Энн Майклз

Когда нас держат

Посвящается

Джону Бёрджеру

Саймону Макбёрни

Лиз Колдер

Александре Прингл

Ребекке и Эвану

Anne Michaels

HELD

Copyright © Anne Michaels, 2023

© М. В. Немцов, перевод, примечания, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

I

Река Эско, Камбре, Франция, 1917 год

Мы знаем: жизнь – конечна. С чего б нам тогда верить, будто смерть длится всегда?

* * *

Тень птицы переместилась через холм; самой птицы он не разглядел.

* * *

Его утешали определенные мысли:

Все пронизывается желанием; ничто человеческое нельзя от него очистить.

Мы способны думать о неведомом лишь в понятиях ведомого.

Время нельзя привязать к скорости света.

Прошлое существует как миг настоящего.

Быть может, самое важное нам известное не может быть доказано.

Он не верил, будто тайна в сердце вещей расплывчата, смутна или несоответствие, а считал ее местом для чего-то в нас совершенно точного. Он не верил в заполнение этого места религией или наукой, а считал, что нужно оставить его в целости; вроде безмолвия, или немоты, или длительности.

Быть может, смерть – лагранжиан, быть может, ее возможно определить принципом стационарного действия.

Асимптотика.

Мгла курилась, словно погребальные костры под дождем.

* * *

Возможно, взрыв отобрал у него слух. Деревьев, чтобы определить ветер, ветра, подумал он, вообще никаких. Шел ли дождь? Джон видел, как поблескивает воздух, но на лице у себя влаги не ощущал.

* * *

Мгла стирала все, к чему прикасалась.

* * *

Сквозь занавес своего дыханья увидел он вспышку, выкрик света.

* * *

Было очень холодно.

Где-то там – его драгоценные сапоги, его ноги. Надо бы встать и поискать их.

Когда он ел в последний раз?

Есть не хотелось.

* * *

Просачивается память.

* * *

Падал снег, ночь и день, снова в ночь. Безмолвные улицы; по ним не проедешь. Они решили пойти друг к дружке пешком через весь город и встретиться посередине.

Небо – даже в десять вечера – было фарфорово, бледная плотность, от которой снег отсоединялся и падал. Холод очищал – благословение. Оба они выйдут в одно и то же время и не собьются с маршрута, будут идти, пока не найдут друг дружку.

* * *

Вдали, в густом снегопаде Джон увидел обрывки ее – с лакунами, мерцая: темная шляпа Хелены, ее перчатки. Пока еще трудно было сказать, насколько она далека. Он стряхнул снег со шляпы, чтоб и Хелена сумела его увидеть. Да, она подняла руки над головой – помахать. Против белизны неба и земли различались только ее шляпа и перчатки да пылеватый желтый мазок уличных фонарей. Он едва чувствовал свои ноги или пальцы на руках, но остальному ему было тепло, чуть ли не жарко от ходьбы. Он затрепетал от вида ее, от крупицы ее. Она была всем, что ему важно. Он ощущал незыблемое доверие. Вот они сблизились, но идти быстрее не могли. Где-то между библиотекой и банком они схватили друг дружку так, словно были единственными людьми, оставшимися на свете.

* * *

Ее мелкие повадки, известные только ему. Хелена подбирала носки к шарфику, хотя у нее в сапожках их не видел никто. У постели она держала – суеверно неоконченным – роман, который читала в парке в тот день, когда они поняли, что всегда будут вместе. Бумажно-тонкие кожаные перчатки, которые нашла она в кармане мужского твидового пиджака, купленного на распродаже. Материно кольцо, которое надевала лишь к определенной блузке. Сумочку она оставляла дома, а пятишиллинговую купюру совала в книгу, когда выходила читать в парк. Жестянка из-под леденцов, где она хранила иностранную мелочь.

* * *

Хелена несла сумочку, которую он ей купил на Хилл-роуд, мягкая коричневая кожа, с застежкой в виде цветка. На ней был шелковый шарф, найденный ею на рынке, а теперь ею присвоенный запахом ее, осенние краски с темно-зеленой каймой, и твидовое пальто с бархатом под воротником. Сколько раз щупал он этот бархат, когда держал ей раскрытым пальто. Конечное число раз. Каждое наслаждение дня или жизни – сочтено. Но наслаждение еще и бессчетно, оно превыше самого себя – потому что оставалось, пусть только и в памяти; и еще в теле, даже когда забывалось. Даже пятно наслажденья и его издевка: утрата. Конечное так же непокорно, как и бесконечное.

* * *

Они дошли до его квартиры и оставили мокрую одежду у двери. Свет зажигать нужды нет. Жалюзи подняты, комната освещена снегом. Белые сумерки, невозможный свет. Джона всегда удивляло, он никогда не переставал изумляться тому, до чего ее мало, она крохотна, казалось ему, и так нежна и неистова, что дыхание спирало. Он купил душистого порошка, который ей нравился, и наполнил ванну. Насыпал слишком много, и пена перевалилась через курившийся край.

– Сугроб, – сказала она.

* * *

Всего в нескольких метрах от него лежал молодой солдат. Сколько он уже пялится? Джону хотелось его окликнуть, как-то пошутить, но он не обретал голоса.

* * *

Пришпиленный к земле, на нем никакой тяжести.

Кто бы поверил, что светом можно свалить человека.

* * *

Детская ручка Джона в руке его матери. Бумажный кулек с каштанами от торговца с жаровней перед лавками, держать без варежек слишком горячо. Прислониться к тяжелому материному шерстяному пальто. У щеки его – ее гладкая сумочка. Счищать с каштанов бурую шелуху кожуры до парящей мякоти. На рельсах визжит трамвай. Край материна фартука выбивается у нее из-под пальто, фартука, который она забыла снять, фартука, который носила всегда. Трамваи, очереди, запахи рыбы и топлива. Мягкость ее против его трудного детства. Ее запах перед тем, как ему провалиться в сон, лощеное тепло ее ожерелья, когда она над ним склонялась. Лампа оставлена гореть.

* * *

Трактир выстроили у путей рядом с сельской станцией, в речной долине. Давным-давно трактир и долина манили к себе туристов, железнодорожная компания их рекламировала из-за вида на горы, луга с полевыми цветами, ароматные сосны и чистец. За рельсами поспешала медленная река, словно мать старалась догнать дитя, серебряные линии бежали по всей длине дола.

Хелена направлялась дальше, в городок покрупней, но уснула. Не могла удержаться, чтоб не задремать, поддавшись сну, словно бы одурманенная движением поезда. А когда тот остановился на последней станции перед городком, она, полусонная, недопоняла проводника, зычно объявившего следующую остановку, схватила свой саквояж и вышла одной станцией раньше.

За тусклым фонарем у выхода было темно – глубокая сельская тьма. Ей было глупо и страшновато; пустой перрон, запертый зал ожидания. Она уже собралась было расположиться на единственной холодной скамье и дожидаться рассвета, когда издали услышала смех. Потом она ему станет рассказывать, что слышала пение, хотя Джон не помнил вообще никакой музыки. Она встала у выхода, не желая покидать жалкую защиту той единственной пыльной лампочки на вокзале. Но, склонившись во тьму, различила несколько вдали заманчивую лужицу света от трактира.

Потом она уже наделит недолгую прогулку в темноте к тому венцу света – вокруг нее шелестели нескончаемые поля незримых трав – свойствами сна; неизбежность этого, предвидение.

Заглянув в переднее окно, Хелена увидела комнату, замкнутую в собственном своем времени. Трактир легендарный, фольклорный – тепло и древесный дым. Вытертая обивка кресел, изрезанные деревянные столы и лавки, каменные полы, внушительный камин с таким запасом дров, что хватит продержаться и самую холодную зиму, в поленнице от пола до потолка, нескончаемый запас их, как в сказке, каждое полено, воображала она, века напролет, как по волшебству восполнялось само собою. Она села поблизости, Джон наблюдал. Для него то была встреча внезапной близости в таком общественном месте; как склоняла набок она голову, как держалась, ее руки. Наблюдал он, как некий мужчина – нализавшийся и не стоящий на ногах, каждый тщательный шаг есть признание вращения Земли и наклона ее оси вращения – плюхнулся в свободное кресло напротив нее, одаряя Хелену медленным, маринованным взором, пока голова его не упала, тяжелая, словно камень для керлинга, и не скользнула по столу. Джон и еще один наблюдатель одновременно вскочили помочь и вдвоем отволокли субъекта на зады паба, чтобы проспался. Когда Джон вернулся, его столик занимала парочка, не поднявшая голов, уже потерянная для всей комнаты вокруг них.

– Мне очень жаль, – произнесла Хелена, забирая пальто и саквояж, – займите, пожалуйста, этот.

Он настоял, чтобы она осталась. С большим усилием одолев робость, она спросила, не посидит ли он с нею. Позднее она расскажет ему о чувстве, пронзившем ее, необъяснимом, мгновенном, даже не мысли: если он сядет, она будет делить с ним стол всю оставшуюся жизнь.

* * *

В маленьком оконце коридора, от жара ванны, видели они, как падает снег.

* * *

Черные ряды деревьев напоминали ему о зимнем поле, которое однажды видел он из окна поезда. И о черном море вечера, и о густо-черной шляпке и фартуке его бабушки, когда взбиралась она от гавани, не переставая вязать, ведя за собой в поводу их древнего ослика, груженного тяжелыми корзинами с крабами. Все женщины в деревне носили свои пояса для рукоделия и держали вязанье всегда под рукой, подмышкой или в кармане фартука, рукава и передки свитеров, филигранная работа, неуклонно прираставшая по ходу дня. У каждой деревни своя петля; порт приписки каждого моряка можно было определить по узору его фуфайки, в котором содержалась и еще одна подпись – намеренная ошибка, по которой каждая вязальщица могла определить свою работу. Намеренно сделанная ошибка – все равно ошибка? Вязальщицы с побережья накидывали петли свои, как защитные чары, чтобы их мужчинам было безопасно, тепло и сухо, шерстный жир отталкивал дождь и морские брызги, доспехи передавались по наследству, от отца к сыну. Рукава вязали они короче, и их не нужно было засучивать, чтоб не мешали в работе. Плотная камвольная пряжа, поблекшая от соленого ветра. Гребни и борозды петель, как поля в марте, когда сажают картошку. Ворсовые петли, шнуровые, вафельное плетенье, тройная волна, якорь; градины, молнии, ромбы, ступеньки, цепочки, жгуты, квадраты, сетки, стрелки, флаги, снасти. Колючки Нордвейка. Черно-белые носки Терсхеллинга (две белые нити, одна черная). Зигзаг Гудереде. Дерево жизни. Око Бога над сердцем владельца.

Если моряк расставался с жизнью в море, перед тем, как предать тело его пучине, с него снимали фуфайку и возвращали вдове. Если на берег вымывало рыбака, человека несли домой в его деревню, вязка его свитера – все равно что карта. А как только возвращали его в родной порт, вдова могла забрать любимое тело, опознанное по отчетливому талисману – намеренной ошибке в рукаве, в поясной резинке, манжете, плече, по нарушенному узору, столь же верному, как подпись на документе. Ошибка была посланием, отправленным во тьму, петлей напасти и ужаса, сигналом будущему, от жены – вдове. Молитвой, чтобы, где б ни нашли человека, вернули его семье и упокоили. Чтобы мертвые не лежали одни. Ошибка любви, доказывавшая ее совершенство.

* * *

Были такие правила моря, что применимы также и на суше, и любому моряку, знавшему изменчивый лик пучин, глупо было не внимать предостереженью. Если рано поутру на пути к пристани рыбаку попадался заяц или священник или глянул он в лицо женщине – пусть хоть жене, дочери, сестре, матери, – в море выходить в тот день он уже не осмеливался. Вдоль по всем рассветным улицам к гаваням Северного моря женщины исправно отворачивались от мужчин. Да и после смерти имелись строгие обряды. В деревнях гробы несли вот как: рыбаки рыбаков, женщины женщин, сухопутные сухопутных.

* * *

Отец его отказался от моря ради полей. Что моряк, что земледелец – какая свобода ведома была его отцу или деду? Свобода того, кто горбатится, сея собственный урожай.

Когда Джон вообще вспоминал отца, ему удавалось припомнить словно бы лишь обрывки – чувство глубокое, но кусками – мгновенья вместе, даже не целые дни. Годы, вся жизнь – ныне лишь эта горсть, это полное сердце.

* * *

Байки, рассказанные на поле битвы, на спасательном плоту, в палате госпиталя ночью. В кафе, что исчезнет к утру. Кто-то подслушивает. Кто-то слушает, внимательно, всем своим сердцем. Никто не слушает. Байка, рассказанная тому, кто соскальзывает в сон – или в бессознательность, чтоб не проснуться уже никогда. Байка, рассказанная тому, кто выживет, кто расскажет эту байку ребенку, кто запишет ее в книжку, чтобы читала ее женщина в той стране или времени, что не ее страна или время. Байка, рассказанная самому себе. Пылкая исповедь. Извилистый, однообразный поиск смысла в жесте, в том миге, что всю жизнь избегал понимания говорившего. Байки невнятные для слушателя, однако все равно получаемые – тьмою, ветром, местом, невоспринимающей или не воспринятой жалостью, даже безразличьем.

Даваемое нами у нас не отнять.

* * *

Уже было поздно. Снаружи трактира виднелся лишь тусклый свет станции да звезды за ним.

Джон не мог объяснить того, что чувствовал, – казалось, они с Хеленой уже бывали тут раньше, разыгрывали что-то, а все, о чем говорили они, было как-то предначертано. Джон чувствовал, что, вернись он в трактир назавтра, здания б там не оказалось и ее б не существовало.

Он сказал, что дождется с нею следующего поезда. Интересно, думал он, почему она его не боится, чужака в этой глуши. Он сам ее немного боялся.

Внутри, в теплом трактире, беседовали они о повторных возможностях. Снаружи, в холодной ночи, казалось, что они знали друг дружку всегда. Он чуть не потянулся к ее руке.

* * *

Он поймет, позднее, что есть такой миг, когда жизнь твоя должна стать твоею собственной; ты должен истребовать ее у всех прочих баек, какие тебе скармливали, какие тебе передавали или навязывали или же с какими в руках ты остался, пока кто-то другой заявил права на свои. Он уже знал, что жизнь невыбранная, оставленная позади из трусости или стыда, не увядает. А вместе этого, без исключения, расцветает буйным цветом, заращивая собой всю тропу впереди.

* * *

Это было б как шагнуть из своей одежды, думал он. Как войти в море, где уже не распознать, где начинается твоя кожа.

Прежде он никогда не задумывался, что утопление может оказаться нежной смертью. Но возможно, море в конце концов и станет лучшим местом, где умереть. Море, где, как и в памяти – записал однажды он, – неуловимость формы есть сама форма. До того мига он бы говорил, что в таком умственном отъединении есть дисциплина. Теперь же он думал: когда что-то отъединилось, оно сломано.

* * *

Невозможно именовать точный миг, когда падет ночь, неуловимый, как и тот, когда нас одолевает сон.

* * *

Та вода, которой он мылся, воняла у него в каске – лужица до того мерзкая, что не держит отражение. Как будто сама темь шептала, он мог расслышать голос Гиллиза. Поначалу Джон не знал, сам с собой Гиллиз разговаривает или же с кем-то еще, но вскорости сообразил, что слова Гиллиза предназначались ему. Где-то по пути дорожки их пересеклись. У своего отца Джон научился, что есть три вида сумерек – астрономические, навигационные, гражданские, – но в таком месте определить возраст зари было так же трудно, как и возраст человеческого лица. Гиллиз был на двенадцать лет старше Джона, и латали его уже не раз.

– В Сарнзфилдском лазарете, – рассказывал Гиллиз, – была одна сестричка, мисс Элла Ледер. Она пела нам, когда темнело в палате, только ночничок горел у каждой постели…

Заря была чем-то вроде накипи на всем.

О нет, другого не стану искать я, сколько буду жива…[1]

Один любимый был у меня, но вот он крепко спит…

– Не скажу, что никто не плакал, – сказал Гиллиз.

* * *

Груди ее точно помещались ему в ладони.

* * *

Он ощутил присутствие, поток нагретого воздуха, дрожь по всей поверхности всего, словно марево от жары. Все глубже, но не темнее. Он знал, что почувствовал это, поскольку тут же ощутил нечто еще определеннее и мощнее: его погружение. Притопленное его неуклюжим непониманием, его ограниченностью, его судорогой сомненья.

* * *

От снега в сумерках ему почудилось, не подымается ли свет от земли.

Распознает ли он миг своей смерти – или она будет как падение ночи.

* * *

Джонова деда вымыло на берег, и его принесли домой в родную деревню, распознанную по узору у него на груди и по намеренной ошибке на рукаве.

Все моряки, кого вынесло на берег в то лето: Адрианус, Мартинус, Уильям, Йенс, Ари, Томас, Дирк, Йос, Хендрик, Джеймз, Люк, Дорус, Эдвард, – и все женщины из портов Северного моря, заслужившие себе новый титул перед фамилией: Вдова Марис, Вдова Фишер, Вдова Ланглэндз, Вдова Мартин, Вдова Хансен, Вдова Мейер, Вдова Уильямсон, Вдова Фэрни, Вдова Трост…

Кое-кто утверждает, будто это слухи, что нет свидетельств тому, чтобы моряков вообще возвращали домой при помощи неправильно вывязанного жгута. Но как и всё, во что нам трудно поверить, такому, чтобы оказаться правдой, нужно случиться всего лишь раз.

* * *

Холодный дует ветер над моим любимым, холодный мочит дождь…

– Не скажу, что никто не умер, ее слушая, – сказал Гиллиз.

* * *

Возможно, сознание случалось, лишь когда оказывалось достаточно живых людей, чтобы зародилась искра, чтобы замкнулся контур, чтоб у песчинки накопилась критическая масса для того, чтобы стать дюной, чтоб синапс позволил стае вмиг сменить курс. Потом возникнут и другие метафоры – хиазмы, размен, перекрест. Неправильная кроссировка.

* * *

Есть ли в смерти душа, сознание без материи?

Под Сиеной была такая церковь со своей горгульей – голова с двумя телами. Не большей мукой ли было б иметь две головы и одно тело?

Всё, думал он, дуалистично, ничто не одно: снег ярчает лишь с углублением сумерек.

* * *

Теперь метет уже крепко, отчего ж ему не холодно?

Он вспомнил, что было больно. Отчего ему не больно сейчас?

* * *

Паб был почти пуст; пьянчуга, сведший их вместе, все еще спал. Джон подождет с Хеленой на станции, до утра еще много часов. Каштановые волосы ее поблескивали, твидовое пальто со строгим воротником. Она была изящна, искренна, пытлива, кротка, он не знал, как принадлежать кому-то, как он ее отпустит.

– Жалость не дает нам никакого права на другого человека, – сказала она, – или не дает никакому человеку права на нас.

– Это разновидность суждения, – сказал он.

– Жалость – не любовь, – сказала она.

Кто с ним когда-либо так разговаривал?

– А милосердие? – спросил он. Милосердие – тоже разновидность суждения, подумал он. Дарована… но все равно суждение. Что же тогда агапэ? Капитуляция благу.

* * *

– Могу понять, как заснуть и пропустить свою остановку, но кто засыпает только для того, чтобы сойти с поезда раньше? – рассмеялась Хелена. И вдруг сделалась такой же изумленной, каким чувствовал себя и он, словно чары привели ее в это необъяснимое место и они сидят за столом друг напротив дружки. Как могли события такой хрупкой случайности ощущаться неотличимо от неизбежности? Сколько бессчетных стрелок потребовалось перевести, чтобы соединить их за этим столом, этой сельской ночью в конце лета, под древней картой звезд, картой, что уже прекратила существовать, однако оставалась сияющей и ясной.

Чтобы доказать себя, вера пользуется машинкой сомнения. То, что некогда присутствовало, доказывается отсутствием. Без доказательства мы можем понимать, думал он, можем доказывать без понимания.

* * *

В грязной яме никто не разговаривал, казалось, часами. Слышно ли тебе человека, думающего в темноте? Да.

– Могу луну рукой накрыть, – произнес Гиллиз.

Снег падал на эти поля в железном веке, в бронзовом веке, на тех, кто погребен под ним самим, на дальние деревья, что как таблица Снеллена. Скоро, подумал он, уже не удастся различить мельчайшую строку.

* * *

Там, где Джон и Хелена ждали у станции, дорожный знак истерся дождем, каждая буква – лишь легчайшая вмятина, как будто палец способен стереть камень.

Ночь нарастала вокруг них постепенно, медленным прониканием. Как марь с моря, как любовь, что постепенно промачивает нас насквозь.

* * *

Ему б надо не забыть записать это в дневник, когда он сможет дотянуться до него в кармане, от карандаша еще немного осталось: если пойдешь не по той дороге, никогда не доберешься до места встречи.

* * *

Что мать говорит своему ребенку, когда тот просыпается среди ночи, а душу его тошнит от страха? Что ему надежно в ее объятьях, что он любим ею навсегда, ничто не завершит ту любовь, в которой она его держит, любовь без конца. И он смотрит ей в лицо, лицо беспримесной любви, и медленно позволяет этой любви пропитать себя, и засыпают они в объятьях друг у дружки, старая мать и выросший сын, разделенные сотнями миль.

* * *

Возможно, после смерти, думал он, мы теряем подробности и сохраняем лишь чувство, связанное с этими подробностями. Это ли душа знает в смерти – отделение чувств от памяти?

* * *

Твид ее пальто, шелк ее платья.

* * *

Он вернулся домой из школы и обнаружил, что мать лежит на кровати, – прежде никогда в жизни не видел он, чтоб она укладывалась днем. Лежала она на боку; он видел ее ребра и тазовую кость. Она даже туфель не сняла, сношенных черных туфель на шнуровке, которые носила всегда. Он никогда не забудет своей нежности и страха. Она протянула руку, держа раскрытой ладонь, и он лег с нею рядом.

Сколько ему тогда было? Не больше двенадцати или тринадцати. Отец его умер недавно. Вообще-то, не сильно моложе того юного солдатика, что за ним сейчас наблюдал, он почти б до него дотронулся, если б только смог вытянуть руку.

* * *

Не сбежать от боли веры даже в этой тьме, даже когда верование совершенно распалось; если части можно вновь собрать воедино, получится фонарь или винтовка? Любое слово, произнесенное сердцем, даже горчайшее отречение или презрение, повисает в воздухе, ожидая отклика.

* * *

Мать его уснула, а он, лежа с нею рядом, слушал дождь. Теплый летний дождь, часто говорила его мать, от которого ей хотелось выбежать наружу, чтобы ощутить его у себя на руках, чтобы запрокинуть к нему лицо.

* * *

А если он тут умер? В этой пакости, а не в чистом морском рассоле, без фуфайки цвета ночного моря, промокшей насквозь и цепляющейся за кожу, холодной и тяжелой, как кольчуга, и никого, кто распознал бы ошибку?

* * *

Трапезы в садике, опрометью в дом раздеться, назавтра чайные чашки находятся в траве, полные дождя.

* * *

Тонкий бледный хло́пок Хелениной ночной сорочки, истертый до прозрачности от сна; слабая тень ее голых ног.

* * *

Юный солдатик, не больше чем в двух вытянутых руках от него, продолжал за ним наблюдать, ничего не говоря.

* * *

Тень свертывания и развертывания птицы, словно шелковый шарф на ветру, крылья против неба – как переворот страницы наизнанку, послание, передаваемое между ними.

* * *

Каким бдительным выглядел мертвый солдат, каким абсолютно, совершенно пробужденным.

II

Река Эск, Северный Йоркшир, 1920 год

Воскресное утро, колокола вызванивают вечность. Джон принудил себя к спокойствию. Хелена рядом с ним, плывет по реке сна, ее хлопчатая ночная сорочка задралась подмышки, вокруг нее расплылись волосы. Церковь в Халле, витражи растаяли и разжижились. Французы в Реймсе носят свои красные штаны как месть пруссакам. Французики, окопники. Могила длиной 450 миль.

* * *

Джон стоял в их кухоньке, словно потерялся. Хелене пришлось попросить его сесть. Вытянулась его хромая нога. Он протянул руку к свету, падавшему через стол. Как будто мог его взять, подумала она, как будто не мог ему поверить.

* * *

Поезд с грохотом мчался домой, вгрызаясь в грядущее; след его дыма – сожжение возможностей, шансов уже погашенных. С каждой стороны за каждым действием таится инертность, во всяком решении – иссушение инерцией. Страх так безустанно прицеплен к надежде, что трудно их различить.

* * *

Хелена начисто оскоблила картошку и морковку, нарубила их, ссыпала в кастрюльку. Невинная земля, из которой они оба родом.

Наполнила чайник и села рядом с Джоном. Взяла его за руку.

– Миссис Харви все еще живет по соседству? – спросил Джон.

– Да, – ответила она.

– Это ее Цыган тявкает? – спросил он.

– Да.

Она смотрела, как он вбирает эти сведения так, словно они указания, словно он спрашивал, как пройти.

* * *

От края Северного моря, что в двадцати милях, слабый гул достиг каменного уха, акустического зеркала, обращенного к морю. Мерный гуд авиамотора в двадцати милях. Предупреждение в пятнадцать драгоценных минут.

* * *

Некогда обладал он еще одной способностью, устойчивостью, которую осознал только сейчас, когда она пропала, незасекаемая, как прилив в реке; отец рассказывал ему о лодке, выглядевшей совершенно целой, когда тонула, сочась водой по всем швам. Незримо, как радиоволны и космические лучи, что проходят сквозь нас, как сейши и силы истории, что нас связывают, вылепливают наши предубеждения, сострадания, свободы, суждения; сожаленья одного поколения, переданные как надежды следующему, микробы и споры ограниченности и ожидания, которые вдыхаем мы из общественной атмосферы. Как птица, борющаяся с ветром, может выглядеть бездвижной.

* * *

В его первое воскресенье дома они поехали к Молк-Хоул. В ранней дымке меловые утесы походили на айсберги. Они понаблюдали за метелью птиц, моевки пожирали собственные вопросы, крики отзвуками раскатывались средь утесов. Джон держал Хелену за руку и ощущал печатку, что некогда принадлежала ее матери, волосинка золота, словно карандашная черта вокруг ее пальца. М – это Мара; у нее на руке теперь же М – это мама.

– Могли б сбежать, – прошептала Хелена еще перед тем, как он ушел в армию, с ним рядом в темноте.

– Куда б мы делись?[2]

Долгое молчание.

– На Сент-Килду.

Он тогда рассмеялся.

– Там мы будем бросаться в глаза, как пугала.

Даже ей стало от себя смешно, пока не возмутилась.

Ныне же Джон знал, что, смеясь, был неправ. Он жить не мог без ее неистовости ради них, вместе. Она разбудила его тогда посреди ночи: какое отношение к ним имеет воинская повинность? Теперь же, когда она подняла руку к волосам, чтоб их не сносило ветром ей в лицо, он увидел ее оголившийся загривок над свитером. Всю тайную мягкость, какую ему дозволено тронуть.

– Могли б найти где-нибудь пещеру, – замышляла она тогда в темноте, – прятали б дым от костерка, на котором стряпали, жили б одной крапивой и добычей из моря…

Нынче они вновь стояли на утесах. Он не мог понять, с чего ему так повезло, – его же оставили помирать, выпотрошенного, отброшенного.

* * *

Пока готовился ужин, мы выстроили дом на кухонном столе из камешков с пляжа. Порой, когда сходили с горы, такие уставшие после подъема, ужином был суп из жестянки, галеты, выдранные из пачки, квадратик шоколада у огня. Дом некогда был мельницей на прядке воды. Мы читали друг дружке в неумолчном плеске ручья и моря, спали под одеялами тяжелыми, как обволакивающая ночь. Что стало с фонарем стрелочника, с камешками на столе? Кто читает отцову книжку рассказов Толстого под одеялом? Был другой дом, дощатая хижина у тарна, кровать, стол, лоскут половика, мойка, дровяная печка, раскрашенные ставни, байка о детстве, рассказанная в темноте. Твоя синяя рубашка. Море было обширным, как смерть, сказал ты, билось так громко, что даже за ужином, за столом нам приходилось шептаться. Рты и уши. Звезды – как свет дневной сквозь плетенье шторы. Мы никогда не жили вдали от звука или вида воды. Был домик рабочего в городке, который построил глиний, и паб посреди поля, где проснулись мы средь инея на каждом волоконце и ворсинке, былинке, клепке и камешке, в серебряной филиграни микроскопической точности. Дорогу к развалинам мы обнаружили в сумерках. Галеты, фляжка чая в машине. Рукава у нас мокры за окном машины, мыты чашки наши дождем.

Я пишу это, Джон, не потому что считаю, будто ты забыл, а потому, что знаю: ты помнишь.

* * *

Над морским дымом, в эхокамере утесов, назойливые крики моевок, словно надеялись они на иной ответ. По всему побережью – каменные зеркала, слушают.

* * *

Фотографическое ателье, над которым они жили, оставалось закрыто с того дня, когда он ушел служить. Теперь он поднял жалюзи на витринах и оценил, что еще требуется. Джон увидел, что Хелена раскрасила и разметила мелом новые задники для студии – летний сад, вид издали на луг и горы, итальянизированная терраса, рояль.

Сил у него пока не было, и он не мог стоять подолгу так, чтоб ему не жгло ногу. Хелена убедила его нанять помощника – кого-то опытного, кто знает химикаты и процессы, умеет выставлять свет и бутафорию для максимального воздействия. Кого-то, кто знает про тень. Готового человека звали мистер Роберт Стэнли.

– Лондон – большой город, а это была маленькая контора… Но вы его, быть может, знаете – заведение мистера Соера на Эксмут-Маркет. – Мистер Роберт Стэнли воззрился на Джона с откровенным рвением.

– Я напишу мистеру Соеру и попрошу рекомендаций.

– Мистер Соер не вернулся из Франции, сэр.

– Так за вас поручиться больше никто не может?

– Нет, сэр. Я всему научился у мистера Соера и больше нигде не работал. Быть может, вы меня испытаете несколько дней – без оплаты – и посмотрите, заблужусь я в темноте или нет. – Мистер Стэнли ухмыльнулся. – Увидите, гожусь ли я вам. Сэр. У каждого свои подходы к тому, как все делать. Я такое уважаю и учусь быстро. Вам всего раз только нужно сказать, чего хотите, и я тогда буду знать.

Оказалось, это правда. Мистер Роберт Стэнли обладал значительной хваткой. Сцену мог осветить так же хорошо, как и Джон. А то и лучше.

* * *

Мистер Стэнли был из Питлохри; чего ж он не вернулся домой после демобилизации?

– Там теперь родни не осталось. – А зачем приезжать сюда, в этот городишко? – У меня тут тетка была, я в молодости ездил к ней в гости. – Счастливые воспоминания? После молчания: – Ага.

Иногда они устраивали перерыв и стояли на улице, курили вместе в скудном солнечном свете. Джон почти ничего не знал о своем помощнике, кроме того, что был он подмастерьем у фотографа в Лондоне, пока его не призвали.

– Никаких у меня знаков отличия, – сказал мистер Стэнли. Значит ли это, что он предстал перед военной комиссией и ему отказали? Более ничего мистер Стэнли не пояснял. Джон осознал, что скрытность помощника тревожит его меньше, чем могло бы разоблачение; это, вероятно, предпочтительнее. Молчание меж ними не было близостью, да и особо приветливым его не назовешь. Но и недружелюбным не было. Просто признание отношений взаимного удобства, желания ладить друг с другом, с наименьшими сложностями. Иногда мистер Стэнли нарушал молчание не замечанием или вопросом, а утверждением, как будто заявлял что-то для протокола, чтоб не возникало сомнений в, скажем, его поддержке Тройственного союза[3] или Попларского бунта[4]. Частенько Джон ему отвечал лишь день-два спустя, после того как ему выдавалось время все обдумать, и только если чувствовал, что ему есть что добавить. Он тщательно измышлял ответ свой так, чтоб тот был равно, а то и, быть может, более убедителен, а затем ронял в пространство между ними собственное заключение:

– По иронии ни одна политическая система, какой бы сокрушающей или ущемляющей ни была она, не действует без основополагающего допущения свободы воли; ибо любая система зависит от повиновения этой свободной воли. – Или: – Всякий раз, стоит нам утаить правду, мы ослабляем нашу волю.

Тогда мистер Стэнли, как ему было свойственно, коротко кивал, словно бы сам набрал очко, допивал свою пинту и грохал пустым стаканом по столу. Однажды вместо ответа мистер Стэнли просто расстегнул пиджак и показал ему свернутый экземпляр «Рабочего»[5] у себя в нагрудном кармане.

* * *

Джон помнил дедовы сапоги у задней двери в прародительском доме под Фламборо-Хед, две дыры, куда его собственные детские ножки могли провалиться целиком. Однажды проснулся он рано и увидел, что лампы на кухне уже зажгли. Подумал было, что там молится его бабушка, но она вязала. Ему б хотелось теперь сунуть ноги свои в те сапоги и войти в них в море. Хотелось бы оставить в одном из тех сапог свою хромую ногу, выкинуть ее вместе с плетеными коробами, какие вечно громоздили за задней дверью у прародителей, вонь влажного ивняка, рыбы под дождем, грязи их огорода, замаринованной в морском рассоле. Сам бы себе ногу отпилил, кабы верил, что это прекратит боль, но он знал, что никогда она не исчезнет, даже если не станет его самого.

* * *

Бечевник в конце заросшего огорода вел к реке; плакучие ивы, трава и осока, постоянные быстрины, что некогда согревали сердце мельнику за плотиной. Хелена развернула одеяло, а Джон поставил корзину в тень. Вода на ступнях у них была холодна и чиста. Он так долго сидел, глядя, как в воде движется свет, что она задалась вопросом, не прозревает ли он в этом некий порядок. Затем он откинулся на спину, наблюдая, как в чистом небе движутся ивы, пока у него не закрылись глаза. Запах пропеченной солнцем травы. Хелена взяла его руку и положила ее себе на бедро; он ощутил гладкую силу ее под цветастым платьем. Подумав о душе, вообразил он состояние отвлеченного чувства – однако не мог представить себе эмоции, не присоединенной ни к какому особому переживанию, не присоединенной к телу, к телу Хелены; возможно ли знать что-то такое, чего не знает наше тело? Рождаемся ли мы с чувствами уже в нас, какие только и ждут, чтоб их распознали? Окажется ли ужас, не связанный с воспоминанием, чище, мощнее – или будет ослаблен отвлеченностью? Манерка, где плещется с дюйм грязной воды. Если давился – по крайней мере, дышал. Воздух – стихия, способная протухать. Вот видишь, думал он, я по-прежнему способен на упорядоченные, точные слова вроде протухать, тошнотворный, гноиться, разлагаться…

– Как нам повезло, – прошептала Хелена, не громче дыхания (самой себе, реке, благословенному дню), чтоб только не разбудить его.

* * *

В подарок к его возвращению домой Хелена нарисовала сцену на ставнях у них в спальне, чтоб, даже когда закрыты они, Джон все равно видел мерцание луны за рекой.

* * *

Его удивило, до чего быстро отыскали его заказчики и как не терпелось им сняться всей семьей.

Приходили они, одевшись в лучшее. Мужчины предпочитали сидеть, скрывая ампутацию или шину, другие позировали в профиль, чтобы в кадр не попала повязка на глазу, шрамы, увечья поглубже. Джон знал о необходимости этих портретов для жен и матерей – доказательств возвращения домой, доводов в пользу веры в то, что семейная жизнь возобновилась, свидетельств различных видов и степеней выживания и возвращения. Сам он презрел бы камеру как таковую или же презрел бы иллюзию и предъявил бы объективу увечья.

Работал он методично, вдумчиво, благодарный за препараты и растворы, за ритуал всего этого. За то, что творимое светом выявляла тьма. Джон сразу же оценил чуть ли не вороватое проворство мистера Стэнли; тот был неприметен и опрятен. Вскоре Джон уже не сомневался, что вещи найдутся на тех же местах, куда он их клал, особенно в темной комнате. Однако имелись признаки того, что вне ателье мистер Стэнли был другим человеком – быть может, более чем несдержанным в своих мнениях и политических воззрениях: не потому, что был беспринципен, но как раз из-за своих принципов. Судя по всему, сдержанность не была естественна для мистера Стэнли, а скорее являла собой плод дисциплины, одновременного признания им как факта, так и поверхностности его субординации. Послушание мистера Стэнли накрепко помещало Джона во власть его помощника; насмехалось над ним, усиливая эту хватку; налагало сообщничество. Неравновесие силы стало очевидно чуть ли не сразу, все равно что распознать чей-нибудь почерк – на миг он словно бы заметил тень, отброшенную на черты мистера Стэнли изнутри. Джона этот быстрый проблеск натуры мистера Стэнли не обеспокоил: он скорее увидел в нем свидетельство честности, практичности. Но презрения мистера Стэнли он опасался.

Они готовили декорацию для семейного портрета, разворачивая горы и накрывая стол длинной тканью, которая прикроет недостающую конечность одного из сидящих. Впервые работали они вместе, Джон вынес ткань и пояснил, для чего она: «спрятать то, что невидимо, и скрыть то, что не следует видеть». Мистеру Стэнли он сказал, что предпочел бы фотографировать правду – чтобы вызвать не жалость, а ярость.

Мистер Стэнли, как обычно, кратко кивнул – не соглашаясь, знал Джон, а в насмешку.

– Мы не ребятки с жестяными лицами, которые все свои дни проводят на синих скамейках в Сидкапе.[6]

Он знал, что не заслужил пренебреженья мистера Стэнли. И раз он все еще мог мыслить в понятиях поругания и помешательства, если распознавал значение этих слов, уж точно что-то в нем еще оставалось здраво. Ему хотелось ответить мистеру Стэнли, но он придержал язык. Хотелось спросить, если б только это не казалось вопиющей жалостью к себе, сколько частей надо у нас отнять прежде, чем мы перестанем быть собой.

* * *

Он все еще улавливал, как Гиллиз думает в темноте, он по-прежнему просыпался под голос его.

– То, как мисс Элла пела, – говорил Гиллиз, – уводило тебя от края – или сталкивало с него.

Его испугало, что Гиллиз вдруг оказался рядом – касался его рукава, затем совал что-то ему в руку.

Он ощутил знакомые очертания carte-de-visite[7]. Слишком темно, не разглядеть, что изображено.

– Это моя мать и я, – произнес Гиллиз.

– Откуда твои родом?

– Абергавенни… Но теперь там никогошеньки.

– А девушка у тебя есть?

Джон выяснил, что это возможно, даже в непроглядной тьме, – различить, как человек опускает лицо в ладони.

* * *

Аккуратно одетый юноша уже дожидался у ателье, когда Джон спустился отпереть дверь. Ему хотелось сделать снимок, чтобы подарить отцу. Мать его умерла, пока он воевал, объяснил он, а теперь он уезжает работать далеко, и отец его опять останется один. Джон оценил юношу: прямой ростовой портрет, быть может – с книгой в руке, простой задник бархатных портьер. Джон кивнул, чтоб юноша входил.

Вставил негативодержатель в аппарат.

– А больно будет? – пошутил юноша.

– Только если вам есть в чем исповедаться, – в ответ пошутил Джон.

Юноша прекратил улыбаться.

– «Льюис» или «викерз»?[8] – спросил мистер Стэнли, казалось возникший из ниоткуда.

– «Викерз», – ответил юноша, вдруг оживившись.

От вопроса юноше тут же стало непринужденно. Отчего Джона беспокоило то, что его помощник так хваток? Не следует ли этому радоваться?

– Если вернусь завтра, будет готово? – спросил юноша.

Джон кивнул.

* * *

Хелена накрасила доску так, что та почти стала квадратом ночи – ну или как можно ближе к тому, как ей виделась темнота. А потом ко всей этой шири тьмы добавила единственную каплю краски, меньше карандашного острия, точка света дальнего пламени свечи. Затем прибавила почти неуловимый переход сияния, с первого взгляда лишь черноту. И еще написала бесконечно малый зазор между пламенем и фитильком, который с тем же успехом мог быть и провалом, поскольку природа диктует, что пламя и источник его топлива никогда не соприкасаются. А потом сделалась одержима тем зазором и вновь написала его как увеличенную деталь, то пространство, что позволяло пламени существовать, отношение пламени к фитильку неотличимо от отношения души к телу, то и другое на привязи дыханья.

* * *

Они читали в постели. Их первая ночь жизни над ателье, новобрачные. Хелена написала рощу на стене за кроватью, чтоб спать они могли под деревьями. Он вскочил и пустился вниз по лестнице.

– Что ты делаешь? – спросила тогда Хелена.

Он вернулся с метлой.

– Что ты делаешь? – вновь спросила она.

Он поставил метлу к стене.

– Чтоб можно было осенью подметать листву.

Тогда она улыбнулась и закрыла дверь в их спальню, чтоб он увидел, что́ за ней: там она так реалистично изобразила садовые грабли, что на длинной рукояти, горящей от солнца, Джон видел текстуру дерева. Она заранее подумала об этом солнечном свете, чтобы горел он даже спрятанным за открытой дверью.

Он взял тогда ее за руку, и они вернулись в постель, где он исчез под одеялами, чтоб упокоить голову свою на тонкой ткани ее ночной сорочки, к которой испытывал непреходящую нежность, сорочки, вечно исчезавшей к утру.

* * *

Если б то был животный звук, хищный, он бы не так ужасал, как это промышленное биение, словно сами тучи обратились механизмом. Луна была яркой заплатой марева, словно слабое свечение далекой детонации. Биение, казалось, доносится из собственного черепа и передается сквозь все тело, словно жужжащий кабель предчувствия.

* * *

Его мать уехала жить в Хейлзуорт, и Хелена порой туда к ней удалялась – местечко казалось спокойным настолько, насколько лишь можно было надеяться в те дни безотлагательности, обвального ужаса, бездействия. Навещать Хелену и свою мать в увольнении, а потом вновь возвращаться на службу было переходом столь нереальным, что он запросто мог бы лишиться рассудка; лучше было б сойти с ума, нежели удерживать этот осадок, себя осталось в нем довольно, чтобы сгрести лопаточкой и просеять безумие, словно химик, лихорадочно ищущий противоядие от своей же отравы.

Но тогда, во мгновение, между отъездом и возвращением не окажется разлада, вообще никакого смысла в этом не останется.

* * *

Снизу мальчик видел в тучах два красных глаза. Он вскочил на велосипед и рванул по Лондонской дороге в Тебертон, где летчик – в пижаме, наслаждаясь чашкой чая перед сном, – тоже услышал гудящее небо. Пока взор этих ужасающих глаз не отрывался от железнодорожной линии до Хейлзуорта и миновал Сэксмандэм, летчик поднялся в воздух все еще в халате и сбросил огневое заграждение. Семь вечных минут все слышали только шелест пламени, а цеппелин соскальзывал вниз, чтобы разбиться на жатве у Истбриджа, один скелетный конец торчит из земли, похожий не на то, что упало на землю, а на кита, прорывающего поверхность моря.

* * *

– Мы б могли надеть все, что у нас есть, и уйти посреди ночи, – сказала тогда Хелена. – Должны ж быть места, где можно спрятаться, – Гебриды, Шетланды… Фула… Сколько понадобится, чтобы уйти куда-то пешком, исчезнуть? Будь у меня мужество, я б стукнула тебя по башке или подлила тебе в чай и похитила тебя. Мы б замели свой след, жили б с овцами…

– Ты любишь меня недостаточно для того, чтобы треснуть сковородкой?

– Не смейся надо мной.

С их кровати он слышал реку; воображал магниевую вспышку луны, ее ломаный свет, и ощущал, как мочат ему рубашку ее волосы, все еще влажные после их купания.

* * *

Не знаю, где ты или что ты видишь, поднимая голову к небу, когда мы говорим друг другу «спокойной ночи». (Ту же луну, по крайней мере.) Приехала твоя мать, и мы скользили по реке в ее подарке. За всю свою жизнь я не представляла себе великолепия гребной лодки в виде свадебного подарка или подобной дражайшей свекрови, знающей меня так хорошо. По счастливой случайности неподалеку от твоей матери поселилась моя подруга Рут Ллойд со своей малышкой, и у Рут возникла превосходная мысль приглашать к себе твою мать, а иногда наоборот, поэтому теперь получается навещать их обеих одним днем, порою оставаясь у твоей матери ночевать, перед тем как сесть на обратный поезд. Рут хорошо поладила с твоей матерью, которой так полюбилась дочка Рут, что Рут теперь навещает твою мать и без меня. Поэтому у твоей матери много гостей, и она никогда не бывает подолгу одна.

Вчера вечером я ждала очень допоздна, а потом искупалась в реке в полном уединении, если не считать Цыгана, который лежал на берегу и наблюдал, а его бьющий хвост приминал клок травы. Вода была холодна, как снег, хотя я думала о тебе и мне было тепло.

* * *

Ночую в одной комнате с твоей матерью, чтобы у нас обеих была компания и чтобы мне быть рядом с Рут и помогать ей с малышкой, когда родится.

Сейчас следующий день – едва я приехала к твоей матери, как Рут сказала, что пора, я снова теперь в поезде, еду к Рут и допишу письмо уже оттуда…

Здесь тетушки и сестры Рут, и все сестринство Ллойдов взирало на новорожденного в изумлении: мальчик – первый в семье после прапрадеда Рут! Все боготворят его с первого взгляда…

* * *

Он вспомнил руки Хелены у нее на коленях: не уверена, стоит ли ей ждать, пока к ней кто-нибудь подойдет, или же лучше заказать чай самой у буфетчика, не уверена, что за обычаи в этом новом краю, сельский паб на железной дороге, в петлице ее пальто все еще цветочек – из, как она потом выяснит, сада, где они с Рут устраивали пикник, чтобы отпраздновать первый день рождения дочки Рут. Рут первой из школьных подруг Хелены завела детей, за эту подругу держалась она; этой связи он потом станет свидетелем, словно бы поглядит на произведение искусства, которого не в состоянии понять, на что-то достойное уважения, нечто безошибочной красоты. Немногое безошибочно, думал он, и оно заслуживает нашего признания, а то и благоговения.

* * *

Над Хейлзуортом миновала лишь доля секунды; все время, какое требуется для того, чтоб некое скопление событий обуяло весь мир, чтобы нечто утратилось невозвратимо, отделившись от первоначального значения, – фотография или дневник в развалинах, на которые пялятся посторонние. Потерялись вместе с теми сокровенностями, что образуют подлинную биографию и никогда не записываются, всегда неизвестны; бессчетные внутренние подстройки, какие проводим мы, чтоб быть в этом мире, чтоб приютить наше одиночество, нашу тоску по воссоединению.

* * *

Небо было совсем черным, а вот река, словно алюминий, сияла. Моим голым ногам и рукам стало зябко от ранней темноты. Постоянно сверкала молния, но ни капли дождя. Почти два часа вода оставалась совершенно недвижна. Затем, на один отдельный миг, листва колыхнулась, и поверхность сделалась единым мерцанием – и все равно вновь стала бездвижна. Теперь в этой спокойной поверхности чуялась тревога, нечто живое и присутствующее, но без дыхания. Призрак. В черном небе возникло небольшое отверстие, а в нем – несколько звезд. Медленно отверстие это разрослось до ночной шири. Звезды светили ярко, а судороги молний все длились, но всю ночь – ни капли дождя.

* * *

Хелена думала спрятаться вместе в пещере, возможно – в одной из пещер Фламборо, но побережье уже стало оборонительной линией с ее каменными зеркалами. Или, может, в Шотландии, в горах, научившись разводить такой костерок для стряпни, какого никто не увидит, и жить на одних лишайниках и лососе, пока не минует чума воинской повинности. Думала она притвориться, будто он не различает цвета, слабоумный, думала обернуть ему голову бинтами и сказать, что у него сотрясение. Вместо всего этого он, когда его призвали, пошел и действительно жил под землей, и действительно выучился разводить бездымный костер.

– Вода у меня в каске такая тухлая, что муху убьет, – сказал Гиллиз, у которого никого не было – ни братьев-сестер, ни родителей, ни девушки. Чего ж тогда в армию не записаться? Ничто так не подкрепляет твою принадлежность чему-то, как мундир. Гиллиз терпеть не мог засыпать при дневном свете, как будто это было величайшим преступлением против природы, какое он мог усвоить в том месте.

* * *

Джона неразумно оскорбляло, что их взрывчатка поступала аж из Канады – дикой глухомани, которую он воображал нетронутой и чистой: факт этот, казалось, нацелен на то, чтобы уничтожить еще одну грезу, которую он в себе даже не подозревал. Такое случайно подслушиваешь на заре, перед тем как уснуть. Рядом с ним Гиллиз, кто всегда выискивал какую-нибудь собаку, чтобы спать с нею рядом, как-то раз поведал про своего дядю, которого надул деловой партнер, и он все потерял, и, впавши в старости в маразм, постоянно спрашивал об этом предателе, умолял позволить ему с ним повидаться, считал его старинным другом, помнил только, что они с ним крепко связаны, а вот природы этой связи уже не помнил.

– Можете себе вообразить? – спрашивал Гиллиз всех, кому случилось его слушать. – Можете представить, как это – не помнить врага?

Да, он мог это вообразить – в мире настолько вверх тормашками, что живые спали под мертвыми.

* * *

Хелене нравилось, когда он поднимал ее длинные волосы у нее над головой на подушке и гладил ее по загривку, нравилось засыпать под такое его касание, как кошечке, это нежное местечко, темные волосы ее текут вверх, такие густые у него в руке, мех, думал он, засыпая и глядя на руку Гиллиза в мокрой собачьей шерсти, от всех смердит. А теперь, вновь с нею рядом, просыпается посреди ночи и думает, будто лежит рядом с Гиллизом и ему снится его жена.

* * *

Другие женщины отказывались воображать смерть своего мужа, отказывали ей в каком-либо месте у себя внутри; а вот Хелена наконец-то поняла, что суеверие – такая разновидность иронии, какая действует наоборот. Если она глянет прямо в лицо ей, если залпом выпьет ее возможность до дна и опивки проглотит, он уцелеет. Он станет неуязвим. Разве не так действует новая прививка? Позволив отраве поселиться в себе, она его предохранит.

* * *

Ему потребовалось некоторое время, чтобы осознать: шумы, его разбудившие, – у него в голове.

* * *

Поначалу он верил, что будет не как другие мужчины, что никогда не станет впустую тратить того, что между ними, что он всё запомнит. Но он не мог удержать в себе всего, их время уже зыбилось. Через сколько времени оно все исчезнет совсем, от их годов вместе останется лишь горсть образов, ощущений; через сколько времени он уже не будет помнить ничего?

* * *

Ни у него, ни у нее не было ни братьев, ни сестер, родители Хелены умерли, никакой родни не пригласить на их свадьбу; лишь его мать да подруга Хелены Рут, еще со школы. После церемонии они пили чай в церкви, а потом Рут нужно было на поезд домой. Его мать села на поезд в другую сторону. Брачную ночь свою они провели над тем пабом, где познакомились, в номерах, предназначенных для редкого путешественника или посетителя, который перебрал. То была комнатенка с очагом, возле кровати окошко с видом на поля. После закрытия – эта сельская тишь. Наконец, когда в пабе внизу не осталось ни звука и они решили, что даже хозяин уже улегся, они разделись. Как свадебный подарок она ему вручила изощренный шелковый халат. Он ей – брошку, которую ему передала мать как раз для такого случая: птичка, умостившаяся среди нот на нотном стане, «чтобы всегда была гармония» между ними. Скучая по своей матери, она заплакала и приколола ее к ночной сорочке, та провисла под щедрой тяжестью украшения. Из окна выглянули они на то место, где стояли под небом в их первую ночь, у калитки на станцию; перед тем, как он поднял сорочку ей над головой и впервые увидел ее тело в лунном свете.

Он не ожидал такого чувства – что он стал частью человеческой повести, тех бессчетных, кто впервые возлегали вместе, кто так легко мог бы никогда не встретиться, этой громады, ими обнаруженной, что была лишь истечением слепой случайности: слепая случайность – такой довод в пользу судьбы, какого раньше он никогда не рассматривал.

* * *

Когда Хелена спала, выглядела она ровно так же, как в их первую совместную ночь. Покойно, как лунный свет через поле. Он лежал подле нее, надеясь, что хоть немного ее покоя достигнет и его. Но, напротив, в часы пустоши от ее неизменного дыханья он себя чувствовал отвергнутым, забытым, одиноким. Он знал, что этого должно быть достаточно – ее решительного присутствия с ним рядом, – но порой он едва мог сдержаться и не растрясти ее, чтоб и она лежала без сна. Когда ж наконец сон наставал, оказывался он лишь другой, более мучительной разновидностью бодрствования. А вот Хелена, однако, по-прежнему была его. Он недолго спал и, выдранный в пробуждение, будил ее, чтобы вновь обрести ту малость сна, а она никогда не бывала против, всегда была его, влажная шерсть, маленький камешек. Тонущий, погребенный.

* * *

Вместе с матерью по магазинам, когда был совсем юный, улицы серебряные после дождя, размахивая пустой корзинкой – той, что станет для него слишком тяжела по пути домой. Мать его задавала вопросы без ответов, каждый – созерцание, пещера в пустыне, гора, философская пропасть, в какую падаешь; каждый – плод долгого размышленья, пока хлопотала по хозяйству. Поразительные вопросы, водоплавающая птица протыкает недвижность озера снизу, и он от этого всегда жалеет, что у него нету для нее ответа.

– Ты считаешь, мы действительно можем кого-то простить, если нам самим неведом грех? Считаешь, в этом и состоит цель греха – чтобы мы познали прощение?

Она б могла взять сырье своих вопросов и сделать из них нечто вразумительное, будь она иначе образована, дали б ей иную разновидность языка, иную возможность. Он восхищался ею чрезвычайно. Он мог бы по правде сказать, что мать его ни разу не делала ему больно, и теперь думал о ее непогрешимой милости с некоторым почтением как о чем-то замечательном. Безошибочном.

* * *

Мать его держала свой список вопросов в дневнике у кровати. Как два тела могут изготовить душу? Почему изготовление души не имеет ничего общего с добродетелью или ей противоположным? То был довод для Бога, какого раньше он никогда не рассматривал.

* * *

Мог бы поставить слово перед своими мыслями и увидеть сквозь это слово всё – веру, семью, войну, недуг. Оно б могло быть твоим собственным словом или чьим-то еще, это как носить очки, выданные не по рецепту, – не те или просто не твои. Или мог бы выставить перед глазами руки в отрицании – но даже так, думал он, продолжал бы видеть, ты ж не можешь перестать видеть то, что у тебя внутри. Все, что притязает на что-то в нас, повсюду, где история притязает на нас. Есть образы, которые, как некие ритмы, способны нас развалить, – так солдаты, шагающие в ногу, могут разрушить мост. Возможно, некоторые образы умеют изымать части нашего мозга, зачернять их, гасить, стирать части нас. Он продолжал вести счет; если я способен употреблять слова вроде гасить и стирать, значит я по-прежнему сохранен.

* * *

Море и ночное небо опрокинулись и поменялись местами; по небу проплыл кит, зачерняя звезды. Неспешный, как судьба, завораживающая, хищная медленность.

* * *

Когда я вернулась к твоей матери, дома там не было.

Дождь падал сквозь ничто, пустое место в небе.

Он не позволил ей это описать. Каждым натужным словом в его несоразмерности, нечто вроде лжи. Ему нужны были слова бескомпромиссные, как цифры, ноль в уравнении.

* * *

Взбудораженный мел, ледниковый мел, известковый мергель. Шов между Англией и Францией. Caro et sanguis. Плоть и кровь.

* * *

После ужина Джон спустился проявлять фотографию молодого человека, дар юноши отцу. Рад ли был сын покидать отца? Его собственный отец ему в возможности выйти в мир никогда не отказывал. Он воображал: отец этого юноши был до того благодарен сыну за то, что тот вернулся живой, что будет рад всему, даже если сын его исчезнет в новой жизни своей где-то вдали, даже если сам он сына не увидит больше никогда. То был новый мир, с новыми степенями скорби, их гораздо больше на шкале благословенности и мук. Потеряна одна нога, а не обе. Один глаз, одна рука. Но слыханное ли вообще дело – один сын, а не оба?

Он положил негатив в проявитель, а потом в закрепитель. Изображение в жидкости, словно дымка, что медленно расступается, чем ближе подходишь, начало проявляться: молодой человек, прелестно ясный и выразительно освещенный, пригожий и здоровый телесно; за ним – пышная драпировка, ворс бархата и детали парчи, резкие и точные; а в руках у него книга – «Стансы» Мэтью Арнольда[9], видны даже тени от букв, вытисненных на обложке. А рядом с ним, полупрозрачная, но совершенно отчетливая – женщина постарше, хорошо одетая, перламутровые пуговицы, точеная голова и глянцевитые волосы, а на лице – нестерпимое томленье.

* * *

Негатив был совершенно чист, Джон сам вставлял держатель в фотоаппарат, сам делал снимок, сам лил проявитель. Никакой возможности чужого вмешательства.

Джон скрупулезно рассмотрел изображение.

Женщину он не узнавал.

Он обыскал закрепитель с единой мукой восторга и неверия, как будто б ее изображение родилось из жидкости и само прикрепилось к бумаге, как будто бы в прозрачной той жидкости могли оказаться и другие изображения.

* * *

Немного погодя Джон запер два оттиска в ящике своего стола в ателье. Остальные завернул для юноши и отложил в сторону.

Свет он включать не стал и вышел в темный огород; ломтик луны, будто кусок выбитой кости, в угольной черноте, плеск реки. Он вышел к началу тропы, где никто б его не увидел и не услышал, как он плачет.

Его вспугнул звук, тряслись кусты. То был Цыган, на половине его морды шерсть темнее, отчего он всегда, и даже при полном свете дня, выглядел так, будто наблюдает из теней.

* * *

Все еще было темно, когда Джон вновь вошел внутрь и вернулся в ателье. Посмотрел снова, под ярким светом лампы, на выражение лица той женщины. Ее любовь к юноше электризовала, била током. Он потер бумагу, словно изображение могло родиться даже от карточки. Он сам заряжал фотоаппарат, ночью и аппарат, и пластины оставались под замком – он никогда не забывал запирать шкаф, это ж его хлеб, действие такое же рефлекторное, как и раздеваться каждый вечер. Разве подали бы человеку знак, которого он не сумеет понять? Разве не выбрал бы дух способ поточней, чтобы человек понял, что его не водят за нос? Он не был легковерен, он знал, что нужды наши отыскивают свои собственные методы, но никакой призрак никогда не являлся ему в окопах, никакое привидение, хоть ему и было нужно. Быть может, нам присылают лишь в точности те разновидности доказательств, в какие мы способны поверить. Иные проявления истратились бы на него впустую, он бы ни за что не поверил виденьям в том аду – о Призраке Брокена и Ангелах Монса он знал[10]; почти наверняка он бы не уверовал. А тут перед ним безразличное свидетельство, извлеченное из механизма, химикатов, бумаги, и даже не его призрак, а другого человека, доказательство, отдельное от его собственного желанья и непредвзятое. Вот видишь, он по-прежнему мыслил логически, он все еще мог употреблять такие слова, как непредвзятый, извлеченный, он не помешался настолько, чтоб не признавать такие различия… Он подумал о талисмане на удачу, какие хранил почти каждый солдат, – камешек, прядку волос, кусочек угля, деревянную подкову или деревянного поросенка с ноготок, побрякушки с ярмарки.

* * *

Быть может, экспозиция поступила от его собственного тела, от его собственных рук; прошла ли она сквозь него на пластину? Разве не это и есть человеческое тело, разве не наша собственная это разновидность фотосинтеза – разве не химия мы, преобразующая свет?

Селестографии, психографы[11], электромагнитные волны Рентгена, рентгенограммы, икс-лучи. Разве не правдоподобно это, а то и вероятно? Так же научно точно, как электромагнитные волны, как рентгеновские лучи? Разве не перемещаемся мы в тот век, где то, что незримо для невооруженного глаза, зримо глазу машины?

Кто способен отрицать действительность звездного света? Однако тех звезд, что даруют нам свой свет, не существует. Кто может наверняка сказать, что те, кого больше не существует, наши мертвые, тоже не дотягиваются до нас? И даже те, кто не верит, кто живет в свинцовом ящике неверья, должны тем не менее признать – как в своем эксперименте доказал это физик Крукс[12], – что электрический ток, которого мы не видим, проявляется на пластинке в выложенном свинцом ящике, материализуется в темноте неверия. От горя к вере.

При длинной выдержке любой, кто движется, незрим, воспринимаются только те, кто недвижен.

Все равно что испускание термоэлектронов, электровакуумный диод Флеминга, позволяющий передачу лишь в одном направлении.

Он напишет сэру Эрнесту Резерфорду, открывателю гамма-лучей и протона; быть может, окажется, что ему известен правильный способ думать об этом как о чем-то атомном, не менее действительном, нежели тот мир, который сам сэр Резерфорд наносил на карту, проявление незримого. Кто б мог сказать, что не существует уз, о которых до сих пор у нас не было знания, пока техника не предоставила нам средства видеть и понимать? Фотоаппарат видит больше, чем невооруженный глаз, ухватывает подробности, ускользающие от нашего восприятия, он превосходит наше видение – каждая нить вышивки, каждый волосок в бороде. Порой уж точно засекает даже мысль. Он ему напишет. И лишь когда получит ответ, каким бы тот ни был, расскажет он об этом Хелене. Если ее потом ранит его скрытность, он скажет, что та необходима, чтобы предохранить ее от обмана, от разочарования, от иллюзии; хотя, конечно, она поймет, что все это для того, чтобы предохранить его от стыда.

Однако он чувствовал, как выносит его в море, в веру, в ширь, и он не мог помыслить, чтобы бросить ее.

Он вновь запер оттиски. Нога у него так болела, что он думал – сейчас лишится чувств. Ему едва удалось взобраться по лестнице. Не успел он толком расстегнуть на себе воротничок, как уже спал.

* * *

Поутру он все еще спал так глубоко, так крепко, первый настоящий отдых, какой выпал ему после возвращения, что у Хелены рука не поднялась его будить. Она сама приготовила себе завтрак, принялась смешивать краски для первого задника – весна – из четырех времен года, о которых он ее просил, и поставила чайник вторично – и разбудила его наконец, только когда услышала, как в двери звонит мистер Стэнли, чтоб его впустили.

* * *

У мертвых есть столько способов показать нам, что они с нами. Порой они намеренно отсутствуют, чтобы доказать свою состоятельность возвращением. Порой держатся близко, а потом уходят, чтобы доказать, что они с нами были. Порой приводят оленя на кладбище, кардинала на ограду, песню в радиоприемник, как только включаешь его. Иногда приносят снегопад.

* * *

Джон видел утренний свет на краю занавесок. Слышал, как внизу звонит колокольчик.

Интересно, подумал он, каково будет встать на колени у края кровати и помолиться. Жаль вот, что нога не дает ему встать на колени.

* * *

Спустившись, Джон увидел, что солнце уже вышло, а улица сияет от дождя – так ярко, что чуть ли не больно глядеть. У двери он увидел лоскут влаги там, где мистер Стэнли отряхивал свои пиджак и кепку, и след от его мокрых ботинок в глубину ателье. Мистер Стэнли был занят, готовил сцену – корзинка цветов, садовая стена, водопад, парапет, – и ощутил на себе Джонов взгляд, и повернулся к нему.

– Все в порядке? – спросил мистер Стэнли.

* * *

Джон вынул фотографии из запертого ящика стола. Даже в собственном своем возбуждении он поймал себя на удовлетворении, видя – впервые, – как его помощник застигнут врасплох. Мистер Стэнли нагнулся поближе и пристально осмотрел изображение.

– Не уверен, что могу впутываться во что-то эдакое, простите. Я б ни за что не подумал, что вы из таковских. Я сейчас заберу свое жалованье и пойду себе. Ничего никому не скажу, – добавил мистер Стэнли, – незачем мне в такое соваться. – Потом он примолк. – Но сделано умело, в этом я вам отказать не могу.

– Нет-нет, – ответил Джон. – Нет. Я вам клянусь.

Вместе они обшарили все ателье, тщательно проверяя остальные пластины, оборудование, замок на задней двери, который был цел: и сувальда, и задвижка заперты. Мистер Стэнли подтвердил, что все пластины были чисты и заряжены, нетронуты.

– Что будете делать? – спросил мистер Стэнли. – Покажете ему?

– Не знаю.

– Надо, – сказал мистер Стэнли.

* * *

Юноша явился в полдень.

– Фотографии готовы? – спросил он.

– Да.

Тот сунул руку в карман за бумажником.

– Мне кажется, вам сперва стоит взглянуть, – произнес Джон, – убедиться, что все удовлетворительно.

Джон протянул ему пакет и посмотрел, как он его открывает.

По лицу юноши ничего нельзя было прочесть – никогда прежде не наблюдал Джон такого выражения. Блаженство.

– Это моя мать, – сказал молодой человек.

* * *

Мистер Стэнли принес стулья и стаканы, а из кармана пиджака вытащил фляжку, и они сели вместе в глубине студии. Вдруг стали они кровными братьями, троицей, ошеломленной.

Юношу трясло.

– Мы так с ней и не попрощались, она умерла, пока я был в Бельгии. Это она пришла попрощаться. – Он взглянул на них с вызовом и в тревоге.

– Материнская любовь, – промолвил мистер Стэнли.

Отличается ли она чем-то от прочих сильных чувств, про которые мы знаем, что они настоящие? Мы ж не насмехаемся над влюбленностью – почему ж тогда ставим под сомнение другие инстинкты, такие же могучие, неосязаемые, недоказуемые? Предчувствия, ощутимое присутствие, интуитивные догадки. Настолько ли это иная вера?

– А ваши родители живы? – спросил у них юноша.

И Джон, и мистер Стэнли оба помотали головами.

Мистер Стэнли повернулся к Джону.

– Ваши умерли, когда вы были пацаненком?

– Нет.

Молчание. Запах виски. Он не мог поверить, что им расскажет. Что ж, отчего бы и нет.

– «Л-Зед», убийца младенцев[13], – сказал Джон. Цеппелин, проплывший над постелью его матери и оставивший дыру в небе.

Юноша понял тут же.

– Вы вернулись, а их уже нет.

– Только матери. – Джон едва мог говорить. – Отец у меня умер, когда я был маленьким.

Они осушили стаканы. Юноша взглянул на них, не зная, что ему делать. Встал и вторично извлек бумажник.

– Нет-нет, – произнес Джон, чувствуя, как подступают слезы. – Я не могу взять денег. Я тут ни при чем.

– Мы не можем брать деньги за чудо, – сказал мистер Стэнли.

* * *

Они попробовали обсудить смысл этого, им нечего было предложить, они замолчали, они были поражены.

Юноша ехал домой к отцу, ему нужно было на поезд. Когда он уже стоял в дверях, Джон позвал его обратно.

– Вы никому не покажете – дайте мне слово, – сказал Джон.

– Я не понимаю – это же чудесно – мы должны кому-то рассказать… Газетам, церкви!

– Прошу вас. – Он уже начал повышать голос.

Вмешался мистер Стэнли:

– Да, разумно будет пока держать это при себе.

– Этого может больше никогда не случиться, нельзя позволять людям зря надеяться, – сказал Джон.

Юноша взглянул на мистера Стэнли, который выдержал паузу, потом кивнул.

– Хорошо, сэр. Вам виднее.

* * *

Юноша ушел.

– Можно начистоту? – спросил мистер Стэнли.

Джон кивнул.

– Это неблагодарно. Вам не помешают удобства. И если люди платят, вам будет по карману помогать другим, многим другим.

– Нет. – Он был возбужден, его мутило. Как мог мистер Стэнли подумать, будто это произойдет вновь? – Мы б никогда не могли брать за это деньги! А вы говорите так, словно мы можем быть в этом уверены, – но это же благодать.

Мистер Стэнли глянул на него со значением.

– Мы б в этом могли быть уверены, – сказал он. – Подумайте про всех парней, которые вернулись, и про тех, кто нет. Сэр. Это бы означало всё. У вас хорошая репутация. Люди вам поверят, поверят в вас.

– Нет. И не в меня должны они верить.

– Вы об этом подумаете? Всерьез поразмыслите?

– Да, – тихо ответил Джон, чтоб от него освободиться. – Закроемся на сегодня – можете уйти пораньше – за полный отработанный день.

– Может, вы немного отдохнете. Будет время подумать. Сэр.

* * *

Мистер Стэнли взял свои кепку и пиджак. Джон вышел за ним к двери, запереть. Посмотрел, как помощник его переходит через дорогу, а дальше увидел на углу сегодняшнего юношу, тот курил. Увидел, как мистер Стэнли подошел к нему, принял предложенную сигарету. Посмотрел, как они вместе двинулись дальше по дороге.

* * *

– Я видел, как вы вчера на улице разговаривали. Он не успел на поезд?

Мистер Стэнли ответил, не поворачиваясь:

– А, да, он слишком ошеломлен был и решил еще выпить, а ехать попозже. Я взял нам с ним по стаканчику.

* * *

Он изо всех сил старался отсечь тоску, придушить желание. Любое ожидание было омерзительно – неблагодарность, и это за все, что он уже получил. Презренно это, он недостоин, желая дальнейших доказательств. Но когда всякий раз прозрачные, неподвижные озерца химикатов не приносили ничего большего, нежели ожидаемое изображение, Джон ощущал нечто вроде тревоги.

Когда он попробовал открыть ум свой молитве, нашел только извращение, отвратительное воспоминание, отображение мертвого, каплющее ему на шею, пока он пытался заснуть. Нет ему каски, чтоб защитила от такого помазания.

* * *

Затем, когда он проявлял фотографию молодой вдовы и ее младенца, из ясной жидкости проступил мужчина – завис над юной матерью, полуотвернувшись, как будто его застали в слезах. Когда Джон показал снимок молодой женщине, она пошатнулась при виде своего покойного мужа, и оба они посмотрели на лицо покойника с ужасающим восторгом.

* * *

Когда материализовалось третье привидение, оказалось оно щуплым молодым человеком в мундире, едва-едва за двадцать – он парил над ребенком, крепышом в коротких штанишках, чей портрет они делали тем днем. Джон ощутил встряску предзнания: солдат может оказаться проекцией будущего «я» этого мальчика. Что это значило, что за послания нес он? Мучительно было не понимать смысла того, что́ он видел. Эта чудесная химия. Сам факт собственной избранности, та задача, ради которой его вернули.

* * *

Джон наблюдал, как мистер Стэнли щепетильно убирает все, проверяя, чтобы в темной комнате все вещи лежали на своих местах, скрупулезно протирает все поверхности, словно стирает отпечатки пальцев.

* * *

Наконец, зная, что это чересчур, зная, что это обжорство, святотатство, он попросил мистера Стэнли сделать его портрет. По ночам он рыдал подле спящей жены, стыдясь своего голода: томленья по тому, чтоб родители к нему пришли.

* * *

Он знал, что многие солдаты в нагрудном кармане мундира хранят Библию. Во утешение, поначалу допускал он. Но потом ему объяснили. Библия – очень толстая книжка, известно, что в офицерском кармане она останавливает пулю. Тоже что-то вроде успокоения, в конце концов.

* * *

Молчание между мистером Стэнли и ним самим больше не было принятием.

– Вы себялюбивы, сэр. Чем худо давать людям надежду?

– Вот именно – надежду дают, а не продают.

– Простите, но это не очень умно. Мы б могли помочь так многим.

– Нет, мистер Стэнли, я не стану этого обсуждать. Вы бы стали делать деньги на мертвых?

Он знал, о чем думает мистер Стэнли: мертвым деньги не нужны. Сэр.

* * *

Хелена была на огороде, собирала помидоры и латук на ужин. Подняла голову и посмотрела на него, как всегда, так открыто. Джон обнял ее, держа к себе поближе, чтобы не видела его лица.

* * *

Что есть судьба? Когда борьба есть то же самое, что и капитуляция.

* * *

Отчаянно желая спать, он начал обращаться к Хелене без нежности. Она себя отдавала; порой – уступала. После – краткий сон, слишком краткий, его единственный сон, спасение в последний миг. Затем – снова бодрствовать, претерпевать часы до дневного света.

Даже месяц назад Хелена не поверила бы, что он вообще когда-нибудь возложит руки свои на ее тело и она почувствует: вот здесь, здесь и здесь – он ее не любит. Она бы не поверила, что в мире, во всей его смертной красоте, в лиловых сумерках над деревьями, в запахе их готовящегося ужина, в этом доме, который создали они вместе, в этой кухне, в этой постели, здесь: что он ее не любит. Здесь и здесь у нее на теле, во всех местах, которыми и сама она не владела, пока он их не поименовал, он больше ее не любит.

Если это факт, как он некогда сказал о ком-то из их общих знакомых, то это не жалость к себе.

* * *

То был день с тремя сеансами: мисс Эймз и ее брат – библиотека и портьеры; мистер Скотт и его жена – парапет и водопад; миссис Гарнем и четыре ее сестры – садовая стена и корзина цветов.

Он спустился и обнаружил, что мистер Стэнли уже вернулся с обеда.

– Просто проверяю, все ли в порядке, – сказал мистер Стэнли.

Он не приметил выражение лица мистера Стэнли, пока не миновало несколько недель и он не проснулся вдруг посреди ночи.

* * *

На следующее утро мистер Стэнли опять пришел рано.

– Как вы сюда попали? – спросил Джон.

– Когда я пришел, дверь была не заперта, – ответил мистер Стэнли. – Я думал, это вы мне открыли.

Они проработали вместе почти полгода, оно должно ему нравиться, такое прилежание, однако – не нравилось. Они стояли – два животных, признаю́щих друг друга в лесу. Худшее из его извращений, подумал Джон, худшее из его недугов и подозрений – то, что ощущалось это инстинктивно.

* * *

Хелена стояла в дверях, словно бы высчитывая расстояние, которое проложила между ними бутылка на столе. Подумала, что можно было б пересечь комнату и прямо перед ним разбить ее. Миновал долгий миг. Она вдруг увидела, что ему хотелось не че-го-то, а соучастия, нет, подтверждения, нет, нет больше места никакому сотрудничеству, нет, чего-то вроде принуждения. Чего угодно, лишь бы не поверяться ей, не смотреть ей в глаза.

Нога его торчала перед ним, как будто брюки приколотили гвоздем к доске. Волосы его, густые и седевшие, стояли дыбом, те волосы, которые она некогда так любила хватать обеими руками, зная его до последнего атома. Даже теперь – вопреки себе – чувствовала она, что никого другого нет на этой земле роднее.

Она взяла из буфета стакан. Села за стол и наполнила его до краев – так, чтобы стошнило.

* * *

Когда Джон ей наконец рассказал, стояла глухая ночь; он заговорил, не успела она толком проснуться. Рот его у ее уха, голос настолько ужасающий, что кто-нибудь другой принял бы это за ярость.

– А мистер Резерфорд тебе ответил?

– Нет, – сказал он. Умоляюще.

Они лежали так тихо, случайностью лунного света. Заговорить – эхолотный промер, детонация.

– Джон, – произнесла она. Он не ответил. – Много раз после того, как она умерла, – сказала Хелена, – я чувствовала свою маму рядом с собой. Той ночью, когда погибла твоя, – как такое возможно, что она покинула эту землю, а я не почувствовала? Но теперь я чувствую и твою маму.

Мы родились, чтобы столкнуться с одним-единственным мгновением. Она едва могла обнять его; сущий скелет, кожа да кости. Он позволит себе расплакаться после.

– Иногда, – сказала она, – мы чего-то не понимаем; а вместо этого – знаем. Я держала на руках сына Рут всего через несколько мгновений после того, как он родился, однако не могу тебе сказать, что я видела. Внезапно он присутствовал – не просто телесно, а… где он был до того, как Рут и Том его сделали? Он вдруг оказался там весь целиком, как будто перешел из одного состояния в другое, словно… пар в воду, вода в лед…

Она не знала, что означает его молчание. Но вскоре он уже тихонько спал подле нее. В комнате было холодно, она ощущала его жар. Она воображала, что их вымыло на берег в чужом краю.

* * *

Джон разбудил ее нежно, чтобы ощущалось как будто у нее в сновидении, и отклик ее был мгновенен, щедрость ее непосредственна, ее любовь его ошеломила. Он оказался внутри ночного неба, и ее вскрик казался его собственным. Они уснули – единым сновидцем.

Спал он допоздна, настолько допоздна, что она уже была в кухне.

– Хвала Господу за воскресенья, – сказала она, как говорила всегда; и он рассмеялся, как всегда смеялся. А потом она сказала, когда они проснулись вместе вторично: – Лучше всего церковные колокола слушать из постели…

Между ними теперь не было рубца страха, никакого шва меж их телами, никакого шва между ним и миром, никакого шва между его умом и благословением сна, никакого рубца неверия.

* * *

Теперь, когда он фотографировал, это было чем-то чудесным: свет, свидетелем переносившийся на пластину, ясный химический свет, делавший зримым нечто незримое. Он ощущал всё в лицах своих персонажей, их непостижимую грусть и уязвимость, пока сидели они бездвижно, ожидая, когда свет уловит их подобие. Он ощущал крохотные пуговки на платье натуры, ее руки на коленях, бледную кожу, всю живую под их нервной сдержанностью, каждое местечко на их телах, где их касались или они оставались нетронуты, каждое местечко, каким пренебрегли, какое обошли, презрели, забыли, пристыдили, обожали.

* * *

Как можем мы сомневаться в существовании того, что незримо? Как можем сводить незримость к несуществованию? Хелена томилась по второй душе во тьме ее самой, что врастала бы в ее имя. Незримая, во тьме ее. Джон. Или Анна. Анна – в честь его матери.

* * *

Наконец-то во сне ему явилось опасение.

Лицо у него было влажно. Возможно ли рыдать во сне?

Он мгновенно проснулся – больше чем проснулся.

Никому не пришлют посланья, какого он бы не мог понять.

Когда проснулся среди ночи – понял, что мистер Стэнли вообще не служил в армии.

* * *

Он спустился.

В ящике стола раньше было довольно много денег. Он запаниковал. Посмотрел на часы – до рассвета еще долго. Он знал, что наутро никакой мистер Стэнли не придет.

Он увидел, что пластины и фотографии ду́хов исчезли.

* * *

Хелена проснулась одна; было поздно, время открывать ателье уже миновало; она не слышала, как он встал. Она открыла глаза, но не шевелилась, пропекаясь в совершенном теплом гнездышке, созданном сном. Насытившаяся, свободная, восстановившаяся. Зайдя в кухню, она увидела кувшин с полевыми цветами на столе.

* * *

Он унюхал тени в огороде, как потных лошадей в темноте, как мокрую собаку в траве. Он услышал надломленный голос реки.

Лунный свет – йодистое серебро. Фотографическая пластина – сверхъестественное озеро, ожидающее отражения.

Разве не то же некогда говорил сам Алфред Рассел Уоллес: если мы можем возникнуть на фотографии, значит, должно быть, мы испускаем свет.[14]

* * *

Простыни были так белы, что это мог запросто оказаться гроб. Множество раз молился он: хоть бы умереть в чистом месте. Поймет ли он это, если умер?

Ощущает ли себя душа, покидая тело? Происходит ли это мгновенно? А больно будет? Только если тебе есть в чем исповедоваться.

Мама, свяжи молитву.

Каждый вопрос его матери – созерцание, пещера в пустыне, гора.

Ему не позволили умереть, чтоб ее спасти. Слезы замерзли у него на лице.

Но теперь, когда мир бел, он позволил себе о ней думать. Притянул ее к себе поближе, и они лежали вместе под снегом.

И Хелена. Он бы умер в земле ее.

Он раскрыл объятия, и она заняла свое место с ним рядом.

* * *

Вода была так тиха. Он уже за плотиной?

Ему больше не было холодно.

Так тихо. Когда он глянул вниз, ему стали видны звезды.

* * *

Нашли его ниже по течению, наполовину в реке под плотиной, глаза открыты. Не в состоянии закрыть их, похоронщик их завязал, как будто его готовили к казни.

* * *

Посреди ночи Хелена натянула свитер поверх ночной сорочки и вышла в огород. Там она сожгла те задники, что накрасила, совершенную залитую летом тропинку, озеро под луной, сад, полный птиц. Наутро, когда проснулась она, – почуяла запах дыма от волос, еще не успев открыть глаза. Но она б ни за что не стала мыться водой из этой реки.

* * *

Все это время он вот чего не помнил: после отцовой смерти они с матерью ходили вдоль утесов. Сильный ветер, заваленная валунами кайма моря. Вдруг они повернулись друг к дружке. Оба они отчетливо почуяли это – запах отцовского табака. На пустом пляже.

* * *

Сэр Резерфорд, я воображаю активную поверхность, на которой встречаются время и пространство, в постоянном возбуждении, время и пространство, воспламеняющие друг друга… Мы меняем пространство, и мы меняем время по мере движения – мы не можем вернуться, наоборот, – мы должны двигаться вперед, в прошлое, существующее как память настоящего, притом что каждое движение изменяет потенциал, каждое движение и мысль изменяют вероятностное облако грядущего, «облако неведения»[15]. История – с одной стороны уравнения, она никогда не сможет быть с обеих его сторон… Частица существует в пространстве, волна существует во времени. Вместе они создают сознание (само сознание – наблюдатель), и потому наблюдаемый электрон всегда будет вести себя и как частица, и как волна, перемещаясь вперед в вечно изменчивую единственную возможность… Почему б не было возможным для стеклянной пластины ухватить то, что не способен ухватить глаз?.. Я убежден, что именно пластина захватывает изображение из облака возможностей, вытягиваемое из него нашим желанием.

* * *

Я скользнула лодкою в звезды. Ты ждал меня, у края деревьев, тот речной откос, куда первым настает утро. Как будто всегда там ждал, хотя я знала, что это не так. Порою ты там, когда небо всего лишь чуточку темнее снега. Я знаю, ты не хочешь меня пугать. Я сама виновата, что вдруг вспомнила.

* * *

Гиллиз, вцеплявшийся в густую шерсть на шее собаки, чтоб легче было уснуть.

* * *

Его собственная рука, стискивающая Хеленину.

* * *

В своем постоянном движении, даже в своих бесконечных градациях черноты ночная река была жива от света.

* * *

Как пламя свечи, говорила тогда Хелена, пытающееся стереть безмерную темноту.

* * *

Во вспышке магниевого света иней на полях – каждая щелочка и зазубринка, каждый стебелек и листочек – ничего вымышленного, все явлено. Он видел каждый волосок на голове у Гиллиза, каждую ресничку и пору кожи. Луна Гиллизова черепа.

* * *

Теперь он видел, что́ пропустил тогда. Что на фотографии юноши тоска на лице его матери была прекрасна. Что это был образ чего-то истинного даже в разложении своем, вопреки разложенью. Как мог он так неверно понять? Ничто, ни осквернение, ни мерзость и обман не могли отвергнуть или стереть эту красоту, тоску эту.

* * *

– Именно голос ангела, как у мисс Эллы, должен быть последним, что мы слышим, – сказал Гиллиз.

Джон наблюдал за медсестрами, сидевшими у постелей умиравших, у каждой кровати своя крохотная лампа; только некоторое время спустя осознал он, что смотрит в ночное небо.

* * *

Маленькие и крепкие черные туфли его матери.

Вода теперь ощущалась как вполне теплая.

Он повернулся увидеть Хелену, спавшую с ним рядом.

Неудивительно, что ему так тепло.

* * *

Теперь это ему казалось очень маленькой поправкой; как точка таяния или замерзания, лишь иное сцепление, стекловатое или кристаллическое, газ или плазма. Он есть. Он был.

III

Река Уэстборн, Лондон, 1951 год

Чем был для меня город? Дождем, узкими улочками, где любовники прячутся в темных спальнях, впервые распахивая одежды свои друг дружке, теплота, потрясение, благодарность. Снегом на черных крышах, румянцем света, когда он угасает, фонарями, загорающимися через площадь. Стулья вынесены в сад, обед на столе не помещается, тарелки шатко держат на коленях и оставляют в траве. Буфеты, аромат крепкого кофе и влажной шерсти, дождь и мокрый снег на полу вестибюля с мозаикой, деревянная дверь, латунная ручка, толстый белый буфетный фаянс, чашки, касавшиеся столь многих губ, серная спичка желания – чиркай где угодно – ни единого местечка у меня на теле, что б не было готово воспрянуть навстречу любви, стать полностью поглощенным, обладаться и распадаться, восставать из этого распада вновь и вновь, нагое в нашей холодной квартире, на дощатом полу, к моей талии прижимается поднос с ужином, по утрам я выходила на улицу, чувствуя себя опаленной и обнаженной, свободной и сильной от любви, словно мраморная женщина в публичном саду, зная, что ты видел меня голой на улице, за столиками переполненных кафе, что нет ничего между твоей кожей и моей, даже в целом городе с его газетами и парадными, магазинами и крышами, побелевшими от снега, и черными деревьями, и тем часом, когда зажигают фонари. Как будто никогда не носила я ни лоскута одежды десять лет, – такой обладаемой и свободной была я в твоем касании и твоем пристальном взгляде, в каждом мгновении могла я быть твоею и не жила более ни для чего. Можно усердно работать и слушать новости по радио, и кричать за то, что правильно, и бегать за хлебом в булочную на углу, пока закипает чайник, и все-таки быть чистой и голой, новой и нетронутой, готовой сдаться целиком в один миг, шелк собирался у меня между ног, пока мы взбегали по лестнице, стук моей сумочки из мягкой кожи, падающей на пол сразу за передней дверью, бумажный кулек с бакалеей, ключи выпадают из твоей руки, мы готовы сдать всё, готовы вспыхнуть от единственного касания.

* * *

Конечно же, Хелена знала, кто он – тот, кто осматривал полки, в пальто из тонкой мериносовой шерсти и заляпанных краской брюках. Соседские лавочники почитали за особую честь не замечать его, не обращать внимания на его известность, когда он выбирал яблоки из их корзин, хлеб и чай на их полках, наконец, совал руку в карман и выискивал мелочь, когда все знали, что список покупок его почерком можно продать и на эти деньги купить себе дом.

Какое-то время она не понимала, почему он выдернул ее – стареющую, грушу, мягчающую в миске, – из книжной лавки. Поначалу она думала – из-за того, что она читала за прилавком: мистер Эйлз никогда не возражал, чтобы работники его читали, когда закончат все дела. А потом решила: из-за того, что он просто определил ее как образчик особого рода, женщину, которая на один последний миг все еще была способна раниться тем единственным манером; кого можно было б – единственным касанием – вернуть к жизни в точности еще один раз. Она была убеждена, что особенно этой вот благодарности – воспламененной его жалостью, – ему никогда не хватало, одного источника великого потока благодарности, которую, казалось, будило во всех его присутствие.

В тот вечер мистер Грэм Рис, фигуративист, вошел из-под дождя в своих испачканных брюках и дорогом пальто, под мышкой бумажный кулек, а с волос капает; он как раз отсчитывал мелочь за какую-то подержанную книжку «Пингвина», когда поднял взгляд и увидел ее впервые, хотя в лавку заходил часто и раньше, расплачивался и никогда не удосуживался поглядеть ей в лицо. Какой-то миг, показалось, он впитывал то, чем была она, – это она готова была признать: взгляд – словно фары товарного поезда, прущего ночью через поле, громадный сияющий свет, что внезапно затапливает собой все в досягаемости, – и тут он замялся, отвернулся и вышел, лавка внезапно снова осталась во тьме. Единственный другой покупатель, молодой человек, стоявший в «Художественной литературе» и наблюдавший краем глаза (ибо художника, разумеется, узнали), вновь принялся разглядывать полки, а Хелена встала, неспособная двинуться из-за прилавка, глядя на дверь, зная, что сейчас что-то произошло, и не зная, что оно значило; как будто его будущее только что как-то перехватило ее будущее, стряхнуло его с места ровно настолько, чтобы сбить ее с курса, единственный сантиметр туда или сюда, который может спасти или швырнуть под колеса наезжающего автомобиля. Вскоре после настала пора закрывать лавку, идти домой, смотреть, не звонила ли дочь, разогревать в кастрюльке суп и забираться в постель, рьяно желая, чтобы еще один день поскорее для нее закончился. В тот вечер она осмелилась оглядеть свое тело – таким она раньше не занималась, если только не полностью одетой, – и увидела, что она все еще вполне подтянута, все еще довольно крепка; лишь один мимолетный взгляд, какой можно бросать, чтобы проверить, достаточно ли молока для чая наутро осталось в холодильнике, и ничего в такую пору не поделаешь, если нет.

* * *

– Я вам заплачу, только если будете проворны и сделаете в точности то, что я скажу.

Она кивнула.

– Не возражаете? – Он сжал ей руку, живот. – За несколько дюймов плоти вам стыдно. Столько одиночества всего лишь из-за щепоти кожи.

Он был так искренен в наблюдении своем, как будто оказывал ей милость, что постыдным казалось отвечать: ни одна часть ее тела вовсе не ощущалась лишней.

Хелена вскоре поняла, что он никогда не лгал в деталях – только в сути; и потому она чувствовала себя вольной лгать в деталях, но не в сути, веря, что его лживость намного больше.

Мистер Рис назначал хорошую цену, больше денег за одну ночь, чем Хелена зарабатывала за неделю, потому она и согласилась ему позировать, отдаваться дискомфорту между ними полностью.

* * *

В два часа ночи, сидя у очага и плавя сыр на обрезки хлеба, ее шестидесятилетнее тело ничем, кроме одеяла, не прикрыто, а ее разглядывает чужак, который едва хоть слово произнес за весь вечер. Возможно, мало кто сочтет это раем. На голом дощатом полу, жидкое масло с сыра стекает ей по пальцам, а она запихивает хлеб себе в рот, это первая ночь за всю ее жизнь, когда ее дочери было б неведомо, где ее найти.

* * *

После нескольких дней она стала приносить бакалею, не больше кулька, – хлеб, сыр, фрукты. Суп в баночке и кастрюльку. Две ложки.

– Я здесь не живу, – сказал он. – Есть другое место, за углом. Где ложки. Но все равно спасибо, что принесли. Да еще и суп какой! На вкус – как земля Тосканы.

– Это все сельдерей, – ответила она, – тонко нарезанный.

– Тонко, как ноготь, – произнес он. С одобрением.

* * *

– Поговорите со мной, расскажите о своей жизни.

– У меня было много жизней, – солгала она. – Рассказ может затянуться.

Ей было интересно, не безразлично ли ему вообще то, что она говорит, даже слушает ли он ее. Хотел бы он, чтоб она разговаривала только ради того, чтобы видеть, как двигаются ее рот, челюсть и шея. Вся остальная она, та плоть, что вырастила в себе душу, – вдруг любовь к дочери заставила ее не пренебрегать им: как могла она с таким неуважением относиться к телу, создавшему ее дражайшую Анну? И ей было видно, что́ он думал: к этому привело то, что он на нее смотрит, – как только она это поняла, как только изменились ее мысли и чувства, он заметил. А она так рассердилась, что изо всех сил старалась не разрыдаться. Признать свою боль – это не жалость к себе.

* * *

– Вы б могли выйти замуж еще раз, вы все еще хорошо выглядите.

– Зачем.

Он рассмеялся. Интересно это было, смешить его.

– Повторный брак помешал бы моей карьере, – сказала она, – скверно оплачиваемой продавщицы.

– Как звали вашего мужа?

– Не ваше дело.

Он снова рассмеялся. У нее возникло чувство, что и сама она развлекается.

– Чем вы занимались до того, как стали работать в книжном? – спросил он.

– Фехтовальщицей была. Преподавала сценическое фехтование.

– Расскажите мне о фехтовании, – сказал он.

– Я его бросила.

– Тогда вы и стали скверно оплачиваемым мулом?

– Нет.

– Что вы делали после того, как были фехтовальщицей?

– Я была мимом.

– Я так понимаю, вы не скажете мне, есть ли у вас дети, – произнес он.

– Нет, не расскажу.

– У меня пятеро, – сказал он. – От трех разных женщин. Женат я был один раз, а с другими женщинами никогда не жил.

– Вы говорите так, будто это к вам не имеет никакого отношения.

– Три девочки и два мальчика, – сказал он.

– В смысле – трое дочерей и двое сыновей.

Он помолчал.

– Да.

– Зачем вы хотите, чтобы я раздевалась полностью, если намерены писать только мое лицо? – спросила она, хоть и знала ответ. Чтобы стала уязвимой, подчиненной, начеку.

– Тела не очень интересны. Вариации одного и того же. Плоть, свисающая с кости. Ирония в том, что напоказ мы выставляем лица – самую личную часть нас. Думаем, будто помним или узнаём лицо, но оно – всегда иное.

То было его фирменное замечание, она далеко не раз читала это в журналах.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Потому что от этого вам хочется спрятать что-то еще, а оно выступает у вас на лице. И тогда мне приходится обнаруживать, что это такое, – сказал он.

– Это вас развлекает.

– Это меня интересует.

– А если я снова захочу одеться?

– Тогда я немного рассержусь, потому что у нас был договор, и я уже начал. Но я все равно заплачу вам за остаток дня, и мы распрощаемся.

Она поразмыслила над тем фактом, что это – единственный раз, когда она разделась для мужчины почти за три десятка лет, что ее тело, вообще-то, уже не имело к ней никакого отношения, что она теперь может отложить денег на поезд, навестить Анну.

– Я сдержу слово, – сказала она.

– Я рад.

И она осознала, что он только что измерил мысли по ее лицу, а она даже не заметила.

– Когда мои дети учились в университете, – солгала она, – я стала подмастерьем в пекарне. Все те годы выбираться из постели при звуке будильника, проверять, что они готовы к школе, учебники сложены, обеды с собой, носовые платки, обувь в мешочке, если дождь. Столько утр я считала, будто жду не дождусь, когда наконец-то можно будет выспаться, оставить свои мысли при пробуждении при себе, а потом, когда они уехали учиться, я все равно просыпалась на рассвете и вскакивала с кровати, чтобы избежать ужаса, отчаяния, никчемности. И вот я нанялась в местную пекарню, что могло быть лучше в четыре часа утра, чем устанавливать противни, учиться работать на здоровенных мешалках?

– Это случилось до того, как вы взялись работать в книжной лавке?

– Да, задолго. В промежутке я разводила лошадей, преподавала скоропись и объявляла поезда на железной дороге.

– Из-за вашего зычного голоса.

– Нет.

* * *

Анна согласилась работать в больнице в пяти часах езды. Они договорились, что Хелена останется до тех пор, пока Анна не поймет, нравится ей это или нет, – если это окажется ошибкой, сможет вернуться домой. Разумно было пока не отказываться от квартиры и от ее работы, пока Анна не будет уверена, что хочет остаться.

Разговаривали они раз в неделю, обычно до ужина. Хелена слушала о квартирной хозяйке Анны, о завотделением, о ее сослуживцах. Вскоре Анна завела себе друзей и не всегда возвращалась домой к ужину – вместо этого они разговаривали перед сном, в сотнях миль друг от дружки. Перед тем как повесить трубку, Анна планировала, когда они поговорят в следующий раз – за ужином или перед сном. Дорогие минутки. Спокойной ночи, дорогая моя, спокойной ночи, мама, спокойной ночи, спокойной ночи.

А затем – долгая бессонная ночь, за чтением книжек целиком, позаимствованных в магазине и возвращаемых на следующее утро. Ненавистно видеть часы – 3 часа, 4 часа. Обжигающий кошмар. Чтение в постели – искусство точное: знать нужную мощность в ваттах, достаточно высокую, чтобы при ней читать, достаточно низкую, чтобы заснуть с невыключенным светом, выбирать книги не по содержанию, а по размеру и весу, знать точную позу на кровати, чтобы книга не соскользнула, не стукнулась о пол и снова тебя не разбудила.

* * *

Мы проснулись утром средизимнего тумана. Из окна над нашей кроватью увидели, что окружающие здания исчезли.

– Горы в саване дымки…

– Пройдет по крайней мере две недели, прежде чем прибудет спасательная партия…

– Придется питаться человечиной…

– И согреваться телесным теплом…

Порой ты закрывал ателье рано и проскальзывал наверх, найти меня.

Найди меня, Джон.

В предместье Парижа есть один сад, которого я никогда не видела. Квадратный деревянный стол и кованые стулья, обветренные десятками лет, лилии, гнущиеся под дождем. В нашей постели ты описывал этот сад; я почему-то плакала. То было место, восхитительно знакомое, как будто я знала его давным-давно и держала его – всегда – близко в памяти. Затем я подумала, что это может быть воспоминание о будущем, о том, что нас ожидает. Но я тогда не знала, что это был наш последний день. Окно стояло открытым, и нам были слышны деревья.

Места, описанные возлюбленным, не похожи ни на какие другие места на земле. Узнавать эдак вот город – изгибы бульваров, каналы, карнизы над головой – в объятиях нагишом, роскошь слушать, пока слушает твоя кожа. Город проскальзывает в твое тело. А потом, если тебе достаточно повезет приехать туда впервые с тем самым возлюбленным, или, если повезет еще больше, приехать туда через много лет с тем же самым возлюбленным, – тогда вступишь ты в это место словно бы во сне. Тело твое будет узнавать каналы, карнизы, изгибы бульваров; воспоминание прежде самого́ их вида. И это великий дар, потому что приезжаем мы чаще всего как чужаки; в этом, разумеется, есть собственное наслаждение. Но это другое наслаждение – приезд в воспоминание о месте, где никогда раньше не была, и все же знаешь его кожей, – то же, что и прибытие в любовь, то знание о чем-то, чего мы еще не знаем. В такую любовь, что как пагуба. В ту, за которой больше не живешь, что бы еще с тобой ни приключилось.

* * *

– С тем же успехом можете одеться, – сказал он. – Что нужно для того, чтобы увидеть вас голой?

Призрак, амнезия, внук.

Она вдруг почувствовала, что хочет, чтобы он ее познал. Как чрезвычайно необходимо стало это – всего лишь на миг – стать им познанной.

– Может, если б мы писали друг дружку, – ответила она.

Ее потрясло, до чего жаден в ней голод, ощутив кисть у себя в руках. Поначалу, для него, то была потеха. Но довольно скоро – уже нет.

– Когда вы научились так писать? – спросил он.

– В первую войну.

– Вы работаете в лавке – вы что, пишете по ночам?

– Я не держала в руках кисть тридцать лет.

Теперь он ее уже подозревал. Вид ее у мольберта больше его не развлекал. Поэтому назавтра, вместо того чтобы браться за кисть, она опять разделась. Но каким бы странным ни был договор между ними, ныне он нарушился.

Когда она пришла на следующий день, в ателье была другая женщина. Очень молодая. То был первый миг, когда она поняла, что работа ее, должно быть, хороша.

Той ночью она радовалась, что Анна не видит ее слез, пока прижимала трубку к уху, мучительно стремясь к милому голосу дочери. Ее успокоили рассказы Анны о том, как прошел ее день, и мысль о том, как она станет готовить ужин, даже в своей кухне так далеко отсюда. Хелена принялась рисовать в блокнотике рядом с телефоном. Она не отдавала себе отчета, что́ это она делает, пока на нее в ответ не взглянуло лицо Джона, как будто он поднялся с бумаги, подумала она, как будто он был там в заточении, а теперь освободился.

– Что сегодня стряпаешь?

– Ох, да просто болтушку, – ответила Анна, – с луком и петрушкой. А на потом – здоровеннейший, круглейший апельсин, какой ты только в жизни видела.

Я напишу этот апельсин, который видеть не могу, а могу лишь представлять, напишу его крупнее, чем у Сурбарана[16], и принесу его нашей Анне. А потом уже не будет иметь значения, стану ли я снова писать.

IV

Река Оруэлл, Саффолк, 1984 год

В глубине лавки Питер сидел за большим столом, над ним склонялась лампа на складной ноге, как будто выискивала ошибки в его работе. Он услышал, как открылась передняя дверь с ее колокольчиком на шарнире, и голос выкликнул:

– На острове Амстердам 16:01, в Перте – 23:01, в Алерте – 10:01!

Он поднял голову. Слава богу. Она дома.

* * *

Он держал ее в объятьях. Она была длинна, как лесная куница, единая чистая мышца.

В целости и сохранности. Слава богу.

* * *

Питер закрыл лавку. Они ушли наверх. Он не хотел, чтоб она знала, как он по ней скучал. Когда б Мара ни уезжала куда-нибудь – напитан, заилен страхом за нее. Невыносимо.

– Я по тебе скучала, – сказала Мара. – А ты по мне?

Наружу просочились его слезы.

И она держала его, выжимала в него жизнь.

– Пап, – сказала она, – пап. Не волнуйся, я остаюсь.

Он зарыдал, как дитя.

* * *

Она вытащила сковороду с рукояткой.

На ужин они поели блинов, потому что у них то была традиция, когда она приезжала домой, и еще потому, что ей нравилась стеклянная бутыль кленового сиропа с ее крохотной бесполезной ручкой.

Он смотрел, как она ест, наполняя свою бездонную бочку. Девятнадцать блинов. Он сделал их крохотными. Но все равно. Проголодалась.

Он начинал возвращаться к жизни.

– В Мадриде 15:49, – сказал он. – На Маврикии 18:49.

Он бы что угодно сделал, лишь бы видеть эту кривоватую ухмылку.

* * *

Он подсел к ней на диван, где она читала, – когда приезжала домой, вечно одну из материных книжек, с именем матери, Анна, тщательно выписанным на форзаце, с датой и названием города, где Анна ее купила: «Джейн Эйр», «Из первых уст»[17], «Портрет художника в юности», – переплеты совсем истрепались, перечитаны бессчетно раз, – чтобы доказать себе, что она снова дома. Он сел с нею рядом, а она сложила ноги в толстых шерстяных носках ему на колени, как обычно делала.

– Когда придет Алан, ты наденешь тот красивый килт, который тебе бабуля подарила? – спросила она. – А то у нас пари. Он не верит, что ты его наденешь. Если да, он должен будет угостить всех нас обедом в «Моро».

– Ха! Вот мы ему тогда и покажем. Я даже под коленками себе вымою.

Комнату освещала лампа, тепло. Мара развела крепкий огонь, ей это всегда удавалось – есть чем гордиться. Она читала себе дальше, и Питер почти уснул, когда услышал:

– В этот раз я скучала по ней больше прежнего. Где б мы ни были, я о ней думала, мне уже казалось, поверну голову – и ее увижу.

Теперь он полностью проснулся.

– Иногда мне кажется, что и я ее вижу, – сказал Питер, – краем глаза. Если можно видеть чувство.

– Да, я думаю – можно.

* * *

Питер выучился своему ремеслу у отца, который и сам был сыном лучшего портного в Пьемонте. В конце отец Питера понял, что предпочитает ремесло своего дяди, и стал шляпником. После дед и отец работали вместе, обряжая – «от макушки до следа носков» – господ из Лигурии, Ломбардии, Эмилии-Романьи, отец его даже покрывал головы господ из Швейцарии и Франции. Кроме того, он конструировал и женские шляпки – чтобы понравились жене его Лие, матери Питера. Его дед нашел им контрагента, и они стали шить мундиры и головные уборы для военных. Когда же началась война, они вдруг разбогатели. Мундиры придумал шить дед, а когда он и оба родителя Питера умерли, сам он унаследовал их часть предприятия, продал их долю и переправился на другой берег Канала. В Лондоне они с Анной оказались рядом в очереди на концерт Мариан Эндерсон, а неделю спустя довелось им сидеть через ряд друг от дружки и слушать Майру Хесс. В числе первого, что он узнал об Анне: она была поклонницей Эглантин Джебб[18]. Анна, служившая в полевых госпиталях во Франции, только что согласилась на новую работу в больнице на севере и теперь отмечала это перед тем, как уехать из Лондона. Несколько месяцев спустя, со всеми ее письмами в кармане, Питер сел на поезд на север, и Анна взяла его к себе.

У Питера имелись деньги, но он ими не гордился и не хотел прекращать работу. Он открыл небольшую мастерскую – как ни удивительно, мужчины, похоже, так и не перестали носить шляпы, – и они с Анной, новобрачные, поселились над ней. Довольствовались малым и жили на то, что зарабатывали сами, а деньги от его семейного предприятия оставались преимущественно нетронутыми. Это должно было стать их заначкой, наследством для их дочери Мары. У Питера не было ни малейшей склонности жить какой-то другой жизнью. Анна с ним была согласна – и свободна ездить, куда ей нужно.

* * *

У Питера и Мары была такая игра – они играли в нее, когда Анна уезжала. Поначалу он показывал Маре карту, чтоб ее утешить, чтоб она поверила, будто мир не так уж и велик, а ее мама где-то неподалеку.

– Смотри – вот тут она, до нее всего несколько дюймов!

Она трогала его палец, когда он показывал, а потом трогала то место своим пальчиком, потом брала крупное папино лицо в крохотные ручки.

– А можно ей позвонить?

– Пока нет – там, где мама, сейчас три часа, и она на работе.

Требовалось объяснять кое-что, но со временем Мара поняла: когда утро там, где она, там, где мама, – день. Когда она обедала, мама уже ложилась спать. Вскоре Мара уже разбиралась в часовых поясах и могла замерять свою тоску по маме с булавочной точностью.

* * *

Когда Мара была юна, она покорила швейную машинку с природным талантом рисовальщика с карандашом: так же умело, как и дедушка, которого она никогда не знала. Если она видела фартук или кухонное полотенце и они ей нравились, она шила из них юбку; собирала лоскуты и через двадцать минут бывала одета так, что хоть в оперу. Секрет ее заключался в том, что она не боялась отмерять на глаз, никогда не по линейке. От замеров она всегда нервничала, это ее замедляло. Мара была изобретательна, себе она доверяла. Он знал, в этом – одна из причин, почему ее всегда звали, и одна из причин, почему она всегда ездила. Он все еще пошучивал, что, дай ей волю, она и швейную машинку в рюкзаке возить с собой будет. Возможно, шутил он, она приезжала домой потому, что скучала по своей швейной машинке. И вот между нагруженными на вилку блинчиками она ему сказала, что будет ей благословенно, если она сможет работать в клинике или травмпункте. Чтобы понять, ему потребовался лишь миг. Дело в мужчине. Она влюблена. Он никогда не думал, что будет благодарен за то, что потеряет ее вот так. Но домой ее привез кто-то другой, и Питер уже ополоумел от благодарности.

* * *

Возлюбленный ее работал журналистом. Глядя, как его дочь поглощает блины за кухонным столом, Питер воображал, что Мара повстречала своего мужчину в лазарете, что она его починила, что Алан очнулся после наркоза и увидел ее глаза, исполненные милости. Что он наблюдал, как она перемещается по палате, видел, как слушает, как держит за руку и не отводит взгляд от разбитых вдребезги людей, которых осматривала с такой бережностью, меж тем как сама оценивала, впитывала данные с бескомпромиссной сноровкой. Что он был заворожен этим, благоговейно ошеломлен. Питер воображал себе сцену, как кино.

– Где станем жить?

– Мне нужно быть рядом с моим отцом.

– Стало быть, там и будем.

Питер знал, что Мара всегда считала, будто любовь все усложняет, но сам знал, что любовь – это острое лезвие, режущее яблоко: рассекает – и лезвие, и связь.

* * *

Мары не было неделями подряд, ее перевозили с места на место, селили там, где находилось место, она пережидала ночи в точках условленных встреч. Постоянный недосып в любых других обстоятельствах ощущался бы как недуг; ныне же он был непрекращающимся доказательством того, что она все еще жива. В развалинах дым драл ей глотку, но там было сухо и тихо, и спала она без задних ног. А когда проснулась – увидела, что он спит рядом. Позже Алан будет рассказывать, как нашел ее. Но она никогда не забудет того чувства, что это она его нашла, просто открыв глаза.

* * *

После того как его вывезли, она всхлипывала двое суток. Затем ощутила себя вычищенной; валун у нее в груди пропал. Его заместила пустота. Так было лучше.

* * *

Вернувшись домой, Алан обернул фотоаппарат лямкой, сунул его на дно рюкзака, а рюкзак запер в чемодане. Чемодан он бы выбросил в реку, достань ему энергии донести багаж до нее. Затем он заперся и сам – чтобы не выпускать никуда свою заразу.

Не было того, кому было б дело, проспи он хоть весь день напролет. Питался он кошмарной едой навынос из забегаловки на углу, потому что они готовы были пройти несколько шагов и оставить ее под дверью, каждый замасленный пакет – чудо. Он знал: настанет миг, когда он окажется готов начать сызнова, а пока же он будет тонуть, как замороженная жаба в вонючей своей спячке, сердце замедлено почти до смерти, кислород едва ли вообще нужен, и пускай все, чему бывал он свидетелем, гниет в нем. То была жалость к себе и смердящее потворство себе, но ему без разницы. Это то, что ему нужно, он к такому уже привык. Но, думал он, этот раз поистине станет последним.

Он заперся и лежал там, пока не уверился совершенно, что жить без нее не сможет.

Задумывался он, сумеет ли надеяться абсолютно и без глубины, как то необходимо, чтобы все получилось – чтоб не отпускать. Он знал, что отпускать нельзя. Только не ее.

Как-то раз ноябрьским утром, почти через два месяца после возвращения, Алан прошел до конца улицы и бросил в почтовый ящик письмо. Заметил, как небо-промокашка впитывает сумерки, бронзовые листья промокли насквозь и сияют, полуголые ветви на ветру. На нем был отцовский свитер. От шерсти, как и обычно, пахло промасленным деревом и кедровым лосьоном после бритья. Алану было не вполне тепло, но он был рад холоду.

Отец его был человеком плотно сбитым, всегда аккуратен и сдержан. Но выражал свою любовь без стыда – и плакал, когда необходимо. Сам он видел, как отец его плачет, трижды. После похорон Алановой матери, когда Алан отправился на свою первую войну и когда Алан в тот первый раз с нее вернулся. Кажется, очень давно.

Он протолкнул письмо, невозвратимо, его единственный шанс, в темную пропасть почтового ящика. Неотменимо, подумал он, как в могилу. Сделал он это быстро, как будто выбрасывал всю надежду, оставшуюся на свете.

* * *

Питер знал, что виноват так же, как и Анна, в том, что их дочь выбрала лагеря беженцев, полевые лазареты, самые опасные места. Его одержимость – несправедливостью, проклятым Марксом, чертовым Грамши[19]. Нужно было растить ее для себялюбия.

У Мары была материна отвага.

– Мне нужно ехать туда, где я нужнее всего, – а иначе в чем смысл? – говорила Мара.

Останься там, где ты нужнее всего. Останься.

– Где мама?

Ножки Мары болтаются с края кухонной табуретки, летнее субботнее утро, задняя дверь нараспашку, из шланга в детский лягушатник наливается вода. Питер принес карту.

– Вот здесь, – сказал он, показывая пальчиком Мары. Там, где небо горит.

* * *

Алану противно было давать репортажи, анализировать что-то – издали. Но он знал, как собака, чующая близость землетрясения, что если вернется туда еще раз, то там и погибнет.

Когда кварталы стирали бомбежками с лица земли, когда исчезали целые миры – живая сеть магазинов, школ, уличной жизни, семей и организация систем и воспоминаний в едином теле и душе, – Алан знал: все, что он пишет, – из знания настолько ущербного, настолько порогового, все равно что описывать сложность молекулы, глядя на нее с луны. Он был даже не гонцом, даже не конторщиком с его бухгалтерской книгой, даже не расшифровщиком записей. Он презирал название «журналист-расследователь», и ему никогда не было уютно в ватаге командированных. Он был хищником, ничем не притворялся, иногда – дворнягой, отступником, который сам устраивал свои рейды по разным местам, метался туда и оттуда и пытался писать хотя бы как человеческий фотоаппарат. Попадал в неприятности. Не утрачивал самообладания, пока не потерял его. И там вот, в этом своем бесполезном состоянии и нашел ее, спавшую. Мара исчезла где-то на улице, именно этого и не нужно было делать, но какой-то инстинкт, думал Алан, спас ее тогда, госпиталь разбомбили, пока она была между точкой Б и точкой А, возвращаясь с визита к пациенту, потому что ее умолила об этом мать.

– Ни у одной матери, – сказала она Алану, – никогда не должно быть нужды умолять о спасении жизни своего ребенка – и никогда, никогда не должно быть у нее нужды умолять об этом меня. – Там было военное планирование, были рейды, были административные правила, и там был хаос. Мара воспользовалась своей единственной возможностью, таких всегда выпадает лишь одна. И Алан ее встретил посреди своей собственной возможности и уснул в некотором отдалении от нее, как будто они делили на двоих убежище.

* * *

Впервые поговорили они, лежа в посеченной пыли. Алан знал, что скоро поедет домой.

– Как считаешь, случится ли когда-нибудь такое, – спросила Мара, – чтоб час прошел и не захотелось бы пробить кулаком стенку или заорать на людей, чтобы разули наконец глаза?

– Нет, – ответил он.

Они лежали рядом в сумраке. Он воображал их на двух каталках, в ожидании переливания крови.

То было другое дело – думать о ее мытарствах, ее ярости, а не о своих.

– Может быть, – сказал он.

* * *

Мара развела огонь. Испекла кекс, а под крышкой из теста булькало медленное рагу.

Ели они с удовольствием. Алан пришелся им ко двору, все получилось легко.

Затем она составила тарелки в маленькую мойку, а те, что не поместились, остались на столе.

После, когда отец сидел на одном краю дивана, а Алан в большом кресле с выцветшей обивкой, они читали вслух. Потому что Алан ей сказал:

– Делайте что всегда делаете. Просто впустите меня, пожалуйста.

Ей нравились книги, которые, казалось, начинались сызнова посередине, как это часто бывает и в жизни, как это часто случается с днем или вечером, с беседой или песней, или с долгим, сто́ящим замыслом. Как это часто бывает с любовью.

Читать была очередь отца, он выбрал Рильке. «Каждый ангел ужасен…»[20]

Мара не намеревалась становиться свидетелем и не знала, сделала ли она это для того, чтобы оспорить безопасность того, что она сейчас дома, или чтобы эта безопасность сделалась ощутимей. Раньше она думала, что отцу ее отчаянно хочется не знать, не впускать это в гавань, которую он для них создал. Но знала еще и то, что мать, должно быть, рассказывала ему все; чтобы, когда Анна возвращалась, Питеру б не было более одиноко. Для ее матери в том, чтобы говорить, себялюбия не было – строго наоборот: говорить было непереносимо. Прокалывать кожу, чтобы выпустить инфекцию. Сейчас Мара заговорила от присутствия Алана; это оно открыло в ней желание доказать отцу, что, даже если с ними будет Алан, она отца никогда не оставит.

Она им рассказала о своей подруге, медсестре, у кого в руках было больше опыта и сострадания, чем когда-либо, казалось Маре, будет у нее самой, и она Мару научила стравливать неимоверно мощную силу всасывания, которая не давала выйти голове новорожденного, просто вставляя палец у кромки матки; у той медсестры ее собственные дети жили слишком далеко, в гости не съездишь, та же медсестра ездила на велосипеде в темноте, чтобы ее не выдавал никакой свет, а пачки лекарств пластырем приклеены ей на кожу под корсажем, она рухнула в провал, которого там не было всего за несколько часов перед этим, на единственном выезде, лекарства разграбили, тело ее разграбили, выбросили. Мара им рассказала об операции при свете электрического фонарика, который держала мать пациентки. О детях слишком юных, чтобы рожать. О врачах, оледеневших от чувств. О медсестре, которая заснула посреди операции. О младенце, которого зашили после многочасовой операции – только для того, чтобы его убило бомбой, упавшей на госпиталь мгновение спустя. Об отце, который носил на шее тряпичный кулечек, перевязанный бечевкой, – с зубами, единственным доказательством того, что сын его существовал, хотя Мара знала: он никогда не будет уверен, что они принадлежали его сыну. Тот же человек смотрел, как у него с ног крадут ботинки, – кто-то решил, что он мертв. То, что она им рассказывала, ошпаривало, как дым от костра, а прочее оставалось все еще не сказанным, обжигало ей рот, все еще невозможно сказать.

Каждая настоящая вечная минута, чуткая к скрупулезному порядку и детали человеческого тела, наперекор тому, что с ним делали, и чуткая к собственной судорожной ярости. Отец ее слышал все, что она говорила, Мара это знала. А глаза Алана, видевшие столько же, ни на миг не отрывались от ее лица. Не важно было, что говоримое ею бывало выражено чересчур эмоционально или рассказывалось голосом механической куклы. Имело значение только начать произносить вслух то, о чем, надеялась она, никогда не придется рассказывать, и то, что ее принимают и понимают. Имело значение, как сонное дыхание Алана у нее на коже.

И когда она им рассказала об олене, забредшем на кладбище, словно чтобы читать надгробья, те надгробья, что только и остались от сожженной деревни, и о водоплавающей птице, вынырнувшей так близко, что пронзила отражение лодки, когда она рассказала им, что была абсолютно уверена в присутствии своей матери в таких мгновеньях, в тех местах мучений и заброшенности, – все это было для того, чтоб они знали: Анна никогда не переставала ее учить, как отдавать свою жизнь и отказываться от своей жизни, как отмерять дружбу в отчаянном положении и – мать и дитя, систола и диастола – как любить, когда у тебя больше ничего не осталось.

* * *

По опыту Мары сверхъестественное было исключительно присутствием добра, любовью, что сгорает в отрыве от трупа; вечно любовью, пытающейся избежать человеческого ужаса.

* * *

Повсюду мертвые оставляют знак. Мы чувствуем тень, но нам не видно, что́ отбрасывает тень. Дверь открывается в склоне холма, в поле, у края моря, между деревьями в сумерках, в городском садике, в кафе, в трамвае под дождем, на лестничной клетке.

* * *

Уже было поздно, Алану пора возвращаться в гостиницу. Мара обняла отца перед тем, как ему подниматься к себе и ложиться. Она почувствовала, до чего он костляв и жёсток – под его красивым, ношеным твидовым пиджаком. Но она б не стала считать его старым, не позволила бы этому себя опечалить – не сегодня вечером. А когда они с Аланом вместе вышли в темный сад, лиса сидела так тихо, что они ее поначалу и не увидели, неподвижную, словно каучуковая статуэтка на газоне. Он сжал ей руку выше локтя и показал, действительно показал, как в кино или на картине, слишком пораженный, даже чтоб вымолвить слово: смотри.

* * *

Алан позвонил ей, когда вернулся в гостиницу неподалеку от того места, где она жила с отцом.

– Мы взаправду? – спросил он.

– Да, – ответила она.

– Ты еще здесь?

– Пытаюсь уснуть. – Она рассмеялась.

– Можно я сейчас вернусь? – спросил он.

– Да, – ответила она.

Она ждала его у передней двери, чтоб ему не пришлось стучать и будить отца. На ней была ночнушка – длинная футболка с вылинявшим изображением мультяшного песика.

– У меня она еще с тех пор, как я была подростком, – сказала она. – Ношу ее, чтобы доказать себе, когда проснусь среди ночи, что я в самом деле дома.

Они втиснулись на ее односпальную кровать.

– Расскажи мне всё, – сказал он. – Где ты была счастливее всего? Какая у тебя в детстве была любимая еда? Над какой первой книжкой ты плакала? Я хочу услышать всё, не упускай ничегошеньки.

– На это уйдет вечность, – сказала она.

– Надеюсь.

* * *

Следующим вечером Алан опять пришел на ужин: «пастуший пирог», зеленые овощи, шоколадный «Бандт».

* * *

Алан остался. Нашел неподалеку квартиру; вскоре и она уже там жила.

– У отца есть для тебя подарок, – сказала Мара.

– Я сделал тебе кепку, – сказал Алану Питер. – Окружность головы я обычно оцениваю великолепно, но, если не сядет идеально, я легко смогу исправить. Хотел использовать терноупорный твид, потому что он невероятно крепок и неприхотлив: если его проколоть, можно помять это место пальцами, и рана обычно закрывается. Но из-за его истории – первые терноупорные твиды носила канадская милиция в 1870-м – бунт на Красной реке[21], – я выбрал меру вот этого красивого древнего плетенья с Саут-Уиста, он у меня лежал много лет. В этой кепке тебе будет тепло, не пропустит дождь и снег. Ею хорошо махать с палубы парохода или раздувать костер. В зависимости от пейзажа может служить камуфляжем.

Кепка эта, без вреда мнущаяся в кармане, сотканная вручную, вымеренная, раскроенная и сшитая вручную – рукой Мариного отца. Защита крепче стальной каски.

Алан видел цвета твида: зимнее небо, мох, известковый туф, горы. Он думал о тех местах, куда возьмет с собой Мару, как будто места эти принадлежали ему. То было страдание от всего одиночества, что знал он, и всей благодарности, что он сейчас переживал.

* * *

Мара и Алан шли домой по зимним улицам. За полночь, окна едва ли светятся, ночное небо глубже от ясности холода. Снег пошел так нежно, что разглядеть его можно было лишь под фонарями. Безмолвное, искрящееся излучение.

– Понимаю, почему ты даже не хочешь его оставлять, – произнес Алан.

Мара взяла его за руку.

– Сегодня сплю в этой кепке, – сказал он.

Наутро он вышел в ней к завтраку.

– Вообще снимать ее не буду, – сказал он.

* * *

За большим столом под лампой на складной ноге Питер воображал, как его дочь со своим возлюбленным пересекают светящийся город, а снег падает. Убежище их маленькой квартирки. Сердце у него ныло, вспоминая.

* * *

– Как считаешь, возможно ли, – спросила Мара, – чтобы благо выдержало достаточно долго, чтобы пережить, переждать, выдержать, пока зло не поглотит само себя?

То был вопрос философа, родительский вопрос, вопрос возлюбленной. Врачебный ли это вопрос? Алан сомневался.

– Нет, – ответил он.

Он знал, что никому теперь не войти или выйти. Она тоже это знала. То был секрет между ними – что они оба знали одну и ту же неудачу, что, если б даже и могли они вернуться, туда или куда-либо еще, они б там не продержались и дня. То было бы нечто сродни самоубийству; они более не были холодны как лед. Всегда ли это будет ощущаться неудачей?

Они лежали рядом в темноте. Алан всею душой знал, что любит ее.

– Может быть, – сказал он.

V

Река Оруэлл, Саффолк, 1964 год

Анна ощутила, как резко изменился воздух, ощутила шорох, словно резиновые лопасти вентилятора, почувствовала, как ее с жужжанием облетает незримая помеха. Субботнее утро, дома никого, где Мара – в постели ее нет. В доме так тихо, картонная деревня Мары, выстроенная из пачек от хлопьев и обувных коробок, выкрашенная в радостные цвета, расставлена по всему полу, бумага и кисточки на кухонном столе, – быть может, они только что выскочили за чем-нибудь в магазин, странно, что ей не сказали. Никогда не бывало так, чтоб их не оказывалось дома, чтобы встретить ее, Мара кидалась ей в объятия. Анна заглянула в садик, лягушатник наполнен водой; далеко они уйти не могли, наверняка не будет их недолго. Пол у задней двери был мокрый, розовые сандалики Мары. Как странно, Марин голос, и, вспыхивая на солнце, сияя в воздухе, – вода в бассейне плещется сама собой.

VI

Река Оруэлл, Саффолк, 1984 год

Они б могли провестись в лесной хижине на кромке фьорда или в капитанской каюте на галеоне, те первые недели вместе, вечера у огня с Марой и ее отцом, за беседой о матери Мары Анне и о детстве Мары и ее лете с бабушкой во Фламборо-Хед, о детстве ее отца в Пьемонте, о девяти жизнях Алана. Впервые в своей жизни у Алана появился этот опыт – не избегать участка с призраками. Искренность; пылкость; на старом диване среди подушек и одеял, хорошенько сношенных тысячами дней и вечеров, проведенных подле огня за чтением, и средь скопища мелочей ему, как археологу в новооткрытом поселении, никак их не хватало – книг, находок и сувениров из благотворительной лавки, каминной ширмы, как будто спасенной со средневековой свалки, рубчатого плиса, салфеток, вывязанных крючком, камешков, привезенных домой из далеких мест, абстрактной картины, заронявшей томление ему в сердце, в цветах зимних сумерек или моря, подписанной кем-то по имени Шандор, кто также написал портрет Мариной матери, ее длинные волосы, огромный свитер, скрывающий ей руки до кончиков пальцев, ее лицо – Марино лицо – серьезно, светится любовью. И картина Мариной бабушки: апельсин такой роскошный и тяжелый, что вываливался из рамы в комнату, словно валун, лавина удовольствия. Алан всегда считал, что слова неспособны полностью засвидетельствовать и описать, что такое мир. Но теперь, впервые, вместе с Питером и Марой у них в доме он чувствовал, что невозможно описать то, чем мир только может быть.

Стоянку свою они разбили, втроем, вот так вот просто, как будто Алану всегда суждено было объявиться у их двери, чужаку; он не мог выразить свою нужду в этом укрытии со всей его своеобразной аккуратностью, и все же, в разломанном мире щедрости и обездоленности, скорби и слепой удачи, безо всякого кредита в банке веры, они его отыскали.

* * *

Медленно Алан видел, как накапливается доказательство – в квартирке у них с Марой – их недель и месяцев вместе: знание, что ее туфли он отыщет под неким определенным стулом, ее сумочку и косынку в углу кухни, книга по русской сценографии XIX века, найденная на церковной распродаже, будет подпирать дверь, чтобы не закрывалась. Он любил их бесцельные поездки и радость возвращения. Любил их прогулки вместе на исходе дня, от сумерек к темноте, совместную стряпню, спокойную штопку, какая получается, если говорить и слушать, иногда сюрприз на десерт в его коробочке из пекарни; как ощущалась она у него в объятьях, когда они слушали музыку, читали вслух. Превыше прочего одно желание на двоих с его неизмеримым, невыразимым покоем. Надежды, подразумеваемой в их совместных днях и ночах.

* * *

Для историка всякое поле битвы – разное; для философа все они – одно. Война вечно переопределяла поле битвы; мы больше не делаем вид, будто сражаемся на назначенном участке, – мы признаём сущностный подслой, на котором война велась всегда: именно там, где живем мы, именно там, где мы всегда верили, будто защищены – и даже свято защищены, – в тех местах, где спим мы и просыпаемся, кормимся, любимся – в многоквартирном доме, в школе, в богадельне: граждане, заглотившие взрыв и тут же отлитые в мелкодисперсном цементе, несгибаемые, как древние помпейцы в вулканическом пепле. Снайперы, бочковые бомбы. Стратегические бомбардировки больниц, чтобы доказать, до чего бессмысленно спасать жизни в зоне военных действий – так же бессмысленно, как затыкать дыру в корпусе затонувшего корабля на дне морском. Какую историю война сейчас пишет в наших телах? Война, в которой воюют граждане, чьи мышцы никогда прежде не держали оружия или не передавали ребенка над головами, из рук в руки, матери в вагоне поезда, до полной бездвижности забитого беженцами. Война, что пишется в этих телах, в теле этого ребенка, будет читаться, как всегда читалась война: от чужака к чужаку, от родителя к чаду, от любовника к любовнику. И даже если возможно вернуться к себе в город, даже если никогда из него не уезжал, это будет история, рассказанная так, как ее рассказывают всегда: вдали от дома.

В чем состояла задача Алана? Записать то, что никто бы не сдюжил прочесть. В чем состояла задача кого угодно? Выдержать истину. Сделать что-то с нею. Но даже сочувствие, сострадание – это чувствовать и думать в понятиях разлуки. Алан же мог чувствовать и думать лишь в понятиях целокупности, человечества как единого организма, единой сущности причины и следствия, человечьего союза дыхания и бытия, в кое мы родились. По твоему лицу разбрызгало мозги мужчины. Младенец в утробе, во лбу у него дырка от пули. Обескровливание. Обезглавливание. Физика баллистики в человечьих кости и плоти. Солдаты молятся, чтоб бойня оказалась успешной.

* * *

Алана призраками преследовали бесконечно делимые степени неудачи; что б ни делал он или ни думал, недопустимо – сама неудача его есть привилегия. Веря, что каждое слово приносит пользу, и зная, что пользы не принесло ничего из им сказанного. Имела ли значение истина иногда? Нет, она либо имела значение, либо нет.

Борьба за необходимое – воду, пищу, убежище, школы, больницы, общее благо. Как всегда, он брал бы свой самосвал языка и вываливал из него ужас у всех на виду, чтобы никто не мог утверждать, будто не знали. Нечего было больше сказать, и, конечно, он говорил бы и дальше то же самое нечего.

* * *

Лишь Алан, думала Мара, понимал ее ярость на непристойность магазинов, рядов с по́лками изобилия, словно храмовых подношений богам; на воспаленные дебаты ее сослуживцев по поводу достоинств определенных ресторанов, как будто это вопросы нравственности. Она не могла подкрутить в себе уровни, скорость и громкость внутри, свои всё бо́льшие предчувствие и ярость. Не могла приспособиться к надежному электричеству больницы, к услужливой технике, к дежурствам, которые заканчивались, к безопасному пути домой пешком. Не постигала она болтовни коллег у операционного стола, их самоназначенных систем поощрения и причитающихся выплат. Отсутствия бомбардировок.

* * *

Алан от нее отвернулся; горел его фонарик, он писал в темноте. Она коснулась его плеча.

– У тебя все в порядке? – прошептала она.

Она держала в руках аорту, из которой хлещет. Она устраняла массированный ущерб, шаг за шагом, сосредоточиваясь на мельчайших детальках сложных систем. В операционной она не позволяла себе думать о спасении – только о восстановлении. Этому она выучилась у своей матери.

– Как считаешь, мои кошмары заразят нашу детку?

Он держал ее в объятиях с такой пронзительной нежностью; это ему следовало быть врачом, подумала она, а не ей.

* * *

Прогулка по зимнему пляжу, обед на диване – сэндвичи с чеддером и рукколой на гриле, сухое печенье из пачки.

– Звонил Лукас, – сказала Мара.

Время замерло.

– Он спросил у Джеки, ему снова удалось собрать почти всю бригаду – Элис, Амада, Бруно, – все они согласились. Я сказала, что мне нужно поговорить с тобой, – сказала Мара.

Он знал, что она уже все решила.

– Один последний раз, – сказала она, – перед тем, как родится ребенок. У меня едва четыре месяца – все будет в порядке.

Их дитя, ее тело.

– Останусь на две недели, может, на три. А потом меня заменит Скотт. Все будет в порядке, – повторила она.

Ему хотелось расколотить себе башку о пол.

– Приеду домой, как только туда доберется Скотт.

Он нырнул под одеяло, чтобы она не видела его лица. Каждый из них много лет потратил на то, чтобы откалибровать риск по-своему – их все более тонкими, безумными различиями. Голову свою он положил туда, где начинал расти купол, небольшой, но крепкий, рядом с ее тазовой костью. Над ним, незримое, – ее лицо во мгле комнаты.

– Спасибо, – сказала она, волосы его у нее в кулаке, – спасибо. – Как будто просила у него позволенья, как будто она в нем нуждалась, как будто он его дал.

* * *

Алан теперь ненавидел аэропорты. Ничья земля.

Алан и Питер стояли с Марой у выхода на посадку.

Питер свою дочь держал в объятиях так же, как и всегда, – словно в последний раз. Чтоб запомнить всю ее до дюйма, каждый миг, каждое прощание – еще одно древесное кольцо на сосудистом камбии вокруг его сердца.

А вот Алан удерживал ее отчаянно, о чем пожалел едва ли не сразу, как только она скрылась за калиткой, вой сожаления о том, что не позволил он себе действительно почувствовать ее, впитать в себя еще раз, напоследок. Теперь им не было ее видно, лишь людской нахлыв, целый мир, дожидающийся в очереди позади нее.

* * *

Алан отвез Питера из аэропорта домой. Посидели молча в машине перед мастерской. Алан выключил зажигание. Свет от уличных фонарей сбега́л вниз по ветровому стеклу в мокром снеге, падавшем тяжко и обширно, истаивая, исчезая.

– Уверен, что не зайдешь?

Алан подумал о забытье бутылки, ждавшей его дома, в пустой квартире. Знакомая мера горя, отупения, цепляния.

– Можно я лучше зайду завтра?

– Маре было шесть, когда Анна впервые отправилась обратно.

Пока ехали домой, оба смотрели прямо вперед, за дворники на лобовом стекле и лучи фар на темной трассе, и оба сумели тогда вообразить, даже притвориться. А вот теперь обоим пришлось посмотреть друг другу в лицо, пряча знание, что больше никогда ее не увидят.

* * *

Алан сидел за кухонным столом, воображая ее в сумерках самолета: вот она читает свои заметки, составляет списки. И плывет в темном море ее – их дитя, кто понесет имя его отца или Мариной матери Анны.

Он потянулся к стакану.

И тут погас свет. Даже маленькая красная точка на автоответчике.

* * *

Алан стоял в кухне, пока возбуждение не начало его сокрушать. Паника его была непрерывной поверхностью, нескончаемо отражающей плоскостью, лентой Мёбиуса или флексагоном, бутылкой Кляйна, чем-то неминуемым, окна дико грохотали, он не мог определить, это ветер или град. Черный зенитный огонь. Он взял кепку и куртку и вышел на улицу.

Зрелище мира остановило его: весь окован льдом, не забыто ничего, любая деталь схвачена и удержана, и освещена, как живая. Он стоял, исступленный от красоты и размаха. Блесткие линии электропередачи, отягощенные льдом, исчезали и возникали вновь, тяжелые серебряные нити, прошивавшие эмалево-твердый снег, который лишь несколькими часами ранее с такой горечью падал и растворялся. Всего за несколько мгновений куртка его стала жесткой, как доспех. Придется подносить к молнии горелку, чтобы снять, подумал он, или же долго оттаивать перед огнем.

Телефонные провода оборвало. Город был побежден, бессилен без питания, электрифицирован лунным светом.

Питер открыл дверь, как будто знал, что Алан в конце концов все равно придет; Алан стоял на пороге, как будто всегда знал, что когда-нибудь они станут ждать ее вместе.

* * *

Хороший то был огонь, высокий – как сказала бы Мара, «пламяпримечательный». Алан прошел в комнату и увидел, что он не один. В темноте сидели еще двое; в бесформенных пальто, шапки на коленях, походили они на символ бедствия или вестников чего-то ужасного.

– Это мои старейшие друзья, – сказал Питер. – Камин есть только у меня.

Алан почувствовал, как с волос у него капает на плечи.

– Это Марин Алан.

Шандор и Маркус преобразились. Пожали ему руку и просияли ему, Мариному Алану.

* * *

Питер оглядел своих друзей и Алана – одежда его вся закована в тающий лед, волосы мокры. Все они, подумал он, как выжившие в кораблекрушении: обездоленные, греются у своего костерка на берегу.

* * *

Должно быть, Алан задремал, лицо его наполовину погружено в воротник; а когда очнулся, от куртки перестал идти пар и она почти просохла. Снимать ее не хотелось.

Никто не заметил, что он проснулся, быть может, сам Алан – менее остальных. Он сидел, наблюдая за огнем, разбитый, зачарованный, в полудреме, опустошенный. Слушал обрывки их разговора, терялся и вслушивался вновь, паря в потоке и подводном течении их тихих голосов, порой не умея различить в темноте, чьи слова – чьи. Слышал он роскошество людей, знавших друг друга всю жизнь, десятки лет понимания и недопонимания, поклонения и разочарования.

– Я понял, – продолжал Маркус, – что женщину следовало пожалеть. Но это было трудно из-за ее же громадного чванства.

– Тем больше причин жалеть, – сказал Шандор.

– Конечно, – печально согласился Маркус.

…Каждый день в том месте, думал Алан, начинать тебе сызнова, как будто не зная, что удача – батарейка, которая садится, шансы твои уменьшались с каждой минутой. Будто каждый день был доказательством того, что переживешь следующий.

– Он здорово чувствовал иронию, – сказал Питер, – но никакого чувства юмора.

– Чистый тоталитарист, – произносил Маркус.

…Лишь немногие когда-либо, думал Алан, представляя обе стороны, бывали щепетильны.

– Ужас может возникнуть из того, что обычнее некуда, – сказал Маркус.

– Как и любовь, – произнес Шандор.

В огне обрушилось полено.

– Да, – согласился Питер.

…А остальные верили, что времени на определение правого и неправого не осталось.

– В мастерскую зашла женщина, – сказал Питер. – Сообщила мне, как ее зовут – Хелен Джеймз, – я запомнил, потому что, конечно, Хеленой звали мать Анны, – и сказала, что забирает что-то для своего отца, дала мне квитанцию о починке. Я вынес из подсобки пакет – штопка подкладки – и объяснил, что применил особенно хорошую, прочную шелковую смеску. Вспомнил человека, сдававшего этот заказ несколько недель назад. Вообще, я уже начал прикидывать, не забыл ли он. Она вытаскивала бумажник, а я показал ей, что ее отец расплатился за починку вперед: «У меня тут квитанция – видите – за все уплачено». Она ответила: «Да, это его почерк», – и я сказал: «Да, ваш отец написал на квитанции, не успел я на нее штамп поставить; должно быть, он дотошен во всех делах, очень похвально». Она спросила, нельзя ли ей квитанцию оставить себе, и я, конечно, ответил, что можно… И тогда она мне сказала, что ее отец умер. Всего через несколько дней после того, как заходил ко мне. Когда она обнаружила у него в бумажнике корешок квитанции, ей стало нестерпимо бросить то, что он сдал в починку. «На самом деле, – сказала Хелен Джеймз, – как только зашла к вам в мастерскую, сразу поняла – я стану это носить, что бы он здесь ни оставлял». Она попробовала улыбнуться. «Даже цилиндр». И она вытащила кепку и надела ее – села та идеально.

…Где было место тому, что он имел сказать? Алан всю свою жизнь будет рассказывать бессчетные истории с одним и тем же концом. Нескончаемую историю с миллионами окончаний. Место было лишь, не было никакого места – для всех, кого он раньше знал, для всех, кому Мара помогла или оказалась не способна помочь, имплозивная, унизительная сокровенность и привилегия знать кого-то в худшие мгновенья их жизни.

– А дальше что? – спросил Маркус.

– Она обвинила меня в милости, – ответил Питер.

…Немногие из его ближайших коллег, из тех, с кем он начинал, были еще живы – он не мог думать, будто с жизнями они расстались за просто так; но он мог думать, что это правда по отношению к его жизни.

– Существует далеко не единственный вид одиночества, – говорил Шандор.

– Не думаю, – сказал Маркус.

– Все те разы, когда Анна уезжала, – сказал Питер, – и мы с Марой оставались одни, ничему нас не научили, ни к чему не подготовили: это значило только, что, когда Анна умерла, мы так и не перестали ждать, когда она вернется домой.

Вдруг Алан осознал тот факт, что друзья Питера пришли сюда ради него, а не ради себя; что они пробрались сквозь буран, чтоб побыть с Питером именно потому, что это была жуткая ночь Мариного отъезда, а им не хотелось, чтобы он оставался один. Теперь Алан впал в новое слушание, глубочайшее: чтобы «мой отец» был и его отцом, их Мара – и его Марой тоже. Слушала любовь.

* * *

– Твой друг и его отец – чем там закончилось? – спросил Питер.

– Дверь открыла его мать, – сказал Маркус. – На пороге стоял его отец – тот отец, которого друг мой не видел половину своей жизни и едва помнил вообще. Стоило ей приоткрыть дверь на дюйм, он протиснулся внутрь, ни разу не взглянув в глаза ни жене своей, ни сыну. В тот миг, сказал мой друг, его мать бессловесно согласилась стать служанкой его отца. И дня не прошло, а она уже стояла перед ним на коленях, завязывая или развязывая ему ботинки. Она отстирывала пятна с его исподнего, нарезала ему пищу маленькими кубиками и подносила вилку к его губам. Он был болен и вернулся затем, чтобы за ним ухаживали. Долгое время сын недоумевал, почему мать позволила ему остаться. А потом сообразил – она впустила его в дверь не потому, что в ней оставалась какая-то любовь к нему или даже жалость, а потому, что ей хотелось посмотреть, как он умирает. И он тут же понял, что неправ, – мать его была святой женщиной. И та ужасная мысль была только его мыслью, потому что вот настолько он отца ненавидел.

– Кому-нибудь еще выпить нужно? – спросил Алан.

Трое, вспугнутые из глубин Маркусовой истории, воззрились на Алана так, словно он восстал из мертвых.

– Мы не знали, что ты проснулся, – сказал Питер. – Я принесу нам что-нибудь, или… ты же сам знаешь, где всё, я тебе помогу – у меня есть фонарик, тут не на шутку темно.

– Помощь нужна? – спросил Шандор.

– У меня только один фонарик, – ответил Питер.

– Тогда мы останемся тут и раскочегарим огонь, – сказал Маркус.

Алан вспомнил, как на корточках сидел перед костерком в остатках сгоревшей автомашины, и детишек, не выпускавших из рук автоматов, даже чтобы погреться.

* * *

– Как вы все познакомились? – спросил Алан.

Питер объяснил, что Маркус женился на подруге Анны.

– А Шандор, конечно, – произнес Маркус, – мой младший брат.

– Нас всех свела вместе Анна, – сказал Шандор.

– Анну все любили, – сказал Маркус.

– Но Анна любила Питера, – рассмеялся Шандор.

* * *

Они сидели в темноте. Огонь ослабел; вскоре Алан вынудит себя встать, чтобы подбросить полено-другое. Он едва различал остальных – в кучах одеял, тихих, от виски тепло. Все размышляли, Алан это чувствовал. Мара уже почти долетела. Может, свет больше уже не включат. Может, утро никогда не настанет.

Ему хотелось что-нибудь дать им всем в уплату за их общество. Маркус и Шандор пришли спасать Мариного отца, а теперь спасали и его.

– У моего отца был Альцгеймер, – сказал Алан. – Я вселился к нему в квартиру, чтобы ухаживать за ним. Я все делал сам, мне того хотелось. Мне повезло, работать я мог из дому, а через коридор жила женщина постарше, она приходила, когда мне нужно было выйти за покупками.

– Одиноко это как-то, – произнес Шандор.

– Он был более одиноким, чем я, у него даже себя самого не было.

– И ты никогда не думал все это бросить и отправить его в богадельню? – спросил Шандор.

– В худшие дни думал – но только фантазировал. Я б никогда так не поступил.

– Но наверняка же мог? – сказал Шандор.

– Он мне отцом был.

– Мой сын меня б запер тотчас же, – проговорил Маркус из темноты на другом краю дивана.

– А у меня нет сына, – сказал Шандор.

– Вы так говорите, как будто это тюремный срок, – сказал Алан. – Но я его любил, я у него столькому научился за всю свою жизнь, может, даже больше всего – в самом конце. Он бы для меня то же самое сделал. Вот так вот все просто.

– Ничего никогда не так просто, – сказал Шандор.

– Дальше ты нам расскажешь, что веришь в Бога, – сказал Маркус.

– Все считают, что потеря памяти – это конец, что она непроницаема, – сказал Алан, – что весь замысловатый, заветный мир будет стерт – как картина голландского мастера со всеми ее подробностями заляпана толстой кистью с глянцевой бежевой краской, цвета больничной стены. Весь остаток своей жизни отец мой хранил полное молчание. Я мыл и брил его, одевал его, кормил. Он почти не двигался. Иногда я выводил его на улицу, но ему не нравилось. Он не произносил ни слова. Ни разу не показывал ни единого признака того, что узнает или понимает меня, хоть я и продолжал с ним разговаривать как ни в чем не бывало, говорил о том, что происходит, о чем я думаю. Не стану притворяться, будто я из-за него не впадал – почти все время – в отчаяние. Он был пуст. Я же наблюдал за тем, что происходит в мире, история творилась вдали, а я не мог туда добраться. Что бы ни чувствовал я, это было не важно в сравнении с тем, что происходило в других местах, и с тем, что происходило с ним. Я очень хорошо знал, что моя жизнь не так важна, как их жизни, как его жизнь. Спасло ли хоть одну жизнь мое свидетельствование? Мара хотя бы знает, что спасает жизни, даже если они не переживут следующего налета или того, что будет за ним. Когда ребенок выживает после долгой операции только для того, чтобы погибнуть, не пройдет и часа, когда взрывают больницу… ты с удивлением узнаешь, что все имеет значение не меньше, а больше. Это, а не жестокость – которая никогда не перестает быть… невыразимой – единственное самое важное, чему я когда-либо научился… Однажды вечером я лежал рядом с отцом на кровати, вспоминая вслух, описывая то место, куда он взял меня, когда я был маленьким, в хижину у озера. Приехали мы поздно и купались перед самой темнотой. Ночь стояла ясная и тихая; в воде начали оседать отражения звезд; мы как будто парили в небе. Мы не могли поверить такой красоте. И пока я описывал все это отцу, по его лицу просто покатились слезы. Почти через три года того, что я считал пустотой, он возник вновь, вот так вот запросто… Я думал, это чудо – но через несколько мгновений он опять исчез… Бывает ли надежда ложной или тщетной? Его врач постоянно утверждал, будто отец больше не способен понимать. Он не поверил мне, когда я рассказал о том невероятном миге ясности, покачал головой – мол, выдаю желаемое за действительное. Но такое бывало еще трижды, с промежутками в много месяцев… ничто, это вот внезапное возникновение и исчезновение, эта судорога понимания и погружения, иногда в одно мгновение ока. Вот в этом и состояла вся мука – что он по-прежнему присутствовал, по-прежнему в каком-то смысле сам. Он был собственным призраком, сознавая как-то так, как мы не способны понять… У моего отца был брат, единственный его близкий сородич, и вот когда этот мой дядя умер, я решил свозить отца на похороны. Добираться туда было трудно, дело рискованное, моему отцу не нравилось выходить из квартиры – я задавался вопросом, не потакаю ли я как-то самому себе этой своей настойчивостью, что нам непременно нужно съездить. День стоял холодный, на поездку ушло много часов; все это время отец смотрел прямо перед собой, без выражения, никогда не озирался, немой и недвижный. И таким же оставался он всю службу. Я сидел с ним рядом, зная, что совершил ошибку, подверг его такому испытанию – и ради чего? Неужели мне всегда обязательно доказывать что-то, идти до упора и даже дальше? Но когда служба закончилась и служители выкатывали погребальные дроги, они миновали нас, и отец мой вдруг протянул руку и положил ее на гроб. Попрощался с братом.

Повисло долгое молчание. Алану интересно было знать, не хотят ли они выволочь его наружу и расстрелять.

– А про астат ты знаешь? – спросил Маркус из темноты.

– Нет, – ответил Алан, – это лекарство?

– Элемент в периодической таблице, номер восемьдесят пять. Нам о нем мало что известно, – ответил Маркус, – потому что, как только образец становится достаточно велик, чтоб его можно было рассмотреть, он исчезает. Возникает он, когда распадается уран, его самые стабильные изотопы существуют менее секунды – времени хватает лишь на то, чтобы засечь его присутствие.

В темноте Шандор вспомнил, как наблюдал за тенями от качавшихся деревьев в мамином садике в один конкретный день, не зная, что ему суждено стать материным последним днем; Маркус вспомнил шелк и аромат женских волос – одной знакомой по фармацевтической школе целую жизнь назад; Питер подумал об Анне и блеске ее обручального кольца, когда рука ее лежала у него на бедре; Алан подумал о Маре, спящей в гипсовой пыли развалин, а потом, когда обернулись, – о тени, которая осталась от них на полу.

А этот астат, редчайший элемент, напомнил Алану кое о чем еще: что механизмом, опровергающим что-то, порой также что-то доказывают и то, чему мы не верим, учит нас тому, во что все-таки верим. Вера – механизм, совсем как любовь, подтверждающий себя – раз и навсегда, вновь и вновь – своим исчезновением.

– После того как отец умер, – сказал Алан, – я вернулся к тому озеру, где мы в тот вечер купались столько лет назад. То был порыв, то была скорбь, так можно отметить окончание всей той отгороженности и сокровенности. Когда я приехал, стоял ранний вечер, все еще светло. Я спустился к воде. Там чувствовалось ошеломляющее присутствие, само это место казалось живым от странности. Я оказывался во множестве ситуаций, когда моей жизни грозила непосредственная опасность. Но то ощущение не такое, пусть была и бдительность, и некоторый страх. Я наблюдал, как озеро вбирает в себя тьму неба. Никаких звезд. Ощущение присутствия уже чуть ли не ошеломляло. И вдруг все это место сделалось обездоленным. Присутствие исчезло, хотя ничего снаружи не изменилось… Я бывал во множестве мест, где присутствовала смерть, неотвратимая. Но тут было всеприсутствие. Не мистика, а мистерия. Разница между верой в то, что нечто – правда, и знанием, что это правда, вопреки себе. Если б отец мой избрал какой-либо способ убедить меня в существовании души, он выбрал бы именно этот – не ощутимым присутствием, а внезапным отсутствием.

* * *

Они услышали колокольчик на шарнире.

Она вся вымокла, дрожала. Они усадили Мару у огня. Отец ее принес одеяла, Шандор заварил крепкого сладкого чаю, пахшего костром.

Ее окружали Алан и ее отец, и старые друзья ее родителей, знавшие ее всю жизнь, стояли над нею. Ей вдруг помстилось, что они склонились над колыбелью. Возможно – ее.

– Я ждала последней стыковки рейсов… – она взглянула на Алана, – ты же знаешь этот аэропорт. И тут вдруг просто… не смогла сесть в самолет.

Алан зарылся лицом ей в волосы. Не нужно никому отворачиваться; все они теперь плакали.

* * *

Они все спали у огня, Шандор и Маркус – зарывшись в одеяла, Мара – в объятиях Алана. Все, кроме Питера, который бодрствовал, сидя за большим столом. Он не мог вспомнить окружность младенческой головы. Но знал, что смески, которой хотелось, ему хватит – из того места, которое любила Анна. Жемчужно-серые камни, желтизна ракитника.

В недели до рождения Мары стояла сильная жара; Анне хотелось остудиться в море. Они поехали в деревушку, выстроенную так близко к полосе прибоя, что когда-то давно там смыло церковь. Анна любила эту деревушку и ее «святую воду». От Мары она была громадна и блаженно лежала на холодном мелководье. В деревне имелся небольшой морской музей. По стенам пари́ли носовые фигуры, словно таинственные образы из колоды таро, их исчезнувшие ростры вспарывали незримые волны, их крупные немигающие глаза озирали нескончаемый окоем. Греки рисовали глаза на своих судах, чтобы те видели, куда плыть, даже в шторм, а финикийцы и римляне вырезали и раскрашивали весь корпус. Носовые фигуры, гласил музейный стенд, олицетворяют душу судна.

– У всего, что плавает, есть душа, – сказала тогда Анна, думая о Маре у себя внутри. Для Анны музей был местом покойным, носовые фигуры пришвартованы в воздухе, тела и духи парят свободно от битвы и шквала, оставляя за собой обломки кораблекрушений и ненастья: комната, полная ангелов, большей частью женских, повитух, готовых принять роды души и надежно доставить ее к берегу.

В музее также рассказывалась история одного местного моряка, который, было известно, спас из моря больше двухсот человек, а потом и его забрали волны.

Всегда ли спасение – нечто вроде любви? Питер не знал этого, а теперь он уже устал; оставит это Алану и его философам. Но со всей точностью знал он другое: любовь – это всегда нечто вроде спасения.

Даже когда слез больше не оставалось, у него б нашлись слезы по Анне.

Питер уснул за столом, головой на руки. Где-то среди ночи восстановили питание. Лампа на складной ноге склонилась над ним, словно хирург, словно медсестра, словно мать, и держала его в лужице света.

VII

Со, Франция, 1910 год

Тяжесть времени оседала тихонько, медленный, грузный крен деревьев, скрипящих на ветру, тысячи тонн мягко покачивались у них над головами. Снег – чуть ли не рассеянно – ниспадал, как будто спешить ему на всем белом свете было некуда.

* * *

Вне города, средь белых полей столетие могло быть любым. Хорошо было идти в своем собственном темпе. Снег падал бережно, ровно так, чтобы смягчить следы Лии. Ранец ее пуст; на обратном пути его набьют растопкой, и нести станет нелегко. Еще не овдовев, Лиа боялась выходить в лес одна, но то, что раньше было чем-то вроде обездоленности, принесло собственную свою болезненную свободу. Ей было тепло в мужнином громадном шерстяном пальто и ее единственной приличной шали. Возможно, выглядит она чудачкой, подумала она, но не полоумной.

Поначалу вдали Лиа видела лишь фотоаппарат – вроде деревянного скворечника на треноге с его гармошкой и черной накидкой, а кожаная сумка раскрыта на земле. Затем увидела, как фотограф скрывается под черной тканью, будто под женской юбкой.

Она стояла в чистом поле на опушке леса. Они – два единственных человека на много миль окрест. Волосы и борода у него были кварцевыми, с проседью и густыми. Она подумала, что он может оказаться больше чем вдвое старше нее. Ее интересовал фотоаппарат. Похоже, весил он по крайней мере приличных двадцать кило.

Подойдя ближе, Лиа увидела, что он приручил лоскут леса, расстелив под деревом толстое грубое одеяло, на нем рюкзак, книга. Он не прекращал работать, и этого было довольно, чтобы она себя почувствовала желанной.

Лиа взглянула в ту сторону, куда смотрел аппарат, и попробовала увидеть, на что это он смотрит, почему именно на это дерево во всем лесу. А затем поняла – его занимал очерк неба за этим деревом. И поняла внезапную близость мира, близость между деревьями и небом, изменчивые и бессчетные способы, какими познавали они друг друга.

* * *

– Последний раз я фотографировал это место двадцать лет назад.

– Зачем вернулись?

– Подумал, что мне хочется посмотреть, изменилось ли оно. – Он улыбнулся. – Но возможно, мне хотелось доказательства того, что оно осталось прежним… Обычно я снимаю город, – добавил он.

– Зачем вы это делаете?

Он пожал плечами.

– Веду запись.

Из рюкзака он вытащил еще одно толстое одеяло и расстелил подле первого, где едва ли намело снега. Сел и оперся спиной о дерево.

Мгновение постояв и посмотрев на него, Лиа тоже села. Немногое нужно – сантиметр-два, слово-другое, – чтобы пересечь границу.

– Чтобы видеть или помнить, фотокамера не нужна, – сказал он, – а нужна она для того, чтобы доказать то, чего больше нет, – чтоб и другие могли помнить. Я сюда отправился не восхвалять, но работа моя именно этим и стала. За двадцать лет, к примеру, я запечатлел все детали улиц Сен-Севрена, даже их разрушение, и теперь все, что утрачено, живет лишь на тех стеклянных пластинах.

Как озеро, удерживающее отражение, подумала Лиа, даже когда того, что оно отражает, больше нет.

– Раньше я приезжал сюда, чтобы глаза отдохнули, – сказал он, – чтобы посмотреть на такое место, какое, как я мог вообразить, существовало тут не одно тысячелетие и всегда здесь будет, хоть я и знаю, что этот лес исчезнет, чтобы уступить место городу, а город вон там некогда был лесом.

Лиа посмотрела в ту сторону, откуда пришла, и вообразила, как медленно подступает город, словно театр, поставленный на колеса, пока не коснется навеса деревьев там, где они сидят.

– Я читала те книжки, о которых все говорят, – сказала Лиа, – мистер Дарвин написал – ну, первую, да и не всю целиком, некоторые части пропускала, потому что хотелось поскорее узнать, чем заканчивается.

Он рассмеялся.

– Ну конечно, потом вернулась и впитала науку – хотя там до ужаса много про голубей, – а когда все изучила, могу свидетельствовать: в той первой книжке нет ничего про то, что мы произошли от мартышек, не напрямую, во всяком случае, хотя заключение бесспорно и захватывающе – представлять себе свет, что падает сквозь те доисторические леса, и части наших тел, некогда ставшие могучими оттого, что жили мы среди тех древних деревьев, – таким даже можно было б гордиться, как будто мы на это как-то влияли, – и мистер Дарвин сам примерно это же и говорит, он даже пользуется словом «величие» для этого родословия, для этих прародителей[22]. И необычайная ширь времени – сколько свободы в том, чтоб об этом думать.

Казалось, его это забавляет.

– Свободы от Бога?

– Нет… ну, наверное. Свободы, по крайней мере, от послушания Богу. В конце концов, Бог же не к послушанию сводится, а к свободе.

– Вы много об этом думали, – промолвил он.

– Мой отец был учителем. А я живу одна. По ночам много времени для размышлений.

Из-под теней деревьев выглянули они на поля, яркость под сплошным синим небом.

– Помню, когда ночь не была временем для размышлений, – произнесла она.

– Вы говорите так, словно было это давным-давно.

– У меня муж умер.

Она ощутила мерцание ветерка в пернатой траве над снегом.

– Думаю, мы памятуем о ком-то, живя. Думаю, так помнить и нужно, – сказал он.

Лиа повернулась посмотреть на него. Теперь он отчего-то выглядел моложе. Интересно, подумала она, выглядит ли и она сейчас моложе для него. Солнце ощущалось таким теплым там, где сияло наземь между деревьев, она чуть не забыла, что сидит на холодной земле.

– У всех есть замыслы, – сказала она, – и их у нас еще больше, когда нас кто-то слушает.

Однажды ночью, пока мужнина голова была еще под одеялами, он заговорил; и говорил так тихо, так долго, что она едва его слышала, сон оттаскивал ее прочь, она попала под его теплые чары; порою думала, что, услышь она то, что он сказал той ночью, вся ее жизнь сложилась бы иначе.

– Мне нравится делать две фотографии с одного и того же места на улице, – сказал он, – сначала фотоаппарат смотрит в одну сторону, а потом в другую. Точно так же, когда в лесу, если не повернешься и не обратишь внимания на ходу, никогда не распознаешь вех и поворотов на обратном пути. Я был моряком, а потом солдатом, а затем пристрастился к сцене – вот и узнал кой-чего о приходах и уходах.

Она слышала, что мистер Дарвин каждый день предпринимал мыслительную прогулку – описывал долгую петлю по своему саду. Ему нравилось учитывать расстояние, но он не хотел отвлекаться на подсчет количества кругов, которые пройдет. Поэтому в начале дорожки он держал кучку камней и отпинывал один прочь всякий раз, когда проходил мимо нее, а потом, в конце, просто подсчитывал камни в новой кучке. Потеряться в мыслях, не потеряв места и не потеряв пути.

Она воображала приращение медленной перемены, терпенье отдельной черты, проявляющейся из поколения в поколение, оттенок, проступающий в шерсти, абрис кости или рогового вещества, выточенные временем и надобностью. Могучая убедительность пользы и масштаба, оттенка и очерка, словно бы накопленная мудрость. Все, что видим мы, выявляет эту настойчивую рассудительность, просеивающее благоусмотрение тысячелетий. Форма зуба, руки; шерсть, утрата шерсти; плавник, нога, жабры, легкие; медленный выбор между воздухом и водой, светом и сумраком. Молнии, потрескивающие поперек бесконечно глубоких каньонов наших мозгов. Сотворение наших ощущений, запечатленное во всем, что знаем мы и чувствуем; за тысячи лет накопление мельчайших восприятий, первобытные зимы, затмения, равноденствия, лавины, урожаи, дождь железного века, малый ледниковый период. И вот теперь, ожив в ней, – великолепие созерцания перемен, до которых никто не дожил и не видит их.

Все было постоянно, ничего постоянным не было, как будто имелся лишь один контекст, в котором употребимо слово «неизгладимый», – пределы одной человеческой жизни.

– А у вас есть с собой какие-нибудь ваши фотографии – взглянуть?

– В сумке, возможно, завалялась одна-две.

Она смотрела на его снимки улиц и лавочных витрин, за стеклами манекены, разодетые и ждущие события, какого никогда не случится, детали ковки, лестницы, дверные задвижки; там были улицы, которые она узнавала, и она знала, что их больше нет. Каждая черта горестной бездвижности. Она не могла определить, внутренне ли присуща меланхолия тому, что снималось, или это все фотограф, или сам акт фотографии. Что-то здесь имело отношение к обладанию, думала она, к признанию того, что никогда не может принадлежать тебе, как нет у нас права на эту ностальгию, и все же – ви́дением создается память, или присуждается память, или подтверждается память… Ей предстоит подумать об этом позже.

– Почему на улицах всегда никого нет? – спросила она.

– Если держать затвор открытым достаточно долго, все движущееся исчезает. – Или оставляет лишь след – заволакивание воздуха, сгущение света, выдох отсутствия.

Тогда она подумала несколько мыслей. Что труд всей жизни фотографа сводится лишь к немногим скольким-то минутам времени. И что можно бы сделать длинную выдержку – скажем, тридцать лет брака или семейной жизни в кухне, младенцы дорастают до взрослых, – а фотографическая пластина покажет лишь пустое помещение. Но оно не будет пустым, – напротив, оно будет полниться жизнью, незримой и реальной. И еще она подумала: однажды она глянет в зеркало и увидит у себя за спиной лишь пустую комнату. И еще: с очень, очень долгой выдержкой – скажем, быть может, вечностью, – возможно, мы появимся вновь.

* * *

Где еще может оказаться дух, как не запечатленным в материи? Почему науке так не терпится их разъединить? Дух испаряется из тела сам по себе, как вода испаряется из морской воды, оставляя по себе лишь пятно соли. Думать обо всем как о химическом нисколько ее не разубеждало – то не было противоречием. К чему ж еще льнуть духу, как не к материи?

Если стереть кого-то с изображения, это не сотрет памяти о том, что кто-то на этом месте был, не сотрет памяти об этом человеке или памяти этого человека.

Быть может, память умирает, когда умираем мы. Быть может, она испаряется, оставляя по себе свою соль.

Вот умер кто-то – и иной сам воздух.

* * *

Она приготовила мужу горячую ванну. Скользнула в воду у него за спиной и держала его в объятиях. Он теперь был такой худой. Они вместе сонно сидели в исходившей паром воде, как это бывало и раньше, пока он не заболел. В промежутке времени, какое понадобилось, чтобы вода остыла, там безмолвно, так мирно, опираясь на нее, он умер. Его бездвижность – невыразимое осквернение.

* * *

Она знала, что у них с мужем в конце было больше времени, чем у большинства; она знала, что всё в этом – в том, чтобы не умирать в одиночестве, не быть отнятым жестоко, силой. Она б никогда не сумела объяснить, никогда б не смогла вообразить такое время, когда у нее получилось бы объяснить все, чем он для нее был.

Лиа натянула на него одеяло. Оделась. Освободила себе местечко и легла с ним рядом. Что б она могла теперь ему дать? Она знала, что он бы для нее захотел: чтобы бездвижность переросла в покой. Не бездвижный – держимый.

* * *

Небо насыщалось цветом, синева глубже, тьма проступала изнутри. В полях начал розоветь снег. Она ощущала утрату – целую жизнь ее – каждой ночи без него, их сообщенья, от тела к телу, даже во сне. Одиночество есть не пустота, а отрицание, со всею его мучительной точностью, его безусловностью; четкое, деятельное; во всей глубине детальности это величина, обратная любви, темная репродукция любви.

* * *

У фотографа было два жестяных фонаря; он их зажег, и от них немного повеяло теплом. Затем он вытащил из сумки гнутый кусок жести, выложил на него ветки, и с этим костерком им стало достаточно тепло.

Он ей рассказал о стеклянных пластинах и скорости срабатывания затвора, о том, как всех, кто был ему небезразличен, у него забрали, когда он все еще был молод, как ему никогда не удавалось зарабатывать столько, чтобы подумать о семье, как хотелось ему запечатлеть всё, пока оно не исчезло.

Закутанная и целомудренная, отдалась она блуждающей сокровенности их разговора; страхи, проговариваемые вслух, чтоб их можно было отбросить; скорбь по, благодарность за, все, что она потеряла. И непрошено, безошибочно – необъяснимо – ее осветило изнутри наделенностью – позволением или даже молением: отбросить одиночество.

* * *

Они выговаривали свои секреты на опушке зимнего леса, в мире типа, семейства, рода, вида; в том мире, где весной возникнут поденки, – порядок, которому 350 миллионов лет, однако срок жизни у самки пять минут, у самца двое суток. Разговаривали они в долгой выдержке времени – 4,5 миллиарда лет земной истории: присутствие людей едва ли дольше мысли. Дрейф материков, умеренные леса Антарктики, сырые и зеленые; пустыни, кишащие водной живностью, наступление пастбищных угодий, цветущих растений, ноги-столбы диплодока, возникновение глаз, плавников, ног, легких. Сотрясенная метеоритом Земля; заря черного дня, дождь вулканического стекла, леса опалены и затоплены; следом эпоха папоротников. Свой след оставляет инопланетный иридий, миллион лет сжимается в сантиметр толщи горных пород. По векам кристаллизуется наледь времени. Поток льда нарастает, как бездвижность. Мерзлое течение толкает и истирает, несет и сокрушает, взламывает и сворачивает, подбирает и опускает, медленное неистовство и его же медленное восстановление – широкие долины, сладкие травы высотных пастбищ, реки оседают на свои ложа. В шири льда раной или колодцем открывается полынья. Вес льда смещается, как море. Во тьме стонут ледники.

* * *

Он у нее спросил, где она живет, и, когда она заговорила, они посмотрели через поля на город, болото, кишащее жизнью, с вонью его и горестью, гамом и превосхождением. В смысле эволюции никогда не существовало никакого первого человека, но мог бы оказаться, вдруг сообразила Лиа, последний. И так же внезапно – потрясающая мысль, что и она не так уж стара, чтобы родить ребенка. Возможность в ней возросла из такой глуби, так надолго забытая, как будто она ее никогда и не знала. Быть может, подумала она, сына. Питер, так звали ее мужа, имя, которое носил его призрак. Объяла ее нежность, фантазия, надежда. Казалось – в тот миг, – будто между нежностью и надеждой никакой разницы нет.

* * *

Лию наполнял покой, когда она проснулась, опираясь спиною на крепкую его силу. Ветер замедлился до просто воздуха, и лес был громаден молчанием. Отчетливый зимний свет – пленка синевы и румянца исхода дня – держал голые ветки; снег, все еще нежный, спархивал, как звездочки, прибавляя собственного безмолвия. Но в нее просочился холод от земли, и солнце уже было низко. Времени осталось еле-еле на то, чтобы добраться домой до темна, красивая прогулка в подвешенном свете сгущавшихся сумерек.

– Пойдете со мной домой? Я могу сделать нам хороший ужин.

Лиа подумала о том, как сидит он за ее кухонным столиком. И подумала о своей комнатке за кухней, с ее узкой кроватью и светом лампы.

Фотограф не ответил, вероятно, тоже уснул. Она повернулась его разбудить. Она опиралась спиною на дерево, в снегу рядом с нею – лишь очертание его тяжести, теневой отпечаток его, словно оленья лежка. Легкий, как тень. Затем она увидела тропу, которой ушел он, следы его приглушены, затем исчезают, а снег падает на чистое поле.

* * *

Она вообразила, как несет свой фотоаппарат, в его черном саване и почти такой же высокий, как и он сам, на плече, так один человек несет другого.

Она увидела, что ранец ей он набил растопкой.

* * *

Медленно, от сумерек до темна, весь пейзаж вокруг изменился как бы изнутри, что-то вроде постижения, как выражение на лице. Небо и снег затлели, а длинные травы над высотою снега и деревья за нею были монументальны, как каменные. Никакого света не любила она больше зимних сумерек. За спиной у нее деревья были узорочьем, трельяжем против неба, древние деревья, что были еще и деревьями ее детства.

Томление никогда прежде не чувствовалось вот так, ярким заревом между светом и темнотой. Никогда не понимала она, что у ее томленья может быть цель.

Полупрозрачный свет, чуть ли не что-то вроде знания, держал ее всю дорогу домой, тьма опустилась, лишь когда она добралась до своей двери.

Позже, разбирая ранец, она обнаружила, словно обещание, фотографию, которую он ей оставил. Мост над рекой, линии в снегу: все тропы, которыми ходили в течение дня, следы расставаний и встреч, возникновений и слияний. И еще что-то было на снимке, чего она не могла ни понять, ни определить. Перед тем как лечь, она подержала ее под лампой и посмотрела опять, и по-прежнему не умела разобрать, как это точка съемки, кажется, смотрит в ответ на мост откуда-то из воздуха.

* * *

Анимизм сообщает нам, что камню хочется упасть, воздуху хочется двигаться. Мы пористы, текучи, мимолетны, ищущи; все живое отзывается на химию света. Столько разновидностей времени.

При длинной выдержке закрепленные звезды оставляют свой след.

VIII

От Эстонии до Брест-Литовска, 1980 год

Первое опьянение воображения. Вкус ее – пока что не его. Аромат летних полей в открытое окно. Ее не видно нисколько, вот только густой глянец каштановых волос Софии, ее карие глаза, ее четко очерченная челюсть, ее долгие пальцы и короткие ногти; на одном пальце капля янтаря, вправленная в кольцо тонкое, как нитка. Немного ткани, ее куртка и его, между ними в покачивающемся купе поезда. Давление ремешка на легчайшую плоть ее плеча, сопротивление ткани, крючки, высвобождение ее в руки Пааво, его рот. Сонастроенность, границы, пересеченья границ. Едва ли микрометр. Обрыв одного слова помещается рядом с другим, одна нота рядом со следующей. Движение поезда. Свет движется сквозь деревья.

* * *

София сидела подле кафе, как будто вот-вот не пойдет дождь, медленно потягивала кофе и читала оркестровую партитуру так, как читают книжку.

У нее было такое лицо, что Пааво пришлось поверить в справедливость, он вынужден был поверить, что она способна вести в атаку с бастионов, с песней на устах.

* * *

Пааво был не из этих, не из художников, что приезжали каждое лето и оккупировали по вечерам гостиницу, но ему нравилось их общество, их легкость друг с другом. А им, в свою очередь, нравилось слушать, как он говорит о музыке, которую Пааво определял как чистую мысль, дабы завязался спор, и сравнивать их представления о зримом и незримом, а также правила пространства и времени, такие разные у художника и композитора, однако вместе с тем общие. Пааво рассказывал им, как партитура может напоминать рисунок: многоточечные двувязные ноты Бетховена, каждая точка добавляет долю времени, его неистовый карандаш оставляет дырки в бумаге.

Он видел, как непринужденно София вступала в их беседы, видел, как тело ее движется под одеждой. Он видел, как на нее смотрят и мужчины и женщины. Однако он был уверен: с вечеринки они уйдут вместе, как будто они уже принадлежали друг дружке. Когда она отправилась искать свою куртку и поискала его глазами, он тоже пошел за курткой. Как только оказались они снаружи под черным небом – на ветру качались деревья, – спокойствие его исчезло; звеня от ее близости, схватив друг дружку, словно возлюбленные, встретившиеся вновь после войны, одновременно сходясь воедино и расходясь врозь.

* * *

Вечеринка была громкой и яркой; когда София открыла дверь, свет вылился в темный сад, а когда дверь за собой она закрыла, внутрь налетела тьма – залечивать рану, нанесенную светом.

До чего жарко было внутри. Трава ощущалась холодной, как снег. Через несколько мгновений свет вновь сбежал прочь по лужайке, и София поняла, что он пошел за нею. Шум ветра в деревьях был морем.

* * *

Она стиснула ему руку, и он ощутил мягкость тенара у нее на ладони и, чувствуя, как пальцы ее сплетаются с его пальцами, вообразил ее ноги вокруг своей талии.

* * *

Они говорили так долго, так допоздна, что когда наконец поцеловались, то почти немедленно уснули, как будто поцелуй вышиб из них дух. Несколько часов спустя свет начал просачиваться сквозь шторы, он проснулся полностью одетый, рубашка его скомкана у нее в сонном кулаке, нагота ее заброшена в его одежде и вне ее – внутри его рубашки, его свитера, ее голые ноги зарылись под него, вся она внутри и снаружи – и вдруг проснулась от его касанья.

* * *

Ее вечернее платье, морфо-голубое, стеклянные пуговки посверкивают, свисало с кованого канделябра, паря в сумраке, словно призрак или рыбка в аквариумном свете. Он вспомнил ее внутри той мерцающей кожи шелковистого света. Потом медленно заметил и другое, обычные подробности, домашние предметы, как будто медленно всплывал из сна: тесная кухонька с ее грязной белой плитой, фанерный стол, выцветший мягкий стул, книжная полка, метроном из дерева и латуни.

* * *

Они притязали друг на дружку. Между ними проходило знание, одновременное, выровненное, мурмурация в вечернем небе. Говоря, Пааво видел глубину ее понимания, его чувства скользили по ее лицу, как в зеркале. Они вступили в беседу на всю жизнь, в единственный разговор с его долгими молчаниями, повторениями, прерываниями; нескончаемый. Все, что было залатано и отсечено их встречей, все, что презрели или чему придали смысл.

Они не обратили внимания, когда владелец кафе запер переднюю дверь и принялся подметать вокруг них пол. Ее забытый чай настоялся до черноты, которую невозможно пить. Его стакан давно отпотел, оставив на столе свою бледную луну.

* * *

В квартире у них всегда было холодно. Ни газа, ни горячей воды; вскоре не останется даже памяти о них. Всегда одна и та же лобовая стратегия, думал Пааво, держать нас в такой заботе о том, чтоб оставаться в живых, чтобы мы забыли о самой жизни. В темноте, даже когда рот Софии был у его уха, пела она едва ли не слишком тихо, чтобы кто-то слышал. Пааво мог бы вложить вариацию этой мелодической линии в уста певицы в концертном зале – если б стер слова поэта, изменил порядок нот, чтобы уничтожить намек на гимн, поменял длительности; то есть если бы переделал всё. Ревизия, в каждой своей ноте неузнаваемая по отношению к оригиналу; сатира.

Он учился менять соотношение своей паранойи; не так бояться комитета вдали – тех, кто издает распоряжения, – а скорее опасаться тех, кто эти распоряжения выполняет. Чем больше успех за рубежом, тем неустойчивей положение; когда публика устраивает овацию – это проклятие. И нет смысла предсказывать преступление. К обычным и-прочая дихотомиям – чепуховым, опасным, священным, сентиментальным – всегда подмешивали что-то такое, о чем он никогда не думал, вечно в нарушении некий элемент непредсказуемости, степень вредительства, в которой его обвиняли; всегда неконтролируемый элемент в обширной периодической таблице человеческих элементов: эйфории, томленья, сожаления и худшей разновидности памяти – жажды мести. Тем не менее Союз композиторов разрешал ему сочинять музыку к фильмам. Это было безвредно, рассуждали они, никто не ходит в кино слушать музыку.

Они могли отнять у него репутацию, заработок, могли подвергать его цензуре, впутывать и высылать. Однако Пааво отказывался верить, будто они б могли заставить Софию прекратить петь – голой, сплетенной с ним – псалом ему на ухо.

* * *

В концертном зале удивился даже Пааво: напряжение, от которого стискивает дыхание, надвигается на слушателя и отступает, изуверская сокровенность, различие между тишиной, которая починяет, и тишиной, которая потрошит, точность испаряется так медленно, что невозможно различить, слушает ли человек все еще ноту, или он уже слышит пустой воздух. Ну, пустого воздуха не бывает. Разве что, может, в Антарктике. Нет, даже там – за порогом слышимости, однако никогда не достигая нуля полного отсутствия, вечный след нескольких десятков голосов, шум палатки, дышащей на ветру, ветра. Сидит в последнем ряду, уши его неисправны. Не бывает тишины. Утишенное; но не тишина.

* * *

Софии снились кошмары: одна на льдине, потерялась в белой мгле, замерзает в зимнем море.

– У тебя эти кошмары, потому что в квартире так холодно, – сказал Пааво.

Иногда она просыпалась ночью, и младенец, настроенный на ее материнскую длину волны, тоже с плачем просыпался.

– Мои кошмары никогда не будят младенца, – сказал он.

Но оба они знали: это потому, что он теперь вообще едва ли спит.

* * *

Сны у Софии были полными, кинематографичными, их драматургия выверена до последней детали. Она принялась их записывать, чтобы вести им какой-то учет.

– Может, тебе стоит продавать их как сценарии, – сказал он.

В те дни они постоянно шутили, поскольку были в таком ужасе.

Они стали тогда комедийным дуэтом, сплавом, так оно крепче.

* * *

Наконец явились ночные гости – в громадных своих шинелях и с тем утружденным видом, что подразумевал: тем, кого они пришли обвинять, допрашивать, стращать, изгонять, хватает наглости причинять им такие докучливые неудобства. В узеньком коридорчике они заняли собой все пространство, не продохнуть; гавкали или говорили почти неслышно, с преувеличенной заботливостью, их здоровенные гангстерские пальто, казалось, приглушали звук, и он осознал, что они подстрекают его к тому, чтобы он попросил их повторить, оправдание тому, чтобы сказать далеко не один раз, пробормотать, как бы случайно вспомнив.

– Пора валить.

* * *

Внезапно бюрократия оказалась тем, что движется с высокой скоростью; им без промедления выписали правильные документы и приказали освободить квартиру. И были также бумаги и процедуры на партитуры Пааво, нужное заверение и печать, даже на его собственный чемодан для его вынужденной эмиграции.

* * *

София потянулась к небольшой тетрадке и шариковой ручке у кровати. Она выбрала это отдаленное место потому, что посмотрела на карту и подумала, что никто ее там не найдет. И человек в лодке, и человек в портовой лавке оглядели ее и увидели, что лучшие годы у нее позади, – хотя, если присмотреться, не скажешь, что непривлекательная. Оба они подумали, что она приехала, избегая не одного, так другого кораблекрушения, каким стала ее жизнь; и тот и другой устремили ее обратно – вернее, устремили взгляды свои обратно, в море. С крушением не попали они в точку – не вполне. А когда пусто глянула на них она, это потому, что не понимала по-английски.

Теперь у нее было другое имя. Она не знала, первая ли она прибыла или так и останется единственной.

Кухня в гостевом домике включала в себя и столовую, на полу синяя и белая плитка, посреди комнаты длинный стол, разномастные деревянные стулья. Вполне бодро. Меню – единственная страничка от руки. Два окна с занавесками смотрели на улицу и море за нею. Приоконные ящики с травами и цветами. Она задержится здесь, сколько посмеет, – посмотреть, приедет ли еще кто. Каждый вечер она оставляла плату в запертом ящике на кухне – пока не вернется владелица. Она всегда платила заранее, на тот случай, если придется выехать быстро, никакого предлога никому совать нос, куда она там двинулась дальше. В гостевом домике было жарко, безмолвно. От задней двери – стрекот насекомых в полях. Море так далеко, что его не слышно.

Никогда не выпадет возможности узнать, свободна ли она; она бы никогда не сумела жить так, будто свободна. Она думала, что уединение утешит ее. Но ждать не дождаться ей было, чтобы скрыться в толпе. Вот бы написать ему письмо, чтоб он знал, что она всегда знала, что дойдет до этого, что она выбрала свой конец; что найдет она покой в отмщении за них обоих.

* * *

На границе вокзал – раскинувшийся, с башенками и куполами, как у собора, – нес на себе имя через дефис, чтобы разъяснить не то, что он сразу в обоих местах, а то, что он ни там и ни там.

Когда поезда отходили, соотношение пассажиров в одном месте или в другом изменялось отдельными приращениями, по сантиметру, пока каждый пассажир не пересекал границу. А если поезду случалось помедлить на полпути, человека без соответствующих документов, сидящего на несчастливом месте, могло расколоть на части, и ту его долю, что окажется не на той стороне границы, отправят обратно.

Конечно же, человек может отсечься от себя самого и другими способами.

* * *

На лестнице Союза композиторов те, кто уже начал преподавать в его классах и получать его жалованье, отворачивались, дожидаясь, чтобы Пааво спустился до низу. Но не все отказывались встречаться с ним взглядами, и происходившее между теми немногими, кто давно уже стал отвечать друг за друга, связывало; живая картина, сплавленная мимолетным взглядом. Прежде он знал лишь дружбу, измеряемую крайностями, – рискнет ли он своей карьерой, своей жизнью; а они бы рискнули? Но теперь сценарий разорвали: у каждого из них осталось по клочку, каждый будет играть свою роль. Роковая авария произошла с ним, это ответственность его одного; не тот текст, не тот язык, отрывок песни, обрывок писания, похвала не от тех людей, иные риски – такие, что и сам он не знал, что идет на них. Но они по-прежнему братство, ни к чему задирать рубашки, чтобы сверить шрамы.

* * *

Под невообразимо громадной купольной крышей пограничной станции, потолок – как стеклянный воздушный шар, которому никогда не оторваться от земли, обыскали их чемоданы. Книги, детский свитер, связанный сестрой Софии, партитуры с печатью на вывоз – печатью неодобрения, – магнитофон, бобины пленки в их плоских квадратных коробочках.

Пограничная чиновница заправила пленку, и они послушали. Каждая нота ширилась в огромное пространство у них над головами. Толпа, казалось, замедлилась до наката волн, словно ее усмирили уколом. Хоровая музыка, его «Magnificat», его «Dies Irae»[23], песня, которую он сочинил свояченице, которой не разрешили ехать с ними. Музыка превратила в таинство это мерзкое место, нота за нотой – отзвук чего-то несказанного, истина, которую мы порой способны воспринять лишь как мираж или, что еще дальше, нечто за пределами спектра человеческого зрения. Существует лишь один язык для каждой пары душ. Все прочие подслушивают, но не понимают.

Пограничница швырнула пленки обратно в чемодан; детский свитер конфисковали. Как же это у́шло с их стороны, вспышка проницательности, изъять то, что незаменимо.

* * *

Когда нас трогает, думал Пааво, когда мы чувствуем что-то превыше себя, распознать это нам помогает граница, предел тела. Предел – доказательство того, что́ превосходит его. Не «я», а то, что превосходит его «я». Если бы физика в этом разобралась, он бы не удивился; но лишь потому, что наука помешана на том, чтобы доказывать, этого не существует. Ученые нас в клочья разорвут, ища это, но там, где они ищут, этого не найдется. Он вспомнил шутку о том, что кто-то что-то потерял и искал потерянное через дорогу, под уличным фонарем. Почему ты там ищешь? Потому что здесь светлее.

Теперь он думал, что это, быть может, и не шутка вовсе. Не ищи чего-то там, где потерял, там этого все равно никогда не найдешь. Ищи там, где свет.

Необходимо воспринимать, думал он, в соответствии с той шкалой, на которой настаивает материя. Есть тело и все, что не тело, но при самом большом увеличении мы – единая система; иначе как удастся звуковым волнам разоружать нас, освобождать нас, связывать? Здесь, в пещере станционного зала в Брест-Литовске, – тогда как кто-нибудь, возможно, стоит снаружи громадного каменного здания и ничегошеньки не слышит.

Пааво посмотрел на пограничницу и подумал обо всем, что опечатано под ее хмуростью, все ее дочки-матери, все акты любви; он увидел, как пожирает она глазами детский свитерок, восхищаясь сложным узором, сотворенным тончайшими спицами из тончайшей шерсти, вывязанным с такими тщанием и любовью, как будто б невинность его могла выжить на белом свете. Он увидел, как она думает, что можно забрать этот свитер и подарить его внучке, тем самым подтвердив то, за отрицание чего ей каждый день платили, – ценность такой связи. Невинность и вторжение. С каждым поворотом затягиваемого винта тиран делает нашу надежду все более точной. А ничто так не приводит тирана в ярость, как надежда.

* * *

То был тот же кошмар, всегда. Софии не удавалось изгнать его из своего сна. В конце концов она пересказала его Пааво; шептаться теперь не было нужды, но такую крепкую привычку сломать трудно.

* * *

Она брела за ними следом, они ушли недалеко вперед, метров десять, наверное, и тут исчезли. Она повернула голову оглядеть берег, из которого и состоял в этом месте весь мир, по пятьдесят километров в любую сторону. Они исчезли, но она все еще слышала их голоса среди колоссального грохота и отхлыва моря. Вернее, не их голоса то были, голос одного Пааво, терпеливо объяснявшего то, что их сын Аймо, шестилетка, никак не мог понять. Необъяснимо, но она ясно слышала его поверх рева волн. Догнала их и увидела, куда они спустились. Побережье выедало из-под низу, море выдолбило скальную губу, постепенный край, а за ним – более стремительный обрыв, пока пляж не повисал в добрых шести-семи метрах над волнами, скрывая их из виду, как утопленная стена «ах-ах». Двинувшись за ними, она соскользнула к ним и, повернувшись, увидела, что пляж исчез, вид перекрыт навыворот, а у них за спинами – только скальная стена.

Море, широкое и медленное с берега наверху, с пляжной полосы внизу было устрашающим, тысячи миль непредсказуемой силы, они вдвигались и выдвигались – пожирающий непокой. Песок за ними был уже не десятком шагов наверх, а утесом, и им, чтобы вскарабкаться обратно, далеко пришлось бы возвращаться обратным ходом; оставшийся обод пляжа теперь казался короче, истаивал у нее на глазах. Она догнала их и схватила сына за руку. Заорала, перекрикивая ветер, что им надо вернуться. «Прилив, сейчас же». И затем побежала, ручка Аймо в ее руке, трудно бежать по мягкому песку и подымающейся воде. Пааво огляделся, беззаботно, и вновь обернулся к ней, улыбаясь.

У нее было воспоминание о том, как кто-то держит их сына Аймо, когда ему исполнилось две недели, как тот человек вышел тогда на балкон и нагнулся, рассеянно держа их драгоценного сына над краем. И как кто-то однажды хлопнул дверцей машины едва в сантиметре от головы двухгодовалого Аймо.

Дыхание прожигало ее насквозь. Она посмотрела назад, где Пааво с безразличным изумлением глядел на громаду моря. Она кричала, она молила его, но и сама теперь не слышала своего голоса. Наконец добралась до того места, где по откосу пляжа еще можно было взобраться, и подняла Аймо, и сама вскарабкалась следом, не жалея сил. Теперь видела она, до чего много прибрежной полосы проглотило, а еще увидела, что опасности они пока не избежали, и понудила Аймо бежать с нею вместе, вглубь суши, к смазанной линии деревьев на ветру. Они уже теряли фору и не остановили бега, покуда не оказались у берегозащитной дамбы и не взобрались по ступеням. Теперь она осознала, что всю дорогу не прекращала орать, зовя Пааво.

У себя в сумке она отыскала бинокль и увидела, что он смеется – над нею. Неустрашенный и позабавленный тем, что считал ее материнским восприятием опасности. А потом отмахнулся от нее, презрел ее, жестом, который она терпеть не могла. Она оглядела берег, не найдется ли где кого, чтобы ей помог, убедил его пошевеливаться, но пляж был безлюден. Она и дальше смотрела в бинокль, маша и крича ему, хоть он и плевать хотел. А потом увидела, как голова его резко отвернулась, и, когда он опять повернулся к ней, она увидела в стеклышко бинокля, как изменилось у него лицо. Тревогу в очерке его рта. Вот он наконец побежал. Но то место берега, где по обрыву еще можно было вскарабкаться, поглотило морем, пляж вплоть до самой дамбы стал теперь совершенно захвачен приливом, и чем упорнее плыл он к дамбе, теперь уже едва различимый, черточка потемнее, как исчезающая карандашная отметина на густеющем небе, тем дальше его относило. Вот и свет уже быстро меркнул, зернистый от темноты, словно и небо проигрывало морю, блеклое розовое заполняло пробелы в темноте, а затем быстро впитывалось, как в промокашку. В вышине против густевшей ночи отвердела первая звезда, а море билось – и вдруг отшвырнуло его прочь. В одно мгновение ока он, похоже, оказался во многих милях от берега. Она продолжала смотреть, окуляры бинокля вжаты ей в скулы, хоть больше и не могла его видеть. В тот миг Пааво увидел, как исчезло все побережье; как будто не знал он, что луна овладевает морем каждые сутки, как будто не совала она ему в руку расписание приливов каждый день с тех пор, как они сюда приехали, как будто не знал он, до чего быстро опускается тьма, как будто прекрасно не знал он, что утонуть можно, просто стоя неподвижно.

Она осмотрела темное море, а то подчинялось вращению мира. Вдали мерцали белые барашки и пропадали в почти-черноте. Теперь она уже рыдала – от ярости, она же вечно предупреждала его о приливах. В тот миг именно ярость, ярость, ярость владела ею, пока мать и сын держались друг за дружку и смотрели вдаль. Всё смотрели и смотрели, выискивая хоть признак его. Бессчетные разы думали они, будто видят, как Пааво перебирается через дамбу, но то был не он, вообще никто. Позже думала она, что, возможно, то был обман расстояния, возраставшей тьмы, отчего казалось, будто она его видит, во многих километрах средь волн, или как он перелезает дамбу. Но даже глядя, знала она, что такого быть не может; не могло такого быть, пока ждала она, разъяренно глядя вперед, в надежде глядя назад. Они стояли и смотрели вдаль, маленький Аймо замерз и плакал, а звезды расцветали прямо у них на глазах, без счета, взметнутые, как соль, над всепоглощающим безразличием моря.

* * *

После того как София пересказала тот сон Пааво, нужда сновидеть его отпала. Но все равно он оставил ее не вполне, она его боялась – сон подрагивал на краю доступности; словно тот кошмар, когда выглядываешь в иллюминатор самолета на высоте 30 000 футов и видишь лицо.

Объяснение Пааво казалось ей правдой – что она продолжала видеть это во сне не из-за ужаса, а для того, чтобы всякий раз можно было проснуться и обнаружить его с нею рядом – наконец-то.

IX

Рю Газан, Париж, 1908 год

Наш чудесный весенний день. Великолепный цветущий луг, охапку ты принес нам домой, Эжен, и она заполнила громадную тяжелую вазу из стекла так, чтобы томимые жаждой болотные калужницы, магонии и ракитник во всей их сияющей желтизне могли пить и пить певуче чистую холодную воду.

В тот вечер я не могла постичь, что полевые цветы, которые ты нам нарвал, пережили тебя.

На запястье у тебя секундная стрелка твоих новых часов неуклонно подвигалась вперед, хотя пульс твой остановился.

* * *

Я раньше никогда не устраивала похороны, я только знала, что не смогу вынести никаких цветов у тебя на могиле.

* * *

Должно быть, невыносимо это – быть вжатым в воздух, слышать, как я кричу тебе, не мочь ответить. Никто из нас тогда не владел языком мертвых бегло. А теперь уши мои и глаза не пропускают ни единого знака, что ты мне посылаешь: мерцание света меж деревьями, рывок ветра у меня на лице, птичка, сидящая долгие минуты на ветке со мною рядом, не боясь. Не постигала я того, как безбоязненность освобождает место для любви.

* * *

Эрнест Резерфорд[24] и его молодая жена были в Париже[25], и всех нас пригласили на ужин к Полю Ланжевену[26] тем прекрасным июньским вечером 1903 года, отпраздновать докторскую степень Мари Кюри[27]. Мы переместились наружу выпить кофе в их мирном садике, глядевшем на парк Монсури, и там стемнело, и Пьер Кюри вынес свою лампу – медную трубку, омытую раствором радия и сульфида цинка: она слабо тлела в листве, словно идеальная плоть возлюбленного, какого только можно себе вообразить. Быть может, все из-за того земного света или же из-за разговоров о мадам Палладино и летающем столике[28], но я навсегда запомнила то чувство, что у меня возникло, пока я слушала тем вечером обоих Кюри: дрожь, мое первое осознание, что природа, в этом новом свете лампы, могла содержать нечто, казавшееся таким чуждым, нечто, о чем невозможно было сказать, предзнаменование это или обещание. И одно дело было думать об элементах в камне или настуране – сияющем сердце неодушевленной материи – и даже о духовном сиянии внутри материального человеческого тела, но совсем другое – думать о сопутствующем компоненте: что там, в абстрактном мире, в царстве мертвых, может обнаружиться остаточная жажда – упорство томленья в фантомном теле: ощущать яблоко в руке, ощущать жар солнца и холод моря, вкус морской соли на губах другого, быть открытым и держимым. Увы, какую мертвые могли бы помнить. Прежде я никогда не рассматривала такой возможности. На сеансах мадам Палладино пытливые ученые связывали медиуму руки и держали ее кисти, прижимали ей стопы своими ногами, упорствовали в том, чтобы в комнате оставалось света достаточно для того, чтобы пристально изучать малейшее ее движение. Пьер Кюри описывал, как они измеряли мышечные сокращения в ее конечностях чувствительными инструментами, а по комнате меж тем летали предметы; отслеживали акустические вибрации, контролировали электрические и магнетические поля; применяли электроскопы, компасы и гальванометры для анализа предметов, движущихся на расстоянии, – однако мадам Палладино сам воздух держала во власти своей, и столик поднимался, и незримая сила раздвигала шторы, и никто, даже весь светлый разум l’Academie, не мог засечь обмана. В затемненной комнате, где проводился сеанс, висел и запах охоты: алчность науки, ее слияние знания и контроля, – и пресыщение неистощимого таинства. Я слушала их всех и никак не могла решить: Пьер Кюри был особенно убедителен, возражая, что наука никогда не должна исключать того, чего не понимает. А кто мог бы выступать от имени мертвых, кто б мог доказать, знают ли они что-то или чувствуют – или что именно знают они или чувствуют? Верил ли кто-то в такие проявления или нет: самодвижущиеся предметы, телепатические послания, явления призраков, – истина оставалась неприкасаема. Законы природы навяжут волю свою в любом случае. И, думала я, если от наблюдения явление изменяется, как вообще можем мы что-либо знать?

В том жарком летнем садике, средь древесных ветвей радиолюминесцентная трубка продолжала тлеть своим холодным огнем. Я оказалась рядом с Мари Кюри. Быть может, оттого, что я сказала ей, что свечение ее радия – не цветом, а волшебством своим – напомнило мне о том, как зримым становится дыхание, белея в холодном воздухе, как будто мы могли теперь видеть то, что не сказано, видеть даже безмолвие; быть может, из-за того, что я математичка и ей напоминала ее дорогую британскую подругу Херту Эйртон[29], или просто потому, что ей так в диковинку было разговаривать со мной как женщине с женщиной, она призналась мне шепотом, что беременна. Пока стояли мы, улыбаясь друг дружке, из-за облака выскользнула освещенная луна, медленно двигаясь по небу, как по планшетке.

* * *

Все время, Эжен, стояла я в саду Ланжевенов, слушая, о чем разговаривают другие, все то время, пока воображала я далекое тление радия в бездонном черном котле настурана, словно тоненькие голоски свечения слабо зовут со дна моря, и воображала светимость душ, парящих над столиком на сеансе; даже пока думала я о том факте, что само действие восприятия изменяет то, что видим мы, ты наблюдал за мной – покуда мир не переменился из такого, где я не знала о твоем существовании, в такой, где ты навсегда останешься жив. После приема мы вместе перешли через дорогу и заглянули в шелестящий мир парка Монсури. Я привыкла иметь дело с прагматическим и отвлеченным, но в тот миг, с тобой на той тихой улочке никак не могла решить, почему должна я говорить тебе «спокойной ночи» или вообще когда бы то ни было добираться домой в одиночестве.

Уже не терпелось мне погрузиться в завороженность обычной жизнью твоего тела, утонуть в каждой бездумной подробности и жесте, как держишь ты бокал, или перо, или вилку и нож, открываешь ли и читаешь журнал с передней обложки или с задней. То было головокружение, по которому томилась я всегда, чтоб не было конца падению моему, предела знанию другого, любви к другому. Никакой кирпичной стены времени, никакого тупика предательства, скуки, себялюбия. Как возможно постичь этот потенциал, чудесное настроение ирреалиса в бескрайнем пространстве нескольких мгновений? И все же я это знала: сумасбродной уверенностью, что ты держал тайну моего будущего.

И затем мы пошли, рю Газан, авеню Рей, как будто населяли один сон, и завязали беседу так, как потом будем делиться одними и теми же страницами календаря, перетекая от твоего почерка к моему, вместе записывая наши дни; и невидимые чернила наших ночей. Ты рассказал мне, как обычно мягко, удивленно, о том мгновении, когда осознал, что хочешь всю свою жизнь провести за изучением мира, когда тебе исполнилось четырнадцать и ты жил у своего дяди и двоюродных родичей в предгорьях Карпат; рассказал мне о тех местах, про которые я ничего не знала, о березовых рощах, о тополях, ивах, о пашнях и ветряных мельницах Мазовии; об аромате смолы в лесу под Гданьском; о наблюдении за коровами, что покачиваются в ды́мке, чтобы попить из реки Брок; о пикниках в Марки, Склодах, Зальцбрунне, Силезии, о том, как наряжались и плясали, хохотали и разговаривали на родном языке, и о твоем изумлении при виде громадных библиотек в тех сельских домах, где не было ни единой книги на языке угнетателя.

Шандора, Маркуса и меня ты взял с собой посмотреть некоторые из тех мест – мир твоего детства; позже ты говорил, что никогда не хотел вернуться, как будто все, что ты раньше знал, стало ложью – поскольку история, сказал ты, меняет прошлое, а не только будущее.

Маркус начинает погребать свои чувства в одиночество, а маленький Шандор по-прежнему мил и открыт, как всегда, все еще плачет, когда что-то не так, все еще тянется к руке своего старшего брата. Ты был прав, моя мудрая любовь, когда верил, что они станут приглядывать друг за другом – не полубратья, а братья.

Когда мы только поженились, ты тревожился, что я стану себя чувствовать брошенной, если ты во сне от меня отвернешься. Положил руку мне на сердце и сказал: в какую сторону б мы ни смотрели, ты у меня слева, а я у тебя.

До того вечера, когда мы встретились, я никогда не воображала, что – по любую сторону границы между дыханием и бездыханностью – наше томление, увы, увы, может оказаться одним и тем же.

Х

Хайклифф, Дорсет, 1912 год

Херта сидела на пляже в Хайклиффе, словно каменное божество, прекрасная, весомая, знающая; Мари же лежала подле нее, кучей тряпья, привидением, подношением. Мари пожертвовали толпе, и Херта знала, что означает, когда тебе дают прибежище. Они разорили ее, думала Херта, содрали с ее подруги все начисто, оставили лишь этот вот скелет, наконец-то уснувший на одеяле возле нее, пока не повторяющееся, не прекращающееся море все накатывало и накатывало. За детьми присматривала верная мисс Мэнли – она счастлива думать, что уставшая от битв мадам Мари Кюри отдыхает. Можно разглядеть, какими женщинами станут дочери Мари, думала Херта, каждая отражает какую-то сторону ее подруги, непреклонную и игривую, как два элемента, разделенные и очищенные. Дочери Мари переживут их, они изменят мир, отомстят за свою мать и за всех женщин, кого воспринимали как тело или мозг, но никогда не как душу[30]. Они отомстят и за Хертину дочь-суфражистку, в тот самый миг запертую в тюрьму Холлоуэй за то, что протестовала[31]. Они никогда не перестанут говорить то, что правильно. Платье и платок Мари шелестели от бриза, но сама она спала, наималейшая, безжизненная, словно нечто отметенное в сторону, брошенное. Боже мой, думала Херта, глядя сверху вниз на свою подругу, что они с тобой сделали – просто за то, что влюблена. Мари была маленьким бойцом в военном лагере, где всем заправляют мужчины, ей всегда придется доказывать свою состоятельность. Как мы все устали, думала Херта, от упорной нужды говорить то, что правильно.

Пришла мисс Мэнли – сказать им, что пора ужинать. Разбудим мадам? Нет, ответила Херта, пускай спит, пускай спит, я тут с ней посижу, пока не проснется. Оставьте нам что-нибудь теплое. И мисс Мэнли, улыбнувшись в полнейшем согласии, кивнула.

Мари когда-то говорила Херте, что держит крохотное количество радия в банке у своей подушки. Проснувшись среди ночи, она могла лежать в постели, омываемая лунным светом, который обнаружила в смоляной руде. Никто на самом деле не верил, что он там есть. Кроме Пьера, конечно. Но именно она в снегах среди богемских сосен помешивала в котле недели напролет.

Теперь Мари пересекла Канал из Кале незамеченной, под вуалью и под своим девическим именем, Мария Склодовска, – доказательство, если они вообще нужны, что истина – единственная личина, потребная в растленном мире. Парижские газеты уже замеряли размеры ее головы и черт в попытке разоблачить расовую злокачественность, теперь она была иностранкой, лазутчицей-вырожденкой, кто, говорили они – теперь то уж это просто наглядно ясно, – к тому же лишила своего покойного французского мужа ему по праву полагающегося титула как единственного открывателя нового элемента; и чье несгибаемое стремление приехать во Францию сводилось к тому, чтобы стать расчетливой вдовой, нацелившейся на то, чтобы переманить некогда святого мужа у его святой жены. И наконец, насчет вашей второй Нобелевской премии, госпожа Кюри, – мы просим, чтобы вы постыдились и не принимали ее либо не посещали церемонию. Ланжевен писал в газеты в ее защиту, дрался на дуэлях, чтобы восстановить честь их обоих[32], но было уже слишком поздно, миг, когда волки почуяли кровь.

А вот теперь – Херта все устроила – всем им предстояло провести август вместе, укромно и безопасно в Хайклиффе; наконец-то дочери Мари могут побыть со своей матерью, без всякой травли, на заброшенной мельнице в лесу Чутон-Глен. Они во всем преуспели, никто не знал, где они, Херта в этом была уверена, а ее подруге можно было поправлять здоровье и спокойствием леса, и морским воздухом. Само их бытие здесь, необнаруженными, стало плевком в глаза угнетателю. И Херта знала: нет снадобья важнее, чем знать, что на свете кто-то знает самое твое сердце и защитит тебя. Без всякой иронии, думала Херта, матери всех стран, соединяйтесь.

Всего один был миг непокоя.

Однажды вечером они зашли в аптеку по пути домой с пляжа – посмотреть, не найдется ли чего, чтобы помочь Мари спать.

Покупателей внутри не было. Аптекарь читал газету. Поднял голову, и Херта объяснила, что им нужно.

– Это вам самой? – спросил аптекарь.

Херта отметила акцент.

– Нет, – ответила она, – моей подруге.

Тогда он взглянул на Мари, и Херта вдруг поняла, что они встретили единственного аптекаря-француза во всем Дорсете.

– Есть травяные чаи, которые хорошо помогут вашей подруге, – быстро произнес аптекарь.

Он направил их к нужной полке и выбрал одну жестянку.

– Совершенно безопасно, – сказал он, глядя на Херту, а не на Мари. – Я бы предложил это средство даже собственной матери. Сам его принимаю. А простейшее – часто лучшее.

Херта кивнула.

– Дам вам попробовать образец. Если на вашу подругу подействует, придете за добавкой.

Он завернул жестянку и протянул Херте.

– Бесплатно, – произнес он.

– Кому мы обязаны такой любезностью? – спросила Херта.

– Меня зовут Маркус – но я тут временно, обычно я работаю в лавке на севере.

Он пожелал им спокойной ночи, и они снова вышли на улицу. Было уже поздно, и с моря дул холодный ветер. Пока они стояли в аптеке, рука Мари – цепко – не покидала изгиба Хертиного локтя. Теперь Херта почувствовала, как хватка подруги ослабевает. Мари посмотрела на Херту с робкой улыбкой.

– Возможно, он вовсе тебя не признал, может, он просто добрый человек, – произнесла Херта.

Но обе они знали, что их обнаружили.

– Можно сочинить тысячу историй, объясняющих любезность этого фармацевта, – сказала Мари.

– Как можно объяснить, – согласилась Херта, – доброту любого чужака.

– Наверное, ему известно, что означает бежать от скандала, возможно, он сюда приехал, потому что влюбился в англичанку, возможно, у нее – или у него – уже были супруги, когда они встретились… – проговорила Мари.

– Быть может, он вдовец, – сказала Херта, – хотя выглядел он чересчур молодо.

Они шли дальше, Мари по-прежнему держалась за руку Херты.

– Нам в самом деле нужно свое мучение, чтобы научиться быть добрыми? – спросила Мари.

– Думаю, наверное, да, – ответила Херта.

– Это мрачная мысль, – сказала Мари. Помолчала. – Я в это не верю.

Морской воздух оказывает действие, подумала Херта. Мари никогда не уступит им победу своей озлобленностью. Она уже наполовину вышла из их зеркала.

Им потребовалось всего несколько минут, чтобы дойти до окраины деревни, а оттуда – лишь короткая прогулка среди деревьев до мельничного дома.

Сразу перед тем, как выйти на тропу через лесок, они остановились и повернулись, чтобы в последний раз взглянуть на море. Никому никогда не удавалось разделить свет луны и море – свет от ее отраженной поверхности – или, конечно же, лунный свет и луну. В той же мере, как никто никогда б не смог отделить луну от приливов или от той силы, что действует на них обоих. Сила существует всегда, держат ли друг друга два одушевленных или неодушевленных предмета, или же что-то одушевленное держит что-то, лишенное воли или желанья: яблоко в руке. Море так старо, почти так же старо, как Земля, думала Херта, а Луна – насколько стара Луна? Когда-нибудь они узнают ответ; и столько всего существует такого, что она бы хотела расчислить сама, вроде вероятностей в формациях природы на случайных, вроде тех, какие образуют волны на песке… Но пока нужно выполнять другие задачи, понасущнее.

– О чем думаешь? – спросила Мари.

– О силе, – ответила Херта.

– Кто-нибудь однажды докопается до сути.

– Или взберется к ней, – сказала Херта.

Хорошо это было, посмеяться. Они все еще довольно молоды – однако такие старые подруги.

Перед сном они обычно читали девочкам, а потом – друг дружке, пока Мари не закрывала глаза.

– Спасибо тебе, – сказала Мари, – что предложила мне приехать.

– Ты была права, что приехала, – сказала Херта.

– Это ты была права.

Они снова рассмеялись.

– Только женщина-ученый додумается до того, чтобы месяцами помешивать котел, – сказала Херта.

– Взбаламучивать его, – сказала Мари.

Они взглянули на море в последний раз. Можно было почти что поверить, будто Парижа не существует.

– Вот увидишь, – промолвила Херта, – молодые женщины убедятся, что ты чудесна, они поймут – в точности, – почему мы обязаны настаивать на любви.

Мари покачала головой.

– Даже твои дочери, – сказала Херта. – Даже Пьер.

И вот тут Мари расплакалась.

Херта держала в объятиях подругу, а соленый ветер и зелень леса держали обеих.

– Дурой я была, – промолвила Мари, – раз думала, будто найду такое счастье дважды.

Херта утешала женщин всю свою жизнь; она давала прибежище, ей давали прибежище. Ей было семь, когда умер ее отец-поляк. Она помогла матери вырастить семерых братьев и сестер. У Херты были дочери – своя и приемная. Она сражалась за права женщин и возвращала к жизни голодных забастовщиц. Она знала, какими разными слезами плачут женщины, и понимала, что именно за слезы сейчас у Мари: они были не по тому, чтобы дважды отыскать себе счастье, и даже не слезы унижения или ярости на несправедливость; плакала она потому, что есть такой миг, когда женщине кажется, будто она утратила свою последнюю возможность. Великая скорбь в жизни.

– Ты могла поверить в счастье, потому что знала его, – сказала Херта. – Когда ты вообще сдавалась, если во что-то верила? Они хотят, чтобы мы заключили эту сделку, всегда одну и ту же, в ущерб самим себе – одна часть нас за счет другой. Разумеется, мы должны их опровергнуть. И если даже нам не удастся, сделать это все равно правильно. А кроме того, – язвительно добавила она, – ты ездила в Швецию и сидела напротив короля, и никто не сумел тебе помешать.

Они почти уже вернулись. Увидели свет в окнах. Небо над деревьями было напитано звездами. Насыщенный раствор. Карта времени.

Минутку они постояли перед тем, как зайти в дом.

Херта думала о падении Вавилона, как жрецы остались одни в опустевшем городе, чтобы продолжать свою работу, добросовестно записывая те перемены, какие наблюдали в небесах. Много лет следили за ними, пока со временем звезды и планеты не проявили свой математический порядок. Вера ли подводит нас к восприятию порядка – или это порядок убеждает нас?

Она думала о знаменитых астрономических часах в Праге, которым 500 лет, и о скелете с его песочной склянкой в них – прах к праху, пески времени, – и о том, как те ранние куранты, словно церковные колокола, вызванивавшие свою преданность вечности, отмечали космическое время, крупнейший порядок вращающегося мира и его времен года, а не ограниченный предмет потребления, каким стало время, – поминутными калибровками фабрики и работного дома. Она думала о голодающих в тюрьмах суфражистках и о безжалостном расчете правительства, отлагающего дни до того, как можно будет отпустить своих узниц точно в последний миг, чтобы женщины эти не стали мученицами за идею.

– Не хочу я думать о часах, когда смотрю на море и звезды, – сказала Херта. – Я хочу думать о непрестанном и бескрайнем, о бесконечной линии, струящейся в грядущее, – или хотя бы о циклах, которые так велики, что мы их никогда не уловим. Но… вот я стою и думаю о часах и об истекающем времени.

Наши машины управляют нашим поведением, подумала Херта, но они никогда не научат нас смыслу.

Смысл ли в сердце поведения – или поведение в сердце смысла? Науке ни в коем случае нельзя смешивать одно с другим, или же поведение материи – с мотивом: смысл недоступен охвату науки и не подвластен ее намерению. Наука никак не способна определять, есть ли что-то за пределами плоти и кости, потому что такой запрос недопустим.

– О чем ты думаешь? – спросила Мари.

– О плоти и кости, – сказала Херта.

– Я не думала о мертвых, когда увидела икс-лучи Беккереля, – сказала Мари. – Не думала о скелетах в земле. Я думала: эти живые кости – любимая рука его жены.

Они всегда так разговаривали, беседа текучая, как у сестер, лежащих ночью в постели и шепчущихся в темноте.

От размешиваемого котла подымается пар. Мир микробов принимает в себя наши кости. Быть может, смысл лежит в перемене состояния, думала Херта. Цель синапсов – пространство между ними; смысл и есть этот просвет. Насколько стар свет звезд? Всегда существует просвет времени между предметом и нашим видением его, – точно так же, как мы не можем видеть звезды, и точно так же, как не существуем, печально думала Херта, для тех, кто мог бы видеть наш звездный свет.

Женщины никогда не спят, подумала Херта.

– Не время спать, – сказала Мари.

* * *

В аптеке Хайклиффа Маркус возвратился к газете и посмотрел на лицо Мари. Ему хотелось взять ее за руку и рассказать ей, что в детстве он ездил в Польшу; что отец у него поляк, а мать француженка; жаль, что он не произнес имени своего покойного отца вслух и не сообщил ей, что Эжен родился в Татрах. Ему так хотелось сказать ей, что он желает ей добра.

* * *

Позже Мари вынет свой дневник и станет писать в нем Пьеру, а Херта станет писать Уильяму[33]. Они польская пара, думала Херта, пишут своим мертвым; женщины науки, вдовы физиков, чьи обожаемые мужья всегда были чутки к новым идеям и никогда не делали вид, будто отплывают куда-то, когда следовало сказать что-нибудь важное, и даже разделяли аппетит к слушанию. Такая любовь была торжеством. Писать они станут, как всегда писали женщины: поздно, под лампой, дети спят.

XI

Капитанский лес, Саффолк, 2010 год

Когда бы Хелен Джеймз ни бродила по лесу, надевала она отцову кепку, ее мягкая подкладка починена так, что совсем как новенькая, безупречный ремонт, каким ее отцу не выпало возможности насладиться. Подкладка все еще идеальна, шелковая смеска, припомнила она, щедро прочная, выдержала все это время.

Иногда Хелен пела на ходу. Всё слушает, когда поёшь, думала она, все поет, когда слушаешь.

Иногда она поворачивалась, я рядом – отец, так близко, что, будь он жив, она бы чуяла его дыхание у себя в волосах. Она все еще по нему томилась; но его спокойное присутствие, когда случалось, вовсе не ощущалось вызванным к жизни ее томлением. Ей не нужно было ни называть его, ни объяснять. Она знала, что люди всегда это чувствовали; так же просто, как увидеть оленя на лесной опушке или знать, что за ночь выпал снег, по изменению света в спальне, когда просыпаешься, нечто обыкновенно воспринимаемое. Настолько же нет нужды объяснять это, как не нужно объяснять никакие наши чувства – слух, или вкус, или ощущение ветра. Медленная эволюция восприятия: первые позвоночные, что выдвинулись из воды на сушу, начинают отращивать то, что станет потом барабанными перепонками, засекают низкие частоты как вибрации у себя в головах; светочувствительная бляшка развивается в точечный глаз и глазницу, от чувствительных к свету губок до глазной раковины Tripedalia cystophora, разнообразие глаз у моллюсков, птицы с их четырьмя зрительными пигментами, их поразительная острота зрения вдаль, частота слияния мельканий такова, что можно засекать движение солнца и луны, пересекающих горизонт. Когда мы отрастили себе глаза, были ли прочие из нашего вида убеждены, что мы обезумели из-за того, что видим? Возможно, просто начинается вот так: всегда, как только приближается она к одному и тому же повороту тропы, где та изгибается в деревья, его рука отыскивает ее руку.

XII

Финский залив, 2025 год

Поле становится полем битвы; снова становится полем. Слова восстают на термобумаге факса, в тысяче километров от того места, где их написали. Человек изготавливает костяную музыку запретных. Истина там, где начинается сожаление, – оттенка темноты слегка бледней, чем поражение. «Балтийский путь», человеческая цепь из двух миллионов участников, свыше 675 километров длиной, протянувшаяся через три страны, стоит солидарно пятнадцать минут[34]. Снег чуть темнее неба. Падают бомбы. Человек, выживший в одной войне, гибнет в другой. Постепенно возникает озеро там, где воды не было 34 миллиона лет. Бактериальные жгутики занимаются своими микроскопическими делами. Настает ночь. Мурмурация, как дым, закручивается в небе, пока свет сдается вращающемуся миру. Под луной горбится море. Кто-то ворочается во сне, высвобождая место другому. Кто-то читает, кто-то помешивает в котелке, где-то дождь молотит по жестяным желобам, напоминая человеку о бурях в детстве и муссонах, о которых он читал в книжках. Вор, лунный свет, подбирает каждый предмет на тумбочке у кровати, щупает его пальцами и прикарманивает; в комнате темнеет. Рабочий столик у кровати, женщина размышляет о причинных множествах, пространстве-времени, безмасштабных корреляциях, а внутри у нее растет дитя. Все способы, какими в поле нам полечь.

* * *

Историю мыслим мы в мгновениях смуты, когда вместе сходятся силы, – внезапный взброс почвы, на которой мы стоим, катастрофа. Но порой история – просто нанос: курганы хозяйственных отходов, утерянные дрифтерные сети, панорамы пляжей из пластикового песка. Иногда – и то и другое: непрерывное слияние баек, развертывающихся слишком быстро или слишком постепенно, чтобы следить за развитием сюжета; порой – чересчур сокровенно, такого и не узнать. Однажды геолог определит тот сантиметр толщи горных пород, который докажет, что Антарктиду некогда покрывал лед. Кто-то найдет флаг, что некогда реял на Южном полюсе, – его вынесет волнами на экваториальный пляж. История лиминальна, порог между тем, что мы знаем, и тем, чего знать не можем; суша и небо – единая координатная плоскость в ды́мке. Тот, кто спасает спасателя. Предельная ясность. Несколько километров, поворот головы, между избытком и голодом. Хирургия при свете от автомобильного аккумулятора. Звезды незримые при дневном свете.

* * *

Аймо видел, как она входит в кафе с пирамидальными пирожными в витрине и разномастными столиками и стульями, приборами и посудой; все кафе – как мнемокод всех трапез, что разделили они.

Быть может, Анна с кем-то встречалась или просто вошла заказать какое-нибудь их знаменитое пирожное. Он подождал через дорогу, но она так и не появилась. Возможно, сидит одна за столиком с латте и книжкой, ждет кого-то – здесь, в их кафе, где он застегнул цепочку ожерелья, которой удалось упокоить жемчужину меж ее грудей безупречно, как будто он отмерил эту цепочку своим желанием. Он ждал, но она все не шла и не шла. Вскоре рискнул приблизиться к дверям и заглянуть внутрь. Она сидела у стойки, читала, над чашкой курился пар, шарф и сумочка ее рядом – та сумочка, что он купил ей в Амстердаме на день рождения Королевы, весь город тогда выложил свой товар, грандиозная распродажа по дешевке, почти ничего эта сумочка не стоила, но предназначалась ей, коричневая кожа такая мягкая, сложена, как конверт, вылинявшая шелковая подкладка цветов осеннего леса; сумочка ложилась ей в руку, будто для нее и сделанная, как и все, что носила она, собрание любимых вещей, найденных на рынках и в лавках подержанной одежды, шелковая юбка, твидовый пиджак, полкостюма, все – середины последнего века, слабый запах духов у воротника, от которого вещь становилась ее вещью, все готово соскользнуть, чтоб вышагнули из него, стащили, распахнули, разжали, выскользнули из, расстегнули, расцепили, оставили сцепленным, вновь расцепили.

* * *

Когда Анна наконец появилась, он не намеревался следовать за нею; он знал, как машет она руками, знал длину ее шага, легкое трение бедер ее в темных колготках; он охотно и знакомо попал в скорость ее тела и вот именно поэтому не догнал ее.

Она вошла в магазин – купить рисовальную бумагу определенного сорта – он это помнил, – а когда возникла оттуда, снова не сумел он сомкнуть между ними дистанцию.

* * *

Долгий запал памяти, вечно зажжен.

* * *

Аймо шел за нею по улицам старого города, через площадь с ее церковью под куполом, в парк. Холодный вечер весны. Деревья черны от дождя.

Сумерки, последний свет; нет, не последний.

Он боялся, что будет помнить лишь столько, чтобы желать ее, но недостаточно для того, чтобы найти ее вновь.

* * *

Однажды Анна поймет: все, что она считала утратой, было чем-то обретенным.

Городские улицы стали неясны, затем снова поярчали от искусственного света.

Она повернулась посмотреть, идет ли он следом; как нечто движущееся по опушке леса, не вполне зримое.

* * *

Волосы у него были густыми, торчали, полная горсть, есть за что держаться; лицо у него в морщинах, крепкокостное. Вид у него был того, кого любили когда-то, но то было очень давно.

Она знала одну женщину, влюбившуюся в лицо с рекламы, когда ей было пятнадцать. Он совершенно на того не походил, но было в нем что-то такое, что напоминало ей про тот случай, и как можно влюбиться в фотографию, как будто это память о ком-то.

Открывается дверь; в склоне холма, у края моря, в городском садике, в кафе, где она сидит и читает, пока падает снег. Иней как тюль по полям, запах табака на пустом пляже.

Он подтянул свой объемистый свитер и закинул открытый ранец на плечо. Книжку Аймо забыл на столике в кафе, Анна увидела и побежала за ним. Он ее поблагодарил, они расстались и разошлись прочь. Затем, пронзенные этим томлением, принадлежностью, которой никто никогда не в силах объяснить, оба повернулись и взглянули назад.

* * *

Снег падает, измышляя собственное безмолвие.

* * *

Кто может сказать, что происходит, когда нас вспоминают?

Благодарности

Средь моря слышу горные березы;

в соленом ветре – голос твой в листве.

Моя особая благодарность, устоявшаяся за десятилетия, – Александре Прингл. Спасибо Джереду Блэнду, Дайане Миллер, Роберте Маццанти, Стефани Синклер, Руте Лиормонас, Хизер Сэнгстер, Дженнифер Гриффитс, Кимберли Кемп, Аллегре Ле-Фаню, Элизабет Денисон, Дженирс Фридмен Беллоу, Иви Эгоян, дейвиду середе, Шону Вирго, Гэрету Эвенсу, Саймону Макбёрни, Эндрю Уайли, Трейси Боэн, Найджелу Ньютону, Кристин Кокрен. И вечно и навсегда – Ребекке и Эвану.

Примечания

1

Здесь и далее – строки из одного варианта англо-ирландской народной баллады «Неспокойная могила» (также – «Холодный дует ветер») в сборнике Фрэнсиса Джеймза Чайлда, опубликованном в 1868 г., – номер 78.

2

Грустная ирония в том, что 15 мая 1918 г. шотландский о. Сент-Килда, на котором находилась сигнальная станция Королевского ВМФ, был обстрелян германской подводной лодкой. Погибла одна овца.

3

Тройственный союз – военно-политический блок Германии, Австро-Венгрии и Италии, сложившийся в 1882 г., положил начало разделу Европы на враждебные лагеря и сыграл важную роль в подготовке и развязывании Первой мировой войны (1914–1918).

4

Попларский бунт – возмущения налогоплательщиков против британского правительства, судебной системы и руководства Лейбористской партией, происходившие в Попларе, районе Восточного Лондона, в 1921 г.

5

Скорее всего, речь о еженедельной газете Комитета рабочих Клайда (впоследствии – Комитета шотландских рабочих) «The Worker», выходившей с 1915 г. и критиковавшей участие Великобритании в Первой мировой войне.

6

В Сидкапе находился Госпиталь королевы Марии (1917–1925) – британский центр пластической хирургии для ветеранов Первой мировой войны, возглавлявшийся новозеландским хирургом сэром Херолдом Гиллизом (1882–1960). Чтобы не травмировать горожан встречами с изувеченными пациентами госпиталя, чьи лица часто скрывались под жестяными масками, власти Сидкапа рекомендовали последним при выходе в город отдыхать только на скамейках, выкрашенных в синий цвет.

7

Carte-de-visite – визитная карточка (фр.): фотопортрет размером 3×5, наклеенный на паспарту.

8

Пулемет системы Льюиса – британский ручной пулемет времен Первой мировой войны, разработанный в США. Был создан в 1913 г., один из первых ручных пулеметов, пришедших на замену станковым. Пулемет «Викерз» – британский станковый пулемет с водяным охлаждением, принят на вооружение в 1912 г. Производился компанией «Vickers Ltd.», по конструкции схож с пулеметом Максима.

9

Мэтью Арнольд (1822–1888) – английский поэт, критик и литературовед. Имеются в виду либо его «Stanzas in Memory of the Author of „Obermann“» (1849), либо «Stanzas from the Grande Chartreuse» (1855).

10

«Брокенский призрак» – атмосферное оптическое явление, тень наблюдателя на поверхности облаков или тумана в направлении, противоположном Солнцу. Эта тень может казаться очень большой и иногда окружена цветными кольцами (глорией). Призрак может шевелиться (иногда совершенно неожиданно) из-за движения облачного слоя и колебания плотности в облаке. Явление впервые наблюдал и описал Иоганн Зильбершлаг в 1780 г. в горах Гарц. «Ангелы Монса» – городская легенда о сверхъестественном вмешательстве во время битвы при Монсе 23 августа 1914 г., спасшем британскую армию от разгрома немцами. Возможно, первоисточником легенды послужил очерк валлийского писателя Артура Мейчена «Лучники» («The Bowmen»), опубликованный в газете «Evening News» 29 сентября 1914 г.

11

«Селестографиями» шведский писатель, публицист и оккультист Юхан Август Стриндберг (1849–1912) называл свои эксперименты по бескамерной и безлинзовой фотографии. «Психограф» – френологическая машина для замера умственных способностей человека, запатентованная Хенри Лавери в 1905 г.

12

Британский химик и физик сэр Уильям Крукс (1832–1919) вошел в историю как первооткрыватель таллия и исследователь, впервые получивший гелий в лабораторных условиях.

13

«Убийцами младенцев» в Первую мировую англичане называли, в принципе, все германские цеппелины, совершавшие налеты на Англию. В данном случае речь, скорее всего, о цеппелине LZ 95 (L 48), сбитом в Восточном Саффолке 17 июня 1917 г.

14

Британский натуралист, путешественник, географ, биолог, антрополог и иллюстратор Алфред Рассел Уоллес (1823–1913) с 1866 г. и до своей смерти отстаивал состоятельность изысканий в области спиритуализма; в частности, считал фотографирование духов действенным научным методом.

15

«Облако неведения» («The Cloud of Unknowing») – средневековый трактат, духовный путеводитель, одно из самых выразительных произведений английской мистической литературы, написанное на среднеанглийском языке неизвестным монахом около 1375 г. В трактате описываются духовный путь и духовные практики, необходимые христианину для достижения цели «истинного познания и восприятия Бога как он есть».

16

Франсиско де Сурбаран (1598–1664) – испанский живописец периода барокко, представитель севильской школы живописи, писал только с натуры.

17

«Из первых уст» («The Horse’s Mouth», 1944) – роман англо-ирландского писателя Артура Джойса Люнела Кэри (1888–1957), заключительный в его «Первой трилогии».

18

Мариан Эндерсон (1897–1993) – афроамериканская певица, ярко выраженное контральто. Дама Джулия Майра Хесс (1890–1965) – британская пианистка, музыкально-общественный деятель. Эглантин Джебб (1876–1928) – британская правозащитница, основательница международной организации «Спасем детей».

19

Грамши, Антонио (1891–1937) – итальянский философ, журналист и политический деятель; основатель и руководитель Итальянской коммунистической партии и теоретик марксизма.

20

Элегия I из «Дуинских элегий» (1923) Р. М. Рильке (1875–1926) цитируется в переводе В. Микушевича.

21

Канадская милиция – традиционное название сухопутных войск Канады с периода до Конфедерации 1867 г. по 1940 г. Бунт на Красной реке (1869–1870) – восстание канадских метисов под предводительством Луи Риэля, приведшее к созданию временного правительства колонии Красная Река (провинция Манитоба). Канадские метисы – особая этническая группа, сформировавшаяся на западе Канады в XVII–XIX вв. в результате смешения французских и английских колонистов с женщинами индейского происхождения, один из видов креолов.

22

Имеется в виду последняя фраза «Происхождения видов» (1859) Чарлза Дарвина: «Есть величие в этом воззрении, по которому жизнь с ее различными проявлениями Творец первоначально вдохнул в одну или ограниченное число форм; и между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм» (рус. пер. под общей редакцией К. А. Тимирязева, сверенный с подлинником А. Д. Некрасовым и С. Л. Соболем для издания 1939 г.).

23

«Величальная песнь Богородице», «День гнева» (лат.).

24

Эрнест Резерфорд, 1-й барон Резерфорд Нелсонский (1871–1937) – британский физик новозеландского происхождения, известен как отец ядерной физики, лауреат Нобелевской премии по химии 1908 г.

25

В 1900 г. Резерфорд женился на Мэри Джорджине Ньютон (1876–1954).

26

Поль Ланжевен (1872–1946) – французский физик и общественный деятель, создатель теории диамагнетизма и парамагнетизма.

27

Мари Кюри (Мария Саломея Склодовска, 1867–1934) – польский и французский ученый-экспериментатор (физик, химик), педагог и общественный деятель. Совместно с мужем Пьером Кюри (1859–1906) и Антуаном Анри Беккерелем (1852–1908) – первооткрыватель радиоактивности и автор самого термина «радиоактивность», также вместе с мужем открыла элементы радий и полоний. Лауреат Нобелевской премии по химии 1911 г.

28

Эвсапия Палладино (1854–1918) – неаполитанский медиум эпохи расцвета спиритуализма, чей феномен в течение почти сорока лет исследовали ученые и энтузиасты ранней парапсихологии.

29

Херта Эйртон (1854–1923) – британский инженер, математик и изобретатель.

30

Ирен Жолио-Кюри (1897–1956) – французский физик, физикохимик, радиобиолог, лауреат Нобелевской премии по химии совместно с мужем Фредериком Жолио (1935). Ева Дениза Кюри-Лабуисс (1904–2007) – французская и американская пианистка, писательница, журналистка, музыкальный критик и общественный деятель.

31

Барбара Эйртон-Гулд (1886–1950) – британский политический и общественный деятель, лейбористка и суфражистка, член парламента в 1945–1950 гг. В марте 1912 г. участвовала в разгроме витрин магазинов в Уэст-Энде в акции за избирательное право, за что получила и отбыла срок в тюрьме.

32

19 апреля 1906 г. Пьера Кюри насмерть сбил конный экипаж, когда он переходил улицу, а в 1910–1911 гг. у Мари Кюри возник роман с ее давним знакомым, бывшим учеником Пьера Ланжевеном. Он был младше Марии на пять лет, женат и воспитывал четверых детей. К жене Поля Жанне Дефосс попала часть писем Мари к ее мужу, и она начала шантажировать обоих, а затем опубликовала эти письма. Началась газетная травля Кюри: одни газеты писали, что она еврейка, другие – что она русская или немка, ее обвиняли в атеизме. Ланжевен вызвал одного из журналистов на дуэль, которая состоялась 25 ноября 1911 г. и закончилась без кровопролития – оба отказались стрелять. После награждения Нобелевской премией в декабре 1911 г. Мари перенесла болезнь почек и очередную тяжелую депрессию. После операции в частной клинике под чужим именем, не желая возвращаться во Францию, Мари приняла приглашение Херты Эйртон пожить некоторое время в Англии, куда прибыла под фамилией Склодовска. Она провела там 14 месяцев. Херта была едва ли не единственным ученым, оказавшим ей помощь. Ланжевен в итоге помирился с женой, однако научные и дружеские отношения с Мари сохранил до самой ее смерти.

33

Мужем Херты был Уильям Эдвард Эйртон (1847–1908) – английский инженер, физик и электротехник.

34

«Балтийский путь» – мирная акция в прибалтийских республиках СССР, проведенная 23 августа 1989 г.

Content

Энн Майклз
Когда нас держат

I Река Эско, Камбре, Франция, 1917 год

II Река Эск, Северный Йоркшир, 1920 год

III Река Уэстборн, Лондон, 1951 год

IV Река Оруэлл, Саффолк, 1984 год

V Река Оруэлл, Саффолк, 1964 год

VI Река Оруэлл, Саффолк, 1984 год

VII Со, Франция, 1910 год

VIII От Эстонии до Брест-Литовска, 1980 год

IX Рю Газан, Париж, 1908 год

Х Хайклифф, Дорсет, 1912 год

XI Капитанский лес, Саффолк, 2010 год

XII Финский залив, 2025 год

Благодарности

Примечания