не сообщу хозяину.

– Ничего стоящего, к сожалению, – признался честно я.

– Как это ничего? – возмутился Андрей и следом Мустафа. Они побежали на балкон и принесли книги и найденные листочки. – У Саула проблемы с презентацией, – заявил Мустафа, выходя вперед, будто собираясь делать доклад на заседании научной конференции. Андрей тоже вышел и объяснил:

– В России не преподают этот навык. Но если бы преподавали, Саулу бы не помогло. Он… короче, мы такое нашли!

– Нет слова «короче», есть выражение «короче говоря». Моя учительница Эмма Альбертовна после твоего «короче», сразу бы отправила тебя на пересдачу, – буркнул я. Хотя мальчишки были правы – я не умел рассказывать. Не умел представлять красиво. Мог внятно и грамотно написать, но сейчас был явно не тот случай.

– Можно мы? – уточнил у меня Мустафа. Я кивнул и махнул рукой, мол, делайте что хотите.

Это была заслуга мальчишек, бесспорно. Они так рассказали про найденные в книгах обрывки писем, некоторые с обожженными краями, чтобы скрыть адресата, что даже я заслушался. Детектив вперемешку с любовной драмой. Они изложили мою версию. Был некий Воронов, письма которого матушка нашего хозяина хранила в книгах, а не в общей переписке. Воронов обвинял себя в некоем преступлении. Многие письма были, так сказать, «отредактированы» – что-то замарано, вычеркнуто, заляпано пятнами. Возможно, Воронов являлся биологическим отцом нашего хозяина, а возможно, и нет. Но матушка хозяина явно имела на него зуб, раз хранила письма, которые могли стать не просто компроматом и порочащими честь и достоинство, а доказательством преступления. Какого – пока непонятно. Воронов, судя по оборвавшейся переписке, умер намного раньше матери нашего хозяина. У нее явно были к нему чувства. Не станешь же столько лет прятать письма и гореть желанием отомстить. Только за что? Мальчишки показали Лее письма с подписью Воронова.

– О, тогда все владели каллиграфией. Я бы ни одну букву так не смог написать, – заявил Мустафа. – Она сама могла их подписать, подделав.

– Ой, мамочки, так кто убийца? – ахнула мама Андрея.

– Никто не убийца. Пока мы имеем дело с догадками. Есть мужчина, который писал о своих чувствах, больше ничего, – я пытался вернуть всех к реальности и посмотреть на вещи здраво. Но уже никто не хотел возвращаться к прозе жизни. Даже Лея, которая вдруг разразилась горькими рыданиями.

– Что? Почему ты плачешь? – спросил я.

– Саул, ты такой умный и такой глупый! Ты совершенно не знаешь жизни! – воскликнула она. – Это же очевидно!

Тут уже я завис и смотрел на Лею, совершенно не понимая, о чем может идти речь.

– Вам нужно вернуться к альбому, там найдутся все ответы, – заявила Лея. – Еще раз просмотрите его внимательно. Ты же не все письма расшифровал для хозяина?

– Нет, только те, которые смог прочесть и посчитал интересными, – ответил честно я.

– А теперь ищите те, что совсем не интересные! – воскликнула Лея. – Ищите юношу, который… я не знаю, как это сказать правильно. Матушка нашего хозяина хотела его уберечь, потому что очень любила. Только поэтому решила отвести от него подозрения и навлечь их на этого Воронова. Она специально выставила Воронова вроде как отцом и предателем, а на самом деле выгораживала другого человека. Того, кого действительно любила и продолжала любить всю жизнь.

– Почему она его любила всю жизнь? – уточнил Мустафа.

– Потому что больше не вышла замуж! – ответила Лея. – Она пронесла ту любовь через десятилетия. И наверняка тот самый тайный возлюбленный и являлся настоящим отцом нашего хозяина. Теперь я начинаю думать, что именно поэтому он и затеял это расследование – найти своего отца, корни.

– Да они все давно умерли, – со свойственным молодости прагматизмом заметил Андрей.

– Не проще сделать анализ ДНК? – тоже не понимал Мустафа.

– Чтобы сделать анализ ДНК, нужно будет отрыть в могиле Воронова, а для начала найти, где он захоронен, – объяснил я. – А потом отрыть еще нескольких родственников для установления родства.

– Жесть, – кивнул Мустафа.

– Поэтому хозяин вас никуда не выселит! – объявил радостно Андрей. – ДНК и все эти эксгумации обойдутся дороже, чем ваши услуги научного детектива с учетом бесплатной помощи несовершеннолетних детей.

– Ты сейчас меня обрадовать хотел или шантажировать, что я использую детский труд в корыстных целях? – уточнил я. – Мария, – обратился я к матери Андрея, – пусть ваш сын занимается экономикой, а не литературой. Мне кажется, ему нужна профильная математика.

– Хорошо, как скажете, – согласилась мама Андрея.

– Неееет! – закричал мальчик.

– Шантаж никогда не заканчивается так, как хочется шантажисту, – заявил я. – Если захочешь продолжать изучать литературу, тебе придется много об этом прочитать. Шантаж – не только про деньги или репутацию, а еще про моральные страдания, страх, ужас, которые испытывает жертва. Наслаждение, предвкушение, которые в то же самое время испытывает шантажист. Домашнее задание – Голсуорси «Сага о Форсайтах». Ты мечтал о большой семье? Самое время узнать, каково это бывает!

– Я смотрел сериал «Наследники», это скучно, – подал голос Мустафа.

– Тогда почитай Драйзера, – ответил я.

– А мне что почитать? – спросила тихо мама Андрея.

– Мопассан. Начните с «Милого друга», – ответил я, не задумываясь.

– А мне что читать? – уточнила Лея.

– Я пришлю отчет. Надеюсь, эти двое энтузиастов помогут мне его написать, – ответил я.

– Напиши так, как они рассказали, – попросила Лея. – И про любовь тоже. – Она опять залилась слезами. – И найдите уже того, кто не стоил ее любви!

– Это действительно хорошая мысль. Давайте вернемся к альбому, но и книги продолжим разбирать, – согласился я.

Мы уже расходились, когда на пороге появился Жан.

– Дорогая! – он кинулся целовать Лею. – Боже, чем от тебя пахнет?

– Это невероятно вкусно! Ясмина приготовила! Узнай у нее рецепт. Я хочу есть это каждый день! – заявила Лея.

Жан понюхал тарелку, и его передернуло.

– Ты это ела? Это вообще съедобно? – ахнул он и посмотрел на меня, будто я знал ответы на все вопросы, включая вкусовые причуды беременных женщин.

– Можно, не волнуйтесь, – кивнул я.

– Про это тоже есть книги? – уточнил Жан.

– Да, и очень много. Могу составить список, – предложил я.

– Нет! – отмахнулся Жан. – Я слышал, вы говорили что-то про отца. Что настоящий отец – другой мужчина, – встал в позу он.

– Боже, какой же ты эгоист! Хотя бы иногда можешь предположить, что речь идет не о тебе! Мы обсуждали письма, которые нашли мальчишки. И отец нашего хозяина, возможно, не его отец. То есть не биологический, – ответила Лея. – Не хочешь готовить мне это блюдо, не знаю, как оно называется, я буду ходить сюда! Попрошу Ясмину мне готовить.

– А как же мой ростбиф? – ужаснулся Жан. Кажется, выбор между ростбифом и непонятным блюдом для него стал большим потрясением, чем подозрение в неверности.

– Она его видеть не может, – заметил Мустафа, – тошнить начинает. Так не может, что совсем.

– Какой ты хороший мальчик, очень умный, только очень говорливый, – буркнула Лея.

– Почему ты сама мне об этом не сказала? – обиделся Жан.

– Не хотела тебя расстраивать.

– Мой мальчик не хочет ростбиф, а хочет какую-то вонючую гадость? Ничего, ты родишься, и я научу тебя разбираться в мясе. Иначе кому я передам свою лавку? Я так приготовлю тебе ягненка, что ты только его будешь есть! А пока ешь, что хочешь. Твоя мамочка всегда любила странные продукты. О, я тебе потом расскажу, как она водила меня в ресторан. Так я пошел на кухню и чуть не подрался с шефом! А она говорила, что ей вкусно! Ты мой золотой, я тебе расскажу про говядину, которую можно есть, а которую нельзя… – Жан присел на колени рядом с креслом-качалкой, гладил живот Леи и с ним же разговаривал.

– Это нормально? – спросила у меня Лея.

– Да, нормально. Могу составить список книг, в которых это описано. Только дайте мне время, – ответил я.

– Нет, я не хочу про это читать! – воскликнула Лея, пытаясь отлепить от своего живота Жана. – Он еще ничего не слышит! Ребенок еще размером с горошину!

– Я его отец! Меня он слышит! – объявил строго Жан, продолжая что-то шептать животу.

– Это так трогательно, – заметила Ясмина, принесшая контейнер с блюдом, которое так понравилось Лее.

– Ясмина, ты святая! – заявила Лея, прижимая контейнер к груди.

Жан наконец отлепился от живота – запах из контейнера разносился на весь балкон. Мы опять старались не дышать. Вонь, откровенно говоря, стояла страшная.

Все разошлись в каком-то странном настроении. Ответов не нашлось, мотивации к поиску тоже не прибавилось. Меня вроде как не выселяли. Андрею не пришлось уговаривать маму заехать в книжный, она сама туда хотела и утащила мальчишек, явно игнорируя звонки супруга. «Я сам напишу папе и все объясню», – сказал Андрей. Они не стали уволакивать неразобранную коробку, хотя я отчаянно делал вид, что занят мытьем посуды и очень на это рассчитывал. Но, как всегда бывает в поисках, энтузиазм пропадает, если его не подкреплять реальными находками.

Я тоже не бросился писать новый отчет, рассказывая про наши догадки. В конце концов, согласно графику и договору, у меня была в запасе еще целая неделя.

Когда на следующий день меня разбудила горлица, оравшая так, будто у нее попугаи угнали машину и отобрали гнездо, я сильно удивился. Из кухни не доносился запах омлета, который готовила Ясмина. Мальчишки не грохотали на балконе. Я предложил на завтрак горлице остатки того блюда, которое так понравилось Лее, но та от запаха, кажется, упала в обморок. Орать, во всяком случае, перестала. Попугаи тоже улетели.

На следующий день я снова был один. Мне пришлось дойти до супермаркета и купить готовую пиццу – поставки от Жана и бабули прекратились. Я несколько раз проверил телефон – мама Андрея ничего не писала по поводу следующего урока. Я хотел заняться распаковкой коробок, но отвлекался на сериал, пытался вернуться к диплому, который должен был сдать через полгода. Но ничего не получалось. Все время думал о мальчишках, Лее, Жане и бабуле. Мне их отчаянно не хватало. Я и представить себе не мог, что смогу настолько сильно привязаться к чужим людям.

Когда утром еще через день меня разбудил звонок в дверь, я давно не спал. Проснулся в шесть утра и больше не смог уснуть. Яичница подгорела, хлеб давно зачерствел. Я выглядывал Мустафу во дворе, но он тоже будто исчез, как и Ясмина – от их двери не доносилось ни звука. Несколько раз я собирался постучать, но так и не решился побеспокоить. В конце концов, они всего лишь соседи. Вдруг тоже решили больше не навязываться и соблюдать дистанцию.

– Умираю, налей мне кофе! – на пороге появилась Лея, которую я обнял от переизбытка чувств. Настолько рад был ее видеть спустя два дня одиночества. – Ты заболел?

– Нет, просто… хорошо, что вы, то есть ты, пришла, – сказал я.

– Все сошли с ума. Абсолютно все, – объявила возмущенно Лея. – Жан запрещает мне пить кофе. Он где-то прочел, что кофе вреден для беременных, и уничтожил все мои запасы! Можно мне полчашки?

– Для беременных не вредно то, чего они хотят, – заметил я.

– Ооо! Почему ты не отец моего ребенка? – воскликнула Лея, делая большой глоток.

– Что ты сказала? Он отец твоего ребенка? – в дверь вломился Жан.

– Ты за мной следил? – закричала Лея.

– Конечно! Или я не должен знать, куда ты отправилась с утра пораньше? К своему любовнику! – кричал Жан.

– Господи, как я по вам скучал! – не сдержавшись, воскликнул я и обнял Жана.

– Мальчик заболел? – уточнил Жан.

Все знали, что я не люблю традиционные французские поцелуи и итальянские объятия по любому поводу.

– Бедный мальчик, его в детстве совсем не обнимали, – всякий раз сокрушалась бабуля, хотя именно ей я позволял себя обнять.

Это правда. Многие из поколения моих родителей считали, что мальчикам не нужны «телячьи нежности». А я искренне завидовал своему однокласснику Мишке, которого до второго класса в школу провожали мама или бабушка и не отпускали, пока не поцелуют и не обнимут. Мишка отчаянно страдал и старался побыстрее вырваться. Я бы не вырывался.

– Мне кажется, да. Он и меня обнимал, – ответила Лея, наслаждаясь кофе.

– Зачем он тебя обнимал? – воскликнул Жан. – Ты пьешь кофе?

– Ты сначала определись, по какому поводу больше волнуешься, – хмыкнула Лея. – Саул говорит, что нельзя отказывать беременным в их желаниях. А я умираю, как хочу кофе! Который ты выбросил! Как ты мог выбросить МОЙ кофе?

– Дорогая, я прочел книгу, и там не рекомендуют… – признался Жан.

– Ты посоветовал ему книгу? – Лея готова была меня придушить. – А ты с чего вдруг начал читать?

– Это очень интересно, – Жан говорил так, будто признавался в пороке.

– Так, нам пора ехать, – заявила Лея.

– Куда? – перепугался Жан. – У меня же работа, ты знаешь.

– А я тебя и не звала! Я за Саулом приехала. Он со мной поедет, – объявила Лея.

– Куда? – перепугался уже я.

– Как куда? В церковь, конечно же! – ответила Лея таким тоном, будто я сморозил глупость. Я посмотрел на Жана, тот пожал плечами. Мол, ты больше разбираешься в беременных, вот и разбирайся.

– Лея, я не католик, ты же знаешь, вообще некрещеный, – напомнил я.

– Ты не говорил, что некрещеный! – обрадовалась Лея. – Значит, точно сможешь стать крестным моего ребенка!

– Лея, я не принадлежу ни к какой конфессии. Как я могу стать крестным? – не понял я.

– Но в церковь-то ты зайти сможешь? – пожала плечами Лея. – Поехали. Мне еще в офис сегодня нужно вернуться.

Я посмотрел на Жана. Тот пожал плечами. Мол, он ничего не может поделать. Я вздохнул и взял рюкзак.

– Лея, прости, а можно помедленнее? Мне нехорошо, – попросил я.

Мы ехали в соседний городок, к которому вела бесконечная дорога. Серпантин. Лея, вместо того чтобы быть осторожной, как положено беременной женщине, закладывала такие виражи, что у меня сердце замирало. Впрочем, серпантины я никогда не любил. Старался закрыть глаза и справиться с подступающей тошнотой.

– Ты посмотри, какая красота! – Лея, кажется, специально прижималась поближе к обрыву, давая мне возможность насладиться видом.

– Ага, очень. Только немного помедленнее. Или ты останешься без крестного, – умолял я.

– Это удивительная церковь. Меня в ней крестили. Я хотела там венчаться с Жаном, но он отказался. Говорил, что не потащит туда всех родственников. Моя бабушка, кажется, двоюродная, жила в этом городке. Мы ее иногда навещали, и я обожала те улицы. Несколько раз терялась, и все бегали меня искать. Там много мест, где можно спрятаться. Сейчас уже есть даже ресторан со звездами Мишлен, а тогда только маленькие семейные кафе. Невероятные виды на горы. Мне хотелось встать на стену и броситься вниз, в эту красоту.

– Думаю, твои родственники были не в восторге, – заметил я.

– Да, когда меня в очередной раз сняли со стены – я стояла, раскинув руки, – к бабушке больше не возили. От греха подальше. Но когда я получила права и села за руль, часто туда приезжала, чтобы привести мысли в порядок или, наоборот, ни о чем не думать. Кому что больше подходит. Сейчас в городке много туристов, приезжают целыми автобусами, все туда-сюда ходят. Но церковь все равно остается другой. Не знаю, как объяснить. Наши соборы очень красивые, в некоторых хранятся подлинники картин великих художников. В той церкви нет картин, но… Ты сам увидишь, почувствуешь.

– Лея, я не верю в бога. Точнее, я, скорее, агностик. Верю в высшую силу, но, сама подумай, какой из меня крестный отец? Это смешно. Надеюсь, ты еще передумаешь и возьмешь в крестные друга и партнера Жана, Эммануэля.

– О, и чему он научит моего ребенка? Стоять за прилавком? Разбираться в мясе? – отмахнулась Лея.

– Неплохой навык, – ответил я. – Мне бы пригодился. Стабильный заработок, в конце концов.

– Саул! Я хочу, чтобы мой ребенок умел чувствовать! Настроение, желания – других людей, женщины, ребенка! Как это называется? Эмпатия, да? Хочу, чтобы он был добрым и честным. Ответственным. И только ты его сможешь этому научить, – объявила Лея.

Я был тронут и чуть не расплакался.

– Лея, в России крестные отцы или матери – условность. Иногда люди годами не видят своих крестников. Я не знаю, как нужно себя вести, что должен делать, а что нет, – признался я.

– Не волнуйся, я тебе напомню про обязанности, – рассмеялась Лея.

– Лея, помедленнее, пожалуйста! – взмолился в очередной раз я. – Ты должна передумать, правда. В тебе сейчас говорят гормоны, то есть эмоции. Эммануэль станет очень хорошим крестным отцом. Надежным. Тем, кто всегда придет на помощь. Господи, да я даже не знаю, где буду жить завтра! Может, вообще уеду из города. Ты хоть помнишь, что я студент и у меня вид на жительство?

– Ой, я уже все узнала! Ты можешь продолжать учиться в аспирантуре, тебе продлят вид на жительство. Станешь доктором наук, – отмахнулась Лея. – И у моего ребенка будет крестный с ученой степенью!

– Лея, Эммануэль – лучший выбор, поверь, – твердил я.

Наконец мы приехали и смогли притулиться, по-другому и не скажешь, на парковке супермаркета. Лея повела меня наверх, куда-то в гору.

– Опять? Куда еще выше-то? – ахнул я.

– Вот, иди сюда, посмотри, – Лея потянула меня к стене.

Вид и вправду был потрясающим. Если бы я решил покончить жизнь самоубийством, точно выбрал бы эту стену. Рухнуть в такую красоту.

– Пойдем, нам сюда. – Лея повела по какой-то другой дороге, не туристической. И вдруг резко остановилась, замерла.

– Не может быть, – ахнула в ужасе она.

Перед нами оказалась церковь. Но она вся была окружена строительными лесами и увешана баннерами, сообщавшими о реставрации. Лея села на лавочку перед церковью и заплакала. Я решил войти – дверь оказалась открыта. Я бывал во многих храмах и соборах. Лея оказалась права – здесь все было по-другому, совершенно иная атмосфера. Половина росписей оказалась закрыта теми же баннерами, но некоторые оставались открытыми. Я не мог объяснить, почему перед ними хочется стоять целую вечность – рука великих мастеров здесь не прослеживалась. Но я застыл и не мог сдвинуться с места. Была в этих росписях нежность, искренность. Они не пугали, не призывали к ответу грешников, будто заранее все прощая. Я не знал, кто расписывал эту церковь, но явно очень добрый человек. И очень любящий свое дело. Работы пусть и не были великими и гениальными, но они тут же находили отклик даже в таких душах, как моя. Которые ни во что не верили. В глубине церкви, у алтаря, стоял всего один небольшой ящик, в который можно бросить один или два евро и поставить свечку. Свечки стояли рядом, и все оставалось на совести прихожанина – заплатить или нет. Как всегда в католических церквях. Да, теперь и там висят плакаты с рисунками – нельзя заходить в шортах, с оголенными плечами. Но рядом всегда висят или аккуратно разложены платки, которые можно взять. Да и за шорты никто не прибежит делать замечание и выгонять.

Рядом со мной оказалась молодая пара. Девушка была расстроена – она хотела осмотреть достопримечательность, ради которой сюда ехала. А приехала, получается, на стройку. Она вышла, постояла во дворе и снова вошла. Долго копалась в кошельке, наконец нашла нужную монету. Потом пыталась зажечь свечу от уже горевших. Свечи находились в глубоких стеклянных стаканах, и с первого раза пристроить фитиль и наклонить так, чтобы огонь занялся, не получилось. Когда девушке это удалось, у нее изменилось лицо. Она улыбалась и будто светилась от радости. Что-то шептала иконам, еще не завешенным росписям. Смеялась чему-то своему.

Я смотрел завороженно. В самых знаменитых соборах города свечи не горели так ярко, никто не возвращался, чтобы их поставить. А здесь – будто сила небес тянула попросить, покаяться, поставить свечу. Я вышел во двор, убеждая себя, что должен проверить, как там Лея. Но вернулся и тоже вложил монету в ящик, взял свечу и долго приноравливался, чтобы она зажглась от остальных. Несколько минут выбирал место, чтобы моя свеча горела дольше. Я смотрел на иконы и не знал, что просить, кому молиться. Это и не требовалось. Кажется, меня слышали все святые. Я попросил, чтобы Лея родила здорового ребенка и была счастлива. Чтобы бабуля еще много лет продолжала делать свою лазанью. Чтобы мальчишки – Андрей и Мустафа нашли свой путь в жизни. Еще я попросил передать благодарности Джанне и Элене за то, что меня поддерживали, и защитить их. Ясмине и маме Андрея за то, что тоже оказались рядом. Потом я вспомнил, что Лея хотела, чтобы я стал крестным, и попросил, чтобы ребенок рос таким, как хочет его мать – честным, верным, заботливым, чувствующим. Когда я уже собирался уходить, исчерпав все просьбы, снова будто какая-то сила заставила меня вернуться. Я попросил, чтобы папа и его семья были здоровы и счастливы и чтобы мама была здорова и уже наконец нашла в себе силы простить моего отца, избавиться от обиды, которая гложет ее много лет.

Наконец я вышел во двор. На скамейке в саду сидел падре. Он читал книгу, и, судя по обложке, точно не Библию. Лея тихо плакала на соседней скамейке. Я подошел и сел рядом.

– Я хотела исповедоваться. Это моя церковь, – всхлипнула она, – не знала, что церковь на реставрации.

– А я поставил свечу, – признался я.

– Ты? – удивилась Лея.

– Ты же говорила, что раз я не принадлежу ни к какой конфессии, то можно, – пожал плечами я. – Почему ты не подойдешь к падре?

– Не знаю. Так не принято. Всегда в исповедальнях… – ответила Лея.

Я кивнул и сам подсел на скамейку к священнику. Невольно бросил взгляд на страницу книги. Падре читал детектив про Эркюля Пуаро.

– Это вы сериал посмотрели? – спросил я.

– Да, но книга лучше, – ответил падре и смутился. Он был молодым, на вид немногим за тридцать. Наверное, поэтому еще не растерял способность смущаться и краснеть.

– Согласен. Хотя второй сезон мне тоже понравился, – заметил я. – Вы можете отвлечься?

– Да, конечно, иначе зачем я здесь? – удивился падре и заложил страницу закладкой, что мне показалось очень трогательным. Кто сейчас пользуется книжными закладками?

– Моя близкая подруга, ее семья, которая вроде как стала и моей семьей, она хочет, чтобы я стал крестным, это ее церковь, ее здесь крестили… она сидит там и плачет. Я не католик, не христианин, не крещеный, но Лея – эта женщина – хочет, чтобы я стал крестным отцом ее будущего ребенка. И она приехала сюда, чуть не угробив меня, гоняя по серпантину. Вы можете с ней поговорить? Я, наверное, говорю сумбурно и не очень понятно. Но я вас очень прошу, можете поговорить с Леей? – попросил я.

– Да, конечно! – падре, кажется, даже обрадовался. – Я не могу повесить объявление, что можно исповедоваться здесь, понимаете? Вот, сижу, жду, когда кто-нибудь подойдет.

– Лея! Кабинки на ремонте, но на лавочке тоже можно исповедоваться! – крикнул я Лее.

– Как ты можешь шутить? – Лея, едва успокоившись, опять расплакалась.

Падре встал, подошел к ней и присел на скамейку. Они о чем-то говорили.

Всю дорогу назад Лея молчала. Вела машину, надо признать, не так быстро.

– Спасибо, я не знала, что так можно. Сегодня ты был моим ангелом, – наконец сказала она.

– Я рад, что общение с падре тебя успокоило. Кстати, ему нравится Агата Кристи! – воскликнул я.

– Что ты сочиняешь? Какая Агата Кристи? – удивилась Лея.

– Падре что, не человек? Разве он обязан читать только Библию? А еще он любит сериалы!

– Ой, не выдумывай! – отмахнулась Лея.

– Нормальный парень, ой, извини, падре, – кивнул я.

– Ты можешь меня не смешить? – Лея начала хихикать, видимо, представив себе падре, который смотрит сериалы. Или, скорее, сказывались гормоны. Лея легко переходила от слез к смеху.

– Давай заедем в супермаркет, – попросил я.

– Зачем? – удивилась она.

– Тебе это надо, поверь, – заявил авторитетно я. На самом деле, я боялся, что от голода Лее станет нехорошо и мы вообще не доедем до дома. Беременным все время нужны перекусы, а Лея не ела уже несколько часов. Пусть она и забыла о чувстве голода из-за исповеди на лавочке, но природа все равно возьмет свое. Падре, возможно, и отвечал за духовное состояние, мне же стоило побеспокоиться о физическом благополучии будущей матери.

Лея пожала плечами и свернула к ближайшему супермаркету, откуда вышла со здоровенными бутербродами, водой, шоколадками, чипсами и банкой консервированных вяленых томатов.

– Так, все объяснимо, кроме томатов, – рассмеялся я. – И что из этого можно съесть мне?

– Ой, что хочешь, только не томаты! И Жану не говори! Он считает, что есть вяленые томаты из банки, а не в блюде, куда их добавляют, это все равно что съесть сырую пасту!

– Подожди, не ешь! – попросил я и побежал за мороженым, которое торжественно выдал Лее. – Вот теперь ты познаешь все прелести вкусов!

– Мороженое? – удивилась Лея.

– Просто попробуй вместе, – предложил я. – И Жану я, конечно, ничего не скажу.

Мы задержались на парковке дольше, чем планировали. Лея съела банку вяленых томатов, закусывая их мороженым, и отправила меня за новой порцией. Она утверждала, что ничего вкуснее в жизни не ела! А мне пришлось съесть купленные ею бутерброды, практически не жуя. Лее не нравился запах. Когда Лея заела свой обед чипсами, я понял, что она счастлива.

– Ты правда мой ангел-хранитель, – твердила Лея, уже не так резко входя в повороты серпантина.

– Вот такой? – рассмеялся я, показал на памятник, который стоял у входа на кладбище.

Лея свернула не туда, и мы оказались в тупике у ворот кладбища, вход на которое охранял мраморный ангел. Не очень приветливый, судя по мечу в руке.

– Это плохая примета, да? – ахнула Лея. – Не понимаю, как я сюда заехала. Это что – знак, да? Что-то случится? – Лея готова была зарыдать.

– Нет, конечно, – ответил я. – Нам сюда точно не надо. Не сегодня. Смотри, они работают до 17:00 и уже закрыты, – пошутил я.

Лея расплакалась, а потом все же рассмеялась.

– Иногда ты очень хорошо шутишь, – заметила она.

Она свернула на другую дорогу, ругаясь на знаки и одностороннее движение, а я все вспоминал тот городок с церковью. В нем действительно хотелось или жить, или умереть. Вернуться – уж точно. У меня никогда не было такого чувства или желания – куда-то вернуться. Туда я был готов хоть сейчас.

– Мне хочется снова туда поехать, – признался я Лее.

– Это нормально. Есть такие места, – ответила она. – Иначе зачем я туда езжу всю свою жизнь? И хочу, чтобы мой ребенок был крещен в той церкви.

– Они успеют? – спросил я.

– Нет, конечно. Кто когда успевал с реставрацией? Но падре сказал, что может провести крещение в саду, – ответила Лея.

– А ты ему сообщила, что я – вроде как будущий крестный отец – не католик? – уточнил я.

– Нет. Это важно? – отмахнулась Лея.

– Ну, если бы мне пришлось принимать иудаизм и делать обрезание, было бы важно, – хмыкнул я.

Лея вдруг резко затормозила.

– Я тебя очень люблю, правда. Ты самый лучший. Ты мне очень помогаешь! – заявила она и начала обниматься и плакать. Все это одновременно, так что я не успевал реагировать.

– Лея, у нас еще остались чипсы, – напомнил я. – Их стоит съесть, пока мы не доехали до дома и Жан не увидел пакет. И перестань меня обнимать, или я не знаю, что он со мной сделает из ревности. – Я как мог пытался успокоить Лею.

– Ты лучший. Твоя девушка будет с тобой счастлива! – воскликнула Лея.

– Почему ты в этом уверена? – удивился я.

– Ты умеешь насмешить, – ответила она.

Когда Лея подвезла меня к дому, на улице нас уже ждал Жан. Лея все же кинулась ко мне на шею.

– Ты опять с ним обнимаешься? – воскликнул Жан возмущенно.

– Прости, это эмоции беременных женщин, – ответил я. – Мы только с кладбища вернулись.

– С кладбища? Зачем ты поехала на кладбище? – изумился Жан и забыл, что еще хотел сказать. Пока Лея успокаивала его, я выгружал из салона машины пакет с мусором, в котором лежали обертки от шоколадок и всем тем, что категорически запрещено есть беременным женщинам. К счастью, удалось все незаметно выбросить в мусорный бак. Иначе Жан точно бы устроил скандал.

Мне не пришлось открывать квартиру своим ключом – дверь была открыта.

– Я взял твой ключ, – объяснил Жан Лее, которая пыталась возмутиться.

В доме стоял бедлам. Что-то готовилось, пеклось. Ясмина носилась между квартирами.

– Что мы пропустили? – уточнила Лея.

– О, вы все пропустили! – ответил Жан. – Мальчики нашли отца нашего хозяина! Настоящего!

– Вот! Письмо! Мы открыли коробку, но не выносили ее с балкона! – встретил меня восторженно Андрей. – Этот Воронов спрашивает, когда родится ребенок, что нужно купить для младенца? Разве это не доказательство?

– Не обязательно. Воронов мог быть просто хорошим другом, который решил помочь в трудную минуту, – ответил я. – Он же не говорит прямо, что является отцом и должен нести ответственность за ребенка?

– Не говорит, – кивнул Мустафа.

– Так что это всего лишь догадки и предположения, – ответил я.

Когда уже все расходились, я остановил Лею.

– Ты можешь меня еще раз свозить к падре, в ту церковь? – спросил я.

– Ты хочешь стать католиком? – обрадовалась она.

– Нет, просто хочу поговорить. Посоветоваться, – ответил я.

– С падре не советуются. Ему исповедуются в грехах. Он их отпускает, – заметила Лея.

– Хорошо, я хочу спросить, могу ли стать крестным, ты ведь забыла это уточнить, – согласился я. – Когда тебе будет удобно?

– Поедем завтра утром. Только пораньше. Мне нужно до обеда вернуться на работу, – ответила Лея.

Она забрала меня в семь утра, так что в половине восьмого мы уже были в церкви. Она казалась совсем пустой. Туристы еще не доехали до городка в своих экскурсионных автобусах. И в тот, практически безлюдный город, застрявший на самом верху горы, я влюбился. Хотел в нем жить, хотя бы недолго, и умереть, бросившись с обрыва. Самая красивая смерть. Лея меня оставила и пошла в магазинчик парфюмерии – там нашелся аромат, от которого ее не тошнило. Хотела купить для Жана. Магазинчик был еще закрыт, но хозяйка, видимо узнав Лею, тут же открыла дверь.

Я без особой надежды отправился сразу в разбитый за церковью сад. Если честно, не ожидал встретить там падре. Но он сидел на лавочке. Я подсел к нему.

– Что посоветуете? – падре показал телефон, на котором смотрел новый популярный сериал, но он ему явно не нравился.

– Вот этот, – ответил я и нашел тот, который мне очень понравился.

– Ваша подруга хотела со мной поговорить? – уточнил падре.

– Нет, я хотел. Мне нужен совет. Лея сказала, что вы не даете советы, только исповедуете. Но я агностик. Так решил сам. Не принадлежу ни к какой конфессии, не крещен. Вы можете мне помочь?

– Если я исповедую на скамейке в парке, разве имеет значение, кто какой веры придерживается или во что верит? – пожал плечами падре. – Да, я не даю советов и не имею права их давать, но могу сказать, что в том или ином случае говорит Библия.

– Хорошо, вы меня исповедуете, а я дам вам спойлер и расскажу про сериал, – предложил я.

– Это запрещенный прием, – рассмеялся падре. – Но давайте попробуем.

– Я веду своего рода расследование. Меня нанял человек, который хочет узнать свою судьбу, историю своих предков. То есть я так думаю. На самом деле меня попросили разобрать коробки с вещами матери моего, так сказать, заказчика. Личный архив – письма, книги, вещи. И мне от этого не по себе. Понимаете, когда я занимаюсь архивами прошлого, знаю, что люди уже умерли много десятилетий или столетий назад. Отношусь к ним как к историческому прошлому. Но сейчас оказался в затруднительном положении. Мой заказчик жив, хотя он и пожилой человек, умерла его матушка. И я должен присылать отчеты о проделанной работе, чтобы выжить. Мне разрешено жить в квартире, пока я разбираю коробки. Именно Лея за меня поручилась. Я не могу ее подвести. И всех остальных тоже – ее бывшего и, кажется, будущего мужа Жана, бабулю, Джанну, всю семью. А еще соседку и двух несносных мальчишек – подростков, которые, так уж получилось, стали моими помощниками. Они все обо мне заботятся. И я боюсь писать заказчику правду. То есть пока еще ничего такого не нашел, но мне как-то неловко. А вдруг выяснится другая правда, о которой хозяин не подозревал? Вдруг я разрушу образ матери? Имею ли я на это право? Пока я писал ему про найденные вещи – сумочку, брошь, альбом. Рассказывал про семейство Леи. То есть я стараюсь писать не отчеты, а искренние письма. Но сам понимаю, что до главных вопросов пока не дошел. И, если честно, очень этого боюсь. Вот что мне делать? Написать всю правду, какой бы горькой она ни была, чтобы мужчина, уже в возрасте и с больным сердцем, нашел для себя ответы? Больше не мучился догадками? Или нужно уберечь? Правда может и навредить. Сам хозяин не станет разбирать вещи. Он давно искал человека, который сделает это за него. Вот я и думаю, вдруг он, как и я, боится найти то, что принесет ему горе или разочарование? Что мне делать? И да, у меня, можно сказать, имеется шкурный интерес – вдруг я принесу плохую весть и хозяин меня тут же выселит? Сами знаете, иногда зло срывают на тех, кто приносит дурные новости. Я беспокоюсь за Лею – она за меня очень переживает. А ей нельзя, она беременна от Жана. Как вы считаете – нужно писать правду, включая догадки, или не ворошить прошлое вовсе?

– Он уже все знает, – пожал плечами падре.

– Кто? Хозяин? Тогда зачем я ему понадобился? – удивился я.

– Переложить ответственность. Как вы и говорили – станете тем, кто принес плохую весть, – пожал плечами падре.

– В России говорили – доносчику первый кнут. Но я не доносчик, а историк. Только собираю факты! – воскликнул я.

– Давайте я вам расскажу историю. Из современной жизни. Но, возможно, она даст вам понять, что дело не в истории, не в вас, не в хозяине, а просто в том, что все люди одинаковые, в любой точке земного шара, в любые времена. У меня была прихожанка – Джулия. Тетя Джулия. Она приходила в церковь на ходунках. Мы все за нее волновались. И приняли решение часть пожертвований отправить ей в помощь. Эва, наша прихожанка, соседка тети Джулии, вызвалась помочь – приходить убирать, приносить продукты. Тетя Джулия была одинока, из родных никого не осталось. Мы же хотели поддержать Эву, которая бралась за любую работу – трое детей, а муж вечно отсутствовал не пойми где. Да и тете Джулии требовался уход. Эва убрала дом тети Джулии до блеска. Отмыла холодильник, духовку, стены и потолки. Эва, как очень честная женщина, сделала для отчета фотографии. Знаете – в стиле «было – стало». Она не могла просто так взять деньги из пожертвований, ей хотелось показать, что она на совесть сделала свою работу. Боже, Эва сотворила невозможное! Квартира сияла чистотой. Не представляю, чего ей это стоило. И что случилось потом? Тетя Джулия страшно обиделась. Она заявила, что больше никогда не пустит Эву на порог, потому что та может сфотографировать ее грязное нижнее белье. Тетя Джулия до сих пор не приходит в церковь, потому что во всем оказался виноват именно я. По моей инициативе Эва пришла в дом к тете Джулии, чтобы навести порядок. По моей инициативе община оплатила Эве услуги по уборке. И я так и не смог объяснить тете Джулии, что Эва просто хотела отчитаться о своей работе, а вовсе не унизить ее. Ваш случай, конечно, другой, но очень похож. Виноват тот, кто все вдруг изменил – убрал, отчистил, разобрал. Так что считайте, что вы – как Эва. А что такое кнут?

– Хлыст. То, чем подгоняют лошадей, чтобы они быстрее шли, – объяснил я. – Или просто сразу отрубали голову гонцу, принесшему дурные известия. Я не хочу, чтобы мне отрубили голову! То есть выселили из квартиры! Просто скажите, мне нужно говорить правду или нет? Если я роюсь в чужих письмах, книгах, узнаю личные тайны, я ведь должен хранить тайну их владельца, да? А если я узнаю какую-то горькую правду, разве это не принесет облегчение хозяину? Разве не за этим он меня нанял? Что мне делать? Как писать?

– Он уже знает всю правду, – пожал плечами падре. – Пишите как есть, не приукрашивайте, не придумывайте. У вас есть сомнения – напишите об этом. Разумный человек должен сомневаться, задумываться. Не делайте выводов, просто рассказывайте истории.

– Да, в России есть поговорка – лучше горькая правда, чем сладкая ложь. А еще есть понятие – ложь во благо. Когда лучше солгать, чтобы не навредить человеку, – заметил я.

– Мне кажется, вы все принимаете близко к сердцу, что делает вам честь. Вы еще очень молоды и остаетесь неравнодушным к чужой судьбе и чужому горю, что большая редкость в наши дни. Но подумайте об этом с другой стороны. Если речь идет о том, кто вам близок, дорог, я соглашусь – ложь, точнее, не вся сказанная напрямую правда, может быть и во благо, потому что правда принесет страдания. Если же вас наняли для выполнения определенной работы, так и относитесь к ней как к работе. Не берите на себя моральные обязательства. Вы не в ответе за поступки других людей. Тем более тех, кто уже давно почил, – ответил падре.

– Спасибо за совет, – поблагодарил я.

– Я не даю советов, – напомнил, улыбнувшись, падре.

– Да, но вы мне очень помогли! – заверил его я. – И в том сериале главная героиня…

– Не продолжайте! Не хочу слышать! – шутливо замахал руками падре.

– Можно я еще приеду как-нибудь? – попросил я.

Падре развел руками, мол, этот сад всегда открыт.

Я уже пошел искать Лею, но вернулся с полдороги.

– Падре, простите, я ведь так и не спросил главное! Мне можно стать крестным отцом, если я не католик?

– Если второй крестный родитель католик, это возможно, – сказал падре.

– Но я не христианин. То есть не знаю. Возможно, меня крестили в раннем детстве. Мне нужно предоставить… какой-то документ? – уточнил я.

Падре посмотрел на меня так, будто очень сильно во мне разочаровался. Что неудивительно, ведь я наверняка задал один из глупейших вопросов, которые он слышал в жизни.

– Бог един, – ответил падре. – Он в душе и в сердце, а не по документам.

– Да, конечно, простите, – ответил я, коря себя за то, что допустил такой промах. Иногда я бываю полным идиотом.

Я нашел Лею в магазине. Она начала совать мне под нос бумажки, на которые пшикала из флаконов, и просила выбрать тот аромат, который мне больше нравится. Я выбрал наугад – откровенно говоря, никакой не нравился. У Леи из-за беременности, кажется, совсем сбились все настройки – от вкусовых рецепторов до обонятельных. Оба парфюма пахли сдохшим скунсом. Я никогда не видел сдохшего скунса и не знал, как он пахнет, но в тот момент мне показалось, что именно так.

– Я могу стать крестным, если второй крестный будет католиком, – отчитался я.

– Что? Да, конечно, Джанна будет крестной матерью, – ответила Лея.

– Джанна? Не Элена? Она не обидится? – уточнил я.

– Господи, какой же ты умный! Как я об этом не подумала! Точно, Элена мне этого не простит. Тогда нужен кто-то другой, – ахнула Лея и чуть не сбила на пол несколько склянок с ароматами. Я едва успел подхватить.

– Тогда Ясмина! Точно, будет Ясмина! – воскликнула Лея.

– В этом случае нам снова придется ехать к падре за разрешением. Ясмина – не католичка. Она мусульманка, – заметил я.

– Ну и что? Она замечательная мать и Мустафа такой умный ребенок! – ответила Лея.

– Кажется, у нас будет еще много поводов приехать к падре, – рассмеялся я. – Более странного выбора крестных, кажется, еще никто не придумал – русский агностик и мусульманка из Ирана. Ты пока Жану об этом не сообщай, а то он сразу в обморок грохнется, и тогда нам всем житья не будет от его причитаний.

– Подожди! Я же мать, и мне виднее, кому доверить собственного ребенка! – убеждала то ли саму себя, то ли меня Лея по дороге домой. – Почему непременно нужен католик?

– Такие правила, – пожал плечами я.

– А если ты примешь католическую веру? – спросила Лея.

– Я пока не готов. Даже ради вас с Жаном, – честно ответил я.

– Ладно, разберемся. Наверняка есть какие-то особые условия, – отмахнулась Лея. Она опять гнала по серпантину.

– Тебя явно беспокоит не крещение, тогда что? – я держался за ручку автомобиля и вправду готов был принять любую веру, лишь бы остаться в живых.

– Мне кажется, там, в этой истории, совсем другое, – ответила Лея, продолжая закладывать виражи. – Эта женщина, то есть мать нашего хозяина… Она будто выгораживает другого человека. Что могло ее заставить это делать в те годы? Только любовь. Я думаю, она любила, очень сильно, но не этого Воронова, он стал для нее выходом из положения. Она принесла себя в жертву, чтобы ее любимый не был обременен внебрачной связью.

– И она решила солгать и заставить Воронова считать себя отцом ребенка? Какая-то очень коварная женщина получается, – заметил я. – А еще и… неразборчивая в связах. Ты хочешь сказать, что у нее были отношения и с Вороновым и с тайным любовником? Слишком смело для тех лет. Нет, не верится.

– О, ты просто не знаешь женщин! Они во все века одинаковые! Одних любят, с другими спят, третьих имеют в виду как поклонников! – отмахнулась Лея.

– Знаешь, был такой старый мультфильм, его часто показывали по телевизору, когда я был маленьким. И книжка такая есть. Там девочка идет по лесу, собирает ягоды и поет песенку: «Одну ягодку беру, на другую смотрю, третью примечаю, а четвертая мерещится». Ты сейчас описала эту Стефу, да и всех женщин, так, будто они мужчин, как ягоды, собирают. Нет, здесь другое, это точно. Не было измен, не было любовников. Да, возможно, она испытывала чувства к кому-то другому, но это точно были платонические отношения, – я все же решил встать на защиту чести молодой Стефы.

– Боже, какой ты еще ребенок! – воскликнула Лея. – Ты прочел столько книг, а такой наивный! Ты совсем не знаешь жизни!

Лея привезла меня к дому и решила зайти – ей нужно было в туалет. Еще на лестничной площадке мы поняли, что ключ нам не потребуется.

– Прости! Я запретила Жану брать запасной ключ! – крикнула мне Лея.

– Это я открыла, у меня тоже есть, – на пороге появилась Ясмина. – Не сердитесь.

– Двадцать минут назад я хотела сделать тебя крестной матерью, а теперь подумаю! – улыбаясь, заметила Лея.

– Меня? Крестной? Разве можно? – изумилась Ясмина.

– На самом деле нельзя. Учитывая, что я тоже не католик. Но с Леей сложно спорить. Мне кажется, у нас нет выбора. Двадцать минут назад она хотела, чтобы я принял католичество. Спасибо, что не обрезание сделал. Но я уверен, она уговорит падре на что угодно. Так что готовьтесь! – объяснил, рассмеявшись, я.

– Я была бы счастлива стать крестной матерью! – Ясмина кинулась обнимать Лею. – Но если Саул не может и я не могу, мы можем стать неофициальными крестными, да? Саул, в этом случае мы будем считаться родственниками?

– В России да, мы считались бы родственниками, причем достаточно близкими. Кумовья, кумы, – ответил я. Ясмина, конечно, не поняла про кумовьев, но поняла про близких родственников.

– О, какая прекрасная новость! – воскликнула Ясмина.

– Так, что еще натворил Мустафа? – спросил я.

– Этот ребенок сводит меня с ума, – воскликнула Ясмина, – я его очень люблю, но совсем не понимаю. Не знаю, что творится в его голове! Никто не знает! Кроме тебя! Если нужно стать твоей родственницей, хотя бы неофициальной, я готова. Только сделай так, чтобы у меня не болела за него голова! Не понимаю, что он говорит! Половины слов не знаю! Боюсь, он перестанет меня уважать. Зачем ему мать, которая только готовить умеет? Вдруг он решит, что я, как пустая кастрюля? Пожалуйста, Саул, поговори с ним. Скажи, что я его люблю, поэтому готовлю. Люблю свою семью и хочу, чтобы им было хорошо. Разве это плохо для женщины? Я не такая, как Лея, не такая смелая. Но я смелая, когда лечила детей от болезней, когда выпаивала их по ночам, когда следила за тем, чтобы они ни в чем не нуждались. Разве это плохо? Разве я глупая? – Ясмина вдруг заплакала. Лея подошла к ней и обняла. Теперь они обе плакали.

– Дети, это такое счастье, – рыдала Ясмина, а Лея кивала, – но, когда они вырастают, не знаю, что с ними делать. Они будто чужие дети! Но я так за них боюсь! Это самый страшный страх, который никогда не отпускает. Будто все твое сердце не в тебе, а где-то снаружи. Где он, что делает? Когда Мустафа задерживается в школе и забывает предупредить, у меня из рук все валится, я даже дышать не могу от страха за него. Когда он был маленьким, я вообще про сон забыла – он не спал, и я вместе с ним. Очень тревожный был ребенок. Места себе не нахожу – вот где он сейчас? Неужели сложно написать, что все в порядке? Разве можно так не жалеть мать?

Ясмина уже успокаивалась, собираясь задать трепку сыну, как вдруг зарыдала Лея.

– Я не смогу! Буду ужасной матерью! Я же хочу работать! Мне так страшно! – причитала она. – Безумно боюсь, что не справлюсь! Я не такая, как ты! Я вообще думала, что не смогу родить! Когда мы с Жаном поженились, я очень хотела ребенка, но ничего не получалось. Почему сейчас? Я совершенно не готова к материнству!

– Ты будешь самой лучшей в мире матерью. И не пустой кастрюлей, как я! Ты сильная, у тебя есть свое дело! Ты замечательная! – вновь зарыдала Ясмина.

Я не знал, что делать, если честно. Да и как успокоишь тревогу любящей матери и гормоны беременной женщины, когда они вдруг стоят на твоей кухне и рыдают? Я уже собирался звонить Жану или Джанне, как на пороге появилась Мария, мама Андрея.

– Андрюша пропал, телефон отключен! Он не у вас? – на ней лица не было.

– Мустафа тоже пропал! – воскликнула Ясмина.

Все три женщины посмотрели на меня, будто я знал ответы на все вопросы и мог решить любую проблему. Мысленно я уже пообещал оторвать Андрею и Мустафе головы.

– Я не знаю, мне они не сообщали о своих планах. И я им не давал никакого задания.

– Лучше бы ты дал им задание! Тогда бы мы знали, где их искать! – воскликнула Ясмина.

– Да! Или оставили бы их здесь разбирать коробки, мне было бы спокойнее! – заявила Мария.

– Как ты мог оставить детей без присмотра? – возмутилась Лея.

Что я мог на это ответить? Ничего, конечно же. С женщинами лучше не спорить, тем более, когда их трое и все на нервах. Если честно, я надеялся, что кто-нибудь ворвется в квартиру. Был бы рад всем сразу. Лучше бы, конечно, вернулись эти оболтусы, но на пороге появился Жан. Увидев заплаканную Лею, он тут же накинулся на меня:

– Что ты сделал? Почему моя птичка плачет? Где вы были? Почему так долго? Вы ели?

Я молчал.

– Жан, перестань разводить панику, – Лея, к счастью, взяла себя в руки. – Мы были у падре. Ели на заправке.

– Боже! Зачем ты позволил Лее есть на заправке? Разве не знаешь, что это вредно? Или забыл, что она носит моего ребенка? – снова накинулся на меня Жан.

Я опять промолчал.

– Лея, птичка, зачем ты накормила нашего ребенка гадостью? – запричитал Жан. – Разве я не собрал тебе еду на обед? Конечно, собрал, но ты забыла пакет на столе! Как можно забыть еду? Ты плачешь, потому что голодная, да? Сейчас, моя птичка, я тебя накормлю. Вот, дорогая, я положил побольше горчицы на ростбиф, – Жан принялся выкладывать из пакета еду.

Лея поморщилась. Я бы не отказался от ростбифа, но Жан решил никого не подпускать к еде, пока не накормит Лею.

– Пожалуйста, откуси хотя бы кусочек, – умолял он. – Тебе понравится, обещаю.

Лея откусила бутерброд, чтобы Жан уже успокоился.

Тот улыбался, глядя, как Лея жует. Наконец спросил:

– Что сказал падре?

Лея посмотрела на меня. Кажется, она решила возложить эту миссию на меня – сообщить о своем решении отцу ребенка.

– Падре сказал, что два некатолика не могут быть крестными вашего ребенка, но Лея ответила, что что-нибудь придумает. На всякий случай сообщаю, я пока не готов принимать католичество, а Ясмина мусульманка, – ответил я.

– Лея, птичка моя, я ничего не понимаю, что он говорит. Ясмина, где твой сын, пусть он мне переведет! – Жан смотрел то на меня, то на Лею, то на Ясмину.

– Наши дети пропали, – воскликнула Мария. – Мустафа с Андрюшей! Их нет!

Ее заявление оказалось очень своевременным. Жан не умел держать в голове две мысли одновременно. Поэтому не успел сконцентрироваться на новости, что крестными его ребенка могут оказаться не католики. И начал думать о том, куда пропали мальчишки.

– Я поеду их искать! – воскликнул Жан.

– Можно подумать, ты знаешь, где искать подростков! – заявила Лея.

– Как ты мог оставить детей без присмотра! – закричал на меня Жан.

Я опять решил промолчать.

Когда на пороге появились Мустафа с Андреем, они застали не самую привычную сцену. Лея с Ясминой плакали, обнявшись. Мария доедала бутерброд с ростбифом, я на балконе делал вид, что разбираю ящики. Жан кричал и размахивал руками. Лея успела сообщить ему, что хочет видеть крестными ребенка меня и Ясмину. И для этого надо придумать, как сделать хотя бы одного из нас католиком.

– А как же Джанна? А как же Элена? – возмущался Жан.

– Только Ясмине и Саулу я смогу доверить нашего ребенка. Я мать – мне решать, – твердила Лея.

– А я отец! – кричал в ответ Жан. – Разве я не имею права голоса?

– Имеешь, только сейчас помолчи, – просила Лея. – Меня и так тошнит. – Она снова побежала в туалет, где ее вырвало.

– Зачем она накормила ребенка на заправке? – Жан стоял у двери туалета. – Конечно, ей сейчас плохо! Что мне делать?

– Ничего, – ответила Ясмина. – Я заварила чай с травами. Сейчас она выйдет, выпьет чай, и станет полегче.

– Можно мне тоже чай? – попросила Мария, доедая бутерброд. – Ваш ростбиф – это что-то невероятное. Ничего вкуснее не ела!

– Птичка! Ты слышишь? Мария говорит, что ей очень нравится мой ростбиф! Почему он тебе не нравится? – кричал Жан в дверь туалета.

В ответ раздавались лишь звуки рвотных позывов.

– Птичка, делай что хочешь! Если падре согласится на крестных некатоликов, то и я не против! – закричал Жан. – Только выходи уже побыстрее. Тебе Ясмина чай заварила. Птичка, тебе там совсем плохо? Можно я зайду?

Лея не открывала дверь.

– Так бывает в первые месяцы, – заметила Ясмина.

– И в последние тоже. Я на сохранении лежала с поздним токсикозом, – заметила Мария.

– Что такое сохранение? – уточнил Жан.

– Это когда ты лежишь и нельзя ходить. И без конца делают уколы, – ответила Ясмина.

– Птичка моя! Может, поедем к врачу? – снова начал причитать у двери Жан.

Так что мальчишки вернулись в нужный момент. Головы им никто не собирался отрывать. Ясмина кинулась обнимать Мустафу, а Мария – Андрея. Те застыли от неожиданности. Они ожидали разноса, но никак не жарких материнских объятий.

– Где болит? Нигде? Точно? – Ясмина осматривала руки и лицо Мустафы.

– Мам, прости, что не предупредил. Там нельзя было звонить, – сказал Андрей. Мария не кричала, просто тихо плакала.

– И где вы были? – заорал на мальчишек Жан. – Мы тут уже все с ума сошли! До чего вы женщин довели! Лее так плохо, что она из туалета не выходит! А ваши матери рыдают уже два часа!

– В библиотеке, – ответил Андрей.

– Что? – не понял Жан. – Мустафа, что он говорит, я не понимаю!

– Мы были в библиотеке, – сказал Мустафа. – Это такое место, где берут почитать книги, а потом возвращают. Еще там есть журналы и газеты. Статьи можно посмотреть на компьютере.

– Ты считаешь меня идиотом? – возмутился Жан. – Конечно, я знаю, что такое библиотека!

– В которой ты никогда в жизни не был, – заявила, выходя из туалета, бледная и измученная Лея. Ясмина дала ей чашку с чаем.

– Почему вы никого не предупредили? Мы тут с ума сходим! – закричала на мальчиков Лея. – Если что, меня рвало не из-за вас. Но я следующая в очереди открутить вам головы.

– Саул сказал, что мы должны понимать время, когда жили наши герои. Поэтому мы пошли в библиотеку, чтобы почитать про то, какие тогда царили нравы – какие преступления совершались, что было позволено делать женщинам. В общем, погрузиться в эпоху.

– И как, погрузились? – уточнила Лея.

– Да, еще как! – воскликнул Андрей. – Там такое творилось! Полный треш! Убийства каждый день! Расчлененка!

– То есть вы решили придерживаться версии некоего убийства, – заметил я. – Напомни, что ты сейчас читаешь?

– Агату Кристи, мне очень нравится! – ответил Андрей.

– А ты? – спросил я у Мустафы.

– «Преступление и наказание», это вообще жесть! – ответил Мустафа.

– То есть, согласно вашей версии, матушка нашего хозяина, выпускница гимназии, которая вела трепетный девичий альбом, в котором были стихи и, надо признать, приличные рисунки, кого-то убила, расчленила, забеременела не пойми от кого. После чего благополучно вышла замуж, родила сына и дожила до глубокой старости без всяких угрызений совести? Да, еще и воспитала сына так, что он о ней заботился, купил для нее квартиру, хранит ее память и нанял меня, чтобы разобрать бумаги, книги и вещи. Так? – я пытался пошутить.

– Точно! – воскликнули мальчишки. – Круто, да?

– Совсем не круто. И если вы сейчас же не пообещаете, что больше никуда не поедете, не предупредив своих матерей, я вас к коробкам больше не подпущу! – заявил я.

– Хорошо, больше так не будем, – дружно заявили оба.

– Лея, я так хочу стать родственницей Саула! Он сказал, что, если мы станем крестными, тоже будем считаться родственниками. Он так хорошо воспитывает Мустафу! – воскликнула Ясмина.

– Нет, я не понимаю! Почему все хотят стать родственниками Саула, а про меня забыли! Лея, когда ты собираешься выйти за меня замуж? – обиженно заявил Жан.

– Ой, дорогой, давай потом. Пусть падре сначала с крестными разберется, а потом уже с тобой, – отмахнулась Лея.

– Ребенок должен родиться в законном браке! – воскликнул Жан.

– Боже, с чего ты-то вдруг заговорил как пуританин? – удивилась Лея.

– Это еще кто такой? – не понял Жан.

– Господи, пусть у моего ребенка будут мозги как у Саула и этих мальчиков! – взмолилась Лея.

– Кто отец твоего ребенка? Саул? – Жан схватился за сердце.

– О господи, дай мне сил это выдержать. Пойдем домой. Я устала как не знаю кто, – Лея взяла сумку и обняла Ясмину и Марию.

– Да, всем пора спать. Мустафа, я с тобой еще не закончила! – заявила Ясмина.

Я сидел в опустевшей квартире и, надо признать, был счастлив. Меня никто не бросил. Я не один. Мальчишки сами отправились в библиотеку – разве это не счастье для преподавателя? Андрей менялся на глазах. Я не знал, к чему приведут наши дальнейшие исследования, но в тот момент мне было спокойно и хорошо. Я уснул, мечтая, чтобы следующий день принес новые проблемы, топот ног, запах еды, от которого просыпаешься без будильника, и весь этот дурдом, который стал мне бесконечно дорог. И только за это я был благодарен хозяину. О чем ему и написал, не удержавшись. Лея призывала писать хозяину отчеты, а не лирические послания. Я все-таки находился на его содержании и должен был выполнять работу, которая давала мне крышу над головой. Но то ли на меня так повлиял разговор с падре, то ли мальчишки, вдруг увлекшиеся литературой. То ли перспектива стать крестным родителем для еще не рожденного ребенка. Какой из меня крестный? Я сам за себя не всегда мог отвечать! Но Лея в меня верила. И Ясмина тоже. Даже Мария. Она прислала сообщение с благодарностью – Андрей очень изменился. Она его не узнает. А еще попросила посоветовать ей книгу. Я, недолго думая, остановился на Цвейге.

Обо всем этом написал хозяину. Как и о том, что мои мальчишки – теперь я их только так и называл – придумали версию убийства. Уже отправив письмо, услышал оравший в голове голос Леи: «Он тебя немедленно выселит! Ты обвинил его мать в убийстве и бог знает в чем! Как вообще мог такое написать?»

«Дорогой Савелий. Пишите мне почаще, – ответил хозяин. – Отчеты не нужны, просто рассказывайте, что там у вас происходит. Это интереснее любого детектива». И приписка: «Не переживайте, если отвечу не сразу. Я снова в больнице. Но скоро отсюда вырвусь! Очень хочу попробовать ростбиф Жана и коронное блюдо Ясмины». И еще одно послесловие: «Мама была официально замужем, я родился в законном браке. Отец умер рано, мама больше замуж не вышла. Но вашим мальчишкам можете это не сообщать. Мне нравится детективная линия. Мама тоже любила детективы. Она была бы рада стать главной героиней, такой роковой женщиной. Но ее жизнь сложилась так, как и было положено в то время – замужество, рождение ребенка, хозяйство. Ничего больше, хотя она мечтала о театральной карьере. В нашем доме часто устраивались домашние спектакли – мама писала сценарий, распределяла роли между детьми наших друзей. Мне доставалась самая ничтожная – дерева или кустика. В детстве я ненавидел эти спектакли, а сейчас часто их вспоминаю. Передавайте от меня привет вашим мальчишкам». И третье послесловие: «Савелий, я вам очень благодарен. Мне повезло, что я вас нашел».

Как я и мечтал, утром меня разбудил запах омлета. Ясмина крутилась на кухне. Она же приняла доставку – привезли контейнеры, чтобы переложить в них вещи из громоздких коробок. Я открыл письмо хозяина и снова его перечитал. Мне хотелось сразу же ему ответить, но я решил найти что-то еще в коробках. Любой текст нуждается в сюжете. Мне хотелось, чтобы хозяин читал письма как книгу. Учитывая, что у меня не было новых деталей, никаких увлекательных событий вроде как не предвиделось, я опять оказался в тупике. Мальчишки уже разворотили оставшиеся коробки и явно были разочарованы. Ничего тайного они не нашли. Никаких секретных шкатулок, записок в книгах, ничего, что усилило бы их детективную линию. Я не знал, порадую ли хозяина отсутствием новостей или расстрою. Да, вероятнее всего, его матушка была образцово-показательной гимназисткой, потом супругой и матерью. Она прожила достойную жизнь без интриг, страстей и метаний. Страшные десятилетия, репрессии, война, по счастью, не разрушили ее жизнь. Вырастила сына, который ее любил и уважал. Я подумал, стал бы я столько делать для собственной матери? Ответ у меня нашелся сразу – нет. Я бы точно не хранил ее вещи, не нанял бы человека, который смог бы их разобрать. Хотя я еще молод, а хозяин – человек в почтенном возрасте. Возможно, и он в молодости думал так же, как и я.

Я решил позвонить маме. Она ответила, что не может говорить, я не вовремя. Мне пришлось извиниться. Перезвонить она не обещала. Все эти годы мама была обижена на моего отца, а я просто попал под каток этой обиды. Почему сын должен отвечать за поступки отца, я не знал.

Обычно после разговоров с мамой я целый день не мог заставить себя работать. Чувствовал опустошение. Ни о чем не хотел думать. Иногда не мог заставить себя дойти до магазина, чтобы купить еду на ужин.

Ясмина, убедившись, что я съел омлет, убежала. Я опять остался в одиночестве. Что мне оставалось? Идти на балкон разбирать коробки и заниматься самым простым и очевидным – составлять перепись книг. Чехов, Бунин, Пушкин. Ценность заключалась в том, что это были редкие издания сборников. Матушка хозяина явно следила за новинками литературы. Но если бы хозяин захотел их продать, вряд ли бы много выручил. Я сверился с каталогами аукционов. Они почти ничего не стоили. Продавать только коллекционерам, специализирующимся на конкретных годах или изданиях? Но и таких не нашлось. Я проверил. Так что книги из семейной библиотеки представляли лишь личную ценность и для продажи оказались не выгодны. Дороже бы стоило поместить их в каталоги. Я осмотрел остальные коробки – ничего интересно. Никаких тайников. По всему получалось, что матушка нашего хозяина вела очень добропорядочную жизнь. А все эти подарки, послания – всего лишь игра нашего воображения. Мы домыслили то, что желали. А на самом деле кольца, колье, статуэтки, фигурки можно было купить и в Москве, и в Санкт-Петербурге. Или кто-то привозил ей в подарок.

Если честно, я был очень рад, когда в дверь, которая уже давно не закрывалась, а домофон был сломан, ворвался Жан.

– Ты завтракал? Ясмина делала омлет? Хорошо, что я принес грудинку и бекон! Как можно есть омлет без бекона? – Жан встал за плиту и замешал очередной омлет. – Ты мне должен сказать всю правду! Что сказал падре? Почему Лея не хочет со мной разговаривать? Что я должен сказать Джанне на рынке? Я боюсь туда идти! Если она обидится, что не станет крестной? Ты не хочешь принять католичество? Почему? Разве я тебя плохо кормлю? Разве моя Лея плохо о тебе заботится? Саул, что происходит? Я ничего не понимаю. Лея меня любит? Она хочет за меня замуж? Что она тебе говорила?

– Вы сейчас мой омлет превратите в пюре для младенцев, – ответил я. Жан взбивал яйца так, что они уже вздыбились пышной пеной. – Я не могу стать крестным, пока не приму католичество, а Ясмина точно не станет менять религию, – начал рассказывать я, – но для Леи очень важно сделать именно нас крестными. Да, она боится обидеть Джанну и никого не хочет огорчать. Мне кажется, они с падре найдут лазейку в правилах католичества. Но, надеюсь, Лея образумится и все будет как положено – Джанна станет крестной, а ты выберешь крестного. Лея просто переживает, ей очень беспокойно, и это нормально. Она еще не привыкла к мысли, что станет матерью, и очень хочет стать самой лучшей. Как Ясмина. Но Ясмина тоже считает, что упустила Мустафу, поэтому надеется на меня в качестве наставника. Проявите терпение – Лея сейчас очень уязвима в эмоциональном плане. Поставьте себя на ее место – она много лет мечтала забеременеть, но ничего не получалось, а тут вдруг это случилось. Когда у нее никакой надежды не осталось. Конечно, она с ума сходит по любому поводу. Она меняется – ей вдруг стали неприятны запахи, вкусы, появились совсем другие ощущения. Плюс ее тошнит все время, беспрерывно хочется есть, спать. Или, наоборот, перевернуть весь мир. Так что терпите и снимите хоть часть ее тревог.

– Ты падре или психотерапевт? – Жан уже почти плакал. Он наконец вылил омлет на сковороду и начал меня обнимать. – Бедная моя девочка. Да только пусть скажет, что я должен сделать! Но она молчит! Как я должен догадаться?

– Почувствовать. Ребенок тоже не сможет ничего сказать, его нужно чувствовать. Что он хочет – есть, спать. Почему он плачет…

– А почему Лея морщится, когда я к ней подхожу или прикасаюсь? Я стал ей противен? Это нормально для беременных женщин? – уточнил Жан. Кажется, он готов был достать свой блокнот, в который записывал заказы клиентов, и начать записывать мои советы.

– Ей не нравится ваш парфюм. У нее начинается тошнота и изжога. Она вчера купила новый. Так что пользуйтесь им, – посоветовал я.

– Это невозможно! Ты его нюхал? – ахнул Жан.

– Да, пахнет мертвым скунсом, – рассмеялся я. – Но придется потерпеть. И не изводите ее контролем. Пусть ест что хочет. Если ее тошнит от грудинки, не заставляйте. Хочет есть что-то вредное, пусть ест. Потом все наладится. Это ненадолго. И не спрашивайте без конца, куда она поехала или куда собирается. Лее это точно не нравится. Поверьте, она просто хочет разобраться в себе, только и всего.

– Поэтому вдруг стала такой набожной? Раньше она так часто в церковь не ездила! – заметил Жан.

– Она ездит в городок, где ей было хорошо и спокойно. Она хочет услышать, что все делает правильно. Если ее успокаивает вид на горы, кому от этого плохо? Если посидит немного в саду церквушки и ей станет легче, радоваться надо. У многих нет места, куда они могут приехать и подумать. У меня, например, такого места никогда не было.

– Да, ты прав. Я к папе на могилу хожу. Там могу спокойно подумать, – признался Жан. – Все правильно ты говоришь. Так, давай, ешь мой омлет.

Я начал вяло ковырять омлет вилкой.

– Если у тебя нет места, куда ты можешь пойти, приходи ко мне, – предложил Жан.

– Да, спасибо, это очень ценно. Я так и делал, когда сюда переехал. Ходил на ваш рынок. Мне там было хорошо. И не одиноко, – признался я. – А сейчас мне здесь хорошо, с вами, на этом балконе. Особенно, когда орут попугаи и скандалит по утрам горлица.

– О, я вообще не понимаю, как ты ее еще не убил! – воскликнул Жан. – Это не горлица, а наглая курица! Так требует еду, что мне приходится ее тайно подкармливать. Она смотрит на меня, будто от голода умирает!

– Вот-вот. Только учтите, что эта горлица после того, как поест, какает на балкон Ясмины, – заметил я. – Кстати, курица тоже имеется. Вон, в том доме, – я показал выше, на гору. Там стоял дом, который меня завораживал. Я гадал, кто в нем может жить. А жизнь в нем явно была. Он находился в престижном месте – высоко на горе. Чем выше, тем дороже. Наверное, это было связано с наводнениями или землетрясениями – постройки около моря не обещали их владельцам спокойную жизнь. В доме было три этажа. То есть два полноценных, а один – открытая веранда на крыше, куда вела дверь. Деревянное сооружение с узкой дверью, со стороны больше похожее на деревенский туалет. Ни разу я не видел, чтобы кто-то выходил из этой двери и сидел на веранде. Так вот в том доме, между прочим с винтовой лестницей, жили курица и кошка. Курица явно несла яйца, иначе зачем бы она так орала по утрам, что перекрикивала моих попугаев. Снеся яйцо и оповестив об этом всю округу, курица носилась по винтовой лестнице. Кошка бегала рядом. Возможно, она страховала курицу, чтобы та не свалилась. Не знаю. Но это зрелище – беготню по ступенькам – я наблюдал каждое утро. И мне становилось спокойнее. В этом была какая-то стабильность, которую я раньше никогда не знал, не чувствовал. Всегда жил будто на вулкане, не предполагая, что произойдет на следующий день. Сейчас, по сути, ничего не изменилось – я все еще жил на птичьих правах, у моих попугаев и горлицы их было больше. Но все равно ощущал спокойствие. Это неправда, что молодым людям нужны бесконечные перемены, что они к ним легко приспосабливаются. Это не так. Я тяжело переносил переезды. Даже когда отменялся привычный поезд, на котором я добирался до университета, начинал сильно нервничать. Первое время часто подвергался проверке документов. Потом для местных полицейских стал своим, и теперь уже они за меня переживали, если отменялся или задерживался поезд. Старались успокоить. Особенно беспокоилась Латифа. Та самая женщина, с которой мы спасли бездомную собаку. Я тоже за себя переживал, когда Латифа ко мне приближалась. Это была невероятной красоты женщина, в форме полицейского, размера на два меньше нужного. С ремнем на поясе, увешанным, кажется, всеми видами оружия – от дубинки до пистолета. Латифа была афроамериканкой, точнее, афрофранцуженкой. Она весила килограммов двести, а ее попе могло позавидовать все семейство Кардашьян. Когда Латифа наклонялась ко мне на вокзале, предлагая воду или шоколадку, мне становилось спокойнее. Правда. Я знал, что поезд рано или поздно придет, у меня не украдут кошелек, вообще ничего плохого не случится, пока рядом Латифа. Она говорила, что у меня опять был приступ панической атаки, и прижимая мою голову к своей груди, велела дышать глубоко и спокойно. Я лежал будто на пуховых подушках и был ей бесконечно благодарен. Еще подумал, что надо бы написать хозяину про Латифу, без которой иной раз я не смог бы доехать до университета, учиться и, соответственно, остаться жить в стране и сейчас разбирать архив.

– Так что тебя сейчас тревожит? – спросил обеспокоенно Жан. Я не ел, вспомнив Латифу, – давно не появлялся на вокзале. Надо бы дойти, проведать, как она там. Когда Латифа «удочерила» выброшенную на платформе собаку, обезвоженную, исхудавшую, она все ветеринарные службы на уши поставила. А когда нашла котенка, всего в струпьях, блохах, полуслепого, тоже решила оставить его себе. Заразилась не пойми чем, лечилась, пока котенок взрослел и превращался в здоровенного котяру, который любому за Латифу мог горло перегрызть или глаза выцарапать. Я его видел – Латифа как-то принесла на работу, посадив за пазуху. Там такие глаза сверкали и такая мощная лапа вылезла, когда я попытался его погладить… За Латифу я был спокоен, но знал, что она волнуется за своих подопечных. А я был таким же подопечным, как собака и котенок. Надо было дать ей знать, что со мной все в порядке. Я мысленно себя отругал – неужели так сложно доехать до вокзала, пятнадцать минут на автобусе? Просто дать о себе знать. Почему до сих пор не нашел на это время? Как много людей вокруг не находят пятнадцати минут на общение, на то, чтобы просто дать о себе знать, лишний раз сказать «спасибо».

– Мне срочно нужно на вокзал, – заявил я Жану и начал собирать сумку. Латифа обычно дежурила по утрам.

– Ты куда-то уезжаешь? Сейчас? Когда мне нужна твоя помощь? Ты не можешь бросить мою Лею! А как же мальчишки? – не понял Жан.

– Нет, не уезжаю. Я вдруг понял, что давно должен был сделать, просто обязан. Хочу повидать одну женщину – она полицейский на вокзале. Латифа меня откачивала, когда я только сюда приехал. Мне было тяжело справиться со стрессом, и иногда я мог упасть в обморок или накрывала паника. Кровь носом часто шла. Она обо мне очень беспокоилась, а я так ее и не поблагодарил. Жан, можно я отвезу ей грудинку или ростбиф? – попросил я.

– Конечно! И грудинку, и ростбиф! – откликнулся Жан. – Я тебе все соберу. Прости, но сейчас ты как моя Лея. Мне сколько нужно задать вопросов, чтобы ты, наконец, уже рассказал? Ты же не девочка! Саул, что происходит? Чем я могу тебе помочь?

– Я не знаю! – признался я. – Наш, то есть мой, хозяин не хочет получать отчеты, в том смысле, который имела в виду Лея. Ему не нужны перечисления, что я нашел, скупые сведения, он хочет истории из нашей жизни. И сейчас я не знаю, что ему написать. Моя ошибка. Поначалу я не понимал, как подступиться к отчетам, поэтому начал писать обо всем, что вижу и чувствую. О вас, о семье, которую неожиданно обрел. О том, как мне с вами хорошо и спокойно. И хозяину эти письма очень нравились. Как и всем вам. Те вещи, которые мы находили, догадки, которые строили, для него это была, по сути, художественная литература. Литературные заметки, очерки, зарисовки. Но сейчас у меня ничего нет. Ничего нового и интересного. Кризис жанра, ступор. А он, то есть хозяин, опять лежит в больнице. Ему нужна поддержка, пусть и в виде моих писем, дурацких, на самом деле пустых, но искренних. А я не знаю, что ему написать. Мне страшно его разочаровать. Страшно написать что-то не то и расстроить. Да, и он написал, что мечтает попробовать ваш ростбиф.

– О, какой прекрасный человек! – воскликнул Жан. – Если ему не хватает историй, я тебе расскажу! И вот что – ты должен принять католичество! Если ты ни во что не веришь, это плохо. Человек не может жить без веры. Я не хожу в церковь, но я верю! Даже стал молиться! За мою Лею каждый день молюсь. Нет, ты просто обязан принять католичество!

– Я не могу, Жан, даже ради вас не могу. Вера – это ведь внутреннее чувство или то, что идет из семьи. У меня такого никогда не было. Я вас очень всех люблю, но не требуйте от меня невозможного. Я не приму католичество и, если честно, считаю, что у вашего ребенка оба крестных должны быть из вашего круга. Постарайтесь убедить в этом Лею. А я всегда буду рядом, пока меня не выселят из квартиры. И пока смогу жить в вашем городе, – ответил я.

– Да, конечно, это правильно, – ответил Жан и начал выкладывать свой знаменитый ростбиф на салат вторым слоем, что явно не предвещало ничего хорошего. Жан всегда настаивал, что в салате должно быть четыре куска ростбифа и ни кусочком больше. А сейчас он уже восьмой выкладывал. Жан отвернулся к плите и вытер слезы. Не хотел, чтобы я видел.

– Поехали, довезу тебя до вокзала. Заодно расскажу Латифе, как приготовить мясо. У меня случайно с собой оказались несколько стейков, – объявил Жан.

Мы доехали до вокзала. Латифа прижала к своей необъятной груди сначала меня, а потом Жана. Тот чуть от страха не обмочился, когда Латифа к нему приближалась, а потом стискивала в объятиях. Любой бы перепугался, если бы к нему прижимались пистолетом, дубинкой, наручниками и, кажется, еще ножом. Жан выдал гостинцы. Латифа еще раз его обняла и пообещала, что забежит на рынок – за обрезками для ее малыша.

– Малыша? Зачем ему обрезки? Я дам вам лучшее мясо в городе! Ребенок должен хорошо питаться! – горячо заявил Жан.

– О! Я так рада, что вы присматриваете за мальчиком! – Латифа снова обняла Жана и показала на меня. – Он был совсем больной, когда только сюда приехал. А сейчас я за него спокойна. Вы правы, дети должны хорошо питаться.

– Какая удивительная женщина, – выдавил из себя Жан, когда мы ехали с вокзала.

– Да, вы ей точно понравились, – рассмеялся я. – Ждите ее на рынке и считайте, что вы теперь под ее охраной. Если вы понравились Латифе, это навсегда.

– И чего ты хихикаешь, будто знаешь то, чего не знаю я? – уточнил Жан. Кажется, он все еще удивлялся, что выжил после жарких объятий Латифы.

– Малыш – это ее кот. Мейнкун. Она его подобрала на вокзале крошечным котенком и выходила. Только тот вымахал до размеров собаки. Страшный зверь. Говорят, кошки не такие преданные, но ее Малыш может растерзать любого за свою хозяйку. Так что лучше подготовить для него хорошие обрезки, – рассказал я.

На следующее утро Жан появился на моем пороге совсем рано. Даже опередил Ясмину. Он сразу пошел на кухню и начал громыхать посудой.

– Что-то случилось? – уточнил я, выползая из кровати.

– Меня могут посадить в тюрьму! Вот что случилось! И на кого я оставлю мою Лею и ребенка? Ты обязан о них позаботиться! – объявил Жан.

– В тюрьму? Вы кого-то отравили? – я пытался пошутить.

– Вот сейчас лучше помолчи! – воскликнул Жан. – Как ты мог даже подумать? Отравил! Еще раз такое скажешь, тогда да, точно тебя отравлю! А когда предстану перед господом, так ему и скажу – Саул сам виноват, раз сомневался в качестве моего ростбифа! Ха, да мой бекон лечит, чистое лекарство! И это не я сказал! Это ты мне сейчас скажешь, когда съешь омлет с беконом!

– Да, я все понял, не сердитесь, пожалуйста, – я поспешил извиниться. – Но почему вам грозит тюрьма?

– Потому что я не хочу, чтобы мой ребенок упал и разбил себе голову, вот почему! – Жан отбросил нож и сел на стул, забыв на плите уже готовый омлет. А он вообще-то терпеть не мог оставлять готовую еду на сковороде. Значит, произошло что-то действительно серьезное.

Я потерял логическую связь и уже собирался задать вопрос, при чем тут еще не родившийся ребенок и его уже разбитая голова, но мне не пришлось. В квартиру ворвалась Лея:

– Жан! Что ты устроил в моем доме? Ты хоть знаешь, что я чуть не переломала себе ноги! О, что это у тебя, омлет с беконом? Саул, ты уже ел? А я нет! Потому что кто-то решил устроить мне канавы в моем собственном дворе! – Лея накинулась на тарелку с омлетом. Жан заботливо положил ей все. Мне же оставалось довольствоваться куском хлеба с остатками грудинки. Впрочем, я не жаловался. Грудинка у Жана была потрясающей, и раньше я не мог себе ее позволить. Слишком дорогая. А теперь вот – ем на завтрак и еще мысленно жалуюсь, что мне омлет с беконом не достался. Мама бы сейчас возмутилась: «И где твоя благодарность?» Она почему-то считала, что я расту неблагодарным человеком. Не знаю, почему она так решила. Наверное, опять с отцом путала.

– Жан говорит, что его посадят в тюрьму, – заявил я Лее.

– О, конечно, там ему самое место! Устроить такое! Да я тебя лично в камеру провожу! – ответила Лея, доедая омлет. – Можно мне кофе?

– Дорогая, тебе нельзя, – заметил Жан.

– О господи, давай ты уже немножко посидишь в тюрьме и оставишь меня без нравоучений. Ну хотя бы глоточек. Саул, можно я у тебя отхлебну? – Лея захватила мою чашку и отпила сразу половину.

– Какое счастье! – заявила она, закрывая глаза.

– Так что с тюрьмой и канавами во дворе? – спросил я.

– Ты даже не представляешь, как я перепугалась, когда вышла во двор. Еще вчера он был нормальным, а сегодня утром весь изрыт вдоль и поперек! Как будто случилось нашествие кротов! – рассказала Лея.

– Я всего лишь хотел, чтобы мой ребенок не упал и не разбил себе голову! – объявил Жан.

– Твой ребенок еще даже не родился! С чего он должен падать и разбивать голову? Это я могла упасть! – воскликнула Лея.

Из их рассказа я понял, что речь шла о дереве, росшем на соседнем участке. Дерево было старое и давало обширную тень на задний двор Леи. Из-за этого у нее не росли цветы и вообще ничего не росло в той части. Только страшного вида ядовитые грибы. Она много раз просила соседа как-то подстричь дерево, но тот категорически отказывался. Говорил, что у него на участке нет никакой тени, никаких ядовитых грибов и цветы прекрасно растут. Конечно, так оно и было, поскольку дерево своей кроной заслоняло участок Леи.

Но потом стало хуже – дерево так активно пускало новые корни, что они стали ползти по участку Леи. И несколько раз она действительно о них спотыкалась. Корни разрастались, причем именно на участке Леи. Сосед, которому Лея показывала корни, по-прежнему отказывался что-либо предпринимать. А еще вызвал полицию с жалобой на Лею. Мол, та ему угрожает. Лея объяснила про дерево, показала ядовитые грибы и корни. Но сосед подготовился – нашел документ, согласно которому дерево нельзя было уничтожать и даже подрезать ветви, поскольку ему было больше пятидесяти лет. А в этом случае оно находилось под охраной защитников природы, заступников лесов, полей и прочих организаций. Сосед был несказанно рад этому обстоятельству. Лея махнула рукой и на соседа, и на дерево. Потом появился я, потом она узнала о беременности. Стало не до дерева. Но тут всполошился Жан. Он тоже изучил закон и выяснил, что с деревом они по закону действительно ничего сделать не могут, а вот с его корнями, разросшимися не по родному, так сказать, участку, могут поступать, как захотят. И Жан их беспощадно обрубил. Корни вросли глубоко, поэтому остались канавы и рытвины.

– Я не успел! Участок надо просто засыпать землей, я уже все заказал! – успокаивал Жан Лею. – Но теперь мой ребенок сможет спокойно бегать по двору!

– Если все по закону, тогда почему вам грозит тюрьма? – не понял я.

– Если сосед докажет, что дерево засохло из-за того, что я обрубил корни, мне грозит или штраф, или тюремное заключение, – ответил Жан.

– Тогда пока вам не о чем беспокоиться, – ответил, рассмеявшись, я. – Дерево сразу не засохнет. Пару лет в запасе у вас точно есть. А потом уже сложно будет доказать, отчего именно оно умерло.

– Откуда ты знаешь? – удивился Жан.

– Из школьного курса ботаники, – удивился я, – разве у вас это в школах не проходят? Часть корней находятся на участке соседа. И даже если дерево пустило корни на ваш, основной частью его корневая система находится на родном участке. Так что дерево в ближайшее время точно не умрет.

– Лея, давай мы заставим его принять католичество! Ты договоришься с падре, а я буду его держать во время крестин! Пусть он станет крестным нашего сына! – воскликнул Жан.

– Или дочери, – заметила Лея.

– Сына, – заметил я, не подумав.

– Ты знаешь, кто у нас будет? – спросил у меня Жан, глядя на меня так, будто я ясновидящий или оракул.

Я кивнул.

– Откуда он может знать? Он не УЗИ! – воскликнула Лея. – Врач сказала, что еще не видно! Слишком рано!

– Так, говори, что ты уже знаешь, чего мы не знаем! – Жан стоял надо мной со своим знаменитым шеф-ножом, с которым, кажется, даже спал.

– Это деревенские приметы, ничего такого. Не научный подход, – пытался отговориться я.

– Говори! Или ты больше не получишь от меня ягненка! А я знаю, как ты его любишь! – объявил Жан, нависая надо мной с ножом.

– А если мое предсказание сбудется? – я опять пытался пошутить, но Жан не понял.

– Ты будешь есть грудинку до конца моих дней. Или до конца своих дней! Лично буду приносить тебе ростбиф на завтрак! И ягненка, конечно же! – воскликнул Жан.

– Дорогой, успокойся уже и отстань от мальчика, – попросила Лея, но Жан уже вошел в раж.

Мне пришлось уступить, иначе он бы меня зарезал. Покромсал на бекон.

– Это полная ерунда, я в это не верю, – начал рассказывать я. – Но часто встречал в книгах. Раньше ведь не было УЗИ и других технологий. Верили в приметы. Тоже своего рода наблюдения. Ничего большего. Просто развлечение. Мне кажется, Лея права, сейчас еще рано определять пол ребенка.

– Ничего не хочу слышать. Давай говори свое предсказание, – потребовал Жан. Лея закатила глаза. Мол, лучше не спорить. Потом разберемся.

Я точно помнил, откуда узнал эту примету. Мама с отцом уже развелись, но они как-то договорились, и мама отпустила меня к бабушке в деревню. То есть к бывшей свекрови. И к бабушке пришла беременная женщина, которая хотела узнать, кто будет – мальчик или девочка. У нее уже было три дочери, а муж мечтал о сыне. Про меня тогда все забыли, так что я все видел и был достаточно взрослым, чтобы понять. Мама всегда говорила отцу, что хотела девочку – она бы была ей ближе. А сын, то есть я, очень похож на отца, и это для нее оставалось главной болью и разочарованием. Мама твердила, что я рано или поздно ее тоже предам – ради другой женщины, которая станет моей женой. А девочки никогда не предают – они всегда остаются с матерями, доверяют внуков, прислушиваются к советам. Я же с появлением жены о матери должен был забыть и слушать только свою супругу. Так уж вышло, что я и без всякой жены уехал и, получается, забыл о матери.

Тогда бабушка попросила женщину сесть на пол, а потом встать. После этого попросила показать руки.

– Мальчик будет, – уверенно сказала бабушка, и женщина ушла счастливая.

– Бабушка, а как ты это поняла? – спросил я.

– О, ерунда, но иногда сбывается. Если беременная женщина, вставая с пола, опирается на правую руку – родится мальчик, если на левую – девочка. Если женщина показывает руки, ладонями вниз, говорят, тоже будет мальчик, – ответила бабушка.

– Лея, покажи, пожалуйста руки, – попросил я.

Лея протянула их ладонями вниз.

Я кивнул.

– Что ты киваешь и молчишь? – возмутился Жан.

Пришлось им рассказывать про древние приметы и про то, что я видел, как Лея вставала с пола.

– Я правша, мне удобнее опираться на правую руку! – не поверила Лея. – А руки я показала ладонями вниз, потому что сделала маникюр. Был бы старый, показала бы ладонями вверх. Тоже мне бабкины сказки. Я тебе такие же могу рассказать.

– А еще тебе жарко и воздуха не хватает, я заметил в машине. Считается, что к рождению мальчика, – заметил я. – Но лучше дождаться результатов УЗИ.

– А я верю! – заявил Жан. – Лея, как мы назовем нашего сына? Надо начинать придумывать имя!

– О господи! Дай мне терпения! – воскликнула Лея. – Лучше займись участком! Возможно, проблемы возникнут не сразу, но ты же знаешь моего соседа. Сколько раз ты грозился его зарезать? Когда он увидит, что обрезаны корни дерева, он так этого не оставит. Только ждет повода подать в суд, устроить скандал, взыскать компенсацию, я не знаю, что еще.

– Да, он может создать проблемы, – согласился Жан.

– И чего вы переживаете? – не понял я. – У вас же теперь есть Латифа! Или вы вчера вечером не передали ей лучшее мясо для ее Малыша?

– Кто такая Латифа и почему ты кормишь чужого ребенка лучшим мясом? – Лея уставилась на Жана.

– Птичка, ты ревнуешь? Какое счастье! Саул, ты это слышал? Моя Лея меня ревнует! Значит, она меня любит! – воскликнул Жан и начал обнимать Лею. Поскольку с утра от него пахло древесиной, табаком, мускусом, я решил, что он все же воспользовался новым парфюмом. Лея к нему нежно прижалась.

Мы рассказали Лее про Латифу и предложили воспользоваться тем фактом, что она теперь, возможно, тоже полюбила Жана как родного. Тот заверил, что отложил для Малыша лучшие куски.

– Поезжайте на вокзал, поговорите с Латифой. Она умеет убеждать, – посоветовал я.

– Ей даже говорить ничего не придется! – заверил Лею Жан. – Она только посмотрит на соседа, и все!

– Поезжайте прямо сейчас. Латифа работает по утрам, – подсказал я.

Они снова появились на пороге после обеда.

– Если родится сын, мы назовем его Саулом! – кричал Жан.

– Хорошо, только не кричи так громко, у меня голова раскалывается. Саул, тебе нужен здесь вентилятор, иначе я умру. Жан, надо привезти Саулу вентилятор, – попросила Лея. Жан мне подмигнул, мол, я прав – будет мальчик, раз Лея жалуется на жару.

– Ну, как все прошло? – спросил я.

– Лучше не бывает! Сосед так испугался, что поклялся не подавать в суд и подстричь крону дерева! Латифа – она умеет быть убедительной! – воскликнул Жан. – Ее Малыш – такая лапочка. Просто как котенок.

– Этот зверь – лапочка? Да он мне чуть руку не отгрыз, когда я попытался его погладить, – удивился я.

– Да, соседу тоже! – радостно воскликнул Жан. – Оказалось, он не любит кошек! Латифу это не порадовало. Она выпустила Малыша погулять, и тот так посмотрел на соседа, что даже у меня бы инфаркт случился. Но со мной Малыш такой нежный. Я дал ему остатки ростбифа – он ел и мурлыкал, ну разве не прелесть, что за котенок!

– Ага, котище весом килограммов двадцать и размером с овчарку, – заметила, подхихикивая, Лея. – Саул, спасибо тебе огромное за помощь. Кажется, нашему будущему сыну с такой защитой ничего не угрожает.

– Латифа и вправду чудесная, – заметил я, – она очень добрый и честный человек.

– А еще большой ценитель мяса и теперь мой постоянный покупатель! – воскликнул Жан. – Она обещала всем своим коллегам рассказать про мой ростбиф и ягненка!

– Я очень за вас рад, – искренне сказал я.

– Ты просто упал нам на голову, как падает счастье, которого не ждешь, – сказала Лея и обняла меня.

Жан уехал, но обещал привезти мне обед. Лея полулежала на диване. Я подложил ей подушки под спину и под ноги.

– Ты меня иногда пугаешь, – улыбнулась Лея, – ты так понимаешь женщин, как никто. Только не говори, что ты и про подушки в книгах прочитал.

Я пожал плечами.

– Что тебя беспокоит? – спросила Лея.

– Все беспокоит, – я показал на балкон, – у меня по-прежнему нет ответов. Только вопросы. Мальчишкам нужна интрига. Да и хозяин просит рассказов, а не отчетов. Что мне делать? Писать ему про ваше дерево, Латифу или про то, как я вам мальчика предсказал по старым бабкиным приметам?

– А почему бы и нет? Это было забавно, – рассмеялась Лея. – Я, конечно, в это не верю, но посмотри, каким счастливым стал Жан.

– А если родится девочка? – я тоже рассмеялся. – Он меня зарежет!

– Мальчик родится, – в комнате неслышно появилась Ясмина.

– Так. А ты почему так решила? – расхохоталась Лея. – У нас тут еще одно УЗИ пришло? Жаль, Жана нет.

– Тебе нравится острое и соленое, – ответила, пожав плечами, Ясмина. – Но это всего лишь примета. Я с Мустафой умирала, как хотела сладкого, но девочка не родилась. Пусть твой ребенок родится здоровым. Не важно – мальчик или девочка.

– Да, все верно, – кивнула Лея.

– Ясмина, где Мустафа, где Андрей? – спросил я.

– В школе, где им еще быть? – удивилась Ясмина.

– Они сюда не заходили? Ничего не брали? – уточнил я.

– Нет, я запретила Мустафе забирать что-то из коробок без твоего разрешения, – ответила Ясмина.

– Жаль, – ответил я.

– Он переживает, что ничего не может рассказать хозяину. Я советую просто заняться переписью всего, что лежит в коробках, как тот и просил. И как следует из условий договора. Но наш Саул не может по договору. Он все еще пишет письма хозяину, и тот их ждет. Вот теперь Саул не знает, писать ли о том, что Жан прорыл на моем участке ров, или не писать, – объяснила Лея.

– Конечно, писать! – ответила Ясмина.

– Хорошо, убедили, – кивнул я.

Женщины ушли – Ясмина приготовила для Леи особое блюдо, которое должно было ей понравиться. Я сел за компьютер, но писать не мог. Чтобы моя совесть не кричала так уж отчаянно, я разобрал одну коробку с книгами – сделал перепись, сложил в пластиковый контейнер, подписал. Книги, не удержавшись, пролистал. Даже потряс в надежде, что вывалится хоть какой-нибудь листок. Но нет. Ни Пушкин, ни Толстой не хранили никаких секретов. Я уже пожалел, что запретил мальчишкам самостоятельно разбирать коробки. А вдруг они бы что-то нашли?

Кажется, я задремал. Лея была права – днем становилось нестерпимо жарко, несмотря на то, что квартира находилась на теневой стороне дома, потолки были почти четыре метра, а пол – каменный. Меня разбудила Джанна. Конечно, ей тоже не пришлось звонить, чтобы я ей открыл. Кажется, ключ от моей квартиры был у всех.

– Давно тебя не видела, Саул, – сказала она, – скучал по моему пирогу со шпинатом?

Это был запрещенный прием. Джанна знала, как я люблю ее пирог именно со шпинатом. Жизнь готов был за него отдать.

– Скажите сразу, вы обо мне беспокоитесь или хотите, чтобы я что-то сказал, или промолчал, или другие варианты? – улыбнулся я.

– Да, дорогой, я пришла с просьбой, – ответила серьезно Джанна. – Ты ешь, пожалуйста, холодный пирог не очень вкусный.

– Я давно работаю за еду, так что не стесняйтесь, – отмахнулся я, откусывая кусок.

– Дорогой, не хотела тебя обидеть или как-то унизить, – обеспокоенно сказала Джанна.

– Я пошутил, а Жан и Лея говорят, что мне не стоит шутить, – ответил я.

– Я хотела сказать, что не надо никому делать больно. Правда иногда мешает жить. Уж поверь мне. Если ты что-то узнаешь, сначала спроси себя, захочешь ли это знать или жить спокойно дальше в неведении? – Джанна подложила мне еще один кусок пирога.

– Я ничего такого не узнал, если вы имеете в виду хозяина этой квартиры. Честно. Пока я пишу ему письма, а не отчеты. Он снова в больнице и ждет от меня именно рассказов о Лее, Жане, мальчишках. Ему нравятся истории. Отчетом он не интересуется, хотя я делаю все как положено – составляю библиографию, фиксирую, что нашел. Но мне кажется, он надеется узнать что-то другое. Не знаю, что именно. А еще, думаю, ему очень не хватает семьи. Он написал, что хочет когда-нибудь приехать, увидеть всех, о ком я ему писал. Не знаю, что делать, честно. Сегодня не смог ему написать. Или стоит? Рассказать про корни дерева, которые выкорчевал Жан на участке Леи, а само дерево находится на соседнем? Написать, как я сегодня узнавал, кто родится у Леи – мальчик или девочка, – по народным приметам? Каждый раз думаю – неужели ему это интересно? Или он не выселяет меня из квартиры из жалости? Еще мои мальчишки – они поверили в детективную версию и всеми силами пытаются ее доказать. Подростки, им нужно действие, сюжет. А мне нечего им предложить и нечем поддержать интерес. В архивах не всегда встречаются истории или факты, на которые надеются те, кто их разбирает. Обычно это куча нудной работы. Как у археологов, которые вынуждены месяцами, годами что-то перекапывать в слабой надежде обнаружить хоть что-то ценное. Вы что-то знаете? Скажите мне. Я ведь историк, архивист, не детектив. Умею потянуть за нить и распутать историю, а здесь даже нити никакой нет. Да и сам хозяин написал, что никаких секретов его матушка не хранила. Вышла замуж после окончания гимназии, родила сына, воспитала. После смерти мужа больше замужем не была.

Я не ожидал от себя, что вдруг все вывалю Джанне. Ни с того ни с сего. Даже Лее я во многом не признавался. Не хотел ее тревожить.

– Для замужества не обязательно иметь документ, – заметила осторожно Джанна.

– Что вы имеете в виду? – не понял я.

– Если брак не был зарегистрирован в мэрии, то и документа нет. Иногда людям достаточно церковной церемонии, понимаешь? – намекнула Джанна. – Благословения священника. Тем более в те годы.

– Вы что-то знаете? Что-то про нашего хозяина? – Я все еще не понимал, к чему клонит Джанна.

– Ты никогда не спрашивал у хозяина этой квартиры, почему он приобрел недвижимость именно в нашем городке? – улыбнулась Джанна. – Вокруг столько прекрасных мест. Почему именно здесь?

– Нет, а должен был? Тут очень красиво. Я бы и сам купил здесь квартиру, если бы мог, – пожал плечами я.

– Кажется, за эту ниточку ты еще не тянул, – все еще улыбалась Джанна.

– Какую ниточку? – не понял я. – Можете прямо сказать, а то я уже по потолку хожу и не знаю, где и что искать! – взмолился я.

– Ну вот, ты уже не такой грустный, каким был! Интрига, да? – рассмеялась Джанна. – Все, мне пора, остатки пирога положи в холодильник. Не разогревай в микроволновке, только в духовке! Понял? – Джанна поднялась со стула и направилась к выходу.

– Джанна, умоляю! Я сдаюсь! Ну дайте хоть еще одну подсказку! – воскликнул я.

– Ты все-таки недалеко ушел от своих мальчишек. Такой же ребенок, – Джанна подошла и погладила меня по голове. – Матушка нашего хозяина хотела вернуться именно в этот город. А значит, сюда ее что-то тянуло. Вопрос – что?

– Что? – не понял я.

– О господи, ты вроде бы умный мальчик! Она венчалась здесь, что непонятного? Но потом ей пришлось вернуться в Россию! Это же очевидно! – воскликнула Джанна.

– А вы откуда знаете? – я стоял раскрыв рот.

– Моя бабушка была свидетельницей на этой свадьбе, – ответила Джанна так спокойно и буднично, будто речь шла о пироге не со шпинатом, а с сыром.

– Как? И вы молчали? Почему? – я все еще стоял столбом, обалдев от такой информации.

– Ты не спрашивал, – пожала плечами Джанна. – Да и я не сразу вспомнила. Пока сегодня утром твои мальчишки на рынке не появились и не начали всех изводить – может, бабушки что-то помнят, может, дедушки? Ты же знаешь, как у нас – один начнет рассказывать, другой тут же подключится и станет утверждать, что все было не так. Вот твои подопечные и устроили на рынке вечер воспоминаний, то есть утро. Хотя клиенты не уходили, тоже слушали. Потом брали то, что не собирались.

– Это ведь хорошо, да? – спросил я.

– Нет, это совсем плохо, – ответила Джанна. – Если человек не любит шпинат, зачем ему пирог со шпинатом? Если он забыл, зачем пришел, а потом, оказавшись дома, понял, что купил не то, что хотел, разве это хорошо? В общем, я все сказала.

– Вы им рассказали про вашу бабушку? – уточнил я.

– Нет, оставила это для тебя! – Джанна улыбнулась. – Ты же их учитель, а я всего лишь торгую пирогами. И почему я должна рассказывать всему рынку?

– Подождите, но вы же спросили вашу бабушку про ту свадьбу! – чуть ли не закричал я.

– Дорогой, ты сейчас, конечно, сделал мне комплимент, – улыбнулась грустно Джанна, – я такая старая, что уже сама бабушка. А моя бабушка давно умерла. Но мама сохранила вот это – Джанна протянула мне отороченный кружевом белый носовой платок и брошь. – Это подарок от матушки вашего, как вы говорите, хозяина. Стефы. Бабушка сохранила. Такие выдавались всем подружкам невесты.

– И вы опять только сейчас это показываете? Когда уже уйти собрались? Почему не сразу? – я все же повысил голос от возмущения.

– Саул, мне тоже иногда хочется интриги, – пожала плечами Джанна, – видел бы ты себя сейчас! Приятно посмотреть. Глаза горят, руками размахиваешь. А когда я пришла, ты был похож на… Не знаю на кого. Такой грустный и отчаявшийся. Мальчишки – вам всегда нужны подвиги и победы. Вы можете или грустить, или радоваться. Почему нельзя просто пожить хотя бы день спокойно? Зачем эти качели туда-сюда? Мой муж был таким – или хохотал, или рыдал. И к чему это привело?

– К чему? – уточнил я, хотя уже знал ответ.

– К тому, что я уже десять лет как вдова. И мой муж не увидел своего внука, – ответила Джанна. – Так что умоляю, перестань ходить с тем лицом, которое у тебя было, и начни ходить со счастливым. И своим мальчишкам расскажи про мою бабушку. Думаю, им понравится.

– Подождите! А вы, случайно, не знаете, где проходило венчание? Здесь? В городе? – спросил я.

– Нет конечно! Когда нужно что-то сделать тайно, все едут в ту церковь, куда тебя Лея возила. Раньше так было. А сейчас – там просто очень красиво, удивительные виды. Падре новый, молодой, но мне он нравится. Меня тоже крестили в той церкви.

– Вы что, были незаконнорожденной? – спросил я, не успев прикусить язык.

– Да, мама родила меня от мужчины, которого очень любила, – спокойно ответила Джанна. – Но его любовь оказалась не такой сильной, чтобы принять ребенка. Отец, как вы сейчас говорите – биологический, так и не женился на моей матери.

– Простите, мне очень жаль, – сказал я.

– Не стоит, – ответила Джанна. – Мама потом вышла замуж за очень хорошего человека, который стал мне родным отцом. Он меня удочерил, я ношу его фамилию.

– Да, конечно, – пробормотал я.

– Я думаю, матушка хозяина этой квартиры очень любила того человека. Всю жизнь. Возможно, у нее были обстоятельства, которые заставили ее все бросить и уехать. Жаль, что она так и не успела сюда вернуться, – сказала Джанна. – Не забудь убрать пирог в холодильник.

Не знаю, сколько времени я просидел на балконе, разглядывая коробки, платок и брошь, которые передала мне Джанна. Из ступора меня вывела Лея, появившаяся на балконе с куском пирога, который я все же забыл поставить в холодильник.

– Джанна велела подогреть, только не в микроволновке, – сказал я вместо приветствия.

– Никогда не любила пироги со шпинатом, – ответила Лея, заглатывая пирог, не жуя.

– Я остался без ужина, – улыбнулся я.

– Нет, не остался. Там в пакете – мясо от Жана и его же знаменитые бутерброды с ростбифом. Меня от одного запаха мутить начинает, – ответила Лея.

– Что-то случилось? – уточнил я.

– Случилось, конечно! Я не знаю, когда мне выйти замуж за Жана. До рождения ребенка или после? Я хочу после, когда уже перестанет мучить токсикоз. Хочу быть красивая, понимаешь? А не как сарделька, которые продает Жан. О, ты можешь себе представить, он и меня теперь называет сарделечка! Если я его убью, меня же оправдают? Почему он меня сравнивает с сарделькой? Неужели ничего лучшего в голову не приходит? Я на него обиделась, а он не понял почему. Господи, ну угораздило забеременеть именно от него! Где была моя голова? И почему это случилось сейчас? В общем, я хочу венчание после рождения ребенка, а Жан кричит, что надо сейчас и срочно. Мы едем к падре! – объявила Лея.

– Да, мне к нему тоже нужно, – ответил я.

– Только я первая! – объявила Лея. – А тебе зачем, кстати? Ты что-то узнал?

– Надо проверить информацию, – ответил я.

…Мы уже выходили – я на всякий случай забрал пакет от Жана, а Лея завернула остатки пирога Джанны, когда в квартиру ворвались Мустафа и Андрей.

– Это Воронов! Это точно он! – закричали они мне.

– Точно кто? – спросил я.

– Муж мамы нашего хозяина и отец хозяина, – ответил Андрей.

– Да, я это знаю, – пожал плечами я.

– Откуда? – Андрей был явно разочарован.

– Вообще-то он – Александр, Алекс Воронов, то есть Воронофф, – заметил я.

– Вы все знали и нам не сказали? – обиженно заметил Мустафа.

– Что не сказал? Фамилию хозяина квартиры? Или то, что он рожден в браке? Фамилию вы могли узнать у Леи, как и я, когда подписывал договор аренды, а про брак – очевидно. Наша загадочная героиня, как приличная гимназистка, все же должна была выйти замуж. Или ее должны были выдать родители. Даже Анна Каренина, напомню, была замужем. И сына родила в законном браке, – я пожал пле-чами.

– Вы нас обманули! – воскликнул Андрей.

– Нет, не обманывал. Вы захотели увидеть то, чего не было. Я просто не стал вас перенаправлять в другую сторону, – заявил я. – Да вы и не хотели ничего слышать! Это очень плохо для археологов, писателей и в принципе для всех людей – всегда нужно выслушать другую версию, а не только ту, которая вам нравится.

– Кто такая Анна Каренина? – спросил Мустафа.

– Она бросилась под поезд, – ответил Андрей.

– О, у вас там, в России, такой треш творился! Прям насмерть, да? – восхищенно воскликнул Мустафа.

– Я куплю тебе эту книгу, – пожал плечами Андрей, – там ничего интересного. Подумаешь, любовник, муж надоел. Не люблю я эти страсти.

Судя по выражению лица Мустафы, ему эти страсти были очень даже интересны.

– Обожаю русскую литературу! – воскликнул он. – А куда вы едете? – Мустафа, как всегда, говорил исключительно по делу.

– В церковь, к падре, – ответила Лея.

– Мы едем с вами! – объявил Мустафа.

– Это еще зачем? – удивилась Лея.

– Если Саул едет с вами, то и мы, – отрезал Мустафа.

– Боже, дай мне сил! Хорошо! Хотите прогулять школу, так и скажите! – отмахнулась Лея. – Жду вас внизу.

– Только предупредите своих матерей, – заявил я. – При мне.

Мальчишки застонали, но позвонили.

Ясмина появилась через две минуты с пакетами еды. Я ей показал пакет от Жана.

– Это для Леи, – Ясмина всучила мне пакет. – Проследи, чтобы она вовремя поела. А вы, – Ясмина ткнула пальцем в мальчишек, – ведите себя прилично. Слушайтесь падре. И Саула, конечно же.

Мария тоже не заставила себя ждать.

– Мама? – воскликнул удивленно Андрей, увидев ее на пороге.

– Да, или ты думаешь, мне все равно? – возмутилась Мария. – Вот чувствовала, что вы здесь появитесь, хотя я довезла тебя до школы! Мне звонила директриса!

– И что ты ей сказала? – испуганно спросил Андрей.

– А что должна была? Что сама не имею понятия, где мой сын? Конечно, я сказала, что ты приболел, но сделаешь все домашние задания!

– Мам, спасибо! – Андрей обнял мать. Та выглядела опешившей. Видимо, сын давно не говорил ей спасибо и тем более не обнимал.

– Вот, передайте Лее, мне кажется, ей это понравится. Я сделала оливье и селедку под шубой. Еще испекла наши пончики, – Мария передала мне пакеты.

Мы вышли, нагруженные едой на неделю.

Ясмина пригласила Марию на кофе. Та, конечно же, согласилась.

Наконец мы загрузили провизию в багажник, и Лея нажала на газ. Кажется, беременность дала побочный эффект – Лея гнала так, будто участвовала в гонках.

– Лея, я знаю, что по этой трассе проходит Тур де Франс, но ты не на велосипеде, сбавь скорость! – взмолился я. – Ты везешь детей! Эй, надеюсь, вы пристегнуты!

Мустафа, кажется, искал дополнительный ремень, чтобы пристегнуться.

– Офигеть, – сказал в этот момент Андрей, спокойно любовавшийся открывавшимися с обрыва видами.

– Ты начал замечать красоту природы? – удивился я.

– Сам в шоке, – ответил он.

– Так, говорите, чего мы не знаем, а вы уже знаете, – попросил Мустафа. Ему явно было страшно, и он хотел отвлечься. Лея хоть и сбавила скорость, но ненадолго и ненамного.

Я рассказал мальчишкам и Лее про визит Джанны и историю ее бабушки. Показал брошь и платок.

– Ну, так нечестно! – воскликнул Мустафа. – Почему она нам ничего не сказала? Мы ее спрашивали!

– Потому что не все готовы откровенничать на рынке! Может, это страшная семейная тайна? А вы устроили шоу. Джанна сказала, что вся торговля встала! – воскликнула возмущенно Лея. – Могли бы проявить деликатность.

– Зато после нашей неделикатности и шоу к Савелию пришла Джанна! – заявил Андрей. Я невольно вздрогнул. Давно я не слышал, чтобы меня называли по данному при рождении имени. Сначала хозяин, теперь Андрей. Мне было приятно. Я улыбался.

– Прости, дорогой. Говорят, у беременных женщин пропадает половина мозга и памяти. Я никогда не выучу твое русское имя. Даже произнести не смогу. Но потом, обещаю, постараюсь. И заставлю Жана! Ты, кстати, подумал о том, чтобы принять веру? – спросила Лея.

– Подумал, – ответил я. – Я не готов, правда. И Ясмина тоже не станет предавать свою религию.

– Мама молится за вас каждый день. За вас, Лея, и за вас, Саул. За меня так не молится! – заметил Мустафа.

– Это очень приятно, – ответила Лея и заплакала.

– Лея, давайте мы остановимся, пожалуйста, – взмолился я. – Тут скоро будет кафе, – я не мог позволить беременной женщине, к тому же горько плачущей, вести машину.

– Да, мне нужно в туалет! – поддержал Мустафа. – Очень нужно!

– Я есть хочу, – призналась Лея.

Когда мы припарковались у кафе, нам лишь для приличия пришлось купить кофе и сок. Лея съела сначала то, что передала Ясмина, а потом закусила селедкой под шубой. Мальчишки лопали пончики. Мне же опять достался ростбиф от Жана, но я не жаловался. Я просил Лею дать попробовать оливье – наверняка ради него Мария ездила за продуктами в русский магазин, но Лея вцепилась в контейнер и заявила, что не даст ни ложки. Андрей рассказывал, что этот салат делают на все праздники и он уже всем надоел. И что селедку он терпеть не может.

Когда Лея нацелилась на оставшийся пончик, ее остановил Мустафа.

– Вам станет плохо, – заявил решительно он.

– Почему мне малолетки указывают, что есть, а что не есть? Почему вы больше меня знаете про беременность? – возмутилась Лея.

– У меня есть младшие братья, – без особого восторга заметил Мустафа.

– А я бы хотел иметь младших. Хоть кого-нибудь, – признался Андрей, – но папа больше не хотел детей. У него уже есть двое от первого брака. Я с ними не знаком, мама против. Но мне бы хотелось их узнать. А падре можно задать любой вопрос?

– Да, конечно, – ответила Лея.

– А если я спрошу, могу ли я познакомиться со своими братом и сестрой, это будет считаться предательством мамы? Падре мне ответит?

– Падре не дает советов. Он лишь говорит, как стоит поступить правильно. Согласно вере, – ответила Лея. – Но поговорить с ним ты точно можешь.

– Конечно, могу. Я же католик, – объявил Андрей.

– Как это? – ахнула Лея.

– Мой отец – католик. И меня крестили в католической церкви. Мама, правда, это скрывала. Но я давно все узнал. И уже написал брату и сестре по отцу. Брат ответил, что будет рад со мной познакомиться. Сестра пока ничего не ответила, – признался вдруг Андрей. – Мама ничего не знает. Мне ей нужно рассказать? Я не хочу ей делать больно, не хочу, чтобы она считала меня предателем.

– Охренеть, – сказал Мустафа.

– Подбери, пожалуйста, синонимы, желательно литературные, – не сдержался я.

– Почему ты мне ничего не рассказал? Мы же друзья! – воскликнул Мустафа.

– Не все хочется рассказывать на рынке, – пожал плечами Андрей.

– Я не рынок! Я твой друг! Или нет? – Мустафа был обижен.

– Так, стоп, Андрей, сколько тебе лет? Надо узнать у падре, с какого возраста можно становиться крестными, – воскликнула Лея. Она все же отобрала у меня стаканчик с кофе и выпила его одним глотком. – Если ты станешь крестным моего ребенка, а Саул будет присматривать за тобой, то ему придется присматривать и за моим сыном! А у тебя появится младший брат, о котором ты так мечтаешь! Это же прекрасная новость!

– Или сестра, – заметил Мустафа. – Моя кузина, в общем, я бы тебе не советовал связываться с девчонками.

– Так, Мустафа, помолчи со своим опытом! – возмутилась Лея. – Какая, в конце концов, разница – мальчик или девочка?

– Большая разница, – ответил Мустафа и замолчал.

– Мне все же нужно поговорить с мамой, – заявил Андрей.

– Господи, что мне делать с ребенком, которого я рожу? – Лея, видимо, от нервов все же утащила пончик у мальчишек. – Как же это вкусно! Саул, ты научишь меня говорить, как это произносится? Хочу взять рецепт у Марии. Мне столько нужно обсудить с падре! Я с ума сойду с этой беременностью! Андрэ знает, что он католик, но его мама не знает, что он знает! Саул, это нормально?

– Да, в порядке вещей, – подтвердил я. – Как и то, что мне нужны доказательства, что матушка нашего хозяина была здесь повенчана, что считалось законным браком, но потом уехала в Россию, где вышла замуж за Воронова и родила от него ребенка. Но другая связь держала ее всю жизнь. Поэтому она захотела окончить свои дни именно в этом городе, где была счастлива со своим возлюбленным. Только не дожила до этого.

– Разве так можно? Это ведь двоеженство? – удивленно спросил Андрей.

– Тогда уж двоемужество, – пожал плечами я, – но тогда ведь сложно было проверить.

– А кто был ее первым, то есть местным, мужем? – спросил Андрей.

– Вот это я и хочу выяснить, – ответил я.

Мы доехали до городка, церковь которого служила прибежищем для людей, любивших друг друга вопреки всем правилам. Церковь, где не отказывали в крещении детям, рожденным вне брака. Церковь, где никто никого не осуждал, а лишь принимал. Падре мы нашли на скамейке в парке. Он смотрел на дерево.

– Там была белка. Это точно! Я принес хлеб, но она исчезла! – сказал он нам, как ребенок, который бросил лакомство уткам, а они не стали есть.

– Белки не едят хлеб. Орехи у вас есть? – спросил Андрей.

Падре достал пакетик.

– Она их тоже не ест. Я пытался, – сказал он, чуть не плача.

– Смотрите. Белки реагируют на звук. Надо постучать орехами, чтобы она прибежала. Белки, на самом деле, не очень умные, – начал рассказывать Андрей. – Надо найти два ореха со скорлупой и постучать.

– Белка, белка! – закричал падре, показывая на прибежавшую достаточно тощую и облезлую белку.

– Вот, теперь протянуть руку и пусть она сама подойдет и возьмет, что ей нравится, – Андрей протянул руку. Белка долго выбирала орех, наконец схватила один и убежала.

– Она вернется? – немного обиженно спросил падре.

– Конечно. У белок короткая память. Просто постучите, – Андрей выдал ему два ореха. Падре постучал, белка вернулась. Падре сидел и ждал, когда она подойдет и возьмет орех. Но белка убежала.

– Я предупреждал, что они бестолковые, – пожал плечами Андрей, – в нашем парке было много белок. И все их кормили. Даже висели плакаты, что они любят, что не любят. Они были такие толстые, что не знаю, как с ветки на ветку перепрыгивали. Я бы ворон кормил. Вороны – очень умные птицы, а белки вообще ничего не помнят. Еще мне нравятся дрозды. И соловьи. Мы жили за городом, и мне нравилось, как они поют. Не так, как попугаи. Попугаи орут, а соловьи именно поют. Я очень скучаю по нашей даче. Мне нравилось там просыпаться. И нравилось собирать в парке желуди. Вы, наверное, не знаете, но в наших детских садах все дети делают поделки из желудей или из шишек. Все родители ходят по парку и собирают желуди для поделок. Каштаны у нас тоже есть, но они маленькие, и их не едят. Никому и в голову не придет их жарить. Странно, да? Зато у нас варят варенье из шишек. Оно прикольное, на самом деле. Приторное очень. Я не люблю, если честно. Мне больше лимонное нравится, или джем апельсиновый. Но маме иногда знакомые привозят банку варенья из шишек – шишки совсем крошечные, мягкие. Маме не нравится его есть, ей нравится на него смотреть. Да, она передала для вас русские традиционные салаты и пышки. Но мы все съели. Остался только оливье. Этот салат готовят на Новый год, на свадьбы, на другие праздники.

Андрей выдал падре контейнер с салатом.

– Может, не стоит? У нас тут еще бутерброды с ростбифом остались, – предложила Лея.

– Даже не дам попробовать. Не просите! – ответил падре, уминая оливье. – Это невозможно вкусно!

– Ладно, я беременная, но что случилось с падре? – улыбнулась Лея.

– Вера – это иногда не только про чувства, но и про ощущения, – заметил я. – Падре – живой человек, он мог проголодаться, отвыкнуть от определенных вкусов, которые почувствовал в этом салате. Наши решения – история всего, что мы пережили и на что еще готовы пойти. Если наш падре готов есть оливье, значит, его многое беспокоит и он готов к изменениям. Его церковь сейчас переделывают, реставрируют, она вся в лесах, он сидит на лавочке в саду и ждет белку. Думаю, ему сейчас очень непросто.

Лея посмотрела на меня, обняла и опять расплакалась.

– Какой же ты умный! – воскликнула она.

– Что это с ней? – удивленно спросил Андрей.

– Не с ней, а с Леей. Неприлично называть человека в третьем лице в его присутствии, – напомнил строго я. – Лея беременна, только и всего. Все нормально.

– Это пройдет, или я так и буду рыдать не пойми отчего? – уточнила, вытирая слезы, Лея.

– Пройдет, конечно. Но не сразу, – рассмеялся я. – Да, если начнешь плакать, когда слушаешь песню, смотришь фильм, это тоже в порядке вещей.

– Вы хотели о чем-то поговорить? – спросил падре. Он доел салат и чудом оставшийся пончик.

– Да, у меня столько вопросов! – воскликнула Лея.

– И у нас! – дружно заявили мальчишки.

– Да, да, конечно. – Падре казался немного растерянным.

– Кофе? – догадался я.

– Да, иногда думаю, что умру, если не сделаю хоть глоток, – признался он.

– Вот и я тоже. А Жан мне запрещает! – воскликнула Лея. – Тут внизу есть кафе. Скажите, что вас Лея прислала. Возьмите для падре, Саула и меня. Ну и себе что захотите, – велела она мальчишкам.

– А пиво можно? – уточнил Андрей.

– Нет, конечно! – дружно закричали мы с Леей.

– Только ничего без нас не делайте! – поставил условие Мустафа. – Если пойдете в это хранилище с книгами и свертками, мы тоже хотим.

– Да! – подтвердил Андрей. – А у вас правда хранятся свитки?

Падре непонимающе посмотрел на нас с Леей.

– Кажется, они насмотрелись сериалов, – ухмыльнулся я. – И думают, что у вас тут подземные лабиринты, залы, набитые ценными свитками, и тайные книги, которые вы храните от посторонних глаз.

– А что, нет? – расстроился Мустафа.

– Раньше да, были церковные книги. Но мы тоже не стоим на месте, – падре обреченно показал на церковь в лесах и растяжках о планах реконструкции. – Мы все оцифровали, записи есть в компьютере.

– Офигеть, ничего святого не осталось, – заявил Андрей по-русски.

Мустафа посмотрел на меня. Я перевел.

Мы держались, но все же дружно расхохотались.

– Если я выпью кофе, найду то, что вы ищете и отвечу на все вопросы, – сказал падре.

– Бегом, мне еще на работу надо успеть, – велела мальчишкам Лея. Она увела падре на соседнюю скамейку, оставив меня с мешочком орехов и белкой, которая вдруг прибежала. Я кормил белку и не знал, что делать дальше. Не так-то легко рассказывать человеку про его мать, у которой был не просто возлюбленный, а союз, скрепленный перед богом. И она его, получается, нарушила, раз уехала и снова вышла замуж. Мне вдруг стало страшно – что я найду в записях? Еще я думал об Андрее, который скрывал от матери, что знает про своего отца и про свое вероисповедание. Что его заставило это сделать? Почему скрывал? Разве это какая-то страшная тайна? Хотя не мне судить.

Я знал своего отца – он никуда никогда не пропадал. Поздравлял с днями рождения, дарил подарки на Новый год. Я знал, что у него есть другая семья и другие дети. Это никогда не было секретом. Мама не препятствовала нашему общению. Не запрещала отцу со мной видеться. Но ни мама, ни отец не знали, что заставило меня уехать. Мама думала, что я ее предал. Отец считал, что я устал от давления матери. На самом деле, и у меня были вопросы, на которые я отчаялся получить ответы. Когда появились единые центры, Госуслуги и прочие сервисы, оказалось, что получить ту или иную справку можно очень легко. Как раз в то время я согласился на заказ – выяснить, в каком городе и каком именно роддоме родился клиент, что было записано в его свидетельстве о рождении. Не знаю, что меня подтолкнуло, но я заказал справку и на себя – расширенную, со всеми «иными» сведениями. Там могло оказаться все что угодно – начиная от места работы родителей, их места жительства на тот момент и так далее. Моему заказчику было важно узнать, где жил его отец, – ради этого и заказывал справку. Я ничего особого не хотел узнать, просто девушка в МФЦ уточнила – одно у меня дело или два. Я ответил, что два.

То, что я узнал, меня потрясло. Отец, как выяснилось, не сразу меня признал. В свидетельстве о рождении сначала стоял прочерк, только потом появилась запись и новое свидетельство. Меня это никогда не интересовало. Я, если честно, и не замечал, что дата рождения и дата выдачи свидетельства сильно разнятся. Почти десять месяцев официально отца у меня не было. Лишь спустя это время появилась запись. Если бы мама находилась в официальном браке, такого случиться не могло – отца в свидетельство записали бы автоматически. Выходило, что мои родители не были расписаны, и мамина история получала совсем иную интерпретацию. Значит, отец никогда ее и меня не предавал, как утверждала мама. Тестов ДНК тогда не существовало, отец поверил моей матери на слово и взял ответственность за ребенка, то есть меня. Обо мне он всегда заботился, жил с нами, вообще-то. Мамина обида, выходит, была другого свойства. В детстве я считал, что мама хотела девочку, а не мальчика, поэтому меня не любит. Или что я недостаточно хорошо учусь, или что слишком похож на отца, на которого мама злится. И поэтому она меня не любит. А оказалось, причина была не во мне, а в ней. Отец ведь так и не женился на ней. И именно этого она не могла ему простить. Даже когда родился ребенок, сын, отец так и не повел мою мать под пресловутый венец. А я не выполнил предназначенной мне функции – не заставил отца фактом своего рождения зарегистрировать законный брак.

Мне хотелось поговорить с Андреем. Объяснить ему, что родители тоже бывают идиотами, раз что-то скрывают. И дети тут совершенно ни при чем. Мне хотелось убедить его поговорить с матерью, но я не знал, как это сделать.

Мальчишки вернулись с кофе. Андрей побежал осматривать церковь. Он спрашивал у падре про иконы, реставрацию, про все… Мустафа ходил за ними из вежливости – у него была своя религия, и он не собирался ее менять. Я подумал, что это счастье – иметь то, чему ты никогда не изменишь, где бы ни оказался. Например, веру. Когда нет своего дома, близких, родных, нет ничего и никого, к кому ты можешь обратиться за советом, – это по-настоящему тяжело. Я не был верующим, но не отказался бы приезжать к падре на воскресную проповедь и исповедь. Мне нравилось находиться в том дворе, ставить свечку, хотя, наверное, я не имел на это права. Мне нравился падре – такой настоящий, наивный, искренний. Когда он увидел меня со свечой в руке, остановился. Точнее, это я замер, будто меня застукали за чем-то противозаконным.

– Можно? – уточнил я.

– Разве есть запрет пожертвовать церкви и поставить свечу, или я что-то пропустил? – улыбнулся падре.

– Но я не католик, – напомнил я.

– О, разве в православных церквях свечи не из воска? – рассмеялся падре.

– Да я вообще агностик!

– Я помню, конечно. Но вы же верите. А уж как эта сила называется – не важно, – пожал плечами падре.

Меня, конечно, удивляло, что Лея верит ему, будто с ней разговаривает провидение, или Оракул, или Вселенная, или сам Бог молвит устами падре. Мне казалось, человек сам способен принимать решения, несмотря на советы. Мама всегда твердила, что она лучше знает, как мне поступить, потому что у меня нет опыта, знаний и так далее. Но я всегда делал наоборот. Папа тоже что-то говорил, но я не слушал. А Лея верила, что, если сказал падре, значит, это правильно. Тот падре, который ел оливье и пончик, пил кофе. Разве он обладал вселенской мудростью? Нет. Он был похож на меня. Я прочел много книг, и весь мой опыт, по сути, был книжный. То есть считалось, что в реальной жизни я вообще ничего не понимаю. Падре тоже прочел много книг. Но через него можно было связаться с самим Богом. Почувствуйте разницу, что называется.

– Нет ничего из того, что вы просите. Видимо, не успели оцифровать те годы, – сказал падре, уже выпив кофе. Мы собрались в его комнатушке, кабинете, где стоял компьютер.

– Давайте, я поищу, – предложил Мустафа.

– Нет, нельзя. Это конфиденциальная информация, – ответил падре.

– А если этот юный хакер подпишет вас на ресурсы по просмотру сериалов? Или еще на что-то, что вас интересует? – спросил я, подмигивая Мустафе.

– Вы сейчас шантажируете священника! – воскликнул он.

– Ага, – кивнул Мустафа. – Давайте, на что вас подписать?

Через час, который мы с Леей провели в обществе белки, Мустафа подключил падре ко всем возможным ресурсам – от британских сериалов до, прости господи, дорам. Но Мустафа, сделав страшные глаза, запретил мне даже заикаться об этом. Это была самая страшная тайна и самый страшный грех нашего падре – он любил дорамы. И попросил включить их в подписку, обливаясь потом и отчаянно краснея.

В обмен Мустафа, просмотрев уже оцифрованный архив, узнал, что некие Стефания и Алессандро в заданный период времени, то есть на рубеже двадцатых-тридцатых годов двадцатого века, действительно венчались в этой церкви.

– Алессандро, – отметил я.

– И что это значит? – спросил Мустафа.

– Пока не знаю. Но нашего хозяина зовут Александр.

– Я не понял, объясни, – попросил Мустафа Андрея.

– Алессандро – это Александр, – ответил Андрей.

– Это еще ничего не доказывает. Вот у нас мальчиков через одного называют Мустафа, – пожал плечами тот.

– Да, верно, – согласился я, – или Стефании просто нравилось имя.

– А еще может быть, что она назвала сына в честь своей первой любви, – заметила Лея и опять решила расплакаться.

– Вы только Жану эту версию не рассказывайте. А то родится у вас мальчик, вы его назовете, например, Эммануэлем и потом будете объяснять Жану, что у вас не было поклонника по имени Эммануэль, – предупредил я в шутку.

Но Лея ахнула и плакать перестала.

– В любом случае мы не знаем, как зовут Воронова, – заметил Андрей, – в альбоме и письмах он подписывается только фамилией.

– А в документах не указано отчество, – кивнул я.

– Что такое отчество? – не понял Мустафа.

– Имя отца. В России принято обращаться по имени-отчеству, а не только по имени, и отчество указывают во всех документах, – объяснил Андрей.

– Значит, надо спросить, как отчество нашего хозяина, – пожал плечами Мустафа.

– Ага, и как ты себе это представляешь? Кстати, дорогой Алекс, мы тут проверяем одну версию, что ваша матушка уже была замужем и венчалась в церкви, и не в России, а здесь, в городке между Францией и Италией. Не подскажете ваше отчество? Вдруг вы сын не вашего отца, а некоего Алессандро? – хмыкнул Андрей.

– Так, давайте для начала вернемся домой, а потом уже решим, что делать дальше, – предложил я.

– Да, хорошая мысль. Саул, и ты должен написать отчет. Время пришло, – напомнила Лея.

– Не может быть. Неужели прошло уже две недели? – удивился я.

– Сама удивляюсь, – ответила Лея, – это означает, что я беременна на две недели дольше. И толще!

– Лея, вес измеряется в килограммах, а не в сроках беременности, – заметил я.

– О, от тебя я такого не ожидала! Ты-то мог бы отнестись с пониманием! – воскликнула Лея. – Я считаю вес неделями беременности. И если буду так толстеть дальше, вам с Жаном придется загружать меня в грузовик, чтобы отвезти в роддом.

– Лея, я только сейчас узнал, что должен отвезти тебя в роддом! – все еще пытался шутить я.

– А кто еще? – не поняла шутки она. – На тебя у меня больше надежды, чем на Жана! Или ты отказываешься?

– Нет, конечно! Отвезу, но за руку держать не буду и при родах присутствовать не собираюсь! – заявил категорично я. – Кстати, в России партнерские роды до сих пор не очень приняты, если что.

– Я могу, – предложил Мустафа. – В смысле на родах присутствовать.

– Боже, подростки… – ухмыльнулся я.

– Да я не в этом смысле вообще-то, – Мустафа обиделся и отвернулся.

– Ты с этим сталкивался? – ласково спросила Лея.

– С моим младшим братом, – ответил тихо Мустафа. – Мама начала рожать раньше срока, мы еще не ждали. И дома никого, кроме меня, не было. Мама говорила, что я должен делать. Мне тогда не было страшно, а потом – очень. Я бы не хотел еще раз такое пережить. У нас мужчины не присутствуют на родах, не принято. Это правильно. Я чуть не умер. Мама чуть не умерла. Мой брат чуть не умер. И было очень много крови.

– Господи, я не знала. Бедный ребенок. Бедная Ясмина! – заплакала Лея. У нее тряслись руки.

– Лея, давай, пожалуйста, остановимся, мы везем детей. Ты немного подышишь, успокоишься, – я не предлагал, а требовал.

– Да, конечно, скоро будет заправка, – ответила Лея, не споря.

Мы стояли на заправке, я даже купил пачку сигарет и закурил спустя два года после того, как бросил. Лея пошла в туалет.

– И что нам делать? – спросил Андрей.

– Джанна дала понять, что не стоит ворошить старые тайны. И она точно больше ничего не расскажет. Посоветовала оставить все как есть. Дать прошлому остаться в прошлом, – ответил я.

– И что вы напишете хозяину? – спросил Мустафа.

Я пожал плечами. Честно, не знал, что напишу. И с чего стоит начать. Каково это – узнавать прошлое или хотя бы смотреть на него другими глазами? Я вдруг вспомнил маму. Курил я тогда тайно, в форточку на кухне. И вдруг увидел, как она идет из магазина. Медленно. Не из-за тяжелых сумок, хотя и они были. Она будто не хотела возвращаться домой, оттягивала время. Перед подъездом долго возилась в поисках ключа от домофона, перекладывая покупки из руки в руку, копаясь в сумке. Мне хотелось выйти, встретить ее, но я так и не решился. Мама выглядела очень постаревшей и усталой. Я встретил ее у двери, забрал сумки. Для нее они казались неподъемными, хотя в них лежали батон хлеба, банка с зеленым горошком и упаковка сосисок. Еще удивился – зачем мама купила горошек? Я не ел его, да и она тоже. Потом вспомнил, что отец любил сосиски с зеленым горошком. Она ждала его на ужин или купила, думая о прошлом? Я не спросил.

Последнюю встречу с отцом я тоже помнил. Он по-прежнему упорно ставил машину под деревом у подъезда. И по-прежнему каждый раз жаловался, что придется снова ехать на мойку – с деревьев то налетала пыльца, то они сами готовы были обрушиться на машину от порывов ураганного ветра, в зависимости от сезона. Отец не любил ездить на мойку – говорил, что, если поедет утром или днем, вечером непременно начнется дождь. В тот день я заметил, как на дворник заднего стекла прицепился кленовый лист. Это было красиво. Будто кто-то специально прицепил красно-желтый листик. Я подумал, папа заметит или нет? Скорее всего, нет. Я невольно заглянул в салон машины – на заднем сиденье стояли детское кресло и бустер. Наверняка его новые дети все время ругались, кому куда садиться. Младший хотел занять место старшего в бустере. Два года разницы. Тяжелое испытание для детской психики. Я тогда им позавидовал – всегда есть повод выпустить пар, с кем подраться и поскандалить. Новая жена отца была младше его на пятнадцать лет. Думаю, для моей матери это стало настоящим ударом. Возможно, она считала, что все дело в возрасте, молодости, и это лишь подтверждало ее уверенность в том, что мой отец ее предал и оказался подлецом. Таким же, как и все остальные мужчины. Примитивным и эгоистичным. Ему всего лишь понадобилась женщина без морщин и целлюлита, чтобы справиться с собственным кризисом среднего возраста. Но Катя – так звали новую жену отца – не производила впечатления соперницы, разрушившей брак. Да, она была молодой, но уже изрядно замученной семейной жизнью и бытом женщиной. На споры детей не реагировала, отправляя их к отцу. Ко мне относилась равнодушно – в дом пускала, но, кажется, каждый раз забывала, кто я и кем прихожусь ее мужу. Катя вяло улыбалась и отправлялась заниматься хозяйственными делами, которые никогда не заканчивались. Когда мальчишки дрались уже совсем всерьез, она приходила в комнату, где я сидел с отцом, и просила его «разобраться». Мне становилось смешно. Отец никогда не умел обращаться с детьми. Он и со мной не мог справиться. А с расшалившимися мальчишками уж точно не совладал бы. Так и оказывалось. Отец возвращался, разводя руками. Катя, обреченно улыбаясь, шла успокаивать детей. Возможно, я мог бы быстрее их утихомирить, но так и не решился на более близкое общение. Да никто и не предлагал. Возможно, если бы отец или Катя попросили пообщаться с братьями, я бы не стал отказываться. Но я не знал, хотят ли этого папа и его новая жена. Мальчишки наверняка были бы не против. Хотя, откровенно признаться, они меня никак не воспринимали. Я даже не был уверен, что они в курсе – я их единокровный брат. А не какой-то дядька, пусть и не старый, который иногда приходит к их отцу.

Сейчас, спустя время и после опыта жизни в другом городе, с другими людьми, я бы так не поступил. Настоял бы на общении, играл бы с братьями и наплевал на то, что думают об этом отец и его жена. Я был слишком молод, боялся поступить неправильно, ждал инициативы от других, а надо было делать так, как нужно мне. Сейчас я бы ни за что не отказался от братьев, пусть еще и маленьких. Мне бы хотелось думать, что у меня есть родные, я не один. Даже подумывал написать отцу, попросить разрешения иногда звонить братьям. Они были недостаточно взрослыми, чтобы иметь соцсети, но время бежит очень быстро. Не хотел бы я писать им в соцсети, мол, привет, я твой брат. Мне хотелось сделать по-другому. Отцу я собирался написать каждый день, но все не доходили руки. Да и наше с ним общение ограничивалось стандартными вопросами – «как дела?», «как учеба?». Я всегда отвечал – все хорошо, даже когда хорошо не было.

Маму же обычно интересовало, нашел ли я «нормальную» работу – подработку репетитором она считала «ненормальной». Работа, с ее точки зрения, – это непременно каждое утро ходить в офис к девяти и сидеть там до семи. Тогда да, это работа. А так – не пойми что. Мама беспокоилась по поводу денег, но в свойственной ей манере. Она никогда не спрашивала, хватает ли мне на еду, на жилье, на одежду. Про одежду, кстати, был бы насущный вопрос. Я уезжал летом с одним чемоданом, наполовину забитым книгами. Теплые вещи при всем желании не смог бы уместить. И тогда меня буквально спас Жан. Кажется, я тогда зашел на рынок, спасаясь от сокрушительного ливня. Шмыгал носом и продрог до нитки.

– Отойди от прилавка! – закричал в ужасе Жан. – Ты мне все мясо сейчас зальешь! Господи, современная молодежь что, не умеет ходить под зонтом?

Я пожал плечами.

– Вот ведь наказание на мою голову, – продолжал причитать Жан, скрываясь в подсобке. Оттуда он вынес свитер, куртку и здоровенный зонт.

– Не надо, спасибо, – пытался отказаться я.

– О, он еще отказывается! Я отдаю свою любимую куртку, а ему не нравится! А этот свитер мне бабуля подарила вообще-то! – обиженно кричал Жан.

– Нет, нет, мне все нравится, просто неудобно как-то, – поспешил заверить я.

– Ему неудобно взять мою любимую куртку! А стоять здесь, капать на мое мясо и отпугивать покупателей ему удобно! – заломил руки тогда еще не знакомый мне близко Жан.

Я покорно переоделся и с благодарностью съел кусок горячего пирога, который предложила Джанна. Сразу согрелся.

А еще через пару дней Жан вручил мне сумку с теплыми вещами – фланелевые рубашки, несколько свитеров, штаны, шарф, перчатки.

– Вот, мне это мало! – объяснил Жан, показывая на свой живот.

– Спасибо, – я уже не отказывался. И всю зиму проходил в вещах Жана. Тот каждый раз со смехом замечал, что скоро похудеет и заберет у меня все вещи – я в них настоящий красавчик! Что было чистой правдой. Вещи были качественными, не очень дорогими, но из тех, что не выходят из моды. Наоборот, фланелевые рубашки производили неизменно хорошее впечатление на родителей моих учеников, то есть мам. В рубашках я выглядел солиднее, увереннее, надежнее.

И я был бесконечно признателен Жану и остальным за то, что они, не задавая вопросов, тут же предлагали решение проблемы, будь то кусок пирога или теплые штаны. Да, моих подработок едва хватало на то, чтобы заплатить за хостел, зато учился я бесплатно и два раза в год получал стипендию. Что всегда вызывало неизменный восторг сначала у Жана, Джанны, а потом и у Леи, бабули и всех остальных. Они твердили, что это большая редкость и я не просто молодец, а гений.

Моя мама так не считала. В телефонных разговорах она спрашивала, не слечу ли я со стипендии в следующем семестре и будет ли моя магистратура бесплатной на следующий год.

– Ты же понимаешь, что я ничем тебе помочь не смогу, – твердила она.

– Да, понимаю, не волнуйся, – отвечал я.

– И твой отец тоже тебе не поможет, – обязательно добавляла мама.

– Да, я знаю, – отвечал неизменно я.

В тот вечер, когда приехал отец и я собирался сообщить, что уезжаю, возможно, надолго, мне вдруг стало нестерпимо больно и горько. Я вдруг вспомнил, как мы вместе собирали букет из кленовых листьев для мамы. Как отец торжественно приносил их домой и водружал в турку, а мама почти сразу выбрасывала – зачем таскать из парка грязные листья? Мне понравилась отцовская машина с детским сиденьем, валявшимися игрушками, заляпанная пыльцой и этим трогательным листиком, прилипшим к заднему стеклу. Мне хотелось, чтобы отец был счастлив.

Я часто сравнивал свою нынешнюю жизнь с прошлой. Думал про маму. Какая она сейчас? Как себя ведет? Для нее что-то изменилось со времени моего отъезда?

Когда я получил ответ из магистратуры, что меня принимают как талантливого студента, поэтому мне не придется платить за обучение и я смогу получать стипендию, решил сделать для мамы подарок. Давно откладывал на поездку, зарабатывал репетиторством. Хотел отвезти маму в Царское Село. Она была там в юности и всегда мечтала вернуться – посмотреть Екатерининский дворец, дачу, где жил Пушкин, погулять по паркам. Я купил билеты на «Сапсан», в бизнес-класс. Мама удивлялась – разве уже не ходят ночные поезда? Разве их отменили? В «Сапсане» мама совсем растерялась – проводники предлагали то санитарные салфетки, то влажные, то горячие, то меню. Мама была встревожена, не могла выбрать, какой вариант обеда она хочет – номер один, два или три. Опять подошла проводница и предложила наушники для подключения. Мама потянулась.

– Тебе это не надо, – остановил ее я.

Мама была обижена и растеряна. Она хотела взять все, что предлагали. Восторгалась косметичкой, в которой лежали ложечка для обуви, маска для сна, тапочки. Мне было с ней неловко, если честно. Даже стыдно. Рядом сидела женщина, по виду мамина ровесница, профессиональная переводчица. Мы разговорились, мама меня ревновала. Переводчица рассказывала про сына, внуков, что скоро поедет на конференцию, про то, как читает Шекспира в оригинале, чтобы поддержать язык. Та переводчица была милой. Ей звонил сын, в трубку кричали внуки. Она отвечала, что сначала заедет на работу, потом еще куда-то, а потом уже к ним. Да, подарки привезет. Когда мы уже подъезжали к вокзалу, мама тайком упрятала в свою сумку свой дорожный набор и тапочки, прихватив и мои. Меня это покоробило.

После того, как мама вышла на пенсию, она никуда не ходила. Разве что до магазина, аптеки и сразу домой. Поездка, которую я организовал, ее уже удручала, она страдала, а не получала удовольствие. Потом были Питер, Мариинский театр, Царское Село, Екатерининский дворец, Александровский. Мама твердила, что все не так, не как раньше. И парк другой, и люди другие. Царскосельский лицей оказался на ремонте, мама заплакала. Я не понимал почему. Все же было отлично – мы много гуляли, как она и мечтала. Ходили на экскурсии, навесив на себя наушник с аудиогидом.

Та поездка, которую я планировал, желая сделать маме подарок, обернулась кошмаром. Она без конца жаловалась. Ей все не нравилось – погода, природа, квартира, которую я для нас снял. Квартира была новая, со свежим ремонтом, двухэтажная. Там имелось все и даже больше – от кофеварки до душа с несколькими режимами. Огромный телевизор со всеми возможными каналами, чтобы смотреть кино и сериалы. Даже электрический камин, задорно мигавший огнями. Полы с подогревом, огромная кровать с ортопедическим матрасом. Я все это рассказывал маме, чтобы она не беспокоилась. Но она, войдя в подъезд, резко остановилась.

– Я туда не пойду, – объявила она.

– Почему? – удивился я. Если честно, я уже сам себя корил за то, что решил все это устроить. Хватило поезда. Когда я помогал женщине-переводчице достать чемодан, мама смотрела на меня так, будто я в тот момент отказался от родства.

– Ты разве не чувствуешь? Здесь пахнет газом! – воскликнула мама.

Да, дом был старым, на газовом отоплении. Действительно немного пахло газом.

– Зато не пахнет мусоропроводом. Смотри, его вообще убрали, – я показал маме заколоченную дверь, где раньше, по всей видимости, находился мусоропровод.

– И как я буду готовить на газовой плите? – воскликнула мама.

– Тебе не придется готовить. Мы будем ходить в рестораны. Даже на завтраки. Тут рядом есть прекрасное место, работает с девяти утра, – ответил я.

Маму ничего не радовало – ни камин, ни душ, ни возможность лежать на диване и смотреть любые фильмы. Она села за стол и весь вечер говорила о том, что круглые обеденные столы очень неудобны. Почему нельзя ставить обычные, квадратные, как раньше?

Мама спала плохо. Я это слышал и тоже не мог уснуть.

– Ты плохо спала? – спросил я на следующее утро.

– Конечно. Кто нормально спит в подвале? – возмутилась она.

Нижний этаж квартиры действительно раньше был подвалом, но теперь полностью переоборудованным в шикарную комнату.

В Екатерининском дворце маме было душно и мешали группы туристов. В парке – холодно и промозгло. В Александровском раздражал голос экскурсовода, на даче Пушкина немного приказные интонации смотрительницы – проходите сюда, поднимайтесь на второй этаж.

– Мам, смотри, у Пушкина на даче в кабинете тоже был круглый стол, – пытался пошутить я.

– Совсем не смешно, – ответила она.

Как всегда.

По дороге назад мама молчала. Мне, конечно же, было обидно. Я старался хоть раз ей угодить, порадовать, развлечь, в конце концов. Но она осталась недовольна. Я опять ее разочаровал. Возможно, это просто такое свойство характера – ничего не нравится, ничто не в радость. Но я видел фотографии мамы студенческих времен. На них будто другой человек – она улыбается, хохочет. На всех фотографиях. От той девушки с широкой улыбкой и радостным взглядом давно ничего не осталось. Во всяком случае, я не мог припомнить, когда мама хотя бы улыбнулась, не то что засмеялась. Я спросил у отца, всегда ли мама была такой. В смысле, недовольной. Он пожал плечами:

– Я не помню, если честно.

Я ему не поверил. Конечно, помнил. И наверняка за что-то в нее влюбился, испытывал как минимум симпатию. Я спросил у отца, почему он не сразу меня признал.

– Был не готов, скорее ошарашен. – Он ответил честно, за что я был ему благодарен. – Мы тогда поссорились, расстались. Сказать по правде, я и думать забыл… не было у нас ничего серьезного, мы ничего не планировали, в смысле женитьбы. И вдруг Ира, то есть твоя мама, сообщает, что беременна и скоро родит. Попросила встретить из роддома. Вроде как больше некому. Она ведь даже не сказала, что именно я – отец ребенка. Я приехал, забрал, просто хотел помочь. А уже дома она объявила, что ты – мой сын. Ну и как я должен был реагировать? Конечно, испугался как последний идиот. Где я и где дети?

– Но ты нас не бросил, всегда помогал. Жил с нами, я же помню, – заметил я. – Тогда же не было анализов ДНК, получается, поверил на слово.

Отец снова пожал плечами.

– У твоей мамы всегда был непростой характер, – деликатно сказал отец. – Но тебя она любила, очень.

– С трудом в это верится. Кажется, она была разочарована во мне уже с рождения, – ответил я.

С чего я вдруг вспомнил ту поездку? Не знаю. Наверное, мне хотелось, чтобы мама была другой – легкой, что ли. Не потерявшей радость жизни. Наслаждавшейся общением с подругами. Как бабуля, например. Или Джанна и Элена.

Не успел я подумать о тех, кто стал мне так дорог, как на пороге появилась Элена. В звонок уже давно никто не звонил. Судя по запаху, доносящемуся из пакета, она принесла сыр, мой любимый. Тот самый, пахнувший носками и старым сараем.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Да, я тоже рада тебя видеть, – улыбнулась Элена.

– Простите, я просто не ждал гостей.

– О, ты еще не привык, что здесь не надо их ждать, они сами придут, когда захотят! – отмахнулась Элена, выкладывая в холодильник сыр.

– Сегодня вы по мне дежурите? – пошутил я.

Элена не поняла.

– Ну, все будто организовали дежурство – кто когда меня навещает и кормит, – пояснил я, – это очень приятно, спасибо большое. А можно сыр съесть прямо сейчас?

– Господи, какой ты еще ребенок! Конечно, можно, – рассмеялась Элена и достала из холодильника кусок, который только что убрала.

– Так что случилось? – уточнил я.

– У тебя есть кофе? Конечно, есть. Лея должна была сюда привезти свои запасы. Жан запрещает ей кофе, поэтому она притащила несколько пачек тебе, чтобы заходить и пить тайно. – Элена посмотрела на полке и кивнула. – Ты будешь?

– Кажется, да. Я вас такой взволнованной никогда не видел, – признался я.

У Элены зазвонил телефон. Она застонала, ответила, слушала молча и кивала.

– Не закрывай дверь, – сказала она мне.

– И не собирался, – пожал плечами я.

Через десять минут, когда мы с Эленой едва успели выпить кофе, а я съесть половину запасов сыра, в квартиру, грозно размахивая сумочкой и палкой, вошла бабуля. Следом шла Лея, которая закатывала глаза чаще, чем обычно.

Бабуля подошла ко мне, заставила наклониться и чмокнула в макушку. Я, признаюсь, был счастлив. После этого она пошла на балкон и плюхнулась в кресло-качалку.

– Я тоже хочу кофе, если что, – крикнула она, обращаясь к кухне. – Надеюсь, ты накормила мальчика?

– Да, я ел сыр, спасибо, – ответил я.

– Почему ты дала ребенку только десерт? Кто кормит на обед сыром, а? Я же просила вас присмотреть за Саулом! И что? Мальчик голодает! – закричала бабуля. Я видел, как Элена и Лея закатывают глаза.

– Я очень люблю сыр, сам попросил у Элены, – сказал я так, как дети оправдываются, почему съели конфету перед обедом.

– Лея, мне самой встать и разогреть ребенку обед? – прикрикнула бабуля.

– Нет, мы уже все греем, – поспешно заверила Лея.

– Какой же ты хороший мальчик. Иди сюда, я посмотрю на тебя, – велела мне бабуля. Я покорно подошел. – Какой-то ты бледный и круги под глазами. Тебе нужно больше отдыхать. Надо сказать Жану, чтобы кормил тебя хорошим мясом.

– Спасибо, но ваша лазанья все равно лучше всех стейков Жана, – заверил бабулю я.

– Какой ты воспитанный мальчик, – бабуле было приятно.

– Так что у вас стряслось? – спросил я.

– У меня ничего! Это у них стряслось! – она грозно крикнула, повернув лицо к кухне.

Элена зашла на балкон и передала бабуле чашку с кофе.

– Ты только не нервничай, хорошо? А то давление поднимется, – сказала нежно она.

– А я и не нервничала! Это вы развели панику на пустом месте! – объявила бабуля.

– Не на пустом месте! – воскликнула, не сдержавшись, Лея. – Тебя хотели отвезти в полицейский участок вообще-то! Хорошо, что я успела приехать!

– Ты ехала двадцать минут, пешком бы быстрее дошла, – отмахнулась бабуля. – В твоем положении нужно много ходить, а не за рулем сидеть. Хорошая прогулка еще никому не мешала.

– Бабуля! Я уже двести раз извинилась!

– Можно узнать, что случилось? – еще раз спросил я.

– Бабуля избила велосипедиста, – закатила глаза Лея.

– Смешно, – хмыкнул я.

– Не смешно! – рявкнула Лея. – У того подозрение на сотрясение мозга! Если подтвердится, бабулю могут посадить в тюрьму!

– Ой, ты так кричишь, что у меня сейчас от твоего голоса будет сотрясение мозга! – хмыкнула бабуля. – Я его всего лишь один раз стукнула. И вообще-то он на меня наехал! Я просто шла. Его не научили быть вежливым с пожилыми людьми? Очень невоспитанный мальчик. Надеюсь, я преподала ему хороший урок!

Как выяснилось, бабуля решила прогуляться по набережной, где всегда было бурное движение – велосипедисты, бегуны. Бабуля шла по обычной дороге, но, видимо, велосипедист свернул с велосипедной дорожки и сам до ужаса перепугался – он едва не врезался в бабулю! Поэтому решил остановиться и попросить прощения. Бабуля же решила, что на нее нападает мошенник, грабитель, убийца, и без всякого предупреждения шваркнула своей сумочкой велосипедиста по голове. К счастью, он был в шлеме. Отделался здоровенной шишкой. Но на сотрясение мозга его все равно решили проверить. Тем более что бабуля не ограничилась одним ударом и начала лупить преступника по остальным частям тела. К тому моменту, когда приехала полиция, велосипедист лежал повергнутым с многочисленными травмами по всему телу. Если бы он был трупом, патологоанатом сказал бы, что травмы нанесены тупым предметом. Вряд ли бы он догадался, что этот предмет – сумочка. Впрочем, велосипедист не был трупом. Когда полицейские спросили у него, собирается ли он подавать жалобу, бабуля еще раз замахнулась сумочкой, и велосипедист ответил, что никаких жалоб и претензий не имеет. Наоборот, должен извиниться, это его вина – напугал пожилую женщину.

– Бабуля, я так за тебя волновалась! – воскликнула Лея.

– Совершенно не стоило! Я еще могу за себя постоять! – ответила гордо та.

– Я боюсь спросить, что было в вашей сумочке, – рассмеялся я.

– О, дорогой, ты такой умный мальчик! Ты задаешь самые правильные вопросы! Я же не просто так гуляла по набережной, я к тебе шла! Просила этих, – бабуля ткнула пальцем на Лею и Джанну, – отвезти меня к тебе, но у них никогда нет времени! Тогда я пошла сама. Вот, смотри, что я принесла! И не спрашивай, чего мне это стоило! Надеюсь, ты напишешь про меня в своей будущей книге. И обязательно напиши, какой я была красавицей!

Бабуля вытащила из сумочки стопку писем, перевязанную давно истрепавшейся ленточкой.

– Вы избили велосипедиста письмами? Почти до сотрясения мозга? – пошутил я.

– Саул, какое у тебя чувство юмора! Ты всегда заставляешь меня улыбнуться! – воскликнула бабуля. – Если бы у моего мужа было такое чувство юмора, клянусь, я бы ни за что не посмотрела на других мужчин!

– Бабуля! – воскликнула Элена.

– Что? Саул уже не ребенок. Пусть знает, что женщины больше ценят чувство юмора, чем прочие достоинства, – отмахнулась бабуля.

– Даже я сейчас покраснел, – сказал я.

– Это почерк моей бабушки, – заметила Джанна, глядя на стопку писем.

– Конечно, а чьей же еще? – удивилась бабуля. – Только не говори, что ты их видишь впервые в жизни.

– Я их вижу впервые в жизни, – тихо призналась Джанна.

– Разве твоя мать тебе их не показывала? После смерти бабушки? – удивилась бабуля.

– Нет, не показывала.

– Лея, позвони Жану, пусть привезет ужин, кажется, вечер у нас будет долгим! – воскликнула радостно бабуля. – Я давно так не веселилась! Саул, мальчик, иди ко мне, я тебя поцелую. Ты меня будто в театр сводил или на концерт!

Я покорно подошел и снова подставил макушку для поцелуев. Бабуля меня обняла.

– Не знаю, что я сделал, но если вы счастливы, то я рад, – сказал я.

– Какой воспитанный мальчик! – воскликнула Элена-старшая.

– Можно мне уже посмотреть письма? – спросил я.

– Нет! – закричала Джанна. – Сначала я.

– Хорошо, конечно, – согласился я, передавая ей стопку.

– Ой, дорогой, я тебе сейчас все расскажу, я все прочитала, – заявила бабуля.

– И кто вам разрешил? Это же личная переписка! – ахнула Джанна.

– София разрешила, кто же еще? – удивилась бабуля. – Разве она могла мне отказать?

– Кто такая София? – уточнил я.

– Моя мама, – объяснила Джанна.

– Джанна – внучка Луизы, – объяснила бабуля.

– Луизы? – все еще не понимал я.

– Да, Луизы! Той самой свидетельницы на свадьбе Стефании и Алессандро. Та, которая хранила платок и брошь с их свадьбы в качестве подарка для подружки невесты, – объяснила бабуля.

– Подождите, вы не могли их знать, вы же намного моложе, – заметил я.

– Саул, ты мой самый любимый ребенок! Пожалуй, я перепишу на тебя завещание! Я сто лет такой комплимент не получала! – воскликнула бабуля. – Прости, дорогой, я уже тоже старая. Многого не помню, но письма вернули меня в прошлое. На той свадьбе я тоже была. Совсем маленькой. Мне было года три. Я шла впереди с корзинкой и бросала на дорожку лепестки роз. Очень хорошо это помню. Мама мне тогда купила настоящие туфли с бантиками. Я смотрела на туфли, а лепестки разбрасывала кое-как. Но помню, что все улыбались. И я держала букет невесты. Потом мне надоело, я устала и положила его на ступеньки, а сама села отдохнуть. И опять все засмеялись.

– Так, расскажите все с самого начала, – попросил я.

– Потерпи еще немного. Сейчас Мириам привезет твоего Андрея, а Ясмина принесет ту еду, от которой всех тошнит, но которая нравится Лее. Я всех вызвала!

– Когда ты только успела? – удивилась Лея.

– Когда ты так долго за мной ехала! – ответила с укором бабуля.

– Я пойду сварю кофе, – сказала Лея. – Очень надеюсь, что ты не вызвала Жана.

– Конечно, вызвала! Почему ты мне не позвонила? Я опять должен сходить с ума? – в квартиру ворвался Жан. Лея сдвинулась, чтобы закрыть собой кофеварку, в которую только успела положить капсулу. Но Жан уже почувствовал запах. – Ты же знаешь, что тебе нельзя! – воскликнул он.

– Мне ничего нельзя! Надоело! – закричала в ответ Лея. – Можно хотя бы иногда будет можно?

– Какой же я дурак, полный идиот, – Жан сел и схватился за голову. – Поэтому ты ищешь поводы от меня сбежать, да?

– Да, ты идиот, – подтвердила Лея. – Я прячу свой кофе у Саула, а в церковь езжу, чтобы отдохнуть и поесть вредной еды на заправке. А ты меня в чем подозревал?

– Прости меня, дорогая, и пусть наш сын меня простит, – Жан кинулся обнимать живот Леи.

– Боже, мужчины стали такие нервные, – заметила бабуля.

В квартиру ворвались мальчишки. Мария и Ясмина бежали следом. Обе с тарелками. Мария, кажется, вовлеклась в готовку и тоже не приходила с пустыми руками. Ясмина же сразу поставила свою тарелку перед Леей.

– Господи, благослови эту женщину и ее еду! – воскликнула та.

Ясмина замахала руками и принесла Лее вилку. Жан заткнул нос пальцами и ушел к бабуле на балкон.

– Как же это вкусно! – восклицала Лея, поедая что-то плохо пахнущее, похожее на месиво. – Вы ничего не понимаете в настоящей кухне! Джанна, надо ввести это блюдо в продажу! Мне кажется, мы сможем привлечь новых клиентов. Например, беременных женщин!

– Я могу дать рецепт. Или готовить и приносить, – предложила Ясмина.

– Да, думаю, ты права. Хорошая идея, – ответила Джанна, но как-то отстраненно. Она сидела за столом и проводила рукой по письмам. Гладила их, будто желая почувствовать время, память бабушки, ее мысли.

– Детка, ты прочла? – спросила бабуля.

– Нет, не могу, я не готова, не хочу, – ответила Джанна.

– Да, я тебя понимаю. А хочешь услышать об этом? – уточнила бабуля.

– Только если мне расскажет Саул, – улыбнулась Джанна.

– Что расскажет? Какие письма вы нашли? – закричал Мустафа.

– И опять нам ничего не сказали! Это нечестно! – голосил рядом Андрей.

– Я приготовила русский салат, так его здесь называют. Лея сказала, что падре он очень понравился. – Мария выставила контейнер с оливье размером с небольшой тазик.

– О, дорогая, если понравился падре, мне тоже придется по вкусу! Давай его сюда! – воскликнула бабуля. – Можешь не перекладывать в тарелку!

Мария, смутившись, выдала контейнер бабуле.

– Так, давайте разделим письма, быстрее прочтем, быстрее ото всех тут избавимся, – заявил я мальчишкам. – Каждый расскажет то, что прочтет, получится история.

– Я плохо читаю на других языках. То есть текст понимаю, но не всегда могу его правильно перевести, – признался Андрей. – Что, все в России раньше владели латынью, французским и английским?

– Я знаю пять языков, – пожал плечами Мустафа. – Жизнь заставила. Тебя не заставила. Я помогу. Не все могут переводить, что написано. Как это называется? Литературный перевод? У меня вот лучше с аудированием.

Мы сели читать письма. Их было не очень много, но они были подробные, написанные убористым, бисерным почерком.

– Кто такая Луиза? – спросил Мустафа. Он всегда соображал быстрее Андрея. – Все письма приходили на ее имя, а обратный адрес постоянно менялся. Какие-то почтовые отделения.

– Тогда можно было получать письма не по адресу регистрации и месту жительства, а на почту. Приходить и забирать. Анонимность. Если ты не хотел, чтобы о письме еще кто-то узнал, оставляли номер почтового отделения, – объяснил я. – Или если человек куда-то уезжал на неопределенное время, а потом возвращался, письма ждали его на почте. В целости и сохранности.

– Но здесь есть только письма сюда, – заметил Мустафа. – Адресованные Луизе.

– Да, все верно. Но мы сможем многое понять, даже не зная содержания отправленных, – сказал я. – Обращайте внимание на детали, замечания, кажущиеся несущественными. В письмах того времени нужно уметь читать между строк. Напрямую никто не писал. Ищите намеки, подсказки, иносказания.

– Они все написаны на французском! Какие еще нужны иносказания! – расстроенно заметил Андрей.

– О, поверь, в итальянском их больше, – отмахнулся Мустафа, – там «спасибо» не в том месте скажешь или напишешь, и все поймут, что ты не местный.

– Да, это так! – рассмеялась Лея.

– То есть Луиза знала не только итальянский, но и французский? – уточнил Андрей.

– Бабушка родилась и выросла во Франции, переехала в Италию после замужества, – объяснила Джанна.

– Твоя бабушка говорила по-итальянски лучше любой итальянки! – заметила бабуля. – Почему вы не нашли эти письма раньше? Я была у Софии, твоей матери, сегодня, и она тут же выдала мне все письма. Она знала, где они хранятся, но никогда их не читала! И ты ничего об этом не знала! Как такое возможно?

– Это нормально. Человеческая психика не все может выдержать. Мама тяжело переживала смерть бабушки, – ответила Джанна. – Наверное, она хотела меня оградить от лишних проблем. Я не хочу читать эти письма. Я выросла в любви. Зачем ворошить прошлое?

– Но ты же сама принесла Саулу платок и брошь! – напомнила бабуля.

– Не знаю, честно. Не знаю, чего хочу – забыть напрочь или все разузнать, – призналась Джанна.

– Мы все сейчас в таком состоянии. Я вот думаю, убить Жана до рождения ребенка или после? Совсем меня извел. У меня и живота еще нет, я боюсь, что не доношу до срока, а Жан уже покупает машинки и самолеты для нашего сына. Мне страшно, до одури. Места себе не нахожу. А он собирает по вечерам железную дорогу и счастлив.

– Мужчины, они не меняются, – хмыкнула бабуля.

– Что там может быть, как думаете? – Джанна показала на письма.

– Это тебе Саул лучше расскажет, – пожала плечами бабуля.

– Может, уже завтра соберемся здесь? – предложила Лея.

– Нет уж. Я хочу услышать все сейчас, – объявила Джанна.

– И я тоже, – бабуля откинулась в кресле-качалке. – У меня вообще стресс. Так что мне нужен покой, а еще вино. Жан, дорогой, не поверю, что ты не захватил для меня бутылку!

– Захватил, конечно, – ответил Жан и пошел открывать.

– Я тоже захватила. На всякий случай, – призналась Мария.

– Отлично! Открывайте и наливайте! – велела бабуля, принимаясь за салат. – О, Джанна, этот салат тоже нужно ввести в продажу! Очень вкусно!

– Спасибо, – Мария была тронута похвалой.

Я читал и перечитывал письма, адресованные Луизе. Наконец у меня складывалась история. Мальчишки показывали мне места, которые не понимали или не могли разобрать. Только я не знал, смогу ли рассказать эту историю хозяину, да и всем остальным. Может, Джанна права – иногда не стоит ворошить прошлое? Но, думаю, даже она не догадывалась, насколько пророческими окажутся ее слова. Несколько раз я спрашивал сам себя, а хотел бы я узнать о том, что случилось с моими родителями, бабушками, дедушками? Имею ли право знать чужую тайну? Но ответить так и не смог. Мои бабушки и дедушки никогда не были частью моей жизни. Только один раз, когда я гостил у бабушки со стороны отца. Мама говорила, что ее родители давно умерли, и в подробности не вдавалась. Но в случае Джанны было иначе. Большая семья, тесные отношения с родными. Душевная близость. Могу ли я своими словами вдруг все разрушить? В дверь опять кто-то ворвался. Я выглянул посмотреть, кого еще принесло.

– Бабуля! Ты здесь! Господи, как я переживала! Почему ты мне не позвонила? – воскликнула Элена. – А ты почему не позвонила? – накинулась она на Лею.

– Почему на меня все сегодня кричат? Разве можно орать на беременную женщину? Вообще-то я тоже волновалась. Не до тебя было. Я бабулю от полицейских забирала! – объявила Лея.

– Бабуля! Ты не отвечала! Я сто раз звонила! – кричала Элена.

– Ой, я забыла звук на телефоне включить, – бабуля порылась в сумочке и достала телефон. – Действительно, ты звонила.

– Ну как так можно? – продолжала возмущаться Элена.

Бабуля делала знаки Жану. Наконец до него дошло.

– Вина? – он предложил бокал Элене.

– Ой, спасибо, то, что нужно! – ответила она с благодарностью. – Я там еще сыры принесла!

– Отлично! – Лея принялась выкладывать на тарелку сыры.

– Так что тут у вас происходит? – спросила Элена, сделав несколько глотков. Жан тут же подлил еще.

– О, мы пока не знаем, но лично я в предвкушении хорошей истории! – ответила бабуля. – Если бы не моя маленькая задержка, мы бы уже все узнали. Кстати, а как ты меня нашла? – бабуля посмотрела на Элену.

– Раф позвонил. Сказал, что ты избила велосипедиста. И что у него вроде как сотрясение мозга, – ответила Элена.

– Рафаэль, бывший Элены. Они так и не поженились, – пояснила бабуля для меня. – Хороший мальчик, только тугодум немножко. А Элена, как она без конца твердила, «не хотела на него давить». Боже, на мужчин нужно давить, тогда они хоть что-то делают! Раф работает в полиции. Он до сих пор влюблен в Элену.

– Бабуля, у него давно другая девушка, – заметила Элена.

– Всегда найдется женщина с кастрюлькой, готовая сварить пасту. Понимающая и сочувствующая. Не удивлюсь, если она скоро наденет ему кастрюлю на голову и Раф поведет ее под венец, – хмыкнула бабуля.

– Савелий Иванович, – тихо окликнул меня Андрей по-русски и вдруг по имени-отчеству. Обычно он обращался ко мне только по имени, как и все остальные, называя Саулом. Если честно, меня это очень тронуло. Значит, он увидел во мне настоящего учителя, педагога.

– Ты все понял, да? – уточнил я.

Андрей кивнул. Мустафа тоже. Ему не потребовался перевод.

– И что вы им скажете? – спросил Андрей.

– Не знаю, честно, – признался я. – А вы бы как поступили?

– Я бы сказал всю правду, – заявил Мустафа.

– А я бы промолчал. И сказал бы, что ничего интересного не нашел, – ответил Андрей.

– Да, вы оба правы, – заметил я. Но, так или иначе, это не наша история. Мы всего лишь археологи, которые раскопали останки, например, убитого сто лет назад человека. Мы не делаем выводы, а просто сообщаем о том, что нашли.

– Только сейчас есть живые люди, на которых эта история может отразиться, – заметил Андрей.

– Зачем София отдала бабуле письма своей матери? Она могла этого не делать. Сказать, что ничего не сохранилось. Зачем хозяин вас нанял разобрать архив? Возможно, он искал эти самые письма. Я считаю, что вы просто делаете свою работу. Сами говорили, что не можете отвечать за чувства и поступки других людей. Так и не отвечайте, – заявил серьезно Мустафа.

– Если смотреть с этой стороны, ты, безусловно, прав, – ответил я.

Я смотрел на собравшихся в моей квартире людей – таких разных, но таких близких. Если честно, очень боялся обидеть каждого. Увидеть в их глазах взгляд моей матери, говоривший, что я опять не оправдал ее надежд и ожиданий. И снова все сделал не так, как надо. Если собственную мать я привык огорчать, то этих людей совсем не хотел. Они меня любили, верили в мой талант, безусловно, без всяких оговорок. И помогали тоже безвозмездно, ничего не требуя взамен. А еще меня потрясло, что Андрей – тот самый ужасный подросток, с которым я занимался ради гонорара, чтобы не умереть с голоду, назвал меня Савелием Ивановичем. Значит, за это время я сделал что-то важное и полезное. Хотя бы для одного этого мальчишки.

Кажется, бабуля первой заметила, что я все прочел и понял.

– Саул, дорогой, тебя что-то беспокоит? – спросила ласково она.

Я, не удержавшись, подошел. Мне нужен был совет.

– Я боюсь всех расстроить. Сказать что-то не то и не так, – признался я. – И боюсь, история не всех обрадует.

– О, дорогой, ты забываешь, что мы немножко французы, с одной стороны, с другой стороны, итальянцы, а на самом деле кое-кто из нас евреи. А теперь сложи все это в своей голове и подумай – что нас еще может расстроить после того, как мы уже все видели? И пережили смерти близких, предательства, разочарования. Разве я зря так старалась, когда попросила у Софии письма? Да она была рада наконец уже рассказать всю правду. Признаться. Пусть и не своими устами, а через тебя. Так что не бери на себя больше, чем должен. Это не твоя история. Ты просто рассказчик, причем блестящий. Жаль, что тебе раньше никто этого не говорил, – бабуля погладила меня по голове.

Да, жаль, что в меня никто никогда не верил.

– Ну что? – подскочила к нам Лея. – Давайте уже, рассказывайте, а то Жан меня окончательно замучает. Он хочет назвать сына Леонардо! Кто сейчас называет ребенка Леонардо? Саул, спаси меня. Уже расскажи, что ты узнал!

Сначала я хотел рассказать историю. Но потом понял, что это неправильно. Не тот формат и жанр. Мне хотелось пересказать то, что чувствовал автор писем от первого лица. Поэтому я решил читать письма. Мустафа с Андреем мне помогали, переводя на русский и итальянский – Джанна не всегда хорошо понимала французский – непонятные выражения. В тот момент я очень гордился своими мальчишками. Кажется, они это чувствовали. Мария и Ясмина заплакали, когда мы закончили. Мария подошла, обняла меня и сказала, что я изменил их жизнь и она мне бесконечно за это благодарна. Мустафа подошел и пожал руку. Андрей тоже. Лея тихонько плакала. Бабуля качалась в кресле-качалке и молчала. Как и Джанна. Та просто сидела, не двигаясь, не в силах произнести хоть что-то. Элена с Жаном взяли на себя хозяйство – подливали вино, докладывали на тарелки сыр, разогревали остатки лазаньи. Но они тоже молчали. Я ожидал обратной реакции – думал, все начнут кричать, восклицать, размахивать руками, возмущаться. Но никак не ждал такой тишины. Кажется, каждый думал о своем и плакал тоже о своем. Хозяину я решил отправить расшифровки писем или выдержки из них. Это была не моя история, как правильно заметила бабуля.

«Дорогая Луиза. Спустя почти три месяца я наконец добралась до России. Путешествие на корабле меня сильно измотало. Оказалось, что я страдаю морской болезнью. Если честно, плохо помню, как вообще смогла такое выдержать. Меня бесконечно тошнило. Так что описать красоты моря, морскую пену, дельфинов, как ты просила, увы, не могу. Почти все время провела в крошечной каюте, практически не вставая с кровати. Выходила на палубу лишь на остановках, но и другие города не повидала. У меня не было нужной визы, которая позволяла бы спуститься на берег. Теперь предстоит еще некоторое время, чтобы доехать до дома. Уже понятно, что не успела на похороны родителей. Они скончались с разницей в один месяц, пока я плыла на корабле. Сначала умер отец, а вслед за ним ушла и мама. Все время думаю, может, поэтому мне было настолько плохо, будто я чувствовала их скорый уход. Но хотя бы побуду в родном доме, схожу на их могилы. Даже представить себе не могу, что в последний путь их провожали чужие люди. Да и что делать с памятником, не знаю. Ведь положено ставить памятник, так? Дорогая моя Луиза, я бесконечно тебе признательна за поддержку и заботу. Напиши мне, умоляю, как там мой Алессандро. Мы ведь после венчания провели вместе всего неделю, когда пришло письмо о болезни отца. Я даже не успела понять, что замужем. Как он там? Скучает по мне? Я о нем думаю, но, признаюсь, не так часто, как положено молодой жене. Все мои мысли сейчас о родном доме, родителях и их скоропостижной смерти. Вернусь, как только смогу решить здесь все дела. Даже не представляю пока, что меня ждет. Целую, всегда твоя Стефания. Пиши мне уже в Тверь. К тому моменту, когда доставят письмо, уже точно буду там».

«Дорогая моя Луиза. Получила письмо и даже глазам не поверила – от тебя! Отвечаю сразу же, сидя на почте. Не хочу затягивать с ответом. Мне придется задержаться здесь, привести дела в порядок. Памятник на могилу родителей пока поставить не могу. Все твердят что-то про почву, усадку и прочее, что я не очень понимаю. Наш дом превратился в коммунальную квартиру, то есть он теперь не наш дом, здесь живут чужие люди, а мне оставили только одну комнату, да и ту, судя по разговорам, собираются отобрать. Здесь холодно, идет снег. После Италии я чудовищно мерзну. Приходится надевать бесконечные кофты, пальто. Дома хожу в шерстяных носках, вряд ли ты знаешь, как они выглядят. Поверь, это смотрится очень смешно. Зато тепло. Как же я тебе благодарна за весточки от моего Алессандро. Как рада, что у него все благополучно, что он здоров и много работает. Спасибо тебе, что не бросаешь его, приглядываешь. Ты мне как сестра, на которую я могу положиться. Передай Алессандро, что делаю все, чтобы вернуться к нему как можно быстрее, надеюсь, меня отсюда выпустят. Поцелуй его от меня. Бесконечно тебе признательна, твоя Стефания».

«Дорогая Луиза. Как же я была счастлива, получив письмо от моего Алессандро. Думаю, это твое влияние. Он всегда был равнодушен к переписке. Но как же было приятно увидеть его почерк – откровенно говоря, просто ужасный. Да и пишет он – просто кошмар какой-то. Столько ошибок! Я и не знала, что мой дорогой Алессандро такой неуч! Тем не менее не перестаю его бесконечно любить. И мечтаю поскорее к нему вернуться. Мои дела здесь немного затягиваются. Но есть и хорошие новости. Мой давний знакомый, с которым мы дружили, еще будучи гимназистами – иногда встречались на совместных балах, которые устраивали женские и мужские гимназии, – предложил помощь с комнатой. Он теперь важный человек в местном городском комитете партии большевиков. Не могу себе представить, что останусь на улице, а жить с ощущением, что тебя в любой момент могут выставить за дверь – очень тяжело. Мой друг, ты можешь себе представить, его тоже зовут Александр, Алекс, то есть Алессандро! Я не ожидала такого подарка, конечно же. Но поверь, это исключительно дружеская услуга. Он здесь очень влиятелен. Так что для него это всего лишь великодушный жест, а для меня – просто спасение. Все еще жду не дождусь, когда смогу вернуться к моему Алессандро. Передаю тебе миллион поцелуев! Надеюсь, скоро решу все проблемы и буду с вами! Привезу в подарок валенки. Вряд ли ты представляешь, что это такое!»

«Дорогая Луиза. Давно не получала от тебя писем. Все ли благополучно? Все ли здоровы? У меня хорошие известия – благодаря Алексу я вернула права на комнату. И хотя наш старый дом теперь не мой дом, я хотя бы могу сохранить его частицу. Не перестаю Алекса за это благодарить. Не без его помощи мы поставили прекрасный памятник на могиле моих родителей. Теперь я могу ходить туда хоть каждый день и мне не так больно и обидно, что на могиле стоит лишь деревянный крест. Как назло, в комнате начала протекать крыша, да и лестница требует ремонта, а жильцам абсолютно все равно. Алекс обещал с этим помочь. Как и с тем, чтобы я могла уехать – для этого нужно быть уверенным, что разрешение на выезд за границу остается в силе. Сейчас все так быстро меняется. Алекс сказал, чтобы я не волновалась. Он настоящий друг. Какое счастье, что он оказался рядом, когда мне было тяжело и одиноко. Не перестаю думать о вас. Как Алессандро? Я и от него давно не получала писем. Молюсь, чтобы вы все были здоровы. Напиши хоть пару строк. Всегда твоя Стефания».

«Дорогая Луиза! Я за тебя бесконечно рада! Сердечно поздравляю со свадьбой! Как бы мне хотелось быть подружкой невесты, держать твой букет и стоять в той самой церкви, в которой мы венчались с Алессандро. Поздравляю! Поздравляю! Будь счастлива! У меня тоже есть новости – благодаря связям Алекса ремонт в комнате и доме закончили. Но у него тяжело заболела мать, поэтому мою поездку я пока вынуждена отложить. Он много для меня сделал, с его матушкой я была знакома с юности. Не могу их бросить сейчас, когда им так нужна моя поддержка. Передай Алессандро, что я все еще его люблю. А тебя еще раз поздравляю! Твоя Стефания».

«Дорогая Луиза, наверняка случились какие-то неполадки с почтой. Не получаю от тебя и Алессандро писем. Думаю, стало сложно с пересылкой сообщений. Но надеюсь получить сразу много писем. Как вы? Все ли благополучно? Как ты себя чувствуешь? Какое счастье, что ты скоро станешь матерью! Я думала, что сразу забеременею после брачной ночи. Так ведь все говорили. И когда меня тошнило на корабле, я надеялась, что это беременность. Но не случилось. Мне бы хотелось сейчас иметь ребенка от моего Алессандро! Пришли фотографию, если получится. Какие вы теперь? Отправляю тебе фотографию нас с Алексом после ремонта дома. Больше не нужно ставить тазики в тех местах, где протекает крыша. И не нужно бояться, что она в один момент обрушится на голову. Лестницу тоже починили – она не скрипит. Это немного грустно. Все детство я переступала третью и пятую ступеньки, которые скрипели отчаянно. Теперь можно сбегать из дома без шума. Но куда мне сбегать? Только к вам. Мама Алекса все еще не оправилась после инсульта, я не могу ее бросить. Захожу к ней каждый день, кормлю, читаю, провожу несколько часов. Алекс мне за это бесконечно благодарен. Он – лучший друг и прекрасный собеседник. Без него бы я не справилась здесь. Но всеми мыслями я с вами – так и передай Алессандро. Пусть напишет мне хоть несколько строчек. А то я уже не уверена – есть у меня муж или нет. Шучу, конечно. Передай Алессандро, что остаюсь ему верна и преданна. А тебе – бесконечно благодарна за заботу и связь. Не знаю, что бы без тебя делала. Твоя Стефания. Надеюсь, успею вернуться и стать крестной матерью твоего ребенка».

«Дорогая Луиза. Поздравляю с рождением дочери! Какое же это счастье! Но почему ты мне ничего не написала? Я получила короткую открытку от Алессандро, что ты родила дочь, которую назвали Софией. Прекрасное имя. Что у вас происходит? Видимо, почта работает все хуже и хуже. Ту открытку от Алессандро я получила полгода назад. Не удивлюсь, если в следующем письме узнаю, что София пошла в школу. Всегда твоя, Стефания».

«Луиза, дорогая, я себя всю извела. От вас нет никаких вестей – ни от тебя, ни от Алессандро. Почему? Чем я вас обидела? Что не так написала? Тогда прошу прощения. Или что-то случилось? Лишь бы вы были здоровы, молюсь за вас».

Я прервал чтение. Я смотрел только на Джанну – она поняла или нет? Но Джанна молчала. Сидела, застыв.

– Лея, в каком году родился хозяин этой квартиры? – спросила наконец она.

– Годом позже Софии, – ответила Лея, которая как риелтор знала год рождения своего клиента. Она уже все поняла.

– То есть мы с ним родственники, так? – уточнила Джанна.

– Нет, не так, – ответила Лея. – У вас разные родители. Вы не родственники.

Вот как это объяснить? Я тогда не смог. Но нужные слова нашли мальчишки. Андрей с Мустафой рассказали детали истории.

Стефания приехала в Италию в самом конце 1920-х, когда еще можно было, хотя и с трудом, выехать из СССР, изучать живопись и познакомилась с Алессандро. Они влюбились и поженились в той самой церквушке, принимавшей всех влюбленных и тех, кому отказали бы в венчании в другой церкви, или были против родственники, или находились другие препоны, например, вероисповедание. Спустя неделю после венчания Стефания получила письмо, что ее отец тяжело болен и ей срочно нужно вернуться домой. Что она и сделала. Луиза, которую Стефания считала верной подругой, наперсницей, обещала, что будет сообщать ей обо всем. И присмотрит за Алессандро. Молодым мужем, вдруг оставшимся без жены. Что она и сделала. Так присмотрела за Алессандро, что вышла за него замуж. Но уже официально, в городской церкви, а не в крошечной деревенской церквушке. Брак был также зарегистрирован в мэрии. Луиза была влюблена в Алессандро с детства, они выросли на одной улице. И безумно ревновала его к «этой русской», как за глаза называли Стефанию в округе. Их городок был маленьким, чужаков в нем не приветствовали. Ну, а потом случилось то, что случилось. Когда Стефания уехала на родину, рядом оказалась Луиза с пресловутой кастрюлькой. И она настояла на заключении брака по всем правилам, открыто, а не тайно. Алессандро согласился. Он уже привык к домашней пасте, соусу и тому, что рядом всегда находится Луиза – нежная, тихая, заботливая. Да, первое время он скучал по взбалмошной, яркой, непокорной Стефании, но эти воспоминания очень быстро выветрились из памяти. Как и то, что они сочетались церковным браком. С годами в памяти Алессандро то время превратилось в одно из воспоминаний юности, с ее ошибками, страстями, порывами. Не более того. Странно, конечно, но многие в городе, конечно же, знали, что была свадьба, где Алессандро поклялся перед Богом в верности Стефании. Но все промолчали, понимая, что Луиза – местная и больше подходит Алессандро. Как понимали, что «эта русская», уехавшая спустя всего неделю после свадьбы, возможно, больше никогда не вернется – тем более из этой загадочной советской России. И что теперь делать Алессандро? Лишать себя нормальной жизни, семьи? Так что все закрыли глаза на повторный церковный брак. Свадьба Алессандро и Луизы была большой, шумной, съехались все родственники.

Из писем было непонятно, догадалась ли Стефания о том, что ее Алессандро больше не ее. Она резко оборвала переписку. Неизвестно, написала ли ей Луиза, объясняя, что произошло. Но судя по последующим событиям, Стефания все поняла. Она не прислала гневного письма, не обвиняла, не проклинала. В последнем письме была лишь одна строчка: «Если мой Алессандро счастлив, я тоже за него счастлива».

Выходило, что Стефания, узнав о том, что ее муж снова женился и успел стать отцом, решила, что имеет полное право устроить свою жизнь. Тем более выезд за границу из страны Советов теперь стал практически невозможен. Раз для Алессандро брак, заключенный перед Богом, не имел никакого значения, значит, и она имеет право на новый. Видимо, так она рассуждала. Или ей было просто больно и обидно, и она приняла предложение, которое не заставило себя ждать, – от Воронова. Спустя год после свадьбы она родила сына, которого назвала Александром. А в честь отца ребенка или первого мужа, которого любила всем сердцем, никто уже не узнает. Но наш хозяин действительно был рожден в законном браке. И вырос в семье, где его бесконечно любили – и мать, и отец. Александр, судя по всему, пережил годы репрессий, войну, умер в своей постели, Стефания больше не вышла замуж. Только уже в новые времена, совсем в пожилом возрасте, попросила сына привезти ее в тот самый город, где прошло счастливейшее время молодости. Сын исполнил пожелание матери, только ее жизнь закончилась раньше, чем она смогла вернуться.

– Это был он, теперь я поняла, – вдруг сказала Джанна, нарушив молчание. – Этот Воронов.

…– Да, это был он, – на пороге появилась мама Джанны София, которую бережно держал под руку Жан. – Давайте я расскажу все сама. Это моя история.

Все продолжали молчать. София, тяжело вздохнув, продолжила:

– Мама не была счастлива с отцом. Она его действительно очень любила, но он ее нет. Отец играл, как сейчас говорят, это болезнь – игромания. Все заработанные деньги он проигрывал в карты. Потом начал делать ставки. Ему было все равно, во что играть. Мама разрывалась, пытаясь заработать. Она до последнего дня стояла на рынке. Но нам всегда не хватало даже на самое необходимое. Отец занимал деньги у родственников, но и они в конце концов перестали давать ему взаймы. Он страшно злился и обвинял во всем маму. Твердил, что лучше бы уехал с «этой русской», она никогда ему ни в чем не отказывала. Мама прятала деньги, но отец все равно их находил. Он не был добрым человеком. Нет, он не бил маму, но она все время чувствовала себя униженной. Он без конца ее сравнивал с этой Стефанией и, когда напивался, твердил, что моя мама испортила ему жизнь, женив на себе. Мама была бесконечно доброй и нежной. На рынке ее все любили. Но с отцом она становилась другим человеком – запуганной, несчастной. Отцу все в ней не нравилось – не такая стройная, не такая красивая, не такая изысканная. Простушка, одним словом. Он грезил своей Стефанией. Говорил, что с ней у него была бы другая жизнь. И когда она вернется, он нас тут же бросит. Но Стефания не возвращалась. Мама выходила замуж уже беременной, что скрыли от всех родственников. И отец ей этого так и не смог простить. Не верил, что мама забеременела от него. Стефания ведь не забеременела. Он бесконечно мечтал о путешествии на корабле, о поездке в Россию, не понимая, что его там ждет, строил безумные планы, а мама мечтала о спокойной жизни. Отец не хотел работать, считал себя выше того, чтобы влиться в семейное дело и стоять на рынке. Мы тяжело жили. Мама с папой без конца ругались. Я не была такой, как Алекс – не была рождена в любви. Если бы не мамина беременность, мой отец на ней никогда бы не женился. Он ее не ценил, не берег, не был ей верен.

Но иногда у нас наступал настоящий пир. Отец, уже пьяный, приносил кучу денег и бросал купюры на стол. Говорил, что выиграл на скачках, или в карты, или где-то еще. Ему повезло. Мама прятала деньги, пыталась экономить. Не знаю, верила она или нет, что деньги получены от выигрыша или отец опять влез в долги. Наш дом давно находился под залогом. Родители, братья и дяди мамы, владевшие бизнесом, не хотели иметь дело с моим отцом. Если честно, мы тогда жили совсем впроголодь. Если бы не рынок и знакомые, которые подкармливали меня и маму, передавали одежду, не знаю, как бы мы выжили. И вдруг мама сказала, что все. Больше не хочет так жить. Заявила, что отец может собирать свои вещи и убираться, куда захочет. Она подает на развод. Да, это будет непросто, долго, но у нее больше нет сил его терпеть. Папа тогда закричал, а мама, наоборот, говорила спокойно, даже жестко. Я никогда ее такой не видела, у нее даже голос изменился. Она меня отправила в комнату и велела не высовываться. Но я все подслушала, конечно.

Мама сказала отцу, что требует развода – в то время город административно уже подчинялся Франции и расторжение брака было возможно. Отец начал кричать, что мама никогда не сможет с ним развестись, ведь он хозяин дома. Мама показала отцу какой-то документ. Отец его прочел и отвесил маме увесистую пощечину. Это было впервые. Я так испугалась, что дышать не могла от ужаса. Отца трясло, а мама, держась за горящую щеку, продолжала говорить спокойно. Она по документам остается хозяйкой дома, отец не имеет права даже на клочок в огороде, так что пусть не пробует это обжаловать. А еще мама может выплатить отцу приличную сумму, если он никогда, ни при каких обстоятельствах больше не напишет Стефании. Никак ее не побеспокоит, просто исчезнет.

– И как ты это проверишь? – хорохорился отец.

– Я не буду проверять. Другие люди займутся, – ответила мама. – Я уже подписала такой же договор. Что никогда не попытаюсь связаться со Стефанией.

– Ты продала дружбу за деньги? – отец все еще пытался сделать виноватой маму.

– А сейчас ты за деньги предашь свою великую любовь, – ответила спокойно мама. На самом деле, я видела, как трясутся ее руки. Но она больше не была похожа на мою маму – забитую, закомплексованную, униженную, вечно страдающую. И была этому очень рада. Я не понимала, почему она столько лет позволяла отцу обращаться с собой, как с тряпкой, почему терпела? Почему вообще позволяла ему сравнивать себя с кем-то еще?

Отец тогда ушел, но сказал, что так этого не оставит. Но мама пошла до конца. Через что ей пришлось пройти, даже представить себе не могу. Это сейчас просто развестись, а тогда было равносильно концу жизни. Многие жили в других семьях, оставаясь в законном браке, чтобы не вовлекаться в бюрократические процедуры.

– Какой кошмар. Я этого не знала. – Джанна закрыла лицо руками. – Бабушка никогда слова плохого не сказала о дедушке.

– Она не хотела, чтобы я или ты его ненавидели. Защищала нас от такой памяти, – призналась София. – Но я думаю, что отец и вправду был несчастным человеком. Его зависимость от игр, его долги – от того, что он так и не обрел себя настоящего. Он продолжал жить в мечтах. В которых у него в этой России была прекрасная богатая жена, ему не приходилось работать и выживать. Он же не понимал, что такое Советский Союз. Наверняка тоже был потрясен отъездом Стефании и не мог ей этого простить. Да, я думаю, он ее все время ждал. И, наверное, именно ее любил всем сердцем. На маму его чувств уже не хватило. У них со Стефанией был хоть и короткий, но очень страстный роман. Они оба горели, были невероятными – красивыми, легкими. С ними хотелось находиться рядом, подпитываться этой энергией. А мама не смогла заменить тот огонь, который разжигала в отце Стефания. Мама была обычной, очень доброй женщиной. Дальше нашего городка вообще никуда не выезжала. Наверное, отец мечтал о другой жизни – посмотреть мир, бесконечно путешествовать. Я думаю, ему было очень горько, что все его планы разрушились в один день, когда Стефания объявила, что уезжает на родину. Да, она не могла оставить больных родителей. И никто тогда не знал, как Алессандро мог въехать в СССР, для этого нужно было собрать много бумаг, а времени у Стефании не было. Это для него стало настоящим ударом. Его жизнь покатилась под откос.

– Бабушка никогда не рассказывала, как он умер, – заметила Джанна.

– Попал под машину. Был сильно пьян, – ответила София. – Все полученные тогда деньги он быстро проиграл и пропил.

– Э, простите, вы сказали, что поняли – это Воронов, – подал голос Мустафа. Я же говорю, мальчик быстро соображал. – То есть этот Воронов заплатил вашей маме за то, чтобы она оборвала связь со Стефанией? И он же помог выкупить дом? И деньги для Алессандро тоже от него? Но как такое возможно? Тогда ведь не было переводов, карточек и обменников. Он что, рублями заплатил?

– Да, это так, – кивнула София, – мама напрямую об этом никогда не говорила, но я уверена, что так оно и было. Воронов заплатил. Конечно, не рублями. Я была маленькая, но помню, как на пороге однажды появился очень странный человек. Они сидели с мамой на кухне. Он положил на стол какие-то камни. Мама ахнула. Думаю, это были бриллианты, возможно из фамильных драгоценностей, которые Воронов смог передать.

Свою часть сделки она выполнила. О Стефании больше никогда не заикнулась. Только те подарки со свадьбы и эти письма так и не смогла выбросить. Возможно, оскорбление, которое бросил ей в лицо муж, что она продает дружбу, засело у нее внутри. И считала себя виноватой. Я не знаю. Теперь уже никто не узнает.

– Получается, наш хозяин все равно связан с вашей семьей, – продолжал говорить Мустафа. Лучше бы он помолчал сейчас, честное слово. Но этот мальчик никогда не умел вовремя прикусить язык. – Алессандро – первый муж мамы Воронова, а ваша мама – его вторая жена.

– Получается, что так, – ответила София.

– А у этой связи есть какое-то название? – спросил Мустафа у меня.

– Нет. Они друг другу чужие люди, связанные лишь общей историей, – пожал плечами я.

И тут я услышал горький плач Леи.

– Что случилось? – ахнул я.

– Как ты все это напишешь хозяину? – всхлипывала она. – Получается, что ты свою работу сделал и теперь он тебя выселит! Я ему ничего не скажу. Давай сделаем вид, что ты еще роешься в коробках! Я не хочу тебя отсюда выселять!

– Об этом я не успел подумать, – заметил я. – Не предполагал, что история закончится так быстро.

– Мне не нужно было отдавать письма? – распереживалась София. – Но я же не могла отказать бабуле Элене! Ой, мне точно не стоило сюда приходить и распускать свой длинный язык. Я просто думала, что для вас это важно. Вы все так беспокоились о Сауле. Я просто хотела помочь этому мальчику.

– Так, успокоились. София, ты все сделала правильно, спасибо тебе, – заявила громко Элена-старшая. – Саул, ты напишешь хозяину все, что сегодня узнал. София, ты разрешишь сфотографировать письма?

– Да, конечно. Я давно хотела их выбросить, только рука не поднималась, – ответила та.

– Саул, сделай фотографии и отправь хозяину. Ты проделал огромную работу. И твои мальчишки тоже. За вечер разобраться в этой истории… Элена, напомни мне завтра, что я хочу сделать лазанью на обед для Саула и мальчиков. У тебя еще остались неразобранные коробки? – спросила она у меня.

– Да, но там только книги, – пожал плечами я.

– Вот и напиши хозяину, что продолжаешь составлять библиотечный каталог, – предложила бабуля. – А дальше все будет так, как будет. Но тянуть долго нельзя.

– Почему? – спросила Лея, все еще хлюпая носом.

– Подумай сама. Хозяин, этот Алекс, да, был окружен заботой и вниманием. Судя по игрушкам и одежде, ни в чем не знал отказа. Вырос в благополучной семье. Но наверняка он видел, что мама переживает, пишет письма, ждет почтальона с ответным письмом. Видит, что она о чем-то грустит. Мальчики очень чувствуют своих матерей. Вот сейчас точно помолчите! – прикрикнула она заранее на нас.

Я, Андрей и Мустафа, не сговариваясь, решили опровергнуть эти утверждения и уже открыли рты. Однако под взглядом бабули тут же их закрыли.

– Я думаю, для Алекса очень важно узнать, что заставляло грустить его мать. И почему она выбрала именно этот городок, чтобы провести свои последние дни. Хозяину много лет, он нездоров. Нельзя заставлять его ждать ответа на вопросы, над которыми он мучился всю свою жизнь. Времени мало.

С бабулей никто спорить не стал.

Все потихоньку начали расходиться.

– Луиза была прекрасной женщиной. Очень доброй и чуткой, – сказала бабуля, – я очень по ней скучаю.

– Да, я тоже, – улыбнулась София.

В другом конце комнаты снова горько заплакала Лея.

– Мы же его заберем, да? Если его выселят! Пообещай мне! Он не будет жить в хостеле! – рыдала Лея. Жан ее успокаивал:

– Конечно, дорогая, конечно, заберем. У нас будет два сына.

– Спасибо тебе. Ты самый лучший! – воскликнула Лея и снова залилась горькими слезами.

– Он и у нас может жить, – подошла к ним Мария, – комнат много. Андрею нужен репетитор. Как это раньше называлось? Гувернер?

Я ушел на балкон, чтобы всего этого не слышать. Меня душили слезы. Я мог разрыдаться, как Лея. Все эти люди готовы были меня приютить, дать крышу над головой. Они меня любили и заботились. И это была самая большая благодарность за работу, которую проделал даже не я, а все они – бабуля, мальчишки, София, Джанна… Конечно же, Жан и Ясмина, благодаря которым я не умер с голоду и ни разу за все время не почувствовал себя одиноким. Я не знал, как их благодарить. Никогда никто в жизни не был ко мне столь участливым, добрым. Никто в меня не верил так, как они.

– Так, пойдемте уже! – прикрикнула на всех бабуля. – Дайте мальчику сосредоточиться на письме. Мустафа, Андрей, я принесу завтра на рынок свою лазанью. Отдам, если вы мне переведете то, что напишет Саул!

– Дорогой, не подбирай выражений, пиши как чувствуешь, в этом твоя сила, – шепнула мне на прощание бабуля. Как же я был ей благодарен за совет!

Что мне оставалось? Закрыв за всеми дверь, я сел за ноутбук. Писал не переставая. Когда снова посмотрел на часы, было уже четыре часа утра. Я не заметил, как пролетело время. Не перечитывая, не редактируя, я отправил письмо Алексу. Потом вспомнил про письма, быстро их сфотографировал и отправил отдельным письмом. Так же поступил с платком и брошью. На всякий случай сфотографировал вид балкона – уже разобранные вещи в контейнерах и оставшиеся две картонные коробки в углу.

«Мне кажется, моя работа закончена. Я съеду по первому вашему требованию. Кажется, Лея готова меня усыновить. Я вам писал, что они с Жаном ждут ребенка? Не меня, конечно. Своего. А Мария планирует назначить меня гувернером. Я еще никогда не получал столько предложений за один вечер. Спасибо за это вам! Я счастлив как никогда. У меня появилась семья».

Я рухнул на кровать, заснул и не слышал ни звонков, ни сообщений. Звонила Лея, звонила Мария, писали мальчишки. Лея распечатала мое письмо, и Андрей с Мустафой прочитали его на рынке. Джанна написала, что все плакали. Видимо, я снова уснул и проснулся оттого, что кто-то молотил в мою дверь. На пороге стояла Джанна.

– Странно, что у вас нет ключей. У всех есть, – заметил я.

– Ты спишь, что ли? – возмутилась Джанна.

– Да, всю ночь писал, – признался я.

– Вот, бабуля передала тебе лазанью! – Джанна пыталась приткнуть контейнер в холодильник, все еще заставленный едой со вчерашнего вечера. Я вдруг почувствовал, что дико голоден.

– А можно я ею позавтракаю? – спросил я.

Джанна выдала мне вилку и села напротив. Смотрела, как я ем. Я читал в книгах, как матери смотрят на своих уже взрослых детей, когда те едят. Но никогда этого не понимал – что такого? Только сейчас почувствовал – Джанна сидела и смотрела на меня. Это счастье не только для матери, но и для ребенка, если что.

– Не было ответа? – уточнила Джанна.

Я проверил почту.

– Пока нет.

Так прошла неделя. Все забегали меня проведать и спрашивали, получил ли я ответ от хозяина. Лея теперь заходила не каждый день – Жан решил, что пусть она пьет кофе дома, чем у меня, раз уж ей так хочется. Мы созванивались – Лея спрашивала, стоит ли ей самой связаться с Алексом или еще подождем? Я предложил подождать, дать ему время. Все-таки полученная информация была не из стандартных. С мальчишками я занимался в прежнем режиме. Мустафа полюбил русскую литературу и слишком быстро осваивал русский язык. Он без конца требовал новых книжек и пытался разобраться со спряжениями глаголов. Андрей с Марией уехали в Москву – в последний момент Андрей решил сдавать литературу. Я за него переживал. Просил Марию держать меня в курсе. Она выдала мне ключи от их квартиры, сказав, что в любой момент могу туда переехать.

Так прошел еще месяц. Меня никто не выселял. Я разобрал оставшиеся коробки, составил список книг и отправил его хозяину. Уже без всякого письма. Прошел еще месяц. Когда я получил на счет гонорар от хозяина, позвонил Лее.

– Что это значит? – спросил я.

…– Не знаю, – призналась она. – Возможно, он установил автоплатеж. Я ему написала. Сказала, что ты считаешь свою работу законченной, и уточнила, что мне делать – выселять тебя или нет, искать ли новых арендодателей или выставлять квартиру на продажу? Деловое письмо, в рамках контракта. Он мне не ответил.

Прошло еще два месяца, в каждый из которых я получал от хозяина гонорар. Он по-прежнему не выходил на связь ни со мной, ни с Леей. Мы уже не знали, что и думать. Все предположения давно иссякли. Были и хорошие, просто отличные новости – Андрей сдал литературу и остальные экзамены на феноменально высокий балл, чего от него никто не ждал. Мария звонила и плакала от радости. Андрей тоже звонил, был очень горд. Я сказал, что никогда в нем не сомневался. Он, кажется, был очень тронут.

Мустафа тоже делал успехи – каждый день приходил ко мне, чтобы заниматься русским языком и литературой. Я не мог брать деньги с Ясмины, поэтому она меня кормила. Три раза в день. Иногда четыре. Иногда пять. Мустафа определился с будущей профессией – он хотел заниматься языками, стать переводчиком-синхронистом. После русского собирался выучить иврит или грузинский – ему нравились алфавиты и абсолютная непохожесть на остальные языки. Бабуля мне звонила и спрашивала, как продвигается моя «книга». Ради бабули и чтобы не сойти с ума я каждый день садился за ноутбук и писал хотя бы несколько страниц. Она твердила, что моя история будет иметь успех. И, кажется, уже договорилась с литературным агентом, который готов был посмотреть материал. Бабуле агент приходился дальним родственником, так что никак не мог ей отказать. Я опять вынужден был работать, чтобы ее не подвести, раз уж она за меня поручилась. Но мне нравилось писать про себя, мальчишек, письма. Пересказывать всю эту историю уже от третьего лица. Я писал в удовольствие – у меня не было ограничений, сроков. Но по-прежнему жил в подвешенном состоянии. Ответа от хозяина квартиры я так и не получил.

– Лея, может, он опять в больнице или что-то случилось?

– Я пыталась узнать. На мои письма он тоже не отвечает, – сообщила она. – А уж поверь, я его просто забросала сообщениями.

– Это странно или нет? – уточнил я.

– Не знаю, дорогой. Возможно, это странно для меня и для тебя, но мы же не можем залезть в голову другому человеку, – пожала плечами Лея. – Он и раньше так пропадал. На неделю, на месяц, иногда дольше.

К счастью, ее беременность протекала спокойно и без проблем. Жан перестал кормить ее ростбифами и лишать кофе. Лея больше не ездила к падре и оставила на потом вопрос с крестинами и крестными, чему я был только рад. Да, УЗИ показало, что у них с Жаном родится мальчик. По этому поводу Жан устроил неимоверную распродажу на рынке со скидкой тридцать процентов на все, и они собирались устроить праздник. Жан хотел отмечать в ресторане, но Лея настояла на моем доме, точнее, квартире хозяина. Кто бы сомневался. Ясмина обещала приготовить то блюдо, которое так нравилось Лее, все друг с другом перезванивались, чтобы узнать, кто что дарит. И все хотели преподнести будущему малышу самое лучшее. Только я не знал, что подарить. С Марией, вернувшейся в то время из Москвы вместе с Андреем, и ее финансовыми возможностями я не мог соперничать. Поэтому решил подарить книгу – «Питание по доктору Споку», которую нашел в букинистическом магазине.

Дверь в мою квартиру никто и не пытался закрыть. Входную в подъезд Жан припер каким-то камнем, чтобы лишний раз не звонили в домофон и сразу поднимались.

Бабуля была в шикарной меховой накидке. Ясмина – в национальном костюме, тоже невероятной красоты. Мальчишки были одеты в белые рубашки и черные брюки. Лея пришла в новом платье, которое ей чрезвычайно шло. Оно подчеркивало округлившийся живот, но не явно, деликатно. Я встречал гостей в старой толстовке, и мне стало неловко – пошел переодеваться. У меня был лишь один костюм на выход – обычный, черный. Мама говорила, что в нем я похож на сотрудника похоронного агентства и что он мне категорически не идет.

– Что это? – Лея взяла в руки книгу, которую я забыл завернуть в подарочную бумагу.

– О, свекровь подарила мне такую же на рождение Андрея, только на русском языке, конечно, – воскликнула Мария. – В России был настоящий культ этого доктора Спока! Боже, я хотела приготовить Андрюше банановую кашу и не смогла! Ее было невозможно есть! Два дня плакала, считая себя ужасной матерью!

– Так мне ее читать или нет? – уточнила Лея.

– Обязательно читать! – ответила Мария. – Тогда поймешь, что ты просто идеальная мать! Главное, не пытайся приготовить банановую кашу! – рассмеялась Мария.

– Саул, почему ты мне подарил именно эту книгу? Ты что-то имеешь в виду? – спросила Лея.

– Именно то, что сказала Мария. В России доктор Спок считался проводником по детскому питанию и воспитанию. Эту книгу перепечатывали, передавали друг другу страницы. Но он ничего не смыслил в детях. Прочти эту книгу и пойми, что никакие доктора, никакие психологи не чувствуют ребенка так, как чувствует его мать. И, умоляю, не вари банановую кашу! Моя мать меня пичкала ею в детстве чуть ли не до школы. Это худшее воспоминание.

– Зачем нужны книжки, чтобы воспитывать ребенка? – спросила удивленно Ясмина.

– Это самый разумный и верный вопрос, а заодно и совет, – ответил я. – Лея, тебе не нужно читать книги, тебе нужно чувствовать.

Лея вдруг расслабилась и улыбнулась.

– Он всегда начинает гулять по вечерам. От моей селезенки скоро живого места не останется, – призналась она, счастливо улыбаясь Ясмине и Марии.

– О, тогда попробуй лечь на спину. Он перестанет бить в селезенку! – посоветовала Ясмина.

– А мне помогало мороженое! – подключилась к обсуждению Мария. – Когда Андрюша пинался слишком сильно, я ела мороженое. И он на время успокаивался.

– Ты переведешь мне рецепт из этой книги? – спросила Ясмина у Марии.

Мария начала переводить. Ясмина сделала такое лицо, будто ребенка предлагали кормить тараканами. Лея с Марией хохотали.

Лея пригласила Джанну и Софию. Специально для Софии пришлось выставить на балкон еще одно кресло, чтобы они с бабулей могли спокойно посплетничать. Жан всем рассказывал, что после сына Лея обязательно родит дочь. Мальчишки обсуждали планы Андрея на поступление в университет. Я был рад, что все собрались. Люди, ставшие мне близкими и родными. Но все равно тревога не отпускала. Смутная, лежащая на сердце. Лея смотрела на меня, и я видел, что она тоже волнуется. Неизвестность не самое приятное чувство, скажу я вам. Я улыбнулся Лее, решив, что сегодня ее праздник и нужно сделать ей приятное. Что я мог ей подарить помимо книги? Я читал стихи на русском. Пастернака, Ахматову, Шпаликова. Опять же, спасибо за это Эмме Альбертовне. Моя гениальная преподавательница французского считала, что у меня не очень хорошая память, и советовала ее потренировать. Как? Заучивая наизусть стихи. Она и сама могла читать наизусть километрами. И стихи, и прозу. Так что я устроил для Леи поэтический вечер.

Андрей поначалу пытался переводить, но потом замолчал. Никто и не просил перевода. Мария плакала. Бабуля тоже вытирала слезы. Остальные замерли. Я был не очень хорошим чтецом, но за меня все сделали слова, не нуждавшиеся в переводе. Все они были о любви, близости и чувствах.

Когда я закончил читать, все еще молчали. Даже Жан замер с ножом наперевес – кажется, он собирался резать баранину.

Да, так бывает не только в кино, но и в жизни. Точнее, скорее это происходит в жизни, а потом уже режиссеры используют этот ход для кинематографа. Не думаю, что вы мне поверите, но все случилось именно так. На пороге вдруг появился мужчина в костюме. Явно не местный. Учитывая, что подъездная дверь и входная в квартиру оставались открытыми, неудивительно, что незваного гостя не сразу заметили. Кажется, первой на него обратила внимание Ясмина. Мужчина сам к ней подошел.

– Лея, это к тебе, – удивленно сказала Ясмина.

– Я же вроде бы отменила всех клиентов на сегодня. Как меня вообще здесь нашли? – удивилась Лея.

Она поговорила несколько минут с незнакомцем и провела его в комнату. Ясмина тут же поставила перед ним тарелку.

– Это адвокат нашего хозяина, он приехал из Америки, – объяснила всем Лея.

– Простите, я не говорю ни по-французски, ни по-итальянски, – старательно выговаривая слова, сказал адвокат.

– Ничего страшного, мы переведем, – предложили помощь мальчишки.

Лея присела в кресло и тяжело вздохнула.

– Тебе плохо? – подскочил к ней Жан. Она отмахнулась.

Адвокат достал из портфеля документы и начал зачитывать. Лея переводила бабуле, Джанне и Софии. Мальчишки – всем остальным. Английский я знал прилично, но все еще не верил в то, что слышу.

Алекс Воронов скончался в больнице от обширного инфаркта. Он оставил завещание. Эту квартиру завещал мне. Содержимое коробок – на мое усмотрение. Я мог их раздать, продать или выбросить. Кроме одного исключения – коллекцию машинок я не имел права продавать. Лее Алекс оставил приличную сумму, которой она пока не могла распоряжаться. Деньги были завещаны ее будущему ребенку на обучение. Лея открыла рот, когда услышала цифру. Ее будущий ребенок мог учиться в самом лучшем университете мира.

Отдельным пунктом значилась стипендия на обучение для Мустафы. Теперь он тоже мог выбирать институт по своему желанию. Все книги на русском языке и любые другие на выбор Алекс Воронов завещал Марии, для Андрея. Софии Алекс велел передать все, что она пожелает сохранить. На ее усмотрение. Джанне же досталась сумма, позволявшая открыть собственный магазин. Было лишь одно условие – не прекращать торговать сырами и пирогами, которые так нравятся Савелию, то есть мне. Элене был подарен тур на путешествие в любую точку мира по ее желанию. А бабуле было завещано то самое кресло-качалка, которое когда-то принадлежало матери Алекса.

– А мне ничего? – спросил Жан, когда адвокат замолчал.

– Господи, имей совесть! – прикрикнула на него Лея.

– Извините, вас в завещании нет, – пожал плечами адвокат, сверившись с документами. – Хотя, простите, тут есть упоминание. Но не о вас конкретно, а о Лее. В случае развода ей достается ежемесячное содержание на ребенка.

– Я сам могу содержать своего сына! – закричал Жан. – Почему он думал, что я могу бросить мою Лею и ребенка? Мы отказываемся от этого пункта! Я отказываюсь! Это моя семья! Разве я не дам своему сыну самое лучшее! – продолжал горячиться Жан.

– Я в тебе не сомневалась, – тихо заметила Лея. Жан тут же успокоился.

Адвокат положил на стол копию завещания, давая понять, что он свое дело сделал.

– Скажите, а когда было составлено это завещание? – уточнил я.

– Два месяца назад. Если вас беспокоит пункт про квартиру, то в прошлой версии он тоже был. Мой клиент завещал эту квартиру тому, кто сможет разобрать архив его матери и отнесется к этому не халатно, а с душой.

– Поэтому он так долго не мог найти подходящего жильца, – заметила Лея. – Всех отвергал.

– Это правда по закону? Разве нет других наследников? Завещание можно оспорить, – спросил я у адвоката.

– Да, все законно, – подтвердил тот. – Других наследников нет. Никого из близких мы не смогли найти. Все проверили.

– Разве так бывает? – спросил я у Леи.

Она пожала плечами.

Так я стал владельцем собственной квартиры. У меня оставался только один вопрос.

– Простите, а вы не знаете случайно? Хозяин, то есть Алекс, он мог прочесть письма в электронной почте? – спросил я у адвоката.

– Не могу ответить точно. Но ноутбук у него, конечно же, был, – ответил адвокат.

– Но я получал от него гонорар за работу. Как такое могло быть? – удивился я.

– Да, простите, это моя ошибка. Я не упомянул особые условия – вам и впредь будет выплачиваться небольшое содержание до окончания учебы. Безусловно, вы должны подтверждать факт обучения. Но хочу заметить, что, если вы после магистратуры поступите в аспирантуру и решите защищать докторскую диссертацию, ваш, так сказать, гонорар будет удвоен. И еще я должен передать вам этот конверт. Не знаю, что там. Это конфиденциально.

В конверте были имена и телефоны известных литературных агентов и издательств.

– Здесь есть приписка, – сказал адвокат, – вы можете воспользоваться любыми, по вашему усмотрению. Они будут ждать вашу рукопись. Не знаю, о чем идет речь.

– Охренеть, – сказал я.

– Что он сказал? – уточнил Мустафа у Андрея.

– Он в шоке, – перевел Андрей.

Адвокат ушел. Все снова затихли.

– Теперь тебя никто никуда не выгонит. У тебя есть дом, – подошла ко мне Лея. – Я так за тебя рада!

– Разве это правильно? Я не могу это принять. Мне неловко, неудобно. Я ничего не сделал! – Я не ожидал, что смогу раскричаться. Видимо, и моя выдержка оказалась не бесконечной.

– Ты сделал больше, чем кто-то еще за многие годы, – ответила Лея. – И перестань себя изводить. Ты правда честный, добрый, очень талантливый. И знаешь, что еще?

– Что? – Я был зол на хозяина, зол на то, что считал себя недостойным такого подарка.

– Тебе придется защитить докторскую и придется написать книгу, – ответила ласково Лея.

– Да, сначала напиши книгу! А то мы с Софией умрем, так ее и не прочитав! – заявила бабуля.

– Вы меня шантажируете? – я уже и плакал, и смеялся, и снова плакал.

– Конечно, – ответила бабуля, и София кивнула, подтверждая.

– У тебя уже есть материал. Твои письма, эти коробки, мы. Поверь в себя так, как мы в тебя верим и как верил Алекс, – сказала твердо Лея. – Или я заставлю тебя прийти на свои роды.

– Нет! Только не это! – закричал Жан. – Саул, уже соглашайся на все, что говорят эти женщины! Клянусь, я буду тебя кормить до конца своих дней!

– Дорогой мальчик, ты должен писать. Если бы не ты, он бы не узнал о моем Мустафе. – Ясмина подошла и обняла меня. – Я тебе так благодарна. Ты исполнил мечту моего ребенка. Значит, не зря верила, что однажды счастье придет в мой дом. У Мустафы есть будущее.

Ясмина расплакалась, Мария ее утешала.

Когда все разошлись, я долго стоял посередине комнаты, все еще не веря, что эта квартира теперь моя. Никто не сможет меня выселить. Это мой новый дом, настоящий. В голове опять зазвучал голос Эммы Альбертовны, когда я что-то мямлил про несделанные упражнения и непрочитанный текст: «Савелий, у вас есть талант, но вы удивительно бездарно им распоряжаетесь. Начните уже, наконец, думать, работать, развиваться. Талант принесет вам и удачу, и успех. При условии, что вы будете работать. Каждый день, как вол, как лошадь, как проклятый, если хотите. Талант всего лишь один процент успеха, остальные девяносто девять – адский труд». Тогда-то я и решил поступать в магистратуру, уехать в другую страну, чтобы у меня не было никакого запасного парашюта или спасательного круга в виде московской квартиры и еды, на которую не требовалось зарабатывать. У меня снова невольно покатились слезы. Я подвел еще и Эмму Альбертовну. Я ведь не выкладывался по полной ради Алекса. И получил такой бесценный подарок, которого не заслуживал. Теперь я знал, что буду делать дальше – отрабатывать выданный мне судьбой аванс.

Я открыл ноутбук и принялся за рукопись.

«Эта книга посвящается Алексу Воронову, – написал я в самом начале. – Без него не было бы ни этой истории, ни этой книги».

Что сказать в конце? Все произошло как в тех фильмах, которые так любила смотреть Лея, – романтических историях со счастливым финалом. Кстати, она родила чудесного мальчика, которого после долгих обсуждений назвали Алессандро. Правда, бабуля обиделась, что мальчику не дали еврейское имя, и неделю не разговаривала с Леей. На мое счастье, я не стал крестным отцом. Падре заверил Лею, что для меня переход в католичество окажется слишком сильным потрясением и не принесет блага. Так что крестными родителями стали партнер и друг Жана Эммануэль и Джанна. Крестины прошли в той самой церквушке, где венчались Стефания и Алессандро. Реставрация, правда, как всегда, задерживалась – никогда и нигде строители не успевали в срок, но оттого церемония была невероятно красивой. Падре крестил малыша Алессандро в саду, под цветущими деревьями. Даже мои мальчишки, присутствовавшие на крестинах, кажется, прослезились. Если бы мне делали обрезание или принимали в другую религию в таком антураже, я бы согласился, честное слово. Надеюсь, Алессандро вырастет счастливым, ведь его так ждали в этот мир и крестили с огромной любовью.

Да, Жан, конечно, устроил пир на весь мир. Гулял весь рынок. Он держал обещание и продолжал привозить мне свои знаменитые ростбифы. Надо признать, он стал замечательным отцом, только слишком тревожным. Если Алессандро не спал и плакал, Жан мог поднять по тревоге весь город. Лее очень шло материнство. Она стала спокойнее и нежнее. Тоже часто заезжала ко мне, а потом забегала к Ясмине, чтобы посоветоваться по поводу кормления, купания, воспитания.

Андрей оставил все книги мне. Мария заказала книжные полки в теперь уже мою квартиру и помогла все расставить. Да, балкон стал вроде как семейной библиотекой, где хранились не только книги, но и вещи Стефании. Андрей или Мария заходили ко мне, чтобы взять что-нибудь почитать. Мария заглядывала к Ясмине, и они пили кофе, разговаривали. Я был рад, что они стали близкими подругами. Ни бабуля, ни София не стали забирать вещи, а тоже иногда заглядывали, чтобы посидеть на балконе, где в углу так и стояло кресло-качалка.

К началу занятий в университете Андрей уехал в Россию. Мария очень гордилась сыном. Кстати, вышла на работу. Оказалось, до замужества она работала в знаменитом ботаническом институте имени Комарова, всегда занималась цветами, разбиралась в растениях, деревьях и очень быстро стала востребованным ландшафтным дизайнером. Кажется, Андрей очень был горд, что мама нашла работу по душе и считается прекрасным специалистом.

Бабуля стала часто видеться с Софией. Они вместе выходили на прогулки, посидеть в кафе или пройтись по магазинам.

Мустафа освоил падежи и спряжения русского языка. Он хотел говорить грамматически правильно. Идеально. Если честно, я гордился и Андреем, и Мустафой. Как репетитор и как друг их семей.

Элена открыла магазин, сняв выставленное на аренду здание бывшего китайского ресторана. Прямо на набережной. Она приходила ко мне, приносила сыр и говорила, что ей очень страшно начинать все заново. Давние клиенты заходили, покупали сыр и пироги. Появлялись новые, случайно зашедшие из соседних ресторанов – ожидающие очереди. Наевшись у Элены, до ресторанов так и не доходили. И я могу их понять. Наконец рестораны сделали предложение Элене – продавать ее и пироги, и сыры.

Если что, я поступил в аспирантуру своего же университета, чтобы не покидать эти места, и не ради денег, которые, согласно завещанию, действительно удвоились, а потому что всегда этого хотел. Заниматься наукой, архивами, исследованиями. Я прислал первую часть рукописи в издательство, которое выбрал из списка Алекса. Оно не было самым главным или самым престижным. Но именно книги этого издательства я иногда покупал, когда мог себе позволить. Я не воспользовался рекомендацией Алекса и его связями. Отправил анонимно. Но там заинтересовались и попросили прислать расширенный синопсис. А это, можно считать, уже книга.

Знаете, что мне по-настоящему приносило удовольствие в те дни? Пока Лея бесконечно разговаривала по телефону, я возился с Алессандро. Однажды включил ему мобиль, который сохранила Стефания. И малыш тут же замолчал, разглядывая самодельные игрушки. Я обернулся и увидел Лею, стоявшую в проходе.

– Когда он немного подрастет, я покажу ему машинки, – заявил я. – Но не отдам, даже не просите!

– Мне нужно писать, что все события являются вымышленными, а любые совпадения случайны? – однажды спросил я у Леи.

– Да, но напиши благодарности в конце. Не мне. Бабуле, Софии, всем остальным, – посоветовала она. – Им будет приятно.

Благодарности у меня растянулись еще на несколько страниц. Но именно их зачитывал Жан на рынке. Я был очень тронут, когда однажды увидел, как он читает посвящение одному из покупателей и показывает книгу. Я хотел хорошо сделать свою работу, не подвести Лею и Алекса. Бабулю и Софию. Джанну, Жана, Ясмину, Мустафу и всех остальных. Мне хотелось, чтобы они мною гордились. И они гордились. Когда вышла книга, Жан устроил очередной пир на рынке. Свой знаменитый ростбиф он готов был продавать только в комплекте с книгой. Члены моей семьи – а я считал их таковыми – стали моими лучшими маркетологами.

Да, и вот еще что. Я стал часто ездить в ту самую церковь. Раз в неделю точно. Лея смеялась, что редкие католики так часто посещают мессу, как я. Подружился с падре. Он тоже прочел мою книгу и сказал, что я выбрал правильную тональность для описания веры. Не крикливую, не натужную, а правдивую, спокойную. Мне нравилось гулять с падре по саду. А когда на его день рождения я подарил ему подписку на платформу сериалов, он был просто счастлив. Мне же было важно кому-то рассказать о том, что происходит в моей жизни, посоветоваться. Падре в силу возраста не мог заменить мне отца, но стал вроде как старшим братом. Я очень это ценил.

Дома ничего не изменилось. Когда я сказал маме, что получил в наследство квартиру, точнее, вроде как гонорар за свою работу, она мне не поверила. Впрочем, в это действительно слабо верилось. Но мама не удержалась и бросила фразу: «Интересно, за какие такие заслуги?» И следом: «Не обольщайся. Как получил, так и отберут». Она все еще считала меня неудачником, а мои успехи – случайностью или ошибкой. Но я не разозлился. Я не мог изменить ее мнение. Много лет пытался, но так и не получилось. Экземпляр вышедшей книги я не стал ей отправлять. Она бы не поверила, что ее сын мог написать книгу. Отец сказал: «Отлично, рад за тебя». Кажется, он даже не особо меня слушал. В телефоне кричали дети. И невольно почувствовал облегчение в его голосе – я звонил не для того, чтобы попросить денег или другой помощи.

…Я смотрел в окно, за которым вопили попугаи и все еще скандалила горлица. Нужно было сходить в магазин, а для этого подняться по очень крутой дороге. Внизу на улице, рассчитанной на велосипед или мотоцикл, пытался припарковаться автомобиль. Кто-то из соседей кричал, что это, выражаясь литературным языком, бесполезная затея. Скоро должен был прийти Мустафа, он настаивал на занятиях со мной русским языком и литературой. И именно с ним пришла эта новость.

– Мы ошиблись, – заявил с порога он.

– В чем? – удивился я.

– Во всем. У нас получилась другая история, – ответил Мустафа. – Я ведь теперь тоже могу читать по-русски. Андрей упустил это письмо. Я их перечитывал, чтобы упражняться. Те письма, которые Стефания отправляла Луизе. Вот, смотрите сами.

«Дорогая Луиза. Я уже давно не чувствовала твердой земли под ногами. Наш пароход останавливается, но пассажирам не разрешают спуститься на берег…»

– Да, я помню это письмо, – заметил я.

– Читайте дальше, – кивнула Мустафа.

«Это путешествие совсем меня измотало. Морская болезнь совсем извела. Стало даже хуже, чем было раньше. Бесконечно тошнит. Я с трудом спускаюсь на ужин. Капитан беспокоится о моем здоровье и обещает вызвать доктора на следующей остановке. Только когда она еще будет? Я подолгу сижу на палубе, наслаждаясь свежим воздухом. Единственное, что спасает – соусы, которые готовит су-шеф на нашем корабле. Он из Индии. Его зовут Ананд. Соусы очень острые или очень кислые, но, если бы не они – я бы уже давно умерла от голода. Они никому не нравятся, зато я могу съесть их все. Не думала, что так полюблю индийскую кухню. Особенно кари. Ананд теперь готовит обеды специально для меня. Капитан позволяет ему это делать, видя, что я перестала быть похожей на ходячий труп. Иногда я становлюсь совершенно плаксивой и расклеенной. Ничего не могу с собой поделать. Никакого воспитания. Мне стыдно. Но ведь это нормально, да? Я ведь так скучаю по Алессандро. Тоскую по нашей с ним такой короткой жизни. Бесконечно его люблю. И тебя тоже. Всегда твоя, Стефания».

– Да, я читал это, но тоже не придал значения, – пожал плечами я. – Стефании понравилась индийская кухня, что в этом такого?

– А то, что она все же была беременна от Алессандро! – воскликнул Мустафа. – Все совпадает! И тошнота, и то, что ей нравится острое и кислое. Как нашей Лее с блюдами моей мамы! Стефания тоже стала плаксивой. Лея тоже рыдала поначалу, вы же помните!

– О господи боже мой! – воскликнул я.

– Не знаю, что вы сейчас сказали, но я согласен, – кивнул Мустафа.

– Получается, что Стефания все же забеременела от Алессандро и вышла замуж за Воронова, уже будучи в положении? А в письмах не рассказала об этом Луизе!

– Ага, – кивнул Мустафа.

– Тогда хозяин и София – кровные брат и сестра, – я присел на кресло-качалку.

– Ага, – подтвердил Мустафа. – Тогда все объясняется. Воронов хотел защитить не свою подругу детства, а жену и мать ребенка, которого считал своим. Именно поэтому заставил Луизу и Алессандро оборвать все связи. Воронов любил Стефанию, а Стефания любила Алессандро. Воронов был готов признать ребенка и воспитать как родного. Он своего добился – Стефания принадлежала только ему. Только я не понимаю – дата рождения другая, годом позже.

– Тогда все записывали со слов. Можно было указать любую дату и год рождения. И что нам делать с этими знаниями? – спросил я Мустафу, а на самом деле сам себя.

– Нужно сказать Джанне, – заявил Мустафа. – И попросить ее сдать анализ ДНК. Вдруг найдутся еще родственники?

– Ну да, мало ей истории, что ее отец был игроком и издевался над ее матерью, – напомнил я.

– Но сказать мы обязаны, – настаивал Мустафа.

– Это, опять же, всего лишь предположения. Доказательств нет, – заметил я.

– Если вы не скажете, я ей расскажу, – объявил Мустафа.

– Хорошо, давай мы покажем ей это письмо, переведем слово в слово на итальянский, а дальше пусть она решает, что делать, – предложил компромисс я.

Мы с Мустафой перевели письмо. Мустафа долго рассказывал про анализ ДНК, который позволяет найти родственников по всему миру.

– Мой мир здесь, – выслушав нас, сказала Джанна. – Кого хотела, я уже нашла, а остальные умерли. Вряд ли моя мама будет рада, если у моего деда, то есть Алессандро, объявятся другие родственники. Теперь вам точно стоит проявить уважение к умершим и не тревожить их прах. Оставьте все как есть. Все, кто знал эту историю, уже умерли. Пусть живые проживают свою жизнь. Мне кажется, этого хотел наш хозяин, раз обеспечил будущее и тебе, Саул, и тебе – Мустафа.

Да, Джанна была права. Я поехал к падре в церковь, захватив с собой Мустафу. Падре был ему рад. Еще бы – Мустафа наладил ему отключившийся вайфай и подключил ноутбук к какой-то там новой сети. Заодно установил зум и другие платформы, позволявшие выходить в эфир. Падре решил завести свой подкаст с проповедями.

Иногда прошлое должно остаться в прошлом. Тем более когда это чужое воспоминание. Я уже забыл о том письме, когда ко мне ворвалась Лея. Малыш Алессандро плакал в переноске – никому бы не понравилось, если бы его мать бежала по лестнице, сломя голову.

– Мне написал мужчина! Сказал, что он сын Алекса. Покойного хозяина этой квартиры. Внебрачный, как я поняла. Хочет встретиться с Джанной. Узнал про нее через систему ДНК, где отображаются родственники. Так вот у них с Джанной полное совпадение – у них общий дед, Алессандро, отец Софии и, как выяснилось, нашего хозяина. То есть Джанна и этот человек – брат и сестра? И что теперь делать? – рассказывала Лея, передавая мне на руки малыша Алессандро. – Что мне ответить этому мужчине?

– Ответь, что будешь рада его видеть. Встретишь на вокзале, посоветуешь хороший хостел, – предложил я. – Обычно после этого люди, которые хотят наживы, сами исчезают. А если не исчезнет, познакомь их с Джанной. Это тоже ни к чему не обязывает. Вдруг они действительно окажутся родственными душами?

– Боже, за что мне все это? – воскликнула Лея. – Мало мне тебя на свою голову!

Никого встречать на вокзале и размещать в хостеле не пришлось. Однажды утром раздался звонок домофона. Я привык, что все заходят без предупреждения, и не сразу среагировал.

– Саул? – спросил голос снизу.

Вы же догадываетесь, что произошло потом? В мою квартиру опять началось паломничество – все приходили знакомиться с братом Джанны. Уже все нагрянули, кроме самой Джанны. Наконец пришла не она, а София.

– Ты так похож на моего отца, своего деда Алессандро, одно лицо, – сказала она, гладя бороду уже взрослого человека. Он вдруг тоже почувствовал себя ребенком, кинулся к ней обниматься.

– Как тебя зовут, мальчик? – на пороге появилась бабуля.

– Давид, – ответил, опешив, тот.

– О, это точно наш мальчик, – объявила бабуля, и все было решено. Так у меня появилась еще одна история для книги, и Давид разрешил мне писать всю правду. Еще бы не разрешил. Его так закормили деликатесами, столько раз обнимали, что любой бы самозванец согласился.

Когда Давид держал на коленях малыша Алессандро, в дверях появилась Джанна. Они были удивительно похожи.

– О, нам не придется эксгумировать Алессандро-старшего! – воскликнула бабуля.

Она вышла с балкона, уводя всех за собой. Джанна с Давидом остались там одни. Они долго разговаривали. Уже все расходились, а они по-прежнему сидели на балконе. Я тоже пошел спать.

Утром проснулся от скандалящей горлицы. Как еще попугаи ее терпели, я не знал. Давно бы на их месте заклевал.

На кухне вместе с сырами, пирогами и лазаньей я увидел записку:

«Спасибо тебе за брата. И Мустафе, конечно же. Этот мальчик кого угодно на что угодно уговорит».

Так и должно было быть. Не для всех новые родственники несут непременно угрозу, требования материальной помощи. Бывает и по-другому. Иногда человек просто ищет семью. Свою историю. Не важно, что делали бабушки с дедушками, родители, рождены ли они в браке или являются родными по крови…

– Лея, если хочешь, привози сегодня Алессандро, я посижу с ним. Сходите с Жаном в ресторан или в кино, – позвонил я Лее.

– Правда? Ты можешь? Спасибо тебе огромное!

Вот это настоящее счастье, близость, родственность. Когда ты готов посидеть с ребенком, чтобы его родители провели время вместе. Когда можешь позвонить в любой момент и тебе всегда ответят на звонок. И уже через пять минут у тебя будет все – забота, внимание, помощь, еда.

Я выглянул в окно – там соседи пытались загрузить старый неработающий холодильник в машину. Действиями руководили с остальных балконов. Рядом играли дети, рискуя отправить мяч под колеса машины. Попугаи раскричались не на шутку. Прогноз погоды обещал ливень. Было жарко и душно. Жизнь продолжалась, и мне нравилось развитие сюжета. Я был дома, и теперь это была моя жизнь.

Content

Маша Трауб
На память милой Стефе